Уильям Тенн

Вот идет цивилизация

William Tenn

HERE COMES CIVILIZATION:

THE COMPLETE SCIENCE FICTION OF WILLIAM TENN, vol. 2

© William Tenn, 2001

© Перевод. М. Ланина, наследники, 2018

© Перевод. А. Новиков, 2018

© Перевод. Н. Кудряшев, 2018

© Перевод. К. Круглов, 2018

© Перевод. А. Корженевский, 2019

© Перевод. П. Ехилевская, 2019

© Перевод. Б. Жужунава, наследники, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Вот идет цивилизация

Предисловие от Роберта Силверберга

Единственное, что достойно сожаления в этом двухтомном собрании научной фантастики Уильяма Тенна (из каковых двух томов этот – второй, и, если у вас до сих пор нет первого тома, «Непристойных предложений», мой вам совет: бегите бегом в магазин и купите его!), так это его подзаголовок: «Полное собрание научной фантастики Уильяма Тенна». Если называть вещи своими именами, полное собрание научно-фантастических произведений Уильяма Тенна заняло бы гораздо большее количество томов, нежели эти жалкие два. Нельзя ведь запихнуть полное собрание сочинений Роберта Хайнлайна, или Филипа Дика, или Айзека Азимова в два тома, будь они даже толщиной в телефонный справочник Манхэттена. Даже Рэю Брэдбери, считающемуся, подобно Уильяму Тенну, автором преимущественно коротких рассказов, потребовалось бы не меньше полудюжины этих книженций размером с автобус каждая. Что же касается полного собрания научно-фантастических сочинений Роберта Силверберга… ну, в общем, вы поняли.

Но тут перед нами полное собрание научной фантастики Уильяма Тенна – так сказать, gesammelte Werke человека, писавшего это на протяжении полувека с лишним, – и все уместилось в двух томах. Воистину прискорбный факт, и я искренне сожалею об этом. Томов такого размера должно быть не меньше восьми. Или восемнадцати. И если вы считаете, что рассказы в этих двух книгах гениальны, интригующе изобретательны и потрясающе смешны, а это, заверяю вас, так и есть, вам стоило бы почитать те рассказы, которые он так и не удосужился записать.

Они, скажу вам по секрету, абсолютно сногсшибательны. Самые слабые из них порвали бы ваш мозг в клочья. Когда я думаю о всех тех восхитительных рассказах Уильяма Тенна, которые канут вместе с ним в вечность, мне хочется плакать. Великая трилогия, развернутая в параллельной вселенной, в которой безраздельно правили этакими враждующими византийскими императорами Гораций Голд и Джон Кемпбелл… дюжина ехидных историй про соломоновы решения верховного раввина Марса… замысловатое прочтение хайнлайновского «По пятам» задом наперед – клянусь, вам бы все это понравилось. Но где это? Нигде, вот где. Фил – то есть «Уильям Тенн», потому что так уж вышло, по-настоящему его зовут Филип Класс – так и не раскачался написать это. И, хотя ему пошел всего девятый десяток и он все еще позиционирует себя активно пишущим автором (каковым он изображался последние пятьдесят лет), я сильно сомневаюсь в том, что он это сделает.

И я вам скажу, почему.

Это все штучки в духе Шехерезады. В своем предисловии к первому тому Конни Уиллис сообщила нам, что Чарльз Браун из журнала «Локус» обозвал как-то Фила «Шехерезадой научной фантастики». Признаюсь, я не без труда воспринимаю этот ярлык: трудновато разглядеть роскошную Шехерезаду в миниатюрном еврейском старичке с всклокоченной бородкой… правда, полагаю, Шахрияру в этом смысле пришлось бы еще труднее, чем мне. И все же я понимаю, что имел в виду Чарльз.

Шехерезада обладала феноменальной способностью заговаривать зубы. Разумеется, она была одной из величайших в мире рассказчиц – калибра Гомера, или Диккенса, или Старого Морехода – сказительница, чьи истории знают и любят и сейчас, спустя тысячу лет. Когда она начинала говорить, вам не оставалось иного выбора, кроме как слушать. Конечно, вы же помните сказки про Синдбада-морехода, Али-Бабу и Аладдина – сами по себе уже нетленные, незабываемые истории. Но кроме того она наверняка была неподражаемой рассказчицей, потому что прежде ей пришлось завоевать внимание султана – чтобы он вообще разрешил ей рассказывать сказки, которые отвлекли его от неотложной задачи: отрубания ее головы.

Фил Класс – напоминаю, так при рождении звали человека, написавшего «Полное собрание научной фантастики Уильяма Тенна», – тоже умеет поговорить. И я совершенно уверен в том, что он позволил еще восьми (десяти, шестнадцати) томам Полного собрания сочинений улетучиться вместе с сигаретным дымом на десяти миллионах коктейль-пати – вместо того, чтобы записать всю эту чертову уйму материала.

Фил, с которым я знаком года с 1956-го или около того, запомнился мне маленьким человечком с беспрестанно движущимися челюстями. Он тараторил как пулемет, со скоростью мили в минуту, когда мы с ним познакомились на каком-то сборище коллег в Нью-Йорке 1950-х, он продолжал говорить в таком же головокружительном темпе все последующие десятилетия, и, хоть мы и не виделись уже несколько лет, поскольку проживаем теперь на противоположных побережьях Северной Америки, я совершенно уверен в том, что он и в настоящий момент тараторит что-то у себя в Пенсильвании.

Ну, конечно, поскольку мы с вами живем в двадцать первом веке, многократно воспетом членами нашего маленького творческого цеха, его вербальная скорость должна теперь измеряться в метрической системе, поэтому предположим, что сейчас он говорит со скоростью 1,6 километра в минуту, однако эффект ровно тот же: человек, стремящийся выложить тебе уйму потрясающе интересных мыслей на одном выдохе.

К числу этих мыслей, боюсь, относятся и некоторые из лучших его рассказов.

Нас, профессиональных писателей, сызмальства – со времен, когда мы только-только начинали писать, внимательно прочитывали «Ридерс Дайджест» и искали в учебниках советы о том, как удвоить объем рукописи, – так вот, нас сызмальства учили тому, что писатель никогда, ни при каких условиях не должен говорить о том, над чем работает, поскольку существует реальный риск того, что у него эту работу уведут. Филу это правило известно, наверное, с тех пор, когда я еще и понятия не имел, кто такой Джон Ю. Кемпбелл-мл. И ему на это правило плевать, или же он просто такой импульсивный рассказчик, что никак не может остановиться. Я помню, он говорил про рассказ под названием «Уинтроп был упрям» где-то около года, с 1956-го по 1957-й. К концу этого срока я настолько хорошо ознакомился с его содержанием, что порой мне казалось, будто я пишу его сам. Я уже поверил в то, что этот рассказ не будет дописан никогда, а останется устной историей, так что изрядно удивился, когда он все-таки появился в августовском номере «Галактики» за 1957 год (я помню эту дату очень хорошо, потому что в том же номере напечатан и мой рассказ) – правда, редактор, Гораций Голд, поменял название на «Время ждет Уинтропа». Кстати, вы найдете этот рассказ – Фила, не мой – в первом томе этого собрания, под первым и более удачным названием «Уинтроп был упрям».

«Уинтроп был упрям» – это исключение, подтверждающее правило. Фил почти заболтал этот рассказ, хотя все-таки удосужился его написать. Это ехидная, восхитительно ехидная история, почти столь же прекрасная, как те, которых вы не прочитаете, потому что записать их Фил так и не удосужился. Примерно так же вышло с другим произведением (которое вошло в этот том), «Обитатели стен», – он все говорил, говорил и говорил о том, что пишет роман, чего прежде не делал никогда, и никто из нас не надеялся дожить до его окончания, даже после того, как фрагмент его появился в 1963 году в «Галактике». К этому времени работа над ним длилась как минимум тысячу и одну ночь, а то и дольше; тем не менее прошло еще пять лет, прежде чем законченный роман вышел отдельной книгой в «Баллантайн Букс».

«Обитатели стен», если мне не изменяет память, единственный роман, который Филип Класс благополучно дописал до конца (его другое крупное произведение, «Лампа для Медузы», все-таки, думается мне, ближе к повести). Все остальные он выболтал на вечеринках. Некоторые растворились бесследно, и о них никто и никогда больше не слышал. Другим повезло быть написанными, но не Филом. Слышали когда-нибудь про «Чужака в чужой стране» Роберта Хайнлайна? А про «Свидание с Рамой» Артура Кларка? «Поле битвы – Земля» Рона Хаббарда? «Великого Гэтсби» Френсиса Скотта Фитцджеральда? Все это могло быть написано Уильямом Тенном. Но он болтал о них, и болтал, и болтал снова – вечеринку за вечеринкой (только «Гэтсби» назывался у него «Моей Лонг-Айлендской историей», а «Поле битвы – Земля» – «Моей космической оперой»), и идеи эти казались всем просто гениальными. И наконец, сообразив, что на самом-то деле он не очень-то и собирается все это писать, те, другие парни принимались за дело и делали эту работу за него. Это просто стыдобище, один из величайших скандалов в литературе двадцатого века.

Ну, на протяжении последних пятидесяти лет он, конечно, время от времени садился и писал что-то, и я полагаю, мы должны быть благодарны хотя бы за ту малую толику Полного собрания сочинений Уильяма Тенна, которую NESFA-Пресс смогло-таки опубликовать в этих двух тоненьких томах. Возрадуемся же этому факту, ибо, как я уже говорил или писал где-то раньше, он мастер умной, циничной, а иногда и мрачной, но в любом случае ироничной научной фантастики – я точно знаю, что говорил или писал это, потому что эту цитату тиснули на заднюю обложку этих книг, – и более того, он Великолепный Мастер умной, циничной, а порой и мрачной, но в любом случае ироничной научной фантастики. Я всегда буду восхищаться этими двумя книгами – и вы тоже будете. И все мы будем надеяться на то, что Фил, живя долго и счастливо, будет все-таки время от времени пописывать что-нибудь в счет третьего тома Полного собрания своих сочинений, который он нам всем задолжал.

Вот идет цивилизация

Берни по прозвищу Фауст

Это меня так Рикардо прозвал. Сам-то я не знаю, кто я есть. Вот он я: сижу в крошечном – шесть на девять – кабинетике, углубившись в сводки распродаж из правительственных резервов. Такая у меня работа: пытаться определить, где можно урвать доллар-другой, а где ничего не светит, кроме головной боли. И тут открывается дверь. И в дверь заходит этот мелкий тип с грязной физиономией, в совсем уж негодящемся костюмчике. Заходит и, неуверенно кашлянув, спрашивает:

– Не хотите ли, – говорит, – купить двадцать за пятерку?

Так вот прямо и спросил. То есть что хочешь, то и думай.

– Чего-о? – удивился я и смерил его взглядом. Он потоптался на месте и кашлянул еще менее уверенно.

– Двадцать, – повторил он.

Я посмотрел на него так, что он опустил взгляд, уставившись на свои башмаки. Башмаки у него были поношенные, потрескавшиеся и заляпанные грязью – ну, под стать всему остальному. А еще левое плечо у него то и дело подергивалось, словно от тика.

– Я даю двадцать, – объяснил он своим башмакам, – а вы мне даете пять. Выходит, у меня будет пять, а у вас двадцать.

– Как вы сюда попали? – спросил я.

– Просто вошел, – ответил он в некотором замешательстве.

– Просто вошли? – переспросил я и подпустил в голос немного угрожающих ноток. – Ну так ступайте восвояси! Вниз по лестнице и к чертям собачьим на выход. Кстати, в вестибюле висит табличка: ПОПРОШАЙКАМ ВХОД ЗАПРЕЩЕН!

– Я не попрошайничаю, – он подергал за низ пиджака, словно поправлял пижаму, едва выбравшись из кровати. – Я хочу вам кое-что продать. Двадцать за пятерку. Я даю вам…

– Хотите, чтобы я вызвал полицию?

А вот теперь он действительно испугался.

– Нет. Зачем же полицию? Я вам ничего такого не сделал, чтобы вы вызывали полицию!

– Еще секунда, и я им позвоню. Я вас предупредил. Один звонок вниз, в охрану, а они уже сообщат в полицию. У нас здесь не любят попрошаек. Здесь серьезным бизнесом занимаются.

Он провел рукой по лицу, от чего то, возможно, сделалось чуть чище, а потом вытер руку о пиджак, от чего тот сделался еще грязнее.

– Так вы не хотите? – спросил он. – Двадцать за пятерку? Вы же покупаете и продаете. Что не так с моим предложением?

Я потянулся к телефону.

– Ладно, ладно! – он выставил перед собой грязную пятерню. – Уже ухожу.

– Правильно, уходите. И дверь за собой не забудьте закрыть.

– На случай, если вы вдруг передумаете, – он порылся в кармане отвратительных, измятых брюк и достал карточку. – Вы можете связаться со мной. В любое время дня… почти.

– Выметайтесь, – буркнул я. Он протянул руку, уронил карточку мне на стол – прямо на бумаги, – раз-другой кашлянул и еще раз окинул заискивающим взглядом, не передумал ли я. Я не передумал. Он вышел. Я осторожно, самыми кончиками пальцев взял карточку, чтобы выкинуть ее в корзину, но спохватился. Настоящая визитная карточка. Черт меня подери, слыханное ли дело – оборванец вроде этого с собственной визиткой! И все же вот она, перед глазами. Если подумать, так все это было не совсем чтобы обычным случаем. Я даже начал жалеть, что не дал этому бедолаге изложить свое дело. Ну, выслушал бы я его, не помер бы. В конце концов, вся его возня сводилась к тому, что парень пытался предложить мне сделку. И когда это я был против сделки – если она выгодная, конечно. Да, я сижу в крошечном кабинете, покупаю и продаю почти все, что угодно, – но большую часть моего товара составляют хорошие идеи. Хорошую идею грех не использовать, даже если исходит она от бомжа. Карточка оказалась неожиданно чистой, если не считать двух бурых пятен в местах, где он брался за нее своими пальцами. На белом прямоугольнике красовались написанные витиеватым почерком слова: «м-р Ого Эксар». Ниже, мелкими буковками, название и телефон отеля, располагавшегося где-то рядом с Таймс-сквером, совсем недалеко от моей конторы. Я даже знал этот отель – не дорогой, но и не клоповник. Чуть ниже среднего уровня. В углу значился номер комнаты. Смотрел я на него, и что-то странное со мною творилось, сам не пойму, что. Хотя, с другой стороны, почему бы коммивояжеру не останавливаться в отеле?

– Не будь ты таким снобом, Берни, – сказал я себе. Значит, он предлагал двадцать за пятерку? Черт, хотелось бы мне посмотреть на его физиономию, если бы я сказал: «Ладно, давайте мне свои двадцать, берите мои пять – и валите отсюда». Тут взгляд мой упал на бумаги. Я кинул карту в корзину и попытался заняться делами. Двадцать за пять. Какая в этом выгода для коммивояжера? Все это решительно не шло у меня из головы! И справиться с этим я мог лишь одним-единственным способом. То есть посоветоваться с кем-нибудь. С Рикардо? Он не абы кто, а настоящий профессор, в колледже. Один из моих лучших консультантов. И много чем мне помог: и курсами в колледже за смешную сумму в полторы тысячи, и халявным оборудованием для офиса – из списанного ООН… ну, такого рода штуками. И всякий раз, когда у меня возникал вопрос, требующий университетских знаний, он оказывался очень даже кстати. За комиссионные с меня, конечно, – сотни за две или три. Я посмотрел на часы. Рикардо должен быть у себя на работе – проверять контрольные или что ему там положено делать. Я набрал его номер.

– Ого Эксар? – переспросил он. – Похоже на финские имя и фамилию. Ну, или эстонские. Я бы сказал, откуда-то с восточной Балтики.

– Забейте, – посоветовал я ему. – Меня волнует совсем другое, – и рассказал ему про двадцать-за-пять. Он рассмеялся.

– Что, опять?

– Что опять? Какая-нибудь древняя байка про то, как античные греки нагрели египтян на кругленькую сумму?

– Нет, вовсе не греки. Американцы. И никто никого не нагрел. В годы Депрессии одна из нью-йоркских газет послала репортера по городу с чеком на двадцать долларов, который он предлагал любому желающему купить за один доллар. И знаете что? Никто не согласился. Суть в том, что даже безработные, находящиеся на грани голодания люди прилагают столько усилий, чтобы не выглядеть слабаками, что отказываются от халявного дохода почти в две тысячи процентов.

– Двадцать за доллар? Этот предлагал двадцать за пятерку.

– Сами понимаете, Берни, инфляция, – он снова рассмеялся. – Только сегодня это, скорее всего, для какого-нибудь шоу на ТВ.

– ТВ? Да видели бы вы только, как он одет!

– А вы включите логику: это же лишний повод к тому, чтобы люди не воспринимали его предложение всерьез. Наши, университетские, проводя свои опросы, поступают точно так же. Вот хотя бы несколько лет назад – группа социологов изучала отношение людей к уличным активистам. Ну, знаете: таким типам, что обычно торчат на ближайшем углу, бренча мелочью в картонной коробке с надписью типа ПОМОГИТЕ ДВУХГОЛОВЫМ ДЕТЯМ! Или, скажем, СПАСИТЕ АТЛАНТИДУ ОТ ПОТОПА! Так вот, они переодели нескольких студентов…

– Вы что, думаете, что этот парень нашего с вами круга?

– Мне кажется, шанс того, что это так и есть, достаточно велик. Правда, я до сих пор не понимаю, зачем он тогда оставил вам свою визитку.

– Вот это я как раз, сдается мне, смекаю. Теперь-то. Если это какие-то штучки телевизионщиков, за этим может скрываться много всяких других возможностей. Шоу с призами: с машинами там, холодильниками, замками в Шотландии – со всякой такой всячиной.

– Викторина с призами? Ну что ж, вполне вероятно.

Я повесил трубку, сделал глубокий вдох и позвонил в отель к Эксару. Да, он у них зарегистрирован. И как раз только что пришел. Я быстренько спустился и поймал такси. Как знать, с кем он еще за этот час успел договориться? И о чем? Я продолжал думать об этом, поднимаясь на лифте. Как мне лучше перейти от его дурацкой двадцатки к более серьезным штукам – вроде телевикторин, – не дав ему при этом понять, что я обо всем догадываюсь? Ладно, может, повезет. Может, он сам подаст какой намек. Я постучал в дверь номера. Он сказал: «Войдите», – и я вошел. Первые секунду или две я ничего не видел. Номер был убогий, как и все номера в этом отеле, – крохотный, тесный и вонючий. Но света он не включал, ни одной лампочки. И шторы оставались задернуты наглухо. Только когда мои глаза немного привыкли к темноте, я нашел этого Ого Эксара взглядом. Он сидел на кровати, с той ее стороны, что ближе ко мне. На нем все еще красовался измятый дурацкий костюмчик. И знаете что? Он смотрел телевизор – маленький переносной телевизор, стоявший на конторке. Цветной. Только он работал черт знает как. Я не увидел на экране ни лиц, ни пейзажей – вообще ничего, лишь мельтешню цветных пятен. Большая клякса красного цвета сменялась большой кляксой оранжевого, и все это окаймлялось переливающейся синим, зеленым и черным рамкой. Из телевизора доносился голос, но слов было не разобрать. «Бе-бе, бу-бу, бу-бы, бу-бы…». Стоило мне войти, как он его выключил.

– Таймс-сквер плохое место для того, чтобы смотреть телик, – сообщил я ему. – Слишком много помех.

– Да, – согласился он. – Слишком много помех, – и затем сложил антенну и убрал телевизор. Жаль, что я не видел эту штуку работающей нормально. И знаете что забавно? Я мог бы ожидать, что в номере будет пахнуть спиртным, а в мусорной корзинке у конторки так уж наверняка должна была лежать минимум пара пустых бутылок. И – дудки, ничего такого. В номере чем-то пахло, конечно, но я никак не мог понять, чем. Наверное, самим Эксаром.

– Привет, – сказал я, ощущая себя немного неловко из-за того, как только что держал себя с ним у меня в кабинете. Не слишком-то любезно, да уж. Он не поднялся с кровати.

– Двадцатка при мне, – сказал он. – Вы принесли пятерку?

– Да, пятерку найду, конечно. – Я заглянул в кошелек, стараясь, чтобы это не выглядело слишком уж серьезно. Он ничего не сказал, даже не предложил мне сесть. Я достал купюру. – Сойдет?

– Сойдет. – Он подался вперед, ближе к купюре, словно мог разглядеть ее в такой-то темнотище. – Сойдет, – повторил он. – Но мне нужна расписка. Заверенная расписка.

Какого черта, подумал я. Заверенную расписку ему подавай!

– Тогда нам надо спуститься. Тут рядом, на Сорок четвертой, есть один аптекарь – он может заверить.

– Хорошо, – согласился он и встал, закашлявшись при этом. Кашель его прозвучал частой, почти пулеметной очередью. – Тут туалет в коридоре. Дайте мне чуток сполоснуться, и идем.

Я подождал его у входа в туалет, размышляя о том, с чего это он вдруг поднял планку своих санитарных запросов. Я мог бы не заморачиваться на этот счет. Не знаю, чем он там, в туалете, занимался, но одно знаю наверняка: ни вода, ни мыло не имели к этому абсолютно никакого отношения. Он продолжал выглядеть так, словно всю ночь только и делал, что ползком прогуливался по помойкам. По дороге в аптеку я зашел в канцелярскую лавку и купил пачку пустых бланков расписок. Большую часть их я заполнил там же, на месте. Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, дата. Получена от м-ра Ого Эксара сумма в двадцать долларов в обмен на пятидолларовую купюру с серийным номером таким-то.

– Так сойдет? – спросил я. – Я пишу номер серии, чтобы это выглядело так, словно вас интересует эта конкретная купюра, – юристы предпочитают точность.

Он почесал в затылке и внимательно прочитал расписку. Потом сверил номер серии в расписке с тем, что значился на купюре у меня в руках, и кивнул. Нам пришлось подождать, пока аптекарь обслужит двоих покупателей, стоявших перед нами в очереди. Когда я подписал расписку, он внимательно прочитал ее, пожал плечами, отошел за стойку и тиснул на нее печать.

Я заплатил ему пару баксов: в конце концов, это я остался в выигрыше. Эксар придвинул ко мне по стеклянной поверхности стойки новенькую, хрустящую двадцатку. У него на глазах я поднял ее к свету и внимательно осмотрел – сначала с одной стороны, потом с другой.

– Нормальная купюра? – спросил он.

– Ага. Поймите меня правильно: я не знаю ни вас, ни ваших денег.

– Конечно. Я сам поступаю так с незнакомыми людьми. – Он сунул мою расписку и мою пятидолларовую купюру в карман и двинулся прочь.

– Эй, – спохватился я. – Вы очень спешите?

– Нет, – он задержался, окинув меня удивленным взглядом. – Не спешу. Но вы получили двадцать за пять. Обмен совершен, и на этом все.

– Ну да, да, совершен. Как насчет чашечки кофе?

Он явно колебался.

– Я угощаю, – заверил я его. – Всегда приятно слегка подзаработать. Пойдемте, хлебнем горяченького.

Вид у него сделался уже не удивленный, а прямо-таки встревоженный.

– Уж не хотите ли вы пойти на попятный? Расписка у меня. Она заверена. Я дал вам двадцать, вы мне пять. Уговор есть уговор.

– Ну разумеется, – подтвердил я, заталкивая его за свободный столик. – Мы договорились, подписали и заверили все печатью. Никто не собирается идти на попятный. Я просто хочу угостить вас чашечкой кофе.

Лицо его просветлело, насколько это было возможно под таким слоем грязи.

– Не кофе. Суп. Я бы съел немного грибного супа.

– Хорошо, хорошо. Суп, кофе, мне все равно. Лично я выпью кофе. – Я сел напротив и принялся смотреть на него. Он склонился над тарелкой и жадно хлебал суп – ложка за ложкой. Классическая иллюстрация безработного, не евшего целый день. Да что там классическая – прямо-таки эталон, тройная дистилляция, хоть ярлык наклеивай. Такому типу полагалось бы валяться в подворотне, прикрывая глаза рукой от света полицейского фонарика, или блевать на помойке с жесточайшего бодуна. Ему не полагалось жить в относительно благопристойном отеле или менять двадцатку на пятерку… черт подери, да ему даже не полагалось есть чего-либо приличного вроде этого грибного супа. Впрочем, все сходилось. Ребята с телевикторин такое любят; уж наверняка они наняли для распродажи своих пончиков самого лучшего, самого дорогого актера. Такого, чтобы он так убедительно изображал бомжа, что люди будут смеяться ему в лицо, когда он предложит им свою сделку. – Кстати, а не хотите ли вы купить чего-нибудь еще?

Он застыл, не донеся ложку до рта, и подозрительно покосился на меня.

– Например, что?

– Ну, не знаю. Может, десятку за полсотни. Или, скажем, сотню за двадцатку?

Эксар призадумался. Я прямо-таки видел, как мысль трепещет на грязном челе. Потом он отвел взгляд и снова взялся за суп.

– Это не сделка, – нерешительно пробормотал он. – Разве это сделка?

– Простите меня великодушно. Мне просто показалось, что спросить стоит. – Я закурил сигарету и принялся ждать. Мой приятель-замарашка покончил с супом, потянулся за бумажной салфеткой и вытер ею губы. Я смотрел внимательно: ни пятнышка грима у рта он не стер, только пару капель супа. По-своему, он был даже изыскан.

– Так вы точно ничего не хотите купить? Я здесь, я никуда не тороплюсь. Мы могли бы обсудить все, что у вас на уме.

Он скатал салфетку в шарик и кинул его в тарелку из-под супа. Тот мгновенно размок. Оказывается, он съел все грибы, а суп оставил.

– Мост Золотые Ворота, – неожиданно произнес он. Я выронил сигарету изо рта.

– Чего?

– Мост Золотые Ворота. Тот, в Сан-Франциско. Его бы я купил. Я бы купил его за… – он поднял взгляд к люминесцентным трубкам под потолком и подумал пару секунд. – Скажем, за сто двадцать пять долларов. Наличными.

– Но почему именно Золотые Ворота? – спросил я, ощущая себя идиот идиотом.

– Потому что я так хочу. Вы спросили меня, чего бы мне еще хотелось купить, – так вот, я хочу это.

– А чем вам не нравится мост Джорджа Вашингтона? Он ведь прямо здесь, в Нью-Йорке, над Гудзон-ривер. И построен совсем недавно. Зачем покупать что-то, расположенное на другом конце света?

Он расплылся в улыбке, словно испытав восторг от моей сообразительности.

– О нет, – возразил он, с силой дергая левым плечом вверх-вниз. Раз, два, три. – Я знаю, чего хочу. Мост Золотые Ворота в Сан-Франциско. За сотню и четвертной сверху. И ни цента больше.

– Стоимость проезда по мосту Джорджа Вашингтона, – не сдавался я, пытаясь выиграть хоть минуту для того, чтобы обдумать все это, – сейчас составляет пятьдесят центов в одну сторону, и движение по нему оживленней некуда. Не знаю, сколько они там берут за проезд по Золотым Воротам, но голову даю на отсечение, вам больше нигде не найти и вполовину такой уличной движухи, как здесь, в Нью-Йорке. А потом еще обслуживание. Золотые Ворота – один из самых длинных мостов в мире, вы замаетесь поддерживать его в порядке. Короче, с какой стороны ни посмотри, с денежной ли, с географической, мост Джорджа Вашингтона – лучший выбор для того, кто хочет купить мост.

– Золотые Ворота, – повторил он, хлопнув по столешнице ладонью, от чего по лицу его пробежала короткая очередь едва заметных судорог. – Я хочу Золотые Ворота и только его. И не тяните резину. Вы хотите продать или нет?

Если бы только у меня была возможность подумать еще немного… Но я понимал, что, если Рикардо что-то там кажется, это заслуживает внимания. Играть так играть.

– Конечно, продаю. Вам виднее, чего вы хотите. Только слушайте: все, что я могу вам продать, – это мою долю в Золотых Воротах, не более того.

Он кивнул.

– Мне нужна расписка. Запишите все это в расписку.

Я записал. И мы вернулись обратно. Аптекарь заверил расписку, кинул печать в ящик под стойкой и повернулся к нам спиной. Эксар отсчитал из толстой пачки купюр шесть двадцаток и пятерку – все как одна новенькие, хрустящие. Потом убрал пачку вместе с моей распиской в карман и снова повернулся уходить.

– Еще кофе? – спохватился я. – Или супа?

Он оглянулся с выражением прямо-таки комичного изумления на лице; теперь у него дергалось уже все тело.

– Что? Что еще вы хотите мне продать?

Я пожал плечами.

– А что вы хотели бы купить? Предлагайте. Давайте посмотрим, может, удастся договориться о чем-нибудь.

Все это начинало отнимать уйму времени, но я не возражал. За пятнадцать минут я сделался богаче на сто сорок баксов. Ну, скажем честно, на сто тридцать восемь с полтиной – с учетом расходов на аптекаря, кофе и суп. Нормальных накладных расходов. Нет, никаких возражений. Но я ждал чего-то большего. Должно же это было привести к чему-нибудь этакому. Ну, конечно, все это могло затянуться до самого эфира. А вот там уже меня спросят, о чем я думал, продавая Эксару всю эту ерунду, а я им объясню – и тогда мне начнут предлагать холодильники, и подарочные сертификаты в «Тиффани», и… Эксар сказал что-то, пока я витал в облаках. Чего-то чертовски неожиданное. Я попросил его повторить.

– Азовское море, – сказал он. – В России. Я заплачу за него триста восемьдесят.

В жизни о таком месте не слыхал. И сумма какая дурацкая – триста восемьдесят. За целое чертово море. Я попытался поторговаться.

– Давайте четыреста – и по рукам.

Он закашлялся и вроде как разозлился.

– В чем дело? – выдавил он из себя между приступами кашля. – Чем вас не устраивает цена в триста восемьдесят? Это маленькое море, одно из самых маленьких. Всего четырнадцать тысяч квадратных миль. А глубина какая, знаете?

Я напустил на себя умный вид.

– Ну уж достаточно глубокая?

– Сорок девять футов! – почти выкрикнул Эксар. – Всего сорок девять! Кто вам даст за такое море больше трехсот восьмидесяти долларов?

– Да не кипятитесь вы так, – сказал я, похлопав его по грязному плечу. – Давайте поделим разницу. Вы говорите, триста восемьдесят, я хочу четыреста. Как насчет того, чтобы сойтись на трехстах девяноста? – На самом-то деле мне было изрядно плевать, десятью баксами больше или меньше. Но мне хотелось посмотреть, что произойдет. Он притих.

– Триста девяносто долларов за Азовское море, – бормотал он себе под нос, словно боялся, что его обведут вокруг пальца. – Все, что я хочу, – это само море… ведь я не прошу вас продать мне еще и Керченский пролив или порты вроде Таганрога или Осипенко…

– Я вам вот что скажу, – я поднял руки. – Я не намерен торговаться до потери пульса. Дайте мне мои триста девяносто, и я накину Керченский пролив бонусом. Как вам такое?

Он обдумал эту мысль. Он пошмыгал носом. Он вытер нос тыльной стороной ладони.

– Ладно, – сказал он наконец. – Договорились. Азовское море и Керченский пролив за триста девяносто.

– Бац! – хлопнула аптекарская печать. Эти «бац» делались заметно громче. Эксар расплатился со мной шестью новенькими пятидесятидолларовыми купюрами, четырьмя двадцатками и десяткой из все той же толстой пачки, которую он держал в кармане мятых брюк. Я подумал о пятидесятках, остававшихся в пачке, и рот мой против воли наполнился слюной.

– Хорошо, – сказал я. – Что дальше?

– Вы продолжаете продавать?

– За подходящую цену – почему бы и нет? Просто скажите, что еще вам нужно.

– Мне могло бы пригодиться много чего, – он вздохнул. – Но нужно ли мне это прямо сейчас? Вот какой вопрос я должен себе задать.

– Вот прямо здесь и сейчас у вас есть шанс все это купить. А вот насчет потом – не уверен. Меня может не случиться под рукой или кто-то другой перебьет вашу цену… всякое может статься. – Я подождал немного, но он только хмурился и кашлял. – Как насчет Австралии? – предложил я. – Не пригодится ли вам Австралия за, скажем, пять сотен баксов? Или Антарктида? Я мог бы предложить вам отличную сделку по Антарктиде.

Вид у него сделался заинтересованный.

– Антарктида? Сколько вы за нее хотите?.. Нет, все это лишено смысла. Кусочек здесь, клочок там. Слишком дорого выходит.

– Но вы получаете все по весьма умеренной цене, приятель, и вы это прекрасно знаете.

– Тогда как насчет того, чтобы продать все оптом? Сколько вы хотите за все?

Я покачал головой.

– Не знаю, о чем это вы. Что значит «все»?

Он начал выказывать нетерпение.

– Все и сразу. Весь мир. Землю.

– Ого, – только и выдавил я из себя. – Не многовато ли?

– Ну, я устал покупать все по частям. Сделаете вы мне оптовую скидку, если я куплю сразу все?

Я нерешительно тряхнул головой. Очень это как-то неожиданно вышло, и я не знал, соглашаться или отказываться. Все это пахло деньгами, большими деньгами. Мне полагалось бы рассмеяться ему в лицо и выйти – но я даже улыбки из себя не смог выжать.

– За всю планету… ну да, вам положена оптовая скидка. Но что… то есть я никак не возьму в толк, что именно вы хотите купить.

– Землю, – повторил он, придвинувшись ко мне так близко, что в нос шибало его вонючее дыхание. – Я хочу купить Землю. Всю и сразу.

– Но это вам дорого обойдется. Это не мелочь какая-то.

– Я заплачу хорошо. Я вам вот что предлагаю. Я плачу две тысячи долларов наличными. Взамен я получаю Землю – всю планету, – и вы добавите к этому еще кое-что на Луне. Права на водные ресурсы, на полезные ископаемые, на клады Луны. Как вам такое?

– Вы многого хотите.

– Знаю, – согласился он. – Но я и плачу немало.

– Не так уж много с учетом того, что вы просите. Дайте мне подумать. – Дело принимало серьезный оборот и пахло уже нешуточными призами. Уж не знаю, сколько денег дали ему телевизионщики, чтобы дурить головы типам вроде меня, но в одном я не сомневался ни разу: две тысячи – это лишь начало. Вот только какую серьезную, достойную бизнесмена цену назначить за весь мир? Я не должен выглядеть на экране каким-то мелочным барыгой. И потом, наверняка же директор программы ограничил Эксара определенной суммой.

– Вы правда хотите получить все? – вернулся я к разговору. – И Землю, и Луну?

Он поднял грязную руку.

– Не всю Луну. Только означенные права. Остальное можете оставить себе.

– Но это все равно чертовски много. Недвижимость такого размера стоит в разы больше, чем те две тысячи, что вы предлагаете.

Эксар начал морщиться и ерзать.

– Как… насколько больше?

– Знаете что? Давайте не будем в детский сад играть. Это же момент истины! Мы же с вами не о мостах или реках с морями говорим. Вы покупаете целый мир, да еще часть другого. Это дело серьезное. Вы не могли не готовиться и к ценам серьезным.

– Сколько? – Казалось, он вот-вот начнет подпрыгивать в этом своем дурацком костюмчике. Посетители в аптеке начали коситься в нашу сторону. – Сколько? – прошептал он.

– Пятьдесят тысяч. Это очень и очень недорого, ну, вы и сами знаете.

Эксар как-то сразу обмяк. Даже его странные глаза, казалось, ввалились сильнее.

– Вы с ума сошли, – произнес он безнадежным тоном. – Вы просто сбрендили. – Он повернулся и пошел к двери-вертушке из аптеки, и шел он так, что я сразу понял, что перегнул палку. Он даже не оглянулся. Он просто уходил, уходил раз и навсегда. Я вышел на улицу следом за ним, ухватил его за полу грязного пиджака и заставил-таки остановиться.

– Послушайте, Эксар, – торопливо сказал я, не давая ему вырваться. – Я прекрасно понимаю, что назвал цифру, превышающую ваш бюджет. Но вы же сами знаете, что можете заплатить гораздо больше, чем эти жалкие две тысячи. Я хочу получить столько, сколько возможно. Какого же черта я тут с вами вожусь? Сколько мне предложат другие, а?

Это его проняло. Он склонил голову набок, потом кивнул. Когда он повернулся ко мне лицом, я отпустил, наконец, его пиджак. Итак, торг!

– Отлично. Вы надбавляете, я сбрасываю. Давайте. Какую наибольшую сумму вы можете предложить? Самую-самую свою лучшую?

Он посмотрел куда-то вдоль улицы, раздумывая. Кончик языка высунулся и облизнул краешек его грязного рта. Его язык тоже оказался грязный. Ей-богу, не вру! Весь покрыт какой-то черной дрянью – гримом или смазкой.

– Как насчет, – сказал он, наконец, – как насчет двух с половиной тысяч? Это максимум того, что я могу заплатить. У меня и цента больше не найдется.

Я в этом сильно сомневался. Я привык к тому, что когда кто-то говорит тебе, что это максимум того, что он может заплатить, на деле он готов поднять цену еще немного. Эксар отчаянно желал заключить эту сделку, но не мог удержаться от того, чтобы попробовать выгадать на ней еще чуток. Он был из тех людей, что могут умирать от жажды – вот буквально умирать, если не глотнут сейчас же чего-нибудь жидкого. Ты предлагаешь такому субчику стакан воды и говоришь, что хочешь за это доллар. Тот смотрит на стакан, выпучив глаза и вывалив распухший язык, но спрашивает, не продам ли я его за девяносто пять центов? Или нет, он был в точности как я: натуральный барыга.

– Ну уж до трех тысяч-то вы можете поднять, – настаивал я. – Что такое три тысячи? Всего-то на пять бумажек больше. И подумайте, что вы за это получаете. Землю – всю планету и права на морские ресурсы и полезные ископаемые, на все клады и на все такое на Луне. Как вам?

– Не могу. Правда, не могу. Мне жаль, но не могу, – он тряхнул головой словно в надежде избавиться от бесконечных ужимок и непрекращающегося тика. – Давайте так. Я поднимаю до двух шестисот. За это вы продаете мне Землю, а еще права на водные ресурсы и клады на Луне. Права на полезные ископаемые можете оставить себе. Я без них обойдусь.

– Поднимите до двух восьмисот, и получите все полезные ископаемые. Вы же их хотите, я вижу. Так не сомневайтесь! Всего две лишних сотни баксов, и вы их получите.

– Всего все равно не получишь. Некоторые вещи слишком дороги. Как вам две шестьсот пятьдесят – без полезных ископаемых и кладов? – Дело было на мази, я это шкурой чувствовал.

– Вот вам мое последнее предложение, – сказал я. – Я не могу тратить на это весь день. Согласен на две семьсот пятьдесят и ни пенни меньше. За это даю вам Землю и права на водные ресурсы Луны. Или на клады. Выбирайте сами, что вам важнее.

– Ладно, – кивнул он. – Уж если вы так уперлись… будь по-вашему.

– Две семьсот пятьдесят за Землю и-или водные ресурсы, или клады на Луне?

– Нет, ровно двадцать семь банкнот, и ничего на Луне. Забудем про Луну. Двадцать семь, и я получаю Землю.

– Идет, – нараспев откликнулся я, и мы хлопнули по рукам. А потом, обняв его за плечи – что мне до его грязной одежды, когда этот парень сделал меня богаче на две тысячи семьсот? – я препроводил его обратно в аптеку.

– Только мне нужна расписка, – напомнил он.

– Разумеется, – заверил я его. – Но я пишу там точно так же: я продаю вам ровно то, чем владею сам или же обладаю правами на продажу. Вы получаете за свои деньги уйму всего.

– А вы получаете за то, что продаете, уйму денег, – парировал он. Он мне нравился. При всех его тиках и ужимках он был родственной душой. Мы вернулись к аптекарю, и, право слово, я в жизни не видел более брезгливой физиономии, чем у треклятого старого градусника.

– Что, бизнес процветает? – поинтересовался он. – Да вы, ребята, я вижу, разошлись не на шутку.

– Послушай-ка, – усмехнулся я. – Твое дело заверить, а?

Я показал расписку Эксару.

– Все так, как вы хотели?

Борясь с кашлем, он внимательно прочитал ее.

– То, чем вы владеете или обладаете правом на продажу… Все верно. И знаете, добавьте-ка к этому свою характеристику как профессионального агента по продажам.

Я переписал расписку заново и поставил свою подпись. Аптекарь заверил ее. Эксар достал из кармана штанов свою пачку денег, отсчитал пятьдесят четыре новеньких, хрустящих пятидесятки и положил их на стеклянную столешницу. Потом взял мою расписку, сложил ее, убрал в карман и пошел к выходу. Я забрал деньги и поспешил за ним.

– Чего-нибудь еще?

– Ничего больше, – отрезал он. – Все. Сделка завершена.

– Ну… да… Но мы могли бы поискать еще… чего-нибудь еще на продажу…

– Больше нечего искать. Сделка завершена.

И по его тону я понял, что он не лукавит. Ни малейшего кокетства, ломания, каким обыкновенно грешат некоторые перед тем, как перейти к делу. Я остановился и молча смотрел, как он толкает дверь-вертушку. Выйдя на улицу, он повернул налево и двинулся прочь с такой скоростью, словно за ним черти гнались. Значит, не будет больше торговли? Что ж, в кошельке моем лежало три тысячи двести тридцать баксов, заработанных за одно-единственное утро. Но не продешевил ли я? В смысле, какова была максимальная ставка в бюджете телешоу? Как близко я к ней подобрался? Но я ведь мог посоветоваться с тем, кто способен это выяснить, – с Моррисом Мешком.

Моррис Мешок – бизнесмен вроде меня, только бизнес его связан с театром. Он импресарио, причем толковый, чертовски толковый. Вместо того чтобы перепродавать, скажем, катушки бэушного медного провода или там угловой участок в Бруклине, он продает таланты. Он может продать танцевальную группу на горный курорт, пианиста – в бар, диск-жокея или комика – на ночную радиопрограмму. Мешком его прозвали из-за тяжелых твидовых костюмов от Херриса, которые он носит зимой и летом, год напролет. Моррис говорит, что они работают на его имидж. Я позвонил ему из телефонной будки у входа в аптеку и рассказал о телевикторине.

– Так вот, мне хотелось бы знать…

– Тут и знать нечего, – перебил он меня. – Нет, Берни, такой викторины.

– Да наверняка есть, Моррис! Просто ты о ней не слышал.

– Нет такой программы. Ни в разработке, ни в процессе репетиций, вообще нет. Слушай: прежде чем любая викторина выходит на ту стадию, когда начинает разбрасываться такими пончиками, ей нужно утвердить концепцию, нужно застолбить время в эфире. А для того, чтобы покупать время, нужно сперва отснять пилотную серию. А к этому времени я уже получаю кастинговые списки… в общем, так или иначе, я бы о ней знал. И не надо учить меня моему бизнесу, Берни: если я говорю, что такого шоу нет, значит, его нет.

Вот такой ободряющий финал. У меня в голове вдруг возникла одна безумная мысль, и я торопливо отогнал ее. Нет. Не может быть.

– Тогда это, наверное, какое-нибудь университетское исследование. Или газетчики развлекаются. Рикардо ведь говорил о чем-то таком, правда?

Он обдумал эту версию. Жаль, что в телефонной будке душно и некуда присесть, пока ждешь, но ждать стоило: котелок у Морриса Мешка варит как надо.

– Вряд ли, – сказал он наконец. – Все эти бумажки, расписки – ни газетчики, ни университетские ребята так не работают. Но и на простую шутку это не похоже. Мне кажется, тебя развели, Берни. Не знаю, на чем, но развели.

Что ж, как говорится, спасибо на том. Моррис Мешок подвох даже сквозь шестнадцать футов стекловаты унюхает. Если он чего говорит, значит, так оно и есть, и ничего с этим не поделаешь. Я повесил трубку и задумался. Безумная мысль вернулась и взорвалась у меня в мозгу. Шайке типов, вынырнувших откуда-то из космоса, приглянулась наша Земля. Может, им захотелось ее колонизировать, а может, просто курорт устроить – черт их знает, зачем она им сдалась? В общем, для чего-то она им точно нужна. Они достаточно сильны и развиты, чтобы забрать ее всю с потрохами. Но не хотят действовать слишком уж бесцеремонно. Сами знаете, когда большая страна собралась напасть на маленькую, она не начнет войны, пока по меньшей мере какой-нибудь заварухи на границе не случится. Такой, чтобы дала им повод. Даже большой державе нужен повод. Так… Эти типы из космоса – может, все, чего им не хватало до сих пор, это клочка бумаги от какого-нибудь аборигена – ну, лицензированного местного жителя, подтверждающего их права на Землю. Да нет, ерунда какая-то. Обычного клочка бумаги? С подписью первого попавшегося Джо-Простофили? Я сунул в щель телефона десятицентовую монету и набрал рабочий номер Рикардо. Его не оказалось в колледже. Я сказал девице на коммутаторе, что это очень важно, и она ответила, что ладно, она постарается его найти. Вся эта фигня, продолжал рассуждать я, все эти Золотые Ворота, Азовское море – все это было только наживкой, равно как и двадцатка за пятерку. Есть лишь одно средство узнать, чего именно желает маклер: получив свое, он кончает торг и уходит. В случае Эксара это оказалась Земля. А чего стоили эти его штучки насчет дополнительных прав на Луну! Все это делалось только для отвода глаз, ради того, чтобы скрыть его истинную цель.

Вот, допустим, выйду я, чтобы прикупить партию дешевых дорожных будильников, залежавшуюся, по слухам, у одного барыги. Я что, начну с ходу сбивать цену на эти самые будильники? Да ни в коем разе. Я скажу этому барыге, что хочу купить контейнер дамских зонтиков-автоматов, может, пару ящиков будильников – возможно, даже дорожных будильников, если у того вдруг найдутся, – а еще не сделает ли он мне скидку на мужские кошельки? Вот точно так же действовал со мной Эксар. Как знать, может, он вообще специально изучил, как я работаю. И ведь он хотел купить все именно у меня. Но почему у меня? И все эти штучки с распиской – насчет моей квалификации, что это все, черт подери, значило? Земля мне не принадлежит; я вообще не торгую планетами. Чтобы продать планету, надо ею владеть. Таков закон. Так что я в результате продал Эксару? У меня нет никакой недвижимости. У меня что, отберут мой кабинет? Или предъявят права на ту часть тротуара, по которой я хожу? Что вернуло меня к самому первому вопросу. Кто отберет? Кому, черт подери, я продал то, что продал? Девица на коммутаторе, наконец, откопала Рикардо. Тот не слишком этому обрадовался.

– У меня сейчас идет факультетское собрание, Берни. Давай я позже перезвоню.

– Я быстро, – взмолился я. – Я во что-то вляпался. И не знаю, чем это мне обернется. Срочно нужен совет!

Торопливо – я все время слышал гул голосов на заднем плане – выложил я ему все события со времени нашего утреннего телефонного разговора. Как Эксар выглядел и как от него пахло, какой чудной цветной телевизор он смотрел, как он отказался от всех прав на Луну и прекратил торговаться, стоило ему получить свою Землю. Что сказал на этот счет Моррис Мешок и что я заподозрил – все как на духу выложил.

– Только одного я не понимаю, – я хихикнул, чтобы не показалось, будто я отношусь к этому слишком уж серьезно, – кто я такой, чтобы совершать такую сделку, а?

Он помолчал немного – наверное, думал.

– Не знаю, не знаю, Берни. Все возможно. Слишком уж все гладко складывается. Есть ведь еще ООНовский аспект.

– ООНовский? Какой еще ООНовский?

– Есть такой аспект, поройся в памяти. Ну, то… исследование ООН, по поводу которого мы с тобой пару лет назад сотрудничали.

И тут я вспомнил! Он слегка темнил – ясно, ведь он стоял в окружении своих университетских коллег. Но я вспомнил. Должно быть, Эксар с самого начала знал про сделку, с которой мне тогда помог Рикардо: это когда я почти даром отхватил устаревшую оргтехнику, которую списали в нью-йоркской Штаб-квартире ООН. Тогда они сопроводили это специальной бумажкой… где-то в папках у меня она наверняка завалялась. И там, в бумажке этой, говорилось, что они уполномочивают меня в качестве агента по продаже любого их списанного оборудования, неликвидов и излишков. Вот до чего доводят порой юридические выкрутасы!

– Так вы думаете, он этим воспользуется? И это прокатит? Ну ладно, там, в качестве списанного оборудования или неликвидов я Землю еще могу себе представить. Но излишки?

– Международное право, Берни, – штука запутанная. А в этом случае все может оказаться еще сложнее. На твоем месте я постарался бы что-нибудь предпринять на этот счет.

– Но что? Что могу я поделать, Рикардо?

– Берни, – буркнул он, и голос его звучал чертовски недовольно. – Я же сказал, у нас собрание факультета. Факультета, черт подери! – и повесил трубку.

Как безумный выскочил я из аптеки, поймал такси и назвал адрес Эксарового отеля. Чего я боялся? Не знаю, но поджилки тряслись так, как никогда еще в жизни. Слишком вся эта история оборачивалась неподъемным грузом для маленького человечка вроде меня, можно сказать, угрожающе неподъемным. Она запросто могла ославить меня как самого бездарного маклера в истории. Кто после такого согласится иметь со мной дело? Я чувствовал себя так, словно кто-то попросил меня продать ему безобидную фотокарточку, и я согласился, а на фото оказалась «Найк-Зевс» – ну, знаете, одна из этих сверхсекретных стратегических ракет. Только на самом-то деле все было еще хуже: я просто-напросто продал с потрохами весь свой чертов родной мир. И что теперь? Выкупить его обратно – ничего другого просто не оставалось! Стоило мне ворваться в номер к Эксару, как я сразу понял: он как раз собрался выписываться. Он убирал свой чудной компактный телик в сумку – одну из этих, дешевых, из супермаркета. Я не стал закрывать за собой дверь, чтобы в номер попадало хоть немного света.

– Мы же закончили, – сказал он. – Все, никаких торгов.

Я остался стоять в дверях, чтобы не дать ему ускользнуть.

– Слушайте, Эсксар, – сказал я ему. – Я тут подумал и вот к чему пришел. Во-первых, вы не человек. Ну, в смысле, не такой, как я.

– Я человек в гораздо большей степени, чем вы, приятель, – возразил он.

– Ну да. Вы – тюнингованный «Кадиллак», а я – четырехцилиндровая жестянка конвейерной сборки. Но вы не с Земли – вот о чем я. Вот зачем вам нужна Земля. То есть, может, вам самому она и не…

– Мне она ни к чему. Я лишь агент. Представляю чужие интересы.

Вот так вот! В самое яблочко! Ай да Моррис Мешок! Я смотрел в его рыбьи глаза, а он все надвигался. И все же я не попятился бы и на дюйм – даже если бы он убивал меня.

– Вы представляете чужие интересы, – медленно повторил я. – Чьи? Зачем им Земля?

– Это касается только их. Я агент. Я просто покупаю для них.

– И как, комиссионные хорошие?

– Ну не за здорово живешь же я работаю.

Какое уж тут «здорово живешь», подумал я. Этот кашель, этот тик… и тут я понял, что они означали. Он просто не привык к нашему воздуху. Ну вроде как я – стоит мне приехать в Канаду, и меня сразу начинает мучить понос. Вода у них там такая, что ли. А грязь у него на лице вовсе и не грязь, а крем от загара! Видать, наше солнце ему тоже не подходит. И шторы задернуты из-за того же самого, а что костюм грязный – так это чтоб лицо странным не выглядело. И никакой Эксар, выходит, не бомж. Кто угодно, только не бомж. Если уж кто теперь бомж, так это, скорее, я. Думай, Берни, думай, приказал я себе. Думай и действуй так быстро, как тебе в жизни еще не приходилось. Этот тип провел тебя как ребенка! Нагрел тебя – и по-крупному!

– Сколько вы получаете? Десять процентов?

Тот не ответил: он почти навалился на меня грудью, дышал и дергался, дышал и дергался.

– Я перебью вам комиссию, Эксар. Знаете, сколько я вам дам? Пятнадцать процентов! Такой уж я человек, у меня просто душа болит при виде того, как кто-то горбатится за десять тухлых процентов.

– А как насчет этической стороны? – хрипло возразил он. – У меня ведь клиент есть.

– Смотрите-ка, он про этику вспомнил! Вы – тип, вознамерившийся купить всю эту чертову Землю за две семьсот! И это вы называете этичным?

Тут он, похоже, разозлился. Он сжал руку в кулак и двинул им по ладони.

– Нет, я называю это бизнесом. Сделкой. Я предлагаю цену, вы соглашаетесь. И ведь ушли от меня довольный, с прибылью, разве не так? А теперь вдруг врываетесь обратно и хнычете, что вы этого не хотели, что продали слишком много за такие деньги. Срам какой! А вот у меня есть свои принципы: я не подведу своего клиента из-за какого-то плаксы.

– Я не плакса, – обиделся я. – Я обычный бедный проныра, пытающийся заработать на кусок хлеба. Но сам-то вы кто? Воротила из другого мира, в распоряжении у которого все штучки-дрючки, все кнопки, на которые только можно нажать, все средства, представить которые у меня даже фантазии не хватит.

– А вы – вы разве не прибегаете ко всяким-разным штучкам?

– Есть вещи, до которых я никогда не опущусь. Ни за что. И не смейтесь, Эксар, я это серьезно. Ну, скажем, ни за что не стал бы обманывать калеку, каких барышей бы мне это ни обещало. И бедного проныру из кабинета размером с чулан не стал бы обманывать – ни за что не оставил бы его в убеждении, будто он продал свою планету.

– Почему «будто»? – удивился он. – Расписка, которую вы мне выдали, имеет законную силу во всей Вселенной. Наша юридическая система это подтвердит. А еще у нас есть и другие системы – планетарного масштаба. Стоит моему клиенту вступить в свои права собственника, как вашей цивилизации кранты. Полнейшие кранты, про нее можно будет забыть и больше не вспоминать. И про вас тоже, мистер Плакса.

В номере стояла жара, и я взмок как мышь. Но все же мне сделалось полегче. Сначала апелляция к этике, теперь все эти попытки напугать меня до чертиков. Может, условия контракта с клиентом не слишком его устраивали, а может, что еще – но одно я знал наверняка: Эксар был не прочь со мной поторговаться. Я ухмыльнулся ему в лицо. Он понял – даже цвет его лица под слоем грязи чуть изменился.

– И что вы предлагаете? – спросил он и зашелся в новом приступе кашля. – Называйте цену.

– Ну, я полагаю, вы вправе рассчитывать на прибыль. Что ж, справедливо. Пусть будет, скажем, три тысячи сто пять. Те две тысячи семьсот, что вы мне заплатили, плюс полновесные пятнадцать процентов. Что, по рукам?

– Нет, черт возьми! – взвизгнул он. – Я купил у вас три объекта, вы получили от меня три тысячи двести тридцать долларов – и предлагаете мне три сто пятьдесят? Вам бы поднимать цену, приятель, а вы ее сбиваете! И дайте мне выйти – мне некогда! – Он чуть повернулся и оттолкнул меня, да так, что я врезался в противоположную сторону коридора. Черт, и откуда у него столько сил! Он пошел к лифту, а я бросился за ним бегом: моя расписка-то все еще оставалась у него в кармане.

– Сколько вы хотите, Эксар? – спросил я его, когда мы уже спускались в кабине на первый этаж. Пусть назовет свою цену, решил я, а там можно и поторговаться. Тот пожал плечами.

– У меня есть планета и есть покупатель на нее. А вы, приятель, остались на бобах. Снявши голову, по волосам не плачут.

Вот ведь гад! На каждый мой шаг у него находилось чем ответить. Он выписался, и я следом за ним вышел на улицу. Мы шли по Бродвею, а прохожие оглядывались на нас: с чего бы это вполне себе пристойный господин вроде меня прогуливается рядышком с совершеннейшим бомжом. Я воздел руки к небу и предложил ему три триста тридцать, которые получил от него. Он ответил, что не заработает на кусок хлеба, если целый день будет прокручивать вхолостую одну и ту же сумму.

– Может, три четыреста? Ну, то есть, я хотел сказать, три пятьсот?

Он не отвечал, просто шагал дальше.

– Хотите все и сразу? – горячился я. – Ладно, получите сразу – три семьсот. Все до последнего цента. Ваша взяла.

Он продолжал молчать. Я начал беспокоиться. Мне надо было заставить его назвать свою цену – во что бы то ни стало, иначе мне крышка.

– Слушайте, Эксар, давайте не будем дурить друг другу голову. Если бы вы не хотели моих денег, вы вообще не говорили бы со мной. Называйте цену, и я заплачу, сколько бы вы там ни назвали.

Это возымело действие.

– Вы серьезно? Без подвоха?

– Какой, к черту, подвох? Я у вас на крючке.

– Ну что ж. Мне предстоит долгий, долгий путь обратно к моему клиенту. Не вижу, почему бы мне не задержаться на пару минут, чтобы помочь кому-то, попавшему в беду. Дайте подумать… нужно ведь назвать цену, которая была бы справедливой и для вас, и для меня, и вообще для всех. И это… скажем, пусть будет шестнадцать тысяч.

Вот так. И ведь я сам напросился. Эксар посмотрел на мое лицо и засмеялся. Он смеялся так долго, что закашлялся. Чтоб тебе, ублюдок, подумал я. Чтоб тебе до смерти отравиться нашим земным воздухом. Чтоб твои легкие гангрена сгноила. Шестнадцать тысяч – это ровно вдвое больше, чем лежало на моем банковском счету. Этот гад точно знал мой счет – до самой последней декларации. И мысли мои он тоже знал – стопудово.

– Когда собираешься вести дела с кем-то, – произнес он, давясь кашлем, – надо сперва хоть немного о нем разузнать.

– А точнее? – как мог язвительнее сказал я.

– Легко, – кивнул он, продолжая кашлять. – На основном счету у вас семь тысяч восемьсот с мелочью. Еще две на других, доступных вам счетах. Остальное можете занять.

– Вот только этого мне не хватало – погрязнуть из-за вас в долгах.

– Но уж немного-то занять вы можете, – прокашлял он. – Человеку вроде вас – с вашим положением, с вашими связями – ничего не стоит занять небольшую сумму. Я согласен на двенадцать тысяч. Я сегодня добрый. Ну что, двенадцать тысяч?

– Не несите вздор, Эксар. Вы ведь обо мне все знаете, значит, знаете, что я не могу занимать.

Он отвернулся к побелевшей от голубиного помета статуе Отца Даффи перед театром «Палас».

– Беда в том, – скорбно произнес он, – что было бы неправильно возвращаться к клиенту, оставив вас в таком неприятном положении. Это противоречило бы моим принципам. – Он расправил свои содрогающиеся от кашля плечи, словно приготовившись грудью встать на защиту лучшего друга, и ведь он этим гордился! – Что ж, пусть будет так. Я возьму только те восемь тысяч, что у вас есть, и будем в расчете.

– Ага, добренький какой нашелся, натуральная Флоренс, мать ее, Найтингейл! Позвольте-ка вам по-простому все объяснить. Не получите вы от меня восьми тысяч. Какой-нибудь навар – это ладно… я понимаю, тут придется уступить. Но ни цента из моих кровных, ни за что – ни ради вас, ни ради Земли, фигушки! – Я уже почти орал, так что проходивший мимо коп даже свернул поближе к нам, проверить, что за шум. Я подумал, не позвать ли полицию на помощь, мол, нас грабят инопланетные пришельцы, но понимал, что полагаться придется только на себя самого, замолчал и подождал, пока он отойдет, недоуменно качая головой. И все же мы стояли на Бродвее – что я за маклер, если не уломаю Эксара вернуть расписки?

– Послушайте, Эксар, если ваш клиент завладеет Землей с помощью моей расписки, меня вздернут на первом же столбе. Но жизнь-то у меня одна, и жизнь эта заключается в купле-продаже. И ни купить, ни продать ничего я не смогу без капитала. Отнимите у меня этот капитал, и мне не будет никакой разницы, кто владеет Землей, а кто нет.

– Кому вы, черт подери, лапшу на уши вешаете? – вскинулся он.

– Какая уж тут лапша. Чистая правда. Отнимите у меня капитал, и никакой разницы не будет, жив я или мертв.

Мой последний аргумент его, похоже, пробрал. Нет, правда, когда я дошел до этого места, у меня самого слезы на глаза навернулись. Он поинтересовался, сколько капитала мне нужно – пятисот хватит? Я заверил его, что ни дня не протяну, если у меня не будет в семь раз больше. Он спросил, правда ли я хочу выкупить мою занюханную планетку или у меня день рождения и я жду от него подарка?

– Мне от вас подарков не надо, – буркнул я. – Оставьте свои подарки толстякам – им полезно посидеть на диете.

Ну, и так далее. Мы оба врали на голубом глазу, изворачивались, клялись всем святым, сбивали и набавляли. Даже интересно стало, кто из нас первым пойдет на попятную. Но никто не уступал. Оба держались до тех пор, пока я не почувствовал, что все, сейчас оба выдохнемся, и подержался еще чуть-чуть. Шесть тысяч сто пятьдесят баксов. Это, конечно, было заметно больше того, что я получил от Эксара. Но на этом мы сошлись. Что ж, могло обернуться и хуже. Впрочем, даже так мы едва не расплевались, обсуждая форму оплаты.

– Ваш банк совсем недалеко отсюда. Мы успеем до закрытия.

– Кой черт бежать, рискуя здоровьем? Мой чек надежен, как золото.

– Кому нужен клочок бумажки? Мне нужны наличные. И только наличные.

В конце концов я все-таки уговорил его взять чек. Я выписал его, он сунул его в карман, а взамен вернул мне все мои расписки. Двадцать за пятерку, мост Золотые Ворота, Азовское море – все до одной. Потом он подхватил свой чемоданчик и пошел прочь по Бродвею, даже не попрощавшись. Такой деловой – бизнес и ничего, кроме бизнеса. Он даже не оглянулся. Деловой, ага. На следующее утро я узнал, что он отправился прямиком в мой банк и проверил, действителен ли мой чек – буквально за пять минут до закрытия.

Ну что вы на это скажете? Одно я знал наверняка: я попал на шесть тысяч сто пятьдесят зеленых. И все из-за того, что заговорил с незнакомцем.

Так вот, Рикардо обозвал меня Фаустом. Колотя себя по лбу, я вышел из банка, позвонил ему, Моррису Мешку и предложил пообедать. Мы встретились в дорогом ресторане, который выбрал Рикардо, и я рассказал им все с начала и до конца.

– Вы – Фауст, – заявил Рикардо.

– Какой еще Фауст? – удивился я. – Кто такой Фауст? И почему именно Фауст?

Тут ему, само собой, пришлось рассказать нам все про Фауста. Ну да, я Фауст, только новый, американский Фауст двадцатого века. Все другие, прошлые Фаусты, типа, хотели все знать, ну, а я хотел всем владеть.

– Да ничем я не завладел, – поправил я его. – Наоборот, потерял. Шесть тысяч сто пятьдесят баксов потерял.

Рикардо расхохотался и откинулся на спинку кресла.

– О мое милое золото! – произнес он негромко. – О мое милое золото!

– Чего?

– Это цитата, Берни. Из «Доктора Фауста» Марло. Я забыл, как там дальше, но эти слова точно подходят: «О мое милое золото!»

Я перевел взгляд с него на Морриса Мешка, но по его лицу вообще никогда не поймешь, удивлен он или нет. Подумать, так он похож на профессора даже больше, чем Рикардо, – в его-то мешковатом твидовом костюме от Херриса и с его задумчивым, не от мира сего взглядом. Рикардо, скажем так, для профессора выглядит слишком уж аккуратно. Одно точно: две их башки, вместе взятых, варят так, что лучше не бывает. Именно поэтому за обед платил я, несмотря на все свои финансовые потери с Эксаром.

– Моррис, скажи честно. Ты его понял?

– А чего тут понимать, Берни? Цитату про милое золото? Ответ в самой цитате.

Я перевел взгляд обратно на Рикардо. Тот как раз ел сладкий итальянский пудинг. Целых два бакса – вот сколько стоит такое в этом заведении.

– Допустим, – продолжал Моррис Мешок, – он пришелец. Допустим, он прилетел к нам откуда-то из космоса. Пусть так. А для чего ему тогда американские доллары? По какому курсу они у них там идут? Сколько стоит доллар в сорока или пятидесяти световых годах отсюда?

– Ты хочешь… хочешь сказать, что они ему нужны для каких-то покупок здесь, на Земле?

– Абсолютно верно, именно это. Вопрос в том, какого рода покупки. Чего такого есть у нас на Земле, что могло бы ему пригодиться?

Рикардо покончил со своим пудингом и промокнул губы салфеткой.

– Мне кажется, вы на верном пути, Моррис, – сказал он, и мне снова пришлось повернуться в его сторону. – Мы можем исходить из предположения, что его цивилизация значительно опережает нашу в развитии. Настолько, что не считает нас готовыми узнать об их существовании. Настолько, что наша примитивная Земля не может не находиться у них под запретом – настолько строгим, что нарушить его осмелятся только самые закоренелые преступники.

– Откуда же там взяться преступникам, если они такие развитые?

– Где есть законы, Берни, там есть их нарушители – это так же верно, как то, что где есть куры, там есть яйца. И уровень развития цивилизации здесь ничего не значит. Кажется, я начинаю понимать, кто такой этот ваш Эксар. Беспринципный авантюрист, этакая космическая разновидность тех головорезов, которые бороздили воды Тихого океана сто с небольшим лет назад. Случалось, корабль налетал на коралловые рифы, и тогда искателю приключений из Бостона приходилось жить с примитивными, отсталыми туземцами. Остальное, думаю, вы и сами можете додумать.

– Нет, не могу. И с вашего позволения, Рикардо…

Тут Моррис Мешок заявил, что хочет еще бренди. Я заказал. На лице его появилось нечто, настолько близкое к улыбке, насколько это вообще возможно для Морриса Мешка, и он доверительно придвинулся ко мне.

– Рикардо все верно уловил, Берни. Поставь себя на место этого Эксара. Он сажает свой корабль на глухую планетку, около которой даже близко находиться по закону нельзя. Он мог бы кое-как починить свое корыто с помощью того, что можно здесь достать, – но для этого ему сперва надо все необходимое купить, а как? Малейший шум, малейший конфликт – и галактическая полиция, или кто там у них, загребет его в свои объятия, стоит ему выйти обратно в космос. Представь, что ты – Эксар; как бы ты поступил?

– Занялся бы меной и торговлей. Медными браслетами, бусами, долларами – всем, что под руку подвернется, чтобы вести торг с туземцами. Менял бы, торговал бы – до тех пор, пока не соберется нужная сумма. Может, начал бы с какого-нибудь ненужного бортового оборудования, потом бы нашел чего-нибудь еще, интересующего туземцев. Но это ведь чисто земной деловой подход… все эти маклерские штучки…

– Берни, – заверил меня Рикардо. – Вот на том самом месте, где стоит сейчас фондовая биржа, индейцы когда-то меняли красивые ракушки на бобровые шкуры. Уверяю тебя, в мире у Эксара наверняка тоже занимаются бизнесом, но по сравнению с его самыми простенькими формами наши биржевые махинации все равно что детские игрушки.

Что ж, эта мысль заслуживала изучения.

– Выходит, я был обречен с самого начала, – пробормотал я. – Этот гребаный звездный супермен сделал меня, как младенца, провел, как татуированного дикаря.

Рикардо кивнул.

– Бизнесменом-Мефистофелем, бежавшим от грома небесного. Ему достаточно было еще один, последний раз удвоить свои деньги – и он мог уже ремонтировать корабль. Зато в его распоряжении были фантастические познания по части бизнеса.

– Рикардо хочет сказать, – донесся до меня голос Морриса Мешка, – что парень, который тебя сделал, значительно выше тебя классом.

Плечи мои сами собой ссутулились от этого приятного известия.

– Черт подери, – сказал я. – Какая разница, кто на тебя наступил, лошадь или слон. Все одно раздавит. – Я расплатился по счету, постарался взять себя в руки и ушел. А потом задумался, так ли все было на самом деле. Обоим нравилось видеть во мне межпланетного лузера. Рикардо гений, Моррис Мешок тоже дьявольски проницателен, ну и что? Идеи у них отличные, да. А как насчет фактов?

Так вот вам факты. В конце месяца я получил банковский отчет с погашенным чеком – тем, что я выписал Эксару. Им расплатились в большом магазине на Кортленд-стрит. Я знаю этот магазин. Сам имел с ними дела. Я отправился туда и как следует порасспрашивал. Они торгуют всякой списанной электроникой. Вот ее, по их словам, Эксар и купил. Огромную партию транзисторов и трансформаторов, сопротивлений и печатных схем, вакуумных трубок, проводов, инструментов и прочего. Почти навалом, без всякой системы, сказали мне. У их клерка сложилось впечатление, будто тот собирался что-то срочно ремонтировать, и что тот покупал все, хоть отдаленно похожее на то, что для этой работы нужно. И заплатил уйму денег за доставку – по адресу какого-то захолустья в Северной Канаде. Вот этим фактам я верю целиком и полностью.

А вот еще факт. Я сказал уже, что имел дело с этим магазином. Дешевле его в наших краях не найти. А почему, скажите на милость, они продают все так дешево? Потому что они задешево и покупают. На качество товара им плевать; все, что их интересует, это сколько на этом можно выиграть. Я сам продал им кучу электронного хлама, который не мог сбагрить никому другому. Всякие неликвиды, брак, все такое. Самое что ни на есть подходящее местечко для того, чтобы продать то, что уже отчаялся продать, – хлам, который и сам купил почти даром.

Ну, вы поняли? При мысли об этом мне сразу полегчало.

Я представляю себе Эксара где-то там, в космосе. Он починил свой корабль настолько, чтобы лететь дальше, и теперь направляется куда-то, где можно нагреть очередного простачка на кругленькую сумму. Моторы жужжат, корабль несется вперед, а он сидит с широкой ухмылкой на грязном лице при воспоминании о том, как облапошил меня, как легко ему это удалось. Да какая там ухмылка – он просто животик надрывает! И тут вдруг раздается скрежет и воздух наполняет запах гари. Блок, управляющий носовым двигателем, закоротило, и движок идет вразнос. Эксару становится не по себе. Он включает резервные блоки. Резервные блоки не врубаются – хотите знать, почему? У вакуумных трубок давно истек срок годности. Бум! Тут и кормовой двигатель замкнуло. Хлоп! Это поплавился где-то в глубине корпуса бракованный трансформатор.

И вот он сидит где-то там, в миллионах миль отовсюду, вокруг него космическая пустота, а запчастей нет, инструменты только что не крошатся у него в руках – и ему некого позвать на помощь. Ни души. А вот он я, расхаживаю по своему кабинету шесть на девять, и теперь уже я надрываю животик. Потому что пусть это всего лишь вероятность, но все же может выйти так: то, что сломалось у него в корабле, – это детали, вошедшие в одну из тех партий электронного хлама, которые продал в тот магазин я, Берни по прозвищу Фауст.

Это все, о чем я прошу. Пусть все так и будет. Фауст. Что ж, будет ему Фауст. Хотел Фауста? Получи, голубчик!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Рассказы вроде «Детской игры» или «Плоскоглазого монстра» я в первый раз читал только после того, как дописал их до конца, – да и о том, что происходило на каждой очередной странице, я узнавал только перед тем, как взяться за следующую. Однако в случае «Берни по прозвищу Фауст» я использовал технологию, которую называю «глубокими раскопками». Лестер дель Рей рассказал мне историю газетного репортера, который во времена Великой депрессии предлагал людям двадцатидолларовую бумажку за один доллар – и не нашел ни одного желающего. Мы оба нутром чуяли, что из этого может получиться рассказ, и он предложил мне разработать сюжет, если у меня выйдет. На протяжении нескольких лет я предпринял ряд попыток, и в конце концов – в 1960-м – что-то начало вырисовываться. Я писал и писал страницу за страницей в надежде узнать, о чем хочет мне рассказать эта история. Я назвал этот опус «Телевикториной», и когда я добил первый вариант, он оказался длиной в тридцать три тысячи слов и рвался в разные стороны, как обезумевшая лошадь. Но я все же выбрал симпатичное мне направление и начал все заново – на сей раз под названием «Берни по прозвищу Фауст». Этот вариант вышел длиной двадцать пять тысяч слов, что было слишком мало для повести, но чересчур много для рассказа – другими словами, это нереально было продать ни одному из тогдашних научно-фантастических журналов. Спустя еще пару месяцев усушки и утруски я обжал «Берни» до двенадцати с полтиной тысяч слов, что уже вполне укладывалось в рамки рассказа. Я отослал его моему тогдашнему агенту, одной из самых влиятельных фигур на научно-фантастическом горизонте, обещавшей продать меня «Харперз», «Нью-Йоркеру» и прочим подобным; этот рассказ она прислала мне обратно. «Не рви это на клочки, Фил, – сказала она мне. – Напротив, храни это как зеницу ока, чтобы иногда смотреть на это и спрашивать самого себя: «Как я, талантливый писатель-профессионал, смог написать такое г…но?» Я не стал спорить, но предпринял ряд попыток окупить проделанную работу, отослав рассказ в редакции журналов, с которыми обычно имел дело, – от «Галактики» до всякой мелочи, платившей за слово не четыре цента, а цент, а то и половину. Все до единого отфутболили рассказ обратно, и комментарии их варьировались от жалобных до сочувственных. Я нанял себе нового агента, Генри Моррисона. В числе прочего я показал ему – рассыпавшись при этом в извинениях – «Берни». К моему удивлению, рассказ ему понравился. Настолько понравился, что он послал его в «Плейбой». К еще большему моему удивлению, А.С. Спекторски, издательскому директору «Плейбоя», рассказ тоже понравился.

– Спек видит лишь одну проблему, – сообщил мне по телефону Генри Моррисон. – Дело в том, что рассказ для «Плейбоя» все еще великоват. Вот если бы ты сумел урезать его, скажем, до восьми с полтиной… ну, до девяти тысяч слов – вот тогда он его определенно купит.

– Не могу, Генри, – ответил я. – Там ни лишней капли жира не осталось. Убери чего – и все веселье пропадет. Там и так одни кожа да кости.

– Как скажешь. Я не могу просить тебя калечить рассказ. Но как твой агент обязан сообщить тебе, что они видят этот рассказ как титульный. Это означает пять тысяч долларов. Собственно, это все, что я хотел тебе сказать.

Надо сказать, что до тех пор максимальный полученный мной гонорар составлял семьсот баксов – и это за опус объемом в двадцать три тысячи слов. Пять тысяч долларов! Не забывайте, что дело происходило в 1962 году… нет, правда, пять тысяч?

– А мне плевать, – заявила моя жена Фрума. – Что ни говори, а рассказ все равно хороший. Изрежь его на клочки – и, видит Бог, я от тебя уйду.

С чем и отправилась спать, а я пошел в кабинет и предпринял попытку укоротить рассказ. Слово здесь, предложение там, иногда даже целый абзац. Но ничего такого крупного, чем я мог бы пожертвовать, я не находил. Я дошел до конца рассказа, облегчив его на сто десять слов, и начал сначала. Пару слов здесь, предложение или два там, затянутую реплику второстепенного персонажа… А может, ну его вообще, этот персонаж? Разговорчивый аптекарь съежился до трех кратких упоминаний. Когда Фрума наутро заглянула ко мне, объем рассказа больше не составлял двенадцать с половиной тысяч слов. Больше того, он не насчитывал даже девяти или восьми тысяч. Он ненамного превышал пять с половиной тысяч слов.

– Что ты такое с ним сделал? – удивилась Фрума, дочитав его до конца. – Все удачное в нем осталось. Он даже лучше стал.

Я согласился. Я до сих пор с ней согласен. «Плейбой» купил его за пять тысяч долларов. Его перепечатали несколько сборников лучшей фантастики года в США и Британии. Я до сих пор горжусь своим рассказом о барыге из космоса. В напечатанный здесь рассказ вернулось несколько былых сокращений – пять или шесть сотен слов.

Написан в 1960 г., опубликован в 1963 г.

Мост Бетельгейзе

Расскажи им, Альварес, старина; у тебя это лучше получится. Это не тот пиар, какого бы мне хотелось. Пусть только уяснят суть, ну, и все подробности-шмодробности, какими они были на самом деле. А коль это им не по вкусу придется, пусть их хнычут, все равно расскажи все как есть, своими словами. С самого начала. Можешь начать с того самого дня, когда корабль пришельцев приземлился близ Балтимора.

Тебе не тошно от того, какими лохами мы были тогда, а, Альварес? Прыг да скок, прыг-попрыг, и мы еще думали, что нам свезло. Объясни им хорошенько, почему мы решили, что нам свезло. Объясни, как нам удалось все засекретить глухо-наглухо, расскажи, как фермера, что сообщил по телефону о находке, быстренько изолировали в золотой клетке, как отборные спецназовцы всего за несколько часов оцепили пять квадратных миль так, что мышь не проскользнет, как Конгресс собрался на тайное заседание, а газеты про это и слыхом не слыхали.

Да еще расскажи, как и почему они, стоило ситуации немного проясниться, бросились за советом к Троусону, моему старому препу по социологии. Как тот зажмурился от блеска всяческих кокард, погон и позументов, а потом – хлоп на стол готовое решение.

Меня. Я оказался его решением.

Расскажи, как фэбээровцы выцепили меня со всей моей командой из Нью-Йорка, где мы тихо-мирно себе гребли деньги лопатой, посадили в самолет и отправили в Балтимор.

Скажу без обиняков, Альварес, мне это пришлось не по душе – даже после того, как Троусон все объяснил. Ох, не по сердцу мне эти тайны мадридского двора. Хотя надо ли говорить, что позже я был за это благодарен.

Сам по себе корабль настолько потряс меня, что после этого пришельцам я не так уж и удивлялся. После всяко-разных обтекаемых сигар, которыми нас из года в год потчевали художники воскресных приложений, этот яркий, по-барочному роскошный сфероид, торчавший посреди несжатого ячменного поля в Мэриленде, казался не столько межпланетным кораблем, сколько огромным орнаментом с туалетного столика трехсотлетней давности. И сколько я ни таращил глаза, ничего похожего на ракетные движки не увидел.

– Вон она, твоя работа, – ткнул пальцем проф. – Двое наших гостей.

Они стояли на металлической пластине, окруженной самыми что ни на есть сливками избранных и назначенных лиц республики. Девятифутовая, заостренная сверху слизистая колонна на довольно-таки обширной базе венчалась крошечной бело-розовой скорлупкой. Два отростка с глазами на конце раскачивались туда-сюда и казались достаточно мускулистыми, чтобы, например, задушить человека. А влажная дырка того, что служило у них, должно быть, ртом, виднелась на базе – прямо у металлической платформы.

– Улитки! – не удержался я от крика. – Ей-богу, улитки!

– Или слизни, – согласился Троусон. – В любом случае, брюхоногие моллюски, – он похлопал себя по остаткам седых волос. – Хотя, Дик, не уверен, что эта черепушка круче их в эволюционном отношении. Их раса старше – и, полагаю, мудрее.

– Мудрее?

Он кивнул.

– Когда они увидели, что наши инженеры с ума сходят от любопытства, то радушно пригласили их в корабль. Так те вернулись с открытыми ртами и до сих пор не в состоянии их закрыть.

Мне сделалось немного не по себе. Раздумывая, что да как, я скусил заусенец на ногте.

– Но, проф, если они так отличаются от нас…

– Не просто отличаются. Превосходят. Пойми, Дик, в том, чем тебе предстоит заниматься, это может сыграть важнейшую роль. Лучшие инженерные умы, которых собрали со всей страны, по сравнению с ними все равно что индейцы с Карибских островов, которым показали ружья и компас. Эти существа принадлежат к галактической цивилизации, в которую входит множество рас, и каждая не менее развита, чем эта. А мы с тобой – отсталые деревенщины с планетки, расположенной в какой-то мышкиной заднице, на задворках галактики, которых еще предстоит исследовать. Ну, или колонизировать – если мы не подтянемся до их уровня. Короче, нам нужно произвести на них самое благоприятное впечатление и быстро-быстро научиться всему необходимому. Как можно скорее.

От группы улыбающихся и кивающих, как фарфоровые болванчики, чиновников отделился один, по виду типичный бюрократ с портфелем в руках, и направился в нашу сторону.

– Ух ты, – восхитился я. – Тысяча четыреста девяносто второй год, дубль два! – и осекся, размышляя: в голове у меня до сих пор не все улеглось. – Но за мной-то для чего чуть не всю королевскую конницу посылали? Я ведь не умею читать на языке… языке…

– Бетельгейзе. Девятой планеты в системе Бетельгейзе. Нет, Дик, для решения языковых проблем сюда уже прилетел доктор Уорбери. Английскому они обучились у него за два часа, хотя сам он уже третий день не может разобрать ни одного их словечка. А корифеи вроде Лопеса или Манизера уже на волосок от помещения в психушку, – седьмым потом изошли бедняги, пытаясь обнаружить их источник энергии. Твоя задача в другом. Ты нам нужен как рекламщик высшего класса, как спец по пиару. От тебя зависит, как их у нас примут.

Чинуша подергал меня за рукав, и я отмахнулся от него как от назойливой мухи.

– А разве это не входит в обязанности правительственных рукопожимателей? – спросил я у Троусона.

– Нет. Вспомни, что первое сказал ты, увидев их? Улитки! По-твоему, как примет наша страна улиток – гигантских улиток, – которые будут снисходительно морщить нос при виде наших небоскребов, наших атомных бомб, нашей высшей математики? Мы для них – просто самонадеянные мартышки. И мы до сих пор боимся темноты.

Меня мягко, но по-чиновничьи настойчиво похлопали по плечу.

– Минуточку, – раздраженно бросил я. Теплый ветерок хлопал полами профессорского пиджака, в котором мой плешивый приятель, по некоторым признакам, изволил почивать. Если вообще он когда-нибудь спал: глаза его заметно покраснели от недосыпа.

– «Могучие Монстры из Дальнего Космоса». Как вам такие заголовки, а, проф?

– «Слизняки с Комплексом Превосходства»… Нет, лучше «Грязные Слизняки». Нам еще повезло, что они приземлились в этой стране. И так близко от Капитолия. Еще пара-тройка дней, и нам придется оповестить глав других государств. А потом, хотим мы того или нет, эта новость очень скоро разлетится по всему свету. И нам ведь не надо, чтобы наши гости подверглись нападению толпы взбесившихся религиозных фанатиков, или изоляционистов, или ксенофобов, или каких-нибудь других маразматиков. Нам не надо, чтобы эти двое вернулись к себе в цивилизацию с рассказами о том, как в них стреляли с криками: «Убирайтесь откуда пришли, слизняки чертовы!» Мы хотим произвести на них впечатление симпатичных, разумных существ, с которыми можно иметь дело.

Я кивнул.

– Угу. Чтобы они основали здесь торговые фактории, а не оккупационные гарнизоны. Но я-то при чем?

Проф легонько постучал по моей груди.

– Ты, Дик, спец по пиару. Ты продашь этих пришельцев американскому народу!

Все это время чинуша маячил у меня перед носом. Я узнал его. Он занимал должность госсекретаря.

– Будьте добры, пройдите со мной, – сказал он. – Мне хотелось бы познакомить вас с нашими дорогими гостями.

Поэтому мне пришлось быть паинькой и пройти с ним, и мы пересекли поле, подошли к платформе и остановились перед брюхоногими гостями.

– Гхм, – вежливо произнес госсекретарь. Ближний слизняк скосил стебелек с глазом в нашу сторону. Другим стебельком похлопал второго слизняка по боку, и тот изогнул слизистую шею (шею ли?) так, чтобы верх ее оказался на одном уровне с нашими головами. Потом существо пошевелило частью основания (щекой?) и раскрыло ротовую щель. Голос его звучал так, словно кто-то дул в дырявую выхлопную трубу.

– Возможно ли такое, чтобы вам захотелось пообщаться с недостойнейшим мною, глубокоуважаемый сэр?

Меня представили. Существо повернуло ко мне и второй глаз. То место, где полагалось бы находиться его подбородку, нырнуло к моим ногам и на мгновение обвилось вокруг них. Потом ротовая щель снова открылась.

– Вы, глубокоученый сэр, именно вы будете нашим краеугольным камнем, связывающим нас со всем, что есть великого у вашей благородной цивилизации. Воистину, ваша снисходительность – огромная честь для нас.

Все, что я смог пробормотать, это «привет» и рефлекторно протянуть ему руку. Слизняк вложил мне в ладонь один глаз, а другим коснулся той же ладони с тыльной стороны. Он не встряхивал моей руки, не пожимал ее – просто коснулся на секунду и убрал эти свои сопливые штуковины прочь. Мне хватило ума не вытереть руку о штаны, хотя рефлекс был силен. Глаз его оказался не то чтобы напрочь мокрый, но и не сухой.

– Постараюсь в меру своих малых сил, – заверил я его. – Скажите, вы что-то вроде послов? Или просто исследователи?

– У наших ничтожеств нету официальных титулов, – ответило существо. – Считайте нас и теми, и другими, ибо всякий, кто ведет переговоры, в некотором роде является послом, и всякий, кто странствует ради познания, – исследователь.

Мне почему-то сразу вспомнилась притча: «Задай дурацкий вопрос – и получишь дурацкий ответ». Еще мне вдруг стало интересно, чем они питаются.

– Вы можете всецело рассчитывать на наше послушание, – прогудел второй пришелец, который тем временем подполз к нам и изучал меня своими отростками. – Мы осознаем всю сложность вашей задачи, и нам хотелось бы, поелику возможно, быть принятыми вашей достойной восхищения расой безо всяких церемоний.

– Сохраняйте такой настрой, и у нас все получится, – сказал я ему.

В целом работать с ними было одно удовольствие. Я хочу сказать, они не выходили из себя, не заносились, не требовали переставить камеру или непременно дать ссылку на только что вышедшую книгу или газетную статью, выставляющую их в выгодном свете, как это делает обычно большинство моих клиентов. С другой стороны, разговаривать с ними было не так-то просто. Нет, они внимательно слушали то, что им говорили. Но стоило задать им вопрос… любой вопрос. Ну, например: «Долго ли вы летели к нам?» Ответ звучал примерно так: «Вопрос “как долго” на вашем несомненно богатейшем языке означает некую конечную единицу продолжительности. Я затрудняюсь обсуждать столь сложную проблему с таким высокообразованным собеседником, как вы. Скорости перемещения, к величайшему моему сожалению, вынуждают оценивать этот вопрос с релятивистских позиций. Наша отсталая, малоуважаемая планета то приближается к вашей восхитительно прекрасной планетной системе, то удаляется от нее. Необходимо также принимать в расчет направление и скорость перемещения нашей звезды относительно расширения этого сегмента пространственно-временного континуума. Нам было бы проще отвечать на ваш вопрос, прилети мы из созвездия Лебедя или, скажем, Волопаса, ибо эти небесные тела перемещаются по пологой параболе, отклоняющейся от плоскости эклиптики всего на…

Ну, или на вопрос: «Является ли ваше правительство демократическим?» – я получал: «Согласно вашей исключительно богатой этимологии, демократия означает власть народа. Наш скудный язык не способен, однако, охарактеризовать это столь ясно и трогательно. Разумеется, каждый обязан контролировать свои действия. Степень государственного контроля за действиями индивидуума неодинакова и зависит от характера этого индивидуума. Все это настолько очевидно, что мне, право же, неловко повторять это столь просвещенному собеседнику. Этот же контроль, естественно, осуществляется и применительно к индивидуумам, объединившимся в некоторую массу. При встрече с проблемой, касающейся всех в равной степени, у цивилизованных видов имеется тенденция к объединению с целью разрешения этой проблемы. В то же время при отсутствии подобной проблемы отсутствуют и поводы для совместных усилий. Поскольку этот закон применим ко всем цивилизациям, применим он и к нашей. С другой стороны…» – Поняли, о чем я толкую? Все это, конечно, начало меня понемногу доставать. В общем, я был счастлив вернуться к себе в университет.

Правительство дало мне месяц на подготовительную пропаганду. Вообще-то они планировали объявить обо всем через две недели, но я пал перед ними на колени, умоляя о сроке в пять раз больше. Они дали месяц. Объясни это как следует, Альварес. Я хочу, чтобы до них таки дошло, с какой работой я столкнулся. Мне предстояло нейтрализовать все журнальные обложки, из года в год публиковавшие полураздетых юных красоток, спасавшихся от монстров всех цветов и размеров; все фильмы-ужастики, все романы про инопланетные вторжения, все эти воскресные приложения… – все эти глубоко укоренившиеся предрассудки мне предстояло напрочь выкорчевать. И это не говоря о подсознательной брезгливости большинства людей к обычным, земным слизнякам или даже к таким же людям, но чужестранцам. Троусон помог мне подобрать группу толковых ребят, способных черкать научные статьи, а я надыбал команду мальчиков, которые могли изложить это человеческим языком. В журналы хлынули материалы о том, насколько нас могут опережать в развитии внеземные расы, какого прогресса достигли они в вопросах этики и почему Нагорная проповедь применима и к гипотетическим семиглавым существам. Меня буквально окружали заголовки вроде «Скромные козявки, без которых у нас не было бы садов» или «Гонки улиток – азартное зрелище сегодняшнего дня», а уж от таких, как «Все живые существа – братья!» я начинал ощущать себя неловко даже на вегетарианских обедах. До меня доходили слухи о том, что в те дни наблюдался ажиотажный спрос на минеральную воду и витаминные драже… И все это, заметьте, еще до того, как в прессу просочилось хотя бы слово о том, что происходило на самом деле. Один колумнист накропал довольно толковую статейку насчет того, что слухи о летающих тарелках, возможно, имеют под собой основание, однако после получасовой беседы с кем надо в полутемном архиве отпечатков пальцев раздумал развивать эту тему дальше. Больше всего проблем доставила нам подготовка телешоу. Не думаю, чтобы я смог провернуть все в срок, не будь у меня поддержки государства со всем его влиянием и неограниченными финансами. Зато за неделю до намеченного срока я запустил в производство не только телешоу, но и серию комиксов. Над последним проектом работали, кажется, четырнадцать (хотя, может, и больше) лучших юмористов страны – не говоря уже о толпе рядовых иллюстраторов и всяких там университетских психологов, совместными усилиями родивших несколько очаровательных, покрытых картинками страниц.

Эти картинки послужили основой для кукольного мультфильма, и, думаю, в истории еще не случалось персонажей, которых цитировали бы так же часто, как Энди и Денди. Эти два придуманных слизняка распространялись по Америке как вирусная инфекция; спустя пару дней после премьерного показа только и разговоров было что про их антропоморфную мимику, народ с удовольствием повторял их шуточки и советовал всем друзьям-соседям не пропустить следующую серию («Да их нечего искать, Стив, – они идут по всем программам, аккурат после обеда»). Ну и, само собой, сопутствующие товары: куклы Энди и Денди для девочек, слизни-самокаты для мальчиков, все – от картинок на бокалах для коктейля до наклеек на холодильники. Разумеется, большая часть этих сувениров пошла в производство только после Великого Объявления. Потом мы взялись за газетные заголовки. Мы придумали десять штук на выбор. Даже «Нью-Йорк таймс» пришлось напечатать крикливое «НАСТОЯЩИЕ ЭНДИ И ДЕНДИ ПРИЛЕТЕЛИ С БЕТЕЛЬГЕЙЗЕ», под которым красовалось огромное, на четыре колонки фото белокурой Бэби Энн Джойс в обнимку со слизняками. Бэби Энн выдернули ради этого фото аж из самого Голливуда. Она стояла между пришельцами, нежно держа их за глазные отростки.

Имена прижились. Эти двое скользких интеллектуалов с другой звезды даже переплюнули по упоминаемости в прессе моложавого евангелиста, которого как раз в это время судили за двоеженство. Энди и Денди были приняты в Нью-Йорке на ура. Они послушно заложили первый камень в фундамент новой университетской библиотеки в Чикаго. Они покорно позировали для выпусков новостей в обществе Мисс Апельсин из Флориды, Мисс Картошка из Айдахо или Мисс Пиво из Милуоки. Они проявили восхитительную готовность к сотрудничеству. Но время от времени меня все-таки посещала мысль: а что они думают о нас? По выражению лиц этого было не разобрать – в связи с отсутствием, собственно, самих лиц. Их длинные глазные отростки поворачивались туда-сюда, пока их везли по заполненному визжащей толпой Бродвею на заднем сиденье положенного мэру лимузина, по их желеобразным телам время от времени пробегала волна, а ротовые отверстия издавали чмокающие звуки, однако, когда фотографы предложили им обвиться вокруг почти обнаженных красоток (на сей раз для шоу Малибу-Бич), Энди и Денди подчинились без единого слова (чего я не могу сказать о красотках). А когда питчер-чемпион подарил им бейсбольный мяч с автографом, они серьезно поклонились, блеснув розовыми скорлупками на солнце, и прогудели в батарею микрофонов: «Во всей Вселенной нет болельщиков счастливее нас!»

– Но мы не сможем держать их здесь долго, – предсказывал Троусон. – Читали, что творилось вчера на Генеральной Ассамблее ООН? Нас обвинили в тайном сговоре с инопланетным агрессором, нацеленном против интересов нашего же собственного биологического вида!

Я пожал плечами.

– Да пусть летят за океан. Я сомневаюсь, что кому-то удастся выжать из них больше информации, чем нам.

Троусон уселся на краешек своего огромного профессорского стола, взял с него пачку машинописных листов и сморщился, словно в рот ему попал комок шерсти.

– Четыре месяца осторожных расспросов, – буркнул он. – Четыре месяца кропотливой работы лучших психологов, пользовавшихся каждой свободной минутой пришельцев… которые, надо признать, выдавались не слишком часто. Четыре месяца головной боли… – Он с отвращением швырнул пачку на стол; листы разлетелись, и часть их оказалась на полу. – И в итоге о социальной структуре Бетельгейзе IX нам известно даже меньше, чем об Атлантиде!

Мы с ним сидели в секторе Пентагона, отведенном тому, что военные шишки в свойственной им гениальной манере прозвали «Операцией Энциклопедия». Я слонялся по огромному, хорошо освещенному кабинету, время от времени бросая взгляд на стену, где висела огромная таблица наших достижений. Или их отсутствия.

Я ткнул пальцем в прямоугольник с надписью «ПОДСЕКЦИЯ ИСТОЧНИКОВ ЭНЕРГИИ», соединенный прямой линией с прямоугольником побольше; тот назывался «СЕКЦИЯ ИНОПЛАНЕТНЫХ ФИЗИЧЕСКИХ НАУК». На меньшем прямоугольнике мелкими буковками значились имена армейского майора, капрала женского армейского корпуса, а также докторов Лопеса, Винте и Манизера.

– Как там дела у них? – поинтересовался я.

– Боюсь, ненамного лучше, – вздохнул Троусон. – По крайней мере, мне так показалось по тому, какие пузыри пускал Манизер в свою ложку сегодня за обедом. Вы же знаете, начальство не одобряет контактов между разными подсекциями. Но я помню Манизера по университетским временам: он всегда пускал пузыри в суп, когда у него что-нибудь не получалось.

– Вы думаете, Энди и Денди считают нас недостаточно взрослыми, чтобы играть со спичками? Или, может, думают, что у обезьяноподобных тварей вроде нас слишком противный вид, чтобы пригласить в их высокосовершенную цивилизацию?

– Честно, Дик, не знаю, – проф вернулся за свой стол и принялся собирать бумаги. – Если так, зачем бы им вообще пускать нас в свой корабль? Зачем серьезно и вежливо отвечать на все наши вопросы? Вот только если бы их ответы как-то состыковывались с нашей терминологией! Однако они так сложны, я бы даже сказал, ребята с артистическим складом ума, так полны поэтической сентиментальности и хороших манер, что извлечь из их пространных, многословных объяснений математическую или механическую составляющую практически невозможно. Иногда, когда я думаю об их в высшей степени рафинированных манерах и явном отсутствии интереса к нашему общественному устройству, когда вспоминаю их звездолет, похожий скорее на резную костяную безделушку, на изготовление которой уходит целая жизнь… – Он замолчал и принялся рыться в своих записях с ожесточением карточного шулера, пытающегося найти подвох в чужой колоде.

– Может, наш язык просто слишком беден для того, чтобы их понять?

– Да. Вообще-то мы это давно подозревали. Согласно Уорбери, качественный скачок в развитии нашего языка произошел с появлением технических словарей. Он утверждает, что этот процесс, который у нас только-только еще начинается, влияет не только на нашу речь, но и на концептуальный подход к проблеме. И разумеется, у цивилизации, настолько опережающей земную… Вот если бы мы могли найти хоть какой-нибудь раздел их наук, отдаленно напоминающий наш!

Мне даже стало жаль его, так скорбно он моргал своими умными глазами под толстыми линзами очков.

– Держитесь бодрее, проф. Может, ко времени, когда старина Брюхоног и его кореш вернутся из мирового турне, вы продвинетесь во всей этой лабуде, и мы сможем перейти от этого «Мой есть друг; ваш прилетать из-за море большой крылатый птица, в какой мы есть залезать» к чему-нибудь более внятному.

Вот, Альварес, мы и добрались до сути. Я, конечно, не великий ученый; я простой рекламщик, но подобрался к ней вплотную. Мне бы произнести это в тот день – это или что-нибудь в таком роде. Тогда бы тебе не пришлось смотреть на меня так, сочувственно вздыхая. Хотя, если подумать, Троусон не один смотрел не туда, куда надо. Уорбери. Лопес, Винте и Манизер – все они хороши. Ну, и я за компанию.

Когда Энди и Денди отправились за границу, у меня выдалась, наконец, возможность немного расслабиться. Не то чтобы у меня не осталось совсем никаких дел, но теперь с ними работало правительственное ведомство, а мы могли лишь время от времени подкидывать им совет-другой. По большей части все сводилось к телефонным разговорам с зарубежными коллегами, которым мог пригодиться мой опыт по части продаж Парней-с-Бетельгейзе. Им, конечно, приходилось адаптировать все к местным фобиям и расхожим мифам, но даже так им было легче, чем мне, – не забывайте, я вообще не имел ни малейшего представления о том, чего можно ждать от наших гостей. Я даже не знал тогда, что эти слизни окажутся такими тихонями.

Я читал о них в газетах. Едва ли не каждый день в них печатали снимки – то прием у Микадо, то вежливое восхищение красотой Тадж-Махала. Ну, конечно, они не так лицеприятно отозвались о пакистанском ахуне – с другой стороны, вспомните только, как отозвался о них сам ахун… В общем, они старались вести себя так везде: отвечать чуть любезнее, чем обращались к ним. Вот, например, когда их на Красной площади наградили свежеиспеченными побрякушками (Денди получил Орден Межпланетной Дружбы Народов, а Энди – Золотую Звезду Героя Межпланетного Труда), они разродились длинной прочувствованной речью о научной ценности коммунистического правления. В результате на Украине и в Польше их встречали восхищенные толпы с цветами в руках. И все-таки самый теплый прием ждал их в Соединенных Штатах.

Однако прежде, чем я снова загрузил свою команду сверхурочной работой, редактируя пресс-релизы выступления пришельцев на совместном заседании палат Конгресса или посещения Музея Гражданской войны в Уэлли-Фордж, те успели еще отметиться в Берне, сообщив швейцарцам, что только свободное предпринимательство могло породить йодль, точные часовые механизмы и вообще эту расчудесную альпийскую свободу. Ко времени их приезда в Париж я сумел-таки взять народную любовь под контроль, хотя то там то здесь нет-нет да и выскакивал какой-нибудь таблоид с недовольным бурчанием насчет их восторгов по поводу французской столицы. Впрочем, Энди с Денди и там ухитрились устроить сюрприз.

До сих пор меня терзают тяжкие сомнения в том, действительно ли им настолько понравилась та абстракция Де Роже. Одно остается фактом: они купили эту мраморную раскоряку, а поскольку наличности французской у них не было, заплатили за нее крошечной, с палец размером штуковиной, которая плавила камень, придавая ему нужную форму, – даже не касаясь поверхности материала. Де Роже радостно выкинул в помойку все свои резцы, долота, скарпели и прочие царапки, а шесть величайших ученых Франции загремели в больницу с нервным срывом, пытаясь понять принцип действия этой штуковины.

Газеты, разумеется, вышли с аршинными заголовками:

ЭНДИ И ДЕНДИ ПЛАТЯТ ЩЕДРО!

Бизнесмены с Бетельгейзе инвестируют в высокое искусство!

С особым удовольствием газеты описывали коммерческую этику наших гостей из далекого космоса. Хорошо понимая универсальный закон соотношения спроса и предложения, эти представители ушедшей далеко вперед экономической системы решительно отказывались от подарков. Ох, если бы другие представители человеческой расы вовремя распознали то, что за этим кроется…

В общем, когда они после приема при дворе британской королевы вернулись в Штаты, их ожидали восторженные заголовки в газетах, приветственный рев сирен в Нью-Йоркском порту и торжественная встреча на ступенях мэрии. И хотя народ вроде как попривык к ним, они всякий раз ухитрялись отчебучить чего-нибудь этакое. Помнится, фирма по производству политуры сумела втюхать им свой товар в рамках рекламной акции, после чего пришельцы объявили, что просто счастливы тем, как блестят после полировки их скорлупки, а на вырученные за рекламу деньги купили десяток редких орхидей, которые тут же закатали в пластик. Ну, а потом настал день…

Сам я пропустил эту передачу, потому что пошел на повторный показ одного из любимых чаплинских фильмов, и весь шум и гам, разразившийся на этом шоу со знаменитостями, догнал меня только утром. Понятия не имею, как долго Билл Банкрофт заманивал к себе Энди с Денди и чего он ожидал от этой программы, но результат вышел – мало не покажется.

В реконструированном и очищенном от эмоций виде все выглядело примерно так: Банкрофт поинтересовался, сильно ли соскучились наши гости по дому, женам и ребятишкам. Энди терпеливо – возможно, в тридцать четвертый раз – объяснил, что, поскольку они гермафродиты, семьи в человеческом понимании этого слова у них нет. Но есть ведь все-таки что-то, что тянет их домой, не успокаивался Банкрофт.

– Пожалуй, в первую очередь ревитализатор, – вежливо ответил Энди.

– Ревитализатор? Что за ревитализатор?

– А, это такое устройство, которым мы пользуемся примерно раз в десятилетие, – безмятежно ответил Денди. – У нас на планете их много – по меньшей мере одно на каждый крупный город.

Банкрофт отпустил очередную плоскую шутку, дождался, пока шум в зале чуть поутихнет, и задал следующий вопрос:

– А этот ваш ревитализатор – что он вообще делает?

Энди пустился в пространное объяснение, из которого, однако, сделалось ясно, что ревитализатор выкачивает из клеток цитоплазму, очищает и обновляет ее.

– Ясно, – прокаркал Банкрофт, – обновляет. А что, скажите, получается в результате этого обновления?

– О, – все так же безмятежно отвечал Денди. – Можно сказать, в результате мы не боимся заболеть раком или другими подобными заболеваниями. И в дополнение к этому регулярное очищение и восстановление клеток с помощью ревитализатора в несколько раз продлевает наш жизненный цикл. Мы живем раз в пять дольше, чем нам полагалось бы. Собственно, смысл пользования ревитализатором в этом и заключается.

– Да, можно сказать, примерно так, – согласился Энди, немного подумав.

Гром! Молния! Шум на весь мир! Наутро газеты на всех языках – включая скандинавские – писали только об этом. В Штаб-квартире ООН, оцепленной двенадцатью поясами кордонов, всю ночь горел свет. Когда же Генеральный секретарь Ранви спросил у гостей, почему те не упоминали о ревитализаторах прежде, те пожали плечами (или чем там положено пожимать у слизняков) и ответили, что их, типа, никто об этом не спрашивал.

Президент Ранви поперхнулся и помахал в воздухе своими длинными коричневыми пальцами, как бы отметая прочь сомнения и потенциальные сложности.

– Все это неважно, – заявил он. – Уже неважно. Нам нужны эти ваши ревитализаторы.

Похоже, до пришельцев эта мысль дошла не сразу. Когда же они, наконец, поняли, что нам как биологическому виду чрезвычайно соблазнительно продлить жизнь на два или три столетия вместо неполной сотни, то призадумались.

– Видите ли, наша цивилизация никогда прежде не изготовляла этого оборудования на экспорт, – с неподдельным сожалением объясняли они. – Их произведено не больше, чем требуется населению Бетельгейзе. Так что, хотя мы видим, какими полезными оказались бы эти машины для вашей прекрасной планеты, у нас их – лишних – просто нет.

Ранви даже не оглянулся на своих советников.

– Чего бы хотелось вашему народу? – спросил он. – Чего бы вы желали получить в обмен на изготовление этих машин для нас? Мы готовы заплатить почти любую цену – все, что возможно на нашей планете.

По залу Генеральной Ассамблеи прокатилось гулкое «ага!» на полусотне разных языков.

Энди и Денди затруднились с ответом. Ранви умолял их как следует поразмыслить над этим. Он лично проводил их до корабля, который стоял теперь на оцепленном участке Центрального Парка.

– Спокойной ночи, джентльмены, – еще раз произнес Генеральный секретарь ООН. – Прошу вас, постарайтесь найти интересующий вас товар.

Пришельцы оставались в своей тарелке почти шесть дней, на протяжении которых мир сходил с ума от нетерпения. Страшно подумать, сколько ногтей пообкусали за эту неделю два миллиарда населения Земли.

– Только представьте! – шепнул мне Троусон. Он почти что бегом пересекал пространство комнаты, словно готовился одолеть весь путь до Бетельгейзе пешком. – При пятикратной продолжительности жизни мы с вами, Дик, совсем еще дети. Все мои научные достижения, все образование – и ваши тоже! – это лишь начало! Господи, да за такую жизнь запросто можно освоить пять разных профессий… подумать только, чего мы смогли бы достичь за такую жизнь!

Я кивнул. Я и сам думал о книгах, которые успел бы прочесть, и о книгах, которые успел бы написать, если бы моя жизнь продлилась дольше, а профессия рекламщика оказалась только прелюдией к дальнейшей карьере. Опять же, я еще ни разу не был женат, не заводил семьи. Времени не хватало, вот почему. А теперь, в сорок, вроде как и поздновато уже. Но если сорок – это так, пустяк по сравнению с тремястами…

Спустя шесть дней пришельцы вышли. И назвали цену. Они, мол, полагают, что им удастся убедить свой народ изготовить для нас некоторое количество ревитализаторов, если…

И это «если» оказалось немаленьким. То есть совсем даже не маленьким.

– Видите ли, – почти извиняющимся тоном сообщили они, – наша планета весьма бедна расщепляющимися материалами. Редкие планеты, богатые радием, ураном или торием, давно уже открыты и эксплуатируются другими расами, а нам, скромному народу с Бетельгейзе IX, вести войны за чужие территории не позволяют наши этические принципы. А у вас довольно много радиоактивных руд, которые вы используете преимущественно в военных целях и для медицинских исследований. Первое заслуживает порицания, а второе при наличии ревитализаторов станет просто ненужным.

В общем, в уплату они хотели наши расщепляющиеся материалы. Все, без остатка, как бы невзначай добавили они.

Ну да, это нас слегка озадачило, чтобы не сказать – оглушило. Но возможные протесты стихли, даже толком не начавшись. Из всех уголков планеты доносилось оглушительное «Продано!». Отдельные выкрики генералов и лоббистов ВПК мгновенно потонули в этом хоре. Подали робкий голос и ученые, занимавшиеся физикой элементарных частиц, – ну, на тех вообще внимания не обратили.

– Что, наука? Какая наука? Да занимайтесь своей наукой без урана – за триста лет вы, поди, еще и не такого наоткрываете! – примерно так звучало мнение подавляющего (и это мягко сказано) большинства.

Наутро Организация Объединенных Наций превратилась в головной офис всемирной горнодобывающей корпорации. Государственные границы сменились складами необогащенного урана, мечи в срочном порядке перековали на лопаты. Практически все способное держать в руках кирку население записалось добровольцами в шахтеры, посменно – по два-три месяца в году – добывая уран и все такое прочее. Пролетарии всех стран объединились с буржуа. Энди и Денди любезно предложили свою помощь. Они нарисовали на контурных картах места перспективной разработки, пусть раньше повышенной радиоактивности там и не наблюдалось. Они передали нам совершенно фантастические, но при этом хорошо читаемые чертежи устройств для добычи урана из бедных руд и обучили нас если не понимать их устройство, то по крайней мере успешно ими пользоваться. Они не шутили. Они хотели все до последнего грамма. А потом, когда процесс пошел без сучка без задоринки, они улетели на Бетельгейзе исполнять свою часть сделки.

Следующие два года оказались самыми восхитительными в моей жизни. И, думаю, точно так же чувствовали себя все остальные на Земле, правда, Альварес? Осознание того, что весь мир работает сообща, работает радостно и счастливо ради жизни… Лично я завербовался на Большое Невольничье озеро в Канаде, и сомневаюсь, чтобы кто-то моего возраста и сложения выдал на-гора больше урана, чем я.

Энди и Денди вернулись на двух здоровенных кораблях, экипажи которых состояли из безумных слизнеподобных роботов. Собственно, эти роботы и выполняли всю работу, пока Энди с Денди продолжали купаться в лучах славы. В эти свои едва не загораживающие небо корабли роботы со всего мира свозили на странных, спиралевидных летательных аппаратах обогащенные радиоактивные изотопы. Забавно, но никто не удосужился хотя бы вскользь поинтересоваться методами, которыми они извлекали изотопы из руды; всех нас интересовало только одно: ревитализаторы. Они действовали. И одно лишь это – ну, по крайней мере, по всеобщему мнению – и имело значение. Ревитализаторы работали. Онкологические заболевания исчезли, словно их вовсе не было; с заболеваниями сердца или печени тоже расправились довольно быстро. Насекомые, которых поместили для опытов в приземистый лабораторный корпус, прожили не пару недель, а целый год. Ну, а потом настал черед людей – врачи только головами качали, обследуя тех, кто уже прошел ревитализацию. По всей планете, в каждом более-менее крупном городе выстроились длинные молчаливые очереди к зданиям с ревитализаторами, которые очень скоро превратились в нечто большее, чем просто медицинские центры.

– Храмы! – восклицал Манизер. – К ним относятся как к храмам! На ученых, которые пытаются разобраться в принципе их действия, смотрят как на опасных психопатов, вламывающихся в детскую. И эти их крошечные моторы… я даже не спрашиваю больше, какая энергия приводит их в движение – я спрашиваю, есть ли у них вообще источник энергии!

– Поймите, – урезонивал его Троусон. – Сейчас, на первых порах, к ревитализаторам относятся как к величайшей ценности. Подождите немного, страсти улягутся, и вы получите возможность изучать их в свое удовольствие. А может, они работают на солнечной энергии?

– Нет! – решительно мотнул массивной башкой Манизер. – Это определенно не солнечная энергия – уж ее-то я быстро бы распознал. И я совершенно уверен в том, что их корабли – на чем бы там они ни летали – и эти ревитализаторы принципиально отличаются по используемой ими энергии. Насчет кораблей у меня вообще нет ни малейших догадок. А с ревитализатором, думаю, я смог бы разобраться. Если бы меня только допустили к одному из них… Вот идиоты! Так боятся, что я поломаю их драгоценную игрушку, и тогда им придется переться за эликсиром в соседний город!

Мы сочувственно похлопали его по плечу, но не могу сказать, чтобы меня его проблемы слишком уж волновали.

Энди и Денди улетели на той же неделе, по обыкновению велеречиво пожелав нам благополучия и доброго здравия. Чуть ли не все население планеты провожало их под завязку набитые радионуклеидами корабли воздушными поцелуями.

Спустя шесть месяцев ревитализаторы перестали действовать.

– Я все правильно понял?

Глядя на мое полное сомнений лицо, Троусон только кивнул.

– Свежая статистика подтверждает: смертность вернулась к уровню, державшемуся до появления гостей с Бетельгейзе. Или спросите любого врача… ну, не любого, а того, кто не связан ооновской подпиской о неразглашении. А когда об этом станет известно прессе, помяните мое слово, Дик, грядут беспорядки, и нешуточные.

– Но почему? – изумился я. – Что мы сделали не так?

Он расхохотался и смеялся долго, а затем оборвал эту вспышку чувств, лязгнув зубами. Потом встал и подошел к окну, за которым черноту небосвода сглаживало мягкое сияние звезд.

– Мы сделали не так только одно. Но – непоправимое. Мы им доверились. Мы совершили ту же ошибку, которую допускают все отсталые туземцы при встрече с более продвинутой цивилизацией. Манизер с Лопесом раскурочили-таки одну машину. И нашли источник энергии. Ее там почти не осталось, но для анализа хватило. Дик, мальчик мой, знаете, на чем она работала? На исключительно высокообогащенных радиоактивных элементах!

Потребовалась минута, а то и две, чтобы эта мысль достучалась до моего сознания. Потом я медленно, очень медленно опустился в кресло и открыл рот. Первые звуки, изданные мной, напоминали скорее сиплое кваканье, но в конце концов мне удалось выдавить из себя:

– Проф, вы хотите сказать, вся эта расщепляемая ерунда была нужна им самим? Для их собственных ревитализаторов? И все, что они делали на нашей планете, было тщательно продумано и спланировано? Чтобы они смогли вежливо и даже обаятельно обвести нас вокруг пальца? Но ведь это не… да нет, этого просто не может быть… с их-то продвинутой наукой они могли бы при желании завоевать нас как голых дикарей. Они могли бы…

– Нет, не могли бы, – возразил Троусон. Он отвернулся от окна и смотрел на меня, скрестив руки на груди. – Они старая, вырождающаяся раса, они не стали бы даже пытаться покорить нас силой. Не в силу этических принципов – вся эта грандиозная афера отлично характеризует их с этой стороны – но потому лишь, что им недостает для этого энергии, целеустремленности, да и просто интереса. Энди и Денди, возможно, одни из немногих оставшихся представителей своего вида, которые хоть как-то годны на то, чтобы разводить отсталых дикарей на жизненно необходимое им горючее для ревитализаторов.

В голове моей начали складываться картины возможных последствий. Я – тот человек, кто приложил максимум усилий к формированию положительного образа пришельцев; что станет со мной, если меня хоть каким-то боком свяжут с этой историей?

– А ведь без атомной энергии, проф, нам не видать космоса как своих ушей!

Он с горечью отмахнулся.

– Нас облапошили, Дик. Всю человеческую расу. Я догадываюсь, каково придется тебе, но подумай обо мне! Я главный простофиля, я виноват во всем. И ведь социология – мой хлеб! Как мог я не разглядеть подвоха! Как? Все признаки были налицо: отсутствие интереса к собственной культуре, чрезмерная интеллектуализация эстетики, гипертрофированный этикет… Даже первое, что мы у них увидели – корабль – избыточно декорирован для молодой, напористой цивилизации. Они совершенно определенно вырождаются; если подумать хорошенько, так все указывает на это. Одно то, чем они питают свои ревитализаторы – ну никак не тем, что мы ожидали… Да будь у нас их наука (хотя не факт, что мы вообще когда-нибудь достигнем их уровня), мы наверняка бы придумали что-нибудь рациональнее! И безопаснее. Стоит ли удивляться тому, что они не могли объяснить нам принципы своей науки – сомневаюсь, чтобы они сами хорошо понимали ее. Господи, да они просто расточительные, неадекватные и вороватые наследники некогда великой расы.

Меня преследовали собственные темные мысли.

– Но лохами-то в результате все равно оказались мы. Теми самыми лохами, которым расфуфыренные мошенники с Бетельгейзе продали Бруклинский мост.

Троусон кивнул.

– Ну, или кучкой бедных туземцев, продавших свой остров европейцам за пригоршню ярких стеклянных бус.

Но, конечно же, Альварес, мы оба ошибались. Ни я, ни Троусон не ожидали прорыва от Манизера, Лопеса и остальных. Как сказал Манизер, случись все это на несколько лет раньше, мы так и остались бы в заднице. Но человечество вступило в атомную эру еще до сорок пятого года, а люди вроде Манизера и Уинти занимались ядерными разработками еще в те времена, когда Земля изобиловала радионуклеидами. У нас имелись научные данные и такие инструменты, как, скажем, циклотрон или бетатрон. И – с позволения наших нынешних собеседников, Альварес – мы раса молодая и воинственная.

Все, что от нас требовалось, это как следует заняться наукой. И мы ею занялись. А все остальное, Альварес, – эффективное всемирное правительство, население, уже имеющее опыт коллективной работы, да и мотивация утереть нос ублюдкам – лишь помогало решению проблемы.

Мы накопили искусственных радионуклеидов и заправили ими ревитализаторы. Мы создали атомное топливо и работающие на нем космические корабли. Мы провернули все это достаточно быстро, и на этот раз мы целились не на ближнюю перспективу, не на Луну там и даже не на Марс. Нам нужен был звездолет. Он был нужен нам так сильно, так срочно, что мы получили и его. И вот мы здесь.

Объясни им ситуацию, Альварес, – так, как объяснил ее тебе я, только со всеми этими вывертами и экивоками, на которые способен только уроженец Бразилии с двадцатилетней практикой торговли на Востоке. Ты для этого самый подходящий человек – я так говорить не умею. Это единственный язык, который эти вырождающиеся слизни поймут, – значит, так и будем с ними говорить. Поговори с ними, с этими скользкими слизняками, с этими хитрожопыми устрицами без раковин… хотя нет, хитробрюхими, да. И не забудь упомянуть, что запас радионуклеидов, что они нагребли у нас, рано или поздно подойдет к концу. Обрисуй им это понагляднее. Сделай упор на том, что мы научились производить искусственные радионуклеиды и что у них наверняка найдется что-нибудь еще, представляющее для нас интерес сейчас или в обозримом будущем.

Скажи им, Альварес, что пора платить за проезд по тому Бруклинскому мосту, что они нам втюхали.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Этот рассказ – первый (во всяком случае, первый, написанный сознательно) из цикла «Вот идет цивилизация». Где-то в процессе написания «Освобождения Земли» я начал подумывать о серии рассказов, переносящих в будущее, в фантастический антураж то, что происходило в нашей истории, когда высокоразвитые в технологическом отношении культуры встречались с отсталыми в означенном отношении культурами – от ацтеков до таитян, от озера Сад до озера Титикака. Чтобы мы, земляне, стали индейцами с острова Манхэттен, а существа с Бетельгейзе – голландцами, минхеером Петером Минейтом и минхеером Петером Стейвесантом. И как вам, дорогие братья земляне (хотелось мне поинтересоваться), такие ощущения? Я поделился этой идеей с Джоном Кемпбеллом из «Поразительной научной фантастики», но он тогда как раз переживал увлечение дианетикой и попросил ввести в рассказ хотя бы одного положительного персонажа. Гораций Голд давно уже упрашивал меня написать рассказ для его журнала, «Галактики», вот я и позвонил ему, и рассказал, что мне хотелось бы сделать. Он буквально загорелся этой идеей; он сказал, ему хотелось бы напечатать у себя как можно больше юмористических рассказов. Он так жаждал заполучить эти рассказы, что, можно сказать, наступил на горло собственной песне и не делал того, что так бесило меня в наших дальнейших отношениях – пытаться переписать рассказ даже прежде, чем я успевал его закончить. Он сказал только: «Пожалуйста, пришли его ко мне как можно быстрее. Я его куплю, обещаю тебе».

Я написал, и он купил. И все-таки он оставался Горацием Голдом до мозга костей. Он никак не мог не тянуться пальцами к чужому творчеству. При всех бесконечных ссорах и прочих проявлениях вражды с Джоном У. Кемпбеллом, у них очень много общего. Оба относятся к своим авторам как к карандашам, записывающим рассказы, которые они, издатели, сами писать уже разучились. И хотя редакторы они оба великие, в качестве соавторов они не слишком чтобы желанны. Поскольку Горацию тогда, на раннем этапе наших отношений, очень хотелось, чтобы я писал для него и дальше, он внес в «Мост Бетельгейзе» совсем мало правок. Ну там пару-тройку прилагательных в три-четыре предложения… Я был в ярости. Но увы…

Разумеется, у меня оставались копии (на дешевой желтой бумаге под копирку – вам, юные читатели с экрана ноутбука, этого не понять). Но, как и в случае нескольких других моих рассказов, я об этих копиях не слишком заботился. Начать с дешевой желтой бумаги – разве мог кто-нибудь подумать тогда, что эти рассказы войдут со временем в серьезные сборники в твердых обложках? Короче, желтая бумага со временем пожелтела еще сильнее, а потом и вовсе рассыпалась. Я даже не могу вспомнить теперь, какие именно предложения переиначил Гораций. Поэтому вот: рассказ У.Тенна с приправой Горация Эл. Голда. Читайте на здоровье.

Написан в 1950 г., Опубликован в 1951 г.

Не могли бы вы чуточку поторопиться?

Все правильно. Наверное, мне положено испытывать стыд.

Но я писатель, а эта история слишком замечательна, чтобы позволить ей пропасть втуне. Тем более воображение мое иссякло, и я абсолютно не в состоянии придумать сколько-нибудь сносный сюжет; остается лишь придерживаться фактов. Что я и делаю.

Кроме того, рано или поздно кто-нибудь наверняка проболтается («Такие уж мы ненадежные твари», – так, кажется, сказал вилобородый?), почему бы тогда мне самому не поработать на свой карман.

Хотя кто знает, – возможно, на лугу перед Белым домом молока сейчас хоть залейся…

Но буду последователен. Итак, весь август я просидел дома, потея над рассказом, который мне вообще не следовало начинать. И вот однажды в мою дверь позвонили.

Я вскинул голову и громко сказал:

– Входите, не заперто!

Послышался привычный скрип петель. По коридору, которому, благодаря его бесконечности, я обязан тем, что моя арендная плата чуть ниже, чем у остальных жильцов нашего дома, зашлепали шаги. Походка была мне незнакома. Я замер в ожидании, занеся пальцы над клавиатурой пишущей машинки и с интересом поглядывая на дверь.

В комнату вошел маленький человечек, не больше двух футов ростом, одетый в зеленую тунику, едва доходящую ему до колен. У гостя была очень крупная голова, короткая рыжая борода клинышком, высокая остроконечная зеленая шляпа, и он все время бормотал что-то себе под нос. В правой руке он держал предмет, более всего смахивающий на позолоченный карандаш; в левой – скрученный пергаментный свиток.

– Ага, ты, – гортанно произнес он, тыча в мою сторону бородой и карандашом. – Ты, должно быть, и есть писатель?

Я с трудом проглотил ком в горле, но, что интересно, каким-то образом мне удалось утвердительно кивнуть головой.

– Хорошо. – Взмахом карандаша он сделал пометку у себя в свитке. – На этом регистрация закончена. Следуй за мной.

Я попытался протестовать, но он схватил меня за руку – ощущение было такое, словно на мне защелкнули стальные наручники, – благожелательно улыбнулся и потопал вместе со мной к выходу. Время от времени он взлетал в воздух, но, заметив свою оплошность, снова опускался на пол.

– Что?.. Кто?.. – бормотал я, спотыкаясь и то и дело с шумом врезаясь в стену. – Постойте… кто… вы…

– Пожалуйста, не поднимай шума, – воззвал он ко мне. – Предполагается, что ты существо цивилизованное. Если хочешь, задавай разумные вопросы, но только сначала как следует сформулируй их для себя.

Я задумался над его словами, а он тем временем закрыл дверь моего жилья и потащил меня вверх по лестнице. Не могу сказать, насколько хорошо работало его сердце, зато он точно обладал силой по меньшей мере десяти человек. Ощущение было такое, словно моя рука – древко, а я – полощущийся на ветру флаг.

– Нам что, наверх? – спросил я в качестве пробного шара, раскачиваясь над лестничной площадкой.

– Естественно. На крышу. Там мы припарковались.

– Припарковались?

У меня мелькнула мысль о вертолете, затем о метле. А еще был кто-то… как там его?.. ну, который летал на спине орла.

С мешком мусора в руках из своей квартиры вышла миссис Флуджелмен, живущая этажом выше. Она открыла крышку мусоропровода, собралась было кивнуть мне – обычное утреннее приветствие – и замерла, увидев моего спутника.

– Да, припарковались. То, что вы называете летающим блюдцем. – Он заметил удивленный взгляд миссис Флуджелмен и, проходя мимо, воинственно выставил в ее сторону бороду. – Да, именно так я и сказал – летающее блюдце! – рявкнул он в расчете на ее уши.

Миссис Флуджелмен ретировалась в свое жилище с полным мешком мусора в руках и беззвучно закрыла за собой дверь.

Возможно, то, что я обычно пишу ради хлеба насущного, подготовило меня к переживанию подобного рода. Как бы там ни было, услышав его ответ, я почувствовал себя лучше. Карлики и летающие блюдца хорошо сочетаются друг с другом; как молоточек и камертон.

Оказавшись на крыше, я пожалел, что не успел надеть куртку. Очевидно, путешествовать придется с ветерком.

Летающее блюдце – в отличие от тех, которые мы покупаем в магазине, – имело около тридцати футов в диаметре и явно предназначалось не только для осмотра местных достопримечательностей. В центре, где в блюдце имелась выемка, лежала огромная груда коробок и тюков, прикрепленных крест-накрест множеством мерцающих нитей. Там и здесь в этой груде поблескивали совершенно незнакомые мне металлические механизмы без упаковки.

Используя одну из моих верхних конечностей в качестве рукоятки, карлик пару раз крутанул меня и с легкостью зашвырнул в блюдце. Пролетев около двадцати футов, я приземлился точно поверх наваленной груды. Я еще был в воздухе, когда золотистые нити метнулись, обхватили меня, словно эластичная сеть, и скрутили крепче тройки верзил-охранников, обезвреживающих грабителя банка. Метнув меня, как ядро, карлик промычал что-то с энтузиазмом и собрался сам залезть на борт.

Внезапно он остановился и оглядел крышу.

– Ирнгл! – взревел он, как океанский лайнер. – Ирнгл! Бордже модганк!

Барабанная дробь шагов прогрохотала так быстро, что почти слилась в один звук. Десятидюймовый двойник моего могучего спутника – правда, за минусом бороды – перемахнул через ограждение и прыгнул в летающее суденышко. Юный Ирнгл бордже модганкнул, подумал я.

Отец (?) подозрительно посмотрел на него и медленно зашагал в ту сторону, откуда тот прибежал. Остановился и сердито погрозил юнцу пальцем.

Сразу за дымоходом торчала целая гроздь телевизионных антенн, перекошенных по отношению друг к другу. Некоторые вообще оказались старательно скручены вместе; другие завязаны изящными бантами. Сердито ворча и качая головой, так что рыжая остроконечная борода двигалась наподобие маятника, старик развязал узлы и осторожно поправил антенны. Потом он слегка согнул ноги в коленях и без разбега совершил один из самых впечатляющих прыжков, которые мне когда-либо приходилось видеть.

И как только он коснулся днища гигантского блюдца, мы взлетели. Прямо вверх.

Придя в себя настолько, что содержимое желудка больше не просилось наружу, я заметил, что рыжебородый старик управляет движением блюдца с помощью металлического предмета яйцевидной формы, который он держал в правой руке. Когда мы поднялись на приличную высоту, он ткнул «яйцом» в сторону юга, и мы полетели в том направлении.

«Какая-то лучистая энергия?» – гадал я. Хотя, чтобы делать выводы, явно недостаточно информации. И тут меня словно обухом по голове ударило – я ведь так и не задал свои вопросы! Однако вряд ли можно было меня за это ругать. Еще бы, в разгар утра приходит карлик с огромными головой и руками, отрывает вас от пишущей машинки – мало кто в такой ситуации способен ухватить суть проблемы и задать соответствующие вопросы. Но зато теперь…

– Учитывая временное затишье, – начал я в меру бойко, – и тот факт, что ты владеешь английским, я хотел бы прояснить для себя некоторые волнующие проблемы. Например…

– Ответ на свои вопросы получишь позже, а пока заткнись. – Золотистые пряди с привкусом антисептика облепили мне рот, и я почувствовал, что не могу разжать челюсти. Я беспомощно замычал, и рыжебородый сердито посмотрел на меня. – Как они все-таки отвратительны, эти люди! – сказал он и улыбнулся во все лицо. – И как нам повезло, что они так отвратительны!

Остальная часть полета прошла без приключений, если не считать встречи с самолетом, следующим в Майами. Пассажиры, прильнув к иллюминаторам, возбужденно указывали на нас руками и, похоже, что-то кричали, а какой-то толстяк схватил явно не дешевую камеру и успел сделать несколько снимков. К несчастью, заметил я, он не позаботился снять с объектива крышку.

Рыжебородый капитан встряхнул свое металлическое яйцо, я мгновенно ощутил ускорение, и самолет остался далеко позади. Ирнгл устроился на крыше того, что походило на большой автомат по продаже прохладительных напитков, и показывал мне оттуда язык. Я отвечал ему свирепыми взглядами.

Тут до меня дошло, что маленький озорник сильно напоминал эльфа. А его папаша – теперь уже их родственная связь не вызывала сомнений – смахивал на гнома из немецких сказок. Отсюда следовало, что… что… Я дал своим мозгам целых десять минут на раскачку, после чего сдался. Вообще-то иногда этот метод срабатывает. Самовнушение вместо логики, так я это называю.

Я замерз, но в остальном воспринимал ситуацию как нормальную и ожидал ее дальнейшего развития с интересом и даже гордостью. Быть избранным чужеземной расой – и, кто знает, возможно, единственным представителем от всего населения Земли – ради какой-нибудь важной цели! Оставалось надеяться, что этой целью не была вивисекция.

Как вскоре выяснилось, на этот счет я мог не волноваться.

Спустя недолгое время мы причалили к чему-то огромному, что, в рамках той же терминологии, можно было назвать летающей суповой тарелкой. Мне казалось, что далеко внизу, под всеми этими пухлыми, мягкими облаками лежит штат Южная Каролина. А еще мне казалось, что эти мягкие, пухлые облака искусственные. Наше блюдце целиком прошло сквозь дыру в днище летающей суповой тарелки. Сверху она была накрыта другой такой же, только перевернутой вверх дном, и все вместе представляло собой полый диск около четверти мили в диаметре. Летающие блюдца, набитые разнообразными предметами, карликами и людьми, сновали вверх и вниз по широкому пространству между огромными поблескивающими механизмами.

Стало ясно, что насчет своей избранности я ошибался. Вместе нас было много, мужчин и женщин, – хотя в каждом летающем блюдце находилось по одному. Наверно, это официальная встреча представителей двух великих рас, решил я. Только почему наши друзья не сделали все как положено – через ООН? Может, встреча неофициальная? Потом я вспомнил комментарии рыжебородого относительно людей и забеспокоился.

Справа от меня полковник с лицом, похожим на масляный бочонок, покусывал карандаш и время от времени делал какие-то заметки. Слева высокий мужчина в сером костюме из гладкой блестящей ткани отогнул рукав, посмотрел на часы и громко вздохнул, явно в нетерпении. Прямо надо мной две какие-то женщины на соприкасающихся краях своих блюдец склонили друг к другу лица. Обе говорили одновременно и кивали в такт словам головами.

На каждом летающем блюдце имелся по крайней мере один эквивалент моего рыжебородого авиатора. Я заметил, что, хотя женщины-карлицы также имели бороды, все-таки они обладали женственностью; правда, степень ее я бы оценил в половину той, что присуща нашему слабому полу.

Внезапно над нашими головами появилось изображение карлика с рыжей раздвоенной бородой, похожей на вилы. Он подергал по очереди каждую ее половину и улыбнулся всем нам.

– Чтобы скорректировать впечатление, наверняка сложившееся в умах многих из вас, – сказал он, негромко посмеиваясь, – я позволю себе парафразировать вашего великого поэта Шекспира: я здесь с целью похоронить человечество, а не превозносить его.

Вокруг послышалось испуганное бормотание.

– Марс, – донеслось до меня справа, со стороны полковника. – Спорю, что они с Марса. Еще Герберт Уэллс предсказывал это. Грязные красные маленькие марсиане. Ну, пусть только попробуют!

– Красные, – повторил человек в сером костюме. – Красные?

– Вы когда-нибудь… – начала было одна из женщин. – И это способ завязывать знакомство? Никакого воспитания! Типичный иностранец!

– Однако, – невозмутимо продолжал вилобородый, – чтобы похоронить человечество как должно, мне понадобится ваша помощь. Я имею в виду не только собравшихся здесь, но и других вам подобных, которые в этот момент по всему миру на множестве языков слышат мои слова в точно таких же кораблях. Нам нужна ваша помощь, – и, поскольку мы прекрасно осведомлены о некоторых ваших весьма своеобразных талантах, мы абсолютно уверены, что получим ее!

Он дождался, пока лес из поднятых кулаков, раскачиваемый шквалом проклятий, утих; выждал, пока присутствующие в аудитории противники негров и евреев, католиков и протестантов, англофобы и русофобы, вегетарианцы и фундаменталисты в образных выражениях причислили двухбородого каждый к своей собственной группе, которую ненавидели, и смешали с грязью.

Затем, когда настал период относительного затишья, мы услышали следующий откровенный в своей грубости рассказ, произнесенный с оттенком презрения, хотя и не без красочных выражений.

Вокруг нашей жалкой системы с девятью планетами существует огромная и сложная галактическая цивилизация. Множество различных видов входящих в нее разумных существ объединились в мирную федерацию с целью торговли и взаимного прогресса.

В этой федерации имеется специальное бюро, отслеживающее появление и развитие новых разумных рас. Несколько тысячелетий назад представители этого бюро посетили Землю с целью изучить весьма изобретательных животных, в последнее время замеченных на планете, и вынести им свою оценку. Животные были сертифицированы как разумные с высоким культурным потенциалом, Землю закрыли для туристских маршрутов, и специалисты-социологи начали обычное в таких случаях детальное исследование.

– В результате этого исследования, – вилобородый мягко улыбнулся нам сверху, – они пришли к выводу, что так называемая человеческая раса нежизнеспособна. Иными словами, хотя составляющие ее отдельные индивидуумы обладают мощным инстинктом самосохранения, вид как целое имеет суицидальные тенденции.

– Суицидальные?! – воскликнул я вместе с остальными.

– Именно. Этот вывод вряд ли должен вызвать много возражений со стороны наиболее честных из вас. Высокоразвитая цивилизация есть продукт общественной жизни, а человеческое общество всегда имело тенденцию уничтожать себя. Фактически, если ваша жалкая цивилизация и имеет какие-либо достижения, то их можно рассматривать как побочный эффект развития средств массового уничтожения.

– У нас бывали и мирные периоды братских отношений, – хрипло произнес голос с противоположной от нас стороны летающей тарелки.

Большая голова медленно закачалась из стороны в сторону. Непонятно почему, но именно в этот момент я заметил, что радужная оболочка глаз у двухбородого целиком черная.

– Не было их у вас. Да, время от времени возникал островок культуры здесь, оазис сотрудничества там; но они неизбежно распадались при контакте со стандартными представителями вашего вида – воинами. Со временем воины сами терпели поражение, и тогда те, кто их захватил, в свою очередь становились воинами. В результате суицидальная деформация лишь усиливалась, становясь доминирующей. Ваше прошлое можно рассматривать как обвинительный акт человечеству, а ваше настоящее… ваше настоящее близко к тому, чтобы ваша «мечта» осуществилась. Однако хватит об этом столь характерном для вас убийственном вздоре – давайте вернемся ко дню сегодняшнему.

В федерации господствует убеждение, что не следует мешать видам с суицидальными наклонностями реализовывать свою судьбу. Фактически даже поощряется помогать им приближаться к тому исходу, которого они так страстно желают; правда, избегая действовать напрямую.

Природа не выносит склонные к самоуничтожению сообщества даже больше, чем пустоту. Логика проста: едва возникнув, и то и другое прекращает свое существование.

Социологи экстраполировали предполагаемую дату, когда человечество самоуничтожится. Планета была отнесена к необитаемым мирам типа вашей Земли и предназначена для использования таким видом разумных существ, который имеет избыток народонаселения и может здесь жить. Этим видом стали рыжебородые карлики.

Мы послали сюда своих представителей, чтобы они, так сказать, приглядывали за нашей будущей собственностью. Однако примерно девятьсот лет назад, когда вашему миру осталось существовать еще шесть тысяч лет, мы решили ускорить дело, поскольку на нашей планете прирост населения осуществляется очень быстро. Галактическая федерация дала нам разрешение стимулировать процесс вашего технологического развития в направлении более раннего суицида. Федерация, однако, поставила условием, чтобы каждый раз, когда представителю вашей расы будет подброшена та или иная идея, ему должна быть честно описана ситуация, то есть чтобы он понимал свою ответственность за дальнейшую судьбу человечества. Так мы и делали: отбирали тех, кому предстояло сделать выдающиеся открытия в области техники или науки, затем объясняли избранному ценность этого открытия и вместе с тем его отдаленные последствия с точки зрения ускорения процесса, ведущего к массовому самоубийству вашей расы.

Я почувствовал, что мне становится трудно смотреть в его огромные глаза.

– Во всех случаях… – гулкое грохотание голоса ощутимо смягчилось. – Во всех случаях, раньше или позже, избранный нами человек объявлял об открытии как о своем собственном, сообщал о нем другим и извлекал из этого соответствующую выгоду. Иногда впоследствии некоторые из этих людей основывали благотворительные фонды, присуждающие премии тем, кто достиг больших успехов на поприще мира и братства между народами. Однако из-за возрастания общего количества циркулирующей в мире валюты выплаты этих фондов оказывались не столь уж велики. Люди, с которыми мы имели дело, во всех без исключения случаях предпочитали получать личную выгоду ценой укорачивания жизни своей расы…

Гномы, эльфы, кобольды! Их интересовали отнюдь не проказы – я глянул на Ирнгла, притихшего под грозным взглядом отца, – и не скрытое в земле золото; они помогали людям, но для этого у них были свои собственные резоны. Они учили их плавить металлы и создавать механизмы, подсказывали, как доказать бином Ньютона в одной части мира и как более эффективно вспахать поле в другой.

В итоге люди должны были исчезнуть с лица Земли… чуточку раньше.

– Но, к несчастью… Увы, к несчастью, кое-что пошло не так, как предполагалось…

Все мы дружно вынырнули из тяжких раздумий и с надеждой посмотрели вверх – домохозяйки и матросы, проповедники и артисты, все, кто здесь были. И вот что мы услышали дальше.

По мере приближения дня «К» (очевидно, имелся в виду конец человечества) некоторые из кобольдов, намеренных эмигрировать, набивали свои летающие блюдца имуществом и сажали туда семьи. Преодолев пространство в большом судне, наподобие того, в котором мы находились сейчас, они занимали позиции в стратосфере, ожидая возможности дать название планете, лишь только ее теперешние обитатели пустят в ход свое последнее изобретение – ядерное оружие, как в прежние времена они с успехом применяли баллисты и авиацию.

Самые нетерпеливые опускались на поверхность, чтобы присмотреть места для будущих домов. И тут они, к своему разочарованию, обнаружили, что в чисто математические прогнозы социологов вкралась крошечная, но досадная ошибка. Предполагалось, что человечество самоуничтожится вскоре после овладения атомной энергией. Однако – возможно, в результате очередного «подталкивания» – технологическая инерция пронесла нас мимо ураново-плутониевого расщепления сразу к так называемой водородной бомбе.

Армагеддон как следствие применения урановой бомбы ликвидировал бы нас в наиболее удовлетворительном и гигиеничном виде, в то время как взрыв нескольких водородных бомб привел бы к полной стерилизации планеты вследствие некоей побочной реакции, в настоящее время нам неизвестной. Если «очищение» произойдет именно таким способом, на Земле не только погибнет все живое, но она станет недоступна для обитания на протяжении миллионов лет.

Естественно, кобольдов такая перспектива не обрадовала. В соответствии с Галактическим Законом они не могут защищать свое имущество путем активного вмешательства. Им остается одно – обратиться к нам с предложением.

Любое государство, которое гарантирует приостановку производства водородной бомбы и уничтожение тех, которые уже созданы, – причем рыжебородые карлики имеют надежные методы проверки того, насколько эти гарантии отвечают действительности, – любое такое государство получит в свое распоряжение необыкновенно смертоносное оружие. Это оружие предельно просто в обращении и так откалибровано, что с его помощью можно мгновенно и безболезненно уничтожить любое количество людей, вплоть до миллиона.

– Преимущество такого оружия по сравнению с водородной бомбой, с которой не только сложно управляться, но которую еще нужно и физически доставить к цели, – добродушно продолжал свои разъяснения с потолка вилобородый, – должно быть очевидно для любого из вас! И, учитывая наши интересы, оно уничтожит людей в массовом порядке, не причинив вреда…

В этот момент поднялся такой шум, что я больше не расслышал ни слова из сказанного. По правде говоря, я и сам вопил как резаный.

– …не причинив вреда полезным и совместимым с нашими жизненным формам…

– А-а! – закричал смуглый плотный человек в ярко-красной спортивной рубашке и таких же брюках. – Убирайтесь туда, откуда пришли!

– Вот именно! – сердито вторил ему кто-то. – Вы тут никому не нужны! Заткнись, эй! Заткнись!

– Убийцы! – дрожащим голосом сказала одна из женщин рядом со мной. – Убивать беззащитных людей, не сделавших вам ничего плохого! Вас самих убить мало!

Полковник встал на носки, грозя указательным пальцем изображению на потолке.

– Мы и без вас проживем, – начал он раздраженно, но на мгновение замолчал, задохнувшись. – Мы все делаем как надо, говорю я вам, и нам не нужны… не нужны…

Вилобородый терпеливо ждал, пока мы успокоимся.

– Взгляните на это вот с какой стороны, – вкрадчиво продолжал он. – Вы собираетесь самоуничтожиться – вы знаете об этом, мы знаем об этом, все в галактике знают об этом. Какая вам разница, как именно это произойдет? По крайней мере, наши методы позволят вам уйти из жизни с наименьшими страданиями. При этом уцелеет и на самом деле очень ценное имущество – то есть Земля, – имущество, которое станет нашим после того, как вы освободите ее. И вы умрете от оружия, гораздо более соответствующего вашим разрушительным наклонностям, чем любое, которое вы использовали до сих пор, включая атомные бомбы.

Он замолчал и распростер свои шишковатые руки навстречу нашей бессильной ненависти.

– Поразмышляйте над этим – просто поразмышляйте над этим: миллион смертей одним поворотом рычага! Есть ли другое оружие, способное на такое?

Возвращаясь на север с рыжебородым и Ирнглом, я провожал взглядом летающие блюдца, скользящие во все стороны по нежно светящемуся летнему небу.

– Все эти люди – честные, ответственные граждане. Не глупо ли рассчитывать, что они станут трезвонить о том, как можно самым эффективным способом перерезать им же глотки?

Рыжебородый пожал обтянутыми зеленой тканью плечами:

– Если бы речь шла о других расах, да. Но только не когда дело касается вас. Галактическая федерация настаивает, чтобы ваша общественность или правительство узнали об этом оружии от достаточно разумного представителя вашей же расы, полностью владеющего ситуацией и имеющего достаточно времени на обдумывание последствий такого откровения.

– И вы думаете, что мы сделаем это? Вопреки всему?

– О да, – со спокойной уверенностью заявил карлик. – Вследствие всего. К примеру, каждый из вас был отобран с учетом того, какую личную выгоду он может извлечь из этого откровения. Раньше или позже, искушение непременно окажется настолько велико, что угрызения совести отступят; в конце концов, все вы придете к этому. Согласно Шалмру, каждый член тяготеющей к самоубийству расы способствует уничтожению всех окружающих, хотя заботливо оберегает свое личное существование. Неприятные создания – вы, люди, но, к счастью, век у вас короткий!

– Один миллион, – пробормотал я. – По чьему-то капризу. Готов поспорить, мы что-нибудь…

– В самом деле. Вы изобретательная раса. А теперь, если не возражаешь, вон она, твоя крыша. Мы с Ирнглом немного торопимся, а нам еще нужно продезинфицировать… Спасибо.

Я глядел им вслед, пока они не исчезли за облаками. Потом заметил, что одна из телеантенн завязана в петлю – наверное, отец Ирнгла ее проглядел, – и поплелся по лестнице вниз.

Я много думал об этом с августа. Сначала злился. Потом впал в мрачные раздумья. Потом начал злиться снова.

Время от времени в прессе появлялись сообщения о летающих блюдцах, но ни словом не упоминалось о сверхоружии, которое мы получим, если демонтируем свои водородные бомбы. Но если кто-то и проболтался, как я узнаю об этом?

В том-то и дело. Ладно, я писатель, если это слово применимо к тому, кто пишет научную фантастику. И у меня на руках есть история, которую можно превратить в ходкий товар. Вообще-то я не собирался использовать этот материал, но случилось так, что как раз сейчас мне позарез нужны деньги, а в голове у меня по-прежнему пусто. И почему, спрашивается, именно я должен быть крайним?

К этому моменту кто-нибудь уже наверняка проболтался. Если не здесь, у нас, то в какой-нибудь другой стране. А я писатель, и мне нужно зарабатывать себе на жизнь. И эта история выглядит, как самая что ни на есть фантастика, и кто просит вас верить ей?

Только… Только я должен подать им знак. Знак, благодаря которому правительство сможет вступить в контакт с кобольдами, сможет дать им понять, что оно заинтересовано в сделке, в получении этого оружия. И я намерен подать такой знак.

Но у меня нет удовлетворительного окончания этой истории. Она нуждается в заключительной реплике. И знак – как раз эта реплика и есть, причем, с моей точки зрения, превосходная. Ну… если уж я решился рассказать столько… почему бы и не…

Это знак, с незапамятных времен установленный между кобольдами и человеком. Все очень просто: оставьте чашку с молоком перед порогом Белого дома.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Когда я писал этот рассказ, я жил по соседству с Лестером дель Реем, в неотапливаемой квартире за пятнадцать долларов в месяц на Вест-Энд-авеню, в Нью-Йорк-сити, с ванной на кухне и абсолютно невменяемой хозяйкой, прихожанкой Анонимных алкоголиков. Позднее здание стало частью строительной площадки сегодняшнего Линкольн-центра. Я занимал крохотулечную трехкомнатную квартирку в конце самой длинной прихожей, которую я когда-либо видел, – в два или три раза больше квадратных метров, чем в вестибюле. Эту квартиру и прихожую я использовал в прологе «Не могли бы вы чуточку поторопиться?». Название, разумеется, я одолжил у Льюиса Кэрролла, у запутанных нетерпеливых вопросов, заданных гусенице. Ну а тема…

Тема была научно-фантастической, – пять лет прошло после Хиросимы и Нагасаки, и каждое построенное в предместье здание горделиво демонстрировало мощное бетонное покрытие, предназначенное для защиты от бомб: Атомная Погибель.

Я часто ходил в гости к Лестеру, затевал с ним споры об атомной погибели, споры, начинавшиеся с мягкого урбанистического протеста и заканчивавшиеся крикливым, вопящим, почти-что-бросающимся-вещами аргументом. В спорах Лестер был совершеннейшим безумцем. Загнанный в угол, он начинал юргенизировать, то есть начинал забрасывать меня цитатами авторитетных мыслителей, по большей части выдуманных (я создал этот глагол в честь Лестера, взяв имя героя произведений Кейбелла – Юргена). Рэнди Гаррет, в ходе схожих баталий с Лестером, записал название книги, процитированной Лестером, имя автора, издательство и даже, черт его дери, год выпуска. Все это Рэнди пытался проверить, причем не только в Нью-Йоркской общественной библиотеке, но и в библиотеке Конгресса. Он огласил Лестеру результат своих изысканий в присутствии четырех писателей-фантастов. «Нет такой книги! – заявил он с видом триумфатора. – Нет записей о ее публикации, ни одной, ни единой, ни однюшенькой!» Лестер выглядел довольным. Он пожал плечами. «Что за чушь насчет библиотеки Конгресса, – сказал он. – Я предполагал такое скудное оправдание. Такая смехотворная незавершенность присутствует в каждом важном вопросе. Вам бы следовало научиться использовать Бодлеанскую библиотеку Оксфорда. Последний раз, на моей памяти, у них в наличии было две копии, причем одна – в отличнейшем состоянии!»

Рэнди просто-таки перекосило от ярости и разочарования. Он сунул левый кулак в рот и прикусил зубами. Он поклялся, что отныне целью его жизни станет проникновение в Оксфорд и посещение оной библиотеки. К сожалению, позднее его хватил удар и он так и не осуществил свое намерение.

Мой спор с Лестером по проблеме ядерного безумия начался с того, что он поинтересовался: «А ты, случайно, не из тех, кого приводит в ужас сам факт существования ядерного оружия?» Когда я ответил утвердительно – потому что меня и впрямь приводит в содрогание одна мысль о ядерном оружии, – он усмехнулся и в своей излюбленной кемпбелловской манере заявил: как это маловероятно, чтобы кто-нибудь, одержимый проблемой самосохранения, спровоцировал применение такого оружия. Кто допустит нечто подобное – угрозу уничтожения всей планеты? Не говоря о том, что лидеры стран стали таковыми благодаря выдающемуся интеллекту. «Да неужели? – сказал я. – А как насчет Гитлера в его бункере, к которому пробивались русские? Если бы какой-нибудь лейтенантик пришел к нему и рассказал, что изобретено оружие, способное испарить наступающую русскую армию, но оно также может уничтожить и весь мир, – что, ты думаешь, он бы ответил?» Лестер немедленно возразил, сославшись на «Мою борьбу», что Гитлер вовсе не хотел уничтожать мир. Он добавил к этому авторитетные мнения двух французских генерал-лейтенантов, имена которых ничего мне не говорили, и завершил свою тираду мнением лица, ответственного за ядерную программу, чье имя и должность, как я понял, Лестер моментально выткал из тончайштх воздушных струй.

Тогда, увы, я начал орать. Лестер заорал в ответ. Мы повышали и повышали этот накал страстей до тех пор, пока пьянчужка, также живущая в этом доме, не пересекла коридор и не спросила, не можем ли мы поделиться с ней стаканчиком виски?

Я удалился, продолжая орать через плечо. В это время я открыл дверь и стал пересекать длиннющий коридор, и на меня навалилось французское l’esprit d’escalier (l’esprit du vestibule?), и я обдумывал, что бы еще такого сказать. Тогда я вдруг понял, каким образом могу высказать все то, что мне хотелось бы сказать по этому поводу. Я вошел в квартиру, сел за машинку-«Ремингтон» и описал все это представление. О’кей, аргумент аргументом, но я нуждался в деньгах, чтобы оплатить просроченную ренту моей домовладелице.

Написан в 1950 г., опубликован в 1951 г.

Дом, исполненный сознания своего долга

«Быть… быть бесформенным, покинутым… всегда…»

Всегда? Мысль слепо нащупывала хоть малейшую потенциальную возможность… И однажды… Необходимость, нужда… Это было что-то… Нет, кто-то, кто… нуждался… Кто-то нуждался? Сознание проснулось!

Появилось живое существо… гордое от того, что стало владельцем… но почему-то тоскующее. Совсем непохожее на его первую любовь, это существо имело странные, примитивные понятия. Они были такими… болезненными, такими… мучительными, что никак не складывались во что-то определенное. Но у него снова появилась цель – и, более того, желание…

Без рассуждений, руководствуясь только любовью, он потек туда, куда следовало, неуклюже выгибаясь то так, то эдак, но постепенно обретая все более четкие формы.

Захолустная канадская дорога была труднопроходима даже для этого роскошного автомобиля на гусеничном ходу. Словно прося прощения, металл гусениц пронзительно взвизгивал, скребя по скрытому слоем грязи скальному грунту. Ярко-желтый автомобиль кинуло вправо, затем, сопровождаемый мрачными аккордами чавкающего за бортом месива, он выровнял ход.

– А ведь я была так счастлива в своей сыроварне, – несколько театрально произнесла Эстер Сакариан, вцепившись коротко остриженными, никогда не знавшими маникюра ногтями в бледно-лиловую обивку переднего сиденья. – У меня была собственная маленькая лаборатория, аккуратно подписанные образцы ежедневной продукции молока и сыра; вечером я по бетонным тротуарам могла вернуться домой, или провести время в ресторане, или пойти в кино. Но где там! Филадельфия была для меня недостаточно хороша! Нет, мне понадобилось…

– Ночью была гроза, это все она виновата. Обычно дорога тут вполне приличная, – пробормотал Пол Маркус, сидящий от Эстер слева.

Ловким движением носа вернув на место сбившиеся очки, он сконцентрировался на невозможной задаче – пытался определить по виду, где перед ними дорога, а где болотная топь.

– Нет, мне зачем-то понадобилось перебраться к Большому Медвежьему озеру, где ни один старатель не принимает меня всерьез, а все мужчины просто отвратительны. Приключений захотелось – ха-ха! Ну, что хотела, то и получила. Так сказать, последняя дань детству. Я провожу свои дни, очищая воду для насквозь пропитавшихся виски физиков-атомщиков. И каждую ночь спрашиваю Бога: это и есть мои приключения?

Маркус объехал карликовую красную ель, победоносно выросшую прямо перед носом машины.

– Еще пару минут, Эс. Сорок акров самой плодородной земли, которую, как все говорят, канадское правительство когда-либо пускало в продажу. И небольшой холм сразу возле дороги – естественное основание для коттеджа под названием «Мыс Код», о котором Каролина мне все уши прожужжала.

Эстер шутливо ткнула его в плечо:

– Говорить об этом в Бостоне и строить коттедж в Северной Канаде – не разные ли это вещи, как тебе кажется? Вы еще даже не женаты.

– Ты не знаешь Каролину, – уверенно заявил Маркус. – Кроме того, мы будем всего в сорока милях от Литл-Ферми, а ведь городок все время растет. Наша залежь раз в десять раз богаче той, что на шахте «Эльдорадо» в Порт-Радии. Если так будет продолжаться и дальше, мы начнем добывать столько урана, что сможем построить мощный завод, который станет основой индустриального развития всего Западного полушария. Оживится бизнес, недвижимость взлетит в цене…

– Выходит, это к тому же и хорошее вкладывание денег? Чистейшей воды утопия! Вроде твоей убежденности в том, что жизнь, проведенная в тесном мирке Бикн-стрит, способна сформировать такую комбинацию горничной и госпожи, которую ты хотел бы видеть в качестве своей жены.

– Ну вот, теперь ты говоришь прямо как наш сумасбродный док Коннор Кунц, когда я на чистом вдохновении обыгрываю его в шахматы, несмотря на то что он играет по всем канонам классической игры по методу Капабланки. Для полного счастья тебе нужен какой-нибудь костоправ из девятнадцатого столетия. Все, что ему требуется, – это подруга со спокойным характером и хорошей наследственностью, которая была бы поглощена своей работой и не мешала ему спокойно делать свое дело. Мне не нужна подруга – я хочу иметь жену. Никакая служанка, которую может предложить…

– Доктор Кунц – неудачное сочетание непристойности с рационализмом. И я никогда даже косвенно не давала понять, что имею на тебя какие-то виды.

– …агентство по найму, – не обращая на ее реплику внимания, продолжал он, – не способна сочетать в себе умение справляться с житейскими проблемами с заботливостью и привлекательностью жены. Машина не замена живому человеку; глупо ждать от машины всепрощающей любви и понимания. Нет, я женюсь на Каролине не просто ради того, чтобы иметь кого-то, кто поцелует меня, когда готовит мое любимое блюдо…

– Ну конечно нет! Хотя, согласись, удобно – знать, что ты все равно получишь обед. Чего не будет, если ты женишься, скажем… ну, скажем, на женщине-бактериологе, которая работает, как и ты, и к концу дня устает не меньше. Да здравствует двойной стандарт! Но пусть это останется за скобками.

Худощавый молодой человек резко остановил машину, готовый разразиться потоком возмущенных восклицаний, и повернулся к своей приятельнице. Эстер Сакариан относилась к тому типу покладистых с виду женщин, чьи замечания обладают удивительной способностью выводить мужчин из себя.

– Послушай, Эс, – горячо начал он, – социальное развитие и вытекающая из него концепция самовыражения личности – все это, конечно, хорошо, однако люди все еще делятся на мужчин и женщин. Женщин – за исключением тех, кто не умеет приспособиться к окружающей обстановке…

– Вот это да! – в голосе Эстер послышались уважительные нотки, когда она глянула ему через плечо. – Ты на славу потрудился! Похоже, он изготовлен не заводским способом, Пол. Однако это, наверно, чертовски дорого стоило – доставить все эти детали в такую даль. И ты в одиночку собрал его всего за неделю? Отличная работа.

– Буду очень тебе признателен, если ты перестанешь нести чушь и объяснишь…

– Твой дом… Твой коттедж «Мыс Код»! Он – само совершенство!

– Мой… что? – Пол Маркус резко обернулся.

Эстер закрыла за собой дверцу и осторожно зашагала по грязи.

– Спорю, ты его уже и обставил, по крайней мере, отчасти. И натащил туда целую кучу кухонных принадлежностей, которые тебя с ума сводят. Ну и хитрый же ты, старина! «Поедем, Эс, я купил участок и хочу посоветоваться с тобой, где лучше поставить дом!» Давай вылезай! Можешь быть доволен – я сражена. И не беспокойся, я не расскажу твоей девушке о том, что видела.

Она поднималась по заросшему кустарником склону холма к бело-зеленому коттеджу, и Маркус, словно завороженный, не мог оторвать взгляда от ее отнюдь не женственных голубых джинсов; лицо его выражало все, что угодно, только не самодовольство.

Когда он подошел, Эстер яростно толкала дверь, но та не открывалась.

– Какой смысл запирать дверь в такой глуши? Если кому-то и взбредет в голову забраться сюда в твое отсутствие, они запросто могли бы разбить окно. Ну, что стоишь с таким глубокомысленным видом? Доставай ключ и открывай!

– К… ключ?..

С видом совершенно сбитого с толку человека он достал из кармана брелок для ключей, некоторое время растерянно смотрел на него и запихнул обратно. Провел рукой по светлым спутанным волосам и прислонился к двери. Она открылась.

Маркус ухватился за столб, чтобы не упасть, а Эстер рысцой промчалась мимо него.

– Никогда не понимала, в чем прелесть этих доисторических висячих светильников. Фотоэлектрические потолки достаточно хороши для меня, и моих детей они тоже устроят. Ох, Пол! Видимо, чувство вкуса не изменяет тебе, только когда речь идет об атомной физике. Только взгляни на эту мебель!

– Мебель? – точно эхо, повторил он. И медленно открыл глаза, которые плотно зажмурил, пока стоял на пороге. Он находился в комнате, заставленной наимоднейшими в этом сезоне одноногими столами и креслами. – Мебель! – Он вздохнул и снова закрыл глаза.

Эстер Сакариан – сама рассудительность, как всегда! – уверенно покачала головой:

– Эта одноногая мебель никак не вяжется с коттеджем под названием «Мыс Код». Поверь, Пол, я знаю, что говорю. Может, конечно, твоя поэтическая душа, жаждущая умиротворить отягощенный наукой разум, подтолкнула тебя к тому, чтобы создать все это сверхфункциональное окружение, но в таком доме это просто немыслимо. Я видела твою Каролину только на фото, которое ты наклеил на счетчик Гейгера, но уверена, что и она не одобрила бы твой выбор. Нужно будет избавиться, по крайней мере, от…

Он подошел к ней, встал рядом и дернул за рукав яркой клетчатой рубашки.

– Эстер, моя дорогая, прелестная, говорливая, обладающая аналитическим умом, самоуверенная Эстер, пожалуйста, сядь и помолчи хоть немного!

Она рухнула в кресло мягко изогнутой формы, сведя брови и недоуменно глядя на Пола.

– Ты хочешь объясниться?

– Да, я хочу объясниться! – со значением ответил он, выразительным взмахом руки обведя расставленную вокруг современную мебель. – Я не посылал и не собирал все это – ни дом, ни мебель, ни аксессуары. Более того… да, более того, когда я приезжал сюда неделю назад с представителем конторы по продаже земельных участков, ничего этого здесь не было. Да и не могло быть!

– Чушь! Не хочешь же ты сказать, что все это появилось только что… – Она растерянно смолкла.

Он кивнул.

– Вот именно, только что. Одно это сводит меня с ума! Но мебель… При виде нее я просто дрожу! Всякий раз, когда Каролина заговаривала об этом коттедже, я думал именно о такой мебели. Однако соль вот в чем: я знал, что она хочет старинную мебель из Новой Англии, но, поскольку полагал, что в доме главная – женщина, никогда не оспаривал ее точку зрения. И все же каждый стол, каждое кресло в этой комнате в точности такие, какими мне хотелось бы их видеть – в глубине души!

С каждым его словом Эстер хмурилась все больше, а потом нервно захихикала, но сумела остановиться до того, как у нее началась истерика.

– Пол, ты слишком неврастеник, чтобы быть сумасшедшим. Но это… это… Послушай, может, дом сбросили тебе с самолета? Или, может, Чарльз Форт был прав? От того, что ты говоришь насчет мебели, меня… мне просто нехорошо!

– Скажи еще, что его принесли на крылышках вентиляторы, – сказал он. – Ладно, давай попытаемся успокоиться. Пойдем на кухню. Если там стоит комбайн – холодильник, плита, раковина…

Так оно и оказалось. Пол Маркус потрогал гладкую эмалированную поверхность и сквозь зубы засвистел «Хор пилигримов».

– П-прошу тебя об-б-бдумать вот какой ф-факт, – запинаясь, сказал он наконец. – Идея именно такого комбайна осенила меня вчера ровно в три пятнадцать, когда большая драга загнулась и делать было нечего. Я даже набросал чертеж на обратной стороне письма Каролины. До этого момента я понимал лишь одно – что хочу что-то другое по сравнению с обычными кухонными комбайнами. А тут сел и придумал вот такую штуку.

Эстер похлопала себя по щекам, словно пытаясь привести в чувство.

– Знаю.

– Знаешь?

– Может, у тебя что-то с памятью, мистер Маркус, но ты показывал мне свой чертеж за столом во время ужина. Поскольку такой вариант выглядел слишком дорогостоящим, чтобы рассматривать его всерьез, я посоветовала тебе сделать холодильник в форме шара, чтобы он входил в изгиб кухонной плиты. Ты выставил нижнюю губу, подумал и согласился. Так оно и есть – холодильник в форме шара и лежит в изгибе кухонной плиты.

Пол открыл буфет и достал оттуда высокий сверкающий стакан.

– Хочу чего-нибудь выпить, хотя бы воды!

Он подставил стакан под водопроводный кран и неуверенно потянулся к кнопке с надписью «Хол.». Однако не успели его пальцы нажать ее, как из крана полилась ледяная жидкость; струйка иссякла, как только стакан наполнился.

Физик ошарашенно взглянул на совершенно сухую поверхность раковины, конвульсивно стиснул стакан и влил его содержимое себе в горло. Голова у него дернулась назад, и он начал давиться. Эстер, которая стояла, прислонившись к стене, похлопала его по спине; в конце концов он закашлялся, на глазах выступили слезы.

– Ух! Это было виски – самый чистый скотч, который я когда-либо пробовал. Поднося стакан ко рту, я подумал: «Что тебе нужно, дружище, это хороший глоток чистого скотча». Но, Эстер… Там же была вода! Чудеса да и только!

– Не нравится мне все это, – решительно заявила она и достала из нагрудного кармана маленькую бутылочку. – Виски, вода или что бы это ни было – я возьму образец на анализ. Ты даже не представляешь, как много различных водорослей в здешней воде. Думаю, присутствие радиоактивной руды… Черт! Не работает.

Большим и указательным пальцами она нажимала на кнопки горячей и холодной воды с такой силой, что кончики пальцев побелели, однако из крана не пролилось ни капли.

Пол подошел, наклонился над раковиной и выпрямился с озорной улыбкой.

– Лейся, вода! – приказал он.

Вода тут же хлынула из крана, на этот раз описав дугу, нацеленную в точности туда, где Эстер держала свою бутылочку. Как только бутылочка наполнилась, вода перестала литься.

– Оп! – Пол ухмыльнулся, глядя на стоящую с открытым ртом Эстер. – Кнопки, водосток… Все это только для виду. Дом выполняет все, что от него требуют, – но только если требую я! Это дом-робот, Эс, и он мой, целиком и полностью мой!

Она закрыла бутылочку и убрала ее в карман.

– Думаю, это нечто большее. Давай уйдем отсюда, Пол. Думаю, здесь требуется научный подход. Хотела бы я, чтобы Коннор Кунц все тут осмотрел. Кроме того, пора трогаться в путь, если мы хотим добраться к Литл-Ферми до захода солнца.

– Ничего не рассказывай Кунцу, – сказал Пол, когда они зашагали к предусмотрительно распахнувшейся двери. – Не хочу, чтобы он приставал к моему дому-роботу.

Эстер пожала плечами.

– Не скажу, если ты настаиваешь. Но док Кунц может помочь тебе разобраться в том, что это такое. Покажи ему что-нибудь необычное, и он приведет тебе пять тысяч научных банальностей, имеющих к этому отношение. Скажи-ка, ты замечаешь еще какие-нибудь изменения на своем участке со времени прошлого приезда?

Стоя уже за дверью, физик обежал взглядом заросли кустов, среди которых мелькали сверкающие пятна болот и участки бесплодной скалы. Бледно-оранжевый отблеск начинающегося заката таинственно раскрасил землю, придавая заброшенной приполярной равнине какой-то доисторический вид. Подул молодой, холодный ветер и обрушился на них, наслаждаясь собственным буйством.

– Ну вон там, например, в прошлый раз было пятно зеленой травы, занимавшее примерно четверть мили и похожее на только что скошенную лужайку. Помню, я еще подумал, как странно оно выглядит посреди всей этой топи. Видишь, это там, где сейчас участок абсолютно чистой коричневой почвы. Конечно, трава могла и увянуть за неделю. Зима скоро.

– Ммм… – Эстер сошла с крыльца и посмотрела на зеленую крышу коттеджа, ненавязчиво гармонирующую с зелеными ставнями, дверью и белизной стен. – Ты думаешь…

Резко отпрыгнув от двери, Пол стоял, потирая плечо и смущенно посмеиваясь.

– Показалось, будто столб потянулся и потерся об меня. Не то чтобы я испугался… скорее, удивился. – Он улыбнулся. – Говорю же, дом-робот или… не знаю, как это назвать по-другому, любит меня. Он меня приласкал!

Эстер, поджав губы, кивнула и заговорила, лишь когда они снова оказались в автомобиле.

– Знаешь, Пол, – задумчиво сказала она, – у меня возникла странная мысль, что твой дом вовсе не робот, а что-то живое.

Он посмотрел на нее широко распахнутыми глазами, сдвинул очки на лоб и засмеялся.

– Как это говорится, Эс? Чтобы дом стал домом, нужно вдохнуть в него жизнь.

Они молча ехали в сгущающейся тьме, мысленно пытаясь дать объяснение случившемуся, но не находя его. Машина уже грохотала по выложенным бетоном окраинным улицам Литл-Ферми, когда Пол снова заговорил:

– Сейчас прихвачу немного бобов, кофе и переночую в своем живом доме. Брекинбриджу я не понадоблюсь до тех пор, пока из Эдмонтона не доставят кадмиевые стержни; значит, я могу потратить всю ночь и весь завтрашний день на то, чтобы разобраться, что на меня свалилось.

Его приятельница начала было возражать, но потом раздраженно прикусила губу.

– Я не могу помешать тебе. Но будь осторожен, а не то бедняжке Каролине придется выйти замуж за какого-нибудь молодого щеголя из Гарварда.

– Не волнуйся, – в его голосе прозвучали хвастливые нотки. – Уверен, я могу заставить дом даже прыгать через обруч, если захочу. И может, я так и сделаю – если заскучаю!

В одном из дощатых бараков он нашел Брекинбриджа и получил разрешение на однодневный отпуск. Затем имела место дискуссия с поварами, довольно быстро закончившаяся тем, что ему выделили часть продуктов. Потом он торопливо состряпал телеграмму Каролине Харт в Бостон, Массачусетс, и вскоре уже ехал обратно к дому в свете фар, которым при всем желании не удавалось осветить дорогу.

Только снова увидев дом на вершине холма, Пол осознал, до какой степени его не удивило бы его исчезновение.

Припарковавшись на склоне таким образом, чтобы фары освещали путь наверх, он распахнул дверцу и приготовился выбраться наружу.

Дверь дома открылась. Показался темный ковер и покатился по склону прямо к ногам Пола. По всей длине ковра через равные промежутки возникли выступы, превратившие его в удобную лестницу. От этих выступов исходило яркое мерцание, освещавшее путь.

– Будем расценивать это как приветствие. – Пол выключил зажигание и зашагал вверх по склону холма.

Когда он проходил по вестибюлю, стены слегка выгнулись и мягко прикоснулись к нему с обеих сторон. От неожиданности Пол подпрыгнул, но этот «жест» вызывал ощущение такого дружеского расположения и к тому же стены так быстро вернулись на место, что не успело возникнуть логичного повода занервничать.

Пол положил сумку с продуктами на обеденный стол, и тот в ответ потянулся вверх. Он ласково похлопал по нему и отправился на кухню.

По его невысказанному желанию вода снова превратилась в виски; затем, также по его желанию, она превратилась попеременно в луковичный суп, томатный сок и коньяк «Наполеон». Холодильник, как выяснилось, был набит всем, что он только мог пожелать, от пяти-шести кусков нежнейшей вырезки до трех бутылок темного пива и хлеба того сорта, который Пол обычно просил в магазине.

Вид еды заставил его почувствовать голод; он ведь пропустил ужин. А что, если потушить с луком и бобами кусок мяса и запить все это большой чашкой горячего кофе? Неплохая мысль. Он вернулся в столовую за своими вещами.

Сумка по-прежнему лежала на краю стола, а на другом его конце… На другом его конце стояла тарелка с толстым куском мяса в окружении жареного лука и горки бобов. Между тарелкой и огромной чашкой натурального кофе лежал серебряный обеденный прибор.

Пол нервно рассмеялся и постарался выкинуть из головы все страхи. Все было сделано для его удобства, это очевидно. Наверное, самое лучшее – это подтянуть к себе кресло и приняться за еду. Он оглянулся в поисках кресла – как раз вовремя, чтобы увидеть, как одно из них скользит по полу; оно мягко ткнуло его под колени, и Пол сел. Кресло слегка пододвинулось к столу, чтобы ему было удобнее.

Расправляясь с последним куском дыни, которую он вообразил себе на десерт, – она тут же появилась, на тарелке, прямо из крышки стола, – он заметил, что лампы тоже представляли собой просто декоративные устройства. Свет исходил от стен, или от потолка, или от пола – отовсюду в доме, и как раз такой интенсивности, как требовалось.

Грязные тарелки и использованное серебро исчезли в крышке стола, растворились, словно сахар в горячей воде.

Прежде чем отправиться в постель, он решил заглянуть в библиотеку. Ведь он, кажется, раньше представлял себе, что в доме у него будет библиотека? Не уверенный в этом, он заглянул в одну из комнат рядом с гостиной.

Теплое маленькое пространство содержало в себе все книги, когда-либо доставившие ему удовольствие. Он с удовольствием провел час, перелистывая их все от Эйкена до Эйнштейна, пока не наткнулся на прекрасное издание Британской энциклопедии. Первый же открытый наугад том заставил его осознать ограниченность того, чем он владел.

Статьи, которые он в свое время прочел от начала до конца, были приведены целиком, но те, с которыми он ознакомился лишь частично, в таком виде здесь и присутствовали. Что же касается всего остального, то страницы имели такой вид, словно были покрыты непонятными, не полностью пропечатанными пятнами. Сначала он рассматривал их в тупом недоумении, но потом понял – это то, что зафиксировал его взгляд, когда он еще прежде пролистывал страницы книги.

По узкой лестнице Пол поднялся в спальню.

Устало зевая, он смутно отметил, что постель была как раз такой ширины, какой ему всегда хотелось. Как только он побросал одежду на стоящее рядом кресло, оно легонько подскочило, стряхнув ее с себя. Пол, судорожно корчась и извиваясь, оттащил ее в стоящий в углу стенной шкаф, где, как Пол представил себе, она оказалась аккуратно развешенной.

В конце концов он улегся. И вздрогнул, когда простыни сами окутали его со всех сторон. Припомнилось, что большую часть трех последних ночей он провел за игрой в шахматы и у него накопился большой недосып. Ему хотелось встать пораньше, чтобы обследовать свои восхитительно услужливые владения в деталях, но вот беда – он позабыл захватить с собой будильник…

Какое это имело значение?

Пол приподнялся, опираясь на локоть; однако простыня не соскользнула с груди.

– Послушай, ты… – сказал он, обращаясь к противоположной стене. – Разбуди меня точно через восемь часов. Но только каким-нибудь приятным способом, понимаешь?

Пробуждение, однако, сопровождалось отчетливым ощущением ужаса, вгрызающимся в сознание. Он спокойно лежал, спрашивая себя, что его так напугало.

«Пол, дорогой, пожалуйста, проснись. Пол, дорогой, пожалуйста, проснись. Пол, дорогой, пожалуйста…»

Голос Каролины! Он подскочил в постели и как безумный зашарил взглядом по сторонам. Каролина здесь? Посланная вчера телеграмма, где он просил ее приехать и взглянуть на их новый дом, могла прийти только сегодня к завтраку. Даже самолетом…

И потом он вспомнил. Ну конечно! Он похлопал по постели рукой.

– Отличная работа. Я бы и сам не мог сделать лучше.

Передняя спинка кровати изогнулась под его рукой, а стены завибрировали с гудящим звуком, поразительно похожим на мурлыканье.

Душ, решил он, должен оказаться воплощением той остро желанной, но прежде недостижимой концепции, которая когда-то на пару секунд мелькнула в его сознании, а после была забыта. Все оказалось просто: он вошел в кубическую комнату, стены которой были усыпаны множеством крошечных дырочек, и со всех сторон его обрызгало теплой мыльной пеной. Покрыв его с ног до головы, она перестала поступать, сменившись чистой водой той же самой, приятной температуры. Когда все мыло с тела ушло, он обсох под тонкими струйками воздуха.

Выйдя из душа, Пол обнаружил свою одежду, великолепно отглаженную и с легким запахом прачечной. Этот запах удивил его, хотя вообще-то он ему нравился; но тут же до него дошло, почему ощущается этот запах – как раз потому, что он ему нравился!

Сегодня будет на редкость приятный день, подумал он, подсказав окну в ванной комнате открыться и выглянув наружу; жаль только, что у него нет с собой никакой одежды полегче. Однако, глянув вниз, Пол обнаружил, что одет в спортивную рубашку и широкие летние брюки.

Очевидно, дом втянул грязную одежду в свою структуру, а взамен обеспечил его дубликатом с учетом изменившихся потребностей.

Самый чудесный завтрак, который он сумел вообразить, сбегая по ступеням лестницы, уже ждал его в столовой. Экземпляр «Эммы» Джейн Остин, которую он перечитывал в последнее время за едой, лежал рядом, открытый на нужной странице.

Пол счастливо вздохнул.

– Теперь не хватает только Моцарта – приглушенно, чуть слышно.

И зазвучал Моцарт…

Вертолет Коннора Кунца лениво опустился с ясного неба в четыре часа дня. Приказав дому исполнить соло на трубе в исполнении Бэнка Джонсона, Пол медленно пошел навстречу своим гостям.

Первой из вертолета вышла Эстер Сакариан. На ней было строгое черное платье, делавшее ее непривычно женственной и совсем не похожей на «лабораторную мышку».

– Прости, что привела с собой дока Кунца, Пол. Но согласись, у меня были основания думать, что после ночи в этом доме ты можешь нуждаться в помощи медика. И потом, у меня нет своего вертолета, а он предложил отвезти меня.

– Все в порядке, – великодушно ответил Пол. – Я готов обсуждать свой дом с Кунцем или с любым другим биологом.

Она протянула ему желтый листок бумаги.

– Это тебе. Только что пришло.

Он прочитал телеграмму и сморщился.

– Ничего важного? – спросила Эстер, подчеркнуто глядя в сторону, на розоватое облако, якобы внезапно завладевшее ее вниманием.

– Ох! – Он скомкал телеграмму и принялся подкидывать комок на ладони. – Каролина. Пишет, что никак не ожидала, что я хочу поселиться тут навсегда. Пишет, что, если это всерьез, придется пересмотреть нашу помолвку.

Эстер скривила губы.

– Ну, до Бостона далеко. И если допустить, что твой дом не совсем мертв…

Пол засмеялся и подбросил бумажный шарик в воздух.

– Точнее, совсем не… И в настоящий момент меня больше всего волнует вот что: люби меня, люби меня, мой дом. Кстати о домах… Назад, сэр! Назад, я сказал!

Пока он говорил, дом сползал вниз по склону, выставив вперед эркер и поджав заднюю часть. Теперь, услышав этот резкий окрик, он резко втянул эркер в стену, бочком отполз на свое место на вершине холма и замер, слегка подрагивая. Соло на трубе сменилось печальным мотивом.

– И… И часто он такое проделывает?

– Каждый раз, когда я отхожу от него, – ответил Пол. – Можно, конечно, запретить ему делать это раз и навсегда, но мне нравится. И потом… как-то не хочется обижать такое милое, теплое существо. Не хочется делать ему больно. Эй, Коннор, а ты что думаешь?

Толстяк доктор, весь в испарине, доковылял наконец до них и подозрительно уставился на дом.

– Вот так, с ходу… Должен признаться, не знаю, что и сказать.

– Лучше прими все как есть, Коннор, – посоветовала Эстер. – Если не хочешь, чтобы у тебя крыша поехала.

Пол хлопнул его по спине.

– Пошли внутрь, поговорим за парой кружек пива. С таким пересохшим горлом я плохо соображаю.

Пять кружек пива спустя черные бусинки глаз доктора Коннора Кунца внимательно следили за тем, как на их гостеприимном хозяине форма охранника с легким мерцанием сменилась прекрасно пошитым смокингом.

– Конечно, я верю своим глазам. Что есть, то есть. Живой дом, да. Остается решить, что нам с ним делать.

Пол Маркус поднял взгляд. На нем уже частично был светлый габардиновый костюм, но лацканы, все еще от смокинга, на мгновенье «заколебались»; потом собрались с энергией и завершили превращение.

– Что нам с ним делать?

Кунц встал и стукнул кулаком по ладони.

– Ты абсолютно прав, не желая распространения информации; одно неосторожное слово, и сюда хлынут назойливые толпы любопытных туристов. Мне нужно посоветоваться с доктором Дюфейлом из Квебека; это сфера его компетенции. Хотя в Университете Джона Хопкинса есть еще один человек… Что ты можешь сказать о структуре дома?

С лица молодого физика сошло негодующее выражение.

– Ну, дерево ощущается как дерево, металл как металл, пластик как пластик. А когда дом создает предмет из стекла, это на самом деле стекло, насколько я могу судить без химического анализа. Эс взяла тут…

– Это еще одна из причин, почему я решила прихватить с собой Коннора. Биологически и химически вода абсолютно безвредна… слишком безвредна. Абсолютно чистая аш два о. Что ты думаешь о моей хлорофилловой теории, док?

– Не исключено. В любом случае имеет место какая-то форма трансформации солнечной энергии. Но ботаническая природа дома никак не объясняет всех сложных и разнообразных процессов, которые в нем происходят. К примеру, он манипулирует металлами, которых нет или очень мало в этом регионе, что наводит на мысль о субатомной перестройке материи. Эстер, нужно взять образцы этого… существа. Будь хорошей девочкой, сбегай к вертолету и принеси мою сумку. Справишься сама? Мне хотелось бы побродить тут, посмотреть что к чему.

– Образцы? – неуверенно переспросил Пол Маркус, когда Эстер направилась к двери. – Это живое существо, знаешь ли.

– Ну, мы просто возьмем маленький кусочек из… из какого-нибудь не имеющего жизненно важное значение места. Все равно как соскрести немного кожи с руки человека. Скажи-ка, – доктор стукнул кулаком по столу, – у тебя, как у первооткрывателя, есть какая-то теория, хотя бы самая приблизительная?

Маркус откинулся в кресле.

– Если на то пошло, это даже чуть больше, чем теория. Помнишь, на Четырнадцатой шахте внезапно появилась большая рудная жила после того, как долгое время шла только мелочь? Отсюда до Четырнадцатой шахты ближе всего. Адлер, главный геолог, тогда еще высказал предположение, что шахту когда-то уже разрабатывали – около шести тысяч лет назад. Либо это, либо ледниковый сдвиг, других объяснений Адлер не видел. Но поскольку доказательства ледникового сдвига в этой местности отсутствуют, а предположение о доисторических урановых разработках носит и вовсе гипотетический характер, он сказал, что остается лишь развести руками. Думаю, этот дом и есть недостающее доказательство тех самых древних разработок. Я почти уверен, что на всем пути отсюда до шахты мы встретим радиоактивную руду.

– Для тебя все складывается совсем неплохо, если это так. – Кунц встал и перешел на кухню. Пол последовал за ним. – Именно на этом месте стоит твой дом.

– Ну, наша археология шесть тысяч лет назад еще лежала в пеленках, и уран никого на Земле тогда не интересовал. Остается предположить, что шахту разрабатывали инопланетяне – с одной из планет Солнечной системы или откуда-то еще. Может, здесь у них была заправочная станция для кораблей, а может, это было место приземления на тот случай, если требовался непредвиденный ремонт или дозаправка.

– А дом?

– В доме они жили, пока разрабатывали шахту, а когда ушли, то оставили его здесь. Люди ведь тоже покинут свои дома, когда уйдут из Литл-Ферми. Он оставался здесь, все время ожидая чего-то, – скажем, телепатического сигнала от тех, кто захотел бы здесь поселиться. Эта мысль могла послужить своего рода спусковым крючком для того, чтобы он начал функционировать…

Отчаянный крик Эстер заставил их выскочить наружу.

– Я только что сломала второй скальпель об этот иридий, притворяющийся хрупкой плотью. У меня определенно есть подозрение, Пол, что я не смогу отколупнуть от него ни кусочка без твоего разрешения. Пожалуйста, скажи своему дому, что ничего страшного с ним не произойдет, что я просто хочу отрезать от него крошечный кусочек.

– Да… Так и есть, ничего страшного, – смущенно сказал Пол и добавил, обращаясь к Эстер: – Смотри только, долго его не мучай.

Оставив девушку брать образцы – длинные, тонкие срезы со стены в угловой части дома, – они спустились по лестнице в подвал. Коннор Кунц все время оглядывался по сторонам, надеясь обнаружить что-то, подтверждающее теорию биологического происхождения дома, но находил лишь цементную побелку.

– Предположим, его функция… – заговорил он наконец. – Его функция – служить! Мой дорогой друг, как тебе кажется, этот дом имеет пол?

– Пол? – Маркус даже подскочил, так поразила его эта мысль. – В смысле, может ли он размножаться, порождая множество маленьких бунгало?

– Ох, не в репродуктивном смысле, вовсе не в репродуктивном! – Доктор шутливо ткнул в бок своего коллегу и начал подниматься по ступенькам. – Я имею в виду пол в эмоциональном, психологическом смысле. Как женщина хочет стать женой мужчины, как мужчина ищет женщину, для которой сможет стать подходящим мужем, – точно так же и этот дом желает стать домашним очагом для живого существа, которое будет и нуждаться в нем, и владеть им. Осуществляя себя в таком качестве, он становится способен на добровольные поступки – демонстрацию привязанности в тех формах, которые естественны для существа, которому он служит. Мало-помалу он также может теоретически стать удачливым посредником в разногласиях, возникающих при устройстве семейной жизни в двадцатом столетии, с которыми вы с Эстер свыклись, воспринимая их как беспорядочное скопище случайностей. Этакая ненавязчивая любовь и одаренное богатым воображением служение.

– Он такой, да. Если бы только у Эс не было привычки цапать меня за нервы… Хм-м. Ты заметил, как хорошо она сегодня выглядит?

– Конечно. Дом подрегулировал ее личность для увеличения общей суммы твоего счастья.

– Что? Эс изменилась? Ты с ума сошел, Коннор!

– Наоборот, мой мальчик. Уверяю тебя, в Литл-Ферми и всю дорогу сюда она спорила со мной, как никогда. Потом она увидела тебя и внезапно обрела черты традиционной женственности – при этом ни на йоту не утратив присущей ей тонкости восприятия. Когда кто-то вроде Эстер Сакариан, начисто отвергающий позицию «Ты, как всегда, прав, мой господин», приобретает ее столь мгновенно, это невозможно без посторонней помощи. В данном случае без помощи твоего дома.

Пол Маркус уперся костяшками пальцев в твердую, надежную субстанцию стены подвала.

– Дом изменил Эс ради моего личного удобства? Не знаю, нравится ли мне это. Эс должна быть Эс, хороша она или плоха. Кроме того, ему может взбрести в голову изменить и меня.

В глазах умудренного жизнью дока вспыхнули беспощадные огоньки.

– Не знаю, как он воздействует на психику – может, какое-то излучение высшего порядка на интеллектуальном уровне? – но позволь задать тебе вот какой вопрос: разве ты не был бы счастлив с милой, готовой прислушаться к твоим желаниям копией мисс Сакариан? И более того, что плохого будет в том, если дом изменит и твою собственную натуру?

Пол пожал плечами.

– Я счастлив, что в Эс наконец-то проснулось нечто женственное. А вот что касается всего остального… По-моему, дом может воздействовать только на что-то вроде формы мебели или вкуса пищи. И никто не в состоянии убедить меня в обратном. Все это звучит настолько дико, что я даже обсуждать не хочу такое предположение.

Коннор Кунц разразился громким смехом и выразительно хлопнул себя по бедрам.

– Прекрасно! И конечно, ты даже представить себе не можешь, какое желание заставило дом породить в тебе такое состояние разума. Он учится служить тебе все лучше и лучше! Доктору Дюфейлу это наверняка понравится!

– Давай внесем в этот вопрос ясность. Я не настроен способствовать расширению познаний наших биологов за счет своего удивительного дома и его возможностей, каковы бы они ни были. Могу я убедить тебя помалкивать?

Кунц посмотрел на Пола со всей серьезностью.

– Ну, конечно! Вот так, с ходу, мне приходят в голову, по крайней мере, две веские причины, почему не следует обсуждать твой дом ни с кем, кроме тебя самого и Эстер. – Он задумался. – Нет, существует шесть или семь причин, чтобы даже не заикаться о нем Дюфейлу или другим биологам. Да что там! Буквально десятки очень уважительных причин.

Пол проводил Коннора Кунца и Эстер к вертолету, пообещав, что на следующее утро снова приступит к своим обязанностям.

– Но, начиная с этого времени, ночевать я собираюсь здесь.

– Не слишком усердствуй, – предостерегла его Эстер. – И не расстраивайся из-за Каролины.

– Не беспокойся, – он кивнул в сторону взволнованно подрагивающего дома. – Хочу научить его паре вещей. Вроде того, чтобы не подглядывал, когда я не один. Эс, скажи, ты не хотела бы поселиться тут со мной? На твою долю придется столько же заботы и любви, сколько и на мою.

Она засмеялась.

– Мы втроем… проведем вместе прекрасную жизнь. Это будет совершенный брак. Нам не понадобятся никакие слуги – только ты, я и дом. Может, уборщица раз или два в неделю для видимости. Если и в самом деле возникнет бум, все начнут покупать участки, и у нас появятся соседи.

– Ну, насчет соседей можешь не беспокоиться, – хвастливо заметил Пол, заметив, что Коннор Кунц внезапно побледнел больше обычного. – Мы разбогатеем, как только выяснится, что рудная жила проходит по нашей территории. Когда Литл-Ферми начнет снабжать топливом все американские континенты, мы прикупим в пригороде еще земли. И подумай о том, какие научные изыскания мы с тобой сможем сделать в области физики и бактериологии, Эс! Учитывая, что дом в состоянии снабдить нас любым оборудованием, какое только поддается воображению!

– Вы будете очень счастливы, – отрывисто бросил Кунц. – Дом сделает все, чтобы вы были счастливы, даже если для этого ему придется убить вас… я имею в виду ваши эго. – Он повернулся к Эстер. – Помнишь, ты вчера сказала, что Пол должен сильно измениться, чтобы ты согласилась выйти за него замуж? Он что, в самом деле изменился или это дом изменил тебя?

– Я так сказала? Ну, Пол не совсем… Однако дом…

– А как насчет странного ощущения, которым, по твоим собственным словам, ты обязана дому? – продолжал доктор. – Как будто что-то разомкнуло некоторые связи у тебя в мозгу и заменило их новыми? Неужели ты не понимаешь, что эти новые связи имеют отношение к Полу и это дом установил их?

Пол обнял девушку и сердито посмотрел на Кунца.

– Мне не нравится эта идея, даже если она в какой-то степени соответствует реальности. – Его лицо прояснилось. – Но эта степень достаточно мала, чтобы рассматривать твою идею как реальную. А ты что скажешь, Эс?

Она, казалось, пребывала в смятении, таком сильном, что от нее чуть не сыпались искры.

– Не… Не знаю. Да, пожалуй. Хотя «реально» – неподходящее слово! Ну, я никогда не слышала о чем-то столь всецело… Все, что твой дом хочет, – это служить тебе. Он милый и совершенно безобидный.

– Это не так! – Док тяжело запрыгал, словно угодившая в сеть куропатка. – Согласен, он стремится психологически подрегулировать вас ровно в той степени, чтобы это помогло разрешению ваших серьезных внутренних конфликтов. Но не забывайте, этот дом – определенно чуждая нам форма жизни. Скорее всего, когда-то он полностью находился под контролем созданий, несравненно превосходящих нас по уровню своего развития. Думаю, определенная опасность существует уже сейчас, когда он в точности исполняет твои желания, Пол; но стоит ему почувствовать себя свободным от твоих ментальных поводьев…

– Хватит об этом, Коннор! – прервал его молодой человек. – Я уже говорил, что не могу согласиться с таким ходом рассуждений, а ты опять за свое. Это просто некрасиво с твоей стороны. Согласна со мной, дорогая?

– И к тому же нелогично, – улыбнулась она.

Доку Коннору Кунцу оставалось одно – просто стоять и думать про себя свои горькие думы.

За их спинами дом жизнерадостно заиграл свадебную мелодию из «Лоэнгрина».

«О, славный господин, ты не покинешь никогда…»

Когда вертолет поднимался в желтоватое предзакатное небо и Эстер махала рукой становящейся все меньше фигуре внизу, рядом с которой весело подпрыгивал дом, Кунц сказал, осторожно подбирая слова:

– Если вы собираетесь провести в этом доме что-то вроде медового месяца, вам придется получить от компании разрешение. Это может оказаться нелегко.

Она повернулась к нему:

– Почему?

– Потому что каждый из вас подписал контракт и правительство субсидировало компанию в соответствии с этим контрактом. Вы не имеете права просто так взять и гулять, сколько вам вздумается. Если на то пошло, Пол уже сейчас может иметь неприятности, устроив себе этот затянувшийся выходной.

Эстер на мгновение задумалась.

– Да, понимаю. Но знаешь, Коннор, этот чудный дом и все прочее… Я хочу, не откладывая, совсем уйти из компании и поскорее перебраться сюда. Уверена, Пол настроен точно так же. Надеюсь, никаких сложностей не возникнет. – Она легко рассмеялась, лицо у нее прояснилось. – Нет, не думаю, что возникнут какие-то сложности. Думаю, все пройдет гладко. Я просто чувствую это.

Это необычное для Эстер Сакариан проявление «женской интуиции» исключительно точно отражает положение вещей, потрясенно подумал Коннор Кунц. На протяжении всего полета его одолевали тревожные мысли.

«Дом позаботится, чтобы правительство без всяких сложностей аннулировало их контракт, потому что хочет видеть их счастливыми. Он будет оберегать их счастье, давая им все, что они пожелают, – за исключением возможности покинуть его. Этот продукт чьей-то невероятной творческой фантазии наконец-то заполучил тех, кому может служить. Вновь обретя хозяев спустя все эти долгие годы, он будет хранить его, ее, их любой ценой. Для этого ему придется начать вмешиваться в дела нашего мира, но уже первый шаг в этом направлении окажется равносилен удару по длинному ряду костяшек домино. Оберегая своих подопечных от могущего нарушить их счастье вмешательства мира, дом будет вынужден заходить все дальше и дальше.

В конце концов этот предмет домашнего обихода сможет контролировать все человечество и заставит его прыгать, подчиняясь изменчивым капризам Пола Маркуса и Эстер Сакариан. Все во имя преданного служения! Без сомнения, у него хватит сил на это, а в случае чего он наверняка сможет черпать их из доступного лишь ему одному источника, где эти силы пребывают в состоянии временного покоя. И когда он начнет контролировать всю планету… ведь наверняка никто даже не пикнет, как молчат сейчас Эстер и Пол! Этот раболепный обломок движимого имущества настолько превосходит нас по своим возможностям, что запросто сумеет перестроить наше мышление. Подумать только, я сижу рядом с одной из тех двоих, чья любая, даже мимолетная фантазия вскоре станет непреложной командой! Ужасно, ужасно…»

Однако к тому времени, когда Коннор Кунц посадил вертолет в Литл-Ферми, эти идея больше не вызывала у него возражений. Ему казалось это в порядке вещей – что он может делать лишь то, против чего Пол и Эстер не будут возражать. А как же иначе, в самом деле?

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Причина, по которой я взялся за эту историю, имела мало общего с научной фантастикой или с зарабатыванием денег. Я пытался написать портреты моих ближайших в то время друзей – Джуди Меррил и Теда Старджона. Когда я дал им прочитать законченный фрагмент, они сказали, что сам рассказ, может, и неплох, но в том, что касается их портретов, – это полный провал. Я, однако, считал, что и сам рассказ никуда не годится, и так же думаю сейчас, но помещаю рассказ здесь ради исторического или литературного значения, которое он, возможно, имеет.

Цитируя нашего великого президента-оратора, Ричарда Никсона, позвольте мне прояснить одну вещь: Тед и Джуди никогда не рассматривали возможность брака друг с другом. В то время мы трое вели счастливую жизнь с различными партнерами, но я чувствовал, что, увязывая их друг с другом сюжетно, повышаю градус необходимого драматического накала, могущего, в свою очередь, усилить портреты, которые я пытался создать.

И еще кое-что. Приписываемые главному герою музыкальные и книжные предпочтения были скорее моими, нежели Теда, а характер Коннора Кунца базировался на образе Джерома Стэнтона, позднее – редактора «Поразительной научной фантастики» (где рассказ, в конце концов, и появился), человека, который практически вытащил Старджона из трущоб, поселив его в своей квартире, когда тот вернулся в Нью-Йорк из тропиков после творческого кризиса и болезненного развода.

А что насчет самого дома? Дом – моя попытка описать существование такого вида жилого помещения, какое, по моему мнению, Тед в то время как раз разыскивал. Он сказал, что считает это лучшей частью повествования. Во как!

Написан в 1947 г., опубликован в 1948 г.

Жили люди на Бикини, жили люди на Атту

В один прекрасный день оказалось, что Земля окружена космическими кораблями.

Они были огромными, совершенно немыслимых по земному разумению форм; в основе их перемещения в пространстве лежали такие могучие силы, что ни один астроном даже не заподозрил их приближения. Корабли просто материализовались вокруг планеты в каком-то сверхъестественном множестве и так и оставались висеть на орбите на протяжении примерно двух десятков часов, никак не проявляя себя.

Зато на Земле, естественно, все кипело; отчасти это напоминало безумие. Слухи распространялись почти мгновенно, союзник протягивал союзнику потную от страха руку, враг пытался выведать о враге все, что только возможно.

Газеты выходили со скоростью работы печатных станков, а на экранах телевизоров взъерошенные, заикающиеся ученые – физики-атомщики, ботаники, археологи, анатомы и проч. – мелькали, как в сумасшедшем калейдоскопе. То и дело на улицах завязывались стихийные драки; в церкви и приемные психоаналитиков ломились толпы обалдевших людей; резко возросло число самоубийств.

Экспедиция, работающая на озере Лох-Несс, под присягой показала, что к ним приблизилась сорокавосьмифутовая морская змея, которая на безупречном английском объявила себя жительницей звезды Арктур, прибывшей на Землю два часа назад ровно. Она ратовала за права рабочих и выступала против вивисекции.

По всему миру мужчины, женщины, дети, щурясь и прикрывая глаза от солнца, всматривались в небеса. Иногда им удавалось различить очертания какого-нибудь из кораблей, похожего на виноградную гроздь невероятных размеров. Ночью чужеземные корабли неярко мерцали, окрашивая фиолетовое небо вокруг себя желтоватой фосфоресцирующей сеткой.

Люди испуганно суетились, без конца спрашивая и у начальства, и друг у друга, и даже у прохожих на улице:

– Что это значит? Чего они хотят?

Никто понятия не имел ни «что», ни «чего».

Радиоуправляемый космический зонд, предназначенный для исследования марсианских лун, перепрограммировали таким образом, чтобы он прошел вблизи чужих кораблей. Едва выйдя за пределы атмосферы, он бесследно исчез. Следом спустя минуту-другую исчезли все искусственные спутники Земли. Никаких взрывов, никаких таинственных смертоносных лучей – только что спутники были, и вот их нету.

Уже не вызывало сомнений, что, если космические пришельцы задумают напасть на планету, чтобы расправиться с ее населением, ничто их не остановит. Все, что человечество могло выставить против них, выглядело не эффективнее мухобойки против тротилового заряда.

Тем не менее нация за нацией были поставлены под ружье. Пилоты напряженно застыли в своих машинах, ожидая приказа к вылету, хотя все они понимали, что не смогут покрыть даже сотую часть расстояния до космических кораблей; зенитные расчеты, полностью укомплектованные боезарядами, тоже ожидали сигнала к началу действий. Все системы противоракетной обороны и нападения были приведены в состояние полной боевой готовности. В Гренландии, на мысе Горн и на Андаманских островах было объявлено военное положение.

В то же время люди доброй воли на всей Земле пытались обратить внимание общественности на то, что обитатели космических кораблей, скорее всего, не имеют никаких враждебных намерений. Уровень их технологии несравненно выше земного – почему в таком случае не может быть выше их социальный уровень? Если машины пришельцев лучше, почему не могут быть лучше и нормы их этики? Рассуждайте здраво, страстно призывали ратующие за дело мира: если чужеземцы смогли приблизиться к Земле столь неожиданно, им ничего не стоило уничтожить ее во мгновенье ока. Нет, считали они, человечеству нечего бояться.

Человечество, однако, упрямо продолжало бояться.

– Эти космические корабли, зачем они здесь?

В продолжение всего этого злосчастного дня и последовавшей за ним столь же злосчастной ночи в военных штабах и кабинетах правительств кипела бурная деятельность. Военные собрали специалистов различных профилей, так или иначе имеющих отношение к сфере коммуникаций, и поставили перед ними задачу найти способ передавать и получать сообщения с чужеземных космических кораблей. Радио, световые сигналы, даже телепатия – все было испробовано. И ничего не сработало. Паника росла.

Через двадцать часов после появления кораблей на орбите от каждого из них одновременно отделились по пять кораблей поменьше. Они устремились к поверхности планеты и, приземлившись, начали громко вещать через установленные на них громкоговорители:

– Всем покинуть Землю!

В Тибете эти слова прозвучали по-тибетски; в Норвегии – по-норвежски; на озере Чад – на диалектах многочисленных окрестных племен; в центральной же части Соединенных Штатов Америки их услышали именно в таком виде: «Всем покинуть Землю! Немедленно!»

Примерно в течение получаса эти слова обрушивались на ошеломленных людей, собравшихся вокруг странных кораблей. Затем внезапно и одновременно по всей Земле в кораблях открылись проемы и оттуда вышли металлические создания с металлическими щупальцами вместо рук. Люди, способные еще хоть что-то соображать, пришли к выводу, что создания эти – роботы, механические слуги разумных существ из больших космических кораблей, по-прежнему парящих в пустоте над Землей.

И тут роботы стали хватать людей: подходили к какой-нибудь группе – причем двигались поразительно быстро, – вытягивали вперед свои щупальца и мягко, но очень цепко обхватывали человека за талию. Когда в каждом щупальце оказывался брыкающийся, вопящий, извивающийся человек, роботы возвращались на корабль, все время настойчиво, хотя и несколько монотонно повторяя: «Все должны покинуть Землю – все!»

Людей осторожно размещали в чем-то вроде корабельного трюма, и затем роботы уходили опять, закрыв за собой дверь. Далее они захватывали новые порции или впавших в истерику, или потерявших сознание, или застывших от ужаса людей и тоже переправляли их в трюмы. Как только пленников скапливалось столько, что им становилось тесно, судно взмывало вверх и возвращалось на большой корабль. Там роботы осторожно, с некоторым даже изяществом переносили людей одного за другим в гораздо более вместительные трюмы корабля-матки. В этих трюмах были установлены длинные ярусы коек наподобие тех, что имеются на военных кораблях. На каждой койке лежали одеяло и подушка из незнакомого мягкого белого материала. Когда размещение людей завершалось, меньший корабль с роботами отбывал на Землю за новым грузом.

Погрузка продолжалась весь день и всю ночь. Сбившись в трюмах кораблей-маток, люди устремляли вверх безумные взоры. Каждые пять минут в центре металлического потолка высоко над их головами открывалось отверстие и оттуда вплывала новая группа извивающихся, орущих пленников. Потом потолок снова обретал целостность, а вновь прибывшие мягко приземлялись на пружинистый пол и тут же осыпали захваченных раньше градом вопросов.

Что с ними собираются делать? С какой целью? Кто стоит за всем этим? Куда их собираются везти? Может, их просто съедят, а этот сводчатый, гигантских размеров трюм всего-навсего склад провизии?

Ответа не знал никто. Большинство пленников дрожали от страха, ожидая худшего; лишь немногие не утратили способность рассуждать здраво; но никто ничего не знал.

Весь день и всю ночь людей грузили на корабли. Без малейших исключений. Границы государств не учитывались. Португальских рыбаков размещали среди китайских крестьян из Квантуна. Римские католики опускались на колени и молились вместе с раздражительным методистом из Альбукерке, Нью-Мексико; симпатичный молодой председатель колхоза суетился, сбивая группу изучения марксизма из числа повизгивающих от страха празднично одетых матрон из Йоханнесбурга, Южная Африка, захваченных во время собрания женского благотворительного общества.

Когда в трюм загружали столько народу, что свободных коек не оставалось, потолок больше не открывали, и деятельность чужаков перемещалась к другому трюму или другому кораблю. Таким образом, половина конгресса Соединенных Штатов Америки оказалась вместе с учениками средней школы из Бухареста, а другая половина тщетно пыталась собрать информацию и навести порядок среди крестьян из Мадраса и совершенно сбитых с толку заключенных дамасской тюрьмы.

Погрузочные работы продолжались пятеро суток. Ничто не могло их ни задержать, ни остановить. Ракеты с ядерными боеголовками не просто исчезали, не долетев до цели, но заодно привлекали внимание пришельцев к тем местам, откуда их запускали. Была ли это аризонская пустыня или сибирская тундра, в течение считаных минут там появлялись роботы и делали свое дело. Кое-где воинские подразделения доблестно вели оборону до последнего. Их командиры в оцепенении смотрели, как снаряды отскакивают от роботов, не причиняя им ни капли вреда, и как роботы, не обращая внимания на убийственный огонь, продолжают хватать сражающихся.

Наконец работа была закончена. Подводные лодки подняли на поверхность и освободили от экипажей; горняки в глубочайших шахтах отчаянно цеплялись за деревянный крепеж, однако роботы мягко, но непреклонно отрывали их щупальцами от подпорок и переносили в трюм корабля.

Таким образом, всех, кто жил на Земле, доставили на чужеземные корабли. Всех, кроме животных. Животных оставили там, где они обитали, – а вместе с ними обезлюдевшие поля, бескрайние леса и моря, омывающие пустынные берега материков.

Когда погрузка была закончена, космический флот дружно тронулся с места. Ускорение было практически не ощутимо, поэтому немногие из людей догадались, что путешествие началось. Корабли двинулись прочь от Земли, прочь от земного Солнца и погрузились в черную бездну Вселенной.

Если не считать шока, вызванного тем, что их резко вырвали из привычного окружения, люди на борту кораблей вынуждены были признать, что ничего страшного с ними не происходит. В каждом трюме имелись фонтанчики с питьевой водой и прочие необходимые удобства; койки были мягкие, поддерживалась нормальная температура.

Дважды в день, с перерывом в двенадцать часов, били корабельные склянки, и на полу неизвестно откуда появлялись огромные чаны с супом. В них плавало в зеленоватом бульоне что-то белое, похожее на клецки. И бульон, и то, что в нем плавало, были, видимо, продуктами очень питательными и на вкус терпимыми, несмотря на всю пестроту привычек множества едоков, которым если что в полете и досаждало, так это однообразная диета. После того как пища съедалась, снова звенели склянки, и чаны исчезали, словно огромные пузыри. Насытившимся пленникам оставалось только бродить по трюму, пытаться выучить язык соседа-сотрюмника, спать, беспокоиться о будущем – и дожидаться следующей еды.

Если начинались какие-нибудь разборки – к примеру, между австралийскими литейщиками и зулусскими воинами за расположение медсестер ленинградской больницы, – даже если возникала крупная потасовка, или массовая драка, или, например, даже бунт, конфликты эти тут же гасились. Как до этого чаны с супом, из пола являлись роботы, каждый из них хватал столько противников, сколько мог удержать в щупальцах, и так держал их друг от друга на расстоянии, пока явная нелепость подобной сцены не гасила их боевой пыл и они худо-бедно не успокаивались. Затем без каких-либо замечаний или хотя бы жеста, который что-либо кому-либо разъяснял, роботы исчезали.

Без сомнения, о людях заботились. На этом сходились все. Но почему? С какой целью?

И, несомненно, это радушие всем было приятно, хотя в нем чудился и некий зловещий оттенок. О них заботились, но кое-кто мрачно напоминал, что фермеры на скотном дворе тоже заботятся о своей скотине, которая чем тучнее, тем большая с нее будет прибыль.

А может, возражали им оптимисты, эти высокоразвитые чужеземцы смешали различных представителей человечества в одних и тех же «плавильных печах» умышленно? Разве не могли они, с тревогой наблюдая наши вечные непримиримые споры, войны, жестокие предрассудки, испытать нечто вроде праведного гнева и попытаться раз и навсегда превратить нас в одну сплоченную расу?

Трудно сказать. Вживую ни один чужеземец так и не объявился. Ни один робот после того, как трюмы закрылись, не произнес ни слова. На протяжении всего долгого путешествия, несмотря на все усилия обитателей трюмов, несмотря на неутомимую изобретательность, проявленную представителями человеческой расы буквально на всех кораблях, между людьми и их чужеземными хозяевами не завязалось никаких отношений.

Все, что пленникам оставалось делать, это гадать – точнее говоря, есть, спать, разговаривать и гадать, – пока корабли летели себе все дальше и дальше, оставляя позади одну звездную систему за другой, – только зарождающиеся, пребывающие в газообразном состоянии миры-эмбрионы и старые, превратившиеся в обломки, мертвые, безжизненные планеты.

И по мере того как тянулись дни – различаемые лишь благодаря периодам сна и регулярно подводимым часам на руках у пленников, – большинство людей начали склоняться к тому, что полное отсутствие связи с пришельцами и пренебрежение, которое они этим выказывают, служат очень тревожным признаком.

В самих трюмах между тем происходило множество больших и малых событий. Молодая домохозяйка из Дании, оказавшись в разлуке с мужем и детьми и устав отбиваться от домогательств мужчин с Тробриандских островов, не мудрствуя лукаво выбрала самого рослого и настойчивого из своих поклонников; члены Совета Безопасности ООН оставили попытки наладить дружественные отношения с чудаковатыми раввинами в длиннополых сюртуках из вильямсбургского квартала Бруклина и сидели в тягостной изоляции в своем углу трюма, время от времени возвещая, что только они представляют собой мировое правительство, имеющее законное право вести переговоры с чужеземцами от имени всего человечества. Тогда, конечно, когда чужеземцы пожелают вступить с землянами в переговоры…

Вот что было главным камнем преткновения, и все ощущали это в той или иной степени, ощущали все острее и острее, по мере того как дни складывались в недели, а недели в месяцы. Внутри каждого – дипломата и набожного еврея-хасида, белой женщины с побережья Северного моря и чернокожего мужчины с широких просторов Тихого океана – нарастали нервная напряженность и беспокойство за свое будущее. Что будет с ними дальше? Зачем могла понадобиться чужеземцам вся человеческая раса?

Большинство пленников не почувствовали, когда корабли прибыли к месту назначения и остановились. Понимание того, что путешествие закончилось, пришло лишь в тот момент, когда над их головами открылись трюмы и внутрь хлынул солнечный свет. Когда первые радостные возгласы смолкли, все заметили, что этот свет имел не желтый, а красноватый оттенок.

А потом началась высадка.

На этот раз, в отличие от посадки, никто не кричал, не сопротивлялся и даже не испытывал страха. Все были едва ли не счастливы при появлении роботов, повторивших то, что они проделали несколько месяцев назад, но в обратном порядке. Мужчины и женщины, за исключением чересчур нервных и подозрительных, чуть ли не дрались за возможность оказаться первыми среди тех, кого захватывали твердые, блестящие, состоящие из сегментов щупальца. Людей пересаживали на корабли меньших размеров, которые, словно крошечные паучки, лепились к бокам огромных транспортников.

Когда малые корабли приземлились, человеческий контингент с энтузиазмом помогал роботам сам себя выгружать. Корабль за кораблем, теперь опустевшие, возвращались к основному флоту за новыми людьми, а те земляне, что уже высадились, стояли на твердой почве и с любопытством озирались по сторонам.

Это была не Земля – вот единственное, что не вызывало сомнений.

Твердая серая поверхность планеты выглядела слегка холмистой, но без единого признака наличия гор. Пахнущая сухостью серая планета, бедная океанами, с разбросанными тут и там крошечными, похожими на озера морями. Серая, обдуваемая ветрами планета, без деревьев, способных противостоять этим ветрам и их усмирить. Из песка вылезали растения с широкими листьями, низкие, не выше лодыжки, – и больше никакой флоры.

Все краски тут были «не такие». Растения напоминали бледно-голубой шпинат. Старое, в оспинах пятен солнце отсвечивало болезненной медью. По небу, казалось, разлили желчь; даже облаков и тех не было – просто густая желчь с зеленоватым отливом.

И луна не плыла среди абсолютно незнакомых созвездий. Ночью здесь царил мрак, и к тому же с заходом солнца жмущиеся к земле растения начинали испускать вонь, которую разносили повсюду издающие стоны ветры.

Нет, это была не Земля. Это совсем не походило на Землю… Землю, оставшуюся в немыслимом далеке.

Финский крестьянин не сводил взгляда с маленького мальчика из Дакара. Тот сорвал вялый голубой лист, попробовал разжевать его, но тут же выплюнул и принялся яростно тереть ладошкой язык. Крестьянин носком сапога ковырнул почву, чувствуя, как нарастает тревога:

«Серая пыль, больше ничего. Что съедобного может вырасти на ней? У меня нет никаких семян, но даже если бы и были, еще неизвестно, вырастет ли что-нибудь в этой проклятой пыли».

Хозяин овечьего ранчо из Новой Зеландии в недоумении покусывал ноготь:

«С нами нет никаких животных, но даже если бы и были, чем, черт возьми, они питались бы здесь? Ни одна овца, будучи в здравом уме, даже близко не подойдет к этим голубым сорнякам».

Инженер-горняк из Боливии внимательно изучил почву и сказал жене:

– Складывается впечатление, и весьма сильное, что планета богата медью – а больше почти ничем. Медь, конечно, штука хорошая, но существует много всего, чего из нее не сделаешь. Пишущую машинку, например. Автомобиль, самолет…

Люди напрасно шарили взглядом по сторонам в поисках деревьев для строительства дома или камней, чтобы построить храм с алтарем. Вокруг не было ничего, кроме зеленоватого неба, голубых растений и серой, серой, ужасающе серой почвы. Рыбаки вглядывались в толщу воды, но там ничего не плавало, не ползало, не извивалось; только тонкие пряди водорослей, пурпурно-голубых водорослей.

Маленький мальчик из Чаттануги, Теннесси, подошел к матери, обменивающейся впечатлениями с соседями, и потянул за рубашку, добиваясь ее внимания.

– Здесь очень плохо, мамочка, – решительно заявил он. – Здесь плохо, гадко, и мне здесь не нравится. Я хочу домой.

Она подхватила его на руки, прижала к себе, но не успела раскрыть рта – надо же было еще придумать, что сказать сыну! – как роботы приступили к строительству.

Они спускались с неподвижно зависших в пустоте больших кораблей, неся части сборных строений, и быстро сооружали невероятно длинные бараки со знакомыми койками внутри. Каждый барак предназначался для людей с одного корабля; в каждом были туалеты и фонтанчики с питьевой водой; и в каждом по стенам и потолку были установлены громкоговорители.

Собрав из частей бараки, роботы загнали в них людей. Широко раскинув щупальца, они терпеливо и настойчиво подталкивали людей к дверям. Всех, независимо от возраста, пола, национальности и семейных связей. Они действовали, как всегда, эффективно; к тому же большинство людей уже усвоили, что сопротивляться им бесполезно. Роботы хорошо делали свое дело – с целеустремленностью механизмов, но достаточно мягко и вежливо для неразумных созданий.

Люди уселись на койки и стали ждать, пока всех их разместят по баракам. Затем роботы исчезли, а на их месте появились знакомые чаны с бульоном и клецками. Люди ели, искоса поглядывая друг на друга и пожимая плечами. Как только с едой было покончено, чаны исчезли тоже.

И тут впервые зазвучал голос одного из чужеземцев, хозяев роботов, владельцев похожих на виноградные гроздья кораблей.

Это было объяснение – наконец-то! Оно доносилось из маленьких громкоговорителей и звучало одновременно на всех человеческих языках – нужно было быстро рассредоточиться по бараку и отыскать, где говорят на твоем, чтобы понять его содержание. Все слушали с напряженным вниманием.

Прежде всего, объяснили чужеземцы, земляне должны проникнуться мыслью о том, что они, те, кто их доставил сюда, высокоцивилизованная раса. Это самое важное, основа основ, главная движущая сила всего, что они делают. Они – цивилизованная раса, в высшей степени цивилизованная, издревле цивилизованная, цивилизованная за пределами любых земных представлений о цивилизованности.

Земляне же как раса совершают лишь первые неуклюжие шаги на пути к цивилизованности. Мы, земляне, примитивны, жалки и – просим прощения за подобные выражения – в чем-то даже смешны. Наша технология находится на элементарном уровне, а этика и духовные знания практически отсутствуют.

Но мы разумные создания и все же несем в себе крошечные задатки цивилизованности, обещание ее. Следовательно, у них, сюда нас доставивших, отсутствовал выбор: они должны были спасти нас во что бы то ни стало, невзирая на все сложности и расходы. Что они и сделали. Цивилизованным созданиям ничего другого просто не оставалось.

Мы должны знать, что отнюдь не все создания во Вселенной столь же цивилизованны, как они. Происходят войны, используется оружие. Совсем недавно они и сами разработали новое оружие, исключительно для целей самообороны…

Это ужасное оружие, смертоносное оружие, полностью разрушающее пространственно-временную структуру в том месте, где оно применяется. Они от всей души надеются, что им никогда не придется этим оружием воспользоваться. Но ведь никто не знает, как далеко способен зайти нецивилизованный враг.

Оружие требовалось испытать.

Учитывая разрушительную природу оружия и непредсказуемые последствия его применения, испытывать его в той или иной густонаселенной области галактики было совершенно невозможно. Кроме того, чтобы получить ясную и научно обоснованную картину потенциальной военной ценности этого оружия, требовалось уничтожить целую планету.

Чужеземцы очень тщательно выбирали место испытания и остановились на малонаселенной звездной системе с единственной, не представляющей особой ценности обитаемой планетой, на которой жила крайне отсталая раса – настолько отсталая, что фактически она только сейчас начинает свое развитие. Среди множества миров они отобрали такой, в котором ни один их консультант не усмотрел ничего ценного, о котором не прольет и слезинки ни одна другая раса в галактике, не мир, а пустое место… Короче, они выбрали Землю.

На ней они и решили испытать свое оружие – в мире, чье полное уничтожение не будет замечено практически никем.

Однако на Земле обитает раса разумных существ, пусть даже в самом широком понимании этого слова. А чужеземцы – помните? – цивилизованны, высокоцивилизованны. Они не могут просто взять и одним махом уничтожить расу разумных существ, какими бы примитивными те ни были. Они понимают свою ответственность перед самой жизнью, перед будущим, перед историей.

Итак, они проявили альтруизм, совершив нечто невероятное по своим масштабам, баснословно дорогое и вообще неслыханное. Они эвакуировали всю нашу планету, а во сколько им это обошлось, вообще невозможно выразить в масштабах слаборазвитой человеческой экономики.

Они доставили всех нас на другой конец галактики («Плевать на расходы! Расходы не имеют значения! Главное, поступать как должно!»), на планету, пока еще необитаемую и больше всех прочих во Вселенной похожую на Землю.

Размеры и масса у нее почти в точности такие же, как у Земли, – о разнице в гравитации можно не беспокоиться. Расстояние от Солнца, периоды оборота вокруг собственной оси и вокруг Солнца тоже близки к земным – так что наши система исчисления времени и календарь не претерпят больших изменений.

В общем и целом прекрасный новый дом.

Конечно, имелись и некоторые отличия: не существует двух абсолютно одинаковых планет. Чуть-чуть другой количественный состав атмосферы; вода не ядовита, но не слишком пригодна для питья; на этой почве не скоро вырастут съедобные растения. И, как мы, без сомнения, заметили, здесь нет животных и отсутствуют те минералы, которые мы использовали для развития своей технологии. Однако, плюс на минус, горькое со сладким, так или иначе, раньше или позже, мы выкарабкаемся – в этом они не сомневаются. В нашем полном распоряжении новенькая, с иголочки, нетронутая, девственная планета.

Единственное, что от нас требуется, это научиться пользоваться своим новым владением.

И пока этого не случится, они не покинут нас. Мы ведь уже поняли, как высока степень их цивилизованности? Сколько времени ни уйдет у нас на то, чтобы встать на ноги и обрести способность существовать самостоятельно, их роботы будут оставаться здесь и заботиться о нас. Мы можем жить в бараках (они сделаны из практически неразрушимого материала) до тех пор, пока не придумаем, как и из чего в этом мире можно строить дома. И суп с разработанными специально для нас питательными белыми клецками мы будем получать день за днем, пока не создадим или не найдем другие, местные источники питания.

Но все это в будущем. Позади у нас долгое, утомительное путешествие, и вряд ли мы горим желанием заняться решением практических проблем прямо сейчас. Как мы отнесемся к тому, чтобы немного развлечься? Они могут предложить нам нечто из ряда вон – нечто такое, что мы и представить себе не в состоянии.

На потолке бараков появились телевизионные экраны, и люди подняли к ним огорченные, растерянные лица. За стенами упорно, безостановочно выл ветер.

Это будет редчайшее удовольствие, продолжали свои объяснения чужеземцы; такое случается раз в тысячи и тысячи лет. Нам будет о чем рассказывать своим детям и детям наших детей. К тому же мы сможем наблюдать это невиданное зрелище одновременно со всеми другими, несравненно более развитыми галактическими расами.

– Итак, сейчас вы станете непосредственными свидетелями полного уничтожения целого мира – планеты Земля – в процессе чрезвычайно важного научного эксперимента.

Послесловие

Для тех читателей, которым это не известно:

В 1946 году Соединенным Штатам потребовалось провести испытание атомной бомбы, разработанной за год до этого, для чего был избран атолл Бикини в Тихом океане. Он состоял из тридцати шести островков на рифе общей протяженностью двадцать пять миль.

Все население было эвакуировано сначала на Ронгерик, затем на Уджеланг, потом на Кили. Между 1948 и 1958 годами на атолле было произведено двадцать три испытания атомных и водородных бомб. В 1969 году Бикини вновь был объявлен безопасным для проживания людей, а в 1974-м на атолл позволили вернуться примерно сотне прежних его обитателей. Однако в 1978 году всех их вывезли оттуда снова.

Но кому-то где-то и этих испытаний оказалось недостаточно. Тогда они перебрались на остров Атту из числа Алеутских островов в северной части Тихого океана и там занялись тем же самым.

Написан в 1994 г., опубликован в 1994 г.

Наифантастичнейшая фантастика

Она выходит только по ночам

Народ в наших краях верит, что док Джадд носит в своем черном кожаном саквояже чудо – такой уж он волшебник.

Когда я остался без ноги из-за несчастного случая на лесопилке, то устроился прислугой в дом к Джадду. Частенько, когда дока после тяжелого рабочего дня вызывали ночью к пациенту, а он выглядел слишком усталым, чтобы вести машину… в общем, я у него и шофером заделался. Я не хуже иного другого могу давить на газ ногой из блестящего пластика, которую док продал мне со скидкой, – и вот мы с ревом подкатываем к ферме, и, пока док внутри принимает роды или вынимает рыбью кость из горла у бабули, я сижу в машине и слушаю разговоры на крыльце о том, какой наш старина док крутой парень.

У нас в округе Гроппа говорят, что док Джадд может справиться с чем угодно. А я себе слушаю и киваю, слушаю и киваю. Только меня ни на минуту не оставляет мысль – что они думают насчет того, как он обошелся с единственным сыном, влюбившимся в вампира…

Лето, когда Стив приехал домой на каникулы, выдалось жарче некуда. Он было решил поездить с отцом, чтобы помочь тому по работе, да только док сказал, что после нелегкого первого курса в медицинском колледже всякому нужно отдохнуть как следует.

– Лето в наших краях – время спокойное, – втолковывал он парню. – Ничего страшнее Ядовитого Плюща[1], и так будет до самого августа, когда придет черед полиомиелита. Ну и потом, ты же не хочешь оставить старину Тома без работы, нет? Послушай отца, Стиви, покатайся лучше по округе в своем рыдване, поживи в собственное удовольствие.

Стив кивнул и сорвался с места.

И, видимо, развлекся как следует – не прошло и недели, как он начал возвращаться домой в пять, в шесть утра. Спал до трех пополудни, пару часов шатался по дому, а где-нибудь в полдевятого садился в свой маленький хот-род и отчаливал. Кабаки, решили мы. Или девица какая-нибудь… Не скажу, чтоб доку это нравилось, но он никогда не держал парня в ежовых рукавицах, вот и в этот раз ничего пока не говорил.

Другое дело старина Том Бутински, то бишь я. Я помогал растить мальца с тех пор, как его мать померла, и кто, как не я, выпорол его, застав на леднике. Поэтому я осторожненько так, исподволь заводил разговор на эту тему, почти что вопросы задавал, но не напрямую, нет. Да только с тем же успехом мог беседовать с каменной изгородью. И не то чтобы Стив мне грубил, вовсе нет. Просто он с головой ушел в это что-то, чем бы это ни было, чтобы обращать внимание еще и на меня. А потом началась другая буза, да такая, что мы с доком и думать забыли про Стива.

Что-то навроде эпидемии навалилось на детей в округе Гроппа и уложило в постель два, а то и три десятка ребятишек разом.

– Ничего не могу понять, Том, – признавался мне док, пока мы тряслись по раздолбанным проселкам. – Налицо все симптомы серьезной лихорадки, но температура почти не поднимается. А дети все слабеют, и кровяное давление у них падает. И так все и остается, что бы я ни делал. Одно хорошо: это, похоже, не смертельно. Пока что.

И всякий раз, как он об этом заговаривал, у меня начиналось странное подергивание в культе – ну, той, к которой крепилась пластмассовая нога. Да так чувствительно, что я даже пытался тему разговора сменить. И то сказать, с доком такие штуки не проходили. Он ведь привык обдумывать свои проблемы, разговаривая со мной, а уж эта эпидемия у него из головы не шла. Он написал в пару университетов в надежде на совет, но и это не слишком-то помогло.

И все это время родители больных детей жили надеждой на то, что он достанет из своего черного саквояжа обернутое в целлофан чудо. Потому как, у нас в округе Гроппа говорят, не может ничего плохого с человеческим телом случиться, с чем бы док Джадд не справился бы, не так, так этак.

У дока аж мешки под глазами потемнели от сидения ночи напролет за самыми что ни на есть новыми книжками и медицинскими журналами. И сколь я могу судить, ничего он в них не нашел, хотя спать порой ложился почти так же поздно, как Стив.

А потом он привез домой платок.

Стоило мне его увидеть, как культю мою дернуло вдвое сильнее обычного, и мне захотелось выйти из кухни.

Маленький такой носовой платочек, весь в кружевах да в вышивке.

– Что скажешь, Том? Я нашел его на полу в детской спальне у Стоупов. Ни Бетти, ни Вилли не знают, откуда он там взялся. Поначалу я думал, может, они через него инфекцию подцепили, но эти дети не имеют привычки врать. Если они говорят, что никогда прежде его не видели, значит, так оно и есть. – Он бросил платок на кухонный стол, который я только что протер, выпрямился и вздохнул. – Не нравится мне анемия у Бетти. Если бы только знать… Ну, ладно. – И он вышел в гостиную, сгорбившись, словно волок на горбу мешок цемента.

Я все еще стоял, глядя на платок да обгрызая ноготь, когда на кухню ворвался Стив. Он налил себе чашку кофе, поставил ее на стол и тут увидел платок.

– Эй, – сказал он. – Это же Татьянин! Как это он сюда попал?

Я проглотил отгрызенный кусок ногтя и сел рядом с ним.

– Стив, – начал было я и тут же смолк, так как культя разболелась и ее пришлось помассировать немного. – Стиви, ты знаком с девушкой, хозяйкой этого платка? И ее зовут Татьяна?

– Ну! Татьяна Лотяну. Сам посмотри: вот ее инициалы вышиты в углу, «Т» и «Л». Она из старого, знатного румынского рода; их история чуть не пять веков насчитывает. Я хочу на ней жениться.

– Так это с ней ты встречаешься весь последний месяц по ночам?

Он кивнул.

– Она выходит только по ночам. Говорит, терпеть не может солнечного света. Ну, понимаешь ли, такая вот поэтическая натура! И, Том, она просто красавица!..

Битый час я сидел там и слушал его. И, скажу вам, с каждым словом мне все хуже становилось. Потому как у меня и самого чуток румынской крови есть, со стороны матери. И теперь я уже знал, с чего это мою культю так дергает.

Жила она в Браскет-Тауне, милях в двадцати от нас. Стив познакомился с ней как-то ночью на дороге, когда ее кабриолет сломался. Он подвез ее до дому (она тогда только-только арендовала старый особняк Мидов) – и втюрился в девицу по уши, по самые что ни на есть кончики ушей. Частенько, когда он приезжал к ней на свидание, ее не оказывалось дома. Она каталась по окрестностям на машине, дыша свежим ночным воздухом, а Стиву приходилось играть в криббедж с ее горничной, старухой румынкой с крючковатым носом, в ожидании, пока она вернется. Раз или два он пытался поехать за ней на своей тачке, но это не привело ни к чему кроме ссор. Когда она хочет побыть одна, сказала девица, она хочет одиночества, и точка. Он ждал ее ночь за ночью. Зато когда она возвращалась, если верить Стиву, это искупало все. Они слушали музыку, и болтали, и танцевали, и ели странную румынскую еду, которую стряпала крючконосая старуха. И так до рассвета. А потом он возвращался домой.

Стив положил руку мне на плечо.

– Помнишь, Том, это стихотворение, про Филина и Кисоньку? «И обнявшись, вдвоем, на песочке морском танцевали при полной луне! Да-да-да, при луне! Танцевали при полной луне!»[2] Вот на что будет похожа моя жизнь с Татьяной. Если только она согласится стать моей… Мне все никак не удается уговорить ее.

Я чуток перевел дух.

– Это первая, – говорю, – хорошая новость, что я от тебя услышал. – Не могу сказать, чтоб я хорошенько подумал, прежде как это ляпнуть. – Потому как женитьба на такой девушке…

Тут я увидел, какие сделались у него глаза, и прикусил язык, да только было уже поздно.

– Что, черт побери, ты хочешь этим сказать, Том: «на такой девушке»? Ты же ее даже не видел!

Я попытался было увильнуть от ответа, но Стив впился в меня как клещ. Видать, зацепило его не на шутку. Поэтому я и решил, что ничего не остается, как выложить ему всю правду, как она есть.

– Послушай меня, Стиви. Только не смейся. Твоя подружка – вампир.

У него челюсть отвисла.

– Том, да ты с ума…

– И вовсе нет. – И тут я выложил ему все, что знал о вампирах. Все, что услышал от матери, которая приехала сюда из родной Трансильвании, когда ей едва исполнилось двадцать. Как они выживают, какими странными свойствами обладают – если смогут лакомиться от случая к случаю человеческой кровью. Как ихние свойства вампирские передаются от поколения к поколению, так что хоть один ребенок из потомства да унаследует жажду крови. И как они выходят только по ночам, потому как солнечный свет – одна из немногих вещей, что грозят им неминуемой смертью.

В этом месте моего рассказа Стив сделался белый как мел. Но я продолжал. Я поведал ему про загадочную эпидемию, поразившую детей округа Гроппа, от которой у них развивается анемия. Я поведал ему о том, как его старик нашел этот чертов платок в доме у Стоупов, в комнате у детей, хворавших гораздо сильнее других. И начал толковать о том, что… и тут вдруг оказалось, что толковать-то мне и не с кем. Стив вскочил и пулей вылетел с кухни. Спустя секунду или две я услыхал, как взревел его хот-род.

Он вернулся ближе к полудню и выглядел таким усталым, ужасно постаревшим на вид, почти как его отец. И ведь все так и оказалось, как я сказал. Когда он разбудил Татьяну и спросил ее напрямую, так это или не так, она разревелась в три ручья. Ну да, она была вампир, но жажду крови ощутила всего пару месяцев назад. Поначалу она пыталась с этим бороться, да только едва умом не тронулась, так ее крутило да корежило. Кормилась она только на детях, потому как взрослых боялась: вдруг те проснутся да схватят ее. И каждый раз старалась обойти побольше детей, чтоб на каждого поменьше потерянной крови приходилось. Да только вот беда, жажда ее разгоралась все сильнее.

И даже так Стив продолжал просить ее выйти за него!

– Должно же быть средство, способное это вылечить, – сказал он. – Это болезнь, такая же, как любая другая.

Вот только девица… ей-богу, я радовался как маленький, когда узнал, что она сказала «нет». Она оттолкнула его и попросила уехать.

– Где папа? – спросил он. – Может, он знает.

Я сообщил ему, что отец, должно быть, отбыл почти одновременно с ним и до сих пор не вернулся. Так что мы с ним сидели и думали. Кумекали то так, то этак. Когда зазвонил телефон, мы едва не попадали со стульев. Стив пошел в гостиную ответить и почти сразу же начал кричать что-то. Потом вихрем влетел на кухню, схватил меня за руку и потащил к себе в машину.

– Это Магда, Татьянина горничная, – сказал он, когда мы уже неслись в ночи по шоссе. – Говорит, с Татьяной после моего отъезда случилась истерика, а потом она уехала куда-то на своем кабриолете, ни слова ей не сказав. Магда боится, как бы она чего-нибудь с собой не сделала.

– Наложила на себя руки? Но как? Она же вампир?.. – И вдруг я понял, как. Посмотрел на часы и все понял.

– Стиви, – крикнул я ему. – Гони на перекресток в Криспин! Гони что есть мочи!

И он погнал. Порой мне казалось, мотор оторвется от машины, так он надрывался. Помнится, повороты мы проходили на двух колесах, а ощущение было такое, что и вовсе на одном.

Кабриолет мы увидели сразу, как вылетели на перекресток. Он стоял у тротуара одной из трех дорог, пересекавших городишко. И на самой середине пустынного перекрестка виднелась фигурка в тонкой ночной рубашке. Моя культя болела так, словно по ней со всего маху вдарили молотком. Мы подбежали к девице, и тут церковный колокол начал бить полночь. Стив бросился вперед и выхватил у нее из рук заостренную деревяшку. Она упала в его объятия и разревелась.

Признаюсь, я чувствовал себя паршивее некуда. Потому что все, о чем я мог думать, – это о том, каким таким наущением Стив сподобился полюбить вампира. О ее чувствах я не думал. А ведь она, должно быть, здорово его любила, если пыталась убить себя единственным доступным вампиру способом: воткнув осиновый кол в сердце на перекрестке в полночь. И хороша же она была – не то слово! Я-то представлял ее себе этакой ведьмой с картинки: высокой, тощей, в обтягивающем платье. А увидел перепуганную, хрупкую девчонку, которая, сев к нам в машину, свернулась у Стива под свободной рукой так, словно хотела остаться там навсегда. И ведь она была даже младше Стива.

В общем, всю дорогу домой я думал о том, что этим ребятишкам придется ой как нелегко. Плохо влюбиться в вампира, но каково вампиру влюбиться в смертного…

– И как же мне выйти за тебя замуж? – всхлипывала Татьяна. – Что за жизнь у нас с тобой будет? И ведь, Стив, однажды ночью я могу так проголодаться, что нападу на тебя…

Одного мы не приняли в расчет – дока. Скажем так, недооценили.

Стоило ему познакомиться с Татьяной и услышать ее историю, как плечи его расправились, а в глазах снова загорелся обычный огонек. Главное, с больными детьми больше ничего не случится. А что до Татьяны…

– Вздор, – сказал он ей. – В пятнадцатом веке вампиризм был неизлечимым заболеванием, но я уверен, в двадцатом с ним можно справиться. Во-первых, этот ваш ночной образ жизни говорит о возможной аллергии на солнечный свет и, вероятно, о фотофобии в легкой форме. Походите некоторое время в темных очках, девочка моя, и мы посмотрим, что удастся сделать гормональными инъекциями. Вот с потребностью в крови, сдается мне, справиться будет сложнее.

Но ведь он и с этим справился!

Кровь для переливания хранят теперь в обезвоженном, консервированном виде. Поэтому каждый вечер перед сном миссис Стивен Джадд насыпает немного порошка в высокий стакан с водой, бросает туда кубик-другой льда и получает свою ежедневную порцию крови.

И, насколько мне известно, они с мужем живут счастливо, в любви и ласке.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Мне почти нечего сказать об этой истории. Лео Маргулис, издатель, и Фрэнк Белкнеп Лонг, редактор «Фэнтэстик Юниверс» пригласили меня как-то на ланч и предложили написать для них готический ужастик. Я честно попробовал, но не мое это оказалось дело: я уже написал как-то рассказ для «Виэд Тейлз» и с тех пор зарекся работать в подобном жанре. Поэтому я написал рассказ готический, но еще и научно-фантастический. Насколько он удался, судить читателям. Однако примите к сведению, что развязка мне удалась точно. Настолько, что ее у меня украли несколько рассказов и по меньшей мере два фильма.

Написан в 1955 г., опубликован в 1956 г.

Мистрис Сари

В тот вечер, подходя к дому, я миновал двух девочек, с серьезным видом стучавших мячиком о мостовую в такт древней считалке. Должно быть, у меня губы побелели, – с такой силой я стиснул зубы, в правом виске с барабанным грохотом пульсировала кровь, и я вдруг понял: что бы ни случилось, я не в силах сделать ни шага, пока они не допоют ее до конца:

Раз, два, мистрис Сари,

На метле и в пеньюаре.

Три, четыре, пять,

Надо ведьму нам прогнать!

Стоило девчонке допеть последнюю ноту, как я снова ожил. Я отпер ключом замок и поспешно закрыл за собой дверь. Потом зажег свет везде: в прихожей, на кухне, в библиотеке. А потом долго-долго расхаживал по комнатам – до тех пор, пока дыхание мое не успокоилось, а жуткое воспоминание не убралось прочь, затаившись в какой-то глубокой расщелине моей памяти.

Этот стишок! Что бы там ни говорили мои друзья, я вовсе не ненавижу детей. То есть ни капельки не ненавижу… но с чего это они вдруг запели эту дурацкую песню? Как раз тогда, когда я проходил мимо? Словно эти мелкие мерзавки знали, что она делает со мной…

Сариетта Хоун поселилась у миссис Клейтон после смерти ее родителей в Вест-Индии. Ее мать приходилась миссис Клейтон сестрой – единственной; у ее отца, колониального чиновника, родственников вообще не нашлось. Вполне естественно, ребенка отослали по морю в Ненвилль, к моей домохозяйке. Ее записали в ненвилльскую начальную школу, где я преподавал математику и естественные науки, – в дополнение к английскому, истории и географии, за которые отвечала мисс Друри.

– Эта маленькая Хоун совершенно невозможна! – мисс Друри вихрем влетела в мой класс в начале утренней перемены. – Она просто уродка – наглая, отвратительная уродка!

Я дождался, пока гулкое эхо ее пронзительного голоса стихнет в пустой классной комнате, и удивленно поднял взгляд на ее монументальную, в лучших традициях викторианской эпохи фигуру. Туго стянутый корсетом бюст вздымался как после долгой ходьбы; тяжелые юбки с каждым шагом хлопали ее по лодыжкам. Она остановилась перед доской. Я откинулся на спинку стула и заложил руки за голову.

– Будьте добры, мисс Друри, выбирайте выражения. Последние две недели я был слишком занят подготовкой к четверти, поэтому не успел приглядеться к Сариетте. У мисс Клейтон нет своих детей, так что, когда девочка приехала в прошлый четверг, она встретила ее со всем присущим ей радушием. И она не потерпит, чтобы Сариетту наказывали так… так… ну, как вы поступили неделю назад с Джоем Ричардсом. И, если уж на то пошло, попечительский совет тоже этого не потерпит.

Мисс Друри сердито тряхнула головой.

– Поучи вы детей столько, сколько я, молодой человек, уж вы бы знали, что экономить розги на таких упрямых отродьях, как Джой Ричардс, глупо – ни к чему хорошему это не приведет. Если я не буду кормить его березовой кашей время от времени, помяните мое слово, он вырастет в такого же пьянчугу, как его папаша.

– Ладно. Только не забывайте, что школьный совет будет пристально следить за вами, мисс Друри. И с чего это вы называете Сариетту Хоун уродкой? Насколько я припоминаю, она альбинос; отсутствие пигментации проистекает из наследственных факторов, но никак не является уродством. Оно отмечено у тысяч людей, живущих нормальной, я бы даже сказал, счастливой жизнью.

– Наследственность! – презрительно фыркнула она. – Это все ваш новомодный вздор! Истинно вам говорю: она уродка! Настоящая маленькая дьяволица, отродье Сатаны! Когда я попросила ее рассказать классу про ее дом в Вест-Индии, она встала и пропищала: «Эта книга закрыта для дураков и простофиль!» Как вам? Когда бы звонок на перемену не прозвенел, клянусь вам, я б ее высекла не сходя с места! – Она посмотрела на свои часики-кулон. – Перемена вот-вот кончится. Проверьте звонок, мистер Флинн: нынче утром он зазвонил на минуту раньше, ей-богу. И не позволяйте этой девчонке Хоун дерзить вам.

– Дети мне не дерзят. – Я посмотрел на захлопывающуюся за ней дверь и улыбнулся. Спустя минуту класс наполнился смехом и болтовней: восьмилетки занимали свои места за партами. Свой посвященный правилам деления урок я начал с того, что незаметно покосился на задний ряд. Там, напряженно выпрямив спину, аккуратно сложив руки перед собой на парте, сидела Сариетта Хоун. На фоне темного дерева классной мебели ее пепельно-серые косички и абсолютно белая кожа, казалось, приобрели желтоватый оттенок. Глаза ее тоже были чуть желтоваты: огромные бесцветные зрачки под полупрозрачными веками, которые – по крайней мере, пока я на нее смотрел – ни разу не моргнули. Да, красивым ребенком я бы ее не назвал. Слишком большой рот; уши, посаженные почти под прямым углом к голове, и в довершение всего нос, длинный, странно кривой, спускавшийся почти до верхней губы. Да и одежда – белоснежное платье строгого покроя – играла злую шутку с ее истинным возрастом.

Закончив урок арифметики, я подошел к одинокой фигурке на задней парте.

– Не хотела бы ты пересесть поближе к моему столу? – спросил я ее так мягко, как только мог. – Так тебе будет проще разглядеть то, что написано на доске.

Она встала и сделала реверанс.

– Большое вам спасибо, сэр, но там, в первых рядах, гораздо светлее, чем здесь, а у меня от света болят глаза. Я чувствую себя гораздо лучше в темноте или в тени. – Она даже чуть улыбнулась… или мне это показалось?

Я кивнул. От ее вежливого, абсолютно безукоризненного по форме ответа мне почему-то сделалось не по себе.

Все время урока естествознания я постоянно ощущал на себе взгляд ее немигающих глаз. Это действовало мне на нервы; я неловко возился с пособиями, и дети, заметив мою скованность, сразу же определили и источник напряжения. Они начали перешептываться и оглядываться на последнюю парту.

Коробка с бабочками на булавках выскользнула у меня из рук. Я наклонился, чтобы поднять ее, и в это мгновение класс – как один человек – громко охнул.

– Гляньте! Она снова делает это!

Я выпрямился.

Сариетта Хоун продолжала сидеть все так же прямо. Но волосы ее приобрели насыщенный каштановый цвет, глаза сделались голубыми, а щеки окрасились легким румянцем.

Пальцы мои стиснули край деревянной столешницы. Невероятно! Способна ли игра света и тени производить столь фантастические трюки? Нет… не может быть! Забыв про необходимость соблюдать достоинство педагога, я тоже охнул, девочка, казалось, покраснела, и тень вокруг нее сгустилась еще сильнее.

Нетвердым голосом продолжил я рассказ про чешуекрылых и их коконы. Спустя минуту я заметил, что лицо ее и волосы снова сделались белыми, как прежде. Однако я утратил интерес к объяснениям; класс, судя по всему, тоже. Урок пошел насмарку.

– Она сделала абсолютно то же самое у меня на уроке! – воскликнула мисс Друри за ланчем. – Абсолютно то же самое! Только мне показалось, что она обернулась брюнеткой с черными глазами! И это случилось после того, как она обозвала меня – подумать только, нахалка какая! – дурой, а я потянулась уже за березовой хворостиной, и тут она вдруг обернулась смуглянкой. Она б у меня живо покраснела, истинно говорю, да только тут звонок зазвенел. На минуту раньше!

– Возможно, – сказал я. – Но при таком экзотическом окрасе кожи и волос любое изменение освещения способно выделывать невероятные штуки с вашим зрением. Я теперь даже не уверен, что действительно видел это. Сариетта Хоун – не хамелеон.

Старая учительница сжала губы так, что они побелели и превратились в тонкую линию, едва заметную на ее морщинистом лице. Потом тряхнула головой и облокотилась на стол, усыпанный хлебными крошками.

– Не хамелеон. Ведьма. Я наверное знаю! А в Библии сказано, мы должны убивать ведьм, жечь их, чтоб и духу их не осталось.

Я рассмеялся, но смех мой прозвучал в нашей подвальной столовой без единого окна как-то невесело и даже зловеще.

– Но вы же сами в это не верите! Восьмилетняя девочка…

– Тем более важно перехватить ее сейчас, покуда она не выросла и не наделала серьезного вреда! Истинно говорю, мистер Флинн: я точно знаю! Один мой предок сжег три десятка ведьм в Новой Англии. У моего рода нюх на таких тварей. Не бывать миру между нами!

Остальные дети, похоже, разделяли опасения мисс Друри. Они прозвали девочку-альбиноса «Мистрис Сари». Сариетта, с другой стороны, не возражала против такого прозвища. Когда Джой Ричардс набросился на компанию детишек, следовавших за ней с этой считалкой, она остановила его.

– Не трогай их, Джозеф, – обратилась она к нему по обыкновению серьезно, как взрослая. – Откуда им знать о разнице между ведьмой и феей? А ведь я и впрямь похожа на маленькую фею.

И Джой послушно отвернулся от детей, разжав кулаки. Он ее боготворил. Возможно, оттого, что оба они сделались изгоями в маленьком детском сообществе, а может, потому, что оба были сиротами – его постоянно пьяный отец вряд ли мог считаться полноценным родителем – они всегда держались вместе. Как-то раз, выходя из дому, чтобы подышать вечерним воздухом, я наткнулся на них: он сидел на земле у ее ног, а она замолчала на полуслове, назидательно подняв в воздух указательный палец. Оба так и сидели, не говоря ни единого слова, пока я не ушел с крыльца.

Джой относился ко мне неплохо. Наверное, поэтому я единственный удостоился чести услышать хоть немного о прошлой жизни мистрис Сари.

Как-то вечером, оглянувшись во время прогулки, я увидел Джоя – он только что спустился с крыльца.

– Эх, – мечтательно вздохнул он. – Жаль, Стоголо здесь нету. Он мистрис Сари здоровско всякому выучил – уж он-то мисс Дуре показал бы! Еще как показал!

– Стоголо? – удивился я.

– Ну! Знахарь, наложивший проклятие на мамашу Сарину еще до ее рождения, – а все за то, что та его в тюрьму засадила. А как мамаша померла родами, папаша ихний, она говорит, начал пить, да еще как, похуже моего старика. Вот только она отыскала этого Стоголо и задружилась с ним. Они смешали кровь да поклялись в вечной дружбе на могиле Сариной мамаши. И он обучил ее всяким штучкам вуду вроде родового проклятия, или как делать приворотные амулеты из свиной печенки, или…

– Ты меня удивляешь, Джой, – перебил я его. – Что за глупые суеверия! И это говоришь мне ты, у кого такие хорошие оценки по естествознанию!

Он с досадой пнул башмаком траву на обочине.

– Угу, – тихо сказал он. – Угу. Извините, мистер Флинн, что заговорил об этом.

Он повернулся и побежал домой, только белая рубашонка мелькала некоторое время в темноте.

Напрасно я его перебил: он редко откровенничал со мной, а Сариетта вообще подавала голос только тогда, когда к ней обращались, не изменяя этому правилу даже со своей тетей.

Погода сделалась удивительно теплой.

– Истинно говорю, – заявила мисс Друри как-то утром. – В жизни не видела зимы вроде этой. Одно дело бабье лето и всякие подобные потепления, но чтобы жара продолжалась изо дня в день, без малейшего намека на прохладу!

– Ученые говорят, климат становится теплее на всей земле. Конечно, сейчас это почти незаметно, но Гольфстрим…

– Гольфстрим! – фыркнула она. На ней была все та же тяжелая, плотная одежда, так что характер ее, и прежде не отличавшийся мягкостью, в жару сделался почти невыносимым. – Гольфстрим! С тех пор, как к нам в Ненвилль приехало это отродье Хоун, все вообще идет наперекосяк. Мел то и дело крошится в руках, полки в столе застревают, тряпки рвутся… Это маленькая ведьма наводит на меня порчу!

– Послушайте-ка, – я остановился и повернулся лицом к ней, спиной к зданию школы. – Все это заходит слишком далеко. Если вам угодно верить в ведьм и колдовство, это ваше дело, но не лезьте с этим к детям. Они здесь для того, чтобы приобретать знания, а не сумасшедшие бредни…

– Скучной старухи. Ну давайте, говорите уж, – огрызнулась она. – Я знаю, мистер Флинн, вы так думаете. Вы ей потакаете, вот она вас и не трогает. Но я знаю то, что знаю, и эта маленькая злобная чертовка, которую вы называете Сариеттой Хоун, – тоже. Так знайте: между мной и этой тварью война – война добра со злом, – которая не прекратится, пока в живых не останется лишь одна из нас! – Она повернулась, взметнув полы юбок, и устремилась по дорожке к школе.

Я начал опасаться за ее душевное здоровье. Мне припомнилась ее фраза: «Не прочла ни одной книги, изданной после тысяча восемьсот девяносто третьего года!»

А потом настал день, когда ученики вошли ко мне на урок математики неслышно, словно их обволакивал пузырь тишины. Пузырь лопнул, стоило двери закрыться за последним учеником, и все начали перешептываться.

– Где Сариетта Хоун? – спросил я. – И Джой Ричардс?

Из-за своей парты поднялась Луиза Белл в накрахмаленном розовом платьице, немного великоватом для ее худенькой фигурки.

– Они провинились. Мисс Друри поймала Джоя, когда он отрезал прядь ее волос, и принялась пороть его. Тогда мистрис Сари встала и говорит, что, мол, та не должна его трогать, потому что он под ее, Сари, как это… про… протекцией, вот! А тогда мисс Друри выгнала нас всех из класса, и, думаю, теперь будет пороть их обоих. Она вконец ополоумела!

Я поспешил к двери. Не успел я коснуться ручки, как послышался визг. Голос Сариетты! Я бросился по коридору. Визг становился все выше, дрогнул на мгновение и стих. Распахивая дверь класса мисс Друри, я был готов ко всему, даже к убийству. Но отнюдь не к тому, что я увидел.

Я стоял, держась за дверную ручку, пытаясь осознать открывшуюся мне сцену. Джой Ричардс прижался спиной к доске и сжимал в потной руке длинную прядь седеющих волос. Мистрис Сари стояла перед мисс Друри, склонив голову набок – так, что я видел ярко-красный рубец на белой как мел шее. А мисс Друри, словно окаменев, уставилась на обломок березового прута в руке. Остальные обломки валялись на полу у ее ног.

При виде меня дети ожили. Мистрис Сари выпрямилась и, сжав губы в жесткую линию, пошла к двери. Джой Ричардс опрометью бросился к выходу. По дороге он мазнул отрезанным локоном по платью учительницы, но та его словно не заметила.

Когда они с девочкой миновали меня у двери, я заметил, что волосы у него в руке потемнели от пота – так же, как платье на спине у мисс Друри. Повинуясь легкому кивку мистрис Сари, мальчик отдал ей клок мокрых волос. Она очень осторожно убрала их в карман платья. Потом, не говоря ни слова, оба прошмыгнули мимо меня и направились по коридору к моему классу.

Оба явно не получили повреждений, по крайней мере серьезных. Я подошел к мисс Друри. Ее колотила дрожь, и она бормотала что-то себе под нос. Взгляд ее оставался прикован к обломку березового прута.

– Он просто разлетелся на куски. На куски! Я… а он разлетелся на куски!

Я положил руку ей на талию и осторожно проводил к стулу. Она послушно села, но бормотать не перестала.

– Только раз… я хлестнула ее только раз. Я занесла руку для следующего удара… и тут прут разлетелся на куски, прямо у меня над головой. Джой стоял в углу, он не мог этого сделать… а прут разлетелся на куски. – Она таращилась на зажатый в руке обломок словно на утраченную драгоценность. Я не мог бросить урок. Я принес ей стакан воды, попросил уборщика позаботиться о ней и поспешил обратно в свой класс.

Кто-то из учеников по глупости или из обычной детской жестокости написал на доске крупными буквами стишок.

Раз, два, мистрис Сари,

На метле и в пеньюаре.

Три, четыре, пять,

Надо ведьму нам прогнать!

Рассерженный, повернулся я к классу – и сразу же заметил изменения. Парта Джоя Ричардса опустела. Он переместился к мистрис Сари, в тень на заднем ряду.

К моему несказанному облегчению, мистрис Сари ни словом не обмолвилась об инциденте. За обедом она по обыкновению сидела молча, не сводя глаз со своей тарелки. Стоило тарелке опустеть, как она извинилась и выскользнула из столовой.

Должно быть, миссис Клейтон была слишком занята кухней и болтовней, чтобы заметить это. По крайней мере, с этой стороны никаких последствий не ожидалось.

После обеда я отправился в старомодный, с высокой крышей дом, где проживала с родней мисс Друри. Я насквозь пропотел от жары и никак не мог собраться с мыслями. Ни дуновения ветерка, ни единый листок не шелохнулся на дереве – жуткая духота.

Старая учительница чувствовала себя заметно лучше. Но оставить инцидент без последствий она категорически отказалась, сколько бы я ее ни упрашивал. Она раскачивалась взад-вперед в кресле-качалке колониальных времен и решительно мотала головой.

– Нет, нет и еще раз нет! Я никогда не прощу это исчадие тьмы; скорее уж соглашусь пожать руку самому Вельзевулу. Она ненавидит меня еще сильнее прежнего, потому что… неужели вы сами не понимаете? – потому что я заставила ее выказать свое истинное лицо. Я заставила ее продемонстрировать свое колдовство. А теперь… теперь я должна сразиться с ней и Тем, кто ее наставляет. Я должна придумать… я должна… только так дьявольски жарко. Слишком жарко! У меня мысли от этой жары путаются, – она вытерла лоб тяжелым кашмирским платком.

Бредя домой, я пытался придумать выход из этой ситуации. Что-то должно было случиться, не могло не случиться… но тогда попечительский совет устроит расследование, и на школе можно будет ставить крест. Я пытался перебрать в уме возможные последствия, но одежда липла к телу, даже дыхание давалось с трудом. На крыльце никто не сидел, но я заметил движение в саду и поспешил туда.

Две тени соткались в мистрис Сари и Джоя Ричардса. Они повернулись ко мне, словно ожидая моего приближения. Сариетта сидела на корточках, держа в руках куклу. Маленькую восковую куклу с прилепленными к голове седеющими волосами, собранными в тугой пучок, – точь-в-точь как повязывала их мисс Друри. Даже платье из клочка муслина напоминало своим фасоном старомодные одеяния мисс Друри. В общем, вышла довольно точная восковая карикатура.

– Вам не кажется, что все это довольно глупо? – выдавил я из себя наконец. – Мисс Друри весьма расстроена и сожалеет о том, как она поступила в ответ на то, как вы обошлись с ее суевериями. Мне кажется, если вы как следует постараетесь, все наладится и все мы снова будем друзьями.

Они встали. Сариетта прижимала куклу к груди.

– Это вовсе не глупо, мистер Флинн. Эту дурную женщину необходимо проучить. Так, чтобы память об этом осталась у нее на всю жизнь. А теперь извините, мне надо спешить. Еще много чего надо успеть сегодня вечером.

И она исчезла в спящем доме. Я повернулся к мальчику.

– Джой, ты же разумный парень. Скажу тебе как мужчина мужчине, что…

– Извините, мистер Флинн, – он пошел к калитке. – Я… мне пора домой.

Его башмаки простучали по тротуару и стихли вдали. Я явно утратил его доверие.

Этой ночью мне скверно спалось. Я ворочался на мокрых простынях, задремывал, просыпался и задремывал снова. Около полуночи я проснулся, весь дрожа. Взбив подушку, я сделал попытку снова провалиться в сон, когда услышал негромкий, далекий звук.

Я узнал этот звук. Именно он вторгался в мой сон и терзал слух. Я сел в кровати. Голос Сариетты!

Она пела песню, но слов я разобрать не мог. Голос ее становился все выше, незнакомые слова сменяли друг друга все быстрее, словно она торопилась достичь какой-то ужасной черты. И наконец, когда мне казалось, что голос ее вот-вот сорвется на визг, она вдруг замолчала. А потом, так пронзительно, что сделалось больно ушам, выкрикнула нараспев: «Курунуу о Стоголооооо!»

И наступила тишина.

Спустя пару часов мне все-таки удалось снова уснуть.

Меня разбудило солнце, бившее в глаза. Ощущая странную апатию, я оделся. Есть не хотелось, и впервые в жизни я вышел из дома, не позавтракав. Жар, поднимавшийся от тротуара, почти обжигал руки и лицо, а ноги ощущали его и сквозь подошвы ботинок. Даже оказавшись в тени школьного здания, я не испытал облегчения.

Аппетит у мисс Друри тоже был сегодня неважный. Ее по обыкновению аккуратно завернутые сэндвичи с латуком так и остались лежать нетронутыми на столе в подвальной столовой. Уронив голову на тонкие руки, она смотрела на меня покрасневшими глазами.

– Господи, какая жара, – прошептала она. – Просто невыносимая. Не понимаю, чего это все так жалеют эту чертову Хоун. Я всего-то заставила ее пересесть на солнце. Я страдаю от этой жары в тысячу раз больше, чем она.

– Вы… заставили… Сариетту…?

– Еще как заставила! Она ничем не лучше других. Но сидит всегда на задней парте, в полном комфорте, в прохладе. Я пересадила ее к окну, пускай погреется на солнышке! Она это запомнит, помяните мое слово! Вот только я стала чувствовать себя еще хуже. Словно на куски распадаюсь. Ночью глаза не сомкнула: все жуткие сны какие-то. Чьи-то огромные руки мнут меня и теребят, тычут ножами в лицо и руки…

– Но девочка не выносит солнечного света! Она же альбинос!

– Тоже мне альбинос, чушь какая! Она ведьма! Ей дай волю, она восковые фигурки лепить начнет. Негодник Джой Ричардс ведь не просто так мои волосы срезал. Наверняка она ему… Ох! – Мисс Друри чуть не вдвое сложилась на стуле. – Какая боль!

Я дождался, пока приступ пройдет, и заглянул в ее измученное лицо.

– Забавно, что вы вспомнили про восковых кукол. Вы настолько убедили девочку в том, что она ведьма, что она одну и в самом деле сделала. Хотите верьте, хотите нет, но вчера вечером, выйдя от вас…

Она вскочила со стула, пошатнулась, но удержалась на ногах, схватившись рукой за трубу отопления.

– Она слепила восковую фигуру? Мою?

– Ну, вы же знаете детей. В ее представлении вы выглядите так. Немного грубовато исполнено, но в целом похоже. Что до меня, я считаю, ее талант заслуживает одобрения.

Мисс Друри не обратила внимания на мои слова.

– Ломота! – фыркнула она. – Я-то думала, это ломота! А это она втыкала в меня булавки! Ах, маленькая… Вот уже я ей… Но я должна действовать осторожно. И быстро. Быстро!

Она сделала несколько шагов и остановилась у лестницы, разговаривая сама с собой.

– Палка или дубинка не помогут: они ей подчиняются. Но руки… если я успею схватить ее за шею и придушить достаточно быстро, она меня не остановит. Но я не должна оставить ей ни единого шанса, – она почти всхлипывала. – Ни единого! – и с неожиданной прытью устремилась вверх по лестнице.

Я отшвырнул в сторону стол и бросился за ней.

Большинство детей обедали за длинным столом в углу школьного участка. Однако сейчас они бросили еду и завороженно уставились на что-то. Надкусанные сэндвичи зависли в воздухе перед открытыми ртами. Я проследил направление их взглядов.

Вдоль школьной стены, крадучись, словно огромная пантера в юбках, скользила мисс Друри. Время от времени она пошатывалась и хваталась за стену, чтобы не упасть.

Всего в двух футах от нее сидели в тени Сариетта Хоун и Джой Ричардс. Оба пристально смотрели на восковую куклу в муслиновом платье, лежавшую на залитой солнцем отмостке. Кукла лежала на спине, и даже с такого расстояния я видел, что она тает.

– Эй! – крикнул я на бегу. – Мисс Друри! Будьте же благоразумны!

На мой крик дети оглянулись. Мисс Друри сделала отчаянный рывок и не столько напрыгнула, сколько упала на девочку. Джой Ричардс схватил куклу и бросился в мою сторону. Я споткнулся о него и кувырком полетел на землю. Падая, я краем глаза увидел, как мисс Друри замахивается правой рукой на съежившуюся в жалкий комок девочку.

Я перекатился по полу и сел лицом к Джою. Дети за спиной у меня визжали – в жизни не подумал бы, что можно визжать так громко. Да я и сам с трудом удерживался от визга. Джой сжимал куклу обеими руками. На моих глазах – я пытался отвести взгляд, но не мог – уже размякший на солнечном свете воск начал терять форму и просачиваться сквозь пальцы. Капли его падали на цементную отмостку. К крикам детей добавился – и почти сразу заглушил их – полный боли, не стихающий визг мисс Друри. Джой округлившимися от ужаса глазами смотрел мне за спину, но продолжал сжимать куклу, а я никак не мог оторвать от нее взгляда. Визг не прекращался, пот заливал мне глаза, а воск все капал и капал у него сквозь пальцы.

И тут он, задыхаясь в истерике, запел:

Раз, два, мистрис Сари,

На метле и в пеньюаре.

Три, четыре, пять,

Надо ведьму нам прогнать!

И мисс Друри визжала, а дети вопили, но я все не мог отвести взгляда от маленькой восковой куклы. От совсем крохотной восковой куклы, сочившейся сквозь покрытые веснушками пальцы Джоя Ричардса. Смотрел на нее, и смотрел, и смотрел…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Это моя первая попытка писать в готической манере, которой я никогда особенно не увлекался, – за возможным исключением отдельных произведений сестер Бронте… ну и, конечно, Мэри Уолстонкрафт Шелли. Однако в раннем подростковом возрасте я зачитывался «Странными историями» (услышали бы это Г.Ф. Лавкрафт! Сибери Квинн! Си. Эл. Мур! Кларк Эштон Смит!). Так что позже, на третьем десятке лет, хотя интересы мои поменялись довольно заметно, мне изрядно польстило желание Теда Старджона купить у меня что-нибудь себе в журнал. Я дал им «Мистрис Сари», и они его купили.

Ну да, это не «Франкенштейн», и даже не «Тень над Иннсмутом», но я был рад увидеть рассказ в журнале, где некогда блистал один из лучших редакторов, Фарнсуорт Райт.

И выпить по этому поводу.

Написан в 1947 г., опубликован в 1947 г.

Шоколадно-Молочное Чудище

Едва открыв глаза и увидев цвет неба, форму облаков и невероятный ландшафт вокруг, Картер Браун уже точно знал, где находится. Для этого ему не понадобилось внюхиваться в сладковато-приторный запах, буквально ударяющий в ноздри, или детально исследовать темно-коричневую, мягко журчащую реку, текущую между двумя невысокими конусообразными холмами, совершенно одинаковыми по форме и покрывающей их растительности.

Никаких сомнений – после того как в течение полутора десятков наполненных ужасом секунд Картер созерцал абсолютной голубизны небо («Голубее не бывает», – мрачно пошутил он) и плывущие по нему овальные розово-белые облака. Ни малейших – если сюда прибавить еще и хлопающих крыльями птиц, каждая из которых выглядела как буква V с чуть загнутыми наружу и вниз концами.

Только одно место во Вселенной могло похвастаться таким вот ландшафтом, такой атмосферой, такими птицами. Это был Мир Шоколадно-Молочного Чудища.

«Господи, помоги мне, – подумал Картер. – Неужели теперь это станет и моим миром тоже?»

Он вспомнил странную, необычайно яркую вспышку, пронзившую его перед этим, – словно молния ударила в него изнутри. С Лией он распрощался на лужайке около ее дома и по небольшой аккуратной улочке направился туда, где оставил свой MG. Играя ключами от автомобиля, он еще, помнится, представлял себе, как проведет с Лией вечер пятницы («Если во второе свидание вам не удается заманить девушку к себе домой, – полагал он, – считайте, вы потерпели фиаско»), когда заметил, что из-за живой изгороди немигающим взглядом за ним наблюдает Шоколадно-Молочное Чудище. Наверное, она тащилась за ними от самого кафе.

А затем – эта вспышка и совершенно противоестественное ощущение, будто его вырвали из привычной обстановки и зашвырнули в другое место. И теперь он открыл глаза.

Чувство горечи переполняло его. Начать с того, что свидание происходило в кафе-мороженом вместо настоящего бара. Впрочем, бар – не очень подходящее место, чтобы водить туда девушку в воскресенье в полдень. Да и не идти же со школьной учительницей в бар неподалеку от дома, где она живет? Гораздо дальновиднее накачать ее безобидной содовой, по осенним улицам проводить до дома, всю дорогу ведя себя исключительно по-джентльменски; отклонить приглашение зайти познакомиться со «стариками», сославшись на необходимость закончить важный отчет, который должен быть готов к завтрашней конференции, ведь для мужчины дело прежде всего, и потом вернуться в Манхэттен с приятным сознанием того, как умно проведено обольщение.

К несчастью, в этом плане оказались не учтенными некоторые побочные факторы – невидимые силы, например.

Особого смысла в проверке Картер не видел, но все же окончательно убедиться стоило. Хотя бы для того, чтобы начать по-настоящему беспокоиться. И разрабатывать план бегства.

По аккуратно постриженной траве мимо больших блестящих цветов Картер подошел к коричневой реке. Опустился на колени, сунул палец в густую жидкость и лизнул ее. Шоколад. Ну, конечно.

На всякий случай он себя ущипнул. Больно. Нет, с самого начала было ясно, что это не сон. Потому, во-первых, что во сне редко осознаешь, что спишь.

Все было совершенно реально.

Шоколад вместо питья. А вместо еды…

Два невысоких холма заросли карликовыми деревьями, с которых свешивались завернутые в целлофан леденцы на палочке, на каждом дереве – своего цвета. Здесь и там из земли торчали конфетные кусты и конусы рождественских елок с маленькими пирожками на ветках, пирожными и прочими угощениями – по большей части из шоколада.

Ярко светило солнце, но шоколадные подарки не таяли. И шоколадная река с тихим плеском неустанно бежала вдоль берегов. Наверное, ей было откуда и куда течь.

Внезапно Картеру сделалось совсем уж не по себе. Раз тут есть река, значит, может пойти шоколадный дождь? Наверняка Шоколадно-Молочное Чудище предусмотрело и такую возможность.

Лии не понравилось это прозвище.

– Она всего лишь маленький толстый ребенок. Немного необычный, немного нервный. И она сгорает от любопытства – что это за незнакомый молодой человек поит ее учительницу содовой?

– Все это хорошо, но я ведь считаю, – стоял на своем Картер. – Пять шоколадно-молочных коктейлей с тех пор, как мы здесь сидим. Пять! И заметь, она ни на мгновенье не сводит с нас взгляда, даже когда вынимает новую трубочку.

– У нас многие дети тратят денег гораздо больше, чем следовало бы с точки зрения пользы. Родители Дороти в разводе. У матери полжизни уходит на магазины, отец – вице-президент банка. И оба используют свои деньги как рычаг в борьбе за ее привязанность. Она проводит в этом кафе почти все свое время. Знаешь, Картер, происходит психологическое замещение своего рода: когда я была маленькой, родители в знак любви давали мне еду; следовательно, еда эквивалентна любви. Понимаешь?

Картер кивнул. Он прекрасно знал о подобном психологическом замещении. Как человек, не склонный пасовать перед трудностями, и удачливый в любовных делах молодой холостяк, он изучал Фрейда так старательно, как какой-нибудь лейтенант времен Первой мировой войны – Клаузевица.

– Ты чертовски женственна, – нежно польстил он девушке, используя любую возможность подчеркнуть, что его больше всего интересует эта ее особенность. – Только настоящая женщина способна разглядеть в этом шаре свиного сала, в этом пухлом Шоколадно-Молочном Чудище…

– Она не такая, Картер! Нельзя называть запутавшуюся в своих желаниях маленькую девочку этим ужасным прозвищем! Хотя… – Длинной трубочкой Лия подняла вихрь пузырьков в мутном осадке содовой у себя в стакане. – Хотя забавно, что именно это тебе пришло в голову. Так, или чем-то в этом роде, дразнят ее ребята в классе. Они рассказывают о ней всякие нелепые вещи… Будто она взглядом заставляет исчезать камни и цветочные горшки. Дети подражают взрослым, вот и все. Делают ведьму из той, кто не пользуется у них популярностью.

Он предпринял новый заход.

– Уверен, из тебя они ничего такого не делают. Стоит посмотреть на тебя, и становится ясно, что любовь и нежность…

– Некоторые вещи просто берут за душу, – остановила она его, сама этого не заметив. – Как-то я попросила их написать сочинение о самом счастливом дне, который им запомнился больше всего. Знаешь, о чем написала Дороти? О дне, проведенном в мире своей мечты, дне, которого никогда не было на самом деле. Это было замечательно сделано – для ребенка ее возраста. Множество дорогих ее сердцу символов типа пирожных и леденцов. В этом мире пахнет, как в кафе-мороженом. Только представь себе! Там был прекрасно написанный отрывок – ты ведь способен оценить хороший стиль, Картер, я знаю – о двух симпатичных невысоких холмах, поросших деревьями с леденцами, причем на каждом дереве леденцы разные. А между холмами течет река из чистого шоколада…

Картер сдался, закурил и посмотрел поверх серьезного, но из-за этого не менее очаровательного лица девушки. На безобразно толстую девочку, чей жирный зад не умещался на стуле, рот безостановочно поглощал шоколадно-молочный коктейль, а глаза неотрывно смотрели на него. И как-то так получилось, что именно он был вынужден первым отвести взгляд.

– …даже на уроке рисования, – продолжала Лия. – Она никогда не рисует ничего другого. Этот выдуманный мир абсолютно реален для бедной девочки – такой одинокой, такой истосковавшейся по друзьям! Ничего иного от ее рисунков я уже и не жду – только плоское голубое небо с овальными розовыми облаками, только странные птицы с изогнутыми крыльями, только шоколадная река и кусты, на которых висят всякие сладости. Правда, для ребенка с ее интеллектом графика чуть-чуть слабовата. Она рисует примерно так, как дети возрастом младше ее года на два. Но этого следовало ожидать: у нее чисто буквальный, концептуальный, можно сказать, склад ума…

Можно также сказать, что избранная для разговора тема раздражала Картера тем, что без всякой пользы уводила разговор в сторону. Зажав в зубах сигарету, Картер снова осторожно перевел взгляд на Шоколадно-Молочное Чудище; ее глаза по-прежнему были прикованы к нему. Что она в нем такого притягательного нашла? А-а, понятно. Наверняка ее отец типичный бизнесмен с Мэдисон-авеню: одежда, вот что, скорее всего, ее привлекало. Картер имел все основания гордиться своим гардеробом. Его одежда была выдержана в нарочито хорошем вкусе – сочетание бросающейся в глаза строгости и едва заметного налета вульгарности.

Да, так оно и есть. Он напоминает ей отца. Ее богатого папочку.

Почувствовав, что начинает собой гордиться, Картер в резком приступе отвращения загасил окурок. Вот уж эта чертова музыка Мэдисон-авеню, до чего же она прилипчива! Вы смеетесь над ней, высмеиваете перед другими, читаете книги, где ее высмеивают, – а потом сами вдруг замечаете, что мотивчик-то у вас на губах. Картер ей напомнил отца, вице-президента банка, скорее всего – человека преуспевающего. Ну и что здесь такого? Разве это свидетельствует о том, что Картер Браун погряз в буржуазности? Вовсе нет, вовсе нет. Он всего лишь хорошо образованный, умный и удачливый молодой человек, сумевший пробиться в хорошо оплачиваемый, интеллектуальный бизнес, изюминкой которого как раз и является удача.

И при всем при том, добавил он справедливости ради, такой циничный и недалекий, что при виде девочки, столь вопиюще, столь ужасающе несчастной, ему в голову не пришло ничего иного, кроме этого остроумного и – увы! – достаточно меткого прозвища.

Теперь Лия. Корневая система Лии чересчур тесно сплетена с корнями других людей. Она любит свою работу, но явно вкладывает в нее слишком много души. Да, так оно и есть. Достаточно послушать ее разговоры! Посмотреть в ее сияющие глаза!

– …Остальные дети были просто ошеломлены. Или вот еще, когда я попросила их загадывать загадки. Знаешь, что загадала Дороти, когда подошла ее очередь? Только вдумайся, Картер. Она задала классу такой вопрос: «Кто съест вас скорее – огромная гусеница или миллион крошечных львов?» Вот я и говорю, что девочка с таким богатым воображением…

– С таким неумением приспосабливаться к окружающей обстановке, – поправил он. – Знаешь, по-моему, она серьезно больна. Интересно было бы проверить ее на тест Роршаха. Огромная гусеница или миллион маленьких львов… надо же такое придумать! Не знаешь, ее когда-либо водили к психотерапевту?

Лия мрачно улыбнулась.

– Ее родители люди состоятельные, я тебе уже говорила. Подозреваю, что она использует все преимущества своего положения. Включая и бесконечные стычки из-за того, к какому ей доктору ходить, папиному или маминому. В чем девочка действительно нуждается, того ей никто дать не может: других родителей или, по крайней мере, одного из них, но чтобы он на самом деле заботился о ней.

С этим Картер никак не мог согласиться.

– Гораздо больше толку было бы, если бы нашлась пара ребят, которые относились бы к ней с симпатией и приняли бы ее в свой круг. Если и существует что-то, что можно вывести из анализа нашего поведения, так это то, какие мы, без всяких исключений, общественные животные. Без цементирующей среды товарищества, без интереса и одобрения хотя бы немногих наших сверстников мы не просто перестаем понимать, что к чему, – мы вообще не можем считаться людьми. Отшельники никакие не люди; не знаю в точности, кто они такие, но не люди наверняка. А поскольку этот ребенок психологический отшельник, на самом деле она тоже не человек. Она что-то другое.

Минут через пятнадцать стало ясно, что успех у Лии ему обеспечен. Однако к этому моменту он слишком прочно увяз в проблеме, каким образом можно помочь ребенку вроде Дороти обрести друзей. Это стало чем-то вроде idee fixe, хотя его специальностью была психология групп, а не личностей; и, как всякая idee fixe, она настолько завладела им, что все остальное отступило на второй план.

В конце концов именно Лия сменила тему их разговора; именно Лия намекнула на возможность следующей встречи. Он сумел взять себя в руки и заговорил о том, что они будут делать, когда вечером в следующую пятницу она приедет в город на свидание с ним. В итоге все обернулось как нельзя лучше.

Но когда они покидали кафе, Картер бросил через стекло витрины последний взгляд на Шоколадно-Молочное Чудище. Повернувшись на своем стуле, она, все еще с соломинкой во рту, следила за ним глазами, которые наводили на мысль о паре изголодавшихся акул.

А дальше, ясное дело, она шла за ними до самого дома Лии. Что она с ним все-таки сделала? И как она это сделала? И… зачем?

Он сердито пнул ногой камень, наблюдая за тем, как тот запрыгал по траве и с всплеском плюхнулся в густую коричневую реку. Интересно, Дороти извлекла этот камень из реального мира? Как? Зачем? Впрочем, зачем – понятно. Наверное, проверяла таким способом свое могущество.

Могущество? Может, нужно другое слово? Талант, или дар, или необычные способности – так, пожалуй, будет вернее.

Теперь, если учесть достаточно развитое мышление, если учесть, что в детском сознании обитает сильная личность, чувствующая себя несчастной, если учесть непопулярность у товарищей и общий невроз, обостривший это мышление и добавивший сил этой личности, то… что? Что из всего этого получится?

Внезапно он вспомнил, о чем думал непосредственно перед тем, как очутился в этом леденцовом мире. Он только что расстался с Лией, с удовольствием представлял себе вечер пятницы, как вдруг заметил девочку и снова подумал, что у нее точно проблемы. Это надо же! Она шла за ними от самого кафе, по-прежнему одна. В своем ли она уме?

Выстраивалась определенная последовательность. Первое: она изголодалась по людям, это несомненно! Второе: не по людям в принципе, а по детям своего возраста. Кстати, что вообще делать детям вроде нее? Третье: какие у нее мотивы; что творится у нее в голове? Давай поломай голову, специалист по решению серьезных проблем.

И потом эта ужасная вспышка, и он открывает глаза здесь.

Короче, у него было нечто, что могло способствовать решению ее проблемы. Причина крылась не только в ней. Он попытался отчетливо представить себе, что у девочки на уме, как она делала… то, что делала.

Нет, требовалось, однако, что-то и от нее, чтобы все это произошло. И независимо от того, как это называть – талант, могущество, особые способности, – она это имела. И применила на нем.

Картер внезапно вздрогнул, вспомнив ее загадку.

Озабоченный тем, чтобы направить беседу с Лией в более выгодное для себя русло, он пропустил мимо ушей половину рассказанного ею о фантазиях девочки и теперь ужасно жалел об этом. Чтобы выбраться отсюда целым и невредимым, чтобы выжить, ему необходимо использовать каждый клочок информации о Дороти.

Как-никак, именно ее убогие желания превратились теперь в непреложные законы природы, которым он должен подчиняться.

Тут Картер заметил, что он больше не один. Его окружали дети. Они словно материализовались неизвестно откуда – вопя, играя, подпрыгивая, карабкаясь. И там, где кричали громче всего, где в играх участвовало больше детей, там была Дороти, Шоколадно-Молочное Чудище. Дети скакали вокруг нее, словно струи вокруг статуи, возвышающейся в центре фонтана.

Она стояла среди них, но глядела только на Картера. И ее взгляд вызывал еще большее чувство неловкости, чем прежде. Несравненно большее, если уж на то пошло. На ней были все те же голубые джинсы и желтый кашемировый свитер с грязными пятнами. Она казалась выше, чем на самом деле, и чуть возвышалась над всеми остальными детьми. И она казалась стройнее. Теперь, положа руку на сердце, ее можно было назвать разве что пухленькой.

И у нее не было прыщей.

Картера разозлило, как быстро ему пришлось опустить взгляд. Но смотреть на нее было все равно что на слепящий прожектор.

– Посмотри на меня, Дороти! – кричали дети. – Видишь? Я прыгаю! Видишь, как высоко я прыгаю?

– Давай поиграем в пятнашки, Дороти! – вопили они. – В пятнашки! Выбери, кому водить!

– Придумай новую игру, Дороти! Ты так здорово их придумываешь!

– Давай устроим пикник, эй, Дороти?

– Дороти, давай бегать наперегонки!

– Дороти, поиграем в дом!

– Дороти, давай прыгать через веревку!

– Дороти…

– Дороти…

– Дороти…

Как только она заговорила, все дети сразу же смолкли. Они перестали бегать, они перестали кричать, они перестали делать то, что делали до этого, и уставились на нее.

– Это славный человек, – сказала она. – Он поиграет с нами. Ведь поиграете, мистер?

– Нет, – сказал Картер. – Я бы не против, но боюсь, что…

– Он поиграет с нами в мяч, – невозмутимо продолжала она. – Смотрите, мистер. Вот мяч. Такой славный человек не откажется поиграть с нами.

Она зашагала к нему, держа в руках неизвестно откуда взявшийся мяч, и дети всей гурьбой бросились за ней.

Картер все еще подыскивал слова, с помощью которых мог бы объяснить, что в данный момент ему хочется не играть в мяч, а побеседовать с Дороти с глазу на глаз, разобраться, так сказать… Однако мяч вдруг полетел в его сторону, и он с удивлением обнаружил, что играет.

– Видишь ли, я обычно не… – бормотал он, ловя и бросая мяч, ловя и бросая его. – Сейчас мне не до того, но как-нибудь в другой раз…

В каком бы направлении он ни бросал мяч, сколько бы детских рук ни тянулось к нему, мяч всегда оказывался у Дороти, которая тут же швыряла его обратно Картеру.

– Эй, Дороти! – вопили дети. – Вот здорово!

– С удовольствием поиграю с вами, как только закончу свои… – Картеру приходилось нелегко, и он уже начал задыхаться.

– Эй, Дороти! Замечательная игра!

– Такой славный человек!

– Вот здорово!

Наконец Дороти забросила мяч вверх, и он исчез.

– Давайте поиграем в чехарду, – сказала она. – Вы ведь сыграете с нами в чехарду, мистер?

– Прошу прощения. – Тяжело дыша, Картер все же согнулся и уперся руками в колени, давая ей возможность перепрыгнуть через себя. – Я уже сто лет не играл в чехарду и не собираюсь… – Он побежал вперед, уперся руками в спину Дороти, перепрыгнул через нее и тут же снова наклонился в ожидании ее прыжка. – Мне чехарда никогда не нра…

Они играли в чехарду, пока у него не закружилась голова и при каждом вдохе не начало возникать ощущение, словно грудь рвут когтями.

Дороти грациозно уселась на землю; дети столпились вокруг, с обожанием глядя на нее.

– Теперь нам хочется послушать сказку. Пожалуйста, мистер, расскажите что-нибудь.

Картер яростно запротестовал, но его возражения странным образом перешли в сказку о Златовласке и трех медведях. Излагая ее, он то и дело останавливался и открытым ртом хватал воздух. Потом он рассказал сказку о Красной Шапочке, а потом еще одну, про Синюю Бороду.

Где-то к концу последнего повествования Дороти исчезла. Однако дети остались, и Картер волей-неволей продолжил свой рассказ. Дети выглядели испуганными. Некоторые вздрагивали, другие вскрикивали и плакали.

За последние несколько минут заметно стемнело. Как только Картер закончил с Синей Бородой и без остановки протараторил: «Жил-поживал бедный, но честный дровосек, и было у него двое детей, которых звали Ганс и Гретель», по небу заскользило огромное черное облако и внезапно устремилось вниз, к ним.

Высунувшаяся оттуда ужасная ярко-красная рожа с огромным носом и блестящими белыми зубами взревела так громко, что земля задрожала. Потом рожа заскрежетала зубами – словно на складе с глиняной посудой загрохотал взрыв.

Дети вытаращили глаза, завопили и пустились бежать.

– Дороти! – кричали они. – Дороти, спаси нас! Это Злыдень! Спаси нас, Дороти, спаси нас! Дороти, где ты?

Картер рухнул на траву, наконец-то свободный от повинности сказочника, но полностью вымотавшийся. Он слишком устал, чтобы бежать; был слишком выбит из колеи, чтобы волноваться из-за того, что еще может с ним приключиться. Впервые за несколько последних часов тело, казалось, снова стало подчиняться его командам; однако в данный момент от этого было мало проку.

– Эй, Мак! – с нотками сочувствия произнес голос у него над головой. – Они тебя «достали», да?

Это была красная рожа из облака. Сейчас она выглядела вовсе не страшной, а просто озабоченной и даже пожалуй что дружелюбной. Затем она начала резко мельчать, пока не достигла обычных человеческих размеров. Теперь это было просто загорелое морщинистое лицо, с седой неопрятной отросшей за несколько дней щетиной, с носом в красных прожилках. Человек встал на корточки на краю облака и спрыгнул на землю с высоты около шести футов.

Он был далеко не молод, средней комплекции, в серых штанах из грубой ткани, коричневой рубашке навыпуск и поношенных, грязных брезентовых тапках на босу ногу, на одном из которых была дыра на подошве. В нем проглядывало что-то неуловимо знакомое; Картер подумал, что все бездельники похожи один на другого. Типичный тупой опустившийся отщепенец, из тех, кого принято называть «отбросами общества», но…

Это был взрослый человек.

Картер вскочил и с горячностью протянул ему руку. Рукопожатие было вялым, несмелым, с оттенком униженности; так, наверное, освободившийся из тюрьмы заключенный прощается со своим охранником.

– Мак, ты не против выпить?

– Очень даже не против, – ответил Картер от всей души. – А как я рад тебя видеть!

«Отброс» кивнул, вскинул руку и подтянул черное облако поближе к себе. Зашарил внутри и вытащил бутылку, наполовину пустую. Оставшаяся в ней янтарная жидкость выглядела как положено, хотя этикетки на бутылке не оказалось.

– Я Эдди, хотя они меня кличут Злыдень, – сказал он, протягивая Картеру бутылку. – Без стакана-то сможешь? Стаканов нет.

Картер пожал плечами, обтер горлышко бутылки ладонью, поднес ее ко рту и сделал хороший глоток.

– Ух ты!

Он так сильно закашлялся, что чуть не выронил бутылку из рук. Злыдень заботливо перехватил ее.

– Забористая штука, правда? – спросил он и высосал примерно треть того, что оставалось в бутылке.

Не то слово, подумал Картер. По первому ощущению похоже на виски, но, когда жидкость достигла желудка, все перекрыл смешанный вкус йода, нашатырного спирта, камфары и разбавленной соляной кислоты. Язык извивался во рту, словно змея в ловушке.

Злыдень оторвал бутылку от губ, и его всего передернуло. Он скорчил гримасу и облизал губы.

– Это она думает, что у виски такой вкус.

– Кто? Дороти?

– Точно. Здесь все устроено так, как, ей кажется, должно быть. Но это лучше, чем ничего, лучше, чем вообще без спиртного. Полезем наверх? Можно посидеть там немного.

Злыдень мотнул головой на облако, теперь висящее низко над ними, словно темный, бесформенный дирижабль. Не слишком уверенно Картер ухватился за нижний край облака и подтянулся наверх. Впечатление было такое, словно плывешь сквозь туман, ощущающийся как твердый только в тех местах, где его касалась рука.

Парящая в воздухе темная пещера комнаты. В углу или, скорее, в нише, потому что углов как таковых не было, стояла армейская койка, покрытая рваным клетчатым пледом, а рядом с ней стол с треснувшими чашками, блюдцами и три разномастных кухонных кресла. Над койкой на тонкой проволоке висела лампа без абажура, практически не дающая света. Трудно сказать, можно ли было то, что находилось позади койки, назвать стеной, но все это пространство покрывали картинки с изображением обнаженных женщин.

– Это не я придумал – она, – объяснил Злыдень, пролезая сквозь пол. – Все, что здесь есть, она придумала. Наверно, увидела когда-то в будке ночного сторожа. Ну, я для нее и есть что-то вроде ночного сторожа, вот и получил, что имею. Но главное – бутылка, слава тебе господи. Картинки – это хорошо, конечно, но бутылка… бутылка…

Он снова протянул ее Картеру, но тот покачал головой. Они уселись в кресла, которые тут же перекосились под ними в разные стороны. Черт возьми, подумал Картер, я ведь определенно видел его прежде. Но где?

– Давай, Мак, глотни. Из всего того, что девчушка здесь устроила, только это и хорошо – пьешь, а бутылка не пустеет. Так что у меня не убавится, а тебе полегчает. Если тут не пить, то начнешь разговаривать сам с собой. А какой в этом толк, сам понимаешь.

Картер подумал-подумал, счел этот довод веским и хлебнул еще. Пойло обжигало, как и в первый раз, но эффект алкоголя сейчас оказался сильнее, и мерзкий вкус как-то притупился. Он вздохнул и сделал новый глоток. Ничего не скажешь, теперь мир вокруг – даже несмотря на то, что это был мир Дороти, – смотрелся лучше.

Он вернул бутылку своему новому знакомому, внимательно разглядывая его. Если подумать, такому типу здесь самое место. Почему они называют его Злыднем?

– Давно ты здесь? – спросил Картер.

Злыдень пожал плечами и устремил поверх бутылки рассеянный взгляд.

– Может, год. Может, два. Как тут посчитаешь? Иногда один день зима, а назавтра уже лето. Даже щетина у меня не растет с тех пор, как я здесь. Мне кажется, что прошло много-много лет. Хуже двигаюсь, все хуже. Ты не представляешь, Мак, как мне бывает плохо!

– Совсем плохо? – с сочувствием спросил Картер.

– Совсем? – Злыдень выразительно выкатил глаза из красных, опухших век. – Не то слово. Я вылезаю отсюда и пугаю этих детей всякий раз, когда она пожелает. Может, я хочу спать или у меня что другое на уме, не важно. Дороти посылает мне мысль: «Поднимайся и начинай пугать». Я все бросаю и начинаю пугать. Раздуваюсь – ну, ты меня видел, – кричу, стучу ножами, а потом снижаюсь. Дети вопят: «Дороти, спаси нас!» – и она начинает разносить меня. Что значит «разносить»? Кричит: «Пиф! Паф! Бим! Бом!» – и шлепает меня… так, понарошку, сюда, сюда… куда ей вздумается. За то, что я пугаю детей! Не важно, что это не я придумал. Я ведь просто делаю то, что она заставляет.

– А сопротивляться не пробовал? Отказаться? – спросил Картер. – Что бывает, если ты говоришь «нет»?

– Мак, сказать «нет» просто не получается. Все здесь происходит так, как она хочет. Если у нее зуд, ты чешешься. Если у нее сопли, ты вытираешь нос. Как только я ее ни обзывал, но вот прошло время, и – веришь ли, Мак? – я не помню ни одного прозвища. Пытаюсь вспомнить что-нибудь похлеще и не могу. Она просто Дороти, так и зову ее. Понимаешь, что я хочу сказать? Все здесь, как она хочет, даже у тебя в голове. Если будешь слушаться, получишь хоть какую-то свободу действий. Но если нет – все будет только по ее, и чем дольше ты здесь торчишь, тем больше.

Картер со страхом припомнил, до какой степени ему не хотелось играть в мяч и как послушно он это делал. Хуже того, он начал рассказывать эти дурацкие сказки вместо того, чтобы запротестовать, как он хотел. И что еще хуже – уже какое-то время он ни разу, даже мысленно, не называл ее Шоколадно-Молочным Чудищем! Он думал о ней и обращался к ней только как к Дороти.

«И чем дольше ты здесь торчишь…»

Он должен выбраться отсюда, должен найти способ уничтожить этот мир, причем – быстро.

Злыдень снова протянул ему бутылку, но Картер нетерпеливо отмахнулся. Бежать, выбраться отсюда – вот что прежде всего, а для этого ему нужна ясная голова. А иначе мир мечтаний Дороти медленно засосет его и психологически, и физически, и даже его мысли станут лишь странной версией того, каким он кажется ей, и он угодит в ловушку, завязнет тут, словно муха в янтаре, и станет воплощением ее представлений о Приличном Человеке.

Приличный Человек! Его передернуло. Ничего себе способ провести весь остаток жизни! Нет, сейчас, пока он еще более-менее остается самим собой, Картером Брауном, пока не угасло его сознание удачливого молодого руководителя, в реальном мире занимающегося мотивационным анализом, – именно сейчас самое время бежать отсюда.

Реальный мир. Определение не хуже любого другого. Картер никогда не был мистиком, а фрейдистом делался только тогда, когда этого требовала ситуация. Его кредо выглядело предельно просто: все, что существует, реально. Значит…

Постулируя космос как нечто безграничное по протяженности и возможностям, можно найти во всем этом бесконечном разнообразии место для любого мира, который человек способен вообразить.

Или о котором ребенок может мечтать.

Пойдем дальше. Представим себе ребенка, терзаемого одиночеством и одержимого страстным желанием вырваться из этого одиночества, да к тому же обладающего совершенно невероятным врожденным даром. Такой ребенок вполне способен отыскать в слоистой материи космоса одну-единственную щелочку и прорваться сквозь нее туда, где мир его мечты существует как осязаемая реальность. А отсюда недалеко уже до того, чтобы переносить в эту вселенную других людей, детей и взрослых, о камнях и цветочных горшках и говорить нечего. Трудно было сделать только первый шаг, решил Картер, остальные дались ей гораздо легче.

Среди бесчисленного множества параллельных миров можно найти то, что тебе по сердцу…

Так Дороти и сделала? И если да, кто возьмется с уверенностью сказать, какой мир реальный, а какой нет? Наверняка и в том, и в другом можно умереть с одинаковой легкостью… Нет, это не критерий.

Да и какая, в сущности, разница? Для Картера реален тот мир, из которого его выдернули, мир, где он имел положение, индивидуальность и личную цель. Мир, который он любил и куда был твердо намерен вернуться. А этот другой мир, совершенно независимо от того, насколько он реален внутри своей собственной пространственно-временной среды, не более чем мир мечты – мир, откуда ему следует как можно скорее сбежать. Вопреки логике своих ощущений, он должен признать его несуществующим – покинув или каким-то образом уничтожив.

Уничтожив…

Он внимательно пригляделся к Злыдню. Неудивительно, что этот тип показался ему таким знакомым!

В сознании мелькнул отблеск воспоминания о том, как несколько недель или, может быть, даже месяцев назад он видел фотографию этой самой физиономии, а под ней нравоучительную подпись.

Да. Бульварная газетенка. Он заметил ее, проходя мимо газетного стенда на 53-й улице, сразу за Мэдисон. Что-то заставило его остановиться и бросить пристальный взгляд на фотографию, занимающую бóльшую часть первой страницы. «ЭТОТ ЧЕЛОВЕК САМ ПОГУБИЛ СЕБЯ» – вот что было под ней написано.

Далее следовало объяснение, изобилующее газетными штампами; вот, дескать, что может случиться с тем, кто не работает, спит в подворотнях, не питается как положено и беспробудно пьянствует. «Даже самые стойкие врачи и медицинские сестры отводят взгляд от этого ужасного существа, когда-то бывшего человеком».

И тем не менее фотография предоставляла всем желающим возможность увидеть именно это ужасное существо, когда-то бывшее человеком. Он лежал на носилках в переулке, где его нашли; зрелище относилось к разряду тех, которые не скоро забудешь.

Самое ужасное, что этот человек был еще жив. Пустой, ничего не выражающий взгляд, устремленный в объектив камеры. На лице и теле ни ран, ни крови – вообще ничего, кроме грязи, и все же возникало ощущение, что этот человек упал с десятого этажа или был сбит автомобилем, мчавшимся со скоростью девяносто миль в час, – однако почему-то не умер. Точнее, умер, но не совсем, только отчасти.

Тело цело, глаза открыты, человек жив – вот все, что о нем можно было сказать. При взгляде на фотографию возникала мысль о сложной органической смеси, которая должна была стать живым существом, но почему-то не стала. По сравнению с абсолютной бессознательностью этого, с позволения сказать, «человека», кататония казалась в высшей степени активным состоянием.

Согласно заметке, именно в таком виде его нашли в переулке, доставили в городскую больницу, и десять часов доктора бились над ним, пытаясь вывести из этого состояния. Тщетно. Никакой реакции.

Картер хорошо запомнил фотографию. На ней был изображен Злыдень.

Возможно, в этот самый момент в одной из больниц Гренвилла испуганная, борющаяся с дурнотой Лия смотрит на другое тело, имеющее отдаленное сходство с неким Картером Брауном, но в одном важном отношении в точности напоминающее ту давнишнюю фотографию. Тело едва живое, не реагирующее ни на какие раздражители, способное лишь просто существовать – поскольку его сознание находится в другом месте.

Здесь, в этом личном шоколадно-конфетном мире Дороти.

Он должен выбраться отсюда. Несмотря ни на что, он непременно выберется отсюда.

Только для этого ему нужно что-то вроде динамита. Психологического динамита.

– …Даже перерезать себе глотку, – продолжал между тем свой тягостный рассказ Злыдень. – Ох, может, вначале я и смог бы перерезать себе глотку, если бы додумался до этого. А теперь слишком поздно: стоит попытаться, и мне делается как-то все равно. Я и голодом себя морил, но все без толку. Тут и есть-то нечего, кроме сладостей. Ну, можно перестать их есть, и что с того? Здесь можно вообще ничего не есть, можно даже не дышать. Перестань дышать, и все равно не умрешь. Точно говорю, Мак, точно. Можно не дышать часами, и ничего не случится. Здесь случается только то, что она хочет, чтобы случилось. Вот и весь сказ.

Картера охватило отчаяние, но сдаваться он не собирался.

– А как же, в таком случае, мы сейчас сидим здесь с тобой и разговариваем обо всем этом? Мы даже можем придумать какой-нибудь осуществимый план, а ведь она вряд ли хочет, чтобы это случилось. И все же мы сидим и разговариваем. Значит, на самом деле случается не только то, что она хочет.

– Мак, ты все еще не въехал. Если мы сидим тут с тобой и болтаем, значит, она этого хочет. Раз она посчитала, что мы должны быть вместе и разговаривать, значит, мы будем вместе и будем разговаривать. А она покуда тоже не дремлет, придумывает, что делать дальше. Что бы мы тут ни планировали, ее это не заботит. Все равно без толку.

Картер нахмурился, но не из-за разъяснения Злыдня, а из-за неожиданного и очень неприятного подтверждения его слов. Что-то с силой потянуло его, принуждая покинуть облако и опуститься на конфетную поверхность.

Дороти вернулась и хотела, чтобы он снова был рядом и выполнял ее желания. Картер так сильно сопротивлялся этой тяге, что даже вспотел.

Тяга стала сильнее, еще сильнее.

Он до боли стиснул кулаки.

– Шоколадно-Молочное Чудище, – сквозь стиснутые зубы заставил он выдавить из себя. – Помни – Шоколадно-Молочное Чудище.

Злыдень заинтригованно посмотрел на него.

– Эй! – сказал он. – Сделай доброе дело, Мак, – обругай ее еще раз. Так приятно слышать ругань, честно тебе говорю. Даже если я тут же забываю проклятия, мне нравится их слышать, хотя бы ради прежних времен.

Картер, погруженный в свою собственную борьбу (его колотило в кресле, локти он плотно прижал к бокам), покачал головой.

– Нет, – тяжело дыша, сказал он. – Не могу. Не сейчас.

– Понимаю. Это трудно. В смысле, я и сам прошел через это. Когда я тут только появился, то поначалу тоже сопротивлялся ей каждый раз, когда чувствовал, что она посылает мысль. Сопротивлялся, сопротивлялся, но – ничего не выходило. Знаешь, как со мной все случилось? Я слонялся по Восточным Пятидесятым, по Саттон-плейс и так далее. Ради глотка спиртного, в поисках места, где на ночь голову приклонить. Все впустую. Замерз, как собака, но проклятый мир держал карманы застегнутыми. Приходит ночь, прилечь негде. Я не сплю, хожу, чтобы не замерзнуть. Часов в пять-шесть утра я уже готов – мешок с отбросами, больше ничего…

Вопреки своей решимости сопротивляться, Картер обнаружил, что уже стоит на ногах. Он чувствовал, что лицо его налилось кровью от усилий. Нужно остановить ее прямо сейчас. Это единственный способ лишить ее мир силы.

Но Молочн… Дороти звала его.

Дрожащим грязным пальцем Злыдень поглаживал горлышко бутылки.

– …И потом я вижу этот тупичок между домами, почему-то открытый, хотя обычно их запирают на ночь. Я иду туда, в темноту, там решетка, горячий воздух поднимается из подвала, но ветер туда не задувает. Можно прилечь. Я думаю – до чего же я везучий старый бездельник, но это было последнее мое везение. Я просыпаюсь, вокруг светло, и эта девочка, эта Дороти смотрит на меня. Смотрит, смотрит. В руках у нее большой мяч, она стоит и смотрит на меня. А потом протягивает мне бутылку. «Это бутылка моего папочки, – говорит она. – Он выбросил ее прошлой ночью, после вечеринки. Но это его бутылка». К чему мне неприятности с детьми в этом районе? К тому же мне не нравилось, как она на меня смотрит. «Брысь, девочка», – говорю я, заваливаюсь снова и просыпаюсь уже здесь. Со мной бутылка и все такое. Мак, сразу после этого разговора мне стало совсем хреново. Тяжело, я имею в виду. У нее здесь такие штуки, огромные, с ногами и с разными…

Как будто испытывая жгучее желание сделать это, Картер повернулся спиной к Злыдню и начал опускаться сквозь черный туман. Невнятная речь продолжала выплескиваться за его спиной, словно вода из стакана, зажатого в трясущейся руке. Ноги Картера отказывались подчиняться посылаемым головой нервным импульсам.

Он был не в состоянии воспротивиться, это совершенно очевидно. Могло ли воспротивиться солнце, когда Иисус приказал ему остановиться, или потоп, который должен был продолжаться сорок дней и сорок ночей? Нет, надо действовать как-то иначе. Искать другой способ борьбы. А пока подчиняться ее требованиям.

Дороти ждала его на участке аккуратно скошенной травы около куста с розовыми и зелеными конфетами. Когда Картер оказался рядом с ней, она на мгновение подняла взгляд на темное облако.

Оно исчезло.

Что случилось со Злыднем, спросил себя Картер? Она уничтожила его или временно отослала куда-то вроде тюрьмы, как она себе ее представляла?

И только потом он как следует разглядел Дороти – и происшедшие с ней перемены.

Все те же голубые джинсы и кашемировый свитер, но сейчас он был чист, абсолютно чист. Ярко-желтый, можно сказать – с иголочки. И она стала еще выше и стройнее, чем в прошлый раз.

Но этот желтый кашемировый свитер!

Он прикрывал невероятно, просто чудовищно торчащие груди, явно позаимствованные с афиши в дешевой киношке, – победоносные атрибуты какой-нибудь голливудской секс-бомбы.

Остальное тело по-прежнему выглядело детским, сейчас даже больше, чем когда Картер впервые увидел ее, но в сочетании с этой фантастической грудью возникал карикатурный эффект.

Вот только…

Что означают эти мазки красного на губах, комки туши на ресницах и режущая глаз краска на ногтях? Неужели…

Он сердито тряхнул головой. Только этого ему не хватало!

– Ну вот, – с жеманной улыбкой заговорила наконец Дороти, – мы и встретились снова.

– Это было неизбежно, – ответил Картер, не веря своим ушам. – Судьба связала нас. Мы живем под одной и той же странной звездой.

А еще говорят, что дети нынче развиваются рано! Ничего удивительного. Интересно, откуда она взяла этот диалог, спрашивал себя Картер? Из кино? Из телевизионной драмы? Из книг? Или из своей собственной, явно свихнувшейся головы? И какая роль предназначалась ему? Ее роль была очевидна: она самым вульгарным образом соперничала с Лией.

Мелькнула мысль: с Лией и с кем еще? Но все затмевало пугающее понимание – он говорит то, чего в жизни не сказал бы по доброй воле. Разве когда-нибудь его мысли обретали форму таких клише?

Мелькнуло воспоминание – он придумал для нее прозвище… очень трудно вспомнить, но непременно нужно… что-то вроде… или нет… Да, Дороти! Другого имени у нее нет.

Но это не так. Нет.

Он напряженно думал – словно страус, пытающийся взлететь и мучительно, отчаянно хлопающий крыльями. Ужасно, ужасно. Нужно каким-то образом дотянуться до собственной личности. Он должен вырваться.

Разбить вдребезги…

– Ты по-прежнему любишь меня со всем пылом страсти, несмотря на долгую разлуку? – спросила она. – Погляди мне в глаза и ответь. Скажи, что твое сердце принадлежит мне одной.

«Не буду, – мысленно застонал он. И поглядел ей в глаза. – Нет, не могу! Не могу молоть такой совершеннейший вздор. И ведь она ребенок… маленькая девочка».

– Неужели ты сомневаешься во мне, дорогая? – Слова маленькими толчками вырывались у него изо рта вместе с дыханием. – Никогда, никогда не сомневайся во мне. Ты для меня единственная, так было и будет всегда, до тех пор, пока существуют небо над головой и земля под ногами. Ты и я, мы всегда будем вместе.

Он должен прекратить это. Еще немного, и она полностью возьмет его под контроль. Он уже говорит то, что она хочет услышать, а скоро будет и думать так же. Однако мысленные призывы не помогали. Как только она замолкала в ожидании и наступала его очередь, Картер не мог сдержать рвущихся изо рта слов…

Дороти перевела взгляд на совершенно одинаковые холмы в отдалении. Глаза у нее затуманились от слез, и, вопреки собственному желанию, Картер почувствовал, что в горле у него перехватило. «Нелепо! И тем не менее, как грустно…»

– Я почти боялась твоей любви, – сказала она. – Я чувствовала себя такой одинокой и убедила себя…

«Сейчас. Пока она говорит. Пока вся сила ее разума не обращена на него – потом она будет непреодолима. Сделай то, что должен. Вот он – способ взорвать мир ее мечты. Сделай это».

Он потянулся к ней.

– …что ты забыл меня и нашел другую. Откуда мне знать…

Он внезапно схватил ее.

Он сделал то, что был должен.

Земля дрогнула под ногами, и от края до края небес прокатился оглушительный рев. Однако Картер не оглох, иначе как бы он мог расслышать все, каждый звук, каждую ноту этого немыслимого раската, от которого завибрировали сами кости черепа? Как бы мог почувствовать сопровождающий эти звуки страх?

Кричала не только Дороти. Кричали леденцовые деревья. Кричали кусты с пирожками. Кричали оба холма. Шоколадная река вздыбилась между кричащими берегами и кричала тоже. Кричали камни и даже воздух.

А потом земля раздалась, и Картер Браун провалился в тартарары. Его падение длилось целые столетия, его падение длилось бесконечные эпохи, его падение длилось вечность. Потом оно прекратилось, крики смолкли, он отнял руки от ушей и оглянулся по сторонам.

Он находился внутри тускло-серого, совершенно круглого, лишенного каких бы то ни было выступов склепа. Ровная, изогнутая поверхность со всех сторон – ни дверей и окон, ни швов, ни трещин. Место, абсолютно непроницаемое для света и звука.

Так и должно быть, начало доходить до него, пока он, как безумный, описывал круг за кругом. Самое дно этого мира мечты, откуда ни свет, ни звук никогда не дойдут до сознания Дороти.

Потайная камера в ее уме, созданная специально для того, чтобы спрятать там смертельно опасное воспоминание о нем, – навсегда или, по крайней мере, на тот срок, пока будет продолжаться жизнь самой Дороти.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Как бы получше объяснить вам появление этой истории? Подобно тому, как у Пикассо был свой голубой период, у меня был школьно-Бронксо-учительский период. На протяжении двух лет я, казалось, общался только с учительницами младших классов, жившими на задворках Бронкса. Ох уж эти поздние вечерние поездки из моего Гринвич-Виллиджа! Долгие, ночные, наполненные бесконечным дребезжанием поездки в метро в их скалообразные дома и обратно! Я мечтал о встрече с девушкой, которая бы жила в пригороде, – в отличие от моего героя, тщетно. И, конечно же, однажды, во время ужина, к моему стулу подошла маленькая девочка-толстушка и задала мне вопрос об огромной гусенице и миллионе львят. Ее родители были так горды!

Я написал об этом рассказ в жанре фэнтези, предложив его изданию «За пределами» – подразделению «Галактики», издаваемой Горацием Голдом. Но Гораций сказал, что «Галактика» печатает только научную фантастику, а «За пределами» уже и так имел достаточно материала. Я расстроился, помыкался с ним немного и в конце концов решил отложить рассказ в сторону и поработать над чем-то другим. В один из летних вечеров 1958 года я показал часть рассказа Фреду Брауну, в один из его редких приездов в Нью-Йорк. Он немедленно предложил мне использовать идею из своего восхитительного романа «Что за безумная вселенная!». Я так и сделал. Гораций купил историю.

Ну, чем не объяснение? А теперь послушайте другое, в такой же степени правдивое.

Я читал роман Флоренс Леннон «Виктория проходит сквозь зеркало» и был глубоко впечатлен этим фрейдистским исследованием Льюиса Кэрролла. Я тут же засел и перечитал всю «Алису». Я перечитал ее трижды, не вставая со стула. И решил, что ненавижу Фрейда. А затем написал «Шоколадно-Молочное Чудище».

Написан в 1957 г., опубликован в 1959 г.

С человеческим лицом

Что за дорога! Что за дурной, унылый дождь, из-за которого совершенно ничего не видно! И, клянусь тенью старого Хораса Грили[3], что за идиотское, невозможное поручение!

Джон Шеллингер проклинал запотевшее ветровое стекло, с которого монотонными движениями дворников стирались капли дождя. Он пристально всматривался в мокрую, нечеткую трапецию стекла и пытался угадать, что там впереди могло быть заброшенной сельской дорогой, а что – пожухшей забронзовевшей осенней растительностью. Возможно, он проехал мимо медленно бредущей колонны кровожадных селян, растянувшейся по обе стороны дороги вглубь этих жутких мест, возможно, он случайно свернул на проселочную дорогу и теперь направляется в забытые всеми цивилизованными людьми земли. Однако он надеялся, что все это ему только кажется.

Что за дурное задание!

– Эту ловлю вампиров необходимо показать с нормальной точки зрения, – говорил ему Рэндал. – Прочие новостные агентства сведут все к необразованной деревенщине, средневековым суевериям, которым не место в нашем современном мире атомной энергии. Будут разглагольствовать о том, какими тупицами на самом деле являются эти тупицы. А ты не поддавайся искушению освещать событие с того же ракурса. Найди свой собственный сентиментальный подход к этой истории о кровососах и накропай мне около трех тысяч слов. И не трать деньги зря. Не слишком-то много можно списать на служебные расходы в этих сельскохозяйственных трущобах.

«И вот, значить, я седлаю свой кабриолет, – мрачно думал Шеллингер, – и еду на землю, в которой еще жива община, где ни в коем разе никто не станет болтать с чужаками, особенно нонче, поскольку вампир порешил уже трех робят. И никто не скажет мне имен этих трех детей, а также живы ли они, а Рэндал все более настойчиво будет требовать прислать хоть что-то потребное для печати, а я до сих пор не могу найти хоть одного мало-мальски вменяемого болтуна во всем округе. Я вообще ничего не узнал бы об этой ловле на пересеченной местности, если бы не заметил, что все мужчины города в одно мгновение бесследно исчезли в этот дождливый, скучный вечер».

За считаные секунды дорога сделалась совсем скверной, так что ехать по ней стало невозможно на какой бы то ни было передаче. Эти выбоины враз повредят чертовы стойки.

Шеллингер стер перчаткой влагу со стекла и пожалел, что у него нет второй пары фар. Тьма – хоть глаз выколи.

Вон тот темный контур, к примеру. Возможно, это ватага злобных упырей. Возможно, тварь, которую выгнали из логова, когда прочесывали кусты. А может, просто маленькая девочка.

Он резко ударил по тормозам. У дороги действительно стояла девочка. Маленькая темноволосая девчонка в синих джинсах.

Судорожными движениями он принялся крутить ручку, опуская стекло, затем высунул голову под дождь.

– Девочка, привет! Может, тебя подвезти?

Ребенок казался слегка сутулым на унылом фоне черной как смоль ночи и угасающей, мокрой от дождя растительности. Девочка обвела глазами машину и снова посмотрела в его лицо, размышляя о чем-то своем. Должно быть, она даже не подозревала, что где-то может существовать такая хромированная, модная, недавнего года выпуска машина. И конечно, она даже мечтать не могла в такой прокатиться. А ведь ей выпадает шанс, которым она сможет еще долго хвастать перед другими детьми, ее чумазыми сверстниками, копошащимися на картофельных грядках.

Она кивнула, очевидно, решив, что он не принадлежит к числу тех опасных чужаков, о которых предупреждала ее мать, и что ехать на машине будет гораздо удобнее, чем уныло плестись в грязи под дождем. Она очень медленно обошла машину спереди и села справа от него.

– Спасибо, мистер, – сказала она.

Шеллингер тронулся с места, окинув девочку быстрым взглядом. Ее изношенные синие джинсы промокли до нитки. Ей, должно быть, было очень холодно и неловко, однако она ему об этом ни за что не скажет. Она ни словом не обмолвится о своих проблемах – настоящий маленький стоик, как, впрочем, и все деревенские жители.

Но прежде всего, она была напугана. Она сидела, сжавшись в комок, сложив руки на коленях, как можно дальше отодвинувшись от него, практически прижавшись к двери. Чего же боялся этот ребенок? Вампиров! Кого же еще.

– Далеко ли до твоего дома? – спросил он как можно мягче.

– Примерно полторы мили. Но в ту сторону. – Она ткнула пухленьким большим пальцем себе за спину. Что за пышечка! По сравнению с тощими деревенскими детьми испольщиков ее тело действительно было кровь с молоком. К тому же, повзрослев, она станет просто красавицей, если к тому времени какой-нибудь необразованный увалень не возьмет ее в жены и не сгубит тяжелой работой, закрыв от всего света в убогой лачуге.

Вздохнув с сожалением, в несколько движений он развернул машину и поехал в обратную сторону. Разумеется, охотников ему не нагнать, но нельзя же тащить впечатлительного ребенка с собой, приобщая к мрачной суеверной бессмыслице нелепых ритуалов местной деревенщины. Наверное, ее нужно отвезти домой. К тому же вряд ли он вытянет что-нибудь путное из молчаливых фермеров, бредущих по окрестностям с заостренными копьями и автоматическими винтовками, заряженными серебряными пулями.

– Что выращивают твои родители, табак или хлопок?

– Они пока ничего не посадили. Мы лишь недавно сюда переехали.

Ага. Так вот почему у нее не было акцента, характерного для этой гористой местности. И к тому же в ней действительно чувствовалось достоинство, не свойственное большинству детей, которых он встретил в этих местах.

– А не поздновато ли для вечерней прогулки? Твои родные что, ничуть не переживают из-за этого вампира, который блуждает по окрестностям?

Девочка еще сильнее сжалась в ком, сделавшись едва заметной в своем кресле.

– Я… Я ведь осторожно, – пролепетала она.

«Вот оно! – подумал Шеллингер. – Вот освещение события глазами маленькой девочки. Именно об этой сентиментальности и блеял Рэндал. Испуганная малышка, которую при всем при том так распирает любопытство, что она обуздывает свой страх и отправляется гулять темной ночью, да к тому же еще какой ночью»!

Он пока не понимал, как связать концы с концами в этой истории, однако в пальцах уже возник знакомый журналистский зуд. Вполне годный сюжет: маленькая испуганная девчушка, сидящая на красном сиденье его автомобиля.

– Ты знаешь, что такое вампир?

Она взглянула на него, потупилась и стала рассматривать свои руки, словно искала подходящие слова.

– Это… это типа, когда кто-то ест других людей на обед, – в голосе девочки слышалось сомнение. – Да?

– Да-а. – Вот и славно. Этот ребенок даст ему свежий взгляд на событие, не извращенный никакими книжными суевериями. Так он и напишет: «Ест других людей на обед».

– Вампир – предположительно такой человек, который остается бессмертным, то есть не может умереть, пока пьет кровь живых людей. Единственный способ убить вампира – это…

– Поверните здесь направо, мистер.

Там было ответвление от основной дороги. Раздражающе узкое, – внезапно появлявшиеся из ниоткуда мокрые ветви били в лобовое стекло, лениво проводили листьями по брезентовой крыше машины. Иногда верхушки деревьев чихали скопившимися в них каплями дождя, и все это обрушивалось на автомобиль.

Шеллингер почти что прижался лицом к лобовому стеклу, читая, словно таинственный шифр, что там кроется за бурой грязью между зарослями, тускло освещаемыми светом фар.

– Что за дорога! Твои родные действительно начинают жизнь с нуля… Так вот, единственный способ убить вампира – это выстрелить в него серебряной пулей. Или забить кол в сердце и похоронить в полночь на перекрестке дорог. Именно это и собираются проделать все те мужчины, если они его поймают. – Он повернул голову, услышав, как она вздыхает. – Что, тебе, видимо, совсем не нравится эта идея?

– Я считаю, что это просто ужасно, – многозначительно сказала она.

– А как же, по-твоему, нужно поступить: сам живи и давай жить другим?

Она немного подумала, потом кивнула и улыбнулась.

– Да, сам живи и давай жить другим. Сам живи и давай жить другим. В конце концов… – она с трудом подбирала нужные слова. – В конце концов, некоторые люди не виноваты в том, кто они. То есть… – речь ее текла очень медленно и вдумчиво, – то есть, типа, если человек вампир, то что же ему делать?

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, деточка. – Он снова принялся изучать то, что появлялось за окном. – Единственная проблема в том, что, если ты веришь во всяких там вампиров… Ну, ты в них не веришь, и это хорошо… Так вот, если веришь, то должен также понимать, что они плохие. Те люди из деревни, которые говорят, что их дети были убиты вампиром, или что он там с ними сделал, они ненавидят вампира и хотят его уничтожить. Если на свете и существуют вампиры… Заметь, я сказал «если»… То тогда они делают все эти ужасные вещи в силу своей природы, и от них так или иначе нужно избавиться. Понимаешь?

– Нет. Нельзя вбивать кол в человека.

Шеллингер рассмеялся.

– Тут я с тобой согласен. Мне эта идея никогда не нравилась. Однако если дело дойдет до того, кто должен остаться в живых, я или вампир, то думаю, что я смог бы преодолеть свою брезгливость и выполнить все необходимые действия, когда пробьет полночь.

Он замолчал, подумав, что этот ребенок оказался слишком умным для своего окружения. Похоже, что суеверия еще не овладели ее умом, а он, в свою очередь, прочитал ей целую лекцию «Мнение Шеллингера о черной магии». Это было неправильно. Со всей возможной деликатностью он продолжил:

– Говоря о том, что плохого в этих суевериях… Куча взрослых людей распространяет эти бредни, шатаясь ночью по всей округе, так как считает, что вампир сейчас на свободе и к тому же чрезвычайно опасен. И скорее всего, они поймают какого-нибудь несчастного бродягу и разделают его под орех со всей жестокостью, без какой бы то ни было причины, кроме той, что он оказался в поле этой ночью. И этого объяснения будет для них вполне достаточно.

Тишина. Она размышляла над его словами, а Шеллингеру нравилось ее вдумчивое, полное достоинства отношение к жизни. Он заметил, что девочка несколько расслабилась и сидела уже гораздо ближе к нему. Забавно, как ребенок чувствует, что ты не намерен причинять ему никакого вреда. Даже деревенский ребенок. Особенно деревенский ребенок, если уж на то пошло, потому что они живут в большем единении с природой или что-то вроде того.

Он читал доверие к себе в детских глазах и, как следствие, поверил, что у него все получится. Целая неделя жизни среди этих тонкогубых неучей, ничем не отличавшихся друг от друга в демонстрации своего высокомерия, заставила его усомнится в своих журналистских способностях. Но теперь все пошло на лад. Он наконец нашел основу для своего сюжета.

Теперь осталось лишь довести сюжет до совершенства. В статье она будет простой деревенской девочкой, гораздо более худенькой, совершенно неприступной, и вся ее речь будет пестреть словечками, характерными для этой местности.

Да, у него теперь появился материал, так сказать, с человеческим лицом.

Она вновь придвинулась к нему, практически касаясь одежды. Бедное дитя! Его тепло согреет ее, так что джинсы чуть подсохнут, и ей уже будет чуть поудобнее. Ему подумалось, что неплохо было бы иметь в машине хорошую печку.

Дорога полностью растворилась в спутанных ветвях кустарника и скрюченных жутких деревьях. Он остановил машину, включил аварийный сигнал.

– Ты ведь не здесь живешь? Похоже, что тут уже много лет не было ни души.

Он был потрясен зрелищем дикой, совершенно неосвоенной пустоши.

– Конечно же, я живу здесь, мистер, – пылко сказала она прямо ему в ухо. – Я живу вон в том маленьком домике.

– В каком? – Он протер лобовое стекло, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в свете фар. – Я не вижу никаких домов. Где он?

– Там, – она подняла пухлую ручку и помахала куда-то в направлении ночи. – Вон там.

– Я ничего не вижу… – боковым зрением он вдруг увидел, что ее ладонь покрыта темными волосами.

Как странно.

Покрыта тонкой темной шерстью. Ее ладонь!

«А что ты там подумал с первых же минут встречи о форме ее зубов?» – завопил в ужасе его разум. Он начал было поворачивать голову, чтобы еще раз взглянуть на ее зубы. Но не успел.

Потому что девочка впилась зубами ему в горло.

Послесловие

В свое время издавали чудесный журнал «Famous Fantastic Mysteries». В нем ежемесячно публиковался короткий роман и три-четыре рассказа, в большинстве случаев – перепечатка занимательных вещей, незамеченных или незаслуженно забытых читателями. Журнал многим нравился.

Его редактором была пожилая женщина, которую звали Мэри Гнедингер. Ее вкус и редакторские способности были безупречны. Если можно так выразиться, ее любили больше, чем сам журнал. Если вы писали фэнтези или научную фантастику, то всегда с почтением упоминали имя Мэри Гнедингер.

Тед Старджон, мой первый и, наверное, лучший агент, пригласил меня как-то на ужин.

– Ты же слышал, – спросил он меня, – про обеды с редактором? Так вот, а это ужин с агентом. Намечен на шесть часов, поэтому, пожалуйста, не опаздывай. Это очень важно!

Он жил тогда в Виллидж с Ри, талантливой поэтессой, школьной подругой, которую называл своей «темной дамой из сонетов». Коли на то пошло, я как-то написал странный небольшой детектив об этой паре, который назвал «Убийственная Мира».

Ри не имела ничего общего с кулинарией, но ей это и не было нужно. Женщинам приходилось брать кухню Теда Старджона с боем, так как сам он отлично готовил.

Итак, Тед приготовил ужин, чтобы нанести удар моему воображению (я очень консервативен, когда дело касается пищи, хотя имею обыкновение, раз в одиннадцать лет, вводить в свой обиход какое-нибудь новое блюдо. Сидя за тарелками со странными тропическими фруктами, которые он непонятно где откопал, и не менее странно выглядящим соусом, которым была покрыта говядина, Тед объяснил причину такого срочного приглашения.

Мэри Гнедингер позвонила ему днем. Она была в отчаянии. Целый номер Famous Fantastic Mysteries был утерян по дороге в типографию, которая располагалась где-то в Огайо. И с романом-то как раз проблем не было. У нее лежали две сшитые копии романа, но не осталось ни одной копии тех трех рассказов, и она не могла восстановить их за тот короткий срок, что ей предоставил издатель. Ей необходимы были три рассказа, по количеству знаков совпадающих с теми, потерянными. И времени на все про все было лишь двадцать четыре часа.

– Именно поэтому очень важно, чтобы ты все успел в срок, – сказал Тед.

Он позвонил Рэю Брэдбери в Калифорнию (что было очень дорого по тем временам), и Брэдбери согласился написать один из рассказов на 2100 слов и послать его Мэри авиапочтой.

– А мы с тобой, – сказал Тед, – напишем оставшиеся два рассказа, и я отвезу их Мэри прямо завтра утром.

Я помню, что состроил кислую рожу.

– Черт возьми, Тед, я вообще не знаю, о чем писать!

– Чушь, – сказал он. – Ты писатель или не писатель? Воспользуешься печатной машинкой Ри, а я своей. Мы сядем спина к спине и напишем по короткому классному фэнтезийному рассказу для Мэри.

– О чем? – заныл я. – Во имя Господа, Монтрезор, о чем?

Тед слегка поразмыслил.

– Ты будешь писать о вампирах, – наконец, сказал он. – Мэри нравятся рассказы о вампирах. Взглянешь на эту тему под новым углом. Итак, приступим. Помни, у нас только одна ночь.

Потом он поставил два стула спинкой к спинке. Перед одним стулом стоял стол с его переносной печатной машинкой «Royal». Перед другим стулом – стол с переносной печатной машинкой «Royal», принадлежавшей Ри. Он сел перед своей печатной машинкой и немедленно начал печатать. Ри принесла нам кофе. Это единственное, что Ри вообще могла сделать на кухне.

Что же мне оставалось? Я сел спиной к Теду, стал стучать по клавишам, совершенно не понимая, что именно делаю.

Я написал рассказ, который назвал «С человеческим лицом».

Тед написал рассказ, который назвал «Такой большой».

Мэри получила все три рассказа вечером следующего дня. Не помню, как назвал свой рассказ Брэдбери. Помню только, что рассказ был выше всех похвал.

Написан в 1948 г., опубликован в 1948 г.

Ирвинга Боммера любят все

Ирвинг Боммер задумчиво-печально шел за девушкой в зеленом платье и услышал нечто совершенно фантастическое.

Комплимент.

Толстая цыганка, растекшаяся всем телом по каменной ступеньке перед входом в свою замызганную лавочку, подалась вперед и крикнула: «Эй, мистар!» Затем, когда Ирвинг замедлил шаги и взглянул на нее и на витрину, забитую сонниками и книгами по нумерологии, цыганка прочистила горло, издав звук, который можно услышать, перемешивая комковатую овсянку.

– Эй, мистар! Да, ты, красавчик!

Ирвинг чуть не споткнулся, резко остановился и посмотрел вслед девушке, исчезающей вместе с зеленым платьем за углом и из его жизни.

На мгновение его словно парализовало. Он не смог бы покинуть место, где услышал столь восхитительный комплимент, даже… даже если бы сам Хамфрис, заведующий отделом хозтоваров в «Универмаге Грегворта», сейчас материализовался перед ним за невидимым прилавком и повелительно щелкнул пальцами.

Ну конечно же. Некоторые находят такие шутки забавными. Некоторые, особенно женщины… Бледные щеки Ирвинга стала медленно заливать краска, и он, обычно медленно соображающий, стал напряженно подыскивать ответ – умный и сокрушительный одновременно.

– А-а-ах! – начал он, понадеявшись на импровизацию.

– Поди сюда, красивый мистар, – велела цыганка без тени иронии. – Заходи – и получишь то, чего так сильно хочешь. У меня это есть.

А чего он хочет сильнее всего? Откуда она может знать? Даже он, Ирвинг Боммер, представлял себе это весьма смутно. Но все же он двинулся следом за толстой, покачивающейся при ходьбе цыганкой и вошел в лавку, скупо обставленную тремя складными стульями и столиком для бриджа, на котором расположился покрытый мелкими трещинками хрустальный шар. Перед драной простыней, завешивающей вход в заднюю комнату, играли пятеро детей на удивление близкого возраста. Когда цыганка повелительно цыкнула, они проворно высыпали на улицу.

Усевшись на складной стул, который немедленно накренился под углом сорок пять градусов, Ирвинг задумался над тем, что он здесь делает. Ему вспомнилось, что сказала миссис Нэгенбек, когда он снял у нее комнату: «Опоздавшим жильцам – никаких ужинов. Никогда», а поскольку сегодня в отделе хозтоваров проводилась ежемесячная инвентаризация, он уже был и опоздавшим, и голодным. И все же…

Никогда нельзя знать заранее, чем может обернуться общение с цыганами. В проницательности им не откажешь. Их стандарты красоты отлиты не по голливудским формам; они потомки расы, бывшей космополитами еще во времена Пилата; они могут распознать такие вещи, как благородство души и… возможно, даже привлекательность – житейскую, зрелую привлекательность, если ее так можно назвать.

– Итак, э-э… – он еле заметно усмехнулся, – что же у вас есть такого, чего я… чего я… э-э… столь отчаянно желаю? Сонник, чтобы выигрывать на бегах? Я не играю на бегах. И судьбу мне тоже никогда не предсказывали.

Цыганка стояла перед ним многоскладчатой горой плоти, облаченной в столь же многоскладчатые разноцветные платья, и хмуро разглядывала его крошечными и усталыми черными глазками.

– Нет, – сказала она наконец. – Тебе я не буду предсказывать судьбу. Я дам это.

В ее протянутой руке он увидел бутылочку из-под лекарства, наполненную пурпурной жидкостью, которая в тусклом сумеречном свете, пробивающемся сквозь окно лавки, постоянно меняла цвет с густо-красного на темно-синий.

– Что… что это? – спросил он, хотя внезапно понял, что есть только одна вещь, которую ему могут предложить.

– Она принадлежала моему мужу. Он работал над этим много лет. А когда сделал, умер. Но ты… другой. У тебя есть на это право. А это даст тебе женщину.

Ирвинг вздрогнул, услышав оскорбление. Он попытался рассмеяться, но вместо этого глубоким вздохом выдал свою надежду, свое желание. Женщина!

– Так это настойка… приворотное зелье? – Его голос дрогнул, пытаясь выразить одновременно насмешку и согласие.

– Зелье. Когда я тебя увидела, то поняла, что тебе нужно. В тебе много несчастья. Очень мало счастья. Но помни, надо возвращать то, что взято. Если берешь каплю зелья, смешай ее с каплей своей крови – тогда она станет твоей. И бери каждый раз только по капле. Десять долларов, пожалуйста.

Это его доконало. Десять долларов! За флакон подкрашенной водички, которую она намешала в задней комнате. И лишь потому, что он из-за своей доверчивости вошел в лавку. Ну нет! Только не Ирвинг Боммер. Он не дурак.

– Я не дурак, – сообщил он цыганке, затем встал и расправил плечи.

– Слушай! – хрипло и повелительно произнесла цыганка. – Ты можешь стать дураком сейчас. Тебе это средство нужно. Я могла попросить пятьдесят, могла попросить тысячу. Я попросила десять, потому что это правильная цена, потому что у тебя есть эти десять и потому что тебе нужно это. А мне… мне уже не нужно. Не будь дураком. Возьми. Ты станешь… по-настоящему привлекательным.

Ирвинг обнаружил, что усмешек он больше не выдержит и что дверь слишком далеко. Он очень медленно отсчитал десять долларов, и до дня зарплаты у него осталось всего два. Его не остановило даже воспоминание о флаконе фантастически дорогого лосьона после бритья, который его уговорили купить на прошлой неделе. Он просто обязан… попробовать.

– Капля крови и капля зелья! – крикнула вслед цыганка, когда он торопливо зашагал к двери. – Удачи тебе, мистар.

К тому времени когда он, прошагав два длинных квартала, подошел к своему пансиону, его полная надежд возбужденность сменилась привычным состоянием покорной униженности.

– Какой лопух, какой лопух! – шипел он себе под нос, проскальзывая через черный ход в пансион миссис Нэгенбек и поднимаясь по лестнице. Ирвинг Боммер, чемпион лопухов всех времен и народов! Покажи ему хоть что-нибудь, и он это купит. Приворотное зелье!

Но когда Ирвинг захлопнул за собой дверь узкой комнатушки и швырнул бутылочку на постель, он прикусил губу, а из его близоруких глаз выкатились две огромные слезы.

– Ах, если бы только у меня было лицо, а не рожа из комикса, – всхлипнул он. – Если бы… черт побери!

А затем его сознание, будучи относительно здравым, отказалось работать дальше на таких условиях. «Давай помечтаем, – предложило сознание подсознанию. – Давай помечтаем и представим, каким приятным мог бы оказаться мир».

* * *

Он сидел на кровати, блаженно уткнувшись подбородком в поднятое колено, и мечтал о правильно сотворенном мире, где женщины интриговали ради его внимания и дрались за него; где они, не в состоянии завоевать его целиком только для себя, волей-неволей делили его со столь же целеустремленными сестрами. И он привычно бродил по этому блистательному миру, как всегда довольный тем, что правила здесь постоянно менялись в его пользу.

Иногда он становился единственным мужчиной, уцелевшим после атомной катастрофы; иногда откидывался на пурпурные подушки и попыхивал кальяном, окруженный гаремом преисполненных обожания гурий, от красоты которых захватывало дух; а иногда десятки мужчин – все они чем-то напоминали Хамфриса – с отчаянием наблюдали за тем, как Боммер богатый, Боммер преуспевающий, Боммер невероятно красивый провожает их жен, любовниц и особых подружек из просторных лимузинов в свои холостяцкие апартаменты, занимающие целый особняк на Парк-авеню.

Время от времени в его мечтах появлялся пластический хирург – разумеется, работающий абсолютно без боли! – талантливый джентльмен, который, завершив шедевр, умирал от удовлетворения, не успев осквернить свою лучшую работу созданием дубликата. Нередко Ирвинг Боммер откладывал на время трудный выбор между сияющей блондинкой с фигурой классической статуи и пикантной рыжеволосой красавицей и представлял, как его рост увеличивается до шести футов и двух дюймов, плечи расширяются, плоскостопие исчезает, а нос уменьшается и выпрямляется. И даже мысленно наслаждаясь новой звучностью своего голоса и неотразимой сердечностью своего смеха, гордясь своим безупречным и всегда отточенным остроумием и всесторонним образованием, он чаще всего возвращался в мечтах к своей блистательной внешности. О, эта шапка волос, небрежно скрывающая нынешнюю проплешину, третий урожай зубов, чудом вытесняющий из десен обломки пожелтевшей эмали и дешевые мостики, и желудок, более не привлекающий внимание имитацией проглоченного арбуза, а с достоинством скрытый за стеной мышц! Ах, желудок! В нем теперь найдут приют лишь изысканнейшие вина, лишь вкуснейшие блюда, приготовленные опытнейшими поварами, лишь тончайшие деликатесы…

Резко сглотнув накопившуюся во рту слюну, Ирвинг Боммер понял, что жутко голоден.

* * *

Судя по часам, кухне сейчас полагается быть темной и пустой: в нее можно было пробраться по проходящей рядом с его комнатой скрипучей лестнице, ведущей к задней двери.

Однако миссис Нэгенбек, обнаружив в кладовой посторонних лиц, имела склонность объединять наиболее значительные черты каждой из трех Фурий в одно гармоничное целое. Ирвинг Боммер даже содрогнулся, представив, что его ждет, если она его застукает…

– Что ж, приятель, это риск, на который тебе придется пойти, – резко вмешался желудок.

Тревожно вздыхая, он спустился на цыпочках по гнусно скрипящей лестнице.

Пошарив в темной кухне, он коснулся ручки холодильника. Ирвинг голодно нахмурился. Осторожные поиски и ободранная голень вознаградили его едва начатой палкой салями, полбуханкой ржаного хлеба и тяжелым ножом с клиновидным лезвием, незаменимым, когда берешь на абордаж испанский галеон.

– Отлично, – пробурчал желудок, вылизывая двенадцатиперстную кишку. – Пора начинать!

В комнате за кухней щелкнул выключатель. Ирвинг замер, не успев отрезать ломоть от краюхи. Тело его было абсолютно неподвижным, но сердце и все еще болтливый желудок принялись стукаться друг о друга, словно пара акробатов в финале дурацкого водевиля. Пугаясь, Ирвинг начинал обильно потеть, и теперь его пятки заскользили по кожаным стелькам, хотя туфли были ему тесноваты.

– Кто там? – послышался голос миссис Нэгенбек. – Есть кто-нибудь в кухне?

Передумав отвечать ей даже отрицательно, Ирвинг Боммер, крадучись, поднялся по лестнице – с едой, ножом и теперь уже полностью сконфуженной внутренней анатомией.

Оказавшись в своей комнате и положив палец на выключатель, он выдохнул, прислушался и улыбнулся. Следов он не оставил.

Он неторопливо подошел к кровати, с поразительной для него храбростью отправив в рот прямо с ножа ломтик салями. Бутылочка лежала на прежнем месте. Жидкость в ней по-прежнему казалась то красной, то синеватой.

Усевшись, он принялся отвинчивать двумя пальцами колпачок, но, столкнувшись с неожиданным затруднением, медленно приподнял брови. Так, подумал он, сейчас мы переместим нож в правую руку, допустим, сунем лезвие под мышку, хорошенько ухватимся за бутылочку левой рукой, а правой энергично повернем колпачок. А сами тем временем будем жевать.

Колпачок заело намертво. Может, его вообще не полагается отвинчивать. Быть может, бутылочку следует разбить и использовать содержимое сразу. Но об этом можно побеспокоиться и позже. А сейчас у него есть салями и хлеб. И два доллара вместо двенадцати.

Он начал опускать бутылочку, продолжая раздраженно покручивать колпачок туда-сюда и показывая тем самым, что еще не отступился окончательно. Внезапно колпачок провернулся. Боммер отвинтил его до конца, более чем слегка изумленный. Он и не знал, что бутылочки для лекарств стали выпускать с левой резьбой.

* * *

Странный запах. Напоминает запах только что отмытого и завернутого в свежую пеленку младенца, который внезапно решил, что полный мочевой пузырь доставляет гораздо меньше удовольствия, чем пустой; и жидкость в бутылочке была синей. Он понюхал снова. Нет, больше похоже на запах очень волосатого человека, хорошенько потрудившегося весь день кайлом и лопатой, а потом решившего, что сегодня нет смысла принимать душ, и тем самым нарушившего собственную наиболее уважаемую традицию. И все же когда Боммер задумчиво разглядывал бутылочку, жидкость в ней блеснула яркой краснотой. Поднеся флакончик к носу, чтобы нюхнуть в последний раз, он поразился тому, насколько ошибался, распознавая запах: неприятный, и весьма, но легко узнаваемый. Это… застоявшийся табачный дым, но не совсем… недавно унавоженное поле – почти, но…

Он плеснул чуть-чуть на левую ладонь. Пурпурная.

В дверь замолотили кулаком.

– Эй, там! – взревела миссис Нэгенбек. – Вы, мистер Боммер! Откройте дверь! Я знаю, что у вас там. У вас там мои продукты. Откройте дверь!

Когда Ирвинг вздрогнул, зажатый под мышкой нож совершил отчаянный прыжок к свободе и славе. Он целился на запястье, ведь так, если повезет, можно отсечь всю кисть (а это достижение обязательно поставит на должное место некий весьма заносчивый мясницкий нож!). К несчастью, рука инстинктивно дернулась, засовывая хлеб и салями под подушку, и нож звякнул о пол, удовлетворившись – но не чувствуя себя счастливым – порезанным кончиком пальца.

– Если вы не откроете эту дверь сейчас, немедленно, сию секунду, – объявила миссис Нэгенбек через замочную скважину, призванную на службу в качестве мегафона, – то я ее вышибу, я ее выломаю. Я ее вышибу и выставлю вам счет за новую дверь, две новые петли и поврежденные косяки. Не говоря уже о продуктах, которые вы принесли к себе и сделали негигиеничными, хватая их грязными руками. Откройте дверь, мистер Боммер!

Ирвинг сунул нож под подушку и накрыл ее одеялом. Затем, завинтив колпачок на бутылочке, направился к двери, посасывая порезанный палец и обливаясь потом.

– Секундочку, – взмолился он заплетающимся от страха языком.

– И еще замок, – принялась размышлять вслух миссис Нэгенбек. – Хороший замок нынче стоит четыре, пять, а то и шесть долларов. А сколько возьмет плотник за его установку? Если мне придется сломать дверь, если придется испортить собственную…

Ее голос стал тише, превратившись в странное бормотание. Отпирая замок, Ирвинг дважды услышал звук, напоминающий шипение выпускающего пар локомотива.

За распахнутой дверью он увидел домохозяйку в лавандовом халате. Ее брови были сведены, а тонкие ноздри подрагивали.

Салями! С ее опытом она, вполне вероятно, сумеет по одному запаху отыскать под подушкой украденную колбасу.

– Какой странный… – неуверенно начала миссис Нэгенбек, с явным сожалением изгоняя враждебность с лица. – Какой странный запах! Такой необычный… такой удивительный, такой… О, мистер Боммер, бедный мальчик, вы ранены?

Он покачал головой, изумленный совершенно несвойственным ей выражением лица – не гнев, но нечто определенно опасное. Ирвинг отступил в комнату. Домохозяйка последовала за ним, ее голос экспериментировал со звуками и остановился на варианте, весьма смахивающем на воркование.

– Дайте-ка мне взглянуть на эти пальчики, на царапину, на порез, на эту рану, – робко попросила она, выдирая левую руку Боммера изо рта с такой силой, что у бедняги зашатались пять зубов. – О-о-о-о, болит? У вас есть антисептик – йод, перекись или меркурохром? А ляписный карандаш? А марлевые бинты?

Ошеломленный поразительной сменой ее настроения, Ирвинг указал носом на аптечку.

Забинтовывая рану, она продолжала издавать странные и тревожные звуки, напоминающие мурлыканье саблезубого тигра. Время от времени, когда ее глаза встречались с глазами Боммера, она улыбалась и быстро вздыхала. Но когда, подняв его руку для завершающего осмотра, хозяйка, страстно застонав, поцеловала его ладонь, Боммер по-настоящему испугался.

Он побрел к двери, ведя за собой миссис Нэгенбек, которая так и не выпустила его драгоценную руку.

– Огромное спасибо, – пробормотал он. – Но уже поздно. Мне пора ложиться.

Миссис Нэгенбек выпустила его руку.

– Вы хотите, чтобы я ушла, – с упреком произнесла она.

Увидев его кивок, она сглотнула, храбро улыбнулась и бочком протиснулась в дверь, едва не оторвав ему пуговицы на пиджаке.

– Не работайте слишком много, – с грустью попросила она, когда Боммер закрывал дверь. – Таким, как вы, нельзя изматывать себя до смерти на работе. Спокойной ночи, мистер Боммер.

* * *

Яркий пурпур бутылочки подмигнул ему с кровати. Приворотное зелье! Ведь он вылил каплю на ладонь, а порезавшись, невольно сжал пальцы в кулак. Цыганка говорила, что капля крови, смешанная с каплей зелья, делает эту каплю его собственной, личной. Очевидно, так и произошло: миссис Нэгенбек воспламенилась. Он содрогнулся. Миссис Нэгенбек. Ничего себе любовное зелье…

Но то, что подействовало на домохозяйку, несомненно, подействует и на других, более молодых и привлекательных женщин. Например, на девушку с томными глазами в отделе столовых приборов или на дерзкую кокетку в отделе салатниц и кастрюль.

Стук в дверь:

– Это всего лишь я, Хильда Нэгенбек. Послушайте, мистер Боммер, я тут подумала – салями и хлеб трудно есть всухомятку. К тому же от них вам наверняка пить захочется. Вот я и принесла вам две банки пива.

Открыв дверь и взяв пиво, Боммер улыбнулся. Время уже поработало над миссис Нэгенбек. То, что еще несколько минут назад было в ее глазах лишь бутонами, теперь пышно расцвело. Ее душа попрала сковывающие узы и помахивала ему рукой.

– Спасибо, миссис Нэгенбек. А теперь идите спать. Идите, идите.

Она быстро и покорно кивнула и побрела прочь, через каждый шаг томно поглядывая на него.

Гордо расправив плечи, Ирвинг Боммер вскрыл банку пива. Конечно, миссис Нэгенбек не бог весть что, но она подсказала ему дорогу к более интересному будущему.

Теперь он стал привлекательным – для любой женщины с чувствительным носом.

Жаль только, что зелья так немного, уж больно мала бутылочка. Кто знает, долго ли продлится эффект? А ему еще столь многое предстоит проверить и испытать!

Приканчивая вторую банку пива и намного более довольный собой, он внезапно натолкнулся на решение. Превосходное! И такое простое.

Первым делом Ирвинг вылил содержимое бутылочки в пустую пивную банку. Затем, сорвав бинт, сунул раненый палец в треугольное отверстие и соскреб подсохшую на ране корочку о голый металл. Через несколько секунд в банку потекла кровь. Когда струйка начинала иссякать, он вновь теребил ранку.

Решив, что смеси набралось достаточно, он потряс банку, забинтовал онемевший палец и вылил смесь в большой флакон с лосьоном после бритья, купленный неделю назад. Флакон был снабжен распылителем.

– А теперь, – заявил он, швырнув хлеб и нож на бюро, выключив свет, забравшись в постель и откусив кусок салями, – теперь остерегайтесь Ирвинга Боммера!

* * *

Он забыл завести будильник и проснулся лишь от шума, который издавал за стеной умывающийся сосед.

– Двадцать минут, чтобы одеться и добраться до работы, – пробормотал он, отбрасывая одеяло и бросаясь к раковине. – И никакого завтрака!

Но внизу миссис Нэгенбек встретила его широкой улыбкой и полным подносом и настояла, несмотря на его протесты, чтобы он «съел хоть кусочек».

Отчаянно забрасывая вилкой яичницу из суповой тарелки в рот, он столь же отчаянно дергал головой, избегая губ миссис Нэгенбек, украдкой пытавшейся его поцеловать, напоминая при этом человека-мишень, увертывающегося от бейсбольного мяча, а сам гадал, что же произошло с его властной хозяйкой со времени их последней встречи.

Со времени их последней встречи…

Воспользовавшись передышкой, когда миссис Нэгенбек вышла за баночкой икры («чтобы вы намазали ее на хлеб, когда будете пить кофе»), он опрометью помчался в свою комнату.

Ирвинг сорвал с себя галстук и рубашку, а затем, немного подумав, и майку. Потом направил на себя форсунку распылителя, сдавил резиновую грушу и опрыскал лицо, волосы, уши, шею, спину, руки и живот. Он даже сунул головку распылителя за пояс брюк и сделал полный круг по талии. Когда мускулы рук стало сводить от непривычного напряжения, он наконец успокоился и начал одеваться. От запаха его едва не стошнило, и все же он ощущал поразительную беззаботность.

Прежде чем выйти из комнаты, он встряхнул флакон. Полон почти на девять десятых. Что ж, пока флакон не опустеет, Боммер со многими и за многое рассчитается!

Когда он проходил мимо, цыганка стояла перед своей лавочкой. Завидев его, она начала было улыбаться, но резко стерла с лица улыбку и цыкнула на детей. Те юркнули в лавку. Попятившись к дверям, цыганка зажала нос и прогундосила:

– Ты взял слишком много! Нельзя все сразу!

Не останавливаясь, Ирвинг помахал ей:

– Я не все потратил. Там еще много осталось!

Его поезд был переполнен, но, еще стоя на платформе подземки, он заметил в вагоне незанятое место. Врезавшись в кучку людей перед входом, он буквально растолкал их, дерзким рывком ворвался в вагон, едва не напевая от самоуверенности и счастья, протиснулся между двумя женщинами, с ловкостью эксперта ткнул в голень какого-то старикана и уже опускался на сиденье, но тут поезд тронулся. Толчок лишил его равновесия и позволил юной леди с фарфоровым личиком лет двадцати или двадцати пяти проскользнуть за его спиной и усесться. Когда он выпрямился и обернулся, она уже хитро улыбалась ему маленьким, но поразительно красным ротиком.

Те, кто часто ездят подземкой, обязательно со временем узнают, что повороты судьбы здесь загадочны и непостижимы и разделяют пассажиров на сидящих и стоящих. Ирвинг ухватился за ручку над головой, приспосабливаясь к суровому вагонному закону спроса и предложения.

Лицо девушки скривилось, словно она собралась заплакать. Она затрясла головой, подняла на него глаза и прикусила губу. Дышала она очень громко.

Внезапно она встала и вежливо указала на сиденье.

– Не хотите ли присесть? – спросила она голосом, полным млека и меда. – У вас усталый вид.

Ирвинг Боммер сел, остро сознавая, что все головы поворачиваются в их сторону. Его соседка, пухленькая девушка лет девятнадцати, тоже принюхалась и медленно, словно удивляясь самой себе, перевела сияющие глаза с исторического романа на лицо Ирвинга.

Девушка, уступившая ему место, придвинулась вплотную, хотя все стоящие пассажиры качнулись в этот момент в другую сторону.

– Я совершенно уверена, что где-то встречала вас прежде, – начала она с некоторой неуверенностью, а затем все быстрее, словно вспоминая слова: – Меня зовут Ифигения Смит, и, если вы скажете мне ваше имя, я обязательно вспомню, где нас познакомили.

Ирвинг Боммер мысленно глубоко вздохнул и откинулся на спинку. Наконец-то биология пришла к нему на свидание.

К служебному входу в «Универмаг Грегворта» он подошел уже в сопровождении стайки женщин. Когда лифтер отказался впустить их в лифт, предназначенный только для персонала, они окружили шахту лифта и смотрели на его вознесение так, словно он был Адонисом, а весеннее равноденствие уже приближалось.

Хамфрис застукал его в тот момент, когда он расписывался в журнале.

– Опоздали на семь минут. Скверно, Боммер, скверно. Мы ведь постараемся вставать вовремя, не так ли? Очень постараемся.

– Забыл завести будильник, – промямлил Боммер.

– Мы ведь больше не станем этим оправдываться, правда? Будем взрослыми, работая в «Грегворте»; признаем свои ошибки и попробуем исправиться. – Заведующий чуть-чуть затянул узел безупречно повязанного галстука и нахмурился. – Что за странный запах? Вы что, Боммер, не мылись?

– Женщина пролила на меня что-то в метро. Это выветрится.

Легко на сей раз отделавшись от заведующего, он прошел мимо кастрюль, сковородок и скороварок к прилавку с терками и машинками для чистки и резки овощей, где находилось его рабочее место. Он только-только начал выкладывать товары на прилавок перед началом работы, как сигнал гонга объявил внешнему миру, что теперь он (мир) может войти и гарантированно купить с повышенной скидкой Грегворта.

Его отвлекла чья-то рука, робко скользнувшая по лацкану пиджака. Дорис, прекрасная блондинка из отдела салатниц и форм для выпечки, нежно ласкала его, перегнувшись через прилавок. Дорис! Та самая, что обычно громко и неприятно фыркала, заметив его восторженный взгляд!

Ирвинг взял ее пальцами за подбородок.

– Дорис, – решительно произнес он, – ты меня любишь?

– Да, – выдохнула она. – Да, дорогой, да. Сильнее всех на свете…

Он поцеловал ее дважды, сперва быстро, а затем более страстно, когда заметил, что она не отпрянула, а вместо этого мечтательно застонала и едва не смахнула с прилавка никелированные терки.

Громкое пощелкивание пальцев заставило его отпрянуть и оттолкнуть Дорис.

– Так-так, так-так, – произнес Хамфрис, бросая на Боммера свирепый взгляд, приправленный легкой неуверенностью. – Мы находим время и место для всего, не так ли? Давайте-ка настроимся по-деловому; нас ждут покупатели. А личными делами займемся после работы.

Девушка метнула в заведующего взгляд, полный откровенной ненависти, но, когда Ирвинг махнул ей рукой, а Хамфрис пощелкал пальцами, медленно пошла на свое место, негромко и настойчиво бормоча:

– Ирвинг, милый, я буду ждать тебя после работы. Я пойду к тебе домой. Куда угодно, навсегда…

– Не понимаю, что с ней случилось, – удивился Хамфрис. – Всегда была лучшей продавщицей салатниц и форм для выпечки. – Он повернулся к Боммеру и после недолгой внутренней борьбы мягко произнес: – В любом случае, Боммер, не будем отвлекаться, так что давайте раскладывать терки и доставать резаки. – Заведующий взял за костяную ручку резак с длинным изогнутым лезвием и продемонстрировал его стайке ранних покупательниц, собравшихся возле прилавка Боммера. – Новейший способ нарезать грейпфруты, апельсины и дыни, дамы. Единственный способ. Вам еще не надоели прямые и грубые ломтики на блюдах? – Его презрительный тон незаметно сменился задумчивым и околдовывающим: – Новым резаком «Голливудская мечта» вы сможете резать грейпфруты, апельсины и дыни легко и эффективно. Вы больше не будете терять драгоценный сок, полный витаминов; позабудете о пятнах от дынь на кружевных скатертях. А кроме того, у всех ломтиков будут привлекательные фигурные края. Детям очень нравится есть интересно разрезанные грейпфруты, апельсины…

– Он именно это продает? – спросила необъятных размеров дама с решительной челюстью. Хамфрис кивнул.

– Тогда я куплю резак. Если он сам мне его даст.

– А я куплю два. Он даст мне два?

– Пять! Я хочу пять. Я первая спросила, только вы не слышали.

– Дамы, успокойтесь, – просиял Хамфрис. – Не будем толкаться, не будем ссориться. Резаков «Голливудская мечта» у нас сколько угодно. Видишь, Боммер, – прошипел он, – какую пользу могут принести несколько слов продавца? Смотри не упусти их; энергичнее надо быть, энергичнее.

И он счастливо зашагал прочь, пощелкивая пальцами возле остальных прилавков, чьи стражи женского пола тревожно топтались на месте, подавшись всем телом вперед в порыве боммеротропизма.

– Выпрямитесь, девочки; смотрите бодрее навстречу Дню Бизнеса. А сегодня, – негромко пробормотал он, подходя к своему офису, чтобы оскорбить первую с утра группу торговых агентов, – сегодня, кажется, великий день для отдела терок и овощечисток.

Он даже не подозревал, насколько оказался прав, пока незадолго до обеденного перерыва к нему не ворвался начальник склада с воплем:

– Нам нужны еще люди, Хамфрис. Складской отдел не справляется с нагрузкой!

– Нагрузкой? Какой еще нагрузкой?

– Мы не успеваем подносить товар к прилавку Боммера, вот с какой нагрузкой! – Начальник склада вырвал клок волос и продолжил, нервно приплясывая возле стола Хамфриса: – Я бросил на это всех своих людей, у меня никого не осталось ни на инвентаризации, ни на приемке, а он продает быстрее, чем мы успеваем подносить. Почему вы меня не предупредили, что сегодня начнется распродажа терок, резаков и овощечисток по сниженным ценам? Я бы тогда заказал больше товара с главного склада и не гонял бы туда людей каждые полчаса. Я смог бы тогда попросить Когена из отдела современной мебели или Блейка из детской спортивной одежды одолжить мне пару человек!

Хамфрис покачал головой:

– Сегодня нет никакой распродажи терок, резаков и овощечисток. Ни по сниженной цене, ни по цене сезонных распродаж, ни даже по оптовой. Возьмите себя в руки; не надо сдаваться перед неожиданными трудностями. Давайте-ка сходим и выясним, что там происходит.

Он открыл дверь кабинета и немедленно продемонстрировал позу человека, охваченного изумлением. Отдел хозтоваров был буквально забит колышущейся толпой задыхающихся женщин, рвущихся к прилавку с терками, резаками и овощечистками. Ирвинга Боммера полностью затопила волна кудряшек и перекосившихся шляпок, но время от времени из того места, где он примерно должен находиться, выплывал пустой картонный ящик и слышался писклявый надтреснутый голос:

– Принесите мне еще резаков! Эй, на складе, принесите еще! У меня кончается товар. Они начинают нервничать!

Все остальные прилавки на этаже оказались заброшенными – и продавцами, и покупателями.

Взревев: «Держись, Боммер, держись, мальчик!», заведующий взметнул в воздух манжеты и бросился в толпу. Проталкиваясь мимо женщин, прижимающих к взволнованно вздымающимся грудям целые упаковки картофелечисток, он заметил, что исходящий от Боммера странный запах теперь ощущается даже на расстоянии. И стал более сильным и насыщенным…

* * *

Ирвинг Боммер походил на человека, который спустился в Долину Теней и увидел там столько ужасов, что теперь его не напугать таким пустяком, как просто зло. Воротник у него был расстегнут, галстук лежал на плече, очки свисали с уха, безумные глаза налились краснотой, а пот заливал его столь обильно, что вся его одежда казалась недавно извлеченной из охваченной энтузиазмом стиральной машины.

Он был до смерти напуган. Пока у него был товар, чтобы отвлекать женщин, их обожание оставалось относительно пассивным. Но как только запасы начинали подходить к концу, женщины снова сосредоточивались на его персоне. Среди них не замечалось откровенного соперничества; они лишь расталкивали друг друга, чтобы лучше его видеть. Вначале он попросил нескольких уйти домой, и они подчинились, но теперь, соглашаясь выполнять все, о чем он их просил, они тем не менее категорически отказывались отойти. Проявляемая ими страсть становилась все более навязчивой и решительной – и более согласованной. Ирвинг с трудом понял, что виной тому обильный пот – тот смешивался с приворотным зельем и разбавлял его, вынуждая запах распространяться все шире.

А их ласки! Прежде он даже представить не мог, каким болезненным может оказаться прикосновение женщины. Всякий раз, когда он склонялся к прилавку, выписывая чек, к нему протягивались десятки рук, поглаживая его руки, грудь и любую доступную часть тела. За три часа этого безумия нежные прикосновения начали ощущаться как тычки во время драки в забегаловке.

Когда Хамфрис встал рядом с ним за прилавком, Ирвинг едва не зарыдал.

– Пусть мне принесут побольше товара, мистер Хамфрис, – всхлипнул он. – У меня осталось только несколько терок для круглых овощей и пара резаков для капусты. Когда они кончатся, мне придет конец.

– Спокойно, мальчик, спокойно, – подбодрил его заведующий. – Это проверка наших способностей; с ней надо справиться, как подобает мужчине. Кем мы себя проявим – надежным и эффективным продавцом или сопляком, на которого нельзя положиться в солидном магазине? А где продавщицы из соседних отделов? Им следовало бы встать за прилавок и помогать тебе. Ладно, придется немного подождать, пока подвезут товар. Сделаем перерыв и попробуем заинтересовать дам вешалками для полотенец и товарами для туалета.

– Эй! – Затянутая в шерстяной рукав рука протянулась через прилавок и похлопала Хамфриса по плечу. – Отойди, а то я его не вижу.

– Секундочку, мадам, не будем столь нетерпеливы, – радостно начал Хамфрис и тут же смолк, наткнувшись на убийственный взгляд женских глаз. Она – да и другие, как он заметил, – смотрела на него так, словно была готова недрогнувшей рукой вонзить ему в сердце «Голливудскую мечту». Хамфрис сглотнул и дрожащей рукой поправил манжету.

– Послушайте, мистер Хамфрис, можно мне пойти домой? – взмолился Ирвинг со слезами на глазах. – Я себя плохо чувствую. А теперь и товар кончился, так что мне нет смысла бездельничать за прилавком.

– Гм-м, – задумчиво проговорил заведующий, – пожалуй, у нас сегодня был трудный день, верно? А раз мы себя плохо чувствуем, значит, мы себя плохо чувствуем. Конечно, мы не можем ожидать, что нам заплатят за вторую половину рабочего дня, но мы можем пойти домой.

– Господи, спасибо, – выдохнул Боммер и направился было к выходу из-за прилавка, но Хамфрис перехватил его за локоть и кашлянул.

– Хочу тебе сказать, Боммер, что тот запах не такой уж и неприятный. Даже весьма приятный. Надеюсь, я тебя не обидел своим необдуманным замечанием насчет мытья?

– Нет, ничего. Я не обиделся.

– Рад это слышать. Мне не хотелось тебя обижать. Я хочу понравиться тебе, Боммер, хочу, чтобы ты считал меня своим другом. Честное слово, я…

* * *

Ирвинг Боммер сбежал. Он бросился в толпу женщин, и повсюду они расступались перед ним, но все равно протягивали руки и касались – лишь касались! – какой-нибудь части его пропитанного болью тела.

Вырвавшись, он успел прыгнуть в служебный лифт и содрогнулся, услышав голодный и отчаянный стон, раздавшийся в тот момент, когда дверцы лифта захлопнулись перед озабоченными лицами дам из авангарда. Спускаясь, он услышал высокий девичий голос:

– Слышите, я знаю, где он живет! Я отведу всех к его дому!

Боммер застонал. Так они еще и чертовски согласованно действуют! Он всегда мечтал стать мужчиной-богом, но ему никогда не приходило в голову, что богов бескорыстно обожают.

Выскочив из лифта на первом этаже, он поймал такси, заметив краем глаза, что лифтерша выбежала следом и поступила так же. Торопливо называя таксисту адрес, он увидел, что женщины по всей улице рассаживаются по такси и втискиваются в автобусы.

– Скорее, скорее, – молил он таксиста.

– Еду так быстро, как могу, – бросил тот через плечо. – Я-то соблюдаю правила, чего не скажешь об идиотках, которые едут за нами.

Бросив отчаянный взгляд назад, Ирвинг убедился, что несущиеся следом машины совершенно игнорируют светофоры, отчаянно размахивающих жезлами полицейских и транспорт на перекрестках. После каждой остановки такси к ним пристраивались все новые и новые женщины за рулем.

Ирвингу становилось все страшнее и страшнее, и от этого пот заливал его еще обильнее, а запах все больше распространялся по улицам.

Вернувшись домой, он первым делом встанет под душ и как следует, мылом и мочалкой, смоет с тела проклятую гадость. Но сделать это надо быстро.

Такси резко остановилось, взвизгнув тормозами.

– Приехали, мистер. Дальше проехать не могу. Там то ли бунт, то ли еще что-то.

Рассчитавшись с таксистом, Боммер посмотрел вперед и едва не зажмурился. Улица была черна от женщин.

Флакон с лосьоном после бритья! На распылителе осталось немного содержимого, и испарения просочились на улицу. Флакон был почти полон, так что притяжение запаха оказалось весьма сильным. Но если всего лишь легкая утечка способна натворить такое…

Женщины стояли на улице, во дворе и в переулке, обратив лица на окно его комнаты, словно собаки, делающие стойку на опоссума. Они были очень терпеливы и очень спокойны, но время от времени кто-то вздыхал, а остальные подхватывали вздох, и тогда он звучал не слабее разрыва снаряда.

– Знаете что, – обратился он к таксисту. – Подождите меня. Возможно, я вернусь.

– Этого я обещать не могу. Не нравится мне эта толпа.

Ирвинг Боммер натянул на голову пиджак и побежал ко входу. Женские лица – удивленные и счастливые – начали поворачиваться к нему.

– Это он! – услышал он хрипловатый голос миссис Нэгенбек. – Это наш чудесный Ирвинг Боммер!

– Он! Он! – подхватила цыганка. – Наш красавчик!

– Дайте пройти! – взревел Ирвинг. – Прочь с дороги!

Женщины неохотно расступились, освобождая для него проход. Он распахнул входную дверь как раз в тот момент, когда преследовавшие его машины с ревом выскочили из-за угла.

Женщины толпились в вестибюле, гостиной и столовой, женщины стояли на лестнице, ведущей к его комнате. Он протолкался мимо них, мимо их обожающих глаз и мучительных поглаживаний, сунул ключ в замок, открыл дверь и заперся изнутри.

– Думай, думай. – Он похлопал себя по голове покрасневшей рукой. Просто мытья окажется недостаточно, потому что флакон с лосьоном после бритья будет и дальше распространять свое жуткое содержимое. Вылить его в раковину? Тогда оно смешается с водой и разбавится еще больше. А вдруг на него начнут бросаться самки обитающих в канализации крыс? Нет, зелье надо уничтожить. Но как? Как?

В подвале есть печь. Лосьон сделан на спирту, а спирт горит. Сжечь зелье, а затем быстро вымыться, и не каким-то жалким мылом, а чем-нибудь по-настоящему эффективным – щелоком, а то и серной кислотой. Печь в подвале!

Ирвинг сунул флакон под мышку, как футбольный мяч. На улице ревели сотни автомобильных клаксонов, а тысячи женских голосов бормотали и распевали о своей любви к нему. Где-то далеко и очень слабо слышались сирены полицейских и их изумленные голоса – они пытались сдвинуть с места нечто, твердо решившее не отступать ни на шаг.

Едва открыв дверь, он осознал, что совершил ошибку. Женщины хлынули в комнату – противостоять комбинации из запаха смешавшегося с потом зелья и эманации из флакона оказалось абсолютно невозможно.

– Назад! – гаркнул он – Все назад! Я иду вниз!

Женщины расступились, но медленнее и неохотнее, чем прежде. Ирвинг стал проталкиваться к лестнице, дергаясь и извиваясь всякий раз, когда к нему протягивалась нежная рука.

– Освободите лестницу, черт бы вас побрал, освободите лестницу!

Кто-то уступал ему дорогу, кто-то нет, но все же теперь он мог пройти вниз. Крепко сжимая флакон, Ирвинг ступил на лестницу. Совсем юная девушка, почти девочка, с любовью протянула к нему руки. Боммер дернулся в сторону, и его правая нога, к несчастью, соскользнула со ступеньки. Ирвинг пошатнулся, его тело качнулось вперед, с трудом удерживая равновесие. Седая матрона принялась поглаживать его спину, и он выгнул спину дугой.

Слишком далеко. Он упал, а флакон выскользнул из его вспотевших ладоней.

Прокатившись по ступенькам, он больно порезался о разбитый флакон и сразу ощутил, как намокла его грудь.

Ирвинг поднял голову и успел издать лишь один-единственный вопль. Его затопила волна страстных, обожающих и полных экстаза женщин.

Вот почему вместо него на кладбище «Белая ива» похоронили рулон заляпанного кровью линолеума. А возвышающийся над его могилой огромный памятник возведен на деньги, с энтузиазмом собранные по подписке всего за час.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Почему писатели проходят такой период, как «творческий кризис»? Очевидно, что причин этому столько же, сколько и самих писателей, но в большинстве случаев это объясняется творческим истощением и необходимостью перезарядки. Через несколько лет после того, как я стал профессиональным писателем, у меня появился агент, убедивший меня писать коммерческую и совершенно беспроигрышную прозу. (Полностью я описываю эту историю где-то еще в своих послесловиях). Единственный период в моей жизни, когда я искренне пытался стать послушной рабочей лошадкой. Но вскоре понял, что это не мое, так что надолго меня не хватило. Некоторое время у меня был стабильный доход, но потом я полностью прекратил писать.

Да, именно что полностью. Я садился за пишущую машинку, но не мог написать даже делового письма, не говоря уж о том, Что Должен Был Написать. Моя психика сопротивлялась всему, что имело отношение к литературному творчеству. Такое состояние длилось около двух лет, и мне пришлось заняться другой работой, далекой от всякой литературной деятельности, чтобы платить ренту за жилье. (Да, насчет продолжительности спада – это особенно касается Лестера дель Рея. Лестер умудрился в этом, как и во всем прочем, превзойти других писателей: по сравнению с его перерывом длиной в семь с половиной лет мои два года без писательства выглядят вяленько. Но, как я сказал Лестеру, в этом вяленьком состоянии вы тоже можете помереть с голодухи.)

Я почти перестал думать о себе как о писателе и работал официантом в заведении под названием «Meyers Goody Shoppe!» – когда однажды ночью, во время уборки, на меня вдруг нахлынуло название рассказа. «Все любят Ирвинга Боммера»? Я просто не мог дождаться той минуты, когда приду домой и начну писать, чтобы понять, что за история скрывается под этим заглавием. Я написал ее за семь часов и лишь потом рухнул в постель. И она положила конец моему литературному кризису – в этот раз, во всяком случае.

Однако это лишь малая часть истории об истории. В конце концов я написал много других рассказов и статей, завершил роман и стал профессором в Пенсильвании, и затем оставил Пенсильванию. Спустя 10 лет после моей отставки, однажды ночью я включил телевизор – и там был Ирвин Боммер! В виде фильма. Прямо там, на экране. Разумеется, название было другое, и главный герой не был мерзейшим человеком в городе, да, и да, и да – были и другие отличия, – но цыганка все так же предлагала зелье, неотразимое для одиноких мужчин, и главный герой побрызгался этим зельем, и – да, да – там были и другие отсылки к моему рассказу. Основные сюжетные трюки были полностью моими!

Это меня взбесило. Через своего племянника, Дэвида Класса, хорошего сценариста, я узнал имя голливудского адвоката и позвонил ему.

Адвокат сказал, что у меня нет ни единого шанса на удовлетворение моего иска. Предполагая, что я был прав во всех обнаруженных мною сходствах, оставалась еще проблема с законом штата Калифорния, относящимся к временным ограничениям. Голливудские магнаты мудро предусмотрели, что ты можешь поднять любой вопрос касательно плагиата в течение трех лет. Три года – и не больше. Я же вышел за этот трехлетний предел. То, что я видел по телевизору, являлось сеансом повторного показа. Возможно, фильм показывали в девятнадцатый или в двадцатый или даже в тридцать пятый раз. Вам следовало бы чаще смотреть кино, заявил адвокат. То есть я должен был увидеть этот фильм тогда, когда он вышел на экраны. И ничего тут я не смогу поделать.

Зато я мог возмущаться, возмущаться и возмущаться.

Говорю вам – этого достаточно, чтобы погрузить писателя в кризис.

Написан в 1950 г., опубликован в 1951 г.

Заплатить за квартиру

Вопрос частоты

Доктор Амадей Баллихок с гордостью указал пальцем через весь огромный кампус Университета Мег, Беш и Хэл Турман.

– Вот, – выдохнул он, обращаясь к взволнованно внимавшей ему группе, – вот это совершенное, обтекаемой формы здание, украшенное диагональными полосами. Гордость университета и последнее дополнение к нашим великолепным образовательным возможностям. Дименокоммунаплекс!

– Целое здание, – с благоговением, греющим душу любого мужчины, воскликнула молодая женщина справа от него, – для одного только прибора!

Президент университета любезно улыбнулся ей и перевел взгляд на остальных посетителей. Его широкая грудь под сшитой дорогим портным рубашкой из чистого стекла прямо на глазах раздувалась от гордости.

– Да. Одна машина.

– Один только вопрос, сэр, – неуверенно сказал очень красивый молодой человек, сотрудник иллюстрированного журнала «Телевидение во вторник». – Меня немного смущает только один момент, доктор: ведь Дименокоммунаплекс вряд ли можно считать образовательным прибором. Я хочу сказать… Его ведь не будут использовать для обучения? Он предназначен для исследований, верно? Для какого-нибудь сумаса?

При этих словах все остальные журналисты явно задумались и принялись чесать в отмытых дорогими шампунями затылках тщательно наманикюренными пальцами.

– Знаешь, Стив, – медленно проговорила хорошенькая девушка, – я думаю, в твоих словах что-то есть. Если этот прибор для какого-нибудь сумаса, он не может быть полезен для образования. Это уже относится к фигне типа «Открытие новых границ» или чего-то в том же духе. А за такой материал не захочет платить ни один спонсор. Если дело касается сумаса, необходимо все записывать, потому что возникает куча технических подробностей. А раз приходится делать записи, что происходит с непосредственностью хорошего телевизионного журналиста?

– Непосредственность бесследно улетучивается, Лаура, – кивнул ей молодой человек, – откуда ей взяться, если тебе придется читать свои записи, чтобы объяснить все, что происходит. Я имею в виду, кого все это заинтересует? С таким же успехом можно вернуться к тем сухим, как пыль, газетным отчетам, какие писали когда-то в старину.

– В дни сумасов, – добавил кто-то из группы, – в двадцатом веке.

Вся группа в ужасе содрогнулась.

– Вовсе нет, – резко вмешался в обсуждение доктор Баллихок. Все обернулись, и он вновь громко повторил самым убедительным тоном: – Вовсе нет! Ничего подобного!

– Что вы имеете в виду, сэр? – спросил Стив. – Любой прибор под названием Дименокоммунаплекс, уж конечно, является проектом какого-нибудь сумаса.

– Разумеется. Но, во-первых, мой дорогой, тот сумас, который участвует в этом проекте, находится под охраной и самым внимательным надзором некоторых наших беднейших умов. Кстати, разрешите мне с законной, отеческой гордостью сообщить вам, что он находится под надзором нашего факультета и студенческого коллектива, который в этом году обладает в среднем самым низким коэффициентом интеллекта среди всех колледжей всей страны.

– Да что вы говорите?! – воскликнула Лаура, с энтузиазмом оглядываясь по сторонам. – Это стоит вставить в мое шоу. Я люблю рассказывать о прогрессе и таким образом внушать своей аудитории, что мы продвигаемся вперед… ну или что-то в этом роде. Вы меня понимаете?

– Конечно, понимаю, – заверил ее доктор Баллихок; тепло улыбаясь девушке, он с удовольствием разглядывал приятные изгибы ее тела, отчетливо просвечивающие сквозь прозрачное, с зеленым оттенком, платье. – Вам, журналистам, не понадобится делать какие бы то ни было заметки по поводу Дименокоммунаплекса по той простой, но весьма существенной причине, что никому из вас не удастся даже приблизиться к пониманию принципов его функционирования. Этот проект был отдан на разработку исключительно сумасам, и только самые деградировавшие из них могут сообразить, как он работает. Люди, такие, как вы, или я, или ваши телезрители, способны разве что описать его действия и производимый эффект – если он возникнет.

Раздался общий вздох облегчения. Стив вышел вперед и протянул руку.

– Примите мои извинения, доктор. Я на самом деле не имел в виду, не намекал на… на… ну, вы понимаете…

Доктор Баллихок кивнул.

– Вполне. Журналист, который появляется на миллионах экранов, просто обязан проявлять крайнюю осторожность. В этой стране и без того достаточно сумасов и их идей! Теперь, когда мы убедились в полном взаимопонимании, могу я попросить вас набраться терпения: все объяснения по поводу образовательного значения Дименокоммунаплекса вы получите после того, как мы отправимся туда на своих скутерах. Эксперимент должен начаться ровно в четыре тридцать. И нас ожидает встреча с весьма нестабильным индивидуумом.

Они вновь взобрались в весело разрисованные скутеры, потянули за украшенные лентами рычаги рулевого управления и взмыли вверх под приятный аккомпанемент крошечных серебряных колокольчиков, укрепленных на миниатюрных задних бамперах.

– Каково же образовательное значение Дименокоммунаплекса? – вновь принялся ораторствовать президент университета, устроившись на своем месте в ведущем скутере. – Ну, во-первых, существует чисто визуальный интерес студентов к столь сложной технике. Мы будем всячески поощрять учащихся за каждый час, проведенный в здании за созерцанием аппарата. Конечно, это ни в коем случае не является неприятным или – могу ли я употребить это слово? – «сумасбродным» способом проводить время, отведенное для обязательных занятий в колледже. Разумеется, та группа, которая посещает здание Арифметики, предпочтет провести час здесь, чем тратить его, как они это обязаны делать сейчас, на деление в столбик или десятичные дроби. Эти молодые люди могут впоследствии получить докторскую степень в области администрирования, как я, например; тогда они вынуждены будут управлять и нести ответственность за опасную умственную энергию от десяти до сотни сумасов. Когда еще они найдут лучшую возможность наблюдать за этими созданиями, как не на первых курсах колледжа?

– А оставшаяся часть образовательного аспекта – коммуникация, – заметила Лаура. – По крайней мере, в университетском рекламном буклете, присланном в мою студию, написано: «Пространственная коммуникация». Что это такое?

– Это выражение сумасов, – пожал плечами доктор Баллихок, – вот сумасы пусть его и объясняют. Счастлив сообщить, что мой коэффициент интеллекта гораздо ниже опасной отметки сто двадцать баллов. Пространственная коммуникация? Казалось бы, должна подразумеваться коммуникация между разными измерениями. Какая от этого польза – понятия не имею. Но, как со всеми разработками сумасов, никогда ничего нельзя знать наверняка. Это может привести к чему угодно. Например, скутеры, на которых мы сейчас передвигаемся, приводятся в движение некоей излучаемой энергией, открытой сумасом-астрономом, – он валял дурака с какими-то космическими лучами. Другой, менее деградировавший сумас – на самом деле почти нормальный человек, – применил открытие в инженерном проекте, относящемся к средствам передвижения, и это дало возможность нормальным людям-техникам производить скутеры для нас. Вот почему все расходы, которые мы несем, заботясь о сумасах и предоставляя им пищу, совершенно необходимы. Никогда нельзя знать заранее, когда тот или иной их приступ прикладной науки – или даже припадок совершенно теоретической – приведет к чему-нибудь полезному.

– Или опасному! – вступила в разговор молодая матрона, до сих пор державшаяся в стороне. – Вспомните атомные бомбы, динамит – все эти ужасные вещи, которые сумасы, бывало, делали в старину, их философию… – Она содрогнулась и плотнее запахнула розовый жакет из стекловидного материала.

– В старину. В том-то и все дело. Вспомните, пожалуйста, историю, – наставительно сказал доктор Баллихок. – Первый человек приручил жизнь в форме низшего животного, чтобы обеспечить себя пищей. Затем он приручил материю в форме машин, чтобы они работали за него. А затем произошло самое главное, последнее событие! Человек приручил ум в виде сумасов, чтобы они думали за него!

Они прибыли к полосатому зданию со стреловидными опорами и сошли на землю. Стив указал на несколько располагавшихся прямо за новым зданием низких старомодных кирпичных строений, окруженных колючей проволокой.

– Это школа сумасов, доктор? Я знаю, что такая школа есть в вашем кампусе, и три года назад даже делал о ней краткое сообщение для тех людей, которых это могло заинтересовать.

– Да. Пожалуйста, не расстраивайтесь так, леди. Эти создания присутствуют здесь отнюдь не в опасных количествах и под строжайшей охраной. Наши законы в области государственного образования по-прежнему требуют, чтобы университеты содержали как минимум по одному колледжу – с отдельным, но адекватным остальному оборудованием – для тех, кто обладает душераздирающе высоким коэффициентом интеллекта. Однако я надеюсь, что недалек тот день, когда ради всеобщей безопасности их будут содержать отдельно – как уже произошло с большинством этих несчастных – в надежных, с прочными стенами учреждениях под неусыпным надзором специалистов по сумасам.

По знаку доктора Баллихока охранник отодвинул тяжелый дверной засов.

Внутри здания располагалось одно-единственное помещение, занятое под электронную машину. Впечатление было такое, будто паук сплел в этих стенах свой проволочный шедевр. Ряды трансформаторов застыли в ожидании энергии, которая хлынет в их компактные стержни. Электронные лампы, разбросанные, словно капли дождя, по огромной металлической пластине в центре комнаты, оставались пока обесточенными и слепо таращились на вошедших.

Возле металлической пластины находилась приборная доска со множеством индикаторов, рядом с которой стоял человек весьма неряшливого вида, волосатый и хмурый. Тонкие металлические нити охватывали обе его лодыжки и исчезали в отверстии в полу, где, судя по всему, были намотаны на катушку, что позволяло человеку передвигаться в случае необходимости. Когда он возвращался на прежнее место, избыток нити втягивался обратно. Рядом постоянно находились два охранника: тот, что стоял справа, был вооружен весьма эффективным небольшим бластером; второй держал в руках крошечный радиопульт, управлявший работой металлических нитей.

– Дамы и господа, – обратился к телевизионщикам президент, – перед вами сумас-физик под номером 6Б 306, или, как записано в его свидетельстве о рождении, Реймонд Дж. Тинздейл. Его абсолютно нормальные родители даже не подозревали об умственных дефектах своего отпрыска до тех пор, пока целый ряд толковых изобретений ребенка не заставил их обратиться к администратору по детскому тестированию, который и открыл им правду.

– Какой ужас! – простонала Лаура. – Да после этого и детей иметь не захочешь – ведь такое может случиться с каждым!

Доктор Баллихок мрачно кивнул.

– Может. Утешением тут может послужить только тот факт, что об уродце будут заботиться до конца его дней – родителям больше никогда не придется его видеть. И конечно, мы используем их для осуществления трудотерапии в отношении таких же несчастных, как они сами.

– Зоопарк, – с горечью заметил сумас-физик 6Б 306. – Передвижной зоопарк прибыл поглазеть на людей. А теперь они захотят, чтобы их развлекали. Кого волнует, что мое оборудование еще не отлажено?!

– Ну-ну-ну… – предостерегающе произнес президент. – Не стоит впадать в буйство, иначе мы будем вынуждены лишить вас оборудования и книг на неделю. Пожалуйста, объясните, что это такое. Ах да, охранник! Заставьте его надеть рубашку – здесь же присутствуют дамы!

Охранник натянул на сумаса рубашку, и тот раздраженно помотал головой.

– Сама атмосфера кондиционирована, сезоны контролируются, каждое треклятое одеяние полностью прозрачное… И в то же время нельзя и шага свободно сделать – ни на метр, ни на секунду! Что за мир! – Он ударил кулаком по раскрытой ладони и вздохнул. – Ну, ладно. Мы называем этот агрегат Дименокоммунаплекс. Не потому, что мы так хотим, но потому, что надо же как-то его называть, а Джоджо тут подумал, что нам бы следовало окрестить его Баллихокером. Итак, это Дименокоммунаплекс. Он предназначен для межпространственных коммуникаций.

– Таких, как четвертое измерение? – предположил Стив.

– Нет, не таких, как четвертое. Существует бесконечное количество вселенных, сосуществующих с нами, но в ином времени и пространстве. Они прилегают к нам по градиенту энтропии.

Раздался ропот непонимания и недовольства.

– Ох уж мне эти бредни сумасов – энтропия! – пробормотал кто-то. – Градиент энтропии! Надо же! Пусть лучше начинает демонстрацию.

– Энтропию можно определить как повышающуюся хаотичность энергии, – быстро продолжал сумас-физик 6Б 306, пытаясь игнорировать сигналы доктора Баллихока. – Это темп, которым наша Вселенная движется к собственной пространственно-временной гибели. Вселенная, чей градиент энтропии круче, останется невосприимчивой к нашему разуму и нашим приборам. Более того, любое излучение в ней действует на гораздо более высокой частоте, чем у нас. Степень различия мы можем оценить только приблизительно. А так как это коммуникативный…

– Пожалуйста, начинайте, – приказал президент. – Мы нормальные люди и интересуемся результатом, а не объяснениями. Теория может подождать.

– Проблема коммуникации с такой смежной вселенной, – дерзко продолжал человек, не глядя на охранников, – в основном состоит в том, чтобы найти правильную частоту, на которой существует их эквивалент модели, скажем, электромагнитных или радиоволн. Поднимаясь выше наших самых высоких частот с помощью моего внутрипространственного трансляционного прибора, мы можем заполнить пространство лишь тепловыми волнами. Приближение – это все, чего мы пока способны достигнуть. Постоянные и тщательно продуманные эксперименты должны продолжаться. Если же допустить наличие разумных существ в смежной вселенной, то их проблема будет состоять в том, чтобы найти достаточно низкую частоту (в их пределах), которая позволит им войти в контакт с нами. Кроме того, им следовало бы…

– Я ровным счетом ничего не понимаю! – жалобно воскликнула Лаура. – Заставьте его начать опыт.

Доктор Баллихок подал знак, и охранник многозначительно потянулся к радиопульту. Сумас-физик 6Б 306 закусил губу и подошел к приборной доске. Он передвинул крохотный рычажок на одно деление, тем самым приведя в действие маленькое автоматическое устройство, которое издало два гудка, затем четыре, затем восемь… Пауза – и оно прогудело три раза, девять раз и двадцать семь раз.

– Правильный контроль – вот ответ на все проблемы, – самодовольно заметил президент университета. – Тогда, в старину, создания, подобные этому, жили вместе со всеми нормальными людьми и наносили чудовищный вред постоянными дискомфортными изменениями и странными идеями, которые безостановочно приходили им в голову. Прогресс начался с назначения общественных комиссий для надзора за наукой, но предстояло пройти еще долгий путь, прежде чем мы достигли нынешней совершенной стадии управления и контроля. Сегодня, точно так же как мы применяем различные агрегаты для проверки других агрегатов или поручаем собакам пасти овец, мы используем один вид сумасов для управления другими их видами. Например, с помощью тестов, составленных сумасом-психологом, мы периодически проверяем этот экземпляр, дабы убедиться, что он не замышляет ничего опасного. А сумас, работающий в инженерно-техническом направлении, придумал самонаматывающуюся катушку, чтобы…

– Он закончил эксперимент? – перебила президента Лаура.

– Да, эксперимент закончен, – ответил ей сумас-физик 6Б 306. – Мы передали сигнал, и любые разумные организмы в смежной вселенной, которым удастся его принять, поймут, что он произведен математически развитыми существами. Теперь нам следует подождать возможного ответа. На самом деле он может прийти на любой радиочастоте. А поскольку создания, передающие нам сигнал, будут приближаться к нашему гораздо более низкому градиенту энтропии, он может прийти в форме звука. Мы должны быть внимательны…

– Не думаю, что это кому-то интересно, – опять вмешалась Лаура. – Ни один человек не заинтересуется этой штуковиной, подающей гудки. И почему вы повернули рычажок только на крошечную черточку?

– Эта штуковина, подающая гудки, – ответил сумас с тем непоколебимым терпением, которое все сумасы проявляли в разговоре с нормальными людьми, – сообщает квадратную и кубическую степень от двух и трех соответственно, а этот факт, вероятно, является постоянным для любого пространства и времени. Я передвинул только один рычажок и только на одно деление, так как нам неизвестно, какова коммуникационная частота в той вселенной, куда попадет сигнал, а мы стремимся максимально снизить риск нанесения какого-либо вреда. Через неделю, если ответа не последует, мы попробуем другую частоту, затем еще одну… – и так, пока не добьемся результата.

– Ну надо же! Да если бы вы рассказали мне все это раньше, я бы наверняка смогла помочь вам! У вас здесь проблема с коммуникацией, а это как раз моя область, – сияя улыбкой, сообщила Лаура. – Пожалуйста, отойдите в сторонку, чтобы я смогла…

Когда она шагнула к нему, сумас бешено замахал руками, его лицо исказилось.

– Нет! – завопил он. – Вы…

Доктор Баллихок щелкнул пальцами. Невооруженный охранник сделал какое-то быстрое движение. Раздался щелчок, по всей длине металлической нити пробежала сверкающая искра, и сумас со стоном упал на пол около отверстия, в которое уходила нить. Его ступни судорожно подергивались.

– Вы должны понимать, – мягко втолковывал ему добрый доктор, – что наука служит человечеству, а не наоборот. Лаура Биссельроуд – одно из самых известных и популярных лиц на нашем телевидении, она – ведущая программы «Воскресное приложение». Возможно, ей удастся не только пробудить интерес аудитории к вашему эксперименту, но и помочь вам в решении проблемы.

Сумас-физик 6Б 306 уткнулся лицом в пол и застонал от отчаяния.

– Ну, во-первых, – радостно объясняла Лаура, – я поверну все оставшиеся рычажки. Следует в полной мере задействовать имеющуюся в наличии сеть. Мы можем с тем же успехом использовать все эти… как их… частоты.

Человек у ее ног начал биться головой об пол.

– Затем… – как ни в чем не бывало продолжала журналистка. – Вместо этой противной старой штуковины, подающей гудки, я бы использовала мой очаровательный, хорошо поставленный голос, который обожает весь народ. Фактор человеческого интереса… – вот о чем нам постоянно твердили в школе телевещания. Помнишь, Стив?

– Конечно! – подтвердил Стив. – Интересы людей важнее, чем интересы телевидения!

– Всем привет! – кокетливо замурлыкала девушка в микрофон. – Говорит Лаура Биссельроуд с другого конца градиента энтропии. У нас тут маленькая вселенная, точно такая, как ваша маленькая вселенная, и мы хотели бы – если вас это, конечно, не затруднит – попросить вас отложить на минуточку свои дела и в нескольких словах рассказать нам, как вы ощущаете…

Она открыла рот, собираясь завизжать, запнулась и… словно вдруг растворилась. А вместе с ней в неожиданно образовавшейся в земле воронке исчезли все остальные люди, невероятный агрегат и даже само здание. Перевернутый вверх тормашками кампус университета, строения, студенты – все утонуло в пузырящейся почве. По всей планете кренились и падали горы, затвердевали и выкипали моря. Воздух мутнел и взвихривался, рождая невообразимой силы ураганы. За краткий миг коммуникации свершилось нечто умопомрачительное. И наконец странно изменившаяся Земля замерла – полностью лишенный жизни мир принял стабильную форму.

Теперь планету опоясывала, словно экватор, странная извивающаяся лента, проходившая по дну того, что некогда называлось океаном, и волнообразно изгибавшаяся у подножия того, что было горами. Волнистая линия несла сообщение на языке, которого никогда раньше не видывали во Вселенной. Оно было написано гигантскими буквами, созданными из молекул веществ. Дело в том, что его авторы в спешке весьма приблизительно вычислили частоту.

Вот примерный перевод сообщения:

«Не будете ли вы любезны немедленно прекратить передачу эквивалента зудения? Оно вызывает у нас эквивалент сильнейшей головной боли».

Ионийский цикл

I

Крошечный спасательный катер на какое-то время, казалось, завис – у него работал один кормовой реактивный двигатель. Затем он скользнул набок и начал, яростно вращаясь, падать на отвратительно оранжевую почву планеты.

В узкой каюте доктор Хелена Наксос отлетела от больного, которым занималась, и ударилась о прочную переборку. От боли у женщины перехватило дыхание. Она потрясла головой и поспешно уцепилась за стойку, так как каюта снова накренилась. Джейк Донелли оторвал глаза от видеоэкрана, чтобы не видеть стремительно приближавшейся к нему поверхности чужой планеты, и завопил на пульт управления:

– Великие галактики! Блейн, мягкую струю! Мягкую струю, скорее, прежде чем мы разобьемся вдребезги!

Высокий лысеющий археолог, из тех, кто когда-то входил в называемую Первую экспедицию на Денеб, растерянно замахал дрожащими руками над скоплением рычажков.

– Какую?.. Какую кнопку нажимать? – нетвердым голосом спросил он. – Я з-забыл, как вы смягчаете эти штуки впереди.

– Не нажимайте ни на что… подождите-ка секунду.

Космонавт расстегнул ремни и выбрался из своего кресла. Он ухватился за выступающие края стола и с трудом обогнул его, тогда как спасательный катер стал вращаться еще быстрее, устремившись вниз.

К тому времени, как Донелли добрался до доктора Арчибальда Блейна, беднягу уже основательно прижало к спинке кресла.

– Я забыл, которая кнопка, – пробормотал он.

– Никакой кнопки, док. Я же говорил вам. Вы дергаете этот рычаг – вот так. Поворачиваете эту рукоятку – вот сюда. Затем дважды проворачиваете маленькое красное колесико. Вот таким образом. Ф-фу! Похоже, становится полегче!

Носовые двигатели, смягчающие падение, заработали и выровняли катер, который теперь стал снижаться плавно. Донелли отпустил стол и опять вернулся к основной панели управления, сопровождаемый Блейком и женщиной-биологом.

– Море? – наконец спросила Хелена Наксос, отрываясь от видеоэкрана. – Это море?

– Похоже, что именно оно, – ответил Донелли. – Мы израсходовали практически все горючее, пытаясь не свалиться в эту солнечную систему, – если, конечно, можно назвать две планеты системой! Мы как раз тянули на жалких остатках, используя только один основной двигатель, когда «Ионийский Фартук» взорвался. Теперь мы промахнули мимо континента и скользим над морем без плавательной подушки. Здорово, верно? Из чего, он говорил, состоит это море?

Доктор Дуглас ибн Юссуф приподнялся на неповрежденном локте и сообщил со своей койки:

– Согласно спектроскопическим таблицам, которые вы принесли мне час назад, моря на этой планете представляют собой почти чистую фтористо-водородную кислоту. Здесь в атмосфере много свободного фтора, хотя большая часть его пребывает в форме паров фтористо-водородной кислоты и аналогичных соединений.

– Часть этих хороших новостей вы могли бы нам и не сообщать, – заметил Донелли. – Я знаю, что фтористо-водородная кислота способна разъесть все, что угодно. Скажите мне лучше, сколько времени продержится защита Гроджена на корпусе? Хотя бы приблизительно, док.

Нахмурив лоб, египетский ученый соображал.

– Если ее не менять… Ну, скажем, что-нибудь от пяти земных дней до недели. Не больше.

– Чудесно! – радостно заявил бледный космонавт. – Мы отправимся на тот свет задолго до этого. – Его глаза опять обратились к видеоэкрану.

– Вовсе нет, если мы найдем горючее для преобразователя и резервуаров, – резко напомнил ему Блейн. – И нам известно, что в этом мире есть контрауран, пусть даже в небольших количествах. Вот почему мы направились сюда после катастрофы.

– Итак, мы знаем, что здесь есть горючее – добрый старый компактный Q. Хорошо, приземлись мы на одном из континентов, возможно, нам удалось бы совершить чудо и найти немного урана, прежде чем сдохнет преобразователь. Тогда появится шанс отремонтировать другие двигатели и попытаться вновь вернуться на проезжую дорогу, раскочегарить передатчик, послать радиосигнал с просьбой о помощи… ну и тому подобное. Но сейчас, когда нам ничего другого не остается, кроме как плюхнуться на первый же попавшийся остров, каковы, по вашему мнению, наши шансы на спасение?

Блейн сердито оглянулся на двух своих коллег, а затем вновь посмотрел на маленького приземистого космонавта, с которым его связала судьба, и дефектный запасной резервуар на «Ионийском Фартуке».

– Но это нелепо! – воскликнул он. – Приземление на остров сведет наши и без того невеликие шансы найти контрауран к полному нулю! Он достаточно редко встречается во Вселенной, и раз уж нам повезло найти планету, где он есть, Джейк, я требую…

– Вы ничего не будете требовать, док, – заявил Донелли, воинственно надвигаясь на тощую академическую фигуру. – Ни-че-го не будете требовать. Там, на корабле экспедиции, вы все трое числились крупными шишками со своими учеными степенями и прочими делами, а я был просто Джейком – разжалованным в рядовые космонавты за пьянство, когда мы поднялись с Ио. Но здесь я – единственный специалист, у которого есть право вождения спасательного катера, и по законам космоса командую здесь именно я. Следите за тем, что говорите, док; я не люблю, когда такие, как вы, называют меня Джейком. С этого момента вы обращаетесь ко мне по фамилии – Донелли, а иногда даже можете называть меня мистер Донелли.

В каюте наступило молчание, щеки археолога вспыхнули, а растерянный взгляд зашарил по потолку – словно в поисках достойного ответа.

– Мистер Донелли, – раздался вдруг голос Хелены Наксос, – это, случайно, не остров? – Она указала на видеоэкран, где на фоне моря стремительно росло крошечное пятнышко. Женщина нервно пригладила черные волосы.

Донелли сосредоточенно всматривался в экран.

– Да. Этот подойдет. Не могли бы вы управиться с передними двигателями – э-э… доктор Наксос. Вы слышали мои объяснения Блейну. Я бы не доверил этому парню даже уронить бейсбольный мяч на Юпитер… «Я забыл, которая кнопка», – передразнил он.

Она заняла место на противоположной стороне пульта управления, тогда как Блейн, сохраняя на лице напряженное выражение, направился к койке Ибн Юссуфа и принялся что-то сердито шептать раненому.

– Видите ли, – объяснил Донелли, передвигая рукоять на микроскопическое расстояние. – Я хочу попасть на остров ничуть не больше, чем вы, доктор Наксос. Но мы не можем позволить себе израсходовать остатки горючего, пересекая такой огромный океан. Может быть, нам удастся добраться до континента, но тогда воздуха останется не более чем на пятнадцать минут. А при нынешнем раскладе преобразователь продержится еще два-три дня, что даст нам возможность оглядеться и, возможно, получить какую-нибудь помощь от коренного населения.

– Если оно здесь есть. – Она смотрела, как стрелка датчика нерешительно ползла к красной черте. – Мы не видели на телеразвертке никаких городов. Хотя, как биолог, я не отказалась бы исследовать существо, способное дышать фтором. Кстати, мистер Донелли, если вы разрешите называть вас Джейком, можете обращаться ко мне по имени – Хелена.

– Что ж, это справедливо – эй, вы следите за прибором? Включайте систему мягкой посадки. Правильно. Теперь поверните до половины. Так держать. Так держать! Вот мы и прибыли! Хватайтесь за что-нибудь, все, живо! Доктор Юссуф! Прижмитесь к койке, как можно плотнее прижмитесь к койке!

Он легким щелчком повернул рукоять, резко закрепил ее в неподвижном положении и двумя руками крепко ухватился за края пульта управления.

Казалось, что днище корпуса попало на шлифовальный круг. Скрежещущий звук становился все громче, корабль издавал жалобные стоны. Скрежет распространился по всему днищу спасательного катера, поднялся до непереносимо высокого пронзительного воя, от которого дрожала каждая молекула в телах несчастных пассажиров. Наконец жуткий вой прекратился и злобная сила швырнула их куда-то вбок.

Донелли расстегнул ремни.

– Я видывал первых помощников, которые хуже справлялись с носовыми двигателями, Хелена, – прокомментировал он. – Итак, мы находимся на доброй старой… Кстати, как там она называется-то, эта планета?

– Никак, насколько мне известно. – Хелена поспешно подошла к Ибн Юссуфу, который лежал, постанывая, закованный в гипсовый панцирь, защищавший его ребра и руку, сломанные во время первого взрыва на «Ионийском Фартуке». – Когда мы проходили мимо этой системы на пути к Денебу неделю назад, капитан Хауберг назвал солнце Максимилианом – наверное, в честь заместителя секретаря Совета Земли? Значит, эта планета не более чем Максимилиан II – маленький спутник очень маленькой звезды.

– Какое падение, – проворчал Донелли, – в последний раз, когда мне пришлось выбираться из потерпевшей крушение космической развалюхи, я оказался в самой гуще войны между нашей Солнечной системой и Антарской. Теперь, в приступе умопомешательства, не иначе, я присоединяюсь к экспедиции в ту часть космоса, куда человечество еще даже не заглядывало. И мне достается капитан, который так занят умасливанием ученых и правительственных чиновников, что не утруждает себя проверкой запасных резервуаров с горючим, не говоря уже о спасательных катерах. Я нахожусь в космосе с тремя людьми – не обижайтесь, Хелена, – которые не могут отличить взрывную волну от дыры в Сигнусе и так суетятся, пытаясь закрыть люки в тамбуре, что второй взрыв настигает-таки нас, выводит из строя двигатели и уничтожает большую часть горючего. В довершение всего мне приходится садиться на планету, которой даже нет на картах, и начинать поиски кварты-другой контраурана, в надежде, что он все же здесь есть.

Хелена Наксос слегка ослабила повязку на ученом, стараясь устроить его поудобнее, и хмыкнула.

– Печально, конечно, верно? Но наш катер – единственный, который успел отойти от корабля. Нам еще повезло.

Донелли принялся влезать в космический скафандр.

– Нам не повезло, – возразил он, – просто у нас на борту оказался толковый космонавт – я. Схожу-ка в разведку, посмотрю, есть ли на этом острове с кем разговаривать. Наша единственная надежда – это помощь аборигенов, если они здесь имеются, конечно. Сидите тихо, пока я не вернусь, и не прикасайтесь к приборам, если их назначение вам неизвестно.

– Хотите, пойду с вами… э-э… Донелли? – Доктор Блейн двинулся к стойке со скафандрами. – Если вы столкнетесь с опасностью…

– …То мне легче будет справиться одному. В этом скафандре у меня есть ультразвук. А вы, док, – вы можете забыть, на какую кнопку нажимать. Великие галактики!

Покачивая головой в шлеме, Донелли начал возиться с механизмом, открывавшим люк.

Оранжевая земля, как выяснилось, оказалась ломкой, она хрустела и расслаивалась под ногами. Несмотря на желтоватый оттенок атмосферы, он смог полностью разглядеть очертания острова с возвышавшегося неподалеку от корабля холма. Это был весьма небольшой клочок суши, словно случайно выступивший из бурного моря фтористо-водородной кислоты.

Бóльшая часть острова была лишена какой-либо растительности – лишь кое-где оранжевую монотонность почвы нарушали маленькие точки черного мха. Между кораблем и морем виднелся участок, покрытый огромными пурпурными цветами на ярко-алых стеблях футов тридцати высотой, едва заметно подрагивавших в неподвижном воздухе.

Забавно, однако сейчас гораздо важнее решить проблему с горючим.

Карабкаясь на холм, он заметил на его склоне вход в небольшую пещеру. Теперь, спустившись вниз, разведчик увидел, что нижний край отверстия располагается значительно выше земли. Он уже было собрался войти внутрь, но тут же резко остановился.

Внутри что-то двигалось.

Закованным в металл пальцем он одним щелчком включил фонарь, вмонтированный в шлем, а другой рукой освободил ультразвуковой пистолет из зажимов на боку скафандра и подождал, пока сработает автоматическая система адаптации его к атмосфере планеты. Наконец оружие слегка завибрировало – значит, пистолет приведен в рабочее состояние.

Да, они, безусловно, нуждались в помощи коренных обитателей планеты, но погибать по причине собственной беспечности все же не стоило.

Сразу за входом в пещеру луч его фонаря высветил с десяток крохотных личинкообразных существ, питающихся чьими-то останками. Каким существам принадлежали прежде эти истонченные фрагменты плоти, распознать было уже невозможно.

Донелли уставился на маленьких белых червей.

– Если вы обладаете разумом, то мне не следует идти дальше. Мне почему-то кажется, что друзьями нам не стать. Или во мне говорят предрассудки и я ошибаюсь?

Поскольку ни он, ни его вопрос не удостоились внимания, космонавт двинулся вглубь пещеры. Щелчок в наушниках опять заставил его резко остановиться – сердце бешено застучало в груди.

Неужели? Так быстро и легко? Он сдвинул экран со счетчика Гейгера, встроенного в нагрудную часть скафандра. Треск стал громче. Донелли стал медленно поворачиваться, и наконец луч от фонарика высветил возле самой стены микроскопические кристаллы. Контрауран! Самое компактное супергорючее, обнаруженное человечеством в ходе исследования Галактики, горючее, не требующее очистки, так как могло существовать только в чистом виде. Все до единого двигатели и атомные преобразователи на всех до единого космических кораблях, построенных за последние шестьдесят лет, были спроектированы с учетом использования именно этого горючего.

Но шесть кристаллов все же не бог весть что. На таком количестве контраурана спасательный катер может только взлететь, чтобы тут же рухнуть в море фтористо-водородной кислоты.

«И все-таки, – подбадривал сам себя Донелли, – это вселяет надежду: ведь удалось найти хоть сколько-то, да еще так близко от поверхности. Принесу с корабля свинцовый контейнер и сгребу их туда. Но, может быть, там, подальше, у этих кристаллов имеются родственники?»

Урановых родичей он не обнаружил, но кое у кого они тем не менее нашлись.

В задней части пещеры пульсировали на земле четыре больших, высотой ему по грудь, зеленых шара, густо испещренных черными и розовыми прожилками. Яйца? А если не яйца, то что?

II

Донелли осторожно обошел загадочные предметы, однако не заметил в них ни единого отверстия. Каким-то образом они прикреплялись к земле, однако даже отдаленно не походили ни на какое растение из тех, что пришлось ему повидать за девять лет скитаний по различным планетам. Они выглядели вполне безобидно, и все же…

В самой глубине пещера раздваивалась, и расходящиеся туннели казались выше и шире, чем ее основная часть. Туннели были абсолютно гладкими и вполне могли сойти за норы огромного червя, если бы не расположенные на равном расстоянии друг от друга стропила, сделанные из материала, напоминавшего дерево. Подземные коридоры уходили далеко вперед, затем резко вниз и в разные стороны.

Это была шахта, и здесь поработала инженерная мысль, примитивная, но вполне действенная.

Донелли не хотелось тратить энергию вмонтированного в шлем передатчика, но он рисковал попасть в какую-нибудь переделку, а трое ученых должны знать о наличии контраурана в этой пещере, пусть даже в ничтожно малом количестве. Ведь может случиться и так, что существа, построившие эти туннели, убедятся в несъедобности пришельца лишь после того, как попробуют его на вкус.

Он включил передатчик.

– Донелли сообщает на корабль! Хорошая новость: я нашел достаточно контраурана, чтобы обеспечить нашу жизнеспособность, даже когда здешняя атмосфера разъест покрытие Гроджена. Мы сможем сидеть кружком в наших скафандрах как минимум еще три дня после того, как корабль будет съеден кислотой. Чудненько, правда? Вы увидите кристаллы почти у самого входа в пещеру. И не забудьте прихватить свинцовый контейнер, когда пойдете за ними.

– Куда вы собрались, Джейк? – услышал он голос Хелены.

– Пара туннелей в задней части пещеры оснащены правильными крестообразными подпорками. Вот почему мы не видели городов, когда спускались. Умные ребятишки на этой планете живут под землей. Я собираюсь попробовать уговорить их заключить взаимовыгодный договор о торговле – если только у нас найдется чем их заинтересовать.

– Погодите минутку, Донелли, – задыхаясь, закричал Блейн. – Если вы встретите каких-нибудь разумных существ, более чем вероятно, что они не владеют универсальным языком жестов. Это неисследованный мир, который дышит фтором. Я опытный археолог и сумею найти способ общения с ними. Позвольте мне присоединиться к вам.

Донелли заколебался. Блейн, конечно, способный человек, но не всегда правильно оценивает ситуацию.

На связь опять вышла Хелена.

– Я все-таки рекомендую вам принять его предложение, – произнесла она ровным голосом. – Арчибальд Блейн может спутать кнопки с рычагами, но он один из немногих людей в Галактике, который знает все девять основных языковых моделей Огилви. И если эти подземные жители не среагируют ни на одну из моделей, значит, они вообще не из нашей Вселенной.

Донелли все еще сомневался, и она постаралась привести еще более убедительные аргументы:

– Послушайте, Джейк, вы – наш командир, и мы подчиняемся вашим приказаниям, потому что вы знаете, как обращаться с панелью управления, а мы – нет. Но хороший командир должен правильно использовать своих подчиненных. И если речь идет о налаживании контактов с неизвестными внеземными существами, то Блейн и я обладаем знаниями, которые вам было некогда приобрести. Вы – космонавт, мы – ученые. Мы поможем вам добыть контрауран, и тогда уже вы будете распоряжаться его использованием, а мы – выполнять ваши приказы.

Пауза.

– Хорошо. Блейн, я буду двигаться по правому туннелю. И вот что, Хелена, – проследите, чтобы его скафандр был как следует застегнут, когда он соберется выходить из корабля. А то в этом желтом воздухе недолго и простудиться.

Приземистый бледный космонавт твердо взялся за сверхзвуковой пистолет и осторожно вошел в туннель. Земля здесь была более твердой, чем на поверхности, она выдерживала его вес, не ломаясь и не растрескиваясь. Это хорошо. Что бы или кто бы ни возник из стены, он непременно заметит это первым.

Джейк поднырнул под опору, и луч света на мгновение устремился вниз. Когда космонавт снова выпрямился, то обнаружил, что его одиночеству пришел конец.

Из дальнего конца туннеля, оттуда, где начинался спуск, медленно двигались несколько длинных, разделенных на сегменты существ. По мере их приближения в наушниках раздавался только слабый шорох.

Донелли с облегчением заметил, что только у одного из существ имелось оружие – грубый топор без рукоятки. Тем не менее достаточной силы удар лезвием топора способен разрушить не только скафандр, но – что гораздо опаснее – защитный слой Гроджена, позволив таким образом атмосфере планеты беспрепятственно разъедать металл. Безрадостная перспектива… Однако аборигены не проявляли враждебности.

Они остановились в нескольких футах от человека, затем три пары трехпалых конечностей шевельнулись вновь, и их обладатели оказались возле Донелли. Длинные тонкие волоски-отростки протянулись от их голов и забегали по его скафандру вопросительно и без страха. Беззубые рты раскрылись, издавая низкие, кулдыкающие звуки.

У аборигенов явно имелся свой язык. Донелли увидел плоские мембраны на их спинах, которые, судя по всему, служили неким аналогом ушей, но тщетно он искал какое-то подобие глаз. Конечно, живя под землей, в темноте, они были слепы. Да, универсальный язык жестов стал бы просто замечательным подспорьем…

Что-то в их длинных, разделенных на сегменты телах цвета слоновой кости, частично волочившихся по земле, показалось Донелли смутно знакомым. Он принялся судорожно рыться в памяти.

И тут в наушниках раздался жуткий треск. Три обитателя подземной норы застыли. Донелли обернулся и чертыхнулся.

Только что вошедший в туннель Блейн врезался в одну из крестообразных подпорок и теперь перелезал через поваленное бревно. Его скафандр, кажется, не пострадал, чего нельзя сказать о чувстве уверенности в себе. Кроме того, в том месте, куда прежде упиралась балка, почва неожиданно слегка вспучилась.

Обитатели пещеры потерлись головными волосками о землю, словно определяя ее намерения, и, прежде чем Донелли успел моргнуть, рванули по туннелю к упавшей опоре. Работая очень слаженно, без каких-либо видимых приказов, они быстро подняли ее и установили в прежнем положении. Затем начали тереться своими отростками о Блейна.

– Дальнего вам космоса, док, – вздохнул Донелли, подходя поближе.

– Ш-ш-ш… Помолчите! – Археолог склонился над ближайшим обитателем подземного логова и начал выбивать покрытыми металлом пальцами странный ритм под его ушным отверстием. Существо отпрянуло на секунду, затем принялось нерешительно издавать низкие кулдыкающие звуки в том же ритме, что и пальцы.

– Вы… вы можете говорить с ним? – Донелли с трудом верилось, что этот старик отнюдь не всегда действует как некомпетентный глупец.

– Огилви, модель пять. Я так и знал! Так и знал! Эти ноги с тремя когтистыми пальцами и резкий изгиб топора. Хотелось бы исследовать материал, из которого сделано орудие, – я сразу заметил, что у него заостренное лезвие. В данном случае пятый язык Огилви просто обязан был подойти. Могу ли я говорить с ним? Разумеется! Мне нужна только пара минут, чтобы установить особенности модели.

Уважение космонавта к академическим знаниям стремительно возросло, когда он увидел, как двое других жителей чужой планеты приблизились к покрытой металлом руке и начали, в свою очередь, издавать звуки.

Они явно присоединились к разговору или к попытке такового. Блейн начал поглаживать бок одного из них другой рукой. В их кулдыканье возникла нотка удивления, оно стало быстрым и отрывистым.

– Потрясающе! – через некоторое время воскликнул Блейн. – Они все добывают из-под земли и наотрез отказываются обсуждать какие-либо наземные явления. Совершенно необычно, даже для пятой модели Огилви. Знаете, откуда они берут свои подпорки? Это корни растений. По крайней мере, так явствует из их описания. Но – обстоятельство весьма важное для Галактического археологического общества – они, похоже, не в состоянии осознать, что такое цветение растений, ибо знакомы только с корневой системой и основанием стеблей. А что касается их общественной жизни, то, как ни странно, она довольно сложна для столь примитивной культуры. Но, быть может, лучше называть ее элементарной? Учитывая те факты…

– Вот и учитывайте их, – предложил Донелли, – а я думаю о контрауране, который нужен нам позарез. Необходимость пользоваться скафандрами резко сокращает время гарантированного обеспечения воздухом – слишком велик расход энергии. Выясните, что может их заинтересовать, дабы заключить взаимовыгодную сделку, и предложите перейти в переднюю пещеру – я покажу, как выглядит контрауран. Мы дадим им свинцовые контейнеры, и пусть они наберут в них как можно больше горючего. Как далеко идут эти туннели?

– Полагаю, под всей поверхностью планеты – будь то море или суша – существует разветвленная сеть таких коридоров. Я не предвижу никаких сложностей. Будучи доминантной формой жизни на этой планете, они на самом деле не плотоядны и вполне дружелюбны.

Пальцы Блейна вопросительно щелкнули перед ближайшим жителем планеты, затем он погладил его по боку – сначала несколькими короткими, потом длинными движениями руки. Существо, казалось, растерялось и кулдыкнуло что-то своим товарищам. Затем оно отодвинулось. Блейн снова щелкнул пальцами и погладил.

– В чем дело, док? Похоже, они рассердились.

– Это из-за моего предложения отправиться в пещеру. Входить туда им явно строжайше запрещено. Видите ли, они варвары и только-только начинают входить в период религиозной культуры, а потому могучее табу берет верх над инстинктом. Кроме того, живя в туннелях, они, вероятно, страдают агорафобией…

– Осторожно! Им пришла на ум какая-то чертовщина!

Один из обитателей туннеля бросился под ноги Блейну.

Археолог покачнулся и рухнул на землю. Два других инопланетянина зажали его длинные руки между своими когтистыми конечностями. Блейн отчаянно боролся – он брыкался и извивался, напоминая при этом изумленного слона, на которого напали шакалы.

– Донелли, – выдохнул он. – Я не могу говорить с ними, пока они держат меня за руки! Они… Они уносят меня!

Пара подземных жителей мягкими, но настойчивыми рывками тащила старика по туннелю.

– Не беспокойтесь, док. Они не уйдут от меня. Похоже, упоминание о пещере действительно стало нарушением какого-то строгого табу.

Джейк двинулся наперерез похитителям, но к нему стремительно бросился тот инопланетянин, который свалил с ног археолога. Небольшое лезвие топора было отведено вверх и слегка назад – для удара.

– Послушай, парень, – сказал Донелли примирительно, – мы не хотим ссориться с вами, но у нас сейчас не слишком много энергии, а скафандр дока выйдет из строя очень быстро, если вы утащите его еще глубже. Почему бы вам не поступить по-деловому – позвольте все же показать, что нам необходимо.

Космонавт понимал, что сами по себе слова не имеют ни малейшего значения, но достаточно богатый опыт общения с необычными организмами подсказывал, что тихий голос и спокойные слова часто действуют умиротворяюще.

Однако, как оказалось, здесь это правило не сработало. Конечность аборигена внезапно дернулась вперед, и лезвие топора с неожиданной скоростью устремилось к прикрытому забралом шлема лицу Донелли. Тот резко отшатнулся в сторону и почувствовал, что заостренное лезвие топора царапнуло по боковой поверхности шлема. Легкое жужжание в правом ухе сменилось ревом – наушник вышел из строя, а стало быть, покрытие Гроджена повреждено и пары фтористо-водородной кислоты могут свободно въедаться в металл.

– Э-э нет, так не годится. Полагаю, мне придется…

Обитатель подземного логова молниеносным движением вернул топор в прежнее положение и приготовился к следующему броску. Донелли поднял свое ультразвуковое оружие, с удивлением отмечая про себя потрясающую меткость незрячего существа. Длинные волоски на голове аборигена помогали определить местоположение противника лучше, чем самый совершенный комплекс радаров на новейших космических кораблях.

Перед тем как выстрелить, он ухитрился перевести рычажок интенсивности на верхушке оружия до несмертельной отметки. Прямой луч высокочастотного звука упал на инопланетянина и застал его с поднятым и отведенным вверх когтем. Он завис в воздухе, покачнулся назад и наконец рухнул без сознания на оранжевый пол туннеля. Топор выпал из разогнувшейся когтистой лапы.

Блейн пыхтением выразил свой протест, когда двое других уронили его на землю, бросившись к упавшему товарищу. Донелли поднял оружие, готовый к дальнейшему сопротивлению.

То, что произошло затем, безмерно удивило землянина.

Последовала целая серия движений, таких быстрых, что он едва успел проследить за ними взглядом: один из инопланетян подхватил топор, тогда как другой поднял товарища, которого Донелли ультразвуковым выстрелом опрокинул на спину. Они быстро взлетели по склону туннеля и проскочили мимо космонавта. Стремительные движения аборигенов вызвали треск во фтористой атмосфере. К тому времени, как космонавт успел обернуться, они уже были у дальнего конца туннеля, там, где он нырял вниз, в самое нутро планеты.

– Да уж, они умеют быть проворными, когда чувствуют, что в этом есть необходимость, – прокомментировал Доннели, помогая спутнику подняться на ноги. – Именно этому следует научиться и мне, если я хочу добраться до корабля раньше, чем начну чихать фтористо-водородной кислотой.

Пока они торопливо – насколько только позволяли тяжелые скафандры – шли к выходу, Блейн, тяжело дыша, пустился в объяснения:

– Они вели себя вполне дружелюбно, пока я не упомянул пещеру. Видимо, по их представлениям, это настолько святое место, что одно мое приглашение пойти туда превратило меня из объекта величайшего интереса в нечто вызывающее крайнее отвращение. Они оставались абсолютно равнодушными к любым нашим нуждам, связанным с этой пещерой. Но предложения взять их туда оказалось достаточно для того, чтобы вызвать яростную атаку.

Донелли задал себе вопрос, кажется ли ему, или он на самом деле ощущает жжение в глазах. Может быть, фтор начал просачиваться сквозь скафандр? К счастью, они уже подошли к выходу из пещеры.

– Не слишком удачно, – заметил он. – Здешних запасов контраурана не хватит нашему кораблю даже на то, чтобы со вкусом откашляться, а без помощи местных жителей нам не найти новых залежей. Но мы не сможем объяснить, что нам нужно, если они не пойдут с нами в пещеру. Кроме того, после этой потасовки их, возможно, сложновато будет разыскать. Почему они пытались уволочь вас?

– Возможно, хотели принести в жертву какому-то примитивному божеству, чтобы умилостивить его. Помните, они находятся на самой ранней стадии варварства. Единственная причина, по которой они не напали на нас сразу, состоит в том, что они с легкостью заняли доминирующее положение среди всех форм жизни в этом мире и уверены в своей способности справиться с любыми неизвестными им существами. Не исключено также, что они намеревались меня исследовать – вскрыть, чтобы определить мою потенциальную пригодность в качестве пищи.

Они нажали сигнальную кнопку у входа в люк корабля и вошли внутрь.

III

Донелли поспешно выбрался из скафандра. В том месте, где была повреждена защита Гроджена, на шлеме осталась тонкая царапина и пары фтористо-водородной кислоты уже начали въедаться в металл. Пробудь он еще немного снаружи – и стопроцентная вероятность гибели гарантирована.

– Привет! – Только сейчас он заметил, что почти треть каюты занимала огромная прозрачная клетка, в углу которой в совершенно расслабленном состоянии находилась красная тварь со сложенными черными крыльями. – Когда прибыл этот детеныш вампира?

– Десять минут назад, – ответила Хелена Наксос, подсоединяя к клетке прибор, измеряющий температуру и давление. – И он (а быть может, она или оно) вовсе не прибыл. Я сама принесла его сюда. После того как доктор Блейн ушел, я обошла остров с телесканером и увидела, как со стороны моря приближается это существо. Оно подлетело прямо к тем пурпурным цветам, начало срезать части лепестков и складывать их во что-то вроде планера, сделанного из ветвей и лиан, который тащило за собой. Эти твари культивируют растения. Та рощица – один из их садов.

– Подумать только! – выдохнул археолог. – Еще одна цивилизация в зачаточном состоянии – на этот раз птичья. Такая цивилизация вряд ли станет строить города – в ней планер появляется раньше колеса.

– Итак, вы надели скафандр и вышли, чтобы поймать ее. – Донелли покачал головой. – Вам не следовало так поступать, Хелена. Это существо вполне могло нанести сильный удар.

– Да, я учла такую возможность. Но я не знала, нашли ли вы там что-то важное, а крылатая тварь, как мне показалось, вполне могла оказаться связующим звеном между нами и этим миром. Особенно ценной могла бы оказаться ее способность летать, в то время как мы прикованы к земле. Когда я подошла, она оставалась совершенно спокойной, не выглядела ни напуганной, ни рассерженной. Поэтому я попыталась воспользоваться своими весьма скромными познаниями в Огилви и применить модель номер один. Не сработало.

– Естественно, – авторитетно заявил доктор Блейн. – Тут совершенно очевидно необходима модель номер три. Ну как же: створчатые крылья, примитивный планер, о котором вы говорили, разведение цветов… Это безусловно Огилви номер три.

– Ну, я-то этого не знала, доктор Блейн. Да если бы и знала, едва ли толку было больше. Глубокие познания в Огилви – слишком большая роскошь для бедной женщины-биолога. В любом случае, после того как контакт сорвался – или так и не начался, – эта тварь совершенно перестала обращать на меня внимание и собралась улетать с нагруженным планером. Я выстрелила в нее ультразвуком – конечно, самым маломощным, – оставила лежать внизу и пришла спросить совета у доктора Ибн Юссуфа: как построить клетку, которая позволит нам держать существо на корабле так, чтобы оно не умерло от отравления кислородом.

– Вы, должно быть, потратили чертову прорву контраурана, Хелена! Я вижу, что у вас тут достаточно сложный контроль за температурой и давлением, а еще высокочастотные увлажнители и вставные контакты. Да и система громкой связи жрет массу энергии.

– Это действительно уменьшит наш запас контраурана до весьма опасного предела, Донелли, – со стоном приподнявшись на койке, вмешался в разговор доктор Ибн Юссуф. – Но мы решили, что в создавшихся обстоятельствах такой расход оправдан. Наша единственная надежда – получить помощь от обитателей этой планеты, а мы можем рассчитывать на нее только в том случае, если нам удастся задержать их достаточно долго, чтобы объяснить наше положение и наши нужды.

– В этом что-то есть, – признал Донелли. – Надо было и мне постараться – приволочь одного из тех, на кого мы нарвались. Впрочем, едва ли от этого было бы много пользы, судя по тому, как они действовали. Надеюсь, вам больше повезет с этой птичкой. Отнеситесь к нему… к ней… в общем, к этому существу с любовью, потому что оно… он… она – наш последний шанс.

Затем они с Блейном рассказали Хелене о подземных обитателях.

– Жаль, что меня с вами не было, – воскликнула она. – Подумать только! Две варварские цивилизации на планете – одна на поверхности, другая под землей – развиваются в полном неведении одна о другой! Ведь обитатели подземных нор ничего не знают о птицах! Я права, доктор Блейн?

– Абсолютно ничего. Они даже отказываются обсуждать этот вопрос. Жизнь на поверхности совершенно чужда им. Их агорафобия – боязнь открытых пространств, – возможно, объясняет их нежелание проводить нас в пещеру или к выходу из туннеля. Агорафобия – хмммм. Тогда эти крылатые твари, возможно, страдают клаустрофобией! Это была бы просто катастрофа! Впрочем, через секунду мы все узнаем. Существо открывает глаза. Где тут устройство, связанное с громкоговорителем?

Хелена уверенно подошла к микрофону и повернула рычажок настройки на несколько делений.

– Возможно, вы правильно угадали модель Огилви, доктор, но для того, чтобы подобрать наилучшую для него звуковую частоту, нужен биолог!

Когда Блейн для пробы издал в микрофон ряд гудящих и жужжащих звуков, создание в прозрачной клетке распахнуло крылья и продемонстрировало ярко-красную окраску своего небольшого тела. Оно подползло к громкоговорителю и широко раскрыло рот, щель которого располагалась не горизонтально, а вертикально. Когда пленник проявлял явный интерес, его крылья медленно постукивали и в их складках появлялись желтые полоски. Два щупальца под челюстью утратили неподвижность и затрепетали во все возрастающем возбуждении.

Переговоры заняли немало времени. Донелли подошел к телесканеру и повернулся лицом к доктору Дугласу ибн Юссуфу.

– Предположим, этот парень согласится нам помочь. Где мы должны посоветовать ему искать контрауран?

Химик лег на спину и задумался.

– Вы знакомы с теорией Квентина о происхождении нашей Галактики? Ну, о том, что поначалу существовали две огромные звезды – земная и контраземная? Затем они столкнулись, а сила взрыва расколола сам космос и наполнила его земными и контраземными частицами, энергия которых деформировала материю и создала новую Галактику. По теории Квентина, возникшая в результате Галактика состоит из земных звезд, до которых периодически долетают контраземные частицы и превращают их в новые звезды. Единственным исключением является контрауран – элемент, противоположный последнему в нормальной периодической системе элементов, который не взрывается, пока он изолирован от тяжелых элементов, расположенных рядом с его оппонентом в таблице. Следовательно, во фтористой атмосфере, с почвой, состоящей из бромистых соединений и…

– Послушайте, док, – устало перебил его Донелли. – Я проходил это в школе много лет назад. Дальше вы начнете рассказывать мне, что в силу своего взрывчатого контраземного характера он в тысячу раз мощнее, чем обычное атомное горючее. Почему так происходит, что вы, ученые, даже в таких чрезвычайных обстоятельствах, как сейчас, должны обсудить всю историю Вселенной, прежде чем дать парню ответ на простой вопрос?

– Извини, сынок. Даже в ситуации смертельной опасности трудно расстаться с выработанными в течение всей жизни академическими привычками. Твое преимущество в том и состоит, что ты привык принимать решение и действовать в доли секунд, тогда как мы тщательно исследуем проблему и лишь после этого пытаемся построить гипотезу. Видишь ли, наука – это дисциплина, порождающая осторожность, и… Ну хорошо. Я не стану влезать в обсуждение научных подходов к делу. Где стали бы вы искать контрауран на планете, которая явно его содержит? Я бы сказал, близко к поверхности, где в изобилии залегают более легкие элементы. Вы ведь уже нашли какое-то его количество в пещере на этом острове? Это показывает, что взрывом его выбросило на поверхность, то есть на единственное место, где он мог существовать, когда планета была в стадии формирования. Если здесь имеется еще какое-то количество контраурана, то должны найтись пещеры, аналогичные этой.

Донелли махнул рукой, призывая ученого к молчанию, и склонился к телесканеру.

– Ну что ж, это вполне понятно. Далекий космос, док, это все, что я хотел узнать! Теперь посмотрим, что удастся найти, прежде чем иссякнут жалкие остатки энергии.

Джейк принялся обводить лучом тошнотворное на вид море и береговую линию континента до тех пор, пока не увидел темное пятно на оранжевой почве. Направив телелуч в пещеру, он наконец обнаружил несколько мерцающих кристаллов бесценного контраурана. Таким же образом обследовав другие отверстия, он пришел к выводу, что при наличии в каждой пещере хотя бы небольшого количества столь необходимого им горючего в целом на планете его окажется гораздо больше, чем им сейчас требуется. Сознание того, что они не в силах добраться до всего этого контраурана, который кажется столь доступным лишь на экране телесканера, заставило Донелли вспотеть от гнева и раздражения.

Он сделал еще одно открытие. В глубине каждой пещеры располагался как минимум один туннель, что говорило о присутствии подземных обитателей.

– Если бы только мы могли заставить их понять… – пробормотал Донелли. – Единственной проблемой осталась бы только орбита…

Он поднялся и повернулся, чтобы посмотреть, чего смогли добиться его товарищи в общении с крылатым инопланетянином.

– Великие галактики, что вы с ним сделали?!

Крылатая тварь снова забилась в угол заполненной фтором клетки и сложила черные крылья, полностью закрыв ими тело и так плотно сжав, как будто пыталась отгородиться от всего, что ее окружало.

Доктор Арчибальд Блейн, держа ладони ковшиком над микрофоном, настойчиво издавал какие-то шипящие звуки, периодически гудел и отчаянно жужжал. Никакого видимого эффекта. Черные крылья все плотнее смыкались вокруг туловища пленника. Из громкоговорителя на стене раздавался устрашающий приглушенный клекот, похожий на рыдание.

– Это произошло после того, как он опять упомянул о пещере, – объяснила Хелена Наксос с тревожным выражением на миловидном лице. – У нас все шло так хорошо, мы перешли от простых приветствий к вполне доверительной беседе – девочка уже начала рассказывать нам о своей сложной личной жизни, и тут доктор Блейн спросил, бывала ли она когда-нибудь внутри пещеры. И все, точка! Она уползла и закрылась от нас.

– Они не в состоянии помочь нам! – закричал Донелли. – Эта планета буквально напичкана контраураном, но мы не можем его добыть, потому что у нас нет контраурана, чтобы перебраться через море фтористо-водородной кислоты. Единственный способ получить горючее – это умолять этих крошек доставить его нам либо по подземным туннелям, либо по воздуху. И при этом каждый раз, когда Блейн начинает говорить о пещерах, в которых лежит контрауран, они впадают в истерику. В чем же дело с этими проклятыми пещерами? Почему они им так не нравятся? Вот лично мне пещеры нравятся!

– Расслабьтесь, Джейк, – успокаивала его Хелена. – Мы натолкнулись на строжайшее табу в двух различных культурах. Для этого должна быть причина. Как только мы выявим ее, проблема разрешится сама собой.

– Знаю. Но если мы в самое ближайшее время не выясним, в чем же состоит эта проклятая причина, то непременно превратимся в самые натуральные фтористые соединения.

Женщина вернулась к доктору Блейну.

– Быть может, вам удастся ее вновь заинтересовать, предложив какой-нибудь подарок? Например, превосходный планер или полет в летательном аппарате с двигателем?

– Именно это я и пытаюсь сделать, – раздраженно откликнулся тот, отодвигаясь от микрофона. – Однако у существ, находящихся на пороге цивилизации, предрассудки берут верх над интересом к техническим новинкам. Если только мы имеем дело с предрассудком – мы еще не знаем этого наверняка. Может быть, они боятся именно контраурановых кристаллов?

Доктор Ибн Юссуф приподнялся на здоровой руке.

– Это сомнительно. Если верить спектроскопу, их химический состав не содержит более тяжелых элементов, чем барий. Следовательно, соприкосновение их тел с кристаллами не может привести к какой-либо цепной реакции. Может быть, их тревожит само существование этих кристаллов.

Блейн нахмурился.

– Нет. Едва ли. Должен быть фактор, тем или иным образом тесно связанный именно с ними. Если бы мне только удалось привлечь ее внимание! Но, что бы я ни говорил, она лишь теснее забивается в угол и клокочет.

Ученый опять принялся настойчиво жужжать, пытаясь вложить в это занятие весь свой археологический опыт и знания, накопленные за довольно долгую жизнь.

Донелли взглянул на индикаторы горючего. На губах космонавта появилась кривая ухмылка.

– Мне придется выйти и взять те кристаллы контраурана в пещере. Эта клетка, возможно, создала вполне комфортабельные условия для птички, но нас она оставила на бобах.

– Подождите, я пойду с вами, – предложила Хелена. – Может быть, мне удастся понять, что делает эти пещеры столь устрашающими.

Она надела скафандр. Донелли, бросив горестный взгляд на свой поврежденный шлем, вытащил из шкафа другой металлический головной убор. Оба тщательно проверили ультразвуковые пистолеты. Космонавт подивился про себя неожиданному мастерству женщины.

– Видите ли, – услышал Донелли ее голос в наушниках, когда они уже направлялись к холму. – Если доктор Блейн сумеет добиться успеха в налаживании контакта с этим существом и мы сможем добраться до оживленной орбиты и спастись, у него будет просто сенсационное сообщение для Галактического археологического общества. Шутка ли! Две существующие одновременно, но не связанные между собой цивилизации! Я сама смогу сделать маленький доклад о биологической природе этих существ на основании тех немногих выводов, которые успела сделать, не имея возможности изучить их внутреннее строение. Даже доктор Ибн Юссуф, хоть он и прикован к постели, обдумывает весьма интересную идею относительно химического состава бромистой почвы. А вы – ну, я представляю себе, как вам хочется добраться до места, где вы сможете наконец выпить.

– Нет.

На скрытом под шлемом лице женщины возникло вопросительное выражение.

– Нет, – продолжал Донелли. – Если мы выберемся отсюда, я собираюсь извлечь все преимущества из закона о спасательных катерах. Слышали о таком?

Хелена понятия не имела. Ее глаза за забралом шлема заблестели от любопытства.

– Закон спасательного катера – один из самых старых космических законов. Любой космонавт – старший или рядовой, – который при определенных обстоятельствах вынужден принять на себя командование спасательным катером и благополучно приводит его в безопасное место, подает письменное заявление и получает лицензию на звание третьего офицера. Это называется законом спасательного катера, потому что именно к нему относится. Опыт у меня есть. Мне нужна всего лишь лицензия.

– Вот как?! А что вы намереваетесь сделать, получив звание третьего офицера? Напиться, как только выберетесь с Ио?

– Нет, представьте себе. Трудно объяснить – может быть, вы не поймете, – но в качестве третьего помощника командира корабля я бы не стал напиваться. Быть просто космонавтом – это весьма утомительная и непрестижная работа, вот почему после взлета из космопорта не остается ничего другого, кроме как постоянно надираться. И чем дольше вы в космосе, тем больше вы пьете. А получив должность третьего помощника, я бы вообще перестал пить – ну разве что позволил бы себе расслабиться в отпуске. Я прослыл бы самым трезвым и чопорным третьим помощником из всех, кого травит своей стряпней повар, а кроме того, самым дисциплинированным и отчаянным. Вот так-то!

– Взгляните туда! – вскрикнула Хелена и замерла, стоя спиной к входу в пещеру.

IV

Джейк Донелли повернулся и взглянул на корабль. Наискосок от него, в рощице мясистых пурпурных цветов, он увидел как минимум десяток крылатых созданий, похожих на то, которое Блейн пытался заинтересовать разговором. Далеко над морем виднелось множество точек, которые становились все больше и по мере приближения превращались в таких же птиц. Некоторые из них тащили за собой планеры. Другие несли легкие трубки. Что это? Духовые ружья?

– Интересно, как они узнали о Сьюзи? – поразился космонавт. – Она не вернулась в обычное время, и ее родичи отправились на поиски? Или они – телепаты?

– Возможно, и то и другое. Они, кажется, чувствуют, когда один из них в беде. Как вы считаете, они настроены воинственно?

– Ну что вы! Просто решили поразмять крылья. Они же не знают наших намерений – то ли мы решили сделать из Сьюзи фрикасе, то ли просто сварить. Давайте лучше нырнем в пещеру.

Едва увидев белых червей, биолог оживилась.

– Жаль, что я не в состоянии точно сказать, чем они питаются. Не исключено, что могу ошибиться. Такое вполне возможно, Джейк. А где те яйца, о которых шла речь?

– Яйца? Там, сзади. Странные, однако, яйца.

Хелена скользнула вперед, свет ее фонарика выхватил огромные, по грудь высотой, шары. С невнятным восклицанием она наклонилась и внимательно осмотрела один из них. Он медленно раскалывался вдоль розовой прожилки. Донелли с надеждой ждал.

– Нет, – она выпрямилась. – Все это не поддается логике. Даже если допустить такую возможность, что те мелкие червеобразные существа у входа в пещеру – живые детеныши обитателей туннелей, а эти яйца – птичьи, это все равно не объясняет причину того, что от среды обитания родителей их отделяет такое расстояние. Будь это детеныши одного из видов, все оказалось бы наоборот. С их абсолютными табу и соответствующими фобиями птицы не залетали бы так далеко в пещеру, а обитатели подземелья не подползали бы так близко к поверхности. Более того, они бы неизбежно когда-нибудь столкнулись и узнали о существовании друг друга. Опять же, даже если принять во внимание, что врожденные табу очень распространены среди всех примитивных рас, они все-таки вряд ли принимают форму психоза, который демонстрируют оба вида, когда дело касается пещер. Мне понадобятся длительные изыскания и тщательные анализы, чтобы решить эту проблему.

– Чертовщина какая-то! – выругался он. – Речь идет не об исследовательской работе для научного общества или о чем-либо в том же духе! Мы спешим. Это вопрос жизни и смерти, женщина! Не можете ли вы думать чуток побыстрее?

Она беспомощно развела руками в своем неуклюжем скафандре.

– Простите, Джейк. Я стараюсь изо всех сил, но у меня просто нет достаточного числа фактов, чтобы основать на них анализ двух отдельных, незнакомых сообществ. Я не социолог, а биолог. И что касается этих тварей, большего сказать не могу – я дошла до предела возможного.

– Мы все дошли до ручки, – пробормотал Донелли. – Пещеры – это порог, ведущий к нашему выживанию, если мы сумеем заставить этих крошек собрать контрауран и принести его нам. Птицы летают у порога подземного царства, но не переступают его, тогда как подземные жители подползают к порогу, ведущему на поверхность, но не идут дальше.

– И обе расы находятся на пороге цивилизации. Интересно, сколько уже времени они тут существуют.

Космонавт поставил на землю свинцовый контейнер, готовясь собирать кристаллы контраурана.

– В любом случае, почему они так боятся этих пещер? Что, по их мнению, с ними произойдет, если они переступят этот порог?

– Что… по… их… мнению… с… ними… произойдет? – медленно повторила Хелена. – Чего мы все опасаемся, страх чего присущ любому животному? Но… яйца… Господи, да конечно! Конечно!

Женщина быстро наклонилась к нему, и Донелли услышал, как звякнули друг о друга их шлемы.

– Простите, – сказала она, – я забыла. Я пыталась поцеловать вас. Какой прекрасный аргумент, Джейк!

– О чем это вы? – Он чувствовал себя до ужаса неловко и… виноватым в своем невежестве.

– Мне придется обдумать все детали по дороге. Полагаю, доктор Блейн – когда я перескажу ему ваши слова – сумеет помочь. Как это чудесно, когда стоит только убрать один камень из пирамиды невежества – и вся структура рушится. А теперь, Джейк, не могли бы вы пойти в этот туннель и доставить одного живого, но слегка оглушенного его обитателя? Видите ли, это необходимо.

– Я… полагаю, что могу. Куда вам его доставить?

– Это, Джейк, это, а не его! Несите прямо сюда, на середину пещеры. Я буду вас ждать. Скорее!

Она выбежала из пещеры и бросилась к кораблю. Донелли посмотрел ей вслед, недоумевая, какие же особенно умные аргументы привел, затем переключил свой ультразвуковой пистолет на самую низкую частоту и направился в сторону туннелей.

Перед развилкой он помедлил. Их с Блейном небольшая стычка с обитателями подземелья произошла в правом туннеле, и, вполне вероятно, теперь там установлена какая-нибудь хитрая западня; поэтому он предпочел войти в левый коридор.

Этот проход ничем не отличался от того, в котором Джейк уже побывал. Тщательно вырезанные опоры и здесь располагались через равные промежутки, а закругленные стены выглядели гладкими. Подойдя к началу крутого спуска, он стал передвигаться с предельной осторожностью. Стоит только поскользнуться и полететь вниз, в какую-нибудь дыру, неизвестно, сколько придется падать.

Склон становился все более отвесным. Фонарь в шлеме Донелли неожиданно высветил впереди еще одну, более сложную развилку, куда выходили шесть туннелей. Перед одним из них два подземных жителя вырезали конец огромного корня из потолка туннеля.

Когда луч фонаря упал на них, они одновременно развернулись и на долю секунды устремили к нему волокна на головах. Затем, сверкнув телами цвета слоновой кости, оба бросились к входу в туннель.

Донелли показалось, что он промахнулся. Он поднял оружие в тот момент, когда они прыгнули. Однако один все же упал на пол, уронив топор. При этом абориген оставался в сознании, слабо кулдыкая на приближавшегося космонавта. Донелли перебросил его через плечо и поспешил обратно. Существо слабо извивалось под его рукой.

За спиной раздался странный, настойчивый топот множества ног. Преследуют. Ну что ж, они не осмелятся побежать за ним в пещеру. Однако жаль, что скафандр такой тяжелый. Джейк часто оглядывался, но туннель позади пока оставался пустым. Неприятно, когда на тебя нападают сзади в удушливых подземельях чужой планеты. Добравшись до пещеры, Донелли сразу почувствовал себя лучше, в то время как украденный обитатель подземелья буквально окоченел от страха. Топот стал громче, затем смолк, затем возобновился в замедленном темпе.

Хелена Наксос и Блейн сидели на корточках около четырех огромных шаров с прожилками, птица слабо трепыхалась между ними. Они держали ее под прицелом ультразвукового ружья. Крылатое создание явно получило свою дозу ультразвука, как и пленник Донелли. На том же самом жужжащем и гудящем языке Блейн словно пытался убедить ее в чем-то, но явно без особого успеха.

– Положите это сюда, рядом с ней, – приказала Хелена, – еще немного времени и воображения – и мы сумеем выбраться из этой переделки. Однако не станем забегать вперед. Джейк, вам придется выступить чем-то вроде вооруженной охраны на этой конференции. Нас нельзя беспокоить. Соратники Сьюзи слишком напуганы, чтобы проникнуть в пещеру, но с тех пор, как мы перенесли ее с корабля в пещеру, они не перестают дико скандалить.

– Я присмотрю за ними, – пообещал космонавт.

Подойдя к выходу из пещеры, он ахнул от изумления. Шафрановое небо потемнело от множества чернокрылых птиц, описывающих короткие круги. Рой таких же созданий окружил корабль, и космонавт заметил, что им удалось оторвать его от поверхности и слегка сдвинуть в направлении моря. Похоже, в данном случае речь шла отнюдь не о попытке умилостивить божество, а только о мести – о возмездии за те невыразимые пытки, которым, с их точки зрения, люди подвергли пленницу.

Ультразвуковой луч слабой мощности отшвырнул от корабля ошеломленную черную массу. Их место заняли другие. Донелли и им выдал достаточную порцию ультразвука.

После этого они оставили корабль в покое и, зажав в клювах свои трубки, принялись носиться низко над космонавтом. Вокруг противно жужжали зазубренные дротики. Донелли почувствовал, как один из них, ударившись, отскочил от его груди, – оставалось только надеяться, что они не смогут так сильно повредить защиту Гроджена, как оружие обитателей подземелья. Он отодвинулся в тень пещеры.

Хелена, доктор Блейн и два аборигена приблизились сзади и встали за его спиной около белых червей у входа в пещеру.

– Здесь довольно опасно, – предупредил он. – Эти ваши птички – весьма меткие снайперы.

– С этим ничего нельзя поделать, – ответила женщина. – Мы уже почти у цели. Полагаю, что они прекратят метать дротики, как только хоть мельком увидят сестричку Сьюзи. Мы будем в безопасности, пока находимся рядом с ней. Сейчас гораздо важнее каким-то образом утихомирить нападающих с противоположной стороны. Эти подземные жители швыряются чем-то жутким, причем с довольно большого расстояния.

Джейк прошел мимо них к задней части пещеры, обратив внимание, что как крылатое, так и когтистое существа уже не находятся под воздействием ультразвука, но оба напряженно слушают доктора Блейна, который то щелкает одному, то гудит другой. Хелена жестом указала существам на белых червей и их отвратительную еду, а потом махнула рукой в их сторону.

«По крайней мере, – мрачно подумал Донелли, – нам удалось вызвать их интерес».

Он начал кашлять. Ошибки быть не могло: через какую-то царапину в скафандре просачивались пары фтористо-водородной кислоты. Фтор разъедал легкие. Однако думать о собственном здоровье времени не было.

Существа цвета слоновой кости установили нечто вроде примитивной баллисты в нескольких футах от конца туннеля и с вполне приличной скоростью метали топоры в пещеру. От этих снарядов было легко уклониться, но голова Донелли стремительно тяжелела, пару раз он даже споткнулся. Не успевало его ультразвуковое оружие смести их в сторону от баллисты, как они тут же они упрямо и решительно возвращались обратно. Медленный, злобный огонь поселился в груди Донелли и жгучими пальцами неумолимо тянулся к горлу.

Он оглянулся через плечо. В поглощенную беседой группу у входа в пещеру больше не летели дротики. В отличие от подземных обитателей птицы бережно относились к своим сородичам. Но едва Джейк начал поворачивать голову, как тяжелый предмет врезался сзади в его шлем. Космонавт почувствовал, что падает. Он все же успел увидеть, что житель подземелья, захваченный им ранее в плен, присоединился к сотоварищам, а Сьюзи вылетела навстречу ожидавшей ее туче птиц, и все они жужжат и гудят как ненормальные.

«И все зря, все впустую, – подумал он, ощущая, как огонь начинает пожирать его мозг. – Хелена позволила им сбежать».

Сквозь мерцающий туман желтой боли он вроде бы увидел поспешно приближающихся к нему Хелену и доктора Блейна. Ему также почудилось, будто один из огромных шаров раскололся вдоль розовой прожилки и оттуда что-то вылезло.

Но Джейк не был уверен ни в чем, кроме удушливой темноты, в которой корчилось его тело, ни в чем, кроме невероятной боли в груди…

Донелли очнулся и тут же уверенно – насколько позволял ему опыт бывалого космонавта – определил, что двигатель корабля работает идеально. Тело казалось неправдоподобно легким. Джейк попытался сесть, но, оказалось, сил для этого было явно недостаточно – ему удалось лишь слегка повернуть голову и увидеть спины двоих мужчин. Через несколько мгновений он узнал Арчибальда Блейна и Дугласа ибн Юссуфа. Доктор Юссуф был без гипса и весьма оживленно спорил с доктором Блейном по поводу топора, заключенного в пластиковый футляр.

– Надо же, я – в койке доктора Юссуфа, – глуповато пробормотал Донелли.

– С возвращением! – В поле зрения его повлажневших глаз неожиданно возникла Хелена. – Долго же вы отсутствовали.

– Отсутствовал?

– Попавшей в ваш организм фтористо-водородной кислоты оказалось бы вполне достаточно, чтобы вывести из строя целый стеклянный завод. Мне пришлось вывернуть наизнанку все свое биологическое образование, чтобы спасти вашу воинственную жизнь. Мы использовали почти все имеющиеся на корабле лекарства, а органический деконвертер-и-респиратор доктора Юссуфа, который он сконструировал и опробовал на вас, сделает его первым физхимиком, который получит Премию Солнечной системы в области медицины.

– Когда… когда мы взлетели?

– Давно, много дней назад. Мы уже где-то поблизости от оживленной орбиты, не говоря уже о галактическом патруле. Наши резервуары забиты контраураном, второй двигатель работает, хотя и с перебоями, а преобразователь функционирует бодро, как никогда. В благодарность за оказанную нами помощь обитатели Максимилиана II принялись столь рьяно собирать контрауран, что забили им до отказа все до единого свинцовые контейнеры. Если поначалу они воспринимали нас как олицетворение смерти, то потом пришли к выводу, что люди, напротив, несут спасение от нее или, как минимум, избавление от страха смерти. И все это сделал Джейк Донелли.

– Я?! Да неужели? – осторожно осведомился Джейк.

– А разве нет? А кто же, как не вы, подал идею о том, что пещеры – порог между жизнью и смертью? Я слышала это собственными ушами. Ваши слова стали той единственной – и решающей – подсказкой, которая мне понадобилась. Пещеры имеют отношение не только к священному таинству рождения, но и – что гораздо более важно для примитивного ума – к ужасному страху смерти. Вы назвали их своего рода пределом, порогом. И они действительно служили порогом – и не только между жизнью и смертью, но и между подземными жителями и птицами. Как только вы подбросили мне эту мысль, осталось лишь проверить небольшую научную гипотезу – и стало абсолютно ясно, почему все делается в обратном порядке: яйца подземных жителей оставляют у выхода на поверхность, яйца птиц кладут в глубине – и почему они никогда не встречаются друг с другом.

Космонавт ненадолго задумался, затем медленно кивнул.

– Как все просто, – пробормотал он. – Да, именно просто. А эта ваша маленькая научная гипотеза – в чем она состояла?

– В том, что птицы и подземные обитатели – это формы одного и того же существа на разных стадиях жизненного процесса. Когда силы крылатых созданий начинают угасать, они спариваются, находят пещеру и умирают в ней, прежде чем из яиц успевает вылупиться потомство. Их детеныши, те самые белые черви, питаются останками родителей до того времени, когда у них отрастают когтистые лапы, после чего уходят вниз, в туннели, где становятся уже подростками.

Эти подземные жители, таким образом, всего лишь личинки, причем бесполые. Тем не менее они весьма искусно укрепляют туннели, а созданную ими технологию земляных работ доктор Блейн и доктор Юссуф находят весьма впечатляющей. Через несколько лет тот или иной житель туннеля выходит в пещеру и обратно уже не возвращается – вот почему остальные подземные обитатели уверены в его смерти. На самом же деле он превращается в куколку – именно их мы и обнаружили – и остается в таком виде до тех пор, пока внутри кокона полностью не разовьется крылатое существо. Затем оно вылетает из пещеры на воздух, где так называемые птицы принимают его как младшего члена семьи. Память о личиночном состоянии у них явно не сохраняется.

Вот таким образом и возникают две не ведающие одна о другой цивилизации, совершенно различные, но имеющие единое происхождение. Представители обеих цивилизаций на любой стадии своего развития осознают теснейшую связь пещер с таинствами рождения и смерти – одни приходят туда умирать, другие там рождаются. Насколько дело касается этого организма в любой стадии, он приходит в пещеру только умирать, и из пещеры, неким таинственным для него способом, происходит и его собственный вид. Поэтому табу, причем самое строжайшее, существует по обе стороны порога, и сама мысль о нарушении его вызывает психическое расстройство у обитателей как подземелий, так и небесных сфер. Это табу, конечно, решающим образом воздействовало на их развитие в течение многих веков, может быть, даже тысячелетий. Вам интересно?

– Еще бы!

– Ключ, подсказка, намек – вот что было важно, Джейк. Получив его, я смогла сопоставить жизненный цикл обитателей Максимилиана II с особенностями вида гома на Венере, чешуекрылых на Земле и сисменсинси на Алтере VI. А решающим аргументом, подтвердившим правильность моей гипотезы, оказался тот факт, что одно из крылатых существ вылупилось из кокона как раз в тот момент, когда я заканчивала свои объяснения.

– Ну и как они все это восприняли?

– Поначалу были ошеломлены. Однако мне удалось в полной мере удовлетворить их интерес, а главное – навсегда освободить от гнетущего страха. Конечно, они по-прежнему умирают в пещерах – в этом плане все, естественно, осталось неизменным. Но теперь они получили возможность воспринимать жизнь как совершенный репродуктивный цикл, а пещеры – как ключевую точку своего развития. А какую совместную деятельность они могут развернуть! Да, собственно, уже разворачивают.

– Совместную деятельность? – Донелли почти удалось сесть. Хелена обтерла ему лицо мягкой тканью.

– Разве вы не догадываетесь? Жители подземелья повреждали птичьи сады, выкапывая корни. Теперь они будут использовать только старые, сильные растения, которые наземные существа специально оставят для них. Кроме того, обитатели туннелей обеспечат корням растений питательное пространство для роста. В ответ птицы принесут им прежде недоступные наземные растения, а они, в свою очередь, обеспечат крылатых тем, что добывают и создают в своих шахтах. А какое интеллектуальное развитие отныне получат их детеныши, пусть и на расстоянии. А когда система ламп дневного света, которую специально для них разработал доктор Юссуф, станет повсеместной, птицы смогут свободно путешествовать по туннелям и выведут их обитателей на поверхность. Все инстинктивное и случайное будет вскоре вытеснено развитой наукой.

– Неудивительно, что они с таким энтузиазмом добывали контрауран. И после того, как вы столько для них сделали, пришлось еще чинить корабль, возиться со мной, взлетать и прокладывать курс к ближайшей космической трассе?

Она пожала плечами.

– Доктор Блейн помог со взлетом. На этот раз он не перепутал кнопки! Кстати, что касается отчета, корабль мы поднимали в воздух под вашим прямым руководством.

– Вот как?

– Именно. Верно, доктор Блейн?

Археолог нетерпеливо оглянулся.

– Ну-у, разумеется… Разумеется! С тех пор как на борту «Ионийского Фартука» произошла катастрофа, я все время выполнял приказания мистера Донелли.

Возникла пауза, в течение которой доктор Блейн опять принялся втолковывать что-то насчет топора доктору Юссуфу.

– Сколько вам лет, Хелена? – спросил Донелли.

– О… уже много.

– Вы хотите сказать, что слишком умны и образованны для меня?

Женщина кокетливо склонила голову и загадочно улыбнулась.

– Возможно, и так. Посмотрим. Для начала нам необходимо вернуться на оживленную космическую трассу и убедиться в том, что опасность нам больше не грозит. Потом вам предстоит еще получить лицензию третьего помощника… Эй! Над чем это вы хохочете? Я что, сказала что-то смешное?

Донелли никак не мог справиться с приступом смеха.

– Нет-нет, я просто подумал о том, как мы в конечном итоге раздобыли контрауран. Мы всего лишь объяснили скопищу гусениц, что детей приносят бабочки!

Безумие Хэллока

– Совершенно уникальный случай, – пробормотал доктор Пертиннет, пытаясь сохранять исполненную достоинства походку и при этом наступать только на определенные плитки пола в приемной санатория, словно играя в «классики». – Конечно, его вряд ли можно считать единственным – ничто не существует в единственном числе. Наверняка в истории медицины было уже нечто подобное случаю Хэллока. Просто не осталось письменных свидетельств.

Рэнсом Морроу добродушно, терпеливо вздохнул и, склонившись к маленькому доктору, подергал того за белый рукав.

– Эй, док, а меня вы припоминаете? Обо мне-то есть письменное свидетельство! Не в «Еженедельном журнале для психиатров», а в вашем еженедельнике. Мы с вами договорились о встрече. Нила сказала, что вам нужна помощь. И, кстати, раз уж заговорили о Ниле, как она и где? Моя экспедиция через неделю отправляется в Уганду, и я хочу пораньше закупить рождественские подарки.

Доктор Пертиннет моргнул, пытаясь сообразить, кто перед ним, а когда наконец узнал, близорукие глаза ученого расширились.

– Рэнсом, мой мальчик! Рад вас видеть. Мисс Бадд занимается пациентом, Хэллоком, – ну, вы знаете, исследователь Хэллок. Она сказала, что вы когда-то буквально боготворили его, это была ее идея – позвать вас.

– Хэллок? Уэллс У. Хэллок? – Морроу протяжно присвистнул, припоминая все связанное с этим именем. – Величайший из всех. Крупнее Пири, крупнее Джонсона, крупнее Ливингстона. А уж по части упорства и терпения в поисках истины он превзошел даже старого Понс де Леона. Мама когда-то силой отбирала у меня его книги – приходилось читать их по ночам, спрятавшись с фонариком под одеялом. Именно ему я обязан своим интересом к разрушенным городам и забытым храмам. Господи, да если бы не Хэллок…

Он прервал сам себя и уставился сверху вниз на старика.

– Что с ним? И чем я могу помочь?

– Травма! Ничего определенного, но ее последствия носят явно выраженный психотический характер, хотя сказать что-либо более конкретное мы не в силах. Сложность в том, что в отличие от множества людей, оказавшихся в подобном положении, он осознает свое состояние и отчаянно нуждается в помощи. Однако, по его мнению, наша помощь способна лишь ухудшить ситуацию – он постоянно твердит, что психиатрия довершит трагедию, которая началась с простого любопытства. Он так яростно сопротивляется всем нашим попыткам, что мы были вынуждены прибегнуть… э-э-э… к смирительной рубашке!

Рэнсом Морроу в ужасе помотал головой. Уэллс У. Хэллок – в смирительной рубашке! Огромный бесстрашный Хэллок, который сумел выбраться из подземного храма в Северной Индии, где древняя секта душителей совершала свои обряды, который проник в самую сердцевину культа вампиров в Ленглуане и сумел сделать фотографии со вспышкой! Хэллок, который смеялся над суевериями и фантазиями и ухитрялся прокладывать дорогу в самые темные и недоступные уголки земного шара!

Ассистент вручил белый конверт и отдельный лист бумаги доктору Пертиннету.

– Здесь полный отчет, доктор, – сказал он. – Мы проверили первоначальные анализы, как вы велели, но результаты все те же. Никаких поврежденных субстанций – однако определенно Phoenix dactylifera. И мы по-прежнему не можем найти кошку.

– Так найдите. Найдите ее!

Ассистент отступил, бормоча что-то несвязное, изобилующее словами «но» и «сэр».

– Это же экспериментальное животное, – распалялся тем временем Пертиннет. – Причем весьма и весьма ценное. Как можно было позволить кошке убежать и бродить по округе, словно…

– Вы все еще не сказали мне, чем я могу помочь.

Доктор сунул конверт вместе с листом в карман халата.

– Да-да, конечно. Но дело в том, что я и сам не знаю. Мисс Бадд упомянула ваше имя при Хэллоке, сказала ему, что именно его пример побудил вас заняться исследовательской деятельностью. Теперь он настаивает на встрече с вами. Говорит, что только вы в состоянии понять его и помочь. Навязчивая идея – обычное явление в данных обстоятельствах, однако следует учесть тот факт, что он никогда прежде не слышал вашего имени. Мисс Бадд сочла целесообразным выполнить его требование. Если вам удастся завоевать его доверие – кто знает, а вдруг он даст какую-то полезную информацию. Я не думаю, что эта встреча повредит Хэллоку, если только не спровоцирует у него чрезмерное возбуждение.

Они шли по длинному, тихому, стерильно чистому коридору. Наконец доктор Пертиннет остановился около гладкой двери.

– Поймите, – он дружески положил руку на плечо Рэнсома. – Поймите, мы не можем позволить себе никаких дружеских ухмылок и обмена репликами между вами и мисс Бадд в этой комнате. Это достаточно сложный случай, не говоря уже о том, что доктор Ризбаммер – мой предшественник по работе с этим пациентом – вдруг решил, что ему необходимо исчезнуть, и не оставил никаких записей. А теперь еще и кошка. Мы просто не можем допускать больше никаких глупостей. Только четкое научное исследование.

– Все понятно, док, – улыбнулся молодой человек. – Я сохраню все свои планы на Нилу в полной неприкосновенности до самого вечера. Ну ладно, ведите. Я весь превратился в слух и зрение, но сохраняю вполне трезвый ум.

Они вошли в просторную комнату – истинное воплощение больничного аскетизма: ширма, прикроватная тумбочка, маленький стул и просторная кровать. Ничего больше. Нила Бадд, опрятная, светловолосая и стерильно прекрасная в накрахмаленном белом одеянии, сидела на стуле и, зачерпывая понемногу из фарфоровой тарелки, аккуратно подносила ложку за ложкой к обветренному лицу.

Прервав свое занятие, она оглянулась на посетителей и бегло улыбнулась Рэнсому. Затем опустила ложку и поставила тарелку на тумбочку около маленькой шкатулочки, сделанной из неправдоподобно желтой слоновой кости. Женщина направилась к вошедшим, а мужчина, лежащий на кровати, с любопытством провожал ее взглядом больших, глубоко посаженных глаз. Он производил впечатление совершенно свободного человека, как будто туго затянутые вокруг его огромного тела простыни ровным счетом ничего не значили и не играли существенной роли.

– Я в точности последовала вашим указаниям относительно успокоительного, доктор, – прошептала Нила. – Он был совершенно послушен весь день, вовсе никаких проблем. Привет, Рэн.

– Привет. – Он сделал попытку быстро обнять ее, но она уклонилась и подошла к стоявшему возле кровати Хэллока доктору.

– Я привел к вам вашего старого почитателя, – пристально глядя на пациента, говорил врач. – Это Рэнсом Морроу. Вдохновленный вашими книгами, он избрал для себя профессию исследователя. И на следующей неделе отправляется в Уганду на поиски… поиски…

– Хамитской цивилизации эпохи палеолита в районе озера Альберт, – закончил Рэнсом, подходя к кровати. – Встреча с вами – большая честь для меня, сэр.

Уэллс У. Хэллок поднял голову и пристально всмотрелся в молодого человека. Его длинные, свободно спадающие – по моде мужчин старого доброго Запада – волосы больше не выглядели такими блестящими и черными, какими их привыкли видеть на тысячах фотографий, – они поседели, поредели и свисали по бокам спутанными прядями. Но глаза оставались гордыми.

– Для меня тоже честь – встретиться с вами, мистер Морроу, – наконец откликнулся он таким тихим и хриплым голосом, что Рэнсому пришлось склониться над кроватью, чтобы расслышать с трудом произносимые звуки. – Я слышал о вашей работе в Северной Африке и Эфиопии. Но доктор Партиннет абсолютно не прав, когда говорит, что исследователем вас сделали мои книги. Любопытство – вот что толкало вас – божественное, сатанинское любопытство, точно такое же, какое довело меня до нынешнего состояния. Ваше любопытство, мистер Морроу… может спасти меня. Слышите?! Оно может спасти меня! Только у вас должно быть оружие – винтовка, с которой охотятся на слона, пулемет, мачете, ручные гранаты…

– Хэллок! – резко вмешался психиатр. – Если вы будете продолжать в том же духе, я вынужден буду попросить мистера Морроу уйти. Ложитесь на спину и расслабьтесь. Вот так, так… расслабьтесь…

Исследователь уронил голову на подушку.

– Вы ведь отдали Плод на анализ, исследовали его? – внезапно спросил он.

Доктор Пертиннет явно смутился.

– Н-ну… Д-да. Мы это сделали. Однако, что удивительно, он не содержит ничего, что можно было бы назвать наркотиком. – Он положил конверт на шкатулку из слоновой кости и развернул лист бумаги, переданный ему ассистентом. – Конечно, учитывая его нынешнее высушенное состояние, трудно быть уверенным… Тем не менее оказывается, что это не что иное, как разновидность Phoenix dactylifera. Иными словами, финик. Обыкновенный, широко распространенный плод финиковой пальмы.

– Обыкновенный? Широко распространенный?..

Человек на кровати беззвучно рассмеялся, запрокинув голову.

– Вы называете Плод обыкновенным, широко распространенным фиником! А как в таком случае назвали бы вы врата ада, доктор, – калиткой, входной дверью? Вероятно, взглянув на них, вы бросили бы нечто вроде: «Да, этот заборчик явно требует побелки!» – Он на минуту закашлялся и продолжал тем же лихорадочным тоном: – А что произошло после того, как вы дали кусочек кошке? Кстати, вы еще не нашли кошку?

– Ну-у… знаете ли… в общем, нет. Откуда вы узнали, что мы давали кусочек кошке? – внезапно спросил доктор. – Она была здесь? Мы обыскали всю больницу. Сестра, вы видели кошку?

– Нет, доктор, – ответил за Нилу Хэллок. – Сестра не кошку видела. Зато ее видел я. К нынешнему моменту это невероятно испуганная маленькая кошка – если она еще жива. Видите ли, вы дали ей слишком большой кусок. Она не сумеет вернуться назад. А она еще не видела ничего действительно существенного, всего лишь двухглавую змею, части гигантской многоножки и…

Доктор наклонился над кроватью и сквозь толщу простыней крепко сжал плечо исследователя.

– Где кошка, Хэллок? – спросил он спокойным, ровным голосом. – Где вы ее видели в последний раз?

– Здесь, – прошептал лежащий на кровати человек. – Здесь. В собственной голове, в своем кошмарном сознании. Там, куда я ухожу, когда вы заставляете меня заснуть. Там, где я встречаю доктора Рисбаммера, согбенного и лопочущего что-то бессвязное. Только он больше не доктор Рисбаммер, а несчастное, лишенное разума, искалеченное существо, которое цепляется за меня в поисках защиты и умоляет меня не видеть кошмарных снов, потому что он устал убегать, потому что боится, что когда-нибудь упадет и его поймают.

– Безнадежен! – Доктор Пертиннет выпрямился. – И это исчезновение доктора Рисбаммера в высшей степени некстати. Мало того что мы не знаем, каков поставленный им диагноз, так еще вся эта история усиливает галлюцинации Хэллока, придает им, так сказать, материальную основу. – Он направился к двери. – Если бы только мы могли найти доктора Рисбаммера!

– Вы можете, черт бы вас побрал, вполне можете! – Хэллок напрягся под стягивающими его простынями. – Дайте ему шанс. Просто перестаньте тыкать в меня свои иголки, не давайте мне больше снотворного.

– Я ведь сказал вам, что уколов больше не будет, если вы сами не вынудите нас вновь прибегнуть к их помощи. Успокоительное на сегодняшний день вы уже получили, мисс Бадд положила его в бульон, которым вас накормила.

Облизывая пересохшие губы, Рэнсом подумал, что никогда в жизни не забыть ему исполненный ярости и ужаса взгляд Хэллока, выражение его расширенных глаз в этот момент.

– Глупец! Безумный, безумный, безумный глупец! – Он извивался на твердой кровати, как будто хотел просочиться сквозь нее. – Я умолял вас…

– Ну же, мистер Хэллок, – ласково успокаивала пациента Нила. – Вам действительно необходим сон.

– Сон! – Массивная голова упала на подушку. – Уходите отсюда! Убирайтесь прочь!

– Мисс Бадд, – позвал доктор, открывая дверь. – Можно вас на пару слов?

– Уже иду, доктор, – она дотронулась до руки Морроу, прежде чем выскользнуть из комнаты. – Я закончу дежурство через час, Рэн, побудь пока здесь и развлеки моего подопечного.

– Вы очень ее любите? – шепотом спросил Хэллок, провожая Нилу взглядом.

– Да.

– Она славная девочка. И хорошая медсестра. Но, мне кажется, ее не слишком радует перспектива ваших блужданий по Уганде и прочим неизведанным местам.

– Это верно, сэр. Она называет это затянувшимся переходным возрастом. – Морроу опустился на стул. Ему все еще трудно было отождествить находящуюся перед ним пусть героическую, но развалину с Уэллсом У. Хэллоком, о котором он читал, – язвительным, циничным, бесстрашным.

– Возможно, она ошибается. А может быть, и права. Среди нас есть и такие, кто старательно обходит стороной любые ужасы и опасности, кто подчиняется более простым и более важным заповедям своей веры. Но существуют, Морроу, и дураки-оптимисты, которые лезут туда, куда боятся ступить даже падшие ангелы. Люди, подобные вам и мне, – да сжалится над ними милосердный Боже!

Его голос звучал настолько хрипло, что ритмично шелестящие предложения трудно было расслышать. Рэнсом склонился к морщинистому лицу, обрамленному с трех сторон длинными белыми волосами.

– Прошу прощения, – старый исследователь издал булькающий смешок. – Мой голос действительно трудно расслышать. Видите ли, я… ну… я слишком много кричу.

Возникла краткая пауза – Хэллок тяжело дышал, беспокойно ерзая головой по подушке. Внизу, в холле, мерно пробили часы.

– Вы – исследователь, потому что в вас сидит любопытство, которое грызет вас изнутри день и ночь. Но насколько вы действительно любопытны, Рэнсом Морроу? Достаточно ли для того, чтобы добровольно отправиться в те земли, которые никогда не были обозначены на карте, в те места, координаты которых определить невозможно? В земли, наполненные существами, к сожалению, вполне узнаваемыми. И самый страшный ужас состоит в том, что их опознал и навсегда сохранил в памяти одаренный богатым воображением, безрассудно храбрый идиот! Достаточно ли у вас любопытства, чтобы отправиться туда ради жалкой развалины, которую только вы в силах спасти, прежде чем помощь добрых докторов и сочувствующих медсестер заставит несчастного полететь кувырком в пучину невыразимого? – Он что-то невнятно промычал, беззвучно кашлянул и улыбнулся. – Извините. Отставим в сторону все эти драматические эффекты. Скажите, достаточно ли вы любопытны для того, чтобы съесть слегка заплесневелый сушеный финик?

– Оттуда? – Морроу показал загоревшимся взглядом на белый конверт, лежавший на шкатулке из слоновой кости.

– Да. Оттуда. Это Плод, Морроу, Плод Древа. Только вам следует быть осторожным – вы не должны… как Ризбаммер… лишь немного… вкусить… – Глаза ученого закрылись, голос совсем ослабел. Внезапно глаза открылись вновь, и Хэллок зашептал так быстро, как будто каждое слово стоило ему многих лет жизни: – Должны помочь мне, Морроу… кожи… ружья… Каждый раз становится все хуже. Дурни дали… мне… успокоительное… Не могу… бороться… связан… но опасно близок… опасно… мне нужна помощь… как-нибудь… как-нибудь… – Веки его сомкнулись, и на этот раз дыхание постепенно замедлилось, стало ровным и спокойным.

Увидев, что мышцы лица ученого расслабились и выражение его заметно смягчилось, Рэнсом поднялся и на цыпочках подошел к тумбочке.

Шкатулка была хорошо известна любому, кто читал книги Хэллока. Подаренная буддийским ламой за оказанные услуги и в знак дружбы твердая желтая коробка когда-то служила вместилищем наиболее ценных и главных сокровищ каждой экспедиции. Некогда в ней лежал кусочек камня с Явы – самый ранний предмет, явно обработанный руками человека; о ее твердые углы бился крошечный примитивный паровой двигатель, собранный жрецами Древнего Египта. А что же там сейчас?

Морроу поднял конверт и сдвинул крышку шкатулки.

На кремового цвета дне лежала горсть каких-то высушенных предметов, по форме напоминавших оливки. Финики доктора Пертиннета! Рэнсом улыбнулся. Из-за стены доносился голос маленького доктора, занудным тоном дающего подробные инструкции Ниле, а также время от времени слышались ее ответные реплики, выражавшие согласие.

Он медленно потянулся к конверту, открыл его двумя пальцами и заглянул внутрь.

Опять финики! Нет, на этот раз только один. А еще точнее – то, что осталось от одного финика после многочисленных анализов.

Остаток черного порошка от измельченного ломкого плода запачкал нижний край конверта. Рэнсом бездумно сунул в него палец. Немного порошка забилось под ноготь. Он поднял руку и понюхал порошок.

Странно! Он почувствовал… головокружение?! Какой… какой теплый запах!

Рэнсом восстановил равновесие, ухватившись за тумбочку, взял щепотку порошка и поднес ее к носу. Подождал секунду, затем, пожав плечами, сделал глубокий вдох…

Огни погасли, а пол словно растворился.

Он падал, падал сквозь бескрайнее пространство и вечные сумерки. Страх окутал его, будто огромное одеяло. Рэнсом яростно заколотил руками в темноте и медленно перевернулся через голову. Он кувыркался и кувыркался, проваливаясь куда-то вниз… Все дальше и дальше вниз, в бездонную, казалось, голодную тьму. Вдруг с изумлением обнаружив, что кричит, он с трудом заставил себя закрыть рот.

Наконец Морроу почувствовал, что очутился на дне. Дне чего? И когда он приземлился? Молодой человек даже не ощутил толчка, а при такой скорости падения – кажется, тридцать два фута в секунду? – он непременно должен был переломать как минимум половину костей.

Рэнсом тщательно ощупал собственное тело: все в порядке. Но когда же все-таки завершилось его падение?

Морроу выпрямился, почувствовав под ногами твердую поверхность, и пристально всмотрелся в колеблющуюся, зыбкую тьму.

Что-то… что-то двигалось.

Из теней возник верблюд с длинным чешуйчатым хвостом, который заканчивался человеческой головой. Невероятное животное пробежало мимо исследователя. Рэнсом резко повернулся и успел увидеть, как тот опять исчез во тьме, причем улыбающаяся голова ритмично билась об его ноги.

– Б-р-р, – выдохнул Рэнсом Морроу.

Как будто в ответ справа послышался мелодичный плач. Он повернулся. Кошка! И ничего больше? Ни саблевидных зубов, ни розовых червей вместо волос? Нет, самая обыкновенная, ничем не выдающаяся кошка – снежно-белая, с крошечным черным пятном на спине.

Кошка лежала на животе – все четыре лапы, казалось, свело судорогой – и внимательно разглядывала человека.

– Мя-яу? – вопросительно произнесла она.

Рэнсом опустился на колени и щелкнул пальцами перед ее мордой.

– Эй, киса, – позвал он. – Иди сюда, кис-кис-кис.

Ярко-алая пасть льва в миниатюре угрожающе распахнулась. Кошка бросилась вперед и щелкнула зубами. Рэнсом отдернул руку и вскочил на ноги.

– Ты, безусловно, весьма подозрительное животное, – грустно произнес он, рассматривая кровоточившие пальцы. – Однако я тебя не виню… Что за черт?!

Раздавшийся вопль заставил Морроу подпрыгнуть от неожиданности. Ужасающие звуки вырывались явно из двух глоток, причем одна из них, без сомнения, принадлежала человеку.

Верблюд метался по заросшей куманикой поляне. Однако таковой она только казалась – вглядевшись внимательнее, Рэнсом понял, что пышные заросли, напоминавшие кудри, вовсе не были куманикой. Они крепко вцепились в несчастного верблюда и подтаскивали его к центру поляны, где виднелось более темное пятно – многоглазая голова. Это был невероятных размеров паук – точнее, скопление фантастически огромных пауков с единственной головой, окруженной неисчислимым количеством кошмарных паучьих лап.

Длинная шея верблюда напряглась, он оглушительно вопил от ужаса, в то время как на противоположном конце его туловища, выкрикивая какие-то почти узнаваемые слова, билась и царапалась о невероятные конечности жуткого членистоногого человеческая голова.

Рэнсом медленно попятился, медленно расстегивая пряжку кожаного ремня. Не бог весть какое оружие в нынешних обстоятельствах, но ему просто необходимо было держать что-то в руках!

Когда огромный слюнявый рот в центре откусил первый кусок от верблюда, зажегся голубоватый свет. Рэнсом оглянулся в поисках кошки.

Она терлась о тощие ноги старика, одетого в развевающиеся лохмотья когда-то белого лабораторного халата.

Старик с глупым видом прижал ладонь к щеке.

– В-вы н-не Хэллок, – пробормотал он.

– Нет, – откликнулся Рэнсом. – Но я не принадлежу и к числу жителей этого местечка. – Он сделал шаг к старику.

С выражением ужаса и отчаяния на лице старик отступил на несколько шагов. Затем повернулся и побежал. Кошка легкими прыжками помчалась следом, ее грациозные движения составляли разительный контраст его неровному, спотыкающемуся бегу.

Молодой человек выругался и бросился в погоню. Хотя свет стал гораздо ярче, очертания старика и кошки казались все более неотчетливыми. Через минуту они исчезли. Многоногий паук тоже растаял. Рэнсом остался один среди освещенной пустоты.

– И что теперь? – спросил он сам себя.

– Что значит – что теперь? – раздался голос Нилы. Он резко повернулся. Женщина склонилась над больничной подушкой, на которой покоилась голова спящего Хэллока.

Рэнсом вновь оказался в холодно-строгой белой комнате. Где-то в глубине коридора по-прежнему громко тикали часы.

– Где ты был? Ты же знаешь, что моих пациентов нельзя оставлять одних. Стоило нам на минуточку выйти за дверь, как тебе приспичило отправиться на экскурсию. Неужели нельзя хотя бы на время забыть о своем исследовательском зуде и проявить элементарную человеческую доброту к старому человеку? И кстати, как ты выбрался отсюда? Мы с доктором все это время стояли прямо у двери.

Молодой человек невольно напрягся. Шкатулка из слоновой кости по-прежнему стояла на маленькой тумбочке, рядом валялся конверт, из которого высыпалось немного порошка. Рэнсом поправил конверт и заметил, что все еще держит в руках ремень.

Он медленно надел его снова.

– Так, говоришь, меня не было в комнате, когда ты вернулась? – наконец спросил он. – Тогда где я был?

– В том-то и дело, эта дверь – единственный выход, окна зарешечены, а я заглядывала и под кровать, и за ширму. Куда ты запропастился?

Рэнсом мрачно улыбнулся.

– О, куда-то восточнее солнца и западнее луны. Изрядно забытое богом местечко. Доктор ушел?

– Да. Он заглянул убедиться, что Хэллок спит, не смог найти тебя и побрел в лабораторию. Рэн, – она подошла поближе, – ты выглядишь расстроенным. Я никогда не видела у тебя такого напряженного лица. Может, тебе лучше подождать меня внизу?

– Послушай, Нила. – Морроу остановился у двери и поднял правую руку, на которой отчетливо виднелись царапины. – Эта кошка… ну, та, которой Пертиннет скормил плод Хэллока. Та, что исчезла. Она была вся белая, с крошечным черным пятном у хвоста?

– Да. – Его потрясла внезапная бледность девушки. – Ты видел ее?

– Угу. Кажется. Вроде того.

Рэнсом вышел и спустился вниз.

Когда через полчаса к нему присоединилась Нила в аккуратном голубом сестринском халатике, он уже успел оставить большую часть сигарет из своей пачки в разных пепельницах, затягиваясь и тут же бросая их. Девушка испытующе заглянула в лицо молодому человеку, затем решительно сжала своей теплой и нежной ручкой его запястье.

– Пойдем, Рэн. Давай сбежим отсюда. Я хочу немного развлечься.

Они отправились в хороший ресторан, потом взяли билеты в ложу, чтобы посмотреть лучшую музыкальную комедию сезона, и наконец оказались на танцевальной площадке скупо освещенного ночного клуба.

– Ну и веселье, – заметила Нила, пока оркестранты в белых пиджаках, запинаясь, выдавали какую-то вкрадчивую мелодию. – Я чуть было не извинилась перед метрдотелем у входа за то, что привела с собой труп.

– Прости. Я просто сегодня не в форме, Нила. Может быть, пойдем домой?

Дойдя до дверей своего пансиона, девушка внезапно повернулась к нему.

– Ладно, Рэн. Итак, ты видел кошку. А Ризбаммера ты тоже видел?

Он широко расставил ноги, глубоко вздохнул.

– Как… Как выглядит Ризбаммер?

– Примерно той же комплекции, что и доктор Пертиннет. Старый, выглядит беспомощным, как будто он впал в детство и ему снова нужны мамины заботы. На кончике носа маленькое пятнышко от ожога кислотой.

Рэнсом моргнул и попытался припомнить. Был ли у старика маленький ожог на носу? Может, был, а может, и нет.

– Я не знаю. Действительно не знаю. Послушай, ты и доктор – вы и в самом деле верите в рассказ Хэллока! Вы ведь не думаете, что он безумен!

Нила задумчиво уставилась на свои изящные туфельки.

– Вообще-то, это строго конфиденциальная информация, Рэн, но тебе я скажу. Мы вынуждены до некоторой степени верить Хэллоку. Его разум, безусловно, травмирован – в этом-то мы уверены. Но в какой степени эта травма вызвана странными обстоятельствами… И существуют ли такие обстоятельства?.. Доктору Пертиннету приходится заботиться о своей научной репутации, и он не имеет права предать огласке сведения, если лишь на четверть уверен в их достоверности, – ему нужно тщательно проверить все факты. А тем временем мы обращаемся с Хэллоком как с обычным пациентом, скрывая свои подозрения и догадки от всех, даже от тебя. Мы подсознательно чувствуем, что частые исчезновения Хэллока могут объясняться и другими причинами…

– Исчезновения? Ты имеешь в виду, что он периодически пропадает из своей кровати?

Она кивнула.

– И появляется вновь через десять-пятнадцать минут, прямо в своей смирительной рубашке. Когда это случилось в первый раз, Дженни, ночная сестра, буквально в истерике металась по коридору. Доктор Пертиннет как-то успокоил ее и велел мне подежурить до утра. Подобное случалось дважды за время моего дежурства. Нам удалось скрыть загадочные исчезновения. Дженни теперь тоже относится к этому не столь драматично. Видишь ли, Хэллок исчезает только тогда, когда ему дают успокоительное. Во всех других случаях он лежит почти без движения и бормочет о своих финиках.

– Я знаю, – задумчиво протянул Рэнсом. – Это не они. Я хочу сказать, это не финики. Я чуть-чуть попробовал, вернее даже, всего лишь понюхал оставшийся. Именно поэтому я и попал туда… в общем, туда, где я был.

– Господи! Ну разве можно так, Рэн? Это просто безумие, очень опасное безумие! Мы не знаем наверняка, но доктор Ризбаммер, видимо, съел одну штучку. И он… мы ведь только хотели, чтобы ты получил от Хэллока какую-нибудь информацию, чтобы…

– Ага, нечто вроде голубя для приманки, научного провокатора, – прорычал он. – Этот талантливый старый чудак борется с чем-то катастрофически чуждым и кошмарным, напрягая жалкие остатки своих изрядно потраченных сил, а все, что вы можете сделать, это напичкать его успокоительным и понаблюдать, что еще он после этого выкинет. Ну уж нет. С этого момента я играю на стороне Хэллока. И если ему нужны винтовки и ножи, он их получит, хотя я еще не вполне понимаю…

– Но Рэн! Ты же все погубишь! Сперва мы думали, что этот Плод и в самом деле содержит нечто… но после того, как доктор Пертиннет отдал его на анализ, нам пришлось отказаться от этой линии исследования. И если ты дашь понять Хэллоку, что веришь ему, мы никогда не выясним, почему он исчезает и каковы причины его невроза. Неужели ты не понимаешь, о чем я говорю?

– Нет, не понимаю. Во-первых, вы можете хоть сто раз в день получать негативные результаты анализа, но совершенно ясно, что именно Плод каким-то образом провоцирует все эти странные ситуации. Вам с доктором Пертиннетом достаточно провести самый элементарный анализ, то есть последовать примеру Ризбаммера и попробовать Плод, чтобы убедиться в правоте моих слов. Ну да ладно, теперь, когда вы обратились ко мне, я из кожи вон вылезу, но помогу старику – еще не знаю, как именно, но действовать буду исходя из вполне реальной точки зрения, честно!

Она невесело рассмеялась.

– Реальной! Величайший романтик вдруг заговорил о реализме! И кто?! Рэнсом Морроу, который отправляется в своего рода африканские дома с привидениями только потому, что обычные занятия взрослых людей не приносят ему достаточно острых ощущений. Дон Кихот сражался с ветряными мельницами, а ты… ты их сам же и строишь!

– Послушай, Нила, нет никакой необходимости…

– Нет, есть! – яростно заявила она. – Ты постоянно порочишь единственную приемлемую для меня реальность – реальность науки, которая просто обязана проявлять скептицизм, если это пойдет на пользу дела. Возможно, в ходе своего безрассудного эксперимента ты и впрямь обнаружил нечто ценное, в то время как мы, ограничившись только химическим исследованием Плода, это проглядели. Я говорю, возможно. Но ты все равно остаешься дилетантом – в этом качестве мы тебя и пригласили, и тебе, право, не стоит мнить себя руководителем научных исследований. Причем ты даже хуже, чем обычный дилетант, потому что не умеешь держать себя в руках. Отныне ты не переступишь порога больницы и тебя не пустят к Хэллоку. Я расскажу о том, что ты видел, и передам твои соображения доктору, а уж он решит, что с этим делать. – Она помедлила, держась за ручку двери. – И я со своей стороны посмотрю, что смогу предпринять.

Рэнсом схватил ее за плечо.

– Что ты имеешь в виду? Что ты собралась делать?

Девушка резко стряхнула его руку.

– Еще не знаю. Но я – его медсестра, и это моя работа. Я сделаю то, что сочту лучшим для пациента.

Нила решительно отступила от Морроу, вошла в вестибюль и, так и не обернувшись, шагнула в лифт.

* * *

Белый свет уличного фонаря резко осветил его фигуру, отбрасывающую неуклюжую тень. Рэнсом прошел полквартала, разговаривая сам с собой, прежде чем сообразил остановить такси.

Это была самая неприятная ссора с Нилой из всех, когда-либо случавшихся прежде. Конечно, дело не только в Хэллоке и последнем поступке Рэнсома – она решительно возражала против его приближавшейся поездки в Уганду.

Но Хэллок! Бедный, бедный Хэллок. Он сделал неверный шаг, очутился в ловушке ночных кошмаров, внезапно ставших реальностью, и застрял там из-за нескольких растерянных, недоверчивых психиатров. И какие кошмары! Не те банальные сновидения, от которых вы просыпаетесь в непонятном страхе и поспешно зажигаете свет, но кошмары, наполненные невероятно отвратительными монстрами, вполне реально способными покалечить вас и даже убить.

А Ризбаммер? А кошка? По чьему приглашению они отправились в мир сумеречного ужаса? И остальные?.. Там непременно должны быть и другие рискнувшие попробовать Плод…

Рассветная прохлада уже вползла в окно спальни, когда Рэнсому Морроу наконец удалось заснуть. Он проспал допоздна без каких-либо сновидений и очнулся только потому, что его разбудил телефонный звонок.

– Морроу? Это доктор Пертиннет. Я из больницы. Э… мисс Бадд обсуждала с вами дела нашего пациента прошлым вечером? Не упоминала ли она о каких-нибудь особых планах, связанных с ним?

– Обсуждала дела пациента? – Рэнсом подавил могучий зевок. – О чем вы говорите?

– Ее нигде не могут найти. Такое случилось в первый раз. Она очень ответственная и добросовестная медсестра. Ночная сиделка сказала, что Нила заступила на дежурство утром, пока Хэллок еще спал под воздействием успокоительного. Я пришел часом позже и обнаружил, что больной уже проснулся, а мисс Бадд исчезла. Никаких признаков ее присутствия, только Хэллок все время твердит о недоеденном финике на полу…

В голове Рэнсома как будто что-то щелкнуло. Облако сна моментально рассеялось, мозг заработал в полную силу.

– Хэллок утверждает, что она съела Плод?!

– Д-д-а-а, – голос доктора звучал весьма неуверенно. – Он говорит, что, когда проснулся утром, она заинтересованно разглядывала Плод, и он убедил ее съесть этот финик. Он утверждает, что она съела столько, что теперь является постоянной частью его кошмаров, и только вы можете извлечь ее оттуда. Конечно, это все противоречит здравому смыслу, но поскольку я не могу ее нигде найти, и так как вы и она…

– Да! Ну, держитесь за свой стетоскоп – я сейчас буду у вас!

Рэнсом бросил трубку и моментально оделся.

Все плотно упакованное снаряжение для экспедиции в пустыню Африки находилось в соседней комнате. Морроу возблагодарил с десяток малых богов за то, что оказался самым молодым участником экспедиции и поэтому должен был тащить бóльшую часть оружия, предназначенного для использования в любых чрезвычайных ситуациях. Он вызвал по телефону такси, отобрал три неуклюжих тюка, обернутых в клеенку, и понес их вниз по лестнице.

Шофер помог затолкать тюки в машину. Его глаза округлились, когда он нащупал сквозь обертку дуло автомата и острые края коробок с патронами. Они стали еще круглее, когда Рэнсом, захлопнув дверцу, выкрикнул адрес больницы.

– В первый раз… – пробормотал он, усаживаясь за руль. – В первый раз вижу, чтобы несчастный случай сам доставлял себя туда, куда надо.

Доктор Пертиннет встретил его в коридоре и с ужасом уставился на тяжелые тюки.

– Господи, эт-то что?

– Пилюли и припарки, – пояснил Рэнсом. – Нитроглицериновые капли. Отличные сильнодействующие лекарства, которые как раз подойдут для того, что причиняет страдания Хэллоку. Я думаю, они могут излечить его. Эй, док, возьмите-ка вот это. Сверток слишком объемистый и все время вываливается у меня из рук.

Он вломился в палату старого исследователя, доктор, протестуя, тащился сзади. Потная медсестра преградила дорогу к кровати.

– Тихо, девочка. Уходи прочь. Отвали. Это работа для мужчин. Пойди поухаживай за каким-нибудь малышом.

Он решительно отодвинул женщину с дороги, и та, вздернув нос и пожав плечами, вышла из комнаты, повинуясь сигналу доктора.

Рэнсом опустился на колени и принялся сдирать обертку с оружия. Затем поднял глаза на улыбающегося Хэллока.

– Я готов. Командуйте.

– Хорошо, – раздался шепот старика. – Я прошу прощения, что я вынужден был уговорить мисс Бадд предпринять опасные действия, мой мальчик, но я начинаю отчаиваться. Я теперь провожу все больше и больше времени во сне и все больше и больше рискую никогда не вернуться. Я рассчитывал на то, что вы будете действовать немедленно, так что медсестре не придется долго пробыть там одной, но, клянусь, я вовсе не побуждал ее съесть так много Плода. Клянусь, я хотел, чтобы она вернулась.

– Что сделано – то сделано. Доктор, дайте ему снотворного. Да не смотрите на меня так – дайте ему снотворного!

Пока доктор откидывал одеяло и протирал тампоном руку Хэллока, Морроу спросил:

– Что я должен сделать, чтобы вернуть Нилу? И доктора Ризбаммера?

– Я скажу вам; я буду с вами… там. Мы должны убить мать – Мать – Родоначальницу Кошмаров и Ужасов. У вас есть оружие?

– Все, кроме портативной водородной бомбы. Ружье – мощный винчестер, пулемет, два мачете и связка ручных гранат. Справимся?

Старый исследователь лег на спину и уставился в потолок.

– Чудесно! Если бы тогда, много лет назад, у меня хватило здравого смысла… Ничего этого не случилось бы. Я бы никогда не впал в беспомощное состояние, не оказался бы во власти кошмаров.

Его голос постепенно превращался в едва различимый шепот, под воздействием снотворного мысли путались и устремлялись куда-то вдаль.

– В Месопотамии, далеко на юг от Динры, где пустыня приводит к разбитой скале, которая выглядит как ледяной валун, оставшийся после сотворения мира… Никто из местных проводников не пойдет туда, хотя существует легенда, что Эдемский сад и эти неслыханные сокровища… Сокровища! Там нет ничего, кроме дерева… Вы пробираетесь между острейшими скалами… и там и растет это дерево…

– Это дерево? – не выдержал доктор, прерывая затянувшуюся паузу.

– Древо Познания Добра и Зла, – тихо сказал Хэллок, не отводя взгляда от потолка. – Не так, как это было в Библии… Хотя какой-то предок человека, должно быть, действительно съел его плод… Оно растет в глубокой скалистой расщелине, куда не проникают лучи солнца и где не течет вода… И все-таки оно процветает… Его вершина представляет собой величественную корону листьев в форме перьев – пурпурных, красных и золотых – и Плод… десятки видов плодов, больше половины из них нельзя распознать, и все на одном дереве… Это дерево, оно не с нашей Земли, однако кто знает, какие существа поедали его плоды в прошлом и какой Плод был съеден волосатым Адамом и его Евой. Я не мог этого знать… Помоги мне, Боже…

Речь старика прервалась. Доктор Пертиннет приблизился на цыпочках, чтобы посмотреть, заснул ли он. Вдруг шепот послышался снова. Старый исследователь широко раскрыл глаза, облизал пересохшие губы.

– Я не мог знать… И мне было наплевать… Я сорвал финики с вершины, потому что их я узнал, и подумал, что со мной-то ничего не случится… решил, что уж я-то уцелею!.. Откуда я мог знать, какой плод уже попробовал человек… и тогда это началось!.. Я жил в собственных снах, снах моего прошлого… Но только на минуту… это было приятно… затем… Когда я дал немножко погонщику верблюдов, и он ушел в сон… Затем я увидел Мать-Родоначальницу и то, что она посылала в мое сознание… Я не мог знать, какой плод уже был съеден человеком… Я не знал… какими людьми мы могли стать… какими людьми мы стали бы, будь тогда съеден иной плод… если бы тот, что я сорвал, был съеден раньше… раса, живущая в моих снах… странные возможности… что съели некоторые расы… динозавр, щиплющий плоды на верхушке… чудовища из всех геологических периодов, поедающие его… откуда мне было знать, который… какой плод…

Несчастный спал.

– Вот это да! – присвистнул Морроу, бросив быстрый взгляд на доктора. Тот нервно облизывал губы и не отрываясь смотрел на старого ученого.

– Идете со мной?

Доктор вздрогнул.

– Куда? Как?

– В безумие Хэллока или в его разум. Это сейчас одно и то же. Хотите со мной? Мне понадобится оруженосец.

– Послушайте, Морроу! Я и так стоял тут и позволял этой глупости…

– Это не глупость, – перебил его Морроу. – Вам давно уже следовало понять. Вы не можете найти Нилу, а я смогу. Вы не можете установить причину исчезновения Хэллока, а я могу. Вы не решаетесь попробовать хоть чуточку этого плода, который ваша лаборатория считает химически чистым, тогда как я…

– Ну хорошо. Хорошо. Я признаю, что ситуация оборачивается неожиданной стороной…

– Самое сдержанное высказывание тысячелетия. Теперь наденьте этот пояс с гранатами и возьмите коробки с патронами. Поглядите, удастся ли вам сунуть под правую руку это мачете… Вот та-ак… Я понесу ружье и другое мачете.

Морроу вытащил из шкатулки слоновой кости два финика и улыбнулся доктору, согнувшемуся под тяжестью снаряжения.

– Откуда вы знаете, – пробурчал старик, – что, отправляясь неизвестно куда, мы сможем прибыть туда со всем – со всем этим чертовым арсеналом?

– Не знаю. Я только предполагаю, основываясь на инструкциях Хэллока и исходя из того факта, что свой прошлый визит туда я нанес, не расставаясь с вещами. Ну, ешьте финик. Давайте, берите его!

Психиатр взял плод, с сомнением повертел его в руках и наконец, следуя примеру Рэнсома Морроу, сунул его в рот.

– Ммм, неплохо, – пробормотал он. – Вкус у него…

Они падали. Вниз и вниз, сужающимися кругами. Вокруг них – только странно перемещающаяся темнота. Морроу ощутил давящий страх, панику, желание с криком убежать без оглядки.

– …Точно такой, как у фруктового кекса, когда больничная повариха в хорошем настроении, – продолжал говорить доктор. Его голос звучал совершенно спокойно, с легкой ноткой удивления. – Интересно, что это начинается с ощущения падения. Я думаю, наиболее разумное объяснение подобному факту может быть…

Полет завершился. Опять не осталось никаких воспоминаний о самом моменте приземления. Доктор поднялся и стряхнул несуществующую пыль с белого больничного халата. Затем близоруко огляделся и продолжил:

– Самое разумное объяснение этому можно найти у Фрейда. Не у того Фрейда, чьи умственные способности явно стали приходить в упадок, но у более раннего – ученого с невероятно острым умом.

Рэнсом Морроу потряс головой и начал снимать с доктора оружие.

– Док, – сказал он. – Вы просто чудо, у вас совсем нет нервов.

– А? Возможно. Так вот, к вопросу об ощущении падения. Фрейд объяснил бы его… – Он обернулся и увидел старика в изодранном халате, который испуганно смотрел на пришельцев. – Ризбаммер! Ризбаммер! Так вот куда вы делись! Где ваши записи, дружище?

– Мои… записи?

– Ну да, ваши записи по поводу случая Хэллока. Ну же, вспоминайте, они нам просто необходимы. Это непростительно – исчезнуть и не оставить никаких указаний для больничного персонала. Я трижды перерыл все папки и дважды обшарил ваш кабинет. Куда вы их засунули?

Его собеседник провел рукой по редким волосам.

– Мои записи. А вы… вы не посмотрели в коробке от сигар? Мне почему-то кажется… Я… я думаю, что оставил их в коробке от сигар. Я… я прошу прощения за доставленные неприятности.

– Ну, ничего страшного, – великодушно отозвался Пертиннет. – Раз так, мы сможем найти их и вложить в нужные папки.

Медики отошли в сторону и негромко заговорили между собой, как это делают психиатры всего мира у постели больного. У Ризбаммера на самом деле имелось на носу пятнышко от ожога.

– Небольшая медицинская конференция в подсознании Хэллока, – пробормотал Рэнсом. Он закончил заряжать ружье и выпрямился.

– Нила! – позвал он. – Эй, Нила!

Молодого человека удивила та скорость, с которой пришел ответ на его зов. Рыдающая фигурка в белом вылетела из темноты и бросилась ему на грудь. Морроу обнял ее и принялся утешать поцелуями.

– Ты не ранена? – в голосе Морроу явственно слышалась тревога.

– Нет, я не ранена. Но это место – это ужасное, жуткое место! – Она перестала всхлипывать и пригладила волосы. – Я, должно быть, выгляжу… ох, так же ужасно, как Ризбаммер. Когда бедняга в первый раз увидел меня, то убежал прочь, но кошка вела себя дружелюбно, и он через некоторое время тоже успокоился. Ризбаммер был в совершенно отчаянном состоянии, когда я сюда попала. Удивительно, но даже краткий человеческий разговор просто чудеса творит!

– Ну, ты же не просто человек, – заверил ее Морроу. Он бросил взгляд поверх ее головы и остолбенел. Этот топи – тропический шлем из пальмовой сердцевины… эти шорты… эти развевающиеся черные волосы… Перед ними, несомненно, стоял Уэллс У. Хэллок, но такой, каким он был пятнадцать, нет, даже двадцать лет назад. Кошка с любовью терлась о его шерстяные носки цвета хаки.

– Какая живописная сцена! – произнес Хэллок звучным молодым голосом. – Пертиннет и Ризбаммер держат совет; Бадд и Морроу держат в объятиях друг друга. Все снаряжение доставлено? – Он резко шагнул вперед.

Пока два доктора нерешительно приближались, он выбрал мачете и зарядил автомат. Затем привесил к поясу пару гранат.

– Вы не возражаете, если я возьму пистолет-пулемет? Я лучше, чем вы, знаю уязвимые места. Предоставим докторам нести амуницию.

Хэллок двинулся в колеблющуюся тьму, Морроу поспешил следом.

– Куда мы идем? Я не хочу брать Нилу туда, где опасно.

– Ну, местоположение постоянно меняется, но мы скоро туда доберемся. И не беспокойтесь о Ниле, ей безопаснее быть с вами. Кстати, вы оба, равно как и Пертиннет с Ризбаммером, застряли здесь: вы съели слишком много Плода. Ваша единственная надежда – уничтожить Мать-Родоначальницу. С моей точки зрения, после ее гибели весь этот кошмар рассеется. Я не знаю, достаточно ли у нас снаряжения, чтобы справиться с ней, но если недостаточно… – Он содрогнулся.

Нила шла прямо за ними, со страхом поглядывая на уродливых чудовищ, скользивших мимо них в темноте. Доктора, с трудом тащившие тяжелые ящики с боеприпасами, замыкали процессию. Кошка брела сбоку от маленькой группы и старалась держаться как можно ближе к людям.

– Каким образом вам удается сохранять молодость? – спросил Морроу.

– Не знаю. Это одна из до сих пор не решенных мною загадок: я остаюсь в том же возрасте, в каком был, когда впервые попробовал Плод. Еще одна таинственная закономерность: любой, кто съедает Плод, почему-то попадает в мой сон, а не в свой собственный. Возможно, потому, что я оказался первым, кто его отведал, и он был тогда свежим, только что сорванным. Удобно, однако, оставаться молодым, и я часто думал, что, если бы не все эти ужасы, разгуливающие тут… Ну, вот вам и здрас-с-сте!

Из серой тени к ним опускалась крошечная красная голова на гибкой шее. На голове виднелись три глаза и что-то вроде хобота вместо рта. Другой конец гибкой, как стебель, шеи уходил во вздувающуюся красную массу, растянувшуюся ярдов на десять.

Когда голова лениво поползла вниз, Рэнсом выстрелил прямо в центральный глаз. Он услышал, как Хэллок выпустил пулеметную очередь, и голова, отделенная от тела, упала и сразу же растворилась в алой жидкости. Почти немедленно на тонкой извивающейся шее начала образовываться новая голова.

– Стреляйте в тело – вон туда! – заорал Хэллок.

Рэнсом вытащил из-за пояса гранату, зубами выдернул чеку и метнул ее в туловище твари. Затем…

– Ложись! – завопил он.

Все упали на землю, а жуткий взрыв разнес над их головами осколки стали и ошметки красной пульсирующей плоти. Когда они поднялись, чудовища не было.

– Вы болван! – в ярости кричал Хэллок. – Дурак с безумными глазами, который только и думает, что палит без разбору куда попало! Потратить гранату на такую тварь, когда мы вполне могли прикончить ее просто патронами. Нам понадобятся все наши гранаты для Матери-Родоначальницы. – Он угрюмо подсчитал оставшиеся гранаты. – Всего пять. Придется обойтись ими.

– Разве это не была Мать-Родоначальница? – спросил Морроу. Он все еще нетвердо стоял на ногах, но крепко обнимал одной рукой Нилу, пытаясь успокоить девушку.

– Это? Мать-Родоначальница? Господи, да это всего лишь был один из ее несущественных отпрысков – часть кошмара, который привиделся мне десять лет назад в Тунисе. Когда вы увидите Мать-Родоначальницу, вы ее наверняка узнаете!

– Как?

– Увидите – сразу поймете! Пошли.

Нила вцепилась в плечо Рэнсома.

– Если мы встретим одного из более крупных детишек этой мамочки, я хочу быть как можно ближе к тебе, Рэн, – прошептала она.

– Крепись, – отозвался Морроу. – Я и сам рад бы удрать без оглядки, но нам придется собраться с духом. – Он решительно двинулся за Хэллоком.

За спиной слышалось сопение докторов, тащивших тяжелую амуницию.

– Вы заметили странное проявление красного цвета в этом монстре, Ризбаммер? – говорил доктор Пертиннет. – Помните, что пишет Пискудберри о появлениях красного в снах психически нестабильных пациентов?

– Вы имеете в виду работу Пискудберри «О мнимом гипнотизме» или его монографию «О спектральных цветах и подсознании»?

– Ну конечно монографию! О чем вы только думаете, Ризбаммер? Что еще я мог иметь в виду, кроме монографии? Так вот, согласно теории Пискудберри…

Их голоса стали тихими и профессионально доверительными. Рэнсом и Нила улыбнулись друг другу. Тот факт, что впереди шел именно Хэллок, придавал им уверенности.

Количество отвратительных тварей вокруг, кажется, возросло, но ни одна из них вроде бы не собиралась нападать. Они миновали сотни фантастических лиц, с которых на путников пялились тысячи безумных глаз. Запах, который они ощущали последние несколько минут, внезапно стал сильнее и теперь достоин был только одного названия – вонь.

– Однако, – заметил Рэнсом. – Так должен пахнуть, пожалуй, прапрадедушка всех вонючек. Как будто вся грязь и тухлятина сконцентрированы в одном месте.

Свет разгорался все ярче, пока видимость не стала почти совершенной.

Дрожавшая от напряжения кошка бежала впереди. Она остановилась, посмотрела вперед и выгнула спину горбом. Дикое, полное ненависти шипение вырвалось из ее пасти. Затем животное стало медленно отступать, пока не уперлось в ноги Хэллока. Кошка проворно скользнула между ними и затаилась.

Хэллок остановился и посмотрел вперед.

– Вот она, – произнес он тихим испуганным голосом. – Мать-Родоначальница. Заряжайте оружие и готовьтесь.

Двое мужчин проверили свое оружие, убедились, что гранаты легко вынимаются из-за пояса и ни за что не зацепятся. Затем заткнули за ремни мачете. Нила помогла им прикрепить обоймы.

– Ты стой здесь, – прошептал Рэнсом. Он повернулся к докторам, в тоскливой беспомощности застывшим рядом. – Позаботьтесь о ней. – С этими словами молодой человек отдал Пертиннету одну из своих гранат и направился к Хэллоку, с глубоким вздохом расправлявшему плечи.

– Сумерки богов, – сказал Хэллок. – Последняя решающая битва.

Они осторожно, шаг за шагом, двинулись вперед, нащупывая твердую почву под ногами. Кошка кралась рядом, почти касаясь брюхом земли.

Все более мощные и плотные волны зловония накатывали на них, затрудняя дыхание. Рэнсом вцепился в ложе своего винчестера, отчаянно пытаясь разглядеть то, что ждало их впереди.

И вот наконец их глазам предстало… Что?

Перед ними на много миль в длину и в ширину расстилался огромный ковер живой плоти, лежащий в колыбели собственной слизи. Огромная протяженность плоской, волнообразно колеблющейся материи – зеленой, желтой и нездорово-оранжевой. Время от времени какое-нибудь чудовище приближалось к краю органического ковра и отплывало прочь. Затем, прямо на глазах потрясенных ученых, оно принялось плодиться.

В густой липкой слизи вздымалось и колыхалось нечто, а исходивший от него запах невозможно было описать. Затем Рэнсом разглядел, что поверхность материи не всюду оставалась одинаковой: на ней через равные промежутки судорожно открывались и закрывались чудовищные рты.

Хэллок бросился вперед, и Рэнсом, облизнув губы, которые почему-то стали словно сухой картон, двинулся за ним. Морроу понимал, что им нужно действовать не торопясь, подкрадываться осторожно и что стрелять можно только тогда, когда они будут знать наверняка, куда следует целиться, чтобы нанести сокрушительный удар. Однако представший его глазам кошмар и явственно читавшийся на лице Хэллока ужас лишили Рэнсома способности трезво рассуждать и заставили очертя голову броситься вперед.

Хэллок остановился у кромки слизи и стал снимать с пояса гранаты. Он выдергивал чеку и по большой дуге одну за другой швырял гранаты в монстра. Загремели взрывы, и куски ужасной плоти полетели в разные стороны.

Хэллок упал на колени и, выкрикивая проклятия и смеясь одновременно, обрушил на ковер из живой материи целый град пуль.

В ответ раздался вопль десяти тысяч глоток.

Огромная волна пробежала по всему одеялу плоти, от рта к рту. И вдруг дальняя сторона ковра вздыбилась, поднимаясь все выше и выше, – чудовище восставало из слизи!

Рэнсом поспешно швырнул гранату – один из ртов мгновенно превратился в истекавшую слизью дыру. Мгновенно оказавшись рядом с Хэллоком, молодой человек стал палить в поднимавшееся чудовище.

Эти рты – нет, это не только рты, это фрагменты отдельных лиц с различимыми глазами и носами – жуткие алые пасти и кошмарные физиономии… Рэнсом мучительно пытался сообразить, что же они ему напоминают…

– Стреляй в тот бугор… в центре… – выдохнул Хэллок. – Похоже, это жизненно важное место!

Рэнсом выстрелил прямо в пульсирующую алую кляксу точно в центре чудовища. Срикошетило! Броня! Морроу выдернул чеку последней гранаты. Их обдало слизью. Он швырнул гранату, но та взорвалась далеко от красного пятна.

Они хором чертыхнулись и попятились, не переставая стрелять. Монстр, колыхаясь, двигался вперед, открытые пасти на гребне волны приближались.

Рэнсом вспомнил о гранате, которую отдал Пертиннету, и помчался назад, к тому месту, где оставил Нилу и докторов. На бегу уронив винчестер, он не стал останавливаться, чтобы поднять его.

Нила уставилась на кошмарную тварь, которая, перекатываясь, надвигалась на них.

– Рэн, о, Рэн, – простонала она.

Пертиннет рассматривал гранату, задумчиво вертя ее в руках.

– Странное устройство, – заключил он. – Полное отсутствие спускового механизма. Судя по всему, простота была одним из основных факторов…

Рэнсом выхватил у него из рук гранату и резко повернулся. Хэллок теперь стрелял прямо вверх, но веер пуль приносил не больше результата, чем если бы это были комочки жеваной бумаги. Когда закончились патроны – или заклинило спуск? – он отбросил ружье в сторону и выдернул из-за пояса мачете.

– Назад, Хэллок, – крикнул Рэнсом. – Назад!

Но ученый, казалось, не слышал его и продолжал брести по щиколотку в слизи.

Рэнсом выдернул чеку, прицелился и метнул гранату прямо в красное пятно. Алая опухоль словно вывернулась наизнанку. Вновь раздался слаженный вопль множества голосов, и чудовище стало поспешно скручиваться, однако Хэллок наступил на него и отчаянно взмахнул мачете.

Он принялся кромсать тварь, в стороны полетели огромные куски, но тут кромка жуткой материи изогнулась внутрь и унесла с собой несчастного, вопящего от ужасающей боли, а потом швырнула его прямо в агонизирующие рты.

Мир раскололся. Миллионы разрозненных музыкальных тарелок оглушительно грохнули друг о друга. Вокруг посыпались огромные шматы чего-то серого.

Чувствуя, что падает, Рэнсом уцепился за Нилу. Их крутило и швыряло в рассеивающемся мраке. Со всех сторон он видел фрагменты раздутых зеленых тел, плавающих в спирально поднимающихся испарениях, красные и фиолетовые участки изгибались в пустоте. Пертиннет и Ризбаммер, тоже вцепившись друг в друга, медленно плыли вниз неподалеку.

Нила прижалась к Рэнсому теплым дрожащим телом.

– Эти лица, – простонала она. – Эти лица! Ты видишь, чьи они? Хэллока! Ужасно! Жуткий, невероятный кошмар!

Теперь Рэнсом это понял – они действительно принадлежали Хэллоку. Десять тысяч дьявольски гротескных карикатур – все лица Матери-Родоначальницы – были не чем иным, как лицом Уэллса У. Хэллока. И в тот последний момент, наступив на монстра, Хэллок, должно быть, понял это!

Они остановились среди слепящей белизны и закрыли глаза, терзаемые невыносимым светом, а когда осторожно открыли их снова, сияние потускнело и, поначалу неотчетливо, затем все яснее и яснее, постепенно приобретая четкие очертания реальности, начала проявляться окружающая обстановка.

И наконец… Никаких уродливых форм, никаких искаженных видений – они снова были в больничной палате, все четверо. Рэнсом и Нила все еще дрожали от волнения. Доктор Пертиннет осторожно прикрыл одеялом окровавленное месиво на постели.

– Я… Я принесу нам всем успокоительное, – наконец произнес он. Ризбаммер вышел вслед за ним.

– Вечно доктор Пертиннет носится со своим успокоительным! – истерически всхлипнула Нила.

Рэнсом подошел к тумбочке и поднял маленькую шкатулку из слоновой кости.

– Может, это и противоречит интересам науки, Нила, но, я думаю, нам следует уничтожить то, что здесь осталось.

Девушка выхватила у него шкатулку.

– Безусловно, – согласилась она. – Я брошу это в больничный мусоросжигатель. Фиников с меня хватит до конца моих дней. Но знаешь, я готова обойтись рисом.

– Договорились, – улыбнулся он. – Если кому-то это интересно, некто по имени Рэнсом Морроу по горло сыт приключениями – ему хватит до старости и будет что рассказать внукам!

Нила неуверенной походкой направилась к двери. Минуту спустя Рэнсом услышал, как открылась дверца мусоросжигателя. Он закурил и улыбнулся кошке. Вот кому явно повезло – ведь она не обладает человеческой памятью.

И вдруг улыбка исчезла с его лица. Потому что кошка держала в зубах что-то круглое и черное. И это была не мышь.

Вирус Рикардо

Грэфф Дингл флегматично рассматривал желтое пятно, расплывавшееся по руке вокруг нанесенной кинжалом раны. Он ощутил поначалу едва уловимый жасминовый запах болезни и поднял глаза туда, где солнце безуспешно пыталось пробиться сквозь плотную массу грязновато-серых облаков и разносимые ветром потоки дождя.

Дингл мрачно пнул тело гангстера из Хитвейва, того самого, остававшегося позади, в засаде, и обугленный труп с легким шорохом сполз в грязь.

– Увидимся примерно через пять с половиной часов, парень. Выстрел твоего электробластера не попал в цель, зато превратил в месиво мою антисептическую сумку. Так что последний удар ножом и вправду оказался весьма существенным.

На лице Грэффа, потемневшем за долгие годы, проведенные под чудовищным солнцем, появилась мрачная ухмылка. Он прекрасно понимал, что свалял дурака – разве можно было склоняться над врагом, не убедившись предварительно, что тот зажарен до хрустящей корочки?

Но ему в любом случае требовалось тщательно обследовать одежду человека в поисках хоть какого-то ключа к исчезновению Греты и доктора Бергенсона и – что еще важнее – невероятной ценности груза лободина, который они везли с Земли.

«Итак, мне предстоит сполна расплатиться за спешку, – подумал он. – Впрочем, в джунглях Венеры только так всегда и бывает».

Вирус Рикардо безжалостно стремителен: через шесть часов после появления на открытой ране его светло-шафранового цвета глобул вы мертвы. И никакие хирургические операции, никакие отчаянные попытки дренирования раны не могут спасти вас, уж это-то Грэфф знал наверняка. Его родители, братья и сестры составили лишь малую толику тех, кто погиб в Нью-Каламазу из-за слишком поздно замеченных порезов или царапин, когда проводить дезинфекцию было уже бесполезно. Вирус расправился более чем с тремя поколениями венерианских колонистов, включая самого Вилфредо Рикардо, который первым неуверенно ступил на болотистую планету. А он всего-то слегка ободрал кожу на руке о новый флагшток.

До чего же противно погибнуть от мерзкой плесени, так и не узнав, что случилось с Бергенсонами. Не то чтобы у него все еще имелся личный интерес, поскольку Грета вряд ли выйдет замуж за покойника, когда может выбрать любого из сотни полных жизни, изголодавшихся по женщинам пионеров. Но ее отец был единственным доктором в крохотной колонии. А потеря лободина означала, что вирус Рикардо загонит в топкие могилы еще большее число колонистов Нью-Каламазу.

Крохотное пятнышко в небе стремительно увеличивалось в размерах. Грэфф невольно шарахнулся в тень гигантского розового куста – обострившиеся за долгие годы инстинкты брали свое.

Летающий ящер, собственной персоной. Да еще дружелюбно настроенный?

Птеродактиль легко приземлился на ветку возвышавшегося напротив папоротника. Его нелепый кожистый лоб сморщился при виде человека. Грэфф заметил, что тварь опустилась вне пределов досягаемости его электробластера. Разумный и, вне сомнения, необычайно бесстрашный экземпляр, если отважился сесть так близко от человека.

В любое другое время Грэфф был бы заинтригован возможностью завести дружбу с разумной крылатой рептилией, которая выучила язык людей и, по вполне понятным причинам, избегала пускать в ход результаты своего труда. Однако сейчас его голова была забита совершенно другими вопросами.

Например, реальностью мучительной смерти спустя всего несколько часов.

Огромные полотнища, похожие на крылья летучей мыши, перестали шуршать, и Грэфф резко поднял глаза.

Широкий выпуклый лоб ящера еще больше сморщился. Его чудовищный клюв несколько раз беззвучно раскрылся и закрылся. Существо прочистило горло.

– Город?

Следовательно, он тоже принадлежал к определенной цивилизации. Что подвигло это существо покинуть общинное гнездо в Сан-Маунтинз? Ящеры избегали людей более пятидесяти лет. Грэффу, добывавшему мясо для колонистов, не раз случалось шарахаться от стаи птеродактилей, круживших над головой и осыпавших его проклятиями на трех языках первых колонистов.

– Город? – уже настойчивее прозвучал тот же вопрос. – Хитвейв или Нью-Каламазу?

– Нью-Каламазу.

Существо с явным облегчением кивнуло треугольной головой.

– Так я и думал. Ты желаешь знаний, который из мужчин Хитвейва увел мужчину и девушку с коравля?

Грэфф напрягся всем телом.

– Да! Ты знаешь?

Новый кивок.

– Это я знаю. Зовут Фувина.

– Фувина? – повторил охотник, нахмурившись. Он знал по именам большинство отчаянных парней из Хитвейва, некоторые из которых были политическими преступниками, сбежавшими с Земли. Прочие прежде жили в его городе, но покинули его в поисках более легкой жизни, устав от постоянной борьбы с болотистой почвой и хищными джунглями.

Но он не мог припомнить никакого Фувины. Возможно, вновь прибывший или одна из мелких сошек, недавно пробивших себе дорогу на вершину кровавого общества Хитвейва убийствами и грабежами. Фувина? Фу…

Ну конечно! Недостаточно гибкий клюв птеродактиля был плохо приспособлен к губным согласным, типа «п» или «б», и трансформировал их в «ф» или «в». Пубина! Макс Пубина в большой спешке покинул Нью-Каламазу три года назад, после того как поссорился с каким-то фермером из-за границ и перерезал тому горло. Совершая налеты на живущие особняком семьи с контрабандными перевозками на Землю запрещенных на Венере наркотиков, он стал в некотором роде силой.

– Ты имеешь в виду Пубину?

– Я так и сказал. Он и другие люди заврали мужчину и девушку с невесного коравля и фоместили их на совственный коравль. Еще взяли вольшую зеленую вутылку. Оставили одного мужчину из Хитвейва здесь, сфрятавшегося. Затем улетели туда на своем коравле, – фантастически огромное мясистое крыло указало на юг. – За ними фоследовал я. Где мужчины из Хитвейва остановились, я видел. Затем я вернулся назад.

Ящер сделал огромный глоток воздуха, чтобы восстановить дыхание после столь длинной речи, и встряхнулся. Огромный папоротник сочувственно содрогнулся.

Грэфф выступил из-под куста и пристально взглянул на нежданного союзника.

– Спасибо. Но я не понимаю, при чем здесь ты.

Зубастый клюв, размером примерно с половину человека, неуверенно раскрылся.

– Фотому что, – тихим голосом объяснил птероящер. – Мужчины из Хитвейва заврали мою фодругу феред тем, как нафасть на невесный коравль из Нью-Каламазу. Ее фосадили в клетку, чтовы отвезти на Землю. Здесь я ничего не могу фоделать сам. Но я следил за ними, ища спосов сфасти ее.

– И ты решил, что, если ты поможешь мне найти моих друзей, я помогу тебе спасти твою подругу от циркового шоу на Земле? Ладно, так я и сделаю, если…

Большое, сложное «если», в котором столько же завитков, сколько в плотоядном плюще. Если он проживет достаточно долго и успеет добраться до укрытого в джунглях логова Пубины… Если при этом он останется в здравом уме – последний час воздействия вируса Рикардо на организм всегда крайне мучителен – и будет в состоянии сделать что-либо конструктивное… Если человек, над головой которого летит птеродактиль, указывающий ему дорогу, сумеет пробиться сквозь абсолютно неисследованный участок болота и сохранит к концу пути достаточно сил, дабы забрать приз века у самого серьезного сборища головорезов на этой суровой планете…

Грэфф сжал кулак, потому что в левой руке начались судороги. Вскоре они распространятся по всему телу и в конце концов, примерно через пять часов, завершатся роковыми конвульсиями. Если однорукий человек, в распоряжении которого имеется один-единственный портативный электробластер, сможет преодолеть все преграды…

Неожиданно он громко выругался, осознав, что сжимает в руке оружие с того самого момента, как нанес грабителю из Хитвейва завершающий удар. Это случилось уже после удара кинжалом, после того как выстрел превратил антисептическую сумку в мешанину расплавленных склянок и обуглившейся материи, лишив его возможности немедленно воспользоваться десятком разных антисептических растворов.

Но сейчас! Он тревожно осмотрел сверкающие металлические пружинки. Возможно, все еще действует. Вполне возможно. Грэфф с бесконечными предосторожностями убрал бластер в кобуру и склонился над почерневшим телом, уже почти исчезнувшим в грязи. Электрический пистолет головореза отсырел и теперь едва ли хоть на что-то сгодится, но Грэфф продолжал шарить в болотистой почве, пока не обнаружил стилет.

Он выпрямился и усмехнулся, глядя на длинное лезвие. Сталь уже покраснела от стремительно распространявшейся на Венере ржавчины.

– Где корабль? – спросил он. – Где был корабль моих друзей?

Ящер кивком указал на болотистую, плоскую равнину.

– Вон там, дальше. Невесный коравль из Хитвейва ждал там, наверху. Когда фрилетели твои друзья из Нью-Каламазу, коравль Хитвейва выстро ринулся вниз, на них. Коравль Нью-Каламазу тяжело рухнул вниз. Это я видел. Затем люди из Хитвейва заврали твоих друзей, а их коравль фогрузился в грязь. Всего выло четыре человека из Хитвейва, не считая Фувины. Ты увил одного, так что теферь осталось три, да еще Фувина, – летающая рептилия вновь тяжело вздохнула. Ее кожистые когти беспокойно затоптались по ветке.

«Назовем это счастливым случаем», – подумал Грэфф. Оставалось разобраться с четырьмя головорезами. Могло оказаться двадцать. Либо банда Пубины меньше, чем принято было считать, либо он предусмотрительно держал всю операцию в глубокой тайне. Бандиты, особенно на Венере, готовы были без колебаний разорвать друг друга на мелкие кусочки, чтобы добыть первые лабораторные образцы вакцины, дающей иммунитет против вируса Рикардо. Некая компенсация за потерю корабля.

Или все не так? Ведь у него имелось только свидетельство ящера. Возможно, весь рассказ о самке, взятой в плен, чтобы отправить ее в земной парк развлечений, был не чем иным, как историей, состряпанной Пубиной, чтобы сыграть на мягкосердечии колониста. Ящер мог тем или иным образом работать на Пубину. Кто знает что-либо о птеродактилях? Кто знает, могут ли они испытывать нечто вроде любви или преданности?

Грэфф уставился в немигающие глаза рептилии, затем перевел глаза на конусообразный жуткий клюв – и то и другое было лишено всяческого выражения. Добавим еще одно «если».

– Ладно, Макдуфф, – сказал он наконец. – Веди.

– Мы фойдем фо вольшой кривой, – пояснил ящер, расправляя чудовищные крылья. – Восемь, девять часов для тевя. Другой футь займет фоловину времени, но…

– Никаких «но»! – прервал его Грэфф. Он помассировал левое предплечье, начинавшее болеть из солидарности с рукой. – Давай выберем короткий путь.

– Он слишком тяжел для тевя, слишком офасен. Фересекать реку…

– Значит, я промочу ноги. Я не в том положении, чтобы опасаться подхватить пневмонию. Веди самой короткой дорогой, по прямой, Макдуфф, я тороплюсь.

Создание склонило голову набок, опустило крылья, словно пожимая плечами, и снялось с папоротника, в парящем полете устремляясь к югу. Поднявшись футов на триста, птеродактиль сделал круг, желая убедиться, что Грэфф следует за ним.

Итак, если вам когда-либо случится оказаться на Венере, Полярный континент – это, вероятно, именно то место, где вы проведете все время своего пребывания. Не только потому, что температура и уровень осадков там самые низкие на планете (что делает этот континент всего лишь чуть-чуть менее приятным, чем джунгли Амазонки), но также потому, что это наиболее освоенные земли – плотность населения приближается к одному человеку на каждые тридцать квадратных миль.

Но если вы окажетесь на Полярном континенте, вам посоветуют – и совершенно справедливо – держаться подальше от Южного полуострова. Причиной тому – промозглое и мерзкое болото, охватывающее практически всю территорию полуострова, а в еще большей степени – протекающая здесь река Блэк. Она то раздваивается, то пересекает сама себя и свыше десятка раз становится собственным притоком, напоминая нечто вроде живого сюрреалистического штопора.

Река Блэк поднимается куда-то в неприступные пики Сан-Маунтинз, а затем стремительно, с ревом обрушивается на равнину. Однако как раз перед тем, как достигнуть полуострова, она объединяется с рекой Зетзот, и обе они несутся вперед, теперь уже с неимоверной скоростью. Даже если допустить возможность полного прекращения дождей – что, впрочем, совершенно исключено, – непроницаемая пелена тумана над Южным полуостровом все равно бы не исчезла. А в том месте, где Блэк, если можно так выразиться, удваивает сама себя, клубы тумана по обоим берегам на многие мили вокруг становятся настолько густыми, что никто не может точно указать, где же именно река впадает в море Джефферсона. Но и это не все. На заболоченном полуострове находят приют самые разнообразные представители фауны Венеры, причем по большей части размеры их весьма внушительны. Твари, способные выжить в болоте Южного полуострова, весьма опасны и, как правило, идеально приспособлены к окружающей среде. Там в изобилии водятся змеи, насекомые и плотоядные растения, а кроме того, еще не изученные существа, обитающие в зыбучих песках. Одним из самых мелких видов, обитающих на полуострове, можно считать темной окраски рыбку, которую колонисты на Венере окрестили сардиной, – возможно, по причине ее схожести в размерах с земной тезкой. Однако своими повадками эта мелкая рыбешка более всего напоминает пиранью из Южной Америки. Она плавает по реке Блэк огромными косяками и поедает все на своем пути.

Учитывая все эти обстоятельства, главарь банды, стремящийся убраться подальше от посторонних глаз, мог считать болото Южного полуострова идеальным местом. Разумеется, ни о каком законе речь в данном случае не идет. На Венере каждый пишет свой собственный кодекс при помощи оружия, с которым он управляется наиболее ловко.

«Проблема в том… – размышлял Грэфф, найдя брод и перебираясь через стремительный поток на противоположный берег. – Проблема в том, что его родственники и люди им подобные прибыли на Венеру в поисках защиты от международного беззакония, а в результате нарвались на неизбежное беззаконие отдельных обитателей диких земель».

Обычно новые территории постепенно, но неуклонно становились относительно спокойными и безопасными только благодаря увеличению населения, однако беда состояла в том, что население увеличивалось слишком медленными темпами. Вот почему жители Нью-Каламазу трудились долго и тяжело, чтобы добиться значительного роста числа колонистов и заслужить право на основание университета. Наличие университета означало создание лабораторий и закупку оборудования для исследований, позволявшего тщательно изучить вирус Рикардо и найти защиту от всех прочих напастей, характерных для Венеры. Хотя эти напасти можно было счесть достаточно мелкими, они тем не менее за год уносили больше жизней, чем все чудовища джунглей и головорезы из Хитвейва, вместе взятые. А еще университет означал бы дальнейшее увеличение населения, закон и порядок.

Но Землю это не интересовало. Изучение венерианских болезней являлось предметом экзотическим, которого едва касались в земных медицинских школах. Земля была слишком занята производством искусственных вирусов в дополнение к атомным и водородным бомбам.

Однако венерианские инфекции землян все же интересовали – с точки зрения использования их в качестве биологического оружия. И результатом земных исследований, случайностью, побочным продуктом, стал лободин. Вакцина, не сыворотка. Она уже не могла спасти Грэффа, которому оставалось примерно два часа до «желтой» смерти.

Он медленно пошевелил левой рукой, вздрагивая при каждом движении, устремив глаза на ящера, описывавшего над ним круги в мрачном, унылом небе и направлявшегося к югу. В то же время Дингл пытался как можно тверже опираться широкими подошвами своих сапог на утопавшие в грязи прогнившие коряги, надеясь, что они не треснут слишком громко. Он знал, что сейчас его кровь уже полностью пропиталась отвратительными желтыми частицами.

Пубина, вероятно, попытается заставить доктора Бергенсона ввести ему вакцину. Разве он прислушается к возражениям ученого и к его заверениям, что содержащейся в бутыли чистой культуры при условии бережного отношения и в результате кропотливой двухнедельной работы вполне достаточно для обеспечения вакциной всех детей.

Сколько денег пришлось выложить маленькой колонии, какие трудности пришлось преодолеть, чтобы отправить Бергенсонов на Землю, где благодаря своей репутации и связям доктор сумел выпросить немного драгоценного вещества из правительственной лаборатории! Пубине это не удалось – не помогли ни огромные взятки, ни подпольные связи. Но взятки и связи послужили другой цели: гангстер выяснил, когда Бергенсон должен вернуться, и это было все, что ему на самом деле требовалось.

Внезапно Грэфф заметил, что ящер торопливо спускается к нему. Неужели он пытается предупредить?..

Ответом послужил пронзительный визг. Менее чем в четверти мили от Дингла плескался в неглубокой луже гигантский бронтозавр. Изогнув свою длинную змеиную шею и разглядывая непрошеного гостя, животное завизжало вновь.

Грэфф напряженно застыл на месте, отчаянно пытаясь собраться с мыслями и молча наблюдая, как неправдоподобно огромная рептилия поднимается на ноги. Следовало опасаться не атаки бронтозавра, но того, что обычно следовало по следам огромной горы плоти. Травоядный бронтозавр, несмотря на чудовищные размеры, потрясающе робкое животное, и – каким бы нелепым это ни показалось – причиной его визга был, скорее всего, ужас при виде человека. Следовало всего лишь контролировать себя и внимательно следить за передвижениями гигантской твари.

Дело в том, что встреча с бронтозавром может закончиться печально, только если налететь прямо на него. Он столь огромен, что практически не в состоянии моментально остановиться. Вы можете прострелить его глупую маленькую головку, но пучок нервных клеток, расположенных как раз под позвоночником, заставит огромную гору плоти двигаться еще минут двадцать. Следует просто стоять и помнить, что он напуган гораздо больше вас, а потому попытается затоптать врага насмерть, прежде чем тот успеет нанести ему вред.

Грэфф оставался на месте и лишь медленно сгибал колени, пока монстр не оказался от него в двадцати пяти футах, и лишь тогда неожиданно выпрямился и прыгнул в сторону, затем еще и еще раз, чуть дальше, неуклонно двигаясь вправо.

Отчаянно визжа, тонны и тонны плоти пронеслись мимо, абсолютно не способные затормозить или повернуть. Инерция внесла тварь на небольшой холм, и Грэфф слышал, как она спускается с противоположной стороны. Больше животное сюда не вернется.

Но приближалось что-то еще. Хищники всегда идут по следам бронтозавров. Иногда их бывает несколько. Сейчас для Грэффа было жизненно важным выяснить, к какому виду принадлежит новый противник. Он не был уверен, что единственное имевшееся в его распоряжении оружие – электробластер – сработает в чрезвычайных обстоятельствах. К тому же мощность его постепенно падала, а кто знает, что произойдет дальше. Да, ведь у него еще был стилет.

Грэфф слышал, как животное прокладывает дорогу сквозь пышную растительность болота. Мгновением позже оно вырвалась на поляну, заметило человека и устремилось к нему с уверенностью могучего хищника, видящего перед собой легкую добычу.

Шата. Не больше земного волка. Но если о бронтозавре можно сказать, что он весь состоит из огромного тела и маленькой головки, то с шатой все как раз наоборот. Двенадцать рядов зубов и челюсти, способные распахнуться достаточно широко, чтобы заглотить овцу. С сожалением и слегка неуверенно Грэфф убрал в кобуру электробластер и примерил на ладони стилет. В свое время ему много раз приходилось охотиться на шату, но не с ножом.

Дингл начал кружить вокруг, мучительно сознавая собственную неуклюжесть. Опухоли в левом боку мешали ему управлять своим телом и сохранять равновесие. А он-то еще надеется справиться с четырьмя здоровыми мужчинами…

Как он и ожидал, шату сбили с толку его странные движения. Зверюга замедлила шаг, на мгновение остановилась, затем, рыча, начала по дуге приближаться к человеку. Грэфф ждал, застыв на месте… И вот, оказавшись наконец прямо перед ним, тварь щелкнула челюстями и стремительно прыгнула.

Пасть! Как раз за ней находится мозг. А значит, необходимо засунуть руку в опасную глубину, что позволит почти наверняка попасть в нужную точку…

Огромная голова тяжело соскользнула с ножа в грязь. Грэфф вытер лезвие о зеленый мех, напоминавший колючки, и ухмыльнулся. Отличный экземпляр. Шаты к тому же могли служить неплохой пищей.

Ну, он больше не охотник. Он теперь просто мертвец, который ищет свой гроб. И если он застынет в заросшей травой грязи, ему суждено превратиться в приманку для обитателей болота.

Ящер скользнул вниз, вопросительно наклонив голову.

– Я в порядке, – уверил его Грэфф. – Далеко еще?

– Между вашим часом и фолутора. – Птероящер плавно взмыл вверх и устремился вперед, огромные кожистые крылья размеренно поднимались и опускались.

Грэфф побрел вперед. Ему следовало добраться до цели в течение полутора часов оставшейся жизни. Это даст ему от получаса до часа максимум, в течение которых он сможет действовать сознательно и более или менее эффективно. Затем около получаса судорожной агонии – он потеряет сознание и в конце концов будет мертв.

Грэфф ненавидел приближавшуюся смерть. Ведь она заставит его навсегда расстаться с дрожью преследования добычи в вязкой грязи Маунт-Катлин, где в сезон дождей размножались додлы, вынудит навеки покинуть совсем недавно открытый людьми дикий новый мир, а главное – навсегда распрощаться с Гретой Бергенсон.

Смерть лишит его и возможности разбогатеть. Теперь, когда открыт лободин, колонизация Венеры пойдет гораздо более быстрыми темпами. Из всей огромной семьи, владевшей половиной архипелага Галертан, в живых остался только Грэфф – он унаследовал все плодородные и пустынные острова, до которых добрались его отец и братья. Как только вирус Рикардо будет укрощен, фермеры Венеры хорошо заплатят за эти разбросанные на просторах моря Джефферсона клочки земли.

Следуя за ящером, Грэфф вновь достиг реки. Он взглянул вниз по течению, заметив брод, который ему пришлось пересекать ранее. В этом месте Блэк была слишком широка, и он потерял пятнадцать драгоценных минут, прежде чем нашел выступающий участок, расположенный достаточно близко к противоположному берегу, чтобы можно было перепрыгнуть. Грэфф отошел в заросли сорняков, чтобы разбежаться перед прыжком.

С неба камнем рухнула гигантская тень.

– Назад! – закричал ящер. – Назад! Не фрыгай здесь! Гридник!

Грэфф замер на месте и окинул внимательным взглядом противоположный берег. Действительно, на противоположной стороне реки, там, где он должен был приземлиться, виднелось коричневое с белым гнездо. Сейчас вокруг него с жужжанием вился единственный гридник, внешне смахивавший на красного крылатого муравья, но размером и повадками напоминавший огромную, загнанную в угол крысу.

Спасибо, Макдуфф, пробормотал он, направляясь прочь. Что ж, ничего не поделаешь. Времени искать другой брод нет. Придется плыть.

Он подождал, стоя на осыпавшемся берегу, пока мимо него проскользнет дюжина голубых искорок. Косяки «сардин» обычно шли на достаточном расстоянии друг от друга, чтобы позволить быстрому пловцу проскользнуть между ними. Когда крохотные синие рыбки находились футах в пятидесяти, Грэфф нырнул.

Течение оказалось настолько стремительным, что у него перехватило дыхание. Дингл отчаянно боролся с бешеным потоком. Внезапно руки наткнулись на выступавшую скалу, и он с трудом вытащил себя на берег.

Грэфф с облегчением заметил, что в голове прояснилось. Ледяная вода каким-то образом успокоила мучительную, грызущую боль.

Сверху плавно спустился птеродактиль.

– Там, – сказал он, указав вперед желтым когтем. – Фувина.

Но охотника интересовало кое-что еще. Он достал свой электробластер и печально осмотрел некогда блестящие пружины. Плотная кобура была задумана как водонепроницаемая, но оказалась не в силах защитить оружие от реки Блэк.

Грэфф уже собирался отбросить его в сторону, но передумал, вспомнив, как мало карт у него на руках.

Жилище Макса Пубины представляло собой большой, фабричной сборки дом. Вероятно, пришлось потратить целое состояние, чтобы переправить его примерно через тридцать миллионов миль пустынного космоса, лежавших между Землей и Венерой. Логово бандитов располагалось на вершине небольшого холма, довольно высоко над болотом и на первый взгляд походило на мирную ферму в Нью-Каламазу. Богатая растительность джунглей сохранялась по краю бухты, вокруг песчаной полосы, окружавшей дом. Благодаря этому никто и никак не мог подобраться к стенам строения незамеченным. Грэфф Дингл прекрасно понимал, как дорого обошлась стерилизация такого большого участка земли.

«Преступление не окупается, – подумал он. – Нигде, кроме Венеры».

Он внимательно осмотрел место, старательно держась под прикрытием пышной растительности. Искусственный двор был пуст. Присмотревшись, Грэфф разглядел тупой, глянцевый нос корабля в примыкавшем к дому ракетном ангаре. К сожалению, гангстеры наверняка позаботились поставить часовых возле окон. На пути Грэффа оказалась длинная белая дугообразная лента. Он осторожно переступил через нее и посмотрел влево. Все верно, в густых кустах скрывалось переплетение белоснежных побегов, которые являлись телом плотоядного плюща. Коснись хоть одного завитка, даже осторожно, ногой… Грэфф вернулся к ящеру.

– Слушай, Макдуфф, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты как можно дольше оставался вне игры, и позову тебя, только если мне и в самом деле придется плохо. В любом случае – в воздухе или на земле – ты со своими крыльями хорошая мишень для электробластера. Но вполне можешь пригодиться в качестве наблюдателя, чтобы меня не обошли с флангов.

Ящер коротко кивнул мощным клювом.

– Это я сделаю, – рептилия взмыла вверх и принялась описывать круги над домом.

Итак, необходимо преодолеть тридцать пять футов открытого пространства под прицелами электробластеров четырех профессиональных убийц. Но как?

Головная боль вернулась и стала намного сильнее, чем раньше. Грэфф с трудом держался на ногах. Ревущее пламя пожирало левый бок. Ему ни за что это не сделать. Все, на что он годится, это послужить очередной приманкой для болотной жижи реки Блэк.

Внезапно Грэфф выпрямился и расхохотался. Приманка? Что ж, это один из способов охоты.

Человек осторожно переступил через стелющуюся лозу плотоядного плюща и направился к дому, считая каждый шаг. Он остановился под прикрытием нависающего папоротника как раз напротив песчаной возвышенности.

– Пубина! – крикнул он. – Я пришел за Бергенсонами.

Что-то промелькнуло в одном из окон.

– Кто ты?

– Грэфф Дингл из Нью-Каламазу. Слушай, Пубина, я обменяю остатки лободина на Грету Бергенсон и ее отца.

Пауза. Бандитам необходимо время, чтобы переварить полученную информацию. Затем:

– Пришли одного из своих людей, и мы это обговорим, Дингл.

– Не могу, я один. Лучше ты пришли своего человека с Бергенсонами, и я отдам тебе лободин.

У Пубины не было причин считать, что лободин Бергенсона составлял первый и единственный груз корабля. Получив дополнительное количество драгоценной вакцины, можно было сделать прививку всем оставшимся у Пубины головорезам.

Ящер мягко опустился на землю и тихо прошептал:

– Три человека фокинули дом с тыла. Двое фошли вокруг, слева, один сфрава. Человек сфрава явно выстрее, так что вудет здесь фервым.

Грэфф потянулся к электробластеру. Он слышал, как ящер вновь поднялся вверх.

Пубина пребывал в безопасности и комфорте. Послав своих прихвостней, сам остался охранять укрепление! Грэфф услышал справа влажное чавканье и усмехнулся. Что ж, противник шумел даже больше, чем салага, только что прибывший с Земли! Завидев сквозь высокие заросли черную водонепроницаемую куртку, Дингл бесшумно выскользнул из-под папоротника и отступил назад. Он выставил вперед электробластер, словно тот все еще на что-то годился.

Лицо преступника, изборожденное морщинами за годы, проведенные в нездоровой болотистой местности, расплылось в ухмылке маньяка. Поскольку Грэфф не смотрел в его сторону, бандит заключил, что тот его не видит. Шаги головореза стали заметно шире. Дингл отступил, отсчитывая про себя шаги.

Он двигался медленно и размеренно, ни на секунду не выпуская противника из виду, пытаясь контролировать свое измученное тело, чтобы не совершить смертельной ошибки.

Есть! Он наконец пересек белую линию и с облегчением вздохнул. Преступник, пригнувшись, ринулся вперед, стремясь подобраться поближе для решительного удара. Он также заметил вьющуюся лозу и ловко переступил через нее.

Тогда Грэфф повернулся к нему лицом, держа электробластер на изготовку. Человек прыгнул – и одним ботинком задел побег!

Ему едва хватило времени вскрикнуть. Облачко белых усиков, вооруженных тысячами микроскопических присосок, взметнулось вокруг бедняги, и мгновение спустя бескровная оболочка, которая только что была полным сил человеком, зашуршав, словно лист бумаги, выпала из объятий плотоядного плюща.

Крик услышали. Тренированное джунглями ухо Грэффа уловило шепот двоих головорезов, подходивших слева. Бандиты явно встревожились. Ах, будь у него достойное оружие! Хоть что-то, кроме стилета! Он с легкостью мог снять неуклюжих новичков даже при помощи старомодного пистолета!

Но пистолета у него не было. Оставалось рассчитывать только на собственный опыт, приобретенный за двадцать семь лет жизни на Венере. Поэтому Грэфф бросился бежать.

Через несколько секунд он остановился и прислушался. Раздававшийся позади треск свидетельствовал о том, что охота началась. Гангстеры, несомненно, решили, что он струсил, а значит, его можно не опасаться. Грэфф помчался к Тускани.

К тому времени, как он добрался до реки, его мотало из стороны в сторону, мучительно не хватало воздуха. Боль, казалось, возросла тысячекратно. Погоня приближалась. В отчаянии он помчался вниз по течению.

Теперь они были уже совсем близко. Грэфф слышал смех и победные возгласы преследователей. Но оставалось еще гнездо гридника!

Он на мгновение застыл, балансируя на берегу реки. И вот наконец бандиты вырвались на открытое пространство, но еще не приблизились на расстояние, доступное электробластеру. Увидев беглеца, они прибавили ходу, и тогда Грэфф, швырнув бесполезное оружие в пестрый маленький купол, прыгнул…

Когда Дингл, отряхиваясь, вышел из воды, двадцатью футами ниже по течению, жуткий рой насекомых еще продолжал насыщаться. Стараясь справиться с приступом тошноты, Грэфф побрел прочь.

– Макдуфф, – позвал он мучительно дрогнувшим голосом, протирая глаза, которые уже застила темная пелена. – Макдуфф!

Ящер бесшумно опустился рядом.

– Слушай, парень, у меня осталось мало времени, так что надо поторопиться. Больше никаких трюков. Подумай, ты сможешь влететь в окно с тыла или что-то в этом роде, ну, чтобы отвлечь его? Это дало бы мне время пересечь участок с песком.

Не сказав ни слова, птероящер полетел прочь. Грэфф подошел к краю сухого участка, окружавшего сборный дом, и принялся ждать.

Он увидел огромную тень, несущуюся за дом, и услышал звон разбитого стекла. Отчаянным усилием воли Грэфф заставил себя двинуться вперед. Песок разлетался из-под сапог в разные стороны. Голова болталась, словно шея внезапно куда-то делась. Смерть, должно быть, совсем близко – всего через несколько минут он окончательно провалится в беспамятство. Дингл вытащил стилет и с трудом сжал его дрожащими руками.

В доме послышался крик и свист снаряда, выпущенного из электробластера. Когда Грэфф выломал дверь и вломился в дом, раздался еще один выстрел.

Он пробежал мимо огромной клетки с мечущимся внутри птеродактилем и ворвался в гостиную. Доктор Бергенсон и Грета сидели, привязанные к стульям длинными витками лозы фонгул. Розовая куртка Греты была разорвана, на щеке пылал отпечаток мужской ладони. Пубина стоял под обугленным отверстием в потолке, проделанным его первым выстрелом. У его ног корчился от боли Макдуфф. В одном из крыльев птеродактиля зияла огромная дыра.

Пубина повернулся к Грэффу, поспешно вскинув электробластер. Охотник ринулся к нему, полностью осознавая, что не успевает, проклиная свою почти младенческую слабость. Боль подползала к коленям.

Указательный палец гангстера из Хитвейва опустился на спусковую кнопку. Макдуфф приподнялся на здоровом крыле и ринулся на сапог бандита. Его длинный клюв вонзился в лодыжку Пубины. Послышался жуткий треск ломающейся кости, Пубина выругался и повернулся, чтобы добить рептилию.

Грэфф наконец добрался до врага и почти рухнул на Пубину. Ему не сразу удалось привести в действие мышцы руки, но, наконец, до крови прикусив нижнюю губу, он двинул тонкое лезвие вперед. Пубина вскрикнул и упал, в боку у него трепетал стилет.

Грэфф решил позволить Макдуффу прикончить бандита, пусть даже ящер употребит побежденного врага на ужин. Он неуклюже согнулся и подобрал электробластер, который уронил Пубина, затем медленно выпрямился, с трудом удержавшись, чтобы не завалиться назад.

Осторожно ставя одну ногу перед другой, он подошел к Бергенсонам и уже на подходе поскользнулся, словно наступив на банановую кожуру. Теперь на него обрушилась тьма, и каждая клеточка его тела, казалось, корчилась от невыносимой боли.

На столе он заметил бутыль с вакциной. Она все еще была полна; рядом лежал сверкающий шприц – его не успели наполнить. Хорошо.

Очень осторожно Грэфф пережег лозу бластером, настроенным на малую мощность, и почти в тот же момент рухнул к ногам бросившейся к нему Греты.

– Дорогой, – словно с противоположного берега моря Джефферсона донеслись до него рыдания. – Ты заразился! О, Грэфф, Грэфф! Лободин уже не подействует!

– Я знаю, – пробормотал он еле слышно, позволив голове перекатиться в ту сторону, где ящер, передвигаясь по полу, дюйм за дюймом, тащился к стоящей в углу клетке. В последнюю секунду перед глазами мелькнула дыра в крыле.

– Увидимся, Макдуфф, – прошептал Грэфф… И его окутала тьма, пронизанная множеством взрывающихся желтых точек…

Вот почему удивлению Дингла не было предела, когда он открыл глаза и увидел возле своей кровати ящера с аккуратной марлевой заплаткой на крыле.

– Как, черт возьми, ты выкарабкался, Макдуфф? – спросил он.

– Так же, как и ты. Мы оба уроженцы Венеры.

– Что-о-о? – Грэфф неуверенно приподнялся на локте. Он лежал в комнате Бергенсона, в его доме в Нью-Каламазу. Должно быть, они воспользовались кораблем Пубины, чтобы вернуться обратно. – Что значит «уроженцы»?

– Он говорит сущую правду, Грэфф. – Грета толчком приоткрыла стеклянную дверь и скользнула внутрь с грудой постельного белья. – Вы оба родились на Венере. Отец говорит, что вы, должно быть, еще в детстве перенесли все виды повреждений кожи и таким образом приобрели естественный иммунитет против вируса Рикардо. Мы тем не менее собираемся использовать вакцину для остальных колонистов, включая детей, – просто ради полной безопасности. Но отец давно утверждал, что кровь первопоселенцев непременно должна была адаптироваться к окружающей среде. Когда ты заболел, но не умер, его гипотеза получила блестящее подтверждение.

– В таком случае рад признать, – сказал Грэфф, садясь, чтобы позволить Грете сменить простыни, – что я очень и очень счастлив дать твоему отцу шанс доказать эту теорию.

Макдуфф в знак согласия мигнул лишенным век глазом.

Загадка Приипири

Блуждающий луч нашлемного фонаря Хартвика отважно пробился сквозь тьму туннеля, внезапно разделившегося на пять коридоров. Уклон резко увеличился. Хартвик застыл, растерянно теребя затянутой в металлическую перчатку рукой прозрачный лицевой визор.

Боул, фотограф экспедиции, не успел остановиться и выругался, врезавшись в проводника, а затем выругался вновь, когда ему на спину навалились трое ученых и эхо причудливо разнесло вокруг скрежет скафандра о скафандр.

– Осторожней, Хартвик, осторожней! – откуда-то сзади в наушниках прозвучал предостерегающий бас Луцмана. – Еще один такой клубок, и мы порвем линию связи с Бхишани.

Проводник рассеянно кивнул биоареологу. Он озабоченно присмотрелся к слабо флуоресцирующему кабелю, соединенному с петлями на их скафандрах. Провод, извиваясь, уходил во тьму туннеля за перекрестком и вел к археологу-ассистенту, оставшемуся на поверхности. Кабель являлся единственным звеном, связывающим их с жизнью.

– Еще пять ответвлений, – заявил наконец Хартвик, указывая вперед.

– Настоящий лабиринт Минотавра, – пробормотал Пунелло, старший археолог, выпутываясь из клубка, в котором он оказался вместе с Боулом и Луцманом, и заглядывая через плечо Хартвика. – Мы отличаемся от Тезея только тем, что используем изолированную проволоку вместо клубка ниток.

– И тем, что мы не найдем марсианскую версию человекобыка в центре этого невротического храма, – поспешно добавил биоареолог. – Не то чтобы я этого очень желал – он, должно быть, изрядно голоден после… сколько примерно прошло времени?

В ответ Пунелло пожал плечами.

– Минимум четверть миллиона лет, с тех пор как у Приипири имелись почитатели. Судя по изображениям на той стене, мимо которой мы проходили, он был таким же ракообразным, как и раса, которая его придумала.

– Которые по земным стандартам вовсе не являются ракообразными, – заметил Луцман. – Почему он неоднократно меняет свой пол? Когда мы разрыли песок и прошли сквозь первый люк в крыше, там, перед перекрестком, то увидели большую статую божества в облике мужчины. После первого уровня встречались только женские изображения, затем – изображения гермафродитов, а позже – и вовсе бесполых существ. Здесь, внизу, на каждой фреске мы встречаем его во всех четырех видах. И тем не менее везде нарисован, без сомнения, именно он.

– Ну, если уж на то пошло, не является ли это, в сущности, намеком на повседневную жизнь среднего смертного – подобно тому, что мы обнаружили в других храмах? Свидетельство того, что их богам поклонялись, но, случалось, и игнорировали. Таким образом, это устойчивое повторение одного лишь Приипири – Приипири, каким он являлся будь то за работой или в игре. Подобное увлечение игрой кажется странным, если принять во внимание, сколь зловещим божеством считали его прочие марсиане.

– А вы – нет? – внезапно спросил Боул. – Я делал отличные снимки этого очаровательного персонажа во всех его проявлениях, и он мне нравится все меньше и меньше. Я не знаю, почему древний Марс наложил на него табу, но он, безусловно, производит впечатление счастливого палача. Честно говоря, я вообще жалею о том, что встретился с ним. Я не испытываю удовольствия, шатаясь вокруг места, где поклонялись марсианскому дьяволу, и я так и не понял, откуда взялся люк в крыше. Такое впечатление, что обитатели этого храма знали, что он будет однажды погребен в пустыне.

Хартвик сделал было нетерпеливый жест в сторону пяти лежащих перед ними коридоров, но вдруг замер и принялся водить вокруг лучом нашлемного фонаря, пока тот не уперся в прикрытое прозрачной пластиной визора лицо Боула. Ранее, в Бабблбурге, поручая ему вести экспедицию в легендарный храм Приипири, члены Марсианской археологической ассоциации утверждали, что в эту партию отобраны наиболее психически устойчивые исследователи.

Но они ничего не сказали по поводу гарантий стабильности психики фотографа, с неудовольствием припомнил проводник по пустыне. Боул был одним из немногих охотников с объективом, имевшихся в том археологическом раю, которым стала мертвая планета: он снимал самые ранние раскопки в Гулфиуме и Еярнее, когда были найдены первые, еще весьма смутные намеки на культ Приипири, и потому его кандидатура не вызывала сомнений.

– Вполне возможно, они предполагали, что конец их цивилизации – а следовательно, прекращение строительства каналов – заставит пустыню вновь перейти в наступление, – предположил Пунелло. – Я признаю, что редко встречаются расы, способные возводить постройки, исходя из предвидения собственного угасания, но вспомните, какой высокоинтеллектуальной, не говоря уж о технологиях, была марсианская культура. Марсиане определенно обладали даром телепатии и, вполне вероятно, даже даром предвидения. И причина, по которой Приипири вас так пугает, кажется таким живым…

– А если вы в отличие от нас не считаете его живым, то почему употребляете настоящее время?

– А? – Археолог застыл с открытым ртом.

– Отлично! – резко ворвался в разговор голос Хартвика. – Неужели сейчас самый главный вопрос, это были ли у этого пурпурного рака рога или раздвоенный хвост? Профессор, в какую из этих пяти дыр вы хотите пойти? Уклон становится все круче, так что нам следует быть вдвое осторожнее, чем во время путешествия по Меркурию. И если мы встретим чье-либо воплощение, Боул, не забывайте, что у вас, Луцмана и Пунелло имеются смертоносные трубки, казу, а я несу базуку.

«Мне остается только надеяться, что у вас, Боул, нет чего-нибудь вроде ракетного оружия, – мысленно добавил он. – Вести подобные разговоры в таком месте!»

Археолог повернулся к Луцману:

– Учитывая одностороннюю направленность архитектуры, я полагаю, мы можем с прежним успехом поворачивать влево. До сих пор такой выбор вполне себя оправдывал.

– Влево? – Луцман повернулся и, нахмурившись, окинул взглядом изображенного на фреске Приипири, который, извиваясь, плыл по каналу, наполовину скрытый водой. – Нет необходимости, если…

В наушниках раздался страшный треск, и все четверо резко обернулись. Биоареолог, прищурившись, быстро оглядел видневшийся за многочисленными проходами склон, ведущий на поверхность, в пустыню.

– Это Бхишани! – закричал он. – Должно быть, провалился в люк и не смог вовремя встать на ноги!

Хартвик поспешно всмотрелся – да, действительно, по направлению к ним, подобно небольшой лавине, летела размахивающая конечностями фигура.

– К стене! – крикнул проводник. – Если он в нас врежется…

Он бросился вправо, прихватив по дороге Боула, в то время как Луцман и Пунелло метнулись к противоположной стене. Прежде чем обе пары успели исправить свою ошибку, индийский археолог долетел до туго натянутого кабеля, соединяющего их в туннеле, и вся экспедиция превратилась в перепутанный клубок тел.

Они прокатились по центральному коридору, оттолкнулись от наклонной стены и на полной скорости врезались в четырех красных идолов, стоявших в небольшом круглом зале.

Хартвик первым встал на ноги, исследовал свой скафандр на предмет разгерметизации и пошевелил конечностями, проверяя, не сломана ли какая-нибудь из костей. Ничего не обнаружив, он опустился вниз и раздраженно повернул Бхишани на спину.

– Ты понимаешь, что ты наделал?

Лицо археолога-ассистента под разбитым визором шлема приняло синеватый оттенок.

– Я почувствовал, как дернулся кабель, – слабо прозвучал в наушниках его голос. – Поднял люк… наклонился… поскользнулся… я не виноват… зачем вы дернули… – От холода у него перехватило дыхание.

– Эй, Луцман! – крикнул проводник марсианскому биологу, который, постанывая, принял тем не менее вертикальное положение. – Скорее! Помогите мне опустить щиток и закрыть трещину в его визоре.

Вдвоем они потянули круглый кусок металла с макушки шлема. Щиток также погнулся при падении. К тому же его намертво заклинило. В конце концов Хартвик прекратил мучиться со сломанными защелками и резким рывком натянул щиток на визор, поспешно зафиксировав аварийные зажимы. Но к тому моменту, как он заметил прореху в кислородном резервуаре Бхишани, тело несчастного безжизненно обвисло.

– Бедняга, – пробормотал Боул. – Погибнуть таким образом.

Пунелло уже тоже был на ногах.

– Возможно, наш кислород…

– Никаких шансов, – ответил проводник. – Марс слишком быстро расправляется с такими, как мы.

– Не могу понять, каким образом он ощутил рывок за шнур. Если бы кто-то из нас дернул, остальные обязательно должны были заметить.

– Поговорим об этом завтра, – предложил Хартвик. – В любом случае единственная возможность выбраться из этого сумасшедшего лабиринта – это двигаться вдоль кабеля, пока он еще ведет на поверхность. Пошли!

Проводник направился к входу в туннель, остальные последовали за ним – обвисший провод служил им путеводной нитью.

Аккуратно сложенный кольцами кабель лежал внутри туннеля!

– Бхишани, должно быть, оборвал его, когда свалился! – срывающимся голосом крикнул Луцман, но быстро сумел справиться с эмоциями и продолжил уже более спокойно: – Ветер пустыни сдул его внутрь.

Хартвик кивнул, но не остановился.

– Он все еще бушует. Чувствуете, как песчинки бьют по вашим визорам? Таким образом мы сможем найти люк.

Через минуту ветер исчез, и проводнику пришлось остановиться.

– Должно быть, захлопнуло крышку люка. Но песок оставляет след.

Дорожка принесенного ветром песка была едва заметна, но вилась непрерывно. Она заканчивалась в комнате с четырьмя идолами, где песчинки собирались в небольшие кучки на шероховатом каменном полу. В свете нашлемных фонарей исследователи смогли рассмотреть, что впереди туннели выглядели абсолютно чистыми.

– Это нельзя назвать случайностью, – голос Боула был высоким от волнения.

– Заткнитесь! Думаю, я смогу припомнить повороты, которые мы делали. Мы просто повторим их в обратном порядке. Давайте двигаться, пока еще хоть что-то осталось в памяти.

Под предводительством Хартвика они неслись в своих неуклюжих скафандрах по таинственно разветвлявшимся коридорам. В лучах нашлемных фонарей стремительно сменявшиеся на стенах храма изображения бога напоминали живые картины. Неожиданно проводник замедлил шаг.

– В чем дело? – прозвучал в наушниках голос Пунелло.

– Нет уклона. Коридор идет ровно, а мы должны были продолжать подъем.

Они завернули за поворот туннеля – и оказались в сферической комнате. Тело Бхишани лежало возле идолов. Кучки песка…

Один за другим земляне вошли внутрь. Боул хрипло произнес:

– Мы сделали круг.

Хартвик ударил кулаком по ладони, затянутой в металлическую перчатку.

– Послушайте, – произнес он наконец. – Возможно, в моей черепушке уже порхают летучие мыши, но у меня возникла бредовая идея, что лабиринт изменился.

– Очевидно, – кивнул Пунелло. – Наклон, наблюдавшийся повсюду, когда мы спускались, исчез. Но я предлагаю – и не только потому, что мы рискуем просто сойти с ума, если сейчас зациклимся на этом, – так вот, я предлагаю забыть на время о таком объяснении провала нашей попытки побега… попытки достичь люка. Думаю, следует сконцентрировать внимание на таких вопросах, как выбор маршрута.

– Кажется… – биоареолог прочистил горло. – Не может быть!

Боул подошел к четырем идолам и осмотрел стол, за которым они сидели.

– Сэа! Они играют в игру, называемую сэа. Сэа!

Увидев, что Боул достал из кобуры свою казу, Хартвик незаметно взялся за базуку.

– Вам что-нибудь известно о сэа, господа ученые? – поинтересовался он, не сводя глаз с фотографа. – Это может помочь?

– Не слишком много, – медленно произнес Пунелло. И также наклонился к странному алтарю. – Мы находили инструкции к игре во многих марсианских руинах, но они слишком сложны для наших мозгов. Правила представляют собой нечто среднее между шахматами и японской игрой го, фигурки в сэа выводятся из игры разнообразными вариантами движений. Интересно, почему статуи играют именно в сэа?

Луцман подошел поближе.

– А вы заметили, кто игроки? Наш старый приятель Приипири – во всех четырех ипостасях! – Он провел рукой вокруг каждого из четырех гигантских красных идолов. – Мужская особь, женская, гермафродит, бесполое существо.

– Красный цвет на Марсе является цветом смерти, не так ли? – уточнил проводник.

Пунелло рассеянно кивнул.

– И жизни. Если быть точным, он символизирует именно комбинацию этих двух понятий. Здесь, возможно… Предлагаю отказаться от метафизики и перейти к обсуждению более существенных вопросов. Это гораздо безопаснее, по крайней мере в данный момент.

Все поспешно согласились. Хартвик достал из бокового контейнера стилограф и лист микропленки. Все четверо уселись на корточки возле тела археолога-ассистента и принялись обсуждать возможные маршруты. Земляне спорили по поводу каждого поворота, который они делали на пути сюда, пока не сошлись во мнениях относительно всех. Проводник записал обратный маршрут и порядок, в котором им следовало пересекать перекрестки по возвращении. Затем они снова покинули комнату, кропотливо фиксируя каждое изменение направления.

Спустя пятьдесят минут экспедиция вернулась назад. Они обсудили список, внесли кое-какие изменения и вновь двинулись в тот туннель, где лежал сложенный кольцами кабель.

Когда исследователи вернулись назад в шестой раз, Хартвик кинул листок микропленки в один из туннелей. Тот, крутясь, улетел прочь, легко порхнул назад и опустился на пол.

– Последняя идея, – сказал он. – Это должно сработать.

– Что толку? – вопросил Боул. – Давайте признаем то, о чем мы все думаем, и тогда мы действительно куда-то доберемся.

Хартвик крепко сжал базуку.

– Я не знаю, – сказал проводник с гримасой, которую он тщетно попытался выдать за усмешку, – все ли мы думаем.

Археолог пожал плечами.

– Мы исходим из предпосылки, что являемся первыми людьми в этом храме и что на Марсе нет никого, кто хотел бы причинить нам вред.

– Шах, – мягко отозвался проводник. – Продолжайте в том же духе, док.

– Мы признаем, однако с меньшими основаниями, что здесь нет существ из внесолнечной системы, поскольку они никогда не посещали эти места и никто прежде их здесь не видел. Более того, во всей Солнечной системе не существует иной расы, кроме человеческой, обладающей интеллектом. В конце концов, единственная жизнь, существовавшая на Марсе за почти сто тысяч лет, это абсолютно примитивные полярные жуки. Следовательно, причиной рывка за провод, смерти Бхишани, потери кабеля, ведущего на поверхность, – всех наших неприятностей, включая очевидное изменение конфигурации лабиринта, могут служить какие-то механические приспособления, оставленные строителями храма, будь то из религиозных или враждебных нам соображений.

Подобные приспособления не являются редкостью в земных храмах, особенно подобного типа. Однако нам известен тот факт, что марсиане больше тяготели… ну, скажем, к вопросам интеллектуальным – эстетическим или философским, – нежели к материальным. Все, что мы видели на Марсе, служит подтверждением такой точки зрения. Что касается тех, кто обитал здесь… Обратите внимание: за исключением люка, мы не встретили ничего, что хотя бы отдаленно напоминало механическое устройство. А если к этому добавить почти ощутимое злорадство, с которым нас водили за нос, логическое объяснение может состоять только…

– Только в чем?

– Приипири, – тихим голосом закончил за археолога Луцман. – Приипири, злобное божество.

– Ну, у меня еще могла возникнуть подобная бредовая идея, но я никогда не думал, что ее может проглотить орава ученых!

– Отбросьте невероятное, – пропел Пунелло, словно эти слова являлись гимном. – И то, что останется, будет вероятным.

– Это правда, не так ли? – требовательно вопросил фотограф. – Вы чувствуете, что он жив, он где-то поблизости, да?

Хартвик переводил взгляд с одного скрытого под шлемом лица на другое, подолгу останавливая на них луч своего фонарика. Затем он сел.

– Хорошо. Я признаю, что верю в него. Но какое это имеет значение?

– Ну… – Археолог опустил голову на грудь и медленно, задумчиво покачал ею. – Существовало предположение, что могущество, приписываемое некоторым земным божествам, реально существовало в той или иной форме; что вера в определенного бога зачастую воздействовала на окружающих с такой силой, которую можно сопоставить лишь с силой самого божества, и таким образом как бы обретала частичку его могущества. На данный момент эта теория сохранила популярность в основном лишь в кругах, далеких от науки. Но здесь мы имеем дело с расой, чей интеллект лежит вне пределов человеческого понимания. Она достигла столь высокого уровня философии, что наша наука едва ли сможет сравняться с ним даже через тысячу лет. Эта раса владеет телепатией и чем-то вроде предвидения, а также разнообразными ментальными способностями, постичь которые человек при всем своем воображении просто не в состоянии. Что ж, коллективное сознание подобных существ вполне могло создать живого бога. Здесь имело место нечто вроде расового суперподсознания.

– Но зачем им понадобился бог? Я просто не могу представить, что при наличии всех вышеперечисленных ментальных способностей они еще кому-то молились.

– Молитвы, жертвы и получение посредством их милостей – только один из способов использования божества. Оно может выражать определенные психологические требования, которые раса опознает, как таковые. Например, агрессивные обитатели Асгарда весьма редко оказывали помощь страдающим древним скандинавам. Их больше интересовали разрушительные войны, и даже в последней великой битве человечеству отводилась роль всего лишь незначительных союзников. Они удовлетворяли подсознательные потребности расы, которая их придумала, ибо воплощали собой ее исполненное риска, кровавое существование.

– Это я понимаю. Но каким образом мы вновь вернули Приипири к жизни?

– Обратив к нему свои мысли, поверив в него. Эти фрески, возможно, предназначались для служения другим целям, но созерцание их способствовало укреплению наших ментальных образов бога. Думаю, на Боула это подействовало в первую очередь, поскольку его работа заключалась в фотографировании наиболее значимых изображений. Мы все подверглись воздействию марсианской живописи – этот народ знал, как оказывать эстетическое давление, – но на Боула она произвела наиболее сильное впечатление. Стоило ему поверить в то, что Приипири жив, и пожалуйста – Бхишани ощутил рывок за провод.

Хартвик выдохнул сквозь щиток визора.

– Ладно, пойдем дальше. Но у нас есть маленькая проблема: запас кислорода неуклонно уменьшается. Что будем делать?

– Попытаемся понять, чего он хочет, – громко ответил Боул. – И дадим ему это. Жертву, искупление…

Археолог покачал головой.

– Это не обязательно должна быть жертва. Искупление же возможно лишь в том случае, если нам удастся сделать правильные выводы о присущих ему особенностях. Но это будет весьма затруднительно, поскольку нам совершенно чужда психология его исконных почитателей, мы обладаем весьма скудными данными и практически не имеем резерва времени, чтобы сделать выводы и прийти к обдуманному заключению… Ну вот! Помяни дьявола – и он тут как тут!

Над их головами, в самом центре комнаты, появилось фиолетовое облако. Клубясь и колыхаясь, оно превратилось в уже знакомый всем мужской вариант воплощения Приипири.

Казалось, невидимые волны страха просочились сквозь герметичные скафандры и увлажнили кожу землян.

Луцман вскочил на ноги, его глаза превратились в узкие щелочки.

– Почему, вы думаете, он появился? Потому что мы все признали, что теперь верим в него? Потому что он хочет насладиться нашей беспомощностью? Потому что он тщеславен? Он, кажется, не намерен действовать в открытую – предпочитает вот так висеть наверху и морочить нам голову. Чертовски загадочное божество!

– Он жаждет поклонения, он требует жертвы, – настаивал Боул. – Все культы мертвых богов на Земле следуют этому образцу. На Марсе должно быть то же самое. Переход от пола к полу – я читал где-то, что это характерная черта тех, кого называют умирающими богами. Правильно, Пунелло?

– Нет. Случайные намеки на гермафродитизм или феминизацию у некоторых мертвых богов на Земле были известны в прошлом. Но не все четыре формы разом. Ни даже на Марсе…

– Что мешает нам перестать верить в него? – поинтересовался Хартвик. – Если он и его мощь больше не существуют.

– Со всеми этими статуями и изображениями вокруг нас? Ха! Ну прямо как в игре: «не думать о белой лошади»! Нет, мы должны уяснить составляющие части его природы. Эта раса не покладая рук – или в данном случае клешней – занималась одновременно сексом и сельским хозяйством, – так что он не может быть божеством возрождения. Ну, желает кто-нибудь сказать что-то действительно разумное?

Ответа не последовало. Все смотрели на беззаботно парящий наверху кошмар.

– Сейчас я проверю его на прочность! – неожиданно заявил Луцман и рванул из кобуры казу. Боул и Хартвик одновременно ринулись к нему, но опоздали буквально на мгновение.

Крохотный реактивный снаряд просвистел сквозь парящего монстра и взорвался, ударившись о куполообразный свод. На тщательно отполированном камне появилась трещина и столь же стремительно затянулась, стоило Приипири метнуться к ней. Божество пронеслось по всему помещению, убедилось в отсутствии других повреждений и вновь заняло прежнюю позицию.

Хартвик первым подскочил к Луцману и выхватил у него оружие. Краем глаза он заметил, что Боул резко остановился и навел казу на специалиста по марсианской биологии.

Проводник отчаянно ринулся назад. Боул нажал на спусковую кнопку и метнулся в сторону. Снаряд просвистел мимо Хартвика. В наушниках раздался чудовищный грохот, словно оглушительный удар гонга, и Луцмана мгновенно разорвало в клочья – он даже не успел вскрикнуть.

Проводник шел мимо Боула, с трудом сохраняя равновесие. Он знал, что оружие нацелено ему в спину, что сила инерции, увлекающая его, одетого в громоздкий скафандр, слишком велика и он не успеет обернуться достаточно быстро, чтобы выстрелить первым. А в казу оставалось еще три снаряда…

Хартвик проклинал всех неуравновешенных фотографов и тупых членов Археологической ассоциации, которые позволили им отправиться в столь тяжелую экспедицию без соответствующей психологической проверки. Он услышал свистящий звук снаряда и инстинктивно сжался в ожидании момента, когда тело его будет разорвано на кусочки.

Раздался взрыв… Но он все еще был жив.

Хартвик медленно повернулся. По всей комнате валялись кусочки металла и жуткие клочья плоти. Не считая извивающегося, словно бы торжествующего Приипири, они с Пунелло остались одни.

Археолог убрал в кобуру казу, из которой убил фотографа прежде, чем тот смог выстрелить в Хартвика.

– Искупительная жертва, – рассеянно пробормотал он. – Боул пытался принести вас с Луцманом в жертву за богохульственные речи. Идиот! Я пытался объяснить ему, что земные стандарты служения божеству здесь неприменимы. Перспектива расстаться с жизнью приводила его в такое отчаяние, что он стремился любой ценой умиротворить нашего загадочного приятеля. Это же надо! Пытаться умилостивить столь таинственное и необычное божество, как Приипири, путем по-идиотски примитивного жертвоприношения!

– Примитивное оно или нет, но этот небольшой кавардак, безусловно, уменьшил наши силы. Как ни называй свершившееся, эти двое все же принесены в жертву, и, глядя на этого краба, я могу с уверенностью сказать, что он доволен. Благодарю за меткий выстрел, док.

Пунелло кивнул и скорчил гримасу ракообразному божеству, извивавшемуся в явном экстазе.

– Зло… злоба… Однако совершенно очевидно, что в данном случае речь не может идти о зле и злобе в чистом виде. С его могуществом – о силе которого можно судить по той легкости, с которой божество заделало дыру в потолке, – Приипири, без сомнения, мог расправиться с нами бесчисленным числом жутких способов. Следовательно, так или иначе, но мы проявляем по отношению к нему нечто вроде поклонения, которое ему требуется, – знать бы только, в чем это выражается! Это божество наиболее развитых и наиболее развращенных из высокоинтеллектуальных марсиан: судя по тому, что нам удалось расшифровать в других захоронениях, последователей его культа ненавидели и одновременно весьма уважали. Что же представляет собой само божество?

Хартвик нахмурился.

– Послушайте, мне только что пришла в голову одна мысль! Как вы сказали, все эти его изображения, которые мы видели, когда спускались вниз, заставили нас поверить в него. Могли их поместить там именно с этой целью?

– Нет. Гораздо более вероятно, что они призваны были помочь созданиям, которые ему поклонялись, – дать им ключ к тому, чего следовало ожидать. Вполне возможно также, что это божество, или супермарсианин, воплотивший собой квинтэссенцию чаяний и интересов расы, уничтожил ее. Судя по всему, это крайне эгоцентричное существо, в прочих храмах встречается немало намеков на его разрушительную природу. Однако почитатели не осуждали его, словно слишком близко подошли к тому, чтобы обожествлять самих себя.

Проводник кивнул и достал из бокового резервуара длинную палочку мела.

– Сохраните это. Не думаю, что вы сможете разобраться в его природе, стоя на голове и передвигаясь на ушах. Кто знает, что этот башковитый краб сочтет святым? И даже если мы сообразим, что он собой на самом деле представляет, едва ли у нас много шансов предоставить ему желаемое. Нет, пусть все идет своим чередом. Предлагаю осуществить ту последнюю идею, о которой я говорил, – давайте еще раз попробуем разрубить этот узел.

Пунелло мягко улыбнулся, глядя на кусок мела.

– А, это. Нет. Боюсь, не сработает. Уж если он смог изменить лабиринт, если смог залатать дыру, проделанную в камне нашим реактивным снарядом…

Он медленно подошел к четырем идолам, занятым сложной игрой.

– Почему-то мне кажется, что ответ определенно кроется здесь. Почему все четыре изображения Приипири играют в сэа друг против друга? Почему алтарь является не более чем столом для игры в сэа? Если мы сумеем разрешить эту проблему, божество может лишиться частички своей силы. Должно существовать объяснение этой каменной игре.

– Послушайте, док, – решительно перебил его Хартвик. – Мне приходилось видеть слишком много археологов, которые из кожи вон лезли, пытаясь научиться играть в сэа. А задача, над которой они размышляют сейчас, должно быть, весьма трудная. Оставьте их в покое и идемте со мной.

Пунелло не слышал. Он стоял перед доской, внимательно изучая тщательно вырезанные фигурки и время от времени принимаясь жестикулировать затянутой в металл рукой.

Хартвик пожал плечами и направился в туннель, по которому был проложен кабель. Через каждые десять шагов он наклонялся и делал отметку на полу.

– Если у меня хватит кислорода, я добьюсь своего, – пробормотал проводник. – Больше никаких хождений по кругу…

Пройдя сотню футов, Хартвик сдался и побрел наугад: меловые отметки виднелись на полу в каждом туннеле…

Вновь очутившись в сферической комнате, он направился прямо к жестикулирующей фигуре Пунелло. Проводник застыл, увидев искаженное лицо археолога, который то визжал на четырех красных идолов, то в ярости взывал к божеству, парящему в своем жутком пурпурном обличье. Только теперь он понял, что за невнятное бормотание раздавалось в его наушниках последние пятнадцать минут. А он просто не обращал на него внимания, считая, что Пунелло разговаривает сам с собой, пытаясь проникнуть в тайну сэа.

Археолог свихнулся – его свела с ума неразрешимая загадка сэа.

Хартвик яростно сжал кулак, затем вздохнул и беспомощно разжал руку. Некого было ударить, нечего сжать, нечего…

Он рухнул навзничь и распростерся на полу. Приипири немедленно оставил безумца и заколыхался над проводником.

– Что ты такое? – вопрошал человек, ощущая первые признаки опасного снижения количества кислорода в дыхательной установке. – Чего ты хочешь? Зачем ты уничтожаешь нас – ведь мы не сделали тебе ничего плохого? Ты не из тех богов, которые наказывают за осквернение храма!

Словно в ответ божество прошло через все изменения пола и вновь приняло обличье мужчины. Хартвик наблюдал за действиями загадочного недруга, осыпая его ругательствами.

Его разум пасовал перед непреодолимой бездной тайны. Он попытался взять себя в руки, взглянуть на происходящее с точки зрения здравого смысла. Луцман стрелял в божество… Возможно…

Уровень кислорода стал угрожающе низким.

Он стрелял в него несколько раз. Никакого результата. Оружие не могло принести пользу – Луцману не следовало даже пытаться. Останься он в живых… Кто знает, быть может, применив свои знания в области психологии ракообразных, он все же сумел бы узнать, каковы желания божества.

Точка зрения!.. Мозг, затуманенный ядом, проникавшим теперь в легкие вместо воздуха, отчаянно метался. Какова… Какова может быть точка зрения высокоинтеллектуального ракообразного? Причем не настоящего ракообразного – биология марсиан отличалась таким своеобразием, что здесь даже сама наука о ней получила иное название – биоареология… Луцман… Вот Луцман мог бы…

Хартвик отчаянно боролся с постепенно окутывавшей мозг тьмой. Такая мука дышать… думать… ракообразное… это было оно… достаточно было найти нечто особенное, свойственное только этим таинственным ракообразным…

Приипири вновь откликнулся на его мысли – сначала он принял обличье рыбы, мамонта, потом марсианского полярного жука и наконец вновь стал самим собой.

Сознание Хартвика, его жизнь уходили слишком быстро, чтобы он мог удержать их. Быстрее…

Колыхавшееся под потолком божество со сдержанным наслаждением наблюдало медленное угасание своего последнего почитателя – что, впрочем, означало и его собственное угасание. Восторженно извиваясь, он парил над двумя умирающими безумцами в храме теперь уже мертвой развращенной расы – движения становились все более быстрыми, почти экстатичными. Как сладостно вновь получить свидетельство безрассудного поклонения!

Ибо разве не был Приипири славнейшим и хитроумнейшим богом загадок?

Снаряд-неудачник

Ну наконец-то. Я принял твердое решение. Война закончена, и, как только «Солнечный удар» осуществит посадку на Земле, я сдам своих пленников какому-нибудь чиновнику трибунала по военным преступлениям и снова стану абсолютно гражданским лицом. Я буду свободен делать что хочу – пить вино, петь песни и… ну, вы понимаете, что я имею в виду, – в общем, весь набор.

Коммуникатор, установленный на потолке приятного, нежного цвета, показывал оставшееся расстояние – два миллиона миль. В общем, пара пустяков! Это путешествие вообще оказалось очень приятным. «Солнечный удар» – роскошная частная космическая яхта, реквизированная для нужд земного Космического флота – для доставки моих необычных подопечных в руки правосудия. Я надеялся, что когда-нибудь я смогу позволить себе такую яхту. После того как много лет пробуду сугубо гражданским человеком…

Глаза буквально слипались. Джимми Троки должен разбудить меня через четыре часа, чтобы я сменил его на вахте по охране пленных. И к этому времени мне надо быть совершенно свежим. Я задремал.

– Мистер Батлер! – Я рывком сел. Огромная физиономия капитана Скотта смотрела на меня с экрана коммуникатора. – Немедленно явиться на мостик! Немедленно, мистер Батлер! – Изображение потускнело и исчезло.

Чуть наклонив койку, я выбрался из нее и оделся. За пять лет службы неизбежно вырабатываются определенные рефлексы на приказания. Только когда дверной люк остался позади, я вспомнил, что следует остановиться и хотя бы выругаться.

Интересно, с какой стати этот дряхлый космический пес считает, что имеет право мне приказывать? Я служу в армии, а не во флоте. Более того, я уволился перед тем, как мы взлетели. И единственное, за что я сейчас отвечаю, – это пленные.

Похоже, надо кое-что разъяснить старику. Тем не менее я отправился на мостик. Правда, не раньше чем наведался в конец коридора – проверить, как дела у марсиан.

Джимми Троки, мой подчиненный, прислонился к люку, ведущему в офицерскую каюту, которая в этом полете служила тюрьмой. Он быстро бросил сигарету и затоптал ее.

– Извини, Хэнк. Но все под контролем, честно. Рафферти и Голдфарб оторвались от шахмат и отпустили меня перекурить. Уж они-то ничего не пропустят.

– Все в порядке, – ответил я. – Мне случалось поступать так же. Просто чтобы легкие не пересохли без курева. Как там себя чувствуют наши друзья? Все еще принимают ванны?

Он усмехнулся.

– Дидангул умудрился пять раз искупаться за мою вахту. Оба дружка сменяли его в бассейне. Только марсианин способен нежиться в водичке, когда над его чешуйчатой башкой висит вполне вероятный смертельный приговор! – Его лицо напряглось. – Но все оставшееся от купания время наши друзья возятся с преобразователем и пересвистываются.

– Знаю. Мне это тоже не нравится. Но седоволосые парни в штабе решили предоставить им этот прибор. Сказали, что преобразователь такого размера не представляет опасности и пусть, мол, потешатся перед смертью. Приговоренным марсианам полагается плотный ужин.

– Да. Я этого не понимаю. Когда я думаю о том, что Дидангул сделал с парнями из Пятнадцатой армии… Конечно, им не удастся вытащить из преобразователя оружие. Все, что они получали, это крошки нейтрониума, которые не смогут поднять даже их троих. И все-таки…

– Мистер Батлер, – раздался из коммуникатора пронзительный голос. – Капитан Скотт говорит, что, если вы не появитесь на мостике через две минуты, он пришлет наряд и вас притащат за волосы.

Джимми разозлился.

– Кого это он из себя корчит? Ты вовсе не обязан подчиняться приказам этого парня. Он – флотский!

– Он – капитан корабля, – напомнил я. – Ты же знаешь, в открытом космосе он может распоряжаться даже жизнью и смертью. Придется мне идти.

– Ну, во всяком случае, не позволяй ему нести разную чушь, – крикнул Джимми мне вслед и, махнув рукой, полез в дверной люк.

Прежде чем открыть тяжелую дверь, ведущую на мостик, я поправил китель так, чтобы эмблема «Орел-на-Сатурне» ровно сидела на груди. В первом военторге, который наши оккупационные войска открыли на Марсе, не продавали штатские шмотки, поэтому мне приходилось по-прежнему постоянно носить форму. А Скотт не выносил небрежности в одежде.

Погладив ладонью панель, я шагнул вперед. Бац! Я тер нос и на чем свет стоит проклинал весь земной Космический флот. Угораздило же их заменить удобные привычные люки старомодными откидными дверями на шарнирах – флотские традиции, видите ли…

Я вцепился в дверную ручку и вошел, все еще ощущая боль в носу. Никто даже не подмигнул мне в знак сочувствия. Все, кроме Каммингса, рулевого, столпились вокруг одного из пяти больших видеоэкранов, имевшихся на мостике. Я вздохнул.

– Мистер Батлер, – крикнул через плечо капитан Скотт, – если ваши разнообразные светские обязанности позволяют вам согласиться с моим предложением, не будете ли вы столь любезны, чтобы подойти на минутку к экрану?

Я взглянул на его косматый затылок и перевел глаза на светло-синюю форму. Затем, разумеется, пришлось подойти к экрану и встать рядом с лейтенантом Висновски, астронавтом, – тот послал мне мимолетную улыбку. Скотт скрежетал зубами.

На экране не было ничего, на мой взгляд, достойного внимания. Большой диск Земли, Луна приблизительно того же размера, множество мелких огоньков – звезд, метеоров или, возможно, светлячков.

– Что я должен здесь…

– В этой части, – перебил меня Висновски, поворачивая рукоятку какого-то маленького приспособления. Часть экрана словно растянулась, и маленькие белые огоньки стали крупнее.

Там виднелось нечто странное, неправильной формы, с какими-то выпирающими частями. Темно-коричневое, оно, казалось, передвигалось рывками. Я никогда раньше не встречал ничего подобного.

– Малый астероид? Метеорит?

– Ни то ни другое, – ответил Скотт. – Его нет ни на одной карте, а уж этот район исследован до мельчайших подробностей. Скорость и движение – резкими толчками, как видите, – не позволяют считать его телом из Солнечной системы. Кроме того, оно следует за нами.

Мои мысли сразу обратились к марсианам в недрах нашего корабля.

– Спасательная экспедиция?

– Вряд ли. – Капитан прошел в центр помещения, где Каммингс напряженно пялился на сотню переключателей. – Сорок, пять-девять, сорок. У объекта как будто отсутствуют двигатели.

– Сорок, пять-девять, сорок, – пропыхтел Каммингс, перекатывая во рту табачную жвачку. Он потянул три рукоятки к себе, две другие отодвинул в обратную сторону. Затем взглянул на медленно вращавшийся на потолке прибор. – Сорок, пять-девять, сорок. По дуге.

– Но как он может следовать за нами без двигателей? – рассудительно спросил я. – Не знаю, каково расстояние, но…

– Более трехсот тысяч миль. – Капитан Скотт вернулся к экрану и теперь пристально вглядывался в него. Меня поразило выражение беспокойства, исказившее его немолодое лицо с бледной, как у всякого космонавта, кожей. – Слишком далеко для того, чтобы говорить о гравитации, – если вы это имеете в виду, мистер Батлер. «Солнечный удар», возможно, большая яхта, но по космическим меркам это очень маленький корабль, а та штуковина вообще слишком крошечная, чтобы могло существовать какое-то притяжение. И тем не менее она движется приблизительно с нашей скоростью и – вон, посмотрите-ка! – меняет курс вслед за нами.

Не было сомнений, что именно это она и сделала. Когда «Солнечный удар» пошел по новой дуге, небесные тела на экране, казалось, отклонились в сторону. Все, кроме нашего нового маленького дружка. Один из его выпуклых боков стал медленно поворачиваться, и постепенно он занял ту же позицию относительно нас, что и раньше.

– Уберите увеличение, мистер Висновски.

Астронавт щелкнул приспособлением, вернув рычажок в первоначальное положение. Они с капитаном торопливо подошли к штурманскому столу. Второй офицер, тревожно взглянув на вращавшийся на потолке прибор, направился к двери и покинул мостик, успев, однако, бросить взгляд на экран.

– Я проверю посты, сэр.

– Хорошо. И можете объявить боевую готовность номер два. Я позвал вас на мостик, мистер Батлер, потому что полагаю, что это – чем бы оно ни было – как-то связано с вашими высокопоставленными пленными. Возможно…

– В этом случае я настаиваю, чтобы вы немедленно радировали на Землю. Или на военную базу Луны. Они пришлют какую-нибудь помощь…

– Мистер Батлер! Что значит – вы настаиваете? Кто вы такой? До тех пор пока у вас не будет пяти красных нашивок, на этом корабле командую я! – Он сжал губы и сердито повернулся ко мне. Старикан озверел до последней степени. Однако я еще не закончил свою речь.

– Вы командуете во всех космических делах, – я старался подражать его командному тону. – Но именно я отвечаю перед трибуналом по военным преступлениям и через него – перед Советом Солнечной системы за благополучную доставку пленных. Дидангул – единственный из четырех опытных тетрархов, которого нам удалось захватить…

– Мне наплевать! – взорвался Скотт. – Будь он хоть главным фельдмаршалом во всей чертовой земной армии, командовать этим кораблем все равно буду я. И если возникнет необходимость, приведу вам веское доказательство правоты моих слов – посажу вас в карцер, причем в настоящий карцер, а не в благоустроенную роскошную каюту, в какой наслаждаются жизнью ваши ящерицы.

Вы сами предпочли стать гражданским человеком, мистер Батлер, – хотя все еще ходите в форме, – и для меня вы просто государственный служащий, которого правительство уполномочило присмотреть за тремя чувствительными марсианами, дабы те не простудились и не покончили с собой. Вот почему вы обязаны подчиняться моим приказаниям и приказаниям других офицеров. Вам все понятно?

Глубоко вздохнув, я подумал о том, что мы, «государственные служащие», – это чаще всего люди, которые получили наибольшее количество ран и орденов во всем Третьем корпусе, решили выйти в отставку на Марсе, а затем добровольно вызвались охранять на пути домой самых опасных преступников космической войны, потому что ни одного солдата оккупационных войск нельзя отвлекать от несения службы. Но… вслух свои мысли я не высказал.

– Хорошо. – Побагровевшие было морщины на лице Скотта стали розовыми, и он взял со штурманского стола книгу. – Я не буду никому радировать, как вы это называете на вашем армейском жаргоне, из-за инцидента с «Джетсэмом». Вы слышали об этом? «Джетсэм», маленький разведывательный корабль, действовавший в окрестностях Деймоса примерно за неделю до заключения мира, сообщил через радарную связь, что его преследует странной формы объект, который идет на той же скорости, но сохраняет дистанцию. Минутой позже он объявил, что с момента начала передачи объект увеличил скорость и теперь очень быстро приближается. А еще через секунду весь военный береговой плацдарм Деймоса сотряс невероятной силы космический взрыв. От «Джетсэма» и его команды не осталось ни клочка.

– Ммм. Однако взрыв в космосе… Атомные каналы недостаточно сильны. Итак, вы не будете пользоваться радио – о-о, пардон, радаром, – так как опасаетесь, что эта мина активизируется и увеличит скорость. Однако предположение о том, что это именно мина, на мой взгляд, не имеет под собой никаких оснований. А если допустить, что мы имеем дело с чем-то новеньким, то у марсиан не было времени на создание и запуск такого рода штуковины. Они убрались из этого района задолго до битвы в Южном полушарии.

– А на другой стороне Луны? – возразил капитан. – Партизанские банды марсиан все еще существуют и до сих пор удерживают забытые горные укрепления на Луне. Это может быть бродячая мина или новый тип самонаводящегося снаряда. Это может быть что угодно, вплоть до неразорвавшегося снаряда. В любом случае объект представляет серьезную угрозу. Вполне возможно, что он был неудачно выпущен одним из наших собственных орудий. Марсиане по сути своей всего лишь подражатели – сами они не открыли ни одного научного принципа.

Я улыбнулся и покачал головой.

– Не поддавайтесь на нашу пропаганду, капитан. Любой марсианин умнее пяти тысяч земных ученых. Просто они не интересовались техникой до тех пор, пока мы не погладили их по чешуйчатым головам из всех видов оружия. В конце концов, гироскоростная передача, используемая в вашем корабле, была скопирована с марсианского судна, брошенного командой еще на первых этапах войны.

– Даже не предполагал, что это уже известно широкой общественности, мистер Батлер, – сказал капитан, гордо выпрямляясь всем своим тощим телом, облаченным в синюю форму. – Мистер Висновски, на скольких гиро мы поворачивали?

– Я думаю, на пяти.

– Вы думаете?!

– Точно на пяти, – поправился Висновски, бросив поспешный взгляд сперва на прибор, потом на свои карты.

– Увеличьте до девяти. Я знаю, что мы превышаем лимит, но передайте в машинное отделение, что мы сохраним такое ускорение только до момента активизации неразорвавшегося снаряда, если это, конечно, именно он.

Капитан Скотт быстро прошел мимо меня к видеоэкрану и раскрыл книгу, которую держал в руках. Он медленно поворачивал металлические страницы, то и дело переводя напряженный взгляд с иллюстраций на странный коричневый объект в увеличенной части экрана.

Висновски связался с машинным отделением по коммуникатору и отдал приказ на девять гиро. В ответ на их удивленные вопли он молча щелкнул переключателем.

– Не спорь со старым ловцом комет, – прошептал мне лейтенант. – Он не потерпит никаких возражений даже от отставного армейца. Вообще, это просто позор, что у нас две раздельные службы. Во время войны начинаются какие-то идиотские юридические разборки по поводу того, идет ли битва в глубоком космосе или на планете. Это просто глупо и положительно отдает двадцатым веком.

Я был с ним полностью согласен.

– Но капитан в корне ошибается, заявляя, что в мои обязанности входит помешать марсианам покончить жизнь самоубийством. Уберечь от простуды, – да, но от самоубийства… ничего подобного! Да если бы хоть один марсианин мог когда-либо заставить себя добровольно сползти в эту необъятную сырость, мы могли проиграть войну через месяц после уничтожения Антарктики.

Их цивилизация возникла слишком давно, и они чересчур долго наслаждались жизнью, чтобы решиться на такой шаг. Марсиане так и оставались бы цивилизованной расой, не помешай мы им мирно дремать в своих ваннах и не заставь мы их на собственной шкуре почувствовать всю прелесть боевого задора – а попросту говоря, драчливости. И до чего же нас, бывало, раздражала их безмятежность!

Висновски кивнул.

– Большинство солдат, с которыми я разговаривал, чувствуют то же самое. Я помню, как все были заинтригованы, когда двух первых марсиан уговорили посмотреть на старомодный бой тяжеловесов в «Мэдисон-Сквер-Гарден».

– Конечно. Мы ответственны за то, что изменили мировоззрение, насчитывавшее миллион лет. А кроме того, вспомнить только, каких людей мы отправили колонизировать Марс! Философов из Германии и Японии, исповедующих теорию сверхчеловека, которых у нас не хватало духу прикончить после второй атомной войны.

– Убавьте до шести гиро, – подал голос капитан Скотт. – Эта штуковина тоже увеличила ускорение, чтобы соответствовать нашему. Я надеюсь, вы аккуратно фиксируете все это в бортовом журнале, мистер Висновски.

– Да, сэр, разумеется. Так точно. – Висновски покраснел, быстро передал приказ в машинное отделение и начал торопливо писать. Я порадовался, что мне не довелось служить под началом такого командира.

– Просто совершенно вылетело из головы, – прошептал он через некоторое время, не отрывая глаз от журнала.

– Мой отец рассказывал мне, как правительство тогда подало эту идею: «Позволим блестящим, но заблуждавшимся людям начать новую жизнь в новом мире. В борьбе с трудностями на враждебной планете они исправятся и помогут человечеству расширить границы своей империи в космосе». Империя – тьфу!

– Ну, единственные, кому помогли их силовые методы и блестящие идеи, это марсиане-пириты, которые просто модифицировали идею, превратив сверхчеловека в сверхмарсианина. За тридцать лет пириты выросли из противной маленькой секты в крупную политическую партию. Когда марсианские ученые принялись играть с оружием, вместо того чтобы исследовать новые способы орошения водой собственных черепушек, человечество просто…

– Девять гиро! – завопил Скотт. – Немедленно вернуться на девять гиро!

– Снова поднять до девяти! – молниеносно передал Висновски в коммуникатор. – И не спорить! Что случилось, сэр?

Он бросился к капитану, я поспешил следом. Скотт дрожащим пальцем показывал на экран. Коричневая масса увеличивалась. Теперь странный, изломанной формы объект можно было разглядеть во всех подробностях.

– Только посмотрите! Оно увеличило ускорение до нашего верхнего предела, но, когда мы снизили его до шести, у них оно осталось на девяти. Теперь я уверен, что это неразорвавшийся снаряд – какой-то вид самонаводящейся торпеды.

Во флотском бюллетене ничего толком не разъяснили. Промелькнули лишь весьма туманные сообщения типа «полагают, что марсиане пытались разработать усовершенствованный самонаводящийся взрыватель, использующий космические боеголовки, который сможет координировать свою скорость в соответствии со скоростью преследуемого объекта, делая невозможным снижение скорости и приземление последнего». Конечно, даже думать нечего об уменьшении ускорения, если этот богом проклятый булыжник будет гнаться за нами как сумасшедший. Но ученый болван, который писал бюллетень, даже не упомянул о мерах защиты!

– Возможно, он понятия о них не имел. – Висновски скорчил гримасу, глядя на экран. – Просто пожелал сообщить командирам кораблей, что эта штуковина может когда-нибудь объявиться. А там пусть делают что хотят.

Даже Каммингс оторвал взгляд от сотен рычажков и переключателей и, продолжая с мрачным видом жевать свою табачную жвачку, покосился на смертельный снаряд. Я не мог понять, с чего это они все заволновались, и решил честно в этом признаться.

– «Солнечный удар» ведь оснащен атомными каналами, верно? Почему бы не воспользоваться одним из них?

– Мистер Батлер, – произнес капитан с нескрываемым раздражением. – Вы явно не выходили в глубокий космос со времен битвы при Деймосе, если думаете, что можно взорвать самонаводящийся снаряд последней модели. Все они способны поглощать значительную часть взрывной энергии, с тем чтобы, совершив поистине фантастический рывок, достичь корабля и только затем взорваться. Нет, подорвать его невозможно. В то же время мы не в состоянии поддерживать ускорение в девять гиро! Ситуация безвыходная.

Я пытался припомнить все, что приходилось слышать о недавно разработанном принципе – временный иммунитет и полное поглощение, – на основе которого созданы новейшие самонаводящиеся снаряды. Но в то время меня гораздо больше занимали подземные операции около города Гринда, а потому я даже не позаботился собрать информацию.

– Минутку, капитан! Это ведь так называемый снаряд-неудачник, верно? То есть снаряд, который не разорвался. Так как он может…

– Снаряд-неудачник – это снаряд, который не разорвался… пока. А самонаводящаяся космическая ракета – это штуковина, которую не притянуло ни к одной мишени. Возможно, потому, что она ее просто не встретила… пока. Мистер Висновски, ваше мнение?

Висновски прикусил нижнюю губу и поскреб подбородок. Я ждал, уже сам немало встревоженный. Эта теория полного поглощения… Она в определенной мере объясняла, почему мы не можем использовать радио или уйти на спасательных катерах.

Любой дополнительный расход энергии будет способствовать увеличению скорости ракеты, а она и так уже сравнялась с максимальной скоростью корабля. Это также означало, что, поскольку любой сделанный руками человека объект, мчащийся в космическом вакууме, излучает определенное количество энергии, эти отвратительные игрушки в конце концов непременно настигнут свою цель. Но что у них вместо двигателей?

– С вашего разрешения, сэр, – тем временем предложил Висновски, – я бы хотел произвести отвлекающий маневр.

– Я надеялся, что вы это скажете, мистер Висновски. Нам уже давно пора принимать отчаянные меры. Но я никогда бы не отдал такой приказ своим подчиненным. Не вызовись вы добровольно, я сам…

– Держитесь покрепче за свои бинокли, – сказал я им обоим. – В армии мы довольно часто пользовались тем, что вы назвали отвлекающим маневром. Я лишь балласт на этом корабле, лакей при марсианах, так почему бы мне и не взять это на себя? Я совершенно не рвусь в добровольцы, но у Висновски три жены, тогда как у меня…

– Нет ни одной. Но будут, как только вы начнете жить по земным законам для гражданских лиц. Ведь сколько отличных парней погибло в этой войне, так откуда, вы думаете, возьмется новое поколение, если такие люди, как вы, будут медлить и цепляться за свою свободу? В любом случае, Батлер, вы уже практически демобилизовались, а капитан захочет, чтобы задача была выполнена представителем флота. – Висновски вышел, прежде чем я успел набрать воздуха и что-либо возразить.

– Пришлите второго офицера заменить вас, – крикнул ему вслед Скотт. – И пусть наряд приведет сюда этого марсианского парня – Динг… данг… как там его?..

Я резко повернулся к капитану.

– Мне были даны строгие инструкции содержать Дидангула в каюте под непрерывным наблюдением!

– В чрезвычайной ситуации я облечен полномочиями, – рявкнул капитан, – которые лишают силы все ваши инструкции. Я положительно уверен, что тут не обошлось без этой змеи, и, если что-нибудь случится с мистером Висновски, я намерен выжечь из него эту тайну каленым железом! Плевать мне на весь земной Юридический кодекс!

– Пустые надежды. Эти малютки, а в особенности такая личность, как Дидангул, могут вытерпеть больше, чем вы успеете придумать, прежде чем расколются. И они могут сообразить, что если вы причините им слишком большой вред, то вам уже ни к чему пытаться уходить от снаряда, поскольку тогда вас привлекут по указу двадцать два – тридцать четыре трибунала по военным преступлениям, как только вы приземлитесь.

Вошел второй офицер и занял свое место перед экраном; его угольно-черное лицо подергивалось от волнения. Я понимал, что он чувствует. При обычных обстоятельствах выполнение отвлекающего маневра было всего лишь утонченным способом совершения самоубийства – с той только разницей, что близким обязательно вручат твою посмертную медаль.

Ты берешь открытый одноместный катер и крутишься вокруг снаряда до тех пор, пока не притянешь его. Как только снаряд меняет курс и устремляется за спасательным катером, ты катапультируешься и просто плаваешь в скафандре в открытом космосе, пока корабль не подберет тебя. Естественно, если тебе посчастливится выжить. Взрыв в космосе охватывает огромное пространство, атомные каналы – почти такое же.

А с этим приспособлением, несущимся у нас на хвосте, все будет слегка по-иному. Во-первых, снаряд уже двигается с почти такой же скоростью, какую может развить одноместный катер, а это означает, что временной промежуток между притяжением и взрывом окажется минимальным. А если еще учесть все новомодные штучки, которыми оснащен этот снаряд, становится очевидным, что у Висновски чуть-чуть больше шансов попасть обратно на корабль, чем у меня получить на руки только пики во время следующей игры в покер.

Я неуклюже похлопал по спине второго офицера. Висновски явно был одним из самых популярных людей на «Солнечном ударе».

Кто-то врезался в дверь – послышалась цветистая ругань на афгани. Я хмыкнул. Джимми Троки явно тоже не пришлась по душе флотская предубежденность против нормальных люков при выходе на мостик.

Затем дверь открылась, и задом, держа свой «стиффлиц» в полной боевой готовности, вошел Джимми, а за ним – девятнадцатифутовая мокрая, злая и высокомерно наглая ящерица. Вслед за дергающимся хвостом медленно вошел Рафферти, тоже вооруженный «стиффлицем».

– Голдфарб присматривает за его двумя приятелями, – сообщил мне Джимми через плечо. – Хочешь, чтобы я его связал?

– Да, пожалуй.

Джимми нажал на нужное приспособление на своем оружии и, установив минимальное напряжение, накрыл марсианина паутиной тонких нитей «стиффлица». Когда бывший тетрарх превратился в нечто вроде кокона, из которого торчала только голова с выступающими челюстями, Троки вручил мне оружие, и они с Рафферти отправились к выходу.

– Теперь он в ваших руках, шеф, – с поклоном сообщил мне Джимми.

Дидангул произнес нечто совершенно непереводимое. Впрочем, если бы его фразу и удалось перевести, она все равно оказалась бы абсолютно непечатной.

– Что он говорит? – спросил капитан.

Дидангул продолжал свистеть, глядя куда-то в потолок.

Я подождал, пока он повторил, и тогда мне стало почти страшно переводить его слова.

– Он говорит, что его в высшей степени бесцеремонно вытащили из ванны, что он совершенно продрог. Он говорит, что весьма подвержен простудам и теперь наверняка заболеет. Он хочет знать, входит ли такое обращение с пленным в хваленую систему земного правосудия.

– И это говорит чудовище, которое подвергло медленному обезвоживанию пятнадцать тысяч человек в своем собственном дворце за неделю до того, как потрудилось официально объявить войну! Это гнусное… Подумать только! Сколько воды пришлось выделить штабу из собственных запасов, чтобы этим поганцам было, видите ли, удобно по дороге на суд. Спросите его, знает ли он что-нибудь об этой куче кое-чего, которая преследует нас.

Просвистев вопрос Скотта марсианину, я напряженно вслушивался в ответ, ибо достаточно хорошо знал только сугубо разговорный язык, точнее даже жаргон, а Дидангул упорно говорил на литературном марсианском языке со всеми присущими ему тройными образами и распространенными группами существительных.

– Говорит, что знает. Вероятно, его запустил один из его друзей на Луне. Говорит, что бы мы ни предпринимали, нет никакой возможности уклониться от него. Говорит, что готов сообщить информацию о единственной эффективной форме защиты только в обмен на твердую гарантию побега отсюда. Под твердой гарантией он подразумевает, что двум его сотоварищам дадут спасательный катер и двух заложников. Как только он разъяснит нам, какие меры безопасности можно предпринять, марсиане сядут в спасательный катер и отпустят заложников. Они не опасаются погони, так как наш корабль сможет только ползти словно черепаха, ведь ему так долго пришлось идти с ускорением девять гиро.

– Вот, значит, как? Скажите ему, чтобы шел прямо в… Сахару! Интересно, как эта змея запоет, если поднять напряжение нитей «стиффлица» до средней отметки? Или пощекотать его нервные клетки, – кстати, марсиане так же трусливы, как Ионийские скелники?

– И даже еще трусливее, – пожал я плечами. – Но только в том случае, когда это каким-то образом касается добровольного самоуничтожения. Они весьма стойко – особенно пириты – ведут себя под пыткой. А эта личность достаточно много знает о правительстве Земли, чтобы понимать, что в случае убийства важного пленника мы рискуем не меньше, чем в случае поцелуя с этим самонаводящимся снарядом. Вот почему я отнюдь не уверен, что он расколется, даже если я санкционирую подобные меры убеждения.

– А как насчет психологического прощупывания? Всем известно, что потребность в воде так называемых цивилизованных марсиан фантастически высока. Может быть, жажда заставит его?..

Я обдумал этот вариант.

– Во-первых, трудность в том, что Дидангул был доставлен сюда непосредственно из ванны, где он еще и пил в свое удовольствие. У нас не хватит времени ждать, пока у него возникнет существенная жажда.

Со стороны носа корабля послышались два глухих удара.

– Мистер Висновски только что отбыл, – доложил второй офицер.

Капитан Скотт и я поспешили к голубому экрану, на котором крошечная оранжевая точка двинулась по выпрямляющейся дуге к неправильной формы снаряду. Через некоторое время оранжевая точка пошла по другой кривой и резко двинулась в направлении, противоположном направлению полета «Солнечного удара».

– Снаряд не последовал за ним, – вздохнул Скотт. – Уму непостижимо, но спасательный катер не смог притянуть его! Разве такое возможно?

Однако именно это и произошло. Висновски, явно заметив неудачу своего маневра, развернулся и по сужающейся спирали вновь начал приближаться к снаряду. Изломанная коричневая масса полностью игнорировала его крошечное суденышко. Она упрямо продолжала преследовать нас.

– Безумный идиот! Он намеревается… он пытается… Где переключатели в этом коммуникаторе?!

Скотт обхватил закругленную панель обеими руками и почти сунул внутрь свою крупную голову.

– Мистер Висновски! Вы что, хотите взорвать снаряд прямым столкновением? Отвечайте мне, мистер Висновски! Говорит ваш командир!

Лицо астронавта возникло в диске прибора.

– Больше ничего не остается, сэр. Я не могу заставить его идти за спасательным катером. Я протараню его и…

– Я вам покажу таран, Висновски! Я вас разжалую до уборщика третьего класса! Я не позволяю своим офицерам самим решать, стоит ли им выбрасывать жизнь на ветер! Вы слышите меня?! Немедленно возвращайтесь на корабль! Немедленно, Висновски! Разве вы не знаете, что такое сложное оружие не может взорваться от простого столкновения с инородным телом?

Спасательный катер продолжал двигаться по спирали. Еще два-три витка – и…

– Я знаю, что шансов взорвать его немного, сэр, но в нынешних обстоятельствах даже малейшая надежда…

– Такие вопросы уполномочен решать только я! – завопил капитан. – Вы нам нужны как астронавт, Висновски. Наш единственный шанс избежать столкновения зависит от вашего присутствия на мостике рядом со мной. Вы жизненно необходимы мне для принятия решений. Возвращайтесь на корабль, Висновски, или я клянусь всем святым, что лично сдеру с вас погоны и раздену до самых подштанников!

После этой весьма заковыристой угрозы наступила тишина. Затем оранжевая точка изменила курс и под острым углом отошла от приближающегося снаряда. Она двинулась обратно к кораблю. Все мы с облегчением вздохнули.

Через несколько минут послышался высокий звук, и мы ощутили легкий толчок – спасательный катер вернулся на «Солнечный удар».

Капитан Скотт подошел к штурманскому столу и налил в стакан воды из графина.

Услышав позади какой-то треск, я повернулся, подняв «стиффлиц». Дидангул, плотно обмотанный золотыми нитями, тянул длинный коготь к бутылке с водой.

Вот ведь жадина! Он практически только что вылез из ванны, но стоит только поместить марсианина где-нибудь рядом с водой, просто чтобы он видел что-то мокрое…

Он заметил мою ухмылку и выпрямился.

– После этого фиаско готовы ли люди согласиться на предложенную сделку? – просвистел он.

Я не потрудился ответить. Откуда он узнал, что именно происходило? Это на секунду озадачило меня. Любой марсианин, исповедующий культ пиритов или еще какой-нибудь культ, считал ниже своего достоинства изучать столь примитивный язык, как универсальный земной. И тут до меня дошло, что он видел всю операцию на экране. Да, эти ребятки были, прямо скажем, наделены интеллектом выше среднего.

– Теперь наше положение ухудшилось, – нервничал Скотт. – Излучение от спасательного катера увеличило ускорение снаряда примерно до девяти и одной десятой гиро. Времени осталось немного. Слышите треск? «Солнечный удар» не предназначен для таких суровых испытаний – нагрузка слишком велика для него.

Я прислушался: странный треск под ногами становился все громче. Чувствуя, что у меня на лбу выступил пот, я сам потянулся за водой. И внезапно застыл на месте.

– В чем дело? – шепнул мне капитан. – Есть идея?

– Ну, в некотором роде. Я как раз думал о том, что означает вода для такого высокоцивилизованного марсианина, как Дидангул. Она олицетворяет саму суть жизни. Вода – это один из тройных образов в марсианском языке, означающих жизнь. Кроме того, она служит своего рода эквивалентом высшей формы роскоши, богатейшей награды, побудительной причины для стремления к светскому успеху. Аристократический марсианский ученый интересуется любой исследовательской деятельностью, кроме вопроса ирригации их пустынных земель, как унижающего саму концепцию исследования. Я как раз подумал…

– Но вы сами сказали, что он не скоро испытает жажду!

– О, Дидангул вовсе не испытывает жажды. Но вода для него – нечто большее, чем просто физическая необходимость. Это потребность эмоциональная и интеллектуальная. Особенно вода, которая находится рядом, но при этом остается недосягаемой. Нам трудно представить силу этой потребности, но ее оказалось достаточно, чтобы из желания добраться до влаги, содержащейся в телах пятнадцати тысяч живых людей, подвергнуть их мучительному обезвоживанию. Попробую кое-что предпринять.

Я беспечно подошел к штурманскому столу и налил себе воды. Закончив пить, я причмокнул губами и счастливо вздохнул. Затем двинулся обратно к огромному марсианину, взбалтывая воду в графине. Я молча поднял перед ним графин.

Пленник содрогнулся и попытался выпрямиться. Затем мучительным, почти умоляющим жестом он попытался дотянуться когтистыми лапами до сосуда с водой, но мешали прочные нити. Ухоженные заостренные когти громко заскребли по стеклу.

– Очень славная вода, – просвистел я. – Необычайно влажная. Мокрая. Очень, очень мокрая. Чудесная вода, такая приятная для твоей кожи, Дидангул. Прохладная и мокрая вода, которая могла бы весело течь по твоей глотке. Ты можешь получить ее, Дидангул, пить ее, плескаться в ней; она доставит тебе влажное, замечательное удовольствие. Что мы должны сделать, чтобы избежать взрыва?

Марсианин попытался закинуть огромный зеленый хвост на голову. Он распахнул длинные челюсти, потом сомкнул их снова. Его глаза, не мигая, уставились на графин с водой, который я держал так, что он не мог к нему прикоснуться.

Пленник просвистел несколько тактов, и я наклонился вперед, напряженно вслушиваясь. Бессмысленный жадный лепет – слов не разобрать.

Висновски вошел и остановился у двери, поняв значение этой сцены. Он еще не успел снять скафандр.

Я опять встряхнул кувшин, вода заплескалась внутри.

– Хорошая влажная вода для тебя, очень влажная, мокрая. Как нам остановить снаряд?

Опять неразборчивый свист, содрогания, конвульсии. Казалось, Дидангул жаждал воды сильнее, чем любое живое существо, которое мне когда-либо приходилось видеть.

– Единственная проблема состоит в том, – произнес я вслух, – что его психологическая блокировка относительно разглашения любой информации, способной помешать спасению, также сильна, а может быть, даже сильнее, чем желание заполучить воду.

– Большинство людей можно заставить выдать информацию второстепенной важности, однако даже самые жестокие пытки не способны вырвать у них какой-либо действительно важный секрет, – внезапно вмешался в разговор Висновски. – Даже у марсианина есть подсознание. Попытайся узнать у него что-нибудь на первый взгляд не слишком существенное, спроси его, например, какого типа этот снаряд.

Я помотал бутылкой с водой около пасти Дидангула.

– Очень много влаги, – соблазнял я, – прекраснейшая влага. Только расскажи нам, как работает этот снаряд, и ты будешь купаться и пить сколько влезет. Мы не хотим знать, как уклониться от него, – только его специфику. Расскажи нам о его сути, Дидангул, ради этой воды, которую ты видишь перед собой и вполне можешь заполучить. Почему он преследует нас? Почему он не пошел за спасательным катером? Вся эта влага достанется тебе одному.

Невразумительный свист. Затем еще один, и еще… Всем своим существом он был сосредоточен на бутылке с водой.

– Снаряд… притяжение… искусственная гравитация… нет источника энергии… только искусственное, увеличенное притяжение к… к ближайшему телу большей массы… – Он замолк, содрогнулся всем телом и, извиваясь, продолжил: – Самой большой массы, которая двигается с изменяющимся ускорением как все не…бес…ные тела… масса спасательного катера меньше массы корабля… дайте мне воды… дайте… я в ней нуждаюсь… так сильно…

Я перевел.

– Это может нам помочь?

– Да! – Капитан Скотт радостно оживился. – Искусственно увеличенная гравитация! Это, должно быть, одна из их последних научных разработок – перед самым концом. Все, что мы можем сделать, это отправить с корабля какой-то груз, обладающий большей массой, чем то, что останется на борту. А на яхте можно оставить, скажем, только людей, корпус и радарную связь. Необходимо присоединить наши гиродвигатели к этой большей массе – пусть работают в автоматическом режиме – и отправить весь конгломерат по другой дуге, в то время как корабль будет следовать прежним курсом. Затем, после космического взрыва, мы запросим помощи у базы на Луне…

– Извините, сэр, – вмешался Висновски, – мы не успеем спаять все это вместе. Следовательно, наспех собранные нами в единое целое отдельные части разлетятся в космосе, едва покинув корабль. Двигатели отправят по другой кривой только тот отдельный фрагмент, к которому будут присоединены, но отнюдь не всю конструкцию.

Я вспомнил о приборе, который штабные разрешили дать марсианам для развлечения. Преобразователь! Нейтрониум!

– Они химичили с ним с начала полета, капитан! Этот прибор они собирались отдать нам в обмен на свою свободу! Но преобразователь слишком мал. Только опытный промышленный технолог способен справиться с задачей и превратить в нейтрониум значительную часть массы корабля…

– С вашего разрешения, капитан Скотт, – вступил в разговор второй офицер, – я думаю, что мне это по силам. Дело в том, что в академии я специализировался в области промышленных космических технологий и преобразователи – мой конек.

– Тогда немедленно беритесь за дело. Возьмите в помощь любых членов команды по вашему усмотрению.

Второй офицер поспешно вышел. Я наклонился к Дидангулу чуть ниже, чем следовало бы. Он вцепился в графин. Капитан Скотт подскочил и вырвал графин из его когтей.

– Нам понадобится вся масса, которую мы сможем собрать, мистер Батлер. Вода, в которой плескались эти ящерицы, пойдет в преобразователь, – он злорадно хмыкнул. – Пускай пьют суп.

Висновски скорчил гримасу, глядя на изнемогавшего в своем углу марсианина.

– Мне вроде даже становится жалко этого малого. После всей этой встряски, мне кажется, мы могли бы позволить ему хотя бы промочить свисток.

– Судовая тревога, – объявил капитан, наклонившись к панели коммуникатора. – Командирам отделений предоставить любую необходимую помощь в распоряжение второго офицера и проследить, чтобы у него было все, что потребуется для адекватного выполнения задачи.

Всему личному составу, не занятому на срочных работах, немедленно явиться на мостик. Пленников тщательно связать и тоже доставить сюда. Внимание! Нам предстоит пережить взрыв в космосе. Мы не знаем наверняка, каковы будут его последствия и достаточно ли прочен корпус нашего корабля. Исходя из этого, в целях максимального использования даже малейших шансов на спасение приказываю всем собраться на мостике, ибо это самый центр корабля, а следовательно, наиболее защищенное и безопасное для нас место.

* * *

Три часа спустя Каммингс кратко доложил:

– Капитан Скотт, эти жуки пытаются унести экран и приборную доску с сотней переключателей!

Три усталых электрика стояли рядом с рулевым.

– Мы выполняем приказ, – лаконично сообщил один из них, размахивая электронным гаечным ключом.

– Секунду! – Капитан поспешно подошел к ним. – Сначала надо установить оптимальный курс. Та-а-ак… тридцать девять, пять-восемь, тридцать.

– Тридцать девять, пять-восемь, тридцать, – повторил Каммингс. – По дуге, вы, чертовы кузнецы! – Ему пришлось поспешно отскочить от приборной доски, когда электрики принялись выдирать крепления пульта из пола и потолка.

Суета на мостике возрастала, тут столпились все члены экипажа, начиная от рядового уборщика, не успевшего даже вымыть руки, и кончая сонным ночным вахтером. Вошел Джимми Троки и прислонил двух туго связанных марсиан к стене рядом с Дидангулом.

Рафферти и Голдфарб ругались – у них отобрали шахматы. Потрескивание корпуса яхты теперь превратилось в отчетливый воющий звук, переборки вибрировали. Я молился, чтобы второму офицеру удалось собрать в преобразователь необходимую массу до того, как сам корабль развалится на кусочки.

– Мистер Висновски! – завопил капитан, перекрывая назойливый вой и раздраженное бурчание людей, тесно прижатых друг к другу. – Мистер Висновски, я надеюсь, вы записываете все в бортовой журнал?!

– Прошу прощения, сэр, – отозвался Висновски. – Но бортовой журнал только что отправился в преобразователь. И сейчас за ним последует штурманский стол.

Капитан Скотт увидел, как двое людей проталкиваются через толпу к выходу, и покачал головой.

– Ну, в таком случае распорядитесь оставить на месте хотя бы видеоэкраны. Если мы переживем это, только они позволят впоследствии описать, как выглядит взрыв в космосе с близкого расстояния.

А ведь он прав, подумал я, проталкиваясь между чертыхающимися космонавтами поближе к мерцающему экрану. Капитан Скотт уже был возле него, и мы вместе наблюдали, как огромная неровная масса, которая уже заполнила пол-экрана, продолжает расти.

– Если второй офицер не поторопится… – начал капитан. – Я еще не поблагодарил вас за помощь, мистер Батлер. Я отправлю полный отчет командованию земной армии, как только… если мы приземлимся. Полный отчет. – Он улыбнулся. Не могу сказать, чтобы мне понравилась его улыбка.

Непонятно откуда донесся оглушительный грохот удара. Густая, пульсирующая оранжевая клякса, бывшая недавно гироскоростным двигателем корабля, появилась на экране за крошечной светящейся точкой, которая обозначала нейтрониум. Она двинулась по дуге прочь от корабля и мимо самонаводящегося снаряда. Все затаили дыхание.

Медленно, очень медленно странно очерченный бок снаряда стал поворачиваться. Жестокое и хитрое изобретение, казалось, медленно прокручивается вокруг своей оси. И вдруг я заметил, что оно начинает уменьшаться. Последовало за нейтрониумом!

В коридоре затопали шаги, и вошел второй офицер вместе с несколькими людьми из машинного отделения.

– Жаль, что у нас недостаточно скафандров! – с тревогой воскликнул капитан. – Конечно, флот укрепил «Солнечный удар» атомными каналами так, чтобы он мог выдержать любое прямое попадание в жизненно важные точки. Однако я бы с легкостью разнес такой корабль…

В помещении воцарилась мертвая тишина. По всему экрану расползлось яркое оранжевое свечение. Следом за ним возник расширяющийся конус безобразно глубокой, подавляющей черноты, столь отвратительной, что разум человека с содроганием отказывался ее воспринимать.

Я почувствовал, что у меня закаменели все мышцы, и я словно превратился в некое существо, обитающее вне времени и движения, обладающее лишь способностью невероятно медленно и мучительно мыслить. Затем меня швырнуло на экран – удар был такой силы, что я отлетел в сторону.

Звук – ужасный воющий звук, как будто завизжала сама Вселенная, – пронзил голову с невероятной силой молота, обрушенного на нее безумным маньяком. Создавалось впечатление, что каждая частичка корабля отчаянно сопротивлялась в борьбе за сохранение его жизнеспособности. Я малодушно впал в беспамятство, причем последним впечатлением стала куча людских тел, откатывающихся от неожиданно сморщившегося экрана. Однако на нем по-прежнему сияло фантастически ослепительное пятно белого света – в том месте, где разорванный на части космос словно пытался вновь свернуться вокруг самого себя. Пустое космическое пространство, которое никогда не должно было открываться…

– С Батлером все в порядке! – услышал я крик Висновски, чувствуя под головой твердый изгиб его колена. На месте экранов с потолка свисали и осыпались куски пластика. Люди со стоном поднимались на ноги. Пол вздыбился огромным, неправильной формы холмом.

– Все живы, – сообщил Висновски, помогая мне встать на ноги. – Пара сломанных костей, возможно, несколько незначительных внутренних повреждений… – в общем, ничего фатального. Никто не убит. Но корабль… Наш старик просто оплакивает его. Второй офицер только что вернулся и сообщил, что не осталось ни одного квадратного дюйма корпуса. Мостик и половина центрального отсека не затронуты, но все остальное – сплошной вакуум.

– Радар?

– О, мы раскочегарили вспомогательный. Сейчас они связываются с базой на Луне. В любом случае, взрыв в космосе уже привлек всеобщее внимание. Мы выкарабкаемся из жуткой передряги. Теперь это только вопрос времени – как скоро до нас доберутся спасатели.

Я взглянул на своих подопечных. Опутанные золотыми нитями, они выглядели сухими, несчастными, а кое-где виднелись синяки. Но их состояние оставалось достаточно хорошим, чтобы, как только судебные формальности будут выполнены, казнь все же состоялась.

Со мной же все в полном порядке. Я даже выдержал испытание в глазах такого старого космического волка, как капитан Скотт.

Правда, тогда я еще не осознавал, с каким блеском мне удалось выдержать экзамен на прочность. Едва мы добрались до Земли, по рекомендации Скотта командование земной армии отменило мою отставку. Да-да, именно! Отменило мою отставку! Они сказали, что я оказался слишком ценным специалистом в области общения с марсианами, чтобы отпустить меня до окончания судебного процесса. Они заявили, что, судя по рассказу капитана Скотта, я оказался невероятно полезным – специалистом высочайшего класса. Ну прямо-таки сливки космоса!

Это было пять лет назад. Дидангулу и его чешуйчатым друзьям приговор уже, конечно, вынесен, но по пятидесяти четырем пунктам обвинения из шестидесяти одного они еще имеют право на апелляцию. Бороться за жизнь им помогают самые талантливые адвокаты – впрочем, и сами они ребята не промах. Я пытался вычислить: если на рассмотрение апелляций по семи пунктам потребовалось пять лет, то сколько же времени уйдет на следующие пятьдесят четыре?..

Следует взять себя в руки и быть умницей, говорил я себе, оплакивая приказ об отставке, полученный на Марсе и вывешенный на стене казармы. Отставка? Для тебя, братец, это просто неразорвавшийся снаряд… снаряд-неудачник.

Неприятности с грузом

В последнюю войну капитан Андреас Стегго командовал легким негрейсером, а потом – мир, увольнение и – в качестве компенсации или награды – место совладельца Сагиттарианской звездоходной компании.

Это был крупный, можно даже сказать брутальный мужчина, привыкший к абсолютному повиновению членов своих экипажей. С другой стороны, экипаж на этот рейс набрали в последний момент из рекрутов, завербовавшихся на Альдебаране после того, как из-за внезапно вспыхнувших в системе из двадцати пяти планет беспорядков куча народу осталась без работы. Почти все они были ребята простого – чтобы не сказать грубого – нрава, весьма сообразительны и до ужаса независимы. Пассажиров в рейсе не было – за исключением меня. Перелет предстоял долгий, не меньше двух месяцев; груз тоже не вызывал воодушевления: десять тонн вонючего вискодия. Любой, обладающий хотя бы каплей мозгов, ни минуты не сомневался бы в том, что стоит ждать неприятностей. К сожалению, официальные требования к сотрудникам Сагиттарианской компании сводились к наличию университетского диплома и галактической лицензии; про мозги в них не говорилось ни слова.

Первое, что мы обнаружили, – это то, что вискодий упаковали не в диллитовые контейнеры, а в цистерну с неплотно прилегающей крышкой. Конечно, это экономило место в трюме; с другой стороны, это вносило заметный дискомфорт даже в столь элементарные функции, как дыхание. Признаюсь, мне неважно спалось при мысли о том, что произойдет, если крышка слетит-таки и зеленая слизь просочится из трюма в отсеки. Потом протек один из погрузочных трубопроводов: не выдержал избыточного давления при ускоренной закачке. «Награда» – корабль старый, да и к рейсу этому, первому после пяти лет простоя, ее готовили в спешке. Брин, корабельный сварщик, попытался заварить течь – и взорвался. Так и пришлось спустить его в коконе из запекшегося вискодия через шлюз в открытый космос.

Второго сварщика в экипаже не было; даже думать не хотелось, что случится, если возникнет необходимость что-нибудь заваривать…

Сразу по завершении траурной церемонии команда отправила к капитану Стегго делегацию, обвинившую его в преступной халатности: он, мол, не проверил погрузочные трубопроводы на предмет остатков вискодия сразу после старта. Еще они потребовали, чтобы этот их протест занесли в судовой журнал. Стегго посадил всех пятерых под замок. Потом он объявил, что отныне на борту установлена дисциплина согласно законам военного времени; всему командному составу предписывалось постоянно носить оружие.

Команда недовольно шепталась по кубрикам. Из того, что удалось подслушать мне, следовало, что они недовольны уменьшенным – в качестве наказания – рационом, а также более длинными вахтами: экипаж-то уменьшился.

Мистер Скандалли, старший моторист, зашел ко мне в каюту и предложил короткоствольный шмоблер. Вид железяки в добрый фут длиной не вызвал у меня особого энтузиазма.

– Боюсь, никогда не держал в руках ничего подобного.

– Еще и не такое придется подержать, – угрюмо заметил он. – До того как уйдем в подпространство. Когда альдебаранский сброд начинает бузить, без оружия не обойтись. И, кстати, пассажиры приравниваются к командному составу. Это не комплимент никакой, а суровая необходимость.

Он посмотрел на меня, вздохнул, убрал шмоблер в кобуру и ушел.

Не прошло и часа, как меня вежливо пригласили к капитану на мостик. Все это начинало мне изрядно надоедать, однако, с учетом обстоятельств, портить отношения с капитаном тоже не стоило. Пришлось подчиниться, но я твердо решил не принимать ничьей стороны – если, конечно, до этого дойдет.

Стегго нелепой громадиной возвышался над окружающей обстановкой, сидя в просторном капитанском кресле. На подбородке его серебрилась щетина – что, с учетом дешевизны депилосака, показалось мне неоправданно неопрятным.

– Мистер Скандалли сказал, вы не хотите, чтобы вас считали членом командного состава. Тем не менее, – он помахал в воздухе лапищей, словно отметая мои возможные возражения, – это не обсуждается. Вы, доктор Симс, работали в лабораториях флота, так ведь?

– Да. Роберт Симс, доктор физической химии, второй разряд, альдебаранский проект, CBX-19329.

Мне оставалось лишь надеяться, что мой голос не дрогнул.

Он пожелал проверить мои бумаги. Перелистывал он их с улыбкой.

– Никак не могу взять в толк, мистер Симс, почему человек, обладающий вашим положением в обществе, летит на борту неудобного грузовика, тогда как мог бы без проблем сесть на любой скоростной негрейсер или даже правительственный борт.

– Я лечу домой, чтобы повидаться с родными, с которыми не общался больше трех лет. – Пожалуй, у меня получалось говорить более-менее уверенно. – А флотскому персоналу не разрешается летать на боевых кораблях, если это не связано со служебной необходимостью. И если бы я выбрал перелет на лайнере, мне пришлось бы ждать не меньше полугода. Поскольку отпуск мой уже начался, «Награда» показалась мне хорошим вариантом.

Он еще пошуршал моими бумагами, потом поднял одну к свету.

– Хм… печать производит впечатление настоящей. Поймите меня правильно, я не всегда такой подозрительный. Однако наш маршрут проходит по секторам галактики, в которых боевые действия прекратились совсем недавно. Так что после вашей любопытной отповеди мистеру Скандалли – навещавшего вас, кстати, по моей просьбе – я подумал, что к вам стоит приглядеться повнимательнее.

– Я сказал мистеру Скандалли ровно то, что сказал бы на моем месте любой здравомыслящий пассажир. Поскольку я по всем правилам, в полном объеме заплатил за свой проезд, забота о моей безопасности лежит на вас, но никак не на мне, – палец мой потянулся к кнопке люка. – Теперь я могу идти?

– Минуточку, – капитан медленно повернул свою тяжелую башку. – Мистер Беллью, будьте добры, приведите сюда арестованных.

Мистер Беллью, судовой штурман – тощий белобрысый тип, – все время нашего разговора горбился над звездными картами. Услышав просьбу (точнее, приказ), он поморщился, но покорно встал и вышел. Не прошло и минуты, как он вернулся, ведя за собой пятерых мужчин.

Первым шел высокий – мне в жизни не приходилось встречать таких верзил – тип. Пожалуй, даже капитан уступал ему ростом. Наверное, силовые поля смирительного ошейника даже не доходили ему до колен. Устройство на шее позволяло ему дышать и кое-как ковылять, не более того. На остальных четверых красовались такие же ошейники.

– Рейджин, – представил верзилу капитан. – Я занес его в судовой журнал как главаря несостоявшегося мятежа. Имена остальных джентльменов я не могу выговорить, да и запоминать-то нет особого желания.

Мне оставалось только стоять и молчать – черт его знает, как держать себя в сложившейся ситуации. Внезапно высокий мужчина подал голос. Слова, похоже, давались ему с трудом, так сильно сдавливало смирительное поле его грудную клетку.

– Ты ответишь за это, Стегго, даже если мне придется выслеживать тебя по всей галактике.

Капитан улыбнулся.

– Расстрельная команда на Земле быстро тебя успокоит. А после моего доклада тебя не ждет ничего другого, кроме залпа шмоблерных разрядов.

Рейджин зарычал и все так же неловко, семеня, двинулся на него. Он явно намеревался врезаться в капитана, причинив, по возможности, наибольший вред. Стегго мгновенно вынырнул из кресла и швырнул его в ноги верзиле. Тот споткнулся о кресло и грохнулся головой о переборку. Металлическая обшивка загудела от удара.

Штурман помог ему подняться на ноги.

– Об этом я тоже доложу в рапорте, – хмыкнул Стегго. – А теперь, доктор Симс, я попросил бы вас проследовать со мной.

Оставив за спиной царивший на мостике беспорядок, капитан проводил меня в соседнее помещение, подошел к древнему интеркому, повозился с тумблерами и включил экран. Картинка заставила меня охнуть от неожиданности.

– Как видите, доктор, это трюм. Я специально подключил этот блок к камере трюма, в котором содержались мистер Рейджин с приятелями. Мне показалось, я разглядел на экране фигуру человека, склонившегося над Рейджином и кормившего его. Я послал мистера Скандалли и моего старпома проверить трюм, и мои подозрения подтвердились. Они обнаружили семь человек, которым не полагалось там находиться. Пятеро из них оказались женами арестантов; еще двое – членами команды. В настоящий момент все они также арестованы.

– Женщины! – меня этот факт тоже потряс. – На борту! Безбилетницы!

– Вам ведь наверняка известны правила проезда в условиях военного времени? Любая женщина, обнаруженная на борту межзвездного судна, если только не сопровождает армейский или флотский конвоир, приговаривается к смертной казни или другому сопоставимому наказанию по усмотрению военно-полевого суда. Так ведь гласит закон?

– Право же, капитан, этот закон принимался с целью противодействия членам феминистской Лиги Эйно, сотрудничавшей в годы войны с неприятелем. Он никогда не применялся к гражданским лицам.

– Из чего вовсе не следует, что его нельзя применить к гражданским. Я не сомневаюсь в том, что эти женщины на всем протяжении конфликта поддерживали наше правительство и даже, возможно, принимали участие в Битве за Мертвую Звезду. Но закон выражается на этот счет совершенно недвусмысленно. Саботаж Лиги дорого нам обошелся в дни войны, так что запрет женского присутствия на борту не допускает никаких исключений. – Крупное лицо его сделалось необычно задумчивым. Потом он протянул руку и выключил экран.

– Чего вы от меня хотите?

Он ткнул пальцем в журнал.

– Я подробно описал весь инцидент. Факт, что эти пятеро и двое других мало того, что попытались поднять мятеж на судне, но и сознательно провели на борт своих жен – в нарушение всех существующих законов. – Где-то у нас за спиной громко фыркнул Рейджин. – Я хочу, чтобы вы подписали бумагу в подтверждение того, что на борту действительно присутствуют женщины.

– Но я же не член команды! Я даже не сотрудник компании!

– Именно поэтому мне и нужна ваша подпись. Подпись независимого свидетеля. В случае, если вы откажетесь, с учетом законов военного времени и вашего полуофициального статуса флотского специалиста, я буду вынужден заподозрить вас в сочувствии бунтовщикам. Следовательно, вы будете помещены…

Он мог не продолжать. Пришлось подписать.

Стегго вежливо проводил меня к двери.

– Благодарю вас, мистер Симс. Мистер Беллью, будьте добры, соберите офицеров для военно-полевого суда.

Беллью побагровел как свекла.

– Но, сэр, не собираетесь же вы устроить военно-полевой суд до прибытия на Землю!

– Именно что собираюсь, мистер Беллью. И вы будете в нем заседать. Вспомните раздел Устава: «Любое торговое судно, подпадающее под категории ИАА, ИАБ или ИАВ, следующее в сопровождении боевых кораблей или без оного, по решению капитана может обладать статусом военного судна». И груз вискодия, несомненно, является достаточно опасным, чтобы наш рейс подпадал под категорию ИАВ. Более того, особенности нашей силовой установки не позволили бы нам связаться с соответствующими органами на Земле, даже если бы у нас на борту имелся передатчик для межзвездной связи, хотя у нас все равно его нету. Будьте добры, соберите суд.

Беллью, едва не задохнувшись, вскочил и выбежал с мостика. Надо же, подумалось мне, какой наш капитан законник. Должно быть, он протирал штаны в каком-нибудь штабе почти до самого конца войны, когда в бой начали посылать всех без разбору. Да и то, что его демобилизовали почти сразу, скорее, подтверждало это предположение. Короче, мистер Инструкция собственной персоной.

– Вы отдаете себе отчет, капитан, что все положения Устава, на которые вы ссылаетесь, действительны только в условиях военного времени?

– Отдаю. Военного положения пока никто не отменял. А теперь, доктор Симс, почему бы вам не вернуться в каюту?

Спорить с капитаном мне не хотелось; надеюсь, он не заметил моей попытки подбодрить Рейджина взглядом. Тот уставился на мой парплексовый джемпер, сдвинув при этом брови так, словно пытался принять чрезвычайно важное решение. Джемпер на мне был форменный, с тремя пальмами флотского служащего.

В мое отсутствие каюту обыскали. Кто именно, офицеры или команда – бог его знает. Неблагодарное это дело – сохранять нейтралитет; это хорошо ощутили на своей шкуре многие мелкие планетки. Чемодан и туалетные принадлежности перешерстили наспех, покидав содержимое обратно как попало. На самом деле меня беспокоило только изголовье кровати. Бластер-невидимка лежал на месте, на перекладине койки. Значит, ни сканером, ни даже цветным тальком не пользовались. Дилетанты. Уважающий себя космосыщик не обошелся бы без талька. Крошечный, совершенно прозрачный бластер перекочевал ко мне в карман.

Приятно было вытянуться на надувном матрасе, но мой взгляд сразу же упал на несессер с туалетными принадлежностями. Они явно проверяли полупустой тюбик депиллосака – не спрятано ли в нем чего-нибудь? Красную полку заляпали пятнами белой жижи. Что ж, там они ничего не нашли. И в чемодане тоже ничего подозрительного: вещи мною отбирались со всей возможной осторожностью. А ведь какое удачное решение: взять старомодный чемодан, а не удобный, компактный современный коллапсикон. Однако же, если вся эта заварушка примет серьезный характер, цена всем моим предосторожностям – грамм плутония в атомной печи. Черт бы побрал этого Стегго вместе с его законами военного времени. И черт бы побрал этого Рейджина. Черт бы побрал войну.

Мне снилась Земля.

Где-то в корме корабля отрывисто затрещали разряды. Бластер мгновенно оказался у меня в руке. Кто-то с воплем пробежал мимо люка. Свет погас, вновь загорелся и снова погас. Мой надувной матрас разом превратился в тоненькую тряпочку: компрессор тоже выключился. Что-то ударило в обшивку корабля и с шуршанием сползло к корме. Метеоритная пыль? Вряд ли – в этом-то районе космоса. Возможно, Стегго включил пожарные спринклеры. Или мятежники. Значит, на борту разразился мятеж. Что ж, атомный взрыв мне переживать уже доводилось. И аннигиляцию целого сектора пространства. И утечку молекулярной смазки на заводе фотонита на Ригеле VIII, из-за чего давление упало почти до нуля, лишив нас воздуха. Теперь, вот, еще и мятеж.

В люк забарабанили. Пришлось открыть. На полу в коридоре лежал человек, явно член экипажа. В груди его зияла дымящаяся дыра.

– Джобал! – прохрипел, почти прошептал он. – Молю тебя, Джобал… – Он икнул и застыл – похоже, навсегда. Люк мне удалось закрыть, только осторожно убрав его руку с комингса. А потом мне ничего не оставалось, как вернуться к койке и сесть. Кто это – Джобал? Друг? Жена? Любимая? Или один из его богов?

Так прошло, наверное, около часа. Спустя некоторое время до меня дошло, что на корабле стихли все звуки, не считая ровного гула двигателей.

В коридоре послышались шаги, остановившиеся у моего люка. Кто-то перешагнул через лежавшее тело. Потом люк распахнулся, и в каюту вошли двое здоровяков альдебаранцев. Оба держали в руках по шмоблеру, нацеленному мне в живот.

– Вас желает видеть капитан Рейджин.

Ага. Вот, значит, как все обернулось. Теперь каждый заплатит по счету. К какой стороне, интересно, они меня причисляют?

Спорить с ними мне тоже не хотелось. Бластер мне удалось, при выходе в коридор, сунуть в дальний от них карман.

Рейджин сидел в капитанском кресле. В отличие от Стегго он помещался в нем без труда, но вид при этом имел не менее внушительный. В углу по-прежнему корпел над картами Беллью. За исключением пятна крови на полу рубка выглядела в точности так же, как в прошлое мое посещение.

– Привет, мистер Симс, – улыбнулся распухшими губами Рейджин. Беллью не поднял головы. – Как видите, у нас тут кой-чего поменялось.

– Надеюсь, к лучшему.

– Угу. Нам тоже так кажется. – Он посмотрел мне за спину, на моих конвоиров. – Его обыскали?

– Ну… – начал один.

– Да он вряд ли… – пробормотал другой.

– Чтоб мне взорваться, как Сверхновая! Что, по-вашему, здесь – собрание Альдебаранского Благотворительного Общества? – Он вскочил на ноги и сразу сделался на две головы выше меня.

– Я могу вам помочь, капитан. – Бластер лежал у меня на ладони рукоятью вперед. Пару секунд он непонимающе смотрел на мою протянутую руку, потом быстрым движением взял у меня оружие. Пальцы его ощупали замысловатую поверхность, и он расплылся в улыбке.

– Да чтоб меня хвостом кометы прихлопнуло! Настоящий бластер! Маленький, но смертоносный. Я о таких штуках слышал, но даже не мечтал получить такой. Откуда же он у штатского?

– Я сотрудник лаборатории военного флота.

Он окинул меня оценивающим взглядом.

– Может, так. А может, и нет. Все равно вас нужно обыскать.

Конвоиры шагнули ко мне.

– Минуточку. Я же сам отдал вам оружие. При желании я бы пристрелил вас быстрее, чем ваши дружки-зомби успели рот раскрыть. У меня с собой документы, которые мне решительно не хочется показывать кому-либо до прибытия на Землю. Если я правильно понял, вам от меня что-то нужно. Но если вы прочитаете эти документы, то ничего от меня не получите, а сами окажетесь по уши в неприятностях, по сравнению с которыми ваш мятеж – детские игрушки.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы переварить это.

– Ладно, – буркнул он наконец. – Даже если у вас там еще что-нибудь припрятано, больше одного нашего вам все равно не убить. Только рыпнитесь, и из вас фарш сделают. А нам нужна ваша помощь.

Высокая светловолосая женщина с подносом в руках вошла и подала мне чашку с каким-то горячим питьем. Сок хийялау с Альдебарана. Похоже, страсти улеглись.

– Мы с Эльзой недавно поженились. Я ни за что не отдал бы ее на то, что этот садист называет «правосудием». Парни готовы были захватить корабль через тридцать шесть часов после старта из Бума-сити, но я сдерживал их, пока не обнаружили наших жен. Мы тут все простые шахтеры и мелкие торговцы; мы к этим дисциплинарным штучкам не приучены.

Взгляд мой против воли возвращался к красному пятну на полу.

– Стегго?

– Нет. Один из наших. Мы очень старались не допустить кровопролития. В результате мы потеряли больше людей, чем могли бы. Четверых.

– Пятерых, – поправил его один из моих конвоиров. – Там, у люка в его каюту, – он мотнул головой в мою сторону, – лежит еще один. В темноте не разглядеть, но сдается мне, это Ридек.

Рейджин кивнул.

– Значит, пятерых. Надо будет провести перекличку, когда снова запустим основной генератор. Пока у нас только аварийное питание. А теперь вот что мне от вас нужно, доктор: я хочу, чтобы вы подписали бумажку с описанием причин мятежа и свидетельством того, что Стегго и его офицеры, когда вы их видели в последний раз, находились в добром здравии, насколько это вообще возможно.

– Если я их увижу такими, подпишу.

– Увидите. Мы выделим им небольшой спасательный бот и достаточно припасов, чтобы хватило до ближайшей базы. Кстати, если хотите, можете улететь с ними. А то сами понимаете, судно, захваченное бунтовщиками…

– Нет, спасибо. – Мне ничего не оставалось, как держаться как ни в чем не бывало. – Я останусь здесь.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Я почему-то не сомневался, что вы так и скажете. Странный вы человек, доктор. Что-то есть в вас такое… непонятное, только мне некогда выяснять, что именно.

– Ну вот и славно. Однако я полагаюсь на ваше слово. И полагаюсь на него потому, что вы не убили Стегго и его офицеров. Следовательно, у вас нет намерения заниматься пиратством. Что бы вы ни задумали, вы обещаете мне, что сделаете все, чтобы я по возможности быстрее попал на Землю или на планету, находящуюся под ее непосредственным управлением?

– Даю вам слово. Слово… бунтовщика.

Мы оба улыбнулись. Подходя следом за мной к люку, конвоир вдруг ткнул мне в спину раструбом шмоблера.

– Это я придумал, – сказал Рейджин, заметив мое удивление. – Когда Стегго доберется до цивилизованных мест, он расскажет все по-своему. Так пусть думает, что вас оставили на корабле против вашей воли. Это добавит вашим показаниям веса, да и защитит вас в случае чего. Вряд ли вам хотелось бы попасть под следствие.

– Спасибо.

Все-таки он оказался неплохим парнем, этот Рейджин.

Экс-капитан Стегго, старший моторист Скандалли и пятеро других офицеров лежали на полу спасательного бота; на шее у каждого красовался смирительной ошейник. Толстяк испепелил Рейджина взглядом.

– Выбросишь меня в космос в этой скорлупке, Рейджин? Ничего, я как-нибудь выберусь. Я еще увижу, как тебя испепеляют орудиями большого калибра!

Мой конвоир наклонился и плюнул ему в лицо.

– Конечно, выберетесь, – спокойно ответил Рейджин. – У вас с собой дюжина коллапсиконов со всем необходимым, – он хмыкнул. – А вслед за вами мы избавимся от этого поганого вискодия.

Он быстро подрегулировал смирительные ошейники: теперь они должны были автоматически отключить силовые поля через полчаса. Когда он склонился над Скандалли, от моего взгляда не укрылось, что грудь у старшего машиниста забинтована.

– Хочешь пари, приятель? – негромко произнес машинист. – Ставлю свои руки против твоих потрохов, что еще до того, как нас подберут, вы все будете греть нары в земной тюряге.

Рейджин широко улыбнулся.

– Я бы на вашем месте не нарывался, Скандалли. После того как вы заперлись в машинном отделении так, что моим людям пришлось едва ли не выкуривать вас оттуда. У многих на вас хороший зуб; они уж наверняка предпочли бы оставить вас на «Награде» – позабавиться.

Скандалли заметно побледнел.

– Что ж, вот и все. Приготовьтесь отчаливать. Этот парень, – он ткнул пальцем в меня, – останется с нами. И Беллью. Они теперь заложники.

Мы вышли, и люк за нами закрылся, но мы успели еще услышать голос Стегго.

– Доктор Симс! Мы вернемся! Вернемся! Мы…

Корабль вздрогнул – это пружины оттолкнули от него бот с офицерами.

На мостике Беллью перепечатывал написанные от руки показания Рейджина. Кроме нас с ним, здесь никого не было. Нам явно доверяли. Лицо у Беллью побледнело еще сильнее и заметно осунулось. Он казался мне слишком молодым для офицера, пусть даже несущего службу на торговом судне. Как он сюда попал? Услышав мой вопрос, Беллью оторвался от клавиатуры.

– Ну, даже не знаю, – ответил он, вынимая из принтера последний лист. – Сначала я удрал в море: начитался всяких-разных книжек. Из древних: ну там Конрада, Лондона, Нордхоффа, Холла. Потом в руки мне попали книжки о космосе: «Путешествия» Малларда, Суз, Йон Джим… В общем, решил я, что мне образования не хватает, и поступил в школу астронавигаторов. Но оказалось, в космосе такая же тоска, как в море.

Что ж, этому можно было посочувствовать.

– Романтику жизнь почти всегда кажется скучной. Так что, вы надеялись, что бунт на корабле сделает ее интереснее?

Он залился краской, и мне вспомнилось, какой больной был у него вид, когда капитан на него кричал.

– Да вовсе нет. Мы знакомы с Рейджином еще по Альдебарану-Шесть – планета называется Наскор. А с некоторыми другими мы вместе охотились на Альдебаране-Восемнадцать. Когда я нанялся сюда штурманом, то рассказал им о некомплекте команды, и они тут же поспешили наняться в матросы. Я даже помог им провести на борт жен. – Он вызывающе посмотрел на меня.

Разумеется, мне ничего не оставалось, кроме как кивнуть в знак того, что с учетом обстоятельств я не вижу в этом ничего предосудительного. Парень продолжал:

– Я никогда раньше не летал со Стегго, но слышать о нем доводилось. Когда он затеял свой военно-полевой суд, я рассказал об этом Рильдеку и Гонде… Гонда – это тот мужик, который вас конвоировал. А они сообщили остальным. Ворвались сюда в самый разгар суда и захватили корабль. Стегго собирался выбросить тех ребят и их жен в открытый космос!

– Не самый красивый поступок. Однако я помню, феминистки из Эйно сумели в начале войны уничтожить три наших боевых эскадры. Эти люди знали, что женщинам находиться на борту строжайше запрещено. Ради чего им было идти на такой риск?

– Ну, они хотели поселиться в какой-нибудь системе, чтобы земля там была не на вес золота. Альдебаран почти целиком состоит из руд, так что свободных земель практически не осталось. А на астероиды в Солнечной системе за время войны цена упала в несколько раз, – вот они и подумали, что, скинувшись, сумеют прикупить один. Но женщин пришлось взять с собой – иначе проезд на лайнере обошелся бы им в половину всех сбережений. Билет с Альдебарана в Солнечную систему стоит недешево.

– Это вы мне говорите!

Подписать напечатанные им показания можно было, не покривив душой.

– Теперь, думаю, они рассчитывают схорониться на Отто или в одной из маленьких систем в тех краях, – подписанная стопка бумаг легла на край штурманского стола. – Не знаю, где именно, но наверняка это должна быть необитаемая система, по возможности неисследованная. Но вас-то доставят в родную Солнечную систему. Если корабль обнаружат в хорошем состоянии и обойдется без смертоубийств, не понадобится флотское расследование – тем более сейчас, после демобилизации. И вы же знаете, как старательно альдебаранские власти расследуют бунты и мятежи.

– Думаю, все кончится тем, что бумаги по этому делу перекочуют из папки «Пропали без вести» в папку «Разыскиваются за мятеж». Но вы не боитесь проблем с женщинами? Их же всего семь.

– Посмотрим. – Он потянулся, от чего висевшая на тщедушной груди складками форменная тельняшка даже расправилась. – Галактика велика, а бизнес после войны должен пойти в гору. В случае чего улизнем куда-нибудь еще, найдем какую-никакую работенку и отсидимся, пока страсти не улягутся.

В рубку вошел Рейджин и принялся рыться в картах. Выбрав одну, он, чертыхаясь под нос, принялся изучать ее. Беллью удивленно покосился на него и продолжал:

– Что до меня, я рад, что помог друзьям одолеть этого отпрыска канализационного насоса. Заодно узнаю, каково это – жить на необитаемом планетоиде.

– Боюсь, гораздо раньше вы узнаете, как пахнет плазма, – вдруг буркнул здоровяк альдебаранец. – Изначальный курс был проложен к Солнцу, так?

– Д-да, – заикаясь, пробормотал паренек, вскочив на ноги. – Н-но я думал, вы сможете управлять маршевыми двигателями. Я проложил новый курс, и все, что остается, это поменять вектор тяги для маневра.

– Ну да, мы можем управлять двигателями, как же, – Рейджин поморщился. – Можем, когда сопла можно отклонять, – он вскинул руку, сжимавшую пустоту. Мой бластер. – Будьте добры, доктор, – он сделал резкое движение невидимым стволом. – Искренне желаю – и настоятельно вам советую! – чтобы вы и на самом деле оказались химиком.

Мы – я впереди, он сзади, с бластером в руке, – проследовали к машинному отделению. Он жестом приказал мне войти, и мне ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Меньше всего мне верилось в то мгновение в мое бессмертие.

Вокруг махины двигателя – почему-то он показался мне вдвое больше обычного – сгрудились захватившие корабль альдебаранцы. При нашем приближении люди расступились, и взгляду открылась полупрозрачная зеленая масса.

– Скандалли! – дошло до меня. – Так вот что он имел в виду, угрожая вам в шлюпке. Вот, значит, что за шорох я слышал за переборкой во время мятежа.

– Угу. Этот чертов засранец заперся здесь почти на час. Один из загрузочных трубопроводов проходит совсем рядом с топливным баком. Короче, он сделал так, чтобы это дерьмо попало в движок. Хорошо хоть, оно загустело довольно быстро и не затопило весь корабль. Впрочем, толку-то с этого…

Блестящая масса, как и ожидалось, была тверда, как металл двигателя.

– Боюсь, удача вам изменила, Рейджин. Без подвижных сопел вам траектории не изменить, и из того, что мне известно про вискодий, вам их от него не отчистить. Этот корабль будет продолжать лететь к Солнцу.

– Корабль, может, и полетит, – безмятежно ответил он. – А вы нет.

Выражение лиц собравшихся мне не понравилось.

– Но вы же дали слово! И мне казалось, если кто и держит свое слово – так это вы!

– Мне очень жаль, доктор, но это как раз такой случай, когда я вынужден отступить от своих обещаний. Мы отдали большую часть нейтронного топлива этим, в спасательном боте, а на необитаемую систему нам никак не высадиться, если мы к ней не подойдем вплотную. Если мы окажемся в Солнечной системе, возможно, мне и удастся придумать что-нибудь правдоподобное про Стегго и его офицеров, а также пятерых членов команды, которых продырявили из шмоблеров. Беллью меня поддержит. Его офицерские показания тоже внесут свою лепту. Если мы все будем говорить правильно, и, если Стегго к этому времени еще не выловят, нам, возможно, и удастся выкрутиться. Но вы здесь человек чужой. Мы не можем положиться на то, что вы внезапно не вспомните наставления своего преподавателя по правоведению. Нет, вы или очистите двигатели, или станете первым заранее запланированным трупом.

В спину мне больно уткнулось сразу несколько стволов.

– Но, Рейджин… я же не специалист по клейкой слизи. Я физический химик. Вы вообще знаете, что такое вискодий? Даже студенты шутят: на что бы ни попал вискодий, его уже не отодрать. Он приобретает физические свойства вещества, с которым соприкасается, а тверже материала, из которого изготовлены камеры этого двигателя, во всей Вселенной, наверное, не найти. Попробуйте только сколоть эту скорлупу – и вы удалите ее вместе с кусками движка. Производители до сих пор пытаются разработать размягчитель. И на каждой упаковке предупреждение пользователям: не использовать вещество, если только не нужно склеить намертво.

– Что ж, доктор Симс, вам лучше проявить изобретательность, – бросил вожак через плечо. У самого люка он задержался. – Даю вам ровно три недели – по земному времяисчислению.

– Нет! Вы бы еще посоветовали мне измерять объем жидкости в сирианских дромах! В смысле, требовали бы что-нибудь, с чем я не знаком.

По природе я вовсе не саркастичен; мне просто стало страшно. Три недели на решение проблемы, с которой не справились лучшие умы Галактики! Без лаборатории, без оборудования… Куда уж мне, специалисту по нейтронию!

– Сходите кто-нибудь в медицинский отсек, поищите там скаралкс. – Я слышал, это средство давало неплохой результат при лечении раковых опухолей, случающихся при попадании жидкого вискодия на кожу. Рейджин кивнул и выбежал из машинного отделения. Что ж, по крайней мере, на кое-какое содействие можно было рассчитывать.

Вернулся он с упаковкой скаралкса, на которой крупными буквами было написано: ОПАСНО! ИСПОЛЬЗОВАТЬ ТОЛЬКО ПО НАЗНАЧЕНИЮ ВРАЧА! ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ДЛЯ НАРУЖНОГО ПРИМЕНЕНИЯ!

Пальцы мои поспешно вскрыли упаковку. В ней лежали пять таблеток аспирина и пипетка для закапывания в глаза.

Спустя четыре дня Рейджин заглянул ко мне во время ежедневного обхода корабля. В голове моей к этому времени уже зрела мысль попробовать на движках термояд. Глаза мои покраснели от усталости. Никто не запрещал мне возвращаться в свою каюту, но выспаться не было ни малейшей возможности. Собственно, и выбор-то невелик: решить проблему и долететь до Земли живым или остаться без головы.

– Как дела, док? – поинтересовался верзила.

– Так себе. Я не могу слишком уж повышать температуру плазмы из риска повредить сами двигатели. Пробую греть эту дрянь короткими импульсами, она даже плавится, но твердеет слишком быстро. Ладно, что-нибудь да придумаю.

– Молодчага, – похвалил он меня. – Вот он, настоящий дух исследователя!

Он встретился со мной взглядом и поежился.

– Простите. Я не хотел вас задеть. Жаль, что нет здесь тех ублюдков, Стегго и Скандалли, – с удовольствием залил бы вискодий в их вонючие глотки. Хотя, – нехотя признал он, – возможно, они презирают нас в точности так же, как мы презираем их. Вам не повезло оказаться в этой заварушке.

Сквозь открытый люк в машинное отделение с живым интересом заглядывало несколько женщин в ярких альдебаранских платьях. Починка двигателей значила для них много – ненамного меньше, чем для меня.

– Не берите в голову.

– Видите ли, – почти извиняясь, объяснил он, – у нас здесь демократия. Настоящая, потому что у нас и условия почти те же, как те, в которых ее изобретали. Я всего лишь вожак; даже если бы я намеревался освободить вас, потому что вам доверяю, остальные не обязательно разделяют мое мнение.

– Понимаю. У вас ясная голова, Рейджин. Жаль, что в галактическое правительство берут только землян и сагиттарианцев.

– Угу. Вот и я так говорю. – Все рассмеялись. Напряжение немного спало.

– Говорил же я тебе, – обратился к соседу, опираясь на шмоблер как на трость, Гонда. – Док свой парень!

Долговязый бунтовщик подошел и остановился рядом со мной. Вместе мы смотрели на этот не поддающийся никакому воздействию вискодий – неподвижную зеленую глыбу. Нельзя сказать, чтобы это зрелище радовало глаз.

– Бесит, как подумаю о том, – нарушил молчание Рейджин, – что это прозрачное дерьмо не позволяет поменять вектор тяги, чтобы избежать патрульных судов с Земли, однако же работать двигателям не мешает.

– Такое уж это вещество, – меня одолела неодолимая зевота. – Слой его размазался по стенкам дюз, забив все зазоры, благодаря которым мы могли управлять вектором тяги. А прямолинейной тяге он не мешает… наоборот, он ее даже повышает. Но если убрать тягу, боюсь, он напрочь забьет дюзы.

– А если расколошматить всю эту дрянь вместе с движками? У нас есть гидравлические кусачки. Может, по частям удастся отчистить, а потом мои парни сварят все обратно. А?

– Нет. Разборка двигателя в полете опасна даже при наличии специального оборудования. Вы только облегчите работу земным патрульным судам, если окажетесь в системе без хода. И потом, корпус реактора вам не разобрать. То есть отчистить его куски от вискодия, может, и удастся, если очень постараетесь. Но, насколько я в этих штуках разбираюсь, скорее всего вы останетесь вообще без движков.

– Что для корабля, на котором нету передатчика, – это полный швах. Ладно, если ничего с этим не сделать, остается лишь поддерживать движки в более-менее пристойном состоянии. Я поручил парням смазывать камеры каждые шесть часов. Если верить инструкции, чаще нельзя.

Язык не сразу повиновался мне, но с третьей или четвертой попытки я смог выговорить:

– Смазывать? Какой смазкой?

Он удивленно нахмурился.

– Что значит какой? Машинным маслом. Ну, не земным, конечно…

– Ах вы, несчастные, безмозглые уроды! А ну скажите мне, есть ли на этой чертовой, самим космосом проклятой посудине молекулярная смазка?

Лицо его просветлело в отчаянной надежде. Он рявкнул приказ, один из его людей сорвался с места, бросился к шкафчику с инструментами и заглянул в него. Пару секунд спустя он издал торжествующий вопль, и все, кто находился в машинном отделении, с облегчением выдохнули.

– Без перчаток не трогайте! Там рядом должна лежать пара специальных перчаток!

Альдебаранец вернулся, держа в руках тяжеленный контейнер со стенками из чистейшего нейтрония. Внутри плескалась самая прекрасная алая жидкость, какую мне только доводилось видеть. Молекулярная смазка!

Это означало, что мужчины не окажутся на жутких космических плавильнях, а женщины – в лагерях, построенных для феминисток из Эйно. Ну, а я…

– Найдите мне пару загрузочных трубопроводов – чистых! Они единственные имеют защитный слой для перекачки жидкостей вроде вискодия. Подведите один конец к сливному трапу под затвердевшим вискодием, а второй протащите к наружному шлюзу. Если получится, мы сольем это дерьмо в открытый космос.

– Если получится! – эхом откликнулся Рейджин.

– Должно получиться! Если использовать все до последнего электрона. Должно сработать!

И все сработало. Мы вылили алую жидкость в бачок с сирианским машинным маслом. А потом закачали смесь под максимальным давлением, которого нам удалось добиться, в механизм поворота дюз маршевых двигателей. Потребовалось некоторое время, чтобы суперсмазка проникла в загустевший коллоид. А потом полупрозрачная оболочка, обволакивавшая поворотный механизм, начала медленно менять цвет с зеленого на алый.

Рейджин завопил и хлопнул меня по спине. Алый цвет вискодия становился все ярче, а сам он размягчался все сильнее по мере того, как приобретал физические свойства смазки. И, наконец, тонкие струйки начали стекать в сливной трап. Мы слышали, как он булькает в трубопроводе. По мере того как жидкость густела, движение ее замедлялось, и все же до шлюза – и открытого космоса – она дотекла своим ходом.

Один из бунтовщиков вызвался залезть в камеру под механизмом перекоса и собрал в нейтрониевый контейнер столько смазки, сколько удалось, – на всякий пожарный.

* * *

– Надеюсь, вы не обидитесь, – сказал Беллью, оторвавшись от своих карт, – но ребята… ну, они настаивают на том, чтобы, пока их боты будут отчаливать, вы оставались у себя в каюте. Не то чтобы они вам не доверяли, но…

– Они считают, что моя совесть будет спокойнее при разговоре с патрулем в Солнечной системе, если я не узнаю, куда они направились. Что ж, это понятно.

Он улыбнулся, показав кривые зубы.

– Вот именно. Кстати, пока вы там сражались с вискодием, меня не выпускали с мостика. А уж я-то с этими людьми знаком не первый год! Они считают, что я как офицер рискую меньше, чем, скажем, Рейджин, рискующий не только своей жизнью, но и жизнью жены. И, в общем-то, они правы. Поэтому я остаюсь с вами. Я лечу на Землю.

– Не боитесь, что я донесу на вас?

Карты возмущенно зашелестели, когда он повернулся в мою сторону. На лице его сияла широкая мальчишеская улыбка.

– Нет. Вы же не могли не заметить: мы обыскали вашу каюту перед мятежом. И не нашли ничего предосудительного. Кроме полконтейнера неиспользованного депиллосака, который не успел слиться из раковины.

Настал мой черед выпрямиться, затаив дыхание. Что за глупая оплошность!

– Рейджин утверждает, что это не значит ровным счетом ничего. Я все думал и думал об этом, пока не пришел к единственному возможному заключению. Зато теперь я знаю, что у вас ровно столько же интереса в том, чтобы я держал язык за зубами, как и у меня – в вашем молчании. Поэтому я лечу на Землю, и после того, как патруль завершит обычную проверку – а вряд ли стоит рассчитывать на иной исход после того, как Рейджин взял всю ответственность на себя и занес это в судовой журнал, – я отправлюсь своим путем, а вы, доктор Симс, – своим.

– Вы кому-нибудь еще сказали?

– Только Рейджину, уже после того, как вы разобрались с этой кашей в машинном отделении. Он мне не сразу поверил.

Рейджин с женой собирали вещи у себя в каюте. В момент моего прихода он как раз уложил примерно половину из девяносто пяти томов Галактической Энциклопедии. Попадая в силовое поле коллапсикона, каждый том уменьшался в размере и массе примерно в двадцать раз. Несколько десятков миниатюрных книг уже лежало на дне механического саквояжа.

Повинуясь жесту мужа, альдебаранка молча встала и вышла из каюты. Мне пришлось откашляться.

– Не открывайте эту штуку слишком резко, когда будете распаковываться. А то на вас обрушится бумажная лавина.

Он неловко поерзал.

– Знаю. Мне уже приходилось пользоваться коллапсиконами.

Мы помолчали.

– И как вы собираетесь жить на пустынном планетоиде? Вы же не сможете выращивать пищу без кислорода.

– Ах, это? Мы потратили уйму денег на экстракторы, так что сумеем добыть необходимые элементы почти из чего угодно. Для начала сойдет, а там разберемся.

– А книги? Они для ваших детей?

– Угу. Эльза хочет завести много детей. И уж я прослежу, чтобы они выросли со всеми знаниями, что способна дать им галактика. – Рейджин кашлянул. – И все-таки, доктор, клянусь Черной дырой в созвездии Лебедя, я не понимаю, почему вы не могли подождать? Тем более вы же на флоте служите! Какие-то несчастные полгода, и возобновят свои рейсы лайнеры, и все будет законно и легально…

– У меня сын в военно-космическом госпитале на Земле. Мы не виделись уже три года, а права на внеочередной перелет на военном борту у меня нет. Через шесть месяцев я, возможно, просто не застану его в живых.

– Ну, тогда ясно. Но ваши документы…

– Согласно моим документам я – доктор Р. Симс, сотрудник лаборатории физической химии Военно-космического флота, специалист проекта СВХ-19329, с Альдебарана. Хорки, мой начальник, оформил их по моей просьбе именно так, отпустил меня в бессрочный отпуск и пожелал удачи.

Он, наконец, пожал мне руку, дружески улыбнулся и проводил до люка.

– Не беспокойтесь насчет Беллью. Он славный парень. Он вообще рассказал о своей догадке только потому, что решил лететь на Землю и хотел, чтобы вы знали, что он нисколько этого не опасается. Ну, может, всяких там книг поначитался.

Перед отлетом на планетоид бунтовщики показали нам с Беллью, как управлять вектором тяги. В общем, Беллью работал с картами, а мне достались машины. Оно и к лучшему – так мне было спокойнее.

– А знаете, – лениво протянул Беллью в ожидании, пока патруль на границе Солнечной системы разрешит нам следовать дальше. – Все мои мысли сейчас об одном: о маленьком баре в Нью-Йорке. Маленьком старом баре, где я, наконец, наберусь до чертиков.

Что ж, это его право. Что до меня, мне мечталось о салоне Макса в Чикаго. Салоне, в котором мне, Роберте Симс, доктору химических наук, доктору физических наук, доктору технических наук – сделают восхитительный, настоящий земной перманент. После того, конечно, как волосы отрастут.

Послесловие: заплатить за квартиру

ВОПРОС ЧАСТОТЫ

ИОНИЙСКИЙ ЦИКЛ

БЕЗУМИЕ ХЭЛЛОКА

ВИРУС РИКАРДО

ЗАГАДКА ПРИИПИРИ

СНАРЯД-НЕУДАЧНИК

ПРОБЛЕМНЫЙ ГРУЗ

Все эти рассказы написаны в конце 1940-х годов и опубликованы тогда же или в самом начале 1950-х. С первых же дней работы над ними моим агентом выступал Тед Старджон, и в то время он пребывал в сложных отношениях с Джоном У. Кемпбеллом, редактором «Поразительной научной фантастики» (самым в те годы крутым, можно сказать, наикрутейшим журналом в этой области). Он ощущал, что Джон склоняет его к подробному описанию железок, всяких там стабилизаторов-шмобилизаторов, но не к стильной, умной фантастике, которая как раз начинала у него получаться. В особенности он завидовал Рэю Брэдбери, у которого так плохо выходило продавать свои рассказы Кемпбеллу, что он волей-неволей установил хорошие отношения с другими редакторами и, как следствие, понаписал уйму замечательных, в высшей степени индивидуальных вещей. Еще Тед ощущал, что работа в конюшне у Кемпбелла является едва ли не главной причиной постоянных финансовых трудностей.

– Джон только и умеет, что высасывать из своих авторов все соки, – говорил Тед. – Это у него с тех пор, как перестал выходить «Анноун», и он оставался единственным серьезным журналом. А сегодня на прилавках полно других научно-фантастических журналов; рынок достаточно обширен, чтобы заработать на более-менее пристойную жизнь. Не повторяй мою ошибку, Фил. Сейчас, в начале карьеры, нужно максимально расширять охват. Надо посылать как можно больше разных рассказов как можно большему количеству разных редакторов. Пока есть такая возможность.

Проблема заключалась в том, что по большей части я получал от этих научно-фантастических журналов гораздо меньше удовольствия, чем от чтения кемпбелловской «Поразительной научной фантастики». И гордости от публикации в них я испытывал в разы меньше, чем от публикации в журнале у Кемпбелла. Однако Старджон был не только моим агентом, но и наставником; он написал чертову уйму рассказов – чертову уйму чертовски хороших рассказов, – а я мог похвастаться от силы двумя или тремя пристойными опусами. Тед явно знал, что говорил.

Поэтому я покупал и читал все эти журналы, изучая весь этот обширный рынок. Мы называли эти журналы «БГМ» (в честь Большеглазых Монстров и почти что раздетых особей женского пола на обложках, которые так замечательно описаны в классическом эссе «Блокируй этот удар, Капитан Фьючер!» Эс. Джей. Перельмана). Впрочем, крикливыми были не только обложки, но и сами их названия: «Невероятные, Потрясающие и Захватывающие Чудеса». Научная фантастика являлась тогда бульварным чтивом, а бульварным журналам приходилось выбирать себе названия такого рода, чтобы каждый потенциальный покупатель, проходя мимо, слышал громкий визг со стороны прилавка.

Платили за публикации в них по самым низким расценкам, чаще всего не после сдачи материала, а уже после выхода из печати. Рассказы наши помещались в них ближе к концу, где-то перед подборкой писем благодарных читателей. О, эти письма читателей, по большей части несовершеннолетних; и имена у них были соответствующими: Чад Оливье, Боб Такер, Рики Славин и, наконец, Мэрион «Астра» Зиммер (так она называла себя поначалу, хотя потом превратилась в Мэрион Зиммер Брэдли). Авторы их щедро раздавали эпитеты начинающим писателям, беспощадно отлавливая в их рассказах малейшие неточности: ну, например, если кентавра-наставника Ясона называли не Хироном, а Хароном.

На нижней ступеньке – как по размеру гонорара, так и по качеству обложек – располагался «Плэнет Сториз», который мог похвастаться такими заголовками, как «Под Корой Красного Мира», «Валькирия из Пустоты» или «Тварь с Венеры» (правда, первое место в моем личном рейтинге занимает «Когда Застонали Колонны»). Что за отстой, подумаете вы. И будете не правы. Потому что, хотя платили в этом журнале мало – и только лишь после выхода из печати, – в нем можно было найти много прекрасных рассказов Ли Брэкетт, и Пола Андерсона, и молодого Рэя Брэдбери – Брэдбери того периода, когда он писал самые лучшие, самые яркие свои рассказы.

Я же, вместо того чтобы пользоваться этими журналами исключительно как кормушкой в голодное время, честно старался писать в их стиле, но по возможности лучше. И мне это удалось. Я даже неплохо жил, зарабатывая писательством, что гораздо хуже удавалось Теду, и добился я этого всего за пару лет с момента моей первой публикации. Я зарабатывал, обучаясь, поэтому я пробовал себя практически в каждом жанре и теме научно-фантастического рассказа (ну, имелись две-три темы, писать на которые я даже не пытался. Одной из них, к счастью, была телепатия. Я говорю «к счастью», потому что лучшим рассказам на эту тему еще только предстояло быть написанными, зато, когда это произошло, писать что-то в этом роде осмелился бы только слепой и глухонемой писатель. Я имею в виду, разумеется, «Человека без лица» Алфи Бестера и «Умирая в себе» Боба Силверберга).

Теду Старджону так и не удалось нормально заработать писательским трудом – до тех пор, пока не появились журналы, сочетавшие качество с достойными гонорарами, – такие, как «Галактика» или «Зе Мэгэзин ов Фэнтези энд Сайенс Фикшн», а еще до тех пор, пока он не начал писать повести. Возможно, он был лучшим из моих агентов, но в какой-то момент он практически отчаялся и продал себя, а также всех своих авторов – Джима Блиша, Деймона Найта, Чендлера Дэвиса, Эй. Бертрама Чандлера, Джуди Меррилл, Ри Драгонетт и меня – Скотту Мередиту. Скотт только-только основал собственное агентство и находился на той стадии, когда не мог даже позволить себе нанять посыльного (ему и его брату Сидни приходилось тайком переодеваться ближе к вечеру во всякую рвань и лично развозить рукописи по редакциям). Зато он сразу начал размещать рекламу в «Райтерс дайджест», да так удачно, что очень скоро его агентством заинтересовалась уйма начинающих графоманов и даже профессиональные авторы вроде П.Г. Вудхауса. Собственно, Тед тоже попался на одно из этих объявлений и, поговорив со Скоттом, исполнился уверенности в том, что, наконец, нашел себе такого агента, каким полагалось бы стать ему самому. Он перепоручил всех нас заботам Скотта, заверив нас при этом, что нас наконец-то будет представлять кто-то, способный превратить литераторов в настоящих коммерческих писателей, людей, достойно зарабатывающих любимой работой, а не живущих впроголодь, как это довелось ему, Теодору Старджону. Я уже заметил: Тед всегда знал, что говорит, и мы радостно согласились с ним. Мы рьяно взялись за дело, надеясь угодить нашему новому агенту, и принялись писать много и разнообразно, писать все – от вестернов до дамских романов. Джим Блиш даже занялся критикой: он отвечал на многочисленные письма начинающих писателей и помогал им стать настоящими профессионалами, представляя их Хитроумному Скелету Скотту Мередиту. Как утверждалось, это был верный способ печататься в бульварных журналах. Так, разбирая по косточкам рассказ за рассказом, Джим провел несколько лет, пока в один прекрасный день не разродился пространной статьей о «Поминках по Финнегану» с многочисленными отсылками к многословным «Дублинцам» по всем правилам критических вывертов Хитроумного Скелета.

А что я? Под чутким руководством Скотта я не просто писал для третьеразрядных журналов, я сделался чудовищно плодовитым, буквально заполонив все тогдашние журнальные прилавки. У Скотта имелась целая когорта тех, кого можно было бы назвать «пленными редакторами» – редакторов журналов, печатавших вестерны, спортивные новости, детективы и сентиментальную прозу для дам. Они платили по центу за слово (а иногда и по процентам за слово) и покупали у Скотта все без остатка, зная, что никогда не случится такого, чтобы он не смог заполнить их номер под завязку.

Чтобы писать хорошо, нужно писать много. Я писал много. Вы можете сказать, что я стал халтурщиком. И будете не правы. Вы будете не правы, потому что мне это не удалось. Оказалось, для того, чтобы стать халтурщиком, нужен особый талант, которым я не обладал. Не думаю, чтобы кто-то старался стать писателем-халтурщиком сильнее, чем я. Наверное, с генами халтурщика надо родиться.

В общем, пару лет я зарабатывал вполне пристойно, а потом вдруг перестал. Перестал совсем, совершенно, начисто. Я вдруг обнаружил, что не могу сесть за пишущую машинку даже для того, чтобы напечатать любовную записку или заказ на доставку продуктов. Я возненавидел писательский процесс. Я возненавидел процесс придумывания сюжета. Я вообще возненавидел литературу – так сильно, что несколько месяцев не читал ничего, кроме газетных новостей. Мне казалось, будто последние два года я провел аки пес, возвернувшийся на свои блевотины. Я ушел от Скотта, превратившегося в крутого литературного агента и представлявшего теперь интересы блистательных звезд вроде Нормана Мейлера и Артура Кларка, – и, насколько мне известно, они его боготворили. Чтобы как-то прожить, я сменил несколько работ – от консультанта по кухонному оборудованию в универмаге до специалиста по заболеваниям в питомнике тропических рыб, не говоря уже о должности крупье в дешевом игорном зале на Таймс-сквер. Когда спустя довольно много времени я снова начал писать, то поклялся, что не коснусь клавиши пишущей машинки, если только не буду иметь что сказать читателю. Честное слово, я поклялся перед собой и перед Богом, так я был благодарен за то, что снова смог производить на свет интересные слова.

Большая часть этих рассказов, однако, написана в те времена, когда моим агентом был не Скотт, а Тед Старджон (во времена Скотта Мередита я почти не писал научной фантастики). Работая у Старджона, я зарабатывал не слишком много, кое-как перебивался. Но перебивался успешно – например, никогда не запаздывал с квартплатой. А главное, как я уже сказал, я зарабатывал, обучаясь. Подозреваю, Рэй Брэдбери и Пол Андерсон тоже ощущали в то время, что зарабатывают, обучаясь. Читая их сейчас, я вижу, что выучились они чертовски здорово.

Не скажу, чтобы что-либо из написанного мной тогда могло хотя бы отдаленно сравниться с их уровнем – ни в коем случае. Просто мои издатели и редакторы хотели полное собрание моих сочинений, вот мне и пришлось, после долгих споров, позволить им его получить. Какого черта, эти рассказы до сих пор мои и ничьи больше, и когда-то я ими даже гордился.

«Вопрос частоты» я начал писать после того, как Фред Пол сообщил мне, что словосочетание «градиент энтропии» – любимое у Сирила Корнблата и что Сирил всерьез намеревается когда-нибудь узнать, что это означает. Словосочетание сразило меня наповал: получался этакий научно-фантастический вариант легендарного «Воркалось… хливкие шорьки…»[4], и мне показалось, что оно идеально подходит для рассказа, который я как раз тогда писал. Вот я и позаимствовал его у Сирила.

Надо сказать, Сирил при встрече был очень мил и сообщил мне, что рассказ ему понравился и что, как ему кажется, он прекрасно дополняет его гениальную маленькую повесть «Марш идиотов», напечатанную примерно тогда же. Это хоть ненамного, но облегчило муки моей совести.

Так, теперь про «Ионийский цикл» (понятия не имею, откуда взялось это название; его придумал не я, а редактор, а как этот рассказ назывался у меня, я давным-давно забыл). Когда я его писал, он казался мне вполне даже пристойным, если не считать языка «больших галактик» и несколько притянутой за уши любовной темы. В общем-то это классический рассказ о решении возникшей проблемы, написанный в самом что ни на есть духе Кемпбелла, вот только сам Кемпбелл не имел возможности ни принять его, ни отвергнуть.

Скажу честно: «Безумием Хэллока» я никогда особенно не гордился. Перечитывая его сейчас, я вижу, что он написан под явным влиянием писателей вроде Г. Райдера Хаггарда, хотя и не дотягивает до их уровня. Впрочем, саму идею я использовал впоследствии еще раз в рассказе, который, на мой взгляд, вышел гораздо лучше и который я продал Горацию Голду в «Галактику»: в «Шоколадно-Молочном Чудище».

«Вирус Рикардо» – классический рассказ про планету. Антураж и фауну для него я позаимствовал из гораздо более оригинального рассказа «Венера и семь полов». А еще его и «Загадку Приипири» я написал по завершении крайне безнадежного (и безрезультатного) романа: жизнь представлялась мне лишенной смысла, сердце мое истекало кровью, и каждая лирическая песня в приемнике, казалось, была написана исключительно для того, чтобы заставить меня страдать еще больше. Впрочем, необходимости платить за квартиру никто не отменял.

Еще один рассказ в стилистике Кемпбелла, «Снаряд-неудачник», в котором корабль спасается от катастрофы, в духе рассказов Малькольма Джеймисона, пусть и не с таким блеском. Мне тогда нравился Джеймисон, и я перечитывал все его рассказы в «Поразительной научной фантастике» по два, а то и по три раза каждый. Правда, сегодня я не могу вспомнить в деталях ни одного.

И наконец, «Проблемный груз». Это первая моя попытка написать этакий экшен. Изначально рассказ назывался «Клейкий бунт» (редактор сообщил мне по телефону, что ему нравится название и что он покупает рассказ, даже не читая. И этот же человек потом поменял название на «Проблемный груз»!), и он должен был стать первым в трилогии, близкой по духу трилогиям Чарльза Нордхоффа и Джеймса Норманна Холла про бунт на «Баунти». Следом за «Клейким бунтом» должны были последовать «Мужчины против космоса» и «Астероид Питкерн», однако интерес к продолжениям у меня иссяк довольно быстро, чему я сегодня, пожалуй, даже рад.

И еще пара слов об этом рассказе. Перечитав его сейчас, я впечатлился тем, сколько я понапихал туда всяких научно-фантастических побрякушек: «негрейсер», «вискодий», «диллитовые контейнеры», «смирительные ошейники с силовыми полями», «короткоствольный шмоблер» – и все это на первых же страницах! И второе, пусть это и не имеет прямого отношения к научной фантастике: редакторы того, без всяких сомнений, абсолютно бульварного журнала заявили мне, что их изрядно смущает пол главного действующего лица, не говоря уже об упоминании организации воинствующих феминисток, сотрудничавших во время войны с врагом. К счастью для этой первой моей попытки продать рассказ кому-нибудь помимо Кемпбелла, они решили, что бабахов и тарарахов в нем достаточно, чтобы прикрыть такие скользкие, можно сказать, почти подрывные идеи.

И вот вам результат: семь рассказов, написанных прежде всего для того, чтобы заплатить за квартиру и прикупить немного еды. Они не так уж плохи, и они дают очень хорошее представление о том, что представляла собой средняя научная фантастика того времени. Мне остается только надеяться, что читатель согласится с моими редакторами и издателями – и не согласится со мной.

В ритме истории

Открытие Морниела Метьюэя

Перемене, произошедшей в Морниеле Метьюэе с того момента, когда его открыли, поражаются все. Все, но не я.

Его помнят неопрятным, бесталанным художником из Гринвич-Виллиджа, который каждое второе предложение начинал с местоимения «я», а каждое третье заканчивал с «мне». Он мог служить идеальной иллюстрацией вконец обнаглевшего от собственной трусости человека, подозревающего в глубине души, что он бездарь, и это еще мягко сказано, зато уже через полчаса разговора с ним у вас уши вянут от беспардонного хвастовства.

Я-то знаю причину произошедшей с ним перемены, его внезапной скромности и столь же внезапного оглушительного успеха. Дело в том, что я стал свидетелем того, как его «открыли»… хотя и не уверен, что это слово верно отображает суть события. По правде говоря, я вообще не знаю, какое слово подходит к этому случаю с учетом полной его невероятности – заметьте, я не сказал «невозможности». Все, что я знаю наверняка, – так это то, что попытка найти во всем этом логику вызывает у меня колики в животе и отчаянную боль в висках.

В тот день мы как раз говорили о том, как его откроют. Я осторожно примостился на деревянном стуле в его холодной маленькой студии на Бликер-стрит – болезненный опыт научил меня избегать мягкого кресла. Это кресло, можно сказать, почти целиком оплачивало Морниелу аренду студии. Оно представляло собой нечто бесформенное, с грязной обивкой, довольно высокое в передней своей части и весьма низкое в задней. Стоило вам усесться в это кресло, как все содержимое ваших карманов вываливалось из них и пропадало в переплетении ржавых пружин и гнилых деревяшек. Морниел имел обыкновение радушно предлагать «почетное место» каждому новому знакомому, и пока тот ерзал в попытках найти такую точку, где его не кололи бы пружины, в глазах у Морниела появлялся жадный охотничий блеск. Ведь чем сильнее ерзал новичок, тем больше всякой всячины вываливалось у него из карманов. А после того, как гость откланивался и уходил, Морниел разбирал кресло и подсчитывал трофеи – ни дать ни взять владелец лавочки, изучающий состояние кассы после распродажи.

Сидя же на стуле, следовало лишь соблюдать бдительность, потому что он мог рассыпаться. Самому Морниелу это не грозило: он-то всегда сидел на кровати.

– Жду не дождусь того дня, – говорил он, – когда какой-нибудь галерист… ну там или критик, обладающий каплей мозгов, увидит, наконец, мои работы. Этого не может не случиться, Дейв, я точно знаю. Я просто слишком хорош для этого. Порой мне даже страшно становится, как подумаю, насколько я хорош: ну откуда столько таланта в одном человеке?

– Ну, – неуверенно пробормотал я, – есть ведь еще…

– Не то чтобы таланта было слишком много, – продолжал он, явно опасаясь, что я его неправильно понял. – Мне-то такой талант, слава богу, по плечу. У меня для этого достаточно духовных сил. Но окажись на моем месте кто помельче, его бы такой груз в лепешку раздавил. Груз неимоверной проницательности, осознания, так сказать, духовного гештальта. Его сознание такая ответственность в клочья бы порвала! Но не мое, Дейв. Только не мое.

– Что ж, хорошо, – сказал я. – Рад это слышать. А теперь, с твоего позволе…

– Знаешь, о чем я думал сегодня утром?

– Нет, – признался я. – Но, честно говоря, я не…

– Я думал о Пикассо, Дейв. О Пикассо и Руо. Я пошел прогуляться по рынку, позавтракать – ну, сам понимаешь, цапнуть где что плохо лежит – и задумался о судьбах современной живописи. Я много об этом думал, Дейв. И мне за нее тревожно.

– Правда? – удивился я. – Ну, мне кажется, что…

– Я шел по Бликер-стрит, а потом свернул на Вашингтон-сквер-парк и все думал: кто вообще делает сейчас в живописи что-то хоть мало-мальски важное? И на ум пришло только три имени: Пикассо, Руо и я. Ведь нет же больше никого оригинального, заслуживающего внимания! Всего три имени на чертову прорву людей, марающих сегодня холсты по всему миру. Только трое, и никого больше. Знаешь, каково это – чувствовать себя таким одиноким?

– Могу себе представить, – кивнул я. – Но ведь…

– А потом я спросил себя: почему это так? Почему истинные гении встречаются так редко? Есть ли этому какое-то статистическое обоснование, какая-то квота, выделяемая Провидением на каждый исторический период? Или причина не в этом? И почему, черт подери, меня не открыли до сих пор? Я долго думал над этим, Дейв. Я думал над этим старательно, сосредоточенно, потому что это очень важный вопрос. И знаешь, какой ответ пришел мне в конце концов в голову?

Я сдался, пересев в кресло – не слишком глубоко, конечно же, – и выслушал от него теорию эстетики, которую до того имел счастье выслушивать по меньшей мере дюжину раз от дюжины других художников из Гринвич-Виллиджа. Единственное, чем эти теории различались, – это тем, кто именно являлся наиболее идеальным воплощением излагаемой эстетики. Возможно, вас не удивит то, что Морниел считал таковым себя.

Он приехал в Нью-Йорк из Питтсбурга, штат Пенсильвания, – долговязый, неуклюжий юнец, который терпеть не мог бриться и пребывал в блаженной уверенности, что умеет писать. В те дни он боготворил Гогена и пытался подражать ему на своих холстах. Еще он мог часами разглагольствовать о непостижимой простоте наивного искусства. Сам он считал, что говорит с бруклинским акцентом, но на деле говор его был и остался питтсбургским.

Увлечение Гогеном прошло у него быстро, стоило ему только прослушать несколько лекций в лиге студентов-художников и отрастить свою первую спутанную бороду. Со временем он выработал собственный стиль, который называл «грязное на грязном». Художником он был отвратительным, в этом нет ни малейшего сомнения. Говоря так, я основываюсь не только на моем собственном мнении – а я как-никак снимал квартиру вместе с двумя современными художниками и целый год был женат на третьей, – но и на отзывах хорошо разбирающихся в искусстве людей, которые, будучи личностями независимыми и незаинтересованными, внимательно изучили его работы.

Один из них, весьма уважаемый критик современного искусства, при виде картины, которую Морниел практически силой навязал мне в качестве подарка и несмотря на все мои протесты собственноручно повесил у меня над камином, на некоторое время лишился дара речи.

– Он не просто ничего не хочет передать изобразительными методами, – высказался он, когда язык снова начал ему повиноваться, – но даже не дает себе труда применить эти методы. Белое на белом, грязное на грязном, беспредметность, неоабстракционизм – хоть как назовите, но в любом случае это пустышка. Совершенная пустышка! Он просто еще один из многочисленной своры обиженных на весь белый свет пустобрехов-дилетантов, заполонивших Виллидж.

Вы можете спросить, зачем я тогда тратил время на Морниела? Ну, он жил за соседним углом. По-своему он был довольно-таки колоритным типом. И когда мне не удавалось написать за бессонную ночь ни строчки упрямо сопротивляющегося стихотворения, мне часто начинало казаться, что неплохо было бы заглянуть к нему в студию и отдохнуть за разговором, не имеющим никакого отношения к поэзии и к литературе в целом. Беда только, я всегда упускал из виду один существенный момент: этот разговор неизменно сводился к монологу, в котором мне позволялось лишь вставлять время от времени реплики, да и то – сплошь междометия. Видите ли, разница между нами заключалась в том, что меня хоть иногда, но печатали, пусть и в журналах-однодневках, предпочитавших расплачиваться не деньгами, а бесплатной годовой подпиской. Он же не выставлялся ни разу.

Впрочем, имелась еще одна причина, по которой я поддерживал с ним отношения. И связана она была с тем талантом, который у него имелся вне всякого сомнения.

Дело в том, что жил я тогда небогато, чтобы не сказать бедно. Я не мог позволить себе ни хорошей писчей бумаги, ни дорогих книг – в общем, штук, которые в моем писательском ремесле были бы вовсе не лишними. И когда мне очень уж хотелось чего-нибудь этакого – ну, например, нового собрания сочинений Уоллеса Стивенса, – я приходил к Морниелу и просто говорил об этом. Затем мы шли в книжный магазин, но заходили в него порознь. Я заводил с продавцом разговор о каком-нибудь редком, еще не вышедшем из печати издании, которое я подумывал заказать, а Морниел, дождавшись, когда я целиком завладею вниманием продавца, незаметно завладевал Стивенсом (за которого я обязательно заплачу, как только дела наладятся). По этой части ему не было равных. И ни разу, ни единого разочка его ни в чем не заподозрили, не говоря уже о том, чтобы поймать за руку. Разумеется, за эти услуги мне приходилось расплачиваться участием в аналогичных мероприятиях в магазинах товаров для художника, чтобы Морниел мог пополнить свои запасы холстов, красок и кистей – однако и это в конечном счете мне окупалось сполна.

Единственное, что не окупалось, – это чудовищная скука, которую мне приходилось терпеть, выслушивая его разглагольствования, а еще терзания совести: ведь я прекрасно понимал, что у него даже мысли не возникало о том, чтобы заплатить за все позаимствованное добро. Ну да ладно, я заплачу… когда смогу.

– Но, наверное, – говорил он теперь, – я не так уникален, как мне кажется. Наверняка рождаются и другие люди, обладающие подобным потенциалом, однако талант погибает в них прежде, чем они достигают творческой зрелости. Как? Почему? Что ж, давай исследуем роль, которую общество…

И тут я заметил ЭТО – стоило ему произнести слово «общество», как на стене прямо передо мной проявился мерцающий, окрашенный в багровые тона силуэт ящика, внутри которого угадывался такой же мерцающий силуэт человека. Все это происходило футах в пяти над уровнем пола и казалось колышущимся маревом над разогретым жарой асфальтом. А потом все исчезло.

Однако время года было совсем не подходящее для летнего марева. И я никогда не страдал зрительными галлюцинациями.

Впрочем, решил я, возможно, я просто разглядел образование новой трещины на стене у Морниела. Дело в том, что помещение не предназначалось для студийной живописи – изначально оно было обычной квартирой без горячей воды, зато со сквозившими окнами. Кто-то из давних жильцов посносил в ней все перегородки. Располагалась она на верхнем этаже, и крыша время от времени протекала, отчего стены сплошь покрывались замысловатым, волнистым узором линий, оставленных стекавшими струйками воды.

Но откуда этот багровый оттенок? И что это за силуэт человека в ящике? Для простой трещины в стене многовато, не так ли? И потом, куда все это делось?

– …извечный конфликт с индивидуалистом, настаивающим на своей индивидуальности, – продолжал Морниел. – Не говоря уже о…

Его перебила череда мелодичных звуков. А потом багровое мерцание возникло вновь, на сей раз посередине комнаты и в двух футах над полом. При всей призрачности линий в них вновь угадывался силуэт человека в ящике.

Морниел вскочил с кровати и уставился на него.

– Какого… – начал было он, но тут все снова исчезло. – Ч-что за… – он даже начал заикаться. – Что происходит?

– Не знаю, – признался я. – Но что бы это ни было, это явно намерено сюда попасть.

Снова послышались мелодичные звуки, и появился алый ящик, на этот раз покоящийся основанием на полу. Он темнел, сгущался и вроде как делался материальным. Ноты становились все выше и тише, и, когда ящик окончательно лишился прозрачности, стихли совсем. В стенке ящика отворилась дверца, и из нее вышел мужчина в забавной, в мелких завитушках одежде. Он посмотрел сначала на меня, потом на Морниела.

– Морниел Метьюэй? – осведомился он.

– Д-да, – признался Морниел, отступая к холодильнику.

– Морниел Метьюэй, – произнес человек из ящика, – меня зовут Глеску. Я явился к вам с наилучшими пожеланиями из две тысячи восемьсот сорок седьмого года от Рождества Христова.

Никто из нас не нашелся чем ответить на это, поэтому мы просто промолчали. Я встал и подошел к Морниелу – на подсознательном уровне я испытывал сильное желание находиться ближе к чему-то знакомому, привычному. Так, живой картиной, мы постояли некоторое время.

Две тысячи четыреста восемьдесят седьмой год от Рождества Христова, думал я. В жизни не видел никого, одетого так. Более того, я даже вообразить себе не мог, что так можно одеваться, а уж воображением меня бог не обидел. Одежда была не то чтобы насквозь прозрачная, но и не то чтобы совсем уж непроницаемая взгляду. Спектральная – вот, пожалуй, самое подходящее определение: она была разноцветная, и цвета эти постоянно сменяли друг друга, словно играли в догонялки вдоль по завиткам. В этом имелась какая-то система, но уловить ее моему глазу не удавалось.

Сам же мужчина, этот мистер Глеску, ростом почти не отличался от нас с Морниелом, да и лет ему было – на глазок – не больше наших. Но имелось в нем что-то такое… ну, не знаю, назовите это качеством – настоящим, неподдельным качеством, которому позавидовал бы герцог Веллингтон. Или я назвал бы это цивилизованностью; да, точно: в жизни не видел более цивилизованного человека.

Первым нарушил молчание гость.

– А теперь, – произнес он хорошо поставленным, сочным баритоном, сделав шаг вперед, – наверное, пора приступить к принятому в двадцатом столетии ритуалу рукопожатия.

Так что мы приступили к принятому в двадцатом столетии ритуалу рукопожатия. Сначала Морниел, потом я, оба с легкой опаской. М-р Глеску же пожимал руки с забавной осторожностью; так, наверное, фермер из Айовы в первый раз в жизни ест, пользуясь палочками. Покончив с ритуалом, он отступил на шаг и улыбнулся нам. Точнее, Морниелу.

– Что за минута! – произнес он. – Выдающаяся минута!

Морниел сделал глубокий вдох, и я понял, что многолетняя практика общения с появляющимися в самый неожиданный момент сборщиками арендной платы не прошла для него даром. Он приходил в себя, и шестеренки у него в голове снова набрали обороты.

– Почему «выдающаяся»? – поинтересовался он. – Что в ней такого особенного? Вы что, машину времени изобрели?

М-р Глеску не удержался от смеха.

– Я? Изобрел? Нет, нет. Машину времени изобрела Антуанетта Ингеборг в… в общем, уже после вашего времени. Мне не хотелось бы останавливаться на этом подробнее, тем более что в моем распоряжении всего полчаса.

– Почему полчаса? – спросил я. – Не то чтобы меня это так уж интересовало, просто вопрос показался мне вполне подходящим.

– Энергии скиндрома хватает лишь на полчаса, – объяснил он. – Скиндром это… ну, скажем так: это передающее устройство, позволяющее мне появиться в вашем времени. Однако расход энергии при этом настолько велик, что путешествия во времени осуществляются раз в пятьдесят лет. Отправиться в прошлое – это награда вроде вашей Гобелевской… я правильно назвал? Гобелевская? Ну, главная награда в вашу эпоху?

Тут меня озарило.

– Вы, случайно, не Нобелевскую премию имеете в виду?

Он оживленно закивал головой.

– Да, конечно! Нобелевская премия. Правом совершить путешествие во времени награждаются выдающиеся ученые – так же, как в ваше время Нобелевской премией. Раз в пятьдесят лет Гардунакс избирает наиболее выдающегося… ну, в общем, примерно так. До сих пор, конечно, награду присуждали историкам, и они профукивали ее на осаду Трои, или первый атомный взрыв в Аламогордо, или открытие Америки – на всякую ерунду подобного рода. Но в этом году…

– Правда? – перебил его Морниел. Голос его чуть дрогнул. Мы оба вдруг сообразили, что его имя известно м-ру Глеску. – А вы на чем специализируетесь?

М-р Глеску отвесил нам легкий поклон.

– Я занимаюсь историей искусства. И объектом моего изучения…

– Что? – спросил Морниел. Надо сказать, голос его больше не дрожал, а сделался определенно вкрадчивым. – Что за объект?

М-р Глеску снова чуть поклонился.

– Вы, мистер Метьюэй. Скажу вам без преувеличения, в моем времени я являюсь крупнейшим специалистом по жизни и творчеству Морниела Метьюэя. Объектом моего исследования являетесь вы.

Морниел побелел. Неверными шагами он добрел до кровати и сел так осторожно, словно боялся разбить свою стеклянную задницу. Несколько раз он открывал и закрывал рот, не в силах издать ни звука. В конце концов он судорожно сглотнул, стиснул кулаки и, похоже, взял-таки себя в руки.

– В-вы хотите сказать, – прохрипел он, – что я знаменит? ТАК знаменит?

– Вы – знамениты? Вы, дорогой сэр, более чем знамениты. Вы – один из немногих бессмертных, порожденных человечеством. Как я написал – и, полагаю, это мое наблюдение весьма точно отображает суть вещей – в своей последней книге, «Метьюэй, Человек, Определивший Будущее», «…часто ли выпадает на долю отдельной личности…»

– ТАК знаменит… – Его белокурая борода перекосилась так, словно Морниел был готов вот-вот заплакать. – Так знаменит!

– Именно так, – заверил его м-р Глеску. – С кого, как не с вас, началась современная живопись во всем ее великолепии? Кто тот человек, чье композиционное мышление и мастерское обращение с цветом определяли пять последних столетий пути развития архитектуры, кто несет личную ответственность за облик наших городов, почти любого достойного внимания артефакта, да что там – нашей повседневной одежды?

– Я? – слабым голосом спросил Морниел.

– Вы! В истории искусств нет ни одного другого человека, оказывавшего такое влияние на самые разные области творчества на протяжении такого долгого срока. С кем могу я сравнить вас, сэр?

– С Рембрандтом? – осторожно предположил Морниел. – С Леонардо?

М-р Глеску осклабился.

– Рембрандт и да Винчи – в одном контексте с вами? Да вы смеетесь! Им недостает вашей универсальности, вашего космического мироощущения. Нет, чтобы найти кого-то, хоть отдаленно сопоставимого с вами, нам придется выйти за рамки изобразительного искусства – возможно, в область литературы. Шекспир с его глубочайшим пониманием современности, со сложными органными партитурами поэзии и неоценимым влиянием на дальнейшее развитие английского языка… но даже Шекспир, боюсь, даже Шекспир, – он сокрушенно покачал головой.

– Ух ты! – выдохнул Морниел Метьюэй.

– Кстати, о Шекспире, – вмешался я. – Вам не приходилось слышать о поэте по имени Дэвид Данцигер? Дожило ли до ваших дней что-нибудь из его сочинений?

– Это вы?

– Да, – с готовностью подтвердил я человеку из 2487 года. – Это я, Дейв Данцигер.

Он наморщил лоб.

– Хм, не помню… к какому поэтическому стилю вы себя относите?

– Ну… есть разные определения. Наиболее распространенное название – антиимажинизм. Антиимажинизм или постимажинизм.

– Нет, – признался м-р Глеску, подумав немного. – Единственный поэт, которого я помню из вашего времени и географического региона, – это Питер Тедд.

– Кто такой Питер Тедд? Никогда о таком не слышал.

– Должно быть, его еще не открыли. Но не забывайте, я специалист по изобразительному искусству, не по литературе или поэзии. Вполне вероятно, – утешающим тоном продолжал он, – если вы назовете свое имя специалисту по незначительным поэтам двадцатого века, он без особого труда вспомнит ваши работы. Да, вот так.

Я покосился на Морниела – тот ухмылялся мне с кровати. Он уже совершенно пришел в себя и явно начинал оценивать ситуацию с точки зрения получения выгоды. Ситуацию в целом. Свое положение. Мое. Я решил, что ненавижу его до последнего волоска. Скажите на милость, почему удача улыбается таким, как Морниел Метьюэй? Ведь столько на свете художников – достойнейших людей, в противоположность этому хвастливому треплу… Часть моего сознания, правда, отвлеклась на другое. Хорошо известно, говорил я себе, что истинная ценность произведений искусства становится очевидной лишь по прошествии времени. Достаточно вспомнить всех тех, кто при жизни считался звездами первой величины, а сегодня начисто забыт – ну, например, современников Бетховена, при его жизни бывших куда популярнее… И кто их помнит, кроме узкого круга музыковедов? И все же…

М-р Глеску покосился на указательный палец правой руки, на сгибе которого пульсировала маленькая темная точка.

– Мое время на исходе, – сказал он. – И хотя для меня огромное, неописуемое счастье находиться в вашей студии, мистер Метьюэй, видеть вас, можно сказать, во плоти, не позволите ли вы мне просить вас о небольшом одолжении?

– Да, конечно, – кивнул Морниел, вставая с кровати. – Для вас ничего не жалко. Чего бы вам хотелось?

М-р Глеску сглотнул, словно собирался постучаться в Райские Врата.

– Я надеялся… уверен, вы не будете против… Не могли бы вы показать мне картину, над которой сейчас работаете? Одна мысль о том, что я увижу работу Метьюэя – незавершенную, с непросохшей краской… – Он зажмурился, словно не веря, что все это происходит с ним наяву.

Морниел радушным взмахом руки пригласил его к мольберту и снял с картины чехол.

– Я хотел назвать это… – тут голос его сделался масленым, как бутерброд, – «Фигуральные фигуры за номером…».

Медленно, в предвкушении м-р Глеску открыл глаза и подался вперед.

– Но, – произнес он после долгого молчания, – это ведь не ваша работа, мистер Мэтьюэй?

Морниел удивленно повернулся и посмотрел на холст.

– Да нет, точно моя. «Фигуральные фигуры за номером двадцать девять». Узнаете?

– Нет, – признался м-р Глеску. – Не узнаю. И это факт, за который я особенно признателен. Может, покажете что-нибудь еще? Что-нибудь из более поздних работ?

– Эта по времени самая поздняя, – немного неуверенно пробормотал Морниел. – Все остальные более ранние. Вот, может, вам эта понравится? – он снял со стеллажа другой подрамник с холстом. – Я назвал это «Фигуральными фигурами за номером двадцать два». Мне кажется, это вершина моего раннего периода.

М-р Глеску пожал плечами.

– Это похоже на то, как если бы очистки с палитры наложили поверх очистков с палитры.

– Верно! Только я называю это «грязным по грязному»! Да вы, наверное, и так это знаете, раз специализируетесь на моем творчестве. А вот «Фигуральные фигуры за но…».

– Не соблаговолите ли оставить пока эти… эти фигуры, мистер Метьюэй? – взмолился Глеску. – Мне хотелось бы посмотреть что-нибудь из ваших работ с цветом. С цветом и формой!

Морниел почесал в затылке.

– Вообще-то я довольно давно не работал в цвете… А, погодите! – он улыбнулся и принялся рыться на верхней полке стеллажа, а немного погодя спустился со старым холстом. – Вот, одна из немногих работ, которую я оставил от своего прошлого, мутно-крапчатого периода.

– И я понимаю, почему, – пробормотал м-р Глеску себе под нос. – Это решительно… – он пожал плечами так энергично, что едва не коснулся ими ушей; жест этот хорошо знаком каждому, кто видел критика в боевой обстановке. После такого жеста слова абсолютно излишни; если вы художник, на чью работу этот критик сейчас смотрит, все и так ясно.

Морниел тем временем снимал с полки картину за картиной. Он совал их под нос Глеску, сжавшего губы так, словно его вот-вот вырвет.

– Ничего не понимаю, – признался м-р Глеску, глядя на сплошь заваленный холстами пол. – Все это, очевидно, написано до того, как вы открыли себя и нашли свою уникальную технику. Но я ищу хотя бы крошечный намек на грядущую гениальность. А нахожу лишь… – он оглушенно тряхнул головой.

– А как вам эта? – тяжело дыша, спросил Морниел. М-р Глеску оттолкнул холст обеими руками.

– Пожалуйста, уберите! – он снова покосился на указательный палец. Я заметил, что черное пятно на нем сделалось больше и пульсирование его замедлилось. – Мне пора возвращаться, – сказал он. – А между тем я оказался в совершеннейшем тупике! Позвольте показать вам кое-что, джентльмены, – он нырнул в свой красный ящик и вернулся, держа в руках книгу.

Мы с Морниелом вытянули шеи, заглядывая ему через плечо.

Страницы позвякивали, когда он переворачивал их; одно я знал наверняка: то, что напечатана она не на бумаге. И обложка…

МОРНИЕЛ МЕТЬЮЭЙ

1928–1996

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ РАБОТ

– Ты в двадцать восьмом родился? – спросил я. Морниел кивнул.

– Двадцать третьего мая, – он замолчал. Я знал, о чем он сейчас думает, и быстренько посчитал в уме. Шестьдесят восемь лет. Немногим дано знать, сколько им отмерено. Что ж, шестьдесят восемь – не так уж и плохо.

М-р Глеску открыл книгу на первой картинке. Даже теперь, при одном лишь воспоминании о первом взгляде на нее, у меня слабеют коленки.

Это была яркая, вся в светлых цветах абстракция, но такая, какой я даже вообразить себе не мог. По сравнению с ней работы лучших известных мне абстракционистов казались детскими каракулями. Вам бы она понравилась – вне зависимости от того, предпочитаете вы абстрактную или фигуративную живопись; да что там, она понравилась бы вам, даже если бы вы слабо разбирались в живописи. Не хочу показаться сентиментальным, но у меня на глаза навернулись слезы, честное слово. Любой, мало-мальски воспринимающий красоту, отреагировал бы подобным образом. Только не Морниел.

– А, штуки вроде этой? – произнес он так, словно на него снизошло озарение. – Что же вы сразу не сказали, что вас интересуют такое?

М-р Глеску схватил Морниела за грязную футболку.

– Вы хотите сказать, у вас есть и такие работы?

– Не работы. Работа. Всего одна. Я написал ее на прошлой неделе в порядке эксперимента, но не слишком удовлетворен результатом, поэтому подарил одной девице из нашего подъезда. Хотите глянуть на нее?

– О да! Очень, очень хочу!

Морниел взял у него из рук книгу и небрежно бросил на кровать.

– Ладно, – сказал он. – Идемте. Это займет не больше пары минут.

Спускаясь следом за ними по лестнице, я пребывал в некотором ступоре. В одном я был уверен, как в том факте, что Джеффри Чосер жил прежде Алджернона Суинберна: ничего из того, что Морниел создал или хотя бы мог потенциально создать, не способно даже на миллион эстетических миль приблизиться к той репродукции в книге. И при всем его бахвальстве, при всем неисчерпаемом тщеславии я точно знал: сам он это тоже понимает.

Он остановился перед дверью двумя этажами ниже и постучал. Ответа не последовало. Он выждал несколько секунд и постучал снова. С тем же результатом.

– Черт, – сказал он. – Ее нет дома. А я так хотел показать вам работу.

– Я хочу посмотреть ее, – честно признался м-р Глеску. – Я очень хочу увидеть что-нибудь, напоминающее ваши зрелые работы. Только времени у меня осталось так мало…

– Я вам вот что скажу, – Морниел щелкнул пальцами. – У Аниты там две кошки, которых она просила кормить, когда ей случится выйти по делам, поэтому у меня есть ключи от ее квартиры. Давайте я сбегаю наверх за ними?

– Отлично! – счастливо выдохнул м-р Глеску, бросив быстрый взгляд на свой указательный палец. – Только побыстрее, пожалуйста.

– Ну разумеется, – пообещал Морниел и, прежде чем броситься вверх по ступенькам, встретился со мной взглядом и едва заметно подмигнул. Этот условный знак мы придумали в ходе наших совместных «покупок». Он означал: «Заговаривай ему глаза!»

Я все понял. Книга. Я слишком часто видел Морниела в процессе охоты, чтобы не вспомнить: то, как небрежно он бросил книгу на кровать, было чем угодно, только не небрежностью. Он просто положил книгу так, чтобы без труда найти ее в нужный момент, а сейчас поднимался наверх, чтобы спрятать это сокровище в какое-нибудь укромное место, а когда м-р Глеску соберется отчаливать обратно в свое время… ну, книга просто не найдется.

Ловко? Чертовски, дьявольски ловко, скажу я вам. И тогда Морниел Метьюэй будет писать картины Морниела Метьюэя. Нет, не писать. Копировать.

Тем временем рот мой, повинуясь сигналу, сам собой раскрылся и заставил меня болтать – практически на автопилоте.

– А сами вы пишете, м-р Глеску? – поинтересовался я. Для начала неплохо.

– О нет! Конечно, в детстве я мечтал стать художником – думаю, каждый критик начинает подобным образом, – даже перепортил своей мазней несколько холстов. Нет, они правда были ужасны, совершенно ужасны! Я обнаружил, что писать о живописи гораздо проще, чем писать картины. Однажды я начал читать биографию Морниела Метьюэя и понял, что нашел объект своих исследований. Его картины не просто показались мне родными – он сам представлялся мне человеком, которого я мог бы понять и полюбить. Вот это приводит меня в замешательство. Он сильно отличается от того, каким я его себе представлял.

– Не сомневаюсь, – кивнул я.

– Конечно, история имеет привычку приукрашивать каждую заметную фигуру. И я вижу в его личности отдельные черты, которые этот процесс приукрашивания на протяжении столетий мог… Наверное, мне не стоит углубляться в это, мистер Данцигер? Вы ведь его друг.

– Настолько близок к этому статусу, как никто другой в целом мире, – поправил я его. – Но не более того.

Не переставая молоть языком, я напряженно размышлял. И чем дальше, тем меньше понимал смысл происходящего. Очень уж странный выходил парадокс. Как мог Морниел Метьюэй спустя пять веков сделаться знаменитым благодаря картинам, которые он увидел в книге, которую издадут только через пятьсот лет? Кто же тогда их написал? Морниел Метьюэй? Так утверждалось в книге; теперь, располагая этой книгой, он определенно сможет их написать. Но это будут не авторские работы, а всего лишь копии. Кто же тогда написал оригиналы?

М-р Глеску озабоченно смотрел на свой указательный палец.

– Я опаздываю – времени почти не осталось. – Он ринулся вверх по лестнице, и я последовал за ним. Когда мы, задыхаясь, ворвались в студию, я приготовился к спору из-за книги. Меня это огорчало, потому что мне нравился м-р Глеску. Книги на кровати, разумеется, не оказалось. В помещении недоставало еще двух вещей: машины времени и Морниела Метьюэя.

– Он угнал ее! – охнул м-р Глеску. – Он оставил меня здесь! Должно быть, он понял, что достаточно зайти в капсулу и закрыть дверь, чтобы она вернулась!

– Да, на отсутствие смекалки он никогда не жаловался, – с горечью согласился я. О таком мы не договаривались. Знай я, что задумал Морниел, ни за что не согласился бы помогать. – И наверняка сочинит какую-нибудь правдоподобную байку, чтобы объяснить это людям в вашем времени. Кой черт вкалывать в двадцатом веке, когда можно почивать на лаврах в двадцать пятом?

– Но что случится, если его попросят написать хоть что-нибудь?

– Наплетет им что-то вроде того, что он уже славно потрудился и ему нечего добавить к уже достигнутому. Думаю, кончится тем, что он будет читать лекции о себе самом. Да не переживайте вы за него: он выкрутится. Если за кого и стоит переживать, так это за вас. Вы здесь застряли, и, боюсь, надолго. За вами могут послать спасательную экспедицию?

М-р Глеску скорбно покачал головой.

– Каждый ученый, удостоенный чести быть посланным в прошлое, подписывает бумагу насчет собственной ответственности на случай невозвращения. Машину можно использовать только раз в пятьдесят лет – и к тому времени право воспользоваться ею отдадут какому-нибудь другому ученому, который отправится наблюдать штурм Бастилии, рождение Гаутамы Будды или чего-то подобного. Нет, выражаясь вашими словами, я застрял здесь навсегда. Каково это – жить в ваше время? Совсем паршиво?

Я похлопал его по плечу. Я чувствовал себя виноватым, и очень.

– Ну, не так уж и плохо. Разумеется, вам потребуется карточка соцстрахования, и я не знаю, как вам получить такую – в вашем-то возрасте. И возможно – не знаю наверняка – вас захотят допросить ФБР или иммиграционные чиновники – вы же типа иностранец.

Вид у него сделался слегка потрясенный.

– Ох, мамочки! Уже страшно становится!

И тут меня осенило.

– Нет, ничего не надо! Послушайте. У Морниела есть карта социального страхования – он нанимался на работу пару лет назад. И свидетельство о рождении он хранит вон в той тумбочке вместе с другими личными бумагами. Почему бы вам не выдать себя за него? Он ведь не вернется, не обвинит вас в том, что вы самозванец!

– Вы думаете, я могу? А что, если… ну, его друзья, родственники?..

– Родители у него давно умерли, если другие родственники где-то и есть, я про них не слышал. И я сказал уже, что, если кого и можно назвать его другом, так только меня, – я внимательно оглядел м-ра Глеску. – Думаю, все получится. Можете отрастить бороду и покрасить ее в светлый оттенок. Ну, и так далее. Другое дело, чем вы будете зарабатывать на жизнь. Боюсь, в ближайшие годы на ваших познаниях по части биографии Метьюэя и того влияния, которое он оказал на развитие искусства, много заработать не получится.

Он схватил меня за рукав.

– Я могу писать! Я всегда мечтал стать художником! Таланта у меня немного, но я знаю кое-какие новые живописные приемы, всякие графические инновации, неизвестные в ваше время. Надеюсь, этого хватит – даже при отсутствии таланта, – чтобы зарабатывать третьеразрядным живописцем!

И этого хватило. Еще как хватило. Только живописцем он стал отнюдь не третьеразрядным. Самого что ни на есть высшего разряда. М-р Глеску / Морниел Метьюэй – величайший из ныне живущих художников. И самый несчастный.

– Что такое со всеми этими людьми? – спрашивал он меня после очередной своей выставки. – За что они меня так хвалят? У меня ни грамма настоящего таланта; все мои работы – все до одной! – абсолютно вторичны. Я пытался написать хоть что-то, что мог бы считать совершенно своим, но я так пропитан Метьюэем, что, похоже, просто не в состоянии прорваться сквозь это своей индивидуальностью. И все эти идиоты критики, что пляшут вокруг меня, вокруг работ, которые даже не мои!

– Тогда чьи же? – поинтересовался я.

– Метьюэя, разумеется, – с горечью ответил он. – Мы считали, что временной парадокс невозможен, – жаль, что вы не читали всего, что понаписали на эту тему наши ученые. Целые библиотеки. В общем, о том, что невозможно, скажем, скопировать картину с будущей репродукции – так, чтобы при этом не было исходного произведения. Но ведь именно этим я и занимаюсь! Я по памяти пишу копии работ из той книги!

Жаль, что я не могу открыть ему правды – он такой славный парень, особенно по сравнению с настоящим Мэтьюэем. И он так страдает. Но я не могу. Видите ли, он сознательно старается не копировать тех работ. Он старается изо всех сил, даже отказывается думать о той книге или говорить о ней. Недавно я таки раскрутил его на разговор об этом, пусть и короткий. И знаете что? Он ее почти не помнит, ну разве что весьма приблизительно! И еще бы ему ее помнить – он ведь и есть настоящий Морниел Метьюэй, так что никакого парадокса не случилось.

Но если я скажу ему, что он по-настоящему пишет эти свои работы, а не копирует их по памяти, он запросто может утратить остаток веры в себя. Поэтому приходится позволять ему считать себя фальшивым гением, тогда как на самом деле это не так.

– Не парьтесь, – повторяю я ему. – Деньги не пахнут.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Душой, телом, а порой тем и другим сразу я жил в Нью-Йоркском районе Гринвич-Виллидж с конца 40-х и до середины 60-х – то есть в те годы, за которые было написано большинство этих рассказов. Я лично знал двадцать или тридцать вариаций на тему Морниела Метьюэя – и каждый из них точно так же верил в свою гениальность, только многие из них своей зубастой хищностью заметно превосходили моего вымышленного персонажа. С двумя наиболее достойными и многообещающими я дружил еще с колледжа – с Гарольдом Пэрисом и Ирвином Эйменом. Я всегда считал, что одного из этой пары спустя век или два назовут настоящим мастером. И он – не буду уточнять, кто из двух – послужил талантливым прототипом Морниела – вплоть до реплики про Пикассо и Руо. Он же, только в более зрелом возрасте, стал одним из прообразов м-ра Глеску.

Позвольте добавить еще, что во времена, когда я познакомился с этими парнями в Высшей школе Авраама Линкольна, я собирался уже стать писателем, но гораздо больше восхищения питал к живописи. Спроси меня тогда, кем бы мне хотелось стать больше, Шекспиром или Рембрандтом, Джонатаном Свифтом или Полем Сезанном, я бы жевал губу, дергал бы себя за волосы, но в конце концов выбрал бы художника. Однако с годами мне пришлось осознать, что дарованная мне толика таланта лежит в области литературы, а не изобразительных искусств. Вот вам и второй прообраз м-ра Глеску. Увы.

Написан в 1954 г., опубликован в 1955 г.

Убежища!

Голос был низкий, задыхающийся, испуганный. Охрипший, настойчивый, он перекрывал рев толпы, шум дорожного движения и проникал в просторный офис на третьем этаже посольства, требуя немедленного внимания.

Его превосходительство посол из 2219 года – единственный, кто находился в офисе, – вид имел совершенно невозмутимый. Его взгляд выражал твердое убеждение в том, что на свете не существует сложностей и любая проблема, какой бы сложной она ни казалась, решается элементарно просто. Но доносившийся снизу крик, похоже, выбил из колеи и его.

С несвойственной ему торопливостью посол встал и приблизился к окну. Как раз в этот момент высокий бородатый мужчина в рваной одежде, сквозь прорехи в которой проглядывало покрытое синяками тело, спрыгнул с высокой ограды на лужайку перед посольством. Воздев руки к трехэтажному зданию посольства из 2219 года, он пронзительно закричал:

– Убежища!

Преследующая его толпа разразилась ответными криками. Бородатый человек оглянулся через плечо, бросился по лужайке к дому и взбежал по ступеням. За его спиной с грохотом захлопнулась тяжелая дверь.

Посол из 2219-го прикусил губу. Этот человек уже здесь. Теперь начинаются проблемы посольства.

Он повернул диск набора наручного коммуникатора.

– Всему персоналу посольства. Внимание! Говорит посол. Немедленно запереть и забаррикадировать все двери на улицу! Забаррикадировать также не защищенные решетками окна на первом этаже. Всех женщин-служащих и беженца перевести на второй этаж. Хэвмейер, вы отвечаете за первый этаж. Вы, Брюс, за второй. И обеспечить беженцу надежную охрану. Додсон, с докладом ко мне.

Он повернул диск набора до другой отметки.

– Полицейское отделение? Это посол из 2219-го. В наше здание только что вошел человек, требующий убежища. Судя по преследующей его толпе, есть основания опасаться, что команды, которая нас охраняет, окажется недостаточно. Пришлите подкрепление.

Полицейский фыркнул от злости и удивления:

– Вы предоставляете убежище Генри Гроппусу и хотите, чтобы мы вас защищали? Послушайте, я живу в этом времени! И дорожу своей жизнью…

– Ну, если вы дорожите заодно и своей работой, то подразделение по борьбе с нарушителями общественного порядка должно быть здесь ровно через две минуты. Две минуты, я сказал. Сейчас ровно шесть часов двадцать семь минут.

– Но послушайте! – В голосе полицейского зазвучали почти истерические нотки. – Это же Генри Гроппус! Вы знаете, что он натворил?

– В данный момент это к делу не относится. Если его требование убежища необоснованно, он будет передан в руки властей. Я прошу защиты для имущества и персонала посольства, поскольку, как и все прочие посольства, мы обладаем экстерриториальным статусом и иммунитетом. Ваша обязанность предоставить нам такую защиту.

Посол отключился и сделал глубокий вдох. Спокойствие вернулось, а глаза снова выражали убежденность в том, что все сложные проблемы можно свести к простым.

Он перевел взгляд за окно. Вошел Додсон, его секретарь, и почтительно замер возле плеча шефа.

Вместе они разглядывали толпу: один – спокойный, подмечающий каждую мелочь пожилой уже человек; другой – стройный, настороженный, молодой, со взглядом, мечущимся между сценой за окном и лицом начальника.

Во всех направлениях улицу заполонила орущая, волнующаяся толпа. Люди стояли вплотную у железной ограды и вполне могли бы ее одолеть, если бы сзади их с силой не прижимали к решетке – так, что многие кричали от боли.

– Полицейские сделали все, что в их силах, сэр, – негромко доложил Додсон. – Они сдерживали толпу в течение всего нескольких секунд, но большего нам и не требовалось. Весь нижний этаж надежно защищен, сэр.

Посол проворчал что-то нечленораздельное.

Ограда поддавалась нажиму. Медленно, но неуклонно она все больше клонилась внутрь – будто складывал свои лепестки черный цветок. А потом она не выдержала, упала, и толпа хлынула поверх нее на лужайку, растеклась повсюду, бросилась к зданию и в безумии заметалась вокруг него, угрожающе колотя в стены.

– Две тысячи сто девятнадцатый! – На лице Додсона появилось презрительное выражение.

Посол опять заворчал; ворчание у него получилось не менее выразительным, чем слова.

Внезапно неистовый, но хаотический шум внизу сменился ровным, ритмическим, заканчивающимся глухими ударами.

– Сэр! – послышался из коммуникатора голос Хэвмейера. – Передняя дверь начинает поддаваться. Вы не против, если мы перейдем на второй этаж?

– Конечно. И как только окажетесь там, проследите, чтобы обе двери, и передняя и задняя, были забаррикадированы. Не забудьте установить взрыватель в помещении, где хранится наша документация. Если толпа прорвется на второй этаж, проследите, чтобы документация была уничтожена.

– Хорошо, сэр.

– Как вам кажется, сэр, есть ли шанс… – начал Додсон, но замолчал и выглянул в окно, услышав вой сирен.

На летающих платформах с неба опускалось полицейское подразделение, по два человека на платформе. Каждый держал в руках по баллону, из сопел которых вырывались густые желтые струи и рассеивались над толпой.

Посол взглянул на часы.

– Минута и пятьдесят секунд, – спокойно констатировал он и вернулся за свой стол.

Додсон остался у окна, наблюдая, как столпившиеся внизу люди отступают по лужайке, задыхаясь и хватая ртом воздух. Как зачарованный, он провожал взглядом тех, кто, несмотря на удушье, останавливался, поворачивался в сторону посольства и яростно тряс кулаками.

Сумев наконец оторваться от этого зрелища, Додсон описал его шефу.

– На этот раз они что-то уж очень возбуждены, сэр, – сказал он. – Это не обычная толпа.

– Нет, это не обычная толпа. И Гроппус не обычный преступник. Приведите его сюда. Скажите Хэвмейеру и Брюсу, что можно начинать приводить все в порядок. Я хочу, чтобы детальный перечень всех повреждений был направлен государственному секретарю еще до шести часов.

– Да, сэр. – Додсон остановился у двери. – Знаете, сэр, персонал воспринимает его как в некотором роде героя.

Посол поднял на него взгляд:

– Ну, это понятно. А как вы сами воспринимаете его, Додсон? Как преступника или как героя?

Физиономия секретаря мгновенно утратила всякое выражение – его еще не оперившийся до конца дипломатический ум изо всех сил пытался отыскать способ избежать прямого ответа.

– Ну, конечно, сэр, он и герой, и преступник…

– Да, но что преобладает? Выскажите свою личную точку зрения, Додсон. Кем его считаете вы? Неофициально, разумеется.

– Ну, сэр… – молодой человек заколебался. – Думаю, в этом случае уместна формула: «Если живешь в Риме…». Здесь, по сути, тот же самый Рим. А раз так, Генри Гроппуса, без сомнения, следует рассматривать как преступника.

– Да, – задумчиво сказал посол. – Рим. Хорошо. Приведите его сюда.

Додсон вышел. Спокойным взглядом посол оглядел потолок. Спокойно встал и зашагал от стены к стене. Вернулся к столу, открыл тяжелую книгу в сером переплете, полистал и склонился над ней, барабаня пальцами по полированной крышке стола, – и все это спокойно, совершенно спокойно.

Зажужжал коммуникатор. Он включил его.

– Ваше превосходительство, это государственный секретарь, – произнес официальный, сухой голос.

– Добрый день, мистер секретарь, – в той же официальной манере ответил посол. – Чем могу служить?

– Ваше превосходительство, к нам поступила информация, что некто Генри Хэнкок Гроппус сбежал из тюремной камеры, где ожидал казни, и нашел убежище в вашем посольстве. Я хотел бы уточнить, так ли это.

– Все верно, мистер секретарь, за исключением одной маленькой детали. Когда он оказался у дверей посольства, его преследовали не представители законной власти, а необузданная толпа.

Из коммуникатора послышалось сухое покашливание.

– Не считаю возможным рассматривать эту деталь как относящуюся к делу, ваше превосходительство. От имени правительства Соединенных Штатов Америки 2119 года – а именно при этом правительстве вы аккредитованы и именно его законы обязаны уважать – должен просить вас отказать в убежище Генри Хэнкоку Гроппусу, осужденному уголовному преступнику, и передать означенного человека в руки правосудия его страны и его времени.

– А я, мистер секретарь, – с той же степенью сухой любезности ответил посол, – как представитель и служащий Объединенной Земли 2219 года должен со всем уважением отклонить вашу просьбу до полного изучения ситуации.

– В таком случае, ваше превосходительство, я должен с сожалением выразить вам недовольство моего правительства. Мы полны решимости предпринять все необходимые шаги для того, чтобы добиться выдачи человека по имени Генри Хэнкок Гроппус.

– Принимаю к сведению, мистер секретарь, – сказал посол.

Последовала пауза.

– Не могли бы мы продолжить разговор по личному каналу, ваше превосходительство?

– Да, мистер секретарь. Один момент, пожалуйста.

Посол из 2219-го нажал кнопку на письменном столе, которая замкнула дверь и высветила на ней надпись «Не беспокоить». Затем он развернулся в кресле и включил экран позади письменного стола.

На нем появилось изображение мужчины с лысиной на полголовы.

– Привет, Дон, – сказал он. – Это дело ужасно дурно пахнет.

– Понимаю, Клив. – Посол вздохнул. – Двоеженство. Одно из самых серьезных преступлений.

– Если бы двоеженство, черт бы его побрал! Полигамия, Дон! Этого парня уличили в полигамии. Мало того – он еще пропагандировал полигамию и подстрекал других. Хуже некуда.

– В твоем времени, ты имеешь в виду. В две тысячи сто девятнадцатом.

– В нашем времени, да. В том времени, в котором мы живем здесь и сейчас. Во времени, столкнувшемся с проблемой того, что на каждых десятерых мужчин приходится одна женщина вследствие генетических отклонений, ставших в свою очередь результатом последней мировой войны. Все правильно, мы расхлебываем последствия утробной чумы. Согласно вашим сведениям, нам еще пятьдесят лет их расхлебывать, хотя вы отказываетесь открывать нашим медикам, как мы в результате эту проблему решим.

Посол устало взмахнул рукой.

– Клив, тебе не хуже моего известно, что есть вещи, которые Темпоральным посольствам дозволено делать, и есть вещи, которые им делать не дозволено.

– Ладно. Хорошо. Не спорю. Вы, парни, исполняете свои приказы и решаете свои проблемы. Но у нас тоже есть проблемы, и немалые. У нас все еще действует положение, разработанное в дни, когда мужчин и женщин было поровну. Если мы хотим удержать цивилизацию от того, что ее захлестнут кулачные бои, то должны постоянно внушать сотням миллионов нормальных мужчин, что для них самое правильное и подходящее провести свою жизнь в одиночестве, от которого можно сойти с ума. И нам это удается – примерно с тем же успехом, как если бы мы имели дело со стадом охваченных половым возбуждением слонов. И тут появляется этот Генри Гроппус со своими чокнутыми менделистами, начинает издавать в самой гуще этого стада какие-то странные звуки и…

– Успокойся, Клив. Сделай глубокий вдох, это помогает. Проблемы, с которыми сталкивается ваше время, мне известны, может быть, даже лучше, чем тебе. Я изучал историю в школе, а теперь, оказавшись в две тысячи сто девятнадцатом в качестве посла из следующего столетия, вижу все собственными глазами. Я прекрасно понимаю, насколько взрывоопасна философия менделистов. И, поверь, сочувствую вам всем сердцем. И тем не менее, Клив, ты важный правительственный чиновник, а не человек с улицы. Две тысячи сто девятнадцатый преодолевает социальные последствия утробной чумы, и для две тысячи сто девятнадцатого это выглядит так, как будто ничего на свете важнее нет. Но две тысячи сто девятнадцатый – всего лишь капля в ведре истории. И то же самое, если уж на то пошло, – добавил он со всей прямотой, – относится к две тысячи двести девятнадцатому, моему собственному времени. Придерживайся своей позиции, доверяй своему уму и старайся глядеть на вещи в перспективе.

Государственный секретарь погладил лысину.

– В какой такой перспективе?

– Вот тебе пример. Возьмем англичанина среднего класса, скажем, богатого торговца. Во времена Тюдоров он поддерживал усиление власти короля, абсолютной монархии, мощного центрального правительства – то есть его позиция шла вразрез с интересами того, кто стоял непосредственно над ним, феодального барона, допустим. Спустя столетие, когда дворянство выродилось во всего лишь придворную декорацию, праправнук этого торговца сражался с абсолютизмом Стюартов зубами и когтями, настойчиво повторяя, что люди имеют право выбирать себе королей и что любое диктаторское правительство заслуживает лишь того, чтобы его свергнуть.

А еще сто лет спустя, при Георге III из Ганноверской династии, праправнук этого второго, глядя через Ла-Манш на Францию и видя, как простолюдины, круто обойдясь со своим королем, полностью загубили индустрию, банковское дело и коммерцию, выражал ханжеский ужас перед убийцами и настаивал на принятии законов, усиливающих центральную власть и сдерживающих революционные настроения.

– Суть, как я понимаю, в том, – сказал государственный секретарь, – что общественные ценности по большей части обусловлены временем, местом и текущей политической обстановкой. Это ты называешь перспективой?

– Совершенно верно, – ответил посол.

Лысый собеседник посла вперил в него сердитый взгляд:

– Хотелось бы мне не принимать всего этого близко к сердцу. К сожалению, в памяти всплывают все известные грязные слова, стоит мне выйти из себя. И приходится… Послушай, Дон, мне очень мало что известно о две тысячи двести девятнадцатом – что для вас важно, что священно, чего нельзя касаться. Правила вашей организации запрещают давать нам ясную картину твоего времени – и ты из тех людей, которые умеют держать язык за зубами. Но, черт меня побери, я отдал бы лобную долю своего мозга за то, чтобы посмотреть, как ты повел бы себя, если бы на твою дубовую шею свалился какой-нибудь Генри Гроппус из двадцать третьего столетия со своим будущим эквивалентом полигамии.

Надо полагать, ты стал бы с ним разглагольствовать о перспективе. Я же не собираюсь больше ходить вокруг да около. Хватит истории, хватит философии. Наше правительство не продержится и недели, если мы позволим менделистам обманывать людей, проповедуя свой порочный вздор, позволим хотя бы одному из них действовать в открытую. Мне очень неприятно, что дело оборачивается таким образом, Дон, но этот человек самый что ни на есть подлый преступник. Ты должен выдать его нам.

Спокойно улыбнувшись, посол из 2219-го сказал:

– Повторяю: он преступник в вашем понимании. И еще раз повторяю: я должен изучить ситуацию. Он сбежал из тюрьмы; за ним гналась толпа линчевателей; он укрылся в нашем посольстве, то есть на территории Соединенных Штатов две тысячи двести девятнадцатого года, на которую распространяются законы нашего времени. Не разговаривай со мной таким тоном, словно я мальчик-посыльный из твоего офиса, Клив.

– Преступник он и есть преступник, – раздраженно ответил его лысый собеседник. – Этот преступник должен быть отдан в руки правосудия. Я прошу тебя об этом и официально, и неофициально. Следующий шаг – мы присылаем вам формальное требование о выдаче. А вслед за тем… ну, мне не хотелось бы делать этого, но я сделаю.

– Мне тоже не хотелось бы, чтобы ты сделал это, – спокойно и мягко сказал посол.

Их взгляды встретились. Государственный секретарь развел руками.

– Ну, нет так нет, – пробормотал он и отключился.

Додсон и Гроппус терпеливо дожидались за дверью. Посол впустил их, внимательно разглядывая бородатого гостя.

Великаньего роста, с густо заросшим лицом и лохматыми бровями, с хорошо развитой мускулатурой, он стоял перед послом, одеревенело вытянувшись, словно кадет, только-только прибывший в военную академию. На вид ему было лет сорок.

Глаза у него были кроткие, извиняющиеся, без малейшего намека на фанатизм. Если слишком пристально смотреть гостю в лицо, веки его начинали подрагивать. Самой беспокойной частью тела пришельца были руки. Даже в моменты относительного спокойствия, когда он слушал или о чем-нибудь размышлял, они безостановочно двигались, делая плавные подчеркивающие жесты и тем самым выдавая в нем человека, привыкшего убеждать других.

– Полагаю, вам известно, мистер Гроппус, что вы уже стали предметом язвительной полемики между вашим правительством и моим посольством? – спросил посол.

– Правительство не мое. Я не воспринимаю его как свое и не признаю его юрисдикции по отношению ко мне.

– К несчастью, оно имеет на этот счет другое мнение. И потом – оно представляет часть населения, которая несравненно сильнее, могущественнее и попросту многочисленнее, чем вы. Прошу вас, присядьте.

Генри Гроппус наклонил голову и медленно покачал ею из стороны в сторону – отрицательный жест, к которому он постоянно прибегал на протяжении всей встречи.

– Спасибо, но я предпочитаю стоять. Я всегда стою. Сила, могущество, количество – с начала времен эти три фактора пытались диктовать, что правильно, а что нет. И все же пока они не добились успеха.

Посол кивнул:

– Так оно и есть. Но, с другой стороны, вопросы человеческой жизни и смерти решаются тоже ими. Что, опять же, возвращает нас к настоящему моменту и вашим проблемам. Как осужденный преступник…

– Я не преступник.

– Нет? Выходит, мистер Гроппус, мы были введены в заблуждение и мне следует попросить у вас прощения. Надеюсь услышать от вас – как в таком случае вы представляете себе свою роль?

– Я политический беженец! Преследуемый и гонимый, я пришел сюда. Здесь мой дом, здесь мой народ. Я провозглашаю себя духовным гражданином две тысячи двести девятнадцатого года.

– Духовное гражданство? Не лучший вариант. Однако на время отложим в сторону эту непростую проблему. Позвольте, мистер Гроппус, задать вам вот какой вопрос: что заставляет вас думать, будто в моем веке разделяют ваши убеждения? Первое правило всех Темпоральных посольств таково: не распространять информацию относительно уровня развития технологии и общественных позиций своего времени среди обитателей того временного отрезка, при котором оно аккредитовано. Просто не представляю себе, на каком основании вы решили…

– Я всегда предполагал, что будущее за менделизмом, но реальных оснований для уверенности у меня не было. Когда толпа ворвалась в тюрьму, чтобы линчевать меня, и мне удалось сбежать от них, ваше посольство казалось единственным местом, где я мог надеяться укрыться. Теперь, когда я оказался здесь и видел ваших людей, – теперь я знаю! Следующее столетие принадлежит нам!

У посла сделался такой вид, одновременно недоверчивый и расстроенный, как будто он с размаху налетел на скалу – в эмоциональном смысле, конечно. Он бросил быстрый, вопросительный взгляд на секретаря.

– Прошу прощения, сэр, – негромко заговорил Додсон. – Брюс. Это его вина. Он так увлекся сооружением баррикад на втором этаже, что пренебрег соответствующими мерами предосторожности. Во время суматохи трое служащих поднялись к пленнику и вступили с ним в беседу. Когда я туда пришел, дело уже было сделано.

– Трое служащих… – Борьба его превосходительства с самим собой закончилась, как обычно, тем, что он сумел снова окутать себя защитным облаком спокойствия. – До сих пор я пребывал в заблуждении, что мой персонал состоит из вышколенных работников, регулярно инструктируемых относительно своих обязанностей. Хорошо вышколенных. Вплоть до самых нижних эшелонов.

– Да, сэр, но это их первое экстемпоральное назначение. Я не оправдываю их, однако в последние несколько месяцев в посольстве была очень спокойная атмосфера, в особенности для романтически настроенных личностей, горящих желанием воочию увидеть живую историю. И потом – вдруг эта толпа линчевателей и осада посольства. В двух шагах от них оказался самый настоящий мученик-менделист двадцать первого столетия. Так сказать, во плоти. Ну, вы знаете, как это бывает. Взволнованные и восхищенные, они хотели всего лишь задать ему несколько вопросов – и не заметили, как сами начали говорить лишнее.

Посол кивнул с мрачным видом.

– Сейчас прежде всего нужно разобраться с Гроппусом. Однако после того, как в это дело будет внесена ясность, вице-консул Брюс и три упомянутых клерка непременно станут предметом служебного расследования.

Гроппус внезапно встрепенулся и забегал по комнате.

– Так я и думал! Так я и думал! – восклицал он, большими шагами меряя офис. Руки неистово жестикулировали, рваная одежда развевалась на ходу. – Это мы и говорим людям! Если утробная чума означает, что девяносто процентов девочек рождаются мертвыми, разве из этого вытекает, что оставшиеся драгоценные десять процентов должны выходить замуж случайным образом? Нет, говорим мы. Такой подход противен всей эволюции!

Недостаточно требования, чтобы каждый потенциальный муж предъявлял сертификат о способности к оплодотворению. Мы должны пойти дальше! Наш лозунг – максимальный генетический потенциал в каждом браке. Как-никак, мы живем не во тьме двадцатого или двадцать первого столетия! Современные методы евгеники позволяют совершенно точно определить, что именно несет в себе каждый утробный плод. Но даже этого недостаточно. Мы должны…

– Хорошо, хорошо. – Посол из 2219-го устало откинулся в кресле, хмуро глядя на крышку стола. – Эти рассуждения для меня не новость. Все детство их вколачивали в меня под барабанный бой, а во времена юности я вынужден был заучивать их наизусть и без конца повторять.

– Даже этого недостаточно! – как ни в чем не бывало снова выкрикнул бородатый. – Нужно идти дальше, говорим мы. Превратить проклятие в благословение, а утробную чуму – в генетическое возрождение! Почему бы не позволить воспроизводиться только лучшим или даже лучшим из лучших? И если бы лишь немногочисленным, не побоюсь этого слова, самородкам рода человеческого была дарована привилегия иметь наследников, – на этом месте его голос понизился до драматического шепота, но тут же воспарил вновь, – то с какой стати нам пришло бы в голову навязывать древние, устарелые ограничения – иметь одну женщину, одну жену, одну подругу?

Разве наша раса, барахтающаяся в смертоносной биологической трясине, не заслуживает большего? Разве следующее, пусть даже значительно сократившееся поколение не заслуживает лучшего, чем предыдущее, вопреки завываниям обычаев и визгу морали? Мы не проповедуем сексуальную монополию: мы проповедуем сексуальное спасение! И я говорю вам…

– Ох, Додсон, пожалуйста, уведите его отсюда! – умоляюще произнес посол. – Я должен подумать, а эти прописные истины вызывают у меня головную боль!

У двери Гроппус внезапно спустился со своих головокружительных высот и, так сказать, весьма пружинисто приземлился на ноги.

– Вы не выдадите меня, ваше превосходительство? Не бросите меня на растерзание этим дикарям?

– Я еще ничего не решил. На кону нечто гораздо большее, чем ваша судьба. Я должен тщательно изучить проблему.

– Изучить? Вы за свет или за тьму? Вы за будущее или за прошлое? Что тут изучать? Я духовный гражданин, философский праотец две тысячи двести девятнадцатого года. И, как таковой, имею право на убежище здесь. Я требую предоставить мне убежище!

Посол спокойно посмотрел на него.

– Ни духовное гражданство, ни философское прародительство не входят в сферу моей компетенции. И позвольте указать вам, мистер Гроппус, что, согласно нормам международного права, в полном соответствии с которыми действует экстемпоральный закон, – право беженца на убежище отнюдь не безоговорочно, но полностью зависит от решения посольства в каждом конкретном случае.

Когда Додсон закрывал дверь, на лице бородатого начало проступать выражение ужаса.

Передав Гроппуса охранникам, которые по своему статусу не могли вступать с ним ни в какие разговоры, Додсон вернулся, и посол рассказал ему об угрозе, содержащейся в последнем замечании генерального секретаря.

Молодой человек с трудом проглотил ком в горле.

– Но это же означает, что… что вскоре после вручения нам требования о выдаче, сэр, произойдет насильственное вторжение в посольство с целью захвата пленника. Неслыханно!

– О таких вещах много не распространяются, но нельзя сказать, что этот случай неслыханный. Бесспорно одно – Темпоральное посольство на долгое время будет отозвано из Соединенных Штатов этого века.

– Неужели они пойдут на такой риск, сэр? Как-никак, это их связь с будущим! Пусть мы не даем им всю информацию, как они того желают, но все же многое, что в нашем собственном времени считается безопасным, через нас становится им известно. И мы не берем ничего взамен. Это просто идиотизм с их стороны – разрушить такие взаимоотношения.

Посол перевел взгляд на лежащую перед ним книгу в сером переплете, раскрытую на нужной странице.

– Вынужденные действия под давлением обстоятельств никак нельзя назвать идиотизмом, – сказал он, больше для себя самого. – Таких прецедентов сколько угодно. Это всего лишь проблема нахождения правильного типа мнимой законности, в обертке из которой следует подавать такие действия. И кто возьмется сказать, что ложно, а что нет, если речь идет о причинах, подталкивающих государство к принятию крутых мер, которые, по его убеждению, необходимы для выживания? В нашем случае неудовлетворенность масс и базисные проблемы мужского эго столь тесно переплетены…

Додсон не сводил с него пристального взгляда.

– Значит, мы выдадим этого беженца? Я с самого начала думал, что нам следует поступить именно так, если мне позволено высказать свое мнение, сэр. Он преступник, вне всякого сомнения. И все же это скверное дело. Как будто и впрямь выдаешь своего праотца. Его образ мыслей очень близок к нашему. – Молодой человек задумчиво потер чисто выбритый подбородок. – Даже внешне он похож на нас – я имею в виду то, как мы выглядим у себя дома, в две тысячи двести девятнадцатом. Просто удивительно, в каком множестве мелких деталей, так же, как и в больших и важных, Гроппус предвосхищает наш век.

Его превосходительство поднялся во весь свой огромный рост.

– Чепуха, Додсон, чепуха! Не путайте причину со следствием и реальную историю с эффектными личностями. Генри Гроппус ходит заросший вовсе не потому, что благодаря своим гениальным способностям сумел предвидеть, что все мужчины в нашем времени будут выглядеть именно так… Дело обстоит в точности до наоборот. Мы носим бороды, потому что вся наша цивилизация базируется на генетическом архиве, а концепция генетического архива уходит корнями в идеи менделистов двадцать второго столетия – не сумевшей приспособиться к окружающей обстановке антиобщественной группы, члены которой не брились исключительно в знак протеста.

Сопоставьте утопическую болтовню Генри Гроппуса с неопровержимыми, будничными фактами реальности, основанной на данных генетического архива в нашем веке, – неужели вы в самом деле видите между ними какую-то связь? Сходство лишь в том, грубо говоря, что, как в отстаиваемой Гроппусом идее принудительной полигамии или генетической аристократии, так и в нашем обществе отдельным одаренным людям, при особых обстоятельствах, позволяется иметь более одной жены. Что касается политических святых прошлого, то печально, но факт – никто, кроме ученых, не трудится читать их сложные работы и не пытается вникнуть в них. Но все сказанное подводит нас к одному: менделисты – политические святые нашего времени, и мы не можем выдать одного из них.

– Боюсь, я не совсем понимаю вас, сэр, – возразил Додсон. – Всего минуту назад вы сказали, что нынешнее правительство Соединенных Штатов принимает эту проблему так близко к сердцу, что готово забрать у нас беженца силой, даже ценой разрыва дипломатических отношений с нашим временем. Правильно, сэр? И потом существует параграф 16а Постановления о Темпоральных посольствах: «…и превыше всего уважение законов, обычаев и прочих особенностей времени, в котором посольство аккредитовано, исключающее нанесение кому бы то ни было оскорблений или обид».

Посол из 2219-го начал вынимать все из ящиков своего стола, мягко объясняя через плечо:

– Постановление – это одно, Додсон. Законы природы – совсем другое. А первый и едва ли не самый фундаментальный закон природы, которым должен руководствоваться любой государственный служащий, таков: не кусай руку, кормящую тебя. Не задевай чувствительности правительственных чиновников, которые тебя наняли. И, превыше всего, не задевай чувствительности общественности, которая наняла их. Если я выдам Гроппуса, то получу искреннее одобрение этого времени – и никогда не получу никакого другого дипломатического назначения из 2219 года. На основании этого я в конце концов и принял свое решение.

Мы упростим ситуацию. Закроем посольство еще до того, как поступит ордер на выдачу, и отбудем со всем нашим персоналом, документацией и бесценным беженцем через аварийный хромодром в подвале. Вернувшись в свое время, мы объясним ситуацию, государственным службам этого периода времени будут даны необходимые извинения, и, когда пройдет нужное время и воспоминания поблекнут, сюда назначат новое Темпоральное посольство из 2219 года – и по прибытии посол поклянется, что даже в мыслях держать не станет чинить препятствия отправлению правосудия. И, таким образом, никто не пострадает.

Он довольно рассмеялся и ткнул изумленного секретаря в бок книгой в сером переплете – сводом экстемпоральных законов.

– Бегом, мой мальчик, бегом! Посольство должно быть готово к эвакуации через час. За это время от Хэвмейера требуется уладить все проблемы, связанные с доставкой Генри Гроппуса в будущее! Нам ведь еще нужно оформить ему визу.

Три недели спустя – или, точнее, сто лет и три недели спустя – Додсон связался с послом, который деловито укладывал вещи в связи с новым назначением на Ганимед. Оба время от времени почесывали физиономии, начинающие обрастать растительностью.

– Вы слышали, сэр? Насчет Гроппуса? Он в конце концов сделал это!

– Сделал что, мой мальчик? Последнее, что я слышал, это то, что он шагает от победы к победе. Повсюду толпы поклонников. Речь у монумента мученикам менделизма. Еще одна речь на ступеньках североамериканского генетического архива – душераздирающий гимн воплощенной мечте, освященной кровью, или что-то в этом роде.

Молодой человек взволнованно покачал головой.

– Об этом и разговор. После выступления на ступеньках североамериканского генетического архива – это произошло на прошлой неделе – он под фанфары вошел внутрь и подал прошение на получение сертификата на право отцовства – на тот случай, объяснил он, если встретит женщину, на которой захочет жениться. Ну, сегодня утром генетический архив завершил исследование его хромосом – и Гроппусу было отказано! Слишком неустойчивая структура, так сказано в документе. Но это еще не все, сэр, далеко не все! Как вы думаете, что он сделал пятнадцать минут спустя?

– Понятия не имею, – посол пожал плечами. – Взорвал генетический архив?

– Именно! Именно! Сказал, что собственноручно сделал бомбу. Заявил, что должен освободить человечество от тирании евгенической бюрократии. Архив полностью уничтожен, сэр!

Додсон обмяк в кресле.

Посол побледнел как мел.

– Но, – прошептал он, – но… Генетический архив! Полное собрание генетических сведений о каждом жителе Северной Америки! Основа нашей цивилизации!

– Это не… Это не… – Додсон замолчал, оставив попытки сформулировать словами размеры катастрофы. – Он под стражей. Но скажу вам, сэр, и уверен, что не я один так думаю, – он не доживет до приговора. Ни в коем случае, или я плохо знаю две тысячи двести девятнадцатый год!

Голос был низкий, задыхающийся, испуганный. Охрипший, настойчивый, он перекрывал рев толпы, шум дорожного движения и проникал в просторный офис на третьем этаже посольства, требуя немедленного внимания.

Его превосходительство посол из 2319 года – единственный, кто находился в офисе, – вид имел напряженный и очень нервный. Его взгляд выражал твердое убеждение в том, что на свете не существует ничего, кроме сложностей, и любая проблема, какой бы простой она ни казалась, по сути неразрешима. Вот почему было практически незаметно, что доносившийся снизу крик выбил его из колеи.

Со свойственной ему торопливостью посол встал и подошел к окну. Как раз в этот момент высокий бородатый человек в рваной одежде, сквозь прорехи в которой проглядывало покрытое синяками тело, спрыгнул с высокой ограды на лужайку перед посольством. Воздев руки к трехэтажному зданию посольства из 2319 года, он пронзительно закричал:

– Убежища!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Столетие тому назад любой американец мог бы легко описать Томаса Джефферсона. Прежде всего, это был один из великих Отцов-Основателей, в каком-то смысле почти святой. Сегодня он, конечно, по-прежнему в клане Отцов-Основателей, но многие видят в нем человека безнравственного и довольно лицемерного, особенно в том, что касается рабства.

А возьмем великого афроамериканского государственного деятеля и литератора, Уильяма Эдуарда Дюбуа. В 1900-м году большинство белых американцев описало бы его как порочного смутьяна, едва ли не революционера. А столетие спустя его считают мужественным, дальновидным лидером. Сидящий Бык? Виктория Вудхолл? Будучи подростком, я читал о них как об ужасающих или комических фигурах. Сегодня я рассматриваю их совсем иначе.

По мере того как одна эра сменяется другой, метаморфозы, происходящие в человеческом мировоззрении, очаровывали меня и привели к идее «Убежища!». А также подтолкнули меня к созданию термина «временной провинциализм», использованный в моей первой антологии «Дети волшебства», вышедшей в 1953 году.

Но «Убежища!» имеет более конкретный акцент. Это похоже на государственную службу путешествий во времени, но на самом деле касается истории. Я считаю, что вся хорошая НФ, начиная с Герберта Уэллса и Олдоса Хаксли до Клиффа Саймака, Конни Уиллис и Брайана Олдисса, так или иначе касается истории – прошлой истории, будущей или альтернативной, – даже если речь идет о развитии технологий, о теологических вопросах или управлении информацией.

Иначе говоря, научное в словосочетании «научная фантастика» – это как раз история. Ничего другого.

Написан в 1956 г., опубликован в 1957 г.

Я, снова я и еще раз я

– А вам не кажется, что вы могли бы все же оторваться от этого комикса и хоть немного послушать, что вам скажут перед величайшим приключением в истории человечества? В конце концов, рисковать-то вы будете своей макаронной шеей. – Раздражение прямо-таки переполняло профессора Раддла до самых жидких седых волос.

Маккарти покатал во рту комок жевательного табака и сжал губы, потом задумчиво уставился на эмалированную раковину в пятнадцати футах от огромного прозрачного ящика, обмотанного проводами, над которым трудился профессор. Неожиданно из его рта вырвалась длинная коричневая струя и звонко ударилась о бронзовый кран над раковиной.

Профессор подскочил. Маккарти улыбнулся.

– Меня кличут не Макаронная Шея, – заметил он, протяжно выговаривая слова. – Моя кликуха – Гусиная Шея. И ваще меня знают и уважают в каждой американской тюряге, даже здесь, в Северной Каролине. «Маккарти Гусиная Шея, десять дней за бродяжничество» – это будет правильно. Или еще: «Маккарти Гусиная Шея, двадцать дней за пьянство и хулиганство» – это тоже правильно. Но Макаронной Шеей меня не обзывали никогда. – Он помолчал, вздохнул, и кран над раковиной снова звякнул. – Слухай, папаша, я ж тебя чего просил? Чашку кофе да пожевать, может, чего. А с ентой машиной времени ты сам ко мне прицепился.

– Неужели для вас ничего не значит, что скоро вы окажетесь на сто десять миллионов лет в прошлом – в те времена, когда не существовало даже предков человека?

– Не-а. Мне по фигу.

Бывший глава физического факультета Бриндлхэмского бизнес-колледжа с отвращением скривился и уставился сквозь толстые линзы очков на жилистого бродягу с обветренной физиономией, которому он оказался вынужден доверить труд всей своей жизни. Его голова, словно высеченная из гранита, сидела на поразительно длинной и тощей шее; из худого тела торчали длиннющие руки и ноги, а одежда ограничивалась выцветшим свитером цвета хаки с облегающим воротником, заплатанными коричневыми вельветовыми штанами и потрепанными, некогда крепкими башмаками. Профессор вздохнул:

– От вас зависит судьба человеческих знаний и прогресса! Когда вы два дня назад поднялись на гору к моей хижине, вы были усталым и голодным. У вас не было даже медяка в кармане…

– Медяк был. Да токо в кармане оказалась дырка. Так что он где-то здесь в комнате и валяется, медяк-то.

– Ну ладно, ладно. Медяк у вас был. Я вас впустил, накормил сытным горячим завтраком и предложил заплатить сто долларов за то, чтобы вы отправились на моей машине времени в ее первое путешествие. Неужели вам не кажется…

Дзинь! На сей раз это оказался кран для горячей воды.

– …что взамен, – голос коротышки физика поднялся почти до истеричной визгливости, – что взамен вы могли бы обратить хотя бы минимум внимания на факты, которые я пытаюсь в вас вдолбить, чтобы эксперимент завершился успешно? Вы вообще представляете, какие фантастические искажения потока времени может вызвать даже один ваш небрежный поступок?

Маккарти неожиданно поднялся, и журнал комиксов с яркими цветными картинками шлепнулся на пол в мешанину катушек с проводами, измерительных приборов и исписанных формулами бумажек. Он шагнул к профессору, над которым возвышался как минимум на целый фут, и его наниматель нервно стиснул гаечный ключ.

– Послухай, мистер профессор Раддл, – поинтересовался он с мягкой настойчивостью, – ежели ты думаешь, будто я мало знаю, так чо тогда не едешь сам, а?

Коротышка умиротворяюще улыбнулся:

– Ладно, ладно, не надо снова упрямиться, Макаронная Шея…

– Гусиная Шея. Маккарти Гусиная Шея.

– Никогда в жизни не встречал таких раздражительных личностей. Вы еще упрямее профессора Дарвина Уиллингтона Уокера, главы математического факультета Бриндлхэмского бизнес-колледжа. Он утверждал, несмотря на неоспоримые доказательства, которые я ему представил, что машина времени не будет работать. «Великие изобретения, – упрямо талдычил он, – не произрастают из мелких парадоксов. А путешествия во времени так навсегда и останутся набором мелких и чрезвычайно запутанных парадоксов». В результате колледж отказался выделить средства на практическое подтверждение моих исследований, и мне пришлось перебраться сюда, в Северную Каролину. И продолжать работу на собственные средства. – Профессор сердито нахмурился, вспомнив лишенных воображения математиков и скупердяев.

– Но это не ответ.

Раддл задрал голову. Его лысина, слегка прикрытая редкими пучками растрепанных волос, еле заметно покраснела.

– Ну, дело в том, – пояснил он, – что я представляю большую ценность для общества, поскольку моя статья об интраобратимых позициях еще не завершена. И хотя все указывает на то, что моя машина станет гигантским успехом науки, не исключено, что Уокер прав в отношении некоторых моментов, которые я… э-э… проглядел.

– Выходит, я могу и не вернуться?

– Гм… что-то вроде этого. Но понимаете, никакой опасности нет. Я несколько раз проверял формулы и не обнаружил ни единой ошибки. Существует лишь ничтожная вероятность того, что какая-нибудь мелкая ошибочка вроде кубического корня, вычисленного до недостаточного количества знаков после запятой…

Маккарти кивнул, и в его кивке, подразумевающем: «Именно это я и подозревал», профессор уловил окончательность.

– Коли и раз это так, – заявил он, – то я хочу получить денежки до отправления. Не хочу, понимаешь, рисковать – а вдруг что пойдет не так и ты мне не заплатишь?

Профессор Раддл осторожно взглянул на его лицо и облизнул губы.

– Разумеется, Макаронная Шея, – сказал он. – Само собой!

– Гусиная Шея. Скоко раз тебе надо повторять, что меня зовут Маккарти Гусиная Шея? Да, только чек выпиши на мое настоящее имя.

– И какое оно?

– Что? Ну да, пожалуй, придется сказать. Токо смотри не проболтайся. Меня зовут… – голос бродяги упал до шепота, – Галахэд.

Физик нацарапал последнюю закорючку на листке зеленой бумаги, вырвал его из чековой книжки и протянул Маккарти. Выплатить предъявителю сего Галахэду Маккарти сто долларов ноль-ноль центов. Выписано на «Свекольно-табачный обменный банк» Северной Каролины.

Когда чек перекочевал в нагрудный карман потертого свитера, Раддл взял дорогой малоформатный фотоаппарат и повесил его на шею Маккарти.

– Он заряжен новой пленкой. Вы уверены, что сможете справиться с затвором? Надо лишь…

– Да знаю я все, знаю. Умею я эти пимпочки нажимать. А с твоей хреновиной аж два дня возился. Значит, так: мне надобно выйти из машины, пару раз щелкнуть пимпочкой и передвинуть камень.

– И ничего больше! Помните, вы попадете на сто десять миллионов лет в прошлое, и любое ваше действие может оказать непредсказуемое воздействие на настоящее. Вы можете уничтожить все человечество, нечаянно наступив на маленькое мохнатое животное, которое стало его предком. На мой взгляд, небольшое перемещение камня с места на место станет неплохим первым и безопасным экспериментом, но будьте осторожны!

Они подошли к большому прозрачному сооружению, установленному возле одной из стен лаборатории. Сквозь его стены толщиной в фут в одном из углов расплывчато виднелось красное, черное и серебристое оборудование. Из мешанины проводов металлическим пальцем торчал огромный рычаг.

– Вы должны появиться в меловом периоде, в середине эпохи рептилий. Большая часть Северной Америки была в то время затоплена водой, но геологические исследования показывают, что на этом месте был остров.

– Ты уже шестнадцать раз это повторял. Давай показывай, какую хреновину нужно дернуть, и я поеду.

– Хреновину! – взвизгнул возмущенный Раддл, возбужденно приплясывая. – Не смейте дергать никакие хреновины! Вам надо плавно нажать – плавно, вы поняли? – на хронопередачу, этот большой черный рычаг. При этом кварциновая дверь закроется, а машина начнет работать. Прибыв на место, вы поднимете рычаг – опять-таки плавно – и дверь откроется. Машина настроена так, что автоматически вернется на нужное число лет, так что думать вам, к счастью, не придется.

– Для такого коротышки ты слишком много шумишь, – заметил Маккарти, взглянув на профессора сверху вниз, – Держу пари, ты до смерти боишься своей жены.

– Я не женат, – отрезал Раддл. – Я не верю в институт брака. И вообще, нашли когда про это вспоминать… Как только подумаю, что столь упрямому и тупому типу попадет в руки устройство, обладающее безграничными возможностями машины времени… Но я, конечно, слишком ценная личность, чтобы рисковать при испытании первой и еще несовершенной модели.

– Угу, – кивнул Маккарти. – Сущая правда. – Он похлопал по торчащему из кармана кончику чека и забрался в машину. – А я нет.

И он плавно нажал на рычаг хронопередачи.

Дверь закрылась, отрезав последние отчаянные слова профессора Раддла:

– До встречи, Макаронная Шея, и умоляю – будьте осторожны!

– Гусиная Шея, – машинально поправил Маккарти. Машина дернулась, и он успел заметить, как за толстыми кварциновыми стенами мелькнули всклокоченные седые волосы Раддла. Ему показалось, что профессор, на лице которого смешались тревога и сомнение, молится.

* * *

Сквозь толстые голубоватые облака пробивался поразительно яркий солнечный свет. Машина времени опустилась возле самой воды на пляже, к которому подступали пышные джунгли, и резко замерла. Сквозь полупрозрачные стены Маккарти разглядел огромную зеленую массу хвощей и вьющегося плюща, гигантские папоротники и роскошные пальмы. Джунгли слегка курились испарениями и кишели всевозможной живностью.

– Поднять хреновину плавно, – пробормотал Маккарти.

Он вышел через открывшуюся дверь и очутился по щиколотку в воде. Прилив, очевидно, начался, и усеянная солнечными веснушками вода журчала вокруг квадратного основания устройства, доставившего его сюда. Верно, Раддл говорил, что он окажется на острове.

– Кажись, мне повезло, что он не построил свою хибару футов на пятьдесят ниже по склону!

Он побрел к берегу, огибая небольшую колонию серовато-коричневых губок, и решил, что профессору может пригодиться их фотография. Маккарти установил скорость затвора и направил объектив на губки. Потом сфотографировал море и джунгли.

Где-то милях в двух от кромки пышной растительности замелькали огромные кожистые крылья. Маккарти вспомнил картинки, которые ему показывал профессор, и узнал это жуткое существо, похожее на летучую мышь. Птеродактиль, летающая рептилия.

Маккарти несколько раз торопливо щелкнул затвором и нервно попятился к машине времени. Ему не понравился длинный острый клюв, вооруженный зубами не хуже пилы. В джунглях копошилась какая-то зверюга. Летающая рептилия спикировала вниз, словно падший ангел. Из ее разинутой пасти капала слюна.

Убедившись, что гадине сейчас не до него, Маккарти быстро зашагал по пляжу. Неподалеку от кромки джунглей он приметил круглый красноватый камень. Подойдет.

Камень оказался тяжелее, чем он думал. Маккарти навалился на него, кряхтя, ругаясь и обливаясь потом под жарким солнцем. Ноги глубоко увязли в липком суглинке.

Внезапно камень, чавкнув, высвободился из суглинка и перекатился на другой бок, оставив в почве круглую яму. Из нее выскочила многоножка длиной с руку Маккарти и проворно юркнула в подлесок. Из ямы, где сидела многоножка, шибанула тошнотворная вонь. Маккарти решил, что ему здесь не нравится.

Можно и возвращаться.

Прежде чем нажать на рычаг, он бросил последний взгляд на вывороченный красный камень. Нижняя его половина была чуть темнее верхней. Маккарти решил, что честно заработал свою сотню.

– Так вот, значит, что такое работа, – задумчиво пробормотал он. – Ежели подумать, то я, может быть, чегой-то и упустил в жизни.

* * *

После щедрого солнца мелового периода лаборатория показалась ему меньше, чем помнилась. Когда Маккарти вылез из машины времени, профессор приблизился, затаив дыхание.

– Ну как? – нетерпеливо спросил он.

Маккарти уставился на макушку Раддла.

– Все путем, – медленно ответил он. – Эй, профессор Раддл, чегой-то тебе взбрело побрить голову-то? Волос там было мало, это верно, но седина тебя хоть как да украшала.

– Побрил голову? Чушь. Я уже много лет как лысый. У меня волосы выпали раньше, чем поседели. И зовут меня Гагглс, а не Раддл, Гагглс, – попробуйте это запомнить хотя бы ненадолго. А теперь я хочу заняться камерой.

Перебрасывая через голову ремешок и протягивая камеру, Маккарти поджал губы:

– Ей-ей, я побожиться готов, что у тебя было чуток седых волос. Клянусь. А насчет имени извини, проф, – мы с тобой в таких делах, кажись, никак не договоримся.

Профессор что-то буркнул и направился с камерой в темную комнату, но на полпути замер и втянул голову в плечи. Выход из лаборатории преградила огромная женская фигура.

– Алоизий! – визгливо воскликнула она, и Маккарти показалось, будто ему в ухо ввинчивают штопор. – Алоизий! Я ведь вчера сказала, что если этот бродяга не покинет дом через двадцать четыре часа – и плевать мне на твои эксперименты! – то ты об этом пожалеешь. Алоизий! У тебя осталось ровно тридцать семь минут!

– Д-да, дорогая, – прошептал Гагглс широченной спине удаляющейся супруги. – Мы… мы почти закончили.

– Кто это? – спросил Маккарти, едва они остались вдвоем.

– Моя жена, разумеется. Вы должны ее помнить – она приготовила нам завтрак, когда вы ко мне пришли.

– Она нам не готовила завтрак. Я его сам себе приготовил. И еще ты говорил, что не женат!

– Теперь и вы говорите глупости, мистер Галлахер. Я женат двадцать семь лет и знаю, что отрицать это бессмысленно. Я не мог такого сказать.

– Меня не Галлахер зовут – я Маккарти. Маккарти Гусиная Шея, – проворчал бродяга. – И ваще, что тут происходит? Ты теперь даже фамилии моей не могешь вспомнить, а уж имя тем более. Имя свое сменил, башку побрил, женился второпях, да еще талдычит, будто какая-то дура баба стряпала мне завтрак, когда я сам могу сварганить такой…

– Помолчите! – пискнул коротышка профессор, дергая его за рукав. – Помолчите, мистер Галлахер, или Гусиная Шея, или как вас там зовут. Опишите-ка мне точно, каким было это место до того, как вы отправились в прошлое.

Гусиная Шея принялся рассказывать.

– …а эта хреновина лежала поверх той штуковины, а не под ней, – закончил он.

Профессор задумался.

– И, попав в прошлое, вы всего-навсего передвинули камень?

– Да. Правда, из-под него выскочила чертовски длинная многоножка, тока я ее трогать не стал. Тока камень передвинул, и сразу назад, как ты и велел.

– Да, конечно. Гм-мм. Наверное, все дело в этом. Та многоножка, что выскочила из-под камня, могла повлиять на все последующие события, и я стал женатым человеком, а не блаженствующим холостяком, а фамилия моя стала не Раддл, а Гагглс. А может, виноват камень. Выходит, столь безобидное действие, как перемещение камня, могло иметь гораздо более веские последствия, чем мне представлялось. Подумать только… Если бы камень не переместили, я остался бы холостяком! Галлахер…

– Маккарти, – устало поправил бродяга.

– А, неважно, называйтесь как хотите. Слушайте меня: вы сейчас снова сядете в машину времени и передвинете камень на прежнее место. Как только это будет сделано…

– Ежели мне надо ехать снова, башляй еще сотню.

– Ну как вы можете в такой момент говорить о деньгах?

– А какая разница между этим разом и прежним?

– Что значит «какая»? Сейчас я женат, моя работа прервана, а вы тут болтаете о… Ну ладно. Вот деньги. – Профессор выхватил из кармана чековую книжку и торопливо заполнил листок. – Держите. Теперь довольны?

Маккарти уставился на чек:

– А он не такой, как первый. И банк другой – какой-то «Биржи хлопкоробов».

– Это несущественные мелочи, – торопливо пробормотал профессор, заталкивая его в машину времени. – Это же чек, верно? И он столь же хорош, поверьте мне, столь же хорош.

Щелкая переключателями и покручивая колесики настройки, профессор бросил через плечо:

– Запомните, камень надо положить точно на прежнее место. И больше ничего не трогайте и ничего не делайте.

– Знаю, знаю. Эй, проф, а как это вышло, что я помню обо всех изменениях, а ты нет, хоть ты и шибко ученый?

– Это очень просто, – отозвался профессор, проворно отходя подальше от машины. – Когда происходили изменения, вызванные вашими действиями, вы находились в прошлом и внутри машины времени и тем самым оказались как бы изолированными от них, подобно пилоту, которому не причиняет непосредственного вреда бомба, сброшенная им на город. Итак, я настроил машину на возвращение примерно в тот же момент, что и прежде. К сожалению, я пока не могу произвести калибровку хронопередачи с достаточной точностью… А вы помните, как управлять машиной? Если нет, то…

Маккарти вздохнул и нажал на рычаг. Дверь закрылась, оставив по ту сторону кабины объяснения профессора и его потную лысину.

* * *

О корпус машины вновь разбивались волны прилива, накатывающего на маленький остров. Маккарти немного помедлил, прежде чем открыть дверь, потому что разглядел неподалеку странный прозрачный объект. Еще одна машина времени – и точно такая, как у него!

– Ну и хрен с ней. Профессор потом все объяснит.

Выйдя, он направился по пляжу в сторону камня. И тут он снова замер – как громом пораженный.

Камень лежал на том самом месте, откуда он его в прошлый раз передвинул. Но его пытался перевернуть высокий худой человек в свитере с высоким воротником и коричневых вельветовых штанах.

Маккарти вернул на место отвисшую челюсть.

– Эй! Эй ты, у камня! Не трогай его. Камень нельзя передвигать!

Незнакомец обернулся навстречу подбегающему Маккарти. Такой уродливой рожи Маккарти за всю жизнь не встречал, а шея у этого типа оказалась поразительно длинная и тощая. Тип медленно осмотрел Маккарти с головы до ног, потом сунул руку в карман, вытащил из него замызганный пакетик и откусил немного жевательного табака.

Маккарти тоже сунул руку в карман, извлек точно такой же замызганный пакетик с табаком и тоже откусил кусочек. Оба уставились друг на друга, медленно работая челюстями, затем одновременно сплюнули.

– Что это за чушь ты несешь, будто камень нельзя передвигать? Профессор Раддл велел мне его передвинуть.

– А мне профессор Раддл приказал его не трогать. И профессор Гагглс тоже, – торжествующе добавил Маккарти.

Второй на секунду задумался, работая нижней челюстью, словно кулачковой дробилкой, и еще раз прошелся взглядом по тощей фигуре Маккарти. Потом презрительно сплюнул, вернулся к камню и закряхтел, пытаясь его перевернуть.

Маккарти вздохнул, опустил руку на плечо второго и заставил его обернуться.

– И чего ради ты так упрямишься, приятель? – спросил Маккарти. – Теперь мне придется задать тебе взбучку.

Даже не сменив свой отсутствующий взгляд на выражение хотя бы малейшей враждебности, незнакомец попытался лягнуть его в пах. Маккарти легко увернулся. Старый и дешевый трюк! Он сам десятки раз к нему прибегал. Маккарти попробовал ударить противника в лицо, тот нырнул под кулак, отскочил, но тут же развернулся и полез в драку.

Момент оказался самым подходящим для знаменитой «комбинации Маккарти». Он сделал обманное движение левой рукой, якобы собираясь изо всех сил ударить в живот, и заметил, что противник тоже неуклюже шевелит левой. Маккарти не стал медлить и внезапно провел мощнейший апперкот правой.

БАМ-М-М!

Точно в…

…в яблочко. Маккарти сел и потряс головой, избавляясь от мерцающих огоньков перед глазами и веселого звона в ушах. Да, крепко ему досталось, но…

Но и другому парню тоже!

Он сидел в паре шагов от Маккарти, ошеломленный и печальный.

– Такой упрямой скотины я в жисть не встречал! Ты где выучился моему удару?

– Твоему удару?! – Противники вскочили, испепеляя друг друга взглядами. – Слухай, приятель, это мой коронный воскресный удар, запатентованный и защищенный авторским правом! Но ежели мы снова станем драться, то ни к чему не придем.

– Верно, не придем. Так что станем делать-то? Мне на тебя начхать, и я готов драться с тобой хоть миллион лет, но мне заплатили, чтобы я передвинул камень, и я его передвину.

– А теперь послухай сюда, – предложил Маккарти, покатав во рту табачную жвачку. – За то, чтобы ты передвинул камень, тебе заплатил профессор Раддл, или Гагглс, или как там его нынче зовут. Ежели я вернусь и получу от него писульку, где будет сказано, что камень двигать не надо, но деньги ты могешь оставить себе, ты обещаешь посидеть спокойно, покуда я не вернусь?

Незнакомец жевал и сплевывал, жевал и сплевывал. Маккарти, который занимался тем же, восхитился безупречной синхронностью их движений. Кстати, и сплевывали они на одинаковое расстояние. Не такой уж он и скверный парень, жаль только, что очень уж упрям! Странно – на шее у него висит точно такой фотоаппарат, какой забрал у него Раддл.

– Ладно. Возвращайся и привези мне евойную писульку. Я подожду здесь.

Незнакомец растянулся на песке. Маккарти развернулся и торопливо направился к машине времени, пока тот не передумал.

* * *

Вновь шагнув из машины в лабораторию, он с удовольствием увидел на голове профессора полоску седых волос.

– А ни фига себе, как все запуталось! Ты как от жены-то избавился?

– Жены? Какой еще жены?

– От своей. Сам знаешь – боевой топор, кандалы и ядро, черт в юбке, – пояснил Маккарти.

– Я не женат. Я ведь вам уже говорил, что считаю брак варварским обычаем, совершенно недостойным истинно цивилизованного человека. А теперь хватит болтать и давайте сюда камеру.

– Но разве ты не помнишь, – осторожно прощупал почву Маккарти, – как сам забирал у меня камеру, профессор Раддл?

– Не Раддл, а Рудлс. «У» как в «Гусиной Морде». И как я мог забрать у вас камеру, если вы только что вернулись? Вы жульничаете, Маккарни, а жуликов я не люблю. Прекратите!

Маккарти покачал головой, но не стал поправлять профессора, неправильно произнесшего его имя. Его понемногу начало глодать смутное, но настойчивое сожаление о том, что он забрался на эту карусель.

– Вот что, проф, присядь. – Он упер ладонь в грудь коротышки-профессора и заставил его сесть в кресло. – Нам надобно еще разок потолковать. Сдается мне, до тебя еще не дошло.

Через пятнадцать минут он подвел итог:

– Так что тот тип сказал, что подождет, покуда я вернусь с запиской. Короче, ежели тебе нужна жена, могешь записку не писать, и он камень передвинет. Мне-то в любом случае на это начхать. Я хочу только одного – смотаться отсюда!

Профессор Раддл (Гагглс? Рудлс?) закрыл глаза.

– Боже мой! – выдохнул он. – Женат. На этом… боевом топоре! На этом… черте в юбке! Нет! Маккарти – или Маккарни – слушайте меня! Вы должны вернуться. Я дам вам записку… и еще один чек… Сейчас! – Он выдрал страничку из записной книжки и быстро заполнил ее отчаянными словами. Потом выписал чек.

Маккарти взглянул на него.

– Опять другой банк, – удивленно заметил он. – На сей раз банк трастовой компании «Южный арахис». Надеюсь, все энти разные чеки будут хороши.

– Разумеется, – громко заверил профессор. – Они все будут хороши. Вы отправляйтесь разбираться с этим делом, а когда вернетесь, я все улажу. Передайте тому другому Маккарни, что…

– Маккарти. Эй! Что значит «тому другому Маккарни»? Есть только один Маккарти – во всяком случае один Маккарти Гусиная Шея. Ежели вы послали дюжину других парней сделать ту же работу…

– Я никого не посылал, кроме вас. Неужели вы не поняли, что произошло? Вы отправились в прошлое передвинуть камень. Потом вернулись и, по вашим же словам, обнаружили меня в несколько неприятных обстоятельствах. Вы вернулись в прошлое, чтобы исправить ситуацию, но примерно в ту же точку пространства и времени – потому что из-за множества пока неизвестных факторов и неизбежных ошибок первой машины времени это не могла оказаться в точности та точка. Очень хорошо. Вы – назовем вас Вы-1 – встретили Вы-2 в тот момент, когда он собирался передвинуть камень. Вы его остановили. Если бы вы этого не сделали, если бы его не прервали и он передвинул камень, то он стал бы Вы-1. Но поскольку он – вернее вы – этого не сделал, то стал слегка отличаться от вас, превратившись в Вы, который лишь совершил путешествие в прошлое и даже не успел передвинуть камень. В то же время вы, то есть Вы-1, уже совершили два путешествия и при этом успели как передвинуть камень, так и помешать самому себе его передвигать. Это действительно очень просто, разве не так?

Маккарти поскреб подбородок и глубоко вдохнул.

– Да, – ошарашенно протянул он. – Куда как просто! Проще не придумаешь.

Профессор вприпрыжку подбежал к машине и начал готовить ее к очередному путешествию.

– Теперь о том, что произошло со мной. Как только вы – вновь Вы-1 – помешали Вы-2 передвинуть тот камень, вы немедленно повлияли – уже тем, что помешали изменению произойти, – на мою личную ситуацию. Камень не был передвинут, следовательно, я не был женат, не женат сейчас и, будем надеяться, никогда не буду женат. Заодно я перестал быть лысым. Но уже самого факта, что два ваших «я» побывали в прошлом – предположим, вы там убили своим дыханием каких-то микробов или переворошили ногами песок, – оказалось достаточно, чтобы в настоящем произошли изменения, и мое имя теперь (и всегда было!) Рудлс, а ваше…

– Теперь, наверное, Мак-Тэвиш! – гаркнул Маккарти. – Короче, проф, ты кончил возиться со своей машиной?

– Да, все готово, – Профессор задумчиво наморщил лоб. – Единственное, чего я не могу понять, так это куда подевалась камера, которую, как вы сказали, я у вас взял. Ведь если Вы-1 в персонификации Вы-2…

Маккарти от души припечатал профессора ногой в зад и взвыл:

– Я сейчас покончу с этой бредятиной, вернусь и никогда, никогда, никогда даже близко не подойду к твоей проклятой хреновине!

Он надавил на рычаг хронопередачи и успел заметить профессора, сидящего среди битого стекла и разбросанных приборов. Пучки его седых волос негодующе стояли дыбом.

* * *

На сей раз он материализовался у самой кромки пляжа.

– Каждый раз все ближе и ближе, – пробормотал он, вылезая из машины. – Сейчас отдам ему писульку, а потом…

Потом…

– Сто пинков в зад и фингал под глазом!

Возле красного камня дрались двое. С одинаковыми лицами, одинаково одетые и одинаково сложенные, включая длинные конечности и тощие вытянутые шеи. Каждый словно дрался со своим отражением в зеркале, одинаковые удары наносились одновременно, правая рука парировала удар правой, а левая – левой. На шее у того, что стоял спиной к камню, болтался дорогой малоформатный фотоаппарат; у второго его не было.

Внезапно оба сделали финт левой рукой, безупречно подготавливая то, что сотни судейских чиновников в маленьких городках с проклятиями вспоминали как «комбинацию Маккарти Гусиная Шея». Оба противника не поддались на уловку, две правые руки одновременно выстрелили вверх и…

Вырубили друг друга.

Они тяжело шлепнулись на задницы в ярде друг от друга и затрясли головами.

– Такой упрямой скотины я в жисть не встречал, – начал один из них. – Ты где…

– …выучился моему удару? – договорил за него Маккарти, делая шаг вперед. Оба тут же вскочили и уставились на него.

– Эй, – произнес тип с фотоаппаратом, – а ведь вы, парни, близнецы!

– Погодите, – Маккарти шагнул между ними, пока гневные взгляды противников не обернулись новой дракой. – Мы все близнецы. То бишь тройняшки. То бишь… Сядьте. Мне вам надо кое-что сказать.

Все уселись на корточки, с подозрением поглядывая друг на друга.

Четыре порции табака спустя они оказались внутри кольца из темной никотиновой жвачки. Все трое Маккарти тяжело дышали.

– Получается, что я Маккарти-1, потому как я видал все до того места, когда не дал Маккарти-2 вернуться за писулькой, которую Маккарти-3 хотел получить от Раддла.

Маккарти с фотоаппаратом встал, остальные тоже.

– Одного только в толк не возьму, – заявил он. – Почему я Маккарти-3? Сдается мне, что я Маккарти-1, он Маккарти-2 – тут все правильно, – а ты Маккарти-3.

– Фиг вам, – возразил Маккарти-2. – Все не так. Я на это так смотрю – и докажите, что я не прав, – что Маккарти-1, то бишь ты…

– Заткнитесь! – Оба драчуна повернулись к Маккарти-1. – Я знаю, что я Маккарти-1.

– С какой стати?

– Потому что так мне растолковал профессор Раддл. Вам-то он этого не говорил, верно? Я Маккарти-1, тут и думать нечего. А вы – два самых упрямых хулигана, которых я в жисть видал, а я повидал их всех. А теперь надо возвращаться.

– Нет, погоди. Откудова мне знать, что мне не надо передвигать камень? Потому что ты так сказал?

– Потому что я так сказал, и потому что так написал профессор Раддл в писульке. Я ж тебе ее показывал, так? И еще потому, что нас двое – тех, кто не хочет его передвигать, и мы из тебя дурь вышибем, ежели попробуешь.

Когда Маккарти-2 одобрительно кивнул, Маккарти-3 огляделся в поисках оружия. Ничего не обнаружив, он помчался к машинам времени. Оба других Маккарти заторопились следом.

– Поехали в моей. Она ближе всех.

Троица развернулась и забралась в машину Маккарти-1.

– А как насчет чеков? Почему это у тебя должно быть три чека, у Маккарти-2 два, а у меня только один? Я получу свою долю?

– Да погоди ты. Вернемся к профу, он все устроит. Ты что, кроме денег, ни о чем думать не могешь? – устало спросил Маккарти-1.

– Нет, не могу, – ответил Маккарти-2. – Хочу получить свою долю от третьего чека. У меня есть на нее право. И побольше, чем у этого психа, усек?

– Ладно, ладно. Погоди, пока вернемся в лабораторию.

Маккарти-1 нажал на рычаг хронопередачи. Остров и солнечный свет исчезли. Они принялись ждать.

* * *

Их окружала темнота.

– Эй! – завопил Маккарти-2. – А где лаборатория? Где профессор Раддл?

Маккарти-1 потянул рычаг хронопередачи. Тот не шелохнулся. Оба других Маккарти пришли на помощь первому и тоже стали тянуть.

Рычаг остался на месте.

– Ты, наверное, нажал на него слишком сильно! – заорал Маккарти-3. – Ты его сломал!

– Точно, – поддакнул Маккарти-2. – С чего ты вбил себе в башку, будто умеешь управлять машиной времени? Ты ее сломал, и теперь мы застряли!

– Минутку. Минутку, – Маккарти-1 отпихнул своих двойников. – Я все понял. Знаете, что случилось-то? Мы все трое пытаемся вернуться… в настоящее, как говорил проф. Но из нас троих только один принадлежит этому настоящему, усекли? Так что, пока мы все внутри, машина никуда не поедет.

– Тогда все просто, – начал Маккарти-3. – Я единственный настоящий…

– Ты псих. Я знаю, что я настоящий Маккарти; я это чувствую…

– Погодите, – остановил их Маккарти-1. – Так мы никуда не приедем. И ваще, душновато тут становится. Короче, поехали назад и разберемся, что к чему.

И он снова нажал на рычаг.

И они вернулись на сто десять миллионов лет, чтобы спокойно обсудить проблему. И как по-вашему, что они обнаружили, вернувшись? Да, точно. Именно это они и обнаружили.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

«Я, снова я…» в каком-то смысле является моим первым профессиональным рассказом, хотя первым опубликованным рассказом был, разумеется, «Александр-наживка».

Я написал «Я, снова я…» незадолго до своего ухода в армию и собирался отправить его в журнал фантастики. В тот день, когда я закончил удовлетворительную версию сего труда на своей пишущей машинке, я открыл «Поразительные истории» и, к своему огорчению и некоторой доле ужаса, прочел рассказ «По пятам» за авторством Энсона Макдональда. Огорчился я из-за описания парадокса путешествий во времени в «По пятам» – похожую концепцию я использовал в «Я, снова я…». Все выглядело так, словно я копировал другого писателя. Ужасно, правда? Вот уже пару лет как я пытался писать научную фантастику, только затем, чтобы всякий раз, как мне приходила хорошая идея, она немедленно появлялась в печати, и в гораздо лучшем оформлении (очевидно, написанная за полгода до меня – или еще раньше), за авторством Роберта Хайнлайна. Я чувствовал, что угодил в ловушку отставания, телепатически попавшись на крючок этого человека, и мне казалось, что я был связан с ним так же, как и с Энсоном Макдональдом.

И даже если бы я знал, что эти два автора – фактически один человек, едва ли мне стало бы от этого лучше.

Итак, я положил рассказ в ящик письменного стола и отправился на Вторую мировую. Годы спустя, когда я рассказал об этом моему первому агенту Теду Старджону, он сказал, что я свалял дурака, и потребовал показать ему рассказ. Он внес пару предложений о том, как улучшить его, и затем помог мне его продать. Однако же продолжал называть меня идиотом.

Написан в 1941 г., опубликован в 1947 г.

Он умрет со щелчком

Работа была просто чудо, и Макс Альбен знал, кому он этой работой обязан. Своему прадеду, вот кому.

– Добрый старый Джиованни Альбени, – в четверть голоса приговаривал он, торопливо шагая в лабораторию чуть впереди эскортирующих его ученых.

Все они, несмотря на напряженность момента, не забыли почтительно кивнуть группе полноватых мужчин с жесткими лицами, сидящих в креслах вокруг машины времени.

Он быстро скинул свое тряпье, как его проинструктировали заранее, и шагнул внутрь огромного механизма. Впервые он видел саму машину, а не ее копию – тренировки проходили на учебной модели, – и теперь испуганно и в то же время почтительно разглядывал огромные прозрачные спирали и потрескивающий энергетический пузырь.

Принцип, благодаря которому действовала машина, гордость и надежда 2089 года, был почти за пределами его понимания. Но Макс Альбен знал, как запустить ее, и знал, пусть в общих чертах, что после этого произойдет. Знал он также и то, что это первое столь продолжительное путешествие в прошлое имело равную вероятность успеха и неуспеха и для него могло закончиться смертью.

– Добрый старый Джиованни Альбени, – снова с нежностью повторил он.

Если бы на ранних стадиях экспериментов со временем его прадед не вызвался отправиться добровольцем в семидесятые годы прошлого века, во времена еще до Погибели, никогда бы, вероятно, не выяснилось, что он и его потомки обладают иммунитетом к темпоральной потере памяти.

А если бы этого не выяснилось, то сейчас, больше чем через сто лет после случая с его прадедом, нынешние земные правители не выдернули бы Макса Альбена с места отбывания им унылой государственной службы в качестве сменного охранника куриного заповедника в Северной Америке. И сегодняшнего положения героя (положения прилично оплачиваемого) не видать бы ему тогда, как своих ушей. Он по-прежнему ходил бы вдоль ограды из колючей проволоки, охраняя двух петухов и трех белых курочек леггорнской породы – что составляло примерно одну шестую куриного поголовья всего Западного полушария, – довольствуясь в качестве награды половиной ведра сушеных абрикосов, которое ему давали за трудодень.

Нет, если бы его прадед много лет назад не продемонстрировал свою уникальную способность оставаться в сознании на протяжении всего путешествия во времени, Макс Альбен не переминался бы сейчас с ноги на ногу в лаборатории, не стоял бы с неуверенной и покорной улыбкой перед королями мирового черного рынка в ожидании последних инструкций.

Люди типа О’Хары, заправляющего грибным бизнесом, Левни, ягодного магната, Соргассо, монополиста по червям, – разве все эти воротилы черного рынка в противном случае удостоили бы хоть единого взгляда человека вроде Альбена, стали бы предлагать пожизненное пособие жене и пятерым его детям – каждому по полной ложке натурального сахара ежедневно?

Даже если он не вернется, его семья будет обеспечена так, как почти никакая другая на Земле. Это чертовски выгодная работа, и ему здорово повезло.

Альбен заметил, что Абд Садха поднялся с кресла в дальнем конце помещения и подошел к нему с запечатанным металлическим цилиндром в руке.

– В последний момент было решено предпринять дополнительные меры предосторожности, – сказал старик. – Ученые посоветовали сделать это, и я… в общем, я дал свое одобрение.

Последние слова были произнесены с вопросительной интонацией, и Генеральный секретарь Организации Объединенных Наций быстро оглянулся на королей черного рынка, сидящих у него за спиной. Они ответили ему ничего не выражающими взглядами, но возражений не высказали. Он облегченно откашлялся и повернулся к Альбену.

– Уверен, молодой человек, что мне нет смысла еще раз вдаваться в подробности полученных вами инструкций. Вы входите в машину и возвращаетесь в прошлое в тот период времени, на который она настроена, – на сто тринадцать лет назад, к моменту взлета управляемой ракеты в 1976 году. В 1976-м, я правильно говорю? – В его голосе послышались нотки неуверенности.

– Да, сэр, – почтительно ответил один из ученых. – Эксперимент с управляемой ракетой, оснащенной атомной боеголовкой, результатом которого стала Погибель, произошел на этом самом месте 18 апреля 1976 года.

Ученый с гордым видом оглянулся на мужчин в креслах – словно ученик, удачно ответивший в присутствии посетивших школу высокопоставленных чиновников из министерства образования.

– Да-да, именно так, – кивнул Абд Садха. – Восемнадцатого апреля тысяча девятьсот семьдесят шестого года. Итак, молодой человек, вы материализуетесь в тот самый момент и на том самом месте, где находился пульт дистанционного управления ракетой… да, управления ракетой. Вы окажетесь в… в выгодном положении, открывающем перед вами возможность изменить траекторию ракеты и изменить тем самым историю человечества в лучшую сторону. Да.

Он замолчал – видимо, потерял нить рассуждений.

– И он переведет в свою сторону красный рычажок, – резко, нетерпеливо подсказал ему Гомес, сделавший себе состояние на корнях одуванчика.

– Да-да, красный рычажок. Он переведет в свою сторону маленький красный рычажок. Благодарю вас, мистер Гомес, вы очень любезны, сэр. Он переведет маленький красный рычажок, установленный на зеленом диспетчерском щите, тем самым предотвратив ошибку, в результате которой ракета взорвалась не в центре Тихого океана, как планировалось, а в бразильских джунглях. – Генеральный секретарь ООН лучезарно улыбнулся. – И это, казалось бы, незначительное действие начисто вымарает Погибель со страниц истории, и современный мир сделается таким, как будто ее никогда не было. Я правильно излагаю, джентльмены? – спросил он, снова беспокойно обернувшись.

Никто из сидящих в креслах не удостоил его ответом. Альбен тоже не отрывал от них подобострастного взгляда.

Он знал, кто в мире хозяева, – эти вот сытые, бесстрастные люди в чистой одежде, на которой практически нет заплат (а если и есть, то, по крайней мере, они совпадали по цвету с тканью).

И хотя Садха занимал пост Генерального секретаря ООН, это была все та же государственная служба, лишь на несколько общественных ступеней выше должности охранника куриного заповедника. Одежда на нем была ветхая, пестрая – почти такая же, какая грудой лежала у ног Альбена. И, без сомнения, живот у него сводило от голода точно так же.

– Надеюсь, вы понимаете, молодой человек, что, если что-то пойдет не так, – спросил Абд Садха, кивком подергивающейся головы предвосхищая ответ, – если случится что-то непредусмотренное, следует прервать эксперимент и немедленно вернуться?

– Он понимает все, что ему следует понимать, – ответил вместо Альбена Гомес. – Переходите к делу.

Старик снова улыбнулся.

– Да-да. Конечно, мистер Гомес. – Он подошел к Альбену, стоящему внутри механизма рядом с входным порталом машины времени, и вручил ему запечатанный металлический цилиндр. – Вот это и есть та дополнительная мера предосторожности, которую предложили ученые. Прибыв на место назначения, перед тем как материализоваться, вы бросите этот предмет в окружающую вас темпоральную среду. Наша цель, как вы, без сомнения…

Левни выпрямился в кресле и начальственно щелкнул пальцами.

– Кажется, Гомес только что вам сказал, чтобы вы переходили к делу, Садха. А оно стоит на месте. Мы – люди занятые и потратили впустую уже уйму времени.

– Я просто пытаюсь объяснить смысл этого решающе важного заключительного действия, – извиняющимся тоном объяснил Генеральный секретарь. – Действия, которое, возможно, окажет…

– Хватит с нас объяснений! – Левни повернулся к человеку, находящемуся внутри машины: – Давай, парень! Двигай!

Макс Альбен проглотил ком в горле, истово закивал, метнулся в глубину машины и повернул верньер.

Щелк!

Работа была просто чудо, и Мак Альбин знал, кому он этой работой обязан. Своему прадеду, вот кому.

– Добрый старый Джиованни Альбени, – он засмеялся, глядя на мрачные физиономии обоих своих коллег.

Боб Скит и Хьюго Хонек приложили не меньше него усилий, чтобы построить эту маленькую машину времени в тайной лаборатории под вертолетным гаражом. Они тоже страстно желали совершить это путешествие, но, к несчастью, им не повезло с предками.

Альбин не спеша снял с себя богато расшитую одежду – привилегия носить ее была дарована ему как отцу двоих детей – и втиснулся в тесное пространство. Он уже много раз видел машину прежде, поскольку помогал строить ее с того самого момента, как Хонек поднялся из-за чертежной доски, и теперь едва бросил взгляд на прозрачные спирали толщиной с большой палец, вырастающие из едва видимых энергетических пузырей.

Машина была последней надеждой 2089 года, даже несмотря на то, что мир 2089 года не знал ни о ее существовании, ни о попытке с ее помощью изменить существующую реальность. Однако лично для Мака Альбина она значила много больше, чем просто спасение мира, – это было рискованное предприятие, которое могло окончиться его смертью.

– Добрый старый Джиованни Альбени. – Он снова счастливо рассмеялся.

Если бы на ранних стадиях экспериментов по путешествию во времени его прадед не вызвался отправиться добровольцем в семидесятые годы прошлого века, во времена еще до Эпидемии, никогда бы не выяснилось, что он и его потомки обладают иммунитетом к темпоральной потере памяти.

И если бы это не выяснилось, Альбины не стали бы физиками, во исполнение резолюции ООН, в соответствии с которой все на Земле – абсолютно все без исключения – должны были заниматься научными исследованиями того или иного рода. В мягкотелом, осторожном, зацикленном на защите жизни мире, в который превратилась Земля, двое коллег Мака Альбина никогда не избрали бы его на роль того, кто понесет знамя опасного запретного эксперимента.

Нет, если бы его прадед когда-то не продемонстрировал свою уникальную способность оставаться в сознании на протяжении всего путешествия во времени, Мак Альбин, скорее всего, стал бы биологом. Как большинство жителей сегодняшней Земли, он старательно трудился бы над разрешением скучных генетических проблем, вместо того чтобы стоять на пороге величайшего приключения, которое когда-либо выпадало на долю человека.

Если даже ему не суждено вернуться, он, по крайней мере, нашел общественно полезный способ избежать генетической ответственности перед человечеством вообще и своей семьей в частности. Это чертовски хорошая работа, и ему здорово повезло.

– Подожди минутку, Мак, – сказал Скит и зашагал в дальний конец лаборатории.

Альбин и Хонек наблюдали за тем, как он положил в маленькую металлическую коробку несколько листов бумаги и закрыл ее, но не запер.

– Ты будешь осторожен, обещаешь, Мак? – просительно сказал Хьюго Хонек. – В любой момент, как только у тебя возникнет мысль, что риск неоправдан, вспомни, что нам с Бобом угрожает суд, если ты не вернешься. Нас могут лишить профессионального статуса, и остаток своих дней мы будем присматривать за роботами где-нибудь на заводе.

– Ничего страшного не случится, – явно думая о чем-то своем, заверил его Альбин, который лежал, скрючившись, внутри машины времени.

Он не сводил взгляда со Скита, идущего к нему с коробкой.

Хонек пожал плечами.

– Ты прекрасно знаешь, что наша с Бобом судьба – еще не самое страшное из того, что может случиться. Исчезновение отца двух детей никак не пройдет незамеченным. Те, у кого по одному ребенку, вроде нас с Бобом, есть повсюду; если кто-то из нас пропадет из поля зрения, это мало кого взволнует.

– Вы с Бобом пытались управлять машиной, – напомнил ему Альбин. – И потеряли сознание спустя пятнадцать секунд после начала темпорального перемещения. Так что я – единственный, кто может попытаться реализовать этот шанс. Иначе человеческая раса будет сокращаться и сокращаться, пока вовсе не превратится в ничто, к чему, похоже, стремится дряхлый наш Совет Безопасности.

– Успокойся, Мак, – сказал Боб Скит, вручая ему металлическую коробку. – Совет Безопасности просто пытается решить эту проблему своим, дедовским способом: сосредоточить усилия всего мира на генетических исследованиях и одновременно в максимальной степени сохранить людей, в особенности тех, чей репродуктивный потенциал достаточно высок. У нас троих на этот счет другое мнение; вот почему мы украдкой торчали тут все ночи напролет. Наш подход радикален и требует большого риска. Вот зачем нужна эта металлическая коробка. Она предназначена для того, чтобы попытаться предотвратить еще одну очень нежелательную возможность.

Альбин с любопытством повертел ее в руках.

– О чем ты?

– Всю ночь я составлял письменное послание, и теперь оно здесь, в этой коробке. Послушай, Мак, после того, как ты вернешься в девятьсот семьдесят шестой, в момент проведения эксперимента с управляемой ракетой, и отведешь от себя красный маленький рычажок на пульте, произойдет множество событий. Дело не ограничится лишь отклонением ракеты, в результате которого она взорвется в бразильских джунглях, а не в Тихом океане.

– Конечно. Я знаю. Раз она взорвется в джунглях, эпидемии не будет. Никакой свинки Шапиро.

Скит покачал головой.

– Я не то имел в виду. Эпидемии не будет, да, но произойдет кое-что еще. Это будет новый мир, другой две тысячи восемьдесят девятый год, другая временная последовательность, ты понимаешь? Это будет мир, в котором человечество получит больше шансов выжить, но у него наверняка будут свои собственные проблемы. Может быть, очень серьезные. Может быть, настолько серьезные, что у них зародится аналогичная идея и они попытаются вернуться к той же самой точке во времени, чтобы избавиться от них.

Альбин засмеялся.

– Такое впечатление, что ты просто выискиваешь лишний повод для беспокойства.

– Может, и так, но это моя работа. В нашей команде Хьюго – конструктор машины времени, ты – ее оператор, а я – теоретик. Моя работа в том и состоит, чтобы выискивать поводы для беспокойства. Итак, просто на всякий случай, я кратко описал историю нашего мира с того момента, как ракета взорвалась в Тихом океане. Это даст им возможность понять, почему наш вариант будущего – наихудший. Все в этой коробке.

– Что я должен с ней сделать? Вручить парню из альтернативного две тысячи восемьдесят девятого?

Низкорослый толстяк сердито стукнул пухлой ладонью по борту машины времени.

– Не делай вид, что не понимаешь. Никакого альтернативного две тысячи восемьдесят девятого года не будет – до тех пор, пока ты не отведешь от себя на зеленом щите рычажок. Как только ты это сделаешь, наш мир с его медленным угасанием перестанет существовать и возникнет альтернативный – ну, как две электрические лампочки в релейной цепи. Мы сами и все созданное нами исчезнет, включая и эту машину времени. Проблема вот в чем – как сделать так, чтобы не исчезла и рукопись?

Если я все рассчитал правильно, от тебя требуется одно – бросить эту металлическую коробку с рукописью в окружающую темпоральную среду за миг до того, как ты материализуешься, чтобы сделать свое дело. Темпоральная среда, в которой будет проходить твое путешествие, есть нечто, существующее независимо, автономно от всех возможных вариантов будущего. То, что погружено в нее, не изменится под воздействием новой временной последовательности. Так, по крайней мере, мне кажется.

– Напомни ему об осторожности, Боб, – проворчал Хонек. – Он воображает себя этаким капитаном Бладом, а это путешествие – как свой шанс сбежать в море и податься в пираты.

Альбин с досадой скорчил гримасу.

– Меня действительно очень привлекает мысль впервые в жизни сделать что-то отличное от сидения в безопасном месте, где только и занятий, что ломать голову над маленькими безопасными абстракциями. Но я понимаю, что это первый эксперимент. Не сомневайся, Хьюго, у меня хватает ума, чтобы осознавать этот факт. Я знаю, что, если произойдет что-то непредвиденное, нужно немедленно вернуться и посоветоваться с вами.

– Надеюсь, ты так и сделаешь. – Боб Скит вздохнул. – Надеюсь, ты и вправду все понимаешь правильно. Один из поэтов двадцатого века писал примерно в том смысле, что наш мир закончит свое существование не взрывом, но всхлипом. По-моему, наш мир и приближается к концу с таким вот жалобным всхлипом. Постарайся сделать так, чтобы его конец не сопровождался взрывом.

– Обещаю, – сказал Альбин с наигранной серьезностью. – Его конец не будет сопровождаться ни взрывом, ни всхлипом. Пока, Хьюго. Пока, Боб.

Извернувшись, он потянулся к верньеру над головой.

Щелк!

А все-таки странно, думал Макс Альбен, что все, кто пытался совершить путешествие во времени, теряли сознание, а у него оно вызывает лишь легкое головокружение. Все дело в том, что он потомок Джиованни Альбени, так ему было сказано. Наверно, для этого существует какое-то сложное научное объяснение – но ему-то что за дело? Лучше выкинуть это из головы.

Машину времени окутывал тяжелый бесцветный сумрак, в котором все предметы были едва намечены и разглядеть их как следует не удавалось. Все равно что в густой туман нести службу вокруг куриного заповедника.

Судя по показанию приборов, сейчас шел 1976 год. Он снизил скорость, добрался до последнего дня апреля и снизил ее еще, медленно скользя к 18-му числу, дню знаменитого эксперимента с управляемой ракетой. Осторожно, очень осторожно, словно имея дело с бомбой неизвестного типа, созданной на неизвестной планете, он не отводил взгляда от шкалы, дожидаясь, пока стрелка замрет у тонкой травленой линии, обозначающей нужный момент. Потом привел в действие тормоз и остановил машину.

Все, что теперь оставалось сделать, это материализоваться где надо, выбраться наружу и потянуть на себя красный рычажок. И на этом его высокооплачиваемая работа будет выполнена.

Вот только…

Он замер и почесал голову под грязными, спутанными волосами. Вроде было что-то еще. Что-то ему надо сделать за мгновенье до того, как материализоваться… Да, последнее указание этого никчемного старого пустозвона Садхи.

Он взял запечатанный металлический цилиндр и отправил его в серый сумрак. И тут заметил какой-то предмет, медленно плывущий неподалеку от входного портала. Альбен протянул руку – до чего же там было холодно! – и затащил предмет внутрь.

Маленькая металлическая коробка. Забавно. Как она тут оказалась? Может быть, там что-нибудь ценное, с любопытством подумал он? И открыл ее. Ничего, кроме исписанных листов бумаги, разочарованно вздохнул Альбен. Он начал читать – медленно, очень медленно, поскольку в рукописи было полно длинных, сложных слов. Она оказалась чем-то вроде послания одного книжного червя другому.

Все проблемы начались после эксперимента с управляемой ракетой в 1976 году, читал он. Таких экспериментов было немало, но именно этот стал последней каплей, о чем уже давно предостерегали биологи. Как и предполагалось, ракета со смертоносной боеголовкой взорвалась в Тихом океане, физики и военные разошлись по домам изучать свои записи, а мир в очередной раз содрогнулся в ожидании надвигающейся войны и попытался забыть о ней.

Однако не тут-то было. В нескольких сотнях миль к северу выпал радиоактивный дождь, и небольшой рыболовецкий флот попал под него. По счастью, уровень радиации в дожде был слишком низок, чтобы причинить людям заметный физический вред. Однако ее воздействие стало причиной мутации вируса свинки, которой были заражены несколько рыбаков; у них протекал инкубационный период, а свинку они подцепили у детей в своей деревушке, где как раз бушевала эпидемия этой болезни.

Суда вернулись домой, и вскоре вся деревня слегла, зараженная уже новой разновидностью свинки. Доктор Левеллин Шапиро, единственный врач в деревне, первый заметил, что, хотя симптомы этого заболевания существенно слабее, чем в случае обычной свинки, практически никто не обладал иммунитетом к мутировавшему вирусу, а его воздействие на репродуктивную функцию человека оказалось поистине ужасающим. Большинство людей были полностью стерилизованы. Способность же остальных становиться отцами или вынашивать детей заметно снизилась.

В течение нескольких десятилетий свинка Шапиро распространилась по всей планете. Она проникала сквозь любые карантины; на протяжении долгого времени одерживала победу над всеми вакцинами и сыворотками, пытавшимися одолеть ее. Потом, когда в конце концов нужная вакцина была разработана, человечество обнаружило, к своему ужасу, что его репродуктивные возможности фундаментально ослаблены.

Что-то произошло с зародышевой плазмой. Очень многие рождались стерильными, а если и нет, то, как правило, они могли произвести на свет лишь одного ребенка; родители, имеющие двоих детей, встречались крайне редко, а о родителях с тремя детьми никто никогда не слышал.

Совет Безопасности ООН установил строгий евгенический контроль над тем, чтобы в брак вступали только те мужчины и женщины, у которых могли родиться дети. Эта способность стала самым важным средством достижения высокого общественного положения, а сразу вслед за этими людьми шли те, кто добился успеха в генетических исследованиях.

Лучшие умы человечества занимались теперь генетикой; остальным наукам уделялось гораздо меньше внимания. Все на Земле в той или иной форме занимались наукой. Поскольку население резко сократилось, в его распоряжении оказались огромные природные ресурсы, и всю физическую работу выполняли роботы. Правительство заботилось о том, чтобы у всех все было, и в ответ просило лишь, чтобы люди ни в коем случае не рисковали собственной жизнью – каждое человеческое существо превратилось в ценность, которую следовало всячески защищать и охранять.

Людей осталось меньше ста тысяч – человечество оказалось у критической черты, за которой, по всем оценкам, достаточно было одного-единственного нового бедствия, чтобы стереть этот вид с лица Земли. По правде говоря, особой нужды в этом новом бедствии не было. С тех пор как было покончено с эпидемией, уровень рождаемости все больше и больше отставал от уровня смертности. Еще одно столетие и…

Все это и стало причиной отчаянной и тайной попытки изменить прошлое. Не вызывало сомнений, что дальнейшее существование такого мира невозможно.

Макс Альбен закончил чтение рукописи и вздохнул. Какой удивительный мир! И как в нем хорошо жить!

Он повернулся к приборам и, когда настал нужный момент – 18 апреля 1976 года, – начал процесс материализации.

Щелк!

А все-таки странно, думал Мак Альбин, что все, кто пытался совершить путешествие во времени, теряли сознание, а у него оно вызывает лишь легкое головокружение. Он знал – все дело в том, что он потомок Джиованни Альбени. Может, существовала какая-то генетическая связь с тем, что плодовитость у него выше среднего; может, стоит подкинуть эту идею парочке биологов, когда он вернется. Если вернется.

Машину времени окутывал тяжелый бесцветный сумрак, в котором все предметы казались едва намечены и разглядеть их как следует никак не удавалось. Все равно что в густой туман совершать посадку на вертолете, забыв приказать роботу-слуге зажечь посадочные огни.

Судя по показанию прибора, сейчас шел 1976 год. Он снизил скорость, добрался до последнего дня апреля и снизил ее еще, медленно двигаясь сквозь время к 18-му числу, дню знаменитого эксперимента с управляемой ракетой. Осторожно, очень осторожно, точно робот-акушер, принимающий особо трудные роды, он не сводил взгляда со шкалы, дожидаясь, пока стрелка замрет у тонкой травленой линии, обозначающей необходимый момент. Потом нажал на кнопку и остановил машину.

Все, что ему теперь оставалось сделать, это материализоваться в нужном месте, выбраться наружу и отвести красный рычажок от себя. На этом его волнующее приключение закончится.

Вот только…

Он замер, постукивая пальцами по гладкому подбородку. Было что-то еще, что следовало сделать перед материализацией. Да, последнее указание этого психованного теоретика, Боба Скита.

Он взял маленькую металлическую коробку, извернулся, открыл дверцу машины времени и швырнул коробку в серый сумрак. И тут заметил какой-то предмет, медленно плывущий неподалеку от выхода. Альбин протянул руку – там было ужасно холодно, как они и предполагали, – и затащил предмет внутрь.

Запечатанный металлический цилиндр. Странно. Как он тут оказался? Встревоженный, он открыл его, не смея надеяться, что внутри окажутся бумаги. Да, так оно и есть, взволнованно подумал Альбин. Он начал их читать быстро, очень быстро – как если бы это была только что опубликованная статья о нейтрино. Кроме того, рукопись была написана с почти тягостной простотой, словно составленное занудой-учителем руководство для слабоумных.

Все проблемы начались после эксперимента с управляемой ракетой в 1976 году, читал он. Таких экспериментов было немало, но именно этот стал последней каплей, о чем уже давно предостерегали биологи. Как и предполагалось, ракета со смертоносной боеголовкой взорвалась в бразильских джунглях в результате непростительной ошибки персонала, обслуживающего пункт дистанционного управления. Итог был таков: старший офицер на пункте получил дисциплинарное взыскание, его подчиненных отдали под военный трибунал, а бразильскому правительству выплатили компенсацию за причиненный ущерб.

Однако мало кому в то время было известно, что пострадали не только бразильские джунгли. Под воздействием радиоактивности мутировал растительный вирус, имеющий сходство с табачной мозаикой. Пять лет спустя он вырвался из джунглей и уничтожил все рисовые плантации на Земле. Япония и бóльшая часть Азии превратились в полупустыни, где обитали лишь немногочисленные уцелевшие кочевники.

Потом вирус добрался до пшеницы и кукурузы – и на планете поднялся голодный вой. Все попытки ботаников справиться с Погибелью окончились неудачей из-за бешеной скорости ее распространения. «Насытившись» одним видом растений, она перекидывалась на другой, потом на следующий и так далее, без конца.

Большинство млекопитающих в мире погибли задолго до того, как им начала грозить смерть от голода; их забили на еду. И многие насекомые тоже, прежде чем вымереть от отсутствия съедобных растений, пали жертвой повального голода.

Запас питательных веществ на Земле уменьшался безостановочно и в ужасающей геометрической прогрессии. Недавно было замечено, что начал исчезать планктон – крошечные организмы, основа морской экологии; и с его уменьшением на берегах появились груды мертвых рыб.

Человечество отчаянно металось в поисках выхода, но долгое время не находило его. Даже на других планетах Солнечной системы, которых удалось достигнуть и исследовать ценой невероятных затрат уцелевших ресурсов, не оказалось съедобных растений. Синтетическая пища не могла заполнить эту зияющую брешь.

Голод нарастал, и управлять обществом становилось все труднее. Жалкие попытки ограничить рацион питания продолжаются и поныне, но черные рынки стали единственными рынками на планете, а воротилы черных рынков – подлинными хозяевами жизни. Голодали практически все, и только самые изворотливые жили относительно комфортно. Закон и порядок существовали лишь для тех, кто мог позволить себе платить за них, и детей из обнищавших семей в открытую продавали за еду.

Погибель все еще продолжала свое победоносное шествие по планете, гибли все новые и новые виды растений, и запасы еды неуклонно сокращались. Еще одно столетие и…

Вот почему самые могущественные люди Земли создали объединенный фонд и вложили в него свои деньги в отчаянной попытке изменить прошлое. Не вызывало сомнений, что дальнейшее существование такого мира невозможно.

Мак Альбин закончил чтение документа и вздохнул. Какой удивительный мир! И как в нем хорошо жить!

Он положил руку на рычаг и, когда настал нужный момент – 18 апреля 1976 года, – начал процесс материализации.

Щелк!

Едва вокруг начали проступать контуры пункта дистанционного управления, Максу Альбену сделалось по-настоящему страшно. Все – и ученые, и Генеральный секретарь, и даже короли черного рынка – предостерегали его, что необходимо немедленно прервать эксперимент, если произойдет что-то непредвиденное. Он понимал, что должен вернуться с новой информацией и предоставить возможность лучшим умам планеты разобраться в ней. Но как ему не хотелось подчиняться!

Что эти баловни судьбы знали о жизни людей вроде него? Голод, все время голод, бесконечная борьба, унижения – и опять голод. Всякий раз, когда становилось хуже, они с женой искоса поглядывали на детей, задаваясь вопросом, за кого из них дадут больше. Вот и сейчас он покупал им уверенность в завтрашнем дне, рискуя собственной жизнью.

Но в том другом мире, в том другом 2089-м, государство заботилось о людях и оберегало их детей. Мужчина вроде него, имеющий пятерых детей, – да он станет там важным человеком! Возможно, самым важным на Земле! На него будут работать роботы, и еды хватит на всех.

Он даже может стать ученым – все там ученые, разве не так? – и получит в свое распоряжение большую лабораторию. И хотя в этом другом мире существуют свои проблемы, все равно там несравненно лучше, чем в том, откуда он прибыл. Нет, он не станет возвращаться. Он доведет начатое до конца.

Страх покинул его, и впервые за всю его жизнь Макса Альбена охватило ощущение собственного могущества.

Машина времени материализовалась рядом с зеленым диспетчерским щитом, и Альбен мгновенно покрылся испариной при виде всех этих военных вокруг, хотя ученые уверяли его, что все произойдет так быстро, что никто ничего не успеет заметить. Он увидел на диспетчерском щите единственный красный рычажок. Рычажок, который регулировал курс ракеты. Пора! Всего один шаг, и он окажется в очень приличном мире! Макс Альбен потянул маленький красный рычажок на себя.

Щелк!

Когда вокруг начали проступать контуры пункта дистанционного управления, на Мака Альбина нахлынуло чувство стыда. Он обещал Бобу и Хьюго немедленно прервать эксперимент на любой стадии, если появится какой-то неожиданный фактор. Он понимал, что должен вернуться с новой информацией, чтобы они смогли втроем проанализировать ее.

Но что они могут сказать ему – они, так счастливо устроившиеся в своей заранее распланированной жизни? Им, по крайней мере, выделили жен, с которыми можно жить; ему же досталась такая, с которой у них была полная несовместимость во всем, кроме генетики. Генетика! Он устал от генетики, от бесконечных разговоров о святости человеческой жизни; устал до кончиков изнеженных пальцев, устал до каждой клеточки не привыкших к нагрузке мышц. Чтобы пережить простое приключение, он вынужден был действовать, словно вор в ночи.

Но в том другом мире, в том другом 2089-м, человек вроде него может стать владыкой черного рынка, властелином хаоса. Он получит возможность устанавливать собственные правила и выбирать тех женщин, которых пожелает. Что ж, теперь, раз эти слабаки уперлись в стену, оказавшись не в состоянии продолжить род человеческий, все кончено? Нет, он из другого теста.

Мак понял, кто на самом деле правит этим другим миром, прочтя документ, запечатанный в металлическом цилиндре. Наверняка заправилы черного рынка даже не читали его. По всей видимости, добиваясь разрешения на проведение эксперимента, ученые попросту одурачили их; до этих глупцов даже не дошло, что изменение течения времени перечеркнет само их существование.

В этом другом мире существуют свои проблемы, но, конечно, жизнь там бьет ключом по сравнению с тем, откуда он прибыл. Да, именно так: его мир вяло умирает; альтернативный мир голодает, но упорно борется с судьбой. Он заслуживает того, чтобы получить свой шанс.

Придя к выводу, что он способен на поступок, Альбин почувствовал гордость.

Машина времени материализовалась рядом с зеленым пультом. Альбина не волновало присутствие всех этих военных вокруг, поскольку он знал, что они не успеют заметить его. Он увидел на пульте единственный красный рычажок. Рычажок, который регулировал курс ракеты. Пора! Всего один шаг, и он окажется в чрезвычайно интересном мире!

Мак Альбин отвел маленький красный рычажок от себя.

Щелк!

Пора! Всего один шаг, и он окажется в очень приличном мире!

Макс Альбен потянул маленький красный рычажок на себя.

Щелк!

Пора! Всего один шаг, и он окажется в чрезвычайно интересном мире!

Мак Альбин отвел маленький красный рычажок от себя.

Щелк!

…потянул маленький красный рычажок на себя.

Щелк!

…отвел маленький красный рычажок от себя.

Щелк!

…на себя.

Щелк!

…от себя.

Щелк!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

У меня были две постыдные причины для написания этой истории, и третья, которая может считаться умеренно приемлемой. Во-первых, мне долгое время хотелось использовать заглавие, намекающее на сюжетную линию из поэмы Т. Элиотта «Пустой человек».

Вот так кончается мир.

Не с треском, но всхлипом.

Во-вторых, я долгое время пытался наметить свой собственный путь в описании парадокса путешествий во времени – как говорится, reductio ad absurdum.

И в-третьих, независимо от того, как история была изменена, независимо от того, как она раздваивалась, «герой рассказа» по-прежнему сохранял проницательность. Масса людей по-прежнему будет вести жизнь, наполненную тихим отчаянием.

Написан в 1956 г., Опубликован в 1956 г.

Девушка с сомнительным прошлым. И Джордж

Ну, вы же знаете Джорджа.

Только что в комнате не было ничего, утверждает он, кроме него самого, его ТВ, его видеомагнитофона и венецианского окна, из которого видно полгорода, а уже через мгновенье появилась красивая рыжеволосая девушка в чем-то вроде блестящего красного комбинезона. Она парила в воздухе у него над головой. Не на самом деле парила, не плавала, а типа лежала, раскинув ноги, и глядела на него вниз. Ну, вы же знаете Джорджа.

Она издавала мелодичные звуки, говорит Джордж, или, может, что-то еще издавало эти звуки, словно маленький синтезатор, которого одолела икота. А потом девушка исчезла.

Джордж говорит, около трех секунд все было спокойно – только он сам, его ТВ, его видеомагнитофон, – потом снова икота, икота, и вот уже она сидит на кушетке рядом с ним, в красном переливчатом комбинезоне и с умопомрачительно длинными ногами.

Думаете, он растерялся? Считаете поди, что, если девушка таким вот образом возникнет в вашей комнате, у вас язык должен присохнуть к гортани?

Но вы же знаете Джорджа.

– Может, немного джина и самую малость вермута?

Девушка удивленно вытаращила на него глаза, открыла рот и кивнула.

– Оливок у меня нет, – продолжал Джордж, вставая. – Зато есть такой классный зеленый лук… Тебе понравится.

Девушка снова кивнула и потерла что-то у себя на груди. Между прочим, очень симпатичной груди, говорит Джордж.

– Ты очень добр, – сказала она. – По правде говоря, я этого не ожидала. Ты очень, очень добр.

– Почему бы и нет? – сказал Джордж.

Смешивая у бара выпивку, он внимательно разглядел гостью. Она все еще таращилась на него – большие карие глаза и очень симпатичная грудь. Красный комбинезон на самом деле вовсе не был комбинезоном, заметил он. Да и цвета он был не красного, говорит Джордж, а что-то наподобие красного, если вы понимаете, что он имел в виду. Я – нет. Джордж говорит, все это напоминало розоватый туман, который подрагивал над выступающими частями ее соблазнительного тела. И в этом тумане через каждую пару дюймов неожиданно то возникали, то исчезали крошечные розовые шишечки. Никаких застежек он не заметил.

– Джордж Райс? – спросила девушка неуверенно. Голос у нее тоже приятный, глубокий, с придыханием – тот, что называют грудным. – Ты Джордж Райс?

– Точно. Ты нажала на правильную кнопку, – ответил Джордж. – Тебе нужен Джордж Райс, малышка, и вот он перед тобой, Джордж Райс, собственной персоной.

Он поставил поднос со стаканами на свой навороченный столик, или как там у него эта штука называется, рядом с кушеткой. Видеомагнитофон все это время прокручивал через ТВ «Касабланку», ну, он его выключил.

Девушка взяла свой стакан, сделала глоток, скорчила гримасу и кивнула. Хлебнула еще раз и снова кивнула.

– Я – Антуанетта Доннелли. Это… какой год? Тысяча девятьсот девяносто четвертый? Тысяча девятьсот девяносто пятый?

– Пока еще девяносто четвертый, – ответил Джордж. Теперь он разглядел ее как следует; бесспорно, девушка была хороша чертовски. – Ты путешествуешь во времени, я правильно понимаю?

– Первый раз. Самый первый.

– Ты, что ли, изобретатель путешествий во времени?

– Одна из них, – ответила девушка.

Она опустила стакан и некоторое время пристально разглядывала стекло, поворачивая то так, то эдак. Потом слегка вздрогнула, сделала долгий выдох и повернулась к Джорджу. Она сидела, твердо упираясь ногами в пол, не так, как обычная девушка сидела бы на кушетке, вся изогнувшись, ну, вы понимаете, о чем я.

– Нас пятеро, – объяснила она. – Я – самая молодая, самая здоровая, самая уравновешенная. И у меня есть очень веская причина, чтобы отправиться в первую логически обоснованную область, которую мы себе наметили, – в это время и это место.

– Веская причина? – Джордж поболтал в стакане его содержимое, ну, вы знаете, как он это делает – с задумчивым, даже немного сердитым видом. Но, как бы он при этом ни выглядел, ощущение было такое, говорит он, словно в груди у него дыра и он дышит через нее. – Я, что ли?

Девушка подошла к венецианскому окну и поглядела вниз с высоты что-то около двадцати этажей. Похлопала по стеклу и даже царапнула его ногтем.

– Стекло?

– Оно самое, – ответил Джордж. – Стекло. – Он хотел отпить немного джина, но почувствовал, что не может глотать. – Эта причина – я? В смысле, я – эта причина?

Она вернулась к кушетке и уселась на нее. Обхватила руками колени, подтянула их к животу и принялась покачиваться туда и обратно – как самая обыкновенная девушка.

– Да, меня всегда разбирало любопытство – каким ты был в молодости? Что ты сейчас смотрел по телевизору? Выпуск новостей? Разве цветной телевизор еще не изобрели?

– Конечно, изобрели. Он и есть цветной. Никаких выпусков по ТВ я не смотрю. Это было кино… «Касабланка». Оно черно-белое, фильм тридцатых-сороковых годов. Мне не нравится новый, цветной вариант… Но почему я? Что я такого сделал… в смысле, сделаю в… ох, черт, как сказать-то – где там это твое время? Что такого особенного обо мне известно? Почему я? Да! Почему я?

Она укоризненно покачала головой.

– Не надо столько вопросов. Пожалуйста, будь хорошим. У меня мало времени до того, как спирилликс упадет. И кожедром пока еще очень слабый. Мне нужно многое увидеть и о многом расспросить, и я должна все время измерять хронаты в этой комнате. Так что будь хорошим. Пожалуйста, постарайся не быть эгоистом, сдержи свое любопытство.

Джордж поглядел на Антуанетту – на эту Антуанетту Доннелли. Что, черт возьми, она о себе воображает?

Однако, подумал он, однако… У нее такое восхитительное тело. И, по всей видимости, она располагает интересной информацией о нем. Лучше быть послушным. Потом, может быть…

– Постараюсь, – сказал Джордж, раскидывая руки в широком жесте, как бы подчеркивающем его искренность, – не быть эгоистом и сдерживать свое любопытство. Это будет трудно, но я постараюсь. А вообще-то вопросы мне позволено задавать? Типа – откуда ты? Из далекого будущего?

Она кивнула.

– Столетие. Почти. Нам казалось, столетия достаточно, чтобы избежать всяких сложностей… ну, ты понимаешь… и в то же время это выглядит как самое настоящее путешествие в прошлое.

– Выглядит в глазах кого?

– Ох, института, ясное дело. И других людей в этом роде. Но конечно, еще одной причиной был ты. Для меня, по крайней мере.

– Конечно.

Итак, они снова вернулись к Джорджу. Но разве он не обещал сдерживать свое любопытство? Вот дерьмо! Он с трудом сдержал желание послать ее куда подальше… измерять свои хронаты хотя бы.

И потом его словно ударило. Дерьмовое дерьмо! Она разыскивала именно его, никого другого. С ее точки зрения, в Джордже было что-то очень-очень особенное.

Быть таким знаменитым и не знать, по какой причине! Быть настолько знаменитым, что первая же путешественница во времени отправилась прямиком к нему, как только у нее возникла такая возможность! Значит, это что-то из ряда вон – уровня Моисея, Шекспира, Эйнштейна. А может, и еще более выдающееся.

Его автограф – что может быть ценнее? Открытка, которую он только что накорябал Лонни Сантанджело, отдыхающему в Швеции, – на каком-нибудь будущем Сотби за нее могли дать бешеные деньги. А сведения о том, где он собирался этим вечером пообедать, могли стать информацией, за которую через столетие его биограф снимет с себя последние штаны.

Если уж на то пошло, он и сам отдал бы последние штаны, чтобы понять. Оказывается, он способен сделать что-то такое, что и спустя столетие, уже после его смерти, будет вызывать интерес всего мира. Что это? Что?!! Он должен выяснить!

И Антуанетта Доннелли – ключ к этой загадке. Ему чертовски повезло.

Она, в конце концов, всего-навсего девушка, говорит Джордж. Ну, вы понимаете – заведи разговор о том, о другом, и, когда коснешься правильной темы, она не сможет не среагировать.

Так, с чего начать?

Он подошел к книжному шкафу и взял с верхней полки свою флейту, говоря как бы между прочим:

– Значит, ты из конца двадцать первого столетия. Должно быть, там очень здорово жить.

– Вовсе нет. – Она засмеялась. – Для нас наше время все равно что для вас – ваше. За исключением, разве что… Ну, лучше мне не вдаваться в подробности. Как бы то ни было, бóльшая часть того, что важно для нас, зародилось еще в вашем периоде. Ну, знаешь… компьютерная сеть, выкуп контрольного пакета акций за счет кредита, перестройка генов и прочее в том же духе.

– О, конечно, конечно. – Он сдул пыль с флейты, поднес ее к губам и сыграл пару тактов из «Зеленых рукавов». – Ну, а как тебе это? – и стал наигрывать что-то рóковое.

Помните, ту, которую они с Лестером Питтштейном написали и пытались продать года четыре назад?

Играя, он время от времени поглядывал на нее. Собственно говоря, сейчас это было проще простого. Она встала с кушетки, подошла к книжному шкафу и стояла теперь рядом с Джорджем. Складывалось впечатление, что ее гораздо больше заинтересовали книги, чем его игра.

– Это недавняя? – спросила она, наугад вытянув с полки триллер и открыв его на странице с именем автора. – Он по-прежнему пишет только крутые детективы?

Джордж отложил флейту и налил себе снова. Ему уже стало ясно, что она не слишком привыкла к спиртному. Выпила всего-то ничего и вот уже разрумянилась. Поверьте, в таких делах Джордж разбирается.

– Я как-то тоже начинал писать триллер, – сказал он, все еще надеясь выгрести на правильную тему. – Хочешь посмотреть первую главу?

– Ну-у-у… А где у тебя… туалет?

Она закрыла за собой дверь. Джордж сел и всерьез задумался. Очевидно, это не музыка и не литература. Он знаменит в какой-то другой сфере. Но какой? Ну, возможностей хватало.

Деньги? Может, он стал одним из величайших мультимиллионеров всех времен? Может, стоит завести разговор об акциях и бонах?

Конечно! Только спокойно, спокойно.

«Эй, разве не странно, что акции предприятий общественного пользования сегодня пользуются таким спросом?»

Или:

«Как ты относишься к четырехлетним облигациям, детка?»

Чушь.

Нет, рассуждая логически, нужно искать то, с чем он действительно экспериментировал, в чем на самом деле был хорош.

Тем временем он подлил ей еще, побольше. Взял зеленый лук и достал из холодильника что подвернулось, ну, вы знаете, – тарелку острой салями, немного жгучих перчиков, в этом роде. И все расставил рядом с ее стаканом.

Снова включил «Касабланку» – а вдруг? чем черт не шутит? – и тут же выключил видео: это была сцена в аэропорту с Конрадом Фейдтом и Клодом Рейнсом, не говоря уже о Бергман и Боги. В этой сцене все построено на самоотречении, говорит Джордж. Настроение самоотречения – это тупик, так ему кажется.

Вернувшись, она увидела салями и сморщила губки.

– Я думала, вы против таких вещей. Здесь же полным-полно этого… как его… флогистона, да? – Она откусила кусочек. – Однако вкусно.

Джордж обрадовался, когда она запила колбасу хорошим глотком джина с вермутом.

– Флогистон? О чем это ты?

– Кларикол, флогистерол… что-то в этом роде. Ну, у вас еще распространен такой предрассудок, что если эта штука есть в еде, то рано умрешь.

– А, холестерин. Нет, меня это не волнует. По крайней мере, в моем возрасте. Попробуй перчики. Они тоже вкусные.

И пока она пробовала перцы, он продолжал зондаж на предмет того, какой из интересов сделал его знаменитым. Их было немало. Единственное, что, казалось бы, заинтересовало ее, это пара шуточных стихотворений, которые он написал для юмористического журнала еще в колледже. Однако очень быстро выяснилось, что дело вовсе не в стихах.

Ее внимание привлекла выполненная карандашом и чернилами карикатура на Джорджа, на странице со стихами. Антуанетта разглядывала ее, поворачивая то так, то эдак. И выглядела очарованной.

– Это не я рисовал, – пояснил Джордж. – Кто-то – не помню имени – случайно забрел в офис… По-твоему, хорошо сделано?

– Не особенно. Просто сходство очень заметно.

– Сходство? Ты имеешь в виду – между мной тогда и мной сейчас?

– Нет. Между тобой тогда и им потом. Им в твоем возрасте.

– Им? О ком ты?

– О твоем отце. В возрасте двадцати лет вы очень похожи.

– Ты видела фотографию моего отца?

– Конечно. А фотографии матери у тебя нет? Не может быть, чтобы ты не хранил фотографию матери.

Ее глаза засверкали; и это только отчасти объяснялось действием джина. Она как будто нормально отнеслась к джину, но у Джорджа возникло отчетливое ощущение, что этот напиток для нее непривычен. Слишком быстро она пила, будто не зная, к каким последствиям это может привести. Ну, все к лучшему.

Он достал фотографию матери. Антуанетта Доннелли чуть ни вырвала ее у него из рук.

– Никогда не видела такой! – взвизгнула она. – Ох, как чудесно, как неожиданно!

Вот тогда-то, говорит Джордж, перед ним что-то забрезжило. При чем тут его родители? Ну, если человек очень знаменит, не может быть не написано множества его биографий; там есть и главы о родителях, их портреты. Ну, вы понимаете, всякий интересный материал о его, так сказать, истоках.

Она все еще мурлыкала над фотографией его матери. А ведь это было, говорит Джордж, самое обычное студийное фото. Он слушал ее охи и ахи, ну, как это обычно делают девушки, когда их что-то приводит в восторг. И потом, внезапно, она кое-что сказала. Он даже ушам своим не поверил.

– Подумать только, мой предок, – пролепетала она. – Мой собственный предок!

– Твой… что?

– Мой предок. Моя прапрапрабабушка.

Джордж говорит, что услышанное подействовало на него сильнее, чем джин – на нее. Говорит, он весь стал как ватный.

– Твой предок, – выдавил он из себя спустя какое-то время. – Значит, я…

– Мой прапрадед. Точно. Как поживаешь, прапрадедушка?

С торжественно-комичным выражением лица они обменялись рукопожатием. Джордж говорит, рука у него была как тряпочная.

– Именно поэтому тебе захотелось на меня посмотреть? – спросил он.

Этот вопрос, казалось, слегка вывел ее из душевного равновесия.

– Главным образом, – ответила она. Подумала секунду-другую и состроила гримасу. – Отчасти.

Естественно, Джордж принялся еще внимательнее разглядывать ее. Вроде бы присутствовало некоторое фамильное сходство, но, кто знает, может, ему это только кажется? С другой стороны, в семье не было рыжеволосых; по крайней мере, он никого не мог припомнить. А у Антуанетты Доннелли волосы были ярко-рыжие, пламенеющие, почти оранжевые. Ну, может, ему предстоит жениться на какой-нибудь рыженькой? Или его сыну. Или внуку.

А он ведь уже почти решил ее… ну, это самое. Свою собственную праправнучку! С ума сойти!

И потом у него мелькнула мысль – а почему, собственно, с ума сойти? Во-первых, кто узнает? Во-вторых, можно ли это считать кровосмешением? Она ему гораздо более дальняя родственница, чем, скажем, троюродная сестра. А никому не запрещается заниматься любовью с троюродной сестрой. Какая редчайшая возможность! Шанс заняться любовью не с ней – со следующим столетием; кому, скажите, когда-нибудь выпадала такая удача?

Он снова подлил ей и сам хлебнул немного – просто чтобы и дальше продолжать видеть все в правильном свете.

Опять же, ему необходимо выудить у нее кое-какую информацию. И он знал, что сможет. Если ему удастся раскрепостить ее настолько, чтобы затащить в постель, девять шансов из десяти, что она выложит ему все, что его интересует. Нигде язык не развязывается так хорошо, как в койке, – после того.

Ну, вы знаете Джорджа. Он в этом деле мастак.

– Хочешь взглянуть на фото, где оба они вместе?

– Ох да!

– Это в спальне. Возьми с собой стакан.

И она послушалась, говорит Джордж!

Он достал свадебную фотографию родителей из ящика трюмо и, пока она кудахтала над ней, обхватил ее за талию, и потом она быстро допила остатки своего питья, а он быстро чмокнул ее в шею и заскользил губами вниз. Он говорит, ему даже не пришлось подталкивать ее к постели. Она в нее просто упала.

Большую проблему представлял собой этот комбинезон, который на ней был надет. Джордж говорит, когда он бился, чтобы снять его, ему вспомнилось, как еще подростком он впервые пытался стянуть с девочки лифчик, страстно целуя ее, но в то же время действуя обходительно, как настоящий светский человек. Красная ткань никак не желала слезать с Антуанетты, за что бы он ни тянул и куда бы ни засовывал пальцы. Не за что ухватиться, нечего подцепить!

Ей пришлось сделать это самой – как той первой девочке с тем первым лифчиком. Она просто приложила палец к одной из крошечных шишек или кнопочек, и – фьють! – вся одежда съежилась до маленького красного шарика у нее на правом плече.

Теперь ничто не мешало им заняться делом.

Хороша ли она была? Не очень, говорит Джордж. Но и не совсем плоха; просто не очень хороша. Он говорит, в двадцать первом столетии секс претерпел мало изменений по сравнению с нашими временами. Если вы преуспели в нем в одном столетии, то преуспеете и во всех прочих, так он считает. Может, два самых больших отличия в том, сколько одежды нужно с себя снять и каким образом сделать так, чтобы не «залететь». Она выглядела девочкой разумной, и он решил, что может довериться ей в последнем вопросе.

А как все же насчет кровосмешения, спросил я его? Ну, он говорит, заниматься любовью со своей праправнучкой из двадцать первого столетия почти то же самое, что заниматься любовью с модельершей из соседнего подъезда.

Если он что говорит, так оно и есть. Ну, вы же его знаете.

Они трахнулись два-три раза, и после каждого она как будто становилась чуть-чуть пьянее. Когда все закончилось и они отлепились друг от друга, Джордж принялся разглядывать ее. В самом деле, прекрасное тело. И знаете что? Она все еще стискивала в руке фотографию его родителей. Собственно говоря, еще несколько секунд назад она вместе с ней каталась по простыне.

Он встал, забрал фотографию и убрал ее обратно в ящик.

Такая вот Антуанетта Доннелли.

Она все еще тяжело дышала.

– Просто фантастика, – сказала она. – Ты необыкновенный, мистер Джордж Райс.

– Спасибо, – ответил он с самодовольной ухмылкой. – Мой отец благодарит тебя. Моя мать благодарит тебя. И я благодарю тебя. – Он взял стакан с ночного столика и протянул ей.

Пусть и дальше раскрепощается.

Она отпила немного – знаете, секс и у меня всегда вызывает жажду, – подняла руку и взглянула на пульсирующее черное пятнышко на внутренней стороне запястья.

– Ох, уже поздно, – сказала она.

Джордж решил, что теперь самое время сделать ход; сейчас или никогда.

– Ты ведь не уйдешь, хотя бы не намекнув мне? – прошептал он… ну, вы знаете, как Джордж это умеет. – Всего лишь намек, а?

Она пробормотала что-то в шарик на своем правом плече. И снова – фьють! – красный комбинезон вскипел и обхватил ее тело, ну, типа того.

Чувствовалось, что соображает она с трудом.

– Ты очень, очень хорош, – усмехнулась она. – Даже знаешь, как спросить о том, о чем не имеешь права спрашивать.

– Не имею права? Да ладно тебе. – Он наклонился и поцеловал ее. – Я заслужил это право. Право прапрадеда.

Она засмеялась.

– Замечательный у меня прапрадед!

Они вместе вернулись в гостиную. Чувства переполняли его. Было совершенно очевидно, что она не может отказать ему, не может скрыть правду. Наверно, у него был чуть-чуть самодовольный вид. Ну, вы же знаете Джорджа.

– Давай выкладывай! Почему ты так стремилась увидеть меня? Что во мне такого особенного?

– Ну, начать с того, кто такие – в смысле, кем были – твои родители. С их достижений.

– Мои родители? О чем ты? С ними, конечно, все было в порядке, жизнь свою они прожили как надо, но ничего выдающегося не сделали. Какие такие достижения?

– Ну, взять хотя бы критическую монографию твоей матери о традиционном романе. Прекрасная вещь.

– Ты имеешь в виду мамину книгу? Ох нет! Она и опубликовать-то решила ее лишь под давлением прессы. Заплатила четыре тысячи долларов, но книга вышла только через год после ее смерти.

Антуанетта пожала плечами.

– Да? А у нас она по-прежнему в дефиците. Самое конструктивное исследование традиционного романа двадцатого столетия. Все остальные лишь подражают ей.

– Господи! А па? Бедный, старый, придурковатый па? Только не надо о его коллекциях спичечных коробков или банок из-под пива… Эй, только не это!

Девушка прикоснулась к паре шишек на своем костюме. Послышалось что-то вроде звона колокольчиков.

– Ну, – сказала она, – если ты имеешь в виду семь его знаменитых коллекций – те, которые он оставил филиалу местной публичной библиотеки, – если ты их имеешь в виду, то это как раз то, о чем я и хотела тебе сказать.

– Знаменитых. Ты сказала – знаменитых! Эти паршивые коллекции? К нам и в подвал-то не зайдешь, потому что все там завалено этим хламом.

– Да, я сказала «знаменитых». Конечно, это в той же степени относится к сопроводительной монографии, что и к самой коллекции. Почти во всех университетах читают двухгодичный курс, основанный на этой монографии: «Популярная культура и ее индустриальная основа». Точнее, только половина курса основана на монографии твоего отца, вторая половина касается теории музыки, которую впоследствии разработает один из твоих детей.

– Что еще за один из моих детей? Сколько у меня будет детей? Кем они…

– Нет. Я не могу входить в такого рода детали будущих событий. Ты ведь понимаешь почему? – Она с силой потерла красноватую шишку, и позвякивание приобрело отчетливо различимый ритм. Очень похожий на икоту. – Мне и самой хотелось бы рассказать тебе побольше. В особенности о моей бабушке, одной из твоих внучек. Именно ее исследования скорости света, прежде считавшейся постоянной, легли в основу всей моей работы в области путешествий во времени. Хотя теория ее кузена, я бы сказала, тоже очень…

– Кузен! Еще один из моих потомков? Только послушай, что ты говоришь! Получается, что, начиная с моих родителей, у нас просто черт знает какая семейка!

– О да, вот такая семья. Генетический восторг, евгеническая фантазия. Семья, которую изучали с той же тщательностью, что и семью Баха в Германии.

Теперь она играла пальчиками по всем своим розовым шишкам. Туда и обратно, вверх и вниз. Мелодия звучала все громче.

Но Джордж не обращал на это никакого внимания. Он весь трепетал, почувствовав, что вот-вот доберется до истины.

– И изо всей этой знаменитой семьи ты выбрала только меня. Меня ты захотела увидеть. Одного меня!

Полностью сосредоточившись на своих шишках-кнопочках, при этих словах она подняла взгляд, немного раздраженно.

– Конечно, именно тебя я хотела увидеть. Ты самый интересный среди всех остальных.

Джордж схватил ее за плечи и хорошенько встряхнул.

– Почему? Ты должна сказать мне почему. Что такого я сделал? Что сделаю?

– Пожалуйста. – Она с силой оттолкнула его. Джордж говорит, она оказалась совсем не слабой для женщины своих габаритов. – Пожалуйста! Ты расплавишь спирилликс. Он и так быстро снижается.

Джордж, однако, был непреклонен.

– Давай. Не увиливай. Скажи мне почему. В чем моя особенность?

Он говорит, голос у него внезапно охрип. Практически он кричал шепотом.

Она оторвалась от своих кнопок и поглядела на него.

– Не понимаешь? Нет, не может быть! Уверена, ты знаешь!

– Что знаю? Что особенного во мне? Что?

– Из всей семьи, если взять несколько поколений, ты единственный, кто не добился ничего, абсолютно ничего. И, как только мне представилась такая возможность, я просто должна была выяснить почему.

– Ничего? Совсем ничего? – Джордж говорит, во рту у него возник привкус перца.

– Совершенно ничего. Я всю жизнь ломала голову над этим вопросом. И не я одна. Сколько статей! Гипотез! А я знала ответ уже через две минуты после того, как появилась здесь. Это же очевидно.

– Очевидно? – Джордж говорит, что он уже каркал.

– Да. Ты просто слишком хорошо умеешь добиваться своего. – Она махнула рукой в сторону спальни. – То, как тебе удалось заманить меня туда. И то… Ни для чего другого не остается места, понимаешь?

Теперь музыка звучала очень громко и быстро. И вдруг девушка исчезла. Джордж говорит – точно пузырь лопнул, хотя на самом деле никакого пузыря не было.

Вот и все. Я имею в виду, это все, парни.

Согласитесь, очень странная история. Не каждый может рассказать о себе такое.

Но Джордж говорит, Антуанетта Доннелли кое в чем не права. Он говорит, запись чертовски хорошо показывает, что кое в чем он все же на высоте. Говоря это, он усмехается, точно кот.

Ну, вы же знаете Джорджа.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Я думаю, что это не такая уж и плохая история. В ней есть несколько удачных ходов. Но я никак не мог понять, как ее завершить. Когда мой агент Вирджиния Кид указала мне, что с того времени как я дал ей шанс показать ее маркетинговую способность, прошло достаточно времени, мучимый угрызениями совести, я закончил рассказ и послал его ей. Она мгновенно его продала. Мне до сих пор не очень нравится окончание. Я чувствую, что мне нужна помощь с последними абзацами. И этой помощи я никогда не находил.

А вы не могли бы помочь?

Написан в 1987 г., опубликован в 1993 г.

Флирглефлип

Бандерлинг, ты кретин!

Да, да, я все знаю. Очень маловероятно, что это послание дойдет до тебя за те годы, что ты еще проживешь, преисполненный самодовольства, но если все же что-нибудь, какое-нибудь событие – скажем, неожиданная аномалия атмосферного давления – вынесет эти листки на поверхность, то я хочу, чтобы Томас Альва Бандерлинг знал: я считаю его самым надутым, гипертрофированным, уникальным болваном в истории человечества.

Разумеется, за исключением себя.

Когда я вспоминаю, как был счастлив, перебирая свою коллекцию доликов и спиндфаров, как замечательно продвигалось написание моей статьи «Гллианское происхождение флирг-структуры позднего пегиса»… когда я вспоминаю это блаженство, но сразу же припоминаю и о грязной, отвратительной нищете моей нынешней профессии, то мое мнение о Бандерлинге становится несколько неакадемическим. И есть ли у меня теперь хоть какая-то надежда вернуться в кремовые башни Института, возвышающиеся в своей пластиковой красоте над загаженной почвой Манхэттена?

* * *

Мне нравится вспоминать то радостное возбуждение ученого, которое я испытал в тот день, когда мы, члены Девятнадцатой полевой экспедиции, вернулись с Марса, привезя с раскопок Гллиана полный корабль панфоргов. Мне нравится вспоминать о том, как я с восхищением заново обдумывал проблемы, так и оставшиеся нерешенными, когда мне предложили участие в экспедиции. А Бандерлинг и его гадкий подавитель излучения? Да я в ту ночь вообще впервые по-настоящему заметил его существование!

– Тертон, – внезапно спросил он, когда его озабоченное лицо появилось на экране моего беноскопа, – Тертон, вы можете зайти на минутку в мою лабораторию? Мне нужна еще пара рук.

Я был поражен. Если не считать случайных встреч на институтских ассамблеях, мы с Бандерлингом практически не общались. А еще поразительнее оказалось то обстоятельство, что Младший Исследователь позвал для чисто механической и неквалифицированной помощи Полного Исследователя, работающего в совершенно другой области.

– Разве вы не можете вызвать лабтеха или робота? – спросил я.

– Все лабтехи уже ушли. Мы сейчас в Институте совсем одни. День рождения Ганди, сами понимаете. А своему роботу я велел упаковаться еще два часа назад, когда решил, что скоро уйду.

– Ладно, – вздохнул я, вешая на шею и флирглефлип, и долик, который я с его помощью исследовал. Войдя в беноскоп и подергав ожерелье в нужном месте, чтобы настроить его на перемещение в противоположное крыло Института, я уже почти перестал удивляться странности просьбы Бандерлинга.

Видите ли, долик, над которым я работал, представлял собой так называемую Дилемму Тамце – совершенно восхитительную загадку. Большинство моих коллег были склонны согласиться с мнением Гурхейзера, высказанным более пятидесяти лет назад, когда он нашел этот долик в Тамце. Гурхейзер заявил, что этот предмет не может быть доликом, потому что в нем отсутствует флирг-структура, но также не может быть и спиндфаром из-за присутствия в нем следовых количеств флирта. Следовательно, это сознательно созданный парадокс, и поэтому он должен классифицироваться как панфорг. Но, опять-таки, панфорг по определению не может существовать в Тамце…

* * *

Я задумался и вновь позабыл о реакции слушателей на эту проблему. Ах, если бы она оказалась иной, хотя бы по этому единственному вопросу… Как бы то ни было, выйдя из беноскопа в лаборатории Бандерлинга, я все еще размышлял о Дилемме Тамце. Психологически я был совершенно не подготовлен сделать из его нервозности очевидные заключения. Но даже если бы я их и сделал, то кто мог ожидать столь безумного поведения от Младшего Исследователя?

– Спасибо, Тертон, – кивнул он, и на его ожерелье звякнули побрякушки, которые физики считают необходимым носить постоянно. – Возьмите, пожалуйста, этот длинный стержень с поворотного столика и прижмитесь спиной к решетке. Вот так, правильно.

Нервно покусывая костяшки пальцев правой руки, он левой рукой щелкнул переключателем и замкнул реле. Затем повернул какое-то колесико на несколько делений, с сомнением нахмурился и вернул колесико в прежнее положение.

Находящийся передо мной поворотный столик – похожая на колесо конструкция, у которой вместо спиц были катушки резисторов, насаженная вместо оси на огромную мезотронную трубку, – слегка засветился и стал медленно вращаться. Прижатая к моим лопаткам решетка слегка завибрировала.

– А в том, что я делаю, нет ничего… опасного? – спросил я, облизнув губы и обведя взглядом лабораторию, забитую работающим оборудованием.

– Да что здесь может быть опасным? – небрежно бросил Бандерлинг, задрав короткую черную бородку.

Поскольку я этого не знал, то решил считать себя успокоенным, надеясь в этом процессе на помощь Бандерлинга, но он уже быстро перемещался по лаборатории, нетерпеливо поглядывая на шкалы приборов и щелкая переключателями.

Я почти позабыл и о неудобной позе, и о стержне, который продолжал держать, и погрузился в обдумывание средней части своей будущей статьи – той, где я намеревался доказать, что влияние Глл на поздний пегис было ничуть не меньшим, чем влияние Ткес, – но тут бухающий голос Бандерлинга нарушил мои мысли:

– Тертон, вы часто сожалеете о том, что живете в промежуточной цивилизации?

– Что вы имеете в виду – Темпоральное Посольство? – уточнил я. О взглядах Бандерлинга я был наслышан.

– Совершенно верно. Темпоральное Посольство. Как может наука жить и дышать под таким гнетом? Это же в тысячу раз хуже всех древних репрессий вроде инквизиции, засилья милитаризма или грантов на университетскую науку. То-то делать нельзя, потому что для этого придет время столетие спустя; то-то тоже делать нельзя, потому что социальный импульс от такого изобретения окажется слишком сильным для вашей эпохи; а вот то-то делать можно – сейчас у вас ничего не выйдет, но кто-то в будущем сумеет объединить ваши ошибки и создаст на их основе работающую теорию. Но к чему приведут все эти запреты и ограничения? На чью мельницу они льют воду?

– Ради максимального блага подавляющего большинства людей, максимально растянутого во времени, – четко процитировал я проспект Института. – Ради того, чтобы человечество могло непрерывно улучшать себя, переделывая прошлое на основе собственных исторических выводов и советов из будущего.

Он кивнул и презрительно фыркнул:

– А откуда нам это известно? Каков генеральный план тех якобы окончательных людей из якобы окончательного будущего, в котором уже нет темпорального посольства из еще более отдаленного периода? Одобрили бы мы этот план или же…

– Но, Бандерлинг, мы бы его даже не поняли! Наш разум по сравнению с разумом тех людей покажется бесконечно примитивным – разве сумеем мы понять и оценить смысл их проектов? Кстати, никакого окончательного будущего, на мой взгляд, не существует, а цепочка темпоральных посольств выдает в прошлое цепочку последовательных советов, и советы каждого из них основываются на самом квалифицированном для данной эпохи анализе прошлого. Эта цепочка тянется в прошлое из постоянно улучшающегося будущего, и ей нет конца.

Я смолк, переводя дыхание.

– Но только не здесь. Только не в такой промежуточной цивилизации, как наша. В будущее эта цепочка может тянуться бесконечно, Тертон, но начинается она здесь. Мы никого не посылаем в прошлое; мы получаем приказы, но сами никому их не отдаем.

* * *

Я с любопытством наблюдал за тем, как Бандерлинг разглядывает мезотронную трубку, внутри которой мелькали зеленые искры. Затем он покрутил какие-то ручки настройки, и искры стали ярче и гуще. В Институте его всегда считали немного бунтарем – правда, ни в коем случае не настолько запущенным, чтобы отправить на Перенастройку, – но ведь знал же он, несомненно, что Темпоральное Посольство, взяв нашу эпоху под контроль, первым делом посоветовало организовать наш Институт? Поэтому я решил, что на его логические способности повлияли сегодняшние трудности с оборудованием. Мои мысли потихоньку вернулись к более важным темам вроде проблем спиндфара, и мне все больше и больше хотелось, чтобы Бандерлинг забрал у меня свой дурацкий стержень и я смог снять с ожерелья свой флирглефлип.

Мне не очень-то верилось, что Дилемма Тамце может оказаться спиндфаром. Но я внезапно понял, что такое возможно, потому что флирг…

– Мне велели прекратить работу над подавителем излучения, – прервал мои мысли угрюмый голос физика.

– Вы имеете в виду – над этой машиной? – довольно вежливо уточнил я, скрывая раздражение, вызванное как его вмешательством, так и тем, что в помещении внезапно стало весьма жарко.

– Гм-м. Да, над этой машиной. – Он на секунду отвернулся, взял модифицированный беноскоп и поставил его передо мной. – Разумеется, Темпоральное Посольство лишь посоветовало мне остановить работу. Совет был направлен администрации Института, а она облекла его в форму приказа. Не приводится никаких причин, вообще ничего.

Я сочувственно хмыкнул и переместил вдоль стержня вспотевшие ладони. Вибрации решетки уже натерли мне на спине мозоли в клеточку, а мысли о том, что меня вовлекли в эксперименты на запрещенном оборудовании, особенно в то время, когда я мог бы плодотворно исследовать долик, спиндфар и даже панфорг, сделали меня почти патологически необщительным от нетерпения.

– Почему? – драматически воскликнул Бандерлинг, воздевая ладони. – Что в моем устройстве такого, из-за чего мне ультимативно приказали прекратить над ним работу? Верно, я смог бы снизить скорость света наполовину, а внутри этой трубки и еще больше, возможно даже, до нуля. Неужели подобный прирост человеческих знаний кажется вам опасным, Тертон?

Я обдумал его вопрос и был рад совершенно искренне ответить, что не кажется.

– Однако, – напомнил я ему, – существуют и другие примеры вмешательства в научные проекты. Вот вам один из них. Имеется долик, совершенно странным образом флирганутый, но явно продукт культуры Среднего Рла в эпоху своего расцвета. Однако не успел я обстоятельно подтвердить его рланское происхождение, как меня вызвали…

– Да какое отношение ваши идиотские хреновины имеют к скорости света? – взорвался Бандерлинг. – Но я скажу вам, Тертон, почему мне приказали прекратить работу над подавителем излучения после одиннадцати лет напряженнейших исследований. Эта машина – ключ к путешествиям во времени.

Я мгновенно позабыл о нанесенном мне оскорблении и уставился на Бандерлинга:

– Путешествиям во времени? Значит, вы их открыли? И мы теперь сможем отправить в прошлое свое Темпоральное Посольство?

– Нет. Мы подошли к черте, за которой стали возможны путешествия во времени, и теперь мы могли бы отправить посольство в прошлое. Но нам это не позволят сделать! Вместо этого мне приказали забросить работу над подавителем излучения, чтобы лет, скажем, через сто, когда Посольство это одобрит, какой-нибудь другой физик построил машину, пользуясь моими записями и результатами, – и попал в историю как изобретатель путешествий во времени.

– Но вы уверены, что это именно путешествия во времени?

А вдруг это всего лишь…

– Разумеется, уверен. Разве не измерял я интервалы задержки после появления первых признаков электромагнитного демпфирования? Разве не потерял две мезотронные трубки, пока не настроил реверсное поле на оптимум? И разве не повторил то, что произошло с трубками, на пятнадцати кроликах, ни один из которых не вернулся? Нет, Тертон, это самое настоящее перемещение во времени, и мне приказано прекратить работу. Официально.

Его тон меня смутил.

– Что значит «официально»?

Бандерлинг поднес универсальное ожерелье к экрану беноскопа и подержал, пока экран не запульсировал.

– Официально – значит… Тертон, вы не могли бы приподнять стержень к груди? Чуть выше. Прекрасно. Еще немного, и все будет настроено. Предположим, кто-то из настоящего времени будет послан в прошлое – чисто случайно. Тогда путешествие во времени станет свершившимся фактом, верно? А человек, построивший машину, станет ее признанным изобретателем, несмотря на все козни Темпорального Посольства. И это вызовет цепную реакцию во всей структуре времени, до мельчайшей его завитушки.

Несмотря на жару в лаборатории, я вздрогнул.

– Вызовет, – согласился я. – Если отыщется идиот, который на такое решится. Однако неужели вы всерьез полагаете, что ваш подавитель излучения способен отправить человека в прошлое и вернуть его обратно?

Когда беноскоп запульсировал с оптимальной частотой, физик отложил ожерелье.

– Мое оборудование не сможет обеспечить возврат. Но об этом позаботится Темпоральное Посольство. Ведь даже у них в цивилизации, предшествующей нашей, действуют только эмиссары – опытные оперативники, действующие тайно и с большим трудом производящие необходимые изменения в культурной эволюции, но так, чтобы не обрушить на примитивов Темпоральный Апокалипсис. Любого человека из нашего времени, случайно попавшего в предшествующий период, немедленно вернут обратно. А поскольку в промежуточных цивилизациях вроде нашей Темпоральное Посольство позволяет себе только функции советников, такого невольного путешественника вернут живым и намекнут Администрации, что ему следует каким-то образом заткнуть рот. Но независимо от того, что случится потом, секрет уже выйдет наружу, а моя миссия будет завершена. Администрация, скорее всего, пожмет своими бюрократическими плечами и решит признать существование путешествий во времени и связанный с ними статус Развитой Цивилизации. Когда дело будет сделано, Администрация возражать уже не станет. По темпоральным посольствам на пару миллионов лет вперед рикошетом прокатится раздражение, но им придется пересмотреть свои планы. И хватка, какой они держат историю, ослабеет.

Я представил эту картину. Восхитительно! Представил, как можно одним махом решить Дилемму Тамце, увидев собственными глазами ее появление на свет! А какие фантастические новые знания мы обретем о самих флирглерах! Мы ведь так мало о них знаем. Меня особенно заинтересовало бы родство панфорга с…

К несчастью, мечты так и останутся мечтами. Подавитель излучения Бандерлинга будет запрещен. Завтра он уже не будет над ним работать. Путешествия во времени откроют в другом столетии. Я уныло прижался спиной к решетке.

– Готово, Тертон! – радостно завопил физик. – Система проходит через оптимум! – Он подхватил универсальное ожерелье и поднес его к экрану беноскопа.

– Я рад, что она снова заработала, – отозвался я. – От этой решетки у меня вся спина болит. Бандерлинг, мне надо продолжить собственные исследования.

– Не забывайте, чему вас учили, – предупредил он. – Держите глаза открытыми и тщательно запоминайте все, что увидите, пока вас не подберут. Подумайте, сколько ученых из вашего крыла Института отдали бы все, лишь бы оказаться на вашем месте, Тертон!

– На моем месте? Помогая вам? Ну, не знаю…

И тут с поворотного столика на меня обрушился яркий зеленый свет; стержень словно вплавился мне в грудь, а решетка растворилась в напрягшейся спине. Завеса раскаленного воздуха до неузнаваемости исказила черты лица Бандерлинга. На голову мне вылилось ведро пронзительных звуков, от которых лопались барабанные перепонки. Мысли в голове ошеломленно застыли. Нечто огромное и непреодолимое мощно обрушилось на меня и проткнуло оболочку сознания. Не осталось ничего, кроме воспоминания об ухмылке Бандерлинга.

И мне стало холодно. Очень холодно.

Я стоял в каком-то нелепом каменном проходе-переулке, изумленно разглядывая сцену из Марка Твена, Вашингтона Ирвинга или Эрнеста Хемингуэя – во всяком случае, одного из авторов того периода. Каменные здания были небрежно расставлены повсюду, словно только что обнаруженная залежь спиндфара, мимо меня во всех направлениях ползли шумные металлические экипажи, люди шагали по приподнятым каменным дорожкам вдоль уродливых невысоких зданий. К ногам у них были плотно пришнурованы куски кожи, а тела обмотаны повязками из самых разнообразных тканей.

Но первое, что я заметил, был холод. Подумать только, в городе не было даже кондиционированного воздуха! Вскоре я неудержимо трясся от холода и вспоминал когда-то увиденный рисунок: уличный бродяга, замерзающий на такой же улице. Средневековый Нью-Йорк. Кажется, период с 1650 по 1980 год.

Мне внезапно вспомнились последние мгновения, проведенные в лаборатории. Я все понял и поднес к лицу кулаки.

– Бандерлинг! – заорал я на них. – Бандерлинг, ты болван!

В тот раз, насколько мне помнится, я впервые употребил эпитет, ставший для меня привычным. Позвольте мне его все же повторить, потому что он рвался из сердца и моего скованного холодом тела: болван! Болван!

Где-то завизжала женщина. Я обернулся и увидел, что она смотрит на меня. Другие люди, смеясь, показывали на меня пальцами. Я нетерпеливо отмахнулся от них, уныло опустил голову и попробовал вновь задуматься над затруднительным положением, в котором оказался.

И тут я вспомнил.

Я не знал точно, в каком году оказался, но у всех этих древних цивилизаций была одна общая особенность: фетиш одежды и суровое наказание для тех, кто им пренебрегал.

Естественно, для этого имелись причины. Я не был уверен, какая из них наиболее важна именно здесь. Например, в этом районе явно не было термостатического контроля атмосферы, а из четырех древних времен года здесь сейчас было третье, холодное.

На приподнятой цементной полоске собралась жестикулирующая группа разглядывающих меня туземцев. Массивный тип в синем одеянии с болтающимся на боку примитивным оружием протолкался сквозь толпу и решительно направился ко мне.

– Эй, придурок, – произнес он (приблизительно). – Ты чего это тут устроил, а? Бесплатное представление? А ну, поди сюда!

Я уже упомянул, что передаю его слова приблизительно. Уж очень я испугался этого дикаря.

Я попятился, развернулся и побежал. Тип помчался за мной следом. Я рванул быстрее, он тоже.

– Поди сюда! – ревел голос за спиной. – Я сказал, поди сюда!

Угодил ли я в ту эру, когда тех, кто нарушал дебильные общественные эдикты, сжигали на костре? Я этого вспомнить не мог, но пришел к выводу, что мне позарез требуется укрытие, где я смог бы обдумать свои последующие действия.

Я обнаружил такое укрытие в темном углу переулка, когда мчался галопом мимо очередного здания. Большой металлический контейнер с крышкой.

В тот момент никого рядом со мной не оказалось. Я нырнул в переулок, снял крышку, прыгнул в контейнер и успел накрыться как раз в тот момент, когда в переулок с пыхтением вбежал мой преследователь.

Какой невероятно варварский период! Этот контейнер… Ужас, просто ужас…

Я услышал, как пара ног протопала по переулку, затем вернулась. Через некоторое время в переулок вошли еще несколько туземцев.

– Ну, так куда он делся?

– Сержант, кажется, он сбег через энту девятифутовую ограду в том конце. Ей-ей, клянусь, он свернул сюда, клянусь!

– Значит, старикан сиганул через решетку, Гаррисон?

– Уж больно он прыткий для старикана, даже ежели он и дегенерат. Заставил меня побегать.

– Он тебя надул, Гаррисон. Этот тип, наверное, сбежал из лечебницы или еще откуда. Так что лучше тебе его отыскать, пока он не затерроризировал всю округу.

Шаги удалились и стихли.

* * *

Я пришел к выводу, что мое временное спасение теперь уравновесилось вниманием, которое я привлек к своей персоне со стороны верхнего эшелона городских властей. Я отчаянно, но безнадежно пытался вспомнить все, что знал о земной истории. Каковы были функции сержанта? Увы… В конце концов, я изучал это шестьдесят лет назад…

Несмотря на существенный обонятельный дискомфорт, контейнер я покинуть не мог. Необходимо выждать, пока преследователи прекратят погоню, а тем временем нужно составить план.

В общем, я знал, как мне следует поступить. Мне необходимо каким-то образом отыскать эмиссара Темпорального Посольства и потребовать возвращения в свое время. Но прежде чем отправиться на его поиски, мне нужно раздобыть столь стандартную вещь, как одежда.

А как люди в том периоде получали одежду? Через натуральный обмен? Грабеж? Правительственные купоны за работу? Ткали материю дома? А все Бандерлинг со своей идиотской идеей о том, что моя специальность окажется полезной в таком мире! Каков болван!

Неожиданно крышка контейнера поднялась. На меня уставился высокий юноша с тонкими и приятными чертами лица.

– Можно войти? – вежливо спросил он, постучав по крышке.

Я гневно взглянул на него снизу вверх, но промолчал.

– Копы ушли, папаша, – продолжил он. – Но я бы на твоем месте пока не вылезал – в такой-то одежке. Если ты мне все о себе расскажешь, я в долгу не останусь.

– Кт-то т-ты такой? И чего ты хочешь?

– Джозеф Бернс, бедный, но честный журналист. – Он на мгновение задумался. – Ну уж бедный точно. Я готов выслушать все, что ты мне скажешь. Когда за тобой погнался коп, я был в толпе на тротуаре и побежал следом. Ты не похож на тех психов, что разгуливают по улицам, выставляя напоказ свою блистающую наготу. Когда я добежал до переулка, то уже слишком устал, чтобы и дальше следовать за представителями закона и порядка. Поэтому я прислонился к стеночке отдышаться и заметил мусорник. И догадался, что ты там.

Я топтался на мягкой вонючей массе и ждал продолжения.

– Многие, – заговорил он вновь, рассеянно теребя губу и поглядывая в сторону улицы, – многие спросили бы меня: «Джо Бернс, а что, если он не псих? А вдруг он просто проигрался в пух и прах, играя в покер на раздевание?» Что ж, иногда эти многие оказываются правы. Но есть тут одна мелочь – я вроде бы своими глазами видел, как ты возник ниоткуда посреди улицы. Вот что меня волнует, папаша. Так было это или нет?

– И что ты сделаешь с информацией?

– Смотря какой она окажется, папаша, смотря какой. Если в ней будет изюминка, если…

– Например, если я скажу, что прибыл из будущего?

– И сможешь это доказать? В таком случае твои имя и фото появятся на первой полосе самой низкой, грязной и брехливой газетенки во всей этой стране. Я имею в виду то блистательное издание, на которое работаю. Скажи честно, папаша, ты действительно прибыл из будущего?

Я быстро кивнул и задумался. Можно ли отыскать лучший способ привлечь внимание темпорального эмиссара, чем дать ему понять через посредничество важного публичного источника информации, что я могу выдать его присутствие в этой эпохе? Что я могу уничтожить секретность Темпорального Посольства в допромежуточной цивилизации? Меня сразу же начнут отчаянно искать и вернут в родное время.

Вернут к научным исследованиям, к долику и спиндфару, к панфоргу и Дилемме Тамце, в мою тихую лабораторию к восхитительной статье о гллианском происхождении флиргструктуры позднего пегиса…

– Я могу это доказать, – быстро произнес я. – Но я не вижу в подобной ситуации выгоды для тебя. Поместить мое имя и фото, как ты предложил…

– Не напрягай по этому поводу свою прелестную седую тыкву. Если Джозефу Бернсу подвернется парень из будущего, он сумеет сплясать с ним газетное танго как полагается. Но сперва тебе надо выбраться из этой жестянки. А чтобы выбраться, тебе нужна…

– Одежда. Откуда вы берете одежду в этой эпохе?

Он почесал нижнюю губу:

– Говорят, в этом могут помочь деньги. Как ты понимаешь, это не самый главный, но один из важных факторов в этом процессе. У тебя нет при себе парочки странных банкнот? Гм, разумеется, нет, если ты только не сумчатый, как кенгуру. Я мог бы одолжить тебе деньги.

– Вот и прекрасно…

– Да только одна загвоздка – много ли купишь при нынешней инфляции на доллар двадцать три? Давай признаем откровенно, папаша: немного. А заплатят мне в редакции лишь послезавтра. Кстати, если Фергюсон не увидит ценности в моем материале, то мне не удастся даже впихнуть твой рассказ на страницы этого брехливого листка. А за одним из моих костюмов идти тоже смысла нет.

– Почему? – Словесный поток сверху и мусор внизу весьма угнетающе подействовали на мои мыслительные способности.

– Во-первых, потому что до моего возвращения тебя могут уволочь в психушку и посадить на витаминчики для придурков. Во-вторых, ты пошире меня в плечах и намного ниже. Ты ведь не захочешь привлечь к себе внимание, выйдя на улицу, где кишат копы, а в моем костюмчике ты его точно привлечешь. Добавь ко всему тот факт, что храбрые ребята в синем могут в любой момент вернуться и вновь обыскать переулок… Трудная ситуация, папаша, очень трудная. Можно сказать, безвыходная.

– Ничего не понимаю, – нетерпеливо начал я. – Если бы в моем времени появился путешественник из будущего, я без всяких усилий сумел бы помочь ему приспособиться к социальным требованиям. Такая мелочь, как одежда…

– Не мелочь, вовсе не мелочь. Сам же видел, как всполошились силы закона и порядка. А ну-ка! Эта штучка в форме молотка у тебя на ожерелье, она, часом, не серебряная?

С трудом согнув окоченевшую шею, я взглянул вниз. Парень показывал на мой флирглефлип. Я снял его и протянул парню:

– Он вполне мог быть серебряным до того, как его атомную структуру изменили для флиртования. А что, серебро имеет какую-то особую ценность?

– Такая куча серебра? Еще как имеет, клянусь надеждой получить Пулитцеровскую премию! Ты можешь с ним расстаться? За него можно получить подержанный костюм, да еще на половинку пальто хватит.

– Что ж, я смогу в любой момент потребовать новый флирглефлип. А для самых важных флиртований я в любом случае пользуюсь большим институтским. Конечно, бери его.

Он кивнул и накрыл мусорник крышкой. Я услышал, как его шаги удаляются. После долгого ожидания, во время которого я сочинил несколько на удивление цветастых фраз в адрес Бандерлинга, крышка вновь поднялась, и мне на голову свалилось несколько предметов одежды из грубой синей ткани.

– Пират в лавочке подержанных вещей дал мне всего пару долларов за твою штучку, – сообщил Бернс, пока я одевался. – Пришлось обойтись рабочей одеждой. Эй, застегни эти пуговицы, пока не вылез. Нет, эти. Застегни их. Эх, дай я сам…

Облачившись должным образом в одежду, я вылез из мусорника, натянул на окоченевшие ноги ботинки и дал репортеру завязать шнурки. Ботинки – это те самые кожаные обмотки, что я заметил у других. Для завершения столь поразительно анахроничного облика в руку так и просился грубый кремневый топор.

Ну, может, и не кремневый топор. Но примитивное оружие вроде ружья или арбалета вполне подошло бы. Облачиться с ног до головы в растительные волокна и шкуры животных! Тьфу!

Бросая по сторонам нервные взгляды, Бернс взял меня за руку и отвел в скверно вентилируемое подземное помещение, а там затолкал в чрезвычайно длинное и уродливо разделенное на секции средство передвижения – подземный поезд.

– Я вижу, что здесь, как и повсюду в вашем обществе, выживают лишь наиболее приспособленные.

Бернс покрепче ухватился за чье-то плечо и поудобнее расположил подошвы на пальцах ног другого туземца.

– Почему?

– Те, у кого не хватает сил протиснуться в вагон, вынуждены оставаться на прежнем месте или полагаться на еще более примитивные средства передвижения.

– Ну, папаша, – восхищенно отозвался он, – ты просто клад. Когда станешь разговаривать с Фергюсоном, чеши языком именно в таком духе.

После довольно долгого периода мучений и неудобств мы выбрались из поезда – похожие на две выжатые кисти винограда – и ногтями и локтями пробились на улицу.

* * *

Я вошел вслед за репортером в разукрашенное здание и вскоре встал рядом с ним возле почтенного пожилого господина, который сидел в маленькой комнатке, погруженный в задумчивое молчание.

– Как поживаете, мистер Фергюсон? – немедленно начал я, потому что оказался приятно удивлен. – Я чрезвычайно рад обнаружить в начальнике мистера Бернса то интеллектуальное родство, о котором я почти…

– Заткнись! – яростно прошептал мне в ухо Бернс, когда пожилой господин испуганно прижался к стенке. – Ты его насмерть перепугаешь. Четвертый этаж, Карло.

– Слушаюсь, мистер Бернс, – пробормотал Карло и дернул черную ручку. Комнатка вместе с нами поползла вверх. – Ну и странных же типов вы с собой приводите. Самых что ни на есть типов.

Редакция газеты оказалась невозможным столпотворением людей, носившихся во всех направлениях в различных стадиях нервного возбуждения среди множества бумаг, столов и примитивных пишущих машинок. Джозеф Бернс усадил меня на деревянную скамью и скрылся за дверью застекленного офиса, совершая на пути к нему ритуальные помахивания рукой и выкрикивая фразы вроде: «Привет тим, здорово джо, как поживаешь эйб».

После продолжительного ожидания, во время которого мне едва не стало дурно в атмосфере пота и безумной суматохи, он вышел вместе с коротышкой в рубашке с короткими рукавами. Левый глаз у коротышки подергивался.

– Это он? – спросил коротышка, – Угу. Что ж, звучит неплохо, не скажу, что это звучит плохо. Угу. Он знает, что должен придерживаться своей брехни о будущем, как бы его ни старались раскусить, а если даже его и раскусят, то никто не узнает, что мы в этом замешаны? Ему это известно, верно? И вид у него что надо – уже не молод и вполне смахивает на чокнутого профа. Смотрится неплохо во всех отношениях, Бернс. Угу. Угу, угу.

– Погодите, пока не услышите его рассказ, – вмешался репортер. – Это такая песня, Фергюсон!

– Я не уверен в своих вокальных способностях, – холодно сообщил я. – Не могу скрыть разочарования, потому что первые же значимые личности этой допромежуточной цивилизации, которым предстоит услышать последовательный рассказ о моем происхождении, упорно несут всякую идиотскую чушь…

Левое веко коротышки нетерпеливо дернулось:

– Засунь в жестянку этот бесплатный треп. Или прибереги его для Бернса: он его слопает. Слушай, малыш Джои, нам подвернулась конфетка. Угу. Два дня до начала Всемирной серии, а во всем городе даже не пахнет жареными новостями. Можно пустить его на первую полосу, и даже не один раз, если начнется громкий шухер. О дойке я позабочусь сам – обложим твою байку обычным трепом парней из университетов и научных обществ. А ты пока хватай своего как-там-его…

– Тертон, – отчаянно произнес я. – Мое имя, естественно…

– Тертон. Угу. Отволоки своего Тертона в хороший отель, упакуй в достойный прикид и начинай раскручивать его на байку. Никуда его не выпускай до утра, пока по городу не разойдется чудесный запашок сенсации. До утра, понял? Привози его утром, и у меня уже будет наготове куча придурков, готовых поклясться, что он псих, и еще куча тех, кто со слезами на глазах будет вопить, что он нормальный, а каждое его слово есть правда. Но перед уходом щелкни его пару раз.

– Конечно, Фергюсон. Только одна загвоздочка: копы смогут опознать в нем парня, что бегал нагишом по улицам. Он клянется, что в его времена никто не носит одежду. Но мы и глазом моргнуть не успеем, как департамент полиции упрячет его в психушку.

– Дай-ка мне пораскинуть мозгами. – Фергюсон принялся ходить вокруг нас кругами, почесывая нос и подергивая веком. – Тогда мы разыграем убойный вариант. Наповал. Угу, наповал. Выясни, кем он работает – то бишь работал… то бишь будет работать… угу… а я отыщу парочку спецов из той же области, и они подтвердят, что он в точности такой же спец, как и они, только тыщу лет спустя.

– Секундочку, – изумился я. – Тысяча лет – фантас…

Веко Фергюсона дернулось.

– Тащи его отсюда, малыш Джои, – буркнул он. – Это твоя работа. А у меня своей по горло.

Лишь в номере отеля мне удалось выразить репортеру свое крайнее отвращение непрошибаемым идиотизмом его культуры. А также его поведением перед Фергюсоном. Ведь он вел себя так, словно разделял его мнение!

– Не бери в душу, папаша, – ответил юноша, небрежно вытягивая ноги над боковиной дивана с яркой обивкой. – Давай избегать горечи и упреков. Давай проживем хоть два дня в роскоши и гармонии. Конечно, я тебе верю. Но необходимо соблюсти кое-какие правила. Если Фергюсон заподозрит, что я хоть кому-нибудь и когда-нибудь поверил, особенно типу, который бродил голышом по Мэдисон-авеню в час пик, то мне придется искать работу не просто в другой газете, а вообще сменить профессию. Кстати, ведь тебя заботит только одно – привлечь внимание кого-нибудь из темпоральных эмиссаров. А для этого, как ты считаешь, необходимо пригрозить им разоблачением, поднять скандал. Поверь мне, папаша, в наше время можно поднять такой скандал, что про тебя узнают даже эскимосы, мирно ловящие рыбку возле Гренландии. А австралийские бушмены отложат бумеранги и начнут друг друга спрашивать: «Ну что там новенького про Тертона?»

Поразмыслив, я с ним согласился. Болван Бандерлинг вышвырнул меня, словно старую перчатку, и теперь мне надо приспосабливаться к обычаям этой дурацкой эпохи.

Когда Бернс кончил меня расспрашивать, я устал и проголодался. Он заказал обед в номер, и я, несмотря на отвращение к скверно приготовленной еде в негигиеничной посуде, набросился на нее, едва передо мной поставили тарелки. К моему удивлению, вкусовые ощущения оказались довольно приятными.

– Когда кончишь набивать брюхо калориями, тебе лучше сразу отправиться на боковую, – посоветовал Бернс, что-то печатая на машинке. – Ты сейчас похож на бегуна на стометровку, пытающегося обойти всех на марафонской дистанции. Совсем тебя загоняли, папаша. Когда я кончу статью, отнесу ее в контору. Ты мне сегодня больше не нужен.

– Факты достаточны и удовлетворительны? – зевнул я.

– Не вполне достаточны, но весьма удовлетворительны. И достаточно хороши, чтобы подарить Фергюсону пару счастливых отрыжек. Жаль только… Вот, например, что делать с датой? Это здорово нам помогло бы.

– Ну, – сонно пробормотал я, – мне больше по душе 1993.

– Нет. Мы это уже обсуждали со всех сторон. Ладно, там видно будет. Давай спи, папаша.

* * *

Когда мы с Бернсом вошли в редакцию, состав ее обитателей существенно изменился. Целая секция огромного помещения была отгорожена канатами, а вдоль них через равные интервалы были расставлены плакатики «ТОЛЬКО ДЛЯ УЧЕНЫХ». Между ними виднелись другие с приветствиями «гостю из 2949 года», объявляющие, что ««Нью-Йоркские фанфары» салютуют далекому будущему», и совсем маленькие плакатики на тему «Рукопожатия через поток времени» и «Прошлое, настоящее и будущее едины и неотделимы от свободы и справедливости для всех!»

В отгороженном канатами загончике толпились пожилые господа. Именно к ним меня то ли подвели, то ли подтолкнули. Ослепительно засверкали вспышки целой бригады фотографов, одни из которых лежали на полу, другие сутулились на стульях, а третьи и вовсе свисали с каких-то напоминающих трапеции конструкций, подвешенных к потолку.

– Все уже кипит и бурлит, малыш Джои, – заявил Фергюсон, проталкиваясь к нам и вручая репортеру несколько газетных страниц с еще свежей краской. – Одни говорят, будто он псих, другие – что он оживший пророк Нехемия, но все в городе раскупают газету. До Всемирной серии еще полных два дня, а у нас уже есть полновесная байка. Другие газетенки бегают вокруг, высунувши языки, и желают примазаться – так пусть поцелуют мою мусорную корзину. Приятная байка, угу, и подача классная. Мне пришлось попыхтеть, пока я нашел парочку археологов, готовых поклясться, что Тертон из их гильдии, но Фергюсон никогда не подкачает – и я их нашел. – Левое веко Фергюсона на мгновение перестало дергаться, и он прищурился. – Но помни, – хрипло пробурчал он, усаживая меня на стул, – сейчас никаких закидонов и фокусов. И никакого вранья, понял? Угу. Правильно. Главное, держись за свою байку сегодня и завтра, и мы тебе нашинкуем охапку издательской капусты. Если у тебя хорошо получится, может, протянешь еще первые две-три игры Всемирной серии. Так что держись за свою байку – ты прибыл из будущего и больше ничего не знаешь. Угу, и держись подальше от фактов!

Когда он хлопнул в ладоши, призывая к вниманию собравшихся ученых, Джозеф Бернс уселся рядом со мной.

– Извини за осложнения с археологами, папаша. Но не забудь, что моя статья была сильно отредактирована. То, что ты мне рассказал, попросту не очень хорошо смотрится на бумаге. «Марсианский археолог» звучит куда понятнее для читателей. И на твоем месте я бы воздержался от подробных описаний своей профессии. Только новые вопросы появятся.

– Но «марсианский археолог» – это совершенно неверно!

– Да брось, папаша. Неужели ты забыл, что твоя главная цель – привлечь внимание, причем достаточно серьезное, чтобы тебя сочли опасным болтуном и вернули в свое время? А теперь посмотри-ка незаметно по сторонам. Много внимания, верно? Вот так его и надо привлекать: огромными заголовками и сенсационными статьями.

Я еще обдумывал ответ, когда заметил, что Фергюсон закончил представлять меня ученым – почти все они слегка улыбались.

– Угу, и вот он перед вами! Тертон, человек из невероятно далекого будущего. Он сам поговорит с вами, ответит на все ваши вопросы. Однако «Нью-Йоркские фанфары» просят, чтобы вопросы были краткими и немногочисленными; но это лишь первый день, господа. В конце концов, наш гость устал после своего долгого и опасного путешествия сквозь время!

Едва я встал, на меня посыпались вежливые вопросы:

– Из какого года вы, по вашему утверждению, прибыли, господин Тертон? Или же 2949 год – правильная дата?

– Совершенно неправильная, – заверил я. – Настоящая дата, если ее перевести с Октетного календаря, которым мы пользуемся… Черт, по какой же формуле переводятся даты из Октетного?..

– Можете ли вы объяснить конструкцию ракетного двигателя своей эпохи? – спросил кто-то, когда я глубоко и безнадежно увяз в незнакомой методологии календарной математики. – Вы упоминали межпланетные полеты.

– И еще межзвездные, – добавил я. – И межзвездные. Только мы не пользуемся ракетами. Мы применяем сложный метод реактивного движения под названием «распределение космического давления».

– И в чем его суть?

Я раздраженно кашлянул:

– Это нечто такое, к чему я, боюсь, не проявлял ни малейшего интереса. Насколько мне помнится, он основан на «теории недостающего вектора» Кучгольца.

– А что такое…

– «Теория недостающего вектора» Кучгольца, – твердо заявил я, – это единственное, что привлекало мой интерес еще меньше, чем принципы распределения космического давления.

* * *

Так оно и продолжалось, от тривиальности к тривиальности. Эти примитивные, хотя и доброжелательные дикари, живущие в самом начале эпохи специализации, не могли даже представить, насколько поверхностным было мое образование за пределами избранной специальности. Уже в их времена микроскопических знаний и рудиментарных операционных устройств человеку было трудно усвоить хотя бы общие понятия всей совокупности знаний. Насколько же труднее сделать это в мою эпоху, пытался я им втолковать, когда на каждой из обитаемых планет имеется, например, своя биология и социология. К тому же прошло так много лет с тех пор, как я изучал элементарные науки. Я так много позабыл!

Про наше правительство (как они это назвали) вообще оказалось почти невозможно объяснить. Ну как можно продемонстрировать дикарям из двадцатого столетия девять уровней социальной ответственности, с которыми экспериментирует каждый ребенок еще до достижения совершеннолетия? Как можно пояснить «легальный» статус столь фундаментального прибора, как законотолкователь? Возможно, какой-нибудь мой современник, хорошо знакомый с племенной спесью и предрассудками этого периода, и смог бы, пользуясь грубыми параллелями, объяснить им основы таких понятий, как общественный индивидуализм или брачные союзы на основе нейронной структуры, – но только не я. Я? Насмешки звучали все громче, и у меня появлялось все больше поводов проклинать Бандерлинга.

– Я специалист! – крикнул я ученым. – Чтобы меня понять, нужен другой специалист из той же области.

– Да, вам нужен специалист, – подтвердил, поднявшись из заднего ряда, человек средних лет в коричневой одежде. – Но только не из вашей области, а из моей. Психиатр.

Прогремел согласный смех. Фергюсон нервно поднялся, а Джозеф Бернс быстро подошел ко мне.

– Это тот самый? – спросил психиатр у человека в синем, только что вошедшего в редакцию. Я узнал своего вчерашнего преследователя. Тот кивнул:

– Он самый. Бегал по улицам голышом. Его нужно устыдить. Или посадить. А что выбрать – ей-ей, не знаю, честно.

– Минуточку! – выкрикнул кто-то из ученых, когда Фергюсон откашлялся, собираясь ответить. – Мы уже и так потратили много времени, так давайте хотя бы проверим то, что он заявляет о своей специальности. Какая-то археология – марсианская археология, не меньше.

Наконец-то. Я набрал в грудь воздуха.

– Не марсианская археология, – начал я. – И вообще не археология. – Это придурок Бандерлинг счел меня археологом! Бернс за моей спиной простонал и обессиленно плюхнулся на стул. – Я флирглефлип. Флирглефлип – это тот, кто флиргает флипы при помощи флирглефлипа.

Все присутствующие громко ахнули.

Я долго рассказывал о своей профессии. Как поначалу долики и спиндфары, обнаруженные в песках Марса, считались не более чем геологическими анахронизмами, как первый панфорг использовался в качестве пресс-папье. Рассказал о Кордесе и том историческом, почти божественном происшествии, которое позволило ему наткнуться на принцип флирглефлипа; как Гурхейзер довел его до совершенства и может по праву считаться отцом-основателем профессии. О том, как перспективы, открывшиеся в облике флирг-структур, были идентифицированы и систематизированы. О непередаваемой красоте, созданной расой настолько древней, что даже живущие ныне марсиане ничего о ней не знают, и ставшей частью культурного наследия человечества.

Я рассказал об общепринятой теории, касающейся природы флиргеров: они были формой энергии, некогда присущей разумным существам красной планеты, и сохранились ныне лишь в качестве флирг-структур, примерно соответствующих нашей музыке или необъективистскому искусству; будучи формами энергии, они оставили постоянные энергетические следы во всех видах связанных с ними материальных артефактов – доликах, спиндфарах и панфоргах. Я с гордостью поведал, как еще в раннем возрасте решил посвятить себя исследованию флиргструктур, как создал систему, использующую современные марсианские географические названия, для обозначения мест, где находили артефакты, рассеянные по всей поверхности планеты. Затем скромно упомянул о своем открытии истинно контрапунктальной флиргструктуры в некоторых доликах – что принесло мне должность Полного Исследователя в Институте. Сообщил и о будущей статье «Гллианское происхождение флирг-структуры позднего пегиса» и столь увлекся описанием всех нюансов Дилеммы Тамце, что мне даже показалось, будто я выступаю с лекцией в Институте, а не сражаюсь за установление собственной личности.

– Знаете, – услышал я чей-то голос неподалеку, – все это звучит почти логично. Так, будто все это существует на самом деле.

– Подождите! – встрепенулся я. – Ощущение флирг-структуры невозможно описать словами. Вы должны сами его прочувствовать. – Я распахнул грубую ткань верхнего предмета своей одежды и извлек ожерелье. – Вот, можете сами исследовать так называемый долик Дилеммы Тамце при помощи моего флирглефлипа. Ощутить…

И я запнулся. Я совсем позабыл, что в ожерелье больше не было флирглефлипа!

Тут же вскочил Джозеф Бернс:

– Флирглефлип господина Тертона был обменен на одежду, которая сейчас на нем. Я сейчас схожу и выкуплю его.

Я с благодарностью проследил за ним взглядом, когда он проталкивался сквозь толпу изумленных ученых.

– Слушай, парень, – прошипел Фергюсон, – тебе надо что-то сделать, и побыстрее. Этот Бернс далеко не гений: он вполне может и не выкрутиться из этой ситуации. Тут есть спец по пришельцам – угу, вот именно, по пришельцам, – так он тебя быстренько поселит в комнате с мягкими стенами, если ты не придумаешь что-нибудь новенькое. Впечатление ты произвел хреновое, и все наши люди прикусили языки. Побаиваются за свою репутацию.

Один из ученых помоложе попросил ожерелье для осмотра. Я протянул его, не снимая долика. Ученый осмотрел и ожерелье, и долик, поскреб ногтем и вернул их мне.

– Это ожерелье… э-э… оно то самое, при помощи которого вы, по вашему утверждению, способны телепортироваться в любое место на Земле?

– Через беноскоп, – уточнил я. – Нужны еще беноскоп-передатчик и беноскоп-приемник.

– Понятно. А насчет этого маленького предмета, который вы назвали… гм-м… доликом, Дилеммой Мацы или что-то в этом роде. Господа, как вам известно, я химик. Я убежден, что это ожерелье – и химический анализ лишь подтвердит мой вывод – есть не что иное, как кусочки очень гладко отшлифованного стекла.

– Его атомная структура изменена для взаимодействия с беноскопом, болван вы этакий! Если атомная структура материала изменена, то сам материал не имеет значения.

– Зато долик, – продолжил химик, – марсианский долик и в самом деле сокровище. Нечто уникальное. О да! Потертый кусочек красного песчаника, который средней руки геолог за пятнадцать минут отыщет вам почти в любом месте на Земле. Кусочек песчаника, господа!

* * *

Поднялся такой шум, что я долго не мог продолжать. К сожалению, я вышел из себя. Сама мысль о том, что кто-то называет Дилемму Тамце кусочком старого песчаника, едва не свела меня с ума. Я стал громко обвинять присутствующих в невежестве, ограниченности и недостатке знаний, но меня остановил Фергюсон.

– Лучше тебе отсюда смотаться, – прошептал он. – У тебя сейчас пена изо рта пойдет. Угу, и вспомни, что никому не станет лучше, если тебя увезут отсюда в смирительной рубашке.

Я сделал глубокий вдох.

– Господа, – рассудительно произнес я, – если бы кто-нибудь из вас случайно оказался в прошлом столетии, вам тоже было бы трудно применить свои современные знания, имея под руками лишь примитивные инструменты, которые будут вам доступны. Ну сколько еще я должен…

– Тут вы правы, – отозвался некто пухлолицый. – Но есть одно средство подтвердить правоту своих утверждений, всегда доступное путешественнику из будущего.

– Какое же? – Головы нескольких ученых повернулись к говорящему.

– Даты. Исторические события. То, что произошло в таком-то месяце такого-то года. Вы заявили, что наше время для вас в прошлом. Так опишите его. Что произойдет?

– К сожалению… – я уныло махнул рукой, и смех раскатился вновь, – мои знания истории Земли весьма фрагментарны. Так, краткий курс в детстве. Я вырос на Марсе, но даже марсианскую историю знаю очень смутно. Исторические даты никогда не задерживались у меня в голове. Я уже сказал вчера Джозефу Бернсу, что помню только три даты примерно из вашего периода.

– Да? – Интерес ко мне заметно возрос.

– Первая, 1993 год.

– И что случится в 1993 году?

– Увы, не знаю. Кажется, какое-то важное событие. То ли эпидемия, то ли изобретение, то ли это дата создания какого-то шедевра. Или же мне эту дату кто-то упомянул, и она мне запомнилась. Во всяком случае, ничего полезного вы из моих слов не узнаете. Далее, август 1945 года. Атомная бомба. Господин Бернс говорил, что пользы от этой даты тоже мало, потому что этому событию уже семь лет. Однако прошу не забывать, что у меня большие трудности с вашим календарем.

– А третья дата?

– 1588 год, – уныло пробормотал я. – Испанская армада.

Заскрипели стулья – ученые вставали, собираясь уходить.

– Задержи их, – зашипел мне в ухо Фергюсон. – Скажи хоть что-нибудь или сделай.

Я вздрогнул.

– Минуточку, – услышал я голос молодого химика. – Думаю, у нас есть способ разоблачить это жульничество раз и навсегда. Насколько мне помнится, в статейке господина Бернса упоминалось, будто вы еще ребенком играли в песочек на Марсе. А что на вас было надето?

– Ничего особенного, – удивленно ответил я. – Какая-то теплая одежда, и все.

– И никакого шлема?

– Нет.

– Значит, только теплая одежда, – ухмыльнулся химик. – Но всем известно, что даже на экваторе Марса температура редко поднимается выше точки замерзания. Нам также известно, что в его атмосфере практически нет кислорода, и это неоднократно подтверждал спектроскоп. Так говорите, только теплая одежда и без кислородного шлема? Ха!

Я озадаченно уставился в удаляющиеся спины ученых. Этого я и сам не мог понять. Ну и что с того, что их приборы показывают лишь следы кислорода в атмосфере Марса и низкие температуры? Я-то игрался в марсианской пустыне еще ребенком! Я ведь там вырос и все прекрасно помню. Не было у меня никакого шлема, да и теплой одежды тоже было не очень-то много. Чертовы дикари со своими дурацкими инструментами!

– А теперь тебе лучше побыстрее смыться, – сообщил Фергюсон. Левое веко у него дергалось чаще прежнего. – Коп и спец по пришельцам еще торчат в коридоре. И тебе, и газете не пойдет на пользу, ежели они тебя сцапают. Иди-ка ты к служебному лифту. Угу, к служебному лифту.

* * *

Я вышел на улицу, размышляя о том, как же теперь меня отыщут темпоральные эмиссары. Очевидно, говоря языком Джозефа Бернса, я устроил недостаточно громкую «сенсацию». Или достаточно громкую? Кто-то из ученых, наверное, и был темпоральным эмиссаром, он меня видел и теперь готовится отослать обратно в мое время, пока я не натворил здесь разных изменений.

– Привет, папаша. Я звонил в контору. Да, не повезло тебе.

– Бернс! – Я с облегчением бросился к молодому человеку, прислонившемуся к стене. Мой единственный друг в этой безумной варварской эре. – Ты не достал флирглефлип. Его или обменяли, или продали, или потеряли.

– Нет, папаша, я не достал флирглефлип. – Он мягко взял меня за руку. – Пошли.

– Куда?

– Искать работу, на которой ты сможешь проявить свои футуристические таланты.

– И что это за работа?

– В том-то и проблема, паршивая и трудная проблема. Сам понимаешь, в наше время флиргли не флипают. А это все, что ты умеешь делать хорошо, и возраст у тебя уже не тот, чтобы учиться новой профессии. Но человеку нужно что-то есть. Если он этого делать не будет, у него появится странное ощущение в желудке, сопровождаемое скорбным бурчанием.

– Наверное, ты был не прав насчет темпоральных эмиссаров.

– Нет, я оказался прав. Ты привлек их внимание. С тобой вышли на контакт.

– Кто вышел?

– Я.

Я едва не застыл от удивления прямо на пути какого-то рычащего экипажа, но Бернс потянул меня за руку.

– Так ты и есть темпоральный эмиссар? Ты вернешь меня обратно?

– Да, я темпоральный эмиссар. Но обратно я тебя не верну.

Совершенно сбитый с толку, я покачал головой:

– Ничего не…

– Ты не вернешься обратно, папаша. Во-первых, в этом случае Бандерлингу предъявят обвинение в нарушении прав общественного индивидуума – то есть тебя. В этом случае институтское начальство решит, что потребуется еще несколько лет исследований и усовершенствований, прежде чем к подавителю излучения позволят даже приблизиться абсолютно уравновешенным индивидуумам. Путешествия во времени будут открыты – в соответствующий период – в результате перекрестных ссылок на подавитель излучения Бандерлинга. Во-вторых, ты не вернешься потому, что, если начнешь сейчас болтать на каждом углу о темпоральных эмиссарах, тебя быстренько отвезут в одно окруженное стеной заведение, где гостей сразу заворачивают в мокрые простыни.

– Выходит, все было подстроено специально? Ты со мной встретился, выманил флирглефлип, убедил, что мне надо устроить сенсацию, и таким путем подвел к ситуации, когда никто в этом обществе мне больше не поверит…

* * *

Мы свернули на узкую улицу, где было много маленьких кафе.

– Не просто специально. Было необходимо, чтобы Бандерлинг оказался именно таким, каков он есть…

– Болваном? – с горечью предположил я.

– …чтобы подавитель излучения после «Трагедии Тертона» положили на полку на достаточно долгий срок. Было необходимо, чтобы ты обладал именно такой профессией и образованием, оказался совершенно неприспособлен дня этого периода и не смог произвести здесь заметные изменения. И еще было необходимо…

– А я думал, что ты мой друг. Я тебе верил.

– И еще было необходимо, чтобы я тоже был именно таким, каков я есть, и ты поверил бы мне сразу, как только… э-э… прибыл, и проект заработал по плану. К тому же, поскольку я таков, каков есть, мне очень неприятно, что я так с тобой поступил, но даже мои чувства, наверное, тоже необходимы для планов Темпорального Посольства. Все сходится, Тертон вплоть до существования Темпорального Посольства в отдаленном будущем, как я подозреваю. А пока что мне надо завершить работу.

– Но Бандерлинг? Что с ним стало, когда я не вернулся?

– Его, разумеется, отстранили от физических исследований. Поскольку же он был еще молод, то сумел приобрести новую профессию. И в соответствии с обычаями вашей эры он займет твое место и станет флирглефлипом – но сперва, однако, пройдет Перенастройку. Кстати… я так увлекся поисками работы для тебя, что позабыл об одной важной детали.

Подумать только – бунт Бандерлинга оказался частью плана Темпорального Посольства! И все же какой ужас: мне придется провести остаток своих дней в этой безумной эпохе. Неожиданно я заметил, что Бернс отделяет долик от моего ожерелья.

– Мелкий просчет, – пояснил он, пряча долик в карман. – В соответствии с нашим исходным планом ты не должен был брать его с собой. Как только найду тебе работу, то позабочусь о его возвращении в ваше время. Сам понимаешь, ведь этот долик и есть знаменитая Дилемма Тамце. По графику его загадка должна быть разгадана одним из твоих институтских коллег.

– И кто же ее разгадает? – с нетерпением спросил я. – Мастерсон, Фуле или Гринблат?

– Ни тот, ни другой и ни третий, – улыбнулся Бернс. – Как значится в нашем графике, загадку Дилеммы Тамце окончательно решит Томас Альва Бандерлинг.

– Бандерлинг! – завопил я, когда мы остановились перед замызганным ресторанчиком, в витрине которого висело объявление «Требуется посудомойка». – Бандерлинг? Этот болван?!!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Некоторые рассказы просто-напросто не идут. Я переписал рассказ несколько раз, но он не стал ни на йоту лучше. Действительно, когда дело касается творчества, ни о каких правилах не может быть и речи. Иной раз я мог написать несколько рассказов за ночь, и потом мне только и оставалось, что исправить орфографические ошибки. И я был горд полученным результатом. Другие рассказы я писал и переписывал годами, и только после этого многолетнего труда смог отнести их к числу своих работ. Бывало и так, что рассказы, бувально вырванные из пишущей машинки и немедля отправленные на рассмотрение агенту или редактору, при позднейшем перечитывании мне хотелось спрятать под диванными подушками или под обоями. И еще были рассказы, которые я писал и переписывал, изменял, шлифовал и полировал, до тех пор пока от первоначального варианта не оставалось ничего, кроме какого-то жалкого придаточного предложения.

Прекрасные, милые детишки и унылые уродцы – все они приходили в свой черед, и каждого я должен был принять в качестве собственного детища.

Вот почему «Флирглефлип» представляется мне хорошим: временные посольства от каждого столетия к столетию предыдущему, основанные на известных исторических результатах, работают на улучшение будущего (и конечно, они больше не отправляются обратно в период, когда знание, что такие путешествия возможно осуществить, будет иметь пагубные последствия). Мысль о создании профессии или специализации будущего, которая была бы почти бессмысленной в настоящем, интриговала меня (как вы думаете, что сказал бы египтянин, родившийся за 500 лет до нашей эры, о профессии экзобиолога или компьютерного настройщика или физика – специалиста по ядерным частицам?).

Но рассказ qua рассказа никогда не делается. После более чем полувекового пересмотра этой позиции я задаюсь вопросом, выявил ли я истинную причину этому. По зрелом размышлении я вырезал множество придаточных сюжетных линий, но никогда не изменял первой строке. Вот почему рассказ, каков бы он ни был, разворачивается начиная с мучительного восклицания «Бандерлинг, ты кретин!» и повторяется в неизбежном заключении.

Да уж, первая строка есть первая строка.

Что еще… Если поместить «Флирглефлип» в мой мозговой «процессор» сегодня и попытаться снова его переписать, изъяв первую строку и заменив вторую…

Аххх…

Написан в 1947 г., опубликован в 1950 г.

Посыльный

– Добрый день, да, я Малькольм Блин, это я утром звонил вам из деревни… Можно войти? Я вас не отрываю?.. Спасибо. Сейчас я вам все расскажу и, если вы – тот человек, из-за которого я ношусь по всей стране, дело пахнет миллионами… Нет-нет, я ничего вам не собираюсь продавать… Никаких золотых приисков, атомных двигателей внутреннего сгорания и прочего. Вообще-то, я торговец, всю жизнь им был и прекрасно понимаю, что выгляжу как торговец с головы до пят. Но сегодня я ничего не продаю. Сегодня я покупаю. Если, конечно, у вас есть то, что мне нужно. То, о чем говорил посыльный… Да послушайте, я не псих какой-нибудь. Сядьте и дайте мне сказать до конца. Это не обычный посыльный. И вообще, он такой же посыльный, как Эйнштейн – бухгалтер. Сейчас вы все поймете… Держите сигару. Вот моя визитная карточка. «Краски для Малярных Работ Малькольма Блина. Любая Краска в Любом Количестве в Любое Место в Любое Время». Само собой, под «любым местом» подразумевается только континентальная часть страны, но звучит красиво. Реклама! Так вот, я свое дело знаю. Я смогу продать с прибылью все что угодно. Новую технологию, услуги, какую-нибудь техническую штуковину… Народ валом повалит. У меня в кабинете на стене есть даже цитата из Эмерсона. Слышали, наверно: «Если человек может написать книгу лучше других, прочесть лучше проповедь или сделать мышеловку лучше, чем его сосед, то пусть он хоть в лесу живет, люди протопчут к его дому тропинку». Железный закон! А я – тот самый парень, что заставляет их пробивать тропу. Я знаю, как это делается, и хочу, чтобы вы сразу это поняли. Если у вас есть то, что мне нужно, мы сможем такое дело провернуть… Нет-нет, у меня все дома… Вы, вообще-то, чем занимаетесь? Цыплят выращиваете? Ну ладно. Слушайте…

Было это пять недель назад, в среду. К нам как раз поступил срочный заказ. Время – одиннадцать часов, а к полудню надо доставить триста галлонов белой краски в Нью-Джерси на стройку одной крупной подрядческой фирмы, с которой я давно хотел завязать прочные отношения. Я, естественно, был на складе. Накачивал Хеннесси – он у меня за старшего, – чтобы тот накачал своих людей. Канистры с краской грузили и отвозили с такой же молниеносной быстротой, с какой в банке вам отвечают отказом на просьбу об отсрочке платежа. Короче, все бегают, суетятся, и тут Хеннесси ехидно так говорит:

– Мальчишки-то, посыльного, что-то долго нет. Наверно, ему уже надоело.

Человек десять прервали работу и засмеялись. Мол, начальник шутит, значит, положено смеяться.

– С каких это пор у нас новый посыльный? – спрашиваю я Хеннесси. – По-моему, до сегодняшнего дня я здесь принимал на работу и увольнял. Каждый, кто поступает вновь, должен быть зарегистрирован. А то что ни день, то новые… Ты слышал про законы о детском труде? Хочешь, чтобы у меня были неприятности? Сколько ему лет?

– Откуда мне знать, мистер Блин? – отвечает Хеннесси. – Они все выглядят одинаково. Девять, может, десять, а может, и все одиннадцать. Худой такой, но не дохлый и одет не бедно.

– Нечего ему здесь делать. А то еще прицепятся к нам из Совета по образованию или из профсоюза. Хватит с меня двух водителей-идиотов, которые по карте Пенсильвании доставляют груз в Нью-Джерси…

Хеннесси начал оправдываться.

– Я его не нанимал, ей-богу. Он пришел с утра и начал ныть, что, мол, хочет «начать с самого низа» и «показать себя», значит, что, мол, «далеко пойдет», чувствует, мол, что «сможет выбиться в люди», и ему, мол, «нужен только шанс». Я ему сказал, что у нас дела идут туго и мы бы даже самого Александра Грейэма Белла не взяли сейчас на должность телеграфиста, но он согласился работать за бесплатно. Все, что ему, мол, нужно, – это «ступенька на лестнице к успеху», и дальше в таком же духе.

– И что?

– Ну, я сделал вид, что раздумываю, потом говорю: «Ладно, дам тебе шанс. Поработаешь посыльным». Вручил ему пустую банку и приказал срочно найти краску, зеленую в оранжевый горошек. Пошутил, значит. А он схватил банку и бегом. Парни тут чуть не померли от смеха. Я думаю, он больше не вернется.

– Да уж, смешнее некуда. Как в тот раз, когда ты запер Вейлена в душевой и подсунул туда бомбу-вонючку. Кстати, если фирма не получит краску вовремя, я вас с Вейленом местами поменяю – вот тогда совсем смешно будет!

Хеннесси вытер руки о комбинезон, собрался было что-то ответить, но передумал и начал орать на грузчиков так, что у всех уши завяли. Шутки дурацкие он любит, наверно, еще с тех пор, когда первый раз надул в пеленки, но одно могу сказать: парни при нем работают как положено.

И тут как раз входит этот паренек.

– Эй, смотрите, Эрнест вернулся! – крикнул кто-то.

Работа опять остановилась. Запыхавшись, мальчишка подбежал к нам и поставил на пол перед Хеннесси банку с краской.

Одет мальчишка был в белую рубашку, латаные вельветовые брюки и высокие шнурованные ботинки. Должен сказать, я такого вельвета раньше никогда не видел, да и материала, из которого была сшита рубашка, тоже. Тонкий и, похоже, действительно дорогой материал, вроде как металлом отливает, просто уж и не знаю, как иначе описать.

– Я рад, что ты вернулся, малыш, – сказал Хеннесси. – Мне как раз срочно понадобилась левосторонняя малярная кисть. Сбегай-ка разыщи. Только обязательно левостороннюю.

Двое или трое грузчиков осторожно засмеялись. Мальчишка побежал к выходу, но в дверях остановился и обернулся к нам.

– Я постараюсь, сэр, – сказал он, и мне почудилось, будто в голосе у него зазвучала флейта. – Но краска… Я не мог найти зеленую в оранжевый горошек. Только в красный. Надеюсь, она тоже подойдет.

И убежал.

Секунду было тихо, потом всех как прорвало. Грузчики стояли, держа в руках банки с краской, и неудержимо гоготали, захлебываясь ядовитыми репликами в адрес Хеннесси.

– Как он тебя, а?..

– В красный горошек!..

– Надеюсь, тоже подойдет!..

– Ну и влип же ты!

Хеннесси стоял, в ярости сжав кулаки, раздумывая, на кого бы наброситься, потом заметил банку с краской, размахнулся ногой, чтобы ударить по ней, но промахнулся, задев только самый край, и растянулся на полу. Хохот стал еще громче, но, когда он поднялся на ноги, все мгновенно успокоились и бросились грузить машину. Желающих привлечь к себе внимание Хеннесси, когда он в таком настроении, не было.

Все еще посмеиваясь, я наклонился над банкой. Хотел посмотреть, что мальчишка туда налил. В банке было что-то прозрачное с бурыми точками. Явно не краска. Но тут я заметил лужицу рядом с банкой и чуть не задохнулся. Это действительно была краска. Зеленая в красный горошек!

Я даже не успел засомневаться: такого же цвета пятно было на стенке банки. Где этот мальчишка, этот посыльный, этот Эрнест, мог достать такую краску?!

Я всегда чую, что можно хорошо продать. В этом мне не откажешь. Нюхом чую! Кому-нибудь в другом конце города ночью приснится что-нибудь такое, на чем можно заработать, – я учую. Такую краску с руками оторвут! Промышленники, дизайнеры, декораторы, просто чудаки, которые любят возиться с красками на своих участках… Это же золотое дно!

Но надо действовать быстро!

Подхватив банку за проволочную ручку, я старательно затер ногой разлитую лужицу, которая, к счастью, успела смешаться с пылью на полу, и вышел на улицу. Хеннесси стоял около грузовика и следил за погрузкой.

Я подошел к нему.

– Как мальчишку-то зовут? Эрнест?

– Да, – пробурчал он, – фамилии он не соизволил сообщить. И вот что я вам скажу: если этот умник здесь еще раз появится…

– Ладно, ладно. У меня дела. Проследи тут без меня за погрузкой.

И я двинулся в ту же сторону, куда убеждал мальчишка.

Хеннесси, надо полагать, заметил банку с краской у меня в руке. Наверно, подумал, на кой черт мне понадобился этот мальчишка? Я еще, помнится, сказал себе: «Пусть думает. Оставим Хеннесси любопытство, а сами возьмем прибыль!»

Через три квартала я увидел его в конце улицы, ведущей к парку, и бросился догонять. Мальчишка остановился напротив скобяной лавки, задумался на секунду, потом зашел внутрь. К тому времени, когда он вышел, я уже был рядом. Некоторое время мы шли бок о бок. Вид у него был удрученный, и он не сразу меня заметил.

Странная на нем была одежда. Даже старомодные шнурованные ботинки были сделаны из какого-то непонятного материала. Я такого никогда раньше не видел, но готов поклясться, что это не кожа.

– Что, не нашел? – спросил я сочувственно.

Мальчишка вздрогнул, но, очевидно, признал меня.

– Нет, не нашел. Продавец сказал, что у них как раз сейчас нет левосторонних кисточек. И про краску то же самое говорили. Как у вас все-таки неэффективно распределяют промышленные товары…

Я сразу заметил, с какой серьезностью он это произнес. Ну и парень!

Я остановился и почесал в затылке. То ли сразу его спросить, где он краску такую взял, то ли дать выговориться? Может, сам проболтается, как это с большинством людей бывает?

Он вдруг побледнел и тут же покраснел. Не люблю таких неженок. Он ведь ростом чуть ли не с меня вымахал, а голос тоненький – прямо сопрано какое-то. Но это бы еще ладно. А вот если парень так краснеет, значит, его в школе по-настоящему не дразнили.

– Послушай, Эрнест, – начал я и положил руку ему на плечо. Этак по-отцовски. – Я…

Он отскочил назад, словно я его консервным ножом по шее пощекотал. И опять покраснел! Ну прямо как невеста, которая уже пожила в свое удовольствие, а перед алтарем краснеет как маков цвет, чтобы убедить будущую свекровь, что ничего такого не было.

– Не надо этого делать! – говорит. А сам весь трясется.

«Ну, – думаю, – лучше переменить тему».

– Костюмчик у тебя неплохой. Откуда? – неназойливо так говорю, бдительность его ослабляю.

Он самодовольно оглядел себя.

– А, это из школьной пьесы. Правда, немного не соответствует этой эпохе, но я думал… – Он замялся, словно выдал какой-то секрет. Что-то здесь было не так.

– А где ты живешь? – быстро спросил я.

– В Бруксе, – так же быстро ответил он.

Явно что-то не так.

– Где-где? – переспросил я.

– Ну, в этом, знаете, Бруксе… Вернее, в Бруклине…

Я задумался, потер рукой подбородок, и тут мальчишка опять весь затрясся.

– Ну пожалуйста, – произнес он своим тоненьким голоском. – Зачем вы все время скингируете?

– Зачем я что?

– Скингируете. Ну, касаетесь тела руками. Даже на людях. Плеваться и икать – тоже плохие привычки, и большинство из вас этого не делают. Но все, абсолютно все, всегда скингируют.

Я сделал глубокий вдох и пообещал ему больше не скингировать. Однако, как говорится, если хочешь узнать чужие карты, надо начинать ходить самому.

– Послушай, Эрнест, я хочу с тобой поговорить… Короче, меня зовут Малькольм Блин, и я…

Его глаза округлились.

– О-оо! Нувориш-грабитель! Хозяин складов…

– Чего? – переспросил я.

– Вы же владелец «Красок для Малярных Работ». Я видел вашу фамилию на вывеске. – Тут он кивнул сам себе. – Я все книжки приключенческие перечитал. Дюма… Нет, не Дюма… Элджер, Синклер, Капон. «Шестнадцать торговцев» Капона – вот это книжка! Пять раз читал. Но вы Капона еще не знаете. Его книгу опубликовали только в…

– Когда?

– В этом… Ну ладно, вам я могу все рассказать. Вы один из главных здесь, владелец склада. Дело в том, что я совсем не отсюда.

– В самом деле? А откуда же?

У меня-то на этот счет были свои соображения. Наверно, из тех богатеньких сынков, что переусердствовали с учением, – а может, беженец какой, если судить по его худобе и акценту.

– Из будущего. Мне, вообще-то, сюда еще нельзя. Может быть, меня даже понизят за это на целую степень ответственности. Но я просто должен был увидеть нуворишей-грабителей собственными глазами. Это так все интересно… Я хотел увидеть, как создают компании, разоряют конкурентов, загоняют в угол…

«Ну-ну, из будущего, значит, – подумал я. – Тоже мне, экономист в вельветовых штанах!.. Вельветовых?..»

– Стой, стой. Из будущего, говоришь?

– Да, по вашему календарю… Сейчас соображу… В этой части планеты это будет… Из 6130 года. Ой, нет – это другой календарь. По-вашему это будет 2369 год нашей эры. Или 2370-й? Нет, все-таки, я думаю, из 2369-го.

Я обрадовался, что он наконец решил этот вопрос. Тут же ему об этом сказал, и он меня вежливо поблагодарил. И все это время я думал: если мальчишка врет или просто чокнутый, откуда он тогда взял краску в горошек? Одежду эту? Что-то я не слышал, чтобы у нас такую делали. Надо бы спросить…

– Эта краска… тоже из будущего? Я хочу сказать – тоже из твоего времени?

– Ну да. В магазинах нигде не было, а мне так хотелось себя проявить. Этот Хеннесси тоже воротила, да? Вот я и отправился к себе, попробовал по спирилликсу и нашел.

– Спирилликс? Это еще что?

– Это такой круглый узикон, ну, вы знаете, такой… Ваш американский ученый Венцеслаус изобрел его примерно в это время. Да, точно, это было в ваше время. Я еще, помню, читал, у него были трудности с финансированием… Или это было в другом веке? Нет, в ваше время! Или…

Он опять задумался и принялся рассуждать сам с собой.

– Ладно, – остановил я его, – плюс-минус сто лет – какая разница? Ты мне лучше скажи, как эту краску делают? И из чего?

– Как делают? – Он начертил носком ботинка маленький круг на земле и уставился на него. – Из плавиковой кислоты… Трижды бластированной. На упаковке не было указано сколько, но я думаю, ее бластируют трижды, и получается…

– Хорошо, подожди. Что значит бластируют и почему трижды?

Мальчишка весело рассмеялся, показав полный рот безукоризненных белых зубов.

– О, я еще этого не знаю. Это все относится к технологии дежекторного процесса Шмутца, а я его буду проходить только через две степени ответственности. А может, даже не буду, если у меня будет хорошо получаться самовыражение. Самовыражаться мне нравится больше, чем учиться… У меня еще два часа есть. Но…

Он продолжал что-то говорить про то, как он хочет кого-то там убедить, чтобы ему разрешили больше самовыражаться, а я в это время напряженно думал. И пока ничего хорошего в голову не приходило. Краски этой много не достанешь. Единственная надежда – произвести анализ образца, который у меня был, но эта чертовщина насчет плавиковой кислоты и какого-то тройного бластирования… Темное дело.

Сами подумайте. Люди знакомы со сталью уже давно. Но вот взять, например, образец хорошей закаленной стали с одного из заводов Гэри или Питтсбурга и подсунуть его какому-нибудь средневековому алхимику. Даже если дать ему современную лабораторию и объяснить, как пользоваться оборудованием, он вряд ли много поймет. Может, он и определит, что это сталь, и даже сумеет сказать, сколько в ней примесей углерода, марганца, серы, фосфора или кремния. Если, конечно, кто-нибудь перед этим расскажет ему о современной химии. Но вот как сталь приобрела свои свойства, откуда взялись ее упругость и высокая прочность – этого бедняга сказать не сможет. А расскажешь ему про термообработку или про отжиг углерода – он только рот будет раскрывать, как рыба на рыночном прилавке.

Или взять стекловолокно. Про стекло знали еще древние египтяне. Но попробуй покажи им кусок такой блестящей ткани и скажи, что это стекло. Ведь посмотрят, как на психа.

Короче, у меня есть только краска. Всего одна банка, та самая, которую я держу своей потной рукой за проволочную ручку. Ясно, это мне ничего не даст, но я не я буду, если что-нибудь не придумаю.

Стоит тут перед тобой такой вот мальчишка-посыльный, а на самом деле – величайшая, небывалая возможность разбогатеть. Ни один бизнесмен в здравом уме от такой возможности не откажется.

И я, признаюсь, тоже жаден. Но только до денег. Вот я и подумал, как бы мне превратить этот невероятный случай в кучу зеленых бумажек с множеством нулей. Мальчишка ничего не должен заподозрить или догадаться, что я собираюсь его использовать. Торговец я или нет? Я просто должен его перехитрить и заставить работать на себя с максимальной отдачей.

С беззаботным видом я двинулся в ту же сторону, куда шел Эрнест. Он догнал меня, и мы пошли рядом.

– А где твоя машина времени, Эрнест?

– Машина времени? – Его худенькое личико исказилось в удивленной гримаске. – У меня нет никакой… А, понял, вы имеете в виду хронодром. Надо же такое сказать – машина времени!.. Я установил себе совсем маленький хронодром. Мой отец работает на главном хронодроме, который используют для экспедиций, но на этот раз я хотел попробовать один, без надзора. Мне так хотелось увидеть все самому: как бедные, но целеустремленные разносчики газет поднимаются к вершинам богатства. Или великих смелых нуворишей-грабителей – таких, как вы, а если повезет – настоящих «воротил экономики»! Или вдруг бы я попал в какую-нибудь интригу, например в настоящую биржевую махинацию, когда миллионы мелких вкладчиков теряют деньги и «идут по ветру»! Или «по миру»?

– По миру. А где ты установил этот свой хронодром?

– Не «где», а «когда». Сразу после школы. Мне все равно сейчас положено заниматься самовыражением, так что большой разницы это не делает. Но я надеюсь успеть вовремя, до того как Цензор-Хранитель…

– Конечно, успеешь. Не беспокойся. А можно мне воспользоваться твоим хронодромом?

Мальчишка весело засмеялся, словно я сказал какую-то глупость.

– У вас не получится. Ни тренировки, ни даже второй степени ответственности. И дестабилизироваться вы не умеете. Я рад, что скоро возвращаться, хотя мне тут понравилось. Все-таки здорово! Настоящего нувориша-грабителя встретил!

Я покопался в карманах и закурил «нувориш-грабительскую» сигарету.

– Я думаю, ты и левостороннюю кисть там у себя найдешь без особого труда?

– Не знаю, может быть, и нет. Я никогда про такие не слышал.

– Послушай, а у вас там есть какая-нибудь штука, чтобы видеть будущее? – спросил я, стряхивая пепел на дорогу.

– Вращательный дистрингулятор? Есть. На главном хронодроме. Только я еще не знаю, как он работает. Для этого нужно иметь шестую или седьмую степень ответственности – с четвертой туда и близко не подпустят.

И здесь неудача! Конечно, я мог бы убедить мальчишку притащить еще пару банок краски. Но если анализ ничего не даст и современными методами ее изготовить нельзя, какой смысл? Другое дело – какой-нибудь прибор, что-то совершенно новое, что можно не только продать за большие деньги, но и самому воспользоваться. Взять, например, эту штуковину, через которую можно видеть будущее, – я бы на ней сам миллионы сделал: предсказывал бы результаты выборов, первые места на скачках… Неплохо бы иметь такую штуку. Этот самый вращательный дистрингулятор. Но мальчишка не может ее добыть! Плохо!

– А как насчет книг? Химия? Физика? Промышленные методы? У тебя есть что-нибудь такое дома?

– Я живу не в доме. И учусь не по книгам. По крайней мере не физику с химией. У нас для этого есть гипнотическое обучение. Вот вчера шесть часов просидел под гипнозом – экзамены скоро…

Я потихоньку закипал. Целые миллионы долларов уплывают из рук, а я ничего не могу сделать. Парень уже домой собирается, все увидел, что хотел (даже «настоящего живого нувориша-грабителя»), а теперь домой – самовыражаться! Должна же быть хоть какая-нибудь зацепка…

– А где твой хронодром? Я имею в виду, где он здесь выходит, у нас?

– В Центральном парке. За большим камнем.

– В Центральном парке, говоришь? Не возражаешь, если я посмотрю, как ты к себе отправишься?

Он не возражал. Мы протопали в западную часть парка, потом свернули на узенькую тропинку. Я отломил от дерева сухую ветку и стегнул себя по ноге. Просто необходимо что-то придумать до того, как он смотается к себе. Банка с краской уже здорово действовала мне на нервы. Она была в общем-то не тяжелая, но если это все, что я получу с этого дела?.. А вдруг еще и анализ ничего не даст?..

Надо, чтобы мальчишка говорил, говорил… Что-нибудь да подвернется.

– А какое у вас правительство? Демократия? Монархия?

Мальчишка залился радостным смехом, и я еле удержался, чтобы не задать ему трепку. Я тут, можно сказать, состояние теряю, а он забавляется, словно я клоун.

– Демократия! Вы имеете в виду политическое значение этого слова, да? Это у вас тут разные нездоровые личности, политические группировки… Мы прошли эту стадию еще до того, как я родился. А последний президент – его не так давно собрали – по-моему, был реверсибилистом. Так что можно сказать, что мы живем при реверсибилизме. Впрочем, еще не завершенном.

Очень ценно! Сразу все так понятно стало… Я уже дошел до такого состояния, что готов был схватиться буквально за любую идею. А Эрнест тем временем продолжал болтать про какие-то непонятные вещи с непроизносимыми названиями, которые творят невероятные дела. Я тихо ругался про себя.

– …Получу пятую степень ответственности. Потом экзамены, очень трудные. Даже тенденсор не всегда помогает.

Я встрепенулся.

– Что это за тенденсор? Что он делает?

– Анализирует тенденции. Тенденции и ситуации в развитии. На самом деле это статистический анализатор, портативный и очень удобный. Но примитивный. Я по нему узнаю вопросы, которые будут на экзамене. У вас такого нет. У вас, как я помню, в школьном воспитании бытует множество суеверий и считается, что молодежь не должна предвидеть вопросы, которые ставит постоянное изменение окружающего мира или просто личное любопытство их инструкторов. Пришли!

Рядом, на вершине невысокого холма, проглядывали из-за деревьев серые бесформенные обломки скал, и даже на расстоянии я заметил слабое голубое свечение за самым большим камнем.

Эрнест соскочил с тропинки и стал взбираться на холм. Я бросился за ним. Времени оставалось в обрез. Этот тенденсор… Может быть, он-то мне и нужен!

– Послушай, Эрнест, – спросил я, догнав его около большого камня, – а как этот твой тенденсор работает?

– О, все очень просто. Вводишь в него факты – у него обычная клавиатура, – а он их анализирует и выдает наиболее возможный результат или предсказывает тенденцию развития событий. Еще у него встроенный источник питания… Ну ладно, мистер Блин, до свидания!

И он двинулся к голубому туману в том месте, где он был наиболее плотным. Я обхватил его рукой и дернул к себе.

– Опять вы скингируете! – завизжал мальчишка.

– Извини, малыш. В последний раз. Что ты скажешь, если я тебе покажу действительно крупную аферу? Хочешь увидеть напоследок, как я прибираю к рукам международную корпорацию? Я эту махинацию уже давно задумал, будет крупная игра на повышение. Уолл-стрит ничего не подозревает, потому что у меня свой человек на чикагской бирже. Я потороплю это дело, сегодня займусь специально, чтобы ты увидел, как работает настоящий нувориш-грабитель. Только вот с твоим тенденсором я бы провернул это дело наверняка гораздо быстрее. Вот это было бы зрелище! Сотни банков прогорают, я «загоняю в угол» производство каучука, золотой стандарт падает, мелкие вкладчики «идут по миру»! Все сам увидишь, своими глазами! А если притащишь мне тенденсор, я даже разрешу тебе руководить «накоплением капитала»!

Глаза у парнишки заблестели, как новенькие десятицентовики.

– Ух ты! Вот это здорово! Подумать только! Самому участвовать в такой финансовой битве! Но ведь рискованно… Если Цензор-Хранитель подведет итоги и узнает, что я отсутствовал так долго… Или моя наставница поймает меня во время незаконного использования хронодрома…

Но я ведь вам говорил, что я свое дело знаю. Что-что, а людей убеждать я умею.

– Ну, как хочешь. – Я отвернулся и затоптал сигарету. – Я просто хотел дать тебе шанс, потому что ты такой замечательный парень, неглупый. Думал, ты далеко пойдешь. Но у нас, нуворишей-грабителей, тоже, знаешь ли, есть своя гордость. Не каждому посыльному я бы доверил такое важное дело, как накопление капитала.

И я сделал вид, будто ухожу.

– Ой, мистер Блин, – мальчишка забежал вперед меня, – я очень ценю ваше предложение. Только вот рискованно. Но… «опасность – это дыхание жизни для вас», так ведь? Ладно, я принесу тенденсор. И мы вместе распотрошим рынок. Только вы без меня не начинайте.

– Хорошо, но ты поторопись. До захода солнца нужно еще много успеть. Двигай. – Я поставил банку с краской в траву и скрестил руки. Потом взмахнул веткой, словно этой штуковиной, ну, которую короли-то все таскают, – скипетром.

Он кивнул, повернулся и побежал к голубому туману за камнями. Коснувшись его, он сначала стал весь голубой, затем исчез. Какие возможности открываются! Вы ведь понимаете, о чем я. Этот тенденсор… Если все, что сказал мальчишка, – правда, то его действительно можно использовать именно так, как я наобещал Эрнесту. Можно предсказывать движение биржевого курса: вниз, вверх, хоть в сторону! Предвидеть финансовые циклы, развитие отраслей промышленности. Предрекать войны, перемирия, выпуск акций… Все, что нужно, – это запихать в машинку факты, например финансовые новости из любой ежедневной газеты, а затем грести деньги лопатой. Ну, теперь можно будет развернуться.

Я запрокинул голову и подмигнул кроне дерева.

Честное слово, я чувствовал себя словно пьяный. Должно быть, я и в самом деле опьянел от предвкушения успеха. Я потерял хватку, перестал думать. А этого нельзя допускать ни на секунду. Никогда!

Подойдя к голубому облаку, я потрогал его рукой – как каменная стена. Мальчишка не соврал, действительно, без подготовки мне туда не попасть…

«Ну и ладно, – подумал я. – Хороший все-таки парнишка, Эрнест. И имя у него красивое, Эрнест. И все замечательно».

Туман расступился, оттуда выскочил Эрнест. В руках он держал продолговатый серый ящик с целой кучей белых клавиш, как у счетной машинки. Я выхватил ящик у него из рук.

– Как он работает?

– Моя наставница… Она меня заметила, – задыхаясь от бега, произнес мальчишка. – Окликнула меня… Надеюсь… она не видела… что я побежал к хронодрому… Первый раз не послушался… Незаконное использование хронодрома…

– Ладно, успокойся, – прервал я его, – нехорошо, конечно. А как он работает?

– Клавиши. Надо печатать факты. Как на древней… как на ваших пишущих машинках. А результаты появятся вот здесь, на маленьком экране.

– Да, экран маловат. И потребуется чертова уйма времени, чтобы напечатать пару страниц финансовых новостей. И еще биржевой курс. У вас что нет ничего лучше? Чтобы можно было показать машине страницу – а она тебе сразу выдаст ответ.

Эрнест задумался.

– А, вы имеете в виду открытый тенденсор. У моей наставницы такой есть. Но это только для взрослых. Мне его не дадут, пока я не получу седьмую степень ответственности. И то, если у меня будет хорошо с самовыражением…

Опять он с этим своим самовыражением!

– Но это именно то, что нам нужно, Эрнест. Давай-ка слетай к себе и прихвати тенденсор своей наставницы.

Мальчишка остолбенел от страха. Глядя на его лицо, можно было подумать, что я приказал ему застрелить президента. Того самого, что они недавно изготовили.

– Но я же сказал! Тенденсор не мой. Это моей наставницы…

– Ты хочешь руководить накоплением капитала или нет? Хочешь увидеть самую грандиозную из всех когда-либо проведенных на Уолл-стрит операций? Банки прогорают, мелкие вкладчики… и все такое… Хочешь? Тогда дуй к своей наставнице…

– Это вы обо мне говорите? – раздался чистый высокий голос.

Эрнест резко обернулся.

– Моя наставница! – пискнул он испуганной флейтой.

Около самого голубого облака стояла маленькая старушка в чудаковатой зеленой одежде. Она печально улыбнулась Эрнесту и, качая головой, взглянула на меня с явным неодобрением.

– Я надеюсь, ты уже понял, Эрнест, что этот период «необычайных приключений» на самом деле весьма уродлив и населен множеством недостойных личностей… Однако мы заждались, ты слишком надолго дестабилизировался – пора возвращаться.

– Вы хотите сказать… Цензоры-Хранители знали про мой незаконный хронодром с самого начала? И мне позволили?..

– Ну конечно. Мы очень довольны твоими успехами в самовыражении и поэтому решили сделать для тебя исключение. Твои искаженные, слишком романтичные представления об этой сложной эпохе нуждались в исправлении, и поэтому мы решили дать тебе возможность самому убедиться, сколь жестока и несправедлива порой она была. Без этого ты не смог бы получить пятую степень ответственности. А теперь пойдем.

Тут я решил, что настало время и мне поучаствовать в разговоре. Вдвоем они звучали как дуэт флейтистов. Ну и голоса!

– Подождите-ка, не исчезайте. Со мной-то как?

Старушка остановила недобрый взгляд своих голубых глаз на мне.

– Боюсь, что никак. Что же касается различных предметов, которые вы незаконно получили из нашей эпохи, – Эрнест, право же, не следовало заходить так далеко, – то мы их забираем.

– Я так не думаю, – сказал я и схватил Эрнеста за плечи. Он начал вырываться, но я держал его крепко и занес над его головой ветку. – Если вы не сделаете, что я прикажу, мальчишке будет плохо. Я… я его всего заскингирую!

Затем на меня напало вдохновение, и я понес:

– Я его в бараний рог согну. Я ему все кости переломаю.

– Что вы от меня хотите? – спокойно спросила старушка своим тоненьким голоском.

– Ваш тенденсор. Который без клавиш.

– Я скоро вернусь. – Она повернулась, издав своим зеленым одеянием легкий звон, и исчезла в голубом тумане хронодрома.

Вот так просто все оказалось! Ничего лучше я за всю свою жизнь не проворачивал. И почти без труда. Мальчишка дергался и дрожал, но я держал его крепко. Я не мог позволить ему убежать от меня, нет, сэр, – ведь это было все равно что своими руками отдать чужому мешок с деньгами.

Затем туман задрожал, и из него появилась старушка. В руках она держала какую-то круглую черную штуку с рукояткой в середине.

– Ну так-то лучше… – начал я, и в этот момент она повернула рукоятку.

Все. Я застыл. Я не мог пошевелить даже волоском в носу и чувствовал себя как надгробный камень на собственной могиле. Мальчишка метнулся в сторону, подобрал с земли выпавший из моих рук маленький тенденсор и побежал к старушке. Она подняла руку и снова обратилась к Эрнесту:

– Видишь, Эрнест, совершенно типичное поведение. Эгоизм, жестокость, бездушие. Алчность при полном отсутствии социального…

Взмах руки, и они оба исчезли в голубом тумане. Через мгновение сияние померкло. Я бросился вперед, но за камнями было пусто. Все пропало… Хотя нет!

Банка с краской все еще стояла под деревом, где я ее оставил. Я усмехнулся и протянул к ней руку. Внезапно сверкнуло голубым, тоненький голосок произнес: «Извините. Оп!» – и банка исчезла. Я резко обернулся – никого.

В последующие полчаса я чуть не рехнулся. Сколько я мог всего заполучить! Сколько вопросов мог задать и не задал! Сколько получить информации! Информации, на которой я сделал бы миллионы!

Информация! И тут я вспомнил. Мальчишка говорил, что какой-то Венцеслаус изобрел этот самый спирилликс примерно в наше время. И, мол, у него были трудности с финансированием. Я понятия не имею, что это за штука: может быть, она карточки опускает в ящик для голосования, может, дает возможность чесать левой рукой левое плечо. Но я сразу решил: что бы это ни было, найду изобретателя и вложу в это дело весь свой капитал до последнего цента. Все, что я знаю, – это что спирилликс что-то делает. И делает хорошо.

Я вернулся в контору и нанял частных детективов. Ведь ясно, что только по телефонным справочникам моего Венцеслауса не найти. Вполне возможно, что у него вообще нет телефона. Может быть, он даже не назвал свой прибор спирилликсом, и это название придумали позже. Конечно, я не рассказывал детективам подробностей, просто дал задание разыскать мне по всей стране людей с фамилией Венцеслаус или похожей на нее. И сам со всеми разговариваю. Естественно, каждый раз приходится пересказывать всю эту историю, чтобы прочувствовали. Вдруг тот, кто этот спирилликс изобрел, признает его в моем пересказе. Вот поэтому я к вам и пришел, мистер Венцилотс. Приходится опрашивать всех с похожей фамилией. Может, я не расслышал или потом фамилию изменили…

Теперь вы все знаете. Подумайте, мистер Венцилотс. Вы, кроме цыплят, чем-нибудь еще занимаетесь?.. Может, вы что-нибудь изобрели? Нет, я думаю, самодельная мышеловка – это немного не то. Может, вы книгу написали?.. Нет? А не собираетесь?.. Может, разрабатываете новую социальную или экономическую теорию? Этот спирилликс может оказаться чем угодно. Не разрабатываете?.. Ну ладно, я пойду. У вас, случайно, нет родственников, которые балуются с инструментами? Нет?.. Мне еще многих надо обойти. Вы себе не представляете, сколько в стране Венцеслаусов и похожих… Хотя постойте… Говорите, изобрели новую мышеловку?.. Держите еще сигару. Давайте присядем. Эта ваша мышеловка, что она делает?.. Мышей ловит… Это понятно. А как именно она работает?

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Я написал этот рассказ сразу же после того как «Детская игра» была принята Дж. Кемпбеллом, и использовал в нем лексику путешествий во времени и фон из «Детской игры». Я грезил о своей собственной серии в «Поразительной научной фантастике» – нечто вроде «Основания» Азимова, или «Истории будущего» Хайнлайна или «Галактической полиции» Х. Бима Пайпера. В конце концов я решил, что это было бы наглостью с моей стороны, и бросил эту затею. А вот чем я неизменно горжусь, решил я, закончив рассказ, – тем, что он получился точь-в-точь таким, каким я его себе представлял, – в первый раз мне удался такой подвиг! Мне еще многому предстояло учиться – как я делал много лет спустя, при прослушивании радиоинтервью с И.М. Форстером – что самый захватывающий и творческий опыт для писателя – когда он смотрит на законченную работу и говорит: «И в каком же месте на Земле это произошло?» И затем вдруг осознает, что, продолжим цитировать И.М. Форстера, «это пришло на Землю извне».

«Посыльный» не вызвал такой реакции, как «Детская игра». Реакция последовала лишь от одной лакокрасочной компании. Они информировали меня в письме, пересланном из «Поразительных», о том, что нашли абзац, в котором Эрнест возвращает краску из будущего, очень интересным и рентабельным. Они провели эксперимент и обнаружили, что могут изготовлять краску зеленого оттенка в оранжевый горошек. Они сочли это удачным товарным предложением.

Итак, представители этой компании хотели знать, не располагаю ли я любой другой идеей насчет краски, которую можно было бы монетизировать?

Я написал им, что тоже хотел бы это узнать. Нет ли у них каких идей для меня?

По-видимому, они были шокированы моим приземленно-коммерческим отношением.

Написан в 1947 г., опубликован в 1947 г.

Лампа для Медузы

Там же и Сын Данаи явился, удалью и отвагой сияя; В круг сих достойных мужей Афина его привела. Смерть он горгоне принес и подарил нам на память Голову с гривой из змей, плоть обращавшую в камень.

Пиндар, Пифийские оды

От клочка пергамента, покрытого корявыми, крупными буквами, исходил неприятный запах. Как и от всего в этой квартире, с досадой подумал Перси С. Сей. Он потеребил пергамент в пальцах – даже простое прикосновение к нему странно беспокоило – и хмыкнул, не поверив своим глазам. На потемневшей от времени оборотной стороне сохранилось несколько бурых волосков. Похоже, кто-то не поленился убить какого-то зверя и содрать с него шкуру – только для того, чтобы записать посредственный перевод малоизвестного стихотворения давным-давно умершего поэта. Надо же, что за чудаки жили до него в этих трех комнатах! Он бросил кусок плохо выделанной кожи на пол, к остальному хламу, от поношенных балетных туфелек и до четырех ножек от стула, отсеченных, судя по невероятно ровному срезу, топором исключительной остроты. Ну и странный же здесь мусор… Он тряхнул головой и принялся сметать все это в одну кучу найденным на кухне веником. Безопасная бритва, щипцы для завивки волос, уйма записных книжек, заполненных странными, нечитаемыми письменами. И это не говоря о запертых шкафах, на один из которых он закинул свой обшарпанный чемодан. Ну, в наши дни дареной квартире, так сказать, в зубы не смотрят. Впрочем, он все не переставал удивляться тому, что предыдущие жильцы так и не явились за своими пожитками. Взгляд его вновь упал на клочок пергамента, и ему сделалось не по себе. Может, не заплатили за жилье вовремя, вот и боятся. Да нет, вряд ли. За эту квартиру просили так смехотворно мало, что плату мог осилить даже самый отъявленный неудачник. Собственно, именно это обстоятельство подвигло Перси раскошелиться на те тридцать пять долларов, что просила домохозяйка. После стольких лет переездов из одной убогой меблирашки в другую он наконец-то смог отыскать себе пусть и дешевую, но собственную квартиру!

Перси не удержался от счастливого вздоха. В квартире воняло, у него уйдет никак не меньше двух дней на то, чтобы очистить ее от всего этого мусора, зато она теперь его – и ничья больше. Осознавая себя законным собственником жилья, он с новым энтузиазмом взялся за щетку.

Входная дверь отворилась без стука, и в прихожей возникла миссис Даннер. Из гостиной, куда Перси до поры до времени сметал весь хлам, он увидел, что эта сильно потрепанная жизнью дама, совмещавшая должности уборщицы, домовладелицы и агента по продаже недвижимости, проследовала нетвердым шагом на кухню. Изрядно початая бутылка виски в костлявой руке наглядно демонстрировала, на что она потратила тридцать пять долларов, еще недавно лежавших в кошельке у Перси.

Осторожно погладив свободной рукой стену, словно успокаивая ее, чтобы та в последний момент не отпрянула, она привалилась к дверному косяку.

– Сла-авная, ста-арая добрая квартирка, денежки мои, – пробормотала она. – Все приходют и уходют, приходют и уходют, но ты-то, дорогая, остаешься со мной. И с каждым… ик!.. новым бедной Мэрибелл Даннер достаются ее десять бутылочек. Милая квартирка, ты моя… моя гульпмф!

Последнее слово, сообразил Перси, делая шаг в кухню, не было изобретено на месте миссис Баннер, но явилось результатом смешения какого-то неопознанного, но вполне заурядного слова с добрым, от души глотком виски, каковым та отмечала окончание каждого предложения.

– Ми-илая квартирка, – продолжала она, не переставая тереться спиной о стену, – ни дать ни взять котеночек, доживший до почтенного возраста, так и не превратившись во взрослую кошку. – Того, чего платят съемщики, и на прокорм канарейки не хватит, потомству, чтоб его, начхать, что станет с их милой мамочкой, но уж ты-то обо мне заботишься, так ведь? Ты-то не дашь мне помереть с гологульк! Что ни день, новый жилец. – Она опустила бутылку и вдруг уставилась в Перси мутным взглядом. – Что, вы еще здесь?

– Да, я еще здесь, – сердито отозвался Перси. – Я вообще-то только сегодня утром въехал! И что это вы делаете в моей квартире?

Миссис Даннер выпрямилась. Голова ее моталась из стороны в сторону, словно выцветшее знамя на ветру.

– Как это он еще здесь? – заговорщицким шепотом осведомилась она у горлышка бутылки. – Он ведь уже четыре часа как зас…селился. Никто прежде не задерживался так долгульк! – Она вытерла губы рукавом. – Ни один!

– Послушайте, – не выдержал Перси. – Я заплатил за месяц вперед. Я и сверх того приплатил, хотя это и незаконно. Мне деньги нелегко даются: я как проклятый вкалываю в кафе, что в паре шагов от банкротства.

– Сочуй… чув… чувствую, – с готовностью кивнула миссис Даннер. – Я всегда говорила, что нельзя выбирать Гувера. Сама-то я голосовала за Эла Смиг… гулькпф! Он бы не позволил «Кайзеру» обн… бакн… ротиться, да! И его сменил бы Эйзенха… гулькпф! Вот, нате. – Она протянула ему бутылку. – Глоток крепкого не помешает, прежде чем вы исчезнете.

Перси изо всех сил старался не выйти из себя.

– Я заплатил вам столько, – медленно, словно младенцу втолковывал он, – чтобы иметь эту квартиру в полном своем распоряжении. Я не хочу, чтобы вы вваливались сюда без стука. Это моя квартира. Что-то еще?

Она подняла на него полный скорби взгляд, выпила еще глоток, рыгнула и сделала шаг к двери.

– Я всего-то хотела квартирку… Но ежели не время еще, ничего страш… гулькпф! Часок-другой подожду, не простужусь. Мне спешить неку… гулькпф!

Новый жилец осторожно запер за ней дверь. Теперь он заметил, что замок врезан не в саму дверь, а в свежую деревянную заплату. Похоже, что дверь после прошлого жильца пришлось вскрывать. Что бы это значило? Возможно, тот покончил с собой. Что там несла миссис Даннер про исчезновения? К этому вообще можно относиться серьезно? Впрочем, это объясняло бы весь этот хлам и все эти чемоданы: словно люди въезжали сюда, а потом… Что потом? На дворе научный двадцатый век, и он находится в одном из самых цивилизованных городов на земле. Не могут люди просто так заходить в занюханную квартиру в Ист-Сайде и исчезать. Нет, это ерунда какая-то. И все же ему лучше поменять замок, прежде чем выходить на работу. Он посмотрел на часы. Еще полтора часа. Он даже успеет принять душ, сбегать за замком и врезать его. А уборку можно и завтра закончить.

Ванна оказалась маленькой, не больше четырех футов в длину, и стояла на кривых чугунных ножках рядом с кухонной раковиной. Сверху она накрывалась откидывающейся на петлях крышкой. Похоже, мусору на ней валялось едва ли не больше, чем на полу. Перси вздохнул и принялся перетаскивать хлам в наполовину расчищенную гостиную. Ко времени, когда он покончил с этим, гостиная снова превратилась в свинарник, а сам он взмок, вымотался и злился на весь свет. Ну почему, почему если кто остается в дураках, так это обязательно Перси Лох Сей, злобно думал он, поднимая крышку, затем наполнил маленькую ванну водой и принялся раздеваться. Грязная, темная дыра, полная хлама от предыдущих жильцов… Мало того, что ему пришлось переплатить, так на ней, похоже, еще и проклятие какое-то. И эта странная пьяная дура, при которой покоя не больше, чем у подозреваемого в полицейском участке… Он достал из сумки полотенце и свежий кусок мыла. Покосившись на ноги, он увидел, что совершенно перепачкал их, стоя на грязном кухонном полу; настроение его от этого явно не повысилось. Здесь, поди, и паразиты водятся. Нагнувшись, чтобы смахнуть с ног хотя бы часть налипшей на них грязи – словно по картофельной грядке прошелся, – он заметил, что на полу что-то белеет. Это оказался клочок пергамента, на одной стороне которого кто-то старательно выписал строфу из античной поэзии. Должно быть, прилип к ноге, вот и попал обратно на кухню из гостиной. Перси подозрительно присмотрелся к нему, и по спине его вдруг снова пробежал странный, тревожный холодок.

…Смерть он горгоне принес и подарил нам на память

Голову с гривой из змей, плоть обращавшую в камень…

Кто там у этих греков пришил горгону, а? Какой-то мифический герой, но имя его Перси никак не мог вспомнить. Странное дело, ни имени, ни обстоятельств, – а ведь обычно на такие штуки память у него была очень даже неплохой. Двадцать лет разгадывания кроссвордов в минуты, свободные от работы официанта в вагоне-ресторане, если и уступают университетскому образованию, то ненамного. Он пожал плечами и отбросил клочок пергамента в сторону. К раздражению его тот зацепился за поднятую крышку ванны и шлепнулся в воду. Уж если не везет, так во всем! Он повесил полотенце на подобие чугунной спинки и полез в ванну, пригнувшись, чтобы не врезаться затылком в низко повешенные полки для посуды. Усевшись в ванну, он обнаружил, что колени торчат из воды; он практически упирался в них подбородком. Да, вымыться в таких условиях – задача не из легких. От утреннего возбуждения по поводу счастливого обладания собственной квартирой не осталось и следа. Он ощущал себя обманутым – вот в очередной раз выходило так, что жизнь его шла по чьему-то чужому сценарию. Как тогда, когда его уговорили купить половинную долю в том ресторане, на который, как выяснилось, уже положил глаз местный шериф.

– Меня даже не обдурили, – с горечью произнес он вслух. – Я сам, можно сказать, напросился.

В довершение всего оказалось, что слив протекал! Уровень воды быстро сполз ему до бедер. Проклиная своих родителей, позволивших ему появиться на свет, Перси пригнулся, пытаясь плотнее задвинуть пробку. При этом на глаза ему снова попался бултыхавшийся на поверхности воды клочок пергамента. Несколько сохранившихся на обороте волосинок плыли за ним хвостом, а написанный текст начал размываться водой. К черту этот клочок; Перси вдруг почувствовал, что он не должен смотреть на него, что этот отрывок допотопных стихов представляет для него угрозу страшнее самого страшного из его кошмарных снов. По спине снова пробежал электрический разряд. Инстинктивно он понимал, что побуждение выбросить этот дурацкий пергамент было верным, а любопытство, заставлявшее его каждый раз читать стихотворение, абсолютно чудовищно…

Там же и Сын Данаи явился…

«Там», – почти против воли подумал он. Где – «там»? Непонятно, почему, но он не сомневался, что ответ ему известен. Но откуда? Пиндара он не читал ни разу в жизни, ни строчки. И вообще, кой черт его волнует такая чепуха? У него своих забот хватает. Тыльной стороной кисти он отбросил пергамент, словно тот был каким-то особенно отвратительным насекомым. Тот полетел через край ванны, прямо в воду.

В зеленую морскую воду.

Он даже не успел изумиться, потому что ванна начала тонуть. Еще не осознавая, что делает, Перси принялся вычерпывать из нее воду. Теперь вода с бульканьем прибывала через слив. Резким движением, едва не перевернувшим его ненадежное суденышко, он заткнул слив левой пяткой и, сложив дрожащие от напряжения руки ковшиком, продолжил черпать теплую воду. Несмотря на неловкие от страха движения, он сумел опустошить чертову лохань всего за несколько секунд, только тонкая струйка воды продолжала сочиться из-под пятки.

Он заглянул за бортик и с тревогой отметил, что тот возвышается над морской гладью всего на пару дюймов. Зато полотенце, как и прежде, белело, перекинутое через чугунную перекладину. Разумеется, оно намокло, зато превратилось в идеальную затычку. С потрясающей – с учетом обстоятельств – ловкостью Перси намотал край полотенца на резиновую пробку и сунул ее обратно в проклятую дырку слива. Не идеал, конечно, но воду держит.

Так, теперь следующий вопрос: где он? Понятное дело, в ванне, а ванна покачивалась в теплом и – по крайней мере, в эту минуту – спокойном море. Такого насыщенного лазурного цвета он в жизни еще не видел. Прямо перед ним виднелся подернутый прозрачной дымкой гористый остров. За спиной тоже виднелась полоска земли, едва различимая в тумане, так что он не мог определить даже, остров это или кусок материка. Справа не было ничего, кроме лазурного моря. Слева… Он снова едва не вывалился из ванны. В какой-то полусотне футов из моря высовывалась змеиная голова такого размера, какого он не видел даже в комиксах-страшилках из воскресных приложений к газете. И эта гадина, извиваясь, плыла прямо к нему! Перси пригнулся и отчаянно принялся грести руками. Как, подумал он, как тихий, безобидный человек вроде него смог очутиться в таком безумном мире? Чем заслужил такое…

Он услышал странный звук, напоминающий шум работающей бетономешалки, оглянулся и увидел, что чудище догнало-таки его и смотрит на него немигающим взглядом. Он сразу отметил, что в диаметре тело змея было никак не меньше пары футов, а значит, он мог проглотить его, не поперхнувшись и даже не прожевывая. Затылок змея украшал хохолок из ярко-красных перьев; огромная пасть медленно распахнулась, демонстрируя несколько рядов остроконечных зубов. Если бы только у него было хоть какое-то оружие! Нож – любой, хоть перочинный… или там, дубинка… Стиснув в отчаянии кулаки, Перси привстал, дождался, пока пасть чудища распахнется предельно широко и из нее покажется раздвоенный, напоминающий гибкую рогатину язык, и врезал змею по носу, вложив в удар всю помноженную на отчаяние силу.

Змей успел дернуться, так что удар пришелся чуть ниже челюсти.

– Ох, – произнес он. – Не надо! – И отпрянул так резко, что поднятая им волна чуть не перевернула ванну. Змей злобно оглянулся на Перси и осторожно ощупал нижнюю губу раздвоенным языком. – Больно же! Я всего-то хотел сказать: «Добро пожаловать, сын Данаи», – и ты бы спокойно отправился дальше. Уж поверь мне, это не лучший способ подружиться! – Чудище отплыло чуть подальше и повернулось к Перси, стоящему в ванне и пытавшемуся удержать равновесие. – Ты даже не спросил, на кого я работаю: на мать-змею, на Посейдона или еще на кого! Или вообще сам по себе. Может, мне известно что-то такое, что могло бы спасти жизнь тебе или кому-то из твоих близких? А ты прямо с ходу – раз, и по морде. – Чудище осклабилось. – И прямо по губе, которая, как известно всем и каждому, у меня самое чувствительное место! Ладно, сын Данаи, пусть будет по-твоему. От меня ты помощи не дождешься. – По телу змея от головы к хвосту пробежала волна, и он исчез под водой. Перси осторожно сел, цепляясь за чугунные края ванны, словно за остатки здравого смысла. Куда он, черт возьми, попал? Или провалился? Вот так пойдешь принять ванну в своей новой квартире, а попадешь в… в… Может, и остальные исчезли точно так же? Он заглянул через край. Чугунные ножки, на которых стояла ванна, сделались вдвое короче. Трубы исчезли, хотя краны остались. Что-то ведь было там такое… Тут он вспомнил: ножки от стула. Четыре ножки без сиденья. Значит, где-то в этом мире есть стул без ножек, на котором сидит кто-то, снимавший квартиру у миссис Даннер. Перси вдруг ощутил противный вкус во рту. Нет, не противный, а просто отвратительный. Ну да, мыло. Мыло, которое он держал в руке. Должно быть, прежде чем начать вычерпывать воду, он сунул его в рот – и вплоть до этого мгновения у него не было возможности вынуть его обратно. Он разжал зубы и с облегчением вытащил раскисший розовый комок. Потом старательно прополоскал рот морской водой. Занимаясь этим, он обратил внимание на то, что его поднесло ближе к острову. За желтой полоской пляжа виднелись несомненные признаки жизни: несколько медленно двигавшихся человеческих фигур и какие-то постройки – на таком расстоянии он не смог точно определить их размер. Он прикинул, чем может располагать в этом новом мире. Початым куском мыла. Абсолютно мокрым полотенцем. Резиновой пробкой-затычкой от ванны, щербатой и неплотно примыкающей к сливу. Ну и, конечно, у него оставался он сам. Интересно, не любят ли туземцы человечину, подумал он, поморщившись. Говорящий морской змей! Змей с уязвленной гордостью, который даже… постой-ка, как он его назвал? Сыном Данаи? Но он же не сын Данаи!

– Вот и скажи это морскому змею, – злобно буркнул он сам себе, и тут же в памяти всплыла строчка с того пергамента: «Голову с гривой из змей…»

– Надо убираться отсюда, – решил он, беспокойно переводя взгляд с опасно раскачивавшейся ванны на морскую рябь и обратно. Мало ли чего могло случиться…

…и почти сразу же ему на плечи упала сеть. На мгновение Перси посетила безумная мысль: вдруг это какое-то божество услышало его мысли и пришло на помощь? Однако же сеть затянулась, и грубые веревки, из которых она была сплетена, больно впились в кожу. Некоторое время он пытался сопротивляться, от чего сеть затянулась еще сильнее, потом он затих, расслабился – все равно он с этим ровным счетом ничего не мог поделать – и попытался оценить ситуацию.

Он находился совсем близко от выступавшей в море скалы. На краю ее приплясывали от возбуждения несколько типов в набедренных повязках, судя по всему, ободрявших шикарно сложенного здоровяка, который, примостившись на крошечном выступе, тянул сеть к берегу.

– Молодчага, Диктис! – взревел один из них, когда ванна, зацепившись за камень, перевернулась, накрыв собой Перси; правда, их вместе сразу же вытащили на берег. – За что ни берется – все выходит!

– Ага! – согласился другой. – Диктис – настоящая гроза морских чудовищ. На этой неделе уж третьего ловит.

– Четвертого, – поправил Диктис, поднимаясь наверх и волоча за собой сеть с ванной и Перси. – Ты забыл ту маленькую русалку, полуженщину-полусардину. Мелкая, а все одно считается. Но этот будет лучше всех. Я ничего подобного еще не видел. – Он привычными движениями распутал сеть; Перси выбрался из нее и рухнул на землю. Он ощущал себя мешком хорошо обглоданных костей. Диктис мощной рукой вздернул его на ноги и покрутил, изучая.

– Ба, да это не чудище, – разочарованно произнес он. – Оно распадается на части: часть просто человек, а часть – что-то вроде скелета. А я-то надеялся, что-то стоящее попалось… Ну да ладно, – буркнул он, поднимая Перси над головой с явным намерением швырнуть обратно в море. – Не всегда же везет.

– А может, – предположил старший из группы островитян, – он все же чудище? Может, он только сейчас нарочно обернулся человеком? Может, он знает, что чудищ мы сажаем в зверинец твоего брата, а людей выбрасываем обратно – у нас их и так хватает?

Здоровяк подумал и кивнул.

– Тут ты, Агесилай, может, и прав. Негоже возвращаться к царю Полидекту с пустыми руками. Ну, выяснить это не так уж сложно.

Что, лихорадочно думал Перси, это за мир? «Людей мы выбрасываем обратно – у нас их и так хватает…» И как, интересно, они собираются проверить его на принадлежность к человеческому роду? Тут он увидел, что здоровяк (одетый, кстати, лучше остальных) вынимает из ножен на спине большой меч, острие которого незамедлительно уперлось в грудь Перси.

– Советую тебе, сынок, побыстрее превратиться обратно в чудовище. Иначе тебе вряд ли удастся назад, в море, потому что я разрублю тебя на шесть частей, и займет это не больше пары секунд. Мой тебе совет, ступай тихо-мирно в клетку моего брата. А теперь скажи, кто ты?

Перси хлопнул себя по лбу ладонью. Чего от него ждут? Чтобы он, не сходя с места, превратился в кого-нибудь крылатого или хвостатого? Или в парочку сиамских близнецов? Потому что в противном случае его гарантированно разделают на котлеты.

– Ладно, – буркнул, нахмурившись, Диктис. – Хочешь упорствовать – на здоровье. Посмотрим, поможет ли это тебе. – Он сделал пробный взмах, потом занес меч над головой для решающего удара. Перси поперхнулся.

– Я все скажу! – пролепетал он. – Все скажу! Я… я… – Что такого он может сказать им, чтобы они остались довольны? Какую ложь может наскоро состряпать – так, чтобы они поверили? Они хотят, чтобы он превратился в какое-нибудь чудовище… Чудовище! Он ведь только что говорил с… Слова его сорвались с губ прежде, чем он успел хоть как-то обдумать их. – Я тот, кого морской змей приветствовал как сына Данаи.

Он надеялся только, что здоровяк помедлит с ударом. И тот помедлил. Диктис опустил меч и отступил на шаг, вытаращив на него глаза.

– Ты… ты сын Данаи? Тот, что должен убить горгону?

– Тот самый, – кивнул Перси, покраснев, словно знаменитость, которую вдруг узнали среди посетителей ночного клуба. – Я… я смерть принес горгоне. Тот, кто подарил вам на память голову с гривой из змей, плоть обращавшую…

– То бишь, еще подаришь, – поправил его Диктис. – Дело-то еще не сделано. Ну и ну! Что-то худоват ты для такой работенки, пусть волосы у тебя и рыжие. Как тебя звать?

– Перси. Перси Эс Сей.

– Точно! – завопил Агесилай и поспешно выскочил вперед; борода болталась у него за спиной как сбившийся шерстяной галстук. – Все сходится, Диктис, – абсолютно все! До последней точки пророчества! Его зовут Персей, он рыжий, и ты поймал его сетью, – все как предсказал оракул…

Диктис упрямо выпятил губу и покачал головой.

– Одно дело – оракул, – буркнул он, – а совсем другое – мускулы. Только не говорите мне, что этот хиляк собирается одолеть тварь, наводящую ужас на самых отважных воинов… Да что там, даже на других чудовищ. Гляньте на него: он уже трясется от страха!

Это было не совсем так. Перси действительно дрожал, но ведь он стоял на ветру, раздетый и мокрый, да и пережитое потрясение тоже не слишком успокаивало. Однако ему не нравилось еще одно: то, как все обсуждали его кандидатуру в качестве убийцы этой Горгоны. Он ляпнул это исключительно для того, чтобы отвлечь Диктиса, но все, похоже, ухватились за эту тему и не желали ее менять. Тварь, наводящая ужас на людей и богов! Он с тоской подумал о событиях пятиминутной давности, когда он бултыхался в своей дырявой ванне посреди кишащего змеями моря. Что за счастливые, беззаботные времена были!

– Его ж даже не Персеем зовут! – настаивал Диктис. – Персесесеем, или как там его… Вы ведь не хотите сказать мне, что эта дрожащая сопля станет героем героев всех времен?

– Конечно же станет! – с энтузиазмом затряс головой Агесилай. – А что до имени, так оно, сдается мне, достаточно похоже. Имена у оракулов частенько звучат неразборчиво. И вот вам сундук, в котором, согласно пророчеству, должен явиться к нам Персей со своей матерью Данаей после того, как царь Аргоса Акрисий бросил их в море.

– Да, но в пророчестве говорилось о том, что Персей будет ребенком, – встрял в разговор другой тип в набедренной повязке. – Разве не так?

– Ну, – не сдавался Агесилай, – Оракулы, бывает, и с возрастом ошибаются.

Вид у пожилого оппонента сделался такой, будто он отныне и впредь утратил всякую веру в пророчества оракулов. Перси поймал себя на том, что даже сочувствует ему. Агесилай явно был на его, Перси, стороне – вот только неизвестно, к худшему или к лучшему могла обернуться его победа в этом споре.

Однако Диктис и не собирался сдаваться.

– Если верить оракулу и Акрисий бросил в море сундук с Персеем и его матерью, где тогда Даная? И еще, Агесилай. Остров Аргос находится вон там. – Он махнул украшенной браслетами рукой в северо-западном направлении. – А этот тип приплыл оттуда. – Он указал на восток. – Нет, это просто самозванец, пытающийся спрятаться за словами пророчества. А самозванцев я терпеть не могу. – Он потянулся за веревкой, которой несколько рыбаков уже начали заделывать прорехи в сети. Прежде чем Перси успел открыть рот для возражений, он оказался на земле, связанный по рукам и ногам. Для сравнения с профессионально упакованным рождественским подарком ему недоставало только бантика.

– Чем карается незаконное присвоение лавров героя? – поинтересовался Диктис у Агесилая. Покончив с упаковкой, он убрал колено со спины начавшего уже задыхаться Перси и встал.

– За присвоение лавров? – задумчиво переспросил Агесилай, недовольно морща лоб. – Кажется, тем же, чем богохульство. Варкой на медленном огне. После судебной реформы царя Полидекта у нас практически каждое преступление карается варкой на медленном огне. Твой брат говорит, унификация приговоров заметно упрощает судебное производство. Не надо запоминать толстый каталог замысловатых казней.

– Вот поэтому мы и зовем его царем Полидектом Мудрым! – возгласил один из юнцов, в ответ на что все оживленно закивали.

– Послушайте… – пискнул Перси, и Диктис сунул ему в рот клок травы. Земли на корнях более чем хватало для того, чтобы лишить Перси не только голоса, но и воздуха. Поэтому отчаянные усилия не задохнуться не оставили ему сил на то, чтобы следить за происходящим и уж тем более пытаться бежать. Двое типов в набедренных повязках прицепили его к деревянному шесту и, как баранью тушу, понесли куда-то вниз со скалы.

– Эй, Менон, – донесся до него чей-то голос. – Кого сегодня поймали?

– Аид его знает, – отозвался передний носильщик. – Но для котла сойдет.

– Ох, и не говори! Просто ужас какой с этой преступностью!

К моменту, когда Перси удалось наконец выплюнуть травяной кляп и прилипшую к нему землю, процессия миновала окованные металлом ворота в массивной крепостной стене и шла теперь по улице между маленькими, но на редкость аккуратно построенными кирпичными домиками. Шест, на котором он висел, опустили в центре главной деревенской площади, наподобие шампура, на пару вбитых в землю раздвоенных сверху кольев. Перси болтался под ним, чувствуя, как стынет кровь у него в жилах. Вокруг быстро собралась толпа деревенских зевак, болтавших с его носильщиками.

– Это что, последнее из пойманных Диктисом чудищ? – спрашивала какая-то тетка. – Чего-то не вижу в нем ничего такого особенного. – Она потыкала для пробы в различные части его обнаженного тела. – Я бы сказала, совершенно заурядный.

– Суповой набор, – лаконично возразил один из носильщиков. – Славный, наваристый суповой набор.

Перси задергался – насколько позволяли ему тугие веревки. Этого никак не могло с ним происходить, просто не могло, и все тут! Ну не может человек отправиться принять ванну в только что снятой квартире, а вместо этого оказаться в мире, где все, от взлома до лжесвидетельства, карается…

– Вот не буду развивать эту мысль, – объявил его рассудок. – Уж я-то пойму, когда пойду вразнос.

Впрочем, некоторые факты представлялись ему абсолютно ясными. Каким-то образом он ухитрился провалиться в то прошлое, которого никогда не существовало, во времена античных мифов. Не существовало? Возмущение морского змея было вполне натуральным, равно как и связывавшие его веревки. Значит, думал он, за присвоение лавров героя будут наказывать. Если его, конечно, признают виновным. Что-то тут не так. Змей обращался к нему как к сыну Данаи, которая, очевидно, приходилась Персею матерью. Зовут его и впрямь очень похоже на победителя Горгоны. Клочок пергамента, найденный им в квартире и явно имевший отношение к тому, как он попал сюда, да и само содержание этих чертовых античных виршей… То, как он приплыл по морю, тоже во многом совпадает с легендой… Нет! На суде он должен настаивать на полной своей невиновности, на том, что и знать не знает ни о каком пророчестве и вообще ему нет до этого никакого дела. Иначе – с учетом всяких мыслей – все сведется к одному. Он поежился и отчаянно затряс жердину.

– Вот бедняга, он же совсем замерз, – послышался девичий голос.

– Конечно, – отвечал ей мужской голос. – Ничего, царь Полидект его согреет.

Последовал взрыв хохота. Перси пуще задергался на своей жердине.

– Я не говорил, что я Персей! – в отчаянии выкрикнул он. – Я только сказал вашему Диктусу, что морской змей…

– Ты бы заткнулся, – доверительным тоном посоветовал ему носильщик по имени Менон. – А то, знаешь, тебе язык с корнем вырвут. За попытку оказать давление на суд – вне зависимости от того, признают тебя виновным или нет.

Перси пришел к выводу, что ему лучше молчать. До сих пор, стоило ему открыть рот, на это каждый раз находилась местная уголовная статья. Он все глубже увязал в какой-то невероятной истории и не имел ни малейшего представления о том, как выбраться из нее. Равно как о том, как он в нее попал. Миссис Даннер. Он ненавидел миссис Даннер, о, как он ненавидел эту болтливую старую швабру! Это она и никто другой повинна в том, что с ним происходит! Она определенно знала о том, что ее квартира является порталом; когда она приперлись к нему без спроса, она явно ожидала застать квартиру пустой. Ох, если бы он внимательнее слушал ее пьяные разглагольствования! Как давно, интересно, люди обращали внимание на вывеску у входа в подъезд? «СДАЕТСЯ ТРЕХКОМНАТНАЯ КВАРТИРА! ОЧЕНЬ ДЕШЕВО! ЗАСЕЛЕНИЕ СЕГОДНЯ!» Сколько людей, с радостью выложив тридцать пять долларов, бросились за своими пожитками, чтобы поскорее вступить в права арендатора? И все только для того, чтобы в тот же день, зайдя в спальню, прикинуть, чего не хватает здесь из мебели, или обдумать цвет новых обоев, или пытаться запереть сломанный оконный шпингалет, а вместо этого оказаться вдруг в этом мире, полном волшебства и жестокости? Сколько лет миссис Даннер получает прибыль с этой квартиры, сколько «квартплаты» получила она за это время? Этого Перси не знал, зато ничто, даже связанные руки и ноги не мешали ему мечтать о том, как он зайдет к ней в запертую комнату. С каким наслаждением он возьмет эту кошелку за дряблое горло! Хотя вряд ли дело только в ней. Вряд ли она знала больше того, что поведала в промежутки между глотками виски, а значит, это не она сотворила в квартире эту невероятную хронозападню. Тогда кто? Или что? И что самое существенное – зачем? Тут к компании присоединился Диктис в сопровождении своих мордоворотов в хламидах.

– Дрянь день, – сообщил он горожанам. – Ни одного пристойного жутика не поймалось. Только этот герой-самозванец.

– Ничего, Диктис, – утешил его тип, выказывавший уверенность в способностях царя по части обогрева. – Это все равно не самый худший повод потусоваться.

– Верно! – подхватил кто-то в толпе. – Какое-никакое, а развлечение.

– Знаю, знаю, – вздохнул Диктис. – Но я-то надеялся поймать экспонат для царского зверинца. С этим никакая казнь не сравнится.

Народ зааплодировал достойной восхищения приверженности науке, а Перси тем временем заметил мужчину в белоснежной тоге – тот протолкнулся в первый ряд толпы и смотрел на него внимательнее остальных. Белая ткань закрывала его лицо, но на мгновение отодвинулась, и Перси увидел, какого странного золотого цвета у него кожа.

– Почему ты решил, что это чудовище? – поинтересовался незнакомец у Диктиса, поправляя ткань на лице.

– Это все сундук, в котором он плыл. Издалека показалось, будто это часть его самого. Округлый и белый, и из него торчали всякие железные штуки. В жизни ничего такого не видывал, а я ведь на материке целых два раза бывал!

– И где он, этот сундук?

Здоровяк ткнул куда-то за спину большим пальцем размером с добрый банан.

– Сундук? А, его на берегу оставили. Вместе со всем другим хламом. С этими штуковинами никогда наперед не знаешь: то они вдруг оживают, то загораются или… Ба! Ты что, тоже нездешний?

Мужчина в белой тоге опустил руку к животу, сделал неуловимое движение – и исчез, оставив Диктиса стоять с разинутым ртом. По толпе пронесся потрясенный шепот.

– Что это было?..

– Куда это он делся, Эйнапий?

– Не знаю, но, сдается мне, он и не человек вовсе…

– Мамочка, я хочу домой!

– Шшш, Леонтий! Сегодня еще казни ведь будут. Ты же не хочешь пропустить такое?

– Как думаешь, Диктис, кто это был?

Вожак почесал всклокоченную голову.

– Ну, вряд ли это тот, о ком я подумал. Просто какой-то незнакомец мимо проходил. Я-то хотел его арестовать… Ежели он торговец или просто путешественник и ежели он не зарегистрировался, как положено, у начальника дворцовой стражи – значит, его можно привлечь за нарушение режима пребывания, что карается по закону.

– То есть конфискацией носимого имущества и сжиганием правой руки?

– Плюс-минус так, но это уже на усмотрение начальника стражи. Но теперь мне кажется, это чародей или очередное чудище. Судя по цвету кожи, чудище человеческого типа. Она ведь золотая у него была, так?

– Золотая, золотая, – подтвердил Агесилай. – На материке таких называют чудовищами олимпийского типа. Но их там считают вовсе не злобными. Если верить тамошним, они не раз помогали людям.

– Если и помогали, – буркнул Диктис, – то уж наверняка ради собственной выгоды. Ну, конечно, я ничего не имею против самых главных чудовищ, – поспешно добавил он, словно оправдываясь. – У них там свои собственные разборки, и нам, смертным, лучше держаться от них подальше. Во избежание.

Чувство, с которым Диктис произнес последнюю фразу, вселило в Перси немалый страх к тем, кого тот назвал «главными чудовищами». Похоже, те чудовища, которых Диктис отлавливал для царского зверинца, были по сравнению с теми, главными, так, мелочью. Но почему тот незнакомец с золотой кожей так приглядывался к нему? Уж не имел ли он какого-то отношения к тому, как Перси здесь оказался? Рук и ног Перси давно уже не чувствовал; он как раз вяло подумал, не собираются ли оставить его на площади в качестве постоянного украшения, когда послышался лязг бронзовых доспехов и нестройный топот пары десятков ног.

– Правитель Серифоса царь Полидект желает видеть пленника! – объявил чей-то очень хриплый голос. Перси покорно вздохнул; носильщики вновь подняли жердину, на которой он висел, и потащили дальше по улице. Что ж, по крайней мере, его несли туда, где наконец выслушают его версию событий; вдобавок он знал теперь название острова, куда его так бесцеремонно доставила чертова ванна. Серифос. Он торопливо порылся в памяти. Нет, никакого острова с таким названием он не помнил. Из того, что он слышал на протяжении последнего часа, следовало, что остров расположен недалеко от материковой Греции где-то в теплых водах Эгейского моря. И что жители его ожидают исполнения древнего пророчества, согласно которому где-то здесь должен сойти на берег Персей, победитель горгоны, чтобы начать здесь свое героическое приключение. А еще система правосудия здесь напоминает циркулярную пилу.

Носильщики тем временем поднялись на одну ступеньку и вступили в зал с высоким потолком, покоившимся на четырех массивных колоннах. Менон высвободил жердь из веревочных петель, а второй носильщик осторожно разрезал сами эти путы длинным бронзовым ножом. Перси поставили на ноги.

– Ну как, теперь лучше? – поинтересовался Менон, отступая на шаг назад.

Перси брякнулся ничком, больно ударившись о раскрашенный пол.

– Это все ноги, – пояснил Менон своему напарнику. – Онемели совсем.

– Так всегда бывает, – авторитетно подтвердил тот. – Каждый, черт побери, раз.

Восстановление кровообращения сопровождалось мучительной болью. Перси со стоном катался по полу, растирая запястья и лодыжки одеревеневшими пальцами. Кто-то подходил и наклонялся, чтобы заглянуть ему в лицо, по всей видимости, желая просто полюбоваться на мучения. Помощи не предложил никто. Спустя несколько минут он, наконец, смог с трудом выпрямить ноги и сесть.

Конвоиры бесцеремонно взволокли его обратно на ноги и, притиснув спиной к одной из колонн, встали по бокам. В зале собрался, похоже, почти весь город. Каждые несколько секунд в него заходили все новые люди: мясники с окровавленными разделочными ножами, крестьяне с серпами, женщины с полными ягод и фруктов корзинами. И каждому входящему обязательно указывали пальцем на него, Перси. Некоторые кивали с довольной улыбкой, другие бросались обратно в дверь, торопясь позвать кузена Гебрия или тетю Теа. В центре помещения, рядом с очагом (размером ненамного меньше той квартирки, которую Перси снял всего лишь этим утром) восседал на потемневшем от времени, необычно широком каменном троне осанистый мужчина. Поначалу Перси показалось, что тот обложился странной формы подушками. Однако по более пристальном рассмотрении оказалось, что это вовсе не подушки, а юные и весьма привлекательные девицы всех расцветок. Интерес, с каким они наблюдали за происходящим, разнится примерно в той же степени, что и цвет кожи. Одна на редкость соблазнительная блондинка, составлявшая часть царской табуреточки для ног, мирно посапывала. Другая, темнокожая красотка пышных форм (большая часть которых, к сожалению, скрывалась за мощным царским плечом), напротив, оживленно шептала что-то тому на ухо, одновременно тыча рукой в направлении распростертой перед троном, стонущей фигуры.

– А теперь послушай ты меня, Тонтибби, – недовольно перебил ее в конце концов царь. – У меня тут свой собственный свод наказаний, и я вполне обойдусь без подсказок экзальтированных дамочек, пусть даже они родом из ужасно просвещенных стран. И воображение твое меня не касается. Мы тут, на Серифосе, народ простой, и развлечений нам хватает тоже нехитрых. А если вы, снобы африканские, хотите называть нас варварами, что ж, валяйте. Мы таким прозвищем даже гордимся.

Темнокожая девица насупилась и отступила от трона. Собравшаяся толпа разразилась аплодисментами.

– Так их, Полидект! – рявкнул пожилой крестьянин. – Пусть эти задаваки заграничные знают свое место!

– Ну, – рассудительно произнес Полидект, – совершенно не понимаю, почему то, что вполне подходило в времена моего отца, не устраивало бы и нас?

– Разве он не умница? – восторженно обратилась к подруге одна из женщин. – Это же просто здорово, что нами правит такой мудрый царь!

– Ну да, – согласилась ее товарка. – А еще не понимаю я тех, кому все время все надо менять. Что может быть лучшим наказанием для преступников, чем варка заживо на медленном огне? А уж как Полидектов повар с этим справляется – самый хиляк продержится никак не меньше четырех часов, а то и пяти. Начинает сразу после обеда, а когда кончает, уже темно, и сон после такого развлечения здоровый, крепкий. Мне и мечтать не хочется ни о чем другом.

Перси почувствовал, как желудок его неприятно сжимается. Тип, лежавший ничком перед троном, снова взвыл и сделал попытку глубже вжаться лицом в каменный пол. Что же за люди здесь такие живут? Они обсуждали самые что есть жуткие вещи так, словно это кино или боксерский поединок на экране телевизора. Хотя если подумать, из всех возможных вещей публичные казни ближе всего к тому, что видишь на голубом экране. Перси вспомнил газетные статьи о толпах, линчевавших людей в самых разных уголках Соединенных Штатов. И ведь все это происходило в двадцатом веке! Для многих эти казни служили любимым зрелищем, на которое парни приглашали девушек, матери приводили детей, а преуспевающие бизнесмены даже ставили себе на рабочий стол игрушечные виселицы с болтавшимися на них куклами-конкурентами. Что ж, все это было очень мило, но вряд ли помогало ему в его нынешнем положении. Ох, если бы только ему удалось найти аргумент, к которому эти люди отнеслись бы с уважением, если бы он лучше разбирался в том, что они считают добром, а что – злом! Он изо всех сил старался не упустить ни одной детали происходящего. Нужны же ему будут аргументы для защиты на суде. И кстати, предоставят ли ему здесь адвоката? Судя по тому, что видел он до сих пор, вряд ли. И все же он слышал упоминания о суде и даже о присяжных. Какой бы призрачной ни представлялась надежда на эти институты, какую бы форму они здесь ни принимали, мысль о них хоть немного, но грела ему душу. Впрочем, эти его надежды почти сразу же бесцеремонно поколебали.

– Мне это надоело! – рявкнул царь в ответ на нечленораздельное бормотание распростертого пленника. Он поднял взгляд и вяло помахал рукой наблюдавшей за этим толпе. – Эй, присяжные! Вы будете настаивать на невиновности этого человека? А? Что ж, виновен!

– Виновен, виновен, – поддержали его в толпе. – Вот ведь позорный ублюдок! Быть сваренным заживо для него слишком высокая честь!

– Эй, Брион, а чего он такого сделал?

– А мне почему знать? Я опоздал к началу. Должно быть, чего нехорошего, иначе с чего бы его судили?

– Виновен, виновен, виновен! Давайте, переходите к следующему делу! С этим все ясно.

– Поднимите подсудимого для оглашения приговора! – приказал Полидект. Двое стражников бросились к мычащему, извивавшемуся человеку и оторвали его от земли. Царь торжественно воздел указательный палец к потолку. – Властью, даденной мне мною, подсудимый приговаривается к…

– К сварению на медленном огне, – ехидно перебила его красотка негритянка. – А что, есть варианты?

Полидект с размаху ударил кулаком (размером с добрую бочку) по ладони.

– Попридержала бы ты язык, Тонтибби! А не то, неровен час, сама в котле окажешься! Может, ты мне всю легитимность суда нарушила! Ладно, уведите его, – брезгливо добавил он. – Слышали, что она сказала? Вот и выполняйте.

– Извини, Полидект, – капризно пробормотала девица. – Все это та-ак скучно… Приговори его сам.

Царь с досадой покачал головой.

– Нееее… Какое теперь удовольствие. Ты уж постарайся держать себя в руках, ладно?

– Постараюсь, правда, – пообещала она, снова устраиваясь за спинкой трона.

Когда стражники подняли вяло сопротивлявшегося пленника, Перси едва не поперхнулся от ужаса. Теперь он понял, почему не смог разобрать ни слова из того, что бормотал несчастный: ему вырвали язык! Все лицо его покрывала корка запекшейся крови, продолжавшей капать ему на грудь. Бедняга так ослаб от потери крови, что едва держался на ногах, но неминуемая расправа так страшила его, что он продолжал отчаянные попытки объясниться. Он безнадежно размахивал руками, а из окровавленного, безъязыкого рта продолжали вырываться жуткие, бессвязные звуки. Его поволокли к двери маленькой комнатки – предположительно, камеры смертников; на пыльном полу за ним остались две длинных борозды от ног.

– Видал? – шепнул Менон на ухо Перси. – Он пытался повлиять на присяжных, не дожидаясь суда. А присяжными, если я правильно понял, были солдаты.

Все это начинало складываться в целостную, хотя и не слишком привлекательную картину. Каждый гражданин острова – солдат, крестьянин, полицейский – при необходимости становился членом жюри присяжных. То, что по меркам мира, совсем еще недавно покинутого Перси, эти люди относились к этим своим гражданским обязанностям довольно легкомысленно, сполна искупалось возможностью вершить самосуд и выносить любые вердикты. А следовательно, коли тебе не посчастливилось быть арестованным на Серифосе, в первую очередь надо воздерживаться от попыток настоять на своей невиновности, каким бы шатким ни представлялось обвинение. Лицо, осуществлявшее арест, становилось обвинителем, а наказание за нарушение этого конкретного закона было быстрым и беспощадным. Перси даже испытал прилив благодарности за тот кляп, что Диктис сунул ему в рот. Нет, правда, он запросто мог бы вырвать ему язык, но ограничился всего лишь тем, что в буквальном смысле слова затолкал его ему в глотку.

Но как защищаться на таком суде?

– Следующее дело! – рявкнул царь. – И давайте побыстрее. Мы все проголодались, а после обеда нас ждет славная, живописная казнь. Не хочется заставлять моих возлюбленных подданных ждать.

– Вот за что мы зовем его Добрым Царем Полидектом! – промурлыкала стоявшая неподалеку женщина. Тем временем Перси поволокли к трону и с силой толкнули на пол.

– Обвиняется, – произнес откуда-то знакомый голос, – в том, что выдавал себя за героя, сиречь Персея, каковой…

– Я слышал легенду, Диктис, – перебил оратора его брат. – Мы все это выслушали, рассматривая предыдущее дело. Давайте-ка быстренько объявим его виновным и перейдем к следующему пункту программы. Хотя, право, не знаю, откуда взялось так много Персеев, а лже-Гераклов или лже-Тесеев считаные экземпляры. Наверное, это мода такая: один сболтнет чушь, а другие только повторяют.

Тут заинтересовался уже Диктис:

– Чего-чего? Какое такое предыдущее дело?

– А, пустяки. Пара моих воинов отправилась в холмы проверить слухи насчет мелких чудищ… ну, этих, летающих… как их?

– Гарпий? У которых головы дев, а тела, крылья и когти птичьи?

– Этих самых, – вздохнул Полидект. – Все-таки хорошо, когда твой брат разбирается во всякого рода нечисти. У меня они все никак в голове не улягутся. Я одно простое правило знаю: если у кого не больше и не меньше двух рук, двух ног и одной головы – значит, это человек. А все остальные, выходит – нечисть.

– Ну, ты не берешь в расчет златокожих олимпийцев. Они тоже не люди. Не знаю точно, к кому их причислить, но многие считают их самыми главными монстрами.

– А многие не считают, – возразил царь. – А ты… Не знаю, как ты, а… Ладно, короче, поступила информация, что эти твари, гарпии или как их, доставляют на остров по воздуху контрабандные товары, подрывая тем самым наш таможенный режим и, следовательно, лишая доходов нашу казну. Вот я и послал подразделение к горе Ласса проверить эти сведения. Прежде чем приступить к выполнению задания, они присели перекусить, и тут на них с холма только что не свалился этот тип. Его арестовали сразу же, как только он объявил себя Персеем. Ну разумеется, поскольку тот пытался протестовать, его покарали на месте за оказание давления на присяжных – согласно моему прошлогоднему указу. Сдается мне, они могли бы проявить чуть меньше рвения, но… Что, этот парень еще здесь? Разве мы не признали его виновным?

– Нет еще, – заверил его Диктис. – Ты еще не испросил мнения присяжных. Но ничего, я никуда не спешу.

– А я спешу, – монарх раскинул руки, обращаясь к своим подданным. – Ведь виновен, да?

– Ну да, конечно! Десять раз виновен! Да у него на лице написано, что он преступник, закоренелый! Да здравствует наш добрый царь Полидект!

Добрый царь Полидект расплылся в улыбке.

– Спасибо, спасибо, друзья мои. Что же касается наказания, то…

Тут Перси не выдержал и вскочил на ноги.

– Что это за суд такой? – гневно выкрикнул он. – Как можете вы лишить человека шанса спасти свою жизнь?

Царь Полидект потрясенно тряхнул головой и подался вперед, всматриваясь в Перси; при этом он едва не раздавил девицу, служившую ему подставкой под ноги, – та как раз собиралась потянуться. Ростом он не уступал своему брату, но, поскольку талия его шириной почти не уступала росту, общее впечатление он производил прямо-таки впечатляющее. В отличие от большинства островитян, одежда которых ограничивалась узкой набедренной повязкой, царь и его брат щеголяли богато расшитыми шерстяными хитонами, а первый еще и некогда чистой хламидой тонкой ткани.

– Не знаю, что тебя так огорчает, приятель, но у тебя ровно столько шансов защитить свою жизнь, сколько дозволено законами Серифоса. А теперь почему бы тебе не заткнуться и встретить приговор, как подобает мужчине?

– Прошу вас, выслушайте меня, – взмолился Перси. – Я не только не гражданин Серифоса, я вообще не житель этого мира. Все, чего я хочу, – это возможности вернуться к себе, найти путь…

– В этом-то все и дело, – терпеливо, как маленькому, растолковал ему царь. – Наши законы писаны не для граждан… ну, во всяком случае, не те, что связаны с варкой на медленном огне. Набедокуривших граждан сбрасывают со скалы или там оставляют связанными за городской стеной в полнолуние – в общем, как-то так. А в котел попадают только те, у кого нет нашего гражданства. Именно поэтому подданные до сих пор довольны моим правлением. Понял наконец? И давай не будем все усложнять. Мы здесь все взрослые люди, а значит, и наказание за свои преступления должны принимать по-взрослому.

Перси вцепился себе в волосы, вырвал целый клок и постарался взять себя в руки.

– Послушайте, все это началось с… ну, не буду начинать с миссис Даннер, – этого же не может быть… это же чистое безумие: стоять здесь и видеть, как… Минуточку. – Он сделал глубокий вдох, напомнил себе, что должен сохранять спокойствие и говорить очень, очень убедительно. – При встрече с вашим братом имело место небольшое недоразумение. Морской змей. – Он сделал паузу, еще раз глубоко вздохнул и продолжал: – Самый что есть настоящий, взаправдашний морской змей подплыл к моей… к моему сундуку – и приветствовал меня как сына Данаи. Поэтому, когда Диктис спросил, кто я…

– Можешь не продолжать, – перебил его Полидект. – Показания морского змея не могут считаться убедительными аргументами.

– Но я же не…

– Я хочу сказать, что эти показания, будучи данными змеем, не могут считаться достоверными. А следовательно, не могут считаться достоверными и будучи процитированными тобой.

– Я хотел сказать только…

– Разумеется… – Царь выпятил нижнюю губу и задумчиво покачал головой. – Будь на его месте сухопутная змея, это немного меняло бы все дело.

Против воли Перси заинтересовался последним обстоятельством.

– Правда? – с любопытством спросил он.

– Несомненно. Конечно, многое зависит от того, что это за змея. Ну там змея-оракул. Или вот слова змеи-питона мы бы выслушали с большим уважением. Или ходячей змеи, о которой говорится в легендах. Но к твоему случаю все это не относится. Ты обвиняешься в том, что выдавал себя за Персея, пытаясь создать впечатление, будто у тебя хватит храбрости убить горгону. В преступлениях такого рода свидетельские показания морских змеев не считаются заслуживающими доверия. И потом, тебя все равно уже признали виновным.

– Не спорю, я…

– Диктис, – устало махнул рукой царь, – призови его к порядку.

Исполинский кулак обрушился на голову Перси с такой силой, что ему показалось, будто мозг вылетел у него из ноздрей. Когда багровая пелена в глазах немного рассеялась, он обнаружил, что лежит ничком на полу, да и тот пытался из-под него куда-то ускользнуть.

– Совершенно не понимаю, почему мы не можем устроить две казни в один вечер, – возмущался Диктис. – Они оба выдавали себя за Персея. Ты сам сказал, последнее время таких пруд пруди. Так вот, двойная экзекуция наверняка убавит прыти следующим соискателям. Я бы сказал, вдвойне убавит. Все, что от тебя требуется, – это быстренько вынести приговор, а уж обо всем остальном – ну там найти раба, чтобы почистил котел между процедурами, – я позабочусь сам. И…

– Кто здесь царь, ты или я? – взревел Полидект.

– Ну ты, ты, но…

– И никаких «но»! Ты великий князь, Диктис, и не забывай об этом. А теперь повелеваю: сегодня казнят только одного – того, которого поймали первым. А завтра мы призовем сюда этого для официального вынесения приговора. Это даст мне повод позвать всех в тронный зал – очень уж он мне нравится – и обеспечит нас всех развлечением на завтрашний вечер.

– Ладно, – понуро кивнул Диктис. – Вот только скажи: часто ли нам удавалось сварить двоих за один вечер?

– Тем более стоит растянуть удовольствие, – стоял на своем царь. – Стража, уведите этого человека! Видишь, Диктис, что я обо всем этом думаю: бережливость прежде всего.

«Вот, – с горечью подумал Перси, когда двое воинов со стальной хваткой потащили его из тронного зала, – за что его зовут Полидект-Философ!»

В дальнем конце зала кто-то поспешно поднял деревянную крышку люка в полу, и его бесцеремонно швырнули в дыру – так выбрасывают в мусоропровод пакет с мусором. Яма оказалась достаточно глубокой, чтобы падение вновь выбило из него дух. Восстановив дыхание, он сумел перевернуться на спину и ощупал себя онемевшими после веревок руками. Как бы ни обстояли все остальные дела – а Перси много чего мог бы сказать на этот счет, – одно не подлежало сомнению: из всех возможных миров этот меньше всего любил церемониться. Сквозь щели в люке в яму проникало немного света, и это давало ему возможность изучить свою темницу. Он наугад двинулся куда-то в противоположный угол. Что-то с силой ударило его под дых, и он снова плюхнулся на мягкое место.

– Только попробуйте еще раз так, мистер, – негромко произнес девичий голос, – и я вас так отделаю – родная мать не узнает.

– Простите? – только и нашелся что ответить Перси.

– Сами себя простите. Просто держитесь своей стороны ямы и не лезьте на мою. Я как-нибудь обойдусь без любителей распускать руки, пусть даже и в этой дыре. Господи, что за место! – Голос ее с каждым словом повышался, и под конец она просто заревела. Обдумав обстоятельства, Перси все же пополз в направлении всхлипов.

– Послушайте… – осторожно начал он. На этот раз она ударила его в глаз. Ругаясь такими словами, которых он от себя прежде ни за что бы не ожидал, он отполз к противоположной стене и уселся, привалившись к ней спиной и зябко охватив себя руками. Помолчав немного, он, не в силах выносить тишину, продолжил проклинать весь человеческий род в целом, представительниц женского пола в частности и, уделив некоторое внимание своей сокамернице, сосредоточился на одной конкретной миссис Даннер. Он вложил в это занятие столько души, что его обличения сделались прямо-таки ораторскими, а призываемые на голову означенной особы кары приобрели почти библейский масштаб. Неожиданно он ощутил, как мокрое от слез лицо девушки уткнулось ему в плечо. Он отпрянул в угол.

– Позвольте сказать вам, леди, – сердито выпалил он, – что у меня нет намерения прикасаться к вам больше, чем…

– Вы только что упомянули миссис Даннер, – перебила его она. – Я правильно расслышала? Квартира 18-К?

– Верно! Но откуда?.. – и тут же сам сообразил, откуда. – А! Вы тоже жилица!

– Убью эту гадину! – процедила она сквозь зубы. – В первый день, когда я сюда попала, я поклялась выбить из нее все до последнего цента, до последней капли виски, купленного на мои кровные, если мне только удастся вернуться обратно. На второй день я решила, что, если вернусь, мне будет не до нее, потому что я буду лобызать фонарные столбы, и копов, и уличные стоки. На третий день я про нее даже не вспоминала, только пыталась вспомнить, на что вообще похож нормальный город. Но сегодня я знаю наверняка, что не вернусь никогда, так что все, что мне остается, – это молиться, что когда-нибудь, как-нибудь я измыслю способ убить эту суку, что… – Она снова заплакала, всхлипывая так, что, казалось, ее плечи сейчас оторвутся. Медленно, очень медленно Перси вернулся к ней и погладил ее по спине. Потом, осмелев, обнял ее, утешая. Какая-то на редкость грубая ткань, накинутая на нее, больно царапала его и без того пострадавшую за день кожу.

– Могло быть и хуже, – заверил он ее, хотя про себя сомневался, что все обстоит именно так. – Все могло быть гораздо хуже, поверьте. А теперь мы нашли друг друга. Когда есть с кем поговорить, все не так уж и плохо. Мы ведь соотечественники… даже современники или как это назвать. Меня зовут Перси Эс Сей. «Эс» – значит Сэктрист. Я совладелец ресторана, три четверти которого принадлежат кредиторам. А вы?

– Меня зовут Анита Драммонд. – Она чуть приосанилась и вытерла глаза отворотом своего причудливого хитона. – Энн. Я была балериной. Ну, точнее, училась на балерину, подрабатывала там и здесь. Эта квартира показалась даром свыше. Как раз мне по карману. Я затащила чемоданы, плюхнулась на единственный стул и порадовалась наконец обретенному дому. А потом увидела на полу клочок пергамента с какими-то стихами. Я начала читать и почему-то задремала на полуслове. А когда проснулась, я оказалась на склоне какого-то холма, ножки у стула делись неизвестно куда, а пара каких-то деревенщин, муж и жена, выкликали заклинания, чтобы я исчезла, прежде чем наведу порчу на их урожай. Стоило им увидеть, что я открыла глаза, как они напрыгнули на меня, связали и оттащили в свою хибару. И ведь они не слушали меня, ни слова!.. Да, кстати, если хотите выглядеть… ну, чуть презентабельнее – там, в углу, груда шмоток.

Перси проковылял в указанном направлении и нашел с полдюжины сильно поношенных накидок из овечьих шкур. Порывшись, он выбрал одну, довольно вонючую, но сменившую, похоже, чуть меньше хозяев. Одевшись, он вернулся на прежнее место. Странное дело, одетым он ощущал себя значительно увереннее. При том, что с момента, когда он оказался нагишом в этом абсолютно сумасшедшем мире, ему не выдалось возможности обдумать аспекты нудизма, ему в первый раз показалось, что теперь, когда он одет так же… ну, почти так же, как его пленители, у него все-таки есть возможность обхитрить их. Энн продолжила свой рассказ. Теперь она описывала, как жители деревушки в дальнем конце острова собрались на совет с целью решить, как им сподручнее избавиться от ведьмы.

– Они там не на шутку схлестнулись: фракция тех, кто предлагал просто вбить в меня кол и не париться, и тех, кто считал, будто только полноценное сожжение на медленном огне может гарантировать стопроцентное избавление. Но тут явился глашатай, или герольд, или как это у них здесь называется, объявить о том, что мимо проезжает царь Полидект со своей свитой, чтобы поохотиться на мелких монстров… фурий, кажется… или сирен? Так вот, он увидел меня, и прежде, чем деревенские… Перси, гляньте!

Она ткнула пальцем куда-то вверх, и Перси поднял взгляд в том направлении. По мере того как садилось солнце, тень подбиралась все выше к решетке, да и остававшийся свет, казалось, вот-вот погаснет. Но даже этого слабого свечения хватало, чтобы разглядеть склонившуюся над ней мужскую голову. Незнакомец прижимал палец к губам, и Перси кивнул в знак того, что понял. Незнакомец медленно растаял, как облачко дыма на ветру, но решетка бесшумно поднялась, а спустя секунду опустилась обратно. Перси вдруг показалось, что в воздухе над ним снижается, описывая круги наподобие падающего пера, что-то невидимое глазу, но очень тяжелое. Чисто инстинктивно он прикрыл рукой рот Энн. Но даже так она довольно громко охнула, когда перед ними вдруг возник мужчина в одежде, отдаленно напоминающей наряды эпохи Возрождения. Мужчина повозился с пряжкой своего широкого, в металлических клепках ремня, и только потом повернулся к ним с легким кивком.

– Меня зовут Гермес, – представился он.

Энн убрала руку Перси со своего рта.

– Гермес! – прошептала она. – Посланец богов!

– Совершенно верно.

Улыбка промелькнула на аристократическом лице так быстро, что Перси даже усомнился, была ли она вообще. Насколько позволяли остатки света, он пригляделся к коже гостя. Та была словно из золота.

– Уж не тот ли вы парень в белой хламиде, что исчез, когда Диктис начал задавать вопросы?

Гермес кивнул.

– Я уже тогда заподозрил, кто вы такой, но для полной уверенности мне надо было как следует осмотреть то, что местные назвали «сундуком». И вряд ли я мог расспрашивать вас в окружении толпы.

– Расспрашивать? О чем? – насторожился Перси.

– Обо всем, что помогло бы определить, настоящий ли вы Персей – легендарный герой, которому суждено избавить мир от рода горгон…

– Послушайте, мистер, – перебил его Перси. – Все эти штучки уже изрядно подпортили мне жизнь. Меня зовут Перси Эс Сей. Я не сын Данаи – у нас в роду даже Даниэлей не было ни одного. Я не знаком с этой горгоной, о которой здесь все талдычат, а если бы и был знаком, у меня все равно не имелось бы ни малейшего повода или желания ее убивать. Я не имею ничего против никаких горгон, ни кого-либо еще… ну, разве что против этого жиртрест-царя, который…

– Не так громко, – предупредил его собеседник. – И потом, мы посылаем тебя биться не с какой-нибудь горгоной, а с самой Медузой! – Голос его при упоминании этого имени сделался почти неслышным. – Я говорил с профессором Греем, описал ему предметы, с которыми вы появились, и он согласился, что вы, должно быть, родом из того же времени, что и он.

– Вы хотите сказать, здесь есть еще кто-то из двадцатого века? – вскинулась Энн.

– Где он? Что, тоже попал в беду? – поинтересовался Перси. Почему-то ему сделалось немного горько. Незнакомец улыбнулся. На этот раз улыбка задержалась на его лице, но Перси решил, что нравится она ему не больше, чем первая, мимолетная.

– Нет, никакой опасности ему не грозит. Он ждет вас, чтобы посоветовать, как вернее одержать победу над горгоной.

– Тогда ему лучше бежать как можно быстрее и дальше. Мне не нравится, как все тут начинают подпрыгивать при одном упоминании этого имени. Я вовсе не ощущаю себя героем, и уж совсем не собираюсь им становиться. Всю мою жизнь я служил мальчиком для порки – за свои ошибки и за чужие, – но уж этой конкретной ошибки вам от любимого сына моей мамочки не дождаться.

– Даже ради того, чтобы не попасть в котел?

Перси поперхнулся. С момента знакомства с Энн он как-то и думать забыл о суде и местном законодательстве. Ну да. Пройдет день, наступит вечер, и его выведут… Может ли то, что ему предлагают, оказаться опаснее верной смерти, ждать которую осталось меньше суток? Он достаточно нагляделся античных греков, чтобы проникнуться глубочайшим уважением к их решимости карать то, что, по их мнению, являлось правонарушениями. Вряд ли у этой братии в ходу такие понятия, как апелляция или обжалование…

– Не говоря уже о шансе вернуться в свое время?

Энн взвизгнула, и посланец богов в довольно резких выражениях посоветовал ей быть потише. Он снова провозился с застежкой пояса и на несколько секунд сделался невидимым. Материализовавшись обратно, он с опаской смотрел наверх, на решетку, и рука его не отодвигалась от пояса.

До Перси вдруг дошло, что для предполагаемого божества этот тип ведет себя слишком уж беспокойно. И одновременно до него дошло еще одно: ему только что предложили то, чего он так отчаянно желал. Но не слишком ли высока цена, которую ему придется заплатить? Что за чушь! Любая цена, любой риск оправданны, если в результате он сможет вернуться в свою эпоху. И это не говоря уже о перспективах вырваться из этой ямы до завтрашнего обеда.

– Я сделаю это, – произнес он наконец. – Сделаю все, чего вы от меня хотите. Только слушайте: все, о чем мы с вами договоримся, относится в равной степени и к этой девушке.

– Идет! – Золотой гость протянул ему маленький мешочек. – Возьмите вот это. Когда вас завтра поведут на казнь…

– Эй! Я полагал, вы заберете нас из этой дыры сейчас же! Разве вы не можете просто взять нас с собой?

Гермес отчаянно замотал головой. Похоже, ему не терпелось как можно быстрее убраться из этого места.

– Не могу, честно. У вас нет… это не в ваших силах. Делайте как я вам скажу, и все будет в порядке.

– Слушайтесь его, Перси! – взмолилась Энн. – Это наша единственная надежда. Пусть все будет, как он скажет. И ведь он бог. Он лучше знает, как вести себя в этом мифическом мире.

Гермес снова чуть заметно улыбнулся.

– Когда вас выведут отсюда, заведите речь – как можно более долгую! – насчет того, как они все пожалеют о своем решении. Впрочем, они в любом случае заставят вас сражаться с…

– Меня не должны заставлять сражаться ни с кем, – заявил Перси. – Меня…

– Сварят на медленном огне, – кивнул Гермес. – Знаю, знаю. Но поверьте мне, вас заставят сразиться с кем-либо. Или чем-либо. Так вот, вы заведете речь и, говоря, незаметно сунете руку под одежду и в этот кисет. Там лежат зерна; вы начнете ворошить их рукой и растирать между пальцами и тканью кисета. Как только зерна оживут и начнут шевелиться сами по себе, кончайте речь и как можно скорее отправляйтесь на бой! Вам нужно всего лишь рассыпать зерна вокруг себя и… В тень, быстро! – Он замолчал и щелкнул рычажком на поясе. Решетка осветилась коптящим факелом, и над ней склонились два лица с пышными усами.

– Голову даю на отсечение, я там что-то видел, – сказал один.

– Ну так позови стражу, пусть спустятся и посмотрят, – откликнулся другой. – А я лучше пойду пировать.

Тот, что держал факел, выпрямился.

– Ладно, я тоже. А то, если я и впрямь видел то, что мне показалось, от этого лучше держаться подальше. Пусть уж лучше утренняя смена разбирается.

Из темноты вынырнул кисет и сунулся в руку Перси.

– Запомните, – прошептал удаляющийся голос. – Не начинайте тереть зерна слишком рано, но и не затягивайте с этим. Как только они начнут шевелиться, надо как можно быстрее начинать бой.

Решетка приподнялась и опустилась на место. Из-за нее донеслось последнее наставление:

– И не вздумайте заглядывать в кисет сегодня! Даже трогать не надо до срока!

Они не увидели, но ощутили, как тот исчез. Энн придвинулась ближе к Перси, и он ободряюще обнял ее за плечи.

– Не делай того, не делай этого, – буркнул он. – Поймай нужный момент, но не пытайся узнать, что там! Это как если посадить француза перед батареей пузырьков с ярлычками по-китайски и сказать, чтобы он принял аспирин, если температура поднимется, но чтобы он ни в коем случае не принимал снотворных таблеток, потому что те его угробят. За кого он вообще меня принимает?

Энн прижалась к нему, хихикая на грани истерики.

– А знаете, Перси, это ведь первый – ну, совсем-совсем самый первый – луч надежды, который забрезжил с той самой минуты, когда я оказалась в этом жутком мире. А вы еще ворчите, что указания неясные.

«Ну, вообще-то, – подумал он про себя (и только про себя!), – это мне предстоит сражаться с горгоной».

– Да нет, я не жалуюсь, – произнес он вслух. – Но путаные инструкции всегда раздражают. Все время кажется, будто кто-то хочет жар загребать моими руками.

– А вы лучше представьте себе, будто сидите в ресторане, – сонным голосом предложила Энн. – Ну, или в парикмахерской. Или заходите во все эти магазинчики на Пятой авеню, трогаете все эти чудесные ткани, воображаете себя в этих новых платьях. И все время думаете, что дурите голову девице за кассой, будто у вас хватит денег на всю эту красоту. А когда мужик, который вам не нравится, начинает к вам подъезжать, вы можете дать ему от ворот поворот. А если он этого не понимает и продолжает, вы всегда можете позвать на помощь, и помогут вам, а не ему. Ох, цивилизация, цивилизация…

Она так и уснула в его руках. Перси нежно погладил ее по волосам и попытался уснуть сам. День у него выдался долгий, утомительный. Долгий? Длиной всего-то три тысячи лет или около того! Увы, ему так и не удалось уснуть к началу вечерней казни. Сидя под землей и на некотором удалении от места экзекуции, он не видел происходящего. Но звуки…

Прошло еще несколько часов, прежде чем ему удалось задремать и перестать думать о человеке, спустившемся с холма и настаивавшем на том, что он Персей. Сколько же Персеев шатается по этому миру? Похоже, кому-то ужасно хотелось смерти этой горгоны и поэтому этот кто-то для верности наслал на нее целую армию убийц. И где, скажите на милость, тогда настоящий Персей? Этого он не знал, зато совершенно определенно знал, что это не он. Зато убить горгону – и в этом тоже не оставалось никаких сомнений – поручали именно ему. Что, интересно, это за горгона такая? Хороший вопрос…

Утром их темница пополнилась еще одним обитателем – Агесилаем.

– Что вы такого натворили? – спросил его Перси, болезненно потягиваясь после сна на каменном полу.

– Ничего, – буркнул старик. Он сидел, привалившись спиной к стене, и выбирал вшей из бороды. Поймав очередную, он с ухмылкой давил ее зубами. – Я тут из-за брата.

– Как это – «из-за брата»?

– Давешним вечером он совершил особо тяжкое преступление, за которое ему вышибли мозги, – согласно закону, который царь издал незамедлительно после того, как это преступление было совершено. Однако же и после казни царь пребывал в столь расстроенных чувствах, что издал еще один закон, согласно которому в случае совершения особо тяжких преступлений виновными признаются и все кровные родственники преступника. А я у брата единственная родня, вот я и здесь. Мне обещали вышибить мозги сегодня.

– Старый добрый Полидект, – пробормотал Перси. – Уж он-то не упустит возможности устроить представление. Какую же такую измену совершил ваш брат, если царю даже пришлось издавать новый закон?

Агесилай внимательно изучил нижнюю часть своей бороды. По разочарованному виду, с каким он опустил ее обратно, стало ясно, что он не нашел в ней никаких признаков жизни.

– Видите ли, сэр, мой брат служил царским поваром, а стало быть, и главным палачом. А давеча вечером он где-то что-то упустил. Ну там не промазал как следует жиром или еще чего. В общем, вечером после казни наш большой котел треснул.

– Треснул! Вы хотите сказать, его больше нельзя использовать?

– Вот именно так! Раскололся как перезревший орех. Вы, конечно, можете смеяться, но этим котлом гордился весь остров! И ведь он был выкован не из бронзы там, или серебра, или золота – вы вольны мне верить или не верить, но его выковали из чистого железа! Да, сэр, у всего нашего острова не хватило бы средств на второй такой котел. Долгие годы – еще во времена моих прадедов – ушли на то, чтобы по крупицам собрать и переплавить все мелкие метеоры, что столетиями падали с неба. Да и так, говорят, плавили их не люди, а те ходячие рептилии. Разве можно теперь винить царя Полидекта за то, что он обозлился на моего брата и весь наш род? Лично я не могу. Взять хоть царя Ауриона – ну, того, которому Полидект воткнул нож в спину на празднике летнего солнцестояния, – вот Аурион покарал бы еще и родню по жене, да и друзей бы, пожалуй, не пощадил.

Перси присел обдумать пророчество, услышанное накануне от Гермеса. Правда, смахивало оно теперь не столько на пророчество, сколько на ловкую диверсию. Он усмехнулся. Что ж, по крайней мере, теперь ему хоть этой угрозы можно не опасаться.

– А что это за рептилии такие ходячие? – поинтересовалась Энн. Все это время она тихо сидела рядышком с Перси и только взяла его за руку, когда появилась надежда на то, что сбудутся и остальные обещания Гермеса.

– На этот вопрос не так легко ответить, – медленно произнес Агесилай. – Они все повымерли лет сорок-пятьдесят тому назад. Уже во времена моих прадедов их оставалось совсем немного, и число их быстро уменьшалось. Ну, они немного схожи с теми питонихами, что дружат с оракулами, да и на морских змеев – тех, что подобрее, – они тоже походили. Но умнее и тех и других. А еще у них были ноги… некоторые сказывают, что и руки тоже, – и они ходили по всему острову и творили чудеса. Научили нас гончарничать, это мне дед рассказывал, и…

– Эй, Агесилай! – Все трое задраили головы и увидели, как сверху падает, разматываясь, веревочная лестница. Мускулистый тип у решетки нетерпеливо махнул последнему по времени узнику. – Пора бум-бум. И давай быстрее, а? А то у нас после обеда игры с быками, и до них надо еще арену вычистить.

– Да у них тут ни дня без развлечений, – с горечью заметила Энн.

– Поймите нас правильно, – вздохнул старик, начиная карабкаться вверх по лестнице. – Нас тут на острове и так уже полным-полно, и уже скоро сотня лет, как ни войны, ни даже мало-мальски серьезного неурожая не было. Что может спасти от перенаселения лучше зрелищных казней? Полидект называет это «веселым контролем над численностью населения».

– Еще бы, – буркнул Перси. – Вот почему его зовут Веселым Царем Полидектом.

Позже пришел и его черед карабкаться вверх по лестнице и выслушать приговор: сразиться на арене с самыми жуткими чудищами, какие отыщутся только в царском зверинце. Полидект явно пребывал в мрачном настроении, поднять которого не смогло даже оглашение приговора в его любимой тронной зале. Он сидел, скособочившись на своем троне из наложниц, и смотрел лишь куда-то в стену перед собой. Даже приговор оглашал не он, а кто-то из придворных.

Перси сидел в камере для приговоренных, то и дело залезая рукой под одежду, чтобы ощупать кисет, когда к нему впихнули Энн.

– Тоже определили на корм монстрам, – сообщила она. – Пойдем на арену вместе. Остается молиться и надеяться на то, что Гермес знал, о чем говорил.

– А вас-то за что судили? Вы же ничего такого вроде не делали. Или они заносят в черный список уже за то, что вы остались живы?

– Ну, видите ли, меня доставили сюда с другого конца острова с целью предложить в гарем Полидекту.

– И как же вам удалось от этого открутиться?

– Да не откручивалась я. Боюсь, я не соответствовала их критериям. Царь сказал, у меня эластичности не хватает. Хотя, – добавила она, злобно оскалившись, – подозреваю, эта ревнивая сучка Тонтибби его против меня настроила. Ох, да не изображайте же вы такого потрясения, Перси, – рассмеялась она. – Я вовсе не горела желанием попасть к нему в гарем. Просто какой же девушке понравится, когда ей говорят, что она недостаточно хороша, а вокруг одни заплывшие жиром уродины! – продолжая возмущенно сопеть, она свернулась на полу калачиком и довольно скоро уснула.

Где-то в середине дня им принесли горсть сушеных фруктов, а чуть позже их, еще жующих, вывели для экзекуции. Перси в первый раз увидел Энн на свету, и вид этот показался ему занимательным. Со все более возрастающим интересом он отметил, что она из тех редких, идеальных блондинок с потрясающей кожей, которые производят впечатление чистоты и благородства, а также несомненной яркой личности. Взявшись за руки, они шагали по медленно изгибавшейся улочке, ведущей вокруг холма куда-то в дальний угол крепости. Несколько каменных строений в конце улицы явно служили зверинцем. Они миновали и их, порадовались тому, что не остались среди клеток, обитатели которых хоронились в тени, но даже того, что они смогли разглядеть, хватало, чтобы навести страх. Процессия остановилась в ложбинке между несколькими невысокими холмами, склоны которых служили естественным амфитеатром. Вырезанные прямо в склонах зрительские места оказались уже почти заполненными. Перси мог бы поклясться, что на одном из сидений увидел Гермеса. Площадка у основания холмов была огорожена высокой каменной стеной, с двух сторон которой виднелись массивные деревянные ворота. Энн с Перси подтолкнули к одним из них; двое взъерошенных юнцов приоткрыли тяжелые створки. Перси беспокойно ощупал кисет за пазухой. Все ждали царя. Наконец появился и он в окружении своей оживленно щебечущей свиты.

– Начинайте казнь, – устало буркнул царь. Он совершенно очевидно не ожидал никаких радостей от жизни теперь, когда любимый котел безвозвратно погиб. В правую руку Перси сунули позеленевший от времени бронзовый меч, а левую он не вынимал из кисета. Юнцы отворили ворота шире.

– Вам, наверное, пора начинать, – шепнула Энн. Он кивнул.

– О великий Полидект, царь Серифа! – взвыл он так неожиданно, что один из юнцов отпустил засов и бросился прочь. Начальник стражи поймал его и бесцеремонно толкнул обратно. – Прошу, молю тебя оказать мне одну, последнюю милость!

На ощупь кристаллы оказались неприятно мягкими. Полидект недовольно помахал рукой.

– Только если она разумна. И если ты сумеешь изложить ее кратко и внятно. – Даже эти слова утомили его, и он, насупившись, откинулся назад.

Теребя мягкие зерна пальцами, растирая их о ткань кисета, Перси лихорадочно обдумывал слова. Решившись, он улыбнулся.

– Вы, наверное, пытаетесь понять, что же случилось вчера с вашим любимым котлом – был ли это несчастный случай или же гордость всего Серифа погибла в результате действий некоего злоумышленника? Так вот, ответ известен мне, и только мне одному, и просьба моя связана именно с этим.

– Он повелся! – восторженно прошептала Энн. – Молодец, Перси!

По рядам зрителей пробежал возбужденный ропот.

– Итак, – продолжал молодой человек, не переставая теребить и мять зерна с истовостью спортсмена-тяжеловеса, разрабатывающего кисть перед выходом на помост, – давайте же осмыслим случившееся с позиций варочного приготовления пищи. Что известно нам о воздействии варящихся ингредиентов на химическую структуру котла? Известно ли нам вообще что-либо?

Вид у царя сделался разом озадаченный и нетерпеливый; он, похоже, ощущал, что Перси говорит о чем-то очень важном, но никак не мог взять в толк, что именно. Даже окружавшие его гвардейцы сделались возбужденными и встревоженными – как люди, поверившие в то, что стоят на грани какого-то ужасного открытия.

Перси начинало казаться, что зерна под его пальцами начинают оживать, но утверждать это наверняка он побоялся бы, поэтому продолжил нести ерунду.

– Ну, перво-наперво, у нас есть сэндвичи. Готовые согласно меню текущего дня, а также собранные по специальному пожеланию. Различных сэндвичей с сыром у нас больше всего. С жареным сыром, с сыром и помидором, с сыром и беконом, сыром и свининой. Их можно обжаривать вместе или порознь… – Он замолчал, потому что маленькие катышки начали подпрыгивать у него в пальцах.

– Если ты хочешь сказать мне, – медленно, но твердо начал царь, – что мои люди противозаконно использовали предназначенный для казней котел для обжаривания сыра с беконом…

– Я ничего не хочу сказать, – перебил его Перси. – Продолжим процедуру казни.

– Нет, сынок, погоди, – оживился Полидект. – Ты дело говоришь. За твоей мыслью не так легко угнаться, но что-то в ней определенно есть. Не знаю точно, что, но есть.

– Ага, валяй, продолжай! – поддержал его один из зрителей. – Я тебя понял!

– Здесь нечего понимать! – Его начало охватывать отчаяние. Зерна скакали в кисете как лягушки в тесном прудике. – Мне нечего вам сказать. Я водил вас за нос. Мне нужно было выиграть время. Почему бы нам не перейти к казни?

– Ни за что! – зловеще произнес царь. – Ты пытаешься кого-то защитить. Кого-то очень важного. – Трепыхающиеся комки сбились в кучу у завязки кисета, пытаясь вырваться на волю. Перси покосился на Энн; судя по ее лицу, она прекрасно понимала отчаянное положение, в котором оказался Перси, но ничем не могла ему помочь.

– Слушай-ка, Полидект, – хрипло произнес он. – Почему бы тебе не уступить трон кому-нибудь более достойному? Та же Тонтибби стала бы правителем в разы круче тебя. Она не только умнее, не только лучше разбирается в цивилизованном образе жизни, но еще и…

– Отворите ворота! – взревел побагровевший как свекла царь Полидект. – Бросьте его зверям!

Огромные створки снова со скрипом распахнулись. Энн с Перси втолкнули в вымощенный камнем круг. Энн сохранила равновесие, но Перси, не вынимавший руки с кисета из-за пазухи, полетел вперед, упав на руку и колено; выпавший из руки меч со звоном покатился по камням. Он услышал, как взвизгнула от страха Энн, и поднял взгляд. Со стороны противоположных ворот на них бежало нечто, что могло бы выйти единственно из-под кисти совершенно безумного художника. Ростом оно было ему всего по пояс, зато в ширину – никак не меньше дюжины футов, и являло собой чудовищное сочетание черт собаки, волка, рептилии, человека и кого-то еще – Перси инстинктивно почувствовал, что это «еще» родом никак не с этой планеты. Тварь перемещалась на телах змей, ящеров, собак и волков; каждое из них, казалось, существовало само по себе, но соединялось с основным туловищем чем-то вроде хобота, растущего из задней части тела. Шесть голов – включая человеческую – разинули истекающие слюной рты и визжали, перекрикивая друг друга, что-то нечленораздельное. Тварь перемещалась до ужаса быстро.

Перси вскочил на ноги и, захватив рукой горсть дергавшихся зерен, бросился к перепуганной девушке. Он успел заслонить Энн своим телом и только тогда швырнул зерна в направлении чудовища. Одно из зерен угодило в зубастую крокодилью пасть, уже готовую захлопнуться, и та резко отдернулась. Перси раскидал зерна почти правильным полукругом и, толкая перед собой Энн, устремился обратно к воротам, то и дело оглядываясь через плечо.

Только остановившись у края арены, они повернулись и с ужасом увидели, что́ именно выпустили на свободу.

В кисете лежали зерна, это так. Но что за садовник вывел выросшие из них растения! Они прорастали всюду, куда эти зерна падали, – и как прорастали! В доли секунды на бледно-зеленых стеблях распускались чудовищного размера белые в багровую крапинку цветы. Корни мгновенно, с ожесточением изголодавшегося зверя вгрызались в любую поверхность, до капли высасывая из нее жизнь. Плоть, на которую пали эти зерна, сразу же обесцвечивалась, лишенная крови; обычные растения желтели, высыхая от внезапной старости и отсутствия хлорофилла; даже камни крошились, обращаясь в пыль под напором этих беспощадных корней.

Хищная зелень волной распространялась в том направлении, куда бросал зерна Перси. Все новые зерна сыпались из отцветших цветов, прорастая в свою очередь новыми побегами. Чудовище врезалось в заросли на полном бегу и мигом превратилось в зеленую клумбу. Стены с той стороны, откуда оно набегало, тоже обрушились почти до основания. Зрители после нескольких секунд потрясенного оцепенения повскакивали со своих мест и бросились прочь от этого растительного катаклизма. Впрочем, они могли и остаться. Зелень едва доползла до верхних рядов и остановилась. Казалось, едва оживая, она высасывала всю жизнь вокруг себя и погибала, лишившись соков. Цветы еще распускались среди опустевших зрительских мест, а стебли в центре арены уже почернели и начали рассыпаться в прах. Не прошло и нескольких минут, как от оружия, которым снабдил Перси Гермес, не осталось и следа, если не считать силуэта на земле в том месте, где чудовище пыталось избежать страшной участи, и огромной бреши в каменной стене. Только бледно-серое облачко пыли медленно уплывало прочь от места событий – и больше ничего. Послышался шум приближавшихся шагов, и они оглянулись. Это был Гермес с ехидной усмешкой на безупречно красивом лице.

– Ну? – спросил он. – Такая эффективность вас устраивает, сэр Персей?

– Меня зовут Перси, – буркнул юноша. – И раз уж вы обладаете такими возможностями, почему бы вам не разобраться с горгоной самим?

– До окончания нашего уговора, друг мой, и пока дело касается еще и олимпийцев, вас будут звать Персеем. Что же до наших возможностей… – Он пожал плечами. – Их у нас, конечно, много. Есть оружие, столь древнее, что использование его приведет к полному уничтожению. Есть и столь новое, – ослепительно улыбнулся он, – что мы сами еще не знаем всех его возможностей. Но никуда не деться от легенды, согласно которой пророчество должно быть исполнено, если мы хотим, чтобы мир существовал и дальше. – Он самодовольно кивнул. – А теперь, если вы двое соблаговолите покрепче ухватиться за мой пояс, мы двинемся дальше…

Перси вдруг заметил, что здесь, вдали от темниц Полидекта, Гермес держится значительно спокойнее и даже самонадеяннее. В манерах его ощущалась теперь этакая аристократическая надменность, которой и следа не было вчера вечером, когда он то и дело тревожно оглядывался на решетку над головой. Чего он мог опасаться, обладая таким оружием? Неужели солдат, таких же ограниченных, как сам Полидект? Может, оружия у него совсем немного, так что использовать его можно только в случае крайней необходимости? Или только для сделок с людьми вроде него, которых эти олимпийцы (кто они такие, интересно?) считают особо ценными для себя? И, если уж на то пошло, с какой стати им вообще заключать сделку с таким великим неудачником, как Перси Эс Сей? Что бы там ни говорил Гермес насчет возможностей их оружия, простая логика советовала бы олимпийцам самим использовать его против Медузы, а не вручать его для этого простому смертному. Если у них, конечно, есть такое оружие. И если они могут… Он тряхнул головой, отбрасывая эти мысли, и ухватился за пояс Гермеса, как это сделала уже с другой стороны Энн. Златокожий олимпиец повел плечами, потом тронул рычажок на поясе, и они оторвались от земли. Не резко, но плавно, словно их нес легкий теплый ветерок. Набрав высоту в две или три сотни футов, Гермес покрутил настройки, и они довольно быстро заскользили над землей куда-то в южном направлении. Держаться за пояс было не тяжело, и полет при хорошей погоде выдался довольно приятным. Перси и Энн улыбались.

– Здорово, правда?

– Это что у вас, антигравитационный пояс? – поинтересовался Перси. Гермес искоса бросил на него холодный взгляд.

– Таких вопросов вам лучше не задавать, – отрезал он, снова передернул плечами и принялся смотреть вперед по курсу. Перси прикусил губу. Этот тип определенно ему не нравился.

Приземлились они на маленьком полуострове на южной оконечности Серифоса. Там, на нависавшем над морем выступе скалы приютилась маленькая избушка из плавника. Отцепившись от Гермеса, Энн и Перси стояли на затекших от полета ногах.

– Профессор Грей! – окликнул златокожий олимпиец. – К вам знакомые туристы!

Из избушки выбежал бойкий старичок в сером фланелевом костюме.

– Привет, привет! – весело прочирикал он. – Заходите, прошу вас. Я вас, дружище, давно ждал! Спасибо, Гермес. Завтра тебя ждать?

– Если сапоги удастся отладить как следует. – Посланник взмыл в воздух и понесся прочь в несколько раз быстрее, чем нес их сюда. Профессор Грей взял их за руки и потащил в избушку.

– Прошу вас, садитесь, устраивайтесь поудобнее. Обед вот-вот поспеет, – он махнул рукой в сторону булькавшего над очагом котелка. Перси почему-то припомнился другой котел, абсолютно такой же, если не считать размера, и он криво улыбнулся.

– Что-нибудь не так? – спросил его профессор. Несмотря на возраст, жестикулировал он с оживленностью потревоженного воробья. – Вас что-то беспокоит? Вы должны поведать мне все свои приключения, оба.

Что оба и сделали за обедом.

– Мне очень жаль, ей-богу, жаль. – Профессор Грей сунул руки в карманы. – Я и представить себе не мог, честно, что мой маленький эксперимент причинит столько неприятностей моим соотечественникам. Приношу вам свои глубочайшие извинения – особенно вам, юная леди. – Он сокрушенно поклонился. – И в мои намерения совершенно определенно не входило обеспечивать миссис Даннер пожизненной пенсией.

– Что за эксперимент? – заинтересовался Перси.

– Вы хотите сказать, вы первый попали сюда из той квартиры? – широко раскрыв глаза, спросила Энн.

– Боюсь, все обстоит именно так. – Невысокий джентльмен возбужденно расхаживал взад-вперед. – Видите ли, когда я уволился с факультета классической литературы, я снял эту квартиру – в качестве лаборатории. Я надеялся, что смогу проверить там свою теорию субъективного путешествия во времени. Теорию, основанную не столько на современной математике, сколько на идеях античных философов. Там, надеялся я, мне удастся поработать в одиночестве, по меньшей мере, не опасаясь насмешек. Единственное, чего я никак не ожидал, – так это того, что добьюсь успеха так быстро! Этот период истории – эпоху, так сказать, древнейших героев – я выбрал для своего эксперимента потому, что именно о нем нашим археологам известно менее всего. С этой целью я использовал стихотворение Пиндара, написанное девять столетий спустя интересовавшего меня времени. С целью более глубокого субъективного погружения в предмет я написал английский перевод этого стихотворения на куске овечьей шкуры. В общем, ничто не предвещало случившегося, когда я приступил к очередному эксперименту по ментальному управлению временем. – Он радостно улыбался им, жестикулируя обеими руками. – И вот, к моему великому удивлению, я переместился! Мне, конечно, повезло больше, чем вам обоим: я захватил с собой большой запас серебряных и медных монет. Я переместился в южную, не так плотно заселенную часть острова. Я знал, что окажусь на Серифосе, поскольку использовал для перемещения во времени фрагмент стихотворения Пиндара, описывающий возвращение на этот остров Персея с головой побежденной горгоны. Благодаря неплохому знанию людей и эпохи мне удалось заработать здесь репутацию мудрого чародея. Для книжного червя, который большую часть жизни провел вдали от шумной цивилизации, я устроился очень даже неплохо: у меня есть собственный дом и хороший кусок плодородной земли. По меркам здешнего общества я, можно сказать, зажиточный человек. Но главная награда мне – непосредственно, можно сказать, на месте, наблюдения за периодом истории, который всегда меня интересовал. Я бы классифицировал его где-то между концом микенского периода и началом ахейской эры. Приблизительно тысяча четырехсотый год до нашей эры. Совершенно замечательное время, когда расцветали суеверия, а религия – заметьте, игравшая очень важную роль и до, и после этого периода – сошла почти на нет. Есть ученые, утверждающие, что…

– Прошу прощения, сэр, – перебил его Перси. – Но как мы сумели последовать за вами?

– Я полагаю, ответ совершенно очевиден. Пергамент с написанным на нем переводом стихотворения, использовавшегося мною для фокусировки, остался в квартире. А вместе с ним и моя субъективная аура. И, судя по всему, в результате моих манипуляций образовалось то, что я называю «психохронологической брешью», в которую провалился я. Вам, молодые люди, не повезло: вы прочитали в этих обстоятельствах отрывок стихотворения, в результате чего последовали за мной. Ну, и попали примерно в то же место. Легкий разброс объясняется индивидуальными обстоятельствами в момент попадания в психохронологическую брешь. Мне кажется, больше квартира никому не угрожает: ведь в момент попадания сюда Перси держал пергамент в руке и выбросил его в Эгейское море.

– Значит, вот мы где, – вздохнул Перси. – В мире древнегреческих мифов.

Профессор Грей сочувственно покачал головой.

– Боюсь вас огорчить, но это определенно не так. Такого места никогда не существовало! Этот мир существует исключительно в человеческом воображении. Вы находитесь в эпохе, породившей греческую мифологию. Подлинные события этого времени станут религией и мифами следующего. Я не могу определенно сказать, какую именно форму они примут, поскольку это не наш мир и не наша Вселенная.

– Э… что именно вы хотите этим сказать? – Перси вдруг охватило состояние, весьма близкое к панике.

– Я хочу сказать, что вы находитесь не в прошлом. Вы находитесь в будущем – в миллионах, миллиардах лет от вашего времени. Это эпоха формирования античных мифов на другой Земле, в пространственно-временном континууме, возникшем уже после того, как наш состарился и погиб. Очень многие здешние события аналогичны тому, что происходило и у нас, но, поскольку это все-таки не та же самая Земля, имеются и различия, и их становится все больше.

– В бу…будущем? – Энн тряхнула головой, словно пытаясь очистить ее от налипшей паутины. – Другой пространственно-временной кон… тинуум?

– Неужели это так трудно понять? Путешествовать по времени в прошлое нельзя – только вперед. Прошлое, раз умерши, навсегда останется мертвым; только будущее будет продолжаться до бесконечности. Я похоронил себя вот в этом конкретном периоде времени. Но раз он уже случился в прошлом и больше не повторится, значит, я материализовался в параллельном периоде параллельной Вселенной. Древний философ Анаксимандр Милетский одним из первых обсуждал вероятность существования Бесконечной Неопределенности, из которой произошло все бытие, от изначальных атомов и до планетных систем, супергалактик и даже потоков времени. Здесь, говорил Анаксимандр, рождается и умирает все сущее, и, умирая, оно возвращается к тому, из чего родилось. А из этого следует, что в разных пространственно-временных континуумах существовали задолго до нашей другие Земли, но помимо этого будут существовать в будущем и еще другие.

– И на каждой из них, – медленно пробормотал Перси, осознавая сказанное, – найдется свой Персей.

– Именно так! – расплылся в улыбке профессор Грей. – Если не считать того, что каждый из них совершенно не обязательно будет поступать одинаково. Впрочем, хватит с нас метафизики! Вы, молодые люди, наверняка устали; давайте-ка я устрою вас на ночлег. Подготовку к операции начнете завтра, а значит – Перси, к вам это относится в первую очередь, – вам нужно хорошо выспаться.

Энн он отвел в маленькую спаленку на чердаке, которую она – с учетом предыдущих мест обитания – нашла восхитительной. Сам же профессор вместе с Перси устроился внизу, у очага, на мягких шкурах.

– Послушайте, профессор, – поинтересовался Перси, когда тот загасил лампаду. – Но если это не настоящий мифологический мир, значит, все эти очаровашки – не боги и не монстры. Однако я видел настоящее чудовище там, на арене… хотелось бы мне забыть его и никогда больше не вспоминать. Ну, и видел я там и другие штуки, объяснить которых еще труднее.

– Разумеется, мой мальчик, разумеется. И если это существо… кстати, оно называется Сцилла – поймало бы вас… В общем, они совершенно реальны, но попали сюда из совсем другой Вселенной.

– Как так?

– Имеется множество Вселенных, идентичных нашей и существующих параллельно ей. Во многих из них имеются планеты земного типа и звезды, аналогичные Солнцу, и расположены они примерно так же, как у нас. Похоже на то, что отделяющая эти Вселенные друг от друга межпространственная ткань поначалу относительно непрочна, но по мере их взросления крепнет. Вероятно, было время, когда перемещения отдельных индивидуумов с «Земель» одной Вселенной на аналогичные планеты других являлись довольно частым явлением. Сейчас же, когда межпространственная ткань загустела и отвердела, этот поток путешественников превратился в тонкую струйку. А еще спустя совсем немного времени он и вовсе сойдет на нет, и все, что с нами останется, – это воспоминания о невероятных неземных созданиях, которые будут порождать прекрасные мифы и причудливые суеверия.

Перси хмыкнул, переваривая эту новую дозу информации.

– Тогда выходит, боги вовсе не боги? Скорее, как я слышал от одного из тех, кто меня поймал, «олимпийские чудища»?

– Ну, можно сказать и так. В том смысле, что они по сути своей не люди, а существа, явившиеся из другого мира, их можно назвать и чудовищами. Но, Перси, они так похожи на нас! Конечно, на данный момент они обладают по сравнению с нашей расой гораздо более продвинутыми технологиями и науками. Но логика их не так ужасна, как у многих других, – взять хотя бы породу горгон. Они гуманоиды, а следовательно, попали сюда из мира, законы природы которого очень похожи на наши, и они весьма заинтересованы в том, чтобы поднять здешних людей до своего уровня. Здесь их тоже зовут олимпийцами, потому что – как и в нашем мире – они приземлились и поселились на горе Олимп в Северной Фессалии. Тому из них, который зовет себя Гермесом, я многим обязан: без его помощи у меня не было бы и трети нынешних богатства и знаний. Он отыскал меня вскоре после моего появления и сам предложил, даже почти настоял на множестве полезных услуг. Признаюсь, поначалу я испытывал к нему примерно то же недоверие, что и вы сейчас. Не возражайте: я же вижу! Но поверьте, оно очень скоро исчезло, не устояв перед его необычайной дружелюбностью! Совершенно не понимаю, почему в земных мифах он выступает этаким двуличным мошенником! Но, конечно же, вполне возможно, что мифы этого мира будут сильно отличаться от наших. – Он печально покачал головой, словно пытаясь представить себе те легенды, с которыми придется иметь дело профессорам античной мифологии далекого будущего.

– В сравнении с ними раса горгон выглядит куда менее привлекательно, правда? И если мне придется отправиться сразиться с ними в… в…

– На Крит. Их штаб-квартира расположена на острове Крит.

– Ага. Вы мне хоть приблизительно можете описать, на что они похожи?

Профессор Грей уселся, уперев подбородок в сложенные кулачки.

– Попробую, только прошу вас, не забывайте, что все мои познания – это изыскания в области археологии, антропологии, а еще то, что я узнал уже здесь от Гермеса. Почти все наиболее отвратительные монстры, по его словам, относятся к расе говорящих горгон, которых можно в целом охарактеризовать как рептилий. Родом горгоны из Вселенной или нескольких вселенных, столь далеких от нашей во всем, включая биологические законы, что это просто не поддается воображению. Ну, например, их предводительница обладает человеческим телом и головой, на которой растут волосы в виде извивающихся змей. Что в общем-то соответствует ее описанию практически во всех известных нам текстах.

– Единственное, что меня беспокоит, – продолжал он, и лицо его вдруг болезненно сморщилась, – это несомненная связь между Медузой и культом Матери-Змеи, или Праматери всего сущего, получившим распространение на древнем, матриархальном Крите. Вообще-то во времена расцвета микенской культуры – ну, непосредственно перед тем периодом, в котором мы находимся, – культ Тройной Богини, как ее тогда называли, получил широкое распространение по всему Средиземноморью, а ее жрицы не только играли важнейшую роль в обществе, но и контролировали все сельскохозяйственное и ремесленное производство. Согласно историческим хроникам нашего мира, эта религия исчезла разом, совершенно неожиданно, сменившись олимпийским пантеоном. И все же здесь, в параллельной истории, всего за два столетия до героев Гомера, я не вижу признаков ни той, ни другой религии. Очень, очень странно. Возможно, им еще предстоит развиться, хотя я дорого дал бы за то, чтобы увидеть, как обстоят дела там, на Крите. Гермес говорил, с тех пор, как там воцарились горгоны, посещать остров стало слишком опасно. И все же…

Ну, и вопрос с формой рептилии. У большинства древнейших народов змей являлся символом мудрости и плодородия. Вплоть до появления нашей Библии ему почти никогда не приписывали отрицательной роли, да и в ней он выводится исключительно хитрым и ловким, только к людям относится уже не слишком по-дружески. Не исключено, что…

На этом месте Перси, утомленный двумя первыми днями пребывания в архаичной Греции, не выдержал и уснул. Ему снилось, что он вернулся в родное, привычное время, где хитрый, языкастый бизнесмен по имени Люцифер Вельзевул Гермес уговорил его приобрести дорогущий ресторан, клиентура которого состояла исключительно из змей, готовых спутать его, Перси, с предметом меню. Когда же он осмелился предложить одной из таких змей расплатиться по счету, та бросилась на него, разинув полную отравленных зубов пасть. В общем, проснулся он в неважном настроении и пребывал в нем даже несмотря на то, что Энн приготовила вкуснющий завтрак из местных хлеба, сыра и пяти яиц (похоже, пяти разных видов птиц). Профессор Грей нашел для них обоих более чем приличную одежду. Однако все это как-то бледнело перед тем фактом, что – кем бы там ни оказалась эта их Медуза, каким бы опасным ни был весь род горгон – именно ему, Перси Сэктристу Сею, предстояло избавить мир от ее присутствия, а также, вполне вероятно, и от своего собственного.

– Есть люди, – мрачно сообщил он Энн, – наделенные особыми талантами. У меня только один: оказываться в дураках. Зато уж по этой части мне нет равных; таких абсолютных, законченных лохов свет еще не видывал. Тут я, можно сказать, просто гений.

– Ваша проблема… – Энн внимательно посмотрела на него поверх исключительно искусно вылепленного кувшина для воды. – В том, что вы слишком много копаетесь в себе.

– Ну… да… Еще бы у меня были другие поводы для размышления.

Тут беседу их прервал профессор Грей, пригласивший Перси испытать оружие, которое принес ему Персей для поединка с горгоной. Перси неохотно вышел из дома; солнце только вставало еще над морем.

– Вот это – шапка-невидимка, – объявил профессор, вручая ему набор причудливо искривленных металлических пластинок, образующих нечто вроде корявого полушария, из которого там и здесь торчали проволочки и какие-то радиодетали. – Выключатель – вот здесь, под козырьком… только вам придется упражняться с ней очень осторожно: Гермес сказал, батареи почти разряжены, и возможности зарядить их в ближайшее время не представится. И не смотрите на меня так, Перси: эта штуковина действительно работает! Я же говорил, их наука значительно опережает нашу. – Он полез в большую корзину и извлек из нее нечто, напоминающее черный спальный мешок на молнии, только вместо молнии виднелась тонкая, едва заметная линия; а еще эта штука, судя по наличию длинного ремня, вешалась на плечо. Профессор Грей потыкал в линию-застежку пальцем.

– Это кибисис – емкость, в которую вам нужно поместить голову горгоны после того, как вы ее отрубите. Возможно, это самое важное – ну, если не считать сапог – приспособление, которое вам дают. Видите ли, если верить легенде, взгляд даже отрубленной головы Медузы способен обращать людей в камень. Так или иначе, Гермес утверждает, что даже отдельно взятая голова ее все еще способна открывать любой закрытый контейнер – кроме этого, открывающегося только снаружи. Вы должны положить ее голову в кибисис и, не вынимая, передать Гермесу. А теперь главное: каким образом вы отрубите ей голову? Так вот, для этой цели у вас будет меч, знаменитый гарп.

Профессор, как не без раздражения заметил Перси, говорил покровительственным тоном тренера или, хуже того, менеджера, объясняющего юному претенденту на чемпионское звание преимущества нового оборонительного приема.

– А ведь это, наверное, круто – а, профессор? Возможность отметиться в истории – той, о которой вы читали лекции?

– Отметиться? Но я и так уже попал в легенду! Профессор Грей такая же часть древнего мифа, как Перси Эс. Сей – Персей или Энн Драммонд – Андромеда. Гесиод описывает сестер Грай, седых с самого рождения, которым принадлежала честь экипировать Персея к походу на Медузу. Ну, конечно, меня не несколько, и пола я никак не женского, но даже так не слишком отличаюсь от легенды. Как, например, и ваше с Энн спасение от Сциллы (которая в классической мифологии является монстром морских штормов и кораблекрушений) вполне согласуется с исходным мифом, согласно которому Персей спасает Андромеду… правда, уже после того, как убил горгону. То, что вы прибыли на Серифос в ванне и взрослым, расходится, конечно, с версией Ферисидия, согласно которой несовершеннолетний Персей, прибывший по морю в сундуке вместе со своей матерью, Данаей, был спасен из волн рыбаком Диктисом, братом царя Полидекта. И все же выловил вас из моря именно Диктис… Видите ли, здесь все так: в чем-то сходится с легендой, в чем-то слегка отличается. Интересная вообще штука – эти мифы, – профессор задумчиво покачал головой. – В каждом из них имеет место доля истины; проблема в том, как ее найти и распознать. В нашем случае это может означать, что в аналогичной истории, происходившей в нашем мире, тоже присутствовал профессор Грей, только его имя, пол и… скажем так, количество по мере количества пересказов исказились. А может, суть в том, что в каждом из множества пространственно-временных континуумах миф повторяется – с небольшими местными отличиями, но идентично по основным показателям.

– Вы хотите сказать, – нахмурился Перси, поскольку пришедшая ему в голову мысль страшно ему не нравилась, – что на этот раз – в отличие от всех остальных – может победить не Персей, а горгона?

Профессор Грей радостно закивал в ответ.

– Вот видите! Вы тоже понимаете мою теорию! Такой поворот возможен всегда – точно так же, как стало возможным то, что вы не настоящий Персей… не более, чем я – сестра… Сестры Грайи! Это же, черт возьми, просто восхитительно!

Его ученик улыбнулся, точнее, попытался это сделать. Уголки его рта упорно отказывались подниматься вверх, так что улыбка вышла так себе.

– Да, – согласился он. – Теперь вижу.

– Вот. Попробуйте этот меч. – Выпучив глаза от натуги, профессор двумя руками протянул ему здоровенную металлическую штуковину. Перси взял ее и ухитрился положить на землю, не выронив.

– Только не говорите мне, что я должен фехтовать этой кувалдой!

– О, вы привыкнете, обязательно привыкнете! Обратите внимание, он выкован из железа, не из бронзы! Для Персея ничего не жалко!

– Вот спасибо!

– Конечно, на более поздних, краснофигурных вазах этот меч изображен в виде сабли. – Профессор снова углубился в свою любимую археологию. – Однако же на более ранних, чернофигурных, он прямой, очень похожий на вот этот. Да он и не может быть другим: ведь именно таким его принес Гермес, когда Персей прибыл на остров.

– Кстати, о прибытии, – сообщила появившаяся в дверях Энн. – Рейс восемь сорок пять заходит на посадку на полосу номер один. Вам бы лучше отойти.

Они подняли взгляд и увидели, как пикирует с небес – несколько быстрее обычного – Гермес. На поясе у того болталась какая-то бесформенная сумка. Едва коснувшись земли, он поспешил к ним.

– Ну что, он готов? Надеюсь, он успел поупражняться с этим оружием?

– Ну, честно говоря… – Профессор почесал переносицу. – Он только начал с ним знакомиться. Вы чересчур спешите, Гермес; не забывайте: эти двое попали сюда всего лишь вчера.

Златокожий юнец нехотя кивнул, потом нагнулся и расстегнул свою сумку.

– Да знаю, знаю. Просто со вчерашнего дня многое изменилось, увы. Горгоны предпримут попытку захвата в ближайшие двадцать четыре часа. Это означает, что Медузу надо убить не позже полуночи.

– Но я не могу! – возопил Перси. – Не можете же вы вытащить человека из нормального, уютного мира и заставить… заставить…

– Насколько я помню, – холодно заметил Гермес, доставая из сумки пару странного вида металлических сапог, – я помог вам избежать нескольких в высшей степени неприятных ситуаций. Вряд ли вам было слишком уютно в той подземной темнице… я уже не говорю о том, как вам пришлось бы в том котле, который я уничтожил. Ну и в том, что касается встречи на арене…

– Перси лишь хотел сказать, – вмешался в их диалог профессор Грей, – что он только-только начал адаптироваться к ситуации – в психологическом плане. Да и в физическом тоже: смотрите, он этот меч едва поднять может.

– Я позабочусь об этих проблемах, – пообещал посланец. – Вот ваши сапоги. Если ударить их каблуками друг о друга – вот так, – ваша подвижность возрастет примерно в двадцать раз. Обуйтесь в них и выпейте вот это.

Поколебавшись, Перси натянул на ноги сапоги, которые должны были ускорить его в двадцать раз. Земля под подошвами отдавалась какой-то странной, не слишком чтобы приятной вибрацией. Еще менее охотно он сделал несколько глотков из длинной цилиндрической фляжки, которую сунул ему в руки златокожий. Неизвестная жидкость вызвала в желудке такую реакцию, что Перси едва не сложился пополам.

– Тьфу! Это что, эликсир силы?

Губы посланца скривились в легкой ухмылке.

– Погодите, вы еще увидите, какая это мощная штука. А теперь, Перси, мне хочется, чтобы вы еще раз попробовали поднять этот меч – сами поймете, насколько сильнее вы стали. Я не удивлюсь, если вы сумеете крутить его над головой как сухую тростинку.

Перси с дурацкой улыбочкой нагнулся за мечом. Вольно же Гермесу ободрять его, но он-то знает предел своим силам. А этот меч тяжел, как… как… Меч оказался совсем легким, легким, как перышко. Он помахал им, наслаждаясь ощущением силы в руках и плечах.

– Потрясающе! – выдохнул профессор Грей. – Что это у вас в этой фляжке – уж не легендарный ли нектар, восхитительный напиток богов?

– Можно сказать и так, – неопределенно хмыкнул посланец. – Можно сказать и так. Ладно, Персей, будем считать, вы полностью укомплектованы, и мы можем отправляться.

Все, что произошло после, воспринималось Перси как бы в дымке, и уж последовательность событий и вовсе не отложилась в памяти. В какой-то момент из дома, кажется, вышла Энн и долго, сердито выговаривала что-то профессору, вид у которого сделался изрядно смятенный. Потом она вроде как хотела обнять Перси, но тут его взял за руку Гермес, и они взмыли в небо.

Когда облака остались далеко внизу и они летели куда-то на юг над темно-синим, испещренным белыми барашками волн морем, в голове у Перси немного прояснилось.

– А вот, – поинтересовался он, – скажите, ребята, почему это вы при всех этих ваших фантастических штуковинах не можете справиться с горгоной сами?

– Тут все дело в пророчестве, – процедил Гермес, напряженно вглядываясь вперед. – Легенда о Персее должна быть исполнена любой ценой.

Нельзя сказать, чтобы такой ответ удовлетворил Перси; он даже усомнился, есть ли в нем вообще смысл. Подобно большей части того, что Перси слышал за последние два дня, крошечная толика правды мешалась в нем с огромным количеством какого-то вздора. Он решил, что эти мысли – следствие напитка из фляги. Вот профессор Грей – тот говорил совершенно искренне… правда, очень много. И все же…

– А с чего это вы сказали нам, что вернете нас в наше время? Ведь, если верить профессору, время необратимо?

Златокожий посланец раздраженно тряхнул головой, от чего они едва не перевернулись.

– Послушайте, сейчас не время для мелких разногласий. Вам надо еще выпить. Вот. – Он едва ли не силой сунул горлышко фляги в зубы Перси. В желудке у Перси снова что-то взорвалось – не так сокрушительно, как в первый раз, но все же вполне ощутимо. Он посмотрел на Гермеса взглядом, полным любви и восхищения. Как мог он сомневаться в таком замечательном друге?

– А пока давайте я расскажу, что вам предстоит увидеть, когда вы попадете в покои Медузы, – усыпляюще-ровным голосом продолжал Гермес. – Сама Медуза выглядит как ужасная, ужасная…

Под ними мерно перекатывались, вскипая белыми барашками, волны, над ними безмятежно сияло синее, без единого облачка небо. Перси лениво покачивался в руках монотонно говорившего посланца. Как проста жизнь, думал он, когда тебе говорят, что делать и что из этого выйдет. Все разом показалось ему до невозможности легким. Гермес отнял одну руку, чтобы щелкнуть рычажком своей шапки-невидимки, и Перси поднял взгляд. Мгновением спустя эта же рука повторила операцию уже с его шапкой.

– Вы делаете нас невидимыми, да? – обрадовался собственной сообразительности Перси. – Это что, значит, мы уже прилетели?

– Ну да, да… И шшшш! Потише, пожалуйста!

Перси повернул голову и увидел большой, покрытый пышной зеленью остров.

– А вот скажите, ребята, с чего это вы так расстарались, делая для меня эту шапку и все эти штуки, когда просто могли дать мне один из этих ваших гаджетов – скажем, этот пояс? Тогда я смог бы лететь сюда сам? Ну, то есть, – продолжал он немного заплетающимся языком, – ты ведь занятой человек, Гермес, а? Мне прям стыдно, что я занимаю твое…

– Да заткнитесь же! – в голосе Гермеса слышался неподдельный страх. Взгляд его настороженно метался из стороны в сторону, обшаривая серые, поросшие мохом стены массивных каменных зданий, между которыми они приземлялись. – Мы не дали вам пояса по той же причине, по которой дали вам гарп, а не лучевое ружье. Самим не хватает.

– Са… ик! Самим? – тупо переспросил Перси и почесал затылок, едва не сбив при этом с головы шапку.

– Самим. И потом, уж не думаете ли вы, что мы настолько глупы, что дадим людям наше оружие?

Ноги их коснулись шершавого каменного мощения балкона высоко над улицей. Гермес толкнул его к выступающей каменной пилястре у двери. Перси буквально кожей ощущал напряжение, охватившее посланца, пока тот, прижав его к стене, оглядывался по сторонам в поисках случайных свидетелей. Что там последнее говорил этот золотой тип? Перси пытался вспомнить это, но так и не смог; он надеялся только, что темный туман в голове рассеется, позволив ему снова внятно мыслить. В памяти отложилось только то, что Гермес явно чего-то недоговаривал. В какой-то момент ему даже показалось… что?

– Вам надо сделать еще глоток, прежде чем вы войдете внутрь, – настойчиво шептал тот ему на ухо. Перси пытался возразить, что он и так уже выпил слишком много этого странного зелья, но Гермес снова бесцеремонно сунул флягу ему в зубы. Перси поперхнулся, и большая часть жидкости вылилась ему на грудь, но и внутрь попало достаточно, чтобы перед глазами снова понеслась круговерть облаков.

– Ну, теперь вы знаете все, что вам предстоит сделать. Ее спальня – первая справа по коридору. И даже не пытайтесь думать, Персей, ничего хорошего из этого не выйдет! Все инструкции накрепко вставлены в ваше сознание; вам нужно просто расслабиться и позволить им руководить вашими действиями – тогда все пройдет как по маслу. И помните: неудача исключается! Категорически исключается! Все, идите! – Гермес оторвал его от пилястры и толкнул в дверь. Несколько первых шагов Перси сделал заплетающимися ногами, потом ему удалось более-менее выпрямиться и идти по возможности ровно и бесшумно. Ему очень хотелось вернуться и обсудить со своим провожатым что-то очень важное, но почему-то идти вперед казалось важнее – идти, не убирая руки с рукояти меча, напрягая слух и зрение. Стены коридора сплошь покрывала плотная ткань с таким причудливым рисунком, что глаз отказывался фокусироваться на деталях. Обивка кончилась как раз перед аркой дверного проема, обрамленной двумя колоннами с резным спиральным узором. Он вошел. Еще не успев увидеть спящую фигуру, на голове которой медленно копошился змеиный клубок, он расстегнул кибисис и стукнул подошвами сапог друг о друга, щелкнув спрятанными в них выключателями. Как и обещал Гермес, огромную спальню он пересек почти мгновенно и без усилий. Впрочем, даже на такой невероятной скорости взгляд его успел отметить, что по всем стенам были развешаны закованные в цепи, извивающиеся, стонущие живые люди – не иначе, объекты Медузиных экспериментов. Все обстояло именно так, как нашептал ему на ухо Гермес там, над морем, во время перелета на Крит. Почти механически он отбросил в сторону несколько змей, открывая шею горгоны, в то время как другая рука уже заносила над головой тяжелый меч. Клинок опустился, чудовищно уродливая голова отделилась от тела, и из обрубка шеи ударила струя темной крови. Быстрым движением, которому научил его Гермес, он сунул голову в кибисис, застегнул клапан и повернулся, чтобы бежать, – в точности согласно инструкциям Гермеса. Однако за ту долю секунды, что потребовалось на это, в отмеченной голове мелькнула одна отчаянная мысль, ударившая ему в мозг подобно камню из рогатки, и он едва не затормозил.

Едва, но все же не затормозил. Он бежал, шатаясь от потрясения, – так подействовал на него этот до ужаса знакомый голос в голове. Казалось, будто родная мать со слезами на глазах умоляет его остановиться – вот сейчас, прямо на этом месте, не думая о последствиях. Или будто величайшие умы планеты, собравшись на конгресс, приняли резолюцию, официально требующую от Перси Сэктриста Сея, чтобы он во имя разума остановился, дабы не ввергать человечество в катастрофу. Или будто миллион новорожденных младенцев завизжали хором от невыразимой боли, которую он им причинил. Источник этого голоса смолк, стоило ему застегнуть кибисис, но эхо его продолжало звенеть в голове у Перси.

Гермес выступил из-за дверного косяка, стоило Перси вынырнуть на балкон и щелкнуть каблуками, выключая форсаж. Златокожий посланец протянул руку.

– Отлично. Давайте ее сюда.

Перси начал было поднимать руку с кибисисом, но эхо чужих мыслей в голове заставило его помедлить. Черная сумка на длинном ремне нерешительно закачалась в воздухе. Гермес рассмеялся.

– Уж не хотите ли вы оставить ее себе?

Перси еще не знал, что будет делать в следующий момент. Самому ему наводящая ужас голова определенно не была нужна. И потом, разве не предполагалось с самого начала, что он передаст кибисис Гермесу, сразу как поместит в него страшную ношу, ту самую, ради которой эта емкость и создавалась? Так ведь? Кто-то именно так ему и объяснил, да? Но эта мысль, сверлящая ему мозг…

– Не усложняйте, Перси. Дайте мне сумку, и мы полетим обратно. Вас девушка ждет.

Это все и решило. Перси все еще не мог думать так ясно, как хотелось бы, но память-то никуда не делась. Теперь он понял, кого напоминает ему Гермес с его теперешним поведением: прошлые обиды отложились в памяти слишком крепко, чтобы о них забыть. Гермес вел себя в точности как тот брокер, что буквально навязал ему долю в находящемся в шаге от банкротства ресторане. Точно так же, стоило Перси попытаться расспросить брокера насчет состояния бухгалтерских книг, как тот сунул ему в пальцы ручку-самописку и принялся петь о том, с какой выгодой для себя можно перепродать этот ресторан – и почти сразу же.

– Я, конечно же, не знаю, заинтересованы ли вы в продаже недвижимости так быстро после ее приобретения. Ну, думаю, тут все зависит от возможной прибыли: в случае, если процент окажется достаточно высоким, вы вряд ли будете за нее держаться. Послушайте, мистер Сей, как только мы отсюда выйдем, вам надо познакомиться с мистером Вудвордом. Мистер Вудворд некоторое время всерьез интересовался покупкой этого ресторана, и, скажу вам по секрету, мне кажется, мы могли бы…

В общем, Перси подписал все бумаги, в результате чего сделался собственником заведения, поглощающего средства со скоростью, значительно превышающей ту, с которой посетители поглощали еду.

Помнится, тогда он поклялся, что никогда больше не попадется на такую удочку. Так вот, поведение Гермеса сделалось ему предельно ясным: так ведет себя мошенник, раздраженный нерешительностью того, кого он собрался облапошить.

– Нет, – произнес он. – Отдам, когда мы вернемся. Хочу, чтобы профессор Грей на нее сначала посмотрел.

Он сам не знал, как именно сообразил, что красная трубка, вдруг оказавшаяся в руке у Гермеса, – оружие. Он успел отпрянуть куда-то вбок, а кусок каменной стены в месте, где он только что стоял, буквально испарился. Перси снова щелкнул каблуками и выхватил из ножен гарп. Все с той же безмятежной, белоснежной улыбкой Гермес поправил прицел бластера, но по мере того, как человек-мишень превращался в размытое от скорости пятно, глаза его открывались шире и шире, губы, напротив, сжимались все сильнее, и лицо все явственнее отображало охватывающий его ужас. А когда гарп, наконец, со свистом отсек голову с золотой кожей, та покатилась по полу с выпученными глазами и сжатым в тоненькую линию ртом на лице с точеными аристократическими чертами.

Тяжело дыша, Перси оперся на меч. Второй раз за день! Можно сказать, оптом! Он выключил сапоги. Мало ли, вдруг ему понадобится снова ускориться, а сколько осталось горючего – или чего там у них, – он не знал. Он осторожно отступил от обезглавленного, продолжавшего истекать кровью трупа. Меч сразу сделался ужасно тяжелым, и он с трудом убрал его в ножны. Действие наркотика быстро слабело. Теперь он точно знал, что это наркотик: наведенный Гермесом гипноз тоже проходил. Безмолвный каменный город оставался все тем же. Но того ужаса, который наводил он на Перси всего несколько минут назад, не осталось и следа. Теперь он понимал, что в этом городе тоже живут и занимаются своими повседневными делами люди. Здание, на балконе которого он сейчас стоял, отличалось от остальных. Оно явно принадлежало к какой-то более древней эпохе, да и колонн с резным каменным декором было многовато даже для дворца.

На цыпочках двинулся он назад по коридору. На стенах висели все те же ковры, но теперь он смог разглядеть их как следует. На одном мужчины и женщины танцевали вокруг вытянувшей голову к небу змеи; на другом вспахивал поле огромный ящер, а люди со счастливыми лицами втыкали в борозды саженцы цветов. На последнем гобелене красивая, статная женщина стояла в окружении детей, а две маленькие змейки свивались кольцами вокруг ее обнаженных грудей. У входа в комнату он задержался; он ужасно боялся того, что его подозрения подтвердятся. Черный кибисис в руках слегка дергался, словно то, что лежало внутри, было еще живым. Ну, хоть в этом Гермес ему не соврал.

В конце концов, набравшись духу, он заглянул в спальню. Просторная, почти пустая комната освещалась тремя большими факелами. И никаких прикованных к стенам людей – лишь разноцветные фрески, странно гармонировавшие со странным, нечеловеческим лицом.

Посередине комнаты возвышалось что-то вроде треугольного алтаря. С дальней его стороны стоял на высоком помосте резной деревянный трон. А на троне громоздилось безжизненное, окровавленное, безголовое тело существа, какого Перси никогда еще не доводилось видеть.

Страшная мысль родилась у него в мозгу, и он прижал руку к губам. Это был храм. Но кого – или что – он убил? Голова в сумке снова пошевелилась. Он должен знать! Он рывком открыл кибисис и…

Он мог даже не вынимать голову. Все, чего он не знал до сих пор, явилось ему по мере того, как медленно угасавшее существо в сумке телепатически транслировало ему свою историю – без купюр, без прикрас. И, поняв, во что его втянули, Перси едва не пал на колени.

Давным-давно, задолго до появления людского племени, на Земле жили млекопитающие, от которых оно произошло. А до млекопитающих – рептилии. Всю планету заселяли рептилии, как хищники, так и травоядные, огромные динозавры и крошечные ящерки. Целую эпоху, по сравнению с которой царствование млекопитающих казалось коротким мгновением, Землей владели рептилии в таком разнообразии форм, какое их теплокровным наследникам даже не снилось. И, как этого не могло не случиться, эволюция привела одну из этих форм к разуму. Возникла раса, назвавшая себя горгонами и гордо шествовавшая по планете. Горгоны воздвигали большие города, пленили и приручали лишенных разума динозавров, превратив их в домашнюю скотину, – даже бронтозавров, от поступи которых содрогалась земля. На тех, кого не смогли приручить, они охотились – для развлечения, в точности так же, как это стали делать значительно позже едва-едва спустившиеся с деревьев на землю приматы. И точно так же, отчасти для развлечения, отчасти по убеждению начали они уничтожать друг друга. От войны к войне, от одного сверхоружия к другому продолжали они сражаться. Они даже ухитрились уничтожить континент, на котором появились на свет, родину их наук, искусств и большей части индустрии – они утопили его в морских пучинах, но сами выжили. А потом, наконец, немногочисленные остатки их рода, поселившись на чужих берегах, сумели построить свою жизнь так, чтобы сделать войну между себе подобными невозможной. Последовал короткий период благоденствия и согласия, этакое бабье лето цивилизации – а потом занавес начал опускаться. Один из последних видов оружия повредил генетику горгон, лишив их возможности нормально размножаться. Поначалу лишь небольшая часть потомства начала рождаться уродами, однако число их стремительно возрастало. Тогда почти все усилия цивилизации были брошены на изыскания в области биологии. Они сумели излечивать почти все болезни, которые доставляли им хоть какое-то беспокойство, они продлевали срок своей жизни все дольше и дольше, они познали строение своих тел и умов настолько, что сделались почти богами, пусть и не окончательно бессмертными. И все равно с каждым поколением их становилось все меньше. В конце концов они смирились с надвигающейся гибелью всей их расы и решили обмануть ее, передав свои знания кому-то другому.

Однако найти достойного преемника оказалось не так просто. Сначала они искали его среди рептилий, но оказалось, что лучших из лишенных разума видов они лишили жизненных сил так же серьезно, как и себя самих. Некоторых успехов они добились со змеями и удавами, но, несмотря на определенные признаки разума, ни селекция, ни изощренное воспитание не смогли убедить тех жить в коллективе. Потом горгоны попытали счастья с амфибиями, потом с птицами…

И наконец, после долгих проб и ошибок горгоны остановились на млекопитающих приматах. Здесь – ценой огромных усилий и переживаний, поскольку очень уж оказались эти существа далеки от разумных рептилий, их ждал успех. Медленно, век за веком, возделывали горгоны свою паству, отсеивая одних, ненавязчиво поощряя и просвещая других до тех пор, пока из тех не возникло подобие цивилизации. Еще совсем немного – и горгоны смогли бы обойтись без божественного образа и обучать людей напрямую, как старшие товарищи. Но тут пришли олимпийцы. Как и говорил профессору Грею Гермес, им позволила перейти в этот мир истончившаяся межпространственная ткань. Вот только он не потрудился добавить, что они первые и единственные – ну, если не считать монстров, которых они прихватили с собой – вторглись в эту Вселенную силой. Поначалу они просачивались на Землю почти в каждой точке ее поверхности. Они захватывали, порабощали, убивали и грабили. Но более всего их интересовала Земля. Слишком уж переполненным сделался к этому времени их собственный мир. А защитить от них человечество могла лишь крошечная горстка горгон. Ничего не поделать, древние рептилии откопали в арсеналах свое давно забытое оружие, которое клялись никогда больше не использовать, и вступили в бой ради спасения не себя – ибо этого не позволили бы сделать их убеждения, – но выпестованной ими юной цивилизации. И понемногу, год за годом, на протяжении которых жидкий огонь испепелял одни континенты, а потоп заливал другие, захватчиков вытесняли из этого мира, а порталы между вселенными один за другим задраивались. Потери, понесенные горгонами, были сравнительно невелики – но абсолютно фатальны с учетом их численности. В живых осталось только три горгоны женского пола – все смертельно раненные – и двое жестоко покалеченных мужского. Последние протянули еще столетие, так и не сумев произвести потомства. Все, что оставалось троим оставшимся разумным рептилиям, – это сосредоточить все свои усилия на небольшом клочке Средиземноморья, дабы снабдить ускоренным курсом подготовки хотя бы небольшую часть человеческой расы. А затем, примерно пятьсот лет назад пришельцы объявились снова. Это оказалась небольшая группа, в результате победы горгон отрезанная от своего мира; они сумели просочиться на гору Олимп и обосноваться там. Затем, набравшись сил, они нанесли удар: всего за одну жуткую ночь они практически вырезали столицу Крита, город Кносс. Почти обессилевшим горгонам ничего не оставалось, как снова выйти на бой. Они очистили от олимпийцев остров, лишив тех на некоторое время способности сражаться, но и у них самих не осталось уже сил окончательно стереть златокожих пришельцев с лица земли. Тех осталась маленькая горстка, да и оставшиеся, подобно защитникам человечества, лишились способности к воспроизводству, и число их продолжало уменьшаться. Однако даже это стоило землянам уничтожения практически всех крупных городов Крита, а сестры Медузы, Сфено и Эвриала, погибли в боях. Напрягая последние силы, взялась Медуза за две почти невозможные задачи: передать людям столько знаний горгон, сколько это было возможно, и возродить хотя бы часть древнего оружия, чтобы не дать олимпийцам вновь прорвать межпространственную ткань и восстановить контакт с родной Вселенной.

И если с самим оружием особых проблем не возникло, сложности ожидали Медузу с его применением. Увы, вся предшествующая педагогическая деятельность ее начисто отрицала войну и оружие. В результате жители Крита, будучи просвещенными и мало в чем уступавшие людям двадцать первого века, оказались начисто лишены воинственности. Медузе пришлось разослать своих жриц по окрестным землям в поисках людей, достаточно цивилизованных, но не утративших способность биться, а главное – таких, чтобы их можно было поднять на последнее сражение с олимпийцами.

Сама мысль заставить людей воевать – пусть ради своего же блага – представлялась горгоне кощунством. Но ее опередили. Должно быть, олимпийцам удалось получить какое-то известие из своего мира, и они решили, что, действуя с обеих сторон барьера, им удастся снова отворить портал. Возможно, это был их последний шанс – не исключено, что цивилизация в той, другой Вселенной, подобно горгонам вырождалась в результате долгих войн – так или иначе, олимпийцы решили любой ценой избавиться от последней из древних рептилий, чтобы никто больше не смог помешать их усилиям. Впрочем, они понимали, что слишком слабы для того, чтобы нападать открыто, поэтому у них и родилась идея использовать для этого ничего не подозревавшего Перси. Возможно, предположила голова, они внедрили к людям своего разведчика, который собрал крохи информации – то, что некогда могла поведать людям сама Медуза в виде мифа, – и решили превратить этот миф в реальность. И в этом смысле появление юноши из другой пространственно-временной вселенной оказалось как нельзя кстати, ибо никого из местных людей невозможно было заставить напасть на горгону ни за какие коврижки.

А когда Перси узнал, почему для покушения требовался именно человек, у него буквально подкосились ноги.

– Ибо, сын мой, ни одна горгона не может причинить вред человеческому существу, не совершив при этом немедленного самоубийства. Для нее это все равно что матери убить своего новорожденного младенца. И я не смогла убить тебя, даже когда меч опускался на мою шею.

– Послушайте, – лихорадочно зашептал Перси умирающей голове. – Может, вам и не хочется поднимать здешних людей на спасение своего мира, но у меня-то нет таких предубеждений. Меня и так уже много раз заставляли делать то, чего мне совершенно не хотелось! Так вот, знаю я место, где живут самые что есть воинственные типы, – и я знаю, как завербовать их в передовой отряд. Должен же я сделать все, что в моих силах, чтобы исправить все то зло, что совершил!

Медуза задумалась. Он ощущал, как тают ее силы, как покидает ее жизнь.

– Да, – коснулась его сознания слабеющая мысль. – Да, это может спасти планету. Надо попробовать. Позови Афину, о юноша. Позови своим голосом.

Мгновение он колебался. Обидно выйдет, если это еще одна ловушка. Он облизнул пересохшие губы и решился.

– Афина! – позвал он. Почти мгновенно в дверях показалась пожилая жрица. При виде жуткого зрелища она потрясенно закрыла рот рукой, но, повинуясь телепатическому приказу Медузы, сдержала готовый сорваться крик.

– Не время горевать или негодовать. Оплакать меня можно будет и позже, в должном порядке. А пока олимпийцы собираются прорвать барьер между мирами. Если им это удастся, вас уже никто не защитит, ибо никого из моей расы уже не будет. Им нужно помешать! Все остальное должно быть подчинено этой необходимости. А посему ступай и собери всех сестер да приготовь все, что я запасла на такой случай. И быстро, Афина, быстро!

Жрица поклонилась и бросилась обратно в коридор, на ходу созывая подчиненных.

– Что ты намерен делать? – коснулась его сознания мысль. Перси объяснил. Голова помолчала. – Что ж, пусть будет так. Но помни, сын мой, что бы ни случилось, я не могу причинить вред человеку!

Афина вернулась с дюжиной потрясенных, перепуганных юных жриц; впрочем, она настолько их вышколила, что даже при мысли о жутком содержимом кибисиса те разве что прикусывали губы. Однако даже так Перси чувствовал себя ужасно. Ведь он только что убил не просто их божество, но мудрую учительницу и дорогую подругу. А все почему? Только потому, что он простофиля. Ну что ж, он еще отплатит за это, поклялся он себе. Он знал, что поставлено на карту, – но теперь будет действовать на основании того, что знает, а не по чужой подсказке.

Жрицы заняли места на чем-то вроде металлических ковров, нагруженных блестящими штуковинами, на первый взгляд напоминавшими копья и боевые топоры, но Перси-то понимал, что это только видимость, рассчитанная на людей того времени. Афина дала ему знак, и он взошел на ее ковер. Жрица повернула колесико на маленьком пульте, ковер взмыл вверх и повис в воздухе перед балконом.

– Остров Серифос, – произнес Перси в ответ на вопросительный взгляд Афины, и ковер устремился вперед. Оглянувшись, Перси увидел строй летящих жриц. Ковры неслись над волнами заметно быстрее, чем они с Гермесом по дороге сюда. Что за знания он погубил, сокрушенно думал Перси. Все, накопленное за тысячелетия, – все пошло прахом из-за болвана по имени Перси Сэктрист Сей, поверившего хитроумному гаду и… Неужели, подумал он, и в нашей Вселенной это произошло в точности так же? Что ж, теперь этого уже не узнать. Зато сейчас он действовал абсолютно не по легенде – по крайней мере не по той, которую упоминал профессор Грей. Так что ждать можно чего угодно.

Они приземлились прямо на главной площади – Перси решил, что так будет эффектнее. Не дожидаясь, пока потрясенные горожане закроют рты, он решительно ворвался в дворец; Афина следовала за ним, не отставая.

– Да, кстати, – негромко пробормотал он, обращаясь к черной сумке. – Меч становится все тяжелее. Вряд ли у меня получится вступить к царю со всем положенным достоинством. Не могли бы вы поделать с этим что-нибудь… ну там, гипноз…

Грохоча сапогами-скороходами, он вошел в тронный зал и остановился у колонны, к которой его, пленного, привязывали всего позавчера. Царь Полидект обедал. При появлении Перси он встал из-за стола и вытер губы волосами ближней девицы.

– Добро пожаловать домой, Персей! – возгласил он со слегка наигранным энтузиазмом. – Добро пожаловать! Мы ждали твоего возвращения!

– Да неужели?

– А как же, мой мальчик? С самого того трагического недоразумения в театре мы наверняка знали, что ты и есть настоящий Персей! И я жестоко покарал смотрителя зверинца за его преступную халатность, клянусь тебе! Еще бы: ведь ему полагалось вывести на арену сотню прекрасных девственниц, дабы они осыпали тебя цветами, а он зачем-то выпустил на вас Сциллу. Ума не приложу, как он только мог так…

– Не трудитесь. Я к вам по делу. Соберите всех, кого сможете, и побыстрее.

Полидект оживленно закивал и замахал руками на Диктиса. Брат послушно сорвался с места и выбежал из зала, а царь тем временем, опасливо косясь на черную сумку на плече у Перси, снова обратился к нему:

– Кстати, не хочешь ли ты поздороваться с родной матерью?

Перси даже отступил на шаг от неожиданности.

– Ма… матерью?

– Ну да, она прибыла только сегодня утром. Стоило ей сказать нам, как ее зовут, и мы поняли, как полно исполняется предсказание. Мы как можем поддерживаем ее в добром настроении, хотя не могу не признать, это обходится немного… ну… немного дороговато. – Он махнул рукой куда-то в середину огромного стола. Перси посмотрел, охнул и невольно рассмеялся. Там, в своем безразмерном платье в цветочек, восседала миссис Даннер, нежно обхватив руками огромный мех с вином.

– Бедная малышка Мэрибелл Даннер, – нараспев причитала она в перерывы между глотками. – Экое слабое у них здесь пойло, младенца и то не проберет… И ведь они его еще водой разводят!

Выходит, исполнилась и эта часть легенды! Если не Даная, то хотя бы Даннер тоже объявилась здесь в дополнение к нему. И что из того, что она вовсе не приходилась ему матерью? Кому-нибудь она наверняка приходится, так ведь? Похоже, если кому-то суждено исполнять начертанное легендой, он провалится сюда, с пергаментом или без. По правде говоря, ему очень хотелось расспросить мисс Даннер насчет обстоятельств ее перемещения… это могло бы ему даже пригодиться, но пока…

– Позаботьтесь о ней как следует, ребята, – приказал он. – Эй, Диктис!

– Да, сэр? – с готовностью откликнулся царский брат, который к этому времени вернулся уже в тронный зал в сопровождении большей части совершенно сбитого с толку местного населения. Надо сказать, он тоже косился на кибисис: похоже, все тут очень неплохо знали эти конкретные подробности мифа. – Чем могу услужить? Что угодно, только попроси!

– Где-то на южной оконечности острова, – сказал ему Перси, – найдите старика и девушку, спасшуюся с арены вместе со мной. Проследите, чтобы с ними ничего не случилось и чтобы они ни в чем не нуждались до моего возвращения. Сделаете что-нибудь не так – и пожалеете. Ясно?

– Уже спешу, – заверил его Диктис. – Эй, Менон, Бупалус, Патаикон! Со мной, живо! Окажем услугу герою, которым восхищаемся все!

Перси ухмыльнулся при виде того, как трое здоровяков, отчаянно кланяясь, следом за Диктисом выскочили из зала. Приятно все-таки, когда тебя не считают лохом. Однако дело прежде всего – напомнили ему скорбные лица жриц за его спиной.

– Полидект, – возгласил он. – У вас на Серифосе еще ни разу не случалось призыва на военную службу? Самое время исправить эту недоработку! Я собираюсь напасть на олимпийцев, и мне нужно полсотни ваших лучших воинов.

Царь взмахом руки заставил замолчать толпу подданных и немного неуверенно повернулся обратно к Перси.

– Это… Народ-то у нас тихий, мы не любим встревать в чужие разборки. Вот потому меня и зовут…

– Знаю, знаю, – перебил его Перси. – Но это очень важно. Мне очень, ОЧЕНЬ нужны эти полсотни людей. Мы дадим им такое оружие, какое им даже не снилось, и научим им пользоваться. Кстати, вот возможность подсократить тот избыток народонаселения, о котором вы так любите поговорить. И я сказал уже, это очень важно для меня лично. – Он осторожно похлопал рукой по кибисису.

– А, ну, раз так, – нехотя согласился Полидект. – Раз это так важно… Ну, тогда, конечно. Эй, начальник стражи! А ну-ка, пришли сюда всех двадцать восемь воинов, десяток полицейских и… еще дюжину граждан из резерва – я передаю их под начало нашего возлюбленного героя. И если кто заартачится, скажи ему, пусть выбирает между этим и перспективой быть приготовленным на медленном огне.

– Я вижу, вы починили котел, – заметил Перси. Царь печально покачал головой.

– Эх, нет. Он потерян безвозвратно, и мало-мальски достойной замены ему нам не найти. Но мы экспериментируем с жаркой на углях. Пока это, конечно, не совсем то, но мы не теряем надежды.

Перси вышел на площадь, где его уже ждали полсотни поспешно собранных бойцов. Жрицы разбили их на маленькие группы и принялись объяснять правила пользования незнакомым оружием. Вид новобранцы имели слегка оглушенный, да и то, что учиться чисто мужскому военному делу пришлось у женщин, тоже поначалу не добавляло им энтузиазма. Однако присутствие «героя» и спокойный, профессиональный подход к делу у жриц оказали свое воздействие.

Голова Медузы пошевелилась в расстегнутом кибисисе.

– Сын мой, поспеши. Мой срок подходит к концу.

– Еще одно, последнее дело, – заверил ее Перси и вернулся к дворцовым дверям, где стоял, обгладывая сочащуюся жиром баранью ногу, Полидект. Судя по его виду, зрелище военной подготовки вызывало у царя живейший интерес. Смотрите, я свой долг исполнил, так и говорила вся его поза. Я отдал весь цвет моего народа, лучшее, что имел. Можно ли требовать от меня большей жертвы? Перси перевел взгляд с царя на рыдающих женщин, не успевших даже толком попрощаться с мужьями и сыновьями, на нервных мужчин, неожиданно узнавших, что идут на войну с олимпийцами, потом снова повернулся к жующему монарху.

– Вам не сказали еще одного, – объявил он. – Царь Полидект добровольно вызвался вести свое войско на бой. Царь Полидект не боится олимпийцев – тем более что в руках у него наше оружие. Царь Полидект говорит: «Гром и молния, полный вперед!»

– Ч-что, я? – недожеванный кусок баранины упал на землю, но шлепка от его падения никто не услышал, такой рев восторга вырвался у подданных.

– Это обязательно, – сообщил ему Перси, ухватил его под локоть (как бы невзначай поглаживая другой рукой черную сумку) и легонько подтолкнул на ковер, управлявшийся Афиной. – Вот почему, – продолжил он во весь голос, – вас зовут Полидект Отважный!

Они взлетели под восторженные крики толпы. Когда они достигли побережья Пелопоннеса, Афина сунула в руки правителю Серифоса копье.

– Прицеливаться надо сквозь вот эти дырочки, ясно? Как только в них покажется цель – ну, например, вон тот камень, – нужно нажать на вот эту кнопочку. А потом остается только бросить копье, и оно не промахнется.

– Я старый человек, – ныл Полидект. – Старый, слабый, беззубый. Жизнь моя на закате, мне бы только греться у огня, а все эти войнушки – пусть ими молодые занимаются. Эх, молодость, молодость…

– Так мы даем вам шанс в эту молодость вернуться, – утешил его Перси. – И на вашем месте я бы послушал, что вам говорит эта леди, – ведь приземлимся мы с ходу в бой. И отступать нам будет некуда!

Они миновали две высоких вершины.

– Гора Пелион, – кивнула в сторону первой Афина. – А это Осса. Следующий Олимп.

– Сын мой, – донеслась до Перси мысль из сумки. – Я умираю. Возьми меня за волосы ниже затылка и держи перед собой, когда пойдешь в атаку. И если вас будут одолевать, брось меня в гущу врага. Но поспеши! Я уже ощущаю, как рвется преграда между мирами! Если враги прорвутся с той стороны, их уже не остановить. И помни о своей силе! Сейчас ты сильнее, чем был на балконе Нового Кносса! Ощути эту силу, сын мой, позволь ей свободно струиться по всему твоему телу, поверь в свое могущество!

И когда ковры нырнули к третьей, самой большой горе и заложили вираж вокруг вершины, Перси ощутил, как бурлит сила в его мускулах. Он снова не испытывал никаких трудностей, держа в руках гарп! Его тревожило только то, что все его оружие дали ему олимпийцы. Может, они и защищаться от него умеют? Поэтому, увидев группу златокожих людей, взлетавших вверх вдоль склона горы им навстречу, он взял копье из арсенала Афины, прицелился в гущу олимпийцев и нажал на кнопку. Копье с жужжанием вырвалось из его рук и, устремившись вниз, нанизало на себя сразу трех олимпийцев, отчего сделалось похожим на шампур с шашлыком. За спиной у него послышалось такое же жужжание – это метнул свое копье Полидект. Царю повезло еще больше: он уложил этим броском четверых пришельцев. Теперь, в пылу сражения, Полидект забыл про свое нытье и думал только о том, как бы ему укокошить побольше врагов, – в общем, вел себя так, как и положено монарху-варвару. С одного из ковров метнулся вниз язык пламени – это кто-то привел в действие другой тип оружия. Огонь поглотил целую группу олимпийцев; остальные развернулись и ринулись вниз – искать спасения внутри горы. Теперь преимущество было на их стороне. Длинный луч багрового света, вырвавшись из бластера, пронзил один из ковров, и тот взорвался. Та же судьба постигла еще один ковер. Афина подняла ковер выше, вне пределов досягаемости бластеров.

– Так не пойдет, – бросил Полидект тоном, каким бы делился с Перси опытом последних пяти военных кампаний. – Они будут высовываться по одному и сожгут нас всех. Как ни хороша эта штуковина, на которой мы летим, нам все равно придется спускаться, чтобы выкурить их из пещеры.

Перси кивнул и дал знак Афине. Та взмахом руки над головой отдала команду другим жрицам и закрутила колесико управления. Цепочка ковров заложила боевой разворот и устремилась вниз.

– А теперь вынь меня, сын мой, – скомандовала голова из расстегнутой сумки. – Ну же!

Перси схватил ящероподобную голову за подобие зеленых волос и выставил перед собой. Другой рукой он потянул из ножен гарп. Багровые лучи погасли, а с земли донеслись перепуганные крики: «Горгона! Горгона!»

– Ага, – мрачно подтвердил он. – Она вернулась – вместе с простофилей, который это совершил.

Ковер приземлился, и он бросился вперед, щелкнув каблуками. С такой скоростью его меч мог бы справиться с любым бластером… Увы, из расположенной на склоне пещеры высыпало с полдюжины златокожих мужчин в таких же сапогах! И перемещались они гораздо быстрее: то ли горючего в их сапогах было больше, то ли настройки лучше. С первым из них схватился Полидект. Огненный вихрь с одного из ковров испепелил половину оставшихся. Остальные, отстреливаясь, отступили к пещере; Перси, петляя и уворачиваясь от смертоносных бластерных разрядов, бросился за ними.

Один из олимпийцев остановился и повернулся к нему. Перси чертыхнулся: для удара гарпом тот стоял слишком далеко, а бластер уже поднимался для выстрела. И тут вступила в бой Медуза. Даже Перси ощутил, каких сил и боли это ей стоило, но олимпиец грохнулся на землю и рассыпался на кусочки. Он окаменел прямо на месте! Вот и еще одна деталь легенды оказалась правдой! Значит, Медуза и вправду могла… он уже ворвался в пещеру, и времени думать больше не осталось. Прямо перед ним выстроился отряд хорошо вооруженных олимпийцев, человек шестьдесят или семьдесят. А за ними виднелись странной формы блестящие машины, нацеленные вглубь пещеры – туда, где на потолке разгоралась все ярче, увеличиваясь в размерах, воронка багровой энергии. Еще немного – и они получат подкрепление из того, чужого мира! Перси отчаянно бросился в атаку, рубя мечом направо и налево; головы летели прочь, как луковицы со стрелками зеленого лука на разделочной доске. Рядом рычал свирепым зверем Полидект, следом за ними в пещеру ворвались и другие воины с Серифоса. Но они опаздывали! Он ясно понимал это, видя, сколько олимпийцев отделяют его от открывающегося портала, и все же продолжал рубить, парировать удары и уклоняться от смертоносных лучей. Багровая воронка на потолке становилась все больше, и сквозь нее все отчетливее становились видны очертания прорывающейся с той, чужой стороны огромной машины.

– Бросай меня, Перси! – послышался у него в мозгу отчаянный крик горгоны. Он замахнулся и изо всех сил швырнул голову в самый центр багровой воронки. Сознания его коснулось одно, последнее наставление, а потом голова коснулась алой энергии и взорвалась.

Клубившееся на месте взрыва облако каменной пыли медленно осело, и олимпийцы взвыли в отчаянии: портал исчез, и на этот раз уже навсегда. Олимпийцы лишились последнего шанса. Войско с Серифоса тем временем навалилось на врага. Редким олимпийцам удалось бежать из пещеры; остальные же сражались насмерть.

Что там последнее успела передать Медуза его сознанию? Стихи! Стихи? Какие? Те, что начинались словами: «Там же и Сын Данаи явился, удалью и отвагой сияя…»

Он стоял на залитом солнцем склоне у северной оконечности небольшого острова. Поблизости никого не было видно. Перси тупо оглядывался по сторонам. Что за… тут, вспомнив, что именно передала ему телепатически Медуза, он понял. Не то, чтобы это ему нравилось, но он понял. Персей исполнил свою роль в одной пространственно-временной вселенной, и все, что он мог теперь – это объявиться в следующей, начиная с первой реплики. Конечно, пергамент исчез, но стихотворение, связанное с Перси – Персеем, никуда не делось. С помощью субъективной ауры и психологического импульса, полученного Перси от Медузы, для перемещения в следующую вселенную ему достаточно было вспомнить несколько строчек стихотворения. Зачем? Затем, чтобы на этот раз все обошлось без ошибки. Чтобы на этот раз его не уговорили убить последнюю из горгон и лишить тем самым человечество тех древних знаний, которыми та могла бы с ним поделиться. Чтобы на этот раз он, наконец, не свалял дурака. Он жалел об этом. Особенно он жалел о потере Энн, с которой едва успел познакомиться. Хотя, если подумать, разве в этой вселенной не будет другой Энн Драммонд? И разве не может он здесь действовать успешнее? Теперь он в курсе происходящего. Ну да, он исполнит для горгоны ту мелочь, которую она от него ждет, но сначала Перси – или Персей, он ведь может называть себя так здесь, правда? – может чуть расслабиться. Он вооружен, он знает свою силу – и на этот раз никому не обвести его вокруг пальца. Нет, на этот раз Серифос с самого начала узнает, кто он такой!

Он начал спускаться по склону, не заметив молодого человека в ванне, вдруг объявившегося в водах залива. Равно как не заметил он отряда солдат царя Полидекта, поглощавших свой скудный паек в кустах ниже по склону. А если бы и заметил, вряд ли знал, что у их командира имеется дурная привычка глушить незнакомцев, подкравшись к тем сзади, – конечно, если те одеты в неплохую одежду, которую можно конфисковать забавы ради. В особенности после жаркого, утомительного дня бесплодных поисков гарпий для зверинца царя Полидекта…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

И вот я, наконец, исполнил то, о чем мечтал с самой демобилизации из армии в 1945 году: начал изучать древнегреческий.

– Ради всего святого, – допытывался мой добрый друг Колдер Уиллингэм, – зачем – в твоем-то возрасте? В твоем, мать его, возрасте?

– При чем здесь возраст? – отвечал я. – В конце концов, вспомни Като. Като начал учить древнегреческий в восемьдесят!

Колдер только руками развел.

– Ладно, ладно. Но у того парня хоть хорошая база была в виде латыни.

И все же я продолжал. Я надеялся, что древнегреческий пригодится мне в фантастических рассказах. Увы, они никак не хотели совмещаться. Спустя несколько месяцев я погряз в долгах (что, если честно, случалось со мной не так уж и редко) и начал голодать. Об этом узнал Фред Пол и нашел для меня работу, которая могла бы решить обе эти проблемы. Журнал издательства «Зифф-Дэвис» «Фэнтэстик Эдвенчерз» купил рисунок на обложку будущего номера и теперь искал подходящий к нему рассказ.

– Для тебя это просто идеальный вариант, – заявил Фред. – Они платят очень неплохо – при условии, что ты уложишься в недельный срок. И все это про Медузу – ту самую, про которую ты весь последний месяц только и говоришь. Согласись, идеально?

Я еще колебался. Я не мог оторвать взгляда от обложки, которую Фред захватил с собой в мою квартиру на 95-й Ист-стрит (всего в квартале к югу от Испанского Гарлема и в двух или трех – от того места, где заканчивается богатенький Ист-Сайд), и продолжал колебаться. Ну да, на ней, несомненно, изображена была Медуза с локонами из змей и всем таким, но кровь из обрубка шеи капала на башмаки типа, одетого по всем правилам семнадцатого века, в руке у него красовался тяжелый шотландский меч века восемнадцатого, и все это происходило на фоне крепостной стены, которую я датировал бы веком четырнадцатым… ну, или тринадцатым. Я указал Фреду на эти несоответствия.

– Вот только не надо этих технических мелочей, – отмахнулся он. – Ну, ошиблись немножко с эпохой. Все, что от тебя требуется в рассказе из этой обложки, – это отрезанная голова Медузы. Представь себе, что ты видишь ее не на обложке, а на чернофигурном античном кратере, и рассказывай все по-своему. Так что мне сказать «Эдвенчерз»? Ты хочешь эту работу или ты ее не хочешь?

– Я хочу эту работу, – сказал я, глядя на закрытую дверцу почти пустого холодильника. – Спасибо, Фред.

– Не за что, – кивнул он. – И не забывай: сроку ровно неделя. То бишь дедлайн в следующий четверг и не позже.

Я еще раз поблагодарил его и проводил до двери. Потом занял немного денег, чтобы хватило на хлеб, сыр и бензедрин, и принялся за работу. Пару дней я потратил на поиски подходящего эпиграфа. У меня не осталось ровным счетом никаких воспоминаний о том, где я откопал этот конкретный перевод Пиндара, но в дни моей холостяцкой юности вообще происходило много такого, что приводит меня нынешнего, восьмидесятилетнего, в состояние полнейшего замешательства. А потом, вознеся короткую молитву моему любимому божеству Тоту, египетскому богу манускриптов, я начал печатать. В качестве антуража для первой сцены я выбрал квартиру, в которой жил прежде, – ту самую, которая более детально описана в рассказе «Не могли бы вы чуточку поторопиться?» В новый рассказ не попал мой сосед, Лестер Дель Рей, зато я поместил в него нетрезвую домовладелицу. Все начало складываться, и я позволил истории течь как придется. Рассказ вышел странный, совсем непохожий на то, что я писал прежде: этакая странная смесь иронии, экшена и параллельных миров (вообще-то, сам я этого не осознавал до тех пор, пока Джордж Зебровски не сформулировал этого для меня. Фактически это вышла история Гарольда Ши; такое уже проделали до меня, и гораздо лучше, Флетчер Прэтт и Спрэг де Камп).

Обходясь почти без сна – да и без еды тоже, – я продвинулся примерно на две трети сюжета, и тут он вдруг восстал против меня. Вся фактура рассказа вдруг поменялась, и поменялась радикально. Я ощущал настоятельную потребность прерваться на неделю-другую, чтобы обдумать, как все это вообще может закончиться. Но не мог. До истечения срока оставалось не больше сорока восьми часов, а если бы я это и забыл, мне позвонил редактор с напоминанием об этом. И, в конце концов, не мог же я подвести Фреда Пола, который так помог мне в трудную минуту. С покрасневшими глазами, затекшими ногами (и с пустым желудком!) продолжал я барабанить по клавишам машинки, прорываясь к финалу. Прорываясь почти в буквальном смысле этого слова – словно сквозь снежные заносы. Я добил рассказ, я отнес его в «Зифф-Дэвис», не переписывая и даже не перечитав его. Им понравилось, и они его купили. Я же не испытывал ничего, кроме стыда. Мне казалось, я старательно, можно сказать, намеренно написал для них совершеннейшую парашу. Когда номер «Фэнтэстик Эдвенчерз» с Медузой на обложке появился на прилавках, я сунул авторский экземпляр в коробку, задвинул ее под кровать и завалил ее сверху для надежности разными бумагами. На протяжении всех прошедших лет я не перечитывал рассказа и не собирался включать его в это собрание. Однако моя жена в силу необъяснимых причин довольно долгое время говорила, что он ей нравится, а мой брат Мортон – чьему вкусу я доверяю почти так же, как Фруме – настаивает на том, что рассказ далеко не так плох, как мне представляется, да и Джордж Зебровски – критик, чье мнение я весьма уважаю, – так вот, Джордж Зебровски говорит…

В общем, я достал журнал из-под кровати и перечитал рассказ.

И… Ну… Знаете… Черт побери. Не так он и плох.

Написан в 1951 г., опубликован в 1951 г.

Эссе

О фантастике в научной фантастике

Если и есть какое-то существенное свойство, общее для научной фантастики и породившего ее конкретного исторического отрезка, так это Перемены. Перемены – непременный мотив большей части научной фантастики: Перемены в человеческом обществе, в человеческих технологиях, в человеческих взглядах. Перемены даже в самом строении человеческих тел и сознания. И качество этих Перемен влияет на эту область литературы в такой степени – проистекает это от постоянно изменяющейся читательской аудитории – что я больше не в состоянии определить вектор, определявший мою работу последние восемь лет, столько раз стилистика и тематика моего творчества менялись за это время, чтобы угнаться за ее требованиями.

С точки зрения критика традиционной литературы дать определение научной фантастике проще простого: это одна из нескольких разновидностей массовой, бульварной писанины наравне с вестерном, детективом, спортивной и любовной прозой. Критик, не колеблясь, налепит этот ярлык и на таких светил жанра, как Старджон и Брэдбери, и на обычных коммерческих писателей, которым эксплуатация проверенных, хорошо покупающихся штампов важнее поиска в неизведанных и, возможно, непопулярных областях. Позевывая, он заметит, что излюбленная тематика научной фантастики – Открытый Космос и Инопланетные Монстры, Вознамерившиеся Уничтожить Землю, – это просто специфические вариации на тему вестернов и детективных рассказов, Дикого Запада и Злобных Убийц, Вознамерившихся Погубить Героиню. В продолжение разговора этот критик устало кивнет в ответ на робкую попытку возразить. Ну и что, скажет он, что у научной фантастики имеются странности, которых не найти ни в одном другом литературном жанре? Любой жанр коммерческой литературы обладает собственными причудами, но это еще не делает его высоким искусством…

И все же мне довелось познакомиться со многими талантливыми научными фантастами, в той или иной степени обладающими следующими общими свойствами:

1. Все они искренне верят в научную фантастику как в средство литературной выразительности, особо важное и даже ценное в нашу эпоху;

2. Они всерьез озабочены собственным совершенствованием в новых, неизведанных областях литературного творчества;

3. Они абсолютно согласны в том, что, хотя на одном хлебе не проживешь, хлеб, тем не менее, может служить неплохим началом, и на него можно заработать и искусством, и ремеслом.

Даже прагматичные коммерческие писатели и те заботятся об эстетике не меньше, чем о расценках, внимательно изучая каждое новое заметное явление в жанре и обмениваясь мнениями с коллегами. Странно, но этим они отличаются от писателей других коммерческих жанров, будь то Целься-В-Глаз Далтонов или Я-Ваша-Навеки Дездемона, соседствующих с фантастикой на прилавках газетных киосков и книжных магазинов. Надо признать, в отдельных коммерческих жанрах этот феномен тоже наблюдается, пусть и кратковременно – ну, например, в детективе. Но Дэшил Хэммет уникален, и Раймонд Чандлер вряд ли влиял на его творчество.

Но, опять-таки, условный честный и способный автор, эксплуатирующий исхоженные вдоль и поперек тропки реалистических криминальных сюжетов или застывшего в девятнадцатом веке Дикого Запада не может не ощущать дискомфорта со стороны более склонных к воображению областей своего рассудка. У писателя-фантаста все обстоит с точностью до наоборот: в его распоряжении находится бесконечность – в буквальном смысле этого слова. Бесконечное множество концепций, помноженное на бесконечность космоса, из каковой бесконечности он должен выуживать образы и сюжеты, интересные представителям его биологического вида в данный исторический момент и в данном месте. Другими словами, Дороти Л.Сэйерс работает с темами, ограниченными выбранным ею жанром, тогда как Олаф Стэплдон или Клайв Льюис ограничены лишь собственным мастерством, восприимчивостью и интеллектом. Стоит ли удивляться тому, что научная фантастика продолжает привлекать писателей, интересующихся не только литературой, но и разнообразнейшими проблемами нашего времени – времени, когда казавшиеся незыблемыми сегодня истины расшибаются в прах, а завтрашний день станет свидетелем того, как возрождаются мифы и поверья многовековой давности?

Но есть и такие, как в нашем жанре, так и вне его, что утверждают: все эти разговоры об Искусстве с большой буквы, о духе времени – пустая болтовня, во всяком случае, на сегодняшний день. Они не согласны с утверждением, будто научная фантастика интересуется в первую очередь людьми – будь то хомо сапиенсы, выковывающие на кузнечном камне свою первую ракету, или мутанты XXI века, выковывающие свой первый XXL-ййрдлык, или роботы, пытающиеся создать свой профсоюз, или андроиды, отстаивающие право ходить без бирки производителя на заднице, или монокотилидонты-арктурианцы, предпринимающие жалкие попытки просочиться мимо земной иммиграционной службы, притворившись фасолью, – в общем, людьми любого рода-племени и их проблемами. Согласно их точке зрения, со всеми такими штучками, как индивидуальность, характер или переживания, нужно разделаться задолго до того, как начинается действие их рассказа или повести. Другими словами, есть еще те, для которых научная фантастика – демонстрационная площадка всякого рода замечательных гаджетов, инженерных выдумок, волей писателя материализованных и приведенных в действие. Эти ребята словно вылезли из пещеры прошлого и требуют от научной фантастики науки, науки, как можно больше науки.

Эта группа выступает Сциллой, противостоящей литературной Харибде. Обычному писателю-фантасту защититься от них почти нечем. Максимум, что он может ответить экзотам, оспаривающим художественную составляющую его работы, – это сослаться на многоголосый хор читателей; он может упереть руки в бока и напомнить зловредным эстетикам, что произведения, которые мы нынче считаем «высоким искусством», во времена их создания также принадлежали к массовой культуре, что флорентийцы толпами стекались поглазеть на изваяния Микеланджело, а античные греки истекали потом в очередях за билетом на последнюю пьесу Еврипида. Конечно, популярность у современников сама собой не гарантирует славы у будущих поколений, но в исторической перспективе ее достаточно, чтобы хоть немного, но утереть нос сегодняшним поборникам «серьезной литературы», популярность которой – если верить ее издателям – неуклонно падает. Однако же критик, небезуспешно обвиняющий писателя-фантаста в небрежном – или хуже того, в неточном – использовании науки в творчестве, сражает его нокаутом, не оставляя ему ничего, кроме как беспомощно бормотать чуть слышные извинения.

На то есть две причины. Первая – это боязнь того, что на научную фантастику налепят ярлык литературы «эскапистской», тогда как вторая – это обилие физики и химии в ранних научно-фантастических журналах, на которых взращены почти все современные писатели. Как следствие последнего, достаточно доказать, что писатель, ни разочка не покраснев, неправильно рассчитал орбитальную скорость или – не дай бог! – вообще перемещает своих героев на невозможной с точки зрения науки сверхсветовой скорости, чтобы заклеймить такой рассказ как совершенно порочный.

Однако подумайте сами.

Много лет назад Роберт Хайнлайн (между прочим, инженер, военный моряк) написал роман под названием «Там, за гранью», в котором описывается будущее, столь процветающее, столь изобильное, что в нем нет социальной проблемы важнее поиска способов занять и развлечь население. Потом Фредерик Пол и Сирил Корнблат, поднаторев в журналистике и рекламе, подарили нам «Торговцев космосом» – портрет мира, в котором экономическая прибыль уменьшилась настолько, что отдельную комнату могут позволить себе только самые богатые. Обе книги входят в число лучших произведений современной научной фантастики.

И «Дарю вам праздник» Уорда Мура, и «Камешек в небе» Айзека Азимова обращаются в поисках вдохновения к истории; первая книга вполне убедительно описывает нам Америку 1953 года, в которой победителями в Гражданской войне вышли южане, вторая – Землю далекого будущего, соотносящуюся с галактической цивилизацией примерно так же, как Иудея первого века до нашей эры соотносится с Римской империей. Обе эти книги также считаются лучшими в современной научной фантастике.

И заметьте, во всех этих книгах мелкие научные погрешности абсолютно не портят впечатления от чтения. Даже в описаниях каких-то технологических процессов, сплошь замешенных на науке, возможные неточности значат не больше, чем ляпы в исторических пьесах Шекспира. Разумеется, совсем уж очевидные ошибки могут раздражать читателя, и уважающий себя писатель сначала проверит все сомнительные моменты. Но названные произведения – как любая хорошая литература – повествуют в первую очередь о взаимоотношениях людей – личностей или общественных групп, так что никакие неточности в описании научных явлений не способны лишить их этого качества, равно как несколько дюжин ссылок на источники ничего не добавят к их статусу.

Что же до обвинения научной фантастики в эскапизме, обвинения, столь утвердившегося, что Флетчер Прэтт даже счел необходимым дать ему отповедь в статье, напечатанной в калифорнийском литературном журнале, – что ж, я полагаю, настало время всем нам, тем, кто читает эту новую литературу, и тем, кто ее пишет, признать, что этот аргумент (имеющий, кстати, весьма долгую историю) выдуман просто из зависти. Когда давным-давно, в восемнадцатом веке на прилавках начали появляться в большом количестве печатные романы, они немедленно подверглись нападкам авторов нравоучительных религиозных текстов, которые объявили их ни много ни мало кознями дьявола, отвлекающими читающую публику от текстов, которые ей надлежит потреблять ради спасения своих бессмертных душ. Аналогичная история имела место и раньше, когда средневековые мистерии начали сдавать свои позиции под натиском драмы Елизаветинской эпохи. В каждом историческом периоде окопавшаяся интеллектуальная элита пытается сохранить привилегированное положение, обвиняя новые и более популярные течения в чем-то подобном и опасном для общества. Однако, несмотря на все эти усилия, читатель, как говорится, голосует кошельком – где теперь вся эта нравоучительная литература, много ли ее покупают?

Словарь определяет эскапизм как «бегство от реальности». В этом смысле научную фантастику, имеющую дело с событиями, которые еще не произошли (или, как в романе Уорда Мура, событиями, которые в реальной истории не произошли вообще), с завидной регулярностью обвиняют в совращении молодежи и разложении общества в целом путем распространения огромного количества литературных опиатов.

Но почему люди вообще читают художественную литературу – любой ее жанр? Узнать больше о своей полной огорчений, несбывшихся надежд и неуверенности в завтрашнем дне жизни? Найти в аллегориях, обернутых в тонкую оболочку повествования, какие-то полезные житейские наставления? Думаю, нет.

Настоящий писатель – наследник сказителя Гомера и скандинавских скальдов. Да, он сменил лиру на пишущую машинку, и голос его многократно усилен печатным станком – но роль его и сегодня осталась той же, что и в стародавние времена, когда воины, вернувшись домой после нелегкого, полного сокрушения черепов и продырявливания доспехов ратного труда, усевшись в задымленном зале и, отрезав себе ломоть зажаренного целиком на вертеле кабана и пару раз сыто рыгнув, возвышали голос:

– Эй, парень – ну, ты, вонючка! Убери-ка руки от девки да спой нам песнь о том, как отважно бились мы в славном сражении неделю назад! Да постарайся петь поинтереснее, ибо сам знаешь, чего с тобой будет, если это выйдет не так!

Вот и сегодняшний писатель хорошо знает, что с ним будет, если это выйдет не так, – поэтому и старается писать поинтереснее изо всех сил. И, понимая, что далеко не все находят интересное в том пространственно-временном отрезке, в котором они пребывают, он забегает так далеко вперед, как только может, не ставя при этом под угрозу ощущение реальности.

Секрет – весьма парадоксальный – элемента эскапизма в художественной литературе заключается именно в этой последней фразе: она должна быть такой, чтобы в нее поверили. Будь это страдающий спермотоксикозом прыщавый юнец из трущоб, жадно вчитывающийся в тяп-ляп написанные, зато щедро сдобренные пикантными подробностями похождения благополучного, хорошо сохранившегося развратника, или старый богатый импотент, смакующий полную натуралистических подробностей повесть о несовершеннолетних правонарушителях, или, коли уж на то пошло, впечатлительная девушка, наслаждающаяся горстью небылиц, рассказанных в четырнадцатом веке во время паломничества в Кентербери – всем им нужно ощущение реальности, ощущение того, что это происходило на самом деле, – ну, по крайней мере того, что это могло бы произойти.

Но прежде всего им нужна в литературе дверь, направляющая их прочь от заурядности их повседневной жизни, – и они эту дверь находят.

Малолетний ребенок, залезающий к вам на колени, сначала попросит рассказать ему сказку, но потом обязательно спросит: «Это правда?»

Менестрелю, который осмелится сложить песнь о битве, что имела место на прошлой неделе, показав при этом события ровно такими, какими они были на самом деле, вышибут мозги кувшином с хмельным медом. Нет, он увеличит численность врагов в десять-двадцать раз, он затупит топоры и иззубрит мечи тех, для кого он поет, – и так до тех пор, пока слушателям не начнет казаться, что, согласившись на эту битву, они все равно что на самоубийство шли. А потом, преувеличив по мере сил отвагу их сердец и трусливое коварство неприятеля, он продемонстрирует, как они, устремившись в едином порыве за вождем, одержали-таки победу, покрыв вечной славой себя и клочок земли, на котором живут. Более чем вероятно, к моменту, когда песнь подойдет к концу, его восторженные слушатели уже забудут, что на деле великая битва была не более чем налетом на соседнюю деревню, большая часть мужского населения которой, как стало известно заранее, ушла в море за рыбой. В общем, можно сказать, немытые мужланы подвигли менестреля на создание захватывающей легенды из заурядного грабежа со смертоубийством и изнасилованиями – после чего потребовали выступления на бис.

И уж ради такого случая он, скорее всего, выберет свою хорошо известную балладу о богах – странных, бессмертных существах, что способны голыми руками ловить молнии и сражаться со змеями вдвое длиннее самой Земли, но при этом, если верить вступительным куплетам, точно так же сидят и пируют в таком же полном дыма зале, только побольше, и слушают своего менестреля, поющего про их битвы с глиняными великанами с юга. И немытые смертные, услышав эту песнь, восхищенно поражаются невероятным сходством своей жизни и жизни своих божеств.

И вот тут-то, именно тут и происходит единение научной фантастики с литературным началом. Задача писателя-фантаста взять, если надо, даже что-то совершенно фантастическое и заставить его казаться столь же реальным, как сегодняшний таблоид, раскрытый на спортивной странице. Если ему это удается, значит, он хороший фантаст, а если не удается – плохой, и это совершенно не зависит от наличия или отсутствия в произведении сверхсветовых аппаратов или созданий с тремя мозгами и механическими гениталиями. Когда Г.Уэллс изображает нам в «Пище богов» огромных младенцев, он, конечно, дает понять, что они намерены завоевать Землю и покорить человечество, но при этом делает их настолько доступными, что читатель представляет их себе лучше, чем собственных соседей, и может даже сочувствовать им в их попытках заменить на этой земле его самого и его мелких сограждан.

Научная фантастика – в отличие от чистого фэнтези – не имеет дел с невозможным или чисто фантастическим. Она происходит из наилучших доступных на текущий момент знаний и, как следствие, интересуется только теми событиями, которые возможны – пусть даже в теории. Меня, правда, подобный постулат всегда раздражал.

Действительно, так ли уж важно то, что «Гулливер» Свифта или большая часть «Гаргантюа» Рабле основаны на том, что наша сегодняшняя наука назвала бы легендами, сказками или небылицами? Становится ли любая из этих книг от этого менее ценной для ребенка, ищущего в них исключительно развлечений, или для взрослого, ищущего в них помимо развлечений еще и чего-то поглубже? И тем не менее и Свифт, и Рабле принадлежали к самым образованным людям своего времени и основывали свои произведения на тех фактах (и основанных на этих фактах допусках), какие могли предложить им их эпохи. Факты – или, скажем так, наука – устаревают; литературные произведения переживут нашу цивилизацию.

Согласно моим (и только моим) меркам фэнтези ограничивается произведениями, основанными в первую очередь на вере в сверхъестественное, однако это определение смущает и меня самого. Очень уж много на себя берет эта «вера в сверхъестественное». Кто и кого может обозвать сверхъестественным, могу спросить я вас, и насколько тщательно изучено это сверхъестественное? С одной стороны, можно привести пример того, как всего несколько лет назад весьма образованные ученые в такой научно продвинутой стране, как Германия, настаивали на том, что способны выявить существенные различия между «расами» – термином, скорее, семантическим. С другой стороны, вспомните профессора Райна из университета Дьюка, занимавшегося такими традиционно считавшимися сверхъестественными явлениями, как телепатия и телекинез, и получившего результаты, допускающие описание их сухими математическими формулами. А потом безумец вроде Фредерика Брауна пишет восхитительный, хотя и совершенно безумный опус под названием «Что за безумная Вселенная», основанный на абсолютно допустимых с точки зрения современной физики положениях, главная идея которого, как ее сформулировал один мой знакомый, заключается в том, что «произойти может все, абсолютно все, оставаясь при этом в рамках логики!»

В чем тогда заключается специфический литературный аспект творчества писателя-фантаста? Мне кажется, можно сказать, он происходит в равной степени от литературного в науке и от научного в литературе.

До изобретения электронного микроскопа и других полезных устройств вроде камер Вильсона или сверхскоростной киносъемки большинство химиков считали совершенно очевидным, что сочетание элементов или более сложных веществ определяется достаточно прямолинейными законами. Таких законов придумали некоторое количество, и все это суммировались в так называемом «соединении масс». Однако же получить ответ на вопрос, почему элементы соединяются именно так, а не иначе, с доступным в те времена оборудованием было просто невозможно. Затем, примерно столько-то лет назад англичанин по имени Джон Дальтон вернул к жизни одну из древнегреческих теорий, адаптировав ее к имеющейся на тот момент информации, и подарил миру теорию атомного строения вещества. И на основе этой теории, естественно, усовершенствованной за столетие, создана современная атомная бомба. Сам Дальтон умер, не увидев своими глазами ни атома, ни его траектории на фотографической пластине, но теория, носящая его имя, значима до сих пор.

Несколько ранее существовала другая теория – теория флогистона. Будучи не в состоянии объяснить физические основы процесса горения, алхимики и первые химики решили, что все дело заключается в особом веществе, присутствующем в любом горючем предмете. Чем больше флогистона, считали они, тем жарче огонь. В конце концов весь флогистон выгорает, оставляя только изначальное вещество. Увы, когда Лавуазье проверил это в лабораторных условиях, выяснилось, что вес прогоревшего материала, напротив, увеличивается за счет поглощенного кислорода – что положило конец теории флогистона.

Лично я никоим образом не ученый, поэтому меня завораживают обе эти теории, пусть одна из них признана и сегодня, а вторую если и вспоминают, то лишь как пример научного курьеза. Мне всегда казалось, что их создатели, Дальтон и Бехер, – настоящие поэты от науки. Опираясь на ограниченные факты, они в своих теориях пошли дальше, создав блистательные объяснения того, как устроена часть нашей вселенной. Отчетливо осознавая, как ополчатся на меня твердолобые лабораторные трудяги, я называю это литературным качеством науки, относятся к нему такие восхитительные штуки, как эйнштейново искривление пространства или принцип неопределенности Гейзенберга. Не говоря о научной ценности этих теорий, пытливый ум найдет в них в достатке и развлечения, и вдохновения.

Однако писатель – я имею в виду любого писателя, не только фантаста – в свою очередь должен быть немного ученым. Говоря проще, если автор создает жалкого и эгоистичного персонажа, он не может за просто так позволить тому становиться ни с того ни с сего альтруистом, не ставя при этом под угрозу смысловую целостность своего произведения. И именно в этой смысловой целостности заключается научное качество художественной литературы. Каждый хороший рассказ – это маленькая герметичная вселенная, и по мере того, как разворачивается действие, читатель привыкает к работающим в ней законам. Если автор уничтожает эти законы, ему необходимо ввести в действие другие, более приоритетные, иначе он лишается доверия читателя.

Эти два на первый взгляд противоречащих друг другу начала – научное и литературное – соединяются в научной фантастике, порождая ситуацию, при которой возможное число таких порожденных фантазией автора «герметичных вселенных» неудержимо возрастает и все они отличаются друг от друга. И автор, верный своему ремеслу и готовый экспериментировать, может таким образом использовать научные факты для того, чтобы освободиться от условностей повседневной жизни и отправиться на поиски драматических коллизий, о которых традиционная литература даже не мечтала.

С этой точки зрения научная фантастика – не просто очередной карман на разноцветной жилетке современного писательства; это новый тип литературы, начало давным-давно назревшей революции в писательском ремесле, наследующей революциям, которые мы за последние два столетия наблюдали в науке, промышленности и политике. Говоря так, я вовсе не имею в виду, что это единственно возможная в наше время литература, я просто утверждаю, что это самый творческий, самый экспериментальный и самый восприимчивый из всех литературных жанров сегодняшнего дня. Французские баллады, так называемые «жесты» одиннадцатого и двенадцатого веков адекватно отображали строгое феодальное мышление средневековой Европы с ее восхвалением героев-воителей. Позже, когда священный союз церкви и рыцарства пошатнулся с развитием торговли, расширением культурных контактов и возникновением современного мышления, отображением критического взгляда на жизнь стали плутовские романы. Примерно так же, мне кажется, нынешний век своими растущими запросами, своей нацеленностью в будущее порождает науку, способную испытывать человека в самых разных ситуациях – и литературу, развивающуюся параллельно науке, литературу, которая, подобно другим формам искусства, постоянно опережает породившую ее действительность. Впрочем, как это ни странно, наука вовсе не является единственным существенным субъектом научной фантастики. Педагог из Оксфорда, уже упоминавшийся выше Клайв Льюис выстроил величественную, вне всякого сомнения научно-фантастическую трилогию исключительно на религиозной тематике, используя экстраполярную методику двадцатого века для утверждения верований тринадцатого!

Только тут до меня дошло наконец, что все эти копья я ломаю в связи с изданием первого сборника моих коротких рассказов. Наверное, стоит напомнить читателю, что я пытался продемонстрировать потенциал и место в истории всего этого жанра, а ни в коем случае не мой собственный мизерный вклад в него. В данной связи я могу перефразировать Томаса Уолси в его обращении к Генриху Восьмому: эти рассказы – мое королевство, но они всего лишь уголок мира научной фантастики. Я в меру своего таланта работал в нескольких жанрах, которые интересовали меня более других, двигаясь вперед, скорее, из-за внутренней неудовлетворенности – ну, или когда мне казалось, что впереди трава сочнее. Но есть много других, продвинувшихся гораздо дальше меня или возделавших свой собственный, неизменный участок земли – гораздо успешнее меня и, что еще важнее, с воистину восхитительными результатами.

Насколько восхитительными? Породила ли научная фантастика нового Сервантеса? Или Филдинга? Нет пока, но ведь и золотой век викторианской сцены не породил нового Эсхила. И это при том, что в те времена так называемые университетские драматурги изо всех сил пытались возродить образцы классической драмы. В обоснование этого они утверждали, что современники не пишут ни «правильных комедий», ни «правильных трагедий». С каким презрением они, должно быть, смотрели на пишущих едва ли не на коленке, вечно нуждающихся в деньгах, ориентированных на удовлетворение низменных вкусов толпы мужланов вроде Уилла Шекспира – до тех пор, разумеется, пока шекспировские достижения не сделались очевидны всем. Я не берусь предугадать, породит ли научная фантастика нового Шекспира. Но ответственно утверждаю, что эта литература порождена нашим временем в той же степени, как Шекспир был порожден своим. И что все ее неудачи и довольно часто встречающаяся вульгарность вполне сопоставимы с вульгарностью и плебейской абсурдностью многих произведений Елизаветинской эпохи, поскольку и те и другие отражают невзыскательные запросы массового читателя. Конечно, такое происходит в любую эпоху, только вымирающая литература, отполированная до антисептического состояния, утрачивает контакт с аудиторией и тем самым «в глазах людей теряет имя действа». Впрочем, новые жанры еще не дошли до этой точки своего развития.

Изначально присущие человеческому разуму ожидание чуда и неутолимое любопытство несут человеку свет. С самого начала человек искал знаний, хоть каких-то знаний о своем будущем. И удовлетворить эту жажду призвано порождение нового времени – научная фантастика, литература экстраполярного человека индустриальной эпохи.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

В самом начале 1954 года у меня случился разговор с Гарри Гаррисоном, в то время редактором «Сайенс Фикшн Эдвенчерз». Я ляпнул тогда что-то насчет того, что никто из нашего цеха, похоже, не уделяет должного внимания второму слову в определении «научная фантастика»: большая часть всех споров затевалась только по поводу слова «научная» – что это вообще должно означать и какой процент научности должен содержаться в том или ином рассказе. Гарри, один из самых проницательных людей, каких мне только доводилось встречать за всю мою жизнь, – так вот, Гарри задумчиво надул губы:

– Фантастика в научной фантастике… – пробормотал он наконец. – Отличное название. Напиши-ка это, да поскорее. Оставлю тебе место в следующем номере.

Название мне и самому понравилось, так что я вернулся домой и в тот же вечер накатал эссе. Я понапихал в него все обиды, остававшиеся без ответа вопросы и мысли, бурлившие во мне на протяжении нескольких лет. Гарри вознаградил меня вполне адекватным гонораром и более чем адекватным обедом за счет редакции.

Когда спустя год Иэн и Бетти Баллантайны решили издать первое мое собрание коротких рассказов, они настояли на том, чтобы я включил в него в качестве предисловия это эссе. Почему бы и нет, подумал я тогда.

Ну, и потом, на протяжении последующих лет я неоднократно думал точно так же: почему бы и нет. С одной стороны, тема гораздо шире, чем можно вместить в одно короткое эссе. С другой, сюда вошло много пространных и довольно случайных размышлений о литературе, истории, драматургии – обо всех областях интеллектуального творчества. А еще, я столько раз менял свою точку зрения о многих положениях этого эссе – просто ужас, сколько раз.

И все же…

Этот опус часто упоминается – и довольно благосклонно – в самых разных публикациях, посвященных научной фантастике. Значит, есть все-таки в нем что-то, что нравится моим коллегам. Одна из них, Конни Уиллис, тепло отозвалась о нем в своем предисловии к первому тому этого собрания («Непристойным предложениям»), который вам, возможно, довелось уже читать.

И Джим Манн с Мэри Табаско, редакторы этого тома, оба настаивают на том, чтобы я включил его сюда, несмотря на то, что в отличие от всего остального, втиснутого в эту книгу, это никак не фантастика. А я не настолько считаю себя мэтром литературы, чтобы спорить с редакторами, особенно своими редакторами.

Ну, и потом, согласитесь, тридцатичетырехлетний я вполне заслуживает немного внимания и даже уважения. Тогда ему казалось, что это очень даже неплохой опус, и на протяжении многих лет он вполне им гордился.

Тот факт, что теперь, в восемьдесят, я сделался отвратительно начитанным и могу оспорить с дюжину выдвинутых им положений, не является помехой.

В конце концов, это его произведение, а мне всегда нравилось работать с этим парнем.

Написан в 1954 г., опубликован в 1954 г.

Обитатели стен

Часть первая. Об учениках и воспитании

I

Человечество насчитывало сто двадцать восемь особей.

Эта орда давно уже заселила более дюжины проходов. Отряды Мужского Сообщества, насчитывавшие двадцать три взрослых воина в расцвете сил, в полном вооружении бдительно охраняли наиболее отдаленные коридоры. Им, их предводителям и еще не посвященным юношам, находившимся у них в услужении, надлежало принять на себя первый удар любой грозящей Человечеству опасности.

Эрик-Одиночка являлся непосвященным членом этой могущественной силы. Сегодня он еще ученик и копьеносец проверенных и закаленных воинов. Но завтра, завтра…

Нынче день его рождения. И завтра он будет послан, чтобы совершить Кражу для Человечества. А когда он вернется – а он несомненно вернется: Эрик быстр и умен, – прощай, свободно болтающаяся набедренная повязка послушника, он получит плотно облегающие ремни гордого воина Мужского Сообщества.

Он получит право высказывать свое мнение на Советах Человечества. Он сможет смотреть на женщин, где угодно и сколько угодно, он сможет даже приближаться к ним, чтобы…

Погруженный в собственные мысли, он не заметил, как оказался в самом конце коридора, охраняемого его отрядом. В руках он держал копье, которое затачивал для своего дяди. Дальше начинался женский коридор, где Члены Женского Сообщества занимались приготовлением пищи, украденной днем из кладовой Чудовищ. Все обряды надлежало выполнить правильно, заговоры произнести вовремя, иначе пища окажется несъедобной, а то и вовсе опасной. Воистину, Человечеству повезло: была и пища в доступном изобилии, и женщины, владеющие колдовством и умеющие приготовить ее для употребления.

Ох уж эти женщины – какие восхитительные существа!

Например, Сара-Лекарка с ее невероятными познаниями, какая пища годна в употребление, а какая – нет, одетая лишь в облако собственных волос, которые то скрывали, то обнажали ее бедра и грудь, равной которой нет ни у одной представительницы Человечества. Вот бы такую женщину! Более пяти раз приносила она потомство, и два ее помета были самыми многочисленными.

Эрик наблюдал, как она переворачивала желтоватые ломти пищи под свисающей с потолка лампой, высматривая то, что лишь ей одной ведомо, и распознавая это только ей известными способами. Любой мужчина гордился бы такой подругой.

Но она была женой военачальника, занимавшего гораздо более высокое положение. Однако Сельме-Нежнокожей, ее дочери, возможно, польстило бы его внимание. Она все еще носила волосы завязанными в тяжелый узел, и пройдет не меньше года, прежде чем Женское Сообщество посвятит ее в свои тайны и позволит ей прикрыть ими свою наготу. Нет, слишком молода и незначительна для человека, уже почти ставшего воином.

Взгляд его остановился еще на одной девушке. Она давно уже наблюдала за ним, глядя из-под опущенных ресниц и застенчиво улыбаясь. Хэрриет-Рассказчица – старшая дочь Риты-Летописицы, которая со временем унаследует дело своей матери. Стройная, милая девушка с полностью распущенными волосами, что свидетельствует о ее принадлежности к Женскому Сообществу и о признанных остальными профессиональных навыках.

Эрик не раз замечал эти скрытые, едва уловимые улыбки, особенно в последние несколько недель, остававшихся до его Кражи. Он знал, что, если она окажется удачной – а он обязан добиться успеха, нечего и сомневаться, – Хэрриет с благосклонностью отнесется к его предложению. Правда, Хэрриет рыжая и, следовательно, согласно приметам, неудачница: так что ей не так-то просто найти себе пару. Но, с другой стороны, мать Эрика тоже была рыжей.

И, воистину, мать его оказалась страшной неудачницей. Даже отца не минула та же участь. И все же Хэрриет-Рассказчица для своего возраста занимала не последнее положение в племени. К тому же она была симпатичной. И что главное – она не убегала от него. Сейчас она улыбалась ему совершенно открыто. И он тоже улыбнулся ей в ответ.

– Вы только посмотрите на Эрика! – послышался сзади чей-то возглас.

– Он уже подыскивает себе пару. Эй, Эрик! Ты еще не надел мужские ремни. Сначала – Кража, потом спаривание.

Еще оставаясь во власти мечтаний, Эрик поспешно обернулся.

Группа молодых воинов стояла, прислонившись к стене, и перебрасывалась шуточками. Все они были уже взрослыми, каждый совершил свою Кражу. По сравнению с ним они занимали более высокое положение, и поэтому единственное, что ему оставалось, это сохранять холодное достоинство.

– Я знаю, – начал он. – Никакого спаривания до…

– До самой смерти для некоторых, – перебил его один из молодых воинов, небрежно поигрывая копьем. – После того как ты совершил свою Кражу, ты еще должен убедить женщину, что являешься мужчиной. И некоторым мужчинам приходится приводить немало доказательств для этого, ох как немало, Эрик-О.

И раскат смеха еще большей силы прозвучал в коридоре. Эрик-Одиночка почувствовал, как его лицо заливает краска. Как они смеют напоминать ему о его рождении? Да еще в такой день, когда он должен готовить себя к совершению Кражи во имя Человечества…

Он опустил точило в висевший у него на поясе кошель и сжал правой рукой дядино копье.

– По крайней мере, – произнес он медленно и внятно, – по крайней мере, я смогу убедить в этом свою женщину, Рой-Бегун. И она не будет подстилкой для всех мужчин племени, как…

– Ах ты, вшивый недомерок! – взревел Рой-Бегун и, выскочив вперед, остановился в боевой позе перед Эриком. – Ты напрашиваешься на дыру в брюхе! – В его напряженных руках копье дрожало. – Моя женщина принесла мне два помета, два хороших больших помета. А что ты смог бы ей дать, грязный одиночка?

– Она принесла два помета, но не от тебя, – сплюнул Эрик-Одиночка, держа копье в оборонительной позиции. – Если отец – ты, тогда светлые волосы вождя так же заразны, как ветряная оспа.

Рой снова взревел и нанес удар копьем. Эрик парировал его и тоже сделал выпад. Его противник отскочил в сторону. Поливая друг друга ругательствами и оскорблениями, они принялись кружить, каждый не отрывал взгляда от острия копья противника. Воины расступились в стороны, чтобы не мешать им.

Но тут внезапно чья-то мощная рука обхватила Эрика за талию и оторвала его от земли. Бросок оказался настолько сильным, что, пролетев с полдюжины шагов, Эрик рухнул плашмя. Тут же вскочив и не выпуская из рук оружия, он обернулся, готовясь отразить нападение нового неведомого противника. Его обуяла такая злоба, что он готов был сражаться со всем Человечеством.

Только не с Томасом-Капканоломом. Он еще не настолько обезумел.

Едва он увидел предводителя своего отряда, вся его ярость словно улетучилась. Он не мог сражаться с Томасом. Со своим дядей – Величайшим из всех людей. С виноватым видом он направился к нише, где стояло оружие, и поместил дядино копье в предназначенное для него углубление.

– Что с тобой случилось, Рой? – донесся сзади голос Томаса. – Драться с непосвященным? Где твой дух товарищества? Только этого нам и не хватало – потерять воина и остаться впятером. Прибереги свое копье для Чужаков, а если такой смелый – для Чудовищ. А в коридоре нашего отряда не показывай его наконечник, если тебе дорога своя шкура.

– Я не дрался, – пробормотал Бегун, убирая копье. – Щенок слишком много себе позволяет. Я хотел проучить его.

– Для этого можно было воспользоваться древком копья. И уж во всяком случае это мой отряд и наказываю провинившихся здесь я. А теперь расходитесь все и готовьтесь к Совету. Я сам займусь мальчиком.

Все послушно и не оглядываясь тронулись прочь. Отряд Капканолома славился своей дисциплиной. Быть его членом считалось особой честью. Но быть названным «мальчиком», да еще в присутствии всех! «Мальчиком», когда он уже вырос и готов приступить к кражам!

Хотя, если задуматься, он скорее согласился бы, чтобы его называли «мальчиком», а не «одиночкой». Мальчик рано или поздно становится мужчиной, одиночка остается одиночкой. Быть одиночкой было почти так же недостойно, как быть ублюдком, то есть родиться от матери, не принятой в Женское Сообщество. Он подошел к дяде, который проверял в нише запас отрядного оружия.

– Скажи, а такое могло быть – то есть могло ведь, не правда ли, – что мой отец имел еще детей от другой женщины? Ты ведь рассказывал мне, что он был одним из лучших похитителей, каких ты когда-либо знал.

Предводитель отряда повернулся, испытующе глядя на Эрика. Руки у него были сложены на груди, и мышцы вздулись, обнаруживая его мощь и силу. Бицепсы поблескивали в свете крохотной лампочки, привязанной ко лбу, которую имели право носить только настоящие воины. Томас помолчал, потом покачал головой и очень мягко заметил:

– Эрик, Эрик, не думай об этом, мальчик. Твой отец был великим человеком. Эрик Гроза Кладовок называли его мы, Эрик Смеющийся над Замками, Эрик-Взломщик. Он научил меня всему, что я знаю. Но женат он был лишь единожды. И если вокруг него и крутились какие-нибудь женщины, то они старались сохранить это в тайне. А теперь надень чехлы на все эти копья, а не то они отсыреют. Древки вместе, острия вверх, и подровняй их.

Эрик послушно принялся заниматься оружием, что входило в его обязанности. Покончив с копьями, он перешел к ранцам и флягам, которые использовались во время походов.

– Но если все-таки у него была другая женщина, – упрямо продолжил Эрик. – У моего отца могло быть два, три, даже четыре помета от других женщин. И многочисленных пометов. Если бы нам удалось доказать это, меня не называли бы одиночкой.

Капканолом вздохнул и задумался. Потом он вынул копье из ремня за спиной и взял Эрика за руку, увлекая его по проходу, пока они не оказались в центре коридора. Внимательно оглядев выходы с обеих сторон и убедившись, что рядом никого нет, он заговорил необычно тихим и сдержанным голосом:

– Нам никогда не удастся это доказать. А если ты не хочешь быть Эриком-Одиночкой, если ты хочешь быть Эриком кем-то другим, что ж, все зависит только от тебя. Ты должен совершить хорошую Кражу. Только об этом ты и должен думать сейчас – о своей Краже. Какую категорию ты намерен заявить, Эрик?

Эрик даже не задумывался над этим.

– Наверное, как всегда – первую. При большинстве инициаций выбирается именно она. Первая категория.

Предводитель поджал губы с недовольным видом.

– Первая категория. Пища. Ну что ж…

Эрик ощутил какую-то недосказанность.

– Ты думаешь, такой, как я, одиночка, должен поставить себе цель, достойную настоящего воина, чтобы прославить свое имя? Тогда я назову вторую категорию – Предметы, Полезные Человечеству. Мой отец поступил бы так?

– Знаешь ли, как поступил бы твой отец?

– Нет. Как? – с готовностью спросил Эрик.

– Он выбрал бы третью категорию. И я бы заявил ее нынче, доведись мне снова проходить церемонию инициации. Потому-то я и хочу, чтобы ты заявил именно ее.

– Третью категорию? Сувениры Чудовищ! Но уж сколько незапамятных времен прошло с тех пор, как никто не заявлял ее. Почему я должен это делать?

– Потому что твоя инициация – это нечто большее, чем обычная церемония, она может оказаться началом новой жизни для всех нас.

Эрик нахмурился. Что может быть важнее церемонии инициации и достижения им мужской зрелости?

– Многое сейчас происходит в Человечестве, – настойчиво продолжил Томас-Капканолом странно изменившимся голосом. – Великие события ждут нас. И ты станешь частью их. Твоя Кража, если ты все сделаешь правильно, если ты послушаешься меня, поможет раскрыть многое из того, что утаивает вождь.

– Вождь? – смутился Эрик: ему казалось, что он движется по незнакомому коридору, лишенному всякого освещения. – А какое отношение имеет вождь к моей Краже?

Его дядя снова оглядел оба конца коридора.

– Эрик, что самое главное для нас, для тебя, для любого человека? Для чего мы живем? Что нам предназначено сделать?

– О, это просто, – засмеялся Эрик. – Это – самый простой вопрос. Ответ на него знает даже ребенок. – Он процитировал: – «Отомстить Чудовищам. Изгнать их с нашей планеты, если удастся. Вернуть Землю Человечеству, если удастся. Но превыше всего – отомстить им. Заставить их мучиться так, как они заставили нас. Дать им знать, что мы все еще здесь, что мы боремся. Отомстить Чудовищам».

– Отомстить Чудовищам. Верно. А каким образом мы это делаем?

Эрик-Одиночка изумленно уставился на своего дядю. В катехизисе следующий вопрос звучал иначе. Наверное, он не расслышал. Дядя не мог ошибиться в ритуале.

– «Мы добьемся этого, – перешел Эрик ко второму ответу, соскальзывая на речитатив еще детских уроков, – овладев наукой и ноу-хау наших предков. Когда-то человек был господином Вселенной: наука и ноу-хау сделали его совершенным. Они-то нам и нужны, чтобы отомстить Чудовищам».

– Послушай, Эрик, – мягко остановил его дядя. – Скажи мне, пожалуйста, что такое это ноу-хау?

Этого он никак не ожидал. Это уже никак не укладывалось в нормальный порядок катехизиса.

– Ноу-хау – это… ноу-хау – это… – Он, запинаясь, вступил в незнакомую словесную область. – Ну, это то, что знали наши предки. И то, что они делали при помощи этого. Ноу-хау – это то, что требуется для изготовления водородной бомбы или самонаводящихся ракет, для всего того мощного оружия, которым владели наши предки.

– И что, помогло им это оружие? Я хочу сказать – в борьбе с Чудовищами? Разве им удалось одержать над пришельцами победу?

Эрик на мгновение совершенно смутился, но вдруг его осенило. О! Он знал, где выход. Он знал, как вернуться в русло катехизиса:

– «Внезапность атаки…»

– Перестань! – оборвал его дядя. – Нечего молоть всю эту чушь! «Внезапность атаки, вероломство Чудовищ…» Неужели ты сам в это веришь? Если честно? Если бы наши предки действительно были хозяевами Вселенной и обладали таким мощным оружием, неужели Чудовища смогли бы покорить их? Я руководил своим отрядом в сотне вылазок, и мне известно, что такое внезапная атака: поверь мне, мальчик, если имеешь дело с превосходящими силами противника, после молниеносного удара неизбежно следует отступление. Ты можешь сбить человека с ног, когда он не ожидает этого, но если он сильнее тебя, то не останется лежать. Верно?

– Наверное. Не знаю.

– Зато я знаю. Исходя из немалого боевого опыта. Важно то, что, оказавшись поверженными, наши предки не смогли снова подняться. А это означает, что их наука и ноу-хау не так уж много из себя представляли. А из этого следует… – он повернул голову и посмотрел Эрику прямо в глаза, – из этого следует, что наука наших предков беспомощна против Чудовищ и, стало быть, нам не нужна, и пусть катится к предкам.

Эрик-Одиночка побледнел. Он умел различать ересь.

Дядя похлопал его по плечу и глубоко вздохнул, словно наконец избавившись от чего-то очень неприятного. Потом он наклонился ближе, глаза его заблестели в свете лампочки, и он перешел на хриплый шепот:

– Эрик. Когда я спросил тебя, как мы мстим Чудовищам, ты рассказал мне, что мы должны делать. На самом же деле мы ничего не делаем. Мы не знаем, как восстановить Науку Предков. У нас нет ни инструментов, ни оружия, ни ноу-хау – что бы это ни было, – и даже если бы все это имелось, то не принесло бы нам никакой пользы. Потому что после того поражения они стали бессмысленны. И незачем пытаться их восстанавливать.

Теперь Эрик понял. Он понял, почему его дядя говорил шепотом и почему весь разговор был таким напряженным. Дело касалось кровопролития, кровопролития и смерти.

– Дядя Томас, – прошептал он ломающимся голосом, который, несмотря на все его усилия, то и дело срывался, – и давно ты стал приверженцем Чуждой Науки? Когда ты отрекся от Науки Предков?

Прежде чем ответить, Томас-Капканолом инстинктивно погладил рукой свое копье. Рука мягко и непроизвольно скользнула вниз по древку, но Эрик обратил внимание на то, что оно не зачехлено и находится в боевой позиции. Все мощное обнаженное тело Томаса, если не считать охватывавших бедра кожаных лент и легких ремней за спиной, было напряжено и готово к мгновенному отражению атаки с любой стороны.

Он снова посмотрел в оба конца коридора, прорезая лампочкой густой мрак у выходов. Эрик последовал его примеру: у стен никого не было видно, никто не подслушивал.

– Ты спрашиваешь – давно ли? С тех пор, как я познакомился с твоим отцом. Он состоял в другом отряде, и, пока он не женился на моей сестре, мы с ним виделись не часто. Хотя я много о нем слышал: великий похититель – его знали все в Мужском Сообществе. Но когда он стал моим зятем, я многому у него научился. Он рассказывал мне о замках, о последних моделях капканов… и о Чуждой Науке. Он был сторонником Чуждой Науки в течение многих лет. Он обратил в нее твою мать, а потом и меня.

Эрик-Одиночка отпрянул.

– Нет! – безумно выкрикнул он. – Только не мои отец и мать! Они были честными людьми, когда они погибли, в их честь прочитали молитву… они стремились упрочить Науку Предков…

Дядя закрыл ему рот своей широкой ладонью.

– Заткнись, несчастный дурак, или ты погубишь нас обоих! Конечно, твои родители были честными людьми, иначе они не погибли бы. Твоя мать отправилась вместе с твоим отцом на территорию Чудовищ. Ты когда-нибудь слышал, чтобы женщина шла на Кражу вместе со своим мужем? Да еще брала с собой своего ребенка? Ты что думаешь, они задумали обычную Кражу? Они были приверженцами Чуждой Науки и служили своей вере изо всех сил. Во имя нее они и погибли.

Эрик не спускал глаз с дяди, выглядывая из-под его руки, которой тот закрывал ему нижнюю часть лица. «Приверженцы Чуждой Науки… служили своей вере… думаешь, они задумали обычную Кражу…»

Никогда прежде ему не приходило в голову, насколько необычным был совместный поход его родителей на территорию Чудовищ!

Когда он наконец успокоился, дядя убрал свою ладонь.

– Что это была за Кража, во время которой погибли мои родители?

Томас испытующе посмотрел на него и, кажется, остался доволен.

– Такая же, которую собираешься совершить ты, – промолвил он, – если ты истинный сын своего отца. Если ты в достаточной мере мужчина, чтобы продолжить начатое им дело. Таков ли ты?

Эрик собрался уже кивнуть, но его охватила легкая дрожь, и в конце концов он просто опустил голову. Он не знал, что и сказать. Его дядя… его дядя был образцом для всех и к тому же военачальником Эрика, он был силен, мудр и умел. Его отец… естественно, Эрик хотел походить на него и продолжить дело, начатое им. Но ведь Эрика ждет церемония инициации, и опасностей будет предостаточно, чтобы просто доказать свое право быть мужчиной. Выбирать для церемонии инициации задачу, погубившую его отца – величайшего похитителя племени, да к тому же еще и еретическую, кощунственную по своей сути…

– Я постараюсь. Не знаю, смогу ли я.

– Сможешь, – уверенно заявил его дядя. – Для тебя все уже подготовлено, это будет все равно что пройтись по уже вырытому коридору, Эрик. Самое сложное, что тебе предстоит, это Совет. Невзирая ни на что, ты должен стоять на своем. Скажешь вождю, что заявляешь третью категорию.

– Но почему третью? – спросил Эрик. – Почему это должны быть Сувениры Чудовищ?

– Потому что это то, что нам нужно. И настаивай на этом, как бы они ни старались сбить тебя с толку. Помни: посвящаемый имеет право самостоятельно выбрать, что ему красть. Первая Кража мужчины – его личное дело.

– Но послушай, дядя…

Из конца коридора послышался свист, и Томас-Капканолом кивнул головой в ту сторону.

– Совет начинается, мальчик. Поговорим позже, в походе. И помни: третья категория – это твоя собственная идея, и все решил ты сам. Обо всем остальном, о чем мы здесь говорили, забудь. Если возникнут какие-нибудь неприятности с вождем, я буду поблизости. В конце концов, я – твой поручитель.

Он обнял своего сбитого с толку племянника и двинулся в конец коридора, где его дожидались остальные члены его отряда.

II

Все племя собралось в центральном, самом широком коридоре, освещавшемся сверху огромными лампами накаливания, которые могли быть использованы только в этом месте. За исключением нескольких воинов, патрулировавших близлежащие проходы, здесь собралось все Человечество – более сотни людей. Это было величественное зрелище.

На небольшом возвышении, называемом Тронный Холм, лениво развалившись, восседал Франклин – Отец Многих Похитителей и Вождь Всего Человечества. У него единственного из всех воинов заметно выдавался живот, так как он единственный обладал привилегией вести сидячий образ жизни. Его гладкое полное тело напоминало женское, особенно на фоне крепких, мускулистых фигур военачальников, стоявших сразу за его спиной; однако его многочисленные титулы включали в себя и такое незамысловатое слово, как просто Мужчина.

Да, вне всяких сомнений он, Отец Многих Похитителей, имел право называться Мужчиной. Об этом свидетельствовало и почтительное молчание, с которым взирали на него верные ему воины. Это проявлялось и в живом интересе женщин, выстроившихся в другом конце коридора в соответствии с положением, занимаемым каждой в Женском Сообществе. Это можно было заметить и по кривой усмешке, с которой взирала на них Оттилия, Первая Жена Вождя. И наконец, об этом говорили лица детей, стоявших в отдалении беспорядочной толпой: в большинстве этих лиц бесспорно угадывались черты Франклина.

Франклин хлопнул в ладоши – три размеренных полновесных хлопка.

– Во имя наших предков, – провозгласил он, – и науки, при помощи которой они управляли Землей, я объявляю этот Совет открытым. Да окажется он еще одним шагом к восстановлению их науки. Кто просил Совета?

– Я просил. – Томас-Капканолом отделился от членов своего отряда и подошел к вождю.

Франклин кивнул и перешел к следующему ритуальному вопросу:

– С какой целью?

– Как глава отряда, обращаю ваше внимание на кандидата в Мужское Сообщество. Это – член моего отряда, бывший копьеносцем в течение положенного времени, признанный послушник в Мужском Сообществе. Мой племянник – Эрик-Одиночка.

Как только было произнесено его имя, Эрик внутренне собрался. Отчасти повинуясь собственному побуждению, отчасти толчкам окружавших его воинов, он вышел и, спотыкаясь, приблизился к дяде, стоявшему перед вождем. Наступил самый важный момент всей его жизни, и он еле держался на ногах от волнения. Столько людей вокруг – прославленных и знаменитых воинов, мудрых и привлекательных женщин, вождь собственной персоной, да еще после всех этих сногсшибательных откровений дяди – мысли его путались. А именно сейчас ему больше всего на свете нужна ясная голова. Его ответы на вопросы, которые ему зададут, должны быть абсолютно четкими.

Первым начал вождь:

– Эрик-Одиночка, ты претендуешь на звание Мужчины?

Эрик задохнулся от волнения и кивнул.

– Да.

– Какую пользу ты сможешь принести Человечеству?

– Я буду красть все, что только может ему понадобиться. Я буду защищать Человечество от Чужаков. Я буду способствовать преумножению имущества и познаний Женского Сообщества, чтобы оно, в свою очередь, преумножало мощь и благосостояние Человечества.

– И ты клянешься все это делать?

– И я клянусь все это делать.

Вождь повернулся к дяде Эрика:

– Будучи поручителем, заверяешь ли ты его клятву и готов ли ты ответить за него?

– Да. Я заверяю его клятву и готов ответить за него, – произнес Томас-Капканолом с едва уловимой ноткой сарказма в голосе.

Наступил критический момент: на мгновение взгляд вождя остановился на лице военачальника. И Эрик, помня обо всем происшедшем, не преминул заметить это. Но вождь снова отвернулся и указал на женщин, стоявших в другом конце коридора.

– Он принят мужчинами как кандидат. Теперь пусть женщины взыскуют доказательств, ибо только женщина может удостоить звания Мужчины.

Первая часть завершилась. И все прошло не так уж плохо. Эрик повернулся к приближающимся представительницам Женского Сообщества, в центре которых двигалась Оттилия Первая Жена Вождя. Теперь наступало то, чего он больше всего опасался. Наступил черед женщин.

Как и полагалось, в этот момент его дядя и поручитель покинул его, освобождая место женщинам. Томас-Капканолом отвел свой отряд к воинам, окружавшим Тронный Холм. Здесь они остановились, сложили руки на груди и замерли в ожидании зрелища. Человек должен доказать свою принадлежность к Мужскому Сообществу в одиночку, перед лицом женщин друзья бессильны помочь ему.

Эрик знал, его ждет суровое испытание. Он надеялся, что среди экзаменующих будет хотя бы одна из жен его дяди: обе они были добрыми, любили его и часто рассказывали о таинственных занятиях женщин. Но навстречу ему двигались три самых суровых женщины, которые явно намеревались сполна подвергнуть его процедуре проверки, прежде чем проверить его качества.

Ритуал начинала Сара-Лекарка. Не спуская с него глаз, она принялась кружить – руки в боки, огромные груди раскачивались, как распухшие маятники, во взгляде сквозила насмешка.

– Эрик-Одиночка, – нараспев проговорила она и замерла с ухмылкой на губах, словно не могла поверить, что существует такое имя, – Эрик Один как Перст, Эрик – единственное дитя своих отца и матери. Похоже, твои родители кое в чем испытывали недостаток, если произвели на свет только одного; а достаточно ли в тебе всего, чтобы стать мужчиной?

Издали, оттуда, где стояли дети, послышалось злорадное хихиканье, и тут же донесся грубый хохот со стороны Тронного Холма. Эрик почувствовал, как его лицо и шея заливаются краской. После таких слов он схватился бы насмерть с любым мужчиной – с любым, – но разве можно поднять руку на женщину и остаться после этого жить? К тому же одна из основных задач этого ритуала заключалась в том, чтобы проверить силу его выдержки.

– Думаю, да, – наконец проговорил он после долгой паузы. – И я готов доказать это.

– Ну что ж, докажи! – проворчала женщина и воткнула ему в грудь длинную острую булавку, которую держала в правой руке. Эрик напряг мышцы и постарался не думать о своем теле. Мужчины объяснили ему, что именно нужно представлять себе в такие моменты: они не тебе причиняют боль, вовсе не тебе. Ты, твой ум, твое сознание находятся в это время в противоположном конце коридора и всего лишь наблюдают, как все эти неприятные процедуры проделываются с кем-то другим.

Острие медленно входило в его грудь, потом Сара замерла и выдернула булавку. Она потыкала ею еще в разные места и наконец вонзила в нервное окончание на плече. И тут, используя весь свой лекарский опыт, Сара принялась вращать ею и дергать, пока Эрик не почувствовал, что еще чуть-чуть и он сотрет зубы в порошок, если только не закричит. Его сжатые в кулаки пальцы судорожно дергались, но тело оставалось неподвижным. Он не проронил ни звука, не отшатнулся, не поднял руки, чтобы защититься.

Сара-Лекарка отступила на шаг и окинула его взглядом.

– Здесь еще нет мужчины, – неохотно промолвила она. – Но, возможно, у него есть некоторые задатки для такового.

Теперь он мог расслабиться. Физическое испытание было закончено. Потом будет еще одно, позднее, когда он успешно совершит свою Кражу, но оно будет входить в величественную церемонию посвящения и его будут осуществлять мужчины. А тогда, он знал, что сможет преодолеть его чуть ли не играючи.

А пока испытание было позади. И это – немало. Непроизвольно он весь покрылся потом, который начал стекать по кровоточащим ранам, оставленным Сарой, вызывая зверскую боль. Он чувствовал, что по его спине текут целые ручьи, но не дал себе расслабиться, заставляя свое сознание быть настороже.

– Больно? – поинтересовалась старая Рита-Летописица. На ее сорокалетнем лице играла соболезнующая улыбка, но Эрик знал, что доверять ей нельзя. Женщина в таком возрасте уже ни к кому не могла испытывать жалости; слишком много страдания и горя перенесла она сама, чтобы ее могли тревожить беды окружающих.

– Немножко, – ответил он. – Не очень.

– А знаешь ли ты, что Чудовища причинят тебе куда более сильную боль, если им удастся поймать тебя во время Кражи? Они сделают с тобой такое, на что не способны даже все мы вместе.

– Я знаю. Но Кража важнее того, чем я рискую. Нет ничего важнее для человека, чем Кража.

Рита-Летописица кивнула.

– Потому что ты крадешь во имя существования Человечества. Ты крадешь вещи, из которых Женское Сообщество сможет приготовить пищу, одежду и оружие для Человечества, чтобы оно могло жить и процветать.

Он понял, к чему она клонит.

– Нет, – возразил Эрик. – Мы крадем не поэтому. Мы живем благодаря кражам, но крадем мы не для того, чтобы просто продолжать существование.

– А для чего? – невинно поинтересовалась она, словно не ей лучше всех остальных в племени был известен ответ. – Для чего мы крадем? Что может быть важнее выживания?

Вот оно. Дальше шел катехизис.

– «Отомстить Чудовищам, – начал он. – Изгнать их с нашей планеты, если удастся. Вернуть Землю Человечеству, если удастся. Но превыше всего – отомстить им…»

Он следовал многословному ритуалу, делая паузу в конце каждой части катехизиса, чтобы Летописица могла задать нужный вопрос, спровоцировав его на очередной ответ.

Один раз она попыталась поймать его, изменив порядок пятого и шестого вопросов. Вместо того чтобы спросить: «Как мы поступим с Чудовищами, когда отвоюем у них Землю?» – она задала вопрос: «Почему мы не можем использовать Чуждую Науку Чудовищ для борьбы с ними?»

По привычке Эрик начал: «Мы будем содержать их, как содержали наши предки экзотических животных, в месте под названием зоопарк, или загоним их в наши норы и принудим их вести такую жизнь, какую вели мы», прежде чем догадался о перестановке и в смущении умолк. Но затем он снова взял себя в руки, спокойно отыскал в памяти правильный ответ, как учили жены его дяди, и начал сызнова.

– «Есть три причины, по которым мы не можем использовать Чуждую Науку, – принялся декламировать Эрик, подняв руку со сложенными мизинцем и большим пальцем. – Чуждая Наука является нечеловеческой, противочеловеческой и античеловеческой. Во-первых, поскольку она не человеческая, – он согнул указательный палец, – мы не можем пользоваться ею, ибо мы не в состоянии ее понять. Так как она противочеловеческая, даже если мы узнаем ее, то не захотим использовать ее. И раз она античеловеческая и может быть использована лишь для нанесения вреда Человечеству, мы не сможем ею пользоваться до тех пор, пока сами остаемся людьми. Чуждая Наука во всех смыслах противоположна Науке Предков: в то время как первая отвратительна – вторая прекрасна, первая вредна – вторая полезна. И после смерти Чуждая Наука перенесет нас не в мир наших предков, но в другой мир – полный Чудовищ».

В целом все шло прекрасно, если не считать западни, в которую он едва не угодил. Но Эрик никак не мог забыть о разговоре со своим дядей, и в то время, как язык его произносил знакомые слова и выражения, рассудок продолжал недоумевать, каким образом согласуется то и другое. Его дядя оказался приверженцем Чуждой Науки, и, если верить ему, родители Эрика тоже ее исповедовали. Сделала ли она их нелюдями?

Эрик хорошо знал, что от него требует долг: в этот самый момент он обязан был бы рассказать Человечеству о страшной тайне своего дяди.

Но все это представлялось слишком сложным для него – человека с таким незначительным жизненным опытом.

Когда Эрик завершил произнесение многословного катехизиса, Рита-Летописица сказала:

– Это то, что ты говоришь о Науке Наших Предков. Теперь посмотрим, что говорит Наука Наших Предков о тебе.

Она сделала знак рукой, не поворачиваясь, и две девушки-послушницы вытащили огромный кинопроектор, являвшийся средоточием религиозной жизни племени. Скромно и в то же время ободряюще улыбаясь Эрику-Одиночке, они отступили назад.

Он знал, что эти улыбки значат не больше, чем простое пожелание удачи, но и это говорило о многом. Это означало, что он находится гораздо ближе к тому, чтобы стать полноправным членом общества, чем они. Это означало, что, с точки зрения непредвзятых и незаинтересованных наблюдателей, его испытание действительно проходит успешно.

«Одиночка! – с яростью подумал он про себя. – Я им покажу, на что способен одиночка!»

Рита-Летописица повернула ручку на крышке прибора, и он зажужжал. Она воздела руки вверх, развела их в стороны, и все – воины, женщины, дети, копьеносцы, послушницы, даже вождь – склонили головы.

– Внемлите словам наших предков, – пропела она. – Взирайте на зрелище их великих достижений. Когда приблизился их конец и они поняли, что только мы, их потомки, сможем вернуть Землю, которую они потеряли, они создали эту машину для будущих поколений Человечества, чтобы она озаряла наш путь к их науке, которой суждено родиться заново.

Рита опустила руки. И тут же одновременно все подняли головы и выжидающе уставились на противоположную стену.

– Эрик-Одиночка! – провозгласила Рита, вращая диск одной рукой и тыкая в него наугад указательным пальцем другой. – Теперь Наука Предков говорит только для тебя. Вот предназначенное тебе видение, под знаком которого ты будешь жить и умрешь.

III

Тяжело дыша, Эрик смотрел на стену. Сейчас он узнает, чему будет посвящена его жизнь, – сейчас. Много лет назад видение, явившееся его дяде в такой же ситуации, определило имя, которое ему суждено было носить, – Капканолом. А на последней церемонии инициации одному юноше выпала сцена крушения двух огромных воздухоплавательных аппаратов.

Все пытались ободрить мальчика, но тот знал, что судьба его предрешена. И ничего удивительного, что он был пойман Чудовищем во время своей Кражи и разможжен о стену.

Но Эрик решил, что предпочел бы даже подобное видение, только бы не ужасная пустота пробела. Когда случалось, что аппарат показывал лишь ослепительно-белый прямоугольник, все племя понимало, что испытуемый юноша не имеет никаких задатков для того, чтобы стать мужчиной. Машина никогда не ошибалась. Юноша, которому это выпадало, никогда не мог приобщиться к клану воинов и со временем приобретал все больше и больше женских качеств. Он избегал мужского общества, выполняя незначительные поручения женщин. Аппарат предков, оценив юношу, совершенно точно предсказывал, каков он и что с ним будет.

Несомненно, создавшая такой аппарат наука была могущественна и сильна. В проекторе имелся самовосстанавливающийся источник энергии, который мог функционировать практически вечно, если не вскрывать аппарат, – хотя кому такое могло прийти в голову? В движущихся картинках, которые он проецировал на стену, заключались не только тайны каждой индивидуальной жизни, но и сложнейшие загадки, которые предстояло разгадать Человечеству, чтобы обрести спасение.

Впрочем, в данный момент Эрика интересовала очень незначительная часть Человечества. А именно – он сам. Его будущее. Ожидание становилось все напряженнее по мере нарастания гула, издаваемого аппаратом. И вдруг весь коридор огласили вздохи восхищения – на стене появилось видение.

И что самое главное – не просто белый прямоугольник. Эрику было даровано действительно видение предков.

«И снова распродажа!» – проблеял голос, в то время как на картинке показались снующие во всех направлениях люди в причудливых одеяниях предков. Мужчины, женщины, дети со всех четырех концов сияющего экрана двигались к странному сооружению в центре и исчезали, входя в него. Толпы вливались внутрь, подгоняемые все новыми и новыми людьми, возникавшими из ниоткуда и устремлявшимися к этому строению в середине.

«Распродажа! Распродажа! – лился на них голос из проектора. – Ярмарка ярмарок! Лучшие товары! Только у нас! Бинокли, проекторы, кинокамеры – и все по сниженным ценам! Товары! Товары! Товары!»

Теперь на экране появились разные предметы. Загадочные, незнакомые вещи, которыми пользовались предки. И при появлении каждого голос произносил над ним заговор. Могущественная древняя магия – забытая традиция Науки Предков.

«Самые лучшие экспонометры Крафта-Ярманна, всемирно известные приборы, которые теперь доступны каждому, любому по карману – восемь долларов девяносто пять центов – завтра на распродаже! Только у нас.

Автоматические восьмимиллиметровые кинокамеры из Киото с электроподсветкой; самофокусирующиеся, обеспечивают идеальную экспозицию. Всего три доллара – но только на этой неделе! Продажа ограничена. Спешите! Спешите! Спешите!»

Сжав руки, Эрик следил за тем, что происходило. От напряжения и восхищения глаза у него совсем округлились – в этом видении заключалась разгадка всей его жизни и того, каким ему предстояло стать. Соблаговолив выбрать наугад эти события, аппарат предков осуществлял через них свое пророчество.

Вся мудрость содержалась в этой машине – ошибки быть не могло.

Но Эрик почувствовал, как в него закрадывается тревога. Видение было слишком странным. Случались видения, приводившие в смущение даже самых мудрых женщин. И это означало, что испытуемый юноша навсегда останется загадкой и для себя, и для всего Человечества.

О, пусть его не постигнет подобная участь! О Предки, о Наука, о Проектор, не дайте свершиться этому!

Пусть видение будет ясным и определенным, чтобы и его личность не вызывала ни у кого сомнений в течение всей жизни!

«Особые импортные бинокли с большим коэффициентом увеличения, – загремел голос, и на экране появился человек, который подносил к глазам какой-то странный предмет. – Имя прославленной фирмы говорит само за себя. Семь на пятьдесят – всего лишь четырнадцать долларов девяносто пять центов с футляром. Четкость обзора, дальность обзора – за минимальную цену. Дешевая распродажа! Низкие цены! Высокое качество! Завтра – завтра – завтра на ежегодной ярмарке Недели Всех Святых!»

Раздался щелчок, изображение резко оборвалось, и на стене коридора остался лишь белый прямоугольник. Эрик понял, что это и есть ключ ко всей его жизни. Но что он означает? Как его можно истолковать?

Взволнованный, он повернулся к Оттилии Первой Жене Вождя. И точно так же, как Эрик, к ней повернулись все, включая Сару-Лекарку и Риту-Летописицу.

Только Оттилия способна истолковать видение, только величественная упитанная коротышка Оттилия. Первая Жена Вождя – ее самое последнее почетное звание, но задолго до того, как она получила его, задолго перед тем, как стала Главой Женского Сообщества, она была Оттилией-Авгуркой, Оттилией-Предсказательницей, Оттилией, умевшей мысленно переноситься из домашних уютных коридоров настоящего в темные лабиринты будущего.

И в качестве Авгурки она могла выбрать новорожденного из помета и обречь его на смерть, потому что только по одним ей известным признакам ему было суждено навлечь гибель на свой народ. Именно она после смерти старого вождя выбрала Франклина Отца Многих Похитителей на пост главы Человечества, потому что ему благоприятствовали предсказания. Она всегда и во всем оказывалась права. И сейчас она снова стала Авгуркой, когда, вскинув руки над головой, принялась трястись, раскачиваться и завывать в поисках смысла видения. Она была Авгуркой, а не Первой Женой Вождя, каковой стала лишь после того, как Франклин взошел на Тронный Холм.

Раны и ссадины, оставленные Сарой-Лекаркой, болели все сильнее, но Эрик не обращал на них внимания. Может ли быть истолковано его видение? И если может, то как?

С тем, что Оттилия прочтет в этом видении, ему предстоит прожить всю оставшуюся жизнь, и это гораздо важнее, чем подсыхающая кровь на руках, ногах и груди. Как можно объяснить такое видение? Эрик-Распродажа? Но это бессмыслица. Эрик-Товар? Не многим лучше, а главное страшно туманно, не яснее, чем белая пустота вместо картинок.

Он скользнул взглядом мимо сотрясающейся фигуры Оттилии, туда, где в окружении их отряда стоял его дядя, чуть левее Тронного Холма. Томас-Капканолом смотрел на Оттилию и широко улыбался.

«Почему это он так веселится? – в ужасе подумал Эрик. – Неужели для него нет ничего святого? Неужели он не понимает, как важно для моего будущего, чтобы видение было расшифровано и чтобы я получил имя, которым мог бы гордиться? Что смешного он находит в судорогах Оттилии, когда она пытается увидеть мое будущее?»

И тут он услышал, что Оттилия уже начала издавать членораздельные звуки. Он прислушался. Да, вот оно. Вот кто он есть на самом деле. Вот кем он будет.

– Трижды, – промолвила Оттилия, и голос ее, по мере того как она говорила, становился все отчетливее и громче, – трижды наши предки назвали Эрику его имя. Трижды они повторили его… Три раза по-разному призвали они его стать тем, кто нужен их науке. И все вы слышали это, и я слышала, и Эрик слышал.

«Так которое же, – недоумевал Эрик, – из всех этих странных волшебных заклинаний содержало мое имя и цель всей моей жизни?» Он ждал, когда Авгурка произнесет его. Он затаил дыхание.

Теперь все ее тело расслабилось, руки безвольно свисали по бокам, и Оттилия говорила властным непререкаемым голосом, глядя на стену, где еще недавно все они наблюдали видение.

– Экспонометр – это прибор, помогающий глазу, согласно Науке Предков, – напомнила она. – Далее «особые импортные бинокли» и, наконец, «четкость обзора, дальность обзора – за минимальную цену» – сказала нам машина об Эрике. Нет сомнений в том, чего хотят наши предки от Эрика, кем он должен стать, если нам суждено отомстить Чудовищам и вернуть по праву принадлежащую нам Землю.

Спасибо Проектору, спасибо им всем и каждому предку в отдельности! По крайней мере, их послание не было двусмысленным. Но что же оно означало?

Теперь Оттилия-Авгурка, Оттилия-Предсказательница повернулась лицом прямо к нему, стоявшему в стороне от остального нетерпеливо ожидавшего Человечества. Он выпрямился и замер, готовясь принять свою судьбу.

– Эрик, – промолвила она, – Эрик-Одиночка, ты можешь отправляться на свою Кражу. Если тебе повезет и ты вернешься живым, ты станешь мужчиной. А став мужчиной, ты уже не будешь Эриком-Одиночкой, но получишь имя Эрик-Око. Эрик-Глаз, Эрик, ищущий Путь для Человечества. Эрик, мстящий Чудовищам с открытым взглядом. Ибо таково слово предков, и все вы слышали это.

Наконец Эрик мог свободно вздохнуть, что он и сделал шумно и радостно в унисон со всем Человечеством, которое тоже, затаив дыхание, внимало Оттилии. Эрик-Око – вот кем ему суждено теперь быть. Если ему повезет. Если он останется жив.

Эрик-Око. Эрик-Глаз. Теперь он все знал про себя. Все было решено навсегда. Это было хорошее имя и прекрасная обязанность. Ему очень повезло.

Рита-Летописица и ее дочь Хэрриет-Рассказчица отнесли проектор назад – в специальную нишу за Тронным Холмом. И несмотря на священнодействие, в котором Хэрриет участвовала, молодая женщина не могла оторвать глаз от Эрика. Теперь он стал важной особой, или, по крайней мере, станет, когда вернется. Эрик заметил, что и другие женщины, достигшие брачного возраста, бросают на него такие же взгляды.

С торжествующим видом Эрик начал прохаживаться кругами перед Человечеством. Он ждал, когда Оттилия, теперь уже не Авгурка и не Предсказательница, а снова Первая Жена Вождя, вернется на свое место во главе Женского Сообщества и он сможет начать свою песнь.

Эрик откинул голову, раскинул руки и гордо, притоптывая, принялся плясать. Он выделывал головокружительные пируэты, подпрыгивал и падал на четвереньки, сопровождая все это пением.

Он пел от переполнявшей его гордости за свое будущее звание воина, от уверенности в себе. Он исполнял песнь-обещание своим собратьям:

Я – Эрик-Око,

Эрик Открытое Око,

Эрик-Электроглаз,

Эрик Дальнозоркий, Ясноокий,

Эрик-Следопыт…

Эрик Ищущий и Находящий Путь.

Ты потерялся в незнакомом месте?

Я отыщу тебе путь домой.

Ты запутался в развилках коридора?

Я выберу нужный проход.

Ты окружен врагами и скрытыми западнями?

Я обезврежу их вовремя и Человечеству помогу.

Я пойду впереди группы воинов,

Чтобы они ни о чем не тревожились,

Чтобы смело шли побеждать,

Ибо Эрик-Око ведет их, указывая путь!

И так он пел и танцевал перед Человечеством в свете огромных ламп в самом большом центральном коридоре. Он пел о цели своей жизни точно так же, как несколько незапамятных времен тому назад пел Рой-Бегун о быстроте и силе своих ног, а еще раньше дядя Томас – о своей способности угадывать и обезвреживать капканы; как когда-то пел его собственный отец о грядущих похищениях, и кладовых Чудовищ, которые он будет опустошать на благо Человечества. Эрик пел, подпрыгивал и кружился под ритмичный топот и хлопанье в ладоши всего человеческого воинства, сопровождавшего этот торжественный обряд.

Потом Франклин Отец Многих Похитителей закряхтел, и все умолкли. Эрик резко оборвал свой танец – все его тело истекало потом, руки и ноги дрожали.

– Так должно быть, – заметил Франклин, – после того как будет совершена Кража. Но сначала – Кража. Сначала Кража, потом – звание Мужчины. Так что давай теперь обсудим твою Кражу.

– Я отправляюсь в пещеры Чудовищ, – гордо провозгласил Эрик, откинув назад голову. – Я войду один в их пещеры, без спутников, лишь с оружием в руках, как подобает воину. Я украду у них, как бы ни была велика опасность, какая бы угроза ни нависла надо мной. И то, что я украду, я принесу сюда на радость и пользу Человечества.

Франклин кивнул и ответил как положено:

– Хорошо. Это речь воина. Что же ты обещаешь украсть у Чудовищ? Ибо ты должен заранее заявить о своей первой Краже и в точности выполнить свое обещание.

Вот они и подошли к этому. Эрик в поисках поддержки бросил взгляд на своего дядю. Но Томас-Капканолом стоял, отвернувшись. Эрик облизал губы. Ну что ж, может, это и сойдет ему с рук. В конце концов, юноша, идущий на свою первую Кражу, имеет полную свободу выбора.

– Я обещаю совершить Кражу третьей категории, – произнес Эрик слегка дрожащим голосом.

Реакция превзошла все его ожидания. Франклин Отец Многих Похитителей резко взвизгнул и, соскочив с Тройного Холма, уставился на Эрика. Его огромное брюхо и заплывшие жиром руки тряслись от изумления.

– Ты сказал – третья категория?! Третья?

Порядком напуганный Эрик только кивнул.

Франклин повернулся к Первой Жене Вождя Оттилии, и оба уставились туда, где в центре своего отряда стоял Томас-Капканолом, как будто даже не замечавший поднявшегося переполоха.

– Что это значит, Томас? – требовательно спросил вождь – вся его вежливость и учтивость испарились в мгновение ока. – К чему ты клонишь? Что это за третья категория, которую вы замыслили?

– К чему я клоню? – непонимающе поинтересовался Томас. – Я тут ни при чем. Мальчик имеет право выбрать себе категорию. Если он хочет совершить Кражу третьей категории, ну что ж, это его дело. Какое я имею к этому отношение?

Вождь пристально посмотрел на Томаса, потом резко повернулся к Эрику и кратко заметил:

– Ну что ж, ты сделал свой выбор. Третья категория. А теперь перейдем к торжественной трапезе.

Но настроение у Эрика почему-то внезапно испортилось. Пир в честь его инициации, предшествующий первой Краже, – как он ждал этого! – но теперь он чувствовал, что оказался замешанным в каких-то таинственных и опасных событиях, подспудно происходящих в Человечестве.

И вождь явно считал его одним из основных виновников возникшего недоразумения. Обычно юноша, отправляющийся на свою первую Кражу, становился центром всех разговоров во время трапезы, происходившей в центральном коридоре. С одной стороны от него пристраивались женщины, с другой – мужчины, дети толпились по краям – там, где свет был более тусклым. Но на этом пиру вождь обращался к Эрику лишь в самых необходимых случаях, когда того требовал ритуал; все остальное время взгляд его безостановочно блуждал между Эриком и Томасом-Капканоломом.

Один раз Франклин встретился глазами с Оттилией, своей любимой и первой женой. Взгляд его был столь красноречив, словно он и вправду что-то сообщал ей поверх голов заполнившего весь коридор Человечества, хотя губы его и не шевелились. Они обменялись кивками и снова повернулись к дяде Эрика.

Присутствующие тоже ощущали напряженность атмосферы, мало кто смеялся, ничто не напоминало обычное веселье инициационного пиршества. Отряд Капканолома тесно сплотился вокруг своего главы: большинство воинов даже не удосуживались есть – все сидели в напряженных позах. Остальные военачальники, такие, как Стефен Сильная Рука и Гарольд-Копьеметатель, тоже выглядели встревоженными, и выражения их лиц свидетельствовали, что их одолевают невеселые мысли.

Даже дети вели себя на удивление тихо. Они разносили пищу, над которой женщины заблаговременно произнесли свои заговоры, и поспешно возвращались на свои места, не сводя со старших огромных глаз.

В результате Эрик почувствовал явное облегчение, когда Франклин Отец Многих Похитителей громко рыгнул, потянулся и разлегся на полу. Через несколько минут он уже крепко спал, оглашая коридор громким храпом.

Официально началась ночь.

IV

Как только закончился период сна и вождь проснулся и зевнул, провозглашая тем самым наступление дня, отряд Томаса-Капканолома отправился в путь.

Эрик, все еще называемый Одиночкой, нес в своем ранце бесценную набедренную ременную перевязь воина вместе с провизией, заботливо собранной женщинами на несколько дней. Они намеревались вернуться до наступления следующего периода сна, но, отправляясь в экспедицию во владения Чудовищ, приходилось быть готовыми ко всему.

Отряд сохранял походный порядок, широко растянувшись в длинную цепочку так, что каждый воин с трудом различал впереди идущего. Впервые в своей жизни Эрик нес лишь те копья, которые принадлежали ему. Запасное вооружение отряда, как и часть провизии, нес новый послушник, шедший за Эриком и взиравший на него с тем же смешанным чувством ужаса и восхищения, с которым когда-то и Эрик относился ко всем воинам.

Перед Эриком, то появляясь, то исчезая на поворотах тускло освещаемого коридора, шагал Рой-Бегун – его длинные, как ходули, ноги передвигались будто механически. А во главе цепочки, как было известно Эрику, шел его дядя. Томас-Капканолом двигался осторожно, но без лишних остановок; большим фонарем, привязанным ко лбу, он освещал то одну, то другую стену необитаемого коридора и снова устремлял луч вперед. Мускулистая рука Томаса сжимала тяжелое копье, готовая в любой момент отразить нападение; сурово сомкнутые уста могли в каждую секунду поднять сигнал тревоги в случае возникновения опасности.

Вот что означало быть мужчиной! Всю жизнь ходить в походы, рискованные экспедиции, овеянные славой, чтобы Человечество могло достойно питаться, иметь вооружение и жить, как оно того заслуживает. А после триумфального победоносного возвращения взирать на приветственный танец женщин, шествующих навстречу усталым воинам, подносящих воду и принимающих добычу, которую только они могли превратить в полезные для Человечества предметы. А потом, после трапезы и отдыха, танец воинов, в котором для всего племени воспеваются и изображаются подробности этой экспедиции, – со всеми опасностями, которые пришлось преодолеть, со всеми выдающимися мужественными поступками, со всеми странными и таинственными приключениями и загадками, с которыми довелось столкнуться.

Но главное – увиденные достопримечательности! И ему, как Эрику-Оку, верно, будет поручаться особая роль, когда его отряд встретится с чем-то интересным. О как высоко будет подпрыгивать Эрик-Око, как громко, гордо и мелодично он будет воспевать диковины, встреченные на пути!

– Эрик-Око, – будут шептаться женщины. – Какой замечательный, прекрасный образец мужчины! Как счастлива будет та, на которую он обратит внимание!

Например, Хэрриет-Рассказчица. Сегодня утром, перед их уходом она наполнила его флягу свежей водой, словно он уже признанный мужчина, а не юноша, отправляющийся на самое великое испытание. На глазах всего Человечества она, опустив глаза и с покрасневшим лицом, наполнила и поднесла ему флягу. Она вела себя с ним как жена с мужем, и многие воины – хвастливо подумал Эрик, – многие признанные воины, имевшие не одну кражу у себя за плечами, заметили, что, похоже, Эрик одновременно вступит в брак и в ряды Мужского Сообщества.

Конечно, из-за ее рыжих волос и вздорного характера ее матери Хэрриет не могла считаться очень уж завидной женой. И все же среди признанных воинов было немало и таких, которым не удавалось убедить ни одну женщину спариться с ними и которые с неприкрытой завистью взирали на Франклина и трех его жен. То-то они будут завидовать Эрику, когда он, новоиспеченный воин, спарится в первую же ночь после возвращения со своей Кражи! Пусть тогда попробуют звать его Одиночкой!

Он с Хэрриет будет приносить помет за пометом – многочисленные, обильные пометы по четыре, пять, даже шесть детенышей. И все позабудут, что когда-то он был единственным в чреве своей матери; и остальные женщины, подруги других воинов, будут соперничать между собой, пытаясь привлечь его внимание, как сейчас они пытаются попасться на глаза Франклину Отцу Многих Похитителей. Он посрамит выводки Франклина, заставив их выглядеть жалкими в сравнении с собственными, он докажет, что единственная надежда на прирост Человечества кроется в его чреслах, и только его. И когда придет время выбирать нового вождя…

– Эй ты, мечтатель-одиночка! – послышался спереди крик Роя. – Может, ты протрешь глаза и будешь следить за сигналами? У нас экспедиция во владения Чудовищ, а не прогулка по женскому коридору. Может, ты будешь повнимательнее? Глава отряда зовет тебя.

И сопровождаемый смешками, доносившимися сзади и спереди, – раздери его предки, даже новый послушник смеялся! – Эрик, крепко сжав в руке фонарь, бросился бегом к началу цепочки. Ни один воин не упустил случая поинтересоваться у него, как зовут девушку, о которой он думал, а некоторые требовали и пикантных подробностей. Поскольку же Эрик игнорировал их вопросы, некоторые пустились в построение собственных гипотез, и – о ужас! – многие из них оказались недалеки от истины.

Дядя отреагировал на его появление не многим лучше.

– Эрик-Око! – прорычал Капканолом. – Если ты не проснешься, тебя будут звать Эрик-Соня, Эрик-Слепец! Оставайся со мной и постарайся вести себя достойно собственного имени. Мы вступаем в опасные коридоры, а зрение у меня хуже твоего. Кроме того, мне надо кое-что тебе сказать. – Обернувшись, он крикнул идущим позади: – Вытянитесь подальше! Шире расстояние! Держать дистанцию в бросок копья друг от друга.

Когда команда была выполнена, он вполголоса пробормотал Эрику:

– Хорошо. Теперь можно поговорить, и нас не услышат. Моим ребятам можно доверять, но зачем рисковать лишний раз?

Эрик кивнул, так и не понимая, о чем идет речь. В последнее время дядя вел себя как-то странно. Но все равно он оставался лучшим военачальником во всем Человечестве.

Они двигались вместе в свете люминесцирующего вещества в фонаре Эрика и в луче налобной лампы Томаса, почти на сотню футов вперед окрашивавшей коридор в призрачный желтоватый оттенок. Со всех сторон их окружали шероховатые однообразные стены коридора. Они казались мягкими и пористыми, но Эрик знал, каких огромных трудов стоило выдолбить в них проход. Даже изготовление ниши, вмещающей пару пригоршней нужных Человечеству изделий, требовало труда нескольких дюжих мужчин по меньшей мере в течение двух периодов сна.

Откуда взялись эти коридоры? Одни говорили, что проходы выкопали еще предки, когда начали бороться с Чудовищами. Другие утверждали, что они существовали всегда и лишь дожидались, когда Человечество обнаружит их и воспользуется ими.

Коридоры тянулись во всех направлениях. Темные и тихие, изогнутые, с бесчисленными ответвлениями, они уходили все дальше и дальше, туда, куда еще не ступала нога человека. Эрик знал, что именно этот путь ведет во владения Чудовищ: он не раз ходил им в качестве скромного копьеносца, когда отряд дяди отправлялся в экспедиции за тем, что необходимо Человечеству. Другие коридоры вели в более экзотичные и опасные места. Но есть ли у них конец? Существуют ли пространства, лишенные коридоров?

Что за фантазия! Даже Чудовища, какими бы огромными они ни были, тоже живут в коридорах. И все же существовала легенда, согласно которой Человечество когда-то обитало не здесь, вне этих разветвляющихся и переплетающихся проходов. Где же тогда жили люди? Стоило об этом задуматься, и голова начинала кружиться.

Эрик и Томас приблизились к месту, где проход разделялся надвое и расходился в противоположные стороны.

– Который? – спросил Томас.

И Эрик, не колеблясь, указал на правый.

Томас-Капканолом кивнул.

– У тебя хорошая память, – промолвил он, устремляясь в направлении, указанном Эриком. – Но это только одна половина того, что нужно настоящему Оку. Другая заключается в предчувствии, интуиции: какой путь выбрать. Этим ты тоже обладаешь. Я не раз замечал это за тобой в экспедициях. Потому-то я и сказал этим женщинам – Рите и Оттилии, – как тебя должны звать. «Он – Эрик-Око, – сказал я им, – подыщите соответствующее видение мальчику».

Эрик был так потрясен, что чуть не застыл как вкопанный.

– Ты выбрал мне имя? Ты сказал им, какое нужно видение? Это… это… я никогда не слышал ничего подобного!

Дядя рассмеялся.

– Это ничем не отличается от сделки, которую заключил Франклин с Оттилией-Предсказательницей, чтобы она выбрала видение, указывающее на него как на вождя. Он становится вождем, она – Первой Женой Вождя, а следовательно, главой Женского Сообщества. Религия и политика всегда были связаны друг с другом, Эрик, по крайней мере в наше время. Мы живем не в старое время, когда Наука Предков была священной, а главное – действенной.

– Но она и сейчас действенна, Наука Предков, не правда ли? – жалобно спросил Эрик. – Хотя бы иногда?

– Не будь глупцом. Конечно, иногда она действенна. Без должного ритуала мы бы не осмелились отправляться в экспедицию. Но она не настолько действенна и не настолько могущественна, как Чуждая Наука. Чуждая Наука действенна для Чудовищ. И она должна начать работать на нас. Тут-то и пойдет речь о тебе.

Эрик заставил себя вспомнить, что его дядя – опытный военачальник, прославленный воин. Защита и помощь Томаса-Капканолома сделали из него, презренного одиночки и сироты, о родителях которого даже не осмеливались вспоминать, уже почти мужчину – настоящего похитителя. Ему еще очень повезло, что ни одна из жен его дяди не произвела на свет сына, который дожил бы до юношеского возраста. Эрику еще предстояло многому научиться у этого человека.

– Так вот, – продолжал Капканолом, не отрывая взгляда от тянущегося впереди сумрачного коридора. – Когда мы дойдем до территории Чудовищ, отправишься туда. Естественно, ты пойдешь один.

«Само собой разумеется, – подумал Эрик. – А как же иначе можно осуществить свою первую Кражу?» Первая Кража для Человечества совершалась в одиночку, чтобы доказать свое мужество, отвагу, а кроме того, личное везение. Это было совсем не то, что обычная совместная кража – организованное похищение большого количества продуктов, которыми Человечество сможет пользоваться в течение многих периодов сна – чуть ли не одну десятую часть незапамятного времени. При обычном совместном Похищении, совершаемом каждым отрядом по очереди, воину придется полагаться на везение и сноровку всех членов своего отряда. И поэтому он должен знать, что каждый из них в одиночку совершил свою личную Кражу и доказал свои способности.

Кражи при любых обстоятельствах являлись делом опасным. И естественно, любой хотел, чтобы рядом находились умнейшие, отважнейшие и самые удачливые воины.

– Как только войдешь, держись ближе к стене. Не поднимай глаз вверх, а то сразу застынешь на месте. Смотри на стену и иди вдоль нее. Двигайся быстро.

В общем ничего нового. Каждому посвященному, перед тем как он отправляется на свою Кражу, по многу раз повторяли, как опасно смотреть вверх, когда впервые вступаешь на территорию Чудовищ. Смотреть надо на стену и, двигаясь бегом рядом с нею, все время ощущать ее плечом. Почему нужно так поступать, Эрик не имел ни малейшего представления, но он давно привык относиться к этому как к неоспоримому факту.

– Хорошо, – продолжил Томас-Капканолом. – Когда войдешь, повернешь направо – направо, слышишь меня, Эрик? – повернешь направо и, не поднимая глаз, побежишь вдоль стены, касаясь ее плечом через каждые несколько шагов. Через сорок-пятьдесят шагов ты приблизишься к очень большой штуке, строению, которое почти вплотную прилегает к стене. Оторвавшись от стены, ты повернешь налево вдоль этого строения, потом увидишь вход в него. Но в этот первый вход не поворачивай, Эрик; пройди мимо него. Не забывай: вверх смотреть нельзя. Через двадцать, двадцать пять шагов будет второй вход, больше по размеру. В него ты и зайдешь.

– В него я и зайду, – послушно повторил Эрик, запоминая дядины слова. Он получал указания для своей Кражи – самого важного поступка всей его жизни! Все, что говорил ему дядя, нужно было внимательно выслушать и запомнить до мельчайших подробностей.

– Ты окажешься в помещении, которое будет напоминать коридор, только сначала там будет темнее. Стены будут поглощать свет от твоего фонаря. Через некоторое время коридор выведет тебя в огромное пустое помещение – оно действительно огромное и очень темное. Ты пойдешь прямо, изредка оглядываясь на свет, льющийся из входа, и удостоверяясь, что он находится непосредственно за тобой. Далее перед тобой окажется еще один коридор, на этот раз низкий. На первой же его развилке сверни вправо – и ты на месте.

– Где? Где я окажусь? И что будет дальше? – нетерпеливо спросил Эрик. – Как я осуществлю свою Кражу? И где я отыщу вещь третьей категории?

Казалось, Томаса-Капканолома что-то удерживает от дальнейшего рассказа. Как это ни поразительно, но он действительно нервничал!

– Там будет Чужак. Ты скажешь ему, кто ты, и назовешь свое имя. Остальное сделает он.

Теперь Эрик действительно остановился как вкопанный.

– Чужак? – повторил он в полном недоумении. – Кто-то, не входящий в наше Человечество?

Дядя схватил его за руку, увлекая за собой.

– Ну, ты уже видел Чужаков, – рассмеялся он. – Ты же знаешь, что кроме Человечества в коридорах живут и другие… люди. Тебе ведь это известно, не правда ли, мальчик?

Конечно, это было известно Эрику.

С раннего детства он сопровождал дядю и его отряд в военных и торговых походах, когда те отправлялись в дальние коридоры. Он знал, что живущие там люди относятся к ним свысока, что они более многочисленны, чем его народ, и ведут более богатую и безопасную жизнь, – и тем не менее он не мог не испытывать к ним жалости.

Они всего лишь Чужаки, тогда как он – будущий воин Человечества.

И дело было не только в том, что Человечество жило в передних коридорах, наиболее близко расположенных к кладовым Чудовищ. Это огромное преимущество уравновешивалось – и он признавал это – опасностями, связанными с ним, хотя постоянный риск и угроза смерти являлись свидетельством величия Человечества. Они были более великим народом, несмотря на свою техническую отсталость. Так что ж в этом такого, если они основные поставщики сырья для более многолюдного и менее отважного населения дальних коридоров? Долго ли удастся их кузнецам, гончарам, скорнякам и прочим мастерам продолжать заниматься своим ремеслом, если Человечество перестанет снабжать их основными товарами – пищей, тканями, металлом, – которые оно столь ловко выкрадывает из владений Чудовищ? Нет, Человечество – самое отважное, самое великое и самое значительное племя во всех коридорах. Но дело даже не в этом.

Дело в том, что с Чужаками разрешалось иметь отношения только в случае крайней необходимости. В конце концов, они – всего лишь Чужаки. Человечеству полагалось гордо сторониться их.

Торговать с ними – да, ну что ж, приходилось торговать. Человечество нуждается в наконечниках для копий и крепких древках, ранцах и набедренных повязках, флягах и сосудах для приготовления пищи; это полезные предметы, и их можно получить в обмен на груды краденого бесформенного, необработанного вещества. Спариваться с похищенными у них женщинами – ну что ж, это в порядке вещей: лишние женщины, которые могли принести Человечеству новые сведения и технические навыки, никогда еще не были помехой. Но они сразу же вливались в состав Человечества, точно так же, как захваченные кем-либо женщины Человечества теряли всякое отношение к нему и воспринимались как чужие. А уж что касается сражений с Чужаками, ведения с ними войн – так для воина нет ничего приятнее и веселее, если не считать краж.

С Чужаками можно ловко и расчетливо торговать, постоянно подозревая их в нечестности, у них можно красть женщин с радостным ликованием, потому что это уменьшало их количество и увеличивало ряды и благосостояние Человечества, и с ними можно сражаться, если это давало большую прибыль, чем обычная торговля, иногда отражать их нападения, когда они заставали Человечество врасплох в собственных коридорах.

Во всех отношениях на них было наложено табу, и они считались Теми-с-которыми-не-общаются, как не общаются и с Чудовищами, обитающими по другую сторону владений Человечества. И если воину доводилось повстречать Чужака, отбившегося от своих, он просто убивал его не задумываясь.

И уж конечно он не обращался к нему за советом по поводу собственной Кражи.

Когда они достигли цели своего путешествия – широкого, оканчивавшегося тупиком коридора, Эрик все еще размышлял над невообразимыми указаниями своего дядюшки. В этом месте в глухой стене была вырезана дверь – щель начиналась от пола, поднималась почти до уровня головы человека, изгибалась и снова опускалась вниз.

Выход на территорию Чудовищ.

Томас-Капканолом замер, прислушиваясь. Когда его тонкий слух не уловил никаких необычных шумов поблизости, никаких признаков опасности с противоположной стороны двери, он сложил руки у рта, повернулся назад и тихонько завыл, подавая сигнал своему отряду. Четверо воинов и послушник-оруженосец быстро приблизились и окружили его. Потом по знаку своего начальника все опустились на пол у двери.

Поспешно и не говоря ни слова они принялись за еду, пригоршнями доставая из ранцев пищу, приготовленную женщинами, и запихивая ее себе в рот. Лучи от налобных ламп непрерывно метались взад и вперед по пустому сводчатому коридору. Это было очень опасное место. Место, где могло произойти все, что угодно.

Эрик ел меньше всех, как это и полагалось перед первой Кражей. Он знал, что ему нужно как никогда раньше сохранять подвижность тела и трезвость рассудка. И когда начал укладывать обратно в ранец остатки пищи, он заметил, что дядя одобрительно кивнул ему.

Пол под ногами слегка вибрировал, и то и дело до слуха доносилось журчание. Эрик понимал, что это означает: они находились в священном месте – непосредственно над канализационными трубами Чудовищ. Две огромных трубы пролегали здесь бок о бок. Одна из них была сточной – к ней Человечество приносило мусор и здесь же совершался обряд погребения умерших. Вторая труба являлась основным источником свежей воды, без которой жизнь оборвалась бы. На обратном пути, перед тем как отправляться домой, Томас-Капканолом вскроет трубу, и они пополнят запас воды в своих флягах. Вода в непосредственной близости от владений Чудовищ была самой вкусной и свежей.

Томас поднялся и подозвал к себе Роя-Бегуна. Под напряженными взглядами остальных воинов они приблизились к трещине и прильнули к ней ушами. Тщательно прислушиваясь, они вставили в нее наконечники копий и, пользуясь ими как рычагами, осторожно извлекли плиту, а потом положили ее на пол.

В проем хлынул слепящий белый свет.

Владения Чудовищ. Чуждый враждебный свет их территории. Не раз Эрик видел, как в эту белизну уходили воины, отправляясь на выполнение своих мужских обязанностей. И вот наступил его черед.

С тяжелым копьем наготове Томас выглянул наружу. Изогнувшись, он посмотрел – вверх, вниз и по сторонам, после чего вернулся в коридор.

– Новых ловушек нет, – тихим голосом заметил он. – А та, которую я обезвредил в прошлую экспедицию, все еще на стене. Ее еще не починили. Ну, Эрик, отправляйся, мальчик.

Эрик встал и подошел к проему, помня о том, что глаз поднимать нельзя. «Не смотри вверх, – сколько раз ему повторяли это, – особенно в первый выход на территорию Чудовищ. А если посмотришь, остолбенеешь, пропадешь и погибнешь».

Томас тщательно оглядел Эрика, проверяя, плотно ли подвязаны новые набедренные ремни, удобно ли висят за плечами ранец и копья. Потом он вынул из правой руки Эрика тяжелое копье и заменил его на легкое.

– Если тебя заметит Чудовище, – прошептал он, – от тяжелого копья не будет никакого толка. Прячься тогда в ближайшее укрытие и бросай копье как можно дальше. Тогда есть надежда, что Чудовище примет копье за тебя и схватит его.

Эрик машинально кивал, хотя и это слышал уже много раз: один из уроков, которые он знал наизусть. Во рту у него пересохло. Какая жалость, что просьбу напиться в такой момент вряд ли сочли бы мужественным поступком.

Томас-Капканолом забрал у него фонарь и укрепил на голове налобную лампу, после чего мягко подтолкнул к проему.

– Ступай совершать свою Кражу, Эрик, – прошептал он. – И возвращайся мужчиной.

V

Эрик перешагнул рубеж и оказался на территории Чудовищ. Со всех сторон лился чуждый свет, вокруг простирался непонятный мир. Коридоры, Человечество, все знакомое и привычное осталось позади.

Из живота к горлу словно тошнота стал подступать страх.

«Не смотри вверх. Опусти глаза, иначе окаменеешь на месте. Держись ближе к стене, иди вдоль стены, смотри на стену. Поверни направо и двигайся вдоль стены. Двигайся быстро».

Эрик свернул и задел правым плечом стену. Не поднимая глаз, он бросился бежать, через равные промежутки времени касаясь стены. Он бежал изо всех сил, напрягая мышцы и считая про себя шаги.

«Двадцать шагов. Но откуда этот свет? Он повсюду и такой ослепительно-белый. Двадцать пять шагов. Прикоснись плечом к стене. Не делай этого, главное – не удаляться от стены. Тридцать шагов. При таком свете нет никакой необходимости в налобной лампе. Тридцать пять шагов. И пол совсем не похож на тот, что в коридорах. Ровный и жесткий. Как и стена. Ровная и твердая. Сорок шагов. Беги и смотри вниз. Не поднимай глаз. Сорок пять шагов».

Он чуть не ударился головой о строение, про которое ему говорил дядя, но благодаря собственной интуиции и полученным указаниям умудрился вовремя свернуть налево. Новая стена отличалась по цвету от предыдущей и, как он заметил, была сделана из другого материала. «Смотри вниз. Не поднимай глаз». Он приблизился к отверстию, напоминавшему вход в низкий коридор.

«Не входи в первый вход, Эрик. Пропусти его». Он снова начал считать шаги. Еще двадцать три шага, и он приблизился ко второму входу, более широкому и высокому. Эрик нырнул внутрь. «Сначала будет темно. Стены будут впитывать свет твоей лампы».

Эрик остановился, переводя дыхание. Чувство чуть ли не благодарности к кромешной тьме охватило его. После этого ужасного пронизывающего белого сияния сумрак казался уютным и знакомым, напоминая родные коридоры, которые теперь так далеко.

Он знал, что здесь он может передохнуть. Первая и наиболее опасная часть пути осталась позади. Он уже миновал открытое пространство.

Он углубился во владения Чудовищ. Следуя указаниям дяди, он мчался изо всех сил, пока благополучно не добрался до укрытия. И он был все еще жив.

Худшее осталось позади. И это самое главное.

Владения Чудовищ. Они находились у него за спиной, озаренные неведомым светом. И теперь… А почему бы и нет? Теперь, когда он в относительной безопасности, можно рискнуть. Он хотел попробовать…

Осторожно, испуганно он повернулся, поднял глаза и взглянул.

Совершенно непроизвольно вырвавшийся из него крик напугал его почти так же, как и то, что он увидел. Он закрыл глаза и метнулся в сторону, рухнув как подкошенный на пол. Неподвижно, словно парализованный, он пролежал довольно долго.

Этого не могло быть. Глаза обманули его… Ничто не могло вздыматься на такую невероятную высоту, простираясь все дальше и дальше в необъятном пространстве!

Спустя некоторое время он снова открыл глаза, осторожно устремляя взгляд лишь на близлежащую тьму. Впрочем, по мере того как глаза его привыкали, она перестала казаться таким уж кромешным мраком. Теперь ему хватало желтоватого света налобной лампы: он различал стены, отстоящие друг от друга почти на такое же расстояние, как в родных коридорах, но отличающиеся тем, что располагались совершенно под прямыми углами к потолку и полу. А дальше виднелся особенно плотный сгусток тьмы. «Коридор приведет тебя к огромному помещению, действительно огромному и темному».

«Интересно, что это за место? – подумал Эрик. – И как его используют Чудовища?»

Надо было оглянуться, посмотреть еще раз. Ведь он – Эрик-Око. А Око должно взирать на все.

«Надо взглянуть еще раз.

Но украдкой, украдкой».

Эрик обернулся и начал потихоньку открывать глаза, сжав зубы, чтобы из него снова не вырвался крик. Но, даже несмотря на это, он опять чуть было не закричал, поспешно закрыл глаза, выждал и снова начал их открывать. Мало-помалу, прилагая всю силу воли, постепенно он добился того, что мог смотреть в открытую сияющую бесконечность, не теряя контроля над собой. Она подавляла и приводила в смятение, и все же, если не смотреть слишком долго, он мог вынести ее вид.

Пространство. Огромное, необъятное. Пространство на пространстве и еще раз на пространстве, и все омыто пронзительным светом. Пространство тянулось вверх, расстилалось во все стороны, уходя все дальше и дальше в бесконечность. Однако в фантастической дали все же был виден его предел. Там созданная гигантами стена, наконец, ограничивала этот простор. Она возвышалась над ровным плоским полом, исчезая где-то в неразличимой вышине.

А до нее – если хватало сил на столь долгий взгляд – до нее располагались разные объекты. Огромные, но не столь чудовищные, как необъятное пространство, окружающее их, чуждые предметы. Не похожие ни на что знакомое.

Нет, это не совсем так. Вот, например, та штука. Эрик узнал ее.

Огромное приземистое сооружение, похожее на ранец без лямок. С детства ему не раз доводилось слышать, как о нем рассказывают воины по возвращении из экспедиций во владения Чудовищ.

Там хранится пища, приятная на вкус. В одном этом помещении пищи столько, что все Человечество могло бы кормиться бесчисленное количество незапамятных времен. И в каждом таком строении – разная пища.

Ни одно копье, имевшееся в распоряжении Человечества, не могло продырявить материал, из которого изготовлены контейнеры, по крайней мере внизу, где он наиболее плотный. Насколько Эрик знал, воинам приходится подниматься до середины строения, где стенки тоньше и можно их продолбить. Затем куски пищи передаются от одного воина к другому, каждый из которых держится за шаткие скобы на поверхности строения.

Когда сваленная на полу куча становится достаточно большой, все спускаются вниз и набивают свои специальные объемистые ранцы, использовавшиеся для таких экспедиций. И крадутся обратно в коридоры, туда, где одни лишь женщины могут определить, годна ли пища к употреблению, и, если годна, приготовить ее соответствующим образом.

Вот, где бы он находился сейчас, – на этом строении, вырезая в нем отверстие, – если бы выбрал Кражу первой категории, как большинство юношей. Он вырезал бы отверстие, зачерпнул пригоршню пищи – в первую Кражу годилось любое количество, даже самое малое, – и уже готовился бы к обратному пути, предвкушая восхищение женщин и всеобщее признание. Он совершил бы нормальный, полезный Человечеству поступок.

И вместо этого…

Он заметил, что смотрит на комнату Чудовищ из своего укрытия без всякого тошнотворного чувства. Ну что ж, уже одно это было достижением. После такого относительно короткого времени, проведенного здесь, он может спокойно осматриваться, оценивая особенности территории Чудовищ как бывалый воин. Он еще не способен смотреть вверх широко раскрытыми глазами, но, с другой стороны, а кто способен?

Хорошо, но от этого было не легче. Ему предстояло совершить необычную кражу. Кражу третьей категории. Сувениры Чудовищ.

Эрик повернулся и, снова устремив взгляд в темноту, решительно направился вперед по прямому коридору. Свет от его налобной лампы желтоватой дорожкой ложился перед ним. Чем дальше он шел, тем шире разрасталось перед ним огромное черное пространство.

Все, связанное с его Кражей, с его посвящением в воины, казалось необычным. Томас-Капканолом, рассказывающий женщинам о его способностях, чтобы они подобрали соответствующее видение и имя. А ведь считалось, что видения посылаются предками через Проектор Науки Предков. И предполагалось, что заранее никто не может иметь ни малейшего представления, каким будет видение. Все зависело от предков и их неведомых планов относительно каждого конкретного потомка.

Мог ли он себе представить, что все видения и имена продумывались заранее и проектор специально настраивался для каждой инициации? А где же тогда религия? И если это действительно так, как можно продолжать верить в логическую последовательность событий, в зависимость между причиной и следствием?

И еще чтобы кто-то – к тому же Чужак! – помогал совершать Кражу. Кражу, которая считалась исключительной проверкой личных мужских качеств и по определению была поступком, который совершается в одиночестве.

Но если согласиться с тем, что видения выбираются заранее, почему не принять заранее подготовленную Кражу?

Эрик замотал головой. Он совсем запутался в темных закоулках своих мыслей, все его представления о мире смешались.

Одно он знал точно. Соглашение с Чужаком, в которое вступил его дядя, противоречило всем законам и заведенным порядкам Человечества. И то, что его дядя боится огласки, еще больше убеждало в том, что это является грехом.

И тем не менее, насколько понимал Эрик, его дядя – величайший человек во всем Человечестве. Томас-Капканолом не мог поступать неправильно. Однако он явно склонялся к Чуждой Науке. А Чуждая Наука считалась грехом. Но с другой стороны, если верить дяде, родители Эрика были тоже приверженцами Чуждой Науки.

Нет, это невыносимо. Слишком много на него обрушилось. И он слишком многого еще не знает. Лучше сосредоточиться на своей Краже.

Странный коридор закончился. Волосы зашевелились на голове у Эрика, когда он вступил в огромное темное помещение и ощутил на себе давящую черную пустоту. Торопливо он двинулся вперед, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что проем находится у него точно за спиной. Здесь его налобная лампа оказалась почти бесполезной. Эрик ощущал себя очень неуютно, почти так же, как на открытом пространстве.

«Какую роль играет это строение в мире Чудовищ? – снова лихорадочно подумал он. – Каково его назначение?» Хотя на самом деле он даже не хотел знать ответов на эти вопросы.

Эрик достиг противоположного края помещения уже бегом и с такой силой врезался в стену, что отлетел назад.

Он так перепугался, что даже не сразу понял, что произошло, и только потом сообразил, что, вероятно, отклонился от нужного направления.

На ощупь двигаясь вдоль стены, он наконец обнаружил вход в низкий коридор, так что ему пришлось присесть и наклонить голову, чтобы войти туда. Это место тоже не вызывало никаких приятных ощущений. Но вскоре он добрался до поворота, о котором говорил ему дядя, – и с облегчением свернул направо.

Он был на месте.

Впереди светилось несколько налобных ламп, и Эрик различил Чужаков, и не одного. Трое, нет, четверо, даже пятеро! Они сидели на корточках в углу большой квадратной ниши – трое оживленно разговаривали, а двое других возились с какими-то непонятными предметами.

При появлении Эрика все вскочили на ноги и встали перед ним широким полукругом. Эрика охватило непреодолимое желание иметь по тяжелому копью в каждой руке вместо одного легкого. С двумя тяжелыми копьями воин может и защититься, и нанести сокрушительный удар. Легкое же копье годилось лишь для одного хорошего броска, и все.

Тем не менее он поднял его над плечом, готовясь к броску, и принял свирепый вид, как то и подобало воину Человечества. Он решил, что, метнув копье, отскочит в сторону и постарается успеть выхватить из-за спины оба тяжелых. Но если Чужаки сразу же бросятся на него…

Один из них, мужчина среднего возраста с волевым лицом, вышел вперед, подняв копье над головой, и осторожно, почти вопросительно произнес:

– Безопасность превыше всего?

Эрик почувствовал, как мышцы его начинают расслабляться. Это было древнее мирное приветствие, когда воины встречались на территории Чудовищ, где всегда подстерегала опасность. Этот пароль свидетельствовал о взаимном осознании того факта, что они окружены куда более опасными существами, когда находятся в этом страшном месте.

Эрик произнес ответ, предписанный традицией:

– Безопасность превыше всего! – певуче произнес он, объявляя о свой готовности соблюдать перемирие на территории общего врага и отбросить все разногласия ради совместной защиты от окружающей их опасности.

Мужчина кивнул.

– Кто ты? – поинтересовался он. – Как тебя зовут и из какого ты народа?

– Эрик-Одиночка, – начал Эрик и тут же добавил: – Мне предназначено стать Эриком-Оком. Мой народ – Человечество.

– Мы ждали его, это один из наших, – пояснил мужчина окружающим, которые сразу же успокоились и, опустив копья, вернулись к своим делам. – Добро пожаловать, Эрик-Одиночка из рода Человечества. Ставь свое копье и присаживайся. Меня зовут Артур-Организатор.

Эрик осторожно опустил копье, не спуская глаз с Чужака.

Тот был такого же возраста, как его дядя, но не мог сравниться с ним мощью телосложения, оно скорее соответствовало мускулатуре обычного воина. На нем были мужские набедренные ремни, но кроме них – словно это было недостаточной честью для воина – его грудь и плечи тоже стягивали кожаные полосы, хотя за спиной ранца он не имел. Эрик знал, что такая мода распространена среди многих Чужаков, к тому же они завязывали сзади волосы крепким узлом, чтобы они не падали на глаза, хотя настоящему воину подобало ходить с развевающимися волосами. Кроме того, их кожаные ленты были украшены рисунком замысловатой формы – что опять-таки свидетельствовало о немужественности и слабости Чужаков.

«Кто, кроме Чужаков, – презрительно подумал Эрик, – будет толпиться в столь опасном месте, не выставив предварительно караул с обеих сторон коридора? Воистину Человечество имеет все основания смотреть на них свысока!»

Но стоявший перед ним мужчина был действительно вожаком, прирожденным руководителем, и даже гораздо более самоуверенным, чем Томас-Капканолом – лучший военачальник самого прославленного отряда Человечества. Чужак, в свою очередь, тоже рассматривал Эрика, тщательно взвешивая и прикидывая, после чего, придя к какому-то выводу, окончательно решил, какое место займет он в предполагаемом плане действий. Его вид свидетельствовал о том, что в голове у него бродит множество разнообразных идей и планов, каждый из которых, будучи претворенным в действие, неизбежно должен вести к предопределенному итогу.

Дружелюбно взяв Эрика за руку, он подвел его к остальной четверке, которая, снова опустившись на корточки, вернулась к прерванной работе и разговору. Это место ничем не напоминало место обитания племени, скорее это был штаб заговорщиков, храм новой религии в изгнании. И наступит день, когда каждый из сидящих на полу людей станет проповедником этой веры в своем народе. А Артур-Организатор будет верховным понтификом.

– Я познакомился с твоим дядей почти дюжину незапамятных времен тому назад, – сообщил он Эрику, – когда он приходил к нам с торговой экспедицией, – я имею в виду, в дальние коридоры. Замечательный человек твой дядя, очень прогрессивный. Он постоянно посещает наши тайные собрания, и ему уготован высокий пост в новых великих коридорах, которые мы проложим в новом мире. Он напоминает мне твоего отца. Впрочем, ты тоже на него похож, мой мальчик, очень похож.

– Ты знал моего отца?

Артур-Организатор улыбнулся и кивнул головой.

– И очень хорошо. Ему предстояло стать великим человеком. Но он отдал свою жизнь за наше дело. Разве сможет кто-нибудь из нас забыть Эрика… Эрика-Кладовщика или как там его звали?

– Гроза Кладовок. Его звали Эрик Гроза Кладовок.

– Да-да, конечно, Эрик Гроза Кладовок. Незабываемое имя для нас, незабываемая личность. Но это не относится к делу; поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Скоро тебе надо будет возвращаться к дяде. – Он поднял с пола плоскую доску, покрытую странными отметками, и принялся рассматривать ее в свете своей налобной лампы.

– Как тебе это нравится? – заметил один из работавших с незнакомыми материалами Чужак другому. – Его спрашивают о его народе, а он заявляет: «Человечество». Человечество!

Сосед рассмеялся.

– Племя из передних пещер. Святые предки, что можно от них ожидать – учености? Нет ни одного племени из передних коридоров, которое не называло бы себя Человечеством. Эти недоразвитые считают, что человеческая раса исчерпывается их коридорами. Твое племя, мое племя – знаешь, как они нас называют? Чужаки. С их точки зрения, мы немногим отличаемся от Чудовищ.

– Я об этом и говорю. Ограниченные, примитивные, как Дикари. Кому они нужны?

Артур-Организатор взглянул на Эрика и резко повернулся к мужчине, которому принадлежали последние слова.

– Я объясню тебе, кому они нужны, Вальтер, – заметил он. – Они нужны Делу. Если передние племена будут с нами, это означает, что для нас будут открыты Основные пути снабжения, ведущие к территории Чудовищ. Кроме того, нам важен каждый воин, каким бы примитивным ни было его сознание. Мы должны привлечь на свою сторону все племена, если хотим, чтобы Чуждая Наука стала главной религией в коридорах, если не хотим, чтобы нас ждал такой же провал, как и последнее восстание. Нам нужны воины передних коридоров, потому что они смелы и отважны, и люди из дальних коридоров, потому что они обладают техническими навыками. Нам нужны все. Особенно сейчас.

Человек, названный Вальтером, оставил работу и прислонился к стене.

– Я бы сказал тебе, кто нам действительно нужен, – ответил он. – Кто нам нужен гораздо больше, чем эти типы из передних коридоров. Я уже сказал, что они не многим отличаются от Дикарей, и готов повторить это. Вот если бы с нами был народ Аарона…

Лицо Организатора потемнело. Похоже, он вспомнил о каком-то своем неудавшемся плане.

– Эти снобы, – пробормотал он. – Эти высокомерные эгоисты. Пошли они в канализацию. Знаешь, Вальтер, если ты считаешь, что между передними племенами и Дикарями нет никакой разницы, пойди и попробуй побеседовать с Дикарями в следующий раз, когда они будут проноситься по коридорам. Знаешь, что из этого выйдет?

– Его съедят живьем, – заметил напарник Вальтера. – Разорвут на части и съедят живьем. По кусочку Вальтера Охотника за Оружием на каждого, кто успеет схватить.

Раздался мрачный смех, к которому присоединился и Эрик после недолгих колебаний. Ему доводилось слышать о Дикарях, орды которых, как говорили, время от времени проникали в коридоры, появляясь из какого-то странного места, называемого «Внешний Мир», – одичавшие грязные каннибалы, издававшие рычание вместо членораздельной речи. Но Эрик всегда считал их чуть ли не мифическими существами. Неужели приверженцы Чуждой Науки считали, что Дикари действительно существуют?

Существовали они или нет, но во всяком случае сравнение с ними было смертельным оскорблением.

Эти зазнайки из дальних коридоров с разукрашенными лентами и не подобающими воину манерами? Чтобы люди из разных племен так сидели и разговаривали! Да если у них было бы хоть какое-нибудь чувство собственного достоинства, они давно перебили бы друг друга.

А этот народ Аарона – кто или что они такое? – недоумевал Эрик. Народ, о котором эти напыщенные разодетые слабаки отзывались как о снобах и высокомерных эгоистах! Эрику еще никогда не доводилось слышать о народе Аарона. Интересно, какие они из себя?

Внезапно пол под ним всколыхнулся, и Эрик чуть не упал. Качаясь взад и вперед, он попытался выхватить копье из-за спины. С трудом он восстановил равновесие. Копье в его руке ходило ходуном.

Издали, через равные промежутки времени неслись оглушительные удары, от которых вибрировал пол.

– Что это? – воскликнул Эрик, поворачиваясь к Артуру. – Что происходит?

– Ты никогда раньше не слышал, как движется Чудовище? – изумленно спросил его Организатор. – Ах да, это же твоя первая Кража, значит, ты впервые на их территории. Это – Чудовище, мальчик. Чудовище направляется к своей кладовой с какими-то только ему известными целями. И знаешь, они имеют полное право на это, – добавил он с улыбкой, – это ведь их кладовая. А мы только так – непрошеные гости.

Эрик заметил, что никого из присутствующих эти звуки особенно не встревожили. Он глубоко вздохнул и вернул копье на место. Но с какой силой сотрясались пол и стены! Какими фантастически огромными существами должны были быть Чудовища!

В качестве послушника ему часто доводилось стоять в арьергарде у выхода на территорию Чудовищ, когда отряд отправлялся на очередную кражу для Человечества. И несколько раз ему доводилось слышать издали тяжелые сотрясающие удары, от которых вздрагивали стены коридора. Но такого он не слышал никогда. Ничего, даже отдаленно напоминающего эти жуткие звуки.

Он посмотрел вверх на ровную поверхность потолка и тут же вспомнил огромное темное помещение, находящееся недалеко от них.

– А это, – произнес он вслух, – это строение, в котором мы находимся… Что это такое?

Артур-Организатор пожал плечами.

– Какой-нибудь из предметов мебели Чудовищ, который они используют в неведомых нам целях. А мы находимся рядом с пустым пространством, которое они всегда оставляют в основании своей мебели. Наверное, для того, чтобы ее было легче передвигать. – Он прислушался к удалявшимся ударам, которые постепенно замирали вдали. – Ну, перейдем к делу. Эрик, это – Вальтер Охотник за Оружием. Он из народа Максимилиана. Вальтер, что ты можешь дать племени Эрика… то есть Человечеству?

– Я бы ничего не стал давать людям из передних коридоров, – пробормотал сидевший на корточках Вальтер. – Сколько ни объясняй им, все равно они умудрятся все сделать неправильно и только загубят дело. Дай-ка подумать. Ну, вот это довольно простая штука.

Он порылся в куче странных предметов, лежащих перед ним, и выудил из нее маленький красный желеобразный шарик.

– Единственное, что надо сделать, – принялся объяснять он, – это оторвать от него щепотку пальцами. Щепотку, не больше. Плюнуть на нее и бросить. После этого, как плюнешь, не медли. И бросай ее как можно дальше. Надеюсь, ты сможешь запомнить это?

– Да. – Эрик взял красный шарик и изумленно уставился на него. От шарика исходил странный неприятный запах, от которого у него засвербило в носу. – И что будет дальше? Что произойдет?

– Это не твоя забота, мальчик, – заметил ему Артур-Организатор. – Твой дядя знает, когда надо будет им воспользоваться. Ты совершил свою Кражу третьей категории – Сувенир Чудовищ. Такого еще никто в твоем племени не видел. Не волнуйся – они сядут и раскроют рты. И передай своему дяде, чтобы он привел свой отряд в мой коридор через три дня, то есть после трех периодов сна. Это будет наша последняя встреча перед восстанием. И скажи, чтобы его воины были вооружены до зубов, чтобы они взяли с собой все до самого последнего копья.

Эрик слабо кивнул. Вокруг происходило столько всего сложного и непонятного! Мир оказался гораздо больше, а жизнь в нем – гораздо многообразнее, чем он мог себе представить.

Он посмотрел, как Артур-Организатор добавляет к ряду значков на плоской доске еще один. Еще одна особенность Чужаков, вызванная их слабой памятью: в этом они опять-таки уступали представителям Человечества.

Только Эрик собрался положить красный шарик в ранец, как Охотник за Оружием вскочил и схватил его за руку.

– Там ничего нет мокрого? – воскликнул Вальтер, открывая ранец и принимаясь копаться в имуществе Эрика. – Воды нет? Запомни, стоит этой штуковине намокнуть, и тебе конец.

– Человечество держит воду во флягах, – раздраженно огрызнулся Эрик. – Вот здесь, – он указал на булькающий пузырь, закрепленный у него на бедре, – чтобы ею не пропиталась пища. – И, закинув ранец за спину, он с надменным достоинством двинулся прочь.

Артур-Организатор проводил его до коридора.

– Не сердись на Вальтера, – прошептал он. – Он вечно опасается, что никто, кроме него самого, не сможет управиться с оружием Чудовищ, которое он достает. Он так со всеми разговаривает. Теперь, может, мне напомнить тебе, как идти обратно? Очень не хотелось бы, чтобы ты потерялся.

– Я не потеряюсь, – холодно откликнулся Эрик. – У меня хорошая память и достаточно сообразительности, чтобы найти дорогу обратно. Кроме того, я – Эрик-Око, Эрик Око Человечества. Я не потеряюсь.

И с гордым видом он пошел прочь, даже не повернув головы. Пусть Чужаки знают, что он о них думает. Снобы. Самоуверенные болваны.

И тем не менее он чувствовал себя униженным, уязвленным – точно так же, как когда Рой-Бегун назвал его одиночкой перед всем отрядом. И последнее замечание, которое донеслось ему уже в спину: «Эти примитивные люди такие обидчивые!» – не улучшило ему настроения.

Погруженный в собственные мысли, он пересек громадное темное помещение, двигаясь на пятно белого света впереди. Мысли его были заняты совершенно непривычной переоценкой ценностей. Простота и свобода человечества находились на одной чаше весов, в то время как на другой – изощренная смекалка и разнообразие жизни Чужаков. С одной стороны, знание необходимых для выживания Человечества основ, с другой – многочисленные навыки и обилие предметов обихода, о которых Эрик даже никогда и не слышал. Конечно же, путь Человечества казался ему предпочтительнее и лучше.

«Зачем же дядя тогда связался с этими чужаками?» – недоумевал он, подходя к выходу из строения. Свернув налево, он миновал низкий вход, пройденный им ранее, и кинулся бегом к стене, отверстие в которой вело к родным коридорам. И почему все эти чужаки, явно принадлежащие к разным племенам, так единодушны в своем презрении к Человечеству?

Он уже свернул направо вдоль стены, и ему оставался последний отрезок пути до входного проема, когда пол под ним снова заходил ходуном, заставив его забыть об этих размышлениях. Его подбросило вверх, и, оглянувшись, он застыл на месте от ужаса.

Он оказался на открытом пространстве, и поблизости бродило чудовище. Оно снова двигалось в свою кладовую.

VI

В головокружительной дали Эрик различил невероятно длинное серое тело, о котором он слышал рассказы с детства, выше, чем сотня человек, стоящих на плечах друг у друга, и толстые серые ноги, каждая из которых была толще двух стоящих рядом самых крупных мужчин. Ему хватило одного испуганного взгляда на эту громадину, чтобы оцепенеть от страха.

Хорошо еще, что он вовремя спохватился и не выскочил вперед, и не бросился прочь от стены. Но удержало его лишь то, что бежать можно было только навстречу Чудовищу. На какое-то мгновение ему даже пришла в голову дикая мысль прорваться сквозь стену, прижавшись к которой он стоял.

И только тогда он вспомнил о дверном проеме – и то лишь потому, что мгновение назад направлялся туда. Его отделяло от входа не более тридцати или тридцати пяти шагов. Там он мог почувствовать себя в безопасности; там ожидал его дядя со своим отрядом. Человечество и коридоры – благословенные, потаенные, узкие коридоры!

И Эрик ринулся к дверному проему. Он бежал, как никогда в жизни еще не бегал; он даже представить себе не мог, что способен развить такую скорость.

Но даже во время этого безумного бега, когда слезы от напряжения выступили у него на глазах, его посетило несколько здравых мыслей – результат долгого и утомительного обучения будущих воинов. Ведь он находился гораздо ближе к строению, в котором прятались Чужаки и которое Артур-Организатор назвал предметом мебели Чудовищ. Надо было бежать в другую сторону и прятаться между ним и стеной. Там, если его только не заметило Чудовище, он мог переждать в безопасности, пока не представилась бы возможность вернуться обратно.

Но теперь возвращаться было слишком далеко. «Беги тихо, – напомнил он себе, – быстро, но бесшумно, абсолютно бесшумно. Воины не раз говорили: на таком расстоянии надо больше опасаться, что ты можешь быть услышан, чем увиден. Беги бесшумно. Если хочешь жить».

Он достиг двери. Она была поставлена на место!

Не веря своим глазам, с охватившим его животным ужасом он смотрел на изгибающийся желобок в стене, обозначавший контуры двери. Но такого никогда раньше не случалось! Это что-то неслыханное!

Потеряв голову, Эрик обрушился с кулаками на дверь. Удастся ли ему произвести достаточно шума, чтобы его услышали за нею? Или он всего лишь привлечет внимание Чудовища?

Он быстро обернулся – один взгляд, одно потерянное мгновение, чтобы оценить близость опасности. Ноги Чудовища передвигались очень медленно: его скорость могла вызвать смех, если бы не огромное расстояние, которое оно покрывало каждым шагом. И уж совсем ничего смешного не было в этой длинной узкой шее, почти такой же длинной, как само тело, и относительно маленькой головке, которая зловеще колыхалась на конце этой шеи. И эти жуткие розовые штуки вокруг шеи, сразу под головой…

Оно было гораздо ближе, чем несколько мгновений назад, но заметило ли оно Эрика и направлялось ли к нему, он не мог сказать. Что, если постучать в дверь древком копья? Это может привлечь внимание, они должны услышать… Но и Чудовище не останется к этому равнодушным.

Оставалось единственное. Эрик отошел от двери и с размаху бросился на нее. Дверь слегка подалась. Еще одна попытка.

Сотрясающие пол шаги слышались уже так близко, что почти оглушали Эрика. В любой момент сверху на него могла спуститься огромная серая лапа и раздавить его в лепешку. Эрик снова разбежался, заставляя себя не смотреть по сторонам.

Еще один бросок сломя голову, еще один удар в дверь. Она определенно подавалась. Щель увеличивалась по всему периметру.

Суждено ли ему быть раздавленным? Или разможженным о стену?

Эрик уперся руками в дверь и налег на нее. Медленно и неохотно она начала уступать, покидая то место, в котором ее вырезали много незапамятных времен тому назад.

Где Чудовище? Насколько близко? Насколько близко?

И вдруг дверь плашмя обрушилась в коридор, увлекая за собой Эрика, который упал поверх нее и почувствовал внезапную боль от падения. С трудом он поднялся на ноги и ринулся дальше по коридору.

У него не было времени вздохнуть с облегчением. Его сознание повторяло слышанное им неоднократно, напоминая, как нужно дальше поступать в такой ситуации:

«Отбеги по коридору. Замри, стоя на цыпочках и готовясь к рывку. Набери в легкие как можно больше воздуха. Он может тебе понадобиться. Если услышишь шипение или свист, перестань дышать и бросайся наутек. Не дыши как можно дольше – сколько хватит сил! – затем сделай вдох и продолжай бежать. Беги, пока не удалишься на очень большое расстояние. Как можно дальше».

Эрик замер, стоя спиной к двери и готовясь в любой момент сорваться с места.

«Не оглядывайся, повернись в том направлении, куда тебе надо будет бежать. Думай только об одном, прислушивайся лишь к одному: шипящий или свистящий звук. Когда услышишь его, затаи дыхание и беги».

Напрягшись, готовый к мгновенному рывку, он ждал.

Время тянулось медленно. Память подсказала ему, что надо считать. «Если ты неторопливо досчитаешь до пятисот и за это время ничего не произойдет, скорее всего, все в порядке. Можешь считать, что Чудовище не заметило тебя». Так говорили опытные воины, попадавшие в подобные переделки.

Пятьсот. Он досчитал до пятисот и ради перестраховки, все в таком же напряжении, все так же готовый сорваться с места, еще раз до пятисот, дойдя до самого большого числа, известного человеку, – тысячи.

Никаких свистяще-шипящих звуков не последовало. Никаких признаков опасности.

Он расслабился, и из-за напряжения, в котором он только что пребывал, ноги его неожиданно подкосились, и он рухнул на пол, застонав от облегчения.

Все было позади. Он совершил свою Кражу. Он стал мужчиной.

Он столкнулся с Чудовищем и остался жив. Он повстречался с Чужаками и беседовал с ними как достойный представитель Человечества. Обо всем этом надо рассказать дяде!

– Дядя. Но где он? Где отряд?

Наконец, полностью осознав обилие странных происшествий, Эрик поднялся на ноги и осторожно двинулся назад к дверному проему. Коридор пустовал. Они не дождались его.

Но это невероятно! Прежде чем признать посвящаемого погибшим, отряд обычно дожидался его в течение полных двух дней. Естественно, в отсутствие вождя периоды сна отмерялись военачальником. Любому отряду полагалось выждать два дня, прежде чем оставить надежду и повернуть домой. А что касается его дяди, так он бы стал ждать и еще дольше – в этом Эрик не сомневался. Но он же быстро обернулся! Что же тогда случилось?

Он подполз к дверному проему и выглянул наружу. На этот раз у него даже не закружилась голова; зрение быстро привыкло к другим расстояниям. Чудовище было чем-то занято у противоположной стены кладовой. Когда он боролся с дверью, оно просто шло по своим делам без всяких намерений преследовать его или нападать. Скорее всего, оно даже не заметило Эрика вовсе.

Потрясающе! И это несмотря на весь произведенный им шум! Несмотря на всю его беготню и удары о дверь!

Чудовище, резко повернулось и, сделав несколько гигантских шагов, скрылось за строением, в котором Эрик повстречал Чужаков. Все вокруг – пол, стены – вздрогнуло несколько раз в такт передвижению огромного существа и снова замерло.

В полном изумлении Эрик понял, что чудовище всего лишь улеглось на строении. Оно действительно оказалось предметом мебели и не более.

Интересно, что сейчас ощущают Артур-Организатор, Вальтер Охотник за Оружием и остальные, спрятавшиеся в основании? Эрик ухмыльнулся. Надо думать, это слегка поколебало их заносчивость.

Но Эрика ждали свои дела: надо было во всем разобраться.

Подпихнув руки под лежащую на полу дверь, он начал тянуть ее вверх. Какая тяжесть! Он толкал ее медленно и осторожно, налегая то с одной, то с другой стороны, продвигая к проему. Последнее усилие – и она встала на место, и лишь узкая щель подсказывала, что здесь есть выход.

Теперь Эрик мог спокойно осмотреться.

Тут произошла схватка – в этом сомневаться не приходилось. Короткая и жестокая борьба. Внимательно изучая близлежащее пространство, Эрик повсюду наталкивался на безошибочные признаки происшедшего.

Сломанное древко копья. Пятна крови на стене. Оторванный от ранца кусок. Естественно, никаких тел. После схваток трупов никогда не оставалось. Все люди в коридорах знали, что победа обязывала воинов избавиться от трупов. Нельзя оставлять погибших противников разлагаться и загрязнять коридоры.

Значит, сражение. Он не ошибся – отряд его дяди не просто ушел, покинув его на произвол судьбы. Они явно подверглись нападению превосходящих сил: какое-то время отряд сражался и был вынужден отступить, понеся потери.

Хотя подобная догадка явно противоречила здравому смыслу. Во-первых, военные отряды Чужаков никогда не подходили так близко к территории Чудовищ. Нападениям обычно подвергались коридоры, населенные Человечеством, которые находились гораздо дальше. А в этих местах можно было встретить в лучшем случае экспедицию за фуражом, по своей численности не превышающую отряд Капканолома.

И воинам его дяди, находящимся при оружии и соблюдающим все меры предосторожности, ничего не стоило бы разделаться с кучкой ткачей, кузнецов и торговцев из дальних коридоров. Захватив несколько пленников, они отразили бы их нападение и продолжали бы дожидаться Эрика.

Оставалось два варианта: или очень странная военная экспедиция с участием двух, а то и трех отрядов, или еще более странное нападение воинов какого-то свирепого неведомого племени, тоже проживающего в передних коридорах. Но такие племена редко бродили в непосредственной близости от территории Чудовищ: у них имелись собственные выходы, и вряд ли они стали бы пользоваться чужими. Уже не говоря о том, что такие отряды тоже предпочитали вести войны с жителями дальних коридоров.

И еще одно. Если только весь отряд не был уничтожен до последнего человека – а это Эрик сразу же отверг как в высшей мере неправдоподобное, – уцелевшие по долгу чести и из верности воинским обычаям по завершении операции должны вернуться, чтобы встретить посвящаемого, возвращающегося с Кражи. Ни один воин не имел права предстать перед женщинами, если он пренебрег этим долгом.

Может быть, нападение произошло совсем недавно. Может быть, отряд находится где-то неподалеку, с оружием в руках прокладывая себе путь по коридору; и как только им удастся разделаться с врагом, они вернутся за ним.

Но в этом случае до него доносились бы звуки схватки. В коридорах царила зловещая тишина.

Эрик вздрогнул. Одному, без спутников, воину не полагалось находиться здесь. Он слышал о Чужаках-одиночках, он помнил, как в детстве наслаждался изощренной казнью, которой был подвергнут человек, изгнанный за какое-то преступление из своего племени и в отчаянии бродивший по соседству с Человечеством. Но такие одиночки не считались людьми: человек должен жить в племени, отряде, сообществе.

Ужасно оказаться одному. Немыслимо.

Несмотря на мучивший его голод, Эрик не стал есть и поспешно двинулся вперед по коридору. Через некоторое время он перешел на легкий бег. Ему хотелось как можно скорее оказаться дома, вернуться к своим сородичам.

Закинув руки за спину, он вытащил два копья. Не слишком приятное занятие идти по коридорам в одиночестве. Вокруг было пусто, и стояла такая мертвая тишина, какая никогда так остро не ощущалась им, когда он ходил в экспедиции с отрядом. К тому же этот отвратительный пугающий сумрак. Эрик никогда раньше не задумывался, какая разница между освещением от одной налобной лампы и от полудюжины, когда идешь с отрядом. Он чувствовал, что с каждым поворотом страх его все больше возрастает – он начал шарахаться от любой случайной тени. Особенно угрожающе выглядели черные провалы разветвляющихся коридоров.

На каждой такой развилке его мог поджидать враг, заблаговременно оповещенный о приближении Эрика звуком его шагов. Возможно, тот самый враг, который напал на дядин отряд, – банда жестоких убийц из племени Чужаков. А может, и еще хуже: на память ему пришли легенды о неведомых существах, таящихся в пустых коридорах, которые скрывались при приближении большой группы людей, но бесшумно нападали на одиночек. Об огромных тварях, которые пожирали людей целиком, и мелких гадах, которые нападали сотнями, разрывая человека на части. То и дело Эрик резко оглядывался, чтобы, по крайней мере, его не застали врасплох.

О, как ужасно быть одному!

И все же, несмотря на свои страхи, он то и дело возвращался к загадочному исчезновению своего дяди. Эрик не мог себе представить, что именно такое серьезное с ним случилось: за плечами у Томаса-Капканолома было слишком много сражений, он отлично умел оказывать сопротивление превосходящим силам противника. Так куда же он тогда исчез? И где его отряд?

И почему он не подавал ни знака, ни звука на всем протяжении этих бесконечных мрачных туннелей?

Какое счастье, что он был Оком. Он прекрасно знал обратный путь и без малейших колебаний мчался вперед. Проектор не ошибся: он никогда не потеряется. Только бы благополучно добраться до Человечества, и он станет Эриком-Оком.

И снова он запнулся: кто не ошибся – Проектор или его дядя? Видение, выбравшее ему имя, ниспослал Проектор, но его дядя утверждал, что это – всего лишь результат тайного сговора. Видение и имя Капканолом выбрал и предложил женщинам задолго до самой церемонии. А сам его дядя, являясь приверженцем Чуждой Науки, замышлял вместе с Чужаками воздвигнуть алтарь новой религии в коридорах Человечества, собираясь ниспровергнуть священную власть Оттилии-Предсказательницы…

Эрик чувствовал, что последние два дня были насыщены важнейшими событиями, которые во многом поколебали его представление о мире. Казалось, сами стены коридоров изменились и все больше напоминали владения Чудовищ, а не человеческое пристанище.

До дому оставалось совсем немного. Знакомые коридоры словно излучали гостеприимство. И несмотря на крайнюю степень усталости, он заставил себя бежать еще быстрее. Он хотел скорее вернуться домой, быть официально провозглашенным Эриком-Оком, сообщить Человечеству о происшедшем, чтобы за дядей тут же послали спасательную экспедицию.

Эта дверь, ведущая на территорию Чудовищ: кто поставил ее на место? Если произошла стычка и отряд дяди был вынужден с боями отступить, неужели нападавшие стали бы задерживаться, чтобы аккуратно вставить дверь в проем? Никогда.

Неужели враги напали внезапно и отряд Капканолома полностью уничтожен? Только в этом случае, перед тем как оттащить трупы, у неприятеля могло быть время на установку двери. Проход на территорию Чудовищ являлся общим достоянием, важным как для Человечества, так и для Чужаков – к чему рисковать, оставляя его открытым?

Но кто – или что – способно внезапно напасть и полностью истребить лучший отряд Человечества? На это смогут ответить разве что другие военачальники или одна из мудрых старух Женского Сообщества.

Вступив в пределы владений Человечества, Эрик перешел на шаг. С минуты на минуту ему предстояло выйти к сторожевому посту, и у него не было никакого желания быть пронзенным копьем. А караульный обязательно попытается убить несущегося на него из темноты человека.

– Эрик-Одиночка! – начал выкрикивать он на каждом шагу, оповещая о своем прибытии. – Это Эрик? – Одиночка. – Потом он с гордостью вспомнил о своей краже и изменил свое имя. – Эрик-Око. Это Эрик-Око, Эрик-Глаз, Эрик, ищущий Путь для Человечества. Эрик-Око идет.

Как ни странно, никакого отклика не последовало. Эрик начал недоумевать. Неужели все Человечество подверглось нападению и теперь изгнано из своих коридоров? Караульный должен был откликнуться на знакомое имя. Случилось что-то необъяснимое.

Наконец он достиг последнего поворота и увидел в дальнем конце коридора караульного. Вернее, он увидел даже троих. Они смотрели на него, не спуская глаз. Стефен Сильная Рука и еще двое воинов из его отряда. Вероятно, он появился как раз в тот момент, когда происходила смена караула. Это объясняло присутствие Стефена и еще одного воина. Но почему они не отвечали на его призывы?

Пока он приближался, они стояли не шелохнувшись и не говоря ни слова, не опуская копий и продолжая держать их наперевес.

– Эрик-Око, – в недоумении повторил Эрик. – Я совершил свою Кражу, но что-то случилось с…

Слова застряли у него в горле, когда с мрачным лицом и вздувшимися мышцами к нему приблизился Стефен.

– Не шевелись, – произнес он, упирая ему в грудь острие копья. – Барни. Джон. Свяжите его.

VII

Забрав у Эрика копья и крепко связав ему руки за спиной лямками его собственного ранца, пинками и тычками его погнали в центральный коридор Человечества.

Здесь все изменилось до неузнаваемости.

Перед Тронным Холмом толпа женщин под руководством Оттилии возводила помост. Подобные действия при постоянной нехватке строительных материалов, которую испытывало Человечество, казались по меньшей мере странными, и они пробудили в Эрике какие-то очень неприятные воспоминания. Но у него не было времени, чтобы как следует вспомнить почему: вокруг происходило столько невероятных событий, и его волокли с такой скоростью, что он не успевал сосредоточиться.

Однако он заметил, что две женщины, являвшиеся признанными членами Женского Сообщества, не работали под руководством Оттилии. Связанные по рукам и ногам, они лежали у стены в дальнем конце пещеры. Обе были покрыты кровоподтеками, и весь их вид свидетельствовал о том, что их подвергали долгим и мучительным пыткам. Насколько Эрик мог судить, они уже едва дышали.

Когда его пинками проталкивали мимо них, он узнал обеих. Это оказались его тетки – жены Томаса-Капканолома.

«Ну подождите только дядиного возвращения: кто-то здорово поплатится за это», – подумал Эрик, скорее ошарашенный, чем испуганный. Он чувствовал, что ни в коем случае нельзя поддаться страху – стоит его впустить, и он наполнит все его мысли и возродит воспоминания, которые юноша инстинктивно пытался подавить.

То и дело мимо пробегали вооруженные воины с поручениями от своих военачальников. Под ногами тут и там сновали дети, поднося материалы работавшим женщинам. Запах пота и монотонный гул распоряжений «Пойди туда», «Принеси то-то», «Поторапливайтесь». Вокруг все кипело и бурлило. И Эрик почувствовал не только запах пота, но и гнев, ярость и страх Человечества.

На Тронном Холме стоял Франклин Отец Многих Похитителей, держа копья в полных, непривычных к оружию руках. Он беседовал с группой воинов, военачальников и – так оно и есть! – Чужаков. Даже несмотря на свое незавидное положение, Эрик почувствовал искреннее изумление.

Чужаки в самом сердце Человечества Свободно разгуливают с оружием в руках!

Вождь заметил Эрика, и лицо его расплылось в ехидной усмешке. Подтолкнув стоящего рядом Чужака, он указал на пленника.

– Вот он, – заметил Франклин. – Его племянник. Тот самый, который заявил Кражу третьей категории. Теперь они все в наших руках.

Чужак не улыбался. Он лишь бросил на Эрика взгляд и отвернулся.

– Рад, что ты так думаешь. По мне, так ты перестарался.

Улыбка Франклина превратилась в гримасу неуверенности.

– Ну, ты меня понимаешь. Несчастный дурак сам вернулся, освободив нас от лишних сложностей.

Не получив никакого ответа, Франклин пожал плечами и распорядился, властно взмахнув своей вялой рукой:

– Сами знаете, куда его. Мы возьмемся за них в ближайшее время.

В спину Эрика снова вонзилось острие копья, понуждая его двигаться к темному проему в стене. Однако еще не дойдя до него, он услышал за спиной голос Франклина, обращавшегося к Человечеству:

– Люди мои, вон идет Эрик. Эрик-Одиночка. Теперь они все у нас в руках.

На мгновение всякая деятельность прекратилась, и Эрик почувствовал, как на него обратились взоры всех присутствующих. Со всех сторон послышался низкий приглушенный вой ненависти и злобы, в особенности со стороны женщин, и Эрик ощутил, как его тело начинает сотрясаться от невольной дрожи.

Кто-то бросился к нему. Хэрриет-Рассказчица. Лицо девушки было искажено яростью. Она вытащила из волос заколку, которая удерживала огненные пряди, и те, рассыпавшись по ее шее, заплясали словно языки пламени.

– Ах ты, негодяй! – завизжала она, целясь Эрику прямо в глаза. – Грязный, мерзкий отщепенец! Ты продал себя Чуждой Науке!

Эрик увернулся, но она тут же бросилась на него снова. Охранники Эрика схватили девушку, но, пока ее оттаскивали в сторону, в последний момент она ухитрилась одним ударом заколки располосовать ему всю правую щеку.

– Оставь остальным, – принялся увещевать ее охранник, считая, что приводит убедительнейшую из причин. – В конце концов, он принадлежит всему Человечеству.

– Как бы не так! – вскричала Хэрриет. – Мне он принадлежит больше всех остальных. Я собиралась спариться с ним после его возвращения с Кражи, скажи, мама?

– Ну, в действительности ничего не произошло, – услышал Эрик голос Риты-Летописицы в то время, как он пытался остановить струйку крови, прижимая плечо к ране. – И не могло ничего произойти, пока он не стал мужчиной. Так что тебе придется дожидаться своей очереди, Хэрриет, – ты им сможешь заняться только после старших. Не волнуйся, на твою долю хватит.

– Как бы не так! – надула губы девушка. – Знаю я вас. Мне уже ничего не достанется.

Эрика снова толкнули к проему в стене, и когда он очутился напротив него, один из охранников с такой силой ударил его по спине ногой, что у Эрика перехватило дыхание. Он полетел вперед, судорожно пытаясь восстановить равновесие, пока не врезался в стену. Уже падая и не имея возможности смягчить удар руками, он услышал, как сзади раздался взрыв смеха. В полуобморочном состоянии он перекатился на бок. Рана на щеке снова начала кровоточить.

Это мало походило на то, как он представлял себе свое возвращение домой, даже совсем не походило! Что творится вокруг?

Он знал, где он находится. В маленьком тупиковом коридоре, прилегавшем к центральному коридору, где проводились собрания, – что-то вроде ниши, которая использовалась в основном для хранения продуктов. Здесь хранились излишки пищи и других предметов, выкраденных у Чудовищ, пока их не накапливалось достаточно для снаряжения торговой экспедиции в дальние коридоры. Иногда здесь же содержались пленники, захваченные в боях, пока Человечество выясняло, представляют ли они достаточную ценность для своего племени, чтобы получить за них приличный выкуп.

И если они не представляли ценности…

Эрик вспомнил странное сооружение, которое возводили женщины перед Тронным Холмом, и вздрогнул. Воспоминания, которые он отгонял всеми силами, ожили в мельчайших подробностях. И поведение Хэрриет и слова ее матери, Риты-Летописицы, вполне соответствовали им.

Нет, они не могли замышлять такое против него! Он был членом Человечества, почти получившим звание воина. Так не поступали даже с Чужаками, захваченными в плен, по крайней мере с обычными Чужаками. К воину всегда относились с должным уважением: даже в самом крайнем случае его ждала быстрая и легкая смерть. Если только не… Если только не…

– Нет! – вырвался из него крик. – Нет!

Охранник, оставленный на посту у входа в коридор, обернулся и бросил на него насмешливый взгляд.

– О да, – промолвил он. – И совершенно точно. Мы хорошо развлечемся с вами обоими, как только женщины закончат свое дело, – он кивнул со зловещей неторопливостью и снова отвернулся, чтобы не упустить ничего из происходящего.

«С вами обоими»? Только тут Эрику пришло в голову осмотреться. В помещении было почти пусто, но у дальней стены в свете своей налобной лампы (как Эрик гордился, когда дядя отдал ему ее у входа на территорию Чудовищ!) он увидел еще одного человека, лежащего на полу.

Своего дядю.

Эрик подогнул колени и, отталкиваясь ногами, пополз к нему. Это оказалось довольно болезненным: кожа его тела не настолько огрубела, как ступни ног, которые уже привыкли к жесткой шероховатой поверхности пола. Но двумя ссадинами больше, двумя ссадинами меньше – теперь это уже не играло роли.

Капканолом едва ли находился в сознании. С ним жестоко обошлись, и выглядел он не намного лучше, чем его жены. Кровь в волосах запеклась плотной коричневой коркой: вероятно, голова была разбита древком копья – догадался Эрик. На правом плече и чуть выше левого бедра зияли глубокие, сочащиеся кровью раны.

– Дядя Томас, – произнес Эрик. – Что случилось? Кто это с тобой так поступил?

Раненый открыл глаза, и по его телу пробежала дрожь. Взгляд его блуждал, словно Томас считал, что с ним разговаривают стены. Мощные руки, напрягшись, попытались разорвать путы, стягивающие их за спиной. Наконец, глаза его остановились на Эрике, и он улыбнулся.

Напрасно он это сделал. Большая часть его передних зубов была выбита.

– Привет, Эрик, – пробормотал он. – Ну и схватка была, а? Как с остальными членами отряда – кому-нибудь удалось спастись?

– Не знаю. Об этом-то я и спрашиваю тебя! Я вернулся с Кражи – тебя нет, отряда нет. Я пришел сюда, а тут все как с ума посходили! По нашим коридорам разгуливают Чужаки с оружием в руках. Кто они?

Глаза Томаса потемнели. Теперь его взгляд стал совершенно осмысленным, и в нем как в зеркале отразились испытываемые им мучения.

– Чужаки? – тихо переспросил он. – Да, с отрядом Стефена Сильной Руки пришли Чужаки. Они сражались против нас. Наш вождь – Франклин – связался с ними после нашего ухода. Они обсудили положение и пришли к выводу, что им надо держаться друг друга. Человечество, Чужаки – какая разница, когда угроза нависает над их вшивой Наукой Предков? Жаль, что я не вспомнил.

– О чем? – взмолился Эрик. – О чем ты должен был вспомнить?

– Именно так они разделались с Чуждой Наукой во время предыдущего восстания. Вождь есть вождь; и у него гораздо больше общего с другим вождем, даже если тот – Чужак, чем с собственным народом. Выступая против Науки Предков, ты одновременно угрожаешь их власти. И тогда они начинают действовать сообща. Они делятся воинами, оружием, сведениями, они делают все возможное, чтобы оказать сопротивление своему общему врагу. Единственным людям, которые действительно хотят отомстить Чудовищам. Я забыл об этом. Проклятье предков, – простонал Капканолом, скривив разбитые губы, – я видел, что вождь и Оттилия что-то подозревают. Я должен был догадаться о том, что они собираются предпринять. Они призвали Чужаков, обменялись сведениями и объединились против нас!

Эрик, плохо понимая, смотрел на своего дядю. Значит, кроме тайной организации сторонников Чуждой Науки, которая не различала межплеменных границ, существовало негласное соглашение между вождями, которых объединяла Наука Предков, – основная опора их власти. И если уж на то пошло – единственная опора глав Женских Сообществ. Все свои привилегии они черпали из знания Науки Предков: стоит это знание у них отнять, и они окажутся обычными женщинами, владеющими магией лишь настолько, насколько требуется, чтобы определить, съедобна добытая пища Чудовищ или нет.

Застонав от боли, Томас-Капканолом сел и прислонился к стене, не переставая трясти головой, словно пытаясь избавиться от неприятных воспоминаний.

– Они напали на нас, – с трудом проговорил он. – Стефен Сильная Рука и его отряд атаковали нас сразу после того, как ты ушел на территорию Чудовищ. Отряд Человечества с сообщением от вождя – кто бы что-нибудь заподозрил? Они могли послать их за нами с вестью, что на наши коридоры напали Чужаки. Чужаки! – из него вырвался лающий смех, и по подбородку заструилась кровь. – Чужаки были вместе с ними – прятались в глубине коридора. Толпы Чужаков.

Перед глазами Эрика начала возникать картина происшедшего.

– И тогда, подойдя к нам вплотную и видя, что большинство убрало свои копья, они напали на нас. Нам здорово досталось, Эрик. Мы настолько не ожидали этого, что на самом деле им и не нужна была помощь. По-моему, от нас уже мало что осталось, когда подоспели Чужаки. Меня сбили с ног, и я дрался голыми руками, как и остальные члены отряда. Чужаки только оттаскивали трупы. Но я мало что помню, так как сразу получил такой удар по голове, что думал, вообще уже никогда не приду в себя. – Голос его становился все более хриплым и тихим. – И лучше бы не приходил.

Грудь Капканолома заходила ходуном, издавая странные протяжные хрипы.

– Они принесли меня сюда. Мои жены… Они мучили моих жен. Эти ведьмы из Женского Сообщества – Оттилия и Рита, – они выволокли моих жен и измывались над ними у меня на глазах. Я то терял сознание, то приходил в себя, то терял, то приходил в себя: я видел, как они…

Голова его упала на грудь, а слова снова превратились в бессвязное бормотание. Лишь на некоторое время он еще вернулся к осознанной речи.

– Они были хорошими женщинами, – проговорил он. – Обе. Хорошими добрыми девочками. И они любили меня. У них была возможность занять куда более высокое положение – сколько раз Франклин предлагал оплодотворить их, и всякий раз они отказывали ему. Они любили меня, действительно любили.

Эрик сам чуть не рыдал. Став послушником в отряде Томаса, он уже мало общался с ними, но, когда он был маленьким, они отдавали ему всю свою любовь и нежность, они обихаживали, ласкали его, вытирали ему нос. Они рассказывали ему сказки и обучали катехизису Науки Предков. Никто из сыновей Капканолома не дожил до возраста Эрика; все погибли в детстве – кто от болезней, кто от бедствий, время от времени насылаемых Чудовищами. Эрику повезло: он получил гораздо больше любви и заботы, чем собственные дети его теток. Их верность Капканолому была неиссякаемым источником удивления среди Человечества. Она стоила им гораздо большего, чем просто здоровые многочисленные пометы, способностью производить которые славился вождь. Их противоречащие женской логике причуды лишали их престижного положения в Женском Сообществе, которым они могли бы пользоваться.

И теперь они были мертвы или умирали, а их дети распределены среди других женщин, положение которых в результате этого существенно повышалось.

– Скажи мне, – обратился Эрик к дяде, – зачем Женское Сообщество убило их? Что они сделали такого ужасного?

Томас поднял голову и устремил на него полный сожаления взгляд. Капканолом еще и рта не раскрыл, а Эрик уже почувствовал, как весь похолодел.

– Ты все еще гонишь эти мысли от себя, Эрик? Я не виню тебя за это. Но мы все равно обречены. Они там готовятся к тому, чтобы взяться за нас.

– К чему?! – воскликнул Эрик, хотя глубоко внутри он уже знал страшный ответ на свой вопрос.

– Мы объявлены вне закона, Эрик. Мы признаны виновными в святотатственном попрании Науки Предков. Мы больше не принадлежим Человечеству – ни ты, ни я, ни моя семья, ни мой отряд. Мы вне Человечества, вне закона, вне религии. А ты ведь знаешь, как поступают с отщепенцами, Эрик, не так ли? Они могут быть подвергнуты чему угодно. Чему угодно.

VIII

Эрик помнил, что всегда, с самого детства с предвкушением ожидал таких церемоний, когда один из отрядов приводил Чужака, объявленного вне закона. Такой человек определялся с легкостью в девяти случаях из десяти: никто, кроме отщепенцев, не бродил по коридорам в одиночку, без отряда и даже без единого спутника, который в случае нападения мог бы прикрыть спину. И только в редких случаях, когда возникали сомнения, в его племя обращались за выкупом, и это проясняло положение пленника. Как правило, там рассказывали историю о каком-нибудь вопиющем кощунстве, чудовищном преступлении, которое наказывалось преданием полной анафеме и лишением всех прав, данных от рождения человеку. Обычно это оказывались люди, которым удалось избежать наказания в своем собственном племени. «Поступайте с ним как знаете, – следовал ответ, – мы не имеем к нему отношения; он – все равно что Чудовище, он – не человек более».

Тогда объявлялось что-то наподобие праздника. Из древесных обломков, выкраденных с территории Чудовищ и припасенных женщинами именно для этой цели, членами Женского Сообщества возводилось сооружение, особенности которого, как тайна, передавались от матери к дочери в течение бесчисленных поколений, начиная с предков, создавших Проекторы. Оно называлось Сцена или Театр, хотя Эрику доводилось слышать, как иногда его называли Эшафотом. Как бы оно ни называлось на самом деле, вся его конструкция относилась к тайному ведению Женского Сообщества, а стало быть, к мужчинам не имела никакого отношения.

Единственное, что все знали: на нем будет разыграна животрепещущая религиозная драма – окончательная победа Человечества над Чудовищами. Для этого главный герой должен был отвечать двум требованиям: быть разумным существом, как и Чудовища, чтобы страдать так, как когда-нибудь Человечество заставит страдать Чудовищ; и в то же время, как и Чудовища, быть нелюдем, чтобы можно было обрушить на него всю ненависть без всякого сочувствия и угрызений совести.

Отщепенцы идеально подходили для этой цели, так как ни у кого не вызывало сомнений, что эти отвратительные существа не имеют никакого отношения к людям.

Как только приводили отщепенца, все работы в пещерах прекращались и воинские отряды призывались домой. Всех ждало веселое времечко, настоящий праздник.

Даже дети, помогавшие в подготовке к торжественному событию, бегая по поручениям женщин и принося охранникам воду, даже дети хвалились друг перед другом, как они выразят свою ненависть к пойманному нелюдю, этому связанному и вопящему существу, символизирующему все чужое.

Возможность предоставлялась всем. От вождя до последнего карапуза, способного повторить катехизис Науки Предков, – все по очереди взбирались на Сцену, или на Эшафот, сооруженный женщинами. Всем не терпелось излить месть Человечества на объявленное чуждым существо в знак того, что когда-нибудь совместными силами будет сделано с Чудовищами, укравшими их мир.

Сара-Лекарка первая начинала церемонию, а затем она стояла на самом верху сооружения и внимательно наблюдала за происходящим. В ее обязанности входило следить, чтобы никто не увлекался, чтобы каждому досталась справедливая доля и чтобы даже к концу церемонии жертва еще дышала. Потому что в конце все сооружение сжигалось вместе с его окровавленным пленником – как символ того, что Чудовища обратятся в пепел, который будет рассеян и сгинет навсегда.

«И Человечество вернет себе свое, – распевала она, пока пещеру освобождали от обгоревших останков. – И канут в небытие Чудовища, исчезнут на веки вечные. И никого, кроме Человечества, не останется на Земле».

Затем все переходили к трапезе, после которой начинались танцы и песни. Мужчины и женщины бегали друг за другом в тусклых коридорах, дети с улюлюканьем носились по обширному центральному коридору, немногочисленные старики засыпали с довольными улыбками на лицах. Все чувствовали, что каким-то образом отомстили Чудовищам. Все в какой-то мере ощущали себя хозяевами Вселенной, каковыми когда-то были их предки.

Эрик вспомнил и то, что он сам делал в таких случаях, подражая старшим. Судорога ужаса пробежала по его телу. Он сжался и напряг все мышцы, чтобы прийти в себя.

Наконец способность мыслить снова вернулась к нему. Только он не хотел ни о чем думать.

Неужели те, другие, нелюди испытывали такой же тошнотворный ужас, дожидаясь завершения строительства Сцены? Неужели они так же дрожали, и пот катился по их спинам, неужели они ощущали тот же жалобный вой внутри себя и болезненные судороги предчувствующей мучения плоти?

Ему никогда это раньше не приходило в голову. Он всегда воспринимал их как нечто, находящееся за пределами человеческого мира, как символ всего чуждого. Их чувства волновали его не больше, чем переживания тараканов, обитавших там, где хранится пища; их просто давили – быстро или медленно – кому как нравилось. Так же поступали и в этом случае: нельзя сочувствовать тараканам, потому что невозможно представить себя на их месте.

Но теперь, когда собирались расправиться с ним самим, Эрик понял многое. Он все-таки человек – что бы там предводители Человечества ни заявляли – он остается человеком. Он испытывает человеческий страх и отчаянное человеческое желание жить.

Значит, то же самое происходило и с другими. Нелюдями, которых он помогал рвать на части. Они были людьми. Людьми в полном смысле этого слова.

Они сидели здесь так же, как он… Сидели и ждали…

Только дважды на его памяти члены Человечества объявлялись нелюдями. И случалось это очень давно, еще до того, как он стал послушником. Эрик попытался вспомнить, какими были они при жизни: он хотел почувствовать это, чтобы ощутить хоть какую-то связь, хоть с кем-нибудь, пусть даже с мертвецами. Лучше мертвецы, чем этот израненный, окровавленный человек рядом с ним, погруженный в полубезумный бред, с разбитой головой и пронзенной грудью.

Какими они были? Бесполезно. В первом случае память рисовала лишь неясный образ орущего существа в тот момент, когда вокруг уже зажигался костер. Никаких человеческих признаков – ничего даже похожего на человека. А во втором…

Эрик резко выпрямился и напряг руки. Второй человек, объявленный нелюдем, сбежал! Как ему это удалось, Эрик так никогда и не узнал: он только помнил, что охранника жестоко наказали, и отряды воинов долго еще разыскивали беглеца по самым отдаленным коридорам.

Бегство. Вот что! Он должен бежать. Объявленный вне закона, он не имел никаких надежд на снисхождение, на смягчение приговора. Религиозное значение готовящейся церемонии было слишком важным, чтобы ее могло нарушить что-либо менее существенное, чем исчезновение главного действующего лица.

Да, именно бегство. Но как? Даже если ему удастся освободиться от ремней, которыми крепко связаны руки за спиной, у него все равно нет оружия. Охранник у входа тут же проткнет его копьем. Но даже если это не удастся охраннику, снаружи его ожидают другие – все воинство Человечества. Почти…

Как? Как? Он заставил себя успокоиться и принялся тщательно обдумывать все возможности. Он знал, что времени остается мало. Очень скоро строительство Сцены будет закончено, и за ним придут представительницы Женского Сообщества.

Эрик попытался развязать узлы, стягивавшие его руки, возлагая, впрочем, очень мало надежды на успех. Если бы ему удалось освободить руки, он мог бы незаметно подползти к выходу, внезапно вскочить и броситься наутек.

Даже если его проткнут копьем, разве это не будет лучше и быстрее, чем то, что его ожидает?

Но они не сделают этого, догадался он. Разве что ему очень повезет и кто-нибудь из воинов потеряет рассудок. В таких случаях обычно целились в ноги. Среди воинов Человечества нашлась бы по меньшей мере дюжина обладавших такой меткостью, чтобы остановить его и на расстоянии двадцати – двадцати пяти шагов. И еще дюжина таких, кто мог просто догнать его. В конце концов, он ведь не был Роем-Бегуном.

Рой! Теперь он мертв. Эрик ощутил угрызения совести из-за своей стычки с Роем.

Мимо проема прошел Чужак, бросив на Эрика любопытный взгляд. Через мгновение за ним последовало еще двое Чужаков. «Они уходят, не дожидаясь начала церемонии, – догадался Эрик. – Вероятно, им предстоят свои церемонии в кругу их народа».

Вальтер Охотник за Оружием, Артур-Организатор – неужели они тоже сейчас сидели в таких же нишах в ожидании медленной мучительной смерти? Вряд ли. Почему-то Эрик не мог себе представить, чтобы этих людей могли так легко поймать, как его с дядей. Артур был слишком умен, а Вальтер – тот наверняка бы оказал сопротивление при помощи какого-нибудь фантастического оружия, какого никто еще никогда не видел…

Как то, что лежало сейчас у него в ранце, – тот красный шарик, который дал ему Охотник за Оружием!

Было ли это оружие? Эрик не знал. Но даже если и нет, Эрик чувствовал, что он может произвести некоторый переполох. «Они сядут и раскроют рты», – сказал тогда Вальтер.

Любая неожиданность, любая сумятица, которая отвлечет от пленников внимание, – и они с дядей смогут сбежать, воспользовавшись общим замешательством.

Но тут-то и крылась загвоздка! Его дядя. Убедившись в том, что самому ему не развязать руки, Эрик нуждался в дядиной помощи. А Капканолом был уже настолько плох, что вряд ли мог принести хоть какую-нибудь пользу.

Склоняясь все ниже и ниже, он не переставая что-то бормотал монотонным голосом. Время от времени его бормотание прерывалось резкими, протяжными стонами, когда раны давали о себе знать пронзительной болью.

«Любой нормальный человек в таком состоянии был бы уже мертв», – подумал Эрик. Только такой мощный организм, каким обладал Капканолом, мог еще продолжать бороться. И – кто знает? – если им удастся бежать, его раны при должном уходе и затянутся.

Если им удастся бежать…

– Дядя Томас, – настойчиво зашептал Эрик, наклоняясь вперед. – Кажется, я знаю, как нам выбраться. У меня есть план, как нам убежать.

Ответа не последовало. Окровавленная голова продолжала склоняться к полу, что-то бормоча тихим невыразительным голосом. Бормотание-бормотание-стон-бормотание-бормотание…

– Твои жены, – отчаянно зашептал Эрик. – Твои жены. Неужели ты не хочешь отомстить за своих жен?

Глаза Томаса слегка вспыхнули.

– Мои жены, – хрипло проговорил он. – Они были хорошими женщинами. Действительно хорошими. Они никогда не подпускали к себе Франклина. Они были действительно хорошими женщинами. – Глаза его снова погасли, и он снова перешел на невнятное бормотание.

– Бежать! – зашептал Эрик. – Ты хочешь сбежать?

Тонкая струйка крови сбежала с едва шевелящейся губы Томаса, как единственный ответ на вопрос Эрика.

Эрик бросил взгляд на вход в нишу. Охранник уже перестал обращать внимание на пленников. Строительство, вероятно, близилось к завершению, и последние приготовления к церемонии настолько заинтересовали его, что он даже отошел на несколько шагов. Увлеченный, он стоял, повернувшись к центральному коридору.

Ну что ж, это уже кое-что. Это дает им хоть какую-то возможность. Хотя, с другой стороны, это говорит и о том, что жить им остается какие-то мгновения. Теперь предводительницы Женского Сообщества могут появиться в любую минуту.

Не сводя глаз с охранника, Эрик прислонился к шероховатой стене и принялся перетирать лямки ранца о самые острые выступы, которые ему удалось найти. Быстро с этим не справиться – понял он, лихорадочно оглядываясь. Нет ничего. Несколько смятых мешков с пищей, по которым лениво прогуливаются тараканы. Ничего, что можно использовать.

Дядя остается его единственной надеждой. Каким-то образом нужно привести его в чувство, объяснить ему. Он подполз ближе и зашептал в самое ухо Капканолома.

– Это – Эрик, Эрик-Одиночка. Ты помнишь меня, дядя? Я отправился на Кражу, дядя Томас, я отправился на Кражу вместе с тобой. Третьей категории. Помнишь, я заявил Кражу третьей категории, как ты хотел? Я совершил свою Кражу, мне повезло, я сделал это. Я сделал все, как ты мне велел. И я теперь Эрик-Око, правда? Скажи, я – Эрик-Око?

Бормотание, всхлипы, стоны – Томас уходил все дальше и дальше в глубины своего сознания.

– А Франклин? Он не имеет права так поступать с нами, правда, дядя Томас? Неужели ты не хочешь сбежать? Неужели ты не хочешь отомстить Франклину, Оттилии за то, что они сделали с твоими женами? Хочешь? Ведь хочешь?

Надо было каким-то образом пробиться к помраченному разуму дяди.

В полном отчаянии он наклонил голову и впился зубами в раненое плечо Томаса.

Никакой реакции. То же ровное течение невнятных звуков и тонкая струйка крови, сбегающая изо рта.

– Я видел Артура-Организатора. Он сказал, что вы давно знакомы. Когда ты познакомился с ним, дядя Томас? Когда ты впервые повстречал Артура-Организатора?

Голова опустилась еще ниже, и плечи еще больше поникли.

– Расскажи мне о Чуждой Науке. Что такое Чуждая Наука? – Эрик и сам уже чуть не бредил от своих судорожных попыток найти ключ, который вернул бы дядино сознание к действительности. – А Артур-Организатор и Вальтер Охотник за Оружием очень важные люди среди сторонников Чуждой Науки? Они – вожди? А как называется строение, в котором они прятались? Какую роль оно играет в жизни Чудовищ? Они говорили о народе Аарона. Что это такое – народ Аарона? Ты…

Вот оно. Он нашел ключ. Он пробился.

Капканолом поднял трясущуюся голову – хотя взгляд его оставался замутненным.

– Народ Аарона. Странно, что ты спрашиваешь о нем. Хотя нет, ты должен задать этот вопрос.

– Почему? Что в них такого особенного? – Эрик изо всех сил старался удержать внимание Томаса, не дать ему ускользнуть. – Почему я должен спросить о них?

– Твоя бабка была из народа Аарона. Я помню, что слышал об этом, еще маленьким. – Томас кивнул сам себе. – Отряд твоего деда ходил в поход – самый долгий поход, который когда-либо предпринимался. И они захватили твою бабку и привели ее с собой.

– Мою бабку? – на мгновение Эрик даже позабыл о том, что готовилось для них снаружи. Он знал, что его бабку окружала какая-то странная таинственность. О ней редко вспоминали в Человечестве. До сих пор он считал, что это из-за ее сына, который оказался страшным неудачником, – с ним случилось самое страшное, что только может произойти с мужчиной: он стал отцом единственного ребенка в помете, а потом погиб вместе с женой на территории Чудовищ. Страшное невезение.

– Моя бабка была из народа Аарона? Она не имела отношения к Человечеству? – Конечно, он знал, что в коридорах не раз захватывали женщин из других племен, и они потом вполне осваивались, становясь полноправными членами Человечества. Таким же образом пропадали иногда их собственные женщины, зашедшие слишком далеко и натолкнувшиеся на отряд Чужаков. Украв женщину из другого рода, ты одновременно похищал существенную часть их знаний. Но Эрик не мог даже вообразить…

– Дебора-Грезовидица. – Голова у Томаса качалась из стороны в сторону, слова вылетали изо рта вместе с пузырями кровавой слюны. – Ты знаешь, почему твою бабку называли Грезовидицей, Эрик? Женщины считали, что то, о чем она рассказывает, может происходить только в снах. Но она многому научила твоего отца, и он был очень похож на нее. Женщины побаивались спариваться с ним. Моя сестра оказалась единственной, кто отважился на это, и все потом утверждали, что она получила то, что заслужила.

Внезапно Эрик почувствовал, как изменились звуки, долетавшие из центральной пещеры. Стало гораздо тише. Неужели они уже направляются за ними?

– Дядя Томас, послушай! У меня есть идея. Эти Чужаки – Вальтер, Артур-Организатор – они дали мне Сувенир Чудовищ. Я не знаю, какое он производит действие, и я не могу достать его. Я повернусь. А ты попытайся достать его из моего ранца кончиками пальцев…

Капканолом не обратил на его слова никакого внимания.

– Она исповедовала Чуждую Науку, – продолжал бормотать он сам себе. – Твой дед был первым приверженцем Чуждой Науки, который появился в Человечестве. Я подозреваю, что весь народ Аарона верит в Чуждую Науку. Представь себе – целое племя сторонников Чуждой Науки!

Эрик застонал. Этот уже наполовину безумный человек был его единственной надеждой на спасение. Вернее то, что осталось от самого гордого, самого сметливого военачальника.

Эрик еще раз посмотрел на охранника – тот все еще стоял, устремив взгляд в центральный коридор. Оттуда не доносилось ни звука, стояла мертвая тишина, лишь сотни глаз блестели в предвкушении торжества. И шаги – разве это не звуки шагов? Надо было как-то заставить дядю прийти в себя.

– Томас-Капканолом! – резко произнес Эрик, уже не заботясь о том, слышат ли его снаружи. – Слушай меня. Это приказ! В моем ранце лежит липкий шарик. Сейчас мы повернемся спинами друг к другу и ты дотянешься до него своими руками и отщипнешь кусочек. Ты меня слышишь? Это – приказ, воинский приказ!

Томас смиренно кивнул.

– Я был воином более двадцати незапамятных времен, – пробормотал он, поворачиваясь. – Шесть из них – военачальником. Я отдавал приказы и исполнял их, отдавал и исполнял. Никогда еще я не пренебрег приказом. Я всегда говорил, как можно отдавать приказы, если ты сам…

– Ну же, – подстегнул его Эрик, повернувшись спиной и нагнувшись таким образом, чтобы ранец оказался прямо под руками Капканолома. – Доставай. Сначала нащупай эту липкую штуковину. Она – на самом верху. И поторапливайся!

Да, точно. Снаружи донеслись звуки шагов. К ним направлялось несколько человек. Предводительницы Женского Сообщества, вождь и эскорт воинов. И охранник при виде этой грозной процессии должен вспомнить о своих обязанностях и повернуться к пленникам.

– Скорей! – повторил Эрик. – Говорю тебе – скорей, чтоб тебя! Это тоже приказ. Быстро доставай! Быстро!

И все время, пока дрожащие пальцы Капканолома блуждали в его ранце, а сам Эрик, внутренне содрогаясь, прислушивался к приближающимся шагам своих палачей, – все это время он не мог опомниться от изумления, что отдает приказы опытному военачальнику, да еще с такой уверенностью.

– Ты, наверное, хочешь знать, где живет народ Аарона, – снова начал Томас, внезапно возвращаясь к предыдущей теме, слово они вели непринужденную беседу после сытной и вкусной трапезы. – Ну что ж, я скажу тебе.

– Да забудь ты об этом! Выкинь ты это из головы! Доставай то, что тебе велено!

– Трудно описать это место, – продолжал Томас-Капканолом. – Их коридоры очень далеко отсюда, очень далеко. Ты знаешь, Чужаки называют нас людьми передних коридоров. Ты ведь знаешь это, не так ли? Чужаки живут в дальних коридорах. Ну а народ Аарона живет еще дальше.

Эрик почувствовал, как пальцы Томаса что-то сжали у него за спиной.

В проеме появились три женщины, возглавляющие шествие: Оттилия-Предсказательница, Сара-Лекарка и Рита-Летописица. Их сопровождали вождь и два военачальника в полном вооружении.

IX

Оттилия Первая Жена Вождя вошла первой и остановилась, не приближаясь к пленникам, и все остальные тоже замерли, окружив ее.

– Вы только посмотрите на них! – презрительно усмехнулась она. – Они пытаются развязать друг друга! Интересно, зачем это им надо?

Франклин подошел поближе к Оттилии и принялся внимательно рассматривать сидящих на корточках спинами друг к другу мужчин.

– Они собрались бежать, – пояснил он, подхватывая шутку своей жены. – Они решили, что если им удастся развязать друг друга, то они голыми руками справятся со всеми: Томас-Капканолом со своим племянничком – известные вояки!

И тут Эрик почувствовал, как дядя вынул руки из ранца. Что-то шмякнулось на пол со странным, еле слышным звуком, похожим на всплеск. Эрик, не разгибая колен, мгновенно повернулся.

– Коридоры народа Аарона не похожи ни на что из доводившегося тебе видеть, – продолжал бормотать Томас, словно руки действовали у него независимо от сознания. – Сам я там не бывал, но кое-что слышал. Кое-что… кое-что…

– Ему недолго осталось, – отметила Сара-Лекарка. – Но уж с мальчиком мы развлечемся как следует.

«Единственное, что нужно сделать, – это оторвать щепотку. – Так объяснял Вальтер Охотник за Оружием. – Потом плюнуть на нее и бросить. Бросить как можно быстрее и как можно дальше».

Руки у него были связаны, и он не мог ими это сделать, поэтому Эрик наклонился к полу и взял кусок красного вещества зубами. Он облизал странное мягкое вещество и, изогнувшись, подпрыгнул и встал на ноги. Он с трудом устоял, качаясь и стараясь восстановить равновесие без помощи рук.

«После того как плюнешь, сразу же бросай. Как можно быстрее и как можно дальше».

– Я не понимаю, что он делает, – послышался чей-то голос, – но мне это не нравится. Пропустите-ка меня.

Отделившись от группы, Стефен Сильная Рука поднял копье и приготовился к броску.

Эрик закрыл глаза, отвел голову назад и сделал глубокий вдох. Потом он резко мотнул головой вперед, поддав языком предмет, который держал во рту. Он выдохнул с такой силой, что воздух вырвался из него с жутким кашлем, напоминающим лай.

Маленький мягкий комочек вылетел из его рта, и Эрик раскрыл глаза, чтобы проследить, куда именно он попадет. Сначала ему нигде не удавалось его разглядеть, но потом Эрик заметил странное выражение лица Стефена и его устремленные вверх глаза.

Посередине лба военачальника виднелась маленькая красная клякса.

«Интересно, что будет дальше?» – подумал Эрик. Он точно выполнил все указания, насколько мог в сложившихся обстоятельствах, но он не имел ни малейшего представления, чего ждать от красного шарика, размякшего от слюны. Он лишь смотрел, волнуясь и надеясь.

Потом Стефен Сильная Рука медленно поднял свободную руку, чтобы стереть со лба клейкую субстанцию. И Эрик перестал надеяться – больше ждать было нечего.

«Чужаки, – с отчаянием подумал он, – вот что получается от доверия к Чужакам…»

Взрыв прозвучал с такой оглушительной силой, что сначала Эрику показалось, будто обрушился потолок. Его отбросило к стене, и он рухнул, словно пронзенный копьем. Сначала ему пришло в голову, что это эхо кашля, который он издал, выплевывая красный комок. Неужели такое запоздалое эхо – громогласное, оглушительное?

Когда отголоски взрыва затихли, Эрик поднял голову. Кто-то кричал – вопли накатывали волнами один за другим.

Это вопила Сара. Она смотрела на Стефена сзади, так как стояла непосредственно за ним. С расширенными от ужаса глазами она смотрела ему в спину и равномерно издавала пронзительные крики.

Рот у нее был раскрыт так широко, что казалось, он вот-вот разорвется. И при каждом крике она резко поднимала руку и указывала на шею Стефена, словно пытаясь оповестить всех присутствующих о причине своего крика.

У Стефена не было головы. Его фигура заканчивалась шеей со свисающими на грудь рваными лохмотьями кожи. Из шеи, на которой только что находилась голова, с журчанием бил фонтан крови: Тело Стефена все еще держалось на ногах, которые были широко расставлены в боевой стойке, одна рука держала занесенное копье, другая все еще тянулась к голове, чтобы стереть красное вещество. Тело стояло удивительно прямо и выглядело абсолютно живым.

Потом что-то случилось, и оно стало медленно оседать.

Сначала копье, медленно выскользнув из правой руки, рухнуло на пол. Потом опустились руки, подогнулись колени, и все огромное мускулистое тело обрушилось на пол, словно лишившись костей. Все члены беспорядочно повалились на пол – где вздымалась рука, где изгибалась нога – эта куча походила на кожаный мешок странной формы, который бросили у стены.

Несколько секунд она еще шевелилась, пока бурлящий фонтан крови не превратился в вялый ручеек. И наконец, вся эта груда замерла. Того, что осталось от головы, нигде не было видно.

Сара-Лекарка перестала кричать и, дрожа, повернулась к своим спутникам, которые не могли отвести глаз от лежащего на полу тела.

И вдруг они словно спохватились.

Все вокруг огласилось дикими, безумными криками страха, будто они пели хором, а Сара исполняла роль дирижера. Не прекращая кричать, они бросились к узкому выходу, слившись в единое толкающееся, извивающееся существо с дюжиной рук и ног и с болтающимися обнаженными грудями. Они увлекли вслед за собой охранника в центральный коридор, тут же огласившийся паническими воплями.

Эрик слышал, как удаляется по коридорам грохот бегущих ног, наконец он совсем стих, и наступило безмолвие. Не было слышно ни звука, если не считать незатихающего бормотания Томаса-Капканолома.

Эрик заставил себя подняться. Он никак не мог понять, что произошло. Чужак Вальтер сказал, что этот красный шарик – оружие, но Эрик никогда в своей жизни не слышал, чтобы оружие действовало таким образом. Разве что во времена предков: возможно, тогда существовали такие приспособления, разрывающие человека на части и не оставляющие никаких следов. Но это было чуждое вещество, собственность Чудовищ, каким-то образом найденное и выкраденное Вальтером Охотником за Оружием. Что же это такое? Каким образом оно уничтожило голову Стефена Сильной Руки?

В ранце Эрика осталось еще достаточно этого вещества. А пока следовало торопиться: долго так продолжаться не могло. Трудно было предугадать, когда уляжется паника и будет выслан разведывательный отряд. Эрик осторожно переступил лужу крови, вытекшей из обезглавленного трупа. Присев на корточки, он ухватил руками копье и, сжав его за спиной завязанными руками, неуклюже поднялся.

На то, чтобы избавиться от пут, времени не оставалось. Они смогут этим заняться потом.

– Дядя Томас, – позвал Эрик. – Мы можем идти. Нам предоставилась такая возможность. Вставай!

Раненый смотрел на него с непонимающим видом.

– …Ты никогда в жизни не видел таких коридоров, ты даже не можешь себе представить, что это такое, – продолжал он тихим монотонным голосом. – Они не носят налобных ламп, потому что везде светло. Все коридоры освещены, все коридоры, все коридоры…

Эрик задумался: Томас будет тяжелой обузой, но бросить его он не мог. Это его последний оставшийся в живых родственник, единственное существо, не относящееся к нему как к врагу или нелюдю. И в каком бы он ни был состоянии, он оставался его военачальником.

– Вставай! – повторил Эрик. – Томас-Капканолом, вставай! Это – приказ, воинский приказ. Вставай на ноги!

Надежды его оправдались, и дядя откликнулся на привычную команду. Он подобрал под себя ноги и попытался встать, напрягая их изо всех сил, но тщетно – у него не было сил.

Бросив взгляд в сторону проема, Эрик ринулся к Капканолому. Стоя спиной к Томасу, он сумел пропихнуть древко копья под одну из его рук. Затем, используя свое собственное бедро как опору, он изо всех сил принялся нажимать всем телом на свой конец копья.

Это было больно и неудобно, кроме того, он не видел, что делает. Время от времени Эрик выкрикивал приказ: «Вставай! Вставай! Вставай, черт возьми!» С большим трудом ему удалось протиснуть копье до конца, и дядя смог встать. Его шатало, но все же он держался на ногах.

Неловко волоча копье, Эрик начал подталкивать дядю к выходу. В центральном коридоре не оказалось ни души. Оружие, посуда и другая утварь валялись тут и там в полном беспорядке. Перед Тронным Холмом высилась покинутая Сцена. Трупы жен дяди Томаса были уже убраны.

Когда вождь, женщины и военачальники выскочили из кладовой, вероятнее всего, они устремились налево и, уже пробегая мимо Эшафота, в панике увлекли остальное Человечество за собой.

Эрик повернул направо.

Вся сложность заключалась в дяде. Томас-Капканолом то и дело останавливался с изумленным видом и начинал пересказывать историю о народе Аарона, поведанную ему человеком, который утверждал, что совершил путешествие в коридоры этого далекого таинственного племени. И Эрику снова и снова приходилось его подгонять.

Как только они добрались до отдаленных коридоров, настроение у Эрика улучшилось. Но только после того, как они миновали десятки поворотов и ответвлений и оказались там, где уже никто не обитал, Эрик почувствовал, что может остановиться и перепилить свои путы об острие копья. Освободив свои руки, он развязал и дядю. Затем перекинул левую руку Капканолома через свое плечо и, крепко обхватив его за пояс, двинулся дальше. Они шли медленно – дядя был достаточно тяжел, но чем дальше им удастся уйти от Человечества, тем лучше.

Но куда? В каком направлении идти? Ковыляя с Капканоломом в тишине разветвляющихся коридоров, Эрик пытался найти ответ на этот вопрос. Не играло никакой роли, куда они направятся. Не было такого места, где бы их приняли. Так что не оставалось ничего другого, как просто продолжать двигаться.

Вероятно, Эрик уже начал разговаривать вслух сам с собой, потому что неожиданно Томас-Капканолом произнес совершенно внятным, хотя и слабым голосом:

– К выходу на территорию Чудовищ, Эрик. Иди к выходу на территорию Чудовищ, туда, откуда ты отправился на свою Кражу.

– Зачем? – спросил Эрик. – Что мы там будем делать?

Томас не ответил. Голова его склонилась на грудь – он снова проваливался в бессознательное состояние. И все же, пока рука Эрика увлекала его тело вперед, ноги продолжали идти. В нем еще сохранились какие-то силы и воинский дух.

Территория Чудовищ. Неужели даже она была теперь для них безопаснее, чем коридоры, где обитают подобные людям существа?

Ну что ж, пусть будет так. Выход на территорию Чудовищ. Им придется двигаться в обход и миновать много коридоров, но Эрик знал дорогу. Как бы там ни было, он – Эрик-Око; он обязан знать путь.

Хотя обязан ли? Его лишили формального посвящения в мужчины, которое обычно следует за успешной Кражей. Так что, может, он до сих пор остается Эриком-Одиночкой, юношей, послушником? Нет, он знал, кто он теперь. Он – Эрик-Отщепенец, и не более.

Он – вне закона, лишенный дома и племени. И если не считать умирающего, которого он тащил на себе, больше у него не осталось друзей.

X

Томаса-Капканолома тяжело ранили во время неожиданного нападения, когда был уничтожен весь его отряд. При обычных обстоятельствах ему оказала бы надлежащую помощь Сара-Лекарка, которая применила бы все свои знания и накопленный опыт. Но о Саре и ее знахарских способностях они могли навсегда забыть.

Теперь же, после напряженной ходьбы по коридорам, силы и вовсе оставили его. Взгляд его затуманился, мощные плечи опустились. Он походил на лунатика, рывками продвигающегося навстречу своей смерти.

Когда они остановились, чтобы передохнуть, Эрик, внимательно прислушавшись, нет ли звуков погони, осторожно положил Томаса и промыл ему раны водой из фляг, а самые глубокие перевязал лямками ранца. Это единственное, что он мог, – оказать первую помощь раненому. Для более действенного лечения требовались познания женщин.

Хотя теперь вряд ли это могло спасти Капканолома – дело зашло слишком далеко.

При мысли о том, что он останется один в темных необитаемых коридорах, Эрика охватило отчаяние. Судорожно он попытался накормить дядю и влить в него несколько глотков воды. Но голова Томаса откидывалась назад и все стекало по подбородку. Дыхание стало слабым и частым. Все тело горело.

Эрик сам с жадностью набросился на пищу: это была его первая трапеза за очень долгое время. Он смотрел на своего дядю, пытаясь сообразить, каким образом облегчить его страдания. Так ничего и не придумав, Эрик снова закинул руку Томаса себе через плечо и двинулся дальше по направлению к территории Чудовищ.

Как только Капканолома удалось поднять, ноги его снова начали шагать, однако с каждым шагом они все чаще и чаще подгибались, и он спотыкался. Спустя некоторое время Эрику пришлось остановиться: у него возникло отчетливое ощущение, что он тащит мертвеца.

Как только Эрик начал опускать дядю на пол, тело того тут же обмякло. Томас откинулся на спину, его потерявшие всякое выражение глаза уставились в сводчатый потолок, на котором луч от налобной лампы высвечивал яркое круглое пятно.

Сердце у Томаса билось совсем слабо.

– Эрик, – промолвил он еле слышным голосом. Эрик оторвал взгляд от его груди и посмотрел на едва шевелящиеся губы Томаса.

– Да, дядя?

– Послушай, Эрик. Вырастай скорей. Я хочу сказать… хочу сказать, скорее взрослей. Это твоя единственная возможность. Такой парень, как ты… в пещерах… или он будет быстро мужать, или его ждет смерть. Не… – грудь Томаса выгнулась от охватившего его внезапно приступа кашля, – не верь ничему. Ничему и никому. Учись, но имей свою голову на плечах. Становись взрослым, Эрик. Как можно скорей.

– Я постараюсь. Я буду стараться изо всех сил.

– Прости… меня… что я тебя втравил в эту историю. Я не имел… права. В конце концов, твоя жизнь принадлежит только тебе. Ты… мои жены… отряд. Я всех погубил. Это моя вина.

Эрик изо всех сил пытался сдержать подступившие слезы.

– Но ведь мы пошли на это ради дела, дядя Томас, – промолвил он. – Ты не виноват в том, что наше дело потерпело неудачу.

Умирающий издал зловещий смешок. Сначала Эрику даже показалось, что это началась агония, но потом он понял: это смех, хотя никогда прежде ему и не доводилось слышать таких звуков.

– Дело? – задыхаясь, переспросил Капканолом. – Дело? Да знаешь ли ты… знаешь ли… в чем заключалось это дело? Я просто… хотел стать вождем. Вождем. И единственный способ… которым я мог этого добиться… Чуждая Наука… Чужаки… дело. Все смерти… ради того… что я хотел… стать вождем. Вождем!

Выплеснув из себя последнее слово, он вытянулся, а потом постепенно все его тело начало расслабляться, словно мышцы превращались в растекающееся желе. Он умер.

Эрик долго не мог отвести от него глаз – он чувствовал, что кончина дяди ничего не меняла. Ему казалось, что его мозг парализован: чувства притупились, мысли замерли.

Наконец он встряхнулся и, наклонившись, подхватил тело под мышки, намереваясь тащить его дальше к территории Чудовищ.

По крайней мере, ему предстояло выполнить свой долг. Долг любого обитателя пещер, когда тому приходилось сталкиваться со смертью. Так что на какое-то время он будет избавлен от необходимости думать.

Однако усилия, потребовавшиеся от Эрика, явно превосходили то, на что он был способен в данный момент. Теперь телосложение Томаса не вызывало у него былого восторга. У каждого поворота Эрику приходилось останавливаться, чтобы перевести дыхание.

Наконец он добрался до выхода, испытывая невероятную благодарность к дяде за то, что тот испустил дух не очень далеко от него, – он понял, почему Томас посоветовал ему двигаться именно в этом направлении. Капканолом знал, что долго не протянет и на его племянника падет вся тяжесть захоронения его тела. Насколько мог, он попытался облегчить Эрику эту задачу, пройдя большую часть пути сам.

Рядом с выходом на территорию Чудовищ проходила труба с чистой водой. Канализационные трубы Чудовища, как правило, прокладывали рядом. Вероятно, туда и сбросили тела воинов, убитых ранее в схватке с отрядом Стефена Сильной Руки. И Томас знал, что его останкам суждена та же участь – это было ближайшим местом, где племянник мог похоронить его, оставаясь в относительной безопасности.

Это все, что он напоследок мог сделать для Эрика.

Эрик без всяких затруднений отыскал трубу со свежей водой. Из-под ног доносились непрерывный гул и бульканье: и там, где они слышались громче всего, он обнаружил контур вырезанного в полу прямоугольника – результат неустанного труда предшествовавших поколений Человечества. Подняв плиту, Эрик обнаружил, что рядом с водопроводной трубой проложена еще одна, гораздо более широкая, где могли поместиться сразу несколько человек. В ней тоже был вырезан контур. Оставалось только поднять плиту. Эрику не раз доводилось видеть, как это делают старшие, но сам он никогда еще этим не занимался. Пододвинуть ее сначала вправо, потом налево, просунуть пальцы в паз и приподнять оказалось не таким уж легким делом.

Наконец плиту удалось сдвинуть, и в нос Эрику ударила невыносимая вонь отбросов Чудовищ, которые проносились мимо в темном круговороте жижи. Смерть для Эрика всегда ассоциировалась с этим запахом, так как канализационная труба уносила отбросы не только Чудовищ, но и Человечества, которые каждую неделю собирали старухи, слишком слабые, чтобы выполнять другую работу. Все мертвое и бесполезное сносилось к ближайшей канализационной трубе и сбрасывалось в нее, чтобы не загрязнять и не отравлять воздух в пещерах. И, естественно, человеческие трупы отправлялись туда же.

Эрик снял с тела Томаса все, что могло оказаться полезным, – он неоднократно видел, что именно так поступали женщины, – подтащил его к отверстию в полу и, держа за одну руку, начал осторожно опускать, пока тело не погрузилось в поток. Он повторил все, что ему удалось вспомнить из церемониального текста погребения, завершив его словами: «А посему, о Предки, примите тело этого члена Человечества, Томаса-Капканолома, заслуженного воина, прославленного военачальника и отца девятерых».

Обычно добавлялась еще пара фраз: «Примите его к себе и сохраните до того времени, когда Чудовища будут окончательно уничтожены и мы отвоюем Землю. Тогда и вы, и он, и все человеческие существа, когда-либо жившие, восстанут из канализации и, ликуя, вернутся в наш мир навсегда». Но эти слова основывались на Науке Предков, а его дядя погиб, пытаясь ее ниспровергнуть. Было ли в Чуждой Науке что-нибудь соответствующее этому? И обладало ли оно большей силой или на поверку оказывалось таким же фальшивым? Так что после некоторых размышлений Эрик решил опустить этот кусок.

Он разжал пальцы, и тело дяди, выскользнув из его рук, исчезло в трубе. Томаса-Капканолома не стало; и, как понимал теперь Эрик, он исчез навсегда. Он умер и погребен – вот и все.

Эрик опустил плиту и несколько раз подпрыгнул на ней, чтобы она как следует легла в паз.

Теперь он остался в полном одиночестве. Отщепенец, которому нечего ждать, кроме медленной мучительной смерти. У него нет друзей, нет дома, нет веры. В голове все еще звучали последние слова дяди во всей их циничной откровенности: «Я хотел… хотел стать вождем».

Для Эрика достаточным ударом было уже то, что религия, в которой его воспитали, оказалась всего лишь средством достижения власти, и таинственное Женское Сообщество не обладало никакими способностями предвидеть будущее. Но еще узнать, что причина борьбы его дяди со всеми этими глупостями – не что иное, как обычное тщеславие, преступно безнравственное и заставившее его пожертвовать всеми, кто верил ему, – это уже слишком. Во что тогда оставалось верить, как жить дальше?

Неужели его родители были доверчивее самых наивных детей в коридорах? Ведь они отдали свои жизни – за что? Ради борьбы одного предрассудка с другим, ради интриг одного вождя против другого и борьбы за власть?

Нет, его это не устраивает. Он будет свободным. И Эрик горько рассмеялся. Ему придется стать свободным. У него нет выбора: он отщепенец.

Вдруг Эрик ощутил страшную усталость. Он совершил свою Кражу, проделал долгий путь к пещерам Человечества и обратно, одержал победу едва ли не в настоящей битве – и ни разу не передохнул.

Он свернулся у стены и задремал. Это был чуткий сон воина, готового в любой момент прерваться, если потребуется отразить нападение врага. Его сознание лишь частично затуманилось, наслаждаясь отдыхом, но не погружаясь в полное забытье. Бодрствующая часть сознания обращалась в будущее, прикидывая возможные варианты и строя планы.

Так что когда он открыл глаза, потянулся и зевнул, он уже знал, как поступит.

Эрик приблизился к выходу на территорию Чудовищ и взялся за дверь. Вынуть ее из паза одному человеку было не просто. Раздирая в кровь пальцы, Эрик старался изо всех сил – и наконец ему удалось сдвинуть ее с места.

Дверь подалась, и он осторожно опустил ее на пол.

Некоторое время он смотрел на нее, размышляя, как бы вернуть ее на место после того, как он выйдет. Но потом Эрик понял, что одному человеку с другой стороны сделать это не под силу. Придется оставить проход открытым – страшное преступление против общества.

Хотя понятие преступления теперь не имело к нему отношения. Он находился вне всяких законов, установленных остальными. Впереди сиял ослепительный свет, которого он и ему подобные так боялись. Туда он и отправится, не лелея никаких надежд и не ожидая ничьей помощи.

За спиной оставались темные безопасные коридоры, прорытые в стенах, окружавших территорию Чудовищ. В этих стенах жили дрожащие, невежественные люди, которые строили козни друг против друга. Он не хотел больше участвовать в этом, значит, ему предстояла жизнь среди Чудовищ.

Сможет ли Человечество когда-нибудь отомстить им на самом деле? Разве не походило оно на полчища тараканов в кладовке, которые собираются объявить войну кухарке? Такая мысль вызвала бы у нее только смех. Мало ли что может взбрести в голову таракану? Да и кого это волнует?

Но что, если таракан вдруг перестанет беспорядочно сновать вместе со своими сородичами? Что, если он вдруг засядет в темной расщелине и будет день за днем наблюдать за своим противником, пока не узнает о нем все, что только можно узнать? Что, если он вытравит из своей памяти то, чему учили его глупые и невежественные сородичи, и сосредоточится только на желании отомстить врагу, нанеся удар с самой неожиданной стороны?

Что, если он будет руководствоваться не какой-нибудь верой или предрассудками, а действовать, лишь исходя из жестокой необходимости, диктуемой непримиримой борьбой?

«Я буду быстро взрослеть, дядя, – пробормотал Эрик-Одиночка, Эрик-Око, Эрик-Отщепенец. – Я буду быстро взрослеть, больше мне ничего не остается».

И он вышел на территорию Чудовищ.

Часть вторая. О войнах и доблести

XI

Старая ловушка, которую Томас-Капканолом давным-давно обезвредил, все еще висела на противоположной стене. И ни одного из страшилищ поблизости не оказалось.

Снова этот ужасающий белый свет! И этот безумный простор!

Эрик свернул вправо и побежал вдоль стены, считая шаги. Он двигался тем же путем, что и во время своей Кражи. Страх подгонял его, дыхание было прерывистым, но Эрик повторял себе, что рискует он ничуть не больше, чем кто-либо другой. На этой территории любой человек оказывался вне закона и становился преследуемой тварью, которую ждала смерть. На территории Чудовищ ни один человек не имел никаких преимуществ перед другими.

Конечно, некоторых воинов дома, в коридорах, ожидали женщины, умевшие найти полезное применение всем тем ценным вещам, которыми изобиловало это место. Но во время вылазки их не было рядом. Женщины являлись хранительницами жизни, истории и накопленных знаний. А магические ритуалы, которыми они владели, представляли собой самое дорогое достояние племени, которое наполняло их гордостью и чувством собственного достоинства. Женщинам категорически запрещалось участвовать в любом предприятии, в котором могли быть задействованы менее ценные для общества мужчины. И они никогда не выходили на территорию Чудовищ.

И все же, если верить дяде, его мать отважилась на это…

Эрик достиг огромного сооружения – предмета мебели Чудовищ – и свернул налево вдоль него. Может быть, встреченные им во время Кражи Чужаки все еще оставались там? Тогда ему удастся предупредить их о происшедшем в пещерах, и, возможно, они позволят ему остаться с ними. Даже компания женоподобных, болтливых и разряженных Чужаков лучше, чем полное одиночество.

Перед тем как свернуть в темный проход, ведущий в глубь строения, Эрик помедлил. Он мчался так, как его учили бегать по территории Чудовищ: «Не смотри вверх, никогда не поднимай глаз». Однако во время своей Кражи он уже однажды взглянул вверх и остался жив. Что стоило все то, чему его учили?

Поэтому он нарочно остановился у входа. Убедившись, что Чудовищ поблизости нет, он вызывающе подбоченился, повернулся и принялся рассматривать гигантскую пещеру. Действительно, при первом взгляде она производила подавляющее впечатление. Но ко всему привыкаешь, ко всему. По прошествии должного времени, несомненно, и эти грандиозные мешки и контейнеры, и эти стены, поднимающиеся на такую высоту, что ломит шею, когда пытаешься разглядеть их верхние пределы, – все это станет настолько же привычным, как узкие складские коридоры Человечества, забитые всяким хламом.

«Нет такого, к чему невозможно привыкнуть, – сказал себе Эрик. – Надо только отчетливо представлять себе, что это».

С открытыми глазами. Смело глядя на все. Самостоятельно делая выводы на основе собственных наблюдений. Тогда он и станет Эриком-Оком.

И осторожно он вошел внутрь строения. Если Чужаки оставались все еще там, они могли ожидать нападения. Им ничего не стоило сначала пронзить его копьем, а потом поинтересоваться о причинах его появления. Несомненно, Артур-Организатор должен был выставить охрану, если он в курсе происходящего в коридорах.

А часовые не станут разбираться.

Но Эрик не встретил никаких часовых. А вот звук голосов начал долетать до него, как только он, согнувшись, вошел в низкий туннель. А когда он повернул вправо, миновав развилку, этот звук еще больше усилился. Приблизившись к большой квадратной нише, он уже знал, что там увидит: десятки Чужаков с ранениями разной степени серьезности спорили, переговаривались и размахивали руками. Множество налобных ламп создавало невероятно яркую иллюминацию.

Представшее глазам напоминало последствия грандиозного нападения на целое племя. Здесь были воины с незначительными ранами и уже затянувшимися царапинами; были и тяжелораненые с поврежденными конечностями, которые, отчаянно хромая, пытались получить хоть какую-то помощь; были и умирающие, которые или сами, или с помощью друзей доползли до этого относительно безопасного места и теперь, забытые всеми, лежали вдоль стен, уходя все дальше и дальше от действительности, пока над ними не смыкалась безжалостная твердь смерти.

И все – все, кто оставался в здравом уме, – пытались перекричать друг друга.

Воины с относительно легкими ранениями, собравшиеся вокруг Вальтера Охотника за Оружием и Артура-Организатора в дальнем конце пещеры, наперебой пытались поведать о собственных приключениях и критиковали поведение остальных. Тяжелораненые, которые не могли присоединиться к общей толпе, стояли в стороне или сидели на полу по двое, по трое и обсуждали недостатки плана Вальтера и неумелое руководство Артура, оказавшееся причиной их поражения. Даже умирающие рассказывали холодным камням о своих злоключениях и на последнем дыхании излагали свой план действий, который привел бы к более удачным результатам.

«В каком-то смысле, – подумал Эрик, – мое первое впечатление правильное. Это целое племя, приходящее в себя после битвы. Передо мной приверженцы Чуждой Науки после того, как другие обитатели коридоров нанесли им поражение и изгнали их прочь».

Но кем бы они ни были, теперь это его племя. Они единственные, на кого он может рассчитывать.

Эрик передернул плечами и вошел в шумную нишу.

Один из воинов в толпе повернулся и посмотрел на него. Лицо его расплылось в улыбке.

– Эрик! – послышался голос. – Эй, Эрик!

Этот воин возвышался над всеми остальными. Волосы его свободно ниспадали на плечи и не были перехвачены сзади тесемкой по моде Чужаков. Это оказался воин Человечества.

В неистовой радости они начали проталкиваться друг к другу сквозь толпу жестикулирующих спорщиков, и два луча от их налобных ламп соединились в одну прямую линию, когда они встретились глазами.

Эрик почти сразу узнал этого человека. Высокий, худой, с мускулистым телосложением – им мог быть только один известный ему воин. Член дядиного отряда, делавший подчас невыносимым жизнь Эрика-послушника; воин, с которым он чуть не схватился накануне собственной Кражи, – Рой-Бегун.

Но Рой будто забыл обо всем этом. Он обхватил Эрика своими костлявыми руками и нежно обнял его.

– Знакомое лицо! – восторженно пропел он. – Эрик-Одиночка, как я рад тебя видеть!

Эрик напрягся и высвободился из объятий.

– Эрик-Око, – резко оборвал он соплеменника. – Я стал Эриком-Оком.

– Эрик-Око. Конечно же, – умиротворяюще поднял руки Рой. – Эрик-Око. Прости. Больше я не забуду об этом. Эрик-Око. Как тебе будет угодно, мальчик. Только не сердись, только поговори со мной немного. Я тут чуть с ума не сошел, слушая этих горе-воинов и их перебранку. Все пытаются выяснить, что случилось в Человечестве. – Он схватил Эрика за плечи и промолвил умоляющим тоном: – Что там действительно с нашим народом? Как там дела?

– Никак. – И Эрик поведал обо всем, что с ним произошло, начиная с того момента, как он вернулся с Кражи и обнаружил, что дверной проем закрыт. – Мы – отщепенцы, – заключил он свой рассказ. – Ты, я и все остальные члены отряда Капканолома. Кому-нибудь еще удалось спастись?

– Насколько я знаю, никому. Пока я не увидел тебя, то считал, что мне единственному удалось выжить. Да и мне-то это удалось только потому, что, когда на нас напали, я стоял на страже в другом конце коридора. Я услышал шум и бросился на помощь.

Там люди Стефена крушили наш отряд, и помогала им чуть ли не сотня Чужаков. Когда они увидели меня, ко мне тут же бросилась целая толпа. Я долго не раздумывал. Присяга не присяга, я просто рванул прочь. И поверь мне, если ты думаешь, что когда-нибудь видел, как я умею бегать, ты ошибаешься. Я с такой силой выбрасывал вперед ноги, что чуть не разрывался пополам. А в это время над головой и рядом – везде! – летели копья. Я думаю, ты никогда еще в своей жизни не видел столько копий: там коридоры, наверное, все усеяны ими.

– И никто в тебя не попал? На тебе нет даже царапины.

Бегун презрительно передернул плечами.

– Чужаки! Чего от них ждать? Они бы даже в толстого Франклина не смогли попасть, будь он у них перед носом. Мне повезло, что за мной не погнался никто из воинов Стефена. Да и бежал я к тому же здорово, как я тебе уже сказал. От основной толпы я оторвался довольно быстро – через дюжину коридоров они уже безнадежно отстали. Только пара человек продолжала преследовать меня. Но с воином Человечества разве они могли тягаться, так что скоро и они сдались и повернули назад. Я отдохнул, восстановил дыхание и пришел сюда. Правда, я воспользовался другим выходом на территорию Чудовищ.

– Ты знал об этом месте? Был здесь раньше?

– Внутри нет, по крайней мере не здесь. Но знаешь, у нас в отряде все в той или иной степени стали приверженцами Чуждой Науки. Твой дядя в течение долгого времени воспитывал нас, обращая в свою веру. Каждый раз, когда мы отправлялись в экспедицию за пищей или чем другим, он специально делал крюк, чтобы попасть сюда, а нас оставлял на страже снаружи. Он объяснял нам, как добраться до этой пещеры и как связаться со штабом Чуждой Науки в случае необходимости. Я решил, что теперь как раз она и наступила – необходимость, и пришел сюда за помощью. За помощью! – Рой-Бегун окинул взглядом собравшихся и скорчил рожу. – А какая может быть помощь от этого стада полубезумных болтунов? Народу сползается все больше, а они только знай себе чешут языками.

Это единственное, что умеют Чужаки, – болтать, болтать и болтать.

Эрик проследил за его насмешливым взглядом и готов был согласиться с ним. Вокруг действительно слишком много говорили, подводя никому не нужные итоги. Но, с другой стороны, что еще оставалось делать?

Мощное политическое и религиозное движение, имевшее сторонников во всех пещерах, только что было сокрушено одним ударом, точно рассчитанным, нанесенным совместно всеми вождями, обычно находившимися в состоянии непрекращающейся вражды. Уцелевшие собрались в своем штабе, который располагался на территории Чудовищ именно в расчете на такие неотложные случаи. Они сходились сюда поодиночке и небольшими группами, чтобы перевязать свои раны, отдохнуть и обсудить дальнейшие планы. В этом опасном и совершенно непригодном для обитания месте они могли свободно говорить, более или менее не опасаясь нападения.

Но действительно ли они находились в безопасности? Наверняка среди такой толпы, двигавшейся к выходам на территорию Чудовищ, нашлось несколько легкомысленных, которые позволили проследить за собой. Такое массовое передвижение в одно и то же время в одном и том же направлении не могло остаться незамеченным в коридорах. А если на это обратили внимание и за ними проследили, то это укрытие может превратиться в смертельно опасную ловушку – многочисленная экспедиция, организованная вождями, могла уже приближаться к ним в это время, чтобы уничтожить раз и навсегда последний оплот еретической Чуждой Науки.

«Хотя вряд ли, – решил Эрик после некоторых размышлений. – Разделавшись с сиюминутной угрозой и избавившись от приверженцев Чуждой Науки в своих племенах, вожди скорее всего снова вернутся к состоянию вражды и взаимных подозрений. Более того, на некоторое время общение между племенами станет даже менее интенсивным, так как поспешно придется менять оборонительную систему, которую увидел противник в период временного союза. Человечество, например, сейчас явно обеспокоено тем, что удалось заметить Чужакам, находившимся среди них: количество боеспособных воинов, расположение центрального коридора и ведущих к нему подходов, а также особенно достойных женщин, стоящих того, чтобы быть похищенными. Среди обитателей коридоров снова начнет расползаться ксенофобия, и всякие союзы станут невозможными, особенно такие тесные и крепкие, какие требуются для организации столь значительной экспедиции. К тому же племя, как бы велика ни была нужда в пище и предметах обихода, никогда не посылало на территорию Чудовищ более полудюжины своих воинов. Так что вряд ли теперь они станут рисковать, отправляя на вражескую территорию крупные воинские силы».

Так что здесь приверженцы Чуждой Науки находились в относительной безопасности. И все же на всякий случай караул следовало бы выставить. Хотя бы потому, что они были военным отрядом. И если они хотят уцелеть, они должны до мельчайших деталей соблюдать воинскую дисциплину.

Рой-Бегун согласился с Эриком.

– Я сразу сказал это их начальнику – как его там? – Артуру-Организатору. Но эти проклятые Чужаки – чего от них ждать? У них нет ни малейшего представления, как руководить воинами. Он только покивал головой и начал расспрашивать меня, есть ли в других отрядах Человечества сторонники Чуждой Науки. Нам того и гляди надо будет уносить ноги, а его волнуют тайные организации!

– Ну, в этом он не виноват, – заметил Эрик. – Он ведь Организатор. Точно так же, как ты – Бегун, а я – Око. Если ты потеряешь ноги, а я ослепну, как мы будем себя чувствовать? Так и он – Организатор, потерявший свою организацию. Это большое несчастье для человека.

– Гм. Может быть. Но это его проблема, а не моя. Я по-прежнему могу обогнать любого в пещерах. Он еще сказал, что, если ты или твой дядя смогут добраться сюда, он хотел бы вас спросить кое о чем, так что пойдем, я отведу тебя к нему. Он сейчас собирает сведения от всех этих калек, чтобы нарисовать себе общую картину, как он говорит.

Пока они продирались сквозь толпу, Бегун нагнулся и зашептал Эрику на ухо:

– Если хочешь знать, Эрик, нам сейчас нужен не Артур-Организатор, а умелый военачальник, такой, как твой дядя. Я видел его во время побед и поражений, и он всегда знал, что надо делать. Он был настоящим мужчиной, настоящим воином! Он знал, когда нужно атаковать, когда отступить, когда перегруппироваться, когда нанести неожиданный удар, – на его приказы можно было полностью полагаться. Он знал, он просто знал все это. – Рой покачал головой. – А теперь его несет по канализационной трубе! Даже трудно поверить в это. Эрик… а что с моей женой? С моей женой они тоже что-нибудь сделали?

– Не думаю. Единственные замученные женщины, которых я видел, были жены Томаса-Капканолома.

Рой мрачно кивнул.

– Значит, мою не тронули. Значит, они ей доверяют. Могу поспорить, она наконец добилась того, о чем мечтала, и попала в гарем Франклина. Ты бы слышал, как она произносила его имя! «Франклин – Отец Многих Похитителей, – произносила она. – Мно-о-огих». Стоило какой-нибудь женщине родить от него, и Мира говорила мне: «Пятеро в помете, Рой! Пятеро! У Франклина меньше пятерых не бывает!» И глаза у нее начинали блестеть, как две налобных лампы. Что из того, что я бегал быстрее всех в Человечестве? Что из того, что я однажды убежал от двух Чудовищ, гнавшихся за мной от самой кладовой? От меня больше трех зараз не рождалось, и Мира это отлично знала.

Эрик ускорил шаг, пробираясь сквозь шумную толпу раненых. Трое в одном помете! Его снова захлестнула горечь тяготевшего над ним проклятия. И он не мог подсластить ее осознанием того, что при нынешнем положении вещей у него очень мало шансов найти себе какую-либо женщину. Вопрос о его способностях как производителя мог никогда и не всплыть в этом огромном, сугубо мужском отряде отщепенцев. И если им удастся найти какую-нибудь женщину…

Артур-Организатор отделился от группы шумных Чужаков и протянул руки в дружеском приветствии. Однако в его странном взгляде ничего дружелюбного не было – его глаза бегали из стороны в сторону, занятые какими-то подсчетами и тревожными размышлениями.

– Добро пожаловать, Эрик, – промолвил он. – Добро пожаловать. До меня дошли слухи о твоем дяде. Надеюсь, искренне надеюсь, что они не соответствуют действительности.

– Он мертв. Мертв и погребен. – Эрик изо всех сил пытался сдержать неожиданно охвативший его приступ ярости. Его дядя попросту использовал его, Эрика, как он использовал свой отряд и своих жен, но они хотя бы принадлежали ему по праву и он при желании мог располагать ими. Томас был его дядей и великим военачальником Человечества.

Но этот человек, этот Чужак со всем его тщеславием и презрительным отношением к истинно высокому и благородному, что он знал о Человечестве? Что он мог понимать в стремлении Томаса-Капканолома стать вождем?

Эрик поведал Организатору почти то же, что он рассказал Рою, опустив некоторые подробности. Отчасти потому, что они не могли заинтересовать Организатора; отчасти из-за того, что его ненависть к Чужаку того и гляди могла вырваться наружу, и единственным способом избежать этого было закончить с рассказом как можно быстрее.

Но Артур-Организатор воспринимал лишь информацию. Весь вид его словно говорил: «Ну что ж, теперь я знаю, что произошло с Томасом-Капканоломом и Человечеством. Мне этого вполне достаточно». У Эрика было такое ощущение, будто тот наполняет пищевой мешок, – после получения необходимого Организатор поблагодарит его, затянет бечевку и уложит мешок в ранец.

– Почти так же, как и с остальными, – подытожил Артур. – Руководитель убит, последователи истреблены, и одному-двум удалось бежать. И все дело во внезапности – вожди враждующих племен сговариваются друг с другом и наносят неожиданный удар. Должен согласиться – прекрасно организовано, без сучка без задоринки. Если, конечно, не считать промашки с беглецами, как ты да Рой. Но в этом повинно отсутствие общего координирующего центра – у них не было единого руководителя, который смог бы выявить слабые места. Но что касается общих действий – выполнено прекрасно. Очень хорошо.

– Я рад, что тебе нравится. Однако мы… наше движение разгромлено.

Организатор улыбнулся и обнял Эрика за плечи.

– Ничего подобного, мальчик. Ни в малейшей степени. Просто мы переходим на новый этап. Цитируя Науку Предков, можно сказать: действие равно противодействию. В данный момент преобладает противодействие, следовательно, действие – наше движение – должно сейчас накапливать силы и заниматься поиском новых путей. Пещеры людей для нас закрыты, зато широко открыты пещеры Чудовищ. Как вы насчет небольшой экспедиции?

Эрик отступил, отстраняясь от дружеской руки Артура.

– Экспедиция? В глубь территории Чудовищ? Зачем? Ради чего?

– Чтобы собрать больше предметов Чуждой Науки для укрепления наших рядов. Другими словами, чтобы испытать на практике то, что мы исповедуем на словах. Вот мы здесь приверженцы Чуждой Науки, а много ли ее примеров мы можем продемонстрировать потенциальным неофитам? Чуть-чуть этого, чуть-чуть того. То, чем мы обладаем, грандиозно – ты сам имел возможность убедиться в этом, – но все это разрозненно, не связано воедино и не осмыслено. И поэтому я говорю, – тут он возвысил голос, и Эрик заметил, что все, кто мог передвигаться, начали постепенно сходиться вокруг них. – Я говорю следующее: если мы исповедуем Чуждую Науку, давайте будем ее приверженцами во всем. Давайте добудем самое лучшее и самое мощное из того, чем владеют Чудовища. Давайте добудем нечто такое, что будет абсолютно неотразимо, – и это не обязательно должно быть оружием, но во всяком случае неоспоримым доказательством истинности нашей веры. Давайте добудем что-нибудь такое, что разнесет в клочья Науку Предков и покончит с ней навсегда.

На усталых лицах заиграла какая-то надежда в свете налобных ламп.

– Он нашел, – с энтузиазмом заметил кто-то.

– Он придумал. Артур нашел выход.

– Славный старина Артур. Наш Организатор. Добрый старый Организатор.

Даже тяжелораненые начали приподниматься, и лица их осветились радостными улыбками.

– Что именно собираемся мы добыть? – холодным деловым тоном осведомился Эрик.

Организатор обернулся, и на лице его появилось вопросительное выражение.

– Если б мы знали это, – хрипло рассмеялся он, указывая вверх на нависавшую тьму, – мы стали бы такими же мудрыми, как Чудовища, и у нас не было бы никаких проблем. Но конкретно мы пока ничего не знаем. Нам известно только место – по крайней мере Вальтеру оно известно, – где Чудовища хранят свое самое мощное, самое сильное оружие. Так, Вальтер?

Все повернулись к Охотнику за Оружием, и низкорослый Вальтер ответил им лаконичным кивком.

– Я слышал о нем и думаю, мне удастся найти его. Считается, что это последнее слово Чуждой Науки.

– Последнее слово Чуждой Науки, – завороженно повторил Артур. – Вы только представьте, что это такое. Только представьте! Ну все, мы отправляемся туда и именно это мы и добудем. Последнее слово! Пусть тогда реакционные вожди и Женские Сообщества попробуют что-нибудь с нами сделать. Пусть попробуют. Мы им покажем, на что способна Чуждая Наука. Мы им покажем раз и навсегда.

Какой-то воин подбросил в воздух свое копье и завертелся на месте, поджав раненую ногу, с которой капала кровь.

– Ату, Артур! – завопил он, поймав копье и потрясая им. – Давайте покажем им, чтобы они навсегда запомнили!

Эрик заметил, что все вокруг него, включая Роя, прыгали и размахивали копьями. Он пожал плечами и тоже поднял свое копье. Артур взглянул на него, и его улыбка расплылась еще шире.

– Чтобы они навсегда запомнили, – повторил он. – А теперь давайте поспим, чтобы с утра все, кто в состоянии, могли бы выступить в поход. Я объявляю ночь.

Рой и Эрик выбрались из толпы и улеглись вместе – спина к спине: как бы там ни было, а они оказались единственными представителями Человечества здесь. Перед тем как заснуть, Рой, не поворачиваясь, заметил:

– Отличная мысль, правда, Эрик? Отличная!

– По крайней мере, нам будет чем заняться – хоть на какое-то время она нас отвлечет от того факта, что на всю оставшуюся жизнь мы стали отщепенцами, – пробормотал Эрик.

XII

Проснувшись на следующее утро раньше других, Эрик обошел нишу и коридор и презрительно заметил, что караул так и не был выставлен. Он считал само собой разумеющимся, что военачальник, перед тем как предоставить отдых воинам, обеспечивает охрану на случай появления противника. И хоть Эрик и решил накануне вечером, что из-за возобновившегося противостояния обитателей коридоров им нечего опасаться, это было всего лишь гипотезой: никто не мог быть ни в чем уверенным. А кроме того, если военный отряд рассчитывает остаться таковым и не подвергнуться разгрому, он должен соблюдать дисциплину вне зависимости от степени ее необходимости.

При таком неумелом командовании придется им с Роем самостоятельно установить систему охраны на каждую ночь и дежурить по очереди. И недостатка в отдыхе они не будут ощущать: совершенно очевидно, что Чужакам требовался более длительный период сна, чем воинам Человечества.

Точно так же, как они испытывали необходимость в большем количестве слов. Никогда в жизни Эрик не видел, чтобы экспедиции предшествовало такое многословное обсуждение. Посмеиваясь, он отошел в сторону и сел на корточки.

Рой пристроился рядом: ему тоже было смешно смотреть на Чужаков.

Сначала обсуждался вопрос, кто отправится, а кто останется. Тяжелораненые совершенно определенно идти не могли. Но какое количество людей нужно оставить, чтобы они заботились о раненых? И каким образом захоранивать трупы? И следует ли оставить здесь, в запасе, резервные силы: во-первых, на случай, если они понадобятся уцелевшим сторонникам Чуждой Науки, оставшимся в коридорах, во-вторых, если основному экспедиционному корпусу потребуется подкрепление?

Там, где Томас-Капканолом попросту бы объявил о своих планах и получил бы почтительное согласие своих подчиненных, Артур-Организатор по каждому пункту спрашивал мнение собравшихся. А мнений и предложений была уйма.

Все хотели быть выслушанными и, если их предложения не принимались, начинали настаивать на их целесообразности. Огромное количество времени потратили на то, чтобы убедить одного здорового воина, желавшего участвовать в экспедиции, что он принесет больше пользы, если останется с ранеными. Но в результате, как не без интереса заметил Эрик, все решилось почти так, как того с самого начала Хотел Артур-Организатор, И все при этом находились в полном убеждении, что все сделано по их воле.

Он действительно умел руководить людьми, даже если и не обладал способностью отдавать распоряжения.

«Да, но в походе вряд ли он будет хорошим военачальником», – заключил Эрик.

Оставив раненых и умирающих, а также тех, кто будет осуществлять необходимый уход за ними и захоронения, они выступили, растянувшись в невероятно длинную цепочку, состоящую из двадцати трех без умолку болтающих и жестикулирующих воинов. По ходу следования она то и дело превращалась в отдельные группы особенно заядлых спорщиков.

Одна из таких групп окружала Артура – предводителя этого огромного отряда, скорее напоминавшего бродячий табор. Даже в низком коридоре, по которому идти можно было только согнувшись, до Эрика долетал непрерывный гул голосов, продолжавших обсуждение.

– Отсутствие конспирации – вот почему им удалось нанести нам внезапный сокрушительный удар. Наша конспирация находилась не на высоком уровне. У нас всегда была утечка информации.

– С этим ничего не поделаешь. Вся беда в нашей системе коммуникаций. Из-за отсутствия постоянных контактов мы не могли своевременно обнаружить утечку и действовать соответственно.

– Я считаю, Вальтер прав. Все дело в конспирации. У каждого вождя есть своя система разведки, а мы не сумели создать свою контрразведку.

– В таком случае, как ты объяснишь…

Эрик оглянулся и посмотрел на Роя, который двигался за ним на положенном расстоянии в пятнадцать шагов.

– Ты слышишь? – спросил Эрик у Бегуна. – Они все еще обсуждают вчерашние неудачи. Тут они мастаки трепать языками.

– Чужаки – чего ты хочешь? У них свой взгляд на вещи, у нас – свой.

Эрика удивил этот ответ. Казалось, они с Роем поменялись ролями со вчерашнего вечера. Рою по-прежнему Чужаки казались смешными, но он заставлял себя терпимее относиться к ним. Почему?

Когда впереди замаячил резкий свет территории Чудовищ, Эрик замедлил шаг и подождал Роя. Ему очень хотелось понять, что творится в душе Бегуна – единственного среди этой разболтанной толпы, к кому он испытывал что-то вроде родственных чувств.

Но едва только Рой приблизился, воин, возглавлявший процессию, миновав границы строения, вышел в слепящую белизну…

Раздался резкий дребезжащий звук. Воин закричал, судорожно подпрыгнул на одной ноге и рухнул лицом вниз. Все застыли.

Через некоторое время следовавший за ним осторожно приблизился к выходу и, высунув голову, посмотрел вверх. Все уставились на него, не спуская глаз.

– Только один, – произнес он громким шепотом. – Только один капкан, и Дэн разрядил его. Больше ничего не видно.

Затихнув, шеренга двинулась дальше, пока один за другим все не миновали проход и не столпились вокруг погибшего. Молча они то глядели на скрюченное в судороге тело покойного, то нервно озирались по сторонам, ожидая, что опасность может подстеречь их в любой момент.

Сработавший капкан находился прямо над выходом из-под предмета мебели Чудовищ, провода его обвисли, и только время от времени по ним пробегала легкая дрожь, как увядающая память о только что осуществленном.

Рой подошел к Эрику, подбоченился и кивнул на капкан.

– Пять незапамятных времен тому назад нам такой попадался. И твой дядя обезвредил его. Копьем его не взять – он не реагирует на копье, он реагирует только на живую плоть. Надо высунуть перед ним ногу и тут же быстро отдернуть ее. Стоит замешкаться, – Рой щелкнул языком, – и нет ноги.

Артур-Организатор прислушался.

– Ты знаком с капканами, – заметил он Рою. – Мы могли бы использовать тебя в качестве разведчика. Отныне ты будешь идти во главе нашего экспедиционного корпуса.

– Мне известно кое-что о капканах, – презрительно ответил Рой, – но я не Капканолом. Я – Бегун. Если вам нужен разведчик, воспользуйтесь хотя бы Оком. Вот – Эрик-Око.

– Тогда ступайте оба. Вы будете нашим авангардом. Вот и хорошо. Эй, кто-нибудь, возьмите тело и отнесите его в штаб для захоронения. Мы вас подождем. – Артур указал на капкан и, прежде чем еще что-то произнести, погрузился в глубокое размышление. – Теперь вот что я думаю – а если кто-нибудь считает, что я не прав, пусть поправит меня, – этот капкан установили здесь сравнительно недавно. Я основываю эту гипотезу на том простом факте, что его не было здесь до последнего периода сна, когда продолжали прибывать беглецы. А если это так – напоминаю вам, это просто мысли вслух, я пока не пришел ни к каким окончательным выводам, – мы можем заключить, что все это хождение туда и обратно беженцев и посыльных, а также неизбежный шум, производившийся ранеными, прибывающими к нам, привлекли внимание Чудовищ. Обычно они расставляют капканы в местах нашей наибольшей активности. Так, пока логично?

– Здорово, Артур, – воскликнул один из подошедших поближе воинов. – Потрясающе. Не в бровь, а в глаз. Какой ум, а! Хотел бы я знать, как это ты догадался? И какой ты делаешь из этого вывод?

– Ну и мыслитель! – с горечью прошептал Рой Эрику. – Ему мозги нужны для того, чтобы сообразить, что капкан был поставлен в течение последнего периода сна. Без Организатора тут, конечно, не разобраться! Хотя чего от них ждать! Ребята даже не понимают разницы между Бегуном и Оком!

Сложив на груди руки и опустив голову, Артур прохаживался взад и вперед перед напряженно внимавшей аудиторией.

– И вот что я думаю – по крайней мере в качестве предварительного допущения. То есть, понимаете, это еще не отшлифованная мысль. Мне кажется: если Чудовища обратили внимание на нашу деятельность вокруг именно этого предмета мебели, если они заметили достаточное количество людей для того, чтобы установить капкан и к тому же совершенно новой модели, это означает, что вся эта местность находится под их неусыпным наблюдением. Из этого, в свою очередь, можно сделать три вывода. Во-первых, вдвойне становится насущной необходимость выслать вперед разведывательный отряд, члены которого должны быть чрезвычайно внимательны. Во-вторых, пока мы не удалимся на достаточное расстояние, экспедиция должна осуществляться в полной тишине с использованием лишь беззвучных сигналов оповещения. И в-третьих, перед уходом нам следует повнимательнее осмотреться. Не исключено, что в этот самый момент за нами наблюдают Чудовища!

Воины начали судорожно оглядываться, и только Эрик с Роем презрительно передернули плечами: в течение всего этого времени они то и дело по очереди оборачивались в разные стороны, проверяя, не появилось ли в окружающей их белизне каких-нибудь признаков приближения Чудовищ. Едва только капкан лишил жизни свою жертву, так действовал бы любой на их месте, кроме разве что бестолкового Чужака.

Но через некоторое время, когда отряд снова двинулся в путь к дальней стене и Рой с Эриком возглавили его, поведение Роя снова изменилось.

– В конце концов, – произнес он, словно сам себя убеждая, – это огромный отряд, размером как все войско Человечества. Чтобы справиться с такой толпой, действительно нужен организатор. Обычный военачальник, как твой дядя, например, даже не знал бы, как к ней подступиться, я уж не говорю о том, как удержать их вместе.

– Удержать их вместе еще полдела, главное – как обеспечить им безопасность, – рассмеялся Эрик. – А вот на это, я думаю, Артур вряд ли способен.

Бегун пробурчал что-то уклончивое, и Эрик недоуменно уставился на него. Они уже достигли стены, в которой справа находился вход в коридоры. Дверь все еще лежала на полу, как и оставил ее Эрик. Никто так и не поставил ее на место. Вместе с Роем Эрик внимательно осмотрел все вокруг, нет ли новых капканов. Потом оба, не сговариваясь, подняли дверь и закрыли проход. Когда они повернулись и начали удаляться вдоль стены в глубь территории Чудовищ, лица их довольно сияли – они выполнили свой долг воинов Человечества.

«И все же с Бегуном творится что-то странное, – думал Эрик. – Что происходит в его голове, когда он то насмехается над Артуром-Организатором, то тут же принимается восхвалять его, даже если тот демонстрирует полную несостоятельность как военачальник?» Но сейчас времени на выяснение этих вопросов не оставалось: они все дальше уходили в глубь территории, где раньше бывал только Рой. Так что Эрику оставалось лишь бесшумно следовать за ним, запоминая дорогу и прислушиваясь к малейшим вибрациям, которые предупредят их о приближении Чудовищ.

Они должны были пройти триста двенадцать шагов от двери – так распорядился Организатор. В этом месте у самой стены находился еще какой-то предмет мебели Чудовищ, но гораздо меньший по размеру, если сравнивать с тем, в котором они провели ночь. Закинув голову, Эрик мог даже различить его вершину. Он заканчивался странно изогнутой поверхностью с выступавшими из нее огромными зелеными набалдашниками. Здесь, испытывая чувство облегчения за предоставленное им укрытие, они остановились и перевели дух. Далеко сзади, вдоль стены медленно полз основной корпус экспедиции, двигавшийся в их направлении. Эрик и Рой замахали руками, сообщая, что опасности нет.

Когда им ответили, что их сигнал принят, Эрик повернулся к Бегуну и наконец задал свой вопрос. К чему эти оправдания и восхваления Артура, когда столь очевидны его ошибки и промахи?

Рой ответил не сразу.

– Он не ошибается. Я хочу сказать – он не может ошибаться: он ведь наш военачальник.

– Рой, да ведь ты сам все прекрасно понимаешь! Не выслать разведку с самого начала, позволить людям болтать и шуметь во время экспедиции, не проверить наличие ловушек у выхода – разве всего этого недостаточно?

– Он наш военачальник, – упрямо повторил Бегун. – А ты что, думаешь, твой дядя был лучше со всей своей дисциплиной и обезвреживанием капканов? Одной промашки хватило, чтобы покончить с ним и со всем его отрядом. А Артур жив.

– Он жив, потому что во время всей заварушки отсиживался в штабе Чуждой Науки.

– Меня не интересует почему, Эрик. Он жив, и он – единственный военачальник, который у нас есть. А этот отряд – единственные соплеменники, которые у нас есть. И надо сделать все возможное, понимаешь, чтобы показать им, что мы с ними.

Эрик отвернулся и окинул взглядом сверкающую белизну. Там, вдали, в сотнях и сотнях шагов от этого места, он различал смутные очертания продуктовых мешков, в которых Чудовища хранили свою пищу. Когда-то могущественные отряды Человечества совершали на них набеги, возвращаясь с добычей к своим женщинам и вождю. Когда-то они с Роем гордились своим званием воинов Человечества. Теперь им надо было начинать все сызнова и учиться гордиться тем, что они Чужаки? Да еще беглые Чужаки, Чужаки, лишенные женщин, которые могли бы сказать им, что хорошо, а что плохо!

Нет, он не видел в этом никакого смысла.

– Я больше не собираюсь лезть на рожон ради чьих-то личных интересов.

– Ничего удивительного, – кивнул Рой. – Ты всегда был таким: бунтарь, непоседа, индивидуалист. А меня, меня вполне устраивает быть вместе со всеми. Ты думаешь, почему я стал сторонником Чуждой Науки? Потому что весь наш отряд исповедовал ее. А если б я был в отряде Науки Предков, я бы отстаивал права вождя вместе со Стефеном Сильной Рукой и прочими негодяями. И я бы истреблял таких, как ты и твой дядя, по первому приказанию Женского Сообщества. И я бы верил в то, что делаю, точно так же, как верил твоему дяде, когда он говорил, что Франклина нужно свергнуть и что Женское Сообщество преграждает путь прогрессу. Быть в компании ребят, которым ты доверяешь, потому что они думают то же самое, что и ты, – вот что такое ощущение дома, единственного дома, который только может быть. Иначе – голод, опасность, бессонные бдения, потому что некому защитить твою спину.

В этот момент к ним подошел Артур-Организатор с остальной экспедицией и наметил следующий пункт, где они должны остановиться и дождаться всех.

И снова Эрик тронулся за Роем: все его чувства обострились, готовые воспринять любые изменения вокруг, но мысли его все время возвращались к собственным проблемам. Он не мог спорить с Бегуном: по-своему тот был прав. Но удастся ли ему, Эрику-Оку, когда-нибудь обрести свой дом, где он будет окружен друзьями, разделяющими его помыслы и способными защитить его спину? Ему не хотелось думать так же, как другие, и уж по крайней мере так, как Чужаки. Это надо же – подвергать себя такой опасности из-за оружия, которое даже не известно, существует ли!

Артур объявил ночь, и экспедиция расположилась лагерем в расщелине гигантского прохода, который вел к кладовой Чудовищ. «По крайней мере, выставили дозорных», – отметил про себя Эрик.

Ранцы наполнили свежей пищей, добытой из странных контейнеров в кладовой, хотя в желудке у Эрика начинались неприятные спазмы при мысли о том, что придется поглощать неопробованные женщинами продукты. Вальтер Охотник за Оружием указал им прорезь в водопроводной трубе, и они набрали во фляги воду.

– Племя, к которому я раньше принадлежал, – заметил Рой-Бегун, устраиваясь с группой Чужаков ко сну, – называло себя Человечеством – представляете, Человечество! Так вот, они считали, что можно пить воду, добытую только в коридорах. А на территории Чудовищ и еда, и питье запрещались. Они скорее были готовы умереть от жажды, но не могли отказаться от своих предрассудков. – Он расхохотался. – Они считали, что их мертвые предки рассердятся на них и…

Эрик отошел в сторону. Он почувствовал, как его сердце заныло от Одиночества.

XIII

Когда экспедиция тронулась в путь после ночного отдыха, Эрик уже не мог смотреть на Роя. Тот отыскал где-то маленький ремешок и завязал на затылке волосы на манер Чужаков.

Теперь их разведывательный отряд пополнился еще одним членом: Артур распорядился, чтобы к Эрику и Рою присоединился Вальтер Охотник за Оружием. Этот крепкий приземистый человек с большими грубыми руками был единственным членом экспедиции, который углублялся на территорию Чудовищ дальше кладовой. В поисках предметов Чуждой Науки, которые могли быть использованы в качестве оружия, он неоднократно путешествовал по самым отдаленным пещерам Чудовищ.

Рой был сам не свой от восторга и упорно продолжал гнуть свою линию:

– Это глупое племя, в котором я жил, – они называли вас жителями дальних коридоров и считали, что ни по уму, ни по другим воинским качествам вы и в подметки им не годитесь. Но никто из них никогда в жизни не удалялся на такое расстояние и не подвергал себя таким опасностям. Самый отважный военачальник этого племени – а он считал себя прямо-таки выдающейся личностью – всего раз или два раза обходил кладовую Чудовищ и заглядывал в следующую пещеру.

– Направо, – скомандовал Вальтер, когда они приблизились к концу прохода. – Берегитесь капканов. На выходе из кладовой они всегда расставляют парочку.

– Могу поспорить, что тебе доводилось встречать такие капканы, которые его военачальнику… – Рой большим пальцем указал в направлении Эрика, – и не снились. А его считали Капканоломом. Эй, Эрик, – сочувственно поинтересовался Рой, – неужели тебе не мешают волосы на лице? Волосы не должны закрывать обзор.

– Мне не мешают, – кратко ответил Эрик.

– Просто, понимаешь, ты ведь Око. По крайней мере для своего племени. Предполагается, что ты должен идти впереди, указывая путь остальным. А вот Вальтер, он хоть и Охотник за Оружием, а дорогу знает лучше тебя. А все потому, что Вальтер и его народ – это настоящие ребята, которые…

– Хочешь, чтобы я пошел впереди? – спросил Эрик Вальтера. – Не возражаешь?

– Хорошая мысль, молодой человек. Зрение у тебя лучше, чем у меня. А мы будем идти вдоль этой стены до следующего привала. Если увидишь что-нибудь подозрительное, останавливайся и тут же сигнализируй.

Эрик обошел высокого тощего Бегуна и низенького крепкого Вальтера и обогнал их на тридцать шагов. На таком расстоянии их приглушенные голоса едва до него доносились. И Эрик тут же почувствовал себя лучше.

Он ощутил, насколько он уже свыкся с огромными пространствами территории Чудовищ. Смотреть прямо вверх на ослепительно белое освещение было все еще трудно – всякий раз, как он пытался это сделать, ему казалось, что он начинает терять сознание, зато двигаться вдоль стены, глядя прямо перед собой, он мог совершенно спокойно, испытывая лишь легкое недомогание.

Трижды на своем пути он сталкивался с небольшими препятствиями, которые могли быть капканами. Тогда он подавал знаки идущим позади него воинам, а те, в свою очередь, передавали их дальше основному корпусу экспедиции.

Затем нужно было осторожно отделиться от стены, обойти широким полукругом препятствие и возобновить свой путь. Отходя от стены, Эрик начинал испытывать тот же невыносимый приступ страха, так что ему приходилось прилагать все силы, чтобы сохранять самообладание. Как только он оказывался в этой безграничной белизне, его охватывало желание кричать и мчаться сломя голову куда глаза глядят.

Он пытался тщательно проанализировать это ощущение и, наконец, мало-помалу совладал с ним. Он все-таки был Оком, и в один прекрасный день ему, может, придется возглавить поход на середину пещеры Чудовищ, где не будет никакой стены, дающей чувство уверенности и безопасности. Но, несмотря на все доводы, страх не покидал его – каждое удаление от стены, вызванное возможной ловушкой, вселяло в него такой ужас, как и предыдущее.

Пройдя последнее препятствие, Эрик обратил внимание на странный жужжащий звук, исходящий из стены. Он остановился и прислушался. Новый капкан? Невидимый? Сигнальная система, оповещающая Чудовищ о приближении людей?

Сделав жест рукой, он обратил на него внимание Вальтера и Роя. Охотник за Оружием прислушался, пожал плечами и махнул Эрику рукой, чтобы тот продолжал двигаться дальше.

И вдруг в стене между Эриком и Вальтером возникла трещина. Она начала быстро расширяться, и перед ними открылась новая огромная пещера, из которой прямо на них спокойно двигалось Чудовище!

Эрик застыл на месте, несмотря на всю свою воинскую подготовку. Руки и ноги отказывались ему повиноваться. Что-то внутри него подсказывало, что он остался незамеченным, и он стоял, не в силах двинуться с места, пока одна из шести огромных лап не зависла прямо у него над головой. Чудовищное существо переходило из одной пещеры в другую и если бы наступило на него, то даже не обратило бы на это внимания.

Вальтер сорвался с места и, отскочив от Роя, который тоже застыл от ужаса, бросился с криком на Чудовище, как сумасшедший размахивая руками.

Огромное существо замерло, будто парализованное, глядя на Вальтера, бегущего прямо на него. Эрик, задрав голову, видел нависшую над собой плоскую серую подошву, по меньшей мере размером с нескольких мужчин. Замерев на полпути, даже не опустив лапы, Чудовище будто решало, что предпринять.

Потом оно осело на задние лапы, и все туловище, включая ту часть, которая вот-вот должна была обрушиться на Эрика, взмыло на головокружительную высоту. Раздался оглушительный низкий рев, отозвавшийся мощным эхом со всех сторон. «Оно подпрыгнуло, – понял Эрик, – закричало и подпрыгнуло». Чудовище развернулось в обратном направлении: огромная шея, оканчивавшаяся крохотной головкой, вытянулась на неимоверное расстояние, увлекая за собой все тело как можно дальше от Вальтера. И каждый шаг, по мере того как оно удалялось, отзывался мощными резкими сотрясениями. Эрик потерял равновесие, и каждый толчок со страшной силой подбрасывал его на полу. Наконец толчки перешли в легкое колебание, а постепенно и оно стихло до небольшой вибрации. Когда плоскость пола более или менее вернулась в свое обычное состояние, Эрик уперся руками и приподнял голову.

Вдали все еще виднелось убегавшее от них Чудовище. Головка, застывшая на длинной шее, продолжала издавать дикий панический рев. А розовая поросль, окружавшая шею, стояла дыбом, как окаменевшие языки пламени. Невыносимая вонь наполнила воздух. Наконец Чудовище завернуло за угол и исчезло из вида.

И расщелина, открывшаяся в стене, через которую намеревалось пройти Чудовище, довольно быстро закрывалась, оставляя Вальтера с другой стороны!

Эрик видел, с какой невероятной скоростью маленький коренастый Охотник за Оружием несется вперед. Если стена закроется, Вальтер навсегда будет потерян в неизведанных глубинах территории Чудовищ!

К Эрику подбежал Рой.

– Быстрей, Вальтер, быстрей! – задыхаясь, шептал он.

Вальтер с искаженным от ужаса лицом пытался выжать из своих коротеньких ножек все, на что они способны.

Проем в стене становился все уже и уже. Вальтеру оставалось еще несколько шагов, а щель сузилась уже настолько, что в нее с трудом мог протиснуться человек.

Не говоря ни слова, словно охваченные одной и той же безумной идеей, Эрик и Рой вцепились с двух сторон в сходящиеся края, чтобы удержать их на месте. К их изумлению, особых усилий для этого прикладывать не пришлось.

Стена замерла, как только они прикоснулись к ней руками, и проем перестал сужаться.

Вальтер пролез в него и бездыханный рухнул на пол. Эрик и Рой оторвали от стены руки, и она тут же сомкнулась, не оставив никакой трещины.

Не веря собственным глазам, Эрик провел рукой, пытаясь нащупать зазор, но стена являла собой абсолютный монолит. И тем не менее она открывалась и закрывалась, и на время ее движение было приостановлено, когда он с Бегуном всего лишь прикоснулся к ней.

И что такое случилось с Чудовищем? Неужели оно действительно испугалось Вальтера – такого крохотного по сравнению с громадной тушей, которая одним движением могла раздавить, раскрошить и стереть его в порошок.

Но когда Вальтер отдышался, он подтвердил догадку Эрика.

– Некоторые Чудовища боятся нас до смерти, а другие – нет. И те, которые боятся, всегда убегают, если мчаться прямо на них, издавая при этом как можно больше шума. Конечно, вся загвоздка в том, чтобы разгадать, кто боится, а кто нет. Потому что если так будешь себя вести с тем, кто не боится, то предоставишь ему только более удобную возможность наступить на тебя.

– Я слышал об этом, – кивнул Рой. – Мне доводилось слышать песни старых воинов, в которых говорилось о внезапном бегстве некоторых Чудовищ. Но многим воинам не суждено было вернуться, чтобы поведать свои истории. Так что с Чудовищами никогда ничего нельзя знать наверняка.

– Нет, можно. Видели у них розовые щупальца на шее вокруг головы? На них следует обращать внимание. Если они короткие и темные, почти красные, значит, Чудовище испугается, когда на него бросится человек. Эти Чудовища так же безопасны, как новорожденные младенцы у нас в пещерах. Но если щупальца длинные и беловато-розового цвета, тогда – берегитесь. Чудовищам с такими щупальцами мы не страшны, и они запросто на тебя наступят, если ты сунешься им под ноги.

– А почему? – поинтересовался Эрик. – Какая тут связь с цветом и размером щупалец?

Охотник за Оружием только развел руками.

– Откуда я знаю? Да и какая разница? Этого не знает даже народ Аарона, несмотря на все свои ученые сочинения. Прими это как весьма полезный факт к сведению.

– Спасший между прочим твою жизнь, – заметил Рой Эрику. – Действительно, очень полезный. Гораздо полезнее многих сведений твоего дяди. И твоего дяди, да и всего племени, к которому ты когда-то принадлежал, – этому стаду, называвшему себя Человечеством. – Рой повернулся к Вальтеру. – Эрик называл их Человечество. Можно подумать, что кроме них людей больше не было!

– И никто никогда не высказывал предположений, почему это так происходит? – настойчиво продолжал Эрик, обращаясь к Охотнику за Оружием.

Вальтер кинул взгляд назад на Артура-Организатора, который уже подходил с основной группой воинов.

– А какой смысл в этих предположениях, гипотезах? Они хороши только тогда, когда ты в чем-то уверен, что-то знаешь наверняка. Что-нибудь полезное. Помнишь этот предмет мебели в кладовой Чудовищ, где вы нас поджидали? Широкий, черного цвета с зелеными набалдашниками?

– Да. Я еще подумал, что это такое.

– Вот и мне стало интересно. Незапамятное время тому назад я возглавлял отряд своего племени, вышедший на охоту за оружием. Добыча была бедной, практически ничего полезного нам добыть не удалось. Поэтому по дороге назад я подумал: кто знает, а вдруг эти зеленые набалдашники на что-нибудь сгодятся. И я послал одного из молодых воинов залезть наверх. Он забирается на вершину, подползает к краю и начинает отвинчивать один из набалдашников. Он вращается и вращается, и парень кричит нам сверху, что тот вот-вот открутится. Потом ни с того ни с сего из него вылетает красная вспышка, и парень весь черный и обгоревший летит вниз – скончался на месте.

Дальше резко выключается весь свет. Кромешная тьма – никакой слепящей белизны – и это на территории Чудовищ! Нам приходится продвигаться к своим пещерам при свете налобных ламп. И когда мы уже подходим к проему, которым пользуется мое племя, свет снова загорается – яркий и белый, как будто ничего и не случилось. А что же было? Не знаю и знать не хочу. Вот если бы я знал, как превратить это в полезное оружие, вот тогда бы меня это очень волновало. А до тех пор – это очередная игрушка Чудовищ.

– Конечно, ты понимаешь, Эрик, – подхватил Артур-Организатор, который давно уже, прислушиваясь, стоял рядом, – что нас тоже интересуют все «почему» и «как», связанные с Чудовищами. Мы не можем страдать отсутствием любознательности, будучи приверженцами Чуждой Науки. Просто, если ты меня понимаешь, всему есть свое время и место. Все в порядке, Вальтер?

– Лучше некуда, – проворчал Охотник за Оружием. – Хотя пришлось немного поволноваться. Ты не возражаешь, если я отправлю мальчика вперед, чтобы он был нашим разведчиком до конца пути? Он – Око, и к тому же первоклассное Око. Он услышал жужжание открывавшейся двери и предупредил меня. Но я не обратил внимания.

Артур снисходительно улыбнулся.

– В твоем возрасте надо быть предусмотрительнее. Ты нам нужен. Знаешь ведь поговорку о территории Чудовищ: «Вовремя сделанный шаг спасет от девяти в канализации».

Получив официальное звание разведчика, Эрик выслушал наставления от Вальтера Охотника за Оружием и тронулся в путь. Рой хмуро смотрел ему вслед. Бегуну предстояло быть связным между разведкой и основным экспедиционным корпусом, что он явно воспринял как понижение в должности и дискриминацию. Что поделать – он не был в кровном родстве с Грозой Кладовок, как Эрик, и с этим ему придется смириться.

Гроза Кладовок погиб вместе со своей женой – матерью Эрика, углубившись в пещеры Чудовищ на очень большое расстояние. Так рассказывал Эрику дядя Томас. И это была необычная Кража. Настолько необычная, что требовала помощи женщины. Что это могла быть за Кража?

Эрик пристально всматривался в расстилавшуюся впереди ярко освещенную пещеру. На разных расстояниях, тут и там он различал огромные странные сооружения, совсем не похожие на те, что находились в кладовой. Что это – мебель? оружие? Может, и его родители однажды шли тем же путем, рассматривали предметы вокруг и так же недоумевали? А может, они знали, для чего эти предметы?

Но несмотря на подобные мысли, все чувства Эрика обострились, и он был готов к встрече с любой опасностью: в этом заключалась его главная обязанность как разведчика. И в то же время, запоминая маршрут, он постоянно делал выводы и обобщения, которые могли пригодиться в будущем, – и это казалось ему самым интересным в жизни разведчика.

Он так мало знал. Вот Вальтер, хоть и не увлекался гипотезами, знал очень много.

Как только экспедиция останавливалась, чтобы перекусить, и все рассаживались на корточках вдоль Стены, Эрик отыскивал Вальтера и принимался допытываться у него обо всем, что успел увидеть вокруг. Есть ли по другую сторону этой стены человеческие пещеры и нельзя ли определить, обитаемы они или нет? Вон то углубление в полу посередине пещеры Чудовищ – не является ли оно выходом в канализационную трубу для погребения трупов Чудовищ? Почему люди крадутся вдоль стен, а Чудовища разгуливают по открытому пространству?

– У тебя в голове тысячи безумных вопросов, молодой человек, – посмеиваясь, ответил Охотник за Оружием. – Но последний достаточно прост. Подумай сам.

Эрик задумался.

– Мы используем стену в качестве прикрытия. Мы движемся по незнакомому, опасному месту. Мы хотим остаться незамеченными. А для Чудовищ это их родной дом. И они ходят, как им удобно, посередине, как поступаем и мы в своих коридорах. Им нечего бояться, не от чего прятаться. Так?

– Думаю, да. Логично, не правда ли? Только не думай, что все, связанное с Чудовищами, поддается такому же логическому объяснению. Они отличаются от нас, они чужды нам по духу. В этом-то все и дело.

Эрик кивал и тут же задавал следующий вопрос. Даже если Охотник за Оружием не знал ответа, он мог рассказать какую-нибудь относящуюся к делу подробность, которая после тщательного обдумывания могла оказаться важной или просто полезной. Столько еще предстояло узнать, столько всего понять! Он рылся в жизненном опыте Вальтера как в кладовой Чудовищ, и с такой энергией, словно он, Эрик, умирал от голода.

Как только Артур объявлял ночь и вое укладывались, Эрик подползал к лежащему Вальтеру и снова начинал засыпать того вопросами, пропуская мимо ушей замечания Роя, которые тот время от времени делал, конкретно ни к кому не обращаясь: «Младшие разведчики так лебезят перед своим командиром. Сколько раз я это видел!»

Вальтер явно начал испытывать большую симпатию к Эрику и отвечал на вопросы юноши с охотой.

– Ты напоминаешь мне парнишку, который был у меня в отряде, – заметил он как-то Эрику. – Тот однажды спросил меня: «Наши пещеры находятся в стенах пещер Чудовищ, так? Со всех сторон нас окружают пещеры Чудовищ, так?» – «Так», – ответил я ему. «Тогда что же окружает пещеры Чудовищ?» – спросил он. Я посмотрел на него как на сумасшедшего: «Что ты имеешь в виду?» – «Я имею в виду, что пещеры Чудовищ могут находиться в стенах еще больших пещер. И в них, возможно, обитают существа, по сравнению с которыми Чудовища – просто малявки. Может, для Чудовищ существуют свои Чудовища». Тебе доводилось слышать что-нибудь подобное? – Вальтер откинулся на спину и захохотал.

– А это мысль! – завороженно произнес Эрик. – Что в ней такого невозможного?

– Не болтай ерунду! Ты сам должен понимать. Не могут быть Чудовища и Чудовища Чудовищ, превосходящие их в сотни раз по своим размерам, и Чудовища Чудовищ Чудовищ, которые еще в сотни раз больше предыдущих. Этого просто не может быть. Вся эта цепочка должна где-то прерваться.

– Верно. Но представь себе…

– Хватит представлять! – взмолился Вальтер. – Давай будем основываться на реальности. Она достаточно сурова и сложна. Завтра мы направляемся в пещеру, где Чудовища хранят интересующее нас оружие. И не задавай мне о нем никаких вопросов! – категорично заявил он, поднимая руки. – Чтобы я больше ни слова от тебя не слышал, пока мы не найдем его и не организуем его похищение. Я опознаю его, когда мы найдем его, – это моя работа. А твое дело – быть разведчиком, и для этого тебе надо как следует выспаться.

– А эта пещера, в которую мы идем… – начал Эрик.

– И никаких вопросов о пещере! Там Чудовища хранят свое самое мощное, самое лучшее оружие. Это все, что тебе надо знать. А теперь ради любви к Чуждой Науке дай мне поспать!

Эрик был вынужден уступить. Пристроившись рядом с Вальтером, он снова и снова прокручивал в голове то, что ему удалось узнать за день. К выводам он подбирался, уже начиная засыпать. Он все больше убеждался в том, что никакого конкретного оружия Вальтер не имел в виду и вел их, питаясь исключительно надеждой. С другой стороны, эта пещера, в которую они направлялись…

Низкий протяжный крик караульного поднял Эрика вместе со всеми.

Когда они увидели, что напугало караульного, все, побледнев, повскакивали на ноги – тела от ужаса покрылись холодным потом.

В двухстах шагах от них, спокойно глядя на расположившуюся на полу экспедицию, стояло Чудовище – и какое! Таких огромных еще никому из них не доводилось видеть. Мощные серые конечности были широко расставлены, и все огромное тело замерло – так стоял бы человек, рассматривающий что-то интересное. И лишь головка с немигающими глазами слабо покачивалась на вытянутой шее. Щупальца, окружавшие голову, были длинными, как заметил Эрик, и самого нежного розового оттенка – они покачивались синхронно с движениями шеи, словно обладали глазами и также старались все рассмотреть. Никакого намерения напасть на людей Чудовище не проявляло.

Противники застыли в мертвой тишине. Ни трясущиеся от страха люди, ни гигантское Чудовище не издавали ни звука. Эрик чувствовал, как у него бьется сердце, и решил, что, если начнется паника, он побежит в противоположную от остальных сторону.

Что было надо этому страшному существу? Что конкретно оно рассматривало? И что творилось в его чуждом уме?

Внезапно оно развернулось и начало удаляться в слепящую белизну. Несмотря на его размеры, пол лишь слегка завибрировал от его поступи. Люди смотрели ему вслед, пока оно не исчезло из вида. Но стоило ему исчезнуть, как все затараторили так возбужденно и шумно, что это было похоже на массовую истерию.

– Вальтер, – окликнул Артур-Организатор. – Что ты думаешь? Что происходит?

Все повернулись к Охотнику за Оружием, но тот лишь покачал головой.

– Не знаю, – промолвил он. – Никогда в жизни не видел, чтобы они так себя вели.

XIV

Тут же был собран военный совет, посвященный этому инциденту, чтобы решить, может ли он повлиять на их планы. Совет состоял из трех человек: Артура-Организатора, который возглавлял его, Вальтера Охотника за Оружием, так как он единственный прежде бывал в этой местности, и седовласого, но на удивление бойкого старика по имени Мэнни-Изготовитель, выбранного исключительно из уважения к его возрасту.

Роя и Эрика пригласили участвовать с правом совещательного голоса, полагая – как, внутренне посмеиваясь, решил Эрик, – что они как разведчики и обитатели передних коридоров могут знать, как вести себя в непредвиденных обстоятельствах.

– Мы можем продолжить нашу экспедицию, и мы можем вернуться обратно, – указал Артур-Организатор. – Если мы пойдем назад, значит, мы потерпели поражение и мало чего смогли добиться. Если мы пойдем дальше, то, возможно – и, обратите внимание, я произнес «возможно», – попадем в беду.

Вальтер в нетерпении переступал с ноги на ногу.

– Можете не сомневаться в этом. Они нас будут поджидать. И они подготовятся к нашему приходу.

– Может быть. А может, и нет. – Артур поднял указательный палец и обвел всех взглядом. – Чудовища думают не так, как мы; и у нас нет никаких оснований полагать, что они будут реагировать, как мы, или давать сигнал тревоги, как мы. Может, это существо просто удовлетворяло свое любопытство. То, как оно спокойно отправилось по своим делам, вполне согласуется с этим предположением, это один из вопросов, которые мы должны серьезно обдумать.

– Обдумать! – сплюнул Охотник за Оружием. – Обдумывание – это твое дело, а не мое. Мое дело действовать. Я считаю, надо идти дальше и делать то, что мы собирались.

– У нас все равно нет выбора, – заметил Мэнни-Изготовитель. – Если мы вернемся без оружия, то остаток своих дней проведем как отщепенцы. Не думаю, чтобы такое существование кого-нибудь привлекало. И остальные придерживаются того же мнения. Я считаю, надо рискнуть.

Артур повернулся к представителям племени передних коридоров.

– Эрик?

И Эрик-Око попытался как можно с большим достоинством выразить свое мнение на своем первом военном совете.

– Я полагаю, нам следует идти дальше. Как и планировалось.

– А какие у тебя доводы?

– Ну, – ничуть не смутившись, продолжил Эрик, – если Чудовища пользуются сигнальной системой, то им уже известно, что мы здесь. Проходов в наши коридоры поблизости нет, так что убежать нам не удастся. Чудовища могут поджидать нас с двух концов – и спереди, и сзади. Если мы пойдем вперед, у нас, по крайней мере, остается возможность что-то раздобыть. И я согласен с Мэнни, что жизнь отщепенцев – крайне незавидная перспектива.

– Рой?

Бегун заерзал и сделал широкий неопределенный жест левой рукой.

– С одной стороны – это, с другой стороны – то. Есть о чем подумать. Легко некоторым говорить, что им наперед известна реакция Чудовищ и что мы должны несмотря ни на что следовать своим первоначальным планам. Потому что некоторым волосы все еще застят свет. Единственное разумное, что я тут слышал, Артур, это то, что сказал ты, – надо обдумать. Звучит убедительно. Так что я голосую за твое предложение – обдумать.

– У тебя нет права голоса, – заметил Рою Охотник за Оружием. – Ты можешь только выразить собственное мнение. А вот юноша говорит дело, – указал он на Эрика большим пальцем. – Если они поджидают нас, то они могут поджидать нас повсюду – и спереди, и сзади. Нам нужно идти вперед, Так давайте же и пойдем.

– Вывод таков, что по крайней мере двое из нас, Вальтер и Мэнни, считают, что, если мы пойдем вперед, мы рискуем ничуть не больше, чем возвращаясь назад, – подытожил Артур. – Я склонен согласиться с мнением большинства, но при условии, что мы продолжим путь со всеми предосторожностями, которых требуют новые обстоятельства. Видишь ли, Рой, – извиняющимся тоном пояснил он, – не сочти, что мы пренебрегли твоим советом, но при демократическом обсуждении следует довольствоваться решением большинства. Всех удовлетворить невозможно.

Бегун перевел взгляд с Артура на Эрика, вытащил из-за спины копье и направился к голове колонны.

– Ты бы рассказал Эрику, на что обращать внимание, – предложил Артур Вальтеру. – И я бы хотел как можно скорее тронуться в путь, пока не начались разговоры.

– Верно, – проворчал Мэнни-Изготовитель. – Пора двигаться.

Как понял Эрик, Вальтер мало что мог сообщить ему. Выяснилось, что Охотник за Оружием лишь раз видел эту пещеру, и то мельком. Он мог описать только ближайший предмет мебели, и все.

Отныне, понял Эрик, ему действительно предстоит быть Оком.

Он миновал вход и углубился в пещеру, которая и была целью их экспедиции. Вальтер следовал в тридцати шагах за ним. Вскоре Эрик заметил ряды огромных черных стержней, стоящих на полу, которые соединялись по горизонтали десятками таких же. Он сделал Вальтеру знак рукой, и тот тут же оповестил остальных, после чего дал Эрику сигнал двигаться дальше.

Впереди лежала трудная часть пути, поистине внушающая ужас. Хорошо еще, что Чудовищ вокруг не оказалось, – по крайней мере он не видел ни одного.

Эрик сглотнул слюну и, оторвавшись от стены, тронулся в путь. Он вышел на открытое пространство, где не было ничего, кроме ослепительного белого света и уходящей вдаль поверхности.

Сердце его едва не разрывалось от ужаса. Дыхание перестало быть ровным. Он чувствовал себя одиноким, выставленным на всеобщее обозрение и совершенно беззащитным. Но главное – его преследовало ощущение, что он уже никогда не сможет выбраться из этой белоснежной пустыни и останется в ней блуждать навсегда.

Как он здесь очутился? Он должен находиться там, у благословенной безопасной стены!

И все же, склонив голову, он продолжал двигаться вперед. Шаг. Еще один. Теперь ему приходилось сдерживать себя: его так и подмывало кинуться куда-нибудь очертя голову.

Спокойно. Еще один шаг. Главное – не смотреть вверх, как тогда, много дней тому назад, когда он впервые вышел на территорию Чудовищ. Еще один шаг – опустив голову, не теряя рассудка от страха, не паникуя.

Сколько еще до этих стержней? Неужели этот пол будет бесконечным? Еще шаг. Судорожный вдох. И шаг. И еще один…

Он добрался. Его плечо уперлось в стержень. Он обхватил его рукой, приходя в себя. Он дошел до цели. Он снова рядом с укрытием. Теперь можно взглянуть вверх.

Чудовищ по-прежнему не было видно. Не отпуская стержня, он замахал Вальтеру, который дожидался его у входа. Вальтер передал сигнал дальше, передернул плечами и тоже оторвался от стены.

Эрик понаблюдал за ним с сочувствием, а затем повернулся, чтобы рассмотреть сооружение, под которым он находился. Оно состояло из черных стержней, каждый толщиной в его руку, которые располагались перпендикулярно полу и уходили на головокружительную высоту. Расстояние между ними равнялось приблизительно пятнадцати шагам. И через значительные промежутки, во много раз превосходящие рост человека, стержни пересекались другими такими же, расположенными к ним под прямым углом.

Тут и там между стержнями, в местах их пересечений виднелись небольшие полупрозрачные кубики. Отражавшийся от них свет мешал смотреть прямо, и все же в некоторых Эрик заметил какие-то мерцающие тени. Имели ли эти тени какое-нибудь отношение к разыскиваемому ими оружию?

Долго смотреть наверх он не мог и поэтому перевел взгляд на Вальтера. Дела у Охотника за Оружием шли не слишком хорошо: лицо налилось кровью и побагровело от неимоверных усилий и страха, ноги дрожали, колени подгибались. И Эрик понял, что тому не осилить путь.

Глубоко вздохнув, Эрик оставил дающий чувство безопасности стержень и ринулся на открытое пространство. Когда он добрался до Вальтера, тот уже почти терял сознание. Он вцепился в Эрика обеими руками, не раскрывая глаз, и наверняка повалил бы его вместе с собой на пол, если бы от страха у него не ослабли мышцы.

– Стена! – бормотал он. – Отпусти… пойдем назад к стене!

– Спокойно, – скомандовал Эрик. – Спокойно, Вальтер. Мы почти у цели.

И он проделал вместе с ним последние несколько шагов, остававшихся до стержня. Вальтер вцепился в опору так же отчаянно, как прежде это сделал и Эрик. Да, непросто человеку отходить от стены на территории Чудовищ.

К счастью, это строение состояло из большого количества вертикальных стержней. Они были не слишком толстыми, но зато прочными: они дадут чувство защищенности или хотя бы некоторое подобие его всем участникам экспедиции.

Но им с Вальтером придется всех их распределить поровну – незачем толпиться слишком большой группой вокруг одного. Им придется иметь дело с обезумевшими от страха людьми, которые будут изо всех сил стараться уцепиться за любые прочные предметы.

Следующим шел Рой. Ему тоже пришлось попотеть, но это и отдаленно не напоминало те муки, которые пережил Вальтер. Было очевидно, что чем моложе человек, тем податливее у него психика, и потому он с большей легкостью пересекает сияющее открытое пространство. Вальтер с Эриком подвели Роя к стержню, и он прильнул к нему, с трудом восстанавливая дыхание. И лишь придя в себя, Рой осмотрелся.

Остальные участники экспедиции преодолевали этот путь группами по трое. Некоторым приходилось волочь за собой других, которые падали на пол и, свернувшись клубочками, отказывались идти дальше, кое-кто закатывал глаза, другие срывались с места и пытались убежать, а когда их ловили, принимались лягаться и кусаться. Но почти половина экспедиции проделала путь до стержней самостоятельно.

Когда всех распределили – по одному или по двое у каждого стержня, Эрик, Рой и Вальтер принялись обсуждать с Артуром следующий шаг.

– Я думаю, надо остановиться здесь ненадолго и перекусить, – решил Организатор. – Вы согласны? Я думаю, это просто необходимо. Надо подождать, пока все успокоятся и придут в себя. А тем временем вы трое можете пойти и взглянуть, что нас ждет впереди. Много ли еще на пути открытых пространств… Ну, вы понимаете, – с какими мы можем столкнуться сложностями, возможно, удастся увидеть что-нибудь похожее на оружие или придет в голову хорошая идея – в общем, как сочтете нужным.

Эрик и Рой последовали за Вальтером к последнему ряду вертикальных стержней. Прикрыв глаза от слепящего света, они уставились в огромное пустое пространство, тянувшееся до следующего строения, очень напоминавшего по виду то, у которого они прятались сейчас.

– Как ты думаешь, что это за блестящие кубики? – спросил Эрик, указывая вверх. Тут и там на значительной высоте в соседнем строении виднелись такие же полупрозрачные кубы, как и у них над головой. В некоторых из них мелькали смутные тени.

– Не знаю, – признался Вальтер. – Но собираюсь выяснить. Я уже видел их, когда проходил здесь в прошлый раз. Похоже, в них есть что-то полезное. Только как мы до них доберемся? Думаешь, какой-нибудь ловкач сможет вскарабкаться по такому стержню?

Эрик и Рой прикинули высоту и не обнаружили ничего, за что можно было бы ухватиться. Оба покачали головами. Охотник за Оружием удрученно кивнул.

– Тогда остается одно. Идти, пока мы не найдем достаточно низкое строение, на которое можно залезть. Мебель у Чудовищ бывает самого разного размера. Надо найти низкую, где блестящие ящички находились бы невысоко от пола. И думаю, нам удастся много чего найти. У меня есть сильное предчувствие…

– Тихо! – схватил его за руку Эрик. – Послушай! Слышишь?

– Ни звука. А что ты слышишь?

– Что-то движется сюда, – промолвил Рой, который напряженно замер по сигналу Эрика. – Даже еще не звук, а так, вибрация. Можно почувствовать ногами.

Охотник за Оружием снова прислушался – на этот раз ему потребовалось немного времени, и он поспешно кивнул.

– Чудовище. И не одно.

Вальтер резко повернулся к экспедиции, расположившейся у стержней. Подняв указательный палец, он начал интенсивно вращать рукой над головой. Для любого отряда этот знак указывал на приближение страшной опасности и подавался молча. Смысл его был следующим: «Рядом Чудовища – над нами! Берегитесь!»

Но никто у стержней не обратил на сигнал внимания, и трое разведчиков даже застонали от отчаяния. Участники экспедиции набивали рты пищей, прихлебывали из своих фляг и мирно переговаривались приглушенными голосами. Ни один не удосужился бросить взгляд в сторону разведчиков.

«Ну и стадо!» – с бессильной яростью подумал Эрик. Его дядя, Томас Капканолом, назвал бы их сосунками.

Рокот все приближался, становясь громче и громче, и Вальтер решил отбросить обычные меры предосторожности.

– Ах вы, проклятые болваны! – заорал он. – Чудовища! Вы что, не слышите?!

Это возымело свое действие. Все повскакивали на ноги, бросая ранцы и фляги. Побледневшие лица как по команде повернулись к разведчикам и тут же поднялись вверх к сияющим белизной высотам.

Эрик подтолкнул обоих разведчиков, стоящих рядом с ним.

– Бежим отсюда, – распорядился он. Подобная опасность подразумевала, что каждый должен бороться сам за себя – таков был всеобщий закон обитателей коридоров. Он указал на соседнее строение. – Туда! Они примутся за эту толпу. Бежим!

И не дожидаясь ответа, он выбежал на открытое пространство. Работая ногами изо всех сил, он заметил краем глаза, как отовсюду начали возникать Чудовища – эти твари умели двигаться быстро, когда хотели! И довольно бесшумно – пол вибрировал не сильнее, чем утром, когда удалялось наблюдавшее за ними Чудовище.

Эрик мчался со всех ног, совершенно не заботясь теперь о том, что находится на открытом пространстве.

Он думал только о том, что окружен Чудовищами. Наступят ли на него? И когда? Почувствует ли он что-нибудь или все произойдет настолько быстро, что он не успеет и заметить?

В последнее мгновение, перед тем как он достиг строения, он заметил, как его кто-то обогнал, скрывшись между стержней нового строения. Рой-Бегун, хоть и выбежал позже, наверстал упущенное за счет быстроты собственных ног. Наконец и Эрик, добравшись до спасительного прибежища, укрылся за стержнем, глядя на усилия Вальтера, преодолевающего открытое пространство. Но вот и тот добрался, рухнув в изнеможении на пол.

Но остальные члены экспедиции действительно попали в беду. Крича, люди безумно метались между стержней строения, которое окружили пять Чудовищ, сделав невозможным бегство.

Чудовищам было известно, где спряталась экспедиция, так как они направились прямо к ней. Неужели они тоже действовали организованно?

Эрик силился рассмотреть происходящее, но на удивление проворные движения серых тел мешали ему. Вдруг из одного Чудовища на пол опустилась длинная зеленая веревка, и остальные выпустили по такой же. Эти веревки казались живыми существами – они извивались на полу и то темнели, то светлели, собираясь в кольца.

Одно из Чудовищ щелкнуло, и послышался протяжный мелодичный звук, после чего веревки повели себя почти как разумные существа. Скользнув внутрь строения, они начали пробираться между стержнями. И стоило хоть одной прикоснуться к человеку, как она темнела и уносила свою жертву, которую словно приклеивала к себе.

– Все вместе, сообща! – донесся до Эрика крик Артура-Организатора. – Не разбегайтесь! Боритесь с этими веревками! Нужно не давать им уносить людей… – В это мгновение к нему прикоснулась веревка, и он стал очередной визжащей жертвой, которая извивалась и пыталась освободиться. Не прошло и нескольких минут, как среди стержней не осталось ни одного воина.

– Похоже, мы нужны им живыми, – прошептал Вальтер Эрику. – И ты обратил внимание, как они движутся? Никогда в жизни не видел, чтобы они вели себя так осторожно.

Одна за другой веревки с прилипшими к ним людьми начали подниматься. Эрик заметил, как Чудовища склоняют шеи и захватывают людей своими розовыми щупальцами. Значит, они заменяли им руки или пальцы.

– Погибла вся экспедиция! – в отчаянии закричал Рой. – Что мы теперь будем делать? Что мы будем делать?

Вальтер бросил на него сердитый взгляд.

– Заткнись, дурак! Если ты не возьмешь себя в руки, мы все трое погибнем.

И словно в подтверждение его слов одна из голов, раскачиваясь на длинной шее, наклонилась к полу и принялась осматривать строение, в котором они прятались. Голова Чудовища опустилась до высоты человеческого роста, и Эрик, теряя сознание от страха, почувствовал, что глаза с плавающими в них красными зрачками устремлены прямо на него. И эта вытянутая морда со зловонной пастью, где могли исчезнуть сразу три человека!

Все мышцы его тела говорили, что надо бежать, спасаться, и он с неимоверным трудом заставлял себя стоять не шевелясь. А эти розовые щупальца – он впервые видел их так близко, – какими они были длинными, они спокойно могли схватить его!

Но Чудовище, вероятно, не видело его, хотя и смотрело прямо туда, где он прятался. Голова просунулась между стержнями и задела Роя, который неподвижно стоял неподалеку от Эрика.

Бегун всплеснул руками, вскрикнул и бросился наутек. Голова Чудовища тут же исчезла из вида. Рой несся к противоположному концу строения.

– Теперь мы попались, – мрачно заметил Охотник за Оружием. Повернувшись к Рою, Эрик и Вальтер наблюдали, как между стержнями опускается веревка. Она плавно обхватила Роя и направилась к ним.

– Разбегаемся! – скомандовал Вальтер. – Удачи, мальчик!

И они отпрыгнули в разные стороны. Эрик склонился, чтобы быть как можно менее заметным, и зигзагами бросился петлять между стержнями. Если бы ему только удалось добраться до противоположного конца строения, а там – может, есть еще одно поблизости…

До него донесся крик Вальтера, и он потратил несколько мгновений на то, чтобы оглянуться. Зеленая веревка скрутила Охотника за Оружием всего в нескольких шагах от Роя. Теперь, волоча обоих разведчиков за собой, она ползла к Эрику.

Эрик выпрямился. Теперь скрываться не имело никакого смысла – надо было удирать изо всех сил.

Он слышал, как крики Роя и Вальтера все приближаются и приближаются. Быстрее бежать он не мог. Он просто не мог бежать быстрее…

Он почувствовал легкое холодящее прикосновение и тут же оказался сбитым с ног. Он услышал собственный голос, издающий истошные крики. Изо всех сил он принялся колотить по веревке, которая приобрела черный цвет в том месте, где присосалась к его бедру. Она словно вросла в него так, что, казалось, отодрать ее невозможно. Ему оставалось лишь кричать, надрываясь, и звать на помощь, которой прийти было неоткуда.

Голова Чудовища снова склонилась, и одно из щупальцев ухватило конец веревки. И все трое, крича, размахивая руками и ногами, понеслись вверх – все выше и выше, в головокружительную белизну, туда, откуда уже не видно пола, туда, где Чудовищам будет удобнее их рассматривать, ибо теперь они стали их пленниками.

XV

Никогда позднее Эрику не удавалось припомнить в точности, что происходило дальше. Охватившая всех вокруг истерия будто стерла все воспоминания. Остались лишь отдельные, не связанные между собой картинки: веревка, на которой он висит, передается из одних щупальцев в другие, огромный красный глаз, внимательно рассматривающий его, и облако зловонного, удушающего дыхания Чудовища. Но главное – люди, кричащие и гроздьями болтающиеся повсюду вокруг, и ощущение того, что его воля и сознание растворились в этом хриплом хоре обреченных, который, казалось, будет звучать вечно.

Воспоминания становятся более связными только с того момента, когда веревка, к которой прилипли он, Рой и Вальтер, опускается в большой прозрачный ящик, и Эрик внезапно обнаруживает, что снова стоит на ногах. Два других разведчика, стеная, тоже поднимаются с пола; а в это время над их головами исчезает веревка, которая теперь приобрела грязно-зеленый цвет.

Большая часть экспедиции уже находилась тут, остальные продолжали прибывать по мере того, как в ящик опускались одна за другой веревки, освобождавшие своих пленников и, обвиснув, поднимавшиеся вверх.

Ящики? Прозрачные кубики? Эрик посмотрел вниз. Сквозь прозрачный пол он различил ряды пересекавшихся стержней. То и дело на их пересечениях встречался прозрачный ящик, точно такой же, в каком находился он сам. В некоторых ящиках находились люди, другие были пусты.

Когда Эрик поднял глаза, он встретил взгляд Вальтера.

– Точно, – скорчив гримасу, заметил Охотник за Оружием. – Те самые блестящие кубики с тенями. Это были силуэты людей. А кубики оказались клетками. – Он выругался. – И меня еще называли Охотником за Оружием. И это мощное оружие, которое я собирался добыть, оказалось… Так нам и надо. Мы получили свое.

Окружающие постепенно начинали прислушиваться. Подняв указательный палец, к ним подошел Мэнни-Изготовитель – его старческое, морщинистое лицо отягощали мрачные раздумья.

– Клетки, – пробормотал он. – В старой религии – Науке Предков, в которую мы верили раньше, – была легенда об этих штуках. Что же там говорилось? О том, что случается с людьми, которые увлекаются Чуждой Наукой, которые интересуются Чудовищами… Дайте-ка мне вспомнить…

Все замерли в ожидании, глядя, как Мэнни задумчиво вращает пальцем возле своего лба.

– Клетки. Да. Когда я был еще маленьким, я помню, как о них рассказывали те, кто исповедовал Науку Предков. Клетки Греха! Вот как они назывались – клетки Греха! И еще добавляли, что клетка Греха есть смерть.

Наступило гробовое молчание. Время от времени кто-нибудь опускался на колени и начинал бормотать молитву Науки Предков, которой пользовалось его племя. Рядом становился еще кто-нибудь и присоединялся к нему. И заунывный речитатив постепенно заполнял клеть, пробуждая во всех чувство раскаяния.

«О предки, о предки, я – неудачник, и я все позабыл. Простите меня. Я не смог отомстить Чудовищам, как вы учили. Простите меня. Я позабыл следовать вашими путями. Простите меня, простите меня…»

Эрик встряхнулся, отгоняя от себя скорбные чувства, которые вызывали эти слова. Те из экспедиции, кто им отдадутся, будут уже ни на что не годны. Всех их можно будет отправлять прямо в канализацию.

Его все еще сжигал стыд, когда он вспоминал, как легко он поддался общей панике. Разве так подобало вести себя Оку – а он был Оком. Оку следует наблюдать и запоминать, как бы необычно ни складывались обстоятельства, даже в том случае, если смерть становится неизбежной. Где бы он ни находился и что бы с ним ни происходило, он должен накапливать сведения, чтобы пользоваться ими в будущем.

«Клетка, ну что ж…» Он отступил в сторону от группы, которая окружила коленопреклоненных воинов. Рой-Бегун и Вальтер, кинув на него взгляд, последовали за ним. Они обошли Артура-Организатора, который сидел на полу, обхватив голову руками. «Простите меня, – повторял он, – простите меня…»

Размеры клетки равнялись десяти шагам в ширину и двенадцати в длину. Не слишком просторная для такого количества людей – она была порядком забита. Вероятно, Чудовища будут кормить их: какой смысл захватывать их живьем, чтобы потом морить голодом? Однако, наверное, возникнут проблемы с отходами и отправлением естественных нужд. Эрик внимательно изучил пол и заметил, что у него есть скат в одном углу клетки, который находился на перекрестии стержней. Вероятно, стержни были полыми, так как непосредственно над ними, в углу имелось отверстие. Но слишком маленькое для такого количества человек – как, интересно, Чудовища намереваются сохранять клетку в чистоте?

Отложив на время этот вопрос, Эрик подошел к одной из четырех стен. Вальтер и Рой продолжали следовать за ним, пытаясь разгадать его мысли по выражению лица. Стена была прозрачной, но прочной: Эрик проверил это, несколько раз стукнув по ней кулаком, а потом попытался продырявить копьем. Затем, закинув голову, он начал прикидывать высоту клетки. Три с половиной человеческих роста плюс внутренний выступ длиной в руку. И все же…

– Можно выстроить четырех крепких воинов внизу, – предложил Эрик Вальтеру. – На их плечи встают трое, на плечи тех – двое – пирамида. И люди смогут подниматься по их телам и пролезать по выступу наружу.

Охотник за Оружием задумался.

– Смогут. Но четыре плюс три плюс два – девять человек останутся в клетке. Кто добровольно согласится на это?

– Тоже мне проблема, – раздался позади них слабый голос. – Вопрос в том, что вы будете делать, когда выберетесь отсюда.

Все обернулись. На полу, в центре клети лежал человек странного вида. «Он не похож на Чужака, – решил Эрик, – и уж точно не принадлежит к Человечеству». Хотя волосы у него и были перехвачены на затылке, как у Чужаков, его необычный наряд не напоминал ни набедренную повязку, ни набедренные ремни – а представлял собой некоторое подобие короткой кожаной юбочки с множеством карманов вокруг пояса. Из некоторых карманов торчали неизвестные Эрику предметы.

Человек был тяжело ранен. Верхнюю часть лица и всю правую сторону тела покрывали широкие запекшиеся раны, правые рука и нога не двигались и, судя по всему, были сломаны.

– Ты уже находился здесь, когда нас сбросили? – поинтересовался Эрик.

– Да. Но ваши люди слишком увлеклись своими бедами, чтобы заметить меня. – Он застонал и прикрыл глаза, перед тем как продолжить. – Понимаете, если вам и удастся выбраться отсюда, то будет некуда идти дальше. Снаружи стены клетки такие же гладкие, как и внутри, – так что вы просто попадаете на пол с высоты, равной росту Чудовища. И даже если вам удастся добраться до одного из стержней – какой от этого толк? Ни единой шероховатости на протяжении всей его длины – ухватиться совершенно не за что. А вот о чем я думал, лежа здесь: что если вы снимете все свои ремни и повязки и свяжете их вместе…

– Можно! – возбужденно воскликнул Вальтер. – Я знаю, как это сделать, и здесь есть еще другие люди, которые…

– Но потом я и от этой мысли отказался. В лучшем случае она окажется такой длины, что ее смогут использовать один-два человека, перебираясь от стержня к стержню. Не забывайте, что вы имеете дело с неимоверной высотой. А насколько я осведомлен о качестве кожи, которой вы пользуетесь… нет, это просто другой способ умереть, – он умолк, задумавшись. – Хотя, возможно, и не самый худший. Совсем неплохой способ.

Трое разведчиков вздрогнули, услышав это.

– Кстати, – тихо промолвил Охотник за Оружием, – из какого ты племени?

– Ты имеешь в виду имя моего народа? Ну, это уж мое дело. А теперь оставьте меня, пожалуйста. Боюсь… боюсь, мне придется немного помучиться.

– Мы тебя оставим, – свирепо прорычал Рой-Бегун. – С радостью оставим. Когда научишься хорошим манерам и дружелюбию, тогда можешь обратиться к нам.

И круто развернувшись, Рой направился прочь. Охотник за Оружием почесал в голове, бросил взгляд на Эрика и пожал плечами, двинувшись вслед за Роем.

Эрик присел на корточки рядом с раненым.

– Я могу чем-нибудь тебе помочь? – спросил он. – Тебе не нужно воды?

Человек облизнул пересохшие губы.

– Воды? Где ты ее, интересно, возьмешь, когда еще не наступило время кормежки? Ах, я забыл. Вы же ведете походный образ жизни, и у вас есть фляги. Да, я был бы очень благодарен за воду.

Эрик отстегнул свою флягу и поднес ее к губам раненого. Тот явно не был воином – он ничего не знал о порядке утоления жажды во время экспедиции. Он бы осушил всю флягу, если бы Эрик, памятуя о неприкосновенном запасе, не отстранил бы ее осторожно и не закупорил.

– Спасибо, – вздохнул раненый. – Я принимаю обезболивающее, а вот с жаждой ничего поделать не мог. Большое спасибо, – он приподнял голову. – Меня зовут Джонатан Даниельсон.

– А меня – Эрик. Эрик-Око.

– Привет, Эрик. Ты из… – волна боли прокатилась по всему его телу, вынудив замолчать. – Из передних коридоров, да?

– Да, мое племя называет себя Человечеством. Единственный, кто из него остался тут со мной, – это вон тот длинный парень, Рой-Бегун. Который рассердился на тебя.

– Единственный, кто остался… – проговорил раненый, словно обращаясь к самому себе. – Я тоже остался единственным. Нас было четырнадцать, и они поймали всех. Одно движение Чудовища – и вокруг остались только раздавленные тела. Мне повезло – оно едва задело меня. Переломало ребра – внутренние кровоизлияния – но, думаю, никому не удалось так легко отделаться.

Когда голос его затих, Эрик робко поинтересовался:

– Нас ждет то же самое? С нами Чудовища поступят так же?

Джонатан Даниельсон нетерпеливо тряхнул головой и тут же поморщился, почувствовав боль.

– Ха! Конечно нет. Это все произошло, когда меня захватили в плен. Здесь Чудовища не станут просто грубо давить вас. Ты знаешь, куда вы попали, а?

– Ты имеешь в виду эту клетку?

– Это место. Все это место, где находятся клетки. Это – Центр Контроля за Вредителями.

– Вредителями? Центр Контроля?

На изуродованном лице появилась горькая улыбка.

– Ты да я. И все остальные люди. Мы – вредители, с точки зрения Чудовищ. Мы крадем их пищу, мы досаждаем им, разносим заразу. И они хотят избавиться от нас. Здесь они проводят исследования методов и способов борьбы с нами. Это – лаборатория, в которой они испытывают разные виды убийств: пульверизаторы, калканы, ядовитые приманки и прочее. Но для этого им нужны подопытные животные. Ими мы и являемся – подопытными животными.

Эрик, глубоко задумавшись, отошел в центр клетки, где, обхватив руками колени, с поникшим видом сидели Рой и Вальтер.

– Люди устали, Эрик, – заметил Бегун. – У них был тяжелый день, страшный. Они бы поспали. Но Артур только сидит и знай бормочет свои молитвы, не желая ни с кем разговаривать.

Эрик кивнул и сложил руки рупором у рта.

– Слушайте все! – крикнул он. – Вы можете ложиться спать. Я объявляю ночь!

– Слышали? – повторил Рой. – Наш военачальник объявил ночь. Всем спать!

И тут же люди начали благодарно растягиваться на полу.

– Спасибо, Эрик. Спокойной ночи. Спокойной ночи, Эрик.

– Вы станете на стражу, – обращаясь к Вальтеру и Рою, распорядился Эрик. – Выберите двоих, которым доверяете, чтобы сменили вас. И велите разбудить меня, если начнет происходить что-нибудь чрезвычайное.

Когда они заняли свои посты у противоположных стен клетки, Эрик улегся и положил руки под голову. Ему многое предстояло обдумать, и заснуть оказалось не так-то просто.

Подопытные животные…

Центр Контроля за Вредителями…

Где они испытывают разные способы убийств…

XVI

Объявлять утро не потребовалось. Их разбудил завтрак: Чудовище вываливало на них горы пищи через длинную прозрачную трубку. Часть еды была знакома тем, кто похищал ее, абсолютно свежая, из кладовой Чудовищ, но кое-что они видели и пробовали впервые; но все оказалось съедобным.

После того как огромная куча разноцветных кусков высыпалась на их головы, трубку вынули, и люди увидели, как ее вставляют в другие клетки, укрепленные на стержнях. Вскоре после того как они закончили трапезу, Чудовище появилось снова и опять вставило трубку в угол клетки. Теперь из нее хлынула вода – и не только для того, чтобы люди напились, но и чтобы смыть с покатого пола все остатки и накопившиеся за ночь отходы.

«Довольно просто, – подумал Эрик. – И уборка закончена».

Вокруг струи толпилось и толкалось большое количество людей. «Надо будет получше организовать их в следующий раз, – подумал Эрик. – А пока влезать в такую толкучку – только компрометировать образ военачальника». Он передал свою флягу Рою, распорядившись, чтобы Бегун наполнил ее и проследил, достаточно ли воды у раненого.

А когда Бегун взглянул на него с некоторым сомнением, Эрик просто и непререкаемо заявил: «Это приказ, Рой». Отойдя в сторону, Эрик проследил краем глаза, как Рой отправился выполнять его распоряжения. Эрик почувствовал облегчение – после ночного сна, восстановившего психическое равновесие людей, он боялся, что его положение будет подвергнуто сомнению.

«Главное, – сообразил он, – заключается в том, чтобы занять пленников». Это отвлечет их от тревог и в то же время укрепит его авторитет.

Удобнее всего начать со своего предшественника – Артура.

Мощный поток внезапно уменьшился до тонкой струйки, и трубку убрали. Не успевшие наполнить свои фляги начали громко протестовать, но Чудовище, не обратив на них никакого внимания, спокойно направилось по своим делам, крепко обхватив трубку розовыми щупальцами.

Организатор отхлебнул из фляги и, опустив ее, утер рот тыльной стороной руки. Эрик приблизился к нему, чувствуя, что за ними наблюдает большая часть воинов.

– У нас тут организационная проблема, Артур, – начал Эрик. – Дело как раз тебе по плечу. Нельзя допустить, чтобы все бросались толпой и каждый старался наполнить только свою собственную флягу. Так всегда кто-нибудь будет оказываться без воды. Как ты считаешь, можно изобрести здесь какую-нибудь систему?

Артур, кажется, вполне согласился отказаться от обязанности принимать решения и перейти на более низкий пост по обеспечению административного планирования, в котором он так хорошо разбирался. Он утвердительно кивнул и улыбнулся.

– Да. Я уже думал об этом. Например, почему бы нам…

Эрик дружески похлопал его по плечу.

– Не надо объяснять. Я сам все увижу. Полностью доверяю это тебе. – Эрик помнил, как его дядя, Томас-Капканолом, именно так разговаривал со своими подчиненными, и знал, что этот способ эффективен.

Он действительно себя оправдал. Артур выделил группу, которой поручался контроль за порядком во время поступления воды, и еще одну, которой вменялось в обязанность набирать ее во фляги. Эрик отозвал в сторону Вальтера Охотника за Оружием.

– Я хочу, чтобы ты пересчитал все кожаные ремни, которые есть у людей. Поэкспериментируй, какие получатся из них веревки. Попробуй плести их разными способами – в два ряда, в три, как сочтешь нужным. Надо узнать, насколько такая веревка может быть крепкой.

Охотник за Оружием покачал головой.

– Не надейся. Нам мало что удастся сплести из тех коротких ремешков, что надеты на воинах. Я все время, не переставая, думал об этом и пришел к выводу, что раненый Чужак прав. Ремни, которыми мы пользуемся, хороши для того, чтобы завязывать волосы или поддерживать ранец, но, если их связать вместе и проверить на прочность – скажем, подвесить трех-четырех человек – они просто лопнут.

– И все же попробуй, – настоятельно повторил Эрик. – И используй при этом как можно больше людей. Если они будут заняты, у них не останется времени на то, чтобы бояться, – он помедлил. – А почему это вдруг ты назвал раненого Чужаком? Ведь это слово в ходу у передних племен?

– Конечно. Но мы, обитатели дальних коридоров, тоже его используем. По отношению к таким людям, как он. – Вальтер указал большим пальцем на незнакомца. – Я уже видел такие юбочки, обшитые карманами. Знаешь, кто их носит? Народ Аарона.

Эрик с интересом повернулся туда, куда указывал Вальтер. Снова народ Аарона. Легендарное племя, из которого происходила его бабушка. Люди, отказавшиеся принимать участие в перевороте, организованном сторонниками Чуждой Науки, но, с другой стороны, не ставшие и его противниками. По внешнему виду Джонатан не сильно отличался от них. Он обращал мало внимания на помощь Роя, и, если бы не его одежда, он вполне мог сойти за одного из участников их экспедиции.

– Почему не сказать, откуда он? Что скрывать?

– В народе Аарона все такие. Жуткие снобы. Они считают себя лучше всех и не хотят делиться своими тайнами. Вечно так себя ведут, выродки.

Эрика позабавило то, что такой человек, как Вальтер, чувствовал себя настолько же интеллектуально несостоятельным по сравнению с народом Аарона, насколько любой воин Человечества при встрече с более развитой материальной культурой любого Чужака.

Но сам-то он воин Человечества, и это известно почти всем в экспедиции. Как долго они будут подчиняться выходцу из передних коридоров?

– Пойди займись этими веревками, – повторил Эрик. – Они нам смогут понадобиться. Я планирую массовый побег.

– Серьезно? – в глазах Вальтера вспыхнули искры надежды. – Каким образом?

– Я еще ни в чем пока не уверен. Мне надо все как следует обдумать. Есть один способ, которым мы пользовались в нашем племени.

И Охотник за Оружием отправился организовывать людей для испытания веревок. Похоже, он поверил словам Эрика, и время от времени люди восхищенно шептались, когда мимо проходил их юный военачальник.

Эрик помнил, с каким мрачным видом они сидели накануне, и он знал, что люди, лишенные надежды, ни на что не годятся. Так что он или кто-нибудь другой должен придумать какой-нибудь дельный план, чтобы народ не расслаблялся и в любую минуту был готов к действию.

Но себя он не мог обманывать. Сам-то он прекрасно понимал, что все это делалось им с единственной целью укрепить собственный авторитет. У людей должны быть основания верить своему военачальнику, особенно такому, который вышел из презираемой всеми среды.

Эрик пришел к простому выводу, что при сложившихся обстоятельствах он был наилучшим военачальником для этих людей. И дело не только в том, что он первым вчера пришел в себя и все выяснил – это мог сделать любой.

Нет, дело в том, что он достаточно изучил слабые места Чужаков в военном деле: их плохую дисциплину, неумение справляться с непредвиденными обстоятельствами, бесконечную болтовню в ситуациях, требовавших быстрых решений. Эрик готов был признать, что любой Чужак знает гораздо больше и владеет разными ремеслами лучше, чем он; лучше разбирается в тонкостях политической игры или сложнейших вопросах религии – но там, где надо обеспечить выживание в круговороте опасностей, годился только воин Человечества, с детства воспитанный в суровой атмосфере передних пещер. А он и был воином Человечества, сыном одного прославленного военачальника и племянником другого, он на деле доказал свое право называться Оком. Лучшего предводителя этот отряд не смог бы найти.

А пока они должны быть заняты делом и сохранять надежду на спасение. Если это спасение можно будет осуществить.

Из слепящего белого света вынырнула голова Чудовища и приблизилась к их клетке. Розовые щупальца сжимали изгибающуюся зеленую веревку, а влажные красноватые глаза, словно выбирая, неторопливо оглядывали пленников. Затем веревка опустилась рядом с задравшим голову воином и прилепилась к его спине, послав пульсирующие темные волны вверх и меняя окраску.

Человек вскрикнул от неожиданности, и веревка взмыла вверх, унося его с собой. Судя по всему, он был напуган гораздо меньше, чем накануне, когда впервые познакомился с этим методом перемещения в пространстве, и просто висел, с любопытством оглядываясь по сторонам в ожидании дальнейшего развития событий.

Эрик подошел к раненому, которым занимался Рой.

– Что с ним будет?

Джонатану Даниельсону стало хуже. Все тело у него покрылось пятнами, лицо стало мертвенно-бледным. Взглядом безжизненных, равнодушных глаз он указал в угол клетки.

– Оттуда видно. Можешь посмотреть, – еле проговорил он.

Большая часть людей последовала за Эриком в угол. С этого места обзор почти не заслонялся другими клетями и стержнями, и они могли спокойно рассмотреть плоскую белую поверхность, державшуюся на многочисленных стержнях, расположенных по всему ее периметру. На таком большом расстоянии она казалась почти крошечной, но, когда Чудовище опустило на нее пойманного воина и стало тщательно закреплять его руки и ноги зажимами, укрепленными на поверхности, Эрик сообразил, что там могло бы расположиться все его племя и еще осталось бы много свободного места.

Сначала никто не понимал, что делает Чудовище. Рядом с распростертым воином была сложена целая кипа зеленых веревок. Одни были короткими и толстыми, другие тонкими и длинными. Чудовище выбирало веревку, тыкало ею в человека, откладывало и бралось за следующую.

Потом тело начало судорожно сотрясаться, и все, прищурившись, подались вперед. И вдруг Эрик понял, что происходит. Страшный стон вырвался из его груди, губы скривились.

– Оно сдирает с него кожу! – кто-то произнес за его спиной с ужасом и недоверием.

– Оно рвет его на части! Смотрите: отрывает руки и ноги!

– Чудовища! Зачем они это делают?

Теперь от растерзанного тела во все стороны по белой поверхности разбегались красные полоски. Вероятно, человек кричал с того самого момента, как Чудовище приступило к своей работе, но на таком расстоянии они не могли расслышать его крик.

Чудовище спокойно и сосредоточенно продолжало свои исследования: та веревка, эта – оно кололо, резало, вскрывало.

Угол, в котором стоял Эрик, опустел. Некоторых тошнило, другие в отчаянии монотонными голосами произносили ругательства.

– Зачем они это делают? – продолжал спрашивать один умоляющим голосом. – Зачем они это делают?

Эрик заставил себя досмотреть до конца. Он – Око, а Око должно видеть все. К тому же он отвечает за этих людей, а любые новые сведения о Чудовищах могут помочь им.

Он видел, как то, что раньше было человеком, наконец замерло и застыло в луже крови. Чудовище наклонило шею и схватило щупальцами прозрачную трубку. Развязав тесемки, удерживающие тело, оно направило раструб на останки, и хлынувшая струя смыла их вместе с кровью в центр, где виднелось темное круглое отверстие, в котором все и исчезло. Струей воды Чудовище промыло зеленые веревки, положило трубку и отошло от сооружения, снова засиявшего белизной.

Склонив голову и еле сдерживая тошноту, Эрик, спотыкаясь, двинулся к Джонатану Даниельсону, который лежал теперь в полном одиночестве. Тот принялся объяснять, даже не дожидаясь, когда Эрик задаст вопрос:

– Анатомирование. Они хотят выяснить, похожи ли вы на других людей, которых они отлавливали. По-моему, они анатомируют по одному человеку из каждой пойманной группы. – Он беспокойно задвигал головой и глубоко вздохнул. – Когда они поместили меня сюда, из нашей группы остался в живых еще один человек. Савл Дэвидсон. Они разложили его там и тоже разрезали.

– А остальные, – тихо договорил Эрик, – будут использованы в других опытах.

– Судя по моим наблюдениям за обитателями других клеток, именно так, – губы Джонатана искривились в мрачной улыбке. – Помнишь, я сказал, что, если веревка оборвется и вы разобьетесь, это будет не самой плохой смертью?

– А эти зеленые веревки, которыми пользуются Чудовища, – ты знаешь, как они действуют?

– Протоплазменное всасывание. В последнее время Чудовища много работают в этой области. Именно с этой целью мой отряд и был послан сюда.

– Какое всасывание?

– Протоплазменное, – повторил раненый. – Видел когда-нибудь их двери? Они открываются и закрываются, как ширмы; стоит до них дотронуться, и они перестают двигаться.

Эрик кивнул, вспомнив внезапно появившийся проем в стене и то, как они с Роем чудом удержали его, пока в него не проскользнул Вальтер.

– Двери действуют на обратном принципе. Протоплазменное отторжение.

– Кажется, я понимаю тебя, но что значит это слово, которое ты все время повторяешь? Что это за протоплазма?

Джонатан Даниельсон еле слышно выругался.

– Всемилостивейший Аарон! Я тут разговариваю с дикарем, который никогда не слышал о протоплазме! – он отвернулся и удрученно вздохнул.

Эрик стоял, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовал себя таким же глупым и неразвитым, как тогда, когда впервые познакомился с Артуром-Организатором.

– Ты из народа Аарона? – наконец спросил он неуверенным голосом.

Ответа не последовало.

– Моя бабушка была из народа Аарона – так мне говорили. Дебора-Грезовидица. Ты слышал о ней?

– Ой, уйди, уйди, – пробормотал Джонатан Даниельсон. – Я умираю и хочу остаться наедине с собой – единственным цивилизованным человеком здесь.

Эрик попытался задать еще один вопрос и не смог. В отчаянии он отошел прочь, ощущая себя не столько военачальником, сколько самым юным из послушников.

Вальтер попытался привлечь его внимание – он плел веревку из коротких, связанных друг с другом ремней.

– Мы собираемся опробовать первую. Хочешь посмотреть?

– Да. Наверное. Послушай, Вальтер, – промолвил Эрик с деланой небрежностью, – у вас тут самые разные специалисты из дальних коридоров. Ты знаешь из них кого-нибудь, кто работал с протоплазмой?

– С чем?

– С протоплазмой. Протоплазменное всасывание или отторжение. Неважно, что именно. Ты, конечно, знаешь, что такое протоплазма?

– Не знаю. Никогда в жизни не слышал об этой штуковине.

– Ну что ж, тогда ладно, – почувствовав себя намного лучше, заметил Эрик. – Сам займусь этим. Давай испытаем веревку.

Они попросили двух воинов встать и начать тянуть за концы веревки. Веревка выдержала. Но когда они ее отпустили, а потом резко дернули, она лопнула посередине.

– Ну, для первого испытания довольно, – пробормотал Вальтер и, сложив руки, опустил на них голову. – Ну что ж, придется вернуться к теории, – он бросил робкий взгляд на Эрика. – Надеюсь, ты не возражаешь, что я немного воспользуюсь Наукой Предков? Это одно из древнейших священнодействий, известных в моем племени.

– Пользуйся чем угодно, любыми средствами. С нас уже довольно религиозной нетерпимости и фанатизма.

На следующее утро, накормив и напоив их, Чудовище снова вернулось с зеленой веревкой. Однако теперь выбранную жертву ему удалось вытащить только после упорного сопротивления. Обитатели клетки плотной толпой перебегали из одного угла в другой, издавая дикие крики. Эрик пытался остаться в стороне, стараясь сохранять спокойствие, необходимое военачальнику, но обезумевшая толпа увлекла его за собой.

Все это время Чудовище терпеливо наблюдало за происходящим, подергивая веревкой над самой клеткой, пока выбранная им жертва на мгновение не отделилась от остальных. Похоже, ему был нужен совершенно определенный экземпляр. Веревка скользнула вниз, всосалась в плечо жертвы и тут же начала подниматься. Несколько друзей уцепились за ноги несчастного, но им пришлось спрыгнуть вниз, когда они поднялись до края клетки. Другие в отчаянной ярости метали копья, но те только отскакивали от шкуры Чудовища. И, наконец, заливаясь слезами, все собрались в углу, глядя, как их товарища уносят к плоской белой поверхности.

Единственное, что утешало, – смерть его оказалась быстрой. Никакого изуверского анатомирования на этот раз не проделывалось – короткая, хотя и страшная агония в экспериментальном капкане положила всему конец. И снова Эрик досмотрел это зрелище до конца, запоминая внешний вид капкана, если потребуется на будущее.

И снова окровавленные останки были смыты в круглое отверстие посередине.

– Отомстить Чудовищам, – молился кто-то поблизости. – Не важно, как. Об одном я прошу, чтобы когда-нибудь мне удалось им отомстить.

Эрик мысленно с этим согласился. В этих древних молитвах скрывалась глубокая истина! Чуждая Наука или Наука Предков – что угодно – только бы отомстить!

Вся беготня от Чудовища закончилась печально. Рой-Бегун указал Эрику на место, где лежал Джонатан Даниельсон, которого затоптали насмерть.

– Я видел, как он пытался отползти в сторону. Но он был слишком слаб, бедняга.

Вместе они осмотрели принадлежавшие покойному вещи. Большинство предметов оказалось им незнакомо, за исключением странного короткого копья, которое кто-то признал и объяснил, что это – складной нож. Он выглядел как полезная вещь – чуть больше орудия, которым пользовались воины для бритья, и Эрик взял его себе. Артур-Организатор снял с Джонатана юбку и прикрыл ею лицо мертвеца.

– Он из народа Аарона, – пояснил Артур, – его следует так погребать. Они всегда закрывают лица своим соплеменникам.

Однако погребение Джонатана представляло большую сложность, несмотря на строжайшее правило коридоров, требовавшее осуществлять это немедленно. Запихать его в крохотное отверстие в углу был невозможно. Но и оставить разлагающийся труп рядом они тоже не могли.

Но только Эрик придумал, как поднять тело к краю и сбросить его вниз, как бдительное Чудовище пришло им на помощь и разрешило все проблемы. Сверху спустилась зеленая веревка, которая обвила тело и подняла его вверх, даже не скинув с лица уложенную Артуром юбочку.

«Неужели Чудовища понимают и уважительно относятся к религиозным обрядам людей? – подумал Эрик. – Вряд ли, они просто соблюдают санитарию». Он проследил, как труп был перенесен к анатомическому столу и бесцеремонно сброшен в черное отверстие.

Затем, ко всеобщей неожиданности, Чудовище снова вернулось к клетке, опять опустило в нее зеленую веревку и выловило Эрика.

XVII

Все произошло так быстро и настолько внезапно, что Эрик даже не успел отбежать в другую сторону клетки или оказать хоть какое-нибудь сопротивление. С его губ сорвался крик изумления, и, взмыв в воздух, Эрик увидел, как задранные вверх лица его приятелей превращаются в неразличимые белые точки.

И вот он уже переносился через бесконечное пространство, свисая с конца веревки. Он ощущал ее холодное прикосновение поперек спины, там, где она приклеилась к его телу. Но гораздо хуже этого ощущения было чувство леденящей пустоты, затопляющего сознание ужаса, постепенно перерастающего в твердую уверенность, что его ждет неизбежная мучительная смерть.

Анатомирование? Нет, если верить Джонатану Даниельсону, Чудовища удовлетворялись одним экземпляром из каждой группы. Скорей всего очередная ловушка, что-нибудь такое же отвратительное, как та штуковина, только что на его глазах сжевавшая человека.

«…лаборатория, где они испытывают разные способы убийств: пульверизаторы, капканы, ядовитые приманки и прочее…»

Что из этого ему уготовано? В каком чудовищном опыте ему предстоит испустить последний вздох?

В каком-то смысле ему повезло. По крайней мере в общих чертах он представлял себе, чего ожидать. Он не станет послушным подопытным животным – это уж точно. Он будет сопротивляться всеми возможными способами, пока достанет сил. Он потянулся за копьем, но тут же передумал.

Нет. Незачем терять копье, пока не предоставилась возможность хорошего броска. Надо дождаться, пока его опустят и поблизости окажется какой-нибудь жизненно важный орган – скажем, глаз или открытая пасть, чтобы попытаться поразить горло внутри. Неудачный бросок сейчас только пробудит подозрительность Чудовища. Но возлагать слишком большие надежды на свое оружие не приходилось: он не раз уже видел, как копья, не принося никакого вреда, отскакивают от толстой серой шкуры.

Он сейчас нуждался в совсем иных военных средствах, таких, которыми мог располагать человек вроде Охотника за Оружием. Как, например, мягкое красное вещество, которое тот дал ему при первой встрече, оторвавшее голову Стефену Сильной Руке…

И оно еще осталось! Его первая Кража – Эрик хотел сохранить свидетельства о ней до своего смертного часа. Но судя по всему, этот час уже наступил.

Оружие, украденное Вальтером у Чудовищ, должно быть обращено против них.

Он закинул руку за спину и принялся ощупывать содержимое ранца, пока не наткнулся на то, что искал. Сколько отрывать? Стефену хватило очень небольшого кусочка. А Чудовищу при его размерах? Лучше использовать все, а там будь что будет!

Эрик извивался на веревке как червяк, держа в руке мягкий красный шарик и выжидая подходящего случая. Ему предстояло не простое дело: сначала он должен плюнуть на шарик и, как только на него попадет слюна, тут же бросать. А это означало, что нужно все очень точно рассчитать: если в тот момент, когда он плюнет, его развернет в сторону от Чудовища, ему все равно придется избавляться от шарика, но тогда его единственное оружие полетит в пустоту без всякого толка.

Следовательно, нужно приступать к этому тогда, когда его начнет разворачивать к Чудовищу.

Эрик принялся внимательно отмечать про себя длительность каждого оборота, запоминая его ритм. Страха в нем не осталось, напротив, его охватило такое возбуждение, что он чуть ли не пел. Он знал, что удачный бросок для него означал смерть. Если взрыв удастся и Чудовище погибнет, он – с веревкой или без нее – полетит на пол с огромной высоты и неминуемо разобьется. Но прежде расстанется с жизнью его враг. Наконец ему удастся совершить то, о чем так долго мечтали люди, – отомстить Чудовищам!

И участники его экспедиции увидят это, все это увидят – Рой, Вальтер, Артур, – они сойдут с ума от радости. Отомстить Чудовищам! И сделать это не исподтишка, не кражами продуктов и изделий, но открыто и сполна, как равноправный противник. Отомстить Чудовищам с помощью их же собственного оружия!

Он надеялся, что члены экспедиции все еще видят его. Чудовище прошло мимо стола для анатомирования и продолжало двигаться дальше. Куда?

Неважно. Даже если оставшиеся в неволе товарищи его уже не видят. Важно лишь одно: правильно рассчитать ритм вращения и бросить шарик в нужный момент. И тогда Чудовище отправится в канализацию вместе с ним. Хорошенький трофей он предъявит предкам!

Эрик был уверен, что учел все. Однако он позволил себе еще один оборот, тщательно проигрывая весь маневр в голове.

«Тут я плюю. Здесь бросаю. Тут это попадает в Чудовище, как раз в тот момент, когда я иду на новый оборот. А здесь, когда я буду к нему спиной, Чудовище уже будет падать!»

Да, он все рассчитал. Его начало снова разворачивать к Чудовищу, и он поднес ко рту шарик, накапливая слюну. Краем глаза он уже видел своего врага.

Пора.

Не спеша, аккуратно он плюнул несколько раз на шарик, вращая его в пальцах. Потом отвел руку назад и выждал, отсчитав про себя необходимое количество мгновений. И когда Чудовище оказалось почти точно перед ним, он бросил. Он бросил шарик по высокой дуге, целясь в голову, которая раскачивалась взад и вперед на невообразимо длинной шее. Попадет! Святые Предки, он правильно рассчитал!

Но уже заходя на новый оборот, Эрик заметил, что события развивались не так, как он предполагал. Чудовище заметило шарик и, с жадностью раскрыв пасть, вытянуло голову навстречу ему! Чудовище заглатывало его! Оно заглатывало собственное оружие!

Последнее, что Эрик успел заметить, – это движение, волной пробежавшее по всей длине горла. И несомненное удовольствие в омерзительных красных глазах!

Затем его снова развернуло спиной к Чудовищу. С надеждой он ожидал взрыва, который разорвет гигантскую тварь изнутри. Но ему не удалось ничего услышать. Наконец за его спиной раздался звук, но совсем не взрыва, хотя он и был достаточно громким. В душе Эрика снова вспыхнула надежда. Веревка, на которой он висел, дернулась вверх.

Эрик повернул, голову и присмотрелся. Где эта тварь?

Все там же.

Да, все там же. Он снова видел Чудовище. От отчаяния силы покинули его, и он безвольно повис.

Горло Чудовища все еще колыхалось от пробегавших по нему волн, которые становились все меньше и меньше: судя по всему, действие вещества иссякло. Как только волна достигала того места, где шея соединялась с телом, раздавался странный громкий звук, который Эрик уже слышал, когда висел спиной к Чудовищу. Теперь, находясь лицом к огромной твари, Эрик понял, что это такое: нечто среднее между чиханием и кашлем, но более всего это напоминало удовлетворенный стон, завершающийся восторженным всхлипом.

Да, действие шарика заканчивалось. Странные звуки раздавались все с большими интервалами и становились все тише и тише. Огромная шея начала изгибаться, а голова описывать крути – словно в поисках новых шариков. Глаза Чудовища лучились от удовольствия.

Очевидно, оно никак не связывало полученное удовольствие со своим крохотным пленником.

«Еще хорошо, что так», – решил Эрик, продолжая болтаться на прилипшей к его спине веревке. Ему хватало того презрения, которое он сам к себе испытывал.

Эрик Уничтожитель Чудовищ. Эрик Убийца Пришельцев. Вот каким он уже представлял себя.

«А как насчет Эрика Угодника Чудовищ? – с горечью спросил он сам себя. – Неплохое имечко».

«Что случилось с этим оружием? Вероятно, изначально это и не было оружием, – подумал он. – Вальтер украл его у Чудовищ и выяснил, что его можно использовать как оружие против людей. Плюешь на него, бросаешь в человека, и тот взрывается. «Но в обиходе Чудовищ оно имеет совершенно иное предназначение. Какая-то пища, может приправа, лекарство, а то и возбуждающее средство. А может быть, это элемент какой-нибудь их игры. Наверняка в соединении с человеческой слюной свойства вещества менялись. Не представляя, впрочем, при этом опасности для Чудовищ. Тщательно подготовленная атака причинила мерзкой твари такой же вред, как изысканнейшее угощение».

В этом заключался немаловажный урок, который подрывал сами основы Чуждой Науки, считавшей, что человек может получить от Чудовищ важную и полезную информацию. Но то, что было вредным для людей, могло оказаться целебным для Чудовищ – целебным и приятным. Следовательно, если мыслить логически, возможно и обратное. Все, что полезно и ценно для людей, может уничтожить Чудовище – если бы только обнаружить или выделить, что именно!

Эта идея предлагала новый подход к изобретению оружия, о котором мечтали бесчисленные поколения людей в течение многих веков.

Почувствовав прилив вдохновения, Эрик начал прикидывать в уме возможные направления исследований. Но Чудовище внезапно остановилось, и это заставило его вспомнить о том положении, в котором он находился в данный момент: безо всякого оружия, если не считать сильной правой руки и пары копий. И если он хочет оказать какое-нибудь сопротивление, прежде чем его разорвут на куски, ему надо подготовиться.

Они оказались там, куда направлялось Чудовище, и зеленая веревка начала опускаться. Эрик дотянулся до копий за спиной и после небольшого колебания выбрал легкое для правой руки и тяжелое – для левой.

Если ему представится возможность, и голова твари достаточно низко склонится к нему, он метнет легкое копье, а тяжелым будет обороняться от всяких инструментов и орудий, которые Чудовище попробует к нему применить. Впрочем, особых надежд он не питал: расстояния были слишком велики для меткого броска, и сила, которой он собирался противостоять, во много тысяч раз превосходила его собственную.

Но он был Эриком-Оком, воином Человечества.

Эрик взглянул вниз. Как ни странно, он не заметил под собой ровной белой поверхности. Вместо этого там была клетка! Его просто перемещали из одного места в другое.

Эрик с облегчением вздохнул. Он уже собирался отправить копья за спину, но в это мгновение ноги его коснулись пола точно посередине клетки, и веревка взвилась вверх. Эрик внимательно огляделся.

И только копья, которые он держал в руках, спасли ему жизнь, когда внезапно на него набросилась обнаженная девушка.

Часть третья. О мыслителях и мудрости

XVIII

Пока он висел на веревке, клетка казалась пустой. Стоя посредине, предоставленный самому себе, Эрик начал неторопливо оглядываться. И вдруг за спиной послышался решительный топот ног, чуть более легкий, чем звук шагов воина…

Эрик повернулся с вежливой улыбкой на губах и приготовился произнести приветствие… и онемел.

Потому что на него кинулась абсолютно обнаженная девушка в облаке светло-каштановых волос, которые струились по ее плечам и ниспадали на бедра. В руке она сжимала тяжелое копье с невероятно длинным наконечником. Острие копья было нацелено прямо в живот Эрика. Девушка наступала быстро.

Совершенно инстинктивно Эрик парировал удар одним из своих копий.

Девушка отступила на шаг, окинула его взглядом и снова бросилась вперед. И снова Эрик отразил удар, хоть и с большим трудом: копье прошло рядом с его горлом на расстоянии в половину ладони.

Она атаковала снова и снова, и он неутомимо парировал ее удары. Эрику казалось, что он помешался, – все происходящее походило на страшный сон, который мог присниться в коридорах после сытной трапезы. Как это женщина могла владеть оружием? Как она могла сражаться с воином?

Она не собиралась сдаваться. Она, вне всяких сомнений, намеревалась прикончить его. Ее глаза были сосредоточенно прищурены, от напряжения она прикусила кончик языка. Девушка выискивала в защите Эрика незащищенное, уязвимое место и нападала снова. А Эрик, используя копье как дубинку, только отбивал удары.

Как же ему ее остановить? Он не мог использовать оружие – боялся, что случайно ранит или даже убьет девушку. Во что бы ты там ни верил, в Чуждую Науку или Науку Предков, неприкосновенность женщины в брачном возрасте не подлежала сомнению. Женщина, способная производить потомство, несмотря ни на что считалась святыней, к которой вообще нельзя прикоснуться оружием. Воина, совершившего такое преступление, не считали более человеком: племя объявляло его отщепенцем, даже если это был вождь.

Но, похоже, рано или поздно ей удастся сломить его защиту. И он не мог убрать свои копья. Стоит ему попытаться это сделать и перестать отражать ее удары, и ему придет конец.

Так что единственное, что оставалось, – это защищаться. А она была так решительно настроена! Оба уже тяжело дышали в такт гулким ударам скрещивающихся копий. Эрик отскочил, и удар, направленный ему в глаз, прошел мимо.

– Чуть не попала, – пробормотал он.

Девушка замерла, не успев сделать следующий выпад, даже потеряла равновесие и качнулась. Он встретил взгляд широко раскрытых глаз.

– Что ты сказал? – выдохнула она. – Ты что-то сказал.

Эрик тоже не спускал с нее глаз, решив, что она сумасшедшая. Может, как раз и воспользоваться этим случаем, пока она отвлеклась на что-то, – неожиданно наброситься и отобрать оружие?

– Да, сказал, – ответил Эрик, не спуская глаз с ее копья. – Ну и что?

Она опустила копье и отступила на несколько шагов – напряжение постепенно оставляло ее.

– То есть ты умеешь разговаривать. Ты владеешь языком.

– Конечно, владею, – раздраженно откликнулся Эрик. – Какого черта, ты что, считаешь меня дикарем?

Вместо ответа девушка отбросила в сторону копье и, опустившись на пол, принялась раскачиваться взад и вперед, наклонив голову к коленям.

Эрик приблизился к ее оружию, поднял его и запихал себе за спину вместе со своими копьями. Когда он повернулся к девушке, та плакала. В каком бы недоумении он ни находился, ему было ясно, что это слезы облегчения, а не боли и сожаления.

Эрик замер в ожидании. Теперь, после того как она осталась без оружия, он мог позволить себе быть терпеливым. Если в конечном итоге выяснится, что она ненормальная, он решит, что с ней делать. Конечно, делить клетку с буйной сумасшедшей – перспектива малопривлекательная, но, с другой стороны, даже такая женщина оставалась святыней…

Девушка наконец перестала плакать и вытерла слезы тыльной стороной ладони. Потом она приподняла голову, закинула руки за затылок и весело улыбнулась Эрику. Эрик почувствовал еще большее замешательство, чем прежде. Действительно, творилось что-то странное.

– Именно так я и подумала, – произнесла она. – Я решила, что ты – дикарь.

– Я? – изумленно переспросил Эрик.

– Ты, ты. И так подумала не только я.

Эрик окинул взглядом клетку. И больше никого не увидел. Девушка явно была ненормальной.

Она проследила за его взглядом и рассмеялась.

– Нет, я не имею в виду кого-нибудь из присутствующих. Я имею в виду вон того приятеля, – она указала пальцем вверх. – Он тоже принял тебя за дикаря.

Эрик посмотрел вверх, куда она указывала своим большим пальцем. Чудовище, которое принесло его сюда, все еще стояло над клеткой, внимательно глядя вниз огромными немигающими красными глазами, его цепкие розовые щупальца замерли в полной неподвижности.

Эрик почувствовал себя глубоко уязвленным. Быть принятым за мифического, жуткого дикаря – это уже слишком! Рассказами о них стращали непослушных ребятишек. Эти заросшие волосами существа не пользовались языком, не умели владеть оружием и много незапамятных времен назад забыли всеобщее табу всех племен и народов, наложенное на каннибализм. Юных послушников в отрядах запугивали историями о многочисленных блуждающих ордах, которые вдруг появлялись из ниоткуда и перегрызали копья своими зубами, сражаясь не ради победы, территории или женщин, но ради оторванных конечностей своих противников. А если ты спрашивал бывалого воина, неужели дикари действительно существуют, несмотря на то, что никто никогда их не видел, он отвечал, что эта чума появляется лишь в дальних коридорах. «Дикари, – сообщал он то, что ему в свое время довелось услышать от своих учителей, – не обитают на территории Чудовищ, не живут они и в коридорах. Они живут совершенно в другом месте, которое называется Внешний Мир». А если ты просил его объяснить или описать, что такое Внешний Мир, он только пожимал плечами, приговаривая: «Ну, Внешний Мир – это место, где живут дикари». И ты уходил, гордый своими познаниями, наконец догадавшись, что дикари – такая же страшная легенда коридоров, как и прочие их невидимые обитатели: кровосос Дракула, стаи злобных полицейских собак, пучеглазые марсиане и дикие кошки.

Но понятие «дикарь» относилось не только к мифическим персонажам; слово использовалось как ругательство и с целью унизить другого. Дикарем называли неумелого ребенка или воина, ослушавшегося своего военачальника, или женщину, изгнанную из Женского Сообщества. Если кто-нибудь в племени совершал особенно вопиющее преступление и, избегнув наказания, скрывался в дальних коридорах, о нем говорили: «Пусть его заберут дикари. Он ничем не отличается от них». Дикарем становился тот, кто не выдерживал испытания на принадлежность к человеческому роду.

Но какое право имела эта девушка заклеймить его таким именем? Ей не могло быть известно, что его собственное племя объявило его отщепенцем. Да даже если и так, – она сама находится на территории Чудовищ, где ни одна женщина не имеет права показываться, – и туда же – оскорблять людей.

– Так что я решила, что ты – дикарь, именно из-за нашего Большого Приятеля, – промолвила девушка. – Он уже запускал ко мне двух дикарей. К счастью, он приносил их по одному. И мне удавалось прикончить дикаря сразу, как только он опускался, еще до того, как тот успевал рассмотреть, какая я соблазнительная и вкусная.

– Ты хочешь сказать… что дикари действительно существуют?

– Действительно ли существуют дикари? Ты никогда их не видел? Благословенный Аарон, откуда же ты взялся?

«Из Человечества» – уже собрался отвечать Эрик, принимая привычный напыщенный вид, но тут же вспомнил, как на это реагировали Чужаки, – за последнее время он многому успел научиться.

– Я из передних коридоров, – ответил он. – Из небольшого племени, которое там обитает. Вряд ли ты что-нибудь о нас слышала.

Девушка кивнула.

– Из передних коридоров… тогда понятно, почему у тебя не подвязаны волосы. А для Чудовищ все люди с распущенными волосами являются дикарями. Они, по-моему, достаточно внимательно меня изучили, чтобы догадаться, что я женского пола, – вероятно, одна из немногих женщин, которых им удавалось поймать. А из-за того что волосы у меня распущены, они, не переставая, подпихивают ко мне дикарей, чтобы я с ними спарилась. И мне это уже порядком надоело, должна тебе сказать! Еще спариваться с кем-нибудь – куда ни шло, но превращаться в чей-нибудь обед!.. Я уже привыкла к тому, что здесь появляются только дикари, так что, как только я увидела твои волосы, я сказала себе: «Рашель, за дело!» Если бы я была повнимательнее, я бы заметила, что в руках у тебя копья, за спиной ранец, а следовательно, ты экипирован как человек.

– Тебя зовут Рашель? А меня – Эрик, Эрик-Око.

– Привет, Эрик. Я – Рашель дочь Эстер, а сокращенно – просто Рашель. Как приятно, что нас теперь двое, – хоть можно будет с кем-то поговорить. Из передних коридоров, – ухмыльнулась она. – Неудивительно, что ты не видел дикарей. Они почти никогда не добираются туда – слишком далеко от Внешнего Мира. Но мой народ то и дело вынужден сражаться с ними и оттеснять их назад на открытые пространства. Чудовища, вероятно, наловили целую уйму их для своих экспериментов – во Внешнем Мире у них, наверное, повсюду расставлены капканы. Эй, взгляни.

Эрик послушно посмотрел вверх. Чудовище, принесшее его, тяжеловесно развернулось и начало удаляться.

Рашель захихикала.

– Как мило. Оно решило, что, наконец, подобрало мне пару, и любезно оставляет любовников наедине. Впервые за все это время ему не приходится тут же вынимать труп из клетки.

Эрик почувствовал себя неловко и застеснялся.

– А почему оно решило, что все в порядке?

– Ну во-первых, конечно же, потому, что я не убила тебя. Потом оно видело, как мы пожимали друг другу руки. Не думаю, что они знают о нас намного больше, чем мы о них. Вполне возможно, что оно восприняло акт рукопожатия как то самое. Помнишь старую любовную песню: «Безумной страсти миг – душа моя трепещет, и разум помутился мой».

Эрик почувствовал, как лицо его заливает румянец. Он никогда в жизни не встречал женщины, которая говорила бы так открыто и небрежно об этом. Особенно смущало это в сочетании с распущенными волосами, свидетельствующими, что девушка незамужняя. Эрик попробовал сменить тему разговора:

– Ты из народа Аарона, Рашель?

Она направилась было в угол клетки, но его вопрос заставил ее обернуться.

– Как ты узнал? Обитатели передних коридоров редко добираются до нас… А, понимаю. Я обратилась к Благословенному Аарону.

– Это во-первых. А во-вторых, твое имя. В клетке, из которой меня забрали, был человек из народа Аарона, похожий на тебя. Джонатан Даниельсон.

Рашель схватила Эрика за руку.

– Джонни? Живой?

– Он умер как раз перед тем, как меня забрали из клетки. Он рассказывал, что некто по имени Савл Дэвидсон тоже был захвачен живым, но Чудовища анатомировали его.

Рашель зажмурилась.

– О-о-о! Савл был моим двоюродным братом. Я любила его больше всех своих братьев. Мы собирались попросить у Аарона разрешения спариться после возвращения из этой экспедиции.

Эрик с сочувствием похлопал ее по руке.

– Остальные новости Джонатана тоже не слишком утешительные. Он сказал, что все четырнадцать членов экспедиции убиты. Один удар ноги чудовища – и все.

Девушка выпрямилась.

– Чушь. Я была и не получила даже царапины. Мне известна судьба по крайней мере еще троих, которых поймали живыми и использовали для экспериментов. Джонатан Даниельсон оказался плохим руководителем, как все наши мужчины в таких ситуациях. У них слишком стереотипный подход ко всему, они не умеют руководить людьми в чрезвычайных ситуациях. Он и не мог видеть, что произошло со всеми нами, потому что был ослеплен собственным страхом.

– Трусливый начальник? В жизни бы не поверил…

Она глубоко вздохнула, и на губах ее снова заиграла веселая язвительная улыбка.

– Да, Эрик, друг мой, много есть такого, что и не снилось вашим мудрецам, – и она слегка ущипнула его. – Ну не сердись, я вовсе не смеюсь над тобой. У тебя лицо становится таким смешным, когда ты сердишься. Пошли, я покажу тебе, что имела в виду.

В углу клетки было разложено какое-то широкое одеяние, со множеством карманов, из которых торчали неизвестные Эрику предметы. Оно очень походило на юбочку Джонатана Даниельсона, которой ему накрыли лицо после смерти. Разве что это одеяние гораздо больше походило на платье, чем на юбку, так что его владелец должен был занимать гораздо более высокое положение среди народа Аарона, чем Джонатан.

– Это твое? – поинтересовался Эрик с осторожным почтением.

– Мое, все мое. Просовываю голову в эту дырку, и оно закрывает меня целиком. Водонепроницаемое.

– Водонепроницаемое?

– Да. Вода стекает, не пропитывая его. Я надевала его во время экспедиций во Внешний Мир – там вода льется прямо с потолка. К тому же это может служить походной лабораторией. Видишь этот странный предмет? – Рашель извлекала из кармана какое-то хитроумное приспособление. Это была палка, сложенная в несколько раз, которую она принялась раскладывать – конец палки присоединялся несколькими проводками к маленьким цилиндрам. – Вот этот прибор и являлся целью всей экспедиции, то есть не сам прибор, а испытание его. Аппарат изобрели женщины нашего Женского Сообщества, и мы считали, что он может нейтрализовать действие зеленых веревок, которыми пользуются Чудовища. Как тебе, вероятно, известно, их действие основано на принципе протоплазменного всасывания.

Эрик откашлялся и кивнул с серьезным видом.

– Точно так же, как двери Чудовищ созданы на обратном принципе. Протоплазменного отторжения.

– Именно так! – восхищенно подняла палец Рашель. – Так вот наши люди давно уже работают над проблемой нейтрализации протоплазменного всасывания, но в последнее время это стало актуальным, как никогда, поэтому-то и была отправлена наша экспедиция: одна женщина-ученый и тринадцать мужчин в качестве охраны, чтобы испытать, будет ли эта штука работать. И она сработала. Все получилось.

Она вернула прибор на место и, прежде чем продолжить, еще некоторое время смотрела на него.

– Мы благополучно пробрались через коридоры и без всяких происшествий прошли территорию Чудовищ. Что редко случается с экспедициями народа Аарона, вынуждена признаться. Мы натолкнулись на Чудовище, когда вошли сюда, в лабораторию, и маленькая Рашель отважно бросилась вперед, чтобы провести свой научный эксперимент. Чудовище спускает веревку, чтобы поймать меня, я прикладываю к ней наш нейтрализатор, и он срабатывает! Веревка темнеет и обмякает – она полностью утратила способность к присасыванию. Ура! Понимаешь? Общие аплодисменты, победа, слава нам всем и тому подобное. Мы выполнили нашу задачу – можно отправляться домой с радостными известиями. К тому же территория Чудовищ не самое уютное местечко, по крайней мере на мой вкус. Я отступаю к тому месту, где прячется экспедиция, страшно довольная тем, что Чудовище расстроено и находится в полном недоумении. Оно подняло веревку и рассматривает ее с глупым выражением на своей противной морде. Оно совершенно не связывает происшедшее с Рашелью, и на мгновение теряет к ней всякий интерес. Как и к тринадцати ее храбрым защитникам. К несчастью, им взбрела в головы дурацкая идея.

– Джонатан Даниельсон был новичком, и ему не терпелось прославиться, – высказал предположение Эрик. – Он понял, что у него есть возможность принести домой трофей – нечто, никогда еще не виданное в коридорах, – обезвреженную веревку Чудовищ. Не знаю, можно ли его винить за это.

– Можно. Не только можно, но и нужно. Это прямое нарушение полученных нами распоряжений – как можно скорее вернуться назад со сведениями, жизненно важными для будущего нашего народа. Но что может женщина? Завершив научное исследование, ей только остается подчиниться воле мужчин и их приказаниям в опасной ситуации. Половые различия есть половые различия, и кто я такая, чтобы чинить им препятствия? В общем, не успела я проделать и полпути до спасительной стены, как мимо меня проносится Джонни Даниельсон, а за ним все остальные члены экспедиции. И у всех такой героический вид. Я – я просто остановилась и замерла, глядя на них. Они подбегают к веревке, которую Чудовище уронило на пол, и собираются поднимать ее. О Чудовище они даже не думают, так как мы видели, что у него нет другой веревки, – а когда Чудовище собирало людей без веревки? Эти щупальца на шее приспособлены только для тонкой работы. Так вот я смотрю на эти щупальца, и то, что я вижу, приводит меня в полный ужас. Они совсем другого размера и иначе окрашены.

Эрик вспомнил, что рассказывал ему Вальтер Охотник за Оружием.

– Ты имеешь в виду, что они короткие и красные, вместо того чтобы быть длинными и нежно-розовыми.

– Точно. Именно так. Ну и ну, – Рашель, словно оценивая Эрика, склонила голову, – для обитателя передних коридоров ты очень много знаешь.

– Мне много где довелось побывать, – пожал плечами Эрик, – и я держу уши открытыми. Особенно в последнее время. Но я считал, что Чудовища с короткими щупальцами наименее опасны. Они пугаются и убегают, если человек несется прямо на них.

– Если им есть куда бежать. Это Чудовище находилось слишком близко к стене – если, конечно, учитывать их представления о расстоянии. А участники экспедиции наступали широким полукругом. Так что Чудовище действительно испугалось, но не побежало. Оно откинуло голову и издало оглушительный вой – никогда в жизни не слышала, чтобы один звук выражал в себе столько страха! Я увидела, как Джонатан остолбенел на месте. И тут его охватила паника. Ему следовало сообразить, что произошло, и быстро отвести людей назад, а он отшвырнул свое копье и начал метаться туда и обратно, издавая безумные крики. Люди переводили взгляды с него на Чудовище и не знали, что предпринять. Одни последовали примеру Джонатана, другие продолжали двигаться к веревке. И тут Чудовище взбрыкнуло. Оно сделало всего одно движение, похожее на судорогу, но в результате весь пол оказался усеянным окровавленными раздавленными телами. А потом со всех сторон набежали другие Чудовища и похватали тех, кто остался жив. И я сама была в такой растерянности – то ли испугалась, то ли от неожиданности, не знаю, – что не сообразила даже использовать свой нейтрализатор, когда меня обхватила зеленая веревка. А когда сообразила, то находилась уже слишком высоко в воздухе.

– Конечно, там уже им нельзя было воспользоваться, иначе ты бы разбилась. А потом они посадили тебя сюда.

– Да, – кивнула Рашель. – А теперь они и тебя посадили сюда. Делить эту клетку со мной.

XIX

Эрик отошел в сторону от платья с карманами. Церемонно опустившись на корточки, он прижал ладони к полу и склонил голову. Он видел, как эту позу принимали военачальники на советах Человечества, когда им предстояло принять важное решение. А рассказ Рашель изобиловал многими подробностями, которые надо было обдумать.

Прежде всего, казалось совершенно очевидным, что Чужаки, как бы они ни превосходили в интеллектуальном развитии его собственный народ, не годились в военачальники. Они понятия не имели об элементарных предосторожностях (например, Артур-Организатор, который допустил, чтобы его воин попался в капкан, не успев выйти из укрытия, или их удивительная недисциплинированность на протяжении всего похода). А как военачальники они могли принести только вред, если случалось что-нибудь непредвиденное (полная апатия Артура после того, как они попали в клетки Греха, непростительная истерика Джонатана, вызванная всего лишь громким звуком и стоившая жизни большинству его подчиненных). Из этого Эрик сделал полезный вывод: чем дальше расположены коридоры, тем хуже у военачальников способность руководить в критических ситуациях, и если говорить об обитателях самых дальних коридоров – народе Аарона, то их руководители способны втравить своих подчиненных в самые немыслимые глупости. И наоборот, чем ближе к территории Чудовищ, тем вероятнее, что любой, выбранный наугад воин будет отвечать требованиям, которые человек вправе предъявлять к своему военачальнику. Чужаки, кажется, тоже понимали это, поэтому Эрик с такой легкостью перехватил у Артура руководство в клетке. Даже невозможно себе представить, чтобы какой-нибудь юный Чужак в схожей ситуации мог отнять бразды правления у его дяди Томаса-Капканолома!

Но если посмотреть с другой точки зрения, поставив во главу угла другие ценности, правило оказывалось обратимым. Чем дальше от территории Чудовищ углубляться в коридоры, тем совершеннее технология, обширнее познания, глубже умозрительные представления. Эрик знал, что его племя обменивает излишки пищи и кое-какие изделия Чудовищ на наконечники копий и мягкий материал для ранцев у племен из дальних коридоров, так как само Человечество не умеет изготавливать их. Но лишь недавно он узнал о существовании таких людей, как Вальтер Охотник за Оружием, который постоянно занимался поиском странных предметов, полезных для людей, и Артур-Организатор, мечтающий об Объединенных Пещерах, исповедующих Чуждую Науку. А теперь народ Аарона, разработавший устройства, способные обезвреживать оружие Чудовищ, – это было уже поистине вызовом врагам людей!

Если когда-нибудь кому-нибудь удастся соединить воедино военную отвагу и прозорливость передних племен со знаниями и творческими возможностями дальних, каких высот смогут достигнуть люди!

Эрик бросил взгляд на Рашель… Та с интересом рассматривала его уже в течение некоторого времени. Руки она сложила на груди и не спускала с него внимательного взгляда.

– Знаешь, – наконец промолвила она, – а ты вовсе не дурен.

– Спасибо, Рашель. Твое нейтрализующее устройство… Ты сказала, что сведения о нем необходимы твоему народу. Другими словами, это часть плана по отмщению Чудовищам?

– Конечно. Как и все, чем занимаются люди в наше время. У тебя есть подружка?

– Нет, еще нет. А что это за план? Я имею в виду, он основывается на Науке Предков или на Чуждой Науке?

Она нетерпеливо взмахнула рукой.

– Народ Аарона не имеет никакого отношения к этим предрассудкам. Мы давным-давно отказались и от того, и от другого. Наш план отмщения Чудовищам нов и совершенно оригинален. Он ни на что не похож, о чем тебе доводилось слышать, и главное – только он и может быть осуществлен. А как это случилось, что такой здоровый, красивый молодой воин, как ты, не имеет подружки?

– Я недавно стал воином, пройдя церемонию инициации. Если ваши планы основаны не на Чуждой Науке…

– И это единственная причина того, что ты еще не спарился? То есть потому, что ты только недавно прошел инициацию?

Эрик поднялся с достоинством.

– Есть и другие причины. Но это мое личное дело. Я не намерен вдаваться в подробности. Меня больше интересует план отмщения, разработанный вашим народом…

Рашель улыбнулась и встряхнула головой.

– Мужчины и женщины. Практически два совершенно разных вида. Не будь секса, между ними вообще не было бы ничего общего. О стратегии моего народа в борьбе с Чудовищами я больше ничего не могу тебе рассказать – я и так уже наговорила слишком много, а вот что я бы обсудила с тобой, так это проблему спаривания. Спаривание, и только спаривание – вот тема повестки дня, насколько я понимаю. «За» и «против», детали, нюансы и все прочее. Что это за другие причины, Эрик? Мне нужно знать.

Эрик заколебался.

– Я – одиночка, – наконец решился он. – Единственный ребенок.

– Как ты сказал? Одиночка… Ах, ты имеешь в виду, что оказался без братьев и сестер? Твоя мать родила одного ребенка – тебя. И девушки в твоем племени опасались, что это качество может быть наследственным. Ну, на мой взгляд, тут нет никакой проблемы. Что-нибудь еще?

– Нет, больше ничего, – раздраженно ответил Эрик. – Как это ты можешь говорить, что здесь нет проблемы? Что может быть хуже отсутствия способности производить многочисленные пометы?

– О-о, многое, очень многое. Но не будем углубляться в эти темы. Может, тебе будет интересно узнать, что в народе Аарона малочисленные пометы не редкость. Обычно женщина рожает не больше двойни. А если тебя интересуют многочисленные пометы, то за этим лучше обратиться к дикарям, у которых женщины производят зараз по шесть детенышей. Я думаю, что это каким-то образом связано со степенью генетической отдаленности от предков. Или, возможно, различным уровнем детской смертности. Но что касается меня, я не имею ничего против одного ребенка – особенно здесь, где не будет акушерок, чтобы помочь мне при родах.

Эрик от изумления открыл рот.

– При родах? Здесь? Ты хочешь сказать, что ты подумываешь… что ты предлагаешь…

– Мой дорогой варвар, я ни о чем не подумываю и ничего не предлагаю. Я делаю тебе предложение. Я хочу, чтобы мы заключили союз отныне и вовеки, во здравии и в немощи. Ты принимаешь мое предложение или нет?

– Но с какой стати? Ты впервые меня видишь, ты ничего обо мне не знаешь, мы происходим из разных народов. Послушай, Рашель, не то чтобы я возражаю, но… но я только что очутился в этой клетке, и ты как-то торопишь события. Все происходит настолько быстро, что голова идет кругом. Ведь у тебя должны быть какие-то причины.

– Да, они есть. И не одна. Не будем останавливаться на том факте, что я не молодею, а девушка обязана думать о своем будущем. Также походя отметим, что ты мне нравишься, и мне кажется, что тебе не свойственны дурные качества. Все это прекрасно, но не это играет решающую роль. А вот причина, о которой я сейчас тебе скажу, чрезвычайно существенна.

Она подвинулась ближе и взяла Эрика за руку. Эрик, ощущая наготу девушки, почувствовал, как все его тело начинает дрожать от возбуждения. Всю жизнь он был окружен обнаженными женщинами, но совсем иные чувства возникают в душе, когда понимаешь, что в очень скором времени ты и она…

– Существенная причина имеет отношение к нашему спасению, – тихо промолвила Рашель. – К спасению твоей жизни и, возможно, моей. Сначала со мной здесь находились трое юношей из нашей экспедиции. И я видела, как их вытаскивают отсюда – одного за другим, – и… о, ты знаешь. Ты уже видел это.

– Да, знаю, – гневно ответил Эрик. – Я видел, что они делают с нами.

– Один раз меня тоже вынули, и я уже решила, что конец. Но надо мной склонилось аж пять Чудовищ – они поперемещали меня с одной зеленой веревки на другую, после чего вернули в клетку. Сэмми Джозефсон – он остался один к этому времени – предположил, что они, вероятно, догадались, что я являюсь женской особью и в каком-то смысле редкостью на территории Чудовищ. Мы начали обсуждать это, но прежде, чем мы пришли к каким-нибудь выводам, наступила очередь Сэмми. И что они с ним сделали – о-о-о! По-моему, хуже не пришлось никому.

Она мрачно покачала головой. Эрик невольно сжал ее руку. Она благодарно улыбнулась ему, кивнула и продолжила:

– Затем последовали дикари с длинными волосами, как у меня. Очевидно, Чудовища догадываются, что я – женщина, и хотят спарить меня. Так вот, Эрик, меня не то чтобы очень тянет оказать им помощь в изучении людей, но в данной ситуации я готова предоставить им возможность получить желаемое. Если мы не сделаем то, что они хотят, они скоро заберут тебя отсюда и ты будешь разорван на части в одном из экспериментов. Вероятно, устав ждать, они так же поступят и со мной. После того как они заберут тебя, лучшее, на что мне останется надеяться, это на новую вереницу дикарей с блестящими клыками и глазами, в которых написано только одно: «Пища! Двуногая, вкуснее не бывает!» Я устала сражаться и убивать их. Это мужское дело. Будь моим мужем и делай это за меня.

Вникая в логику ее размышлений и прихода к окончательному выводу, Эрик неосознанно крутил ремни своего ранца. Рашель была права. В сложившейся ситуации единственный разумный выход заключался в том, чтобы дать Чудовищам знать, как они удовлетворены друг другом и готовы к спариванию. Как ему повезло – Рашель была фантастической удачей, которая не могла бы ему и присниться. Девушка с такими знаниями превосходила всех в Женском Сообществе Человечества, как и любую из племен Чужаков. Эго означало и повышение его собственного престижа, если ему когда-нибудь удастся оказаться среди себе подобных.

Все складывалось замечательно. Но он – мужчина и воин. А спаривание дело серьезное: оно должно быть осуществлено с достоинством и согласно традициям.

– Повернись, – распорядился Эрик. – Дай мне посмотреть на тебя.

Рашель послушно повиновалась, как ей было и положено. Передние пещеры или дальние пещеры, народ Аарона или Человечество, в людских обычаях не так уж много разницы. Мужское право на смотрины везде одинаково.

Рашель отошла в сторону и начала медленно поворачиваться, высоко поднимая руками волосы так, чтобы он видел все ее тело. От этого груди ее поднялись несколько выше – не самые большие груди, которые доводилось видеть Эрику, но вполне привлекательные и, вероятно, подходящие. Бедра у Рашели тоже были узковаты, но учитывая, что им предстоит рождение одиночки – Эрик почти не сомневался в этом, – он мог умерить свои претензии по сравнению с мужьями, готовящимися к многочисленным пометам и обязанными подходить к телосложению своих подруг с большей требовательностью.

С другой стороны, у нее оказался округлый зад прекрасной формы – лучшего и желать не приходилось. А ее лицо… Эрик наконец оторвал свой взгляд от ее бедер и, развернув Рашель к себе, взял ее двумя пальцами за подбородок – лицо было неописуемо прекрасно. Огромные сияющие карие глаза над маленьким вздернутым носиком, мягкие женственные линии рта, в углах которого таилась неуверенная улыбка, нежный овал лица, высокий белоснежный лоб и, наконец, море каштановых волос, которые, несомненно, достигали необходимой длины. И хотя лицо играло самую незначительную роль в оценке привлекательности женщины, Эрик всегда испытывал определенную слабость в этом отношении, в которой он признавался только себе. И теперь он обрадовался, что лучшее у Рашели заключалось в ее лице. Если прибавить к этому действительно соблазнительный зад; согласиться с тем, что и бедра, и грудь особого значения не имеют, учесть, что она обладает интеллектом, гарантирующим высокое положение ее мужу в любом племени, – Эрику ничего не оставалось, кроме как признать, что Рашель является истинным сокровищем, достойным того, чтобы за него сражаться.

Конечно, ей об этом сообщать необязательно. Члены Мужского Сообщества всегда должны сохранять тактичное молчание по поводу качеств членов Женского Сообщества.

Эрик отошел в сторону и не спеша сложил на груди руки, показывая этим, что смотрины окончены.

Рашель опустила волосы и выдохнула.

– Ты удовлетворен? – спросила она с подобающим случаю волнением.

Эрик был страшно доволен: он опасался, что ей неведомы принятые нормы поведения.

– Я удовлетворен, – сообщил он, используя пышные фразы брачного ритуала. – Ты нравишься мне. Я хочу тебя в подруги.

– Хорошо. Я рада. Теперь я заявляю о своем праве Приглашения. Первый раз ты не должен предпринимать сексуальных поползновений по отношению ко мне, пока я сама не приглашу тебя.

– Это твое право, – согласился Эрик. – Я буду ждать твоего приглашения. И да свершится оно скорее! И да свершится оно скорее!

Ритуал закончился. Они стояли друг напротив друга и улыбались, наблюдая, как в каждом снова проступает личность, скрытая на время под ритуальным стереотипом. Их окружала белоснежная бесконечная территория Чудовищ и прозрачные клетки, в которых их сородичи ожидали своей судьбы на радость Чудовищам. Но здесь, в этой клетке, они были парой, Эрик и Рашель, два отдельных человека, которым предстояло соединиться, когда девушка почувствует, что ей пришло время зачать.

– Я так волновалась! – вдруг рассмеялась Рашель. – А ты?

– Немного, – признался Эрик. – И все равно у нас это произошло слишком быстро. Никогда в жизни не слышал о таком поспешном спаривании.

– Надеюсь, мы ничего не забыли, Эрик.

– Нет, все было правильно. По крайней мере, ничего существенного. Кроме, – вдруг с досадой вспомнил он, – кроме условия, которое я хотел поставить. Я хотел, чтобы ты согласилась кое-что сделать, перед тем как мы будем совершать церемонию. А потом я так увлекся ритуальными ответами, что у меня все вылетело из головы.

– Бедняга! – пропела она и принялась скакать вокруг него. – Слишком поздно, слишком поздно! Все условия – до спаривания, а после уже никаких. – Но заметив, как он огорчен, Рашель остановилась и взяла Эрика за руки. – Я шучу, Эрик. Я страдаю от переизбытка чувства юмора. Мой народ даже пословицу сложил об этом: «Все рождаются с плачем. Рашель дочь Эстер родилась смеясь. Смеясь она и умрет». Скажи мне, о чем ты хотел меня попросить, и я все сделаю. Все, что угодно.

– Дело в том… – теперь, когда нужно было говорить, Эрик почувствовал, что не знает, с чего начать. Он не знал, доводилось ли когда-нибудь мужчине просить женщину о такой услуге. – Я хочу, чтобы ты учила меня. Я хочу, чтобы ты научила меня всему, что знаешь сама.

– Ты хочешь, чтобы я… ты имеешь в виду, что хочешь получить образование?

– Вот именно, Рашель, этого я и хочу, – с готовностью откликнулся Эрик. – Образование. Знания. Ты не должна рассказывать мне все тайны Женского Сообщества народа Аарона – я не прошу тебя нарушать какие-нибудь клятвы. Но я хочу знать по крайней мере столько же, сколько знает любой человек вашего племени. О Чудовищах, о мести, которую вы придумали, об истории наших предков. Откуда взялась Чуждая Наука и откуда Наука Предков. Как Чужакам удается изготавливать вещи, которые у них есть. Как… что… Я даже не знаю точно, что я хочу знать! – с горечью оборвал он себя.

– Зато я знаю, – промолвила Рашель, нежно проводя ладонью по щеке Эрика. – Я очень хочу всему научить тебя, Эрик, действительно, милый, очень хочу. Относительно Женского Сообщества можешь не беспокоиться: техникой мы займемся в последнюю очередь. Хочешь начать прямо сейчас?

– Конечно! – воскликнул Эрик с горящими глазами. – Я хочу начать прямо сейчас!

– Тогда садись. – Рашель опустилась на пол и вынула из кармана лежавшего рядом платья письменные принадлежности. Эрик устроился на корточках рядом. Теперь, когда ему удалось выразить свое желание словами, он ощутил внутри себя такую жажду, о которой и не подозревал. Что был голод по сравнению с ней, что любовная страсть рядом с жаждой знаний! Эта томительная жажда заполняла все существо Эрика, превращая его в ненасытного слушателя.

Рашель хитро посмотрела на него.

– Потрясающее спаривание! С мелом и грифельной доской в руках! Слышали бы мои друзья об этом! А если твои друзья… Нет, Эрик, серьезно, я страшно рада. На самом деле это единственное, что меня смущало, – то, что ты – варвар из передних коридоров. С нашей точки зрения, конечно… Но кто сказал, что наша точка зрения верна? И тем не менее я колебалась. Я научу тебя всему, что знаю. С чего ты хочешь начать?

Эрик склонился к ней, напрягшись всем телом.

– Начни с протоплазмы. Я хочу узнать все возможное о протоплазме.

XX

Процесс обучения оказался похожим на бег по коридорам: то и дело путь, которым ты двигался, разделялся на два или на три. В основном можно было видеть некоторую часть того, что впереди, пока вдруг не встречался поворот, повергавший в полное изумление.

Например, в такое изумление Эрика повергла астрономия. Сначала она показалась ему бессмысленным занятием: совершенно непредставимые расстояния, не Имеющие отношения ни к чему, находящемуся вокруг. Он мог только вызубрить ее наизусть: вот, например, разные странные названия маленьких кружочков, нарисованных на грифельной доске.

Прежде всего Земля, та Земля, которую надо отвоевать у Чудовищ. Земля походила на мячик, вращающийся и блуждающий в каком-то пространстве, называемом космос. Земля была планетой, и в космосе были еще другие планеты и еще звезды, кометы, галактики, пыль, газ и радиация – и все это невероятно далеко от Земли.

Эрик непрестанно повторял названия планет и астрономических тел, которые ни о чем ему не говорили и лишь прибавляли тумана в голове, пока в один прекрасный день он не додумался до аналогии. Можно принять Землю за теплый безопасный коридор, в котором ты находился перед тем, как открыть дверь на территорию Чудовищ. Враждебная территория Чудовищ с ее неописуемыми опасностями может считаться космосом, а новые неизвестные коридоры, на которые можно наткнуться, если пересечь ее, – новыми планетами и звездами.

Это помогло и сделало все более понятным; но какое это имеет отношение к жизни и как может быть использовано – оставалось совершенно неясным.

Потом что-то прояснилось у Эрика в голове, и, круто свернув по коридору своей мысли, он даже задохнулся от открытия.

Он вспомнил свой разговор с Вальтером, когда они двигались к лаборатории. Вальтер рассказывал о юноше, который спрашивал, что лежит за пределами территории Чудовищ. Вальтер не стал ломать голову над его предположениями, решив, что человеческий разум не в состоянии вместить в себя такие вещи. Но он ошибался! Именно астрономия и давала ответ на этот вопрос. Обширная Земля лежала за пределами территории Чудовищ. А за пределами Земли лежало еще более огромное межпланетное и межзвездное пространство. И по сравнению с ним Чудовища казались такими же мелкими и незначительными созданиями, как и люди.

А так ли уж незначительны были люди? Они не всегда занимали такое положение. Эрик переполнялся гордостью, думая о том, что принадлежит к расе, выдумавшей передачу сигналов, столь же действенную, как и алфавит; разработавшей систему счисления, с помощью которой, оперируя лишь набором цифр, можно описать Вселенную…

– Нет, Эрик, нет и нет! – решительно произнесла Рашель, откидывая мелок в сторону. – Дальше обсуждать это нет никакого смысла. Ты толкаешь меня на объяснение методов Хорнера и синтетического деления – и я категорически отказываюсь. Во-первых, я не настолько хорошо разбираюсь в математике, а во-вторых, любимый, это еще только гипотеза и находится в стадии исследования. Ты просто какой-то обжора: заглатываешь и заглатываешь. Иногда мне даже становится страшно. Такое ощущение, что ты можешь учиться дни и ночи напролет без сна, да?

Эрик кивнул. Его не оставляло ощущение, что он участвует в военном набеге. Кто это будет думать о Сне, когда знаешь, что с каждым шагом можешь захватить все больше и больше добычи? «Но женщины устроены иначе, – вспомнил Эрик. – Их никогда не охватывает азарт добытчика».

Нежно и внимательно он посмотрел на свою подругу. У нее был уставший вид. Они и вправду занимались без перерыва с тех пор, как проснулись.

– Хочешь отдохнуть, милая?

– О-о, еще как! – произнесла она с трагическим выражением, но в глазах ее продолжали вспыхивать искорки смеха. – Я только об этом и мечтаю. Но разве я могу? Ты – мужчина и господин здесь. Только ты можешь объявить ночь.

– Значит, я так и поступаю, – сообщил Эрик. – Ночь. Давай спать. – Он откинулся на жесткий пол клетки, глядя, как Рашель убирает письменные принадлежности в соответствующий карман.

«Как она изящна и желанна! А сколько всего она знает! Гораздо больше того, чему она уже успела его научить. Например, это синтетическое деление – как оно происходит? – размышлял он, пока она устраивала голову у него на плече. – Такое же, как обычное математическое деление? А если да…»

«Воистину, – подумал Эрик, открывая глаза и собираясь провозгласить начало дня, – воистину, накопление знаний походит на путешествие по неизведанным коридорам. То и дело ты спрашивал: «А вот этот узенький коридор – куда он ведет?» И учитель говорил точно так же, как военачальник послушнику: «Не знаю, но это неважно сейчас: следи за тем, куда идем мы».

И Эрик следил и впитывал в себя знания. Он изучил физику, химию, биологию. Он узнал о хлорофилловых растениях, которых никогда в жизни не видел, и об одноклеточных организмах, окружавших его повсюду, но тем не менее столь же недоступных взгляду, как и растения.

– И у вашего народа действительно это есть? Эти микроскопические штуки?

– Не микроскопические штуки, Эрик, а микроскопы. На самом деле у нас есть только один старый микроскоп. Но в те времена, когда наши предки владели Землей, у них имелись десятки микроскопов. Ведь у них была высокоразвитая, технически ориентированная цивилизация: ничего удивительного, что они изготавливали по два, три, даже пять микроскопов сразу. Я хочу сказать – и не надо так недоверчиво смотреть на меня – я тебе не сказки рассказываю. Запомни, эти люди путешествовали в космосе еще задолго до появления Чудовищ. Хотя они не предпринимали межзвездных полетов, которые уже освоили Чудовища, и не колонизировали другие миры, они путешествовали с планеты на планету своей солнечной системы в таких же сложных и замечательных кораблях, в каких явились Чудовища. Наша трагедия заключалась в том, что на все человечество приходилось не более десятка таких кораблей – простых межпланетных ракет, Чудовища же обрушились на нас со звезд целой армадой, насчитывавшей тысячи звездолетов. Еще сто, а то и пятьдесят лет мирной жизни, и наш космический флот смог бы противостоять атаке Чудовищ, прибывших в нашу Солнечную систему.

Эрик улыбнулся и устремил взгляд сквозь стенку на окружавшие их клетки, среди сияющей белизны пленники которых или спали, или беспокойно вышагивали туда и обратно.

– «Внезапность атаки…» – процитировал он.

– Что?

– О, это часть катехизиса, который я учил в детстве, из религии Науки Предков, в которой меня воспитали. Помню, как меня ошеломил мой дядя, сказав, что все это – чушь. Как я расстроился! Только спустя некоторое время мне удалось свыкнуться с этой мыслью. Понимаешь, это все была чушь, ерунда, навязанная нам старейшинами, чтобы мы не задавали вопросов и не пытались узнать правду о нашем прошлом. И теперь я возвращаюсь к тому же и узнаю, что народ, более других сохранивший и усвоивший традицию предков, говорит то же самое, объясняя, почему проиграло человечество. «Внезапность нападения…» Это вызывает у меня вопрос: а можно ли вообще чему-нибудь верить? Есть ли что-то истинное в мире? Или – не знаю, как это сказать…

– Вот оно что, – Рашель протянула руку, схватила его за волосы и нежно потрепала. – Еще немного, и ты постигнешь метафизику.

– Что такое метафизика? – спросил Эрик, довольный тем, что самостоятельно обнаружил древнюю методику предков.

Рашель пропустила его вопрос мимо ушей.

– Тебе предстоит узнать еще много неприятных вещей, – продолжила она, – которые не понравятся Эрику-Оку, даже если он будет продолжать поглощать информацию, как питьевую воду. Возможно, во всех верованиях есть доля истины в некотором смысле, для определенных людей в какое-то конкретное время. Вера не смогла бы стать верой, если бы не содержала в себе какой-то существенный слепок с действительности. Это как истории, дошедшие до нас от одной группы предков, считавших, что человек слишком вознесся, и появление Чудовищ стало наказанием, посланным какой-то сверхъестественной силой, чтобы погубить нашу цивилизацию. Они считали космические полеты и атомные бомбы последней каплей, переполнившей чашу терпения этой силы, после чего ей пришлось навести на Земле порядок. Возможно, они были правы.

– Правы? Почему?

Рашель запихнула обратно в карман грифельную доску, испещренную всякими диаграммами, потом подошла к стене, у которой они сидели, и, прислонившись, потерлась лбом о ее холодную гладкую поверхность. Она выглядела очень усталой.

– Есть две причины, Эрик. Выбирай какую хочешь. Во-первых, с религиозной точки зрения, всегда было возможным – и остается таковым – наличие сверхъестественной силы, способной осуществлять наказание. И когда смотришь, какими мы стали ничтожными, какими смехотворно слабыми, обитая в стенах жилищ Чудовищ, то думаешь, что, наверное, в предшествующую великую эпоху мы действительно немного зазнались. Если ты спросишь меня, зачем нас потребовалось отбрасывать назад и возвышать Чудовищ, я тебе честно скажу, что не имею ни малейшего представления. Я говорю только о том, что, если ты признаешь наличие сверхъестественной силы, из этого не следует, что логика ее действий обязательно будет понятна людям и что эта сила должна быть благожелательной к ним.

Эрик поднялся на ноги и подошел к Рашели. Прислонившись к стене, он смотрел на девушку, не отводя глаз, полностью завороженный тем, что произносил ее очаровательный ротик.

– Но из этого и не следует, – предположил он, – что эта сила благожелательна к Чудовищам.

– Может быть. Но что мы знаем о Чудовищах? Что мы знаем об их жизни и взаимоотношениях между собой? Друг с другом они вполне могут быть честными и добрыми существами – но нам не дано это узнать. Мы знаем о них настолько же мало, сколько и о самих себе. Похоже, они даже не считают нас разумными существами и никак не связывают с той высокоразвитой цивилизацией, которую они уничтожили много веков назад. Да и кто может точно сказать – вероятно, они и не считали все это цивилизацией. А мы?

После стольких незапамятных времен пристальных наблюдений мы не знаем о них ничего: какое у них правительство, если они таковое имеют; какой язык, если они им пользуются; какова сексуальная жизнь, если она у них есть.

– Для чего они используют взрывающиеся красные шарики, почему одни топчут и уничтожают нас, а другие в ужасе бросаются наутек, – добавил Эрик, размышляя о практических вопросах, которые он обдумывал, вышагивая взад и вперед по клетке, пока Рашель спала. – И все же, пока все сводится к тому, что они – другие, и из этого еще не следует, что они лучше. Может, эта сверхъестественная сила решила, что они лучше, но тогда я бы усомнился в этом утверждении и поспорил с ней. Ну а еще, почему наши предки – ну, то есть эта группа, считавшая появление Чудовищ наказанием, – почему они могут быть правы? Какова вторая причина?

Рашель улыбнулась – она стояла совсем близко от него.

– Значит, ты собираешься спорить со сверхъестественной силой, Эрик, убеждать ее в том, что она не права? Черт возьми, а ведь ты станешь: я просто вижу, как ты это делаешь. Ты – квинтэссенция всех хороших и дурных мужских качеств. Вторая причина чисто нравственная, основывается на врожденном и вполне оправданном чувстве вины.

– Оправданном? Какой вины?

– Как я уже говорила, любая вера содержит в себе какой-то слепок реальности. В течение долгого времени, Эрик, человек оставался хозяином Земли, и все это время его преследовало чувство вины. Вся религия, вся литература, написанная здравомыслящими людьми, а не сумасшедшими, пронизана чувством вины. И если исключить все эти известные тебе мифические рассказы и посмотреть на то, что в действительности сделано человеком, окажется, что на то имелись все основания. Он порабощал подобных себе, мучил и унижал их. Он уничтожал цивилизации, стирая с лица Земли храмы и университеты, а оставшиеся от них камни использовал для строительства уборных. То мужчины попирали женщин, насмехаясь над их страданиями, то женщины брали верх над мужчинами. Случалось, что родители заковывали своих детей в цепи и держали их в таком состоянии, пока те не вырастали; иногда дети посылали на смерть одряхлевших родителей. И так человек поступал по отношению к своим же собратьям из рода homo sapiens. А что он сделал с родственными ему видами, среди которых он достиг зрелости? Нам известно, как он поступил с неандертальцем: а сколько еще его собратьев лежит в могилах, не найденных антропологами?

– Рашель, человек – это животное! И его долг выжить.

– Человек больше, чем животное, Эрик. И в его обязанности входит нечто большее, чем выживание. Если одно живое существо питается за счет другого и постепенно истребляет его – это биология; если из нужды или прихоти так же поступает человек – это преступление, и он знает, что совершает преступление. И неважно, насколько это справедливо, главное, что он сам осознает преступность своих деяний. Это глубоко человеческое свойство, и оно не может быть уничтожено каким-нибудь эволюционным скачком.

Эрик отошел от стены и заходил по клетке, неловко разводя руками.

– Хорошо, – наконец остановился он. – Человек убивал себе подобных на протяжении всей своей истории, а в доисторические времена уничтожал родственные виды. Предположим, я не отрицаю этого. Что дальше?

– Дальше рассмотри повнимательнее список его преступлений. Как насчет других видов? Я тебе рассказывала о животных, которых он сделал домашними: вол, осел, лошадь, собака, кот, свинья. А ты знаешь, что кроется за словом «одомашнивание»? С одной стороны, кастрация, с другой – гибридизация. Лишение малышей материнского молока. Сдирание шкур. Дрессировка вожаков стада, чтобы они отводили своих собратьев на бойню, расчленение туш на мясо как часть планового экономического процесса. Превращение существа в карикатуру на самого себя, как это сделали с собаками. Обессмысливание процесса воспроизводства, превратившего, например, куриц в безостановочных поставщиков неоплодотворенных яиц. Попрание достоинства и обращение в тягловую силу или источник развлечения – так поступили с лошадьми и быками.

Не смейся, Эрик. Ты все еще занят проблемой выживаемости человека, а я говорю о его очень древнем нравственном чувстве. Из века в век, размышляя над проблемами добра и зла, справедливости и несправедливости, великодушия и жестокости, человек продолжал совершать подобные вещи по отношению к родственным созданиям, собственным сородичам и близким видам точно так же, как занимался этим твой отец, а до него – его отец. И ты хочешь сказать, какие бы научные, философские и политические оправдания ты ни придумывал, тебя не будет преследовать постоянное, неослабевающее чувство вины? Что ты не будешь ощущать свой огромный долг по отношению ко вселенной, в которой живешь? Что ты не будешь чувствовать, что рано или поздно тебе может быть предъявлен счет другими, более сильными существами? И что тогда эти новые существа смогут поступить с тобой так же, как ты поступал с самого начала своего существования на этой планете? И что если ты оправдывал собственные поступки, когда у тебя была власть, то совершаемое с тобой, когда ты ее потерял, также оправданно, вдвойне, втройне оправданно?

Рашель вскинула руки, и Эрик увидел, в каком волнении вздымается ее грудь. Он отвел от Нее взгляд и снова уставился на прозрачные клетки с людьми. Повсюду, куда ни кинешь взгляд, были клетки: сверху, снизу, там и здесь…

XXI

Многое узнал Эрик. Например, он понял, что такое любовь.

Она оказалась чем-то очень, очень нежным. Это чувство рождалось из плотского влечения, но все более усложнялось, и некоторые его оттенки вообще не поддавались объяснению.

Его изумляло то, что Рашель дочь Эстер, по сравнению с которой он еще продолжал чувствовать себя пигмеем, с каждым днем все больше прислушивалась к его мнению, то, с каким удовольствием она подчинялась ему, как восхищалась всем, что он говорил и делал – он, грубый варвар, который только недавно узнал от нее, что коридоры, где он провел большую часть своей жизни, были не более чем пустотами в пористом изоляционном материале, при помощи которого чудовища защищали свои дома от пронизывающих холодов Земли.

Он беспрестанно поражался и другим изменениям, которые наблюдал в ней: тому, как ее необузданная насмешливость таяла в его объятиях, как нежной улыбкой сменялась саркастическая ухмылка, как внезапно становились серьезными ее глаза. Этот глубокий взгляд проникал ему прямо в душу: он словно выражал надежду, что он будет добр к ней, и в то же время в нем сквозили покорность и согласие.

Он был зачарован различиями в их телосложении – не теми, явными, которые отличают мужчину от женщины, но неожиданными: миниатюрностью ее ногтей, мягкостью кожи, невероятной легкостью каштановых волос.

– У всех людей народа Аарона волосы такого цвета? – спросил как-то Эрик, приподнимая правой рукой сноп ее волос.

Рашель пододвинулась ближе и потерлась лбом о его плечо.

– У большинства, – ответила она. – Боюсь, мы начинаем вырождаться. В течение уже многих поколений вычерпывается один и тот же генетический запас. Мы редко захватываем женщин из других племен, и наше Мужское Сообщество почти не принимает в свои члены посторонних воинов.

– А меня они примут? Если нам удастся вернуться?

– Конечно, примут, милый. Им придется это сделать. У меня слишком хорошее образование, чтобы мой народ согласился расстаться со мной. А без тебя меня им не получить. Я скажу им: «Если вы не примете моего Эрика, не будете его любить и уважать, меня постигнет такое горе, что я позабуду все, что знала». Вот так я им скажу, и все сразу решится. Тем более сложностей не будет сейчас, ведь нам предстоит реализация планов относительно Чудовищ, на основе полученных нами ценных сведений.

– А эти планы, Рашель: ты не можешь хоть немного рассказать мне о них? Отомстить Чудовищам новым неожиданным способом – это так интересно, но всякий раз, как я пытаюсь представить, что именно вы придумали…

Рашель резко отстранилась и села напротив Эрика.

– Эрик, я не могу, – промолвила она. – И сейчас ты это знаешь не хуже меня. Не спрашивай меня. Это – тайна, определяющая будущее моего народа. Мне доверили ее, и я не имею права ее разглашать. Когда станешь членом моего народа, ты все узнаешь и сам примешь участие в этом.

Эрик примирительно протянул руку.

– Ну ладно, – улыбнулся он. – Прости, больше никогда не буду. – Он надеялся, что она вернется в его объятия, но Рашель, глубоко задумавшись, осталась сидеть на полу.

– Ты заговорил о возвращении к моему народу, – наконец промолвила она, глядя вдаль сквозь прозрачные стены клетки. – У тебя есть какие-нибудь идеи, как это можно сделать?

– Ты имеешь в виду, как организовать побег?

– Да, побег. Из этой клетки.

– Да, у меня есть парочка мыслей. И одна из них неплохая. Только надо как следует подготовиться.

Взгляд ее скользнул в сторону, и они встретились глазами.

– Тогда давай готовиться, милый, – произнесла она тихим ровным голосом. – Давай поскорее готовиться. Времени остается не так много.

Они смотрели друг на друга, не отводя глаз. Потом Рашель поднялась. За ней встал Эрик. И она бросилась в его объятия.

– Я не хотела говорить… я думала… я не была уверена. Теперь я точно знаю.

– Ты беременна!

Она кивнула, нежно взяла в руки его лицо и поцеловала.

– Послушай, милый, – зашептала она, прислонившись к нему щекой. – Любой способ бегства потребует достаточно много физических сил. А в очень скором будущем маленькая Рашель станет куда как менее выносливой, чем сейчас. Она станет неуклюжей, а ведь ей наверняка придется где-нибудь лазать, и будет медленно двигаться, когда потребуется хорошая скорость. Если мы собираемся бежать, это нужно сделать до того, как это случится.

Эрик крепко прижал ее к себе.

– Проклятые Чудовища! – выругался он. – Проклятая лаборатория! Проклятые эксперименты! Они не получат моего ребенка.

– Он может быть даже не один, – напомнила ему Рашель. – Ты мог быть единственным, но вероятность рождения двойняшек не исключена.

– Тогда нам уже будет не сбежать, – трезво рассудил он. – Ты права: мы должны выбраться отсюда до твоих родов. И чем скорее, тем лучше.

Отстранившись, Ращель отвернулась.

– Да, – прошептала она скорее себе, чем ему. – В свое время единственное, что могло нас спасти, – это предоставить Чудовищам то, что они хотели, – спаривание. Но отдавать им плоды этого спаривания…

– Перестань, Рашель! Дело до этого не дошло. – И Эрик снова закружил по клетке, изучающе рассматривая территорию Чудовищ сквозь прозрачные пол и стены. Ему снова предстояло быть воином, выжидающим удобного момента, высматривающим уязвимое место для нанесения удара.

Все планы побега, которые он обсуждал с Джонатаном Даниельсоном и Вальтером Охотником за Оружием, были нереальны; но теперь появился новый фактор, уже многие недели не дававший ему покоя. Но до сегодняшнего дня замысел лишь брезжил у него в голове. Теперь Эрик полностью сосредоточился на нем.

Уроки кончились, по крайней мере, Рашель перестала руководить его обучением. Теперь Эрик садился у ее ног и задавал ей вопросы то из одной, то из другой области знаний, которые, как ему казалось, имели отношение к непрестанно обдумываемой им идее.

– Рашель, мне надо знать обо всем, что у тебя находится в карманах, вплоть до мельчайшего предмета. Например, вот эта маленькая вещица с заостренным концом…

– Рашель, ты как-то рассказывала мне, как представляет твой народ жилище Чудовищ. Ты не могла бы нарисовать мне план…

– Ты не могла бы отрезать несколько кусочков от этого платья? А можно их сшить вместе? Ты говорила, что у тебя есть какая-то клейкая лента…

– Рашель, дорогая, ты можешь мне объяснить простым и ясным языком принципы работы разных систем передвижения, которыми пользовались наши предки? Автомобили, корабли, самолеты, ракеты. Все, что тебе известно, все, что ты можешь рассказать…

Иногда он смешил ее. Временами она приходила от него в ужас. И всегда дело кончалось тем, что она валилась без сил.

– Воистину, мужчины отличаются от женщин, – бормотала она, откидываясь назад и закрывая глаза. – И я даже знаю, в чем заключается различие между ними. Женщины нуждаются в отдыхе, а мужчины – нет.

И действительно, Эрик словно забыл, что такое отдых. Он мерил клетку широкими пружинящими шагами, потрясая кулаком, словно надеясь таким образом воплотить свою идею в реальность. Иногда он сидел в углу, глядя на проходящее мимо Чудовище, и все тело его начинало трястись мелкой дрожью. Или он углублялся в эксперименты с всевозможными предметами из карманов Рашели.

Сначала Рашель пыталась помогать ему, когда понимала, что он хочет проверить, но часто Эрик и сам не имел ни малейшего представления о том, к чему он стремится. Все чаще и чаще Рашель предоставляла ему в одиночку заниматься экспериментами. Она лишь отвечала на его вопросы, сообщая ему необходимые сведения или свое собственное, тщательно продуманное мнение о предмете. Чаще всего она предпочитала лежать, наблюдая за его работой и каждый раз встречая его нежной улыбкой, когда он оборачивался с мрачным и сосредоточенным выражением лица. Все больше времени она проводила лежа в полусне.

Эрик, хоть и бесился оттого, что не может в полной мере использовать ее обширные познания, все понимал. Прежде всего он был ее мужем, и она возложила на него ответственность за себя, доверяя ему. Эрику не раз доводилось наблюдать за женщинами Человечества: беременность обычно вызывала у них состояние эйфории; казалось, все их мысли обращены исключительно на маленькое беззащитное существо, которое медленно росло внутри них. С Рашелью это началось довольно рано.

Эрик все понимал, и это заставляло его работать еще более лихорадочно, более решительно. Все зависело от него, и только от него одного – будет ли его семья свободна или навеки останется в заточении как материал для кровавых экспериментов Чудовищ. «Мы спасемся, – повторял он себе перед началом каждого следующего опыта. – Спасемся. Спасемся».

Потом произошло непредвиденное обстоятельство: проходившее мимо Чудовище опустило в их клетку Роя-Бегуна.

Сначала Эрик схватился за копье, увидев, как незнакомец освобождается от зеленой веревки и поднимается на ноги рядом с Рашелью, которая, прижав руки ко рту, смотрела на него глазами, полными ужаса. Но он тут же узнал Роя и окликнул того по имени. Все трое с шумом выдохнули, ощутив невероятное облегчение, и заулыбались.

Чудовище, понаблюдав за ними некоторое время и убедившись, что кровопролития не предвидится, двинулось прочь по своим делам.

Эрик уже рассказывал Рашели о Рое и теперь представил тому свою подругу. Рашель произвела на него очень сильное впечатление. Женщина из народа Аарона – и чтобы добровольно, без принуждения… Так что, когда Рой начал рассказывать, что происходило в их клетке после того, как забрали Эрика, голос его стал почтительным и чуть ли не льстивым:

– После того как тебя забрали, мы остались без военачальника – народ разочаровался в Артуре-Организаторе. Да и сам он пал духом и не хотел больше командовать. Так что я снял с головы повязку и снова распустил волосы. Знаешь, чтобы походить на тебя. Я решил, что, если буду так же выглядеть, так, может, люди будут слушаться меня. Только ничего из этого не вышло. Некоторое время нами руководил Вальтер Охотник за Оружием, пока его…

– Вот видишь, Эрик, – перебила Рашель. – Главное – волосы. Потому-то они и перенесли его сюда. – И она расправила сзади свои пряди. – Неподвязанные волосы. Ты, я, дикари. Чудовища не знают, что я беременна, и все еще пытаются меня спарить.

Эрик кивнул, а Рой с недоуменным видом посмотрел сначала на Рашель, потом на Эрика.

– Продолжай, Рой. Я объясню тебе потом. Сколько осталось участников экспедиции?

– Практически никого. Шестеро, не считая меня. И не все стали жертвами в экспериментах Чудовищ. Многие погибли в схватках.

– В схватках? Вы дрались между собой?!

Высокий, тощий Бегун нетерпеливо покачал головой.

– Нет. С чего бы нам драться? Пищи вдоволь и женщин нет. Дело в том, что Чудовища запустили в нашу клетку целую стаю невиданных людей. Это были даже не дикари. Маленькие темнокожие человечки ровно в половину нашего роста, но сильные – сильные, проклятье предков! Они не пользуются копьями. Они пользуются дубинками и чем-то еще, что называют «пращами». Никто не мог разобрать, что они говорят. Не знаю, как-то очень смешно они разговаривают, совершенно не похоже на человеческий язык. Никто из Чужаков их тоже прежде не видел – ни Артур-Организатор, никто другой. И имена у них странные – Никки-Пять, Гарри-Двенадцать, Вельзевул-Два. И у всех такие имена – сумасшедший дом.

Рашель издала какой-то звук, и Эрик посмотрел на нее.

– Я слышала о них, – заметила она. – Они вообще не отсюда. Они из соседнего дома. Так что, естественно, это совершенно другая раса. Мужчины из нашего народа однажды были у них и потом рассказывали нам очень странные истории.

– Что она имеет в виду под «соседним домом»?

– Другой дом Чудовищ, – объяснил Эрик Рою. – Мы все – Человечество, Чужаки, народ Аарона – живем в стенах одного дома. То есть, на самом деле, даже в одном его крыле. А в соседнем живут другие племена – некоторые похожи на нас, некоторые нет. Но люди, обитающие в другом доме, совсем отличаются от нас. Много веков они развивались по-своему, так что их язык и культура не имеют с нашими ничего общего.

На лице Роя было написано полное изумление.

– Ладно, Рой, я потом все объясню тебе. Не думай сейчас об этом, – добавил Эрик. – Значит, эти люди, которых Чудовища принесли в вашу клетку, вступили в бой.

– Вот именно, как только опустились на пол, – ответил Рой, довольный тем, что может вернуться к знакомым и понятным вещам. – Когда их опускали в клетку, они кричали и вопили точно так же, как мы. Но едва они опустились, то тут же умолкли и бросились на нас. Им не нравилось все, что мы делали. Они заявили, что мы даже есть не умеем: с их точки зрения, есть надо лежа на полу лицом вниз. А брать пищу руками, утверждали они, нельзя, надо есть ее прямо с пола. А еще мы не так спали, не так разговаривали, не так справляли свои надобности. Они как сумасшедшие требовали, чтобы мы делали все как они! И так день за днем мы жили в разных углах клетки, выставляя караул на время сна с обеих сторон, а всякий раз, когда давали еду или воду, в центре начиналась самая настоящая схватка – копья против дубинок и пращей, так что Чудовищам приходилось потом убирать по три-четыре трупа.

– Но в конце концов вы их одолели?

– Никто никого не одолел. Чудовища просто принесли и установили над клеткой какую-то огромную жужжащую машину. И с тех пор, как только ты собирался кого-нибудь прикончить, в голове начиналась такая нестерпимая боль, что, казалось, вот-вот сойдешь с ума. Она становилась все сильнее и сильнее, пока ты, наконец, не отказывался от своего намерения, и тогда она тотчас прекращалась. И знаешь, чем кончилось, Эрик? Мы стали закадычными друзьями с этими странными темнокожими человечками! Ни споров, ни стычек, ни схваток – лишь Чудовища продолжали появляться время от времени и забирать очередную жертву. Так что все вернулось на свои места.

Эрик и Рашель обменялись мрачными улыбками.

– Когда меня сегодня вытащили, – продолжил Рой, – я уж решил, что мне тоже пришел конец. Как я рад видеть тебя, Эрик! Я думал, что ты давным-давно уже в канализации. Два дня тому назад забрали Артура-Организатора. Ему повезло: его посыпали каким-то черным порошком, и он тут же скончался. А вот Мэнни-Изготовитель…

Эрик взмахнул рукой, останавливая Роя.

– Это меня не интересует. Послушай, ты сказал, что иногда после схватки оставалось три-четыре трупа. Их вынимали из клетки по одному или вместе?

Бегун закатил глаза и задумался.

– Кажется, вместе. Да. Да, их забирали из клетки одновременно. Раз в день приходило Чудовище, и, если в клетке оказывались трупы, опускалась зеленая веревка и тела извлекались.

– И все, что было при них – копья, дубинки и прочее, – доставалось тоже?

– Естественно. Ты же видел. Помнишь этого парня из народа Аарона, который умер на следующий день после нашего прибытия? Его забрали вместе с юбочкой, которой мы накрыли ему лицо. Вместе с ней его спустили и в черное отверстие – так поступают со всеми погибшими.

– Похоже, Чудовища с предубеждением относятся к смерти, – сострила Рашель. – По крайней мере, к смерти людей. Мы их интересуем только in vivo, как выразились бы наши предки. Но почему тебя это интересует, Эрик? Если мы умрем…

– Если мы умрем, у нас появится прекрасная возможность выжить, – промолвил Эрик. – Я не шучу. Рой, хочешь бежать вместе с нами?

Некоторое время Рой изумленно смотрел на Эрика, после чего усиленно закивал головой.

– Хочу ли я?! Как бы это ни было опасно, имей меня в виду. Здесь молодого человека, как я понимаю, ничего хорошего не ждет.

– То, что я предлагаю, очень опасно. Мы можем столкнуться с массой непредвиденных обстоятельств, но это единственный выход, который я вижу. Ладно, давайте приступим.

Под руководством Эрика все приступили к подготовке. Он торопил их так же упрямо и безжалостно, как заставлял работать и себя самого, и дело спорилось.

– Не слишком ли многое ты воспринимаешь как само собой разумеющееся, Эрик? – с тревогой спросила его Рашель. – По-моему, ты громоздишь одно предположение на другое. Мы не настолько хорошо знакомы с конструкцией домов Чудовищ.

– Если я ошибаюсь, мы погибнем. А что будет с нами, если мы останемся здесь?

Рашель опустила голову, вздохнула и вернулась к своим обязанностям.

Потом наступил черед Роя. Он тоже не зря тратил время и многому научился, а среди прочего – быть менее почтительным к авторитетам.

– Послушай, Эрик, с чего ты взял, что у нас получится? Даже Рашель – а она из народа Аарона – говорит, что никогда в жизни не слышала о таком.

– Нет, слышала. Просто это называлось иначе – а именно, закон Архимеда. И говорю тебе, я уже все проверил. И не один раз. Все получится.

Когда дело уже близилось к концу, они начали поджидать прихода Чудовища, которое кормило их каждый день. Приступить к выполнению плана Эрика, весьма непростого по своей сути, им предстояло незадолго до времени кормежки. Поэтому они заранее запаслись питьевой водой и пищей. Когда еще они снова смогут их получить?

Рашель взглянула на свое разорванное одеяние и разбросанные по полу орудия и приборы из его карманов.

– Единственное, чего мне действительно жаль, милый, – тихо произнесла она с несчастным видом, – так это того, что ты сломал мой протоплазменный нейтрализатор. Столько работы, столько сил было ему отдано! Именно ради него мы отправились на территорию Чудовищ. И после всего пережитого возвращаться без него…

– Если нам удастся вернуться, – спокойно возразил Эрик, не отвлекаясь от работы над своим напоминавшим удочку устройством, – важнее всего будет то, что ты сможешь сообщить об успешном испытании нейтрализатора. Зная это, можно создать другие такие же. А пока у нас под рукой нет ничего подходящего, из чего можно сделать действительно прочный крюк. А без такого крюка – даже если все остальное получится – у нас нет ни малейшей возможности выкарабкаться.

– Знаешь, что я подумал, Эрик, – подошел к нему Бегун. – Лучше привязать крюк к моим рукам. Я так же силен, как и ты. Зато ты более ловкий и скорее управишься. А я обещаю держаться столько, сколько потребуется.

Эрик закончил сгибать нейтрализатор, подумал и кивнул.

– Хорошо, Рой. Так мы и сделаем. Только смотри не отпусти. – И он передал крюк Рою. Затем Эрик примотал устройство к рукам Роя, закрепив лямки под мышками и за плечами.

Потом остатками ремней они связали друг друга вместе и прикрепили к себе оставшееся снаряжение. Мужчины надели свои налобные лампы. Рашель Эрик устроил между собой и Бегуном, присоединив ее сначала к поясу Роя, а потом к себе.

– Держись за плечи Роя, – посоветовал он ей, – на случай, если не выдержат ремни. А я буду держаться за тебя.

Когда они все закончили, то превратились в связку, с одного края которой был Рой-Бегун с длинным крюком, намертво прихваченным ремнями к его рукам. Едва заслышав приближение Чудовища, они упали вповалку.

– Начали, – скомандовал Эрик. – Всем прикинуться мертвыми!

XXII

Пищу в клетку не бросили. Вместо этого наступила длинная, почти непереносимая пауза, в течение которой они чувствовали на себе изумленный взор Чудовища.

Они договорились не открывать глаз и не сгибать конечности, пока их не вытащат из клетки. Зрение Чудовища могло оказаться достаточно острым, чтобы различить движения зрачков. Оно, конечно, могло обратить внимание и на то, что они дышат, но тут уж приходилось рисковать. «Одно из двух, – предупреждал их Эрик, – или мы сдерживаем дыхание как можно дольше и рискуем громко вдохнуть в тот самый момент, когда Чудовище будет наиболее внимательно нас рассматривать, или дышим все время, но мелко и еле заметно. Повторяйте себе, что спите. Старайтесь расслабиться и надейтесь, что нам все удастся».

Но это оказалось не так-то просто. Тянулись напряженные минуты, и трудно было заставить себя лежать абсолютно неподвижно, не глядя на то, что происходит непосредственно у тебя над головой.

Наконец они ощутили какое-то движение в клетке и холод зеленой веревки, обвившей их тела. Рывок, и они взмыли вверх со всем своим снаряжением, которое болталось, свисая с них. Вот тут уж им действительно потребовалось собрать все свое самообладание: само по себе то, что они висят на такой высоте, вселяло ужас, а к тому же им приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы не открыть глаза.

Хуже всего было то, что Чудовище, подняв их, решило подвергнуть тела тщательному осмотру. Тошнотворная вонь из его пасти становилась все более непереносимой по мере того, как оно поднимало их все выше. Им едва удавалось сохранять тела в расслабленном состоянии и при этом внимательно следить за движениями собственных диафрагм. Сделав последний вдох, Эрик перестал дышать, уповая на то, что остальные поступили так же.

Интересно, какие чувства испытывала эта туша? Разочарование от того, что многообещающий эксперимент так неожиданно оборвался? Испытывало ли оно вообще какие-нибудь чувства, известные человеку? И не окажется ли это разочарование настолько сильным, чтобы изменить привычную процедуру, которую они неоднократно наблюдали?

«Чудовища с предубеждением относятся к смерти», – сказала Рашель. Так оно и было: как только человек казался им безжизненным, они стремились лишь к тому, чтобы избавиться от него. Весь план основывался именно на этом наблюдении. А что, если вдруг оно заинтересуется причиной смерти или изменениями, происшедшими в человеческом теле после смерти, что будет тогда? Эрик с трудом сдержал охватившую его дрожь, и тело его подруги, которую он держал в объятиях, содрогнулось, словно откликнувшись на его чувства.

Вероятно, придя к какому-то решению, Чудовище немного опустило веревку и тронулось в путь.

Эрик почувствовал, что теперь можно рискнуть. Сохраняя полную неподвижность, он приоткрыл глаза. Видно было плохо – не только потому, что они вращались на конце веревки, но и оттого, что свисавшие с его плеч воздушные пузыри постоянно болтались у него перед лицом.

Прошло немало времени, прежде чем он убедился, что их несут к огромной белой поверхности, на которой осуществлялось анатомирование. Пока все шло по плану. В центре этой белой поверхности виднелось темное отверстие, которое являлось целью всего их предприятия. Разрежут ли их на куски или небрежно опустят в отверстие для отходов, на что они надеялись и на чем основывали свой план? После многих недель самостоятельного анализа поведения Чудовищ, и нескольких дней обсуждения идеи с Рашелью и Роем, теперь Эрику вся затея представлялась самонадеянной и глупой. Он был болваном – им никогда не удастся сбежать! Как он мог вообразить, что ему, Эрику, доступны и понятны мыслительные процессы Чудовищ?!

Например, как Чудовище могло не заметить странное снаряжение, которым они обвесили себя? Как оно могло не обратить внимания на то, что они связаны друг с другом? Лучше поскорее оборвать ремни и разбежаться в разные стороны, как только их опустят на поверхность, – по крайней мере, хоть у одного из них останется возможность спастись и выжить. Связанные вместе, они абсолютно беспомощны!

Эрик взял себя в руки, с трудом возвращаясь к доводам рассудка. Он забыл, что Чудовища не обращали никакого внимания на все изделия людей. Подтверждения этому ему не раз приходилось наблюдать самому, и Рашель, с ее гораздо более обширными познаниями, убедила его, что исключений из этого правила не бывает. Похоже, Чудовища не видели связи между предметами в руках людей и их разумом. И не только потому, что изделия людей и Чудовищ так отличались друг от друга. С точки зрения Чудовищ, люди были обычными паразитами, обитающими на этой планете, вредителями, которые похищали пищу и портили их собственность. Все, что люди надевали на себя и перетаскивали с места на место, они считали всего лишь продуктами жизнедеятельности паразитов; хламом, который оставляли за собой существа, занимающие низшую ступеньку на эволюционной лестнице. Вероятно, Чудовищам и в голову не приходило, что люди, обитающие в стенах их домов, – потомки когда-то гордых владельцев планеты, которых они смели с лица Земли много веков тому назад.

«И ничего удивительного в этом нет», – с горечью подумал Эрик. Если вспомнить о той пропасти, которая лежала между покорителями космоса, поэтами и философами, описанными Рашелью на уроках истории, и испуганными, подслеповатыми тварями, среди которых он родился…

Нет, их план может удасться или не удасться, но отказываться от него сейчас ради другого – настоящее самоубийство. Так или иначе, скоро все прояснится.

Обретя относительное спокойствие, Эрик тут же услышал хриплые звуки дыхания своих спутников и понял, что их преследуют приблизительно такие же мысли: они тоже размышляли над тем, как бы освободиться друг от друга и приготовиться к бегству, как только их ноги коснутся белой поверхности. Это тут же напомнило Эрику о его обязанностях командира.

– Спокойно, Рашель. Не дергайся, Рой, – еле слышно прошептал он. – Все идет отлично, лучшего и ожидать было нельзя. Всем приготовиться.

Он не рискнул поворачиваться, чтобы посмотреть на них, но, кажется, тон его голоса возымел свое действие. Их короткое прерывистое дыхание начало постепенно успокаиваться. И он вспомнил, откуда взялись у него эти слова. Именно так ободрял членов своего отряда Томас-Капканолом, когда им предстояло опасное сражение. Возможно, все военачальники во все исторические времена использовали одни и те же слова.

Теперь белая поверхность стола виднелась прямо под ними. Эрик почувствовал, как содрогнулось все у него внутри. Что сделает с ними Чудовище? Будет ли оно…

Но Чудовище поступило именно так, как предвидел Эрик. Оно опустило зеленую веревку в темное отверстие канализационной трубы и освободило их. Они мертвы, следовательно, от них надо избавиться.

Они полетели вниз, крепко держась друг за друга, и чем больше они приближались к отверстию, тем более огромным оно казалось.

Едва они оказались в нем, как Рой-Бегун закричал. Это был вопль полного отчаяния, ужаса и всепоглощающего горя. И Эрик понял его причину, потому что сам испытывал те же чувства.

Несмотря на всю подготовку и долгие дискуссии, где-то на задворках сознания Эрика пыталась вырваться на волю та же безумная мысль, и он с большим трудом подавлял ее. Если его расчеты верны, они сейчас опускались в канализацию, проложенную на территории Чудовищ. Туда попадали лишь мертвецы. Они попали в обитель смерти.

Чего стоили часы и даже дни обсуждения канализации как единственного пути бегства, чего стоило сознательно принятое решение по сравнению с бессознательным ужасом, который с детства испытывал человек перед мертвецами? Гниющие, разлагающиеся легионы трупов обитали в канализации, грозя куда как более страшными напастями, чем даже сами Чудовища. Уж они-то не выпустят своих жертв, осмелившихся проникнуть в их владения.

Об этом-то и вспомнил Рой в последнее мгновение. В нем заговорил не взрослый Рой, готовый рискнуть ради свободы, но Рой-ребенок, для которого канализация оставалась лишь кладбищем, внушавшим содрогание и ужас. И потеряв самообладание, он закричал.

Этот крик едва их не погубил.

Зеленая веревка скользнула в отверстие вслед за ними. Подняв голову, Эрик увидел розовые щупальца Чудовища на слепяще-белом фоне и замерший над ними конец веревки на расстоянии лишь одного человеческого роста. Извиваясь в поисках их тел, веревка становилась все тоньше и тоньше, а они продолжали падать.

Наконец они во что-то врезались с оглушительным шумом – такой грохот могло произвести только падение на пол с высоты их бывшей клетки.

«Это вода», – сообразил Эрик спустя какие-то мгновения после удара, изо всех сил пытаясь прийти в себя.

Инстинктивно он задержал дыхание и еще крепче обхватил Рашель. Связывавшие их ремни не оборвались! Стремительно двигаясь все дальше и дальше в ледяном потоке, Эрик чувствовал где-то рядом и извивающееся тело Роя – по крайней мере, они были все вместе.

Пока все шло по его плану. Теперь все зависело от воздушных пузырей, которые он сделал и привязал к каждому с обеих сторон на уровне плеч. Для них он использовал водонепроницаемый материал платья Рашели, надул воздухом и заклеил липкой лентой, которую народ Аарона применял для починки одежды.

– Но Эрик, – убеждала его Рашель, – ее никогда не испытывали при таких условиях – в таком количестве воды, при таком давлении и в течение столь долгого времени.

– Вот мы и испытаем, – ответил он тогда. – И узнаем, насколько хороша ваша клейкая лента. Теперь от нее будет зависеть наша жизнь.

Но их жизнь зависела и от многого другого. Например, удастся ли им погрузиться достаточно глубоко, чтобы попасть в главную канализационную трубу. Иначе шары поднимут их на поверхность прямо к канализационному отверстию, в которое их бросили, и там они будут абсолютно беспомощны. Чудовище с легкостью сможет их выловить оттуда.

Они продолжали опускаться, но скорость движения заметно снизилась. Когда им снова удастся глотнуть воздуха? Они двигались все дальше и дальше, а вокруг по-прежнему была одна сплошная вода. Эрик почувствовал, что в голове у него начинает мутиться, и еще крепче ухватился за Рашель. Его грудь сдавило от недостатка воздуха…

Внезапно скорость течения изменилась, как и направление, в котором они двигались. Их швырнуло в водоворот, где со страшной скоростью они начали вращаться сначала в одну сторону, потом – в другую, затем их кинуло вверх, и все успокоилось.

Они всплыли на поверхность в канализационной трубе.

Шары удерживали их на поверхности быстро бегущего потока. Эрик со стоном вдохнул и тут же услышал, как Рашель и Рой делают то же самое. Какое счастье дышать, какое счастье! Зловонный воздух канализации Чудовищ казался восхитительно прекрасным.

– Получилось! – через некоторое время выдохнула Рашель. – Дорогой, получилось!

Он не стал ей объяснять, что пока это еще только половина дела. Теперь им предстояло выполнить третью часть его плана, и если она не удастся, то все их успехи окажутся напрасными. Куда выходят канализационные трубы Чудовищ? Рашель высказала два предположения: океан и перерабатывающий завод. И он бы предпочел не выяснять это на собственном опыте.

– С тобой все в порядке, Рой? – спросил Эрик, повыше задирая подбородок, чтобы в рот не попала вода.

– Все отлично, – громко ответил Рой, пытаясь перекричать рев потока. – Я уже приготовил крюк. Скажешь мне, когда.

Они плыли по трубе, диаметр которой по подсчетам Эрика в полтора раза превышал высоту большинства коридоров. Округлый ее верх находился совсем низко – на расстоянии вытянутой руки от поверхности воды.

Эрику предстояло принять непростое решение. Единственное место, где они могли выбраться, это у самого стыка труб. Но только в случае, если они смогут открыть его изнутри. И хотя Рой и Рашель согласились с ним, что это теоретически возможно, оба испытывали такие же сомнения в успехе предприятия, как и Эрик. Уже не говоря о том, что выбор стыка зависел от очень точного расчета времени их продвижения. Пытаться вскрыть трубу на территории Чудовищ было делом абсолютно бесполезным: они наткнутся на прочное, непроницаемое покрытие. Но когда труба войдет в стены, она будет окружена пористым материалом, в котором живут люди. Там любой стык может быть использован близлежащими племенами для сброса мусора и захоронения мертвых, и тогда в полу над ним будет вырезано отверстие.

Вскрыть стык изнутри будет нелегким и изматывающим делом, и, если в результате они наткнутся на прочные плиты пола, им, измученным и отчаявшимся, снова придется вернуться в воду. Следовательно, разумнее было предпринять попытку позже, а не раньше. Надо дождаться, пока у них не останется никаких сомнений в том, что они достигли родных стен.

С другой стороны, вода была просто ледяной, а будучи потомками людей, давно покинувших Внешний Мир, они не привыкли к холоду. И чем дальше, тем чаще встречались им на пути отверстия, изрыгавшие грязь в их основную трубу. В результате, с одной стороны, количество воды все прибывало, и они все выше поднимались к сводчатому потолку трубы, а с другой – увеличивалась скорость течения. Уже первое было достаточно неприятным, но возрастающая скорость грозила тем, что Рой просто не сможет зацепиться крюком за стык. А если Рою не удастся это сделать, они никогда не смогут выбраться из канализации.

«Нет уж, – решил Эрик, – лучше попробовать на следующем же стыке». А уж получится или не получится – это дело его удачи, в которую он склонен был верить. По крайней мере, ему везло больше, чем его отцу: ему удалось выбраться с территории Чудовищ живым, да еще и с обретенной там подругой.

Эрик повернулся, пристально вглядываясь в поверхность трубы, которую освещала его налобная лампа. Там, над бурунами и комьями грязи и нечистот вырисовывалась… что это? – еле заметная щель, быстро несущаяся им навстречу.

Эрик сощурился, пытаясь рассмотреть ее. Да. Это был стык.

– Рой! – воскликнул он и, взмахнув рукой, указал на цель. – Видишь? Будем пробовать тут.

Луч от лампы Бегуна скользнул в указанном Эриком направлении и замер на щели, которая неслась им навстречу.

– Вижу! – откликнулся Рой. – Готовься. Начали.

И когда они проносились под стыком, Рой метнул крюк вверх и схватился за край щели. На мгновение они замерли, омываемые с обеих сторон шумными потоками воды, и… снова поплыли, увлекаемые ею дальше, – крюк соскользнул.

Рой с горечью ругал себя.

– Я не удержался! Черт возьми, я не удержался! Да меня надо заживо похоронить!

Несмотря на неудачу, Эрик улыбнулся: ведь именно это они с собой и сделали. Впрочем, он не стал говорить об этом вслух.

– Виноват я, – вместо этого заметил Эрик. – Я поздно предупредил тебя. В следующий раз я дам тебе знать раньше.

Однако на самом деле он уже начинал волноваться. Тело его немело от холодной воды. Несомненно, и его спутники чувствовали себя не лучше – а это только усложнит Рою его задачу. Как их предки переносили низкие температуры во Внешнем Мире? Судя по рассказам Рашели, некоторые даже получали удовольствие от них и отдыхали именно в периоды холодной погоды. Какие герои жили в те времена!

Ну что ж, сам он не считал себя героем и страдал от холода. И с каждым моментом мучения становились все сильнее и сильнее. Да и течение стало гораздо более бурным, чем в начале их пути. «Если Рою удастся зацепиться за следующий стык, – решил Эрик, – долго ему не продержаться. Так что действовать придется очень быстро».

Он нащупал рукой свой пояс и достал нож, который он когда-то взял у скончавшегося в первой клетке Джонатана Даниельсона. Он разрезал ремни, связывавшие его с Рашелью, так, что теперь только руки удерживали их вместе, и приготовился.

– Как ты, милая? – спросил Эрик, вдруг сообразив, что Рашель уже давно не издает ни звука. В конце концов, она была беременна… Ответа не последовало. – Как ты себя чувствуешь? – еще тревожнее повторил он.

– Я замерзла, – послышался ее тихий монотонный голос. – Эрик, я замерзла и устала. Меня не надолго хватит.

Эрик судорожно задрал голову, ища новый стык. Следующая попытка будет последней. Так что лучше заблаговременно предупредить Роя. А Рою на этот раз…

Как только Эрик различил вдали контур щели, он тут же окликнул Роя и указал вперед. Бегун рассмотрел место стыка и приготовился.

– Теперь не отпущу… обещаю тебе! – сжав зубы, пробормотал он.

Когда они приблизились к стыку, Рой дико замолотил ногами по воде и даже приподнялся над поверхностью. Воткнув крюк в трещину, шедшую вдоль стыка, он одним ударом вбил его туда так, что тот встал намертво.

– Теперь ты, Эрик! – переводя дыхание, прошептал Рой. – Давай!

Рашель была все еще привязана к Рою, зато Эрика, цеплявшегося за них только руками, едва не унесло течением дальше. Но одной рукой он все-таки удержался за Рашель и, мощным броском выпростав вторую руку, подтянулся поближе.

Затем, перебравшись от Рашели к Рою, он вскарабкался на их трясущиеся в ознобе тела и встал на плечи Бегуна. Они были мокрыми и скользкими, но Эрик ухватился за рукоятку крюка и удержался. Раскрыв лезвие ножа, он яростно взялся за работу. У него под ногами Бегун боролся за каждый глоток воздуха, так как под тяжестью Эрика то опускался под воду, то выныривал, то снова начинал медленно погружаться.

Эрик точно знал, что ему надо сделать. Десятки раз он повторял в уме всю последовательность операций. Он повторял ее, пока они плыли, пока он выискивал стык, пока перебирался через Рашель к Рою. Все, что он когда-то делал, стоя на полу коридора, теперь предстояло осуществить в обратной последовательности.

Все должно получиться.

Тогда он сначала сдвигал плиту вправо. Следовательно, изнутри нужно повернуть ее влево. Затем просунул нож и сдвинул ее чуть вправо. Теперь, не теряя времени, пока она продолжает скользить, нужно нажать на нож, используя его в качестве рычага, и молиться, чтобы он не сломался!

Плита подалась вверх. Эрик отпустил крюк и обеими руками вцепился в ее край. Нажав изо всех сил, он отодвинул плиту в сторону.

Он подтянулся и, выбравшись из воды, пролез сквозь открытый паз. Неудобно скрючившись, он сидел на канализационной трубе, и прямо над ним находилась плита пола. Вот только вопрос, где именно они находятся? На территории Чудовищ или уже под коридорами? И если наверху коридоры, обитают ли поблизости люди, которые могли прорезать отверстие в полу?

Как выяснилось, обитали, и вскоре с чувством огромного облегчения он нащупал контуры отверстия. Им удастся выбраться! Эрик снова воткнул нож в узкую щель и нажал на него, используя как рычаг. Как только плита подалась, он подставил под нее плечи и, упершись ногами в трубу, начал с усилием распрямляться, выталкивая ее вверх. Плита поднималась все выше, пока с грохотом не обрушилась на пол.

Эрик выпрямился в полный рост и увидел вокруг себя покатые стены и приземистые потолки. Благословенные родные коридоры!

Вернувшись вниз, он растянулся плашмя на трубе и протянул в отверстие руки. Лицо у Бегуна уже посинело, голова Рашели безжизненно покоилась у него на спине.

– Мало чем… могу тебе помочь, – прошептал Рой из воды. – Тебе придется самому… одному, если ты еще можешь. Я уже… я уже все.

Эрик подхватил Роя под мышки и потянул на себя. Сначала Бегун и Рашель показались ему очень легкими, но, когда вода перестала поддерживать их, вес двух тел оказался неподъемным для Эрика. Он удерживал их из последних сил, и тогда, собрав остатки сил, Рой предпринял последний рывок. Он уперся локтями, к которым все еще был привязан крюк, в поверхность трубы и поднатужился. Этого хватило, чтобы Эрик смог втащить их обоих на трубу. После недолгого отдыха Рой и Эрик вылезли в коридор сами и подняли за собой Рашель.

Измученные, они рухнули на пол и застыли, не двигаясь.

Но Эрик помнил, что он – командир и муж. На нем лежала вся ответственность. Он заставил себя подняться и разрезать ремни, связывавшие Рашель с Роем, а потом те, что удерживали крюк. После чего он занялся своей подругой.

Вид Рашели ужаснул его. Она едва дышала, а все тело ее скорчилось и было холодным как лед. И у самого Эрика зуб на зуб не попадал, но он, забыв обо всем, бросился растирать Рашель. Он массировал ей грудь, поднимал и опускал руки, тер ноги.

– Рашель! Рашель! – в отчаянии взывал он.

Неужели после всего, что они пережили, ему предстояло потерять ее!

Наконец веки у нее чуть дрогнули и глаза приоткрылись.

– Привет, любимый! – едва прошептала она и впервые глубоко вдохнула. Потом она сделала еще один вдох и попыталась улыбнуться. – Привет! – повторила она голосом, уже больше похожим на ее обычный. – Нам удалось!

– Нам удалось! – с восторгом повторил Эрик и, кинувшись к ней, принялся покрывать ее лицо поцелуями.

Успокоившись, он закрыл стык трубы и вернул плиту на прежнее место. К нему вернулось уважительное отношение к обычаям обитателей коридоров.

– Возьми мое снаряжение, Рой. Рашель, обними меня за шею – я тебя понесу.

– Куда еще? – поинтересовался Бегун, собирая вещи и тяжело поднимаясь на ноги. – Зачем нам куда-то идти?

– Затем, что мы не знаем, какое племя пользуется этим проемом и как скоро они могут здесь появиться. Нам надо отойти отсюда на некоторое расстояние и найти более безопасное место, прежде чем мы сможем отдохнуть.

Рашель стала довольно тяжелой, и Эрик чувствовал, как ноют у него икры ног и мышцы рук от перенапряжения. Но после всех пережитых испытаний он не мог требовать от нее, чтобы она шла сама. Прильнув к его груди, она быстро заснула.

Они прошли недалеко – пара поворотов, несколько перекрестков.

– Вот здесь мы будем спать, – промолвил Эрик, бережно опуская Рашель на пол. – А посему я объявляю ночь.

– Мы ускользнули от Чудовищ, – изумленно произнес Рой. – Из клеток Греха, из канализации. Мы живы и в полной безопасности.

– И у нас нет ни малейшего представления, где мы находимся, – напомнил ему Эрик.

XXIII

Проснувшись, Эрик немного помедлил, прежде чем объявить день. Он погладил жену, голова которой покоилась на его правом плече, – вид у Рашели все еще был очень усталым. Эрик решил остаться там, где они находились, и дать ей еще один день отдыха.

Но, проснувшись, Рашель даже не пожелала слышать об этом.

– Я знаю, чего ты опасаешься. Ты боишься выкидыша. Но, милый, если это не случилось вчера, теперь все уже будет в порядке. Мы, женщины народа Аарона, так же выносливы, как и твои соплеменницы из передних коридоров.

– Но нам предстоит длинный путь. Много-много дней пути.

– Тем больше оснований поскорее отправляться, дорогой. Иначе на много дней у нас не хватит пищи. А времени на еще одну экспедицию за пищей на территорию Чудовищ у нас нет. Со мной все будет в порядке. Если я почувствую, что устаю, то буду сразу останавливаться. Обещаю, что не буду насиловать себя – тут же буду опускаться на пол и лежать.

Подошедший и устроившийся рядом с ними Рой тоже поддержал Рашель.

– Дело не только в том, что нам придется долго идти, Эрик. Нас ждет очень изнурительная дорога: мы будем то и дело ошибаться, сбиваться с пути и возвращаться назад. Вчера ты сказал, что не знаешь, где мы находимся, а выяснить, куда надо идти, еще сложнее. Так что я предлагаю отправляться прямо сейчас.

Эрик чувствовал их правоту и все же пытался оттянуть время, чтобы дать Рашель еще немного передышки. Прежде всего, естественно, надо было позавтракать. Затем он приказал проверить и сосчитать все имеющееся имущество, а также осмотреть запасы пищи на случай, если они намокли во время длительного пребывания в воде. Потом он отправил Роя опорожнить их фляги и наполнить их свежей водой из водопроводной трубы, которая всегда располагалась поблизости от канализационной системы. И наконец, он потребовал карту, хранившуюся у Рашели, и погрузился в тщательное ее изучение в надежде хоть на какие-нибудь ориентиры, дающие возможность определить направление, в котором они должны двигаться к пещерам народа Аарона.

На Роя карта произвела неизгладимое впечатление – он никогда в жизни не видел ничего подобного. Вернувшись с полными флягами, он пристроился за спиной Эрика и почтительно принялся разглядывать ее, недоумевая, каким образом эта странная паутина линий отражает коридоры, по которым может путешествовать человек. Эрик терпеливо и подробно отвечал на его вопросы: всякое объяснение предоставляло лишние мгновения отдыха Рашель. Девушка дремала на полу невдалеке от них: лицо у нее осунулось, руки были сложены на животе, приобретшем уже некоторую округлость.

Однако, как только Бегун понял, что им не удастся определить по карте их местоположение, он потерял к ней всякий интерес. Отойдя в сторону, он начал складывать свое снаряжение, готовя его к походу: внимательно осмотрел ранец, разложил перед собой копья и выбрал из них самое удобное.

– …ничем не отличается от остального барахла народа Аарона, – донеслось до Эрика его ворчание. – Как со всеми этими Чужаками. Сначала их вещи кажутся потрясающими – одно удовольствие посмотреть, но потом выясняется, что пользоваться ими нельзя. В данный момент от них нет никакого толка – ну ладно, мы используем их завтра или на следующей неделе. Проклятые болтуны с их дурацкими приспособлениями. Карты! Ну надо же!

Эрик почувствовал прилив раздражения, и ему захотелось напомнить Рою, что только благодаря снаряжению народа Аарона им удалось бежать с территории Чудовищ: из водонепроницаемого платья они сделали надувные шары, а протоплазменный нейтрализатор оказался единственным металлическим предметом достаточной длины, чтобы из него можно было согнуть крюк. И давно ли Рой так усердно копировал прическу Чужаков и манеру их речи?

Но они все трое нуждались друг в друге, и им не стоило ссориться. Эрик давно заметил, наблюдая за своим дядей, что тот никогда не вступал в споры, если только кто-то впрямую не подвергал сомнению его авторитет или не угрожал безопасности руководимого им отряда. «К тому же, – улыбнулся про себя Эрик, – ворчание Роя означает только одно: он снова ощущает себя воином Человечества, вернувшимся в родные стены. Как и я сам…»

Приятно вновь заняться привычным делом. И пока они не доберутся до народа Аарона…

Он вскочил на ноги, пытаясь отогнать невеселую мысль, которая время от времени преследовала его.

– Всем! Всем! Всем! – выкрикнул он древний боевой клич, который, как считалось, был унаследован от предков. – В путь!

Через некоторое время они гуськом уже двигались по туннелю: Эрик впереди, Рашель посередине и Рой замыкал шествие – после вчерашних приключений Эрик теперь постоянно обращал внимание на то, что всю жизнь считал само собой разумеющимся, а именно – тепло. Теперь он знал, что Чудовища нуждаются в тепле и обеспечивают его поддержание в собственных домах. Но и люди чувствовали себя в тепле наиболее уютно. Получалось, что потребности людей и Чудовищ во многом совпадают.

Куда он ведет свой крохотный отряд? Они затеряны на совершенно неведомой, а потому опасной территории, и тем не менее у Эрика имелись соображения по этому поводу. Он – Око, а значит, всегда должен уметь найти выход, даже если оказывается в неизвестной местности.

У каждого разветвления Эрик останавливался и внимательно осматривался – сначала по сторонам в поисках затаившихся врагов, потом тщательно изучал пол. Пол, пожалуй, был важнее всего. Время от времени он выбирал какой-нибудь туннель, и его спутники следовали за ним, не понимая причин его выбора.

Вся сложность заключалась в том, что на взгляд было невозможно определить то, что искал Эрик, скорее его вела интуиция. И глаза не могли ему ничем помочь. Он ногами нащупывал путь. Он пытался смотреть пятками, взирать стопами, глядеть кончиками пальцев ног. Он впитывал сведения о мельчайших переменах в свойствах пола, о которых говорили ему собственные ноги.

Когда они, наконец, остановились на ночь и приготовились к единственной за день трапезе, Эрик снова углубился в изучение карты. И на следующее утро, перед тем как разбудить Роя и Рашель, он вновь склонился над ней, пытаясь запомнить схему коридоров, от которых они находились еще очень далеко. Проснувшиеся Рой и Рашель взирали на него с полным недоумением.

– Что ты ищешь, милый? – поинтересовалась Рашель, когда после долгого периода размышлений он свернул сначала в одну сторону, потом затряс головой и повернул обратно к перекрестку.

– Я ищу наклон в полу, – объяснил Эрик. – Любой наклон, пусть даже еле заметный. Твой народ известен среди Чужаков и Человечества как обитающий в самых дальних коридорах. Всякий раз, когда Вальтер Охотник за Оружием или Артур-Организатор упоминали о народе Аарона, они говорили, что спускались к нему. Не просто шли, как к другим племенам, а именно спускались. Это единственная примета, которая у меня есть. Для того чтобы добраться до дальних коридоров, нам нужно все время двигаться по наклонной плоскости.

– И что тогда? – спросила Рашель, снова пристраиваясь в ногу за Эриком. – Мы можем оказаться на уровне коридоров нашего народа, но они будут находиться от нас в стороне на расстоянии десяти, а то и двадцати дней пути. Мы даже не будем знать, в какую идти сторону.

– Ну, тут я полагаюсь только на свою удачу, – пожал плечами Эрик. – Мне везет. К тому же я еще рассчитываю на карту. Видишь ли, в этом случае карта…

Он замер, взмахнув руками, давая всем знак замолчать. Прислонившись к стене, лицом к ним стоял воин с копьем в руках. Луч от его налобной лампы падал прямо на них.

Перед ними был караульный. Рой и Рашель, замерев на месте, пытались разглядеть его из-за спины Эрика.

Но почему воин не подавал сигнала тревоги? Эрик и Рой выхватили свои копья. Почему караульный не атакует их?

– Он мертв, – выдохнула Рашель. – Разве вы не видите? Он стоит, но он давно мертв. Уже несколько дней. Разве вы не чувствуете запаха?

Рой и Эрик принюхались. Даже на таком расстоянии до них доносился запах разлагающегося тела.

Человек умер внезапно, стоя на посту, и не был погребен.

Очень осторожно, шаг за шагом они начали подбираться к нему. Глаза у него были открыты и устремлены в коридор, который ему поручили охранять, но их уже подернула сероватая пленка. Тело тоже посерело: серая жидкость сочилась из всех пор его кожи, покрывая бицепсы, настороженное лицо и широкую грудь.

В некотором недоумении Эрик оглядел его, пока еще не понимая, что именно его смущает. Оружие, снаряжение, одежда – все вроде бы незнакомое и в то же время удивительно родное.

Они миновали караульного на цыпочках, готовые в любой момент сорваться и бежать при малейшем намеке на угрожающую им опасность. Через несколько шагов коридор начал расширяться, превратившись в помещение с высоким потолком, очень похожее на то, что использовало Человечество для Советов. Здесь, наконец, они могли расслабиться и двигаться уже более спокойно, не опасаясь нападения.

Центральный коридор был забит трупами. Телами давно умерших людей.

Повсюду стояли и сидели мужчины, женщины и дети, словно окаменевшие статуи, иллюстрирующие все виды человеческой деятельности. Старуха на корточках склонилась над готовящейся пищей. Наблюдая за ней, лежал воин в ожидании трапезы. Рассерженная мать, перекинув непослушного младенца через колено, уже занесла руку, чтобы отшлепать его. Прислонившийся к стене молодой человек зазывно улыбался проходящей мимо девушке, которая не обращала на него никакого внимания.

Все застыли, внезапно пораженные смертью. И всех с ног до головы покрывала та же серая жидкость.

При виде такого количества людей Эрик понял, что ему напомнил караульный. Не вызывало сомнений, что это племя из передних коридоров, оно мало чем отличалось от Человечества. Совершенно очевидно, эти люди жили на таком же расстоянии от территории Чудовищ, как и Человечество. Предметы быта погибших были столь же примитивны; обычаи, судя по всему, тоже…

А чуть дальше, на холме, в окружении трех женщин, восседал не кто иной, как вождь, такой же толстый и с таким же глупым выражением лица, как и Франклин Отец Многих Похитителей.

А где-то поблизости, верно, стоял и юноша, готовящийся к своей Первой Краже…

Рашель отвернулась от тела, которое внимательно рассматривала.

– Эта серая влажная кожа, – промолвила она. – Я знаю, что вызывает такое действие. Ядовитый распылитель, которым пользуются Чудовища. Но мне доводилось видеть только отдельных людей, убитых таким образом. А чтобы целый народ – никогда.

– Ну, лаборатория, в которой мы находились, и эти эксперименты… Похоже, Чудовища всерьез решили избавиться от нас, – высказал предположение Эрик.

Рашель кивнула с мрачным видом.

– Очень даже всерьез, Эрик. Нам надо как можно скорее добраться до моего народа. Даже не во имя нас, а во имя их. Они должны знать, что здесь произошло. Время не ждет.

– Хорошо, милая. Я буду стараться изо всех сил. Мы можем взять отсюда пищу. Хотелось бы унести с собой как можно больше.

– Дай-ка мне посмотреть. Эрик, только ни ты, ни Рой не должны прикасаться к этим телам. Эта серая жидкость может вызвать серьезные недомогания. Если попадет на кожу.

Рашель принялась открывать контейнеры с пищей и осторожно принюхиваться. Глядя на нее, Эрик вдруг ощутил, какая буря чувств охватила его: безграничная нежность и невыразимая гордость.

Только теперь он по-настоящему почувствовал, что Рашель действительно его жена. Она научила его многому из того, что знала сама. Она спарилась с ним, и он влил свою любовь в ее тело. Она зачала его ребенка и вынашивала его в себе. Но пока он не увидел, как она обследует пищу, решая, годна ли та в употребление, – как поступали все женщины Человечества, насколько он себя помнил, – до тех пор что-то существенное отсутствовало в их отношениях. Однако теперь все стало как надо, и Эрик осознал, что он женатый человек.

Это было как вопль, вырвавшийся из Роя, когда Чудовище опускало их в канализацию, которая вела к свободе. Этот вопль был рожден давным-давно.

Первые впечатления младенца и последние умозаключения умирающего мало чем отличаются друг от друга, приобретенный жизненный опыт разве что добавляет одно-два определения.

Рой долго молчал после того, как они покинули эту пещеру, ставшую кладбищем для целого племени. Он даже не вступил в обсуждение вопроса о том, что захоронить такое огромное количество людей им не под силу. Эрик знал, о чем думал Бегун, и, когда они остановились на ночь, сказал ему о замеченном им сходстве между этим племенем и Человечеством.

– Не могу перестать думать о Франклине, Оттилии и Рите-Летописице, – начал Эрик. – Все представляю себе, что этот распылитель применили против них, и теперь все, кого мы знаем, стоят себе там посеревшие, мокрые, окоченевшие и мертвые. – Он повернулся на другой бок.

Рой откинулся на пол.

– Человечество мертво, – пробормотал он. – Оно в любом случае умерло для меня. И мне наплевать на Франклина, Оттилию и всех остальных.

Но на следующее утро, когда Эрик проснулся, Рой сидел, обхватив руками колени, и смотрел на Рашель. На лице его застыло странное выражение, смысл которого Эрик понять не мог.

Оно не означало желания, но в нем было что-то от напряженной неловкости. Может, Бегун думал о своей жене, оставшейся в Человечестве? Он тоже наблюдал за тем, как Рашель выбирала пищу, и это могло напомнить ему о его положении отщепенца, лишенного жены и каких-либо близких.

Эрику все это не понравилось. Двинувшись в путь после завтрака, он с недовольством отметил две детали: во-первых, Рашель шла непосредственно перед Роем, и то, что она постоянно находилась у него на виду, могло лишь усилить чувства Роя, какими бы они там ни были; а он, Эрик, шел перед Рашелью, и его спина служила отличной мишенью для копья, брошенного рукой потерявшего от зависти разум человека.

Он уже подумывал о том, чтобы воспользоваться своим правом военачальника и поставить Роя впереди. Но Рой не был Оком, а для того, чтобы не сбиться с пути, требовалось Око. Чтоб ему сдохнуть, этому Рою! Еще не хватало им поссориться. И Эрик продолжал идти вперед, прислушиваясь, не раздастся ли сзади каких-нибудь неожиданных звуков.

А в результате всего этого Эрик чуть не погубил весь отряд. Он так внимательно прислушивался к происходящему сзади, что пропустил мимо ушей звуки, доносившиеся спереди. Но достигнув очередного разветвления, он расслышал их совершенно отчетливо. Он кинул испуганный взгляд влево и тут же прикрыл руками луч от своей налобной лампы. Пятясь назад, Эрик начал оттеснять Рашель и Роя в коридор, из которого они только что вышли.

– Дикари! – прошептал он. – Огромная орда движется нам навстречу. Снимайте ранцы. Нам придется убегать.

«Интересно, с какой скоростью сможет бежать Рашель? – подумал он про себя. – Она и в пути едва поспевала за нами».

– Давайте я все сделаю, – предложил Рой, поспешно скидывая свой тяжелый ранец. – А вы оба оставайтесь здесь.

И прежде чем они успели остановить его, он выскочил на перекресток, не прикрывая лучи своей лампы. Повернувшись налево, он весь напрягся, словно не веря своим глазам, потом взмахнул руками над головой и вскрикнул. Это был крик обезумевшего от страха человека.

Дикари услышали и увидели его, ответив ему голодным ревом, от которого содрогнулись стены.

Рой повернулся и, продолжая кричать, кинулся вправо. Через мгновение дикари, оглушительно воя, пронеслись мимо вжавшихся в боковой проход Эрика и Рашели.

XXIV

Эрик и Рашель стояли, прижавшись к левой стене коридора. Прильнув друг к другу, они боялись даже дышать, глядя, как стая дикарей с оглушительным шумом минует перекресток. Стоит хоть одному из них оглянуться, и они пропали. Им ни за что не удастся скинуть свои ранцы и развить необходимую скорость.

Но так как впереди маячила пища, дикари уже ни на что не обращали внимания. Время от времени они одновременно, как по команде, вскидывали головы и издавали голодный вой. Его звуки отдавались от стен грозным эхом, от которого Рашель и Эрика охватывали судороги ужаса. «Ради этого они и вопят, сообразил Эрик, – чтобы парализовать свою жертву». Но он служил еще и для того, чтобы подбодрить отставших и указать главное направление погони.

Эрик никогда прежде не видел дикарей, но и одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в достоверности легенд и правдивости рассказа Рашели о пережитом ею в клетке у Чудовищ. Они точно соответствовали ее описанию: атавистический возврат к стадам приматов, однако с сохранением некоторых сугубо человеческих качеств. Толпа волосатых, согбенных фигур, двигавшихся тесными рядами, – даже Чудовища почему-то не внушали такого ужаса. Зрелище вызывало омерзение.

Поскольку за взрослыми поспешали дети – вопящие уродцы, передвигавшиеся на всех четырех конечностях, – вероятно, в стае находились как мужские, так и женские особи. Тем не менее на вид они не отличались друг от друга. Наверное, женщинами были те, что пониже ростом. Но больше никаких различий не наблюдалось: на головах у всех развевались гривы спутанных волос и, казалось, все заросли бородами.

Подпрыгивая, переваливаясь, а иногда даже катясь, они миновали Эрика, но, как ни странно, эта беспорядочная толпа передвигалась довольно быстро. Многие держали в руках ужасные светильники – оторванные головы воинов с привязанными к ним налобными лампами. Кроме этого, у них не было ничего – ни одежды, ни оружия. Через каждый шаг они отталкивались от пола огромными волосатыми кулаками и повторяли свой гортанный вопль, а коридоры, словно облако, заполняла исходящая от них терпкая вонь.

После того как мимо промчалось последнее завывающее существо, предчувствующее, что ему ничего не достанется от убегавшей жертвы, Эрик и Рашель подняли за лямки ранец Роя и отправились по коридору в сторону их предыдущей стоянки.

Они почти не надеялись на то, что Рою удастся убежать от дикарей, но, если ему все-таки повезет, это было единственным местом, где они смогут встретиться. Добравшись до места своего ночлега, они скинули поклажу и рухнули на пол в объятия друг друга.

Наступило время трапезы, но ни он, ни она не могли даже помыслить о еде. Пища напоминала им о дикарях и об их зверином голоде.

Эрик сложил руки и прислонился к стене, у которой сидела Рашель. Он настороженно прислушивался к любому звуку, который мог свидетельствовать о приближении дикарей, но глубоко внутри своей души испытывал необъяснимое смятение.

– Никогда в жизни не видел, чтобы кто-нибудь так поступил, – наконец произнес он. – Я слышал, что люди совершали такое, но только ради спасения племени или семьи. А я-то думал, что Рой раздражен и сердится.

– Ему просто плохо, милый. Чем больше мы приближаемся к моему народу, тем чаще он задумывается над тем, каково будет его положение, когда мы доберемся.

– Ты хочешь сказать, что он всего лишь неуч из передних коридоров и ничего более? Но передо мной стоит такая же проблема. Я просто стараюсь не думать об этом.

Рашель скорчила гримаску, потом приподняла ногу и пнула Эрика.

– Ты – мой муж, не забывай этого. Муж Рашели, дочери Эстер, сразу же станет авторитетным лицом в народе Аарона. К тому же ты уже не неуч, – добавила она с нежной улыбкой. – А вот Рой – он чувствует, что ничего не умеет и что от него не будет никакой пользы там, куда он идет. Следовательно, он ничем не сможет отличиться, и у него нет никакой надежды на то, чтобы найти себе подругу. Действительно, с тех пор, как его опустили в нашу клетку, он никак не проявил себя. Весь план принадлежал тебе, и руководство – тоже тебе. Ты все ему указывал, беря на себя самое ответственное. К тому же у тебя – жена. А Рой чувствовал себя просто лишним.

– Святые предки, почему лишним? Да без него весь побег был бы невозможен! Ты никогда бы не смогла зацепиться за стык в канализации, Рашель, и продержаться достаточно долго, чтобы я успел его открыть.

– Но ты ведь не сказал ему об этом, милый. Не правда ли? А если Рой сам и задумывался над этим, он считал, что на это способен любой взрослый человек, который оказался бы с нами. Именно он, Рой, не был необходим, лично в нем мы не нуждались.

«Она права», – подумал Эрик. А он-то возомнил себя военачальником! «Командовать и приказывать – лишь малая доля обязанностей военачальника, – говаривал его дядя, – а заниматься только этим – все равно что любить без ласк».

А теперь они снова остались вдвоем. Сколько времени они могут провести здесь в ожидании Роя, в надежде, что он вернется? Насколько долго они смогут быть здесь в безопасности?

Звук приближавшихся шагов они услышали одновременно.

Рашель поднялась и укрылась за Эриком, вытащив свое копье. Шаги становились все громче и громче, пока из-за поворота не появился Рой.

– Рой! – закричали в один голос Рашель и Эрик и бросились к нему навстречу с распростертыми объятиями. Рашель, обняв Роя, покрывала его поцелуями. Эрик хлопал его по спине и тряс, ухватив его за волосы.

– Ах ты быстроногий Бегун! – в восторге повторял он. – Наш безумный герой!

Когда они, наконец, его отпустили, Рой встряхнулся и с кажущимся безразличием осведомился:

– А где еда? Что-то я проголодался.

Заметив свой ранец, Рой тут же направился к нему, опустился на корточки и принялся за еду. Во всем поведении Бегуна сквозила былая беспечность, которой Эрик не замечал в нем в течение уже многих периодов сна.

Рашель и Эрик устроились рядом с ним.

– Ну, как все было? Рассказывай! – потребовали они.

– Да ничего особенного, – ответил Рой с набитым ртом. – Я водил их кругами за собой, а потом прибавил скорость, и они отстали. Большую часть времени я потратил на то, чтобы вернуться сюда.

– Ты был просто великолепен! – заявила Рашель. – Ты настоящий герой! Люди будут слагать песни о тебе, передавая из уст в уста историю о том, что ты сделал.

– Да что ты, Рашель. Не такое уж большое дело для Бегуна. То есть для настоящего Бегуна.

– А ты именно он и есть, – очень серьезно заметил Эрик. – Лучший бегун во всех пещерах! Где ты их оставил?

Рой ухмыльнулся.

– Помнишь вчерашнее племя? Отравленных людей?

Эрик кивнул.

– Туда я их отвел. «Хотите заниматься людоедством? – сказал я. – Пожалуйста. Кушайте». Надеюсь, у них так разболятся животы, что они запомнят это на всю оставшуюся жизнь.

После трапезы они еще немного отдохнули, перед тем как снова тронуться в путь. Надо было продолжать двигаться в сторону понижения пола, но возвращаться туда, где они столкнулись с дикарями, никто не хотел. Эрик нашел коридор, который слегка отклонялся в сторону.

Теперь предстояло проверить, годится ли он. Эрик взял комочек пищи и скатал его в шарик. Затем, переходя от коридора к коридору, он кидал его вперед, проверяя, где он катится дальше всего, а следовательно, где покатый склон.

В течение последующих пяти дней они еще дважды натыкались на умерщвленные племена. Картину они наблюдали такую же, как и в первом племени, за исключением того, что по обилию разных изделий Эрик определил их как «Чужаков». И этих людей смерть застала врасплох – тут и там застыли смеющиеся дети, игры которых оборвала смерть.

Но встречались здесь и такие люди, на лицах которых был написан ужас. А в самых дальних коридорах они наткнулись на бегущие фигуры, повернутые спинами к центральному коридору. Вероятно, им кто-то подал сигнал тревоги, но слишком поздно.

В обоих местах они пополнили свои запасы пищи и воды. Они не встретили ни единого живого существа. И только на расстоянии дневного перехода от последнего такого племенного кладбища они увидели в конце коридора около дюжины людей. Те не целясь побросали в них копья, не причинившие путешественникам никакого вреда, и с криками скрылись.

Очевидно, эти люди бежали из отравленных коридоров, поскольку женщин Рой не увидел. Трясущихся от страха, блуждающих по коридорам, их было явно недостаточно, чтобы оказать сопротивление дикарям или другим врагам племени. Этих достойных членов общества ввергла в положение отщепенцев программа Чудовищ по борьбе с вредителями.

– Чуждая Наука! – мрачно произнес Рой. – Религия, основанная на изучении Чудовищ! Нам тоже предстоит этому научиться?

– А чем лучше Наука Предков? – спросила его Рашель. – Знаешь, Рой, раньше, во времена предков, существовал такой город, Хиросима… – И она подробно рассказала ему все, что знала.

Когда она закончила, Рой долго шел молча.

– Значит, дерьмо и то, и другое. Что же делать?

– Надо идти в совершенно противоположном направлении. Подожди, пока мы доберемся до моего народа. И ты все узнаешь. Совершенно иной ответ, иной способ… – она умолкла. – Эрик, ты что?

Эрик остановился на перекрестке, образованном пятью коридорами. Он медленно вернулся назад к предыдущему разветвлению. Тот соединял три коридора. Эрик вытащил карту, а Рой и Рашель склонились над нею.

– Видите? – спросил Эрик, указывая на густую сетку линий у самого края карты. – Я думаю, вот тут мы сейчас и находимся. – И он улыбнулся Рашели, гордый своими познаниями. – Terra cognita, если вы понимаете, что я имею в виду.

Несколько мгновений они не могли прийти в себя от восторга, после чего Рой заметил:

– Таких мест, где перекресток с пятью коридорами следует за перекрестком из трех, может быть сколько угодно.

– Нет, Рой, в пещерах не так уж много перекрестков, в которых сходится пять коридоров. И ты сам это прекрасно знаешь. Да и с тремя ответвлениями их немного. Обычно это пересечения двух коридоров, которые дают возможность двигаться в четырех направлениях. По-моему, мы добрались. Все соответствует карте.

– Неужто народ Аарона! – воскликнул Рой, подходя к стене и приветственно поднимая руку. – Как поживаете? Как детишки? – Он повернулся к Эрику. – Мерзкие гордецы. Не желают со мной разговаривать. Делают вид, что меня не существует. – И он в шутку попытался ударить Эрика, но тот отразил его руку.

Но с каждым шагом становилось все очевиднее, что Эрик прав. Длина каждого следующего коридора соответствовала указанной на рисунке, каждый перекресток совпадал по форме с изображенным на плане. И наконец, Рашель сказала Эрику, что он может убрать карту. Путь дальше она знала сама.

Вскоре они вышли в очень длинный прямой коридор, в конце которого стояли трое караульных, – двое с луками и один с арбалетом. Эрик узнал оружие по рассказам Рашели. Оно использовалось только на территории народа Аарона для самозащиты. Закон запрещал воинам выносить его за границы владений народа Аарона; с одной стороны, это делалось из опасения, чтобы оружие не попало в чужие руки, а с другой, чтобы не насторожились Чудовища, которые могли воспринять эти достаточно сложные устройства как признак определенной разумности человека.

Как только путешественники двинулись навстречу караульным, те тут же нацелили на них стрелы.

– Я – Рашель, дочь Эстер, – остановившись на безопасном расстоянии, выкрикнула жена Эрика. – Помните меня? Я уходила с экспедицией на территорию Чудовищ. Нашим военачальником был Джонатан Даниельсон.

Воин с арбалетом, очевидно, являлся дежурным офицером.

– Я тебя узнал! – откликнулся он. – Хорошо, проходите. Только скажи этим дикарям, которые у тебя за спиной, чтобы они подняли руки, если они, конечно, понимают человеческую речь.

Рой возмущенно сплюнул.

– Дикарям! Скажите на милость, как разговаривают люди с такими игрушечными копьями!

– Спокойно! – прервал его Эрик. – Эти игрушечные копья проткнут тебя гораздо быстрее и легче, чем самое длинное, которое тебе доводилось видеть. – И все же сам он с трудом сдержал ярость, поднимая руки над головой. «Дикари» – это прозвище превзошло его самые худшие ожидания. И отныне ему предстоит жить среди этих людей. Эрик порадовался тому, что рядом с ним Рой: хоть кто-то еще, кроме Рашели, будет к нему относиться по-человечески.

Когда они приблизились к караульному посту, Рашель указала на хитрое приспособление, протянутое вдоль стены. «Телеграф», – догадался Эрик.

– Соедините меня, – приказала Рашель офицеру. – Я хочу поговорить с Аароном.

– Аароном? Ты имеешь в виду дежурного командующего?

– Нет, не дежурного командующего, – непререкаемо заявила Рашель. – Я имею в виду Аарона. Мне надо поговорить лично с Аароном. И если ты не хочешь неприятностей, изволь меня моментально соединить.

Офицер уставился на нее, широко раскрыв глаза, потом подошел к проволочному телеграфу и принялся дергать его ручки ритмичными и резкими движениями. Как только он закончил передавать сообщение, тут же последовал ответ: крохотный молоточек, к которому была привязана проволока, начал бить по куску железа, издавая звенящий мелодичный звук. Когда молоточек замер, Рашель торжествующе взглянула на офицера, и тот, изумленно взглянув на нее, почтительно кивнул.

– Пожалуйста, – промолвил он. – Связь есть. Можешь разговаривать, сколько потребуется.

Но, похоже, Рашель не нуждалась в разрешении и чувствовала себя вполне свободно. Пока она управлялась с аппаратом, прерываясь время от времени, чтобы услышать вопрос или ответ, Эрик, все еще держа уставшие руки над головой, воспользовался случаем, чтобы рассмотреть охрану.

У каждого из них бедра облегала короткая юбочка, точно такая, как он видел на Джонатане Даниельсоне, с огромным количеством маленьких карманов. Волосы на манер Чужаков были завязаны на затылке. Кроме луков и колчана со стрелами у них имелись копья, которые помещались за спинами в расшитых ремнях. Однако копья были очень тяжелыми и годились только для ближнего боя, как рассудил Эрик. Все трое походили друг на друга, а также на Джонатана Даниельсона и Рашель. Этот народ действительно вырождался! Эрик отметил, что военная дисциплина у них тоже очень сомнительная. Полагаясь только на качество и быстроту своего оружия, которого другие племена не знали, они стояли на слишком близком расстоянии от пленников. К тому же то один, то другой смотрел на Рашель, пытаясь следить за разговором. А время от времени все трое начинали пялиться на девушку. Два таких крепких и быстроногих воина, как он с Роем, сейчас запросто могли бы захватить их врасплох, даже будучи невооруженными.

Бегун кивнул Эрику, вероятно, думая о том же самом, и Эрик расплылся в улыбке.

Когда телеграф отстучал последний ответ, Рашель подозвала офицера караула.

– Вы оба, – заметил он Эрику и Рою относительно дружелюбным тоном, – можете опустить руки и делать все, что хотите. Аарон сказал, что вы почетные гости нашего народа, и мне поручено сопровождать вас. Если вам что-нибудь потребуется, обращайтесь ко мне.

Они миновали караульный пост, где теперь осталось двое охранников.

– Ну что ж, это уже лучше, – заметил Эрик Рашели.

Она взяла его под руку и прижала к себе.

– Я хотела, чтобы ты вошел в наши коридоры гордым и свободным человеком. Потому-то я и решила переговорить с Аароном, милый. Но выяснилось, что для этого есть и много других важных причин. Наш народ почти не пострадал от пульверизаторов, но зато теперь стало ясно, что мы должны торопиться.

– Ты имеешь в виду ваш план? План отмщения Чудовищам?

– Да. Мы приступаем к нему прямо сейчас. Корабль на крыше.

Эрик резко остановился, чтобы осознать только что услышанное. «Крышей» мог быть только верх всего огромного строения Чудовищ. А «корабль» означал космическую ракету. Неужели огромная ракета, способная переносить десятки Чудовищ, может разместиться на крыше одного дома? И неужели она взлетит, не нанеся ему никаких повреждений? Эрик решил спросить об этом Рашель.

В ответ она нетерпеливо затрясла головой.

– Они не пользуются ракетами, как наши предки. Насколько нам известно, эти корабли являются чем-то средним между паромом и спасательной шлюпкой. У нас есть все основания полагать, что они отправляются с Земли к громадному космическому кораблю, находящемуся где-то недалеко от Плутона. Он доставляет их в своем чреве туда, куда нужно.

– Но значит… ваш План…

Рашель ответила ему поцелуем.

– Здесь я вас бросаю. Мне нужно в штаб Женского Сообщества помочь собирать наши нейтрализаторы: ведь теперь нам известно, что они действуют. Увидимся позже в зале Аарона, – она помедлила у ответвления коридора. – Можешь свободно задавать Аарону любые вопросы, Эрик. Я объяснила ему, какой ты гений! – И она направилась в сторону смутного сияния, видневшегося вдали.

Вскоре они подошли к огромной плите, полностью перекрывавшей коридор: она тянулась от стены к стене и от пола до потолка. Дежурный отстучал пароль по проволочному телеграфу, провод которого уходил в стену, и плита плавно поднялась вверх, исчезнув в углублении, вырезанном в потолке.

Рой восхищенно вздохнул, и Эрик прекрасно понимал его чувства. Вот это технология! Неудивительно, что пульверизаторы не могли причинить им никакого вреда.

Плита опустилась за их спинами, и они оказались перед целой анфиладой огромных помещений, каждое из которых превышало размеры центрального коридора Человечества. Лишь территория Чудовищ могла сравниться с этими пространствами.

Сотни масляных ламп, свисавших с потолка, заливали все ярким светом. Толпы людей спешили вдоль стен по галереям второго этажа. И каждая такая толпа по численности равнялась населению всего Человечества. Эрик чувствовал, что все чем-то воодушевлены и идут быстрее, чем всегда. Вокруг царила атмосфера спешки и деловитости. Люди собирались группами, складывали вещи и готовились согласно заранее продуманному плану.

Эрик решил уточнить у офицера, не ошибается ли он.

– Да, – ответил тот, вздыхая. – Мы начали готовиться к этому, когда я еще был мальчишкой. Но сегодня вся подготовка закончена. Есть большая разница между учением и настоящим боем. Вы, верно, и сами это знаете, ребята.

– Я бы не стал покидать такой удобный и безопасный дом, – заметил Рой.

– Он перестал быть безопасным, – в этом-то все и дело. Чудовища подбираются все ближе и ближе. А План… ну, План и есть План. Вы принесли последние, недостающие нам сведения.

Они довольно долго шли к Аарону, и по дороге Эрик узнал много интересного. Они миновали ряды клеток с крысами, которых держал народ Аарона для исследовательских целей, связанных с их Планом. Эрик никогда раньше не видел крыс.

– Эти вредители неистребимы, – рассказывала о них Рашель. – Но как только их начали употреблять в пищу, они исчезли тут же за ночь – так, по крайней мере, сообщают легенды.

Потом, страшно волнуясь, Эрик стоял и ждал, пока крепкий старик с ниспадавшими на плечи седыми волосами отдавал последние распоряжения своим подчиненным.

– Пока все идет как надо, – говорил Аарон. – И если не будет крайней необходимости, не отвлекайте меня сейчас. Майк Рафаельсон вполне может управиться со всем. Я хочу поговорить с человеком, благодаря которому этот день, наконец, стал возможным, – и, вытянув руку, он указал на Эрика, в результате чего все повернулись к нему, хоть и с удивленными, но достаточно радушными улыбками. Эрик стоял в стороне от всех, рядом с дежурным офицером, и Рой, чтобы поддержать друга, гордо и ободряюще замахал ему рукой.

– Ну что ж, Эрик-Око, Эрик-Одиночка, – нараспев произнес Аарон, углубляясь в документ, лежавший перед ним на большом столе. – Эрик – единственный из всего рода человеческого, кому удалось успешно организовать и осуществить побег из клеток Чудовищ, позволь мне спросить тебя: хочешь ли ты присоединиться к нашему народу? Конечно, хочешь, конечно, хочешь, – продолжил он, не давая Эрику вставить ни единого слова. – Рашель, дочь Эстер – твоя жена, и у тебя нет своего народа. Ты будешь принят в Мужское Сообщество через несколько дней после того, как мы отправимся в путь. И я буду твоим поручителем. Мы не совершаем Краж в качестве испытания, как практикуется в твоем племени. У нас для вступления в Мужское Сообщество требуется Достижение. И твоим Достижением, конечно же, будет осуществленный побег. Истинным Достижением. По завершении церемонии ты скажешь несколько слов. Никаких победных плясок, ничего такого у нас нет; просто небольшая речь. Обычно излагаются подробности Достижения, естественно, очень кратко, а затем нужно поблагодарить присутствующих и сесть на место. Есть какие-нибудь вопросы? Нет, конечно нет, все это очень просто. Теперь, поскольку ты официально принадлежишь к нашему народу, не вижу никаких причин, по которым я не мог бы… да, думаю, я могу…

Он склонился над столом и принялся что-то писать в углу документа. Из бокового прохода в сопровождении нескольких представительниц Женского Сообщества вышла Рашель и, подойдя, остановилась поблизости. Она, как и все остальные женщины, снова была одета в длинное до пола платье с полными карманами разных приспособлений. Остановившись, Рашель подмигнула Эрику.

– Нейтрализаторы готовы? – спросил Аарон, не поднимая головы. – Хорошо. Вам известны ваши задачи, отправляйтесь. Рашель, ты, конечно, останешься со мной в штабе. Теперь скажи мне, девочка, – я собираюсь назначить твоего мужа руководителем группы – как тебе эта мысль? Уверен, что ты одобряешь ее. После твоего сообщения о смерти Джонатана Даниельсона, в Пятнадцатую группу еще не был назначен руководитель. Ну как, юноша, можно на тебя возложить ответственность за жизнь и благополучие двухсот человек? Ты один будешь отвечать за все. Ну и, конечно, Рашель будет твоим первым помощником. Я выдвину тебя на этот пост, и мы все решим после твоей инициации. Так, постой-ка, нам будет нужно одобрение Народного Совета и членов Пятнадцатой группы. Здесь не будет никаких сложностей. Однако для начала…

– Не думаю, что мне это по душе… – Эрик перебил Аарона, – даже несмотря на то, что Рашель всячески подмигивала ему, и сам удивился своей смелости.

Но еще более изумился Аарон. Он оторвался от документа, повернулся и уставился на Эрика. Вероятно, редко кто осмеливался возражать ему. Его высказывания всегда выслушивали, воспринимали их как распоряжения и осуществляли их.

– Эрик, мальчик мой, – слегка сбитый с толку, произнес он. – Скромность – это, конечно, хорошо, но, пожалуйста, не отнимай у меня времени. Я занят величайшим переселением целого народа и не могу тратить силы на уговоры и удовлетворение твоего ego. Ты уже руководил большой группой в клетках Чудовищ. Ты получил образование у Рашели – одного из выдающихся умов среди нас. Всему остальному, что может потребоваться, я научу тебя сам, но уже в пути. А если тебя волнует твое прошлое обитателя передних коридоров, то позволь мне заметить: для воплощения нашего Плана, его конечной цели, это подходит как нельзя лучше. Ты являешься Оком, а ведь никто из нас никогда…

– Прошу прощения! – снова перебил Эрик. – Но именно поэтому я и не испытываю желания. Дело не в том, что я сомневаюсь в собственных способностях руководителя, дело в Плане. Позвольте мне объяснить, – поспешно продолжил он, видя, как сурово нахмурился Аарон. – До тех пор, пока я не оказался здесь, у меня не возникало никаких сомнений в том, что это за План. Я думал, его составляющие – Чуждая Наука и Наука Предков, что это новый способ отмщения Чудовищам. Потом, когда я услышал о корабле, у меня возникла безумная мысль, что вы собираетесь захватить его и использовать против Чудовищ их собственное оружие. Хорошо, пусть я наивен – согласен. Но то, что вы собираетесь делать, не имеет никакого отношения к мести Чудовищам. Вы просто бежите от них.

Морщины постепенно разгладились на лице Аарона, и он кивнул, словно говоря: «Ах, в этом дело». Затем он осторожно опустился на край стола и задумался.

– Попытайся понять меня, Эрик, – произнес он через некоторое время совсем другим голосом. – Попытайся меня понять, отбросив все свои предубеждения. Чуждая Наука, Наука Предков – мы были первыми, кто верил сначала в одно, потом в другое, и мы отказались от них много незапамятных времен назад. Наш План действительно сочетает в себе Чуждую Науку с Наукой Предков, но это чистая случайность. План, который мы придумали, является единственным реальным и действенным способом отомстить Чудовищам. Мы не бежим от них, несмотря на то, что наше положение здесь становится все более невыносимым. Мы отправляемся вместе с ними – вместе, слышишь? – туда, где мы сможем отомстить им наиболее эффективно.

– Как? Каким образом? Как вредители? – с горечью спросил Эрик. – Как паразиты, крадущие у них то да се, до самого дня гибели нашей расы?

Мягкая, сочувственная улыбка появилась на изборожденном морщинами лице Аарона.

– Эрик, а кем ты себя считаешь? Чему ты учился всю свою жизнь в коридорах? Неужели ты думаешь, что можешь измениться за один день и снова начать выращивать хлеб и пасти скот, как делали твои предки? И захочешь ли ты это делать, даже если тебе представится такая возможность?

Эрик раскрыл рот и снова закрыл его – ему нечего было ответить на это. Он не знал, что и подумать. Рашель взяла его за руку, и он вцепился в нее изо всех сил.

– Потому-то мы и считаем наш План реалистичным. Он учитывает тот факт, Эрик, что сейчас на Земле, вероятно, людей гораздо больше, чем когда-либо за всю историю человечества. Кроме того, он принимает во внимание еще одну особенность… – Аарон сложил руки на груди, закрыл глаза и начал покачиваться взад и вперед. Голос его снова изменился, и речь стала напоминать песню. – Человек во многом похож на крыс и тараканов – он всеяден. Он способен адаптироваться к широкому спектру условий. Он может выжить и в одиночку, но большего успеха достигает в коллективе. При малейшей возможности он предпочитает существовать за счет продуктов жизнедеятельности и запасов других живых существ. И неизбежный вывод из всего вышесказанного заключается в том, что он задуман природой как высший вид Паразита, и только отсутствие на ранней стадии его развития достаточно обеспеченного «хозяина» помешало ему превратиться в вечного иждивенца, заставив жить, довольствуясь плодами собственных рук.

XXV

Девять дней спустя Эрик стоял на пандусе, ведущем к кораблю Чудовищ, и в лунном свете проверял по грифельной доске прибытие всех ста девяносто двух членов Пятнадцатой группы по мере того, как они поднимались на борт.

Он даже представить себе не мог, что тысячи мужчин, женщин и детей – весь народ Аарона – могут так быстро и без суматохи преодолеть столь огромное расстояние. Они вышли из самых дальних пещер и поднимались все выше и выше по восходящей спирали, проделанной в слоях пористой обшивки стен, пока не достигли выхода на крышу. За все это время они не потеряли ни единого человека, хотя им пришлось пересечь территории сотни разных племен. За этим следили хорошо вооруженные воины и опытные дипломаты, хорошо осведомленные, где вести переговоры, где угрожать, а где подкупать. Отряды спасателей перемещались, готовые оказать любую помощь: ученые и разведчики с давно подготовленными к этому путешествию картами выбирали наиболее удобные и кратчайшие переходы.

Зрелище, участником которого стал весь народ Аарона, не могло не потрясти. Но и подготовка к нему велась на протяжении жизни почти целого поколения. Каждый человек точно знал, что он должен делать.

Даже после всего того, что рассказывала ему Рашель и другие, Эрик был потрясен, когда оказался на крыше в лучах яркого солнца, без всякого потолка над головой и каких-либо стен. В первое мгновение его охватил ужас – он поднимался откуда-то из живота, как приступ рвоты. И только необходимость выглядеть стойким в глазах своей группы удержала Эрика от паники. Но потом он услышал стоны за своей спиной и понял, что члены его отряда отнюдь не мужественные исследователи, а обычные домоседы. И тогда, позабыв о собственном страхе, он обратился к ним, подбадривая и утешая.

– Не смотрите вверх, если это так неприятно. Позаботься о своей жене – она упала в обморок. Если чувствуете, что больше вынести не можете, опускайтесь на колени и прикладывайте руки к крыше. Она рядом и абсолютно твердая.

И все же в этот первый день он смертельно устал. Ночью было проще: по крайней мере, люди не видели, как далеко вокруг расстилается пустое пространство. В основном они совершали переходы по ночам – отчасти из-за того, что им это давалось легче, отчасти потому, что Чудовища, кажется, не любили темноту и редко появлялись в это время суток.

Теперь они поднимались по трапу, ведущему в трюм, куда складывали груз. Приходилось торопиться: согласно подсчетам планового отдела корабль мог взлететь в ближайшее время.

Вычеркивая имена проходящих мимо людей, одним глазом Эрик наблюдал за своей женой Рашелью, дочерью Эстер, которая трудилась в дюжине шагов от него. Она и еще десять членов Женского Сообщества при помощи нейтрализаторов управлялись с оранжевыми веревками, лежащими на трапе на одинаковом расстоянии друг от друга. Именно благодаря этим оранжевым веревкам Чудовища и чувствовали себя в такой безопасности, потому-то они и оставили открытым трюм и спущенный трап. В отличие от зеленых веревок в клетках Греха, оранжевые активно отторгали протоплазму. И человек не мог приблизиться к ним – его тут же отбрасывало. Тех же, кто все-таки приближался, они просто убивали. Но теперь веревки лежали скукоженные и абсолютно безвредные.

Эрик вспомнил замечание, которое он услышал на собрании руководителей групп предыдущей ночью: «Чудовища изобрели пульверизатор, а мы – нейтрализатор. Каждый сделал по шагу вперед. Все по-честному».

На пандус вступил Рой, махая рукой и давая понять, что все члены группы прошли. Эрик проверил свой список: да, все имена вычеркнуты – все, кроме имени его жены. Он сунул грифельную доску под мышку и последовал за Бегуном. Его место занял руководитель Шестнадцатой группы.

Проходя мимо Рашели, Эрик помедлил и нежно погладил ее руку.

– У тебя такой усталый вид, милая. Может, уже достаточно? Ведь ты ждешь ребенка.

Не выпуская из рук нейтрализатора, она поцеловала его в щеку.

– Среди нас еще пятеро беременны, ты не обратил внимания? Я уже заканчиваю. Очень скоро буду на корабле вместе с вами.

У входа в трюм, где продолжал толпиться народ, к Эрику подошел юноша с нарукавной повязкой экспедиционного полицейского и передал ему послание:

– Присоединяйся к Аарону. Он – впереди. С ним люди, которым предстоит прорезать отверстие в стене. Ответственность за твою группу я беру на себя.

Эрик передал ему грифельную доску.

– Когда придет моя жена, пожалуйста, пошли ее сразу ко мне, – попросил он, потом сделал знак Рою, чтобы тот следовал за ним, и двинулся вперед вдоль цепочки людей, стоявших в тридцати шагах друг от друга и указывавших путь. Повсюду вокруг него громоздились огромные контейнеры, полыхал яркий свет, как и положено на территории Чудовищ. Даже ложась спать, Чудовища не гасили его.

Эрик подошел к стене как раз в тот момент, когда группа задыхающихся от натуги людей, наконец, выдвинула вырезанную ими плиту. За происходящим с тревогой наблюдала огромная толпа народа. Дело близилось к рассвету, и все знали это.

Аарон весь истекал потом. Глаза у него покраснели. Он выглядел совершенно изможденным.

– Эрик, – промолвил он, – ты больше всего нам нужен здесь. Дальше у нас нет карт. И там, – он указал в отверстие, – нас сможет вести только Око.

Эрик кивнул, надел свою налобную лампу и ступил внутрь.

Первое, что он сделал, это огляделся – да, обычные туннели и коридоры. Было бы крайне неприятно, если бы Чудовища не пользовались своим изоляционным материалом для обшивки стен кораблей. А так люди могли расположиться здесь со всеми удобствами.

Эрик повернулся к отверстию и передал свои наблюдения Аарону. Снаружи раздался громкий вздох облегчения.

– Хорошо, – откликнулся Аарон. – Ступай дальше – ты знаешь, что искать. А мы будем расширять проход.

Эрик двинулся в путь. За ним последовал Рой и еще несколько молодых и наиболее ловких воинов. Они выстроились в цепочку, которая все увеличивалась в длину за счет присоединявшихся к ней людей.

Эрик знал, что искать, но, двигаясь по совершенно незнакомым коридорам и минуя неведомые разветвления, он чувствовал, как что-то не поддающееся объяснению тревожит его. И только когда, миновав поворот, он вышел в довольно обширный коридор – хоть и недостаточно большой, но все же подходящий для собраний всего народа Аарона, – он понял, что его настораживало. Запах или вернее – отсутствие такового.

Эти пещеры были девственны. Люди еще никогда не жили и не умирали здесь.

– Хорошо, – произнес он. – Мы можем обосноваться тут до отлета. – И он расставил караулы. В этом не было никакой нужды, но дисциплина есть дисциплина.

Рой стремглав бросился назад со счастливым известием. Через некоторое время начали прибывать люди: сначала экспедиционные полицейские, распределявшие места для групп, потом все остальные. Рашель пришла в составе Пятнадцатой группы; к этому времени в пещере обосновалось уже довольно много народа. Последним появился Аарон – его внесли на плечах двое рослых полицейских, которым пришлось силой прокладывать себе дорогу.

Теперь до их слуха долетал отдаленный гул – это проснувшиеся Чудовища ходили по машинному отделению.

Аарон приблизил к губам мегафон.

– Слушай меня, мой народ! – прокричал он уставшим надтреснутым голосом. – Мы осуществили наш План. Мы все благополучно перебрались в пещеры космического корабля, который отправляется к звездам. У нас достаточно пищи и воды, и с момента отлета мы сможем долго не показываться на глаза Чудовищам. – Он умолк и, перед тем как продолжить, глубоко вздохнул. – Народ мой, это грузовой корабль. Он будет делать много остановок в разных мирах. И на каждой остановке будет сходить по группе, которой предстоит укрыться на планете и незаметно существовать там, пока число ее членов достаточно не возрастет. Повсюду, где живут Чудовища, может обитать человек. Он может благоденствовать в любом поселении Чудовищ, используя для себя все то, что изобретено Чудовищами. Мы узнали это здесь, на Земле, и тщательнейшим образом проверили.

Пол завибрировал от включившихся двигателей. Корабль всколыхнулся.

Аарон воздел руки над головой. Все попадали на колени.

– Вселенная! – восторженно вскричал Аарон. – Народ мой! Отныне Вселенная принадлежит нам!

Когда корабль набрал необходимую скорость и люди свободно смогли передвигаться, Эрик и другие руководители собрали свои группы и повели их в прилежащие коридоры. Мужчины выбирали места для своих семей. Женщины начали готовить пищу. А дети уже вовсю играли и бегали вокруг.

Удивительно, как быстро дети привыкают к новому месту жительства, и, глядя на них, все соглашались, что снова чувствуют себя как дома.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Первоначально этот роман был не более чем синопсисом, одним из нескольких, запрошенных в ранних 1960-х издателем, который был знаком с моими небольшими рассказами и которому они нравились. Он просил «парочку идей», и я представил свои предложения по двум романам, которые очень хотел бы написать. В последний момент, чтобы создать впечатление раскаленного восьмицилиндрового автора, я добавил к ним и третий, в значительной степени составленный так, как я его напечатал.

То, что редактор выбрал именно «Обитателей стен», было неизбежно. А остальные два сюжета он отклонил, назвав их чересчур сложными и даже лишенными интереса, зато «Обитатели стен» – ух ты! бинго! «Да, мы хотим его».

Я отреагировал на это с долей опасения – подобные заявления слышал уже не раз. Большинство редакторов ничуть не впечатляли сценарии работ, которые я очень хотел осуществить, – они почти всегда покупали полностью завершенные вещи, хотя я и писал их по тем же самым предлагаемым сценариям.

Но на сей раз… отказ от двух других сюжетов был столь решительным и пыл, с которым были встречены «Обитатели стен», казался столь неподдельным, что не возникло вопросов, какую именно книгу купит издатель.

Я ответил на это типичным для меня способом: впал в ступор. (Я использовал это для лекции, прочитанной моим студентам в Пенсильвании, говоря, между прочим, что убежден: Шекспир был лишь десятым лучшим писателем своего времени, остальные же девять страдали от писательского ступора.)

Разумеется, вступительная фраза не вызывала у меня сомнений: «Мэнкин насчитывал 128 жителей». В итоге, в очередной раз перечитывая Свифта, я наткнулся на цитату, относящуюся к путешествию в Бробдингнегг, и это дало мне достаточно материала, чтобы озаглавить и завершить первую часть «Обитателей стен», а также придумать названия для двух других частей.

Что касается формы будущей книги, я планировал нечто вроде плутовского романа – полное приключений путешествие с мошенниками и простофилями – или, по крайней мере, отчасти первоначальный план был таков. Разумеется, путешествие тоже может стать процессом взросления: мы наблюдаем превращение мальчика в мужчину. Но до сих пор я не писал романов!

Далее происходили разные вещи. Я продал первую часть романа Фреду Полу, новому редактору «Галактики». Эти деньги мне очень пригодились, но их было недостаточно, и я занялся рекламой. Затем то издательство, что собиралось опубликовать мою книгу, приняло решение избавиться от научной фантастики и, конечно же, от моего незавершенного романа. Я в то время писал неплохую публицистику и получал от этого удовольствие. В конце концов я оставил рекламу. Я занимался этим делом достаточно хорошо, чтобы довести до уровня автоматизма, но идеи босса оказались слишком фантастическими для простого НФ-писателя. И вот я попытался вернуться назад к своей книге.

Но мой телефон постоянно трезвонил, отвлекая меня от пишущей машинки (это было до того, как появился недорогой автоответчик). Моя жена Фрума, работавшая тогда редактором в «Харпер и Роу», обратила внимание на то, что я слишком легко завожу друзей, в числе которых были таксисты, подвозившие меня за десять кварталов, продавец пылесосов, по отношению к которому я испытал чувство вины, потому что у нас не было в доме ковриков, на которых он мог бы продемонстрировать свой товар, и женщины-юристы, разносившие по квартирам благостные петиции и моментально влюблявшиеся в меня, когда я говорил, что не могу их подписать, потому что являюсь сторонником только очень плохих вещей. Однажды вечером, когда мой ужин остыл потому, что я не успевал класть телефонную трубку на рычаг, жена покачала головой и сказала: «Вот ты и сделал это, Фил. Ты исчерпал Нью-Йорк в качестве места для жизни». Я возражал. Я чувствовал, что должен быть какой-то способ даже для такого недотепы, как я, чтобы продолжать писать и жить на Манхэттене. Я решил завести офис или некий писательский эквивалент оного.

Вскоре на глаза мне попалось объявление о комнате без мебели – с туалетом в коридоре, – располагавшейся над дешевым магазинчиком на Шестой авеню, всего лишь в трех кварталах от здания Общественной библиотеки. За нее просили (помните, дело происходило в 1960-е?) двадцать восемь долларов в месяц. За добавку в пять баксов они разрешили пользоваться телефоном для звонков по городу. Я поблагодарил их и отказался. Нетушки. Никаких телефонов.

Вместе с Фрумой мы втащили койку, кресло и стол для пишущей машинки вверх по лестнице и в комнату. Мы узнали, что хозяин магазина одежды завершает свой рабочий день в 6.30, опуская железную решетку на вход – и разблокировать ее возможно только извне. Черного хода в здании не было. Мы решили, что это место идеально мне подходит.

«Ты, главное, – сказала Фрума, – не забывай поесть до закрытия магазина. И не вздумай заводить друзей среди магазинных клерков или поддерживать приятельские отношения с дежурящим на углу полицейским. Ты должен писать, писать и писать».

«А ты приходи навещать меня, – напомнил я жене. – Одно оконце в комнате как раз выходит на улицу. Даже после закрытия ворот я могу кричать тебе сверху».

«Ты только пиши, – сказала она. – Пиши свой роман».

«Все хорошо и замечательно», – думал я ночами, лежа на кушетке и считая желтые трещины в штукатурке потолка. Но все же, все же, о чем должен быть этот роман? Я понял, что не могу продолжать писать, если написанное не имеет важного значения, как минимум для меня самого.

Ну ладно, – итак, мальчик становится мужчиной. Каким же образом? Ну, для начала он должен иметь существенный и важный сексуальный опыт. С кем же? Я размышлял над этим долгими ночами, пока, однажды днем, не сдался и не отправился домой, чтобы принять ванну. И именно там, стоя в душе, я впервые подумал о ней – о Рэйчел Эстердотер. Она заговорила со мной, она объяснила мне книгу. Я поспешил обратно на Шестую авеню и закончил роман за несколько дней и ночей безостановочной работы, что не доставило моей язве двенадцатиперстной кишки особого удовольствия.

Я показал роман Фруме, и ей он понравился гораздо больше, чем мне самому. Я принялся переписывать книгу, увязывая две первые части с третьей и устраняя все нестыковки.

И тут мне пришлось прерваться, потому что произошло самое важное событие моей взрослой жизни, после встречи с Фрумой и женитьбы на ней: переезд в Пенсильванию, где я начал преподавать в Государственном колледже. И процесс преподавания мне очень нравился.

Чудесно было жить среди коллег, стремящихся к истине и красоте, хотя многие из них относились к истине и красоте не вполне подобающим образом.

У меня появился новый агент, Генри Моррисон, который продал роман и несколько сборников рассказов издательству «Баллантайн Букс», и вырученных денег хватило на то, чтобы мы с Фрумой смогли купить наш первый дом.

Мы полюбили этот дом. Серый пенсильванский камень… Мы обожали его.

И я гордился этим романом, что обычно не соответствует моему отношению к опубликованным мною вещам.

Я чувствовал, что это прекрасная книга, и несколько полученных мною отзывов подтвердили мое мнение. Джуди Меррил из «Фэнтези энд Сайенс Фикшн» и Джордж Зебровски из «Твентис Сэнчури Сайенс Фикшн Райтерс» отозвались о ней с особой теплотой.

«Обитатели стен» понравились нескольким печатным изданиям и нескольким иностранным переводам. Но на самом деле роман был многими не замечен.

И принес не такие уж большие деньги издателю. Или мне.

Но, черт побери, я перечитал роман, опубликованный на этих страницах. Он стоил того, чтобы быть написанным.

Написан в 1965 г., опубликован в 1968 г.

Послесловие

Самая быстрая черепаха[5]. Джордж Зебровски

«Невероятный Уильям Тенн», как обозвал его в свое время Брайан Олдисс, основал свою школу юмористической и сатирической фантастики еще в сороковых годах. Или, можно сказать, возродил традицию, начало которой положено еще Джонатаном Свифтом.

Обыкновенно мы ведем летосчисление научной фантастики с Жюля Верна, Герберта Уэллса… ну, возможно, еще с Мэри Шелли. В них тоже можно найти толику «свифтоватости», но у Тенна она выражена в на порядок более чистом виде по сравнению с любым другим фантастом его поколения. Он быстро ухватил суть писательского взгляда на вещи, – забавный, саркастический и серьезный одновременно, что сделало его естественным наследником традиций Свифта и Вольтера. Эрик Фрэнк Рассел, Фредерик Пол, Дэймон Найт, Роберт Шекли, Фредерик Браун, Сирил Корнблат, Харлан Эллисон, Норман Каган, Роберт Лафферти, Барри Молзберг и Дуглас Адамс – все они и многие другие, каждый по-своему, но вторили работам Тенна, поскольку те не могли не оказывать на них влияния, пусть порой даже совершенно неожиданным образом. Видит бог, мне смешно читать некоторых критиков, пишущих про то, как повлияли на тот или иной рассказ Тенна работы, опубликованные позже.

При том, что Тенн – юморист серьезный, всегда старающийся завладеть вниманием читателя прежде, чем тот успеет собраться с мыслями для сопротивления, эта его стремительная «свифтоватость» имеет две отрицательных стороны.

В жанре научной фантастики всегда сложно отделить серьезных писателей от производителей развлекательного чтива – во-первых, в связи с особенностями их публикации, а во-вторых, потому что развлекательное чтиво часто претендует на серьезность… ну, или пытается это сделать. Юмористические писатели и прочий забавный литературный народ в силу специфики своего творчества редко достигают вершин профессии (в плане наград, да и объемов продаж). Тенн стал первопроходцем, пример которого вдохновил многих других. Огромное количество последователей, кстати, заметно смазало эффект от его творчества, который мог бы быть просто оглушительным, когда бы не имитаторы. Можно сказать, он был бабочкой-монархом (Danaus plexippus), которую ошибочно считали бабочкой-вице-королем (говорят, бабочки-вице-короли – Limenitis archippus – на птичий вкус сильно горчат, но отличить их от других невозможно, пока не попробуешь). Повторюсь: плохо это или хорошо, но Тенн оказал огромное влияние.

Можно, конечно, сказать, что в пятидесятых годах издатели благосклонно принимали имитаторов Тенна, потому что те представляли собой как бы его смягченные версии – не столь серьезные, не столь критически настроенные к миру и человеческой натуре. Рассказы Тенна всегда оставляют по себе некий беспокойный осадок, хотя читаются на одном дыхании и вообще забавны и приятны. Его формальная традиционность лежит на поверхности, тогда как критический радикализм скрыт в глубине, что не мешает ему успешно избавляться от наших предубеждений.

Коммуникабельный, но в высшей степени восприимчивый человек, Тенн замолчал в конце шестидесятых, хотя как раз в это время (в 1968-м) вышло впечатляющее, пусть и с разного рода редакторскими купюрами шеститомное издание от «Бэллэнтайн Букс». Из разговоров с ним у меня сложилось впечатление, что ему самому его произведения представляются порой недостойными.

Он продолжил свою карьеру титулованным педагогом в колледже, оставив за собой такой объем написанного и напечатанного, которому позавидовал бы любой писатель этого жанра.

В семидесятые он опубликовал всего один заметный рассказ: «Таки у нас на Венере есть рабби!» – рассказ, которого ждали уже давно. Он говорил о нем еще с пятидесятых. Я уговорил Джека Данна, который редактировал тогда «Уондерин Старз», хоть клещами, но вытянуть у автора эту работу. Рассказ приняли очень хорошо, он собрал положенную долю номинаций и вошел в антологии лучших фантастических рассказов года.

Надо отметить тот вклад, который Тенн внес в образ мышления, необходимый для работы в области научной фантастики. «Дети чуда» (1953) стали едва ли не первым опытом в издании тематических антологий. Эта книга выделяется разнообразием представленных в ней рассказов, а также выбором авторов, в том числе и работающих вне жанра сай-фай, не говоря уже о предисловии и примечаниях. Эта антология стала первой в ряду ежегодных от Клуба научно-фантастической литературы. Два включенных в нее эссе – «О фантастике в научной фантастике» (1955) и «Был джаз, стало музыковедение» (1972) – и сегодня обязательны к прочтению каждому, кто неравнодушен к идеалам настоящей научно-фантастической литературы.

Первые два десятилетия творчества Тенна отмечены целым рядом выдающихся рассказов:

«Бруклинский проект» назван Фрицем Лейбером «восхитительно циничным описанием путешествия во времени».

«Огненная вода» – один из самых невероятных рассказов из всех, опубликованных Джоном У. Кемпбеллом. Он уникален в том смысле, что в его случае Кемпбелл отказался от обычного своего табу на все рассказы, в которых земляне уступают пришельцам и в которых явственно слышно оплакивание того, кем Ларри был и кем он никогда не станет на фоне отчаянных попыток землян сохранить рассудок, пока явно превосходящие их пришельцы расселяются по нашей планете. Этому рассказу стоило бы присудить все возможные награды еще в год его первой публикации. Обязательно прочитайте его вместе с более поздним «Жили люди на Бикини, жили люди на Атту».

«Поколение Ноя» – один из лучших когда-либо написанных рассказов на тему ядерной угрозы. Подобно «Огненной воде» его неоднократно перепечатывали в сборниках лучшей фантастики.

«Все кончается щелчком» (изначально «Из всех возможных миров»), «Дитя Среды» (захватывающее продолжение часто публикуемой «Игры для детей»), «Время ждет Уинтропа» (известный также как «Уинтроп был упрям»), «Курс на восток!» и «Шоколадно-Молочное Чудище» заняли почетное место в издаваемых Джудит Меррилл ежегодных антологиях; «Берни по прозвищу Фауст» по праву считается лучшим рассказом 1964 года.

«Уинтроп» демонстрирует нам замечательный пример использования экзотических идей, в том числе чрезвычайно продвинутых биологических концепций, – еще одна характерная черта рассказов Тенна, совершенно необычная для 1950-х.

«Открытие Морниела Метьюэя» позволяет нам заглянуть в успешный творческий процесс, часто демонстрируемый слишком банально. Жак Садуль назвал этот рассказ «самым прекрасным примером темпорального парадокса во всей научной фантастике».

«Хранитель» с его призывом не отделять искусство от утилитарного и «Вплоть до последнего мертвеца» с мастерским использованием закулисья космической оперы, каждый по-своему трогают нас так, как способны лишь немногие фантастические рассказы.

При том, что эпитет «сатирический» подходит к большинству произведений Тенна, такие его рассказы, как «Огненная вода» или «Бруклинский проект», демонстрируют нам такой уровень достоверности, какой редко можно найти в классической, скорее, развлекательной школе сатиры. Тенн всегда мастерски обыгрывает ситуации, сначала привлекая наше внимание, затем вызывает еще большее любопытство, заставляя смеяться, и, наконец, взрывается умной, полной наблюдательности иронией. Стоит вам проникнуться предлагаемой Тенном ситуацией, и вы уже не сможете оторваться от чтения. Полная сатиры ирония, парадоксальность, гротеск и подпускаемая время от времени доза горечи творят с фантастикой настоящие чудеса, поскольку Тенн объединяет их с изрядным человеческим опытом вне замкнутого мирка фэнтези, где исполняются любые желания и властвует сила.

Конечно, присутствует здесь и положенная научной фантастике тематика, но как раз тогда, когда вы уже готовы принять ее за чистую монету, Тенн оглушает вас чем-нибудь сугубо земным и до боли знакомым. Писатель он на редкость хитрый, умеющий внедрить нам в мозг безукоризненно отполированные формулировки, но каждый раз совершенно неожиданным образом. Многие его рассказы отличает полная красоты главная линия повествования, но эстетические качества всегда оттеняются в них иронией и лукавством, прежде всего, лукавством, за которым виднеется авторитет писателя, который абсолютно точно знает, что он хочет сказать, и который подобно Оскару Уайльду считает, что ум в сочетании с красноречием сами по себе способны открыть человеку глаза. Порой автор, способный смеяться и плакать одновременно, обладающий интеллектом и драматическим талантом, не находит себе места на рынке, который просто не знает, что делать с такими работами. К счастью, тирания рынка имеет свои пределы, так что труды Тенна просочились-таки к нам и вошли в золотой фонд научной фантастики.

«Вопрос частоты» – рассказ, высмеивающий постоянно существующую угрозу «оглупения» – сегодня актуален так же, как и в 1951-м. Мороз пробирает по коже, когда вдруг осознаешь: дела обстоят именно так, ведь корпорации нанимают ничтожеств, чуть ли не намеренно выискивая этих ничтожеств среди «нормальных» людей. Можете повысить планку страха, вспомнив, что наша конституция обязывает государство обеспечивать граждан образованием, поскольку подлинная демократия невозможна без образованного электората. Впрочем, ту часть граждан, которая принимает решения, можно назвать искусственными гражданами, и известны они как корпорации, права которых значительно шире, нежели у всех прочих «граждан». А следовательно, давать образование всем и каждому означало бы для них делиться властью и богатством.

Два единственных более или менее длинных произведения Тенна – это повесть «Обитатели стен» (1968; журнальная версия, вышедшая в «Галактике» – 1963) и короткая повесть «Лампа Медузы» (1968; журнальная версия – 1951). Если вы читаете это послесловие, не прочитав еще этих вещей, я советовал бы начать с более короткой. Забавная, в высшей степени атмосферная и замечательно разыгранная, эта недооцененная работа выходила прежде лишь в тоненьких, в бумажных обложках сборниках. С учетом подхода Тенна к работе, неудивительно, что в этой работе нашли отражение традиции журнала «Анноун Уорлдз» Джона У.Кемпбелла – единственного более-менее солидного издания, в котором тогда, в сороковые годы, могли печататься юмористические рассказы, тем более что Тенн только-только начинал писать в этом жанре.

Что же касается «Обитателей стен», истории о человечестве, ютящемся в стенах домов, принадлежащих оккупировавшим Землю огромным пришельцам, – так вот, этот сюжет отлично отображает одну из главных в творчестве Тенна тем: что человечество вовсе не таково, каким оно представляет себя в своих религиозных или политических мифах; что биологическая история нашего рода развивалась вне зависимости от наших желаний и что порой мы начинаем об этом догадываться, а иногда даже и осознаем, но изменить это, по крайней мере сразу, у нас не получится, поскольку даже в устремлениях наших сердец мы свободны не до конца.

Биологические, антропологические проблемы всегда находились в сфере внимания Тенна, и в этой связи он основывает свою работу на самом, возможно, действенном из всех методов научной фантастики: на столкновении возможного с действительностью, демонстрируя при этом фантастическую способность к выживанию.

Эрик-Одиночка, глазами которого мы как бы снизу вверх смотрим в этой повести, постепенно понимает, что его общество не таково, каким он его считал, что его право на перемещение – только видимость, и, наконец, что коренные земляне весьма ограничены в выборе. Поскольку изменения радикального масштаба, похоже, маловероятны, он принимает свою вновь открытую реальность и присоединяется к заговору, имеющему целью возродить власть землян исподволь. Эрик становится участником встречного вторжения мелких землян, проникающих на звездолеты пришельцев, а затем – и на миры их империи. Можно припомнить при этом наших предков, мелких млекопитающих, предавших яйца огромных динозавров и сумевших пережить столкновение земли с астероидом. Мне вспоминается также «Вселенная» Роберта Хайнлайна, в которой люди давно позабыли, что их мир – это звездолет, который должен достичь отдаленной звездной системы после того, как сменят друг друга многие поколения. И Тенн, и Хайнлайн говорят нам, что мы почти не знаем себя; что на самом деле наши поколения страдают амнезией и что нам пора напомнить: мы тоже живем на корабле, обращающемся по орбите вокруг звезды; что мы родом из далекого прошлого, а впереди у нас путь в еще более далекое будущее, и что помочь нам в силах только знание, очищенное от беспочвенных надежд и мифов. И, как можно предположить по открытиям в области космологии и биологии, нас ожидает еще множество не самых приятных откровений, как в духе Галилея, так и в духе Дарвина.

«Обитатели стен» – повесть на редкость яркая. В ней очаровательные персонажи (Эрик знакомится в ней с Рашелью, дочерью Эстер, одной из самых симпатичных еврейских девушек во всей научной фантастике). Смерть дяди Эрика потрясает до глубины души. Повесть полна замечательных чудес и ужасающих коллизий, и все они описаны с потрясающей остротой. Что еще важнее, социальные системы исследуются в ней с антропологических позиций; пришельцы страшны, непонятны – и совсем чужие.

А еще нотки любви, сострадания и беспощадной сентиментальности у Тенна не отвлекают нас от еще более беспощадной правды о жалком, заблудшем человечестве.

При том, что подражать Тенну пытались многие (одна вышедшая в бумажной обложке повесть вообще внаглую копировала «Обитателей стен»), количество рассказов, выходящих из-под пера Тенна, заметно уменьшилось к концу шестидесятых – как раз тогда, когда начало казаться, что его писательская практика, помноженная на осмысление природы писательского ремесла вообще и научной фантастики в частности, придаст его творчеству новый импульс. Мне до сих пор кажется, что он вот-вот откроет новый период своего творчества. Когда я вспоминаю, что Джек Уильямсон на девятом десятке жизни продолжает писать более чем достойные книги, я непременно напоминаю себе, что Фил на поколение младше Джека. Тенн может делать все, что пожелает, если только Фил позволяет ему это – все, кроме халтуры (как он сам говорил, у него для этого недостаточно способностей).

Редкий писатель написал столько рассказов, заслуживающих наград и премий. Он принадлежит к великому поколению Хайнлайна, Кларка и Азимова и может служить живым укором нашим системам премирования. Его работа – наглядный пример того, что научная фантастика представляет собой литературу, способную побуждать нас видеть, чувствовать и думать (научная фантастика без мысли – это не научная фантастика). Тенн относится к бесконечной когорте сказителей, обнажающих наши слабости, нашу добровольную слепоту, нашу глупость, и всеми силами противостоящих смерти и амнезии поколений.

Личное знакомство с Филипом Классом – человеком и Уильямом Тенном – писателем не может не привести к тому, что вы поневоле начнете петь ему пусть ироничные, но дифирамбы.

Как раз когда я заканчивал писать это короткое эссе, мне позвонил Фил Класс.

– Я занят: я анализирую творчество Уильяма Тенна, – сообщил я ему, едва услышав его голос.

– Что ты имеешь в виду? – удивился он, точнехонько угодив в расставленную ловушку.

– Протираю штаны за рабочим столом – и пишу.

– А-а, – произнес он после долгой паузы, потом рассмеялся.

– Чего и тебе советую, – добавил я.

Все-таки прав Роберт Силверберг, оплакивающий (в предисловии к этому тому) все те рассказы и повести, которых Уильям Тенн не написал. Разумеется, виноват в этом единственно Фил Класс, а никак не Уильям Тенн. Настоящий писатель не может не отличаться чувствительностью, однако звериный оскал рынка требует некоторой толстокожести. К сожалению, это часто означает, что выживают наиболее толстокожие – и, как следствие, узколобые. Мне кажется, это обескураживает Фила, и тот командует Уильяму Тенну заткнуться. Одно хорошо: в этом случае качество с лихвой возмещает количество. Возможно, если бы Тенну дали «Хьюго» за «Огненную воду», все обстояло бы по-другому. Тенн упрям, а Фил только подначивает его.

Боб Силверберг называет эти два тома «тонкими». Попробуйте уронить хотя бы один себе на ногу, как это сделал я. Вам будет больно. Падение двух томов наверняка означали бы перелом.

И не беспокойтесь. По контракту с издательством Тенн пишет повесть. Давно пишет.

Ждите.

Все претензии к автору.

Я все-таки надеюсь (а мои надежды редко обманываются) на то, что я еще прочитаю эту повесть – потому, что один из моих конкурентов как-то сказал: «Тенн – художник, который не остановится, пока не допишет последнего слова».

Делмар, штат Нью-Йорк.

7. 06. 2001 г.

Сноски

1

Злодейка из вселенной DC. – Примеч. пер.

2

Эдвард Лир, «Филин и Кисонька». – Примеч. пер.

3

Американский журналист XIX в. – примеч. пер.

4

Первые строки стихотворения, которое прочла Алиса, попав в Зазеркалье – Примеч. пер.

5

Трудно переводимая игра слов: автор имеет в виду фамилию Джонатана Свифта, которую можно перевести как «быстрый». – Прим. пер.

Content

Уильям Тенн
Вот идет цивилизация

Вот идет цивилизация Предисловие от Роберта Силверберга

Вот идет цивилизация

Берни по прозвищу Фауст

Мост Бетельгейзе

Не могли бы вы чуточку поторопиться?

Дом, исполненный сознания своего долга

Жили люди на Бикини, жили люди на Атту

Наифантастичнейшая фантастика

Она выходит только по ночам

Мистрис Сари

Шоколадно-Молочное Чудище

С человеческим лицом

Ирвинга Боммера любят все

Заплатить за квартиру

Вопрос частоты

Ионийский цикл

I

II

III

IV

Безумие Хэллока

Вирус Рикардо

Загадка Приипири

Снаряд-неудачник

Неприятности с грузом

Послесловие: заплатить за квартиру

В ритме истории

Открытие Морниела Метьюэя

Убежища!

Я, снова я и еще раз я

Он умрет со щелчком

Девушка с сомнительным прошлым. И Джордж

Флирглефлип

Посыльный

Лампа для Медузы

Эссе

О фантастике в научной фантастике

Обитатели стен

Часть первая. Об учениках и воспитании

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Часть вторая. О войнах и доблести

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

Часть третья. О мыслителях и мудрости

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

Послесловие

Самая быстрая черепаха. Джордж Зебровски

Сноски