Денис Килесов

За Хребтом

Глава I

Знаете, как арестовывают людей в Демиругии? Пока вся страна спит, не смея выйти на улицы во время комендантского часа, служители Надзора Над Общественностью (ННО) тихо и без свидетелей забирают нужного им человека. Никаких обвинений, приговоров и расследований. Если за тобой пришли, то никто никогда не узнает, в какой момент тень подозрений закрыла свет будущего над твоей головой. Возможно, еще вчера власти не догадывались о твоих темных делах. А может, тайные соглядатаи уже несколько месяцев живут с тобой рядом и выявляют соучастников. Человек исчезает мгновенно. Причем не только из собственной квартиры, в которой на ночь были закрыты все замки, но и из воспоминаний других людей, письменных и сетевых источников. Утром уже нет твоего личного дела. Твои близкие либо взяты той же ночью, либо напрочь забыли о тебе, подчиняясь приказу. Но этого ты никогда не узнаешь. Ведь тебя больше не существует, вся информация старательно подчищена из всех баз данных, уточнена и скорректирована. Личность навсегда стерта из книги Истории, как ненужный и совершенно лишний факт.

Парень двадцати трех лет, с двухдневной щетиной сидел в глубине темной комнаты на жестком деревянном стуле и курил. Свет он включить не посмел, поэтому то потухающий, то вновь разгорающийся от вдоха красный огонек сигареты светился кроваво-красной злобой и бессильной обидой. За открытым окном моросил мелкий дождь, будто говоря: «На улице тебе делать нечего, гораздо разумнее остаться в своей безопасной квартире». Разумно, ведь выходить из дома ночью, не имея при себе жетона особых полномочий, было нельзя. Попробовать, конечно, можно. Но после того как темные, не имеющие за ненадобностью освещения улицы липким мраком поглотят смельчака, о нем можно будет забыть. Подтверждающий это приказ получит наутро каждый родственник и друг этого человека по электронной почте. Но эта ночь особенная. Несомненно, именно эта. Сегодня хозяином маленькой квартирки были розданы последние листовки, подпольная типография Конторы закрыта на кодовый замок, а пистолет разобран и вшит в двухслойный плащ. Если его личность находится под наблюдением Надзора, а этому уже было пара косвенных доказательств, сегодня самое время стереть его со страниц биографии.

Красная точка, не видная с улицы, вспыхнула в свой последний миг жизни и потухла, пустив облачко дыма напоследок. За стеной, в общем коридоре послышалось легкое, практически неразличимое на фоне уличной мороси шуршание подошв. А может, это и показалось воспаленному от напряжения слуху парня. Он встал, еще раз затоптал брошенную на пол сигарету и кинул взгляд на наручный хронометр. Половина первого, а значит, самое время для ухода. Достав пластиковый квадрат удостоверения личности с маленькой фотографией в уголке, он небрежно бросил его на пол. Больше эта вещица ему понадобиться не могла. На задней стороне был выведен герб Демиругии, а на другой – напечатанными на машинке буквами имя: Лемор Свирягин. А рядом должность: работник Управления Коммуникацией и Связью.

Натянув шляпу с широкими полями на голову, ночной беглец осторожно перелез через подоконник, задвинул окно и тихо ступил на пожарную лестницу. Невесомая, она покачивалась при каждом движении, заставляя спускающегося по ней человека судорожно хвататься за тонкие перила. Один раз расшатанная ступенька громко скрипнула, и Лем несколько минут стоял, замерев, вслушиваясь в черную взвесь пронизывающего ночного воздуха. Но полицаев Надзора так и не было слышно. Преодолев пять этажей, он спустился на землю и свернул в переулок, опасаясь ночных патрулей. Хотя официально улицы не патрулировались ночью, но слухи об этом ходили, а рисковать своей жизнью ради комфорта перемещения сейчас было бы очень опрометчиво. Обойдя соседний дом, Лем выглянул из-за угла здания, перед этим убедившись в том, что никто не заметит его. В окне, через которое он полчаса назад покинул квартиру, замелькали огни переносных фонарей, освещая несколько темных силуэтов.

«Я был прав, – подумал Лем и довольно хмыкнул, – интересно, удавалось ли еще кому-либо перехитрить Надзор? Ладно, кажется, здесь оставаться нет более никакого смысла. Вернусь, когда все уляжется».

Он повернулся и зашагал по главной улице, прижимаясь к фасадам домов. За его спиной осталась квартира, в которую он уже никогда не вернется.

* * *

Ориентироваться в непроглядной тьме наощупь в немаленьком городе – очень опасная и трудная затея. Стоило кому-то увидеть из окна силуэт таящегося человека, этот кто-то немедленно бы написал электронную записку властям, и его бы незамедлительно обнаружили. Два раза Лем натыкался на плакаты собственной печати. На желтом фоне несколько одинаковых человек стаскивали с трона солдата со страшной рожей. «ДОЛОЙ ВОЙНУ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ», – гласил, нет, кричал вызывающе-красный лозунг. Все Руководители незаконной революционной организации под названием «Контора» долго думали, как же назвать эту войну. С одной стороны, все официальные источники не содержали информации о дате ее начала. Везде говорилось лишь о том, что «Демиругия находится в метре от победы, подрастающее сейчас поколение поведет своих детей в мир без войн, голода и болезней». С другой – нет ни одного живого человека, который бы имел даже прапрародителей, рассказывавших о начале военного конфликта Демиругии и республики Кант. Так что, немного обобщив, было принято решение назвать эту бесконечную войну Войной Тысячелетия. Вот только положение дел не менялось уже много лет. Войска находятся вне зоны досягаемости артиллерийских расчетов кантийцев, за горным Хребтом, разделяющим полуостров надвое. Конфликт давно перерос в мелкие оппозиционные стычки. Беспилотные аппараты врага регулярно сбиваются над гарнизонами Демиругии, а улетающие на разведку в Кант самолеты практически не возвращаются обратно. В сухом остатке о вражеской стране не имеется хоть насколько-то достоверной информации. Лишь старые довоенные архивы, весьма туманно пояснявшие причину конфликта.

Мелкий моросящий дождь, не особо тревоживший до этого, перерос в надоедливый унылый ливень. Ветер заунывно выл, огибая потоки воды, срывающиеся с неба на черный город. Они будто пытались смыть всю несвободу и несправедливость оставшегося в живых мира. Но этого не смыть обычной водой, ведь даже огонь оказался бессильным против человеческой сути, сам человек не способен изменить себя. Непонятно, что именно для этого нужно, то ли эволюция нашего сознания, то ли насильная революция. Время покажет. Эпохи отцветут и сорвутся с дерева мира, как осенние листья, и время все расставит по своим местам.

Плащ Лема стал настолько мокрым снаружи, что в нем бы отражался каждый фонарь, если бы таковые были на улицах. Но повсюду вновь властвовала густая тьма. Дома бездонными черными глазницами таращились на мутную фигуру революционера, не выхватывая его образ из однообразной картины холодной демиругийской ночи. С его шляпы маленькими водопадами стекала дождевая вода, а коричневые туфли тихо хлюпали при каждом шаге, насквозь отсырев по дороге. Лем не мог сейчас просто сбежать, ведь остался еще один человек, который полностью мог зависеть от него. От промокшего до нитки, оставившего собственную квартиру, не пожелавшего принять с мужеством арест подпольщика.

Хронометр показывал два часа ночи, когда Лем добрался до ничем не примечательного подъезда. Ключи от него, конечно же, были, поэтому вскоре единственным препятствием к цели осталась деревянная дверь в типовую квартиру.

А что мне сказать? Какими словами начать разговор, или, может, она сама все поймет, едва увидит меня в таком состоянии, – все эти мысли ураганом пронеслись в голове юноши, когда костяшки пальцев негромко постучали по двери.

Две минуты ничего не происходило, Лемор уже начал подумывать просто подбросить в щель снизу записку и уйти, как скрежетнул один засов, скрипнул второй, откинулась цепочка, и дверь распахнулась. На пороге стояла девушка с распущенными светлыми волосами, переливающимися потоками лежащими на легком халате. Красная прядь волос кокетливо обвивала нежную шею. Лем невольно замер, затаив дыхание, любуясь своей возлюбленной.

– Лем… – испуганный голосок дрожал, как осиновый лист на ветру.

– Азимка. Я… слушай… – но договорить ему не дали. Девушка прыгнула в его объятья, прижавшись всем своим молодым, будто выточенным искусным скульптором, телом. Закрыв входную дверь, она немного отстранилась, всматриваясь в лицо горячо любимого человека. Глаза, бездонные и до неприличия голубые, как два прекрасных сапфира в свете утреннего солнца, наполнились слезами. Две влажные дорожки очертили редкой красоты личико. Слова были излишни, Лем привлек к себе девушку с пронзительным взглядом, и две души слились в единое целое долгим и страстным поцелуем. В нем было все – и переживания друг за друга бесконечными ночами, и горькая тоска разлуки, и доводивший до исступления страх быть раскрытыми и схваченными без предупреждения. Все лишнее и сейчас совершенно ненужное полетело на пол маленькой прихожей. Звякнул металл чего-то в плаще, ударившись о кафель, но этого уже никто не услышал. Пьянящий пожар страсти вспыхнул между двумя душами, сжигая нерешительность, сомнения и переживания, растапливая осторожность, как пламя свечи топит парафин. Двое юных людей с бунтом в душе, революционеры, которым не суждено было сблизиться, были вместе, проникая друг в друга, наслаждаясь каждым пережитым чувством и ощущением. Сразу все отошло на задний план. Никакая война с ее военным диктатом, никакой Надзор, тянущий свои крючковатые пальцы в черных перчатках к горлу подпольщиков, ничто не могло потревожить двух влюбленных. Ведь они любили беззаветно и сладко, от такого чувства остаются лишь сладкое послевкусие на губах и огонек задора в душе. Они любили в последний раз, не думая о том, что будет потом. Они наслаждались одним – человеком напротив.

– А ты колючий, – хихикнула Азимка, нежно проводя тыльной стороной ладони по небритой щеке Лема. Их кровать состояла из одного лишь матраса, лежащего на полу. Они грелись под одеялом, скрывшись от предрассветного зябкого холода. Такой холод всегда заползает в жилище, как бы плотно вы не закрывали окна, заставляя прижиматься друг к другу еще крепче. А может, это горечь близкой разлуки?

– Забыл бритву дома, – слукавил парень, поцеловав в лоб девушку, ее голова лежала на его груди и мирно вздымалась в такт дыханию. Никакой бритвы он брать не собирался, потому что знал, от щупалец закона ему не убежать. Хотя надежда была, именно она толкнула его в дождь на улицу в начале этой ночи.

– Азимка, – как можно мягче начал Лем, – это случилось. За мной пришли. Я ухожу, не могу сказать куда, но однозначно далеко и, – горько усмехнулся он, – надолго. У тебя есть время для того, чтобы спрятаться, они, вероятно, придут и за тобой. План отхода ты знаешь. Не называя имен, ты сама помнишь, кто и как каждому из нас его рассказал. Пожалуйста, выжди немного и сразу уходи. Ты понимаешь меня? – он заглянул в ее пронзительные глаза.

– Лем… Лемор, я не хочу. Останемся, нет, сбежим вдвоем. Сейчас! – голос Азимки сорвался на высокие ноты, и она вновь заплакала. – Я же не смогу одна, без тебя. Чем мне заниматься, куда идти?..

– Успокойся! – рявкнул Лемор, – сделаешь, как я сказал. Для тебя это единственный путь.

– А для тебя? – тихий вопрос так и остался висеть в дрожащем утреннем воздухе.

В хмуром молчании оба оделись, не проронив ни единого слова. «Ни к чему лишние слова, я обеспечил ей проход, как мог, теперь надо увести от нее псов Надзора», – думал Лем. «Неужели он больше не любит меня», – пульсировало в голове Азимки. Лем вновь стоял в прихожей в своем длинном мокром плаще, не успевшем высохнуть. Слегка поколебавшись, он протянул девушке аккуратно сложенный листок бумаги, нахлобучил шляпу на голову и, лишь открыв дверь, бросил недовольно через плечо: «Там план отхода и еще кое-что, ознакомься, как я уйду». С этими словами Лем прикрыл дверь и начал спускаться.

Азимка, конечно же, сразу развернула зажатый в кулачке листок. На одной стороне была маленькая карта, полезная для побега. Далее она пробежала глазами ниже, перевернула записку и заскользила взором по немного корявым строчкам. Вдруг рот ее искривился, она прикрыла его своей ладошкой, закрыла глаза и медленно сползла спиной по стене на пол. Азимка вся задрожала, стараясь сдержать всхлипы, и, не сумев, зарыдала, свернувшись клубком на холодном кафеле.

Ей еще никогда не посвящали стихов.

А я навеки молодой,

И от толпы мы в стороне,

И ведь по жизни пьян тобой;

Танцуем вальс мы при луне.

Ты разглядела чудака,

Бегущего за быстрой тенью,

Хотя, как многие, могла

Сокрыться, хлопнув дверью.

Забыл уж я о давнем дне,

В погоне что я проводил.

Танцуем вальс мы при луне,

Себя от прочих оградив.

Не тяни с отходом. Твой Лемор.

Лем быстрым шагом отходил от подъезда, кутаясь в плащ и поеживаясь при порывах ветра. Повсюду царил серый сумрак, луна практически исчезла за горизонтом. В воздухе витала взвесь из тревоги и страха, как всегда бывает перед ранним утром. Он все сделал правильно, теперь она будет в безопасности. Уверенность в этом то крепла, то разрушалась, как карточный домик от движения воздуха в душе молодого человека. Он задумался, могла ли сложиться их жизнь иначе. Они познакомились на празднике Победы на производственных фронтах. Лем тогда пришел со своей знакомой, рассчитывая познакомиться с ней как можно ближе. Общий друг подвел Азимку к Лему и представил. Вот так, запросто. Можно вечно уповать на судьбу, а твой друг просто возьмет да и познакомит тебя с той, которая займет все твои мысли. Потом понеслись ухаживания, подарки в виде умыкнутых талонов на питание и чувственные послания. Он уже грезил свадьбой, детскими ручонками в маленькой кроватке в их общей квартире, но она вдруг позвала его с собой в подполье. И стало уже не до свадьбы. Оба они состояли на профилактическом учете Надзора за общественностью, так что даже свои отношения пришлось сильно скрывать.

За своими мыслями Лем не заметил силуэт человека, почти слившегося с фасадом дома. А когда заметил, было уже слишком поздно. Стоило ему рвануться, как под плечи грубо ухватили чьи-то руки в черных перчатках, а в рот мгновенно вставили резиновую капу. Силуэт приблизился. Им оказался человек в черном костюме полувоенного вида, он внимательно всмотрелся в лицо Лема, перевел взгляд на фотографию, которую держал в руке, и кивнул кому-то за спиной задержанного. Что-то тяжелое опустилось на затылок разоблаченного, очевидно, подпольщика, и тот потерял сознание.

* * *

Боль налилась мутным пузырем, подтянула за собой тошнотворный комок к горлу и лопнула, брызнув миллиардами заостренных осколков в воспаленной голове. Приоткрытый рот, из которого безвольно вытекала тонкая струйка слюны, судорожно захлопнулся. Все тело Лема неистово болело, будто накануне ему пришлось возводить многоэтажный дом в одиночку. Мысли из роя мелкой мошкары стали стекаться в определенной формы ручей. Окружающий мир начал медленно вторгаться в его сознание. «Для начала надо посмотреть, где я нахожусь», – появилась первая правильная мысль. Вместе с открытием век новая волна боли вновь нахлынула на чугунную голову Лема. Перед его глазами повисла черная пелена с мелькающими яркими искрами. Жутко кружилась голова, и взгляд никак не мог сфокусироваться на чем-то одном. Скорее всего, где-то после ареста ему дали немного химии, иначе бы не было так плохо. «Точно, арест, значит, меня вызовут на допрос», – Надзор не заставляет себя долго ждать.

Решив скоротать время до появления безликого палача, Лем дождался прояснения в глазах и принялся изучать комнату, в которой ему не посчастливилось очутиться. На удивление, обстановка вокруг была вполне домашней. Ковер на полу, стул слева от двери, одноместная заправленная кровать около дальней стены, на которой и очнулся сам Лем, и вешалка справа от двери, прогнувшаяся под тяжестью плаща. На прикроватном столике покоился абсолютно бесполезный массивный граммофон без пластинки.

Естественно, хронометра на руке не было, помещение не имело окон, а биологические часы были сбиты той самой химией. Так что определить, какой в данный момент час, было категорически невозможно. Идиллию безвременья нарушал лишь зудящий плафон под потолком, давящий на мозг своим неприятным постоянным звуком. «Ну что же, осталось только подождать, и начнется карусель „веселья“», – с угрюмой ухмылкой сказал в пустоту Лем. Его голос был хриплым и тихим от долгого молчания, так что он прокашлялся. На это, однако, незримые надзиратели никак не отреагировали. Молодой человек тяжело поднялся с кровати, постоял, держась за небольшой деревянный столик, восстанавливая равновесие, и шагнул к стулу. Ноги его мелко затряслись, на лбу тут же выступил холодный пот, и он с размаху опустился вниз. Тяжело дыша, Лем откинулся назад, прислонившись к деревянной спинке, и принялся ждать.

* * *

Утлый кораблик жестоко бросало по волнам. Он то набирал стремительное ускорение, то замирал посреди бушующей стихии. Как он очутился посреди моря, Лему вспоминать было некогда. Главное – это переплыть море, выдержать сумасшедшую качку. Волны высотой с девятиэтажный дом восставали над сжавшимся пятаком пространства и с клокочущей яростью обрушивались вниз. Тяжелые тучи уже не выделялись на фоне неба. Они сами стали им, превратившись в небесную твердь. Молнии разрывали густую тьму. Оглушительный гром рвал ушные перепонки на части. Ветер беспорядочно метался среди стен воды. Ладно, хоть мотор корабля пока работал на полных оборотах. Его жужжание навязчиво продиралось через какофонию шторма, оттесняя вой ветра и практически поглощая раскаты грома. Вот он становится громче, громче, жужжит прямо над самым ухом, вгрызается в слух и вырывает, наконец, из мучительного забытья.

* * *

Лем очнулся сидящим все на том же стуле. Сильно кружилась голова, а лампа на потолке стала словно громче и, несомненно, назойливей. Она-то его и разбудила. После короткого сна, хотя, возможно, он длился не так уж и мало, легче не стало. Желудок крутило в приступах голода, руки с ногами мелко подрагивали. «Возможно, это от наркотика», – пронеслось в голове Лема.

От долгого сидения в неудобной позе тело затекло. Кровать. Нужно только до нее добраться.

Слегка выгнувшись, Лем позволил себе сползти на ковер. Ноги било уже крупной дрожью, так что идти можно было не пробовать. Помогая себе руками, Лем дополз до маленького деревянного столика. Обхватив его, он рывком приподнялся и повалился на постель, опрокинув свою шаткую опору на землю. Глухо ударившись о поверхность ковра, столик остался лежать, грохота не последовало. Никаких лишних звуков. Лампа невыносимо жужжала, постепенно становясь все громче. Человек на кровати вновь провалился в сон.

* * *

Звук в комнате прибавил децибел и интенсивности. Воспаленные веки Лема открылись, и он вновь пришел в чувство. Его взгляд бессмысленно плыл по стенам, соскальзывал на немногочисленную мебель, вновь перемещался выше и переходил дальше на новый круг. Губы слабо шевелились, силясь выразить то, что пульсирующее сознание пыталось сформулировать. Пот блестящей пленкой покрыл все тело. Реальность то теряла свои границы, увлекая в мир галлюцинаций, то вновь проявлялась, обращая внимание на детали окружения.

«Кажется, мой плащ висел справа от входа. Или нет. Ни за что не вспомню, – отстраненно подумал Лем, – не важно». И его взор вновь продолжил бесконечное путешествие по стенам, полу и потолку. «Решительно ничего не изменилось, тот же стул у двери. Хотя он вроде стоял с другой стороны, да без разницы. Лежащий письменный столик с абсолютно бесполезным… Так, просто стол. Пустой, – Лем привстал и посмотрел на пол, – пустой», – задумчиво протянул он почти шепотом. Сказал и словно бы прислушался к внутренним ощущениям. Почему-то было чувство, будто стал этот треклятый столик каким-то другим. «Перекатился он, что ли?», – смутное беспокойство начало волновать душу, будто он забыл нечто важное. Но что? Лем начал перебирать в памяти все, что ему удалось запомнить с момента первого пробуждения.

«Все так, ничего не поменялось, да и как тут что-то может… Точно! Граммофон, – внезапная догадка вернула некоторую трезвость мышлению, – огромный и бесполезный агрегат без пластинки. Его нет».

Перевернувшись на бок, Лем стал подробнее изучать комнату, но уже по-новому. После нескольких минут он вспомнил, что вешалка была именно справа, а стул слева от двери. Больше вокруг ничего не поменялось. Истощенный голодом и усталостью, он откинулся на подушки, чтобы хорошенько обдумать произошедшее. «Может, это обычный бред, и я схожу с ума. И никак я на это повлиять не смогу, – с полным безразличием подумал Лем, – еще немного, и я окончательно потеряю ощущение реальности происходящего. Наверное, стоит немного восстановить силы и поспать, может, станет лучше», – с этой мыслью он перевернулся на бок и закрыл глаза.

* * *

Что может лучше всего разбудить находящегося на грани голодного безумия человека? Только запах чего-то съедобного. Молекулы, растворенные в воздухе, одна за одной достигают самого чувствительного органа человеческого организма – носа. Слизистая оболочка жадно впитывает новоприбывшие молекулы и короткими нервными импульсами бьет в набат мозгу. Появилась перспектива насыщения. А наше серое вещество, идеальный компьютер, быстро интересуется, нужна ли входящая информация. Пустой желудок истерично вопит, что да, определенно необходима. И тогда Большой Брат начинает всеобщий подъем, пробуждение ото сна с одной лишь целью – поглотить съедобную органику неподалеку. Такая вот стремительная, простая, но донельзя эффективная биохимия течет в нас с самого рождения. Лем разлепил опухшие веки и тут же закрыл их обратно от яркого света. После сна всегда трудно прийти в себя. Особенно, когда теряешь ощущение времени, которое провел в состоянии покоя. В который раз молодой подпольщик прислушался к своим ощущениям. Как ни странно, немощь и тянущая боль теперь не наливали тело холодным свинцом. Перевернуться с одного бока на другой у него получилось практически легко и непринужденно. По крайней мере, в глазах больше не вспыхивали черные круги, и сознание не уплывало куда-то далеко в срочном порядке. Он дотронулся рукой до лица. Даже веки стали не такими раздутыми, да и вообще общая опухоль на лице словно сдулась. «Мои дела явно идут в гору, – почти весело подумал Лем и открыл глаза, – хотя, может быть, я и поторопился». На первый взгляд все было в порядке вещей. Обычная комната с мебелью и дымящейся глубокой красной тарелкой на журнальном столике. Все было бы просто замечательно, если бы Лем очнулся сейчас сразу после ареста. Всегда есть одно «но». И сейчас оно заключалось в том, что голодный юноша проснулся в месте, в котором все располагалось зеркально относительно того, что отпечаталось в его памяти. Хотя что из того бреда бесконечного цикла пробуждений и уходов в забытье можно назвать реальностью, а что шутками перегруженного сознания? Нет ответа. Можно только гадать, строить предположения и пытаться не лишиться рассудка. Только вот как себя не убеждал Лем в том, что ему привиделись изменения вокруг, отделаться от свербящего беспокойства он не мог.

«Если я все правильно помню, то все должно быть наоборот. Не мог же кто-то настолько тихо все провернуть, что я не проснулся. Если тарелку поставить тихо можно, то передвинуть мебель вместе с моей кроватью решительно невозможно». Успокоив себя этим, он сел, потер лоб шершавой ладонью и оглядел все помещение. Буквально на секунду взгляд Лема зацепился за что-то, но он тут же отогнал дурные мысли. В конце концов, списать на игры разума можно ровно столько, сколько мы сами захотим. Голод, наконец, дал о себе знать, и подпольщик дотянулся до тарелки с теплым содержимым. Помимо нее на журнальном столике стоял громоздкий граммофон без единой пластинки.

* * *

В тарелке оказалась серая каша, название которой если и существует в общепринятом лексиконе, то Лему было незнакомо. «Надеюсь, хоть там не намешали никакой химии. А то как-то не понравился мне прошлый опыт, хватило», – уныло подумал Лем. Так или иначе, есть хотелось сильнее, чем философствовать на тему состава этой баланды, так что подпольщик с жаром принялся за дело. И тут же зашел в тупик. Ложки на столе не было. Ровно, как и вообще какого-нибудь столового прибора. Вокруг даже намека на вещицу, которую можно использовать для поедания этой самой каши, естественно, не имелось. Наклонив тарелку на себя, Лем попробовал поесть вообще без рук, но не тут-то было. Съестное не сдвигалось ни на дюйм, будто застывшая древесная смола. А ведь она пока еще была теплой. А уж когда она остынет, выковыривать ее будет значительно труднее.

Никогда еще не приходилось Лемору есть руками, словно животное. Он всегда считал это ниже достоинства человека. Даже если непреодолимое чувство голода терзает тебя изнутри, не «жри», а именно «ешь». Таковы были правила приличий в его семье. В семье, которая сейчас где-то очень далеко, разрозненная и униженная.

Однако от головы Лема словно что-то отхлынуло, и он вновь чуть не потерял сознание. Либо жизнь, либо смерть. «В конце концов, ничего же не случится от того, что я раз в жизни усыплю в себе внутреннего аристократа», – сказал Лем вслух и нехотя запустил ладонь в густую клейковину. Липкая субстанция неприятно обжигала руку, но организм требовал еды, сигналя всеми рецепторами.

Он ел и ел, сначала медленно, периодически представляя, какой свиньей он кажется со стороны, затем быстрее, словно войдя во вкус. Когда человек осознает, что никто на него не смотрит, когда он понимает, что все рамки и нормы поведения стали лишь фикцией, бутафорией, которой можно и не придерживаться, он превращается в нечто первобытно-иное. Человек становится сам по себе, и ничто не смущает и не стесняет его действий. Он резко превращается в того, кем является на самом деле. И это ужасно.

* * *

Лем ждал Азимку в фойе театра. На нем был его любимый костюм, так сильно походивший на костюм отца. Лем иногда незаметно поеживался, ощущая на себе чужие взгляды. Мимо степенно проплывали другие посетители в роскошных одеждах. Их ленивые взгляды скользили по окружающим и слегка замирали на одиноком юноше. Он был им незнаком, но тем не менее отнюдь не казался чужим. Поэтому, немного помедлив, неспешные представители высшего общества одобрительно чуть качали головой в знак приветствия. Как ни старался Лем копировать их внутреннее спокойствие, в ответ он лишь натянуто улыбался. «Какой странный молодой человек. Молод, красив, но до чего неразговорчив, – шептали девушки и женщины своим кавалерам. – Не видел его на партийных собраниях. Хотя он молодой, возможно, впервые в свете. Надо будет разузнать об этом поподробнее», – рассудительно отвечали мужчины. Театры довольно часто служили местом встречи высокопоставленных партийных деятелей Демиругии со своими семьями. Билеты для обычных смертных стоили непомерно дорого, рабочий класс отсеивался ценами. Говорят, что в этом театре даже есть личная ложа Генерального Секретаря. Правда, это не помешало подпольщику раздобыть два билета. Связи в Конторе и небольшая сумма денег способны творить чудеса.

Обстановка внутри театра была потрясающей. Строго выдержанный стиль не срывался на откровенные пошлости в виде вычурных золотых украшений. Все было подчинено единому стилю Демиругии – монументализму. Рубленые стальные колонны с остро очерченными углами уходили высоко вверх под геометрически правильный потолок. Никаких архаичных безвкусных круглых арок. Раньше, как написано в учебниках истории, люди стремились к плавным формам. Это отражало их характер. Люди прошлого были мягкотелы и бесхарактерны. Теперь эти пороки остались лишь у самых слабых членов общества, неспособных понять, что духовные метания ведут лишь к разрушению личности. Человек суть есть ячейка общества – эта аксиома, знакомая всем и каждому с раннего детства. Причем ячейка строго определенной формы и размера, а всякие беспричинные колебания лишь подрывают четко структурированный организм Государства.

Однако иногда нужно показывать, насколько несовершенным общество когда-то было. Тогда становится понятно, в какую прекрасную эпоху покоя и безграничного порядка живет каждый гражданин Демиругии. Поэтому сегодняшний вечер ознаменован (подумать только!) настоящим симфоническим оркестром. Такое архаическое явление было явно в новинку избалованной правящей элите. Тем временем собравшиеся в фойе люди были заняты построением предположений, на что окажется похож предстоящий концерт, поэтому к Лему никто так и не подошел для разговора. «Хоть не пришлось придумывать себе легенду», – подумал подпольщик и в который раз переступил с одной ноги на другую в томительном ожидании.

Ручной хронометр неумолимо передвигал полукруги указателей времени. – «Неужели она не придет?» Все ближе и ближе минутный указатель подползал к делению, на котором представление должно будет начаться. Разговоры вокруг сливались в жужжащий шум, похожий на звук из пчелиного улья. Ничего конкретного нельзя было разобрать, но громкость его постепенно росла. Публика волновалась перед началом. И где же пропадает Азимка?

* * *

А вот и она. У Лема даже перехватило дыхание. До этого дня Азимка и полувоенная форма их Конторы были единым образом, абсолютно неразделимым. Но сейчас она будто бы превратилась в другого человека. Словно часть окружающего высшего общества, она единым, непрекращающимся движением выпорхнула из легкого пальто, которое тут же подхватили услужливые работники гардероба. Но, в отличие от холодной красоты вокруг, она оставалась все той же девушкой без причуд, томных ужимок и набора «масок» под разные ситуации.

– Привет, мой кавалер, – сказала Азимка, кокетливо улыбнувшись, – устал ждать?

– Тебя – ничуть, – ответил широкой улыбкой юноша.

Оглушительно трижды взвыла сирена, освещение на миг погасло, и на стенах замелькали тревожные красные огни.

– Ну что, узнаем же, чем жили наши с тобой предки, – весело прокричала девушка и помчалась в общем потоке в зал, увлекая за собой Лемора.

* * *

В зале слышались неприкрытые смешки. Объявили новое произведение. Это была «Лунная соната» Бетховена. Никто не знал, ни что это за музыка, ни кто ее сочинитель. Но почему-то именно сейчас Лем замер в сладостном предвкушении. И музыка полилась. Начала наполнять зрительский зал, подобно сладостному туману. Мягко и уютно, она непривычно ласкала слух. Музыка, а если быть точнее, агитмузыка, другой в Демиругии не существует, создана, чтобы направлять человеческую агрессию. Она заставляет забыть обо всех невзгодах и сплачивает людей, скручивает в твердый кулак и указывает цель. Цель, на которую можно выплеснуть весь избыток такого вредного явления, как абстрактное мышление и бесплотные мечтания. Цель, которой уже много лет является Республика Кант. Это знают все, для этого и совершаются массовые слушания. Но эта… Эта музыка была иной. Она нежно брала тебя за руку и уводила из толпы в тень воображаемых деревьев. Усаживала на мягкую траву и начинала тихо шептать на ухо что-то пока неразборчивое, но чрезвычайно удивительное. Даже не удивительное, прекрасное. «Лунная соната» прикасалась к струнам души и играла на них свой теплый, но в то же время и грустный, трагичный мотив. Зал не умолк до конца, нет. Многие так и продолжали издеваться над композиторами древности, ставя в пример синтетическую агитмузыку. Но это не важно. Стоит человеку определиться со своим отношением к чему-либо, как для него общественное мнение теряет свой вес.

Лем сидел потрясенный от осознания того, сколького он лишался с рождения. И тут он перевел глаза на свою спутницу. Азимка сидела прямо, как можно сильнее подавшись вперед. Ее грудь часто вздымалась и опадала, глаза были широко распахнуты. Увлеченная потоком образов, захлестнувших ее с головой, она слегка закусила нижнюю губу и нервно теребила поясок платья. Чуткая и напряженная, не ожидавшая чего-то подобного, округлившая от удивления глаза, в которых растерянно застыли небесно-голубые огоньки, Азимка навсегда врезалась в память Лема. Непонятно, что больше подействовало на юношу, его возлюбленная или сама музыка, но душа его будто свернулась в причудливый узел. Где-то в груди вспыхнула свеча, наполнившая тело добрым теплом.

«Наверное, это и есть любовь», – подумал Лем.

В тот волшебный вечер он до конца убедился, что любит Азимку больше своей жизни.

* * *

Лем встрепенулся. Похоже, что он задремал, сидя с пустой тарелкой в руках. Насколько сладки сны и грезы, настолько же сурова и бессердечна реальность. Быстро летят минуты сновидений, в которых мы вспоминаем сокровенное прошлое. Казалось бы, к чему вспоминать сейчас ее? Она осталась в безопасности. Его, конечно, будут пытать, выясняя, куда он отправил свою любовь. Но лучше умереть, чем выдать Надзору за общественностью хоть слово. В крайнем случае можно откусить себе язык, если поймешь, что дело совсем дрянь. Никто и не заметит, как ты захлебнешься собственной кровью. Но Азимку они не получат никогда, какими бы длинными не были руки этих псов закона, Контора всегда впереди на полшага. Сколько раз уже так бывало. Надежные агенты загодя предупреждали своих, и врывающийся штурмовой отряд Надзора натыкался лишь на следы ушедших час назад революционеров. Порой собрания проводились почти под самым носом у вездесущих полицаев. А когда они вновь и вновь вместо полного зала народа видели пустующее помещение.… Да, в этом есть свой азарт. Ищейки Надзора рвали на головах волосы, гоняясь за подпольщиками по городу, но взять полезного информатора не получалось. Максимальная степень скрытности. Никто не знает всей сути вещей, ни один подпольщик не владеет больше, чем малозначащим куском информации. Поэтому если попадался один – пострадать вся организация не могла. Сама Контора тоже страдала от своей необходимой осторожности, нельзя было в открытую заявить всем гражданам Демиругии о своем существовании. Лишь недавно руководители решились на ошеломительную дерзость – печать листовок. На строительство нескольких типографий втайне ото всех были потрачены колоссальные суммы и силы. Дело еще не оправдало себя, но, несомненно, оправдает. Не все листовки успевают сорвать, что-то уже просачивается в массы. Значит, процесс пошел.

Так что нет, если делать все по планам Руководителей, в лапы Надзора не попадешься. Вот только в его случае возможность сбежать была лишь эфемерным призраком, поводом, чтобы предупредить Азимку той злополучной ночью.

Лем не заметил, как стал раскачиваться. Вперед – назад. Вперед – назад. Сколько уже прошло времени с момента его ареста? Тарелка гулко звякнула о голый бетонный пол. Вперед – назад. Может, это все та же ночь. Не исключено. На небольшом столике находился всего один предмет – металлическая ложка. Вперед, снова назад. Щетина на подбородке колется. За один день отросла? Лампа на потолке взвинченно жужжала. Обхватив себя руками крест-накрест, Лем качался и смотрел в одну точку широко раскрытыми глазами.

Они ее не получат. Не-ет. Он не выдаст, а уж план Конторы-то не подкачает. Всегда срабатывал. Уходили за час до прихода Надзора сколько раз уже. И пусть пытают. Всегда на полшага впереди полицаев. Наверное, я здесь пару дней. В крайнем случае можно и язык откусить, и ампулу разгрызть. Не успеют откачать. Главное, чтобы Азимка по плану ушла. А он-то не подкачает. Прикроет, как сможет. Хотя, может, и больше. С другой стороны, время будто совсем остановилось. Ампула вот только в плаще. Может, ее вообще сейчас перепрятать из воротника. А то допрос. Свяжут руки и отберут плащ. Лучше перепрятать.

Взгляд Лема метнулся к противоположной стене. Она была выбеленной, идеально чистой и пустой. Вешалки на ней не было. Но он все же вскочил на ноги и подбежал к стене. Помимо кровати в комнате ничего не было. Холодный пол морозил ступни. Голые стены не несли на себе следов обоев. Вокруг лишь слабо мерцал свет в полной тишине.

Лем ударил кулаком по стене. Затем еще и еще раз. «Да выключите вы уже эту чертову лампу, – заорал он в пустоту, – черт вас подери, ее жужжание сведет меня с ума». Осознав тщетность своих усилий, подпольщик начал барабанить в дверь. Удары сыпались один за другим. Ноги и руки покрылись ссадинами, а Лем все не желал останавливаться. Бился в дверь, кричал, срывая голос, снова старался впечатать свои конечности в металл. Он кричал, и слезы капали из его глаз. «Выключите лампу, прошу. Ее звук убьет меня», – не то требовал, не то умолял он в перерывах между схватками в полнейшей тишине.

Когда он снова ударил, на дверь подали электрический ток, все тело Лемора дернулось и с глухим звуком шмякнулось на пол. Через минуту свет в комнате погас.

* * *

Это пробуждение было самым тяжелым из всех. Вереницы мутных образов собирались в стаи, с размаху налетали на Лема и разбивались, словно шквальный ветер о скалы. Короткое пустое «выключение».

По привычке Лем потер закрытые глаза ладонью. Она была влажной от пота, будто он не лежал в отключке, а совершал марш-бросок. «Странно, может, у меня поднялась температура?» – Лем открыл глаза. И сейчас же вскочил на ноги. От долгого сидения они затекли, и подпольщик не удержался и упал обратно. Быстро перебирая ногами, он отполз в дальний от двери угол. Его рот перекосила гримаса ужаса. Он таращился на свои руки и одежду. Свежая, еще не засохшая кровь стекала по предплечьям и локтям. Вся одежда была вымазана донельзя.

В страхе, не желая подтверждать подсознательных догадок, Лем медленно поднял голову на противоположную стену. Кровавые пятна от ступней Лема вели именно туда. Под красными подтеками, на полу была бурая лужа. Лишь белый квадратик фотографии резко выделялся на фоне этого безумия. Лем встал и на негнущихся ногах подошел вплотную. Это была фотография Азимки с черной надписью снизу: «Чья это кровь у вас на руках, товарищ Свирягин?»

* * *

Истошный вопль отчаяния, боли и ненависти пробился через шумоизоляционный контур Психологического Карцера. Скрытые микрофоны записали каждую ноту этого крика, зафиксировали слом человеческой воли одной лишь аудиодорожкой. Штатный психолог внимательно прокрутил последние несколько записей звука из Карцера, немного подумал и снял огромные наушники.

– Можно начинать. Арестант Свирягин готов к сотрудничеству, – сказал он, обращаясь к плечистому полковнику в черном камуфляже.

Человек в военной форме стоял молча, прислонив один наушник к уху. Его взгляд не выражал ровным счетом ничего. Рассмотреть какие-либо эмоции на его лице было решительно невозможно. Оно было словно грубо вытесано из камня, такими выглядят первые работы начинающих скульпторов, когда они только учатся придавать головам формы. Короткая темная стрижка с редкими седыми волосами выдавала в нем возраст, близкий к пятидесяти. Однако могучая, даже звероподобная фигура под черным кителем свидетельствовала о том, что он был в самом расцвете своих сил. «Интересно они придумали с этим Карцером. Надо взять на заметку. Может, и наша контрразведка как-то это реализует. Таскать через всю базу ННО в этот Карцер преступников, конечно, хорошо, но весь режим секретности к черту. А интересные все-таки у них методы, стоит поговорить об этом в штабе».

– Готовьте к транспортировке, – кивнул полковник толпящимся сзади помощникам, – только дайте отмашку, в какой момент говорить.

– Конечно-конечно, – на разный лад заговорили люди в белых халатах, – держите микрофон и ждите нашего сигнала.

«Цирк, да и только, – подумал командующий экспериментом полковник. – Фразы, шифры. Своих будто мало по работе».

Он щелкнул тангетой на микрофоне, который, скорее, напоминал штатную рацию патруля ННО. Раз, и в наушниках возник истошный вопль полоумного революционера. Раздалось тихое, но все нарастающее шипение. Это значит, что в Психологический Карцер подали усыпляющий газ. Крик начал постепенно стихать. Все меньше проклятий сыпалось на Демиругию в целом и Надзор в частности. Тише и тише слышались всхлипы корчащегося на полу человека с фотокарточкой в руках. И вот, едва голос его затих, но сознание еще могло воспринимать происходящее вокруг, из скрытых динамиков прогремел усиленный металлический голос полковника: «Чья это кровь у вас на руках, товарищ Свирягин?»

* * *

Лем оказался в темном помещении с очень низким потолком. Сквозняк неприятно забирался под одежду. Из-за высокой влажности было трудно дышать. Революционер сидел на низкой лавке, так что колени его упирались в грудь, и возникло чувство полнейшего дискомфорта. Левая рука его была пристегнута наручниками к кольцу над головой, а на правой был защелкнут браслет с утяжелителями. В сторону Лема была направлена настольная лампа, и за ней лишь угадывался контур сидящей за столом массивной фигуры полковника.

– Начинаем, – чьи-то руки в белых перчатках появились из ниоткуда, мазнули куском ваты со спиртом по локтевому сгибу и бесцеремонно вогнали в вену иглу шприца. Закончив процедуру, руки вновь исчезли.

Лему вмиг стало хуже. Дикая тошнота подступила к горлу, а глаза попытались выскочить из орбит.

«Снова. Наркотик», – это была последняя осознанная мысль подпольщика.

Специальная химия, введенная в организм человека, начала делать свою работу.

Все психологические барьеры, табу и правила остались позади. Лишь сладкое забытье манило к себе. Привлекало своим беспредельным спокойствием и расслаблением, избавлением от всех мучений. Ради этого заветного покоя можно было сделать все что угодно. И Лем делал, забыв, кто он, где находится и почему же его не отпускают. Хотелось одного – как можно скорее дать людям, усадившим его в темное помещение напротив яркой лампы, все, о чем они просят. Революционер что-то говорил, терял сознание, просыпался от уколов адреналина, вновь говорил, подписывал какие-то бумаги, опять говорил. Показывал пальцем на карту и почти бессвязно, изо всех сил стараясь шевелить онемевшими губами, диктовал адреса, имена и наборы странных кодовых фраз. Человек в черной форме, сидящий напротив, то мягко и вкрадчиво спрашивал, то жестко, с холодным металлом в голосе и взгляде требовал. Предлагал забыть о толстой папке личного дела, а потом угрожал мучительной расправой. И хоть каждого революционера готовили к подобному, природу обмануть нельзя. Надзор Над Общественностью безошибочно выучил механизм работы организма человека и лишь подбирал отмычки к каждому допрашиваемому. Поэтому Лемор Свирягин говорил, а машинистка поодаль старательно била по клавишам, протоколируя каждую его фразу.

Через несколько часов черная перчатка легла на плечо Лемма, и тот, кто все это время тянул из подпольщика информацию, с улыбкой сказал: «Ну вот и все, товарищ Свирягин. Вы очень хорошо послужили всей Демиругии, уверяю вас. Мы даже готовы пойти на то, чтобы полностью освободить вас и вашу девушку. Мы вернем вас обоих к прежней жизни. Вы ведь этого хотите, верно? – обессиленный арестант молча кивнул, – вот и славно, окажете Родине последнюю услугу, и вы свободны, подпишите соглашение, и вам выпадет честь искупить свою вину перед Отечеством. Все в ваших руках, товарищ Свирягин. Не испачкайте их в крови близкого человека».

Конечно же, дрожащая рука поставила подпись.

– Уберите это, – недовольно скривился полковник в черном. Он устало расправил плечи и глубоко вздохнул. Помимо того что мальчишка подтвердил многие догадки контрразведки, он еще и мог послужить в предстоящем деле. Последний «доброволец» был найден. Теперь можно начинать операцию.

Глава II

К сожалению, идеальная система не может состоять из неидеальных людей. Так правильно, но и так зря сказали когда-то.

Поэтому настолько важно знать Устав, как, к примеру, свой личный номер на получение гражданских талонов, или, скажем, как имя и фамилию командира. И то, и другое, и третье Сурнай Козинский знал на отлично, чем и вызывал некоторую зависть товарищей. В то время, когда все частенько получали нагоняи от начальства за неряшливость в одежде, пыль на тумбочке с личными вещами в казарме или неправильный строевой шаг, лейтенант Козинский отдавал все свои мысли Уставу. Он не просто жил по нему, он жил им, думал Уставом. Кто-то из его отделения вечно бубнил под нос что-то про зашоренность мышления и недалекость командира, но все эти пустые и безосновательные разговоры Сурнай пресекал на корню. «Любое своемыслие развращает ум солдата, а личная инициатива убивает дисциплину», – гласил лозунг каждого учебно-воспитательного фильма. И у лейтенанта не было ни единой причины оспаривать абсолютную правоту этого постулата. Все-таки эти фильмы производятся под руководством Военного секретариата страны. Там глупых людей нет, так что лучше следовать мудрым указаниям старших и не подвергать их сомнению. Через время осознание их истинности придет само, за это можно не беспокоиться.

Лейтенант Козинский откровенно не понимал, чем можно быть недовольным на службе. Бесплатное койко-место, за которым нужно всего лишь следить в соответствии с установленными правилами. Трехразовое питание, содержащее весь набор необходимых витаминов. Еда не имела приятного вкуса, чтобы не дать возможности расслабиться. Но разве должен солдат быть расслаблен на защите своей Родины? Для этого есть шесть часов сна и четыре часа личного времени раз в неделю, как награда за усердную службу. Помимо всего этого, постоянные тренировки и учения делали из любого сопляка настоящего мужчину. А самодурства командиров, на которое так злилось его отделение, можно легко избежать, если во всем следовать Уставу. Короче, жаловаться в Армии было не на что.

Поэтому лейтенант Сурнай Козинский ходил строевым шагом, соблюдая длину шага в 80 см, каждое утро одевался за уставные 15 секунд и задирал подбородок под 65 градусов, вытягиваясь в струну при приближении командирского состава, без каких-либо жалоб.

Полуокружности настенного хронометра перекрестились на цифре 7, пришло время для просмотра учебно-воспитательного фильма номер девять. Сегодня повторяем историю. Лейтенант Козинский, потративший свое личное время на отдых, встал, сразу же расправив за собой кровать, и оглядел общую комнату своего отделения. Бойцы занимались кто чем хотел. Кто-то развалился на кровати. «Если покрывало не будет идеально ровным, поставлю наряд». Часть ребят горячо спорили в дальнем конце комнаты. «Лишь бы поточить языки, отдых был бы рациональнее». Пара человек склонились над книгами у окон, чтобы уличный свет освещал страницы, ведь драгоценное электричество не тратится попусту на освещение казарм. «Опять эти умники. Уверен, у них не История Демиругии в руках».

– Отделение, построиться! – рявкнул Сурнай и чиркнул спичкой о коробок.

Сонная комната мигом пришла в движение. Книги будто сами собой улетели в тумбы, постели расправились так, что даже самый чувствительный уровень показал бы идеальную горизонталь без всяких отклонений. Каждый застыл у своей кровати, вытянув руки точно по швам. Девять бритых голов смотрели под нужным углом в потолок.

– На просмотр УВФ, шаго-ом марш! – пламя спички погасло.

* * *

Каждый просмотр всегда начинался одинаково. В просторном помещении рассаживалась вся рота в количестве шести отделений. Одна стена была полностью выбеленной, напротив нее стоял большой кинопроектор. После небольших настроек и смены пленки на окна опускали темные, не пропускающие свет занавесы, и включался фильм. В тишину с размаху врывался оглушающий гимн Демиругии, и солдаты вскакивали, скандируя лающие слова торжественной песни. Снаружи кинозал напоминал пчелиный улей, по которому пару раз с размаху ударили бейсбольной битой. Когда гимн заканчивался словами: «За страну и Отечество, за Мир во вселенной каждый из нас сражаться готов!», охрипшие солдаты с мурашками на коже, счастливые и удовлетворенные, готовые внимать и образовываться, садились обратно на стулья. Кинолента начиналась со стандартного лозунга: «Любое своемыслие развращает ум солдата, а личная инициатива убивает дисциплину». Затем следовал сам УВФ. Сегодня показывали самый интересный, про историю возникновения Демиругии и появление всеобщего врага-завоевателя – Республики Кант.

«Наша великая Родина возникла и существует по сей день, как неприступный оплот цивилизации в этом пустынном мире. Земля, которой посчастливилось иметь на себе государство Демиругия, поистине страшное место. Она досталась нам сухой, выжженной дотла и непригодной для жизни. Огромные радиоактивные пустыни, тянущиеся на миллионы километров, безводные океаны, на дне которых лишь залежи соли, высасывающие влагу из воздуха, и абсолютное отсутствие жизни – вот, что ждет любого, кто по своей глупости рискнет покинуть Демиругию. Таков наш мир, он нам достался суровым, но первый Генеральный Секретарь собрал вокруг себя верных товарищей, привел их на этот полуостров, и они вместе начали строить место, в котором можно было бы сопротивляться безжалостному миру вокруг. В котором каждый был равен своему соседу и мог бы полноправно обращаться к нему, как к товарищу. С тех пор началась история нашего государства.

Но однажды появились предатели, которые попытались свергнуть строй Демиругии. И, конечно же, их коварные планы с треском провалились. Ведь они не понимали, что победить огонь в сердцах единой общины нашего народа невозможно. Каждый гражданин внес свой вклад в общее дело, и вместе мы вытравили предателей из страны. Выражая решение всего народа, Военный Секретариат с поистине отеческой любовью не стал уничтожать этих отъявленных преступников, наказав их лишь изгнанием за пределы Демиругии. Много лет после изгнания они не давали о себе знать, но однажды они вернулись, потрясая жалким оружием. Одолеть нашу бравую армию им вновь не удалось. Подлые захватчики, назвавшие себя Республикой Кант, начали затяжную войну, которая идет уже бесконечно долго. Линия фронта пролегает по горному Хребту, который является единственной преградой нашим непобедимым войскам в уничтожении кантийцев. Силы противника истощены, он больше не нападает, а защищается. Поэтому именно вы, солдаты, покончите с нашим общим врагом и обеспечите своих детей светлым будущим.

За честь, равенство и дисциплину! За Демиругию!»

– За честь, равенство и дисциплину! За Демиругию! – сжатые кулаки шестидесяти солдат взметнулись ввысь в едином порыве.

* * *

Сурнай построил отделение на улице перед кинозалом и отдал приказ о чистке снаряжения. Массивные бритые черепа гаркнули: «Есть», синхронно повернулись и маршем двинулись к казармам.

На улице было сыро и сумрачно. На небе метались слои унылых облаков. Зябко поеживаясь, лейтенант вдохнул влажный воздух. Духоты не было, значит, и дождя не будет. «Жаль, лучше бы начался ливень, тогда дали бы лишний час отдыха в виде генеральной уборки». Но сейчас личное время тратить настоящему солдату было неоправданно. Хороший командир не должен позволять себе слабостей на службе. А к слабостям относится все, кроме того, что требует командир. Любая личная особенность – признак слабости.

«Человек ценен только как элемент системы. В одинаковости наша сила. В упорядоченности наша гордость», – доносилось из многочисленных динамиков, установленных на стенах. Спокойный, но со скрытым глубоко внутри металлом голос настойчиво врезался в память. В голове всплывала целая фраза, едва она только начинала произноситься из динамиков. Постоянно на слуху, навечно в памяти. Простейшие истины и правила вперемешку с идеологическими указаниями.

– Без дисциплины жизнь невозможна. В ней наша свобода.

– Зашнуровывать берцы нужно с правой ноги.

– В упорядоченности наша гордость.

– Командир всегда прав.

Лейтенант Козинский ухватился за турник и повис, разминая спину.

– Республика Кант подлежит уничтожению и истреблению.

– Приказы не обсуждают.

– Батальон состоит из 60 человек.

– Командир есть пример для подражания.

Легко и без рывков, ноги идеально прямые, Сурнай подтягивался на турнике. Наверху он коротко и шумно выдыхал сквозь зубы. Вдыхал внизу.

– Наш мир непригоден для жизни вне Демиругии.

– Длина строевого шага – 80 сантиметров.

– Пища в рационе солдата полезна для организма.

– Наша сила в одинаковости.

– Система идеальна.

– Для сна необходимо шесть часов.

Солдат спрыгнул на землю, потряс руками, расслабляя напряженные мышцы, и ухватился за брусья.

– Одеваться нужно за пятнадцать секунд.

– Кантийцы – предатели.

– Человек ценен только как элемент системы.

– Дорожить автоматом нужно больше своей жизни.

– Без дисциплины жизнь невозможна…

Сурнай спрыгнул с брусьев и развернулся к турнику.

И все началось сначала.

* * *

Самая важная часть тренировки – это разминка. В зал солдат заходит холодным. Его мышцы мертвы и деревянны, при каждом движении суставы тихо скрипят, требуя немедленного разогрева. Бритые черепа нескольких отделений блестят, отражая лампы накаливания. Пот стекает по гладким вискам к подбородкам, струится пахучими ручьями по бычьим шеям. Но к черту всю неэстетичность момента. Бойцы разминаются перед боем.

В расписании так и значилось: «Бои». Либо: «Общественные работы». То есть был выбор между тяжелыми изнурительными тренировками и уборкой казарм. Но отчего же вокруг квадратной клетки ринга бегало такое количество солдат? Ответ прост и предсказуем. Его сформулировала, облекла в инстинкты и вложила им в головы сама природа. Никто не хотел быть слабаком со шваброй в руках. Это только кажется, что выбор есть всегда. Никто не запрещает бросить уборку и прийти драться вместе с остальными. Только вот попробуй прийти. Попробуй прийти с клеймом уборщика к людям, которые уже не один день разбивают в кровь друг другу лица, ломают ребра натренированными ударами и выбивают зубы, рыча от переполняющего бешенства. На ринге все они враги, лишь один заканчивает бой, стоя на ногах над пускающим красные пузыри противником. Но стоит бою завершиться, кулак, который только что сломал тебе нос в двух местах, развернется в протянутую ладонь верного до пены во рту товарища. Тот, кто почти выбил из тебя всю дурь, первым же приведет в лазарет, похлопает по плечу и согласится на реванш через месяц. Теперь вновь попытаемся представить, как примут того, кто побоялся прийти на первую тренировку и решился на это спустя лишь пару месяцев. Так что наличие свободного выбора здесь вещь эфемерная.

Как только заканчивалась разминка, каждый выбирал себе по тяжелому мешку с песком, подвешенному к потолку. Начиналась вторая часть тренировки – отработка ударных комбинаций. Свисток, и пространство наполняется дробью глухих и быстрых ударов. От старых мешков поднимается пыль, окна запотевают от духоты. Каждый удар сопровождается коротким резким выдохом. Кто-то выдыхает в голос, некоторые – с шипением сквозь сжатые зубы. Повсюду царит гул. Сейчас не важна сила, поэтому никто не вкладывается в удары. Быстрые, легкие, хлесткие, они сыплются в запутанном ритме. Вызов, нырок, ложный вызов, встречный удар в челюсть. Воображаемого противника, конечно же. Пока воображаемого. Каждый работает удобными ему ударными связками, тут никакого жесткого контроля нет. В конце концов, ты сам заинтересован не хватать воздух на полу ринга без сил подняться. Тренер, командир в отставке, корректирует правильность ударов каждого бойца, дает совет и сразу идет к следующему.

Свисток, гул резко стихает. Солдаты надевают защитные капы. Сломанная челюсть, валяние в лазарете и последующая отработка безделья не нужны никому. В клетку заходят двое. Дверь запирается снаружи, чтобы вдруг кто-нибудь не сбежал, но таких случаев здесь не было никогда. На руках бойцов только бинты, в зубах одинаковые черные куски резины, отчего кажется, будто биться будут беззубые. В глазах – лютая ненависть. Скорее всего, в глазах любого бойца противник становится кантийцем. А их нужно истребить, это общеизвестно. Поэтому кровь в жилах закипает, вены, подобно проводам, опутывают тело толстыми канатами, а сердце разгоняется, переходя со стука на непрекращающуюся дробь. Сейчас напротив не боевой товарищ, а злейший враг, предатель и прихвостень кровавого тирана. Достать, сломать, уничтожить.

Свисток, и оба приходят в движение. Перемещаются по кругу, вперив взгляд в переносицу друг друга. Оба пытаются выбрать себе тактику, которая принесет победу. Держат в голове свои «коронки» – натренированные связки. Раз, они сцепились. Два, вышли из клинча. Дыхание тяжелое, широкие грудные клетки голых до пояса бойцов расходятся, вбирая кислый от пота воздух, и сходятся, выгоняя из тела усталость и избыток адреналина. Во взгляде одного ярость за пропущенный удар, а второго – холодный расчет. Опытный тренер уже может предсказать победителя.

* * *

Разрыв дистанции. Печень, селезенка, печень. Отскок. Вызов и сразу же снова клинч. Отскок. Противник пытается наскочить с передним боковым, метит точно в висок. Достаточно правильно рассчитать удар и приложить нужную силу, чтобы твой противник получил тяжелое сотрясение мозга. Если ударить точно костяшками среднего и указательного пальцев, то будет сломана височная кость. С большой вероятностью смерть наступит до прихода санитаров. Твоего противника, конечно же.

Нырок вперед под удар, и второй боец, не рассчитав дистанции, теряет равновесие и оседает на колено. Короткий апперкот левой и тяжелый боковой, с переносом всей массы тела, правой. Тот, кто яростнее бросался вперед, с запрокинутой головой падает спиной на ринг.

Свистка нет.

Бой не закончен, значит, второй человек на ринге все еще твой враг.

Один бритый солдат садится на другого такого же и заносит руку для удара. Они не похожи только в одном. В схватке всегда единственный победитель.

Придерживая левой рукой голову, боец замахивается правой.

Колени на предплечьях противника, чтобы он не закрыл голову.

Удар наотмашь, сломанный нос брызнул алой кровью на заляпанный ринг.

Свистка нет.

Удар, из костяшек правой руки пошла кровь. Она стекает из-под разодранных бинтов по запястью прямо из глубоких порезов от осколков зубов. Теперь правая рука держит голову противника. Не важно, солдат Демиругии бьется одинаково и левой, и правой. Раз, и губы лопнули, превратившись в кровавую отбивную. Два, осколки, оставшиеся на месте белых зубов, насквозь порвали защитную капу и щеку следом.

Приказа «Отбой» все нет, значит, надо продолжать. Продолжать уничтожать своего боевого товарища, представляя его врагом, ведь так было приказано. Нужно бить, убивать, яростно кромсать, не обсуждая приказа, не задумываясь над смыслом, осознание его верности придет после. Тот, кто отдает приказы, не может ошибаться. Выполняй что велено, и будешь вознагражден.

Теплый бесформенный бифштекс с бритым черепом уже не сопротивляется.

Удар. Уже не понятно, чья именно кровь на кулаках.

Удар. Возможно, он уже мертв. Хотя нет, вроде еще пытается выдернуть руки и защитить голову.

Удар. После каждого на полу появляются все больше бурых росчерков.

Удар. Хлюпающий звук.

Руки боевого товарища отпускают голову, и она с глухим стуком бьется о ринг.

Свисток.

– Нокаут, – прозвучало за клеткой.

Сурнай выплюнул капу, оттер заливающую глаза кровь из рассеченной брови и оглянулся. Окружающие клетку одинаковые бойцы молчали и растерянно переглядывались, – «почему тренер так долго не заканчивал бой?» Победитель стоял, пытаясь отдышаться, ища глазами поддержки. Но никто не кричал, поздравляя. Никто не бежал открывать клетку, чтобы первым обнять удачливого воина. Тихий шепот, подобно шелесту листьев, гулял между бойцами. В воздухе повис один вопрос – зачем было давать так сильно искалечить противника? И вдруг, точно прогремевший ночью танковый выстрел, в полнейшей тишине раздался смех. Он нарастал все сильнее, даже некоторые солдаты не смогли сдержать улыбку, хоть и не видели ничего смешного. Настолько он был заразителен, и вот тренер уже едва успевал оттирать слезы с глаз, захлебываясь в собственном гоготе. Никто не посмел пошевелиться, все стояли, задрав головы вверх, украдкой улыбаясь против воли. Понемногу внезапное веселье начало стихать, пока не исчезло совсем. Переведя дух, огромный отставной командир сказал: «Молодец, товарищ Козинский, молодец. Давай, хватай свою несчастную грушу и проваливайте к санитарам», – махнул он в сторону выхода и повернулся к остальным, все еще довольно улыбаясь.

Сурнай взвалил на себя тело проигравшего и поморщился, одной рукой закрывая рану на лбу, чтобы кровь не заливала глаза. Кажется, у него все же была сломана пара ребер. Из груди той самой груши едва слышно вырывалось хриплое дыхание, а изо рта струилась слюна, перемешанная с кровью. Он держался хорошо, но слишком горячо шел в атаку, а враги такого не прощают.

Лейтенант Сурнай Козинский вышел в открывшуюся дверь клетки с парнем из другого отделения на плече. Отовсюду слышались сдержанные поздравления, победителя то и дело одобрительно хлопали по плечу. Недавние противники поковыляли в лазарет, а за их спинами уже послышался следующий свисток.

Человек в черном камуфляже, следивший за происходящим из тренерской, криво ухмыльнулся своим мыслям. Свет в комнате был выключен, и снаружи массивного силуэта не было видно. Посетитель проследил взглядом за фигурой ковыляющего лейтенанта, что-то пометил в своем кожаном блокноте и сел в углу, уйдя в раздумья.

* * *

Чтобы проще направлять свою злость, придавать себе сил во время боя, на ринге каждый представлял, будто его противник – кантиец. Жестокий, уродливый и не знающий пощады монстр, который жаждет крови его близких. Это помогало не сдаваться, даже если было очень больно. Правда никто и понятия не имел, как выглядят жители Республики Кант, но голос из динамиков на улице описывал все, что о них требуется знать. Были ли они людьми, чем походили на бравых защитников Демиругийского Хребта и в каком количестве они живут в ожидании удобного момента для нападения, не говорилось. Всю жизнь солдат воспитывается и закаляется, учится убивать и выживать, месяцами он размышляет, воображает себе врагов из-за Хребта. И в его мыслях они с каждым разом становятся все больше, страшнее и кровожаднее. Если они когда-нибудь столкнутся лицом к лицу, непонятно, кто больше испугается.

С самых юных лет как аксиому учили, что единственная цель кантийцев – убить солдата и попытаться добраться до его родственников. Но родственников у Сурная Козинского не было. Зато была за плечами обожаемая, непобедимая и свободная Демиругия. А это важнее любой семьи. Для солдата и семья – слабость.

* * *

– Теперь глубоко вдохните и не выдыхайте до моей команды, я пока наложу на вас давящую повязку, – пациент молча сделал вдох и стал терпеливо ждать, пока врач опутывал его грудь бинтами. Повязка давила все сильнее, и когда уже стало невмоготу задерживать дыхание, врач завязал на его спине тугой узел, – выдох.

Теперь в легкие стало входить ощутимо меньше воздуха. Покопавшись в столе, человек в белом халате выудил из него две больших таблетки и вручил пострадавшему, – примите сейчас, и трещина в ребре затянется к завтрашнему утру. Со снятием повязки обращайтесь сюда же, сами руками к ней ни в коем случае не лезьте. С боями пока повремените, на этот раз вы легко отделались, товарищ Козинский, не стоит испытывать судьбу. Хоть прошлый открытый перелом у вас и затянулся почти бесследно, нельзя лишний раз надрывать организм. Надеюсь, вы меня услышали. А теперь скажите, чтобы сюда прикатили вашего дружка. Будем сшивать его обратно в человека.

– Так точно, – весело козырнул Сурнай и сунул красную и синюю таблетки в карман, – исполним в лучшем виде.

Он перекинул через плечо майку и вышел в коридор под пристальным взглядом врача. Когда дверь захлопнулась, тот лишь покачал головой и пробурчал себе под нос что-то в стиле «в могилу друг друга загонят». Все доктора постоянно недовольны своими пациентами, так что не стоит обращать внимание на тихое бормотание под нос. Но работа есть работа, и местный айболит принялся готовить инструменты для следующего пациента.

* * *

Впервые за долгое время Сурнай остался вне расписания и жестких рамок графика. Пока все его отделение занималось самым благородным из занятий – разбивало друг другу лица, ему оказалось нечем заняться. Идти обратно в тренировочный зал не стоит, зрителей там и так сейчас хватает, а боец из него пока не ахти. Праздно шататься по территории тоже не положено, ведь солдат всегда должен быть занят. Так гласит Устав. Поэтому единственным вариантом был путь в казарму личного состава. Может, получится встретить свободных штрафников и направить их энергию в правильное русло. Например, выгнать их на плац. Или погнать на сборку автомата на время. Полезных времяпрепровождений в армии много, не заскучаешь. Нужна только лишняя энергия и командир, знающий, куда ее направить. А уж у солдата эта энергия всегда найдется. Стоит лишь дать толчок. Либо пинок. Желательно сапогом. С этими благими намерениями и застал лейтенант двух бойцов своего отделения, сидящих на тумбочках возле своих кроватей. «Видимо, чтобы постель не расправлять, – подумал Сурнай, – бездельники».

Свободные от работ солдаты так и ждали, пока их займут чем-то полезным, но Сурнай остался за порогом, прислушавшись к разговору сослуживцев. Мало ли, какие настроения гуляют по отделению.

– Я, кстати, вчера письмо с Большой Земли получал, – похвастался один из бойцов.

– Да перестань ты так гражданку звать, будто в увольнение на выходных нас не выпускают.

– Выпускают, вот только друг мой далеко живет отсюда, ближе к центральным городам. Да и я уже месяц подряд туалеты драю на выходных.

– Ха, нечего было Козинскому дерзить, у него такая фамилия не просто так, – «Так, этого я запомнил», – подумал Сурнай.

– Да, точно, – усмехнулся получивший почту.

– Так что там с письмом-то?

– А, да. На гражданке, как ты называешь Большую Землю, – на этих словах второй собеседник ухмыльнулся, – Надзор накрыл шайку одну.

– Да ладно? Я не думал, что они чем-то кроме патрулей занимаются.

– Занимаются, еще как. Так вот, шайка эта была религиозная. Друг сказал, что вроде бы фанатики поехавшие.

– Религиозные? – второй удивлялся все больше.

– Именно. Не понимаю, на кой черт им это нужно, ведь под запретом подобное. Но факт остается фактом.

– Странно, что твой товарищ вообще о таком узнал. По идее, такое должны держать втайне.

– А он же механик-водитель. Вот и определили баранку крутить на грузовик для заключенных. Мехводы вообще частенько слышат то, что им не совсем и положено.

– Понятно, – повисла недолгая пауза, такая информация могла заставить задуматься каждого.

– А что за религия? – очень тихо спросил один солдат другого. Вопрос опасный, за такое не то, что наряды, трибунал светит.

– Ты чего, я в таком не разбираюсь! – тут же открестился рассказчик.

– Да я понимаю, но ведь интересно, какой бред эти психи несли.

– Ну-у, – помялся рассказчик и нехотя продолжил, – краем уха зацепил друг мой разговор их. Вроде как фанатики эти в каких-то богов верят с крыльями. Якобы те давным-давно с неба спустились и победили там кого-то на земле. Демонов каких-то. Бред, в общем, религия это для варваров.

– Уф, да уж. Звучит дико. И какие идиоты в такое поверят?

– Они еще называют своих богов чудно. Серувимы ли, Серафимы… Не услышал друг мой до конца. И вот, ратуют они за то, что якобы мы этих придуманных ими героев должны помнить. Самый ярый из них при аресте сопротивлялся, кричал, что у людей память слабая, историю свою быстро забывают.

– Что за околесица, я отлично помню, что нам в фильмах рассказывают.

– Да я тоже, так что смешно все это даже. Правильно их быстро увезли. А того главного вообще в отдельный автомобиль посадили. Так ему и надо.

– Ну и дела. Так сразу и не переваришь.

– Ага, не то слово. Слушай, а ты чем будешь занят, когда…

Интерес к дальнейшему разговору у лейтенанта Сурная Козинского пропал. «Ну и ну, – подумал он, – верить в это, естественно, нельзя. Явно пропаганда врага. Дезинформация. Чертовы кантийцы пытаются разобщить нашу Родину изнутри. Но какая-то гладкая выходит ложь, – он с сомнением еще раз вспомнил рассказ и мотнул головой, – на то она и пропаганда врага. Надо доложить начальству, ведь личные письма обязаны проверять, это есть в Уставе».

Классифицировав для себя неоднозначный разговор сослуживцев как пустую болтовню введенных в заблуждение людей, Сурнай пошел выполнять то, зачем и пришел. А именно, направлять энергию солдат с фантастических баек на полезные работы.

* * *

Быть немного выше своих сослуживцев по званию не так привлекательно, как кажется на первый взгляд. Лейтенант – такое промежуточное звено между обычным солдатом и низшим командирским составом. Как результат, непосредственные командиры мало чем отличают тебя от остального отделения, а вот твои товарищи уже начинают травить язвительные шутки за спиной. Изо дня в день Сурнай преданно выполнял свой долг. Он идеально выполнял приказы. Денно и нощно муштровал своих бойцов, не опуская головы, со стеклянным взглядом слушал профилактические выговоры начальства и не щадил себя, расходуя время для отдыха на физические упражнения. Ничто не может сломить волю человека, когда он непоколебимо уверен в своей правоте. Устав стал божественной книгой, рукотворным даром человечеству. Он говорил, что нужно делать в конкретных ситуациях, каким образом строить свои размышления и строить ли их вообще. Его строки, в которых не было ни грамма лишнего и двоякого смысла, награждали человека свободой. Свободой от сомнения, страха перед грядущим и непереносимого ощущения одиночества. Ведь на самом деле в основной массе людям всегда недостает веры в то, что они служат чему-то большему. Устав был воплощением народного единства и процветания. «Жаль только, что гражданские не одарены таким сводом четких бескомпромиссных (это слово он услышал в разговоре двух офицеров) законов», – подумал лейтенант Сурнай Козинский. Самое страшное, что может случиться с человеком, – это если однажды он поймет, что законы, по которым он жил, не более чем обман и бутафория. Устав же был и будет неизменен. А если Высший военный секретариат дополнит и подкорректирует его, то изменить свое мнение в соответствии с написанным будет не так сложно.

Система Демиругии идеальна. Все подчинено, задокументировано и запротоколировано. Каждое действие, шаг и мысль строго упорядочены. В такой системе воспитываются лишь идеальные люди. Но проблема природы человека в том, что он может лишь стремиться к идеалу. Приближаясь максимально близко к этому понятию, человек не может его достичь. Такая вот математическая гипербола стремлений. Для всех Сурнай был истинным солдатом, не имеющим слабостей и просчетов. Однако и он человек. К сожалению, всего лишь человек.

В крайний день недели, после усердной службы, когда его отделение практически по собственному желанию заступало в наряд, Сурнай Козинский уходил из части. Брал увольнительный талон и шел в город. Он оставлял сумку с военной формой под автобусной остановкой, переодевался в обычную одежду, что было запрещено, и ехал к цивилизации. На глаза вечно был надвинут большой серый капюшон, мешковатая одежда позволяла слиться с жителями города. Интересно, что здесь каждый хоть как-то пытается закрыться от окружающего мира. Отгородиться от той восхитительной действительности в Демиругии. Поэтому человек в капюшоне не контрастировал на фоне толпы.

* * *

Выйдя на первой же остановке, Сурнай отошел за нее и запрокинул голову. Он полной грудью вдохнул свежий вечерний воздух. «Здесь даже осенняя сырость воспринимается по-другому», – негромко сказал он и улыбнулся. Свистел ветер с холодными брызгами, темные тучи рвано метались по небу, а Сурнай стоял, дышал и счастливо улыбался, ведь вокруг все было прекрасно. Единственный раз за месяц молодой лейтенант мог позволить себе маленький бунт против своих внутренних рамок. Он оглянулся на дорогу к военной части, слегка воровато осмотрелся и зашагал перпендикулярно дороге. Идти нужно недолго, да и этот путь можно было сократить, выйдя на три остановки позже, но по двум причинам Сурнай сознательно вышел раньше. Во-первых, соблазнительная возможность пройтись одному по городу пешком предоставляется чересчур редко. А во-вторых, кто знает, сколько людей в автобусе было соглядатаями Надзора Над Общественностью. Здесь, на «гражданке», они зверствуют не на шутку, следят за всеми неугодными. «Так что прогуляюсь-ка я пешком, целее буду, – весело ухмыльнулся Сурнай, – не известно, что на уме местных спецслужб. Они даже не по Уставу живут, не понятно, что и как делать. А по незнанию можно и вляпаться в неприятную ситуацию».

С этими мыслями товарищ Козинский шагал по пустеющему городку и примечал, что происходит вокруг. «Странное ощущение. Вроде из части выехал, а изменилось не так многое. Дома выше, да только сдается мне, что люди там не лучше живут, чем мы в казармах». Серые коробки девятиэтажек жадно облизывали мраком и холодом взгляд проходящего мимо Сурная. Ветхие подъезды, от которых за километр несло мочой, отлично сочетались с красными полотнами агитационных плакатов. Дома нависали над детской площадкой смердящим бетонным мешком. Людей не было. Дорога разбита, из-под развалившегося асфальта торчит куст с большими иголками. Что это за куст, Сурнай не знал, биологии в армии не обучают, но наверняка очень храбрый и безрассудный, раз решил вырасти посреди дороги.

Посреди Демиругии.

Сурнай шага не сбавил, стараясь пройти эти мрачные кварталы как можно скорее. Замызганный карцер, одиночная камера для целого народа немного грубо, но так точно отражает действительность.

Особенно хорошо в этот чудесный пейзаж вписывалась детская площадка. Карусель, намертво вкопанная в землю, качели в центре огромного грязевого озера и высокая горка без ступенек. Демиругия с детства приучала граждан к тому, что благое достается только с трудом. Правильный подход, ничего не скажешь.

Порыв ветра бросил под ноги Сурнаю какой-то листок. Он был измазан в уличной грязи, один угол будто оторван зубами. Но что-то заставило военного наклониться и поднять его. Желтая бумага выцвела, некоторые краски стерлись, но общий смысл был понятен. «ДОЛОЙ ВОЙНУ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ», – гласила бывшая когда-то красной надпись. И длинные руки стаскивали отвратно нарисованного прапорщика с огромного стула. «Бред какой-то, – сказал вслух лейтенант Сурнай, – не знал бы про Надзор, подумал бы, что листовка каких-то… (Сурнай начал вспоминать слово, которое было убрано из лексикона Уставом) …подпольщиков, – забытый термин наконец-то всплыл из глубин памяти, – только это невозможно. Очевидно, что каким-то образом агенты Республики Кант смогли разбросать эти листовки. Грязные предатели не гнушаются пропаганды. Пропаганда – самое грязное оружие в войне. Демиругия вполне обходится без нее. Видать, кантийцы неверны своей стране, раз такое имеет место быть».

«Хорошо, что у нас не так. Каждый гражданин Демиругии верен Отчизне и без пропаганды. Лишь добровольная агитация, что идет только на пользу уму и духу».

Сурнай засунул листовку в карман, – «Гражданским такое видеть ни к чему. Выкину по дороге». Человек в серой одежде пошел дальше через лабиринт безрадостных бетонных стен. Через окна почти не пробивался свет, отчего город походил на призрак старого мира. Будто много лет назад люди покинули это место, не выдержав болота из тоски, одиночества и безысходности. Вместо штор на окнах висели одеяла или неровные куски старого линолеума.

Хоть так закрыться от окружающего мира, полного рамок и недозволенностей.

Сейчас осень, но вряд ли это место выглядит как-то иначе в остальные времена года. Деревья, похожие на стариков. Согнувшиеся, скрученные узлами и облепленные уродливыми наростами, они не радовали глаз. Первое, что приходило на ум при виде этих хилых кривых стволов, это то, как удобно будет крепить петлю. Высота самая подходящая. Однажды в обычной квартире такого вот дома нашли мужчину, который повесился на люстре. И не запомнился бы этот случай Сурнаю Козинскому, но было одно обстоятельство, выделившее эту историю из кучи баек с «гражданки» от его сослуживцев. Потолки в таких домах очень низкие, а прибавляя длину самой веревки, получаем пространство в полтора метра от пола до петли. Этот мужчина удавился, подогнув под себя ноги и держа их руками. Такая воля и впустую. Хотя, возможно, он выбрал самый эффективный способ побега от Надзора. На том свете достать человека им явно труднее.

* * *

Сурнай повернул за дом и вошел в арку. Еще пара унылых кварталов, и он, наконец, дойдет до своей цели. Довольно большая, в ней мог бы поместиться малогабаритный грузовик, арка утопала в вечернем сумраке. Молодой лейтенант дошел до половины и остановился. Что-то не так, и он чувствовал это. То ли ветер подул с другой стороны, то ли… тень. Мутная тень отлепилась от темного углубления в стене и еле заметно мелькнула на фоне скудного света. Однако и этого хватило тренированному военному. «Попался, – мелькнула первая мысль, – причем глупо. Хоть сто раз буду чист, все равно затаскают по кабинетам».

– Черт, – тихо ругнулся Сурнай, медленно поворачиваясь к человеку за спиной.

Сопротивляться было бесполезно. В ННО работают исключительно спецы. По боевой подготовке они значительно превосходят обычных солдат, а за драку с уполномоченным лицом последует лишь ужесточение и без того сурового наказания.

– Это ты правильно делаешь, – раздался неожиданно хриплый прокуренный голос, – медленно и не дергайся, дядя, – он подумал и для надежности прибавил, – у меня заточка.

Сурнай повернулся уже гораздо смелее и удивленно уставился на невольного собеседника. Низкий коренастый мужичонка неопределенного возраста с надвинутой на глаза шапкой стоял, вальяжно покачивая в руке что-то блестящее. Ситуация резко изменилась. Теперь перед ним был не агент Надзора, а всего лишь бандит самого мелкого пошиба. Сурнай усмехнулся, – «Попался, но не я».

– Ты это, – теперь уже не так уверенно продолжал неудачливый грабитель, – за проход карманы выворачивай. А не то, – он немного запнулся, – шутить не буду, в общем.

– Ладно, – сказал Сурнай, – только не кипятись. Ты ведь с заточкой, я тебя боюсь. Сейчас все достану, только сам возьми, на землю же я деньги не кину.

Откровенного стеба горе-бандит не понял, а при упоминании купюр оживился, расправил плечи и вернул себе потраченную было уверенность. Он неспешно подошел к Сурнаю, все время держа свой ножичек так, чтобы его было видно. То, что Сурнай стоит полубоком и поднял руки почему-то к нагрудным карманам, грабитель понял чересчур поздно. Вряд ли он уловил момент удара.

Сурнай резко выкинул правую руку, вкручивая бедро в мощный боковой. Голова коренастого нападающего дернулась влево. В этот же момент заряженной левой ногой лейтенант выбил оружие из руки противника и попытался ударить левой в голову. Попал кулаком точно в лоб. В глазах брызнули искры от внезапной боли. Тут планка холодного расчета вдруг упала, и Сурнай накинулся на врага. Методично работая обеими руками по голове и корпусу, он быстро опрокинул его на асфальт. На секунду боец задержался перевести дух, как в голове толкнулась неожиданная мысль: «Здесь нет судей. Нет свистка. Его жизнь в моих руках». Ошарашенный этим пониманием, Сурнай застыл над скулящим грабителем, пытающимся отползти от бешеного военного. «Сейчас я его превращу в отбивную, а он окажется благонадежным партийным деятелем. Меня же найдут». Все это промелькнуло в голове протрезвевшего Сурная моментально, и он отступил. Сам не понял, что именно заставило его оставить противника в покое, осознание своего физического превосходства или банальное опасение быть обвиненным, но он отступил. Пнул ногой оружие незадачливого грабителя. «Это же шило. Ну и цирк». И поспешил скрыться из злополучного прохода под жалостливый скулеж и плаксивые проклятья.

* * *

Для пущей верности Сурнай сделал пару кругов около места, к которому пришел. Несколько раз резко замирал и оглядывался. Всматривался в темные окна, пытаясь различить хотя бы подобие человеческого силуэта. Вдалеке мелькали люди, похожие на тени. «Наш мир похож на театр теней, в котором финал пьесы еще не дописан», – всплыла в памяти Сурная фраза сослуживца. Тот вечно что-то писал в блокноте и частенько выдавал такие вот странные фразы. В них был спрятан особый смысл, который не всегда был доступен услышавшему ее человеку. Какая бы философия не скрывалась за этими словами, люди в этом городке с каждым визитом и правда все больше стали напоминать Сурнаю бесплотные тени. Они жались к своим норам, стараясь не выделяться, если были поодиночке. А в массе превращались в одно большое мутное пятно из серых и черных накидок, плащей и штормовых курток. Казалось, будто тени изучали новичка с «малой земли» своим взглядом отовсюду.

Но никто больше не следил за солдатом этим вечером.

Наконец, лейтенант Сурнай Козинский удостоверился в том, что по его душу более нет охотников, и постучал в неприметную дверцу условным стуком. Не зная заранее ее местоположения, можно было несколько раз пройти мимо, не заметив, особенно вечером. Никаких выступов, скоб и ручки не имелось. Спустя минуту дверь приоткрылась, пропуская лейтенанта внутрь, и снова слилась с окружающим пейзажем. Внутри стояла мягкая полутьма. От фиолетовых ламп исходил приглушенный свет, располагая к ненапряженной обстановке. Поэтому так резко выделялся верзила-охранник, своими габаритами напоминавший огромный шкаф. Он бесцеремонно прощупал мешковатую одежду вошедшего и молча кивнул в сторону уходящей в подвал лестницы. Сурнай скинул свой безразмерный капюшон и зашагал вниз по знакомому пути. Чем больше ступеней оставалось за его спиной, тем явственнее чувствовался сладкий синтетический запах фруктов. Приятные ароматы ласкали и обволакивали нежными теплыми потоками, призывая раствориться в них целиком, без всякого остатка. С каждым шагом очутиться у источника этих благовоний хотелось все больше. И Сурнай не пытался себя остановить. Один раз в месяц он мог перестать быть собой, перестать быть идеальным солдатом. Маленький бунт маленького человека.

Силар – легкий синтетический наркотик, не вызывающий зависимости или иных форм привыкания. Он не оказывает перманентных пагубных воздействий на человеческий организм. Представляет собой одноразовый ингалятор с газообразным веществом в маленьком баллончике. Впрыскивается в рот. Учащает сердцебиение и выработку эндорфинов.

Спустившись к еще одной двери, Сурнай вдавил кнопку звонка. Запищал механизм открывания, лейтенант хотел было дернуть ручку, но дверь распахнулась сама. Из нее вышел поджарый человек в возрасте с коротко стриженной головой и грубыми чертами лица. Мельком взглянув на Сурная, незнакомец вдруг остановился и с широко раскрытыми глазами уставился на лейтенанта. Однако тот уже прошел мимо, захлопнув за собой тяжелую дверь.

* * *

Внутри было душно от сладких запахов. От высокой влажности на губах оставался приторный сок.

– О-о, кажется, ко мне вновь пожаловал Ирбис, – букву «р» голос специально протянул подольше, – иди сюда, я рад тебя видеть, бритая голова, – говорящий сильно растягивал все слова, из-за чего его речь была очень долгой и мурлыкающей. Словно кот, он будто играл с тем, к кому обращался.

– Здравствуй, Затейник. Где ты? – Сурнай начал крутить головой. В помещении была почти полная тьма. Мягкая и дружелюбная, в противоположность ледяному мраку улиц.

– А вот и я, – последнюю букву он вновь сильно растянул и резко появился за спиной солдата, – дай-ка я тебя пощупаю, Ир-рбис, не поворачивайся, – с этими словами Затейник провел своей выбеленной ладонью по его голове.

– Представляешь, недавно пришел новенький и заявил, что мне, видимо, нравятся мужчины, – он продолжал водить рукой по голове и лицу Сурная, – от такой наглости я накачал его парой фирменных вкусняшек и бросил своим собачкам. Видел бы ты его гримасу. Эти минуты, когда его рвали на части, обратились в бесконечность. Я же не виноват, что не могу рассмотреть человека глазами? Не виноват ведь, Ирбис?

– Нет, Затейник, – Сурнай стоял прямо и смотрел перед собой, это он умел хорошо, если не лучше всех.

– Ты же понимаешь, что я знаю о тебе все? Вплоть до настоящего имени и места так называемой работы, – мурлыкнул ласковый голос.

– Да, Затейник, – мягкий игривый голос мог ненадолго ввести в заблуждение, но в нем был скрыт металл, подобно тому, как под полой шелкового халата в древности прятали клинок.

– Хорошо, – довольно протянул голос, принадлежащий, судя по всему, полноправному хозяину этого места.

Он убрал руку с головы Сурная и обошел его. На Затейнике был костюм шута, раскрашенный в дикие пестрые цвета, на голове несуразный колпак с золотыми бубенцами, похожий на разлапистый ядовитый куст. Мутные глаза его беспорядочно плавали в глубоких черных глазницах, не в силах уцепиться за что-либо взглядом. Лицо его было настолько бледно, что, казалось, он живет в этом подземном мирке многие годы. Кожа была тонкой, словно рисовая бумага. Тронь, и она разлетится в стороны белыми хлопьями. Затейник был несуразно высок и оттого очень сильно горбился, нависая над лейтенантом. Худоба делала его похожим на уличный фонарь. Еще он напоминал те скрюченные деревья в безжизненных жилых кварталах города. Возможно, что ростом он был даже немного повыше.

– Ты пришел опять за тем же, мой Ирбис? – когда Затейник говорил, то водил в такт размеренным словам головой из стороны в сторону, – или хочешь чего-нибудь нового? – из-за длинной шеи временами он становился похожим на змея.

– За тем же, боюсь, на остальное у меня не будет средств. Как и всегда.

– Да-да. Ты снова сетуешь на расценки, а что поделать, мы живем в Демиругии. Хорошо, хорошо. Лежак, силар, девушки. Помню. Все это будет, милый дружочек, иди за мной. Иди за мной и верь мне. Позволь стать твоим проводником во мраке, Ирбис.

* * *

В небольшой комнатке горел приглушенный свет, пахло силаром и ароматическими свечами. На подушках лежал переодевшийся Сурнай. По пушистому ковру были беспорядочно разбросаны пустые баллончики от силара. У изголовья солдата устроился, скрестив ноги, Затейник. Он что-то тихо, словно напевая сыну перед сном, говорил Сурнаю. Говорил и качал головой, отчего в комнатке стоял приятный тихий звон бубенцов с шутовского колпака. Вдруг занавески входа распахнулись, являя взору точеную женскую фигурку. Рука Затейника вложила в рот военного очередной ингалятор и вдавила спуск. Фруктовые пары устремились в легкие лейтенанта, расслабляя его и заставляя забыть. Забыть обо всем сразу. Лицо с невидящими глазами приблизилось к его уху и мягко зашептало.

– Ты молодец. Ты победитель. Вот он твой приз – воплощение самой красоты, – он убрал ингалятор, – так возьми же свою награду, – и тихо добавил, – сегодня можно все. Иногда можно себе позволить абсолютно все.

Затейник задернул за собой занавески комнаты и растворился во мраке, унося с собой звон бубенцов.

* * *

После каждого такого дня отдыха Сурнай Козинский возвращался в часть к подъему. Мирно спящее отделение вскакивало с постелей под зажженную спичку бодрого лейтенанта точно по расписанию. Этот раз не стал выдающимся исключением, и Сурнай продолжил жить жизнью верного до пузырей на губах вояки. Буднично и серо прошла очередная неделя службы. Опять обучающие фильмы, голос, читающий Устав из динамиков на улице, и бесконечные тренировки. Пожалуй, самым запоминающимся событием стали боевые учения с военной техникой. Нечасто обычных солдат допускали до отработки маневров с этими бронированными мастодонтами. Огромные, ревущие несколькими моторами, чадящие раскаленным дымом из выхлопных труб, они вселяли твердую уверенность в собственной неуязвимости. На поле боя танки, а они были основным ядром производимой техники, являлись укрепленными движущимися бастионами, подавляющими огонь противника. Они позволяли пехоте эффективно наступать, не теряя под кинжальным огнем две трети личного состава. К сожалению, на этом плюсы демиругийских танков заканчивались. Из-за многослойной брони на каждом квадратном сантиметре масса боевых машин колоссальна. Поэтому даже пяти мощных двигателей не хватает для обеспечения хоть сколько-нибудь приемлемой скорости движения. Топлива на этих монстров уходит немерено, так что обслуживание и производство машин обходится Демиругии в круглую сумму ежегодно. Но если уж на внутреннее благоустройство страны средства не тратятся, то почему бы не выбрасывать их на танки?

Зрелище наступления всегда захватывало дух у Сурная. Бравая пехота, невзирая на грязь, дождь и раскаты холостых зарядов «противника», ползет вперед под прикрытием боевых машин. Многоэтажные танки с десантом на бортах упрямо месят гусеничными траками глину и без перерыва грохочут всеми орудиями. Стволы направленных в разные стороны пушек посылают убойные снаряды, крупнокалиберные пулеметы лохматят ростовые мишени врагов впереди, а укрепленные на носу огнеметы заливают окопы жидким напалмом. Кантийцы даже не подозревают, насколько страшно оружие Возмездия. За все нужно платить, и Республика Кант заплатит за свое предательство Демиругии.

Довольно часто на подобных боевых учениях сновали в опасной близости от разъяренных бронемашин видеооператоры. Они записывали все фрагментами, крупными планами, фокусируясь на определенном процессе, а не на действии в целом. Отснятый материал нарезался и склеивался в полноценные киноленты. Так, граждане Демиругии в добровольно-принудительном порядке, по настоятельному совету агитационных листовок два часа смаковали в общих кинотеатрах мощные траки танков, месящих грязь, тяжелые сапоги солдат, оставляющие за собой глубокие следы и выстрелы. Много выстрелов, целая симфония нового мира, находящая отклик в душах и сердцах его жителей. Два часа грохотание крупнокалиберных пулеметов, противотанковых орудий и автоматических винтовок наполняло зрителей гордостью за свою великую и непобедимую Родину. После просмотра число добровольцев-призывников, как и волонтеров по работе над агитационными материалами, резко возрастало. О, этот чудесный момент общего душевного порыва. Разве не прекрасно, что столько людей забывают о своих проблемах и объединяются друг с другом. Когда есть, куда идти, и видна четкая цель на горизонте, становится уже не до размышлений о том, что вокруг все не так уж и радужно.

* * *

Лейтенанта Сурная Козинского в очередной раз вызвали к начальству. Такое случалось часто, Сурнаю отдавали приказы, обрисовывали положение дел, если это требовалось для донесения до солдат. Поэтому, скомандовав «Отбой» отделению, молодой лейтенант со спокойной душой отгладил форму, оделся и вышел на крыльцо. Приказано было явиться к половине двенадцатого, а полуокружности хронометра показывали еще лишь одиннадцать часов. Грех не подышать свежим воздухом, если выпадает такая возможность. Осенние ветры начинали приносить легкий мороз, дело близилось к зиме. Скоро солдаты перестанут перемешивать ногами слякоть, холод подсушит ее до состояния твердой глины. Температура будет привычно опускаться до минус семидесяти по Фаренгейту, но не ниже.

Ночная прохлада приятно бодрила и вносила ясность в мысли. В такие моменты Сурнаю хотелось думать о чем-то важном и великом, поэтому все его размышления вновь занимала Демиругия. В старости он будет с гордостью рассказывать о лучших годах его жизни, проведенных в армии. Вокруг будут сидеть его родственники, не познавшие всех радостей и трудностей службы, и будут с трепетом слушать его истории. Всех их будет объединять верность своей стране.

Постояв немного на крыльце казармы его отделения, погрузившись в мечты о будущем, Сурнай заглянул обратно. Бросив взгляд на настенный хронометр, он направился в командный пункт.

* * *

Перед дверью кабинета стоял, вытянув руки по швам, солдат в парадной военной форме. «Странно, – по спине Сурная пробежал нехороший морозец, – раз он так вырядился, значит, внутри кто-то из высшего командирского состава. Для чего обычного лейтенанта могут вызвать на ковер к высокопоставленному офицеру?» Рой беспокойных опасений лейтенант постарался пресечь. – «Может, все-таки повышение? А что, я вполне могу претендовать». Так как служил лейтенант уже долго и усердно, во всем следовал Уставу и беспрекословно подчинялся приказам, репутация у него должна была быть отличной. Кого, как ни его, можно повысить. И вызывают ночью, чтобы лично отблагодарить за службу. «Может даже, если совсем повезет, наградят», – допустил он совсем уж смелую мысль. Все было вполне логично и обоснованно, и напрасные волнения улетучились, как дым на ветру. К кабинету Сурнай подошел уже твердым шагом с легкой улыбкой, почти не сомневающийся в собственной победе. Он даже по-дружески ухмыльнулся солдату, когда тот открыл перед ним дверь. Но ответили ему холодом и каменным спокойствием. Дверь за спиной лейтенанта Козинского закрыл уже другой человек в нестандартной черной униформе.

В кабинете было довольно темно, из освещения была лишь мощная настольная лампа, за которой сидел незнакомый Сурнаю человек, судя по погонам, майор. Лейтенант вытянулся, задрал голову и гаркнул заученную фразу:

– Здравия желаю, товарищ майор.

Эта фраза прозвучала в полнейшей тишине, и та же тишина воцарилась после ее произнесения. В воздухе повисла долгая пауза, и создалось впечатление, что обычное воинское приветствие старшего по званию было неуместным в данной ситуации. Но на помощь сомнениям солдату всегда приходит Устав, поэтому Сурнай стоял молча, не опуская глаз, как того требовали правила.

– Товарищ Козинский. Лейтенант, – протянул незнакомый майор, словно взвешивая каждое слово.

– Так точно, товарищ майор.

– Усердно служишь, лейтенант, – военный говорил медленно, перелистывая страницы личного дела Сурная, которое достал из-под стола, – сослуживцы, правда, тебя не особо любят, но кто из солдат любит своего командира.

Сурнай молча слушал и гадал, что же будет дальше. На торжественное награждение это становилось похоже все меньше.

– Верен Родине, не злоупотребляешь свободным временем, используешь его для тренировок. Все так, Козинский?

– Так точно, товарищ майор. Служу Демиругии!

– Молодец. Образец для солдата. Гордость нашей армии. Таких, как ты, мы и стараемся выращивать здесь, – майор встал и начал медленно ходить вокруг застывшего лейтенанта. – Идеальное личное дело. Нам его дали твои командиры. Они, знаешь ли, очень тобой довольны. Представляешь, что ты должен был получить в скором времени, Козинский?

– Никак нет, товарищ майор.

– Ну как же, догадываешься, наверное. Звание младшего сержанта. Листая ту папку на столе, я бы сам тебя даже наградил за столь большие успехи. Так отдаваться службе… Похвально, – майор остановился у стола и посмотрел на Сурная в упор, – не устаешь, может, отдыхаешь как?

– Никак нет, товарищ майор, – у Сурная появилось очень нехорошее предчувствие.

– Ты ведь знаешь Устав, лейтенант. Там четко написано, что обман и ложь своему командиру приравниваются к измене Родине. А знаешь, как я узнал о твоем маленьком секрете? О твоих поездках в незаконный бордель каждый месяц? У меня есть еще одна папка. Тоже твое личное дело, и вот там не все так хорошо, – майор хлопнул толстую папку на стол, из которой торчали многочисленные фотографии.

– Погляди, – с этими словами он вытащил стопку фотографий и начал показывать их Сурнаю по одной. Вот он переодевается из военной формы в обычную одежду, вот сцепился с кем-то в проходе, а вот лежит с ингалятором силара в кабинке Затейника.

– Тебя сдали, Козинский. Все.

Внутри Сурная все оборвалось. Колени мелко задрожали, пальцы неконтролируемо затряслись. Они все узнали. Это измена. Трибунал и смертная казнь через расстрел. Конец всему, годы такой упорной службы обратились в прах из-за такой естественной слабости. Молодой лейтенант стоял прямо, а внутри уже готовился к смерти. Никто это не афишировал, но слухи о казнях доходили. Расстрел был самым гуманным способом из всех услышанных. Впервые в жизни Сурнаю стало по-настоящему страшно. Он подвел свою Родину, и за это его ждала справедливая кара.

– Включите свет, – скомандовал майор солдатам за спиной лейтенанта. На потолке зажглись лампы, и Сурнай увидел, как в углу сидит с блокнотом человек в черном камуфляже. У него была массивная фигура, морщинистое, но волевое и, словно грубо вырубленное из камня, лицо. Оно сразу всплыло в памяти Сурная, хоть он и видел его лишь мельком. Это был тот самый человек, который вышел от Затейника в тот вечер.

– За государственную измену Родине я могу отдать вас под трибунал, Козинский, – продолжал майор, – там вам вынесут смертный приговор. На этом ваша мелочная и подлая жизнь бы окончилась. Но у этого человека есть к вам предложение, – на этих словах сидящий до этого молча человек со звездами полковника на нестандартной форме поднялся.

– Значит так, лейтенант. Ситуация у тебя безвыходная, прямо скажем. Такое у нас не прощается и с рук просто так не сходит. Однако у тебя есть шанс аннулировать свое второе досье и послужить на благо Отечества. В случае полного успеха ты будешь представлен к наградам, и тебе будет обеспечено продвижение по службе. Звания ты тоже не потеряешь. У тебя будет непростая задача, но это твой единственный билет в жизнь.

– Товарищ полковник, – твердо заявил лейтенант Сурнай, – я согласен.

– О подробностях твоей задачи тебя уведомят позже, – полковник кивнул солдатам, и они вышли вместе с лейтенантом из кабинета.

К сожалению, идеальная система не может состоять из неидеальных людей. Так правильно, но и так зря сказали когда-то.

Глава III

Сурная Козинского привели в большое помещение кинозала. Ряды стульев пустовали в этот поздний час, а проектор светил белым светом на стену, не транслируя фильмы. Повернув тяжелый рубильник электроэнергии, один из сопровождавших его солдат сказал:

– Тебе приказано оставаться здесь и ждать, – после этих слов они оба повернулись и вышли, оставив молодого лейтенанта одного в залитом светом помещении.

«Сколько ждать? Кого?» – эти вопросы без ответов сразу же возникли в голове Сурная.

«А может, попробовать вырваться? – возникла шальная мысль, – авось в темноте и проскользну. А там в город, затеряюсь, не найдут». На какой-то момент перспектива удачного побега от лап не совсем справедливого суда и сомнительной сделки взбудоражила лейтенанта.

«Дверь не заперта, охрана ушла. Это ведь шанс!» – Сурнай нервно щелкнул костяшками пальцев.

«Нет. Проверка это, как пить дать. Сбегу, тогда точно не оправдаться. Да и виноват я. А раз могу послужить стране, то нельзя бежать. Что моя жизнь в сравнении с будущим Демиругии», – Сурнай расслабился. Когда бесповоротно принял решение, большая часть волнений отпадает, и становится гораздо легче. Он отдаст долг Отечеству и искупит свою вину.

Дверь в кинозал распахнулась, и в нее бодро вошел очередной незнакомый Сурнаю боец с папкой в руках. Хоть он и служил долго, но, как оказалось, в части было много людей, с которыми он не сталкивался ни разу. Лейтенант встал и отдал честь.

– Вольно, солдат. Сядь, я введу тебя в курс дела, – вошедший вытащил несколько карточек со слайдами и начал вставлять их в проектор.

Он был в обычной полевой форме. И ничем, кроме бравого вида, он не выделялся бы, если бы не носил гусарских усов, которых постоянно легко касался пальцами.

– Значит так, прежде всего, распишись здесь. Это письменное согласие, подтверждающее твое участие.

– Знать бы еще в чем. Что за бюрократия, – тихо пробурчал Сурнай, расписываясь в документе.

– Итак, начнем, – подписанный документ отправился обратно в папку. – Как всем известно, с Республикой Кант на всех фронтах нет какого-либо прогресса. В течение многих лет линию фронта не удается передвинуть за пределы горного Хребта. Положение осложняется тем, что в первые годы войны, когда боевые действия велись активно, использовались самые разрушительные виды вооружений. В горах существовало несколько проходов. Некоторые были естественными, некоторые – прорубленными специально. Когда кантийцы начали внезапные атаки на Демиругию, наша военная машина не была готова к отражению полномасштабного вторжения врага. Исходя из тактических расчетов и моделирований возможных вариантов развития событий, было принято решение о задержке войск противника в горах. По Хребту были нанесены ракетные удары, и большинство проходов было завалено, либо на многие десятилетия заражены радиацией. Этот смелый шаг нашего Военного Комиссариата позволил замедлить наступление и собрать силы Демиругии в кулак. Однако после того как наступающие силы врага были подавлены, продолжить наступление мы не смогли по тем же причинам – проходы были заблокированы. Спустя время был разработан план по расчистке завалов путем подрыва сейсмических зарядов средних мощностей направленного действия. Но к моменту, когда стало возможным осуществление этой операции, Республика Кант совершила прорыв в сфере оборонительных технологий. Помимо обычных минных полей, систем ПВО и ПРО, где-то в горах были установлены средства РЭБ блокады и ЭМИ-генераторы. По этим причинам связь с основными силами вблизи Хребта стала невозможной, как и функционирование сложной электроники.

– Так что от меня-то требуется, – нетерпеливо спросил Сурнай. В большей мере он и сам все это знал.

– Этот экскурс в историю нашей Родины, товарищ Козинский, – раздраженно продолжил солдат, – напрямую связан с поставленной вам боевой задачей. Мы нашли способ связаться с вышками связи, но это можно сделать лишь на самом примитивном уровне. То есть отправить короткий радиосигнал, который трудно перехватить. По нему легко запеленговать отправителя.

Солдат повернул с щелчком рычажок на проекторе, и на стене появилась фотография горной гряды, сделанная с большой высоты.

– Это фотография была сделана максимально близко к Хребту нашим пилотом. Через сорок шесть секунд он был сбит системами воздушной обороны кантийцев, но успел передать нам этот кадр. Это был настоящий триумф, ведь до этого таких снимков у нас не было. С его помощью мы нашли средний по размерам проход в горах, который может преодолеть наша военная техника.

– Подождите, вы сказали, что электроника не может функционировать в горах из-за радиоэлектронной блокады. А наши танки начинены электроникой под завязку.

– Внутри танков находятся новейшие средства защиты от ЭМИ и РЭБ атак, – с гордостью ответил солдат, – продолжим. Кадр весьма нечеткий, и точные координаты местоположения прохода определить не удалось. Провести разведку с применением техники нет возможности, на легкобронированных транспортерах все еще нет должной ЭМИ защиты.

– А как же танки? На них же все это установлено, – спросил Сурнай.

– А сами подумайте, Козинский. С какой скоростью будет идти разведка, если использовать танки? Это притом, что как только наша крупная техника появляется на радарах врага, по местности наносятся массированные ракетные удары. Под таким огнем машины сгорят еще до обнаружения нужной точки. Статисты в штабе разработали план, согласно которому есть возможность провести разведку незаметно. Дело в том, что радары противника настроены на обнаружение крупных образцов техники, но малый отряд они не заметят. Вести, охранять и контролировать такой отряд вам и предстоит, товарищ Козинский.

– Мне предстоит провести небольшой отряд военных туда, где гибнет лучшая техника, не работают рации и сбивают самолеты?

– Небольшая поправка. Мы хотим сохранить наивысший режим секретности, поэтому вы поведете отряд, состоящий из государственных заключенных. Они не представляют опасности, но с ними шансы пострадать от случайных факторов сильно снижаются.

– От каких еще факторов? Почему на военную операцию я должен вести обычных людей, к тому же еще и неблагонадежных? – вскипел Сурнай.

– Да вот провалитесь вы куда-то, кому-то придется вас вытаскивать. Арестанты после завершения операции получат лишь сокращение тюремного срока, так что ненужных нам настроений среди гражданского населения они не посеют. А вы подписали документ о неразглашении государственной тайны. И к слову о благонадежности – вас, как я понимаю, товарищ Козинский, не за примерную службу сюда отправили?

Сурнай промолчал. Его собеседник был прав. С одной стороны, ситуация донельзя абсурдная, ему предстояло отправиться на территорию хорошо окопавшегося противника с неподготовленными людьми, но с другой стороны, если хорошенько пораскинуть мозгами, это был самый безопасный для Демиругии вариант. И самый дешевый к тому же.

– А что мне делать, если… то есть когда этот проход мы обнаружим? – спросил, наконец, лейтенант.

– Вся группа будет снабжена радиомаяками. В нужный момент любой из них нужно будет активировать, и по этим координатам будет проведена эвакуация с воздуха. На специальном защищенном в соответствии с обстановкой транспорте.

– А что потом?

– Потом? Потом мы положим конец этой войне. Смешаем с грязью Республику траками наших танков. Вы будете вознаграждены. С угрозой Демиругии будет покончено раз и навсегда.

* * *

Маленький динамик над тяжелой дверью резко взвыл, резанув Лема по ушам. За секунду легкая дремота улетучилась. С металлическим лязгом сработал запорный механизм, и дверь медленно распахнулась, впуская в могильную тьму камеры полоску искусственного света. Темный силуэт заслонил светлый проход и объявил:

– Арестант Свирягин, на выход, – он для убедительности постучал дубинкой по трубе отопления, вдруг Свирягин очень крепко спит.

Сначала на четвереньки, затем, опираясь руками о холодную стену, Лем с трудом поднялся на ноги. Его колени хрустнули, как у старика, а спина подхватила этот старческий музыкальный этюд. Лем давно уже не ходил дальше камер, в которые его перераспределяли. Кое-как выпрямившись, он подошел к человеку в дверях и вышел в коридор, когда тот уступил дорогу. Снаружи его ждали три охранника в обычной серой форме, четвертый запер дверь камеры и толкнул Лема сзади в спину:

– Вперед. По сторонам не глазеть, – и застегнул наручники на заведенных за спину руках Лема.

Лем послушно побрел за идущим перед ним служителем закона. «Наверное, опять перевод в другую камеру. Уже сколько раз так было, никаких изменений. А ведь я вроде бы что-то там подписывал, на что-то соглашался». Одинаковые ряды дверей с решетчатыми окошками тянулись бесконечно долго. На них не было никаких номеров, коридор все не кончался и, кажется, был длиной в бесконечность.

* * *

«Если бы не мерный стук тяжелых подошв сапог охраны, я бы решил, что это все во сне, – подумал Лем, – И ведь мне плели про спасение и службу стране. Болтовня ради моей подписи в каком-то документе? Могли бы и подделать почерк, если так нужно. Да, одно я теперь знаю наверняка – в Демиругии от тебя не зависит ничего, даже твоя собственная судьба».

Лем на секунду поднял взгляд от пола и глянул вперед в надежде увидеть хоть намек на конец этого путешествия по нескончаемому коридору. И увидел, правда, сразу получил подзатыльник сзади и опять уперся глазами в пол:

– Не глазеть, я сказал.

Сначала, когда эти переводы из одной камеры в другую только начались, сразу после того допроса, Лем терпеливо ждал. Он ждал, когда, наконец, его вытащат отсюда люди Конторы. На собраниях всегда говорилось, что даже если революционер попадет в застенки, его рано или поздно вытащат свои. Но камеры менялись, время шло, а помощи не было. Несколько раз Лем оставлял в камерах, которые покидал, тайные послания, чтобы если помощь не успеет и не застанет его там, то будет знать, когда он покинул камеру. Это не помогло. С каждым днем уверенность в спасении таяла, уступая место сначала панике, потом горькому отчаянию, а затем и вовсе серому безразличию. Не было больше никаких допросов, единственными посетителями его бетонной клетки продолжали оставаться молчаливые охранники. Сначала были побои. Да такие, что Лему приходилось потом пару дней отлеживаться без сил на подъем. Теперь же всем стало на него абсолютно наплевать. Лишь переводы осуществлялись с завидным постоянством.

Длинный коридор, в конце концов, закончился еще одной дверью без всяких обозначений. «И как они только здесь сами ориентируются? Я бы сейчас свою камеру и не нашел». Один из охранников подошел к стене и вдавил едва заметную кнопку. Некоторое время ничего не происходило. Все молчали, и Лем впервые решил нарушить тишину:

– Куда на этот раз, начальник? – и осекся под взглядами опешивших от такой наглости охранников.

Тот, кто стоял у стены, положил было руку на дубинку, чтобы как следует проучить потерявшего всякий страх заключенного. В этот самый момент раздался уже знакомый стервозный вой и следующее за ним лязганье замка. Одарив Лема взглядом, обещающим много интересных вещей при первой же возможности, охранник зло процедил сквозь зубы:

– Пшел, Свирягин. На выход.

Стоило Лему оказаться снаружи, как его обдало утренней осенней прохладой и тут же бросило в дрожь. Из одежды на нем была только тонкая тюремная форма, не защищающая от ветра. Лема схватил за плечо какой-то человек и потащил за собой. Небольшой двор, в который его вытащили, был окружен высоким забором из бетонных плит. На самом верху топорщились во все стороны злобные кольца колючей проволоки. Тусклое свинцовое небо давило сверху и создавало ощущение, что это и не улица вовсе, а каменный мешок, из которого нет выхода. Лем мельком обернулся назад и не смог разглядеть, где же та дверь, откуда он только что вышел. Там были лишь выщербленные серые стены. А может, и это показалось.

Человек, буквально тащивший Лема за собой, на ходу спросил:

– Ты ведь Свирягин? Свирягин Лемор? – ему пришлось перекрикивать шум усилившегося ветра.

Лем молча кивнул.

– Тебя уже ждут, шевели ногами, черт тебя подери, – сопровождающий с силой толкнул Лема вперед к черному грузовику, показавшемуся из-за угла. Лем узнал этот грузовик, его бы узнал каждый демиругиец вне зависимости от пола и возраста. Образ этих машин доходил до каждого через слухи. Никто их не видел, но иногда глубокой ночью, если затаить дыхание и притвориться спящим, если подобраться незаметно к окну и прислонить к нему ухо, можно было услышать далекое и еле слышное ворчание двигателей во тьме. Говорят, это и есть «Черный Воронок». Никто из тех, кто его увидел, больше не появлялся на улицах Демиругии. Его личность привычно стиралась и корректировалась, тщательно удалялась из всех письменных источников, а со временем и из памяти людей. Проще забыть личность, ставшую неугодной государству, не слышать ворчания двигателей по ночам и не обращать внимания на исчезновение человека, которого вчера ты мог назвать своим другом. Проще и безопаснее.

Черный грузовик с двухместной кабиной и крытым кузовом стоял без водителя. Видимо, он и привел сюда Лема. У капота курил еще один человек в черном кожаном плаще и кожаных же перчатках. Заметив подходящих людей, он кинул в сторону бычок и демонстративно поправил винтовку на плече.

– Милости прошу, – водитель подтащил Лема к кузову, открыл заднюю дверь и толкнул его на пол «Воронка». Дверь закрылась снаружи на замок.

Внутри было светло, под потолком горела впаянная в металл корпуса лампа. На низких откидных лавках сидело трое. Один из них был вооружен, и, судя по всему, тоже являлся служителем правопорядка. Свою укороченную винтовку он держал на коленях так, чтобы можно было быстро привести ее в боевую готовность. Остальные двое были в той же одежде, что и Лем. Всех их забрали из мест лишения свободы, а вот зачем, объяснить не потрудились.

Черный автозак замогильно фыркнул, дернувшись своим несуразным корпусом, и тронулся с места. В маленьких окошках, расположенных немного выше уровня глаз сидящего человека, проплывали мимо однообразные серые стены, укутанные колючей проволокой, крыши с вооруженными дозорными и однотонное небо. Лем знал когда-то одного художника, который иногда показывал ему разные стадии создания своих работ. Одним из первых этапов была подготовка холста к процессу. На белый лист кистью наносилась вода так, что холст начинал блестеть в электрическом свете ламп. Затем контуры будущего рисунка легко обозначались серой краской, сильно разбавленной водой. И если воды на листе было слишком много, то краска могла начать стекать вниз. Для художника в этом нет проблемы, он тут же обращал эту краску в образы, контуры и полутона. Но если ничего не предпринимать, то весь холст заполнялся рваными серыми пятнами, неравномерно распределенными и с большим количеством лишних подтеков.

Сегодняшнее небо очень живо напомнило Лему этот эпизод из жизни. Он даже попытался вспомнить имя того человека, но сколько ни напрягал память, ничего не вышло. Возможно, что его уже и нет в живых. Как и Лема.

«А ведь все, что я помню и знаю, осталось в прошлой жизни, – горько усмехнулся про себя Лем, – для всех я исчез, умер, испарился. Как и родители, яблочко от яблони, как говорится». Бывший подпольщик попытался пожалеть себя, вызвать хоть какие-то чувства, но в голове его был трезвый расчет, а в душе глухая пустота.

«Нет. Не все еще в прошлом. Азимка. Они не могли ее найти. Я бы узнал, если бы ее привезли сюда. В конце концов, в чем я тогда, черт возьми, расписывался?»

– Позвольте узнать, уважаемый, – Лем обратился к человеку с оружием, – куда нас везут? В «Воронках» людей из тюрем не забирают, в них сюда привозят.

Охранник лениво покосился на подавшего голос арестанта, оценивающе прищурился, будто решая, удостоить его ответом или нет, и заговорил:

– Куда переносят клетку лабораторной крысы, дело ученого, а не крысы. Не мое это дело – знать. И не твое, раз уж на то пошло. Мое дело следить, чтобы вы сидели себе ровно. Так что если будешь буянить, – он слегка повернул дуло винтовки в сторону Лема, – ну ты понял, – сказал охранник, самодовольно улыбаясь. Он очень любил, когда можно воспользоваться своим положением и подшутить над напуганными заключенными. Дома он мог весь вечер рассказывать жене с детьми, как остроумно пошутил и как еще больше напугал арестантов. У каждого человека есть свое хобби.

«Воронок» остановился и застыл, как вкопанный.

– Ж/д переезд. И еще пассажира возьмем, – коротко пояснил охранник, несмотря на то, что вопроса никто так и не задал.

Лем привстал и выглянул в маленькое окошко. Оно было забрано толстой решеткой, прутья были толщиной в половину ладони, так что не понятно, зачем его вообще вырезали в металлическом корпусе машины. На улице стояли два тюремных корпуса, соединяющиеся между собой пешеходным мостиком. Каждый конец этого перехода был снабжен дверью, похожей своим механизмом на двери камер, и забором-сеткой с привычной колючкой наверху. С одного конца к двери подошло три человека. Один из них был страшно худ и сильно сутулился, плечи его то и дело вздрагивали от холода. Тонкая шея едва держала бритую голову, а тюремная роба, как порванный парус, трепыхалась на ветру. Заключенного конвоировала вооруженная охрана. Выполнив стандартную последовательность действий для открывания двери, трое под раздражающий вой миновали вход. Мост не был крытым, по бокам были лишь перила, сваренные из тонких железных труб. Он находился на высоте четвертого этажа, так что прыгать вниз, надеясь на побег, бессмысленно. Даже если ты умудришься не переломать себе ноги при падении, повсюду стены, заборы, лабиринты корпусов и вооруженные тюремщики. Но тот, кто теряет рассудок, не рассуждает так далеко.

Охранники чуть отстали от заключенного, и он решился. Насколько позволяли его истаявшие силы, он что есть мочи рванул к перилам. Обтянутый кожей скелет в несуразных одеждах уже отталкивался от земли так резко, как только мог. Сполна перейдя на скрытые резервы организма, он почти ухватился за край моста, чтобы перепрыгнуть его, и вперед, к свободе. Прочь от этого ада.

Охранники синхронно вскинули винтовки отработанным движением, не пытаясь остановить бегущего. Два выстрела прогремели дружным дуплетом. Не добежав пары шагов до перил, заключенный дернулся вперед, раскинув руки, врезался грудью в поручни и, по инерции перегнувшись через них, мешком полетел вниз.

Рука грубо схватила Лема за шиворот и бросила на лавку:

– Не глазеть, – грозно рявкнул охранник, – не то отправишься за ним.

Все произошло очень быстро, Лем даже не совсем осознал случившееся. Человек, сидящий напротив него, тоже было привстал, но сел обратно, не решившись испытывать судьбу. «Вот так. Без суда и следствия. Запросто».

– Похоже, что ваш новый сосед с нами не поедет, – насмешливо ухмыльнулся охранник.

Снаружи послышались голоса, которые сразу сорвались на крик. Похоже, что это был их водитель. Через окошки под крышей кузова были слышны ругательства и спокойные голоса конвоиров, только что застрелившие заключенного и довольно живо спустившиеся к машине. Водитель кричал что-то про ответственность, и что тот человек был в его распоряжении, обещал устроить «звездопад» в званиях двух толстолобов и требовал выдать ему другого человека, не важно кого. Очевидно, что двум тюремщикам сольное выступление сотрудника ННО изрядно надоело, потому что друг за другом сухо щелкнули предохранители винтовок. Крик сразу сам собой прекратился, застряв в груди ошарашенного такой наглостью водителя. Он пробормотал что-то, громко и сильно хлопнул дверью кабины так, что корпус немного качнулся и «Воронок» тронулся с места.

– Да уж, красотой этот мир уже не спасти, – угрюмая фраза прошла мимо ушей Лема.

– Два куска свинца. Получается, столько стоят наши жизни? – растерянно пробормотал Лем.

На этот раз его никто не одернул. Все подавленно молчали под урчания и завывания «Воронка».

– Не беспокойся, наши стоят и того меньше, – сказал вдруг второй арестант, сидящий в самом углу.

Он сидел у борта, соседнего с водительской кабиной. Был расслаблен и собран одновременно, вальяжно закинул ногу на ногу, однако следил за всеми цепким взглядом из-под полуприкрытых век. Это был первый человек на памяти Лема, на ком тюремная одежда не обвисала, как картофельный мешок, а сидела вполне прилично.

– Отчего же вы так думаете, молодой человек? – ответил ему сидящий напротив Лема. – Сомневаюсь, что нас лишат жизни таким же подлым способом.

– Не в том мы положении, чтобы сомневаться. Пустят в расход сейчас где-нибудь по дороге, и дело с концом.

– Для этого на нас бы не тратили топливо и моторесурс этого странного грузовика. Я бы сказал его название, но, боюсь, память меня подводит, – говорящий был похож на умудренного годами врача или, скажем, профессора. На вид ему было от пятидесяти пяти до шестидесяти, лицо имело некоторую бодрость и свежесть, однако волосы имели ту стадию седины, когда цвет напоминает черный молотый перец, смешанный с большим объемом соли. Его речь не была ни громкой, ни тихой. Этот человек сразу понравился Лему.

– Это «Черный Воронок», служебная машина Надзора Над Общественностью, – он протянул руку для рукопожатия, решив начать неизбежное знакомство, – Лемор.

– Очень приятно, молодой человек, мое имя Палий, – его ладонь крепко сжала руку Лема. – Откуда столь широкие познания?

– Как считает наше государство, я связался не с теми людьми, – угрюмо ответил Лем.

– Ну, тогда мы с вами коллеги по несчастью, Лемор, – ответил Палий, слегка удивив молодого подпольщика.

«А вдруг он тоже из Конторы? Хотя я и не припомню там людей его возраста, все же надо будет разузнать при удобном случае», – подумал Лем, но вслух лишь сказал:

– Как и все здесь, думаю.

Охранник ровным счетом никак не реагировал на начавшуюся беседу арестантов. Он периодически поправлял оружие, оглядывался на говорящих и продолжал безучастно смотреть в окошко на задней двери.

– А как ваше имя? – Палий повернулся к человеку в углу.

– А я не вижу смысла его называть. Мы, скорее всего, никогда больше не встретимся. Ни друг с другом, ни с кем-либо еще, – голос его был чуть хриплым, словно после болезни.

– Опять вы про смерть. Вы, молодой человек, настроены весьма и весьма пессимистично. И, если на то пошло, почему бы и не узнать имен товарищей по несчастью?

– Любите вы вопросы задавать, я смотрю. Забавная манера речи, – хмыкнул человек в углу.

В кузове Воронка вновь воцарилось молчание. Грузовик притормозил и пиликнул клаксоном. Охранник поднялся в полный рост, выглянул в окошко и посмотрел на своих молчащих подопечных:

– Сидите тихо и не рыпайтесь, – сказал он для большей убедительности, – проезжаем КПП.

Со стороны улицы донесся звук открывающейся двери кабины, и несколько голосов что-то недолго обсуждали. Придя, очевидно, к соглашению, голоса за бортом грузовика стихли. Секунду ничего не происходило, как вдруг лязгнул замок на дверце кузова. Дверца распахнулась, и за ней показались двое.

– Что везете в кузове?

– Заключенных. Троих, – ответил охранник.

– Документы и разрешение есть?

– Имеются. Вот, держите, – он протянул им извлеченные бог знает откуда бумаги.

– А где четвертый?

– Решил не ехать, – криво улыбнулся охранник.

Солдат с документами кивнул, про это ему уже доложили, и продолжил досконально проверять бумаги.

Началась обычная процедура проверки документов, к которой Лем сразу же потерял всякий интерес. Он прислонился к стенке кузова, сложил замком руки на груди и закрыл глаза в надежде немного подремать.

* * *

Молодой революционер проспал недолго. Как только Воронок снова тронулся, он затрясся так, что не проснуться было невозможно. Подпольщик открыл глаза, зевнул в кулак и выглянул в окошко. Огромный тюремный комплекс оставался позади, медленно уменьшаясь в размерах. Издалека весь он напоминал ощетинившийся ДЗОТ в боевой готовности. Пулеметные гнезда, прожекторы, колючая проволока и противотанковые ежи на въездах – Демиругия явно не желала отпускать своих арестантов на волю.

Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулись поля высохшей плешивой степной травы. Небо смыкалось с землей где-то очень далеко, бесконечно далеко. Недоступные всю жизнь просторы пугали и привлекали, и Лем не знал, какое из ощущений острее. Сколько себя помнил, он прожил в городе, с детства учась жить в клетках каменных лабиринтов. Все вокруг сильно отличалось от тех мест, которые были привычны для взгляда молодого революционера. Поле вокруг было сплошь покрыто большими коричневыми пятнами, будто гнойными язвами. Слой дерна зиял рваными ранами, обнажая коричневую каменистую землю, досуха обезвоженную сухими ветрами. Ломкие травяные стебли прижимались к земле под холодными воздушными потоками.

«Если вокруг не видно даже намека на город, то в какой момент я здесь оказался? Я почти все время был в сознании, меня не могли увезти так далеко. День ареста я помню, вырубиться надолго, когда меня брали, я не мог. Разве что после… Тех событий, – крупная дрожь пробрала Лема, в глазах помутилось, и он осел на скамью, – наверное. Не надо вспоминать. Не стоит. Не надо».

Он закрыл лицо руками и попытался отдышаться. Вдох, длинный выдох. Забыть. Вдох. Все в прошлом. Длинный выдох. Дурные мысли уходят вместе с воздухом.

– Отвратно выглядишь, – раздался голос из темного угла, – нормально все?

– А, да. Все хорошо, кажется, – слабым голосом отреагировал Лем, – укачало.

– Сдается мне, нас всех тут некоторое время назад так же «укачали», – мрачно усмехнулся он. – Ладно. Мое имя Хасар.

– Приятно, я Лемор. Можно просто Лем.

– Хасар, у вас весьма необычное имя. Оно, скорее всего, имеет перевод или просто значение в другом языке, – оживился Палий.

– Имеет. Означает хищный зверь. На языке народа, который вам вряд ли знаком, Палий, – Хасар не спешил отвечать вежливостью.

– Зря вы так, молодой человек. Я, между прочим, преподаватель. Был, точнее, – хихикнул Палий.

– И что же вы там преподавали? – в голосе Хасара сквозила недоверчивость.

– Историю, – охотно продолжил седой учитель, – моим профилем была история непосредственно Демиругии, но за свою жизнь я часто выходил далеко за рамки этого предмета.

– Это на языке молгонов, – Хасар наклонился вперед, и Лем, наконец, рассмотрел его лицо. У него был примечательный узкий разрез глаз и длинные волосы до плеч, туго стянутые в хвост лентой. Такой типаж не был распространен в Демиругии.

«А может, он из Канта?», – свои мысли Лем озвучить не решился.

Хасар рассмеялся, и выражение его лица впервые перестало быть серьезным. Видимо, непроизнесенный вопрос слишком хорошо отразился на лице его собеседника.

– Ты ведь думаешь, что я шпион Республики, верно? – подпольщик кивнул. – Поверь, Лем, не ты первый, кто посчитал так же. Наверное, отчасти из-за таких мыслей у государства, как у тебя, я здесь сейчас и нахожусь, – Хасар немного помолчал и продолжил. – Не знаю, откуда мои далекие предки, но я был рожден здесь. К моему глубочайшему сожалению.

– Насколько мне известно, ваши предки были из группы кочевых племен, пришедших на территорию нынешней Демиругии с материка. К большому сожалению, следы давно затерялись на зараженных территориях, и археологические экспедиции в те места не снаряжают. Слишком высок уровень радиоактивного излучения, – разбавил разговор своими познаниями престарелый историк.

– А почему вы думаете, что они не могли прийти со стороны Канта? – Лем захотел отвлечься от неприятных воспоминаний хотя бы беседой.

– О, я всецело уверен, что такое не могло произойти, – Палий сразу оживился, когда понял, что его знания вызвали интерес, – как вы, наверное, знаете, Лемор, если рассматривать Демиругию и Республику Кант с высоты полета пернатых, то наша разделенная от воды и до воды Хребтом земля не что иное, как полуостров. Кант с трех сторон окружен водой, то есть Демиругия, в отличие от Республики, имеет связь с материком. Так как, насколько мне известно, вся суша, кроме нашего полуострова, загрязнена радиацией, можно было бы предположить, что молгоны бежали от наступающей опасности сюда, в Демиругию. Горный Хребет преодолеть кочевникам было весьма затруднительно, и они обосновались здесь, вплоть до прибытия Первого Генсека на эти земли. А потом этот народ ассимилировался с населением нашей страны.

– Скажите, Палий, – Лем всерьез заинтересовался рассказом бывшего преподавателя, – вы сказали, что они спасались от чего-то. То есть до этого они жили на материке?

– Да, выходит, что так, Лемор.

– Получается, материк раньше не был таким уж опасным для жизни местом?

– Ну, природа всегда таит опасность для человека, но если вы о загрязнениях, то да. Когда-то те земли были пригодны для жизни.

– А с чего бы этим самым загрязнениям ни с того ни с сего появляться?

– Природный катаклизм, – пожал плечами Палий, – я же сказал, природа никогда не была к нам дружелюбной.

– А что если это последствия войны?

– Не смешите меня, молодой человек, – Палий улыбнулся и снисходительно объяснил, – невозможно создать оружие, способное на такие разрушения.

– Ну да, Палий. Вы правы, глупо было такое предположить.

* * *

Черный грузовик с тремя заключенными то колесил по асфальтовому шоссе, то съезжал на грунтовые дороги. От них его начинало сильно трясти, и невольные пассажиры тихо чертыхались, хватаясь, за что ни попадя. Один раз была остановка, на которой Палия, Лема и Хасара вывели на обочину, предоставив им отличную возможность совершить необходимые гигиенические процедуры по нужде под дулами винтовок. Сбегать, правда, было все равно некуда, куда ни глянь, тянулись совершенно безлюдные степи. Их грузовик был единственным оплотом цивилизации в этой пустыне. Но, как говорится, чтобы неповадно было, охранники демонстративно стояли с оружием наготове.

И путь продолжился. В какой-то момент Воронок вышел на узкую военную дорогу из бетонных плит, и разнообразие в дороге окончательно закончилось. Больше остановок не было.

На редкие вопросы осужденной троицы о том, куда же их все-таки везут, охранник отвечал унылым безразличием. Привала для приема пищи также не предвиделось. Поэтому Лем вполне справедливо предположил, что поездка будет продолжаться до вечера. Ведь, если бы их решили морить голодом, охранники все равно бы остановились перекусить, однако они тоже, судя по всему, уже с нетерпением ждали прибытия до означенного места.

К вечеру небо нахмурилось еще сильнее, недовольно посерело и потухло, погрузив землю в рыхлый мрак. Степь врезалась в лес, и смотреть в окна стало бесполезно. Темнота, будто выплеснувшаяся из гнилых душ ищеек ННО наружу, заполнила собой каждый кубометр неосвещенного пространства. Мир сузился, вжался в неприятно холодные стены вестника горя и беды – «Черного Воронка». Грузовик мчал через завесу непроглядной тени, разрезая ее мертвенным светом фар. За спинами троих заключенных оставалась их прошлая жизнь, казавшаяся стабильной и безопасной, а на деле она стала зыбким миражом, эфемерным кругом на реке, имя которой Демиругия. Впереди их ждала неизвестность без намека на проблеск надежды. И вот они находились между двух полюсов неведения в непроглядной темноте. Время сгустилось, выйдя за рамки хронометров. Оно, подобно воску свечи, медленно плавилось и стекало в Небытие. Что ушло, то в прошлом, что осталось нетронутым – придет в грядущем.

Три человека были абсолютно не связаны друг с другом, но, словно в черном анекдоте, оказались рядом. В обычной жизни вероятность их встречи стремилась к нулевому значению. Зачем-то судьба сводит разных людей вместе, для чего-то сажает их в одну лодку и отправляет в плавание по времени. Что из этого выйдет? Покажет лишь это самое время, и, дай бог, его течение будет благосклонным.

* * *

Глубокой ночью «Черный Воронок» въехал в пограничную военную часть. Двери кузова распахнулись, и легкий мороз поздней осени мигом разбудил умудрившихся заснуть заключенных. Их вновь построили на улице в линию вдоль борта грузовика. Уставшие охранники зло смотрели на них из-под надвинутых бровей до тех пор, пока их не сменили не менее угрюмые военные.

– Все, они переходят под нашу ответственность. Можете быть свободны, – отчеканил человек в пятнистой военной форме и добавил чуть теплее, – бар в той стороне, ребята, – и указал куда-то в россыпь одноэтажных строений.

Изрядно повеселевшая троица тюремщиков направилась культурно проводить вечер, предвкушая заслуженные часы отдыха. Лем оглянулся по сторонам, зябко поеживаясь в тонкой тюремной робе. Их грузовик стоял у самой ограды, за которой неприступной стеной возвышался темный лес. Чуть поодаль находился въезд на территорию со шлагбаумом, КПП и двумя огневыми позициями. На равных расстояниях друг от друга уходили в бездонное ночное небо смотровые вышки, зорко шарящие по окрестностям лучами прожекторов. Большую часть видимого пространства занимали приземистые строения из дерева или кирпича. Не считая шестерых солдат, ставших их новыми надсмотрщиками, в поле зрения людей не было. Неудивительно, время уже, скорее всего, перевалило за полночь.

– С каждым разом нас охраняет все больше людей, – весело сказал Хасар, – потом что, целой ротой вокруг нас гарцевать будете?

– Разговоры, – рявкнул солдат, по всей видимости, командующий остальными пятью, – рты раскрывать будете, когда я того потребую.

– Скоро узнаете, зачем ваши преступные тушки понадобились на линии фронта, – продолжил командир в пятнистой военной форме, – а теперь, нале-е-во.

Лем, Палий и Хасар вразнобой повернулись.

– Шаго-о-м марш.

Их окружили бойцы, по двое слева и справа и по одному в конце и начале колонны.

– Палий, – тихо позвал на ходу преподавателя Лем, – если слышите, кивните.

Палий легко качнул головой. Со стороны это выглядело, словно у него устала шея от длительной поездки.

– Они сказали что-то про фронт. Мы что, на границе?

Палий чуть повернул голову вбок и ответил: – Нет смысла гадать, Лемор. Думаю, нам сейчас все изложат в максимально доходчивой форме.

– А ну замолчали, – обернулся командир, шедший во главе колонны. Он грозно зыркнул на троицу, но больше ничего не сказал, и они продолжили идти.

Ноги мерзли от холодного асфальта, ветер продувал одежду, и Лемор мечтал поскорее очутиться в месте потеплее. Низкие бараки, или, наверное, они называются казармы, Лем точно не знал, остались позади. Через некоторое время широкая прямая улица вывела девятерых людей на закатанную в бетон площадь. В ее центре возвышался флагшток со спущенным на ночь флагом Демиругии.

«Кажется, это называется плац, – подумал подпольщик, – днем здесь наверняка полно солдат, мечтающих о смерти за любимое государство. А что если нас просто решили определить в какие-нибудь войска? – пришла к Лему внезапная паническая мысль, – и будем мы под присмотром в штрафном батальоне. А что, пошлют с саперными лопатками в атаку на кантийцев, и дело с концом».

Предчувствуя совсем неблагоприятное развитие событий, Лем уткнулся взглядом себе под ноги и обреченно брел за остальными.

«Все сходится, подпись я поставил под военным контрактом».

Судя по угрюмому молчанию Палия и Хасара, в головах у них крутилось нечто похожее.

«Обидно, – вдруг понял Лем, – столько сил на борьбу с режимом, – а теперь во имя него и придется служить. Иронично и жестоко».

Гробовую тишину нарушал лишь звук шагов, шаркающих и торопливых у заключенных и слаженных у бойцов. Через плац их повели к единственному трехэтажному зданию в округе, в котором горел свет. По всей видимости, новоприбывших уже ждали.

* * *

В узком светлом коридоре троицу остановили и сдали на руки очередному военному. Он критически осмотрел их с ног до головы, усмехнулся в густые усы и повел по хитросплетениям коридоров и лестничных пролетов вниз, в подвальные помещения. На вымытых до блеска стенах призывно висели агитплакаты. «Враги Отечества не дремлют». Одни и те же плакаты через каждые пять одинаковых дверей. Дверь, еще четыре, плакат. Гипнотизирующая карусель серой безликости окружения. Лампы с прозрачными плафонами тихонько зудели и нервно подмаргивали.

«Как в тюрьме. Будто и не увозили», – подумал Лем и украдкой ущипнул себя за запястье, в последнее время он привык проверять таким образом реальность происходящего.

Остановившись около одной из тысячи неприметных дверей, их провожатый толкнул ее внутрь и жестом приказал войти.

– Здесь вы сегодня будете спать, товарищи арестанты. Каждому подготовлена койка и ящик с личными вещами. Пытаться сбежать не советую, территория простреливается дозорными вдоль и поперек, необходимые приказы отданы.

– А вот и новая камера, – пробурчал Лем, открывая ящик, стоящий под кроватью.

Пошарив рукой внутри, он наткнулся на что-то кожаное. Схватившись за это двумя руками, Лем с большим удивлением выудил свой серый плащ. Палий и Хасар тоже с недоверием крутили в руках одежду, которую у них отобрали уже очень давно. Лем быстро оглядел подклад и не поверил своим глазам – не единой дыры, его не рвали. Все еще не веря своей удаче, он бросил плащ на кровать, провел рукой изнутри и нащупал вшитые в него металлические детали.

«Не обнаружили», – радостно подумал революционер.

– Сейчас – отбой, – напомнил о себе солдат у двери, – на рассвете вас поднимут и отведут к начальству. Вы ведь горите желанием узнать, что вы все подписали, лишь бы не гнить в тюрьмах, верно?

Дверь с тюремным лязгом закрылась, и свет в комнате погас. Ложиться на жесткие койки пришлось в кромешной темноте.

Глава IV

Этой беспокойной ночью Лему вновь снился тревожный сон. Он был одним из тех, которые испаряются через несколько минут после пробуждения, словно утренняя дымка в летний день, но оставляют ощущение незащищенности и ожидания далекой и неминуемой беды. Во сне Лем уменьшился до совсем крошечных размеров. Он брел по темному сырому тоннелю, который то сужался, давя тоннами металла стен, то расширялся настолько, что от одной стены не было видно противоположной. Лем шел и дрожал, будто бы от холода, как тогда, на плацу. Но в глубине души он знал, что это страх тонкими пальцами, толщиной с вязальную спицу, щекочет его. Животный ужас липким облаком витал вокруг малого человечка в тоннеле, потому что он боялся крыс. Лем брел в темноте, опираясь на стену. Периодически он что есть мочи вжимался в нее всем своим исхудавшим в тюрьме телом, слыша шорохи и топот маленьких лапок. Подпольщик прижимался к металлу спиной и таращился в темноту, до боли напрягая слух. Крысы были огромные и мерзкие, с длинными грязными хвостами, и они ищут Лема и найдут, если он не будет стоять без движения. Крыс не было видно, но Лем чувствовал, что они рядом, повсюду в этих бесконечных коридорах и тоннелях, жаждут схватить его, маленького человека, своими мерзкими когтями. Впиться острыми, как бритва, зубами в ноги и тащить, тащить в свои бесконечные норы на корм отвратительным детенышам.

Лем шагал и вжимался в стены, снова шагал и замирал, сердце его колотилось так сильно, что, казалось, могло своими ударами сломать ему грудную клетку. Стараясь быть как можно тише, революционер почти бесшумно крался вперед, потому что был уверен – в этом тоннеле есть только один выход. И куда бы он ни вел, нужно его найти, чтобы не остаться с этими огромными крысами наедине. Они все бегали вокруг, не показываясь на глаза. Грохотали своими огромными когтистыми лапищами, не издавая ни звука.

Вдруг Лем увидел впереди свою тень. Она была очень длинной и превратила его в настоящего гиганта, который бы мог разбросать всех крыс по их норам и гнездищам. Только тень не появляется в кромешной тьме. Лем резко обернулся и увидел свет далеко-далеко позади себя. Свет висел очень высоко и двигался на маленького человека. И тут Лем услышал стук колес и бросил взгляд под ноги. Под его подошвами откуда-то появились рельсы.

«Это значит», – мелькнула догадка у Лема.

Это значит, что нечто, похожее на огромную вагонетку, едет прямо на него и не собирается останавливаться. В панике Лем пошарил взглядом вокруг и не нашел места, где можно было бы спрятаться и пропустить ее мимо себя. Лечь на рельсы и пропустить ее над собой? Не вариант. К стене тоже не прижмешься. Положение Лема явно ухудшалось. Его тень становилась все короче, а рельсы дрожали ощутимее. Подпольщик крутился на месте, пытаясь придумать, куда же ему деться, как вдруг сзади донесся громогласный гудок. Он был настолько громкий, что в тело Лема будто впились тысячи иголок, а в глазах помутилось.

Решение возникло мгновенно. Лем бросился бежать вперед по тоннелю.

Он бежал, спотыкаясь о шпалы, перепрыгивая их и опять спотыкаясь. Лем неожиданно стал очень неуклюжим, ноги и руки словно превратились в вату, и движения его стали медлительными и несуразными. Легкие нестерпимо жгло, в глазах замигали черные круги, как сзади раздался второй оглушительный гудок ревуна и на этот раз гораздо ближе первого.

Лем припустил, но ноги все сильнее наливались свинцом. Жуткая паника, незабываемое ощущение ужаса, когда преследователь настигает, а убежать просто нет сил, случается только во сне. Только никто не задумывается об этом, пока спит.

Весь тоннель уже был залит ярким светом, и скрип колес, почти наезжающих на пятки, больно резал уши Лема. А он все бежал, с яростным остервенением выбрасывая вперед непослушные ноги. Когда он уже почти физически, спиной ощутил близость огромной вагонетки, Лем выхватил взглядом из серой стены зияющий чернотой провал и без раздумий кинулся туда. Прямо из-под тяжелых колес, головой во тьму.

В последний момент, избежав участи раздавленной поездом тоннельной крысы, Лем кубарем покатился вниз по практически отвесной шахте, судорожно пытаясь за что-нибудь ухватиться. Едва он сориентировался, как вертикальная шахта оборвалась, и подпольщик выпал из черного проема в какое-то помещение. Несмотря на то что он должен был сильно приложиться копчиком, боли не последовало. Лем этого, правда, не заметил. Он мгновенно позабыл все злоключения в крысином тоннеле и, пораженный, оглядел место, в котором благополучно приземлился.

Маленький человек попал в огромный заводской цех, потолок которого терялся наверху в алом мареве. Все вокруг было окрашено в оттенки красного. Жар механизмов сушил кожу, от него щипало в глазах. Отовсюду слышались шипение, постукивания, удары и прочие наборы звуков работающих механизмов. Недоставало лишь раскаленной лавы внизу и двух мужчин, дерущихся цветными дубинками.

Насколько хватало глаз, по всей площади необъятного цеха тянулись длинные конвейеры, на которых стояли люди. Бесконечная очередь под громкие и визгливые выкрики из динамиков, укрепленных тут и там, медленно ползла по сборочному цеху. Откуда-то издали тянулась вереница разных людей. Они были одеты в красивые одежды, разговаривали друг с другом и смеялись, будто просто стоят в очереди за холодным лимонадом в прозрачном граненом стакане. И тут они замечали, куда попали. Изумление сменялось тревогой, она перерастала в страх, а после того, как человек смотрел поверх голов впереди стоящих, в животный ужас. Каждый пытался спрыгнуть или развернуться и побежать назад по движущейся ленте, но обнаруживал себя надежно закрепленным стальными запорами. Голос в динамиках бесновался и кричал, кричал что-то, срываясь на крик, но Лем никак не мог разобрать слов.

Тем временем человек подъезжал к большой металлической клешне-манипулятору, расположенной наверху. Она аккуратно открывала голову несчастного, словно сундук, и без лишних движений вытаскивала мусор изнутри и вкладывала вместо него толстый фолиант с гербом Демиругии и огромную катушку с магнитной лентой. Конвейер двигался дальше. Следующая зловещая клешня закрывала голову человека уродливой армейской каской, словно крышкой, и отправляла его дальше. Так, этап за этапом, с конвейера сходил вооруженный человек в военной форме и с безумными глазами. Его дикий взгляд был полон истинной ненависти. Встраиваясь в колонну таких же, как он, человек орал что-то невразумительное, подозрительно похожее на выкрики голоса в динамиках. Колонна орала, хрипела, роняя хлопья пены, и маршировала на выход.

Вдруг кто-то из безумцев, еще несколько минут назад болтавший с соседом о литературе в начале конвейера, заметил Лема. Его и без того красные глаза налились бурой кровью, и он что-то закричал, тыча пальцем в потерявшего дар речи от страха подпольщика. Наконец, Лем различил слова, которые кричал голос. Они врезались и ввинчивались в мозг, словно сверло. «Без дисциплины жизнь невозможна!»

* * *

– Подъем, рецидивисты! – резкий голос мгновенно вырвал спящих заключенных из сна, – пять минут на сборы и на выход, – с этими словами человек, встречавший их прошлой ночью, захлопнул дверь.

Лем убрал слипшиеся волосы с глаз и вдохнул полной грудью. Этой ночью ему снилось что-то непонятное и тревожное. Сам сон уже ушел, не оставив и следа в памяти, но чувство непонятного страха продолжило колыхаться в его душе. Молодой подпольщик провел по подбородку и неожиданно для себя понял, что не брился уже целую вечность.

«Ничего, скоро и побреют, и налысо постригут, – подумал Лем с отрешенным безразличием, – так у них вроде бы заведено. Вон все солдаты какие гладкие бегают».

Одевшись, Лем оглянулся на своих товарищей по заключению, с которыми он не перекинулся ни словом со вчерашней ночи. Бывший учитель Палий поправлял на себе синюю штормовую куртку. Лем даже немного удивился, настолько не вязался образ попавшего под горячую руку правительства невиновного учителя с хмурым и собранным человеком в простой, но прочной одежде на каждый день. Мало кто одевается подобным образом. Хоть в Демиругии все основные товары были в дефиците, считалось дурным тоном одеваться так, как «все». В каждой семье женщины ночами сидели с иглами над одеждой, перекраивая ее во что-то чуть менее стандартное.

Поэтому почти военная одежда учителя обращала на себя некоторое внимание. Хасар ожидаемо облачился в нечто похожее. Впечатление, которое сложилось у подпольщика о нем еще там, в «Воронке», никуда не делось. Грубая ткань куртки была неопределенного темного цвета. Поверх нее потомственный кочевник накинул жилетку того же фасона с огромным количеством карманов всех форм и размеров. В отличие от остальных, Хасар имел при себе еще и плоский вещмешок оливкового цвета.

У Лема же остался только плащ да легкие ботинки, не годящиеся для погоды на улице. Его любимую шляпу, видимо, потеряли при аресте.

«Жаль, конечно, – подумал Лем, – редкая была».

Дверь в комнату вновь распахнулась от мощного толчка, и вчерашний провожатый вошел внутрь. Без лишних слов он жестом приказал всем выходить.

– Сейчас у вас будет десять минут на все водные процедуры. Начальству вы, завшивевшие, грязными не нужны, – отчеканил военный, запирая дверь в место их ночлега, – слева в конце коридора подмоетесь, справа – выход. Жду вас на улице и советую быть пунктуальными.

Недобро ухмыльнувшись, вояка развернулся в сторону выхода.

– Ну, банный день так банный день, молодые люди, – весело разбавил мрачную атмосферу Палий, – вперед и с песней.

* * *

Выйдя на улицу, Лем про себя отметил, что впервые за очень долгое время не вздрагивает от холода, он, наконец, был одет по погоде. По крайней мере, почти. Эти десять минут явно пошли на пользу всем троим. Лем провел рукой по непривычно гладкому подбородку, в последний раз он брился еще до задержания. Приятная свежесть бодрила и придавала небольшую уверенность, болезненный страх перед неизбежным улетучился в водосток вместе с пылью и грязью. Хасар вновь стянул длинные волосы, оказавшиеся чернее вороньего крыла, в хвост.

«Только вот Палий, каким был, таким и остался, – отметил про себя подпольщик, – годы не уходят под струями горячего душа».

– Так все, вся шайка в сборе, – сказал очевидное военный, для пущего эффекта заглянув каждому в глаза, – теперь молча идите за мной, вас уже ждут.

– А роты сопровождающих не будет? – буркнул себе под нос Хасар.

– Я сказал молча, – рыкнул вояка, каким-то образом услышавший саркастичную реплику.

Потомственный кочевник лишь пожал плечами, нахмурился еще сильнее и первым пошел за сопровождающим.

Впервые за долгое время погода перестала нагнетать и без того невеселую атмосферу своими серыми тучами. С неба светило яркое солнце, всеми силами пытающееся раскрасить эту израненную землю яркими красками. И хоть ветер все так же нес с собой неприятные запахи гниющего древнего леса, других в Демиругии попросту не было, а распластанная по высушенной земле военная база не хотела отпускать своих пленников, в душе робко росла надежда на то, что самым неожиданным способом все непременно образуется. Лукавое солнце игриво заглядывало в глаза, приглашая присоединиться к радостному празднику, одному из последних в эту осень. У Лема возникло ощущение, что все вокруг – это неправда, что все это не с ним. Это страшная история, которую с каждым днем вспоминаешь все туманнее. А вот ясное небо, лучистое солнце и теперь уже не такой уж и сухой воздух – вот они по-настоящему. И сейчас можно будет доделать уроки, схватить на бегу осеннее пальто, съехать вниз по перилам и помчаться на пустырь гонять мяч со школьными друзьями.

Резкий оклик вырвал Лема из радужных фантазий, и он поспешил за остальными.

Когда все четверо вновь проходили мимо плаца, на нем уже вовсю шла строевая подготовка военнослужащих. Их провожатый остановился и указал на площадь.

– Посмотрите, может, отгонит ненужные мысли и… в общем, мы пришли рановато, так что наслаждайтесь моментом.

Огромное бетонное поле кишело солдатами, выполняющими разные упражнения. Мимо заключенных бодро промаршировал строй бритоголовых в одинаковой пятнистой форме. Чеканя шаг, они будто сливались воедино всем отделением. Движения резкие, отточенные и выверенные до миллиметра. Единый организм, будто механизм хронометра – холодный, точный, идеальный.

Солдат, идущий впереди построения, скомандовал: – Отделение, песню запевай!

И десять глоток мощным, единовременным рыком начали.

Мы славные воины страны Демиругии!

Мы кровью заставим харкаться врагов!

Мы дружной стеною вскинем оружие,

Народ наш за партию сражаться готов.

Пусть Враг угрожает расправой смертельной,

Восстанем все вместе мы против него!

Единым Отечеством за Мир во вселенной,

За свободу страны народ бороться готов!

Единым Отечеством за Мир во вселенной

Каждый из нас сражаться готов!

За партию, верную порядкам и принципам,

За семьи любимые, что дома нас ждут,

Грозною армией войдем в их столицу мы,

И воины Канта пред нами падут!

Мы славные воины страны Демиругии,

Мы армию Канта побьем в пух и прах!

За наше Отечество мы вскинем оружие

И ярость зажжем в наших сердцах!

Зычные голоса хлестко горланили лающие слова песни, пробирая до дрожи. Лем с ужасом вслушивался в слова и смотрел в лица солдат, в стеклянных глазах которых застыла слепая вера.

* * *

– Кажется, им ничего не стоит убить за Демиругию? – вполголоса спросил Лем.

– Немного не так, Лем, – Хасар встал вполоборота к подпольщику и продолжил. – У нас за Родину не убивают. У нас за нее умирают. Равномерно, штабелями и с улыбкой на счастливых лицах. Ну, посмотри сам, разве они не счастливы?

На озверевших лицах трудно было различить отдельные эмоции. Скорее, это была смесь ослепляющей ярости, безрассудной решимости и животной преданности. Искаженные в приступе патриотизма гримасами злости солдаты скандировали агрессивные строки песни, и слова ее, в такт тяжелому стуку солдатских сапог, отбивали методичный ритм. Они отскакивали от холодного бетонного плаца в ясное небо, чтобы добраться до слуха врагов и напугать подлых предателей, называющих себя Республикой Кант. Не укрыться, не спастись никаким вооружением. Все доводы падут прахом перед непобедимой армией Демиругии, которая победным маршем пройдет через столицу Республики. Прошло одно отделение, за ним второе и третье, а за ними еще и еще. Солдаты шли нескончаемой зеленой пятнистой колонной, и из груди у них вырывалась одна и та же песня. Непонятно было лишь то, чего им хотелось больше – убить за свое Отечество или все-таки умереть.

– Что это за песня? – обратился Лем к их военному-проводнику.

– Гимн Вооруженных сил Демиругии, конечно же. Думал, гражданским его тоже преподают.

– Не слышал о таком.

– Ну что же, от преступника трудно ожидать чего-то другого, – презрительно скривился провожатый.

Лем промолчал, решив никак не отвечать заносчивому вояке. Он был не в том положении, лучше не провоцировать этих жертв военной пропаганды. Кто знает, на что еще распространяются их искусственные патриотические чувства.

– Все, довольно, – военный сверился с наручным хронометром, – теперь нам точно пора.

* * *

В этот ясный день Сурнай стоял перед дверью командного пункта за пять минут до назначенного времени. Наконец-то невыносимое ожидание подходит к концу, скоро его познакомят с гражданскими, с которыми он должен будет приступить к выполнению задания. Эти два дня, прошедшие после памятного разговора с неизвестным лейтенанту полковником, жизнь в воинской части текла по своему обычному распорядку. Он также гонял до седьмого пота свое отделение, не щадил себя на тренировках и горланил гимн ВС Демиругии наравне с остальными, но все-таки глубоко в душе порой накатывало необъяснимое волнение, когда голова была абсолютно свободна. Такое выпадало на ночь, и неожиданно для себя Сурнай отметил, что ему стало сложно уснуть. Воина, который не боялся выступить против сильнейших противников на ринге и поле боя, одолевал страх перед тем, что его ждет. Ох, если бы Устав имел какой-нибудь пункт, описывающий алгоритм действий на такой случай. Но спасительный свод правил был бессилен против туманной судьбы лейтенанта, который хоть и был верен Родине до зубного скрежета, но оказался перед ней виноват.

Язвительное солнце буравило своим пронзительным взглядом землю, отыгрываясь напоследок. Скоро понемногу начнет вступать в свои права зима с ее темными днями, и светило будто бы решило вылить как можно больше своей ослепляющей злобы на неподвижного лейтенанта, недовольно щурящегося и прикрывающего то один глаз, то другой. Рваные порывы ветра стегали по плотному камуфляжу, пытаясь пробраться через ткань военной формы, но не тут то было. Уж на что, а на армию Демиругия денег не жалела, форма сидела хорошо и защищала от всех неприятных внешних раздражителей. Была в меру легкой, не мокла в воде и позволяла телу бойца дышать. Она не спасала лишь от мерзкого солнца, мерцающего в небе мутным нарывом.

Решив, что подождал он достаточно, Сурнай трижды постучал в дверь костяшками пальцев и вошел внутрь.

Встретил его снисходительный взгляд знакомого по прошлой встрече майора, перебирающего в очередной раз папки на столе.

«Опять личные дела, – подумал Сурнай и ясно осознал, что не майор это на самом деле, а ищейка Надзора в армейских погонах, – контрразведчик этот майор, никак иначе, то-то у него взгляд такой холодный и…острый, что ли».

– Товарищ майор, лейтенант Козинский по вашему приказанию прибыл, – браво гаркнул Сурнай, выпучив глаза в полнейшем повиновении начальству.

– Вольно, Козинский. Умеешь приходить вовремя, я смотрю. Хвалю, – майор вперил испытывающий взгляд в Сурная, но взгляд его был направлен чуть наверх, как и положено по Уставу.

Не придраться.

– Только ты больно не расслабляйся, твоя пунктуальность тебе ничем не поможет, – он многозначительно постучал пальцами по папке с бесцветной фотографией Сурная в углу, – и я сказал «вольно».

Майор тяжело поднялся, сцепил руки за спиной и медленно подошел к лейтенанту. Остановившись на расстоянии в локоть, он, словно изучая, оглядел Сурная с ног до головы и неопределенно хмыкнул.

– Сейчас приведут троих гражданских, и я еще раз обрисую положение дел. Естественно, перед рецидивистами-зеками я не буду углубляться в подробности, всего им знать не положено. Твое дело – смотреть и слушать, рта не раскрывать. Так что если вдруг у тебя еще остались какие-либо вопросы, задай сейчас.

– Разрешите, товарищ майор, а почему только трое? Меня информировали насчет четверых заключенных.

– Правильно, Козинский. Но начальство передало радиограмму, что троих тебе будет достаточно. Еще вопросы?

– Никак нет, товарищ майор.

Немного помолчав, майор вновь задал вопрос.

– Скажи, Козинский, у тебя в отделении всяких бредней по поводу религиозных легенд не рассказывают? Слухи, может, обрывки фраз.

– Никак нет, – сухо ответил Сурнай. Ему тотчас представились двое бездельников в казарме и их разговор про какой-то там культ Серафимов.

– Это хорошо, что нет, – неприятно улыбнулся майор, обнажив верхний ряд желтых зубов, – если и услышишь подобное, не слушай. Эта несвязная ересь смущает разум, который выращен и воспитан в дисциплине. Не слушай, Козинский, это все полоумный бред сумасшедшего, который подхватили скучающие на службе солдаты. А еще лучше, сразу докладывай начальству.

– Так точно, товарищ майор, – Сурнай внутренне сжался под взглядом старшего по званию. Тот будто рентгеновскими лучами пытался насквозь просветить лейтенанта и выведать что-нибудь полезное. «Неприятный человек, взгляд еще хуже, кровь в жилах стынет», – отстраненно подумал Сурнай.

Вдруг входная дверь скрипнула, и майор повернулся к вошедшим, кинув сквозь зубы лейтенанту тихое: «Смирно».

Первым показался военный с широкой улыбкой на лице.

– Денек-то, товарищ майор! А вы здесь торчите, – он выпалил это чересчур громко для небольшого помещения и, поняв это, чуть смутился и добавил, – забирай своих зеков.

– Благодарю, – холодно и без всякого энтузиазма ответил майор.

Вошедший смешался, отвел глаза, обернулся и недовольным голосом прикрикнул:

– В шеренгу вдоль стены и без разговоров.

В кабинет вошло еще трое, как и предупредил майор.

«Да уж, ну и троица, – подумал Сурнай, – клоунада».

Из всех заключенных лишь один выглядел примерно ровесником Сурная, он был одет в несуразный светло-серый плащ, телом был жутко худ и вообще имел вид довольно болезненный. Что их там в тюрьмах совсем не кормят? Второй оказался значительно старше лейтенанта, можно даже сказать, в преклонных годах, о чем свидетельствовали бросающаяся в глаза седина и почти старческая сутулость. И лишь последний заключенный, казалось, абсолютно не интересовался происходящим вокруг. Если первые двое явно волновались, с тревогой рыскали взглядом по кабинету, то третий стоял с маской полнейшего безразличия на лице. Из тонких глаз-щелок он будто видел все сразу и ничего одновременно. Но больше всего удивило Сурная то, что его внешность была ему не знакома. Смуглая кожа, черные, как крыло ворона, длинные волосы, узкие глаза и особая стать, которая чувствовалась на подсознательном уровне. Внезапная догадка сначала показалась невозможной, но в то же время расставила все по своим местам. Он же кантиец! Так вот какие они, предатели и самозванцы. Сурнай почувствовал, как в груди уже начинает закипать ненависть к этому человеку, кулаки его сжались, а сердце яростно застучало в приступе праведного гнева. «Я убью его, только прикажи. Только намекни, и я брошусь на него, перегрызу глотку, не оставлю живого места на его сволочной туше. Только укажи мне, товарищ майор! Я кровью заставлю харкаться врагов», – Сурнай скосил налившиеся кровью глаза на майора, но тот, как ни в чем не бывало, с холодным спокойствием, заложив руки за спину, рассказывал преступникам детали боевой задачи, которые им было положено знать. Строки гимна сами всплывали в памяти бойца, ему становилось все труднее стоять по стойке «смирно», когда в такой близости находится враг.

– Оставив лирику, арестанты, повторю, после выезда за границу территории нашей страны вы переходите в полное подчинение лейтенанта Козинского, – майор закончил объяснение и обернулся на Сурная, – кажется, у вас возник вопрос, лейтенант?

– Так точно, товарищ майор, – Сурнай еле сдерживал внутреннюю ярость, его голос хрипел, в груди клокотало бешенство, – почему среди группы гражданских предатель из Республики Кант?

– Справедливые опасения, – насмешливо ответил майор, – но в данной ситуации безосновательные, арестант Хасар является потомственным демиругийцем. И тем печальнее, что он стал преступником-рецидивистом.

На Сурная будто вылили ушат ледяной воды. Вся ненависть разом ушла, трясущиеся кулаки разжались, и лейтенанту стало очень стыдно за свой неуправляемый приступ.

Дурак, дурак, правильно, что меня наказали. Глуп и слеп. Был бы один, влепил бы самому себе пощечину.

– Все, теперь получите необходимое снаряжение и приступите к выполнению задания, – буднично объявил майор, сел за стол и вновь придвинул к себе бумаги. Он мельком глянул на военного, который привел арестантов, перевел взгляд на документы и негромко добавил.

– В арсенале подготовлены вещи, табельное оружие и транспорт. Выполнять.

Боец в пятнистой форме кивнул и скомандовал:

– На улицу, шагом марш.

Арестанты вразнобой повернулись и вышли из кабинета. Закрывая за собой дверь, Сурнай взглянул на майора, но тот уже был погружен в работу.

* * *

Слоистая серая пелена потянулась своими цепкими и до неприязни липучими сырыми лапками к чистому утреннему небу и яркому солнцу. Налившись мутными тучами, она заволокла небесный покров, принеся с собой промозглый ветер со стороны городов, в которых постоянно шли дожди. Словно сама погода желала скорого растления человека. Обильно поливая влагой свежие споры черной плесени, она расщепляла личность, действуя изнутри там, где не могла снаружи, как та самая плесень грызла фундаменты бетонных зданий, неторопливо, но верно.

В засаленном брезентовом кунге армейского грузовика все надрывно дребезжало при каждом повороте. Воздух внутри был пропитан горькой дорожной пылью, смешанной с удушливым сигаретным дымом. Он был настолько неприятен, что даже вознамерившийся было попросить сигарету Лемор с отвращением выбросил эту мысль из головы. Когда покалеченная машина сбавляла ход, в кунг просачивался еще и тошнотворный запах дешевого автомобильного топлива.

Подпольщик вновь оказался в дороге, словно судьбе его надоело придумывать новые повороты, и она кидала его из одной тюрьмы в другую, из одного грузовика в следующий. И все дальше от мест, которые Лем мог назвать относительно родными. И уж тем дальше от места, в направлении которого бесследно сослали его родителей. Живы они или давно стали очередным кирпичом в основу счастливого государства Демиругия без единого улыбающегося человека? Когда жизнь твоя висит без всякой опоры, ее кружат и вертят, как захотят, а ты даже толком не можешь разглядеть, кто, в голову лезут воспоминания. Или, на худой конец, просто размышления о тех, с кем ты был близок. Родителей Лем не видел уже много лет. Лица их постепенно стирались в памяти, оставляя место неясным образам, наполненным больше чувствами, нежели чертами лиц и характеров.

Этот день очень похож на тот, когда меня выгнали из нашей квартиры и строго-настрого наказали знать, что родителей у меня никогда не было. Накануне я все ждал, пока они вернутся с работы, да так и уснул у окна. А затем меня хотели затолкать в какой-то автобус с детьми и ребятами моего возраста. Все они были разные: оборванные и хорошо одетые, грязные и умытые, но без исключения у каждого был испуганный взгляд с полным непониманием всего происходящего. Да, к ним мне тогда не захотелось. Помнится, укусил кого-то, рванулся. А потом меня за шкирку оттащили от растерявшихся взрослых с короткими дубинками, и мы побежали. Спас меня незнакомый мальчуган. И откуда в нем тогда столько силы взялось… В тот вечер он привел меня в неприметный подвал, в котором было много народу. Со следующего дня я стал работать на Контору.

Подобно трескучей киноленте неслись воспоминания мимо внутреннего взгляда молодого, но опытного революционера. Он посмотрел на свои ботинки. Добротные сапоги с высоким берцем непривычно крепко держали стопу и надежно ограждали своего хозяина от перспективы замочить ноги. Стройные ряды металлических скоб были туго перемотаны грубыми шнурками на совесть. Удивительно, – отметил вдруг Лем, – а ведь и Азимка была в таких же при первой нашей встрече.

Очередное воспоминание, мимолетная ассоциация с увиденным, словно пороховая бомба, взорвалась ревущей бурей тревог и переживаний. Но Лем уже научился с этим бороться. Он просто приказал себе не думать, заблокировал все мысли об Азимке, запер в стальной клетке и повесил сверху тяжелый навесной замок. «Как в деревнях на амбарах», – представил подпольщик. Представил, запер воображаемым ключом, и сразу стало легче.

Тряхнув головой, Лем отбросил от себя мрачные мысли и дернул полог брезентового кунга. Выглянув наружу, он поразился. Насколько хватало глаз, почти от самой военной базы тянулась черная, спекшаяся в стекловидную массу земля без единого живого дерева. И ведь это в лесной зоне. Деревья, конечно, были. Когда-то давно. То, что от них осталось, теперь торчало обугленными жердями, напоминающими руины древнего частокола.

Лем сунул голову обратно и наткнулся на вопросительный взгляд Хасара, сидящего напротив. Без лишних слов подпольщик кивнул ему на полог кунга и вновь высунулся на улицу. Кочевник последовал его примеру, огляделся и понимающе осклабился. Он, видимо, ничуть не был удивлен и вообще, знал все на свете.

– Почему вокруг ничего живого? – громко спросил Лем, перекрикивая вой двигателя.

– Человеческая жестокость, – хрипло ответил Хасар, – если быть точнее, напалм.

Он опять криво улыбнулся, осмотрелся вокруг, закашлялся от скрипящей на зубах пыли и сплюнул на черную землю, несущуюся мимо.

– Когда Демиругия была еще молода, в ней появилось много недовольных. Решив, что столь радикальных активистов укротить им не удастся, власти приказали изловить всех, окрестить их предателями и агентами, пятой колонной, Республики Кант. Речь шла об изгнании за пределы государства, граница тогда располагалась за лесом, то есть намного дальше, чем сейчас. Люди ушли, поверив, что их не тронут, – Хасар замолчал.

– А что дальше-то? – нетерпеливо поторопил Лем.

– А дальше, Лем, был отрезок истории, которого официально не существует. Когда две тысячи беженцев встали лагерем на ночь в этой области, в небо поднялись бомбардировщики Демиругии. И выжгли здесь все до самой земли и даже дальше, – кочевник задумчиво смотрел туда, откуда началось их утреннее путешествие. – А затем границу передвинули сюда, к еще дымящимся останкам, и объявили, что пограничные войска героически отбили тайную ночную атаку кантийцев и обратили их в бегство.

Это было слишком страшно, чтобы оказаться правдой. Каким бы не был плохим человек, отдающий приказы и решающий этим судьбы других людей, на такое бессмысленное зверство он не способен. «Хасар – пессимист, наслушавшийся бредней ворчащих стариков, вечно недовольных всегда и всем. А возможно, он специально это выдумал. Его уничтожили, как гражданина, в своих глазах он имеет право на такие выдумки». Так подумал Лем, переварил неправдоподобную историю и беспечно залез обратно за полог брезентового кунга дребезжащего грузовика. Он не заметил запорошенного черной пылью старого черепа в отдалении от дороги. Когда вокруг мрачное настоящее и унылое будущее, ужасное прошлое перестает волновать, сразу становится как-то не до него.

* * *

Внутри грузовика нещадно трясло, и приходилось хвататься за что ни попадя, чтобы хоть как-то удержаться на поворотах. Водитель будто специально рыскал из стороны в сторону, чтобы не дать заскучать своим пассажирам. При этом он, не переставая, смолил дешевые сигареты, так что вонь в кузове стояла та еще. Хасар в очередной раз судорожно схватился за борт, пытаясь одной рукой не выронить тяжелый автомат. Лишь арестанты, кажется, чувствовали себя прекрасно. Старик молча вытаращил глаза в пустоту, подозрительный узкоглазый Хасар, его имя Сурнай запомнил отчетливо, и Лемор, кажется, о чем-то болтали, перегнувшись через борт машины. Все они тоже высоко подлетали на своих местах, но не было заметно, что хотя бы одного из них это обстоятельство сильно напрягало.

«Привыкли, наверное, – зло подумал Сурнай, – небось, по тюрьмам их возили, как скотов, вот и плевать им сейчас». Самого его уже порядком укачало, и в глазах плыли темные круги. Ни о каком составлении плана действия лейтенант и подумать не мог.

Будем импровизировать…

– Ччерт! – Сурнай громко чертыхнулся вслух, приложившись затылком о металл, – когда уже эта колымага остановится!?

И вдруг раздался резкий лязг, заскрипели несмазанные тормоза, и «колымага» встала на месте, будто только и ждала, когда ее об этом, наконец, попросят. Громко хлопнула расхлябанная дверь, водитель спрыгнул на землю, обогнул транспорт и откинул полог кунга, впуская внутрь относительно свежий воздух.

– Приехали, – водитель сощурил один глаз, делая затяг, – вылазьте, – щелчком он отправил догорающий окурок подальше.

– Вылезайте, – тихо исправил Палий, но его никто не услышал. По крайней мере, не подали виду.

Сурнай тяжело отдышался, очутившись ногами на твердой почве.

– А что, получше этого корыта с гайками ничего найти не смогли? – раздраженно спросил лейтенант.

– Во что посадили, в том, стало быть, баранку и кручу, – насмешливо ответил водитель, чиркая спичкой.

«Еще смеется, шакал. Ничего, пока еще можно. Пока что я не заслужил прощения у Родины. Но я вернусь и стану героем. Меня повысят в звании, и посмотрим, как ты тогда подерзишь мне. И хотя бы одно несоблюдение Устава с твоей стороны, ты пожалеешь, что не умер от рака легких до моего возвращения».

Все сегодня готово было привести Сурная в бешенство. Сначала этот промах с тем, что Хасар оказался не кантийцем, изматывающая тряска в дороге, а теперь и водитель, снисходительно улыбающийся и беспрестанно курящий.

Сурнай не мог вынести его наглой рожи и отвернулся. Грузовик, сипло хрипящий на холостых оборотах, остановился на крутом косогоре в метрах пяти от склона. Черная земля резко спускалась вниз и переходила в равнину, над которой висел то ли туман, то ли испарения болот, безобразными гнойниками разбросанных повсюду. Совсем вдалеке угадывались контуры горных вершин, непреодолимо далеких и ничуть не манящих к себе. Корявые вершины издалека были больше похожи на прутья тюремного заграждения, сдерживающего самого подлого преступника – Республику Кант. По каменистой земле петляла старая узкоколейка, берущая начало внизу, в шатком, прогнившем насквозь гараже.

– Маски могут и понадобиться, – водитель принялся раздавать противогазы, – сменные фильтры в мешках. Черт знает, какие там у болот газы-то.

В отличие от всей группы, Сурнаю он вручил военный противогаз. Хоть он и был очень старой модели, но, по крайней мере, защищал всю голову и имел сменные фильтры. Остальные получили бескоробочные полумаски.

– Так, там внизу в гараже мотодрезина. Она вроде как на ходу, так что держите канистру солярки, проедете, сколько сможете. С управлением, надеюсь, справитесь, товарищ Козинский? – водитель грузовика с наглой улыбкой посмотрел в упор на лейтенанта.

– Справимся, – буркнул Сурнай, принимая канистру. «Придет день, и я вернусь, юморист».

– Ну все, спуск по тропе, – он кивнул немного правее, – удачи желать не буду.

– Перебьемся, стажер, – весело ответил ему из-за спины лейтенанта Хасар, подхватывая тяжелый вещмешок.

Водитель скрипнул зубами, но промолчал, а Сурнай украдкой улыбнулся – арестант, а как лихо на место поставил. Во дает!

Лемор и Палий молча взвалили на себя мешки со снаряжением и, не произнося ни слова, начали спускаться к подножью косогора по узкой крутой тропе. Хасар принялся насвистывать что-то очень напоминающее гимн вооруженных сил Демиругии и пошел следом. Сурнай закинул автомат за плечо, подхватил канистру, в которой солярки было едва ли половина, и начал спуск вслед за остальными, не удостоив взглядом тяжело сопящего водителя.

* * *

Мотодрезина оказалась и вправду рабочей. Видимо, за ней следили, так как выглядела она вполне сносно. На ней еще даже остались следы хорошей машинной смазки. Зачем кому-то следить за транспортом, который может передвигаться лишь по этой узкоколейке, непонятно, ведь впереди лишь пояс отчуждения, нейтральные территории, не имеющие чего-то мало-мальски ценного. Сделана она была очень давно, зато на совесть и определенно с расчетом на будущие поколения. Возможно, эта старушка помнила даже начало Войны между Демиругией и Республикой Кант. Но это не точно.

Сурнай задумчиво посмотрел на противогаз, прикинул и прицепил его на ремень. Пока что воздух был относительно чист.

– Так, сейчас залью топлива, а вы ее выкатите, – сказал Сурнай Лемору и Хасару, выжидательно смотрящим на него. Те дружно кивнули, и лейтенант занялся кормлением голодного бензобака мотодрезины.

Когда последние приготовления были закончены и Сурнай обернулся на все еще стоящего наверху водителя грузовика, вдали, со стороны военной части что-то тяжело ухнуло. Затем еще, только гораздо громче. Вся группа разом присела в недоумении. В следующую секунду ветер принес с собой отчаянный вопль сирены тревоги крайней степени опасности. Сурнай инстинктивно рванул с плеча автомат, но крик сверху опередил его.

– Руки, лейтенант! Убери свои руки от автомата, – голос водителя почти сорвался на визг. Сухо щелкнул затвор его оружия. – Только попытайтесь бежать обратно, сволочи!

«Ну все, лучше умри от рака легких. Не жить тебе под моим командованием», – пообещал себе Сурнай и медленно перевесил автомат за спину.

– К дрезине и проваливайте!

Спиной, мелкими шагами, оглядываясь, четверо забрались на мотодрезину. Сурнай резко дернул на себя трос механического стартера, древний движок чихнул, отрывисто закашлялся и затарахтел. Сурнай толкнул рычаг, старая махина дернулась и начала движение, медленно разгоняясь. Навстречу надвигался туман. Сурнай поискал глазами и нашел на приборной панели тумблер со значком лампочки под ним. Когда он повернул его, внутри мотодрезины что-то громко хлопнуло, и мутную взвесь впереди разрезал мощный луч света. Теперь появилась уверенность, что все пройдет нормально. Древний агрегат движется, дорогу впереди себя освещает, запасы провизии полны, и четкая цель никуда не делась. Пролом в горном Хребте – и долгожданное повышение. Только одно тревожило еще Сурная, в части бы не включили сразу всех сирен боевой тревоги без надобности. Лейтенант обернулся назад, на склон, и нахмурился, грузовика и его ехидного водителя там уже не было.

* * *

Было в этой мотодрезине что-то от старых сельских тракторов. Она тоже верой и правдой служит на благо, изо всех сил стараясь сделать свою работу хорошо. Не известно, кем она была использована раньше, но сейчас она весело громыхала по старым рельсам, не давая глухой тишине воцариться среди своих невольных пассажиров. Лем сидел на металлическом обломке, бывшем ранее подобием скамьи, и гадал, что произошло там, у косогора. Он пытался забыть об этом, уж очень не хотелось задавать вопросов этому Козинскому. Он был какой-то озлобленный, на любые разговоры стрелял мрачным взглядом и вообще, держался особняком. Поэтому особых разговоров не клеилось, и все ехали молча, задумавшись о своем. «Да, в конце концов, не молчать же всю дорогу до гор», – подумал Лем и решил для начала спросить седого преподавателя.

– Палий, – осторожно начал подпольщик, стараясь не смотреть на военного, – как вы думаете, что там случилось? Это ведь взрывы, и они явно были незапланированными, судя по сиренам в части!

– Опять теракты вашей Конторы, Лемор, – неожиданно раздраженным голосом ответил Палий.

Лем замолчал, отвернулся и бросил хмурый взгляд туда, где осталась воинская часть. О том, что он работает на Контору, он Палию не рассказывал.

Беспрестанно скрепя своим старческим телом, дрезина упрямо тащилась по чудом сохранившейся узкоколейке. Слева и справа от нее черная земля постепенно переходила в солончак. Тут и там на поверхности, словно иней, выступали кристаллы соли, жадно впитывающие терпкий туман. Все звуки вязли в воздухе, как в мягкой вате. Мигающий фонарь на носу дрезины силился разрезать туман, пробиться через его душную завесу дальше вперед своим мощным лучом, но тоже слабел в этой плотной взвеси. Отчего-то эта дрезина вызывала смутное беспокойство у Лема, и он периодически украдкой смотрел по сторонам, все ли в порядке. Правда, никаких вещественных подтверждений его беспокойству пока что не было.

– Черт бы побрал эту войну, – тихо начал кочевник. – Мирное население производит оружие, которым военные будут убивать сначала друг друга, а потом такое же мирное население. Там, за Хребтом такие же люди, которых, возможно, точно так же отправляют на разведку из тюрем прямиком в горы. Бессмысленный бред, – сказал Хасар, ни к кому не обращаясь.

– Возможно, но мы можем лишь предполагать, – флегматично пожал плечами Палий, нервно сколупывая краску с поручней мотодрезины.

– Бред говоришь? – реакция Сурная не заставила себя долго ждать. – Говоришь, что там такие же люди? – он подался вперед, глаза его сверкали злобой, – послушай же, что я тебе скажу, арестант. Кантийцы – предатели! – рыкнул бритый боец в пятнистой форме. – Они ответят за все, что сделали. Они умрут, и лишь их смерть, всех до единого, воинов, их женщин и малых детей, искупит вину за те преступления, которые они совершили против нас. Демиругия готова была их простить, но они этого не пожелали. Так пусть же захлебнутся кровью в жалких попытках остановить наши танки и славную пехоту!

– Хорошо, – начал закипать Хасар, – даже если вы победите, что дальше? Куда направятся тысячи солдат на этих бронированных сараях? Вы так жаждите победы, но ведь даже понятия не имеете, что будете с ней делать. Это пока вы дружны в едином порыве. Но после победы враг исчезнет, и вам некуда будет девать вашу ненависть. Куда вы ее направите?

– Военный комиссариат укажет…

– Вот именно! – Хасар разошелся ни на шутку, жилы на его шее вздулись, как у разъяренного быка, – он УКАЖЕТ. И укажет он на собственных граждан. Продолжит пихать в ваши пустые, до патриотического звона головы очередную сказку о предателях Родины. И вы поверите. Поверите и пойдете убивать людей, неугодных правительству, даже если это будут ваши друзья и соседи. Да этот твой Комиссариат может заставить вас по голым камням стрелять. Лишь бы был враг, тратились боеприпасы и заводы из года в год, из поколения в поколение создавали оружие. Лишь бы народ жил в страхе и лишениях. Лишь бы лозунг «Все для Победы» никогда не утратил своей актуальности, – кочевник перевел дух и посмотрел на Сурная. Вояка сидел, нахмурившись, и явно пытался ответить на эту тираду парой-тройкой фраз из своего треклятого Устава.

– И я даже не удивлюсь, если за этими горами окажется одно большое кладбище. Или, вообще, такие же болванчики в военной форме, героически поливающие огнем Хребет, – кочевник откинулся спиной на поручни дрезины и устало прикрыл глаза.

* * *

Тишину вновь нарушил Хасар, тяжело вздохнувший и деловито зашуршавший не то пакетом, не то бумагой в своем вещмешке. Немного порывшись в его недрах, он извлек оттуда газетный сверток, аккуратно приоткрыл его и, зачерпнув горсть чего-то, принялся методично жевать. Лем, с интересом наблюдавший за этими махинациями, вопросительно посмотрел на Хасара, но, когда тот раскрыл большую ладонь, неодобрительно фыркнул.

– Желатиновые бобы, – скривился Лем, – как ты ешь эту дрянь?

Эти бобы были, возможно, единственным продуктом, который никогда не переводится на полках магазинов в эпоху дефицита. Сделаны они из съедобного желатина, намешанного неизвестно с чем. Это была подачка от государства своему народу. На вкус водянисты и оставляют мерзкую горечь на языке, однако стоят сущие копейки и могут помочь продержаться в голодное время. Обычно их покупают на всякий случай, запасаясь впрок, а потом скармливают домашним животным и мелкому скоту, который живет в деревнях и селах. Даже многие лекарственные микстуры глотать приятнее, чем питаться противными бобами. Хасар же, судя по всему, жевал их с явным удовольствием и решительно не замечал ничего такого.

– У каждого свои привычки, – неприветливо ответил кочевник, – кто-то, вон, с автоматом своим обнимается, – он ухмыльнулся.

– А кто-то, я смотрю, по разным тюрьмам путешествует. Кочевник-рецидивист, – не остался в долгу бритоголовый лейтенант.

Лем не удержался и хохотнул. Палий широко заулыбался, бросая взгляды то на военного, то на Хасара. То, что Хасар действительно потомственный кочевник, лейтенанту не известно.

Хасар аж крякнул от неожиданности. Он поднял взгляд на лейтенанта, сидящего у рычагов управления. Пару секунд они смотрели друг другу прямо в глаза. И тут Хасар сам неожиданно разразился отрывистым гоготом. Его раскатистый смех перекрыл скрип дрезины, и Лем тоже засмеялся в полный голос.

– Ну ты и выдал, солдатик, – еле выдавил из себя сквозь смех кочевник.

Сурнай непонимающе улыбнулся, он точно не знал, почему его не особо шутливая реплика так рассмешила этих людей. Но напряжение, которого в воздухе было даже больше, чем густого тумана, разом спало. Четверо в дрезине, шумно катящей по разбитой узкоколейке, не стали друзьями, нет. Они даже не перестали быть людьми с разных сторон баррикад. Их взгляды и убеждения не сблизились, придя к неизбежному компромиссу. Но все же глухая стена почти не скрытой вражды лопнула и посыпалась в пропасть прошлого под ударами общего смеха, который рушит все преграды не хуже искренних слез.

* * *

Изредка петляющая между зловонных болотных луж, густо обсыпанных по краям солью, узкоколейка странным образом никак не пострадала от внешних условий. Нет, конечно, идеально новой ее назвать было нельзя даже с натяжкой, но сами рельсы не несли на себе следов повреждений. Если бы не это, топать бы группе Сурная пешком, а ведь на такой почве даже привала не организуешь. Но по счастливой случайности сквозь безнадежный хаос бодро бежала по путям громоздкая туша старой мотодрезины со своими первыми за много-много лет пассажирами.

– Сурнай, глянь за борт.

Молодой лейтенант (пока еще) обернулся на окликнувшего. Лемор сначала было съежился под его взглядом, но тут же опомнился, распрямился и продолжил:

– Лужи закончились, земля твердеет.

Сурнай положил руку на рычаг регулировки скорости мотодрезины и перегнулся через борт. Похоже, озера слизи, что наполняли воздух едким сероводородом, остались позади. Он плавно, насколько это было возможно, потянул рычаг на себя, и дрезина рывками стала замедляться, теряя скорость.

– Мы вроде бы преодолели болота. Надо удостовериться, – пояснил Сурнай остальным, – и всем приказ облегчиться.

Замедлившись окончательно, дрезина затряслась с громким скрипом, затряслась и, наконец, застыла, продолжая тарахтеть сиплым двигателем.

– На выход, – скомандовал Сурнай и первым перемахнул через борт. При приземлении земля странно прогнулась. Несильно, похоже на то, когда наступаешь на огромную шину от тракторного колеса, вроде поверхность твердая, а вроде и нет. Лейтенант опустился на одно колено, расчистил немного места от соли и потрогал землю рукой.

«Занятно, как резиновая», – подумал он.

Сурнай выпрямился, на всякий случай перевесил автомат на грудь, положил на него руки и огляделся. Из густой пелены туман превратился в рваные хлопья. Теперь фара дрезины уверенно разрезала его, освещая пути на добрую дюжину метров. Лемор и старик Палий решили последовать приказу и отошли в противоположную от Сурная сторону, Хасар прошел мимо лейтенанта и, сунув руки в карманы, пошел в неизвестном направлении.

– Эй, ты куда? – Сурнай окликнул удаляющегося арестанта. – Стой, это приказ, – фигура Хасара почти растворилась в тумане, и лейтенант, выругавшись, легкой трусцой побежал за ним.

Сурнай быстро догнал Хасара, тот остановился и молча смотрел себе под ноги.

– Что все это значит, страх потерял? – Сурнай передернул затвор автомата и направил его в спину Хасара, – медленно повернись и руки покажи, а то стреляю.

– Смотри не поранься, – Хасар сделал шаг в бок и посмотрел на лейтенанта, – полюбуйся.

Сурнай посмотрел в сторону, куда указывал рецидивист, и не поверил своим глазам. В небольшом углублении, похожем на старую воронку от снаряда с осыпавшимися краями, лежали в неестественных позах две черные фигуры. Сурнай опустил оружие, щелкнул предохранителем и подошел ближе. Одна фигура пыталась закрыть фигурку поменьше. Обе они были полностью высушенные и сморщенные, всю влагу их тел впитала в себя соль. На голых черепах, обтянутых черной коростой, не осталось волос, обрывки одежды давно истлели и превратились в труху, но по пропорциям было видно, что когда-то здесь, на дне воронки, вжимаясь в грязь, мать пыталась заслонить своим телом ребенка.

– Эти тоже предатели? – хрипло спросил Хасар.

Он резко повернулся и стремительно зашагал обратно к узкоколейке, Сурнай, ошарашенный, побрел следом.

* * *

Лемор и Палий возвращались обратно по пружинящей под ногами земле. Седой преподаватель рассуждал насчет того, почему на поверхности почвы образуется столько кристаллов соли и как это влияет на местный климат. Лем слушал его вполуха, потому что думал совсем о другом. Он гадал, что случилось утром, за считаные минуты до их отбытия. Взрывы, вой сирен, внезапная истерика их водителя – все это наталкивало на одну мысль, которую молодой подпольщик боялся даже сформулировать. Но сердце его чувствовало, что здесь не обошлось без Конторы.

Рассуждения преподавателя становились все более абстрактными, он уже перешел на климат всего полуострова, и Лем решил разом покончить со всеми недомолвками. Он остановился и спросил прямо:

– Палий, скажите честно, как вы узнали, что я работаю на Контору?

– А вы рубите с плеча, молодой человек, – Палий с удивлением посмотрел на своего собеседника. – Невежливо обрывать человека на полуслове.

– Обстановка что-то не располагает к светским беседам, – Лем вознамерился добиться правды и не собирался отступать.

– Ну, хм, что же, в таком случае мой рассказ не ограничится скупым ответом.

– Ничего, думаю, время у нас еще есть.

– Хорошо. Хотя и, как говорил мой школьный учитель, абсолютно честными бывают только математики, а я всего лишь историк, я все же постараюсь. Когда-то в моей груди горел огонь жажды справедливости, как и у вас. Я видел все, что происходило вокруг, и вознамерился изменить это. Так я начал аккуратно выходить на таких же активистов, недовольных властью. Мне приходилось делать это чрезвычайно скрытно, ведь в мои планы не входило с треском вылететь из университета, все-таки история была мне ближе всего остального. Спустя время мне удалось узнать о тайной революционной организации, которая занималась подрывной деятельностью прямо под носом у Надзора, и это привело меня в дикий восторг. Вот они, буревестники революции, не боящиеся делать хорошее дело в стране плохих людей. Ох уж этот юношеский максимализм. Позвольте, я присяду, – Палий с кряхтением опустился на землю, немного поерзал и продолжил. – Однако как я ни пытался к ним попасть, у меня ничего не выходило, там нужна была личная встреча, а рисковать я пока не мог. И однажды случилась совсем странная вещь. На меня вышла совершенно другая организация подпольщиков с емким названием «Контора». Я с радостью согласился стать их информатором, ведь меня так манила идея революционных перемен! С тех пор началась моя работа в подполье. Я окончил университет, начал в нем же преподавать и получил доступ ко всем историческим архивам. О, я был ценным человеком. К моему мнению прислушивалась управленческая верхушка Конторы. По моему наставлению был разработан проект подпольной типографии, в которой вы, Лемор, и работали.

– То есть вы до сих пор состоите в Конторе? – с уважением спросил Лем. – И за все эти годы продолжали работать в университете?

– Не совсем. Как я уже сказал, я получил доступ ко многим историческим архивам. И один раз я тайно проник в ту часть архивов, что находятся под грифом «Совершенно секретно», Конторе понадобились какие-то сведения, уже и не вспомнить. Так вот, пока я искал нужную информацию, я наткнулся на старые исторические документы, которые я просто не смог пролистать, не прочитав. То, что было там написано, открыло мне глаза. Оказывается, существующая партия Демиругии далеко не первая в истории нашего государства. С небольшой периодичностью в Демиругии зарождаются тайные подпольные движения. Всеми правдами и неправдами они скрываются от органов правопорядка, раньше это была Жандармерия, до этого – Комитет внутренней сохранности порядка, сейчас – Надзор. Рано или поздно, люди, уставшие от тяжелой жизни, массово и почти открыто начинают поддерживать эти подпольные организации. И вспыхивает пожар революции. А после того как какая-либо из организаций совершает переворот, она объявляет членов остальных организаций врагами нового режима и безжалостно истребляет их. И когда единственными оставшимися в живых революционерами становятся те, кто захватил власть, они погружают страну обратно в пучину репрессий. И над Демиругией вновь воцаряется старый режим. Всю историю до революции, как и сам факт государственного переворота, приказывается забыть, и нарушение этого приказа жестко карается. Проходит несколько лет, и все приходит в окончательное равновесие – Демиругия вновь едина и сплочена перед лицом коварной Республики Кант, нынешняя партия правила с начала основания государства, а подпольных организаций в стране не существует. Это косвенно доказывает то, почему не ведется активной пропаганды среди населения, ведь после переворота придется вновь засекречивать все данные о прошлой истории государства. Вот поэтому-то, Лемор, я и покинул ряды подпольщиков Конторы много лет назад.

– И что, все это прямо вот так было расписано в каком-то там документе? – с сомнением спросил Лем.

– Отнюдь. Там была приведена хронология последних ста пятидесяти лет со всеми изменениями в государственном устройстве. Голые факты, точные даты и заштрихованные черными маркерами фамилии. Целостную картину я выстроил только после, изучая исторические источники как современные, так и весьма старые. Я несколько раз все перепроверил, моя теория подтверждается фактами и не имеет изъянов. К моему глубокому сожалению.

– Не понимаю, тогда почему же вас арестовали только сейчас?

– За вольную трактовку учебной программы, – усмехнулся Палий, – после того как я узнал правду, я решил попробовать изменить что-то в тех людях, которые станут меня слушать. Я начал ненавязчиво внушать ценность свободы личности своим студентам, стал учить их мыслить критически, трезво, в отрыве от наставлений пропаганды, – седой историк закашлялся, прочищая горло.

– Дайте угадаю, кто-то написал на вас донос, – предположил Лем.

– Совершенно точно. Хотя, признаться, я впечатлен, что произошло это только недавно. Это же сколько студентов, в которых я был не уверен, предпочли усвоить мои уроки, а не доносить на меня Надзору. Честно говоря, я вполне заслуженно могу собой гордиться.

– Думаете, вы смогли изменить что-то к лучшему?

– Единственная дорога к эволюции заключается в самосовершенствовании каждого человека изнутри. Пока мы не начнем меняться сами, бесполезно пытаться изменить мир вокруг. Если я смог повлиять хотя бы на пару своих студентов, моя жизнь уже не была прожита зря.

– Я постараюсь запомнить, Палий. По правде говоря, я не знаю, что и думать после вашего рассказа.

– Вы можете поверить мне, молодой человек, но, в сущности, это ничего не изменит. Ведь даже если все это правда, то на этот раз может оказаться иначе.

– Что же, узнаем, когда вернемся, – пожал плечами Лем и направился обратно к рельсовой дороге.

– Я бы сказал, «если» вернемся, – тихо добавил Палий, но подпольщик не услышал этих слов.

* * *

– Живее, – поторопил голос Сурная, едва взгляд Лема различил дрезину на путях.

Военный стоял на мотодрезине, положив руки на автомат, около него, на металлической лавке, лежал большой белый лист, придавленный походной флягой. Хасар сидел в той же позе, в которой его оставили Лем и Палий, лишь лицо его заметно помрачнело, и желатиновые бобы исчезли в недрах его вещмешка. Когда все вскарабкались на древнюю машину, Козинский развернул белый лист и положил перед остальными.

– Это топографический снимок местности, – пояснил он, предупреждая незаданный вопрос, – судя по всему, мы находимся здесь, – он ткнул грязным пальцем в мутное серое пятно с корявой надписью «Болота».

– Так мы эти болота вроде как позади оставили, – сказал Лем, посмотрев на военного в упор, – земля твердая, сам проверил.

– Именно, – согласился Сурнай, – я так думаю, что мы находимся на самом краю этой местности. Дальше будет небольшая река. Единственный путь через нее – вот этот мост, – он показал на тонкую перемычку через обозначение оврага. По имеющимся у меня сведениям, он должен был сохраниться, хотя и в аварийном состоянии.

– А что, пешком дойти совсем не вариант? Убьемся еще, – Лем с сомнением смотрел на тонкую полоску на снимке, – перейдем вброд, да и дело с концом. Зато риска меньше.

– Невозможно, – отреагировал Сурнай, – воды сильно заражены. Фактически там радиоактивных и химических отходов больше, чем воды. Даже парами ее дышать нельзя, контактировать напрямую и подавно. Так что вариант у нас один. Наденем защитные маски и как можно быстрее преодолеем переезд. На конце моста ворота, но они хлипкие, на скорости выбьем бортами.

– Не выдержит нас этот мост, – угрюмо вмешался в разговор Хасар, – строился давно, в таких погодных условиях, – он обвел рукой густой туман вокруг, – сложится при малейшей нагрузке. А уж под весом нас четверых да этой громадины… – он многозначительно замолчал.

– Не сложится, главное – разогнаться. На скорости все получится, – не согласился с ним Сурнай. – Да и вариантов, как я уже сказал, у нас других нет.

– Почему же нет, вернемся назад. Раз там все, как сказал наш уважаемый историк, с нас и спрашивать никто не станет, – Хасар осклабился.

– Вы, преступники, обязаны заслужить прощение у своей Родины, – холодно ответил лейтенант, – и пока задание не будет выполнено, вы его не получите.

– Молодой человек, – внезапно заговорил Палий, – насколько я понял, вас тоже не за примерное поведение послали эти радиомаяки, – он похлопал по своему вещмешку, – к горам нести. Вы ровно в таком же положении, как и мы, посмотрите правде в глаза. И уж точно не вам укорять нас за дела, о которых вы не имеете ни малейшего представления.

Воцарилась недолгая пауза. Солдат явно не знал, как поступать со стариком, который дерзит, ведь Устав хорошо формулировал только одно отношение к старости. Пожилых, детей и женщин надо во что бы то ни стало защитить и уберечь от беспощадных кантийцев. Но седой преподаватель мало того, что не испытывал трепета перед солдатом, так еще и выражал это в форме логичных и ничуть не оскорбительных фраз. Сурнай буравил взглядом Палия, но преподаватель отвернул голову и сделал вид, что всматривается в туман. Лем решил разрядить обстановку.

– Так, ладно, даже если это теоретически возможно, как нам разогнать это корыто до нужной скорости? Мы же все это время тащились на максимальных оборотах.

– Насчет этого не волнуйся, там склон, – ответил Козинский, переведя взгляд на подпольщика, – разгоним вручную вчетвером, заскочим на ходу и добавим газу.

– Ну, допустим, – сказал Хасар, – будь по-вашему. Погода, правда, мерзкая, противно подыхать будет.

– Не подохнешь, – пообещал Сурнай, – надевайте маски.

Он дернул несколько раз трос стартера без всякого результата, потряс топливный бак, дернул еще раз, и выхлопная труба мотодрезины плюнула облаком черного дыма. Двигатель прочистил горло, вздрогнул, просыпаясь, и более-менее спокойно заворчал. Сурнай достал свой противогаз, слитным движением надел его и оглядел остальных. Лем уже сидел в своем громоздком респираторе, закутавшись в плащ, – воздух стал холоднее.

– Простудиться боишься? – глухо спросил Хасар. – Ничего, мертвые, как мне известно, не болеют.

– Да что вы, в самом деле, – вмешался Палий, неуклюже пристраивающий полумаску на своем худом лице, – план Сурная мне кажется вполне осуществимым.

Хасар обернулся на застывшего в ожидании Сурная и, пожав плечами, шумно вздохнул.

– Поехали, авось и пронесет.

Древняя машина со скрипом тронулась по изъеденной ржавчиной узкоколейке. Судя по всему, река и вправду была все ближе. Металл на рельсах все чаще покрывали оранжевые пятна – коррозия шла полным ходом. Хорошо, что обратно группу перевезут уже по воздуху, а то в безопасности второй поездки по хлипким дорогам прошлого уже нельзя быть уверенным. Трухлявые деревянные шпалы проносились под тяжелым днищем дрезины все чаще, а затем и вовсе слились в серую полосу, уносящуюся назад, в стену густого тумана. Тумана, который скрыл от нежеланных взглядов останки навсегда оставшихся в болотах и соляных ямах беженцев и черт знает чего или кого еще. Поистине самое жестокое существо, известное человеку, – это сам человек. Животные при всей своей неразумной природе не способны на такое. Так что же это получается, такими нас делает разум? Дар, который мы получили неизвестно откуда, мы используем во вред себе подобным для достижения личных выгод. Разве мы всегда были такими? Очень хочется ответить, что нет. Что произошли страшные вещи, и надломилась наша высокая мораль, сползли краски с ее некогда идеального лица. Но это не так, человек всегда был и останется таким. Он продолжит ронять злобную пену изо рта при виде врага, подобно обезумевшему зверю, пока не дойдет до конца. Он не перестанет идти вперед лишь по головам других.

Бесполезно свергать власть, которая стоит за такими преступлениями, ведь каждый народ имеет правителей себе под стать. Пока каждый человек не начнет меняться внутри, искренне, от сердца, всем своим существом, до тех пор мир не изменится. Он так и продолжит гаснуть, стиснутый асфальтовой скорлупой человеческого эгоизма.

Глава V

На улицах Демиругии завывал промозглый ветер, кидая в лица многочисленным прохожим снег вперемешку с дождем. На мостовых было непривычно людно для воскресного утра, всюду сновали люди, закутавшиеся в теплые шинели. Значительная часть прохожих, воровато оглядываясь, сжимала в руках мятые желтые листовки, размалеванные черными лозунгами. На тротуары кто-то выкатил металлические бочки и развел в них костры, чтобы любой желающий мог отогреться, не покидая улицы, и обсудить происходящее с первым встречным. Постепенно людей становилось так много, что толпа даже порой выливалась на автомобильные дороги. Людскую массу гневно разгоняли обратно «Черные Воронки», появившиеся из ниоткуда. Они черными пираньями рассекали по городу, периодически разворачивались поперек дорог и блокировали проход и проезд. Тех, кто шел по своим делам в явно нетрезвом виде, подхватывали прыткие фигуры людей Надзора и усаживали в металлические чрева черных грузовиков. Однако никто не кричал, не призывал к чему-либо, и вообще, жители вели себя совершенно спокойно, лишь немного будто удивляясь, по какой такой неизвестной и ужасно интригующей причине тротуары оказались запружены народом. Все это лишь сбивало с толку экипажи «Воронков», отчего они злобно рыскали голодным взглядом по потоку прохожих да и ловили пару пьянчуг, вовсе этим не удовлетворенные.

Практически в самом центре города за происходящим следили двое приятелей через окна теплого питейного заведения. В баре было немноголюдно, обычно посетители начинали появляться здесь тогда, когда настенный хронометр отмерял своими полукругами половину шестого вечера. И эти двое тоже не начали бы выпивать с утра, но на это нашлась очень веская причина: накануне у одного из них на десятом году жизни скончался любимый кот. Единогласно было принято решение оплакивать ничем такой участи не заслужившего в полной печали. Местом же для горя стал ближайший бар, в котором приятели задумали просидеть целый день до вечера, чтобы в полной мере помянуть бедное животное. Хочется отметить, что они, эти двое, ни в коем случае не были друзьями, в Демиругии вредно заводить друзей, зато они работали у соседних станков и обедали за одним столиком в заводской столовой. А этого вполне достаточно для хорошей компании и нахождения общих тем для разговора. Не успел хозяин ушедшего в другой мир рассказать до конца историю, как он героически спас своего кота еще котенком из зубов своры дворняг, как собеседник хлопнул его своей сухой ладонью по мощному плечу и воскликнул:

– Клавдий, ты только посмотри, что творится на улице!

Клавдий поднял на своего приятеля полные вселенской тоски глаза и хмуро ответил:

– Ты что, даже меня не слушал? Да у меня Васька умер.

– Извини, я искренне ему соболезную. То есть тебе. То есть и ему, конечно, но… – тут он совсем запутался в том, что хотел ответить, и вновь попытался привлечь внимание товарища. – Да посмотри же ты в окно!

Наконец, Клавдий недовольно проследил взглядом направление, которое ему указали, и обнаружил, что широкая улица, уходящая к центральной площади и бывшая пустой во время их прихода, сейчас заполнена людьми. Когда он осмотрел всю эту необъятную толпу людей, почему-то замерших на месте, то увидел несколько черных грузовиков, перегородивших путь жителям. Фигуры служителей Надзора в черных плащах неподвижно замерли у машин, сжимая в руках гладкоствольные винтовки. Прохожие в первых рядах, стоящие довольно близко к фигурам в плащах, взмахивали руками и что-то кричали, слов через стекло было не разобрать. Толпа гудела все громче, отдельных выкриков не было слышно, и ищейки Надзора тщетно пытались выловить предполагаемых зачинщиков чего-то предполагаемо незаконного. Вдруг в толпе возникло едва заметное движение, и люди слегка расступились. Перерезая улицу, не обращая внимания на происходящее вокруг, прямо на черные грузовики Надзора деловито катила коляску женщина весьма преклонных лет. Она старалась держаться прямо и независимо, что не очень свойственно людям ее возраста, но годы все равно сквозили через гордость, и женщина чуть горбилась и немного потешно семенила сухонькими ногами. Скорее всего, в коляске мирно посапывал внук, которому непременно нужно было попасть за пределы новообразовавшегося кордона.

Фигура в плаще вскинула руку в предупредительном знаке, призывая подчиниться и сменить траекторию движения. Но если внуку нужно где-то оказаться, долг любой уважающей себя бабушки во что бы то ни стало доставить его туда, даже если придется идти напролом. Поэтому все предупреждения старая женщина благополучно проигнорировала и вплотную приблизилась к служителю Надзора. Звуков стекло бара практически не пропускало, поэтому происходящее снаружи было похоже на немое кино. Быстрым и точным движением служитель приподнял свою винтовку и наотмашь ударил женщину по голове. Она неуклюже и немного запоздало вскинула руки и повалилась на мостовую. В толпе воцарилась ватная тишина.

– Товарищ, подай мне, пожалуйста, своего лучшего виски, – сказал Клавдий, обращаясь к бармену.

– Нет-нет, не стакан, а непочатую бутылку. Да, и тряпку свою, будь добр. Здесь хватит за бутылку, – он высыпал на стойку целую гору грязных купюр, – панихида по Ваське подождет.

– Клавдий, но это же наша вчерашняя получка! – ужаснулся его приятель, – зачем тебе столько непомерно дорогого виски? Тебе же есть будет нечего, и столоваться в моей квартире тебе моя жена…

– Не буду я у тебя столоваться, приятель, – ответил Клавдий, скрутил пробку с бутылки и принялся заталкивать в ее горлышко засаленную тряпку, – ты, кстати, куришь еще?

– Да, а почему спрашиваешь?

– Будь так любезен, одолжи зажигалку, – широкоплечий рабочий несколько раз перевернул бутылку, и теперь с тряпки по каплям стекал дорогой виски.

Приятель Клавдия изучающе посмотрел на него, бросил взгляд в окно и все понял.

– Ты тоже из этих, которые нашему профсоюзу листовки впихивали? Ну и зачем лезешь на рожон?

Клавдий взял из руки товарища зажигалку и ответил:

– Да чего мне еще делать-то? Кот и тот подох. Дети не знаю где, жены и не было никогда.

– Как не было? А как же…

– А вот так, пришло однажды письмо на казенный компьютер. Приказали помнить, что не было. Что один, как перст, детей поднимал.

Он подошел к двери и нерешительно взялся за ручку.

– И потом, ты глянь, бабку, может, убили, а они все стоят. Смотрят друг на друга и стоят, потому что сосед тоже стоит и смотрит. Хоть один вскинется, они подхватят. А никто не решится, так и побегут обратно по домам. Так что давай, допивай без меня. В понедельник на смену не выйду.

С этими словами Клавдий резко распахнул дверь и вытолкнул себя на улицу. В полной тишине народ стоял и колебался, и в этой тишине особенно резко слышался надрывный плач ребенка в оставленной на мостовой детской коляске.

Клавдий протиснулся поближе, вскарабкался на крыльцо какого-то подъезда и примерился. Он прикинул, до ближнего грузовика метров двадцать, не больше. Служители Надзора подозрительно косились на рабочего, забравшегося на подъезд. «Ничего, шакалики, сейчас у вас и без меня проблем хватит». Клавдий повернулся спиной к грузовикам, достал из большого кармана куртки виски с мокрой тряпкой в горлышке и чиркнул бензиновой зажигалкой. «Жаль, зажигалка хорошая, не найдет он ее здесь потом».

Резко развернувшись, Клавдий коротким замахом запустил бутылку вперед. Под пристальным взглядом удивленной толпы она, ловко кувыркаясь в воздухе, пролетела над головами охраны и попала точно в лобовое стекло черного грузовика. Жадное пламя тут же вспыхнуло, побежав по пролившейся огненной жидкости, и мгновенно расплескалось по капоту.

– ЦЕЛЬСЯ! ПЛИ! – дурным голосом завизжал человек в черном плаще, судорожно тыча в широкоплечую фигуру на подъезде.

Серией хлопков винтовки плюнули свинцом в пытающегося спрыгнуть вниз Клавдия. Он дернулся вперед и с булькающим хрипом рухнул в толпу вниз головой.

– Долой Войну Тысячелетия! – заорали где-то позади.

– Долой войну! – подхватили несколько человек.

– ДОЛОЙ ТВАРЕЙ! – дико взревела толпа и сорвалась с места.

Хлопнула еще одна серия выстрелов, но она потонула в реве взбешенного народа. Масса человеческих тел, словно молот, ударила в грузовики Надзора. Истошный нечеловеческий вопль ужаса потонул в ярости толпы. Кто-то взобрался в кабины грузовиков и попытался отогнать их, освободив проход. Машины рывками разъезжались, давя колесами людей. Некоторые машины переворачивали, вытаскивали из них бедных водителей и безжалостно избивали, приняв за пособников Надзора. Но часть грузовиков влилась в поток бежавших к центральной площади людей. В кабинах водители подали газу и, нещадно сигналя, погнали машины через толпу, невзирая на вопли и крики задавленных. На их руках были повязаны черные ленты с желтыми крестами – опознавательный знак революционной Конторы.

* * *

В то время когда двое заводских рабочих заказывали свои первые пинты пива в баре, на другом конце города помощник Генерального секретаря Демиругии стоял в пространном кабинете своего начальника и записывал в небольшой блокнот с переплетом из кожи ручной работы указания. Список получался немалый, и перьевая ручка помощника перескочила на вторую страницу, отражая каждый сказанный Секретарем пункт.

– Так, голубчик, надеюсь, ты все записал. Это важно, совершенно точно, – низкий голос Генерального Секретаря сопровождался оглушительным сопением человека, страдающего от ожирения, но тем не менее любящего вкусно отобедать.

– Все зафиксировано максимально подробно, товарищ Генеральный Секретарь, – помощник уважительно опустил голову и слегка прикрыл глаза, он готов был принять новые указания.

– Может, у тебя вопросы какие-то есть, голубчик? – рассеянно спросил Секретарь. Он определенно хотел сказать о чем-то другом, но в последний момент мысль ускользнула из уже немолодой памяти.

– Если позволите, товарищ Генеральный Секретарь, на улицах что-то много народа. И, возможно, среди них могут гулять «не те» настроения, – помощник внутренне сжался, ведь Генсек не любил говорить о таких вещах по выходным дням, – не будет особых указаний?

– Знаю-знаю, мне доложили. Однако я не разделяю ваши опасения, совершенно точно. Людям иногда свойственно побродить по улицам. А уж за их поведением пусть следит Надзор. И контрразведка. Не зря ведь Берий Маркович со своими кротами копает под всех и каждого, а? – рот на заплывшем жиром лице вытянулся в улыбку.

– Конечно, не зря! – с жаром ответил помощник. Упаси черт не согласиться с ним. – В вызове Главы ННО нет необходимости?

– Нет, нет, – замахал руками Генеральный Секретарь, – уж, пожалуй, сами разберутся, совершенно точно. – У меня все-таки выходной.

– Понял, товарищ Генеральный Секретарь, прикажете подать обед? – помощник захлопнул свой блокнот, закрыл перьевую ручку и положил ее в нагрудный карман своего клетчатого пиджака.

– Пора, давно пора, – Генеральный Секретарь хлопнул в ладоши, улыбнулся и довольно потер руки, – прикажи подавать.

Помощник вышел за дверь большого кабинета и сделал знак прислуге. Несколько девиц в отутюженных синих фартуках засуетились, накрывая маленький передвижной столик, чтобы вкатить на нем обед Генсека в его кабинет. Мужчина в клетчатом пиджаке незаметно подмигнул одной из девушек. В ответ он увидел лишь полный решимости взгляд на белом, словно простыня, лице. Помощник направился к своему маленькому кабинету, в котором помещался лишь стол для работы с документами да два неудобных стула для посетителей, которых у помощника не было уже лет, этак, пять или шесть. Ступая по мягкому ковру в коридоре, он на ходу достал перьевую ручку, бережно открыл ее, раскрыл блокнот со списком заданий на сегодня и аккуратно, стараясь не испачкать остальные страницы, перечеркнул все написанное. На губах его появилась улыбка. «Всегда мечтал так сделать». Зайдя в свой маленький кабинет, помощник положил блокнот в ящик стола, схватил первый попавшийся документ без подписи и нагнулся к своему стулу. Пошарив под ним рукой, он нащупал кусок липкой ленты, оторвал его и соскоблил с ключа, который ей был прикреплен. Затем он сделал очень виноватое и спешащее выражение лица и легкой трусцой выбежал из кабинета, направившись обратно.

* * *

– Товарищ Генеральный Секретарь, – вид у помощника был крайне жалостливый и запыхавшийся, – срочно требуется подпись, прошу простить.

– Нет, ну вы меня решили доконать сегодня, совершенно точно, – недовольно проворчал Секретарь, уже заправивший белую салфетку за воротник, – проходи, только быстро.

Помощник юркнул в кабинет и прикрыл за собой дверь. Он быстро подошел к столу и осторожно положил на край документ. Была у Генерального Секретаря одна особенность, причуда или, если можно так сказать, пристрастие. Несмотря на то что за здоровьем он особо не следил, на обед, прежде всех блюд, он обязательно выпивал стакан свежего кефира. Не имело значения, какой важности дело предстоит решить, если трапеза прервана, стакан кефира должен был быть обязательно выпит, ведь это полезно для пищеварения, совершенно точно.

– Обожди, – Генеральный Секретарь медленными глотками опустошил стакан с кисломолочным содержимым до самого дна, вытер толстые губы салфеткой и взял в руки ручку, – где?

– Вот тут, – рассеянно ответил помощник и ткнул куда-то наугад, пристально смотря на Генсека.

– Все иди, не раздражай меня, а то больше моей милости не жди, совершенно точно.

– Да, конечно, – помощник развернулся и направился к двери, положив руку в боковой карман.

– Эй, голубчик, – окликнул его Генеральный Секретарь, – ты документ-то не забрал. Или уже не нужен?

– Да вот решил его вам оставить, товарищ жирный свин, – помощник обернулся назад и натянуто улыбнулся.

– Что ты себе позво… – Генеральный Секретарь было вскочил в порыве праведного гнева, как вдруг схватился за горло и рухнул обратно в кресло. Лицо быстро посинело, глаза закатились, а мясистый язык извивался, подобно дождевому червю. Он попытался порвать руками ворот рубашки, застучал по ковру ногами и, наконец, перевернулся вместе с креслом, продолжая слабо дергаться без единого звука.

– Долой Войну Тысячелетия, – тихо и себе под нос сказал помощник.

Он вышел из кабинета, плотно прикрыл дверь и вытащил из бокового кармана припасенный ключ. Убедившись, что дверь надежно заперта на замок, он вышел в коридор, сказав как можно спокойнее девушке-секретарю, что Генсек намерен побыть один, и приказал не впускать посетителей. Помощник почти бегом дошел до гардероба, сгреб в охапку пальто, накинул его на ходу и распрощался с охранником. Лишь когда он оказался за воротами, помощник Генерального Секретаря вытащил из кармана черную повязку с желтым крестом, закрепил ее на руке и бросился бежать туда, где народные массы возмущенно оттесняли Надзор, который до конца не понимал, что происходит. В Демиругии разгоралось яркое пламя революции.

* * *

Упругая, словно резина, земля топорщилась во все стороны россыпями уродливых нарывов, над которыми клубился желтоватый пар. Внутри них будто варился бульон из химических отходов, так и оставшихся здесь после боевых действий, которые завершились неизвестное количество лет назад. Нарывы срастались в целые гроздья, сочившиеся чем-то едким и ядовитым ближе к узкой речонке с пологими берегами. Узкоколейка спускалась по склону к гравийной насыпи, непонятным образом сохранившейся, поэтому продвижению группы Сурная здесь ничего помешать не могло. Затем она пересекала реку и взбегала обратно вверх по склону противоположного берега. Сомнения вызывал лишь деревянный мост, некогда сделанный на совесть, однако его опоры прогрызли воды реки, теряющейся в тумане в обоих направлениях. Любой сильный шквал ветра рано или поздно повалил бы его в хищную реку, но специфический климат этих мест не предусматривал быстрых передвижений воздушных масс, так что переправа продолжала опасно нависать над рекой, ожидая неизбежного конца после первой же серьезной нагрузки. Дерево было темно-серого цвета, будто покрытое неестественным налетом, рельсовая дорога на нем резко, будто повинуясь кисти художника, пожелтела и начала осыпаться трухой под действием ржавчины. На другом конце моста стояли покосившиеся хлипкие ворота, созданные, очевидно, чтобы служить непреодолимым препятствием. Но таковым они чуть более, чем полностью, не являлись.

– Осмелюсь предположить из своих весьма скудных познаний в химии, что в воде этой речушки высокая концентрация веществ с ярко выраженными кислотными и окислительными свойствами, – пробубнил Палий через мембрану переговорного устройства респиратора.

– Препод прав, – пожал плечами Хасар, стоящий на носу дрезины впереди остальных, – дадим нагрузку на те столбы, – он ткнул пальцем в опоры, погруженные в воду, играющую маслянистыми бликами, – и сложится наша надежда пополам. Нужен брод.

Кочевник беззаботно уселся на металлическую лавку и непринужденно зашуршал газетной упаковкой, извлекая очередную горсть дешевых желатиновых бобов. Он напустил на себя вид специалиста, с полной уверенностью выполнившего свою работу и теперь нуждающегося в заслуженном отдыхе.

– Нужен, – откликнулся Лем, развернувший на коленях большой топографический снимок, – но его нет, как, впрочем, и других сохранившихся переправ. Повезло, что эта еще стоит.

– Если это везение, то я черт из табакерки, – ответил кочевник.

– Бесполезно болтать и попусту тратить время, – повысил голос Сурнай, – хронометр показывает вечер, а в темноте переправляться опасно.

– Через эту реку и так, и этак опасно переправляться, – повел бровью Хасар, – так что лучше заночуем здесь, а наутро что-нибудь придумаем.

– Не пойдет, – мотнул головой солдат, – нельзя спать в местности с такой концентрацией ядовитых веществ в воздухе. План прост – я дерну до упора рычаг газа, спрыгну, и нужно будет всем вместе вручную разогнать дрезину. Инерция от нашего толчка вкупе с большим весом дрезины будет достаточно большой, чтобы быстро проскочить опасный участок и выбить те ворота, – Сурнай оглядел свою группу, Лем и Палий внимательно смотрели на него, а Хасар все изучал взглядом реку и гроздья зловонных нарывов, опоясывающих ее берега.

– Главное – запрыгнуть на дрезину тогда, когда я крикну. Не раньше, иначе можем не набрать достаточную скорость, и не позже, вернуться за опоздавшим уже не получится. Все ясно?

– Да, – глухо и вразнобой ответили Лем и Палий.

– Я спросил: все ясно, Хасар?

– Да ясно, не глухой, – ответил он неохотно и со смаком добавил, – солдатик.

– В таком случае закрепите на борту вещмешки либо нацепите их на спину, чтобы не мешались. Скажете, как будете готовы.

– Чего же тут готовиться, – Палий бодро спрыгнул на пружинящую под подошвами землю, критично осмотрел свою темно-синюю полувоенную куртку, поправил мешок за плечами и нерешительно взялся за поручень мотодрезины, – так толкаем или нет?

За ним молча спрыгнули Лем с Хасаром и без лишних слов взялись за выступы позади их транспорта. Бывший лейтенант Сурнай плавно перевел рычаг скорости в крайнее положение и поспешил присоединиться к остальным. По своему обыкновению, мотодрезина сначала сипло кашлянула сизым дымом прямо в маски своих пассажиров и только после этого дернулась вперед и поползла, медленно набирая скорость.

Сурнай что есть силы вжался в металл дрезины, толкая ее. Ноги в тяжелых сапогах переступали все быстрее. Мышцы напряглись, легкие начали быстро сокращаться. С каждым вдохом противогаз плотно прилипает к лицу. Через фильтр поступает ничтожно малое количество воздуха, хочется еще и еще. Хочется сорвать дрянную маску и вдохнуть полной грудью, вдохнуть и впрячься в дрезину в полную силу. Но нельзя, какая-то часть сознания, не занятая распределением драгоценной энергии, напоминает, что отравлен воздух, что не вдохнешь ты, Сурнай Козинский, чистого воздуха. Каждый шаг быстрее, каждый рывок и толчок все резче. Махина впереди поддается. Рядом шумно дышат три глотки, его группа. У седого посинели губы, узкоглазый прет, как бык, не сдается, Лем глаза зажмурил, щека ходуном ходит, но толкает. Толкает, черт возьми.

– Сильнее, склон, – крикнул Сурнай и сдобрил парой «ласковых».

Чадящее гарью старое корыто разогналось и тяжело перевалило за склон.

Дрезина рванула вниз, и Сурнай мгновенно перешел на бег, не прекращая толкать ее впереди себя. Шпалы дикой каруселью неслись под ногами. Мимо пролетали ядовитые нарывы и клубы горячего отравленного пара. «Еще, еще немного, три секунды, полный вдох, секунда, пора!», – бился и, наконец, сработал внутренний таймер Сурная, и он заорал, выплевывая последний воздух из легких:

– На борт! – он сам ухватился за верхний поручень, резко подтянулся, перевалился, свалившись на пол, и тут же вскочил подать руку другим. Как раз вовремя, Сурнай еле успел схватить сухую ладонь Палия, который начинал отставать, и забросил его на мчащуюся во весь опор прямо к реке мотодрезину. Лем и Хасар повалились на пол почти одновременно.

Шаткая громада деревянного моста неслась навстречу почти неуправляемому древнему болиду. Корпус мотало из стороны в сторону, а страшная вибрация не давала нормально ухватиться за поручни.

– На нос, быстро, – громко скомандовал Сурнай, – за мостом прыгайте, я зажму тормоз и за вами. Иначе она не остановится и сойдет с рельс на подъеме.

Хасар быстро кивнул, осторожно перелез вперед и помог Лему с Палием последовать за собой. Спуск кончился, и дрезина, немного дернувшись, стремительно выскочила на мост.

«Только бы выдержал».

– Пригнитесь и будьте готовы прыгнуть. Сразу после того, как пробьем ворота, – крикнул вперед Сурнай, не отрывая взгляда от середины моста, к которому неслась на порядочной скорости неуклюжая мотодрезина.

Противогаз прилип к мокрому от пота лицу, сердце бешено стучало в такт колесам, а ладонь намертво вцепилась в рычаг аварийного торможения.

Мост дрогнул и затрясся, но звука лопнувших опор не последовало. Дрезина уверенно, словно товарный состав древности, продавила крошащиеся рельсы своей огромной массой. Переправа дернулась и, вздрагивая гнилым телом, осела где-то позади. Она дала сильный крен вбок, но дрезина была уже почти на противоположном берегу и всем своим импульсом, словно молот в наковальню, ударила корпусом в ворота.

Лязгнула цепь с навесным замком и лопнула, брызнув во все стороны ржавыми звеньями. Створки вырвало из петель и бросило вперед. Трое молниеносно прыгнули на пределе возможностей, и Сурнай налег всем телом на рычаг сброса скорости.

Он поставил ногу на край борта и рванул на себя рычаг торможения. Но не успел он довести его до крайнего положения, как увидел, что на несколько метров вперед рельсы убраны.

Сурнай дернулся было за борт, но его толкнуло обратно.

Вдруг весь мир перевернулся.

Земля завертелась, раздался раздирающий звук рвущегося металла.

Мигающий фонарь на носу на мгновение вынырнул из круговерти металлического месива и яростно ударил Сурная в лицо. Руки его разжались, тело мигом обмякло, и мир для него погрузился во влажную тьму.

* * *

После прыжка с неуправляемой дрезины, разогнанной до сверхъестественной для нее скорости, Лем упал на плечо и слегка ушиб его. Несущественная мелочь, ведь прыгать пришлось и Палию, а в его-то годы такая акробатика может дорого обойтись. Лем лежал на животе, подобрав под себя руки и уткнувшись лбом в землю. На ощупь она имела сходство с канцелярским ластиком, покрытым толстым слоем высохшего мыла. Поверхность пружинила при сильном нажатии и была покрыта маслянистой пленкой, все это немного смягчило падение. Лем стянул с себя вещмешок, перевернулся на спину и посмотрел по сторонам. Слева от него, чуть ближе к реке, сидел на земле Палий и потирал запястья. Грудь его устало вздымалась и с сиплым свистом опускалась, седому преподавателю еле пришлись по силам кульбиты, которые затеял Сурнай. Подпольщик чуть приподнялся на локтях и оглядел переправу, по которой сокрушительным тараном пролетел их сухопутный дредноут. Деревянный мост покосился, задние его опоры лопнули, и теперь между концом моста и берегом зиял разрыв, над которым одиноко торчали вырванные вместе с креплениями рельсы. Часть железной дороги, которая была плотно покрыта ржавчиной, буквально рассыпалась в пыль, оставив на месте себя лишь металлические огрызки и полусгнившие шпалы с густым серым налетом. От середины моста к разрушенным воротам тянулась глубокая трещина, расходящаяся паутиной трещин поменьше. Пройдет еще немного времени, и переправа полностью упадет в ядовитую реку и растворится в ней без следа.

«Ну ладно хоть мы проскочили, – с облегчением мысленно произнес Лем, – и, несмотря на то что не все прошло гладко, все остались живы».

Подпольщик снова лег на землю и запрокинул голову в небо. Он инстинктивно провел тыльной стороной ладони по земле, но тут же одернул руку и положил ее себе на грудь. Гладкая маслянистая почва не имела ни единой травинки. Она была совершенно гладкой, даже адаптирующаяся практически к любым условиям внешней среды плесень не основала здесь своих биологических колоний.

Белесая пелена облаков затянула небо, и сейчас она постепенно серела – приближался вечер. Пора было подниматься и уходить от опасных вод, ведь ресурс дыхательных фильтров сильно ограничен, и когда они перестанут очищать вдыхаемый воздух, лучше находиться как можно дальше от тех испарений из смердящих кратеров-нарывов с едким бульоном внутри.

– Эй, Лемор! – глухой окрик заставил подпольщика обернуться вправо. – Бегом ко мне, подсобишь.

Хасар пыхтел около перевернутой мотодрезины, пытаясь не то сдвинуть ее, не то перевернуть и поставить обратно на колеса. Только сейчас Лем заметил, что произошло после того, как они спрыгнули с нее на землю. Тяжелая махина соскочила с путей, которые неожиданно прерывались сразу за воротами буквально на пять-шесть метров. Этого хватило, чтобы дрезина потеряла управление и со всей своей огромной инерцией перевернулась, пропахав почву металлическим корпусом. Небольшой холм, в котором завершился путь древнего агрегата, оказался наполовину срыт, комья влажной земли разлетелись на несколько метров вокруг. К нему вели сначала четыре глубоких колеи, образовавшиеся, видимо, в момент, когда дрезину сильно занесло, а затем две небольшие по глубине и очень короткие, здесь транспорт начал переворачиваться, о чем свидетельствует полоса вспученной земли. Стало понятно, что даже если им удастся поставить этот мастодонт обратно на железную дорогу, что вызывает огромные сомнения, то количество поломок все равно будет слишком велико для продолжения движения – из трещины в топливном баке вытекала солярка.

Лем поднялся, ощупывая плечо, осмотрелся по сторонам и побрел к Хасару. Палий сидел все на том же месте и без энтузиазма рылся в своем вещмешке, Хасар пробовал толкнуть дрезину с разных сторон, одного лишь Сурная не было видно.

– Хасар, слушай, а где…

– Здесь наш тюремщик, – грубо оборвал его Хасар, – и если ты будешь плестись, то вскоре мы можем остаться без него.

Лем ускорил шаг и приблизился к перевернутой дрезине. Сурнай лежал на земле без сознания, прижимая к груди автомат. Его ноги были зажаты под корпусом мотодрезины боковыми поручнями, спрыгнуть вовремя он, судя по всему, не успел.

– Я проверил, он дышит, – сказал кочевник, – противогаз бы снять, да нельзя, задохнется. Не знаю, вытаскивать его или нет.

– В смысле не знаешь? – возмутился Лем, – он как минимум наш билет обратно домой.

– Не смеши меня, Лем, никто тебе этот билет не подарит. В лучшем случае его задача – перестрелять нас на пункте назначения. Иначе зачем ему автомат? Да и дома у меня как такового нет.

– Конечно же, он ему, чтобы убить свою группу, – саркастично ответил подпольщик, – Хасар, ты даже в то, что мы переберемся через реку живыми, не верил, вечно от тебя одна чернуха.

– Ну, насчет жизнеспособности Козинского, – Хасар произнес фамилию медленно, читая ее с нашивки на военной форме Сурная, – я бы не был так уверен. А так бы оставили его здесь и попробовали вернуться сами, чем не идея? А может, вообще, двинем в этот Кант, лично меня в Демиругии никакие якоря не держат.

– Мне нужно вернуться, и никак иначе, – отрезал Лем, – и если я сделаю это незаконно, то и смысла в этом не будет.

– А, так у тебя там кто-то остался, – догадался кочевник, – ну тогда понятно. Как бы то ни было, я не уверен, выживет ли наш солдатик, даже если мы его оттуда вытащим, не факт, что он не откинется.

– Молодые люди, чем бесполезно спорить, лучше приступать к делу, – Палий устало подошел к дрезине и облокотился на нее, тяжело вздохнув.

– Ну так как, вытаскиваем или оставляем? – Хасар посмотрел сначала на Лема, затем на Палия.

– У нас есть задание, точно как и у этого военного, и я не вижу причины подставлять его и обрекать на гибель от удушья, ведь, по сути, мы нужны ему как раз для помощи. Мы не знаем, по каким причинам он здесь и что заставляет его идти дальше, поэтому я считаю, что будет справедливо помочь нашему проводнику, – сказал свое веское слово седой преподаватель.

– Что же, как скажете, – флегматично пожал плечами потомок кочевых племен, – тогда хватай его петлю на спине, Лем. Да, она под ним, поищи, ее пришивают как раз для того, чтобы вытаскивать бойцов из-под завалов. Нашел?

– Да.

– На счет три я толкну дрезину, там будет место для его ног, и ты его вытащишь.

– А может, грунт подкопаем?

– Только верхний слой почвы мягкий, – ответил Хасар, – я проверил, дальше сплошной камень, так что только так. Готов?

– Давай.

Хасар и Палий резко толкнули и приподняли тяжелый корпус перевернутой дрезины, и Лем изо всех сил потянул придавленного бойца на себя. Несмотря на вселенские законы подлости, тело подалось неожиданно легко, и Сурная удалось оттащить от его ловушки. Палий согнулся над лейтенантом, снял с него обувь, закатал штанины и осторожно ощупал его ноги.

– Переломов вроде нет, мотодрезина его только заблокировала. Повезло, могла и ноги переломать, как спички.

– Хорошо. Так, Лем, бери мой вещмешок. Палий, берите вещи раненого. Поднимайтесь вверх по склону, отойдем немного и устроимся на ночлег, – Хасар снял свою поклажу и протянул ее подпольщику. – Начинайте разжигать огонь, в каком-то из рюкзаков я видел несколько деревянных брусков и химический источник тепла. Я понесу Сурная. Все, шевелитесь, уже вечер.

* * *

Маленький костер потрескивал кубиками-поленьями. Они были не так удобны для разведения огня, но зато помещались в рюкзаки в больших количествах. Довольно быстро небо из серых окрасилось в темные тона, солнце будто резко упало за горный Хребет, возвышающийся на горизонте. Языки пламени лениво танцевали на поленьях, разгоняя сгущающийся со всех сторон ночной мрак. Темнота обступила пятно теплого света со всех сторон, не смея приблизиться. Легкий ветер пробовал застать путников врасплох своими легкими морозными порывами. Но люди сидели вокруг огня, и никакой холод им был не страшен в эту спокойную минуту. Завороженно смотрел на огонь кочевник, скрестив ноги под собой. Когда он поправлял дрова, в чернильную пустоту взмывали снопы оранжевых искр. Яркие огоньки взлетали в холодный воздух и летели вперед, не оглядываясь назад. Их жизнь длилась всего пару секунд, но они проживали ее горячо и ярко, умирая мгновенно. В мире могла одна эпоха вытеснять другую, народы могли зарождаться и исчезать в бескрайних степях без следа, а огонь оставался. Он прильнул к человеку, когда тот впервые увидел результат удара молнии в дерево, подчинился и продолжил жить рядом, сопровождая саму историю человечества, держа ее за руку.

Дальние предки Хасара не имели дома, они всю жизнь скитались по враждебным степям в поисках пристанища. Весь день они боролись, зубами вырывая у несправедливого мира жизнь, а ночью они разжигали костры, собирались вокруг них и просто молчали. Никто не произносил ни слова, потому что слишком тяжела была ноша дум каждого для того, чтобы излить ее в словах. Поэтому целый вечер люди сидели, погрузившись в свои мысли, наблюдая за огнем так же, как наблюдают за этим миром духи, которых они почитали.

В руке Хасар держал льняную веревку с вплетенными в нее маленькими камнями. Он медленно перебирал их между пальцами, и взгляд его узких глаз был тяжел. Пальцы с загрубевшей кожей вили веревку, не останавливаясь ни на секунду. Воздух поздней демиругийской осени холодил его спину, но жаркое пламя отгоняло его своим обжигающим теплом. Напротив кочевника лежал на разложенной плащ-палатке человек в военной форме с повязкой на голове. Он хрипло дышал и периодически начинал сдавленно стонать, но старик, сидящий у его изголовья ловко менял ему повязку, смачивал ее водой из фляги, и раненый вновь успокаивался. Чуть в отдалении на голой земле лежал юноша в плаще и смотрел на ночное небо. Непонятно, что творилось в его голове. Вспоминал ли он ту, ради которой поставил на кон все, что имел, или пытался предугадать, чем может встретить его завтрашний день. Трудно догадаться, о чем конкретно может думать юноша, смотрящий на звезды. Где-то далеко наверху разбушевался ветер и разорвал вечернюю пелену облаков. Теперь небо, усыпанное звездами, приковало к себе взгляд, мысли, а может, и часть души молодого революционера.

Ни одна птица, ни одно насекомое не нарушало тишины. Лишь трещал костер, и хрипло дышал Сурнай.

– Огонь, он отражает нашу суть, – Хасар будто просто вслух продолжал размышлять, ни к кому не обращаясь. Взгляд его по-прежнему был устремлен одновременно и в костер, и в никуда.

– Он оберегает нас от холода и, как следствие, гибели, – голос его был по обыкновению тих и хрипл.

– Мы извлекли его из камня, чтобы принести домой и защитить родных. Но потом мы стали умнее. Даже не так, скорее, подлее и хитрее. Мы осознали, что огнем можно причинять боль, а если причиняешь боль, значит, имеешь власть. И эта мысль взорвала нам сознание, все стали наперебой пытаться сделать свой огонь опаснее и сильнее. И так со всем, что мы когда-либо создавали, – кочевник говорил это ровно, не выделяя отдельных интонаций.

Он, словно истукан, застыл в одном положении, лишь его губы едва заметно шевелились, и вилась веревка с камушками в пальцах.

– Вот и получается, что огонь отражает двойственность человеческой природы. Мы творим во благо, а используем это во вред.

– А как же искусство? – спросил Палий.

– Я был бы только рад, если бы искусство представляло для каждого большую ценность, чем размер его зарплаты и лимитированного пайка в столовой. Тогда бы мир не стал, – он неопределенно обвел рукой пространство вокруг себя, – таким. Хотел бы я посмотреть, как здесь было раньше. Может, когда-то люди были другими или хотя бы пытались измениться.

– Тогда бы они вряд ли оставили этот мир нам в таком состоянии.

– Считаете, что когда-то он был иным?

– Я в этом совершенно уверен, хоть это и противоречит официальным данным.

– Ну что же, вы человек с образованием, вам виднее, – ухмыльнулся кочевник.

– Хасар, вы слышали об одной очень красивой религиозной легенде? – сменил тему Палий.

– Смотря какой.

– Как мне известно, в ней фигурировали некие Серафимы, крылатые воины, победившие демонов.

– Слышал. Я много чего узнаю от случайных знакомых.

– Так в чем ее суть? Мне так и не довелось с ней ознакомиться.

– Ну что же, в ней говорится, что однажды нашу землю окутал мрак и отовсюду стали появляться ужасные существа, поглощающие жизнь. Много храбрых воинов сложили головы, чтобы остановить демонов, но уничтожить их не смогли. И тогда люди, которых осталось не так много после тысяч битв, выбрали лучших и храбрейших из всех героев и единой молитвой обратили их в крылатых созданий, отбросивших мрак и вернувших свет на землю. Эти воины и были Серафимами. С молитвой, конечно, перебор, да и демонами назвали явно кого-то другого, но, думаю, что вряд ли эта сказка образовалась на пустом месте.

– Вы так считаете? История знает достаточное количество случаев, когда люди сочиняли легенды, подобные этой, чтобы у них была надежда и уверенность в себе и окружающих.

– Возможно. Но я нахожусь в таком же неведении настоящей картины, как и вы, Палий. Так что предпочту надеяться на то, что в истории о Серафимах есть зерно истины. Я бы не стал убеждать людей, которые в это верят, в неправильности их взглядов. У человека можно отобрать все – пищу, кров, друзей, Родину, но одно останется с ним навсегда. Это вера. И она поможет ему встать обратно, даже если он на мгновение склонил колени перед судьбой.

– В этом я с вами согласен, Хасар, однако вот, что насчет убеждений. Ведь человек может прожить всю жизнь в неведении, ослепленный религией, и никогда… – на этих словах Сурнай громко застонал и дернул рукой. Он начал приходить в себя.

Палий начал суетиться вокруг раненого, Хасар отошел и сел чуть поодаль в полумраке спиной к костру, решив не мешать старику. Он вновь долго сидел неподвижно, лишь слабо покачиваясь вперед и назад. За это время Сурнай успел полностью прийти в себя, сделать два глотка воды и проверить состояние своего автомата.

Когда оклемавшийся боец поднялся, отказавшись от помощи, и принялся расхаживать вокруг огня, слегка прихрамывая на одну ногу, Хасар вернулся к огню. Сурнай, удостоверившись в том, что все в сборе, остановился, глянул на свой наручный хронометр и заговорил:

– Я не ждал, что вы вытащите меня, если честно. Но вы оказались на проверку хорошими людьми, спасибо. Без вас бы мой путь уже завершился, – он стоял прямо, широко расставив ноги и заложив руки за спину. По-прежнему босиком и с закатанными штанами.

– Я сейчас расплачусь, как это трогательно. Не думал, что бойцы вооруженных сил вообще имеют такие слова в лексиконе, – поддел военного Хасар. Он несколько секунд следил, как меняется выражение лица Сурная, а затем, ухмыльнувшись, добавил: – Их вот благодари, – он показал на Палия и Лема, – первыми бросились тебя спасать. Как же мы теперь, говорят, без нашего надзирателя? – Хасар широко улыбнулся, обнажив желтоватую улыбку.

– Так или иначе. Сейчас – отбой, дежурим по очереди всю ночь. Когда кончается смена, будите сменщика и ложитесь. Я первый, Хасар за мной, потом Лемор, Палий будет крайним. Все, по койкам.

Маленький лагерь арестантов пришел в движение, приготавливаясь ко сну. Расположившись как можно ближе к огню, люди, наконец, расслабились, впервые за этот долгий день.

«И от кого нам нести эти дежурства. Голая степь, жизни здесь никакой», – пронеслась мысль в голове Лема на огромной скорости, не задержавшись там надолго. Через секунду подпольщик уже глубоко спал. Вновь воцарилась тишина, лишь размеренно дышали трое спящих и трещал костер, отгоняя от людей едкий холод и первобытный мрак.

* * *

Чья-то большая ладонь схватила Лема за плечо и сильно тряхнула. Молодой подпольщик вздрогнул и проснулся. Вокруг стояла беспросветная темень, даже огонь в костре почти потух. Лишь угли по-прежнему дышали жаром, но их тепла уже перестало хватать для обогрева лагеря. Изо рта Лема вырывались облачка пара при дыхании; вдохнув свежий воздух полной грудью, он полностью проснулся и понял, что пришла его очередь вставать на ночной пост. Хасар заглянул подпольщику в лицо, чтобы удостовериться, что тот действительно собирается встать, хлопнул его по плечу и пошел укладываться ближе к догорающему костру.

Лем щелкнул костяшками на кулаках, протер глаза, встал и немного походил, разминая затекшие после сна ноги. Он поднял свой кожаный плащ и завернулся в него, спасаясь от неприятного холода. Лем попытался различить хоть что-то из глубины черной ночи, однако безрезультатно.

«Надо было спросить, чем Хасар занимался, чтобы не уснуть», – запоздало подумал подпольщик.

Чтобы не стоять столбом, глупо таращась в центр абсолютного Ничто, он подошел к костру и кинул в него еще один деревянный брусок. Понемногу огонь перекинулся на дерево, и стало гораздо светлее и теплее. Взгляд Лема, от скуки изучающий спящих товарищей и раскрытые рюкзаки, зацепился за большой лист белой бумаги, порядком засаленный и потрепанный по краям. Молодой революционер выудил его из вещмешка, который, насколько он помнил, принадлежит Сурнаю, и принялся изучать его под неровным светом от огня. Тени отплясывали безумные танцы на и без того мутном и нечетком топографическом снимке. Как сказали в воинской части, эту фотографию сделал беспилотный аппарат и едва успел передать изображение на большую землю, через минуту его сожгли системы ПВО Республики Кант, расположенные по всему Хребту. На сером снимке было различимо белесое пятно, на котором чернела надпись «Болота», сделанная химическим карандашом. Пятно занимало всю высоту листа по левому краю, его опоясывала кривая линия реки, и на всей ее длине было две перемычки с противоположным берегом. Обе перемычки были обведены в круги, однако один из них был зачеркнут, вторую же переправу они благополучно утопили в химических отходах несколько часов назад.

Лем порылся в том же вещмешке и нащупал химический карандаш. Он лизнул его и поставил на втором кружке жирный крест. «Противоположный берег закрыт по техническим причинам. Просьба подождать пару столетий, когда вода в реке станет чистой». Лем ухмыльнулся про себя, представив такую табличку у реки. После обозначения реки на снимке тянулась однообразная степь. Узкоколейка безнадежно уходила в сторону, на которой красовался значок радиоактивного заражения. То есть им бы в любом случае большую часть пути пришлось преодолевать пешком.

Весь правый край снимка занимала черная громада горного Хребта. Неподалеку от него, прямо рядом с тонкой пунктирной линией, обозначающей намеченный Сурнаем маршрут, темнело большое чернильное пятно. Именно чернильное, на часть снимка специально вылили чернила, чтобы скрыть фрагмент фотографии. По контуру виднелись чередующиеся значки радиационного заражения и пресловутые черепа со скрещенными костями. Надпись «Радиоактивный котел» как бы ставила жирную точку в любом порыве любопытства в сторону этого места. Жить хочешь – не суйся!

Последним обозначением на топографическом снимке был большой знак вопроса, занимающий нижнюю четверть Хребта. «Наверное, точное местоположение прохода неизвестно, – догадался Лем. – Логично, ведь в противном случае зачем бы тогда понадобилось нас туда отправлять».

Подпольщик сложил лист вдвое и засунул его вместе с карандашом обратно в рюкзак Козинского.

Он отошел обратно к своему месту, сел и просто стал вслушиваться в глухую ночь. Не прошло и получаса, как Лем задремал в сидячем положении.

* * *

Он стоял на собрании Конторы, периодически вытягивая шею, чтобы найти Азимку. Они договорились накануне, что встретятся на собрании и вместе запишутся на направление «Контрпропаганда и агитация населения». В подвальном помещении были низкие потолки, и при перемещении приходилось пригибаться, чтобы не задеть металлические балки и свисающие с потолка лампочки. Узкие форточки под самым потолком были настежь открыты, однако в помещении все равно было очень душно из-за большого количества людей. Лем изо всех сил протискивался через толпу, отдающую потом, задевал плечами разгоряченных людей, наступал на чьи-то ноги в сапогах, башмаках и туфлях и беспрестанно извинялся. «Простите, я просто ищу одного человека. Извините, мне срочно». Он ловил на себе недовольные взгляды, впитывал спиной едкие словечки и замечания в свой адрес, но шел вперед, раздвигая народ локтями. Все стены были завешаны большими черными полотнищами с желтыми крестами. Нашивки с такими же рисунками виднелись на правых плечах едва ли не каждого второго участника собрания. Со сцены почему-то громко вещал человек в черной одежде, очень похожей на военную. Азимки все не было видно. Лем встал на цыпочки, безрезультатно повертел головой и продолжил идти вперед. Вскоре он просочился почти к самой сцене и взглянул на выступающего. Он тоже уставился на Лема полными удивления глазами. Со сцены на Лема смотрел не кто иной, как командир военных, которого подпольщик видел в воинской части. Его парализовал страх. «Как? Откуда?» – вопросы возникли в его голове мгновенно и тут же сменились решительностью. – «Надо сказать всем, кто он такой!» Лем развернулся к толпе и увидел, как к нему пробивается Азимка. Она растолкала людей и подбежала к нему, ловко перепрыгивая ноги неуклюжих революционеров. Лем поднял глаза и понял, что собрание теперь проходит вовсе не в подвале Конторы, а в армейской казарме. И не революционеры стоят вокруг него, а бритые солдаты с нашивками Вооруженных сил Демиругии.

– Смотрите, он запутался, – крикнул военный со сцены, указывая пальцем на подпольщика.

Толпа разразилась хохотом. Два десятка глоток прерывисто ржали, оглушая Лема своим звериным гоготом.

– Запутался! – орали со всех сторон.

Внезапно ему захотелось стать очень маленьким, съежиться и превратиться в краба-отшельника. Залезть в раковину и спрятаться там от Надзора с его «Воронками», от солдат с их громадными танками и этой ржущей толпы. Таких крабов Лем видел только раз, на картинках в книжке, которые показывал ему отец. Он показывал эти книжки и говорил все запоминать, потому что потом прочесть это уже нигде не удастся. Наверное, из-за таких слов и мыслей его и сослали на радиоактивные соляные рудники, высушившие его тело в считаные годы.

– Нам пора идти, Лем! – Азимка стояла вплотную, и Лем явственно почувствовал аромат ее волос.

– Эй, – позвала она. Подпольщик открыл глаза и улыбнулся. – Эй! – зачем-то еще громче крикнула она ему в лицо. – ЭЙ!

* * *

Лем дернулся и проснулся. Прямо напротив него едва освещаемый отблесками костра, который начал вновь потухать, сидел какой-то человек. Лем открыл рот, набрал в грудь воздуха, собираясь крикнуть остальным, но человек напротив испуганно зажал ему рот рукой и приложил к своим губам указательный палец.

– Я не причиню вреда, я пришел просто погреться, – незнакомец сидел в очень странной позе. Он будто решил встать на четвереньки, но не завершил начатое. При этом одна его рука была постоянно свободна.

– Как тебя зовут-то? – не зная, как поступить, выдавил из себя шепотом Лем.

– Кто-то Юшкой звал. А тебя? – при разговоре ночной гость странно склонял голову то в одну сторону, то в другую. Его лицо было сильно чумазым, лишь два выпученных глаза озорно блестели из-под шапки сальных волос. Косой рот, явно дефективный, при разговоре вообще жил отдельной жизнью, трепыхаясь, как флаг на ветру.

– Лемор. Можно просто Лем.

– Лем, а можно я у тебя уголек возьму? А то мне согреться нечем, – Юшка имел очень странный голос. Он был похож на голос подростка, однако был очень сиплым, как у заболевшего ангиной человека.

– Да…конечно, бери, – оторопел подпольщик, поднялся на ноги и отошел, как бы приглашая пройти.

Юшка не стал вставать на ноги. Он очень смешно, иноходью, подбежал к костру, передвигаясь на двух ногах и одной руке, схватил горячий уголь голой рукой и обернулся.

– Ну, я пошел, Лем. Спасибо, за мной должок, – на этих словах Юшка, продолжая сжимать в руках раскаленный уголь, поплотнее завернулся в рваные серые лохмотья, заменяющие ему одежду, и ускакал обратно в темноту. Лем, перестав вообще адекватно воспринимать происходящее, плюхнулся на свой спальный мешок, вздохнул, почесал затылок и уставился в костер, из которого Юшка только что так легко вытащил красный уголь.

Когда темнота начала расступаться и разрыхляться, готовясь к скорому рассвету, Лем разбудил Палия. Не дожидаясь, пока тот встанет, он завернулся в спальник и отключился.

Глава VI

Сурнай Козинский спал так, как приучила его спать служба, глубоко, но чутко, крепко, но без сновидений. Внешне могло показаться, что никакой шум или прикосновение не способны вырвать бойца из лап Морфея, однако стоило руке Палия потрясти его за плечо, как Сурнай сразу же открыл глаза. Это всегда вызывало некий страх у его отделения, когда они будили своего командира после ночного дежурства. Будто он вообще не спал, не нуждаясь в отдыхе, как остальные люди. Ничего, со временем привыкли. Сурнай поднялся, жестом приказал старику будить остальных и достал из своего вещмешка флягу с водой. Оценив количество жидкости внутри, он с явным сожалением закрутил крышку и убрал флягу обратно. Утро началось не лучшим образом.

Новый день угрюмо отряхнулся от остатков ночи и вновь напустил рваные облака на небо, стараясь закрыть его привычной серой пеленой. Воздух, несмотря на мрачные тучи на горизонте, был кристально чист. Он был готов звенеть, подобно стеклу, от своей свежести и прозрачности. Впервые за долгое время горный Хребет не скрывали клубы тумана или мутная стена мороси далеких дождей. Где-то очень далеко возвышались кривые заточенные шпили неизвестных руин. Они были плохо различимы на фоне гор с такого расстояния, но больше информации о них и не требовалось – район их местоположения был запрещен для посещения командованием. Лагерь постепенно просыпался и оживал. Сурнай осмотрел их ночную стоянку. Костер был сложен вполне добротно, без навыков узкоглазого степняка здесь не обошлось. Место тоже выбрали удачно, ветер не мог принести сюда испарения с берегов реки, лагерь стоял на порядочном удалении от склона, ведущего к ее берегам. И все это было сделано без его, Сурная, приказа.

«Сами все. Так еще и меня вытащили. Возможно, они не такие уж и ублюдки, какими их признали. По крайней мере, в этих людях осталось что-то хорошее. Неплохое подспорье для того, чтобы без больших проблем добраться до прохода».

– Прошу прощения, Сурнай. Какие у нас планы по поводу завтрака? – поинтересовался Палий. Он дежурил последним, вопрос питания для него сейчас стоял особенно остро.

– В каждом вещмешке есть один саморазогревающийся сухпаек. На прием пищи десять минут, – сказал Сурнай, обращаясь ко всем троим, – расстояние до пункта назначения составляет от тридцати пяти до сорока километров, зависит от местоположения прохода. На сегодня наша задача – преодолеть половину пути, так что нельзя долго задерживаться. Идти придется долго.

Группа закивала головами, и люди принялись рыться в своих вещах.

Ровесник Сурная, Лем, то и дело рассеянно оглядывался вокруг, рыская взглядом по окрестностям. Похоже, что его мысли были далеко от разогрева походного завтрака. Сурнай направился к нему, но Лемор этого, похоже, даже не заметил.

– Потерял что-то? – спросил лейтенант, подойдя вплотную.

– А…что? Прости, я не расслышал, – опомнился юноша.

– Что высматриваешь, говорю? – Сурнай заглянул собеседнику в глаза.

– Да ничего. Почему ты так решил? – нервно улыбнулся Лемор. – Просто я житель городской, и такая обстановка мне в новинку, вот и все.

– Ну ладно, – с подозрением в голосе ответил Сурнай, – ешь быстрее.

«Наслушался, небось, баек про диких зверей или мутантов всяких, вот и дрожит, как антенна на ветру, – решил про себя Сурнай, – нас в учебке похожим стращали. Лагерь ночью, наверное, во все глаза и уши сторожил. Надо будет объяснить, что нет вокруг на многие километры ничего живого. Трава и та только ближе к Хребту появится».

* * *

– Все, – скомандовал Сурнай, когда все доели, – война идет, нечего рассиживаться, пора в путь.

– Вся жизнь – война, – довольно прокряхтел Палий, поднимаясь на ноги, – а мы все – ее бесславные солдаты.

– Вот вы выдали, товарищ преподаватель, – хохотнул Хасар, – долго репетировали?

– Я, Хасар, этой фразой завершал каждую свою лекцию в университете. Побуждал молодое поколение к некой борьбе с несправедливостью, так сказать. Как по мне, звучит неплохо. А вам не нравится?

– Ну… – протянул узкоглазый, – многовато поэтичности, чтоб ее. А так неплохо.

– Меньше разговоров, больше дела, – прервал беседу Сурнай, – пойдем колонной вдоль железной дороги. Хасар впереди, за ним Палий. Я замыкающий, так что, Лемор, ты пойдешь за Палием.

Взвалив на плечи вещмешки со снаряжением и мобильными радиомаяками внутри, группа выдвинулась в путь, оставив на месте своей стоянки лишь рыхлую землю. В армии Демиругии приучают маскировать места ночлега в поле, поэтому мусор и следы костра Сурнай слегка прикопал.

Настроившись на дорогу и взяв ритм ходьбы, молодой военный задал его для всей группы, и вереница людей двинулась вперед сосредоточенным шагом, держась чуть правее прямой, как стрела, узкоколейки. Ветер нес в лица путников свежий прохладный воздух, земля пружинила все меньше, становясь привычной для ходьбы, а небо хоть и играло тенями туч над горами, но не решалось расщедриться дождем. Пока все шло по намеченному плану, поэтому Сурнай сделал пометку на снимке, заменяющем карту, и убрал его в заплечный мешок. Тело лейтенанта, натренированное годами военной службы, перешло в режим автономной работы, освободив мысли. Дыхание, шаг, размах рук и темп – все выверено и отточено, голова чиста и свободна от контроля над действиями, ставшими рефлексами. Местность вокруг не могла похвастать сильным разнообразием, разве что сквозь больную коросту на почве кое-где проросли редкие стебли полевых трав. Но даже они были сухими и серыми, засыпающими перед скорыми зимними холодами. Полное безлюдье сводило потенциальную опасность на «нет», поэтому лейтенант позволил себе внутренне расслабиться.

Как это обычно бывает, в освобожденную голову начали лезть мысли, которыми Сурнай не был доволен. Стоит только отвлечься от важных вещей, перестать думать, как командир отряда, и сразу появляется время для ненужных, лишних и оттого даже опасных рассуждений. Однако больше лейтенант ничем занять свою голову не мог, маршрут продуман, разговаривать во время марша есть бесполезная трата кислорода, а вспоминать в очередной раз Устав рано, еще во время завтрака он про себя прочитал добрую половину положений. Поэтому приходилось идти и заниматься едва ли не постыдным делом – размышлять.

Сурнаю вдруг вспомнилась их первая остановка посреди болот в гуще непроглядного тумана. В память врезалась обугленная мать, закрывающая телом своего ребенка. С детства Сурнай точно знал – любой кантиец, ровно как и пособник или агент Республики, должен быть уничтожен без всякого сожаления. Это была нерушимая аксиома, не нуждающаяся в оспорении, она лежала в основе военного воспитания, ее в той или иной мере использовало каждое положение Устава. Врагу не дается ни единого шанса быть взятым в плен или остаться в живых иным образом. Гнусные предатели Канта в полной мере заслуживают всей совокупной ненависти от каждого демиругийца. Но неужели мать с ребенком должны испытать на себе то же самое? В чем они виновны перед остальными? И все-таки они бежали из Демиругии, а это есть предательство Родины, и за это человека приравнивают к кантийцу, ведь бежать из Демиругии можно только в Кант, это и дураку понятно. «В мире не существует ничего, кроме оплота цивилизации, то есть нашей Великой Родины, и подлого государства экстремистов – Республики Кант, – противопоставил своим мыслям исторические факты Сурнай, – если они бежали, то только в объятья врага». А вдруг они просто не знали, что делать, и в приступе паники не поняли, что совершают? Одно дело залить напалмом вражеский ДЗОТ и наслаждаться криками сгорающих заживо врагов, так похожими на музыку, которую включают ежедневно на радио. Но совершенно другое – хладнокровно сжечь почти дотла женщину, спасающую свое чадо. Не оставив ни единого шанса на выживание. Насколько война стала ближе к концу этим поступком орудийного наводчика? Или наоборот, такое лишь отдалило сладкую Победу?

«Плевать, – оборвал себя Сурнай, – в топку чувства, они созданы не для солдата Демиругии, душе не место в теле бойца. Природа по ошибке поместила в нас эту бесполезную слабость. Сила каждого солдата состоит как раз в том, чтобы искоренить этот сорняк безволия и рабства, вырвать с корнями из сердца. В нем не должно оставаться места сочувствию. Сердце – это орган, созданный для перегонки крови, чтобы солдат мог жить и сражаться, а не для того, чтобы плодить слабость. Так говорил генерал, и у меня нет причин не доверять ему». Раз война требует жесткого подчинения, значит, нельзя не только поступать, но и думать иначе.

«Во всяком случае, может, мне известно далеко не все, и эта женщина наверняка была шпионкой. Военный Комиссариат отдал приказ на ее уничтожение, значит, все было сделано правильно. Командиры никогда не ошибаются. Они написали Устав и сами следуют ему, а значит, ошибки в их действиях и мыслях – невозможная несуразица. Бред сумасшедшего».

– Сурнай, – окликнул через плечо лейтенанта Лемор.

– Да?

– Я не провоцирую, просто любопытно. А если на твоем месте, ну, под дрезиной, оказался кто-нибудь из нас, ты бы помог так же, как мы помогли тебе?

Сурнай услышал ту интонацию в вопросе, которую Лем постарался тщательно скрыть в ворохе из сбитого дыхания, громкого голоса и небрежного тона. В нем была надежда, которая бы оправдалась всего лишь одним ответом. Ответом, который Сурнай знал, но ответить им не мог.

– Нет, – коротко ответил лейтенант, чтобы не сбить дыхание.

– Понятно, – сник Лемор и отвернулся.

Поняв, что нужно все-таки объясниться, внести ясность в свои мотивы, Сурнай сказал:

– Я строго подчиняюсь Уставу, и содействие осужденным за предательство в нем запрещено.

– А если действовать не по Уставу? – спросил Лемор.

– Знаешь, Лемор, вы хоть и арестанты, но я допускаю мысль, что как люди… В любом случае мои действия и поступки всегда четко регламентированы Уставом. Это закон, – отрезал лейтенант.

– В этом и есть проблема таких, как ты, Сурнай, – Лемор вновь шел вполоборота.

– У меня нет проблем, в отличие от тебя, – язвительно ответил лейтенант.

– Это намек на то, что я сидевший? Так сейчас это не имеет никакого значения, ты точно так же рискуешь шкурой, не пойми ради чего. А что насчет проблем, так они есть. И заключаются они как раз в слепом повиновении приказам и этому твоему Уставу.

Сурнай молчал и слушал. Не то, чтобы ему было интересно, что сейчас скажет его собеседник, но ввязываться в глупый спор ему хотелось еще меньше.

– Вас в армии превращают в безвольных слепых марионеток, готовых сделать все, что будет приказано. Всунули вам этот Устав, написали там, что правильно, а что нет. Что нужно делать, а чего делать категорически нельзя. Ограничили вас, повесили, как лошадям, на глаза шоры, показали цель и пустили галопом. А вы и рады, – похоже, его серьезно задело безразличие Сурная.

– А ты лучше всех знаешь, что правильно? – спокойно спросил лейтенант, не глядя на собеседника.

– Уж получше вас. Я, между прочим, член Конторы, организации, которая сейчас борется против тех, кто вас оболванил. То, что они внушают вам, неправильно. Мы хотим сделать Демиругию свободной и справедливой.

– А с чего ты решил, что у тебя этих шор нет и твои убеждения правильны?

– Потому что это понятно любому здравомыслящему человеку. Нельзя цепляться за пропаганду как за руководство к жизни. Это навязанное мнение, нужно думать критически.

– Люди, которых я считаю здравомыслящими, считают, что Устав дает возможность жить правильно, – пожал плечами Сурнай.

– Ты меня вряд ли поймешь, – вздохнул Лемор, – мы по разные стороны баррикад.

– Я вижу это иначе, – рассудил лейтенант, – ты говоришь, что твои взгляды правильны, а мои нет, так?

– Да, вам запудрили мозги, чтобы вы лучше подчинялись командам.

– Но почему ты считаешь, что твои убеждения на самом деле верны? Ведь я могу сказать обратное с теми же доводами.

– То, что у тебя в голове, тебе продиктовал Военный Комиссариат, в котором одни подлецы и нахлебники.

– А тебе, как я понял, диктовала Контора, в которой одни предатели и изменники, так?

– Нет, Сурнай. За мной стоит правда, – воинственно сказал подпольщик.

– А правда, Лем, у каждого своя, – усмехнулся лейтенант, – ты точно такая же марионетка, как и я. Твои друзья также рано или поздно сложат жизни за идеи какой-то Конторы. Только я сложу ее за Родину и без капли сомнения, ведь так сказал Устав. У солдата можно отнять все, но Устав всегда будет с ним. И солдат всегда будет знать, правильно он поступает или нет. А на что ты опираешься, откуда берешь уверенность? За кого готов погибнуть? За кучку подлецов, которые хотят захватить власть? Когда ты будешь лежать и умирать, раненный пулей в попытке сделать революцию, ничто в голове не скажет: «Ты погиб за правое дело». И последней твоей мыслью будет осознание того, что все это было зря. И это самое страшное.

– Зато я погибну свободным.

– Свобода человеку в радость только тогда, когда хотя бы во что-то в этом мире можно верить без оглядки, – на лбу Сурная выступил пот.

– Так тебе в Уставе написали? – угрюмо спросил Лемор.

– Это причина, по которой я полностью отдал себя службе. А в Уставе сказано, что наша свобода – в дисциплине, – закончил Сурнай и принялся делать глубокие вдохи, восстанавливая дыхание, сбитое разговором.

Лем что-то задумчиво хмыкнул и отвернулся, сосредоточившись на дороге.

* * *

В то время как трое арестантов во главе с военным пересекали нейтральные территории, в Демиругии, на подземных уровнях здания правительства, кипела работа. Лабиринт из бетонных коробок бесконечных кабинетов и коридоров, их соединяющих, находился в движении. Со стороны могло показаться, что снующие, как муравьи, люди пребывали в панике и носились от одной двери к другой без всякого смысла, но кто так подумал, ни разу понятия не имеет о работе этих мест. На самом деле, каждый шел по определенному делу, и, если присмотреться, во всей этой суетливости напряженной беготни была некая упорядоченность и четкая структура.

Все подземные этажи огромного здания делились на два крыла. Если свернуть на выходе из комнаты со множеством лифтов налево, то попадешь в те самые легендарные «застенки» Надзора Над Общественностью, о которых частенько перешептываются люди по ночам, выпучив от страха глаза. Им и невдомек, что путь в эти «застенки» пролегает через самые обычные кабинеты с обыкновенными служащими. Если же повернуть направо, то перед глазами предстанет точно такая же вереница скучных рабочих мест, в которых, однако, обитает уже совершенно другая структура охраны порядка и стабильности страны. Называется он «Комитет внутренней безопасности и разведки» или по-простому контрразведка. Рядовой обыватель Демиругии зачастую проживает целую жизнь, но так и не узнает о том, что эти две структуры существуют раздельно и цели у них, в общем-то, разные. Вопреки распространенному мнению, правительство Демиругии делило угрозу от внешних агентов и от своих внутренних подпольных бунтарей.

Впервые за долгое время глава контрразведки Берий Маркович стоял в своем кабинете, возвышающемся над остальными офисами, и наблюдал настолько оживленное состояние своего Комитета и Надзора одновременно. Последний раз такое волнение поднималось только лет пятнадцать назад, когда один из генералов Вооруженных сил учинил инцидент, ныне не существующий ни на одном информационном носителе. Имея в подчинении значительную часть ракетных войск, он начал требовать какую-то крамольную ересь от правительства, угрожая тяжелым вооружением. Ох и лихо пришлось тогда повозиться! Но ничего, убрали бунтаря, а за руководство этой операцией Берий Маркович закрепил за собой звание полковника Вооруженных сил и получил пост главы Комитета, на котором находится и сегодня.

«И вот опять, – с раздражением подумал полковник, – чем они только в Надзоре занимаются? Это ведь надо было. Не что-то там, пропустили начало массовых беспорядков! Революция чуть не произошла, а они только зашевелились. У ступеней главного входа до сих пор сгоревший броневик не убрали».

– Что у нас там, снаружи? – спросил полковник своего заместителя, который заполнял бесконечные документы за своим столом в углу кабинета.

– Та-ак…э-э… обстановка стабильная, оппозиция успела захватить оружейный склад и часть радиостанций. Но из правительственного района силам Надзора удалось оттеснить противника в жилые кварталы. Также мы сумели взять под контроль большую часть продуктовых складов, так что теперь у них нет особых преимуществ. Радио и телепропаганда продолжается, население либо неохотно присоединяется к восставшим, либо зачастую боится принимать участие в конфликте.

– Хорошо, – недовольно ответил полковник. Не было в этом ничего хорошего. Мало того что восстание не задавили в зародыше, хотя для этого и существует чертов Надзор, так еще и подавить его который день не могут. – А что там с армией?

– Войска уже стягиваются в центр страны, но довольно медленно. Несколько городов оказались полностью захвачены, и солдатам приходится с боем прорываться через них. По актуальным данным, на сторону восставших перешло всего два мелких командира с незначительным количеством бойцов. На границах все спокойно, активности противника не выявлено, ваша специальная группа также готова выполнить приказ.

– Ну, хоть где-то все стабильно, – фыркнул полковник. – Кстати, помнишь, я водил на дознание одного подпольщика?

– Свирягина-то? Помню. То еще зрелище тогда устроили.

– Так вот, его девчонку где содержат?

– Да туда же пока поселили, в Психкарцер Надзора. Понемногу тащат из нее информацию, упрямая оказалась, да вот только знает много, приходится возиться.

– Распорядись, чтобы около нее усилили охрану, мне доложили о двух попытках выкрасть ее. Похоже, она имеет некое значение для восставших. Потеряем ее – потеряем важный рычаг влияния.

– Понял, сделаем, товарищ полковник.

– И да, проследи лично, чтобы это были наши спецы. В способностях оперов Надзора я теперь сильно сомневаюсь.

Заместитель главы Комитета потянулся к телефону внутренней связи.

– Пойду проверю, как обстоят дела у наших аналитиков. Что-то долго они работают.

– Предупредить их отдел? – спросил заместитель.

– Не стоит, – коротко ответил полковник и вышел из кабинета.

Глава Комитета внутренней безопасности устало размял шею, обвел взглядом кипящий внизу котел из штабистов и спустился по лестнице. Завидев характерный черный камуфляжный костюм, который полковник не снимал даже в офисе, сотрудники Комитета расступались, сдержанно здоровались и вновь устремлялись по коридорам. Восстание – ситуация, требующая напряженной работы не только полевых оперативников, но также и целой армии бюрократов всех чинов и мастей. В Комитете преобладал как раз такой тип сотрудников, потому что основная работа контрразведки – анализ собранной информации и дальнейшее планирование, а только потом слежка и операции «в поле».

Расположение отделов как Комитета, так и Надзора зависело от уровня секретности. В самых нижних этажах находились штабы аналитиков и силовиков, личной гвардии полковника. К ним вели собственные лифты, и эти этажи единственные имели прямое сообщение с аналогичными этажами крыла Надзора. Оценив количество людей, Берий Маркович покачал головой и принялся пробираться к лифтам, на лестницах сейчас царила давка.

«Если мои орлята уже составили план зачистки города от противника, а Надзор до сих пор не добился успехов в его выполнении, подам рапорт Генсеку о некомпетентности руководства ННО. Заодно предложу на их место пару своих. Есть двое штабистов на минус третьем, которые рвутся наладить работу силовиков Надзора, – полковник улыбнулся своим мыслям, – давно пора сдуть пыль с шахматной доски и переставить фигуры. А чем революция не повод?»

Когда Берий Маркович уже чуть ли не с боем прорвался через толпу своих подчиненных, динамики, закрепленные под самым потолком, одновременно ожили. Они зашуршали, прокашлялись и дали три громких тревожных гудка, заставив остановиться каждого человека. Все застыли в ожидании дальнейших указаний.

«Внимание, опасность проникновения посторонних. Во избежание неудобств, помещение будет изолировано. Продолжайте работу!» – бесстрастный женский голос повторил еще раз, и по коридорам пронеслось эхо: «Продолжайте работу». И масса людей, как ни в чем не бывало, вновь зашумела, зашелестела бумагами и затрезвонила телефонами внутренней связи с другими этажами. Их дело – работать, а не волноваться об обстановке снаружи.

Берий Маркович потянулся к ремню, но вспомнил, что кобура с табельным пистолетом осталась в ящике его стола в кабинете. Он посмотрел на лестницу, ведущую к кабинету и двери в лифтовую комнату. У них уже появились двое его бойцов, чтобы закрыть помещение. Полковник понял, что не успеет добежать обратно, и, наплевав на правила, ускорил шаг, мгновенно приняв решение.

– Стой! – крикнул он двум парням у дверей. – Я пойду с вами.

Увидев своего начальника и командира, они вытянулись по стойке «смирно».

– Товарищ полковник, приказано изолировать помещение и не выпускать личный состав.

– Знаю, но здесь я отдаю приказы, если вы забыли, бойцы. И я не собираюсь прятаться за этими дверьми. А теперь пропустите меня и закройте эти двери за моей спиной да поплотнее.

Двое переглянулись и отошли в сторону, пропуская полковника. По лестнице уже бежали вверх бойцы в тяжелых сапогах с короткоствольными автоматами наперевес.

– Обстановка? – крикнул полковник первому, кто появился в лестничном пролете.

– Восставшие прорвались в здание, товарищ полковник, – не растерялся перед начальством боец. – Пытаются пробиться к заключенным Надзора.

– Черт, бесхребетные инвалиды, – выругался полковник, – распустить этот Надзор нужно. Значит так, проникновение было через главный вход?

– Так точно, они перебили оцепление.

– Отошлите нескольких бойцов вниз, пусть усилят охрану заключенных через коридоры прямого сообщения, – командир отряда сделал знак троим крайним бойцам, и они побежали вниз, – сейчас я принимаю командование на себя. Выдвигаемся к поверхности, отрежем силы нападающих от улицы, возьмем под контроль первый этаж здания и займем оборону. Они не должны вывести отсюда ни одного нашего заключенного, ясно?

– Так точно, товарищ полковник! – командир отряда отдал честь и протянул пистолет с виноватым видом, – большего дать не могу, все в арсенале на минус шестом.

– Сойдет, – ответил полковник, взвесив в руке оружие. – Вперед!

Вокруг полковника тут же выросли четыре широкоплечих бойца, готовые прикрыть его от любой опасности. Отряд продолжил подъем, но уже гораздо осторожнее.

Добравшись до верхнего лестничного пролета, солдаты заняли огневые позиции и замерли в ожидании приказа.

Стараясь не шуметь, полковник крадучись подошел к двери, ведущей в большой зал с главным входом в здание, и аккуратно приоткрыл ее. Сразу за ней было толстое ограждение из цельного мрамора, за ним, метрах в шести, спинами к полковнику стояли трое с черными повязками на предплечьях. Двое дежурили у общей лестницы, ведущей как на верхние, так и на нижние этажи. О пути, которым воспользовались бойцы Комитета, подпольщики попросту не знали. Еще двое охраняли главный вход, выглядывая наружу. Никто не смотрел в сторону их двери. Обернувшись, полковник знаком попросил две гранаты. С выражением полного непонимания на лице командир отряда протянул ему два увесистых цилиндра. Но полковника уже абсолютно не заботило выражение чьего-то там лица.

«Зря вы сюда пришли», – злорадно подумал Берий Маркович. Он резко выдернул кольцо, рванул на себя дверь, швырнул гранату в центр зала и захлопнул дверь. За ней раздался громкий вскрик, и в следующую секунду оглушительный взрыв ударил по барабанным перепонкам. Полковник вновь дернул дверь, метнул следующую гранату, уже не выдергивая кольцо, и сразу же крикнул: «Пошли!»

Распахнув дверь мощным пинком, ощетинившаяся стволами группа ворвалась в зал и сразу же рассредоточилась по укрытиям. На полу, посреди зала, лежал человек и держался за бок, жалобно скуля, остальные восставшие успели занять оборонительные позиции.

– Двое – вход на одиннадцать, еще двое – лестница на два часа, – крикнул командир отряда, высунувшись из-за укрытия. Бойцы заняли позиции за ограждением и несколькими колоннами рядом, просматривая открытое пространство через прицелы автоматов.

Слева от полковника кто-то крикнул, и боец у колонны открыл огонь. Несколько стволов отряда поочередно присоединились к нему, им сразу же ответили с противоположной стороны зала, и пространство тут же наполнилось грохотом и сизым дымом пороха. Полковник знаком приказал телохранителям присоединиться к товарищам, и сам высунулся из-за укрытия, держа наготове тяжелый пистолет. Свинец высекал крошку из стен, в воздух поднялось огромное облако пыли и мраморной крошки. Грохот автоматов, не переставая, бил по ушам, заставляя командира отдавать приказы все громче. Полковник перевел взгляд на засевших на противоположной стороне зала подпольщиков. Стало ясно, что они долго не удержат своих позиций, слишком сильно сказывались высокие навыки бойцов Комитета. Восставшие же, наоборот, чуть ли не впервые держали в руках оружие, но стоит отдать должное, отстреливались они отчаянно. Один из них, воспользовавшись паузой, когда бойцам понадобилась перезарядка, выскочил и схватил гранату, лежащую на открытом месте. Ту самую, которую полковник бросил в помещение, не выдернув кольцо, чтобы дать группе время войти без сопротивления.

«И чем ты думаешь?» – пронеслось в голове полковника в тот момент, когда он уже спустил курок. Парень выронил смертоносный цилиндр и удивленно посмотрел на разорванное запястье. Только успела гримаса ужаса появиться на его лице, как сразу две автоматные очереди прошили его живот насквозь. Не успевший толком ничего понять подпольщик замертво рухнул неподалеку от своего раненного осколком товарища.

В следующую секунду полковника резко дернули назад за укрытие, и в месте, на котором он был секунду назад, пол брызнул бетонными осколками. Один из телохранителей высунулся и открыл огонь, поливая свинцом колонны на противоположной стороне зала. Вдруг он дернулся и резко осел, укрываясь от противника. На военной форме, в районе живота, красовалось два аккуратных отверстия.

– Прям на вдохе, попали, – просипел боец, – ничего, увязли в бронежилете.

– Вести бой можешь? – спросил полковник, собираясь одолжить у выбывшего из строя бойца автомат.

– Да, – удивил Берия Марковича телохранитель, – только вы не высовывайтесь особо, без брони-то.

Боец отсоединил магазин, проверил боеприпасы, вставил его обратно и привстал на колено, на этот раз намного аккуратнее. В следующий момент он уже увидел цель, и замолчавший было автомат загрохотал, присоединяясь к общей канонаде.

Полковник оглядел поле боя. Его отряд начинал подавлять противника, бойцы сопротивления отступали к лестнице. Двое заняли позиции снаружи здания, у самого входа, но им не давали стрелять прицельно, ведя огонь на подавление – в отличие от подпольщиков, у вояк Комитета было вдоволь боеприпасов. Несколько автоматов замолкли, напавшие на здание правительства понесли потери и отступили на лестницу, чтобы не попасть в сужающееся кольцо. Двое на улице отступили к развороченному броневику, который стоял сгоревший на ступенях еще с первого дня восстания. Телохранители полковника умчались на помощь своим, заняв позиции у окна первого этажа, чтобы вновь прижать врага к укрытию и не дать ему высунуться из-за сгоревшей машины.

Берий Маркович поставил пистолет на предохранитель и выпрямился в полный рост. Без автоматического оружия он мало чем мог помочь группе, так что в этом случае самый главный выбор – не мешать. Его бойцы дело знают и вполне справятся с уничтожением противника без его участия. Стоило проверить и добить раненых подпольщиков, они все равно не могли знать ценных сведений, так что и жизнь их не стоила ничего.

Полковник оставил свое укрытие и собрался подойти к стонущему в центре зала человеку. Но вдруг сзади раздался вопль. Полковник резко присел и рывком развернулся на источник звука. Он успел лишь выбросить кулак вперед, и на него тут же налетел человек с черной повязкой. Над головой полковника пронесся лом, его противник скорчился, налетев на удар печенью. Полковник мигом вскочил и ударил нападавшего правой рукой в ухо. Но парень увернулся и вновь бросился в атаку, занося руку с ломом для удара. Вновь уйдя с траектории удара, полковник поднырнул под руку с хуком правой, но кулак задел лишь край подбородка, и инерция руки опять ушла в никуда. Однако этого хватило, чтобы нападавший на секунду потерял ориентацию в пространстве. Воспользовавшись этой задержкой, полковник ударил левым боковым, переместив вес корпуса на правую ногу. И, зарядив тем самым правую руку, выкинул ее вперед в прямом ударе с доворотом бедра, придавая кулаку максимальный импульс. Хрустнула переносица, голова нападавшего дернулась назад, и он навзничь грохнулся на мраморный пол.

Берий Маркович постоял над поверженным врагом, пытаясь отдышаться. Его организму было уже не так легко вести бой с быстрым противником, как раньше. И хоть он держал тело в отличной для своего возраста физической форме, этот поединок дался полковнику нелегко. Он поднял пистолет, который выскользнул у него из руки во время боя, направил на лежащего парня и нажал на спусковой крючок. Затем он чертыхнулся, снял пистолет с предохранителя и выстрелил четыре раза в грудь напавшему на него со спины.

Из-за угла, откуда выскочил застреленный подпольщик, на дрожащих ногах вышел еще один молодой парень. Он поднял руки и держал их ладонями вперед.

– Я-я-я-я сдаюсь, – заикаясь, проговорил он, обращаясь к Берию Марковичу, – я вообще н-н-не с ними, они застав-в-вили. У меня м-мать в жилом районе, я все расскажу. Знаю, где лежит оружие, могу к вам вступить, помочь в…

Не дослушав до конца, полковник с каменным лицом поднял пистолет и выстрелил парню в лицо. Затем подошел ближе и выстрелил еще два раза в грудь, потому что в первый раз пуля попала в скулу.

Грохоча сапогами, к Берию Марковичу подбежали телохранители.

– Вы ранены?

– За меня не беспокойтесь, таких сопляков я еще положить в состоянии. Не слышу звуков боя, что у вас там?

– На улице противник уничтожен, установлено наблюдение за округой со второго этажа, двое наших поднялись выше, – в голосе и взгляде телохранителя сквозило уважение. Полковник привык к такому взгляду за долгое время службы, но с каждым годом неподдельное уважение от молодых вызывало все большую внутреннюю гордость. Гордость за то, что ничто, даже время не может сломить его волю, и он держит «планку».

– А что на лестнице?

– Те нацепили противогазы, поставили дым и отступили к своим. Осталось ждать, пока их всех вытеснят обратно сюда.

– Этажи все изолированы? Они не смогут укрыться на каком-нибудь из них?

– Это к командиру, вот он, кстати, идет, – телохранитель кивнул в сторону.

Командир боевой группы подошел к полковнику, прихрамывая на левую ногу, и доложил:

– Товарищ полковник, противник оттеснен на нижние этажи. Все без исключения этажи изолированы, так что теперь только ждем их здесь, других путей у них нет.

– Раненые?

– Добиты, – мстительно сверкнув глазами, ответил командир.

– Я про наших, – полковник оставался холоден и непроницаем.

– Двое получили ранения, но ничего серьезного, они боеспособны.

– Понял. Ну что же, ждать так ждать, принимай командование на себя и расставляй бойцов по огневым позициям.

Командир группы козырнул полковнику и ушел обратно к бойцам отдавать приказ.

Берий Маркович достал из нагрудного кармана портсигар, вынул толстую сигарету, чиркнул бензиновой зажигалкой и закурил. «Главное сейчас – не прошляпить девчонку. Она не только ценный информатор, ей еще можно будет надавить на Свирягина, если все пойдет не по плану».

* * *

Лем уже с большим трудом переставлял ноги по земле. Они будто налились свинцом и с каждым шагом норовили врасти в почву, пустить корни и остаться на месте на продолжительное время. Но Сурнай, идущий позади, все подгонял, и приходилось толкать непослушное тело вперед. Плечи неистово саднили от неудобных лямок вещмешка, а ступням было неимоверно жарко в сапогах, которые выдали Лему в воинской части взамен его легким ботинкам. Легким давно перестало хватать кислорода, а сердце бесновалось в грудной клетке, замучившись гнать кровь по истощенному организму. Каждая клетка тела Лема буквально кричала о передышке, а лучше о полноценном отдыхе, в котором было бы очень неплохо перекусить и в скорейшем порядке принять горизонтальное положение.

Палий поначалу жаловался и просил участить остановки, но Сурнай не обратил внимания на его мольбы, и старику пришлось топать молча, сипя натруженными легкими. Справедливости ради стоит отметить, что на привале большую часть вещей его вещмешка распределили по остальным рюкзакам, чтобы не замедлять темпа передвижения. С одной стороны, Лем устал проклинать военного за своей спиной за то, что они шли без остановок слишком долго, ели слишком мало, а пили и того меньше. Однако, с другой стороны, подпольщик видел, насколько бодро исчезают запасы провизии на редких привалах, поэтому перспектива идти дольше и спокойнее, но без еды вовсе абсолютно не прельщала. Так что Лем в очередной раз стискивал зубы, сжимал сухие губы и упрямо шел вперед. Один лишь Хасар не проронил ни слова за весь день с момента выхода. Ему словно была чужда усталость, его пружинящая походка не превратилась в поползновения умирающего зверя, как у Лема, а осталась неизменной. Кочевник не принял участия ни в одном разговоре, экономично расходуя силы, поэтому он держал темп, который был задан ранним утром. Во время остановок он стабильно делал два глотка воды из фляги на поясе, ложился на спину и громко и глубоко дышал, восстанавливая силы.

Группе пришлось оставить узкоколейку, которая резко ушла влево, к руинам вдалеке. Сурнай объяснил, что те каменные скелеты предельно заражены, и приближаться к ним нет никакого смысла. Да и последний неразрушенный проход через Хребет располагался правее. Поэтому без лишних разговоров группа сменила траекторию движения и взяла вправо. Это случилось, когда солнце было еще в зените и наполняло воздух влажной духотой, от которой быстро терялись силы. Но сейчас небесное светило почти закатилось за остроконечные горные вершины, которые стали значительно ближе и больше, нежели днем ранее. Промозглый ветер проснулся, поднял голову от дневного сна, глянул на календарь и, увидев, что на нем поздняя осень, в спешке кинулся раздувать тепло, скопившееся на равнине нейтральных территорий.

Вечер вступил в свои права, разлив по небесной палитре рыжие краски. Воздух приобрел некую плотность и налился серыми оттенками там, где лучи красного солнца заслоняли горы. Их тень росла, все удлиняясь, наполняя пространство на равнине терпким сумраком. Ставший хорошо различимым скелет древнего, что сам мир, города расплылся в тенях и подернулся дымкой. Нужно было срочно искать место для ночной стоянки. Впереди белели бетонные обломки и развалины какого-то одинокого склада. В траве, которой стало гораздо больше в сравнении с берегами ядовитой реки, начали попадаться камни искусственного происхождения, а порой и большие бетонные блоки, куски не то колонн, не то некогда разрушенных толстых стен. Их покрывали огромные пятна пушистой плесени, весело переливающейся разнообразными цветами.

– Группа, – впервые за долгое время заговорил Сурнай, – заночуем в том ангаре.

Уставшие путники приободрились и чуть ускорили шаг, предвкушая долгожданный отдых. Даже хладнокровный кочевник зашагал быстрее, поддавшись общему настрою.

* * *

Холодно и пусто было в старом, обглоданном жадным временем ангаре. Голые стены с полным безразличием взирали на путников, устроившихся на ночлег прямо на бетонном полу. В эту ночь они не смогли позволить себе разжечь огонь, ведь поблизости не было деревьев, которые могли бы сойти за топливо для костра. Поэтому они плотно перекусили, почти израсходовав свои запасы провизии и назначив график ночного дежурства, провалились в сон, завернувшись в спальные мешки.

В этих стенах давно не было человека. Настолько давно, что течение времени унесло воспоминания об этом странном существе. Он казался совершенно чуждым месту, которое сам создал многие годы назад.

Глава VII

Лемор вызвался дежурить первым, ему оказалось тяжело нормально высыпаться, вскакивая посреди ночи. После такого рваного режима его тревожили странные не то сны, не то видения, о которых он так и не решился никому рассказать за прошедший день. Таинственный незнакомец, попросивший уголь из костра, перестал казаться таким реальным, каким представился прошлой ночью. «Подумаешь, заснул и не заметил, – решил Лем, – с кем не бывает. А сны часто кажутся самой настоящей реальностью». Второй причиной добровольного дежурства было то, что вторым должен был просыпаться Палий, а старику слишком тяжело дался дневной марш-бросок. Едва Сурнай объявил отбой, как он мгновенно уснул. Лем решил не тревожить его и продежурить за него, разбудив сразу Хасара после двух смен.

Подпольщик отошел подальше от места стоянки и устроился около входа в ангар. Было довольно холодно, изо рта вырывались облачка пара, но, к счастью, ветер поутих. С наступлением ночи небо стало ясным, и окрестности осветил бледный лунный свет. Неровная степь колосилась сухим разнотравьем, мирно дремлющим перед началом зимы. Чем ближе она подступала к горам, тем чаще торчали из земли заточенные ветрами стволы погибших деревьев. Лем заметил, что с каждым шагом в сторону от Демиругии вокруг начинало появляться все больше признаков жизни. Жестокий, однако, символизм.

Достав походный нож, Лем вспорол подкладку своего плаща и принялся вынимать вшитые в нее металлические детали. Спокойно и без лишних движений он доставал их и раскладывал на большом бетонном блоке. Холодные и темные, гораздо более чуждые этому миру, чем их хозяин, детали чернели антрацитом под светом убывающей луны. Это был запасной вариант Лема, план «Б», проходной билет до дома. Гарант того, что он увидит Азимку в независимости от того, какой там приказ не отдали Сурнаю. Что бы не диктовал ему Устав, пистолет с полным боезапасом способен изменить любые принципы и действия.

Деловито собрав все части оружия в единое целое, он осмотрел то, что так долго уже таскал с собой, приберегая для особого случая. Увесистый предмет тянул руку вниз, тяжелил своей уверенностью и незыблемостью. В его ломаных контурах скрывалась особая красота, поднимающая из глубины человеческой сущности самые первобытные его инстинкты. Сила и власть, сконцентрированная в куске металла, который способен уместиться в ладонь.

Вот он – венец творений человеческого разума. Ни к чему так человек никогда не стремился, как к возвышению над остальными. На протяжении всей истории он строгал, ковал, штамповал и совершенствовал орудия смерти, стараясь не уступить свое кресло на вершине пищевой цепочки. Одетый в звериные шкуры человек засунул дубинку в домашний очаг и впервые отобрал свежее мясо у соседнего племени с помощью огня. С тех пор мало что поменялось. Как первый человек смотрел на пламя, глодающее палку, так и Лем рассматривал пистолет в своей ладони. Их поколения разделяет пустыня Времени, шириной в бесконечное число лет, ведь каждая песчинка в этой пустыне – целая эпоха, канувшая в лету. Но тем не менее в глазах у них застыло совершенно одинаковое осознание появившейся власти. Трудно смотреть по-другому, когда в твоей руке лежит ключ от целого коридора дверей, которые ты сам не в состоянии открыть.

– Красиво, – протянул сиплый голос.

– Согласен, – ответил Лем. – Стоп… ЧТО?

– Красиво, – повторил голос, – но плохо. Оружие – это вообще плохо. Это ведь оружие?

– Оружие, – растерянно ответил Лем, смотря на сгорбленную фигуру человека, возникшую перед ним, словно из-под земли.

– Ну вот, я видел, что делает оружие. Ничего хорошего.

– Назовись, – подпольщик совладал с собой и направил ствол пистолета на говорящего.

– Забыл уже? Юшка я, мы ведь знакомы.

– Так ты что, не сон? – удивился Лем после недолгой паузы.

– Какой же я сон, если мы с тобой разговариваем, – пришла очередь удивляться Юшке.

Лем быстро глянул в сторону спящих товарищей. До них с полтора десятка метров, можно попробовать добежать или на худой конец крикнуть.

– Я сейчас всех разбужу, и тогда уже поговорим, – сказал подпольщик, наблюдая за реакцией собеседника.

– Можешь будить, но меня они все равно не увидят, – криво пожал плечами сгорбившийся Юшка. Он стоял, опираясь на этот раз только на две ноги. Руками он держался за стену.

– А я не дам тебе убежать, – пообещал Лем, не опуская пистолет.

– Я не об этом. Из вас всех только ты меня видишь.

– Это еще почему? – сощурился подпольщик. – Хочешь сказать, что я сумасшедший? – смысла в словах ночного гостя становилось все меньше. Пистолет слишком сильно нагрузил руку, и Лему пришлось его опустить. На лице Юшки ничего не изменилось.

– Они не верят в то, что я могу здесь появиться. Убедили себя, что здесь никого нет, повесили себе шоры на глаза и прут вперед. Слепы они в своих убеждениях, как котята. И ничто, кажется, уже не может заставить их прозреть. Только ты еще не такой. А сумасшествие это или нет, решать тебе. Я в таких вещах не силен.

– Допустим, я тебе поверил, Юшка, – когда Лем произносил это имя, где-то глубоко в душе, под слоем пыли шевелилось что-то теплое. Он даже не успевал это заметить, но чувствовал, что ему будто бы приятно произносить странное имя его еще более странного владельца, – тогда зачем ты пришел?

– Я покажу тебе то, что ты сам хочешь увидеть, – загадочно ответил он.

Подпольщик украдкой ущипнул себя в надежде проснуться, но Юшка никуда не исчез.

– Ну и что же это? – спросил Лем и, проследив за взглядом ночного пришельца, понял все сам.

В лунном свете зловещие кривые контуры руин выглядели еще более пугающе. Они светились и переливались оттенками серого и белого, будто призраки бродили между останками древних домов. Скелеты из кирпича и цемента отталкивали, как отталкивают останки человека, но и в той же мере притягивали к себе. В них таилось то, что можно увидеть лишь один раз в жизни. Что-то такое, что закрадется в душу и поселится там, напоминая о чем-то очень важном. Неизвестность манила, однако оставалась еще одна проблема.

– Мне надо будет разбудить Хасара через три часа.

– Успеем.

– Там ведь радиоактивное заражение!

– Байки.

Молодой подпольщик еще раз оглянулся на спящих и почесал затылок, колеблясь.

– Ну что, – спросил Юшка, – посмотрим поближе?

«Все равно это не взаправду, не может быть такого на самом деле».

– Пошли, – махнул рукой Лем. Сон становился все интереснее.

* * *

Скелеты зданий, хорошо видимые издали, вблизи оказались лишь чудом устоявшими фасадами. За ними начиналась сплошная каменоломня, месиво из бетона, кирпича и щебня, из которого тут и там торчали, словно скрюченные пальцы мертвецов, прутья арматуры. Луна лишь отчасти освещала безмолвный могильник, поэтому Лем и Юшка аккуратно карабкались по холмам строительного мусора, стараясь не споткнуться в полутьме, ведь любое падение на проржавевшие от времени металлические прутья чревато болезненными ощущениями. Некогда широкая автомобильная дорога представляла собой нагромождение огромных глыб с россыпями остовов автомобилей ушедших эпох. Стаи теней ютились между фундаментами домов, стертых в порошок. Лему оставалось лишь ошарашенно озираться вокруг. «Что же за мощь способна на такое?» – спрашивал он себя и не находил ответа. Искореженные очертания города стояли в мрачном оцепенении. Они ждали. Замерли в бесконечном ожидании момента, когда время сдует их с полотна истории, словно пыль с книжной обложки.

Лем увидел белую табличку, валяющуюся на относительно ровном участке асфальта. В Демиругии на таких указателях пишется название города, в который попадет путник, если продолжит движение. Однако эта табличка была пуста. Краска давно стерлась с металла, унеся с собой название этого города.

– Как называется это место? – обратился Лем к Юшке, ковыляющему впереди.

– Понятия не имею, как оно называлось раньше, – развел руками он, – видать, его сровняли с землей слишком давно. Но я придумал свое название – «Мертвый Город», тебе нравится?

– Да-а… – неопределенно протянул подпольщик, разглядывая накренившийся над дорогой дом. Он был опутан целой сетью полуистлевших проводов, удерживающих его от падения, – точнее не скажешь. Какая сила способна на такое?

– Это все сделали люди, Лем, – печально улыбнулся Юшка.

– Такого просто не может быть. Никакого пороха не хватит, чтобы совершить такое, – снисходительно объяснил подпольщик, – и никто в здравом уме не будет поступать так с целым городом. Ведь здесь жила целая куча народа, возможно, даже МИЛЛИОН ЧЕЛОВЕК!

– Так и есть, людей здесь жило, что муравьев. Я, правда, не силен в науках, не знаю, как работает оружие, но одну вещь знаю наверняка. Если человек захочет чего-то больше жизни, он способен совершить невозможное. А чего желает в глубине души почти каждый?

– У всех разные характеры, это слишком сложный вопрос.

– Когда я смотрел вот на это, – Юшка ткнул пальцем в сумрак, клубящийся в разрушенных переулках, – мне придумался ответ. Каждый хочет, чтобы ему было хорошо. И если другим от этого будет очень плохо, то так даже лучше. Ты говоришь, такое сделать невозможно, потому что ваше оружие так не может. А я говорю, что возможно, потому что ваша душа это очень даже может.

– Да что ты, в самом деле! – возмутился Лем, – всех под одну гребенку. И вообще, я, конечно, знаю, насколько жестокими бывают некоторые, но чтобы так… Не верю.

– Я покажу тех, кому ты поверишь, – пообещал Юшка и устремился вперед.

Глядя на улицы Мертвого Города, трудно поверить, что здесь могла кипеть жизнь. Что скомканные кузова были раньше машинами и имели хозяев, чинивших их в гаражах каждую пятницу. Что бездонные провалы окон были застеклены и занавешены домоткаными занавесками. Город будто просто покинули и оставили на растерзание жестокой природе, которая с ненавистью относится к человеку и всем его творениям.

Воздух застыл и сгустился, словно топленое молоко. Глухая, до звона в ушах тишина набухла над Мертвым Городом, подобно дождевой туче. Кажется, само время остановилось, сведя воедино последний момент Жизни и первое дуновение Смерти. Оно замерло в сонном оцепенении без единого движения. Призрак прошлого спал, уморенный однообразной чередой одинаковых лет.

Вдруг откуда-то из глубины россыпи развалин, из неуклюжих нагромождений бетонных плит зазвучала музыка. Это была скрипка. Она робко и пугливо, как проклюнувшийся росток, раздвинула ватную тишь и начала расти.

– Юшка! – вскрикнул от неожиданности Лем.

– За мной, скорее, – бросил на бегу провожатый Лема и припустил к дому через дорогу.

Подпольщику ничего не осталось, как рвануть следом во влажную тьму. А тревожная скрипка пела все громче своим дребезжащим, словно старческим, голосом. Она будто только проснулась от векового сна, распахнула глаза и увидела, как сильно изменился мир вокруг. Дрожащий звук лил темную горечь высохших слез, и эхо его осторожно кралось по пустым улицам среди пыли и пепла давних пожарищ. Горькая обида, которая сворачивается в плотный ком где-то в груди под солнечным сплетением, была обращена в звуки старым музыкальным инструментом.

– Сюда, – позвал Юшка из темноты оконного проема второго этажа и протянул костлявую руку с длинными ногтями.

Лем схватился за нее и рывком подтянулся, мельком удивившись силе своего хилого на вид проводника. Едва подпольщик залез внутрь дома, очутившись в квартире, Юшка вновь направился в темноту, не желая задерживаться.

– Что это? Кто играет? – бросил Лем в спину проводнику, но тот даже не повернулся. Пришлось поспешить за ним.

Следуя за горбатой фигурой Юшки, Лем прошел через коридор и вышел на лестничную площадку внутри подъезда, пнув по дороге какой-то мусор. Этот мусор оказался аккуратно сложенными в форме пирамиды человеческими костями с посеревшим черепом на вершине. Лем замер на мгновение, с ужасом смотря, как серый грязный шар с посмертным оскалом катится к противоположной стене.

– Сон, просто устал днем, – пробурчал он себе под нос и зашагал вверх по лестнице.

– Скорее, скорее, пропустишь! – поторопил приглушенный голос Юшки.

Его голос доносился из глубины очередной квартиры с раскрытой нараспашку входной дверью. Лем поспешил туда.

Усевшись рядом с окном, Лем выглянул на улицу и проследил за направлением взгляда своего проводника. Порыскав глазами по развалинам, он, наконец, различил таинственного скрипача в рассеянном лунном свете. Это был мальчик. Он стоял, одетый в белую безрукавку, легкие шорты и летние сандалии, на шее у него ярко красовался алый платок, пылающий вызовом и непокорностью в мире серых теней.

– Я не знаю, как его зовут, – прошептал Юшка, – но я называю его Сашки.

– Сашки? – удивился Лем. – Странное имя.

– Зато подходит.

Сашки словно выливал всю свою пронзительную мальчишескую обиду, водя смычком по расстроенным струнам. Такая обида, искренняя, горькая, «на весь мир», бывает только в детстве. К горлу Лема подступил тугой ком, так жалко ему стало маленького скрипача. Хрупкая фигура мальчугана дрожала, как осиновый лист. Его белая рубашонка с алым платком, казалось, была последним чистым и ярким островом в черном бескрайнем океане людских пороков.

– Я сейчас, – сказал Лем и кинулся бежать обратно.

– Стой! – услышал он вдогонку. – Не надо!

Но Лемор уже не слышал, ему хотелось догнать неведомо как оказавшегося здесь Сашки, спросить, помочь и забрать. Забрать неведомо куда, но только подальше от этого места, пропитанного болью и тоской сотен душ, канувших в лету.

Подпольщик практически кубарем скатился с лестницы, едва не порвав плащ, перепрыгнул гору разбросанных костей и вылетел на улицу. Спрыгнув на землю, он понял, что музыки больше не слышно. Скрипка умолкла, и пространство, которое она разрезала своим звучанием, вновь начало наливаться тишиной. Запахнув плащ, Лем поднажал, рискуя споткнуться и упасть на острые камни. Он не жалел сил и бежал, желая лишь успеть, пока Сашки не ушел, не растворился в Мертвом Городе, как и все его жители.

Вскарабкавшись по нагромождению бетонных глыб, сваленных в кучу неведомой силой, Лем увидел место, на котором играл маленький скрипач. Но Сашки там уже не было. На пыльном, относительно ровном участке отпечаталось лишь два следа, словно потом он просто провалился сквозь землю. «Опоздал», – с горечью подумал Лем.

Внезапно в пыли что-то блеснуло знакомым цветом, алый огонек тускло отсвечивал, кем-то потерянный и совершенно случайно оставленный. Лем наклонился и поднял с грязного бетона красный металлический значок. Он был сделан в виде звездочки, которую опоясывала лента с надписью «Всегда готов!». Подпольщик внимательно рассмотрел его и еще раз попытался найти хотя бы следы, которые Сашки мог оставить. Однако ни одного отпечатка сандалия больше не было. Маленький скрипач исчез. Покрутив в пальцах ценную находку, подпольщик бережно положил алую звездочку в нагрудный карман и надежно застегнул его.

Сзади донеслось тяжелое дыхание и сдавленные охи.

– А, вот ты где, – просипел Юшка, – думал, что ты сюда залезешь, – он лег прямо в пыль, пытаясь отдышаться.

– Где он? – спросил Лем, устало привалившись спиной к бетонной плите.

– Не знаю. Думаю, его нельзя поймать. Просто исчезает и все. Наверное, он жил здесь когда-то давно. А теперь стал таким вот бесплотным скрипачом.

– Но это ведь невозможно… – сказал Лем и осекся, поймав себя на мысли, что уже сам не знает, действительно ли это так странно, как кажется на первый взгляд. В конце концов, это все еще сон, который не задержится в памяти. После той комнаты Надзора ему часто снится странное. Лем вздрогнул и скривился. Воспоминание о чудовищном карцере, подобно дьявольской лапе, больно хватало за душу, вызывая непроизвольный озноб и подсознательную панику.

– Я веду тебя в другое место, Лемор, – напомнил о себе Юшка, – надо идти, времени у нас немного.

Подпольщик молча поднялся и принялся спускаться вниз, ничего не говоря.

– Юшка, – Лем решил задать вопрос, который мучал его с начала их ночного похода, – если ты на самом деле не мой сон, в чем я сомневаюсь, почему ты приходишь только ночью?

– Да как-то подумал, что остальным не понравится, что ты будешь разговаривать с самим собой, – пожал плечами проводник, – говорил же, они меня даже не заметят.

– Угу, – неопределенно хмыкнул подпольщик. Слишком уж бредовым, но в то же время логичным казалось происходящее вокруг. Они шли по разбитой дороге, огибая развороченные останки автомобилей. Некоторые участки пути были погребены под рухнувшими домами, поэтому приходилось вновь и вновь взбираться по каменному крошеву, оставляя на руках саднящие мозоли.

– Скоро будет сигнал, и нужно будет идти в театр, – заявил Юшка. Сказать, что фраза прозвучала не к месту и не вовремя, значит не сказать ничего. Какой еще сигнал? Причем здесь театр, тем более в Мертвом Городе? Эти вопросы Лем поспешил озвучить, но получил в ответ лишь непринужденное: «Увидишь».

Юшка остановился передохнуть и жестом показал Лему следовать его примеру. «Скоро нужно будет поворачивать назад», – подумал он, бросив взгляд на наручный хронометр. «Смена Палия уже началась. Надеюсь, он спит после дневного перехода».

Внезапно резкий звук заставил Лема подскочить он неожиданности. Оглушительный вой раздался из трескучих динамиков, скуля надрывно и протяжно на панических тонах. «Сирена воздушной тревоги старого образца, – понял Лем, – сейчас звук сменили, но этот вой я узнаю из тысячи».

– А вот и сигнал, – довольный проводник спрыгнул с камня, на котором отдыхал, и резво потрусил на другую сторону разрушенной улицы.

* * *

Из тьмы бетонных обломков неожиданно выросла человеческая фигура в длинном плаще. В руках он сжимал нечто, смутно напоминающее винтовку старого образца. И она была направлена точно в грудь подпольщика.

– Стоять! – приказал мощный голос. – Руки подними и не шевелись.

Лем замер на месте, подчинившись команде незнакомца. Тот подошел ближе, выйдя на свет. Его лицо скрывала черная маска, порванная в нескольких местах. Присмотревшись, в ней можно было различить два круглых окуляра и обрывок гофрированного шланга, безвольно болтающегося на уровне груди. По всей видимости, когда-то это был противогаз, но сейчас он явно безвозвратно утратил свои защитные свойства.

– Оружие есть? – спросил незнакомец.

– Пистолет, – пролепетал Лем, не ожидавший подобной встречи, – и нож еще, – добавил он под пристальным взглядом суровых глаз, блестящих сквозь линзы мутных окуляров.

– Зачем пришел? На солдата ты смахиваешь слабо, если только дела в Демиругии не идут совсем худо, – на Юшку, устроившегося на земле, он даже не посмотрел.

– Так я это… – Лем растерялся, глянул на своего проводника, но, не найдя поддержки, продолжил, – на сигнал шел. Я к Хребту иду, малость заплутал.

– Нехило ты так заплутал, прямо скажем, – усмехнулся человек в плаще. – Давай пистолет и иди за мной, раз уж пришел.

Подпольщик послушно вытащил из-за пазухи оружие и протянул его незнакомцу, лишь после этого он опустил винтовку, поставил ее на землю и навалился, как на костыль.

– Она, честно говоря, не опаснее, чем кусок арматуры. Но выглядит вроде внушительно. Как твое имя, путник?

– Лемор, – сказал подпольщик и добавил, – Свирягин.

– Что же, Лемор Свирягин, держись рядом, я по округе раскидал несколько мин. Не уверен в их работоспособности, но лучше не проверять, верно?

– Пожалуй, да, – шумно сглотнул Лем, – а кто ты, живешь здесь?

– Меня раньше называли Туманом за то, что исчезать любил, хех. Так что будем знакомы. А насчет того, живу ли я здесь.… Сомневаюсь, что это можно назвать жизнью. Мы, скорее, существуем, скоро сам все поймешь.

Не дожидаясь реакции все еще растерянного Лема, Туман развернулся и пошел в сторону, откуда недавно слышался вой одинокой сирены. Подпольщику ничего не осталось, как последовать за ним, стараясь не отставать. Юшка поплелся позади, словно все шло так, как и должно было.

* * *

Вскоре они вышли на обширную площадь, еще хранящую память об аккуратной мостовой древности. Это место уже можно было назвать центром Мертвого Города, дома здесь были нещадно покорежены уже временем, а не оружием, как вдоль некогда широкой автомагистрали на въезде. Пустые скелеты домов таращились на путников проваленными глазницами окон, не имеющими стекол. Они, словно призраки, обступили овальную площадь по самой кромке и не могут решиться ступить на нее. На самой площади было пусто, ни единого автомобиля, обломка или иного мусора прежнего мира. Чистое пространство, явно поддерживаемое в надлежащем порядке искусственно, открывало взору громадное здание театра. Монументальные колонны, когда-то подпирающие крышу, стояли все так же прочно, но были изрезаны и выщерблены. Будто бы кто-то очень зубастый и голодный решил сгрызть холодный мрамор от дикого голода. Крыша театра топорщилась в небо изувеченными балками. Величественный фронтон развалился, лишь пара обезглавленных статуй осталась на своих местах.

Туман оглянулся на Лема, проверяя, не отстал ли он, и направился к стесанным ступеням, ведущим к входу в зловещий храм искусства.

– Туман, – Лем решил задать вопрос, который возник у него сразу же после знакомства.

– Да?

– Для чего тебе этот противогаз? Он изрядно обтрепан и порван в нескольких местах, бесполезно таскать его в таком состоянии.

– Не я один до сих пор его ношу. Все мы. Можно сказать, что это наш символ.

– Символ чего же? – они начали подниматься по ступеням к темному провалу входа.

– Как бы так вкратце… Первое назначение сугубо практическое. Мы здесь с начала всех войн, которые не утихают по эту сторону Хребта много лет. Я помню этот город живым. Тогда все кричало о том, что с непокорностью наших политиков Демиругия попробует совладать бомбами. Вот наше объединение и начало носить эти маски, готовясь к атакам. Как стало понятно позже, не зря.

– Ну а второе? – поторопил его Лем. Они теперь брели по узким коридорам, шурша желтыми листами старых газет, валяющихся повсюду.

– А второе назначение противогаза состоит в том, что он символизирует единство и равенство, при всей уникальности каждого.

– То есть маски вам для того, чтобы не выделяться каждому в отдельности?

– Немного не так. Если обойтись без красивых слов, то какой толк от человека, если он способен запомниться остальным лишь своей физиономией? А вот ежели тебя запомнили, не видя твоего лица, ведь ты в такой же маске, как и остальные, то это делает тебя Человеком. Именно с большой буквы.

– И что же, вы не знаете друг друга в лица? Никогда не снимаете масок? – недоверчиво сощурился Лем.

– У нас вместо лиц противогазы. В самом что ни на есть прямом смысле. Это наше проклятие, цена, которую пришлось заплатить в обмен на жизнь, которая не кончается бесчисленное множество десятилетий.

– Не понял я про проклятие и жизнь. Ты хочешь сказать, что ты помнишь начало Войны Тысячелетия? Но этого не может быть, она началась сотни лет назад.

– Может, сотни, а может, и нет, – пожал плечами Туман, – но лично я считаю, что ты так думаешь, потому что нет никаких документов о дате ее начала. У вас в Демиругии ведь нет истории. А насчет проклятия все очень непонятно даже нам самим. На нас испытывали самые хитрые виды оружия, на которые способна военная машина Демиругии. Газы, яды, взрывы и облучения – все это лично я пережил не единожды. И после всего этого мы буквально не можем снять маски. Не выходим на свет, закрываем кожу одеждой. Возможно, какой-то химикат изменил наши организмы, почти уничтожил, но внезапно подарил такую вот… жизнь.

– И много вас выжило из целого города?

– Сейчас и увидишь, – горько усмехнулся Туман.

Они приблизились к концу длинного коридора. Один из дверных проемов, слабо освещенный, был занавешен тканью. Оттуда доносились приглушенные разговоры. Подойдя вплотную, Туман откинул полог и зашел внутрь, жестом призывая Лема последовать за ним.

– Добро пожаловать, Лемор.

Взору подпольщика открылся большой театральный зал с балконами, лестницами и специальными ложементами для именитых гостей. Потолок уходил далеко наверх, своды его тянулись к самым звездам. Причем буквально, с чернильного потолка в зал смотрели тысячи небесных алмазных крошек – самая верхняя часть крыши была проломана той же необузданной силой, что и сгубила этот город. Лему доводилось бывать в театре, но он был совершенно не похож на то, что он видел перед собой сейчас. В мутных настенных барельефах угадывались роскошные украшения прошлого. Наверняка они были цвета восходящего солнца и искрились светом, наполняя воздух торжеством праздника. Балконы настоящим каскадом снисходили до общего зала, показывая, что влиятельные и заинтересованные в искусстве люди были частыми гостями местных представлений. В театре, который ему удалось посетить с Азимкой, не было и намека на изысканную красоту. Геометрически строгие линии, симметричные формы и резко очерченные границы сейчас являются вершиной чувства вкуса, по мнению представителей власти.

В огромном зале не было кресел, стены были обшарпаны и изрезаны осколками упавшей сюда когда-то бомбы, сцена оказалась проломлена в нескольких местах, а из оркестровой ямы виднелись горы каменного крошева. Но до сих пор, если закрыть глаза, можно представить, что здесь звучали Бетховен, Римский-Корсаков, Моцарт и другие величайшие композиторы. Их портреты, образы и биографии затерялись через сотни лет после смерти, но музыка продолжает жить, как и все бессмертное искусство. Когда-то потолочные своды здесь резонировали с печальной музыкой Шопена, а не с аудиозаписями испытаний новых танков. Начало выступления объявлял приятный звонок, а не рев сирены, ставший привычным для современных толстосумов-театралов. Многое поменялось в понятии театра и самом образе искусства, и древний пережиток прошлого метафорически пал, уничтоженный вполне реальным оружием.

Ближе к сцене полукругом сидели люди. В центре полукруга полыхал большой костер, разгоняющий зябкость поздней осени и мрак глубокой ночи. Все они сидели в ожидании чего-то, неизвестного Лему, и молчали. Отблески пламени плясали на десятках круглых окулярах. Все сидящие были в противогазах, таких же старых и изодранных в резиновые лохмотья, как и у Тумана. Никто не обернулся на вошедших, видимо, чужаки – слишком маловероятное явление для этих мест.

– Слушай, а что вы едите? – вдруг шепотом спросил Лем, пока они шли через зал.

Туман обернулся и посмотрел на своего спутника. За линзами противогаза его взгляда не было видно, но, скорее всего, в нем была вся неуместность этого вопроса. Поняв, что красноречивого и безмолвного ответа не получится, Туман шепотом же объяснил:

– Единственное, что здесь растет после всех радиоактивных заражений, это грибы. Даже удивительно, что вечная жизнь может продолжаться на грибно-водной диете.

Лем внутренне содрогнулся. Город был разрушен очень давно, еще до его рождения, судя по состоянию руин. Получается, что все это время выжившие люди питались только наполовину радиоактивными грибами и загрязненной последствиями войны водой. Такое страшно даже для жителя Демиругии, выросшего в условиях тотального дефицита продуктов.

Когда они приблизились к сидящим и сели, слившись с толпой, Лем прикинул количество собравшихся. Выходило около пяти десятков человек, не больше. Ровно столько осталось из населения города, равного которому по масштабам Лем еще не встречал.

– А что стало с остальными горожанами? – не удержался он от вопроса.

– О, новичок, – тихо усмехнулся кто-то, обернувшись на его шепот, – нечасто у нас бывают гости. Что стало с остальными, спрашиваешь? То же, что произойдет с любыми нормальными людьми, если их начать облучать изотопами, травить газом, как крыс, взрывать ядерными ракетами и жечь напалмом, пока они мирно спят.

Подпольщик осекся и немного поник. Видимо, этот город был неким анклавом, не подчинившимся Партии. Ужасающая цена политических противостояний правящих элит. В сравнении с ней недовольство властью Демиругии из-за недостатка продуктов в магазинах выглядело капризами маленького ребенка. «Теперь я точно уверен, что Контора делает правильное дело, – решил Лем, – а Палий может и заблуждаться в ее мотивах. Сурнай так совсем оболванен. Этих уродов, сидящих на хребте народа Демиругии, нужно сбросить и затоптать за такое. Убить ни в чем не повинных людей лишь ради собственной выгоды может только нелюдь, недостойный жизни».

В полнейшей тишине раздался перебор гитарных струн. «Вот чего все ждали, – понял Лем, – Мертвый Город, а музыки здесь больше, чем где-либо». По пути сюда Лем осторожно поинтересовался у Тумана насчет скрипача Сашки, но тот лишь недоуменно пожал плечами, и подпольщик сменил тему разговора, чтобы не сойти за сумасшедшего.

Над сидящими поплыла скрипучая музыка старой гитары. Начав тихо, еле слышно, где-то у стены, она становилась громче, разрасталась и занимала весь зал. Аккорды полились пронзительно и ярко. В них была непокорность Судьбе, бьющая в самое сердце, и правда. Правда, которую не сокрыть никакой пропагандой и не изменить, вдалбливая в умы молодежи воинские Уставы. Яростный бой, полный обиды и злости на мерзких нечестивцев, сменялся тихим перебором, в котором гудела бездонная тоска и глухая боль, засевшая в душе каждого человека в противогазе. Все несколько десятков людей сидели неподвижно, уйдя глубоко в себя. Лишь сжимались и разжимались кулаки да беззвучно шевелились губы тех, чей рот не был спрятан под резиновой маской. Гитара надрывно звенела обещанием и затаенной непокорностью. Кажется, даже призраки тех, кто пал от оружия Демиругии, слетелись в полуразрушенный театр. Тысячи бесплотных теней сгрудились вокруг безликого гитариста в маске и внимали каждой ноте. Потрескавшийся гриф инструмента воинственно распрямился, словно копье, готовое добраться до тех, кто стал причиной этой страшной трагедии.

При всей своей внешней сбивчивости и некоторой торопливости мелодия не скакала по стилям. Она звенела, как надежный механизм хронометра, где все аккорды цеплялись друг за друга, как зубья шестеренок. В одних местах она казалась простой, в других – витиеватой и чересчур запутанной, но общий мотив так сильно вгрызался в душу, обнажая старые раны, что Лем обнаружил себя замершим с широко распахнутыми глазами и взглядом, устремленным много дальше обшарпанных стен театра. Гитарист, которого подпольщик так и не смог найти, начал играть тише, начиная весь мотив заново.

Вдруг он прокашлялся, прервался на секунду, сбившись, вновь ударил по струнам и хрипло заговорил нараспев:

Из пепла ядерных пожарищ

Поднимем головы мы гордо…

К гитаристу присоединилось несколько голосов. Поначалу вразнобой, но все слаженнее и дружнее с каждым словом они продолжили:

Законы государств поправим;

Мы дети атомного шторма.

Шагая по костям погибших,

Без предрассудков, суеверий,

С противогазами на лицах,

В Судьбу единожды поверив…

– Знаешь, когда-то мы считали, что обладаем оружием, которое способно не только остановить все войны, но и разрушить Демиругию. Мы думали, что оно положит конец тому человечеству, которого все время бьет озноб войны, и создаст строителей мира, новое человечество. Поколение созидателей.

– Вы собирались достичь этого с помощью оружия? – в ужасе спросил Лем, – разве не видно, к чему это рано или поздно приводит?

– О нет, это немного другое оружие, Лемор, – ответил Туман, – по нашему замыслу, оно должно было изменить всех изнутри. Это книги. В подвале этого театра собрана величайшая библиотека, которую мне доводилось видеть. В ней история, искусство и философия сплетены в неразрывный клубок. Эти книги могут рассказать о прошлом, объяснить настоящее и показать будущее.

– Исторические книги! Наше правительство ведь запретило историю, стирая каждое упоминание о том, что случилось больше десятка лет назад. Эти знания, обладай ими народ, сокрушат любую веру государства!

– Мы тоже так думали и пытались достучаться до вашего народа. Но тщетно, они не слышат простейших вещей. Не хотят слышать.

– Но почему же? – возмутился Лем. – Наверное, вы действовали неправильно.

– За долгие годы мы перепробовали многое. И вот что мы уяснили. Вы не хотите изменений. Жалуетесь на власть, голодаете, мечтаете о лучшей жизни, но когда вам дают способ объединиться и воспрянуть, вы стыдливо опускаете глаза. «У меня дети», «А вдруг за это с работы выгонят», «Может, кто-нибудь начнет, а я подхвачу?». Стадо, которое так им и останется.

Хор, к которому присоединились почти все, повторял последний куплет. Туман поднял взгляд и тоже влился в общую реку голосов:

Мы вспять вокруг все повернем.

Готовы ко всему и сразу.

Границы наций разорвем

И не оступимся ни разу.

Музыка кончилась, и люди в противогазах разбились на небольшие группы, принявшись что-то обсуждать вполголоса. Туман поднялся, похлопал Лема по плечу и направился к выходу, ускоряя шаг. Он стремительно прошел по коридорам, подпольщику пришлось постараться, чтобы не заплутать и не отстать. Он остановился лишь в дверном проеме, на выходе из театра. Лем хотел что-то спросить, но Туман опередил его:

– Запомни, Лемор. Всякие перемены происходят лишь тогда, когда ты сам к ним готов. Поэтому, чтобы изменить мир вокруг себя, для начала нужно измениться самому. Пройдет еще немного времени, и все мы либо изменимся, либо сдохнем и превратимся в радиоактивный пепел. И дадим, наконец, планете пару тысячелетий отдыха.

– Хочу признаться, Туман, я революционер, и в скором времени перемены настанут, будь уверен. И как только правосудие свершится, я вернусь сюда, – пообещал Лем.

– Правдоборец, значит, хех, – усмехнулся Туман, – хорошо, если так. Но что-то мне подсказывает, что здесь уже нечего ловить. А вот за тем Хребтом вполне возможно, – он указал рукой в темноту.

– Ты про Республику Кант? Почему же вы сами не пробовали уйти туда?

– Пробовали, отправляли поисковые группы. Только возвращались из них всего по паре человек. Обожженные, облученные, сошедшие с ума. Только знали твердить, что духи, мол, злые никого за Хребет не пустят. После этого мы решили уж здесь остаться.

Он замолчал, смотря на разрушенные улицы, лучами сходящиеся к театральной площади.

Лем взглянул на наручный хронометр впервые за долгое время, в груди тут же вспыхнула паника. Не только его смена закончилась, дежурство Палия тоже уже подходило к концу! Как он объяснит свое отсутствие, если Хасар или Сурнай проснутся и не найдут его? Надо скорее возвращаться в лагерь, не медля ни секунды!

– Туман, уже поздно. Мне, наверное, пора, – скороговоркой произнес Лем.

– Ну что же, рад был знакомству, – ответил Туман, – удачи тебе в борьбе. Кстати, мин там никаких нет, можешь идти спокойно.

Лем торопливо кивнул и направился быстрым шагом к концу площади. Ускоряясь и ускоряясь, он, наконец, кинулся бежать. Мимо проносились скелеты жилых домов, офисных центров и больниц. За ночным бегуном поднялся столб пыли, которую здесь не тревожили уже много лет. Лишь благодаря луне, более-менее сносно освещающей дорогу, подпольщику удавалось не спотыкаться. Лем бежал, думая лишь о том, как бы успеть вернуться вовремя. О Юшке, который между делом куда-то исчез, он начисто позабыл.

От стремительного марш-броска из Мертвого Города до заброшенного ангара, где было место ночевки, у Лема гудели ноги. В ботинках, выданных в воинской части, бегать было неудобно, но зато риск случайно проделать в стопе отверстие острым металлическим штырем, коих торчало из земли достаточно по всей округе, сводился к абсолютному минимуму. Поэтому подпольщик поочередно то сквернословил сквозь зубы, натирая ноги, то замолкал, когда вновь и вновь наступал на острые камни и искореженные куски железа, не видные при беге. За десяток метров, оставшийся до ангара, Лем перешел на шаг, восстанавливая дыхание.

Луна уже скрылась, и вокруг повис ненадежный и пористый, как губка, сумрак. Большая часть ночи была позади, а через несколько часов начнется день, не предвещающий какого-либо отдыха.

– Спать, – билась в голове Лема мысль. – Хоть на холодном полу и без спального мешка. Только бы закрыть глаза.

Поправив плащ и бережно спрятав пистолет в незаметный внутренний карман, Лем осторожно, стараясь не издавать лишнего шума, подкрался к месту, где сидел до этого на посту, и прислушался. В ангаре было тихо, едва слышалось сопение спящих товарищей. «Товарищей ли?» Молодой подпольщик сел на место, которое оставил несколько часов назад, и вздохнул. «Получилось. Не заметили. Теперь надо разбудить Хасара и…», – мысль должна была окончиться на самом приятном – долгожданном отдыхе, но вдруг из мрака ангара возникла широкоплечая фигура.

– Когда я проснулся, тебя здесь не было, – Лем вскочил от испуга. Он почти на сто процентов был уверен, что Хасар не проснулся. Однако кочевник стоял перед ним и немного сонно рассматривал подпольщика в упор.

– Сидел бы все время, уснул, – пролепетал Лемор, – вот и ходил вокруг, – это прозвучало не так уверенно, как хотелось подпольщику, но, похоже, даже такое слабое оправдание вполне удовлетворило Хасара.

– А я как раз, не найдя тебя, обратно спать собрался лечь, – Лем внутренне выдохнул. Выходит, кочевник встал совсем недавно и не успел встревожиться. – Давай иди, теперь моя очередь.

Лем устало кивнул и направился к пустующему спальнику. Ничто для него сейчас не значило больше, чем хороший сон. Даже обувь снимать не хотелось. Просто упасть и выключиться, как телевизор, мгновенно повинующийся команде с пульта.

– Ты, кстати, плащ зашей, а то шов дальше разойдется, – донеслось вдруг со спины.

«Черт. Неужели так видно? А если он заподозрит? Сурнай завтра точно догадается! Или хотя бы спросит. А что ответить?» – ураганом пронеслось в голове Лема.

– Зацепился за штырь в темноте, – соврал он и поскорее ушел вглубь ангара. Видимо, при беге пуговица расстегнулась, и стал виден подклад плаща, в котором был зашит пистолет. «Завтра застегну все тщательнее, и никто ничего не заметит. А если что, совру, как Хасару», – решил Лем, закутываясь в спальный мешок, не раздеваясь, и закрыл глаза.

* * *

Утро встретило путников приветливой полоской чистого неба над острыми силуэтами гор. Однако, словно вдогонку из Демиругии, большую часть неба заполнили серые слоистые тучи. Стрельнуло моросью вперемешку с ледяной пылью. Ветер подхватил сомнительные дары неба и начал гонять их по равнине, хлестко стегая все, что попадалось под руку, словно гибким хлыстом. Лейтенант, бодрствующий последние несколько часов, начал было всех будить, но это и не понадобилось. За ночь их убежище вымерзло без спасительного костра, поэтому Палий и Хасар, как оказалось, уже проснулись. Один лишь Лемор, беззаботно закутавшись в плащ, сопел без зазрения совести. Ровно до тех пор, пока Сурнай не растряс его носком армейского сапога.

– Сборы, завтрак, в путь, – сказал военный и поморщился, прочищая горло. На коварном ветре Нейтральных территорий он застудил горло.

Все принялись вяло и без особого энтузиазма копошиться в своих рюкзаках. Прошедшая ночь никому не восстановила силы, лишь ноги стали гудеть немного меньше.

Практически залпом опустошив содержимое сухпайка, Сурнай расстелил топографический снимок на бетонном полу, покрытым широкими, в палец толщиной, трещинами. Намеченный маршрут забирал сильно правее их местоположения, сворачивая в сторону от остатков узкоколейки, служившей вчера неплохим ориентиром на однообразной пустоши. Огромное пятно, значившееся на карте как область с криво намалеванным черепом, оставалось по левое плечо. И хорошо, Сурнаю подсознательно не хотелось приближаться к тому месту. Когда-то там обосновались приспешники кантийцев, и Военному Комиссариату Демиругии пришлось решительно и безо всяких поблажек уничтожить предателей Родины всеми доступными средствами. А средств, как уверяли рассказы сослуживцев, было доступно и выделено великое разнообразие. С тех пор в жутком городе осталось неразорвавшихся бомб, реактивных мин, фосфорных боеголовок и урановых кассет больше, чем на самых больших армейских полигонах. Говорят, что весь арсенал был пущен в ход. Напалм заполнил каждый квадратный сантиметр улиц, а пары метана с аммиаком добрались до всех этажей высотных зданий. Это было самое мертвое и опасное кладбище в мире, все еще готовое убить любого, кто осмелится приблизиться к нему на опасное расстояние.

Все это лейтенант раздраженно и в максимально краткой форме растолковал не вовремя нарисовавшемуся Лемору, которому позарез понадобилось узнать, почему маршрут избегает руин вдалеке. И не собираются ли они заглянуть в эти самые смертельные руины. Ответ его, судя по всему, если и не удовлетворил, то хотя бы озадачил. Насупившись и бормоча что-то про то, что все это не может быть правдой, он отстал. Гражданские… суетятся, мельтешат и раздражают каждым своим лишним движением.

– Сегодня вечером мы уже будем дома, – повысив голос, сказал молодой лейтенант. – Если, конечно, не облажаемся и не поляжем под огнем кантийцев.

– Даже не знаю, что заманчивее, – хмыкнул Хасар.

– Перспективно, – мрачно поддержал его подпольщик.

Не обращая внимания на вечное ворчание группы, Сурнай поднял всех и кое-как втолковал маршрут и приблизительные ориентиры. Ознакомив каждого с ценной информацией, лейтенант дал командирскую отмашку, и группа неровным строем вышла на открытый воздух. За то недолгое время, пока путники забылись сном, земля и редкие стебли сухой травы на ней успели покрыться легкой изморозью. Холодный воздух спасительно сгонял сонливость и возвращал силы. Дорога до прохода в горах сегодня закончится, и пока есть все признаки того, что благополучно. Если бы опять не подал голос надоедливый узкоглазый верзила Хасар.

– Эй, Лемор! – показательно громко позвал подпольщика кочевник, привлекая внимание всех остальных.

– Да? – отозвался он.

– А ты вот знаешь, почему глухонемой солдат Демиругии разбирает автомат только одной рукой? – Сурнай был готов поклясться, что Хасар лыбится во все 32 желтых зуба.

– Понятия не имею, – хохотнул повеселевший Лемор, – просвяти.

– А второй он поет гимн вооруженных сил.

– В армии нет глухонемых, чтобы тебе было известно, – процедил сквозь зубы Сурнай.

«Хоть они и спасли мне шкуру, останутся свиньями. И помогли они только потому, что хотят жить на свободе. Безмозглые идиоты, лишенные чувства юмора. Смейтесь, смейтесь. Только никаких вам поблажек после возвращения не будет. За эти слова вы все сгниете в самых вонючих и вшивых казематах».

– Да брось, – как ни в чем не бывало, продолжил Хасар и развел руками, – это шутка, всем смешно.

Сурнай обернулся и зло скосился на арестантов, идущих за ним нестройной гурьбой. Лем и Палий действительно беззвучно смеялись, краснея и виновато поглядывая на лейтенанта.

– Отставить! – рявкнул Сурнай и остановился. – Любое оскорбление моей Родины и ее армии я лично передам начальству по возвращению. Но прежде, – он многозначительно сложил руки на автомат, висевший на груди, – я научу шутников уважению и субординации!

Последнее слово Сурнай немного растянул, старательно выговаривая. По правде говоря, он понятия не имел, что оно означает, но его всегда применяли высшие офицерские чины, когда орали на мелких командиров. А что, звучит умно, сложно и чертовски устрашающе!

– Прошу прощения, Хасар действительно не хотел вас оскорбить, – быстро заверил его Палий и съежился под тяжелым взглядом лейтенанта. Однако он оправился, расправил плечи и добавил уже увереннее, – в любом случае такого не повторится. Ведь так, Хасар? – седой преподаватель выразительно посмотрел на кочевника.

– Так, так, – буркнул он в ответ.

Сурнай лишь молча кивнул головой, развернулся и направился дальше. Группа продолжила движение.

* * *

Петляющая дорога, наконец, вывела четырех путников на место, которое так живо описывал лейтенант. Чего там только не было, по его словам. Началось все с постоянно дежурящих посменно патрулей злобных кантийцев, которые только и ждут, чтобы поужинать кем-нибудь из Демиругии. А закончилось, когда Сурнай объяснил, почему техника не может функционировать у подножия Хребта, и затем сразу же начал описывать, сколько вражеских танков их может там поджидать. На логичный вопрос о том, как тогда эта техника их ждет, раз не может работать, лейтенант не нашел что ответить и, по своему обыкновению, гаркнул для порядка. Погода вокруг наладилась, и даже будто стало немного теплее, но никто уже не отвлекался на созерцание окрестностей. Горный Хребет, граница двух единственных государств, Демиругии и Республики Кант, становилась все ближе. Уже стал виден пролом в горном массиве, который Сурнай боялся не найти. У каждого по-своему выражалось волнение перед финальным актом рискового путешествия. Лемор, шагая на автомате, с остекленевшим взглядом жевал уголок воротника своего плаща, для него успешный исход этого «задания» был превыше всего.

Палий что-то беспрерывно бубнил себе под нос, и взгляд его судорожно прыгал по округе, для него увидеть Хребет, столь же недоступный для гражданского населения, как и место Генсека, значило впервые удостовериться в правдивости того, чему он всю жизнь обучал студентов. А какую археологическую ценность представляли эти древние камни, на которых все еще остались, наверное, следы прежних эпох!

Сурнай стал смурнее, чем обычно, на ходу сверялся со снимком, хмурился и поправлял автомат на груди. На переправе он уже однажды чуть не свернул шею. А без него экспедиция никогда бы не дошла до Хребта. И приказ Родины остался бы невыполненным, это звучало непростительно. Пока ничего не предвещало неприятностей, но впереди самый опасный участок пути – зона досягаемости вооружения Канта.

Лишь Хасар ровным счетом никак не изменился. Как встретил его Лем в кунге «Воронка» спокойным и немного отрешенным, таким он и остался. За исключением некоторых стычек с Сурнаем, но и даже в них выходил из себя только лейтенант. Сейчас стало казаться особенно остро, что кочевнику любопытно только одно, как скоро он окажется прав насчет результата этого путешествия.

* * *

Впереди, словно опоясывая горы, разрозненно торчали кривые стволы деревьев. Даже с такого расстояния было видно, что они давным-давно погибли. Скорее всего, это было очередное болото, однако на редкость протяженное – деревья тянулись на много километров справа и слева от пролома.

«К полудню уже дойдет. Придется крепко подумать, как перебраться через трясину, – подумал Сурнай, – вряд ли там есть хоть какая-нибудь переправа».

Изредка Сурнай подгонял группу, один раз устроил привал и дважды оборвал рассуждения Палия по поводу тонких исторических материй. За исключением этих моментов, никто не проронил ни слова. Все лишь упорно шли вперед, отмеряя шагами километры.

* * *

Лейтенант не ошибся в своих расчетах, и к тому моменту, когда мутное солнце за серой хмарью на небе достигло своего осеннего зенита, до искореженных деревьев оставалась лишь пара сотен метров. Вот что странно – чем ближе становилось предполагаемое болото, тем понятнее становилось, что не болото это вовсе. Серые стволы деревьев, некогда высоких, с пышными зелеными кронами, сейчас были совершенно голы, высушены солеными ветрами и растресканы по всей высоте. А высота у них оказалась больше, чем было видно изначально. Дело в том, что издалека были видны лишь верхушки деревьев. А уровень земли с корнями был значительно ниже, чем у всей равнины. Как только группа подошла ближе, стало понятно, что это нечто похожее на котлован искусственного происхождения.

Сурнай приказал двигаться осторожно и начал движение к краю обрыва, за которым земля уходила вниз. Опять без лишних слов все последовали за ним, держась на расстоянии. Последние несколько метров лейтенант прополз с автоматом в руках, готовый немедленно открыть огонь.

– Что же, этого следовало ожидать, – сказал Сурнай и жестом поманил остальных.

Каждое дерево, находящееся в котловане, росло когда-то из своей земляной насыпи, окруженное зарослями таких же мертвых колючих кустов. А насыпь эта была ничем иным, как прикрытием для вкопанного в землю бетонного укрепрайона. И из каждой такой насыпи в небо были задраны спаренные стволы орудийных расчетов.

Хасар присвистнул.

– Да уж, неплохой лесок они тут высадили.

– Я дико извиняюсь, – Палий, как и остальные, лежал на животе на краю обрыва, – но для каких это целей?

– Это системы противовоздушной обороны Республики Кант, – ответил Сурнай, – полагаю, что раньше здесь была лесополоса, маскирующая орудия с воздуха. Деревья не давали вести прицельный огонь авиации, поэтому наши ВВС не могли подлететь к Хребту вплотную.

– Вот именно, что раньше, – кочевник спокойно поднялся и отряхнул колени от налипшей пыли, – если это когда-то и было оружием, то очень давно. Сейчас это просто груда металла среди бетонного месива ДЗОТов. Пошли, нечего ковыряться в интимных местах.

С этими словами он подхватил заплечный мешок, кинул насмешливый взгляд на остальных и начал осторожно спускаться вниз.

– Стоять! – взвизгнул Сурнай, пытаясь восстановить порядок. – Я приказал лежать здесь!

– Так и лежи, я что, против? – ответил Хасар, не оборачиваясь.

– Подходы к укрепрайонам наверняка заминированы, – лейтенант обернулся на Палия, словно ища поддержки у старшего человека.

– Молодой человек, что-то мне подсказывает, что время и погода наверняка вывели все из строя. Взгляните, стволы этих ваших орудий прогнили до крайности, в металле дыры видны даже отсюда. Сомневаюсь, что нам следует тратить время здесь, пора в путь.

Седой преподаватель поднялся, слегка покряхтывая. Лемор пожал плечами и тоже начал спускаться в котлован, помогая Палию.

«Черт бы вас побрал», – зло подумал Сурнай, но промолчал. В конце концов, в словах Палия была логика. Ни в одном из музеев военной мощи Демиругии не было орудия древнее, чем находившиеся здесь. Вероятно, их установили еще в самом начале войны, когда Кант только закрепился у Хребта. Тогда и маскировка в лесу была актуальна. Это сейчас на равнине было испытано такое количество химических веществ, что земля превратилась в гудрон, а деревья – в сухие спички. Тогда, наверное, лес покрывал большую часть расстояния между горами и Демиругией, и заметить сверху относительно узкую полоску котлована с системами ПВО, да еще и замаскированную, было невозможно.

* * *

Вблизи оружие прошлой эпохи оказалось в еще более плачевном состоянии. Когда-то давно они внушали страх своими исполинскими размерами и хищными очертаниями. Сейчас же металлические кости сгнили до состояния ржавой трухи. Кажется, стоит прикоснуться, и вся кривая труба орудийного ствола падет прахом и рыжей пылью. Стены ДЗОТов оказались затянуты в черное покрывало не то мелкого лишайника, не то гипертрофированной плесени. Кажется, что раскрошенный материал держался только за счет покрывшей его растительности. Трава здесь не росла. Точнее, она была, но точно в таком же виде, как и орудия. Наверное, даже их возраст примерно совпадал. Пошаркаешь ботинком, и вместо пучка травы лишь знакомая рыжая пыль. Мин, кстати, так и не нашлось. Либо их попросту не устанавливали, либо, что вероятнее, они начисто оказались стерты в труху ветрами и дождями, периодически подтапливающими котлован.

– Надо поторапливаться, – крикнул Сурнай, сверяясь с наручным хронометром.

Группа разошлась было по котловану поглазеть на остовы древнего оружия, однако пришлось опять собираться около нетерпеливого лейтенанта.

– Так вот же пролом, – Лемор подошел первым, – толку плестись до него? Мы же его нашли!

– Приказ есть приказ, – отрезал Сурнай, – нужно дойти до точки и только потом активировать радиомаяк. Затем нас эвакуируют.

– На чем же нас, таких важных персон, обратно повезут? Тут это, ЭМИ излучение, будь оно неладно, – поинтересовался Хасар, наполовину залезший в ДЗОТ.

– На операцию выделен специально оборудованный транспорт с защитой от подобных воздействий.

– А почему, спрашивается, не могли вашим драгоценным танкам такую же шапочку из фольги сделать? – кочевник вертел в руках нечто, отдаленно напоминающее сгнивший противогаз.

– Слишком дорого, чтобы ставить такую броню на поток, – терпеливо разъяснил Сурнай. Он уже начал понемногу закипать от надоедливых вопросов.

– Ну, насчет «дорого» вопрос спорный. В нашем горячо любимом государстве в год на оборонную промышленность тратится столько денег, за сколько можно было бы дать высшее образование всему населению страны. Только не нужны правителям ученые, им солдатиков подавай, с ними играть интереснее.

– Тебе-то уж виднее, – прошипел Сурнай. – На кой черт кучи образованных слабаков, когда из-за Хребта на нас постоянно пытаются скинуть бомбы? Ответь! Идиоты, из-за вас мы так долго не можем додавить предателей! Вам все образование подавай, а на Родину плевать.

– Уважаемый Сурнай, вы извращаете понятие патриотизма, – возмутился Палий, до этого лишь молча слушающий начавшуюся перепалку, – лично для меня, Родина – это родное село, неприметная глубинка на юге страны. И хоть у меня есть ученая степень, я дорожу именно такой Родиной, и только ей я останусь верным на смертном одре. Отечество – это вовсе не Демиругия в целом, выдворяющая своих верных сынов в изгнание, не Надзор, ненавидящий тех, кого был когда-то призван защищать, и уж точно не наша краснознаменная партия, восседающая на ложе стабильности с фундаментом из сотен и тысяч невинно уничтоженных. Не стоит гордиться и защищать фальшивые идеалы, Сурнай.

– Да как вы смеете! Это измена и клевета, – кулаки военного непроизвольно сжались. – Теперь я понимаю, почему же вас выдворили из нашей великой страны. Вы мыслепреступник! Вы заслужили это наказание в полной мере!

– Заслужил? Что же, в таком случае я горд этим. Ведь, если такая власть считает меня настолько опасным, что боится оставлять на воле, значит, я не утратил в себе Человека, – глаза Палия горели вызовом.

– Старый кретин! Стоит тебе только вернуться, как тебя засадят так глубоко, что ты будешь жрать крыс в одиночной камере. И тебя бросят туда же, – разъяренный лейтенант перевел взгляд на Хасара. – А теперь вы дружно потащите свои задницы до чертовой дыры в горах. И мне плевать, хочется вам этого или нет.

– А если я откажусь? – с холодным упрямством спросил кочевник.

– Откажешься?! Тогда в рапорте я укажу, что ты подох в пути, – Сурнай передернул затвор автомата и щелкнул предохранителем, – а, может, и не ты один.

– Заткнись, Сурнай, – спокойно посоветовали откуда-то сзади. Это был Лемор, про которого все как-то забыли в пылу перепалки. – Поставь свою пукалку на предохранитель и медленно положи ее на землю.

Сурнай почувствовал, что в его бритый затылок уперся холодный ствол пистолета.

Глава VIII

Электрические лампы нижнего уровня мерцали бледным светом. От этого лица мрачных бойцов Комитета казались белыми масками мертвецов. Входы на этаж были надежно забаррикадированы, единственным способом попасть в секретные казематы остался последний коридор, соединяющий их с лифтовым залом и захваченными помещениями Надзора. По лестничным пролетам, с верхних этажей изредка доносился отдаленный стрекот автоматных очередей. Еще не все очаги сопротивления были подавлены многочисленными восставшими, заполонившими огромное здание. Но это лишь временно, помощи ждать неоткуда. Подразделения Надзора смяты народными ополчениями, а армейские отряды, добравшиеся до столицы, либо также разбиты и рассеяны по городу, либо присоединились к революционерам. Грязные предатели и перебежчики. Целью Комитета была оборона здания вплоть до подхода вооруженных сил, но когда стало понятно, что солдаты начали дезертировать один за другим, надежд на спасение не осталось. Сейчас лишь приказ Главы Комитета удерживал бойцов внутри.

Полковник Берий Маркович в своем неизменном черном камуфляже ходил от одного раненого к другому. Для каждого находилось слово, а порой и стимулятор из остатков армейского снаряжения. В этой ситуации боец как никогда нуждался в своем командире, готовым стоять до конца. На последнем рубеже обороны, жалком клочке коридоров и служебных помещений царила мрачная отрешенность. Полчаса назад каждому из них была дана возможность уйти, но никто не согласился оставить свой пост. Люди готовились умирать. Не за Демиругию, а просто за себя.

– Берий Маркович! – взволнованно закричал помощник. – Телефон. Вас вызывают!

Полковник стремительным шагом подошел и взял трубку.

– Да. Кто говорит?

– Это Печенег. Как обстановка, полковник? – на лице полковника мелькнуло облегчение.

– Хреново, Печенег. Времени нет на разговоры. Что на радарах?

– Получил направленный радиосигнал со стороны Хребта, правда, один, а не четыре. Как ты и говорил, в пределах досягаемости.

– Понял тебя, – полковник закрыл глаза, оттер пот со лба, глубоко вздохнул и продолжил. – Значит так, отметка есть, приступай к операции.

– Слушай, Берий Маркович, ты ведь знаешь ситуацию. Волнения даже до нас докатились, хоть мы и на границе. Бойцы вот-вот думать начнут.

– Мне плевать, Печенег! – зло рявкнул полковник. – У меня тут ситуация похуже, поверь. На кой ляд мне твои метания.

– Да ты не кипятись. Вот только из лояльных у меня остались разве что парочка «Гиацинтов» да несколько «Эльбрусов». Хватит?

– У меня нет вариантов. Мобилизуй все, что доступно.

– Понял тебя, полковник. И да, удачи тебе.

– Отбой, Печенег.

* * *

Помощник вопросительно уставился на полковника, когда тот положил трубку. Берий Маркович оглядел своих людей тяжелым взглядом и негромко сказал:

– Успели. Выстояли, черт бы побрал этих паскудных повстанцев.

– Что прикажете делать теперь? – помощник участливо смотрел на командира.

– Камеры и карцеры еще не вскрыты?

– Держатся еще. Но, судя по показателям температуры, их пытаются вскрыть снаружи.

– Своих вытаскивают, – усмехнулся полковник. – Управление мы еще не потеряли?

– Электричество, конечно, сбоит, но некоторые действия сделать все еще возможно.

– Отлично. Тогда включай подачу зарина в камеры. Восставшие не должны получить заключенных живыми.

– Но как же родственники и друзья членов вашей экспедиции? Они ведь важный рычаг влияния.

– Свою роль экспедиция сыграла. Выполняй приказ.

Помощник кивнул и помчался по коридору к пульту управления. Дело было сделано. То, ради чего Берий Маркович всю жизнь верно служил своему Отечеству, едва не сорвалось из-за кучки революционеров, которых проглядел Надзор. Теперь не стало бесполезного Надзора, практически захвачен и Комитет. Стабильная, полная военной мощи Демиругия, готовая отразить любую атаку Республики Кант, покрылась трещинами изнутри и рухнула. Пройдет несколько дней, и последние верные старому режиму патриоты будут жестоко уничтожены. А затем над зданием правительства поднимут новый флаг – черный, с желтым крестом. Солдаты будут горланить немного другие песни, а новоиспеченная контрразведка начнет вылавливать недовольных. И все повторится вновь. С одной лишь разницей – теперь, благодаря главе Комитета внутренней безопасности, Республика Кант навсегда отрезана от Демиругии.

* * *

Полковник плотно закрыл дверь в небольшой кабинет начальника охраны. Хозяин этого места погиб при прорыве революционеров, так что никто не заявится сюда в ближайшее время. Служащие Комитета проводили большую часть своей жизни на службе, поэтому кабинеты становились им вторым домом. Особенно для начальства. А жить в окружении казенных вещей хотелось очень немногим. Поэтому рабочее место постепенно обрастало домашними мелочами и незамысловатым декором. Пол прикрывал неброский ковер, вместо неудобных складных деревянных стульев появлялись раздобытые неизвестным путем кресла с вельветовой обивкой, а блестящие стены украшались массивным хронометром с резным циферблатом. Тяжелые ящики для документов и досье на каждого служащего были покрыты толстым слоем пыли. «Отлынивает, паразит», – подумал полковник и тут же осекся.

Он сел в самое большое кресло, стоявшее в углу кабинета. Справа от него стоял небольшой столик со стеклянной пепельницей и бензиновой зажигалкой. Пепла не было, бывший хозяин этого места никогда не курил, это был подарок от сослуживцев. Полковник взял в руки зажигалку, чтобы рассмотреть надпись на ней. «Долгих лет». Иронично. Жестоко. Несправедливо. Берий Маркович отстегнул от пояса кобуру и вытащил из нее пистолет. Небольшой кусок металла, словно выточенный специально под ладонь, прошел со своим владельцем через многое. Много лет назад его выдали молодому военному как табельное оружие.

Для настоящего солдата этот день значит очень многое. Присяга. Ровный строй. Холод октябрьских ветров. Огонь молодости в груди и пламя верности в глазах. За спиной крылья от осознания причастности к общему делу Победы. В этот день все клянутся Отечеству оберегать его ценой своей жизни. Молодой Берий клялся в этом себе, клеймя сердце преданностью своей стране. А, как известно, клеймо, поставленное самому себе, несут до последнего вздоха.

С тех пор произошло порядочное количество событий, но короткий пистолет в поношенной кожаной кобуре оставался неизменным. Полковник отложил его к пепельнице и запустил руку в нагрудный карман. Оттуда он извлек фотографию. С нее смотрели зеленые глаза в обрамлении еле заметных морщин его жены и огненные искорки дочери.

– Простите, но это ради вас. Иначе из-за меня вас причислят к пособникам старой власти. А свой долг я исполнил, – с этими словами он чиркнул зажигалкой, поднес пламя к снимку и бросил его догорать в пепельницу.

Затем он молча взял пистолет, снял его с предохранителя и передернул затвор. Приставил холодный ствол к подбородку. Еще раз обвел взглядом небольшой кабинет, резко выдохнул и вдавил спусковой крючок.

Хлопок. Боль. Вспышка адской боли. Стиснутые зубы. Кровь. Много крови, заливающей глаза.

Полковник, теряя сознание, с размаху впечатал пистолет в стол. Разжал пальцы. И лишь после этого позволил себе умереть.

* * *

Слова о том, что перед Хребтом постоянно ведутся ожесточенные схватки с кантийцами, в которых ежедневно гибнут доблестные защитники Демиругии, казались все менее правдоподобными. Пропаганда с самого детства сопровождала каждого гражданина плакатами о небывалых подвигах солдат на фронте вдоль всей горной цепи. Однако глазам троих путников открылась совершенно иная картина. Густые заросли травы и кустарников пробивались через почерневшие остовы сгоревшей военной техники. Куцые деревца цеплялись корнями за шершавые бока неразорвавшихся бомб. Скелеты бронеавтомобилей вросли в маслянистую землю. Дырявые каски убитых не одно десятилетие назад солдат служили домом для серых грызунов. Если местность около демиругийской границы напоминала еще не остывшее поле боя, то здесь ту самую Победу одержала природа.

Но останавливаться и разглядывать живописные красоты было некогда. Хасар, словно танк, ломился сквозь заросли, поминутно матерясь сквозь зубы. Он тащил на себе два вещмешка, однако сейчас не до отдыха. Совсем потерявший остатки адекватности лейтенант остался позади, в котловане, и, скорее всего, активировал свой радиомаяк. А из этого исходило следующее. Либо скоро сюда прибудет «вертушка» с десантом, что давало небольшой шанс беглецам уйти, пока они будут лететь. Либо, что кочевник изначально считал наиболее вероятным вариантом, местность попросту перепашут массированным артобстрелом. Последний вариант оставлял один выход – как можно скорее добраться до пролома и укрыться там. Учитывая, что Сурнай вполне мог последовать за ними, нужно шевелиться.

Хасар зацепился ногой за торчащий из земли металлический штырь и полетел на землю. Удар смягчил вещмешок Лемора. Его хозяин тут же промчался мимо, бряцая трофейным автоматом. Кочевник начал подниматься, и тут сзади кто-то схватил его за мешок и помог подняться.

– Не время для сна, – задыхаясь, выдавил из себя седой преподаватель и помчался вслед за подпольщиком.

Хасар встал на ноги, перевел дух и побежал вперед, не оглядываясь.

* * *

Лем перепрыгнул через кучу древнего мусора и остановился. Продираться сквозь траву, доходившую до груди, было слишком долго. Огромный горный Хребет навис над ним серой монументальной громадой и раззявил кривую пасть прохода. «Только бы успеть».

– Эй, – негромко позвали откуда-то справа, – за мной, Лемор. Скорее. Времени мало.

Не разбираясь, Лем побежал на голос. Затрещали кусты, и, приминая траву, обладатель неожиданного призыва тоже кинулся бежать. Оставалось только следовать за ним. В спину тяжело дышал Палий, немного позади чертыхался Хасар, а Лем упорно бежал по следам неизвестного помощника. Смутно знакомые серые лохмотья мелькали сквозь заросли, сиплый голос подгонял: «Быстрее, быстрее. Уже близко!»

«Это же Юшка», – мелькнула догадка у Лема. Но удивляться не было времени. Все силы в ноги и вперед, к спасительным горам. Сгустившаяся растительность хлестала по голенищам берцовых сапог и цеплялась за длинный плащ, но подпольщик стремительно бежал. Из-за пазухи грозился вывалиться тяжелый пистолет, по бедрам бил автомат Сурная, болтающийся на ремне, натирая шею. Сердце захлебывалось оглушительным стуком, било в набат от резкой нагрузки и липкого чувства тревоги. Опасность, струившаяся душным туманом сквозь пальцы, тянула свои щупальца к беглецам. Она пыталась обогнать, окружить и задушить мраком паники, но никак не поспевала за тремя людьми, практически добравшимися до гор.

– Глубже! – сипло выдохнул Хасар, обгоняя подпольщика. Он пронесся сквозь невидимую границу, отделявшую равнину от горного прохода, и побежал по узкой тропе, петляющей между каменных склонов.

Лем остановился и пропустил хрипящего Палия вперед, тот готов был свалиться в любой момент. Молодой революционер обернулся назад на безумно краткий миг. Вопреки красивым мечтам, время вовсе не застыло для него в тот момент. Это был просто быстрый, словно удар молнии, взгляд. Момент, и он сорвался с места за удаляющимися товарищами с удвоенной силой. Потому что в уши ударил противный свист, знакомый каждому демиругийцу по военным агитационным фильмам. Это был последний аккорд для любого, кто посмел бросить вызов армии Демиругии. Стервозный свист крылатых ракет «земля-земля».

Прыжок через каменное крошево, рывок из последних сил и рывок из сил, которых уже не осталось. Черные кольца, сдавившие взор, быстрая мысль: «Хасар прав». И вдруг воздух словно затрещал по швам и лопнул огненными пузырями. Каменная почва под ногами вздыбилась острыми фонтанами и ударила прямо, несколько раз перевернулась, покатилась кувырком и прыгнула прямо на Лема. Чья-то костлявая рука в серых лохмотьях рванула в сторону, спасая от сильного удара. Дневная лампочка освещения со звоном лопнула, и свет с хрустом потух.

* * *

Подпольщик дернулся, очнувшись. Попытался вдохнуть и закашлялся, подавившись пылью.

– Лемор, – послышался над ухом сиплый шепот. – Не торопись. Отдохни. Ты сильно ударился, восстанови силы.

Лем скосил взгляд своих красных из-за лопнувших капилляров глаз – тело его было завалено острыми булыжниками. Знакомый голос доносился через ватную пелену откуда-то сзади, куда подпольщик не мог повернуться.

– Спи, Лемор, скоро твои друзья проснутся и помогут, – пообещал голос. – Как проснешься, веди всех за собой вперед. Дороги назад теперь нет. По крайней мере, здесь. Но будь осторожен, духи мест, в которые вы направляетесь, капризны и пугливы. Они не любят того, чем вы привыкли сражаться. Не становитесь опасными для них, и они не будут опасными для вас. А теперь отдыхай.

Сухая ладонь осторожно опустилась на затылок и словно забрала ноющую боль, бьющую в набат в голове подпольщика. По телу разлилось неожиданное умиротворение, и Лем уснул.

* * *

У увлеченных людей есть совершенно необъяснимая способность забывать обо всех невзгодах, как только у них появляется возможность заняться любимым делом. Их мир словно сужается до размеров конкретной цели их всепоглощающего интереса.

– Вы только посмотрите, Хасар! – воскликнул Палий, ковыляющий вдоль гладкой каменной глыбы великанских размеров. – В этом, со стороны ничем не примечательном камне, заложена внушительная часть истории нашего мира. Лишь поверхностно проанализировав увиденное, я могу с уверенностью сказать, что та история этих мест до появления Демиругии совершенно не такая, какую мы привыкли изучать на школьных уроках. В камне есть окаменевшие песчаные жилы, чудом сохранившиеся до наших дней. Это указывает на то, что вся равнина, включая Демиругию, относительно недавно, по мировым меркам, находилась под водой, а здесь было речное русло. Нам врали, Хасар! Причем без зазрения совести!

– Тоже мне, открытие, – фыркнул кочевник. Он устало облокотился на вещмешок и наблюдал за хромающим историком. – Н-да, тяга к знаниям, как говорится, неизлечима. Получается, что кроме вас-то, и нет ученых в нашей стране?

– Я уловил сарказм в вашем тоне, молодой человек. Если вы не считаете меня компетентным в этом вопросе, поспешу заверить, у нас целое научное направление при Университете прикладной физики. И единственные ученые, которые в почете у партии, это археологи, кем я, к счастью, и являлся весьма продолжительное время.

– Так чего ж вы раньше эти камни не излазали? – насмешливо поинтересовался кочевник. Внезапный энтузиазм седого преподавателя крайне забавлял его.

– Тут есть две версии, как это всегда бывает, – печально ответил Палий, – одна из них официальная, а другая настоящая. С какой начать?

– Ради интриги давайте сначала официальную.

– Ну, с ней все довольно банально. Самыми ценными областями для археологических раскопок являются горы Хребта и плато, соединяющее непригодный для жизни материк с нашим полуостровом. Но Хребет находится в зоне постоянных боевых столкновений, а плато вообще входит в состав Республики Кант.

– Но, как мы видим, никаких подтверждений боевым действиям, в частности, и существованию Республики Кант в целом, попросту нет. Ржавые зенитки не в счет, их там мог поставить кто угодно, – докончил за преподавателя Хасар.

– Совершенно верно, поэтому я придерживаюсь другой точки зрения, почему все археологические экспедиции тормозятся. Все раскопки, как ни странно, спонсируются не просто партией, а непосредственно Военным Комиссариатом Демиругии, – на этих словах брови Хасара поползли вверх.

– А этим-то что у вас нужно?

– Дело в том, что никому, в сущности, не интересно происхождение нашего мира, его древняя история. Единственная причина, ныне засекреченная, по которой археология в Демиругии существует, это то, что однажды одной из экспедиций удалось раскопать древнее подземное убежище, построенное, очевидно, нашими дальними предками. Это был фурор! Такое открытие! Возраст находки даже на первый взгляд был вдвое старше, чем первые упоминания о Демиругии! Но, думаете, это так взволновало правительство? Вовсе нет. Вместе с тем убежищем экспедиция нашла чертежи ракет «земля-земля», устройство которых опережало наши разработки на десятилетия. Вот когда военные инженеры оценили по достоинству находку, восторг партии не знал границ. Государство под бравыми лозунгами начало спонсировать науку, втайне надеясь повторить успех той экспедиции. В конечном итоге не камни мы изучали, Хасар, а рыли землю на предмет оружия предков. А вся эта история, учеба на ошибках прошлого… Плевать всем на это. Танки бы помощнее и побольше, это да, великая цель, ничего не скажешь.

– Ну а что вы хотели? Бескорыстного признания? Партия суть есть огромный механизм, тратящий силы своих шестеренок лишь на те вещи, которые будут приносить стабильную пользу либо в вашем случае имеют шанс сорвать куш, – Хасар порылся в вещмешке за спиной, извлек из него оставшиеся желатиновые бобы, завернутые в газету, и принялся неспешно жевать их.

– Это я сейчас понимаю, а тогда… В пору моей юности, когда весь наш выпускной факультет с горящим взором жаждал приносить посильные вклады в развитие науки, я мыслил иначе. Верил всему, что мне говорили. Сначала верил в партию, в будущее археологии. Затем яростно верил в Контору, которая тогда только начинала свою подпольную деятельность. Возможно, со стороны я был похож на Лемора. Хотя, не мне судить. Так или иначе, чем ближе я подбирался к истине, тем холоднее становился огонь моей души. С тех пор я всеми силами старался поддержать этот огонь в юных поколениях, но, судя по тому, что я здесь, переусердствовал. Как там Лемор, кстати?

– Я осмотрел его, пока вы отходили. Жив, дышит и глубоко спит. И, по правде, я бы к нему присоединился, – признался кочевник, – скоро опять в путь. Сейчас нам единственная дорога – в место, которое долгое время называли Республикой Кант.

– То есть вы верите, что никакой Республики никогда не существовало?

– Я уверен лишь в том, что все, чему учат с детства в Демиругии, – ложь. А верю я или нет… Скоро и так все узнаем.

* * *

Лем окончательно проснулся. Он открыл глаза и принялся поочередно сжимать кулаки, возвращая чувствительность онемевшим пальцам. Пока он спал, его вытащили из-под камней, теперь ноги больше не сдавливали острые валуны, а над головой было лишь чистое небо. Лем втянул носом морозный воздух и с удивлением отметил, что тот подрастерял свой колющий ноздри холод. Тело было налито ватной усталостью, но резкой боли не было. «Кости, похоже, целы», – облегченно прошептал Лем. Ушибы и синяки его мало заботили. Он попытался восстановить в памяти картину того, что произошло до его отключки. Вышло не особо хорошо, лишь каша из всполохов, пронзительного свиста и ощущений ударов по телу.

– Ну вот, цел и здоров, – удовлетворенно констатировал сиплый голос.

– Юшка! – узнал Лем. – Ты не ушел?

– Решил подождать, пока ты проснешься, – ответил сгорбленный человек в серых лохмотьях, следя за тем, как подпольщик поднимается на ноги.

– Спасибо… наверное.

– Наверное, – передразнил его Юшка. – Если б не я… Эх ты. Ладно, я пойду вперед, еще встретимся.

С этими словами он неуклюже развернулся и поскакал на четвереньках, перепрыгивая через завалы камней. Один прыжок, и он вновь скрылся из виду.

– Эй! – попытался окликнуть его Лем. На секунду показалось, что он вновь вернулся, но это лишь Палий вышел из-за завала, за которым скрылся таинственный провожатый.

– А, Лемор! – радостно крикнул археолог. – Наконец-то вы проснулись. Идите же сюда!

– А вы не видели… – начал было Лем, подойдя к Палию вплотную, но осекся.

– Кого, Хасара? – он воспринял эту реплику по-своему. – Спит неподалеку. И, спешу заметить, до неприличия громко храпит.

Седой преподаватель ощупал подпольщика и осмотрел его с ног до головы.

– Как вы? Ничего не сломали, как вижу? – голос его был полон неподдельного участия.

– Да, все в порядке, но я вообще-то не про Хасара хотел спросить.

– Ах, Сурнай, – мгновенно помрачнел Палий, – очевидно, не уцелел под обстрелом. Рискну предположить, что, в отличие от нас, он и не пытался скрыться. Я знал одного такого человека, верного партии до мозга костей. Он провинился в какой-то мелочи и понес наказание в виде общественных работ. Так я до того не видел человека, который искренне верил, что наказали его недостаточно. Он даже попробовал упросить ужесточить меры, но ему, конечно, отказали. Думаю, Сурнай принял свою смерть с полной покорностью.

Стало понятно, что никого, кроме членов их маленькой группы, Палий не видел. Никакого незнакомца, передвигающегося на четвереньках.

– Тогда нам стоит идти, – взгляд Лема затуманился, голос собеседника начал доноситься из-за незримой пелены. Сначала он просто начал приглушаться, затем до слуха подпольщика стали доноситься лишь скупые обрывки фраз. А затем и они превратились в неразличимое бормотание. Тихое, далекое и совершенно неважное.

«Если они не хотят замечать его, то с чего мне замечать их? Всю дорогу сотрясали воздух разговорами о недалекости всех и каждого, а сами оказались слепыми, как новорожденные котята. Выходит, все, что Палий сказал тогда на болотах, чушь», – понимание этого простого факта настолько взбодрило Лема, что он даже улыбнулся. – «Значит, дело Конторы живет. Значит, близок день, когда исчезнет Демиругия партийная и родится Демиругия свободная, скинув с себя братоубийц Надзора. И Азимка давно обхитрила нерасторопные спецслужбы и увильнула у них из-под носа. А все это запугивание – глупый, неправдоподобный шантаж! Бутафория! Неправда!»

* * *

Из омута мыслей Лемора вырвала рука, развернувшая его к себе. Она принадлежала Хасару. Он что-то пробубнил, вглядываясь в лицо Лему заспанными глазами. Но подпольщику было все равно, что он там ворчит. Он опустил глаза на землю и увидел автомат Сурная. Не произнеся ни слова, он поднял оружие, перекинул его через плечо, развернулся и пошел в направлении, в котором скрылся Юшка.

* * *

Лем шел прочь от заваленного прохода. Каменные стены понемногу расступались перед ним. Лица коснулся мягкий шепот неожиданно теплого ветра. Он словно гладил изможденного путника по задубевшим небритым щекам. По бокам от широкой тропы, которая теперь не петляла между куч щебня и гравия, а уверенно тянулась вдаль, появились неуверенные пучки молодой зеленой травы. Чем дальше шел Лем, тем гуще и разнообразнее становилась зелень вокруг. Убаюканный ласковым летним воздухом, неизвестно откуда взявшимся во время поздней демиругийской осени, он почти плыл, не чувствуя земли под ногами. Безжизненные камни вокруг все больше покрывались жизнью. Неприветливый горный проход расширился и превратился в согретый солнцем сочный луг. Среди травяных зарослей то и дело стали попадаться на глаза сиреневые горошины цветущего клевера. По высокой траве ходили легкие волны, заставляющие зеленые колосья мирно покачиваться в такт умиротворенному дыханию природы. Выскочила на тропу и прошмыгнула на другую сторону небольшая полевка. В зарослях деловито завозилась рыжая, с медным отливом пустельга. Мир, полный жизни, купался в лучах приветливого солнца, безраздельно правящего высоким чистым небом.

Было похоже, что все картинки из книжек, которые показывал Лему в детстве отец, ожили и разбежались по округе. Подпольщик почувствовал, что солнце греет не только его задубевшие за время похода пальцы, тепло проникло внутрь, куда-то в область груди, и заматеревшая душа начала оттаивать. Он физически ощутил, как рубцы на ее поверхности, воспаленные и не зажившие, успокаиваются и покрываются слоями покоя. В голове начали затуманиваться и понемногу испаряться неприятные воспоминания. Вот улетело последнее напоминание о застенках Надзора. Память перестала хранить этот эпизод, погрузив все произошедшее в те страшные дни в непроглядный сумрак. Лем перестал содрогаться, вспоминая об этом, глубокий рваный порез на его душе разгладился, словно его никогда и не было. Забылась музыка маленького призрачного скрипача Сашки из Мертвого Города. Мелодия, от которой сердце сдавливали раскаленные клещи и заставляли его надрывно кровоточить, растворилась без остатка. Волны на озере памяти разгладились, даря долгожданный душевный отдых.

Утоптанная тропа сама стелилась под ногами. Лем плыл вперед, не чувствуя мозолей на ногах и недавней усталости. Теплый ветер подхватил его, расслабляя натруженные за время пути мышцы, и понес вперед. Мягкий зеленый ковер, укрывающий подножья гор, стелился всюду, насколько хватало глаз. Встречаясь с отвесными скалами, он редел и уступал место бастионам природной крепости Хребта. Гранитные породы причудливыми формами украшали горные тропы, ведущие в никуда. Зазубренные шпили тянулись к небу в бессильных попытках достать до него. На самых их концах темнели гнезда орлов. Именно они были подлинными хозяевами этих земель. Парящими властелинами над всем Хребтом. Они могли с легкостью добраться до самых высоких скал, а затем, стремительно пикируя, мгновенно оказаться у их подножий. Гордые и властные птицы. Но сейчас, как ни странно, их не было видно в бездонном синем небе. Лишь смутные силуэты, едва различимые на фоне серых скал вдалеке, намекали на вездесущее присутствие хозяев этой земли.

* * *

К концу дня, который прошел в практически непрерывном переходе через Хребет, горные массивы расступились так же резко, как и начались. Вообще, Хребет оказался довольно странным своей геометрией, горы начинались по одной границе, которая представляла собой прямую, и, как оказалось, заканчиваются так же. Но Лема это мало заботило. Кто угодно забудет обо всем на свете, если увидит то, что увидел молодой подпольщик. Солнечный диск, налившись багровым светом, чинно спускался с небесного пьедестала к линии горизонта. Тропа, которая вела путников через горы, с разбегу врезалась в рощу. Деревья, крепкие, дышащие жизнью, шелестели своими высокими кронами где-то далеко наверху, прощаясь с могучим солнцем. Последние закатные лучи, дарящие мимолетное тепло, стреляли сквозь листву оранжевыми искрами. Задорно, маняще.

Республика Кант встретила незваных гостей из Демиругии во всеоружии. Поражаться было чему, ведь с рождения ни один демиругиец не видел ни одного высокого дерева. Все забытые, заросшие кустарником и хмурой крапивой парки, состоят из хилых деревьев неизвестной породы. Они худые, изможденные и задавленные, под стать жителям городов. Кора их серая и гладкая, а ветви – кривые и крючковатые, словно пальцы древней старухи.

Ни о каком синем небе тоже никто почти не слышал. Над городами всегда висит непроглядная серая пелена, скрывающая солнце. Вместо него – мутный шар, освещающий противную хмарь демиругийских улиц.

* * *

Лемор обернулся на плетущихся позади Палия и Хасара. Они шли почему-то осторожно, кутаясь в одежду, словно от холода. Они недоверчиво рассматривали сочные заросли вокруг, словно не могли поверить в то, что предстало перед ними. Но Лемору стало наплевать. Все, что связывало их, стало бессмысленным. Экспедиция завершена, теперь пора думать о возвращении домой. И, так как единственный известный проход в горах завален обломками скал, выход из положения следует искать впереди. А выход найдется, Лемор это знал. Возможно, в нем крепла лишь слепая вера, перерастающая в уверенность, а может, во всем был повинен Юшка, чей колченогий силуэт изредка мелькал в кустах впереди. Сам не зная почему, Лемор доверился этому странному проводнику больше, чем всем членам его недавней экспедиции.

– Эй! Лемор! – Юшка выскочил из ближайших зарослей.

Подпольщик дернулся от неожиданности и тихо чертыхнулся сквозь зубы.

– Можно было и потише. Что такое?

– Ты пообещал прислушаться к духам этого места, пора сдержать слово.

– Какие еще духи? – Лем с недоумением уставился на проводника.

– Вспоминай, соня. Ты лежал под завалом, когда проснулся в первый раз.

Что-то похожее стало всплывать в мозгу подпольщика.

«Да-да. Капризные духи, которые что-то там не особо жалуют. Было такое», – подумал Лем.

– Допустим, я помню. Что дальше?

– Иди за мной, – поманил его Юшка, – здесь недалеко. За товарищей не беспокойся, ты их сильно обогнал. Они и не заметят твоего отсутствия.

* * *

С этими словами он юркнул обратно за деревья. Лемору ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Они отошли от тропы всего метров на двадцать, не больше. За деревьями прятался от лишних глаз окруженный колючими зарослями небольшой овражек. Его дна не было видно из-за желтого тумана, наполняющего его до половины. В нем было что-то неестественное. Он казался чуждым такому прекрасному месту, как это. Желтизна казалась слишком ядовитой и мутной, каким бывает цвет искусственных химикатов.

– Это газовое озеро, – пояснил Юшка, – в этой роще есть несколько таких.

– И что это за газ? Он не похож на природное явление.

– Здесь тоже была война, Лемор. Очень давно. Очень страшная война. Духи этих мест зарастили раны земли, но кое-что еще осталось. Эти озера – наследие прошлой эпохи.

– Да что же это за духи такие? Может быть, ты их видел? – Лем начал думать, что Юшке попросту проще называть духами кого-то конкретного и вполне реального.

– Нет, – покачал лысой головой проводник, – их нельзя увидеть. Только почувствовать. Я говорил, они не любят того, чем вы воюете. Я так почувствовал. Значит, чтобы все было хорошо, ты должен избавиться от этих штук, – он ткнул пальцем в автомат, болтающийся на ремне, и оттопыренный пистолетом карман.

– Ну, в общем-то, это все мне больше ни к чему, – пробормотал подпольщик себе под нос и добавил чуть громче. – И что ты предлагаешь?

На чумазом лице Юшки расползлась кривая улыбка. Он извлек из многочисленных складок своих лохмотьев увесистую блестящую гайку.

– Нет ничего лучше для проверки пути, чем кинуть гайку. Ну, или болт на худой конец, – пояснил проводник.

Затем он неуклюже замахнулся и зашвырнул гайку в самый центр газового озера. Преодолев большее расстояние по кривой дуге, в момент соприкосновения с газом гайка резко замерла. Она начала медленно погружаться, словно попала в мокрый песок. Параллельно с этим блеск на ее ровных гранях исчез, затем она покрылась ржавыми пятнами и начала крошиться. К тому моменту, когда она должна была полностью скрыться от глаз в желтом тумане, гайка покрылась трещинами и развалилась на мелкие осколки.

– Теперь кидай туда то, от чего нужно избавиться.

Лем повторил все за Юшкой, и они молча наблюдали, как сложные механизмы автомата обращаются в рыжую пыль.

* * *

По своему обыкновению, Юшка снова юркнул в кусты и был таков. Поэтому Лему ничего не оставалось, кроме как вернуться на тропу и идти дальше. Подпольщик почувствовал, как его ноги деревенеют от усталости. Солнце уже практически село, света в роще стало гораздо меньше, и стоило остановиться на ночлег. Чтобы с утра полными сил направиться… неизвестно куда. «Нужно развести костер. Только чем? Мешок-то остался в горах под завалом».

Подошел Палий, молча оглядываясь и потирая ладони. Очевидно, он тоже озадачился организацией стоянки. Следом в поле зрения появился Хасар с небольшим пучком сухих веток. Он что-то говорил, и на этот раз Лему стало интересно.

Оказалось, ничего необычного. Сокрушался по поводу отсутствия удобного места для ночлега, применяя обильный арсенал нецензурных выражений.

– Хасар, – попытался оборвать кочевника Палий.

– Знал ведь, что надо было бросать его. Там, у реки. И разбежались бы. А теперь, как кролики, в клетке.

– Хасар, не соизволите ли замолчать!? – резко повысил голос седой археолог.

От удивления широкоплечий кочевник даже выронил связку сушняка, который пытался приспособить под небольшой костерок.

– Кажется, я что-то слышу, – Палий медленно поворачивал голову, вглядываясь в наступающий мрак. – Там! – он вскинул руку в направлении, отклоняющемся от тропы, и, не дожидаясь остальных, рванул в ту сторону.

Хасар, не дожидаясь объяснений, побежал следом. Лем, пожав плечами, не особо торопясь, пошел за ними на негнущихся ногах. «Чего так спешить-то».

* * *

Ну вот что мог услышать потенциально глуховатый под старость лет седой археолог, всю жизнь корпевший над университетскими архивами? В мифической стране из пропагандистских плакатов, которой вроде как вообще не существует. В лесу, который должен быть завален снегом, а не летней духотой. Темным, хоть глаза выколи, вечером.

Исходя из законов жанра, ничего хорошего. Следуя логике, вообще ничего. Но в Республике Кант, как оказалось, ни то, ни другое не подчинялось общепринятым правилам.

* * *

Палий и Хасар лежали на животе под густым кустом, скрывавшим их от посторонних глаз. Прямо перед ними, метрах в двадцати, горел костер. Даже не так, КОСТЕР. Он был хитро сложен из деревянных поленьев, камней и целой горы металлической рухляди. Несмотря на то что он был с первого взгляда довольно хаотичен, если присмотреться получше, можно было увидеть, что конструкция построена таким образом, чтобы языки пламени, вырываясь из щелей каких-то банок, ведер и еще чего-то металлического, плясали свой особый ритмический танец. И стоило только засмотреться на пиршество опаснейшей из стихий, как глубоко в груди, правее сердечного мотора, начинал биться первобытный ритм.

За этим пылающим детищем современного искусства можно было сразу и не заметить хоровод полуросликов, прыгающих вокруг огня. Они очень походили на людей, с одной лишь разницей – своим ростом эти создания доходили Лему едва ли до пояса. Теперь уже трое пришельцев из Демиругии лежали и наблюдали за непонятными карликами, бегающими вокруг костра и трясущими над головами кривыми самодельными копьями.

– Это вот их наша армия не могла победить столько времени? – задал резонный риторический вопрос Хасар. – Я мало похож на военного эксперта, но что-то мне кажется это странным, – и на всякий случай спросил. – Ведь не я один вижу мелких голодранцев, скачущих у огня?

Палий и даже Лем энергично закивали головами. Увиденное мало соответствовало их самым смелым ожиданиям от Канта.

* * *

– Что будем делать? – спросил Палий.

– Предлагаю посчитать это чудесной галлюцинацией и отправиться восвояси, – предложил кочевник.

– Мы не сможем развести огонь, – покачал головой археолог, – без него не разогреем еду. А в желудке – хоть шаром покати.

– Вы что, предлагаете вероломно наброситься на ни в чем не повинных существ и варварски восполнить ими наши запасы провизии? Не замечал за вами такой жестокости, – Хасар картинно положил руку на сердце и осуждающе покачал головой.

– Можете смеяться сколько вам будет угодно, – улыбнулся Палий, – но я за то, чтобы договориться с ними.

Он вскочил на ноги и сделал шаг вперед. Хасар дернулся остановить его, но освещенного светом от костра археолога уже заметили.

Выкрики полуросликов разом стихли, и около дюжины лиц уставились на Палия.

– Приветствую! – громко и четко сказал археолог.

Поначалу никто и не подумал ответить, словно человек в два раза выше любого из аборигенов вовсе не открывал рта. Но затем одна из невысоких фигурок пришла к выводу, что дальше молча стоять не имеет смысла.

– Дакун! – крикнул кто-то из толпы.

Чтобы это не означало, вскоре из небольшого круглого домика, одного из тех, что окружали костер, показалась косматая голова с колючими ветками в волосах. Он странно повернул голову, будто прислушиваясь к вновь установившейся тишине, нырнул обратно в домик, походивший на юрту кочевников, и вынырнул в длинном плаще с куском арматуры с черепком на конце. Очевидно, эта конструкция заменяла ему посох.

* * *

Хасар, до того лишь молча наблюдавший за разворачивающимся кукольным театром, смачно плюнул на землю и снял с плеча автомат. «Похож на тот, какой был у Сурная, – отстраненно отметил про себя Лем, – и где он только его раздобыл? Хотя мне, впрочем, никакого дела. Может, он сейчас весьма пригодится».

Тем временем кочевник встал, выпрямившись в полный рост, и шагнул к Палию, держа оружие наготове. Лем последовал его примеру. Все равно ничего другого не оставалось.

* * *

Заметив, что чужаков стало внезапно больше, полурослик на секунду замешкался. Но, почувствовав спиной две дюжины глаз, уставленных на него, он приободрился и с прежней уверенностью направился к незнакомцам.

– Кто вы есть? – низким голосом проговорил он, приблизившись.

– Путники, – ответил за всех Хасар, покачивая в руках автомат, напоминая всем вокруг о факте его наличия.

– Откуда вы идти? – каждое слово он выговаривал с трудом. Было видно, что он едва подбирает их под то, что хочет сказать.

– Наша страна за Хребтом. Мы ушли оттуда. Нам нужно согреться и выспаться. И мы уйдем.

Маленький косматый человек, несмотря на то, что был вдвое ниже тех, с кем говорил, держался вполне на равных. По крайней мере, это ощущалось.

Он глубоко вздохнул, почесал переносицу звериным черепком, венчавшим его посох, и проговорил:

– Вы есть мои гости. Идти за мной. Вас не трогать, – затем он повернулся и заковылял назад в юрту, крикнув на ходу остальным полуросликам, – харам!

Лем первым пошел вслед за аборигеном. Ситуация становилась все более интригующей.

* * *

В юрте было тесновато. Но если сидеть на полу и не выпрямлять гордо спину, вполне можно было уместиться. На полу, прямо по центру, под отверстием в потолке, горел маленький костер. С потолка свисали предметы, бывшие когда-то привычными для любого жителя города. На разной высоте были подвешены: сломанная пополам крестовая отвертка, ручка от металлической кружки, детская кукла без головы и левой ладошки, нагревательный элемент утюга, перемотанные грязной изолентой очки без стекол и еще много всякого не поддающегося классификации бытового хлама.

Внутри царила мягкая полутьма, огонь в очаге, обложенном камнями, едва теплился, прыгая маленькими язычками по красным углям.

– Я Дакун-Тенгри, – представился хозяин жилища, рассадив гостей вокруг огня. – Я есть шаман этот племя.

– Хасар, – кочевник явно был больше склонен к общению примитивными фразами, чем Палий. Лем же просто молча наблюдал.

Немного нахмурившись, шаман Дакун-Тенгри выдал фразу, смысл которой каждый мог бы истолковать по-своему.

– Вы боги?

Этот вопрос ввел всех в замешательство. Что он имеет в виду под этим словом? Вряд ли он углядел в их появлении у костра какое-то чудо.

Но прежде чем Хасар, вопросительно смотрящий на Палия, решился ответить, шаман пояснил:

– Вы из мира, где летают железные птицы и ходят железные горы?

– Самолеты, – шепнул кочевнику Палий, – он говорит про самолеты и танки.

– Я и сам понял, – процедил он сквозь зубы и обратился к шаману. – Да. Мы пришли оттуда.

Дакун-Тенгри покивал своим мыслям и продолжил:

– Это посох с огнем? – он указал на автомат.

– Да.

– Вы боги, – утвердил шаман.

– Что случилось? Где Республика Кант? – вмешался Палий.

– Наше племя. Мы Кант, – после каждой фразы абориген уважительно склонял голову.

– Но где остальные?

– Я расскажу вам про прошлое. Но вы не перебивайте меня, – с каждым словом привычный для Демиругии язык давался ему все легче.

– Мы слушаем, Дакун-Тенгри.

– У моего отца был отец. И у него был отец. Он видел все, когда был дитя. Здесь жили боги. Как вы. Высокие и сильные. Повелевающие огнем. Летающие в железных птицах. Жившие в домах, высотой, как горы.

Но кто-то из богов развязал войну, и застонала земля. Боги гибли и продолжали биться. Железные птицы несли в себе смерть от огня и смерть от ветра. Смерть от ветра разнеслась по всем землям богов, и они пали от рук друг друга. Лишь дети богов, затаившиеся под землей, уцелели. Они нарекли это Последней Войной и разошлись в поисках родителей. Но все боги пали. Мир богов остался только за горным Хребтом, куда нельзя добраться детям. С тех пор начался род потомков богов. Мы думали, что станем похожими на них. Думали, что сделаны по их подобию, но нет. Мы прокляты. Заключены в телах детей до самой смерти, чтобы никогда не добраться до вашего мира. А на случай, если бы мы смогли это сделать, есть второе проклятье, – шаман откинул рукой волосы и придвинулся к костру. Его глаза были подернуты непроницаемой белой пеленой, – никто из нас не сможет вас увидеть.

Глава IX

В народе молгонов, несущих историю своего существования со времен додемиругийской эры, существовал один обычай. До того как мальчика признавали мужчиной по возрасту, он не имел права жить и кочевать отдельно от отца или его ближайшего родственника. Лишь по достижению совершеннолетия он становился самостоятельным, получал право завести семью и откочевать от родителей, предварительно получив наказ. Отца у Хасара не было, зато был отцовский анда – названный брат, приходящийся молодому кочевнику дядей. Именно он позвал Хасара к себе в юрту накануне его вступления во взрослую жизнь.

Ночь вдали от города никогда не схожа с той, которую привыкли видеть за окном демиругийцы. Иссиня-черная, глубокая и могучая, она властвовала над землей, когда мутное солнце этих мест уходило за горизонт. В ней не было смрада улиц и воя бездомных собак. Не скрипели прогнившие окна старых бетонных городских домов. И, что самое главное, в ней не было липкого страха, заставляющего каждого горожанина обращаться в слух, молясь не услышать тихого тарахтения двигателя «Воронка» или осторожных шагов служителей Надзора за тонкой входной дверью. Молгоны были свободны и оставались верными ей до конца своей жизни. Этот негласный закон передавался от отца к сыну через кровь, едва сердце продолжателя рода начинало биться в материнской утробе. Это и отличало кочевников ото всех остальных людей, населяющих эти места.

* * *

Хасар, как ему и было сказано днем, был у юрты своего дяди, как только тьма свалилась с небес на землю и духи света ушли на заслуженный отдых. Молгоны издревле селились в юртах, круглых временных домах из звериных шкур и войлока, потому, что так было удобнее выживать в степи, которая служила домом для кочевников. Однако сейчас жилища его народа мало напоминали дома предков. Теперь это были скорее большие палатки из плотного брезента со складным «скелетом» из металла и дерева, однако, из уважения к традициям рода молгоны называли свои жилища так, как завещали им далекие предки. Хасар откинул полог и вошел внутрь, оставив промозглую ночь за спиной.

* * *

– Племянник мой, ты знаешь обычай, – начал дядя Хасара, когда он сел напротив него, – завтра ты станешь взрослым и больше не сможешь кочевать со мной.

Хасар молча кивнул, приняв пиалку с горячим бульоном от жены дяди, которую он так ни разу и не назвал своей теткой.

– Я готов. Все обдумав, я решил отправиться в сторону…

– Нет-нет, – замахал сухими ручонками дядя, – не говори. Мы встретимся только тогда, когда это будет угодно небесам. Перед тем как ты уйдешь, я хочу дать тебе три урока. К сожалению, Уда-Багатур, мой анда и твой отец, не дожил до этого дня, поэтому мой долг дать тебе наставления.

Хасар чуть подался вперед, к крепко сложенному очагу, чтобы уловить каждое слово. Сейчас он услышит их в первый раз, второй будет лишь тогда, когда уже его сын должен будет откочевать. Эти слова нужно будет пронести с собой через всю жизнь.

– Итак, урок первый, Хасар. О нем ты должен помнить всегда, когда видишь или слышишь что-либо. Его ты можешь применить ко всему. Если тебе скажут сунуть руку в пламя костра, вспомни его, и ты не обожжешься. Так вот, всегда ставь все под сомнение. Даже мои слова ты можешь не принять, и это будет правильно. Ведь в тебе не будет слепой веры без принятия и понимания. Сомневайся в каждом. Я не знал за всю жизнь ни единого человека, который был прав абсолютно во всем. В конечном счете правда бывает у каждого своя.

– Ставить все под сомнение, – едва слышно прошептал Хасар, чтобы слова глубже засели в его памяти.

– Второй урок. Когда боги создали человека и дали ему во владение землю, они перестали вмешиваться в его жизнь. Они поступили правильно, ведь человек не кукла, чтобы дергать за нитки, привязанные к его рукам. Они дали нам возможность выбирать. И молгоны последовали примеру богов. Из него и сформировалось еще одно правило. Выбирай сам и дай остальным сделать выбор. Лучше всю жизнь нести бремя своей ошибки, чем довериться чужому мнению. Никогда не лезь к другим с советами и не моли о помощи. Жизнь – это испытание, полное перепутий. И каждый должен пройти ее своими ногами.

– Выбирай сам и дай остальным сделать выбор, – фраза прочно засела в памяти молодого молгона.

– И, наконец, урок третий и самый важный. Он короток и прост, как все самое мудрое в этом мире. Будь свободным. Не оглядывайся на то, что принято людьми вокруг. Даже нашими традициями ты можешь пренебречь, если тебе этого захочется. Помнишь агитационные плакаты, которые мы видели на городском рынке, когда покупали припасы? На них не написано ничего плохого. Там было что-то про «Радуйся жизни», «Хорошо трудись» и вроде «Чтобы хворь не сломила – мой руки с хозяйственным мылом». И таких по городу – тысячи. И люди смотрят на них каждый день, делают то, что там написано, а чувствуют себя почему-то от этого скверно. Для человека нет ничего хуже, чем осознать, что вся его жизнь – лишь следование лозунгам с плакатов и радио. Потому наш народ и кочует с древних времен. Ты можешь позволить себе выбрать свободу, а вот они – нет. Они хотят ее, жаждут, как истощенная лошадь жаждет отдыха, но и боятся, как огня. Поэтому будь свободным и помни: «Дерево держится корнями за землю, а человек – только за свой род».

– Быть свободным, – заложенная в его молгонской крови фраза заиграла смыслом и красками.

– Живи без страха, Хасар. Летай высоко и гордо. Не цепляйся за общество тех, кто живет и кормит своих поработителей. Как сказал твой далекий предок, «Стаей летают беспомощные утки. Орел же всегда один». Будь орлом, Хасар.

Наутро, проснувшись в своей юрте и выйдя наружу, Хасар обнаружил, что остался совсем один. С первой зарей стоянка его дяди опустела, оставив лишь юрту его племянника да вытоптанную траву. Так началась взрослая жизнь молодого молгона.

* * *

Утро встретила Лема сквозняком, принесшим с улицы душистый запах горячего чая. Подпольщик осмотрел юрту, в которой устроил их на ночь шаман, и, не найдя в ней никого, поспешно вышел наружу. Было еще довольно рано, солнце не успело набрать свою силу и только начинало робко прорываться сквозь тенистые заросли к остывшей за ночь земле. Поселение полуросликов, оказавшееся гораздо больше, чем показалось Лему вчера ночью, кипело жизнью. Полог каждой из маленьких юрт, значительно меньших, чем жилище шамана, был откинут и закреплен сверху. Около каждого круглого домика на ощупь суетились его жители. В основном они явно собирались в путь, по крайней мере, мужчины.

При свете дня стало заметно, что все жители этого поселения не просто невысоки, но еще и довольно болезненны. Тела их были худы и покрыты воспаленными волдырями и струпьями, бледные, словно обескровленные, лица скрывались под сальными волосами, стрижкой которых они себя не обременяли. Их одежды заслуживали отдельного внимания. Если на первый взгляд определить материал, из которого они сшиты, было трудно, то после рассказа Дакуна-Тенгри о Последней Войне все становилось на свои места. В контурах плащей угадывались покрытые грязью и сажей, но со все еще узнаваемым рисунком детские простыни, коих в детских садах всегда с избытком. Примитивная обувь раньше была крепко сбитыми сапогами с толстой подошвой, теперь же, кроме этой самой подошвы, ничего и не осталось. К ноге все это крепилось волосяными веревками.

«Поэтому они и не стригутся, – догадался Лем, – чтобы материал для самого необходимого элемента выживания – веревок, был всегда с собой».

* * *

Оглядевшись вокруг, Лем обнаружил вечно замерзших Хасара и Палия, сидящих около небольшого костра вместе с шаманом. На огне булькал котелок, распространяющий тот самый вкусный чайный запах.

– Куда все собираются? – спросил подпольщик, усаживаясь рядом.

– Мужи племени Кант, – ответил Дакун-Тенгри, – проводит день в поисках еды, воды и полезных вещей Богов.

– А в вашем племени не принято курить? – спросил вдруг Лем, вспомнив о своей вредной привычке, которой сейчас так не хватало.

– Сожалею. Я не знаю такого слова, почтенный, – ответил шаман.

– Жаль, – вздохнул Лем, – эх, сигарету бы сейчас, да в затяг…

– Вы, Лемор, этим себя убиваете. Будете в моем возрасте ежеминутно хвататься за сердце, – вмешался Палий, до того лишь увлеченно разглядывающий котелок, подозрительно напоминающий солдатскую каску.

– Да бросьте, Палий, – хмыкнул Хасар. – В нашей стране, а тем более за ее пределами, настолько невелик шанс на счастливую старость, что каждый имеет полное право убивать себя каким угодно способом. Если несколько сигарет в день могут помочь жить, не свихнувшись, то почему бы и нет?

– Возможно, вы правы, Хасар, – задумчиво протянул археолог. – Возможно, вы правы чересчур во многом.

* * *

Как и любым добропорядочным гостям, Лему, Хасару и Палию было пора собираться, чтобы направиться дальше вперед. Они поблагодарили Дакуна-Тенгри за ночлег и утренний чай и показали любознательному шаману, как работают найденные им довоенные спички, чем несказанно его обрадовали. За теплый прием Палий, полночи проболтавший с шаманом, подарил ему ненужный теперь противогаз. Сдержанному, но по-детски наивному восторгу от устрашающей резиновой маски не было предела.

– Куда вы направитесь? – с благоговением спросил Дакун-Тенгри, прижимая драгоценный подарок к груди.

– Вперед. Возможно, на материк, – ответил Хасар, принявший на себя нелегкую роль навигатора. – Разберемся.

– Мне было сказано Голосом, что если я встречу Богов и они будут дружелюбны к моему племени, сказать им сначала отправиться к его обители. Этот Голос живет со времен Последней Войны и разговаривает из всех нас только с шаманами.

– И кому же этот голос принадлежит, Дакун-Тенгри? – в глазах археолога вспыхнул неподдельный интерес.

– Вы поймете больше, если сами отправитесь туда.

– Ну что же, думаю, что не будет лишним разнообразить нашу экскурсию по Республике, – усмехнулся кочевник. – Терять все равно нечего. Куда топать, шаман?

– Если встать так, чтобы Хребет был точно по левое плечо, а материк по правое, идти прямо. По пути будет три оврага как ориентир. Увидите огромное поле, смело идите к нему. Там и заметите Его Обитель.

– В таком случае не вижу поводов тянуть, – сказал Хасар, подхватил изрядно похудевший вещмешок, перекинул через плечо ремень автомата и направился на северо-запад.

Когда Палий уже собирался последовать за остальными, шаман схватил его за руку и доверительно прошептал:

– Племя Кант будет очень счастливо, если Боги вернутся к ним. Я буду молиться об этом всю ночь, следующий день и ночь после него.

– Как знать, – неопределенно ответил археолог, похлопал низкого аборигена по плечу и поспешил за Хасаром и Лемором.

* * *

Солнце – жаркий титан, безраздельно повелевающий небом, степенно выбирался из ночной берлоги. Неспешно он расправлял спину, оглядывая окрестности, чинно начал свое шествие по утреннему небу, как и подобает правителю – медленно и гордо. Под живительными лучами радостно развернулись листья деревьев и заголосили птицы, спавшие в их раскидистых кронах. Озолотилась дымка, стелящаяся по сочной траве млечной простыней. Сама местность словно глубоко вздохнула, просыпаясь и разминая затекшие за ночь мышцы. Вновь забурлила скрытая от глаз и недосягаемая для слуха энергия самой Жизни. Растеклась вместе с солнечным теплом по каждому сантиметру пространства, разгоняя остатки ночного оцепенения.

Сквозь лес, струясь сквозь деревья, вместе со свежим ветром поплыл звук. Лем был готов поклясться, что слышит его едва уловимый гул биения сердца Природы. Вскоре он проник во все клетки каждого живого организма, встречающегося на своем пути. Молодой подпольщик почувствовал, как душа его воспарила, соединяясь с общим порывом, радуясь солнцу и ветру. Он почувствовал вдруг, как растет, непрерывно и упрямо, каждое растение вокруг. Как оно тянется к небу своими неокрепшими ростками, и Лему тоже захотелось изо всех сил тянуться к солнцу, не думая ни о чем. Захотелось прокладывать себе путь через осколки ушедшего в небытие мира, чтобы возродить его и сделать еще лучше, чем когда-либо.

Восхищенно оглядевшись, Лем понял самую простую истину, на которой и держится общее существование.

«А ведь пройдет совсем немного времени по меркам истории, и на наших почерневших костях вырастет новый мир, полный удивительной красоты. Не в этом ли заключается вечная жизнь?»

Наверное, этот вопрос – один из самых правильных, что может задать себе человек. Он приводит к пониманию, что ты сам важен как часть общего организма, и не должно человеку разрушать. Лишь созидание может быть нашим путем, чтобы не кануть в лету вместе с местом, ставшим для нас домом.

К сожалению, далеко не каждый готов принять это. Прозрение, как водится среди людей, приходит слишком поздно.

* * *

Постепенно деревья обмельчали и перешли в густой подлесок, а потом и он закончился, уступив место ровному полю, о котором рассказал шаман племени Кант. Лем вышел на открытое место и улыбнулся. Столь прекрасно было это место, что, казалось, никаким печалям здесь не ужиться. Безграничное лето несло по полю терпкий запах полыни, малознакомый жителю города, но оттого и приятный. И не было слаще запаха для Лема, чем ароматы некошеного поля, подхваченные ласковым и по-детски задорным ветром. Высокие колосящиеся стебли травы доставали Лему до пояса. Летний ветер гнал по травяному морю воздушные волны, отчего над полем плыл тихий успокаивающий шелест, словно шепот Природы, едва слышно говорящей тебе на ухо нечто приятное.

Кромка леса с одной стороны упиралась в Хребет, величественно спящий в солнечных лучах, а с другой – резко обрывалась. Очевидно, там был овраг или низина с резким перепадом высот. К горному массиву жалась, словно пытаясь слиться с древним камнем, серая бетонная коробка рукотворной постройки. Без всяких сомнений, именно ее и имел в виду тот слепой полурослик Дакун-Тенгри, называя Обителью какого-то там Голоса.

– Ну, – нарушил ставшую уже столь привычной за время всего путешествия тишину Хасар, – вперед и, как говорится, с песней. Можно про себя, я не против.

Он вновь первым шагнул вперед, водя безразличным взглядом по колосистому полю, словно не замечая его великолепия. Палия и Хасара совершенно не трогало столь резкое изменение демиругийской промозглой поздней осени на раннее кантийское лето. Они будто по привычке, не доверяя ощущениям, продолжали кутаться в куртки, отказываясь признать все то, что их окружало. Даже чумазый Юшка, то и дело показывающийся на виду и ободряюще подмигивающий Лему, так и остался за пеленой их неверия в происходящее. Занятно, как прагматичность и самоуверенность взрослого человека, которыми он с превеликим удовольствием давит в себе детскую романтику, мешают ему воспринимать новый мир с присущей одним лишь детям доверчивостью. Порой, отказываясь от ребячества, как от проявлений слабости, мы теряем если не многое, то что-то, несомненно, очень важное, не так ли?

* * *

Легкий ветер, буквально только что гонявший духоту по залитому солнцем полю, стих, уступив место полному штилю. Преющая трава вмиг заполнила ставший ленивым воздух сладковатым терпким запахом полевого букета. Лем вытянул руку ладонью вниз, мягкие колосья приятно щекотали его своими пушистыми краями, осыпаясь дождем из семян при прикосновении. Эти ласковые поглаживания были столь знакомы и близки сердцу подпольщика, что душа его на момент сжалась, вновь вспомнив о тяжелом бремени разлуки с любимым человеком. Вечно непослушные, пушащиеся во все мыслимые и немыслимые стороны волосы Азимки всегда забавляли Лема. Иногда он натирал об одежду пластиковую расческу, чтобы наэлектризовать ее поверхность, а затем украдкой водил над головой занятой чем-то любимой. Естественно, когда та замечала пришедшие в полнейший беспорядок волосы, она начинала сердиться. В сапфировых глазах зажигалась детская обида, которая бывает на, казалось бы, незначимые вещи, брови потешно собирались в домик на переносице, а губы надувались. Ни дать ни взять девочка, которой не купили любимое мороженое. Лему всегда было чуточку стыдно за свою безобидную шалость в эти моменты. Но как же это потешно и бесконечно мило выглядело со стороны!

Вспомнив один из таких незначительных эпизодов, из которых и складывается искреннее счастье, Лем улыбнулся. Внутри снова поселилась уверенность в том, что все тревоги и страхи, имевшие непозволительную смелость терзать его, не имеют никакого основания. Азимка не могла не спастись. Сейчас эта простая истина стала прозрачной, как колодезная вода. Озлобленные, но и настолько же глупые шакалы Надзора, оборотни в черных блестящих плащах, попросту не способны перехитрить Контору и схватить человека, находящегося под ее защитой. Старая Демиругия, еще не зная того, уже бьется в конвульсиях, ведь в ее организме уже растворилась капсула с самым смертельным из ядов – народной свободой. Молодой подпольщик подумал, что ему осталось лишь вернуться назад. И хоть нет больше его квартиры, в этом он был уверен, Контора не бросит их с Азимкой, борцов за свободную Демиругию, на произвол Судьбы. Нужно лишь найти путь домой, что не такая уж и проблема. Ведь, как все знают, если человека ждут, он всегда возвращается.

* * *

Поначалу казалось, что до серого наследия старой Республики Кант, так называемой Обители, рукой подать. Но не тут-то было. В светлый день любое расстояние отчего-то кажется меньше. Потому вместо ожидаемых двадцати минут наручный хронометр отмерил вдвое больше, прежде чем они достигли забетонированного пятака, на который выходили герметично запертые двери. Обитель оказалась трехэтажным зданием, словно распластавшимся по земле. Оно вцепилось железобетонными сваями в почву и исподлобья сверлило окрестности взглядом своих забранных в толстую решетку окон из армированного стекла. Над аркой входа, укрывающей сверху двери без единого выступа, висел динамик и видеокамера, защищенная прозрачным колпаком.

– Ну и что прикажете делать дальше?! – воскликнул Хасар, обойдя вокруг здания. – Может, отбить такт ногами или что-то типа того?

– Сомневаюсь, что Дакун-Тенгри солгал нам, – задумчиво ответил Палий на вполне риторический вопрос.

– Да бросьте, товарищ археолог, неужели вы думаете, что слепой полурослик не выдумал все это? Он мог наесться всяких ядовитых корней, приползти сюда и услышать то, что ему хотелось. А мы, как полные идиоты, тащились сюда полдня. Только время теряем, пошли отсюда.

– Подождите, Хасар. Не исключено, что здесь установлена программа идентификации голосовых команд. Он ведь называл нечто, живущее здесь, Голосом. Так что я могу быть прав.

– Ну да, конечно, – не разделяя оптимизма седого археолога, кисло ответил Хасар. – И чтобы нас впустили, нужно всего-то поздороваться. Ну что же. Кхм. Приветствую!

Абсолютную тишину не нарушил не один посторонний звук.

– Что и требовалось до…

Вдруг камера в прозрачном колпаке повернулась в сторону путников, и на ней замигал красный светодиод. Из хриплого динамика раздался громкий мужской голос:

– <<ВНИМАНИЕ. ИДЕНТИФИЦИРУЙТЕ СЕБЯ. НАЗОВИТЕ ПАРОЛЬ>>.

Хасар расхохотался. «И почему я не удивлен?» – повторил он несколько раз, давясь смехом.

– Тут надо подумать, – флегматично пожал плечами Палий и уселся на бетон, приложив пальцы к седым вискам.

По общемировым законам, если есть дверь, куда нужно войти, то есть и привратник, который не захочет тебя в нее впустить.

– Вероятность того, что сюда пришли бы именно мы, почти нулевая, – задумчиво сказал Лем.

– И что с того? – спросил Хасар.

– А то, что либо до нужной фразы можно догадаться кому угодно, либо попасть сюда может только ограниченный круг лиц. Например, высший офицерский состав бывшей Республики.

– В таком случае надеяться нам не на что, – хмыкнул кочевник.

– Возможно, это экзистенциальный вопрос, – вмешался Палий. – Если это так, то ответ стоит поискать в царице всех наук – философии.

– Слишком уж сложно и неконкретно, – отмахнулся Хасар, – да и вообще, хрень полнейшая, эта ваша философия!

– Это еще почему, потрудитесь объясниться?!

– Да потому, что стоит именитому писаке или еще кому-то из этой братии выдать какой-нибудь бред с томным выражением лица, как все сразу называют это великой мудростью.

– Абсолютно не согласен. Мало того что вы ограничиваете философию лишь высказываниями духовных и литературных деятелей, так еще и порочите их гений.

– Ну, смотрите. Сделаем так, вы называете любой предмет или занятие, а я делаю из этого умную цитату.

– Что за глупость… Ну ладно… Пусть будет… эм-м… авторучка!

– Ха! – широко улыбнулся кочевник. – Легко! Хватайте эту самую авторучку и записывайте. Мы похожи на авторучки – в стремлении оставить за собой след на страницах истории теряем душевные чернила.

– Тогда не знаю… Чемодан!

– Еще проще. Палий, я думал, вы изловчитесь посильнее. Человек, в сущности, похож на чемодан. Всю жизнь он складывает в себя опыт, подобно багажу, а когда заполняется доверху, отправляется в мир, в котором он никогда еще не был, уповая лишь на то, что накопленный багаж поможет ему в пути.

– Чересчур утрированно, да и понятие философии вы отчего-то ограничиваете высказываниями, но в чем-то я с вами согласен. Многие и вправду наделяют глубинным смыслом те слова, которые не были призваны нести его читателю…

– Именно! – воскликнул Хасар. – Наконец вы меня поняли.

– Во всяком случае, если бы о нашем путешествии кто-нибудь написал книгу, эти фразы непременно бы там появились.

– Книга? О заключенных? Сомневаюсь, что в Демиругии издадут подобное.

– Время покажет.

* * *

Лем с интересом разглядывал постройку, полностью отстранившись от бесполезной демагогии Палия и Хасара. Ему бы и не было дела до всех этих разговоров, если бы не желание поскорее понять, каким образом можно вернуться обратно в Демиругию. Перспектива провести время на территории лежащей в руинах Республики вовсе не прельщала подпольщика, поэтому он волей-неволей тоже начал раздумывать над фразой, которая способна пропустить его внутрь. «Вероятно, я смогу найти там карты местности или, скажем, подземный проход под горами, кто знает», – подумал Лем.

Довольно непросто произвести на свет пароль, который не можешь знать, от двери, за которой находится черт знает что. Но, может быть, ответ болтается на поверхности и не стоит мудрить? Ведь никто и не предполагает, что решение такой головоломки простое. Что если…

Лем приблизился ко входу под заинтересованным взглядом Хасара, лежащего на траве неподалеку.

– Приветствую, – он повторил первоначальное приветствие, как бы комично оно не звучало по отношению к стальной гермодвери с хриплым динамиком.

– <<<<ВНИМАНИЕ. ИДЕНТИФИЦИРУЙТЕ СЕБЯ. НАЗОВИТЕ ПАРОЛЬ>> – фраза повторилась без изменений.

– Демиругия.

Секунд пять ничего не происходило. Черный окуляр камеры наблюдения не шевелился, лишь зловеще сверлил красной точкой раздражителей своего спокойствия.

Динамик кашлянул, скрипнул и проговорил, беспрестанно дребезжа:

– << В ДОСТУПЕ ОТКАЗАНО. НЕВЕРНЫЙ ПАРОЛЬ. ПОВТОРИТЕ ПОПЫТКУ ИДЕНТИФИКАЦИИ>>.

– Республика Кант.

– << В ДОСТУПЕ ОТКАЗАНО. НЕВЕРНЫЙ ПАРОЛЬ. ПОВТОРИТЕ ПОПЫТКУ ИДЕНТИФИКАЦИИ>>.

– Да не мучайте вы ни себя, ни автоматику, – вскричал Палий, выходя из себя, – если из-за ваших странностей, Лемор, мы не попадем внутрь, это будет на вашей совести! Думайте, прежде чем пытаться угадать. И желательно не игнорировать наше присутствие, а для начала уведомлять нас о своем варианте.

Порыв седеющего археолога Лем пропустил мимо ушей и вновь задумался. Бубнеж товарищей по приговору – далеко не самое важное, над чем сейчас стоило поразмыслить. Для чего это место? Вот настоящий вопрос, ответ на который, скорее всего, и откроет дверь.

Так… Распластавшееся по земле строение явно довоенной эпохи. Следы давно истлевшей маскировочной сети, отпечатавшейся на бетоне стен из-за солнца. Столбики и диски антенн, оккупировавшие крышу. Прочная дверь, добротно защищенная от проникновения извне. Лем подошел ближе и увидел несколько царапин по краям двери и практически стертую копоть на сводах входной арки.

Ага! Не мы первые, кто пытается проникнуть сюда. Наверняка дверь пытались открыть при помощи взрывчатки, судя по выщербленным стенам. Но кто и с какой целью?

Вдруг Лему пришла мысль, которую стоило проверить.

– Хасар! – позвал он кочевника, явно намеревающегося разводить костер.

– Чего тебе? Я занят, если ты не заметил.

Подпольщик не обратил внимания на язвительный тон кочевника.

– Напомни, что там говорил слепой шаман про историю Канта?

– Опуская подробности про железных птиц, подвижные горы и прочий бестиарий, кантийцы перебили друг друга в гражданской войне. Только ума не приложу, что из этого может быть нам полезным.

– Смотри, сюда явно кто-то пытался попасть. И отнюдь не с помощью кодовых фраз.

Хасар подошел к двери и тоже принялся рассматривать следы.

– Похоже, внутри что-то важное, – усмехнулся кочевник, – только что это дает?

– Это следы от взрывчатки, Хасар. Ее не могли изготовить в уничтоженной стране. Значит, дверь пытались взять штурмом во время войны. И для чего же, догадайся?

– Вооружение! – воскликнул Хасар. – Это склад оружия!

– Если честно, думаю все гораздо интереснее. Если в Канте никого нет уже несколько десятилетий, а наши беспилотники так и продолжает кто-то сбивать, значит, все системы обороны были заблаговременно автоматизированы. Логично предположить, что и системы нападения оборудованы тем же способом. Настоящий молот войны.

– А Обитель, судя по всему, место, из которого этот молоток управляется, – закончил его мысль кочевник. – Что же, в таком случае было бы вдвойне интереснее попасть внутрь. А насчет пароля у тебя есть догадки?

– Это банально, но да. Что сказал этот голос после приветствия?

– Внимание, назовите себя и пароль. Что с того-то?

– То есть он спрашивает, кто мы такие.

– Получается, что так.

– Ответ на такой вопрос нам уже называли, не припоминаешь, Хасар?

– Давай уже, не тяни. Кто мы, по-твоему?

Лем улыбнулся, отошел немного назад и четко проговорил, глядя прямо в камеру:

– МЫ БОГИ.

* * *

Лязгнули стальными костями и натуженно загудели постаревшие механизмы, перемалывая наросшую ржавчину и пыль. Тяжелые бронеплиты входной двери дрогнули и со скрипом втянулись в стены Обители. Камера, удивленно моргнув красной точкой, оглядела путников с ног до головы и повернулась обратно, подчиняясь заданной программе. Уже знакомый безжизненный голос продребезжал:

– <<ДОСТУП РАЗРЕШЕН. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЕДИНЫЙ КОМАНДНЫЙ ЦЕНТР РЕСПУБЛИКИ КАНТ>>.

За дверью оказался широкий коридор, упирающийся в дверь, точную копию входной. Под потолком горели мертвенным светом лампы, забранные в решетки. «Очевидно, чтобы лампочки не выкрутили», – заметил про себя Лем, пытаясь приободриться. Но по спине предательски пробежала неконтролируемая дрожь, постепенно спускающаяся в колени. Слишком свежи еще были воспоминания о «теплом» приеме Надзора.

– Как вам это удалось? – подбежал запыхавшийся Палий. – Хотя, впрочем, не важно. Скорее же внутрь! Надеюсь, мне не одному не терпится посетить это загадочное место.

– Я, конечно, уже не так уверен, – ответил Хасар, – но мы вроде как не очень похожи на людей, которым есть, что терять. К тому же там явно теплее, чем снаружи. Идем.

* * *

Лем обернулся на залитое ласковым солнцем поле, медленно вдохнул свежий ветер, принесший издалека аромат леса, и впервые за долгое время искренне улыбнулся. Какие бы мерзкие воспоминания не вытаскивал наружу вид этого «Командного Центра», нужно идти внутрь. Потому что он чувствовал, что там есть нечто важное. Нечто, что сделает возможным его скорое возвращение домой. Сжав задеревеневшие от волнения пальцы, Лем зашагал вслед за Палием и Хасаром.

Вторая дверь раскрылась гораздо мягче. До нее злоумышленникам из прошлого так и не удалось добраться. Едва Лем, бредущий последним, пересек ее, как стальные пластины закрылись за его спиной. Широко расступившиеся стены представили вошедшим огромную комнату с высоким потолком, покоящимся на массивных прямоугольных колоннах. Около каждой из них образовался небольшой угол. Поэтому помещение представляло не окружность, как могло показаться вначале, а скорее многогранник. Блеклый свет, лихорадочно скользящий вниз по заросшим зеленоватой плесенью стенам, освещал монструозное нагромождение экранов, окружающих тяжелое кресло в центре помещения. Над спинкой был едва виден чей-то темный затылок.

– Кхм… Прошу прощения, что отвлекаю Вас от работы… – начал Палий, тоже заметивший хозяина этого места. – Мы лишь путники из Демиругии… – сказал он и осекся.

Кто знает, как этот человек относится к демиругийцам. Ведь, судя по роду деятельности, сбитые беспилотники и сожженные на подступах к горам танки – это его рук дело. В ответ незнакомец даже не соизволил пошевелиться.

– Не знаю, как у вас, – сказал Хасар так, что слова его унеслись гулким эхом к сводам потолка, – а у нас принято приветствовать своих гостей.

Он быстрым шагом пересек расстояние, разделяющее его с незнакомцем, одновременно заведя руку за спину. Рывком выдернув из-за пояса невесть откуда взявшийся пистолет, кочевник щелкнул предохранителем, с размаху пнул кресло и отпрыгнул в сторону, приготовясь выстрелить.

– Однако… – протянул Палий.

– Ух ты. Ну… хоть не укусит, – обратился к археологу Хасар.

* * *

За огромным столом с кучей мониторов, показывающих изображения с камер, командные строки и схемы неизвестных строений, в глубоком кресле с намеком на былую роскошь чинно восседал утративший былую красоту скелет, обтянутый сухой кожей. Местами еще сохранились волосы, свисающие на истлевший пиджак. Пальцы его рук были намертво сцеплены в замок, как бы забавно это не звучало. От крепких когда-то башмаков остались лишь подошвы с каблуками, подпирающими костлявые ноги. На груди болтался заплесневевший бейдж.

– Огер…Оре…Оператор ЕКЦ, – различил Палий, – имени не рассмотреть. Может, оно и к лучшему.

– Вот до чего доводит работа в офисе, – пожал плечами Хасар, – я всегда это знал. Смотрю, вас не сильно угнетает вид нашего нового знакомого?

– Мне кажется, вы не совсем верно представляете себе то, с чем имеют дело археологи, – Палий укоризненно взглянул на Хасара.

– И то верно, – хохотнул кочевник, – вы не так просты, как казалось в самом начале. Ну, что же, раз многоуважаемый Оператор нам помочь не в силах, тогда, может, его компьютер на это еще способен. Вы как с техникой, товарищ археолог? Я в этом ни черта не разбираюсь. Что за шарик около кучи кнопок, на кой он нужен?

– Посмотрим, – пробубнил себе под нос Палий, пролезший к клавиатуре, стараясь не касаться мертвеца позади себя. – Это, если вам интересно, трекбол. Аналог компьютерной мыши. Хм… ага… Та-а-ак… А здесь похожее устройство системы. Угу… Какая-то папка, да еще и весит прилично. Что же это может… Ого! Ничего себе! Это исторический архив! Похоже, что Оператор вел своеобразную летопись событий.

– В общих чертах нам и так все известно, – не разделяя энтузиазма археолога, ответил кочевник.

– Эти данные имеют исключительную ценность. Подождите… Здесь не только описание событий Последней Войны. Несколько документов явно содержат информацию о Древней Истории нашего мира. Сейчас открою…

– Ну долго вы еще? Лично мне здесь не сильно нравится. Воздух затхлый.

– Поразительно!.. – вскричал Палий. – Невероятно! Неужели это правда? Значит, мои догадки… Нет, это же противоречит всему, чему меня… Это перевернет представление о мире… Хасар, данные с этого компьютера могут просто уничтожить авторитет Партии! Если верить написанному, в истории, которую нам преподают, не просто много лжи, она с самого начала и до конца выдумана и не имеет ничего общего с реальностью!

– Тише-тише, а то вы даже его, вон, разбудите, – Хасар усмехнулся и кивнул на скелет. – Давайте-ка я кое-что быстро проверю и отдам эту железку вам на растерзание. Идет?

– Да, извините. От такого трудно сдержать эмоции. Положите руку на трекбол и ведите курсор. Так, а теперь открывайте поиск и просто впишите ключевое слово, относящееся к событию, о котором вы хотите узнать…

* * *

Лем обошел помещение по кругу, разглядывая стены на предмет прохода куда-либо. К сожалению, ни на что, кроме влажной плесени, его взгляд так и не наткнулся. Слабая надежда на секретный путь сообщения Кант-Демиругия улетела в тартарары. Мгновенно выкарабкавшаяся из душевных закутков тоска едва не накинулась на подпольщика, увлекая в пекло разгорающегося отчаяния. Однако, обойдя рабочее место покойного Оператора, Лем увидел второе кресло, на его счастье оказавшееся пустым. Он сел за стол, провел рукой по толстому слою влажной пыли и тут же вытер ладонь о полы плаща. Здесь не было большого количества мониторов, которые заинтересовали Палия и Хасара. Большую часть стола занимала приборная панель с кучей небольших отверстий. Каждое из них было пронумеровано и снабжено металлической табличкой, на которой значились некие словосочетания. Повертев головой, Лем заметил знакомый вьющийся провод со штекером на одном конце и с телефонной трубкой на другом.

«Ручной коммутатор! – вдруг понял подпольщик. – Очень старой модели. Такой вроде бы пылился на складе в Управлении. Наверняка до сих пор там хранится черт знает для чего».

Он принялся скрупулезно разбирать потускневшие таблички. С большим трудом можно было различить большинство из них. Однако на них значились непонятные аббревиатуры, утратившие как свой смысл, так и актуальность. Скорее всего, никого из конечных абонентов, к которым ведут эти провода, уже нет в живых.

Вдруг Лем, уже вновь начавший сомневаться в пользе своей находки, встрепенулся. Не веря тому, что это правда, он послюнявил палец и хорошенько потер одну из табличек, частично возвращая ее былой блеск. На ней было выгравировано «УКС ДМРГ». Проведя языком по засохшим губам, подпольщик еще раз всмотрелся в буквы. Точно! Ошибки быть не могло. Даже годы не испортили очертания аббревиатуры Управления Коммуникацией и Связью Демиругии.

– С ума сойти, – прошептал Лем, – прямой канал связи с нами. Вот так запросто. А что если?..

Непослушными пальцами он судорожно взял штекер, воткнул его в нужный вход и прижал телефонную трубку к уху.

Тишина… Ни единого гудка…

Лем чертыхнулся и, протянув руку, щелкнул тумблером включения. Вслед за этим послышались долгожданные гудки. Отдаленные и немного фонящие, но вполне различимые, если закрыть второе ухо рукой.

– Управ…ие Коммуникац… Связью… – прорвался сквозь треск голос молодой девушки.

– Работник 5261–1, – громко представился Лем, стараясь перекричать шум в аппарате, – выделите мне спецлинию. Соедините с абонентом 171.

– …

– Алло! Вы меня слышите вообще??? Девушка!

Сквозь треск послышалось неразборчивое бормотание, не складывающееся во что-либо определенное.

– С абонентом сто семьдесят один! – Лем вскочил с кресла и изо всех сил прижал динамик к уху. – Один семь один. Запрашивает сотрудник Управления!

– …шу я вас, 5261–1. У нас тут ситуация нестабильная, сами понимаете. В базе нет абонента с номером 171, мне очень жаль.

«Очень жаль? – облегченно улыбнулся Лем. – Вот вздор! Это значит, что она выбралась. Да, точно! Это Контора стерла ее из базы данных. А я и не знал, что такое возможно».

– Спасибо! Камень с души сняли.

– Вы не поняли, отсутствие абонента означа… – голос телефонистки утонул в хрипящем море помех.

Лем щелкнул тумблером, вытащил провод из коммутатора и положил трубку на место. Теперь осталось лишь найти дорогу домой.

* * *

В ящике стола, помимо разношерстной документации, планов помещения и красной папки с каким-то приказом, ожидаемо нашлась карта местности. Она была сложена пополам и завернута в несколько полиэтиленовых пакетов. Поэтому, когда Лем развернул ее, она не рассыпалась в труху. Лишь местами края были в разводах, словно отсырели когда-то. И все-таки ничего критичного. Разобравшись с незнакомыми условными обозначениями, подпольщик нашел горный Хребет, обозначение места, в котором находился, и, что самое важное, кроме ныне заваленных туннелей, объездной мост, огибающий горы сбоку. Он располагался в полутора километрах, если идти по левую руку от горной гряды. Судя по карте, выстроен он был над мелководьем… океана. Того самого, воды которого были мертвы, если верить тому, что рассказывают в демиругийских школах.

«Вот и все. Можно отправляться обратно. Пора заканчивать с этим безумным путешествием».

* * *

Воспользовавшись тем, что Хасар и Палий отвлеклись на информацию на мониторе, Лем взял лежащий на краю стола пистолет, подхватил карту и медленно направился к выходу.

– Постой! – крикнул седой археолог. – Куда это ты собрался?

– Мне пора, – угрюмо бросил через плечо подпольщик. – Я возвращаюсь. Один.

– Дурак, ты же замерзнешь в одиночку, без припасов и топлива для костра.

– Хватит уже издеваться надо мной! – вскипел Лем. – Как я, черт возьми, замерзну в такую жару? Вы оба либо сошли с ума, либо невесть для чего разыгрываете меня!

– Лем, опусти пистолет, – вмешался кочевник.

* * *

Подпольщик сам не заметил, как поднял ствол в направлении бывших товарищей.

– Точно! Пистолет! Он мой. Я избавился от него – выбросил в аномалию, как сказал Юшка. Потрудись объяснить, Хасар, как он оказался у тебя? – руки молодого революционера дрожали.

– Тише, Лем. Успокойся. Юшка какой-то, аномалии… Ничего не понимаю. Я нашел пистолет в снегу, подумал, что ты обронил его. А потом просто не было повода вернуть.

– Да какой еще снег?! – взвизгнул Лем. – Прекратите! Ладно вы игнорировали нашего проводника, без которого нам пришел бы конец при переходе через горы, но лето снаружи… Я не понимаю… Плевать. Я ухожу, издевайтесь друг над другом, если вас так это забавляет!

Палий и Хасар лишь недоуменно переглянулись. Кочевник молча пожал плечами и скрестил руки на груди.

Все это время он понемногу пятился назад, пока не уперся спиной в дверь, ведущую в коридор. Едва она открылась, Лем развернулся и быстрым шагом дошел до выхода. Сразу после того как стальные плиты разъехались в стороны, впуская в помещение свежий летний воздух, подпольщик бросился бежать сломя голову.

* * *

Тяжелые ботинки вязли в густой траве, а знойный воздух обжигал легкие, но подпольщик не останавливался. Редкие кусты цеплялись своими лиственными шапками за полы плаща, а солнце слепило глаза, отчего наворачивались непрошенные слезы. Когда Лем миновал поле и лес встретил его прохладой и свежестью, бежать стало значительно проще.

«Азимка, – лишь одна мысль пульсировала в голове подпольщика, растворенная в кровяных потоках, – подожди еще немного. Я бегу».

Свежий воздух пьянил и кружил голову похлеще любого хмеля. Тело наполнилось силой, словно проснувшейся от вязкой дремоты, сковывавшей ее долгое время. Душа парила далеко впереди и выше медлительной физической оболочки, стремительно рвущаяся вперед, к заветной цели. С каждым шагом земля будто пружинила, помогая бежать подпольщику еще быстрее, еще дальше!

Сердце, мощный и крепкий мотор, гнало кровь на невиданных оборотах, насыщая мышцы живительной влагой. Как скакун, целую зиму запертый в стенах хлева, теперь он рвался показать предел своих возможностей. Это был бой, но желанный и сладостный, ибо само сражение уже казалось неоспоримой победой. Триумфом жизни и радости над трясиной, что зовется обыденностью среди одних и образом жизни среди других. Первозданная плоть кричала и ликовала, вторя возбужденной душе, и радовалась каждому моменту, в который можно было проявить свою природную силу. «Не останавливайся!» – кричало тело, изнемогая от желанной усталости. «Не вздумай медлить!» – подначивала душа, опережая на пару шагов.

Вперед и только вперед. Через боль, что сейчас столь мало значима, через усталость, которой хочется гордиться, и через лес, в конце концов. Вдруг деревья кончились. Столь резко, словно огромный садовник очертил строгую границу своим стальным секатором.

* * *

Вырвавшись из-под переплетений корней деревьев в лесу, земля на десяток метров скрылась под россыпями мелких острых камней, а затем и вовсе рванулась далеко вниз, к ленивым водам безжизненного океана. Дно обрыва терялось под водной гладью, не выражающей ничего, даже малейших порывов, свойственных любому живому существу. Безбрежная масса воды тихо, без сильных всплесков и рокота омывала отвесный скалистый берег последнего полуострова в мире, на котором еще шли войны. Вцепившись в землю и голый камень, цивилизация существ, по праву возомнивших себя не знающими равных в мире, отчаянно ощетинилась во все стороны последним, что у нее осталось. Не искусством и дарами созидания в решительной попытке восстановить то, что сами и обрекли на уничтожение когда-то, не желанием выстроить на пепелищах новый мир, который не повторит ошибок своего предка, а ненавистью и орудиями. Горстка ничтожных дельцов прочно укрепила седло на дряблой спине самой послушной на земле скотины – народа. Однако эти жалкие чванливые деятели лишь олицетворяли то, во что превратился некогда великий Человек, тот самый, что писался с большой буквы, заслужив это право трудом тела и духа. Человек, подобно городской речушке, обмелел, увяз в топком иле и стал человечишкой. Зверьком, который в толпе себе подобных обратился в змея, пожирающего себя с хвоста. Лишь изредка в кипящем круговороте уничтожения друг друга появлялись деревянные сердца, сжигающие себя, чтобы развеять мрак невежества, как огоньки сигарет в опустошенном ночном городе пытаются порвать душную ночь в рваные клочья.

Но такие сердца горели и обращались в опустошенный пепел обесточенных душ. Змей, жадно глотающий собственную плоть, недовольно перемалывал обладателей этих сердец, одиночек, бросающих вызов каждому, кто отважится его принять. Отвага и смелость наполняли их, когда они защищали человечество перед миром, отстаивали своими деяниями честь далеких предков и бросали свои жизни на алтарь с пламенем, разрезающим тьму и цепляющимся за крохи того, чем многие века назад человек мог гордиться. И все же этой смелости не хватало им на то, чтобы задать себе самые важные вопросы. Достойно ли человечество такой яростной, до рези в глазах, защиты? И, самое важное, действительно ли оно в ней столь нуждается?

* * *

Лем не позволял себе задумываться над такими вопросами. Ведь, если начать рассуждать подобным образом, рано или поздно можно прийти к мысли о том, что все деяния, которым он посвятил душу, бессмысленны и никчемны в сравнении с неумолимым течением времени. А от этого, знаете ли, напрочь пропадает всякая мотивация. Если хочешь быть человеком не болтовни, но дела, нужно ставить себе вполне конкретную приземленную цель и идти к ней, карабкаясь по маленьким победам, как по ступеням, в гору своей мечты. Этим молодой подпольщик и занимался, следуя полузабытым, но все еще горящим своим смыслом словам отца. Он много говорил ему в детстве, больше, чем мог понять его маленький несмышленыш, словно предчувствуя, что сказанное сейчас останется одним из немногих жизненных маяков его сына. Когда отца увезли в так называемую командировку на соляных рудниках, лишь слова остались поддерживать огонек в его душе. Поначалу была еще надежда, что он вернется, и все станет как раньше – старые, довоенные книги, бережно спрятанные от Надзора, таинственные фразы, которые нужно было запомнить, несмотря на их туманный смысл, и терпкий запах редких сигарет, на которые отец никогда не жалел сбережений. Только в Демиругии принято по-другому. Вечер, скрипнувший почтовый ящик и короткое письмо от правительственных органов: «Товарищ Свирягин старший стерт из баз данных. Упоминание о его существовании будет расцениваться Надзором над Общественностью как действие, подрывающее авторитет Партии. Лица, распространяющие неверную информацию, будут наказаны в соответствии с законом Демиругии».

В тот вечер и сложилась, подобно мозаике, главная цель Лема – свержение режима, заставляющего народ забывать о тех, кого перемололи безжалостные шестеренки механизма государства. И очередной ступенькой на лестнице его восхождения сейчас стояло возвращение домой. Туда, где ждал, обязательно ждал, скрывшись с глаз шакалов в черных плащах, единственный дорогой ему человек.

«Азимка, – мысленно сказал Лем, повернувшись к горам, за которыми лежала Демиругия, – я скоро вернусь. И мы лишь яростнее продолжим бороться. Мы будем сражаться до тех пор, пока флаги Конторы не взовьются над страной. Любимая, я иду!»

* * *

Лем повернул голову и увидел мост, бывший некогда широкой автомагистралью. Прижавшись к горам, он прочно вонзил свои колонны в серые воды океана, олицетворяя победу людей прошлого над всемогущей стихией. Дорожное полотно, без оглядок на свой почтенный возраст, сохранилось просто идеально. Лишь разметка поистерлась настолько, что едва ли ее можно было разглядеть под слоем пыли.

«Чудо», – подумал Лем, подходя к мосту.

Но за время своего путешествия он уже устал удивляться чудесам. Последний раз обернувшись на ослепительно красивый край Республики Кант, сияющий летним восторгом и искренней радостью, он глубоко вздохнул, пытаясь навсегда отложить в памяти запах лесов и полей. Где-то между деревьев мелькнули Палий и Хасар. «Опять поняли, что мой путь был самым лучшим, – беззлобно усмехнулся Лем, – догонят, если захотят».

Ему вдруг вспомнилась его мама. Не лицо и даже не голос, а лишь образ, подернутый дымкой далеких воспоминаний. От ее присутствия тоже становилось тепло и приятно, словно выходило солнце и наступало лето. По телу всегда разливалось тихое умиротворение. Уголки губ Лема поползли вверх, расплываясь в счастливой улыбке. Это было одним из самых ранних и добрых воспоминаний. Одним из тех, которые бережно хранят в самых дальних уголках души и лишь изредка, украдкой достают, чтобы хоть на несколько мгновений впитать в себя те чувства, что в нем содержатся. Мама дала ему прозвище, но сейчас Лем никак не мог его вспомнить. Это было что-то бесконечно уютное и по-детски наивное. Такие прозвища не принято говорить вслух, когда ребенок вырос, но вся семья втайне друг от друга помнит его, ведь оно содержит в себе целое детство, огромный мир, емко выраженный одним словом.

Внутри вдруг всколыхнулось смутное беспокойство, не имеющее формы. С каждой попыткой Лема напрячь память, оно становилось все более конкретным и тоскливым. Лем занес ногу и шагнул на мост. И в тот самый момент, когда стопа почти коснулась асфальта, когда вес тела уже был за чертой каменистого берега, он вспомнил.

«Юшки! – вытолкнула его память. – Она звала меня Юшки!» – подумал Лем.

Теперь все встало на свои места.

* * *

Воздушный замок иллюзий воспаленного сознания революционера лопнул, подобно кожному нарыву, и бесследно растворился в реальном мире. Высокое синее небо вмиг затянулось привычной серой хмарью, поля окропились грязным снегом вперемешку с радиоактивным пеплом, а летнее солнце сузилось до пронзительного красного карлика, едва пробивающегося к холодной земле. Щуплая фигурка Лема рухнула вниз, не найдя опоры на несуществующем мосту. Безжалостная гравитация ударила тело о прибрежные камни, разом переломав хрупкие человеческие кости. Не было угасающего взгляда и затянувшихся прощаний с жизнью. Не появилось старухи с косой, протягивающей руку. Даже не возопили в яростном крике чайки, ужаснувшись случившемуся. Ведь смерть, как всегда, застает врасплох, не имеет чести, не щадит и не дает времени на размышления. Это всегда происходит «слишком». Слишком быстро, слишком резко и слишком жестоко. Но какой бы смерть не была, она навсегда остается точкой в личной истории каждого. Неумолимым знаком препинания, оканчивающим текст, несмотря на множество мыслей, идей и слов, которые могли бы быть еще написаны.

За секунду до того, как волны прибоя сняли изувеченное тело с камней, на бесформенном лице Лема Свирягина блеснула улыбка, а из кармана выпал красный металлический значок в форме звездочки, с тихим всплеском скрывшийся в толще воды.

Когда Хасар и Палий добежали до обрыва, тело уже унесло волнами.

Лишь хлопья снега мягко падали на землю. Наступила зима.

* * *

Палий, судорожно глотая ртом воздух, первым добежал до края обрыва и в изнеможении повалился на снег, силясь отдышаться. Случилась самая ужасная и обыденная вещь для нашего мира – не стало живого человека. Хасар подошел степенно, помог археологу подняться, мельком глянул вниз на незамерзающие мертвые воды, уносящие бесформенный силуэт от берега, и коротко бросил:

– Прыгнул.

– Прыгнул… – горько подтвердил Палий, – зачем?

– Его выбор, – неопределенно ответил Хасар. – А причины… уже не имеют никакого значения.

– Молодой ведь еще… – тихо протянул в ответ на свои мысли седой археолог. – Вел себя так странно. Как будто утонул в своих же иллюзиях.

– Иллюзиях? – усмехнулся кочевник, кутаясь в куртку от морозного ветра. – Все мы в них живем. Просто его была непохожей на наши.

Снег ровно ложился на черствую землю, стыдливо пытаясь скрыть ее рваные раны от глаз… кого? Тех, чьи действия превратили ее в запекшуюся коросту? А стоило ли убирать с их глаз результаты всеобщего малодушия? Возможно, лишь узрев деяния свои, человек может, наконец, остановиться в своем голоде до нетронутой проказой его существования жизни. Хотя, как знать, не со всех путей можно повернуть назад.

* * *

– И что теперь? – разом постаревший Палий перевел мутный взгляд на кочевника, задумчиво смотрящего куда-то вглубь полуострова.

– Возвращайтесь к тому народцу, при правильных наставлениях из них выйдет толк. Попытайтесь изменить их. Станьте тем самым Богом, каким они вас уже нарекли.

– Зачем же? – горько усмехнулся археолог.

– Чтобы их вера в ваши слова и поступки была абсолютной.

– А что… – протянул Палий, – мне нравится… Получается, я вновь стану кем-то вроде преподавателя. А вы тогда будете кем?

– Никем, – отрезал Хасар. – Здесь наши пути разойдутся. Я найду их. Или, по крайней мере, разыщу то, что от них осталось.

– Кого? – удивленно спросил седой археолог.

– Серафимов. Это последний миф, в котором я бы хотел удостовериться.

– Постойте, Хасар, – подскочил к нему Палий, – в том терминале, конечно, были более точные сведения об этих существах, чем в городских религиозных легендах, но… стоит ли это того, чтобы вновь пускаться в рискованное путешествие? Ведь в этом мы лишь чудом остались живы.

– В таком случае мне только и остается, что в это самое чудо верить. В людей, как показала мне жизнь, верить бесполезно. А вам я искренне желаю удачи.

С этими словами Хасар резко повернулся, поправил вещмешок на плече и направился по направлению порывистого ветра. Следы от его тяжелых ботинок отпечатывались на сером снегу, словно точки, которые он ставил в конце предложений, недосказанных за всю свою жизнь.

– Постойте! – крикнул ему вслед Палий. – А что же теперь будет с Демиругией?

Кочевник остановился, помолчал и, повернувшись вполоборота, ответил:

– Она рассыплется в прах еще до того, как эти полурослики смогут туда попасть.

– А вы правда считаете этот рассказ об ангелах правдой?

– Не считаю, Палий. Я верю.

Фигура кочевника торопливо начала удаляться, оставляя цепочку следов, и в один момент навсегда скрылась в усилившемся снегопаде.

* * *

На протяжении всего своего существования человек совершает ошибки. Затем он говорит в порывах философских размышлений, что рано или поздно он вновь повторит их. Спустя время это действительно происходит. Получается, что задумываться над этим нет никакого смысла? Все эти убийства, бомбы и бесконечные войны… Война – это перо, которым человек кропотливо, подобно монаху-летописцу, пишет свою историю, обмакивая его в чернила из собственной крови. Ну и для чего в таком случае человеку дан разум? Единственный ответ, который никто так и не смог опровергнуть, – для осознания собственного бессилия. Ведь, чтобы изменить людей, надо для начала научить их не быть людьми.

Эпилог

Обидно, когда вокруг тебя все замирает. День сменяется днем, год следующим годом. И так очень-очень долго. Мимо тебя никто не проходит, и наступает великая скука. Ни посвистеть любимую мелодию, ни подумать о былом, ни встать и размяться – попросту нечем все это сделать. Так и приходится сидеть и ждать своего звездного часа.

– Стой, путник! Стой! Куда ты сворачиваешь? Прямо иди, прямо, – так и хочется завопить. Наконец, я увидел человека. Но вместо громкого крика – тишина, а вместо взмаха рукой – пустота.

О, святые серафимы, ты, наконец, увидел меня. Как же я счастлив. Давай, подходи ближе. Не бойся, я не кусаюсь. Даже пословица есть такая. Что же ты так удивленно смотришь? Да, я не в лучшей форме, но ты все равно подходи и садись рядом, мне есть что тебе рассказать. Да, вот так, хорошо. Не против, если я облокочусь на тебя? Ох, пошевелиться не могу. Ладно, все равно устраивайся поуютнее, насколько это возможно, и слушай. Хоть я и не смогу подать голос, я уверен, ты меня услышишь и поймешь.

Меня зовут Мертвый Солдат. Когда-то имя мое было другим, ведь не назовет же мать так своего ребенка. По крайней мере, я так думаю. Ведь никто из сверстников не захочет с тобой дружить, если у тебя будет такое странное имя. Извини, что я болтлив, очень долго находился один. Так вот, сижу я здесь уже довольно давно. Сам видишь, что я немного подрастерял свою былую красоту. Сквозь мои кости свободно проходит ветер. Сейчас на моих ребрах изморозь. Похолодало. Руки с длинными костлявыми пальцами лежат на куче ржавой трухи. Наверное, это было оружие. Уверен, это было именно оно, ведь я Солдат как-никак. В моих глазах поселилась супружеская пара симпатичных грызунов. Им в моей голове уютно, там нет ветра, и никто из хищников не догадается, что во мне кто-то есть. Ох уж эти хищники. Когда я только рождался или умирал, это зависит от того, с какой стороны посмотреть, эти самые летающие хищники доставили мне немало хлопот. Их вроде бы называют стервятниками. Уже и не помню, помнить-то нечем. Не хомяками в черепной коробке же, хе-хех. Так вот, рвали они мое тело и военную форму нещадно. Но, да и шут с ними. Дело былое.

Так о чем это я? Ах да, сижу я тут очень давно. Многое пронеслось перед моим пустым взглядом. Я могу с уверенностью сказать, что видел историю во всей ее цикличной красоте. Человеческая история, знаешь ли, удивительная штука. Только было все хорошо, как «Бац!», и опять все летит в тартарары. Не веришь? А я пример приведу. Дело было так. Когда-то я был таким, как ты, Живым. Так вот, жил я и здравствовал в хорошем мире. Мне лично все нравилось. Были разные страны, в каждой был свой народ, культура, традиции и, как же без этого, армия. В одной из таких я и доблестно… зарабатывал деньги. Хотелось хорошей жизни на старости лет, видишь ли. Никто ни с кем не воевал, ну я и… Ладно, не важно. Служил я, служил, как вдруг приключилась донельзя неприятная ситуация. С утра объявили о всеобщей мобилизации, а вечером уже какие-то явно не наши войска оккупировали ближайшие города. Ну, думаю, сейчас повоюем. Ха-ха. Не тут-то было. Забрались мы, значит, в бронемашину, доехали до городка с целью разведки. Вроде было тихо. Но стоило мне вылезти наружу и очутиться на земле, как меня какими-то светящимися снарядами обратно к машине и пригвоздили. А товарищи мои тоже погибли. Или ушли своим ходом, не знаю, голову поворачивать было как-то не совсем удобно. С тех пор и сижу, привалившись спиной к броне. Поначалу мерз сильно, потом привык. Это все ничего, слушай дальше.

В нашей воинской части в тот день слух прошел, будто оккупанты эти самые и не с Земли вовсе, а с другой планеты или, может быть, с другой галактики. Я, конечно, этим бредням не поверил. Но вот как уселся тут, так и поселился во мне червячок сомнения. Червячок то, может, был и самым что ни на есть обычным, как и с десяток других, пожиравших мою плоть, но это самое сомнение определенно появилось. А однажды мимо меня прошли маршем эти существа. Страх, да и только. Видимо, и правда, не с Земли они были.

Очень долго ничего не происходило, иногда в небе что-то пролетало, но я даже головы повернуть не мог. Шли годы, я скучал, не знал, живы ли еще хоть какие-то люди. И вот однажды, не поверишь! Начали далеко впереди, но так, чтобы я видел, скапливаться эти существа. Там еще такие огромные кубы черные стоят, присмотрись, один еще остался. Они на них прилетели, а улететь обратно не смогли. Вот, толпились они, строились, готовились к чему-то. И в один прекрасный день на горизонте появились наши. Представляешь! Ну, думаю, пошла потеха. Пару дней ничего не происходило, зато потом… Потом на небе появились настоящие ангелы. Прямо Серафимы библейские. Нет, ты слышишь? Я сначала подумал, мне кажется. Даже глаза хотел протереть, да вот не смог руки поднять. Потом смотрю – и вправду не мерещатся. Пригляделся и понял, это же люди в костюмах. Летают, как птицы, стреляют лучами по самолетам этих «неземлян», а сами выглядят как ангелы. Вот ведь придумали хитро. Только они сбили первый самолет, как все наши в атаку-то и рванули. Ух, жарко было, даже я согрелся. Смяли супостатов за двое суток. А Серафимов этих быстро подбили, но как смотрелись… Мне аж в бой захотелось. Им потом памятник поставили, музей вокруг отстроили. Ну, это когда все закончилось, конечно же. Сейчас уж нет этого всего, там теперь воронка глубокая. Победили наши, значит, этих оккупантов, а меня и не заметили. Зато я все видел. Идут роты, а в них бок о бок и немцы, и французы, и китайцы, и афро… как их там, ну чернокожие, и наши русские ребята. В общем, все земляне вроде как и вместе стали. На эсперанто меж собой трещат, я ничего не разобрал. И вроде все хорошо стало. Жизнь вновь налаживается. Не моя, конечно же. Как вдруг прямо почувствовал я своей костлявой пятой точкой – война началась.

И полетели ракеты, попадали бомбы. Я даже ни разу больше людей и не увидел. Только периодически грибы на горизонте поднимались. Стало быть, ядерное оружие в ход пошло. Вспомнили люди о своих алчных интересах, стоило только войне прекратиться. А знаешь, ведь всего-то несчастные сто лет прошли. Прошли, и как ни старались они жить все вместе в мире, вцепились друг другу в глотки они яростнее прежнего.

Через недельку все затихло. Долго ничего и никого я не видел. Очень долго. И вот вновь заметил людей. Выжил кто-то, – думаю, – уж они то поймут, что пора менять историю то нашу. Перестать по граблям, как кузнечики, прыгать.

Должны были понять, но не поняли. Чуть времени прошло, буквально лет двести-двести пятьдесят, и опять вдалеке загромыхало. С тех пор только хомяки мою жизнь и скрашивают.

Короткая у вас, живых людей, память. Вы можете без конца писать о героях войны в школьных учебниках по истории. Вы можете собирать вместе активных ребят и помогать ветеранам. Вы можете снимать памятные патриотические фильмы, собирая на них деньги «всем миром», сплачиваясь тем самым. Но через какую-то сотню лет после последней взорванной бомбы вы вновь набрасываетесь друг на друга.

Что же такое? Почему вам, живым, так хочется друг дружку убивать? Чего молчишь?

Если есть что сказать, я выслушаю.

Э-э-э, да у тебя взгляд стеклянный. Ты что это, все это время меня не слушал, а умирал? Эх ты.

– Слушал я тебя, Солдат, – раздался беззвучный голос, не нарушающий тишины этих мест, – а теперь позволь мне рассказать свою историю.

И этот диалог ушел своим концом в Вечность. Двое сидели, прислонившись спинами к груде металла, Мертвый Солдат и Мертвый Путник. Сидели и смотрели Историю человечества, заняв места в первом ряду.

* * *

Была ли это последняя глава? Возможно, для кого-то. Скорее всего, для очень и очень многих. Но над полем неслучившейся битвы между Демиругией и Республикой Кант вдруг показался сизый голубь, рыскающий взглядом в поиске оливковой ветви для своего хозяина, бороздящего воды Мертвого Океана на последнем в мире ковчеге…

Content

Денис Килесов
За Хребтом

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Эпилог