Вероника Иванова

Право учить. Работа над ошибками

На каждом из вдохов я делаю выбор:

Проснуться иль снова уснуть.

А вы, соучастники-судьи, могли бы

Найти третий — в сторону путь,

Тропинку в обход заграждений и правил,

Кружную дорогу вовне?

Я пробовал. Сотни попыток оставил

В сумятице прожитых дней,

Набил горсти шишек, запутался в шрамах,

Дожил до сердечных седин,

Пока догадался: из каждого храма

Есть выход наружу. Один.

Во тьму или к свету ведёт тебя доля,

Как будет велик твой мирок —

Всё в точности станет известно, но только

Когда переступишь порог…

Есть ночи болезненных переживаний,

Есть дни, когда всё по плечу.

Я делаю то, что умею и знаю.

И жизни уроки учу.[1]

Часть первая

Духи и души

Голос шелестел глуше волн, и всё же плеск каждого слова оказывался до странности отчётливым, почти осязаемым, словно вместе с водяными струями обводы кораблика ласкала и неторопливая речь:

— Смола, она для днища хороша, да борта снизу подладить, иначе травой обрастут, ракушками и прочей дрянью: как килевать шекку придётся, так сразу и будет видно, сколько дармовых ездоков на себе возим… А по палубе кто ж смолу льёт? В мороз скользит пуще речного льда, жара настанет — задохнуться можно. Так что поверху только лак погуще идёт, и ничего больше. Правда, прежде чем приниматься его варить, доски ещё прошкурить следует, да на совесть: если где заленился, щетину деревянную не снял, в том месте лак долго не удержится, а значит, вся работа насмарку — снимай и всё заново начинай…

Старость уже не просто вплотную подступила к почтенному речнику из рода Наржаков, а заключила в неразрывное кольцо осады и терпеливо ждала верного момента для последней, решающей атаки, но пока что время и боги милостиво дозволяли чутким пальцам с набухшими орехами суставов перебирать плетёные косы снастей. И то верно, пользы на парусе или на руле от старика немного, если не сказать вовсе никакой, шнуры же и канаты должны быть волосок к волоску, иначе в непогоду хлопот не оберёшься, а и того хуже — попутный ветер упустишь. Фут за футом, виток за витком бережно ощупанные волосяные кольца складывались в бухту, с языка же старого Наржака не переставали литься рассказы о нелёгком и крайне замысловатом труде речных корабельщиков, благо… имелся слушатель, ещё не успевший устать от известных, наверное, на всех притоках Лавуолы историй. И слушатель весьма благодарный, о таком мечтают многие плетельщики слов: не перебивающий рассказчика, почтительно выдерживающий паузы, перед тем как выказать благоговейный интерес к услышанному, и, самое главное, не предпринимающий попыток спастись бегством, как, к примеру, ещё час назад поступил самый младший из команды «Соньи», разумеется, тоже потомственный речник, откликающийся на имя Малой…

Простите, ошибся: слушателей было даже двое. И один из них не имел ни возможности избавиться от монотонного бормотания старика, ни желания приобщаться к премудростям речного судоходства.

«До каких пор?!»

Я сделал вид, будто не замечаю ноток возмущения в обращённом ко мне вопросе. Вообще сделал вид, что ничего не слышу внутри себя.

Вязание узлов, килевание, хождение под парусом и на вёслах, а также многие другие тонкости повседневной жизни речников не могли вызвать особого воодушевления у того, кто не жалует водные дороги, однако… Цепочки слов, пролетающие на крыльях ветра и мягко касающиеся моего слуха, помогали отвлечься. Или верить, что отвлекаюсь от досадных раздумий, которые в силу давней привычки одолели меня именно в те минуты, когда разумнее обращать мысли к приятным и умиротворяющим темам.

«Не притворяйся!»

Что-то желаешь мне сообщить, драгоценная?

«И ты прекрасно знаешь ЧТО!»

Можно просить тебя быть чуточку сдержаннее? Иначе я быстро оглохну и буду лишён поистине неописуемого наслаждения внимать твоему богоподобному голосу.

Мантия презрительно хмыкнула, но исполнила просьбу, приглушив негодование.

«Ты жалкий и подлый льстец… Богоподобный голос! Как же!.. Да я бы предпочла умереть, нежели скрипеть, как эта Пресветлая…»

На полуслове наступило смущённое молчание. Кажется, догадываюсь почему.

Несомненно, ты намеревалась помянуть Всеблагую Мать сообразно её величию?

«Ммм… Да, разумеется…» Мантия ухватилась за предложенную соломинку спасения, а я невольно улыбнулся, вспоминая светлокосую девчонку, чей каприз привёл меня в Антрею, город в устье красивой и смертельно опасной реки.

Но как Владычица могла знать? Откуда? Пусть кошка, подобранная на поле боя с незадачливым некромантом, уже точила когти о кресла и шкафы Дома Дремлющих, пусть старик адмирал уже готовил проникновение убийцы в неприступный город, пусть Вэлэсса уже стала на путь гибели, но… Я вовсе не обязан был соглашаться! И не обязан был никуда ехать, даже во исполнение просьбы кузена доставить посылку. Мало ли котов шастает по дворам? Можно было поймать любого и… Нет, у моих женщин должно быть всё только самое лучшее. А Шани — пушистый серый зверь, свободно разгуливающий по закоулкам кораблика, — тоже моя и тоже женщина. Просто? Очень просто. Мне подсунули наживку, и я её заглотил. Радостно. Охотно. Вместе с крючком. А Пресветлая Владычица потянула и подсекла. Стерва… Впрочем, есть ли повод жалеть о путешествии? Есть один, и весьма серьёзный. Именно он, кстати, заставляет меня сидеть в «гнёздышке» из тюков, смиренно слушать словоохотливого старика и доводить Мантию до исступления. Но теперь, кажется, последняя линия обороны пала — и мой любимый противник перейдёт в наступление.

«Почему не отвечаешь?»

Разве? А с кем ты только что перебросилась парой фраз?

«Не считается! Мне нужно совсем другое…»

Наверное, мне тоже.

«Ты меня волнуешь…»

А уж как ты меня…

Но попытка сгладить углы начинающейся беседы не удалась.

«Джерон, сейчас не время для шуток!»

А для чего время? Может, подскажешь?

Мантия помолчала, словно человек, собирающийся с силами и мыслями перед очередным важным шагом в жизни.

«Уже больше двух суток, почти с часа отплытия, ты прячешься под Вуалью…»

Ну да. И тебе известна причина.

Накрываю ладонью бугорок, топорщащийся на груди под рубахой. Подарочек кузена. Точнее, подарочек ДЛЯ него от незнакомого мне, но щедрого приятеля ректора Академии. Ещё бы, отыскать и сберечь в неприкосновенности «кокон мечты»[2] — на такой благородный поступок отважится не каждый. Если бы я знал заранее, за какой вещицей Ксаррон меня отправляет… Отказался бы наотрез. Нелепое могущество последнего пристанища несчастного паука вряд ли существует в действительности; впрочем, отсутствие зримых доказательств никогда не мешало и по сию пору не мешает людям верить. И бережно хранить свою веру. Даритель не поскупился вырастить вокруг «кокона мечты» ещё один, из заклинаний, призванных не допустить исполнения не дозволенных владельцем желаний, а главная неприятность заключалась в том, что окружить посылку Пустотой я не мог: волшба неминуемо начнёт разрушаться. Поэтому пришлось воспользоваться проверенным, хотя и не слишком удобным средством — Вуалью, отделяющей мою тлетворную сущность от окружающего мира. Но непонятно, почему Мантия вдруг заволновалась? Ведь моим личным «коконом» управляет она, и только она.

Я безболезненно могу выдержать ещё с неделю или более, не беспокойся.

«Я говорю о другой вуали», — нетерпеливо пояснила подружка.

О другой? Прости, но…

«Вуаль, которую ты набросил на своё сердце, глупенький, — она не принесёт тебе добра…»

На сердце? Что ты имеешь в виду?

«Я могу слышать твои мысли, но не все: только обращённые ко мне либо… не скрываемые от меня. Если же ты спускаешься туда, где раздумьям не требуются слова, а довольно мимолётных образов… Я теряю тебя…»

Мне кажется или в её голосе и впрямь звучит тревожная забота?

Прости. Я думал о вещах, которые… Тебе совсем необязательно о них знать. Они неважны. И глупы. Наверное. Как всегда.

«Позволь мне самой судить об этом. Позволишь?..» Теперь добавилось немножко заискивания.

Хорошо.

«Так о чём ты думал?»

Об Антрее и её жителях. Точнее, об одном из них.

«Только не говори, что тот непоседливый блондин нарушил твой душевный покой!»

Будешь смеяться, но так и есть.

Мантия ощутимо напряглась.

«Не лучший выбор, Джерон, впрочем, если ты настроен решительно… Можно будет устроить…»

Какое однобокое понимание происходящего! Да, Рэйден Ра-Гро с лёгкостью завоюет любое сердце, но достоинства и недостатки сего замечательного молодого человека пусть оценивает законная супруга. А я… Я буду всего лишь завидовать.

«Зависть? Не вижу ни одного повода для неё…»

И не увидишь. Зато передо мной они как на ладони. Пойми, Страж Антреи не терял времени даром, с самого детства готовясь стать тем, кем должно! И стал вопреки и благодаря всем трудностям. Мне же пришлось столько лет…

«Учиться…»

Услужливая подсказка только добавляет масла в огонь моего раздражения.

Да, учиться. Долго-долго-долго. Куча дней псу под хвост. Видимо, потому что я гораздо глупее.

«А может быть, потому что тебе нужно было куда больше знаний…»

Он рос в настоящей семье!

«И ты тоже… Но вы принадлежите к разным родам, и ваши семьи не могут походить одна на другую…»

Ему помогают и защищают!

«Тебе мало меня?»

Ему даже не нужно заботиться о поиске жены!

«Хочешь, и тебе подыщем?..»

Он…

Мантия тяжело вздохнула.

«Признайся, ты завидуешь лишь тому, что в отличие от тебя юноша легко и быстро принял свою судьбу…»

Ему всё вовремя объяснили.

«Его НАПРАВИЛИ и не дали возможности свернуть с начертанного пути…»

Пусть так. Но от него не скрывали, куда и как ведёт этот путь, а я плутал в темноте.

«Проходя множеством разных тропинок, любовь моя… И ты помнишь шаги по каждой из них, а значит, сможешь различить, в какие стороны идут живые и умершие…»

Что с того?

«И, вовремя подав руку, поможешь путнику не оказаться на обочине и не заблудиться в лабиринте лживых иллюзий…»

Не заблудиться… Да уж! Выбрать путь, который кажется правильным мне, а как насчёт чужого мнения? Легко сделать непоправимую ошибку, указывая направление движения. Оглянуться на ручеёк уже сделанных шагов и оценить пройденную дорогу намного безопаснее и… безобиднее. Пожалуй, это мне по плечу. Конечно не во всех случаях, ибо нельзя найти даже двоих людей со сходным ритмом сердцебиения, но кое-какой опыт уже имеется. И наверное, его следует почаще использовать, чтобы не ржавел в ножнах.

Может, ты и права. Но что касается Рэйдена…

«В его памяти ты навсегда останешься суровым воителем, спасающим жизни…»

Я поперхнулся, чем вызвал недоумённый взгляд старого Наржака, но на словесный поток изданный мной звук был бессилен повлиять: речник даже не приостановил свою речь.

Вот уж чего не хотелось бы!

«Чтобы тебя помнили, как воителя?..»

Чтобы меня помнили всегда. Это словно… обязывает.

Мантия сочувственно выдохнула.

«Разумеется… Но память рода Ра-Гро не самая худшая кладовая, поверь мне! К тому же ты имеешь на неё право, сохранив жизнь единственному наследнику…»

Вот-вот. Самый верный рецепт, как остаться в памяти: найдите влиятельную, знатную или хотя бы просто богатую семейку, присмотритесь к ней, войдите в доверие, выждите время, выберите удобный момент, чтобы оказать «неоценимую» помощь любого рода, и — готово! Вас будут чтить при жизни и помнить после смерти, не подозревая, что…

А хочешь знать, почему я так поступил?

«Конечно же из благородных побуждений?»

Отнюдь. Просто не хотел, чтобы творение моих родичей бесславно и бессмысленно погибло.

Наступившее короткое молчание почему-то показалось мне похожим на торжественную тишину перед фанфарами коронации. Или перед началом похорон.

«И это лучшая новость, которую я слышу за последние дни! Мой мальчик стал рачительным хозяином: можно уходить на покой и ни о чём более не беспокоиться…»

Ты серьёзно?

«Вполне…»

Но я полагал, мой ответ…

«Иногда недостаёт времени на благородство: успеть бы сделать дело… — туманно пояснили мне. — И всё же я рада, любовь моя… Вернее, была бы рада, если бы мы не умирали от скуки в утлом корыте! Зачем ты выбрал обратный путь по реке?»

Затем, что возвращение в компании капитана Паллана уже не прошло бы быстро и гладко: как я, находясь в известном тебе положении, могу обратиться к духам моря? И к речным, кстати, тоже. К тому же любезный господин Советник настоятельно рекомендовал…

«Да, именно что настоятельно! Тебя это не удивило?»

Я на мгновение задумался. Удивило? Честно говоря, уже не вспомню, какие чувства посещали меня во время непродолжительной прощальной беседы. Но предложение было заманчивым. Хотя подружка намекает, что и обманчивым — тоже. Странно.

Каллас Ра-Дьен не показался мне…

«Вот-вот! И мне он совсем не показался! — довольно подхватила Мантия. — А вдруг от тебя задумывали избавиться?..»

Если бы у моей подружки были глаза, то на последних словах они наверняка оказались бы зловеще выпучены. Для пущей выразительности.

Избавиться? С какой стати?

«Душа каждого смертного есть сосуд, ни стен, ни дна не имеющий, а разум гибок и увёртлив, как змея, но точно так же слеп, вечно преследуя лишь потребные для продолжения жизни цели…» — Меня одарили изречением кого-то из древних мудрецов.

Хочешь сказать, dan Советник, как его охотно именуют жители Антреи, решил, что тайны, к коим я случайно приобщился, заслуживают того, чтобы быть навечно похороненными? И желательно вместе со мной?

«Это было бы разумно…»

Это было бы трудновато, не находишь? Насколько могу судить, и Рэйден, и его окружение уверились в том, что я либо великий маг, либо сумасшедший убийца, а стало быть, для моего безвременного ухода за Порог потребуется приложить немало сил. Стоит ли рыбка наживки?

«В противовес твоему суждению найдётся ещё с десяток верных, но приводящих совсем к иным выводам…»

Пока никакой опасности не было.

«Разумеется! И прошло-то всего два дня. Но ты сам лишил себя защиты, и это меня тревожит…»

Можешь успокоиться: если возникнет прямая угроза, я выкину за борт обещание, данное кузену.

«Точно?»

Мне не верят? Или принуждают к совершению очередной ошибки?

Да, я хочу исполнить поручение. И сделаю, что смогу. Но, думаю, Ксо простит потерю посылки, если мне придётся спасать свою жизнь.

«Только никогда не отказывайся от своих слов!»

Не собираюсь. А в чём, собственно…

«Неважно…»

Мантия затихла, снова возвращая мой слух в полное распоряжение прежнего рассказчика. Впрочем, речные истории мигом растеряли прелесть простоты и невинности после страшилок, ловко придуманных подружкой.

Ра-Дьен задумал меня убить? Какая ерунда! Да и как бы он мог осуществить свои намерения? Отдал приказ капитану шекки? Подослал убийцу среди таких же, как я, путешественников, воспользовавшихся услугами «Соньи» для возвращения в пределы Западного Шема? Чушь. Бред. Нелепость. Хотя…

Парочка странная, спорить не буду. Две женщины, что уже наводит на размышления, поскольку обычно тяготам дорог подвергают себя особы мужеского пола, оставляя подруг, жён и дочерей в безопасности и уюте домашнего очага. Хорошо, допустим, у путешественниц имеется веская причина, для того чтобы отправиться в путь, но другие обстоятельства настораживают не менее уже упомянутого.

К примеру, из поклажи всего один дорожный сундук, и тот невеликих размеров. Я имел удовольствие, ещё служа семейству иль-Руади, наблюдать, как любимая супруга Заффани собиралась погостить у своих родителей: предстояло проехать всего лишь полгорода, но караван получился внушительней, чем те, вместе с которыми мне доводилось пересекать пустыню! Даже принимая в расчёт разницу между обычаями женщин юга и севера, не верю, будто обтянутый кожей ящичек может вместить всё, что может потребоваться в дороге.

Правда, и у меня самого всего лишь сумка да свёрток, но мне же не нужно каждый день волноваться о соответствии внешности правилам приличия, неуклонно соблюдаемым благородными дамами! А уж одна из путешественниц, вне всякого сомнения, принадлежит к роду, имеющему собственный герб, и оное впечатление создаёт не только и не столько одежда. Хотя наряжаться на излёте жаркой весны в пошитое искусным портным из плотного сукна платье с длинными рукавами, края которых доходят до кончиков пальцев, а голову и плечи неизменно скрывать под кружевной накидкой, не позволяющей ни солнцу, ни любопытным взглядам коснуться лица… Женщине должно быть жарко, однако осанка остаётся неизменно прямой, только в натянутой струне спины, пожалуй, больше проглядывает усталая необходимость следовать привычке, нежели гордое достоинство.

Вторая путешественница выглядит куда как проще и безыскуснее: дородная чернокосая селянка, скорее всего заботливыми родителями приставленная к дочке, немолодая, зато завидно пышущая здоровьем, громогласная и задирающая нос даже выше, чем её госпожа. Широкие юбки, кофта с накрахмаленными до хруста воротником и манжетами, а на плечах, наверное, в подражание своей подопечной и повелительнице, цветастая накидка. Если правильно запомнил, имя служанки — Вала. Имя хозяйки не прозвучало ни единого раза, да и не требовалось, потому что все переговоры с командой шекки и капитаном вела селянка. Вернее, все споры, неизменно заканчивающиеся победой женского упрямства над мужским терпением.

И которая из женщин может быть убийцей? Первая или вторая? Молчаливая или неумолкающая? Для меня разницы нет, и по очень простой причине: даже если они обе — подосланные убийцы, выполнить заказ до завершения пути не осмелятся, поскольку душегубство ради денег на палубе плывущего корабля почитается речниками одним из тягчайших преступлений. Честная дуэль? Пожалуйста! А исподтишка, под покровом ночи, тайными средствами… Недостойно и презираемо. Так что, вздумай эта парочка покуситься на мою жизнь до сошествия на берег, вся команда шекки станет их кровными врагами. Если ещё учесть, что речники — одно большое братство, риск неоправдан. По той же причине я могу не опасаться внезапного нападения со стороны кого-то из команды: бросать неприглядную тень на собственное судно (а вместе с ним и на честь семьи) не станет никто из корабельщиков. Значит, можно вздохнуть свободно. Пока «Сонья» не добралась до места назначения, мне ничто не угрожает. Будь благословенна река!

— Dana Джерон!

Младший из Наржаков — тот самый Малой, парнишка лет четырнадцати, застрявший в нескладности отрочества, — судорожно сглотнул, восстанавливая сбившееся дыхание. Можно подумать, пробежал целую милю, хотя от носа шекки до кормовой надстройки, в тени которой я слушал рассказы Старого, шагов двадцать, не больше. А от борта до борта в самом широком месте и вовсе с десяток. Морские сестрички «Соньи» раза в полтора-два покрупнее, к тому же несут на себе целых две мачты с косыми парусами, речная же шекка довольствуется одним и, сказать по правде, даже с этим холщовым треугольником еле справляется…

Но если расстояние не причина тревожной паузы в речи Малого, значит, имеется другая. И надеюсь, она всё же будет мне сообщена.

— Dana Джерон…

Хотя Наржаки большую часть времени, свободного от хождений по рекам, проводят в Антрее, тамошние манеры успели исковеркать на свой лад и всех мужчин называют «dana», а женщин — «danka». Звучит забавно, хотя и неприятно напоминает мне совсем о другом титуле.

— Что стряслось?

Спрашиваю, отчаявшись дождаться, пока парнишка соберёт силы и слова вместе.

— Там ваша зверица…

«Зверица» — это кошка. Шани. Возможно, теперь пора начинать волноваться и мне:

— Что с ней?

Малой распахнул было рот, как вытащенная из воды рыба, тут же снова захлопнул, махнул рукой и предложил:

— Да вы сами гляньте!

Старик, чей рассказ, разумеется, оказался бесцеремонно прерван, смерил внука недовольным взглядом и вернулся к перебиранию снастей: видно, заранее счёл, что парнишка испугался собственной тени. Я не обладал спокойствием и умудрённостью главы семейства речников, поэтому с сожалением покинул налёжанное убежище и отправился за взволнованным вестником на нос шекки.

Неподалёку от носового трюмного люка напряжённой пепельной статуэткой застыла Шани, не сводя внимательных глаз с серо-чёрного, время от времени тяжело вздрагивающего комка перьев. Я как раз успел увидеть предсмертную судорогу во всей красе, после чего существо, ещё несколько вдохов назад бывшее вольной птицей, окончательно затихло и утратило признаки жизни.

— Граха, — пояснил Малой, выглянув из-за моего плеча. — Речная ворона. Когти у неё больно острые, я и думал: вдруг зверицу вашу заденет…

— Птица напала на Шани? С чего бы?

Пусть это и ворона, но совсем крохотная, меньше, чем моя кошка.

— Да нет, — мотнул головой парнишка. — Её никто из наших и не видел, когда она между тюками пробиралась, а зверица заметила, да как прыгнет… Прижала, та забарахталась, ну я к вам и побежал.

Дальнейшего объяснения не последовало: видимо, всё полагалось предельно ясным. Хотя ума не приложу, чем бы я мог помочь. Размозжить вороне голову? Если они с Шани клубком катались бы по палубе, у меня было бы куда больше шансов задеть собственную питомицу. К тому же лезть под когти кошке, на которую напал охотничий азарт, — опасное дело. Конечно, «лунное серебро» меня защитит, но незачем лишний раз открывать случайным свидетелям сокровенные секреты.

И всё же что-то меня смущает во всей этой истории…

Понял! Я не слышал звуков борьбы. И никто не слышал, поскольку ни капитан, ни рулевой, ни двоюродные братья, занимавшиеся парусом, не покинули своих мест. А ор должен был стоять знатный. Если я хоть что-то понимаю в звериных драках… Впрочем, не помешает уточнить:

— Послушай, а граха эта… Она громко кричит?

Малой удивлённо расширил глаза:

— Громко и так жутко, что уши заткнуть хочется!

— И сейчас кричала?

Парнишка осёкся, поражённый внезапным осознанием неправильности происходящего.

— Н-нет вроде бы…

— Так нет или да?

— Тихо было, dana. Совсем тихо.

Безголосая птица? Наверное, и так бывает, но намёки Мантии на опасность не прошли бесследно, заставив меня насторожиться от первого же попавшегося под ноги камешка сомнения.

Я присел на корточки рядом с убитой птицей и, убедившись, что последние искры жизни угасли, осторожно раздвинул длинный тонкий клюв пошире. Так и есть, что-то застряло в горле. Маленькая палочка или веточка… Нет, косточка. Жёлто-серая, почти прозрачная, запачканная тёмно-вишнёвой кровью, несколько капель которой пролилось на палубу ещё до того, как я начал изучать содержимое птичьего горла.

Похоже, ворона клевала какую-то падаль, захватила слишком большой кусок и не смогла ни пропихнуть внутрь, ни выплюнуть. А перелететь через реку с одного захода не рискнула, потому и присела передохнуть на палубу шекки, где мигом попалась на глаза и в лапы Шани, чьи охотничьи инстинкты только усилились надвигающимся материнством. Да, наверное, так всё и случилось.

Я поднял обмякшую тушку, брезгливо сжав пальцами тощий птичий хвост, и швырнул за борт, подальше в речные струи.

— Радость моя, что ж ты безобразничаешь?

Кошка недоумённо подняла голову и посмотрела на меня, явно не соглашаясь с тем, что её поступок осуждается.

— Вон парня напугала чуть ли не до смерти… Больше так не поступай, хорошо? Тебе ещё детей надо выносить, родить и выкормить, а ты словно забыла… Нет, радость моя пушистая, ты теперь остепенилась и не должна вести себя неосмотрительно.

Шани фыркнула, выражая пренебрежение к наставлениям, но сразу же ткнулась мне под левую коленку выгнувшейся спиной. Я взял кошку на руки, без лишнего напоминания начиная привычно почёсывать довольно заурчавшее пушистое горло.

— И всё же больше так не делай, хорошо? Кто знает, чем всё могло закончиться.

Дымчато-зелёные глаза округлились, снова блаженно сощурились, но мне почудился в них лукавый вопрос: «А ты уверен, что всё УЖЕ закончилось?»

— Вам, dana, как лить — погуще, пожиже?

Черпак в жилистой руке Рябого, одного из капитанских кузенов, обычно занимающегося парусами, а сегодня приставленного к кухне, завис над котелком, в котором отходила от кипения рыбная похлёбка. Надо сказать, кроме неё, на шекке ничем другим и не кормили, разве что пару ломтей солонины на хлеб кинут, а рыбы вокруг много, только и закидывай с кормы леску с наживкой да подсекай. Курей и прочей птицы, коз или овец речники, разумеется, с собой не возили: и для груза места маловато, не до провизии. Но в каждом порту добросовестно пополняли припасы. Беда только, что эти самые порты встречались на берегах левого притока Лавуолы нечасто. Собственно, за трое суток пути мы проплыли мимо всего одного, притом не настолько приветливого, чтобы капитан решил швартоваться у местного причала. А дальше простирались только леса — границы Горьких земель, щедро превращённые эльфами в непроходимые дебри. Сами же лэрры торговлей не занимаются, потому трудно было в скором времени ожидать появления сколько-нибудь крупной пристани, примыкающей к поселению, где удастся поживиться съестным.

Очередной рыбный день? Что ж, согласен. Только бы вечером мне снова не пришлось запивать элем вяленые спинки краснохвостки: вкусная рыбка, ничего не скажешь, но просолена так сильно, что на один укус не хватает для запивки и целой кружки. А от эля, который пьют речники, светлого и по первому ощущению вовсе не крепкого, утром нещадно болит голова, в связи с чем…

— Мне лучше пожиже.

Рябой понимающе ухмыльнулся и плеснул в мою миску прозрачного наваристого бульона.

Самым благодарным из едоков на кораблике оказалась Шани, с наслаждением поглощавшая свежевыловленную рыбу, которую без устали таскал для кошки Малой, я принимал пищу без возражений, команда шекки уж точно не мыслила себе другого наполнения стола, а вот путешественницы… воротили носы.

Могу предположить, госпожа попросту чувствовала себя нелучшим образом, потому и не садилась за общий стол: хоть и невелики волны на реке, но качка есть качка. Служанка же каждый раз заявляла во всеуслышание, что «негоже благородным дамам хлебать из одного котла с речными бродягами, пропахшими рыбой». Разумеется, отношений с командой подобные речи не улучшали, но капитан не обращал внимания на ворчливые оскорбления, делая вид, будто женщин на судне для него не существует, чем вызывал ещё больше негодования со стороны Валы. Остальные же корабельщики только посмеивались: похоже, крикливо-кичливая служанка их только развлекала, внося в размеренное и привычное течение жизни хоть какое-то разнообразие.

— А мне погуще! — бодро заявил капитан, спустившийся с кормы и ставший третьим в обеденной трапезе.

Брат Рябого, Угорь, уже проглотил свою порцию и понёс обед рулевому, не любившему оставлять орудие своего труда без присмотра. Старый дремал на солнышке, а Малой на носу шекки играл с кошкой в прятки между бухтами якорных канатов.

Наржак, командовавший «Соньей», примостился на тюке напротив меня и, помешивая похлёбку, как бы невзначай осведомился:

— У вас, dana, с животом всё хорошо?

С животом? Откуда такой интерес? Я немного растерялся, но всё же сообразил, что моя просьба налить одной жижи могла намекать и на ухудшение здоровья.

— Вашими заботами не жалуюсь. Просто люблю есть всё по отдельности. Вот закончу с отваром, попрошу ещё пару кусков.

— И то ладно.

Невнятное замечание могло означать и похвалу, и осуждение; во всяком случае, по тону голоса было совершенно непонятно, попал ли мой ответ в точку или вызвал ещё большее недоумение и тревогу. Но, словно развеивая оставшиеся сомнения, капитан добавил:

— Мне dana Советник велел за вами присматривать. Чтобы, мол, отказа не знали, да и вообще… Только не думайте, я нос в чужие дела не сую: что велено, то и делаю, и вы вольны вовсе не оправдываться, а отправить меня со всеми моими расспросами в…

— Уж я точно вас отправлю, да куда подалее! — гневно взвизгнула над нашими головами Вала.

Мы с капитаном досадливо переглянулись и, без слов поняв друг друга, вернулись к поглощению пищи. Служанку такой поворот событий не порадовал, о чём мы узнали ровно через вдох, понадобившийся крикунье, дабы набрать в грудь побольше воздуха:

— И вас, и бездельников ваших, и всю вашу посудину! Это что ж вы удумали? Раз женщины без мужей, так можно под бок подваливать?! Только на берег сойти дайте, я вас на весь Шем ославлю, так и знайте! Развратники!

Капитан молча, в полнейшем спокойствии выслушал обвинение, проглотил пережёванную рыбу, неторопливо отставил миску в сторону и поднялся, медленно поворачиваясь лицом к женщине, едва не топающей ногами, настолько её переполняли не самые лучшие чувства.

— Развратники?

— Да ещё и бесстыдники! Вон все заголились, даже пень трухлявый, которому уже о Пороге думать нужно, а и он туда же!

Это правда, днём корабельщики ходили в одних только штанах, благо погода стояла тёплая и солнечная, и грех было напяливать на себя несколько одёжек сразу. Но, честно говоря, мало какая женщина разделила бы недовольство Валы: Наржаки вполне могли позволить себе появиться на публике без рубашек. Не слишком высокие, плотно сбитые, загорелые почти до черноты, с мышцами не слабее корабельных канатов, разве только Малой не успел набрать много мяса на костях, а Старый уже начал усыхать. Похожие друг на друга, с выбеленными солнцем волосами и вечно прищуренными глазами, от уголков которых разбегались к вискам у кого морщинки, а у кого пока только упругие складочки, с упрямо выдающимися вперёд подбородками и скупыми движениями, речники, уверен, пользовались женским благоволением во многих городках, на рейде которых бросала якоря «Сонья». И уж тем более ни один из Наржаков не выглядел клятвопреступником, готовым покуситься на честь женщин, с которыми заключил договор о перевозке. Служанке невзначай напекло голову? Брала бы пример с госпожи: та стоит у борта и спокойно смотрит на воду… Вернее, смотрит куда-то, потому что, по своему обыкновению, прячет лицо под кружевом накидки.

Наверняка в голове капитана возникли примерно такие же мысли, но, будучи человеком солидным и обстоятельным, а также облечённым не только властью, но и ответственностью, он не стал советовать обвинительнице ополоснуться холодной водой или сигануть в речку:

— О чём вы говорите, danka?

Вала, заполучив долгожданное внимание, угрожающе расправила плечи:

— А нечего наш покой своими бесстыжими подглядываниями тревожить!

— Подглядываниями?

Наржак понимал не больше меня, а мне, признаться, и не хотелось задумываться над причинами негодования склочницы. Подглядывал кто-то? Так радуйся, что ещё не растеряла женской привлекательности. Беда, можно подумать, если кто-то лишний взгляд бросит…

— Полночи не засыпали: то там скрипнет, то здесь зашуршит, а под утро кто-то прямо в ухо дыхнул, я чуть с постели не свалилась! Это что ж получается? Стоит женщинам одним оказаться, так можно их…

— Утром? — Пальцы с коротко остриженными ногтями почесали седую щетину на щеке.

— Да что там утро?! Ещё четверти часа не прошло, как кто-то из вас, бесстыдников, снова наведывался! Мы с госпожой отдохнуть прилегли, думали, среди бела дня не отважитесь нас беспокоить, ан нет, напрасно! Глаза закрыты, а всё равно как кожей чуешь: стоит и взглядом по тебе шарит-шарит, шарит-шарит…

Капитан нахмурил белёсые брови.

Четверть часа назад? Все мужчины находились в это время на палубе. Более того, могу поклясться, ни один из Наржаков не спускался в трюм, где располагалась отгороженная для обитания путешественниц комнатка, и не поднимался наверх, потому что для этого требовалось преодолеть восемь ступеней лестницы и откинуть одну из створок люка, петли которого нещадно скрипели из-за необоримой сырости речного воздуха. Кстати, когда женщины почтили палубу своим присутствием, все полагающиеся сему действу звуки были слышны. Следовательно…

— Вам почудилось, danka. Никто не спускался в трюм.

— Мне по углам призраки не мерещатся, я по вечерам вонючим пойлом с вами до умертвия не напиваюсь!

Решаюсь внести свою долю в котёл общей беседы:

— И совершенно зря, спали бы спокойнее.

— А вы, — меня смерили уничижительным взглядом, — вообще бы помалкивали! Вас ещё бы расспросить надо, откуда взялись! Виданное ли дело, чтобы взрослый мужик, как дитя малое, с кошаками возился?

М-да. Получил? Сполна. Можно было и не сомневаться: внакладе не останусь.

Пока Вала тратила свой пыл на меня, капитан сосредоточенно шевелил губами, словно что-то рассчитывал и прикидывал. А когда наконец вернулся из размышлений к реалиям, светло-серые глаза накрыло лёгкой тенью облачко беспокойства.

— Малой! — последовал негромкий, но пронзительный окрик. — Сбегай в мой закуток да принеси ларчик!

Парнишка, сверкнув пятками, нырнул в трюм, пропадал там не более десятка вдохов, а когда снова поднялся на палубу, двигался уже медленно и торжественно, словно боялся расплескать содержимое плетёной соломки. Капитан столь же бережно принял из рук сына ажурный сосуд, беззвучно вознёс небесам молитву и откинул крышку. На дне ларчика, устланном как будто только что сорванными и остро пахнущими ивовыми листьями, сидел крупный белый мотылёк с мохнатой головой.

«Какая прелесть!» — не преминула напомнить о себе Мантия.

Что за зверь?

«О, ты не знаешь? Разве я тебе не рассказывала? Наверное, запамятовала… Его называют „друг бродяг“, и каждый уважающий себя капитан корабля непременно обзаводится подобным питомцем…»

Хочешь сказать, Паллан тоже разводит бабочек?

«Конечно, если желает быть уверенным в некоторых вещах…»

В каких, например?

«В перемене или постоянстве погоды, в том, что попутный ветер будет дуть долго, в том, когда…»

Пока я болтал с Мантией, капитан опустил в ларчик руку и указательным пальцем осторожно толкнул мотылька в плотно сложенные и прикрывающие тельце крылья. Но вместо того чтобы затрепыхаться, пробуждаясь ото сна, невесомое создание безвольно перевернулось на спину. «Друг бродяг» был совершенно и безусловно мёртв.

Наржак всё так же спокойно закрыл ларчик и вернул парнишке. Малой взглянул на отца как-то неожиданно жалобно, почти испуганно, но, встретив ответный взгляд, в котором не было иных чувств, кроме решимости, покорно отвёл глаза. Рябой, тоже увидевший мёртвого мотылька, коротко спросил:

— Райг?

Хозяин шекки не стал отвечать: видимо, заданный вопрос принадлежал к числу не требующих ответа. Вала, хорошо расслышавшая рычащее слово, побледнела и притихла, сразу потеряв и охоту ругаться, и надобность в ругани.

Явно произошло нечто непредвиденное. Но что именно? Следовало бы расспросить Мантию, однако мир вокруг меня оказался иного мнения об очерёдности событий.

— Вы, dana, и вы с хозяйкой… — Капитан запнулся, тряхнул головой, отчего концы лихо повязанного зелёного платка флажками взметнулись вверх, и продолжил уже сухим, уверенным и не позволяющим надеяться на возможность пререканий тоном: — Прошу вас спуститься в носовой трюм.

Я единственный из присутствующих вопросительно поднял брови и стал обладателем нелепого объяснения:

— Надвигается гроза.

Капитан лгал неумело, лучше всех нас сознавая, что обман вопиюще очевиден. Прозрачная глубина неба и свежий, совсем не набухший влагой воздух разоблачали отговорку столь же легко, как и моя рука, пережившая перелом ещё в далёкой юности и имевшая дурную привычку ныть перед ненастьем. О непогоде не могло быть и речи, следовательно…

— Не медлите, dana.

Вала, которой последние слова Наржака помогли сбросить оцепенение, вздрогнула и, путаясь в юбках, поспешила к своей госпоже. Я посмотрел на капитана с прежним вопросом в глазах. И получил просимое, но ненужное:

— Так надо.

Хороший ответ. И главное — хорошо знакомый мне. Самый любимый ответ людей, готовящихся спасти кого-то ценой собственной жизни, но желающих до последнего мига сохранить тайну своего подвига. Ну да, я же всё равно ничего не понял, зачем говорить больше? И «райг» для меня всего лишь незнакомое слово… Ладно, примем предложенные правила игры. Но когда расстановка фигур прояснится, свои ходы я буду делать без чужих подсказок.

Решётчатые створки трюмного люка захлопнулись, и следом сразу же раздался скрежет задвигаемого засова. Нас заперли? Занятно. Хотелось бы знать причину.

«А зачем?» — удивилась Мантия.

Да так, не помешает. Предлагаешь предаться созерцанию тёмных углов и молитвам в ожидании, пока у капитана пройдёт приступ странного помешательства?

«Как пожелаешь…»

Лучше бы рассказала, что к чему. Ведь знаешь, верно?

«Ну-у-у…»

Знаешь. Так почему бы тебе не перестать сыпать намёками и уходить от ответов? В конце концов, я рассержусь и…

Только-только установившуюся тишину рассёк глухой всхлип. Кто-то из женщин плачет? На лице служанки незаметно зарождения слёз, она вообще после приказа капитана сделалась непривычно тихой и кроткой, как овечка. Госпожа? Должно быть. По крайней мере, кроме нас троих в носовом трюме — помещении, из угла в угол по которому можно сделать не более пятнадцати шагов (если, разумеется, убрать с дороги мешки и сундуки с товарами, ожидающими своих покупателей), — никого нет. Я, насколько могу судить, не шмыгаю носом, значит, остаётся…

Всхлип повторился, став громче, раскатистее, злораднее, чем заставил внимательнее присмотреться к плечам под кружевом накидки. Дрожат? Точно. А пока я тратил время на наблюдения, женщина затряслась уже всем телом, но вовсе не от рыданий. От хохота.

— Боги милостивы, а я почти перестала верить… Я просила Тихую Госпожу, и она услышала мои мольбы… Я так хотела умереть, так хотела, и вот…

Обрывки фраз вперемешку с отчаянным, болезненно искренним и горьким смехом произвели впечатление не только на меня, но и на Валу, которая, нервно перебирая юбки, поспешила к своей хозяйке с утешениями:

— Девонька моя, не надо так… Не волнуйся, всё будет мирком да ладком… Девонька мо…

Они обе стояли ко мне спиной. Служанка подняла руки, словно собираясь обнять госпожу и приголубить, но не успела даже коснуться вздрагивающих под накидкой плеч.

Резкое движение, похожее на крупную дрожь, оборванную на самом пике, чавк удара с треском рвущейся ткани, и на долгий-долгий вдох мир словно замер в скорби, дабы проститься с уходящей за Порог: руки Валы плетьми повисают вдоль тела, а сама служанка начинает медленно заваливаться на спину, сползая с гранёного клыка стилета в твёрдо сжатых пальцах госпожи.

Проходит ещё один вдох, не менее долгий, чем предыдущий, и поминальной молитвой раздаётся снисходительно-усталое:

— Я хотела умереть, это правда. Но не от твоей руки.

Бывает, довольно крохотной детали, песчинки, дуновения ветерка — и сцена, разыгранная перед нашими глазами, делает оборот, подставляя для обозрения совсем другой бок. До последних прозвучавших слов ещё можно было предположить, что душевное спокойствие госпожи нарушено известием о грядущей опасности, но теперь безобидные ранее действия служанки показались смертельной угрозой. Проще говоря, женщина сошла с ума и принялась уничтожать всех, кто находится поблизости, не делая различия между друзьями и врагами. Прошла, однако, малая толика времени, и наспех построенные логические цепочки рассыпались, раскатив ненужные более звенья по всем углам трюма.

«От твоей руки». Непохоже на голословное обвинение, высказанное в сердцах. Я наклонился над телом служанки, пока ещё сохранявшим упругие формы. Что это блестит под скрюченными пальцами? Шнурок с плотно насаженными через равные промежутки стальными колечками. Если не ошибаюсь, в народе такое оружие называют удавкой. Вала покушалась на жизнь своей госпожи? Должно быть, имелся повод. А удар стилетом — всего лишь равноценный ответ. Вот так-то, никогда не нужно торопиться: можно легко попасть впросак. Я ведь был готов признать женщину тем самым подосланным ко мне убийцей, а она защищала собственную жизнь, не более. Хорошо, что мне привычнее медлить, чем действовать не раздумывая, к тому же Вуаль всё равно не позволила бы проявить чудеса ловкости, оставив в моём распоряжении только серебряный «щит». Впрочем, против стилета и такой малости хватило бы…

— Не плачь о ней, нам повезёт меньше.

Я похож на человека, готового плакать над первым же попавшимся трупом? Ах да, Вала наверняка напела госпоже о кошке и о том, как постыдно взрослому парню возиться со зверями.

Поднимаю голову. Женщина повернулась в мою сторону, задумчиво разглядывая пятна крови на лезвии, не стёртые обратным движением через слои ткани.

Нехорошо оставлять оружие неприбранным.

— Не хочешь привести клинок в порядок?

— Зачем?

— Чтобы ржой не пошёл. Гляди, стоит упустить время…

— За время, отпущенное нам, ничто не успеет случиться. А после всё станет неважным.

Она ещё раз подняла стилет поближе к глазам, о чём-то раздумывая или сожалея, потом метнула в один из тюков. По всем законам мира, в том числе и по всем известному, связывающему между собой везение и отсутствие разума, клинок должен был воткнуться в рыхлую громаду, если же вспомнить явленное в убийстве противника мастерство, женщина с лёгкостью могла поразить и такую цель, как сундук. Однако всё получилось наоборот: стилет ударился о ткань и отскочил на пол, а само движение показалось мне неловким, почти скованным. Ничего не понимаю… Словно передо мной оказался совершенно другой человек. Но нельзя же в считаные мгновения напрочь разучиться владеть оружием!

— О, не попала!

Весёлая, совсем девчоночья легкомысленность в голосе. Да что творится на этой утлой, по презрительному определению Мантии, посудине? Опять же горестное замечание о времени… Пора начинать пугаться? Ладно, раз уж подружка упрямо молчит, обратимся с расспросами к другой девице, судя по всему уставшей от необходимости хранить молчание.

— И сколько нам отпущено?

Она чуть склонила голову вправо:

— Может, до полуночи, самое невероятное — до утра.

— Почему ты так уверена в сроках?

— Потому что в двенадцати часах пути отсюда есть только один порт, на рейде которого можно встать и попросить о помощи. Но вряд ли хоть один человек осмелится ступить на палубу обречённого судна.

— Обречённого?

— Судна, захваченного райгом.

Опять это слово! Мне срочно нужны сведения, иначе начну злиться. А когда я разозлюсь, последствия могут оказаться печальнее тех, что представляются рассказчице.

— Объясни толком, о чём идёт речь!

— Ты не знаешь?

Встречный вопрос наполнен удивлением под завязку. Ну да, не знаю. А разве я обязан знать всё и вся? Да если признаться по совести, предпочёл бы забыть как страшный сон целую уйму вещей. Забыть и не вспоминать. Никогда.

— Представь себе.

— Бедненький…

Забавно, но в её голосе нет насмешки. Она и вправду сожалеет. Наверное, потому что считает: знай я все подробности, мне было бы легче… смириться? Да, именно так.

— И всё же объяснишь?

Женщина помолчала, потом присела на сундук, небрежным движением руки предлагая и мне проделать то же самое, то есть прислонить пятую точку к удобному для длительного времяпрепровождения месту.

— На корабль попала заблудившаяся душа.

— Заблудившаяся?

— Не ушедшая за Порог. Так бывает, когда тело не погребено по правилам или вообще не погребено. Если человек не успел вознести молитву Серой Страннице, она может и не захотеть взять его душу с собой. Вот тогда появляются райги. Злобные духи, несущие смерть всем живым.

Во что другое, а в злобу верю сразу и без колебаний: кому понравится шататься между мирами, не в силах преодолеть границу ни с одной, ни с другой стороны? Я бы тоже в подобном положении не мог похвастаться хорошим характером. А вот по второму утверждению у меня народился уточняющий вопрос:

— Разве бродячий дух может убивать? Он же лишён плоти, стало быть…

Женщина усмехнулась:

— Убить можно и словом, а оно бесплотнее даже духа. Достаточно, чтобы райг появился, остальное сделают сами люди.

Кажется, начинаю прозревать:

— Хочешь сказать, корабль обречён, потому что капитан боится райга?

— И капитан, и те, кому он сообщит о своей беде. Но причалить к берегу мы не сможем уже никогда. А по прошествии двенадцати часов шекка сгорит посередине реки вместе со всеми, кто находится на её борту… Остаётся только молить Серую Странницу быть милостивой к нашим душам.

Глупая история. Опасная история. И пока совершенно лишённая смысла.

— Но откуда этот страх? Если райг бесплотен, в чём состоит угроза живым?

— Рассказывают, он вселяется в чужие тела, изгоняя из них прежние души, а потом пытается умереть вместе с телом, чтобы попасть за Порог. Но спорить с богами напрасно, а райг пробует. Снова и снова… Говорят, иной раз гибли целые города. До того дня, как было решено уничтожать проклятых без промедления.

— Значит, капитан…

— В ближайшем порту сообщит о проклятии, потом отплывёт подальше и предаст шекку огню.

— Но ты упомянула о возможной помощи?

— На неё не стоит уповать.

— И всё же?

— Если найдётся отчаянный Проводник, он может избавить корабль и нас от проклятия. Но я никогда прежде не слышала о таких смельчаках.

«Проводник»? Откуда и куда? Ну-ка, драгоценная, хватит отмалчиваться!

«Я всего лишь не мешаю тебе вести беседу…»

Теперь побеседуем мы с тобой. Что это за райги и как с ними обходиться? Выкладывай!

«Любезная госпожа рассказала тебе главное, любовь моя… Тело умирает быстро, но если душа была слишком сильно к нему привязана, она не может шагнуть за Порог вовремя, пока Врата открыты, а потом становится поздно и Сфера Сознаний оказывается недостижимой мечтой…»

И как ослабляется связь? Молитвой? Разве такое возможно?

«Разумеется… Обращение к богам суть колыхание Прядей. Словно игра на лютне: стоит коснуться натянутой струны в одном месте, волна пройдёт из конца в конец, отразится, вернётся к молящемуся, разрывая ниточки, связывающие душу и тело…»

Райг — не успевший помолиться перед смертью, так?

«Или тот, за кого не вознесли мольбу…»

Но ведь внезапная смерть не редкость. Так почему же подлунный мир не наводнён райгами?

«Потому что всему поставлены свои пределы… Не ушедший на покой дух сохраняется в оболочке мёртвого тела, пока то не рассыплется прахом, либо пока не будет перенесён на новое место обитания…»

Как именно?

«Посредством любой жидкости… Если взять мёртвую плоть и поместить в сосуд с водой, а потом пропитать полученным настоем какой-нибудь предмет, райг поселится в нём…»

Пропитать? Но кровь тоже жидкость, и это означает… Ворона!

«Где?..»

Я ворона! Проворонил по незнанию… Та граха, которую задушила моя кошка. В клюве была косточка, а на палубу пролилась кровь. Теперь понятно: проклятие кораблю заработано моими скромными усилиями.

«Можно подумать, ворону грыз ты сам…»

Мне надо было лучше следить за Шани. Но время вспять не повернуть…

«Очень верно подмечено!»

Хорошо, подумаем о будущем. Как избавиться от райга?

«Это работа Проводника…»

Подробнее!

«Есть целый клан людей, занимающихся общением с духами — как упокоенными, так и заблудившимися. Кто-то от рождения наделён особой чувствительностью к колыханиям Прядей, кто-то достигает её посредством магии и зелий… Они могут распознать дух и даже поговорить с ним, разумеется, если дух будет настроен на разговор…» — В голосе Мантии послышалась лёгкая издёвка.

И Проводники знают, как снять проклятие?

«Да… Но не слишком любят этим заниматься…»

Почему?

«Потому что проще держать народ в страхе, чем протянуть ему руку помощи…»

И то верно. Пока все дрожат перед опасностью быть проклятыми, облечённые могуществом маги пользуются уважением и почётом, пусть и не заслуженным, но таким притягательным! А лишняя пара-тройка деревенек или судёнышек, спалённых под благочестивые и скорбные молитвы, только поспособствует укреплению власти над умами. Если же взять и избавить народ от беды, это деяние войдёт в привычку и перестанет считаться чудом. Более того, будет повсеместно требоваться, а не испрашиваться со слезами на глазах и коленями, уткнувшимися в землю. Разумно. Но мерзко, как всё, поверенное трезвым и жестоким расчётом.

Я могу что-то сделать?

«Право, затрудняюсь с ответом, любовь моя… Видишь ли, дух-бродяга не существует ни на одном из уровней, обречённый пребывать между, и уловить его присутствие можно только по колебаниям Прядей… Можно сплести ловушку и поймать его, но… Её нужно готовить там, где ты способен только разрушать…»

Значит, мне остаётся сидеть и ждать смерти?

«Если тебе нравится провожать людей до Порога, почему бы и нет? Но ты в любую минуту спокойно можешь уйти, ведь никто не в силах тебя остановить…»

Тогда мне придётся скинуть Вуаль.

«Конечно… И это не будет огромной потерей, верно?..»

Я не выполню поручение Ксо.

«Думаешь, он надеется на выполнение? Не смеши меня, Джерон!..»

Мне плевать, на что надеется кузен. Я сам приказал себе это сделать. И сделаю.

«Но помни о своём обещании: если тебе будет угрожать опасность, ты…»

Я не сумасшедший, драгоценная. Но угрозы пока ещё нет. Скажи, райг действительно способен проникнуть в живое тело?

«Если у тела ослабла связь с душой…»

В каких случаях подобное может произойти?

«Потеря рассудка… Смертельный испуг… Тяжёлая болезнь…»

Так, посчитаем шансы. Команда корабля здорова как телесно, так и душевно, да и страха особого не испытывает. Впрочем, теперь становится понятно, почему капитан решил нас запереть: полагал, если дух вселится в кого-то из женщин и нападёт на остальных, я вполне смогу справиться, а вот если райг попадёт в тело кого-то из речников, хлопот не оберёшься. Правда, с тем же успехом капитан мог подозревать меня в слабоумии… Как говорится, повод есть, хотя истинной причины никогда не существовало. Мне не угрожают ни болезнь, ни испуг, ни безумие. Насчёт странной путешественницы не уверен, правда, её действия выглядят вполне осмысленными, лишёнными и лёгкой тени паники. Кстати о действиях: откуда вдруг взялась неловкость? Мгновенный переход от хладнокровного и умелого убийцы к девице, не знающей, с какого конца браться за оружие, не то чтобы ужасает воображение, но тем не менее…

— Я тебя напугала?

Нет, разумеется. Заставила задуматься и поболтать с более осведомлённой особой, только и всего.

— Извини. Наверное, лучше было не рассказывать.

— Напротив, спасибо за рассказ. А бояться нет смысла: либо мы и в самом деле обречены и не сможем избежать судьбы, либо помощь всё же придёт. И в том и в другом случае страх — только лишняя трата сил.

— Верно. — Кажется, где-то там под кружевом губы женщины тронула улыбка. — Тогда, может быть… Проведём оставшееся время с обоюдной пользой?

Накидка поползла назад, задержалась на плечах не более вдоха и, мягко шурша, стекла на пол.

Лицо с правильными чертами, бледное, удивительно спокойное, почти отрешённое, но чувствуется, что это спокойствие — итог длительных и настойчивых тренировок, словно каждый миг усилия тратятся не на напряжение мышц, а на расслабление. Тёмные тусклые волосы острижены коротко, впрочем, оно и понятно: если вечно закрывать лицо и голову, вспотеешь в два счёта, а возиться с косами, похоже, у женщины нет желания. Приятная внешность, но не более. И уж совсем не настраивает на то, что называется «провести время с пользой». Пользой для наших тел, имеется в виду.

— Не нравится? — Она словно и не ожидала иного результата. — А так?

Я не заметил момента перехода между обликами. Возможно, из-за Вуали, но вряд ли даже обострённые чувства помогли бы мне увидеть плавное и невероятно быстрое превращение отшельницы в чувственную куртизанку. Осанка потеряла строгость, взамен приобретая гибкость и свободу, грудь, вдох назад почти незаметная, выступила вперёд и округлилась, даже черты лица словно расплавились и перетекли в иную форму, укрупнив рот, подняв скулы и зарумянив щёки. Передо мной предстала совершенно другая женщина, и в то же время какой-то частью сознания я понимал: чуда не произошло. Ни одна Прядь пространства, связанная с Силой, даже не вздрогнула. Это не магия. Но что это, фрэлл меня подери?!

— Так лучше?

— Намного. Только если и впрямь не желаешь тратить время зря, лучше расскажи, как ты делаешь то… что делаешь.

Она удивлённо улыбнулась, качнула головой — и наваждение ушло. Всё вернулось на свои места. Всё, кроме моего душевного спокойствия.

— Смотри, больше предлагать не стану.

— И не надо. А то пожалеешь. После.

— «После» не будет, неужели ты ещё не понял?

У тебя, возможно. Но по людским меркам у меня впереди достаточно дней. И если удача не откажется быть моей попутчицей, они сложатся в цепочку лет.

— Забудем хоть ненадолго о бедах! Правда, прежде мне хотелось бы узнать твоё имя. Если ты не против.

— Хельмери. Но достаточно и короткого Хель. А ты?

— Джерон. И позволь не называть полностью родовое имя: оно звучит почти отвратительно!

Женщина снова улыбнулась, с благосклонностью принимая мою шутку:

— Так что ты хочешь узнать обо мне, Джерон?

— Всё, что расскажешь.

— Так много?

— Так мало. Меня поразило твоё умение… изменяться.

Услышав в моём голосе восхищение, Хель грустно вздохнула:

— Я была бы счастлива избавиться от этого умения навсегда.

— Разве оно ужасно?

— Оно невыносимо… Впрочем, лучше начать с начала. Я лицедей.

— Актёрствуешь?

— Если бы… — Горестный вздох, и следом за ним потрясённое: — Ты никогда не слышал о нас?! Истинных лицедеях?

Я много о чём не слышал и ещё большего не видел. Иногда мне кажется, что жить стоит только ради приобщения к чудесам мира. А порой хочется закричать: «Хватит! Мой разум устал от чудес!»

— Прости, нет.

Женщина смежила веки, а когда снова взглянула на меня, безмятежная печаль бледно-голубых глаз утонула в спокойствии всего лица.

— Я помню всех, с кем встречалась за свою жизнь. Но помню не так, как обычные люди, а… всем телом. Всем нутром. И могу в любую минуту показать любой оставшийся в памяти образ без грима и прочих ухищрений, почти без усилий. Я просто пускаю кого-то другого пожить вместо себя.

Невероятно! Но возможно, раз уж я сам стал этому свидетелем. Драгоценная, не разгонишь тьму моего невежества? В чём здесь фокус?

«Мог бы и сам догадаться…» — ворчливо вздохнула Мантия.

Предпочту приобщиться к мудрости, истекающей из твоих уст.

«Льстец… Если бы ты не упрямился, воспользовался своими невеликими силами и рассмотрел бы её Кружево, сразу всё понял бы…»

Упрямство — главное моё достоинство.

«За неимением других… Что ж, слушай. Кружево лицедея сплетено особым образом: имеется не просто повторяющийся контур, а целая их вереница, причём каждый последующий тоньше предыдущего… Когда любой человек видит, слышит, обоняет и осязает, полученные знания об окружающем мире просеиваются через Кружево, на котором остаётся только необходимый опыт, но не больше того. Обычная память. А прочее, огибая Нити, растворяется в пространстве, возвращаясь к своим истокам… Но с лицедеем происходит иначе: в его Кружеве остаётся всё. Малейшие впечатления, детали, которые наблюдателям могут казаться несущественными, но именно из них и складывается суть образа…»

Множество сит, одно другого мельче? И то, что смогло пройти через крупные ячеи, непременно задержится где-то чуть дальше?

«Именно… Задержится, навсегда оставаясь не только в памяти, но и доступным в любое время, были бы желание и надобность…»

Восхитительно! Это же так удобно!

«Думаешь? Расспроси имеющегося под рукой свидетеля и выясни, много ли в её жизни удобств», — ехидно посоветовала Мантия.

Расспросим. Благо других занятий, помогающих рассеять скуку, пока не предвидится:

— И часто ты так поступаешь?

— Когда необходимо.

— То есть тебе не нужно, скажем, учиться шить или драться, достаточно только увидеть, как это делают другие?

Хель молча кивнула.

— Ценное качество.

— О да, стоящее полновесного золота! Но я отдала бы все сокровища мира, лишь бы перестать быть лицедеем.

— Почему?

На миг её лицо скривилось, словно от невыносимой боли, но спокойствие привычно вернулось, хотя теперь я уже смог заметить, каких усилий это стоит женщине.

— Потому что, живя чужими жизнями, я теряю свою.

«Теперь понял?»

Признаться, не совсем.

«Когда лицедею нужно показать чей-то образ, по слоям Кружева начинается обратное движение воспоминаний, но ведь они не могут выйти на свет, если место уже занято? Не могут. Поэтому истинная сущность вынуждена на это время отступать в сторону…»

Хочешь сказать, даже сейчас, когда Хель предлагала мне приятно провести время, она…

«В эти мгновения её изначальной не существовало…»

Забавно. Рядом со мной была другая женщина. Точнее, слепок, сделанный невесть с кого случайно или преднамеренно. Она доставила бы мне удовольствие, но сама при этом не испытала бы ничего, никаких чувств. И не запомнила бы ни единого момента, потому что… Воспоминания неспособны запоминать. Оттиски не могут создавать новые гравюры.

Кошмарный дар, верно?

«Хорошего в нём мало, не спорю… Но и он может быть полезным…»

Полезным? Кому? Самому лицедею? Да, Хель смогла защитить свою жизнь, но лишь потому, что в её кладовой нашёлся подходящий обрывок памяти. А если бы не нашёлся?

— Сочувствую.

Она благодарно качнула головой:

— Не жалейте, не надо. Лицедеям хорошо платят за службу.

— И в чём заключается служба, позвольте узнать?

— Мы запоминаем человека до мельчайшей чёрточки, все его слова, жесты, вдохи и выдохи… И каждый знает: мы не можем изменить то, что запомнили. Когда понадобится, повторим всё точно таким же, как видели и слышали.

Не могут изменить? Разумеется, не могут! Если Кружево лицедея настроено только на просеивание, разложение образов на фрагменты и хранение полученных песчинок, в нём почти не остаётся свободных Нитей и Узлов для смешения струек получаемого опыта. Вернее, самый первый слой наверняка позволяет жить обычной жизнью, со всеми полагающимися потерями и обретениями, но необходимость часто пользоваться воспоминаниями отнимает время на собственную жизнь, следовательно… Да, завидовать нечему.

— И кому нужны ваши услуги?

— Многим. Огласить наследникам завещание главы семьи. Передать личное послание. Показать невесте жениха или наоборот. Сохранить в памяти важное событие.

— Постой! Ты можешь запоминать сразу нескольких участников, если уж упомянула о целом событии?

Хель кивнула:

— Да. Хотя это требует очень многих сил, но и ценится гораздо дороже.

— И ты можешь потом показать всё происходившее?

— По очереди. Поэтому для сохранения особенных событий всегда приглашают нескольких лицедеев.

И всё-таки восхитительный дар. При всей своей тяжести. Если смириться и принять судьбу, разумеется.

— Значит, платят хорошо?

Голубые глаза подтверждающе моргнули.

— Весьма.

— Но оплата не покрывает расходов?

Хель отвела взгляд, печально опуская подбородок, и тихо произнесла:

— Было бы нечестным только жаловаться на судьбу, и всё же… Я мечтала бы родиться заново, без своего умения. Наверное, ты не поймёшь… Мой отец был лицедеем.

Слово «отец» она выделила заметным нажимом, как будто именно в личности её родителя или в его деяниях и крылся корень всех бед. Но для меня прояснения не наступило, потому пришлось поступить чуточку жестоко, беспечно заявив:

— Иначе, наверное, и быть не могло, ведь при зачатии ребёнка без мужчины не обойтись.

— Мой отец! — Теперь слово выделилось и повышением тона голоса. — Не супруг моей матери, а отец!

Немаловажная деталь. И последняя из необходимых. Можно не продолжать расспросы, тем более уже вдоволь потоптался по незаживающей ране. Дальше расскажу сам:

— Ваша мать была из благородного рода, её против воли отдали замуж, или же за годы, прожитые вместе с супругом, она не смогла стерпеться с ним, а может, пришлец, с которым случайно пересёкся её путь, воспользовался своим даром убеждения… Женщина не устояла. Не захотела устоять. А он и не вспомнил о своём безрассудном поступке, исчезнув из вида, когда жалеть было уже поздно… Не нужно подтверждать или опровергать мои предположения, прошу тебя! — добавляю, видя, как губы Хель нетерпеливо и болезненно вздрогнули.

— Но так всё и было. До двенадцати лет я жила, даже не подозревая о своём наследстве.

— И была счастлива неведением, хотя страдала от множества детских бед, полагая их необоримыми. А потом, когда пришла пора взрослеть и вступать в права обладания Даром, чужие лица и голоса хлынули наружу, пугая родителей и слуг. И пугая тебя, потому что целые часы собственной жизни бесследно пропадали из твоей памяти… Может быть, нам не стоит продолжать этот разговор?

— Почему же? — Обращённый на меня взгляд стал совсем светлым. — Я первый раз встречаю человека, который понимает меня от начала и до конца. Наверное, наша встреча — прощальный подарок судьбы. Жаль, что у нас осталось совсем немного времени, но знаешь… Последние дни в моей груди словно набухал ком, от которого становилось всё труднее дышать, а сейчас он исчез. Полностью. Ты настоящий волшебник!

Понимаю до последней крохи? Да, это единственное, на что я способен. Понять. Кого угодно, только не себя самого. Наверное, такова истинная плата за любое могущество: ты можешь осчастливить своими действиями весь мир, но, чтобы обрести немножко собственного счастья, нужно найти иголку в стоге сена, каплю в море, человека в толпе… Короче говоря, совершить невозможное. Чудо. Но если ты сам чудотворец, тебе никогда не удастся сотворить чудо для себя, остаётся только покорно и терпеливо ждать, веря и надеясь. Но сидеть и ждать скучно, не правда ли?

— Я просто дал тебе возможность выговориться.

— Но я же почти ничего не сказала!

Верно. Слов было произнесено немного. Хотя чтобы передать суть человека, предмета или события, не всегда нужно погружаться в дебри рассуждений. Достаточно главного — соответствия сказанного, подуманного и существующего в действительности. Достаточно собрать вместе три стороны зеркала; если указанное условие выполняется, хватит и нескольких слов.

— Ты не смогла бы сказать то, что по-настоящему необходимо было отпустить на свободу. Согласна?

Она помолчала, напряжённо размышляя, но не стала спорить:

— Да, я не призналась бы в грехах родителей.

— И совершенно зря, потому что их грехи не твои. Тебе нечего стыдиться.

— Но когда люди узнают о моём происхождении…

— Начинают посмеиваться, шептаться за спиной или сокрушаться? Разумеется. Люди всегда так поступают.

— Но ты… Ты не сделал ни того, ни другого, ни третьего.

И опять сглупил. Стоит обратиться к самому себе с любимым вопросом Мантии: до каких же пор? Только бы женщина не продолжила плести цепочку логических выводов и не объявила меня не-человеком…

— Я нахожусь примерно в том же положении, что и ты. А стоя рядом на дне одной и той же ямы, глупо вести себя подобно заглядывающим в неё сверху.

Хель заинтересованно подалась вперёд:

— А что случилось с тобой? Ты же не лицедей.

— Но наши судьбы похожи. Я тоже родился нежеланным, а когда повзрослел, увидел в глазах родственников презрение и страх. И желание избавиться от меня, пока не стало слишком поздно.

— И?

Как мы все любим со стороны переживать чужие несчастья! Впрочем, не буду обижаться на женщину, с которой жизнь обошлась на редкость сурово, а, напротив, подарю ей несколько минут другой жизни. Не совсем моей, поскольку не могу рассказать всего, но другой, и это главное:

— Они сделали попытку. Неудачную. Вернее, неудавшуюся. Боги не захотели обрывать нить моей судьбы, уж не знаю по какой причине. Я остался жив, а люди вокруг… Представляешь, смирились с моим существованием. И даже начали извлекать из него выгоду. Но я не против. Если могу хоть чем-то порадовать или помочь, значит, не зря появился на свет.

— Не зря появился…

Хель рассеянно провела пальцами по тонким губам.

Задумалась о чём-то своём? На здоровье. Думать вообще полезно, особенно когда других занятий под рукой всё равно не находится.

Но она что-то говорила о мечтах…

— А если бы ты могла избавиться от своего Дара?

Голубые глаза непонимающе расширились.

— Избавиться?

— Ну да. Насовсем.

— Сие невозможно.

Что мне особенно нравится в собеседнице, так это уверенность по поводу и без оного. Дорого бы я дал за обладание таким качеством, ибо сам наделён совершенно противоположным: постоянными сомнениями.

— Ты сказала, что мечтаешь перестать быть лицедеем. Мечтаешь родиться заново. Конечно, рождение ни я, ни кто другой обеспечить не сможет, но вот насчёт исполнения желания… Ты слышала что-нибудь о «коконе мечты»?

Хель горько фыркнула:

— А кто не слышал? Но всё это лишь сказки для малышей.

— Почему же только для них? Взрослые тоже любят послушать волшебные истории о героях, спасающих принцесс…

— Из лап ужасных драконов?

А вот теперь можно обидеться. Драконы ужасны? Разве что своей настырностью и лишь некоторые. В большинстве же… За исключением меньшинства, то есть меня.

— Не только. И не говори, что вечерней порой на постоялых дворах, когда эль и вино согревают душу, ты никогда не прислушивалась к песням бродячих певцов и словам сказителей! Ведь слушала затаив дыхание, верно? Слушала?

Она робко улыбнулась, признавая:

— Поймал. Слушала, конечно.

— Потому что желала обрести средство от своей беды. Пусть недостижимое и несбыточное, но то, о котором можно вспомнить в особенно грустный день и на которое можно надеяться, раз уж ничего другого не остаётся. Угадал?

— И как тебе это удаётся?

— Что именно?

Хель поражённо приподняла брови:

— Ты будто видишь меня изнутри. Будто… Ну да, как я повторяю чью-то поступь, слова и жесты, ты делаешь всё то же самое, но с мыслями! Может быть, и в тебе течёт кровь лицедея? Или кого-то ещё?

Лицедея? Нет, милая, моя мать не грешила с заезжими молодцами, и на чистоту собственной крови я вполне могу рассчитывать. К тому же, хоть ты и верно подметила внешние проявления моей любимой забавы и одновременно моего проклятия, до сути не докопалась. Оно и к лучшему, разумеется… Лицедей запоминает образы и хранит в неизменности, у меня же всё некогда увиденное и прожитое сплетается в единый узор, узлы которого не стоят на месте, то ли неуклюже хромая, то ли танцуя. Вот они столкнулись, снова отскочили, подарили друг другу пару витков, тем самым меняя и свой вид, разбежались в стороны, спеша навстречу товарищам по несчастью…

Я не пускаю кого-то другого жить моей жизнью. Я примеряю чужие жизни на себя, и, если находится хоть один совпадающий по начертанию отрезок кружева, сплетённого судьбой, мысли и чувства того, с кем меня свела дорога, перестают быть тайной. Тайной прежде всего для моего собеседника, и этот «дар», пожалуй, потяжелее лицедейского. Хель всего лишь воскрешает воспоминания, но не живёт ими. А я проживаю. Жизни. Чужие. ВМЕСТЕ со своей.

— Не знаю. Может быть, ты и права. Но если бы моя способность передавалась от отца к сыну, о ней было бы известно, и таких, как я, без счёта бродило бы под лунами!

— Без счёта? Вряд ли.

— Сомневаешься?

Женщина взглянула на меня очень серьёзно, почти непререкаемо:

— Тебя ведь тоже не радует твой Дар?

— Честно говоря…

— Я пускаю кого-то на своё место, но потом не помню, что делала и говорила. Это больно, и всё же когда рана существует только в воображении, к боли можно притерпеться. Но ты-то помнишь всё!

— Помню.

— Ты пускаешь в себя чужие жизни по собственному желанию, не получая за это платы?

Она потрясена? Было бы чем. А может, мне действительно начать требовать плату за свои услуги? Помогаю ведь. Правда, ещё больше причиняю вреда… Нет, стоит заикнуться о деньгах, сразу выяснится, что я ещё должен буду приплачивать. Так не пойдёт!

— Не сказал бы, что очень сильно желаю, однако… Запросто могу пройти мимо, это верно. В отличие от тебя.

— И тебе нравится?

— Проходить мимо?

Хель укоризненно качнула головой:

— Жить чужими жизнями.

Позволяю и своему недовольству выглянуть наружу:

— Почему ты так настаиваешь на ответе?

— Я… Мне…

Женщина осекается, мучительно подбирая подходящий ответ. Который мне прекрасно известен, стоило только сделать вдох и задуматься. Одно неосторожное движение — и на чужом сердце может появиться новый шрам, а потому срочно исправляю ошибку:

— Извини. Ты просто хочешь знать, каково это, потому что сама не можешь даже вообразить. Всё правильно?

Голубые глаза благодарно светлеют.

— Хорошо, попробую объяснить. Сознание словно делится пополам, и одна его часть по-прежнему остаётся в полном моем распоряжении, а вторая отдаётся во власть чужих чувств и переживаний. Правда, нередко бывает так, что невозможно провести границу между этими частями… На каждом вдохе и выдохе я испытываю чужие желания, занимаю ум чужими мыслями, страдаю от невозможности исполнения чужой мечты, а потом полностью возвращаюсь к себе. То есть в себя. Прожив не только свою, но и чью-то ещё жизнь. Тебе проще: ты хранишь только обрывки воспоминаний, а мне иногда случается пройти в мыслях весь путь — от рождения и до гибели.

— Целую жизнь… — повторяет Хель. — За несколько вдохов… Сколько же раз ты делился своим временем с другими?

А и верно, сколько?

— Я не вёл подсчёта. Зачем?

— Но ведь ты тоже теряешь!

Улыбаюсь, широко-широко:

— Давай взглянем с другой стороны. Вместо одной я успеваю проживать много разных жизней, и, если сложить все их вместе, получится, что живу почти вечно! Стоит ли горевать?

Женщина вздохнула:

— Ты помнишь, это совсем другое.

— Согласен. Поэтому и спросил, слышала ли ты о «коконе мечты».

— Думаешь, он мог бы мне помочь?

— Люди верят.

— А ты?

Вопрос не в бровь, а в глаз. Да, не особенно верю, но чем фрэлл не шутит? Вдруг у неё получится? А я смогу честно сказать Ксаррону, что использовал его посылку для благого дела, заодно обрету возможность действовать в полную силу, безо всяких ограничений, мной же самим и придуманных. Потому что, признаться, полотняный мешочек на груди при всей его невесомости ощутимо оттягивает шею тяжким грузом обещаний.

— Не знаю. Но почему бы не попробовать?

— Сначала его ещё нужно достать, и кроме того… — В голосе Хель впервые за всё время беседы проскочили нотки неуверенности.

— Есть трудности?

Женщина провела ладонью по сукну тюка, на котором сидела:

— Если я сейчас избавлюсь от своего Дара, то… Стану никому не нужной. У меня совсем не было времени научиться жить своей жизнью: я всегда в разъездах, всегда в пути, от одного заказчика до другого, от одних лиц и слов к другим, и, чтобы сохранить память свободной, мне нельзя часто видеть посторонних людей и разговаривать с ними, иначе слишком рано потеряю свою ценность. Со мной всегда рядом служанка, которая ограждает меня от ненужных встреч. Была рядом… — Короткий взгляд на застывшее на полу тело. — Она любила меня. По-своему. Ещё когда я была совсем девчонкой, не знающей об уготованной мне судьбе, Вала прислуживала мне. И сейчас она хотела всего лишь облегчить мои страдания, отправив за Порог, прежде чем корабль охватит пламя.

— А по-моему, она поторопилась. Ведь мы ещё не знаем, умрём ли через двенадцать часов.

Узкие плечи приподнялись и опустились:

— Она исполняла свой долг. Намеревалась исполнить. Но мне почему-то не захотелось умирать так быстро…

— И правильно! Умереть никогда не поздно. Но ты так и не объяснила, почему вдруг засомневалась, стоит ли исполнять мечту.

— Да, верно… Мне уже немало лет, треть из которых я никогда не смогу вспомнить. Ещё одну треть могу вспоминать только с грустью, а последнюю… Её и вспоминать нечего: одна бесконечная дорога. Придётся начинать всё сначала, без надежды на успех. Пока я уверена, что нужна людям, хотя бы служа посыльным, но, если перестану быть лицедеем, кто поручится, что моя новая жизнь будет столь же полезной? Ты поручишься?

Конечно нет. Заглядывать в будущее — неблагодарное занятие, которым занимается только Судьба, в канун нового года бродящая по трактирам и балующая подвыпивших гуляк предсказаниями, которые неизменно сбываются, но таким образом, что и вообразить трудно.

— Не хочешь ступить на новую дорогу?

— Нет, не хочу.

Хель улыбнулась. Своей собственной, а не заёмной улыбкой: печальной, еле заметной и очень терпеливой.

— Наверное, и правильно.

— Но ты разочарован, не отрицай, я вижу.

Разумеется, разочарован. У меня был великолепный шанс отделаться от сковывающего по рукам и ногам обещания, но все старания прошли впустую.

— Разочарован, будто у тебя есть тот самый «кокон» и ты хотел подарить его мне. Но ведь это не так? Не так?

Что ж, Джерон, соберись с силами, призови на помощь всё своё «лицедейское» мастерство, распахни глаза, улыбнись пошире и правдиво солги:

— Увы. Но я знаю человека, который держал его в руках, и можно было бы…

Тяжёлый всплеск за бортом. Следом ещё один. Стон натянувшихся якорных канатов.

Женщина сдвинула брови:

— Встали на рейде?

— Скорее всего. Значит, доплыли до какого-то порта.

Торопливые, но уверенные шаги по палубе. Стук. Шуршание верёвок. Похоже, спускают на воду шлюпку. Капитан собирается отправиться за помощью или же, что вероятнее, только сообщить о постигшей шекку беде. Потом вернётся, отплывёт подальше и спалит свой корабль дотла вместе с грузом и пассажирами. Не то будущее, к которому стремлюсь я и которого заслуживает Хельмери, стало быть, у меня есть ещё час, не больше, а по его истечении придётся в ярких красках рассказать Наржакам, что именно я думаю о бродячих духах, упрямых капитанах и заносчивых Проводниках. Всего один час покоя.

Шлюпка вернулась быстро, слишком быстро, чем только укрепила наши худшие опасения: о райге доложено, Проводники записали себе в регистр ещё одно подлежащее уничтожению судно, и наступает пора готовиться к уходу за Порог. Хель приняла похороны надежды спокойно; впрочем, женщина с самого начала не верила в возможность помощи. Я тщательно размял плечи — на всякий случай: вдруг удастся оттянуть момент обращения к Пустоте как можно дольше? А тем временем отлучавшиеся с корабля вновь поднялись на борт шекки, знакомо прошлёпав по палубе босыми ступнями. Или не совсем знакомо…

Странный звук. Как будто человек при каждом шаге хлюпает водой. Кто-то из команды искупался? Вряд ли. Наверное, случайно вывалился из шлюпки. Хотя это предположение звучит совсем уж нелепо: чтобы потомственные речники не могли удержаться даже в самой вертлявой лодчонке? Не поверю. Тогда кто же мокро шлёпает наверху?

Шаги неторопливо пересекли «Сонью» вдоль, вернулись, стихнув рядом с решёткой люка, которую кто-то успел предусмотрительно прикрыть полотном «рыбьей кожи», погрузив трюм в густой сумрак.

— И в самом деле, на судне райг, — признал незнакомый голос. — Где же вы ухитрились его подцепить, капитан?

Ответа не последовало, но вопрошающий в нём и не нуждался, продолжая бормотать себе под нос:

— И похоже, врос прямо в доски палубы… Сильный… Или ему хорошо помогли, по незнанию, а может, и нарочно… Ладно, не будем терять время. На судне есть ещё люди, капитан?

— Вы видите перед собой всех.

В голосе незнакомца явственно послышалось лукавое сомнение:

— Неужели? А мне кажется… Вы ведь не обманываете меня, капитан? Ведь у вас нет причины меня обманывать?

К чести Наржака, тот остался неколебим, утверждая:

— Только команда.

Пришелец помолчал, потом с ехидцей заметил:

— Я спрашиваю не только о живых. К примеру, прямо под нашими ногами лежит тело, совсем недавно простившееся с жизнью.

И тут чаша выдержки капитана опрокинулась. «Рыбья кожа» полетела в сторону, створки трюмного люка распахнулись, и над моей головой раздалось встревоженное:

— Dana?

Будь ситуация иной, чем существующая, я бы не преминул прилюдно высказать все охватившие меня чувства. Так глупо, по-детски попасться на простейшую уловку… Либо Наржак принимает моё благополучие чересчур близко к сердцу, либо приказ Ра-Дьена для хозяина «Соньи» священнее, чем воля небес, явленная богами лично, при соблюдении всех полагающихся случаю ритуалов, знамений и чудес. Правда, и мне следовало бы вести себя иначе: не нянькаться с кошкой, а сразу показать, что вполне могу за себя постоять. И не только за себя, а и ещё за некоторое количество людей, нуждающихся в помощи и защите. Так нет же, упустил нужный момент, создав о своей персоне впечатление полного… А, к фрэллу! Если уж опоздал, бессмысленно тянуть одеяло времени обратно: снова накрыться и задремать не удастся.

Я проглотил ругань, приветственно-успокаивающе махнул капитану рукой и сказал:

— Труп не мой, не волнуйтесь. Досадная случайность.

Хельмери улыбнулась уголками рта и потянулась за накидкой. Всё верно, сидеть в трюме нам больше незачем, а привычка находиться в обществе с покрытой головой сильнее сознания того, что прежней необходимости больше нет.

Я позволил женщине подняться по лестнице первой. К тому моменту, когда и мои ноги ступили на палубу, снявшаяся с якорей шекка уже набирала ход, удаляясь от последнего в нашей жизни, как утверждала лицедейка, поселения. И вместо разглядывания исчезающих за поворотом реки пристани и портовых построек я обратил взор на человека, который, судя по всему, и был тем самым Проводником.

Он стоял у борта, одетый, как речники, в одни только штаны длиной до середины икр, и вытирался, словно после принятия ванны. Купался? А, понятно: шлюпка ведь не могла причалить или подойти близко, вот Проводнику и пришлось плыть.

Выше среднего роста, то бишь на голову длиннее любого из Наржаков, зато по ширине заметно уступает тому же капитану. Не тощий, видно, что уделяет время развитию тела, но и не злоупотребляет физическими занятиями. Смуглокожий. Волосы… сбриты на манер лэрров: человек как раз спустил полотенце с головы на пояс. Ну с причёской понятно — если мы проплываем мимо Горькой земли, кто же ещё может здесь обитать? А между лопаток заметно небольшое, с ладошку, пятно с неровными краями, похожее на ожог или… На сведённую лэррскую татуировку. Насколько помню, именно с этого места и начинает расти рисунок, повествующий о воинских заслугах. Сначала крохотный, нанесённый сразу по достижении семилетнего возраста, отмечающий вступление мальчика во «взрослую» жизнь. Потом, по мере обучения и овладения боевыми искусствами, он разрастается к плечам и пояснице, но, как правило, должно пройти лет пятнадцать — двадцать, чтобы лэрр мог похвастаться полностью изрисованной спиной, а размеры пятна на коже незнакомца соответствуют примерно семнадцати-восемнадцати годам. Да, пожалуй, именно стольким. Со мной, помню, эльфийка и Мин не поскупились: чуть ли не до затылка измазали краской, благо возраст позволял. Этот же человек, будучи ещё довольно юным, по каким-то причинам уничтожил знак своей принадлежности к лэррам-воинам. Интересно, что с ним тогда произошло?

— Не надо так сверлить взглядом мою спину, дырку проделаешь.

И верно, невежливо рассматривать человека, даже не представившись.

— Извини, я задумался.

— Над чем же?

— Над тем, что каждый новый день не похож на прожитый. И о том, как приходится переходить с одной дороги на другую против своей воли.

Он передёрнул плечами, заставив тёмную кляксу бывшей татуировки на мгновение ожить, и повернулся ко мне.

Такое лицо вполне подошло бы воину: высокий лоб, твёрдая линия подбородка, слегка расплющенная переносица (след давнего удара?), внимательные тёмно-карие глаза. Лицо человека той породы, которую повсеместно именуют «хороший». Только человек очень сильно в чём-то разочаровавшийся, несмотря на возраст немногим более тридцати: складка губ усмехается не злобно и не простодушно, а устало.

— Да уж, приходится… Хотя вам всем не о чем переживать, ваши дороги будут продолжаться, как им и положено.

— Продолжаться?

— Да. — Он поднял взгляд к небу, задирая подбородок. — Я избавлю корабль от проклятия.

Замечательная новость! Но почему мне не нравится тон, каким она сообщена? Никакого чувства в голосе, одна только скука и лёгкое нетерпение, свойственное человеку, находящемуся в шаге от намеченной цели: та уже хорошо видна, осталось только протянуть руку и взять, но прежде нужно совершить положенные, хоть и по большей части бессмысленные действия, а именно необходимость тратить время на ерунду и вызывает сожаление. С другой стороны, скука ясно свидетельствует о том, что дальнейших целей попросту не существует. Эта — последняя.

А скажи-ка, драгоценная…

«Да-да?..»

Каким именно образом Проводники заставляют бродячих духов убираться восвояси?

«Я думала, ты уже сам догадался…»

Увы, моих скромных познаний недостаточно, чтобы схватывать на лету каждую идею, потому ожидаю пояснений.

«Может, спросишь прямо у него?»

Я прикинул, стоит ли поступить так, как предлагает Мантия.

Нет, драгоценная, не спрошу. Во-первых, как мне видится, парень не расположен к откровениям. Во-вторых, особенности взаимоотношений с духами, скорее всего, относятся к числу таинств его клана и не могут быть рассказаны первому встречному. В-третьих… Я хочу ЗНАТЬ, а не извлекать суть действий из сомнительных описаний!

«Почему ты думаешь, что описания будут именно сомнительными?»

Потому! Любые приближённые к магии существа норовят придать себе величественность, запутывая простейшие вещи. Думаю, Проводники не исключение. Итак, я весь внимание!

«Уговорил… — хохотнула Мантия. — Как ты уже знаешь, духи могут обитать где угодно, но гораздо охотнее и легче вселяются в живую плоть, дабы исполнить своё единственное и сокровенное желание умереть, для чего толкают подчинённое себе тело на путь гибели. Но поскольку связь духа с неживым или, точнее, никогда не бывшим живым предметом крайне слаба и поддерживается только до полного разложения остатков жидкости, вместе с которой дух был перенесён, уничтожение предмета не приведёт к исчезновению духа…»

Подожди! Если я правильно понимаю, ты утверждаешь, что дух может уйти за Порог только с гибелью плоти, к которой привязан?

«Молодец, ухватил самую суть…»

Выходит… Если Проводник заявил, что избавит корабль от райга, это означает чью-то смерть?

«Да, любовь моя…»

Но чью?

Мантия вздохнула.

«Видишь ли, дух может вселиться в человека, только если имеется свободное местечко либо… Если его пригласят…»

Пригласят. То бишь подвинутся и распахнут двери: заходи, будь гостем. Но среди команды нет согласных пойти на такую жертву. Да и Хельмери вряд ли решится уйти из жизни теперь, когда появился шанс на спасение. Что касается меня… исключено. Все места и так заняты: теснимся в одном теле даже не вдвоём, а втроём. Жребий кидать вряд ли будут, получается…

«Конечно, выбор уже сделан… Ведь нужно не просто пустить райга в своё тело, но и удержать его, а это потребно уметь либо от рождения, либо достигать долгими тренировками…»

Я оторопело тряхнул чёлкой. Проводник по-прежнему смотрел куда-то в небо и всем видом показывал, что его равно мало волнуют и чужое восхищение, и чужой ужас.

Он собирается умереть?!

«Да, причём от своей же собственной руки, потому что любое касание извне может нарушить выстроенные стены и…»

Бред. Я сплю? Ущипни меня!

«Я бы с радостью, любовь моя, но никак не отращу пальчиков… — грустно сказала Мантия. — Всё происходит так, как и должно происходить. Не вмешивайся. Позволяй людям хоть иногда делать то, что они хотят, хорошо? Побудь зрителем, а не участником, Джерон, это не менее увлекательное занятие…»

Да, не менее. Но к нему быстро привыкаешь и уже не мыслишь себя в действии, предпочитая предоставлять событиям идти своим чередом. Наверное, в подобном подходе есть своя мудрость и справедливость, не спорю. Только мне он пока не близок и не приятен: если я знаю, как можно справиться с трудностями, то не должен отступать в сторону.

«Вот-вот, „если“ знаешь… На сей раз ты бессилен, потому просто смотри…»

Бессилен, подружка права. Заблудившуюся между бытием и небытием душу я не могу ни потрогать, ни услышать, ни увидеть. На любом из Уровней зрения. Даже на Изнанке. Самое большее, что мне подвластно, — заметить колебания Прядей, мимо которых проносится райг, но этого прискорбно мало. Значит, остаётся сидеть и смотреть? Что ж, попробую.

Позволять другим делать то, что они считают необходимым и правильным? Трудное занятие, особенно когда видишь иной выход из лабиринта. Но может быть, всё в порядке? В конце концов, кто я такой, чтобы направлять чужие судьбы? Не бог, уж точно. Впрочем, и знакомые мне боги никогда не вмешиваются в течение событий, позволяя себе лишь набросать камней, которые их подопечным приходится огибать, сдвигать с дороги в сторону, карабкаться поверху. Выбор существует всегда, и каждое живое существо вольно делать его на свой страх и риск. Следовательно, мне нужно успокоиться и отдать сложную задачу на откуп тому, кто знает хотя бы один верный способ её решения…

Пока я уговаривал себя не волноваться понапрасну, Проводник закончил общение с небом. По всей видимости, он возносил молитву кому-то из богов, прощаясь, испрашивая дозволения, а может быть, и помощи в осуществлении задуманного. Так или иначе, разговор с синевой не мог продолжаться вечно: бывший лэрр присел на корточки, расстегнул ремни принесённой с собой сумки, вынул из чехла нож с коротким тонким лезвием и, не прекращая движения, полоснул себя поперёк левого запястья, прямо по венам. Сжал-разжал несколько раз пальцы, чтобы усилить ток крови, и опустил руку вниз, остановив в дюйме-двух над палубой.

Кап. Кап. Капля, другая, ещё одна, вот их сестрички сложились в струйку, соединив красным стежком ранку и деревянные доски. Проводник не мог видеть, но точно почувствовал этот момент и что-то беззвучно произнёс одними губами, а мигом спустя лизнул окровавленное запястье, обмотал полоской ткани и поднял взгляд на меня:

— Ну вот и всё.

— Так просто?

— А чего ты ожидал?

Он всё так же буднично и неторопливо убрал нож в сумку, вместо оружия являя на свет божий маленький горшочек с плотно подогнанной крышкой.

— Да, собственно, ничего выдающегося, но…

Проводник хмыкнул:

— Но в глубине души надеялся увидеть чудо, да?

— Пожалуй.

Шани, где-то пропадавшая всё это время, потёрлась боком о мои ноги, требуя очередного поглаживания и качания на руках.

— Соскучилась, гулёна? Ладно, иди сюда.

Вот уж кто никоим образом не беспокоился о бродячих духах, так это кошка. Впрочем, в народе говорят, что именно усато-мохнато-хвостатое мурлычущее племя может беспрепятственно видеть сокрытое от других глаз и ходить из одного Пласта реальности в другой так же легко, как люди выходят из дома на улицу и возвращаются обратно. Мне бы твоё умение хоть ненадолго, мохнатка… Правда, толком не знаю зачем. Не беседы же мне вести с этим духом, уговаривая уйти к мёртвым по доброй воле и без нанесения вреда живым! Хотя…

Я азартно цыкнул зубом, наблюдая, как Проводник начинает натираться мазью из горшочка. Порыв ветра донёс до меня резкий аромат, от которого захотелось зажмуриться и задержать дыхание: судя по запаху, редкостная гадость. И словно в подтверждение моих предположений, кожа парня в тех местах, которые уже успели покрыться странным составом, покраснела, становясь похожей на обожжённую.

— Чем занимаешься?

— Вашей безопасностью, чем же ещё?

— И как это зелье поможет нас защитить?

Проводник нехотя оторвался от своего занятия и пояснил:

— Я могу сжечь себя только там, где не будет возможности добраться до других людей, то есть в реке и как можно дальше от корабля. А чтобы вода не затушила пламя, нужны некоторые приготовления. Понятно?

Он так скучно об этом рассказывает, словно умирает по десять раз на дню. Бр-р-р! Собирается превратиться в головешку и сгореть изнутри? Честь ему и хвала за столь благородный поступок, но… Как там говорила Мантия? Иногда времени на благородство попросту нет. Особенно у меня.

— Послушай…

— Что? — Проводнику всё больше переставала нравиться моя любознательность.

— А ты можешь разговаривать с духами?

Размеренные круговые движения продолжились.

— Могу.

— А можешь устроить так, чтобы и я мог поговорить?

— Да. Но зачем?

— Понимаешь, я первый раз в жизни вижу Проводника, да ещё и поймавшего райга… Будет о чём рассказать друзьям!

Он усмехнулся, ничего не отвечая, и я усилил напор:

— Ну что тебе стоит, а? Ещё успеешь поиграть в факел!

Карий взгляд оторвался от ладоней, растирающих мазь по коже. Правая рука нырнула в сумку.

— В сущности, ничего не стоит… Если тебе очень хочется, покажу чудо, так и быть. Только, чур, не пугаться!

— Я не из пугливых.

— Вижу. — Он покосился на кошку, наслаждающуюся лаской моих пальцев. — Вон какого страшного зверя приручил!

Забавно, но, совершенно не прикладывая усилий, я нашёл верное средство представать перед людьми беспомощным и безопасным дурачком, стоило только обзавестись кошкой. Всё, решено: если понадобится внушить кому-то доверие или развеять опасения, буду брать Шани с собой. Или других своих звериков, а их у меня много… Правда, ни одного из них я не смогу таскать на руках.

— Ну и где чудо?

Проводник сел, прислонившись спиной к борту, и опрокинул в рот содержимое глиняного флакончика.

— Будет.

Он расслабил плечи, положил руки на колени скрещённых и подобранных под себя ног, закрыл глаза.

И что сие означает?

«Мне нужно объяснять каждое увиденное тобой действо?» — справедливо возмутилась Мантия.

Не каждое. Но механику того, что происходит сейчас, я бы не отказался узнать. Что, к примеру, он выпил?

«Настой трав, призванный отделить душу от тела на возможно большее расстояние, чтобы пустить чужака…»

Это может проделать каждый?

«Я бы так не сказала… Стать Проводником способен только человек с определённым рисунком и плотностью Кружева… В идеальном случае области всех Узлов должны обладать подкладкой, на которую смещается отражение изначальной души, тогда слияние тела и пришлого духа будет полным, хотя и временным. Не думаю, что мальчик так уж талантлив, но оно и к лучшему, иначе дух мог бы воспользоваться его телом и причинить немалый ущерб… И вообще, смотри сам!..»

Но повеление подружки запоздало: моё внимание и так было полностью сосредоточено на испрошенном и полученном чуде.

Ресницы Проводника дрогнули, еле заметная волна движения прошла по телу, прибоем всколыхнув кончики пальцев, потом всё успокоилось, но ненадолго: медленно, почти нехотя веки разомкнулись, поползли вверх, открывая тусклые, словно подёрнутые дымкой глаза. Итак, долгожданный собеседник прибыл, и нужно его поприветствовать.

— Как поживаешь?

Дурацкий вопрос, но надо же с чего-то начать?

— Кто… Что… тебе нужно?

Недовольный голосок, однако. Ну правильно, я же своими чудачествами отвлекаю духа от приближения к заветной мечте всего существования!

— Извини, что задерживаю на этом свете. Ты, конечно, желаешь как можно скорее отправиться за Порог и…

Раздался глухой смешок, похожий на кашель, потом дух, запинаясь почти на каждом слове ввиду ещё неполного подчинения языка и губ Проводника, сообщил:

— Не желаю… Порог… Никогда…

Вот те раз. Все вокруг твердят, что райг спит и видит путешествие без возврата, а первый же встретившийся мне ставит перед собой совсем другие цели!

— Чего же ты желаешь?

— У… У… У…

Заклинило? Чем бы ему помочь? Но дух справился и без меня: видимо, чем дольше он владел телом Проводника самостоятельно, тем лучше в нём осваивался:

— Убивать…

Кровожадный дух? Наверное, и такое не редкость, только нарочно умалчивается, и целые города погибали именно из-за райгов, жадных до чужой, а не до своей смерти.

— Тебе так ненавистны живые, что ты хочешь превратить их в мертвецов?

— Я был воином… Давно… Много лет назад… Но смерть пришла ко мне не от руки врага… Удар в спину в разгар боя… Я так и не узнал, чья рука держала тот меч… Так и не узнал…

Знатный повод для ненависти и мести, ничего не скажешь. Обычно со спины к тебе подкрадываются друзья, вернее, те, кого ты считаешь друзьями и соратниками. И чаще всего их ведёт страх. Нет чтобы бросить вызов в лицо, скрестить клинки по всем правилам, вручая право победить достойнейшему… Стра-а-а-ашно! Вдруг проиграешь? Вдруг ненавистный тебе человек окажется сильнее, ловчее, умнее? И тогда рука сама собой тянется к отравленному кинжалу или к кошельку, полному звонких монет, которые так нравятся убийцам без сомнений и правил… И ведь в любом из случаев всё равно умираешь, как можно этого не понимать? Или тебя убьёт противник, потому что он достойнее жить, чем ты, или твоя душа подёрнется плесенью свершённой подлости и медленно сгниёт в живом теле.

— Мне очень жаль.

— Я… — Правая рука дёргается, силясь сжать пальцы в кулак, но пока чужое тело не откликается на приказы райга со всем прилежанием. — Мне обещали назвать имя… Если я буду убивать…

О, или мне кажется, или здесь попахивает договором найма? Зеркало событий снова поворачивается, подставляя обозрению другую сторону. Но которую по счёту?

— Такое обещание трудно исполнить, тебе ли этого не знать? Возможно, тебя обманули и…

— Она может исполнить многое… Я не верю, что услышу имя предателя, но знаю: она может узнать всё…

«Она»? Снова женщина, и снова опасная и неизвестная. Рэйден Ра-Гро упоминал о том, что его любимому городу как раз угрожает особа женского пола, ведущая свой род из глубины веков и обладающая немалым могуществом. Волшебница, способная говорить с водой… Постойте-ка! Дух переходит из предмета в предмет тоже посредством воды. Стало быть, даже не владея даром Проводника, можно вполне осмысленно побеседовать с райгом и, более того, подговорить на совершение всего, чего угодно. Убедить. Внушить. Подчинить… Может ли это быть одна и та же женщина? Почему нет? Хотя общение с духами свойственнее некромантам, а по уверению Ксо, дамы не больно-то жалуют мертвецов… Совпадение? Или слияние множества тропинок в широкий торговый тракт?

— И кого именно ты должен убить?

— Всех, кого встречу… Но я убивал бы и без клятв… Вы все не заслуживаете жизни… Над моим телом никто не прочитал молитв… При жизни передо мной становились на колени, но стоило умереть, никто не бросил и взгляда…

Всё-таки знакомство с лицедеем меня подкосило: устами Проводника райг рассказывал свою незатейливую и печальную историю, а мне виделось поле боя, устланное телами, над которыми клубится смрад гниения, насмешничают вороны, глухо звякают затупившимися кромками натруженные мечи… А в сердце бьётся отчаяние души, оторванной от плоти, оказавшейся рядом и бессильной уйти в Серые Пределы. Ей остаётся только беззвучно молить о помощи проходящих рядом людей, витать вокруг, задыхаясь от невидимых слёз, кричать: «Кто-нибудь, помогите мне… Ну что вам стоит, люди?.. Остановитесь хоть на недолгий вдох, произнесите всего пару слов, сжальтесь…» Но все проходят мимо, и над мертвецами опускается тишина. Тишина, в которой никто никогда не сможет расслышать отчаянный и полный неизбывной боли стон неприкаянных душ…

Сдвигаю веки, жмурясь от лучей солнца, но не того, что постепенно клонится к закату над рекой, а того, что алым рассветом накрыло поле проигранного боя. Какой прок в понимании? Я не могу ни осудить, ни оправдать; чаши весов прегрешений и добрых дел выровнялись, принять решение невозможно. Решение покарать. Но зато можно принять решение спасти.

— Ты желаешь убивать. И ты дал клятву той, что обещала указать имя предателя? В чём именно ты поклялся?

Вопрос не праздный: любая клятва обладает силой, и, если была дана по всем правилам, неизвестно, чем завершится сожжение Проводника. Вполне может статься, что нарушенное равновесие отзовётся в судьбе каждого из участников событий разрушительным ураганом.

— Я дал клятву, что, пока остаюсь на этом свете, своим существованием буду нести смерть живым…

— Но ты не обещал убить кого-то определённого, верно?

— Нет…

Впрочем, он и не смог бы такое обещать. Духи видят мир живых одним им известным образом, и нет никакого смысла поручать райгу убийство, скажем, человека с таким-то именем или с такой-то внешностью: он не опознает жертву по признакам, достаточным для людей. Что ж, буду считать, на этот раз мне повезло. И не только мне, но и всем обитателям шекки; у духа нет строго назначенной цели, следовательно, направление движения можно слегка изменить. К примеру, свернуть на перекрёстке направо или налево, а не продолжать тупо тащиться прямо вперёд.

— Ты ведь уже понял, что пойман Проводником в ловушку и вынужден будешь уйти вместе с ним, так и не исполнив клятву? Не знаю, что положено духам-клятвопреступникам, а вот людям, совершившим подобное прегрешение, приходится несладко… Но я могу тебе помочь. При одном условии.

— Я выполню любое… — Дух не стал долго раздумывать, — видно, близость Порога изрядно его напугала.

— Сначала выслушай! Я могу предоставить тебе место для жилья. В предмете, предназначенном убивать.

— Я не смогу оставаться там долго… Только живая плоть удержит меня…

— А плоть, некогда бывшая живой? Ты же благополучно держался за свою косточку, не так ли?

— Но какое оружие способно…

— Сейчас увидишь!

Я спустил недовольную кошку на палубу и отправился в закуток кормовой надстройки за длинным, слегка изогнутым свёртком, вызывавшим неизменное любопытство всех, кто его видел. Вернулся, на ходу развязывая шнуры, стягивающие пропитанный жиром чехол. Присел на корточки рядом с Проводником и раздвинул слои ткани.

— Ну как, нравится?

Муть, висевшая в карих глазах, обуглилась в огне, не слишком ярком, но ясно показывающем удовольствие воина, которому преподнесли драгоценный дар смертоносного клинка. Хотя то, что принёс я, то, что матово мерцало серо-жемчужными боками в лучах солнца, то, что хищно изгибалось, притягивая руку, не было мечом.

Гройгский абордажный лук, прощальный подарок Рэйдена. Не знаю, где он раздобыл эту махину, но, пожалуй, даже эльфийская «радуга» меркла в сравнении с оружием островитян и мореплавателей. Высотой почти до моего подбородка, лёгкий, как и всякая высушенная кость, при этом удивительно гибкий и прочный благодаря хрящевым прожилкам, в прежнем своём воплощении лук был парными рёбрами какой-то глубоководной рыбины, теперь же, отполированный, украшенный резьбой, призванной добавить продольной жёсткости, тщательно сохранённый для вечности, он был готов к бою. И готов убивать, разумеется, ибо для лука нет иного способа существования, нежели отправлять стрелы в цель.

— Он… прекрасен…

Дрожь сладостного предвкушения в голосе. Вот так-то, господа, подкупить можно любого, нужно только предложить то, от чего невозможно отказаться, или то, в чём человек не может признаться даже себе самому. Скитания по караванным путям не прошли для меня даром, как и наука купцов иль-Руади. Странно и причудливо устроена жизнь, она наполняет кладовую знаний всяческим барахлом, не стоящим, казалось бы, и медной монеты, но проходит время, иногда очень много времени, и вдруг выясняется, что обладаешь поистине бесценными сокровищами… Нужно только быть терпеливым и суметь дождаться.

— Его плоть некогда была живой, как и твоя. Думаю, в ней тебе удастся остаться надолго.

— Так долго, как пожелаю… — жадно подтвердил дух.

— Но ты должен пообещать, что никогда не причинишь зла тому, кто будет владеть луком и пускать из него стрелы. Такое обещание возможно для тебя?

— Да…

— Тогда дополни свою предыдущую клятву и… облачайся в новые доспехи!

— Я поклялся убивать всех, кого встречу на своём пути, и не отступлю от клятвы… Но, не имея собственной плоти, я не в силах исполнять обещанное, потому тот, кто подарил мне новую плоть, вправе требовать новых клятв… И я клянусь… Честно и преданно служить тому, в чьих руках окажусь… И всегда поражать цель с первого выстрела…

Пальцы дрогнули, неуверенно коснулись повязки. Я помог размотать запятнанную кровью ткань, а обнажившуюся и успевшую зарубцеваться рану дух вскрыл сам, поднеся запястье ко рту и впившись в кожу зубами. Потекла кровь, и я поспешил подставить под тоненькую тёмно-алую струйку бутон позвонка, из которого росли плечи лука.

— Благодарю тебя, вернувшийся…

Ещё один стежок между запястьем и старой костью. Кажется, течение крови останавливается, замирает, словно выбирая, в какую сторону следует двигаться, потом струйка отрывается от раны, падает, ударяясь о костяные узоры, но не расплёскивается, а быстро втягивается и исчезает в некогда живой плоти. А я, дрожа то ли от благоговейного страха, то ли от восторга, смотрю, как серо-розовая сеточка линий покрывает поверхность лука. Волна тепла пробегает по всей длине оружия, от истоков плеч до кончиков рогов, согревая мои пальцы осознанием… Нет, даже не правильности происходящего, а гордостью. Самой настоящей гордостью за себя. За то, что нашёл обходной путь, ведущий туда же, куда стремятся все прочие: к продолжению жизни.

Последний виток шнура вокруг обёрнутого тканью лука. Последний узелок, потянув за хвостик которого можно в мгновение ока расчехлить оружие. Работа окончена. Ошибка исправлена. Чужая ошибка, разумеется: исправление своих предоставлю кому-нибудь другому, потому что неспособен самостоятельно их даже распознавать.

Проводник вздрагивает, открывает глаза и болезненно щурится. Так, глубокий карий цвет вернулся, а вместе с ним и скука обречённости. Нехорошо. Нет, парень, ты даже не представляешь, ЧТО тебе предстоит в будущем… Я тоже не представляю. И сие поистине прекрасно и удивительно!

— Ну что, наговорился?

— О да! Прелюбопытнейшая, кстати, получилась беседа… Знаешь, иногда стоит поболтать, прежде чем браться за оружие.

— Не в случае райга, — хмуро возражают мне, замечают сорванную повязку, снова истекающее кровью запястье, прислушиваются к ощущениям и… Хватают меня здоровой рукой за ворот рубашки: — Что произошло?!

— Ничего невозможного, поверь.

— Где он?!

— Кто?

— Дух! Ты помог ему выбраться из моего тела? Безумец!

— Вообще-то он сам делал выбор и принимал решение. Я всего лишь предложил.

— Что?!

— Поменять место обитания. Он не торопился уходить за Порог, вот и согласился провести остаток отпущенных дней в одной милой вещице… Проще говоря, переселился из твоего тела в другую плоть, тоже когда-то полную жизни.

— Другую плоть?

— Ну да. Рыбью кость. И кажется, ему понравилось новое место.

Проводник разжал пальцы, бессильно откидываясь назад:

— Ты предложил райгу занять истинно мёртвую плоть?

— Это так называется? Прости, не знаю всех тонкостей. Но да, если учесть, что изначально рыба всё-таки была живой, а потом окончательно умерла, можно назвать её плоть истинно мёртвой.

Потрясённый шёпот:

— Слепая удача… Надо же…

— Удача состояла лишь в том, что у меня под рукой оказалось всё необходимое. Дух вовсе не обязан был соглашаться.

Проводник наконец вспомнил, что ранка кровоточит, и вернул повязку на место, но карий взгляд следил не за движениями рук, а буравил моё лицо.

— Именно что не обязан… Как это вообще произошло? Ни один из Проводников никогда не уговаривал духов!

— И зря. Все они некогда были людьми, а с любым человеком можно найти общий язык. Если очень захотеть.

— Ты не понимаешь… Духи не желают слушать живых, вот в чём трудность. И даже если слушают, то не придают услышанному значения, потому что полагают себя выше живущих. Потому что находятся совсем близко к Порогу, но не могут его переступить. Райг мог бы послушаться только того, кто уходил в Серые Пределы и смог вернуться!

«Благодарю тебя, вернувшийся…» Я ясно слышал последние слова духа в чужом теле. Он назвал меня «вернувшимся», значит… И глупая улыбка расползается по моим губам.

Ну конечно! Мне же довелось побывать у Дагъяра, правда, в Круг Теней допущен не был, но гулял совсем рядышком. В шаге от небытия. Или уже в шаге за ним.

— Чему ты улыбаешься? — Проводник сдвинул брови, почувствовав подвох.

— Будешь смеяться, но… Так получилось, что я как раз и уходил, и возвращался.

— Ты умирал?

— Почти. Наверное. Не знаю, как это выглядело снаружи, но, скорее всего, именно умирал.

— Как? Когда?

— Не так уж и давно. И позволь не углубляться в воспоминания, в них нет ничего приятного.

— Потому тебе и удалось уговорить райга… Но… Ты знал, да? Ты нарочно заставил меня устроить разговор с духом?

Я поднялся на ноги, разминая затёкшие мышцы:

— Веришь или нет, не знал. Ничегошеньки. Даже не предполагал. Просто подумал: почему бы не поболтать? И оказался в выигрыше. Райг скован клятвой, кораблю больше ничто не угрожает, все могут спокойно возвращаться к прерванным делам и…

— В выигрыше!

Он почти выплюнул это слово. Откуда взялась злость? Я спас его жизнь, избавил от необходимости жертвовать собой, вообще добился наилучшего результата при наименьших усилиях. И на меня злятся? За что?!

— Я что-то сделал не так?

Проводник тоже встал, отвернулся к реке и тяжело опёрся ладонями о борт.

— Всё так, верно… Прости, что сорвался. Это моё горе, а не твоё.

— Горе?

Он сжал губы замком, не желая рассказывать большего, но когда меня останавливало чужое упрямство?

— Тебе нужно было уничтожить райга, да? Во что бы то ни стало? Но, как мне говорили, Проводники очень редко приносят себя в жертву, чтобы спасти других. Вообще никогда не приносят.

— Потому что все они жалкие трусы!

— Но ты тоже один из них.

Он повернул голову, позволяя увидеть карие озёра боли:

— Да, именно «один из»! И я устал прятаться за чужими спинами, отправляя безвинных на смерть! Можешь это понять? Устал!

— Могу. Так же хорошо понимаю и то, что рождённому воином никогда не удастся стать палачом, как бы его ни ломала жизнь.

Боль сменилась отчаянным удивлением:

— Откуда ты узнал?

— Что именно?

— О воине. О том, что я родился…

— Сведённый рисунок на твоей спине. Тебе было лет семнадцать, верно?

Он опустил голову, вспоминая:

— Почти. Оставался всего месяц до праздника, на котором мой Знак ожидало изменение… И оно произошло, но вовсе не так, как я мечтал.

— Случилось несчастье?

— Я сам был виноват. Пропустил разминку, а когда в учебном бою нужно было остановить трудную атаку, порвал сухожилия. Очень сильно порвал. Они зажили, правда, так и не вернув прежнюю гибкость, но… Не в них дело. Я честно рассказал, почему повредил ногу. Признал свою вину. И Совет лишил меня права оставаться воином.

— Жестоко.

Проводник несогласно качнул головой:

— Справедливо. Я был уже совсем взрослым, но совершил ошибку, которую не спускают с рук и детям. Мне нужно было отказаться от боя, признаться в беспечности… А я струсил. Решил: и так всё получится.

— У лэрров суровые законы.

— Я не жалуюсь.

— Но как ты оказался среди борцов с райгами?

— Заезжий Проводник нашёл у меня подходящие способности. Очень маленькие, слабые, но всё же… Мне некуда было идти, к тому же показалось достойным продолжать защищать людей, хоть и на другом поле боя, с другим оружием в руках. Но каким же я был дураком, соглашаясь! Сначала всё и вправду выглядело благородным, пока меня учили и не допускали до настоящих дел. А потом, когда я увидел, как сжигают целые дома, услышал крики гибнущих в огне людей… Но отказываться было поздно — с меня уже взяли присягу на верность, и нарушить данное слово я не мог.

Разумная предосторожность не раскрывать многого, пока коготки пойманной птички основательно не увязнут. Все закрытые общности существ похожи этим друг на друга как капли воды. Но именно благодаря сохранению тайн и обретается власть над несведущими, а что может быть слаще власти?

Он помолчал, перебирая в памяти камни тяжёлых воспоминаний, потом грустно продолжил:

— Если бы ты знал, сколько месяцев я ждал этого дня! Как мечтал встретить райга и увести с собой за Порог… Обрести собственную свободу и помочь людям. По-настоящему помочь. Но… не повезло. Теперь придётся возвращаться и всё начинать сначала.

— Хм, а так ли уж нужно возвращаться?

— Не понимаю.

Я прислонил чехол с луком к борту и скрестил руки на груди:

— Давай посмотрим на события внимательнее. Ты говорил своим, как собираешься поступить?

— Конечно. Да они и так знали, что я сплю и вижу, как бы сбежать от жизни. Потому долго и не позволяли одному встречаться с райгом, просто теперь уже устали меня стеречь.

В самом деле, такой беспокойный Проводник способен изрядно потрепать нервы наставникам и соратникам. Но тот факт, что его всё же стерегли… Значит, не так уж парень бесталанен, как считает сам. Только упрям не в меру, а упёртость пагубно сказывается на любом Даре, вот и Проводники решили: хватит тратить силы зря. Желает покончить с собой? Пусть. Не понимает своей выгоды, как ни пытались объяснять? Остаётся только умыть руки и позволить упрямцу торить собственный путь.

— Они ведь не ждут твоего возвращения?

— Его не должно было быть, зачем же ждать?

— Так что же тебе ещё требуется? Ты свободен!

Карие глаза растерянно моргнули, но не пожелали наполниться радостью.

— Свободен? Пожалуй… Но что мне делать с этой свободой? Может, подскажешь?

И рад бы, да не подскажу. Потому что, когда сам получил тот же подарок, долго вертел его в руках, не зная, куда приспособить. Потому что, когда обретаешь свободу, её срочно требуется отдать, так уж устроен мир, иначе вечные раздумья сведут с ума. Раздумья о том, не задевает ли твоя свобода чужие, не наносит ли им вреда, не угнетает ли… Понимаю, немногие найдут в себе силы задуматься о таких простых вещах, а неспособность предугадать последствия поступка не убережёт ни от дурного, ни от хорошего будущего. Всё равно всё случится рано или поздно. Зато, если будешь хоть немножко представлять, в какую сторону катится ком событий, успеешь вовремя принять решение. Потому что не потратишь время на запоздалые раздумья.

И всё же как это бывает чудесно: не знать, что скрывается за поворотом! Но я, к величайшему сожалению, знаю. Знаю ЗА Проводника. Впрочем, моё дело предложить, его дело — принять или отклонить. Проверим, как лягут игральные кости?

— Ты с детства готовил себя к служению с оружием в руках и на поле боя, потом вынужден был шагнуть на другую дорогу, став Проводником. Но и там и тут не смог задержаться надолго… Что, если такова твоя судьба и тебе предназначено всё время быть в пути? Скажи, ты любишь путешествовать? Видеть новые края? Встречать новых людей?

Он задумался, потом уверенно кивнул:

— Не то чтобы люблю, но всегда мечтал побродить по миру. Без всякой цели, просто измерить землю шагами… Потому надеялся стать наёмником и менять города один за другим.

— Я могу это устроить.

— Но как? Мне уже не вернуться…

— В детство? И не нужно. Все дороги мира открыты перед тобой, только… Мне кажется, одному по ним шагать скучно. А вот стать кому-то верным спутником… Справишься?

И карие глаза ответили быстрее губ: «На два счёта!»

Я улыбнулся и крикнул Хельмери, вместе с другими на корме ожидавшей окончания борьбы с бродячими духами:

— Не присоединитесь к беседе, danka? Всего на несколько минут!

Женщина согласно кивнула и подошла к нам, снова явив безукоризненную осанку и неспешную поступь благородной дамы. Проводник отметил это и поспешил поклониться, чем заслужил ответный поклон, как мне показалось, не столько вежливый, сколько наполненный ожиданием чего-то нового и захватывающего.

— Госпожа много времени проводит в пути, а ты ведь знаешь, как неспокойно на дорогах? Женщине всегда требуется помощь и защита, но так случилось, что сейчас у неё нет спутника, и ты можешь попробовать им стать. Не обещаю, что ваши странствия пересекут мир вдоль и поперёк, но скучать уж точно не придётся!

Хельмери обрадованно подхватила:

— Да, иногда и хочешь чуточку поскучать, да некогда… Если не ошибаюсь, господин не понаслышке знаком с воинским мастерством?

— Я давно всерьёз не звенел сталью, госпожа. Правда, ничто не мешает вспомнить юность. Поспорить с опытным лэрром вряд ли смогу, но со всеми прочими… Пусть только посмеют встать у вас на пути!

— Означает ли это, что вы согласны разделить со мной дорогу? Учтите, она может стать опасной.

Женщина нанесла последний удар, самый сокрушительный и неспособный быть отбитым: усомнилась в отваге истинного воина. Беспроигрышная тактика, разумеется, тут же принесла плоды. Проводник хищно усмехнулся, разворачивая плечи:

— Тем веселее будет идти!

Хельмери откинула покрывало с лица, и стало видно, что на тонких губах обосновалась счастливая улыбка. Теперь уже надолго. Может быть, навсегда.

— Веселья будет вдоволь, ведь с таким защитником я могу брать и дорогие заказы, из тех, что затрагивают интересы облечённых властью особ и целых городов.

Я подтвердил:

— Всё что пожелаете! И пусть вашим третьим спутником всегда будет удача!

Капитан помог мне перенести вещи на причал: хоть и невелика поклажа, но тащить по шатким сходням громоздкий лук, сумку и корзинку с кошкой да стараться при этом сохранять равновесие трудновато. Особенно если весь вечер отмечал скорое прощание с попутчиками, а утром по туману сходишь на берег, толком не выспавшись и не восстановив силы.

— Ровной дороги вам, dana.

— И вам, без задержек и нежеланных гостей на шекке.

Наржак понимающе улыбнулся:

— Да теперь уж бояться нечего. Как говорят, дважды смерть одним боком не поворачивается.

— Зато сколько у неё этих боков! Пусть ходит подальше от вас.

— Спасибо на добром слове… Вы уж не серчайте на меня.

— И не думал. Вы всё сделали как должно.

— Только уберечь не уберёг, вам самим стараться пришлось, — сокрушённо признал своё поражение капитан.

— Ну ничего, я ж не надорвался? А остальное пустяки. Если господин Ра-Дьен будет спрашивать, скажите — всё сладилось.

— И скажу, непременно! Только вы уж того… Берегите себя, dana.

Я недоумённо поднял взгляд на Наржака. Складки загорелой кожи, в сыром дыхании тумана отливавшие тусклой сталью, казалось, разгладились, придавая лицу капитана выражение умиротворения и уверенности того рода, что основывается не на собственных умениях, а на чём-то существующем вовне и беспредельно могущественном.

— Беречь? Зачем?

— Затем, что раз умеете людям новые жизни дарить, то должны зубами и за свою цепляться. Ведь чем больше подарков сделаете, тем больше душ наделите счастьем, а от их света и в мире светлее сделается… Я всё думал, почему dana Советник присматривать за вами наказал, только потом понял: вы о себе мало печётесь, в каждом встречном не врага, друга видите, а так недолго и голову сложить.

— Не совсем так, капитан. Я не настолько уж беспомощен и беззащитен, и если потребуется…

— Да тело-то защитить можно, а на сердце броню если с юности не нарастили, то уже и не удастся.

Не слишком ли хорошего мнения о моей скромной персоне сей достойный человек? Он ведь не знает многого. Почти ничего не знает, а делает выводы. Это может быть опасно в первую очередь для него, стало быть, нужно…

— Да вы не отпирайтесь, dana. По глазам вижу, сейчас начнёте истории плести: мол, и душа у вас нечистая, и руки кровью замараны… Глупости всё. Мне dana Советник намекнул, что вы в одиночку Стража нашего спасли. Только я не поверил, как сперва взглянул: ни силы на виду нет, ни прочего. И вроде не делаете ничего, а тепло рядом с вами и спокойно… Теперь знаю почему. Как лицо того парня, что с райгом уйти хотел, увидел, так всё и понял. Вы перед ним словно ворота открыли. Он, горемычный, всё в стену лбом тыкался, не знал, как перелезть, а вы засов отодвинули да створки распахнули… И danka так же мучилась, только наоборот думала: ничего ей открывать не нужно. А когда всё открылось, так и назад стало не повернуть, потому как не осталось позади хорошего, оно всё вперёд забежало и ждёт не дождётся, когда за ним придут… И могли ведь вы в стороне остаться, а не остались… Берегите себя, dana. Вы уж скольким помогли, а сколькие ещё помощи ждут? Так-то.

Он оттолкнулся от причала веслом, и шлюпка мягко заскользила по тихой речной глади в туман, скрывающий от моего взгляда шекку по имени «Сонья», корабль, на котором я провёл несколько дней и прожил несколько жизней.

В самом ли деле кому-то моя помощь пришлась кстати? Капитан уверен, что да. Хельмери и Проводник, имени которого я так и не спросил, наверняка присоединятся к мнению Наржака. А я почему-то не чувствую ни правильности, ни удовлетворённости.

«И не почувствуешь…» — вздохнула Мантия.

Почему?

«Потому, что перевернул страницу… Вот, скажем, резчик, что делает из дерева занятные вещицы: он вкладывает в свой труд душу, каждую снятую стружку пропитывает своим потом и своими мыслями, извлекает из полена один завиток за другим, когда же заканчивает, может лишь вспоминать радость созидания, но испытать её снова способен, только начав новый труд. Понятно?»

И мне не обрести покоя? Я обречён вечно начинать сначала? Возвращаться на одно и то же место?

«Конечно нет… С каждым шагом ты удаляешься от истоков, с каждой прожитой минутой — от мига рождения… Но пусть шаги похожи один на другой, зато отличаются друг от друга пяди земли, принимающие касания твоих ступней…»

А если я устану шагать?

«Вот тогда и будешь думать, как быть дальше. Пока же тебе предстоит долгий путь…»

Которого я хотел избежать.

«Вот как?»

Да, признаюсь: не собирался возвращаться. Что я могу дать тем, кто меня ждёт? Очередные сомнения и неприятности? Нет, без моего участия чужие жизни идут куда ровнее.

«Иногда прямиком к скорой гибели…»

Не думаю, что ученикам Рогара сейчас хоть что-то угрожает: Егеря должны были проводить их до поместья — и наверняка справились с поручением. А потом и сам Мастер наведается, да ещё вместе с Ксо. Нет, совершенно не о чем волноваться. Я им не нужен.

«А у них самих ты спросил, нужен или нет? Кроме того, ты выполнил только треть порученного тебе, справившись с демонами в душе юного мага… А как же остальные? Вряд ли их демоны слабее и безобиднее… Хочешь бросить детей?..»

Да уж, дети! Сами скоро детьми обзаведутся. Пора переставать их учить.

«И это говорит тот, кто не прекращает собственного обучения ни на минуту…»

Я всё время учусь? Ерунда! Я лентяй, не страдающий прилежанием.

«Поэтому уроки судьбы и становятся такими трудными: чтобы усваивались лучше…» — съехидничала Мантия.

Ну и чему я научился сейчас?

«Тому, что не всегда нужно решать за других, но всегда следует предлагать решения: вдруг придутся ко двору?»

Хм… Верно. Но это не всё.

«Тебе виднее… Так что ты усвоил ещё?»

Что иную мечту можно исполнить и безо всякого чуда, а от иной отказываешься, потому что понимаешь: не столь уж она прекрасна и необходима.

«Вот видишь, сколько всего ты узнал! Но если никому не расскажешь о своих открытиях, они могут пропасть зря. К тому же… Позволь тебя поздравить!»

С чем?

«С первым сотворённым собственными руками tah’very!..»[3]

И правда. Сотворил… Или натворил? А, какая разница! Важно, что обезопасил мир от кровожадного райга, а взамен получил грозное оружие. Правда, как и всякое оружие, оно может быть применено не только во вред, но и во благо, попался бы разумный хозяин.

«У тебя есть такой на примете?»

Вообще-то я обещал лук Бэру. Но, как ты правильно напомнила, в душе у этого парня ещё есть занозы, которые нужно было бы вытащить, прежде чем вручать подарок. Следовательно…

«В путь!..»

Согласен!

Оглядываюсь. Пройденное за время болтовни с Мантией расстояние увело меня за пределы маленького поселения, на рейде которого останавливалась для расставания с одним из пассажиров шекка. Туман скрадывает очертания деревьев и топит в грязно-белой пелене далёкие силуэты домов. Никого и ничего. Тихо, как всегда перед рассветом, пока солнце ещё не оторвалось от горизонта и не начало бодро карабкаться вверх, в прозрачную синеву. Что ж, самое время для вознесения молитвы. Правда, надеюсь, она недолго будет оставаться таковой, предпочтя превратиться в беседу…

Кругляшок серебряной монеты, отрытый на дне сумки, приятно похолодил ладонь. Кажется, у меня завалялось несколько его товарищей, но их прискорбно мало для продолжительного путешествия. Зато для намеченной забавы довольно и одного «орла».

Щёлкаю пальцами, отправляя монету в полёт. Серебро тускло сверкнуло, описало дугу и упало в дорожную пыль, звякнув о камешки. Задерживаю дыхание. Прикрываю глаза. Прислушиваюсь. Так и есть, неторопливые шаги и стук посоха. Сзади. За моей спиной.

— Доброй дороги!

— Которой именно? — спрашивают меня из тени капюшона.

— Какой сами пожелаете. К примеру, той, куда заглянули сейчас.

— Это твоя дорога, — возражает бог. — Тебе и решать, доброй она будет или нет.

— Ничего, что я вас позвал? Не нарушил планы? Не отвлёк? Не досадил?

— Я же пришёл, — значит, всё правильно. Да и кому попало я даже на горсть монет не откликнусь… Есть просьбы?

— Как и всегда. Поворожить над дорогой, чтобы стала короче.

— Что так? — насмешливо спрашивает Хозяин Дорог. — Устал шагать?

— Хочу поскорее вернуться и закончить дела.

— Освобождаешь место для новых?

— Можно и так сказать. Поможете?

Бог перекладывает посох из руки в руку:

— Не могу отказать, ведь ты мне здорово удружил.

Искренне удивляюсь:

— Это чем же?

— Вывел сразу две души на перекрёстки, с которых начинаются новые пути. А значит, у меня прибавится забот.

— И что же хорошего в заботах?

— Пока по миру протянуты струны дорог, нужен и тот, кто за ними присматривает. А уж когда прокладываются новые… Тут впору петь и плясать! Я вот, когда домой загляну, обязательно отпраздную твой дар.

Ещё немного, и меня вгонят в краску. Пунцовую.

— Да не такой уж он и большой.

— Для тебя пусть вовсе невеликий, люди, которым ты его вручил, тоже не сразу поймут, насколько он драгоценен, зато скромному Хозяину Дорог всё ясно как на ладони… Потому я и пришёл по первому зову, хотя Пресветлая строго-настрого запретила кому-то, кроме неё, с тобой разговаривать.

— Это ещё почему?

— Ревнует, наверное! — хохотнул бог. — Женщина всё-таки, да к тому же вечно юная и вспыльчивая. Но на сей раз возразить нечего: всё заслужено и оплачено с лихвой. Хотя ты и отнял хлеб у неё, проложив тропинки для заблудившихся душ.

— Отнял хлеб? Не понимаю…

— Знаешь её имя?

— Откуда? Она не представилась согласно правилам.

Хозяин Дорог удручённо кивнул:

— Да, вместо того чтобы запросто поговорить, по-дружески, вечно требует называть себя то Пресветлой Владычицей, то Всеблагой Матерью. Ничего не хочу сказать против: если кто-то и имеет право на пышные титулы, так это она. Но строгость не всегда уместна… А когда-то озорницу называли просто Эн-наатари.

Я покопался в памяти, извлекая познания о Старшем языке.

— «Та, что рисует узоры»?

— Или «Та, что чертит», — поправили меня.

Точно! У гройгов в их излюбленном приветствии есть слово ahenna, как раз и означающее «начертанный».

— Значит, Эна? Красивое имя. Почему же она им не пользуется?

— Спроси сам, когда повстречаешь, — с ехидцей предложил бог. — Ну и куда тебе нужно попасть?

— Есть одно местечко, на запад отсюда. Южнее Вайарды миль эдак на полторы сотни, неподалёку от селения, именуемого Малые Холмы, в предгорьях эльфийских ланов. Как скоро я смогу туда попасть?

— А как скоро хочешь?

— Ну меня бы устроило…

— Так насколько скоро?

Фигура бога задрожала маревом, тая в утреннем тумане, а вместе с её исчезновением и дорога начала плавиться свечным воском прямо у меня под ногами.

— А, чего время тянуть? — махнул я рукой, свободной от ноши. — Прямо сейчас!

— Как пожелаешь…

Земля стала совсем жидкой, мягче воды, но не потащила меня на дно, а, напротив, вздыбилась волной, подняла над белой кисеёй, под которой не было видно ничего — ни деревьев, ни дороги, ни близлежащих домов, а потом так же стремительно и не утруждая себя заблаговременными предупреждениями, упала вниз. Вместе со мной. Я не удержался на ногах, коленями проехался по острым камешкам, но зато уберёг от повреждений притихшую в корзинке кошку. Закинутый за спину лук злобно двинул меня по затылку, но именно этот удар и вернул ощущение реальности.

Я сидел посреди просёлочной дороги и восторженно пялился в небо, на котором мерцали звёзды, потому что здесь, гораздо западнее от того места, где ко мне пришёл Хозяин Дорог, ещё не успела закончиться ночь.

И как у него это получается?

«Только не вздумай спрашивать — не ответит…»

Почему?

«А не знает, вот почему! Он же бог, существо необъяснимое и непонятное… В том числе и себе самому…»

Ладно, примем как данность.

«Давно пора… И нечего рассиживаться! Рассвет близок, а перед ним всегда холодает. Будет лучше, если ты возьмёшь ноги в руки и поспешишь добраться до поместья…»

Знать бы ещё, в какую сторону двигаться.

«Только вперёд, любовь моя, позади мы уже завершили дела…»

Отправление естественных надобностей — удобный повод и наилучшее время, чтобы предаться размышлениям. Особенно если вы сами не испытываете телесных нужд. Поэтому, как только Шани начала ожесточённо скрести дно корзинки, я сошёл с дороги и выпустил кошку на волю. Мокрая от росы трава не обрадовала моего зверя, но дела есть дела, и серая мохнатка начала изучать обстановку с целью обнаружения подходящего местечка. Имея неоднократное удовольствие и раньше наблюдать описанное действо, я прикинул, что у меня есть время на передышку. Ноги гудели хоть и не слишком назойливо, но всё же ощутимо, — значит, можно с чистой совестью отложить своё прибытие на четверть часа.

Робкая надежда достичь места назначения с восходом солнца не оправдалась: развилку, на которой полагалось свернуть налево, я благополучно пропустил, в итоге доплёлся до околицы Малых Холмов, где местная ранняя пташка — малолетний пастух, выгонявший на луг дюжину пятнистых коров — немного удивившись, всё же пояснил, как отыскать Кер-Эллид. Правда, показать дорогу даже за пару монет мальчишка отказался: мол, стадо без присмотра оставить нельзя и с собой не взять, потому что коровок в то место и силой не загонишь. Возвращение заняло столько же времени, как и путь «туда», посему на дорогу, ведущую в поместье, мои ноги ступили вместе с первыми лучами солнца. Собственно, возражений на сей счёт у меня не возникло: через густую рощу веселее было идти при свете дня, а не ночью. К тому же расстеленный впереди путь не выглядел проезжим настолько, чтобы не вызывать беспокойства. И я имею в виду не только тенистую аллею: происшествие на шекке заставляло серьёзно задуматься.

На кого всё же была расставлена ловушка? На меня? Было бы приятнее верить, что кто-то из особ, осведомлённых о призвании моей попутчицы, желал избавиться от лицедея, несущего опасную весточку. Но такое объяснение появления райга всё же следовало отклонить, Хельмери не могла исполнять заказы, явно чреватые опасностью для жизни, поскольку не обладала надёжной защитой. Значит, основной жертвой был назначен я. Но кто посчитал мою персону достойной огненной смерти?

Райг говорил о женщине. Если принять во внимание, что любые переговоры живой души с бродячим духом обречены на неудачу, но есть возможность «поговорить» с водой, посредством которой дух меняет места обитания, к гадалке ходить не нужно: бесплотного убийцу направила та же дама, что угрожала безопасности Антреи. Вот только почему она это сделала?

Обиделась на меня за то, что встреваю в чужие дела? Более чем вероятно. И не стала откладывать дело в долгий ящик: едва узнав, каким образом собираюсь покинуть город, нанесла удар. Да ещё как изящно всё исполнила! Ворона спрятала бы косточку среди тюков с товарами или уронила на решётку трюмного люка, райг вошёл бы в силу позже, чем позволила пролитая кровь, и опасность была бы обнаружена как раз в той части реки, где на сутки вокруг не наблюдалось мало-мальски крупного поселения, в котором можно найти спасителя. Атака была рассчитана мастерски, ничего не скажешь… И должна была увенчаться полным успехом, поскольку лишь больному воображению мог пригрезиться Проводник, готовый пойти на жертвы ради собственного успокоения. Тонкий расчёт, грациозное исполнение, великолепная ирония: сгореть заживо посреди воды. Всё это подозрительно напоминает мне другого шутника. Некроманта, едва не уничтожившего Вэлэссу.

Впрочем, почему именно некроманта, а не некромантку? Да, из письма, полученного мэнсьером, вытекала принадлежность злоумышленника к мужскому роду, но кто поручится, что я не попался на хитрую уловку? По бумаге невозможно было определить ничего, кроме должной степени умения наёмного писца. Диктовать мог кто угодно: мужчина, женщина, ребёнок любого пола… Один и тот же враг? Или всё-таки два разных?

Смущает удалённость друг от друга мест атаки: с одной стороны, город на западном побережье, с другой — дельта Лавуолы. Слишком далеко, чтобы следить за ходом событий одновременно и каждый день перемещаться туда и обратно… Слишком сложно. Пользоваться Потоком люди неспособны, уговаривать духов моря — занятие не из лёгких, а многократное открытие портала такой силы и протяжённости не прошло бы мимо моих ощущений: злоумышленница не могла находиться вблизи Вэлэссы, а потом в мгновение ока перенестись в Антрею.

В том, что неизвестная магичка наблюдала за своим детищем, я уверен: судя по свидетельству Рэйдена, его воинственно настроенная родственница должна неистово желать уничтожить город на берегах сереброструйной реки. Или, что куда привлекательнее и выгоднее, подчинить себе. А если результат важен, нельзя ни на мгновение отвлекаться от управления событиями, потому что даже самые надёжные и вышколенные исполнители могут совершать ошибки, не свойственные своему нанимателю, то бишь не предусмотренные им. Как говорится, хочешь, чтобы всё было сделано правильно, берись за дело сам.

Итак, женщина была связана необходимостью присматривать за Антреей и происходящими в ней чудесами, в то время как некромант занимался жителями Вэлэссы. Всё же злоумышленников двое… Хорошо это или плохо? С одной стороны, несомненный плюс — разделение врагов по качествам и способностям. Но есть и огромный минус: сразу два направления, с которых могут атаковать. Кого? Меня конечно же. И если тот, кто потерпел неудачу с западным городом, пока сидит тихо, то на юге ждать у Радужного моря погоды не стали. Должно быть, я сильно разозлил наследницу рода Ра-Гро по женской линии, если получил удар в спину почти сразу же по выезде из Антреи. Возможно, мне не следовало вмешиваться, но… Не жалею. Ни капельки.

Кстати, в случае с некромантом у меня есть небольшое преимущество: я всего лишь был одним из участников спасения, но не самым заметным и не самым главным. Конечно, горожане слышали, что обязаны жизнью некоему Мастеру, но как он выглядит, знают считаные единицы. Что же касается сражения за жизнь Рэйдена, тут уйти в тень не удалось — вляпался по самые уши. Ладно, придётся оставить в памяти зарубку… Сколько у меня есть времени? Допустим, сама женщина не стала ждать гибели шекки, следуя за нами по берегу, а вообще предпочла убраться прочь, подальше от места преступления. Но в Антрее у неё, скорее всего, имеются осведомители, следовательно, как только «Сонья» снова бросит якоря в тамошнем речном порту, тайное станет явным. Дней десять — двенадцать про запас у меня есть, и на том спасибо. К тому же мало шансов, что в этом захолустье мои следы можно будет легко отыскать…

— Ты что здесь выхаживаешь?

А может быть, и крайне легко — вон кто-то уже нашёл.

Окликнувший и тем самым бесцеремонно прервавший мои размышления голос не был насыщен любезностью, но всё равно следовало повернуться и взглянуть на его обладателя хотя бы для того, чтобы обезопасить себя от нападения с тыла. И разумеется, чтобы удовлетворить любопытство.

Правая ладонь незнакомца лежит на широкой ленте ремня в той близости от рукояти длинного охотничьего ножа, которая не оставляет ни малейшего сомнения: до оружия парень доберётся быстро и ловко. Лоснящаяся на коленях и бёдрах замша штанов усыпана следами поцелуев мокрых веток подлеска, расстёгнутый ворот рубашки обнажает грудь с тёмными колечками волос на смуглой от загара коже и позволяет увидеть странноватое шейное украшение: кожаный шнурок, повязанный на манер удавки со скользящим узлом. Впрочем, содержимое моей поклажи вызвало бы не меньшее удивление и ещё больше вопросов, так что придержу замечания и удивление при себе.

Рослый, поджарый, слишком молодой, чтобы вызывать серьёзные опасения как противник, но недостаточно взрослый, чтобы надеяться на умиротворяющую беседу: лет девятнадцать-двадцать, самый не любимый мной возраст. Помнится, я именно в канун совершеннолетия совершил глупость, за которую в дальнейшем поплатился многими ценными вещами, так что, вспоминая собственную юность, невольно содрогаюсь, видя её отсветы в других.

Волосы, густые, тёмные, с кончиками, словно припорошенными серой пылью, коротко острижены на висках и чёлке, зато упругой волной спадают на спину. Черты ещё не начали обретать тяжеловесность, тёмно-жёлтые глаза по-детски ярки, но вот выражение лица… О таком говорят: сосредоточенное. Брови сдвинуты вместе как раз настолько, чтобы между ними пролегли две вертикальные морщинки, губы и крылья носа напряжены, словно парень занят решением весьма важной задачи каждый вдох своего существования.

Хм, а ведь так и есть! Он же задал мне вопрос, но ответа пока не получил. Не люблю зря заставлять людей беспокоиться:

— Выхаживаю? Если вы ставите вопрос подобным образом, то для точного следования правилам должны были бы спросить не «что», а «кого», ибо всем известно: «выхаживать» — означает помогать живому существу восстановить здоровье, расшатанное душевным или телесным недугом. Не могу сказать, что моя подопечная в данное время чувствует себя дурно, но в самом общем случае…

Парень нахмурился ещё грознее:

— Сильно учёный, так, что ли? За какой харцой[4] ты здесь траву топчешь?

Ах вот в чём дело! Воистину речи народа намного образнее и ярче, чем придворные экивоки. А главное, короче и доходчивее, надо было так сразу и спрашивать, а не путать.

— Меня ждут в Кер-Эллиде.

Хотя мой ответ и был ясно расслышан, прошло не менее вдоха, прежде чем незнакомец продолжил беседу, сделав закономерный и ожидаемый ход следующим вопросом:

— Кто ждёт?

И как прикажете отвечать? Правду, и ничего кроме правды? Ох, если бы таковая политика всегда приносила необходимые плоды… Но врать тоже не стоит:

— По меньшей мере четыре человека.

Прищуренные жёлтые глаза потребовали уточнений, к которым я, не тратя времени, и приступил.

— Трое молодых людей, прибывшие из столицы по приказанию ректора Академии, дабы осмотреть поместье и доложить о его пригодности для приёма высоких гостей. А также и сам хозяин Кер-Эллида, саньер[5] Лигмун, несомненно, желает познакомиться со мной.

Парень снова смерил меня взглядом, в котором было что угодно, только не вера полученным сведениям, повернулся и быстрым шагом направился прочь, но, как мне почудилось, в сторону, не совсем совпадающую с той, откуда появился.

Занятные манеры. Хотя, вполне возможно, здесь так принято встречать гостей. Но пока я удивлялся, незнакомец резко остановился и рыкнул, не поворачивая головы:

— Ты идёшь?

— Куда?

— К дому. Или соврал насчёт саньера и остального?

— Нет, нисколько. Просто… Я должен дождаться, пока моя спутница завершит прогулку.

— Спутница? — Теперь он всё же обернулся. — Что ещё за спутница?

Но слава богам, Шани, выбравшись из кустов, избавила меня от необходимости пускаться в очередной странноватый рассказ. Парень не проронил ни слова, глядя, как кошка занимает привычное место в корзинке, и очнулся от бесстрастного созерцания, только когда я задал живо интересующий меня и вовремя пришедший в голову вопрос:

— В поместье много собак?

Крылья тонкого носа дрогнули, обозначив презрительные складки:

— Ни одной.

Не знаю, у кого как (не было возможности и желания узнавать), но лично у меня необходимость следовать за поводырём способна вызвать всего два чувства, правда, совершенно противоположных: облегчение и злость. Первое возникает, если нет сил и особой надобности запоминать дорогу; просто не теряешь из виду спину своего проводника, а всю мощь разума можешь направлять на более полезные занятия, чем подсчёт поворотов, сломанных веток, покрытых мхом то слева, то справа деревьев и тщетные попытки заучить наизусть расположение звёзд в небе над головой и в той стороне, куда стремишься попасть. А вот второе…

Ненавижу, когда меня волокут силком, не давая сосредоточиться на дороге. И боги с ней как таковой: возможно ведь, никогда сюда не вернусь, но мне хотелось неспешным шагом пройтись по тенистой аллее, подышать воздухом предгорий, собраться с мыслями, чтобы подготовиться к встрече. А что заняло место моих радужных планов? Тупая беготня за незнакомцем, который неспособен вызвать доверие даже у во сто крат более наивного чудака, чем я.

И какого фрэлла меня потянуло за этим парнем? Подозрительно хмурый, не понимающий шуток и не принимающий дружеского отношения, да ещё вооружённый ножом, с помощью которого легко доставить множество хлопот беспечному путнику. А уж этот сосредоточенный жёлтый взгляд… Такое остервенение я видел только в исполнении Киана, когда тот занимался поручениями своего хозяина и моего кузена. Допускаю, приказы Ксо стоят и большего, но зачем выставлять рвение напоказ? К тому же парень не мог нарочно искать меня в лесу, потому что никто во всём мире не смог бы предсказать день и час моего прибытия в Кер-Эллид. Стало быть, желтоглазый одержим иными проблемами. И то радует…

Тропинка, тропинка, тропинка, ещё одна… Охотно верю: так получается короче. Только это не повод обтирать себя мокрыми листьями рогозника от колен до подбородка! Дорога заняла несколько минут, но их вполне хватило, чтобы я накопил в душе негодование, торопящееся вырваться наружу самой скверной руганью, и нежданному проводнику грозила участь узнать о себе много любопытного, но… Лес закончился, а вместе с ним и наш путь.

Нельзя было сказать, что деревья расступились, — ветки самых молодых и отчаянных из них касались глухих стен, недвусмысленно заявляющих о причине, по которой хозяин поместья решился приютить в своих владениях высокопоставленных гостей. Основание было сложено из камней, но на большее средств не хватило, и сразу поверх базальтовой кладки располагались венцы обтёсанных брёвен. Ворота оказались закрыты, но не заперты: парень легонько толкнул одну из створок, отворяя подобие калитки, пропустившей нас в пределы обитаемой части поместья.

Головное строение почти ничем не отличалось от своих богатых «родичей»: узкие и низкие окна, массивные балки, водоскатные желоба, устроенные на глухих стенах подальше от отверстий, через которые в дом мог бы проникнуть враг, никаких вычурных выступов, позволяющих зодчим показать все грани таланта, но прискорбно затрудняющих обзор. И как господина окружает свита, так вокруг родового гнезда Эллидов копошились дворовые постройки не менее мрачного, зато столь же надёжного вида.

Мой проводник двинулся через двор по хрустящему под ногами ковру каменной крошки, а мне через плечо велел ждать и никуда не уходить. Последнее было добавлено тоном, не допускающим и мысли о том, что у меня вообще возникнет желание удалиться. Что ж, подожду. И наверняка дождусь. Ещё бы знать, чего именно…

Странно, наступило утро, солнце светит в полную силу, а в поместье незаметно ни малейшего шевеления. Допустим, псарей, выгуливающих питомцев, и быть не должно, если верить словам парня. А остальные? Никто не гремит вёдрами, не стучит топором, не слышно мычания коров, требующих утренней дойки… Постойте-ка. Пастушонок говорил, что сюда его бурёнки и шагу не сделают. Почему? В лесу водятся дикие звери? Но желтоглазого парня предрассветные прогулки, судя по всему, не пугают. А, ладно! Может быть, в окрестностях есть алтарь какого-нибудь проклятого божка, следы демона или тому подобная дребедень, как правило не представляющая никакой опасности, но уверенно наделяемая людской молвой самыми грозными и ужасающими воображение качествами. Впрочем, если даже о безобиднейшей вещи пустить злые сплетни, рано или поздно она станет таковой,[6] потому есть крохотный повод насторожиться и задуматься. А думать мне всегда было удобнее на ходу.

Я прошёлся по двору, попутно отмечая, что в некоторых местах смешанная с глиной крошка застыла подобно настоящему камню, но лишь до первого дождя: вот тогда нужно будет пересекать пространство перед крыльцом как болото, прыгая с кочки на кочку. Участки, поросшие травой, тоже не внушают доверия, но их хотя бы не должно сильно размывать… Ступеньки конечно же деревянные: на гранит денег не хватило, а известняк сносится быстрее, чем проморённый насквозь дуб. Канава для отвода стекающей с крыши воды напоминает внебрачного отпрыска замкового рва, но свою службу, скорее всего, несёт исправно. Узкая терраса вдоль всего дома обнесена загородкой, зашитой досками в противовес ажурным перилам околостоличных усадеб. Ничего не имею против: не слишком изящно, зато можно устроиться сверху и не опасаться скорого разрушения резного узора под твоей тяжестью. Да, наверное, так и стоит поступить, потому что скамеек на пути не попалось…

Но моя пятая точка никуда не успела примоститься. Впрочем, и к лучшему: если бы я сидя встречал старых знакомых, воплотил бы в жизнь шанс ещё больше распалить и так обитающее на их лицах недовольство.

Возможно, мрачный укор был вызван слишком ранним подъёмом, но мог бы поклясться: при виде меня во взглядах всех троих учеников Рогара недобрые чувства ощутимо усилились, нисколько не меняя своей окраски. Мэтт, скрестив руки на груди и скучающе позёвывая, всем видом показывал, что нисколько не счастлив меня видеть, а совсем наоборот. Хок смотрел чуть исподлобья, время от времени прикусывая верхнюю губу. Только во взгляде Бэра, рассеянно скользнувшему по свёртку у меня за плечами, можно было разглядеть отблеск надежды, но и та поспешила спрятаться за тучами обиды. Та-а-ак, и что у нас стряслось?

Желтоглазый, вернувшись на террасу вместе с троицей, равнодушно спросил:

— Знаете его?

Быстрого ответа не последовало: маг, лучник и фехтовальщик не проронили ни слова, словно боялись, будто движения языка нарушат сосредоточенность взглядов, призванных внушить мне чувство вины. Мой проводник слабо разбирался в состязаниях характеров, зато свято почитал главное пограничное правило: «Неизвестный чужак — плохой чужак», потому снова потянулся к рукояти ножа, всё же предприняв, однако, ещё одну попытку не доводить дело до греха:

— Так знаете? Или…

Коротенькое словечко, отделённое паузой от своих предшественников, нарушило оцепенение Мэтта. Маг скривил губы в подобии улыбки и процедил:

— Ещё бы. Конечно знаем.

— И кто он?

Надо же, никогда не подумал бы, что желтоглазый хоть изредка страдает любопытством. Лично я на его месте не стал бы переспрашивать всякие глупости, получив подтверждение касательно неизвестной личности. И уж тем более я бы не лез с расспросами к человеку, в каждой чёрточке лица которого явственно читалось желание съязвить, потому что…

— Любимый шут нашего учителя.

Получил бы в ответ сведения, задевающие истину лишь кончиком хвоста. Шут, значит? Пусть будет шут. Как мне советовала Мантия? Нужно позволять людям хоть изредка делать то, что они хотят? Позволю, и с превеликим удовольствием: неприятностей парни получат куда больше, чем я. А мне светят сплошные развлечения, особенно когда увижу на лицах самонадеянных насмешников отчаянное осознание неверно сделанного шага.

Мой проводник ещё раз осмотрел меня с ног до головы и утвердительно кивнул сам себе:

— То-то он всякую чушь нёс… А раз шут, так ему и положено.

Ни прощания, ни извинения, ни предупреждения о необходимости уйти не последовало: парень просто развернулся, лёгким шагом прошёл по террасе и скрылся за одной из боковых дверей. Но если от встреченного в лесу незнакомца я вполне ожидал простонародной грубости, то точно такое же поведение парней, вверенных моему присмотру, несколько удивляло: сначала Мэтт, а за ним и Бэр, не говоря ни слова, вернулись в дом. Хок упустил момент общего отступления, нерешительно переступив с ноги на ногу, и я счёл своевременным и полезным поинтересоваться:

— Мне не рады?

Рыжик, не меняя наклона головы, грозно и, как ему казалось, с ехидцей спросил:

— А что?

Я лучезарно улыбнулся:

— Ничего, ровным счётом! Но раз уж моё появление вызвало на ваших лицах кислую мину, поспешу удалиться: и вам будет веселее, и мне спокойнее.

Поворачиваюсь на каблуках, подставляя под взгляд Хока свою спину. Так, теперь нужно успеть сделать шаг прочь, прежде чем парень поймёт, что это всего лишь игра…

Успел! Мне вслед несётся расстроенное:

— Ты сейчас снова уйдёшь?

— Если немедленно не прогонишь со своей физиономии скорбь, уйду. И больше не появлюсь.

Ровно два с половиной вдоха понадобилось рыжику, чтобы согласиться на мои условия:

— Не сердись, ладно? Мы… нам тоже было несладко.

Занятная деталь. На пути в поместье с парнями что-то произошло? Ох не нужно было поручать их заботам Хигила… Хотя капитан Егерей — человек, исполняющий просьбы и приказы одинаково точно и споро.

— Несладко, говоришь? — Присаживаюсь на ступеньки крыльца, отставляю корзинку в сторону и хлопаю ладонью рядом с собой: — Ну-ка рассказывай! Я раздобыл вам самый лучший эскорт, о таком даже короли мечтают, а вы чем-то недовольны!

Хок фыркнул, присаживаясь:

— Да уж, эскорт… Вставать до зари, ложиться затемно и проходить в день пешком не менее полусотни миль — мечта, да и только! Сам бы так мечтал, если нравится.

— Зато жир порастрясли и щёки заимели румяные на зависть придворным красоткам! Причина недовольства только в рвении Хигила? Мне думается, Егерь тут ни при чём. Так в ком же дело?

С минуту рыжик скорбно сопел, почти как Шани, когда я подолгу отказываюсь брать её на руки, потом сухо бросил:

— В тебе.

И почему этот ответ меня не удивляет? Вечно оказываюсь виноват не в одном, так в другом.

— Расплывчато.

Хок оскорблённо повернул голову:

— Да куда точнее-то?

— Видишь ли, любезный мой попутчик…

Нет, мудрствований он не поймёт, нужно придумать способ объяснения попроще. Ага!

Я покопался в сумке, нащупывая монеты, извлёк один из попавшихся в пальцы кругляшков и сунул под нос рыжику:

— Что перед тобой?

— «Орёл».

— А что изображено на повёрнутой к тебе стороне?

Хок пожал плечами:

— Орёл и изображён.

— А на другой?

Простейший вопрос вызвал у парня замешательство, на которое я и рассчитывал. В самом деле, часто ли мы обращаем внимание на вещи, неизменно окружающие нас с раннего детства до глубокой старости? Замечаем ли их малейшие черты? Задумываемся ли над их происхождением и судьбой? Никогда. Иначе я бы получил быстрый и спокойный ответ.

— Вообще-то неважно, что там. Важно другое: мы видим монету с разных сторон, и если плохо помним, как она вообще выглядит, не узнаем, что именно видит каждый из нас, пока… не обменяемся впечатлениями. Теперь понятно?

— Пока я не расскажу, почему мы на тебя злимся, ты не догадаешься, так, что ли? — неуверенно предположил Хок.

— Попал в цель! Конечно не догадаюсь. Даже стараться не буду, чтобы не напридумывать то, чего не было и быть не могло. Итак?

Рыжик глубоко вдохнул, потом столь же глубоко выдохнул.

— Ты… ты такой же, как Рогар.

— Если учесть, что меня многие называют Мастером, — да, наверное, такой же.

— Я не об этом! Ты… тоже взял и ушёл, не сказав ни слова, будто торопился куда-то.

Именно торопился. Только и сам об этом не знал, пока… не успел в назначенное место вовремя.

— Мне нужно было уйти.

— Ты бросил нас.

— Я оставил вас на попечение надёжных людей.

— Не спрашивая нашего согласия!

Это верно. Не то что согласия, даже мнения не спросил. Надо было бы действовать иначе, однако… Время никогда не ждёт, пока завершатся вежливые беседы.

— У меня не было такой возможности.

— Было, не было! — Хок зло тряхнул чёлкой. — Когда люди так уходят, они…

— Они? — переспросил я, когда новорождённая пауза достигла совершеннолетия.

— Не возвращаются!

Вот оно что… Трудный случай. Но не безнадёжный.

Я взял рыжика за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза.

— Сейчас я скажу тебе ужасную вещь, возможно, самую ужасную из тех, что ты слышал и ещё услышишь… Люди вольны поступать так, как того сами желают. Так, как считают необходимым. Даже если уходят, чтобы никогда не вернуться. Пойми, у каждого из нас есть право жить своей жизнью. Право, из посягательства на которое рождается рабство. Делить жизнь с кем-то другим должно только по искреннему желанию, потому что цепи необходимости крепче железных. И гораздо тяжелее, поскольку опутывают не руки и ноги, а сердце. Ни Рогар, ни я не можем быть подле вас вечно. И в первую очередь потому, что не хотим брать лишнее от ваших судеб. Не хотим красть ваши сокровища. Даже если вы готовы сделать нам дорогой подарок по собственной воле и с искренней радостью, мы точно так же вправе его не принимать.

Вдох молчания и робкое:

— Но ты… ты хотя бы не будешь выкидывать такой подарок сразу?

— Разумеется, нет. И обязательно поблагодарю дарителей. Но брать или не брать, всё равно решать только мне. Согласен?

Карие глаза, чуть светлее, чем у Борга, но такие же упрямые, пристыжённо моргнули, а над нашими головами кто-то хрипловато удивился:

— Мне внук сказал, что приехал шут, а на деле оказалось, что шутами впору зваться всем остальным.

Я поспешил встать, поворачиваясь к невысокому пожилому мужчине, по утреннему холодку закутанному в домашнюю мантию. Ни единого тёмного волоска на голове — все седые, по лицу ручейками разбегаются морщины, потерявшая упругость кожа висит складками по обеим сторонам рта и увесистым кошелем под подбородком, только глаза ещё хранят воспоминания о молодости: живые, серо-зелёные, но слегка испуганные, словно человек постоянно чего-то опасается. Впрочем, со старыми людьми такое бывает: с приближением смерти начинают бояться каждого шороха и всех теней подряд.

— Полагаю, вы dou Лигмун?

— Он самый. С кем имею честь разговаривать?

— Моё имя Джерон, я…

— Мастер, — не преминул ввернуть Хок, уже оправившийся от потрясений и разделавшийся с обидами.

Саньер уважительно склонил голову в поклоне:

— Для моего дома честь принимать под своей крышей Мастера.

— Не придавайте слишком много внимания этому титулу, dou! От него больше забот, чем выгоды… И буду весьма признателен, если вы не станете всем и каждому сообщать, кто я такой.

Лигмун кивнул, признавая моё право на определённые капризы, но всё же спросил:

— Нирмуну тоже не говорить?

— Нирмун?

— Мой внук. Он встретил вас на дороге и проводил сюда.

Я вспомнил напряжённое лицо желтоглазого парня.

— Не надо. Сдаётся, у него достаточно беспокойств и без моего участия.

Старик вздрогнул, словно мои слова раскрывали самую страшную тайну его рода:

— Ну что вы, какие беспокойства…

— А впрочем, на ваше усмотрение. Хотите — рассказывайте, не хотите — храните молчание. Меня не убудет.

— Как пожелаете.

Он снова поклонился и, приволакивая правую ногу, отправился то ли досматривать сон, то ли будить прислугу требованиями умывания и завтрака, а я хлопнул Хока по плечу:

— Ну показывай, что здесь к чему!

Не люблю, когда кто-то кого-то боится. Страх вообще очень опасный противник, особенно в чужом сердце, он заставляет быть осторожным, а сие качество способно вызвать весьма большие трудности на пути и без того хрупкого действа. Какого? Общения.

Разумеется, можно выяснить почти все интересующие вас сведения и незатейливыми наблюдениями, но сколько времени понадобится, чтобы, к примеру, правильно определить чей-либо распорядок дня? Придётся по меньшей мере с неделю красться за искомой персоной по всем закоулкам, где та составит себе труд побывать. И нет никакой уверенности, что в одном из тёмных углов вы не получите по затылку чем-нибудь тяжёлым, в лучшем случае тупым, а в худшем случае…

Беседовать гораздо проще. Кроме того, именно в непринуждённой и откровенной беседе можно узнать вещи, недоступные простому внешнему осмотру. А уж сколько времени и сил сберегается! Правда, нужно делать поправку на обыкновенную ложь или её младшего родственника — вымысел, но при наличии некоторого опыта и должного количества тренировок можно справиться и со сведениями, не имеющими никакого отношения к реальности. Впрочем… Иной раз даже плоды воображения вашего собеседника способны рассказать много сокровенного о нём самом, завязалась бы лишь беседа.

Не люблю, когда боятся меня, причём боятся без причины. Старого саньера прямо-таки передёрнуло, когда он узнал, что я ещё и Мастер. А уж скоропалительное бегство с террасы и вовсе не поддаётся иному объяснению, как страх. Как должен поступить радушный хозяин, встречая гостя? Уж ни в коем случае не бросать вновь прибывшего одного, а для начала предложить отдохнуть с дороги, освежиться и перекусить. Да мало ли что ещё может понадобиться человеку, только-только переступившему порог чужого дома? Мою же особу сразу после обмена скупыми, почти вымученными любезностями оставили на попечение Хока. Конечно, рыжик отвёл меня в отведённую для проживания комнату, но узнать что-либо полезное о поместье и его обитателях не удалось: парня больше волновали собственные переживания, с каждым выдохом становящиеся всё светлее и светлее, из чего можно было сделать долгожданный и весьма приятный вывод. Ещё одна заноза найдена и извлечена, нужно только подождать, пока ранка затянется. Если мне не изменяет память, на очереди теперь последний из троицы. Что ж, немного погодя займёмся Бэром. А пока…

Шани, выпрыгнув из поставленной корзинки на стол, придирчиво обнюхала воздух, потом, дёрнув хвостом, отправилась изучать прочее убранство комнаты. Я последовал примеру кошки, сначала сделав глубокий вдох. Неплохо: пахнет душистой травой от сенника на кровати, лёгкой сыростью и… пустотой. Здесь давным-давно никто не жил, хотя, разумеется, к моему приезду всё прибрали и проветрили. Но места, в которых подолгу не бывает живой души, всегда можно распознать: они дышат нетерпеливым ожиданием. И проходит очень много лет, прежде чем ожидание сменяется обидой на вынужденное одиночество, а потом и ненавистью к тем, кто ушёл и не вернулся.

Точно так же чувствовал себя Хок: его состояние как раз достигло средней ступени, и я вмешался вовремя, пока обида не стала чернеть. Странно, что Рогар не замечал… А может быть, как раз замечал, но надеялся обойтись без влияния извне. Или просто ленился поговорить. Впрочем, могу его понять: некоторые вещи, непонятные в юности, сами собой проясняются с течением времени, однако взрослый человек не всегда находит в себе терпение растолковать юному разуму, что к чему. По очень простой причине, кстати, — юность очень редко верит зрелости, для этого требуется немалая мудрость, совершенно недоступная сознанию, которому от роду не больше двадцати лет. И Рогар, прекрасно понимая опасность происходящего, благоразумно выжидал, пока ученик не окажется способным осознавать очевидные вещи. То есть Мастер ждал взросления. И оно произошло, возможно, благодаря моим скромным усилиям: столкновение со смертями, да ещё многочисленными, обычно помогает справиться с детскими заблуждениями. Хотя лучше бы Хок подольше оставался ребёнком, чем видел, как по чужой недоброй воле умирают люди…

Ладно, не будем вспоминать грустное прошлое, обратимся к настоящему. Что мне было поручено? Провести разведку местности и выяснить, имеется ли поблизости густой лес, чистая речка и сговорчивые селянки. Лес в наличии, и даже не слишком глухой. Речка? У Малых Холмов точно протекает — именно к ней, на низинные луга пастушонок гнал коров. Наверное, и неподалёку от поместья найдётся водоём. Остаётся самый главный пункт: селянки. Ближайшая деревня в часе-полутора ходьбы, а это вряд ли устроит Ксаррона. И потом, не пристало ректору Академии, почтенному человеку в летах мерить шагами лесные тропинки всякий раз, как захочется потискать какую-нибудь молоденькую хохотушку. Интересно, а прислуга гостям поместья положена? Пока из всех живых душ мне попались на глаза только хозяин с внуком да мои знакомцы-подопечные. Отправиться с расспросами к dou Лигмуну? Так он опять сбежит под благовидным предлогом или без оного. Что-то делать надо. Что-то. Надо. Но что?

Из дверного проёма спросили:

— Вы позволите?

Я опять не закрыл за собой дверь… Или Хок не закрыл: разница в исходных посылках несущественна, если результат один и тот же. Но голос мне нравится. В первую очередь тем, что принадлежит женщине. Молодой женщине. И я оборачиваюсь, заранее расплываясь в улыбке:

— Как не позволить? Такой красавице можно позволить и то, о чём она не посмеет просить!

Конечно, несколько беспечно хвалить товар до предъявления, но если мне и довелось ошибиться, то самую малость: незнакомка оказалась очень даже миленькой.

Крепенькая, не страдающая изысканной худобой столичных жительниц и не подчёркивающая плавность линий своего тела нарочно. Широкие юбки, свободная рубашка с рукавами, едва прикрывающими локти, широкая лента вышитого пояса на плотной талии. Округлое лицо с небольшим, чуть вздёрнутым носиком, полные, яркие и без искусственных ухищрений губы, тёмно-голубые с сероватым оттенком любопытно расширенные глаза. Чёрные, наверняка подкрашенные волосы не заплетены в косу, а просто перевязаны шнурком: кажется, сие означает, что девушка не замужем и пока даже не просватана. Впрочем, могу ошибаться, в каждой местности чаще всего имеются свои обычаи и традиции, иногда совершенно противоположные устоям других краёв.

Моё роскошное приветствие осталось без должного ответа, девушка то ли не поняла, о чём идёт речь, то ли, напротив, слишком хорошо поняла и смущённо оставила щедрое предложение без внимания, опустив очи долу.

— Я прибраться пришла… Полы вымести, лежанку застелить, справиться, не нужно ли чего.

— Благодарствую, красавица!

— Ой, да что вы! — Лёгкий румянец накрыл скулы. — Да какая ж я красавица? Вы вон из столицы приехали, нешто там женщины хуже наших?

— За всех говорить не буду, но тебя мужские взгляды и в столице отметили бы.

Она не спешила верить моим словам, — видно, в силу возраста, приближающегося годам к девятнадцати, уже понимала: не всё, что слетает с губ, нужно ловить ушами, однако же слегка расправила плечи, неосознанно испытывая гордость. Ну как же, её считает привлекательной человек, прибывший из лучших краёв.

— Ой, да ну вас! Лучше скажите, на стол что принести.

— К завтраку? Разве здесь каждый кушает по отдельности.

Девушка, тем временем уверенно приступившая к взбиванию сенника, кивнула:

— Так уж заведено — хозяева к себе за стол никого не зовут.

Ну не зовут, так не зовут. Хотя именно за принятием пищи можно было бы и поболтать.

Шани, выбравшаяся из-под кровати прямо в облако травяной трухи, громко чихнула. Селянка взвизгнула от неожиданности, но, увидев, что напугавшее её создание — всего лишь кошка, серая, пушистая и очаровательная, всплеснула руками:

— Откуда ж такое чудо?

— Приехала вместе со мной.

Девушка удивлённо хлопнула ресницами. Да, странноватое поведение для горожанина, да ещё столичного жителя, не спорю. Но у моей собеседницы оказалось наготове правдоподобное объяснение любых чудачеств гостя. Правда, объяснение это появилось на свет с лёгкой руки Мэтта, было распространено молодым хозяином поместья и меня не слишком радовало:

— А вы… всамделишный шут?

— Конечно нет, красавица! Я шут игрушечный. Видела на ярмарке кукольников, что разыгрывают представления? Так вот, меня тоже, как куклу, шёлком перевязывают и за руки-ноги дёргают, а я тогда народ веселю. Хочешь поискать следы от шнуров?

А вот это предложение девушка поняла очень точно, зарумянилась и захихикала, пряча рот под ладошкой:

— Будет вам… А то ещё, смотрите, соглашусь да как найду!

— Уверен, поиски не окажутся трудными! А в случае чего я подсоблю!

Она отвернулась, справилась со смехом, потом заметила почти серьёзно:

— Вот вы добрый, сразу видно. А те, что до вас приехали, злые. Прям волки.

Злые? Мэтт, Бэр и Хок? Ну да, они имели право слегка злиться на мою скромную персону, но… В словах селянки меня насторожило совсем иное.

— Волки?

Я переспросил не просто так. Всех волков, с которыми мне довелось быть знакомым, пусть и оборотней, никогда нельзя было назвать злыми. Хмурыми, мрачными, сердитыми, отчаянными, одержимыми, оскорблёнными — сколько угодно. Но злость как таковая… Да и там, где я бывал, о волках чаще говорили «опасные», «безжалостные», но не «злые».

Девушка подтвердила:

— Ну да. У нас всем известно, что самый злой зверь — волк.

У «них». Местные легенды? Надо послушать.

— Вот что, красавица… Давай-ка присядем да побеседуем. Расскажешь мне про волков, про хозяев, про себя, если надумаешь. Согласна?

Она огляделась вокруг:

— А куда присядем-то?

— Да хоть на кровать!

Ещё один игривый смешок. Пришлось поклясться:

— Близкое знакомство ненадолго отложим, я всё же только с дороги, не осмотрелся, не отдохнул. Вот сил наберусь, тогда и…

Она недоверчиво качнула головой:

— Да уж сил у вас много, не отнекивайтесь! Только с лица немного спали, так что нужно будет покушать, и поплотнее.

С лица спал? Неделя на рыбных супах, к тому же под Вуалью, не прошла даром. Сколько мне ещё прятаться от мира? Надеюсь, не слишком долго, иначе простая кормёжка уже не поможет легко и просто исправить положение.

Я сел на кровать, селянка расположилась рядом, Шани, как и всякая кошка, не терпящая, чтобы важные события, будь то действия или разговоры, проходили без её участия, тоже вспрыгнула на сенник и пристроилась на коленях у девушки, чем вызвала у той нежный восторг:

— А можно погладить?

Я изучил выражение кошачьей мордочки и уверенно заявил:

— Даже нужно!

Сильные пальчики тут же утонули в пушистой шерсти, а пока кошка урчит от удовольствия, можно заняться и полезным делом: расспросами.

— Прежде скажи, как тебя зовут, красавица.

— Родители Галитой нарекли, только все меня Лита кличут.

— Хорошо звучит. А моё имя Джерон. Будем знакомы!

Девушка торжественно кивнула и вернулась к ненадолго оставленной теме разговора:

— Так что вы про волков знать хотите?

— Ты сказала, они злые. Почему?

— Был здесь случай. — Она чуть погрустнела. — Я сама не помню, мне мама рассказывала. У хозяина Лигмуна из всех детей одна дочка была. Красивая, добрая, тихая, такую всякий бы в жёны взял. Только благородным не до любви, им приданое подавай, вот и жила она непросватанной, пока… Нашёлся какой-то парень, не из местных, правда, да не из богатых. Любовь между ними началась, говорят, сильная да ласковая. Отец-то вроде и не прочь был, но и со свадьбой не торопил, хотя надо уж было… А потом беда случилась. Девушку волки убили. Да сгрызли подчистую, только голову нетронутой оставили. Хозяин Лигмун с горя чуть не помешался, всех серых тварей в округе своими руками перебил, а что проку? Дочку-то чужими смертями не вернёшь. С тех пор ни одного волка в наших местах не видели, но в леса люди без нужды заходить боятся, говорят, там бродят призраки зверей, что несчастный отец убил, да ещё злее они стали, чем при жизни были.

История и в самом деле печальная. Причём возникает вопрос:

— Dou Лигмун сказал, что молодой человек по имени Нирмун — его внук. Но если у Лигмуна была только дочь, значит…

Лита терпеливо пояснила:

— Её сынок и есть. До свадьбы родила, да и свадьба случиться не успела… Но внук законный, не сомневайтесь! На матушку свою сильно похож, только глаза чужие.

Глаза, видимо, отцовские. Кстати об отце…

— А тот парень? Куда он делся?

— Кто ж знает? Но был тут, когда его любимую хоронили. Мать рассказывала — мрачнее тучи стоял, и хоть чёрный как смоль раньше был, а виски вмиг снегом покрылись и глаза потухли. Хозяин ему тогда остаться не предложил, не в себе он был, хозяин-то. А парень настаивать не стал. Посмотрел только на сына и ушёл. С тех пор его не видели. Да и тех, кто помнит всё это, мало осталось.

Я бы предпочёл не хранить подобные воспоминания, тем более годы спустя они обрастут красочными подробностями, за частоколом которых истинная история будет почти не видна. Но для селян любые яркие события, хоть радостные, хоть грустные, заслуживают чести быть запечатлёнными в памяти:

— Зато твои дети и дети их детей будут передавать друг другу историю про злых волков.

— И будут! — горячо подтвердила девушка. — Нельзя такое забывать!

В здешней округе не любят волков… Плохая новость для Киана. Впрочем, это уже не моя забота, а Ксаррона — пусть сам защищает своего слугу, благо располагает широчайшими возможностями и способен навести морок любой сложности на всех живых существ в пределах видимости и далеко за ней. Проще говоря, что кузену будет угодно, именно то люди увидят, услышат, попробуют на зуб и ощупают.

— А скажи, красавица, почему тогда в поместье нет ни одной собаки? Призраки призраками, но зверей вокруг должно быть и без них много.

Лита настороженно посмотрела на дверь, прислушалась, не идёт ли кто, потом придвинулась ко мне и еле слышно прошептала:

— Это всё хозяин, всё он, болезный. Вбил себе в голову, что не всех убийц порешил, вот и ждёт, когда последние явятся, а чтобы не отпугнуть, и собак не заводит.

— Жить посреди леса без охраны? Не слишком ли опасно?

Девушка горестно вздохнула:

— Да как уговорить-то? Он сам ничего уж не боится, а внук и подавно — может самой глухой ночью отправиться по лесу шнырять… Я видела, когда оставаться в поместье пришлось: ушёл после полуночи, едва небо разъяснилось, а вернулся к утру, и пятна на рубашке были все красные да запёкшиеся, насилу отстирала. Может, и напал на него кто, не знаю. Только молодой хозяин за себя постоять умеет, вот и ходит в лес один.

У каждого из нас имеются свои странности, это верно. Нравятся Нирмуну ночные прогулки, опасные для жизни, пусть гуляет. А вот оговорка Литы о том, что ей пришлось оставаться в поместье, заслуживает большего интереса.

— Скажи, в котором часу здесь просыпаются? А то я приехал вроде и не слишком рано, но не видел ни одного слуги за работой.

— А и не увидели бы, — простодушно сообщила девушка. — Мы в доме не ночуем, в деревню уходим.

— Всё из-за той давней истории?

— Из-за неё. Дурное здесь место, даже глаза сомкнуть боязно. Да хозяин и рад, что мы под ногами у него лишний раз не путаемся.

Надеюсь, призраки обитателям поместья по ночам не являются? Духа убитой можно не ожидать: отец наверняка вознёс над останками дочери все полагающиеся молитвы. А вот духи волков… вполне могли задержаться.

— Те волки, которых убил dou Лигмун… Что сделали с их телами?

Лита сдвинула брови, припоминая:

— Матушка говорит, на стене они висели, пока мясо не сгнило. А потом вроде выбросили куда-то.

Правильнее было бы сжечь сразу после убийства, но теперь уже поздно сожалеть. Ладно, как вести себя с райгами, я уже знаю, правда, с животными разговаривать труднее, чем с людьми: нужно быть искренним в каждом слове, в каждой нотке голоса, в каждом оттенке чувства, но, если понадобится, справлюсь. Хотя лично мне лес не показался зловещим ни в свете округлившейся луны, ни в лучах поднимающегося над горизонтом солнца.

— Так что кушать будете?

Ах да… Надо делать заказ, иначе накормят на здешний лад, а после «крестьянского» завтрака, предполагающего многочасовой труд, я не смогу встать из-за стола.

— Сыр, хлеб, масло коровье, если имеется, мёд, красное вино, желательно потемнее.

— С утра пораньше за питие? — поинтересовался из коридора Бэр.

Всегда мечтал сам научиться так владеть голосом: сказано вроде бы бесстрастно, предельно равнодушно, почти скучно, при этом не оставляет ни малейшего сомнения в намерении чувствительно уколоть самолюбие собеседника.

Но обижаться не буду, обиду оставлю тем, у кого губы тонкие, пусть дуются, глядишь, поможет улучшить внешний вид.

— А зачем зря время терять?

— Да ты и не теряешь…

Лучник многозначительно ухмыльнулся, переведя взгляд на Литу. Та почему-то зарделась, но скорее недовольно, чем смущённо, осторожно ссадила кошку на сенник и, проходя мимо Бэра, тщательно притворилась, что не замечает статного черноволосого парня, зато в дверях обернулась:

— Я сама всё сготовлю и принесу, вы уж обождите немного, сделайте милость!

Когда шаги девушки стихли у подножия лестницы на первом этаже, лучник сбросил ехидную маску, под которой обнаружилось внимание вперемешку с настороженностью:

— Хок сказал, ты хотел меня видеть?

— А также слышать, говорить и вообще убедиться, что время от мига расставания до мига встречи ты провёл без потрясений.

Он лениво пожал плечами:

— Какие ещё потрясения?

— Ну как же! Твоего младшего товарища я еле уговорил забыть о злости.

— То-то рыжий весь светится… И как уговаривал?

— Словами, исключительно словами. А на твою долю, увы, этого богатства уже не осталось.

Печальная улыбка проявила себя только во взгляде синих глаз. У парня появилась прекрасная выдержка, надо же… Значит, с ним будет труднее всего.

— Ничего, переживу.

— Конечно переживёшь! — Я потянулся за свёртком. — Кстати, не думай, что моя память дырявая, как решето. Что обещал, то сделал.

— Неужели?

Ни тени воодушевления или хотя бы любопытства. Странно. Раньше Бэр казался мне более открытым и не сдерживающим чувства. Вспомнить хотя бы нашу потасовку после встречи с шаддой. Сейчас же передо мной стоит удивительно спокойный и рассудительный человек, даже чересчур взрослый для своих лет. Эх, надо было поговорить с Рогаром поподробнее о каждом из парней, а не гадать по облакам, что с кем из них и когда могло произойти.

— Владей!

Протягиваю подарок. Бэр медлит, но всё же принимает свёрток.

— Не хочешь взглянуть, что там?

Наверняка хочет, но что-то его смущает. Может быть, чувство, что не заслужил? Наконец слышу короткий вопрос:

— «Радуга»?

— Нет. Но вещь не хуже.

Длинные сильные пальцы тянут за шнурок, чехол с шуршанием падает на пол, а в глазах лучника появляется удивление, с которым он неспособен совладать.

— Что это?

— Лук. Как ты и хотел. Очень хороший лук.

— Вижу, что хороший.

Ладони жадно обнимают золотисто-серые костяные изгибы.

— Такого больше ни у кого нет.

Лёгкое недоверие в голосе:

— Ни у кого?

— Я лично его зачаровывал. Стрела, пущенная из этого лука, всегда попадёт точно в цель. Только не забывай говорить, куда именно ты хочешь попасть.

— Говорить? Кому?

— Луку, конечно. Он услышит и исполнит.

Бэр посмотрел на меня как на законченного идиота:

— Услышит?

— Предлагаю попробовать, раз уж не веришь мне на слово. Стрелы в твоём хозяйстве найдутся?

Стрелы нашлись. Самым трудным оказалось выбрать мишень: все деревянные предметы во дворе находились на расстоянии, вполне преодолеваемом любой стрелой, пущенной из любого, пусть и плохонького, лука, следовательно, не годились для проверочного выстрела. Поэтому, не без труда подготовив оружие к стрельбе, Бэр выжидающе замер, взглядом уныло спрашивая: «И куда прикажешь стрелять?» Действительно, куда? Цель должна быть небольшой и труднодостижимой, иначе весь эффект насмарку: в том, что райг не подведёт и поразит выбранную мишень, я не сомневался. Ещё бы её отыскать…

По светлой синеве утреннего неба ползут облака, маленькие и косматые, как нестриженые овцы. Ползут, подгоняемые ветром, крылья которого задевают верхушки деревьев, перешёптываются с листьями, перескрипываются с… С флюгером на башенке, венчающей главное строение в поместье; то ли птица, то ли зверь, выпиленный из доски и некогда ярко раскрашенный, а теперь выцветший и вылинявший, в действительности длиной около локтя, но с земли кажется ладошкой, не больше.

— Попадёшь?

— Куда?

Я указал на поворачивающийся из стороны в сторону флюгер. Бэр прищурился, оценивая предложенную мишень.

— Только если ты прав и лук сам сообразит, что делать.

— А без чужой помощи?

Лучник помолчал, но всё же честно признался:

— Попаду, если он перестанет крутиться. А так не обещаю.

— Но попробовать-то можно?

— Как хочешь.

Он перебрал содержимое колчана, выбрал одну из стрел, положил в выточенный жёлоб «русла», посмотрел вверх с заметным сомнением, но поднял лук и потянул за тетиву. Рога хищно выгнулись, застыв в ожидании приказа. Синие глаза взглянули на меня с сожалением о потраченном зря времени, снова перенесли внимание на цель, губы неуверенно, но послушно произнесли:

— Флюгер.

Пальцы разжались и… Стрела не поспешила сразу же отправиться в полёт, а явственно задержалась, словно поджидала наилучшего стечения обстоятельств. Заминка составила менее четверти вдоха, но была замечена и Бэром, и мной. А когда тетива с глухим стоном освободилась от лишнего натяжения, мы оба, задрав головы, с минуту пялились на деревянного зверя, обзаведшегося чем-то вроде хвоста: наконечник пробил одну из половин флюгера, а древко стрелы остановилось, увязнув ровно до середины.

— Что это было?

А он молодец, не испугался.

— То, о чём я говорил.

— Значит, зачарованный?

— Именно.

Лучник уважительно провёл ладонью по костяному плечу:

— Он сам выбрал момент выстрела… Как?

Синий взгляд требовал немедленного разъяснения всех подробностей явленного чуда, но я только улыбнулся:

— Это его секрет, не мой.

Конечно, мне не поверили. Но и расспрашивать дальше не стали, потому что на двор заглянула Лита с увесистым подносом в руках:

— Вот вы где, а я наверху ищу… Будете кушать-то? Или решили сразу за дела приняться?

— Конечно буду! И если не нарушу ничьих правил, то прямо здесь: погода славная, общество приятное.

— А вас тоже покормить? — с меньшей любезностью обратилась девушка к Бэру.

— Позже, — ответил лучник, для которого сейчас не существовало ничего, кроме тёплой костяной рукояти в ладонях.

— Проголодается — попросит, — успокоил я Литу. — Пусть с новой игрушкой сначала вдоволь наиграется.

Служанке не положено есть с господами, и девушка, принеся завтрак для меня, снова поспешила на кухню в сопровождении Шани, которой были торжественно обещаны обрезки свежей курятины, а я налил полкружки вина из плохо вытертого от пыли кувшина, намазал ломоть свежевыпеченного хлеба маслом, капнул сверху мёда и, пока съедобное сооружение пропитывалось жирным и сладким соусом, начал жевать сыр, прикидывая, какими словами извиняться перед хозяевами за порчу надкрышного имущества.

Впрочем, если хозяин поместья настолько одержим войной с волками, что не заводит сторожевых собак, а ворота днём держит и вовсе открытыми настежь, лишняя деталь флюгера вряд ли будет замечена. Следовательно, не стоит раньше времени брать на себя вину. Может быть, бурю негодования вообще пронесёт мимо, а стрела сама вывалится. Главное — Бэр доволен подарком, хотя вопросов возникло больше, чем ответов, которые можно дать.

Как дух управляется с луком? Не знаю и знать не хочу. Можно предположить, что он, заполнив собой полости мёртвого Кружева, способен воздействовать на свободные Пряди Пространства,[7] но… Честно говоря, приятнее и увлекательнее просто наблюдать, как на твоих глазах происходит чудо, чем копаться в его механике. К тому же, если вспомнить уверения Магрит, чудес не бывает, бывают только чудотворцы. Значит, райг и я — они самые, потому что натворили от души и много. И хорошо-то как натворили!

Плоть свежевыпеченного хлеба легко сминается пальцами, но, отпущенная на свободу, легко и упруго восстанавливает прежние пышные формы. Я так не умею. Вернее, умею, но удовольствия никому не доставляю: оставшись без присмотра, снова погрязаю в старых ошибках… Правда, при этом почему-то чувствую себя почти счастливым. И моё теперешнее счастье сложилось из ничтожных мелочей: вкусная еда, тёплое место, спокойное сердце. Сделано почти всё, что требовалось, — кошка удовлетворена, поместье осмотрено, обещание касательно лука выполнено, посылка для кузена в целости и сохранности ждёт часа вручения у меня на груди, а с занозами Бэра отправлюсь знакомиться попозже, когда отдохну и наберусь сил. Попросить, что ли, Литу принести ещё хлеба? Кажется, смогу съесть целую буханку, особенно запивая вином… Да, пожалуй, надо наведаться на кухню, заодно посмотреть, не перекормили ли там мою питомицу.

Но пока я лениво планировал свои дальнейшие действия, мир вокруг меня успешно принимал собственные решения: через открытые ворота во двор въехал всадник.

Судя по отсутствию клочьев пены на лошадиной шее, особой спешки в прибытии не было. Да и взрослый мужчина, с уверенной небрежностью расположившийся в седле, не выглядел утомлённым долгой дорогой. Впрочем, дольше необходимого оставаться в седле он тоже не собирался; спрыгнул, ласково похлопал ездовую животинку по сильной шее и, хрустя каменной крошкой, направился к крыльцу, на ступеньках которого, собственно, и сидел ваш покорный слуга, дожёвывая завтрак.

— Мир этому дому, — начал незнакомец с традиционного приветствия.

— И вам войны поменьше, — отозвался я, уважительно отметив взглядом длину притороченного к седлу меча и увесистость кинжалов в набедренных ножнах пришельца.

Мужчина нахмурился, но тут же довольно добродушно усмехнулся, от чего его лицо стало казаться совсем круглым и удивительно безобидным.

— Острый глаз — хорошо, острый язык — ещё лучше…

Эту поговорку воинов я, уже и не соображу, когда и где услышал впервые, однако запомнил твёрдо, можно сказать, заучил наизусть и не видел причины не похвастаться усвоенными знаниями. К тому же, если предлагают переброситься словесными ударами, грех отмалчиваться:

— А острый клинок — всему голова!

Незнакомец прищурился, оглядывая меня с ног до головы и больше всего внимания уделяя моему лицу. Я, чтобы не остаться в долгу, ответил взаимностью, рассматривая тщательно отчищенную от пыли дорожную одежду (чистить замшу — сущее наказание, сам не раз был вынужден этим заниматься, потому старания пришлеца привести наряд в порядок можно было счесть и данью уважения к посещаемому дому), коротко стриженные волосы, цвет которых походил на подгнившую солому, плоский нос, свойственный уроженцам севера, и глубокую бороздку старого шрама справа от ямочки подбородка. Меня результат осмотра вполне удовлетворил, мужчину, видимо, тоже, потому что он кашлянул и осведомился:

— Где я могу найти Мастера по имени Джерон?

Рано было успокаиваться, ох рано… Прикинем, кто может знать, что я нахожусь в Кер-Эллиде? Только обитающие в пределах поместья и направившие меня сюда, то бишь Рогар и Ксаррон. Кроме того, первый уже без спроса назначил меня Мастером, а второй, скорее всего, получив донесения от соглядатаев, знает, что я признал за собой это звание. Нехотя, конечно, но признал. Стало быть, незнакомец может быть послан только одним из тех, кому я имею основание немного доверять. Что ж, попробуем довериться и их посланнику.

Встаю, отряхивая штаны:

— А чего меня искать? Я туточки.

Без лишнего напоминания догадавшаяся, что нужно сделать, Мантия подняла в центре моей правой ладони серебряный бугорок, принявший очертания Знака, удостоверяющего запрошенное звание. Правда, на нём не написано, как меня зовут, поэтому следует уточнить:

— Касательно имени…

— Не нужно беспокоиться: мне сказали, что только у одного человека на свете могут быть такие одновременно бесстыжие и наивные зелёные глаза. И теперь я вижу, так оно и есть.

Я куснул губу:

— Кто именно сказал?

— Тот, кто отдавал поручение. Милорд ректор.

Ну, Ксо, доиграешься! Отомщу самым страшным образом. К примеру, раструблю на весь свет о наших семейных отношениях, и пусть тебе будет стыдно!

— Дядюшка верен себе.

Незнакомец мигом уяснил главное:

— Дядюшка? Ректор Академии — ваш родственник?

— Ну да. И поверьте, за свою не слишком долгую жизнь я имел несчастье не раз жалеть о таком родстве.

Он хмыкнул, но предусмотрительно оставил моё замечание без собственных комментариев, вместо того вынимая из внутреннего кармана куртки футляр:

— Велено передать вам.

Письмо? Ознакомимся, не будем тянуть время.

О, бумага, прошитая шёлковыми нитями? Какая роскошь. Впрочем, содержание послания заслуживало и больших излишеств, поскольку рамка из нарисованных от руки переплетений золотых дубовых ветвей окружала весьма ценные строки.

«Сей виграммой удостоверяется, что Мастер, носящий имя Джерон, вправе исполнять королевские законы в пределах поместья Кер-Эллид по своему усмотрению и отвечает за совершённые деяния только перед ректором Академии, коий по прибытии в означенное поместье принимает решение о наказании либо поощрении упомянутого Мастера лично, на что получено высочайшее дозволение Его Величества Октиана. Писано десятого дня месяца Первых Гроз, в год 460 от восшествия на престол Западного Шема первого государя из рода Тирусов».

Кузен вверяет мне безраздельную власть в отдельно взятом поместье? С какого перепуга? Решил наградить за верную службу? Скорее покарать. Ответственностью. И в чём же я провинился сейчас?

Из-под большого пальца моей правой руки выскользнуло тёмное пятнышко, добежало до первой изысканно начерченной цепочки знаков, втянулось внутрь. Едва мне успелось удивлённо моргнуть, все строчки задрожали, крайние завитки сорвались с мест, закружились, меняя цвет с густо-синего на изумрудный, и выстроились по центру виграммы в искрящееся пожелание-приказ: «Береги себя». Постояли чуть больше вдоха и рассыпались по бумаге дорожной пылью, которую я поспешил сдуть. Затейник фрэллов… Впрочем, Ксо предполагал обнаружить чужой интерес к содержанию послания и угадал: печать на футляре была сломана.

Я свернул виграмму трубочкой, положил обратно и беззлобно спросил:

— Любопытничали?

Мужчина помедлил с ответом, видимо затрудняясь с подбором подходящих для ответа слов. Что ж, поможем.

— Вам известно содержание этой бумаги?

— Да.

— Печать вскрыли вы?

Новая пауза, значительно напряжённее предыдущей. Могу понять: покушение на тайну послания самого ректора — вполне достаточный для сурового наказания проступок. Но посыльный всё же нашёл смелость признаться, что читал виграмму, значит, заминка вызвана не тревогой за собственную судьбу, а…

— Его высочество.

Любопытный поворот.

— Принц? Который? — уточняю, вспомнив об успехах властителя Западного Шема на семейном ложе.

— Его высочество Рикаард.

Час от часу не легче. Надменная малявка вдобавок ко всем своим неоспоримым и утомительным достоинствам обожает залезать в чужие дела? Но как к нему попала виграмма?

Наверное, удивление излишне ясно прочитывалось на моём лице, потому что незнакомец по-солдатски выпрямил спину и доложил в лучших традициях королевской гвардии:

— Его высочество приглашён милордом ректором провести лето в поместье Кер-Эллид и совсем скоро прибудет в назначенное место. Я позволил себе опередить карету, вручить послание милорда ректора и заранее сообщить о приезде принца, дабы…

— Подготовить неподготовленных.

Брови мужчины недоумённо приподнялись.

— Не обращайте внимания, это я себе. А сам милорд ректор? Собирается быть?

— В ближайшие дни, его задержали в пути… некоторые дела.

Судя по тону, которым произнесено определение «некоторые», дела исключительно женского пола, приятной наружности и немаленькой окружности.

Несмотря на то что моя старшая сестра была и остаётся мечтой всего существования Ксаррона, он, по собственному признанию, не намерен ограничивать себя на пути достижения желаемого. К тому же образ ректора Академии требует поддержания, а не воздержания, следовательно… Помню, я оскорбился, когда сия логика была изложена мне. Оскорбился за сестру, разумеется, а не за свои нежные уши, удостоившиеся изысканной похабщины в исполнении кузена. Но Ксо заявил, что верность драконов — предмет, не подлежащий ни обсуждению, ни подтверждению, ни чему иному. А потом туманно добавил: «Полюбишь — поймёшь». И тон, которым были произнесены два последних слова, заставил меня содрогнуться от внезапно возникшего и столь же стремительно растаявшего ледяного комка в груди.

— А вы сами, собственно…

Он коротко кивнул:

— Капитан Эрне. Старший офицер свиты его высочества.

Старший, говоришь? Так какого фрэлла ты бросил подопечного? Доставить послание мог бы и кто-то менее облечённый обязанностями. Напрашивается два варианта объяснения, как говорится, «либо — либо». Или капитан решил лично вручить виграмму, потому что не доверяет сие действие никому из своих подчинённых, что, разумеется, свидетельствует не в пользу последних. А возможно, воспользовался первым же предлогом, который подвернулся под руку, чтобы избавиться от общества принца. И почему-то именно последний вариант кажется мне наиболее близким к истине, если я правильно помню характер и манеру общения его высочества.

— И насколько многочисленна свита?

Капитан снова помедлил с ответом. То ли тугодум, то ли чувствует себя неловко.

— Поймите, мне нужно знать определённые подробности. Хотя бы для того, чтобы отдать распоряжение прибраться в комнатах и приготовить всё необходимое.

— Да, разумеется…

Он решился-таки ознакомить меня с жутчайшей тайной количества лиц, сопровождающих принца, но не успел. Потому что упомянутый принц вместе со свитой прибыл в поместье.

Карета выглядела, прямо скажем, небогато, впрочем, оно и понятно: привлекать внимание к высокопоставленной персоне — значит по собственной воле напрашиваться на неприятности. Насколько помню, жизнь и свобода принца и раньше подвергались покушениям, так что никакие меры предосторожности не были бы излишними. Если бы они вообще наличествовали, а меня глаза упрямо убеждали в обратном.

Возница, ещё один человек на запятках кареты, и… всё. Там, где должно было топтать землю по меньшей мере с пяток гвардейцев, безлюдная пустота. Даже лошадей только две, и обе запряжены: при необходимости поспешного бегства придётся тратить время на возню с пряжками и ремешками, либо резать, приводя упряжь в полнейшую негодность. Или возможность столкновения с противником не предусматривалась? В любом случае охраны могло быть и поболее. Правда, если принц путешествовал вместе с ректором Академии, лучшей защиты нельзя было и желать…

Пока я удивлялся беспечности коронованных особ, возница покинул своё место, подошёл к дверце кареты и распахнул её, сгибаясь в поклоне, удивительно похожем на насмешливый. Непонятно только, к кому относилась явленная насмешка: к зрителям или к особе, медленно выбравшейся на свежий воздух.

Прошедший год если и изменил Рикаарда, то не в лучшую сторону. Худобу можно списать на то, что мальчик начал тянуться вверх, как и положено в общем-то четырнадцатилетним подросткам, но осунувшееся лицо с кажущимся из-за этого чересчур крупным носом упрямо твердило: не всё так очевидно. А по-старчески капризные складки у рта совсем не радуют…

Золотисто-ореховые глаза сощурились от яркого солнца, и только сие обстоятельство помешало его высочеству сразу хорошенько меня рассмотреть. Эрне что-то недовольно буркнул в сторону, но поспешно подошёл к принцу и поклонился.

— Вы так быстро нас покинули, капитан… — наверняка подражая отцу-королю, скучающим тоном протянул Рикаард. — Несомненно, дела были неотложные?

— Ваше высочество, я всего лишь взял на себя труд передать вверенное мне послание.

— Труд завершён успешно?

— Да, ваше высочество. Позвольте представить вам…

Принц последовал взглядом в направлении, указанном рукой капитана. Распахнул глаза. Снова сузил. И крылья тонкого носа начали опасно раздуваться.

Узнал? Ну и ладушки, не надо будет тратить силы на притворство.

— В представлении нет нужды, капитан, мы с его высочеством уже знакомы. Счастлив приветствовать высокого гостя поместья Кер-Эллид, и позвольте заверить вас в моей полнейшей готовности…

— Из твоих рук я не приму НИЧЕГО.

Если бы я не видел, как двигаются губы принца, подумал бы, что слышу змеиное шипение, бесстрастное, обжигающе холодное и смертельно ядовитое. Эрне недоумённо нахмурился, а Рикаард тем временем прошествовал к крыльцу.

— У этого дома имеется хозяин? — презрительно осведомился его высочество, глядя мимо меня.

А ведь мальчишка читал виграмму и должен знать, что я располагаю ничуть не меньшими правами, чем dou Лигмун. Даёт понять, что ни в грош не ставит заверенную королевской печатью бумагу? Не слишком ли самонадеянно? Рассчитывает на поддержку сопровождающих? Капитан, судя по медлительности и отсутствию желания следовать за принцем, уважает распоряжения высокопоставленных особ. А двое остальных… Хм, они, пожалуй, не принимают в расчёт вообще никого.

Примерно одинакового роста, похожие друг на друга как братья, но один явно старше и черты лица погрубее, хотя и младшего красавцем назвать трудно, поскольку словно приклеенная к тонким губам улыбка вызывает немедленное неприятие, тусклые же серые глаза и первого, и второго равно не отражают никаких чувств и мыслей, прямо не части живого существа, а схваченные первым морозцем грязные лужицы, разделённые острыми холмами носов. Тонкие струйки сальных чёрных волос, стекающие на лоб, мало опрятности в одежде… Но двигаются оба весьма ловко и ухватисто. Телохранители? Скорее всего. Оружия на виду нет, впрочем, под свободными куртками из свиной кожи может находиться много интересных и опасных вещиц.

— Разумеется, ваше высочество.

Он даже не повернул головы в мою сторону, продолжая смотреть прямо перед собой.

— Вам больше ничего не нужно? А то я ещё сготовлю!

Лита выглянула из двери, увидела новые лица и испуганно замерла на месте.

— Прибыли гости, красавица, — нашёл я выход из создавшегося тупика. — Проводи их к dou Лигмуну, будь добра.

Она сглотнула, опустила глаза и пригласила:

— Заходите, я сейчас хозяина позову.

Поднимаясь по ступенькам и проходя на террасу, принц ухитрился сохранить на лице каменно-презрительное выражение, двое же телохранителей, прежде чем войти в дом, весьма пристально осмотрели меня, причём младший, не разжимая губ, ухмыльнулся, а старший осклабился, обнажив желтоватые и не слишком часто посаженные в челюсти зубы.

Когда троица благополучно исчезла из поля зрения, капитан, так и оставшийся во дворе рядом с каретой, сплюнул им вслед и занялся лошадьми, показывая, что не расположен к разговору. Я понял намёк, собрал опустошённую посуду и отнёс на кухню, по пути едва не столкнувшись с Мэттом, который целеустремлённо и энергично просквозил мимо, даже не удостоив меня приветственным словом. Нарастающая с каждой минутой недружелюбность молодого мага вызвала к жизни закономерное «Почему?», настоятельно требующее ответа, за коим я и отправился в комнату парней.

Зрелище, открывшееся моему взгляду, удивляло ещё больше, нежели все предшествующие события: Мэтт торопливо укладывал вещи в походную сумку, Бэр спокойно сидел на подоконнике, положив костяной лук на колени и отрешённо наблюдая за суетой старшего товарища, Хок стоял посередине комнаты, глядя то на одного, то на другого, явно не решаясь спросить, в чём причина неожиданной спешки. А вот я решился:

— Куда собираемся, да ещё так скоро?

Маг выпрямился, пятернёй убрал белобрысую чёлку со лба:

— Видел, кто приехал?

— А как же! Можно сказать, первым встречал.

Глаза Мэтта укоризненно блеснули: «Зачем тогда спрашиваешь?» — И он снова склонился над сумкой.

— Так куда торопимся?

Маг повернулся ко мне, негодующе морща переносицу:

— Издеваешься, да?

— Ничуть. Просто интересуюсь.

— Лично я не хочу оставаться под одной крышей с его высочеством, да и Бэр тоже. Правда, Бэр?

Если расчёт был на поддержку, то белобрысый ошибся в предположениях: лучник и ухом не повёл, успешно избегая участия в беседе. Зато я убегать не собирался.

— В чём трудность?

— А то сам не знаешь! Стоит принцу вспомнить, при каких обстоятельствах мы все встречались, и…

— При каких? — с любопытством встрял Хок.

Маг отмахнулся:

— Неважно! В любом случае его высочество вряд ли хранит о нас добрые воспоминания, поэтому…

— Что было-то? — воспользовавшись следующей паузой, продолжил расспросы рыжик.

— Было! — фыркнул Мэтт. — Вон у Мастера нашего спрашивай! Захочет, расскажет, не захочет, будешь знать, как нос во все дырки совать!

— Я не сую! — обиделся Хок. — Но если это что-то серьёзное и может быть опасным, мне лучше всё узнать пораньше.

— Много будешь знать, быстрее уйдёшь за Порог, — предостерёг я его и попробовал успокоить мага: — Принц — моя забота, а не ваша.

Тот недоверчиво качнул головой:

— А его псов ты видел? Из нас троих только рыжий недомерок обожает возиться с лезвиями всех мастей, а мне, к примеру, против воина в честном бою не выстоять, да и Бэру тоже.

— Это кто недомерок?

Хок грозно упёр кулаки в бока, лучник же, казалось, стал ещё безразличнее к происходящему.

М-да, хороша компания: один в панике, второй в дремоте, третий пышет гневом, да так, что скоро взорвётся. Надо утихомиривать, и немедленно:

— Разберём всё по порядку. Во-первых, никто не собирается с вами драться. Во-вторых, следить за «честностью» боя лично я не намерен, так что действуй как пожелаешь. В-третьих, Хоккур вовсе не недомерок, а вполне обыкновенного роста молодой человек. Ещё вопросы будут?

— Как у тебя всё просто! — возмущённо взмахнул руками маг. — Только в жизни получается наоборот, никогда не замечал?

— Замечал. Хорошо, расскажи, что именно тебя тревожит.

— Что? — Он поднял обречённый взгляд к потолку. — В поместье вместе с нами будет жить человек, которому мы все, за исключением Хока, здорово насолили. Неужели ты не допускаешь, что принц захочет отомстить? И тогда нам придётся…

Я протянул Мэтту футляр:

— Прочитай, пожалуйста. А потом поговорим. Если понадобится, конечно.

Белобрысый выполнил мою просьбу, позволяя и рыжику заглядывать в виграмму через плечо. Бэр задумчиво смотрел на увлечённых чтением парней, но не делал попытки к ним присоединиться. Не прошло и минуты, как тёмные глаза мага и карие — Хока вместо бумаги уставились на меня.

— Это правда? — переспросил Мэтт.

— Как видишь.

— Ну значит, всё в порядке! — сделал радостный вывод рыжик.

— Да, но…

— Обещаю: никому из вас ни принц, ни его сопровождающие вреда не причинят. А чуть позже приедет ректор, и у нас не будет больше никаких забот. Вообще.

Маг покусал губы, но, прежде чем сдаться окончательно, предпринял последнюю попытку добиться вразумительного ответа от товарища:

— А ты что скажешь, Бэр?

Лучник повёл правым плечом:

— Что и раньше. Ему виднее. Как прикажет, так и будет.

Мне действительно виднее. Но почему в голосе брюнета послышалось эхо старой, потерявшей яркость и остроту, но тем не менее всё ещё живой боли? Та самая заноза? Как бы её поскорее нащупать?

После непродолжительного разговора с dou Лигмуном принц удалился в отведённые и спешно подготовленные для его высочества покои. Я последовал примеру Рикаарда, но, разумеется, направился в свою комнату, по несчастливому стечению обстоятельств расположенную на том же самом этаже и выходящую в тот же самый коридор, только в противоположном его конце. Вверенная моему присмотру троица сочла преступлением проводить дневное время в душном и сыром доме, потому Мэтт, Бэр и Хок, каждый в своём собственном настроении, но дружно и не теряя ни минуты даром, совершили набег на кухню, взяли в плен некоторое количество съестного и успешно отбыли за границы усадьбы, по всей видимости, к берегам той самой речки, на существование которой рассчитывал Ксаррон.

Я расправил на столе подписанную ректором Академии и скреплённую печатью короля виграмму. Провёл ладонью по месту, которое подмигнуло изумрудом сообщения, предназначенного лично мне. Беречь себя нужно, значит? С чего это кузен так печётся о моём благополучии? Дважды подставил спокойствие моей жизни под угрозу, а теперь строит из себя заботливого родственника… Тьфу. Фрэлл с «коконом», могу в любой миг забыть о его назначении и своём обещании. Но как быть с принцем? Зачем Ксо вообще потащил его в поместье? Мальчику вреден столичный воздух?

Хотя весьма возможно, что вреден. Во всех смыслах. Судя по внешнему виду и реакции на мою персону, его высочество не только ничего не забыл, но и тщательно ухаживал за воспоминаниями, не давая зачахнуть ни малейшей детали. Неужели у мальчишки не нашлось других дел и увлечений? Если так, мне жаль. Очень жаль. Двоих: принца и себя. Рикаарда, потому что он тратит самые светлые и искренние годы жизни на злобу и месть. Себя, потому что моё участие в судьбе его высочества если и не оказалось решающим, то стало последней каплей, склонившей чашу весов в худшую сторону.

Нет, я не чувствую вины или угрызений совести, мне нечего стыдиться. Но пожалеть есть о чём. И подумать — тоже. Зачем Ксаррон свёл нас вместе спустя год после странной и горькой встречи? Хотел показать результат моего мимолётного прикосновения к чужой судьбе? Хотел пристыдить, заставить заметить и осознать в полной мере тяжесть ошибки? Ошибки, совершённой вовсе не мной… Что ж, я осознал. Но куда двигаться дальше? Бросить всё как есть или попытаться внести исправления в уже решённую задачку?

Принц, разумеется, будет мстить. Особенно сейчас, получив возможность подобраться к врагу близко-близко. И даже выписанная королём виграмма не станет препятствием для его высочества: он попросту не отдаёт себе отчёта в том, сколько власти содержат несколько заковыристых строк. Не понимает, что я вправе даже забрать жизнь королевского отпрыска без каких-либо последствий для себя. Интересно, а какого мнения свита Рикаарда? Капитан, несомненно, разумный человек и не станет ввязываться в драку, исход которой предрешён, зато двое скользких «братцев» вызывают опасение… Они вполне способны на любое сумасбродство — потом прикроются именем принца и избегут ответственности. Одно только «но»: зная о виграмме, псы его высочества не посмеют ударить в спину. Нет, они будут стараться вынудить меня совершить грубую ошибку, чтобы воспользоваться ею и одержать победу наверняка.

Фрэлл! Но и я не могу сделать ход первым! Только ждать, только отвечать, только парировать. А ожидание — самое смертоносное оружие на свете. Если мои противники догадываются об этом, то обладают преимуществом, способным переломить ход поединка в нужную им сторону…

Нет, не догадываются: в коридоре послышались шаги, шорох, шлепок и испуганный возглас, впрочем слишком тихий, чтобы его услышал, к примеру, дремлющий или погружённый в размышления человек. Первая попытка нападения? Обнажать клинок или нет, решу попозже, а сначала неплохо бы осмотреть поле боя и оценить атакующие силы по достоинству.

Наверное, Лита шла ко мне предложить свои услуги любого рода или справиться о моих нуждах и пожеланиях, а «братцы» прятались в одном из коридорных закутков и, когда служанка поравнялась с местом засады, явили свои гнусные рожи и намерения, прижав невинную жертву к стене. Нельзя сказать, чтобы девушка дрожала от ужаса: судя по всему, для селянки не в диковинку были подобные встречи в пустынных местах, но и удовольствия на слегка побледневшем лице не наблюдалось. Старший из псов его высочества перегораживал широкой спиной пути к отступлению, а мрачной физиономией пресекал возможное появление вспышек смелости у служанки. Младший медленно и ласково поглаживал деревянную обшивку стены на расстоянии не больше ладони от щеки девушки, и каждое движение гибких, похожих на червяков пальцев заставляло Литу нервно сглатывать.

Простенькая ловушка, ничего не скажешь. И, как всё простое, донельзя удачная — как бы я ни поступил, в большем выигрыше будут противники. Если сделаю вид, будто не заметил происходящего, выйду из сражения без ощутимых потерь, но рискую быть ославленным, а заодно бросить тень на всех остальных людей, носящих звание «Мастер». Меня за это поблагодарят? Сомневаюсь. Резким тоном потребовать оставить прислугу в покое и нарваться на немедленную дуэль? Ещё хуже. Мало того что не хочу лить кровь ни сейчас, ни в обозримом будущем, так и в случае необходимости не сразу смогу перейти от созерцания к активному действию: нужна хотя бы мало-мальская разминка. Что же остаётся? Последняя доступная мне малость. Болтовня.

— Свита его высочества ищет развлечений? — с искренним интересом спросил я, оказавшись в трёх шагах от решительно настроенной парочки.

Старший заменил угрожающее выражение лица ухмылкой, по-прежнему похожей на сделанную неумёхой карнавальную маску, младший удовлетворённо прищурил глаза:

— А ведь верно, ищем… Одно уже нашли, да и второе поблизости.

Намёк понятен. Но я, как «развлечение», не желаю оказаться легко доступным, что бы по этому поводу ни думали псы принца.

— Тогда позвольте позавидовать вашему везению: мои поиски успехом пока не увенчались.

— Может, помощь нужна? Так мы готовы.

— Помочь найти развлечение?

Тонкие губы растянулись в улыбку.

— С превеликой радостью!

Я сделал вид, что напряжённо думаю, потом рассеянно заметил:

— А нужна ли нам в наших совместных поисках служанка?

Младший понимающе кивнул:

— Три — хорошее число, лучше, чем четыре.

— Тогда, может быть, позволим ей вернуться к исполнению обязанностей?

Такое развитие событий не входило в планы «братцев»: старший, не переставая улыбаться, нахмурился, словно показывая приятелю, что недоволен моим предложением и не советует его принимать. Вообще-то проще было произнести пару слов, а не двигать лицевыми мускулами, сооружая невнятные гримасы, если только… Как выдастся удобный момент, обязательно проверю свою догадку.

— Обязанностей, говорите? Первейший долг слуг — следовать воле хозяина.

Пальцы «младшего» вплотную придвинулись к щеке Литы, и девушка, не решаясь отвернуться, зажмурилась в ожидании развязки.

Продолжаю свою мысль:

— Хозяин же, в свою очередь, бережёт принадлежащее ему добро.

В серых глазах сверкнуло удовлетворение: по всем приметам выходило, что рыбка попалась на крючок, осталось только вовремя подсечь.

— А вы, верно, хороший хозяин?

Я скучающе провёл взглядом по истёртому лаку паркета под ногами «братцев», по резьбе панели, к которой спиной прижалась Лита, по пылинкам, танцующим в луче света, заглядывающего в коридор из открытой двери.

— Если я чему-то хозяин, то только своему слову.

— Этого вполне достаточно, правда, брат?

Старший кивнул, напряжением каждой чёрточки показывая готовность к проверке любого из моих утверждений.

— А вы, похоже, ещё беднее меня. По крайней мере, одного из вас кто-то уже лишил возможности и давать слово, и забирать обратно…

Только ладонь младшего, упёршаяся во вздыбившуюся от гнева грудь второго «братца», не позволила бою начаться немедленно:

— Я слышал, Мастера во всём придерживаются правил?

— Если правила определены и приняты всеми сторонами.

— И что вы думаете об установлении правоты посредством сравнения сил?

Ну вот, последний поворот пройден и до цели осталась прямая, как стрела, и столь же короткая дорожка.

— Временами это становится единственным выходом.

— Если следовать правилам, нужно начинать с вызова, не так ли?

Предлагает мне стать зачинщиком драки? Нет уж.

— Бросить вызов мало. Нужен ещё тот, кто его примет: зачем же зря разбрасываться ценными вещами?

— Тот, кого попрекнули бедностью, уж точно не будет тратить своё единственное сокровище попусту.

Из взгляда младшего исчезли последние лучики ехидства, осталась только целеустремлённость, не допускающая сомнений: псы натравлены и не отступят, пока не сожмут челюсти на горле указанной принцем жертвы. На моём горле.

Ох, как всё это грустно… Ещё один только вдох, вызов будет брошен, и мне придётся ответить. Подвергая риску своё здоровье и обрекая на смерть двоих, может быть, вполне заслуживающих того, но всё-таки живущих своими жизнями людей. Придётся убивать, потому что оставить «братцев» в живых — значит обрести врагов, поскольку мои противники не из числа тех, что способны, осознав чужое превосходство, не проникнуться вечной ненавистью, а спокойно отойти в сторону.

— Вы, парни, можете делать что хотите, я вам не нянька, но задираться с Мастером не советовал бы, — заметил Эрне, прислонившийся к дверному косяку той самой комнаты, дверь которой была распахнута и пропускала в коридор солнечный свет.

— Не веришь в наше мастерство? — с почти искренней обидой спросил младший.

— Я верю только в своих богов, — спокойно и веско возразил капитан. — Который из вас сильнее, мне знать неинтересно, но… Не думаю, что ректор Академии будет в восторге, узнав, что кто-то причинил вред его любимому племяннику.

На лицо младшего из «братцев» опустилась заметная тень сомнения, а Эрне продолжил:

— Как будете оправдываться, ваше дело, только вряд ли даже нижайшие извинения и мольбы о прощении помогут избежать кары. Если покровительство его высочества стоит того, не смею препятствовать.

Он отвесил насмешливый поклон, поворачиваясь к «братцам» спиной и собираясь вернуться в комнату, где, по всей видимости, отдыхал после дороги, но был остановлен ядовитым вопросом младшего:

— Выслуживаешься? Надеешься, за тебя замолвят словечко?

Произнесённые слова даже не намёк, а прямое приглашение, первый аккорд в песне клинков, потому что для честного служаки не может быть оскорбления страшнее. Я невольно задержал дыхание, ожидая самого худшего, но капитан оказался мудрее и расчётливее: не поднял перчатку вызова. Промолчал, распрямляя спину, как на параде, оставляя противнику возможность нанести лишь заведомо подлый удар.

Подлецами «братцы» были наверняка, но становиться дураками не собирались, потому вынуждены были отступить, ко всеобщему облегчению. Угроза стать досадной помехой на пути ректора оказалась весомым доводом: пусть племянник из любимого вполне способен превратиться в ненавистного, но кровь не водица, и даже за паршивую овцу в семье можно получить на орехи столько, что не сможешь ни унести, ни вынести.

Лита осторожно раздвинула ресницы, удостоверяясь в отсутствии опасности, и открыла было рот для своего излюбленного вопроса: «Не надо ли чего?» — но я успел поднять руку в жесте, призывающем к молчанию.

Эрне всё так же стоял в дверном проёме, словно не слышал удаляющихся шагов «братцев». Человек предотвратил кровопролитие, получил пощёчину, больно саднящую сердце… Благодарность — самое малое, чем я могу отплатить. Нужно только узнать, в каком виде предоставить оную для нужд капитана.

— Вот что, красавица, принеси-ка нам кувшин вина, да такой, на котором пыли побольше, и питейную посуду на двоих.

— Только пить будете или ещё покушать сготовить? — деловито осведомилась девушка.

Я взглянул на натянутую струну капитанской спины:

— Поесть всегда успеется. Надо сначала аппетит нагулять.

— Как прикажете.

Лита, на всякий случай оглянувшись и проверив, не подкрались ли любители развлечений снова, посеменила к лестнице, а я спросил, обращаясь ко всему коридору разом:

— Пригласите в комнату? Если предпочитаете выпивать стоя и через порог, возражать не стану, дело ваше, хотя за столом будет и удобнее, и приятнее.

Эрне вздрогнул, избавляясь от напряжения, опустил подбородок. Принимать решение всегда нелегко, каким бы оно ни было, а торопить того, кому нужно время на размышление, и вовсе постыдно. Поэтому я терпеливо подождал, пока капитан нарушит молчание, и с удовлетворением отметил прозвучавшую в хрипловатом от волнения голосе смущённую благодарность:

— Вы совершенно правы. Присядем?

Лита верно истолковала мою просьбу, принеся из погреба старое, выдержанное вино, и терпкий, горьковатый аромат резво взвился над бокалами, добавляя в воздух комнаты сумасшедшинку иллюзорной простоты и вседозволенности. Капитан сделал короткий глоток, покатал капли горячительной жидкости на языке, отправил на встречу с желудком и уважительно цокнул языком:

— Хорошо уметь налаживать отношения со слугами.

— В сём искусстве нет ничего сложного: нужно просто немножко доброты.

— И в драку ввязываться нужно всегда по-доброму?

Небрежная ехидца сказанного не могла, да и не имела целью кого-то задеть — Эрне всего лишь удивлялся.

— К сожалению, немногие оценивают доброту, как она того заслуживает.

— Пожалуй. — Капитан поднёс бокал к губам, но помедлил с новым глотком. — Особенно если в основе действий лежит приказ, а не собственный рассудок.

— Вы очень вовремя вступили в нашу беседу.

Эрне перевёл на меня недоверчивый взгляд:

— Благодарите?

— Именно.

Он осторожно хмыкнул.

— Вас что-то удивляет?

— По справедливости, говорить «спасибо» должны были бы те двое, а не вы.

— Но они ведь никогда не скажут ничего подобного? Значит, выполню работу за них.

Брови капитана приподнялись.

— Не слишком ли дорогой подарок?

— Нисколько. Мне ваше вмешательство помогло так же сильно, как и остальным. И всё же могу я просить удовлетворить моё любопытство?

— Разумеется.

— Почему вы решили предотвратить дуэль?

Эрне поставил бокал на стол, подумал, отодвинул серебряную посудину подальше от края: если упадёт, разбиться не разобьётся, но негоже проливать живительную влагу, верно?

— Скажу: было жаль олухов, нарывающихся не просто на взбучку, а на суровый урок, поверите?

Я отставил в сторону своё вино и откинулся на спинку кресла:

— Считаете меня способным справиться с псами его высочества?

Капитан укоризненно моргнул:

— То, что я знаю о Мастерах, не позволяет усомниться.

— И даже мой невеликий возраст в расчёт не принимаете? Для обретения опыта нужны годы, которых у меня было в обрез, по сравнению с противниками.

— Но у них, в свою очередь, не было дядюшки, который точно знает, чему нужно учить и мимо чего можно спокойненько пройти мимо.

А Эрне умён, и весьма. Впрочем, если дослужился до капитанского чина, к тому же назначен в охрану его высочества, значит, не последний парень в Западном Шеме. Вот только стыдится собственного поступка, а сие нехорошо: нельзя позволять стыду занимать место гордости. Ну-ка уничтожим коварного захватчика чужих территорий!

— Да, вам могло быть жаль… Хотя на деле должно было бы хотеться избавиться чужими руками от надоедливых и непослушных тварей. Но есть и другая причина, верно? Та, о которой упомянул младший из псов.

Капитан остался спокоен, даже пальцы руки, лежащей на подлокотнике кресла, не изменили своего положения, но именно бледным оцепенением и выдали крайнюю степень напряжения, потому что уточняющий вопрос прозвучал бесстрастно:

— Попытка выслужиться?

Подтверждаю:

— Она самая.

Эрне прикрыл глаза, помолчал, потом перевёл взгляд на окно, за которым всё ярче разгорался солнечный день.

— Поступок, достойный презрения, не так ли?

— Поступок, достойный восхищения.

Растерянный поворот головы:

— Восхищения?

— Знаете, капитан, лично я не вижу ничего постыдного в желании улучшить собственную жизнь. Когда же при этом имеется возможность оказать кому-то ценную услугу, есть ли вообще повод для презрения? Вы правильно рассудили: любой дядюшка всегда прислушается к словам своего племянника, и мой — не исключение. Я непременно поговорю с ректором. Но если не возражаете… Чем вас не устраивает нынешняя служба? Вы приближены к принцу, стоите почти у самого престола… Завидное положение. Или нет?

— Завидное? — Капитан едва удержался от плевка. — Может быть. Только что-то за него не перегрызают друг другу глотки. Уж я точно не стал бы грызть!

— А как же вы оказались в свите его высочества?

— По своей дурости и чужой зависти. Я служил в Егерях, и ходили слухи, что мне прочат чин капитана. Но не только мне, разумеется, был ещё человек на примете, может куда более достойный, чем я. Когда мы узнали, что претендуем на одно и то же место, решили встретиться и… поговорить. Поговорили. Слово за слово…

— Удар за ударом, — продолжил я.

Эрне кивнул:

— Было дело. Обошлись без церемоний: между Егерями дуэли запрещены, но кто-то подглядел, подслушал и сдал нас командиру. А у того и рука тяжёлая, и решения… суровые. И всё же капитанский чин он выписал. Нам обоим. Только меня отправил ко двору, а моего соперника в такую глушь, где по доброй воле не служат. Неизвестно, кому больше повезло, но, думаю, Хигилу всё же веселее пришлось, чем мне.

— Ваш друг-соперник — капитан Хигил?

— Да. Почему вы спрашиваете?

Я улыбнулся, вспоминая скорого на расправу Егеря.

— Не так давно наши дороги пересеклись. Да, скучать ему было и долго ещё будет некогда. И… Подраться он по-прежнему не дурак.

Эрне оживился:

— Полез и с вами в драку?

— Самую настоящую.

— Из-за чего же? Что вы могли с ним не поделить?

— То, что мужчины никогда не делят друг с другом. Женщину.

Судя по выражению, прочно обосновавшемуся во взгляде капитана, упомянутая подробность добавила моему «мастерству» весомости:

— У Хигила появилась женщина?

— И весьма замечательная! Впрочем, я на неё не покушался, всё произошло по недоразумению, чтобы прояснить которое, правда, пришлось помахать кулаками.

— И кто одержал верх?

Вроде и взрослый человек, а любопытствует совершенно по-мальчишески.

— Не хочу хвастаться, но… Так уж получилось, что я.

Эрне потрясённо качнул головой:

— Ну дела! Вот так запросто встретить человека и выяснить, что есть общие знакомые… Значит, Хигил не скучает?

— Куда ему, по горло в заботах и трудах! Но и вам, как мне кажется, грех жаловаться на скуку. Как давно вы приставлены к принцу?

— Получил назначение сразу после Праздника Середины Зимы.

Насколько помнится, канун Праздника младший принц проводил где-то в окрестностях столицы.

— Сразу как его высочество вернулся в Виллерим?

Капитан прищурился и подпустил в голос подозрительности:

— Ваши вопросы… Стоит ли спрашивать, если вы и так всё знаете?

Я разочарованно качнул головой:

— Если бы всё! Мне пришлось покинуть столицу ещё до окончания празднеств, и, честно говоря, всю зиму меня больше занимали личные дела, нежели хроники деяний королевской династии Западного Шема. Я лишь предположил. И буду весьма признателен, если вы расскажете мне ещё кое о чём.

— Вытащить на свет грязное бельё двора? — попробовал пошутить Эрне.

— Почти.

— Я не вправе… — попробовал было возмутиться капитан, и я поспешил успокоить честного служаку:

— Распорядок дня его высочества мне неинтересен. Его связи, пристойные или нет, также могут оставаться тайной. Мне нужны только ваши впечатления.

Светлые брови выгнулись удивлённым домиком:

— О чём?

— О принце.

Но Эрне, хоть и был солдатом, не желал исполнять приказы бездумно.

— У вас есть какая-то цель?

Хорошо, что спросил. По крайней мере, вопрос дал мне повод всерьёз задуматься над собственными поступками. Цель? Наверняка есть. Но в чём она заключается? Хочу услышать. Что именно? Получить подтверждение неясных опасений? Лучше бы развеять все тучи, однако чувствую: не получится. Остаётся лишь крохотная надежда… На возможность сделать шаг назад. Или в сторону. Да куда угодно, лишь бы не вперёд!

— Есть.

Капитан наклонил голову, приглашая поделиться с ним намерениями.

— Вам непременно нужно её знать?

— Я должен принять решение, не так ли? Вот и хочу сделать это, отдавая себе полный отчёт.

— Любите усложнять свою жизнь?

Эрне не ответил, ожидая от меня совсем иного.

Занятно… Два Егеря, а какое разное поведение. Хигил был счастлив уступить право решать, этот же намерен держаться до последнего. Почему? О, кажется, понимаю! События в Вэлэссе не поддавались мгновенному осмыслению и простому выбору пути решения проблемы, потому Егерь предпочёл без лишних трат времени и сил отдать бразды правления мне — единственному человеку в округе, который хотя бы притворялся, что знает, как действовать. А нынешний знакомец медлит, поскольку… Не видит проблемы либо считает, что её можно решить в любой момент. Или… Точно так же Эрне может быть уверен в том, что время упущено и уже нет никакого смысла что-либо решать.

— Знаете, капитан… Рикаард заслуживает пристального внимания по трём причинам.

— Всего по трём?

— Их более чем достаточно. Во-первых, он принц. Будет ли на его голову водружена корона или нет, не особенно важно, но он обречён участвовать в жизни Западного Шема. Во-вторых, мальчик — Мост, к тому же пока не инициированный, что в глазах магиков придаёт ему весьма большую ценность и значимость. Но если хотите, признаюсь честно: первые две причины меня мало волнуют.

— Благополучие престола и борьба магов за влияние вас не волнуют? Да вы смелый человек! Или безрассудный?

Я пропустил вежливую издёвку мимо ушей.

— Меня больше занимает третья причина. Мальчик уверенно приближается к самому отвратительному существованию, какое только может быть: жизни без души.

— С чего вы взяли?

— А вы разве не замечали? Ничего-ничего?

Желваки на скулах Эрне выкатились и снова спрятались.

— Конечно замечали. Но не придавали значения. Собственно, вам и не нужно заботиться о светлом будущем принца.

— А вам?

А вот мне, получается, нужно. К моему глубочайшему сожалению.

— Я хочу попытаться исправить ошибку.

— Ошибку? Свою? — В светлых глазах осторожно блеснуло удивление.

— Ну да.

— И в чём же она заключалась?

— Я оказался слишком беспечен и самоуверен. Всего один раз. Целый раз.

С пола раздалось заунывное мяуканье. И как кошки ухитряются узнавать, спим мы или уже выбрались из моря сновидений на берег дрёмы? Ведь не двигаюсь и не открываю глаза, а Шани совершенно точно уверена: проснулся. И раз уж проснулся, будь добр исполнить обязанности хозяина. Например, покормить проголодавшуюся скотинку.

В надежде снова нырнуть в сон я всё же не сразу откликнулся на требование. Зря, как выяснилось, потому что вдох спустя сенник шурхнул, принимая на себя тяжесть кошачьего тельца, а густой пух ткнулся мне в нос, и мяуканье повторилось. Тихое, вряд ли слышное в коридоре и такое… несчастное. Ах ты притвора!

Сажусь, спуская ноги на пол. Шани уже стоит у порога комнаты, шёрсткой серебрясь в лунном свете. И хотя ночью любая кошка оказывается серой, всё же приятно сознавать, что моё зрение не обманывается, а наслаждается новыми оттенками хорошо знакомой красоты.

— Ну хорошо, хорошо… Уже иду.

Лита подробно объяснила, где припрятаны лакомые кусочки для моей питомицы, а потом скоренько собралась и упорхнула в деревню раньше обычного, ещё задолго до заката. Покорнейше извинялась, низко кланялась, уверяла, что нисколечко не сомневается в моей способности защитить невиновных от гнева коронованных особ, «да только вернее и самой поберечься». Впрочем, я и не уговаривал оставаться. Зачем? Заставлять девушку, и так испуганную родительскими рассказами, переживать страх с новой силой? А если в доме и в самом деле водятся призраки? Не в моём положении гонять бродячих духов, ой не в моём…

Кошки — замечательные существа. Но некоторые особенности их характера способны довести даже самого терпеливого человека до белого каления. Например, справление нужды: не абы в каком месте, а только в тщательно избранном, желательно отмеченном неким выдающимся признаком, и уж совсем хорошо, если место это окажется одним из тех, что часто вынуждены посещать хозяева… А еда? Ещё того хуже! Мало быть готовым по первому требованию возиться с разделкой мяса (и чтобы непременно свежего!), нужно ещё терпеливо ожидать рядом, пока её мохнатое величество откушает. И лишь царственное встряхивание лап означает: трапеза окончена. А потом вас перестают замечать. Час, два, три… Пока снова не проголодаются или не испытают потребности в ласковых поглаживаниях.

Первые разы вставая ночью ради кошачьей кормёжки, я ещё лелеял надежду не просыпаться до конца, чтобы вернуться в постель без потерь. Наивный… Теперь придерживаюсь правила: если совести нет совсем, игнорирую любые трели и завывания, а если хоть толика завалялась… Встаю и иду. Надрывно зеваю, ожидая окончания всех ритуалов, возвращаюсь, плюхаюсь на сенник и… Начинаю размышлять, потому что за время моего вынужденного отсутствия в комнате сон обычно тоже куда-то уходит.

Капитан Эрне оказался не слишком откровенен, но даже его скупых замечаний хватило для установления печального факта: принц Рикаард — не самой доброй души человек. Возможно, совсем недоброй. Правда, в последнее время его свободу шалить малость ограничили, и не в последнюю очередь стараниями старшего брата и сестры. Дэриен, похоже, не стал утаивать от Рианны обстоятельства нашей встречи с младшеньким наследником престола, потому что девочка прекратила всяческое общение с виновником моих бед. Не буду кривить душой, сия новость меня немного порадовала, как и любого получившего подтверждение, что на его стороне выступают внушительные силы. Но и огорчила тоже. Если бы Рианна не стала негодующе дуть губы, а проводила бы с братом побольше времени, рассказывала бы ему о… Да неважно о чём! В общем, если бы дети не отгородились друг от друга высокой стеной обиды, у принца был бы хороший шанс вовремя и почти незаметно перейти на другую тропинку. Не получилось. А жаль, люблю, когда дела исполняются с самыми маленькими затратами сил и времени.

И всё же мне-то что до бед, надвигающихся на королевскую семью со стороны меньшого высочества? Дэриен справится. Должен справиться. Особенно если инициирован по всем правилам. О принцессе и не говорю: возможностей девочки хватит на сражение со всем миром. Если мир окажется достаточно самонадеян и безумен, чтобы бросить ей вызов. Я и сам немножко опасаюсь могущества Рианны. Нет, не в отношении себя: моя Пустота поглотит и больше. В отношении её высочества. Любое количество Силы, находя выход в мир через Мост, не может не оказывать влияние на телесное воплощение своего пути. В худшем случае возможно даже тление Кружева. А чем обычно заканчивается тление? Да, и золой тоже, но иногда оно приводит к вспышке пламени, пожирающего всё, что оказалось рядом.

Я совершил кошмарную ошибку, помогая Рианне обрести могущество, обрёк девочку на вечное сражение с самой собой. Сможет ли она найти в этой борьбе удовольствие или пользу? Хотелось бы верить, что сможет. Но проигрывать нельзя. Чуть отступить? Только чтобы в следующий миг снова броситься в атаку. Только так. Принцесса ещё не понимает, чем одарена, но, когда поймёт, простит ли меня? Не уверен. Впрочем, как бы ни случилось, оправдываться не буду: в тот день у меня не было под рукой лучшего решения, пришлось взять плохонькое, зато доступное…

Шурх. Шурх. Плюх. Ну вот как всегда: пушистой спиной прямо на лицо! Понимаю, что кошка оказывает мне высшую степень доверия, но, увы, не способен дышать, когда нос и рот забиты шерстью. Сдвигаю Шани с подушки чуть ниже, туда, где могу поглаживать урчащее тельце без опасения вывихнуть плечо. Интересно, каким меня видит моя зверица?

Большим и сильным. А ещё глупым, ленивым и рассеянным, если по первому же требованию не отправляюсь на исполнение кошачьей воли. И никакой благодарности за спасение, что вы! Кошки живут по принципу: если ты взял на себя ответственность за нас, то неси и не жалуйся, а мы будем наслаждаться жизнью. Собственно, поэтому старый шадд всеми правдами и неправдами вынуждал меня принять участие в жизни своего племени. Что ж, приму. Но недолгое, пусть не обольщается… Впрочем, кошки кошками, а люди?

В глазах Рэйдена Ра-Гро проскальзывала нелестная для моего самолюбия картинка, но парень быстро справился с личными впечатлениями, бросив все силы на дело. Главное, чтобы помощник на примете имелся, а чем заняты его тайные помыслы — разберёмся потом. Если понадобится… Он явственно испытывал страх, но легко отодвинул ненужные чувства прочь с дороги. Потому что твёрдо знает простую истину: время нельзя тянуть до бесконечности. Как тетива лука — либо порвётся, не выдержав приложенного усилия, либо вырвется на свободу и больно хлестнёт по пальцам. Надо просто жить так, как тебе положено предками, как требуют обстоятельства, но не поверять слепо свои действия заплесневелыми правилами, а дополнять их своими.

Речник нашёл во мне покой. Хорошо, хоть не смертный. И как ему это удалось? Хотя Наржак не обладает умением рода Ра-Гро и неспособен читать за пределами сердца… Но может быть, читать в сердце полезнее? Покой… Не могу решить, радует меня услышанное или нет. Если внешнее — лишь отражение внутреннего, вздохну с облегчением. А если не отражение? Если всё, что выходит на поверхность, — изгнанники из глубин сердца? За ненадобностью, к примеру. Или убежали по собственной воле от усталости, разочарования, скуки… Какое же объяснение будет правильным?

И всё же я мог бы попробовать увидеть себя со стороны, воспользовавшись услугами Хельмери. Но вряд ли мне помогли бы даже таланты лицедея. Женщина видела меня только несколько часов, в течение которых не происходило… Внутри меня ничего замечательного не происходило. А значит, волны изменений не превращались в прибой, доступный вниманию Хель. Верно, никакого смысла. Чтобы узнать, каким представляюсь людям, мне пришлось бы таскать с собой целую толпу лицедеев, запоминающих каждый вдох. Но если бы так и случилось, если бы я увидел ВСЁ… Что делал бы дальше? Изменился кому-то в угоду? Надевал бы маски, лишь бы не ранить чувства других? Вряд ли. Но означает ли сей вывод, что по-настоящему важно только внутреннее ощущение?

Если не закрываться от внешнего мира, позволять его волнам накатываться на сознание, перебирать принесённые камешки, ждать, пока осядет поднятая муть, или, наоборот, самому баламутить воду… ТАМ. ТУТ. Два конца одной и той же ленты, причудливо переплетающиеся друг с другом, иногда почти касающиеся, иногда разделённые непреодолимым расстоянием…

Ещё одно замечательное качество кошек заключается в том, что они умеют ходить совершенно бесшумно. В отличие от людей. Изо всех нынешних обитателей поместья ночными посетителями могли оказаться только дедушка с внуком или свита принца, потому что мои подопечные заночевали в деревне, о чём любезно предупредили с помощью мальца, шустро доставившего устное послание и не менее шустро убравшегося восвояси. Учитывая, что из прочих лиц мне не хотелось бы посреди ночи видеть ни одно… Я слегка раздвинул ресницы, готовясь либо ворчать, либо ругаться, либо молчать и дальше притворяясь спящим. Но тщательно выстроенные планы со злорадным треском рухнули: в дверях стоял его высочество. Нет, не «высочество».

Мальчик. Просто мальчик. Ребёнок, проснувшийся и не нашедший рядом с кроватью кого-то из родителей. Одинокий, испуганный, робкий. Однако все эти впечатления могли быть плодами моего воображения, щедро подпитанного несвоевременными размышлениями в ночь полнолуния, а вот взгляд… И добро бы, если бы Рикаард смотрел на меня. Но он смотрел на кошку.

Шани, свернувшаяся клубком под моей рукой и тихо мурчащая песенку о счастливой кошачьей жизни. Какие мысли у меня вызвала бы такая картинка? Умиление, мимолётное и ни к чему не обязывающее, но умиротворяющее и улучшающее настроение. Но то у меня, а взгляд принца… почти пылал.

Не злостью, нет. Завистью. Причём чувством того рода, что отчаянно бьётся о прутья клетки и кричит: «Ну почему у всех вокруг есть, а кому-то не дозволено даже мечтать о таких простых вещах?!» И в глазах, магией лунного света приобретших цвет серебра, плескалась боль. Очень много боли. Так много, что её брызги вылетали наружу, кривя лицо попыткой то ли зло рассмеяться, то ли зарыдать.

Он стоял и смотрел. Так напряжённо, что я не удержал тревогу в своём сердце и, приподнимаясь с подушки, спросил:

— Что-то случилось, ваше высочество?

Рикаард вздрогнул, не отрывая взгляда от моих пальцев, всё так же зарытых в пушистый мех.

— Вам что-то понадобилось?

Принц отступил назад, в коридор, светлое пятно длинной рубашки боролось с темнотой всего пару вдохов, потом растворилось в ночных тенях, а я вдруг почувствовал, что снова запоздал с решающим ударом. Мальчик, вопреки собственному утверждению, принял бы из моих рук всё. Несколько мгновений назад. Если бы мне удалось обойтись без слов. Или подобрать другие слова. Те, которые ему по-настоящему нужны.

Ш-ш-ш-шр-р-р… Крх! Невысокий каблук отменно исполнил роль якоря, и подошва сапога резко оборвала скольжение, впечатываясь в каменную крошку. Переход от нападения к обороне произошёл почти незаметно, но замерший, словно наткнувшись на невидимую преграду, ферос,[8] заставил объятия воздуха глухо взвыть, причём вой длился не более полувдоха. Однако впечатляет…

Правильно я действовал, не доводя до драки вчерашнюю ссору с псами его высочества: в благоразумности сего поступка уверяло утреннее наблюдение за танцующим по двору старшим из братцев, немота которого, как выяснилось, не послужила помехой в постижении боевых искусств. Не могу сказать, что сам очень уж хорошо владею длиннодревковым оружием, но моих знаний вполне хватает, чтобы оценить мастерство противников. Так вот, молчаливый Гелен был не просто хорош, а великолепен. Забавно, что он об этом знал, так что красочное представление с утра пораньше могло служить не одной-единственной цели, а по меньшей мере двум. Каким?

К примеру, показать недругам принца мощь и умения его защитников. Скажем так, для острастки. Дабы неповадно было соваться, если, разумеется, зрители способны верно истолковать прозрачный намёк. Лично я понял всё, и весьма быстро. Правда, понимание едва не скрыло от меня возможность иного развития событий: телохранитель Рикаарда мог просто-напросто стараться представить себя передо мной в наилучшем свете. Для чего? Для получения выгоды. И обвинение, брошенное младшим братцем капитану Эрне, очень хорошо подтверждает мои предположения.

В стремлении уязвить, причинить боль, унизить лежит очень простое, понятное и редко привлекающее пристальное внимание посторонних чувство — обида. А тем не менее она гораздо страшнее ненависти и злобы, как любая мать сильнее и умелее своих дочерей. До той поры, пока дети не повзрослеют, разумеется… Если задуматься, что вызывает у нас жгучую обиду? Успехи других людей. Так произошло и в случае с капитаном: прорвавшееся наружу оскорбление было не чем иным, как обиженным всхлипом. Мол, вот ведь мужику повезло, улучил момент и зарекомендовал себя услужливым и верным, теперь быстренько получит назначение на какое-нибудь завидное и тёплое местечко, а нам всё прозябать и прозябать рядом с малахольным юнцом… Примерно так. Ещё добавилось злости на самих себя за хлопанье ушами, когда нужно было действовать, ну и, конечно, зависть к тому, что Эрне раньше них узнал о родстве Мастера с ректором Академии и не преминул воспользоваться.

Можно было бы упрекнуть «братцев» за их обиду: в конце концов, никто не заставлял срываться с места, бросаться в бой и, подчиняясь желаниям принца, пытаться вызвать меня на поединок, вместо того чтобы тихо и мирно поговорить. И в глубине души они понимают, какую ошибку совершили, но… Сделанного не исправишь, потраченного не воротишь, сожжённого не воскресишь. А значит, обида продолжит цвести пышным цветом, отравляя вкус жизни.

Впрочем, воинские забавы старшего из «братцев» оставляют возможность для переговоров, в любом случае драться с ним я уж точно не хочу. И не стану, если увижу хоть один-единственный шанс избежать открытого столкновения, поскольку лёгкость, с которой длинная жердина порхает в руках Гелена, успешно настраивает на миролюбивый лад. Свои силы я всегда оцениваю трезво: продолжительные активные движения мне недоступны, поэтому все наставники во время обучения всегда делали упор на скорейшем достижении цели. То бишь на убийстве противника, желательно первым же ударом. И что в результате? Обращению с посохами меня научили только с одной точки зрения: с точки зрения разумного приложения сил.

В самом деле, для атаки требуется подойти к противнику почти вплотную, а это весьма затруднительно сделать, если посох уже раскручен: нужно мастерски владеть собственным телом и уповать на змеиную гибкость, чтобы просочиться за оборонительные порядки. Парировать легче и безопаснее: будешь дальше — увидишь больше. К тому же есть слабая надежда, что враг устанет раньше, чем ты, и… Но я на это никогда не уповал. Почему и не вступаю в поединки с противниками, намного меня превосходящими по силам. Если обстоятельства позволяют, разумеется…

Да, к примеру, лорга мне сейчас не помогла бы, её клинки всё же слишком тонки и хрупки и, попав под хлёсткий удар посоха, вполне могут сломаться, напрочь лишая оружие его главного достоинства — подлой привычки выпускать «клыки» неожиданно для противника. Хотя сам Гелен, судя по особенностям движений, клинковой разновидностью древкового оружия серьёзно владеть не обучался: каждый удар — неважно, прямой или нахлёстом он выполнял с чётко выраженным завершением, жёстко останавливая конец посоха в определённой точке пространства. Если там окажется кость, она неминуемо будет раздроблена, если плотный слой мышц… Порвётся, и моргнуть не успеешь. С лоргой приходится обращаться иначе: не завершать движение до выхода наружу клинков, а, напротив, плавно продолжать, уделяя направлению и характеру удара ещё большее внимание. Правда, эффект достигается быстрее, если ухитришься полоснуть по крупным сосудам. Но и крови будет… много. А среди умелых воинов имеется достаточное количество людей, не любящих кровопролитие. К тому же у железа есть дурная привычка ржаветь, а значит, после каждого душегубства клинок нужно чистить, и не дай боги пропустишь пятнышко! Следует ли из моих путаных размышлений, что Гелен — умелый воин? Как сказать…

— Любопытствуете?

Эрне облокотился на ограду террасы рядом со мной, пережёвывая сыр, оставшийся от ужина и избегший окончательной расправы за завтраком.

— Восхищаюсь.

Капитан на мгновение перестал двигать челюстями и недоверчиво сдвинул брови:

— И есть чем?

— Для меня — да.

Взгляд светлых глаз обратился на по-прежнему разыгрывающееся во дворе представление.

— Не буду спорить.

Я улыбнулся:

— Разве вас вызывали на спор? Мне просто доставляет удовольствие смотреть, как трудятся мастера своего дела, вот и всё. А этот человек очень хорошо умеет обращаться с посохом.

Эрне пренебрежительно качнул головой:

— Посох? Интересно, из чьего забора он эту жердь вытащил!

А и в самом деле… Я присмотрелся повнимательнее. Нет, капитан, забор здесь ни при чём: древесина слишком гибкая для той, что несколько месяцев или лет мокла под дождём, трескалась в морозы и сохла на солнце. И жизнерадостно светлая. Скорее всего, палка была окорена совсем недавно, нынешней ночью или ранним утром… Гелен ходил в лес? Ради палки? Или, напротив, сооружение посоха потребовалось по результатам прогулки? К тому же старший из братцев вряд ли покидал усадьбу в одиночестве, поскольку ночной визит растерянного принца явственно доказывает: слуги оставили своего господина без присмотра. Наведывались в деревню? Надо будет расспросить Литу, как только девушка появится в усадьбе. И троих оболтусов тоже. Потому что отлучки псов его высочества хоть и не моё дело, но допустить причинение вреда людям невиновным и непричастным к нашей вражде я не могу. За что безмерная благодарность милорду ректору… Тьфу на тебя, Ксо, тысячу раз тьфу!

— Братцы ночью куда-то отлучались?

Капитан повернулся ко мне, настороженно щуря глаза:

— Не слежу за ними, но… вполне могли. Это имеет значение?

— Не знаю. Кстати, младшего до сих пор не видно. Отсутствие подчинённых беспокойства не вызывает?

Эрне ответил на мой шутливый вопрос укоризненно:

— Пока спокоен принц, спокоен и я. А его высочество, как можно видеть…

Да, Рикаард выглядел весьма довольным жизнью. Даже чересчур довольным, что, собственно, и подвигло меня на ранний подъём вкупе с тревожным бдением на утреннем холодке. Мальчик, также расположившийся на террасе ни свет ни заря, наблюдал за тренировкой одного из своих телохранителей со злорадным наслаждением. А поскольку нельзя было предположить ни одной разумной причины, почему мастерство Гелена могло вызвать искривление тонкогубого рта и опасный блеск в золотисто-ореховых глазах, оставалось допустить: принц задумал некую пакость. Под список жертв королевского произвола подпадало ограниченное количество лиц ввиду немногочисленности обитателей Кер-Эллида, но своих подопечных я собирался уберечь от любой беды. А вот касательно себя самого…

В мою сторону принц упорно старался не смотреть, причём прилагал излишне заметные усилия. Если бы на его лице была хоть тень смущения, досады или злости, я бы не беспокоился. Собственно, подобные чувства и должны были присутствовать, поскольку мало кто из людей способен, показав противнику свою слабость, не возненавидеть невольного свидетеля совершённой ошибки. Так что у его высочества были все причины кипеть от злости. Но Рикаард почти светился, и даже не от предвкушения чего-то замечательного, а от торжества, как будто все ходы сделаны и теперь остаётся лишь праздновать победу. Стало быть, ненависть чудесным образом перевоплотилась в мщение, причём благополучно совершённое, иначе откуда взяться столь безмятежно-довольной улыбке? Дурной знак. Как и непонятное отсутствие… Нет, теперь уже присутствие, но по-прежнему мало что объясняющее.

Сэлт, младший из «братцев», проскользнул в калитку, по обыкновению не закрытую хозяевами, и торопливым шагом пересёк двор, на ходу переглянувшись с Геленом. Тот, словно уловив во взгляде или жестах напарника условный знак, прервал тренировку и подошёл к крыльцу, нарочито небрежно уперев посох в островок травы среди каменной крошки.

Рикаард заставил себя оставаться в кресле, но взгляд принца наполнился ещё более явственным предвкушением развлечения, когда младший из «братцев», не дожидаясь вопроса, утвердительно наклонил голову и коснулся ладонью чего-то объёмистого и бесформенного у себя на поясе под складками плотно запахнутого плаща.

Не люблю неизвестность. Страха перед этой дамой не испытываю, но предпочитаю хоть приблизительно угадывать черты незнакомки, прячущейся под плотным кружевом вуали. Что бы ни принёс с собой младший из «братцев», насколько хорош в бою ни был бы старший, какие бы планы ни строил его высочество, я справлюсь. С каждым в отдельности и со всеми скопом. Но жертвовать своими собственными намерениями? Нет уж! Принимать решение буду в последнюю очередь, перед самым ударом, и ни вдохом раньше. А пока… Пусть наслаждаются. Если есть чем.

Молодой хозяин Кер-Эллида передвигался на удивление невесомо и неслышно: можно было бы даже заподозрить среди его предков пару-тройку эльфов или эльфиек, но несколько тяжеловесные черты лица и поджарая сухость фигуры утверждали обратное, а глаза весьма мало походили своим цветом на свойственные эльфийским родам. Да и людским, если уж говорить начистоту…

— Dou!

Окрик не заставил парня остановиться мгновенно: только на третьем шаге, после того как двор вновь заполнился тишиной, Нирмун, вернувшийся в усадьбу гораздо раньше пса его высочества, успевший сменить сырую от росы одежду и теперь направлявшийся из дома в сторону дворовых пристроек, повернулся лицом к принцу, привычно хмуро сдвинув брови:

— Ваше высочество желает чего-то?

В голосе провинциального дворянина могло бы быть и больше подобострастия, в конце концов, не каждый день приходится принимать в своём доме королевского отпрыска. И, честно говоря, я ожидал от Рикаарда вполне заслуженного негодования по поводу грубости сельских манер, но принц улыбнулся ещё шире и слащавее:

— Желает. Попросить вас.

— О чём?

— Для начала подойти ближе, чтобы не было нужды кричать через весь двор.

И снова ни малейшего неудовольствия, одна только вежливость с нотками вины за причинённые неудобства. Наследник рода Эллидов, хоть и выглядел туповатым, насторожился ровно настолько же, насколько и я, а может, и больше, но, не найдя повода отказать высказанной просьбе, поднялся на террасу и подошёл к креслу принца.

— Ваше высочество?

Рикаард задумчиво провёл взглядом по фигуре парня снизу вверх, останавливаясь на шнурке, охватывающем смуглую шею. Свободный конец кожаного «ожерелья», длиной не менее полутора ладоней, прятался за расстёгнутым воротом рубашки.

— Это украшение? — спросил принц ровным и небрежным тоном.

Нирмун сузил глаза, словно предчувствуя опасность, но ответил:

— Память о моих родителях.

— Я могу взглянуть?

Лицо парня и раньше не баловало зрителей подвижностью черт, а сейчас казалось вовсе одеревеневшим. Принц конечно же отметил впечатление, произведённое невинным пожеланием, и поспешил усилить натиск:

— Понимаю, что эта вещь дорога вам, но разве я могу её испортить? Только взгляну и сразу же верну.

Смуглая ладонь нервно накрыла скользящий узел шнурка, но не собираясь исполнять волю принца, а скорее защищая действительно дорогой для наследника рода Эллидов предмет. Впрочем, Нирмун тут же опустил руку, пряча подрагивающие пальцы за спиной. Глаза Рикаарда на мгновение вспыхнули недовольством, но его высочество, видно, провёл прошедший год с пользой, научившись управлять своими чувствами, потому что следующее предложение прозвучало приторно-ласково:

— Хорошо. Не можете расстаться? Не надо. Понимаю. Тогда просто наклонитесь, чтобы я мог рассмотреть вашу драгоценность получше!

Разве можно не выполнить столь любезную просьбу? Особенно если проситель — сам принц? Как бы дурно Нирмун ни был воспитан, вассальные обязательства он знал и, помедлив ещё немного, склонился над креслом. А спустя минуту мне стали известны ответы почти на все заданные самому себе утром вопросы.

Как только шея парня оказалась на наименьшем расстоянии от принца, рука Рикаарда мёртвой хваткой вцепилась в шнурок, и в тот же миг посох Гелена поддел молодого хозяина Кер-Эллида под рёбра, заставляя согнуться и вышвыривая с террасы на двор. Голова Нирмуна проскочила через растянувшуюся кожаную петлю, «ожерелье» осталось у принца, а парень проехался по каменной крошке. На четвереньках. Я же искренне пожалел, что не могу воспользоваться сменой Уровня зрения и вынужден довольствоваться лишь тем зрелищем, которое было доступно и всем прочим участникам событий. Впрочем, и обычным глазам было на что посмотреть.

Место, которое Нирмун занимал в пространстве, накрыло маревом смены смежных Пластов реальности — мягкой дымкой, скрадывающей линии, лишающей видимую картину резкости и заставляющей очертания и краски кружиться в безумном хороводе. Глянцевая смуглость начала уступать место серебристо-серым и мутно-жёлтым разводам, одежда с каждым ударом сердца теряла своё наполнение, обиженно волочась за телом, которому уже переставала быть необходимой. Пройдёт совсем немного времени, расплавленная материя застынет в новой форме, являя миру иную сторону одного и того же существа. Ещё чуть-чуть и…

Ловчая сеть со свистом рассекла воздух и упала на не закончившего переход оборотня, врезаясь в ещё податливое, а потому весьма уязвимое пространство своими грузилами, смешивая с изменяющейся материей плетёные шнуры своей хищной плоти. Сэлт точно уловил момент проведения атаки: вдохом позже проникновения в Периметр Обращения не получилось бы, и всё, чего можно было бы добиться, это пленения, причём недолгого, потому что мало какая сеть способна сдержать натиск оборотня. Но, похоже, младший из псов его высочества знал, как надлежит действовать. И старший — тоже: едва Обращение завершилось и фигура, претерпевшая изменение, заняла назначенное место в Пласте реальности, посох Гелена обрушился на серую шкуру градом коротких и сильных ударов, довольно быстро выбивая из волка только-только и не без труда обретённое сознание.

Когда существо, в человеческом облике носящее имя «Нирмун», перестало шевелиться, «братцы» споро ухватились за оставшиеся свободными концы сети и потащили оборотня в дом, по всей видимости намереваясь запереть пленника в одной из кладовых или погребе. Что ж, идея здравая: хоть проникшая в плоть ловчая сеть губительно повлияла на силу волка, нелишне принять меры предосторожности. Но теперь, по завершении представления, хотелось бы знать, зачем оно, собственно, было разыграно? С этим вопросом я направился было к принцу, однако глухой вскрик отвлёк на себя и моё внимание, и внимание всех остальных.

Наверное, они вернулись как раз в тот момент, когда события подходили к своей развязке. Вошли во двор и замерли, потрясённые разворачивающимся действом. А по его окончании произошло именно то, что и должно было произойти: к примеру, глубокий обморок Литы, от начала и до конца видевшей превращение своего господина в одного из зверей, ненависть и страх перед которыми девушка впитала с молоком матери. Хорошо ещё, Бэр с Хоком, несмотря на не менее сильное удивление, успели подхватить обмякшую служанку. Мэтт им не помогал. По очень простой причине: маг был сосредоточен на наблюдении за мной, причём, уверен, напряжение на бледном лице по своей силе вполне совпадало с тем, что могло прочитаться на моей физиономии, ведь, в конце концов, я тоже играл роль заинтересованного зрителя. Только объектом моего пристального внимания был принц.

Его высочество нежился в ощущении собственного величия, как в тепле лучей первого весеннего солнышка, принимая долгожданное поражение врага со скучающим снисхождением победителя. Врагом, разумеется, считался я. Видимо, с того самого дня, когда моя ладонь близко познакомилась с пятой точкой надменного ребёнка.

Рассеянно перебирая петли шнурка и глядя на следы борьбы, запечатлённые каменной крошкой, Рикаард осведомился:

— Вы удивлены?..

Удар, знаменующий начало поединка. Но чтобы добиться наиболее удачных результатов, его нельзя резко обрывать, напротив, следует совместить по меньшей мере два движения в одной атаке. И если сам вопрос, собственно не нуждавшийся в точном и прямом ответе, служил всего лишь выпадом, то произнесённое после выдержанной, словно хорошее вино, паузы одно-единственное слово стало уколом, быстро и точно добирающимся до самого сердца. Принц отчётливо сознавал, что добивает меня, но удерживаться от полного разгрома противника было выше мальчишечьих сил:

— Мастер?

Какой тонкий расчёт, насколько искусно в голосе выверено сочетание сожаления и презрения! Удивлён ли я? О да! Но полагаю, вовсе не тем, что принимал за причину удивления принц.

Я смотрел на сидящего передо мной человека и понимал: всё происходило вовсе не постепенно, а заняло час или полтора, не более. Рикаард изменился в тот день, когда, вернувшись с королём из зимней резиденции, застал старшего брата совершенно здоровым, да ещё в обществе сестры, потрясённой коварством и злобой своего близнеца. Уверен, Рианна не стеснялась в проявлении чувств, высказывая всё, что думает об истории, связывающей младшего принца и меня. Конечно, девочка чересчур благожелательна к моей, мягко говоря, противоречивой в поступках персоне, но на то есть основания. У принцессы. А я всегда буду винить себя за трусость и лень, не позволившие расстаться с королевским двором так, как требовалось: твёрдо, бесстрастно и окончательно.

Впрочем, выволочка со стороны сестры если и имела место, то наверняка осталась в тени чудесного выздоровления Дэриена. А уж когда стало ясно, кто приложил руку к исцелению… И меня бы на месте Рикаарда захлестнула ярость. С головой захлестнула бы и утопила в желании отомстить. Собственно, так и произошло. И, судя по продуманности каждого слова и жеста, ярость повзрослела вместе с принцем. Долгими зимними одинокими вечерами, вороша в сознании прах скончавшихся надежд, его высочество поставил себе задачу отомстить. Но как разумный человек, более того, как человек, готовящийся оказаться на троне, принц научился рассчитывать силы и отложил боевые действия до подходящего момента — до момента, когда враг окажется на расстоянии удара. Чтобы иметь возможность сполна насладиться зрелищем его агонии…

Тьфу! Но до чего же хорош, мерзавец! И определённо отважен: оказаться лицом к лицу с оборотнем решится не всякий храбрец. Правда, бывают случаи, ненависть успешно занимает место смелости. Гадать бессмысленно, но не признавать явственное чужое превосходство глупо. И всё же необходимы уточнения.

— Что именно должно было меня удивить, ваше высочество?

Тон моего ответа, с одной стороны, убедил принца, что удар достиг цели, а с другой, что до агонии пока далековато. Но истинное расстояние, отделяющее меня от поражения, Рикаард не смог бы предположить. Почему? А я и сам не мог бы этого сделать.

— Можно подумать, вы по нескольку раз на дню встречаетесь с оборотнями!

Вообще-то я даже жил с ним под одной крышей. И буду жить. Придётся, хотя и не особенно хочется.

— Ах, речь идёт о несчастном юноше…

Принц фыркнул:

— Несчастный? Он опасен для жителей усадьбы и окрестных деревень. Но кроме того, он представлял угрозу моей жизни.

Нравоучительность, проступившая в голосе Рикаарда на последних словах, заставила меня съехидничать:

— Отделяете себя от всех прочих, ваше высочество?

— Каждый из нас занимает какое-то место. Но одни имеют на него право, а другие… Хотя можно ли требовать от недавнего раба, чтобы он вёл себя как рыцарь?

Забавно наблюдать за юнцом, старающимся действовать подобно старому и опытному командиру. Вроде и интонации нужные найдены, и выпяченный подбородок твёрд, и сцепленные пальцы рук величаво спокойны, а в глазах нет-нет, да и проскакивает тень чувства, от которого по-настоящему взрослый человек давно избавился. Золотисто-ореховые глаза принца не переставали спрашивать: «Правда, я молодец? Я победил, ведь так? Ну похвали же меня, похвали!»

Можно было нанести удар: подобрать колкие замечания, многозначительно улыбнуться, заставляя мальчика вспомнить и заново пережить испытанное унижение, прочувствовать давнюю боль ещё сильнее и острее, благо рядом находится полным-полно посторонних…

Можно было. Но, глядя на принца, я видел самого себя, такого же юного, впитывающего знания о добре и зле с равным успехом, старающегося оправдывать ожидания и страстно желающего, чтобы хоть одна живая душа заметила мои старания. А уж получить лестную оценку было пределом моих тогдашних мечтаний! Так и не сбывшихся, кстати говоря. И всё же меня никто нарочно не лишал будущего, предоставляя право самостоятельно выбирать судьбу. Из ограниченного числа предложенных, правда… И я выбрал, ошибаясь и набивая шишки. Но если бы в моей жизни не было тёплого взгляда старого шадд’а-рафа, с перекрёстка принятия решений меня всегда вела бы одна дорога. Дорога в никуда. А я не желаю принцу подобной участи. И никому не желаю.

«Я ведь победил, правда? Победил?» — отчаянно спрашивали глаза его высочества. Конечно победил. Только ты не знаешь главного, мальчик: любой итог сражения приходится отстаивать много-много раз, иногда до своего последнего вдоха. Победа ли то была, поражение — неважно. Неизвестно, кому хуже: победителю, вынужденному снова и снова вступать в бой, ибо желающих оспорить завоевания будет тьма-тьмущая, либо побеждённому, который не знает покоя, пока не смоет со своей чести позор проигранной схватки. Да, этот поединок ты выиграл, а я проиграл, будем считать так. Но ты не можешь не понимать: истребления не состоялось, и мне потребуется реванш. Значит, осознанно бросаешь вызов? Желаешь долгой и кровопролитной войны? Тогда пора преподать тебе первый урок: отступление врага на заранее подготовленные позиции наиболее опасно именно тем, что они подготовлены.

— Вы правы, ваше высочество, рабу нет места в господских покоях.

Рикаард гордо вскинул подбородок и встал из кресла, собираясь покинуть террасу, когда словно случайно заметил присутствие неподалёку капитана своей охраны.

— Вам тоже нужно прояснить ваши обязанности?

— Благодарю, ваше высочество. Обойдусь своим умом, — ответил Эрне, ясно показывая, что в отличие от предыдущего поверженного противника не расположен к размахиванию белым флагом.

И принц вновь удивил меня, не поддавшись азарту и не попытавшись на волне только что достигнутого успеха ринуться на покорение новых рубежей. Рикаард всего лишь отвёл глаза, придавая лицу выражение скучного сожаления о тупости и грубости подданных, и походкой, более уместной в тронном зале, а не в скромном доме провинциального дворянина, удалился в свои покои.

Не нужно было провожать принца взглядом, достаточно было дождаться, пока смолкнут чеканные шаги. Так я и поступил и только потом поднял шнурок, сиротливо упавший рядом с креслом, когда его высочество торжествующе поднялся на ноги.

Простенько, но действенно. Должно быть, заклинание из тех, что служат для внешнего управления Обращением. Подопечные Лэни в таких ухищрениях не нуждались, но «дикие» оборотни, живущие обособленно от кланов, довольно часто используют магию для подавления своей природы. И понятно почему: быть вечным одиночкой по вкусу не каждому, а оборачиваться в центре города или деревни… Можно, конечно. Но всего один раз, который закончится преждевременным пресечением жизненной нити.

— Вас что-то связывает с принцем?

Эрне всё ещё здесь? Жаль — у меня нет настроения делиться тайнами.

Я намотал шнурок на пальцы левой руки:

— Теперь — да.

— А что было раньше?

— Откуда вдруг столько вопросов? При нашем последнем разговоре вы не проявляли интереса к…

Капитан опустил взгляд на пол террасы, полтора длинных вдоха посвятил изучению истёртых досок, потом посмотрел мне прямо в глаза и спросил с той серьёзностью, которая непременно должна вознаграждаться искренностью:

— Вы были его наставником, верно?

Хм… Остаётся только изумлённо вытаращиться:

— С чего вы взяли?

— Не надо вилять, всё равно не поверю! Вы… Столько терпения может быть только у учителя.

— Терпения?

Эрне возмущённо расширил ноздри:

— Мальчишка оскорбил вас, ведь так? Назвал рабом.

Я улыбнулся:

— И он не был неправ. А разве правдой можно оскорбить?

— Вы прекрасно меня поняли! Если человек проходит путь от раба до Мастера, вспоминать его прошлое — значит намеренно причинять боль. Унижать, если хотите. Особенно в присутствии знакомых с ним людей.

— Вы так воодушевлённо защищаете мою честь, капитан… Спасибо. Но, пожалуй, воспользуюсь вашими же словами: не тратьте силы понапрасну. Я справлюсь сам.

Эрне непонимающе покачал головой:

— Отказываетесь от помощи? Уповаете на своё мастерство? Но оно не может быть безграничным. Или вы посчитали меня недостойным исполнить обязанности секунданта?

Пресветлая Владычица, так вот он из-за чего горячится… Никогда не привыкну к тому, как много значения люди придают титулам и званиям. Но капитан, конечно, не виноват в бедах моего туго соображающего рассудка.

— Я не собирался драться ни с его высочеством, ни с кем-то другим. И уж тем более наказывать обидчика иным способом.

— Но у вас имеются все полномочия, чтобы…

— Имеются. — Стараюсь собрать во взгляде и улыбке всю свою убедительность. — Но я волен решать, как мне ими пользоваться, не правда ли? Мстить принцу не буду. Требовать ответа за поступок, который считают оскорбительным все, кроме меня? Это было бы странно. Не беспокойтесь, капитан, вы крайне достойный человек. Достойный многого. И хотя то, что я скажу, окажется… Всё равно скажу. У его высочества есть веские причины ненавидеть меня. Как стало понятно сегодня, чувство это весьма сильное, и оно было полностью вложено в нанесённый мне удар. А теперь представьте, что я парировал. Догадываетесь, как развивались бы события? Гнев принца обратился бы на любую ближайшую цель. На вас.

Эрне сдвинул светлые брови:

— Хотите сказать, что, не отвечая на оскорбление, спасали меня?

— Именно. И если угодно, можете заняться поиском секундантов.

И откуда во мне дурацкая тяга к риску? Зачем нарочно вытащил из кошелька причин самую нелепую и обидную? Вот сейчас получу приглашение на дуэль, в которой могу только проиграть и…

Капитан склонил голову:

— Говорил же мне мой наставник: Мастер выигрывает поединок ещё до того, как зазвенят клинки. А я, дурак, не слушал… Простите, что влез со своими советами куда не просили.

Мне захотелось взвыть, и я бы дал волю своим чувствам, если бы мимо меня в дом не пронесли полуобморочную Литу. Пугать девушку, только что пережившую ужас, было бы настоящим преступлением. Но фрэлл подери!..

Да, каждое существо на свете занимает определённое место среди себе подобных. Вот только окружающие не довольствуются равенством друг друга и начинают искать, кого бы приподнять над толпой, а кого растоптать. Возносят избранных на престолы, с благоговением принимая жизнь и смерть из рук тех, кто ещё совсем недавно стоял наравне со всеми. Но тёплое сиденье не должно пустовать, а значит, как только один властитель дум уходит за Порог, ему на смену нужно назначать нового. Не желает залезать наверх? Упрямится? Ничего! Главное — затащить, а там место уже само начнёт действовать, вне воли и чувств своего… да, теперь уже не владыки, а пленника. Впрочем, ему ныне не нужно ни о чём заботиться, ведь те, что остались внизу, знают свои роли наизусть…

Титул Мастера даёт много преимуществ, не стану кривить душой. Но ещё большего лишает: доброжелательность трактуется людьми в лучшем случае как ласковое терпение, в худшем — как снисходительность, право на которую, разумеется, никем не оспаривается, а, напротив, поддерживается. И не поболтаешь запросто, по-дружески, потому что каждому твоему слову будут приписывать не настоящее, а придуманное, взятое из составленного древними мудрецами толкователя значение.

Нелепо смотреть на взрослого, умного мужика, склоняющего голову перед… По меркам моих родичей — сущим младенцем. Причём во всех смыслах. И чтобы окончательно не взбеситься, стоит заняться делом. Точнее, делами. Двумя, и оба — совершенно неотложные. А принц… Принц подождёт. Потому что он не «дело». Он гораздо хуже.

Хозяин Кер-Эллида занимал покои на первом этаже, потому что почтенный возраст и больная нога лишали dou Лигмуна былой ловкости и выносливости. Казалось бы, как должна выглядеть комната, в которой доживает свои дни старик? Я был готов увидеть нечто мрачное, с тяжёлыми тёмными занавесями и пыльными коврами, утопающее в душном аромате крепкого вина и лечебных зелий. Поэтому, постучав в массивную дверь, получив разрешение войти и переступив порог, едва не застыл на месте удивлённым до растерянности столбом.

Главным здешним обитателем был свет. Он проникал сквозь окна, не знающие занавесок, отражался от выбеленных стен, зайчиками прыгал по обнажённой стали целого арсенала, место которому было в оружейной, но уж никак не в покоях хозяина поместья. Зачем старику столько орудий убийства разом? Не оставляет мысли об истреблении волков? Учитывая открывшиеся обстоятельства, можно предположить, что звери, растерзавшие его дочь, не были обычными лесными жителями. Тогда становится понятным, почему уцелел ребёнок: оборотни редко убивают своих. Потому что превыше самой лютой ненависти стоит необходимость выживания рода, и потеря даже крохотной капли крови — неоправданное и преступное расточительство.

Приносить дурные вести неблагодарно и мерзко, но кто-то должен служить печальным гонцом?

— Dou, ваш внук…

Старик провёл морщинистой ладонью по широкому клинку кинжала, сверкнувшего из складок домашней мантии, и тяжело опёрся о подлокотник кресла, в котором проводил время, по всей видимости, с самой утренней трапезы.

— Когда-нибудь это должно было случиться.

Неужели он решил, что парень погиб?

— С ним всё будет хорошо, не стоит волноваться. Я всего лишь хотел…

Взгляд Лигмуна вспыхнул болью.

— Хорошо? Как вы можете так говорить? Ведь он…

Точно, дед уверен в худшем. Нужно как можно скорее его успокоить:

— Нирмун не получил таких ран, которые не могут быть излечены. Требуется немного времени и помощь сведущего…

Хотел сказать «оборотня», но осёкся. А упоминать о «человеке» — значит солгать.

Но пока я терзался сомнениями относительно правомочности использования того или иного слова, моя трудность разрешилась усилиями хозяина поместья. Старик горько улыбнулся:

— Не щадите меня, Мастер. Я видел всё сам.

И верно, не мог не видеть! Окно выходит как раз на ту сторону террасы, где было разыграно представление. Выходит, принц просчитал все ходы… Однако его высочество жесток не в меру. Добро бы хотел унизить только меня, пусть и за чужой счёт, но заставлять деда наблюдать за мучениями внука… Неужели слишком поздно и последний перекрёсток уже пройден? Неужели Рикаард потерян окончательно?

Нет, к фрэллу мысли о малолетнем мерзавце! Не сейчас! Рядом со мной находится человек, нуждающийся в большем внимании и немедленной помощи.

— Мне очень жаль, dou. И всё же не стоит отчаиваться. У меня достаточно власти, чтобы не позволить кому бы то ни было причинить вред вашему внуку, и, если позволите, от вашего имени я немедленно…

Успокаивающий тон привёл к совершенно не ожидаемому мной итогу. Хозяин поместья вцепился в подлокотники, судорожно подаваясь вперёд, и выкрикнул:

— Он не человек! Неужели вы не поняли самого главного? Не человек!

Замшелая зелень глаз наполнилась чувством, которое я меньше всего мог предположить в отношениях деда и внука, — ненавистью: dou Лигмун ненавидел сына собственной дочери всей душой, всей страстью приближающейся к завершению жизни.

Неправильно. Так не должно быть!

— Он ваш внук.

— И я дорого заплатил бы, чтобы забыть об этом! Лучше бы моя дочь умерла, не давая чудовищу появиться на свет, а не потом, защищая от зверей!

Вряд ли мужество женщины в схватке с волками спасло ребёнка: лучшей защитой новорождённому оборотню перед соплеменниками служила текущая в его жилах кровь, а вот сама мать не смогла извлечь выгоду из своего положения. Может быть, испугалась. А может быть, возлюбленный нарочно оберегал её от горьких тайн. Какая ирония — не раскрыть правду и тем обречь на верную гибель… Но старику не нужно знать подобных подробностей, пусть хранит в памяти образ, достойный гордости, а не сожаления.

— И всё же… Ваша дочь хотела, чтобы ребёнок жил. Разве её желание не заслуживает исполнения?

Лицо старика скривилось от боли.

— Он живёт! Я делал всё, чтобы мальчик не чувствовал себя обделённым родительской любовью. Но когда он в первый раз…

У Лигмуна перехватило дыхание, и я попробовал предположить:

— Поменял свой облик?

— Да, именно поменял.

Повисло молчание. И пока наступившую тишину нарушали только хриплые вдохи и выдохи разбередившего раны памяти старика, я попытался представить себе, как Обращение могло пройти без участия опытного наставника.

Наверняка был страх, причём обоюдный: и внука, чувствующего начало изменений, и деда, не понимающего, что он видит перед собой. Была попытка вмешаться, вытащить ребёнка из марева расплавленных Пластов, но текучая плоть не удерживалась руками, упрямо выскальзывая и принимая иную форму, нежели прежде. Была растерянность оборотня, внезапно увидевшего мир с другой стороны. Волчонок должен был потянуться к тому, кто находится рядом, ощутить знакомый запах, тепло протянутых навстречу рук и…

— Он прыгнул.

Грустная правда вернула меня к реальности. Старик говорил, а сам поднимал край мантии, позволяя рассмотреть неровные шрамы, покрывающие голень правой ноги близко к колену, там, где когда-то были сухожилия, а теперь под кожей остался лишь ворох рваных шнуров.

— Я… Мне было страшно. Видеть, как ребёнок превращается в зверя, понимать, но не верить собственным глазам… Я решил, что сошёл с ума. Что, если возьму его на руки, морок рассеется и всё вернётся обратно. Я хотел… А он ощерился и прыгнул. И когда клыки проткнули мою ногу, я прозрел. Наконец-то… А знаете, что было труднее всего, Мастер? Знаете?

С каждой минутой всё больше и больше выцветающие глаза гордо сверкнули.

— Труднее всего было не кричать. Но за стеной были люди, а я не мог допустить, чтобы о позоре, постигшем мою семью, кто-то узнал. И я справился с болью… Только с совестью справиться не смог. Мне нужно было ещё тогда убить щенка, сразу, пока свежие раны жгли тело. Но память о дочери была слишком сильной, и я уступил. Вырастил зверя… А что теперь? Тайна раскрыта, и род Эллидов ждёт бесчестье. Впрочем, оно будет недолгим, всего лишь до моей смерти…

— Внука вы уже похоронили?

Лигмун печально усмехнулся:

— Вы же умный человек, Мастер, и должны понимать: принц не выпустит из рук такую игрушку.

— Мне дано право отбирать. Даже самые дорогие и любимые игрушки.

— Пожертвуете своим будущим ради дикого зверя? Полно, не шутите так! Вы всего лишь Мастер, а его высочество, возможно, станет королём. Не вставайте у него на пути по пустякам.

Нет, дедушка, то, о чём ты говоришь, вовсе не пустяк. Особенно для будущего его высочества.

Я подошёл к креслу, присел на корточки и положил свою ладонь поверх стариковской, покоящейся на колене.

— Вы готовы позаботиться о незнакомце, но собственного внука лишаете малейшей поддержки… Так нельзя.

— Он зверь!

— Только наполовину. Поймите, Нирмун состоит из двух частей. Человеческая помнит и ценит всё тепло, которое вы ему подарили. Звериная… боится родственных чувств к двуногим существам. Именно поэтому он напал на вас: из простого страха и желания защититься.

— Но я не угрожал ему…

Голос Лигмуна дрогнул, и я крепче сжал сухие стариковские пальцы.

— Конечно нет. Зато вы, в свою очередь, тоже испугались, а звери очень чутко различают страх. Вы показали слабость, волк поспешил напасть. Следовало быть твёрдым, смелым и ласковым, тогда всё случилось бы иначе, поверьте!.. Мне очень жаль.

Хозяин поместья прикрыл глаза, в уголках которых предательски блеснули слезинки.

— Вы думаете, он… сильно меня ненавидит?

— За что?

— Я… — Старик напряжённо сглотнул. — Чтобы оторвать его тогда… Ударил. Несколько раз. Пока клыки не разжались.

— Думаю, Нирмун не вспомнил об этом, вернувшись в человеческий облик. Оборотни, особенно в юности, не могут удержать в памяти первые минуты после перехода и последние — перед. Скорее всего, мальчик не помнил даже, что набросился на вас… Он ведь выглядел тогда растерянным, верно? Растерянным и испуганным, поскольку чувствовал: произошло что-то ужасное. Но вы рассказали ему? Или… нет? — добавил я, видя, как начинает мелко трястись нижняя челюсть Лигмуна.

— Я не смог… Меня лихорадило, мальчика велено было не пускать в мою комнату. И я… боялся. Боялся его видеть. Надеялся набраться сил и…

— Не вините себя. Что было, то было. Но отец мальчика должен был предупредить вас, оставить какие-то распоряжения.

— Оставил. Ту полоску кожи, которую вы держите в руке. Только это случилось уже потом, после превращения. Спустя неделю.

Всего неделю… Оборотень ошибся в сроках совсем ненамного, однако несколько дней решили судьбу двоих людей на многие годы. И решили нелучшим образом.

— Скажите, зачем вы предложили своё поместье под летнюю резиденцию ректора Академии? При большом стечении народа сохранить тайну было бы невозможно.

Лигмун кивнул:

— Да, о тайне можно было забыть. Но я надеялся… Говорят, ректор обладает большой властью и неменьшими знаниями, он мог бы помочь моему внуку. Нет, не стать человеком, я понимаю: сие невозможно. Но найти других… зверей, отвести к ним Нирмуна, чтобы мальчик научился жить как должно… Если уж отец не смог этого сделать.

— Вы ждали, что он вернётся?

Виноватое подтверждение:

— Ждал.

Потому не заводил собак и запрещал охоту в лесах поместья под предлогом, что лично должен истребить волков. Делал всё, чтобы уберечь внука от любопытных глаз, даже слуг выставлял на ночь за пределы усадьбы страшными историями о призраках. Боялся, ненавидел и всё же не мог бросить безвинного ребёнка. Окружал себя оружием и светом, опасаясь, что оборотень однажды потеряется в своей звериной сущности, однако окончательно не терял надежды справиться с бедой. Отважный человек. Заблуждающийся, но честно живший сердцем, а не рассудком. Вот кто достоин истинного уважения, а вовсе не я.

— Он… поможет?

Я непонимающе моргнул:

— Кто?

— Ректор.

— Поможет. Непременно. Не волнуйтесь ни о чём.

— Хорошо…

Тонкие губы старика изогнулись в улыбке, светлой и по-детски трогательной. Ткань колыхнулась поверх груди, набирающей в себя воздух, и плавно опала. Чтобы больше не двигаться, потому что dou Лигмун ушёл за Порог.

По какой причине все так и норовят сдохнуть именно в моём присутствии? Проклятие виновато?

Мантия задумчиво прошуршала расправляющимися крыльями.

«Тебя это беспокоит?»

Меня это злит! Сама посуди, ну на кой фрэлл старик взял и сбежал от расплаты за свои деяния?

«А ты бы не воспользовался предоставленным шансом?»

Нет. Не знаю. И не надо сравнивать!

«Я не сравниваю, а предлагаю ненадолго занять чужое место, обосноваться на нём, пожить хоть полдня, а уже потом…»

Чужое место?

Я задумчиво посмотрел на кресло, в котором громоздился почивший с миром хозяин Керр-Эллида.

Предлагаешь стащить старика на пол?

Горестный вздох.

«Не терплю, когда ты становишься таким, любовь моя…»

Каким — таким?

«Отказывающимся понимать очевидные вещи…»

Я не отказываюсь. Просто… Его смерть всё усложняет.

«Или, напротив, всё решает. Не задумывался о таком повороте событий?..»

Решает? Хм… В самом деле, кое-что теперь стало предельно ясным. К примеру, внук может продолжать жить без оглядки на деда и честь семьи. Скажем, прибиться к какому-нибудь вольному волчьему клану или попасть во Внешний Круг Стражи. Правда, захочет ли? С рождения он не видел никого из соплеменников и не может представлять, каким правилам должна подчиняться жизнь оборотня, чтобы длиться долго и счастливо.

«Знания — дело наживное», — заметила Мантия.

Лично я не собираюсь заниматься его обучением!

«Как ты мог подумать, что я предлагаю… Фи!» — Она обиженно умолкла.

Ну и пусть дуется. Впредь перестанет делать туманные и двусмысленные намёки.

Но, конечно, поганка права: я не должен вмешиваться в судьбу оборотня. Хотя бы потому, что Нирмун пока ещё «дикий» и останется таковым, если не принесёт присягу Драконьим Домам, вступая в Круг Стражи, или же не будет принят одним из отказавшихся от служения кланов. Всё, что мне дозволено, это рассказать о путях, которые ведут в будущее парня. Но вряд ли он захочет слушать меня, пока его плоть горит от боли в попытке исторгнуть прочь ловчую сеть, а обернуться самостоятельно не сможет опять же по причине наличия в Периметре Обращения чужеродной материи…[9] Впрочем, не страшно: как только приедет Ксо, найдётся и умелый наставник для молодого волка. Как только приедет… Ксо, Мать его Всеблагую! Фрэлл! Тысячу и тысячу раз! А КОГДА он приедет?!

Что я имею на руках? Труп хозяина, полутруп наследника, уверенного в непобедимости принца и обморочную служанку, которая…

С неё и стоит начать, иначе вся деревня узнает о произошедшем превращении, возьмётся за колья, запалит факелы, нагрянет в усадьбу и примется изничтожать отравленное злыми чарами гнездо чудовищ. Положим, его высочество и свиту можно вытурить вон: в лесу пережидать беснование народного ополчения. Туда же можно отправить моих подопечных. А я? Что скажу «милорду ректору», когда тот прибудет на пепелище? Извини, недоглядел? За такой ответ не похвалят. Достаточно ли хорошо у меня подвешен язык, чтобы усмирить толпу? Вряд ли. Зато с избытком хватит другого моего качества… Нет. Не хочу. Попробую выиграть хоть немного времени.

Стену у двери в мою комнату подпирал Мэтт, прижимающий к правой щеке влажную тряпицу.

— Играешь в почётный караул?

Знаю за собой дурацкое свойство отпускать направо и налево шутки, кажущиеся смешными лишь мне одному, когда злюсь из-за собственной беспомощности или чужой глупости, но ничего не могу поделать, хотя и сотни раз убеждался: неуместное веселье только вредит развитию событий. Вот и маг в ответ недовольно скривился:

— Жду тебя.

— Не самое удобное место для ожидания.

— Зато безопаснее, чем внутри. — Он хмыкнул и, убрав руку от лица, показал мне разодранную щёку.

Судя по длине кровоточащих царапин и расстоянию между ними, над молодым человеком успешно поработали женские ногти. Напрашивалось единственно возможное объяснение:

— Лита пришла в себя?

— Это как посмотреть, — задумчиво протянул Мэтт. — Глаза у девицы открылись, да только слишком широко — того и гляди, помчится домой.

— Окно кто-нибудь стережёт?

— А зачем? Пока она боится даже из комнаты выйти, не то что отправиться в лес. Но на всякий случай Хок прогуливается по двору, — добавил маг, чувствуя мою тревогу.

— Хорошо. Я сейчас с ней поговорю и…

— Не сейчас.

Обдумываю услышанное и удивлённо признаю:

— Прости, не понимаю.

Мэтт скрещивает руки на груди и мрачно поясняет:

— Сначала ответь на один вопрос.

Начинаем копаться в мотивах и следствиях? Немного не ко времени, но пожертвую горсточку минут на благое дело.

— Спрашивай.

Тёмные глаза немигающе уставились на меня, наверное, чтобы придать разговору побольше значительности, хотя, по моим ощущениям, её и так было предостаточно.

— Почему ты ничего не сделал?

Я поднял брови. Опустил. Сдвинул. Растерянно хлопнул ресницами.

— Мне нужно было что-то сделать?

Маг, живо напомнив своим тоном Мантию, когда та принимается за выговоры, укоризненно заключил:

— Ты стоял и смотрел. Просто смотрел.

— Требовалось плакать? Смеяться? Улюлюкать? Выражать восторг или негодование?

— Ты мог остановить ЭТО. Знаю, что мог, я всё видел тогда на мосту.

В голосе Мэтта гулко прозвенело непонимание. Причём непонимание, которым чаще всего страдают дети: если дядя такой сильный и умелый, то почему он вчера ринулся в бой, а сегодня остался в стороне? И невдомёк малышу, что «дядя» влезает в неприятности, лишь когда одуреет настолько, что забывает очень простую истину: из любого лабиринта есть по меньшей мере два выхода. Но каждый из них, в силу стервозности богини, держащей в тонких пальчиках нити судеб, окажется входом неизвестно куда.

Объяснить? А как? Сказать, что не имел права вмешиваться, потому что не получил просьбы о помощи? Боюсь, магу будет трудно понять все странности моего отношения с оборотнями, равно «дикими» и входящими в Круг Стражи. Я живу по правилу: не трогаю других — не трогают меня, и в случае с метаморфами сие правило исполняется с удвоенной силой.

Моя принадлежность к Дому Дремлющих подтверждена только словами: увы, но сам виноват. Сбежал из родных стен до срока ритуального признания прав и обязанностей, а когда вернулся, и сам не вспомнил сразу о старинных традициях, и все вокруг сделали вид, что забыли. Впрочем, так лучше: груз ответственности поменьше. К тому же я лишь третий в списке наследников и до места главы Дома не буду допущен никогда. Клятву на верность семье Магрит не станет с меня требовать: если до сих пор молчала, промолчит ещё сотню-другую лет. Кстати, подобное попустительство с её стороны видится мне ненавязчивой попыткой заставить нерадивого ученика самостоятельно устраивать и сдавать экзамены. Могу делать всё, что душе угодно, но в то же время вынужден сомневаться на каждом шагу, потому что, не зная точных границ и законов предписанного мне поведения, отчаянно желаю их соблюдать. Чтобы надеяться на похвалу, разумеется. «Ну похвалите же меня! Оцените мои старания…» И чем я, в сущности, отличаюсь от Рикаарда? Да ничем. Количеством набитых шишек разве что. Возможно, сие обстоятельство имеет решающее значение. Для чего? Пока не могу понять, но кокон мысли уже сплёлся в сознании и непременно обернётся мотыльком, когда настанет срок. А до того дня буду довольствоваться её более взрослыми сестричками и прочими родственницами. В частности, теми, что гнездятся в светловолосой голове моего собеседника.

— Знаешь, я не буду отвечать на твой вопрос.

— Почему? Признаёшь вину?

Не хватало мне ещё одного поединщика!

— Нет. Но вопрос поставлен неверно.

Мэтт поджал губы, показывая, что ожидал подвоха, однако надеется выиграть схватку. Блажен, кто заблуждается… А я тем временем трачу свои невеликие силы на сущие пустяки!

Хотя равновесие всегда дорогого стоит. Что ж, попытаюсь вернуть его душе белобрысого мага.

— Ты должен был спросить, почему я бездействовал.

— Но я так и сказал!

— «Почему ты ничего не сделал». Помнишь свои слова?

— Разве это не одно и то же?

Ага, а у самого в голосе появилось сомнение! Ну конечно, проще видеть грехи другого человека, чем разбираться в собственных ошибках:

— Не одно и то же. «Ничего не сделал»… Говоря так, ты подразумеваешь, что у меня была возможность совершить несколько поступков, но не было желания. А вот если бы ты произнёс слово «бездействие», я бы ответил охотно и с лёгкостью.

— Так почему?

— Всё ещё хочешь знать?

— Да!

Пытливый ум — несомненное достоинство. Так же как и стремление довести начатое дело хоть до какого-нибудь итога.

— Отсутствие действий было самым безобидным завершением событий.

Мэтт отрицательно покачал головой:

— Безобидным? По-твоему, то, что молодой хозяин поместья на глазах у всех превратился в волка, не имеет значения?

Ох, парень, ты напрашиваешься… Ладно, считай, напросился.

— Для меня? Нет.

Маг, собиравшийся продолжить нотации, осёкся, вгляделся повнимательнее в мои глаза и оторопело полуспросил-полупризнал:

— В самом деле?..

— Конечно не имеет. Наследник Эллидов — оборотень? Пусть. Дело семьи, не более. Он был опасен для окрестных жителей? Нет. Опасен для обитателей усадьбы? Опять-таки нет. Почему же я должен волноваться о серой собачке? Желает в таком виде проводить ночное время? На здоровье!

— Ты… — Во взгляде Мэтта бочком проскользнуло озарение. — Ты же много знаешь об оборотнях, верно? И сразу понял, что желтоглазый принадлежит к ним и…

Я посмотрел на носки сапог. Потом — на стенную панель с отколотым краем резного узора.

— Вовсе не сразу. Не раньше, чем всё увидел собственными глазами.

— Но…

Маг никак не мог поверить. Наивный, восторженный ребёнок… Пора взрослеть, малыш.

— Выслушай меня. Пожалуйста. Вот ты принадлежишь к избранным, способным творить волшебство. Задумайся и ответь, только не торопись: как часто ты пользуешься чарами? Сколько раз в день, к примеру?

Мэтт недоверчиво сузил глаза, но внял моей просьбе и молча углубился в подсчёты. А когда закончил, на лице белобрысого появилась вполне ожидаемая растерянность:

— Нечасто. За последнюю неделю и вовсе ни разу не чародействовал.

— А почему? Можешь найти причину?

Он честно провёл поиски, а я терпеливо дожидался их завершения, хотя наперёд знал, куда тропинка размышлений приведёт мага.

— Когда я пользуюсь заклинаниями, моё тело словно отдаёт часть сил, небольшую, но если заклинать и заклинать… Можно полностью истощить себя, об этом нас предупреждали наставники.

— Теперь всё понятно?

— Ну…

М-да, точку всё же придётся ставить самому:

— Различить в существе оборотня можно несколькими способами. Скажем, натаскать дикого или домашнего зверя. Спросишь, зачем натаскивать, если они сами по себе должны это чувствовать? Чтобы та же собака имела смелость заявить об итоге опознания. Видишь ли, железы оборотней выделяют особую секрецию, вызывающую у многих животных, да и у человека, сильный страх, поэтому пёс предпочтёт пройти мимо, а не сообщать хозяину о присутствии рядом врага. Следующий способ: воспользоваться услугами другого оборотня. Он, разумеется, действеннее, но только если вы сойдётесь в цене, иначе рискуешь оказаться одураченным. И, наконец, можно сплести заклинание. Правда, оно потребует напряжения мыслей, особенно в первый раз, и расхода сил, а каждого встреченного на пути проверять не станешь, не так ли? Потому что ляжешь пластом после полутора десятков прохожих… Мысль ясна?

— А в тот раз, с кошками?

Не дают покоя шадды? Ничего, пройдёт.

— А что кошки? У меня не было необходимости устанавливать их природу, потому что я и так знал: они оборотни. Или ты решил, что я между делом осматриваю всех и каждого? Спешу заверить: глупостями не занимаюсь.

Ох и вру, любо-дорого послушать! Мне бы при дворе переговорщиком служить — и вашим, и нашим угожу, дайте только время и возможность языком потрепать… В обычном состоянии я бы почувствовал, что с Нирмуном не всё гладко и чисто, а почувствовав, начал бы проявлять интерес и докопался бы до истоков тревоги. Правда, и волк не остался бы в долгу: та же Лэни безошибочно находит меня посреди самой густой лесной чащи лишь по колебаниям пространства вокруг моей скромной персоны, поскольку метаморфы, как обитатели двух Пластов одновременно, весьма тонко ощущают любые изменения в привычном окружении.

— Значит…

А белобрысый погрустнел. И правильно, нечего строить иллюзии относительно чужого могущества. Лучше взращивать своё, родное.

— Раз уж ты так давно не практиковался в магии, вот тебе задачка! — Протягиваю Мэтту шнурок с шеи оборотня. — Выясни, что за чары на нём висели, висят ли сейчас, целые или нет, и если повреждены, сможешь ли ты их починить.

Маг принимает вызов на поединок, впивается взглядом в переплетения кожаных полосок, а я прохожу в комнату и прикрываю за собой дверь, ибо расстроенные и растрёпанные девицы не терпят излишнего интереса к себе. Хотя бы до тех пор, пока не пригладят волосы и пятком лёгких пощипываний не вернут щёчкам румянец.

Лита сидела на полу в дальнем углу, подтянув колени к груди и вцепившись побелевшими пальцами в складки юбки, словно комки груботканого полотна в кулаках придавали уверенности.

— Как поживаешь, красавица?

Она вздрогнула, услышав мой голос, хотя и видела, что я вошёл. Неожиданность исключаем. Что остаётся? Страх. Оцепенение. Растерянность. А ещё, если вспомнить разукрашенную щёку мага, любое существо в доме сейчас кажется девушке врагом. Плохая новость…

Я стукнул костяшками по косяку. Дверь приоткрылась, пропуская внутрь голову Мэтта:

— Что-то случилось?

— Ты не видел Шани?

— Кого?

— Мою кошку.

Белобрысый маг округлил глаза:

— Ты бы ещё про лошадь спросил! Зачем она тебе понадобилась?

— Лошадь мне не нужна, а вот другая животинка… Шани, лапа моя, ты далеко?

Толчок в голень. Не такой сильный, как в исполнении Микиса, но ощутимый.

— Ах ты моя умница, иди к папочке!

Мэтт одарил меня взглядом, полным искреннего сожаления о моих пристрастиях и умственных способностях заодно: на дворе такие дела, а я, видите ли, с кошкой балуюсь! Эх, не понимаешь ты ничего в жизни…

Шани удобно устроилась на моих руках, подставила горло для почёсывания и благодарно заурчала. Я подошёл к Лите и, не говоря ни слова, просто дождался мига, когда девушка перестала уделять всё своё внимание полу.

Пушистое серое чудо, мурлычущее на моей груди, словно по заказу увеличило громкость счастливой песенки и блаженно перевернулось на спину, упёршись подушечками передних лап мне в подбородок. Трудно было придумать более мирную картину, и Лита, почти четыре вдоха неотрывно смотревшая на кошку, вдруг всхлипнула и разжала пальцы.

— Ай, как нехорошо получилось, красавица, — всю юбку измяла… Теперь гладить придётся.

Она кивнула и всхлипнула снова. Замечательно! К реальности переброшен хлипкий, но проходимый мостик, а значит, можно начинать разговор.

Я присел рядом, опираясь спиной о стену. Шани, поёрзав, устроилась у меня на коленях и зажмурила глаза, приглашающе подставляя ласкам мягкую шёрстку на загривке.

— О чём грустим, красавица?

— Молодой хозяин… Мне почудилось, что… Или то было на самом деле? — Тёмно-голубые глаза, в считаные мгновения и теперь уже навсегда попавшие в окружение морщинок, с надеждой посмотрели на меня.

— Не почудилось.

— Стало быть, он…

— Обернулся волком.

Девушка замерла, вдох или больше смотрела сквозь меня, а потом еле слышно спросила о том, что волновало её больше собственной безопасности:

— Что же теперь будет со старым хозяином?

Обычно в таких случаях полагается беззастенчиво врать, утешать всеми правдами и неправдами, городить одну сказку на другую, но мне нельзя было тратить время на ложь. Хотя бы потому, что пока одно потрясение не прошло полностью, его можно без ущерба дополнить другим: проверял на себе, и не единожды.

— С ним ничего не будет, красавица. Больше ничего. Dou Лигмун отправился во владения Тихой Госпожи.

— Хозяин…

— Скончался.

Всхлипы резко участились, быстро слились в рыдания. Лита уткнулась в моё плечо, за считаные вдохи насквозь промочив слезами рубашку. Я позволил девушке выплакаться, но, признаться, даже удивился, как быстро она успокоилась. Впрочем, на её месте меня занимали бы те же самые вопросы, простые, скучные, но самые важные для существования оставшихся в живых.

— Надо распорядиться, чтобы всё было по-людски, да, господин?

Неплохо бы. Молитву над мёртвым телом я уже прочёл, и о душе старика можно не тревожиться: освобождена и препровождена за Порог, как полагается. Но и тело заслуживает неменьшего уважения:

— Обязательно распорядишься. Ты теперь тут за хозяйку, самую главную.

Она шмыгнула носом:

— Да я и так хозяйничала, больше-то женщин сюда не ходило, боялись.

— А ты? Неужто не боялась?

— Ещё как. Да куда ж мне деться? Мои родители сами сызмальства здешним хозяевам прислуживали, что ж я, хуже их буду? В лес ночью не ходила, а днём… — Тут Лита вспомнила утренние события и всплеснула руками: — Выходит, что ночью, что не ночью, всё одно было? А я-то, дура, от сумерек шарахалась… Молодой хозяин ведь утром в зверя обернулся? Значит, солнце ему не помеха?

Тому из метаморфов, кто придумал и пустил в народ слух о тесной связи лунного света и Обращения, следовало бы вручить самую драгоценную награду, какую только можно измыслить. Сами оборотни потешаются над людьми, свято уверовавшими: только в ясное полнолуние звери выходят наружу из человеческих тел. Нет, разумеется, Ка-Йи обладает властью над живущими-на-две-стороны, но не столь явственной: круглые бока луны всего лишь облегчают Обращение, размывая границы между Пластами. Сие обстоятельство, кстати, охотно используют и сами метаморфы, назначая для своих отпрысков первые опыты по смене облика именно при полной луне. Но вовсе не обязательно дожидаться ночи, чтобы гладкая кожа поросла шерстью…

— Не думай сейчас об этом, красавица. Я хочу, чтобы ты затвердила себе одно: Нирмун как был, так и остаётся хозяином поместья, тем человеком, которого ты знаешь с детства. Даже в звериной шкуре.

— Правда?

— Самая настоящая правда. И ещё. Вспомни, он хоть раз причинил кому-нибудь зло? Ударил кого-нибудь? Убил? Или в деревне пропадали люди?

Лита шумно вдохнула и выдохнула:

— Нет, господин, ничего такого не было. Телят, бывало, найти не могли, да Торша, пастух наш, и сам не дурак на сторону-то мясо продавать.

— Вот видишь, урон невелик. Зато в окрестных лесах было спокойно.

— И опять правда ваша, — подтвердила служанка. — Это к усадьбе мы близко не ходили, а округу всю ещё детьми истоптали. И ни разу никого страшнее ежа не встретили… Значит, вовсе не плохо, когда хозяин по ночам волком бегает?

Вот она, настоящая хватка! Главное что? Найти выгоду, с мелкими же неудобствами можно и примириться. А уж сколько удовольствия будет у селянок, когда Нирмун войдёт в зрелость! Только парню придётся быть осторожным и не плодить слишком много бастардов: вряд ли оборотни будут благостно взирать на зарождение нового клана.

— Неплохо. Знаешь, Лита, ты не только красавица, но ещё и редкостная умница! А раз так, сама справишься с приготовлениями к похоронам?

Девушка с серьёзным видом кивнула:

— Справлюсь, как не справиться. Вот только…

— Что ещё тебя тревожит?

— А молодой хозяин что же? Так зверем теперь и останется?

Закономерный вопрос. Я бы тоже хотел его задать, только некому.

— Нет, красавица, конечно нет. Он станет прежним, но чуть погодя.

— Сильно ранен, да?

— Вроде того… Ладно, хватит болтать! И тебе пора приниматься за дело, и у меня есть свои заботы. Если что понадобится, зови!

Лита легко вспорхнула на ноги и поспешила к скорбным трудам, а я спихнул кошку на пол, потрепал за ухом, уничтожая в зародыше разочарованное ворчание по поводу смены «лежанки», и переместился на кровать. Соснуть часик или два — вот что мне требуется, и всё настоятельнее, потому что Вуаль в сочетании с треволнениями дня, ещё даже не добравшегося до середины, отнимает силы вдвое сноровистее, чем сама по себе.

— Спишь? — поинтересовался Мэтт, нахально проникнув в комнату без дозволения.

— Сплю, — вяло подтвердил я.

— И тебе ничуть не хочется узнать, как решена твоя задачка?

Вот ведь приставучий…

— Она вовсе не моя.

— А зачем тогда задавал так много вопросов? — Маг подпустил в голос нарочитой обиды.

— Ладно, рассказывай.

— Даже глаза не откроешь?

— Слушаю я ушами, если ты не заметил… Извини, немного устал. Но уловлю каждое твоё слово, не сомневайся!

Судя по шорохам и скрипам, предваряющим начало отчёта о свойствах магического предмета, Мэтт подвинул к кровати стул и взгромоздился на него, намереваясь мучить меня проведёнными изысканиями. А у меня, как ни странно, были другие планы на ближайшее время… Жаль с ними прощаться. Но выгонять парня не менее лениво, чем слушать, поэтому поступлю проще — попробую задремать под монотонное повествование. Будучи помощником купца, я отлично владел сим искусством, потому что отдыхать мне приходилось исключительно под бормотание спутников, жалующихся на погоду, здоровье и цены. Впрочем, послушаю, зря, что ли, парень старался?

— Точно Кружево описать не смогу, — первым делом порадовал меня маг. — Во-первых, оно подвижное и при замыкании в кольцо изменяет часть рисунка, а во-вторых, без оборотня не работает. Я пустил по нему немного Силы, но смог только выяснить, что заклинание обладает свойствами замедления и, похоже, способно влиять на совершение превращений во времени.

— Яснее можешь сказать?

Мэтт облегчённо вздохнул и отбросил в сторону витиеватые выражения, подходящие только для магических трактатов:

— Если обернуть шнурком поток Силы, можно его сжать почти до полного перекрытия или, наоборот, целиком освободить. Как запруда на реке, в общем.

— Значит, оно не разрушено?

— Мне кажется, нет. По крайней мере, я обрывов не заметил.

— И на том спасибо.

— У меня плохо получилось?

Я приоткрыл правый глаз и посмотрел на огорчённую физиономию мага.

— Почему ты так решил?

— Ну ты же…

— Не похвалил? Понятно. Извини, задумался о других вещах. Исправляю ошибку: ты хорошо поработал.

— В самом деле?

— Для твоего уровня умений — вполне. Тебя ведь не натаскивали нарочно на определение структуры чужих заклинаний, а учили плести свои, верно?

Мэтт кивнул, но веселее выглядеть не стал.

Что за беда с этими учениками! Не похвалишь — оскорбляются. Похвалишь — дуются. Разъяснишь существующее соотношение опыта и результата — впадают в уныние. А учитель оказывается за всё в ответе… Так, сон благополучно испарился, будем вымещать неудовольствие по сему поводу на виновнике.

Открываю оба глаза:

— Хочешь знать, как должен был действовать успешно закончивший обучение маг при решении моей задачки?

Белобрысый чуть оживился:

— И как?

— Вообще не использовать магические средства. Потому что сделанные тобой выводы очевидны и не вооружённому чарами взгляду.

— Да неужели? — уязвлённо переспросил Мэтт.

— Поясняю. — Сажусь, спуская ноги на пол. — О чём я спрашивал? Вид чар, целостность и возможность починки. Кстати, последнее ты упустил, ну да боги с тобой… Итак, вид. Он легко устанавливается по результату снятия заклинания. Что мы видели? Немедленное и плохо управляемое превращение человека в волка.

Маг сразу же выделил из моих слов главное по значимости:

— Плохо управляемое?

— Именно. Обычно оборотень способен замедлять превращение, а в нашем случае просто обязан был так поступить, поскольку перед закреплением облика нужно избавиться от всего постороннего, что могла затянуть в себя смена Пластов. То бишь от сети. Однако не избавился. Стало быть, не умеет. Какой вывод следует дальше? Парень превращался целиком и полностью под управлением заклинания, а не самостоятельно.

А связано это наверняка с тем, что Нирмун — полукровка. Кружева изначально разнились по силам и при слиянии не образовали устойчивого рисунка. Вроде бы сей порок исправляется как раз путём цепочки обращений со строго заданной длительностью и с помощью наставника. Но Мэтт вовсе не нуждается в знании подобных подробностей.

— То, что в округе не подозревали о странностях молодого хозяина Кер-Эллида, ясно доказывает: превращения происходили только в определённое время и без свидетелей. Что для этого требуется? Ограничивать токи Силы, влияющие на смену облика. Понятно?

— Э… Да. А второе? Как можно было решить, что чары целые, даже не осматривая их?

Любознательность заняла место обиды? Очень хорошо. Удовлетворим и эту даму.

— Легко. Они не были замкнуты в кольцо намертво, и ясно почему: во время превращения и после него, когда Нирмун бегал по лесу в волчьей шкуре, закреплённый шнурок мог зацепиться за что угодно и порваться. А петля со скользящим узлом только растягивается и раскрывается.

Мэтт вздохнул:

— Когда ты говоришь, всё кажется совершенно простым и понятным. Но сам я бы не сообразил…

— Научишься. Нужно лишь следовать простому правилу: магия всегда призвана для воздействия на реальность, на видимое глазами безо всяких ухищрений. Поэтому можно с большой точностью предположить, что собой представляет заклинание, если понаблюдать за результатом его применения. Или неприменения. Ты учился на боевого мага?

— Вроде того.

— Почему так неопределённо?

Белобрысый махнул рукой:

— Поначалу изучал только боевку, а потом попал к Рогару, и тот решил, что моё место — в поддержке. Пришлось заняться оборонительными и лечебными чарами.

Не могу не подколоть:

— Судя по всему, в лекарском деле ты далеко не продвинулся.

— А как ты догадался?

— Лекарю тоже нужно внимательно изучать результат ущерба, а по нему уже определять, как именно лечить.

— Зато я хорошо ставлю оборону! — задрал нос Мэтт.

— Потому что она требует уловить только направление удара и сопутствующие изменения в пространстве, дабы правильно подобрать блокирующее заклинание. Я прав?

Маг усмехнулся:

— Вот смотрю я на тебя, смотрю… И никак не могу понять: то ли ты умеешь всё на свете, то ли притворяешься, что умеешь.

— Скорее второе. Но согласись: я очень умело притворяюсь!

И мы весело расхохотались. Однако наш хохот не заглушил странных звуков, раздавшихся за дверью. Словно одновременно бряцало железо и стучали кости, поднимаясь по лестнице и выходя в коридор… А вдох спустя Мэтт начал ожесточённо тереть виски.

— В чём дело?

— Где-то совсем рядом волшба. Но она… Какая-то странная. И в ней много Силы. Очень много.

Хм, а у меня к горлу подкатил комок, напоминающий приближение икоты. Совпадение же указанных деталей в пространстве и времени может означать только одно: Кер-Эллид почтил своим присутствием некромант.

Рядом с лестничной площадкой, всего в нескольких шагах от моей комнаты, стоял мертвяк. Вернее, не стоял, а остановился, потому что в следующее мгновение он поднял правую ногу с раздробленным и собранным заново — очевидно, для обеспечения лучшей опоры — остовом ступни и сделал шаг вперёд по коридору, то есть подальше от дверного проёма, из которого мы с Мэттом выглянули, дабы установить источник непонятного шума.

Мертвяк был именно таким, каким принято пугать детей в страшных сказках: чистенький скелет с бесстыдно оголёнными, смутно белеющими в сумерках плохо освещённого помещения костями. Из того, что могло быть принято за одежду, на костях болтался только массивный панцирь, скрывавший под собой все рёбра, зато вооружён пришлец был изрядно: в каждой лапе по короткому и широкому клинку без рукояти, скобами прикреплённому прямо к костям. И правильно, зачем скелету обычный меч? Всё равно нечем за него взяться. А так и надёжно, и дёшево. Если же учесть, сколько неизвестному магу понадобилось Силы, чтобы заставить мертвяка осмысленно двигаться, можно понять, что прочее оснащение покупалось на оставшиеся, весьма немногочисленные гроши.

Приоткрытая дверь и высунувшиеся в щель головы ничем не заинтересовали скелет. И потому, что он шёл от нас, а не к нам (хотя глаз-то у него не было и быть не могло), и потому, что целью его пришествия определённо были не мы. Подобное заключение, с одной стороны, радовало, а с другой — заставляло задуматься: с кем же на встречу прислан мертвяк?

— Что будем делать? — спросил маг, не оставляя в покое виски, отчего кожа на них уже напоминала по цвету одёжку варёного рака.

— Стоять и смотреть.

Если на свете практиковалось умение кричать шёпотом, то белобрысый мог бы по праву считаться одним из мастеров сего искусства.

— Опять?!

— Не дёргайся! Ему нет до нас никакого дела, видишь?

Я открыл дверь настежь и шагнул в коридор. Скелет, разумеется, и ухом не повёл. Правда, ушей у него также не наблюдалось, но детали не меняют сути — мертвяка могло заставить хоть как-то реагировать лишь происходящее где-то перед ним, а не позади.

Мэтт осторожно присоединился ко мне. С тем же результатом: ходячая костяная статуя продолжила движение, звонко стуча об пол ступнями, «подкованными» железом наподобие копыт.

— Он не станет на тебя нападать первый, — вполголоса пояснил я. — Некроманту и так требуется неимоверное количество Силы, чтобы удерживать всё это нагромождение костей в стоячем положении, а заставлять двигаться зря — и вовсе не позволительное расточительство.

— Ты ещё и некромантию изучал?

— Немного.

— А мёртвого поднять сможешь?

Поворачиваюсь и больно щёлкаю Мэтта по лбу:

— Отставить дурацкие вопросы!

— И всё же?

Вместо ответа я приложил палец к губам белобрысого, кивком головы приглашая взглянуть на лестницу, по которой медленно, но упорно поднимался второй мертвяк.

Этот выглядел приятнее в том смысле, что походил на недавно убитого. Или умершего после непродолжительной и хорошо знакомой мне болезни: зеленоватый оттенок кожи сразу же вызвал в памяти мою первую встречу с результатами изысканно-хитроумной забавы некроманта в Вэлэссе. Пришлец был одет с ног до головы, причём в едва подъёмные даже для очень сильного человека доспехи, только кисти рук почему-то оставались незащищёнными, оружия же не было никакого. А вот третий поднявшийся по лестнице мертвяк оказался братом-близнецом первого: в точности так же снаряжённый скелет.

Когда троица, вяло пошатываясь, протопала мимо нас, освободив пути к отступлению, следовало бы убраться восвояси, воспользовавшись стечением обстоятельств, но в этот момент открылась ещё одна дверь — первой из комнат, отведённых под покои принца и сопровождающих, и Эрне оказался нос к носу с замыкающим цепочку скелетом.

Паники или необдуманных действий не последовало, недаром же старший офицер свиты его высочества некогда служил в Егерях. Круглолицый капитан хладнокровно дождался, пока неожиданный пришлец окажется на пару шагов дальше, и повернул голову в нашу сторону. Встретился со мной взглядом, качнул головой: мол, есть дельные мысли? В ответ я поднял руку с раскрытой ладонью, предлагая «усиленное внимание и удерживание занятых позиций». Со мной беспрекословно согласились.

Целых три штуки «поднятых»… Некроманту пришлось изрядно потратиться. После таких опытов он должен быть почти полностью лишён запасов Силы — и личных, и заимствованных. А если неизвестный маг решился себя «обескровить», значит… Собирается результатом рейда восполнить все потери. Что ж, теперь я точно знаю его цель: мертвяки пришли за Мостом.

К сожалению, не все сопровождающие принца отличались отменной выдержкой. Дойдя до покоев принца, первый скелет, как таран, ударил клинками в согнутых костяных руках прямо по двери. Собранный из толстых досок щит устоял, а вот те, кто находился внутри комнаты, оказались менее терпеливыми и упорными: дверь распахнулась, но, поскольку она открывалась внутрь, а не наружу, увидеть, кто расчистил пришлецам дорогу, было невозможно. Зато не составило труда угадать, потому что навстречу скелету из дверного проёма ринулась знакомая всем нам по утренней истории жердь.

Не скажу, что Гелен действовал глупо: поддеть мертвяка за кости и сбить с ног — хорошая тактика. Но пёс его высочества не учёл печального обстоятельства, о котором в общем-то мог и не успеть узнать. Упокоение dou Лигмуна. Я и сам сообразил, в чём беда, только после того как в коридоре раздался треск, плавно перешедший в родственный грозовому раскат, по упёршейся в кость жерди побежали витки белых искорок, а вслед за ними и само оружие Гелена отскочило обратно в комнату — и послышался звук падения грузного тела.

Некромантия всегда давала наилучший результат именно там, где витает дух смерти.[10] Говоря простым языком, в лесах и долах, которые стали непосредственными свидетелями ухода за Порог. Поля сражений, лазареты или тайные убежища, в которых под ножами или чарами умирали сотнями люди — в этих местах Пряди Пространства насыщены особой Силой. Для магии жизни она непригодна, но и не особенно вредна: так, серединка на половинку, хотя подавленное душевное состояние возникает непременно. А вот магия смерти только усиливается и расширяет пределы своего влияния.

Так-так-так… Что же выходит? Некромант подгадал к смерти старика? Вряд ли. Скорее следил за поместьем и, как только почувствовал неожиданное, но весьма приятное появление лишнего источника подпитки для мертвяков, немедленно бросился в атаку. Значит, он где-то рядом… Эх, подёргать бы сейчас за ниточки, связывающие мага и его мертворождённых детишек!

«А собственно, почему бы тебе этого не сделать?..» — зевнула Мантия.

И правда, почему. Только имеется маленькая неприятность: труповод успеет сбежать, если почувствует, что кто-то желает добраться до него, вместо того чтобы сражаться с мертвяками.

«Его внимание можно отвлечь…»

Ну да, конечно. Силами Мэтта? Он немногое сможет придумать и исполнить. Про остальных парней и не говорю: если такого дюжего молодца, как Гелен, сшибло с ног, Хоку нечего и пытаться. Только Бэр мог бы вмешаться, но…

«Но?..» — заинтересованно переспросила Мантия.

Знаешь, драгоценная, мне выпала самая настоящая удача.

«Это в чём же?»

Я могу узнать, где находится логово некроманта.

«Каким образом, если не желаешь его выслеживать?»

Очень просто. Нужно всего лишь не мешать мертвякам захватить принца и отправиться домой.

«А ты жестокий мальчик…» — признала подружка.

Это новость для тебя?

«Не такая уж свежая, но… Делай как решил. Только ответь: ты готов к последствиям?»

Они будут ужасными?

«Скорее ужасающими. Для зрителей и участников…»

Я понимаю, драгоценная. Но принц не станет ненавидеть меня больше, чем ненавидел до этой минуты, а остальные… Не станут перечить. Потому что я им этого не позволю.

«Дерзай, любовь моя…»

Пока я разговаривал с Мантией, все трое пришлецов скрылись в комнате, потопали там, судя по звукам, успешно уложив на пол и второго пса, снова вышли в коридор, всё в том же порядке, но теперь средний — больше всех походящий на живого человека — вёл за собой его высочество. Рикаард особо и не сопротивлялся: по лицу мальчика было понятно, что он никак не может поверить в реальность происходящего, несмотря на зеленоватые пальцы, крепко сжатые на его левом запястье и заставляющие куда-то идти. Только поравнявшись с Эрне, принц начал осознавать разницу между сонным кошмаром и явью, но если на капитана его высочество посмотрел с растерянным удивлением, то я встретил взгляд, уже наполняющийся страхом. И всё же в золотисто-ореховых глазах не появилось того единственного, что способно было заставить меня отказаться от жестокой задумки.

Принц был уверен в спасении. Его взгляд требовал броситься в атаку и, если понадобится, сложить голову, только бы защитить младшего из наследников престола. Потому что иначе не бывает и быть не может. Именно непререкаемая требовательность укрепила меня в принятом решении: я подставил плечо, чтобы Мэтт не вздумал сглупить и принять бой, а сам спокойно смотрел, как Рикаарда ведут к лестнице. Предельно спокойно. Кажется, я даже слегка улыбался… По крайней мере, мальчик, через шаг оборачивающийся и вглядывающийся в моё лицо, бледнел с каждым вдохом. В итоге он споткнулся о ступеньку, упал и проделал оставшийся до дверей дома путь уже волоком, но за всё время не издал ни единого звука. Истошный вопль с нечленораздельной, но несомненной просьбой о помощи раздался лишь во дворе, но там защитников также не нашлось.

Бэр и Хок, застывшие на своих местах по обе стороны от крыльца, не спешили ввязываться в драку, и поступали весьма разумно, поскольку, во-первых, понятия не имели, как сражаться с мертвяками, а во-вторых, давно уступили тяжесть судьбоносных решений старшему товарищу: два взгляда — карий и синий — впились в меня сразу же, как я оказался на террасе.

— Что нужно делать? — спросили парни столь слаженным дуэтом, словно тренировались не один день.

— Ничего.

Хок удивлённо расширил глаза, но не решился прекословить, а вот Бэр не поверил своим ушам и повторил вопрос:

— Как нам действовать?

— Никак.

— Но они… Принц… Мы должны…

— Всё идёт так, как нужно.

Непонимание в голосе лучника дополнилось отчаянием:

— Идёт? Куда?

— Тебя это не должно волновать.

— Но его высочество… Ты позволишь им забрать ребёнка?!

— Уже позволил.

— Ты…

Бэр тряхнул волосами и вскинул лук с наложенной на тетиву стрелой.

— Стоять смирно!

Мой окрик заставил брюнета вздрогнуть, но не сложить оружие. Что ж, я не хотел, видят боги…

— Это приказ! — рыкнул я и сам удивился, насколько грозно прозвучал мой голос.

Прошёл очень долгий, почти бесконечный вдох, прежде чем руки Бэра начали опускаться. И тут Мэтт дёрнул меня за рукав:

— Открывается портал!

— Где?

— У самой ограды.

Точно, очертания ворот смягчились и оплыли, как воск, разогретый горящим фитилём свечи. Троица пришлецов, не меняя скорости передвижения, направлялась именно в область разрывающихся Пластов. Принц вопил, сучил ногами и всячески старался вырвать запястье из цепкой хватки зеленокожей ладони, но не мог доставить мертвякам ни малейшего беспокойства: мальчика волокли как груз.

Хм, а такой исход мне не совсем нравится… Придётся сжульничать.

— Сможешь быстро слепить «якорь»?

— Насколько надёжный? — не теряя времени даром, уточнил маг.

— Я хочу знать конечную точку их следования.

— Хорошо. — Мэтт сложил ладони домиком, собирая Силу для заклинания. — Но его нужно на что-то повесить.

— Знаю. Бэр!

— Слушаю, — бесстрастно откликнулся брюнет.

— Будь готов стрелять.

— Как прикажете.

Лук вернулся в боевое положение.

— Готово! — сообщил маг. — Что дальше?

— Накинь заклинание на стрелу, приготовься цеплять «якорь» и лови эхо перехода. Бэр, стрела должна пройти как можно ближе к принцу. Почти коснуться… Сможешь?

— Как прикажете, — глухо повторил лучник.

Мэтт кивнул, показывая, что закончил свою часть работы, и я скомандовал:

— Стреляй!

Брюнет натянул тетиву, выгибая плечи лука, что-то шепнул своему оружию и разжал пальцы.

Короткий торжествующий визг обретения свободы. Желтовато-серая оперённая тень, быстрым стежком пронзившая пространство. Чавканье разорванных Пластов, принимающих в себя странников. Искажённое ужасом лицо принца. Прядь чёрных волос в воздухе, срезанная отточенным наконечником стрелы. Крик Мэтта: «Поймал!» И много-много усталости, но не от уже завершённого дела, а от предчувствия нового.

Крошечные капельки пота, выступившие на бледной, по всей видимости нарочно и тщательно уберегаемой от солнечных лучей коже, своей обильностью напоминали утреннюю росу, а значит, Мэтту приходилось нелегко. Впрочем, порученное мной дело было вполне по силам молодому магу, хоть и не получившему пока от наставников признания в должном завершении обучения.

Отслеживание перемещений посредством портала — занятие трудоёмкое, не спорю, но всего лишь кропотливое и монотонное: требуется зацепиться «якорем» за одного из путешественников, протянуть в разрыв Пластов ниточку заклинания и дождаться момента достижения конечного пункта путешествия. Правда, необходимо выполнение ряда условий, чтобы задуманное увенчалось успехом.

Например, устанавливать «якорь» нужно на живое существо, а не на предмет, поскольку заклинание смыкается вокруг нитей внутреннего Кружева и действует за их счёт. Крайне затруднительно снабжать чары Силой даже на расстоянии в несколько футов, а уж тянуться через Пласты на многие мили и вовсе невозможно. Поэтому «якорь» питается, скажем так, подножным кормом, и в этом смысле нам весьма и весьма повезло, ибо нет лучшего источника Силы для заклинания, чем Мост, пусть и неинициированный.

Конечно, существовала опасность, что некромант, как и в прошлое покушение на наследников королевского рода, заставит своих посланцев прыгать по целой цепочке порталов, но я предпочитал придерживаться убеждения в разумной скаредности неизвестного противника. Маг потратил уйму Силы для поднятия мертвяков — это раз. Открытие портала, если только он не постоянный, тоже обходится недёшево — это два. А о постоянстве речи идти не могло: вряд ли было заранее известно, что принц отправится на лето именно в Кер-Эллид, стало быть, времени на приготовления тоже не нашлось. К тому же чем плохи заранее сооружённые заклинания? Тем, что сооружены, следовательно, могут быть замечены раньше времени использования. Нет, маг наверняка действовал без лишних телодвижений: если и раньше, в Вэлэссе, показал расчётливость и выдержку, то и сейчас не потерял голову, каким заманчивым ни казался бы захват его высочества.

Кроме того, получается, некромант лично или с помощью подручных следил за Рикаардом, значит, прекрасно знал: принц отправился в поместье отдельно от свиты ректора Академии. Искусных в чарах людей и нелюдей в Кер-Эллиде не было. Мэтт не в счёт, действительно ведь недоучка, не более. Если похититель понимает всё, что полагаю значимым я, он не станет прилагать усилия к запутыванию следов. Надеюсь, не станет. Хотя… Сейчас узнаю ответ точный и окончательный: белобрысый маг встряхнулся всем телом, открывая глаза.

— Прибыли?

— Да.

— Уверен?

Мэтт ещё раз прислушался к своим ощущениям.

— Да, вполне. Я нарочно выждал, сразу нить не обрывал, не беспокойся!

Пожимаю плечами:

— Какое беспокойство? Я знаю тебя как человека с головой на плечах и не подозреваю в намерении усугубить положение его похищенного высочества… А надо бы?

Маг вгляделся в моё лицо, стараясь определить, серьёзно я говорю или всё же шучу, но быстро понял бесполезность попыток и взмахнул руками:

— Сдаюсь!

— И правильно, нечего по пустякам тратиться! Итак?

Приглашаю Мэтта взглянуть на развёрнутую карту, ту самую, которую испачкал пометками ещё «милорд ректор», когда снаряжал меня в путь. Ксо не рискнул бы отправить своего кузена, славящегося умением теряться даже в четырёх стенах, куда-то без точного указания маршрута следования.

Белобрысый нашёл отметку, указывающую местоположение Кер-Эллида, задумчиво постучал пальцами по пергаменту, прищурился, сопоставляя с отзвуками эха заклинания направление движения мертвяков, потом уверенно указал место выхода из портала.

По карте — ладони две с половиной от поместья, стало быть, в милях расстояние составит… А, какая разница! Я всё равно не буду шагать туда по дороге, ведь так? Гораздо важнее другое: сам пункт назначения. Если Мэтт не ошибся, мертвяки вышли из разрыва Пластов где-то между Гаэлленом и… Мираком. Некромант обосновался рядом с городком, где мне впервые пришлось на свой страх и риск заниматься инициацией Моста? Что ж, всё сходится: ещё прошлым летом злодей мог заполучить в своё подчинение целую толпу свеженьких трупов, вернее, старался заполучить, разбудив Сердце Гор. Не вышло благодаря моему скромному вмешательству. Хм. Если вспомнить всю цепочку событий…

Сначала я помешал похищению принца. Потом помог освободиться принцессе. Спас от гибели Мирак. И всё это только за прошедший год! А в году наступившем и уверенно движущемся к середине уже успел разрушить планы по созданию войска из жителей Вэлэссы. Интересно, предполагает ли сам некромант, что его неудачи связаны с одной и той же особой? Хочется верить, что нет, в противном случае на меня давно была бы объявлена охота. А выяснить, как выглядел виновник каждого происшествия, и вовсе не составило бы труда, только расспроси имеющихся свидетелей…

Плохо. Очень плохо. В Мираке и его окрестностях меня знают, но всё равно придётся туда отправиться. Потому что сам так пожелал.

Шани вспрыгнула на стол, прошлась по карте шуршащими шагами, ткнулась в мою руку пушистым боком и тревожно мявкнула. Да, лапа моя, я снова собираюсь уходить. Ненадолго, но далеко. И уйду, как только передам тебя под опеку Ксаррона и… закончу последнее из порученных мне Рогаром дел.

— Ладно, иди отдыхай, чародей, а то еле на ногах держишься, — разрешил я Мэтту, но добавил небольшое задание: — Только прежде найди Бэра и пришли ко мне. Хочу с ним поговорить.

— Будешь ругать? — предположил маг.

— Там поглядим.

Белобрысый кивнул, направился к дверям и уже с самого порога тихо попросил:

— Не ругай его сильно.

Я хотел сказать, что не буду усердствовать, да и вовсе не собираюсь выказывать недовольство или прочие дурные чувства, но промолчал. Вообще-то выволочка лучнику не повредила бы, но… Мне нужно беречь силы. К тому же мои мысли сейчас где-то на пути к Гаэллену, в трёх милях от которого на Лесном тракте стоит трактир «Багровый голубь», а там…

Бэр вошёл в комнату, остановился на втором шаге от дверей и застыл, не произнося ни слова. Синие глаза, немного потускневшие, смотрели мимо меня.

Я присел на край стола, поглаживая тёплую кошачью шкурку, — Шани, чувствуя скорое расставание, намеревалась не терять времени даром и урвать столько ласки, сколько сможет.

Иное молчание может длиться вечно. К примеру, молчание близких людей, которые понимают друг друга без слов, или молчание любовников, расходующих силы на совсем иные вещи, нежели растворяющиеся в воздухе ничего не значащие вереницы звуков. Но между командиром и подчинённым или наставником и учеником молчания быть не должно.

— Как самочувствие?

Бэр устало кривит губы:

— Вы желали что-то приказать?

Уф-ф-ф… Досадно, когда не знаешь ответа на загадку и тычешься во все тёмные уголки подряд. И вдвойне досадно, когда разгадка лежит перед тобой, осталось только протянуть руку, взять ключ и открыть шкатулку чужих переживаний. Досадно потому, что работа подошла к завершению и самое лучшее — поиски, потери и обретения — вот-вот закончится. Очень трудно делать последний шаг, заманчивее снова прянуть в сторону, нагородить новых ошибок и заняться их исправлением, продлевая удовольствие от изящных, тщательно продуманных и уже проверенных решений. Возможно, я бы так и поступил, если бы у меня в распоряжении было больше времени.

— Я желал поговорить.

— И только?

В исполнении Мэтта эти слова прозвучали бы язвительно. Хок спрашивал бы с обидой. В голосе Бэра не послышалось ничего, кроме равнодушного спокойствия и готовности принять любой ответ. Что ж, мне почти всё ясно. Всё, кроме точки отсчёта.

— Ненавидишь меня? Пожалуйста. Осуждаешь? Твоё право. Но хочу напомнить тебе кое о чём… Обязанности. Как думаешь, они у тебя имеются?

— Я выполняю приказы, — сообщили мне, чётко выговаривая каждую букву.

Да, выполняет. Причём наиболее соответствующе намерениям приказывающего, а не переиначивая на собственный лад. Заслуживающее восхищения достоинство, однако, чтобы поскорее добраться до сердца, нужно не гладить, а колоть, верно? Вот и уколем:

— О, в этом можно было убедиться! Со скрипом, конечно, но выполняешь. Тогда объясни мне другое: почему такое простое действие, как исполнение приказа, рвёт тебя на куски?

Впервые с момента появления в комнате Бэр перевёл взгляд на меня, и синие глаза затуманились недоумением.

— Нет ничего проще и приятнее, чем следовать чужим указаниям, когда сам не можешь решиться ни на вдох, ни на выдох. Но ты, похоже, уверен в обратном?

— Я…

— Вот скажи мне, что ты собирался делать? Спасти принца? Допустим, тебе бы позволили действовать по собственному усмотрению. И? Что именно должно было произойти? Только подробно опиши каждый свой шаг.

Лучник нахмурился, показывая, что считает мои вопросы неуместными и несвоевременными, но, поскольку был готов выполнять приказы, ответил:

— Выстрелил бы.

— В среднего мертвяка, разумеется? А зачем?

— Стрела пробила бы его руку, и он отпустил бы принца.

Я грустно вздохнул:

— Не отпустил бы, он же не чувствует боли, а его плоть вовсе не обязательно сохранила прежние свойства. Нужно было отрывать кисть целиком, а это вряд ли удалось бы.

— Почему?

— Спросишь потом у Мэтта, он подтвердит: на мертвяках было нагружено столько заклинаний, что предсказать исход возможного сражения не смог бы и самый знаменитый прорицатель. Кроме того, наличествовали усугубляющие положение обстоятельства… Ты знаешь, что dou Лигмун умер?

— Да.

— И когда узнал? До похищения принца?

Бэр отрицательно качнул головой.

— А тем не менее смерть, произошедшая в стенах дома, была на руку похитителям, потому что их силы только увеличились. Но речь даже не о них… В твоём луке живёт дух умершего, не забывай. Не знаю, что могло случиться, если бы стрела, сорвавшаяся с его тетивы, встретила бы на своём пути поднятого мертвяка. Может быть, обошлось бы без неожиданностей, а может… Опасности подвергались все мы.

Впрочем, по-хорошему боялся я не столько неизвестных последствий, сколько огласки: если некромант и тот, кто натравил на шекку бродячего духа, хоть как-то связаны между собой, соприкосновение райга и мертвяков указывало бы на мой след яснее ясного.

— Но ты не уверен? Не уверен полностью?

О, снова переходим на дружеское общение? Отлично!

— Конечно нет.

— Значит, у меня был шанс спасти принца?

Признаю:

— Небольшой, но определённый.

— Тогда почему ты не дал мне попробовать?

— Я плохо объяснил? Опасность была слишком велика.

— Но его высочество… Разве он оказался не в большей опасности?

— Его жизни ничто не угрожало и не будет угрожать, поверь. Некромант похитил принца не для убиения на алтаре и прочих душегубных глупостей. Жизнь мальчика будет тщательно оберегаться, потому что мёртвый он не представляет никакой ценности.

Бэр слушал внимательно, напряжённо следя за каждым движением моих губ и за выражением глаз. А когда я замолчал, лучник сделал вывод, достойный опытного воина:

— Ты отправишься за ним.

И ни тени вопроса во взгляде, одни только уверенность и убеждённость.

Улыбаюсь:

— Конечно.

В голос прорывается растерянное отчаяние:

— Тогда зачем…

— Зачем был отдан приказ, хочешь спросить? Почему я не мог сразу сказать, как собираюсь действовать? Ты и сам мог бы ответить.

Интересно, угадает ли лучник самую главную причину? Вряд ли. Потому что не сможет постичь всю глубину расчётливой корысти моих намерений. Я и сам, когда пытаюсь разглядеть дно сего колодца, ужасаюсь. И восхищаюсь тоже. В конце концов, если не научиться любить себя, как можно полюбить весь остальной мир?

Бэр кусает губу, обдумывая варианты, потом предполагает:

— Не было времени?

— В точку! Но я всё же хочу извиниться.

— За что?

— Не за грубость, не обольщайся! Право приказывать у меня есть. Но я по незнанию причинил тебе боль, верно? Может, откроешь секрет? Что тебя мучает?

Лучник отводит взгляд.

— Говори как есть. Смеяться не буду. Обещаю.

— Наверное, это глупо и только кажется, но… Когда мне что-то приказывают и я исполняю, всё становится только хуже!

Любопытно. Заноза сидит именно здесь?

— Чуточку подробнее, прошу тебя.

— Понимаю, что должен подчиняться, что солдат всегда должен слушать командира, что… И я никогда не сомневался в приказах! Но их исполнение всегда приносит беду. Всё началось с того самого раза, когда… Помнишь? Мне велели тебя привязать. Я подчинился, хотя и чувствовал: не нужно этого делать. И чем всё закончилось? Тогда мне впервые стало по-настоящему страшно, понимаешь? Не я придумывал и решал, как действовать, но делал-то я! И потом ещё несколько раз… Да почти всегда: мне приказывают, я исполняю, а кто-то страдает. Не по моей вине, но из-за меня.

Действительно, противоречие. Почти неразрешимое. Парень понимает, что не несёт полной ответственности за свои деяния, но вина не слушает доводов разума, продолжая глодать свою жертву. Прогоним мерзавку? Попробуем.

— Всё верно, что ты говоришь. За результат исполнения приказа отвечает тот, кто его отдаёт. Исполнитель не должен брать на душу груз чужих ошибок, и ты не бери. И знаешь почему? Потому что любое событие не бывает только плохим или только хорошим. Оно всегда и то и другое. Вот, к примеру, тогдашняя месть принца. Да, боли было предостаточно. Страданий — тоже. Но они помогли мне многое понять. Познакомили с замечательными людьми. Подарили настоящих друзей. Я вот не могу с уверенностью сказать, что твоя исполнительность обернулась бедой… Да и сейчас всё обстоит вовсе не плохо: благодаря тебе мы знаем, где искать принца, и я его непременно верну, целого и невредимого. Но кроме того, я смогу уничтожить некроманта, который угрожает многим и многим жизням. Так что, прежде чем переживать, подумай, а так ли уж много горя ты приносишь? Может, происходит ровно наоборот?

Синий взгляд светлеет от надежды:

— Но его высочество… Ему ведь было больно. И будет. Разве нет?

Грожу пальцем:

— А вот эту заботу оставь мне. Принцу полезно почувствовать немножко боли. Согласен?

Лучник неуверенно улыбается:

— Наверное, ты прав.

— Обещаю, всё пройдёт, как должно. А тебе пожелание на будущее: продолжать и дальше добросовестно исполнять приказы. Только командиров выбирай таких, которым доверяешь сам или которые заслужили своё право приказывать.

— И которые пользуются этим правом только при крайней необходимости, но уж если она случилась, забирают себе всю власть из нерадивых рук! — раздаётся с порога долгожданный голос, задорный и весёлый, словно его обладатель не трясся только что в карете и не прибыл на поле недавнего боя, хотя рассчитывал найти местечко для отдохновения.

— Тебя следовало бы примерно наказать. Поставить к позорному столбу и прилюдно высечь.

Низенький толстячок с носом, ставшим после зимы ещё краснее (наверное, от солнечных лучей, хотя опыт подсказывает: совсем по другой причине), несколько раз неторопливо прошагал по комнате из угла в угол, остановился у окна и с наслаждением втянул ноздрями свежий лесной воздух. Маска «милорда ректора», как всегда, исполнена безупречно, за исключением меленькой детали: гладкая лысина не блестит от пота. Конечно, не все обязаны в летний день терять драгоценную влагу посредством выступления её на коже и последующего испарения, но люди, обременённые объёмистым животиком, потеют чаще и больше, нежели худые.

— Государственная измена нынче совсем упала в цене?

Ксаррон, смешно склоняя голову набок, повернулся ко мне:

— О чём ты говоришь?

Недоумённо парирую:

— А ты?

— О прегрешениях и наказаниях.

— И я о них же.

Кузен недовольно надул щёки:

— И какое место в них занимает преступление против государства?

Совсем перестаю понимать, в какую сторону направился разговор.

— Ты сказал: меня нужно наказать. Так?

Короткий кивок.

— По моей вине похищен младший принц. Так?

Подобие кивка.

— Значит, при моём участии совершено покушение на королевскую семью, то бишь государственная измена. Но предлагаемое тобой наказание слишком мягко, не находишь?

Ксаррон наклонил голову на другой бок, вздохнул и одарил меня очередным откровением:

— Государства будут рождаться и умирать много раз. Если Западному Шему уготована гибель, она придёт раньше или позже, и один человек не сможет помешать предначертанному. Зато поспособствовать — с лёгкостью! Особенно в деле разрушения себя самого.

Пауза, и голос «милорда ректора» почти сорвался на крик:

— Недоумок, ты что творишь?! Сколько дней не снимаешь Вуаль?

Э… Вот в чём дело. А я-то думал…

— Не так и долго — как выехал из Антреи. Дай-ка сосчитаю…

Ксо укоризненно выплюнул:

— Не надо! Сам знаю: восемь дней.

Если знает, следовательно, о дате моего отъезда кузену сообщили немедля. Тот же Паллан постарался наверняка сразу после моего с ним прощания. Впрочем, могу понять волнение Ксо: когда ухищрения подружки отрезают мою плоть от Прядей окружающего мира, я могу поддерживать силы только за счёт того, что успел накопить, а размеры моих кладовых не так уж и велики.

— И?

— Тебя сейчас выпороть или чуть погодя?

Не люблю, когда Ксо становится серьёзным: сие обстоятельство означает, что меня ожидают неприятности непредсказуемого характера.

— За что?

— Какого рожна ты её вообще нацепил? Получил моё послание вместе с виграммой? О чём там говорилось? «Береги себя». Не принца, не оболтусов этих недоученных, ни кого-то ещё, а СЕБЯ! Неужели не ясно?

— Но я же должен был…

— Должен? — Ксаррон фыркнул. — Должен? Кому и что на сей раз ты задолжал?

— Тебе. Одну штуковину.

Снимаю с шеи шнурок, на котором болтается мешочек с «коконом мечты», и протягиваю кузену. Целый вдох, а то и больше «милорд ректор» смотрит на доставленную по назначению посылку, потом берёт её из моих пальцев и рассеянно стискивает в кулаке.

А ещё спустя вдох скорбно замечает:

— На тебя невозможно даже позлиться всласть. Рассказать же кому — не поверят… Вот уж в самом деле, и от недостатка ума страдаешь, и избыток жить мешает.

— Ксо, да в чём дело? Объясни же, наконец!

Кузен опустил подбородок, прибавляя к уже имеющимся складкам ещё одну, и спросил, обращаясь преимущественно к половицам:

— Скажи, что ты мне привёз?

— Посылку от твоего приятеля, уж не знаю, насколько близкого и дорогого.

— Хорошо. А что представляет собой эта посылка, ты знаешь?

— Да. «Кокон мечты». Природный артефакт, стоящий уйму денег.

— Очень хорошо. А то я уже начал бояться… Продолжим. Назначение «кокона» тебе известно?

— В общих чертах. Считается, что он может исполнить любую мечту.

Ксо ещё ниже опустил подбородок:

— Любую мечту. Вдумайся в эти слова, Джерон. Мечту. ЛЮ-БУ-Ю. Вот у тебя, к примеру, мечта имеется?

Хм… Глупый вопрос. Конечно имеется. Всего одна, но самая заветная. Больше всего на свете я мечтаю избавиться от своего проклятия. Но к чему клонит кузен?

— Да. У меня есть мечта. Но какое отношение она имеет к…

Ксаррон схватил меня за плечи, встряхнул и выпалил, глядя в глаза:

— Ты держал в руках средство для исполнения мечты и не воспользовался им?! Джер, ты ещё больший идиот, чем можно было представить!

Действительно. Что мешало мне пожелать и… Стать таким же, как мои родичи. Войти в круг семьи заслуженно и достойно. Взлететь в небо, расправив крылья. Увидеть все волшебства мира и научиться творить свои. Стать настоящим драконом, а не жалкой тенью. Я мог всё это получить? Мог? Так почему же не захотел?!

Потому, что взялся исполнить поручение. Исполнить в лучшем виде, невзирая на трудности и опасности. Готов был подарить чудо кому угодно, но тщательно берёг от самого себя. Вот ведь дурак…

— И у меня бы получилось? «Кокон» способен на подобное? Он смог бы меня… изменить?

Кузен посмотрел на меня с жалостью:

— А почему нет? Всякое случается на свете. Нужно было только поверить и попробовать. Так, может, сейчас решишься?

Кожаный мешочек размером в половину ладони и неисчислимой цены. Вообще бесценный. Потому что способен подарить счастье. Любое. Любому. Нужно лишь отважиться принять сей драгоценный дар. Но хватит ли у меня смелости стать счастливым?

Я не верю в чудеса, со мной они никогда не происходили. Не верю, что шелковистый клубочек в мгновение ока исправит ошибку, совершаемую на протяжении веков. Но даже если исправит… Что тогда произойдёт?

Я стану настоящим драконом. Но, родившись проклятым, как и Хель, понятия не имею, что значит быть другим. Мне нужно будет заново учиться жить. Заново терпеть насмешки старших родственников и требовательность наставников. Бороться за признание наравне со всеми. Побеждать и проигрывать и, возможно, делать второе куда чаще, чем первое. Но всё это можно преодолеть. А вот одну простую вещь…

Придётся расстаться с Мантией. Навсегда. Обходиться без её поддержки и помощи. Лишиться возможности разговаривать хотя бы с призраком собственной матери…

Нет. Слишком большая потеря. Потеря, затмевающая все обретения. Я попросту не смогу с ней смириться.

— Спасибо, Ксо. Не сейчас. Может, потом?

Мешочек исчез в складках просторного кафтана.

— «Потом» не бывает, Джер, и ты знаешь это не хуже меня. Можно только однажды попытаться обмануть судьбу. Второй раз она не отведёт взгляда от твоего пути.

Беспечно пожимаю плечами:

— Значит, никогда.

Кузен горестно вздыхает:

— Упустить такой шанс… Приложить огромные и совершенно дурацкие усилия, чтобы хранить посылку в целости, при этом рискуя здоровьем и жизнью… Тебя нельзя оставлять одного. Права была матушка, говоря: разрушение всегда начинается внутри, а не приходит снаружи. Больше никакой самодеятельности, слышишь?

— Мм…

Маленькие глазки медленно, но верно расширяются:

— Ты опять что-то задумал?

— Вроде того.

— Не покинешь комнату, пока всё не расскажешь и не получишь моё одобрение, — поставил непререкаемое условие Ксаррон.

— Хорошо, хорошо… Ничего ужасного и опасного не будет — я всего лишь прогуляюсь по следам принца, посмотрю на некроманта — и сразу же домой.

— И почему я не верю ни единому слову? — следует задумчивый вопрос, не нуждающийся в ответе.

— Ксо, ну в самом-то деле! Или, скажешь, тебе безразлична судьба его высочества и можно вовсе забыть о мальчике?

— Именно так, — кивнул кузен. — Я провёл в его обществе несколько дней и скажу прямо: принц — отрезанный ломоть. Его нельзя и близко подпускать ни к трону, ни к могуществу. Думаю, спорить не будешь. Или?..

Я виновато почесал шею.

— Оставлять некроманту столь роскошный подарок? Нет уж.

— Надо было убить мальчишку, только и всего. Теперь же положение осложнилось.

— Убить? Это никогда не поздно сделать.

— Для начала нужно ещё добраться до цели, — с нажимом напомнил Ксо.

— Доберусь. Место известно, осталось только прибыть туда, осмотреться и…

Любопытствующее повторение:

— И?

Не люблю раскрывать карты заранее, но придётся — судя по настроению кузена, если утаю хоть что-то, он найдёт способ запереть меня подальше от мира. Пока не раскаюсь и не вымолю прощение.

— Я рассчитываю проникнуть в окружение труповода. Ему нужны слуги. Хорошие слуги, из тех, что трудно найти и ещё труднее удержать. А подобравшись поближе, решу, как действовать. Заодно посмотрю на принца.

— С целью?

— Возможно, он изменится после всего случившегося. Если да, попробую ему помочь. Нет… что ж, всегда остаётся предложенный тобой «способ».

«Милорд ректор» пожевал губами, но возражения в грустном взгляде маленьких глаз так и не появилось.

— Насчёт изменений, Джер: если он не захочет меняться, не встревай. Обещаешь?

— Почему?

— Мы меняем себя сами, и никак иначе. Да, иногда пользуемся помощью извне, чтобы чуть-чуть выровнять дорогу, по которой идём. Но прокладываем её мы, и только мы. Обещай, что, когда увидишь принца и поймёшь, что он не желает ничего исправлять, ты просто отойдёшь в сторону. Согласен на такой вариант?

Я обдумал предложение. Серьёзно и тщательно.

— Договорились. Кстати, а зачем ты вообще тащил его с собой в поместье?

Кузен невесело усмехнулся:

— Его невыносимое высочество ухитрился разругаться не только со старшим братом и сестрой, а и с отцом. Король уже был готов сдать своего отпрыска под опеку коменданта столичной тюрьмы, представляешь? Мне такой расклад не понравился. Сам подумай: знать, претендующая на власть, охотно провозгласит принца-узника мучеником и праведником, вознесёт его лик на знамёна и развернёт настоящую войну. Умеючи можно поднять половину Шема против короля, тиранящего не только народ, но и собственных детей… Его высочество нужно было на время удалить от бурлящей жизни в столице, что я и сделал. А с твоей помощью едва не удалил от жизни вовсе.

— А Кер-Эллид ты выбрал из-за наследника-оборотня?

— Отчасти. Я не придавал значения слухам и толкам, ходящим об этих местах… Однако, насколько мне известно, принц и тут постарался на славу?

— Да. Требуется присмотр направляющего.

— Что ж, — Ксаррон одёрнул кафтан и похлопал ладонями по запылённым полам, — на то имеется Киан. Думаю, он не откажется принять участие в судьбе юного соплеменника.

— Ксо…

— Что ещё? — Кузен настороженно оглянулся на полпути к двери.

— Можно я посмотрю, как всё будет происходить?

— Смотри, — следует великодушное разрешение. — Только будь любезен, сними эту паскудную Вуаль!

— Можешь не стараться прожечь во мне дырку ненавидящим взглядом, я к сим злодействам рук не прикладывал.

Киан промолчал, хотя коротко дёрнувшиеся губы готовы были произнести: «Оно и видно, что не прикладывал».

Куль, обёрнутый сетью, — вот на что походил сейчас законный и последний живущий на свете хозяин Кер-Эллида. Радовало наличие густой шерсти: если бы волк получился плешивым, пришлось бы смотреть, как плетёные нити ловчей сети уходят прямо в плоть, и поверьте, подобное зрелище вполне способно лишить аппетита на денёк-другой.

Слуга кузена присел на корточки рядом с молодым оборотнем, стараясь сохранять на лице привычную угрюмую гримасу, однако уголки губ направляющего с каждым вдохом смягчались, не приближаясь к улыбке, а успешно теряя строгость, и вокруг серо-жёлтых глаз начала проступать сеточка добрых морщин. Именно этого метаморфа я боялся в детстве как огня? Да он во сто крат ласковее моего знакомого шадд’а-рафа! И как раньше-то не замечал?..

Нирмун вздрогнул, одновременно отдёргивая морду от руки Киана и рассчитывая на обратном движении впиться клыками в незащищённую плоть, но старый оборотень, как ему и было положено, угадал намерения молодого и обидно шлёпнул по носу:

— Не дури. Не надо.

И всё. Больше не прозвучало никаких слов. Ни успокаивающих, ни уверяющих в отсутствии опасности, ни обещающих скорое избавление от мучений. Широкая жёсткая ладонь легла на серую шёрстку волчьего лба, и болезненно блестящие глаза облегчённо сощурились. Направляющий начал свою работу.

В большинстве случаев метаморфы знают, как и что нужно делать при наступлении времени и надобности Обращения, но далеко не каждый сможет хоть вкратце описать механику изменений, а уж тем более своё участие в них. И впервые обернувшийся малыш, и его опытный родитель на ваш вопрос лишь улыбнутся, рассеянно моргнут, пожмут плечами, в лучшем случае сказав: «Моё тело всё сделало само». Так и происходит в реальности, потому что сотни поколений намертво вписали последовательность действий в память рода, хранящуюся за границами сознания, но бывает, требуется не только позволить плоти «вспомнить», но заставить её поработать осознанно.

Низшие оборотни обладают сразу двумя Кружевами-остовами, по которым течёт Сила и вокруг которых можно сгустить материю на Первом уровне существования, в Пласте реальности, и по собственной воле выбирают одно из них. Но в отличие от найо, способных перетекать по обликам каждый вдох, обычные метаморфы бережнее относятся к своим возможностям, скаредно обращаясь либо человеком, либо зверем на довольно продолжительное время. К тому же опасность непрерывного Обращения именно в том и состоит, что при переходе через определённый количественный рубеж метаморф просто неспособен вернуться назад, к постоянству: изменения следуют одно за другим, без остановки, вычерпывая все имеющиеся запасы, пока не наступит полное истощение и смерть. Найо могут позволить себе свободу: оконечные Узлы их Кружев раскрыты, как у Мостов, и легко добывают Силу из окружающего пространства, а прочие оборотни, некогда выбрав ограничение, вынуждены тратить время на накопление необходимого количества Силы. Отсюда и легенды о полнолунии и прочие глупости, подтверждающие простейшую истину: если есть возможность быть скупым и пользоваться чужими услугами, зачем бездумно тратиться? И у нас сейчас луна ещё сохраняет округлые бока, к тому же имеется способный в крайнем случае поделиться своими запасами…

Я вспоминал книжные премудрости. Киан — действовал.

Шерстинки вокруг замершей на волчьем лбу ладони потекли в стороны, растворяясь в мареве теряющего форму пространства: мутно-серое мерцание окутало контуры тела, спелёнатого сетью, и полностью скрыло от неискушённых наблюдателей происходящее волшебство, — значит, пора менять Уровни зрения и спускаться пониже, туда, где сплетаются Кружева.

Не изумрудные, как у Мостов, не синие, как у рождённых магами, не белоснежные с жёлтыми вкраплениями, как у обычных существ, не обременённых Силой. Нити оборотней всегда были и будут серебристо-стальными, гладкими и сверкающими, способными отразить… Любое желание их обладателя. Собственно, на этом и построена механика изменения: метаморф наделён могуществом сдвигать скользящие Узлы своего Кружева куда заблагорассудится. Конечно, он не в силах сотворить из двух заложенных природой обликов третий, но в отведённых границах обладает завидными возможностями. А потому многие оборотни похожи друг на друга: следуют традициям, подгоняя и подстраивая свой изначальный вид под бытующие среди племён представления о красоте. Обычно этим грешат женщины, но и мужчины не отстают. А что в итоге? Множество общих чёрт, по которым распознать оборотня легче лёгкого. Пришлось целым племенам удаляться в малообитаемые местности, вступать во Внешний Круг Стражи, чтобы не дать себя обнаружить. Но отказываться от некогда заведённых устоев никто не собирается: раз предки были черноволосы и желтоглазы, то потомки будут стараться сохранять тот же облик. Возможно, в чём-то они и правы, не мне судить. А если учесть, что стремящихся выделиться считают выскочками и всячески не одобряют, зачем нарочно идти против правил? Разумнее и безопаснее быть таким же, как все…

Вот снова начинаю завидовать. Но никак не могу избавиться от сего вредного чувства, хоть вой и бейся головой о стену! Даже выбирая подчинение правилам, оборотни всё равно ВЫБИРАЮТ, а не принимают неизбежное. Они вольны отказаться — на свой страх и риск, но именно вольны. У меня выбора не было: с момента рождения я нахожусь по другую сторону непреодолимой стены. Кое-как удалось прорубить в ней окошки, но они — самое большее, чего можно ожидать. Дверь не появится никогда. И какой прок мне в моей крови, если самый глупый, бесталанный и неопытный метаморф не задумываясь творит со своей плотью чудеса, а я не могу ни обустроить поудобнее, ни сломать клетку, в которую заключён? Вот уж воистину дракон, как в народных преданиях: сижу в глубокой пещере на куче сокровищ. Приятно сознавать, чем обладаешь, но, если нет возможности употребить себе на пользу или для удовлетворения каприза даже самую мелкую монетку, зачем нужны горы золота? Не-за-чем.

Кружево и его искажённое отражение в смежном Пласте пространства — зрелище невероятно прекрасное и удивительное. А когда серебристые нити и их тени начинают двигаться навстречу друг другу, соприкасаются, становятся единым целым, пересекают невидимую границу и вновь расстаются, меняясь местами, остаётся лишь восхищённо затаить дыхание. Впрочем, Киан не торопит изменение: именно минуты встречи двух Кружев и есть время, в течение которого возможно всё. Ну почти всё.

Пласты прорастают друг в друга тысячами тончайших волосков, сливаются так плотно, что граница, прежде незыблемая и нерушимая, исчезает, превращаясь в Приграничье — пространство истинной свободы, не знающее ни одного закона, кроме исполнения воли. Воли своего создателя.

Плоть метаморфа, попавшая в Приграничье, податлива и одинакова в каждой своей горсти: лепи как пожелаешь. Именно «как», потому что каркас задан Кружевом, а вот сколько материи осядет на Нитях и скопится в Узлах, решать самому существу. Я чувствую присутствие Киана, а Нирмун наверняка видит внешние слои сознания направляющего там, где отчётливо прорисовывается маршрут движения и отмечаются значимые вешки. Можно было бы подглядеть, но предпочитаю наблюдать за результатом, так честнее.

Если плоть оборотня плавится, собираясь принять новую форму, то чуждая материя остаётся неизменной и в Приграничье: сеть выдавливается из клубящегося туманом метаморфа наружу. Медленно, осторожно, чтобы не терять ни капли изменяющегося тела… Конечно, массу можно восстановить, но только основательно подкрепившись и не раньше следующей пары Обращений: придётся сварить кисель, потом вылить в форму, дождаться застывания и всё повторить сначала.

Последние грузила падают на соломенную подстилку кладовой, и Киан убирает ладонь из мерцающего марева:

— Теперь сам.

Вновь поражаюсь теплу, пропитавшему два коротеньких слова. Сколько нежности и терпения… И такой замечательный наставник тратит своё время и силы на прислуживание кузену? Или я чего-то не понимаю?

— Киан — умелый направляющий. Один из лучших, — подтверждает Ксо у меня за спиной.

— Так почему он не занимается тем, что умеет, а…

— Потому, что твёрдо убеждён: мне присмотра и заботы требуется больше, чем всему молодняку, вместе взятому, — улыбается «милорд ректор». — Я же всё-таки родился во Вторую Волну, можно сказать, совсем недавно.

— Во Вторую… Что это было за время?

— Время пришествия второго Разрушителя. — Кузен щурит глаза, не позволяя рассмотреть, какие тени в них мечутся. — Последнего до тебя.

Это было безумно давно. А может быть, только вчера… Для меня вернее такой ответ, ведь моя сущность всё та же, первая и единственная, возможно, чуть выцветшая и обветшавшая, но сохранившая свою самую главную черту. Хорошо, что память не спешит возвращаться, иначе я бы легко и быстро сошёл с ума: смотреть на вполне взрослого Ксаррона и помнить его ребёнком… Бр-р-р! Только не это! К тому же возникает вопрос…

— А что же тогда твой слуга думает обо мне?

Кузен растягивает губы в улыбке:

— Спроси. Или трусишь?

— Вовсе не трушу. Просто…

Киан поднимается на ноги и укоризненно замечает:

— Одному из Старейших простительно вести себя как пожелает, но любому взрослому постыдно корчить из себя дитя ещё ребячливее, чем те, с которыми он беседует.

Старейший? Это он обо мне? Что за чушь?! Однако пояснения не следует: направляющий помогает своему новому подопечному встать и уводит, бережно кутая в плащ. Следом направляемся и мы с Ксо.

— Когда собираешься? — спрашивает кузен, останавливаясь в дверях отведённой для «милорда ректора» комнаты.

— Сегодня уже не успею. Завтра, ближе к вечеру.

— Помочь чем-нибудь?

— Как обычно: снаряжение и звонкие монеты. Если не жалко.

— Для дела мне никогда и ничего не жалко, — устало произносит Ксо. — Помнишь своё обещание? Не тяни принца назад через силу. Сколько времени тебе понадобится, чтобы понять? День? Неделя?

— Думаю, хватит и минуты.

Кустистые брови взлетают вверх.

— Даже так?

— Я задам вопрос, на который есть только один правильный ответ, и посмотрю, что получится.

Кузен молчит, разминая пальцами складки подбородка, потом кивает:

— Действуй как решил. Удачи желать не буду, в таких делах важнее упрямство, а его у тебя с избытком. Вечером обговорим все подробности, а пока дай мне придумать, как чинить уже наломанное!

Он захлопывает дверь, оставляя меня в коридоре, но не в одиночестве: на лестничную площадку с вопросом в глазах поднимается Лита. Ну да, всё верно, время к обеду, пора узнать, какие яства господа желают откушать. Впрочем, застолье подождёт. Столько, сколько понадобится.

— Иди-ка сюда, красавица, и поведай, какие травки и корешки помогают твоим волосам так роскошно чернеть!

Часть вторая

Плоть изменчивая и неизменная

Заскорузлые, смуглые пальцы призывно погладили кружку. Призыв относился не к чему иному, как к содержимому пузатого, украшенного по бокам липкими потёками кувшина и, вопреки надеждам и чаяниям призывающего, не имел ни малейшего успеха у владельца посудины, на треть заполненной сваренным ещё весной элем.

Владельцем был я, страждущим утоления вечной жажды — посетитель трактира «Багровый голубь», проживающий в одном из окрестных поселений, коих, к моему скромному счастью, было не так уж много: всё-таки предгорья не лучшее место для честных людей. Хотя… уж каким-каким, а честным мой собеседник не смог бы выглядеть даже под покровом очень тёмной ночи. Если же вспомнить, на какие хитрости сей умелец пускался, лишь бы добраться до дармовой выпивки, и сколько совершеннейшей чуши понарассказывал… Впрочем, и поделом мне: нужно было тщательнее подходить к созданию «легенды». То бишь к выдуманной с глубокого бодуна истории, объясняющей моё нынешнее пребывание в трактире, а также описывающей кое-какие детали из жизни человека, которого я играл. Нет, не так: в которого играл.

Когда Ксо спросил, какова будет на вкус и цвет моя «легенда», я не сразу понял, что имеется в виду. Оказалось, так лазутчицкие круги именуют фальшивку, призванную усыплять сомнения и рассеивать недоверие, вполне справедливо возникающее при проникновении неизвестной персоны в строго охраняемые места или же просто отгораживающиеся от сообщества. На мой недоумённый вопрос: «Почему было не назвать всё это просто брехнёй?», кузен виновато ухмыльнулся и сказал, что «легенда» звучит не в пример красивее. Но от названия суть вещи не меняется, верно? А поскольку мне также требовалось проникнуть в… сам не знаю куда, но место вряд ли общедоступное, пришлось набрехать целый воз небылиц, причём настолько близких к действительности, что… Я и сам в них почти поверил.

Основной задачей было найти обиталище некроманта или его лично. Последнее, как и первое, впрочем, представлялось невероятным хотя бы по следующей очень простой причине: на лице человека можно (иногда — с великим трудом) прочитать народность его родителей, некоторые качества характера, отголоски чувств, не более того. Честно говоря, даже выяснить принадлежность к магическому сословию не всегда возможно с первого взгляда, а уж определение, каким именно видом чародейства балуется встреченный вами магик, и вовсе легко заведёт в тупик. Уже потому, что любимые виды волшбы оставляют след внутри тела, а не снаружи. Разумеется, можно при случае заняться вскрытием, однако… Далеко так можно продвинуться? Не слишком. Да, я способен почувствовать среди прохожих чародея, однако, пока он не станет применять своё искусство, не решусь утверждать, в каком виде магии он сведущ. Ксаррон что-то говорил о фрагментах Кружев и прочих приметах, но опыт всегда надёжнее предположений, а меня в избранном мной деле мог удовлетворить только опыт.

Итак, некромант. Всё, что стало известно от погибшего в схватке с козлом самонадеянного, но обделённого удачей Ангуса, укладывалось в несколько слов: «Пытай счастье в трактире „Багровый голубь“». Мало? Ещё бы. И в то же время достаточно. Для чего? Для пытки. Вернее, для попытки, хотя радости от этого было мало.

Место известно. А дальше? Некромант посещает указанное заведение? Возможно. Подбирает в нём себе прислужников или жертв? Весьма возможно и даже обязательно. Жертвой я становиться не собираюсь, стало быть, остаётся одно: напроситься в прислужники. Но как это сделать, не вызвав подозрений? А ещё лучше вызвать, но столь мелкие, что добавляют правдивости и всё же неспособны отвадить нанимателя… Вопрос не для единственного ответа. Впрочем, бороться с проблемами следует по мере их появления, сейчас же мне нужно хотя бы увидеть некроманта вживую. Или поболтать с его помощником, буде таковой имеется. А пока вокруг ни души из тех, что охотно имеют дело со смертью.

— А давеча за излучиной всю ночь до самых петухов посвист раздавался. Известно чей, — многозначительно заключил селянин и с надеждой взглянул на кувшин.

Непонимающе щурюсь, окончательно отрывая взгляд от бумаг, покрытых ровными строчками букв:

— И чей же?

— Лешак озорничает! — гордо поясняют мне.

— Благодарю, любезный, я записал всё, что мне требовалось, а лесные духи… Ими займусь в другой раз. Не смею больше утруждать вас расспросами.

Селянин огорчённо выдохнул облачко несвежего воздуха, покачал головой и, с кряхтеньем поднявшись, поковылял в другой угол трактира. Тихое бормотание было не разложить на слова, но смысл вереницы звуков сводился к уже хорошо знакомому: «Ох уж этот господин из столицы, сам не знает, чего хочет, а на дельное дело и не взглянет». Правильно, не взгляну. Потому что любителей похмелиться за чужой счёт сыщется одинаково много на любом удалении от Виллерима. С удовольствием угощу выпивох, но только получив и свою прибыль, в крайнем случае уповая на неё, а не беззаботно тратясь. В конце концов, кошелёк, которым меня ссудил кузен, рано или поздно опустеет и я останусь не только без достижений, но и без монет. Собственно, и последних осталось меньше половины от первоначальной горсти, и первых немного, если не сказать никаких вовсе.

Рассматриваю записи, сделанные на протяжении трёх дней сидения в трактире. О мертвяках собеседники ничего толком не знали, а местные, с позволения сказать, легенды имели куда меньшее отношение к правде, чем даже моя. Напрашивающийся вывод и радовал, и огорчал. Огорчал, потому что я ни на шаг не продвинулся в своём дознании, а радовал… Если в округе никто не подозревает о присутствии некроманта, стоит, с одной стороны, восхититься его скромностью и выдержкой, с другой же — предвкушающе потереть ладошки, поскольку таинственность ясно заявляет о слабости противника. Пусть временной, но всё же слабости.

Любой уважающий себя маг так и норовит произвести впечатление на подвернувшихся под руку или ногу зрителей. Зачем? Лишний раз убедиться в собственном величии, но сия причина отнюдь не главная. Как было в Кер-Эллиде? Вбитые в сознание страшные истории о волках-убийцах заставили селян избегать походов в лес даже в солнечную погоду, не говоря уже о ночи. Безыскусная правда, приправленная толикой переживаний, легко исполнила роль надёжной ограды. Может быть, и находились смельчаки, пробирающиеся в глубь леса, дабы потешить собственную гордость, но и они, не встречая на своём пути ужасов и спокойно возвращаясь обратно, не убедили соседей в безопасности «проклятого» места. А если, того хуже, кто-то из сорвиголов поранился, пока пробирался через чащу, лучшего доказательства легенды и желать невозможно! Поэтому обстоятельства тихого сидения некроманта в тщательно спрятанном логове и отсутствия пуганых припозднившихся прохожих или окрестных жителей крайне выгодны и приятны для охотника. То бишь для меня.

И всё же не стоит отбрасывать ещё одну причину бездействия труповода на ближнем периметре: возможно, ему просто некогда мастерить своих пугал. Или некого отправить на промысел. Впрочем, сие также радует: значит, лишние руки не помешают. Ещё лучше лишняя голова, потому что мертвяки мертвяками, но идут они туда, куда смотрят живые глаза, и делают то, о чём думает живая голова…

— Позволите присесть?

Я потёр переносицу жестом, подсмотренным у писарей всех возрастов и достатков. Учёный люд страдает схожим недугом — усталостью глаз от корпения над фолиантами невнятного содержания, но для моих целей подходила роль и попроще. Чтобы не тратить чрезмерно много сил на игру.

Рядом со столиком, любезно отведённым мне хозяином трактира (а как не отвести, господин ведь столичный, вежливый, да и платит за постой и снедь исправнее, нежели многие другие), стоял мужчина, мало подходивший к пестроте наблюдаемых мной в «Багровом голубе» компаний. Не слишком высокий, он держался с преувеличенной значительностью, которая хороша для состоятельных, но не пробившихся в круги знати купцов, однако к торговому сословию определённо не принадлежал и принадлежать не мог: сухо поджатые губы казались почти бескровными, а лицо с немногочисленными, но уже хорошо заметными морщинами явно встречалось с солнечными лучами и ветром реже, чем лица водящих торговые караваны.

Не купец. А кто тогда? Хозяин близлежащего поместья? Хм. Непохож: мужчине уже далеко за сорок, а в таком возрасте девять из десяти дворян обзаводятся упитанным брюшком, несмотря на постоянное общение со шпагой в фехтовальном зале и с любовницами — в постели. К тому же… Подушечки больших пальцев, заложенных за пояс, очерчены грубовато, а кожа на кистях рук подёрнута кисеёй шелушения. Этот человек много работает, но не на земле, иначе был бы смуглым, как недавний попрошайка.

Маг? Не буду исключать такую возможность, однако излишне утомлённый простым трудом. К схожему возрасту чародеи обычно успевают обзавестись целым выводком подмастерьев и сваливают повседневные заботы и тяготы на более юные и крепкие тела. К тому же магии рядом с пришельцем не больше, чем вокруг простого селянина, снабжённого связкой амулетов. Или же мне повезло и он…

Только не торопиться! Спокойствие, принятое в обществе вежливое участие к чужим вопросам, приятельская беседа о погоде и природе — начинать нужно с малого. А чтобы было легче сохранять равновесие, отодвину пока мысли о магиках в сторону и, соблюдая порядок, рассмотрю оставшиеся варианты.

Писарь? Архивариус? Ремесленник? Наверняка прослышал о том, что можно славно выпить задарма, вот и пришёл… Что ж, я рад гостям. Сейчас — даже непрошеным.

— Как пожелаете.

Он легонько поклонился, чем ещё больше меня запутал, и сел на лавку по другую сторону стола.

Странные оттенки поведения для взрослого мужчины. Одет если не богато, то очень добротно, почти зажиточно, но неуверен в себе. Или же привык кланяться с детства? Иначе можно было ограничиться кивком, поскольку наши роли, скорее всего, принадлежат персонам одного сословия, стало быть, нам позволительно общаться на равных.

В волосах седины немного, и она всего лишь придаёт пепельный оттенок светлым волосам, в отличие от рук ухоженным, длинным и тщательно завитым крупными локонами. Глаза темноваты: будь они тона на два-три светлее, мужчину можно было бы назвать миловидным, а так направленный на меня взгляд кажется неразборчиво-зловещим. Впрочем, только кажется: вот незнакомец улыбнулся, показав ровные, сохранившиеся в завидной целости зубы, и любые подозрения в злом умысле рассеялись утренним туманом.

— Простите, если отвлёк вас от вашего… — он покосился на разложенные бумаги, — труда.

Голос мягкий, чуточку равнодушный и расстроенный, словно его обладатель не рад посещению трактира, на которое потребовались время и усилия.

— О, на сегодня я уже закончил! Глазам нужно дать отдых.

— Да, вы совершенно правы, плоть должна отдыхать, и часто. Но вижу, вы славно потрудились?

Намекает на то, что я исписал пяток листов? Если бы он ещё видел, какой ерундой… Не буду скрывать разочарования:

— Слов много, не спорю. А дела — ни капельки.

Он заинтересованно облокотился о стол:

— Дела?

Я со вздохом сложил листки в стопку и убрал между обшитыми кожей дощечками дорожного альбома.

— Было бы чудесно проводить тёплые летние дни в столь благословенном месте, однако… Ни в одном трактире еду и питьё не подадут за красивые глаза или хорошо подвешенный язык.

— Вы на службе? — догадался незнакомец.

— Увы, увы, — посетовал я. — Не слишком суровой, недостаточно прибыльной, и всё же… Раз платят звонкой монетой, можно и послужить.

Тёмный взгляд слегка оживился: наверное, собеседник увидел во мне родственную душу, жадную до денег, но скупую на приложение сил.

— Если не секрет, в чём состоит ваша служба?

Я настороженно сдвинул брови:

— Вам трактирщик не рассказывал? А мне казалось, уже вся округа знает. И потешается.

Незнакомец широко и миролюбиво улыбнулся:

— Я потешаться не намерен. Касательно же округи… Слова, всего лишь слова! Пока они летят из уст в уши, успевают преобразиться до неузнаваемости. Предпочитаю не слушать десятые сплетни, а прямо спросить у вас.

Хм, честен или делает вид. Но пока что действует весьма разумно и обстоятельно.

Провожу последнюю проверку серьёзности и намерений:

— С какой целью спрашиваете?

Незнакомец слегка отодвинулся назад, вытянул руки на столе перед собой, сплёл пальцы в замок и простодушно ответил:

— Любопытно. В наших краях вместе с людьми живёт скука, и, если выпадает случай её развеять, грех отказываться от ниспосланной богами удачи в лице хорошего рассказчика. — Последовал уважительный кивок, не оставляющий сомнения, о ком шла речь.

И на этот раз искренности в голосе больше, чем наигрыша или азарта. Что ж, примем приглашение, но прежде немного поскромничаем:

— О, своими талантами в повествовании я вряд ли могу сравниться с самым жалким из менестрелей!

Он хитро прищурил глаза:

— Тот, кто умеет складывать узоры из слов на бумаге, и с языком способен управиться не хуже.

Немного польстил, немного упрекнул. Последнее явственно указывает на недостаток времени, которое человек готов потратить на мою болтовню. Спешит куда-то и зачем-то… Но всё же желает послушать? Значит, моя история важна для него. Постараюсь усилить важность. На всякий случай.

— Да и рассказывать-то нечего… Всё, что я делаю, это езжу по провинциям и собираю истории о нечисти и нежити.

— Но не для собственного удовольствия?

— Разумеется. Изо дня в день выслушивать описания склизких, зато любвеобильных водяниц или вечно голодных болотников? Благодарю покорно! Тем более всюду почти одно и то же… Слава богам, есть люди, готовые платить даже за скупые описания, лишь бы те были правдивы.

— Люди?

— Вернее, один человек. Вы бывали в столице?

Безобидный вопрос заставил незнакомца ощутимо напрячься, но, чтобы сгладить впечатление, он тут же беззаботно махнул рукой:

— И не вспомню, сколько лет назад! К чему вы спрашиваете?

— Подумалось — вдруг вам известен мой наниматель, ведь вы, должно быть, сведущи в науках… Граф Галеари, хранитель Королевской библиотеки.

— А-хм!

Имя он точно слышал. Ну а личное знакомство… В любом случае старик граф, увидев меня сейчас, не узнал бы, так что тревожиться не о чем.

— Господин граф, как вы понимаете, прикладывает старания к пополнению уже собранных в библиотеке трудов, в том числе и магического толка, поэтому…

— В столице платят за деревенские байки?

Интонации указывают на недоверие. Плохой признак, но предсказуемый, а на сей ядовитый укус у меня имеется отличнейшее противоядие.

Вздыхаю, расслабляя плечи:

— Сразу видно, что вы проницательный человек… Хотите, расскажу всё без утайки?

Он ответил быстро и прямо:

— Хочу.

А вот неуправляемое любопытство его когда-нибудь погубит… Ну да ладно.

— Конечно, платить за подобные бредни такой уважаемый и учёный человек, как граф Галеари, не стал бы. Мне повезло, только и всего. Так получилось, что друг моей юности оказал хранителю библиотеки весомую услугу, а когда встал вопрос об оплате, подвернулся я со своими бедами. Ив всегда был великодушен и щедр, вот и теперь замолвил за меня словечко перед графом, в итоге все остались довольны.

— Все ли? — Тёмные глаза смотрят одновременно лукаво и испытующе.

А я молодец, вложил-таки в голос нотки разочарования, вызывающие у собеседника желание копнуть поглубже.

— Почему бы мне не быть довольным? Есть служба, есть столичные круги, в которые я допущен, есть жалованье. Что ещё нужно для счастья?

Незнакомец улыбнулся, не разжимая губ, и выдержал паузу, прежде чем пояснить своё сомнение:

— Вы уже не мальчик, верно? А всё прозябаете на побегушках. И в столице наверняка бываете нечасто, а когда бываете, за неделю спускаете всё, что вам выплачивают, да ещё залезаете в долги… Я угадал?

Молчу, небрежно перекатывая по столу перо.

Рыбка попалась? Похоже на то. Но она-то мнит себя рыбаком, а потому мне нужно быть вдвойне осторожным.

— К чему этот разговор?

Светлые брови незнакомца нервно дёрнулись.

Не ожидал холодного отпора? Зря. Скромный собиратель легенд довольно хорошо чувствует подоплёку расспросов и не скрывает, что ему всё понятно, но соглашаться на первое же попавшееся предложение? Фи! Это не по-столичному. Жители Виллерима любят и умеют набивать себе цену. Наверное, потому, что имеют право на подобное поведение.

— Ни к чему. Ровным счётом ни к чему.

Теперь уже он идёт на попятный, желая заставить меня терзаться сожалениями об упущенных возможностях. Потерзаюсь, пожалуй. Самую малость.

— А мне подумалось…

Беззаботное:

— Я только предположил.

Сидит, изучая меня насмешливым взглядом. Глаза, как торфяные лесные озёрца, непрозрачные и опасные: стоит сделать неверный шаг — утонешь.

Поднимаю с пола и ставлю на лавку рядом с собой дорожную сумку. Укладываю сложенный альбом, медленно вытираю от туши перо, убираю в деревянный футляр. Стараюсь, чтобы движения выглядели привычными, но немножко дёргаными, и, похоже, играю вполне убедительно: мой собеседник внезапно встаёт из-за стола.

— Значит, вы собираете истории о нежити?

Растерянно подтверждаю:

— Да, но больше — о чём расскажут.

— Я тоже могу кое-что вам рассказать. И даже показать.

— Стоящее?

Он усмехнулся:

— Почти бесценное. Если сопроводите меня к дому, накормлю вас ужином и… потешу познавательной беседой. А уж торговать услышанным будете сами.

— Но не забывая вас, верно?

— Как посчитаете нужным. Идёмте?

— Одну минуту.

Я затянул ремни на сумке, достал из-под лавки посох и встал, ощутимо опираясь на него. Незнакомец удивлённо приподнял брови:

— Вы больны? Что-то с ногами?

Кажется, увиденное несколько смешало карты моего собеседника… Но не поколебало, а потому пусть успокоится:

— Ничего опасного. Да и не в ногах дело, ещё в детстве моё здоровье было слишком слабым, а с течением лет… Только вино от времени становится всё крепче и крепче, но не люди.

— Да, не люди.

Он рассеянно кивнул, но предаваться воспоминаниям и размышлениям не стал, сразу предложив:

— Идёмте, пока совсем не стемнело. Тут недалеко, места тихие, но бережёного, как известно, берегут и боги, и демоны!

Во дворе трактира нас, как выяснилось, дожидался молодой человек лет двадцати семи — тридцати, угрюмый, русоволосый, коротко стриженный, одетый почти как наёмник, и именно что «почти»: ни кольчужной сетки, ни прочих защитных ухищрений на виду. А прятать… прятать доспехи было особо негде: куртка распахнута на груди, виднеется полотно рубашки, плотно прилегающей к телу и изрядно пропитавшейся потом.

Моё появление вызвало на лице с крупными резкими чертами недовольную гримасу, а глубоко посаженные глаза незнакомца, уделив мне лишь мгновение внимания, недобро сверкнули:

— Милорд?

— Сколько раз я просил не обращаться ко мне подобным образом на людях! — проворчал мой собеседник, но, судя по отсутствию в голосе настоящей злобы, либо уже был привычен к оговоркам прислужника, либо… Допустил меня в свой личный Периметр или на границу оного.

Парня заслуженный упрёк нисколечко не смутил:

— Нам пора отправляться.

— Знаю, знаю… — Тут незнакомец горестно всплеснул руками: — Ах, дырявая память! Вот что, Марек, иди вперёд с моим гостем, а мне нужно оставить трактирщику заказ. Я вас догоню, не сомневайтесь! Надеюсь, в моё отсутствие ничего не случится?

Вопрос был обращён исключительно к русоволосому. Тот не стал тратить на ответ слова, а презрительно сжал губы.

— Оставляю вас на попечение моего помощника. Он славный малый, но, как и у любого совершенства, у него имеется крохотный изъян… Марек не любит людей.

Последняя фраза хоть и была лишена какого-либо чувства, именно в силу своей бесстрастности заставила меня вздрогнуть, что не прошло незамеченным, но, пожалуй, только сыграло мне на руку: пожилой и молодой многозначительно переглянулись. Празднуете победу? Рановато.

— Ну всё, всё, идите! — Меня и русоволосого почти выпихнули со двора.

Оказавшись на дороге, я вопросительно взглянул на провожатого. Парень ухмыльнулся и жестом предложил мне идти чуть впереди. Желает сохранить свободу действий? Хорошо, пойду первым. Но отвечу таким же настороженным и жёстким взглядом…

Сумка на правом плече, посох в левой руке, шаг небыстрый, но ритмичный, чуть неровный. До сумерек ещё есть время: через кружево листвы пробиваются солнечные лучи. Конечно, света от них не так много, как в поле, но весёлые пятнышки прыгают по кашице, сваренной недавно прошедшим дождём из дорожной пыли. Дышится легко и спокойно, плетёные шнурки на навершии посоха в такт шагам качаются из стороны в сторону, посверкивая нанизанными бусинами. Взад, вперёд. Взад, вперёд. Белый, красный. Белый, красный. Белый… Розовый.

Не сбавляя шага, сосредоточиваю внимание на медленно выцветающем шарике. Вот он становится всё светлее, светлее, светлее… А теперь у меня имеются две одинаковые с виду костяные бусины. Только одна из них отроду была белоснежной, а вторая стала таковой потому, что…

Рядом со мной успешно завершилось наложение заклинания.

Проходит пять вдохов и семь шагов: восьмой попросту не собирается случаться, потому что я вынужден остановиться. Остановка в пути всегда вызвана возникшими препятствиями, таковое оказалось и передо мной, не слишком близко, но и не настолько далеко, чтобы не принимать его в расчёт: из-за придорожных кустов к середине дороги выдвинулся мертвяк.

Именно выдвинулся, потому что назвать ходьбой странное скособоченное движение скелета, собранного на железные скобы и оси, не решился бы даже слепец, услышавший неравномерный стук костей, перемежающийся поскрипыванием, треском и чмоканьем. Чмокала, разумеется, дорожная грязь под ногами дочиста обглоданного трупа. А может быть, и не обглоданного, а нарочно очищенного некромантом, дабы остатки гниющей плоти не мешали творению волшбы. В любом случае клетка из рёберных костей, водружённая на две негнущиеся костяные же ноги, встала прямиком в том месте, куда я намеревался попасть через десяток шагов.

Головы у пришельца не имелось, равно как и половины левой руки: очевидно, передо мной была жертва кровавой битвы или подтопившего кладбище паводка. Кстати говоря, отсутствие черепа не усиливало страхолюдность скелета, а, напротив, придавало ему сходство с мебелью. Но по расчётам труповода поднятый мертвяк конечно же должен был внушать непреодолимый ужас всем смертным.

— Страшно?

Вопрос прозвучал наполовину скучающе, наполовину удовлетворённо: так человек, выполняя одно и то же действие не в первый раз, заранее знает, какое впечатление оно произведёт, но не может отказать себе в удовольствии покуражиться над неосведомлёнными зрителями.

Страшно? Мне? С какой стати? Гораздо омерзительнее выглядело бы именно поднятие мертвеца, а не готовый результат. Сейчас, в россыпи пятнышек света я видел чистенький, можно сказать, ухоженный костяк, тщательно собранный и любовно, хоть и немного небрежно зачарованный. Я видел вещь, к созданию которой был приложен труд, а вещь сама по себе мало способна напугать… Оружие, кстати говоря, тоже не сразу заявляет о своей смертоносности, и ножа мы начинаем опасаться, лишь когда впервые порежем палец, а до того скорее будем восхищаться умением изготовившего его кузнеца и любоваться бликами на полированной стали.

Медленно поворачиваю голову налево и краем глаза ловлю взгляд своего провожатого. Ликования на лице русоволосого незаметно, снисхождения — тоже, словно парень выполняет хоть и приевшуюся, но всё ещё доставляющую удовольствие работу. Жаль, не могу определить, где спрятана магическая цацка, позволяющая управлять мертвяком… Впрочем, зачем гадать? Попрошу прямо:

— Отзови свою куклу.

— Испугался?

Какая разница? Мою просьбу оставили без внимания? Хорошо, соглашусь с таким развитием событий. Но больше просить не стану.

Снова смотрю прямо перед собой, прикидывая, на каком расстоянии сзади и слева от меня находится противник. Четыре шага, да? Парень умеет считать: посох в моих руках не достанет дальше трёх. Но помимо счёта нужно ещё уметь читать и писать, чтобы прослыть учёным человеком, верно?

Перехватываю поднятый посох обеими руками: левая сверху, правая снизу. Скелет начинает движение в мою сторону, стало быть, труповод желает обезопасить себя вдвойне. Глупый… Да, палка коротка, но зато у меня имеется её продолжение, и весьма увесистое: сумка, которая сползает с плеча — по руке, на посох — и отправляется в полёт по длинной дуге, когда я поворачиваюсь к своему ближнему противнику.

Никогда не умел косить траву, но думаю, увидев, как падает подрубленный под колени русоволосый, любой косарь взял бы меня в ученики. Кожаное «лезвие» составленного из подручных средств оружия летит дальше, рукоять же возвращается обратно ударом наотмашь по резко очерченной скуле, отбрасывающим попытавшегося подняться парня спиной в глиняную лужицу. А на следующем вдохе конец посоха упирается в низ живота поверженного врага. Ну почти в низ. Упирается довольно сильно, так, чтобы мысль о сопротивлении благополучно покинула русую голову ещё до претворения в жизнь.

— Отзови. Свою. Куклу.

Он молчит, приподнимаясь на локтях, тяжело дыша и глотая кровь из рассечённой губы. Глубоко посаженные глаза смотрят с ненавистью проигравшего там, где победа казалась неоспоримой и предрешённой.

— Плохо слышишь?

Усиливаю нажим. Ещё немного, и раздавлю ведь. Видят боги, раздавлю!

— Отзови, не упрямься.

А вот и хозяин подоспел. Подошёл не торопясь, с интересом оглядывая поле неожиданного сражения. Марек, сплюнув ругательство, сжал что-то в кулаке, и костяная кукла рассыпалась прахом. Самым настоящим, мелким и пушистым, смешавшись с дорожной грязью и не оставив ни следа. Разумно: заклинание построено таким образом, чтобы питаться не только за счёт внешней Силы, но по большей части — за счёт Силы, задержавшейся в останках. Потому-то косточки и казались такими чистенькими: разлагались с каждым вдохом! Значит, даже без моих стараний мертвяк сохранял бы свой вид недолго… В общем, бояться было нечего. Какой вывод следует? Меня не собираются уничтожать. И это не может не радовать!

Отвожу посох в сторону, позволяя русоволосому встать, а пока он отряхивается и скрежещет зубами, посылая мне проклятия, подбираю сумку. Испачкалась, конечно, но не промокла. Ладно, отчистим.

— А вы не из пугливых.

— Я наслушался страшных историй вдоволь. Наелся рассказами про нежить так, что теперь могу только отрыгивать.

— Вижу.

Некромант — теперь сомнений уже не оставалось — подошёл ко мне и уставился на шнурки, обвивающие навершие посоха.

— Как вы догадались?

— О чём?

— Что ключ к мертвяку у моего помощника?

Я качнул пальцами бусины:

— У меня тоже… есть помощник.

— Позволите взглянуть?

— Только из моих рук.

— Конечно, конечно…

Он не стал дотрагиваться до протянутого посоха, только поднёс ладонь поближе и погладил воздух рядом со шнурками.

— Как занимательно… Осмелюсь спросить: что это такое?

— Вы маг, вам лучше знать.

— Да-да… — Он криво улыбнулся. — Но я не силён в устройстве артефактов.

— Кровь дракона.

Вернее было бы сказать, кровь кузена, но одно другому в данном случае не мешает.

Тёмные глаза алчно сверкнули, однако быстро потухли. Понятно — мой собеседник, как и всякий чародей, наслышан о свойствах драконьей крови, но лично для него она не представляет настоящего интереса. И правильно: в некромантии упор делается на тесное взаимодействие с источником Силы, а не на изыски и красивости.

— И каково её действие?

— Меняет цвет при творении волшбы. Сейчас, к примеру, вокруг нас не наблюдается действующих заклинаний. — Щёлкаю по пурпурному боку бусины.

— Да-да… И далеко простираются её возможности?

— Мне хватает.

— Конечно, конечно… — Он погружается в задумчивость.

Вообще-то не стоило торопить некроманта в принятии решения, ведь все необходимые шаги уже были сделаны: маска представлена, хорошая или плохая, но живая и отнюдь не плоская. Имеется недовольный настоящим, неглупый, хотя и неудачливый молодой человек. Помимо знаний наделён умением постоять за себя самостоятельно и с помощью подручных средств, то есть на простецкий испуг не возьмёшь, надо играть на интересе и азарте. Дай я собеседнику время, он пришёл бы к схожим выводам и сделал бы нужный мне шаг, однако… Именно время в подобном случае способно сыграть и против: чем больше времени проходит, тем больше шансов задуматься о неслучайности, скажем, происходящего, а от сомнений прямая дорога к подозрениям. Поэтому я спросил, не скрывая раздражения:

— Ваше приглашение остаётся в силе?

— Приглашение? — Тёмные глаза слегка прояснились. — Ах приглашение… Да, разумеется, буду рад видеть вас под крышей моего убежища.

— Тогда не стоит ли нам продолжить так некстати прервавшийся путь?

Закатное солнце заставляло низкие облака розоветь от стыда, радушному же хозяину, провозгласившему: «А вот и мой дом! Уютный, не правда ли?» — подобное чувство знакомо не было.

Впрочем, надо отдать строению должное: оно задерживало на себе взгляд. Не благодаря привлекательности или оригинальности, поскольку ничего примечательного в лесном домике, наверняка предназначенном изначально для отдохновения охотников, не наблюдалось, кроме разве что запустения. Но именно указанное качество придавало необъяснимую прелесть двухэтажному полукаменному-полудеревянному строению, скрывая кладку стен в складках моховых покрывал и кружеве вольготно разросшегося плюща. Когда лето перевалит за середину, плети, протянувшиеся от земли до крыши, станут ещё гуще и сочнее, окончательно погребая под собой ставни закрытых окон и полностью растворяя дом в лесной зелени, а сие… нехорошо. Неправильно. Не по-хозяйски.

— Надо бы проредить, иначе внутрь совсем света попадать не будет.

Зачем я это сказал? Вот дурак! Теперь жди беды с той стороны, которую и представить себе не мог…

Но хозяин не насторожился и не удивился, а расцвёл в искренней улыбке и не преминул уколоть Марека очередным упрёком:

— Вот что значит хозяйский взгляд!

А обращаясь уже ко мне, оживлённо продолжил:

— Ох, сколько собираюсь всё здесь обустроить, да за топор так и не взялся. Не поверите, времени никак не найду!

— А много ли его надо? Глаза боятся, руки делают — так ведь в народе говорят? Но ваш помощник, наверное, тоже сутки напролёт в трудах, раз не смог пособить?

— Ах, труды, труды… — С усталой, но явственной мечтательностью взгляд тёмных глаз устремился в вечернее небо. — О них я и хотел с вами переговорить, если не побрезгуете моим обществом. А переговоры лучше вести за накрытым столом, для чего, разумеется, необходимо пройти внутрь… Но разве он не замечателен, мой милый дом?

Замечателен, согласен. Особенно на Третьем Уровне зрения.

После слов о «прохождении внутрь», гостеприимный хозяин, не переставая бормотать слова восхищения собственным имуществом, потянулся к ниточке заклинания. Бусина на посохе, сдобренная кровью Ксаррона, никак не отметила творящуюся волшбу по понятной причине: чары не творились прямо в моём присутствии, а были завершены достаточно давно, и сочащиеся Силой обрывки потревоженных Прядей успели сплестись со своими соседками. Что ж, изъян кузеновского подарка налицо. Но я не успел обидеться, потому что реальность всколыхнулась, как бывает всякий раз при прямом вмешательстве в структуру пространства.

Смещение Пластов по всему периметру на расстоянии шагов пяти от стен домика. Откуда, скажите на милость?! С миром в подобные игры играют лишь драконы или те немногие, кто милостью Властителей Неба приобщился к тайным знаниям о природе незримого. Но, насколько могу судить, за последние столетия ни один из людей не был допущен к обучению. Да и из нелюдей. Самостоятельно же некромант мог проникнуть в тайны мироздания либо внезапным озарением, либо… Никак и никогда. Кто-то владеющий искусством взялся за обучение? Не верю: подобные знания не отдают первому встречному. И сотому не отдают. Их бережно хранят на самой отдалённой грани сознания, предпочитая погрузить в пучину забвения, но не выпускать на свободу…

Поставлено умело, со знанием предмета, чувствуется — мастер часто и успешно практиковался. Но постой-те-ка! Некромант задействовал всего лишь «крючок» второго уровня влияния, а не первого. Значит, ограду ставил не мой хозяин. Или вовсе не он властвует в пределах лесного домика? Есть кто-то ещё? Кто-то более могущественный? Ой-ой-ой. Моя задача может усложниться, обернувшись бугорком на ровном месте. Или даже целой горушкой.

И пока хозяин подтягивал к себе складки Пласта, чтобы соорудить проход в периметр действия заклинания, я старательно освежал в памяти напутственную речь кузена:

— Найти логово змеи — самое первое дело, но не самое важное. Сказать по правде, и искать зачастую не нужно: находится совсем рядом, только для вида присыпанное ветками и листьями. Конечно, невнимательный человек пройдёт мимо, охотник же легко заметит издали. Но логово — лишь часть беды, с которой предстоит сразиться. Всего лишь место без души и движения. А вот змея… Как думаешь, Джер, что главное в борьбе со змеёй? Отрубить голову? Нет, не только. Иногда куда важнее уберечься от бьющегося в агонии хвоста. В Восточном Шеме, на самой оконечности Жемчужного мыса, в лесах Вечного дождя попадаются змеи длиной с десяток шагов, а то и больше. Пока доберёшься до головы, умаешься, а отрубив, только успевай поворачиваться: умирающий хвост одним ударом может сломать противника пополам. И не только человека, поверь… Понял суть? Ты найдёшь некроманта, не сомневаюсь. И можешь уничтожить в тот же самый миг, как встретишь, разрешаю. Но прежде полезно было бы выяснить длину его «хвоста». Голова имеет значение, однако она покоится на шее, уходящей в плечи, и далее, далее, далее. Тебе нужно найти всё тело целиком, убедиться, что оно не имеет неизвестных отростков, и только тогда нанести окончательный удар. Но и это ещё не все дела. Когда змея умрёт, нужно обезопасить мир от яда, излитого вовне. Трудно, говоришь? А никто и не обещал необыкновенной лёгкости исполнения задуманного. Но ты справишься. Если захочешь. И если у тебя хватит терпения…

Да, именно терпения. А меня так и подмывает прямо сейчас расправиться с некромантом и его помощником! Логово найдено, и его я тоже могу рассеять пылью вместе со всеми обитателями. Но необходимо совсем другое… Мне нужно знать, как возникла мысль о создании мертвяков, готовых к поднятию, посредством отравленной воды. Как вообще вода оказалась отравленной? Что и какими путями помогает некроманту творить отраву? А обнаруженная защита логова только добавляет тревоги: если в соратниках у злоумышленника имеется маг, орудующий Пластами пространства, мне придётся раньше срока отказаться от маски, и тогда…

Но спросить напрямую не могу, иначе станет понятно: я способен различать заклинания и без помощи артефактов. Ох, как хочется, прямо язык чешется! Прижать к стеночке, придавить Пустотой и ласково поинтересоваться: кто ж тебя надоумил, кто подучил? Тьфу! И с Мантией поболтать смогу только на сон грядущий, в полном покое, тишине и одиночестве… Ладно, пока солнце не село, буду продираться через дебри сам.

— Прошу!

Приглашающий жест был широк, но не вызвал у меня воодушевления, потому что за открывшейся дверью царила темнота, лишь в отдельных местечках близкая к сумеркам.

— Покорно прошу простить, но там слишком…

Он заглянул в проём и понимающе кивнул.

— Марек!

Русоволосый насмешливо покачал головой:

— Только после вас, милорд.

Отпор, полученный от прислужника, хозяина не обрадовал, но делать было нечего. Решительный шаг через порог, хруст, треск, поочерёдное поминание богов и демонов, причём оглашающие залу проклятия в равной мере относились и к тем, и к другим, звуки столкновения с мебелью, рассерженные взвывания… На преодоление пути от входной двери до стола с подсвечником понадобилось не менее пяти минут, но и не более семи, и, судя по разочарованию на лице русоволосого, сегодня предыдущее достижение в скорости движения по тёмному помещению было побито.

Звонкий щелчок огнива — и в глубине зала расцветают бутоны жёлтого пламени, а мне следует повторное приглашение:

— Прошу!

Теперь можно войти. Да, что снаружи, то и внутри: подгнивший мусор на полу, останки чего-то деревянного, кучки трухи, свидетельствующие о вольготной жизни местных мышей, клоки паутины, настойчиво лезущие в лицо, и прочие приметы мало или вовсе не обитаемого жилища. Впрочем, стол вполне сносно расчищен, а на одну из скамей даже можно присесть… Если штаны кожаные и их легко будет отмыть от птичьего помёта.

Заметив мою нерешительность, хозяин накрыл белёсое непотребство плотной тряпицей, в юности явно бывшей плащом:

— Присаживайтесь, не бойтесь! Прибрано не слишком добротно, но для нас места хватит… Марек!

— Милорд изволит накрывать на стол?

— Милорд изволит приказать накрывать на стол! — с нажимом перефразировал хозяин, но добился не исполнения приказа, а небрежного пожатия плечами:

— Вы же сами говорили с трактирщиком — снедь доставят завтра к полудню, не раньше. Есть только вода. Подать?

Удивлённо переспрашиваю:

— Вода?

— Чистейшая и сладчайшая! — гордо отвечают мне.

Я едва удержался, чтобы не поперхнуться. Знаю, каковы могут быть последствия употребления «сладчайших» вод… Но на сей случай отговорка не только припасена, а и опробована:

— Если возможно будет растопить плиту…

Глаза хозяина недоумённо округлились.

— Плиту?

— Это всё моё здоровье, будь оно… С раннего детства не могу пить сырую воду, да ещё и холодную. Сразу тону в соплях, потому вынужден греть каждый глоток.

Тёмный взгляд некроманта задумчиво остановился на уголке стола.

Не верит? Его право. Но в «Багровом голубе» я тщательно придерживался придуманной «легенды», не отступил ни разу, хотя и замечал мельком, как трактирщик и прислуга сочувственно смотрят мне вслед. Впрочем, они люди простые, провинциальные, закалённые и здоровые, им позволительно. А вот некромант должен меня понять. Просто обязан. Именно в силу того, что бывал в столице и видел всяческие капризы. Пока не имеешь представления о многообразии мира, любое отклонение от привычной картины вызывает недоверие, но как только насмотришься на всевозможные чудеса, появляется равно любимое и ненавидимое мной чувство — понимание. Одобрять чужие чудачества полностью, конечно, не станешь, но и осуждать не сможешь. Что есть, то есть, как говорится.

— Плиту… — Рассеянное повторение. — Вряд ли сейчас это можно сделать.

Действительно вряд ли. Искать в заброшенном доме дрова, да ещё впотьмах… Потратишь столько сил, что достигнутая цель окажется совершенно ненужной.

— Не утруждайтесь, оставлю желудок в голоде на ночь, лекари утверждают, так даже полезнее.

— Мне, право, неловко…

Вернувшийся с кухни Марек шлёпнул на стол перед хозяином кружку с водой:

— Ещё чего изволите?

— Нет, более ничего не нужно. Ах да! Постели в своей комнате вторую койку.

Русоволосый возмущённо нахохлился:

— Это ещё зачем?

— Нашему гостю нужно где-то переночевать, а в доме так мало прибранных комнат… И не вздумай перечить, под этой крышей свято чтут законы гостеприимства!

Марек скривился, но больше не проронил ни слова и не удостоил меня взглядом даже с лестничной площадки, где останавливался по пути на второй этаж.

Пока ступеньки скрипели, некромант придвинул к себе кружку и быстро-быстро зашевелил губами, словно тараторя, но совершенно беззвучно. Молится неведомым покровителям? Непохоже. Впрочем, у каждого из нас есть своя придурь.

Вслед за молитвой последовал продолжительный глоток, завершившийся очередным настойчивым восхвалением:

— Ах, чистый мёд!

Хозяин с наслаждением облизал губы и тут же, плавно перейдя от удовольствия к делу, спросил:

— Так кто, вы говорили, помог вам устроиться на службу?

— Друг детства и юности. Ив. Лэрр Ивэйн, если быть точным.

— Лэрр?

— Моя семья некоторое время жила в Горьких землях, но тамошние нравы показались отцу излишне строгими, и мы перебрались поглубже в Шем. Поближе к столице.

— В надежде улучшить положение?

— Оно и было неплохим.

Он улыбнулся уголком рта, показывая, что считает иначе и не изменит сложившееся мнение. Пришлось оправдываться:

— Голодать не приходилось. По слабости здоровья я не мог принимать участие в занятиях сверстников, зато обучился читать и писать, потому худо-бедно, но в любом городке моим знаниям находится применение.

— И насколько велики ваши знания?

Не ожидал, что решающий вопрос последует так скоро. Не ожидал. Впрочем, наниматель уже успел выяснить для себя главное: моя маска не страдает ни глупостью, ни трусостью, ни алчностью в той степени, которая может быть опасной для взаимовыгодного союза. Остались только детали, влияющие на… величину жалованья или долю трофея.

Вообще, на подобный вопрос можно было не отвечать, а состроить загадочное лицо, прикрыть глаза и придать себе вид крайне значительного человека. Может быть, так и надо было поступить, но я имел несчастье убедиться в том, что, когда люди уходят от прямого признания в своих способностях, это может означать и то, что на деле упомянутые способности малы, если не ничтожны, и таинственность напускается лишь ради защиты уязвимых мест. А если сие известно мне, то почему не может быть известно моему собеседнику? Будем честны.

— Для жизни их хватает. При случае я могу постоять за себя, как вы видели. Конечно, с умелым воином не справлюсь, но дорожная шваль пока не приносила мне непреодолимых неприятностей. Что же касается магии… Признаюсь, не силён в сём искусстве, боги при рождении поскупились наделить Даром. Зато я умею читать, а в книгах можно найти много полезных советов, в том числе и для того, чтобы, не будучи магом, уметь уберечь себя от чужого чародейства.

— Уж это я видел! Но… — Некромант потёр пальцами подбородок. — Скажите, почему из двух противников вы уделили больше внимания Мареку?

— Потому что мертвяк — всего лишь кукла. А кукла двигается по велению хозяина, не иначе.

— Верно. — Он не удержался от согласного кивка. — А вы умеете не только читать, но и размышлять…

— Это вредное качество?

— Для ваших противников? Несомненно.

Ты тоже многое умеешь, дяденька. И думать не в последнюю очередь. Но я вижу сомнение на твоём лице. Ведь ты уже принял решение, не правда ли? Принял. Но не можешь себе в нём признаться. И уж тем более не можешь произнести его вслух, отсюда и постоянные паузы, способные довести до белого каления даже самого терпеливого собеседника. Лично я могу ожидать решения хоть вечность напролёт, но моя маска иного мнения.

— Вы задали много вопросов, любезный господин. И продолжаете задавать. Но обещали другое: занимательный рассказ, из которого я смогу извлечь выгоду. Если ваше обещание не было шуткой, прошу его исполнить, потому что время позднее, мне нужно восстановить силы и вернуться, в конце концов, к исполнению службы, проверенно приносящей деньги.

Тёмные глаза сузились. Что, задел за живое? Поторапливайся, дяденька, хорошие слуги всегда нарасхват.

И он решился. Выпрямил спину, положил ладони на стол, словно ища дополнительной поддержки, и без тени улыбки на лице и в голосе сообщил:

— Я собираюсь подчинить себе мир.

Вот так просто, незатейливо, обыденно. Но моя маска принадлежит не восторженному юнцу, а человеку уже изрядно побитому жизнью и встречавшему на своём пути разные разности. В том числе и безумцев, склонных к подобным заявлениям.

Встаю, оправляя одежду, и коротко кланяюсь:

— Желаю удачи в избранном деле.

Поворачиваюсь, беру сумку и посох и направляюсь к дверям. Разумеется, выйти из дома самостоятельно не могу, и некромант знает об этом лучше меня, но мне важно другое. Важны несколько вдохов, в течение которых сознание моего хозяина вспыхнет пламенем столкнувшихся чувств и угаснет, оставив жирный пепел. Пепел, на котором я смогу вырастить всё, что угодно моей душе, ибо плодороднее почвы не бывает.

— Это не шутка! — летит мне вслед.

Что я слышу? Обиженные нотки? Замечательно! Он мог бы пригрозить, заявить, что без его дозволения я не покину дом и прочая, но победило совсем иное чувство: желание обзавестись помощником. Потому что великий полководец ничто без армии, а умелый правитель — без государства.

— Не буду спорить. Как пожелаете.

Он вскочил со скамьи, подбежал ко мне и встал впереди, закрывая дорогу:

— Это правда! Мне осталось совсем немного, всего один шаг, чтобы…

— А мне до двери осталось чуть больше, но знаете… Я почему-то уверен, что своей цели достигну раньше вас.

Его губы мелко задрожали, совсем как у ребёнка, когда взрослые не желают верить восторженным рассказам, считая их полнейшей выдумкой.

— Вы не сможете выйти, дом окружён магической преградой!

Поднимаю посох повыше, навершием едва не касаясь подбородка некроманта:

— Вы её снимете.

— И не подумаю!

— В вашем положении это не самый разумный поступок. Позовёте на помощь? Учтите, я не испугался одного мертвяка на дороге, не испугаюсь и десятка. Жаль, что пришлось потратить и своё, и ваше время. Даже могу принести извинения. Всему виной моя наивная вера в слова людей… Впрочем, если бы Ангус не был столь увлечён…

Он ухватился за куртку на моей груди и за произнесённое имя как за последний шанс:

— Ангус? Вы сказали, Ангус? Вы говорили с ним?

— И вижу, что совершенно зря.

— Где и когда вы видели Ангуса?

— Весной, далеко отсюда. В одном селе. Молва твердила о демоне, объявившемся в окрестностях, и я не мог не отправиться туда. Думал, если правда, собственными глазами увижу, да ещё смогу описать в подробностях… Кучу монет получу. Да только никакого демона и в помине не оказалось.

— Но Ангус… Он был там? О чём вы говорили?

— О чём говорят люди дождливыми вечерами в трактире? Болтали, чтобы прогнать скуку. Я, когда выпью горячего эля, люблю пожаловаться на судьбу, а этот Ангус сказал, что есть возможность обогатиться. Правда, успел упомянуть только о «Багровом голубе» и о мертвяках: мол, если не побоюсь с ними иметь дело, смогу выбиться в люди. Потом парень куда-то исчез, во всяком случае, ушёл, притом не попрощавшись. Честно скажу, я не всему услышанному поверил. Но когда других путей не остаётся, сворачиваешь и на неизведанную тропинку… А вам буду признателен, если перестанете мять мою одежду. Она, конечно, не из-под иглы королевского портного вышла, но от ваших страстных тисканий лучше выглядеть не станет.

— Да-да, разумеется! — Он поспешил убрать руки. — Я и не надеялся, что ученик не забыл о своём учителе… Ах, вы согрели моё сердце своим рассказом! И поверьте: слова Ангуса — чистая правда!

— Особенно насчёт обогащения. — Многозначительно обвожу взглядом ветхое убранство залы.

В мешанину моих чувств, сопровождающих беседу, незаметно прокралось сочувствие. Казалось бы, какое мне дело до затруднений, испытываемых совершенно незнакомым человеком, более того, врагом? Но, глядя на запустение, царящее вокруг, я почти нашёл оправдание всем прошлым, а может, и будущим поступкам некроманта. Наверное, потому, что мог оценить увлечённость, не оставляющую времени на заботу ни об окружении, ни о себе самом. Сколько раз и мне доводилось бросать все силы на решение трудной, но захватывающей задачи! В такие минуты не замечались даже отсутствие еды и прямая угроза жизни, важно было лишь одно: найти выход из лабиринта поставленных требований. И как правило, требования исходили не от противников или обстоятельств, а от меня, и только меня. Но разве становились от этого менее волнующими? Разве невидимые плети переставали подстёгивать, точно и хлёстко? Могу понять, почему некромант живёт своим стремлением, а не мирскими благами. Могу посочувствовать. Искренне. И пожалуй, искренность поможет мне больше, чем наглость и расчётливость.

— Да, обстоятельства сложились печально, увы. Ещё прошлым летом в моём распоряжении было более пристойное жилище и слуги водились, но… Злой рок — я бы даже сказал, злейший — обрушился на меня и лишил прежнего достатка! Зато главное осталось при мне! — Тут он постучал по своему лбу, видимо имея в виду ум.

— Счастлив, что вы не отчаиваетесь, однако…

— Я буду править миром, клянусь!

Пресветлая Владычица, сколько горячности… Уже начинаю уставать. Хотя чужая увлечённость заразительнее любой моровой лихорадки. И сам не замечаешь, как поддаёшься на уговоры.

— Как пожелаете.

— Вы не верите? Не верите?

Я вздохнул, напуская на лицо выражение снисходительного сожаления:

— Верю или нет, какая разница? Мне нет дела до ваших намерений. Но позвольте высказать сомнение. Что мне довелось увидеть? Мертвяка, рассыпавшегося пылью. Труповода-подмастерье, не ожидавшего сопротивления. Дом, почти пожранный лесом. С чем вы собираетесь завоёвывать мир? С одними только мечтами?

— Это не мечты, о, уже не мечты, а действительность! Идёмте! — Он потянул меня за рукав. — Идёмте, и сейчас вы увидите такое… Величайшие чародеи Саэнны отдали бы всё своё могущество, только бы прикоснуться к таинству, которое подвластно мне… Идёмте!

В охотничьих домиках обширные погреба обычно не устраивают, но в этом, видно, намеревались хранить добычу едва ли не всех окрестных любителей охоты разом и соорудили целый подвальный этаж. Коридор уходил достаточно далеко, огоньки пяти свечей не могли рассеять темноту в его конце. Просматривались только ближние массивные, хоть и невысокие двери отдельных кладовых помещений. Мы не стали углубляться в исследование подземных ходов, остановившись у первой же двери. Некромант дёрнул тяжёлую створку на себя, та с недовольным скрипом послушалась, пропуская нас внутрь. Не заперта? Странно. А впрочем… От кого запирать-то? Уверен, что Марек, второй и последний из обитателей дома, знает то, о чём сейчас поведают и мне, — стало быть, хранить тайну незачем.

Вопреки ожиданиям в кладовой было сухо и, можно сказать, слишком тепло. Имею в виду тепло для помещения, в котором обычно хранят всяческую снедь. У стены стоял сколоченный из досок низенький топчан, служащий лежанкой для… трупа, для чего же ещё?

Некромант гордо указал на неподвижное тело, рискованно взмахнув подсвечником и заставив меня сделать шаг назад от источника огня:

— Вот! Видите?

Я подумал и кивнул:

— Вижу. Зрелище должно меня восхитить?

Он опустил свечи ниже.

— Присмотритесь внимательнее. Ничего не замечаете?

Ничего незнакомого. Но поскольку нужно сделать вид совершенно неосведомлённый, придётся покорно отвечать на поставленные вопросы.

— Если не ошибаюсь, такой цвет кожи для покойников не слишком обычен.

— А ну-ка потрогайте его! Не бойтесь, это не причинит вам вреда. Что чувствуете?

— Плоть мягкая. Как будто умер совсем недавно.

— Именно! — Торжество некроманта перешло все границы. — А тем не менее этот человек мёртв уже более десяти месяцев!

— В самом деле? Как же удалось сохранить тело?

— О, об этом я обязательно расскажу, но чуть позже, когда мы придём к соглашению… Но не сохранность важна, вовсе не сохранность! Смотрите!

Он потянулся к линиям Силы, черпнул немного и направил на лежащее тело. Первый вдох ничего не происходило, но зато потом… Я позволил бровям изумлённо поползти вверх.

Это было второе поднятие, которое мне посчастливилось увидеть, но оно отличалось от забав Ангуса, как день отличается от ночи. Мертвяк, на котором одежды не было совершенно, так что обозрению открывались все части тела, медленно, но уверенно сел. Впечатление подлинной живости портила только одна крохотная деталь: поднять корпус, оставляя ноги прямыми и прижатыми к лежанке, способны люди тренированные, а покойник, скорее всего, не был при жизни ни солдатом, ни разбойником.

На достигнутом некромант не остановился, заставив мертвяка встать и пройтись по кладовой взад и вперёд. Когда же послушная кукла снова упокоилась на своём ложе, меня спросили:

— Теперь верите?

Я задумчиво скрестил руки на груди:

— Хотите услышать честный ответ?

— Непременно честный, как же иначе?

— Впечатляет.

Но в моём голосе не оказалось ожидаемого восхищения, потому некромант снова пустился в обиды:

— И только?

— Если желаете, объясню, что меня смущает.

— Желаю!

— Вернёмся к столу? Сидя размышлять неизмеримо удобнее, согласны?

Мы вернулись в залу, заняв прежние места на скамьях, и некромант выжидательно уставился на меня:

— Излагайте.

— Поправите меня, если ошибусь… Для поднятия тела требуется Сила, не так ли? Как и для любого заклинания, о чём твердят все магические учебники. Для сохранения в неизменности, наверное, тоже?

Он довольно осклабился:

— В обычном случае да. Но мне удалось найти способ не тратить лишнего: тело остаётся сохранным само по себе, без вливаний.

— Это меняет дело. — Я изобразил уважительную гримасу. — Но при поднятии Сила всё же тратится?

— Увы. — Он развёл руками. — Иначе я не смог бы управлять телом как мне требуется.

— А скажите, как много уходит Силы? Я знаю, что её можно запасать впрок или получать немедленно, но всему поставлены свои пределы. Как долго вы можете держать мертвяка поднятым?

Он посчитал в уме, постукивая пальцами по столешнице:

— До трёх часов подряд. Можно и дольше, но тогда пострадает моё здоровье.

— Хорошо, пусть будут три часа. Но это всего лишь один мертвяк. А если их несколько?

— На каждого придётся ещё меньше времени. К чему вы клоните?

— Просто прикидываю возможность завоевания ми-ра.

— И как? Она велика, по-вашему?

— Не слишком. Есть трудности. Во-первых, я видел только одного вашего солдата. И не думаю, что их много больше на самом деле. Во-вторых, чтобы содержать даже одного, нужно тратить Силу. Поймите меня правильно, но час возможных боевых действий — это… смешно. И в-третьих, как они, собственно, смогут воевать? Людей, насколько я знаю, учат владеть оружием. А что с мёртвыми?

Некромант слушал не перебивая, а когда я закончил, восхищённо хлопнул в ладоши:

— Браво! Вы действительно умны и знаете больше многих. Вы верно назвали препятствия, но все они уже почти преодолены. А теперь слушайте… Нет, сначала я возьму с вас клятву.

— Молчания?

— Если угодно. Но мне нужно иное.

Усмехаюсь:

— Верность?

— Да! — горячо вспыхнули тёмные глаза. — Мне нужны верные помощники. Соратники. Люди, с которыми я разделю свою будущую власть. Вы согласны править миром вместе со мной?

Я помолчал, обдумывая предложение.

— Меня больше интересуют деньги. Они дают власть более надёжную, чем клинки и страх.

— У вас будет столько денег, сколько пожелаете! Во сто крат больше!

— Возможно. Но когда они появятся? Я живу сейчас, а не завтра, знаете ли…

Он подался вперёд:

— Скоро. Не через день и не через месяц, но клянусь — не пройдёт и года, как престол Западного Шема станет моим!

— Год? — С сомнением катаю слово на языке.

— Всего лишь год. Разве это такой большой срок? Разве вы не готовы пожертвовать годом своей жизни, чтобы вознестись на вершину мира?

— А по мере вознесения жить впроголодь.

Он устало покачал головой:

— Вы всё о бренном… Я положу вам жалованье. «Орёл» в месяц.

— Маловато.

— Для жизни в столице, но не здесь! Здесь вам хватит и пары «быков», чтобы сытно наесться! К тому же еда за мой счёт. Согласны? А деньги тратьте по своему усмотрению.

Я подумал ещё немного.

— Год не обещаю, но подождать до первых холодов, пожалуй, соглашусь. Если к этому сроку разочаруюсь, то не обессудьте, расстанемся.

— Идёт! А для скрепления договора… Вот, прошу принять.

Он извлёк из поясной сумки стальной браслет.

— Что это?

— Прежде всего ключ от дома. Хоть вы и не верите, но вам бы не удалось выйти наружу. Никаким способом.

— А не «прежде»? Как я могу быть уверен, что эта штучка не убьёт меня или не изувечит, к примеру?

Некромант оскорблённо нахмурился:

— Вы в любой миг можете его снять. Как видите, защёлка простая и легко открывается. Для меня браслет — знак того, что мы действуем сообща. Знак того, что вы мой человек. И кроме того, он способен кое в чём помочь… Видите? Я ношу такой же.

Он приподнял рукав, показав похожий браслет на своём левом запястье.

Я покрутил вещицу в пальцах. Так-так-так… Хитришь, конечно, господин труповод: в стальной полосе вырезано продолговатое отверстие, и в него вставлен непрозрачный камушек, гладкий, как речной голыш. Накр, только пока ещё спящий. А при соприкосновении с рукой, по всей видимости, проснётся и… Что-то сделает. Но вряд ли это «что-то» будет губительно для моей маски: некроманту не нужен увечный или лишённый воли, а следовательно, и резвости соображения помощник. Способ принуждения, конечно, не исключаю, однако он если и будет использован, то как-нибудь потом, когда придёт время делить добычу. А пока в кошельках пусто, можно ничего не опасаться. Что ж, наденем.

Звонкий щелчок застегнувшегося замка порадовал моего нанимателя до глубины души, но всё же пришлось напомнить об отложенном объяснении:

— Итак, вы утверждали, что справились с трудностями?

— Да. Это было непросто сделать, но удалось. Мне, единственному из всех.

А вот самодовольство придётся терпеть. С утра и до вечера.

— И как именно?

— В моём распоряжении сейчас и в самом деле немного мёртвых слуг. Но совсем скоро их будут сотни, даже тысячи! И безо всяких усилий, нужно лишь только… — Тут он хитро прищурился. — Впрочем, вы всё узнаете. Потому что в сём деле потребуется ваша помощь.

— А Сила? Где вы возьмёте её?

— У меня имеется источник. Неиссякаемый источник.

— Но в вашем голосе слышится неуверенность…

Он беспечно улыбнулся:

— Я просто не определился, как с большей пользой его применить. Но это дело времени, не более.

— А последнее? Как вы научите мёртвых быть солдатами?

Некромант горделиво задрал нос:

— На сей счёт есть подходящие чары, они почти готовы, надо всего лишь опробовать их и отточить до совершенства. Ну как? Убедились, что мир скоро падёт к нашим ногам?

— Почти убедился. Но вы упомянули, что вам необходимо время. Как много? И что из ваших планов должно осуществиться первым?

— А как полагаете вы?

— Наверное, следует начать с создания мертвяков, ведь пока не на чем пробовать, не задействовать ни источник, ни заклинания, верно?

Меня наградили поощрительной улыбкой.

— Именно так. Вы замечательно ухватываете суть… А кстати, я до сих пор не слышал вашего имени. Как вас называть?

— Рон.

— Не слишком ли короткое имя?

— В нём есть всё, что нужно.

— Рон… — Он потеребил пальцами губы. — Напоминает что-то из старых летописей… Вспомнил! На одном из древних наречий это означает «путь».

— И путника. Так меня назвала моя мать, предрекая странствия.

— Или дорогу к славе… Но мы засиделись! Отправляйтесь отдыхать, Рон.

— А ваше имя? Мне же нужно как-то к вам обращаться?

Некромант встал, неторопливо отряхнул штаны, не избегнувшие встречи с сором, и степенно сообщил:

— «Милорд» будет вполне достаточно.

Самым трудным было удержаться от насмешливого фырканья по пути на второй этаж. «Милорд»… Ох, как некоторые обожают себя возвышать где нужно и где не нужно! А с какой небрежностью это было произнесено… Он наверняка полагал, что выглядит и звучит по-королевски. Наивный. Как ребёнок. Но гениальный ребёнок, сомнений нет. И творение, оправленное в металл браслета, тоже гениальное, весьма похожее на своих дальних родственников — накров, снятых мной с тела молодого шадда и внебрачной дочери мэнсьера Вэлэссы, причём похожее не только почерком исполнения, но и назначением. Постановка блока в чуть более изысканном виде: влияние идёт не по Кружеву крови, а по Кружеву разума. Стало быть, обеспечивается болевое воздействие, силу которого можно изменять по усмотрению мага. Можно надавить слегка, а можно и убить невыносимой болью… Впрочем, это не про меня: как только накр попробовал запустить «лапки» в мою плоть, на его пути преградой встал мой серебряный зверёк, создав слой, в котором заклинание намертво увязло.

Ах, как хочется рухнуть в постель и забыться спокойным сном! И дело не в усталости, а… в лёгком разочаровании, всегда настигающем нас, когда основные приготовления сделаны и ты знаешь, что все события пройдут, как им и положено, остаётся лишь сидеть и смотреть. Беседа с некромантом не принесла почти ничего нового: о способе создания мёртвой армии я уже знал, источник Силы — разумеется, похищенный принц, а управлять солдатами будут подобия разума. Единственная приятная неожиданность — известие о том, что убитая мной магичка входила в свиту труповода и мои самодеятельные поступки ещё год назад уберегли мир, отложив уготованное ему завоевание… Нет, спать, спать и спать! Чтобы есть не хотелось.

Но осуществлению намерений помешало угрюмое и русоволосое обстоятельство, развалившееся на одном из двух сенников в комнате, предназначенной для сна.

Марек не спал, дожидаясь завершения разговора. Странно, что не подслушивал, но в любом случае подобное поведение неплохо говорит о парне. Он либо считает нечестным принимать участие в беседе тайком для всех прочих, либо догадывается о теме разговора, — стало быть, достаточно умён, чтобы предположить его исход.

Я положил сумку и посох рядом с постелью, снятую куртку устроил на деревянном скелете какого-то предмета мебели, судя по всему некогда бывшего креслом, и растянулся на приготовленном ложе.

Следующая пара минут прошла в совместном молчании, которое нарушил мой сосед по комнате:

— У меня цепкая память.

К чему сие замечание? Впрочем, раз предлагается беседа, побеседуем:

— Не сомневаюсь.

— И я не люблю прощать.

Ах вот он о чём! О шаловливой палочке, едва не лишившей его мужского достоинства.

— Не прощай.

Он приподнялся на локтях, чтобы лучше видеть моё лицо:

— При случае я…

— Отомстишь? Пожалуйста. Не знаю, зачем этот разговор, но извиняться не буду. И вообще, ты начал первым, помнишь?

Марек с сопением вздохнул:

— Мне было велено.

Мне показалось, или в его голосе мелькнула растерянность? Не понимаю. Если слуге что-то приказывают делать, стоит ли сожалеть об исполнении чужой воли? На то он и слуга, чтобы быть продолжением господской длани. Но моего собеседника происходящее почти расстраивает… Странно. Однако не буду усугублять его печаль.

— А я и не в обиде. Но сдаваться не собирался, так что…

— Я бы тоже так сделал. Если бы умел, — добавил он с заметными нотками зависти.

— Могу научить.

— Правда?

— Правда.

Он вдоха четыре внимательно смотрел на меня, потом уверенно заявил:

— Врёшь!

— Почему же? Я же не обещаю научить всему, что знаю.

— А!

Ну вот, теперь меня хотя бы принимают за расчётливого человека, а не за готового всем услужить идиота. Отрадно.

— Захочешь — скажешь.

Русоволосый не ответил, но спустя минуту поинтересовался:

— Он тебе тоже плёл про деньги и власть?

Поскольку в голосе Марека звучало скорее утверждение, нежели вопрос, я не стал притворяться дурачком:

— С три короба.

— И ты поверил?

— Не нужно было?

Парень тяжело вздохнул:

— Кто знает… Может, всё так и будет.

— Но сам ты не слишком веришь?

Он повернулся на бок, подперев голову рукой.

— Да пока ни денег, ни прочего не видел, всё больше скелеты трухлявые по косточкам собирал.

— И не страшно было?

— А чего их бояться? У меня папаня лекарем был при городской страже, так я покойников с детства насмотрелся во всех видах. Мне бы, дураку, тоже лекарем заделаться, жил бы себе припеваючи, так нет же, славы захотелось.

— Давно служишь?

— С середины зимы.

— И пока обещанное выполняется?

Он хмыкнул:

— Не голодаем, и то ладно. Милорду для его дел то одно понадобится, то другое… Все деньги на мертвяков тратит. А на кой им деньги? Живым-то нужнее!

— Это верно. Но вроде бы наш хозяин не на пустом месте обещания даёт.

Марек согласился:

— Не на пустом, точно. Магичит изрядно! Видел, как у него мертвяк ходит?

— Ага.

— Прям как живой. И если всамделишную армию соберёт, то, может, и завоюет.

— Мир?

— Да хоть городок бы какой, и того хватит на первое время.

— По разговору выходит, что скоро армия будет. И всё остальное приложится.

— Дай-то боги… — высказал надежду парень и накрылся покрывалом с головой, напоследок пробурчав из недр груботканого полотна: — А простить всё равно не прощу.

Я невольно улыбнулся. Ну и характер… Сколько у моего соседа ума, судить не возьмусь, но раз попал в услужение к некроманту, значит, не тупица. А ещё на удивление честный. Мог ведь не предупреждать, а, наоборот, постараться завязать со мной дружеские отношения, чтобы потом, усыпив бдительность, отомстить. Заслуживает уважения, не меньше. И опаски, разумеется. Если прямо говорит о памятливости на обиды, стало быть, видит в себе силы справиться с обидчиком.

Ну да отложим сражения на потом. На завтра. А сегодня мне нужен отдых. Драгоценная, скомандуй-ка моему серебряному другу слегка уменьшить старания!

Серебряные иглы, к присутствию которых в позвоночнике я уже почти привык за эти дни, всё равно оставались чужеродным телом: каждое малейшее движение ощущалось яснее ясного. Вот и сейчас, когда они слегка выдвинулись из ножен позвонков, можно было бы с точностью утверждать, сколько волосков свободы получено.

«Так лучше?»

Ты ещё спрашиваешь? Гораздо лучше!

«Может быть, убрать вовсе?..» — осторожно предложила Мантия.

Я бы с радостью согласился, но… Хватит с меня Вуали. Тем более — слышала? — мой новый знакомец будет караулить час для мести.

«Слышала… Но стоит ли опасаться этого сопляка?»

Может, и не стоит, потому что…

Я заставил зрение спуститься на Третий уровень.

Так и есть: вдоль природного Кружева разума вьётся мутно-белое привнесённое извне подобие, повторяя рисунок один в один. Должно быть, парень уже слишком много глотает отравленной воды… В кровь заражение также проникло, однако существенно меньше. Как такое возможно? Насколько помню Вэлэссу, тела её жителей пропитывались отравой равномерно, и к моменту смерти кровь и прочие ткани были одинаково подготовлены для вмешательства некроманта. Интересно, почему же у Марека я вижу совсем иное? Словно «милорд» не торопится превращать своего слугу в послушную куклу… Впрочем, а есть ли прок в мёртвом теле? Как только русоволосый перестанет самостоятельно двигаться, потребуется постоянное приложение Силы, а будущий завоеватель мира вовсе не так глуп, чтобы тратиться по мелочам. И вполне возможно, основное время уходит именно на создание второго контура разума, а не на введение яда в ткани тела. И всё же занятно, что исходное Кружево не подменяется, а заменяется… Невозможное действие? Не потому ли, что разум тесно связан с душой, а пока душа находится в теле или рядом с ним, любой пришлец останется не у дел? Но это всё из сферы пустых рассуждений, а сейчас как ни горько, но придётся признать…

Мне ничто не угрожает, а парень обречён на смерть. Но иглы придётся оставить, так я могу хотя бы внятно чувствовать изменения в пространстве и пользоваться ими.

«Да уж…»

Не переживай, драгоценная! Осталось совсем немного. Злодея я уже нашёл, орудия его труда тоже где-то рядом. Больше меня волнует другое.

«Смещение?..»

Да. Откуда оно здесь взялось? Кто его установил? Есть предположения?

«Оно мне о чём-то напоминает… О чём-то давнем, очень давнем… Нет, пока не могу понять…»

Я подожду, не торопись вспоминать. У меня тоже в голове носятся обрывки мыслей, но… Никак не могу ухватить хотя бы одну за хвост.

«Значит, следует погрузиться в сон, дабы утром, с новыми силами…»

Доброй ночи, драгоценная.

— Почему было не заказать живых куриц? — спросил я, вешая на крюк в самом холодном из погребов связанные за ноги тушки.

— А кто за ними будет ходить? — Марек сплюнул прилепившееся к губам перо. — Я птичье дерьмо таскать не собираюсь, а милорд и подавно. Может, ты хочешь?

Я прикинул, какое количество помёта способны создать квохчущие непоседы, и отрицательно мотнул головой.

— То-то и оно, — подхватил русоволосый. — Сегодня вечером разделаем их, подкоптим, чтобы хранились подольше, а на следующей неделе новых можно заказать.

Он отрезал виток колбасы, взял лепёшку и пару яблок, судя по сморщенности, хранившихся у поставляющего снедь трактирщика не с прошлой осени, а с позапрошлой.

— Будем завтракать? Что-то маловато для двоих.

— Не, это не для нас! Завтраком я ещё займусь, а сейчас… Надо мальчишке жратву отнести. Только он есть не станет, и всё снова сгниёт.

— Мальчишке?

— Угу. Не знаю, зачем он милорду, но раз держит, пусть держит. Только я думаю, он с голоду помрёт раньше, чем пригодится.

— С голоду? Ты же его кормишь.

Марек скривился:

— Не, я ему еду ношу. А кормить силой не собираюсь. Хочет дохнуть, пусть дохнет.

— Но милорду он наверняка нужен живым.

— И что?

— Может, уговорить поесть?

Русоволосый с недоумением взглянул на меня:

— Вот сам и уговаривай.

— Ну попробовать-то можно? Меня не убудет.

— Пробуй.

Еда мигом очутилась в моих руках, а дверь — единственная из всех в подвальном этаже снабжённая засовом — была торжественно распахнута. Сам же Марек выделил мне для разгона темноты толстую свечу и неторопливо направился к выходу из подвала, самонадеянно предположив, что, пока я пробую себя в мастерстве убеждения, он успеет сготовить не только завтрак, но и обед.

Комнатка оказалась совсем небольшой: свет легко достигал всех её уголков, может быть не позволяя разглядеть мельчайшие детали, но основную картину представляя во всех необходимых подробностях.

Принц за неимением мебели сидел на полу, сжавшись в комок и прислонившись боком к стене то ли в попытке согреться, то ли чувствуя себя от прикосновения к камню увереннее и защищённее. Одежда его высочества была в порядке, хотя, разумеется, дневному свету открыла бы свою несвежесть и пятна грязи, неминуемо возникающие от встреч с земляным полом, но мне было важно именно отсутствие прорех и прочих свидетельств насилия. Итак, мальчика никто не бил и не пытался иным способом к чему-то принудить… Хорошо. Очень хорошо. А ещё лучше то, что я вижу на тонкой шее.

Наверное, при ином раскладе Рикаарда приковали бы к стене за ногу или за руку, но железный обруч оказался великоват для мальчишеских конечностей, а вот как ошейник — в самый раз. Надеюсь, его высочество в полной мере прочувствовал, каково сидеть на привязи? Если нет, то мой приход несвоевремен. Но пока не проверишь, не узнаешь, ведь так? Придётся рискнуть. В конце концов, для печального развития событий у меня порядок действий заготовлен. А вот для радостного… Как-то времени не было подумать. А, ладно! Отступать поздно.

Я взглянул на втоптанные в подгнившую солому остатки еды, усмехнулся, подошёл к принцу поближе и присел на корточки, поставив свечу так, чтобы видеть лицо мальчика и позволить достаточно ясно рассмотреть своё.

— Мне сказали, вы, юноша, отказываетесь принимать пищу? По какой причине? Кухня недостаточно хороша для вас?

Конечно, он промолчал, даже не посмотрев в мою сторону. Упрямство? Гордость? Особой разницы сейчас между ними нет: способны помочь не сдаваться, и то польза.

— Не желаете отвечать? Не надо. Но всё же позвольте спросить: вы считаете себя умным человеком?

Он вздрогнул, как и любой другой на его месте от неуместности вопроса.

— Если вы умны, то должны понимать — вашей смерти никто не желает. Скажу больше: она никому не принесёт выгоды, и вам в первую очередь. А раз умирать не нужно, умный человек копит силы для жизни. Поэтому не откушать ли вам немного? Колбаса пахнет весьма аппетитно, а хлеб испечён самое большее вчера и ещё не успел зачерстветь. И даже яблоки есть можно, хоть они не совсем приглядны на вид.

Молчание и ни малейшего шевеления. Закономерно. Что ж, выкладываю свой последний козырь. Самый главный. Если и сейчас не получится, не получится никогда:

— Я понимаю, что вы не хотите ничего принимать из моих рук, но других рук рядом попросту нет.

Только теперь принц поднял взгляд. Медленно, словно боясь резким движением прогнать робкую надежду. Всмотрелся в моё лицо и… отпрянул назад, отворачиваясь и вжимаясь в стену ещё сильнее, чем прежде, а худые угловатые плечи предательски задрожали.

Я подождал с минуту, потом осведомился:

— Основная часть слёз уже пролилась?

Он замер, долго не решаясь повернуть голову, но зато перестав беззвучно рыдать, потому что силы внезапно потребовались для другого действия — лихорадочных размышлений.

— Еду унести? Уж извините, но размазывать её по полу не считаю благим делом, и если вы не желаете есть, лучше я сам…

— Ты пришёл посмеяться, да?

Ручейки слёз на осунувшихся щеках ещё не высохли, но уже не вызывали тревоги: первое потрясение прошло.

— А как думаете вы сами?

Принц виновато отвёл взгляд.

— Вообще, смеяться я предпочитаю по другим поводам, а здесь и сейчас ничего смешного не вижу.

— Значит, ты пришёл отомстить.

— Можете сказать, за что? А то я никак не могу придумать.

Глаза Рикаарда растерянно округлились.

— Но я… Тогда, в поместье… Я же при всех оскорбил и…

— Хорошо, что вы это понимаете. Но позвольте заметить, оскорбление имеет вес, только если обе стороны считают его таковым. А я не нашёл в ваших словах ничего обидного для себя. В конце концов, отрицать, что на мне тоже какое-то время был надет ошейник, глупо. И ещё глупее спорить о разнице в правах раба и господина.

— Ты… не злишься?

— На вас? Хотите, открою великую тайну? Все горькие и дурные чувства мы испытываем не к кому-то постороннему, а только к себе самим. Собираясь оскорбить меня, вы ненавидели свою слабость и неудачи в прошлом, верно? Вы проиграли не потому, что я оказался сильнее, а потому, что сами оказались слишком слабы. Ничего, пройдёт время, вы научитесь оценивать и свои силы, и силы противников — и станете непобедимы. Если захотите. Но поверьте, вечно побеждать — жуткая скука!

Он смотрел на меня, и по золотистым отблескам свечного пламени в глазах было понятно: мальчик никак не может поверить в то, что все беды закончились. В то, что спасение пришло. Правда, не с ожидаемой стороны и не слишком поспешно, но вот оно, рядом, в одном шаге, стоит только протянуть руку…

Подрагивающие пальцы коснулись моего колена.

— Это на самом деле ты?

— А кто же ещё? Или вы встречали другого простака, согласного изгадить свои чудесные золотые локоны чёрной краской только для того, чтобы накормить вас завтраком?

Ну наконец-то! А я уже и не надеялся увидеть улыбку на измождённом переживаниями лице.

— Так что ешьте и набирайтесь сил.

Он послушно кивает и всё же не может не спросить:

— Ты останешься здесь?

— Конечно. Иначе зачем было приходить?

Насчёт «золота» я, конечно, приврал: волосы у меня обычные, рыжеватые, не тёмные и не светлые, но благодаря помощи Литы удалось превратить их в довольно жёсткие, почти прямые и угольно-чёрные. Как оказалось, простая перемена цвета способна изменить человека почти до неузнаваемости. То есть хорошие знакомые смогут вас опознать, если вы им это позволите, те же, кто видел мельком, скорее всего, даже не подумают, что вы — это вы. А учитывая, что серебряный зверёк снабдил меня ещё и тоненькой плёнкой, сделавшей глаза тёмно-бурыми, преображение произошло просто чудесное.

Я мог бы оставить всё как есть и даже в этом случае не вызывал бы подозрений у некроманта, но посещать окрестности Мирака в своём прежнем виде посчитал более рискованным, чем приемлемо для успешного решения поставленной задачи. Которую, собственно, уже более чем наполовину решил.

С принцем всё хорошо. И останется хорошо, если приложу ещё немножко усилий. Не сегодня завтра злодей труповод раскроет мне большую часть тайн, потребных для участия в завоевании мира, и нужно будет лишь терпеливо, шаг за шагом, вычистить змеиное логово. Ну что, жизнь удалась? Вполне!

— А вы волшебник, — заметил некромант, намазывая толстым слоем масла хлебную лепёшку.

— В чём же состоит моё волшебство?

— Или просто умеете обращаться с детьми, неважно. Но вам удалось уговорить мальчика прекратить голодание, и, признаться, я очень этим доволен.

— Сверх жалованья пару монет не накинете? За усердие?

Он расхохотался и погрозил мне вилкой:

— А вам палец в рот не клади… Будут, будут монеты. Уверяю, ничьих услуг не забуду.

Марек, сидящий за столом напротив меня, покачал головой, сомневаясь в доброй памяти хозяина.

— И неверующих тоже вспомню, когда придёт время!

Русоволосый криво улыбнулся, отправляя в рот очередную порцию жаркого. Пока я разговаривал с принцем, в самом деле прошло довольно много времени, и завтрак было решено перенести на обед, а высвободившееся время истратилось на приведение в сносный вид ещё одной комнаты — пусть без мебели, но с местом для спанья.

— Раз уж вы заговорили о мальчике… Так ли необходимо держать его в подвале? Холод и темнота не пойдут на пользу здоровью.

Некромант отхлебнул эля и признал:

— Вынужденная мера. Сами видели, в доме слишком мало пригодных для жилья помещений. К тому же я не хочу, чтобы с мальчишкой что-то случилось.

— Разве он может выйти отсюда? Вы ведь не подарили ему браслет?

— Выйти не сможет, но если будет свободно шататься по дому, ещё покалечится, а то и вовсе убьётся… Нет, пусть пока посидит внизу.

— Ну хотя бы выводите его гулять, я видел на втором этаже небольшой балкон, там можно подышать воздухом.

— Сами займитесь мальчиком, если желаете. Только смотрите, отвечаете за его голову своей!

Я заинтересованно уточнил:

— Он настолько ценен?

Некромант прожевал кусок лепёшки, проглотил и, помолчав, признался:

— Для меня он дороже всех сокровищ мира.

— Неужели? А с виду…

— Внутри мальчика вся сила моей будущей армии. Он Мост. Знаете, что сие означает?

Я наморщил лоб, Марек навострил уши.

— Кажется, мне где-то попадалось это название.

— Мосты черпают напрямую из Источников. Как только мальчик будет инициирован, я получу огромное, неиссякаемое количество Силы!

— Вспомнил!

На меня с недоумением воззрились две пары глаз.

— Вспомнил! Когда я занимался переписыванием черновиков в Королевской библиотеке, мне попадалась небольшая книжка как раз с описанием инициации этих самых Мостов!

Нижняя губа некроманта жадно опустилась вниз:

— Что это была за книжка?

— Кажется, дневник какого-то мага… По имени Лара.

Струйка слюны каплей упала на стол:

— Самого Лары? Не может быть… Вы знаете, как подобраться к этим записям?

— Зачем?

— Но Мост же нужно инициировать, ведь иначе я не смогу получить источник Силы!

— Я понимаю. Только зачем вам сама книжка?

— Ну как это — зачем?!

— Я помню текст почти дословно, потому что делал с него то ли три, то ли четыре списка.

Некромант, невольно приподнявшийся над скамьёй, снова рухнул на неё, ошалело бегая по мне взглядом.

— Помните… всё?

— Ну да. Если желаете…

— Обязательно! А вы уверены, что ничего из текста не забыли?

— Уверен. Его было не так уж много.

Будущего завоевателя мира можно было в эти минуты показывать за деньги тем, кто никогда не видел истинно счастливого человека. Думаю, таким способом можно было бы обогатиться проще и быстрее, нежели мастерить войско из мертвецов, но лёгких путей никто и никогда не искал. Причём некоторые личности нарочно избирают пути не только трудные, но и опасные для жизни…

Запястье сдавило браслетом чуть ли не до хруста костей. Я удивлённо приоткрыл рот, собираясь спросить, в чём причина неожиданно зверского поведения прежде вполне миролюбивой вещицы, но некромант, опережая вопросы, объяснил:

— Кто-то вошёл.

— Вы же говорили, это невозможно?

— Возможно войти. Но не всем, не всюду и не всегда.

Тут я, пожалуй, впервые за всё время увидел настоящее лицо своего нанимателя: в каждой чёрточке появилось предвкушение удовольствия, мигом прогнавшее прочь всю доброжелательность и оставившее только глубокую ненависть ко всему живому. Прежнего любезного и увлечённого своим делом мастера для меня больше не существовало. Как перестали существовать сочувствие и жалость. Грустно? Немного. Но куда полезнее, нежели испытывать человеческие чувства к безжалостному убийце.

Короткий, по-настоящему повелительный кивок — и Марек, не попытавшись огрызнуться или съязвить в своей привычной манере, покорно и бессловесно отправился на выход, чтобы пару минут спустя вернуться, волоча за собой, как куль с мукой, судорожно вздрагивающее тело.

Некромант неторопливо поднялся, запахнул полы мантии и подошёл к пришельцу, неистово царапающему ногтями пол, только бы хоть немного отвлечься от терзающей плоть боли и услышать, о чём говорят вокруг.

— Ты вторгся в пределы чужих владений. Без приглашения или дозволения. За подобный проступок смерть — самое лёгкое из наказаний. Но я буду милосерден. Если честно ответишь, зачем пришёл, умрёшь без мучений. Солжёшь… боль станет вдвое или втрое сильнее. Выбирай!

Мог несчастный ответить или нет, неизвестно, но поднять голову и посмотреть на врага он всё же попытался. Правда, сил хватило на полвдоха, не более, но я успел вспомнить и беззвучно пробормотать большинство известных мне ругательств, потому что… Эти лиловые глаза, почти переполненные болью, и варварски выстриженные над длинными ушами волосы, мокрые от пота, но по-прежнему отливающие серебром, могли принадлежать только одному созданию на свете.

Хиэмайэ собственной персоной, фрэлл его подери!

Бывают моменты, когда невозможно рассуждать трезво, холодно, беспристрастно, тщательно рассматривая все плюсы и минусы, вот сейчас я и попал в такую ловушку: промедлю — обреку Мэя на мучительную смерть, потороплюсь — загублю всё, чего едва-едва добился. Но думать некогда, да и… А о чём тут думать?

Встаю из-за стола, подхожу к месту возможной будущей расправы, склоняюсь над корчащимся эльфом, внимательно всматриваюсь и, выдержав паузу, немного растерянно, немного устало, вроде бы не обращаясь ни к кому конкретно, размышляю:

— Судачат о листоухих, что народ лесной, а потому дурной, но не настолько же? Я ведь ясно говорил — не ходи за мной, а что вижу? И не знаешь, то ли пожалеть, то ли выдрать хворостиной как следует, чтобы неделю ни сидеть, ни лежать не мог.

Некроманту понадобилось не меньше трёх вдохов на осознание наличия некой связи между мной и попытавшимся проникнуть в дом пришельцем:

— Вам известен этот… эльф?

Выпрямляюсь, вздыхая:

— Наверное, я в чём-то согрешил перед богами, раз они послали мне такое наказание.

— Наказание?

Так, интерес пойман, теперь можно чуточку расслабиться, опасная развязка оттянута, а то и вовсе исчезла без следа.

— Я встретил его прошлым летом. Уж не знаю, что понадобилось эльфу на землях людей, наверное, как и всякому мальчишке, приключения… И так вышло, помог ему избежать неприятностей. Но прибыли не было никакой, я с радостью забыл бы о случайной встрече, так нет же, не удалось. Этот, с позволения сказать, ребёночек почему-то вбил себе в голову, что должен выразить мне благодарность, и начал ходить за мной по пятам. Уговоры не подействовали, последний наш разговор по душам закончился тем, что мне начали совать… Знаете дурацкий обычай листоухих? Своим возлюбленным и вообще тем, кто вызывает их уважение, восхищение и прочая, дарят хрустальные бусины. Оно мне было нужно? Как собаке пятая нога. Я и высказал, что думаю о дарителе. Честно говоря, надеялся, после той отповеди мальчишка одумается, но… Вижу, ошибался. И знаете, поделом ему будет получить любое наказание, которое вы назначите.

Некромант прикрыл глаза, рассуждая, правдив мой рассказ или нет. По большому счёту, подобная история вполне могла произойти: причуды эльфов известны на весь Шем. И всё же для полной уверенности требовалась проверка с другой стороны. Со стороны незваного пришельца. Если я лгу лишь ради спасения жизни, он не сообразит принять предложенную игру. Если же всё рассказанное — правда, подворачиваются повод и средства для хорошей забавы, не так ли?

Длинные жёсткие пальцы вцепились в волосы эльфа и потянули вверх, заставляя поднять голову и посмотреть на меня.

— Этот человек сказал правду?

Вообще-то крайне глупо надеяться быть узнанным и правильно понятым по одному только голосу, а в том, что сейчас эльф мало что способен рассмотреть глазами, я не сомневался: неумелое пребывание в Смещении сдавливает и перекручивает не только плоть, но и Кружево разума, мешая его обычной работе. До определённого предела остаются неизменными качества только основных Нитей — стволов, из которых вырастают ветви узора. Но в каких глубинах могли остаться отголоски syyth, следы «якоря», некогда неосторожно брошенного Мэем и с таким трудом отторгнутого мной? Ещё немного — и буду по-настоящему жалеть, что избавился от ниточки связи…

Минута ожидания ответа показалась мне невероятно долгой, но серебристые ресницы дрогнули, а из потрескавшихся, кровоточащих губ послышалось:

— Да…

— И ты хочешь вручить ему свои драгоценности вместе с вечной преданностью? Считай, тебе повезло, можешь попробовать ещё раз. Только будут ли они приняты? — Лукавый взгляд в мою сторону.

Проходит ещё очень много времени. Вернее, мне только кажется, что мгновения, раньше летящие быстрее стрел, плетутся, еле переставляя свои невидимые, но многочисленные ноги. Эльф подносит руку к шее, что-то ищет на ощупь в складках рубашки, судорожно дёргает и из последних сил тянется ко мне, сжимая опухшими пальцами… все три «искры». Золотистая, прозрачная и нежно-розовая хрустальные капли покачиваются на цепочках, по звеньям которых с израненной руки стекают, орошая пол, капельки крови.

Некромант наблюдает за происходящим с неподдельным интересом, ожидая, какое решение будет принято. Листоухий, по его мнению, не может поступить иначе, если хочет спасти свою жизнь, а вот у принимающего дары есть выбор: казнить или миловать. Второе в сложившихся обстоятельствах не менее тягостно лично для меня, чем первое, но моей маске больше подошло бы согласие на убийство незваного и нежеланного пришлеца, чем милосердие. Впрочем… Более убеждённости в том, что надо быть решительным и твёрдым, хозяину нужно знать хотя бы одно уязвимое место слуги. Сделать «милорду» подарок? Сделаю, так и быть. Любое другое решение всё равно неосуществимо.

Добился своего, lohassy? Что ж, можешь торжествовать…

Протягиваю ладонь. «Искры» ложатся в неё и в первый момент кажутся неподъёмно тяжёлыми. Всё правильно: на сей раз я принимаю не только «разум», но и «чувства», и «жизнь». Проще говоря, эльф вручает мне всего себя, с прошлым и будущим. Даже рабством такое положение трудно назвать, вернее будет говорить о полном растворении в избранном повелителе, об окончательном отказе от себя самого. Понимает ли Мэй, что творит? Я отчаянно хочу заглянуть ему в глаза, но едва «искры» упокаиваются в моей руке, силы оставляют листоухого полностью, и он оседает на пол уже совершенно неподвижным ворохом плоти и ткани.

Некромант, за миг до дарения отпустивший серебристые волосы, брезгливо отряхивает руки:

— Думаю, мы можем вернуться к трапезе. Тем более стоит отметить ваше приобретение, Рон.

Криво усмехаюсь:

— Было бы что отмечать… Лучше бы вы его добили.

Тёмные глаза смотрят с пугающей бесстрастностью:

— Теперь это ваша забота, Рон. Как и ваша зверушка.

Марек старательно подвигал челюстями, потом извлёк изо рта почти превратившийся в кашицу серо-жёлтый листок, разложил на одной ладони и придавил сверху другой, расплющивая комок. С обыкновенной корнежоркой, останавливающей кровь, я был знаком благодаря стараниям Мирримы, корнежорка же подкаменная годилась и на другое.

— Видишь, заплатка получилась? Её нужно приложить к ране, придавить, но не слишком сильно, и немного подождать: приклеится и будет держаться, пока кожа заново не вырастет.

Хорошо быть сыном лекаря, верно? Столько всего полезного знаешь и умеешь…

— Спасибо, что помог его притащить. И за всё остальное — тоже.

Русоволосый небрежно отмахнулся:

— Велика помощь! Если что ещё понадобится, говори.

По угрюмому лицу волной пробежала странная тень, заставившая парня чуть ли не болезненно скривиться, и мой неожиданный помощник поспешил уйти, даже не попытавшись подсмотреть и подслушать дальнейшие события, надо сказать, весьма познавательные. Во всех смыслах.

Я начал с того, что лезвием охотничьего ножа разрезал испорченную нахождением в Смещении пластов одежду: любая материя, равно живая или только некогда бывшая живой, попав в пространство с насильно изменённой структурой, начинает принимать его правила, то бишь отказывается от своей изначальной природы. Разумеется, бесследно подобный отказ не проходит, вот и шёлк эльфийского одеяния зиял полупрозрачными прорехами, обещая рассыпаться прахом вне зависимости от моих действий.

Да-а-а, живое пострадало ничуть не меньше: на суставах жемчужно-белая кожа треснула и теперь обильно сочилась сукровицей. Побудь Мэй в Смещении чуть дольше, мышцы и кости пришли бы в движение без воли их хозяина, скрутившись вьюнком или вовсе завязавшись в узел… Хорошо хоть некромант не стал зверствовать. Но с другой стороны, он был уверен как в собственной неуязвимости, так и в плачевном состоянии пришлеца. Почему? Надеюсь впоследствии отыскать ответ на сей вопрос, а пока…

Серебристые ресницы раздвинулись ровно на такое расстояние, чтобы позволить лиловым глазам убедиться: рядом врагов нет. Впрочем, после всего случившегося я лично имею законное основание считать листоухого если не злодеем, то злостным вредителем уж точно!

— Учти, то, что произошло, не имеет значения.

— Не-а.

Хоть с виду полученный мной ответ и походил на желаемый, довольства в нём послышалось столь много, что я вынужден был остановить движение смоченной травяным настоем тряпицы по израненному телу эльфа.

— Прости, не понял — ты согласен со мной или…

— Не-а.

Так, теперь всё ясно. Впрочем, ожидать иного и не приходилось, поскольку ни одно разумное существо подлунного мира, заполучив в свои цепкие ручонки исполненное заветное желание, не сможет отказаться от пусть случайного, но крайне ценного подарка.

— Моё мнение на сей счёт ты можешь предположить и сам, у меня ещё будет время его высказать, а пока… Какого фрэлла ты здесь делаешь?!

Мэй попытался то ли улыбнуться, то ли придать своему лицу суровое выражение, но получилась лишь невнятная гримаса, и эльф, видимо осознав, что кроме слов иными средствами общения не располагает, снизошёл до более развёрнутого ответа, нежели предыдущие:

— Ищу.

Я чуть было не спросил: «Меня, что ли?» — но вовремя спохватился. Конечно, и подобная причина не исключалась, особенно если Хиэмайэ узнал от своего брата о моём весеннем посещении эльфийских ланов. Наверняка ведь обиделся, что с ним не повидались. Но разумеется, это не повод, чтобы отправиться на поиски, верно?

— Что ищешь?

Меня устало поправили:

— Не «что», а «кого».

С каждым словом всё интереснее и интереснее…

— И кого же?

Мэю почти удалось выразить возмущение с помощью фырканья:

— Ты должен знать.

— Пра-а-авда? Я должен подвесить тебя за уши и отшлёпать так, чтобы запомнилось на всю жизнь!

— Мне или тебе?

Теперь уже впору фыркать самому. Ну мерзавец… Разве можно на него сердиться? Можно. И нужно. Но сначала следует выспросить всё имеющее значение.

— Кого ты ищешь?

Он прикрыл глаза, словно собираясь с силами.

— Дядю.

Ах да, и как я мог забыть? Стир’риаги, заслуживший своим поступком звание преступника, бесследно исчез из пределов эльфийских ланов, не дождавшись заслуженной кары. Но я же просил не вмешивать в поиски обоих братьев… Просьбы пропали втуне? Странно. Подозрительно даже.

— Тебе позволили участвовать? И Кэл согласился?

— Не-а, — следует полулукавое-полустыдливое признание.

— Но как тогда…

Рука с пугающе чётко обрисованными венами приподнялась и кончиками пальцев указала куда-то в сторону головы, вернее, в сторону ёжика серебристых волос над ухом.

Кажется, понял. И гномы, и эльфы в отличие от людей, проживают довольно долгую жизнь, потому и тела представителей этих рас вступают в совершенно иные отношения со временем. В частности, волосы и тех и других растут соответственно числу, а не скорости течения прожитых лет, разве только листоухие частенько применяют магию, дабы обзавестись роскошной шевелюрой раньше предписанного природой срока, а горный народец презирает подобные вмешательства в собственные тела. Но факт остаётся фактом: для человека остриженные волосы — ерунда не значимее обломанного ногтя, а для упомянутых рас… Наказание.

Так-так-так. Значит ли увиденное мной…

Но пока я предполагал и располагал, Мэй добавил к наброску картинки штрих, перевернувший всё с ног на голову:

— Кэл и стриг.

В голосе эльфа прозвучала неподдельная обида: мол, старший брат — и опустился до такого непотребства, как лично наказать младшего. Зато я едва не расхохотался. Ай да Кэлаэ’хель!

Вот с кем мне было бы легко и приятно вместе заниматься решением задач любой сложности. Старший из братьев располагает не только опытом и знаниями, но и соображает, как имеющиеся сокровища использовать. Разумеется, оголённые для всеобщего обозрения уши для эльфа означают позор, тяжкий проступок, запятнанную честь, но… ещё и отлучение от клана. Временное или постоянное — неважно, в конце концов, решение о возвращении в лоно семьи всегда принимает тот, кто изгонял. Но занятность ситуации состоит в другом: пока Мэй считается изгоем, он вправе совершить любой поступок по отношению к точно такому же изгою. Например, к своему дядюшке. Вплоть до убийства, которое в силу обстоятельств не ляжет тяжёлым грузом на плечи самодеятельного палача.

Значит, Хиэмайэ был настойчив и убедителен, если Кэл счёл возможным исполнить древний обычай… Кстати, при случае мне стоит быть осторожнее: описанные тонкости эльфийских обрядов известны далеко не каждому из листоухих, и уж конечно молодые эльфы совсем не имеют представления о делах старины. Стало быть, Кэлаэ’хель приближён к верхам власти? Что ж, рад за парня, хорошо, когда способности оцениваются по достоинству, но ещё лучше, если это происходит вовремя, а не, скажем, посмертно…

— Подлец, да? — явно напрашиваясь на сочувствие, спросил Мэй.

— Несомненный.

— Тебе весело?

Я отвернулся, стараясь справиться с губами, самовольно расползающимися в улыбке.

— Весело?

Эльф дёрнулся, намереваясь приподняться, чтобы заглянуть мне в лицо. Пришлось возвращать беспокойного больного на место, чувствительно нажав ладонями на грудь.

— Лежи спокойно!

— Я что-то сказал… смешное?

— И поменьше говори, пожалуйста. Если не прекратишь болтать без умолку, порвёшь губы окончательно.

— Ну и пусть.

Продолжаем упрямиться? Правда, последние слова были произнесены уже тише и неразборчивее. Мэй внял моей просьбе и всё же озаботился собственной внешностью и здоровьем.

Впрочем, терпения хватило ненадолго:

— Ты злишься?

Это мягко сказано, злюсь. Я вне себя от раздражения! Только-только втёрся в доверие к противнику, выслужился и почти получил доступ к таинствам завоевания мира — и на тебе: беспечное явление старого знакомого чуть не стало началом конца. Так злюсь ли я?

— Ничуть.

Короткий вздох.

— Злишься.

Кладу в рот один из собранных и принесённых Мареком листьев корнежорки: жевать всегда полезнее, чем говорить, особенно если говорить не хочется.

— Я что-то сделал не так?

Кажется, достаточно разжевал… Шлёп. Хм, на ощупь приятно тёплая лепёшечка получилась. Приложим, придавим, подержим… Для верности считаю до трёх дюжин, только потом отвожу руку в сторону и проверяю прочность «заплатки». Держится, надо же…

— Я не должен был приходить?

Не стану отвечать, получу ещё горсть вопросов, последний из которых вполне может оказаться чем-то вроде: «Наверное, мне нужно поскорее удавиться?»

— Если честно, ты мог делать всё, что угодно, не в моём праве запрещать или приказывать. И да, тебе почти удалось испортить задуманное мной дело. Но, к счастью, только «почти». Зато едва не испортил своё собственное будущее… Какого фрэлла ты полез в Смещение?

Мэй, не замечая боли, удивлённо распахнул глаза:

— Какое смещение?

— Ловушка, сплетённая из Прядей Пространства и служащая этому дому оградой. Если не знаешь, как с ней справиться, нечего и соваться! Ведь в отличие от дяди ты наверняка не изучал строение Пластов?

Он не успел ответить, но мне ответ и не требовался. Ещё только проговаривая последние слова, я уже оторопело соображал, откуда в местной глуши могло взяться заклинание, доступное только посвящённым…

Беглый эльф! Племянничек точно выследил дядюшку? Получается, так. Во всяком случае, найденные и вполне ещё тёплые следы не могут не принадлежать Стир’риаги, ведь владение секретами Пространства я видел воочию только в его исполнении… Что ж, одной неизвестностью меньше. Но остались другие.

— Мне хотелось бы кое-что прояснить. Надеюсь, врать не станешь?

Молчание. Впрочем, вполне красноречивое.

— Это хорошо. Итак, ты ищешь дядю. Можно узнать зачем?

Я предполагал простой и понятный ответ: «ради отмщения», но Мэй меня удивил, пробормотав:

— Хочу спросить.

— О чём?

Лиловые глаза сузились до еле заметных щёлочек:

— Почему он… Почему сделал ту страшную вещь. Почему изменился с тех пор, как вернулся из Драконьего Дома, ведь раньше… Раньше он не был ТАКИМ.

Всё просто, малыш. Всё очень просто. Твой дядя получил в руки сокровище, о котором не мог и мечтать: запретные знания. Вернее, запрещённые к разглашению среди существ, не достигших должной степени развития. Строго говоря, и Стир’риаги мало подходил под указанное условие, но, поскольку являлся хранителем артефакта, пользовался благоволением чуть большим, нежели прочие соплеменники. К тому же, если Мантия — только тень моей матери, но не может и дня провести без того, чтобы чему-нибудь меня не научить… Элрит любила делиться знаниями. Скорее, любила их дарить. Делать подарки. Но уверен, все мысли эльфа занимали тогда не тайны мироздания, а самое обыкновенное чувство, так часто и незаметно возникающее у ученика к учителю. Влюблённость. И когда предмет приложения чувства исчез, остались одни лишь знания, неполные и незавершённые. Что мы делаем, если нам известно, КАК делать? Правильно, воплощаем знания в жизнь. Особенно если ничего другого больше уже не желаем…

Можно было бы объяснить. Но разве Мэй поверит моим словам? Ведь сказать правду невозможно, а тень лжи в некоторых вещах совершенно недопустима. Наверное, нужно и впрямь оставить ответы до задушевного разговора листоухих родственников и…

— Я знаю, это их вина.

— Прости, что?

— Драконы. Они во всём виноваты. Они чудовища.

Я кинул тряпицу на дно миски — в лужицу отвара, поднялся с колен, на которых стоял, занимаясь ранами эльфа, и подошёл к распахнутому окну. Рубить плющ пришлось наспех, но расчистить местечко для проникновения в комнату солнечных лучей удалось вполне достаточное, чтобы ясно разглядеть на лице Мэя ужас, смешанный с ненавистью.

Чудовища, конечно. И я не меньшее чудовище, а может, и большее из всех. Но мне никогда не хотелось избавиться от своей драконьей крови. Стать таким же, как мои родичи? Сколько угодно раз! Но отказаться от них навсегда… Нет. Пусть моими поступками руководят трусость, малодушие и прочие неприглядные качества, я родился драконом. И умру им. Ущербным, искалеченным, ненавидимым, презираемым, но всё же драконом. Это единственное, чем я могу гордиться без оговорок и доказательств. Прочее, что сотворено мной по делу и без дела, колеблется на весах мира, не способное склониться ни в пользу добра, ни в сторону зла. Происхождение же останется неизменным и необсуждаемым.

Наверное, мне следовало пылать ненавистью и праведным гневом, но… Я всегда буду любить свою мать. За то, что она позволила мне увидеть свет. Позволила вдохнуть воздух подлунного мира. Подарила хоть короткую, но жизнь. Правда, уходя за Порог и зная, каково это — жить, только горче жалеешь, однако… Лучше знать и платить высокую цену за своё знание, чем беззаботно пребывать в небытии. По крайней мере, интереснее.

— Я опять что-то сказал не так?

А он искренне расстроен. Чем? Моим огорчением? Вот уж беда так беда…

— Нет, всё верно. Драконы — чудовища.

— Тогда почему ты так странно это говоришь?

Оборачиваюсь. Теперь он смотрит на меня против света, а значит, не может толком видеть моё лицо и различать чувства в моих глазах.

— Странно?

— Словно это больно.

— Тебе показалось.

— Нет. Не показалось.

— Поговорим потом, хорошо?

Он промолчал, соглашаясь, но через вдох сказал:

— «Искры» назад всё равно не возьму.

— Мэй, я не желаю слушать никакие возражения по этому…

— Я не хочу оказаться в Драконьих Домах.

Вот как? Страх перед непонятной до конца, но очевидной опасностью подтолкнул эльфа к безрассудному, но единственно возможному — в меру его фантазии, разумеется, — обходному пути. Однако представляющееся одному спасением для другого может означать безусловный и трагичный финал. Для меня, к примеру. Потому что, доверив гроздь «искр» моим пальцам, Мэй, сам того не ведая и не желая, принёс присягу тем чудовищам, от которых старался убежать. Ну что за наказание…

Ладно, вывернусь и из этой ловушки. Можно же заявить, что вручение состоялось без соблюдения надлежащих церемоний, да и вообще персоне, участвующей в обряде не под своим собственным именем, и… Можно. И мне будет достаточно подобных оправданий. Мне. А ему? Тупик. От слова «тупой». Причём относится сие определение целиком и полностью только к одному из присутствующих в комнате. Показывать пальцем не нужно, и так всё ясно.

Но обнадёживать малолетнего хитреца лишний раз не буду.

— Думаешь, я смогу поспорить за тебя с драконами?

Он молчит, делая вид, будто погружён в размышления, а на деле просто надувая щёки для пущей важности.

— Думаешь, моих сил хватит, чтобы бросить вызов самым могущественным существам в мире? Если они потребуют твоего служения, мне придётся…

— Ты всё равно не уступишь.

— Почему это?

— Потому что ты упрямее всех драконов вместе.

Скорее уж всех ослов, когда-либо рождавшихся под тремя лунами.

— Одного упрямства мало.

— Для сражения?

— Для войны.

Мэй улыбнулся, и на сей раз движение губ, припухающих от начинающих затягиваться ранок, почти лишено боли, остаётся лишь лёгкая тень где-то в глубине, тень, растворяющаяся в забвении.

— Вот видишь, ты уже согласился!

Согласился? Когда? С чем? Ах мерзавец! Поймал-таки на слове — раз начинаю углубляться в расчёты по приложению сил, значит, готовлюсь к действиям. Всё верно. Но мне-то не легче…

— И этот разговор можно будет продолжить позже. Пока всё, чем тебе нужно заниматься, — лечение. И покой, насколько возможно, чтобы Пряди, составляющие твою плоть, перестали дрожать и вернули себе прежнее сечение.

Уши эльфа дрогнули, приподнимаясь в удивлении и заинтересованности:

— Откуда ты знаешь?

— Что именно?

— Про дрожь.

— Э…

— И знаешь про Смещение. Дядя, как ты сказал, тоже знает, но… Он побывал в Драконьих До…

Продолжения цепочки выводов не следует, Мэй осекается на полуслове и тревожно замершим взглядом упирается в меня.

Проходит один вдох, второй, третий. В тишине слышно, как шелестят листья плюща, в которых заблудился порыв вечернего ветра. Я не двигаюсь с места, не меняю ни выражения лица, ни положения скрещённых на груди рук, разве что сильнее сжимаю пальцы, но те спрятаны в складках рубашки и не заметны длинноухому наблюдателю.

— Ты…

Нижняя губа Мэя приопускается, обнажая полоску зубов, и застывает на месте. Замирают ресницы, крылья носа, желваки на скулах. Какие мысли сейчас проносятся в сознании, укрытом этой мраморной маской? Допускаю самые страшные и опасные для меня, но оправдываться и объясняться не буду. Не ко времени. Не к месту.

— Рон, могу я сейчас поговорить с вами? — вопрошает откуда-то из-за двери голос моего нанимателя.

— Да, милорд!

Выхожу в коридор, тщательно прикрывая за собой дверь и борясь с желанием взглянуть на эльфа. Некромант стоит на лестничной площадке, опершись о перила, и любовно поглаживает завитки резьбы.

— Новое приобретение требует много забот?

Он ещё будет изводить меня насмешками… Впрочем, пусть. Главное — не забывать, что я должен на них хоть как-то реагировать, иначе, если станет понятно, что ни единое слово хозяина не имеет для меня значения, меня ждут трудности в деле верного и преданного служения.

— С радостью избежал бы их, однако…

— Что ж не избежали? — Тёмные глаза ехидно сверкнули. — У вас была такая возможность.

— Минута слабости, увы, с каждым бывает. Пожалел глупого малыша, теперь придётся расплачиваться за собственную глупость.

— Да-да, — кивнул некромант. — Невинные ошибки норовят превратиться в… Но я хотел говорить о другом, в конце концов, с вашей зверушкой разберётесь сами. А вот касательно нашего с вами договора…

— Желаете что-то поручить?

— Да, желаю. Одно простое, но важное дельце… — Он выдержал паузу, как если бы занимался подбором единственно правильных для описания задания слов. — Завтра поутру вы отправитесь в город.

— Какой именно? Поблизости имеются…

— Мирак. До него с десяток миль, не больше. Выйдете по холодку и доберётесь до городских ворот как раз к их открытию.

— Как прикажете. Но мне нужно будет не только войти в город, верно?

— Вы слишком торопливы, Рон, слишком торопливы, — шутливо посетовал некромант.

Конечно тороплив. Если бы ты знал, как мне не терпится расправиться с тобой, труповод… Хотя спешить в самом деле не стоит. Я даже не представляю себе наказания. Оно должно состояться, без сомнения. За одну только гибель Юлеми я вправе требовать от тебя заплатить собственной жизнью. Но смертей ведь было много больше, и каждая требует оплаты. Значит, счёт должен учитывать все прегрешения… И кто его выпишет?

— Зачем медлить, если путь найден, сапоги справлены, а в руке надёжный посох? Пора делать первый шаг и переставать оглядываться назад.

Он посмотрел на меня со странной растерянностью во взгляде:

— Вы очень часто оказываетесь правы… Вот и сейчас сказали то, о чём как раз думал я. Медлить больше не имеет смысла. Дорога и в самом деле расстелена перед нами, а всё, что может понадобиться в пути, уже готово или будет готово в скором времени. С вашей помощью, разумеется.

— Итак? Что я должен делать?

Некромант отвязал от пояса небольшой кошелёк, осторожно опустил в него руку и извлёк мутный шарик, похожий на стеклянный, но с упругими стенками, продавливающимися и легко восстанавливающими прежнюю форму.

— От вас требуется опустить это сокровище в фонтан на главной городской площади.

— И?

Он расплылся в блаженной улыбке:

— И всё. А не позднее чем через неделю в моём распоряжении будет целая армия мертвецов.

Шарик снова упокоился в кожаном хранилище, и я опасливо принял из рук некроманта кошелёк:

— Магия?

Улыбка приобрела истинно детскую невинность.

— Ни малейшего следа. Никто не сможет заметить опасность, пока… Не станет слишком поздно.

— Я должен буду сделать что-то ещё?

— Нет, можете возвращаться сразу же, как исполните поручение. А сейчас не смею больше отрывать. Любое имущество требует ухода, а живое — тем более!

Некромант, похихикивая над собственной шуткой, начал спускаться вниз. Я постоял, глядя ему вслед, повертел вручённое мне «сокровище» в руках, потом вернулся в комнату. Мэй всё тем же остановившимся взглядом смотрел в сторону окна. Ну и пусть, кипение всегда лучше происходит в закрытом сосуде, а мальчишке нужно малость покипятиться внутри, прежде чем выпускать пар наружу. Но кое-что мне всё равно следует сделать.

Отвязываю от посоха шнурок с белой бусиной и кладу рядом с правой ладонью эльфа:

— Завтра мне нужно будет уйти. Ненадолго. Но оставить тебя без защиты я не могу. Вряд ли труповод решится причинить тебе вред, и всё же… Если почувствуешь угрозу, положи эту бусину в рот. Глотать не нужно, просто держи под языком, в тепле и влаге. И всё будет хорошо.

Вообще-то не знаю, как оно может быть, хорошо или плохо: Ксаррон вручал второй подарок без особого смысла, просто в довесок, потому что для меня заключённая в бусине магия не имела ни пользы, ни вреда. Как и вся магия мира. А вот другим живым существам могла помочь, сотворив вокруг них «сферу неизменности» — своего рода Смещение пластов, только небольшое, не уходящее далеко за границы тела, чтобы сохранить возможность свободного передвижения, но защитить от проникновения извне чего бы то ни было.

Мэй не шевельнулся. Следовало ожидать… Надеюсь, он слышал мои слова и понял, о чём говорю. Верю, что, какой бы силы ненависть ни пылала в его сердце, воспользоваться предложенным средством для спасения листоухий согласится. В случае опасности, разумеется. Впрочем, вполне может статься, что, как только завтра утром я шагну за порог комнаты, бусина вместе со шнурком вылетит в окно. Но это будет уже не моё решение. Хотя беда, безусловно, останется моей.

— А милорд-то может быть не на шутку суровым, — невпопад заметил Марек, проводя прутом по листве придорожных кустов и сбивая с неё капли росы. — Будто этот эльф его за живое задел, да очень сильно. Будто что-то дорогое украсть собирался.

А ведь и верно… Как же я раньше не смог этого понять? Мэй был назначен врагом с самого момента проникновения в периметр заклинания, а уж когда стало ясно, кто он, из всего множества решений осталось всего одно: смерть. Лишь возможность развлечения чужими руками и за чужой счёт смогла отвлечь некроманта от строительства эшафота.

Но какой тогда можно сделать вывод? Если для людей воздвигнутое Смещение не представляло опасности, всего лишь не давая пройти, но не затягивая внутрь себя, то эльф мигом оказался пленён и, если бы некромант не страдал любопытством, тушка листоухого скоро оказалась бы размолота в муку. Вход запрещён для одной-единственной расы? Могу ошибаться, но… Я лично сооружал бы столь убийственную ловушку лишь от страха. И, разумеется, вокруг себя, а не в каком-то случайном месте.

Стир’риаги находится в лесном домике? Вероятнее всего. У меня не было времени обшарить все закутки логова некроманта, а на хозяйскую половину я и вовсе приглашён не был, так что беглый эльф может с лёгкостью прятаться в любом из уголков дома. Ну а то, что ловушка с особой жестокостью обращается именно с листоухими, в объяснении не нуждается: в самом деле, кого ещё можно бояться? Человеческие маги неспособны справиться с эльфом, получившим знания в Драконьих Домах, сами драконы пройдут сквозь Смещение, даже не замечая преграды, соплеменники же…

Стир’риаги не просто боится встречи, он всеми силами стремится её избежать. Потому ли, что чувствует тяжесть своей вины? Всё может быть. Но в любом случае взглянуть в глаза племяннику, полагаю, окажется для дяди весьма непростым делом. А вот поведение некроманта заставляет задуматься о более серьёзных вещах: защищать с подобным рвением можно либо своего друга, либо дорогое имущество. Поверить в дружбу? Не получается. Они, конечно, могли заключить договор о совместном труде для завоевания мира, но подельники, как правило, вызывают друг у друга не самые нежные чувства. Значит, эльф ценен «милорду» именно как предмет. Инструмент или способ достижения цели… Точно!

Насколько могу судить по обращению с «крючком» для открытия прохода через Смещение, некромант весьма слаб в извлечении Силы из пространства, поэтому не способен заставить ожить хоть сколько-нибудь сложные чары и нуждается в помощи более умелого мага. Зато какие заклинания плетёт! Изысканные, действенные, гениальные. Особенно преуспел в создании накров, орудующих чужой плотью… Стойте-ка!

Первый образчик попался мне в прошлом году, был вживлён глубоко под кожу молодого шадда и служил для отсекания второго контура Кружева. Следующий — в Вэлэссе, на теле незаконнорождённой дочери мэнсьера — управлял уже токами крови, а не магическими структурами. Третий, на моём запястье, использует Кружево разума. А некромант совершенствует своё искусство! Впрочем, иного и не приходится ожидать: для создания послушных кукол нужно властвовать над всеми тремя Кружевами. И власть уже покорилась настойчивым посягательствам… Хм, всё ещё хуже, чем мне виделось.

Сколько он сказал потребуется времени для превращения горожан в мертвецов? Не более недели? А ещё зимой сроки намечались чуть ли не впятеро длиннее. Но если уверенность в скорости столь велика, почему решение начать родилось только сейчас? Принятие меня на службу значения не имеет: бросить шарик с ядом в фонтан способен кто угодно. Что же тогда послужило толчком? Появление эльфа? Да, возможно. Пусть мне удалось развеять опасения касательно Мэя, но некромант наверняка уяснил: промедление может привести к краху. Мало ли какая случайность может произойти, ведь даже самый невзрачный камешек, попав под ногу, заставляет нас сбиваться с шага… Но что было истинной причиной?

Итак, труповоду необходимы три вещи: свежие, необходимым образом подготовленные мертвецы, Мост, снабжающий их Силой, и… Правильно: способ снабжения. Держать руку на каждом из трупов Рикаард не сможет, стало быть, нужно придумать, как проводить Силу от Источника через Мост в нужную точку пространства. Если же вспомнить, что Мосты особенно действенны вкупе с артефактами, а дядя Мэя как раз являлся хранителем Нэмин’на-ари… Всё сходится.

Мертвецы? Будут. Мост? Имеется. Правда, его ещё не инициировали, но благодаря моим знаниям сие не представляется неосуществимым. Сам некромант вряд ли будет заниматься инициацией, но Стир’риаги вполне способен исполнить эту роль. И более чем способен создать артефакт, преобразующий поток Силы требующимся для поднятия трупов образом. Может быть, уже создал? Нет, тогда бы с меня стребовали дневник Лары, как только я обмолвился, дабы сразу приступить к опробованию.

В сумятицу мыслей ворвался вопрос извне:

— Милорд поручил очень трудное задание?

— С чего ты взял?

Марек пожал плечами:

— Ну у тебя лицо прямо с утра такое… как будто боишься забыть, что нужно сделать, и всё время повторяешь про себя слово в слово.

А он прав, не нужно выглядеть излишне сосредоточенным: привлекает внимание. Поэтому улыбнусь и покачаю головой:

— Нет, не трудное. Но забыть я и в самом деле боюсь.

— Тогда ладно, не буду приставать с разговорами.

— А есть о чём поговорить?

Русоволосый забавно выпятил нижнюю губу:

— Да, есть… Только глупости всё это.

— Может, и не глупости. Давай поговорим.

Он замедлил шаг, но кустам стало доставаться больше остервенения, и водяная пыль посыпалась на дорогу гуще, чем прежде.

— Вот ты человек учёный, верно?

— Можно и так сказать.

— Науки всякие изучал?

— Изучал.

— А про недуги книжки пишут?

— Пишут. Но ты, думаю, более сведущ в лекарском деле, чем я, раз уж твой отец…

Марек хмыкнул, но лицом потемнел ещё больше.

— Сбор травяной сделать, рану зашить, сломанную кость обратно сложить могу. Или боль облегчить… Но если даже боли нет, как быть?

— Нет боли? Но имеется ли тогда недуг?

Он уверенно кивнул:

— Имеется. Но за хвост его не поймать, как ни стараюсь.

— А кто болен?

Глубоко посаженные глаза моргнули.

— Я.

Хороший разговор получается, однако… Парень чувствует проникшую в тело отраву?

— По виду не скажешь.

— А с виду и нет ничего, — подтвердил Марек. — И внутри вроде тоже. Кровь погуще стала, так не беда, можно настой безлистника попить, и всё наладится.

— Тогда почему ты решил…

Он скривился, словно откусил от недозрелого яблока.

— Бывает так, что словно засыпаю в одном месте, а просыпаюсь совсем в другом. И не помню, сам пришёл или кто-то принёс… Не могу вспомнить. Знаю, так случается, когда сильно ударишься головой, но я уверен: не было никаких ударов. Всё ощупал, осмотрел как смог. Ни шишек, ни ссадин, ни шрамов. А память шалит.

И будет шалить, если вдоль твоего Кружева разума нарастает чужеродное, постепенно захватывающее власть над телом. Кроме того, некромант явно пользуется тобой как беспрекословным исполнителем, просто диктуя свою волю. Но… КАК? У него же нет достаточного количества Силы! Загадка… И Марек вряд ли поможет мне её разгадать.

— Плохо, если так.

— Знаю, что плохо. — Он тоскливо вздохнул. — Но пока это нечасто случается, жить можно.

— А зачем тебе нужно идти со мной в город?

— И правда зачем?

С десяток шагов русоволосый мучительно раздумывал над собственной целью посещения Мирака, потом тряхнул головой:

— На месте вспомню! Мне милорд так и сказал: придёшь, сам увидишь, что делать.

Рассветный камень, из которого сложены стены Мирака, снова не явил мне своего природного великолепия: ворота открывались хоть и задолго до полудня, но гораздо позже рассвета. Обычай дожидаться ярких солнечных лучей и только потом открывать проход в город исполняется в Шемах отнюдь не повсеместно, но от горной местности совершенно неотделим по вполне понятной причине. Туман. Он опускается рано и быстро, поднимается и тем паче рассеивается медленно, лишь когда солнце начнёт сушить землю. А под покровом белой пелены, надёжно скрывающей тени уже в нескольких шагах от наблюдателя, враг может оказаться на расстоянии удара незаметно для защитников крепости…

Начало сбора урожая ожидалось ещё не скоро, и сие обстоятельство избавляло торговый тракт от телег с плодами лесов и полей, зато рудные и углевые обозы уже текли из Мирака и в Мирак устойчивым потоком, причём уголь в основном покидал городские стены, а руда следовала ему навстречу. Ну да, в Россонской долине растут ели с самой плотной древесиной по всему Западному Шему, и уголь из них получается самый жаркий, именно тот, что требуется для выплавки хорошей стали. А вот знатной рудой Россон никогда не славился; правда, поговаривают, что хоть местная руда целиком и не годится для клинков, но если её добавить в нужном количестве, скажем, к северной, с Девичьей косы, получится… Впрочем, Гедрину виднее, что получится, он же и гном, и кузнец, и житель Мирака. Наведаться бы, погостить, «искорки» вместе со старым знакомым выпить… Жаль, но некогда.

Искусством оставаться на плаву в реке снующих взад и вперёд горожан и я, и Марек владели на уровне, достаточном для продвижения в желаемом направлении, но, разумеется, на каждого мастера всегда находится умелец мастеровитее. Сначала кто-то увесистой чушкой воткнулся в меня с правого бока, потом откуда-то из-под мышки раздался звонкий и крайне рассерженный девичий голос:

— Если растёшь, будто одни дрожжи ешь, разувай глаза, когда на люди выходишь!

А она совсем не изменилась за прошедший год. Всё те же задорные косички с выгоревшими до белизны прядями, те же ярко-голубые глаза, глядящие на мир открыто и смело, те же маленькие, но твёрдые кулачки, привычно упёртые в бока. Впрочем, гномы отличаются занятной особенностью проживать свои года не постепенно, а рывками: могут долго-долго казаться подростками, а потом — р-раз! Вполне себе взрослая особь. Коей и будет оставаться, пока в один прекрасный день всё вокруг рассеянно не отметят: а ведь он уже не мальчик и не молодой человек, а уважаемый глава семейства. К гномам женского пола всё сказанное относится в равной мере, за что их искренне ненавидят красотки человеческой расы, готовые без раздумий променять медленное увядание на мгновенное, но зато после долгой-долгой юности.

Но встретить в многочисленной толпе именно свою знакомицу… Странно. Нет никакой причины подозревать умысел и заговор, и всё же…

«Увы, было и то, и другое, любовь моя…»

Как понимать твои слова?

«Зов доступен только умелым магам либо тем, чья кровь сама по себе обладает громким голосом, но у сего чародейства есть родственник… Младшенький, слабенький, зато подвластный любому живому существу…»

Не понимаю, при чём здесь волшба.

«Мысли незримы и неощутимы, это всем известно, но сознание окружено плотью, не так ли? И сердце начинает биться быстрее, кровь наполняет тело жаром, если… Если ты желаешь видеть на тропе своей судьбы ещё чьи-то следы… Ведь ты думал о девочке? Думал?..»

Немного.

«Этого достаточно… Твоё желание заставило Пряди качнуться, побежало волной туда, где могло быть услышано, и… Вернулось обратно исполненным…»

Хочешь сказать, я сам позвал Мирриму?

«Кто же ещё?.. Но не обольщайся, каждый из людей перед твоими глазами способен проделать то же самое… Правда, с меньшей вероятностью успеха, однако чем больше стараешься, тем лучше получается, верно?..»

Зов, которым могут пользоваться ВСЕ? Не слишком ли это…

«Расточительно для мира? О нет!.. Мир любит, когда населяющие его существа встречаются… Потому что каждая встреча — перекрёсток, с которого разбегутся в стороны новые тропки судеб, а значит, начнутся и новые истории…»

Хм. Истории… За которыми мир будет с интересом наблюдать?

«А что ему ещё остаётся?.. Вечность скучна без развлечений…»

Пожалуй. И если моё скромное желание поглядеть хоть одним глазком на давнюю знакомую способно кого-то позабавить… Что ж, пусть будет так!

Вот мы и встретились, малышка. И знаешь… Я рад тебя видеть. Но радость часто приводит к рассеянной улыбке, а её ты привычно расцениваешь вовсе не так, как следует:

— Обидел того, кто меньше тебя, ещё и смеёшься?

Ну чем я тебя обидел? Сама налетела со всей дури, наверняка оставила на память синяк, но виноватым объявляешь… Хотя ты права: в неприятностях женщины всегда виноват мужчина.

— Позвольте заметить, госпожа, я не имел намерений кого-либо обижать, а поскольку глазами на затылке не располагаю, при всём желании не смог бы уступить вам дорогу… даже если бы был предупреждён.

Миррима, запутавшись в моём витиеватом извинении, уловила только смысл окончания и дала волю новому всплеску возмущения:

— Я говорила: посторонись! Что же, нужно во весь голос кричать, чтобы меня услышали? Или хочешь сказать, голос гномки тебе словно комариный писк?

Талантом малышки устраивать скандал на ровном месте можно было только восхититься. А вот стягивающиеся к месту словесной потасовки зеваки понравились мне куда меньше.

— Госпоже не следовало бы так горячо гневаться… Как не следовало бы ходить по городским улицам без сопровождения. Кто знает, чем может обернуться случайная встреча? Верно, Марек?

Но мой спутник почему-то не захотел принимать участие в разговоре. Мельком обернувшись, я увидел, что глаза русоволосого выглядят странно тусклыми; правда, выяснить, случился ли новый приступ недуга, или парню просто стало нехорошо от жары, усугублённой давкой, не успел.

— Сопровождение? Ха! — Девчонка вскинула воинственно подбородок. — Я и сама могу о себе позаботиться! А кто посмеет угрожать, будет иметь дело с…

— Госпожа Миррима!

Через группу углежогов, ожидающих расчёта с покупателями и заодно развлекающихся бесплатным зрелищем, протиснулся ещё один мой старый знакомец, по-прежнему безбородый, но кожа на упрямом подбородке уже не выглядела гладкой, выпустив из себя кончики волосков будущего драгоценного гномьего достояния.

Вельши, поправив сбившийся от бега кожаный фартук поверх припорошенной пеплом и порошком окалины одежды, сурово сдвинул брови и потребовал:

— Возвращайтесь домой, госпожа! Дядюшка велел следить за вами, а в такой толпе…

— Разве это толпа? — фыркнула гномка. — Ещё бы бестолковые орясины на пути не попадались… И вообще, дядя Гедди любит, чтобы я его встречала! Вот и пойду встречать!

Она развернулась и, ловко поднырнув кому-то под руку, вмиг исчезла из поля моего зрения. Вельши ругнулся, но, следуя приказу наставника, не остался стоять столбом, движением широких плеч расчистил себе проход и устремился за капризной девчонкой. Конечно, достаточной для погони скоростью перемещения гном похвастать не мог, но зато по звонким возмущениям, возникающим то тут, то там в людском море, определить, куда направляется беглянка, было легче лёгкого. Особенно с высоты моего роста или роста Марека, который…

— Эй, о чём задумался?

Русоволосый покачнулся с пятки на носок, переводя в мою сторону туманный взгляд:

— Юность, не знающая страха…

— И что с того?

Он приподнял брови, опустил, качнулся ещё раз и быстро зашагал прочь. Примерно в том же направлении, где Миррима возмущённо воевала с новыми преградами на пути.

Странноватое поведение. Понятно одно: чужеродное Кружево разума взбрыкнуло и заставило парня действовать. Но что именно он собрался делать? Пойти следом? Удобный момент упущен. В прирастающей как во время прилива толпе я не смогу найти пропажу, даже раскинув «паутинку». И голос гномки уже полностью растворился в гуле торговых споров… Ладно, надеюсь, ничего дурного с Мареком не случится. А если он поспешил убраться с глаз подальше, чтобы проследить за тем, как я исполняю поручение, тем более следует преспокойно отправиться к фонтану. Мне нужно узнать секреты некроманта, а нерадивому слуге доверия уж точно не будет!

К тому же в месте назначения хоть можно свободно вздохнуть: до середины дня основная часть горожан суетится на ярусах жилых домов, лавок и мастерских, а главная площадь расположена близко к крепостным укреплениям, что совершенно разумно, поскольку источник питьевой воды нуждается в бережном обращении и неусыпной охране. Правда, любой желающий вполне может подойти и присесть на бортик бассейна, дабы дать отдых ногам и полюбоваться на статую-хранительницу. Я, к примеру, так и поступил. Причём искренне порадовался, что сел прежде, чем поднять взгляд на каменное лицо, претерпевшее неожиданные, но существенные изменения с тех пор, как моим намерением и стараниями Рианны артефакт, защищающий город, был пробуждён к жизни: с высоты человеческого, но взрослого, а не своего роста на меня смотрела… принцесса.

Одеяние статуи осталось по-прежнему смутно очерченным, испещрённым складками необработанного камня, руки всё так же ласково тянулись к людям, проходящим по площади, предлагая остановиться, вкусить спокойствия и мира из раскрытых ладоней, но уверенная зрелость уступила место робкой и трепетной юности: её высочество поделилась своим обликом с артефактом.

Разумеется, у Рианны ни желания, ни стремления оставить свой след в путанице чар не было. Но чудеса почему-то всегда происходят с теми, кто не разделяет жизнь на дурное и хорошее, а просто живёт, радуясь каждому новому мигу. Найти же объяснение можно любому странному и невероятному событию, уж что-что, но это мне доподлинно известно! И объяснение звучало до обидного просто — Сила, текущая через Кружево Моста, не могла не отразить в своём потоке фрагменты узора, пронести их за пределы живого тела и, соприкоснувшись с нитями заклинания, составляющего артефакт, благодарно запечатлеть образ того, кто соединил два далёких берега между собой. Наверное, так и должно быть, ведь артефакт не имеет смысла без тепла крови, бегущей по руслам сосудов, и сердца, неустанно бьющегося в груди. Но сие означает…

Я устало упёрся ладонями в шероховатый камень. Странно, даже не могло в голову прийти… И всё же так было. Так должно было быть, ведь у Мин за всё прошедшее время наверняка был не один владелец и не двое, а… Может быть, больше десятка. И каждый из них оставил в чарах, пронизывающих клинок, свой отпечаток. Женщина, слишком поздно осознавшая, что её ненависть — лишь преддверие любви, могла выглядеть совсем иначе, чем Нэмин’на-ари, улыбавшаяся мне. Но внешность не самое главное, с неё всё только начинается, а вот прячущееся внутри… Какой была та, древняя воительница? Отважной, без сомнения. Верной своему долгу. Упрямой и упорной. Но перечисленные черты составляют стержень личности, сердцевину древесного ствола. А что наросло вокруг? И не потерялось ли в череде веков истинное лицо Мин? Не стиралось ли оно при столкновении с волей и чувствами каждого из Мостов, сжимающих в ладони рукоять древнего меча?

Я не помню своих предыдущих жизней. Почти не помню. И, честно говоря, не жалею, в них было мало того, что не хочется забывать ни при каких обстоятельствах. Милостиво лишённый памяти, я начинаю сначала и прохожу один и тот же путь до… определённого места. И каждый раз оно отодвигается всё дальше и дальше? Хотелось бы верить. А впрочем, какая разница? Я ведь всё равно забуду, где останавливался раньше. С чистого листа, только так. Книги предыдущих воплощений стоят на полке совсем рядом, но до них нужно ещё дотянуться, стряхнуть пыль, разъединить слипшиеся страницы, чтобы… Прочитать? Но если тратить всё время на чтение, кто будет писать книгу новой жизни? Правильно, никто. Так что возьмём перо, откинем крышку чернильницы, обмакнём заточенный кончик и коснёмся им листа, лишая бумагу девственной чистоты…

Хм, не слишком ли откровенные мысли меня посетили? Хотя я же думал о Мин, которая… любила меня. Возможно, и продолжает любить, но не может сказать о своих чувствах. И этим только лишний раз подтверждает: я остался прежним. Память меча не слабеет, и Нэмин’на-ари узнала меня почти сразу же, как коснулась моего тела. Узнала то, что кроется внутри. Лицо? А что — лицо? Пряди материи всякий раз сплетаются по-новому, но Изнанка не меняет своей сути. Ни на крохотную часть. Значит ли это, что старые ошибки будут находить меня в каждом воплощении? И объединяться с новыми, чтобы…

День клонится к обеду, Марека поблизости не видно, шарик с ядом всё так же покоится в кошельке. Сколько я уже сижу у фонтана? Около часа? А если прибавить время, в течение которого я добирался с нижнего яруса города на верхний, продираясь через толпу, получится больше двух часов с того момента, как спутник оставил меня в одиночестве. Если сейчас встану, исполню порученное мне дело и отправлюсь обратно, как раз успею затемно вернуться в лесной домик. А если не исполню? Сколько дней отводил некромант на отравление города? Не больше недели. Значит, у меня будет дней пять-шесть на копание в секретах труповода. При условии, что доберусь до сундука смертоносных знаний и обзаведусь ключом. Хорошо было бы обойтись без чужого участия, но…

Достаю из кошелька вместилище яда. Выглядит вполне безобидно, больше всего походит на глоток рассола, заточенный в прозрачную тюрьму. И даже на взгляд кажется густым. Что же это может быть? Внутреннее зрение сообщает лишь неутешительное: дух, населяющий сгусток материи на моей ладони, странен для подлунного мира. Линии Кружева словно силой перекручены и перепутаны между собой, образуя узор, который можно назвать только неправильным, но никак иначе. «Неправильным» для моих ощущений, разумеется, потому что он существует, не вступая в противоречие с близлежащими Прядями пространства. Но Пресветлая Владычица, как же он уродлив!

При построении Кружев непреложно соблюдается ряд правил, в частности образования Узлов и их удаления друг от друга — этому меня учили, хоть и не в полной мере. Здесь же создаётся впечатление, что неведомый плетельщик действовал наобум и наугад, не предполагая, КАК, но твёрдо зная, ЧЕГО хочет добиться. И добился ведь. Но для смещения Узлов требуется очень много внешней Силы либо внутренние усилия самого обладателя Кружева, предназначенного к изменению. Так происходит с метаморфами: они по собственной воле меняют облик. Правда, на строго предписанный, а не сообразно мимолётному капризу… Может быть, содержимое шарика наделено подобной властью?

Вглядываюсь внимательнее. Что за фрэлл…

Кружева Разума, можно считать, нет вовсе: несколько ниточек, спутанных в комок. Зато комков этих… Стойте-ка! У меня на ладони, совершенно явственно, находится живое существо. Но не одно. Сотни, если не тысячи крупинок, каждая из которых наделена сознанием. Не полновесным, а огрызком, но всё же… Знать бы ещё, что заложено в эти неразличимые обычным взглядом головки. Какая цель? Как они начинают действовать? По приказу, пришедшему извне, или по заложенному внутрь с момента рождения? Скорее второе, вряд ли некромант лично отправится в Мирак, чтобы дать команду к атаке на горожан.

Следовало бы отдать чудовищную игрушку Творящим или Созидающим, уж они-то разобрались бы, но Ксаррон не захотел никого вмешивать. Надеется, что справимся сами? А если не сможем? Если отрава вырвется на волю и проникнет в людские тела? Впрочем, выход есть всегда, потому кузен и отрядил именно меня копаться в грязном белье труповода. Понадобится — уничтожу всё вокруг. С отравой, без неё — неважно. И столь же неважно, что при этом буду чувствовать. Но поскольку ужас уничтожения могу себе представить прямо сейчас, не выпущу из рук вожжи управления событиями. Постараюсь не упустить…

— Вот он! Он был с тем человеком! Держите его!

Струна боли, натянувшаяся от кончиков пальцев вывернутой за спину и вздёрнутой вверх правой руки, заставила меня согнуться пополам, а прозрачный шарик, разумеется, не преминул полететь прочь, прямо в… Только не это!

Доля мгновения понадобилась, чтобы серебряный зверёк выдернул свои зубы из моего позвоночника. Ещё доля — на высвобождение одного из язычков Пустоты. Две доли — Мантии на закручивание в пространстве крошечного вихря, подхватывающего отраву и выбрасывающего за пределы бассейна, под ноги… Какая удача! Остаётся только выпростать нить «паутинки» и хлестнуть коренастого горожанина, заставляя… Правильно! Перенести всю тяжесть тела на упругий, но не бесконечно прочный шарик.

Чмок! Тонкие стенки лопнули, и живой яд растёкся лужицей. Можно успокоиться: швы между камнями, мостящими площадь, если и пропустят сквозь себя, то лишь часть жидкости, а может, задержат всю. Целиком. Конечно, подошвы сапог разнесут отраву по городу, но… Скорее она успеет высохнуть, чем доберётся до какого-либо источника влаги.

Ой… С делами души закончено, теперь стоит разобраться с делами тела. Больно же!

— Он? — спросил выкрутивший мне руку углежог у одного из подбежавших городских стражников.

— А я почём знаю! — огрызнулся тот, оглядываясь и ища кого-то в толпе. — Эй, где вы ходите? Это тот человек?

— Может быть, прежде чем выяснять личность, меня всё же…

Но моя попытка попросить об изменении положения руки на более удобное и не такое болезненное остаётся незамеченной, потому что из толпы выныривает-таки Вельши, красный, угрюмый и запыхавшийся.

— Он? — повторяет вопрос стражник.

Гном открывает рот, но, сообразив, что прямо сейчас не сможет издать ни звука, судорожно кивает. Потом проходит несколько минут, потребных, дабы отдышаться, и я слышу непререкаемо-обвинительное:

— Именно он и угрожал! А тот, второй, увёл!

Стражник окидывает меня взглядом, недоверчиво трёт щетинистую щёку, но всё же приступает к своим обязанностям, изрекая:

— Вы обвиняетесь в похищении уважаемой горожанки и будете задержаны…

Тут он делает паузу, то ли вспоминая нужные слова, то ли сожалея о необходимости исполнения службы в погожий летний денёк.

— До выяснения обстоятельств!

Обстоятельства были неблагоприятные. Крайне неблагоприятные. Полурассерженный-полунапуганный гном готов был приписать мне все возможные злодеяния, кроме, пожалуй, одного: меня всё-таки с Мирримой под ручку никто не видел. Зато видели Марека, как стало понятно из сбивчивых объяснений Вельши и свидетелей. На моё счастье, последние были немногочисленны и не отличались особой охотой помогать свершению правосудия; правда, и произнесённых ими слов хватило, чтобы установить несколько фактов, позволяющих существенно ограничить мою свободу.

Первое: я действительно вёл беседу с похищенной гномкой.

Второе: в ходе беседы из моих уст прозвучало нечто вроде угрозы по отношению к малолетней гномке.

Третье: вскоре после окончания беседы мой спутник был замечен вместе с гномкой у городских ворот, и, по утверждению стражников, Миррима не выказывала неудовольствия или сопротивления, следуя за незнакомцем. Почему, собственно, все и решили, что гномка действует без принуждения, стало быть, нет причин задерживать ни того, ни другого.

Выслушав свидетелей, проверив, верно ли их слова занесены писарем в бумаги следствия, и отпустив восвояси горожан, недовольных тем, что их отвлекли от дел, комендант Мирака растерянно опёрся о подлокотники кресла, в котором провёл всю церемонию предварительного дознания:

— Что вы можете заявить в подтверждение своей невиновности или для опровержения уже сказанного?

Ну вот, наконец взялись и за меня лично! Признаться, полчаса, в течение которых пришлось изображать бессловесный предмет мебели, были весьма кстати, потому что усилиями задержавшего меня углежога связки запястья правой руки растянулись как раз до того состояния, которое пока далеко от разрыва, но уже успешно причиняет неудобства. Говоря проще, запястье опухло, заныло и всячески сопротивлялось моим попыткам пошевелить пальцами. Но поднести правую ладонь к груди и поклониться позволило.

— Прежде всего благодарю господина коменданта, в милости своей соблаговолившего выслушать сторону ответчика.

Светло-голубые глаза хозяина Мирака слегка расширились: видно, мало кто из горожан усложнял свою речь вежливыми оборотами.

— Э… Я поступаю, как велит закон.

— Разумеется, господин, разумеется! И, следуя требованиям закона, вы, несомненно, ни на малейшую долю не отклонитесь от них… Не сочтите за труд, позвольте ещё раз сообщить, что вменяется мне в вину?

Комендант опустил взгляд в бумаги, хотя преспокойно мог бы обойтись и собственной памятью, благо суть обвинения была проста до неприличия. Робеет от незаслуженной похвалы? Ничего, терпеть моё присутствие осталось недолго, ровно до того мига, как объясню, что никоим образом не причастен к похищению.

— Ученик мастера Гедрина, именуемый Вельши, утверждает, что с вашим участием было совершено похищение племянницы упомянутого мастера.

— Будьте любезны, изложите основания обвинения.

Быстрый взгляд поверх бумаг показал, что комендант уловил смену тона моего голоса с благоговейного на деловитый.

— Вы вели с упомянутой госпожой беседу, и не слишком мирную. По уверениям очевидцев.

Своевременное уточнение, кстати, потому что очевидцы имеют дурную привычку видеть происходящее одним образом, а понимать — совсем другим.

— А позвольте спросить, оные очевидцы упоминали, какое событие послужило началом беседы?

Комендант ещё раз сверился с бумагами, отложил помятые листки в сторону и качнул головой:

— Нет, не упоминали. Так что же?

Я широко улыбнулся:

— При всём уважении к молодым дамам многие из них обладают настолько пылким нравом, что… не терпят на своём пути никаких препятствий. Так и госпожа… — Запинаюсь, потому что моя маска не может знать ничего сверх того, чему была свидетелем сегодня.

— Миррима, — услужливо подсказывает писарь.

Благодарно киваю и продолжаю плести кружево оправдания:

— Так вот, и госпожа Миррима по причине юности и избытка сил излишне торопилась на встречу с кем-то, а поскольку в разгар дня ваш чудесный город наполнен людьми, нет ничего удивительного в том, что некоторые из них могут не успевать вовремя освобождать дорогу. К тому же я совсем недавно в Мираке и не успел ещё изучить город настолько хорошо, чтобы избегать причинения неудобств его коренным и весьма уважаемым жителям… Госпожа столкнулась со мной, только и всего. Высказав пожелание, в частности, чтобы я впредь был более внимательным.

Комендант хмыкнул, видимо представив себе, в каких выражениях мне было сделано замечание.

— А вы?

— Я всего лишь позволил себе заметить, что передвижение юной госпожи по городским улицам без сопровождения чревато опасностями. Собственно, теперь вижу: мои слова оказались пророческими…

Не успеваю закончить фразу, а откуда-то сбоку сразу же доносится гневное:

— Ты ещё тогда задумал её увести!

Поворачиваю голову в сторону Вельши:

— Позвольте посоветовать вам чуть менее давать волю чувствам, иначе прилившая к вашему лицу кровь постарается найти другой выход наружу и…

— Что тебе нужно? Выкуп? Скажи, сколько и чего!

— Господин ученик, вам сейчас следовало бы молчать, — твёрдо прервал тираду гнома комендант. — Право вести допрос принадлежит мне, верно?

Вельши проглотил недовольство и согласно склонил голову, а я завершил ответную речь:

— Мне крайне печальны произошедшие обстоятельства, но, право, никак не могу понять, почему в неприятностях, случившихся с юной госпожой, обвиняют именно меня. Да, мы перекинулись несколькими словами, но я никоим образом не угрожал и не пытался затронуть чьи-то честь и достоинство, к тому же сразу после окончания беседы проследовал совершенно в другую сторону, нежели юная госпожа.

— Значит, вам всё же было известно, куда она направилась?

Умница! Хоть внешность и простовата, но в голове у коменданта явно больше ума, чем можно предположить, заглядывая в по-детски ясные голубые глаза.

Киваю немного недовольно, как человек, уличённый в какой-либо незначительной, но всё же нехорошей малости:

— Признаться, не смог устоять и не проводить взглядом: юная госпожа, несмотря на свой горячий нрав, весьма привлекательна и…

Мозолистые кулаки Вельши побелели на костяшках.

— Мерзавец!

— Спокойнее! — окрикнул комендант. — Обвиняемый не сказал ещё ничего непристойного или преступного.

— Прошу прощения, но, насколько могу судить, я нахожусь здесь по настоянию этого господина? — уточняю, искоса поглядывая на багроволицего обвинителя. — Позвольте спросить, с каких пор словам добропорядочного человека верят меньше, чем наветам безбородого гнома?

На сей раз мой низкорослый противник не стал сыпать руганью, а просто кинулся в атаку, чтобы… Остановиться за три шага до меня. По той причине, что навершие посоха плотно и настойчиво упёрлось в гномий кадык: сославшись на немощность, я упросил оставить палку при мне, и стражники, верно оценив возможности задержанного, то бишь явную неспособность упокоить троих вооружённых людей, удовлетворили мою просьбу.

— Вы проявляете неуважение не только ко мне, милейший, но и к господину коменданту, который, уверен…

— Господин ученик, извольте выйти за дверь!

Когда гном исполнил приказ, хозяин Мирака покинул своё место и подошёл ко мне. Не настолько близко, впрочем, чтобы оказаться на расстоянии удара.

— Итак, вы утверждаете, что не причастны к исчезновению госпожи Мирримы?

— Совершенно верно.

— Но тем не менее её видели покидающей город в сопровождении человека, который во время злополучной беседы находился рядом с вами. И вы обращались к нему как к знакомому… Что скажете?

А действительно, что? Правду? Попробую.

— Человек по имени Марек и в самом деле мне знаком. Но объяснение простое: мы служим одному господину. О причинах же тех или иных поступков этого человека я судить не могу.

Комендант настороженно прищурился:

— А кто ваш господин?

— Я совсем недавно нанялся на службу и не успел узнать того, что могло бы представить для вас интерес.

— Но имя-то у него есть?

Самый трудный вопрос. Всё, что мне известно, это…

Хлопнула дверь.

— Прошу прощения за опоздание, господин комендант.

Вместе с вошедшим в кабинет ворвались обрывки недавно рассеянной волшбы и целые вихри Силы, мастерски удерживаемой не в пределах тела, а в периметре влияния. Нас почтил своим явлением маг.

Не молодой, но и не дряхлый: чуть больше сорока прожитых лет, подтянутая, немного суховатая фигура, коротко стриженные пепельные кудри, лицо довольно гладкое, лишь с небольшими россыпями морщинок в уголках глаз, но, как и у всех чародействующих личностей, излишне бледное, что представляло собой особенную странность ввиду начавшегося лета.

— Dou Транис, вы как раз вовремя! — оживился допрошающий. — Ваше присутствие весьма кстати.

Испугался палочки? Зря. Но, разумеется, в компании с магом будет безопаснее. Всем нам, потому что я не рискну более тормошить серебряные иглы и удовольствуюсь тем, что имею. То бишь ограниченной подвижностью и неумолимо тающими силами. А вот обращение… Оно больше принято в столице и среди околостоличных жителей, а не в глухой провинции. Означает ли почтительное «dou» принадлежность мага к высокопоставленным персонам? Впрочем, если он без стука заходит к самому коменданту, чином наделён немаленьким. Кто-то вроде советника? Возможно. Хотя зачем гадать? Сейчас всё станет ясно и так.

— Вам что-то требовалось от меня? — осведомился маг, проводя беглое прощупывание окружающего меня пространства.

Умело действует, ничего не скажешь: касания лёгкие и быстрые, язычки чар возвращаются к своему творцу, доставляя полученные сведения, и тут же снова покидают личный периметр чародея. Пять заходов и заклинание сворачивается в клубок до будущих надобностей.

— Видите ли, мне необходимо задать обвиняемому ряд вопросов — и… я хочу получить на них правдивые ответы, а в этом мне как раз необходима ваша помощь.

Маг устало плюхнулся в кресло у стены и, не глядя на меня, сообщил о результатах первичного осмотра и собственных выводах:

— Этот человек не представляет магической либо физической угрозы, к тому же не выглядит круглым дураком и, думаю, охотно ответит на всё, что вы изволите спросить. Потому что вряд ли желает надолго задержаться в местной тюрьме.

— И тем не менее! — упрямо продолжил комендант. — Он упомянул о своём господине, но вопрос об имени оставил без ответа. Наверняка из некоего умысла!

— Вам важно знать имя? — спросил маг.

— Крайне важно, потому что другой слуга упомянутого господина, скорее всего, похитил молодую девицу из уважаемой в городе семьи.

Чародей по имени Транис устало сморщился:

— Уверены, что именно похитил?

Комендант слегка замялся:

— У неё не было видимых причин последовать за ним за пределы города…

— Видимых вам? Разумеется. А видимых ей?

— Хотите сказать, она ушла по собственному желанию?

— Я ничего не хочу сказать. — Маг нетерпеливо поднялся на ноги и прошёлся по кабинету. — Я просто не хочу тратить Силу зря. Каждая макра, между прочим, выпивает на своё исполнение десятую часть моего дневного запаса, который я предпочёл бы оставить для действительно важных и неотложных дел.

— Исчезновение племянницы мастера Гедрина к таковым не относится?

Транис сдвинул брови:

— С этой семейкой я бы вообще не стал иметь дело. На своём месте, разумеется, а не на вашем, вам-то поддерживать добрые отношения с главой Кузнечной гильдии сами боги велели… Но, насколько знаю, его юная племянница творит лишь то, что угодно её душе, при этом ухитряясь создавать трудности любому, кто подвернётся под руку.

Комендант куснул губу, потому что слова мага не просто походили на правду, а предельно точно описывали сегодняшний случай.

— И всё же, dou Транис…

— Настаиваете?

Он вздохнул, повернулся ко мне и спросил:

— У вас есть причина скрывать имя вашего господина?

Я совершенно честно ответил:

— Есть.

Маг оказался не просто умелым, но и умным человеком, не став сразу пускаться в творение заклинаний, а задав вполне естественный вопрос:

— Какая причина?

— Я не знаю его имени.

Бесцветные брови Траниса дёрнулись было вверх, но тут же снова нависли над тускло-карими глазами.

Комендант поспешил поинтересоваться:

— Он лжёт?

— Представьте себе… нет. Или говорит что-то похожее на правду. Очень и очень похожее. Но и очень странное, не правда ли?

Слепо верящие во всемогущество чар существа считают, что узнать правду можно, лишь соорудив подходящее заклинание и его исполнением вынудив жертву поступать желаемым образом. Те же, кто время от времени приоткрывает хоть один глаз, хорошо знают: не нужно пыхтеть, тратя силы там, где достаточно легонько дунуть. Умелые наблюдатели определяют ложь по частоте дыхания, по яркости кожи, по движениям ресниц и прочим мелочам, обычно ускользающим от внимания, магам же проникать в тайны чужой души ещё проще. Достаточно просто прислушаться.

Это своего рода «паутинка», только совсем маленькая, состоящая буквально из пары нитей и не делающая ничего, кроме улавливания порывов душевного ветра. Вернее, сквозняков. В спокойном состоянии любое живое существо окружено слоем пространства, по которому без остановки пробегает лёгонькая рябь, свидетельствующая о том, что комок Прядей перед нами живой. Но как только спокойствие уступает место гневу, любви, радости, горю и прочим чувствам, рябь вздымается самыми настоящими волнами. Поэтому всегда можно и без расспросов понять, какое настроение владеет тем, кто находится рядом с тобой. А вот касаемо лжи… Всё ещё проще.

Когда человек намеревается солгать, рябь затихает. Ненадолго, разумеется, но именно эта внезапная остановка вечного движения и является признаком несомненной лжи. А поскольку я говорил всё как оно есть на самом деле, моё «озерцо» нисколько не изменилось.

Маг подошёл ко мне совсем близко и спросил, глядя в глаза:

— А что вы знаете о своём господине?

Ох, какой дурной поворот беседы… Надо отвлечь внимание допрошающих на нечто более безобидное, нежели мои знания о некроманте.

— Он не оставляет слуг без своей заботы.

— И в чём она выражается?

— Господин вручил мне знак своей власти, который…

Когда я приподнял рукав, Транис так и впился взглядом в тёмный, похожий на опал камень, виднеющийся из металлической оправы браслета на моём левом запястье.

— Позволите?

— Если желаете. Только снимайте сами, я одной рукой не справлюсь.

Маг щёлкнул застёжкой, освобождая меня и от ключа для прохода через Смещение Пластов, и от голодного накра, который тут же попробовал вцепиться в плоть, не защищённую бронёй «лунного серебра». Разумеется, цель не была достигнута: Транис легко прервал атаку зачарованного камня, брезгливо сплюнул на ковёр, чем заслужил негодующий жест коменданта, и зло процедил сквозь зубы:

— Больше ничего спрашивать не нужно. Я знаю имя. И знаю человека.

— Думаете, он придёт?

Через приоткрытое окно в кабинет проникает ветерок, поигрывающий покоящимися на столе должностными принадлежностями хозяина Мирака. Сил у пришельца с гор хватает, лишь чтобы приподнимать края листков, пропитанных чернилами, но когда нет иных развлечений, ожидание можно коротать и за столь непритязательным зрелищем, как переваливающиеся с боку на бок бумаги.

Благодарение богам, меня не стали пытать расспросами. А ещё большее благодарение лично Пресветлой Владычице, что не стали пытать вообще, иначе пришлось бы раньше времени распрощаться с избранной маской. Вопреки ожиданиям мне позволили хорошенько выспаться в караульном помещении, а с утра — не слишком рано и только после плотного завтрака — препроводили пред очи коменданта и мага, исполнявшего, как я понял, роль советника и помощника при главе города.

В самом деле, о чём можно расспрашивать человека, которому наниматель не доверил даже знание своего имени? Так что странная тяга некроманта к таинственности сыграла мне на пользу, оберегая от излишнего внимания со стороны допросчиков. Вряд ли «милорд» предполагал подобное развитие событий, но если действовал обдуманно, что ж, признаю: у него есть все задатки, чтобы завоевать мир. Только возможности нет. Уже нет.

— Придёт.

В голосе сомнений не слышалось, на хмуром лице не читалось. Транис, прикрыв глаза, со строго выпрямленной спиной сидел в кресле, похожий на статую из склепа древних правителей.

Комендант, определённо доверяющий магу не только в вопросах волшбы, тоскливо вздохнул и посмотрел в окно, но красота горного пейзажа не помогла вернуть душевный покой:

— А если всё же…

— Придёт.

Слово было повторено с прежней интонацией, в меру снисходительной, в меру самоуверенной. Впрочем, у Траниса были причины вести себя подобным образом.

Конечно, меня в детали не посвятили, но у всех чародеев имеется общая и неистребимая черта: желание утвердиться в своём превосходстве, причём неважно, над сколькими соперниками — довольно и одного, лишь бы тот оказался повержен. Разумеется, более слабые в магических искусствах стараются не попадаться на пути более сильным, и до поры до времени им это вполне удаётся. Однако существует такая вещь, как aisseh, своего рода вызов. Нет, не на поединок, а лишь на разговор, но в большинстве случаев словесная перепалка быстрёхонько превращается в сражение с помощью заклинаний. Важно другое: тот, кого вызвали, не имеет возможности отказаться от «приглашения». Потому что, если откажется, мигом потеряет уважение среди соратников по магическому цеху. Так что выгоднее прийти и оказаться побеждённым, нежели сбежать, заслужив звание труса и став отныне и навсегда мишенью для всех магов подлунного мира. К тому же поединки, объявленные посредством aisseh, никогда не завершаются гибелью одного из участников, только поражением, которое позволяет вернуться домой, зализать раны и взрастить в душе ненависть к обидчику, а сие чувство может принести полезные плоды… например, при следующей встрече.

Отправить «милорду» вызов тоже было легче лёгкого: а накр на что? Протянуть ниточку заклинания на большое расстояние невозможно, зато если у вызываемой персоны имеется при себе зачарованный предмет — брат-близнец попавшего в ваши руки, достаточно его слегка магически расшевелить, и в другой точке пространства также возникнет небольшое волнение. Так Транис наверняка и поступил: надавил на камешек магическим образом, а судя по непоколебимой уверенности, упомянул в «послании» нечто весьма важное для противника. Интересно, что именно? Как бы узнать? Сам маг не расскажет. Расспрашивать? Мне не к лицу и не к месту. Остаётся только ждать… Впрочем, у меня терпения хватит. Тем более не приходится тратить силы ни на что иное, кроме исполняемого дела, и, пожалуй, именно сейчас я в полной мере начал понимать, почему Ксаррон воспользовался моими услугами, а не привлёк к расследованию подчинённых себе лазутчиков.

Отправлять к магу другого мага — занятие легкомысленное и опасное. Во-первых, не возникнет ни малейшего доверия, во-вторых, сразу же подвернётся повод для сравнения могущества. Кто уцелеет? В общем-то неважно. Всё равно останется один из двух, а это хуже чем два. Во всех смыслах.

Отправлять человека, не сведущего в магии? Более разумный вариант, но со своими трудностями. Можно снабдить бедолагу амулетами и прочими мелочами, способными при случае помочь, но… А как определить, настал оный случай или нет? Уделять большое внимание отслеживанию окружающей обстановки на предмет возможной магической атаки? Можно. Но где тогда брать силы для основного занятия? К тому же чем дальше, тем больше будет чувствоваться напряжение и рано или поздно наступит предел, за которым… Всё будет кончено.

Мне во сто крат проще. Могу не опасаться ни магических атак, ни оружия: в самом худшем случае закутаюсь в саван. А когда нет нужды печься о собственной безопасности… Хотя моя маска как раз вынуждена это делать. Даже при отсутствии прямой угрозы.

— Время к полудню, — заметил комендант.

Ну да, то есть ворота уже почти три часа как открыты, а чтобы пройти в крепость, требуется вдвое меньше времени. Вызванный не торопится? Возможно. Однако и намного опоздать он не может.

— Я подожду.

Конечно подождёшь, потому что знаешь: встреча состоится. И ты, с одной стороны, жаждешь этой встречи, а с другой… Обветренные губы подрагивают, кривясь в презрительной полуулыбке. Между Транисом и «милордом» есть что-то личное. Что-то неприятное. Что-то болезненное. Не люблю копаться в тайнах прошлого, равно в чужих и своих: сундуки времени таят в себе чудовищные сокровища, способные уничтожить многие жизни одним лишь неясным отблеском. Если же запустить туда руку… Надеюсь, это будет не моя рука.

— Господин комендант, к вам желают пройти!

Солдат из караула, выставленного у кабинета, вытянулся струной в проёме распахнутой двери.

— Кто?

— Говорит, ему прислали приглашение. Чародейское.

Комендант азартно сглотнул и поспешил занять своё кресло, Транис не пошевелился, только раздвинул веки, и я невольно ужаснулся холоду, льдисто мерцавшему в торфяных озёрцах глаз.

— Пусть войдёт!

Солдат ответил коротким кивком и отступил в сторону, пропуская пришедшего.

Некромант выглядел нисколько не обеспокоенным, даже наоборот, донельзя расслабленным и довольным жизнью. Во всяком случае, тонкие губы улыбались без малейшего намёка на страх, презрение, превосходство и прочие чувства, которые должны были бы охватывать чародея, получившего aisseh.

Вежливый поклон, даже чуть подобострастный, и «милорд», заискивающе округляя глаза, обращается к коменданту:

— Счастлив засвидетельствовать вам своё почтение!

Тот кивает в ответ, но следующая реплика остаётся за Транисом:

— Давненько не виделись, Лагги.

Некромант, входя в кабинет, мог заметить мага, сидящего справа от стола, только краем глаза, но, зная, кем прислано приглашение, не нуждался в осмотре помещения и не мог быть застигнут врасплох. Выражение миловидного лица «милорда» стало ещё безмятежнее.

— Давненько. Только я и не искал встречи. В отличие от тебя.

Транис поднялся с кресла, в пять нарочито медленных шагов оказался рядом с пришлецом.

— Я бы до конца жизни не хотел видеть твою… твоё лицо. Служба обязывает.

— Служба? — «Милорд» сделал вид, что только сейчас осознал, где находится. — О, позволь тебя поздравить от всей души! Кто бы мог подумать, что после всего случившегося ты сможешь подняться так высоко! Ведь карабкаться-то пришлось с самого низа, помнишь?

Маг не зря заранее настраивал себя на спокойствие: пальцы видимой мне руки слегка напряглись, но даже не сжались.

— Не забуду никогда.

— Память — весьма полезная вещь, Трэн, а уж сколько всего она может сохранить… Но я бы посоветовал освободить в ней местечко для новых воспоминаний. Свеженьких.

— Если будет о чём вспоминать.

— Будет, непременно будет!

Мне стало немного жаль мага: я-то знал, на чём основывалось наглое воодушевление некроманта, а вот остальные присутствующие не имели и крохотной возможности даже предположить. Но Транис не стал играть в туманные угадайки:

— Что бы ты ни думал, мне не доставляет удовольствия с тобой разговаривать, поэтому перейдём к делу. Вчера было совершено похищение жительницы Мирака, и имеются все основания утверждать, что её увёл человек, находящийся у тебя на службе.

— Неужели? — весьма правдоподобно изумился «милорд».

— Стража задержала ещё одного из твоих слуг.

Только теперь меня удостоили взглядом. Не слишком добрым, но и не настолько исполненным неудовольствия, как можно было ожидать.

— Ах, Рон, а я всё гадал, где ты пропадаешь… Так что случилось, господа, можно узнать?

Комендант решил сам приступить к рассказу:

— Имеются свидетельства, что ваши слуги беседовали с похищенной, после чего один из них остался в городе, а второй отправился следом за девушкой и, как подтвердили на воротах, вместе с ней покинул пределы Мирака.

Некромант рассеянно кивнул и задал закономерный вопрос:

— А почему задержали не того, кто увёл девушку, а другого? В чём виноват Рон?

Комендант замялся и искоса взглянул на Траниса, прося поддержки.

— Есть основания полагать, что оба действовали совместно, — добавил маг.

— Основания?

— Они твои слуги, не так ли, Лагги?

— И что следует из сего удивительно точного наблюдения? — съехидничал некромант.

— Они действовали по твоему приказу.

«Милорд» удручённо покачал головой:

— Как тонко подмечено: мои слуги, мой приказ… Трэн, ты по-прежнему не желаешь видеть ничего дальше своего носа. Да, я отправил Рона в город за некоторыми необходимыми мне вещами. Но он же мне не раб, верно? Я всего лишь изъявил пожелание, он согласился помочь…

— За плату? — уточнил маг.

— Разумеется, за плату! А что касается Марека… Печально признавать, но молодой человек немного не в себе. Я и взял-то его в услужение из жалости.

Слова некроманта вызывали восхищение: вроде бы откровенная ложь, но для всех, кроме меня, звучит самой настоящей правдой. Потому что Марек и в самом деле болен, пусть усилиями «милорда», но суть положения остаётся прежней. И потому что «жалость» в действиях господина присутствовала, только жалел он не человека, а денег, настоящих и будущих. А кто-то ещё полагается на макру как на средство достижения истины… Глупцы. Если не умеешь играть словами на уровне своего противника и не знаешь чуть больше, чем он, нет смысла бросать вызов.

Но Транис не смог удержаться. Воспользовался aisseh. Чтобы легко и быстро проиграть. Но признавать поражение так трудно…

— Ты можешь доказать, что не имеешь касательства к похищению?

— Я? — «Милорд» возмущённо вытаращился. — Пригрел немощного по доброте душевной и всего-то оставил без присмотра на полчаса, а он, неблагодарный… Вот что, господа, буду весьма признателен, если с вашей помощью беглеца найдут и примерно накажут. Со своей стороны сделаю всё возможное, чтобы помочь в поисках. А теперь позвольте удалиться, у меня много неотложных дел.

Комендант разочарованно куснул губу. Да, ситуация складывается нелучшим образом. Господин во всеуслышание заявил, что его слуга, совершивший неблагое дело, действует по приказу лишь собственной больной головы, кроме того, изъявил горячее желание помочь страже в поимке преступника. Правоту всех изречённых слов может засвидетельствовать присутствующий в кабинете маг. Повода продолжать допрос нет, стало быть…

— Да, как пожелаете. Но если возникнет надобность…

— Разумеется, разумеется! — Некромант поклонился. — Явлюсь по первому же требованию! А теперь позвольте проститься… Рон, идём.

Я попытался исполнить повеление «милорда», но у меня на пути возник Транис:

— К тебе больше вопросов нет, Лагги, но к твоему слуге… Он останется.

— Но ведь всё уже выяснено. Или нет?

Я поймал взгляд мага и с трудом сохранил на своём лице удивлённую растерянность, потому что и сам на месте допросчика действовал бы так же. Господин заявил о дурной голове одного из слуг? Пусть. Но что мешает поговорить с другим и выяснить, насколько справедливы слова господина? А если итог допроса породит сомнения в правдивости… Вообще-то мне не составило бы труда отвечать на вопросы так, чтобы все остались при своих. Но некромант этого не знал и изрядно напрягся, потому что малейшая задержка в исполнении планов никого не порадует, а моя персона зачем-то очень необходима… Ах да, по меньшей мере для получения сведений по инициации Моста. И как я забыл такую важную вещь?

Молчание грозило затянуться, но небеса не всегда благоволят праведным и благородным людям, случаются праздники и у негодяев. Дверь кабинета распахнулась, пропуская дородную женщину уважаемого, но пока ещё не преклонного возраста.

— Господин целитель, вы обещали заглянуть ко мне, а всё не идёте и не идёте!

Просторное платье, под которым угадываются обширные объёмы располневшего тела, красноватые сеточки сосудов на пухлых щеках, мутные белки глаз человека, которому целитель время от времени жизненно необходим. Тронутые сединой волосы гладко причёсаны и упрятаны под головной платок, кисти рук, слегка морщинистые, но сохранившие цвет молодой кожи, заломлены с наигранным трагизмом, которому совсем не соответствует простоватое выражение лица, в юности, возможно, почти красивого, а сейчас невероятно милого, как и полагается любимой…

— Матушка, что-то случилось? — Комендант незаметно для себя самого вскочил на ноги.

Любимой матери взрослого мужчины. Понятно, почему она может заходить без особого приглашения и дозволения, но совершенно неясно, чем вызван её теперешний визит. Что-то было сказано о целителе?

— Всё хорошо, солнце моё! — Она уверенно притянула коменданта к себе, поцеловала в лоб и тут же сделала выговор: — Но было бы ещё лучше, если бы ты не мучил расспросами добропорядочных людей, а занялся пропащими!

— Матушка, я не совсем понимаю…

— Господин целитель! — Женщина повернулась к некроманту. — Я так хотела с вами переговорить, а вы уверяли, что зайдёте к моему сыну всего лишь на минутку!

— И я бы непременно исполнил своё обещание, госпожа, если бы… Мне не позволяют забрать моего слугу, хотя он ни в чём не виновен.

— Солнце моё, это правда? — Матушка коменданта, по всей видимости, не привыкла получать отказы, потому что в её голосе прозвучали нотки негодования, свойственные вышестоящему по чину командиру.

— Дело в том…

Голос становится ещё твёрже:

— Слуга господина целителя обвинён в преступлении?

— Нет, матушка, но…

— Госпожа, этот человек может оказать помощь в расследовании, и нам необходимо его допросить, — попробовал справиться с бурей маг.

— Если вины нет, допросы могут и потерпеть! — непреклонно заключила женщина. — Господин целитель, берите своего слугу и идёмте поскорее, мне нужно с вами о многом посоветоваться… Солнце моё, ты всегда успеешь расспросить этого человека о чём захочешь! Ведь так, господин целитель?

— Разумеется, — скрывая усмешку, поклонился некромант. — Так мы можем удалиться?

— Лучше бы удавиться… — еле слышно пробормотал Транис.

Разговоры с матушкой коменданта продолжались более двух часов, которые мне пришлось коротать в одиночестве, но не в скуке, потому что дверь в комнату, где секретничали больная и целитель, была прикрыта недостаточно плотно, чтобы заглушать все звуки. Конечно, большая часть фраз пролетала мимо меня, но уяснённая суть беседы заставила всерьёз задуматься. Судя по словам, исполненным восторга и благодарности, женщина часто и успешно пользовалась услугами некроманта в качестве… действительно целителя. Но по всем уже известным деталям сие было невозможным. Или только выглядело таковым?

«Милорд» неспособен заклинать даже на среднем уровне владения искусством по причине весьма слабой связи с линиями Силы. Настолько слабой, что может лишь создать остов чар, но наполнять их жизнью должен кто-то другой: либо маг, либо Мост. И если мои наблюдения верны, магическое влияние с целью избавления людей от недугов некроманту неподвластно. Целителем же обычным он не является: в лесном домике не заметно и следа сушёных корешков, трав, ягод и прочей шелухи, потребной для составления целебных сборов. Тем не менее, без устали тараторящая женщина всячески восхваляет способности моего господина именно в борьбе с болезнями. Странно…

Может быть, ей только кажется, что чужое участие облегчает боль? Такое бывает, и нередко, однако в данном случае всё же позволю себе усомниться. К услугам матушки коменданта наверняка были многие искусные лекари, в том числе и маги. Если вспомнить, какими глазами сын смотрел на свою мать… Все возможные средства были испробованы, уверен. И всё же благостного результата не достигнуто. По крайней мере, с помощью некроманта избавление от болезни уж точно не предвидится! Но он либо сумел каким-то образом внушить женщине, что он что-то значит, либо… Лечит. И второе даже вероятнее, нежели первое, ведь чтобы в случае опасности, вот как сегодня, рассчитывать на могущественную поддержку, необходимо и самому хоть разок выложиться по полной. Но КАК, фрэлл меня подери, КАК?!

Накормил больную своей любимой отравой? Возможно. Но, насколько могу судить по состоянию Марека, применение яда вызвало бы ухудшение, но никак не состояние, близкое к выздоровлению или хотя бы кажущееся таковым. Значит, водяные существа исключаются. Ещё одна загадка? Да. И она нравится мне ещё меньше первой. Если с отравой многое понятно, то неожиданно установленное влияние на человека, не подготавливаемого нарочно для пополнения рядов мертвецкой армии, прямо скажем, пугает. Если оно основано не на магии, а на чём-то простом и обыденном… Я тоже могу оказаться под ударом. В конце концов, известно же искусство мастеров из Южного Шема подчинять себе диких животных одним взглядом? Известно. И ни капли чудесного в нём нет. Есть только…

— Ах, господин целитель, ваши мази просто чудо! — Наконец-то беседа окончилась, и хозяйка вышла проводить гостя. — Но от вашего голоса… Я когда вас слушаю, то чувствую, как кровь начинает бежать всё быстрее и быстрее! У вас волшебный голос, господин целитель!

Ответа некроманта, промурлыкавшего что-то вроде «всего лишь делаю что могу», я уже не слышал. Потому что внезапная догадка, подсказанная восторгами матушки коменданта, придавила меня к скамье.

Голос. Что он делает? Произносит слова. Звуки. Толчки, заставляющие пространство покрываться рябью, а то и самыми настоящими волнами, которые разбегаются в стороны, проходя по всем Прядям, в том числе входящим и в живые тела. Часть материи, составляющая существо, способная «услышать». Часть, способная принимать и передавать волны. Жидкая часть. «Бежит быстрее»? Потому что целитель говорит. Говорит с ней. С кровью. С красной, густой водой, наполняющей сосуды. Говорит с водой…

Рэйден Ра-Гро убедительно доказал мне, что такое возможно. Правда, ему помогало растворённое в воде «лунное серебро», но предки Стража жили далеко от Лавуолы, как он сам рассказывал. И всё равно умели делать своё дело. Женщины, конечно, чародействовали много лучше мужчин, но мужчины также владели искусством покорять волю воды. Неужели?!

Почему бы и нет? С возрастом кровь и вправду становится ленивой, собирает в себе много сора, он цепляется за стенки русел, по которым текут красные реки, сужая проходы, закупоривая наглухо… Но если шепнуть крови пару ласковых слов, она послушно исполнит просьбу. Нужно только найти общий язык. И главное — не требуется никаких чар, а Сила не расходуется! Вот в чём секрет мастерства некроманта. Да, оно ограничено со всех сторон, но вода… О, вода всегда найдёт дырочку, об этом известно каждому человеку с момента рождения!

— Рон, вам нехорошо?

Я поднял голову, встречаясь взглядом со склонившимся надо мной «милордом»:

— Не так, чтобы это вызывало тревогу. И всё же… я должен сказать вам одну вещь. Нет, две. Точно две.

— Говорите.

Он ощутимо напрягся, когда я встал со своего места, но благожелательная улыбка на миловидном лице сохранилась.

— Милорд, вы… великий человек. Ваше искусство и ваша мудрость заслуживают быть вознесёнными на самый высокий престол подлунного мира… — Пришлось смотреть в пол, изображая поклон, чтобы не дать возможность противнику разглядеть в моих глазах хоть тень угрозы. — Для меня честь служить вам, но…

— Это была первая вещь, о которой вы хотели сказать? — Голос некроманта источал мёд удовольствия.

— Да, милорд.

— Какова же вторая?

— Я не заслуживаю оказанной мне чести.

Он подхватил меня под локоть:

— Думаю, на воздухе вам будет гораздо лучше… Простите нас, госпожа, моему слуге нужно восстановить силы, подорванные несправедливым задержанием!

— Конечно, господин целитель! Мне так жаль, что мой сын… Но вы скоро заглянете снова?

— Очень скоро, госпожа!

Как только мы вышли из дома и свернули в первый попавшийся узкий и безлюдный проулок, некромант спросил:

— Поручение… не исполнено?

Умный, зараза, сразу понял, к чему я клоню. Теперь нужно оправдываться, но не слишком усердно, чтобы не испортить впечатление от уже разыгранного спектакля:

— И я понимаю, что ничем не смогу заслужить вашего прощения.

Ещё раз склонить голову, всем видом изображая раскаяние и печаль. Подождать, пока собеседник справится с наверняка возникшим чувством недовольства. Ответить на следующий вопрос по возможности правдиво, но к своей выгоде. Три шага к победе. Всего три.

— Что вам помешало?

— Как теперь понимаю, поступок Марека, милорд. Потому что я едва успел добраться до площади и подойти к фонтану, а сделать это было не так просто: народа слишком много, следовательно, и случайных взглядов предостаточно. Но я всё же выбрал момент, намереваясь исполнить порученное мне, и… Появилась стража, меня скрутили и отвели к коменданту города.

Ох, как хочется хоть одним глазком посмотреть на лицо некроманта! Убедиться, что он поверил в только что сочинённую сказку. Но нельзя. Потому что виновато опущенная голова моей маске сейчас выгоднее, чем все прочее.

— А моё сокровище? Оно попало в руки… — Голос «милорда» предательски дрогнул.

— Нет. Мне удалось уничтожить его прежде, чем кто-либо смог заметить.

Облегчённый выдох. Ладонь некроманта ложится мне на плечо.

— Не переживайте, Рон, вы всё делали как нужно.

— Правда, милорд? — Только теперь поднимаю взгляд.

— Разумеется. — Тёмные глаза смотрят спокойно и дружелюбно. — Я не ожидал, что так скоро появится возможность… Впрочем, вы ещё всё узнаете. Хотя за Марека мне всё же следует извиниться, он не вовремя выполнил приказ.

— Я никого не виню, милорд. Мне обидно, что такое простое дело не было завершено, а вам пришлось покинуть дом и явиться в город, чтобы забрать меня.

Некромант хищно улыбнулся:

— О, небольшая прогулка меня только развеселила!

— Но тот маг, в кабинете, явно был настроен против вас.

— Конечно против! Старина Трэн никак не может забыть одно давнее происшествие…

Глаза становятся всё глубже и глубже. Если поначалу они казались небольшими озёрцами, то каждый новый вдох заставляет их разрастаться, и вот передо мной уже целое зеркало, во весь рост, живое, колеблющееся, как парус на ветру, сотканное из тысяч тончайших нитей, раздвинув которые можно попасть… В чужую память и чужое прошлое…

…Хорошие свечи. Не коптящие, как в гильдейском приюте, из чистого воска, и фитили неперекрученные. Хорошо живут богатеи, мне бы так… А и буду. Буду жить. Даже если для этого кому-то придётся умереть. Даже если всем придётся. Но сначала… Сначала они будут просить прощение. За всё. За то, что смеялись надо мной. За то, что считают меня слабее. А я вовсе не слабый! Я сильнее многих. Очень многих. Буду. Когда-нибудь.

— Вы уверены, любезный?

— Да, господин барон.

Стучит пальцами по столу. Раздумывает. Думай-думай, старикан! За весть, которую я принёс, ты раскошелишься! Должен. В конце концов, не обеднеешь ведь? А Трэн наконец-то получит по заслугам. Нечего было путаться с баронской женой! Баба ладная, спору нет, я бы и сам на неё залез при случае… Но он всегда успевает первым, сволочь. Всегда. А ещё называет себя другом.

— Ваши слова, несомненно, заслуживают внимания.

Да уж конечно заслуживают! Ну быстрее соображай, старикан! Я не могу ждать долго. Если не успею убраться из города раньше, чем Трэн узнает, кто его сдал… У-у-у, об этом лучше не думать.

— Если желаете, господин барон, я могу оказать необходимые услуги.

— Необходимые?

А он вообще в здоровом уме? Глаза-то мутные, как рассол. Значит, надо убеждать. Вроде бы у меня раньше получалось… Правда, не с богатеями, у которых такие дома, что прямо слюни текут. Никак не получается сосредоточиться…

— Я помогу вашей супруге избавиться от плода.

Молчание. Ох, какое долгое… Ну нельзя же так! Правда, что мне остаётся? Смиренно ждать. Тьфу! Сколько ещё понадобится лизать ноги каждому встречному? Год? Десять лет? Двадцать? Ничего, справлюсь. А потом все будут стоять на коленях передо мной.

— Нет.

Что он сказал?!

— Господин барон, я сделаю всё лучше, чем любая знахарка, и здоровье вашей супруги ничуть не будет затронуто…

— Нет.

С ума сошёл, что ли? Жена прижила ребёнка от сопливого магика — это ли не позор для всего рода?

— Я попрошу вас о другом, любезный. Я слышал, что вы искусны в уходе за больными, посему… Моя супруга очень слаба, и рождение дочери едва не увело их обеих за Порог. Второго ребёнка она не переживёт, если только ей не поможет сведущий человек.

— Но этот ребёнок…

— Я уже слишком стар и не могу надеяться, что обзаведусь наследником. А вы сами подтвердили: родится мальчик, так что… Я желаю, чтобы он родился. Вы останетесь в моём доме, дабы употребить всё доступное вам искусство, пока дело не свершится.

Какое дело?! Я не собираюсь днём и ночью сидеть рядом с будущей роженицей и потакать её капризам! Хотя…

Это время я буду под защитой барона, Трэна наверняка успеют отослать подальше, а там, глядишь, он где-нибудь и сгинет. Нет, ну каков подлец! Ребёночка-то оставил, свою плоть и кровь… Кровь и плоть. Ха! Мы ещё посмотрим, кто будет праздновать победу! Этот ребёнок станет моим, только моим. Моей плотью и кровью. Я знаю, что нужно делать, а времени… О, времени будет предостаточно! Род Талионов не против приблудной крови? Хорошо, пусть так. Но ты, старикан, даже не догадываешься, что твой наследник станет моим. Уж я постараюсь, изо всех невеликих сил…

«Любовь моя, возвращайся!..»

Ммм? Я и не заметил, как…

«Вошёл в Единение сознаний? Знаю… Впредь постарайся так больше не рисковать, обещаешь?»

Да, драгоценная, я не ожидал, что… Хотя всё правильно. Близкое расстояние и физическое соединение — из-за руки, по-прежнему лежащей на моём плече. А ещё врождённая способность второго участника Единения: слишком податливая и услужливая кровь, мигом принявшая ритм моего пульса, потому понадобилось лишь несколько вдохов, чтобы разделить память на двоих.

«Поправляю, он с тобой ничего не делил… Ты ворвался в вихрь его воспоминаний, воспользовавшись счастливой случайностью, и только…»

Ладонь дрогнула, оставила меня в покое и коснулась покрытого испариной лба.

— Жара, будь она проклята… Голова закружилась. Но нам пора, Рон. Мне крайне необходимы ваши знания касательно Мостов. Можете записать всё, что помните?

— Прошу снова простить меня, милорд, но… — Показываю опухшее и перевязанное запястье. — К сожалению, когда я… во время задержания мне немного повредили руку. Но если вы согласны несколько дней подождать выздоровления…

Некромант что-то прикидывает, потом, видимо приняв окончательное и бесповоротное решение, хлопает меня по плечу:

— Но дар речи-то у вас при себе? Я не могу ждать, поэтому… Просто будете рассказывать.

— Могу начать прямо сейчас.

— Не мне, — машет он рукой. — Тому, кто будет проводить инициацию.

— Разве вы не…

— Я займусь своими сокровищами. Раз уж одно из них потеряно, нужно копить другое.

События пустились вскачь, и некромант — тоже. По дороге к лесному домику он едва ли не бежал, и мне стоило больших трудов поспевать за «милордом», потому что… В голове толпились мысли. Вернее, они только казались толпой, постоянно меняясь местами, сталкиваясь, водя буйные хороводы друг вокруг друга и всячески мешая выделить первостепенную для обдумывания.

Каждая минута теперь идёт на вес золота. Марек похитил гномку, меня задержала стража, отравление воды не состоялось, некроманту пришлось явиться по вызову aisseh, его опознал старый неприятель. День-другой мы выиграли благодаря заступничеству больной женщины, но что дальше? Транис будет настаивать на дотошном расследовании и, вне всякого сомнения, убедит коменданта в превосходстве долга службы над долгом сыновним, стало быть, нам нужно готовиться к отпору. Трудно сказать, какова окажется сила натиска, но в любом случае «оружия много не бывает» — сия простая истина знакома каждому солдату. Правда, у поговорки имеется и продолжение, гораздо менее известное: «бывает мало ума».

Насчёт ума вопрос оставлю открытым, а подумаю лучше над другим. Есть ли у некроманта оружие? Мертвяк, поднятие которого я видел в подвале? Маловато. Но вполне возможно, что помимо целого тела найдётся ещё с десяток кучек костей, достаточных для сооружения хотя бы скелетов. Или заготовки уже спрятаны в одной из кладовых. Но для бравого марша требуется Сила, Силу даёт Мост, а обеспечить её доставку к каждому из костяных солдат может только… Чем у нас обычно играются Мосты? Правильно, артефактами. Значит, за крайне непродолжительное время некроманту нужно успеть создать новую порцию отравы, провести инициацию Рикаарда и сляпать из подручных средств артефакт. Причём второе и третье занятия явно будут кому-то поручены, потому что сам «милорд» неспособен добиться в них успеха. И кажется, я знаю этого «кого-то». А он, что любопытно, знает меня…

— Этот человек расскажет всё, что вам нужно знать.

Занятно: со мной некромант разговаривал любезно, а сейчас его голос прозвучал холодно, пренебрежительно, почти презрительно. Так обращаются к тому, кто много ниже тебя, к грязи под ногами, ещё способной принести пользу, но слишком малую, чтобы быть замеченной. Обычно эльфы не терпят по отношению к себе и сотой доли чувств, открыто проявленных «милордом». Обычно. Но видимо, причина, по которой Стир’риаги оказался в лесном домике и с молчаливой покорностью выслушивал приказы человека, обычностью не отличалась.

Некромант не стал задерживаться дольше, чем потребовалось, и оставил меня наедине с мастером и предметом его предстоящего труда. Принц напряжённо, хотя и без прежнего страха ожидал встречи со своей судьбой, а эльф… Пожалуй, не ждал уже ничего.

Кисть руки с истончившимися пальцами, безвольно свешивающаяся с подлокотника кресла, лицо, и раньше не отличавшееся яркими красками, а теперь кажущееся почти прозрачным, как и пряди, стекающие нечёсаными ручейками, — вот и всё, доступное осмотру. Остальное спрятано под тяжёлым покрывалом, совершенно неподходящим для летней погоды. Неудивительно, что оно почти не колышется там, где должна находиться грудь эльфа: я бы давно задохнулся, если бы так укутался. Но кожа Стир’риаги похожа на сухой пергамент, — следовательно, листоухому ни капельки не жарко. Мне это не нравится. Всё не нравится. Особенно изменение цвета волос: насколько помню, оно означает не просто упадок жизненных сил, а…

— Я слушаю.

Шелест, тихий-тихий, даже листья разговаривают с ветром звонче. Нет, передо мной не враг и даже не тень врага, а туманная дымка, готовая растаять, как только солнце сделает над горизонтом ещё один шажок.

Что можно почувствовать, встретив давнего и непримиримого, но стоящего у самого Порога врага? Удовлетворение? Азарт последней схватки? Злорадство по поводу бедственного положения своего противника? Наверное. Но я видел перед собой просто осколок прошлого. Очень давнего, всё ещё не забытого, однако слишком тусклого и хрупкого, чтобы выровненные чаши душевных весов хоть немного качнулись. Чем вызвано это странное, почти безучастное спокойствие? А ведь знаю чем: костёр ненависти погас, угли обратились в пепел, который вспорхнул в небо с первыми же вздохами утреннего ветерка. Потому что как нельзя обвинять кого-то в действиях, свойственных его природе, так нельзя и ненавидеть другое живое существо за поступки — близнецы твоих собственных. Если бы у меня отняли самое дорогое, я бы…

Хм. Несколько лет назад разъярился бы, а сейчас всего лишь задумаюсь: может, так и должно быть? Может, манящий свет сокровища предназначен не для меня? Посижу, поразмышляю, махну рукой и отправлюсь в свою кладовую — разгребать груды того, что имею, но чем ещё не научился владеть…

— Потрудитесь быть кратким, у меня слишком мало сил и ещё меньше желания что-либо делать.

Хм, язвительность никуда не исчезла, значит, разум эльфа всё ещё сохраняет ясность. Нужны ли мне прочие подробности? Нет. Стало быть, пора представиться по всем правилам.

Серебряные иглы покинули промежутки между позвонками, и я в полной мере ощутил витающий в комнате аромат приближающейся смерти. Серая госпожа уже заходила к эльфу. Посидела в соседнем кресле, вежливо осведомилась, когда удобнее прийти, на рассвете или на закате, взъерошила пыль на ветхом паркете пола и коснулась прохладными губами высокого, не знающего морщин лба, оставляя свой знак — знак непреходящей любви, ибо только смерть хранит верность живым от самого рождения до Порога, где встречает и заключает в объятия. На целую Вечность.

Стир’риаги не требовалось открывать глаза, чтобы рассмотреть моё лицо, но серебристые ресницы всё же дрогнули, медленно поднимаясь и позволяя убедиться ещё в одном признаке увядания: лиловая ночь сменилась тоскливыми грязно-серыми сумерками. Когда-то давно эльф, находясь под властью безграничной ненависти, незаметно для себя провёл обряд, похожий на syyth, навсегда впечатав в память собственной плоти образ ребёнка, нелепо, но действенно и безжалостно сокрушившего все надежды, тайные и явные; на опознание врага дяде понадобилось ещё меньше времени, чем племяннику, но то, что я заметил в тусклых глазах, несказанно удивляло.

Уже знакомое по взгляду Мэя чувство. Завершение ожидания, нерадостное, зато приносящее облегчение. Ещё вдох, и всё закончится, плохое, хорошее ли — неважно, главное — больше не будет неизвестности и мучительно-го выбора из ничего. Будет спокойствие и уверенный шаг вперёд, за дверь, ведущую в новый день, пусть ненастный и трудный, но новый. А плесень прошлого сгорит на огне жаркого очага, разведённом пришедшим. Другом? Врагом? Есть ли разница? Можно ненавидеть дарящего тебе глоток свежего воздуха, можно благословлять. Но какие бы чувства ни пылали в твоей душе, ты не забудешь главного. Того, что он пришёл, когда был нужен, и ни мгновением позже…

Ни разу прежде я не видел Стир’риаги улыбающимся. Как же он становится похож на Кэла! Или, вернее, Кэл на него, потому что дядя всё-таки появился на свет раньше.

— Пресветлая Владычица любит даже самого пропащего из своих детей.

Любит? Разумеется. Но ещё и обожает играть с ними в странные игры.

— Ты пришёл за мной?

В голосе слышатся нотки надежды. Не люблю разочаровывать, однако придётся:

— Нет. За тобой пришёл кое-кто другой.

Стир’риаги задумчиво сощурился:

— Посланец Совета? Что ж, не откажусь от встречи, хотя ещё несколько месяцев назад всячески старался бы её избежать. Полагаю, это старший из моих…

— Младший.

Губы эльфа скорбно сжались.

— Почему он?

— По собственному желанию. Мэй хочет задать тебе вопрос. Всего один.

И я знаю, как ты должен на него ответить. Фрэлл, я хочу, чтобы ты ответил именно так! Но не посмею вмешаться. Не посмею попросить или вынудить угрозами произнести несколько слов, что способны исправить ошибку. Не только мою, но и мою тоже.

— Вопрос… — Новая улыбка появляется на иссохших губах. — И конечно, тебе он известен? Тебе всегда всё известно, ведь так?

— Не всё и не всегда. К счастью.

Он три долгих вдоха смотрел на меня, потом еле заметно кивнул:

— Да, многих вещей лучше не узнавать никогда. Если бы можно было вернуть время вспять, я бы предпочёл отказаться от знаний. Они бесценны, как настоящие сокровища, но вынести их на свет невозможно, а вечно оставаться сторожем тёмной пещеры… Это удел драконов. И только драконы могут с ним справиться, потому что бриллианты откровений — всего лишь игрушки. Для детей. Но кто-то обязательно должен следить, чтобы дети, играя, не поранили себя и других.

Недолгая пауза и печальный выдох.

— Я слишком поздно понял. Люди говорят: лучше поздно, чем никогда. Но вечно забывают добавить, что запоздавшая боль хуже всякой другой.

— Ты сам причинил её себе.

— Верно, — усмехнулся эльф. — А могу я задать вопрос? Тоже один.

— И я должен буду ответить?

— Нет, не должен. Скорее я в долгу перед тобой… За всё. И хочу взять на себя ещё один долг, но о нём позже. А пока… Скажи, каково это, читать в душах?

Недоумённо приподнимаю брови:

— В душах?

— Да. — Он подался бы вперёд, но намерения хватило лишь на судорожное движение головы. — Я умею читать только в глазах и по твоим вижу: ты не осуждаешь меня.

Не люблю, когда мои чувства оказываются на чужих ладонях. Почти ненавижу. Потому долго и старательно учился прятать свои тайны от мира, но бывают минуты, когда прятки начинают утомлять. Просто устаёшь и не замечаешь, как тщательно установленные щиты падают обнажая…

Ты всё равно не узнаешь, о чём я думаю, листоухий, но книга чувств раскрылась перед тобой на нужной странице.

— Я не судия.

— Конечно.

— И не палач.

— Знаю. Ты просто останавливаешь качели, на которых… Теперь я понимаю, что заставило тебя появиться на свет: некоторые вещи должны быть уничтожены.

— Не только вещи.

Эльф тихо фыркнул:

— Не только. И многие сами будут молить об уничтожении.

Странная беседа в странном месте при странных обстоятельствах. А может быть, обыденный разговор? И то и другое. Если отбросить в сторону сор условностей, что остаётся? Умирающий. А на смертном одре врага старые распри уходят за Порог так же легко, как и души. В которых я всё время читаю что-то неразборчивое.

Стир’риаги повторяет:

— Не осуждаешь. Потому что знаешь причину моих деяний?

— Я знаю, что она весома. Этого довольно.

— И твоё сердце не рвётся из груди от ненависти или от радости, что я скоро умру?

Присаживаюсь на край стола и устало замечаю:

— Радоваться стоило бы, убивая врага собственными руками, а не глядя, как это делает тот, кто оказался расторопнее тебя.

Кашляющий смех одобрил мои слова:

— Снова верно… Прости, что не дождался твоего удара, а принял чужой.

— Мне нет дела до тебя и твоей жизни, разбирайся с племянниками и Советом. Я не буду мстить. Не за что, да и… Похоже, ты сам себя наказал.

— Да, сам. И горжусь этим. По собственной воле выбрать путь к смерти дорогого стоит. Но вот смерть… — Эльф сжал пальцы на подлокотнике. — Смерть я тоже выберу сам, потому что ожидающая меня дама не в моём вкусе.

— Как пожелаешь.

— Но мне понадобится твоя помощь.

Насмешливо сдвигаю брови. Помогать врагу? Можно. Если моё участие продвинет его дальше по пути к поражению. Но в иных делах… Увольте.

Мой собеседник чувствует, что выбрал не то слово, и исправляется:

— Нет, твоя милость.

Стир’риаги сползает с кресла и, путаясь в складках покрывала, опускается на колени.

Что он делает? И почему сердце начинает прижиматься к рёбрам и надсадно ныть?

— Я прошу тебя.

— О чём?

— Проведи меня за Порог.

— Мм?

Ну и просьба… Впору либо горько рыдать, либо задирать нос и пыжиться от гордости, потому что в проводники за Порог берут не каждого. Вернее, не берут, а почтительно просят оказать последнюю и самую драгоценную честь. Такой обычай существует и у некоторых людских племён, но эльфы придумали его много раньше, а красивая фраза на самом деле означает простое «помоги мне умереть».

Когда воин понимает, что его раны невозможно исцелить, а сил поднять клинок нет… Когда честь запятнана и не подлежит очищению, но тяжесть самоубийства станет неподъёмным грузом… Когда нужно умереть достойно и с лёгким сердцем, ищут того, кто сможет помочь. Того, кто нанесёт решающий удар, избавляя от страданий душу и тело. Обычно на эту роль назначают близких друзей, боевых товарищей, возлюбленных — тех, кто не сможет отказать. Но просить о милости своего врага? Что ж, Стир’риаги удалось меня удивить. А удивление заслуживает быть оплаченным. Сторицей. Однако должна быть причина.

— Я подумаю. Но прежде ты объяснишь, почему просишь меня, а не кого-то другого.

Эльф кивнул, пошатываясь, поднялся и распахнул покрывало, обнажая грудь. Сзади, там, где нашу беседу слушал принц, раздался сдавленный, испуганный возглас. И было отчего: плоть листоухого походила на изъеденную короедами поверхность бревна. Каверны, выемки, просевшая, словно под ней ничего не было, кожа — зрелище не из приятных. И чем ближе к сердцу, тем больше повреждений: отдельные провалы, казалось, доходили до самых рёбер.

Спускаюсь вниз по ступенькам Уровней зрения, туда, где становятся различимы Кружева крохотных, почти безмозглых, но зато безжалостных существ, исполняющих приказ своего господина. Вряд ли некромант мог ожидать подобного исхода, хотя надо было понимать: плоть листоухих рождается и живёт по несколько иным законам, нежели плоть людей.

Кровь эльфа не растворила в себе отраву, и второго Кружева Разума не возникло; пришельцы пожирали место своего обитания, но не плодились, оставаясь разрозненными группами. Если «милорд» желал подчинить себе Стир’риаги при жизни и в посмертии, то затея с треском провалилась. Эльф умрёт, но и его тело будет разрушено в прах.

— Ты хочешь, чтобы Совет узнал обо всём ЭТОМ?

Листоухий вздрогнул, хотя я задал свой вопрос вовсе не из желания причинить боль или озадачить — честным эльфам нет никакого прока в знаниях о яде, проникающем в кровь незаметно, безболезненно и неотвратимо. Потому что любое знание о способах достижения смерти рано или поздно захочется применить по его прямому назначению.

— Нет.

Верное решение. Однако разговор с племянником всё же должен состояться, и чем раньше, тем лучше.

— Ты сможешь поговорить с Мэем сейчас?

Стир’риаги качнул головой:

— Если таково твоё желание.

— Я не желаю. Просто спрашиваю. Времени не так уж и много… Особенно у тебя.

— Да, времени немного. — Он снова запахнул покрывало. — Позовёшь?

— Разумеется.

Направляюсь к двери и слышу робкое:

— А что со мной?

Ах да, есть же ещё его высочество…

— Думаю, вам не стоит присутствовать при разговоре двоих родственников. Идёмте.

Мэй уже не лежал, а сидел на кровати, но с прежней хмурой миной на лице. Все дети одинаковы: стоит миру вокруг них повернуться в другом направлении, как рождается смертельная обида на всё и вся. Хорошо, хоть бусину не выкинул. Правда, белый шарик лежит рядом с ладонью эльфа, не в ней. Брезгует? Боится? Пусть сам выбирает причину своих поступков. Но лишь после того, как завершит более важное дело:

— Твой дядя поговорит с тобой. Прямо сейчас.

Недоверчиво поднятый взгляд, не узнающий меня.

— На первом этаже, правый коридор от входа. Там одна лишь открытая дверь.

Выражение лилово-серебряных глаз не меняется.

— И поторопись, если хочешь успеть.

Он спросил бы, успеть «что» или «куда», но не решается. Поднимается на ноги, проходит мимо. На мгновение замедляет шаг, но, может быть, мне это только кажется? Ведь скрип ступенек уже затихает где-то внизу…

— У тебя много друзей-эльфов?

Следовало бы усмехнуться, но лучше придержать ехидство при себе: мальчик и сам не понимает, что в невинном вопросе звучит не интерес касательно расы моих многочисленных знакомых, а завистливое сожаление об отсутствии таковых у вопрошающего.

— Вообще-то именно эти двое скорее мои недруги.

— Почему?

— Потому что мы по-разному видим одни и те же вещи… Присаживайтесь, ваше высочество, пока есть свободная минутка, стоит использовать её для отдыха.

Рикаард подумал над моими словами и примостился на краешек кровати, но тут же снова пустился в расспросы:

— А что потом?

— Потом?

— После отдыха?

Опираюсь спиной о стену рядом с дверным проёмом.

— Какая разница?

Мальчик с видом знатока поясняет:

— За отдыхом всегда следует труд. Меня так учили.

Не могу удержаться, чтобы не съязвить:

— Ах вас всё же чему-то учили…

Щёки его высочества оскорблённо вспыхнули румянцем.

— Я…

— Простите. Прошлые события, сопровождавшие наши встречи, не давали повода задуматься о глубине ваших познаний… в разных предметах.

Он смущённо опустил голову и упрямо повторил:

— Меня учили.

— Разумеется. Не могли не учить как возможного наследника престола.

— Никакого престола не будет.

Рикаард произнёс эти слова совсем тихо, но без ожидаемой мной злости, с одной только грустью.

— Уверены?

— Есть Дэриен, есть Рианна. Я больше не нужен.

Правильно. Ты и должен именно так себя чувствовать. Сестрёнка считалась ущербной, а потому не рассматривалась претенденткой на власть, старший брат, заполучивший неизлечимую болезнь, также выходил из борьбы, и всё внимание было обращено на последнего из королевских отпрысков. Внимание, услужливость, готовность исполнить любой каприз, напускное дружелюбие и иллюзорная преданность. В мгновение ока потеряв всё это, немудрено озлобиться. А потом, когда первая волна злобы схлынет, оставив на берегу души горький песок сожалений, можно загрустить. Навечно.

Но, как верно заметил мой кузен, всё — и созидание, и разрушение — начинается внутри нас, а не снаружи. И убедить себя в необходимости либо правильности действий можно только самому.

— Ничем не могу помочь.

Он кивает, не поднимая глаз. Но если дело только в отстранении от игры за престол…

За власть нужно бороться. Однако следует помнить: по завоевании благосклонности сей дамы бой не закончится, поля сражений продолжат множиться, каждое из них постепенно усеется телами поверженных врагов, и весь пройденный путь окажется… одним большим кладбищем. Тихим и пустым. А уж что такое пустота, я прекрасно знаю!

— Разве что…

Его высочество затаивает дыхание.

— Есть один человек, которому вы нужны больше всего на свете. Вы сами. А мнение остальных — всего лишь ветер. Он способен принести прохладу посреди летней жары или заточить клинки зимней стужи, это верно. Но от ветра всегда можно укрыться за стенами своего дома. В своём сердце.

— Но… нельзя же вечно сидеть взаперти!

С детьми трудно спорить, они всегда задают неожиданные вопросы и находят выход из лабиринтов, ставящих в тупик самого мудрого взрослого.

— Нельзя.

— И что тогда делать?

— Выходить за порог. Прогуливаться по округе. Смотреть, как живут люди. Перекидываться словами с теми, кого встретишь на своём пути. Примерять на себя чужие жизни.

— Зачем?

— Чтобы окончательно понять, что они вам не подходят, что у вас должна быть своя собственная жизнь.

Рикаард упрямо мотнул головой:

— Но как я узнаю, куда мне идти?

— Просто идите. Знание непременно встретит вас… где-нибудь. Оно терпеливо сидит на камне у обочины, вслушиваясь в звуки шагов, и ждёт.

— Ты в это веришь?

— Я это знаю.

В самом деле знаю. Сколько раз у самого случались подобные встречи… и не сосчитать. Но я только потом понимал, с кем меня сводила судьба. Только после расставания. Правда, об этом принцу лучше пока не догадываться, пусть сначала чуть подрастёт.

— А что ещё ты знаешь?

— Вы спрашиваете с умыслом, верно?

Он немного смутился, но продолжил:

— Ты знаешь, как проводить инициацию?

Ах вот о чём речь!

— Да.

— А ты… можешь её провести?

Солгать? Ответить искренне? Не буду ни отрицать, ни подтверждать свои умения:

— Зачем?

— Значит, можешь?

Любопытно, что уклончивый ответ или парирование косвенным вопросом всегда воспринимается как признание. Конечно, в большинстве случаев так и есть, но рискованно доверяться правилу, из которого существует множество исключений. К тому же если собеседник интересуется, для какой цели вы примените испрошенные знания, значит, у него есть причины опасаться оного применения.

— Почему вы спрашиваете?

Золотисто-карие глаза вспыхнули яростью желания:

— Мне нужно стать…

— Не торопитесь. Могущество — ещё не всё.

— Но тогда я буду нужен. Ведь буду?

— О да! Каждому встречному магу, замысливающему покорение мира. Вы хоть понимаете, ваше высочество, какую незавидную участь хотите избрать?

Рикаард растерянно хлопнул ресницами.

Не понимает? Попробую объяснить:

— Мост никогда не действует по собственному желанию. Даже хуже — он вынужден действовать наперекор себе. Своему страху, своим надеждам, возможно своей любви. Питать текущей через тело Силой магические цацки — это вы считаете целью, достойной достижения?

— Но с помощью артефактов…

— Вы ещё вспомните легенды о древних героях! Уверяю, всё было вовсе не так, как излагают менестрели. Не было восторга и упоения. Усталость, опустошение, скучное повторение одного и того же — вот к чему вы стремитесь. Кроме того… Вмешательство в вашу плоть изменит вас. И, возможно, вовсе не в желаемую сторону.

Принц слушал и почти уже слышал, но упрямствовал:

— Рианна-то не страдает, наоборот, все теперь с ней любезничают, сам Глава гильдии на поклон ходит!

— Вам нужно именно это? Поклоны и лживые любезности? А вы знаете, каким трудом они были заслужены? Знаете, что ваша сестра находилась между жизнью и смертью и лишь случайно смогла успешно пройти инициацию? Знаете, что она чувствовала, исполняя свой долг?

— Ри не рассказывала, — виновато сознался принц.

— Нужно было рассказать. Потому что моим словам вы не сможете поверить полностью, в конце концов, я не Мост.

«А вот тут ты грешишь против истины, любовь моя… Ты то же самое, но только течёт через тебя не Сила, а её злейший враг…»

Спасибо за напоминание, драгоценная, однако мальчишке вовсе не нужно знать больше того, что он уже успел увидеть и изучить.

«Как пожелаешь…»

— Да, не поверю!

Смотрит с вызовом, отчаянно и упрямо.

— Ваше высочество…

— Ведь если что-то не получится, можно всё поправить! С Дэриеном так и было, я знаю!

Да, поправить можно. И пожалуй, это веский аргумент.

— Вы твёрдо уверены?

— Да!

Чем моложе разум, тем меньше сомнений он испытывает, потому что не успел ещё обзавестись опытом совершения необдуманных поступков. Но мы и правда ничего не теряем…

Изумрудные нити Кружева, набухшие бутонами Оконечных узлов. Словно фиалки, дожидающиеся прихода ночи: когда последние лучи солнца угаснут, а над горизонтом взойдёт одна из сестёр лун, нежные лепестки распахнутся, одаряя мир волшебным и одновременно таким простым ароматом…

Ты никогда не будешь обладать могуществом Рианны, твоё высочество. Только один Источник. Но почему именно этот? Почему?

Лютня Восточного Предела, Mo-Ceyani. Принцу больше подошёл бы Колодец, а то и Факел, однако… А впрочем, что меня смущает? Всё правильно. Порывистый, хрупкий, неистовый, решительный, но бесконечно уязвимый и безнадёжно мечтающий — именно таким и должен быть распоряжающийся Силой Восточного Предела. Но восток славится ещё одним сокровищем, не доступным более никакой стороне света: на востоке восходит солнце, начиная новый день. И может быть, струны Лютни когда-нибудь расскажут мальчику, что утро означает не только завершение ночи, утро знаменует начало дня.

Змейки Пустоты, благодарно посвистывая съеденным по пути воздухом, свились в клубок на моей ладони, невесомый, зато болезненно ощутимый. Как странно, моя спутница для всего окружающего мира несёт быструю и неотвратимую смерть, но никогда не причинит мне вред сама, а любой другой легко способна отвести. Щит и меч. Оба лучшие под лунами этого мира, но оба в нём нежеланные. Потому не буду злоупотреблять гостеприимством, примусь за дело.

Крохотные головки невидимых змеек поднялись над клубком и замерли, ожидая приказа. Сейчас, мои хорошие, только присмотрюсь получше… Мишеней совсем немного, и вы без труда сможете их поразить, но будьте осторожны и… ласковы. Не нужно впиваться острыми зубами в Кружево ребёнка, достаточно лишь коснуться. Нежно-нежно, словно целуя. Поняли?

Они сорвались с ладони, спиралями прорезая пространство, отделяющее меня от принца. Дотянулись, на доли вдоха застыли перед Узлами, потом, повинуясь моему наставлению, коротко и мягко ткнулись в места смыкания изумрудных «лепестков» и тут же недовольно отпрянули, потому что я напомнил о необходимости возвращаться.

Бутоны вздрогнули, раскрылись, наполняя пространство ароматом Силы, а принц испуганно вцепился пальцами в раму кровати.

— Что… это?

— То, чего вы желали.

— Но разве ты…

— Инициация проведена.

— Так быстро? Ты же ничего не делал!

— У меня свои способы, ваше высочество. Но результат тот же, что и у придворных магов.

Рикаард дышал часто-часто, наклонившись вперёд, едва не падая, а и без того бледная кожа побелела ещё больше.

— Не сопротивляйтесь, ваше высочество. Но не потакайте ей.

— Кому?

— Силе. Она способна и согреть, и испепелить.

— И что мне делать? Это так… странно… я почти не чувствую ни ног, ни…

Я подошёл и присел на корточки рядом с кроватью, чтобы видеть лицо мальчика и смотреть прямо ему в глаза.

— Вслушайтесь в себя, ваше высочество. Что вы чувствуете? Где рождается поток, бесчинствующий сейчас в вашем теле?

Рикаард постарался последовать моему совету и спустя пару вдохов растерянно моргнул:

— Он… внутри. Где-то в груди. Но ведь так не должно быть? Ведь Источник находится далеко отсюда и…

— Всё правильно, Источник далеко. Но для Моста не существует расстояний.

Ещё можно сказать, что Сила течёт по слою Пространства, принадлежащему нашему Пласту, но всё же отделённому тоненькой стеной от материи, составляющей плоть живую и неживую. В определённых местах, там, где сгустки Прядей означают наличие живой плоти, эта стена совсем слаба и легко пропускает через себя струйки Силы — так творят волшбу маги. Но лишь тела Мостов являются воротами, широкими или узкими, это уж как повезёт. А ворота, как всем известно, можно открывать и… закрывать.

— Представьте, что Сила — это струи воды. Они текут через вас и просачиваются наружу. — Ещё как просачиваются, кстати; вынужден продолжать выгуливать Пустоту, иначе вся округа узнает, что появился новый, готовый для подвигов Мост. — Текут по руслам рек. Видите их, эти русла? А теперь вспомните Виллерим и выложенные камнем каналы. Вспоминаете? Хорошо. Вы можете построить точно такие же внутри себя. Не торопитесь, складывайте камешек к камешку, ждите, пока они прильнут друг к другу, берите следующий… А когда закончите сей труд, возведите на каждом из каналов шлюз, и дальше всё будет в вашей власти: когда нужно, вы поднимете створку, когда нужно — опустите…

Он справился. Не слишком быстро, несколько раз ошибаясь и начиная сначала, но справился. Последняя струйка Силы иссякла, и Рикаард торжествующе посмотрел на меня:

— Я всё сделал правильно?

— Не знаю. Вам виднее.

— Но ты говорил так уверенно…

Я со вздохом разогнул ноги, поднимаясь.

— Моя уверенность была нужна вам, только и всего.

Золотистый взгляд сверкнул укором:

— И ты даже не знал, получится или нет?

Пожимаю плечами:

— Должно было получиться.

— Должно?! Ты всегда так поступаешь?

— Как именно?

— Не зная, что произойдёт?

— Позвольте заметить, ваше высочество, когда знаешь всё наперёд, жить становится скучновато.

— Да как…

Принц намеревался продолжить высказывать своё возмущение, но о косяк двери тяжело оперлась рука Марека.

— Ты вернулся?

Глубоко посаженные глаза русоволосого выглядели мутными и совершенно ввалившимися, а на лице и груди под расстёгнутой рубашкой начали проступать зеленовато-серые пятна.

— Да.

— Извини.

— Разве есть повод извиняться?

Марек мучительно сглотнул и ещё сильнее стиснул пальцы, ногтями впиваясь в дерево:

— Не знаю.

— Тогда зачем побеспокоился? Встал с постели. Тебе нужно лечь.

— Я хочу поговорить.

Недвусмысленное движение головы в сторону принца указывало: разговор должен произойти без свидетелей.

— Вот что, побудьте пока здесь, ваше высочество, я скоро вернусь.

— Высочество? — дотащившись до своей лежанки, переспросил Марек, впрочем, без особого удивления и интереса.

— Да, мальчик — принц.

— Его беда…

— Верно. А у тебя есть своя?

Он сделал глубокий вдох:

— Помнишь, я говорил про память? Про то, что часто не могу вспомнить, где был и что делал?

— Помню.

— Так вот, вчера… Память осталась. Но лучше бы её не было!

Мне не так уж часто попадались люди, погружённые в трясину отчаяния (скорее я сам был и остаюсь мастером унывать по причинам и без оных), но различать, насколько глубоко увяз в сём неприятном чувстве собеседник, научился. Всего есть несколько уровней погружения.

Первый, когда беда задела вас только краешком своего плаща. Ещё всё можно повернуть назад, можно всё исправить, причём небольшими усилиями. Но хмурый взгляд и угрюмый вид будут вашими спутниками, хоть и ненадолго.

Второй, когда из раны начинает сочиться кровь. И снова ещё не всё потеряно: порез зашьём, зазубренный клинок отточим, пробитую кольчугу снесём к кузнецу, пусть, зараза, чинит, ведь божился, что броня будет служить верой и правдой. Позлимся, конечно, побуяним, налакаемся самого дрянного эля, поссоримся с лучшим другом, а потом будем жалеть и ждать момента, чтобы исправить ошибки.

Третий, когда беда стоит над вами с занесённым мечом и прикидывает, в какое место лучше ударить, а вы шарите по земле, пытаясь нащупать выроненное оружие и отползти в сторону, подальше от смертоносного лезвия. Сил, конечно, почти не осталось, но мысль продать жизнь подороже ещё не покинула вас.

И последний, когда вы стоите на пороге пиршественной залы, а беда, расположившись за широким столом, дружески кивает вам, разливает в бокалы вино и машет рукой: мол, заходи, я уж заждалась. Вы заходите, присаживаетесь напротив, берёте хрустальный бутон, наполненный тягучим и горьким хмелем, делаете глоток… И всё перестаёт существовать. Вы ещё живы, но вам нет дела ни до мира вокруг, ни до себя. Потому что вы знаете: это предел. Последняя граница, с которой невозможно вернуться. Так вот, Марек был уже у этой границы.

Но если в его глазах по-прежнему видны лучики света, значит, что-то держит парня, держит крепко, не позволяя уйти?

— Рассказывай по порядку.

Он согласно кивнул:

— Вчера, с той гномкой… Ты разговариваешь, а я вдруг чувствую, что думаю не своими мыслями. Думаю: надо заполучить малявку. Потому что она подходит для чего-то.

— Ты сказал: «Юность, не знающая страха».

— Может быть. Вот своих слов не помню, хоть убей! Потом был провал, как раньше; правда, он закончился ещё по дороге, в лесу, но стало только хуже. Словно вернулся домой, да дом без меня занял кто-то другой: иду, волочу на себе гномку, не знаю зачем, но не могу ни остановиться, ни отпустить её… Словно руки и ноги живут сами по себе.

— А дальше? — спросил я, когда Марек замолчал. — Ты пришёл сюда и…

— И снова не могу вспомнить, что случилось. Я проснулся уже в комнате, долго не мог пошевелиться. А когда смог, понял: всё плохо.

Он вдруг дёрнулся и приподнялся на локтях:

— Но не это важно. Уходи отсюда!

— Уходить?

— И мальчишку с собой бери, и малявку эту… А если не сможешь, хоть сам уходи!

— Но почему?

— Я не знаю, что со мной, не знаю, зачем притащил из города гномку, вообще ничего не знаю, но мне… страшно. Вдруг этот кто-то другой во мне прикажет убивать? И я… — Марек вдруг всхлипнул. — Я не хочу. Если от моей руки будут умирать люди, Серая Госпожа не примет меня в своём доме.

А и верно, не примет. Оставит бродить по задворкам, там, где грешные души вынуждены вечно страшиться быть сожранными гаарпами — псами Повелительницы Серых Земель. Не знаю, правы ли люди в своих представлениях о мире за Порогом, однако виденное мной свидетельствует: всё может быть. А может и не быть. Но лучше заранее позаботиться о собственном посмертии, пока есть время и средства, не так ли?

Я сел рядом, с минуту смотрел, как тяжело, рваными рывками поднимается грудь Марека в попытках дышать, и всё же решился:

— Ты не виноват в случившемся.

— Хочешь меня успокоить? — грустно улыбнулся русоволосый. — Спасибо. Но не надо, я всё равно умру, и лучше, если не успею натворить новых бед.

— Да, ты умрёшь. Но произойдёт это вовсе не по воле богов, а из корыстного желания безжалостного человека.

Марек непонимающе нахмурился:

— Человека? О ком ты?

— Твоя болезнь вызвана участием «милорда». Проще говоря, он тебя отравил.

— Но как? — Парень выглядел ошарашенным. — Я знаю много разных ядов и обязательно заметил бы!

— Эта отрава иного свойства, чем все прочие на свете. Она живая. Как грибница, которая разрастается и разрастается, пока пень не превратится в труху. Но ты ничего не замечаешь, живёшь, как и прежде, пока не становится слишком поздно, чтобы выздороветь.

— Но это… можно лечить?

— Можно. В течение нескольких дней после отравления и при соблюдении определённых условий. К примеру, если не двигаться подолгу, а к тому же ещё и простудиться, лечение вообще не потребуется. Впрочем, вполне возможно, что яд, предназначенный тебе, сильнее того, с жертвами которого сталкивался я.

Русоволосый помолчал, пристально глядя на меня, и сделал единственно возможный из моего признания вывод:

— Ты говоришь так, будто нарочно пришёл сюда.

— Верно.

— Но тогда…

— «Милорд» намеревается отравить весь Мирак. Но беда даже не в том, что люди станут подчиняться его воле, как это делал ты. Гораздо страшнее другое: после своей скорой и неминуемой смерти все они составят войско труповода. Вот тогда угроза гибели нависнет над Западным Шемом и прочими государствами. А ты думал, так и будете в скелетики играть?

В глазах Марека отчаяние дополнилось ужасом:

— Он хочет сначала убить, и только потом… Но ведь и старых костей в земле достаточно! Зачем же убивать?

— Затем, что на каждую кучку костей нужно потратить уйму Силы для поднятия, а тут хватит и нескольких капель. К тому же трупы не будут портиться, оставаясь пригодными и готовыми для нужд некроманта в любой миг. Но, конечно, сначала многим людям придётся умереть.

Забавно. Парень не казался мне излишне чувствительным и боящимся запачкать руки, а на деле вышло иначе: был готов служить некроманту, но восстаёт против убийств. Может быть, виной всему его происхождение? Потомственный лекарь как-никак. Но тогда «милорд» крупно просчитался, обманутый лёгкостью обращения Марека с уже мёртвыми телами. В самом деле, если человек не падает в обморок от вида крови или разложившейся плоти, сие не означает, что он готов бездумно и бесстрастно убивать.

— Это значит, что я тоже…

— Да. После смерти ты станешь его верным слугой.

У меня не было причин жалеть парня, но также не было и причин добивать, просто… Бывают моменты, когда между правдой и ложью нет разницы: кто бы из них ни покинул ножны, смертельный удар парирован не будет.

Молчание. Тяжёлое дыхание, становящееся всё более редким. И спокойное, но решительное:

— Нет. Я не нанимался в услужение после смерти… Не хочу быть одной из его кукол. — Взгляд с робкой надеждой: — Можно тебя попросить?

— О чём?

— Если труп будет сожжён, его же нельзя поднять?

— Разумеется.

— Тогда, как только я умру, пообещай, что сделаешь это!

Не слишком ли много я должен делать для умирающих? Помочь одному, ублажить второго… Впрочем, мне — жить, а стало быть, нести ответ за души, приближающиеся к Порогу и просящие о последней услуге.

— Обещаю.

Он выдохнул и обессиленно опустился на лежанку:

— Хорошо.

— Но прежде позволь спросить — не хочешь ли напоследок отомстить убившему тебя?

— Как?

Я ухмыльнулся, припоминая подробности беседы с Мантией о бродячих духах.

— Есть одна возможность. Но сначала ответь: хочешь?

В глазах русоволосого полыхнула злость:

— Спрашиваешь!

— Тогда слушай. Вряд ли некромант будет читать по тебе молитву, не похож он на человека, заботящегося о нуждах своего окружения. Но именно в этом и будет состоять его главная ошибка! Пока молитва не прочитана, душа не может удалиться от тела и ступить в Серые Пределы, понимаешь? Ты останешься здесь, рядом, привязанный к телу, но не способный в него вернуться. И вот тогда начнётся самое интересное: в твоей плоти выращено заклинание, позволяющее «милорду» управлять тобой. Разумеется, при жизни ты мешал ему использовать эту власть постоянно и полно, но когда он будет считать тебя умершим… Не преминет прибегнуть к чарам. Наполнит нити заклинания Силой и… Наступит твой черёд. Как только почувствуешь движение потока, ныряй в него и плыви — прямо в себя, а там уж сообразишь, как действовать. Но учти, ты должен добраться до узора заклинания в голове раньше, чем Сила достигнет всех кончиков заклинания. Это трудно, но исполнимо, нужно только желание.

— О, оно есть! И ты даже не представляешь, какое сильное!

У двери в свою комнату я столкнулся с Мэем. На лице эльфа можно было прочитать глубочайшую задумчивость, но ни единого иного чувства.

— Поговорил с дядей?

Серебристые волосы слегка колыхнулись, из чего можно было заключить: мне кивнули.

— Он тебе больше не нужен?

Новой волны на глади серебряного моря не последовало. Мэй переступил через порог и, не обращая внимания на всё ещё сидящего на кровати принца, присел рядом, уставившись напряжённым взглядом куда-то — то ли на подгнившие половицы, то ли сквозь них.

Отлично, будем считать молчание знаком согласия. К тому же и впрямь не следует терять лишнего времени, но, прежде чем справлять тризну, нужно найти в шкафу сознания приличествующие полочки для всех имеющихся фактов.

Стир’риаги ничем не показал, что с нетерпением ждал моего возвращения: так же как и племянник, сидел, погрузившись в размышления. И возможно, родственники думали о схожих вещах, — к примеру, о прощании с жизнью по всем надлежащим правилам. Проще говоря, эльф наверняка возносил молитву своим богам.

Я молча примостился на подлокотник соседнего кресла, чтобы не слишком устать, ожидая, пока разговор с небожителями будет окончен, но не успел даже поудобнее устроить пятую точку, как услышал ехидное:

— И чем ты приворожил моего племянника? Поделишься секретом? Можешь не волноваться, всё равно унесу его с собой в Серые Пределы.

— А чем тебя приворожила моя мать? Ты ведь был влюблён в неё, верно?

Не знаю, почему у меня это вырвалось, я вовсе не собирался ворошить давно похороненные в прошлом воспоминания, тем более те, о которых мне было известно лишь с чужих слов.

Стир’риаги поднял голову, внимательно, но без какого-либо выражения посмотрел на меня и ответил:

— Я до сих пор восхищаюсь ею.

— Но не любишь?

Бескровные губы посетила улыбка.

— Любовь… Позволь спросить, а что ты знаешь о любви?

М-да, пристыдил. Когда-то мне казалось, что я люблю Мин, но разговоры с кузеном заставили усомниться в правильном названии для испытываемых чувств.

Говорят, что влюблённые не могут подолгу находиться вдали друг от друга. Но я поступаю так и не страдаю. Говорят, что влюблённые не видят друг в друге никаких недостатков? Ерунда, для меня все глупости Мин как на ладони. Говорят, что… А впрочем, обо всём этом всего лишь говорят. Но слова не могут в точности передать то, что происходит глубоко внутри, там, где вместе с дыханием рождается чувство.

— Наверное, ничего.

Эльф серьёзно кивнул:

— И это лучший ответ, который можно дать. Даже тот, кто любит и любим, не может сосчитать все грани бриллианта любви… Драгоценность, которую невозможно купить, но которая может быть подарена каждому из нас без учёта заслуг и достоинств.

— Но ты любил?

Лиловые сумерки во взгляде листоухого замерцали вечерними звёздами:

— Неужели тебе важно знать именно это? А как же всё остальное? Неужели ты не хочешь спросить, почему я оказался здесь? Не хочешь узнать, что собирается сотворить этот сумасшедший умник?

Хм, хорошее определение для некроманта. И ведь оно совершенно верно: тот, кто умеет говорить с водой, живёт на границе безумия и в любой миг может пересечь её.

— Мне нужно знать всё, о чём ты говоришь, но то… важнее. Не спрашивай почему, я не смогу ответить.

— Хорошо, не буду терзать тебя вопросами, — согласился эльф. — Я любил твою мать.

— И чем для тебя была эта любовь?

— Восхищением. И по сей день я, даже злясь и ненавидя, не могу винить её в своих бедах.

— Разумеется! Ты винишь меня.

Прозрачные ручейки волос качнулись, когда Стир’риаги выпрямил спину, принимая величественную позу.

— И это тоже одна из граней любви: прощение любого прегрешения, даже предательства. Раньше я прощал не понимая, теперь понял и убедился, что всё делал правильно.

— Но меня обвиняешь по-прежнему?

Он хохотнул:

— А как же! К тому же кто, если не ты, разрушил мои планы заставить Кайю заплатить за гибель племянницы? Или был другой виновник?

Признаю:

— Не было.

Бледные веки устало смежились.

— Хватит о прошлом, спрашивай, что тебе нужно ещё.

— Твоё знакомство с некромантом?

— Произошло в столице, как раз когда я сговаривался с придворным магом касательно убийцы моей племянницы. Безумец искал мастеров по созданию артефактов, и я развлечения ради предложил свои услуги. А весной, после встречи с тобой, не особо раздумывая, пришёл искать приюта у старого знакомого.

— Не раздумывая?

Эльф подтверждающее кивнул:

— Да.

— Тебе это не показалось странным?

— В то время нет. Но теперь — пожалуй…

— Он ещё тогда отравил тебя.

Если учесть, что крошечные существа в крови способны выстраиваться в цепочку заклинания при воздействии Силы, мысль о влиянии на чужую волю могла прийти в голову некроманту легко и просто. Ну а дальше требовалось только отточить полезный навык. В конце концов, виденное лично мной мастерство создания структур просто поражает! Наповал.

— А по прибытии на место, разумеется, продолжал пичкать ядом, пока не…

— Удостоверился, что разрушает моё тело, — процедил Стир’риаги.

— И остановился лишь потому, что мёртвым ты был бы бесполезен.

— Именно так.

— Но поскольку ты ещё жив, стало быть, артефакт…

— Ещё не создан.

— Такому мастеру, как ты, не составило бы труда осуществить скромную мечту «милорда». В чём же причина задержки?

Эльф недовольно сморщился:

— Твои похвалы греют моё самолюбие, но, увы, остаются лишь пустой лестью… Я тешил себя надеждой справиться с ядом, как ты его называешь. Беспочвенной надеждой. Мне казалось: нужно лишь выиграть немного времени, и всё решится… Решилось. Примерно неделю назад я понял, что изменения необратимы и нет смысла продлевать беседу с болью, а эта госпожа неугомонна и болтлива сверх меры.

— И приступил к исполнению приказа?

— Для начала попросил собрать всё необходимое. К примеру, живую душу. И она была доставлена, правда, вместе с телом.

На лице листоухого появилось смешливое сожаление, а у меня перехватило дыхание. Как я мог не подумать о таком предназначении, избранном некромантом для Мирримы?! Предполагал, что малышка нужна для выкупа, но совершенно не учёл валяющиеся прямо под ногами факты, громко заявляющие: ради воплощения своей мечты «милорд» легко пренебрежёт любыми благами… Дур-рак!

— Но работа ещё не начата?

Стир’риаги утвердительно кивнул:

— У меня не было достаточно времени, к тому же… Без подпитки Силой я сейчас не сотворю чар, подвластных даже младенцу.

Для артефакта нужна живая душа? Не всегда. Впрочем, в сём условии есть доля истины: Мост лишь наполняет Силой Кружево предмета, но действует предмет сам. А что потребно для самостоятельных действий? Подобие разума. Однако возникает небольшая трудность…

Простые магические предметы действуют одинаково вне зависимости от окружающего мира и его условий. Это, бесспорно, удобно — в точности знать, какой результат последует. Но тогда для каждого отдельного действия нужно творить отдельный артефакт, что весьма накладно и громоздко, гораздо выгоднее вложить в один-единственный предмет несколько заклинаний, чем таскать с собой целую сумку увесистых игрушек, потому что наилучшие артефакты созидаются из металла или камня. Поскольку же чары, составляющие суть артефакта, являются замкнутым, недоступным извне контуром, необходим посредник между источником Силы и магическим предметом, чувствующий намерения Моста и выбирающий из скопления чар именно те русла для течения Силы, которые принесут наибольшую пользу. Для складывающихся обстоятельств, разумеется.

И всё же можно справиться другими средствами. И уж точно обойтись без причинения вреда моим знакомым!

— Но почему — душа? Разве требовалось что-то сложное? Для поднятия и поддержания трупов в нужном качестве хватило бы и самого простенького заклинания.

Эльф широко улыбнулся:

— Хватило бы. Но я думал совсем о другом.

— О чём же?

— О смерти. Я устал жить, только и всего. Похищение же заставило бы начать поиски, которые рано или поздно привели бы сюда и… Уж меня не стали бы держать в заключении!

Верно, с эльфом, да ещё поражённым странным недугом, расправились бы без церемоний и как можно скорее.

— Но ведь могло случиться и так, что никто бы не обратил внимания, мало ли пропадает людей и нелюдей?

— Могло. — Улыбка стала почти торжествующей. — Но я тщательно подобрал условия, чтобы такого не случилось.

— Можешь не продолжать. Если под них подходила похищенная, я и сам догадаюсь, что это были за условия!

Крикливость, буйность, дерзость и вместе с тем очаровательность, потому что легко не заметить исчезновение серой мышки, но когда гаснет настоящий фейерверк…

— Я должен рассказать ещё что-нибудь?

— Мне нужно быть уверенным в одной вещи, но… Тебе она вряд ли известна. Ты ведь не знаешь, как некромант творит свою отраву?

Стир’риаги вздохнул:

— К сожалению, до сего таинства меня не допускали.

— Тогда вопросы исчерпаны. Разговор с Мэем удался?

— Как сказать… — На меня посмотрели почти лукаво. — Он должен решать сам. Но я ответил на его вопрос так, как считаю правильным. Без снисхождения и жалости к кому бы то ни было.

Что ж, могу только уважительно склонить голову. Ещё при жизни не следует поддаваться чужим желаниям и действовать противно собственной природы, а уж встречая смерть, и вовсе можно забыть обо всём, кроме своей души. Правда, ей тем легче будет ступить за Порог, чем слабее она привязана долгами к миру живых, стало быть, кое-какие уступки всё равно понадобятся.

— Знаешь, чувствуешь какое-то странное удовлетворение, сознавая, что некоторые вещи остаются неизменными даже у самого Порога.

Эльф почтительно коснулся правой ладонью складок покрывала на своей груди:

— Рад, что сейчас мы чувствуем одинаково. Возможно, мы могли бы стать друзьями. Если бы…

— Если захотим, станем. Но только в другой жизни. В той, что придёт вслед за этой.

— А она придёт? — В глазах листоухого мелькнуло сомнение.

— Обязательно. И знаешь почему? Потому, что не возвращается в мир только тот, кто не натворил ошибок.

— Ну тогда мы точно встретимся! А теперь… Не пора ли прощаться?

— И прощать.

Эльф опустил взгляд и долго молчал, прежде чем тихо признаться:

— Мне будет одиноко без моей ненависти.

— Ты ненадолго останешься в одиночестве, не успеешь соскучиться, как вернёшься.

— Но я не буду помнить, верно?

— И пусть. Память нелучшая спутница, она всё время тянет назад, когда нужно идти вперёд.

— Наверное, ты прав. Что ж… Прощай. Нет, до встречи!

Киваю:

— Где-нибудь и когда-нибудь.

Пустота похожа на волну прибоя: накатывается на тело эльфа, ласково лижет иссохшие пальцы, каждым движением невидимого языка поглощая плоть и терзающую её боль. Стир’риаги улыбается. До самого последнего мига. Светло и счастливо, улыбкой уходящего на желанный покой. Счастливо, но чуточку грустно. А может быть, мне мнятся в выражении лица умирающего чувства, вовсе ему не свойственные? Не знаю. Но мне отчаянно хочется видеть счастье и грусть, поэтому я вижу. И слышу в затихающих вдохах голоса прожитых Стир’риаги дней.

Эльф тает, как снежинка, рискнувшая опуститься на ладонь, чтобы погибнуть, но поразить воображение своим совершенством… Линии оплывают и тускнеют. Всё могло произойти мгновенно, но я не хочу, чтобы мой враг уходил из жизни страдая и ненавидя. А ещё не жажду переживать вместе с ним каждый из прошедших дней, память о которых хранится в сплетении Прядей: то, что заставило наши пути пересечься, прояснено, а прочие тайны пусть уйдут за Порог вместе со своим хозяином… Кружева распадаются узелок за узелком, медленно, осторожно, почти незаметно, так, что и мои глаза не успевают уловить миг, по истечении которого опустевшее покрывало сиротливо съёживается в кресле.

Пора уходить. Но ещё целый вдох, удивлённо задержавшийся в груди, я смотрю на розовые хлопья, невесть откуда появившиеся среди складок ткани, а по комнате тонко и еле заметно разносится аромат цветущего яблоневого сада…

Окрик некроманта застал меня на середине лестницы по пути наверх:

— Рон, как успехи?

— Милость богов сопутствует вашим желаниям: инициация проведена, и сейчас мальчик отдыхает.

— Отдыхать будет потом, — радостно пообещал «милорд». — Веди его сюда!

Первое, что бросилось в глаза при входе в комнату, используемую некромантом для своих опытов, было неподвижное тело Марека, вытянувшееся на длинном столе. Значит, пока я вёл беседы с эльфом, всё завершилось? Надеюсь, парень внял моим советам, хотя… Что бы ни случилось, способ справиться с возможной напастью у меня имеется. Жаль, из оружия один посох: проще и действеннее было бы подрубать мертвякам ноги. И руки тоже. Чтобы не могли ползать.

Принц, увидев бездыханное тело человека, который совсем ещё недавно дышал и вёл осмысленные речи, замер на месте, пришлось подтолкнуть его высочество вперёд, чтобы не перекрывал линии возможной атаки. Кажется, мальчик обиделся на сей грубый жест с моей стороны, но прекословить не стал, потому что силился оторвать взгляд от мертвеца, но никак не мог это сделать.

Я посчитал необходимым изобразить удивление и тревогу:

— Что случилось?

— Несчастный скончался.

Ну да, несчастный. Или, вернее, несчастливый, поскольку ухитрился связаться с неблагодарным злодеем.

— Его недуг был так опасен?

— Увы, увы! — запричитал некромант. — Я знал об этом, но не говорил, дабы не волновать юношу и позволить ему провести последние дни в покойном неведении.

— Но болезнь не перекинется на нас? Мор же как лесной пожар: не успеешь оглянуться, окажешься в огненном кольце и сгоришь.

— Нам нет нужды беспокоиться, поверьте!

Тёмные глаза недовольно сузились.

Разумеется, мне ничто не угрожает, я же не пил отравленную воду. И принц не пил, потому что нужен только живым, а судя по всему, некромант способен лишь замедлить распространение яда в теле, но отменять смерть не научился. Впрочем, его ведь больше занимало отнятие жизни, а не возвращение…

— Как скажете, милорд. Но для чего вы велели привести…

— О, исключительно чтобы проверить, насколько хорошо выполнено поручение. И если оно исполнялось не с надлежащим тщанием, виновный понесёт наказание. — От последних слов некроманта повеяло затхлым холодом склепа.

Рассчитываешь поглумиться над эльфом? Поздно.

— И что требуется для проверки?

— Иди сюда, мой мальчик! — позвал «милорд».

— Хотите сказать, тело уже подготовлено к поднятию? Но ведь ещё час назад я видел Марека живым, а за прошедшее время вряд ли было возможно…

— Рон, — бесстрастность обращения жёстко хлестнула по ушам, — я ценю ваше умение думать, но советую не прибегать к нему слишком часто.

О, вот и начались угрозы. Правила изменились? О да! Но я успел чуть раньше своего противника, и теперь началась полностью моя игра.

Покорно склоняю голову:

— Как скажете, милорд.

— Так-то лучше.

Он снова манит принца пальцем:

— Иди-иди, не бойся! Хорошо… А теперь протяни ручку и дотронься до дяденьки!

Рикаард медлит, и даже по напряжённой спине мальчика чувствуется, как он хочет спросить совета, но не смеет обернуться.

— Делай как говорят, — разрешаю я.

Некромант бросает на меня настороженный взгляд, но, поскольку принц приступает к исполнению приказа, оставляет сомнения про запас.

Вообще-то вовсе не обязательно доводить дело до прикосновений, Мост вполне может снабжать Силой и предмет, находящийся на расстоянии фута, только на большем удалении поток начинает рассеиваться, теряя необходимую густоту. Но, разумеется, проще и надёжнее установить осязаемую связь между материями.

Подрагивающие пальцы принца осторожно касаются щиколотки трупа. Проходит совсем мало времени, не более вдоха, но некроманту не по душе ждать — он хватает руку Рикаарда и грубо прижимает к мёртвой плоти. От неожиданности мальчик раскрывает больше «шлюзов», чем необходимо, и Сила вплёскивается в тело Марека излишне мощно.

Именно эта случайность, пожалуй, и помогла душе парня справиться: проходы по нитям заклинания были слишком узки для высвободившегося потока, и Сила, скопившись озерцом, задержалась на доли мгновения, решившие всё.

Лежащее на столе тело дрогнуло. Принц вскрикнул и отдёрнул руку, вырываясь из хватки некроманта. Тот, во все глаза восторженно глядя на воплощение своих чаяний, не упорствовал, разжал пальцы и словно забыл о существовании Моста. Можно понять почему: на расстоянии руки сейчас творилось волшебство, тщательно рассчитанное и точно исполненное, предназначенное для достижения самых дерзких и смелых целей, о которых и мечтают-то лишь единицы. Вернее, виновник происходящего был уверен, что всё вершится по его воле и без отступлений от начертанного плана, прочие же присутствующие в комнате придерживались на сей счёт собственного мнения.

Тело покойного медленно село на столе, потом неуклюже встало на ноги. Некромант торжествовал, не переставая шевелить губами. Надо было мне раньше обратить внимание на эту особенность всегдашнего поведения «милорда», раньше бы догадался, на чём основано его могущество. Впрочем, я и так справился скорее, чем мог предполагать. Вот только что дальше? Прекратить порядком надоевшее представление? Или немного подождать, позволив…

Марек неловко шагнул, взмахнул руками, словно стараясь сохранить равновесие, и… с силой опустил ладони на плечи некроманта. Тот опешил, но не придавал особого значения происходящему, пока не услышал вполне связное и отчётливое:

— Вздумалось поиграть?

Конечно, голос звучал не совсем как при жизни, но и я, и принц могли бы засвидетельствовать: принадлежал именно Мареку. Первым намерением «милорда» было отпрянуть, но не получилось — объятия мертвяка оказались непомерно тяжёлыми и столь же крепкими. Дыхание некроманта замедлилось, потом вдруг сорвалось с цепи, мешая говорить:

— Т-ты… ты… как… не… быть… почему…

— Не нравится, что кукла ослушалась хозяина? Плохой хозяин, значит!

«Милорд» шевелил губами быстро-быстро, видимо пытаясь заговорить остающуюся в теле воду, но все усилия уходили впустую, как та же вода в раскалённый солнцем песок. Принц смотрел на обнявшуюся парочку с недоумением, но без страха, — наверное, решил, что Марек был вовсе не мёртв, а лишь умело притворялся. Меня разворачивающееся зрелище изрядно забавляло, но я зря ослабил вожжи управления событиями. Переведя взгляд на меня и увидев на моих губах снисходительную улыбку, некромант сначала замер как столб, потом дико взвизгнул, рванулся, объятия мертвяка распались, и «милорд» зайцем кинулся к маленькой двери у дальней стены.

Нужно было не медля следовать за ним, но лишившийся опоры Марек стал падать на принца, и пришлось подставлять своё плечо, чтобы он не раздавил опешившего мальчика. А когда оживший труп был надёжно прислонён к столу и я наконец-то смог отправиться в святая святых труповода, одного короткого взгляда хватило, чтобы понять: опоздал.

Некромант на коленях ползал по полу, залитому водой из разбитых плошек, гладил ладонями густые островки, разбросанные по лужицам, и безостановочно тараторил:

— Как такое могло произойти? Всё было правильно, всё было так, как нужно, я не мог ошибиться… Ведь я же не мог ошибиться? Но я ошибся… Но я не мог ошибиться… Они всегда меня слушались, мои волшебные, всегда… Я не мог ошибиться, я самый могущественный маг в мире! Я умнее всех их… Но я ошибся… Этого не может быть! Это несправедливо! Я не мог ошибиться…

Мантия тихо кашлянула.

Что-то желаешь добавить, драгоценная?

«Только одно: взгляни на его Кружево Разума…»

Я послушался совета и ужаснулся: по ослепительно белым нитям бежали не отдельные золотистые искорки, как положено, а крупные скопления искр, довольно быстро сливающиеся в единое целое на поверхности Внутренней сферы, там, откуда исходят основные приказы разума.

Что происходит?

«Говоря простым языком, он сошёл с ума…»

Но из-за чего?

«Из-за крушения своего мира, любовь моя… Это так свойственно людям. Как только знакомые с детства или возведённые юностью стены разрушаются, человек думает, что вместе с его ничтожной лачугой рушится и весь остальной мир. И вместо того чтобы отстраивать дом заново, быть может и в другом месте, он рыдает на останках мечты, пока пепел сгоревших надежд не забьёт нос и горло…»

Разве только люди так поступают? Ведь я сам…

«Ты вдоволь наошибался, любовь моя, но в конце концов осознал простую истину жизни: нужно научиться быть необходимым самому себе, а уж потом — всем остальным… Тогда любое крушение будет всего лишь расчисткой места под новый дом, более крепкий, более тёплый, более уютный…»

Я закрыл дверь, оставляя некроманта наедине с остатками многолетнего труда, в единый миг ставшего бесполезным лишь из-за того, что самонадеянный умник пренебрёг обычаем и не помог душе убитого им парня спокойно отправиться за Порог. В древних традициях есть много странностей и ещё больше глупостей, но все они возникали не на пустом месте и не от избытка воображения у перепивших на гулянке весельчаков. «Милорд» блестяще продумал свои действия, создал средство, позволяющее без особых усилий обзаводиться армиями мертвяков, но не счёл нужным хоть немного изучить законы, по которым живут души умерших… Печально, конечно, зато теперь я могу быть твёрдо уверен: тесной связи между безумцем и тем, кто стремился уничтожить шекку, не существует. Если бы они работали в паре, некроманту было бы известно основное правило подготовки трупа: добиться отсутствия души. Хотя использование райга в качестве ручного зверька ещё не означает осведомлённость в прочих деталях жизни после смерти.

— Что с ним такое? — робко спросил принц.

— Ополоумел, говоря по-простому. И теперь, боюсь, не представляет интереса как собеседник.

— Сошёл с ума?

— Да.

— Но…

— За это нужно благодарить Марека.

— Если и вправду хочешь отблагодарить, то… помоги мне уйти. Окончательно.

Лицевые мускулы трупа двигались неохотно, но и того, что я видел, хватало для понимания: парню плохо. Вернее, его душе, оставшейся в ловушке почти чужого тела.

— Сейчас?

Совсем тихое пожелание:

— Если можно.

Я кивнул, сложил руки перед грудью, упирая сжатые в кулак пальцы правой в раскрытую ладонь левой, склонил голову и обратился с просьбой к той, что могла меня услышать хоть на краю света:

— Благодетельная госпожа, да будут просторы подвластных тебе земель обширны, а мир на них незыблем, снизойди до путника, страждущего упокоения, прими его в милости своей и одари прохладой последнего поцелуя…

За спиной раздался шелест, похожий на пение шёлковых листьев на ветру, но только когда пришелица выступила вперёд, я понял, что это шуршит всего лишь подол.

Какой глупец дал ей имя Серая Госпожа? Наверное, он и жемчуг назвал бы просто серыми катышками! Кружево сумерек в складках длинного платья, иней морозных узоров на ресницах, серебро весенней капели в косах… И полные неподдельной нежности глаза юной девушки.

Она подошла к Мареку, ласково погладила позеленевшую щёку, приподнялась на цыпочки и коснулась мёртвых губ своими. А миг спустя мир вокруг заполнился музыкой, грустной, как шаги дождя по крышам, но каждый её звук, затихая, уносил с собой сожаления и печали, оставляя в сердце только тихий покой исполненного долга.

— Если бы я знал, что вы так прекрасны, госпожа…

— Стал бы искать со мной встречи? — улыбнулась пришелица.

— Э…

— Конечно не стал бы. И я не стану. И не поцелую, пока не придёт срок.

Она повернулась к принцу, с открытым ртом наблюдающему за пришествием божества:

— Запомни, малыш, с теми, кто не слушается взрослых, случается самая большая беда на свете: они сами не становятся взрослыми. Запомнишь?

— Д-да, госпожа…

— Я проверю. И если нарушишь слово, приду. Но не в гости, в гости я прихожу только к тому, кто умеет приглашать. Вот к нему, например!

Звонкий смех, заполнивший уши, растаял много позже своей хозяйки, лишь когда Мэй с хмурым лицом заглянул в дверь и сообщил:

— Вокруг дома толпятся какие-то люди, и не с пустыми руками. Тебе это интересно?

— Мне это, можно сказать, безумно интересно!

Снаряжённый комендантом отряд? Вовремя. Тем более что мёртвые тела должны быть преданы огню, да и о живых следует позаботиться надлежащим образом.

Сон есть подобие смерти — так утверждают мудрецы, постигшие тайны мироздания. Но спящего никогда не спутаешь с умершим, разве что обморочного, Миррима же весьма и весьма походила на труп: ни малейшего движения, бессильно расслабленные мышцы, потускневшая кожа. И как будто даже остывает… Нет, это уже разыгралось моё истосковавшееся по неожиданностям воображение, а теплота тела осталась почти прежней, лишь немного уменьшившись, как если бы гномка и вправду заснула. Зато в коридоре о сне даже не мечтали:

— Я исправно плачу подати, господин комендант, на обмундирование и оружие для гарнизона крепости делаю скидки, за которые, если в Гильдии узнают, меня и моих наследников на поколения вперёд объявят сумасшедшими, и что же получаю взамен? Запрещение пройти к собственной племяннице!

— Прошу вас, мастер, подождите совсем недолго. Необходимо убедиться, что девочке не причинено вреда, а после того сразу же, в немедленном порядке…

Гедрин бушевал за дверью комнаты давно, с того самого момента, как стало известно о возвращении похищенной и как только почтенный кузнец смог добраться до крепости, но пока натиск тяжёлой гномьей пехоты, состоявшей из обеспокоенного дядюшки, угрюмой домоправительницы и виновато поддакивающего подмастерья, удавалось сдерживать. Честно говоря, не предполагал, что просьба об обеспечении «тишины и покоя» будет воспринята столь серьёзно. В конце концов, даже Знак Мастера — ещё не безоговорочный приказ подчиняться, но комендант счёл предъявление медальона достаточным основанием хотя бы для того, чтобы прислушиваться к моим словам. Кроме того, в отсутствии вреда действительно следовало убедиться, и, надо сказать, не очень-то это получалось.

С четверть часа я промучился, подбирая глубину погружения во Внутреннее зрение, чтобы разобраться, каким образом гномка лишена сознания. В результате только остановившись, не дойдя пару шагов до Третьего уровня, смог во всех подробностях увидеть совершенно кошмарное существо. Больше всего оно походило на разожравшуюся гусеницу, десятками, если не сотнями тончайших ножек вцепившуюся в Кружево Разума малышки. В материальном воплощении чудовище, скорее всего, было той же самой слизью, в изобилии сотворённой некромантом, но действовало немного иначе: не спешило раствориться в крови или выстроить цепочки управления, а незатейливо поглощало искры и исключало любое их движение по нитям Кружева Разума из Внутренней сферы в прочие закоулки тела. Довольно рискованный способ лишить жертву возможности сопротивляться, но действенный, вне всякого сомнения. Если, разумеется, тщательно следить за временем, поскольку без приказов из Внутренней сферы сердце бьётся неохотно и недолго. Впрочем, разве «милорду» требовалось сохранять похищенной жизнь? Только лишь до часа сотворения артефакта, не дольше, потом Мирриму ждала Вечность. В каменной или железной клетке… По моему, что особенно мерзко, недосмотру.

Конечно, можно заявить: никакой вины нет. В самом деле, мог ли я предполагать намерения некроманта, вживлённые в сознание Марека? Мм… Мог. Особенно располагая знаниями о способах творения артефактов. Правда, нужно было ещё учесть желание Стир’риаги привлечь внимание со стороны, а сие представляется уже весьма затруднительным. Так почему же чувство вины не отступает?

Очень просто. Потому что на месте гномки мог оказаться кто угодно. И потому что я с куда меньшим рвением заботился бы о спасении неизвестного мне существа, нежели о… Фрэлл! Я не должен ТАК думать. Есть ли разница, кто именно оказался в беде из-за моего стремления оттянуть миг воздаяния за содеянное? Никакой. Я всего лишь должен делать что умею и как… Нет. Лучше, чем умею.

Задача? Сорвать «гусеницу» с места и выгнать вон. Звучит просто, но на деле… Как добраться до кисельного тельца, прячущегося где-то внутри черепа гномки? Жало Пустоты пройдёт любым извилистым коридором, однако слишком велика опасность, что по пути моя вечно голодная спутница не сможет удержаться и… непоправимо разрушит плоть девочки. Значит, нужно найти другой способ.

Из чего состоит материя? Из волокон, прядей… Прядей пространства. Это просто гобелен, нити которого можно… раздвинуть. Но Пустота способна только разрушать, зато Сила вполне годится на то, чтобы вбить клин и позволить просочиться между Прядями. Следовательно…

Я повернулся к Рикаарду, который задумчиво и бесстрастно созерцал неподвижно лежащее тело гномки.

— Понимаю, девочка вызывает у вас не самые приятные чувства, но должен попросить о содействии в…

— Не самые приятные? — Принц рассеянно улыбнулся. — Почему?

Что значит — почему? Она была причиной, участницей и свидетельницей того самого, первого раза, когда самолюбие мальчика оказалось неожиданно и болезненно уязвлено. И никаких чувств? Я ожидал, что принц заупрямится, припомнив события годичной давности, а он… Делает вид, будто всё забыл. Или… не делает?!

— Ваше высочество, ответьте на вопрос, только прямо и искренне: вы помните эту девочку?

Рикаард уверенно кивнул:

— Конечно помню.

— И обстоятельства, при которых встретились, помните?

— Да.

— Все обстоятельства в точности?

Он удивлённо нахмурился:

— Я же сказал. Что-то не так?

— А позвольте спросить, что вы чувствуете, глядя на неё?

— Она миленькая, — без задержки ответил его высочество и смущённо зарделся. — Только не подумай ничего такого!

— Я-то не подумаю, а вот её дядя… Тьфу! Я не о таких чувствах говорил! Ненависть, злость, желание отомстить… Вы ничего этого не чувствуете?

И вот тут принц растерялся по-настоящему:

— Н-нет… Я знаю, о чём ты говоришь. Правда знаю! Но почему-то… И всё-всё помню, но не могу… ненавидеть. Словно те чувства кто-то взял и… унёс прочь. Насовсем.

Вот те раз. Или я чего-то не понимаю, или… совершил очередную ошибку.

Драгоценная!

«Я слышу в твоём голосе страх? Или мне чудится?.. Не волнуй меня так, любовь моя!»

Признаться, я в самом деле немного испугался, драгоценная, и теперь уповаю лишь на твою мудрость и осведомлённость в таинствах мироздания.

«Каких именно?..»

Принц уверяет, что его память не претерпела изменений, однако не испытывает прежней…

«Но это же так просто, любовь моя!»

Просто?

«Проще простого, и ты сам мог бы догадаться… Скажи, какое важное событие произошло совсем недавно в жизни мальчика?»

Э… Инициация. И что с того?

«Снова ленишься думать!.. Какие действия ты произвёл с Оконечными узлами Кружева его высочества?»

Раскрыл, высвободив кончики Нитей.

«И?..»

Что?

«Когда Нити перестают соприкасаться друг с другом и обращаются вовне, хранящиеся на них крупинки воспоминаний легко могут не удержаться и покинуть насиженное место…»

Но он заявил, что всё помнит!

«Всё касающееся внешних проявлений: краски, звуки, ощущения… Но только не чувственные образы…»

Почему? Я в чём-то ошибся? Мне не следовало браться за Инициацию?

«Ты всё сделал прекрасно, любовь моя, много лучше и осторожнее, чем эти придворные криворукие умельцы… Но таковы свойства чувств: они живут большей частью на поверхности Нитей и при любом повреждении связей легко теряются в небытии… А инициация именно повреждение, хотя и не наносящее истинного вреда…»

Разве утрата чувств не вред?

«Многие сочли бы её бесценным даром… К примеру, воспоминания об ушедшем из жизни возлюбленном. Любая женщина желала бы сохранить память без примеси безутешного горя…»

Но если чувства теряются при размыкании Узлов, то в этом случае и любовь не сохранится, ведь так?

«Всё чуточку сложнее… Теряются лишь недавние впечатления, те, что не успели впитаться в Нити, для долгой же памяти нужно время или… небывалая сила самого чувства…»

Но насколько давние чувства утратил принц?

«Спроси у него сам…»

Хм. Спросить можно, вот только… Получается, что я, поддавшись чужому азарту, совершил… нет, не ошибку. Преступление. По незнанию и небрежности лишил мальчика тех сокровищ, о которых он, возможно, будет жалеть всю оставшуюся жизнь и цену которым уж точно неспособен понять.

— Ваше высочество…

— Прости, я не хотел! Эта госпожа конечно же заслуживает всяческого уважения и…

Уважения? Несомненно. Но отчасти вынужденного, если вспомнить о бушующем за стенкой дядюшке.

— Оставим в покое девочку. Скажите лучше, ваше высочество, то, что вы не испытываете прежних чувств, вас пугает?

Рикаард снова задумчиво взглянул на гномку.

— Нет…Точно нет. Мне совсем не страшно.

— И не жалко?

Золотисто-ореховые глаза изумлённо расширились.

— Мне нужно жалеть? Но… если всё помню правильно, я вёл себя тогда… как-то глупо. И сейчас даже немного стыжусь. Нет, очень хорошо, что прошлые чувства исчезли! Ведь я могу теперь вспоминать прошлое, не переживая его заново, правда?

В какой-то мере. Если принц уверит себя, что не утратил ничего необходимого… Как всё-таки забавна жизнь! Одно время я сам только и жил ненавистью, потом мечтал стереть все воспоминания, а сейчас, задумываясь над ощущениями, понимаю: чувства ушли и без вмешательства извне. Растворились, рассыпались, испарились. Осталась лишь память о них. Память о том, что они БЫЛИ. Правда, я всё меньше и меньше верю в их реальность; похоже, узлы моего «кружева наоборот» изначально были не слишком сомкнуты.

— Мы непременно поговорим об этом, ваше высочество, но мне важно знать — вы не откажетесь помочь спасти жизнь этой девочке?

— Она в опасности? — заинтересованно уточнил Рикаард.

— И весьма большой.

— Конечно не откажусь!

Заметив в глазах принца охотничий азарт и желание погеройствовать, я покачал головой:

— Вынужден огорчить: требуется ваша помощь, но… без вашего прямого участия.

— Как это? — хлопнули густые ресницы.

— Вы ещё слишком плохо умеете обращаться с Силой, а у меня нет права на ошибку, поэтому… Будет похоже на сон. Возможно, даже приятный. Отважитесь?

— Да! Что требуется?

Желание помочь, конечно, дело хорошее, но оно не должно быть безрассудным и скоропалительным. Придётся серьёзно поговорить с его высочеством и объяснить, почему не стоит соглашаться со всеми подряд предложениями и выполнять все без исключения просьбы, а пока…

Добиться Единения сознаний нетрудно, особенно если ваш напарник не ставит препон, довольно лишь заглянуть ему в глаза, но с одним непременным условием: глубоко-глубоко. Пройти сквозь зеркальную поверхность взгляда к истокам отражений. Только первый раз кажется невозможным, поскольку под рукой имеется одна лишь робкая вера в то, что там, ЗА тонкой гранью, что-то может существовать. И если силы этой веры не хватит, у вас ничего не получится. Я, к стыду своему, почти не верил, но у меня не было выбора, тогда, в случае с молодым шаддом, на кону стояла жизнь. Теперь всё стало проще, тень веры сменилась уверенностью, неведение — знанием, и не отвлечённым, а подкреплённым личным опытом. Мои родичи совершают первое Единение ещё в раннем детстве, со своими родными матерями, и потому не умеют сомневаться в собственных возможностях. Я теперь тоже… не сомневаюсь. Но в полной мере осознаю поставленные пределы, а это ещё печальнее, чем терзаться сомнениями.

Можно было и не погружать принца в сон, однако после вынужденного пользования другим Мостом больше не поддамся ленивой небрежности: Рианна была потрясена раскрывшимся перед ней миром, её брат может быть восхищён не меньше, а мальчику крайне опасно раньше времени увлекаться могуществом.

Струйка Пустоты истончилась до едва ощутимой иглы и застыла над ладонью, ожидая повелений. Знаю, моя хорошая, ты готова, да и я — вполне. Чуть-чуть шире раскроем один из шлюзов, выпустим нить Силы, столь же тонкую, закрутим для пущей крепости и пустим вокруг тебя. По спирали, плотно укладывая витки, близко-близко к твоей прожорливой пасти, но так, чтобы клыки лишь обиженно и звонко клацали…

Прядей много, они переплетаются друг с другом, образуя неповторимый узор, но всё же между ними есть проходы. Невидимые глазу, как бы я ни старался обострить зрение. Лишь Пустота в доспехе Силы способна разнюхать путь и устремиться по нему. Десяток слоёв, сотня, ещё одна… Считать бесполезно, сбился бы сразу же, потому что всё внимание уходит на слежение за наспех выкованным «оружием». Моя спутница рвётся в бой, и стоит больших усилий удержать поводок и прежде ещё раз тщательно осмотреть место сражения и противника. Да, всё правильно, ударить по ножкам «гусеницы» так, чтобы она не успевала их отращивать, а потом прогнать. Только и всего!

Чудовище, созданное безумным гением некроманта, оказалось трусливее, чем я ожидал, — стоило превратить в прах всего с десяток ниточек, связывающих тельце с Кружевом Разума, «гусеница» дрогнула и пустилась в бега. Сначала пятясь неуклюже и неуверенно, потом всё быстрее и быстрее, словно ясно чувствовала моё отвращение, а боялась его больше, чем уничтожения. Миг, когда первые сгустки слизи добрались до дыхательных путей Мирримы, я едва не пропустил, но вовремя спохватился и вторую пасть Пустоты, уже не нуждавшуюся в строгом ошейнике, направил на встречу с бегущим врагом…

Больше времени понадобилось, чтобы осторожно извлечь «оружие», не повреждая Пряди. В таком деле торопиться не просто вредно, а крайне губительно. Я отпустил сознание принца на свободу, загнал свою зверушку обратно в бездну и довольно потёр лоб. Влажный… Неужели ухитрился вспотеть? Вот они, недостатки плоти, во всей их красе!

— И когда мы начнём?

Начнём? Что? А-хм…

— Мы уже закончили, ваше высочество.

Золотисто-ореховые глаза обиженно округлились.

— Так быстро? Я даже ничего не заметил!

— И не должны были. Кстати, за это вы вправе обвинить меня в дурном обращении, но надеюсь, теперь лучше понимаете, что значит быть Мостом.

— Почему лучше?

— Потому, что в те моменты, когда надо питать текущей через вас Силой артефакт, вы, скорее всего, будете находиться именно в забытьи.

— И я никогда не узнаю…

— Только с чужих слов. Да, это обидно. Больно. Жестоко. Несправедливо. Но я предупреждал, помните? Сожалеете о своём решении? Ещё можно всё вернуть обратно.

Принц перевёл взгляд на гномку, на её щёки постепенно возвращался румянец.

— Но ведь я помог ей?

— Да, ваше высочество.

Ему требовалось принять решение, возможно, одно из самых важных в жизни — нужно было раз и навсегда принять избранный путь со всеми его колдобинами и рытвинами, со скользкой глиняной обочиной, размытой дождём, с камешками, так и норовящими забраться в сапоги. Решиться легко. Следовать своему решению гораздо труднее. Но в тот момент, когда я уже был готов плюнуть и провести обратную инициацию, Рикаард поднял голову — с уверенностью, отчасти похожей на прежнюю, но обзаведшейся новыми оттенками: спокойной радостью человека, перед которым наконец-то распахнулась дверь родного дома.

— Значит, всё правильно.

Но я не успел ни похвалить принца, ни укорить, потому что гномка, чьё сознание поспешило вернуться, не открывая глаз, заорала что-то вроде «А-а-а! Пусти!», присутствующими в коридоре соплеменниками этот ор был воспринят как зов боевой трубы, укрепления в лице коменданта и стражников пали, а нам с его высочеством пришлось приложить все возможные усилия, чтобы не оказаться растоптанными или, хуже того, обвинёнными в насилии, на которое недвусмысленно намекало содержание и громкость крика…

— А с виду совсем не кажется опасным, — сообщил о своём впечатлении комендант, закончив разглядывать на свет содержимое стеклянного сосуда.

Я согласно кивнул, но на всякий случай пояснил:

— Не только с виду. Та порция, что держите вы, скорее всего, не станет опасной ни при каких обстоятельствах.

— А эта? — спросил Транис, со смесью опаски и интереса во взгляде покосившись на плошку, обосновавшуюся на столе рядом с моей рукой.

— Эта… — Как бы так высказаться, чтобы и азарт не разжечь, и страх не рассеять? — Способна разделить ваши тело и сознание. Навсегда.

Маг счёл необходимым уточнить:

— Так была похищена гномка?

— Именно.

— Но почему вы сказали «навсегда»? Ведь не далее как полчаса назад вами…

— Позвольте заметить: не мной одним. Без крепкой и продолжительной связи с Источником я ничего не смог бы сделать.

Возможно, стоило приложить все мыслимые усилия и скрыть принадлежность принца к малочисленному и в силу того ценящемуся на вес золота роду незаменимых в магическом деле существ. Возможно. Однако тогда я не мог бы полностью сосредоточиться на борьбе со студенистым питомцем некроманта, а шанс упустить из виду пару-тройку струек Силы всё равно оставался бы очень высоким, любой опытный маг довольно быстро почувствовал бы проложенную от Источника тропинку и без труда определил бы, куда она ведёт.

— Но если трудности только в количестве Силы…

Я строго посмотрел Транису в глаза:

— Вы видели, насколько тяжело далось мальчику участие в исцелении?

И это было сущей правдой — спустя несколько минут после того как затих гомон родственников, вновь счастливо обретших друг друга, принц тихо и незаметно погрузился в беспробудное состояние. По уверениям Мантии выходило, что Рикаард просто обязан некоторое время уделить сну — наилучшему и самому дешёвому средству восстановления сил, поэтому я не стал предпринимать попыток разбудить мальчика. И другим не позволил, разумеется.

— Но…

— Возражения не принимаются. А теперь представьте, что подобным образом окажутся поражены хотя бы два человека? Придётся выбирать, кого спасать первым, не так ли? Но учтите: второй может не дожить до момента начала исцеления.

— Зачем вы заведомо усложняете условия? — с лёгким недовольством осведомился комендант. — В действительности вовсе не обязательно произойдёт то, о чём…

— В действительности происходят гораздо более непредсказуемые вещи, — огрызнулся я.

Ну почему всегда нужно спорить именно в тот момент и по такому поводу, который не вызывает сомнений? Правда, сомнений лично у меня… Но всё равно, могли бы и сами раскинуть мозгами!

— Насколько непредсказуемые? — ехидно переспросил Транис.

— К примеру…

Встаю и задумчиво взвешиваю в ладони взятую со стола глиняную плошку:

— Содержимого сей невеликой посудины вполне хватит, чтобы господин маг оставил нашу тёплую компанию без своей персоны, и поверьте: проделать подобное будет не особенно сложно.

— Но есть ещё и…

— Господин комендант, я помню. Но так же хорошо помню, как нехитрые движения посоха заставили вас задуматься над приглашением в кабинет кого-то из стражников, так сказать лишний раз поберечься. Из чего делаю закономерный вывод: ваши тылы не так уж надёжно защищены, как вам бы того хотелось. И не смотрите на меня осуждающе, я не люблю причинять людям вред. Достаточно того, что не мешаю им самим лезть в петлю… Но мы отвлеклись. Итак, предположим, некто, замысливший захватить город, а для начала — обезглавить гарнизон, успешно добрался до вас обоих. Так кого лечить первым? Думайте, господа, я подожду вашего ответа. Только учтите, если ничего не надумаете сами, предположения могут быть воплощены в жизнь и решение о спасении будет принимать кто-то другой.

Они переглянулись, словно спрашивая друг друга, шучу я или схожу с ума. Потом обе пары глаз, голубая и каряя, снова взглянули на меня, убедились, что на моём лице за прошедший миг ничего не изменилось — в частности, серьёзность не только не убыла, но и существенно приросла, — и озадаченные поставленным вопросом мужчины погрузились в размышления.

Есть несколько разновидностей трудных задачек, каждая из которых требует своего подхода. Но кроме того, есть задачки, не имеющие сколько-нибудь приемлемого решения. Именно такую я и задал, впрочем не рассчитывая на догадливость моих собеседников, а преследуя совершенно иную цель — доказать очевидное: необходимость уничтожения угрозы в зародыше.

Конечно, можно было исполнить задуманное немедленно и лично, Пустота не отказалась бы сытно пообедать. Но, превращая в прах улики, я сразу же подставлял под неминуемый удар себя. Доказывать правоту с пустыми руками? Увольте! Все наблюдения, сделанные за время многолетнего пребывания на просторах Шемов, кричат об одном: люди верят только в то, что могут потрогать собственными руками, в крайнем случае попробовать на зуб или понюхать. Наверное, это правильно — принимать в расчёт действительно существующие вещи, а не словесную тень описаний, но если хотите быть убедительным, нужно подкреплять свои утверждения чем-то весомым. А ещё лучше увесистым. Во всех смыслах.

Я не стал в лихорадочной спешке крушить сотворённые некромантом орудия для покорения мира, предоставив прибывшей на место страже возможность уяснить: у меня, как у Мастера, были причины вести себя странно, среди прочего и хранить свой титул в тайне. Но если комендант с трудом мог представить себе истинную опасность чародейских творений, то медлительность Траниса, сведущего в магии человека, пугала не меньше, чем живая плесень.

Воин легче поддаётся внушению, чем маг. Достаточно просто сказать: «Это враг!» — и он уже готов рубить указанную цель мечом, бить молотом, топтать подкованными сапогами, рвать зубами и ногтями. С другой стороны, именно отсутствие привычки задумываться и изучать свойства противника, прежде чем приниматься за уничтожение, часто подводит. Но маги… С ними дело обстоит гораздо хуже.

Любой чародей всегда думает о выгоде, причём собственной, а не чьей-то ещё, потому что с первого же дня обучения всем одарённым внушают: вы всегда будете стоять против остального мира в одиночку. Это воины на поле боя могут прикрывать друг другу спину, даже если до начала сражения переругались и перессорились вдрызг, а оставшись в живых, тут же забывают о прошлых обидах. Маги же никогда не станут подпускать к себе кого-то ближе чем на расстояние удара. Своего, а не удара противника, разумеется. А всё из-за чего? Из-за взращённой вместе с опытом скупости.

Не секрет, что чародейство требует затрат. И подобно воинским искусствам, затрат не только душевных, но и телесных. Лишь в детстве, едва-едва ощутив свою принадлежность к одарённым, маг может верить в чудесное обретение могущества, а войдя в зрелую пору, с горечью понимает: отпущенные пределы слишком ничтожны. Творить магию позволяет только особое строение всей совокупности Кружев, но оно же вносит и ограничения. Личные запасы Силы всегда невелики, и распоряжаться ими надобно с трезвым и холодным умом, потому что, если можешь задействовать в течение суток лишь горсточку заклинаний, поневоле приходится выбирать, откуда именно зачерпнуть. Подготовить к использованию можно хоть целую сотню, особенно если Кружева позволяют, однако что проку в набитом доверху монетами сундуке, если крышка приподнимается, открывая лишь узенькую щёлку?

Имеется ещё один занятный факт: чем меньше у мага личных запасов, тем, как правило, он искуснее в построении заклинаний. Таким образом, сохраняется равновесие магической сферы, поскольку те, кто способен накапливать в своих Кружевах изрядное количество Силы, не поднимаются выше владения простейшими чарами, а уж Мост и вовсе никогда не сможет творить волшбу, потому что волны, бегущие от Источника по Прядям, составляющим тело, заставляют нити Кружев ощутимо раскачиваться. Это словно на корабле, попавшем в шторм: держаться за канат ещё можно, но одновременно вышивать шёлком вряд ли удастся. Хотя… Есть и такие умельцы среди моих родичей. Драконы, Пронзающие Вихри Времени. Впрочем, я всё равно знаю их лишь понаслышке: наши Дома не поддерживают дружеских отношений. То ли давняя вражда, то ли что-то ещё. Но речь не о них.

Так вот, скудость средств заставляет магов всех мастей искать среди доступных заклинаний именно приносящие наибольшую выгоду при наименьших тратах. А как это делать, если не изучать всё подворачивающееся под руку? Сомнение Траниса неудивительно: ему представили во всей красе игрушку убийственной силы, а потом заявили, что поиграть не дадут. Я бы тоже на его месте тянул до последнего…

Нет, хватит, время вышло!

— Итак, господа?

Первым слово взял комендант:

— Поскольку dou Транис сведущ в магических делах, он, несомненно, более заслуживает…

— Но я ничего не смыслю в делах гарнизонных, — отрезал маг. — Поэтому первенство должно принадлежать вам.

Я сделал глубокий вдох, и всё равно не помогло — расхохотался.

— Находите нас смешными? Но ведь вы сами начали этот разговор.

Во взгляде коменданта читались недоумение и обида, а вот карие глаза Траниса начали понимающе щуриться.

— Вы нарочно задали вопрос без ответа, так?

— Положим, ответ имеется.

— И какой?

— Раз вы оба незаменимы для города, то оба и должны оставаться живыми. А вот следующий вывод делайте сами! Сможете?

— Но исцелить по-прежнему удастся лишь одного? — переспросил комендант.

— Да. Только одного.

— Тогда… Мы просто не должны заболеть. Правильно?

— Браво! — Хлопаю в ладоши. — Вот и всё, чего я хотел добиться.

Маг, медленно проговаривая слова, подвёл итог:

— Настаиваете на том, что труды безумца должны быть уничтожены.

— Dou, но Мастер прав, они слишком опасны.

Транис неуверенно качнул головой, выбирая между согласием и отрицанием.

Ясно, простых доказательств недостаточно. Хорошо, углубимся в сложные.

— Господин комендант, у вас наверняка скопилась целая гора неотложных дел?

Дважды намекать не пришлось:

— Хотите посекретничать? Не буду мешать.

И он удалился, причём, как мне показалось, даже обрадованный тем, что не должен больше вникать в предмет, мало понятный и совершенно бесполезный для управления гарнизоном.

Оставшийся участник беседы недовольно постучал пальцами по подлокотнику:

— Всё равно не убедите.

Я пожал плечами, возвращая плошку на стол и усаживаясь в кресло напротив мага.

— Если не смогу убедить, просто воспользуюсь правом Мастера.

— Тогда к чему пустые разговоры?

Мне кажется, или в его голосе наконец-то открыто проявилась враждебность?

— Пустые ли?

— Вы-то приняли решение. И намного раньше нас, верно?

Принял, разумеется. Но не хочу, чтобы остальные слепо следовали моим капризам, потому что тоже легко могу заблуждаться. Не в этот раз, и всё же…

— Вы в свою очередь должны поступить так же.

— Безвозвратно уничтожить талантливое творение? Может быть, даже гениальное. Если вы способны на подобное, то я…

— Гениальность или безумие — неважно. Хотите, расскажу, почему вы сомневаетесь и медлите? А ещё расскажу, почему примете решение, сходное с моим?

Транис с вызовом кивнул:

— Расскажите!

— Вы надеетесь проникнуть в тайну безумца и приспособить его достижения к своим способностям. Но у вас ничего не выйдет.

— А вот об этом не вам судить!

— Как раз мне. Я знаю, что лежит в основе сотворённого чуда.

— И что же? — Глаза мага алчно заблестели.

— Грань дара, доступная лишь избранным. Очень редким избранным. Не удивлюсь, если во всём мире их можно пересчитать по пальцам одной руки.

— Вы говорите уверенно, — признал Транис. — Однако…

— Я поясню. Ваш старый знакомый, по-видимому, взял что-то вроде кисельного гриба — и совершенно изменил его первоначальные свойства. Да-да, вы правильно качаете головой: на подобное занятие должно уйти неимоверное количество Силы и времени! Но первой не понадобилось вовсе, а второе… О, второе существенно сократилось, потому что… Кисельный гриб рождается и живёт в воде, не так ли? Из воды он берёт всё необходимое для жизни. Если изменить состав окружающей жидкости, изменятся и свойства гриба. Этим забавляется каждый ребёнок, подливая молока или ягодного сока и наблюдая, как прозрачная шапка начинает играть яркими красками. Но можно действовать иначе. Можно менять воду не только внешне, но и внутренне.

Маг протестующе поднял руку:

— Можно. Но для этого опять нужна Сила!

— Или особый дар — умение говорить с водой.

— Говорить?

Судя по растерянно приподнявшимся бровям, о существовании рода Ра-Гро известно лишь узкому кругу осведомлённых. И вполне может статься, за пределами Антреи неизвестно вообще никому.

— Да. Передавать свои желания воде. Просить. Или приказывать. При этом не прилагая особых усилий.

— Но это…

— Крайне редко встречающийся дар. Ваш знакомый был наделён им по праву рождения. Кстати, вы так и не назвали его имя…

— Лагарт.

Спасибо хоть на этом! Но меня интересует другое.

— Вы вместе обучались магическому искусству, не так ли?

Удивление в карих глазах.

— Откуда вы знаете?

— Он как-то упомянул… Неважно. Скажите, вам известно хоть что-то о его происхождении, о его семье?

— У Лагги не было семьи, он вырос в приюте.

Похожая история. Та девушка, о которой говорил Рэйден, тоже не знала своих родителей. Совпадение или нарочно исполненный план?

— Приютские дети обычно не попадают в обучение к магам.

— Зато в услужение — сколько угодно!

Ага, голос дрогнул, хотя и была попытка прикрыть старую боль насмешкой.

— Вам это известно лучше, чем другим?

Он помолчал, хмуро глядя мимо меня, но признал:

— Я тоже рос приёмышем. И дядька с тёткой, как только смогли, сбыли меня с рук. Но мне повезло попасть в Гильдию, а Лагги… Приют, в котором он рос, находится в Саэнне, так что, сами понимаете, ему была прямая дорога к магам.

— Вы оба учились там?

— О нет, — грустно улыбнулся Транис. — У меня не хватило бы таланта. Правда, я в Саэнну и не заглядывал, а Лагги оттуда пришлось то ли сбежать, то ли уйти самому, но зато он, хитрец, выпросил у своего хозяина свидетельство о том, что обучался магии в чародейской столице. «Обучался», а не «обучился», но пока наш наставник это понял… А магический дар у Лагги и в самом деле был слабенький. В отличие от норова.

Могу представить!

— Хотел быть первым и злился, что никак не получается.

— Точно! — подтвердил маг. — И ещё как злился! Обожал подличать. Правда, став постарше, вроде затих, успокоился, но потом как раз и случилось…

— Что?

— Это не имеет отношения к нашему разговору.

О, мы сразу стали неприступными и настороженными. А зря, мне известно всё. И уж больше, чем моему собеседнику!

— Но имеет прямое отношение к Дару Лагарта.

— Почему вы так говорите? Вы не можете…

— Я узнал некоторые подробности. О способе умолчу, вам он не подойдёт, к тому же чреват последствиями. Укорять тоже не буду, любовь не даёт право выбора, а приказывает. Но, пожалуй, вам следует кое-что знать. Ваш…

Он не дал договорить:

— Я любил её! Да, ничего не мог поделать, каюсь! И довольно уже того, что боги забрали жизнь ребёнка, не позволив ему появиться на свет.

Стало быть, старый барон утаил от света рождение мальчика, а чуть позже выдал его за своего отпрыска? Разумно. И всё равно оставлять человека в неведении не стану. Пусть поступлю жестоко, но… Может быть, именно вынужденная жестокость приведёт к необходимому результату:

— Ваш ребёнок жив.

Кулаки Траниса сжались.

— Не лгите, я его видел! Мне удалось вырваться из ссылки на несколько дней и хоть одним глазком… Мальчик непохож на меня.

— И не должен быть похож. Вы только дали ему жизнь, а всё остальное — заслуга вашего старого знакомого, который вложил в зарождающуюся плоть свои желания.

— Вы хотите сказать…

— Лагарт говорил с водой, окружавшей малыша в чреве матери. Говорил с кровью роженицы. Он сделал всё, чтобы изменить ребёнка по своему образу и подобию. И, надо сказать, ему удалось. Наследник рода Талионов — талантливый маг, хотя и обделённый Силой ещё больше, чем его «создатель».

Маг встряхнул головой:

— Это невозможно!

— Хотите сказать, не видите сходства между молодым бароном и вашим приятелем? Не торопитесь спорить, напрягите память.

Я знал, чем закончится поход в долину воспоминаний. Знал потому, что, выудив при Единении из чужого потока сознания знакомое имя, понял причину своей первоначальной жалости и снисходительности по отношению к некроманту. Всё объяснялось просто: он напомнил мне Мэвина, а когда впервые встреченный человек обладает схожими чертами с кем-то знакомым, мы не задумываясь переносим те прежние впечатления на новую персону. И конечно же ошибаемся. Я тоже едва не ошибся окончательно, но, слава богам, труповод потрудился как можно скорее избавить меня от заблуждений.

Когда карие глаза растерянно расширились, настала очередь последнего удара:

— Помимо внешности есть очень многое в магическом почерке юноши, до мельчайших подробностей совпадающее с творениями Лагарта, я имел возможность убедиться лично.

Но вместо сожалений, причитаний и негодований меня ожидала внезапная атака с другого фланга:

— Если вы так хорошо знакомы с магией, то должны были обучаться ей, верно? А суждения и действия говорят ещё и о том, что ваши возможности много выше, к примеру, моих. Но тогда… — Кажется, догадываюсь, какой вывод воспоследует. И заранее боюсь. — О вас было бы известно в магических кругах!

Вот он, настоящий чародей, — прежде собственных уязвимых мест его интересуют слабины в чужой обороне! Но мои защитные порядки могут справиться и не с таким натиском.

— Я обучался, вы правы. Но делал это один на один с наставником. Видите ли, мои родственники были достаточно богаты, чтобы пригласить в дом хорошего учителя.

Вовремя упомянутая и противоречащая своим подружкам подробность способна сделать главное — сбить собеседника с опасной темы. Маг проглотил наживку не мешкая.

— Так почему же вы стали… тем, кем стали?

То есть Мастером? Человеком без кола и двора? Хороший вопрос. Только не ко мне. Правда, отвечать придётся. Но ведь ответить можно по меньшей мере двояко!

— А почему вы стали магом?

Транис сдвинул брови:

— Кем же ещё я мог стать? Если имеются склонности к чародейству…

— Вот-вот, правильное замечание! А у меня с детства имелась склонность к продолжительным пустым беседам.

Он оценил шутку, охотно усмехнувшись в ответ, и вернулся к более насущным размышлениям:

— Я вспомнил. Действительно, мальчик был очень похож на молодого Лагги. Но… разве такое возможно?

— Как видите, да.

— Это же величайшее могущество! Менять мир по своему желанию — за такой талант не жалко отдать и полжизни.

— На самом деле цена куда скромнее, вот только нет никакого смысла её платить.

— Почему же?

— Насколько мне известно, все говорящие с водой ходят по лезвию между безумием и здравым рассудком, такова плата за Дар. Но сошедшему с ума могущество реального мира пригодиться не может, потому что безумец творит свой мир на руинах сознания. Впрочем, вы можете наблюдать результат воочию — ваш приятель очутился по другую сторону грани.

Транис грустно кивнул:

— Да, и как бы ни хотелось его расспросить, а может, и допросить, ничего не получится — в местной Гильдии нет умельцев возвращать разум. Возможно, среди жителей Саэнны можно найти подходящих лекарей, но не уверен.

Хм, а я знаю, кто мог бы помочь. Но поскольку Рэйден Ра-Гро откажется оставить свой город без защиты, единственный выход — привезти некроманта в Антрею. И вполне осуществимый, вот только ненужный. Если Лагарт не знает истоков своего могущества, нет нужды в вопросах и ответах. Но зато имеется хороший повод прогуляться в магическую столицу Четырёх Шемов… Нет, на кой фрэлл?! Скажу Ксо, пусть отправляет своих лазутчиков, благо их много, они хорошо обучены и не обязаны терпеть иголки в позвоночнике!

— Оставим предположения о возможности излечения. Скажите лучше, я убедил вас в необходимости принятия решения?

— Вашего решения? — ехидно уточнил маг.

Устало поправляю:

— Разумного.

Транис задумчиво сплёл и расплёл пальцы:

— Пожалуй.

— Значит, не убедил… Хорошо. Вы вольны поступить, как считаете нужным, я не воспользуюсь своим правом приказывать.

В голос мага просочилось искреннее удивление:

— В самом деле?

— Почему бы и нет? Мне нужно всего лишь упомянуть в докладе ректору, что дело передано под ответственность местных властей. Так что позвольте откланяться!

— Вы просто так возьмёте и уйдёте? — Вопрос обиженно ткнулся в мою спину, когда я был уже на полпути к двери кабинета.

— Мне незачем задерживаться.

— Но…

Сомнение? А я уже и не ждал. Но рад даже припозднившемуся гостю!

— Вы вполне в состоянии самостоятельно справиться со всеми трудностями.

— Машете рукой? К чему же были все эти страшные истории?

Берусь за дверную ручку:

— Видимо, из меня не получился хороший рассказчик.

— Не мне судить. Но решение я всё же принял. Хотите его узнать?

Не особенно. Во-первых, ни одному магу на свете всё равно не удастся заставить детище некроманта работать. Во-вторых, малейшее нарушение условий содержания — а они неизвестны даже мне — уничтожит студенистых чудовищ. В-третьих… Что бы ни решил маг, отвечать за последствия будет он, а не я. Так зачем мне слушать лишние слова? Разве что из вежливости.

— Я уничтожу всё, что наделал Лагги. Но не потому, что испугался. Я просто хочу отомстить. За всё. За лучшие годы жизни, которые по его милости вынужден был провести в самых глухих углах Шема. За искалеченного ребёнка, в котором не осталось ничего моего. За покушение на город, в котором я только-только обрёл дом. Так что не думайте обо мне слишком хорошо, Мастер!

Договорились, буду думать о вас просто как о человеке, dou Транис, это самое малое, что могу обещать. И самое большое.

Я с тяжёлым вздохом упёрся в спинку стула, водружая ноги на стол. И вроде не слишком долго двигался, а устал… Надо поскорее избавляться от игл, иначе совсем подорву телесные силы. О душевных уже и не говорю, сонное отупение стало моим постоянным спутником ещё сутки назад. Пора возвращаться если не домой, то хотя бы под крылышко любящего кузена.

Дверь где-то за моей спиной тихо всколыхнула воздух, открываясь, и только в момент остановки петли предательски скрипнули, возвещая об удавшейся попытке проникновения. Для порядка следовало бы спросить, кто желает насладиться моим обществом, но лень и отсутствие малейшей тяги к разговорам заставили хранить молчание. К тому же не было нужды выяснять личность вошедшего: бесшумное передвижение вкупе с напряжённым сопением могли принадлежать лишь одному существу на свете.

Прошло не менее минуты, прежде чем Мэй спросил:

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

Совершенно справедливо замечаю:

— Хотел бы — сказал бы.

Новая минута обиженной тишины.

— Так и будешь сидеть?

— Я бы предпочёл лечь, но на сон времени не хватит.

Вопрос с вызовом:

— А на что хватит?

— На завершение дел.

А может, и на них не хватит. Не знаю. Мне нужно лишь дождаться кое-кого и изложить просьбу, а вот перепалка с эльфом в моих планах не предусматривалась.

— Это хорошо. Тогда давай завершим одно из них. — Следует пауза, видимо необходимая, чтобы добавить следующему слову заметный нажим. — Моё.

— Что за дело? Никак не могу припомнить…

Мэй подошёл к столу и протянул руку:

— Отдай.

Я с интересом посмотрел на подрагивающие в нетерпении тонкие пальцы.

— Что?

— Ты прекрасно знаешь!

Почёсываю подбородок:

— Не-а. Даже не могу себе представить, о чём идёт речь.

— Хочешь меня позлить?

— Скорее это ты стараешься испортить мне настроение странными загадками.

— Ты…

Пальцы сжались в кулак, не слишком объёмистый, но ощетинившийся острыми костяшками и весьма убедительный.

— Отдай!

Закрываю глаза, чтобы не видеть исполненное негодования лицо эльфа. А ещё чтобы не выдавать собственных чувств. Потому что никак не могу понять, что именно чувствую.

— Пока не пояснишь, какую вещь имеешь в виду, не смогу решить, отдавать или нет. А кроме того… — меня посещает внезапное озарение: — не припомню, чтобы хранил чужое имущество. Всё, что у меня есть, принадлежит только мне.

— Ты не посмеешь!

Оставляю грозный вскрик без ответа. У меня тоже есть пределы, как Мэй не понимает? Пределы терпения и понимания. Спираль поступков, похожих друг на друга как капли воды, не должна стать бесконечной, решающий рубеж пройден. К тому же… Не зря в народе говорят: «Что в лапы дракону попало, то пропало»!

— Отдай! Я прошу.

Напоминаю:

— Право на просьбы ты потерял вместе с «искрами».

— Я был вынужден!

— Неужели? Ты сам сделал выбор.

— У меня не было выбора!

Приоткрываю один глаз, чтобы полюбоваться на разрумянившиеся от гнева щёки Мэя:

— Скажи честно: ты не хотел умирать.

— Да, не хотел! Я не мог, не имел права тогда умереть!

— Почему же теперь недоволен? Ты добился поставленной цели теми средствами, что подвернулись под руку.

— Твоими средствами!

— Я всего лишь предложил. Ты воспользовался. Но правил игры это не отменяет.

— Я не собираюсь играть по этим правилам!

— И не надо. Потому что партия давно окончена.

Он осёкся, захлопав ресницами:

— Не отдашь?

А сколько в голосе разочарования… Интересно, на что рассчитывал эльф? Вспоминал наивную уступчивость и полагал, что всё будет по-прежнему? Нет, длинноухая моя радость, прошлое благополучно завершило своё существование. Мне нужно было меняться, и я изменился. Не в лучшую сторону? Так тоже бывает. Но зато теперь знаю, как следует поступать, особенно с капризными детьми. Нужно ограничивать их свободу.

— Нет.

Черты идеально красивого лица заострились, мигом растеряв нежную привлекательность, а мне вдруг подумалось: и что дальше? Он набросится на меня? Вырвет «искры» силой? Не припомню, чтобы подобное поведение вписывалось в рамки старых обычаев, однако Мэй далеко не всегда придерживается традиций своих соплеменников. Может, надо начинать опасаться?

— Отдай.

Почему он настаивает так упорно? Сначала старался всучить мне хрустальные висюльки, теперь загорелся желанием заполучить их обратно. А, наверное, всё дело во мне: эльф догадался, что я каким-то образом связан с Драконьими Домами и, поскольку дядин пример навёл племянника на не самые добрые мысли, желает уничтожить даже тень наших отношений. Значит, Стир’риаги ответил на вопрос именно теми словами, которые я с удовольствием забил бы ему в глотку… Что ж, не повезло. Но если потерпел поражение на одном поле боя, глупо дарить противнику победу на другом.

Моё молчание было истолковано превратно, эльф скривил тонкие губы.

— Хочешь, чтобы я умолял? Может, прикажешь встать на колени?

Он не понимает, насколько смешно выглядит со стороны, и не даёт объяснить всю бессмысленность спора. Зачем я вообще связался с lohassy? В памяти проснулись мамины склонности и предпочтения?

Эй, что это он делает?!

Пока я мысленно рассуждал о причинах собственной глупости, Мэй глубоко вдохнул, закусил губу и бухнулся коленями в пол.

Доигрался… Переход словесной дуэли в сражение высокопарных жестов означает, что её участники недостаточно опытны и умелы. Я мнил себя успешным дуэлянтом, но на поверку оказалось, что прямолинейная наивность зачастую достигает цели быстрее, чем самый хитрый финт. И как действовать теперь? Сдаться, полностью признав поражение и потеряв последнее влияние? Упорствовать дальше, рискуя окончательно обосноваться в представлениях эльфа как негодяй и мерзавец?

— Кхм! — Звучит требовательное покашливание. — Дверь была открыта, но всё равно должен спросить: мне будет позволено войти?

— Разумеется. Я жду вас, мастер Гедрин.

Эти шаги, в отличие от эльфийских, звучали гулко и нарочито тяжело, зато остановить гномий натиск за все времена существования удавалось только панцирной пехоте, да и то лишь её отборным подразделениям.

— Простите, что помешал.

Мэй, осознавший опасную нелепость сложившихся обстоятельств, дёрнулся, но вынужден был остаться в прежней позе, застигнутый моим небрежным замечанием:

— Разрешения встать никто не давал.

Гном, не присутствовавший при начале беседы, но тем не менее догадавшийся, что происходящее имеет под собой основания, фыркнул в ладонь, поглаживающую одну из косичек бороды. Следовало бы подняться и поклониться, но ноги так уютно пристроились на столе…

— С вашего позволения тоже останусь на месте, мне немного нездоровится… Господин комендант сказал, вы желаете выразить благодарность?

— Да, Мастер. И если бы я не знал, как ваши товарищи по цеху не любят подношения, то предложил бы и что-то весомее простых слов.

О, а вот за это грех не уцепиться!

— Вам хорошо известны причуды Мастеров. Откуда?

— Я близко знаком с одним из них. Его имя Рогар, может, слышали?

— Разумеется! И мне несказанно повезло, потому что услуга, о которой я хотел вас просить, связана именно с этим Мастером.

Гедрин, по случаю посещения присутственного места одетый в длинный кафтан из плотного сукна с вышивкой по вороту и полам, приосанился:

— Исполню всё, что сочтёте нужным.

— Уверен, что исполните, потому что моя просьба связана с человеком, участвовавшим в спасении вашей племянницы. Мальчик, который пока ещё спит под присмотром матушки коменданта, должен быть доставлен домой. К сожалению, я не могу лично позаботиться об этом, но целиком полагаюсь на вас.

— Не сомневайтесь, Мастер, у него будут самые лучшие провожатые.

— Разумеется.

— Но куда именно его нужно доставить?

Улыбаюсь:

— Вам виднее. Раз уж вы хорошо знакомы с Рогаром, то можете отправить ему весточку и узнать, как действовать.

Должен же я хоть чуть-чуть отомстить тому, кто свалил на меня свою работёнку? А Ксо ясно дал понять, что не расположен проводить лето в обществе его высочества, так что…

Гедрин почесал выбритый верх щеки:

— Спросить у Рогара?

— Да.

— Как скажете… Только странно всё это.

— Странно?

— Вы как будто с ним встречаться не хотите.

— Скорее не могу. У меня есть дела, не терпящие отлагательств.

Ага, особенно не терпит одно: настоятельное желание отдохнуть. Без участия принцев, принцесс, учеников, учителей и по возможности даже любимых кузенов.

— Кстати, мастер Гедрин, как чувствует себя ваша племянница?

— Хвала богам, уже совсем хорошо!

— Надеюсь, она не откажется немного позаботиться о своём юном спасителе?

— Ну что вы, Мастер! Будет счастлива!

— Тогда не смею вас задерживать.

Гном кивнул, оправил складки кафтана над широким ремнём и задал вопрос, с которого следовало бы начинать:

— От чьего имени мне обратиться к Рогару? Он ведь потребует объяснений.

Имя, имя, имя… Несколько букв, горсточка звуков. Как много значения мы им придаём! Гораздо больше, чем необходимо. Но если одно-единственное слово способно решить исход сражения или вообще отменить надобность в драке, почему бы не воспользоваться его силой?

— Скажете ему, что Джерон просит присмотреть за драгоценностью из королевской сокровищницы.

Гедрин, будучи гномом взрослым, умудрённым жизнью и сдержанным в проявлении чувств, не стал разражаться приветственными речами, хлопать по плечу и проделывать что-то ещё, свойственное старым приятелям при встрече, а просто сказал:

— Я так и знал, что ты им станешь.

— Всё немножко иначе. Я взял титул взаймы, попользуюсь и верну.

— А нужно ли возвращать? — с сомнением осведомился гном. — Вы друг другу подходите.

— Это буду решать не один я.

— Но когда наступит время принимать решение, учтите и моё мнение.

— Непременно!

Он вздохнул, повозил большими пальцами под ремнём.

— Не зайдёшь?

— Не смогу. Дела.

Гедрин понимающе кивнул на эльфа:

— Вижу, какие серьёзные!

— Не коротышкам судить, — прошипел Мэй.

— Коротышка или верзила, живём-то мы по одним и тем же законам, — возразил гном.

— И эти законы дают право унижать? Даже если я обязан жизнью, это вовсе не означает, что…

— А перед тем, кто тебе жизнь спас, на колени встать не зазорно.

Вынеся свой весомый приговор, Гедрин уважительно поклонился и ушёл, посмеиваясь в усы. Эльф, получивший чувствительный удар ещё и от иноплеменника, совсем потерял надежду на благополучное завершение дела. Кончики ушей начали медленно, но верно опускаться.

Может, оставить всё как есть? На полуслове, на полушаге. Чтобы потом, немного или очень много позже, вернуться к обсуждению, так сказать, на свежую голову… Но я слишком часто поступал именно так — откладывал и откладывал, пока проблемы не умирали сами от недостатка внимания. Однако вместе с проблемами легко могут уйти в небытие и те, кто их создаёт, а смертей я не желаю.

— Поднимайся.

Эльф молча качнул головой из стороны в сторону.

— Ничего не изменится, поверь. Колени, носки, пятки… хоть задница. Каждый из нас останется при своём.

Тихое, больше грустное, чем злобное:

— Почему ты такой?

— Потому что другим больше не буду. Потому что тебе пора прекратить расшвыриваться собственной судьбой направо и налево. Не могу быть уверен, что, получив «искры» назад, ты тут же не постараешься вручить их новому знакомому, а тот может оказаться ещё менее подходящим на желанную тебе роль, чем я.

— И ты никогда их не вернёшь?

— Никогда — слишком неопределённый срок. Верну. Когда перестанешь искать вокруг то, что должно жить внутри тебя самого. Когда поймёшь, что цветные хрусталики — всего лишь знак, флажок, которым генералы отмечают на картах расположение своих войск. Он ведь не может подолгу оставаться на одном месте, верно? Потому что ты тоже не останавливаешься. Знаю, сейчас эти висюльки кажутся тебе самым важным на свете… Так вот, я подожду, пока ты повзрослеешь, а до тех пор буду сам хранить твои игрушки.

Легко убеждать других, а вот попробуйте-ка проделать то же самое с собой! Получается? Тогда я вам искренне и бесконечно завидую. Но кажется, есть один довод, против которого эльф не посмеет протестовать:

— Кроме того, насколько я помню, ты не желал быть избранным в один из Драконьих Домов? Так вот, можешь радоваться: эльфа без «искр» драконы на службу не призывают.

— Радоваться? — Он судорожно дёрнул плечом. — Что проку в этой радости, если ты в этих Домах уже был?

А побывав там, превратился в чудовище. Таков ход мыслей?

— Ты по-прежнему считаешь драконов злом? Дядя тебя в этом убедил?

Мэй болезненно сглотнул, но ответил:

— Нет. Дядя… Он говорил о том же, о чём обычно говоришь ты.

— Точнее!

— Он сказал, что драконы никого ни к чему не принуждают и не меняют насильно. Они всего лишь открывают дверь в сокровищницу и позволяют взять оттуда всё, что захочешь и сможешь унести. Но каждое из драконьих сокровищ наделено смертоносной силой, и, если поддаться его зову, можно… потерять себя.

Ясно. Эльф боится, что я пошёл по пути Стир’риаги и, вкусив запретных благ, променял живое сердце на кусок льда. И как теперь переубеждать упрямца? Есть только один способ, но если воспользуюсь им, обратного пути не будет. Впрочем… А нужен ли мне обратный путь?

Всё, время на отдых закончилось, задранные вверх ноги начинают затекать, пора размять мышцы. Осторожно поднимаюсь, чувствуя, как сотни острых ножек застоявшейся крови начинают новый разбег.

— Я скажу тебе одну вещь, Мэй. Да, я бывал в Драконьих Домах. Но не для услужения и не для проникновения в тайны мироздания. Я просто там жил. И буду жить снова, если смогу. Потому что…

Слова заартачились, не желая покидать губы. Нет, даже не так — застряли в горле вместе с невесть откуда взявшимся комком. Ведь это так легко, взять и признаться наконец в своём самом страшном преступлении… Или не в своём? Почему нет ни страха, ни чувства вины, но язык всё равно присыхает к гортани, словно я снова оказался посреди пустыни в Южном Шеме? Наверное, мне просто жаль прощаться с прошлым. До слёз жаль. Зачем я свернул на перекрёстке именно в эту сторону? Ведь мог ещё полжизни бегать от прав и обязанностей, которыми толком никогда не воспользуюсь и которые вынужден исполнять! Струсил? Нет. Всего лишь устал от неизвестности, и зло, сидящее рядом, показалось милее, чем добро, прячущееся за занавеской.

Зеркало эльфийских глаз дрожит, переполненное ожиданием и вопросами. Кажется, ещё чуть-чуть — и тонкая лилово-серебристая плёнка лопнет, выпуская на свободу… Что? Не узнаю, пока не освобожу свои чувства, пока не покину собственную темницу. Дверь еле держится на петлях, засов давно истлел в прах, одного вдоха хватит, чтобы рухнули стены… Иду? Иду.

— Потому что я дракон.

Последний звук затих, но слова продолжали тяжело висеть в воздухе. До того самого мига, когда лиловое зеркало всё-таки лопнуло, и два прозрачных ручейка начали свой путь к поднимающимся уголкам губ.

— Но если ты дракон, значит…

Это значит очень многое. И почти ничего. Одно название, и только. Коротенькое слово, надёжнее любой цепи приковывающее к действительности.

— Значит…

Крушение старых иллюзий и возведение новых. Лабиринт с прозрачными коридорами, за стенами которых всё время до рези в глазах видишь верный путь, но никак не можешь найти.

— Значит…

Один вдох. Один выдох. Дверь нового мира открывается, приглашая сделать шаг. Это я медлю? Непохоже, своих шагов сделал с лихвой. Медлит тот, кто подобрал ключ к замку. Но промедление длится совсем недолго.

Эльф моргает, стряхивая с серебристых ресниц слезинки, и делает из моего признания свой вывод. Такой простой, что я никогда бы в жизни до него не додумался:

— Тебе все эти сокровища нестрашны! Ведь они и были твоими, правда?

Как бы и мне научиться в любой печальной истории находить светлые моменты? Но уж просить о наставничестве наглого листоухого ребёнка, устало плюхнувшегося на пол и расплывшегося в довольной улыбке, не буду! Ни за что!

Толчок в плечо, неосмотрительно высунутое мной из-под одеяла. Хорошее такое одеяло из разноцветных кусочков, любовно обшитое лентами…

— Просыпаться собираешься?

Вот ещё! Даже не подумаю. Зря я, что ли, старался, искал самое тихое место в доме, собственноручно взбивал сенник, плотно прикрывал дверь и, наоборот, распахивал оконные створки, дабы свежий лесной воздух беспрепятственно проникал в мою опочивальню и навевал сладкие сны?

Толчок повторяется, причём заметно взрослеет, становится сильнее и резче.

— А ну вставай!

— У меня всё боли-и-и-ит…

Ксаррон не внял страдальческому гласу и одним уверенным движением сдёрнул с меня одеяло:

— Знаю. А чего ты ожидал, избавляясь от игл уже в Потоке?

Я собрался было открыть глаза, но счёл за лучшее посильнее зажмуриться, вспоминая невольную оплошность, совершенную целиком по вине радости, нахлынувшей на меня ввиду скорого возвращения и избавления на некоторое время от необходимости уговаривать и оправдываться.

Впрочем, вернее было бы сказать — неловкость, ведь когда Ксо проложил через Пласты тропку для входа в Поток, чтобы пройти по ней, требовалось исключить влияние Пустоты на магические построения. Другое дело, мне следовало сразу же отозвать серебряного зверька, как только я почувствовал первые признаки достижения желаемой цели, но, каюсь, сплоховал. Думал не о собственном удобстве и безопасности, а перебирал в памяти образы, оставшиеся от беседы с эльфом. Которого, кстати, стоило труда уговорить сначала отправиться на Совет кланов, доложить о завершении миссии по поиску беглеца, и только потом приступить к выяснению всех мельчайших особенностей нежданно обретённого места… хм, службы. Пришлось даже взять с Мэя строжайшую клятву, что он и словом не обмолвится об изменениях в своей жизни, если только не возникнет серьёзной причины. Но, памятуя о способности листоухого находить таковые причины на ровнейшем из ровных мест, не стоило надеяться на долгое спокойствие, следовательно, каждую выдавшуюся свободную минутку нужно тратить с пользой для души и тела!

— Ничего особенного. Да и… Мне уже гораздо лучше.

— Вот это хорошая новость! — воодушевлённо заявил кузен, чем вынудил-таки меня раздвинуть ресницы и охнуть от удивления, поскольку вместо «милорда ректора» тёплое дыхание наступающего вечера ловил у окна тот Ксаррон, которого я привык видеть только дома.

Правда, в таком роскошном одеянии мой родственник не появлялся ни разу: больше всего оно походило на длинный-длинный, до самых пят, застёгнутый под горло камзол с узкими рукавами, плотно облегающий торс, но от талии расширяющийся и превращающийся в подобие женской юбки, только не слишком пышной. Шёлк, собранный продольными складками, лишь в их глубине являл свой истинный, глубоко-синий цвет, а на поверхности приобретал оттенок весенних небес, омытых дождём, и впечатлению только способствовали крохотные прозрачные кристаллы, рассыпанные по ткани; плечи, казалось, были полностью окутаны драгоценной росой. Но меня поразило другое. У любого другого мужчины описанный вид был бы без оговорок и сомнений признан «женским», а Ксо… Он выглядел взрослее и много мужественнее, чем обычно, даже сложные узлы кос, в которые были заплетены медово-золотистые локоны кузена, добавляли его облику величия. Во всём великолепии наличествовал лишь один изъян: слегка припухшие веки.

— Тебе тоже следовало бы отдохнуть.

— Думаешь? — Он встряхнулся, недовольным движением брови заставил ближайшие свободные Пряди сложиться зеркалом, вгляделся в гладкую поверхность лужицы, покорно повисшей в воздухе, и вздохнул: — Да, перетрудился. Но усталость осталась только на лице, поверь!

Пробую поверить. Раз, другой… Нет, не получается. А устать было от чего: Ксо ждал моего знака о завершении дел. Можно было использовать обычные послания и посланцев, но тогда возвращение домой произошло бы не раньше осени, потому мы решили поступить проще и привычнее для нас обоих. Кузен чуть внимательнее, чем прежде, прислушивался к шёпоту Пространства, а я, как только отделался от провожатых и прочих ненужных наблюдателей, совершил действо, по которому моё местонахождение можно определить мгновенно и безошибочно: выпустил на волю Пустоту. Наверное, ещё не одно поколение торгового люда, знающего Миракский тракт как самое себя, будут рассказывать о чудесном исчезновении валуна, из-за которого дорогу ещё при строительстве изогнули шпилькой…

— Тогда тебе лучше прогнать её и с лица, потому что сонные глаза мало подходят к твоему наряду.

— Нравится? — Ксо повернулся вокруг своей оси, и шёлковое море заштормило.

— Красиво. Но я не совсем понимаю, зачем всё это.

— О, есть повод! — таинственно подмигнул кузен. — Видишь ли…

Стук. Сначала далёкий, но становящийся всё ближе. Очень похоже на звук шагов, если бы не одно странное обстоятельство: тот, кто шагает, словно делает это внутри, а не вовне. Помню, в первый раз мне стало страшно, когда чёткая сухая дробь эхом разлетелась по всему моему телу, до кончиков пальцев. Начиная со второго раза, я понял, что следует бояться не преддверия, а его последствий. Когда разы перевалили за пяток, самое первое появление хорошо изученного ощущения вызывало непреодолимое желание убраться подальше и от явления, и от его источника, но семейные узы, правила гостеприимства и прочие условности, отравляющие простоту жизни, не позволяли оставить без внимания визит родственника, горячо мной… Ненавидимого? Нет. Элрона невозможно ненавидеть, ему можно только удивляться.

Младший брат Ксо, последний из сыновей Тилирит, Элрон похож на собственную матушку только язвительностью, даже глаза хоть и имеют зелёный оттенок, но с сильным уклоном в синеву, несвойственную Дому Крадущихся, а цвет волос моего второго кузена больше всего напоминает полированную сталь. Как-то однажды Магрит вскользь заметила, что внешность Элрон унаследовал от отца. А потом помолчала и с сожалением добавила: заточку ума тоже.

Надо сказать, сравнивать способность размышлять и делать выводы с лезвиями того или иного рода — любимое занятие моей сестрёнки. Так, Ксаррона она уподобляет стилету без граней, быстро, точно и беспрепятственно находящему цель. Тилирит в её понимании — изогнутая сапожная игла, проникающая через любую преграду без особых усилий. Элрон же — тяжёлый двуручный меч, падающий на жертву неотвратимо, но потому и часто промахивающийся. Что никогда, впрочем, не мешало мне оказываться именно в месте удара. Касательно моего ума Магрит заявила, что он больше всего похож на самую простую стальную полосу, но взятую за концы и скрученную: разрубить не сможет, проткнуть тоже, только медленно ввинтиться и, разбрасывая во все стороны ошмётки опыта, кое-как добраться до заветного знания…

Последний шаг звучит уже у самых стенок черепа, звонко отражаясь, но не отправляясь эхом гулять по пространству, которое в моей голове явно пустует, а останавливаясь и замирая до полного исчезновения. Потом слышится лёгкий треск ткани Пространства, разрываемой пришествием гостя, и в следующее мгновение Элрон уже стоит посреди комнаты, надменно морщась:

— Ты не предупреждал, что здесь будет ЭТО.

Обращение предназначалось, разумеется, Ксаррону, меня мой второй кузен предпочитал не замечать и именовать исключительно в третьем роде. В юности я то жутко злился из-за такого отношения, то переживал и обижался, но теперь должен признать: Элрон имеет право поступать так, как сам пожелает. К тому же он почти прав. Будучи драконом лишь наполовину, а с другой половиной определиться не смогу никогда, могу ли я всерьёз рассчитывать на уважение или хотя бы на снисхождение? Вряд ли. И потом, уважение нужно заслуживать. Служба же есть исполнение неких действий, приносящих пользу либо выгоду одной из сторон, а другой же стороной исполняющихся с рвением и прилежанием. Я охотно послужил бы на благо кузена, вот только случай не представлялся. И не представится, насколько могу судить.

— Эл, ты выглядишь просто волшебно! Будь уверен, отказа не последует.

Трудно не согласиться с Ксо — вид вновь прибывшего и правда впечатляет. Удивляет, впрочем, не меньше.

— Затеваете войну?

Не могу удержаться от любопытного вопроса, потому что тело Элрона скрыто под чем-то чешуйчатым, больше всего напоминающим броню. Если броня бывает настолько гибкой, чтобы позволять любое движение, разумеется.

Мои слова остаются без ответа, но если на любезность младшего из кузенов я не рассчитывал вовсе, то невнимание старшего слегка покоробило. Впрочем, вместо того чтобы разгонять сумерки моего невежества, Ксаррон укоризненно погрозил хмурому брату пальцем:

— Прошу, только без ссор! Сегодня они будут жестоко караться. Лично мной.

— Ты не объяснился.

— Насчёт чего? Ах да… Ты плохо помнишь правила, Эл? Помимо Пред-Хранителей на церемонии должен присутствовать и Со-Хранитель. Тот, кто запомнит.

— У тебя не было другого выбора?

— Выбор у меня был. И я его сделал. — Кузен особенно подчеркнул тоном последнее слово.

Элрон изобразил на лице полнейшее презрение к моей персоне, к действиям старшего брата и к миру, допускающему такое безобразие, как необходимость пребывать в обществе недостойных.

— Позволю себе заметить, Ксо, — выбор неудачный. Крепостью памяти ЭТО не отличается.

Право, раньше меня удостаивали больших насмешек и оскорблений, но почему-то именно сейчас, после долгого перерыва, я услышал в голосе второго кузена помимо недовольства, ехидства и прочих семейных качеств шуршание сухого песка, болезненно перекатывающегося в горле. Словно моя дырявая голова доставляет искреннее и несказанное огорчение… Странно. Насколько помню, ничем не успел досадить Элрону, по крайней мере в этой жизни. Да и в прошлой… Когда бы я успел, спрашивается? Если Ксо родился во Вторую Волну, допустим в самом её начале, то его младший брат появился на свет настолько позже, что справедливо считается именно «младшим». Мы и встречаться не могли. Или могли? Нет, не помню. А значит, правота насмешника несомненна: с памятью у меня дела обстоят огорчительно плохо.

— В самом деле, Ксо, если требуется что-то запомнить… Лучше обращаться не ко мне.

Изумрудные глаза вспыхнули яростью.

— Ты давно уже взрослый мальчик, Джер, так изволь вести себя подобающе!

— Взрослый? — нараспев переспросил Элрон. — Ах да, разумеется! Я совсем забыл, что пребывание в одном и том же облике заставляет плоть стареть слишком быстро. Но так можно умереть от старости, едва только вступив во взрослую жизнь, верно?

Я вовремя почувствовал, как привычно начинают каменеть скулы, и бросил все имеющиеся силы на то, чтобы успокоиться. Колкости кузена всегда находили щёлочку в обороне, сколько бы крепостных стен ни окружало моё сердце. А уж намёки на половинчатость, более тонкие, как только что высказанный, или совершенно грубые, как прежде, всегда успешно ранят меня. И теперь, пожалуй, даже сильнее. Дни действительно проходят, утекают через запруду, и неизвестно, как скоро опустеет отведённое мне озерцо. Возможно, очень скоро. Любой метаморф способен продлить своё существование вдвое, если не втрое, а драконы — тем более, но я-то лишь наполовину дракон…

Время оборотней течёт согласно законам природы только в изначальном облике, поэтому большинство предпочитают появляться на свет именно похожими на людей: всё-таки шесть-семь десятков лет — завидное превосходство над звериными годами. Однако в шкуре животного время течёт быстрее, что позволяет метаморфам не задумываться о заживлении ран, и, если бы минуты «там» и «тут» складывались вместе, в одну общую жизнь, век любого оборотня заканчивался бы в том возрасте, что для человека считается юностью. Но боги в своём великодушии подарили своим двуликим детям возможность начинать сначала — каждое Обращение проходит словно новая жизнь, когда же обернувшийся возвращается в изначальный облик, мгновения, проведённые зверем, стираются из общей книги приходов и расходов. Если верно рассчитать промежутки между Обращениями, можно жить… Нет, не вечно, разумеется! Но очень долго. А драконы в этом смысле почти бессмертны.

Впрочем, я могу делать выводы лишь по записям, найденным в библиотеке, никто из моих родственников в беседах не касался сроков жизни и смерти, и уж тем более применительно ко мне. Отчасти из жалости, отчасти из-за того, что и сами не могут понять, сколько ещё лет моё тело будет выдерживать напор Пустоты. Но продлить существование мне не удастся, уж точно! Наверное, именно понимание этого злит сильнее, чем всё прочее. Знать, что придётся уйти много раньше других, и знать, что вслед за твоим уходом начнётся новый виток сомнений и опасений, который когда-нибудь непременно вызовет появление очередной Волны… Я снова увижу свет трёх лун. Но за время моего отсутствия в мире произойдёт слишком много всего. Увлекательного, страшного, прекрасного, убийственного, чарующего… Исчезнут старые страны и появятся молодые. Сменятся правящие династии. Десятки поколений отдалят меня от моих друзей и недругов. Я снова буду один. И рядом уже не окажется сестры, готовой поспорить за мою жизнь со всеми Домами, не окажется кузена, который возьмёт на себя роль наставника…

Пресветлая Владычица, как же я не хочу умирать! Не хочу начинать сначала. Потому что в этот раз мне повезло, единственный раз в цепочке всех перерождений. Но удача не любит повторяться, не правда ли? Она своенравна и непостоянна в своих привязанностях, а значит, не соблаговолит стать участницей моего следующего посещения подлунного мира. Хотя бы потому, что, кроме Элрит, ни одна из женщин Драконьих Домов не решится выносить в своём чреве Разрушителя.

— Эл!

Короткий окрик помог выбраться из лабиринта печальных размышлений, хоть относился не ко мне. Ксаррон, опустив подбородок, исподлобья смотрел на младшего брата взглядом, не сулящим ничего доброго никому из присутствующих.

— Что-то не так, братец?

— Я прошу тебя не касаться в разговоре… некоторых тем.

— Каких же? Уж сделай милость, поясни, а то я никак не соображу, — во весь рот улыбнулся Элрон.

Хороший ход, кстати. С одной стороны, отказывать нет причины, раз уж просьба изложена весьма вежливо и соответствует обстоятельствам, но с другой, если Ксо пустится в объяснения, ему придётся только усугубить моё и без того нерадостное настроение, а стало быть, нужно отмахнуться от слишком дорогой помощи.

— Всё хорошо, Ксо.

— Ты не умеешь делать многих вещей, Джер, и хуже всего ты умеешь лгать.

— Неважно. Я привык. В конце концов, даже удобно заранее знать, каким атакам подвергнешься.

Воронёная лазурь глаз Элрона потемнела. Ага, получил и теперь недоволен? А чего ожидал, спрашивается? Сейчас добавлю ещё:

— Я, конечно, очень рад встрече с родственниками, но хотел бы знать её причину. Если таковая неуважительна, позвольте мне вернуться к прерванному сну.

— Он даже не знает?!

— Я не успел рассказать, — виновато признался Ксаррон.

Младший кузен прошипел в сторону что-то из семейных ругательств, прежде чем спросить:

— Ты понимаешь, на что всё это похоже?

— От него требуется только смотреть.

— Смотреть? Только смотреть?! А сможет ли он увидеть?!

Хм, не думал не гадал, что когда-нибудь смогу насладиться бешенством Элрона, да ещё настолько бессильным и беспомощным. Но вместе с удовлетворением меня посетило лёгкое чувство стыда. Из перепалки братьев следовало, что необходимо принять участие в некоем важном событии, но мои ограниченные качества способны оказаться препятствием на пути чужих планов.

— Сможет, — уверенно заявил Ксаррон. — Танарит его приглашала, помнишь?

— Танарит! — Фырчанье Элрона наверняка показалось бы особе, о которой шла речь, крайне оскорбительным. — Она трясётся над своим ребёнком, вот и всё! И ради его защиты пошла бы на поклон к злейшему врагу!

— В любом случае он будет стараться. Верно, Джер?

— Стараться… В чём?

Младший кузен развернулся, показывая, что с его стороны разговор окончен, и удалился, так звучно отпечатывая каждый шаг, что я с трудом подавил в себе желание отправиться следом. Зачем? Собственными глазами взглянуть, как сильно продавлены паркетины.

Старший кузен разочарованно вздохнул:

— Хоть на один час мог бы и забыть…

— Забыть что?

— Свою ненависть.

Так, сон не состоялся, придётся вставать, ибо нет ничего хуже, чем лежать и при этом бодрствовать — устаёшь больше, чем от беготни. Я выполз из постели и начал копаться в ворохе одежды, сваленной на стуле.

— У него есть причины?

— Да, — коротко ответил Ксаррон.

— Ты их знаешь?

— Да.

— А можешь…

— Нет.

— Почему? — Обиженно поворачиваюсь к кузену.

— Если он решит, что ты должен обо всём узнать, расскажет сам.

— Боюсь, не доживу, он был совершенно прав, напомнив о…

— Он НЕ был прав.

— Ксо, это просто смешно! Я прекрасно понимаю свою… ограниченность. В лучшем случае мне удастся прожить столько, сколько обычно живут люди. Поверь, это вовсе не обидно!

— Тебе не обидно. Обидно ему.

Элрон желает, чтобы я жил долго? Вот это новость! Ни в какие ворота не лезет. Разве что… Чем дольше продлится моя жизнь, тем больше у кузена будет возможностей надо мной насмехаться.

— Всё, хватит болтать! — Ксо словно испугался собственной откровенности и потянул меня за рукав только что натянутой рубахи: — Идём!

— Куда и зачем?

— Просто поверь, тебя не ждёт ничего невозможного. Справишься, как бы Эл ни пыхтел.

— Да с чем я должен справиться?!

— Ммм… — Кузен загадочно улыбнулся. — У людей такая церемония, кажется, называется обручением.

— Кто-то собирается жениться?

— Пока только заявить о своих намерениях, — поправил Ксо.

— Элрон? — Почему-то известие вызвало сумятицу мыслей и полную растерянность.

— Ну да, братишка решил остепениться.

— Но зачем моё присутствие?

— Всегда нужен тот, кто засвидетельствует, что церемония состоялась.

— А почему не можешь ты или кто-то ещё?

— Смотрю, тебе страшно, Джер? Не бойся, всё пройдёт хорошо. А я не могу быть Со-Хранителем. Собственно говоря, я вообще не буду знать, как и что случится между обручающимися, у меня другая роль.

Всё, я окончательно запутался.

— Какая роль?!

— Идём, а то опоздаем к прибытию дам!

Он подхватил меня под локоть и потащил за собой во двор. Элрон уже стоял там, почти в самой середине, нетерпеливо поглаживая пальцами чешуйки… Брони? Одежды? Может, собственной плоти? Но пуститься в разгадывание заманчивой тайны не удалось — с тихим шелестом Пласты реальности раздвинулись, выпуская из Потока путешественниц. Двух. Не похожих друг на друга. Вот только я ни за что на свете не смог бы сказать, какая из них красивее, потому что…

Бескрайний мир сузился для меня до размеров игольного острия, пронзившего сознание даже не мыслью, а осознанным и беспрекословно принятым к исполнению законом. Я видел перед собой мать моих детей.

Она принадлежала к Дому Пронзающих, и можно было не говорить ничего больше — только смотреть. Если, конечно, успеешь уследить за вереницей мгновений «до» и «после», строго следующих друг за другом, но не по прямой линии, а невероятной спиралью скручивающих податливое Пространство.

Десяток вдохов назад длинный локон лежал на плече, споря своим блеском с гранями кристаллов одеяния, схожего с нарядом Ксаррона, строго облегающего стройную и изящную, но отнюдь не хрупкую фигуру. Пять вдохов назад он случайно соскочил вниз, вдох назад парил в воздухе, через ещё три вдоха длинные пальцы поймают беглеца, через четыре вдоха закинут за спину, через семь — вернутся обратно, ложась поверх другой руки, и отражения прошедшего и будущего соберутся вместе. В настоящем.

Если масть Ксо мало сочеталась с цветом полагающегося церемонии наряда, то пришелице синие тона подходили великолепно. И шелково-чёрные косы, и светло-серые, прохладные, как льдинки, глаза, и нежная, молочная бледность кожи, всё, собранное вместе, являло картину, добавлять что-либо к которой — только портить совершенный замысел природы. Но я видел не красоту. Наверное, смотрел не глазами, а чем-то другим. Чем-то почти всегда спящим в груди, но если уж просыпающимся…

ОНА. Потерянная и найденная половинка? Но я не сожалею об одиноких днях. Её появление не заполнило пустующее место в мозаике, а полностью изменило узор, придало смысл существованию. Словно все дороги мира сошлись вместе на одном перекрёстке, и стало не нужно никуда идти… Здесь. Сейчас. Другого случая просто не подвернётся. Потому что время истекло. Остановилось. Начатый вдох никогда не сменится выдохом, но разве я буду жалеть об этом? Пусть он длится всю оставшуюся вечность. И много дольше, чем Вечность! Пусть…

Кулак Ксаррона врезался мне под рёбра, заставляя согнуться и всё-таки выдохнуть.

— Сейчас не время, — сквозь зубы пояснил кузен и сделал шаг навстречу гостьям: — Счастлив приветствовать, драгоценные!

Считается, что боль помогает отвлечься от иных переживаний. Враки. Не помогает. Разгибаясь, я смог погасить звон струны, протянувшейся через всё тело, лишь с удивлением отметив, как по синеве складок перед моими глазами скользнула, впитываясь, тёмно-красная струйка, стекающая… с заведённой за спину правой руки Ксо.

Содранная на костяшках кожа и свежие борозды царапин; раны затянулись быстрее, чем я смог осмыслить их наличие в плоти неуязвимого, как мне всегда думалось, родственника, но оставили о себе память и много-много вопросов. Для которых, вот уж точно, было не время.

— Мы не опоздали? — спросила вторая из девушек, чей облик был наполнен прозрачным светом, проникающим наружу даже через чешуйчатое платье.

Кто-то из Созидающих? Очень похоже.

— Лорит, разве ты можешь опоздать? Только задержаться, позволяя нам в полной мере прочувствовать, как печален и пуст мир без твоей улыбки!

Ксаррон верен себе, при виде прекрасной женщины пускается во все тяжкие. И, кажется, Элрон этим недоволен, но не подаёт вида, лишь искоса поглядывая на ту, с которой, судя по всему, намерен обручиться. Или, что вернее, предложить себя в спутники, а уж примут предложение или нет, может быть ведомо только Пресветлой Владычице.

Щёки пришелицы порозовели, и полные губы маленького рта изогнулись именно столь восхищавшим моего кузена образом — улыбнулись.

А она совсем молоденькая… Даже не ровесница Элрона. Остаётся только припомнить, когда последний раз в подлунном мире складывались обстоятельства, позволяющие моим родичам обзаводиться потомством, и… Годами будущая невеста должна быть младше меня. Однако количество лет говорит только о том, сколько песчинок-мгновений пересыпалось из одной ладони Вечности в другую, но утаивает сведения о размере, цвете и тяжести каждой из них. На просторах Потока можно найти местечко, где время течёт в полнейшем соответствии с вашими предпочтениями и нуждами, потому никогда не найдётся двух равно взрослых драконов.

— Ксо… — В сознание вползло запоздалое опасение: — Не слишком ли рискованно приглашать их всех сюда? Или ты желаешь обрасти случайными свидетелями и восторженными почитателями?

— В усадьбе нет ни души, — недовольно проворчал кузен. — Забыл, какой сегодня день и какая предстоит ночь?

А и верно! Самая короткая ночь в году. Самая таинственная и самая волшебная. Правда, мне не доводилось встречать её в Западном Шеме, зато в Южном, особенно если неподалёку найдётся святилище Ахасаны, жрицы которой не только не блюдут непорочность, а и… Впрочем, уверен — в северных землях также имеется чем усладить душу и тело под покровом летней ночи.

— И куда все делись?

— Молодёжь отправилась на празднество к селянам, а хозяину Кер-Эллида не до развлечений, им занимается Киан.

О да! Если слуга кузена взялся за дело, будет исполнять его со всем тщанием и прилежанием. Но Нирмуна не стоит жалеть, правильнее ему завидовать.

— Давай не будем отвлекаться на ерунду, — предложил Ксаррон. — Иначе нам не хватит никакой ночи!

— Но ещё даже не стемнело…

— И не должно стемнеть раньше, чем всё завершится. В лунном свете надлежит не дарить признания, а подтверждать их делами… Всё, пора начинать! Шеррит, ты готова?

Черноволосая пришелица кивнула.

Шеррит. У неё и имя замечательное. Только грустное: «Последний свет».[11] Почему? Её родители больше не хотели заводить наследников или… Если она из Второй Волны, то могли и бояться: никто из драконов не ждал, что появится Третья Волна. Никто не мог предположить рождения ещё одного Разрушителя, стало быть, и мысли о продлении рода в потомстве были похоронены глубоко-глубоко. Тогда она действительно «последняя». Но печаль имени нашла отражение и в чертах прекрасного лица, или мне только кажется, что невесомая дымка грусти окутывает девушку с головы до ног?

Пока я рассматривал пришелицу, она и Ксаррон разошлись к противоположным сторонам двора и заняли места друг против друга.

«А теперь тебе следует ненадолго заглянуть на Изнанку…» — вкрадчиво шепнула Мантия.

Зачем?

Тихое хихиканье.

«Не пожалеешь…»

Как прикажешь, драгоценная.

Погружение по уровням Зрения прошло быстрее, чем во все предыдущие разы. То ли от присутствия рядом родичей, то ли оттого, что многократное повторение привело к ожидаемым результатам, исключив такую составляющую смены ощущений, как размышления, поскольку именно мысли — злейший враг действий. Но, перейдя границу, отделяющую мир от Изнанки, я испытал недоумение, даже разочарование, потому что… Не увидел ничего.

Как это понимать?

«Что именно?..»

Признаться, с самого первого путешествия на Изнанку лелеял надежду когда-нибудь рассмотреть, из каких Прядей и как сотканы хозяева Драконьих Домов. Мне представлялось нечто совершенное, великолепное и потрясающее. Возможность исполнить тайное желание подвернулась, и что выяснилось? Что я по-прежнему далёк от чудес. Ужасающе далёк.

Где они?

«Кто?..»

Рядом со мной сейчас целых четыре дракона, и тем не менее я что-то не могу разглядеть ни одного!

«Ах, любовь моя, какой же ты непонятливый…»

Что происходит?

«Все на своих местах, не беспокойся. Просто… Сейчас поймёшь, только смотри внимательно…»

Куда?!

«Вокруг…»

Легко сказать! Колышущиеся на ветру вечности Пряди, усыпанные искрами. В этом лесу ничего невозможно рассмотреть уже на расстоянии вытянутой руки. Да и самой-то руки не видно… Даже если она должна быть. Или…

Плетёный узор вздрогнул, подался вперёд, потом назад, натянулся парусом, лопнул, распадаясь надвое. На два совершенно одинаковых гобелена, один из которых вернулся обратно, на покинутое было место, а второй замер его отражением чуть поодаль, окружая исходный словно изгородью. А может быть, крепостной стеной.

Драгоценная, мир… раздвоился?

«Именно, любовь моя…»

Но зачем? И как?

Вместо ответа Мантия выдернула меня за шкирку на Первый уровень.

«Изнанку представления ты увидел, теперь пора уделить внимание и актёрам…»

Но разве что-то происходит? Впрочем… Происходит. Уже произошло: я снова смотрел на мир. И не узнавал его.

Мерцающие реки водопадами обрушивались на долины, сотканные из жемчужно-зелёных травинок, бархатные складки гор возносились к небу, поменявшемуся цветом с морем, тропинки скручивались в клубки и снова разбегались в стороны, зовя умчаться вместе с собой в укутанную туманной дымкой даль, туда, где горизонт ласковой кошкой сам просится в руки… Снежинки сменялись дождём, осыпались лепестками, шуршали под ногами золотом опавших листьев, взмывали вверх крыльями перелётных птиц… Чувства смешивались друг с другом, бисеринками собирались в сети узоров, обещали, манили, успокаивали, горячили…

— Возможно всё. Не веришь? Я тоже не верил. Пока не встретил тебя. Я завоюю мир. И отпущу на волю. Если ТЫ захочешь. Мне не хватит Вечности, чтобы рассказать о чувствах. Но есть слово, в котором уместится всё. Одно короткое слово… Ты согласна его услышать?

Да разве хоть что-то может быть слышно в гомоне водяных струй и потоков ветра, кружащих мир, словно волчок? Но откуда тогда взялись эти слова? Не было никакого голоса. Ни малейшего звука, похожего на речь, хоть человеческую, хоть звериную. И всё же кто-то говорил. Кто-то внутри и вокруг одновременно. Говорил каждым движением воздуха, каждой каплей, со звоном разбивающейся о каменное ложе речного русла, каждым стебельком скромной степной травы, каждым мгновением настоящего, медленно, нехотя и мучительно уходящим в прошлое. Говорил так, что не требовалось напрягать слух, но и не хотелось зажать уши, чтобы спрятаться от единственного вопроса…

— Ты согласна его услышать?

Больше не было ничего. Не было даже времени — прозрачными кристаллами застыли водяные брызги, остановили своё движение облака, пронзительно-изумрудный ковёр земли затаил дыхание, ощетинившись тысячами острых бутонов.

— Ты согласна?

В наступившей тишине протяжным звоном повис хлопок крыльев — крохотная хрупкая бабочка вспорхнула с острого копья травинки, сделала круг над головой Элрона, призраком восставшего из безумного танца Прядей и замершего вместе со всем остальным миром, подлетела к хрупкой женской фигурке, робко коснулась краешком крыла розовеющей всё сильнее и сильнее щеки, испуганно отпрянула прочь, снова приблизилась и… села. На протянутую навстречу ладонь. Чтобы остаться на ней навсегда… Нет, не так! Чтобы остаться вместе с ней.

По ткани мироздания прошла волна, возвращающая привычные очертания каждому предмету. Я снова стоял во дворе небольшой лесной усадьбы и смотрел на двоих влюблённых, принёсших друг другу и принявших драгоценный дар. Но смотрел огорчительно недолго.

Вечерний воздух матовым жемчужным вихрем обернулся вокруг стройных фигур, стянулся коконом, рассыпался пылью, и в начинающее наливаться кровью заката небо взмыли, так и не разжимая крылатых объятий, мерцающие тени — сине-чёрная и молочно-прозрачная. Всё выше и выше, к светлячкам первых звёздочек, в пушистые облачные просторы, туда, где нет преград ни для тела, ни для души. Вверх…

— Ну как, понравилось? — хлопнул меня по плечу Ксо.

— Э… — Как может понравиться или не понравиться чудо? — Но что это было?

— Разве непонятно? — удивился кузен. — Эл заявил о своих чувствах, Лора подтвердила свои.

— Я не об этом! Всё так странно изменялось… Словно Пряди подчинялись чьему-то желанию, а вовсе не существующим с начала времён законам.

Изумрудные глаза весело блеснули:

— Я и не сомневался, что всё получится! Ты увидел.

— Но что именно?

Ксаррон поманил меня за собой под навес террасы, в тени которой уже вовсю властвовала ещё не успевшая добраться до прочих местечек ночь.

— Ты верно заметил, всё изменялось. Потому что такова наша природа: встречая ту, с которой желаем идти рука об руку, мы торопимся начать совместный путь. Но сначала его нужно показать, верно?

— Показать?

— Пряди податливы, как струны, Джер, на них можно сыграть любую мелодию, особенно мелодию любви. Элрон отпустил свои чувства, и мир отразил их в себе. Изменился. Удобно, правда? Людям-то приходится пользоваться для всего словами, у зверей нет и слов. А у нас есть для признаний целый мир.

Изменился? И ещё как! Но, вспоминая буйство красок и форм, только теперь понимаю, что всё происходящее было каким-то… не совсем реальным. Вихри танцующего мира проходили сквозь меня, словно я был бесплотным призраком, способным лишь наблюдать, но не участвовать. Правда, мне почему-то не пришло в голову возражать и спорить, требовать и домогаться внимания к своей персоне, хотя безумно хотелось войти в хоровод изменений, почувствовать их и, быть может, измениться самому. Если, конечно, удалось бы победить страх бездумного и покорного следования чужой воле.

— И он… не протестует?

Кузен улыбнулся:

— А ты бы протестовал? На несколько мгновений стать частью бури, бушующей в сердцах… И потом, всё возвращено в целости и сохранности. Моими скромными усилиями в том числе.

— Твоими?

— И Шеррит. Мы были Пред-Хранителями. Теми, кто запечатлевает исходный образ, чтобы сохранить его и помочь миру снова принять прежний вид, а заодно уберечь от повреждений всё за пределами Круга клятв.

Так вот почему узор раздваивался! Это был защитный слой и память одновременно. Но каким образом, фрэлл меня подери?!

— Ксо, а ты можешь рассказать?

— О чём? — Кузен сладко потянулся, разводя руки в стороны.

— Как ты это делал? И…

— Ещё что-то?

Я куснул губу.

— На Изнанке, когда… Наверное, не стоило подглядывать, но… В общем, я не видел никого из вас.

Ксаррон склонил голову набок, два или три вдоха смотрел куда-то в сторону, потом подтвердил:

— И не должен был.

— Как это? Ведь у всего наделённого душой или её подобием есть Изначальный узор, тот, который составляет суть, не похожий ни на какой другой.

— Правильно.

— Так почему же…

Меня удостоили усталой усмешкой:

— Представь себе шарканский ковёр, в котором сплетаются сотни нитей. Его узор складывается из мельчайших фрагментов, как мозаика, но разве ты можешь выделить хоть один? Ведь они единое целое, хотя каждый, бесспорно, неповторим и не похож на другие.

— И при чём здесь драконы?

— Мы части мирового Гобелена. Неповторимые, но всё-таки части. Мы составляем мироздание собой. Своими телами. Когда-то давно плоть мира была тугой, потому что Пряди тысяч драконов сплетались между собой, теперь же ткань стала совсем редкой.

— Ты хочешь сказать, что всё вокруг — это…

— Драконы. — Кузен устроился на ограждении террасы. — Мы можем сжаться в комок или растянуться от горизонта до горизонта, но не перестанем быть кусочками мозаики, из которой складывается узор всего существующего на свете.

И кто из двоих врёт, спрашивается? Ещё зимой мне совсем другими словами описывали уровни мироздания!

— Но Тилирит говорила, что драконы стоят НАД Гобеленом.

В понимающем выдохе Ксаррона оказалось очень много тепла, но оно не смогло полностью заглушить ехидство усмешки:

— Матушка… Тилли никогда не скажет всего. Пора привыкать.

— Она солгала?

— Нет. Просто умолчала о чуть большем, чем следовало. Вижу, придётся мне приниматься за мамины недоделки, ну да ладно… Ты слышал о Зале Свершений, Джер?

Конечно слышал, хотя и немного. Помнится, сестра всегда говорила об этом месте с напряжённым придыханием, а я никак не мог понять, восторг звучит в её голосе или ужас.

— Да. Правда, не представляю себе, где и зачем он находится.

— Несколько раз на протяжении своей жизни каждый дракон приходит в Зал Свершений, чтобы… держать мир.

Звучит незатейливо.

— Держать?

— Следить за густотой Прядей и, если понадобится, делиться своей плотью. Но для таких дел прежде всего необходимо самому развоплощаться.

— Полностью?

Ксаррон вскинул брови:

— Почему это тебя удивляет? Конечно полностью. Мы оставляем доступную зрению и осязанию форму, взамен получая возможность быть сразу везде и…

Заканчиваю фразу:

— Нигде.

— Верно.

— Значит, попадая в Зал, вы перестаёте существовать?

— Именно. Перестаём существовать как телесное воплощение. Собственно, всё, что ты видишь, не более чем игра, подаренная нам богами в награду за послушание. Даже сейчас, разговаривая с тобой, я нахожусь не только здесь, Джер, но и во многих других местах. Обидно знать, что тебе уделяют лишь сотую долю внимания?

— Не обидно, а…

Болезненно. Обижаться нет смысла, замысел небожителей не изменишь. Ни в отношении драконов, ни в моём личном отношении.

— Награда, говоришь?

— И весьма завидная, — подтвердил кузен. — Потому что жить многими жизнями сразу — хорошо, а обзавестись своей собственной — куда лучше!

— Но как же другие живые существа? Они ведь не зависят от вас?

— К счастью, не слишком сильно, всего лишь ходят по сотканному ковру. Именно поэтому ты легко можешь видеть на Изнанке каждое из них.

— Значит, всё, что я вижу, всё, что могу ощутить, это… И ты тоже?

— И я. — Улыбка на губах Ксаррона стала немного печальной. — И твоя сестра. И моя матушка. И много других. Но не ты сам.

— Потому что внутри меня Пустота?

— Да. Прости.

Покорный покой в голосе кузена заставил моё сердце скорбно сжаться. Он просит прощения? У меня? Нет, вряд ли. Тогда, должно быть, у себя самого. Да, именно — он наверняка не хотел посвящать меня в семейные тайны, не мог предположить, что я нырну на Изнанку и увижу то, чего нет. То, что не должен был видеть.

— Ксо…

— Хочешь спросить ещё? По-моему, я всё уже разъяснил.

Да, и вполне доходчиво. Теперь понятно, что именно происходило во дворе усадьбы: Элрон наполнил своими желаниями ту часть плоти мира, которую составлял. Немудрено, что мир охотно принял изменения! Он на несколько минут стал самим собой, и только. Стал самим собой… Фрэлл!

— Да, все. Кроме одного. Если я не являюсь частью мира, то… Зачем я вообще нужен? Просто вытаптывать и вытирать Гобелен, нити которого — ваши тела?

Ксаррон кивнул:

— И за это тебя очень многие из нас не будут любить. Почти все. Может быть, вообще все.

Какая уж тут любовь! Получить на свою голову родственничка, который мало того что нахлебничает, подошвами грязных сапог шаркая по драгоценному ковру, так ещё и норовит из шалости и по глупости нитки пообрывать…

Меня следовало убить. Нет, не так: мне нельзя было позволять рождаться. Если бы от моей воли хоть что-то зависело! Не спросили, выдернули из небытия, приволокли в мир, наполненный ненавистью и страхом. Ради чего, скажите? Почему я должен был сначала страдать от недостатка знаний, а теперь мучаюсь от каждой новой порции, и с каждым разом всё сильнее? Было бы легче, если бы можно было ненавидеть. Но ненавидеть весь мир? Глупо. Бессмысленно. Опасно. Проще ненавидеть только себя. Ненавидеть в то время, когда хочется… любить.

— Ксо, драконы всегда открывают свои чувства именно так?

— Конечно. Собственно, это единственный пригодный для нас способ. Но разве нужен другой?

Понимаю, что не нужен! Но меня беспокоит совсем иное. И беспокоит очень сильно.

— А я могу считаться драконом?

Кузен настороженно сдвинул брови:

— Что за глупый вопрос? Ты и есть дракон.

— Но тогда… Если я захочу рассказать о своей любви… Ты же сам говорил, моя плоть не является частью Гобелена, верно? Что же произойдёт?

Тяжёлый медленный вдох. Короткий взгляд, брошенный на пальцы правой руки, вновь покрывшиеся гладкой кожей.

— Ничего хорошего. В общем-то уже произошло.

— Когда?

Ксаррон спрыгнул на пол террасы, вполголоса разговаривая сам с собой:

— Любопытно, куда делась Шеррит? Она должна была бы, как один из Пред-Хранителей, дождаться, пока влюблённые вдоволь налетаются, но поспешила уйти…

— Ты не ответил!

Глаза кузена сверкнули в вечернем сумраке грустной зарницей:

— Нужен ответ?

— Да.

— Он тебе известен.

— Ксо, не увиливай!

— Что ты почувствовал, когда увидел Шеррит? Что подумал? Только честно.

А стоит ли лукавить? Тем более при всём желании не смогу подобрать других слов.

— Я сразу подумал: вот женщина, которой доверю рождение своих детей.

— Ох…

Он отвернулся, скрестил руки на груди и опустил голову.

— Что-то не так, Ксо?

— Всё так.

— Раз ты вздыхаешь, произошло нечто неприятное, уж это я знаю точно!

— Ты не виноват, Джер, запомни твёрдо. Не виноват.

Нажим в голосе кузена заставил меня насторожиться ещё больше.

— Да в чём?!

— Ты предложил Шеррит любовь. Свою. И сделал это как подобает дракону, вот только…

— ЧТО?

Я схватил Ксаррона за плечо и развернул, чтобы видеть лицо кузена. Спокойное, слегка удивлённое и до невозможности печальное лицо.

— Мир начал принимать порождённые тобой изменения. Догадываешься, как они выглядели?

Какие изменения может вызывать Пустота? Разве что…

— Нет. Неправда. Этого не могло быть.

— Прости…

— Мне нужно подумать.

— Конечно.

Глаза отказываются видеть, уши наполняются странным глухим гулом, похожим на звук течения реки, но что может течь внутри меня? Только кровь. Горячая, почти обжигающая. Она приливает к коже, раскаляя плоть, и в то же время глубоко внутри начинает расти снежный ком горечи. Что будет правильнее: сгореть или замёрзнуть? Не знаю. Но нужно сделать выбор как можно скорее, иначе разорвусь пополам.

Древесная кора — не мрамор — упирается в лоб гранями бороздок, только сильнее горяча и без того пылающую кожу, зато шершавая боль дарит ощущение реальности, небольшое, еле заметное, но с ним дышится чуть легче. Хотя есть ли смысл продолжать дышать?

Мне не нужно было возвращаться. Никогда. Чем дальше я держался бы от своих родичей, тем дольше мог бы жить, погружённый в нелепые, наивные, но безопасные заблуждения. А бежать следовало ещё до совершеннолетия. До первого приобщения к знаниям. Правда, в те времена я и представить не мог, как это сделать, а самое главное — зачем куда-то бежать.

Теперь поздно. Возможно, мне ещё предстоит встретиться с более сокровенными тайнами мироздания, только я не хочу встреч. Больше никаких. Если бы можно было отгородиться от мира… Нет, не удастся, потому что Эна желает играть и не позволит своей любимой игрушке мирно спать в кладовой.

Оставаясь среди людей, и только среди них, можно было попытаться избежать неизбежного. Но лишь попытаться. Ведь, если верить словам Ксаррона, самая завалящая песчинка подлунного мира — часть плоти кого-то из драконов, и каждый шаг, каждый выдох, каждое касание тревожит моего родича. Хорошо, хоть не знаю, которого именно…

Значит, и тот несчастный валун, обращённый мной в прах, заставил кого-то вздрогнуть, почувствовать боль, злость, ненависть, ярость… Любое обращение к Пустоте приносит страдания, но не только и не столько мне, сколько другим, настоящие страдания, ощутимые и неизбежные. А если мои пробы и ошибки рвали в клочья именно те Пряди, что составляют плоть Магрит? Как простить себе такое? Ксо сказал: ты не виноват. Лучше бы молчал, потому что отрицание подразумевает факт совершения: значит, я причинил уже немало мук тем, кого неистово желал бы уберечь от малейших бед и невзгод. Не виноват… И что толку? Теперь, зная, как всё происходит на самом деле, осмелюсь ли хоть один-единственный раз выпустить Пустоту на волю? Нет, никогда, пусть даже у меня не будет иного способа рассказать о своих чувствах той, которую я… люблю?

Нет ни притяжения, которому невозможно противостоять, ни невыносимого желания быть вместе, одна лишь спокойная уверенность вьёт гнездо в ветвях рёбер. Так должно быть, и иного выбора не представится. Зачем? Ведь он уже сделан. Я ничего не знаю о Шеррит, не могу самому себе объяснить и сущей малости — прекрасна ли она, но мне больше не нужны никакие подробности. Круг судьбы замкнулся, кольцом объятий сжав сердце, и этому странному, вечно дрожащему в груди комку впервые за всё время существования стало спокойно.

ОНА ответит мне? Конечно же нет! Как можно принять Пустоту, да и способны ли в вечно голодной разверзнутой бездне существовать хоть какие-то чувства? Поспешила исчезнуть? Правильно! Прочь, только прочь, пока ледяной мрак разрушения не перешёл в наступление! Хорошо, Ксо успел вернуть меня к действительности, иначе… Боюсь представить, что случилось бы. Скорее всего, я пришёл бы в себя посреди руин и мёртвых тел, и вот тогда речи о прощении вообще не осталось бы места ни в едином будущем из возможных.

Бежать, бежать, бежать. Если я не буду ощущать ЕЁ присутствия, чувства удастся смирить, обуздать, посадить на цепь… Но куда стремиться? В заснеженные дебри Северного Шема? На далёкие острова гройгов? А может, в пустыню? Куда-то, где рядом не будет живых душ, не будет счастливых пар и звонкой ребячьей воркотни, куда-то в полное одиночество… Смогу ли я выжить один? Нет. Но зато смогу умереть, не опасаясь плачевных последствий. Потому что продолжать жить… не хочется.

Так вот что для дракона значит полюбить! Значит, найти среди всех ту, что подарит жизнь новому миру… Разольются моря, начнут свой бег реки, горные пики покроются белоснежными шапками, зашумят леса, вырастут сонные деревни и суетливые города… Драконы рождаются редко, слишком редко. И я виной тому, что подлунный мир обделён чудесами, по праву ему принадлежащими. А умирать ведь нельзя… Проклятье! Где бы раздобыть хоть глоток «алмазной росы»? На сей раз не позволю Дагъяру выбросить меня вон! Если понадобится, вступлю в бой, но добьюсь своего!

— Обнимаешься с деревом за неимением иного предмета страсти?

Странно, я и не замечал, как вокруг тихо, пока не услышал рядом чужой голос. Ну да, конечно, это в деревне празднество, а лес совсем обезлюдел, и даже животные отправились во владения сна, хотя наполненная игривым лунным светом ночь требует обратного.

— Ко всему прочему и слышишь плохо?

Слышу хорошо. Но хочу ли слышать? Правда, он всё равно не отвяжется, пока не погребёт меня под колкостями, старыми и свежепридуманными.

Поворачиваюсь, опираясь спиной о древесный ствол, потому что ноги отказываются принять на себя вес всего тела:

— Тебе что-то нужно от меня?

Элрон, по-прежнему облачённый в сияющие под луной чешуйки, крутит в пальцах что-то длинное и тоненькое. Травинку? Должно быть. Скучает? Не хватает исполнителей и зрителей для гениального представления? Увы, я ушёл слишком далеко от усадьбы, так что насмешнику придётся довольствоваться имеющимися декорациями.

— Да, кое-что.

Приглашающе взмахиваю рукой. Слёзы давно уже высохли, как подсохли и царапины на костяшках, колошмативших дерево. Ничего, сойдут за неделю-другую! Если бы можно было так же просто избавиться от борозд на сердце…

— Хотел сказать «спасибо».

Зажмуриваюсь, до боли сжимая веки. Снова открываю глаза. Элрон нагибается, задумчиво изучает островки мха у себя под ногами, выдёргивает ещё одну травинку и выпрямляется.

— Извини, я сегодня особенно плохо соображаю. За что «спасибо»?

— За участие. Ты вполне мог отказаться.

— Если бы знал заранее, что мне предстоит, отказался бы.

И не просто отказался, а сломя голову умчался прочь, так далеко, как только возможно. Если бы знал, с кем мне предстоит встретиться. Хотя… Если бы действительно знал, не смог бы справиться с искушением взглянуть на мать своих… Фрэлл! Не будет никакой матери и никаких детей! Я же понимаю это, понимаю и на поверхности, и в тёмной глубине, и за самыми дальними пределами сознания, так почему же никак не могу заставить себя отказаться от нелепых мыслей?

— Ксо не поставил тебя в известность?

— Ксо поставил меня… — ну почему на язык просятся всякие грубые глупости?! — в неудобное положение. И потом, я нелучший свидетель чужих клятв, особенно любовных.

— Мм… — Он проводит кончиком травинки по своей щеке и довольно улыбается. — Но если бы тебя не было, клятвы бы не состоялись.

Собираюсь возразить: мол, нашли бы другого Со-Хранителя, но осекаюсь, догадываясь, о чём идёт речь. Конечно не состоялись бы! Если бы я не топтал сейчас землю, любые мысли о заключении супружеских союзов были бы равносильны смертному приговору для любви.

Для любви… Которая мне запрещена. Каждый вдох, проведённый рядом со счастливым женихом, тянется, как Вечность, вместо мгновений состоящая из одних лишь пыток.

— Наверное, тебе лучше вернуться к невесте.

— Уже устал от моего общества?

Только кокетливого ехидства мне и не хватало, да ещё в исполнении Элрона!

— Нехорошо оставлять возлюбленную без внимания.

— Она отправилась домой известить родителей.

— Надеюсь, они будут рады.

— Даже несмотря на незавидность жениха?

Он смеётся над собой? Не ожидал. Ксаррон иногда проговаривался, что его младшего брата считают пустоголовым упрямцем, тратящим время и силы на никчёмные занятия, но я полагал, что Элрон самодовольно пропускает упрёки мимо ушей, вполне наслаждаясь жизнью… Оказывается, нет.

— Главное — чувства невесты.

— Считаешь?

Если для меня подобное утверждение верно, почему оно должно нарушаться для всех остальных? Мужчина — даритель, но нужна и другая сторона, та, что примет и сохранит дар. Вот только мне нечего предложить, кроме пустого места. Совершенно пустого.

— Позволь напомнить: я всё видел своими глазами. И видел как она… — В горле образовался комок. — Согласилась услышать.

Элрон удивлённо вскинул подбородок.

— Почему ты так сказал?

— Как?

— «Услышать». Почему?

— Но ведь ты сам спрашивал её, разве нет? Согласна ли она услышать слово, которое…

Никогда не мог предположить, что черты лица способны сменить столько выражений в считаные мгновения. Казалось, они просто рассыпались на пылинки и закружились в безумном вихре, завершением которого стало слегка обиженное понимание.

— Ксо, как всегда, был прав.

— В чём?

— Ты подходишь на роль Со-Хранителя лучше, чем многие другие.

— Разве сложно услышать?

— Иногда и вовсе невозможно.

Да, так тоже бывает. Но для меня не существует иного пути. Все Пряди мира, подаренного тобой Лорит, протянулись в те минуты через меня, пронзив насквозь, и не удивительно, что я с точностью ощущал колебания каждой из них.

— Рад, что смог помочь.

— А ещё Ксо прав в том, что ты совершенно не умеешь врать.

И он туда же… Ну семейка! При всём внешнем несходстве внутри почти близнецы.

— Хочешь сказать, не изображаю нужной степени восторга?

— Ты выглядишь так, будто только что похоронил собственную любовь.

Вот в чём в чём, а в прямоте признаний Элрону не отказать: не пощадит никого. И в проницательности. Тем более…

— Может, так оно и есть. Какая разница?

Чешуйки на широких плечах приподнимаются и опускаются, играя бликами в лунном свете.

— Никакой.

— Это всё, о чём ты хотел сказать?

Он задумывается, почти ощутимо перебирая мысли как монеты в шкатулке; мне даже призрачно слышится их звонкое шуршание. Но когда приходит пора ответа, с губ кузена срывается яростное: «Какая тварь посмела?!» — потому что мгновением раньше движение воздуха вокруг нас остановилось. Совсем.

— Эл?

Поток проклятий на Старшем языке со скоростью по сотне слов на вдохе и по две — на выдохе: такое жалко пропускать, но наблюдать, как гнев заставляет чешую брони наливаться огнём молний, рассекающих грозовое небо, весьма неуютно.

— Объясни, что случилось.

Новое путешествие к истокам родословной, сначала собственной, потом — всех известных небожителей, ещё один заход, чуть покороче, и Элрон всё-таки оборачивается, а я тут же начинаю жалеть, что отвлёк его от ругани: лицо кузена осунулось, став похожим на клинок.

— Как только узнаю, кто, изнич…

И тут он вдруг замолкает, растерянно глядя на меня, как будто осознаёт некую истину, пока ещё недоступную остальным. В считаные мгновения из облика кузена уходит малейшая тень юности, остаётся дракон, разменявший не одну сотню лет.

— Да что стряслось?!

— Мм… Ты ничего не чувствуешь?

Вопрос задан слишком серьёзным тоном, чтобы быть легкомысленно отброшенным. Пытаюсь прислушаться к ощущениям. Вроде всё как и раньше. Тихо? Но так и было. Немного давит в груди, но после всех треволнений можно ожидать и прочего ухудшения здоровья. Хотя воздух кажется излишне густоватым. Но может быть, собирается гроза? Переступаю с ноги на ногу и слышу тонкий хруст. Ветка? Нет, я стою на моховой подушке. Тогда что же?

Опускаюсь на корточки и провожу рукой по… хрупкому, как льдинки, и такому же острому мху. Фрэлл! Я бы поверил в подобное, будь на дворе стужа, но не в разгар лета!

Поднимаю голову:

— Эл?

Кузен раздувает ноздри, всматриваясь куда-то в неожиданно сгустившиеся сумерки. Перевожу взгляд в том же направлении и начинаю понимать: такой ночи не бывает. Не может быть, потому что даже самая кромешная темнота всё равно живёт и дышит, а не наползает безмолвной и убийственно холодной стеной.

— Что всё это значит?

— У нас мало времени. Нет, не у нас. У меня. Но если хочешь знать… Это пустотная сфера — самая надёжная на свете ловушка. Из неё невозможно выбраться.

— Совсем?

— Никто не пробовал. Вернее, пробовали, но… Не рассказали, как получилось, потому что… Не выжили.

Замечательная новость! Драгоценная, что же ты молчишь?!

«Признаться, я немного удивлена… Или даже не „немного“… Чтобы кто-то прикоснулся к древнему оружию, столько веков презираемому и запертому в самых глубоких кладовых памяти… Уму непостижимо!»

Говори яснее: что ЭТО такое?

«Её создали ещё до первого Разрушителя, очень и очень давно. Об имени умельца позволь умолчать, он благополучно сгинул при посредстве своего же детища, а если вкратце припомнить действие… В Пласте выбирается слой, из которого насильственно выжигаются Пряди в количестве достаточном, чтобы создать сильное разрежение… Но оставленное без изменения формы пространство довольно быстро возвращается к своим первоначальным качествам, если же свернуть его сферой, образуется участок, отделённый от прочего мира со всех сторон стенкой Пустоты…»

Но пространство ведь всё равно постепенно принимает прежние свойства?

«Именно, принимает… Оно начинает сжимать область разрежения, пока… Не раздавит полностью, но всё, что оказалось внутри сферы в самом начале, погибнет, потому что…»

Сжимаясь, слой Пустоты будет становиться всё толще, всё разрушительнее, и в результате поглотит оказавшихся внутри.

«Да, любовь моя… Такими ловушками много баловались в древности, пока не решили обзавестись Разрушителями, и жизнь каждого дракона вдруг стала бесконечно бесценной…»

То есть этим чудовищным способом драконы убивали…

«Себе подобных…»

Пресветлая Владычица… Ну конечно! Когда у одного сокровища много владельцев, каждый стремится урвать себе кусок побольше, а что для этого нужно сделать? Верно — избавиться от лишних претендентов. Отсечь, загнать в угол, смять Пряди в бесформенный комок… Жестоко. Чудовищно. Расчётливо. Но кто и, главное, с какой целью решился на совершение убийства подобным образом?

— Эл, у тебя есть враги?

Недовольное бурчание отвлечённого от серьёзных дел:

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что кто-то хочет убить, и скорее всего тебя, ведь моя смерть не принесёт Домам ничего хорошего.

Он зло дёрнул подбородком:

— Не знаю. Таких, чтобы опустились до запретных знаний… Вряд ли. Но это уже неважно.

— Почему?

— Нас не хотят убить. Нас уже убили.

А ведь верно. Убили. И никто во внешнем мире даже не может предположить, что происходит сейчас на крошечном пятачке земли, убывающем с каждым вдохом. Когда всё закончится, останется только небольшая лысая вмятина в земле да обломанные ветки ближайших сосен.

— Но я всё равно попробую!

Он погрозил бы небесам, если бы мог их видеть.

— Попробуешь?

— Пока не стало совсем поздно, есть шанс. Правда, очень маленький.

В голосе кузена отчётливо слышится решимость, но эхом на каждый звук откликается неуверенность, а если один ум не может решить задачу, нужно удвоить силы! Вскакиваю и цепляюсь за чешуйчатый локоть. Больно, фрэлл подери! Но пальцы потерпят.

От меня делают попытку избавиться:

— Не мешай!

— А ну-ка рассказывай! Иначе не отпущу.

Элрон смерил меня взглядом, наверняка красноречиво высказывающим сомнения по поводу моих возможностей, но остатки света, заблудившиеся в чешуйках брони, позволили различить только, в какую сторону смотрит кузен.

— Пока Пустота не стала слишком плотной, можно постараться её… наполнить. Другого способа нет.

— Наполнить?

Элрон кивает, отворачиваясь.

— Как?

— Неважно. Я попробую это сделать, а ты молись, чтобы у меня получилось.

— Сначала скажи, как ты собираешься действовать!

— Тебе лучше не знать.

«Да, любовь моя, это неприятное занятие… И очень печальное зрелище…»

Говори немедленно!

«Он будет наполнять Пустоту тем, что ему доступно… собой…»

Вдох останавливается в груди, и вовсе не из-за тугости воздуха.

Всё верно. Голодную пасть можно только накормить, но не заткнуть. Стало быть, Элрон собирается отдать себя на съедение? Вместо того, скажем, чтобы пожертвовать мной? Хотя я-то не могу стать достойной пищей…

— Почему ты хочешь это сделать?

— Потому что могу. — Теперь он кажется совершенно спокойным, даже расслабленным — именно таким, каким и подобает быть существу, принявшему окончательное решение. — Мы всё равно погибнем, попытаюсь я или нет. А так кто знает… Вдруг тебе удастся выжить.

Мне? Но зачем? Элрону пристало бы думать о своей жизни, а уж никак не о…

— Хочешь меня спасти?

— Только не надо таращить глаза!

— Мне казалось, ты должен предпочесть совсем другое, но не приносить жертву ради…

Элрон усмехнулся:

— Всё ещё помнишь детские глупости?

Помню. Если напрягусь, смогу перечислить все обиды, заставлявшие злиться и глотать бессильные слёзы. Но это часть того «меня», который родился и дожил до сегодняшнего дня.

— Это всё, что у меня есть.

— Да, всё, что есть… А я ведь ненавидел тебя именно за память. За дыры в ней. Пока не понял: прошлое должно оставаться в прошлом.

Прошлое? Какое? Чешуя тускнеет, и серо-синие глаза становятся последним прибежищем света в сгущающемся мраке небытия. Но не только. Ещё они замочная скважина, ключ к которой нет времени подбирать, но можно заглянуть внутрь и увидеть…

…Кажется, огонёк свечи сам по себе плавает в воздухе, мерно качаясь из стороны в сторону, но это иллюзия, созданная усталыми глазами, — не надо было столько читать без перерыва. Хотя что ещё прикажете делать? Ожидание утомляет ещё больше, чем самый напряжённый труд, а все дела давно сделаны, не осталось и самого завалященького.

— Ненавижу!

Он снова пришёл. В который уже раз? Десятый? Сотый? Надо было развлечения ради ставить зарубки на столе. Ну попортил бы вещь, так всё равно скоро отвечу за все свои прегрешения.

— Убийца!

Хоть бы разучил что-то новенькое, малыш. Оскорбления и обвинения хороши своей новизной, а от повторений быстро теряют остроту и способность хоть чуть-чуть оцарапать сердце.

— Ты заплатишь!

Конечно. А разве я отказывался? Благо в кошельке судьбы ещё звенят монеты, на которые удалось купить новую жизнь для Нэмин’на-ари. Как хочется взглянуть хоть одним глазком… Нет, не дозволено, сердце клинка начнёт биться, только разрушив мою плоть. Можно было поторговаться, не спорю. Можно было выпросить и больше, чем мне досталось, но совесть не позволила. А спустя несколько дней после окончания торгов я узнал, что у моей совести есть живое воплощение.

Он стоит почти у самых дверей. Уверенности мальчика хватает лишь на то, чтобы переступить порог, а дальше она тонет в яростном бессилии. Да, вот он, убийца родного отца, сидит в нескольких шагах поодаль, задумчиво поглаживая пальцами бока хрустального бокала, смотрит чуть исподлобья, ждёт, когда… Нет, неправда. Я ничего не жду.

Тонкие пепельные локоны стальной стружкой обрамляют пока ещё нежное лицо, на котором сверкают ненавистью воронёные клинки глаз. Хорошее лицо, сильное. Вернее, станет таковым. Когда-нибудь. Он вырастет красивым, сильным мужчиной. И мудрым. Наверное.

Жаль, но этого я уже не смогу увидеть…

…И всё же увидел. Много лет спустя, пройдя сотни новых дорог, чтобы вновь вернуться к истокам. Значит, предыдущий «я» убил твоего отца, Элрон? Как печально… Он первый бросил вызов, но силы не были равны, а стало быть, исход был предрешён и известен Разрушителю с самого начала. Почему же он не ушёл от сражения? Ведь мог же… А впрочем, возможность ещё должна быть подкреплена желанием. Желание вообще самая замечательная вещь на свете, с ним можно одержать победу даже при отсутствии прочих необходимых средств. И кажется, у меня есть под рукой такое желание…

— Я сейчас кое о чём попрошу, Эл. И хочу, чтобы ты обещал исполнить мою просьбу.

— Не зная, в чём она состоит?

— Именно. Если ты действительно хочешь отблагодарить меня. Обещаешь?

Он раздумывал недолго.

— Да. Так чего ты хочешь?

— Не вмешивайся.

— Во что?

— Просто стой на месте и не делай НИ-ЧЕ-ГО. Это тебе по силам?

— Что ты задумал?!

Да так, одну безделицу. Простейшая, в сущности, задачка оказалась, только недоступная пониманию тех, кто не имеет представления о том, что «дано». Наполнить пустоту, говорите? Как бы не так! Перетекая из одного места, материя тут же обедняет собой другое, можно целую вечность наливать бездонный кубок, но губам так и не удастся почувствовать вкус вина.

Наполнить? Нет, ни в коем случае! У меня есть другое решение. И желание его выполнить.

— Прости, но хватит и того, что от моей руки погиб отец. Тяжесть гибели ещё и сына я на себя брать не хочу.

— Ты… вспомнил? — Голос Элрона рвётся клочьями.

Улыбаюсь, хотя и понимаю, что кузен вряд ли может разглядеть движение моих губ. Ну и ладно, мне ведь некогда строить рожи.

Холод надвигается не слишком быстро, но заметно. Так зачем же ждать? Иду навстречу, ровно пять с половиной шагов, пока щёки не начинает щипать морозцем близкого разрушения.

Здравствуй, незнакомка. Позволь приветствовать тебя со всем возможным почтением, ведь как ещё надлежит встречать близкую родственницу той, что незримо и неустанно сопровождает меня? Не скажу, что рад, иначе рискую прослыть лжецом, но и льстить не стану. Ты из дам, предпочитающих жёсткость истины пуховым перинам лжи. Протягиваешь руку для поцелуя? Изволь, я согласен следовать правилам приличия. Но почему твои пальцы дрожат? От холода, наполняющего тебя? Не может быть. Тогда остаётся или нетерпение в предвкушении сытного обеда, или… страх.

Да, ты боишься, я чувствую. И понимаю почему: оказаться посреди чужого и чуждого мира совсем одной — тяжкое испытание для любой отваги. Но если женщина попадает в беду, мужчина обязан прийти ей на помощь, не правда ли? Я мало похожу на рыцаря, это верно. Но зато могу победить твой страх и прогнать его. Навсегда. Ты хочешь перестать бояться? Хочешь?

Иди ко мне, малышка. Прямо ко мне и чуть дальше. В меня. Глубоко-глубоко. Там не будет ни страха, ни всего прочего, одни лишь сладкие сны в ожидании пробуждения. Хочешь видеть сны? Они будут красивыми, обещаю. И счастливыми, потому что ты больше не будешь одинока. Мы будем вместе. До конца времён и после него…

Невидимые иголочки коснулись кожи, отнимая ощущения, проникли вглубь, льдинками поплыли по кровяным ручейкам к сердцу, всё быстрее и быстрее…

Видишь? Там, в конце пути, тебя ждёт дом. Твой дом. Только твой, и ничей больше. Дверь давно уже открыта, постель готова, на плите греется медовое молоко. Я знаю, как ты устала, малышка, потерпи, сейчас твоё странствие закончится, а все тревоги останутся за порогом. Ну же, входи! Что ты шепчешь, робко заглядывая мне в глаза? Дорогих гостей встречают иначе? Как я мог забыть… Конечно! Дай обниму. Крепко-крепко. Добро пожаловать домой!

Но боги, как же ты холодна…

Растерянный взгляд доверчиво распахнутых глаз.

— Ты всё ещё мёрзнешь?

Глупо задавать подобный вопрос тому, кто сидит на постели, подтянув колени к груди, сжавшись в комок и закутавшись в одеяло. Впрочем, Ирм, выросшая в суровых северных лесах, неспособна меня понять. Среди прочего и потому, что далеко не каждая мысль находит отклик в остановившемся задолго до достижения зрелости сознании.

Хотя разве это холод? Можно сказать, сейчас я лишь немного зябну, а вот когда чужеродная Пустота ворвалась в моё тело… Вот тогда мне было холодно!

Был не озноб, а жутчайшая тряска, словно я вдруг превратился в россыпь бусин, нанизанных на шёлковые нитки слишком свободно, а потому при малейшем движении начинающих прыгать вверх-вниз, но не дружно, а вразнобой. Каждая пядь тела сотрясалась на грани разрыва, а кожу обильно орошал пот, столь же тёплый, как вода в горном ручье, но лихорадка показалась мне даже желанной, когда… Закончилась, сменившись ледяным покоем.

Я мог шевелить пальцами, но не чувствовал их родства с собой. Плоть, в глубине которой прятались заполненные тягучей, странно сгустившейся кровью сосуды, ощущалась хоть и продолжением меня, но чужим продолжением. Наспех пришитая поделка неумелого кукольника, не убравшего обрывки ниток и крупинки блёсток, острыми боками изредка впивающиеся в плоть и подтверждающие: пока живу…

Смотреть на бледно-серую кожу самому без содрогания невозможно, потому и завернулся в одеяло поплотнее. О чём говорит мудрость предков? Согреть тело можно только изнутри. Но горячее питьё не поможет, проверено. Нужно что-то другое. Или кто-то другой.

— Да, маленькая. Всё ещё.

Прозрачно-жёлтые, совсем кошачьи глаза огорчённо вздрагивают.

— Тогда возьми тёплое… Вот!

Она спрыгивает с кровати на ковёр, туда, где тщательно вылизывает серую шёрстку Шани, бесцеремонно хватает зверицу и протягивает мне:

— Потрогай, какая она! Горячая!

Дети в своей наивной настойчивости способны либо пугать, либо умилять. Либо дарить замечательные идеи.

— Не буду спорить, горячая. Но посмотри сама, маленькая, — мы слишком разные по размеру. Мне, чтобы согреться, нужна кошка… С тебя ростом, не меньше.

— С меня? — Девушка задумчиво теребит пальцами пухлую нижнюю губу. — Но таких кошек не бывает!

Бывают ещё и не такие, но родители скрыли от тебя свои тайны. Наверное, в тот момент решение было самым правильным, однако теперь вполне может превратиться в свою противоположность — стать непреодолимым препятствием.

— А если на минутку представить обратное? Представить, что Шани вдруг взяла и выросла вдесятеро?

Ирм вертит покорно обмякшую кошку в руках:

— Вдесятеро — это как?

— Ну… Собрались вместе несколько пушистых комков и слились в один. Неважно. Просто представь, что она стала большой.

Восторг в каждой чёрточке лица.

— У-у-у! Совсем большой? Как я?

— Именно такой.

— Вот было бы хорошо! Тогда бы она смогла к тебе прижаться и согреть… Да?

— Но Шани, увы, не может вырасти больше. А вот ты…

— Я?

— Иди-ка сюда.

Она залезает обратно, устраиваясь совсем близко от меня, так близко, что её дыхание ветерком скользит по моим щекам.

— Помнишь, я просил тебя выучить рисунки?

— Я выучила! — гордо сообщают мне.

— Замечательно! Так вот, внутри тебя есть нечто похожее.

— Внутри? — Она озадаченно вглядывается в раскрытую ладонь. — Почему же не видно?

— Потому что нужно взглянуть с другой стороны.

— С этой? — Рука переворачивается. — Тоже ничего нет!

Пресветлая Владычица, получится ли у меня задуманное? Больше всего на свете я не хочу причинять этому ребёнку хоть малейший вред… Но и откладывать начало действий больше не могу, пора. Если на ровном месте едва не погиб, попав в невесть кем и на кого расставленную ловушку, не поручусь, что у меня имеется в запасе много времени.

— Сейчас увидишь, обещаю. А пока просто посмотри мне в глаза и скажи, какие они.

Ирм доверчиво распахивает ресницы пошире и обращает всё внимание на предложенную цель.

— Зелёные. Тёмные. Глубокие, как…

В темноту всегда проще погружаться, чем в свет, но я ныряю в бесконечность наивного взгляда в тот же миг, как девушка проваливается в мою бездну. Мне легко, потому что золотистые радужные переливы воскрешают в памяти мягкие волны барханов, неспешную поступь каравана, волшебную вязь историй, которые рассказывают у вечерних костров, и жаркий румянец, посещающий лица юных красавиц, впервые познающих восхищение мужских взглядов.

— Смотри только мне в глаза, маленькая, иначе не сможешь увидеть!

— Я смотрю…

Как можно существу, незнакомому со строением Кружев и Уровнями зрения, объяснить, насколько далеко следует уйти от реальности? Никак, только отразить доступную собственному восприятию картинку. Стать зеркалом, потому что мне так хочется и потому что могу это сделать. Никто из моих родичей не снизошёл бы до возни с ребёнком, но если раньше я назвал бы причиной подобного поведения высокомерие, то теперь понимаю: дело совсем в другом.

Плоть дракона состоит из Прядей и составляет их, а потому не может вдруг оказаться самостоятельной и наделённой волей без границ и правил. В этом смысле все прочие живые существа, населяющие подлунный мир, много счастливее и в чём-то даже могущественнее тех, кто, казалось бы, парит в небесах невозможно высоко, совсем рядом с престолами богов. И я, обделённый почти всем, в действительности богаче любого из драконов, потому что… свободен. По-настоящему. Могу поступать, как велит сердце. Пусть разум будет злобно ворчать и кукситься — всё равно сделаю то, что захочу. Вернее, попытаюсь сделать, поскольку не все желания находят своё материальное воплощение, но это и правильно! Пока не видишь воочию свою мечту, можешь продолжать наделять её всевозможными чертами, можешь создавать чудо. Только внутри своего сознания? Да. И что с того? Волшебство сотворённой воображением мечты проникнет в твои сны, а там разделить реальность и вымысел совершенно невозможно…

Ты прекрасна, маленькая, видишь? Серебристые ниточки, унизанные бусинами узелков, — это всё ты. Нравится?

— Я… не знаю.

Смущение, робость, небольшой испуг? Следовало ожидать. Правда, со своими впечатлениями не сравню. Помню, впервые взглянув на Кружева, восторженно затаил дыхание от представшей передо мной картины. Страх пришёл потом. Когда я осознал, что внутренняя красота неизмеримо хрупче внешней и нуждается в большей защите.

Самое главное, маленькая, у каждой из ниточек есть сестрёнка. Почти прозрачная, похожая на тень, как та, что возникает на снегу, когда ты встаёшь на пути солнечных лучей. И такая же сверкающая… Заметила?

— Да…

Подтяни близнецов поближе друг к другу, так, чтобы они соприкоснулись.

Но как это сделать? Не знаю.

Просто подумай об этом. Ты же видишь, как они похожи друг на друга? Они словно ты и твой брат, желающие оказаться рядом, быть вместе, но разделённые запретом.

— Кто же им запретил?

Ты, маленькая. Вернее, ты просто не дала им разрешение встретиться. Не позволила, и всё.

— Но я же…

Не знала об их существовании. Всё правильно, маленькая. Но теперь-то знаешь, стало быть, можешь исправить несправедливость и сделать разлучённых счастливыми. Ты ведь хочешь, чтобы они встретились?

— Да!

Нити дёрнулись, устремляясь навстречу друг другу. Наверняка сейчас любой вошедший в мою комнату увидел бы вместо взрослой девушки туманный вихрь начавшегося Обращения. И сильно-сильно ударил бы по голове, а то и по другому уязвимому месту… Нужно торопиться, но нельзя спешить. Наблюдение за Кианом помогло мне представить механику изменений, но в отличие от прочих метаморфов Ирм не обладает конечным вторым обликом. Потому что его не существует, имеется лишь мешанина Узлов, которые… Следует расставить по нужным местам.

А теперь, маленькая, вспомни те рисунки, что я просил тебя выучить. Хорошенько вспомни! И посмотри на переплетения ниточек. Они ничего тебе не напоминают?

— Ой… как похоже!

Похоже, но не совсем. Понимаешь, когда-то давно, когда ты ещё не появилась на свет, но искорка твоей жизни уже загорелась в материнском чреве, подул сильный-сильный ветер и немножко перепутал ниточки… С тех пор они никак не могут вернуться на правильное место. А порядок всегда должен быть, согласна? Тебя же бранили за разбросанные игрушки?

— Бранили…

Так вот, здесь тебе придётся приняться за уборку самой.

— Но как?

Нужно подвигать узелки. Они послушные, не бойся! И легко скользят по ниточкам туда-сюда.

— Ой!

Да, именно так и скользят, но не увлекайся, этот толкнула слишком сильно, и он…

— Ай! Больно!

Могу себе представить… Метаморфу необходимо терпение и внимательность, но разве следует ожидать от Ирм того и другого? Тем более Узлы надо останавливать своей волей, а не ждать, пока они сами упокоятся в предначертанном положении. А в сложившихся обстоятельствах…

— Не буду! Они кусаются!

Маленькая, всё не так страшно! Нужно только быть чуточку…

— И не слушаются!

Разумеется, ведь ты дёргаешь их из стороны в сторону как боги на душу положат.

Похоже, все мои намерения рассыпались прахом. Жаль… Но что я могу сделать? Выпустить Пустоту, чтобы та заставила Узлы сместиться? Нет уж, если Ирм сейчас уже больно, то столкновение с моей подружкой покажется девушке ужасающей пыткой. Что ж, придётся возвращать всё обратно и в очередной раз признать поражение. Своё? Если бы… Хотя зачем лукавить? Главным образом потерпела поражение моя наивная уверенность в простоте достижения цели. Если бы я мог тропинкой воспоминаний вернуться в детство, найти слова и чувства, понятные ребёнку… Не-е-ет! Не в моём прошлом искать спасения. Но запасное детство всё равно взять неоткуда…

Ветерок тронул тихим звоном ближние Пряди.

Здравствуй! Ты новенькая?

Новенькая?

— Ты давно уже здесь? А я и не ждала, что кто-то объявится!

— Где — здесь?

Звон на мгновение затих, потом снова рассыпался вокруг незримыми хрустальными бусинками.

Ой, прости, я не догадалась! Ты ведь ненадолго… А зачем? Сюда по пустякам никто не приходит.

Я не знаю… Джерон не сказал.

Переливистый смех, счастливый и нежный.

Джерон?

Он обещал показать красивые узоры внутри меня, а потом сказал, что я могу сделать из них те, что видела на картинках…

И ты?

Я… не могу. Они не хотят слушаться. И кусаются больно!

А ты не заставляй их силой, вот и не будут кусаться!

Как же тогда делать?

Хочешь, научу?

А ты знаешь?

Конечно! Сейчас мы будем… играть!

Ветер сгустился, сжался в комочек, вспыхнул мягким светом, похожим на разлитые сливки, ворвался в Кружево Ирм.

— Поймай меня!

Нити всколыхнулись, Узлы устремились за крохотным огоньком, уверенно и азартно снующим в лабиринте серебристых переплетений, а я растерянно моргнул, понимая: неизвестный пришелец показывает дорогу. Правильную дорогу.

Танец, становящийся всё быстрее и быстрее… Такой быстрый, что очертания огонька уже невозможно различить. Я вижу длинную полоску с размытыми краями, то обвивающуюся вокруг Нитей Ирм, то снова парящую на просторе, над Кружевом, под ним… И мелькание Узлов, скользящих по хрупким тропкам, становится совершенно неразборчивым, пока… Всё не останавливается, резко и неожиданно, как будто уткнувшись в стену.

А ты не верила! Видишь, всё получилось!

Правда… И стало ещё красивее! Но почему?

Потому что теперь ты настоящая…

Удивление Ирм, слившееся с вновь обретёнными, ещё непривычными, но знакомыми задолго до рождения ощущениями, разорвало Единение наших сознаний. Девушка рванулась прочь, в реальность, на тот уровень, где могла полностью почувствовать произошедшие изменения, а я задержался. Потому что и должен был, и хотел сказать «спасибо» танцующему между Прядей огоньку.

Мы нарушили твой покой? Извини.

— Скукотища здесь, а не покой! Никого толком и не встретишь… Ну ничего, скоро придёт срок — и я смогу отправиться туда, где меня уж заждались.

Мне нечем тебя отблагодарить, но если бы не твоя помощь…

— Мы просто немножко поиграли. Совсем чуть-чуть. Жалко, что сюда нельзя брать кукол, я бы показала подружке свою. Она такая красивая! Особенно с твоим подарком.

С моим? Когда же и что я успел тебе подарить?

— А ты уже забыл? Ну что же поделать, у тебя, видно, много забот… Хорошо, буду помнить за нас двоих! Крепко помнить!

Кукла. Подарок. На моей памяти была только одна, по имени Пигалица, для которой…

Юлеми?

Огонёк весело закружился.

— Вспомнил, вспомнил, вспомнил!

Я не забывал, просто не мог подумать, что…

— Встретишь меня здесь?

Да. Ты ведь должна была уже уйти… к родителям.

— Я уйду, очень-очень скоро! Совсем скоро, ты и вздохнуть не успеешь… И я так рада, что мы сможем попрощаться по-настоящему!

Я тоже рад. Ты не сердишься?

— За что?

За обман. Я ведь не сказал тогда, что ты больше не проснёшься.

— Но я всё равно не могла бы проснуться, правда? Зато мне снятся такие чудесные сны… А скоро я буду смотреть их вместе с мамой и папой!

Надеюсь, им тоже понравится. Только я об этом узнать не смогу.

— Я найду кого-нибудь, кто тебе расскажет, обещаю… Но им обязательно понравится, не беспокойся!

Огонёк метнулся в сторону, растёкся мерцающим облачком, в котором проступил облик маленькой черноволосой девочки с глазами такими же голубыми и светлыми, как высокое небо.

Вдох — и остаётся только светящаяся пыль. Ещё вдох, и ветер уносит невесомые крупинки души прочь, туда, где и положено обитать душам. Туда, где ушедшие терпеливо ждут оставшихся.

Рядом никого больше не остаётся, а значит, пора возвращаться. Пора выдернуть свой взгляд с глубины Изнанки, чтобы…

Утонуть снова, но уже совсем в других озёрах: больших, круглых, с умильно суженными зрачками — кошачьих глазах. Утонуть, оглохнуть от басовитого мурчания и зарыться в густую, длинную, чуть колкую шерсть, в которой почти невозможно дышать, но так удобно прятать слёзы.

Волны тихого рокота под мохнатой шкурой остановились, оборачиваясь напряжением мышц, и я на всякий случай покрепче обнял сильную шею Ирм: волнение кошки могло быть связано только с одним событием — появлением в комнате кого-то постороннего, а мне не хотелось становиться ни участником, ни зрителем сражений. К тому же я наконец-то смог согреться, но не настолько, чтобы охотно расстаться с живым меховым одеялом…

— Я всегда подозревал в тебе эту порочную страсть, — сожалеющим, почти скорбным тоном сообщил кузен.

— И чем же она порочна?

Переспрашиваю и только потом понимаю: сначала следовало бы уточнить, что подразумевается под словом «страсть».

— Своим наличием.

Разочарованно приподнимаюсь на локтях, выглядывая из-за кошачьей спины:

— Почему?

Ксаррон, вернувшийся к уютному чёрному цвету в одежде, сидит на спинке кресла. Да, именно таким образом, чем вызывает весомые подозрения в применении магических средств для поддержания равновесия, поскольку невозможно положить ногу на ногу, скрестить руки на груди и чувствовать себя уверенно с одной лишь точкой опоры, хотя и обширной. Пятой точкой.

— Потому что несколько затруднительно животному и… Хотя она миленькая.

Ирм угрожающе мявкнула, чем вызвала у кузена широкую улыбку:

— Ещё и с норовом? Совсем замечательно! Где же ты её раздобыл? Не припомню, чтобы в Домах появлялись кошки с таким окрасом…

— Не узнаёшь?

Ксо сузил глаза:

— А должен?

Равнодушно зеваю:

— Как хочешь.

Не успеваю завершить новый вдох, как кузен уже оказывается на кровати, совсем рядом, причём Ирм удивлена не меньше меня, потому что перемещение происходит даже не мгновенно, а много быстрее.

Ксаррон, не давая выдохнуть, сдавливает моё горло, прижимая голову к подушке:

— Ты что наделал?!

— Я?

— Это ведь та девочка, верно? Та affie?[12]

— Угадал.

Он потрясённо отшатывается:

— Ты не должен был!

— Она всё сделала сама, поверь, нужно было всего лишь заставить Узлы сдвинуться с места.

— Всего лишь…

Ксо недоверчиво косится на большую кошку, а та, осознав, что угрозы от пришельца не возникнет, тянется к лицу кузена, шумно втягивает влажным носом воздух и довольно подставляет подбородок ласке пальцев. Причём отнюдь не моих.

Минуту спустя следует странное признание:

— Я начинаю бояться тебя, Джер.

— Только теперь?

Попытка пошутить проваливается. Ксаррон мрачнеет ещё больше, впрочем не переставая почёсывать кошку за ухом.

— Ты понимаешь, что произошло?

— Ничего необычного. Она могла обернуться. Ведь так? У неё было всё для этого, кроме…

— Помощи.

— Ну да. И в чём трудность?

Длинный, протяжный вздох.

— Ты слишком быстро усвоил главное.

— Сначала меня ругали за тупость, теперь осуждают за быстроту соображения! Выберите уж что-то одно, ладно?

— Я не осуждаю. Я тревожусь.

— Есть разница?

Ксаррон ласково, но твёрдо отпихнул кошку в сторону:

— Есть. Если помнишь, я говорил: всё вокруг тебя состоит из плоти драконов.

— Я помню. И не забуду никогда.

— Так вот, Джер, нам нет выгоды вмешиваться в то, что не является нашим продолжением. Пробовали, и не раз, но успеха не добились. В изменении себя самих мы не знаем границ, но существа вне Гобелена также наделены способностью меняться. По своей воле, и всё же для них правила существуют тоже. Строгие правила. Считалось, что никто, кроме богов, не может действовать совершенно свободно… А что сейчас вижу я?

— Божий промысел?

Снова шучу и снова неудачно: изумрудные глаза сурово темнеют.

— Я вижу воплощение желания. Безумного, неосуществимого, нелепого, опасного и вместе с тем ставшего реальностью. Драконы владеют плотью мира, боги управляют волей населяющих его существ. Ты же… смешал всё воедино.

— Ксо, это было совсем нетрудно!

Брови кузена придвинулись друг к другу ещё плотнее, разрезая лоб острой складкой морщинки:

— Вот именно. Нетрудно.

— Ксо…

— И об этом скоро узнают. Хоть понимаешь, какие неприятности тебе грозят?

— Честно говоря, не задумывался. А разве грозят?

Ксаррон плавным движением стёк с кровати и снова уселся в кресло, только теперь задействовал не спинку, а подлокотник.

— Кое-кто будет сильно недоволен.

— Можешь назвать имена?

— Сам узнаешь, если понадобится. Они не станут скрываться.

— Но в чём причина для недовольства?

— Ты так и не понял?

Честно признаюсь:

— Нет.

Кузен печально качает головой, но снисходит до объяснений:

— Как тебе удалось провести Обращение?

— Да я и не проводил… Просто объяснил, как надлежит действовать.

— Объяснил, как менять Кружева, как двигать Узлы, да? — Речь кузена прерывается коротким ехидным хмыканьем. — Не верю. Она не смогла бы понять. Значит, всё происходило несколько иначе. Как?

Не вижу повода лукавить:

— Я показал ей Изнанку.

Гнетуще-молчаливая пауза заканчивается скорбным вопросом:

— И ты считаешь свои действия простыми?

— Да. Потому что…

— Джер!

Окрик Ксаррона заставляет меня зябко вздрогнуть.

— Мало того что мы не имеем права рассказывать кому-либо о существовании Изнанки, это ещё и совершенно бессмысленно, потому что мы не можем никого брать туда с собой. Понимаешь? Не можем. Самое глубокое Единение не позволяет создать настолько крепкую связь.

Пожалуй. Переплетающиеся друг с другом сознания образуют узор, подобный кружевам инея. Одно неосторожное движение, и все старания рассыплются мерцающими крупинками. Ирм в самом деле не могла шагнуть в глубины мироздания. Но тогда…

— Э… Я не уверен, что брал её именно с собой.

— Как же она смогла увидеть?

— Через меня. В моём взгляде… — На язык просится простое и ужасающе точное сравнение: — Как в зеркале.

Повисла тишина, нарушаемая только причмокиванием кошачьего языка, приводящего в порядок и без того прекрасную шерстяную шубку.

— Хочешь сказать, ты нырнул, отразил Изнанку в себе и вернулся, чтобы…

— Я не возвращался. Я всё время и оставался на Изнанке.

Ксаррон на долгую минуту закрыл глаза.

— Ясно. Не рассказывай об этом больше никому, договорились?

В высказанной просьбе не слышалось и тени настойчивости, зато присутствовало доселе не связываемое мной с кузеном чувство. Страх. Но я никак не мог выбрать одну из двух причин, его породивших: либо Ксаррон опасается моих дальнейших безумств, либо… Неменьших глупостей со стороны Драконьих Домов.

— Как скажешь… Кстати! Что с Элроном? Он не пострадал?

Надо было спросить о состоянии второго кузена сразу, но когда меня накрыла ледяная лихорадка, я был в полусознательном состоянии и почти не понимал, что происходит вокруг, а по возвращении ощущений никто не удосужился и парой слов поведать о прошедших мимо событиях, ссылаясь на то, что мне нужен покой.

— Нет. Твоими усилиями. И по-хорошему, следовало бы закатить тебе такую оплеуху, чтобы помнил всю жизнь!

Обиженно распахиваю глаза:

— За что?

— За беспечность. Это было не твоё сражение, Джер. Кто-то поставил ловушку на моего брата, и Эл либо выпутался бы сам, либо… Погиб бы, но не допустил твоей гибели. Тебе не следовало вмешиваться.

— Но я же мог!

— Ты рисковал слишком многим.

На деле выходит, что особого риска не было. Собственно, мне вообще не угрожала гибель, но лишь потому что… Я не стал воевать с Пустотой. Не стал разрушать. Отказался от занятия, предначертанного мне ещё до рождения. А ведь если бы испугался и вздумал начать боевые действия, погиб бы наверняка, уведя с собой за Порог ещё пару-тройку живых душ и бессчётное количество драконьей плоти. Но в миг принятия решения разве мне думалось о спокойствии мира? Отнюдь.

— Знаешь, мне было как-то не по себе от мысли, что невеста потеряет жениха сразу после обручения!

— И тем не менее. Счастье одной влюблённой пары — ничтожная цена за благополучие всего рода.

Рассуждения Ксаррона, по обыкновению, звучали разумно и правильно. Я сам чувствовал нелепость своего поступка, но… Почему-то не жалел о содеянном. И совершенно не раскаивался!

— Но я же справился.

— А был уверен в успехе?

Задумчиво морщу нос:

— Не до конца. Но шансы были хорошие.

— «Шансы»! — Кузен едва удержался от разочарованного плевка. — Тебе повезло.

— Везение тоже нельзя исключать из условий победы.

— В какой-то мере… Ладно, забудем. Только учти на будущее — втягивая Пустоту внутрь себя, следи за образующимися вихрями. Они могут причинить не меньший ущерб, чем сама ловушка.

Неужели я всё-таки натворил бед?

— Элрон?..

— С ним всё хорошо. Почти. По крайней мере есть кому скрасить его вынужденное пребывание в целебном покое, — ухмыльнулся Ксаррон. — Братец сам сглупил — вовремя не убрался с дороги. Но кому же он её перешёл?

Действительно, хотелось бы знать. Особенно принимая в расчёт, что обручение драконов в последние столетия — редчайшее и драгоценнейшее событие.

— Ты ещё не выяснил?

— Последнее противостояние драконов случилось так давно, что даже оставшиеся в живых участники уже считают всё произошедшее больше легендой, чем действительностью. А подобными ловушками перестали пользоваться ещё раньше… По общей договорённости, кстати. На Совете все Дома отказались от причинения вреда сородичам.

Интересная подробность. И если она неукоснительно исполняется, появляется другой вопрос:

— А как именно звучал отказ?

Кузен задумчиво потёр переносицу.

— «Те, в чьих жилах течёт одна кровь, да не прольют ни капли её и не нарушат родственной плоти». Говоря проще, мы поклялись не убивать друг друга.

Родственная плоть, значит? Одна кровь? А если кровь драконья лишь наполовину? На ничтожную в своём могуществе и правах половину?

— Скажи-ка, Ксо, такую вещь… Драконов по Кружевам невозможно различить ни на Изнанке, ни до неё, верно?

— Да.

— И как вы чувствуете приближение друг друга?

— По натяжению Прядей, когда границы владений пересекаются.

— Но ваши воплощения могут свободно странствовать по миру?

— Вполне. Для них нужны только несколько ниточек связи, не более.

Так я и думал. Стало быть, все предыдущие логические построения можно легко и счастливо забыть, приступая к новым. Менее приятным, но более близким к истине.

— То бишь если расстояние велико, вы не знаете, кто и где находится?

— Но это всегда можно выяснить, — возразил кузен. — Почему спрашиваешь?

— Есть одно сомнение. По поводу ловушки. Владения Элрона далеко отсюда?

— Пожалуй… — В голосе Ксаррона начали проступать нотки злого азарта.

— Тогда позволь утверждать: охотились вовсе не на твоего брата. Охотились на меня.

— Бред!

— Вовсе нет. Ведь ты сам говорил, что легко отслеживаешь моё местонахождение. И убийце также было несложно определить, где расставить ловушку.

— Но кому подобное могло прийти в голову?

— Родственники не очень-то меня любят, верно?

— Не любят, — подтвердил кузен. — Однако отдают себе отчёт в необходимости твоего существования. Ни один из них не обезумел бы настолько!

А вот о безумствах я уже успел узнать довольно много. Достаточно много, чтобы допускать любые случайности и возможности.

— Хорошо. Зайдём с другой стороны. Если моё перемещение по Гобелену определяется вами легче лёгкого, то и пустотная сфера должна была вызвать схожие ощущения, не так ли?

— Определённо.

— Стало быть, осталось только узнать, чья плоть в основном составляла то место, где проходило обручение. И задать всего один вопрос…

Останавливаюсь, задумываясь над подбором слов, но фразу заканчивают вместо меня, и, что греха таить, наилучшим образом:

— Почему.

Я никогда ещё не видел Ксаррона таким мрачным и бесстрастным. Даже золото волос казалось потускневшим, словно лучики света, падающие на рыжеватые локоны, робко спрятались за набежавшей на солнце тучей…

— Я спрошу.

Обещание того рода, что не требует дополнительных клятв. Почти приговор. Не сомневаюсь, что кузен сдержит своё слово.

— И она ответит.

Она?!

— Убери зверя.

Качаю головой. Ирм, сжавшая челюсти на лодыжке Ксаррона, поднимает уши, ловя малейший звук с моей стороны. Знаю, чего ты ждёшь, маленькая, — приказа атаковать. Разумеется, я не окажусь настолько беспечен, но, похоже, кузен потерял уверенность в моей разумности.

— Не спеши, Ксо.

— А зачем медлить? Это сделала она, Джер. Никто не согласился бы пожертвовать своей собственной плотью для воплощения чужого намерения. Или ты…

— Я всё понимаю. Правда. Только прошу не спешить.

Взгляд изумрудных глаз наполняется растерянным пониманием:

— Оправдываешь её? Ну конечно! Ведь она…

— Не в этом дело. Клянусь!

Ксаррон считает, что раз уж Шеррит вызвала в моём сердце любовь, я буду всеми силами ограждать её от заслуженного наказания? Хм… Заманчивая идея. Возможно, именно так и поступлю, и пусть хоть весь мир расколется на части! Но сначала мне нужно узнать одну простую вещь. Причину. Какие чувства и мысли могли слиться воедино в сознании дочери Дома Пронзающих, чтобы породить желание убивать?!

— Я не собираюсь торопиться, — зло прошипел кузен. — Торопятся другие, чувствуешь? В твоём Доме гости!

И верно, воздух натянулся струнами, по которым прошла лёгкая, но вполне ощутимая волна чужой мелодии. Кто-то пришёл.

— Маленькая, отпусти его.

Кошка недовольно мотнула головой, но оставила в покое ногу Ксаррона. Тот с сожалением взглянул на поцарапанную клыками кожу сапога, потом на Ирм и погрозил ей кулаком. Кошачьи уши сразу же шаловливо прижались к голове, приглашая продолжить игру.

— Не хочешь узнать, кто осмелился явиться без приглашения?

— Разве нужно особенное дозволение, чтобы посетить наш Дом?

Кузен растерянно хлопнул ресницами:

— Ты не знаешь?! Ну конечно, кто бы мог тебе рассказать… После твоего рождения главы Домов настаивали… нет, требовали соответствующего обращения с Разрушителем. Думаю, можешь представить, какого именно. Магрит выступила против и взяла на себя… всё, что могла, а может она, поверь, очень и очень многое. До войны не дошло, но размолвка состоялась. С тех пор другие Дома не поддерживают тесных отношений с Дремлющими.

— А твой?

Горький смешок.

— Я никогда не встал бы на сторону противников Магрит. Матушка по здравом размышлении тоже решила, что лучше присматривать за тобой по-дружески, а Элрону оставалось только смириться. Ох, как он был зол! Правда, успокоился быстро. Когда я намекнул, что…

— Что у него появился шанс отомстить убийце отца. Верно?

Ксаррон отвёл взгляд.

— Я не обижаюсь. Ты, наверное, тоже не был в восторге, когда я родился?

— Да, — виновато подтвердил кузен. — Я очень любил тётушку Эли и не сразу принял очевидное: только с её смертью может начаться новая жизнь. Для всех нас.

— Не будем сейчас вспоминать об этом, хорошо? Значит, никто из драконов не может войти в Дом Дремлющих, если его не пригласят?

— Войти может. — Улыбка Ксо стала похожей на угрожающий звериный оскал. — А вот выйти…

Он, более не удерживаемый ничем, метнулся в коридор. Не дай боги, натворит бед, ведь, судя по смене настроения, поступок Шеррит вышел далеко за рамки всех законов, стало быть, кузен чувствует себя вправе… Нет, придётся и мне пойти; в крайнем случае буду добиваться мира и покоя своими средствами. Пусть даже для кого-то покой окажется вечным.

Я остановился почти на самом верху лестницы и запахнул полы домашней мантии, дабы приобрести хоть сколько-то приличный для появления в обществе вид. Сестре и кузену, по большому счёту, всё равно, что на мне надето, но представать полуголым перед нежданным гостем не хотелось. Тем более гость-то был при полном параде.

Нагромождение чешуи, напоминающее доспехи, но куда плотнее, чем в исполнении давешних влюблённых. Мужчина, стоявший в центре зала, казался закованным не в один слой брони изменённой плоти. Черноволосый, сероглазый, суровый, скорбный и напряжённый — почти точное отражение Шеррит, за исключением непонятного мне чувства, заставляющего тёмно-лиловую чешую пылать ядовитым огнём. Страх, ненависть, угроза? Никак не разберу. Но точно знаю одно: Магрит, стоящая на нижних ступенях лестницы, не менее опасна. И похоже, пришлеца тоже не в силах обмануть спокойно сложенные на груди руки моей сестры и невинно-розовые отблески в мелких локонах и складках платья…

— Не скажу, что рада приветствовать тебя в своём Доме, Скелрон, но приличия обязывают. Однако следовало заранее известить нас.

— В том не было необходимости.

Какой странный голос, глухой и вязкий, словно туман, растекающийся вокруг.

— Разве? — искренне удивляется Магрит. — Договорённости, в которых и ты принимал участие, больше не исполняются?

— Обстоятельства заставляют действовать, а не бросать слова на ветер.

Теперь сестра не просто удивляется, а настороженно подбирается, готовясь к обороне:

— Обстоятельства?

— Покушение на честь Дома и жизнь одного из драконов — достаточный повод, чтобы отбросить старые принципы?

— Отказ от собственных слов не заслуживает уважения, — замечает Ксаррон, незаметно сменивший шёлк домашней одежды на чёрно-изумрудную броню и занявший место рядом с Магрит.

— Ты всё ещё ошиваешься здесь? — Пришлец насмешливо кривит губы. — За столько лет ничего не добился, но не теряешь надежды? А я был лучшего мнения о твоей голове…

— Голова не имеет ничего общего с сердцем, и ты сам слишком явственно это показываешь. — Кузен оставляет без внимания оскорбление, нанесённое сразу двоим, но Магрит вряд ли будет недовольна. Случаются моменты, когда нет возможности заботиться о чести.

— По какой причине Дом Прознающих нарушил договорённость? Я слышала из твоих уст что-то про покушение… Тебя кто-то домогался, Скелли?

Серые глаза вспыхнули разъярённой сталью, но пришлец сумел справиться с чувствами:

— Моя жизнь, может, не стоит и пары монет, но жизнь моей единственной дочери бесценна, и я никому не позволю её отнять!

— Пресветлая Владычица! — Магрит всплеснула руками. — На твою ненаглядную Шерри покушались? Кто бы мог решиться на такое?

— Кто?! — Он почти выплюнул это короткое слово. — Чудовище, которое когда-то давно ты не позволила уничтожить ещё в колыбели!

Сестра не сделала попытки обернуться, потому что точно знала: я нахожусь рядом, а основное внимание следует уделять тонущему в океане ненависти незваному гостю.

— Мой брат никогда не нападает первым.

— Значит, моя дочь во всём виновата? Ещё скажи, что она сама добивалась от него…

Последовала неловкая пауза, которую завершил Ксаррон:

— Чувств? Нет, не добивалась. Но ты же знаешь, Скелрон: сердечные дела в руках богов.

— Я что-то пропустила, Ксо? Какие чувства? Что ещё натворил Джерон? — В голосе сестры появилась растерянность.

— Видишь ли, Мэг… Я пригласил его на обручение Эла и Лоры. И всё прошло просто замечательно! Но перед самим обрядом… Довольно и мгновения, верно? Он увидел Шеррит и… Остальное можешь представить сама.

— Вот как? Мальчик вырос…

Даже не видя губ Магрит, могу утверждать: она улыбается.

— Он не имел права делать предложение! — Мирный ход беседы снова нарушился вмешательством отца, недовольного личной жизнью дочери.

— Почему? — хором спросила другая сторона спорщиков.

— Потому что оно равносильно убийству!

Ты прав, Скелрон, и это понятно мне лучше всех присутствующих. Тысячу раз прав. Я даже не могу отпустить на волю свои чувства, потому что их свобода разрушит права на существование всех прочих — разрушит мир.

— Но ведь никто не умер, верно? Так что же мешает нам всем забыть и оставить в покое…

Однако предложение Ксаррона не возымело действия:

— И кто говорит мне об этом? Тот, кто сам прекрасно знает: в жизни дракона бывает только одна любовь!

— Если так, почему бы не соединить влюблённых? — спросила Магрит. — Пусть обряд не был завершён, но… Ведь он вполне может завершиться удачно.

— Я никогда не отдам руку Шерри этому… этому… Он…

Попытки Скелрона подобрать для меня оскорбительные определения были прерваны прозвучавшим от дверей зала спокойным и чуть насмешливым:

— Только не говори, что мой сын недостоин твоей дочери.

— Моррон?!

Белоснежная седина коротких волос, как и в прошлые наши встречи, словно взбитая и взлохмаченная невидимым ветром. Усталое и всё же донельзя довольное лицо человека, завершившего долгое и трудное дело. Чёрная ткань костюма кажется слегка измятой, но не по линиям фигуры, как будто только недавно была надета, а до того пылилась в сундуке. Тёмные глаза совсем ввалились… Интересно, где был и что делал мой отец, если выглядит таким измождённым?

— Привет, Скелли. Как поживаешь? А впрочем, вижу, что не шибко счастливо… К сожалению, не могу успокоить или подбодрить, я пока ещё не выдавал свою дочку замуж и не знаю, каково это.

— О замужестве не может быть и речи!

— Да неужели?

Моррон подошёл, ласково поцеловал Магрит в лоб и занял позицию между ней и возмущённо вскинувшимся Скелроном.

— Шутишь?! Ты же сам понимаешь, что…

— Я не собираюсь вмешиваться в дела детей. И тебе не советую, пусть разбираются сами.

— Ах вот как ты заговорил?! Что я слышу в твоём голосе? Страх, вот что! Ты боишься, Мор, трясёшься как последний трус, потому и не желаешь признавать очевидного!

— Чего именно?

— Ваша беспечность зашла слишком далеко! Чудовище выросло, как вы не понимаете?! Оно выросло и скоро пожрёт всех нас! Но начинать ему с моей дочери я не позволю! Лучше прямо сейчас…

— Прямо сейчас — что?

Вопрос прозвучал почти невинно, но в исполнении Моррона подобный тон почему-то испугал меня больше, чем явная угроза. А вот пришелец был далёк от внимания к тонкостям смены настроения.

— Уничтожить его! Я не требую, чтобы кто-то из Дома принимал участие, понимая ваши чувства, мне всего лишь нужно, чтобы вы…

— Рассчитываешь на свои силы, Скелли? А мне всегда казалось, ты ненавидишь сражения и не располагаешь необходимым опытом. Что-то изменилось за время, проведённое мной в Зале Свершений?

— Меня ведёт долг отца, обязанного защитить своего ребёнка!

— Долг отца? — Моррон задумчиво погладил вихры ладонью. — Могущественное оружие. Но оно есть у каждого из нас, верно? Померимся силами?

Скелрон вздрогнул:

— Ты хочешь…

— Я не пропущу тебя.

— Ты…

— Хочешь убивать? Давай. Но сначала тебе придётся проделать эту штуку со мной.

— Не дури, Мор!

— Почему бы и нет? — Мой отец пожал плечами. — Я люблю совершать глупости. Это наследственное и, как вижу, успешно передаётся от отца к сыну.

— Мор!

— У тебя есть только два пути: вперёд или назад. Какой выберешь?

Странно, я всегда полагал, что с возрастом, то бишь с накоплением опыта, удачного и неудачного, любое существо становится… скажем так, разумнее и перестаёт поддаваться на уловки, свойственные детям. В частности, не ведётся на «слабачка». Допускаю, что Моррон, которому надоели серьёзные занятия, разрешил себе малость пошалить, но чтобы пришедший ради исполнения важного дела так быстро и охотно принял предложенные правила игры…

Скелрон не стал долго раздумывать, хотя именно ему и стоило взять передышку на тщательное взвешивание плюсов и минусов поступившего предложения. Нарушитель границ чужого дома, оскорбитель, оказавшийся против целой семьи, должен бы быть много осторожнее в своих дальнейших действиях. Но, видимо, упомянутый отцовский долг оказался сильнее доводов разума, и я невольно почувствовал облегчение, вспомнив, что сам никогда не обзаведусь детьми. Страшно подумать, на какие «подвиги» толкнули бы меня неприятности моих любимых чад.

Род Скелрона всегда славился лёгкостью обращения со временем, но больше в мирных делах, нежели в бою. Об этом упоминалось во всех прочитанных мною хрониках. Правда, в них же туманно намекалось, что стихия, подвластная Дому Пронзающих, обладает разрушительнейшей силой… Хроники оказались правы. Время — та же река, пусть незримая, но каждая струйка текущих в ней мгновений проходит через всё живое и мёртвое. И как заведено в природе, вода не должна течь вспять, дабы не нарушить равновесие мироздания. Но что случится, если время разъять на ручейки недавнего прошлого, наступившего настоящего и скорого будущего? Разъять и поменять местами?..

Вихри времени закружились вокруг Скелрона смертоносной спиралью, и там, где они задевали реальность, всё рушилось, потому что лишённое прошлого не способно существовать так же, как и обделённое будущим. В воздухе застывал прах того, что только что было материей: ковёр, паркетные доски, светильники исчезали в мареве сошедших с ума мгновений, а витки смерча становились всё шире, подбираясь к Моррону, так и не сменившему позу и стоящему, задумчиво потирая друг о друга пальцы правой руки, чтобы… Вдруг щёлкнуть ими.

В гуле беснующихся вдохов и выдохов, казалось, не должно было быть слышно и более громкого звука, но вместе с движением пальцев пришла тишина, спокойная и печально-насмешливая, в которой щелчок прозвучал как гром, и время, разорванное, взбаламученное, вздыбленное… начало умирать.

Пепел минут закружился в воздухе горько пахнущим снегом, плавно оседая на изъеденную оружием Скелрона утварь, закрывая прорехи в коврах, забивая дыры в паркете. Моррон подставил ладонь, поймал несколько «снежинок», полюбовался на них и сдунул прочь — в хоровод сестрёнок. А я вдруг понял, почему мой Дом называется Домом Дремлющих. Потому, что не стоит отнимать спокойный сон даже у собаки, не то что у дракона. И потому, что можно мешать мгновения как угодно, но истина останется истиной: время было, есть и будет, а все несогласные с сим утверждением лишаются права плыть по незримой реке из прошлого в будущее.

Но больше всего прочего — больше таинств власти над временем, пространством и волей — мне хотелось знать почему. Почему отец защитил меня? Только выполняя долг слова, данного своей любимой, или же… Нет, не позволю себе ТАК думать, ошибка в решении этой задачки приведёт к слишком печальным последствиям. Лучше займусь другой. Например…

— Ты всё равно не сможешь напасть! — огрызнулся побеждённый, но несдавшийся пришелец. — Твоё оружие служит лишь для защиты!

— И служит великолепно, не находишь? А большего мне и не нужно, если могу защитить свою семью от любой угрозы.

— Самая страшная угроза — это твоё отродье! И от него ты не защитишься ничем!

— А надо ли? — усомнился мой отец. — Магрит была совершенно права: Джерон никогда не нападает первым.

— В отличие от твоей дочери, — вставил Ксо.

— Моя дочь неспособна даже на…

— Зато замечательно строит пустотные сферы.

Моррон резко повернулся к племяннику:

— Что я слышу? В мир снова вернулось запрещённое знание? Но для чего Шеррит понадобилось прикасаться к… этой грязи? Неужели не было иного средства? Кого она уничтожила?

— Попробовала уничтожить, — поправил Ксаррон. — Без успеха, к счастью.

— Но твои слова означают…

— Она пыталась убить дракона.

— Моя малышка?! Ложь!

— Спроси у неё сам, Скелли. Ловушка была расставлена и захлопнута, и, если бы всё свершилось как задумано, мы бы ничего не узнали. Только твоей дочери не повезло, не на того напала.

— Ксо, прекрати ходить кругами! — рявкнул мой отец. — Кто должен был умереть?!

— Джер. И Эл, раз уж попался под ноги.

Моррон застыл на долгий вдох, потом начал медленно сжимать правую ладонь. В кулак? Ох, не хотелось бы! Если щелчок приводит к столь впечатляющим последствиям, что случится, если все пальцы соберутся вместе?

— Это неправда! — Глухая глубина голоса Скелрона опасно приблизилась к визгу. — Я доберусь до каждого из лжецов и…

— Папа!

Она стояла чуть в стороне, словно вошла не через парадный вход, а со двора. Позвоночник выпрямлен, как спица, и, верно, столь же безжалостно пронизывает спину, потому что черты лица Шеррит мелко подрагивают, словно от боли, кипящей где-то в глубине плоти. Чёрные волосы распущены и тяжёлыми волнами стекают по плечам вниз, заканчиваясь только у талии пронзительно-белого платья, туго стянутой узорным поясом. Более из украшений на девушке нет ничего.

— Это правда, папа.

— Шерри, драгоценная моя…

— Я пыталась его убить.

— Но зачем?! Почему?! — Отец несостоявшейся убийцы самым первым из присутствующих задал волнующий меня вопрос.

И ответ приходит, медленно, но уверенно покидая бледные прикушенные губы:

— Мне стало страшно.

Стало. И продолжает быть. Я вижу в её взгляде то, что мешает мне дышать. Страх. Необъятный, как бездна. Неужели я настолько ужасен? Лучше бы был ненавистен…

Всё, последняя подробность выяснена. Больше не о чем спрашивать и не на что надеяться. Остаётся лишь одно: тихо уйти, освободив от своей близости ту, которая… будет вечно меня бояться. И теперь ещё больше, чем раньше, потому что видела бессилие передо мной самого разрушительного из известных драконам орудий убийства.

Пресветлая Владычица, ну за что?! В чём я виноват? Почему страх поселился именно в тех глазах, где мне хотелось бы найти…

— Любовь?

Кошка, сонно распластавшаяся по постели, служит уютным ложем подростку, в незапамятные времена нарочно заблудившемуся между детством и юностью. Светлые косички снова торчат в разные стороны, и торчат криво, словно их хозяйка меньше всего времени и желания уделяет своему виду. Тоненький палец задумчиво рисует на пушистых, мерно вздымающихся боках неразборчивые узоры.

— Зачем ты пришла?

— Разве нужен повод, чтобы заглянуть к старому приятелю?

Вернее, к старой игрушке. Конечно, повод не нужен. Но я слишком привык к тому, что меня не тревожат попусту — всё время требуется участие в разных сомнительных и странных событиях.

— Попробую поверить.

— Да уж приложи хоть немножко усилий!

Куда они спрятали мою одежду? Ага, нашёл! И даже почистили и постирали… Надо будет сказать «спасибо» тем из мьюри, что снизошли до забот обо мне. Непременно надо сказать. И скажу. Но уже перед самым уходом.

— Чем-то расстроен?

— Нет.

— А почему никак не можешь попасть ногой в штанину?

Ей не нужно знать. Почему? Она и так знает. А если старается вызвать меня на разговор, сегодня, в первый раз за прошедшую Вечность, потерпит неудачу. Мне сейчас нужно думать, а не сорить словами.

— Всё так, как и должно быть.

— Ага!

Она перевернулась на спину, сползла с кошки и погрузила босые ступни в ворс ковра.

По весне стаёт лёд,

Осень плод принесёт,

Заберёт старый год

Ночь в запас, день в расход.

Шалый бег вольных вод

Судьбы вместе сольёт

Там, куда заведёт

От ворот поворот…

Где она раздобыла эту песенку? Уж не подслушивала же под дверьми какого-нибудь сельского домишки? А впрочем, всё равно. Вроде собрал что нужно, остальное приложится… Пора.

— Я хочу побыть один, Эна.

— Твоё желание — закон для меня!

Пресветлая Владычица отвесила шутливый поклон, выпрямилась, повернулась и зашагала прочь, остановившись лишь на короткий вдох, чтобы добавить:

— Но не для мира.

Примечания

1

Стихи автора.

2

…отыскать и сберечь в неприкосновенности «кокон мечты»… — «Кокон мечты» — одно из немногих чудес, явленных природой. «В южных морях, на островах, от коих даже до мыса Архуб плыть не менее недели, живут мохноногие пауки. На вид они невзрачны, и мало кто, пройдя мимо, заметит, как мелкая тварюшка с рвением, достойным иных мастеров, плетёт шелковистую нить из собственного брюха. Жизнь тех пауков мало отлична от жизни пауков северных и западных, но в смерти своей они превзошли всех прочих. Когда пауку приходит время умирать, вокруг него собираются сородичи и оплетают уходящего своими нитями, пока вместо него в середине паутины не окажется погребальный серебристый кокон. Но если выждать день и ещё полночи, и разрезать усыпальницу пополам, вы ничего не найдёте внутри, однако истинное волшебство состоит в другом: если страстно чего-то желаешь, но не можешь достичь, разживись таким коконом и вдохни в него своё желание — оно непременно исполнится!..» («Диковинные создания и творения. Собрание описаний». За три «быка» вам позволят ознакомиться с содержанием этой книги в любой городской библиотеке при условии, что вы не будете сморкаться между страницами, даже если найдёте на них следы, удостоверяющие, что до вас этим же недостойным делом занимались и другие любопытствующие читатели).

3

Дословно «истинное чудо». Так называют артефакт, сотворённый без посредства магии, одними только природными средствами. Подобный предмет ценится во сто крат дороже прочих, потому, что, рождённый без чар, он не сможет и погибнуть, столкнувшись с одной лишь волшбой. — Здесь и далее примеч. авт.

4

Харца (ударение на последний слог) — водяное растение с мясистыми листьями, используется в качестве приправы, вкус имеет довольно приятный, но чрезмерно острый, потому добавляется в пищу небольшими порциями и только любителями, коих не так уж много. В народную речь вошла в качестве обозначения предмета, совершенно не обязательного для поддержания жизни, но вызывающего у отдельных людей непреодолимое желание его заполучить.

5

Саньер — титул мелкопоместного дворянина, не даёт права на содержание личной гвардии и не слишком уважается королями ввиду того, что обладатель не может поставить войско для нужд их величеств, буде венценосные особы сподобятся начать военные действия.

6

…если даже о безобиднейшей вещи пустить злые сплетни, рано или поздно она станет таковой, — «Разумеется, каждому живому существу, и наделённому властью — более всего, время от времени желается получать прибыль без затрат силы, знаний и прочих средств, самые могущественные из коих приятной тяжестью оттягивают кошелёк. Леность вкупе с ненасытностью творят настоящие чудеса. Некогда было подмечено, а потом и введено в обиход весьма простое изменение свойств Прядей Пространства, требующее для своего осуществления лишь верного расчёта. Каждая мысль, как известно, обладает способностью колыхать своим полётом близлежащие Пряди, но ещё большее волнение создают изречённые слова. Чем они чаще и с большим чувством повторяются, тем сильнее волнуется Пространство, порождая шторм, который рано или поздно оборвёт часть Прядей и прибьёт к другому берегу, нежели тот, на котором они находились раньше. Таким путём можно даже создавать могучие артефакты, но необходимо соблюдать одно непреложное условие: вера не должна угасать до того мига, как Пряди сорвутся с мест. Иначе ничего не получится, ибо мир, почувствовав слабину духа, тут же вернётся к своему прежнему, равновесному состоянию…» («Обходные пути Бытия», Большая Библиотека Дома Дремлющих, Раздел практических пособий).

7

…способен воздействовать на свободные Пряди Пространства… — «Душа и тело занимают одно и то же место, отведённое им богами в Пространстве, сплетаются из одних и тех же Прядей. Кружево телесное и Кружево душевное обвиваются друг о друга с момента зарождения жизни, и к тому часу, когда приходит пора переступать Порог, успевают оставить друг на друге чувствительный след, который становится заметным, как только душа уходит в Сферу Сознаний. Очертания изначального рисунка изменяются, образуя полости и выемки в тех местах, где влияние души при жизни было особенно сильным, и чародеи, способные читать Кружева, могут воспользоваться созданными без их участия, но к их выгоде изменениями. В частности, получающиеся полости можно заполнять подобиями разума, дабы время, пока тело сохраняет свои свойства, было использовано наилучшим образом. Или, если удаётся не позволить душе уйти далеко, можно силой либо посулами вернуть её в покинутое место, заполнить пустоты и получить пусть не прежнее существо, но способное владеть предоставленным телом…» («Пепел против пепла». Малая Библиотека Дома Дремлющих, раздел практических пособий).

8

Ферос (искажённое от f’yel-hross) — длинный боевой посох. Довольно редкое в повсеместном применении оружие, поскольку позволяет использовать все свои достоинства только на открытом пространстве. Иногда нарочно утяжеляется железными кольцами или частично выдалбливается и наполняется камешками или железными же шариками — для усиления удара.

9

…по причине наличия в Периметре Обращения чужеродной материи… — «…Главной опасностью при Обращении всеми без исключения признаётся появление в Периметре чужеродных предметов: довольно иной раз и листочка, слетевшего с дерева, чтобы Кружево обращающегося нарушилось совершенно непредсказуемым образом. Однако, если материя, соприкоснувшаяся с плотью метаморфа, будет соткана из неподвижных Прядей, никакого риска для обращающегося нет, поскольку Пряди, скреплённые хотя бы одним своим окончанием со скоплениями других, сохранят свойственное им Кружево в неизменности. Что же касается живых существ, которые, как известно, не сидят на одном месте, или сгустков материи, нарочно направленных в границы Периметра, то они способны нанести большой вред. Разумеется, при обратной смене облика есть возможность вновь разделить слившихся в единое целое, но крайне важно, чтобы сам обращающийся осознанно отторгнул не принадлежащие его плоти части…» («Вверх по Ступеням Обращения». Большая Библиотека Дома Дремлющих, раздел практических пособий).

10

…наилучший результат именно там, где витает дух смерти. — «Не секрет, что всякое живое существо соткано из Прядей, точно так же как горные утёсы, воды морей и высокие небеса, а потому в происхождении своём и в завершении существования живые и мёртвые сравниваются между собой. Спутанные нити материи, составлявшие тело при жизни, начинают распускаться, как только его владычица — душа — уходит за Порог. Узелки рвутся, концы Прядей, более не удерживаемые формой и лишённые содержания, колышутся на ветрах Пространства, и наступает то непродолжительное время, когда смерть может приносить пользу одним только своим свершением. Время, особо ценимое некромантами, поскольку творимая ими магия охотно питается Силой, текущей по освобождённым Прядям…» («От завершений к началам». Малая Библиотека Дома Дремлющих, Читальный зал).

11

Только грустное: «Последний свет». — «Удел мужеского рода — вечно следовать по цепочке битв от звена к звену, удел женского рода — облегчать тяготы своих спутников, потому имя мужчины — его путь через лабиринты Судьбы, имя женщины — свет, не дающий сбиться с пути…» («Предания истинные и мнимые». Малая Библиотека Дома Дремлющих, архив).

12

Дословно «необернувшийся», «остановившийся в шаге от Обращения».

Content

Вероника Иванова
Право учить. Работа над ошибками

Часть первая Духи и души

Часть вторая Плоть изменчивая и неизменная

Примечания