Вероника Иванова

Свобода уйти, свобода остаться

Гроза покидала рейд.

Возвращалась домой — в море, которым была рождена. Уходила как корабль, под парусами лиловых туч. Уходила, оставляя разлитую в воздухе ту особенную свежесть, которую поэтически настроенные личности именуют не иначе, как «первый вздох новорождённого мира», а все остальные ругают за пронзительную сырость.

Волны, ещё совсем недавно с пугающей силой бившие в борта, теперь всего лишь ласково поглаживают просмолённые доски. По мокрой палубе рассыпаются блики лунного света.

— Поднять колмы[1]!

Окончание команды сливается с топотом ног, затихающим где-то на полубаке. Два треугольных паруса начинают медленно ползти вверх.

— Навигатор: уходим с рейда, дрейф пол-узла!

За горстью небрежно обронённых слов следует недолгая пауза, по истечении которой судно, повинуясь уверенным рукам матросов, плавно разворачивается к ветру.

— Парусным мастерам: ходовая готовность!

Короткая дробь топота, и тишина утренних сумерек вновь нарушается только поцелуями волн в правую скулу фессы[2].

Утихающий ветер лениво играет мокрыми парусами, но раздающиеся хлопки только подчёркивают напряжённость беседы двух теней на крыше рубки изящной кормы.

— Не беспокойтесь, всё движется к намеченной цели. — Голос одного из полуночников нарочито спокоен, что само по себе не самый лучший способ внушить спокойствие окружающим.

— Согласен. Но с той ли скоростью, что нужно? — язвит второй.

— Ламма[3] прибудет вовремя, dan[4].

— А всё остальное? Вы уверены в успехе?

— Настолько, насколько вообще можно быть в чём-то уверенным. Сроки рассчитаны самым тщательным образом. Случайности? Их не будет.

— В самом деле? — Сухой смешок. — Да будет вам известно, капитан, нет в мире ни одной вещи, которая могла бы избежать влияния основного закона жизни.

— В чём же он состоит, любезный dan? — В голосе первого слышна лёгкая снисходительность: примерно так разговаривают с несмышлёным, но очень обидчивым подростком.

— Если что-то может пойти наперекосяк, то пойдёт непременно, капитан! Поэтому я и…

— Парус! — Из «вороньего гнезда» скатывается матрос, и в его голосе столько искренней радости, что можно предположить: вперёдсмотрящему обещали пару монет за дополнительное рвение.

— Видите, всё в порядке. Нам осталось только сдать груз и вернуться домой.

— Домой… — задумчиво, но всё так же тревожно, как и раньше, протянул второй. — Не хотелось бы возвращаться под раздачу.

— Вы совсем не верите в успех, любезный dan?

— Верю. Но вера, капитан, ничто перед волей.

— Вашей или?.. — пробует уточнить капитан.

— Волей провидения, — следует мрачный ответ.

Небо на востоке светлеет. Приближается день. Но сначала… Сначала всегда наступает утро, не правда ли?

Пятый день месяца Первых Гроз

Изменчивая Ка-Йи в созвездии Ма-Кейин

Правило лунного дня: «Всё, что ты должен делать, опирается на обыденную реальность, воплощённую в осязаемые формы».

«Лоция звёздных рек» напоминает:

«Ка-Йи следует курсом, задающим трепетную чувствительность к пришествиям извне, которые мы сердцем ощущаем так же ясно, как кожей — горячее дыхание своей возлюбленной. Но и наше существование тем же самым эхом уносится во внешний мир, сообщая бесконечное: „Мы — едины“. День природы, дикой и домашней, необузданной и хорошо знакомой. Очень полезно уделить время своим домашним, в том числе животным, владениям, садам, водоёмам и вообще всем живым и неживым обитателям природы, встречающимся в течение дня. День наполнения жизни силой и смыслом, день возникновения новых начинаний и появления новых обязанностей».

Антреа, предместье Хольт, особняк daneke Тармы Торис,

первая треть утренней вахты

Ваше утро когда-нибудь начиналось с кота? С четырёх мохнатых лап, тяжело топающих по кровати и вдавливающих в подушку пряди ваших растрепавшихся волос? С переполненного вкрадчивым злорадством мяуканья? И впрямь, почему бы малость не позлорадствовать, если точно знаешь: как бы ни был проворен дремлющий человек, он всё равно успеет задеть длинный хвост лишь кончиками пальцев…

Вы когда-нибудь просыпались под пристальным взглядом немигающих глаз, круглых и жёлтых, подобно полной луне в те осенние ночи, когда так приятно сходить с ума? Нет? Не просыпались? Тогда вам не понять всей прелести моего сегодняшнего пробуждения.

— Мя-а-а-а-а-у!

Почти в самое ухо гнусит, гадёныш. И что ему не спится? Ведь едва-едва рассвело… Впрочем, чтобы установить сей факт, мне пришлось слегка раздвинуть веки, и мимолётное движение ресниц не осталось незамеченным: кот повторил свой призыв ещё громче.

— Пшёл во-о-о-о-он!

Как ни стараюсь, не могу придать своему голосу столь же противную и надоедливую интонацию, которая с лёгкостью удаётся Микису, наглому чёрному зверю шести лет от роду, любимцу и единовластному (хоть и незаконному) хозяину дома, под крышей коего я имею счастье обретаться.

Попытка справиться с проблемой словесными методами успеха не имела. Да, можно списать неудачу на то, что животные не понимают человеческого языка. Если, разумеется, эти животные не происходят из магической лаборатории какого-нибудь любителя природы и заклинаний… Враки. Всё они понимают. И даже читать умеют, сам убеждался. По крайней мере, картинки одну от другой отличают. Так вот, скот, постоянно мешающий мне спать, способен не только различать слова и правильно определять их смысл, но и улавливать малейшие оттенки чувства, их сопровождающего. А поскольку я пробовал отогнать назойливого зверя без должной твёрдости в голосе, он справедливо рассудил, что находится на правильном пути. И продолжил своё чёрное дело.

— Вон, я сказал! — Очередной круг по подушке едва не заставил меня распрощаться с несколькими локонами. — Брысь!

Приказ вкупе со слепым взмахом руки возымел действие, но причину моих злоключений не устранил: кот соскочил с постели, однако далеко не ушёл.

— Мя-а-а-а-а-а-у! — Требование стало ещё настойчивее и омерзительнее на слух.

Я обречённо открыл глаза.

В такую рань! Да ещё в законный день отдохновения после напряжённой и насыщенной трудовой недели! Мерзавец лохматый… Впрочем, нет. Лохматый — я: рука, намеревающаяся почесать затылок, наткнулась на нечто, весьма напоминающее колтун. Ой, как всё запущено… Что я вчера делал?

На радость маленькому чудовищу, сажусь на постели и ставлю ноги на пол, в результате чего колени оказываются на уровне груди. Нет, ноги у меня не такие уж и длинные. Зато у кровати их нет. Ножек, в смысле.

Хорошая кровать, широкая: как-никак, супружеское ложе. И подарена на свадьбу любящими родителями невесты с пожеланием «незабываемых ночей». Угу. Никогда не забуду, как изжёванные жучками-древоточцами (судя по аппетиту, голодавшими не одну зиму) ножки подломились, и я вместе с рамой и периной рухнул на пол. Спросите, почему не с женой? Потому что мы спим отдельно. В разных комнатах. И в разных частях города. Но эта история — не совсем то, что хочется воскрешать в памяти ленивым похмельным утром. Похмельным…

О, вспомнил! Вчера я пил. Ну, правильно: очередную вахту отстоял, можно и расслабиться! А поскольку расслабление указанным образом запрещено мне в дни работы… Нет, я не злоупотребляю. Мне даже не нравится напиваться. Но скажите, что ещё делать пасмурным весенним вечером, когда возвращаться в пустой дом нет никакого желания, а маги-погодники пророчили грозу на всю ночь? Совершенно верно! Приятнее всего — заглянуть на огонёк в одно из тихих заведений, где с полуночи разливают «только для своих», да пропустить кружку-другую. Желательно, не мимо рта. Я и не пропускал, судя по отражению в зеркале.

Морда лица опухшая. Ай-яй-яй, в таком, можно сказать, юном возрасте (всего-то на четвёртый десяток пошёл), и уже так плохо переношу лишнюю выпивку… Стыдно. Мне ведь ещё детей растить. Точнее, одного. Когда заведу. Надо взять себя в руки и, наконец, сделать физические упражнения постоянной частью распорядка дня. Ну да, вы поняли верно: для того, чтобы пить без последствий. Хотя бы на лице.

Ничего, через пару часиков буду свеж и бодр — подтверждено многократными опытами. А вот с волосами надо что-то делать… Может, отстричь, и все дела? Вон, соседи с Горькой Земли вообще наголо свои черепа бреют. И никаких трудностей, даже мыть голову не надо: тряпочкой протёр до блеска, и порядок!

Отражение в зеркале задумчиво пропустило гребень пятерни сквозь спутанные пепельно-золотистые лохмы.

Не-а, оставлю как есть. Во-первых, в городе, где каждый второй — моряк (а каждый первый считает себя таковым, хоть в море ни разу не был), носят только длинные волосы: не короче, чем до плеч. А у меня всего-то чуть ниже лопаток. Да и во-вторых… Наис засмеёт. Так и слышу ехидное: «Решили укоротить причёску, любезный dan? Неужели насекомые замучили?» Наис — это моя жена. Первая и единственная. И нежно любимая, только об этом не подозревает, а я не спешу ставить её в известность… Впрочем, есть ещё и «в-третьих». Длинные волосы мне по службе положены. В идеале они должны были бы доходить до пят, но такого издевательства над собой я допустить не мог и путём продолжительных истерик на грани приличия (а очевидцы и участники уверяют, что далеко за гранью) добился-таки разрешения выглядеть как все нормальные люди. Хотя в моём случае уместнее было бы… Нет, не сейчас! И так тошно.

Отражение в зеркале поскребло ногтями подбородок.

Щетинка начала пробиваться, значит, хвалёное притирание придворного доктора действует от силы неделю. И на том спасибо. Бриться каждый день — врагу такого мучения не пожелаешь! Можно, конечно, отрастить усы и бороду, но… При дворе сейчас пользуются успехом мужчины с чисто выбритыми лицами. Поветрие такое. Да и, как мне по секрету призналась одна подвыпившая фрейлина, далеко не все дамы любят целоваться с усато-бородатыми кавалерами. Потому что усы колются и частенько бывают мокрыми, как щётка, которой драили палубу. Я, конечно, не дамский угодник…

Отражение в зеркале гнусно ухмыльнулось.

Сдаюсь. Угодник, угодник! По мере сил и желания. А если заранее знаешь о возможных препятствиях на трудном пути соблазнения, не легче ли устранить их ещё до возникновения? То-то! Соблазнитель из меня, правда, неважный, потому что без винного подогрева сознания нет должного куража, а когда выпью…

Вот и вчерашний вечер закончился привычным образом. Стенаниями на тему: «Меня daneke не любят». Надеюсь, Савек к тому моменту уже разогнал всех случайных посетителей, а завсегдатаи за столько лет успели попривыкнуть к моим «выступлениям», хотя поначалу воспринимали серьёзно и даже пробовали утешать. За что получали по физиономии и давали сдачи. Мне, разумеется. А я звал на подмогу мебель и предметы утвари уважаемого в узких кругах ценителей хорошей выпивки трактира «Окровавленный риф», за что на следующий день извинялся перед его хозяином, подтверждая искреннее раскаяние в содеянном горстью монет.

Так, ну-ка, посмотрим: костяшки пальцев не ссажены, синяков на лице не наблюдается. Значит, драки не было. А это что? Лиловое, с жёлтыми краями продолговатое пятно на голени. Неужели… Нет, это я наткнулся на раму кровати, падая. Или сначала наткнулся, а потом уже упал? Да какая разница? Хуже другое: полоса кружев по подолу ночной рубашки оторвана. Надо будет просить Эйну привести мою спальную одёжку в порядок. Собственно, и ношу-то сию просторную пакость именно из-за несовершеннолетней племянницы хозяйки дома: daneke Тарма, как только узнала, что спать я предпочитаю в чём мать родила, поставила категорическое условие: или буду соблюдать приличия, или отправлюсь искать другое место жительства. Я, как человек, у которого лень и практичность с рождения идут рука об руку, взвесил все «за» и «против» и… Принял предложенные правила игры. Правда, Эйна так мерзко хихикает, когда видит меня в ночной рубашке, что поневоле думается: не настолько эта девушка чиста и невинна, как утверждает её тётушка.

Бух — толчок под коленку. Недовольный. Ну разумеется! Хочешь сказать: сам встал, а про меня забыл? Забудешь, как же! И хотел бы, да…

Эй, а откуда на полу вода? Ковёр же испортит, напрочь! Странно… Балконная дверь закрыта. Тогда в чём причина происхождения маленького болотца? А, понятно: после зимы рама чуть изогнулась, и образовалась небольшая щель, которая была совершенно незаметна, пока… Пока не начались ливни. Придётся звать плотника: или поменяет, или подтешет, да замок врежет в другое место, иначе меня зальёт. По уши.

А погода-то какая красивая!

Не могу удержаться и выхожу на балкон. Зачем? Сказать: «Доброе утро». Кому? Городу. Моему городу. Антрее — сокровищу, расположенному в дельте полноводной Лавуолы.

Как ты прекрасна, любовь моя! И вчера, хмурившаяся мрачнее полога сизых туч, и сегодня, кутающая бледные плечи в розовую дымку рассвета… Если есть на свете место, в котором хотелось бы родиться и умереть, то это ты, Антреа. Только ты.

— С добрым утром, дорогая!

Шлёп.

Дурно пахнущая, вязкая капля шмякнулась мне на нос. Сверху. Я задрал голову.

Так и есть. Зар-раза! Опять ты?!

Голубь на карнизе крыши сделал вид, что меня не замечает.

Ну, я до тебя доберусь! Арбалет, что ли, стянуть у Кира? Весь дом стрелами утыкаю, но твою поганую тушку…

— Мя-а-а-а-а-ау!

И ты туда же! Сговорились, что ли? Ладно, оставим птицу на сладкое, а для начала займёмся котом.

Займёмся, да. При беглом осмотре содержимого погреба выяснилось, что рыба, купленная для домашнего любимца, приказала долго жить. В желудке этого самого любимца, и, что самое обидное, ещё вчера. Потому что на кухонном столе, придавленная миской, меня ожидала записка простого и понятного содержания: «Dan Рэйден, не сочтите за труд, прикупите Микису рыбы до моего возвращения».

Любезная Тарма навещает своих родственничков, а на мои ноющие плечи вешает заботу о матёром звере, который сверлит меня с самого утра своими жёлтыми глазами-плошками? Замечательное начало дня. Хотя… Из любой неприятности можно извлечь нечто хорошее. Есть повод протрястись по дороге на рынок и обратно. Как раз успею к выгрузке ночного улова. Решено! Только ополоснусь и надену что-нибудь, более подходящее для прогулок по городу, чем ночнушка. А тебя, дама моего сердца, брать не буду. И даже не подмигивай бликами гарды! У меня день отдохновения, а в тебе весу порядочно, к тому же неохота лишний раз подставлять твои щёки сырым поцелуям морского воздуха. И вообще…

Ну что может случиться со мной ранним утром на рыбном рынке?

Дорога в Нижний порт

Нет, с этими кудесниками-недоучками из Гильдии надо что-то делать! Обещали грозу? Прекрасно! А прибирать кто будет? Только не надо мне рассказывать сказки про то, что гроза — «погодное явление, не имеющее ничего общего с совместными практическими занятиями Водного и Воздушного Крыльев»[5]! Не поверю, даже если приплатят. Впрочем, смотря сколько согласятся приплатить… Нет, всё равно не поверю. Потому что совершенно точно знаю: весь вчерашний вечер и почти всю ночь маги терзали небо своими заклинаниями. На предмет начала сдачи весенних экзаменов по управлению стихиями. Нет, умение полюбовно договориться с погодой — дело хорошее, не спорю. Но они хоть раз наблюдали последствия своих занятий? Положим, корабли в порту и на рейде пострадали мало: если матросы не поленились, для просушки парусов понадобятся сутки, не больше, с палубы же вода сама скатывается. А вот что делать несчастным горожанам, в окна и крыши домов которых ночь напролёт били струи дождя? Или тем, кто должен с утра пораньше, невзирая на обстоятельства, тащиться через весь город по мокрой мостовой?

А-а-ах!

Вот наглядный пример: сам едва не поскользнулся на камне, коварно выставившем свой гладкий бок из брусчатки. Каблук соскользнул. Если бы не врождённая грация и выработанное долгими и упорными тренировками чувство равновесия, непременно измерил бы глубину ближайшей лужи. Вру, конечно: удержался от падения чудом, потому что думал совсем не о том, куда поставить ногу.

О чём думал-то? О разном.

Например, о том, какой я всё же молодец, что выбрал для проживания дом почтенной Тармы Торис: до всех мест службы примерно одинаковое расстояние выходит. Впрочем, именно эта причина заставляет меня, скрипя зубами, мириться с некоторыми причудами хозяйки и прочих домочадцев. А причуд этих имеется… Много. Да и я, надо признаться, парень со странностями. Но в своём глазу никогда ведь соринку не замечаешь, верно?

Главная прелесть и польза бурного ливня — чисто вымытый город, потому как не только лицу требуется время от времени освежаться водой. Воздух просто звенит от свежести. Капельки дождя, оставшиеся на листве, переливаются в солнечных лучах. А какие запахи! Нет ничего приятнее горьковатого аромата свежей зелени с тонкой ноткой наливающихся белым цветом кистей мирены. Можно целый день провести в тени пышных кустов… Хм. Возможно, так и придётся поступить: солнце на небе уже час или два, а дымка всё не рассеивается. Жаркий будет день. Совсем летний, хотя до наступления настоящего лета ещё недели три. О-хо-хо! Надо поторопиться, а то принесу домой уже основательно протухшую рыбу, которую Микис, разумеется, есть не станет. А значит, нужно будет искать другой корм… И опять утруждать пешими прогулками мои бедные усталые ноги. Допустить такое кощунство? Нет, тысячу раз нет! Лучше ускорю шаг сейчас.

Не доходя до Нижнего порта пары кварталов, сворачиваю на узкую кривую улочку, в народе носящую название Загогулина. Как её именовал официальный план города в Королевской Библиотеке, я не знал отродясь, зато каждый местный житель на вопрос «Как пройти на Рыбный рынок?» охотно пояснит: «Это вам, любезный dan, надо идти вдоль во-о-о-он того забора… Ну да, того, каменного, где сверху железки прилеплены. А когда он закончится — только не прозевайте! — сразу слева Загогулина начнётся. Вы не смотрите, что она петляет много: выведет на рынок быстрее самых прямых улиц!» Что верно, то верно, кстати: путь по ней всегда получается короче, хотя кажется, что идёшь на четверть часа дольше. Загадка, не находящая объяснения. Поговаривают, что творцом сего странного прохода (кое-где раздвинувшего дома, а кое-где — разрубившего пополам) был маг в состоянии лёгкого (а может, и не очень) подпития, а причиной стало желание означенного кудесника поскорее попасть из одной части города в другую, минуя многолюдные места. Вот и проложил путь, только не напрямик, потому что в тот момент не соединил бы прямой линией даже две точки, отстоящие друг от друга на ширину ладони… А вообще, встретились бы с ним, сказал бы «спасибо». Искреннее.

Кстати о рыбках: почему я уверен, что смогу найти то, что мне нужно? Штормило ведь вчера ещё с обеда, и рыбаки рано вернулись в порт. Остаётся надеяться, что среди них был смельчак, переждавший грозу за Янтарной Цепью и доставивший свежий улов с утра пораньше.

Рыбный рынок

Рынок слегка оглушил меня весёлым гомоном. Ну конечно, это для некоторых (только не будем показывать пальцем!) начало утренней вахты — время невозможно раннее, а рыбацкие суда уже почти полностью выгрузили предназначенный для продажи товар, и сейчас корзины с серебристыми тушками, щедро пересыпанными льдом, растаскиваются по лавкам. Доходное дело, кстати, поставлять лёд: об этом говорит хотя бы тот факт, что занимаются им гномы — уж эти-то коротышки выгоды не упустят! Любопытно, что видят они её там, где все остальные поначалу носы воротят, а потом спохватываются и начинают причитать: ой, а мы первые об этом задумались… Вы-то задумались, а они взяли и сделали. Правда, в последнее время очень часто попадаются подделки. Какие? Ледяные конечно же! Не «кристально чистые ледники Ринневер», а нечто смороженное из мутной воды неизвестного происхождения. И вдвое дешевле, что немаловажно. Спору нет, свою задачу и этот лёд выполняет вполне успешно. Есть только одно «но»: если вовремя не убрать с него рыбу (мясо, овощи — по вашему предпочтению), она приобретёт привкус калёной стали. Пробовали на язык лезвие ножа? Вся приготовленная пища будет с таким «ароматом». Есть можно, но удовольствия маловато.

О, в этих рядах на качестве товара не экономят: радужные переливы чешуи спорят блеском с ледяным крошевом. И запах свежий, дразнящий: так и хочется плюнуть на всё, добраться до ближайшего пирса и сигануть в изумрудные волны… Может, так и поступлю, но попозже. Когда разберусь с делами. И если позволят, что вряд ли.

Нет, сюда мне не надо: здесь рыба, рассчитанная не столько на изысканный вкус, сколько на тугой кошелёк. И туда не надо, там торгуют речными деликатесами. А надо мне… в самый зад. В задние ряды то есть. В самые вонючие ряды.

Воняют они, кстати, не из-за прижимистости лавочников, считающих каждого «быка»[6], когда речь заходит о покупке подводы льда, а из-за самого товара. Морская рыба, знаете ли, пахнет. Особливо некоторая, но она-то мне и нужна: две недели кряду Микис не желает видеть на своём «столе» ничего, кроме камбрии — не побоюсь этого слова, выродка в славной семье обитателей моря. Довольно вкусная и питательная, она имеет запах слишком сильный, чтобы быть приятным. Скажу больше: достаточно пяти минут вдыхания, чтобы возненавидеть рыбу вообще, и камбрию в частности. А когда кошачья морда, только что отвалившаяся от миски, тычется вам в лицо, благоухая, как целый ряд на рынке… Хочется навсегда уехать от моря подальше. Очень хочется. Полчаса примерно. Потом привыкаешь. Вот и я, сделав несколько вдохов, отставил неприятные ощущения в сторону. Впрочем, мне чуть проще, чем всем остальным, потому что запахи воспринимаю несколько в ином ключе. Работа у меня такая: нюхать. А иногда — и вынюхивать…

О, нашёл! Узкий прилавок, притулившийся к глухой стене дома. Навеса нет, пристройка для хранения товара отсутствует, значит, хозяин либо рассчитывает продать рыбу до того, как солнце засияет в зените, либо… Не особенно заинтересован в выручке. Бывают, кстати, и такие, по разным причинам ставящие во главу угла процесс, а не результат. То есть и результат тоже, но временами совершенно не очевидный.

Сухонький мужичок с выцветшими до грязной белизны волосами с нарочитой медлительностью вытер ладони о фартук и, прищурившись, поинтересовался:

— Прицениться желаете, али просто смотрите?

— Одно другому не мешает, милейший, — вяло огрызнулся я.

Ненавижу услужливых торговцев: если мне что-то понравится или покажется заманчивым, сам спрошу. А лезть с советами не надо! От чужих мнений только голова пухнет, а пользы не прибавляется.

— Как угодно, — качнул головой хозяин лавки, но на него я уже не смотрел, потому что…

В ноздри ударил привычный, но совершенно неожиданный в такое время и в таком месте запах.

Чужак. По меньшей мере один. Совсем рядом, кажется, только руку протяни… Но — где? И насколько он может быть опасен? И почему я не захватил с собой мою острозубую daneke? Всё, что имеется из оружия, — нож. Можно сказать, столовый: колбаску порезать, ногти почистить. Плохо. Очень плохо. Но дать себе приказ к отступлению не могу. Поздно. Встал на след.

И тянет чужим именно от корзин с рыбой… Придётся взглянуть поближе. Нет, залезть внутрь.

— Позволите выбрать самому?

Спрашиваю только из вежливости. Даже если будет против, начну копаться в скользких чешуйчатых тушках.

— Благородный dan знает толк в рыбе? — с некоторой ехидцей в голосе торговец задаёт встречный вопрос.

Угу. Знает. В поедании рыбы в основном.

Стоп. «Благородный dan»? Это с какого же перепуга он так меня именует? Благородного во мне сейчас — только происхождение, потому что одет я серенько: горожанин с доходами средней руки, не более. И косу заплетал наспех. И шляпу на голову нахлобучил. Золота на себе не ношу, иных драгоценностей — тоже. Так откуда рыночный торгаш вытащил «благородство»? С моей-то помятой после вчерашней пьянки рожей?

А?

Э…

О.

Рожа у меня выбритая, пусть уже не гладко, но всё ещё пристойно. А ты наблюдателен, дяденька… Почему мне не нравится сей факт? Ладно, оставим «на потом». А сейчас…

Откидываю крышку ближайшей ко мне корзины и тупо смотрю на начинающую блекнуть сизую чешую, усыпанную мутными кристаллами. Так, ёмкость не особенно большая, и если в ней прячется человек, то рыбины сверху лежат слоя в два-три, не больше. Засучиваю рукав и запускаю правую руку в холодное и скользкое нагромождение результатов ночного улова. Бр-р-р-р-р! Отвратные ощущения. Впрочем, я ведь не исследую нутро корзины, а ищу вполне определённую вещь. Которой здесь, как это ни печально, не наблюдается. Переходим к следующей.

По закону подлости, удача улыбнулась мне только на пятой и, соответственно, последней в ряду корзине. Порядком озябшие от нырков в ледяное крошево пальцы нащупали ремённую петлю и потянули за неё. Вверх. Скидывая лёд вперемешку с камбрией на каменные плиты настила торговых рядов и отправляя туда же потайную крышку. Сосуд с двойным дном? Проходили, и не раз. А что в нём?

Заглядываю в тень плетёных стенок. И тень отвечает мне взглядом. Очень испуганным и очень жалобным. А спустя мгновение начинает плакать ребёнок.

Пост Городской стражи в Нижнем порту,

вторая треть утренней вахты

— Мне, право, неудобно просить вас, dan Рэйден, но не могли бы вы ещё раз изложить обстоятельства, связанные с обнаружением хэса[7]?

Голос младшего дознавателя прямо-таки сочится патокой, от которой меня лично подташнивает уже битых полтора часа.

Могу понять удовольствие, с каким скромный служака заполучил в свои усердные руки мою персону. Могу. Но одобрить? Ни за что! Попадись ты мне «по долгу службы», сопляк, я из тебя рагу сделаю. Для тех, кто с последними зубами распрощался. То бишь порублю. Мелко-мелко. В фарш.

Улыбаюсь и сообщаю допрошающему не менее сладким тоном:

— Неудобно, милейший, без штанов по чужим балконам на рассвете скакать.

Офицер краснеет, потом бледнеет и начинает каменеть лицом. Напросился? Терпи теперь, дорогуша! Хоть ты и при исполнении, а я, даже будучи на отдыхе, могу кое-что себе позволить. Например, высказать своё недовольство тем способом, который сочту приемлемым. Для себя, разумеется.

Приятно всё обо всех знать. Ну, хоть иногда. А в данном случае… Нет, я не подглядывал, упаси меня Всеблагая Мать! Ещё чего не хватало! Впрочем, зрелище наверняка было захватывающее. Любопытно, с кем у него интрижка? Бьюсь об заклад, с жёнушкой одного из старших офицеров. А то и самого амитера[8]. Супруга которого вовсе уже не молоденькая особа, что придаёт ситуации ещё большую пикантность… Влип ты, парень. Не надо было меня злить. Потому что, когда я злюсь, я… Не задумываясь обращаюсь к своему тайному оружию. Не слишком честно, согласен. А честно было заставлять меня раз за разом отвечать на одни и те же вопросы? Ну, не хотел писать сам, и что? Пачкать пальцы чернилами и снова натирать любимую мозоль? Не сегодня. Сегодня я отдыхаю. Среди прочего и за чужой счёт.

Пользуясь паузой, потребовавшейся дознавателю для приведения в порядок мыслей и чувств, ёрзаю пятой точкой по подоконнику, на котором пристроился с момента своего появления в кабинете. Жёстко и скользко, но на предложенный стул садиться не хочу: если он даже выглядит неудобным, нет особого смысла подтверждать теоретическую выкладку практикой. Да и ножки, как мне кажется, разновысокие. К тому же из окна открывается вид куда более привлекательный, чем унылый кабинет на втором этаже здания, отданного в полное распоряжение посту Городской стражи. Из окна я вижу порт.

Именно порт, а не море. Что интересного в море? Бездумная стихия, пожирающая жадной пастью корабли и незадачливых моряков. Красивая, не спорю. Особенно в своей штормовой жути. Да и в штиль неплохо выглядит, но… Куда больше мне нравится смотреть на причалы, кипящие жизнью днём и чутко дремлющие в часы ночной вахты. Сотни людей, занимающихся Делом. Да, с большой буквы «Ды». Не знаю почему, но с раннего детства я благоговею перед теми, кто умеет что-то делать и, главное, делает. Наверное, потому что сам — лентяй. Мало того, что прирождённый, так ещё и тщательно лелеющий сие качество своей натуры. Ох и попадало мне за лень от матушки! А рука у неё тяжёлая: в своё время daneke Инис заслуженно носила звание королевской телохранительницы. Точнее, наперсницы. А ещё точнее, подруги. Хотя как раз последний титул остался при ней даже по выходе в отставку, и королева-мать частенько навещает наше родовое поместье, чтобы вдоволь поболтать с «отрадой своей души». А ещё чтобы до отвала наесться жаренных на решётке лососей, которых ловит мой папочка, первый рыбак в округе. Я и сам не прочь свежей рыбки навернуть, но ловить… лениво. Вот и пользуюсь тем, что папаня души в рыбной ловле не чает. Да, не чает. Потому что его душа принадлежит мамане. Впрочем, информация непроверенная: это он мне так говорил, а добиваться подтверждения или опровержения от мамы я не стал. Из боязни получить по заду хворостиной, а то и чем поувесистее.

О, «Каракатица» пришвартовалась! А с разгрузкой почему не спешат? Опять земля полнится слухами о «запрещённом к провозу товаре» в трюмах капитана Рикса? Можно было бы прогуляться по пирсу и разнюхать, если бы… Если бы этот олух не долбил меня, как киркой, своим желанием покрасоваться!

Я повернулся к дознавателю и спросил, не отпуская с губ улыбку:

— Так что вы желали услышать?

Ответа не последовало, но офицер надулся, как морской ёж, и мне до смерти захотелось ткнуть иголкой в покрасневшие щёки, чтобы выпустить из них лишний пар. Я, кстати, тоже кипел, и довольно давно. А что бывает, когда вода в кастрюле бурлит слишком долго? Правильно, её становится всё меньше и меньше. Воды, имею в виду. И в конце концов кастрюля начинает плавиться сама. Помню, меня удивлял факт того, что наполненный водой сосуд от огня не портится, и учитель объяснил, что в этом случае тепло не задерживается в пределах сосуда, а передаётся через воду в воздух и тем самым оберегает металл от разрушения. И происходит это потому, что вода, оказывается, очень хорошо умеет тепло отбирать и поглощать. А воздух — не очень. Как-то так… Всего я не понял (да и не стремился в те времена что-то понимать), но поверил на слово и запомнил. На всякий случай: вдруг пригодится? Ведь пригождаться способны даже самые нелепые и на первый взгляд ненужные вещи…

— Лично я желал бы поговорить, а не послушать. Надеюсь, мне будет оказана такая любезность? — Скучающий, с лёгкой ноткой усталости голос раздался от дверей, и я спрыгнул на пол, довольно скаля зубы:

— Как можно отказать вам, светлый dan?

Немного кривлю душой. По двум причинам, как ни странно.

Во-первых, dan вовсе не светлый, а очень даже тёмный. Темноволосый. Не брюнет, но близко к тому. И загорелый. А глаза не под стать масти: светло-серые, кажущиеся выцветшими, хотя молодой человек, появившийся в дверном проёме, — мой ровесник. И, что гораздо важнее, мой друг.

А во-вторых, отказать в беседе ему нельзя, потому что Вигер Ра-Кен занимает должность заместителя верховного амитера Антреи. И, поскольку работают за начальника всегда заместители, Виг не только лучше всех осведомлён о происходящих в городе и его окрестностях событиях, но и принимает в них активное участие. Когда в качестве наблюдателя, а когда в качестве постановщика и исполнителя главной роли. Остаётся только надеяться, что в моём скромном представлении на главных ролях буду всё же я.

Дознаватель судорожно вскочил на ноги и вытянулся струной перед вышестоящим офицером, стараясь сообразить, как поступать дальше. Виг милостиво кивнул, давая понять, что выказанное почтение не осталось без внимания, и небрежно велел:

— Возвращайтесь к своим обязанностям, милейший.

— Но составление отчёта о происшествии ещё не окончено… — попробовал возразить усердный служака, за что получил в награду ледяное:

— Я сам этим займусь.

Повторять дважды не пришлось: дознаватель выкатился из кабинета, оставив на столе все бумаги, в которые заносил для долгой памяти мои скупые и не вполне вежливые ответы.

Виг вздохнул, стряхнул несуществующую пыль с рукава лазурно-синего форменного камзола, опустился в освободившееся кресло, заботливо поправив подушку на сиденье, и взял в руки один из листов, испещрённых ровными строками. А я получил возможность в течение нескольких вдохов оценить ситуацию и то, насколько в ней увязли мои коготки.

Так, выглядит парень устало: под глазами намечаются «мешочки», губы сухие, и цвет кожи кажется немного нездоровым. Значит, не выспался, друг мой? Печально. Но выяснять причину сам, пожалуй, не буду. Если захочет, расскажет. А не захочет — его воля. Лишится тогда утешения в крепких мужских объятиях и доверительного разговора на троих: я, он и бочонок эля. Так что…

— Чего уставился? — спросил Виг, не отрывая глаз от чтения.

— Как догадался, что я на тебя смотрю?

— Смотришь? — Тонкие губы изогнулись в сдержанной улыбке. — Пялишься — будет точнее.

— Ну уж и пялюсь… А всё-таки, как?

— У тебя свои секреты, у меня свои. Ты же со мной не делишься?

— Только попроси, я с радостью…

— Зароешь меня в деталях своего промысла? Уволь, и так дел по горло. А некоторые ещё сверху подкидывают. — Dan ре-амитер отложил, наконец, недописанный отчёт и откинулся на спинку кресла, сцепив худощавые, но сильные пальцы в замок. — Итак?

— Итак?

Присаживаюсь на краешек ранее отвергнутого стула. Исключительно чтобы оказать уважение старому другу. Так и есть, передние ножки короче задних! Ладно, несколько минут потерплю.

— Рассказывай.

— Что?

— Рэй, прошу, только не дурачься… — Виг досадливо сморщил свой горбатый нос. — Я не в том настроении, чтобы развлекаться.

— Потому что не выспался, верно?

— Принюхивался? — сузились серые глаза.

— Как можно, светлый dan! У тебя на лице всё написано. Из-за службы?

— Если бы… Лелия приболела.

— Давно?

— Три дня будет.

— А я не знал… Серьёзно?

— У детей в таком возрасте всё серьёзно, — вздохнул Виг. — Но Сирел заверил меня, что обойдётся без осложнений.

— Ну, если Сирел так сказал, значит, обойдётся! — Подпускаю в голос уверенности. Немного слишком, но в таком деле, как успокоение родителей, не мешает самому казаться чрезмерно спокойным.

Лелия — наследница рода Ра-Кен, очаровательная кроха шести лет от роду — единственная оставшаяся на этом свете память о покойной супруге. Немудрено, что Виг трясётся над дочкой с утра и до вечера: не хочет справляться с новой потерей. И правильно — чем терять и потом снова искать, лучше беречь то, что держишь в руках. Пока оно само не решит уйти. В назначенный срок.

Всё будет хорошо, друг! Придворный врач знает своё дело и не допустит, чтобы сердце человека, обеспечивающего мир и покой во всей Антрее, было ранено скорбью: слишком расточительно, слишком опасно. А безопасность престола и вверенного королеве города превыше всего, как вдалбливают нам с малолетства. Вдалбливают так крепко, что в какой-то момент начинаешь свято в это верить. Но мне проще: я знаком с её величеством. До той степени близости, когда политика и жизнь становятся единым целым и верить уже не нужно, ибо — чувствуешь.

— Думаешь? — Волнение в голосе Вига вырвало меня из тенёт размышлений.

— Уверен!

— Твоими бы устами…

— Но ты ведь не о здоровье Лил пришёл со мной говорить, да?

— К сожалению. — Признание звучит совершенно искренне. — Какой ххаг[9] понёс тебя поутру на рынок?

— Да так… Понадобилось.

— С перепоя захотел рыбки поесть? — ехидно щурится Виг.

— С перепоя?! — Вскакиваю на ноги и возмущённо нависаю над столом. — Да ни в одном глазу не было!

— А в сердце? — тихий вопрос.

— При чём здесь…

— Опять всех посетителей Савека разогнал? Конечно, его доносы доставляют мне некоторое удовольствие красочным описанием твоих чудачеств, но… Поверь, я буду только рад, если ты перестанешь напиваться.

— Потому что это мешает моей службе?

— И поэтому тоже, — лёгкий кивок. — Но плевать я хотел на службу! Хочешь, поговорю с Наис?

— Не надо.

— Я не буду на неё давить, Рэй. Просто объясню.

— Не надо.

— Она же не дура и всё понимает. Возможно…

— Я сказал: не надо!

С трудом сдерживаюсь, чтобы не вцепиться в прямые плечи и не тряхнуть их обладателя посильнее. Ра-Кен выше меня ростом, но в весе мы примерно равны, а я больше времени провожу на свежем воздухе, и… Кстати, загадка: почему Виг успел загореть, а я ещё бледный, как парус в лунную ночь? Должно быть, ре-амитер всё же позволяет себе прогулки. И ему не надо день напролёт торчать на солнце, пряча глаза в тени широкополой шляпы… Ох, доберусь я до твоих тайн, дружище! Всё разнюхаю. Когда потеряю последние стыд и совесть, не раньше. Потому что шпионить за другом — один из самых опасных грехов. От него и до предательства недалече.

— Остынь!

Виг слегка вжимается в спинку кресла. Испугался? Зря: я никогда не причиню другу зла. Разве что фонарь под глаз поставлю, но за дело! Нечего лезть в мою личную жизнь. Тем более что я и сам никак не могу в неё попасть.

— Пожалуйста, оставим эту тему! — взмаливаюсь. От всей души.

— Как хочешь… Тогда вернёмся к служебным обязанностям. Что же заставило тебя сползти с кровати и почтить своим присутствием торговые ряды?

— Рыба.

— Рыба? — Густые брови приподнялись, но тут же вернулись на место. — Логично. Какая?

— Камбрия.

— Камбрия? — Виг корчит презрительную мину. — С каких пор ты отдаёшь предпочтение этой вонючке?

— Не я. Микис.

— Твой знакомый?

Он же видел чёрную скотину, мешающую мне спать, и неоднократно, зачем же переспрашивает, да ещё с таким искренним интересом? Наверное, забыл. Если вообще слышал кличку моего домашнего кошмара. Зато я уверен: Лелия, возившаяся с животным несколько часов напролёт, прекрасно помнит, как звали её партнёра по играм.

— Кот моей хозяйки.

— А-а-а-а-а! — Удовлетворения услышанным ре-амитеру хватает ненадолго, и серые глаза удивлённо вспыхивают. — Ты пошёл на рынок за рыбой для кота?!

— Ну да.

— Ох… Теперь понятно, почему дознаватель не мог от тебя ничего добиться.

— Почему это понятно?

— Ужасный Рэйден Ра-Гро, который никого не любит, трогательно заботится о домашнем питомце! Ну и новость! Будет что рассказать на следующем балу.

— Ты этого не сделаешь.

— Сделаю.

— Не сделаешь!

— Сделаю!

— А я говорю…

Резкий хлопок ладонями по столу.

— Ладно, подурачились, и будет.

— Никому не скажешь? — Жалобно заглядываю в сталь серых глаз.

— Никому.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Правда-правда?

— Рэй! Тебе не двенадцать лет, в самом деле! Может, ещё мизинцы скрестим? Для пущей верности?

— Было бы неплохо, — мечтательно почёсываю шею.

— Не дождёшься! Всё, шутки в сторону. Когда ты почувствовал хэса?

— Когда добрался до рыбки-вонючки.

— Расстояние?

Вспоминаю исходную диспозицию.

— Фута три.

— А говоришь, не напивался! — укоризненно замечает Виг, и я пожимаю плечами. Нет, не виновато: всего лишь соглашаюсь с фактом, которым меня ткнули в нос. Тот самый нос, которым и работаю.

А допрос продолжается:

— Что смог различить?

— Неуверенность. Напряжённость. Страх. Пожалуй, страха было больше всего.

Не грешу против истины, но и всей правды не говорю. Да, тоненькая девчушка, которую грубо вывернули из корзины на каменные плиты солдаты Городской стражи, была напугана. Почти смертельно. Но на мгновение пустив в себя чужие чувства, я ощутил то, что было гораздо хуже страха. Отчаяние. Полное и беспросветное.

Когда человек боится чего-либо, это заставляет его действовать, так или иначе. Прятаться. Бежать. Сражаться, в конце концов. Но когда приходит отчаяние… Не того рода, что бросает людей на поле боя в последнюю атаку, нет. Отчаяние от осознания бесполезности действий. Каких бы то ни было. Отчаяние, холод которого заставляет все мышцы цепенеть, и ты можешь лишь обречённо взирать на происходящее, ожидая, пока коса смерти доберётся до твоей шеи… Девчушка была больна именно таким отчаянием. А младенец на её руках не испытывал иных чувств и не знал других мыслей, кроме голода, о чём громогласно заявлял всю дорогу до поста Стражи.

Всё же незачем Вигу знать ВСЕ мои впечатления. Делу не поможет, а выворачиваться наизнанку ещё раз не хочется. Даже на бумаге, в скупых словах протокола задержания.

— А другое?

Вопрос был задан тем самым тоном, который только подчёркивает важность: нарочито безразличным.

Я подумал и сказал:

— Нет.

— Уверен?

— Ну-у-у-у-у…

Виг взял со стола бронзовый колокольчик и позвонил. Менее чем через четверть минуты в кабинет вошли двое солдат, сопровождающие виновницу переполоха, оторвавшего ре-амитера от постели больной дочери.

Хрупкая, это верно. Но не такая уж маленькая, как сначала показалось: макушкой достанет до моего подбородка. Белобрысенькая. Кожа — бледная до желтизны, и вены на кистях рук, вцепившихся в кулёк с младенцем, кажутся зелёными. Глаза… Чёрные. Совершенно. А может, просто зрачки расширены до предела. Да и какая разница? Мне с этой девчонкой по жизни вместе не идти — зачем разглядываю? А впрок: пишу очередную главу своей славной деятельности. Герой! Ха! Ребёнка поймал. Даже двух. Теперь мне за это медаль дадут. Большую и деревянную. Как главному борцу с детьми. Потому что хоть они и хэсы, но в первую очередь — несовершеннолетние. А моё грубое вмешательство в нежное детское сознание могло привести к… И привело: вон с каким ужасом девчонка на меня косится. Даже на прямой взгляд не решается.

— Что скажете, dan? — Виг нервно постукивает пальцами по столу.

Не отвечаю, сосредотачиваясь на ощущениях.

Так, посмотрим. Точнее, понюхаем.

Рыба. Конечно, куда ж без неё? Отбрасываем. Сухая трава. Наверное, в трюме была солома. Молоко. Тёплое и сладкое. Молоко матери? Нет, больше похоже на животное. Скорее всего, козье. И правильно: самое полезное для малышей. А поглубже? Под ворохом приблудившегося извне? Умиротворение и безмятежность. Хрустальная ниточка аромата невинных полевых цветов. Это всё касается младенца, а что у нас с дитём постарше?

Страх никуда не исчез. Отчаяние… Стало чуть слабее. По принципу: если сразу не порешили, глядишь, обойдётся. Нет, милая, бывают и отложенные к исполнению приговоры. Но в твоём случае… Ххаг! Всё-таки dan ре-амитер прав: перепил я вчера. И сильно перепил. А выпивка не только горячит мою кровь, но и притупляет её полезные свойства. Ненадолго, правда, но именно сейчас я почти ничего не чувствую. Так, на самой грани восприятия. И на ней… Или мне кажется? Сладость. Чуточку приторная. Нет, это от младенца идёт: они все похожим ароматом пропитаны. Впрочем…

Взгляд чёрных глаз обжёг моё лицо сильнее летнего солнца, стоящего в зените.

Ну зачем же ты так смотришь?! Зачем? Не топи меня в своём отчаянии, милая!

Вздрогнув, словно услышала мой мысленный вопль, девчонка отвела глаза, а я облегчённо перевёл дыхание.

— Итак? — нетерпеливо интересуется Виг.

— Я не в претензии.

— Уверены?

— Да.

Всё равно ничего, кроме безысходности, сейчас в моей душе нет. А признаться, что моё состояние слишком слабо соответствует «рабочему», не могу. Стыдно.

— Подпишете протокол?

— Да. Если позволите, зайду завтра на Остров.

— Буду ждать.

Небрежный взмах руки, и конвой уходит. Вместе с детьми. Теперь их передадут в Дом Призрения или отправят за город, в одно из поместий, где с радостью примут… Да, новую рабочую силу. А что? У младшенького будет вполне приличное детство, а старшая сможет получать за свой труд достойную плату. И все останутся довольны. Кроме меня, потому что я убил целое утро на такое простое занятие, как обеспечить жратвой кота! И кто из нас после этого неразумное животное?

— Тебе бы отдохнуть надо, — советует Виг.

— А?

— Даже кровь к лицу прилила.

— Так заметно?

— Увы.

— Что ж… Пойду отдыхать. Но сначала мне нужно попытаться найти пару камбрий, а лавки небось уже опустели!

— Может, и опустели, но… — Мне подмигивают. — Для тебя несколько рыбин отложили. Всё равно товар конфисковали, так зачем добру пропадать?

— Ты настоящий друг! Дай я тебя поцелую!

— Занятное проявление дружбы, — щурится Виг, благоразумно оставляя между собой и мной поверхность стола.

Но когда такие мелочи останавливали наследника рода Ра-Гро? И я, взметая в воздух исписанные листы бумаги, уже скольжу пятой точкой по полированному дереву к своей цели, но не успеваю: ре-амитер проворно избегает жадной хватки моих пальцев и с порога строго напоминает:

— Завтра к полудню, dan, в моём кабинете!

Браво салютую в ответ:

— Непременно, dan!

Сонная улица,

последняя треть утренней вахты

Корзинка с рыбой оттягивает руку, но эта тяжесть хоть и не особо приятна, зато помогает поверить: утро прожито не зря. Более того, у меня появился шанс дожить до следующего утра, а не пасть смертью храбрых в неравной борьбе с голодным диким зверем, который… Ускорю-ка я шаг.

Ту-тук! Гроздь капель рассыпалась по моей шляпе — это порыв ветра качнул ветки мирены, и те, с радостью освобождаясь от груза, оставленного ночным дождём, поспешили уронить его на меня. Невелика радость, конечно, но я не в обиде, потому что вода — самое загадочное вещество на свете. И самое дорогое. Без воды невозможно жить, но и с ней жизнь становится подчас невыносимой…

Несколько сотен лет назад в том месте, где сейчас томно раскинулась на холмах Антреа, ничего не было. То есть ничего, что походило бы на поселение: только река, заболоченная пойма, тенистые рощи и непуганое зверьё. Долина Лавуолы могла бы и до сих пор сохранить свой девственный вид, если бы не вечное стремление людей к обогащению. Дело в том, что побережье Радужного моря в Западном Шеме весьма неприветливо: отвесные скалы либо коварные топи, простирающиеся на десятки миль. А ещё — рифы, не позволяющие кораблям подойти к берегу без печальных последствий для корпуса судна, груза и экипажа. Можно водить караваны из Южного Шема в Западный кружным путём — в обход горных гряд, по берегу Сина, через пустыню Эд-Дархи, мимо Горькой Земли и эльфийских ланов. Собственно, некоторые купцы так и поступают. Но Всеблагая Мать, как же это долго! Если товар скоропортящийся, вообще не стоит затевать торговлю. Да и всё прочее… Чем длиннее путь, тем больше на нём встречается любителей поживиться чужим имуществом, не так ли? Нужен был другой маршрут. И он нашёлся.

Долгая и тщательная разведка побережья установила: имеется достаточно большой залив, подходы к которому свободны от рифов и других препятствий. Залив, в который впадает река, вполне годная для судоходства. И надо же было случиться такому совпадению, что один из её притоков достигает обжитых провинций Западного Шема, напрямик пронзая Ринневер. Капитан, командовавший разведывательным отрядом, был не дурак. Помимо этого он был преданным слугой своего господина, и менее чем через сутки после получения последних данных, удостоверявших совершённое открытие, о нём узнали. Избранные. Главы нескольких родов, снарядившие экспедицию. Новая земля с новыми возможностями — что может быть заманчивее? Перед таким соблазном меркнет страх потерять нажитое и привычка к насиженным местам. И вот втайне от короля началось «великое переселение народов».

Сначала их было немного: кучка дворян, гвардейцы, присягнувшие им на верность, немногочисленные слуги (рискнувшие последовать за господами), рабы (которых никто, разумеется, и не спрашивал), и наёмники — куда же без них, этих отчаянных голов, готовых залезть демону в пасть (а то и в другое, более сокровенное место), если за это хорошо платят. Потом появился мастеровой люд, занявшийся возведением причалов, набережных, мостов, цитаделей и просто предназначенных для жилья сооружений. Не одно десятилетие понадобилось, чтобы Антреа родилась и окрепла, но жителям нового города повезло эти годы провести без страха нападения извне. А когда крепостные стены взлетели на должную высоту, воевать за долину Лавуолы стало поздно. Правда, не все это сразу поняли, и время от времени город подвергался осадам с моря. Ещё двести лет назад, после очередной попытки короля Западного Шема поставить Антрею на колени, стены фортов зияли провалами… Но время идёт, опыт копится, разумы светлеют, и к власти приходят-таки умные люди. Его величество Теварен Осторожный был умным человеком. Он довольно быстро понял, что вражда с городом-государством — гиблое дело, и предложил сделку: Антреа отныне и навеки веков получает самостоятельность, а Четыре Шема — удобный перевалочный пункт. Возглавлявшая Городской Совет daneke Ларита согласилась с условиями (выторговав, конечно, ещё несколько милых привилегий в дополнение к указанным) и… Единогласно была провозглашена повелительницей. Королевой Антреи. С тех пор повелось, что на трон города-государства всегда восходит женщина, хотя многие мужчины считают сей обычай постыдным. Я, впрочем, с ними не согласен, и на то есть причины. Если её величество Ларита была хоть немного похожа на мою мать или правящую ныне Руалу, положа руку на сердце могу признать: лучшего выбора горожане сделать не могли. Редко в какой особе мужеского пола найдётся столько силы, стойкости, упорства и нежной, но строгой любви к своему подопечному. И потом, никто ведь не берётся оспаривать главенство женщин в управлении домашним очагом, а государство отличается от поместья разве что размерами.

Антреа — город, живущий на реке, вокруг реки и за счёт реки. Казалось бы, всё прекрасно: торговля процветает, оборона боеспособна, луга долины плодородны, отроги Ринневер надёжно защищают от северных ветров и нечистоплотных соседей — благодать, да и только! Однако в каждой, даже самой милой сказке обязательно имеется хотя бы один злодей. Для того чтобы героям было с кем бороться и на чей труп водружать свою стопу, например. Злодейство обнаружило себя и в Антрее. Что самое любопытное, источником зла стала… да-да, та же самая река! Берущая начало в горах, на своём пути она проходила через пласты породы, содержащей зёрна руды очень интересного металла, который… Но обо всём по порядку.

Над Четырьмя Шемами обычно можно увидеть две луны. Молочно-белая Ка-Йи взбирается в небо почитай каждую ночь, а раз в месяц является во всей красе полнолуния. Золотая Ка-Йор навещает младшую сестрёнку довольно редко — раз в полгода по нескольку дней, а всё остальное время игриво подмигивает ей от самого горизонта. Но есть и ещё одна луна — Чёрная Ка-Йен, которую можно заметить в небе раз в несколько лет, да и то лишь когда она закроет своим траурным шлейфом пригоршню звёзд. Не знаю, кто и сколько столетий назад назвал «лунным серебром» металл, найденный в глубине гор, но он и не подозревал, что оказался прав трижды. Потому что всего существует три разновидности странного металла — белая, жёлтая и чёрная. Об их полезных свойствах говорить не буду (я ж не гном, чтобы с ума сходить от любви к рудознатству), зато о вредных могу рассуждать много и горячо. Особенно о «слезах Ка-Йен», которые, растворяясь в воде, вызывают у людей, её потребляющих, помешательство. Впрочем, всё не так прямолинейно, как хотелось бы.

Впервые влияние «лунного серебра» обнаружилось только спустя четверть века после того, как нога первого переселенца ступила в долину Лавуолы: один из подсобных рабочих на строительстве моста ни с того ни с сего выбил клинья из-под валуна, предназначенного для возведения опоры. Камень покатился вниз и погреб под собой пять человек, глубоко вдавив месиво из мяса и костей в речное дно. Поначалу на этот поступок не обратили должного внимания, решив даже, что происшедшее — случайность. Но когда «несчастные случаи» продолжились, стало ясно: что-то не так. Лучшие лекари и маги искали причину, заставляющую вполне мирных и добрых людей бестрепетно убивать лучших друзей и близких родственников. Как говорится, ищущий — найдёт. Нашли. На свою голову.

Выяснилось, что состав речной воды отличается от того, который имеют другие реки Четырёх Шемов. «Слёзы Ка-Йен» не угрожают человеку напрямую. Да, собственно, и вообще не угрожают: какое дело «лунному серебру» до чаяний смертных созданий? Ровным счётом никакого. Самый худший враг человека — он сам. Даже неосознанно и ненарочно.

Некоторые люди могут всю жизнь преспокойно пить воду из Лавуолы и только здоровее будут. А некоторые… Некоторые сходят с ума. От чего это происходит? Кто знает. Маги говорят что-то о неудачных смешениях кровей. Возможно, так и есть. И все делятся пополам: те, для кого «слёзы Ка-Йен» смертельно опасны, и те, для кого совершенно безвредны. Остаётся только определить, к какой из половин вы относитесь. И вот тут-то и магические, и лекарские искусства зашли в тупик. Упёрлись рогами в стену и возопили: что же делать?! Риск сумасшествия, может, и невелик, но, поскольку определить нарушение душевного здоровья не удавалось, пока не начинались убийства, панический страх перед рекой начал с огромной скоростью распространяться среди жителей Антреи. Ещё бы, кому охота пасть от руки старого приятеля или тихой лунной ночью собственноручно удушить в колыбельке собственного ребёнка? Город стоял на пороге гибели, а терять нажитое никто не хотел: а ну как уйдут люди, а их место гномы займут? С этими карликами бородатыми торговаться ещё хуже, чем с маонскими купцами, — три шкуры сдерут за провоз груза по реке… Жажда наживы всегда сильна, а когда её подстёгивает страх смерти, упряжка мчится, не разбирая дороги и не замечая препятствий. Так и Городской Совет, отчётливо понимая, что самостоятельно проблему не решить, принял решение обратиться к сведущим людям. Точнее, к не-людям. Чем и в каком размере было уплачено за помощь тогда, история умалчивает, но кое-кому приходится платить и по сей день… Мне, например.

Из всех родов были выбраны два. Род Ра-Гро и род Ра-Элл, по своей воле принявшие Изменение. Одно на двоих. Он — служит и защищает, Она — продолжает Его в потомстве. Тайна Изменения не была доверена никому из участников и свидетелей тех далёких событий, но факт остаётся фактом: мужчины рода Ра-Гро способны определять склонность любого человека к «водяному безумию». С полтычка, что называется. С одного вдоха. В первое время работы у Стража, как его стали называть, было много. Но годы шли, население города менялось всё меньше и меньше, поскольку свежую кровь в Антрею допускали избирательно и осторожно, и к моменту моего вступления в должность, можно сказать, служба мне досталась непыльная. Конечно, приходится выстаивать тяжёлые вахты по нескольку суток, но только в разгар судоходства и только в том случае, если прибывающие на кораблях люди намерены задержаться в городе на неопределённое время. Вот тогда и требуются услуги Рэйдена Ра-Гро. А всё остальное время я посвящаю самому себе и имеющимся наследственным обязанностям. Хотя из них из всех самой желанной и недостижимой пока для меня является именно продолжение рода. Но я не тороплюсь: всё должно происходить в свой черёд. Оба родителя, что называется, должны войти в пору спелости. И если мне уже вполне по силам потрудиться над новым Стражем, то у Наис есть ещё года четыре в запасе…

— Мя-а-а-а-у!

О, вот я и дома, о чём немузыкально сообщает мохнатый чёрный зверь, винтом снующий между ног. Ладно, ладно! Уже иду на кухню.

Предместье Хольт, особняк daneke Тармы Торис,

вторая треть вечерней вахты

А-а-а-апчхи!

Что-то пушистое залезло в нос и наглым образом прервало мой послеобеденный сон. Я приоткрыл глаза, но ситуация не прояснилась. Главным образом потому, что в комнате было темновато. Так поздно уже? Сколько же я дрых? Впрочем, если учесть полтора часа, потраченные на разделку и варку рыбы (совмещённые с тщетными попытками отогнать кота подальше от разделочной доски и плиты), и час, в течение которого пришлось рыться в кладовой и сооружать из тамошних припасов (оставшихся, судя по унылому виду, ещё с зимы) пригодный к употреблению обед, на сон потрачено не так уж много. Самое главное — непонятно, удалось выспаться или нет. Ну, этот факт будет установлен только опытным путём, когда я покину постель.

Что же всё-таки щекочет мой нос?

Дотрагиваюсь пальцами. Мягко, но на шерсть не похоже. Тепло. Даже горячо. И… мокро. Запах какой-то странный: тягучий, густой. И, самое неприятное, неживой. Когда я засыпал, ничего похожего поблизости не было. Надо посмотреть.

Сажусь на постели и командую:

— Свет!

С запозданием примерно в четверть вдоха вспыхивает фитиль масляной лампы, стоящей на столе. Удобная вещь магия, не правда ли? Конечно, одного наложенного огненного заклятия недостаточно: надо ещё освоить нужный тон голоса и громкость да обладать мало-мальскими способностями к управлению стихиями, но если указанные условия выполняются, жизнь становится намного легче.

Перевожу взгляд на подушку…

Ххаг!

Обмякшее птичье тельце. Сизые перья, окроплённые вишневым соком. То есть не соком, разумеется, а кровью… Ну, поганец! Совсем от рук отбился!

Присматриваюсь повнимательнее. Узкий ободок светло-серых перьев на свёрнутой шее. Тот самый голубь! Неужели Микис…

Наглые жёлтые глаза довольно щурятся на меня из угла комнаты.

— Это ты сделал?

Ответить кот не может, да и нуждаюсь ли я в ответе?

— Решил, значит, отплатить за кормёжку?

Прищур становится ещё довольнее.

— А можно было оставить труп на кухне? Или, ещё лучше, у входной двери?

Если бы кот умел пожимать плечами, то непременно сделал бы это. По крайней мере, в его взгляде явственно читалось: «А как бы тогда ты узнал о моём подарке? И вообще, я, можно сказать, честь тебе оказал, а ты недоволен. Нехорошо».

— Доволен я, доволен, — устало киваю. — Но в следующий раз давай обойдёмся без подношений в постель, идёт?

Микис начинает меланхолично вылизывать лапу, показывая, что разговор окончен.

Бельё придётся менять. Правда, после двенадцати вахт подряд мне глубоко плевать на его чистоту, но в остальное время приятно понежиться на свежевыстиранных простынях. Ладно, снесу прачке, может, отстирает.

Двумя пальцами за крыло поднимаю тушку, при жизни изводившую меня своими «обстрелами» на протяжении нескольких месяцев. Долетался, голубок? Допрыгался? Жаль, что не от моей руки пал, но достигнутая цель позволяет не слишком горько сожалеть о затраченных средствах.

Куда же мне определить убиенного? Сжечь труп и развеять пепел над морем, как заведено в Антрее? Нет уж! Не испытываю ни малейшего желания справлять тризну в честь бессовестной птицы, даже в посмертии доставившей мне неудобства.

Стойте-ка! Мёртвая птица в доме — плохой знак. Не помню, к чему именно, но это и неважно. Удружил ты мне, Микис, ох, удружил! Будем надеяться, что старая примета не сработает и дурно начавшийся день не завершится столь же дурной…

Со стороны стола доносится царапанье. Настойчивое. Словно невидимая мышь точит когти о полированное дерево. Только не это… Ну, пожалуйста, Всеблагая Мать! Обещаю — буду самым ярым твоим почитателем, буду денно и нощно молиться о нерушимости твоей светлой власти, буду…

К царапанью добавился тихий свист.

Не буду почитателем. Я же просил, а ты… Эх, боги, боги, что с вас взять?

Встаю и подхожу к столу, на котором происходит весьма занятное для непосвящённого человека действо.

Полупрозрачный кристалл голубого кварца, оправленный в сталь, дрожит и посвистывает. Конечно, делает это он не самолично, а под действием определённых чар, наложенных на камень кудесниками из ведомства моего приятеля Вигера. Сочетание «воздушных» и «земляных» конструкций, позволяющее общаться на расстоянии без чрезмерных затрат силы собственной и заёмной — совсем недавно эта игрушка вошла в моду среди офицеров Городской стражи. Поскольку охотно помогает сговориться и улизнуть от недреманного ока начальства в ближайший трактир, например. Каким образом? А очень просто, если задуматься.

Состоит гарнитур из кольца и серьги. И в том, и в другой — кристаллы кварца (или чего подороже), но выполняют они совсем разные функции. Кольцо передаёт сообщение, а серьга принимает. В кристаллы заключены заклинания, позволяющие превратить информацию, предназначенную к передаче, в нечто, способное достичь заданного места без потери смысла и совершить обратное преобразование — перевести потоки воздуха в слова, которые поймёт любой человек[10]. Разумеется, если он не тугоух или тугодум.

Камень кольца обычно прикладывают к шее справа или слева под подбородком, а серьга, естественно, крепится к мочке уха. Главная прелесть всей этой штуки состоит в том, что никто, кроме владельца, не услышит, о чём именно шепчет кристалл ему на ушко. С кольцом сложнее, но некоторые ухитряются наловчиться управлять им практически без голоса. Я… У меня кольца нет. Отобрали за нехорошее поведение.

Ну да, когда мне в руки попала такая красивая и полезная игрушка, я пустился во все тяжкие. То бишь донимал «вызовами» всех, на кого был настроен мой гарнитур. При этом довольно быстро приспособился из ограниченного набора кодовых слов создавать такие непотребные сообщения, что вгонял несчастных жертв своего озорства не только в краску, но и в ступор. Дело закончилось тем, что мне объявили строжайший выговор и лишили права пользоваться второй половиной гарнитура, оставив только серьгу. Впрочем, вру: не серьгу. Прокалывать уши мне категорически воспрещено, и посему кристалл приходится крепить с помощью зажима. Очень неудобно, кстати: спустя часа три ношения ухо опухает и немеет, чем серьёзно затрудняет возможность общения и личного, и на расстоянии. Поэтому я не люблю пользоваться этим способом связи. Но обязан. Уф-ф-ф…

Кристалл, почуяв моё приближение, попытался сократить дистанцию между нами, слегка подпрыгивая и передвигаясь таким образом по столу. Примерно с минуту я забавлялся тем, что подносил к нему с разных сторон пальцы, заставляя менять направление неуклюжего движения, потом вздохнул и прикрепил серьгу на требуемое место.

Дрожание кристалла тут же превратилось в слова, эхом отдающиеся в голове:

— Олден… Муха… Приют… Лично…

Что ж, будем расшифровывать.

Олден — это Олден, и никто кроме.

«Муха» — «срочно, быстро, поспешно». Мухой, в общем.

«Приют» — моё семейное предприятие.

«Лично» — значит, не имеет отношения к королевской службе. Уже хорошо. Хотя и мои личные дела имеют обыкновение приносить массу хлопот. Кому? Мне, разумеется!

Интересно, что стряслось, если Олли нарушил мой покой в неурочное время?

Впрочем, гадать бессмысленно: надо отправляться на место.

Я натянул сапоги и накинул куртку. Стоит брать оружие? Вряд ли: мои подопечные обычно не буянят. Да и Олли на что? Справится, если возникнет потребность. Ну да, ленивый я, не в меру. Но на сей раз имею оправдание: сквозить через Кровный Портал[11] с лишним грузом очень и очень неприятно.

Подхожу к зеркалу. Да, тому самому, у которого начался мой осмысленный день. Чуть мутноватое стекло высотой больше чем в половину моего роста, обрамлённое массивной металлической рамой. Рамой из «лунного серебра», кстати. Выплаканного младшей сестричкой-луной. Похоже, задумкой мастера, создавшего сей шедевр, было изобразить лозу, но получился лохматый венок, неровно прилегающий к зеркальной поверхности. Сооружение уродливое и неуклюжее. Хорошо, что его вынужден наблюдать только я один. Особенно в действии.

Провожу ладонью по холодному металлу рамы. Где мои любимые ямочки? А, вот они! Поочерёдно погружаю кончики пальцев в еле заметные углубления кованого узора, сопровождая свои действия обязательными для вызова Портала словами:

— Отряхнувшись, словно кошка, высоко и далеко ночь плеснула за окошко звёзд парное молоко…

Нравится стишок? Знаю, что нет. Это я сам сочинил. Я же поэт, и очень даже известный. Не верите? Зря: мои ранние творения можно прочитать на стенах в большинстве отхожих мест Антреи. Только в массе своей эти вирши грубы и непристойны и для оглашения в приличном обществе не годятся… А поскольку при настройке средства передвижения в пространстве на меня требовалась не только моя кровь, но и набор слов, известный только мне и никому более, пришлось срочно сочинить эту несуразицу. Почему срочно? А я, как водится, опоздал, и Мастер Переходов не желал ждать ни одной лишней минуты…

Поверхность стекла пошла рябью.

— Куда угодно? — прошамкал противный старческий голос.

Говорят, Управителя Портала сделали из мага, который некогда смертельно надоел всему Анклаву разом. Уж не знаю, чем именно он досадил своим же коллегам, но быть заживо замурованным в Переходе — жестокое наказание. Правда, случилось это ещё поколения за четыре до меня, и к тому моменту, как фамильная реликвия поступила в полное моё распоряжение, старикашка не то чтобы успокоился, но основательно «перебесился» и обязанности свои выполняет вполне исправно. А если серьёзно, я ещё в самую первую нашу встречу предложил ему сделку: он честно несёт службу, за что получает возможность поплакаться мне на свою несчастную жизнь, но не чаще чем раз в месяц. Надо сказать, условия были приняты довольно быстро и без возражения, потому что больше всего наказанный маг страдал именно от отсутствия собеседника.

— В Приют, пожалуйста.

— Что вы там забыли, светлый dan? — Недвусмысленное приглашение к разговору. Соскучился, значит, старый стервец. Могу тебя понять, но и ты пойми: тороплюсь. Так что после поболтаем.

— Свою совесть, милейший. А я не привык надолго расставаться с этой милой, но слегка бесцеремонной дамой.

— Как знаете… — поддержало беседу зеркало, начиная построение Перехода. — На счёт «четыре», помните?

— Помню, помню, — передёргиваю плечами.

Было дело попервости, когда я полез в Портал, не дождавшись, пока коридор перестанет быть «мягким». Еле вытащили меня тогда. А уж как ругали… Мать лично выпорола. Перевязью от собственного меча. Со всеми пряжками и бляшками. В общем, неделю мне было трудновато и сидеть, и лежать на спине. Но зато урок усвоил твёрдо! Правда, потихоньку попросил зеркало каждый раз делать напоминание.

Стекло потемнело, становясь похожим на ночное небо. Сходство усиливалось тем, что где-то в его глубине начинали мерцать крохотные огоньки. Собственно, именно этот загадочный вид в зеркале и навёл меня на основную идею стишка.

Как только самые крупные из звёздочек выстроились в линию, стрелой нацеленную вдаль, начинаю отсчёт:

— Один…

Мерцание постепенно прекращается.

— Два…

Сажусь на край рамы. Да, именно сажусь, потому что стекла в раме уже нет.

— Три…

Опираюсь руками.

— Четыре!

Перекидываю ноги через раму и…

Квартал Линт, Королевский приют немощных духом,

последняя треть вечерней вахты

Спрыгиваю на землю с высоты трёх футов, потому что шутник, занимавшийся прокладыванием Переходов, установил выход из портального коридора на высоте ограды Приюта. Впрочем, хорошо ещё, что не над самой оградой: боюсь, нанизанный на острия кованых прутьев, я выглядел бы совсем неаппетитно, а лавировать, падая, не умею. Таланта не хватает.

— Почему так долго тянул? — с недовольной миной, но практически лишённым эмоций голосом спрашивает низенький крепыш со смешно топорщащимися коротко стриженными рыжими волосами.

Круглое лицо, не знающее прикосновений бритвы ввиду активного применения магических зелий, зато щедро усыпанное веснушками. Карие глаза, тоскливые, как у собаки, с раннего детства посаженной на цепь. Нос, перебитый и сросшийся неправильно, но придающий облику молодого человека своеобразный шарм (которым он, впрочем, не умеет и не желает учиться пользоваться). Костюм из плотного сукна, с потайными карманами (с виду, разумеется, и не скажешь, но можете поверить мне на слово: они есть, и их много), тёмный, немаркий, с прожжёнными дырочками на полах камзола и рукавах. Серебряная цепочка с медальоном, удостоверяющим принадлежность его обладателя к Гильдии магов, а точнее, к Водному Крылу. Разрешите представить: dan Олден, мой личный врач, коллега по работе и просто хороший, но вредный человек. И, как все последователи магического искусства, — до невозможности упёртый в бредовые идеи. Например…

— Ты меня слышишь?

— А? — Стаскиваю с уха серьгу. — Теперь — да.

— Где шлялся?

— Вообще-то я спал.

На лице Олли появляется искреннее недоумение:

— Спал?

— А что ещё я должен был делать?

— Тебе нельзя спать днём, забыл?

Помню, как забудешь! Последняя гениальная теория многомудрого Олдена: сон в дневные часы пагубно сказывается на моих способностях. Вывод был сделан после того, как я спутал две графы в бланке протокола таможенного досмотра. То, что dan Рэйден просто и примитивно был усталым и злым, как тысяча ххагов, в расчёт не принималось. Кажется, ещё в тот раз я подробно (и не слишком соблюдая правила приличия) объяснил, какие мысли витают в моей голове по поводу теоретических построений «рыжего недомерка». Не помогло. Олли подал рапорт начальству, которое потом в течение часа пространно и нудно излагало мне мои обязанности, делая упор на «непременном нахождении в здравии и полной боевой готовности». Прослушав скучнейшую (ввиду досконального знания каждого пункта) лекцию, я, оскорблённый до глубины души вмешательством в личную жизнь, предпринял ответный шаг: покинул место службы до окончания вахты и нажрался, как свинья. Закончилось дело потасовкой, в которой приняли участие все желающие (и не желающие — тоже), моим арестом и препровождением в места заключения, в коих меня продержали неделю, прежде чем задать традиционный вопрос из разряда: «Остыл али ещё посидишь?» Моё настроение от пребывания в камере не улучшилось, о чём вопрошающий был оповещён. Немедленно и красноречиво. Спустя неделю всё повторилось снова. А потом ещё и ещё раз, но я первым сдаваться не собирался и добился-таки к себе уважения. Правда, на время вахт дисциплина, которой я вынужден был подчиняться, приобретала характер надругательства над телом и духом, но зато в свободное время мне было дозволено творить всё, что вздумается. Ну, почти всё.

— Олли, — стараюсь улыбнуться как можно ласковее, — зачем ты меня вызвал?

— У дурок своих спроси, — огрызнулся маг.

— О чём?

— А на кой они Старый флигель подожгли?

— ЧТО?!

Я рванул бегом прямо с места. По неухоженной аллее, рискуя поскользнуться на мокрых ветках, отломанных от деревьев вчерашней грозой. Прямо-прямо-прямо, левый поворот, ещё двадцать шагов, теперь направо… Вот и добежал.

Старый флигель назывался так именно в силу своего почтенного возраста. Возможно, он вообще был первым из строений, возведённых посреди обширного, но давно уже заброшенного парка. А может быть, в ту пору и парка ещё как такового не существовало, а имелся в наличии лишь пустырь… Как и всё старинное, флигель был построен «на века»: толстая каменная кладка стен, балки из специально вымоченного в воде и поэтому схожего по твёрдости с камнем дерева, крупные лепестки глиняной черепицы, плотно прилегающие один к другому. Окна узкие, на первом этаже намертво забранные решёткой. Двери с тяжёлыми запорами вызывают стойкое желание никогда их не открывать. Мрачное сооружение, не спорю. И вполне соответствует своему назначению. Но сейчас…

Из щелей, образовавшихся от рассыхания рам, сочится дым, а кое-где за оконными стёклами видны языки пламени, пока ещё робкие, но уже начавшие пожирать внутреннюю отделку помещений.

— Почему не тушишь? — задаю вопрос Олли, бесстрастно взирающему на детство и отрочество огненной стихии.

— Без твоего приказа не имею права, — ехидно отвечает рыжик.

Можно ругнуться, но именно так дела и обстоят. Целиком и полностью. Приют — моё «семейное дело», и только я несу полную ответственность за происходящее в нём. Принимаю решения тоже я, и никто другой.

— Приказываю!

— Что именно? — Олли продолжает испытывать моё терпение.

— Ликвидировать огонь!

— Как пожелаешь, — довольная улыбка и пальцы, начинающие двигаться в особом ритме. Ритме, который меня настораживает.

— Эй, ты что собираешься применить?

— «Вытяжку».

— А ты проверил, кто-нибудь во флигеле живой есть?

— Никого.

— А Привидение?

Олли скорчил брезгливую гримасу:

— Есть, нет… Какая разница? Нам же легче будет, если…

— Не сметь!

— Ну, как знаешь, — недовольно поджались обветренные губы.

— Сначала проверю… — Я двинулся к флигелю, и Олли испуганно окликнул:

— С ума сошёл? Угоришь!

— Ничего, я быстренько.

Так, дверь открыта, но за ней ничего не видно: всё в мутной пелене. Привидение обычно обитает на втором этаже, значит, надо подниматься. По лестнице идти опасно — наглотаюсь дыма скорее, чем доберусь до нужного места. Значит, полезем через окно.

Поднимаю голову и на взгляд оцениваю толщину оплетающих стену щупальцев плюща. Должны выдержать, не такой уж я тяжёлый. Правда, по штормтрапу давненько не ползал, но тут хоть качать не будет… Решено: на второй через окно, потом в конец коридора, обратно и вниз по лестнице. Расчётное время подъёма — минута.

— Полезешь?

— Угу.

— Возьми. — Олли протягивает мне кусок ткани, сочащийся водой.

— Спасибо. — Зажимаю край платка в зубах и начинаю карабкаться по переплетениям плюща.

Нашёл себе развлечение на ночь глядя… Ох, выясню, кто устроил пожар, мало ему не покажется! Если Олли прав и это дело рук моих дурок, оставлю всех без сладкого. И без прогулок. На неделю. Нет, на месяц. Буду жестоким и беспощадным.

Ап! Перебираюсь на каменный карниз и пинком распахиваю окно. Дым, до этого момента прятавшийся внутри комнаты, пышет горькой злобой прямо мне в лицо. Нет, так просто меня с пути не сбить! Задерживаю дыхание и закрываю нос и рот повязкой, любезно одолженной Олденом. Сразу становится легче. Надеюсь, маг туда никаких снадобий не намешал? С него станется…

Разгоняя клубы дыма, выбираюсь в коридор. Хорошо, что знаю местную планировку как свои пять пальцев, потому что не видно ни-че-го. И никакая лампа не помогла бы. Разве что магическая.

Двадцать футов. Тридцать. Сверяю пройденное расстояние по количеству оставшихся позади дверей. Вроде всё верно. Значит, сюда.

Вваливаюсь в предпоследнюю комнату. Ну, где же ты, Привидение моё горемычное?

Еле слышный кашель из дальнего угла. Нет, чтобы окно раскрыть, забилась туда, где дым погуще! Старики как дети: соображения никакого. На ощупь добираюсь до маленькой фигурки, скорчившейся у стены. На слова силы и дыхалку не трачу — хватило бы довести бедняжку до выхода. Приступ кашля сотрясает костлявое тело. Э, да так она совсем задохнётся… Стягиваю с лица повязку и прижимаю изрядно уже подсохшую ткань к лицу старушки. Ну же, милая! Держись! Кажется, помогает: кашель становится мягче. Осторожно, но настойчиво подталкиваю дурку к пути на свежий воздух. Можно, конечно, и из окна её спустить, но Олли ловить не будет, а значит, старушка переломает себе все кости.

До лестницы моих сил хватает, но, ступив на неё, понимаю: если доберусь вниз без потерь, это будет чудом. Самым настоящим.

Правая нога подкашивается. Ой. Чуда не будет. Падаю вперёд, уже мысленно пересчитывая носом ступеньки, однако мой полёт прерывают. Довольно грубо, но я не против. Даже не обижаюсь на крепкую ладонь, вдавившую в моё лицо мокрую ткань…

Квартал Линт, Королевский приют немощных духом,

четверть часа спустя после тушения пожара

Уныло рассматриваю загадочно подмигивающие отблесками факелов кровяные сгустки на траве. Результат моего откашливания и отхаркивания. Печальный, надо признать. Ну да ничего, дело поправимое. А вот другие неприятности…

Их три. И все они сейчас стоят передо мной, приняв совершенно одинаковые позы: скрестив руки на груди и укоризненно глядя исподлобья. Лишь тяжёлые взгляды, направленные на виновника обращения к служебным обязанностям в свободный вроде бы от таковых день, исполнены разных чувств и хорошо читаемы, благо неприметно-серые тона одежды позволяют уделять основное внимание выражению лиц.

Худощавый брюнет с бледными щеками смотрит на меня устало и чуть удивлённо: мол, кто бы мог подумать, что ты отважишься ещё и на такую глупость.

Смуглая женщина, смоляная коса которой объевшейся змеёй спускается на пышную грудь, разгневана, и в блеске расширенных зрачков можно прочитать: опять ты, вечно ты, всё из-за тебя.

И лишь во взгляде высокого, кажущегося тяжеловесным мужчины с аккуратно постриженной короткой бородой я вижу то, чего не хотел бы видеть. Тревогу и заботу. Так мать смотрит на непослушное, но любимое дитя или учитель на нерадивого, но многообещающего ученика. Именно этот взгляд заставляет меня сплюнуть на траву очередной сгусток крови вместе с тихой руганью и начать привычную игру, за которую кое-кто Рэйдена Ра-Гро смертельно ненавидит.

— И по какому поводу нахохлились, почтенные? — Улыбаюсь во весь рот, довольный, как кошак, дорвавшийся до крынки с только что снятыми сливками.

Впрочем, мой вопрос адресован лишь тому, кто обязан на него отвечать. Поэтому женщина кривится, даже не стараясь спрятать презрительную гримасу от моего взгляда, и делает шаг назад и в сторону, за спину великана, ухитряясь при этом слегка задеть его бедро своим, на миг показавшимся из складок плаща. Остаётся ли игривый маневр незамеченным или нет, неважно: и я, и русоволосый Баллиг, которого Кириан удостоила своей страсти, прекрасно знаем, что к чему. Но в этот самый момент любовные игры отошли на второй план, предоставляя право вершиться делам иным.

— Вы по-прежнему не желаете взрослеть, светлый dan, — спокойно, но с большой долей сожаления сообщает мне «панцирь» отряда моей личной охраны.

— Есть ли в мире что-либо более ценное, чем постоянство? — глубокомысленно замечаю я. — Недаром верность женщины разбивается вдребезги о привычку мужчины.

Камень брошен неизвестно в чей огород, но чернокосая Кириан принимает его на свою… мм… грудь. И когда она успела так округлиться? Ещё год назад… А, не до девичьих тайн мне сегодня. Успеется выпытать.

Баллиг печально улыбается уголками губ:

— Вы, несомненно, правы, светлый dan, но из года в год совершать одни и те же ошибки — свидетельство не постоянства, а заблудившегося в упрямстве разума.

Фыркаю. На сей раз удар предназначен одному мне и без труда проходит все защитные редуты, которые я мог бы возвести на его пути. Обозвали дураком. И кто, спрашивается? Страж, которому дозволено лишь хранить от опасностей моё бренное тело. Но сердиться не стану. На этого добродушного медведя вообще невозможно сердиться. Наверное, именно своим мягким нравом (в свободное от службы время, разумеется) он и разжёг в сердце бывшей воровки нежную страсть. После того как основательно погонял по плацу и установил её пригодность для почётного, но обременительного заботами места «правой клешни» при моей скромной особе. Наверное. Подробностей я никогда не пытался узнавать — ни своими методами, ни копанием в досье, пылящемся в кабинете у Вига. Зачем? Если смуглянка не вызывает у меня тёплых чувств (а должна бы: по меньшей мере десяток офицеров в порту пытается за ней увиваться), буду держать своё неудовольствие при себе, потому что не хочу доставлять неприятности Баллигу.

Сколько лет он уже со мной? Девять? Нет, почти десять: с того самого дня, как случилось моё окончательное переселение в город. И за всё это время я ни разу не слышал от своего телохранителя ни грубого слова (хотя нарывался, неоднократно и с упорством, достойным лучшего применения), не ощутил тяжести его руки (хотя заслуживал порки, самое малое, дважды в месяц). Как у совершенно обычного человека могло выработаться почти божественное терпение? Уму непостижимо. А впрочем, самым худшим наказанием для меня был и остаётся его взгляд, такой, как сейчас: чуть укоризненный, чуть сожалеющий и удивительно тёплый. Если бы я не видел великана в действии, ни за что не поверил бы, что он способен убивать. А он способен. И ещё как! «Клешням» до него далеко. Кириан — потому что она и занимаясь воровским ремеслом, никогда не пятнала руки кровью. Хонку — «левой клешне» — потому, что он считает доведение поединка до смерти противника ниже своего достоинства. Имеет на это право, кстати: некогда считался одним из лучших мечей в Горькой Земле. А потом соотечественники за какие-то провинности его прогнали, и бывший лэрр[12] оказался в Антрее, быстро прибившись к нашей маленькой, но очень горячей компании.

— В чём же заключается моя сегодняшняя ошибка?

Подначиваю Баллига на беспредметный спор. Просто из вредности. Но великан всё так же спокойно и мягко начинает объяснять:

— Вы знаете не хуже здесь присутствующих, светлый dan, что ваша жизнь стоит больше, чем все обитатели этого дома, вместе взятые.

— Вот как?

Суживаю глаза. Конечно, при дневном свете моя гримаса смотрелась бы куда как грознее, но недостающие краски я добавляю шипением в голосе:

— А по мне, жизнь любого человека, даже кого-то из этих несчастных, равна по цене моей. Для него самого. И для меня.

— Как вам будет угодно. — Русая голова совершает лёгкое движение, могущее при изрядной наивности наблюдателя сойти за поклон.

— Я говорю совершенно серьёзно, Баллиг. Ты можешь не соглашаться с моим мнением, но оно от этого не изменится.

— Я знаю, светлый dan, — ещё один кивок.

— Так что не куксись! Ничего же не случилось, верно?

— Потому что мы были рядом, — добавляет великан.

— ТЫ был рядом, — поправляю, ехидно косясь на Кириан. — Спорим, ни один из них не полез бы за мной в огонь?

Теперь Баллиг качает головой:

— Сегодня вечер ошибок, светлый dan.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Есть разум. Есть чувства. И есть долг, который сильнее и первого, и вторых. Любой из нас отдаст свою жизнь, если понадобится выкупить у Серой Госпожи вашу.

Великан говорит так торжественно и проникновенно, что хочется всплакнуть. Непосвящённым зрителям.

Отдаст, как же! В памяти ещё свежо воспоминание о том, как вся троица с интересом таращилась на меня, упавшего с причала (ну, поскользнулся на мокрых после дождя сходнях, бывает), в ожидании: выплывет — не выплывет. Кириан и Хонк даже ставки делали, на каком гребке я уйду под воду с головой. Баллиг в этой азартной игре не участвовал, но и спасать тонущего не торопился. Честно говоря, напугался я тогда изрядно и морской воды нахлебался по самое «не могу», прежде чем меня всё-таки вытащили. Но с тех пор на службе застёжки плаща и перевязи постоянно держу полурасстегнутыми, чтобы в схожем случае успеть избавиться хотя бы от груза стали и бестолкового вороха ткани, норовящего спеленать руки и ноги.

— И ты тоже, Кири-giiry[13]? Тоже отдашь за меня жизнь?

Подскакиваю вплотную к чернокосой и с наслаждением втягиваю ноздрями терпкий аромат смуглой кожи. Кириан отшатывается назад, возмущённо вскидывая подбородок.

— Не бойся, — слышу из-за спины голос Олдена. — Он сейчас не способен даже в шаге от себя что-то унюхать.

— И ты туда же! — горестно всплескиваю руками. — Предатель! А ведь я тебе верил, как… как… как себе самому!

— Значит, я ничего не потерял, — меланхолично замечает рыжик. — Потому что себе ты не веришь ни капельки.

— Всё против бедного больного человека! У, злыдни! — показываю кулак.

Баллиг тихо усмехается в усы. Кажется, мне удалось прогнать печаль из его светлых глаз. Ну и славно: хоть что-то хорошее сделал за сегодняшний день. Помимо того что продлил на неопределённое время жизнь одной из старейших обитательниц приюта. Но в случае с Привидением мои действия — не подвиг и не каприз. Просто обязанность. Жаль, что никто этого не понимает. И тут мне плевать на этих троих, плевать на Олли, даже мнение Вига могу отставить в сторону, но Наис… Почему она не хочет понять? Почему?..

— Вам нужна наша помощь, светлый dan? — Баллиг касается моего плеча.

— А? Помощь? Нет, можете отдыхать. На сегодня я закончил с шалостями.

— Не перетрудитесь завтра, — дружески советует великан, и троица, шагнув за пределы освещённого факелами участка сада, растворяется в темноте.

Можно подумать, они ушли. Ххага с два! Тенями будут следовать за мной от приюта до самого дома, по всем улочкам и питейным заведениям, которые я вознамерюсь посетить. Или не вознамерюсь? Пожалуй, отправлюсь прямиком в постельку. Устал что-то. Да и мало толку от выпивки, когда во рту заняла оборону дымная горечь, забивающая все мыслимые и немыслимые ощущения.

Ну не мог я позволить Олли сделать его любимую «вытяжку», пока в доме оставался хоть кто-то живой. Не мог. Потому что никому не пожелаю такой страшной смерти, как высушивание. Действенное заклинание, ничего не могу сказать против: извлекает из всего, что находится в определённом периметре, воду. Из ВСЕГО. А если воды как таковой нет, но есть необходимые для её появления компоненты, то занимается ещё и созданием этой благословенной жидкости. При большом желании и напряжении сил и я могу сотворить «вытяжку» и кое-что ещё, но предпочитаю отнимать жизнь старым проверенным способом — прибегая к услугам звонкой стали.

Да-да, если нужно, могу мечом помахать, и довольно успешно. Правда, учили меня вовсе не придворным танцам, результатом которых может стать разве что тоненькая царапина на подбородке. Учили меня другому: как остаться в живых с минимальными усилиями. А чтобы жить самому, что потребно? Смерть противника и желательно скоропостижная. Для чего приходится постараться… Нет, охрана у меня есть, и неплохая. Более того, на удивление незаметная и надёжная. Настолько незаметная, что я привык к ней, как привыкают к воздуху, которым дышат. Привык. Но беспечным не стал, потому что, когда дело дойдёт до прямого столкновения, мне никакие телохранители не помогут. Разве что спину прикроют. А с фронта — это я сам буду стараться. Лично.

Всё надо делать самому. В идеальном случае. Но сейчас отдам дела на откуп Олдену: всё равно дознаватели прибудут на место несостоявшегося пожара только поутру, потому что никто посреди ночи не пожелает выползать из постельки, чтобы дышать дымом в приюте немощных духом. Ничего, завтра Олли разберётся. Если будет с чем. Скорее всего дурки поджог и устроили. Сколько раз просил их бережно с огнём обращаться… Не помогает. Но в этот раз следует прочитать им нотацию, и суровую. Да ещё ведь придётся пострадавшее имущество описывать… Ххаг! Уж с этим Олли не справится: ему Старый флигель всегда был неинтересен, и сколько там обуглилось стульев и столов, рыжик и смотреть не станет. Ладушки. Сам посчитаю и опишу. Когда время выдастся.

А-а-а-а-а…

Ну вот, уже зеваю. Пора отправляться домой.

Шестой день месяца Первых Гроз

Ка-Йи в созвездии Ма-Кейин, два румба от Солнца

Правило лунного дня: «Разговаривая с человеком, помни, что ты разговариваешь и с самим собой, а потому, если судьба держит тебя в строгости, не кляни её: это она от отчаяния».

«Лоция звёздных рек» сообщает:

«Одна из трудных стоянок звёзд, требующая умения отвечать за поступки, желания понимать своих собеседников, способности смириться с заслуженной карой, таланта делать правильные выводы из лежащих грабель. День, наилучшим образом подходящий для того, чтобы благоговейно внимать небесам и их знамениям. Позвольте себе мечтать, слушать и отдыхать от дел… Поделившись трудами с тем, кто находится рядом».

Антреа, Остров, штаб-квартира Городской стражи,

утренняя вахта

Скучающий взгляд ре-амитера проводил долговязую фигуру до выхода из кабинета, подождал, пока тяжёлая дверь, натужно поскрипывая петлями, закроется за секретарём, и вернулся к просмотру моих каракулей. Спустя полминуты я услышал горестный вздох и поднял глаза от листков бумаги, на которых старательно выводил строки протокола.

Виг ещё раз вчитался, помолчал и снова вздохнул.

— Что-то не так?

— Ты о чём думал, когда писал?

— Вообще-то ни о чём, — честно признался я.

А о чём можно думать, встав ни свет ни заря и проплюхав через полгорода в сыром утреннем тумане, зевая так, что в отдельные моменты кажется: ещё чуть-чуть, и челюсть вывихнется из сустава?..

Что такое остров? Суша, окружённая со всех сторон водой. А наш местный Остров — крепость на клочке земли посреди Лавуолы. Точнее, крепостью это мрачное сооружение было раньше, во времена дикие и суматошные, а сейчас приобрело вид вполне светский. Виг даже заказал (в соответствии с желанием верховного амитера, разумеется, хотя злые языки утверждают, что это её величеству пришлись не по нраву унылые, поросшие мхом стены) новую облицовку, из бледно-розового гранита. Смотрится живенько. И служит поводом для насмешек конечно же. Но только у тех, кто на Остров ни разу не попадал. Ни в качестве подследственного, ни в качестве свидетеля. Что же до меня, то я ухитрился испробовать все возможные роли. А сегодня явился для заполнения официальных бумаг. Как можно раньше явился, кстати. А меня за это ещё и ругают… Точнее, не за это, а за то, что я «плохо думаю»…

— Оно и видно, — мрачно подытожил Вигер Ра-Кен.

— Да в чём дело-то?

Начинаю нервничать, и мои опасения полностью оправдываются, когда в ответ звучит:

— Почему ты каждый раз пишешь установленные фразы по-разному? Неужели нельзя выучить? Вроде у тебя в юности не было проблем с памятью.

Делаю вид, будто не понимаю, о чём речь:

— Что значит, «по-разному»?

— Ну вот, например… — Виг пробегает взглядом сначала по одному листку, потом по второму. — Здесь: «подросток женского пола», а там: «отрок женского пола».

— И?

— Почему бы не использовать одно и то же слово?

— Хорошо, буду внимательнее, — соглашаюсь, только бы поскорее расправиться с делами. Но старого друга так просто не проведёшь: серые глаза наполняются укором.

— Будешь, конечно. Когда заново напишешь вторую копию.

— Что?! Виг, ты издеваешься?

— Ничуть. — Ре-амитер, с лицом приговорённого к пожизненной каторге, разваливается в кресле за своим рабочим столом, с другой стороны которого я пачкаю чернилами бумагу.

— Но это мне ещё полчаса работы…

— Знаю. И поверь: я от этого не в восторге, потому что всё это время буду сидеть рядом.

— Вовсе незачем тебе тут сидеть, — начинаю обход противника с фланга. — Лучше иди домой, к Лелии, она, наверное, заждалась! Ей так одиноко одной…

— Рэй, не пытайся казаться лучше, чем ты есть на самом деле, — строго осаживают меня.

Но поединок ещё не закончен:

— А я хороший, ты считаешь? Такой хороший, что лучше просто некуда быть?

— Рэй… — тонкие губы Вига скорбно поджимаются. — Не придирайся к словам.

Обиженно хмурюсь:

— Ты же придираешься! А мне нельзя?

— Можно. Но только когда переделаешь вторую копию протокола и напишешь — надеюсь, без помарок! — третью.

— Целых три копии?

Ужасаюсь. Наиграно, конечно, поскольку правила мне очень хорошо известны. И установил их ещё мой прадед, Леннар Ра-Гро, за что сограждане были ему благодарны, а прямые потомки поносили на чём свет стоит.

Впрочем, не могу не признать: идея была и остаётся здравой. Протокол выявления хэса состоит из ответов на набор никогда не меняющихся вопросов. Конечно, проще всего было бы отвечать один раз, а требуемое количество копий создавать магическим способом, но… Прадедуля (по свидетельствам современников и близких родственников, страдавший рассеянностью более, нежели другими допустимыми пороками, вместе взятыми) очень часто упускал важные детали, что приводило к печальным последствиям. И в один прекрасный день Леннар придумал следующий фокус: а буду-ка я заполнять бланки не один раз, а несколько, и каждый раз — как в первый. Глядишь, вспомнится что-нибудь, не попавшее в начальный протокол… Говорят, ему такая практика помогала. Что ж, это радует: хоть кому-то была польза. Касаемо же потомков в целом и меня в частности, от чудачеств старика мы только страдали. Приходилось убивать несметное количество времени на пережёвывание одной и той же каши в несколько заходов. Вот и сейчас, только-только справился со вторым экземпляром отчёта о своей прогулке на рыбный рынок, а Виг уже нашёл ошибку. Так я до вечера на Острове просижу. И мой друг — со мной. А у него дома дочка больная…

— Слу-у-у-у-ушай… — заговорщицки щурюсь. — Скажи мне сразу, в каких местах я допустил ляпы, и третий протокол точно будет похож на первый! Да и второй — тоже.

Ре-амитер потёр щёку и злорадно усмехнулся:

— Нет уж. Не дождёшься.

— Я из благих побуждений, ты не думай!

— Знаю, что из благих. Но правила есть правила, и они действуют для всех, а для тебя — в первую очередь.

Расплываюсь в улыбке:

— Потому что я — надежда и опора?

— Потому что ты — оболтус, — поправляет Виг.

Возмущённо засопев, снова принимаюсь за работу. Но ненадолго:

— Скажи хоть, много промахов?

Серые глаза смеются.

— Ну скажи! Что тебе стоит? И правила ты этим не нарушишь.

— Немного.

— А точнее?

— Очень немного. — Виг отводит взгляд, но напрасно: я уже понял, что стал жертвой шутки.

— Ну сколько?

— Собственно, всего одна ошибка. Та, о которой я и сказал.

— Ага!

Торжествующе подбрасываю перо к потолку. Хоть и лёгонькое, оно всё же падает обратно, пятная россыпью чернильных капель сукно столешницы.

Виг морщится:

— Опять нагадил! Я с тобой скоро совсем разорюсь.

— Не переживайте, dan ре-амитер! — успокаивающе звучит из дверного проёма. — По первому же требованию вам будет доставлена новая мебель. За счёт присутствующего здесь молодого человека, разумеется!

Зажмуриваюсь в надежде, что мне померещилось. Снова открываю глаза. Нет, призраков сегодня не наблюдается. Для призраков сегодня погода неподходящая. Зато персона, которую я меньше всего желал бы видеть в столь ранний час, пренебрегла заботой о собственном здоровье и предприняла путешествие из торговых кварталов прямиком на Остров — в святая святых Городской стражи Антреи.

Лысеющий, с заметным животиком, завидно ясноглазый и улыбчивый, Каллас Ра-Дьен старше меня и Вига всего на четыре года, но выглядит нашим отцом или по меньшей мере дядюшкой. Очень добрым и всепрощающим дядюшкой, что совершенно не соответствует действительности. Потому что духовно слабый человек не смог бы держать в своих руках все товарно-денежные потоки Антреи, да и близлежащих провинций, если не больше. А вот в отношении здоровья телесного Калласу завидовать не в чем: ни стрелок, ни мечник. То ли болел в детстве, то ли предки где-то что-то недоделали, но глава заведения под названием: «Ведение дел без убытков. Советы и наставления» предпочитает проводить свои дни со всеми возможными удобствами. И то, что он самолично явился в этот кабинет, говорит о многом. Но не в мою пользу.

Вигер поспешил встать, коротко, но уважительно поклонившись. Каллас махнул рукой:

— Да бросьте, dan ре-амитер! Какие между нами могут быть церемонии? Вон, некоторые даже задницу от стула не оторвут, чтобы поздороваться со старым больным человеком…

— Старым… Кто бы говорил!

Бурчу, но тем не менее поднимаюсь на ноги. Хотя бы потому, что в числе всего прочего Ра-Дьен выступает основным жертвователем средств на содержание приюта немощных духом и моим работодателем, как это ни печально.

— Что за неотложные дела привели вас к нам, dan Каллас?

Вежливость в голосе Вига так плотно переплетается с любопытством, что впору посмеяться над ребёнком, до сих пор живущим в душе сурового офицера Городской стражи. Но лично я смеяться не буду. Ни сейчас, ни потом. Во-первых, потому что и сам не могу считать себя взрослым. А во-вторых, больше похоже, что мне предстоит плакать, и горько.

— Всего одно дело, любезный dan, всего одно! И оно уже больше часа тратит ваше драгоценное время из-за своей прискорбной невнимательности!

Взгляд Ра-Дьена остаётся таким же проникновенно-добрым, но обманываться не стоит: dan Советник взбешён, притом основательно.

— А, вы об этом! — понимающе кивает Виг. — Собственно, ничего серьёзного не произошло и…

— Позвольте мне самому судить о том, что серьёзно, а что — пустяк.

Голос Калласа сладок, как медовый сироп, но ре-амитер осекается, будто ему сделала строгий выговор сама её величество.

— Разумеется, dan, — ещё один короткий кивок.

— Я могу перекинуться несколькими словами с этим… молодым человеком? — Вопрос задан не потому, что спрашивающему необходимо разрешение, а для того, чтобы дать понять: пошёл вон из кабинета. Конечно, не так грубо, но ведь суть от этого не меняется, верно?

Вигер никогда не слыл тугодумом и, чеканя шаг, направился к дверям, а с порога обернулся и сочувственно подмигнул мне, подозревая, по какому руслу потечёт дальнейшая беседа в самом защищённом от подслушивания и подглядывания помещении Главного поста Городской стражи.

Ра-Дьен выждал четверть минуты — как раз, пока все звуки в коридоре стихли — и обессиленно опёрся ладонями о стол. Три долгих, размеренных вдоха, призванных восстановить дыхание и вернуть спокойствие разуму, и в мою сторону летит властное и жёсткое:

— Подвинь стул!

Выполняю повеление. Dan Советник садится, осторожно, словно боясь расплескать содержимое своего тела, и слегка оттягивает пальцами тесный воротник.

— Ненавижу эти парадные одеяния!

Я стою, скрестив руки на груди, и слушаю, как следующие пару минут Каллас жалуется на всё, что приходит ему в голову: на фасоны одежды, на погоду, на королевского повара, не доварившего креветки, на рост цен на строевой лес и прочие подобные неурядицы, занимающие делового человека с раннего утра и до позднего вечера. Да и ночью — тоже. Посвятив обстановку кабинета во все возможные причины своего плохого настроения, Ра-Дьен возвращается к первой и самой главной. Ко мне то есть.

Взгляд, золотистый, как весеннее солнышко, цепляется за моё лицо:

— Ваше поведение, dan Рэйден, переходит все границы.

— Что именно вас не устраивает, dan Каллас?

— Что вы творили прошлым вечером?

— То, что считал нужным.

— Вы умеете считать? — Светлые брови чуть приподнимаются. — Не знал, не знал… А если отбросить шутки в сторону, Рэйден, я не просто недоволен. Я разъярён.

— Вижу.

— Ты подверг свою жизнь ненужной опасности. Рисковал, не думая о последствиях.

— Но ничего же не случилось!

— В этот раз да. А в следующий? Баллиг не сможет вытаскивать тебя из всех ям, в которые ты пытаешься упасть.

— Я не пытаюсь!

Бессмысленно оправдываться, когда сознаёшь вину. Но можно попробовать огрызнуться. Так, на всякий случай. Чтобы не потерять навык.

Каллас качает головой:

— Да, уже не пытаешься, а просто падаешь! Ты давно вырос, Рэйден, а до сих пор ведёшь себя как беспечный мальчишка… Так нельзя. Ты облечён слишком большим могуществом.

— Могуществом ли? — негодующе раздуваю ноздри. — Докучливым даром, от которого больше неудобств, чем всего прочего!

— Если он неудобен лично для тебя, это вовсе не значит, что все остальные не могут извлечь из него выгоду, — сухо замечает Ра-Дьен.

— О да! По части выгод ты у нас большой знаток! Куда уж мне, недалёкому!

— Я всегда поражался тому, как странно в тебе уживаются самомнение и неверие в собственные силы. Ты уж остановись на чём-то одном, будь любезен!

— Зачем?

— Чтобы мне было легче.

— Легче — что?

— Раз и навсегда определить, как с тобой обращаться: как с заслуживающим внимания человеком или как с ничтожеством, — ласково улыбнувшись, закончил свою мысль Каллас.

Проглатываю колкость, но вовсе не из-за того, что не могу ответить подобающим образом. Не могу я сделать совсем другое. Сам не знаю, как к себе относиться. С одной стороны, кое-что умею и вполне горжусь достигнутым. А с другой… Ничтожество и есть, если даже жена не желает иметь со мной ничего общего.

— Ещё оскорбления будут?

Ясные глаза искренне участливы:

— Куда-то торопишься?

— Тороплюсь. Закончить протокол.

— Ах, это… Я не буду тебе мешать. Но прежде нам нужно обсудить твои капризы и мою упущенную выгоду.

— Упущенную?

Передёргиваю плечами, потому что между лопаток сбегает вниз тоненькая и очень холодная струйка пота.

— Вчерашним «спасением угорающих» ты сорвал мне переговоры с купцами из Ар-Хаббата.

— Это ещё почему? Разве я должен был на них присутствовать?

— Я имею неоспоримое право воспользоваться твоими услугами без предупреждения, помнишь?

— Ну, извини.

Ра-Дьен всплёскивает руками:

— И это всё?

— Мало? Хочешь, на колени встану?

— От твоих колен никакого проку. Как и от тебя в целом. Битую неделю будешь плевать в потолок, а мне отдуваться за двоих? Я тебе это припомню, будь уверен!

— Не сомневаюсь.

Припомнит. И не один раз. Ещё случая не было, чтобы малейшая моя оплошность осталась безнаказанной.

— И чтобы испортить предстоящий отдых, сразу скажу, как ты будешь со мной расплачиваться. — Улыбка становится донельзя довольной.

Покорно вздыхаю:

— Скажи.

— В Антрею собирается нагрянуть daneke Амира.

— ЧТО?! Опять?!

Каллас, блаженно щурясь, наслаждается моей растерянностью.

— Не опять, а снова. Она же делами занимается в отличие от некоторых.

— Только не говори, что…

— И ты будешь её сопровождать. Всё время пребывания в городе. В целях оказания услуг, так сказать.

— Ты так со мной не поступишь…

— Поступлю. Вернее, уже поступил: она извещена и горит желанием добраться до Антреи в кратчайшие сроки.

— Калли…

— Что? — Даже детское прозвище не способно заставить Советника смягчиться.

— Что угодно, Калли, только… Только не эта пытка!

— Это не пытка, а общение с очень милой женщиной.

— Кому она милая, а кому…

— Хватит ныть, Рэйден! Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

— Ты меня ненавидишь, да?

Стараюсь всем своим видом изобразить раскаяние и негодование одновременно.

— Как ты догадался? — ехидничает Ра-Дьен.

— Калли, это жестоко.

— А оставлять меня один на один с южными змеями — это милосердно?! Всё, я закончил! Даю тебе три дня на то, чтобы поправить здоровье. И заранее запасись терпением: оно тебе пригодится!

— Калли…

— Рэйден, мне очень неприятно это говорить, но… Если ты и дальше будешь вести себя неосмотрительно, мне придётся держать тебя на поводке. И очень коротком. Ты же умный парень и знаешь, что к чему. Будь чуточку серьёзнее. Всего чуточку, я о многом ведь не прошу!

— Хорошо.

— Не слышу!

— Как пожелаете, dan Советник! — чётко и громко выговариваю каждое слово.

Ра-Дьен поднимается со стула.

— Вот так гораздо лучше… Провожать меня не надо. Возвращайся к своей писанине.

— Слушаюсь, dan.

— И не смотри на меня так, будто я лишил тебя сладкого! Я не требую большего, чем можно исполнить.

— Знаю.

— Трёх дней тебе хватит?

На миг в голосе Калласа проглядывает забота. Правда, заботится он прежде всего о себе и благополучии своих дел.

— Да.

— Точно?

— Приложу все силы.

— И только попробуй не приложить! Твоя матушка уже тебя ждёт.

Криво улыбаюсь. Ждёт и любит, полагаю. А уж как моя матушка умеет любить…

Северные ворота и дорога к Малым отрогам Ринневер,

дневная вахта

Очередной возница, к которому я обратился с просьбой подвезти меня до дома, столь поспешно убрался подальше, что заслужил особо заковыристое ругательство в спину. И почему Лунная Излучина так пугает людей? Из-за россказней о привидениях? Не так всё страшно, как говорят. И не только не страшно, а даже забавно. Но все трясутся и убегают прочь, стоит только упомянуть местечко, рядом с которым расположено моё родовое поместье. Ладно, постою ещё немного: вдруг найдётся смельчак? А не найдётся, пойду пешком. Не рассыплюсь. Только корзинка мешать будет.

Да, безлошадный я человек. И что? На кой ххаг мне лошадь? По причалам на ней скакать? Так копыта по мокрым камням ещё лучше скользят, чем подошвы сапог. А если упадёшь в воду, а тебя сверху ещё тяжёлой тушей придавит, что делать? Да и некуда мне верхом ездить, проще пешочком пробежаться по узеньким улочкам, срезая путь через садики и калитки. У daneke Тармы, конечно, лошади в хозяйстве есть. Так она на них и уехала к родственникам в поместье. А мне животное — только лишняя морока. С котом-то не знаю как справиться… А когда нужно срочно попасть из одной точки города в другую, можно воспользоваться и искусственными способами: на этот случай у меня кое-что при себе всегда имеется…

Когда Каллас Ра-Дьен покинул кабинет ре-амитера, я скоренько закончил работу над протоколом и только потом дал волю ярости и бессильной злобе.

Придумал, значит, мне наказание, изверг? И радуется, представляя мои будущие мучения. Ну ничего, ещё поквитаемся! Запорю тебе следующие переговоры, вот тогда посмотрим, как запоёшь! Даже не поймёшь, что я виноват. Хотя… Слишком давно мы знакомы. Так давно, что знаем друг друга как облупленные. И отсутствие явных свидетельств моей небрежности не помешает тебе установить наличие её самой. Как всегда. Нет, не буду нарочно вредничать. Просил меня повзрослеть? Попробую. Через силу, но попробую. Могущество, говоришь? Проку от этого могущества…

— Это тебе на Лунную Излучину надо?

Звонкий голос оторвал меня от размышлений. Звонкий, но какой-то резкий, что ли, — как будто монетки друг о друга трутся и звякают.

— Да, мне.

Оборачиваюсь, рассчитывая увидеть кого угодно, только не пигалицу лет десяти от роду, которая насмешливо смотрит на меня снизу вверх.

Задорные светлые косички, торчащие в стороны. Россыпь веснушек вокруг курносого носика. И — неожиданно тёмные глаза, напомнившие мне ту, другую. Но если во взгляде хэса я нашёл только отчаяние, то эта девчонка смотрит на меня совсем иначе. С чувством собственного превосходства.

— Тогда идём!

— Куда?

— К моей повозке, конечно. Или передумал?

«К моей повозке»? Ну ничего себе! Такая кроха, и уже допущена до управления лошадью? Впрочем, вполне возможно, что она здесь с отцом или с матерью и просто хочет поразить незнакомца своей напускной важностью.

Нет, всё же одна: рядом с кособоким сооружением на колёсах, в которое запряжена сонная гнедая кобыла, никого больше нет.

— Залезай! — Девчонка ловко устроилась на передке телеги. — Ну, чего медлишь? Аль брезгуешь?

С чего это мне брезговать? Ехать всё лучше, чем тащиться по раскалённой солнцем дороге на своих двоих, да ещё с четырьмя на весу.

— И зверю дай воздуха глотнуть, а то он, поди, уж запарился! — советует малолетняя возница, пока я пристраиваю корзинку у края телеги.

— Зверю? А-а-а…

И как она углядела? Снимаю с корзинки платок, которым был завязан верх, и встречаюсь взглядом с укоризненными жёлтыми блюдцами.

— Мр-р-р-р-р-х-х-х-х-х!

То ли Микис ругается, то ли выражает свою покорность судьбе в моём лице.

Да, пришлось взять кота с собой. А куда денешься? Daneke Тарма ещё не вернулась, слуг в доме нет — отпущены до возвращения хозяйки, и кто будет присматривать за котом? А спросят-то с меня! Поэтому прямо с Острова я поплёлся домой, вычистил корзину подходящего размера от ветхих останков прошлогодней зелени и водрузил туда кота. Кот не пожелал занимать предложенное место и вылез наружу. Я снова посадил его в корзину. Он снова вылез. Так могло продолжаться до самого вечера, но моё трогательно-отчаянное воззвание к кошачьей совести (сдобренное угрозами оставить без еды и одновременным обещанием свежей речной рыбы) возымело действие: Микис сделал вид, что согласился, и на одиннадцатый раз остался-таки в корзине. И теперь мне нужно будет с ним расплачиваться. Ладно, пойду к отцу на поклон, не обидит же он отказом единственного наследника?

Я всегда любил дороги. Особенно знакомые. Можно бесконечно смотреть на размеренную смену пейзажей, лениво проплывающих мимо. Смотреть и думать. О своём. Если попутчик не донимает расспросами.

— От беды, что ли, бежишь? — Девчонка прищурила правый глаз.

Собственно, управлению своей лошадкой она вообще не уделяла внимания, предпочитая пялиться на меня, для чего с самого начала нашего совместного путешествия села вполоборота.

— С чего взяла?

— Смурной ты какой-то. Будто что случилось.

— Может, и случилось, тебе-то какая разница?

— Да никакой. Только за разговором время быстрей летит, неужто не замечал?

— За разговором… — хмыкаю. — И о чём поговорим?

— Да о чём хочешь. Вот ты, наверно, в центре города живёшь?

— Нет, в предместье.

— А почему? — искреннее недоумение.

— Там воздух вкуснее.

— Вкуснее? — недоверчиво тянет девчонка.

— Ну да. Легче и свежее. У причалов воздух горький. А в центре города — сухой и колючий.

— Правда? — напряжённая задумчивость на веснушчатом лице. — А как ты это узнаешь?

— Никак, — пожимаю плечами. — Я это чувствую, и всё.

— А научить можешь?

— Нет. Я с этим родился.

— Здорово!

— Я так не думаю.

— Почему?

А и правда, почему? Потому что возможность читать ароматы, как страницы книги, лишает меня свободы? Наверное. Тягостно засыпать и просыпаться только для того, чтобы СЛУЖИТЬ. И сколько лет уже живу с этим ощущением, а до сих пор не привык. Возможно, не привыкну никогда. Но что мне ответить любопытному ребёнку?

— Видишь ли… Каждому человеку боги при рождении дарят какую-нибудь способность. Кто-то видит зорче других, кто-то слышит тоньше. Разное бывает. Но подарки никогда не делают просто так.

— Как это? А когда в середину зимы ленту для волос подарят? Это тоже не просто так?

— Конечно, нет. Тебе прок очевиден. А тот, кто дарит, протаптывает тропинку между вашими сердцами. На будущее запас делает.

— Да-а-а? — щурится девчонка. — Хочешь сказать, дарители никогда не бывают бескорыстны?

— Никогда.

— Совсем-совсем?

— Совсем-совсем. И поэтому я предпочитаю платить за чужую доброту золотом. Сразу.

Наступает молчание, но недолгое. Тёмные глаза снова вспыхивают:

— Тогда… Если уж тебе что-то подарили, и ты знаешь, чем должен за подарок заплатить, почему бы не гонять его в хвост и в гриву?

Непонимающе хмурюсь:

— То есть?

— Ну, для своей выгоды чужим подарком вовсю пользоваться!

— Ты об этом… — Перевожу взгляд на дорогу, медленно ползущую на нас. — А что за радость в такой выгоде?

— Ну, глупый!

Пигалица взмахивает руками, и вожжи, которые она не выпускает из тоненьких пальцев, хлопают по гнедому крупу. Кобыла поворачивает голову и смотрит на нас с такой укоризной, что я начинаю чувствовать себя виноватым. А девчонка не унимается:

— Это как взаймы у соседа лопату берёшь: всё равно отдавать надо, так кто мешает копать с утра до вечера?

— Ага. А если корову взял, то надо с неё приплода как можно больше получить? А лошадь заездить, чтобы едва дышала?

— Ну… Это… — Тёмный взгляд устремляется в небо.

Усмехаюсь:

— Всё с тобой ясно.

— Это что ясно-то? — обиженно сопит девчонка.

— С такой хваткой тебе надо караваны водить. Всех купцов за пояс заткнёшь!

— А и заткну! — Гордо вздёрнутый нос кажется ещё курносее.

— Желаю удачи.

— А ты как?

— Что — я?

— Свою выгоду ещё не нашёл?

— И искать не буду.

— Почему?

— Потому что она мне не нужна.

— Так-таки и не нужна? — не верит пигалица. — Врёшь!

— В том, что мне нужно, никакие дары помочь не смогут.

Никакие дары. Никакие волшебники. Никакие боги. Разве счастье можно купить или получить в подарок? Только заслужить. Но пока не знаю как. И никто ведь рассказать не сможет, потому что не знающему счастья и сказать нечего, а тот, кто счастлив, слов не подберёт…

— Приехали, кажись! — заявляет возница.

И верно, приехали.

Спрыгиваю в дорожную пыль.

Да, с этой самой развилки уходит на север дорога к дому, в котором я родился и вырос. К Лунной Излучине. Как же хорошо вернуться! Вдыхаю полной грудью острую свежесть молодой листвы. Там, за рощицей шуршат по гальке воды Лавуолы. Я почти слышу их зов, вечный и нежный… Уже иду. Осталось недолго.

Забираю корзинку с притихшим Микисом. Девчонка потягивается, разминая спину, одёргивает холщовое платье, смешно топорщащееся на плоской пока груди.

— Сколько попросишь за то, что подвезла?

Тёмные глаза изучающе смотрят на меня. Вдох, другой.

— То, что имеет цену, ты уже отдал.

— Разве мы рассчитывались? Не помню.

— Сердце запирать от солнца не стал — чем не плата? И опалить ведь может, а ты не побоялся.

— Солнце? Опалить?

Кажется, кто-то из нас перегрелся. И похоже, не я: у меня-то на голове шляпа.

— И за дары не держишься, умничка! Так и живи. Больно будет — живи. Плохо будет — всё равно живи. Потому что должен жить. Потому что самый дорогой дар ты сможешь подарить только сам себе, и не иначе!

— Что за…

— И помни: детское сердце — оно зорче взрослого. Вот здесь взрослей. — Ладошка касается виска. — А здесь не торопись! — ложится на грудь.

— О чём ты говоришь?

— А совсем невмоготу станет, так и быть, поболтаем снова. Только я не сама к тебе приду: мне большие вольности не к лицу. Я своего друга прийти попрошу. Он не откажет, он добрый. Добрее меня… Ну, прощевай покуда, светлый dan!

Тру глаза что есть мочи, но не понимаю, как в одно мгновение дорога передо мной смогла опустеть. Только прозрачная тень всколыхнула воздух и задела меня приторно-жжёным раздвиганием Пластов. Так пахнет всякий раз, когда возникает мой рабочий Портал, и я очень хорошо знаю этот резкий аромат. Но откуда ему взяться посреди просёлочной дороги? И другой вопрос, куда более важный: как могла открыть и закрыть Портал малолетка, да так, что я этого не заметил, хоть и глядел во все глаза?

Лунная Излучина, поместье Ра-Гро,

последняя треть дневной вахты

Полчаса неспешного шага под пологом склонившихся над дорогой ольшанок — лучшее средство не только и не столько для приведения мыслей и чувств в порядок, сколько для построения планов беспощадной мести. И даже воспоминания из далёкого детства, захлестнувшие меня, как только я ступил на старую дорогу, ведущую к воротам поместья, не помогали усмирить злость.

Да, Ра-Дьен был совершенно прав, негодуя по поводу моего «своевольничания». Но, Всеблагая Мать, какой же он зануда! Неужели и я таким когда-нибудь стану? Нет, лучше умереть молодым и беспечным, честное слово! Впрочем, Калли всегда был чересчур ответственным и серьёзным: шутка ли, задолго до совершеннолетия получить известие о безвременной кончине дяди, опекающего племянника за неимением отца, и быть приставленным к хозяйству в то время, когда меньше всего хочется корпеть над пыльными бумагами в душном кабинете? Могу понять, почему dan Советник излишне строг и требователен. Впрочем, ещё строже он относится к самому себе. Не умеет иначе. Не мыслит своего существования без ежеминутного служения миру. Мне бы так… Нет, не хочу. Довольно с Антреи и одного Калласа! Как говорится, хорошенького понемножку.

Правда, и я аккурат после совершеннолетия оказался в похожей ситуации. С той лишь разницей, что на мне не висело столько непосильных долгов. Честно говоря, вообще ничего не висело, кроме туманной перспективы когда-нибудь в будущем понадобиться престолу, разок или другой…

А всё же он на редкость памятливый и злобный тип. Только восхищаться можно прилежанием, с каким он доводит меня до белого каления каждый божий день. Ну чем я виноват, что не могу подолгу быть сосредоточенным? Он бы на дедулю Леннара посмотрел: вот где ужас, мрак и кровавый кошмар в одном лице! Я на фоне предков, можно сказать, образец для подражания… Нет, вру. Таким, как отец, мне никогда не стать. А хочется… Страсть! Но знаю, что не получится. Хуже — пожалуйста! Лучше… Если напрягу все силы и умения. Но я-то хочу быть таким же точно, а не «в той же мере соответствующим занимаемому посту»! Мама никогда не ставит мне отца в пример, но по глазам вижу: ищет в моём облике знакомые и привычные черты. Каждый раз при встрече ищет. А когда не находит, только горько сжимает губы. Молчаливый упрёк — самый страшный упрёк. По крайней мере, для меня. Ругань и рукоприкладство, даже жестокое, ничто по сравнению с болью в глазах дорогого тебе человека. Болью, которую он никогда не выплеснет наружу ни словами, ни действиями. И я готов пойти на что угодно, лишь бы не видеть сожаление в мамином взгляде. И найти во взгляде Наис хоть чуточку нежности…

Аллея закончилась неожиданно, как и всегда — резким поворотом и ослепительными брызгами солнечных лучей, заставившими зажмуриться.

Здравствуй, дом!

Два приземистых этажа старинной каменной кладки, грубоватой, но с удивительно точно подогнанными друг к другу гранями валунов под выцветшей от времени и ставшей совсем белёсой черепицей. Окна распахнуты — и вверху, и внизу. Наверное, ма затеяла общее проветривание по поводу моего приезда. Можно подумать, все эти три дня я проведу под крышей… Жёлтые шарики низкорослых цветов на клумбах — вечно забываю, как они называются. То ли дутики, то ли футики… А, неважно. Дорожки присыпаны свежим речным песком, на ухоженном газоне ни намёка на прошлогоднюю листву. Ай да матушка! Хорошо слуг вышколила. Правда, слуги слишком её любят, чтобы перечить по пустякам, вот она и не находит особого применения своему крутому нраву. Когда меня под рукой нет.

— А я уж отчаялась тебя сегодня увидеть! — сообщает статная женщина, вышедшая на крыльцо дома.

Ростом с меня, плечистая, подтянутая, несмотря на вполне солидный уже возраст. Рано поседевшие волосы гладко зачёсаны и тугой косой уложены вокруг головы. От уголков смешливых светло-зелёных глаз лучиками разбегаются морщинки, когда на полных губах появляется улыбка. Вот как сейчас. Не красавица, но заставляющая обратить на себя внимание внутренним достоинством. Прямая, как её любимый клинок, и такая же гибкая: как ни гнулась под гнётом обстоятельств, всё равно рано или поздно выпрямляла спину. Daneke Инис Ра-Гро, урождённая Ра-Элл. Моя мама.

Изображаю на ступеньках подобие придворного поклона:

— Я спешил как только мог!

— Тогда страшно представить, что бывает, когда ты задерживаешься, — нарочито ужасаясь, вздыхает ма.

— Да не так уж страшно, — качаю головой. — Часом позже, часом раньше — что за беда?

— И в самом деле, — согласный кивок.

— А вообще-то, могла бы прислать за мной экипаж, если желала меня видеть.

— Желала? — непритворное удивление. — Желала? Да по таким причинам, как та, что привела тебя домой, век бы тебя не видела!

— Ма, я ненарочно…

— Разумеется! Ты все глупости делаешь от чистого сердца!

— И этим горжусь.

— Гостинец, что ли, привёз?

Взгляд Инис останавливается на корзинке, висящей у меня на сгибе локтя.

— Гостинец? Ой, совсем забыл…

Сдвигаю в сторону платок, и над плетёным краем поднимается любопытствующая чёрная морда.

— Кажется, я тебе кошака не заказывала, — с сомнением рассматривает моего попутчика ма. — Зачем ты ЭТО притащил?

— Понимаешь… Так получилось! — лучезарно улыбаюсь. — Это кот моей городской хозяйки. Daneke Тарма уехала на несколько дней, оставив его на моё попечение. Вот я и…

— Думаю, он не пропал бы и без твоего участия, — выносит приговор Инис.

— Может, и не пропал бы. А вдруг? И мне потом оправдываться? Лучше с собой буду таскать.

— Ну-ну…

Ма протягивает руку и почёсывает котовье горло. Микис делает вид, что безумно счастлив, чем мгновенно завоёвывает симпатию. Не мою, конечно, а мамину. Подлиза мохнатый!

— Ладно, пусть тут побегает. Собаки у нас мирные, на кошек не бросаются.

— Я ему рыбы обещал. Свежей.

— Обещал? — Зелёный взгляд подрагивает от еле сдерживаемого смеха. — Дожила… Мальчик с котами переговоры ведёт… Ох, сколько стыда на мою седую голову!

— А чем кот хуже человека?

Пробую повторить мамин маневр с поглаживанием чёрной шеи. Микис лукаво щурит глаза и прикусывает мне пальцы. Больно, хоть и не до крови. Ну, получишь у меня по башке, скотина! Не при матери, конечно: она издевательства над животным не потерпит.

— Хуже, лучше… Иди, ополоснись да переоденься с дороги… Любитель природы.

Поднимаюсь на террасу. Мамина ладонь шлёпает по моему затылку. Легонько, но обидно.

— Потом на кухню спускайся, я отвар приготовлю.

— Может, не сразу?

— Тебе Калли сколько времени на отдых отпустил?

Приходится признаться:

— Три дня.

— Вот именно! — торжествующе кивает ма. — Текущий день, как я понимаю, первый?

— Не исключено.

— Значит, тебе нужно поторопиться. А поскольку сам ты ни за что не станешь этого делать…

— Ты будешь торопиться за меня. Согласен.

Вздыхаю и отправляюсь на второй этаж, по пути выпуская Микиса из порядком надоевшей тому за время дороги корзины.

Окна моей комнаты тоже распахнуты настежь, а на застеленной кровати разложена сменная одежда, простенькая, зато чистая и вкусно пахнущая сушёными травами. Эй, не припомню у себя такой рубашки! Откуда взялась? Воротник чуть крупнее, чем теперь принято, а ткань слегка потёртая. Неужели папина?

Еле уловимый аромат давно не ношенной старой вещи — как ни проветривай, всё равно останется. Соль и мёд. Причалы Антреи и заливные луга Лунной Излучины. Наверное, он надевал её примерно в том же возрасте, что я сейчас. Ну-ка, примерим!

По плечам — в самый раз. А вот в талии отец был куда изящнее меня. Что и говорить, мне до него далеко… Особенно в обходительности с дамами. Сумел же он как-то завоевать мамино сердце? Когда-нибудь решусь и расспрошу. Обязательно! Вот только смелости наберусь…

Скидываю одежду и наскоро обтираюсь тряпицей, смоченной в полном тёплой воды тазике.

— Ты долго ещё? Остынет! — кричит снизу ма.

— Уже бегу!

Одеваюсь, уже не задаваясь вопросом, кому могла или не могла принадлежать та или иная деталь моего наряда, и спускаюсь в кухню, где на столе уже дымится в глубокой миске гнусного вида и запаха варево.

Принюхиваюсь и морщусь от отвращения:

— А повкуснее сделать нельзя?

— Можно, — охотно признаётся ма. — Только ты удовольствия не заслужил. Садись сейчас же!

Устраиваюсь на скамье у стола, чуть склоняясь над миской. Сверху падает полотенце, оставляя меня один на один с удушающими парами приготовленного Инис отвара. Предпринимаю попытку отодвинуться подальше, но тяжёлая мамина ладонь опускается на мой затылок и давит вниз, едва не заставляя ткнуться носом в только что кипевшую зеленовато-жёлтую жидкость.

Оскорблённо отфыркиваюсь под полотенцем:

— Я ж захлебнусь!

Но ма непреклонна, как скала:

— Не хочешь дышать, заставлю пить.

И не остаётся ничего другого, как до одурения дышать густым и омерзительно кислым ароматом, а потом надрывно откашливаться, чувствуя, как от каждого приступа сердце начинает колотиться о рёбра.

Лунная Излучина, поместье Ра-Гро,

вечерняя вахта

Я подозрительно скосил глаза на нечто белое, плеснувшее в кружке, принесённой матушкой.

— Это что?

— А то сам не догадываешься! — негодующе качнула головой Инис.

Присматриваюсь и принюхиваюсь, после чего с отвращением переспрашиваю:

— Молоко?

— Оно самое.

— Ты же знаешь, как я ненавижу…

— Успокойся, пенки сняты! И почему ты их не любишь? Это же такая вкуснятина… — Ма мечтательно улыбнулась.

— Нравится, вот и ешь!

— А я уже. Съела.

— На здоровье!

— Жизнь в городе не пошла тебе на пользу, сын, — невпопад следует задумчивое и не терпящее возражений замечание.

Инис, сменившая брюки и куртку на домотканое платье, проводит ладонью по моим волосам.

— Должны быть длиннее.

— Знаю.

— У твоего отца коса спускалась ниже пояса.

— Знаю.

— Ты в пику мне не желаешь быть на него похожим?

Ну и вывод! С чего она так решила? Всё обстоит ровным счётом наоборот!

— Ма…

— Что? — усталый взгляд.

— Я еле справляюсь с волосами такой длины, а ты хочешь, чтобы они ещё отросли… Кто будет за ними ухаживать? Отцу-то было легче: у него была ты. А мне что делать?

Она молчит, опустив ресницы. Долго-долго. И когда я уже отчаиваюсь получить ответ, слышу печальное:

— В своих бедах мы виноваты сами.

Инис зябко передёргивает плечами, хотя в библиотеке довольно тепло, если не сказать душно.

— Пей молоко и ложись спать.

— Да, ма.

— Не засиживайся.

— Конечно, ма. Как всегда.

Она уходит своим любимым «эльфийским шагом», невесомая, как пёрышко. Сколько раз в детстве матушка ловила нас с поличным? И не сосчитать: мы с Вигом были жуткими проказниками и непоседами. И даже Калли изредка принимал участие в наших забавах… Где теперь эти беспечные дни? Утекли вместе с водами Лавуолы. Прочь. В море. Но, ххаг меня подери, я и сейчас вижу в серых глазах ре-амитера свет взгляда того мальчишки, вместе с которым весело уплетал сворованное у кухарки варенье! А когда смотрю на Ра-Дьена, вспоминаю, какие чудные золотые кудри обрамляли его ещё худощавое тогда лицо… Интересно, а что видят они, когда смотрят на меня?

Ладно, оставим воспоминания в покое и вернёмся в день сегодняшний. Почему я чувствую себя нехорошо? Давайте-ка разберёмся.

Да, наглотался дыма. Не могу сказать, что впервые совершаю нелепый и малообдуманный поступок, но этот, как и предыдущие (на моё счастье!), не повлёк за собой непоправимых последствий. Завтра прибегну к старым проверенным методам и полностью выгоню из крови всю пакость, что успела туда попасть. Даже остатки выпивки, не пошедшей ни в прок, ни в удовольствие. А жалко-то как… Хорошо ещё, Калласу не приходит в голову запретить наливать мне в питейных заведениях что-нибудь крепче эля, разбавленного водой один к трём. Странно, кстати, сознавать, что dan Советник до сих пор не пригрозил мне такой мерой наказания. То ли не понимает всей прелести пьяного угара, когда можно не думать ни о чём, то ли… Не хочет лишать меня последней радости в жизни? Есть над чем задуматься. Если верно второе, то… При следующей встрече буду тише воды и ниже травы. В благодарность за сделанную поблажку.

Так, установлено: состояние здоровья ни при чём. Что же меня гложет?

Любимые переживания? Вот уж нет. Последние месяцы почти не думаю о бессмысленности собственного существования. Некогда. Возможно, именно в этом и состоит рецепт лекарства от любой хандры: работа. С утра и до вечера. Желательно нудная, противная и отнимающая все доступные силы. Тогда, приходя домой, уже не захочешь страдать и сетовать на судьбу: до постели бы добраться…

Значит, внутри меня причин для беспокойства нет. Ни в душе, ни в теле. Отрадно, однако… Из каких же далей родом тот червячок, что успешно прокладывает себе путь через моё сердце? Что я упустил и где?

До посещения трактира Савека я был в норме: злой, усталый и вредный. После посещения… пьяный и ничего не требующий от этого мира. Потом я спал, чтобы проснуться от воплей кота, и плёлся на рынок за вонючей рыбой. Ага. С этого места нужно вспоминать внимательнее.

Дети-хэсы. Моё беспокойство связано с ними? Нет, быть того не может: я дважды их проверил. Пусть находился не в самом добром здравии, но был вполне пригоден для столь простого дела. Да, девочка заставила меня чуть понервничать. Своим отчаянием: уж слишком глубоким оно казалось. Или не казалось? Впрочем, в юном возрасте мы любую мелочь переживаем бурно, как будто она самая главная и самая последняя. Сам таким был. А малышка пересекла море в пропахшей рыбой корзине, цепляясь за одну только надежду — добраться до благословенной земли вольного города… Можно впасть в панику, когда тебя обнаруживают в твоём укромном уголке, верно? Запах был немного странный, не спорю. Но странный вовсе не до такой степени, чтобы поднять тревогу. Да и о чём тревожиться-то? Это раньше, при прапрадедуле выявленных хэсов сразу же уничтожали, а теперь всего лишь выдворяют за пределы Антреи. Зачем брать грех на душу и пятнать руки кровью людей, виновных только в том, что они не могут пить здешнюю воду без ущерба для окружающих?..

Что же было не так? А, вспомнил! Торговец рыбой. Внешность у него вроде приметная: не новичок на рынке. Тогда почему взялся за такое рискованное дело, как нелегальный ввоз живых душ? Барыш, конечно, бывает очень неплохим, хотя в данном случае вряд ли можно было рассчитывать на сколь-нибудь стоящую плату: что с ребёнка возьмёшь? Разве что девчонка — наследница знатного рода и продала все фамильные украшения, чтобы оплатить проезд. Точнее, провоз себя в качестве товара. Неубедительно. Значит, мужик польстился на что-то другое. На девичьи прелести? Тоже вероятно: кое-кто больше любит совсем молоденьких, не успевших расцвести. Так, две причины есть. Нельзя списывать со счетов и третью: торговец просто пожалел бедняжку и решил ей помочь. По доброте душевной. В наше чёрствое время поисков выгоды во всём слабо верится, конечно, но… Всякое бывает. Хорошо, с причинами разобрались. Теперь взглянем на сопутствующие несуразицы.

Знал ли он меня в лицо? Очень сложный и очень важный вопрос, ответ на который позволит понять многое. Если нет, всё очень просто: мой внезапный интерес к содержимому корзин был отнесён на аристократическую блажь. А спорить с дворянином — себе дороже. Поэтому не стал меня останавливать и препятствовать иным образом. Но эта его улыбка… Если знал, что плохо выспавшийся и хмурый молодой человек со слегка опухшим лицом — Рэйден Ра-Гро, зачем позволил мне приблизиться и унюхать хэса? Из любопытства: смогу или нет? Исключено. Не выглядел дядя дураком, который стремится потерять разрешение на торговлю в Антрее из-за двух несовершеннолетних бродяжек. Ой, как мне не нравится вчерашний день… Совершенно не нравится. Надо будет, когда вернусь, покопаться в протоколах дела и выудить у ведущего его дознавателя все подробности относительно торговца рыбой, который с первого взгляда опознал во мне «благородного». Сдаётся мне, не только рыбой он промышлял за свою долгую жизнь. Ещё надо будет поинтересоваться дальнейшей судьбой девчонки: куда попала, под чьё крылышко, как младенчика устроили.

Да, надо будет. Но это всё потом, потому что первым пунктом в распорядке моей городской жизни будет составление описи пострадавшего имущества и ознакомление с протоколом дознания относительно причин пожара в приюте. А с результатами отправлюсь прямиком к Калласу. Просить о щедром пожертвовании, разумеется. Dan Советник снова будет надо мной измываться… Ладно, о грустном пока забудем. Грустное у нас впереди. В лице необъятной daneke Амиры, которую я вынужден буду ублажать. Всеми силами и со всем прилежанием.

— Марш спать, полуночник! — кричит ма откуда-то из коридора.

Опрокидываю в себя содержимое кружки. Бр! Остывшее, переслащённое, жирное молоко. Сколько мёда она туда вбухала? У меня же внутри всё слипнется.

На мгновение сжимаю фитиль свечи большим и указательным пальцами. Огонёк гаснет, только настоящей темноты не наступает: в окна библиотеки заглядывает луна. Ещё не полная, но близкая к тому. Мягкий лунный свет окутывает всё вокруг таинственным мерцанием, которое кто-то назовёт мертвенным, а кто-то — серебряным. Я отношусь то к первым, то ко вторым. Попеременно. В зависимости от настроения, которое у меня скачет от просто дурного к очень дурному и обратно.

Всё, цели наметил, вешки расставил, можно и на боковую.

Седьмой день месяца Первых Гроз

Ка-Йи в созвездии Ма-Анкин, два и три четверти румба к Солнцу, румб с третью к Лучнику.

Домашняя Ка-Йи суетлива и обременительна, подобна матери, обожающей своих детей и оберегающей их от внешнего мира любой ценой

Правило лунного дня: «Любой выбор — это не только твоя воля, это поддержка или предательство твоих богов».

«Лоция звёздных рек» наставляет:

«В целом благоприятная стоянка звёзд, открывающая пути к совершенствованию духа и тела, позволяет ощущать тихие шаги звёзд по дороге Судьбы, слышать голос прошлого в гомоне настоящего, помогает бороться со злом вокруг и, главное — со злом в себе. Важно одержать победу над собственным себялюбием и смирить воинственность, направленную вовне. Однако любое неосторожное действие или слово способно принести боль и печаль, потерю».

Лунная излучина, поместье Ра-Гро,

утренняя вахта

Оказывается, я совсем забыл, каково это: просыпаться на природе. Ну не совсем на природе, конечно, в четырёх стенах, но стенах, за которыми шумит самый настоящий непроходимый лес. Еле глаза продрал, хотя и лёг рано, и спал без сновидений, крепко и беспробудно. А матушка уже нетерпеливо понукает:

— Пей молоко и пойдёшь в огород!

— Куда?

Я настолько ошарашен второй частью фразы, что забываю о смысле первой и уничтожаю кружку парного молока за один присест.

— В огород, — повторяет Инис.

— Зачем?

— Тебе же нужно хорошо пропотеть, верно? — Зелёный взгляд исполнен кокетства.

— Ну, в общем… А при чём тут…

— Нет ничего лучше физического труда на свежем воздухе! — победно провозглашает ма.

По большому счёту я с ней согласен. Но только в теории, потому что на практике обычно получается наоборот. И этот раз исключением не стал: меня снабдили лопатой и неконкретным наставлением из разряда «там, за рядком яблонь, пара полосок… ты дёрн сними и перекопай: как раз хватит, чтобы вспотеть». Но поскольку матушка, как человек истинно военный, привыкла выстраивать несколько линий обороны сразу, она не удовлетворилась одной лишь отправкой меня на полевые работы и заставила надеть толстую колючую фуфайку, судя по запаху, связанную из собачьей шерсти (наверное, с наших овчарок и вычесанную). Учитывая, что погода с ночи стояла ясная и ничто не мешало восходящему солнцу греть землю, поступок Инис выглядел по меньшей мере издевательством: я бы и так взмок. Без дополнительных средств. Но она сурово нахмурилась и властным жестом указала: марш вперёд. Можно было бы поспорить, только я так редко бываю дома, что считаю расточительством тратить время ещё и на препирательства с Инис. Раз не оправдываю ожиданий, не буду лишний раз расстраивать славную женщину, которая по-своему меня любит.

На то, чтобы вымокнуть с ног до головы, мне хватило полтора часа. Фуфайку можно было выжимать, косынку, которой я повязал голову, тоже. Для моих целей — достаточно.

Возвращаясь к крыльцу, громогласно возвещаю:

— Всё, ма, больше не могу! И кстати — у меня возникает смутное подозрение, что ту стерню до сегодняшнего дня вообще никто не…

Слова застревают в горле, потому что мой взгляд упирается в тоненькую фигурку, каждую линию которой я помню наизусть.

Нежный шёлк светлых волос — с уклоном не в серебро, как у меня, а в красное золото — кажется ещё ярче на алом сукне платья, плотно обнимающего хрупкие плечи и узкую талию, а ноги скрывающего в складках просторной юбки. Голова лукаво наклонена, и от этого кажется, что глаза, соперничающие своим цветом с весенним небом, смотрят на меня осуждающе. А впрочем, всё может быть.

Всеблагая Мать, я же похож ххаг знает на что: грязный, в одежде не по размеру, растрёпанный и мокрый… Позорище. Ну почему мне не везёт? Если бы только можно было предположить, что Наис заглянет в поместье… А кстати, зачем она здесь?

— Так и будешь молчать? — ехидничает ма. — Даже не поприветствуешь супругу?

Выдавливаю:

— Здравствуй, Нэй.

Ответом мне служит насмешливое молчание.

— Ты… Что привело прекрасную daneke в наш скромный дом?

— Государственные дела, — с явной неохотой сообщает причину своего визита моя любимая женщина.

И почему она стесняется собственного голоса? По мне, он прекраснее любой музыки на свете! Ну, резковат. Может быть, слегка пронзителен. Но я слышу в нём не просто звук. Я слышу в нём её душу, свободолюбивую и независимую. Душу, которую никому не дано покорить.

— Насколько важные?

Я готов разговаривать о чём угодно, лишь бы Наис мне отвечала, но матушка грозит пальцем:

— Ты довёл начатое до конца?

— Э-э-э-э-э… Не совсем.

— А что тебе мешает?

— Но я могу отложить…

— Не можешь, — подсказывает ма.

Верно. Не могу. Будь оно всё проклято! Рядом стоит та, которую я хочу прижать к своей груди и никуда не отпускать, пока Вечность не рассыплется прахом, а мне нужно возвращаться к постылым трудам. Несправедливо!

— Ты… Вы ещё побудете здесь, daneke?

— Возможно. — Теперь голубые глаза, совершенно точно, улыбаются.

И что говорить дальше?

«Я постараюсь поторопиться»? Нет, не постараюсь. Хотя бы потому, что торопить свидание с рекой нельзя.

«Дождитесь меня»? Глупо. Наис делает только то, что считает нужным, и невинную просьбу может посчитать посягательством на личную свободу.

— Иди уже! — толкает меня в плечо мамина ладонь. — Не порть нам воздух!

— О… Да, простите.

От меня же несёт, как от… есть такое рогатое животное, на ногах у которого раздвоенные копытца. Да и мокрая собачья шерсть общий букет не улучшает. Ретируюсь со всей возможной поспешностью. Вот умоюсь, приведу себя в божеский вид и тогда… Попробую наладить отношения. Если мне это позволят.

Плети плакучих ив спускаются к самой кромке бассейна, сотворённого некогда то ли природой, то ли искусными руками мастера, понимающего красоту как она есть на самом деле. Полтора человеческих роста в длину и чуть меньше в ширину — углубление в земле, дно которого выложено мелкой речной галькой и присыпано сверкающими чёрными песчинками. Глубина? Локтя два, не больше. Да много и не надо: мне же не плавать, а лежать.

Купель наполняется водой от одного из протоков Лавуолы раз в год, по весне. А зимой пересыхает, осаждая на дне всё, что скопилось за долгие месяцы тепла.

Трогаю пальцами воду. Не очень-то горячо, но терпимо, а для месяца Первых Гроз — вообще сказочная ванна. Складываю снятую одежду рядом со стопкой, взятой на замену, и спускаюсь в маслянисто поблёскивающий бассейн.

Да, тепло. Чёрные вкрапления дна помогают воде нагреваться. Ещё десяток-другой дней, и можно будет свариться. Ох, не приведи Всеблагая Мать залезать сюда в разгар лета! Но шутки в сторону: я пришёл не ради развлечения и не для получения удовольствия. Я пришёл за благословением.

Опускаюсь на колени. Набираю в ковш ладоней воду и подношу к губам.

— Здравствуй, госпожа моя.

Река не отвечает, совсем как Наис. Но мне не нужен этот ответ.

Умываю лицо, три раза черпая из бассейна.

Ложусь, и намокшие волосы становятся похожими на диковинные водоросли, живущие своей, им одним ведомой жизнью. Теперь нужно только ждать, не прося и не надеясь, потому что всё было придумано и продумано давным-давно.

Вода кажется то густой, как сироп, то лёгкой, словно пух, но сегодня я не могу сосредоточиться на привычных ощущениях, потому что всё внутри меня дрожит.

Наис приехала! Этого не может быть, но это есть. Как? Зачем? Для чего? Из-за чего? Или — из-за кого? Неужели она здесь потому, что… Точно! Наверняка по городу прошёл слух о пожаре в приюте. А уж моё участие в нём мог живописать кто угодно, начиная от Олдена и заканчивая Вигером. Интересно, кого она расспрашивала? И кто обманул её, заставив лично выяснять состояние моего здоровья? А может быть… Может быть, она никого не слушала и приехала потому, что… Наис волнуется? Нет, это было бы слишком большим счастьем… Неподъ-емным для меня. Но если…

Это же всё меняет! Наконец-то я смогу сказать ей то, что храню в своей груди все эти годы, и Наис меня выслушает. Неужели моя мечта близка к исполнению?

Жмурюсь от наслаждения.

Только дождусь окончания своего извечного риту-ала и…

— Теперь я всё про тебя знаю, Рэйден Ра-Гро.

Голос, полный отчаяния.

— Вот кого ты любишь на самом деле. Реку свою проклятущую!

Распахиваю глаза.

Хрупкая фигурка в обрамлении ивовых ветвей. Глаза… Больные. Очень больные. И губы… дрожат.

— Нэй…

— Не смей больше искать встреч!

Пытаюсь встать, но меня возвращает обратно льдистое:

— Не ходи за мной!

И зелёный полог снова смыкается. Погребальным саваном.

Лунная излучина, поместье Ра-Гро,

дневная вахта

Сижу, обхватив руками подтянутые к груди колени, и смотрю, как вода тщетно пытается забраться на берег. Выше и ниже по течению шумят перекаты, а здесь, передо мной, насколько хватает глаз — ровное и быстрое течение. Недовольное тем, какие узкие пределы поставила ему природа. Вырваться бы на свободу и похоронить под сверкающей и такой же гладкой, как полоса стали, гладью всё, что попадётся на пути! Вырваться бы… Хоть на мгновение. Нет, не получится. Ни у тебя, ни у меня. Если только не произойдёт чудо.

Гибкое длинное удилище, задорно свистя, рассекает воздух, расправляя кольца волосяной лески, и весенняя муха, ещё минуту назад вяло ползавшая в траве, совершает свой последний полёт, шмякаясь об воду на расстоянии двадцати шагов от того места, где и находится безжалостный рыбак. Плюх!

Ш-ш-ш-ш-ш… Это шумит река, пытающаяся унести наживку с собой. Напрасно старается: леска выбирается до предела, и уверенные руки начинают вновь сматывать и укладывать на траву упругие кольца.

Отец ловит рыбу. А я… Так, наблюдаю. Больше всего на свете люблю смотреть. Правда, этого слишком мало для проникновения в суть вещей, но я не стремлюсь заткнуть за пояс философов, плетущих изящные кружева теорий. Я просто смотрю. Праздное созерцание повторяющихся действий позволяет успокоиться и найти выход из тупика жизни. Так говорят. Но мне выход всё ещё не виден. Наверное, даже лениться умею плохо.

— Будешь слишком часто хмуриться, появятся морщины, — замечает отец.

— Ну и пусть. Зато буду выглядеть умнее.

— Вообще-то лоб в складочку — ещё не признак глубокого ума.

Поднимаю взгляд от воды. Нет, не затем, чтобы понять, смеётся мой родитель или говорит серьёзно: настоящая мудрость всегда улыбчива и смешлива. Просто получаю удовольствие, глядя на него. На гибкую фигуру, на переплетения вен под бледной кожей запястий, на сложенную вдвое и немыслимым узлом завязанную косу (а иначе она стелилась бы по земле), на скупые, точные движения.

— Не переживай, сын. Всё наладится.

— Уже не верю.

— А вот это зря, — следует мягкий укор. — Если не будешь верить, потеряется надобность в том, к чему стремишься.

— И что? Станет только легче: зачем гнаться за птицей, не дающейся в руки? Можно ведь и шею свернуть.

— Экий ты у меня мудрый стал, — смеются жёлто-зелёные, совсем кошачьи глаза в тени соломенной шляпы. — Не по годам мудрость.

— Ещё скажи — не по голове шапка, — ворчу, любуясь отцовской улыбкой.

— А вот теперь ты меня пугаешь, — обращённый на меня взгляд становится внимательнее.

— Чем?

— Кто или что заставило тебя усомниться в себе самом?

— Разве я сказал, что сомневаюсь?

— Сказал.

— Когда это? Не помню. Не было таких слов.

— Слова, слова… — отец качает головой. — Хочешь, открою тебе тайну?

Азартно щурюсь, совсем как в детстве:

— Страшную?

— Очень!

— Открывай!

— Слова всего лишь инструмент для изложения мыслей. То, насколько ты умеешь ими пользоваться, определяет значимость твоих речей. Если умеешь плохо, то самые красивые и умные слова не помогут выразить даже простенькую мысль. И наоборот, имея под рукой только горсть грубых деревянных бусин, можно объяснить, как устроен мир. Если умеешь это делать.

— Нанизывать бусины на нитку?

— Именно. На нитку смысла.

— И какое отношение всё это имеет ко мне?

— Самое прямое. Ты и не заметил, как вскользь брошенная фраза открыла чужому уму то, что пряталось в твоём. Даже если ты всего лишь повторил чьё-то замечание… Не сомневайся в себе понапрасну, сын. Не надо. Сомнения полезны только в том случае, если ты видишь пути избавления от них. А бестолковые обиды… Они ни к чему не приведут. Лишь замедлят шаг.

— И вовсе не бестолковые.

— Тогда скажи, что тебя тревожит, — предлагает отец.

— Тревожит?.. Так, чтобы прямо, ничего. Мелкие детали. Случайные события. Что-то, чего я никак не могу схватить за хвост.

— Потому что не видишь хвоста.

— Да, пожалуй… Но это не проблема. Пока не проблема.

— Есть что-то ещё?

— Наис.

— Что с ней?

— Она видела моё свидание с рекой.

— О! — Отец понимающе вздыхает. — Это должно было случиться.

— Знаю. Но не так рано! Я надеялся, что сначала мы… в общем… попробуем сделать всё как у всех.

— Она огорчилась?

— Не то слово! Кричала, чтобы я не смел искать с ней встречи.

— Сурово.

— Ещё как! И не стала меня слушать.

— А что ты мог ей сказать? — Отец грустно улыбается уголками губ. — Так заведено? Так надо, чтобы не прервался род? В этом нет ничего личного? Она не поверит. Сейчас не поверит. Даже если будет знать, что в тот миг ты думал только о ней. Ведь думал?

Не отвечаю, снова всматриваясь в колыхание тяжёлых водяных прядей. Думал, конечно. Именно о ней. И жалел, что так редко могу посвятить свои мысли дорогому мне человеку. На службе как-то времени не хватает, да и силы тратятся совсем на другие вещи.

— А что тебя особенно огорчило?

— Особенно? — задумываюсь. — Ну… то, что она приревновала меня к реке.

Отец хохочет, а я растерянно смотрю на него, пока смешинки не утихомириваются и не позволяют услышать:

— Ох, сын, какой же ты глупый… Ведь ревность — первейший признак любви! О чём же сожалеть?

А и верно… Как просто! И почему мне самому в голову не пришло такое толкование происходящего? Наверное, потому что действительно слишком глуп. И это ещё один повод усомниться в собственной ценности.

Лунная Излучина, поместье Ра-Гро,

вечерняя вахта

Когда я приволок домой пару лососей, любезно отловленных отцом после одержанной над приступом смеха победы, ма сделала вид, будто вовсе не заметила моего появления. Впрочем, рыбу взяла, и Микис получил свою порцию красноватой мякоти, остро пахнущей свежестью. Надеюсь, это мне зачлось, хотя жёлтые глаза не выразили ничего, кроме: «Ну и почему я так долго ждал?» Интересно, существуют на этом свете благодарные твари? Хоть двуногие, хоть четвероногие? Пока приходится признать: благодарность найти невозможно. Впрочем, а там ли я ищу, где нужно? Вдруг заблудился не в том лесу?

Есть не хотелось, да и не полагалось: кратковременное голодание могло принести мне лишь пользу. Поэтому я предпочёл телесной пище пищу духовную. Говоря проще, закрылся в библиотеке. Забрался с ногами в своё любимое кресло и погрузился в размышления, благо тем для них имелось предостаточно.

Если отец прав… Да что я говорю! Он ВСЕГДА прав. А это значит, что вспышка ревности неопровержимо свидетельствует о наличии у Наис и другого, более желанного для меня чувства. Весь вопрос в том, осознанного или нет. Да, она поспешила приехать и воочию убедиться, что я цел и невредим. Уже замечательно, потому что раньше нелепые шалости, укладывающие меня на недели в постель, мою супругу не волновали. Нисколечко. Неужели она поняла? Безумно хочется в это верить! Но, как говорят, и хочется, и колется. Нет, я не боюсь обжечься. Я боюсь, что обожгу её. Вернее, уже обжёг. Зря девицам рода Ра-Элл ещё в детстве не рассказывают всех подробностей возможной в будущем супружеской жизни. Ой как зря. Но, с другой стороны, и рассказывать заранее — не положено. В целях сохранения тайны если и не государственной, то не менее важной…

Изменение, как и любое магическое вмешательство в ход вещей, предписанный природой, накладывает ограничения на своё использование в дальнейшем. Причём сила и количество ограничений тем больше, чем важнее результат изменения и чем значимее его влияние на окружающий мир. Мир вне пределов изменённого. Таковы правила. Конечно, их можно кое-где обойти, а кое-где и нарушить, но родители вбили мне в голову святую веру в то, что любое нарушение основ повлечёт за собой кару, тяжесть которой напрямую зависит от проступка. Даже когда проступок совершён по незнанию или неразумению: чем сильнее натянешь тетиву, тем больнее она ударит по пальцам, если не умеешь стрелять. Какой отсюда следует вывод? Сначала изучи уловки Судьбы, а уж потом предлагай ей сыграть партию.

Те, кто занимался изменением, тоже были связаны правилами, не подлежащими нарушению. В частности, потому в славном деле охранения мира участвовали только два рода. Ведь куда как проще было бы наделить полезными способностями каждого второго из тогдашних жителей Антреи! Но вот безопаснее ли? Возможность устанавливать, здрав чужой разум или нет, — великий соблазн. Так можно и неугодного придворного отправить на плаху или в ссылку, соседа со свету сжить, и всё под стягом борьбы за всеобщее благо. Опасный дар, не правда ли? Потому и вручён был тому, кто артачился до последнего. Искренне. Самозабвенно. До истерик и угроз по адресу всех и каждого. Мой далёкий предок (тоже Рэйден, кстати) не хотел служить обществу, потому что имел много других надежд и устремлений. Какими правдами и неправдами его заставили, неизвестно, но я в полной мере унаследовал ослиное упрямство Ра-Гро, о чём многие знакомые и незнакомые со мной лично современники сожалеют. И, ххаг побери, я сделаю всё от меня зависящее, чтобы они сожалели ещё больше, потому что…

Дурное дело — обрекать двух людей идти по жизни рука об руку. Дурное и грешное. Можете представить себе, каково это, с того дня, как что-то начинает задерживаться в голове, знать: вот с кем-то из этих крикливых голенастых девчонок ты будешь рядом всю свою жизнь. Независимо от чувств. Независимо от желаний. Просто потому, что иначе невозможно. Остаётся только одно: принять свою участь всем сердцем. Я так и поступил. А Наис…

Ну зачем она решила посмотреть, что я делаю? Она не должна была узнать… Никогда. Очарование любого чуда пропадёт, если дотошно ознакомиться с его изнанкой — формулой заклинания, мешком заплесневелых причиндалов, потребных для чародейства, и с вечно сморкающимся в рукав магом, который это чудо и сотворил. Я многое бы отдал за то, чтобы моя жена осталась в неведении. Но теперь ничего уже не изменишь.

Как обладающий определённым могуществом, наследник рода Ра-Гро подвергался очень большому риску не дожить до того времени, когда сможет зачать своего преемника. И, чтобы избежать опасности оставить город без следующего защитника ввиду несвоевременной кончины предыдущего, была создана купель, хранящая в себе… и семя в том числе. Ну, а каким образом это самое семя в неё попадало, рассказывать не нужно: всем понятное, хотя и не слишком пристойное действо. В котором я принимаю участие примерно дважды в год. И если случится так, что супружеское ложе всё-таки не сведёт меня и Наис, она отправится сюда и опустит своё тело в тёплую воду, чтобы… Нет, даже думать об этом не хочу! Отдать свою любимую реке? Это слишком горько. Утешает только одно: если моя жена и впрямь вынуждена будет плескаться в купели, это будет означать, что я уже мёртв. Вот только «всё равно» мне не будет. Нет, я увижу и прочувствую всё, от начала и до конца. Наказание ли это или же бесценный дар, не знаю. Не хочу задаваться таким вопросом. Но, наверное, многие отцы с радостью поменялись бы местом со мной, чтобы иметь возможность даже после смерти видеть, как растёт сын. И как скорбит о непрожитых вместе годах стареющая жена…

— Так и собираешься спать?

Голос матери над ухом. Насмешливый и одновременно заботливый.

— А?

— Иди ложись в постель. Хватит пылью дышать.

— А мне нравится, — довольно щурюсь.

— Нравится… Тебе нужно кровь чистить, а ты глупостями занимаешься.

— И вовсе не глупостями! Мне… Надо было подумать.

— Подумал? — в вопросе звучит искренняя заинтересованность.

— Немного.

— Узнаю своего сына! Ты у меня всегда думаешь… немного.

Она старается казаться строгой, но с каждым годом это получается всё хуже и хуже: вот и сейчас мне хочется обнять матушку и прижать к своей груди, крепко-крепко, потому что вижу, как близко к сердцу она принимает всё, что со мной происходит. И как огорчается, видя, что происходят со мной по большей части вещи глупые и недостойные.

— Ма… Скажи, Нэй очень расстроилась?

Инис кусает губу, но не спешит отвечать.

— Она злилась?

Молчание.

— Кричала?

Ещё более глубокое молчание.

— Плакала?

— Не гадай понапрасну, Рэй. Я не хочу об этом говорить.

— Но почему? Может быть только одна причина… Ты тоже когда-то…

Зелёные глаза застилает давняя боль.

— Да, я — тоже.

Она поворачивается слишком резко, словно каждое движение причиняет ей боль, но я ловлю её руку и, сползая с кресла, опускаюсь на колени:

— Прости, пожалуйста… Я не хотел, чтобы ты вспоминала.

— Я не могу забыть, Рэй. Даже если бы хотела. Но я не хочу забывать.

Пальцы Инис мягко, но уверенно высвобождаются из моих, и вдох спустя я остаюсь один. И в библиотеке, и просто. Один.

Восьмой день месяца Первых Гроз

Свободная Ка-Йи

Правило дня: «Враг может обмануть и подставить, но не предать».

«Лоция звёздных рек» указывает:

«Неспешный день, полный недоразумений, казусов, неожиданностей.

Лучшее время для исправления содеянных ошибок, ибо боги не вмешиваются: они отдыхают вместе с Ка-Йи. Главное — ничего не потерять, не упустить, не забыть и не запутаться в череде дел и обязанностей, помня, что сюрпризы судьбы не всегда сладки и приятны и отвечать за всё придётся тебе самому».

Антреа, предместье Неари,

утренняя вахта

С первого раза быстро отыскать калитку в изгороди, бесцеремонно увитой плетями диких роз, было невозможно — знаю по собственному опыту. Нет, честно, — когда Виг пригласил меня к себе домой, но при этом попросил зайти «с чёрного хода», я хоть и удивился, но решил, что мне это будет по плечу. Как и любое дело в семнадцать лет, разумеется. А вот оказавшись перед густой зелёной стеной, из которой любопытно и насмешливо таращились на мою растерянность махровые бутоны… Слегка присмирел и поспешил заручиться помощью не только дурной уверенности в себе, но и самого светлого, что у меня есть. Нет, не разума. Своих волос. Конечно, и мозгами раскинуть пришлось, куда ж без этого? Но главным оказалось совсем другое.

Что такое цветы? Растения. Чувствуете глубину? Нет? И я тоже не сразу почувствовал. Рас-те-ни-я. То, что растёт. А ещё растут звери, рыбы и люди, которые безо всяких сомнений являются живыми существами. Какой вывод можно сделать из этой посылки? Веточки, листочки, цветочки и травинки ничуть не менее живые, чем мы. А значит, умеют запоминать и, что особенно важно, помнить. Благодаря жидкости, текущей внутри них.

Собственно, именно на этом свойстве воды и основана моя наследственная обязанность. Я читаю. Воду. Конечно, в текучем состоянии она не способна сохранить какие-либо сведения более суток, но и этого бывает достаточно. А если заморозить, можно добиться практически «вечного» хранения. Как мне объясняли во время долгого и нудного обучения, вода является одним из самых удивительных веществ в мире. В самом деле, только она может быть жидкой в своём обычном состоянии, твердеть, становясь льдом, и, наконец, невесомо витать меж нами, обращаясь в пар. А поскольку даже самому неумелому магу известно, что проще всего удерживать заклинание в предмете с упорядоченной структурой, то бишь в кристалле, способность воды становиться такой не осталась незамеченной. Разумеется, заметить мало: нужно ещё и применить обнаруженное свойство с пользой. Ну, для этого нашлись умельцы, которые… И выродили на свет меня. То есть таких, как я. Читающих воду.

Хотя, если уж быть совершенно искренним и точным, я скорее читаю испарения, а не саму жидкость, причём довольно легко и просто, потому что у меня имеется подходящий для чтения инструмент. Волосы.

Да-да, именно волосы, которые (только не удивляйтесь!) также имеют весьма и весьма упорядоченную структуру. Почти кристаллическую. И обладают свойством впитывать в себя влагу, при этом темнея и скручиваясь локонами. Не у всех, конечно, но могу поклясться: многие замечали за собой описанные изменения во влажном воздухе. Так вот, впитываясь в волосы, пары воды становятся доступными для изучения. Более того, в зависимости от длины и способа укладки волос (косички всяческие или тьма шпилек) можно без особого напряжения ума и сил узнавать предельно точное и полное значение сведений, принесённых водой. Если вы умеете это делать. Я — умею. Но, положа руку на сердце, признаюсь: лучше бы не умел. Потому что одно дело — использовать сию способность на благо государства и населяющего его народа, и совсем другое — в свободное от службы время насильно мешать самому себе читать всех и вся.

Так вот, калитку я нашёл, воспользовавшись своими талантами. Проще говоря, принюхался. Не скажу только, что розы охотно раскрыли передо мной искомую тайну; до того времени я больше практиковался на чтении тех, кто бегает по земле, а не держится за неё корнями. Пришлось всерьёз заняться делом, посвятив изучению цветочных ароматов не менее четверти часа. Хорошо ещё, прохожих в тот день на той улочке было негусто, поскольку стоящий столбом парень с закрытыми глазами непременно вызвал бы у соседей Вигера удивление, очень близкое к тревоге…

В каждом из нас есть вода, и довольно приличное количество: даже не беру в расчёт кровь, которой можно нацедить целое ведро. Я говорю о другой воде. О воде, которая содержится в тканях нашего тела и поступает наружу, например, в виде пота. Да, чаще всего, когда человек потеет, это чувствуется. Всеми, кто находится вокруг. Правда, далеко не каждый будет заметно «благоухать», особенно если воспользуется душистыми притираниями и настоями. Но самое любопытное: вода испаряется с нашей кожи ВСЕГДА. В любой момент времени. А значит, вокруг нас витает целая книга, каждая из страниц которой — мгновения нашей жизни, старательно сохранённые водой. Нужно только уметь её читать. Но пар не может висеть в воздухе вечно, не так ли? Он оседает, впитываясь… Во что придётся. В одежду. В гобелены, развешанные по стенам комнаты. В… кусты роз, мимо которых мы ходим каждый день. А те (вот ведь мерзавки!) и не думают расставаться со своей памятью. Мне стоило только различить в ароматном дыхании цветов нотки, свойственные Вигу, и искомое было найдено. Кстати, как я потом догадался, это было одним из небольших экзаменов, устроенных по настоянию Калласа, дабы удостовериться в моей годности к несению службы. Конечно, впрямую никто не сознался, но обижаться задним числом было глупо. А на будущее (чтобы больше не тратить силы зря) я попросту запомнил количество шагов от угла до калитки.

Поборов искушение легкомысленно украсить себя одной из тёмно-вишнёвых розочек, я не торопясь, но и не замедляя шаг нарочно, плёлся по тропинке, что вела к заднему крыльцу особняка Ра-Кен, в очередной раз мысленно отчитывая своего друга за пренебрежение к безопасности.

Ни стражи, ни тяжёлых магических засовов — ну куда это годится? Можно сказать, одно из первых государственных лиц — и совершенно не заботится о своей жизни, когда даже у такого оболтуса, как я, имеются личные телохранители… Помню, по этому поводу мы когда-то так повздорили, что даже подрались. Кстати, именно в тот раз я впервые убедился: если Виг и чуть слабее меня, то в изворотливости и фантазии заметно превосходит. Достаточно сказать, что по количеству трещин в собственных костях победу одержал я, тогда как Ра-Кен, уже бывший тогда ре-амитером, по большей части отделался растяжениями связок. А потом… Потом мы залечивали раны. Вместе. В одной комнате. Под замком. Потому что Каллас справедливо рассудил: либо мы всё же найдём общий язык, либо окончательно прибьём друг друга, и проблемы, связанные с нашей ссорой, исчезнут сами собой. Так оно и вышло. Мы помирились. И пообещали никогда больше не учить друг друга жить.

Несколько лет спустя я начал понимать, почему Виг настойчиво отказывался от охраны. Одобрить его желание так и не могу до сих пор, но понимаю. Наверное, сам бы так поступил. В схожих обстоятельствах…

Все сколько-нибудь значимые государственные должности в Антрее — наследственные. В следовании этой традиции есть и положительные, и отрицательные стороны, но, как мне лично думается, положительных гораздо больше. Судите сами: если твои предки знали, что век спустя их место в кабинете займёт прямой потомок, а за ним последует ещё несколько поколений, вряд ли даже у самого тупого служаки возникла бы мысль нагадить собственным внукам. Нет, конечно, исключения случаются, и весьма печальные, но с ними борются. Вполне успешно. Назначая способных помощников. Впрочем, если следить за здоровьем крови и прилагать должные усилия к обучению юных умов, то с каждым новым поколением наследственного умения будет только прибавляться. В самом деле, ведь даже охотничьих собак выращивают, скрещивая особей с нужными качествами и следя за чистотой породы. Чем же люди хуже собак?

Так вот, отец Вигера (и дед, и прадед) тоже служил в Городской страже в высоких чинах. И неудивительно, что сыну передалась отцовская хватка в такой мере, что вскоре после первого назначения стало ясно: юноша пойдёт в гору. Подъёму, что характерно, никто и не стал мешать. По очень простой причине: если находится ломовая лошадь, на которую можно взвалить основную тяжесть дел, всем остальным безопаснее и спокойнее отойти в сторону. Так и сделали, быстренько подняв звание Вига до ре-амитера. Примерно в то же время Ра-Кен встретил свою любовь…

Они были счастливы, но очень недолго. И не полностью, потому что, как высокопоставленному офицеру, Вигеру полагалось денно и нощно находиться под неусыпной охраной. А пара-тройка гвардейцев в спальне не способствует проявлению нежности между супругами, верно? Тем более что от беды стражники защитить не смогли.

После рождения Лелии Ланна очень ослабла и в какой-то из дней подхватила простуду, завершившуюся смертью, как ни старались лекари и маги. Похоронив любимую, Виг ледяным тоном заявил, что не нуждается в охране. Никогда больше не будет нуждаться. Не знаю, какие доводы он привёл королеве и своему непосредственному начальнику, но требование было удовлетворено: ни одного стражника в доме Ра-Кен не осталось. Зато… Осталось недоумение. Моё. Надолго осталось.

Честное слово, я бы согласился даже на то, чтобы вокруг моей кровати стояли сотни любопытствующих, лишь бы… Лишь бы рядом со мной была Наис.

— Ур-р-р-р-р! — тихо, но серьёзно донеслось снизу.

Лобастая голова, крупные тёмные бусины глаз, скрытые длинные чёлкой — как они вообще что-то видят, ума не приложу. Белая шерсть, длина каждой пряди которой составляет не менее локтя, покрывает мускулистое тело, скрадывая пропорции и создавая обманчивое впечатление увальня и игрушки. Очень большой игрушки.

— Привет.

Кожаная заплатка мокрого носа сморщилась, принюхиваясь, и я снова удостоился недовольного рычания.

— Кота учуял? Так это твой знакомый.

Фырканье, свидетельствующее о том, что собаки вполне понимают человеческий язык.

— Ну что, Бруш? Будем здороваться или как?

Миг промедления, и мохнатые передние лапы ложатся мне на плечи, а шершавый язык мочалкой довольно проходится по моему лицу.

Вообще-то, дассийские овчарки — свирепые звери, и мой знакомец без зазрения совести слопал бы любого нарушителя границ, если бы почувствовал в нём угрозу. Собственно, и меня мог бы покалечить, хотя и появился в этом доме исключительно моими усилиями: я даже сам выбирал щенка. Из нового помёта маминых питомцев. Вигер соглашаться на такого «охранника» не хотел, но Лелия, тогда ещё чудный карапуз полутора лет от роду, так радостно заверещала и вцепилась в мохнатый комок, что ре-амитер вздохнул и уступил. Мне и своей дочери. Но, несмотря на нашу дружбу, я настоял, чтобы из всех обитателей особняка Ра-Кен «своими» Бруш считал только Вига и Лелию, чего и добились путём тщательных тренировок. Так что можно было не беспокоиться хотя бы на этот счёт.

— Ну ладно, будет уже… Ты стал слишком тяжёлым, чтобы виснуть на мне, Бруш. Ну-ка слезай!

Пёс выполнил мою просьбу, но только потому, что она была высказана предельно вежливо и ласково: любая агрессивная нотка расценивалась как приказ к атаке.

— Ты уже вернулся в город?

Удивлённо расширенные глаза на заспанном лице. Опять полночи не ложился? Мне, что ли, следить за его своевременным отправлением в постельку? Вот ещё!

— Захотел и вернулся. Не имею права?

Вигер качнул головой, поправляя наспех накинутый домашний камзол:

— Имеешь. С тобой всё в порядке?

— А ты как думаешь?

Бруш, донельзя обрадованный тем, что его хозяин вышел в сад, занял место у ног ре-амитера, изо всех собачьих сил изображая верность и преданность.

— Выглядишь вроде хорошо. А чувствуешь?

Вопрос был с подтекстом. Очень глубоким. Дело в том, что мой внешний вид никоим образом не соотносится с моим внутренним самочувствием. Доходит до смешного, кстати: после самого тяжёлого перепоя свежести и румянцу моих щёк может позавидовать любая придворная красотка. А лучше всего работается, когда, со стороны глядя на меня, можно подумать: вот доходяга-то, ещё минута, и свалится без сил и сознания.

Я улыбнулся:

— Не очень. Но к работе это не имеет никакого отношения.

Виг помрачнел.

— Опять?

— Ерунда. Не обращай внимания.

— Не ерунда! Пойдём-ка в дом. А ты, — недвусмысленный приказ собаке, — оставайся здесь. И не ворчи! Схожу с тобой на прогулку, обязательно схожу! Только позже.

Пёс, вынудивший у хозяина щедрое обещание, вильнул хвостом, исчезая в кустах, а я последовал за Вигом в «летнюю» гостиную — комнату, одна из стен которой раздвигалась наподобие ширмы, соединяя дом и сад в единое целое. Очень мило, кстати: нужно будет так оборудовать собственный дом. Когда Наис в него переберётся. Если Наис в него переберётся…

Вигер принёс с кухни ковшичек и разлил по чашкам ароматную тёмную жидкость. Не скажу, что мне нравится вкус авака — зёрен южного кустарника, которые собирают, обжаривают, мелко перемалывают и варят в кипящей воде, но считается, что сие зелье дарит бодрость духу и телу, а спорить с мнением общества мало кому с руки. Вот и я давлюсь и кривлюсь, но пью. А мой друг, напротив, находит в поглощении этой гадости настоящее удовольствие.

— Так почему ты вернулся раньше срока?

— Подумаешь, раньше! Всего на один день.

— Который ты должен был с пользой провести на природе, — строго подытожил Виг.

— С пользой, без пользы… У меня вся эта природа уже знаешь, где стоит? Под самым горлом. Надоело.

— Ты не помирился с Наис?

— А почему я должен был…

Внезапная догадка заставила меня оборвать фразу на середине. Неужели?

— Ты ей сказал?

— О чём? — Вигер пытается идти на попятный, но слишком поздно.

— Обо всём! Сгустил краски, признавайся? Иначе Нэй не приехала бы.

Обрадованно переспрашивает:

— Так она всё-таки приезжала?

— Да!

— И чем же ты недоволен?

— Всем!

На всякий случай Виг переползает по стулу в сторону, чуть более удалённую от того места, до которого я могу дотянуться.

— Я думал…

— Правда? И как долго?

— Рэй, в самом деле… Это был такой чудный момент для примирения!

— Да уж, чудный.

— Разве нет? Любящая жена, поспешившая к недомогающему мужу, — чем не сюжет для сказки со счастливым финалом?

— Сказка…

Я опрокинул в рот всё содержимое чашки, чтобы вкусом авака забить горечь мыслей. Хотя бы на несколько минут.

Вигер присматривался ко мне, опасаясь, как предполагаю, уже не за целостность собственной челюсти, а за моё душевное равновесие.

— Случилось что-то плохое?

— Да.

Лаконичность ответа моего друга не удовлетворила:

— Что именно?

— Неважно.

— Рэй, посмотри на меня, пожалуйста!

Я нехотя поднял глаза, встречая серый и мягкий, как пепел, взгляд.

— Что случилось?

— Да так… Безделица одна.

— Безделица тебя бы не огорчила, — разумно заключил Виг. — Учти, я не отстану, пока не узнаю достаточно, чтобы…

— Чтобы натворить ещё больших бед? Знаю.

— Рэй, да что стряслось?

— Сказано же: безделица! Она должна была произойти. Однажды. Но я рассчитывал, что всё случится несколько позже, чем случилось.

Я вышел на террасу и опёрся об ажурную решётку ограждения.

— Всё плохо, да? — робкий вопрос.

— Угу.

— Послушай… Извини. Я не хотел.

— Знаю.

Ладонь Вига неуверенно легла на моё плечо.

— Понимаешь, мне… Я так не могу.

— Как?

— Когда я смотрю на тебя и Наис, я всегда вспоминаю Ланну и то, как мы были счастливы.

— И хочешь осчастливить нас?

— Ну… Вроде того.

Я повернулся к Вигеру лицом.

— Не надо, хорошо?

— Извини. — Он огорчённо опустил глаза.

— Я никого не виню, пойми. Мне нужно было совсем немножко времени, чтобы… А, да о чём теперь говорить!

— Рэй…

— Всё, забыли. Собственно, я пришёл к тебе по делу.

— А именно?

— Во-первых, хотел спросить, завершено ли дознание по поводу пожара.

— Завершено, — кивнул Вигер. — Я распоряжусь, чтобы тебе предоставили отчёт.

— Если можно, прямо сегодня: я собираюсь заглянуть в приют.

— Договорились. Что-то ещё?

— Во-вторых, хочу узнать, кто занимался делом тех детей, с рынка.

— Как и полагается, Служба опеки.

— А конкретно?

— Dan Рагин.

Старый приятель отца? Замечательно: не будет проблем с расспросами.

— Тогда отправлюсь прямо к нему.

— Ты в самом деле чувствуешь себя хорошо?

Всё никак не хочет поверить в моё душевное здоровье. Правильно, кстати, делает: на душе у меня самые настоящие сумерки. То есть наиболее подходящее состояние для работы.

— Не беспокойся. Всё хорошо.

— Дядя Рэй!

Счастливая рожица, до боли напоминающая лицо ре-амитера. Кулачки, протирающие сонные глаза. Кружевная рубашка на локоть длиннее, чем рост шестилетней девочки.

Подхватываю Лелию на руки:

— Привет, муха! Как поживаешь?

— Ой, а мне три дня из дому запрещают выходить, — тут же начинает охотно ябедничать ребёнок. — И всё время в постели велят лежать. А я не хочу! Я хочу гулять!

— Но, наверное, есть причина, не так ли?

Девочка обиженно шмыгает носом:

— А я папе говорила, а он не верит!

— Во что?

— Я совсем-совсем здоровая!

— Правда? Гляди, муха, только не ври, ты же знаешь, я лгунишку сразу вижу!

— Я не вру!

Капризуля надувает губки и одновременно заискивающе смотрит мне в глаза.

— Именно, что врёшь, — вздыхает Вигер.

— Не вру! — горячо возражает Лелия, а потом шепчет мне на ухо, тщетно надеясь, что её просьба останется тайной для отца: — Скажи ему, дядя Рэй… Я же здоровая… Ну, почти совсем уже!

— Хорошо, скажу.

Опускаю ребёнка на пол.

— Она, похоже, поправилась. В любом случае, прогулка на свежем воздухе не помешает. И знаешь что… Может, отправишь её за город? Моя мама будет просто счастлива принять у себя эту юную daneke.

Виг хмурится:

— Уверен?

— Вполне. Инис любит детей. И уж совершенно точно не позволяет им болеть, по себе знаю!

Антреа, Медный квартал,

начало дневной вахты

Хорошо, что отряжённый для доставки меня в город мамин работник согласился отвезти Микиса в особняк Торис: представляю, как бы я смотрелся с котом под мышкой, направляясь в присутственное место!

Служба опеки, некогда многочисленная и жизненно необходимая, на моей памяти переживала не лучшие времена. По крайней мере, большим трёхэтажным строением ей пришлось поделиться с Таможенным корпусом, а потом и вовсе съехать в одну из внутридворовых пристроек, благо архив с отчётами о появлении в пределах Антреи незваных пришельцев медленно, но верно уменьшался в размерах ввиду того, что количество пришельцев тоже не стремилось к росту. Точнее говоря, если раз в полгода кто и решался сменить место обитания, выбрав в качестве конечного адреса мой город, можно считать, Служба была обеспечена работой. Хоть какой-то. А всё остальное время пяток пожилых мужчин и женщин, уныло ожидающих права уйти на заслуженный и долгожданный отдых, искали другие способы для развлечения. Конечно, молодое пополнение периодически появлялось в этих стенах, но подолгу не задерживалось: кому охота дышать пылью канувших в забвение событий, если можно с тем же успехом располагаться в чистеньком и светлом кабинете Таможни или Городской стражи? Правильно, дураков нет.

Dan Рагин, помнивший меня ещё несмышлёным мальчуганом (правда, злые языки утверждают, что с тех пор в отношении разума я ничуть и не изменился), кряхтел всего лишь две минуты, доставая отчёт, благо последний покоился на самом верху стопки пыльных папок. Ещё минуту с половиной мне пришлось ждать, пока старческий взгляд отыщет в строчках дрожащих букв имя и прочие сведения о лице, принявшем участие в судьбе вновь прибывших переселенцев. Но если вы думаете, что сразу после этого я покинул архивную комнату, то глубоко заблуждаетесь: меня продержали в продавленном кресле ещё с четверть часа разговоры о погоде и самочувствии, равно моем и моей матушки. И только целиком и полностью закончив нудный церемониал, в благородном обществе полагающийся непременным, мне удалось вырваться на свободу. Относительную, разумеется: как можно считать себя свободным, если знаешь, что три пары глаз следят за тобой каждое мгновение?

И почему Вигер не смог привыкнуть к охране? У меня-то получилось. Правда, не сразу и не без труда, но я примирился с наличием телохранителей, а они… Надеюсь, со мной. Нет, вру, не примирились. Даже Баллиг в глубине души вечно мной недоволен, что уж говорить об остальных? А ведь я не позволяю себе многого — так, пошучиваю иногда. Да и то в последние годы делаю это всё реже и реже. Старею, наверное. Глядишь, ещё пара лет, и вовсе перестану причинять беспокойство своим охранникам. Буду тихо и мирно ходить на службу, высиживая вахты от колокола до колокола, буду старательно составлять скучные отчёты и писать редкие протоколы, буду… Покрываться плесенью буду, в общем. А что, живой пример прямо перед глазами: старина Калли. Кажется, совсем недавно был сорванцом, а сейчас — руины прежней роскоши. Впрочем, в отличие от меня dan Советник обременён проблемами по самое горлышко, потому и не успевает заботиться о себе, любимом, должным образом. И не женился до сих пор… Правда, у него столько двоюродных племянников, что найдётся, кому наследовать семейное дело. А что делать мне? И надо ли что-то делать?..

Та-а-а-ак, это здесь. Как следует из справки, выданной Рагином, девочку и малыша взял на попечение состоятельный купец, происходящий из рода, с самого основания Антреи занимающегося поставками в Западный Шем красной меди из собственных рудников на северном побережье Мёртвого озера. Dan Сойнер.

Солидный домик, сразу выдающий зажиточность его хозяина. И ведь наверняка всё заработано праведным трудом. Садика перед парадным входом нет, но у заднего крыльца, скорее всего, имеется несколько клумб и лужайка. А как вы думали? Обширными участками земли в городе наделены только уважаемые люди. В смысле, из уважаемых семей. Я и сам ючусь в особняке, который не может похвастать парком. Да и зачем? Захочу посмотреть на траву, всегда могу съездить к матушке. Хотя и ездить не надо — достаточно до приюта доплестись. Кстати, туда я и пойду, но несколько позже. Когда закончу дела в этом месте.

Кованые решётки на окнах первого этажа. Массивные ставни, сейчас, разумеется, распахнутые навстречу весеннему теплу, потому что иначе прогнать сырость из каменных стен можно только путём неуёмного сжигания дров, а никакой уважающий себя купец не станет разбрасываться деньгами, когда можно малость исхитриться и воспользоваться дармовщиной.

Каменная кладка цоколя выбелена. Ну надо же! Он ещё и модничает? Однако… Хотя добрая половина домов в Антрее сейчас страдает от всеобщего помешательства на идее оформления внешнего вида жилища, родившейся в воспалённом мозгу придворного художника. Правда, у меня есть основания полагать, что побелка нижних этажей была на руку daneke Маре Виттани, которая содержит прачечные по всему городу: уж сколько раз сам заполучал на одежду белую липкую пыль и ругался на чём свет стоит. Может, намекнуть Калли, чтобы принял меры? Хм. Нет, не буду. Если учесть, что Мара имеет привычку его навещать по делу и без оного, можно пойти дальше и предположить, что сие модное веяние организовано не кем иным, как Калласом Ра-Дьеном. А это уже выгодно мне, потому что самые щедрые пожертвования я получаю из его рук. Ай, как всё славно складывается!

Брякнув бронзовым кольцом о дверь, я терпеливо дожидался, пока мне отворят.

Появившийся на пороге мужчина не походил на состоятельного купца ни возрастом, ни поведением, а больше всего напоминал мелкого служку: тот же масляный бегающий взгляд, те же потные ладони, торопливо отирающиеся о полы камзола, те же услужливо согнутые плечи. Вот только чего он боится?

Капельки пота, выступившие у корней волос, подсказали: отвлёкся от ведения хозяйства и теперь ожидает выволочки. От меня, что ли? Я чужих слуг воспитывать не собираюсь.

— Скажите, милейший, может ли dan Сойнер меня сейчас принять?

— Видите ли… — начал юлить служка, но я отодвинул его в сторону и переступил порог дома, потому что… Меня позвал знакомый аромат.

Они были повсюду: на столах, на подоконниках, на полу. В кадках, вазах и ящиках. Лилии. Всевозможных цветов и размеров. Благоухающие, как сад, в котором, по поверью жителей Южного Шема, самые благочестивые из нас окажутся после смерти.

— Dan Сойнер сейчас отсутствует, но если вы соблаговолите назвать мне своё имя, я непременно доложу… — прогнусили где-то за спиной.

— Доложите, что Рэйден Ра-Гро хотел его видеть.

Сзади мгновенно умолкли, но всё же осторожно осведомились:

— А какое дело привело вас, светлый dan? Возможно, я мог бы оказаться полезным и…

— Пожалуй.

Я погладил острые стрелки листьев ближайшего ко мне букета.

— Скажите-ка, милейший, как поживает девочка, которую, согласно разрешению Службы опеки, забрал ваш хозяин? Я могу её видеть?

— О, не извольте беспокоиться, светлый dan! С ней всё просто замечательно!

— А как младенчик?

— Для него найдена лучшая кормилица, какая только есть в Антрее! — без малейшей запинки и раздумий сообщил служка.

— И где же он сейчас находится?

— О, dan Сойнер отвёз детей за город, чтобы они окрепли на свежем деревенском воздухе.

Похвально, конечно, но…

— А сам dan? Он с ними?

— Разумеется! Как же можно было оставить таких чудных малышей без присмотра! Конечно, он поехал убедиться, что их устроят самым лучшим образом!

— Хорошо… Что ж, не буду больше отнимать у вас время, милейший. Возвращайтесь к исполнению своих обязанностей. Но попрошу передать хозяину, что ещё зайду — убедиться в своих предположениях. — Я многозначительно сдвинул брови и, немного подумав, туманно добавил: — Во избежание.

— Разумеется, светлый dan! Не извольте беспокоиться, светлый dan! Я сразу же сообщу о вашем визите и…

Конечно, он был рад выставить меня за дверь, тем более я не особенно и упирался, потому что заполучил тему для размышлений. Серьёзную тему.

Во-первых, лилии. Ни для кого в Антрее не секрет, что аромат цветущих лилий способен помешать наследнику рода Ра-Гро исполнять свои непосредственные обязанности по выявлению опасных чужаков. Конечно, это полная чушь, распространённая в незапамятные времена кем-то из предков Калласа с целью придать горожанам необоснованную уверенность в наличии хоть какой-нибудь управы на Стража. На самом деле я обожаю эти цветы. До самозабвения. И в поместье матушкой разбита целая клумба, защищённая стеклянными стенками от ветров и холодных туманов. Клумба с лилиями, белыми, розовыми и лиловыми. Их аромат кружит голову и заставляет разум отступить в тень, выпуская на первый план чувства. Их аромат напоминает мне о Наис, такой же гордой и стремительной, как строгие лепестки. Такой же нежной, как бархатные шапочки тычинок. Такой же соблазнительной и страстной, как россыпь пятнышек в глубине цветочной чашечки… Спросите, откуда я могу знать всё это, если так и не заполучил жену в собственную постель? Есть способы, и я ими пользуюсь. За неимением других…

Впрочем, я и не стал задерживаться более в доме купца, потому что вспомнил о супруге и нашем последнем расставании. Но всё же море лилий наводило на подозрение: от меня что-то хотели скрыть. Конечно, маловероятно, что Сойнер ожидал моего визита, хотя… Хотя, хотя. Есть у меня дурацкое качество интересоваться состоянием дел своих подопечных, пусть даже недолго находящихся в моём ведении. Но если придерживаться такого объяснения, нелишне заподозрить купца в намерении преступить главный закон Антреи, то есть нанести ущерб жизни и здоровью её жителей. Слишком опасный вывод, торопиться с которым нельзя.

Можно было расспросить служку поподробнее, вот только… Это не имело смысла и являлось второй причиной моих размышлений.

Весь короткий разговор мой собеседник был не в себе. Частично. Не в той мере, которая позволила бы считать его сумасшедшим на законных основаниях, и не в той, что свидетельствует о смятении чувств в присутствии реальной угрозы. Служка был, как бы выразиться точнее? Словно зачарован. Сначала он вёл себя вполне обычно, но, услышав моё имя, стал на порядок благожелательнее, и вовсе не из-за испуга. Словно что-то внутри или снаружи велело: ублажи гостя. Он и ублажил. Как умел, то бишь радостно и охотно ответил на заданные вопросы. Странно… Возможно, магия имела место, но об этом лучше спрашивать людей сведущих, того же Олли привести и заставить чуток поработать. По своему же роду деятельности я не почувствовал ничего, ровным счётом. Кроме настоятельного желания треснуть служку по голове и прогнать из гнусавого голоса заученный дурман.

Что это означает? Dan Сойнер обладает замечательным даром убеждения и умеет подчинять своих слуг? Не исключено. Но это ещё не преступление. Ладно, разберусь потом, позже. И других дел по горло.

Квартал Линт, Королевский приют немощных духом,

третья четверть дневной вахты

— Олли, радость моя веснушчатая, ау!

Ни ответа, ни привета. И где же шастает мой многомудрый приятель в разгар дневной вахты? Ни в лаборатории, ни в парке у любимого огородика его нет. Непонятушки-перепрятушки. Что ж, если никто не в состоянии развеять мою тоску приятной беседой, придётся самому себя чем-нибудь занять. Например, чтением бумаг, уже дожидающихся меня на столе в кабинете.

Хорошо, что горел Старый флигель: если бы огонь добрался до единственно дорогого мне помещения в приюте, я бы горько плакал. То есть плакал бы от едкого дыма, в котором исчезли бы записи и заметки моих предков.

Конечно, копии имеются и в поместье, но здесь они, так сказать, чуть больше упорядочены, чем там. А если признаться совсем уж честно, библиотека в доме на Лунной Излучине моими стараниями приведена в удручающе запутанное состояние. Для всех остальных, разумеется, а не для меня: я-то могу найти в хаосе книг и свитков всё, что мне заблагорассудится. Потому что сам это «потерял». Так вот, в приюте моё влияние на существующий порядок чувствуется не меньше, но, поскольку необходимыми к прочтению являются только отдельно взятые литературные шедевры дедушек и прадедушек, они обычно лежат в одном и том же месте, что несказанно удобно.

Мой уютный родной кабинетик! Как давно мы с тобой не встречались! А кстати, как давно? Последний визит — на пепелище — не в счёт, а до того… Да, больше двух недель не появлялся по месту семейной службы. Стыдно. Надо навёрстывать упущенное. И пыль смахнуть с мебели не мешало бы…

Семь шагов в длину, четыре шага в ширину — вполне довольно места для работы. Помещается продолговатый стол, верх которого обтянут изрядно полысевшим сукном, отмеченным на всём своём протяжении прожжёнными дырочками (это мой другой прадед, Вокен, курил трубку, а со времени его упокоения никто не удосужился обновить тканевую обивку, которая вот-вот рассыплется прахом).

Помещаются два кресла с кожаными подушками сидений и спинок, с удобными подлокотниками, но скрипящие так натужно, что, опускаясь в них, всякий раз боишься, что шаткое сооружение развалится прямо под твоей задницей.

Помещаются книжные шкафы, за плотно прикрытыми створками одного из которых я прячу вовсе не книги, а кое-что другое, булькающее. Олден пытался отвадить меня от этой привычки, но добился только противоположного результата: количество бутылок выросло вдвое против первоначального. Правда, я с тех пор к ним так и не притронулся, но принцип был соблюдён.

Выщербленные паркетины удачно скрывают своё плачевное состояние под ворсистым ковром, заглушающим шаги и за то люто мной ненавидимым. Но расстаться с подарком мамы папе не считаю возможным, потому смирился с тем, чтобы садиться за стол всегда лицом к двери.

Окон два, узкие и расположенные так близко друг к другу, что могут сойти за одно не слишком большое. Раскрою-ка их и впущу в свою обитель хоть немного весенней свежести… Хо-ро-шо! На самом деле. Теперь можно плюхнуться в любимое кресло, закинуть ноги на стол и разложить на коленях листы бумаги из любезно присланной Вигером папки.

«Акт осмотра и выявления причин возгорания». Любопытно, выявили или нет?

«Дня шестого месяца Первых Гроз года 435 от основания Антреи произведено дознание касательно возникновения огня в непредусмотренном для сего действа месте, а именно, в помещении жилого назначения, являющемся частью строений, принадлежащих Королевскому приюту немощных духом, в пределах поименованного Старого флигеля».

Кажется, я догадываюсь, кто занимался дознанием. Но любая догадка должна быть подтверждена, иначе останется таковой на веки вечные. Что у нас с личной печатью дознавателя? Так и думал, dan Хаммис. Или dan «Нытик», как его обычно называют и за глаза, и в глаза. Ну и удружил ты мне, Виг, направив самого скучного из своих подчинённых в мою вотчину… Нет, сердиться не буду: мало ли каких дел накопилось на столах у других дознавателей? И уж больше чем уверен, те дела (в отличие от моего) прямиком затрагивали чью-нибудь жизнь или смерть, а не требовали всего лишь порыться в кучке углей.

Ладно, буду надеяться, что Хаммису удалось справиться с непреходящим стремлением всегда и всюду следовать инструкциям, и крохи полезной информации отыщутся даже в этом… скудном, кстати, отчёте: два листочка на всё про всё. Экономим бумагу? Неужели обитатели Острова настолько обеднели? Замолвить, что ли, словечко перед Калласом? Пусть пришлёт им от широты души несколько подвод с бумажными кипами. И ведь пришлёт, гад, потому что не за себя буду просить. Если б за себя, дождался бы только дождя осенью, и то прибегая к денным и нощным молениям небожителю, ответственному за пролитие влаги на землю.

«Очаг возгорания предположительно находился в последней трети коридора первого этажа, и причиной возникновения огня явилось пролитое из светильника и воспламенившееся масло».

Гениально. Вот тебя, Хаммис, я точно расцелую — во все места, до которых смогу добраться, причём в присутствии всех твоих сослуживцев и непосредственного начальника. Пролитое масло! А что же ещё? Посреди коридора разводили костёр, что ли? Ох…

«Установленная согласно показаниям свидетелей и последующему исследованию воздушных потоков большая задымлённость возникла предположительно по причине возгорания плохо очищенного масла, так называемого „хиши“, и объясняется большим пятном пролития».

Плохо очищенное? «Хиши»? Положим, для любого стороннего наблюдателя этот факт остался бы незамеченным, но для меня… В светильниках приюта используется совсем другое масло, высшей степени очистки, совершенно не чадящее. Значит, имел место поджог. Ай, как нехорошо… Придётся посмотреть самому.

Вопреки ожиданиям, «пепелище» оказалось не таким уж страшным на вид. Совсем не страшным. Серьёзно пострадали только панели из роммийского дуба, но я давно уже собирался поменять их на что-то более привлекательное, чем мрачная тяжеловесность.

Последняя треть коридора — что у меня там? А ничего. Маленькая площадка наподобие алькова. Самое забавное, в неё редко кто заходил, поскольку делать там совершенно нечего: ни столика, ни стульев, ни прочих предметов интерьера. Одна только картина на стене. Картина…

Холст, разумеется, не пережил свидания с огнём: слой краски расплавился, стёк и сгорел. Ну и ладно, невелика потеря. Хотя… А что было изображено-то? Кажется, чей-то портрет, но чей? Хоть убей, не помню. И ни одной подробности из памяти не извлечь. Может, и надо было приглядываться внимательнее, но эта часть коридора никогда не пользовалась популярностью у меня. Собственно, Старый флигель можно было бы смело закрыть на замок, если бы Привидение напрочь не отказывалось жить в другом месте, нежели в сих старых и сырых стенах.

Ага. Вот и первое подтверждение: сырых. Вы когда-нибудь пробовали разводить костёр из дубовых поленьев? А из влажных дубовых поленьев? Сколько же масла пришлось вылить злоумышленнику, чтобы заставить вечно сырое дерево загореться? Не один кувшин, полагаю. Или он пользовался флягами? А может быть… Ещё и магией.

Я подошёл к одному из горелых пятен и коснулся пальцами деревянной панели за пределами черноты. Сухо, разумеется. Хотя бы по той простой причине, что тушение пожара исполнялось Олли именно с применением «вытяжки». Но сдаётся мне, что и поджигатель был снабжён магическим подспорьем в своём нелёгком деле. А высушивание уничтожило все следы, которые я мог бы прочесть. Хм. Хм. Хм.

Ловушка была расставлена на меня? Но зачем? Не вижу причин. Ни одной. Да, в былые времена Стражи Антреи представляли собой грозную силу и оказывали огромное влияние на королевскую политику, но сейчас… Уже при моём отце услугами рода Ра-Гро практически не пользовались. Особыми услугами, имею в виду. Поэтому и приходится заниматься не своим делом, помогая Калли в его торговых операциях, чтобы хоть чем-то оправдать средства, идущие на содержание приюта, да нести самые обычные вахты в порту. От меня очень мало толку. Да, могу учинить заварушку в пределах собственной извращённой фантазии, но не более. Да, имею право убивать без объяснения причин, но… Когда я пользовался этим правом? В сущности, я вполне безобиден. И всё же кому-то понадобилось под покровом сумерек пробираться в приют, поливать стены маслом, предварительно «подсушив» дерево, и устраивать пожар с целью… Сжечь старую и всеми забытую картину?

Да, обугленных панелей больше всего именно в алькове, который Хаммис вежливо, но неконкретно обозвал «последней третью коридора». Что же было изображено на полотне? Точнее, кто был изображён?

— Dan Смотритель, — тихо позвали сзади.

— Мм?

— Вы того, не серчайте шибко…

Я повернулся и задрал подбородок, чтобы иметь возможность рассмотреть виноватую мину на лице Сеппина.

Да, задрать. Потому что деревянщик, волей судьбы оказавшийся обитателем приюта и моим подопечным, ростом превосходил меня почти на две головы.

Здоровенный детина с кротким нравом, этот мужчина, являющийся моим ровесником, прибыл в Антрею не просто так, а по приглашению кого-то из вельмож, потому что считался (и вполне заслуженно) очень хорошим мастером по работе с деревом. Разумеется, прибыл не один, а вместе с семьёй — женой и озорными близняшками десяти лет на двоих. Но поскольку пребывание в городе должно было затянуться на несколько месяцев, а то и поболе, Сеппин предстал пред мои светлые очи. А я без сомнений и колебаний (которыми по поводу своей наследственной особенности просто не страдаю) обнаружил в нём склонность к «водяному безумию».

Это стало трагедией. Как для семьи, так и для нанимателя, поскольку из рук сумасшедшего в Антрее запрещено принимать всякие поделки: слишком сильно суеверие, что можно заразиться, даже дыша одним воздухом с несчастным. Возможно, оно не лишено оснований, но я-то знаю, что за все столетия внимательнейших наблюдений подобных случаев выявлено не было, следовательно, риск очень мал. Можно сказать, ничтожен… В общем и целом, парень и его близкие были потрясены. А потом… Честно скажу, я проникся к Сеппину огромным уважением, потому что деревянщик, вместо того чтобы возвращаться назад (не в последнюю очередь в силу того, что хозяйство и мастерская за пределами Антреи уже были проданы и семья собиралась осесть в нашем городе), потратил все дни и ночи до первых признаков проявления «водяного безумия» на выполнение заказов. Трудился как оглашённый, но всё-таки успел сделать достаточно и обеспечить жене и детям несколько безбедных лет жизни. А я, находясь под впечатлением сего благородного поступка, выхлопотал у королевы содержание для семьи Сеппина. Пусть не слишком щедрое, но достойное. К тому же, заимев в приюте собственного деревянщика, можно было существенно сократить расходы на починку мебели, оконных рам и прочей деревянной утвари, обновлять которую в ближайшие годы никто всё равно не стал бы. Ну да, практический подход к жизни, и что? Он не мешает мне по заслугам оценивать чужие качества, равно замечательные и дурные…

— Почему ты решил, что я сержусь?

Сеппин засопел, смешно хмуря пушистые светлые брови. Не знаю, из какой провинции Западного Шема он был родом, но цветом волос мог бы поспорить с яркостью недавней побелки цокольных этажей. Может, выгорел на солнце, может, все его предки отличались подобной «белизной». В любом случае, выглядел великан трогательно и безобидно, но в тот знаменательный вечер, когда я пришёл, чтобы в очередной раз проверить, насколько близко столяр подошёл к своему пределу, моим глазам предстало совсем иное зрелище.

Грубоватые черты широкого лица своим видом вызывали только одно определение: задеревеневшие. А вот глаза, в обычное время светло-голубые, казались чёрными из-за расширенных до опасных размеров зрачков, мечущихся из одной стороны в другую, причём не всегда слаженно. Собственно, это и есть один из признаков «водяного безумия»: потеря контроля над глазами. Причём заболевший зрения не теряет, но оно становится весьма своеобразным — фокусируется только на предмете, представляющемся воспалённому сознанию угрозой. Разумеется, переступив порог комнаты, таковым предметом стал я.

Не смогу сказать точно, сколько минут или часов потребовалось, чтобы уговорить Сеппина оставить в покое стамеску, сжатую до белизны напряжёнными пальцами. Помню, я только на неё и смотрел, а сам всё думал: пора вынимать шпагу из ножен или можно ещё несколько вдохов избегать кровопролития? Силы были неравны с самого начала, но вовсе не в том смысле, каковой может привидеться вам.

Да, за моей спиной стояли трое телохранителей. Да, они готовы были закрыть меня от опасности, но только закрыть. И решение, и удар — всё лежало на моей совести. Стража защищает меня от покушений и прочих случаев, способных нанести увечья, но не имеет права вмешиваться в мою работу. Под страхом наказания, и очень сурового. Дело в том, что сейчас любой человек, чьё «безумие» установлено, без долгих проволочек переводится в разряд тех граждан Антреи, которые подпадают под королевскую опеку, а значит, любое нанесение им вреда рассматривается как преступление против престола. И мои телохранители исключения не составляют: стоит им хотя бы кончиком клинка зацепить… Да о чём я говорю?! Даже ударить кулаком — тюремного заключения не избежать. Дурацкие правила? Не спорю. Но правила прежде всего ДОЛЖНЫ БЫТЬ, иначе моя служба превращалась бы в настоящий произвол.

Так что дурки неприкосновенны. Для всех, кроме меня. И в принципе это справедливо: кто ж виноват, что один человек живёт и здравствует, а другой от глотка воды теряет голову? Никто. И поэтому я отправляюсь в бой один. Всегда один.

Сеппин мог меня смять без особого труда. Правда, стамеска перед этим завязла бы в теле Баллига, моем «панцире», а поскольку на кулачках шансов выиграть не было, в тот приснопамятный вечер деревянщик легко мог найти упокоение от поцелуя моей шпаги. Но не нашёл. Потому что я, если честно признаться, немного струсил.

Не люблю драться насмерть. Пьяные потасовки не в счёт: это всего лишь отдохновение души и тела. А вот когда в ход идёт острая сталь… Не люблю. Умею, не испытываю особых сердечных мук и других неприятных ощущений при виде пролившейся крови, но ненавижу. Ещё в детстве отец рассказывал, что убивать себе подобных следует только в том случае, если иного выхода нет. Например, когда тебе самому грозит смертельная опасность — тогда просто не стоит раздумывать. Но если ситуация «заморожена», нужно приложить все силы, чтобы заставить её таять в нужном направлении.

Я читал все оттенки чувств, наполняющих деревянщика в те минуты. Ощущал его боль и отчаяние, как свои собственные. Терялся вместе с ним в круговерти образов, поменявшихся местами и исказивших настоящее до неузнаваемости. Но, как в большинстве болезней можно найти путь к исцелению, «водяное безумие» тоже поддаётся управлению. Если отыщешь ту ниточку, на которой сознание удерживается от прыжка в бездну.

У Сеппина была такая ниточка: сомнение, а успел ли он сделать всё, что должен был. То есть успел ли он обезопасить от нищеты и себя самого, и свою семью. Как только я прочитал это сомнение, можно было выдохнуть и отпустить свой собственный страх — страх взять на себя гибель безвинного человека. А потом началось долгое и мучительное возвращение деревянщика домой из леса безумия.

Слово за словом, фраза за фразой я продирался через нагромождение заблуждений, в обычное время прятавшихся где-то на дне сознания мужчины, оставшегося наполовину ребёнком и, наверное, потому способного создавать из дерева вещи сродни сказочным чудесам. Чего там только не было… И каждую тень должно было заметить, отловить, прочитать и правильно осознать, чтобы следующей увещевающей фразой не испортить положение, а улучшить. Тяжёлая работа. Подозреваю, что некоторые из моих предшественников в подобных случаях не тратились, сразу обнажая оружие. Почему я не последовал их примеру? Не знаю. Наверное, из скупости. Ну да, мне так мало попадается поводов для применения вдолблённых в голову знаний, что я радостно хватаюсь за каждый из них. Потом жалею, конечно. Но недолго. Вот и с Сеппином жалел — ровно до той самой минуты, когда посветлевшие глаза ослепили меня своим покоем…

— Ну дык… Вон сколько урону. А вы на нас думаете, верно?

Я вздохнул и почесал за ухом.

— А что, и в самом деле вы подожгли?

— Да нечто мы совсем дурные, dan Смотритель, чтобы собственный дом рушить! — оскорбился деревянщик.

Вообще-то дурные. Дурки, как их и именуют в Антрее. А меня, соответственно, называют придурком. Но я не обижаюсь, поскольку действительно состою «при дурках».

— Не оправдывайся, я знаю, что вы не виноваты.

Сеппин облегчённо выдохнул. Знаю почему: проступки подлежали наказанию, и это правило я никогда не преступал. Было дело по первости, когда прощал всё что ни надо, но… Столкнувшись с тем, что мои серьёзные и справедливые требования не принимаются к исполнению, слегка озверел и ужесточил дисциплину. Самому было тошно от собственной «жёсткости», но пользу сии страдания принесли: теперь любое моё слово, сказанное холодным тоном, почитается приказом.

— А для тебя лично работёнка образовалась.

Деревянщик обрадованно навострил слух.

— Снимешь всю эту погорелость и сделаешь новую облицовку. Согласен?

Можно было не спрашивать. Что ещё доставит истинное удовольствие мастеру, как не любимая работа?

— Как не сделать, сделаем! Только я бы сам доски пилил, если dan Смотритель не против: тут же надо узор будет точно подбирать, чтобы каждый завиток на своём месте был, а не вразнобой.

— Да, да… Пили сам, конечно. Я договорюсь, чтобы нужную древесину доставили. Только ты сначала сам определись, что тебе потребуется.

— Да не так уж много, dan Смотритель! Только молодняк не подойдёт, нужно будет стволы старше пятидесяти лет подобрать, да не полевые, а из той части леса, где… — увлечённо начал Сеппин, но я устало махнул рукой:

— Позже, хорошо? Запиши, если сможешь. А для начала убери всю гадость, у меня голова от этого запаха болит.

— Как пожелаете, dan Смотритель!

Деревянщик бодро потопал за надлежащими инструментами, а я вернулся в кабинет, где застал… Своего подчинённого, бегающего от работы при каждом удобном случае.

Олден, запыхавшийся и раскрасневшийся, попытался сделать вид, что сидит в кресле уже битый час, дожидаясь меня. Понимал, конечно, что все попытки будут напрасными, но надежды окончательно не терял. Правильный подход, кстати: делать вид, что всё прекрасно, когда, напротив, всё ужасно. Сам иногда им пользуюсь.

Я медленно и величаво (не знаю, как выглядит со стороны, и знать не хочу: мне всегда было довольно внутреннего ощущения) проследовал к своему месту, устроил пятую точку поудобнее, откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди, придавая устремлённому в пространство взгляду выражение скорбной снисходительности.

Веснушки на перебитом носу Олли немного подумали и спрятались в меленьких складочках, когда маг наивно сообщил:

— Не ожидал встретить тебя сегодня, и особенно здесь.

— Да, такой уж я непредсказуемый и внезапный… Но речь не обо мне, имеющем законное основание для того, чтобы отлынивать от несения службы. А вот почему другие персоны не находятся там, где должны находиться, мне бы хотелось знать. Очень.

Олден прищурился, стараясь выглядеть невинно оскорблённым:

— Вообще-то, раз уж ты в настоящее время освобождён от службы, твоё появление в приюте может расцениваться лишь как частный визит.

Прав, мерзавец. Но когда я отступал перед превосходящими силами противника?

— Да, частный визит единоличного владельца, требующего отчёт о делах у нанятого слуги.

— Это кто здесь слуга?

— Показать пальцем?

Олден не на шутку обиделся, хотя я не солгал ни в одной детали: он — мой слуга. В отношении приютских дел. И состоит на должности лекаря, призванного следить за состоянием содержащихся в приюте людей. Получает за это жалованье, кстати, в отличие от меня. И не только за это.

— Итак, я жажду получить отчёт.

— Прямо сейчас?

— А что тебе мешает? Учти, я ведь могу потребовать составить его в письменном виде, что, безусловно, займёт часть того времени, которое ты выделил на труды по обретению идеальной возлюбленной.

— Сволочь ты, Рэйден.

— На том и держимся! — сползаю пониже в кресле и закидываю ноги на стол.

Ну вот, теперь Олли будет дуться и считать меня нехорошим человеком, заглядывающим туда, куда не просят. Ничего, переживу.

— Ты же обещал. — Суровый укор и в голосе, и в помрачневших глазах.

— Что именно?

— Не вынюхивать.

— А я и не вынюхивал.

Скривившиеся в недоверчивой усмешке губы.

— Доказать, конечно, не могу, но… У нас с тобой был один и тот же гильдейский наставник, если помнишь. Так почему ты считаешь, что из предназначенных нам обоим знаний я не усвоил ни крохи?

Олден отвёл взгляд, обдумывая мои слова.

Велика загадка, можно подумать! На самом деле, ответ — проще некуда.

Что есть безумие? Потеря контроля над разумом и ощущениями, скажете вы и будете правы. Только есть одно «но»: сошедший с ума человек продолжает жить и временами действует на зависть осмысленно, так что не сразу и поймёшь, кто разумнее — он или все остальные. Следовательно, само «сошествие» не происходит в никуда, а означает лишь переход с одной ступени на другую. И эта самая другая ступень устанавливает над личностью свой контроль. Таким образом, безумие может рассматриваться как смена управителя. А поскольку «водяное безумие» вызвано определённым составом питьевой воды, значит, можно подобрать такое сочетание веществ, которое обеспечит смену управителя, направленную в нужную сторону. Короче говоря, есть вероятность подчинить своим устремлениям другого человека, и вероятность довольно большая. Собственно, этим Олден и занят: пытается в своей лаборатории соорудить приворотное зелье для полного и безоговорочного охмурения городских красавиц.

Да, можно было напрячься и проникнуть в мысли мага так, как я умею это делать. Но зачем, если всё и так лежит на ладони? Ну подумаешь, в далёкой юности получил от ворот поворот! Взял бы да нашёл дурёху посговорчивее, так нет — надо тратить силы, время и казённые деньги на заведомо бесполезную ерунду. Глупый… Ну, приворожит он себе красотку, и что дальше? Она будет с обожанием смотреть ему в рот и исполнять любые фантазии. День, месяц, год. Всю жизнь. И надоест… До жути. А бросить её Олли не сможет, и отлично знает об этом своём маленьком недостатке: никогда не избегать ответа за содеянное. Спрашивается, на кой ххаг?

Правда, для меня сие зелье было бы небесполезно. В свете сложившихся обстоятельств только оно, пожалуй, и способно помочь вернуть расположение Наис. Нет, зачем я себя-то обманываю? Не способно. Значит, придётся стараться самому. Если б ещё силы для этого найти…

— Обидно узнать, что твой старый знакомый, можно сказать, соученик и почти друг ни в грош не ставит твои умственные способности, — с нарочитым огорчением протянул я, гоня прочь надоедливые размышления.

— А, уже «почти друг»? — язвительно переспросил Олден. — Ещё пара минут, и кем я стану?

— Не надейся, — покачал головой я, и мы рассмеялись.

Шутка, понятная немногим, в число которых, кроме меня, Олли, Вига, Калласа и ещё нескольких важных персон, никто не входит.

При моём образе жизни и моих возможностях я мог бы иметь бесконечное число девиц для развлечения, раз уж супруга отказывает в близости. Мог бы. Однако…

Только представьте себе, как неприятно на самом пике удовольствия проваливаться в омут чужих «памятных зарисовок»… Помню, когда это произошло со мной в первый раз, я очень долго не мог вернуться обратно и сообразить, какие из ощущений принадлежат мне, а какие следует побыстрее выбросить из головы раз и навсегда. Не говоря уже о ненужной степени подробности и красочности этих самых ощущений! Достаточно сказать одно: кому было бы приятно прикасаться к женщине, ощущая каждым волоском на теле, как она стонала под другим, нет, даже — под другими? И как она лгала каждому из них, что его ласки — самые жаркие и восхитительные. И как потом, сползая с влажных от пота простыней, устало наливала из кувшина воду, чтобы смыть память о липких объятиях ненавистного любовника… То непродолжительное время, пока я пытался найти способ справиться с означенной проблемой, меня мучил непреходящий страх: встретиться с одной и той же женщиной ещё раз и увидеть себя её глазами. Он и сейчас меня мучает. Поэтому любовница у меня одна. Из тех, кому просто не принято отказывать. Но, поскольку наши отношения существуют только для меня и неё, окружающие в большинстве своём считают, что я женщинами не интересуюсь. Что непременно вызывает шутки определённого рода у особ, не отягощённых умом. Можно подумать, близость с мужчиной в этом смысле будет для меня чем-то существенно отличаться от близости с женщиной! Каазры безрогие. Тьфу, не хочу об этом даже задумываться.

К тому же я вовремя не оценил всей прелести сложившейся ситуации и не подыграл особо упорствующим в заблуждениях, а результат моей оплошности стал воистину плачевным: придворные дамы решили, что мою заблудшую душу ещё можно спасти, и наперебой ринулись… Спасать. Поначалу это доставляло мне извращённое удовольствие, но спустя несколько лет ничего, кроме усталого снисхождения, не вызывало. Однако дамы не теряли надежды вернуть меня «на путь праведности»…

— И всё же, касательно отчёта, — напомнил я, отсмеявшись.

— А что с ним? — расширил глаза Олден.

— Его нет.

— Да что ты говоришь!

— У меня есть вопрос. Серьёзный. Ты в состоянии меня выслушать?

Короткий покорный выдох:

— Говори.

— Ты можешь установить факт творения заклинаний?

— В общем случае да.

— А в частном?

— Ну… — Олли задумался. — Это не моя стезя. Я никогда не собирался быть «ищейкой», да и не имею к этому таланта.

— То есть ты не сможешь мне сказать, совершалась ли волшба в стенах этого дома?

— Почему же, смогу. Наверное.

— Мне нужен точный ответ.

Карие глаза мага застыли, словно лужицы, схваченные морозцем, как и всякий раз, когда он встревожен.

— Что случилось?

— Пожар.

— Это я знаю. Что ещё?

— Этого достаточно, не находишь?

Олден выпрямился, отрывая спину от кресла.

— Рэйден, скажи прямо: что тебе нужно?

— Ты проводил «вытяжку», помнишь?

— Ну да.

— Ты сейчас чувствуешь её остаточные следы?

Четверть минуты оцепенения заканчиваются утвердительным кивком.

— Хорошо чувствуешь?

— Вполне. Ты же знаешь, неистраченная влага ещё какое-то время висит в воздухе и…

— Знаю. Тогда напомни мне другое: если до тебя «вытяжку» производил кто-то ещё, влага, не израсходованная им, приняла бы участие в твоих опытах?

Олден дёрнул подбородком, прикидывая варианты.

— Нет.

— Уверен?

— Могу поклясться.

— Значит, она сохранилась бы в связанном состоянии?

— Разумеется.

— А теперь скажи, друг мой Олли: ведь у всех магов разный почерк, верно?

— К чему ты клонишь?

— Слёзно тебя прошу: напряги свои извилины или что ещё у тебя имеется, и скажи мне, чувствуешь ли ты в воздушных потоках связанную не тобой влагу?

На сей раз рыжику понадобилось чуть больше времени, потому что нужно было отсеять ошмётки собственных заклинаний от чужих, но когда процесс завершился, Олден испуганно побледнел.

— Как понимаю, результат подтвердил мои опасения?

— Откуда ты узнал? Неужели…

— Нет, вынюхать я это не мог. Но иногда хватает и простого сложения фактов, чтобы узнать истину. Был совершён поджог.

— Но зачем?

— Мне тоже было бы интересно знать причину. Тем более что место было выбрано странное: ничего ценного в Старом флигеле не имелось. Кроме…

Маг заметил моё сомнение и уточнил:

— Кроме?

— Следы огня указывают, что поджог был осуществлён исключительно для уничтожения картины.

— Картины?

— Да. Портрет в алькове. Ты его помнишь?

По растерянному взгляду можно было понять: и Олли мало внимания уделял живописным полотнам.

— Жаль… В любом случае, восстановить его не представляется возможным.

— А в архиве нет его описания? — осторожно осведомился маг, чем вызвал моё искреннее восхищение.

— Умница! Сейчас посмотрим.

Вывороченное на стол содержимое одной из полок шкафа не сразу явило нашим взорам нужную тетрадь, но и не особо упорствовало: не прошло и пяти минут, как мы склонились над нужной страницей и хором прочитали:

— «Женский портрет кисти неизвестного живописца. Размеры: три на два фута. Рама изготовлена из…»

Мы с Олденом переглянулись и снова уныло осыпались в кресла.

Женский портрет. Потрясающие воображение сведения! Ни тебе имени, ни другого намёка на личность, удостоившуюся чести быть запечатлённой на полотне. И с какого конца теперь браться за расследование? Я уже хотел было озвучить, с какого, но в этот момент в дверь кабинета бочком просочился Сеппин, волочащий под мышкой нечто, с виду похожее на ящик.

Таковым оно и оказалось. Точнее, шкатулкой. Старинной, судя по потрескавшемуся во всех местах и облезшему лаку. Простенькой: ни украшательной резьбы, ни инкрустации.

— Где ты это взял?

— Да вот тут же, dan Смотритель, панели за портретом снимал, смотрю: дверца. Тоже обгоревшая. Я за неё потянул, она и открылась.

— Тайник, — кивнул Олден.

— Вроде того, — согласился деревянщик. — А там шкатулка стояла. Целёхонькая. До неё огонь добраться не успел.

— Спасибо, Сеппин. Сможешь открыть?

— Да в два счёта, dan Смотритель!

Ловкие пальцы мастера мигом подобрали ножичек, которым замок был вскрыт. Правда, перед этим Олли заверил меня, что никакой магии ни снаружи, ни внутри нет и наши действия не повредят содержимому.

А когда крышка шкатулки откинулась назад, я увидел то, что и можно было ожидать. Несколько густо-жёлтых листков пергамента, любовно кем-то расправленных и для надёжности придавленных в углах по диагонали двумя массивными серьгами. Чёрные агаты в серебре, потемневшем от времени. Красивые, но зловещие, хоть в рисунке оправы использованы цветочные мотивы. Женские серьги. А вот чьей руке принадлежат строчки букв с причудливыми завитками?

Я сдвинул украшения в сторону и взял в руки письмо из прошлого.

«Рэйден, любезный друг мой!»

Оно адресовано мне? Невозможно. Должно быть, имелся в виду мой предок, тоже Рэйден, первый из… Но тогда этому письму около четырёх сотен лет. А тушь почти не выцвела. Умели же делать предки…

«Как прискорбно сознавать, что заботы государственные отнимают всё больше и больше твоего времени! Я вознамерился было просить тебя о встрече, но, узнав, сколь многие дела требуют твоего участия, устыдился собственной дерзости и потому доверяю перу то, о чём хотел и должен был известить тебя лично… Я влюблён, друг мой. Влюблён не впервые, но сие чувство только теперь стало для меня неизмеримо дорогим. Она — чудо! Первое из чудес подлунного мира. И соблаговолила ответить на моё предложение согласием… Я счастлив, друг мой, и хочу разделить своё счастье со вторым самым близким мне человеком — с тобой. Моя возлюбленная… Нет, не буду тратить время и тушь понапрасну: лучше взгляни сам, как хороша моя любовь. Пусть мои пальцы не так ловки, как в юности, заверяю тебя: сходство несомненное! И помни, без твоего присутствия свадьба, назначенная на седьмой день месяца Расцвета, не принесёт мне того счастья, которого я желаю…»

Без подписи. Впрочем, тот Рэйден наверняка знал, от кого получил послание. Что же дальше? О, неизвестный мне обитатель прошлого напрасно ругал свои пальцы: нарисовано талантливо. Очень талантливо, насколько я могу утверждать согласно своим познаниям в живописи. Скупые, но точные зарисовки. И правда, она была хороша.

Длинная шея. Чуть удлинённая форма черепа, но без неприятных искажений черт лица. Нос маленький, короткий и совершенно прямой. Подбородок треугольный и безвольно ушедший назад, но почему-то придающий по-детски невинному лицу странный, загадочно-пугающий вид. Ключичные кости изящно изогнуты. На пояснице россыпь родинок, похожая на фрагмент тонкого пояска… Эй, ну ничего себе! Насколько же ты был близким другом этому художнику, дорогой прадед, если получал столь пикантные изображения? Хм… Фигурка миленькая, но излишне сухая. Мальчишеская. Впрочем, Наис тоже не может похвастать женственными формами, но это не мешает мне её любить, так зачем осуждать вкусы другого? Тем более что этот «другой» давным-давно почил в мире.

Я свернул листы пергамента и убрал обратно в шкатулку. Олден недовольно поджал губу: рассчитывал, стервец, что позволю ему ознакомиться с личной перепиской моего предка? Нет уж.

Если мои выводы верны, то на сгоревшей картине скорее всего была изображена упомянутая дама. Безымянная. Ххаг подери! Как предки обожали таинственность! Правда, если они и без того знали друг друга наизусть, зачем лишний раз всуе поминать дорогие сердцу имена?

Заставив Олли помочь Сеппину изложить на бумаге требования к материалам, необходимым для восстановления внутреннего убранства Старого флигеля, я спустился вниз, в альков, к тому месту, где ранее висел портрет, а теперь виднелась закопчённая дверца тайника.

Зачем он был устроен? Почему именно здесь? С какой целью его скрывала картина? Она должна была напоминать? Но о чём? Возможно, тот Рэйден просто желал время от времени вспоминать о счастье и любви своего близкого друга и только потому любовался хорошеньким женским личиком. Да, вполне возможно. Но кому понадобилось уничтожать сие свидетельство давних страстей? Я бы не удивился, если бы поджог был делом рук моих дурок, но они не замешаны в преступлении. Хотя бы потому, что не смогли бы ни достать фляжки с маслом «хиши», ни осуществить высушивание дубовых панелей в коридоре. Кто же…

— Она всё-таки добилась своего, — прошамкал старушечий голос рядом со мной.

Привидение, будь она неладна! Вечно ухитряется подкрасться в своих войлочных тапочках под самое ухо, а потом изрекает нечто многозначительное, но совершенно непонятное, и неизвестно, что хуже: подпрыгнуть от неожиданности, просто услышав её слова, или застыть столбом, пытаясь понять, что именно она хотела сказать.

Низенькая, иссохшая от времени, она некогда считалась одной из первых красавиц Антреи, но об этом я сужу по рассказам отца, который, впрочем, и сам застал её уже в период увядания. Сколько лет жила на свете daneke Ритис, не знал никто, кроме неё самой, но добиться внятного ответа от старушки было так же непосильно, как и заставить её следовать правилам, принятым в приюте.

Наверное, следовало было держаться построже с дамой, обожающей прятаться во всех тёмных закоулках, кашлять по ночам в коридоре и заводить пространные беседы именно в тот момент, когда мне нужно срочно отправляться на службу. Наверное. Но у меня не хватало духу. Да-да, не хватало! При всей склочности и назойливости, Привидение была необъяснимо трогательна каждой чёрточкой своего поведения. Как ребёнок. И обидеть старушку для меня было всё равно что причинить боль, скажем, Лелии. Поэтому я скрипел зубами, но выслушивал жалобы на несуществующие неудобства и торжественно обещал «всё поправить». После таких обещаний daneke Ритис успокаивалась и отбывала в свою опочивальню. В лучшем случае. В худшем — семенила за мной до самых ворот приюта, заваливая просьбами передать самые тёплые пожелания и справиться о здоровье её знакомых, которые, насколько я знал, благополучно скончались ещё до моего рождения. За ворота она не выходила, как и прочие дурки. Просто не могла. И вовсе не из-за заклинаний или стражи: ни того, ни другого не было, да и не требовалось. Жертв «водяного безумия» удерживал в приюте их собственный страх. Страх окончательно сойти с ума.

Этот клочок земли был отведён в пользование роду Ра-Гро неспроста. Источник, регулярно пополнявший каменную чашу в парке, проложил себе дорогу из водяной линзы, в которой были растворены частички породы, схожей с той, что придавала опасные свойства Лавуоле, но имевшей одно существенное отличие. Если вода с отрогов Ринневер заставляла людей сходить с ума, то струи этого источника вынуждали безумие остановиться. Не уйти совсем, а остаться ждать у порога. Спрашивается, а почему этим источником не могли пользоваться все остальные жители города, если он позволял оставаться в здравом уме? Да потому, что всему на свете положен предел.

Эта вода и вправду могла приостановить течение болезни, но в том и только в том случае, если при её принятии внутрь больной будет заговорён. Кем? Мной, разумеется. Действо длительное и требующее усилий, но приносящее свои плоды. Правда, после него заговорённый должен оставаться в пределах влияния водяной линзы, иначе всё пойдёт насмарку. Вот так и получалось, что чудесными свойствами источника пользовались только дурки, которые, раз окунувшись в омут безумия и выплывшие оттуда с моей (и моих предков) помощью, ни за какие блага не согласились бы покинуть приют…

— Кто — она?

Старушка подняла на меня прозрачный взгляд.

— Чаровница.

Красиво, но неконкретно.

— Вы её знали, бабушка?

Уже спросив, понимаю, что вопрос поставлен глупо: ну как Привидение может знать даму, жившую несколько столетий назад?

Но daneke Ритис не заметила моей оплошности, пропев:

— Прекрасная и опасная…

— Опасная? Чем же?

— Тем, чем владеет.

Понятно. Начинается привычная игра в «не знаю, что и где».

— Бабушка, вы можете назвать мне её имя?

— Спросишь у неё самой.

— Я бы с удовольствием, но… Где мне её найти?

— Она придёт. Сама. Как приходила намедни. И чёрный огонь пожрёт всех.

Одарив меня этим пророчеством, Привидение повернулась и, обессиленно ссутулившись, побрела прочь, оставляя меня в расстроенных, как лютня в руках неумелого музыканта, чувствах.

Караванный путь, особняк Ра-Дьен,

вечерняя вахта

Скрип пера по бумаге затих ровно на тот промежуток времени, который потребовался, чтобы спросить:

— Dan Ра-Дьен назначил вам встречу?

Я выдержал паузу, любуясь бликами свечного света на гладко причёсанном затылке склонившейся над письменным столом девушки, и ответил:

— Разумеется. Ещё до моего появления на свет.

Daneke Мийна, помощница Калласа в его нелёгком деле сбора с торговых людей дани за услуги, не всегда являющиеся заметными даже глазу, сурово чиркнула пером, выводя особенно строгий завиток в окончании какого-то слова, и только потом подняла голову:

— Dan Советник на сегодня закончил приём.

— Правда? А я рассчитывал, что мы с ним как раз и примем!

Светло-карие глаза Мийны преисполнились негодования:

— Вам не хуже меня известно, что dan Советник придерживается…

— Разве тебе на отдых было выделено не три дня? — чуть удивлённо спросил Каллас, появившийся на пороге кабинета.

Ввиду не слишком крепкого здоровья, а также просто из удобства Ра-Дьен использовал для своих нужд исключительно первый этаж легкомысленно нарядного особняка, а второй и третий этажи пожертвовал прислуге, родственникам и лично приглашённым гостям. Как правило, дома Калли переговоров не вёл, назначая деловые встречи на другом конце Караванного пути, поблизости от портовых складов и, что немаловажно, в прямой видимости от поста Городской стражи, поскольку, хоть dan Советник и занимался деятельностью сугубо на благо людям, находились купцы, настолько недовольные заключёнными (а ещё чаще — незаключенными) сделками, что забывали о первом правиле торговли: «Бей по врагу монетой, а не клинком». Да, на Калли покушались, и неоднократно. Собственно, по этой простой причине он и таскает на переговоры меня, чем вызывает постоянное неудовольствие темноволосой Мийны, полагающей себя незаменимой именно в деле поиска обоюдовыгодного согласия между покупателями и продавцами.

— Увы, покой — моя давняя, но несбыточная мечта! — с нарочитой грустью провозгласил я, перехватывая зажатую под мышкой шкатулку.

Ра-Дьен, заметив странную ношу, растерянно приподнял брови, но тут же, поймав мой многозначительный взгляд, вновь вернул лицу усталое равнодушие:

— Прошу в кабинет. Мийна, милая моя, распорядись подать нам лёгкий ужин.

— С вином? — ехидно уточнила девушка.

— Как пожелает dan Рэйден.

Решение оставили на откуп мне, но сегодня я не собирался колебать моральные устои благовоспитанных девиц:

— Достаточно будет воды. С ледников, если можно.

Мийна кивнула и быстрым, но ни в коем случае не торопливым шагом направилась в сторону кухни, а я прошёл за Калласом в его «гнёздышко».

Как вы думаете, на что похож кабинет человека, который участвует во всех сторонах торговли между Антреей и остальным миром? Не угадаете ни за что. На смесь спальни и гостиной. Это у меня в приютском кабинете из мебели присутствует лишь та, которая не позволяет расслабиться и отдохнуть, а dan Советник здесь живёт, со всеми вытекающими последствиями.

К примеру, рабочего стола нет вовсе — вместо него, по южным традициям, на коротких ножках установлена мраморная панель из цельного куска камня, неполированная, потому что природная шероховатость нравится Калласу больше гладкой искусственности. Вокруг расставлены мягкие кушетки, причём гостевые — ниже, чем у хозяина, дабы подчеркнуть, кто в этих стенах главнее. Книжных шкафов нет, да и вообще нет никаких бумаг на виду: для работы с записями о сделках имеется Мийна, которая тщательно следит за полнотой отчётов и ведёт регистр клиентов, а Ра-Дьен занимается совсем другими вещами. Руководством. Честно говоря, я поначалу сомневался в его способности держать в голове все необходимые детали, но когда стал свидетелем и участником разрешения донельзя запутанной ситуации, осложнённой многочисленными претензиями всех заинтересованных сторон друг к другу, понял: не большая библиотека делает человека мудрецом. А на низеньких кушетках к тому же так приятно тискать пышные формы daneke Мары…

— Располагайся.

Каллас занял своё излюбленное место на бархате тёмно-зелёного покрывала. Я, перебрав пяток подушек, остановил свой выбор на самой плоской, положил её на мраморный столик и водрузился сверху: сидение на мягком — самый верный способ уснуть, а сейчас мне нужно побыть бодрым. Хоть какое-то время.

Шкатулка была отставлена в сторону — до того момента, пока Мийна торжественно не внесла в кабинет и не расставила на столе блюда с закусками. Лёгкими, как и просил Каллас: овощные рулетики, сыр и пресные лепёшки. Лично для меня предлагался хрустальный графин с запотевшими боками.

— Я просил ледниковую воду, а не ледяную.

— Простите, dan Рэйден, я посчитала, что одно неотделимо от другого, — невинно улыбнулась девушка и, присев в вежливом поклоне, удалилась, плавно покачивая трёхслойной юбкой тёмно-лилового платья.

— Стерва, — привычно констатировал я.

Каллас усмехнулся:

— Просто ревнует.

— К тебе?

— К работе.

— Ну, если так… — Я подвинул к себе блюдо с рулетиками и взял на пробу один, в котором помимо овощей наблюдалось что-то рыбное.

Вкусно. И рыба речная, полностью в соответствии с моими предпочтениями. Значит ли это… Кошусь в сторону Ра-Дьена и встречаю ответный утвердительный взгляд.

— Да, это всё для тебя. Сыр тоже. Козий, с горных пастбищ.

— Какая неслыханная роскошь! Позвольте осведомиться, чем такой недостойный человек, как я, заслужил…

Каллас укоризненно покачал головой, плотнее запахивая на груди домашнюю мантию из толстого шерстяного сукна.

— Не смешно.

— А разве должно быть? Я не шучу. Я на самом деле хочу знать, что подвигло тебя на столь трогательную заботу обо мне.

— Кто сказал, что я забочусь о тебе? Я забочусь о благополучии дел. Забыл? Завтра тебя с нетерпением ожидает daneke Амира.

Вздыхаю:

— Забудешь такое… Но оставим завтрашние дела завтрашнему дню, идёт? Сегодня тоже есть о чём поговорить и над чем подумать.

— Например?

Каллас едва уловимо напрягся. Стороннему наблюдателю чуть приподнятые плечи не сказали бы ровным счётом ничего, но я знал: мой собеседник готов слушать и, что немаловажно, слышать.

— Например, о пожаре.

— Ты составил опись пострадавшего имущества?

— Не до конца. Да и мало что пострадало: нужно по большей части только заменить обшивку стен. Олли пришлёт тебе точный список потребных материалов, когда Сеппин закончит фантазировать.

— Сеппин?

— Деревянщик. Из моих подопечных.

— А… — разочарованно протянул Ра-Дьен. — Помню. Ну, хоть в чём-то можно сэкономить!

— Да, не волнуйся об оплате мастеров. Однако… Раз уж эта статья расходов исключается, смею напомнить, что было бы совсем неплохо, если бы…

— Так и не оставил эту мысль? — Глаза Калласа насмешливо сузились.

— А чем она плоха? Если удастся доказать, что растения, выросшие на территории приюта, позволяют обезопасить гостей города от помешательства на всё время пребывания, это принесло бы немалую выгоду прежде всего тебе. Я не прав?

— С одной стороны, несомненно, и всё же…

Я азартно хлопнул ладонями по мраморной столешнице.

— Представь только: пара-тройка яблок или гроздь винных ягод в день, и любой человек может быть полностью за себя спокоен!

— И как ты собираешься проводить исследования и обеспечивать доказательства? — лукаво, но с большой долей заинтересованности спросил Ра-Дьен.

— Это уже мои проблемы! Главное — ввязаться в драку, а потом…

— А потом вовремя унести ноги, это имеешь в виду?

Пришлось признаться:

— Не исключено. Только я вполне уверен в успехе. Честно.

— Хорошо, подумаю, — согласился Каллас. — Это всё?

Я сделал трагическую паузу.

— Нет.

— Что-то случилось?

— Ты изучал материалы дознания по поводу пожара?

— Пробежал взглядом.

— Тебя что-нибудь в них насторожило?

Ра-Дьен задумался. С минуту шевелил губами, словно проговаривая про себя строки скупого отчёта.

— Нет. Пожалуй, нет.

— А должно было насторожить! — торжествующе завершил я свою мысль.

— Излагай.

— В результате дознания было установлено, что пожар произошёл по причине возгорания пролитого масла для светильников, верно?

— Да, — подтвердил Каллас, пока не чувствуя подвоха.

— Масла определённого сорта.

— И что с того?

— Масла сорта «хиши».

Dan Советник недоумевающе воззрился на меня.

— Не понимаю, что в этом странного.

— Ну как! На какое масло ты мне выделяешь деньги, а?

Каллас хмыкнул:

— Только не говори, что именно его ты и покупаешь!

— Почему это «не говори»?

— Собственно… — Он потёр переносицу. — Я думал, что ты воспользуешься случаем и разницу будешь использовать по своему усмотрению.

— Что?! — Я оскорбился и даже вскочил на ноги. — Предполагал, что стану воровать у тебя и королевского казначея и даже подсунул повод для воровства? Какое… какая… Да как ты только мог?!

— Хочешь сказать… — До Калласа постепенно стало доходить.

— И хочу, и говорю! Я. Никогда. Ничего. Ни у кого. НЕ ВОРУЮ!

— Не кричи, пожалуйста.

— Я не кричу! С чего ты вообще взял…

— Извини.

Слово было произнесено так тихо, что я подумал: послышалось.

— Что-что?

— Извини, — повторил он чуть громче и виноватее. — Да и не воровство это было бы… Так, использование служебных возможностей.

— В личных целях, разумеется?

Каллас сочувственно пожал плечами:

— Казна бы не обеднела. И я — тоже. Но, признаюсь, не думал, что ты настолько…

— Честный?

— Глупый.

Я надулся и сделал круг по кабинету.

— Между прочим, я пользуюсь теми же самыми светильниками, когда бываю в приюте. А ты прекрасно знаешь, что малейшее задымление…

Ра-Дьен расхохотался:

— Так вот в чём дело! Тебе не пришло в голову воровать, потому что красть пришлось бы у себя самого! Браво! Вот это я понимаю! А то уж начал переживать за твои умственные способности.

— Зачем волноваться о том, чего нет? — философски заметил я.

— Ладно, оставим в покое бессмысленные диспуты… Значит, ты уверен, что пролитое масло было принесено нарочно?

— Уверен. Более того, злоумышленник принял все возможные меры, чтобы преступление совершилось.

— Поясни.

— Подожжённая древесина предварительно была высушена. Магическим способом.

— Хм.

Каллас откинулся на подушки, сплетая и расплетая сцепленные замком пальцы. Я, не желая торопить движение мыслей за высоким лбом старого приятеля и по совместительству вышестоящей персоны, вернулся к поглощению ужина, хотя настоящего голода не испытывал: сказывалось кратковременное пребывание в заботливых руках матери. Как правило, визита домой мне хватало для сохранения тела и разума в наилучшей форме по меньшей мере в течение месяца. Однако, при всей заманчивости результатов, посещения Лунной Излучины были расписаны на годы вперёд.

— Не спрашиваю, как ты это установил, но раз уж заявил о своих сомнениях, значит, доказательства имеются, — наконец проронил Ра-Дьен, выходя из состояния отрешённой задумчивости.

— Увы.

— Не та новость, которую я хотел бы услышать.

— Понимаю. Веришь или нет, но и мне стало неуютно. Очень.

— Есть предположения о цели злоумышления?

Я качнул головой:

— И да, и нет. Скорее известно, для совершения каких именно действий был осуществлён поджог, но, подери меня ххаг, не могу даже представить зачем!

— Поподробнее, — велел Каллас.

— Судя по следам огня, целью поджигателя было уничтожение картины.

Светлые брови удивлённо дрогнули:

— Картины?

— Ну да. Портрет женщины. Неизвестной до такой степени, что я не помню, как он вообще выглядел.

— Наверняка висел в Старом флигеле? — легко догадался dan Советник.

— Висел. В конце коридора на первом этаже. Прямо скажем, не на видном месте!

— Не оправдывайся, не стоит. Хотя тебе следовало бы лучше знать собственное имущество.

— Я знаю! Подумаешь, одна несчастная картинка…

— Из-за которой кто-то пошёл на риск.

— Риск? Вот ещё! Да мои дурки и напугать-то толком не способны!

— И кому это известно? — последовало мгновенное уточнение.

— Ну… — настала моя очередь задуматься.

В самом деле, кому? Приют немощных духом вызывает у всех горожан благоговение вперемежку с животным страхом, причём и то, и другое чувство впитывается с молоком матери и рассказами отца, потому, собственно, дуркам и стража не нужна: они сами за ограду не выйдут, а люди с другой стороны не решатся войти из боязни «заразиться» безумием. Ой-ой-ой, что же получается? Либо в приют проник человек, уже потерявший рассудок и не способный правильно оценивать опасность, либо… Поджигатель пришёл со стороны. Чужеземец, которого с детства не пугали «страшными рассказками». Чужак.

Видимо, у меня на лице отразился ход всех мыслей в подробностях, потому что Каллас удовлетворённо кивнул:

— Он не местный.

— И это ещё хуже, чем могло бы быть.

— С одной стороны.

— Имеется и другая?

— Куда же без неё? Имеется. Регистр чужестранцев ведётся точно и тщательно, следовательно, не составит труда…

Я взвыл, закатив глаза к потолку:

— Не составит?! Да ты представляешь себе, сколько их — проезжающих мимо и осевших в городе? Несколько сотен, не больше и не меньше! А проверить необходимо каждого. Каждого, понимаешь? Где был, что делал, есть ли свидетели, есть ли мотивы… Сколько времени понадобится? Год, два?

Каллас нахмурился:

— Не преувеличивай. Не более месяца.

— За который состав чужестранцев в Антрее существенно изменится! Приближается лето, помнишь?

— Можно закрыть границы.

Я растерянно запустил пятерню в волосы.

— Можно… Если королева согласится. А для этого одной моей просьбы будет недостаточно. И твоей не хватит, потому что отчёт о дознании, составленный Хаммисом, утверждает: преступления не было.

— Хаммисом? — брезгливо сморщился Ра-Дьен.

— Им самым. Масло случайно пролилось, случайно вспыхнуло, случайно… Не было ничего, в общем.

— Да, против результатов дознания не попрёшь. А назначить повторное…

— Бессмысленно — остатки заклинания теряют силу с каждой минутой. Другой дознаватель попросту не обнаружит следов. Да и представляешь, сколько придётся потратить времени, чтобы убедить амитера в необходимости повторно отвлекать людей на расследование пустячного дела?

Каллас снова ненадолго погрузился в размышления, постукивая пальцами по губам.

— Может, всё не так страшно? Почему не предположить, что происшедшее всего лишь месть кого-то из тех, кому не разрешили в своё время поселиться в городе?

— Месть? — Я попытался скоренько прикинуть разные варианты. — Отпадает. Мстят обычно не каменным стенам, а человеку. В данном случае покушались бы на меня, а не на безобидный кусок холста.

— Безобидный ли? — протянул Каллас.

— Буду считать так, пока не уверюсь в обратном.

— Кстати, что за старьё ты приволок с собой? — Интерес моего собеседника обратился к шкатулке.

— О, сей раритет имеет непосредственное отношение ко всем моим недавним бедам. За сгоревшей картиной был тайник, в котором и находилось послание из прошлого.

— Послание?

— Взгляни сам. — Я передал Ра-Дьену облупившийся ящичек.

Каллас повертел его в руках, открыл и извлёк на свет божий уже знакомые мне предметы. Надо сказать, на изучение письма dan Советник потратил чуть больше времени, чем я: подозреваю, его увлекли прилагавшиеся картинки. А вот по серьгам взгляд Калласа едва скользнул.

— Любопытно.

— И всё? — Я даже немного обиделся.

— А что ты ожидал услышать? Фрагмент переписки, не более.

— Зачем понадобилось хранить его в тайнике столько лет?

Ра-Дьен сложил листы пергамента обратно в шкатулку:

— Не знаю. Возможно, всё это имело значение для твоего предка, и только для него.

— Как думаешь, можно установить имя этой женщины?

— Можно попытаться. Есть на примете сведущие люди, которые способны навести подобные справки. Оставишь бумаги у меня?

— Конечно. Всё целиком оставлю: мне эта рухлядь пока ни к чему.

— Занятные украшения…

Я с недоумением посмотрел на бесстрастное лицо Калласа:

— Ты о чём?

— О серьгах.

— И что в них занятного?

— Не знаю. Возможно, мне показалось… Орнамент оправы составлен из лилейных цветков. Ты не заметил?

Я взял одну из серёжек и поднёс поближе к глазам. Быть того не может! В самом деле. Полураскрывшиеся бутоны неизвестного мне сорта, но определённо имеющие отношение к лилиям. Ххаг…

Это что-то означает. Это обязательно должно что-то означать!

— Иди-ка домой, — посоветовал Ра-Дьен. — И выспись получше. А завтра, с новыми силами…

— Браться за старое, да? Как пожелаете, dan Советник.

— Не стони, не рассыплешься. Амира — чудесная женщина и умнейший собеседник.

— С тобой — возможно, а вот со мной…

— Всё, спать! — Каллас понял, что увещеваниями ничего не добьётся, и сменил тон на приказной. — А с поджогом… Разберёмся. Но для начала выясним, что это была за девица: вдруг через неё протянется ниточка из прошлого в настоящее?

Протянется или нет, по этой ниточке ещё придётся проползти от одного конца к другому, чтобы найти, кого и чем она связывает. А по городу всё это время будет ходить человек, не питающий пиетета к приюту немощных духом, и это поистине жутко. Потому что когда уважение слабеет, необходимо завоёвывать его заново, а для этого… Не хочу думать, что может понадобиться.

И если Каллас прав, если… Как он сказал? «Имело значение для твоего предка, и только для него»? Так вот, если dan Советник угадал, он даже не представляет себе всей глубины своей догадки. Для моего предка, насколько могу судить по семейным хроникам, имела значение только одна вещь на свете, настоящее, истинное значение. Безопасность Антреи и её жителей. А посему несколько пожелтевших от времени клочков пергамента и странные серьги могут быть столь же важны, сколь и личность поджигателя. Нет, не могут быть. Важны. Вот только я пока не могу понять, в чём заключается их важность.

Девятый день месяца Первых Гроз

Ка-Йи в созвездии Ма-Лонн, четыре румба к Солнцу, слияние с Лучником

Правила дня: «Посмертный покой покупается исполненным предназначением. Назвался лососем — полезай в коптильню».

«Лоция звёздных рек» предостерегает:

«Девятый день Ка-Йи, лучше бы его не бывало, однако… Всегда случается событие, которое нарушает привычное течение жизни и приводит к утрате власти над собственными чувствами. Легко попасть в сети своих же заблуждений. Сражение внутри и вокруг души.

День не подходит для принятия решений, совершения важных дел, лечения болезней. День оплаты душевных и денежных долгов грубый и жёсткий. Если можете, устройте себе день отдохновения».

Антреа, предместье Хольт, особняк daneke Тармы Торис,

начало утренней вахты

Утро выдалось столь же гадостным, как и предыдущие.

Начать с того, что, хоть я и приказал себе проснуться ровно по окончании ночной вахты (а я — парень покладистый, несмотря на лень, и своим приказам следую… то есть стараюсь следовать), о моём пробуждении позаботились за меня: Микис начал топтаться по постели ещё затемно, чередуя тяжёлые шаги с вкрадчивым мяуканьем. Жрать хотел, подлец, вполне его понимаю: в определённом состоянии духа и сам не способен на осмысленные действия, пока не затолкаю в желудок шмат какой-нибудь еды. Желательно вкусной, но обычно сходит и простая каша из белых зёрен саира, недоваренная и недосолённая.

Пришлось продирать глаза, вставать, искать на ощупь шкаф для домашней утвари и ящики в нём (потому что кое-кто забыл накануне долить в домашний светильник очередную порцию масла, без которой мало какая магия в мире способна рассеять ночную темноту светом), возвращаться обратно, ставя синяки на частях тела, не желающих двигаться плавно и в полном согласии с намерениями полупроснувшегося разума, наполнять-таки сосуд (проливая большую часть масла себе же на ноги), и только после всего этого командовать: «Свет!» Чтобы некоторое время спустя ужаснуться разгрому, который постиг убранство комнаты на всём маршруте моего следования, и удивиться отсутствию в небесах луны. Впрочем, последнее легко объяснялось низкими и плотными облаками, обещавшими устроить дождь самое раннее к обеду и самое позднее — к ужину. Ещё бы, после стольких подряд дней жары! Я люблю дождь: когда с неба льётся вода, мне не нужно ходить на службу. И потому, что корабли предпочитают пережидать непогоду на рейде, и потому, что влага в воздухе очень сильно снижает ясность моих ощущений. Согласно официальному заключению консилиума, определявшего мою пригодность к несению наследственной службы, разумеется, а не реальному положению дел…

Завтрак проходил в задумчивости. Моей, чем воспользовался Микис, нагло забравшийся прямо на стол и ни с того ни с сего решивший, что моя тарелка — это его тарелка. Правда, на овощи кот покушаться не стал, но куски подкопчённого лосося уминал охотно и быстро. Сначала я делал вялые попытки отогнать прожорливое животное или внушить ему, что человеческая еда ничем не лучше еды кошачьей. Целых три попытки. Потом плюнул (мысленно, чтобы не пачкать и без того не слишком чистый после моей готовки пол кухни) и отдал все силы размышлениям.

Говорят, нет ничего хуже ожидания. Врут. Есть одна вещь гораздо омерзительнее: когда ожидание заканчивается. Более того, она ещё и куда опаснее, потому что убаюкивающий ритм дней и ночей сменяется встряской. В лучшем случае разочарованием неисполнившихся надежд, в худшем — встречей с непредвиденными обстоятельствами. Конечно, можно (и, пожалуй, даже нужно) готовить себя к любому возможному развитию событий, но при одном условии: представлять себе эти самые развития хотя бы приблизительно. Мне же никак не удавалось наметить для себя правильную линию ожидания.

Самое неприятное: пока Каллас не выяснит у своих знакомых что-нибудь по поводу сгинувшей в веках красотки (например, её имя или описание внешности: наброски тушью, разумеется, проливали свет на черты незнакомки, но хотелось бы располагать сведениями и о «цветном» воплощении), мне нет ни надобности, ни возможности рыпаться с собственными измышлениями. Да и куда рыпаться-то? В семейных архивах сохранилось прискорбно мало письменных свидетельств о жизни первого Стража. Нет, отчёты о выявлении дурок имелись, притом в количестве достаточном, чтобы испытывать к предку непреходящее уважение. Но больше… Больше ничего не было. Ни переписки с женой (правда, если верить рассказам дедушки, которому, в свою очередь, рассказывал его дедушка — уже совсем близкий по времени проживания к первому Рэйдену Ра-Гро, «супруги поневоле» терпеть друг друга не могли и оказывались рядом только при острой необходимости). Ни заметок современников (честно говоря, найденное в тайнике письмо, скорее всего, было единственным оставшимся с тех далёких дней). Я ничего не знал о своём прапрапрародиче, и это меня немного раздражало, хотя… Будь я на его месте, возможно, тоже постарался бы не оставлять никаких следов, могущих выставить меня в ненадлежащем свете перед потомками, ибо легенда должна оставаться легендой. Только так.

У каждого из нас в жизни случаются моменты, которых мы стыдимся. Потом. А пока они происходят, нам, опьянённым азартом мнимого всемогущества, иногда бывает несказанно весело и хорошо. Но когда наступает похмелье… Хочется и самому всё забыть, и сделать так, чтобы остальные тоже забыли. Наверняка мой предок шалил ничуть не меньше меня, а то и больше, раз уж его силой вынудили принять на себя заботу о целом городе. И шалости, могу поклясться, были злыми. Очень злыми, потому что нельзя в один вдох взять и полюбить навязанную обстоятельствами жену, нудную и опасную работу, расписанную до самой смерти жизнь и судьбу, одинаковую для всех будущих поколений. Думаю, он и не любил. Исполнял долг, как того требовали, но не любил. И раз уж сохранил несколько листков пергамента, сделал это не просто так, в память о друге и его влюблённости. Да ещё серьги эти.

Лилии. Что они значили для того Рэйдена? Возможно, именно из-за его неприятия в городе и ходят легенды о губительном для рода Ра-Гро аромате этих цветов. Возможно… Но лучше знать наверняка, чем предполагать. Спросить самому? Подняться вверх по течению, к отрогам? Пожалуй, рискну. Но не сейчас, а ранней осенью, когда судоходство станет более размеренным и у меня появятся свободные дни.

А сегодня…

Антреа, Малая гавань,

последняя треть утренней вахты

В чём нельзя отказать daneke Амире, так это в приверженности традициям: с самого первого посещения Антреи визиты совершались исключительно в день, посвящённый Глендо, покровителю торговцев и… воров. Правда, между теми и другими разницы почти что нет: ни один уважающий себя купец не продаст вам товар без выгоды для себя, следовательно, совершается кража, пусть обоюдно приемлемая и признаваемая, но это ведь сути не меняет, верно?

Хоть границы месяцев очерчены предельно точно, внутри этих границ значимые дни перемещаются, можно сказать, безбожно. Но мне грех жаловаться на Первые Грозы: с лёгкой руки жрецов день Глендо и в прошлом месяце угодил в самое его начало, так что пауза между встречами с «женщиной моей мечты» выдалась счастливо долгой. Настолько долгой, что я даже начал забывать громоздкие «обводы»…

Нет, не начал, как выяснилось.

Ало-золотое пятно, сверкнувшее над бортом кайаны[14], мигом воскресило в памяти детали и подробности, заставившие меня стиснуть зубы и ускорить шаг, потому что, если окажусь у сходен одновременно с daneke Амирой, а не на пять минут раньше, меня ждёт позор. Вечный.

Правда, не так уж далеко надо идти: спуститься в район Торгового порта, к причалам Первой линии, где швартуются наиболее успешные и выполняющие королевские заказы купцы. А сегодня там пустовато — только одна широкобёдрая кайана и намечается, и это не может не радовать, поскольку Амира, по обыкновению, вряд ли везёт что-то с собой. Нет, в лучшем случае закупит здесь, в Антрее, и потащит к себе на юг очередные шелка или шкуры. Кстати, любопытный способ торговать… Не скажу, что неправильный: в купеческом деле важно и приобрести товар, который можно выгодно сбыть с рук, и собственно, найти, кому его всучить. Вполне возможно, что дома у моей «любимой женщины» имеется помощник, сведущий как раз в искусстве помрачения сознания покупателей, а она лишь подбирает нужные ингредиенты для сего чародейства. Да, скорее всего, так и есть. И потом, должен же кто-то присматривать за хозяйством в отсутствие хозяйки?

Ненагруженный… Значит, понадобится от силы пара шестивёсельных лодок, чтобы подтащить корабль к причалу. Могла бы вообще остановиться на внутреннем рейде, как поступают те, кому нет нужды перевозить груз. Фессы, к примеру, и вовсе не заходят дальше, чем на внешний рейд. А зачем? Доставить курьера с посланием — лодки хватит. На вёслах не выгрести? Можно милю и под парусом пройти, особенно если ветер не страдает в этот день ленью. А тащиться к пристани, доверяя свою безопасность швартовым судёнышкам и их командам… Не всякий капитан отважится. К слову сказать, у нас такие умельцы находятся, что после их трудов на королевскую казну падает немалая неустойка. Да, именно на казну, потому что все портовые службы подчиняются её величеству и находятся в собственности престола. С момента установления этого самого престола.

Разгрузки не предвидится: есть шанс быстро и незаметно провести встречу и убраться восвояси. Но когда мне это удавалось? На памяти — ни разу. Пусть зрителей будет немного, но и одной пары любопытных глаз достаточно, чтобы к вечеру последний портовый служка во всех подробностях знал обстоятельства прибытия daneke Амиры, и не только знал, а ещё и расцвечивал их на свой лад. Когда мне становится совсем муторно и скучно, я, чтобы набраться здоровой злости, интересуюсь последними сплетнями на свой счёт. Надо признать, помогает. Главное, не переусердствовать: некоторые истории обрастают, как днища кораблей ракушками, такими непристойными фантазиями, за которые даже набить морду покажется слишком человеколюбивой мерой наказания. Да и есть ли смысл бить? Лучше не замечать. Хотя показное равнодушие зачастую служит более явным подтверждением совершённого греха, чем яростное отрицание…

А хорошо парит: к вечеру можно со всей уверенностью ожидать в гости дождик. Хоть висевшие с ночи в небе облака слегка поистерлись, словно ношеный плащ, позволяя солнышку кокетливо подглядывать за происходящим на земле через редкие прорехи, дымка никуда не делась. Что ж, и к лучшему. Не так сильно взмокну, как можно было бы предположить.

Ненавижу форменную одежду, но вовсе не потому, что она неудобна, а потому что она — форменная! Во-первых, чёрный цвет камзола и штанов. Теплынь, подавляющую часть года царящая в Антрее, протестует вообще против любого тёмного цвета, а уж угольно-чёрный… Просто издевательство. Это, мол, традиция, от морских, мол, мундиров, да и краску проще готовить. Угу. Проще. Но кто сказал, что простое — значит, единственно правильное? Мне гораздо больше нравится обмундирование Городской стражи, чем Береговой. К тому же подчинённым амитера положены разные одёжки для патрулирования и для сидения в кабинетах, что, согласитесь, немаловажно, поскольку очень трудно приспособить один наряд к разным обстоятельствам. Но «городским» проще, у них есть Виг, который и сам не дурак уютно чувствовать себя на службе. А кто есть у меня? Калли, совершенно не заботящийся о моём удобстве, и седоволосая бестия, по странному стечению обстоятельств оказавшаяся у руля моей хрупкой лодчонки.

За какие заслуги Хеллен Ра-Ван получил в свои руки управление Береговой стражей, можно только догадываться. Интересоваться — ни-ни! Несовместимо с жизнью и здоровьем. Нет, я ничего не имею против этого парня: с должностью справляется дай боги каждому. Но мелкая вредность, заключающаяся в том, чтобы запретить нижестоящим офицерам носить мундиры из более приятной, чем сукно двойного плетения, ткани… Прощения не заслуживает. По моему скромному мнению. Сам-то щеголяет шёлковыми камзолами, а все остальные должны и в дождь, и по солнцепёку таскать на себе лишнюю тяжесть. А если ещё учесть, что пот, впитываясь и высыхая, оставляет на чёрной ткани белые разводы… Уверен: если Калласа только с трудом и большим напряжением воображения можно заподозрить в деловом сговоре с daneke Марой, то Ра-Ван уж точно получает свой постоянный (и поверьте, весьма изрядный) процент с отстирывания форменных мундиров!

Хорошо хоть ворот не глухой, а при случае можно и вовсе расстегнуть пуговицы до пояса — когда назначенный для еженедельной проверки вида подчинённых капитан находится на другом краю порта. Впрочем, сейчас я и сам не рискну дать свободу и свежего воздуха груди, потому что…

Всё-таки успел: щёлкнул каблуками и опустил подбородок, изображая поклон, в тот самый момент, когда гостья появилась на верху сходней.

— Ай-тай, как любезно с вашей стороны лично встречать старую больную женщину!

Как же. Старая и больная? С такой-то гладкой кожей? С сияющими глазами, белки которых своим цветом походят на молоко? С движениями, обманчиво неуклюжими, но говорящими о полном контроле над необъятным телом? Не смешите меня. Старая и больная… Ххаг! Если бы это было кокетством, пусть. Смирился бы. Но раз за разом, с надоедливым упорством вести себя как избалованная вниманием придворная дама? Хотя…

Она ведь и есть что-то вроде того. Придворная. Насколько могу доверять сведениям Калласа, daneke Амира — одна из немногих южных купцов женского пола, получившая право вести торговлю именно по настоянию хаиффа, любимому сыну которого была кормилицей. Наверное, в те годы, пятнадцати лет от роду, будучи замужем и только-только родив собственного ребёнка, она была хороша собой. Впрочем, призрак красоты и сейчас витает в её чертах, но красоты какой-то неправильной. Суровой. Словно эта женщина давным-давно отставила в сторону мысли о том, чтобы кому-то нравиться, любить и быть любимой, отдав всю себя другим устремлениям. Да, пожалуй, так и есть. Но на кой ххаг тогда доводить меня нелепым кокетством?!

— Счастлив приветствовать вас, daneke.

— Как сухо, любезный dan! Чем я заслужила такую холодность? Но надеюсь, моя провинность не настолько серьёзна, чтобы вы не помогли мне спуститься на твёрдую землю?

Помог бы с удовольствием. Выбить привычку делать из меня идиота при скоплении народа. Вот сейчас краем глаза вижу, что швартовщики уже с трудом сдерживают смех. Но они-то сдерживают, а чуть дальше по причалу «береговые» и моряки, имеющие представление о моих взаимоотношениях с вновь прибывшей в Антрею дамой, похихикивают почти что в голос. Знаю, почему: ждут грандиозного представления. И оно состоится. Куда ж мне деться?

Стараясь сохранить на лице спокойное и слегка равнодушное выражение, я поднялся по сходням и подал женщине руку. Вообще-то, если сравнить наши размеры, то ещё неизвестно, кто кому должен помогать: Амира ростом почти с меня, а объёмом раза в три больше и тяжелее соответственно. Объём этот, конечно, спрятан от глаз в ворохе шёлка, полотнища которого обмотаны вокруг внушительной фигуры, но иллюзия мало помогает при столкновении с грубой действительностью, которая…

Так и знал. Ну, стерва!

Примерно на последней четверти сходен южанка решила, что настал подходящий момент поскользнуться (и это — на совершенно сухих и в меру шероховатых досках!). Поскользнуться, всем весом обрушившись на меня. Я проехал на каблуках вниз — до каменной плиты причала, изловчившись одну ногу застопорить о поперечину сходен: если уж падать, то лучше на деревянный настил, чем на шершавый камень. А чтобы остановить скольжение Амиры, пришлось подхватить её за… назовём ЭТО талией, потому что где-то в этом месте над уровнем земли она и впрямь может располагаться.

Шёлк взметнулся, на несколько мгновений лишая меня обозрения и окатывая волной удушливого аромата южных притираний, а полная ладонь игриво шлёпнула по моей щеке:

— Ай-тай, какой шаловливый мальчик!

И доказывай потом всем, что рожа у тебя была красная не от смущения, а от натуги…

Антреа, Караванный путь, гостевой дом Иль-Махина,

последняя треть дневной вахты

— Ай-тай, какой славный выдался день!

Daneke Амира блаженно улыбнулась, опускаясь в россыпь подушек на коврах кушетки.

Да уж, славный. Все ноги стоптал. До колен. И в отличие от присутствующих дам присесть не могу себе позволить. Нет, не в силу воспитания и хороших манер, о которых я иногда вспоминаю, хотя прислонить пятую точку к чему-нибудь хочется. Всё гораздо скучнее: я должен в любой момент быть готовым к действиям, а подушки, вязкие, как болото, не способствуют боеготовности. С другой стороны, в моих услугах по обеспечению безопасности дорогой гостьи Ра-Дьена нужды мало. Собственно говоря, я таковой вообще не наблюдаю. Нужды то есть. С самой первой встречи…

Лукавый выстрел глазами из-под гладко причёсанной чёлки, цветом напоминающей вороново крыло. Услужливо, с самой малой долей насмешливости подставленный поднос, тёмный лак которого почти не виден из-под груды тарелочек.

— Благодарю вас, я не голоден.

На самом деле жрать хочется, но то, что протянула мне одна из прислужниц daneke Амиры, не возьму в рот даже под страхом смертной казни.

Как южане могут есть этакую сладость? Ума не приложу. От одного запаха внутри уже всё слипается, а они ничего. Едят, да столько, что приобрести пышные формы — задача наилегчайшая. Сама Амира обожает заталкивать в себя все эти приторные лакомства и поначалу норовила втянуть в свои забавы меня. Я отказался. Вежливо. Она стала настаивать. Я снова отказался. Всё ещё вежливо. Через полчаса пререканий самообладание участливо вздохнуло и покинуло меня. Помню, я подскочил к толстухе вплотную, буквально нос к носу, и предельно простыми (можно даже сказать, простонародными выражениями) объяснил, что не собираюсь есть сладкое. Ни из её рук, ни из чьих-либо ещё. И, только выпустив пар, почувствовал упирающиеся в бока лезвия кинжалов. Вот именно тогда и возник первый повод усомниться, так уж необходимо составлять компанию госпоже с Юга во время пребывания её в пределах Антреи.

Я много слышал о йисини — клане воительниц, посвятивших свою жизнь служению богине, превыше всего ценящей в своих почитательницах стремление помогать. Не безвозмездно, конечно: услуги телохранительниц стоят недёшево, но, как говорится, того стоят, потому что помимо собственно «хранения тела» нанимателя девицы не имеют ничего и против ублажения этого тела. Разумеется, по взаимному согласию и для взаимного удовольствия. Но это вовсе не значит, что йисини легкодоступны для любовных интрижек. Скорее наоборот: семь потов сойдёт, прежде чем добьёшься благосклонности чернявой прелестницы, которая обращается с оружием ловчее многих мужчин, всю жизнь отдавших воинскому искусству. Так вот, слышать-то я слышал, но воочию увидел только теперь — благодаря вынужденному знакомству с пышнотелой южанкой.

Меня спасло только то, что Амира заранее приказала своим охранницам сдерживаться, иначе… Наверное, я не успел бы сделать и шага. Но моя вспышка сослужила неплохую службу: йисини перестали относиться ко мне как к предмету мебели, коей они почитают всех, кто не может за себя постоять. Правда, ярость вырвалась наружу лишь потому, что я не чувствовал угрозы со стороны двух девиц с открытыми взгляду животами и скрытыми за тонкими полосками ткани лицами. Да и я дал волю чувствам, потому что угрозы не было… Сложновато для понимания, но так и есть: сильные чувства мне очень легко «читать». Причём речь идёт не только об эмоциональном накале, отнюдь. Намерение исполнить долг по своей яркости иногда превосходит и ненависть, и ярость. Для моих ощущений. К тому же в отношениях между Амирой и её стражей отчётливо слышались и нежные нотки любви, что только упрощало мою задачу. По-хорошему, я мог бы прояснить всю ситуацию в два счёта и полностью исключить риск, если бы не одно «но».

Моя первая встреча с южанкой произошла почти семь лет назад, в пору горячности и азарта, а не взрослой рассудительности. Пожалуй, именно искренность моего негодования и подкупила Амиру. А ещё то, что, заметив стальные жала, царапающие кожу, я не удивился и не испугался, а хладнокровно предложил всем вернуться на исходные позиции. Во избежание. Помню, толстуха усмехнулась и спросила: «Вы надеетесь опередить моих девочек?» И получила ответ, предельно честный: «Когда речь заходит о жизни и смерти, я не пользуюсь таким опасным оружием, как надежда». Конечно, в устах вчерашнего мальчишки подобные слова звучали смешно, однако… Были приняты к сведению, и не только: Амира больше не пыталась насильно кормить меня сладостями. Хотя и не упускала случая посетовать на то, что я — «нехороший мальчик».

Конечно, я и сам сглупил: следовало просто признаться, о чём мне напоминает сладкий вкус, и тогда… Хм. А как признаешься, если это — семейный секрет и государственная тайна в одном лице? В моём, что особенно неприятно. Вот и приходится вести себя, мягко говоря, странно, уповая на то, что мои «странности» будут отнесены на счёт моего участия в жизни приюта. Мол, с дурками поведёшься, от дурок и наберёшься…

— А я проголодалась хуже сотни габбаров[15]!

Пальцы, длину и изящество которых не могла до конца скрыть даже полнота, потянулись за истекающим сиропом кусочком дыни.

Почему эта женщина вызывает у меня… неприятие? Нет, слишком сильное слово. Да и не могу сказать, что Амира так уж страшна на вид. Ну толстая. Очень толстая. Чересчур толстая. Правда, это ужасает только меня: очень многие мужчины любят больших женщин. «Чтобы было за что подержаться». А во всём прочем южанка вполне очаровательна. Ещё бы волоски над верхней губой выщипала…

Кожа — чудная, гладкая просто на зависть придворным красоткам. Можно подумать, каждый день шлифует её тряпочкой. Косы — загляденье, толстые, упругие, блестящие. Глаза глубокие, как море, только тёмно-синего, почти фиолетового оттенка. Черты лица плавностью тоже могут сравниться с волнами. Женщина, привлекающая внимание, одним словом. И, что немаловажно, внимание удерживающая. Вот я, к примеру, терпеть её не могу, а забыть почему-то не получается. Даже когда появляется возможность «позабывать». Впрочем, впечатления меняются. Если раньше при упоминании имени «Амира» я испытывал несказанное раздражение, то сейчас в основном дурачусь, чтобы повеселить Калласа. И он прекрасно это понимает, гад, но делает вид, будто верит в мою горячую неприязнь к этой женщине.

Вообще-то мне редко доводится испытывать по-настоящему сильные чувства. Наверное, из-за того, что большее значение для меня имеет внешний, а не внутренний мир. Мой мир. Почему так происходит? А кто его знает! Может быть, потому что я — лишь крохотная пылинка на полу огромного зала. Ветерок может сдуть меня в сторону с привычного места, поболтать в воздухе, зашвырнуть далеко-далеко, туда, где на меня наступит сапог, на подошве которого отправлюсь в новое путешествие, не давая согласия и понимая всю бесполезность споров… Если так оно есть на самом деле, то что проку в изучении себя, когда вокруг полная загадок бесконечность? Хватило бы времени разыскать хоть малую часть прячущихся в ней кладов, и только. На большее не претендую. Да и нечего мне вырыть в глубинах собственной души. И глубин-то нет…

Та из двух сопровождавших Амиру йисини, что была росточком пониже, а движениями поплавнее, распустила шнуры чехла и извлекла на свет божий лютню. На южный манер, конечно: палка со струнами, вот какое сравнение приходило мне в голову всякий раз, когда я видел сей музыкальный инструмент. Не спорю, даже с его помощью можно было получить приятную для слуха мелодию, но мне в песнях пустыни вечно чудится заунывность, вызывающая непреодолимое желание спать. Тем более в вечернее время.

Я подавил зевок и обратился к своей подопечной с сообщением:

— Если daneke не сочтёт это неуважением, я хотел бы на некоторое время избавить вас от своего общества.

Амира изобразила на лице (именно на лице, потому что глаза остались серьёзными и понимающими) капризное сожаление и протянула:

— Ай-тай, ничем не угодить моему сладкому мальчику: ни увеселением тела, ни радостями духа… Я несчастнейшая из несчастных женщин, когда-либо живших в подлунном мире!

Я приподнял левую бровь (проделать то же самое с правой никогда не мог) и проникновенно-скорбно заметил:

— Не гневите богов, daneke. Как вы можете быть несчастной, если знакомы со мной?

Сливы тёмных глаз усмехнулись, но продолжения беседы не последовало. В самом деле, что Амира могла ответить? Сказать — знакомство со мной и есть настоящее несчастье? Но тогда у меня появится замечательнейший повод в дальнейшем избегать подобного времяпрепровождения. А открыто и честно признать, что я по каким-то причинам устраиваю её как сопровождающий, значит показать свою зависимость и определённую слабость, чего женщины ой как не любят! Будете со мной спорить? Скажете, что они всегда норовят выставить себя беззащитными и хрупкими, чтобы вызвать желание защитить? Ну-ну. Истинное положение вещей совсем иное: по сравнению с женщинами слабаки как раз мы, потому что вечно покупаемся на ведущуюся испокон веков игру. И, ххаг подери, покупаемся с наслаждением, хотя знаем: победа никогда не будет на нашей стороне.

Я коротко поклонился и под первые переливы струн вышел из покоев, отведённых южанке для проживания.

Надо сказать, когда Амира приезжала, гостевой дом Иль-Махина закрывался для посторонних. Дабы обеспечить спокойствие и безмятежность ночных часов дорогой гостьи. С этой целью даже стражников — рослых молчаливых детин в кожаных доспехах — становилось чуть ли не вдвое больше: в обычное время для охраны хватало и пяти человек, а сегодня я насчитал аж одиннадцать рыл, до неприличия похожих друг на друга тупым остервенением вояк при исполнении. Впрочем, все стражники таковы, ведь их задача отпугнуть, а не защитить всерьёз. Именно поэтому южанка возит с собой йисини: уж они-то в силах спасти свою нанимательницу от возможного покушения.

Правда, не припомню, чтобы за все её посещения Антреи случались мало-мальски опасные для жизни события, потому что Амира всё же занимается торговыми делами, а не шпионит в пользу… Хм. Может, и шпионит. Честно говоря, не задумывался над такой возможностью. Да и зачем? В самом вероятном случае моя надоедливая знакомая лишь перевозит сведения с места на место, сама не опускаясь до копания в грязном белье, а обвинять её в исполнении обязанностей курьера… Глупо. Очень трудно доказывать, что человек знает истинную ценность груза, который ему доверен для перевозки. Практически невозможно, поскольку чаще всего «перевозчик» и в самом деле не знает, что везёт. Для пущей безопасности и его, и всех остальных. Даже не знает отправителя лично, так что… Шпионов нужно отлавливать иначе. Точнее, надо бороться с ними с другой стороны.

Проникновение в не подлежащие огласке тайны возможно лишь в одном случае: если среди стражей этой тайны есть кто-то, готовый её выдать. Ну а добиться такой «готовности» можно разными способами. Подкупить. Очаровать. Запугать. Вынудить. Да мало ли чем ещё? Поэтому до действительно важных секретов стараются допускать только фанатиков, способных скорее умереть самим или похоронить всех вокруг, но не разгласить доверенной тайны. Правда, у фанатиков есть свои слабые стороны, но по большому счёту…

О чём это я? Ах да, о том, что daneke Амира может заниматься всем, чем угодно, — хоть торговать, хоть шпионить, хоть замышлять ужасающие злодеяния. Мне всё равно. Мой долг состоит в другом. Хочет Каллас, чтобы я неотступно следовал за южанкой? Пожалуйста. Сразу двух зайцев убиваем: отслеживаем все возможные встречи и обеспечиваем дополнительную охрану. Если Ра-Дьену дорога эта женщина, ничего не имею против. Если dan Советник желает знать, как она проводит время в Антрее, но не желает тратить деньги на «ищеек», его право. Неотъемлемое. Я вникать в подробности не хочу. Своих дел хватает. Хотя мог бы…

«Почитать» её, что ли, для оттачивания навыков? Нет, не буду. Поздно трепыхаться: надо было ещё в самый первый раз это делать. Надо было… Ха! А ведь она выбрала удивительно правильный способ сбить меня с настроения — разозлила. Это сейчас, по прошествии нескольких лет, я могу справиться с собственными эмоциями, а тогда любая неурядица заставляла почти что взрываться и… напрочь терять контроль над происходящим вовне.

В моём деле главное — спокойствие. Почему? Всё очень просто: пары воды, несущие в себе необходимые сведения, смешиваются друг с другом, и, например, в людном месте довольно проблематично уловить оттенки намерений каждого из присутствующих. Но если к внешним потокам примешивается ещё и твой собственный… Вот тогда ты, что называется, «попадаешь», потому что в полной связи с небольшим расстоянием (а следовательно, самым ближним и самым сильным периметром влияния) и противоположным направлением следования перестаёшь чувствовать правильно, погружаясь в чехарду внешнего и внутреннего. Выход только один: успокоиться. Но на успокоение нужно время. Даже чтобы насчитать десяток барашков. Сколько мгновений протечёт мимо? То-то. А ведь каждое из них может стать роковым. Поэтому на службе я — само умиротворение. Зато после… Могу вспылить из-за любой мелочи, почему меня и не шибко любят приглашать на приёмы. Особенно королевские. Я ж «при дурках», мне можно… Всё. Почти всё, и без тяжких последствий.

А на воздухе хорошо, только темновато для окончания дневной вахты. Ну да, конечно: облака стали плотнее.

Я облокотился о перила галереи второго этажа, выходящей во внутренний дворик, по южному обыкновению выложенный глиняными плитками, покрытыми пёстрой цветной глазурью.

Ага, у прохода — единственного ведущего в жилую часть дома из части парадной — стоят двое стражей. Хорошо стоят, неподвижно. Не отвлекают на себя внимание. Проход узкий, дверца двустворчатая: в случае чего обороняться можно, и весьма успешно. А чтобы попасть в покои, отведённые Амире, нужно как раз пройти через него, пересечь дворик, подняться по лестнице и пройти половину галереи. И на всём протяжении означенного пути наличествуют преграды.

Нет, не имею в виду себя: я сегодня не при исполнении. Я сегодня выполняю просьбу-приказ вышестоящего начальства. Пара кинжалов, конечно, имеется, но вступать в поножовщину горячего желания не испытываю. Да и нашагался сегодня… Туда-сюда, туда-сюда. Если бы Амира сразу сказала, какие кварталы намеревается посетить, можно было проложить маршрут и короткий, и удобный, а не нарезать круги бесчисленное количество раз по одному и тому же месту. Представляю, какими шутками меня встретят в «Окровавленном рифе», ведь прислуживающие там мальцы мало того, что сами видели мою персону трижды в течение получаса (причём шествовал я всё в том же направлении), так потом позвали на просмотр ещё и Савека, который для пущего веселья начал ставить зарубки прямо на деревянном щите рядом с дверью трактира! А потом ещё припишет рядом что-нибудь вроде: «В девятый день месяца Первых Гроз Рэйден Ра-Гро прошёл мимо сего заведения двенадцать раз. И слава богам, что прошёл мимо!» М-да…

Устал, взмок, высох, снова взмок, обозлился на весь свет: какой из меня сейчас защитник? Да никакой. Одна радость: моя безопасность (а следовательно, и безопасность гостьи) зависит совсем от других людей. Которые тоже наверняка устали, но в отличие от меня не злятся. Просто потому, что находиться рядом со мной никакой злости не хватит.

Чудненько! Можно вовсю наслаждаться ничегонеделанием. Слушать музыку (достаточно приглушённую притворёнными дверьми, чтобы не раздражать и не усыплять). Любоваться вечерним небом. Дышать густым и тяжёлым воздухом приближающегося дождя. Встречать гостей…

Эй, в чём дело? Мы никого не ждём!

Узкие створки распахнулись, пропуская во двор низкорослую фигуру. Стражники по обе стороны от прохода сдвинули было алебарды, но через вдох снова вернули оружие на предписанное место. Кто-то из служек? Амира ни за чем не посылала. Разве что Иль-Махин сам решил оказать гостье какую-нибудь услугу. Но ни подноса, ни сумки в руках у вновь прибывшего нет. Точнее, у вновь прибывшей.

Разумеется, женское платье не всегда прямо и точно указывает на пол, и всё же… Да, женщина: силуэт характерно узкий и в плечах, и в талии, да ещё подчёркнутый поясом, ажурными металлическими звеньями перехватывающим полы верхней накидки. Странно, по такой погоде и при всём параде… Хотя, если начнётся дождь, от него ведь надо укрываться? Надо.

Незнакомка миновала стражников и неспешным шагом двинулась через дворик, шурша подолом платья по плиткам.

Не торопится, не сбивает дыхание. Значит, чувствует себя уверенно. Местная? Но одета совсем не так, как прислужницы гостевого дома, а скорее похожа на одну из зажиточных горожанок: вон, и кружевной воротник имеется, и на рукавах наверняка кружевные манжеты… Стоп. И почему я этих самых манжет не вижу? Потому что кисти рук спрятаны в складках накидки. Да и…

Воздух шевельнулся, лениво проводя по моему лицу, как кот пушистым хвостом, заставляя вдохнуть глубже, чем раньше.

Сырость, висящая вокруг, и до того навевала мне мысли о плесени, расцветающей на сгнившем мясе, но теперь… Теперь аромат усилился. И изменился, став слаще. Но такой сладости я никогда раньше не чувствовал. Не тошнотворно-приторная, напоминающая о покойнике. Не цветочно-медовая, лёгкая и приятная. Нет, она больше всего походила на пригоревшее варенье, за которым не уследила кухарка. Варенье, в котором сладости и горечи примерно поровну. Густое, обволакивающее сознание неназойливо, но неуклонно. И кажется, что сам воздух стал сиропом, в котором вязнешь, как мушка, и сколько бы ни бил крыльями, нет никакой возможности вырваться на свободу из липких объятий, да и… Что есть свобода? Нужна ли она телу и духу? Не лучше ли отдаться на милость того, кто сильнее, того, кто укажет путь…

Ххаг! Что всё это значит?

Примерно два вдоха мне понадобилось, чтобы понять: порыв ветра принёс ощущения стражников. Но сладость… Сладость несомненно принадлежала женщине. Которая всё тем же плавным шагом двигалась к лестнице.

Как сие возможно? Откуда она взялась? Я не мог пропустить в город ТАКОЕ! Не мог! Пусть не знаю точно, что происходит, но незнакомка опасна. Невероятно опасна. Но почему охрана так легко сдалась и почему так странно себя чувствует? Точнее, не чувствует вовсе. Нужно что-то предпринять, и немедленно.

Я чуть отвёл в сторону кисть левой руки, расставляя рогатиной плотно прижатые друг к другу пары пальцев (мизинец с безымянным и средний с указательным, большой палец спрятан), оповещая своих телохранителей о надвигающейся угрозе и… Ничего не случилось. Обычно по этому сигналу Баллиг занимал позицию рядом, насколько это возможно… Тишина. Полное отсутствие движения. И горчащий гнилостный аромат усиливается. Что же делать?

Куда подевалась вечно следующая за мной троица? Они не могут не находиться здесь, в пределах гостевого дома, но почему тогда не отзываются на прямой приказ? Это возможно только в одном случае — случае смерти, но… Нет, они должны быть живы, и они живы, совершенно точно, потому что… Потому что я их «слышу», хотя очень смутно и плохо.

Да что такое творится, кто бы ответил?! Ко мне приближается неизвестная опасность, и уж то, что это именно опасность, чувствует каждый волосок на моём теле! А доблестные защитники волынят. Или же…

Я сделал ещё один глубокий вдох, насыщая кровь воздухом, заставляя её быстрее двигаться и быстрее сообщать сведения об окружающей обстановке. А на выдохе мне едва не захотелось взвыть.

Мои телохранители находились в той же «спячке», что и стражи у ворот, только протекающей не размеренно, а рывками, словно всё же пытались стряхнуть с себя наваждение чужого влияния. Ну же, сволочи! Не поддавайтесь! Кроме меня, никто вам не указ, слышите?! Когда я велю дышать, вы будете дышать, а когда велю умереть, вы… Только МОИ приказы имеют значение!

Ярость выплеснулась наружу и улетела прочь, оставляя вместо себя холодное осознание скорой схватки с неизвестностью.

Я положил ладони на рукояти кинжалов, отчётливо понимая: эти зубочистки меня не спасут. Задержат гибель на несколько секунд? И на том спасибо. Можно, конечно, постыдно сбежать, благо средство для этого имеется, но… Тогда Амира остаётся даже без той призрачной помощи, которую способен оказать я. Подведу ведь и женщину, и Калли. Допустим, меня никто не укорит в спасении собственной жизни, потому что она важнее, чем всё остальное. Важнее прежде всего для города и его жителей. Не укорит, м-да… А я сам? Что я-то буду чувствовать? Сбежал с поля боя, от единственно предназначенного мне, и только мне, противника? Стыдуха неимоверная. К тому же… Каждая пядь тела охвачена зудом, не позволяющим ничего, кроме атаки. Проклятый дар предков: один раз почуяв «безумца», уже не могу ни свернуть с дороги, ни отступить. Наверное, это было проделано нарочно — на тот случай, если Страж попадётся не слишком храбрый и ответственный. Такой, что будет норовить убежать при каждой встрече с опасностью…

Скрип. Скрип. Скрип. Она поднимается. Вместе со сгущающимися сумерками, вверх, на галерею. Спокойная — я чувствую это. Безмятежная… До того момента, как увидела меня, стоящего в десятке шагов от последней ступени лестницы.

И влага, висящая в воздухе, взрывается бешенством. Её бешенством.

Да, это женщина, вне всяких сомнений: мужская ярость не столь всеобъемлюща, а в этой… Я почти захлебнулся.

Правая рука незнакомки, прячущей лицо в тени надвинутого капюшона, выскользнула из складок накидки, сверкнув металлом, и тут же, по плавной дуге слева направо, выпросталась вперёд, отпуская в полёт что-то тонкое, длинное и серое…

А в следующий миг тяжёлое и широкое тело Баллига закрыло мне обзор. Полностью. Я ругнулся, отскакивая в сторону, потому что во время поединка нужно хорошо видеть перемещения противника.

Незнакомки уже не было на ступенях: она летела вниз, спрыгнув прямо с галереи во двор, а вслед отправились арбалетная стрела и целый выводок метательных ножей. Бесполезно: ткань накидки, вовремя скинутой с плеч, сбила направление и погасила скорость оружия. Убийца незаметной тенью шмыгнула между створками во внешний двор, а стражники так и остались недвижными.

Преследовать? Время упущено. Да и кого преследовать? Женщину, лицо которой мне неизвестно? Правда, я всегда смогу её опознать, но для этого нужно находиться рядом, а она… Уже далеко. Совсем далеко.

Я повернулся, намереваясь устроить разнос своим нерадивым телохранителям, но гневные слова застыли на подходе к горлу.

Баллиг неподвижно лежал на полу галереи, а у Кириан, на коленях стоящей рядом, глаза подозрительно блестели. Слезами.

Я бухнулся рядом, зарабатывая парочку синяков, и склонился над «панцирем».

Телохранители не носят громоздких доспехов. И вообще доспехов толком не носят, потому что должны успеть защитить не своё тело, а чужое. Троица, приставленная ко мне, следовала тому же правилу, и на Баллиге была только одежда из плотного сукна и кожи, разумеется, не способная остановить удар. Тем более много ударов сразу.

Так и не использованным по назначению кинжалом я рассёк камзол и рубашку, добираясь до ран, полученных моим верным защитником, а когда отвёл обрывки ткани в сторону… Кириан почти перестала дышать.

Тело Баллига было взрезано: грудь, живот, то, что пониже, — всё зияло ранами. Глубокими. Очень глубокими. И, кажется, даже кости были изломаны. С какой же силой была проведена атака? Невозможно большой, если бородач так плохо выглядит. Если…

Если он умирает.

Я дотронулся до заметно побледневшей даже в сумерках щеки. Веки Баллига вздрогнули, приподнимаясь, и тусклые от боли глаза взглянули на меня всё с той же заботой:

— С вами всё хорошо?

— Да, не волнуйся! Не трать силы зря.

— Они мне уже не понадобятся, dan… Я ухожу. Простите, что так скоро. И… вы отпустите меня?

Он не просил: Баллиг никогда не считал себя вправе о чём-то просить. Он всего лишь напоминал мне о моих обязанностях. Как всегда. За это, наверное, я так и люблю своего «медведя», свою большую игрушку… Которую у меня отняли. Будь ты проклята, слышишь? Я никогда не забуду то, что ты сделала. Даже после того, как убью. Сам. Своими руками. И ты будешь умирать так долго, как это только возможно!

— Dan?

Совсем тихо, из последних сил. Да, я помню о том, что должен. Я всё сделаю как надо.

Моя ладонь легла на левую сторону груди Баллига, туда, где ещё билось его сердце, билось тяжело и мучительно. И оно будет биться, не давая страданиям уйти, до тех пор, пока… Господин не отпустит своего слугу. Нет, не слугу. Раба.

Кровь всегда обжигает, но в этот миг я не чувствовал тепла. И холода не чувствовал. Липкая лужица, вздрагивающая под рукой, — вот и всё, что осталось. Вот и всё…

— Предписанное исполнено.

Ты спас меня от смерти, закрыв своим телом. Не из любви, не из дружбы, только лишь потому, что это было твоим долгом. Долгом, на который ты не напрашивался, но и от которого не пытался убегать. Я запомню, Баллиг. Запомню, что ни страх, ни отвага не обладают силой, которой наделён долг. Если, конечно, он начинает своё исполнение в глубине сердца…

Два слова.

Как только последний звук утих, израненная грудь вздрогнула. В последний раз. А потом в наступившей тишине раздался тревожный вопрос Хонка:

— Что с вашей рукой?

— Рукой?

Я перевёл взгляд направо. Да всё как обычно: рука и рука. Только из плеча торчит какая-то железка, но разве это страшно?

— Не двигайтесь!

Это уже вопль Кириан.

— Да вы что, с ума все посходили?

Делаю попытку подняться на ноги, но Хонк не позволяет: валит меня обратно и прижимает к полу.

— Эй, что за…

Кириан осторожно касается чего-то в области моего живота, и я дёргаюсь, пытаясь вырваться из объятий «левой клешни», потому что мне… больно. Очень больно. А это значит, что раны Баллига были не просто глубокими. Они были сквозными.

Десятый день месяца Первых Гроз

Свободная Ка-Йи в созвездии Ма-Лонн

Правило дня: «Принести пользу своему отечеству можно, только отделив себя от него».

«Лоция звёздных рек» наставляет:

«День защиты справедливости и традиций, день новых планов и начинаний. В этот день можно случайно открыть тайные источники знаний. Духовные силы и желание действовать переполняют, но Ка-Йи свободна от привязанностей и позволяет другим звёздам безнаказанно вершить своё влияние.

Капризная Вайола заражает любовью к ближним, однако настаивает на обращении к чрезмерно строгим и поросшим мхом устоям и традициям. Звезда желает нам блага, но не следует идти у неё на поводу: легче лёгкого оступиться и сесть в лужу.

Грозный Энасси дарит великие духовные силы, но делает это тихо и тайно, а потому последствия неожиданны, не всегда дружественны и, что особенно коварно, являются знаками проявления Судьбы. Однако при посредстве Энасси могут возникнуть блестящие идеи, заставляя полностью подчиняться им с риском для всего: любви, службы, долга и, наконец, самой жизни.

Чтобы сложить вместе влияние звёзд, придётся потрудиться, но если будете настойчивы и усердны, результат себя окупит».

Квартал Линт, Королевский приют немощных

духом, последняя треть ночной вахты

Шлепок по щеке. Моей. Ещё один.

Не открывая глаз, сообщаю нетерпеливому надоеде всё, что о нём думаю. Речь укладывается в минуту красочных выражений. И что слышу в ответ?

Радостное:

— Слава богам, очнулся!

Теперь можно раздвинуть веки и сурово взглянуть на виновника моего пробуждения. На Олли то бишь.

Правда, чего скрывать: я уже давно не сплю. Достаточно давно, чтобы прислушаться к собственным ощущениям и попытаться понять, всё ли со мной ладно. А если не ладно, то хотя бы прикинуть насколько.

Собственно, ничем другим я и не смог бы заняться, даже полностью проснувшись, потому что даже вылезти из постели не могу, не то что встать: рыжий расстарался, привязывая мои конечности к раме кровати. Даже поперёк груди один из ремней пустил для пущей надёжности. Чтобы больной не дёргался и не мешал лекарю производить осмотр. А поскольку больной здесь вроде бы один, и… Хотя, за душевное здоровье Олли ручаться не буду: видел я, как он спорил с одним из моих дурок за «место под солнцем»! В прямом смысле, кстати — за уголок террасы, защищённый одновременно и от ветра, и от палящих солнечных лучей плетьми горного винограда. Так вот, даже мне было бы трудно установить, кто из спорящих всё ещё остаётся в добром здравии, а кто — окончательно сошёл с ума. А когда я, скорчив довольно страшную (или страшно довольную, что было бы вернее) рожу, занял насиженное местечко, прогнав взашей обоих, уходили они, чуть ли не обнявшись и голося на весь свет, какой бесчувственный им достался хозяин…

— Чего тебе неймётся? Утренние часы потребно проводить в обществе юной прелестницы, а не бдеть у смертного одра.

Олден — не в привычном буром одеянии лабораторной крысы, а в белёсой лекарской мантии, и сам бледный настолько, что веснушки казались совсем тёмными — открыл было рот, собираясь возмутиться, но тут же опомнился и укоризненно покачал головой:

— Даже не пытайся меня злить. Не выйдет.

— Неужели?

Я прикрыл глаза, снова посмотрел на Олли сначала левым, потом правым глазом. Зрение чёткое, можно сказать, вижу всё кристально ясно. Ещё бы в мыслях такую ясность обрести…

— Именно так! — Маг гордо надул щёки.

— Это в честь чего же?

— В честь того, что я при исполнении глупых подначек не замечаю.

— Положим, замечаешь, только не отвечаешь на них.

— А хоть так, какая разница?

— Для меня? Никакой. Только знаешь что…

— Что? — Олден чуть наклонился вперёд.

— У меня уже руки-ноги затекли! А ну, отвязывай!

— И вовсе не затекли, — следует флегматичная поправка.

— Тебе откуда знать?

— А кому, как не мне? Я все мышцы тебе разминал, между прочим!

Мм. Конечно, разминал. Чтобы кровь не застаивалась. Делал свою работу на совесть, за что честь моему лекарю и хвала. Будет. Попозже.

— Я же сказал: отвязывай! Со слухом плохо?

— Со слухом у меня всё хорошо. Так же хорошо, как у тебя с соображением. И ты прекрасно знаешь, чем нам с тобой нужно заняться. Знаешь ведь?

Я скривился. Конечно, знаю. И судьбы своей избежать не могу. А может быть, и не хочу.

— Сейчас?

— Сейчас, — кивнул маг. — А вообще, ты везунчик, Рэйден: прорезаны только мышцы, ни кости, ни внутренние органы не задеты. Будет легче.

— Кто сказал?

— Ну… — Он немного смутился. — Разве тебе самому не проще «заговаривать» только кровь?

— Нет, — отвечаю. Коротко и зло.

Олден вздохнул, как всегда, не веря ни одному моему слову, и потянулся за склянкой, наполненной тёмно-серой, с металлическим отливом слизью, а я закрыл глаза и сосредоточился на себе самом.

Вот сейчас маг согреет склянку в пламени масляной лампы до той теплоты, которая свойственна живому телу, слизь станет жидкой и клейкой, чтобы заполнить собой и срастить мои раны. Но этого мало: ткани не восстановятся, пока кровь не будет заговорена. И моя кровь, и кровь лунного угря, которую и греет сейчас Олли… Уже нагрел.

— Ма-а-а-а-ать!

Почему мне всегда больно в момент, когда принадлежащая чужому и чуждому существу жидкость проникает в моё тело? Она же не ядовита, не обжигает, не щиплет, а поди ж ты: каждый раз ору как резаный. Те самые мгновения, пока ток не прекратится. Потом всё встаёт на свои места, и я чувствую только присутствие в себе чего-то лишнего, не более. Это неприятно, но вовсе не смертельно. А чтобы оно превратилось в «моё», нужно всего ничего: заговорить.

Точнее, поговорить. Убедить стать одним целым со мной, раз уж другого варианта не предвидится. И кровь всегда соглашается, потому что пропитана «лунным серебром». Потому что почти вся состоит из него.

Лунный угорь — рыба редкая, своенравная и трудноуловимая, живущая в верховьях Лавуолы. Говорят, пробовали его разводить в садках, но ничего не получилось: не захотел жить в неволе, поэтому рыболовам приходится использовать всё своё умение, чтобы изловить гордеца и доставить в Антрею. Честно говоря, мясо у него не ахти какое из-за сильного металлического привкуса, зато очень красиво выглядит, переливаясь на блюде всеми красками радуги. Собственно, только ради красоты его и ловят: чтобы украсить королевский стол по особо торжественным случаям. А есть никто не будет. Кроме меня. Да и то при зрителях я к угрю не притрагиваюсь: жду окончания празднества, чтобы, утащив рыбину домой, давиться ею в полном одиночестве. Потому что так положено. Потому что радужное мясо для меня очень полезно. Но боги, какое же оно мерзкое! Наизнанку бы выворачивало, если бы сам себя не уговаривал. И не «заговаривал».

Впрочем, заговором в полном смысле этого слова мои действия назвать нельзя. Я разговариваю мысленно, ощущениями на грани сознания. Слушаю, как кровь утекает из сердца по сосудам, проникает в мышцы, питает тело и возвращается обратно. И на каждом круге своего существования она несёт в себе самое ценное, что есть на свете. Знание. Мельчайшие подробности. Крохотные детали. Крупицы сведений о том, из чего состоит моё тело и чем оно живёт. И, проходя через разрывы тканей, кровь передаёт наполняющей их тёмно-серой слизи это самое знание. Раз, другой, третий. Несколько сотен или тысяч кругов пройдёт, прежде чем угриная кровь выучит урок и повторит его без запинки, становясь подобием моей крови. Она не заращивает ткани — всего лишь ставит заплатку. На время, пока тело само не излечит себя. И по мере того, как это будет происходить, слизь начнёт рассасываться, чтобы в конце концов исчезнуть. Но не перестать существовать, а просто раствориться. Во мне…

— А у тебя всё лучше и лучше получается, — одобрительно кивнул Олден на мой вопросительный взгляд. — Вот что значит практика!

— Я бы дорого заплатил, чтобы вовек так не практиковаться.

Рыжик промолчал, но в карих глазах светилось куда больше восторга свидетеля чуда, чем сожаления о причинах происхождения этого чуда. Лекарь, да ещё и маг — что с него возьмёшь? С таким же азартом во взгляде он тыкал спицы в мои раны, изучая их глубину и опасность. И будет тыкать при каждом удобном случае. Наверняка и кровь у меня брал. А чего не взять, если сама течёт? Брал, конечно. Будет корпеть над ней у себя в лаборатории, пытаясь магическим путём создать нечто похожее. И конечно, у него ничего не получится, потому что ещё задолго до начала опытов взятая кровь станет совершенно мёртвой, поскольку Олли невдомёк простейшее правило: раз начавшееся, движение не должно прекращаться. Остановка движения означает одно. Смерть.

Я снова прислушался к ощущениям. Всё спокойно.

— Теперь можно встать?

Рыжик криво улыбнулся:

— Вообще-то Ра-Дьен велел держать тебя в постели так долго, как получится.

— Значит, не более пяти минут. Отвязывай или…

— Или? — заинтересованность в глазах.

— Я сам отвяжусь, и тогда тебе мало не покажется!

— Ой, боюсь-боюсь-боюсь! — шутливо заверещал Олден, но всё же внял моему пожеланию, расстёгивая пряжки ремней, потому что на сей раз я не шутил. Ни капельки.

Попытка сесть была слишком поспешной и резкой: голова заходила ходуном, и я чуть не рухнул обратно. Хорошо, что рыжик подхватил меня, удерживая от падения, которое не лучшим образом сказалось бы на моих ранах. А ран было… Многовато для одного раза.

Пять порезов, сейчас выглядящих как тёмные рубцы, шли кривой линией наискось через живот, под рёбра, ещё один виднелся на плече, там, куда вонзилось последнее из лезвий, не окончательно остановленных телом Баллига. И всё же «панцирь» выполнил свою задачу: раны оказались неглубокими и обещали срастись быстро и без осложнений. Уже сейчас можно было вести себя привычным образом, если бы не утомление, вызванное внеочередным заговором.

Олден накинул мне на плечи рубашку:

— Может, лучше полежишь?

— Ещё поспать предложи!

— И предложу. Ты плохо выглядишь, Рэйден.

— Знаю.

— Тебе надо отдохнуть.

— Знаю.

— Ты…

— Заткнись! — крикнул я, потом немного подумал и виновато добавил: — Прошу тебя.

Маг покачал головой, беззвучно жалуясь какому-то из богов на моё легкомыслие.

Я сделал глубокий вдох, успокаивая тело и разум, и, стараясь двигаться очень плавно, встал с кровати.

Боль ушла. Осталось ощущение стянутости мышц, но оно и закономерно, и полезно: пока чувствую последствия ранения, неосознанно буду действовать осторожнее. А осторожность имеет свои положительные стороны. К примеру, не позволяет совершать необдуманные шаги. Правда, время можно тратить и на обдумывание глупостей, не так ли?

— Всё готово?

Олден горестно поднял брови:

— Ну куда ты торопишься, скажи на милость?

— Есть причины медлить?

— Рэйден, мы оба знаем, что это нужно сделать, и всё же… Ему уже не важно, сколько времени пройдёт: день, неделя, месяц…

— А мне важно!

— Откуда такая спешка?

— Чем скорее «змейка» получит свободу, тем скорее можно будет заполучить новый «панцирь». Забыл?

Маг негодующе дёрнул подбородком, но нелестные слова решил оставить при себе. Впрочем, довольно было заглянуть в карие глаза, чтобы до последней мелочи узнать, какой я мерзавец. Ещё бы, думаю только и исключительно о своей безопасности, а на чувства других плюю с самого высокого маяка, какой найдётся в Антрее! Тьфу. Плюю, и что с того? А кто не плюёт, когда речь заходит о жизни и смерти? Твоей собственной жизни и смерти?

Поскольку Олден не собирался меня сопровождать, всем видом выказывая гордое презрение к моим низменным стремлениям, я поплёлся в кладовую сам. Без чужой помощи, хотя на каждом третьем шаге и приходилось касаться рукой стены, потому что голова плохо держала курс.

Домашняя рубашка — просторное одеяние до колен, лишённое пуговиц и прочих застёжек — всё время распахивалась. Почтенная Тарма Торис убила бы меня за такое пренебрежение хорошими манерами, но в приюте мало кого смущает нагота Смотрителя. И потому, что подопечных у меня немного, и потому, что на подвальный этаж никто ни в здравом уме, ни в помрачённом сознании соваться не рискнёт. Здесь моя вотчина. Хранилище моих тайн. Я не прочь поделиться некоторыми из них с гражданами Антреи, но, боюсь, подобная откровенность только усугубит страхи и неприязнь, и так сопровождающие любое упоминание обо мне и моем служении…

Кладовая — небольшое помещение, сухое, в меру прохладное — обычно пустовала. Но не сегодня. Сегодня на столе было разложено угощение. Целый пир. Для червей, которые в скором времени набросятся на мёртвое тело.

Внушающий уважение в жизни, Баллиг и в смерти не утратил своего простого величия: ни серая бледность кожи, ни вялость мышц, постепенно теряющих свои истинные формы, не могли лишить моего телохранителя силы. Пусть теперь она оставалась жить только в моём воображении, но я чувствовал её так же ясно, как видел безвольное оцепенение навсегда закрытых век.

Дорогой ты мой медведь… Зачем ринулся наперерез, да ещё так глупо? Надо было парировать удар, попробовать поставить какой-никакой, а щит. Почему же ты только и смог, что закрыть меня собой? Почему откликнулся на приказ тогда, когда я уже перестал принимать в расчёт твоё существование?

Вопросы, вопросы, вопросы. И ни одного разумного ответа. Кто мне поможет узнать правду? Ты? Кириан? Хонк? Я буду спрашивать. Непременно. Но сначала сделаю то, за чем пришёл. Освобожу тебя окончательно.

Груботканое полотно, прикрывающее тело, сползло на пол, недовольно шурша, словно не желало покидать насиженное место. И моим глазам приготовилась предстать тайна, за которую многие маги Четырёх Шемов отдали бы десятую часть своей жизни, а то и две десятых. Впрочем, о ней я бы не стал рассказывать. Никому на свете, потому что… Нет, и опасно тоже, но больше — стыдно.

Олли, несмотря на имеющиеся возражения, подготовил всё необходимое: и масляные лампы с зеркальными лепестками отражающих щитков, вдвое увеличивающих количество света, потребного для меня, и остро отточенный ножичек, не годящийся для серьёзной драки, зато чудно подходящий для взрезания тела. Особенно мёртвого тела.

Я провёл ладонью по исковерканному ранами животу Баллига. Кровь уже перестала течь, густея на разорванных волокнах. Остыла, потеряв свою живительность. Интересно, я смог бы выжить после таких ударов? Наверное, да, хотя пришлось бы здорово потрудиться, чтобы справиться с болью. А вот если бы боль оказалась сильнее… Нет, пожалуй, не буду пробовать. Кто знает, на что способен рассудок, измученный страданиями? Полагаю, кое на что способен. Но это знание из разряда тех, которые не нужно получать нарочно: понадобится, само придёт.

Где же ты прячешься, моя сладкая? В обычное время я бы знал, куда соваться, но сейчас… Ты наверняка выбрала местечко поукромнее, чтобы спрятаться и переждать. Значит, нужно искать там, где повреждений меньше всего. То есть в голове.

Нет, не буду резать, и так уже Баллигу досталось. Причинять вред ещё и после смерти… Полнейшее непотребство. Но мне же нужно как-то её заполучить? Нужно. Придётся уговаривать.

Я разжал покойнику челюсти (хорошо, что удалось это сделать… А Олден ещё был против спешки! Посмотрел бы я, как он справляется с полностью одеревеневшими мышцами…), наклонился к тёмному провалу рта и позвал:

— Сладкая моя, пора менять норку.

Проникновенно позвал, любовно. Если бы вкладывал хоть часть выказанных чувств в общение с придворными дамами, они бы за мной косяком ходили, эдакой рыбьей стайкой, блестящей, весёлой и довольной. Так нет же, растрачиваю себя по пустякам, не приносящим никакого удовлетворения.

— Не упирайся, сладенькая, ты же чувствуешь, что здесь становится всё холоднее и печальнее.

Тишина и недвижность. Но я не расстраиваюсь, потому что знаю: рано или поздно мне ответят. Не смогут не ответить. В отличие от моей законной супруги эта daneke искренне меня любит. За то, что получает от меня необходимое — еду и кров. Точнее, кровь, но это уже детали…

Понижаю голос до еле слышного шёпота и сообщаю совсем уж страстно:

— Я так соскучился по тебе, сладенькая… Ожидание может длиться вечно, но ведь мы этого не хотим, правда?

И моим мольбам внимают: из полуоткрытого рта Баллига высовывается махонькая головка на длинной шее, полупрозрачная, вбирающая в себя блики света и превращающая их в мерное серебристое сияние.

На ней нет ни единой чешуйки, и когда её щека трётся о мою, мне кажется, что по коже проводят мягким пёрышком. Прохладно и нежно.

Тоненькое, невесомое, кажущееся пушистым тельце перебирается мне на шею, скользит по груди и клубочком сворачивается под треугольником рёбер, плотно-плотно прижимаясь и сотнями невесть откуда взявшихся коготков соединяясь со мной. Последний укол — когда головка «змейки» проникает внутрь, добираясь до ближайшего кровеносного сосуда, и всё. Можно передохнуть. Можно собраться с мыслями и воздать последние почести теперь уже не слуге, а другу.

Не знаю точно, с какого дня существования Страж был наделён правом обзаводиться телохранителями, может быть, с самого первого. Не это важно. Важно, насколько полным упомянутое право оказалось в итоге.

Если человек в силу каких-то причин не способен защититься самостоятельно, он привлекает для исполнения сей задачи других. Разумное решение? О да! Только надо быть уверенным в том, что нанятые охранники будут беречь своего хозяина по-настоящему, то бишь вернее и преданнее, чем своё собственное тело. И вот тут возникает вопрос, а смогут ли деньги или иные блага обеспечить преданность? Любой богатый человек не задумываясь ответит: ни в коем случае. Потому что всегда найдётся тот, кто заплатит больше, и грош цена тогда любым договорённостям. Печально? Увы. Конечно, среди телохранителей есть честные люди, исполняющие свои обязательства перед нанимателем от первого и до последнего вздоха, но положа руку на сердце скажу: их не так уж и много, а те, которые имеются, как правило, не бывают подолгу свободны от службы, потому что спрос на них слишком велик. К тому же всё, связанное с оружием и его применением во благо или во вред, очень сурово ограничивается возрастом. Мальчишку в охранники не возьмут из-за малого опыта и пока ещё дурной головы, а у старика и силы не те, и сноровка тает быстрее весеннего снега. Стало быть, всё, на что может рассчитывать телохранитель, — лет двадцать заработка, а потом… Потом надо уходить на покой и доживать свой век в достатке. Если наниматели были щедрые.

В моём случае о щедрости можно даже не упоминать: королевская служба, она и есть королевская служба. Жалованье выплачивается в срок, да в таких размерах, которые служивого человека не обижают. Но под дверьми приюта желающие стать моими охранниками не толпятся, и я прекрасно их понимаю. Сам бы сто раз подумал, прежде чем решиться, потому что… Есть о чём жалеть.

Как бы богата ни была казна, бесконечно увеличивать плату никто не стал бы, а первые десятилетия после основания Антреи были лихим времечком для Стража, которому думать о своей безопасности попросту запрещено. Разумеется, возникла потребность в тех людях, которые будут думать за него. И люди появились довольно быстро. Но не прошло и года, как один из телохранителей, будучи подкуплен кем-то из недоброжелателей, совершил попытку убить своего подопечного. Попытка не удалась, но очень расстроила моего далёкого предка, а Ра-Гро в расстроенных чувствах… Лучше уж сотни свободно шатающихся безумцев на улицах. И тогдашние власть предержащие всерьёз озаботились: какими бы ниточками связать охранников, дабы у тех, влекомых жаждой наживы (не говоря уж о прочих причинах, ведущих к предательству), даже и мысли не возникло причинить вред своему хозяину. Ниточки были найдены. Целых три — по числу потребных защитников.

Сочетая свойства речной воды, изменённой крови Ра-Гро и недюжинный талант, глава Гильдии магов Антреи (на ту пору состоявшей всего из семерых, да и то по большей части — погодников), сотворил средство, наделённое способностью подчинять. Кого угодно, но с небольшой оговоркой: чужая воля покорялась только одному человеку в Антрее. Тому, чья кровь и легла в основу чародейства. Но, хотя сие условие мало пригодно для объяснения неприглядных действий, могу заявить со всей ответственностью: другого не нужно.

Да, проникая в тело человека, становящегося моим телохранителем, «змейка» позволяет мне стать его управителем, но скажите, оно мне надо? Полный контроль подразумевает и полную ответственность за жизнь того, кто не может самостоятельно принимать решения. Для охранника к тому же очень важно действовать на основании собственного опыта, а не приказов «свыше». Тем более когда хозяин — то есть я — в некоторых случаях вообще не обращает внимания на грозящую опасность. Поэтому каждый занимается своим делом, и лишь при жестокой необходимости… Было такое. Один раз, но запомнилось твёрдо.

Собственно, необходимость заключалась в том, чтобы я узнал все тонкости своей связи с телохранителями. На примере Баллига, кстати, поскольку он был тогда первой и единственной игрушкой, предоставленной в полное моё распоряжение. А я только-только отпраздновал совершеннолетие, и отец решил, что пора познакомить сына со всеми сторонами будущей жизни. Познакомил. И был неприятно удивлён тем, как сильно мне понравилось владеть чужой волей. Но об этом недовольстве стало известно позже, когда он хлестнул меня перчаткой по щеке. Молча, не говоря ни слова и не разрешая возразить. Отец был вправе наказать и больнее, но никогда не прибегал к излишнему насилию. В отличие от матушки, которая, узнав подробности моего «вхождения во власть», не постеснялась снять перевязь и… Отходила с таким чувством, что я неделю даже мычать не мог. И всю эту неделю Баллиг меня выхаживал, причиняя своим присутствием и искренней заботой куда большую боль, чем та, что уже терзала моё тело. Хуже всего было читать в его глазах ответ на незаданный вопрос: «Я ни в чём вас не виню».

Жестоко? Весьма. Но не оправдываясь и не выпрашивая сожаления, скажу: это обоюдная жестокость. Да, мои телохранители знают, что на любом вдохе могут утратить контроль над своими телами и мыслями. Но также чётко они знают и другое: ЭТО произойдёт, только если не будет другого выхода. Чтобы эффективно командовать другими, нужно самому уметь и отдавать, и выполнять приказы, иначе в беспрекословном подчинении толку — чуть. Да и обязанности охранников прописаны самым подробнейшим образом, так что мне нет надобности вмешиваться. Нет. Не было.

Ххаг, что же произошло во дворе гостевого дома? Я не почувствовал обрыва связи ни на мгновение, но помощь пришла с запозданием. С очень большой задержкой. Появись Баллиг немного раньше, просто покажись он убийце на глаза, она, скорее всего, повременила бы с воплощением своего умысла: ни разу не видел, чтобы лезли на рожон, если только… Если с головой всё в порядке. А ведь она была…

Тысяча ххагов мне под рёбра! От неё же несло безумием, да так сильно несло, что позаражало всех вокруг!

Стоп.

«Водяное безумие» не передаётся от человека к человеку. Передаётся только предрасположенность, и только в пределах одной линии крови, при этом бывали случаи, что браки отпрысков двух «условно безумных» родов давали совершенно устойчивое к заболеванию потомство. Что же получается?

В Антрее появилось существо, способное… Нет, не заражать других: в том же Баллиге не было следа болезни. Или же… Временно ввергать в помешательство? Такое возможно? Если да, понятно, почему телохранители не сразу ответили на мой зов. Они подверглись тому же влиянию, что и стражники на воротах. Но, видимо, «змейки» и невидимые ниточки связи между нами помогли всем троим сохранить рассудок в ясности. После борьбы, недолгой, но рискованной. Надо будет расспросить Кириан и Хонка. Обязательно. А ещё проверить тех, кто попал в периметр «заражения». Ой, как мне всё это не нравится…

Я посмотрел на мёртвое тело Баллига, наполненное тем особым покоем, который обретают люди, достигшие своей цели.

Спи спокойно, друг. Прости, что раньше не мог называть тебя так. Не имел права. Перед самим собой. Но всё вернулось вспять, и мы снова стали чужими друг другу. Навсегда. Там, за Порогом, будешь ли ты вспоминать обо мне? Сколько лет я буду помнить твой мягкий взгляд? Не так долго, как хотелось бы. Законы требуют, чтобы у меня появился новый телохранитель, и я исполню предписанное. Он будет моим ровесником, а значит, мы не скоро сможем найти общий язык: даже тебе, хоть ты и был намного старше, редко удавалось принять меня таким, какой я есть. Но в память о тебе не буду слишком строг. И спуска давать не буду конечно же!

Прощай. Я даже не могу сказать: «Увидимся», потому что после своей смерти останусь здесь, на берегах Лавуолы. До скончания времён…

Квартал Линт, Королевский приют немощных духом,

дневная вахта

— Рэйден, ты спишь?

Тонкое покрывало, которым я накрылся с головы до ног, не позволяло видеть физиономию Олдена, заглянувшего в дверной проём, зато великолепно пропускало все звуки. Оставалось вздохнуть и уныло ответить:

— Уже нет.

— К тебе пришли, — сообщил маг с преувеличенной радостью в голосе, из чего можно было заключить: персона, нанёсшая мне визит, в список желанных не внесена.

— Я не принимаю гостей.

— Это ты сам объяснишь, ладно?

— Я болен.

— Положим, половина Антреи об этом догадывается, а вторая половина в этом уверена, — возразил Олден. — Спор вызывает только место, на которое ты болен. Большинство считает таковым твою голову, но некоторые…

— Заткнись.

Я откинул покрывало и уставился в потолок. Маг, посчитавший мои телодвижения прелюдией к подъёму из постели, выждал минуту, но, убедившись, что дальнейших действий не намечается, нахмурился:

— Ты собираешься вставать?

— Утром кое-кто настаивал, чтобы я как можно больше времени проводил в лежачем положении. И даже уверял, что некий dan велел держать меня в кровати в приказном порядке, а сейчас…

— Этот «некий dan» к тебе и пришёл.

— А-а-а.

Последовала ещё одна минута молчания, по истечении которой Олден присел рядом со мной и состроил умоляющую рожицу. Я сосчитал веснушки на перебитом носу, умножил полученный результат на семнадцать, разделил на девять, снова умножил… пока не начал сбиваться в подсчётах ещё на этапе желания что-то сосчитать.

— Ты встанешь?

— Угу.

— Рэйден, он будет сердиться.

— Как и всегда.

— Я, знаешь ли, не хочу с ним ссориться.

— Конечно.

— Чем дольше ты тянешь время, тем больше будет проблем.

— Разумеется.

Рыжик набрал в грудь побольше воздуха и одарил меня привычным откровением:

— Ты бездушный человек, Рэйден Ра-Гро!

— Я знаю.

Запал Олдена, столкнувшись с моим спокойствием, угас: маг отвёл взгляд и угрюмо насупился.

— И нечего дуться. Тоже мне мышь нашёлся.

Тишина. Не хочет со мной говорить? Ха! На то, чтобы вытянуть несколько слов из человека, меня хватит даже при смерти. И моей, и его.

— Если бы ты соображал чуток получше, то не спешил бы докладывать Ра-Дьену о моём истинном состоянии, а напротив, расписал бы, как всё плачевно: глядишь, выпросил бы лишнюю дюжину монет. Для более тщательного ухода за больным. Я бы, кстати, тебе подыграл. С превеликим удовольствием. А ты мало того, что уже известил заинтересованное лицо о выздоровлении, так ещё и обижаешься. Без малейшей причины.

— Так уж и без причины! — пробурчал Олден, пока всё так же угрюмо, но с лёгкой ноткой вины.

— Можно подумать, тебя кто-то станет ругать. Все шишки свалятся на одну голову. Мою. Минутой больше я промедлю, минутой меньше, поверь — особой разницы не будет.

После моей проникновенной речи наступила небольшая пауза, во время которой Олден так покаянно сопел, что, в общем-то, я и не ждал с его стороны иного проявления признания неправоты. Ошибался. Маг легонько кивнул и сказал тихо, но твёрдо:

— Извини.

— Мра-а-а-а-ак! — резюмировал я, расставаясь с объятиями покрывала и выползая из постели на поиски одежды.

Рыжик проводил меня до шкафа недоумённым взглядом, а на обратном пути спросил:

— Что опять не так?

— Всё не так! Вот сколько лет мы с тобой знакомы, а?

Карие глаза заволокло туманом воспоминаний.

— Э… Ну… Наверное, уже больше десяти.

— Это достаточный срок, как ты полагаешь?

— Для чего?

Осторожничает, зараза. И правильно делает, но сегодня я не намерен шутить.

— Для того чтобы уметь отсеивать зёрна от плевел.

Теперь на меня смотрят с явным укором: мол, выражай мысли яснее, нечего прикидываться умненьким.

— За всё это время я тебя обижал? Только подумай хорошенько, имеются в виду настоящие обиды, а не что-то вроде размолвки из-за пропавшего запаса альфиолы.

Олден азартно сузил глаза и чуть подался вперёд:

— Значит, его ты стащил? Всё-таки ты?

Пожимаю плечами, застёгивая рубашку. Ну стащил, и что? Дело давнее, молодое, глупое.

— Да я из-за этого не смог вовремя экзамен сдать, и Мастер Детриус всё лето меня на своём огороде заставлял в земле копаться!

— Подумаешь, беда! Насколько я помню, прехорошенькой дочурке Детриуса в ту пору было пятнадцать лет, и папаша прятал её от всего света. А некоторые могли лицезреть сию красоту с утра до вечера и даже…

Густой румянец на щеках мага заставил меня остановиться.

— Так ты… Её… Ого-го!

— Рэйден, только не…

— «Не» — что?

— Не говори никому, ладно?

Трогательный умоляющий взгляд, проникающий в самое сердце. Невозможно отказать, если на тебя так смотрят.

— Не скажу. Да и никому уже не интересно, за давностью-то лет… А ты молодец!

— Ну… это…

Всплывшие в памяти грешки юности полностью лишили речь Олдена связности, и лично мне это несказанно помогло. В чём? В нехитром деле одевания, которое может стать совершенно неосуществимым, если тебя отвлекают глупыми расспросами.

В собственный кабинет я вошёл, как подобает полноправному повелителю: медленно, с достоинством и отрешённостью во взгляде. Ра-Дьен, за время ожидания успевший обустроиться в самом большом (после моего, разумеется) кресле, процедил сквозь зубы:

— Заставляете себя ждать, dan Смотритель.

— Ах, мне так жаль, dan Советник, что крупицы вашего драгоценного времени потрачены впустую по вине несчастного, ещё не вполне оправившегося от смертельных ран…

Каллас выслушал мою тираду, насмешливо скривился и заметил:

— От смертельных ран не оправляются.

— М-да? — Я поскрёб ногтями подбородок, обходя вокруг стола. Надо что-то делать со щетиной… — Учту на будущее. Так что привело вас, милейший dan, под эти печальные своды? Какая насущнейшая необходимость заставила переступить порог обители, служащей страждущим последним приютом, а всем прочим — напоминанием?

— Прекрати мельтешить и сядь!

В голосе Ра-Дьена прорезалась сталь. Целый вьеросский секач.

— Всё во исполнение ваших желаний, милейший dan!

Я занял своё привычное место и продолжил прежнюю песню:

— Право, мне так неловко встречать в неурочное время и в столь неподходящем месте человека, которому я и мои несчастные подопечные обязаны…

— Рэйдэн!

Никогда не думал, что Калли способен на такой рёв. Захотелось даже зажать уши. Я бы так и поступил, но продолжение отповеди прозвучало совсем иначе — мягко и ласково:

— Ещё одна фраза в том же духе, и я окончательно уверюсь, что ты здоров. Целиком и полностью.

Подмигиваю:

— А были сомнения?

— Были, — коротко и немного нехотя ответил Ра-Дьен.

Со времён юности мы редко доверяли друг другу тайны своих душ — за неимением времени и подходящих случаев, но мне и по сей день достаточно именно таких, невольных и почти незаметных признаний, чтобы ощутить: я всё-таки кому-то нужен. В качестве удобного в применении инструмента? Пусть. Иногда и такое признание — подарок судьбы.

— Тогда можешь их отбросить: со мной всё хорошо.

— Если судить по докладу Олдена, да.

— Есть другие поводы для волнений помимо моего телесного здоровья?

Каллас пропустил между пальцев шелковистое полотно мантии, которую накинул вместо камзола и которой вполне хватало для защиты от возможной вечерней прохлады, полюбовался жемчужными переливами, сравнил их оттенок с серебром перстня на правой руке.

— Ты потерял одного из телохранителей.

— Это моя забота. К тому же… Я не вижу, чтобы и ты берёг своё тело! Явился без охраны? Зря: после покушения я не чувствую себя в безопасности даже здесь.

— Какого покушения?

— Ну как же! Вчера в гостевом доме меня бы насквозь проткнуло, если бы не Баллиг.

— Ах вот ты о чём… — Ра-Дьен устало кивнул. — Нет, тебе опасность вряд ли грозит.

— То есть?

Я оторопело откинулся на спинку кресла.

— Покушались вовсе не на тебя.

— А на кого же?

— Ты что, был там один?

— Не хочешь же ты сказать, что эта толстая купчиха…

Вообще-то сведение счетов между торговцами — не редкость. Но Амира всегда казалась мне женщиной достаточно умной, чтобы разбираться со своими врагами заранее, ещё до того, как они таковыми станут.

— Она — Навигатор.

— ЧТО?!

Я вскочил, упираясь ладонями в стол.

— И ты говоришь об этом только сейчас?!

— Рэй, что тебя так взбесило? — сморщился от моей вспышки Каллас.

— Взбесило?! Да ты понимаешь… Нет, тебе даже в голову это не сможет прийти! Навигатор… Я должен был это знать, с самого начала должен был, неужели не ясно?!

— Так кто тебе мешал узнать?

— Кто мешал? Да ты, ты же мне и мешал!

— Каким это образом?

— Каким образом? Каким образом?! Ты что мне сказал, сволочь? Что она — твой драгоценный подельник и близкая подруга, что её безопасность очень важна для тебя, и именно поэтому…

Ра-Дьен бесстрастно приподнял брови:

— И в чём я солгал?

— Ты…

— Никто не запрещал тебе воспользоваться своими возможностями и узнать всё, что посчитаешь необходимым.

Слова Калли окатили меня, как холодная вода из ведра. Ой, дурак… Надо же было так попасться… В самом деле, никто не запрещал. Более того, я должен был это сделать, сделать сразу, без раздумий и сомнений — не только потому, что могу. Потому что это правильно. Потому что это полезно. Потому что… Кретин. Только что расписался в собственной тупости. Даже хуже: в полнейшем несоответствии службе, которую несу.

Я рухнул обратно в кресло, избегая встречаться с Ра-Дьеном взглядом. Dan Советник милостиво выдержал паузу, но потом всё же нанёс укол:

— Хорошо, что ты всё же поставил меня в известность относительно допущенных просчётов. В дальнейшем я постараюсь более точно очерчивать круг твоих обязанностей.

Позор на мою голову. И на остальные части тела, по выбору. Пререкаться с Навигатором… Да если б я знал!

Гильдия Навигаторов всегда вызывала у людей благоговение, смешанное со страхом. Разумеется, только у тех, кто посвящён в их способы достижения целей; все остальные просто страшатся встретить на своём жизненном пути Навигатора, хотя… Бояться нечего. Что может быть ужасного в человеке, который, послушав твою речь, посмотрев тебе в глаза и просто понаблюдав за тобой некоторое время, проникает в твою душу так глубоко, как не можешь проникнуть ты сам? Становится тобой, выявляя истинные причины твоих поступков, предугадывая будущие шаги и составляя список ещё не совершённых ошибок? Разве это ужасно? Но мы боимся. Боимся самих себя, боимся до дрожи во всём теле, до ненавистного холодного пота, ручейком текущего по спине. А значит, мы боимся Навигаторов — людей, которые всего лишь исследуют следствия, добираясь до причин. Своими способами. Я «читаю», они… Можно сказать, «играют». Принимают на себя чужие роли, дабы сделать тайное явным. Не представляю, как им это удаётся, но завидовать бы не стал: одно дело случайно и кратковременно погружаться в бездну чужих переживаний, и совсем другое — поступать так изо дня в день, не оставляя времени для самого себя.

Нет, если бы я знал, я бы не посмел ни в чём перечить daneke Амире. Костьми бы лёг, наверное, только бы… Ну да, только бы ублажить. А они так жестоко посмеялись… Над моей наивной верой в то, что у каждого человека должно быть право на тайну. Но ведь оно должно быть! Должно! И я буду его охранять. Даже от всего мира, если потребуется…

— Рэй, всё хорошо?

Голос Ра-Дьена прозвучал глухо, как из-под одеяла. Я поднял голову.

Каллас смотрел на меня с настоящим беспокойством в ясных глазах, и от этого неприкрытого проявления чувств стало не по себе. Ощутимо не по себе.

— Да.

С трудом проползшее между сжатыми губами слово не убедило Советника:

— Я требую ответа.

— Я ответил.

— Что-то невнятно пробормотал? Меня не устраивает такой ответ.

— А какой устроит? По всем правилам?

Тонкие губы Ра-Дьена дрогнули, собираясь сложиться в язвительную ухмылку или ещё какую-нибудь обидную гримасу, но я не стал дожидаться новой насмешки. Встал из кресла, вытянулся струной, плотно прижав локти и ладони к бокам, и отрапортовал без малейших эмоций в голосе:

— Причины произведённых нарушений и ошибок установлены. Полученные повреждения устранены. Жду дальнейших распоряжений.

— Хватит дурачиться, Рэй.

Каллас рассержен — это смог бы прочитать в воздухе кабинета любой человек, даже не обременённый чародейским даром, но мне почему-то не хочется смягчать ситуацию шуткой. Поэтому повторяю, с теми же интонациями:

— Жду дальнейших распоряжений.

Dan Советник задумчиво погладил пальцами подлокотник кресла. Ковырнул ногтем одну из трещин, пересекавших кожаную обивку. Поднялся на ноги, против обыкновения не кряхтя и не жалуясь на боли в спине, подошёл ближе и… Залепил мне пощёчину, предварительно повернув перстень на среднем пальце бутоном оправы внутрь.

Щёку обожгло болью свежеиспечённой ссадины, но я даже не моргнул, продолжая смотреть в одну точку — на облупленный лак по краю дверцы книжного шкафа.

— Жду дальнейших распоряжений.

Ладонь Калласа проехалась по моему лицу снова, теперь уже слева направо и немногим менее болезненно.

— Жду дальнейших распоряжений.

— Считаешь упрямство своим достоинством? — Ра-Дьен понял бесполезность насильственных увещеваний и вернулся к своему любимому оружию. К словам.

Я не затруднил себя ответом. Зачем? Если уж не способен сам принимать разумные решения, выгоднее предоставить себя в полное владение кому-то более подходящему на роль командира. Хочет что-то мне выговорить? На здоровье. Даже не буду прислушиваться. Буду ждать ясного приказа.

— Понятно: решил впасть в детство и позволить взрослым собой руководить… Зря, Рэй. Этим ты делаешь только хуже, но не себе, а всем остальным. Следовать приказам легко. Знать, что добрый и умный дяденька скажет, как поступать, — приятно. При королевском дворе людей, прячущихся от ответственности за спинами других, пруд пруди. Хочешь стать одним из них? Хочешь забраться по горлышко в болотную жижу и притвориться кочкой? Ты в самом деле ЭТОГО хочешь? Отвечай!

— Минуту назад dan Советник разъяснил мне природу моих ошибок: она кроется во мне самом. Так глубоко, что я не смогу её вытравить. И не буду этого делать. Но, поскольку мои заблуждения плачевно отражаются на несении мной службы, я вынужден передать право принятия решений тому, кто в своих действиях избегает подобных заблуждений.

Каллас ругнулся, вспомнив пяток морских демонов и их родственные связи. Смачно, в лучших традициях портовых грузчиков.

— Не умничай, Рэй! Я прекрасно знаю, что ты можешь объяснить красивыми словами любую свою дурость, но сейчас не тот случай. Поговорим по-простому. Хочешь стать подстилкой? Разрешить кому угодно вытирать о себя ноги? Покорно лечь под любого, кому придёт в голову желание тебя поиметь? Не верю. У тебя не получится.

— Я приложу все усилия.

— Да неужто? Впрочем, приложишь — старания глупить у тебя не отнять. Особенно когда ты искренне уверен в своей правоте… Хорошо. Если твёрдо решил, пусть так и будет. При ближайшей встрече с её величеством я подниму вопрос о назначении управителя. Твоего личного. Руала будет в ярости, без сомнения, но если дела обстоят так, как обстоят… Ей ничего не останется, как смириться. Конечно, потребуется время, чтобы найти и обучить подходящего человека, но ты ведь никуда не торопишься, верно? Не торопишься?

Голос Ра-Дьена мало-помалу превращался в патоку — проверенное средство для доведения собеседника до состояния бешенства. Но сегодня не хватило бы даже целого медового моря, чтобы меня разозлить, и во всей убаюкивающей речи только одна фраза заставила нахмуриться. Только одна. «Ты ведь никуда не торопишься, верно?»

Тороплюсь, ой как тороплюсь. Не могу медлить ни одного лишнего часа. Теперь уже не могу: проведя полдня в постели, вспоминая, сопоставляя и анализируя, я понял, что у меня нет в запасе единственной вещи. Времени. Но зачем Калласу об этом знать? Я успею сделать всё сам, не ставя никого в известность. Исполню долг перед городом и погибшим телохранителем, а потом… Можно и в болото, и куда подальше отправиться. Беспрекословно склонив голову.

— Ты никогда не умел притворяться, Рэй. — Dan Советник сожалеюще качнул головой и вернулся в облюбованное кресло. — Я не могу «читать» людей, как ты, но поверь: иногда хватает простого жизненного опыта, чтобы понять, откуда и куда проложена дорога. Не веди себя как мальчишка, прошу тебя. Не ко времени это, Рэй…

Я перевёл взгляд со шкафа на друга детства.

Лепестки пламени горящего в светильниках масла отбрасывали на усталое лицо тени, с избытком прибавляя Калласу лет. Советник сидел, опираясь руками на подлокотники с таким напряжением, что явственно представлялось: как только он ослабит хватку, немедленно упадёт и рассыплется речным песком по полу. Рано постаревший, слабый телесно, но не духовно, Ра-Дьен никогда не представал передо мной настолько… отчаявшимся. Случалось всякое, и жуткое, и печальное, но он всегда держался твёрдо и стойко, не делая уступок и не позволяя противникам даже предположить в нём слабость или сомнение. А сейчас я видел перед собой человека, который… Лишился опоры. Но это значит…

— Что случилось, Калли?

— Неважно. Ты же собрался отойти в сторону? Не буду мешать. В конце концов, я не имею права требовать от тебя больше, чем ты можешь дать.

— Калли, я… Сделаю то, что собирался. Обязательно. Но сейчас я хочу в последний раз что-то решить. Сам. Можно?

Ясные глаза грустно улыбнулись:

— Я не всегда бываю правым, Рэй. Не спорь, мне лучше знать! Твоё желание… Оно не нравится мне, но очень может быть, что для тебя так будет лучше. Может быть. По крайней мере, ты поступаешь осознанно, а значит, подсчитал все доходы и расходы от планируемой сделки. Только не говори, что…

Пожимаю плечами. Ра-Дьен округлил глаза, но спустя миг махнул рукой:

— Следовало ожидать… Впрочем, твоё дело.

— Очень верное замечание!

Я снова занял своё рабочее кресло и положил локти на стол.

— Рассказывай!

Естественный для меня переход от «смертельной обиды» к деловой беседе хоть и не был совсем уж незнаком для Калласа, но тем не менее вызвал лёгкое недоумение:

— О чём?

— О том, с чем пришёл, разумеется.

— На каком основании ты считаешь мой визит…

— Вот этого не надо, ладно? Ко мне никто и никогда не приходит просто так, из вежливости или чтобы навестить. Даже Виг — это я захожу к нему, но не иначе. Что уж говорить о такой важной персоне, как dan Советник!

— Притвора… — Ра-Дьен усмехнулся, постепенно возвращаясь к привычной манере поведения. — А я-то испугался, что ты всерьёз решил стать добросовестным и тупым служакой!

— Сомневаешься в моих талантах?

— Пожалуй, уже не сомневаюсь… Но к делу. Ты совершенно прав: у меня есть веская причина для скорейшей встречи с тобой. Собственно, вот она.

Каллас достал из складок мантии продолговатый свёрток и кинул его в мою сторону по столешнице.

Под тонкой кожей обнаружилось промасленное полотно, в которое был завёрнут…

— Веер?

Я взвесил на руке женскую игрушку.

— Тяжеловат, однако.

— А ты его раскрой.

С лёгким шорохом пластинки веера разошлись в стороны, характерно щёлкнув три раза. На последнем щелчке Ра-Дьен попросил:

— Теперь держи осторожнее и ни в коем случае не нажимай на крылья цапли у основания!

— Если я правильно понимаю…

— Только не здесь!

— Разумеется.

В коридоре не было никого и ничего, кроме деревянных панелей на стенах, то бишь ничто не мешало произвести изучение попавшего мне в руки предмета.

Безделушка, обтянутая тонким шёлком с необыкновенно красивой росписью: изящные мазки, в кажущемся беспорядке разбросанные по пурпурному полю, складывались в незнакомые глазу картины — водопад, ажурный лес по берегам реки, парящие в небесах птицы… Красивая вещь. А в наших тёплых краях и вовсе незаменимая. Но её назначение состоит не столько в том, чтобы обдувать прохладой нежную кожу знатных прелестниц, а…

Золотистая фигурка цапли, к крыльям которой и крепились пластинки веера, очень удобно ложилась под большой палец. А если средним и указательным задать направление движения, то… Шурх!

Часть пластин вылетела из своих «гнёздышек», жадно впиваясь голодными остриями в стену. Так-так. Я убедился, что диковинный арбалет не остался взведённым, и подошёл к деревянной панели, невольно ставшей мишенью.

Клинки плоские, узкие, четырёхгранные, причём каждая грань заточена. Это для чего же? А, понял: судя по месту входа лезвия в дерево, они в полёте ещё и вращаются. Вокруг оси. Поэтому тело Баллига было не просто прорезано, но ещё и перемешано. Для полного, так сказать, поражения, потому что правильно срастить такое месиво… Даже у меня не получилось бы. С самим собой.

«Панцирь» остановил убийственное кручение, облегчив мою задачу. Но если бы плотности его тела не хватило… М-да, не пререкаться бы мне сейчас с Калли, а лежать, зализывая раны в тщетной надежде справиться.

— Любопытная штучка.

Я вернулся в кабинет и положил разряжённое оружие на стол. Ра-Дьен удовлетворённо кивнул:

— Знал, что оценишь по достоинству.

— Не видел раньше ничего подобного.

— Я тоже. Да и много кто не видел. Оружейник сказал: вещица родом из Восточного Шема.

— Далековато везти.

— Зато какая польза!

— Это точно… И как она появилась в Антрее?

Ра-Дьен развёл руками:

— Не установлено.

— То есть?

— Веер не был ввезён для продажи или в качестве подарка: ни в одном из отчётов таможенного досмотра не упоминается похожая вещь.

— Контрабанда?

— Выходит, так.

Не очень приятная новость. Совсем неприятная. Одно дело, если бы оружие прошло через посты Береговой стражи по всем правилам, пусть даже и было бы задержано: кражу с таможенного склада легче осуществить, чем незаконный ввоз. Зачем же злоумышленнику было так сильно рисковать, утаивая груз от досмотра? Надо подумать. Причина имеется, не может не иметься. Но она обязана быть чрезвычайно веской… А на склад я всё же наведаюсь.

— Занятный выбор способа убийства.

— И даже очень, — кивнул Каллас. — Но в случае с Навигатором он, пожалуй, оправдан.

— Думаешь?

Прикинем. Периметр поражения большой. Дальность? Внушительная. Сила воздействия? Впечатляет. Не нужно подходить близко, хотя определённая сноровка требуется. Впрочем, опытный стрелок справится играючи. Если, разумеется, на пути летящих клинков не возникнет препятствие, как произошло в моём случае. А то, что убийца поспешила покинуть место преступления, заставляет предположить одну интересную вещь. У неё не было больше оружия. Никакого. Значит, она была непоколебимо уверена в том, что препятствий не возникнет. Полагалась на свои чары? Ответ: да.

— Знаешь что, Калли… Допускаю: ты прав насчёт покушения. Не знаю, кому и чем насолила Навигатор Амира, пусть сама разбирается со своими недоброжелателями. Моё дело в другом. Убийца.

— Что — «убийца»?

— Он заражён безумием. Точнее, она заражена.

Ра-Дьен застыл статуей, неестественно выпрямляя спину:

— Уверен?

— Как никогда.

— Но… Откуда? Почему? Каким образом это могло произойти?

— Не знаю. Пока не знаю.

Я присел на край стола, растерянно потирая пальцами лоб. Каллас напряжённо молчал, обдумывая услышанное. Молчал и оставался неподвижным так долго, что можно было забыть о его присутствии в кабинете.

— Это?..

— Моя вина.

— Но ты же сказал, что не знаешь?

— Сказал. Но кто, кроме меня, отвечает за безопасность города в этой части? Никто. Значит, я виновен в появлении безумца. Я один.

— Рэй…

— И пока я не отловлю и собственными руками не прикончу эту тварь, не смогу спать спокойно. Всё происходит слишком быстро, Калли. Слишком. Мне не хватает времени подумать. У меня было всего несколько часов сегодня, но… Я так ничего и не придумал. Нужно взять ноги в руки и тупо обыскать весь город. Каждый дом. Каждый клочок земли. Если понадобится, я прочешу и всю долину Лавуолы, но найду убийцу. А тебя хочу попросить: если возможно, продержи выходы из города закрытыми подольше.

— Сделаю, как просишь. Но почему ты решил, что они уже закрыты?

— Потому что вчера произошло то, чего не происходило полторы сотни лет: жизнь Стража оказалась под угрозой. Если добавить к этому неудавшееся покушение на Навигатора, причина для блокады становится неоспоримой.

Ра-Дьен улыбнулся, расслабляя желваки на скулах.

— Верно. Руала поддержала моё предложение, несмотря на сопротивление Совета.

— Было много возражений?

— А ты как думаешь? Близится время Конклава Торговых гильдий, а мы собираемся закрыть порт! Не представляешь, как визжал по этому поводу Тавари!

— Почему же, представляю. Как поросёнок, которого режут.

— Ещё хуже! — Каллас брезгливо сморщился, видимо, вспоминая перепалку. — Но её величество заявила, что одобряет суровые меры. Хотя бы до той поры, пока Страж не вернётся к исполнению своих обязанностей.

— Ага, давай посчитаем, когда это произойдёт: если следовать правилам, сначала мне нужно полностью оправиться от ран, потом спешно начать подыскивать новый «панцирь», потом заниматься его обработкой, потом притираться к нему, поскольку без этого невозможно двигаться дальше… Месяца два уйдёт. Если всё будет получаться легко и просто. А за это время извизжится не только dan Тавари, но и вся Торговая гильдия скопом. Не говорю уже, сколько потеряешь лично ты… Готов идти на жертвы?

Ясные глаза посмотрели на меня с лёгким укором:

— Если бы не был готов, не ввязывался бы в драку.

Вот как? Неужели моё благополучие для Калли важнее выручки? Не верю. Просто он очень хорошо умеет считать и понимает: от Стража, в полной мере исполняющего свои обязанности, больше дохода, чем от выгодно проданной партии железной руды из халисских копей. Но если он не прочь принести жертвы, то я намерен действовать иначе.

— Возможно, тебе не придётся что-либо терять.

Недоумённо взлетевшие вверх брови.

— Я уже сейчас могу действовать.

— Но…

— Мне необходимо только одно: чтобы никто не путался под ногами. Этого можно добиться?

Ра-Дьен куснул губу.

— Всё можно, если действовать осторожно… Я подумаю. А пока… Руала желает видеть тебя. Вечером. На приёме.

— Тащиться во дворец? Бедному раненому человеку? Издевательство!

— Я пришлю за тобой карету.

Возмущённо фыркаю:

— Присылай уж сразу похоронную!

— Такими вещами не шутят, Рэй.

— Королевский приём меня добьёт, Калли, чем хочешь поклянусь!

— Приглашены немногие. Только избранные. К тому же… Там будет твоя супруга.

Наис. Будет. Там. Разве мне нужен другой повод, чтобы прийти? Не нужен, и dan Советник, хорошо изучивший мои слабые стороны, беззастенчиво пользуется своими знаниями.

— Но мне надо ещё послать за новым костюмом…

— Я захватил с собой всё, что нужно.

— Заранее знал, что соглашусь?

— Ты же умный парень, Рэй, а поступки умных людей можно предсказать.

Разочарованно вздыхаю:

— Поэтому мне всегда хотелось быть дураком.

Каллас покачал головой и попытался подняться на ноги. Не получилось, и я протянул ему руку, предлагая помощь. Которая была принята с некоторым удивлением, но без промедления.

А уходя, Ра-Дьен обернулся и сказал:

— В следующий раз, когда захлестнут чувства, вспомни мои слова, Рэй: тобой никто не сможет владеть. Просто потому, что не поймёт, кем владеет.

Да уж, трудно понять! Сокровище непомерное! Бросил бы всё, к ххажьей матери, уехал бы в поместье, заперся от мира и…

— О чём говорили?

Любопытство Олдена не знает границ. В отличие от моего терпения.

— Любезный мой приятель, позволь попросить о небольшом одолжении…

Невинный тон заставил рыжего мага подозрительно нахмуриться:

— О каком?

— В следующий раз приложи немного сил и подслушай сам, а не заставляй меня пересказывать одно и то же!

Карие глаза сверкнули радостно, но слегка неуверенно:

— Разрешаешь?

— Разрешаю.

— Правда?

— Правда.

— Не передумаешь?

В этом весь Олли: уточняет детали до той степени подробности, когда от них начинает подташнивать.

— Нет.

— И ругаться не будешь?

— Радость моя веснушчатая, прекрати донимать меня по пустякам! Подслушивай, сколько душе угодно, только…

Скуластая физиономия мигом приобрела унылый вид:

— Только?

— Если входишь в курс моих дел, будь любезен принимать в них живейшее участие.

— Участие? — Больше похоже на всхлип, чем на вопрос.

— Именно! Хватит заниматься всякой бесцельной ерундой, пора начать отрабатывать жалованье!

— Э… Но я ведь ещё не подслушивал?

— Откуда я знаю?

— Клянусь здоровьем моей мамочки!

— Твоя мамочка давно почила в мире.

— Ну… просто даю слово: не подслушивал!

— И что с того?

Олден довольно потёр ладони:

— А раз я пока ничего не слушал и не слышал, я не могу участвовать… точнее, могу не участвовать в твоих делах. Правильно? Ну, я пошёл!

Я поймал его за шкирку, подтянул к себе и ласково пообещал:

— Не переживай, способ заставить тебя работать найдётся. А пока… Позови Кириан.

— Где я её найду? — Олден высвободил мантию из моих пальцев и встряхнулся, как мокрый пёс.

— В парке. Небось, уже все деревья у крыльца пообтёрла.

— А если её там нет?

— Есть! Шевели ногами!

Маг выкатился за дверь, возмущённо бурча по моему адресу и выражая сомнение в том, что быстро найдёт указанную персону. Глупый… Кири всегда была рядом с Баллигом, значит, и сейчас шатается где-то поблизости, хоть моим телохранителям и нет надобности защищать мою жизнь на территории приюта. Точнее, не было надобности. До недавнего времени, а теперь уже и не знаю, когда, где и чего должно опасаться.

— Вы желали меня видеть, dan?

Она появилась на пороге кабинета беззвучно: если бы я старался услышать шаги, потерпел бы неудачу. Не знаю, магия это, дар природы или что-то иное, но двигаться быстро и тихо под силу не всем. Я пробовал научиться, но только зря потратил время. А вот Кириан ещё в раннем детстве овладела искусством незаметно подкрадываться к жертве. Наверное, потому и стала искусной воровкой. А потом её саму обокрали, похитив сердце…

Всего за сутки красота смуглянки потускнела, превратившись в тень прежней роскоши: ни глаза не блестят, ни коса, хотя обычно пылающее в светильнике масло только прибавляло «правой клешне» очарования. Гибель Баллига не прошла даром, ударила в самое уязвимое место. Заставила треснуть? Разбила? Тут не знаешь, что хуже: разлетевшиеся в стороны осколки ещё можно собрать и попытаться склеить, а трещину не зарастишь ничем — она может и много лет оставаться неизменной, а может расколоть сердце в самый неожиданный момент.

— Как ты себя чувствуешь?

Взгляд, такой же чёрный, как туго заплетённые волосы, вздрогнул.

— Мне следовало бы спрашивать об этом у вас, а не наоборот.

— Верно. Но ты же знаешь, какой я неправильный… Ответишь?

— Я готова исполнять свой долг.

— Отрадно слышать. Тем более, мне кое-что от тебя нужно… Но сначала пройдём туда, где нам не будут мешать.

Я шёл первым, невольно прислушиваясь к звукам позади, но Кириан ничем не выдала своего присутствия. Даже биением сердца. Зато когда вошли в кладовую, волна невидимой, но ясно читаемой боли едва не сбила меня с ног. Однако пока я прикрывал дверь, женщина не сделала ни малейшего движения в сторону распростёртого на столе тела, хотя больше всего на свете желала обнять его. В последний раз.

Это хорошо, это очень хорошо… Хотя ничего хорошего в этом нет. Приступим!

— Расскажи мне о событиях вчерашнего вечера, giiry.

— Разве вы сами не знаете всего?

— Если бы знал, не спрашивал бы. Итак?

— Когда вы и госпожа с Юга вошли в пределы гостевого дома, мы заняли позиции в надлежащем порядке и приступили к наблюдению.

— На подходе к дому или во время расстановки возникала ли смена ощущений? Пусть незначительная или незаметная, мне нужно знать, было или нет.

Кириан задумалась, восстанавливая в памяти тени минут, пережитых сутки назад.

— Не могу говорить за всех, но я ничего не почувствовала. Ни малейшей опасности.

— Эту опасность ты и не могла почувствовать… Дальше!

— Вы находились в комнате примерно четверть смены, потом вышли на галерею внутри двора.

— Всё это время что-нибудь происходило?

— Никаких перемещений на внутреннем периметре. За внешним мы не следили, поскольку…

— Можешь не объяснять. Продолжай!

— Небольшое время спустя вы подали знак.

— Какой?

Она сдвинула полукружья бровей.

— «Внимание».

— Разве?

Смуглый лоб пересекла морщинка.

— Да.

— Ты точно помнишь?

— Конечно! Вы…

Неожиданное замешательство подвигло меня на усиление напора:

— Какой именно жест ты видела?

— Я…

— Вспоминай!

Детская обида пополам с уязвлённым самолюбием:

— Я же сказала: «Внимание»! Это было ясно видно! Только Баллиг почему-то…

Кириан замолчала, поражённая внезапной догадкой.

— Что Баллиг?

— Он… — Лепестки полных губ побледнели. — Он… Переспросил меня…

Так. Копаем в нужном направлении.

— Баллиг переспросил тебя насчёт знака, потому что?..

— Ему привиделась «Раскрытая клешня».

Я торжествующе присвистнул. Кириан восприняла моё воодушевление по-своему: пристыжённо опустила глаза.

Ай, какая занятная мозаика складывается! Незнакомка не только внушила окружающим полное повиновение своей воле, но и пошла дальше, подменяя зрительные образы иллюзорными. Но откуда она могла знать разницу между жестами? Кроме меня и моих телохранителей, никто не посвящён в язык знаков, дабы преимущество внезапности не было утеряно. Тем не менее Баллиг видел одно, Кириан — другое, а Хонк вообще мог наблюдать нечто третье. При этом «панцирь» всё же усомнился в увиденном, и это означает: картинка получилась нечёткой. Словно убийца сама не могла ясно разглядеть или представить себе моё движение и потому неточно передала воображаемое своим жертвам. Сознанию своих жертв, потому что глаза продолжали видеть то, что есть… О-го-го. А что, если…

Я привёл ритм биения собственного сердца в соответствие с тем, что передавали мне со стороны Кириан мои ощущения, прижал ладонь к шее женщины, молясь всем богам сразу, чтобы рука потела сильнее, и приказал:

— Посмотри на Баллига. Сосредоточься на его ранах так тщательно, как только сможешь… Ты видишь их? Видишь?

— Да.

Ответ последовал без промедления, потому что «змейка», живущая в теле Кири, почувствовала меня и охотно приступила к своей грязной работе. Конечно, можно было обойтись и без непосредственного соприкосновения, но требовался быстрый и точный результат, а не пустая трата времени на единение с той, которая шарахается от меня, как от огня.

— Смотри не отводя взгляд.

Сам я тоже всмотрелся в тёмно-бурые провалы ран. Развороченный живот без целого клочка кожи. А теперь представлю себе, что область повреждений начинается не под рёбрами, а повыше, заползает на них, поэтому в месиве мышц непременно должны виднеться белые сколы костей… крупное крошево…

— Скажи мне, giiry, что ты видишь?

— Кровь.

— А ещё?

— Разорванные волокна.

— Ещё?

— Кусочки костей.

Есть! Я убрал руку, разрывая связь. Кириан пошатнулась, сбрасывая оцепенение чужой власти.

— Что… что это было?

— Маленький опыт.

— Вы… вы… вы подчиняли меня?

Чёрные глаза повернувшейся ко мне лицом женщины вспыхнули ненавистью. Но только на мгновение, потому что Кири не могла не осознавать: каждый из нас находится в своём праве.

— Ты помнишь всё, что с тобой происходило?

— Да. Кажется…

— Тогда ответь, что я приказывал делать?

— Вы велели смотреть и… говорить, что вижу.

— И что именно ты видела?

— Кровь, повреждённые мышцы, обломки костей…

— Ага! Ну-ка, посмотри ещё раз: есть в ранах хоть один обломочек?

Кириан склонилась над мёртвым телом, и могу поклясться: в эту минуту она была ничуть не теплее, чем лежащий на столе Баллиг.

— Н-нет… — тихий шёпот.

— Теперь понимаешь, что случилось?

Ненадолго наступившую тишину нарушило злобное:

— Да, я понимаю. Вы вольны заставить нас видеть и делать то, что угодно вам!

Верный вывод, но не запоздалый. Эх, красавица, ещё бы мозгов чуть-чуть, и вовсе цены бы тебе не было.

— Волен. Но вчера вечером вы подчинились не мне.

Кириан выпрямилась, напряжённая, как натянутая тетива.

— Как такое может быть?

— Сейчас узнаю. Раздевайся!

— Но…

— Учти, я ведь могу действовать и иначе, так что для тебя будет лучше исполнить простой приказ.

Смуглянка окаменела лицом и нерешительно дотронулась до застёжек куртки.

— Побыстрее, giiry, я не намерен торчать здесь всю ночь!

Пряжки, шнурки, ремешки перевязей, спрятанных под одеждой… Как много всего нужно снять с этой женщины, чтобы добраться до неё самой! Короткая куртка с кожаными вставками, плотно облегающие штаны из полотна косого плетения, садящегося по любой фигуре, рубашка, чья просторность наводит на мысль о возможном использовании в качестве перевязочного материала, а не предмета одежды, корсет с кармашками для метательных ножей, спрятанный совсем глубоко — видно, на крайний случай, высокие сапоги со стальными накладками на каблуках и носках, перчатки с нашитыми кольчужными кольцами. Я бы скорее сдох, чем привык так снаряжаться каждый день. Хорошо всё-таки не беспокоиться насчёт собственной безопасности!

Ворох одежды на полу скрыл ноги Кириан почти до середины икр. Зато всё остальное оказалось на виду, и я невольно уделил внимание осмотру принадлежащего мне имущества.

Красивая девица, ничего не скажешь. И мускулистая в самый раз, не с перебором — Баллиг знал, что делал, напирая на развитие подвижности и гибкости, а не силы. Мышцы длинные, плавных очертаний — одно загляденье. Что ж, можно сказать, повезло, хотя бы буду сознавать, что работаю с совершенным материалом, а не как обычно приходится…

Увидев, что я, в свою очередь, начал снимать рубашку, Кириан мелко задрожала.

— Что вы хотите делать?

— Какая разница? Ты всё равно не поймёшь.

Преувеличиваю, конечно. Она могла бы понять, особенно после простых, но ёмких объяснений, но мне сейчас необходимо другое. Волнение. Расстройство чувств. Страх. Всё то, что заставляет влагу выступать на коже и струйками скатываться вниз, между лопатками, между полушариями налитых грудей, в ложбинку у основания позвоночника, к небольшой ямке посреди живота, по упругим бёдрам напряжённых ног…

Увлёкся. Нет, все фантазии потом. После. Сначала нужно заняться делом.

Я развязал ремешок и распустил косу, позволяя волосам свободно упасть на плечи и спину. Не самое приятное занятие мне предстоит, но жаловаться не буду. Некому и незачем: всё равно избавления не предвидится.

То, что штаны так и остались на мне, немного озадачило Кириан, но она не успела сделать никакого разумного вывода, потому что мои ладони уже начали свой путь по смуглому телу. Осторожно, легчайшими касаниями, то ускоряя движение, то останавливаясь…

Знаю, как выгляжу со стороны. Как насильник-извращенец. Насильник, потому что никто по доброй воле мне в руки не отдастся, а извращенец, потому что, доводя женщину до исступления, жду от неё не жгучей страсти, а всего лишь воспоминаний, которые капельками пота выйдут наружу, растворятся в воздухе и снова станут частью тела, но уже не прежнего своего владельца, а нового. Ну же, малышка, вспоминай!

Это не было похоже на образы, возникающие перед глазами, скорее я входил в сферу чувств и испытывал те из них, что владели Кириан. Вчера. Вечер. Тёплый тяжёлый весенний вечер, томящийся в ожидании дождя…

Мир женщины делился надвое, ровно пополам, и в одной половине царила нежность к русоволосому великану, а вторая… О, вторая была целиком отдана мне! Злоба, смешанная с необходимостью подчиняться, припорошенная первым снегом чувства долга и многократно пронизанная благодарностью за то, что рабство подарило вместе с горечью настоящее счастье — найти любовь. Как причудливы чувства людей! В один момент времени мы способны испытывать столько противоположных друг другу эмоций, что странно, как они не сжирают себя, оставляя тупое равнодушие. Вот и в сознании Кириан плескалось невероятное зелье, сочетание несочетаемого, хаос, подчинённый непостижимой, но непобедимой логике.

Ощущения текли сильно и ровно, как река, из века в век не покидающая одно и то же русло. На перекатах — по всей вероятности, в те мгновения, когда телохранительница вынуждена была уделять внимание мне, — вскипали буруны брезгливой покорности судьбе. Когда же фокус смещался в сторону Баллига, возникали тихие заводи, глубокие, как сама любовь. И снова возвращение к служебным обязанностям. Волна, другая… Скачет из стороны в сторону слишком часто. Никогда бы не подумал, что Кири тратит на меня столько собственных сил. Скорее следовало заподозрить её в пренебрежении обязанностями, ан нет: не забывала о долге. И о возлюбленном конечно же не забывала.

Качаюсь на волнах, вверх, вниз. Вверх, вниз. Вверх, вниз. Вверх… Или мне кажется, или в этот раз возвращение затянулось? Ну-ка, я же считал… Промежуток между гребнями укладывался в два вдоха и выдох, а тут вдруг получилось на выдох больше. Что дальше? Поглядите-ка, ритм сбился! И «ямы» стали глубже, словно кто-то взял лопату и покопался в них… А что у нас с оттенками? Хм… Именно то, чего я и опасался.

Колебания Кириан оказались великолепной почвой для взращивания чужого влияния. Убийца вряд ли могла понимать, что именно помогло ей поймать в ловушку сознание моих телохранителей, наверное, и не рассчитывала на такой результат. Точно, не рассчитывала, в противном случае не преминула бы углубить своё присутствие в чужих ощущениях, а не оставила как есть, пустив свою волю курсом, параллельным моей. А может быть, просто не понимала, как нужно действовать? Что, если она пользуется своим даром малоосознанно, на уровне инстинктов, а не разума? Но тогда…

Я выдохнул и, не удержавшись, чмокнул Кириан в губы, а та, потрясённая до глубины души моими странными действиями (что за мужик? Можно сказать, всю облапал, а до сокровенного и добираться не стал), даже не сподобилась огрызнуться, не то что залепить пощёчину.

— Всё, можешь быть свободна!

— Вы… сделали всё, что хотели?

— Не столько хотел, сколько был обязан.

Я потянулся к столу за рубашкой и, задумчиво проводя взглядом по округлостям растерянно застывшей на сброшенной одежде женщины, отметил вслух:

— И всё-таки ещё полгода назад твоя грудь выглядела существенно меньшей по размеру. Поделишься секретом, а?

— К-каким секретом?

— Как грудь увеличить. Не скажу, что прелести моей супруги меня не устраивают, но я бы не отказался…

Хлоп! Аж в ушах зазвенело. Выпросил-таки пощёчину на свою голову. Что-то все меня сегодня обижают. Наверное, звёзды неудачные.

— Ты что себе позволяешь?

— Нет, это что ВЫ себе позволяете?!

Ах, как я люблю женщин в гневе! Любо-дорого посмотреть: грудь вперёд, кулаки упёрты в бока, губы начинают припухать, по коже разливается румянец… Прелесть неимоверная!

— Объяснись немедленно.

— Да как только… да после всего… ещё и издеваетесь… Правду говорят, вы — демон в человечьем обличье! Худший из демонов!

Горячо и познавательно, но совершенно не имеет отношения к теме разговора. Беру на себя труд уточнить:

— Что именно в моих словах так тебя оскорбило?

— Как вы могли спрашивать, если и сами всё уже вызнали?

Прямо-таки воплощение праведного гнева. Может, свести её с придворным скульптором? Чудная натурщица получится — и форма на месте, и содержания хоть отбавляй.

— Что я вызнал?

Стараюсь спрашивать спокойно и ласково, хотя хорошо знаю по личному опыту: чем мягче себя ведёшь, тем больше яришь собеседника. А уж собеседница и вовсе начинает огнём пыхать из ноздрей.

— Про ребёнка!

— Какого ещё…

Ум… Болван. Каменный. Круглый. Тупица. Беспросветный. Законченный.

— Ты ждёшь ребёнка?

— А то вы не знаете!

— От Баллига?

— Ну, это уже ни в какие ворота!

Она бы полезла на меня с кулаками, если бы не вспомнила, что стоит в чём мать родила, и не предпочла кинуть все атакующие силы на приведение себя в надлежащий вид. А я, получив передышку, смог наконец-то сложить один и один, получая предсказуемый, но совершенно не имеющий отношения к арифметике результат.

Следовало ожидать, что они окажутся в постели. И дураку было видно взаимное влечение. Точнее, дуркам моим, которые даже надо мной имеют наглость посмеиваться (когда в их памяти гаснут впечатления от последнего по времени исполнения наказания за какой-либо проступок, а, надо сказать, с памятью у подверженных «водяному безумию» плохо: иногда из неё выпадают целые дни, а то и недели — в зависимости от положения лун в небесах, поэтому мне иногда даже жаль наказывать). Но постель постелью, а служба — службой.

— Как давно это произошло?

— Пять месяцев, — нехотя призналась Кириан.

— Но позволь, на таком сроке должно быть уже заметно! Или я что-то путаю?

— Я… попросила навести «сон».

Рр! Какая мерзость! Насильно замедлять развитие ребёнка в утробе — как можно было до такого додуматься? Впрочем, знаю как. Пока Кириан состоит у меня на службе, она не имеет права обзаводиться отпрыском. Хотя бы по той простой причине, что беременная телохранительница будет неосознанно уделять больше внимания своему чаду, а не охраняемому телу. И можно только похвалить женщину за то, что она пренебрегла своим счастьем ради чужой безопасности. А можно отругать, чем я сейчас и займусь.

— Почему вы сразу мне не сказали? Ну хорошо, Баллига ты могла не ставить в известность, хотя уверен, он обо всём догадывался, или упросила молчать, но ты-то, ты сама! Почему ты не пришла и не созналась…

— В совершённом преступлении? — холодно продолжила мою фразу Кири и была совершенно права: её предупреждали о правилах и каре за их нарушение.

— Да хоть в чём! Я должен был знать. Это моё право.

— А разве вы…

Она осеклась, глядя в мои глаза.

— Я. Ничего. Не знал.

— Но я думала…

— Ты думала, что каждый раз, находясь рядом, я читаю твою душу и твои мысли? Так вот, ты ошиблась. Сегодня это случилось в первый раз. И в последний. Ты можешь быть свободна.

— Но…

Чёрные глаза Кириан растерянно расширились.

— Сейчас я выну «змейку» из твоего тела, и убирайся на все четыре стороны.

— Dan Рэйден…

— Ничего не хочу слышать. Мне не нужны слуги, не ценящие самих себя. Повернись!

Она покорно подставила основание шеи ножу и не вздрогнула, ни когда лезвие прорезало кожу и мышцы, ни когда серебристое тельце пробиралось наружу, чтобы браслетом обвиться вокруг моего правого плеча.

— Получишь расчёт у казначея: извини, у меня при себе нет нужной суммы. Всё. Свободна.

Кириан присела, сгребла одежду в ком и почему-то вдруг всхлипнула.

Вот чего не люблю совсем, так это слёз. Любых — детских, женских, мужских. Не люблю прежде всего с точки зрения особенностей своей службы: солёная влага, проливающаяся из глаз, усиливает ощущения до той степени, когда самому хочется то ли зарыдать, то ли завыть.

— Отставить слёзы!

— Dan Рэйден…

— Что-то ещё?

— Отпустив меня, вы же остаётесь… почти один.

Я всмотрелся в несчастное лицо той, что должна бы радоваться, а не огорчаться.

— Тебя это больше не должно волновать.

— Но я… не могу…

— Пройдёт. Через месяц из твоей крови вымоет последнюю память о «змейке». Просто потерпи.

— Вы не понимаете… — Кириан горестно приподняла брови. — Я думала… Я боялась, что, узнав всё, вы накажете меня… и его накажете… А вы…

— Брысь отсюда! И немедленно ищи того мага, который наводил «сон», чтобы он всё вернул на свои места!

— Dan Рэйден…

— Брысь, я сказал!

Она покачала головой, споря то ли с моим поведением, то ли со своими мыслями, и исчезла так же беззвучно, как и пришла. Только дверные петли скрипнули.

Да, правильно говорят: беда не приходит одна. Парами они ходят, беды эти. А то ещё и тройками. Ну, теперь уже можно считать, что лично у меня двумя бедами стало… Кстати, больше или меньше? Хороший вопрос. Допустим, гибель Баллига, без преувеличения, беда, дурная и нелепая. А вот избавление от ненависти Кириан к бедам никак отнести нельзя, больше на праздник похоже. Только веселиться почему-то не тянет…

Чем я располагаю? Одним трупом и одной беременной телохранительницей, оставившей службу, а с ней и меня на произвол судьбы. В сложившейся ситуации присутствие или отсутствие Хонка становится совершенно незначительным обстоятельством; мне даже проще будет думать, что защиты вовсе не осталось, чем по привычке полагаться на кого-то, кроме себя. А уж полезнее — во сто крат!

Неизвестная мне женщина, воспользовавшаяся оружием, невесть как оказавшимся в пределах Антреи, смутила умы по меньшей мере пятерых и едва не достигла поставленной цели, то есть смерти Навигатора. Хоть я и заявил Ра-Дьену, что не волнуюсь по поводу причин покушения, приходится признать: волнуюсь, и весьма. Причём наибольшую тревогу вызывает не дерзость убийцы и заказчика, вознамерившихся пресечь жизненный путь человека, представляющего собой бесценное творение богов и природы, а место совершения преступления. Почему был выбран именно мой город?

Навигатор вечно пропадает в разъездах, и уж в дороге подобраться к нему удобнее всего: на любом постоялом дворе или просто посреди леса, на море, в пустыне, да где угодно, но во время движения было бы легче добиться желаемого! И всё же убийца позволил жертве прибыть в Антрею, хотя должен был знать, что в означенном городе у Навигатора появляется усиленный эскорт. В моём лице. Так за каким ххагом всё случилось здесь?

После дневных размышлений вижу два варианта объяснения нелепости происходящего.

Первое: заказчику было важно, чтобы убийство произошло только в Антрее. Предположения? Никаких. Что ж, оставим эту версию в покое и обратимся к её сестрице.

Второе: только в Антрее убийца мог действовать наиболее успешно. И вот это допущение уже обзавелось доказательствами в свою пользу.

Незнакомка может оказывать на людей воздействие. По счастью, вполне изгладимое: я не нашёл в сознании Кириан следов чужого присутствия. Но сам факт, что злоумышленница способна сбить с толку предположительно неограниченное количество голов, пугает. Единственно, при такой силе влияния должно соблюдаться ограничение на размеры периметра, и моя уверенность в этом имеет под собой основание, вполне весомое. Я ведь тоже умею «влиять».

Правда, пределы моих способностей простираются в другие стороны, предпочитая качество количеству. Могу шутя управиться либо с тремя телохранителями, либо с одним безумцем. Не без уловок, конечно: в случае с троицей мне помогают «змейки», а в случае с дуркой — его собственная кровь, несущая в себе частицы «лунного серебра». Эта же нарушительница спокойствия хоть и не могла жулить схожим образом, едва не вывела телохранителей из-под моего контроля, воспользовавшись… А чем она, кстати, воспользовалась?

Переменностью чувств. Когда человек упёрт в одну и ту же идею или ощущение, трудно вклиниться в его сознание, не говоря уже о том, чтобы как-то изменить направленность мыслей. Что же касается Кириан, то в её голове мысли не просто менялись местами, а качались, словно на морских волнах, только помогая убийце: внедрение в мелодию чувств и размышлений — первый шаг к обретению власти. Так меня учили. Так я и действую, когда «заговариваю» дурок: прислушиваюсь к песням, звучащим в гулких стенах их черепов, а потом подбираю свой собственный напев, поначалу донельзя похожий, но постепенно уводящий с тропы безумия…

Итак, Кири попалась на удочку потому, что металась между любовью и долгом. Подозреваю, что Баллиг споткнулся о тот же самый камушек, но привязанность ко мне (которую он, впрочем, никогда не показывал явно, но которую я всегда ощущал лучше, чем сам того хотел) перевесила, и телохранитель всё же выполнил свою задачу. Правда, после жёсткого окрика, тоже сыгравшего свою роль, но «панцирь» оказался на месте быстрее «клешнёй», а значит, раньше освободился от чужого влияния. Покопаться в голове Хонка? Не-а, не сегодня. Наверняка и там найду что-то до боли похожее на путаницу, затащившую Кириан в лабиринт сомнений. Но что-то я упустил…

А, вспомнил! Неясности со знаком. Я ведь и в самом деле показывал «Раскрытую клешню», что означает: занять позицию рядом с охраняемым и быть готовым к немедленной атаке или обороне. Кири же видела всего лишь «Внимание» — ладонь с сомкнутыми пальцами. Могла ли она ошибиться? Нет, у смуглянки отличное зрение, к тому же оно в то время было усилено стараниями «змейки». Баллиг же колебался, выбирая между ожиданием и действием. Почему? Убийца наводила иллюзию? Или же… Кажется, понял: скорее всего, её вмешательство, вступившее в противоречие с моими нитями управления, произвело эффект, схожий с «полным освобождением». Опасная штука, кстати, поскольку нарушает устоявшиеся цепочки причин и следствий… Так вот, Кириан, оказавшаяся в прямом смысле слова между двух огней, просто не могла сделать выбор. Не могла понять, что именно видит, потому что контроль ослабел до предела, среди прочего и её собственный. Но так как смуглянке меньше всего в этот вечер хотелось подставлять свою шкуру под чьи-то клинки, она попросту приняла желаемое за действительное. «Увидела» другой знак. Внушила себе спокойствие.

Да, похоже, всё происходило именно так. Мерзкая картинка вырисовывается, однако. Положим, я могу попытаться схлестнуть своё «управление» с чужим, но при этом рискую превратить невольную жертву в существо, неспособное принимать решения в соответствии с окружением, а действующее исключительно повинуясь собственным фантазиям. Мрак.

— Ты правда её отпустил?

Меня когда-нибудь оставят в покое? Только не до тех пор, пока жив рыжий кошмар, которого то криком кричи — не дозовешься, то норовит разделить со мной каждую минуту существования. Но заводить спор сил уже не было, поэтому я просто спустил с плеча рукав, открывая изумлённому карему взгляду новоявленное «украшение».

Олден вытаращил глаза. Нахмурился. Снова округлил гляделки.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Представь себе.

— Нет, ты не понимаешь! Тебе нельзя таскать весь зверинец разом, надорвёшься!

— Меня трогает твоя нежная забота, но давай оставим каждому своё, а? Проследи, чтобы с Кириан справедливо рассчитались, а тот шарлатан, который её пользовал, вернул всё как было. Ох, если бы я знал, чьи грязные руки не побрезговали вмешаться в нерожденную жизнь, я бы…

Маг слегка побледнел, но всё же решился спросить:

— Ты бы — «что»?

— Я бы этого умельца… Часом не знаешь, кто бы это мог быть?

Рыжик начал пятиться к порогу, который минуту назад неосмотрительно переступил, бормоча:

— Да я… как-то не интересовался… да и ни к чему мне это…

— Олли.

— Мм?

— Подойди ко мне.

— Зачем?

— Хочу получше рассмотреть твою гнусную рожу! Это ты наводил «сон», признавайся!

Вы видели, как человека передёргивает? А всем телом, от кончиков пальцев до кончиков волос? Забавное зрелище. Очень улучшает настроение: если до этого момента мне хотелось повеситься самому, то теперь склонность к убиению была пересмотрена в пользу рыжика.

Отдергавшись, Олден подпрыгнул на месте, развернулся и дал дёру. Надеюсь, он бежал достаточно быстро, чтобы не услышать мой гогот. А если и услышал, у меня всегда оставался шанс, что в подвальных коридорах искреннее веселье могло звучать как стоны призраков.

Выплюнув последний смешок, я потушил светильники, захватив с собой только один (чтобы не плутать в потёмках), и отправился в обитаемую часть дома, а именно к лаборатории Олли.

Дверь, как я и подозревал, оказалась закрытой. Разумеется, изнутри, потому что старый приятель имел не просто отвлечённое представление о силе моего гнева, а в бесшабашной юности сам испытал, каково это — злить наследника рода Ра-Гро. Положим, мне тогда тоже не поздоровилось, влетело по первое число от наставника, но магу повезло меньше, и сломанные кости ему вправляли и сращивали все знакомые подмастерья, обучавшиеся лекарскому делу. Из-за чего я тогда взъелся? Уже и не помню. Как странно. А ведь по первому впечатлению обида казалась вечной и незамаливаемой. Коварное время отнимает у нас слишком многое — и дурное, и хорошее, — но почему-то жаль терять память даже о самом неприятном мгновении в жизни…

— Олли! Ты дома?

Из-за двери прозвучало упрямое:

— Не открою.

— Да что ты говоришь! Не забывай, какими отношениями мы связаны: мне достаточно приказать, и тебе придётся подчиниться.

— Всё равно не открою.

Массивный деревянный щит, прикрывающий собой вход в обитель Олдена, мешал разобрать оттенки всех чувств в голосе рыжика, но, пожалуй, сегодня маг был настроен решительно как никогда.

— Чего-то испугался?

— И вовсе не испугался!

— А убежал и заперся по какой причине?

Молчание.

— Бегство от поединка — признание вины, Олли. Помнишь об этом?

Не отвечает, зараза. Только усугубляет своё положение, но упрямится. А кто-то ещё считает упрямцем меня! Посмотрели бы на олуха, который отсиживается в четырёх стенах, беспочвенно полагая, что избежит наказания за свои злодеяния…

— Ты не должен был потакать её слабости. Да, она совершила ошибку, но можно было сразу всё исправить, а не громоздить новые, куда более опасные. Нужно было просто прийти ко мне и всё честно рассказать.

У мага вновь прорезался голос, правда пока довольно робкий:

— И… как бы ты поступил?

Я потянулся, разминая плечи и спину, потом подумал и сел на пол, прислонившись к стене рядом с дверью и вытянув ноги.

— Не знаю.

— Вот видишь!

О, звучит как обвинение.

— Правда не знаю. Но причинять вред я бы не стал. В любом случае. Может, согласился бы на тот же «сон», а может, сразу отпустил бы восвояси. Сейчас, когда задумываюсь, понимаю: своевременное предупреждение избавило бы меня от потерь. Но сделанного не воротишь, верно?

Ключ повернулся в замке. Дверь приоткрылась, и над моей головой раздалось тихое:

— Сердишься?

— На тебя? Сержусь. И на себя — тоже. Возможно, я только что породил на свет очередную глупость, вот только не жалею об этом. Странно, да?

Олден вздохнул и пристроился на полу рядом со мной.

— Ты мог бы меня прибить.

— Потерять трёх человек за одни сутки? Трёх близких людей? Я, конечно, дурак, но не настолько же!

— Знаешь что, Рэйден…

— А?

— Она плакала.

— Плакала?

— Не могла поверить, что ты ни разу… никогда её не «читал».

— Я и тебя не «читал».

— Знаю. Я попытался ей объяснить, сказал, что ты не любишь это делать, и если уж приходится, то…

— Удовольствия не получаю.

— Да, так я и сказал.

Я повернул голову к Олдену:

— И?

Рыжик вздохнул, рисуя пальцем круги на пыльном полу.

— Да откуда я знаю… Лучше бы ты сам ей всё это выложил!

— Нет. Мои объяснения Кири не стала бы слушать. Не смогла бы услышать, о чём я говорю.

Взглянувшие на меня карие глаза укоризненно вспыхнули:

— Она вовсе не дура, Рэйден.

— Дело не в уме, Олли. Дело в привычке. Привычка — самый страшный враг, с которым нам приходится бороться. Враг, которого очень трудно победить.

— Ты о чём?

— Кири привыкла видеть во мне господина, способного в любой миг заставить выполнять нелепый каприз.

— Но ведь ты так и делал! Будешь отпираться?

— Не буду.

Я прижал затылок к стене.

— На моём счету столько совершённых ошибок, что их хватило бы на десяток жизней. Молодой был, глупый, не понимал, что отдающий приказы ответствен за их исполнение вдвойне, потому что и дело должно быть сделано, и исполнитель не должен пострадать никоим образом.

— Жалеешь?

— Нет.

— В самом деле?

— А стоит ли? Повернись время вспять, и я натворю ровно столько же глупостей.

Олден попробовал возразить:

— Но ты же уже будешь знать, чего не нужно делать!

— Того, чего я не знаю, гораздо больше.

Он промолчал, угрюмо сопя рядом.

Веки опустились сами собой, и дремота сразу же скользнула в усталое сознание. Боги, сколько же вы мне отмерили сегодня… И были уверены, что выдержу? Наверное, были, иначе пощадили бы моё истрёпанное тело и порядком прохудившийся разум.

— Ты так и собираешься здесь сидеть?

Я спросил самого себя и честно признался:

— Прости, Олли, у меня нет сил добраться до постели.

— Но спать на полу…

— Надеюсь, до вечера доживу.

Судя по шорохам, рыжик вскочил и шмыгнул в лабораторию, пошуровал там и что-то притащил.

— Вот! Ложись!

— Мм?

Правый глаз всё же удалось приоткрыть.

О, тюфяк. Не больно-то толстый, но от прохлады пола защитит. Как трогательно.

— И часто ты ночуешь там, где работаешь?

— Приходится, — буркнул маг.

Я переполз на набитое сеном ложе. Сверху опустилось одеяло. Теперь можно спать с чистой совестью, вот только…

— Ты отправил кого-нибудь?

— Куда?

— Кота покормить.

— Отправил, отправил! Спи уже!

— Спасибо…

Сквозь наступающий сон я услышал:

— Как ребёнок, право слово!

А потом все звуки затихли, даруя долгожданный покой. Но нырнуть в него сразу не удалось, потому что сознание клевала всё та же мысль: должно как можно скорее разобраться с убийцей. До того, как она начнёт своё шествие по трупам очарованных горожан, а такого исхода ждать недолго, потому что, если мои чувства не лгут, незнакомка безумна, как тысяча ххагов, и я должен её остановить.

Но прежде мне необходимо… Мне нужна свобода действий. И я её обрету.

Кинн-Аэри, королевская резиденция,

вторая треть вечерней вахты

— Бедняжка, как неважно выглядит… Говорят, он тяжело ранен. Дорогая моя, это правда? Скажите, не мучайте нас догадками!

— Не вынуждайте меня разглашать государственные тайны, я знаю не больше вашего! Мой супруг предан трону, а не собственной жене.

— Не хитрите, Кинта! Ни один мужчина не устоит перед вашим очарованием! Признайтесь, ведь вы уже обо всём расспросили? Расспросили, правда?

— Ах, daneke, daneke, вы терзаете меня, как палачи! Всё, что мне сказал супруг…

Решив подлить своего масла в огонь разгорающихся сплетен, я шагнул к задушевно беседующей компании, состоявшей из молодящейся жены амитера и двух её закадычных подружек.

Daneke Кинта, яркая брюнетка, очарование которой слегка умалялось желтоватым оттенком кожи, заметив, что в её сторону движется неприятель, замолчала и шикнула на остальных, мигом прикусивших языки. Впрочем, рыжекосая Олика и Силима, пепельные волосы которой были взбиты в высокую копну, напоминающую о лугах в пору сенокоса, ничуть не были раздосадованы, поскольку вместо того, чтобы довольствоваться пересказом из третьих уст, получили возможность воочию убедиться, насколько сильно пострадал предмет их нынешнего недолгого интереса.

— Приветствую прекрасных daneke. — Я опустил подбородок, обозначая поклон.

Придворные кавалеры обычно сгибаются ниже, да ещё подметают перьями шляпы паркет у ног прелестниц, но у меня имелось целых два извинения показной холодности. Во-первых, во дворец я прибыл без шляпы (а на кой она в карете, скажите на милость?), а во-вторых, предположительно неважное телесное здоровье избавляло от необходимости следовать всем тонкостям этикета.

— Счастливы видеть вас, dan Ра-Гро, — ответила Кинта, вовсю пожирая меня взглядом тёмно-синих, почти чёрных глаз. Наверное, искала следы ужасных ранений, которые, уверен, ей ещё вчера живописал в постели супруг. А может, и сегодня утром: амитер Антреи далеко не каждый день допускался до тела красавицы жены.

— Любезный dan, это правда, что вашей жизни совсем недавно угрожала опасность?

Я состроил скорбную гримасу и ответил Олике:

— К сожалению, служба, которую я несу во благо подданных её величества, вынуждает рисковать жизнью.

— И насколько тяжелы ваши раны? — Кинта не могла позволить верховодить в разговоре никому, кроме себя самой.

— Как бы они ни были тяжелы, у меня всегда достанет сил, чтобы припасть губами к вашим прелестным пальчикам!

Я сделал вид, что и впрямь собираюсь осуществить озвученные намерения. Брюнетка отшатнулась, спешно пряча кисти рук в складках лилового платья и виновато улыбаясь.

— Ах, любезный dan, всё бы вам шутить…

Так-так, рыльце снова в густом пуху, если улыбается на редкость виновато. Значит, постель и вчера, и позавчера грел кто-то посторонний, и Кинта имела удовольствие видеть супруга только мельком, следовательно, всей полнотой сведений не обладает. Если, конечно, допустить, что сам амитер знает больше, чем ему доложил Виг.

Честно говоря, dan Энсели с самой первой встречи внушил непреходящее уважение к своей персоне, но вовсе не преклонными годами, несмотря на которые славился хорошим аппетитом в постельных утехах. О нет, этот коренастый и всё ещё крепкий круглолицый мужчина с редкими нитями проседи в иссиня-чёрных кудрях ошарашил и покорил меня тем, что по окончании церемонии представления озорно подмигнул и прошептал (благо стоял совсем рядом со мной): «И зачем тратим время на знакомство? Всё равно ведь будете дела делать с Вигером, а меня, старика, стороной обходить. Только оно и к лучшему: и вам веселее, и мне спокойнее». И такой славный человек многократно обманут женой! Несправедливо. Впрочем, судя по время от времени происходящим перестановкам и изменениям в составе верхнего яруса Городской стражи, амитер тщательно отслеживает все увлечения Кинты, а возможно, даже использует её впечатления для оценки личностных качеств офицеров. К примеру, стремление поскорее попасть в постель горячей брюнетки можно рассматривать двояко: либо как преступное неуважение к вышестоящему чину, либо… как азарт, без которого трудно выбиться в люди. Так что худа без добра и в этом случае не получается. Отъявленных мерзавцев можно выгнать взашей, а напористых молодцов возвысить и приблизить — тогда уж точно будешь знать, с кем проводит время гулящая супруга.

— Позволите украсть у вас этого несчастного страдальца на пару слов? — спросил Вигер, отвесив не в пример мне изящный поклон трём кумушкам.

— Ну разумеется, dan, с превеликим…

Кинта осеклась, понимая, что ещё слово, и моё общество обеспечено сплетницам до самого окончания приёма, а уж этого никак нельзя допустить: и последними новостями обменяться не удастся, и возникает огромный риск выдать сокровенные секреты.

Ра-Кен подавил смешок, благодарно поклонился ещё раз и, подцепив за локоть, увлёк меня к стоящим у стены креслам.

— Это серьёзно, Рэй?

— Сплетни daneke Кинты всегда проникновенно серьёзны.

— Я не об этом! Ты плохо выглядишь: такой бледный, будто собираешься грохнуться в обморок.

Тревожный тон шёпота, вполне уместный в сложившейся ситуации, Вигеру совсем не шёл. Особенно в сочетании с напряжённым взглядом.

— Скажи спасибо Олли, он так затянул корсет, что едва можно вдохнуть.

— А-а-а-а, вот в чём дело…

— Зря я признался, — изображаю разочарование. — Молчал бы, и твоё внимание безраздельно принадлежало бы мне, а придворные красотки кусали бы локти от зависти.

— Не смешно.

— Жаль. Хотелось поднять тебе настроение.

Ра-Кен понизил голос до рыка:

— О моём настроении нужно было думать вчера, когда лез в драку!

— У меня не было выбора.

— Догадываюсь. Но это не повод рисковать.

— Я и не рисковал. Я просто…

— Тебе надоело жить? Пусть так, согласен. Только имей в виду, Рэй, я прощу что угодно, но не смерть.

— Запомню.

— Уж постарайся!

— Постараюсь, постараюсь… А пока, будь другом, щёлкни пальцами кому-нибудь из слуг, у меня в горле совсем пересохло.

— А сам щёлкнуть не можешь?

— Зачем, если у меня есть ты?

Вигер тряхнул головой, но отказывать не стал — опытным взглядом человека, привыкшего командовать, отыскал в стайке ливрейных рыбок самую покладистую и замысловатым жестом показал, что молодые люди не против немного выпить. Не прошло и трёх вдохов, как перед нами уже возник поднос с двумя бокалами, в хрустальных бутонах которых плеснулось что-то цвета тёмного янтаря. Мы благосклонно приняли подношение и неторопливо пригубили вино, попутно окидывая взглядом придворных, собравшихся в Коралловом зале в ожидании начала Малого приёма.

В противоположность Большим приёмам, проводившимся исключительно для подчёркивания значимости тех или иных событий, Малые предназначались её величеством для иных целей. В частности, приятно и по возможности весело провести время, встретиться с нужными людьми в тёплой доверительной обстановке, а кроме того, выяснить, чем живёт двор. Для претворения в жизнь последнего пункта на приём приглашались главные сплетники и сплетницы Антреи, но, разумеется, в ограниченном количестве, потому что сплетни сплетнями, однако кто-то же должен поставлять и правдивые сведения.

Наличие в зале моих любимых кумушек означало: целью сегодняшнего вечернего сборища было не столько обсуждение имеющихся слухов, сколько порождение новых. Супруга амитера обожает прогуливаться по городу (конечно, посещая места, приличествующие благородной даме) и не умеет держать язык за зубами. По крайней мере так считают многие придворные и горожане, которым не посчастливилось обладать ни малейшей крупицей моего дара. Я же очень быстро понял: Кинта — несносная болтушка, но лишь на темы, не имеющие значения для неё самой, а вот когда затрагиваются её личные дела или дела её семьи и родичей… О, тогда даже самые страшные пытки не принесут желаемого результата, то бишь не помогут узнать, что у дамы на уме. Собственно говоря, поэтому она так боится единственного человека в Антрее, которому нет надобности прибегать к расспросам. Меня, любимого. Боится и совершает этим непростительную ошибку: вела бы себя спокойно и непринуждённо, и я не стал бы углубляться в исследования глубин её души. Но всё случилось ровным счётом наоборот, навсегда установив преграду на пути взаимопонимания между нами…

Одеты кумушки скромно, без выставленных напоказ плеч и грудей, значит, предстоит вечер исключительно духовных удовольствий. Ну конечно! Dan Миллит уже расчехлил свою лютню, готовясь услаждать слух присутствующих музыкой и пением. Ничего не имею против: у придворного музыканта и голос завораживающий, и подбор текстов и мелодий не страдает огрехами. Правда, мне сейчас лучше было бы посидеть в тишине и покое да поразмыслить кое о чём, но раз уж Калли велел, выполню распоряжение. К тому же допускаю, что и Руала не только из женского любопытства добавила моё имя в список приглашённых. Возможно, её беспокоят недавние события. Да, наверняка беспокоят. Добрая у нас королева, заботливая, внимательная. Чего не скажешь о моей супруге, чопорно застывшей в кресле на противоположной стороне Кораллового зала.

А губы-то как надула! Точнее, не надула, а стиснула. Зря, ой зря: природа с помощью родителей не удосужилась придать этой черте лица Наис приятную полноту, посему не стоит уменьшать то, что прискорбно мало от рождения. Нет, моя дорогая, тебе следует вести себя иначе, держать рот чуть приоткрытым, словно готовым к поцелую, вот тогда ты будешь просто загляденье! Хотя… Кажется, на тебя заглядываются и без ухищрений. Что за красавчик, почему не знаю?

Пялиться на незнакомого человека считается непристойным поведением в знатном обществе, но когда я следовал общепринятым правилам? Нет уж, парня, расположившегося в опасной близости от моей жены, буду изучать самым пристальным образом! Но для начала узнаю имя и положение, что не составит труда: нужно всего лишь ущипнуть за руку Вигера.

— В чём дело?

Кажется, щипок вызвал у Ра-Кена неудовольствие. Усилие было приложено небольшое, следовательно, раздосадовало моего друга не действие, а его результат: отвлечение внимания от содержимого бокала. Скажете, ре-амитер пил вино только для маскировки? Вы плохо знаете Вига: в кои-то веки главная причина всех неприятностей стоит рядом и находится в поле зрения — чем не повод расслабиться? Тем более в королевском дворце, где со мной не может приключиться ничего опасного для жизни.

— Ты ведь всё про всех знаешь, да? — Стараюсь подражать заискивающему тону подружек Кинты, когда они намереваются вытянуть из главной осведомительницы щекотливые подробности новой сплетни.

Серые глаза подозрительно сощурились:

— А ты — нет? Не смеши меня, Рэйден!

— Так всё-таки я тебя веселю? Зачем же отпирался, мол, «не смешно»?

Вигер подавил тяжёлый вздох, безысходность которого, полагаю, наиполнейшим образом описывала скопом мои достоинства и недостатки, взял себя в руки и ответил на первый вопрос:

— Всё не всё, а многое. О чём именно идёт речь?

— Имя и происхождение.

— Чьё?

Я бросил ещё один короткий взгляд в сторону парочки, во всех смыслах вызвавшей моё неудовольствие.

— Парень рядом с Наис.

Вигер посмотрел на означенную персону, хмыкнул и качнул головой:

— Нет повода для беспокойства.

— Тебе почём знать?!

— Не горячись, Рэй. Это внучатый племянник нашего военного министра, из тех дальних родственников, которых предпочитают не пускать на порог, устраивая их судьбу на расстоянии.

— Да неужели? Почему я не знал о его существовании?

— Потому что тебя не интересует никто, кроме тебя.

Наедине Виг при этих словах ещё бы и щёлкнул меня по носу, но присутствие рядом блистательных придворных удержало моего друга от привычного проявления чувств.

Пробую обидеться:

— Ты в самом деле так думаешь?

Ре-амитер честно старается удержаться от улыбки, но проигрывает борьбу самому себе, и тонкие губы насмешливо изгибаются:

— Всё, закрываем обсуждение твоих глупостей. Ещё что-нибудь хочешь знать?

— Вообще-то я хочу знать всё… Ну, хотя бы имя и послужной список.

Ра-Кен чуть сдвинул брови, как поступал всякий раз, погружаясь в кладовую своей памяти, и после паузы, достаточной, чтобы показаться ощутимой, но слишком короткой, чтобы вызывать раздражение, нудным голосом начал зачитывать выдержку из досье:

— Дагерт Иллис, двадцать шесть лет, проходил обучение в…

— Постой, постой! Как это, «Иллис»? Почему не «Ра-Кими»?

— Потому, — недовольно буркнул Виг. — Я же сказал: он из тех родственников, которых…

— Не пускают на порог, слышал. Но в чём причина? Кажется, в семье драчливого старика не так уж много молодой поросли, чтобы не наделять её родовым именем.

— Много или мало, не нам судить, Рэй. Не хочу вдаваться в детали, но всё это не просто так. Незаконное рождение, покрытое тайной, — хорошо ещё, что старик согласился дать парню «младшее» имя, иначе тот совсем бы захирел в каких-нибудь служках, а жаль: Даг не обделён талантами.

— Особенно по части смущения покоя чужих жён… — пробормотал я, возвращаясь к осмотру вооружённым новой точкой зрения.

Двадцать шесть лет, говорите? Похоже на то, если принять в расчёт фигуру: совсем молодому мужчине свойственна худоба тела, отчаянно набирающегося сил, а не сухость избавления от ненужных бугров мышц.

А лицо кажется юным, и догадываюсь почему: из-за гладко выбритой кожи. Правда, лёгкая синева всё же заметна глазу, значит, парень не пользуется магическими притираниями, а предпочитает каждое утро собственноручно скоблить подбородок и прочие части лица, так и норовящие зарасти жёсткой щетиной. Бедняга… Мне проще: волосы если и начинают пробиваться, то издалека не видны, а с такой роскошной чёрной гривой лишь одно спасение — в регулярном бритье. Любопытно, сколько масел он угрохал на то, чтобы заставить причёску присмиреть? Отрастил бы локоны подлиннее, и все дела. Впрочем… Возможно, открытое выступление против придворных правил имеет серьёзную причину. Раз уж королева сочла возможным пригласить его на Малый приём, у парня есть все шансы когда-нибудь удостоиться и приёма Большого. Хотя счастья стоять стоймя на протяжении нескольких часов и улыбаться до тех пор, пока губы не потеряют способность принять другое положение, никому не пожелаю.

Талантливый, значит? В каких же искусствах? Двигается плавно и вполне бережливо, из чего можно заключить: воинские дисциплины не прошли мимо него. Да, наверное, занимает какой-то из нижних чинов в королевской гвардии, потому что, служи он в Городской страже или в Береговой, я бы с ним сталкивался. Ну почему Руале не обязать всех приходить на Малые приёмы если не в мундирах, то хотя бы со знаками различия? А так приходится гадать: кто, откуда, зачем, почему… Не люблю. Хотя подобное требование вызвало бы трудности в первую очередь для меня: если представить, сколько знаков придётся таскать самому, делается прямо-таки дурно. Единственная радость, что из-за них не будет виден цвет камзола, а значит, не нужно думать, насколько он подходит к прочим деталям внешнего облика.

Не знаю, какие мысли витали в голове у Калласа, когда он снабжал меня новой одеждой, но очередная чернота с ног до головы, разбавленная бледностью лица и светло-русой косой, затянутой не слабее корсета (убью Олдена, как только разберусь с более насущными делами!), не придавала мне ни изящества, ни очарования, создавая впечатление мрачного и больного типа. Впрочем, примерно таковым я себя и ощущал. Сейчас. Зато выделялся из толпы придворных, одетых в тона Кораллового зала. Но выделялся не один, о чём, признаться, несколько жалел.

Вигер щеголял костюмом цвета тёмной лазури, напоминавшим о форменном мундире — видимо, во избежание ненужных встреч и разговоров: мол, господа и дамы, я хоть и не на службе, но всегда готов её нести. Наис — в угрожающе-алом платье с чёрной кружевной отделкой — смотрелась одновременно вызывающе и неприступно, но именно так она выглядела в моём присутствии в любой из дней и в любом настроении. Третьим пятном, выбивающимся из общей палитры, был как раз неизвестный пока мне лично наглец: уж не знаю, подгадывал он нарочно или даже в мыслях не держал, но камзол цвета засохшей голубиной крови неприятно резал глаз, крича о серьёзных намерениях молодого человека. В каких бы то ни было сферах.

Личико смазливое, ничего не скажешь, но израстающееся, а не застывшее в кукольности. Не пройдёт и пары лет, как этот мужчина заматереет окончательно и станет грозой придворных дам, коих будет повергать в трепет своим прямым профилем и пронзительным взглядом карих глаз-угольков. Что ж, пусть повергает. Но мою жену ему придётся оставить в покое, или…

Похоже, мы с ней так и не посмотрим сегодня друг другу в глаза. Жаль, но она сама того пожелала, запрещая искать встреч. Я и не искал — просто не было времени, и присутствие на приёме, надеюсь, не будет поставлено мне в вину: не сам же пришёл, а по приглашению (читай — приказу).

Сидит, неприступно выпрямив спину и старательно выбирая для взгляда все пяди зала кроме той, на которой находится её страдающий муж. Ну да, именно страдающий! Пусть в данный момент не от женской холодности, а совсем по другим причинам, но почему бы мне не могло причитаться мимолётного интереса? Ничего уже не прошу: ни понимания, ни прощения, ни прочих прелестей супружеских отношений, но хотя бы взглянуть и удостовериться, что я ещё дышу… Видимо, недостоен. Ну и ладно. Зато смотреть на жену мне никто не запрещал. А что не запрещено, то разрешено — такой девиз входит в кровь каждого жителя Антреи с момента рождения.

Всё-таки она красивая. Когда не сердится, когда суровая маска пропадает с бледного лица, черты смягчаются, а в светлых глазах появляется мечтательная нежность. Впрочем, Наис, ещё будучи Ра-Элл, а не Ра-Гро, очень редко позволяла себе такое расслабление, потому что оно возможно только вкупе с безграничным доверием, но уж чего-чего, а этого чувства ей не позволяли испытывать почти никогда…

…В день моего шестнадцатилетия отец привёз меня в поместье Ра-Элл, как я потом уже догадался, «на смотрины», но тогда меня переполняли гордость и радость, не оставлявшие места для сторонних и вдумчивых размышлений. Гордость потому, что не было в Антрее человека, уважаемого более того, кто меня сопровождал. А радость… Мы слишком редко виделись: время отца отнимала служба, моё время — обучение. Не то чтобы было так уж тяжко каждый день изучать что-то новое, и всё же, зная, как мало совместно проведённых дней нам отписано, было горько тратить их на занятия полезные, но в пору юности кажущиеся лишними и никчёмными.

Первый раз я удивился, когда отец повёл меня по тропинке в глубь парка, а не по главной аллее — к парадному крыльцу. Второй раз, когда увидел за плотным ажуром кустов, у которых мы остановились, лужайку, а посреди неё фонтан и пятерых девочек, одетых в платья одинакового покроя. Пожалуй, именно эта одинаковость и вызвала основное недоумение: уж на что моя мать не придавала большого значения неповторимости своего наряда, но и она, заметив у кого-то хоть одну похожую линию кроя, сердито фыркала, поминая портного недобрым словом. А тут надо же… Да и платья не слишком подходящие: белое полотно без блеска, высокий лиф, заканчивающийся прямо под грудью. Э… Под тем местом, где грудь вырастет позже: все девчонки были не старше четырнадцати лет и не успели ещё обзавестись пышными формами.

Я посмотрел на стайку белых пташек, беспечно щебечущих у фонтана, и перевёл взгляд на отца.

— Зачем мы сюда пришли?

Отец улыбнулся, оставив взгляд совершенно серьёзным:

— Поверь, у меня была причина. И у тебя — тоже.

— Ты не скажешь?

— Чуть позже. Сначала я хочу попросить: внимательно присмотрись к этим девушкам.

— И?

— Постарайся оценить их и определить своё отношение к ним.

— Зачем?

— Так надо, Рэй. Считай это ещё одним уроком. Или экзаменом, на твоё усмотрение.

Да-а-а-а-а, нашёл, что предложить! Кто ж любит учиться, а потом ещё и доказывать, что усвоил все потребные знания? Я — ненавижу. Но когда просит отец… Делаю всё возможное. Потому что мне всё равно, как ко мне относятся остальные, но родителей разочаровать не могу.

Я отвёл от лица особенно надоедливую ветку, норовившую листьями защекотать мой нос до приступа чихания, и приступил к выполнению отцовского поручения.

При втором осмотре девчонки всё же оказались разными. Кроме двух, явственно бывших близнецами — кудрявыми, чернявыми и смуглыми. Вот им, кстати, белые платья подходили. Трём же остальным — не слишком, потому что они были довольно бледны и светловолосы.

Полненькая, с туго заплетёнными и уложенными вокруг головы косицами.

Долговязая, порывистая, пепельноволосая.

И ещё одна — худышка с локонами, отливавшими красным золотом, отрешённо сложившая руки на коленях, в то время как её подруги весело плескали друг на друга водой из чаши фонтана.

Как я могу к ним относиться? Да я впервые их вижу! Кошусь на отца, но тот задумчиво жуёт только что сорванную травинку и не собирается упрощать мою задачу.

Ладно, буду прорываться сам.

Та, что толще прочих, всё время хохочет, да ещё при этом противно повизгивает. Вычёркиваем.

Близнецы как-то уж слишком заговорщицки посматривают друг на друга. Ставят себя отдельно от других? Вычёркиваем.

Долговязая вырастет в настоящего тяжёлого пехотинца, если уже и сейчас двигается, как парень. А вот умом блистать, скорее всего, не будет никогда, потому что на очевидную шутку одной из близняшек рассмеялась позже остальных, да и сделала это, похоже, только чтобы не отстать от компании. Вычёркиваем.

А что можно сказать о последней? Зануда. Не желает присоединиться к общему веселью и не пускает никого в свои мысли. Себе на уме. Плохо это или хорошо? Смотря для каких целей… Вычёркиваем.

Осмотр произведён.

Я довольно выдохнул, и отец спросил снова:

— Что можешь сказать?

— Сначала уточни, в каком направлении должны двигаться мои выводы.

— А просто так? Тебе кто-нибудь из них понравился?

Растерянно хлопаю ресницами:

— То есть?

— Просто как человек, внешне, поведением… С кем-нибудь из них ты хотел бы познакомиться?

Я ещё раз взглянул на девчонок.

— Честно?

Отец улыбнулся:

— Честно.

— Ни с одной.

Он с трудом перевёл смех в тихое фырканье:

— Так я и думал…

— Я сказал что-то не то?

— То, всё то… Хорошо, поставлю вопрос иначе: что ты думаешь об этих юных daneke? Какими они станут, когда повзрослеют?

— Какими? Если по порядку, то… Близнецы проказливы и, если не справятся с собой, станут проблемой для семьи. Толстуха слишком горячо всё воспринимает, но горячность может быть и показной, тогда этой девчонки следует остерегаться. Дылда туповата и легко может попасть под чьё-то влияние или во вред, или во благо себе. Худышка живёт не здесь и не сейчас: тихий омут, в котором вполне может завестись несколько демонов. Кажется, всё.

Отец кивал в такт моим словам, а по окончании доклада о выполненной работе согнал с лица все эмоции, оставив только напряжённое внимание:

— А теперь я задам тебе самый важный вопрос. Прежде чем ответить на него, Рэй, думай не просто хорошо, а так хорошо, как никогда ещё не думал. Кого из этих daneke ты возьмёшь в жёны?

От неожиданности я поперхнулся.

— Же-же-жёны? Шутишь?

Он не шутил, и это было прекрасно видно даже такому юнцу, как я.

— Отец, неужели это нужно решить вот так, без раздумий и…

— Именно так. По первому впечатлению. Долгие раздумья не несут в себе ничего правильного, Рэй, можешь мне поверить.

Я смял в пальцах скользкий зелёный листочек.

— И я… должен ответить сегодня?

— Сейчас.

Кого угодно мне было бы проще простого отправить восвояси с таким вопросом, но только не собственного отца, который — я не просто это видел, я почти ощущал каждой пядью тела — страдал, спрашивая и ожидая ответа. Потому что ответ должен быть получен таким, как следует. Независимо от желаний. И моего, и отцовского.

— Можно, я ещё подумаю?

— Только недолго.

Недолго… И вечности не хватит, чтобы раз и навсегда решить свою судьбу без права исправления начертанного. Что ж, придётся делать выбор. Только бы не ошибиться…

Близнецов рассматривать даже не буду, хотя на мордашки они самые симпатичные из всех: зачем мне жена, которая будет разыгрывать меня, меняясь местами с сестрой? Положим, я-то смогу отличить одну от другой, но душевное равновесие будет непоправимо утеряно.

Толстуха, если не израстется, станет совершеннейшей бочкой, к тому же неискренней, а каждый день вести сражения с «домашним» врагом — не предел моих мечтаний.

Худышка с её взглядом внутрь, а не наружу, да ещё с таким строгим лицом… Бр! Аж мурашки по коже.

Нет, из всей компании самый приемлемый выбор — дылда. Правда, и здесь существует опасность: если не удастся «заточить» её под себя, рискую заполучить супругу с тяжёлой рукой. М-да, кого же выбрать?

Плохо, что они находятся так далеко от меня и я не могу ничего прочитать. Может, всё-таки получится? Нет, напрасная трата времени и сил: даже ветер дует не в мою сторону. Все обстоятельства против…

Надо решаться хоть на что-то. Точнее, на кого-то, иначе отец не отпустит меня домой живым. Последний раз, самый-самый последний. Какая из блондинок? Толстая? Худая? Высокая?

Мне не нужен враг. Мне не нужна рабыня. Мне не нужна госпожа. Но если я должен сделать выбор… Врага надо уничтожать, так меня учили. Раб никогда не сможет стать другом. Господин не способен снизойти до слуги. Но из трёх зол — сражаться, повелевать и подчиняться — я могу согласиться только на одно…

— Я выбрал.

Отец выдохнул, даже не пытаясь скрыть своей радости.

— Кто же?

— Та, что сидит в стороне ото всех.

Он присмотрелся к моему «выбору», о чём-то подумал и кивнул:

— Не лучше и не хуже других. Принято.

А потом отец обошёл кусты, выйдя на тропинку, и обратился к девчонкам:

— Милые daneke! Вас приглашают в дом отобедать. Позволите сопроводить?

Они позволили. Но та, с волосами, отливающими красным золотом, не спешила отправиться вместе со всеми: должно быть, девочке тоже хотелось поплескаться в чаше фонтана, но она не осмелилась это сделать при всех, а теперь, когда шумная компания скрылась из виду, препятствий больше не было, и узкие ладошки зачерпнули воду. Но я смотрел не на её руки, а на лицо, неуловимо и очень быстро изменившее своё выражение.

Куда-то пропала суровость, черты стали совсем детскими, каковыми и должны были быть, а в светлых глазах появилось сияние, мечтательное, чуть пугливое и удивительно беззащитное. Наверное, в тот самый миг я и влюбился, не знаю. Но подойти и представиться не решился: наша первая личная встреча произошла за званым обедом, и личико Наис снова было застывшим и строгим, но теперь холодность уже не могла меня напугать или озадачить, потому что за ней скрывалась наивная нежность…

— Что ты там бубнишь?

— А?

— О чём бормочешь, спрашиваю?

— Э?

Вигер участливо заглянул мне в глаза:

— И всё же ты не совсем здоров, уставился в одну точку и не желаешь поговорить с другом. Что-то случилось?

— Это как посмотреть.

— Ра-Дьен приказал обеспечивать твою безопасность, но обо всём прочем умолчал. Может, хоть ты не будешь заставлять меня блуждать в потёмках? А, Рэй?

Я выдавил сквозь зубы:

— Баллиг погиб.

Надо отдать Вигеру должное: он не попытался выразить сочувствие или негодование, а принял печальное известие молча и спокойно, только складка губ стала ещё строже.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Почему Советник настаивал на том, чтобы присматривать за тобой. Если ты остался без «панциря»…

— И без «правой клешни».

— Как, и Кириан?!

— Я её выгнал.

— Из-за чего?

— Из-за дурости. Её собственной и кое-чьей ещё.

— Себя имеешь в виду?

Издевается над больным человеком, попавшим в тяжёлую ситуацию? Друг, называется! Хороший повод вскипеть и устроить лёгонькую истерику, которая, несомненно, развлекла бы блистательное общество, скучающее в ожидании королевы, и всё же… Лучше поберегу силы для других проказ.

— Кири беременна.

— Полагаю, от…

— Да хоть от кого! Ты понимаешь, что это значит?

Вигер уделил несколько секунд обдумыванию свежайших новостей и их последствий, после чего загорелое лицо ре-амитера заметно побледнело.

— «Отпустил» по всем правилам?

— Да.

Ра-Кен подумал ещё немного и опустился в кресло. Я занял соседнее, в который раз проклиная придворные вкусы, превращающие все места для сидения либо в жёсткие доски, либо в нагромождение подушек, способных причинить неудобств ничуть не меньше, а в иных случаях и гораздо больше.

— Значит, сейчас на тебе…

— Висят две «змейки».

— Сколько ты сможешь их удерживать?

— Неделю, не больше. Потом они впадут в спячку и очнутся не раньше, чем в следующее полнолуние.

— Замечательно, — подвёл итог Вигер, и тон его голоса в отличие от смысла сказанного был погребальным. А уж кого назначать на роль покойника, сомнений не вызывало.

Я основательно приложился к бокалу, благо два лишних едока высасывали из моей крови все свежепоступившие вкусности и захмелеть мне не грозило. Собственно, сейчас горячительные напитки служили утолением аппетита прожорливых «змеек» и единственным способом удержания их от впадения в сонное состояние.

Ра-Кен никогда не знакомился со всеми подробностями моей службы (поскольку придерживался общепринятого мнения о существующей связи между обильными знаниями и крепким сном), но серьёзность такого события, как резкое сокращение численности телохранителей, не требовала объяснений. Даже при условии, что моей жизни редко когда угрожает настоящая опасность (честно говоря, до недавних пор не угрожала вовсе), ослабление охраны не могло не вызвать тревогу, особенно у человека, прекрасно представляющего себе всю глубину возможного развития событий.

Пока ре-амитер лихорадочно пытался придумать пути выхода из возникшего лабиринта, я, на сей раз уже самостоятельно, а не пользуясь помощью друга, подозвал слугу и вытребовал в своё единовластное пользование целую бутыль, которая и обосновалась у ножки кресла сразу после того, как поделилась содержимым с бокалом. И, поскольку лекари всегда советуют сочетать лечение тела с лечением духа посредством услаждения взора и слуха приятными вещами, моё внимание вновь обратилось к супруге и обхаживающему её кавалеру.

Или у меня в глазах слегка помутилось, или Наис уже не столь неприступна… Кажется, её голова чуть наклонена в сторону красавчика. Точно, наклонена. И, судя по немного расслабившимся чертам лица, моя жёнушка внимает словам ухажёра с интересом. Ну надо же! Что такого он может ей рассказать, чего не могу я? Надо бы вмешаться в сию идиллию. Вот прямо сейчас возьму и…

— Её величество просит извинить, неотложные государственные дела вынуждают задержать начало Малого приёма, — сурово, словно виноваты в этом были присутствующие, известила воздвигшаяся в центре зала мышино-серой статуей Управительница королевских приёмов, старушенция, чей возраст не поддавался определению, но бодрость вызывала зависть у всех без исключения. — Но дабы не причинять приглашённым неудобства, её величество предлагает скрасить ожидание музицированием. Если dan Миллит не откажется принять на себя труд по извлечению звуков из подобающего случаю инструмента.

— О, разумеется. — Придворный музыкант поспешил встать и поклониться. — Почту за честь!

Управительница смерила его оценивающим взглядом, будто видела впервые в жизни, поджала нижнюю губу и величественно уплыла из залы. Как только шлейф платья скрылся за порогом, все daneke, которым выпало счастье быть приглашёнными на приём, защебетали:

— Просим! Просим!

Dan Миллит, чуть порозовевший от неожиданного удовольствия оказаться украшением вечера (по крайней мере, до явления королевы), подхватил лютню и переместился ближе к западной части зала, дабы звучанию музыки и голоса ничто не мешало.

Любимчик дам, снискавший сдержанное уважение их мужей, придворный музыкант тщательно и успешно удерживался на грани между безобидным обожанием и страстью, способной принести неприятности, и до сих пор оставался одиноким. Я не искал близкого знакомства с Миллитом, но слышал, что его затворничество — следствие разочарования в любви, случившегося с ним в ранней юности и вызвавшего пробуждение дремавшего до той поры дара сочинять стихи и перекладывать их на трогающие душу мелодии. Может, в этой истории больше выдумок, чем в древних легендах, спорить не стану. Всё бывает в этом мире. Даже то, чего быть не может.

Длинные пальцы опустились на чутко замершие струны, и под своды Кораллового зала взлетела невесомая, простенькая, но тем и притягательная мелодия. Когда же Миллит вплёл в переливы лютни своё пение, женщины затаили дыхание, а мужчины с некоторым неудовольствием (в большей степени показным, нежели искренним), последовали их примеру.

Отравиться любовью. Нелепо. Красиво.

На рассвете весны, в хороводе метелей

Или в сером тумане осенней капели?

Нам не вспомнить когда. И забыть — не под силу.[16]

Хороший выбор, ничего не скажешь. Я повернулся было к Вигеру, но суровую отповедь пришлось отложить, потому что ре-амитер был по-прежнему углублён в раздумья. Ладно, потом получишь всё, что заслужил! Если тебе позволили ознакомиться с сокровенными мыслями, это ещё не повод подсовывать текст придворному музыканту. Но Миллит тоже хорош! На кой ххаг он вдруг взялся исполнять чужое творение? Да ещё такое корявое…

Но я слукавил. Для пущей красивости. Не забыл и никогда не забуду. Поздняя весна, расцветающие кусты альмерии, радуга, пойманная водяной пылью, поднятой струями фонтана, и беззащитная мечта в голубом небе глаз…

Не желали. Не звали. И где пригубили

Эту чашу? Вдвоём или поодиночке?

Сердце сжалось, испив незаметную горечь, —

И осыпались под ноги вольные крылья.

А вот здесь уже не вру, хотя и говорю только за себя самого. Я никогда не держался за свою свободу, потому что у меня её никогда и не было: с самого рождения и задолго до него моя судьба была предопределена. Да, в чём-то жизненный путь не совпадёт с видениями вечно пьяных божков, царапающих пером в Книге Сущего, но мелочи — это мелочи, и рано или поздно они сложатся в знакомую скучную мозаику. Наверное, осознав, с кем придётся делить одни и те же годы пребывания на свете, я был по-настоящему счастлив. Но счастье не захотело длиться вечно…

Нам не нужен полёт: пусть соскучится небо

По счастливому крику беспечной свободы —

Мы согласны забыть одинокие годы,

Обретя на земле долгожданную небыль.

Мне и в самом деле не нужно бескрайнее небо, Нэй. Зачем, если я буду летать в нём один? Как ты не понимаешь…

Наказанье? Проклятие? Чудо? Награда?

Но, завидуя, боги в сердцах отвернутся,

Если лозами пальцы и души сплетутся

И в единое море сольются два взгляда…

Отвернулись. Уже. Как раз в тот миг, когда мы соединили пальцы. Ты не захотела посмотреть мне в глаза. Испугалась? Побрезговала? Я не вправе обвинять. Но мне до слёз жаль, что наши взгляды тогда не встретились. Ты молчала всё время свадебного обряда. Помню, я пытался шутить, чтобы скрасить неловкость обручения двух ещё совсем незнакомых друг другу людей. Напрасно. Ты так и не улыбнулась. Ни разочка. Наверное, думала: что этот деревенский увалень может сказать умного? Да и я в конце концов умолк. Так мы и стали супругами — в похоронном молчании, что, по мнению умудрённых летами старцев, суть знак дурной и к долгому и счастливому браку не располагающий. А когда тебя начали знакомить со всеми тонкостями нового положения, ты испугалась ещё больше. Того, что я смогу узнать изнанку мыслей и чувств одним вдохом? Наверное. И ты не смогла бы поверить никаким клятвенным заверениям, а уж тому, что для меня не существует ничего дурного, если речь идёт о тебе… Не поверила бы. Но чем-чем, а терпением я наделён. И дождусь. Хотя прекрасно знаю, что одни принимают свою судьбу сразу и всем сердцем, а другие — никогда…

Мир сияет украденным солнечным глянцем,

По-отечески нас обнимая за плечи.

Где-то в прошлом рассвет. Впереди — тёплый вечер.

Мы отравлены, но не хотим исцеляться.

Я — не хочу. Слышишь, Нэй? Не хочу! И могу прокричать об этом на весь мир, если буду уверен, что ты не заткнёшь уши. Прямо сейчас могу встать и…

— Ах, dan Миллит, это было божественно!

Благоговейная тишина, воцарившаяся, когда эхо последнего аккорда растворилось в дыхании слушателей, нарушилась шелестом восторгов, не переросших в громкие возгласы лишь потому, что женщинам, молодым и молодящимся, столь открытое проявление чувств не к лицу, а мужчины и сами не решатся признать, что песня тронула сердце, спрятанное за стальным панцирем бесстрастия.

Музыкант, в чьей улыбке скромность должным образом соседствовала с удовлетворением от замечательно проделанной работы, раскланивался, принимая заслуженную похвалу, и отвечал своим почитательницам:

— Ну что вы, daneke, мои заслуги не столь велики. Эти строки принадлежат вовсе не моему перу, я лишь взял на себя смелость доверить их музыке и исполнить перед…

— Должно быть, это становится традицией — без спроса пользоваться чужим имуществом.

Я не кричал, да и вообще не придавал своему голосу какого-либо особенного выражения, но в гуле восторженных придыханий мои слова прозвучали отчётливо и неожиданно громко. Меня услышали все, начиная с Вигера, который недоумённо поднял взгляд от сцепленных в замок пальцев, и заканчивая парочкой в креслах у противоположной стены. Если бы всё всегда получалось так, как задумано… Я вознёс бы богам молитву. Вкупе со щедрыми подношениями.

Собравшиеся в зале придворные посмотрели на меня. Кто-то с удивлением, кто-то с унынием, но ни один не посмел оставить без внимания мою реплику. А когда внимание достигло пика, я встал и медленно, чуть покачиваясь, направился прямиком через зал к своей обожаемой супруге.

Наис — единственная, пожалуй, не удостоившая меня долгим взглядом (короткий всё же был, уж кто-кто, а я всегда это чувствую), не шевельнулась, даже когда носок моего правого сапога наступил на алый шёлк подола, разлёгшегося на паркете. Зато непрошеный ухажёр заметно напрягся, о чём в первую очередь говорило неприлично замедлившееся дыхание. Дурак! Нужно успокаивать пульс, а не смирять движения грудной клетки: что толку в длинных вдохах и выдохах, если жилка у тебя на виске бьётся, как пташка в клетке?

Я стоял и молча смотрел на свою жену. Смотрел сверху вниз, на прямой пробор, идущий ото лба к затылку, на тщательно взбитые локоны, увитые розовыми жемчужными нитями, на сложенные на коленях руки (точь-в-точь как тогда, в нашу первую встречу), на медленно поднимающуюся и опускающуюся грудь, огорчительно маленькую для её владелицы, но такую желанную для меня…

Прошла целая вечность. Целая минута, пока Дагерт Иллис не поднялся на ноги (оказавшись примерно одного роста со мной) и не спросил:

— Вам что-то угодно, dan?

Я не ответил, последний раз пробегая взглядом по любимым чертам, опрокинул в рот остатки вина, отвёл в сторону руку с бокалом, немного подумал и разжал пальцы.

Дзинь! Хрусталь оказался слишком тонок — разлетелся вдребезги. Шушуканье в зале стихло окончательно, как стихает ветер перед грозой. Ждёте грома и молнии? Не буду обманывать ожиданий.

— Мне многое угодно, dan. Но не в вашем исполнении.

Он выдохнул, коротко и зло. Конечно, до оскорбления мои слова ещё не дотягивали, но при умелом использовании являлись не чем иным, как затравкой. И Дагерт, похоже, это понимал, поскольку, если верить ре-амитеру, дураком вовсе не был.

Ну и как поступишь, парень? Отойдёшь в сторону, как разумный человек? Вклинишься в перебранку супругов, как благородный, но недалёкий растяпа? Меня устроят оба варианта. А тебя?

— Вам угодно что-то от этой daneke?

Уточняешь? Молодец. Я и сам люблю уточнить, если плохо вникаю в суть дела.

Отвечать не нужно: стою и ухмыляюсь, глядя парню прямо в глаза. Наис молчит, словно заранее набрала в рот воды на всё время приёма.

— Daneke не расположена разговаривать с вами. Или вы этого не заметили?

Язвим? Браво! Смелый парень. Или же неосведомлённый. В самом деле, если я не знал его в лицо, он точно так же может не знать меня.

— Daneke не проронила ни слова. Вам так хорошо известны её желания? Откуда же? Вы настолько близки?

Указательный палец правой руки Наис дрогнул, но молчание не нарушилось. Будет до самого конца делать вид, что меня не существует? На здоровье! А вот Дагерт, похоже, готов вспыхнуть и заполыхать жарким пламенем. Подольём масла?

— Не припомню вашего имени, dan. А вот лицо кажется мне знакомым… Случаем, не вы стоите на часах у королевской спальни каждые третий и двадцатый день месяца?

Карие глаза сверкнули ржавчиной углей. М-да, кажется, я перестарался. Охрана спальни её величества сама по себе является делом вполне уважаемым и даже почётным, но не для молодых и подающих надежды офицеров, место которых в строю, а не в дворцовых коридорах. А вот заступать на вахту именно в те дни, когда Руала не навещает свои покои… Своего рода наказание для провинившихся, поскольку не имеет никакого смысла, однако требует безукоризненного исполнения.

Дагерт справился с гневом и процедил:

— Вы обознались, dan.

Дважды молодец. Но я буду не я, если не добьюсь своего:

— Ах, вас не удостоили ещё чести быть часовым? Какая жалость…

Он придвинулся ко мне вплотную и прошипел:

— Не знаю вашего имени, dan, и знать не желаю, но для того, чтобы скрестить шпаги, ведь не обязательно быть представленными друг другу?

— В чём вы правы, в том правы. Совсем не обязательно.

— Тогда я бы предложил выйти и…

— А зачем нам куда-то идти? Здесь вполне достаточно места. Или вы не решаетесь нарушить покой дворца звоном стали?

А вот теперь он повёл себя не самым достойным образом. Человек, сохраняющий холодный рассудок даже в опасных ситуациях, сразу вспомнил бы, что за устроение дуэли в пределах королевской резиденции полагается наказание, тяжесть которого определяется лично её величеством, и скорее позволил бы назвать себя трусом, чем преступил закон. Но Дагерт, то ли опьянённый винными парами, которые я щедро выдыхал ему в лицо, то ли не на шутку оскорблённый, забыл об этикете.

Молодой человек вышел к центру зала и отстегнул от перевязи ножны.

— К бою!

Придворные порскнули по углам. У Наис дрожали уже все пальцы на обеих руках, мелко-мелко, но губы оставались плотно сжатыми.

— Одну минуту, dan, — попросил я. — Позвольте и мне разжиться оружием.

Маленькая проблема. Моя острозубая daneke нежится дома, в особняке Торис, и никто, разумеется, не удосужился доставить её в мои любящие руки. Церемониальной зубочистки у меня отродясь не водилось, потому что я крайне редко принимаю участие в церемониях, а те, на которые допущен, не предполагают оружия либо позволяют располагать привычным клинком. Где бы раздобыть ковырялку? А, вот и она сама ко мне идёт!

— Рэй, что всё это значит?

Вигер остановился в шаге от меня и постарался говорить как можно тише.

— Что видишь.

— Ты собираешься устроить дуэль?

— Уже.

Улыбаюсь беззаботно и невинно, как маленький ребёнок.

— Рэй, ты понимаешь, что творишь?

— Не волнуйся, приятель! Лучше одолжи мне во-о-о-о-он ту палочку, которая качается у тебя на поясе, а?

— Это плохая идея.

— Это великолепная идея.

— Рэй, ты не можешь сейчас…

— Могу, не могу, а парню напротив этого уже не объяснишь. Взгляни, как он нервничает: ещё минута промедления, и порежет на ленточки первого попавшегося под руку!

Вигер покачал головой:

— Рэй, что-то мне подсказывает — виновник дуэли вовсе не он.

— Это имеет значение? Вызов брошен и принят, что ещё нужно? Одолжишь мне шпагу? Учти, если не одолжишь, буду драться голыми руками, порежусь, и ты никогда себе не простишь, что…

— Не прощу, это точно, — вздохнул ре-амитер, — что пошёл у тебя на поводу. Держи!

И я стал счастливым обладателем форменной шпаги офицера Городской стражи. Не абордажная, конечно, но тоже неплохо: подлиннее, поуже, гарда плетёная, но плетение почти сплошное — кончиком не проколоть. Судя по блеску кромки, ковырялка хорошо наточена. В общем-то, а почему бы ей не быть острой? Это же не парадная безделушка, а вполне рабочий инструмент, которым Виг пользуется (поправка: должен иметь возможность пользоваться) каждый день.

Изогнутая под гарду дужка уютно устроилась между средним и указательным пальцем и потёрлась о них как ласковая кошка. Хорошо быть схожих пропорций — и оружием можно пользоваться одним и тем же! Давненько я не плёл дуэльные кружева… Правда, мой противник тоже не из придворных лодырей, и драться мы будем конкретно и… хотелось бы верить, недолго, потому что «долго» попросту не могу: надо беречь силы. Много у меня дел, а сил на них потребуется ещё больше…

Салютую обнажённым клинком и приглашаю:

— К бою!

Daneke, взвизгнув, бросаются прочь из зала, некоторые — в сопровождении своих и чужих кавалеров. Миллит тоже предпочёл уйти, и догадываюсь почему: исход схватки вполне можно предугадать, а значит, вдохновение пищи не найдёт.

Или «не можно»: первый же выпад Дагерта заставил меня уворачиваться со всей возможной прытью, потому что шпагу удалось подставить под атакующий клинок только в ближней к гарде трети.

Поворот. Касание. Горячее дыхание мимолётно обжигает щёку. А ты быстр, парень! Очень быстр. Браво!

Толчок. Отскок. Шпаги, ещё не успев оторваться друг от друга, снова сплетаются в объятиях. Вперёд. Вжик-вжик-вжик. Скрежет стали. Пожалел бы старого больного человека!

Ага, пожалеет, как же. Держим дистанцию. Три вдоха на передышку, и снова атака. И, что характерно, снова не с моей стороны. Парня учили напирать без оглядки на оборону? Этим можно воспользоваться. Должно быть, попался не слишком хороший учитель: только простаки считают, что для защиты к шпаге полагается кинжал или что-то ещё. На самом деле всё необходимое уже имеется. Мой наставник и, по совместительству, мой отец, сказал в первое же занятие: «Если у тебя есть шпага, тебе не нужен щит. Ты весь, с ног до головы, можешь спрятаться за чашкой гарды». И действительно, от клинка противника нет защиты надёжнее, чем гарда собственной шпаги. Разумеется, не нужно доводить до крайности и подпускать чужое остриё так близко, но даже в этом случае последний щит всё ещё с вами…

М-да, придётся побегать и попрыгать. Чуточку. Хотя основательно разбитое тело против и чувствительно об этом заявляет. А как заманчиво было бы просто остаться стоять на месте, поймать его клинок кончиком своего, отбить, сделать широкий выпад и… посмотреть, какого цвета у противника кровь. Правда, ххага с два я что увижу — на таком-то красном камзоле.

А вот зря ты так высоко поднял клинок… Вжик! Чирк! И сапоги надо было выбирать не красивые, а мягкие, чтобы щиколотку в тисках не зажимали. Я всегда такие ношу, потому и смог «сесть» в разножку, а потом вернуться к исходному положению. Что, не понравилось? А ведь это только царапина. Неприятная, не спорю: по бедру, поперёк мышечных волокон, но не смертельная.

Улыбаюсь:

— Ещё?

Атакует, уже не повторяя прежней ошибки. Молодец, способен учиться на ходу. Но отсутствие ошибок прежних не уберегает от появления ошибок новых, верно?

Длинная серия обменов ударами. Прямо как школяры, честное слово! Кто ж так сражается? Настоящие мастера вообще одним уколом обходятся, а мы… Только что искры не летят. Но прыти у Дагерта поубавилось, и это хорошо. Стреножим лошадку по полной?

Рискую, отбивая чужой клинок влево по «рассветному горизонту»[17], обратным движением чиркая куда-то в область предплечья противника и отскакивая назад. Дотянулся? Успел? Уф, повезло! Всё-таки он слишком быстрый для меня: надо было раньше это сообразить — по сухости и длине мышц, явственно угадывающихся под не слишком широким костюмом. Ну да, снявши голову, по волосам, как известно…

— Ещё?

Улыбаюсь. Широко-широко. Почти скалюсь.

Он на долю мгновения переводит взгляд на раненую руку, но тут же снова смотрит вперёд. На меня.

Ага, в левую переложить не пробует. «Однорукий»? И тут повезло. Шанс нарваться на «двурукого» был больше, потому что среди гвардейцев очень много тех, кто одинаково держит ковырялку и правой, и левой рукой. Впрочем, вполне возможно, Дагерт филигранно владеет кинжалом или метательными ножами, тогда ему незачем приучать вторую руку к тяжести длинного клинка. Всё может быть…

А сдаваться не намерен, даже очевидно проигрывая. Жаль. Сдаваться тоже нужно уметь, иначе умрёшь раньше отпущенного времени.

Выпад, захват, рывок — шпага, глухо звеня, ударяется о паркет, полировка которого изрядно пострадала от наших «плясок».

— Ещё?

Остриё моего клинка останавливается на расстоянии ладони от груди Дагерта, и я позволяю себе то, чем никогда не балуюсь в бою. Смотрю в карие глаза, не утратившие ни искорки.

— Ещё?

Несильный, но упрямый удар подбрасывает полосу стали вверх.

— Оставь его.

— Мы ещё не закончили спор.

Она стоит, с трудом удерживая слишком тяжёлую для неё шпагу в одной руке и борется с желанием перехватить рукоять поудобнее. Борется потому, что знает — нельзя ни на мгновение выказать слабость. Со мной — нельзя. Кто бы мне ещё объяснил, почему Наис вбила это в свою хорошенькую головку так крепко, что никакими клещами не вытащишь?

— Оставь его.

— Не вмешивайся. Тебя это не касается.

— Меня? Не касается?

Она находит в себе силы усмехнуться, криво и зло.

— Оставь его… чудовище.

О, что-то новенькое. Я получил новое звание? Хотелось бы верить, почётное.

— Отойди.

— Или?

Она упряма, как тысяча ххагов. Но не упрямее меня.

— Или я буду драться с тобой.

Короткий обречённый выдох.

— Так дерись!

Наис смотрит мне в глаза. Прямо. Не пряча чувств. Первый раз за столько дней. Я уже успел забыть, как прекрасен её взгляд, глубокий, как небо над головой, в котором, если приглядеться, можно увидеть звёзды…

Готова встать на защиту кого угодно, только бы не быть на стороне супруга. Какая досада! Что ж, ты этого хотела.

Моя рука идёт назад, самую малость, чтобы выпад получился стремительнее, и…

— Dan Ра-Гро! Вы перешли все границы!

Не скажу, что голос королевы, даже исполненный праведного гнева, способен на меня как-то повлиять, но если к нему присовокупить бряцанье кирас дюжих гвардейцев, я, пожалуй, сначала немножко подумаю, а потом уже буду действовать. По обстоятельствам.

Её величество Руала всё же соизволила прибыть на собственнолично устроенный приём, который, надо признать, удался на славу. Битая посуда имеется? Имеется. Кровь пролитая прилагается? Прилагается. Испуганные daneke в наличии? А куда они денутся? Вон, попрятались за спинами мужей и стражников, довольные, что успели наябедничать королеве о творящемся в её резиденции непотребстве, учинённом, как водится, главной бедой и наказанием Антреи.

И какие же неотложные государственные дела так донимали нашу добрую правительницу, что она отвлеклась только на звон клинков? Наверняка рассматривала очередного кандидата в супруги. Не «глаза в глаза», разумеется, а по точнейшим и беспристрастнейшим описаниям доверенных лиц. Того и гляди выйдет замуж, осчастливит нас всех наследниками и ударится в тихую семейную жизнь… Нет, не допустим! Кто же управлять городом будет, как не она?

А будущему мужу есть в чём позавидовать, потому что Руала не последняя красавица при собственном дворе. Высокая, полнокровная, статная, но это «стать» ласковой домашней кошки, а не того зверя, который режет в предгорьях овечьи стада. Даже тёмно-рыжий огонь волос и тот уютный, как пламя очага. Только глаза портят картину: жёлтые, немигающие, как у настоящего хищника. И мало что выражающие, чем ставят в тупик послов дружественных стран, поскольку прочитать в них мысли королевы не удаётся никому.

Всё-таки собиралась её величество на приём: шёлк платья — нежно-розовый, а по нему затейливым узором рассыпаны крупицы кораллов. Тяжёленький наряд, верно, получается…

— Как вы осмелились обнажить оружие в пределах королевской резиденции?

Ай, умница! Никогда не скажет «моей резиденции», уважая волю горожан, некогда наделивших властью её прапрапра-какую-то-там-бабку. Вот за это Антреа и любит своих королев. За долгую память.

— У меня были на то основания.

— Лучше вам в самом деле иметь таковые, dan. Вы отдаёте себе отчёт в содеянном?

— Как всегда, ваше величество.

Жёлтые глаза щурятся.

— Ваше «как всегда» означает всё или ничего?

— Выбирайте на свой вкус.

— Выберу, — обещает Руала. — А до тех пор вы будете содержаться под стражей.

— И долго продлится моё ожидание вашего решения?

На полных губах появляется ехидная улыбка:

— Как всегда.

— Отлично. — Кланяюсь, с поправкой на корсет, поэтому выходит излишне сухо. — Я не тороплюсь. Более того, я и сам не покину место заключения, пока…

Какое бы условие поставить? Реальное, но невыполнимое? Взгляд пробегает по толпе придворных, задерживаясь на красном сукне камзола Дагерта, на предплечье которого медленно, но верно расплывается тёмное пятно.

— Пока вот этот dan не принесёт мне свои искренние извинения!

Одиннадцатый день месяца Первых Гроз

Переменчивая Ка-Йи переходит в созвездие Ма-Дейн и получает сразу две привязанности: пять и треть румба с Солнцем и румб с третью с Лучником

Правило дня: «Если судьба дарит поддержку, знай, что она прежде всего поддерживает самое себя».

«Лоция звёздных рек» напоминает:

«Это самый сильный день из всего лунного странствия. Все желания и помыслы стремятся к воплощению, но сила их напора может быть как благой, так и разрушительной. Мало быть осторожным и внимательным в деле: важнее доводить всё до завершения и быть готовым к неожиданным поворотам судьбы. Главная задача дня — укротить свою гордыню, повиноваться зову судьбы к делам и людям, принять всё как достойное тебя и предназначенное тебе.

Пять и треть румба Ка-Йи с Солнцем — это очень сильная привязанность, дарящая победоносное шествие долга и воли человека. Главное — идти туда, где ты можешь выполнить свой долг».

Лагро, Королевская тюрьма,

начало ночной вахты

Скинуть камзол, вытащить заправленную в штаны рубашку, ослабить шнуровку корсета. Упасть на койку, блаженно расслабляя уставшие мышцы. Дёрнуться, приподнимаясь на локтях навстречу двери, пропускающей в камеру Вига, успевшего набросить на плечи верхнюю часть форменного мундира.

— У тебя на редкость довольное лицо. Подозрительно довольное.

— Это всё, что тебя удивляет?

Ре-амитер вздохнул, присаживаясь рядом со мной.

— Нет. И я жду объяснений. Подробных. Изложенных письменно, в трёх копиях.

— Не сейчас!

— Только не говори, что у тебя времени в обрез и ты уже уходишь, — съязвил Виг и осёкся, получив в ответ мой согласный кивок:

— Именно.

— Что?

— Ухожу.

— Э нет, так не пойдёт! Отсюда тебя выпустят лишь по получении приказа, подписанного лично её величеством…

— Или благодаря попустительству охраны. Меня вполне устроит второе.

Вигер нахмурился, строго-строго.

— Ты что-то затеял, да? Учти, мне твоё настроение не нравится.

— Представляешь, мне тоже!

Я счёл пятиминутный отдых достаточным, сел и начал стаскивать сапоги. Ра-Кен на протяжении нескольких вдохов наблюдал за мной, но когда подошёл черёд штанов, решил уточнить:

— Собираешься лечь спать?

— Голышом? В этой сырости? Я не настолько безумен.

— Но тогда зачем…

Я ласково посмотрел в серые глаза.

— У меня, как ты правильно заметил, очень мало времени. Возможно, оно уже истекло, но я буду надеяться на лучшее, пока худшее не постучалось в дом.

Словно в подтверждение сказанного, дверь камеры снова распахнулась, и наше общество мигом увеличилось в полтора раза.

Олден сгрузил объёмистую сумку на пол и, узрев моё надругательство над своими методами лечения, гневно упёр руки в бока:

— Кто тебе позволил, а? Я же просил хоть одни сутки потерпеть!

— Не утомляй, радость моя! Верну назад, только дай отдышаться… Всё принёс?

— Всё, — буркнул рыжий маг. — И не смей отказываться от своих слов, как ты вечно любишь это делать!

— Не откажусь, не бойся.

В эту минуту и несколько сотен следующих я готов был пообещать всё, что угодно и кому угодно. Разве какие-то личные мелочи имеют значение, если на чашу весов брошена безопасность целого города? Моего города.

Вигер молча смотрел, как я переодеваюсь в доставленную Олли смену одежды — нечто среднее между костюмом портового рабочего и моряка, то бишь совершенно не поддающееся определению, туго заплетаю косу, смазываю её маслом, от которого волосы мигом становятся тёмными, и повязываю на голову выцветшую косынку. Ре-амитер не проронил ни слова, даже когда под широкой накидкой спряталась абордажная шпага, но, как только я сделал шаг к двери, преградил мне путь:

— Только через…

— Твой труп? Я расположен сегодня к душегубству, не сомневайся!

— Через пару слов, — поправил Виг, не удостоив вниманием шутку.

— Что ты хочешь услышать?

— К чему этот маскарад? И к чему было устраивать пьяную драку во дворце? Хотел попасть в тюрьму?

Мне некогда, так некогда, что могу свернуть горы, если они вздумают мне помешать… Горы, да. Но вот одного-единственного человека — нет. Ра-Кен заслуживает того, чтобы получить ответ. Что ж, потрачу немножко времени: обида Вига, тем более имеющего полное право быть в курсе, стоит половины моей жизни сегодняшней ночью.

— Именно. Кстати, я смотрелся достаточно выпивши?

Серые глаза хитро щурятся:

— Признаться, я думал, ты в самом деле того… Теперь вижу, что нет. Играл?

— Чуть-чуть. Но если убедил тебя, все прочие, должно быть, не испытывают ни малейшего сомнения.

— Согласен. Но какую цель ты преследовал?

— Мне нужна свобода, Виг.

Непонимающий взгляд:

— Свобода?

— Да, такая малость!

— И чтобы стать свободным, ты позволил заключить себя под стражу?

Теперь он ехидничает. Ох, не ко времени это, не ко времени!

— Что тебе поручил Каллас? Ну-ка, вспоминай!

Сталь глаз проясняется от внезапной догадки.

— Вспомнил? То-то! Опека и охрана сковывает меня сильнее цепей!

— Но если учесть, что ты остался сразу без двоих…

— Сейчас это неважно. Да и… Телохранители не помогут, Виг, поверь. Я обзавёлся врагом, от оружия которого нет защиты.

— Безумец?

— И ещё какой! Женщина, способная говорить с водой.

— Как ты?

— Как я.

Вигер куснул губу.

— Могу чем-то помочь?

— Только одним: не мешай. Разве что…

Внимательное и выжидательное:

— Да?

— Олли, конечно, договорился с Ежом, чей десяток сейчас на дежурстве, но будет надёжнее, если и ты внесёшь свой вклад в общее дело.

— Позаботиться о молчании?

Улыбаюсь:

— Экий ты понятливый… Всё, пора!

Охранник у двери выпустил нас по первому требованию. Собственно, мне почудилось, будто створка начала двигаться ещё до того, как Олден постучал костяшками пальцев по доскам.

Тюремный коридор заканчивался караульной, в которой у весело потрескивающего очага коротали время трое — коренастый крепыш, отзывающийся на кличку Ёж (которой его наградили не только за коротко стриженные и торчащие наподобие иголок лесного зверька волосы, а и за способность мгновенно «ощетиниваться» сталью), и двое из его десятка. Близко с этими парнями я знаком не был, а вот с командиром их встречался, когда помогал Городской страже в расследованиях.

Ёж, не отрывая взгляда от стаканчика, в котором сидевший напротив солдат перекатывал кости, буркнул в мою сторону:

— Договорено до конца вахты. Вы уж не опаздывайте, dan.

— Не опоздаю. Олли, уплати вперёд.

— Но, Рэйден…

Маг хотел было возразить, что доверять деньги игрокам ещё до завершения дела — смерти подобно, но я твёрдо опустил подбородок, а Вигер, которого от караульных скрывала моя спина, добавил:

— Уплати. Я сам прослежу, чтобы каждая монета была отработана.

Голос Ра-Кена был знаком охранникам тюрьмы едва ли не лучше, чем свой собственный, и Ёж поспешил вскочить на ноги, вытягиваясь струной:

— Dan ре-амитер, не извольте беспокоиться: мы…

— Вольно, — разрешил Виг небрежно-равнодушным тоном, которым обычно общался с подчинёнными, и тут же подмигнул: — Пожалуй, посижу тут с вами немного. Примете в игру?

— Только мы в долг не играем, — хитро осклабился Ёж.

— Я тоже, — не менее лукаво улыбнулся Ра-Кен, глядя на кучку монет, высыпанную Олденом на стол.

— Вижу, всем вам есть чем занять ночь? Тогда разрешите откланяться. Нет, Олли, ты тоже останешься здесь!

— Рэйден, это может быть…

— Опасно? Да. Поэтому сиди и не рыпайся. Я вернусь к рассвету. Если повезёт.

— А если…

Не знаю, кто из двоих, маг или ре-амитер это сказал, потому что слова прозвучали слишком тихо и за моей спиной. Но ответить следовало одним-единственным образом:

— Я вернусь. Безо всяких «если».

Антреа, Ожерелье, Южный тупик,

второй час ночной вахты

Шаг должен быть размеренным, таким же, как и дыхание, иначе устану раньше, чем доберусь до первой из намеченных целей. Можно было, конечно, попрыгать по городу «заячьими тропками»[18], но это означало бы сообщить всем магам в округе, что некто куда-то очень спешит, а так же, как и время, для меня жизненно важна секретность. Собственно, именно из-за неё, клятой, и пришлось разыгрывать дурацкое представление перед придворными. Надеюсь, королева недолго будет дуть на меня свои прекрасные губы… А впрочем, пусть дует: если не управлюсь до начала утренней вахты, можно будет уже никуда не торопиться.

А вот какие мысли одолевали и сейчас одолевают Наис, я бы не отказался узнать. Чтобы быть готовым. К чему? К крушению надежд. Она не могла распознать мою игру: слишком много сил и стараний было приложено, чтобы оставлять лазейку для воображения, слишком велик был риск оказаться раскрытым. Боюсь, вместе с затуманиванием башки Дагерта я «надышал» и на супругу. Хорошо, если так, тогда её вспышку можно отнести на мою попытку (удачную, надо признать) заговорить чужое сознание. Конечно, заговора было чуточку, парень взвился бы и без подхлёстывания со стороны, но лучше перебдеть, чем недобдеть. Возможно, я перебдел больше, чем рассчитывал. А, подумаю потом! Сейчас мне нужен свободный от посторонних размышлений ум…

Крыльцо одноэтажного домика под черепичной крышей, матово поблёскивающей в отсветах «ночников»[19], уже час как зажжённых на улице, хоть и не выглядело покосившимся, но на поверку оказалось скрипучим донельзя: ещё один способ обезопасить себя от неожиданного визита незваных гостей. Хорошо, что эта часть Ожерелья — улицы, обегающей по периметру весь порт, не слишком густо населена, иначе прахом бы пошли мои усилия оставаться незамеченным. Знал бы раньше, стучался бы в окно, а теперь не остаётся ничего иного, как взяться за дверной молоток и обозначить своё присутствие не только предательским скрипом, а и требовательным стуком.

— Что угодно? — спросили из дома.

— Побеседовать с daneke Тьюлис. О чёрной чайке.

Кодовое название неотложного дела государственной важности известно всем без исключения офицерам и Городской, и Морской, и Береговой стражи, и уж, разумеется, дама, присматривающая за таможенными складами, не могла остаться в неведении относительно пернатых и изменения их цвета в зависимости от серьёзности происходящего. Прошуршал засов, и дверь открылась, но в тёмных сенях невозможно было разглядеть ни зги, только расслышать дыхание.

— Рэйден Ра-Гро не причинит вам вреда, daneke, можете опустить оружие.

Ненавижу говорить о себе в третьем лице, но как ещё можно одновременно представиться и попросить женщину успокоиться?

— Сам dan Ра-Гро навестил скромную смотрительницу забытых вещей? Что ж, извольте пройти в дом: разговаривать на улице не с руки ни вам, ни мне.

Я принял любезное приглашение и под характерный деревянный стук, перемежающийся со звуком шагов, проследовал за хозяйкой в комнату, очевидно служившую гостевой.

— Присаживайтесь, покуда я согрею медовухи. Вы ведь не откажетесь выпить кружку-другую с одинокой женщиной?

Конечно, не откажусь. Потому что daneke Тьюлис на самом деле одинока. Некогда она была грозой морских разбойников и брала на абордаж вражеские суда наравне с мужчинами, но полоса неудач, завершившихся потерей ноги, развеяла вместе с утренним туманом все мечты на получение высокого чина, и блестящий офицер довольствовалась теперь службой в тылах Береговой стражи, чем, как можно догадаться, была крайне недовольна.

— Вот, берите.

Глиняные бока приятно грели пальцы, но я пригубил лишь из вежливости и сразу же поставил кружку обратно на стол.

— Что так? Не понравилось? Мёду мало?

— Благодарствую за угощение, daneke, но у меня есть к вам несколько вопросов, требующих скорейшего ответа. Простите, если моё нетерпение оскорбляет вас, но…

Тьюлис забавно повела из стороны в сторону острым носом и хмыкнула:

— Кому рассказать, что сам Рэйден Ра-Гро пришёл ко мне среди ночи, да ещё извинялся за нетерпение, завидовать ведь будут… Смертной завистью!

— Расскажите, — разрешил я. — Пусть завидуют. И присочинить можете всё, что душе угодно, не обижусь. Только помогите!

— За такое позволение костьми лягу! — пообещала таможенница и тут же прогнала с лица улыбку. — Так что вас привело?

Я выложил на стол веер:

— Вот это.

Тьюлис взяла смертоносную игрушку в руки, раскрыла, повертела, поцокала языком и положила обратно.

— Знакомо?

— Я знаю, для чего такие штуки используются, dan. Но именно эта вещичка… Нет, не попадалась на глаза.

— По складу не проходила? В списках запрещённых к ввозу и изъятых товаров?

Женщина отрицательно качнула головой.

— Уверены?

— Такая диковинка и чтобы проскользнула мимо меня? Нет, dan Ра-Гро, тому оболтусу, который попытался бы её ввезти, я бы уши собственноручно оборвала!

— Это ещё почему?

Тьюлис наклонилась над столом, подметая плохо отполированную деревянную поверхность длинными чёрными прядями, выбившимися из растрепавшейся со сна косы:

— Потому что подлая штука! Потому что убивают ею исподтишка, в спину, а не в честном бою!

— Ей пользуются женщины?

— Кто сможет поднять, тот и пользуется, хоть женщина, хоть ребёнок: главное — взвести, а уж выстрелить особых сил не требуется.

Женщина. Или ребёнок. Или женщина-ребёнок… Кусочки мозаики складываются друг с другом.

— Вы видели его в действии?

— Не доводилось, — вздохнула таможенница. — Мне прежний смотритель складов рассказывал, когда хозяйство передавал. Даже рисовал, как всё устроено. Мне тогда тягостно было, dan Ра-Гро, вот старый Квентис и пытался меня развлечь, как умел. Много он рассказывал… И, как сейчас вижу, всё в памяти сохранилось.

— Это чудесное качество, daneke, помнить услышанное. Смею ли я надеяться, что вы вспомните кое-что ещё?

Тускло-голубые глаза взглянули на меня чуть настороженно, но прятавшаяся в них тревога была вызвана вовсе не догадками относительно содержания следующего вопроса: Тьюлись боялась меня разочаровать отсутствием ответа — это читалось в каждой бисеринке пота над верхней губой женщины.

— Что же я должна припомнить?

— Некоторое время назад… Не могу предположить, сколько именно, к сожалению, — может, месяц, может больше… Кто-нибудь пытался, скажем, склонить офицеров, приглядывающих за складом, к нарушению правил?

— Продать что-то со склада?

— Возможно. Скажем, некто совершенно точно знал, что предназначенный для него товар будет изъят, и просил поспособствовать. Было такое?

Женщина задумалась, скрестив руки на груди.

— Сейчас, когда вы спросили… Пожалуй, было. Раньше всякие проныры частенько мзду за помощь сулили, да я давно своих парней отучила гнаться за выгодой, так что, признаться, и сама удивилась, когда Кори доложил: так, мол, и так, подбивает ко мне клинья один, скользкий, как угорь, аж противно. И разузнал ведь о всех долгах да о больной матери… Много монет сулил. А надо было всего лишь какую-то мелочь со склада «законному владельцу» возвратить, когда на таможне изымут.

— И что Кори?

— А ничего. Мне рассказал. И дал этому угрю от ворот поворот. Я сначала хотела «городским» сообщить, а потом подумала: что буду зря людей беспокоить? Такие по штуке в месяц нет-нет да явятся.

Всё-таки не удерживаюсь и спрашиваю:

— И всем вы… «от ворот поворот» даёте?

Тьюлис щурится, внимательно изучая моё лицо, чтобы понять, как ответить: отшутиться или быть откровенной. Наконец поступает правильно и выбирает второе:

— Не всем. Бывают случаи, когда помогаю.

Молча киваю, стараясь сохранять спокойствие, хотя больше всего хочется улыбнуться.

— Вы сами видели… «угря»?

— Да, сподобилась.

— Как он выглядит?

— А никак. Скверный человечишка. Видно, как первый раз в поклоне согнулся, так и привык с кривой спиной ходить. Скользкий такой, глазки бегают. И ладони всё время платком обтирает.

Опасения подтверждаются. То есть это уже не опасения, а установленная угроза. Подтверждённая фактами. Можно отправляться дальше, но перед уходом…

— Скажите, мог веер попасть в город через «вольных возчиков»? Как сейчас с запрещённым товаром, строго присматривают?

Женщина пожала плечами:

— Мог, конечно. Уж вы-то знаете: хоть ххага мимо таможни протащат, если за него полновесным золотом платят!

— Спасибо за помощь.

Я встал и двинулся к выходу, а уже у самого порога обернулся:

— Можете всем рассказать, что вас домогался Рэйден Ра-Гро. Самыми непотребными способами.

Она рассмеялась, шутливо погрозив пальцем:

— Ох, и проказник вы, светлый dan… Расскажу уж, коли не против. Вот только…

— Что-то ещё?

По смуглому от въевшегося загара лицу пробежала тревожная тень:

— Кажется мне, будто что-то я всё же забыла. Что-то о веере этом проклятущем, и важное ведь… Нет, не вспоминается.

— Не страшно. Вы и так сильно мне помогли. Доброй ночи, daneke!

— И вам доброй… Только, наверное, не ночи надо желать, а охоты, верно, dan?

Вместо ответа я подмигнул и толкнул створку двери.

Антреа, квартал Костяных Клинков,

третий час ночной вахты

Что имеется в наличии? Преступление. Совершённое? Да. Но, с другой стороны, если рассматривать первоначальный замысел, можно считать его несовершённым. В самом деле, жертва задумывалась другая, больше отвечающая планам убийцы, нежели мой «панцирь».

Зачем кому-то понадобилось уменьшить поголовье Навигаторов, ума не приложу. Что характерно, замысливший злодейство ума тоже прикладывал не шибко, а исполнитель этого полезного качества был лишён вовсе. Ввиду полного, непререкаемого и в точности установленного безумия. Пользоваться услугами безумца в Антрее — разве это не признание хаоса, царящего в голове? Очень похоже. Само собой напрашивается, можно сказать, но я не приучен хвататься за первую из спасительных соломинок. А если взглянуть с другой кочки, той, что повыше?

Злоумышленник, несомненно, знал о способности нанятого им убийцы к заговариванию воды. Но вот откуда? Насколько мне известно, все попытки изучить влияние «лунного серебра» на людские души за пределами Антреи и долины Лавуолы потерпели неудачу, потому что воды реки, проходя по скальным каналам, утрачивают свои губительные свойства, становясь самыми обычными и на вид, и на вкус, и на последствия. Поэтому предполагать, будто какой-то книгочей, вознамерившийся поверить теорию практикой, ставил опыты в своей лаборатории и определил из сотен, а может, и тысяч людей того единственного, который, глотнув порченой воды, мигом пробудит свой дар ото сна… Глупо. Нет, действовали наверняка. И убийцу готовили заранее: ни в жизнь не поверю, что без долгих и нудных объяснений она смогла, едва прочувствовав влияние «серебра», разом научиться туманить чужие умы. По себе знаю, эта наука требует усвоения на протяжении не то что недель, а целых лет. К тому же, вспоминая, как девица сиганула с галереи и бодро сбежала, могу утверждать: готовили не только теоретически.

Итак, убийца был тщательно выбран, подготовлен, доставлен на место. Но голыми руками человека убить не очень-то просто, особенно если нет полной уверенности в действенности магических штучек. Следовательно, требуется какое-никакое, а оружие. Желательно предельно простое в использовании и могущее сойти за предмет домашнего обихода или прочую безделушку из тех, что любят таскать с собой дамы. Логично? А то! Нечто, не привлекающее лишнего внимания. Веер? Прекрасный выбор! Начиная с середины весны уважающая себя daneke не расстаётся с опахалом, поэтому ни у кого не вызовет подозрений небольшая, яркая и милая вещица. Но в Антрее таких не делают, значит, нужно ввозить. Вопрос: как?

Таможенный досмотр не пропускает в город подобные штуки безнаказанно, тут Тьюлис целиком и полностью права: оружие, буде оно явное или скрытое, обязательно описывается, и заверенная опись сдаётся в Городскую стражу, чтобы отбить у владельца охоту воспользоваться ввезённым по назначению. Для украшения дома, подарка или тому подобного — пожалуйста, на здоровье! Хотя и даритель, и одарённый всё равно ставятся на учёт в ведомстве ре-амитера. Во избежание. А этого злоумышленник допустить не мог, и дураку ясно. Какой смысл совершать убийство оружием, о котором известно всем? Никакого.

Провезти веер в город надо без лишних глаз и ушей. Через таможенный склад не удалось, хотя, судя по словам смотрительницы, неизвестный мне пока что злодей не упускал из виду и такую возможность. Не получилось? Значит, обратился к другим способам совершения невозможного. Например, к «вольным возчикам». Есть, правда, ещё один канал, по которому вещица могла проникнуть в город, но пока остерегусь принимать его в расчёт: очень уж неприятные выводы воспоследуют. Буду думать о хорошем. Пока могу…

Двор Вольного Извоза примыкал своими тылами к линии портовых укреплений, но, по уверениям стражи с той и другой стороны, никакими ходами с территорией самого порта связан не был. Как же! Хороша сказка, да только правдой от этого не становится, верно? Можно палец давать на отсечение, есть ходы, сколько угодно. Как иначе доставлять запрещённый товар от причальных пирсов за оцепление, минуя досмотр? Скорее всего, имеется что-то вроде «блуждающих тропок», постоянно меняющих свой рисунок, оставляя неизменным лишь место схода. Но если у «возчиков» появился такой умелый маг, остаётся им только позавидовать и от души похлопать в ладоши. Впрочем, пусть Вигер разбирается с контрабандой внутри Антреи, а Хеллен — в порту. Мне всё равно. Приставят к делу, тогда и попробую навести порядок. Если попросят. Если очень хорошо попросят.

— Тебе чего? — вопросил обладатель гнусной физиономии, появившейся в дыре дверного окошечка.

Я посчитал нужным внести поправку:

— Не «чего», а «кого».

Физиономия не оценила моего стремления к точности и переспросила ещё менее любезно:

— Чего-чего?

Может быть, он глухой? Тогда рискую пустить ночь псу под хвост.

— Хозяин во Дворе?

— А тебе-то что?

— Да поговорить хочу.

— С хозяином?

— С ним самым.

— Пошёл прочь!

Вот так всегда: если стараешься вести себя как подобает благовоспитанному кавалеру, нарываешься в лучшем случае на отказ, в худшем… На что-то вроде отказа, но куда более обидное.

Я вздохнул, позволил дурно пахнущему дыханию привратника, вылетевшему из его рта вместе со словами, скользнуть по волоскам на щеке и негромко заметил вслед закрывающемуся окошечку:

— Я-то пойду, а вот тебе никуда уйти не удастся, когда хозяин узнает, сколько берёшь с гулящих девиц за пропуск во Двор.

Дверца остановилась, а потом пустилась в обратный путь.

— Кто проболтался? Алис? Или Кун, стерва рыжая? Ну, я до неё доберусь…

— Приятель, мне совершенно всё равно, как ты будешь решать свои дела с девочками: прости, тороплюсь.

И я сделал вид, что собираюсь уходить, но не успел сделать и двух шагов, как услышал за спиной скрип двери и испуганно-ворчливое:

— Заходи уж. Только не трепи языком, ладно?

— Как скажешь.

Протискиваюсь мимо привратника, не на шутку обеспокоенного замаячившим впереди шансом проститься с развесёлой и сравнительно беззаботной жизнью.

Кому-то может показаться странным, но «вольные возчики» не приветствуют в своей твердыне присутствие посторонних, пусть даже служащих для увеселения. Хранят секреты, и это вполне разумно: как бы ни была преданна и понятлива девица, согревающая постель, рано или поздно о чём-нибудь проболтается в разговоре со своим подружками, а то и с первыми встречными, но приветливыми и охотно развешивающими уши горожанками. Кто-то проболтается, кто-то услышит краем уха, кто-то запомнит и донесёт, кто-то сложит всё в кучку. Петелька за петелькой — и свяжется сеть, в которой запутаются всё. Нужно только уметь слушать и вязать…

Ночью Двор Вольного Извоза выглядел совсем не так, как другие добропорядочные дворы: жизнь в нём кипела и бурлила. Не припомню, чтобы в порту в последние дни швартовались поставленные под подозрение суда… Значит, появились новые пособники «возчиков». Надо будет намекнуть Ра-Вану, что нелишне усилить внимание.

Конечно, в лабиринт коридоров меня никто не пустит, не имею должного доверия. Придётся общаться с хозяином прямо на Дворе. Ловлю за ухо первого попавшегося мальчишку и ласково шепчу:

— Ну-ка, малыш, сбегай и скажи старшему «возчику», что с ним желает говорить Рэйден Ра-Гро. Живо!

Паренёк срывается с места как молния, и, в полном соответствии с привычками природы, спустя несколько вдохов гремит гром. Правда, в моём случае гром наоборот: наступает мертвенная тишина, и я чувствую обратившиеся на меня взгляды. Со всех сторон. А потом люди начинают расступаться, медленно и осторожно, словно это может помочь уберечься от напасти. Какой? И мне хотелось бы знать…

— И о чём же со мной желает говорить сам Рэйден Ра-Гро, Страж Антреи?

Ехидный до невозможности голос, медово-сладкий и такой же тягучий: кажется, что звуки вязнут в нём, сливаясь в единую мелодию. Любопытно, он со своими подчинёнными тоже всегда так разговаривает? У меня бы сил не хватило выпевать каждую фразу. Да и желания бы не нашлось.

Надо было мне раньше познакомиться с хозяином Двора Вольного Извоза, ой надо было! Тогда не стоял бы, чувствуя, как левая бровь пытается взобраться на лоб как единственная из черт лица, не справившаяся с удивлением. Да, много есть чудес в подлунном мире, но такое чудо… Уж слишком.

Фигура тонкая, змеиная, и впечатление только усиливается плавными движениями да колышущимися складками длинной, почти до пят, домашней рубашки из тонкого сумрачно-лилового шёлка, зачем-то отороченной пушистым, на взгляд совершенно невесомым мехом. Застёжка — всего на одной пуговице, расположенной примерно на уровне треугольника смыкания рёбер, поэтому над ней видна совершенно безволосая грудь с гладкой, молочно-белой кожей, а под ней — пупок, потому что пояс штанов бесстыдно занижен. М-да, в таком виде не ходят даже портовые шлюхи… Опасаются, что успех будет чрезмерным. Но этот красавчик, видно, за себя не боится, иначе одевался бы скромнее.

С трудом удерживаюсь, чтобы не начать разглядывать нечто, претендующее на звание «обуви»: какие-то ремешки, пряжечки, блёсточки… Мрак. Впрочем, наверху блеска тоже хоть отбавляй: золотая цепь из массивных плетёных звеньев на шее, россыпь перстней на изящных пальцах, таких же белых, как и другая, доступная обозрению кожа, а чёрные, как ночь, волосы крыльями спускаются только по скулам, сзади же заколоты шпилькой, размерам и стоимости которой позавидовали бы некоторые придворные дамы. А вот чему позавидовали бы все daneke королевского двора разом, так это безупречным чертам лица, кажущегося удивительно юным, несмотря на обилие краски. Я бы поверил, что вышедший мне навстречу парень молод, если бы не волна ароматов, в которых среди духов и притираний спряталась истина. Нет, он вовсе не юнец, наивный и невинный. Он — игрок, готовый начать партию с любым противником. А готов ли к этому я?

— О делах, dan. Исключительно о делах.

— О, как это скучно! — протянул хозяин, разочарованно опуская ресницы. — Всегда и всюду дела… Нет чтобы предложить какую-нибудь потеху.

— У вас мало развлечений?

— Вы даже не представляете, насколько мало… Совсем чуть-чуть. — Напомаженные губы сложились в умильную трубочку. — И вы туда же. В такой поздний час и с делами! Нехорошо, dan Ра-Гро. Прежде чем просить об услуге хозяев дома, им обычно преподносят дар. Вы чтите обычаи?

Подозреваю, в какую сторону клонится беседа, и ничего не имею против:

— Чту.

— Значит, не откажетесь потешить меня и моих домочадцев… чем-нибудь?

— Например?

Он сделал вид, что задумался, и несколько раз постучал указательным пальцем левой руки по нижней губе, позволяя полюбоваться ярко накрашенным ногтем.

— Лично мне это не доставляет удовольствия, но присутствующие здесь парни любят развлечения погрубее… Как насчёт поединка?

Пробую пошутить, заодно избавляюсь от неподходящего варианта:

— На кулачках?

Хозяин обиженно щурится:

— На палочках.

— И после поединка я смогу получить аудиенцию?

— Смотря чем он закончится.

Какие хитрющие и в то же время невинные глаза! Подвох есть, не может не быть, но его истинное значение неизвестно даже жеманному шутнику. Просто мы оба понимаем: игра не будет честной. Но вот насколько? И всё же мне не из чего выбирать:

— Согласен.

Довольный кивок. «Возчики» освобождают место для поединка. Я снимаю накидку, прислоняю к стене шпагу, так пока и не покидавшую ножен, и сообщаю:

— Трогать не советую.

Судя по настороженности взглядов, предупреждение принято. Мне бросают посох: палка, немногим ниже меня ростом, довольно увесистая. Отполирована многими сотнями прикосновений — заноз не ожидается, и то радость. Перекладываю «палочку» из одной руки в другую. М-да, тяжеловата, придётся держать обеими. Ну, где же мой противник? Хм, хм, хм. Так вот в чём подвох. За такие шутки бьют, и бьют больно. До смерти бьют: в руках верзилы, вышедшего к другому краю «арены», блеснули лезвия абордажных топоров.

А до шпаги-то мне уже и не добраться: за спиной сомкнулись ряды зрителей. Хорошие топоры, и держит мужик их тоже хорошо, ухватисто. Мастер, значит? Сейчас посмотрим, какой ты мастер…

Он атаковал без подготовки и отмашки, знаменующей начало поединка, но о правилах во Дворе никто не заботился, а я и так знал, в какой момент нужно сделать шаг назад, чтобы не оказаться под ударом, потому что каждая капелька пота на коже противника служила мне осведомителем.

Позволяю себе только трижды отступить: ровно столько времени требуется, чтобы приноровиться к ритму движения верзилы, а потом, во время следующей атаки, остаюсь стоять на месте. Противник если и удивляется, то не успевает сообразить, что удивлён, и бьёт правым топором. Закрываюсь от удара, но не подставляю посох под острую кромку лезвия, что было бы сущим самоубийством, а останавливаю движение оружия, ловя его под бородкой.

Надо отдать должное верзиле: почувствовав блок, он не попытался высвободится, а перехватил левый топор и ударил гранёным зубом обуха. Мне в бок. Точнее, туда, где только что был мой бок. Я извернулся, делая шаг в сторону, пропустил удар и, когда лезвие пронеслось мимо, подцепил свободным концом посоха вторую бородку. Всё, дело сделано: оружие поймано, остаётся только грязный, запрещённый во всех дуэльных кодексах удар в промежность, и мой противник, охнув, на некоторое время перестаёт представлять собой угрозу.

— Достаточно? Или повторить?

Не знаю, что ещё удумал бы хозяин Двора, но из-за спин не дождавшихся потехи «возчиков» прозвучало спокойное, несколько насмешливое:

— Ни к чему это, светлый dan: так всех бойцов хороших из строя выведете смеха ради. А некоторым потешникам нужно бы научиться раскидывать мозгами, раз уж до правления допущены.

Брюнет капризно закатил глаза к небу, а тот же голос продолжил:

— Не откажетесь войти в дом, dan Ра-Гро? Мой сын был не очень-то любезен, потому придётся мне побыть здешним хозяином.

Живой коридор, мигом образовавшийся из «возчиков», вёл к крыльцу, на котором стоял… давешний торговец рыбой.

Антреа, квартал Костяных Клинков,

четвёртый час ночной вахты

— Что предпочтёте: вино, эль, воду с ледника, авак?

— Сейчас и здесь — ответы на вопросы.

Я пристроил шпагу на коленях, мысленно поблагодарив богов, которые до настоящего часа не заставляли её покидать ножны, а заодно вознёс мольбу, чтобы всё так и оставалось до истечения ночи.

Мой рыночный знакомец (оказавшийся прежним хозяином Двора, несколько лет назад передавшим бразды правления единственному сыну) хмыкнул:

— А вы разборчивы, светлый dan… Что ж, извольте спрашивать, а я уж постараюсь ублажить ваше любопытство.

Спрашивать… Кому-то это действо может показаться простым и не стоящим долгой подготовки, но я знаю совершенно точно: прежде чем задать вопрос, нужно представить себе, какой ответ получишь. Собственно, если представил, иногда отпадает необходимость спрашивать, что бережёт силы и время собеседников. Вот и мне, по вдумчивом размышлении, было известно всё. Почти все факты, на основании которых я обязан предпринять и осуществить строго определённые действия. А прочее… Оно, как правильно заметил беловолосый Ликкет, годится только для ублажения такой несносной черты характера, как любопытство.

— Начнём с главного: вам знакома эта вещь?

Многострадальный веер, путешествующий со мной этой ночью по всему городу, подставил свои шёлковые бока яркому свету масляных ламп.

Ювис, нынешний хозяин Двора Вольного Извоза, оживился:

— Ой, какая прелесть! Можно взглянуть поближе?

— Не трогай. — Отец легонько шлёпнул сына по жадно растопырившимся пальцам.

Меня семейные выяснения отношений интересовали мало.

— Итак?

— Нет.

— Уверены?

— Вполне.

— И никто из подчинённых вам…

Ликкер смешливо прищурился:

— Если «возчик» утаивает от хозяина хоть что-то, он перестаёт быть «возчиком».

— Разумеется, против своей воли?

— Законы есть для всего, dan Ра-Гро. И пока они выполняются, мир не падает в пропасть.

Это верно. И, насколько знаю, при «сумеречных» дворах законы куда суровее, чем при дворе королевском. Да и следят за их исполнением строже и внимательнее… Значит, «возчики» ни при чём. Не могу сказать, что сильно обрадовался, но всё же задышал спокойнее: если бы Двор оказался втянут в происходящие события, это означало бы крах всего, создаваемого веками. Но есть ещё одна вещь, будоражащая моё любопытство:

— Как тогда вы объясните своё участие в незаконном провозе «живого товара»?

Морщины на загорелом лице пожилого мужчины стали немного заметнее, но не от напряжения, а от лукавой улыбки:

— Вам нужно знать причину или просто желаете меня обвинить?

— Положим, второе я могу сделать и без вашего содействия… Простите великодушно, но мне не кажется, что dan с вашим прошлым и настоящим вот так, под влиянием каприза вдруг ударится в контрабанду. Вы ведь ушли на покой? Или я ошибаюсь?

— Вы правы, светлый dan: я давненько уже отошёл от дел и тихо рыбачу себе и внукам на радость… Но заказчик-то этого не знал!

Ехидство довольного самим собой человека заставило меня взглянуть на прежнего хозяина внимательнее. Нет, я не ринулся его читать, упаси меня боги! Я просто сопоставил впечатления, прошлые и нынешние. Ведь тогда, на рынке, он ничуть не удивился, увидев меня, словно ожидал моего прибытия. И не просто ожидал, а надеялся и верил, что я приду… Вот как? Занятно.

— Вы нарочно взяли этот заказ. С какой целью?

— Поверите вы или нет, dan Ра-Гро, но я люблю город, в котором живу, и не хочу видеть, как его стены рушатся в угоду чьим-то корыстным или безумным замыслам. Когда я услышал, что какой-то богач предлагает много денег за то, чтобы тайно провезти в Антрею чужака… Я очень редко испытываю страх, dan. Крайне редко. Но в этот раз испугался, потому что, если идти прямиком через таможню для человека опасно, лучше, чтобы он и вовсе никуда не прошёл.

— И потому вы собственноручно занялись этим делом? Чтобы всё получилось наверняка?

Ликкер недовольно качнул головой, словно всегда считал меня более понятливым парнем, а только что выяснил обратное:

— Отказался бы я, согласился бы кто-то другой, и дети всё равно попали бы в Антрею, но мало кто узнал бы об их существовании, а так я мог быть уверен: знают. Те, кому положено это знать.

— Неужели? Я вовсе не должен был оказаться на рынке рано поутру. Собственно, я вообще рыбу обычно сам не покупаю… Думаю, вам это известно. Известно ведь?

Ни подтверждения, ни отрицания, зато в глазах беловолосого «возчика»-ветерана появились странные огоньки, чем-то напомнившие мне покойного Баллига. Ох, только бы не… И всё же оно самое, будь проклят день моего появления на свет!

Ликкер степенно приподнял подбородок, становясь похожим на генерала, принимающего парад, и торжественно, что никак не вязалось с его прежним улыбчиво-простецким тоном, объявил:

— Я знаю только одно, но знаю ясно и твёрдо, светлый dan: когда Антрее грозит опасность, она призывает своего Стража. Куда бы то ни было. И Страж приходит.

Так. Доплыли. Остаётся надеяться, что он не бухнется мне в ноги и не продолжит вещать могильным гласом ярмарочной пророчицы. Одно и то же, всегда и всюду. Нет, приятно, конечно, когда в тебя верят, но хотелось бы и самому хоть чуть-чуть проникнуться этой верой, иначе… С ума сойдёшь.

Хорошо ещё, молодой хозяин вроде бы не так сильно увлечён городскими легендами. Или…

Глаза Ювиса азартно загорелись:

— Скажите, dan Ра-Гро, а вы в самом деле можете узнать о человеке всё с одного взгляда?

Буркаю:

— Правда.

Не совсем с одного и не только взгляда, но в общем и целом именно так и действую. Объяснять подробнее нет ни малейшего желания, да и кому это нужно? Мне? Ни в малейшей степени. Собеседникам? Ещё меньше.

— А вы можете…

— Хотите предложить себя в качестве описываемого предмета? Я не показываю фокусы, dan. К тому же…

Краем глаза ловлю некоторое замешательство, скользнувшее по лицу Ликкера. Отец не прочь узнать что-то из секретов сына, но не решается прямо попросить меня об услуге? Кажется, знаю, какой именно секрет его интересует. Так и быть, пойду на поводу у восторженных зрителей:

— Не нужно прибегать к магии, когда всё и так ясно.

Со стороны старшего следует осторожный вопрос:

— Что ясно, светлый dan?

— Ваш сын — молодой человек, нормальный во всех отношениях.

Кажется, отец облегчённо выдохнул. А вот сын не угомонился:

— Как вы это поняли? Потому что сами…

Ну вот, стоит воспользоваться не даром, а простыми наблюдениями из жизни, как тебя заподозривают во всех бесстыдствах, какие только можно придумать. Парень посчитал меня «любителем мужского общества», потому что сам таковым вовсе не являлся — и в моих глазах, и по собственному разумению. В чём-то он прав… Нет, что касается моих склонностей и привязанностей, то, как говорится, свояк свояка видит издалека, и это правило верно для всех сторон жизни. Просто… Самозабвенное притворство, не переходящее в полное и окончательное принятие роли, обычно имеет серьёзные причины. У меня такие причины имелись. У Ювиса, насколько могу судить, тоже. А один актёр всегда узнает другого, не так ли?

Подмигиваю:

— Потому что сам люблю иногда поиграть в игры.

Вижу в светлых глазах полное понимание и согласие. А вот папочка «чуда» пока не успокоен окончательно, о чём и заявляет:

— Dan Ра-Гро, не смею просить вас о большем, но…

— Вам нужно быть откровеннее друг с другом. И постараться понять, что у каждого из вас есть свои предпочтения. В любом деле. Вы ведь не спрашивали, готов ли сын принять уготованную ему судьбу, верно? Не спрашивали. И что? Получили отпор. Так зачем огорчаться и удивляться? Лучше сесть за стол и поговорить: слово за слово, и наводится переправа от берега к берегу… Попробуете?

Ликкер помолчал, взирая на меня с ещё более странным просветлением в глазах, потом благодарно кивнул:

— Грех пропускать мимо ушей мудрый совет… Вы, dan Ра-Гро, сын своего отца, и это значит, что город в надёжных руках.

Невольно подаюсь вперёд:

— Вы близко его знали?

— Не слишком: кто он и кто я… Но как-то раз мне удалось остаться в живых только благодаря его вмешательству. Именно тогда я и понял, как опасны повредившиеся умом.

— Отец спас вас от безумца?

— Да. И сделал это, зная, кого спасает.

— Разве важно, кого защищать?

«Возчик» помрачнел, вспоминая:

— Для него не было разницы. Для его охраны — была. Они в один голос просили позволить безумцу завершить начатое. Мол, станет на свете меньше мерзавцем, да ещё чужими руками, и всем будет хорошо.

— Отец не стал их слушать, да?

— О нет, выслушал. Внимательно. А потом сказал: «Пусть „городские“ заботятся о преступниках и честных людях. Моё дело, чтобы жили и те, и другие».

Да, па мог так сказать. Холодно и спокойно, чеканя каждое слово. Или наоборот, мягко, ласково, обволакивая голосом, как плащом. Неважно, каким тоном были произнесены эти слова: они шли из самого сердца. И я многое отдал бы, чтобы услышать их в тот миг и в той ситуации… И хотел бы посмотреть на вытянувшиеся лица телохранителей конечно же!

А Ликкер вздохнул, заканчивая свою речь:

— Тогда я и пообещал самому себе, что сделаю всё возможное, но не доставлю Стражу большего труда, чем уже назначенный ему от рождения.

— Вы хороший человек, вот и всё, что могу сказать.

— Я трусливый человек, dan Ра-Гро. И молюсь всем богам, чтобы мой сын не столкнулся с кем-то из безумцев!

— Я смогу себя защитить, — возразил Ювис и обратился ко мне: — Они ведь опасны лишь тем, что прячут своё безумие, верно?

— Верно, но не совсем. Теперь уже не совсем.

Беловолосый подобрался в кресле:

— Что вы хотите сказать?

— Девочка, которая попала в Антрею вашими стараниями, много опаснее, чем прочие, подвергшиеся «водяному безумию», потому что… Дарит его другим.

— Что?! Но ведь это…

— Невозможно? Отнюдь, и я недавно в этом убедился. Правда, это «безумие» быстро проходит, но и оно способно натворить бед. Больших бед.

— И как оно…

— Возникает? При встрече. От нескольких слов, порывом ветра перенесённых с её губ к вам.

Ювис мотнул головой, и шелковистые пряди взметнулись настоящими крыльями:

— Не понимаю.

— Что ж… Попробую показать. Вы не против?

— На… мне?

Парень испугался? Тем лучше. Для меня и моих первых опытов в управлении свободным сознанием.

— Предлагаете папочку? Я бы с радостью, да только что проку в старом, дряхлом от прожитых лет и пережитых страданий теле? Ведь безумие предпочитает селиться в телах спелых и сочных, как созревший, но ещё не готовый упасть на землю плод. Оно проникает внутрь с лучами рассветного солнца, с каплями росы, перебравшимися с мокрой травы на плащ, с дыханием моря, солёным и свежим, долетевшим на крыльях лёгкого ветерка, да по дороге прихватившего с собой терпкий аромат цветущих садов…

Так, замечательно: дышим часто-часто, строго попадая в ритм набухшей на виске жилки. Кровь — вот самая удобная вещь для заговаривания. Во-первых, потому что жидкая. Во-вторых…

— Оно приходит поутру жизни, в самый спокойный час, в час, когда кисея счастья лежит на глазах и не позволяет разглядеть, что творится под ногами. Оно приходит и остаётся, семенами зарываясь в почву нашей души, впитывая дожди наших обид и нежась в обжигающем жаре наших разочарований…

Черты лица заметно расслабляются, значит, парень уже готов для восприятия моих приказов. Вот только что бы такое ему приказать?

— Оно ждёт своего часа, прорастая и цепким плющом обвиваясь вокруг сознания. Оно вонзает в плоть наших сердец когти отравленных шипов, затмевая наши взгляды взлелеянными кошмарами. Оно душит надежды и прахом рассыпает мечты, и мы начинаем искать оружие для борьбы с нежданным врагом…

Правая рука Ювиса, подрагивая, медленно поднимается вверх, к прядям, сколотым в причудливый узел.

— Мы ищем, а тот, кто ищет, непременно находит, находим и мы, находим медленно или быстро, первое или последнее, но остановиться нет уже никакой возможности, и мы следуем зову своего врага, захватившего душу…

Пальцы смыкаются на длинном теле шпильки, тянут её прочь из волос. Причёска рассыпается.

— Следуем, потому что не в силах больше томиться в плену, потому что ещё видим меркнущий свет избавления от мук, и, пока он не погас в кромешной тьме подступающих к границам сердца страданий, мы помышляем о борьбе…

Остриё вызолоченной безделушки приближается к полуобнажённой груди, нехотя, но верно. Вот оно уже почти коснулось…

— Но когда проходят все отмеренные сроки… Мы пьём за упокой ушедших без нас!

Резкая смена тона и ритма заставила Ювиса пошатнуться, и шпилька царапнула-таки гладкую кожу, но, к счастью, не до крови, оставив только беловатый след. Молодой человек растерянно посмотрел на собственные руки:

— Что произошло? Зачем…

Пришлось сделать над собой ещё одно усилие и полностью разорвать связь с чужим сознанием, возвращая ощущения и воспоминания их законному владельцу.

Ювис вздрогнул, взъерошил волосы, освобождённые от оков причёски, и… Восторженно присвистнул:

— Ну ничего себе! Вы такое умеете… Это же…

Спешу закончить его мысль по своему усмотрению:

— Жуткая морока и головная боль, а не то, что вам показалось!

— И та, о которой вы говорили… Она тоже так может?

— Примерно. Подозреваю, однако, что ей всё удаётся ещё легче, чем мне, поэтому… Надеюсь, теперь вы осознали всю опасность происходящего?

— О да!

Молодой хозяин кивнул, но так и не смог изгнать из взгляда детскую радость встречи с волшебством, пусть и смертельно опасным. Мне бы его наивность!

— Dan Ликкер, кто обращался к вам с заказом? Можете описать его внешность, потому что вряд ли он представлялся полным именем?

— Разумеется, имена вовсе не упоминались. Человек средних лет, довольно тщедушный, привыкший к услужению настолько, что при каждом удобном случае старается корчить из себя хозяина. Сильно потеет и всё время вытирает руки обо что придётся.

— Спасибо, достаточно. Ваше описание совпадает с уже имеющимися. Пожалуй, у меня больше не осталось вопросов, требующих немедленного разрешения… Откланяюсь, если позволите; есть ещё одно небольшое, но совершенно неотложное дело. Да, был бы признателен, если бы вы потрудились описать своё развлечение с контрабандой на бумаге и прислать мне. Обещаю, что, кроме меня, с ним никто более не ознакомится!

— Как пожелаете, dan Ра-Гро.

Отец и сын встали и поклонились, с удивительным единодушием и в движениях, и в выражениях лиц. А когда я уже вышел за стены Двора, меня окликнул Ювис.

Посреди ночи, на плохо освещённой и пустынной улице его присутствие было таким же неуместным, как и моё, но почему-то в тот момент показалось мне правильным и необходимым. И всё же я не смог удержаться от ворчливого:

— Ну?

— Простите, что отниму немного времени, dan. Я… Если наши отцы, без клятв и обещаний, вместе заботились о городе, почему бы и нам…

Вежливость сама по себе хороша, но в некоторых моментах может быть поистине убийственной. Если позволить парню растечься в светской беседе, до утра я со своими проблемами не управлюсь:

— Хотите что-то предложить?

Строгий и конкретный вопрос мгновенно настроил Ювиса на деловой лад:

— Да. Но не знаю, согласитесь ли вы.

— И не узнаете, пока не предложите… Итак?

— Как насчёт моей службы?

— То есть?

— В меру сил и возможностей, конечно. Если вам что-то понадобится… Что-то, чем я смогу помочь… Пообещайте, что обратитесь сразу!

Вот оно как… Не ожидал. Не рассчитывал. Приятно, ххаг меня задери, получать подарки! Даже такие, которые придётся отрабатывать в поте лица.

— Спасибо.

— Обещаете?

— Обещаю. Но… ведь сделка не становится сделкой, пока каждая из сторон не внесёт свой вклад. Чего вы ждёте от меня?

— Того, что вы и так делаете, dan Ра-Гро. Сегодня, наверное, первый раз в жизни я увидел своего отца другим человеком, и увидел благодаря вам. А ещё мне кажется, что ваше участие если и не помирило нас, то предложило подружиться. Там, где дружба, там ведь не бывает войны, верно? И значит, вы и в самом деле Страж Антреи, если поддерживаете мир не только в её пределах, но и в людских сердцах… Если понадобится, вы знаете, что и как!

Солдатский салют в исполнении Ювиса выглядел вовсе не смешно, как можно было бы предположить, а необыкновенно трогательно, и я, чтобы справиться с чувствами, улучившими момент взбрыкнуть и рвануться в разные стороны, скоренько направился прочь от Двора.

Шелест шагов раздвоился, указывая на то, что Хонк покинул своё излюбленное прибежище в тени и присоединился ко мне. В обычное время такое поведение было телохранителю строжайше запрещено, однако наступившая и движущаяся к середине ночная вахта обычной называться не могла. Ни под каким соусом.

До угла дома мы шли молча, потом, повернув на узкую улочку, Хонк спросил:

— Цель установлена?

— Да.

Молчание ещё на два десятка шагов.

— Риск?

— Не просчитывается.

— Но тогда…

— Ты не будешь участвовать.

— Dan Рэйден, это против правил.

— Я — сам себе правило, и ты великолепно это знаешь.

Угрюмое сопение, показное до неприличия.

— Хонк, я не сомневаюсь в твоих способностях и всем прочем. Ни капли не сомневаюсь. Но, как бы ты ни был умел и отважен, с этим врагом тебе не справиться.

— Если вам не нужен мой меч, dan Рэйден, я могу…

— Хочешь занять место Баллига? Нет, не выйдет.

— Это ненамного сложнее, чем…

— Дело не в сложности. Ты не сможешь меня закрыть, вот и всё.

Обиженно-настороженное:

— Вы так уверены?

— Да.

— Но почему?

— Тебе ничего не показалось странным в тот раз, когда появилась девица? Рассеянность, растерянность, головокружение — что-то похожее чувствовалось?

Хонк ответил не сразу, а когда открыл рот, я услышал то, что и должен был услышать:

— Да. Какая-то тяжесть в голове, прямо как перед бурей.

— А бури-то и не случилось, верно? Но мозги поплыли… Теперь понимаешь?

Конечно, понимает. Только смириться не желает:

— Пусть я не смогу полностью исполнить свой долг, но несколько вдохов…

— Не получится ни одного.

— Ну, хоть один миг!

— Нет, Хонк, не надо. Я уже потерял Баллига и отпустил Кириан. У меня остался только ты, на все случаи. Когда и с тобой случится беда, представь, в каком положении я окажусь, если понадобится защита? Нет уж, на остаток ночи освобождаю тебя от службы, иди, пропусти кружечку-другую чего-нибудь горячительного, найди красотку на свой вкус и наслаждайся жизнью! А утро… Оно умнее вечера, там и поглядим.

— Это приказ?

— Считай, да.

— Я могу ему не подчиниться?

— Можешь. Но твоё неподчинение — мой смертный приговор. Желаешь, чтобы я умер? Тогда убей меня сам. Сейчас.

Я остановился и развернулся к Хонку.

— Сможешь?

Невыразительное и в лучшие времена лицо телохранителя совсем окаменело: мужчину можно брать вместо статуи для украшения королевского сада. Правда, красота сомнительная, но зато неподвижная в той мере, в какой и полагается.

— Ну же, не заставляй меня ждать!

Он и в самом деле обнажил оружие. Хороший такой меч, не слишком длинный, чтобы мешаться в узких проходах, слегка изогнутый, с заточкой по одной стороне лезвия по всей длине, а по второй — на ладонь: удобно чиркать противника по горлу. Сталь довольно тусклая, покрытая узором наподобие змеиной чешуи, говорят, одна из лучших ковок во всех Четырёх Шемах, прочная и гибкая.

Поднимается. Ближе. Ещё ближе. Серая полоса ложится мне на плечо, острой кромкой прильнув к шее над воротником.

Недовольно ёжусь:

— И в чём причина промедления? Не хватает уверенности на один удар? Я был о тебе лучшего мнения.

Касание становится плотнее. Ох, чувствую, кожа уже порезана, иначе откуда взяться этому лёгкому жжению?

— Значит, я должен подчиниться или… убить? По собственному выбору? А кто поручится, что вы не играете мной сейчас, как куклой? Ведь вы можете это делать.

— Моё слово тебя не убедит? Знаю, что не убедит. Тогда давай сделаем по-другому: я выну из тебя «змейку», и ты будешь волен поступать как пожелаешь, потому что подчинения уже не будет. Согласен?

Пауза, во время которой почти натурально начинаю дрожать. От нетерпения и от лёгкого сомнения в правильности своих действий. Конечно, Хонку неизвестны мои вновь опробованные умения, не требующие подручных средств, но обманулся ли он? Иной раз даже тупой и ничему не учёный человек оказывается находчивее и проницательнее любого мудреца. Так вот и мой телохранитель: с одной стороны, уверен, что я могу управлять его действиями только с помощью «змейки», а с другой стороны, подвергшись влиянию убийцы, он не может не предполагать, что возможны иные способы подчинения. Сейчас как выберет…

Меч с тихим шипением спрятался в ножнах.

— Что сие означает?

— Вы не самый благородный и не самый добрый человек, dan Рэйден. Между нами говоря, вовсе не добрый… Только и до злого вам далеко, как бы ни прикидывались. Так что останемся при своих: вы делайте то, что задумали, а я буду исполнять приказы. Со всем полагающимся рвением и тщанием.

Хонк закутался в плащ и сделал шаг навстречу тени, в которой намеревался, по обыкновению, укрыться от чьих бы то ни было взглядов, но задержался, чтобы ответить на мой вопрос:

— Скажи, только не лукавь: почему ты не захотел расставаться со «змейкой»?

С сухих губ сорвался смешок:

— Всё бы вам в душу лезть, dan… Испугался. Потому и не захотел.

— Испугался?

— Я хорошо запомнил те мгновения, dan Рэйден. Слишком хорошо, чтобы не придавать им значения. И лучше всего помню, как чужая воля хотела заполучить и меня, и всех прочих. Чужая, тёмная и недобрая. Вот вы, как бы ни злились и ни пакостничали, всегда действовали честно: драться так драться, а не бить исподтишка. Потому что для вас главное — быть на равных. А тут… Не знаю, что это за человек, но для него мы всего лишь грязь под ногами, даже не враги, он прошёл бы по нам и лишь брезгливо сморщился… Мне стало страшно ещё тогда. Наверное, и Баллиг, и Кири почувствовали то же самое, потому что потом, когда через туман пробился ваш крик, мы… спешили так, как никогда раньше. Потому что поняли, какова свобода на самом деле.

Антреа, Медный квартал,

пятый час ночной вахты

Всю дорогу до дома купца по имени Сойнер, который либо осознанно, либо случайно принял участие в событиях, поставивших под угрозу безопасность всего города и каждого из его жителей в отдельности, я старался избавиться от вредных размышлений. Можно сказать, гнал их взашей, но они возвращались снова и снова, нагло тычась лобастыми мордами мне под коленки, норовя сбить с ног в лучших традициях Микиса.

Хонк оказался обладателем не только недюжинного ума (который раньше трудно было в нём предположить ввиду крайней молчаливости и вечного равнодушия), но и строгих понятий о долгах и платежах по ним. А ещё выяснилось, что мой телохранитель такой же живой человек, как и я, потому что способен бояться, и не каких-то непонятных вещей вроде смерти, которую боятся все подряд, а простой и почти осязаемой опасности потерять свободу. Надо же… А я-то считал, что мои охранники тяготятся службой! Обманщики. Да они, получается, держатся за неё руками и ногами, потому что, служа мне, могут не волноваться о том, что останутся самими собой. Впору возгордиться и надуть щёки… Так и поступлю, но попозже. После беседы, обещающей стать интересной.

Пятна факелов начинали тонуть в мутной пелене сгущающегося тумана. Вот так всегда: изумрудная гладь за день хорошенько нагревается и насыщает воздух водой, а ночи пока ещё по-весеннему свежи, и вся влага, воспарившая к небу, возвращается обратно, в морские просторы. Разумеется, если только прохлада не застала её висящей над сушей.

Дом, утративший в объятиях тумана всё своё очарование и мигом постаревший и обрюзгший, на этот раз был неприветлив и застёгнут на все пуговицы. То бишь ставни и на первом, и на втором этаже оказались закрытыми. Что-то в этом роде ожидалось… Но это не преграда, а так, досадная задержка, не более. Прорвёмся.

Признаться, наглухо закрытые окна меня порадовали — будь они распахнуты, вот тогда стоило обеспокоиться. А сейчас больше чем уверен: необходимая мне персона где-то внутри, прячется во чреве каменных стен. Осталась сущая малость — войти и найти. Приступим к исполнению плана по пунктам?

Деревянный массив входной двери покрыт несколькими слоями лака, но в той части, где его при стуке касалось кольцо, гладкая поверхность нарушена царапинами и сколами. Разумеется, их подмазывают и подкрашивают, но прежней целостности уже нет, и это то, что мне нужно. Царапаю ногтем, рыхля древесные волокна, открывающие свою память висящим в воздухе капелькам влаги. Мне довольно и недавнего прошлого: нет нужды погружаться глубже чем прошедший месяц… Та-а-ак. Ясненько-понятненько. Сто против одного, обычные посетители так себя не вели.

Для надёжности сверяюсь ещё с парой-тройкой ощущений, задержавшихся в деревянном хранилище, и отстукиваю дверным кольцом затейливый мотив. Стучу тихонько, чтобы не перебудить округу, но уверенно, будто всю жизнь только этим и занимался.

Проходит целая минута, за которую я успеваю передумать много разных мыслей, в том числе и такую: что, если ошибся и лишь зря потратил время, направляясь сюда? Но сомнения рассеиваются, а ожидание вознаграждается поворотом ключа в замке и шуршанием открывающегося засова. Уже некогда виденная низенькая фигура появляется на пороге. Служка торопливо обшаривает взглядом улицу, убеждаясь, что, кроме моей персоны, никто больше не претендует на проникновение в дом, пропускает меня внутрь, даже не удосужившись рассмотреть повнимательнее, снова возится с запорами, что-то бурча себе под нос, потом поворачивается, спрашивая:

— Господин решил, как надо поступить? Время ещё есть, но оно не будет…

Наконец-то видит моё лицо и осекается, позволяя мне закончить:

— Длиться вечно? Не будет. Потому что оно уже закончилось.

И вот тут я совершил одну из ошибок, не заслуживающих прощения и не поддающихся исправлению. Служка, помедлив не более вдоха, бросился на меня с чем-то коротким, но, несомненно, стальным и острым в руках. Мне бы уклониться, отпрыгнуть, обезоружить, но, за последние часы смертельно устав от необходимости изворачиваться, храня чужие жизни, я только и был способен, что поставить на пути противника шпагу, заранее освобождённую от ножен.

Служка наткнулся на клинок, охнул, но остановился не сразу, пропуская ещё несколько дюймов стали в собственный живот. Я дёрнул шпагу назад, но он схватился за лезвие голыми руками и снова потянул к себе. Из-под скрючившихся вокруг клинка пальцев брызнула кровь, прямо на паркет, и без того скользкий. А хватка не ослабевала, и в пролившейся алой жидкости явственно ощущалась чужая воля. Воля, которая и на Пороге не отпускает своего раба.

Ждать смерти служки и потом пытаться разжать его руки, когда мышцы обмякнут, я не мог. Потому что на верху лестницы мне уже готовили торжественную встречу.

Она стояла, окружённая цветами лилий, медленно увядающих в вазах на каждой ступеньке. Тоненькая и хрупкая, не похожая на наёмного убийцу, и всё же прибывшая сеять вокруг себя смерть.

Полупрозрачная рубашка, поверх которой накинут длинный камзол, наверное, кого-то из мужчин, живущих в доме. Светлые волосы рассыпаны по плечам в том милом беспорядке, который всегда кажется удивительно уютным. Бледность чуть припухшего, словно со сна, лица, почти кричит о беззащитности и невинности. И только в чёрных, как ночь, глазах горит огонь, выдающий всю правду о своей владелице.

— Пришёл всё-таки.

Голос стал каркающе-хриплым, совсем больным. И есть ведь от чего: если за прошедшие дни девица вынуждена была подчинять себе много людей, её силы почти на исходе. Что, несомненно, на руку безумию, стремящемуся захватить сознание. Ещё немного, и борьба прекратится… Но вот когда это произойдёт? Сегодня? Завтра? Хорошо бы прямо сейчас, чтобы долго не ждать.

— После приглашения, которое ты оставила, не мог не прийти.

— Приглашение? — Полукружья бровей чуть сдвигаются. — А, тот верзила, который поймал все «лепестки»… Он ведь быстро умер, да? Знаю, что быстро. Жаль, лучше б помучился.

Пропускаю злобную насмешку мимо ушей:

— Я хочу поговорить с тобой.

— Только поговорить? Скажи ещё, что не желаешь моей смерти… Желаешь ведь, вижу! Да мне и видеть не надо, довольно послушать, как стучит твоё сердце… Не боишься, что вырвется из клетки?

Хочешь поймать меня в ту же ловушку, что я ловил Ювиса? Нет, сладкая моя, ничего у тебя не получится по одной простой причине: ты приучена говорить, а я — слушать. И себя умею слышать куда лучше и полнее, чем всех остальных. Сердце слишком часто бьётся? Это поправимо. Твоя беда в другом: ты чувствуешь следствие, но не можешь понять, откуда оно взялось. Думаешь, всё идёт от ненависти к тебе? Ошибаешься: я позволял себе ненавидеть всего несколько минут, отпуская чувства на свободу. А потом они вернулись ко мне, переплавившиеся из руды в крепкую сталь. Я не бегу от переживаний, сладкая моя, напротив, зову их к себе в гости по каждому выдающемуся случаю, дурному или хорошему. Потому что, если мне не будет понятна боль собственной души, не смогу усыплять боль душ чужих.

Служка упал, как только я отпустил рукоять шпаги. Упал и тут же затих, шагнув за Порог. Делаю шаг к лестнице, а девица продолжает насмешничать, думая, что капкан захлопнулся:

— Правильно, зачем нужны какие-то железки? Ты же хочешь сделать это руками, чувствуя тепло моей кожи… Сжать пальцы на шее, на моей тонкой, слабой шее… Сдавить и чувствовать, как утекает моя жизнь, капля за каплей…

Ещё шаг. Я уже у подножия лестницы и ставлю ногу на первую ступеньку. Мне бы подойти поближе, хоть чуточку, тогда и поговорим. По-настоящему. По-моему.

А она торжествует, уверенная в своих силах:

— Ты будешь давить всё сильнее и сильнее… Ты должен быть сильным, потому что ты — мужчина. А я покорюсь твоей силе, потому что я — женщина… Мужчина… Женщина… Между нами нет ничего, но, соединившись, мы станем всем… Ты хочешь соединиться со мной? Ты — хочешь!..

Следовало бы догадаться, куда именно она повернёт тропинку своего заговора. Логично. Разумно. Эффективно. Прошло бы в девяноста девяти случаях из ста, но только не со мной. Потому что если я и хочу с кем-то «соединиться», то вовсе не с этой самодовольной дурой, до сих пор не понимающей: на тех, кто способен говорить с водой, чужие уловки не действуют никогда, только — свои.

И всё же она почувствовала. Каким-то звериным чутьём, но угадала и отшатнулась назад, закричав:

— Стой!

Наклонилась в заросли лилий, снова выпрямилась, поднимая к груди младенца. А, тот самый, вместе с которым она и прибыла в Антрею. И что дальше?

— Не подходи, или я убью его!

— Это меня не остановит.

— Лжёшь!

— Отнюдь. На весах лежит жизнь целого города, что по сравнению с ней жизнь одного ребёнка?

— Ты не сможешь этого допустить, ведь так? Не сможешь?

Вокруг шеи малыша обвился тонкий шнурок.

— Не сможешь!

Ох, сладкая моя, ну кто внушил тебе такую нелепую уверенность? Наверное, я сам, когда пропустил в город, пожалев ещё тогда, на рынке. Что ж, моя вина, нужно заглаживать.

— Ты натворила много бед, но кое-что ещё поддаётся исправлению. Успокойся, оставь в покое ребёнка и поговори со мной. Совсем недолго — я только задам тебе несколько вопросов и…

— И потом убьёшь меня? Или отдашь палачам и будешь наслаждаться моими страданиями?

Приходила в голову такая мысль, не буду отпираться. Но и признаваться погожу:

— Никаких палачей и никаких убийств. Мне нужны ответы, и только.

Возглас, похожий на всхлип:

— А потом?

— Твою судьбу будут решать другие.

— Почему не ты?

Или ошибаюсь, или в её голосе слышится обида.

— Потому что не смогу быть справедлив.

— Но ведь ты решаешь, только ты! Мне же говорили…

Она спохватывается и проглатывает окончание фразы. Ну же, сладкая моя, борись! Ещё чуточку, и я смогу тебе помочь, только не останавливайся на полпути, умоляю тебя!

И тут по телу служки, оставшемуся лежать где-то за моей спиной, в последний раз проходит судорога. Я хоть и не вижу, но чувствую это по вновь разливающемуся в воздухе аромату свежепролитой крови, а девица… Как только запах добирается до её ноздрей, глаза расширяются до предела, и становится ясно, что никакие они не чёрные, а зеленоватые, просто зрачок слишком крупный. И без того бледное лицо приобретает молочную белизну под стать лепесткам лилий, тонкие губы кривятся в улыбке, полной ненависти, а младенец падает куда-то под ноги, в складки рубашки, потому что убийце нужна свобода действий:

— Умри!

Но пока она тянется за спрятанным под камзолом оружием, время превращается в вязкий медовый сироп, и я успеваю не только воскресить в памяти сомнения Тьюлис (которая всё никак не могла припомнить, что же такое нужно мне ещё знать о боевых веерах), но и за доли мгновения до того, как начинается атака, делаю то, чему меня долго, с переменным успехом учили в юности. Договариваюсь с водой. Не заговариваю её, не принуждаю, не приказываю… Просто договариваюсь. Ты — мне, я — тебе. Ты — защищаешь, я — помогаю вернуться в привычное состояние. Равный обмен? Равный. Но мне и самому следовало бы раньше догадаться: боевые веера — парное оружие…

Хрусть. Хрусть. Хрусть. Льдинки, быстро тающие на паркетных досочках. Стоило многих усилий объяснить воде, в каком именно месте она должна собраться, чтобы стать щитом, преграждающим путь смерти, прячущейся в шёлковых тайниках веера. Будь оружие лучше смазано, у меня ничего бы не вышло: лёд не смог бы осесть на скользком металле и сковать рычаги. Но у смазки ведь такой мерзкий запах, верно? Какая женщина допустит, чтобы от неё пахло не духами, а сталью и нутряным жиром? Никакая. Даже Кириан предпринимала поистине нечеловеческие усилия, чтобы оставаться женщиной, исполняя службу.

Поднимаюсь по лестнице, теперь уже никуда не торопясь. А зачем спешить? «Змейка», ещё в самом начале разговора перебравшаяся с моего правого плеча в ладонь, вылетела из неё, когда веер попытался раскрыться, и, в отличие от стального оружия, не потерпела поражения, впившись разинутой пастью в ямку между хрупкими ключицами, и втянула серебристо-призрачное тело внутрь, озорно махнув исчезающим хвостом. А ещё мигом позже, как только мой ручной зверик добрался до крупных кровеносных сосудов, девица вскрикнула и безвольной куклой осела вниз, потому что её сознание потеряло почву под своими кривенькими ножками.

Полупридушенный младенец вполне себе жив и, если ощущения мне не изменяют, проживёт ещё не один десяток лет на этом свете, поэтому даже не буду сейчас его трогать: пусть справляется сам, благо сил у него предостаточно. Но ты, сладкая моя… Как же ты меня разочаровала. Впрочем, можно ли было требовать от тебя большего?

Присаживаюсь на корточки рядом с замершим телом. Камзол валяется в стороне, рубашка задралась, обнажая ноги почти до верха бедра. Маленький глупый птенчик, вообразивший себя орлом. Как грустно…

Грудная клетка движется, но очень неровно. Ничего удивительного, ведь сейчас телом управляет совершенно посторонний гость, конечно, имеющий некое представление о правилах поведения, но весьма и весьма туманное. Глаза закатились и вряд ли способны что-то видеть в таком положении. Правда, мне это неважно. Мне нужно, чтобы со мной разговаривали, а не разглядывали.

— Ты слышишь меня?

— Слы… шу.

Да, речь будет замедленной, никуда не денешься: «змейка» хоть и способна управлять движениями мышц и связок, но делает это как умеет, а не как требуется. И мои телохранители ещё боятся, что я вознамерюсь их полностью контролировать! Кретины. Видели бы они, во что могут превратиться при полной передаче управления вовне.

— Пожалуйста, поговори со мной. Сможешь?

— Д… да.

— Откуда ты пришла?

— Ко… руджа.

— Ты родилась там?

Молчание, не требующее пояснения: «нет», значит, «нет».

— Тебя учили там?

— Д… да.

— Кто тебя учил?

— Разные… много. Потом… пр… пришла-а-а-а женщина… Она…

— Как выглядела? Кем была?

— Не… знаю. Лица… не открывала… Я только… чув… чувст… понимала, что — женщина…

— Она тоже чему-то учила тебя?

— Вла… деть.

— Долго?

— Год. Она… редко приходила. Никогда… не хвалила. И не ругала… Ей не было дела…

— Тебе велели убить Навигатора. Кто?

— Муж… чина. Не знаю, какой. Прятал… лицо.

— Почему ты согласилась?

Она вздрогнула всем телом, словно стремясь освободиться от чужой воли, но вовсе не для того, чтобы напасть или попытаться убежать. А потом окатила меня волной воспоминаний, и я пожалел, что умею читать…

Физической боли она не испытывала почти никогда, потому что её не наказывали, а если наказывали, то очень редко. Не за что было наказывать. Не было в Корудже девочки послушнее и ученицы усерднее, чем Алика. Потому изо всех выбрали именно её, выбрали и увезли из города, в затерянное среди персиковых садов поместье, где прошли несколько лет, то летевших быстрее стрел, то казавшихся бесконечными, но навсегда отделивших детство от юности.

Учителя были требовательны и строги, однако никогда не спрашивали, о чём думает и чего желает сама Алика, только смотрели за тем, чтобы она прилежно учила уроки, и вздыхали, что девочка слишком слабенькая и плохо подходит для избранной цели. В чём заключалась цель, толком не знал никто. Кроме той самой женщины, однажды ступившей в пределы поместья.

Она была спокойна, как море под коркой льда, и столь же загадочна. Алике казалось, что госпоже не надо даже ни о чём спрашивать: тихий голос лишь приказывал или насмешливо укорял, и всякий раз удивительно точно угадывал состояние девочки, не оставляя без внимания ни сомнений, ни боязни, ни… робких мечтаний, зародившихся в юном сердце ещё до приезда в поместье, когда она с подружками из приюта при храме бегала на ярмарку слушать бродячих сказителей.

Женщина знала об Алике всё и даже больше, чем всё. И сделала предложение, хотя могла просто приказать, но никакой приказ, пусть и подкреплённый страхом смерти или посулами злата, не смог бы заставить девочку сделать то, что она бросилась исполнять, живя обещанной надеждой.

Тихий голос не манил и не обольщал, оставаясь почти равнодушным, но это равнодушие было обманчивым, как угли, покрытые пеплом, что на вид совсем остыли, а стоит коснуться рукой, обожжёшься. Голос пообещал то, в чём девочка не могла знать смысл, но к чему тянулась, наверное, с момента своего рождения…

— Я только… хо… хотела быть… свободной…

— И ты свободна, сладкая моя. Свободна и вольна теперь уйти куда пожелаешь… Прощай, малышка, и пусть дороги, по которым ты пройдёшь, приведут тебя к твоей мечте.

«Змейка» вынырнула из открывшегося в последней попытке захватить воздух рта и скользнула в мой рукав, на ставшее уже привычным для себя место.

Хрупкое тело девицы скрутило судорогой вместе с хрипом и пеной, вскарабкавшейся на губы, но агония продолжалась совсем недолго. Вдох, другой, и рядом со мной лежало тело, навсегда простившееся с душой.

Я встал, разгибая слегка затёкшие ноги, и спустился вниз, задумчиво проводя пальцами по лепесткам лилий, грустно повесивших головки бутонов. Разжал объятия, в которые служка заключил пронзившую его шпагу, вытер серебристое тело своей острозубой daneke, вернул гулёну в ножны. Вышел из дома и аккуратно притворил за собой дверь. А потом посмотрел на небо, ахнул, заметив розовеющую полоску на востоке, и бегом припустил по улице, пугая ранних прохожих.

Лагро, Королевская тюрьма,

окончание ночной вахты и первая треть утренней

Я влетел в караулку за полчаса до крайнего срока и был встречен укоризненными (и слегка туманными от принятого на грудь горячительного) взглядами, поэтому прямо с порога выпалил:

— Всё понял, осознал, грешен, обещаю исправиться!

Пока игроки недоумённо переглядывались, добрался до облюбованной камеры, на последнем дыхании переоделся и рухнул на койку, закрывая глаза. Как и когда заходил Олден, не помню: провалился в короткий и тяжёлый сон, но по пробуждении ни шпаги, ни вороха одежды, в которой я болтался по ночным улицам Антреи, в пределах камеры не наблюдалось. Зато имелся Вигер, терпеливо дожидающийся моего прибытия в осмысленное состояние.

— Который час?

— Ёж только сменился.

— Отлично. Возьми его или каких-нибудь других толковых парней и посети дом торговца по имени Сойнер в Медном квартале.

— С целью?

— В доме имеется два трупа, мужчины и женщины. Женский нужно доставить в приют и сдать с рук на руки Олдену. Мужской… Он меня мало интересует в нынешнем виде, так что оставляю на твоё усмотрение. Единственное: разузнай, что сможешь, о личности покойного и его встречах за последние, скажем, полтора месяца. И прибраться нужно… Младенчика тоже куда-нибудь пристроишь. Всё, свободен.

— Команди-и-и-и-ир… — ехидно протянул Виг.

Возможно, он добавил и ещё несколько слов о моих достоинствах и недостатках, но я ничего не слышал: спал, спешно предоставляя растраченным почти до предела силам возможность поправиться.

Предложение караульного позавтракать было оставлено мной без внимания: несмотря на голод и усталость, больше всего на свете я нуждался в тишине и покое, поэтому пришлось притворяться спящим вплоть до самого возвращения Вигера, который, раскусив мою игру (и как только ухитряется?), отослал местных солдат подальше, оставив у двери камеры своих доверенных людей.

— Всё сделал?

— Как было приказано. — Ра-Кен пододвинул к койке стул, присел на него, прислушался к надсадному скрипу, но счёл предмет мебели достаточно крепким для своего веса. — Труп женщины увезли к тебе, труп мужчины пристроили в хранилище Городской стражи в качестве жертвы грабителей, хотя как раз за это по голове меня никто не погладит: только вчера отчитывался перед амитером об успешном поддержании порядка и безопасности улиц в ночное время… В доме прибрались. Вот что я тебе скажу, Рэй: в следующий раз обходись без такого количества крови, пожалуйста.

— Были проблемы?

— Были. Паркет у входной двери, знаешь ли, малость потоптанный, лакировка почти сошла, в результате остались подозрительные пятна, взглянув на которые даже человек с небогатой фантазией придумает невесть что.

— Как справились?

— Как-как… Вытравливали. Хорошо, у Ежа в десятке есть собственный магик, сил которого хватает на работу с деревом. Но труда вложили изрядно. Зачем ты беднягу так раскровенил?

Я попытался отрицательно мотнуть головой. В положении лёжа проделать подобный фокус можно, но эффект получается совсем нежелательный. Пришлось сесть и повторить жест ещё раз. Для пущей понятливости.

— Я вообще не собирался его убивать: он сам бросился на шпагу, к тому же схватил её руками и вогнал клинок ещё глубже.

— Но для чего?

Пожимаю плечами:

— Кто знает? У меня не было времени выяснять его тайные мотивы.

Вигер хмыкнул и сменил тему:

— А вот девица показалась мне знакомой. Где я мог её видеть?

— При задержании за незаконное проникновение в город.

— Хочешь сказать…

— Да, та самая, что встретилась мне на рынке.

— Странно… По твоим словам, она была безумна. Но ведь ты пропустил её сам!

— Да.

— И как одно сочетается с другим?

— Прямо и плохо, Виг. Наверное, я сдал позиции, если не сумел сразу распознать в ней склонность к «водяному безумию». Если это правда, мне стоит подать в отставку, и чем раньше, тем лучше.

Ра-Кен нахмурился:

— С ума сошёл!

— Хотелось бы сойти, но не получится.

— Рэй, ты меня пугаешь.

— Я пугаю сам себя, что гораздо хуже. Мне тошно, Виг, тошно, как никогда прежде.

— Но ведь всё обошлось, верно? — Серые глаза ре-амитера наполнились мольбой. — Ты нашёл и уничтожил врага. Всё хорошо!

— Да, хорошо. Только Баллиг умер.

— Такое случается, Рэй. — Ладонь Вигера легла мне на плечо. — Никто не может уберечься от…

— Он умер из-за меня, понимаешь?

— Он был твоим телохранителем и знал, что рано или поздно нечто подобное может произойти.

— Он умер, потому что его тупой хозяин не смог вовремя распознать опасность!

Я почти выкрикнул эти слова, торопясь избавиться от невыносимого груза, будто, останься они при мне, не давали бы дышать. Мне надо было признаться. Не перед самим собой, а перед кем-то ещё, кем-то, кто запомнит мои слова и будет напоминать, время от времени. Как бы я ни старался забыть.

Ра-Кен скорбно вздохнул:

— Не вини себя, Рэй. Во-первых, это не поможет. Во-вторых…

— Это правда, и от неё не спрячешься. Я сам убил Баллига. Своими руками. Своим легкомыслием и беспечностью.

— Но если ты хорошо это понимаешь, в будущем…

— Будущего не будет, Виг.

— О чём ты?

— Я не вправе рассчитывать на охрану собственной жизни, если не умею беречь чужую. Нет, надо сказать иначе: если допускаю гибель там, где её можно избежать.

— Та-а-ак.

Ре-амитер откинулся на спинку стула, уже не обращая внимания на досадливый скрип рассохшейся мебели, и сурово скрестил руки на груди.

— Я хотел поговорить с тобой как друг, но вижу, зря. Тогда давай вернёмся к истокам и вспомним, что моё звание старше твоего, значит, мне по чину требовать от тебя, как младшего офицера, доклад по всей форме. Понятно с первого раза или повторить?

Я с тоской взглянул на Вига, но тот остался непреклонно-строгим.

— Понятно.

— Докладывайте, капитан!

Хм, с чего же начать? И что можно рассказать Ра-Кену, не выдавая деталей, возможно имеющих прямое отношение ко всей истории, но вовсе не предназначенных для посторонних ушей?

— Суть происшедших событий состоит в том, что неизвестный злоумышленник подготовил и провёл покушение на daneke Амиру. О причинах покушения мне ничего не известно, и высказывать предположения напрасно не буду. Но как свидетель, едва не ставший жертвой, заявляю, что для совершения преступления в Антрею была тайно ввезена женщина, расположенная к «водяному безумию». Несмотря на то что мне довелось встретиться с ней в первые минуты пребывания в пределах города, я не смог выполнить свою работу должным образом, и будущая убийца получила свободный доступ в город, попав на попечение к некоему торговцу по имени Сойнер, судя по виду дома, человеку уважаемому и состоятельному. Возможно, я повторил бы досмотр, поскольку испытывал некоторые сомнения в отношении вновь прибывшей, связанные с моим… частичным несоответствием норме, но вечером того же дня в приюте произошёл пожар, во время которого моё здоровье было подорвано сильнее, чем это допускается для несения службы. Я отбыл в родовое поместье, чтобы восстановиться, и вернулся в город спустя два дня. Нанёс визит Сойнеру, но имел удовольствие пообщаться только со служкой, уверившим меня, что купец находится за чертой города, и чужаки, отданные на его попечение, также отсутствуют в Антрее. При этом у меня появились основания подозревать купца в нечистоплотности помыслов.

— Какие именно основания?

— Его дом был засыпан лилиями.

— О!

Вигер понимающе кивнул, и я продолжил:

— Весь следующий день мне пришлось сопровождать упомянутую daneke Амиру в её передвижениях по городу. Вечером она прибыла в гостевой дом, где и произошло покушение, по ходу которого стало ясно, что убийца не просто безумен, но и обладает редкой способностью говорить с водой, чем пользуется для успешного влияния на других, полностью подчиняя их сознание своему. По непредвиденному стечению обстоятельств я оказался на пути убийцы, прежде чем она достигла намеченной цели, но, хотя жертва осталась жива, погиб один из моих телохранителей, а я сам получил ранения средней тяжести. Проведённое далее сопоставление фактов навело меня на мысль воспользоваться присутствием на Малом приёме её величества для получения беспрепятственной возможности действовать, уверив всех присутствующих в бездействии. Опрос лиц, которых я полагал причастными к происходящим событиям, поддержал меня в правильности сделанных выводов и позволил найти и уничтожить врага. Такой отчёт устроит вас, dan ре-амитер?

— Меня — вполне. Правда, думаю, перед Калласом ты будешь втрое, если не вчетверо, откровеннее, — грустно улыбнулся Вигер.

— Я не могу сказать больше, извини.

— Я и не прошу БОЛЬШЕ, Рэй. Я прошу: будь честен с самим собой.

— Честнее не бывает.

— Бывает!

Ра-Кен ударил кулаком по столу:

— Ты упёрся рогом в мысль, что Баллиг погиб из-за тебя. Так вот, послушай, что я скажу. Забудь! Выкинь из головы немедленно! Если ты не смог выявить опасность, то никто не смог бы, а видеть в каждом человеке врага невозможно и не нужно, иначе и правда сойдёшь с ума. Перестань думать так, Рэй! Как бы дорог тебе ни был Баллиг, он умер, и это нельзя исправить. Всё, прошло, проехало, проплыло! Зачеркни, разорви и выброси. Ведь ты не повторишь ошибки?

Глаза Вигера оказались совсем рядом, когда он подался вперёд.

— Не повторишь, верно?

Я не ответил, но, наверное, мой взгляд был красноречивее слов, потому что ре-амитер разочарованно вздохнул и потёр пальцами переносицу.

— Ладно, потом вернёмся к этому разговору. Но знаешь… Ты здорово обвёл вокруг пальца всех во дворце. И Наис хорошо тебе подыграла. За сколько времени ты её предупредил, чтобы она успела подготовиться?

Я отвёл глаза.

— Рэй?

Ххаг, ну зачем он полез в эти дебри?

— Рэй, ты… Не предупреждал?!

Да как бы я мог это сделать? Глупый вопрос.

— Она… не знает, что это было только представление?

— Нет.

Вот и всё, что я смог выдавить.

Вигер посмотрел на меня с ужасом:

— Ты понимаешь, что натворил? Ведь после всего Наис…

— Можно, я отдохну? Прошу, позволь мне побыть одному. Хорошо?

Ра-Кен поднялся на ноги и направился к двери, растерянно покачиваясь, а я снова растянулся на койке, отвернувшись к стене, чтобы не видеть лица друга, когда он, уже выходя, тихо заметил:

— Ну и дурак же ты.

Дурак, это верно. Самонадеянный и безответственный. Виг может сколько угодно утешать, но я останусь при своём мнении: Баллиг умер вместо меня и из-за меня. Положим, первое не противоречит условиям некогда заключённого договора, но второе… Простить невозможно, как немыслимо было допускать. Сама смерть — дело десятое, не имеющее особого значения в отличие от её обстоятельств.

Я же чувствовал неладное! Пусть неясно, без подтверждений, но сомнения были. Да, в первый раз младенец спрятал от меня сладкий тлен спящего в крови девушки безумия. Но когда Виг второй раз устроил нашу встречу, почему я позорно сдался? Струсил? Нет. Тогда что? Растерялся? Звучит вернее, ведь в тот день она попыталась заговорить меня, но сделала это неосознанно, без подготовки, почему я и посчитал её чувства искренними. Они были таковыми, но усиленными до крайности, и это следовало заметить ещё тогда. Заметить и постараться понять, в чём подвох. Но мне было скучно и неинтересно возиться со странностями, вроде бы не сулящими неприятностей… Кретин. За что и поплатился.

Впрочем, если бы я не поддался на попытку заговора, а точнее, не сделал бы вид, что попался, этой ночью она ударила бы без предупреждения, а не захотела бы поиграть, как кошка с мышкой. Не устроила бы игру — не дала бы мне времени на принятие решения. Так что моя первоначальная ошибка, повлёкшая за собой гибель «панциря», как ни крути, принесла свои плоды. И всё же её можно было не допускать!

Хотел кто-то убрать с дороги Навигатора? Да пожалуйста! Но почему в Антрее и почему руками безумца? Надо искать ответы на эти вопросы, и тогда станет ясно КТО. А он, похоже, стоит очень и очень высоко, потому что, если веера не были тайком проданы с таможенного склада и не были провезены «вольными возчиками», рождается неприятная истина: оружие попало в город в личных вещах кого-то из высших родов. Кстати, о веерах — я же совсем забыл…

На отчаянный стук в дверь отозвались не сразу, но в окошечке всё же появилось скучающее лицо караульного.

— Ре-амитер уже покинул тюрьму?

— А я почём знаю?

— Немедленно догони его!

— Это ещё зачем?

— Тебя не должно волновать зачем! Быстро, я сказал!

Солдат, смекнувший, что есть шанс покуражиться, осклабился:

— Что это за порядки, если заключённый стражей командует?

— Если ты сейчас же не догонишь ре-амитера и не передашь ему всего одно слово «веер», я приложу все усилия, какие потребуются, но отправлю тебя в каменоломни глотать пыль. Не веришь? Тогда оставайся на месте.

Я спокойно вернулся на место и улёгся, изображая царственное презрение не только лицом, но и позой. Кажется, караульному хватило для размышлений полминуты: спустя означенное время за дверью раздался быстро удаляющийся топот подбитых железными подковками сапог. А ещё через пять минут Вигер снова стоял на пороге камеры.

— Что за игры, Рэй?

— Это не игры, к моему глубочайшему сожалению.

— Тогда какого…

Нетерпеливо вскакиваю:

— Куда ты дел веер?

Понимания во взгляде Ра-Кена не прибавилось:

— Какой ещё веер?

— Красный, шёлковый, с чёрной росписью. Помесь женской безделушки с арбалетом. Кто его взял?

— Да никто ничего не брал!

— Виг, вспомни, прошу тебя! Веер лежал на полу рядом с лестницей, в лужице воды. Ну?

Ре-амитер сделал глубокий вдох. Выдохнул. А потом сказал всего несколько слов, от которых впору было заледенеть:

— Там не было никакого веера.

Наверное, меня качнуло, не знаю, но в следующий момент я осознал, что почти вишу на руках у Вига, вцепившегося в мои плечи.

— Рэй, что это значит?!

— Всё плохо.

— Что плохо?!

— Присядь, ладно? И я присяду.

— Как хочешь… Только объяснись!

— Видишь ли… Ты спрашивал, почему я устроил представление во дворце. У меня были причины, но об одной я умолчал, хотя следовало бы назвать её в первую очередь. Впрочем, тогда я ещё не был совершенно уверен…

Вигер едва сдерживался, чтобы не залепить мне пощёчину:

— Да в чём ты не был уверен?

— Мне нужно было убедить придворных, что какое-то время буду находиться под стражей, чтобы злоумышленник чувствовал себя спокойно.

— Злоумышленник? А придворные с какого ххага здесь приплетены?

— Покушение совершалось с помощью оружия, которое могло попасть в город только незаконным путём.

— И что? Есть же разные способы.

— Я проверил все возможные каналы. Веера не пропадали с таможенного склада и не ввозились контрабандно. А это значит…

Ра-Кен соображал ничуть не медленнее, а во многих случаях куда быстрее меня:

— Кто-то из знати?

— Сто против одного.

— Есть идеи?

— Ни одной. Прости, Виг.

Удивлённые серые глаза:

— За что?

— Я должен был сказать сразу, хотя… Ничего бы не изменилось. Веер исчез, следовательно, кто-то заходил в дом Сойнера и видел, что произошло. И этот кто-то вряд ли был обыкновенным воришкой. Знатный злодей наверняка уже получил известие о провале своего плана и затаился… Эту партию я проиграл вчистую.

— Но игра ещё не закончена!

Лицо Ра-Кена выразило ожесточённую готовность. К чему бы то ни было.

— Я сделаю всё, что смогу, Рэй. Если тот мертвец имеет для тебя значение, дознаватели восстановят каждый его вдох, каждый шаг.

— Надеюсь, у тебя получится. Только, Виг…

— Да?

— Ты понимаешь, что расследование должно проводиться тихо?

— Кому ты говоришь? Всё сделаем в лучшем виде! А ты постарайся отдохнуть, понял?

Отдохнуть, да уж… Теперь и в тюрьме невозможно чувствовать себя спокойно: злоумышленник знает, что орудие его замыслов погибло, а это могло произойти только в одном-единственном случае. При встрече со мной. Да ещё этот клятый веер со следами моих упражнений в водяной магии… Плохо, очень плохо. Я не просто выдал себя с головой, но ещё открыл одну из своих сильных сторон. А преимущества легко превратить в уязвимые места, особенно при должном умении.

Двенадцатый день месяца Первых Гроз

Ка-Йи в созвездии Ма-Дейн в шести румбах от солнца

Правило дня: «Исполняя свою волю, помни — на всё воля богов».

«Лоция звёздных рек» указывает:

«Чистый день, день волшебства духа, день, когда божественные тайны и промыслы явно выходят наружу, надо лишь присмотреться и примерить их одежды на себя. День, когда события сваливаются в одну кучу независимо от того, значимы они или нет. День, когда смешиваются долги перед родиной, друзьями, возлюбленными, семьёй и надо успеть откликнуться на каждое, каким бы горьким оно ни было, правильно распорядиться каждым событием. Да, задачка для бога, не меньше. Но ты не бог, потому больше живи разумом, а не душой, и тогда судьба может подарить неожиданный выход на новый уровень.

Главное — не лениться и быть внутренне готовым к такому подарку».

Лагро, Королевская тюрьма,

первая треть утренней вахты, завтрак

Со времени моего последнего посещения (правильнее было бы говорить «пребывания», но так я называю свидания с тюрьмой, затягивающиеся не менее чем на неделю) повар на тюремной кухне не сменился, а стало быть, не следовало удивляться находкам в подгорелой каше кусков костлявой рыбы. Я и не удивлялся — просто выудил их и разложил по краям миски. Конечно, рыбьи останки норовили сползти вниз, и приходилось время от времени возвращать их обратно, подальше от пищи, которую ещё можно было затолкать в свой живот без особого вреда для здоровья.

И всё же, как я ни старался отвлечься от пережёвывания вместе с кашей одних и тех же мыслей, ничего не получалось. Совершённые ошибки вставали перед глазами вновь и вновь, с каждым разом обрастая всё новыми отягчающими последствиями, порождёнными по большей части моим воображением, но, как и всякая фантазия, возникшими отнюдь не на пустом месте.

С веером сглупил сам, без вопросов. Ну что мешало мне нагнуться, подобрать мерзкую вещицу и унести с собой? Наверное, уже болтающийся у пояса её близнец. А ещё — голова, занятая совсем другими проблемами. Честно говоря, прошлое погибшей девицы занимало меня больше, чем забота о заметании следов. Да можно ли было предположить, что за время, прошедшее от моего выхода из особняка Сойнера и до появления в нём Вигера, кто-то окажется там и утащит очень важную вещь? Можно ли было…

Можно.

Служка встретил меня недовольным приветствием, словно ждал гонца от своего хозяина. Надо было обратить внимание на его ворчание… Надо было. Но я, как собака, взявшая след, думал только о безумице, скрывающейся в особняке. Глупо? Увы. А разве я когда-нибудь претендовал на глубокий ум? То-то.

Можно было потащить Вигера с собой. Ага. Если бы я окончательно свихнулся. Да и где бы Виг за короткое время нашёл толковых подручных? А уж толпа народа, снующая по городу в поисках неизвестно чего, и вовсе не входила в мои скромные планы не поднимать суматоху. К тому же… Уверен, что убийца не преминула бы попытаться установить контроль над всеми людьми, попавшими в периметр её влияния. И что бы я тогда делал? Привести в чувство легко тех, кого знаешь как облупленных, либо кому сам замутил разум. А копаться в мозгах малознакомых солдат, рискуя каждый миг получить смертельный удар… Нет уж, дорогие мои, я парень не робкого десятка, но лишнюю опасность не приветствую.

Значит, хоть с этой стороны всё было правильно. Хорошо… А если немного помечтать, можно предположить, что украденный веер добрался до главного злоумышленника, уже основательно растеряв остатки моего договора с водой, и тогда… Возможно, никто не узнает, чем я балуюсь на досуге. Конечно, лишняя слава никому не вредила, но надо оставлять за пазухой и пару камешков, на крайний случай.

И всё же в тюремном отдыхе есть одно замечательнейшее достоинство. Отсутствие Ра-Дьена. Полное. Dan Советник скорее наложит на себя руки, чем удосужится посетить Лагро, и в этом состоит моя маленькая месть Калли, втянувшему меня в запутанную и опасную историю. А вспомнив все подробности Малого приёма и особенно поставленное мной условие… О, я смогу оставаться здесь столько, сколько пожелаю! Без забот и обязанностей! Какое сча…

Выглянувшая из полуоткрытой двери голова караульного прогнусила:

— К вам пришли, dan.

Последнее слово было уже едва различимым, потому что за все предыдущие визиты в мою камеру солдат получал по лбу. Чем? Тем, что попадалось мне под руку. Например, грязной посудой. Или ещё не опустошённой посудой. Конечно, еда проливалась и просыпалась на пол, но какое значение имеет грязь по сравнению с невыразимым удовольствием разогнать всех и вся? Вообще-то сейчас место, в котором я нахожусь, напоминает свинарник… Ой-ой-ой. А что, если меня желает видеть…

— Вы соблаговолите меня выслушать, dan Ра-Гро?

Ф-фу-у-у-ух! А я было испугался. Это всего лишь мой давешний противник, проигравший дуэлянт Дагерт… как бишь его?.. Иллис. Уже оправился от ранений? Хотя какие ранения? Лёгкие царапины, не стоящие упоминания. Стыда было куда больше, уверен. По крайней мере, мне всегда неприятно уступать кому-то в поединке, равно словесном и с помощью стали. Думаю, и этот парень не был рад проиграть.

Я отодвинул в сторону миску с недоеденной кашей, облокотился о замызганный стол и уставился на нежданного посетителя.

Представляю, какая прелестная картинка предстала перед глазами Дагерта: лохмы нечёсаные, да я, собственно, косу толком и не расплетал, посему она должна выглядеть помелом. Одежда… мятая, и этим всё сказано. Ну, кое-где ещё и заляпанная неудачно отправленным в полёт обедом. Или это был ужин? Разницы, в общем-то, нет, но… Обед был, потому что на обед обычно дают что-то жидкое. Или подливка к вечернему угощению? А, всё равно не запоминал! Лицо наверняка припухшее, потому что долго лежал и пытался поспать. Возможно, спал, возможно, лишь дремал. Но тогда получается, что и во сне думал всё о том же… Нет, так не пойдёт: надо выпросить у Олли что-то успокоительное, а как только избавлюсь от «змеек», уйду в запой. Точно! Решено! Только сначала послушаю, чем меня пришёл осчастливить гвардеец.

— Присесть не предлагаю, уж извините.

— Это вовсе не обязательно, — откликнулся Дагерт, настороженным взглядом изучая находящуюся в пределах досягаемости мебель, даже дотронуться до которой означало бы запятнать себя грязью неизвестного происхождения.

— Вас привело какое-то дело?

— Можно сказать, да.

— Я слушаю.

Молодой человек помолчал, словно собирался с мыслями, повёл плечами под ладно сидящим камзолом и сообщил:

— Её величество отменила решение о содержании вас под стражей. Все необходимые бумаги уже переданы коменданту.

Какая неприятная новость… Руала решила, что мне хватит прохлаждаться? Стерва. Я ей припомню, всё припомню. В кои-то веки собирался отдохнуть, расслабиться, сменить обстановку, а она… Но у меня есть кое-что в запасе!

— Переданы так переданы. Дело её величества. Я оставляю за собой право…

— Именно по этой причине я и хотел поговорить с вами, dan Ра-Гро.

Хм. Если я думаю правильно… Ой, парень, ну зачем? Нет, определённо, мне не везёт. Мне невероятно не везёт!

— Вы имеет в виду…

— Если я правильно помню ваши слова, вы отказались покидать место заключения до тех пор, пока не получите с моей стороны извинений. Верно?

Приходится признать:

— Да. Только с одной оговоркой.

— Искренние извинения, не так ли?

Стучу пальцами по столу:

— Какое это имеет значение?

— Я пришёл, чтобы извиниться.

О боги! Ну почему, почему последнее время я нарываюсь исключительно на людей, увязших в благородстве, как муха в меду? Хоть бы один нормальный, законченный негодяй встретился на пути! Разве я многого прошу?

— И что подвигло вас на столь… серьёзный шаг?

В самом деле серьёзный, а ещё странный, потому что по окончании дуэли обычно никто ни перед кем не извиняется. Собственно, для того дуэль и предназначена — для выяснения отношений. Не желаешь сражаться, извиняйся, но только «до», а не «после». «После» — дурной тон, ненужный и нелепый.

Дагерт сделал вид, что не заметил ехидного оттенка моего вопроса:

— Когда мне стали известны все подробности, я…

— Раскаялся в содеянном? Смешно. Не убедили. Есть ещё причины?

— Почему вы считаете, что это смешно? Я не знал, что daneke Наис — ваша жена, потому и позволил себе…

— Скрасить её одиночество? Замечательно. Честно говоря, мне следовало бы поблагодарить вас за это, потому что я сам крайне редко могу этим заниматься.

— Но…

Парень удивлён чуть меньше, чем следовало бы. Лукавит? Интересно почему. Как там он сказал? Не знал, что «Наис — ваша жена»? «Ваша». Но ведь это вовсе не означает, что ему не было известно другое: Наис — супруга Рэйдена Ра-Гро. Получается, и я, и мой противник исполняли свои собственные, далеко идущие планы. И нам несказанно повезло, что в какой-то точке планы совпали.

— Конечно, вам следовало бы заранее выяснить, кто на ком женат, и тогда ссора не переросла бы в нечто большее. Кстати, ваши раны уже зажили?

— Заживают. Они оказались неглубокими.

— Разумеется.

Дагерт недоумённо хмурит брови:

— Разумеется? Не хотите ли вы сказать, что…

— Я не собирался вас калечить, dan. Зачем?

— Вы выглядели настроенным решительно, и, признаться, я был немного удивлён, когда лекарь сказал, что порезы затянутся за пару дней.

— Знаете, если бы каждая дурацкая стычка, в которой я участвовал, была проникновенно-серьёзной, королевский двор сильно поредел бы. А это означало бы переложение лишних обязанностей на плечи всех оставшихся, и мои в том числе. Вы — враг сам себе? И я — нет. Так что…

— Дуэль была вам нужна?

О, какая догадливость! Прав был Вигер в своей оценке талантов парня.

— С чего вы взяли?

— Но если вы не собирались меня убивать, зачем тогда было вообще обнажать шпаги?

Правильный подход. Меня тоже так учили: вступаешь в поединок, убивай противника, иначе разрешай проблему до начала боевых действий. А Дагерт уже начинает мне нравиться… Любопытно, мы смогли бы подружиться? Если он обещает оставить в покое мою супругу, почему бы и нет!

— Не стану отрицать: глупо. Но о причинах позвольте не распространяться, это моё личное дело. Договорились?

— Как пожелаете, dan Ра-Гро. Но всё же я считаю своим долгом…

— Принести извинения? Буду считать, что уже их получил.

— И заметьте, они были искренними!

Куда он клонит? Ах, стервец, ну погоди у меня!

— Разумеется, искренними. Когда человек ищет выгоду для себя, он не может не искать её искренне и чистосердечно. Вам что-то нужно от меня, не так ли?

Молодой человек немного смутился, но ответ прозвучал предельно твёрдо:

— Да. Я прошу принять мою службу.

Я поковырял пальцем в ухе, молясь всем пришедшим на ум богам, чтобы услышанное оказалось плодом воображения.

— Простите, не уверен, что правильно понял. Вы хотите предложить…

— Я хочу служить вам, dan Ра-Гро. Вы согласитесь принять мою службу?

Кажется, меня начинает лихорадить. Мир сошёл с ума. Я сошёл с ума. Все сошли с ума, и только стоящий передо мной молодой дурак убеждён в собственной правоте.

— В качестве кого?

— Я слышал, что вы потеряли одного из своих телохранителей, и готов занять его место.

— Слышали? Какая неприятность… И почему считаете себя подходящим для этой службы?

— Я умею владеть оружием — мои наставники могут дать вам все необходимые рекомендации. Принимал участие в сражении у Заячьего мыса — если пожелаете, я приглашу для беседы с вами тех, кто…

— Не обязательно. Я видел, на что вы способны, можете не продолжать. Но поймите: быть телохранителем вовсе не одно и то же, что быть солдатом. Да, исполнять приказы должен уметь и тот, и другой, но если солдат обязан в равной мере оберегать себя и тех, кто находится рядом, то телохранителя должно заботить прежде всего здоровье его хозяина. Вы это понимаете?

Дагерт кивнул:

— Я научусь, dan Ра-Гро. Не извольте беспокоиться.

Упрямый. Но меня тоже часто сравнивают с ослом:

— Вы готовы забывать о себе ради своего хозяина? Что-то не верится.

— Я готов нести службу во благо города и её величества.

Ну, хоть здесь не врёт. Значит, думает о благе Антреи? Похвально. Но почему за мой счёт?

— Мест, где может потребоваться подобная служба, довольно много. Если желаете, я переговорю со своими знакомыми, и они подыщут вам подходящее. Куда менее хлопотное и куда более почётное.

Обиженно выпяченный подбородок:

— Вы отказываете мне?

— Я хочу, чтобы вы уяснили: быть моим телохранителем — не самая завидная участь. Никакого почёта, никакого уважения. Можно сказать, даже презрение, правда спрятанное под маской вежливой холодности, но не перестающее быть отвратительным. Люди не рвутся служить мне, понятно? И ваше стремление выглядит по меньшей мере подозрительным. Что скажете на это?

— Я не боюсь трудностей, dan Ра-Гро. И я знаю, как важно то, что вы делаете, важно для всего города. Меня и близко не подпустят к серьёзным делам, потому что семья стыдится моего происхождения, но я хочу своей жизнью принести пользу. Пусть небольшую и недолгую, но если и её не будет, зачем мне тогда вообще было появляться на свет?

М-да, звучит возвышенно и поэтично. Можно предположить, что парень играет. Можно. Вот только мне в таких случаях не нужно предполагать: я прекрасно вижу, что все слова и скрытые за ними чувства вполне искренни. Осталось только копнуть поглубже и добраться до последнего корешка:

— Хотите приносить пользу? Похвально. Но почему бы не признаться честно и прямо, что ваш полоумный дедуля поставил условием принятия в семью некое почти невыполнимое действо? Например, наняться в услужение к известному своим сумасбродством и разгильдяйством Рэйдену Ра-Гро. Я всё правильно описал?

Вот теперь Дагерт слегка побледнел, но, как ни странно, смущения на красивом лице больше не стало:

— Мне говорили, что вы видите людей насквозь… Простите, что пытался обмануть вас.

— Ну, положим, не обмануть, а просто утаить кое-какие мелочи. Ерунда, не стоит ни наказания, ни прощения. Значит, Ра-Кими всё же видит в вас возможного наследника, если не дал полностью от ворот поворот.

— Но поставленное условие невыполнимо, правильно?

— Почему же… Выполнимо. Только хочу предупредить: ваш дедуля, помимо всего прочего, не прочь от вас избавиться.

— Каким образом?

— Обычно телохранители Стражей Антреи уходят в отставку только ногами вперёд… Но старый засранец не знает, что я внёс изменения в традиции, и, пожалуй, будет вне себя от злости, когда вы, отслужив какое-то время, вернётесь домой. Представляю дедулину радость! Только ради этого следовало бы принять ваше предложение.

Глаза Дагерта сверкнули надеждой:

— Так вы…

— Возможно, соглашусь. Но, прежде чем вы отправитесь к Советнику Ра-Дьену и подадите прошение о принятии вас на службу в качестве моего телохранителя, вы должны узнать две вещи. Первая: я не люблю отдавать приказы и стараюсь этого не делать. Однако возникают ситуации, в которых жизнь и смерть зависят от беспрекословного и мгновенного подчинения, и не всегда есть время даже на несколько слов, поэтому… Имеется средство, устанавливающее неразрывные узы между мной и моей охраной.

Я пошевелил плечом, прося «змейку» проснуться, и, когда она скатилась вниз, показал зверика Дагерту.

Молодой человек сглотнул, но скорее от неожиданности, чем от потрясения или брезгливости.

— Обычно телохранитель узнает о её существовании только в момент соединения, но в ваших обстоятельствах не вижу повода что-то скрывать. Как, нравится?

«Змейка» подняла узкую головку и в свою очередь уставилась на Дагерта. Вообще-то глаз у неё нет, как нет носа и ушей. Собственно, мои зверики — это всего лишь ниточки между куклой и кукловодом. Но если бездушная марионетка не может сообщить своему хозяину о том, что находится перед ней, над ней и под ней, то мои «куклы» иной раз оказываются чересчур говорливы, и я тону в море их ощущений. Так что, кто из нас кем управляет, ещё вопрос. Большой, важный и настоятельно требующий ответа.

Молодой человек протянул руку и кончиками пальцев провёл по серебристой шкурке.

— Тёплая…

— Конечно. Она перенимает все свойства вашего тела, в том числе и теплоту. Особенно когда попадает внутрь. Вы согласны принять такую гостью?

— Это необходимо?

— Я бы сказал, жизненно необходимо.

Дагерт опустил взгляд, о чём-то напряжённо думая, но когда снова поднял глаза, в них уже не было и тени сомнений.

— Согласен.

— Тогда отправляйтесь к Ра-Дьену и занимайтесь бумагами. Потом я приставлю к вам Хонка, чтобы он определил, как лучше вас использовать. Если всё пройдёт гладко, то месяц-другой спустя займёте желаемый пост.

— Сейчас же отправлюсь исполнять приказание, dan! — Он звонко щёлкнул каблуками, но не поспешил уйти.

— Что-то ещё?

— Вы сказали, мне нужно узнать две вещи, но пока познакомили только с одной. Какова же вторая?

— Не надо мне врать.

— Врать?

Он немного растерялся.

— Ну да. При некотором усилии я могу отличить ложь от правды, но предпочитаю пользоваться этим способом как можно реже, и потому очень не люблю, когда мне пытаются нагло лгать. Понятно?

— Но я вовсе не пытался…

— Конечно. И знаки внимания моей супруге вы оказывали просто так, по доброте душевной, а не имея в виду намерение поближе познакомиться со мной?

— Э…

— Ладно, это меня больше позабавило, чем обидело. Но впредь прошу: не надо. Если желаете доверительных отношений, будьте честны.

Антреа, квартал Линт, Королевский приют немощных духом,

дневная вахта

— Ну что, не удалось побездельничать?

Вот-вот. Герой вернулся из похода, а ему сразу в лоб. Или по лбу. Нет чтобы приветствовать со слезами радости и умиления на веснушчатой роже!

— Я тоже рад тебя видеть.

Олден насупился:

— Я, между прочим, волновался.

— По поводу?

Откидываю крышку сундука и роюсь в ворохе поношенных камзолов и штанов, переданных добрыми жителями Антреи в безвозмездное пользование обитателям приюта. Если учесть, что оных обитателей — два калеки с половиной (к моему превеликому счастью), то можно сказать, добро пропадает зазря. А я, как хозяин рачительный, не могу этого допустить. Совершенно. Поэтому и сам время от времени пользуюсь щедростью горожан, только не всегда рискую появиться в таком виде на улице в разгар дня: вдруг кто признает свой старенький костюмчик? Мне, положим, стыдно не будет, а дарителю — вполне может стать. И будет на мою голову одним неприятелем больше…

Вот эта пара весьма и весьма подходит. Аромат, разумеется, затхлый, но пахнет не старой грязью, а временем, стенками сундука и средством, которое, по разумению Олли, способно отвадить от одежды всяких жуков, гусениц и мотыльков, обожающих грызть меха и ткани.

— У тебя раны ещё не зажили полностью. И вообще…

— Вот именно. «Ва-аще». Признайся лучше, что тебе было попросту страшно одному болтаться в приюте. Страшно ведь было?

Олден вздохнул:

— Мне было страшно, когда ты попёрся искать эту дурку.

— Почему? Я же обещал вернуться вовремя.

— Обещал… Только сам уверен не был.

Любопытно. Кажется, осведомлённость Олли превысила свои обычные пределы.

— С чего ты взял?

— Нет, это ты сначала ответь, почему скрыл, что девка умеет заговаривать?

— Я не скрывал.

— Ты молчал!

— Ты не спрашивал.

Маг гневно раздул ноздри:

— Можно подумать, если бы спросил, то получил бы ответ!

— Если бы да кабы… Забудь. В то время я и сам до конца не разобрался, что происходит.

— А сейчас?

— И сейчас толком не знаю. С телом всё в порядке?

Со стороны угрюмо насупившегося Олдена доносится ворчливое:

— В порядке. Думал бы лучше о живых, а не о мёртвых.

— Я подумаю. Обязательно. Вода уже нагрелась?

— Наверное.

— Тогда пойду умоюсь.

Умыться мне и правда не мешало: память о пребывании в малоприспособленном для жизни месте надо было поскорее уничтожить. Хотя бы внешнюю, осевшую на коже грязью и потом.

Деревянная бадья, предназначенная для омовений, уже дожидалась меня в кухне, весело паря воздух. Я скинул одежду и блаженно разлёгся в горячей воде.

— Хорошо…

Олден присел на край стола.

— Как ты себя чувствуешь?

— Как всегда.

— Точно?

— Не нуди! Дай насладиться заслуженным удовольствием!

Чтобы не видеть занудливую физиономию рыжика, прикрываю глаза. Но он не сдаётся:

— Что будешь делать со «змейками»?

— Что-что… Тебе сдам. Вот прямо сейчас и сдам!

Провожу ладонью по животу, стряхивая одного зверика, второй сам сползает с плеча и медленно погружается на дно бадьи. Уснули, бедолаги. Значит, самое время вернуть их в Источник — озерцо, возникшее там, где на поверхность пробивается ручей, снабжающий питьём обитателей приюта.

Шарю в воде, выуживаю «змеек» и протягиваю Олдену:

— На, займись!

Тот морщится, но забирает серебристые нити, безвольно обмякшие в пальцах.

— А сам что будешь делать?

— Наведаюсь к усопшей.

— Будешь описывать?

Вздыхаю, оставляя вопрос без ответа. Буду, конечно, куда денусь? Положено, для порядка.

В кладовой было холоднее обычного: Олли постарался, сберегая в целости и сохранности мёртвое тело безумной убийцы. Но холод не причинит мне неудобств, зря я, что ли, утеплялся, выбирая самую плотную одёжку из имеющихся под рукой?

Приветствую, сладкая моя. Как тебе спится?

Разумеется, она не отвечает. И не сможет ответить так, как это требуется мне. Обидно, но придётся смириться с действительностью: я могу прочитать только недавние воспоминания, задержавшиеся в жидкостях её тела, а то, что происходило давно, останется тайной. Стоит ли воскрешать доступные воспоминания? Нет, не стоит. Что я увижу? Ещё раз переживу отчаяние и ярость? Испытаю страх приближения смерти? Пройду через агонию? Очень надо. Нет, моя сладкая, я не оскверню твой покой домогательствами. Я просто посмотрю на тебя, но внимательнее, чем прежде.

Откидываю покрывало, обнажая застывшее в неподвижности тело.

Теперь понятно, почему протокол не дался мне с первого раза и почему я писал то «отрок», то «подросток». Девица вышла из детского возраста достаточно давно. Возможно, ей было около восемнадцати или чуть-чуть меньше, но не ребёнок, отнюдь. Если бы я сразу почувствовал возраст… Но она очень вовремя пустила заговор. Наверное, и сама не понимала, что творит, до конца не понимала, но попытка избежать моего внимания удалась. Слишком сильный был фон… Ах да, чему я удивляюсь: вместе со мной в комнате находилось ещё три человека, которые подверглись заговору. Пусть в меньшей степени, потому что атака была направлена на меня, но получили свою порцию, и их ощущения, преломлённые и отражённые в мою сторону, положение не улучшили. Недаром же по правилам полагается, чтобы я производил досмотр один на один! Мудры были предки, ой мудры…

Так, оставим зарубку на память: только глаза в глаза, без посторонних. Желательно, чтобы рядом вообще не было живых душ. Тогда шанс обнаружить опасность если и не увеличивается, то хотя бы очищается от ненужных примесей.

Строение тела, что с ним? Тонкая кость, очень тонкая, но, судя по всему, крепкая. Связки, похоже, растянуты до предела. Мышцы длинные, сухие, без характерного для половозрелых женщин жирка. Да, это ещё одна причина, по которой я принял её за ребёнка… Впредь буду критичнее.

Фигурка так себе, не впечатляет. Возможно, со временем и обрела бы привлекательность, но сейчас выглядит просто мальчишеской, и если бы не пропорции скелета, девица вполне могла бы притворяться парнем.

Лицо… Довольно миленькое, но не более. Да, горящий ненавистью взгляд очень её украшал. Наверное, и любовь преобразила бы. Если бы пришла. Черты мелкие, слегка заострённые. Птичка, она и есть птичка. Так и запишем в отчёте. А что у нас с тыла?

Переворачиваю тело со спины на живот.

Милее не стала: лопатки торчат, ягодицы плоские. Поясница…

Стоп. Где-то я уже видел похожий рисунок.

Не может быть…

Письмо из глубины веков. Наброски неизвестного рисовальщика, приходившегося моему предку близким другом. Та же самая россыпь родинок!

Теперь я ещё больше запутался.

Как эта девица связана с той, канувшей в безвестность? Родственными узами, определённо! Но одно только родство не может быть причиной появления в городе и совершения преступления. К тому же… Да, несомненно, она и сожгла портрет: не хотела быть опознанной как дальняя родственница. Но почему? Боялась? Самый подходящий ответ. Вот только чего боялась?

Впрочем, если способность говорить с водой была унаследована, то… Ххаг подери! После одной говорящей может появиться другая. О чём твердила Привидение?

«Она придёт. И чёрный огонь пожрёт всех».

Чёрный огонь. Красивый образ или что-то определённое? Скорее первое, если сравнивать чужую волю, безжалостно сминающую любое оказавшееся неподалёку сознание, именно с пламенем. Чёрная, бездонная, страшная пропасть. Туман, наползающий со всех сторон и прогоняющий прочь то, что существовало до него. Вытесняющий, но не занимающий освободившийся дом, а рушащий опустевшие стены. Впрочем, погибшая вовсе не была злой или полной ненависти ко всему живому. Её вела мечта. А мечта — такая странная вещь, до которой невозможно дотронуться руками и даже невозможно придумать, как она должна выглядеть. Стоит только представить и увериться в правильности представления, и мечта сразу становится желанием. Страстью. Потребностью, которая будет сжигать вас изнутри, пока не сможет воплотиться в жизнь. Сжигать… Ещё один огонь, чернее которого нет.

Хорошо, что я никогда и ни о чём всерьёз не мечтал. Мелкие детские фантазии не в счёт; помню, какими они казались прекрасными и волшебными, но как только упали в подставленные ладошки, очарование куда-то сбежало, оставив мне лишь растерянность и сожаление. Потом мечтать стало просто некогда. А Наис… Я никогда не мечтал о её любви. Я почему-то был уверен, что эта любовь и так принадлежит мне. Ошибался? Кто знает…

Шорох шагов по каменным плитам пола в коридоре. Осторожные. А следом за ними — другие, торопливые, стремительные. Поднимаю голову, встречая взгляд ярких, как небо глаз. Что она здесь делает?!

Наис смотрит на лежащее на столе мёртвое тело. Смотрит, как я, задумавшись, поглаживаю пальцами узор из родинок на холодной пояснице. В довершение всего озирает мой костюм, гордо поворачивается и идёт прочь, процедив сквозь зубы что-то вроде: «Извращенец». А я глупо улыбаюсь и стою столбом, пока на пороге не появляется Олден. Который и получает от меня на орехи:

— Зачем ты её пустил сюда?

— «Пустил»! Можно подумать, она стала бы меня слушать! Сам хорош, дверь не мешало бы и закрывать!

— Она сказала, зачем пришла?

— Мне? — Маг округляет глаза. — Скорее луны упадут с неба!

— Ххаг с лунами! Ладно, приберись тут, а я…

— Только не перегни с шуточками, твоя жена явно не в духе.

Предупреждение бывает полезным только в двух случаях: если оно своевременное и если тот, кого предупреждают, в состоянии ему внять. Что же касается меня, то в эту минуту и самый мудрый в мире совет прошёл бы мимо моих ушей — к сожалению или к счастью, но есть вещи, которые важнее мудрости, пользы и многого другого.

Наис ожидала меня в кабинете. Сидела, выстроив складки пышной юбки в таком строгом порядке, что я не рискнул приблизиться даже на расстояние целования руки. Поэтому оставалось лишь степенно занять место в своём кресле и обратиться к супруге с вопросом:

— Чему обязан счастьем видеть вас?

Холодности и надменности взгляда, которым я был вознаграждён за сдержанную вежливость, позавидовал бы любой тиран.

— Ваше поведение выходит за рамки приличий.

— Позвольте не согласиться, я ни в коей мере не нарушал правил.

— Неужели? — Она позволила себе тонко-тонко усмехнуться, приоткрыв едва тронутые помадой губы. — То, как вы вели себя третьего дня, невозможно описать словами.

— Почему же? Я поступал так, как считал нужным. И имел на это право, daneke.

— Право вмешиваться в чужую жизнь?

Я покачал головой:

— С каких это пор ваша жизнь стала для меня чужой?

Наис гордо подняла подбородок, тряхнув огненно-золотыми локонами:

— Запамятовали? Я просила не искать со мной встреч.

— Я не искал.

— И как же тогда объяснить ваше присутствие во дворце?

— Королева желала меня видеть.

— Но вы знали о том, что я буду на Малом приёме?

Провокационный вопрос. Моя супруга, в отличие от Калласа или того же Вигера, не любит тратить время на хождение вокруг да около.

— Знали?

Молчание будет принято за согласие без колебаний. Ответить «нет»? Тогда получится, что бесстыдно вру. Лучше промолчу.

На лице Наис проступает злорадное торжество:

— Вы знали, и всё же прибыли во дворец. Dan Ра-Гро не держит своё слово?

— Разве можно отказать королеве?

Она встала, своим движением заставив и меня подняться на ноги, расправила янтарный шёлк складок, одёрнула кружево узких манжет. Повернула голову так, чтобы стал особенно заметен изящный изгиб шеи, и сказала в пространство, но одному мне:

— Кто-то когда-то уверял, что для него существует лишь одна королева.

Надо же, помнит! Это было так давно, ещё на свадьбе: я не знал, какими словами выразить свои чувства, и молол совершеннейшую чушь… Она помнит. Этого не может быть, но это есть. Нэй…

— И повторю.

Голубые глаза смотрят на меня с прежним укором, но всё же чуточку мягче.

— Я не верю вам, Рэйден Ра-Гро.

— Напрасно. Я никогда не лгал вам.

— Никогда-никогда?

— Ни единого раза.

Подхожу ближе, почти чувствую её дыхание на своей коже. И борюсь с желанием прочитать, что оно скрывает. Борюсь отчаянно, потому что не хочу знать, каким меня видит любимая женщина. Мне всё равно, лишь бы… Лишь бы она смотрела на меня.

— Тогда почему вы не отказались от приглашения?

— Я хотел видеть вас.

Нежные губы укоряют:

— Надо уметь справляться со своими желаниями.

— Я должен был прийти.

— Чтобы устроить драку?

— Да.

Она поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза:

— Для чего? Я не давала вам повода.

— Я сам его придумал. Мои действия оскорбили вас?

— Я скорее соглашусь на оскорбление ревностью, чем равнодушием.

Любовь моя, да как ты могла такое подумать? Чтобы я был равнодушен? Ни единой минуты!

От тщательно завитых локонов пахнет морем и цветами. Мягкие, гладкие, как шёлк платья. Нет, ещё мягче! Мои пальцы касаются золотой паутины пряди, спускающейся на висок, отводят в сторону, открывая ухо, маленькое, нежно-розовое, похожее на перламутровый дворец жемчужной раковины. Наклоняюсь, уже не в силах справляться с желанием прильнуть губами к не тронутой загаром и тщательно оберегаемой от колючего ветра коже. Ещё чуть-чуть и…

— Что это?

— Мм?

Наис двумя пальцами держит поднятый на уровень глаз лист пергамента.

— Понятия не имею.

— «Прошение… Я, Дагерт Иллис, по собственной воле и с согласия своих близких родственников, прошу принять мою службу на благо её величества и позволить мне занять место телохранителя при…»

Внезапно возникшая пауза была больше всего похожа на затишье перед бурей.

— «При Рэйдене Ра-Гро, именуемом также Стражем Антреи». Как это понимать?

— Видишь ли…

— Вы воспользовались смятением молодого человека и вынудили его заглаживать вину таким способом?

Ну вот, все усилия пошли прахом. А так замечательно начиналось!

— Ни в коем разе. Dan Иллис сам высказал желание занять место Баллига.

— Для человека его происхождения и положения есть более подходящие способы служить её величеству.

— О да, разумеется! Но его дедуля… Помните Ра-Кими? Так вот, дедуля поставил внуку условие: если хочешь, чтобы тебя приняли в семью, найди общий язык с Ра-Гро. Почему бы не помочь парню?

Наис неодобрительно поджала губы:

— Это не слишком-то благородно.

— Благородно или нет, неважно. Он, наверное, и прорвался на приём, только чтобы оказаться поближе ко мне. Но, конечно, и предполагать не мог, насколько близко подберётся! Во всяком случае, его расчёты совпали с моими, и всё прошло гладко, да ещё к обоюдной выгоде.

Заинтересованное переспрашивание:

— Выгоде?

— Ну да. Иллису надо было познакомиться со мной, мне — угодить в тюрьму, чтобы отвлечь внимание. Всё просто.

— Просто?

— Конечно.

— Просто?

Никогда не замечал, что Наис умеет шипеть.

— Daneke…

— Ненавижу! Вы, мужчины, всегда думаете только о своей выгоде и своём удобстве! Вечно лжёте, вечно играете нами, как куклами!

— Наис…

Пытаюсь поймать её дрожащую ладошку.

— Не прикасайтесь ко мне!

— Я вовсе не…

— Не хочу вас видеть! И слышать не хочу! Никогда!

Она всхлипнула и выбежала из кабинета. Я ринулся было следом, но наткнулся на Олдена, тащившего груду бумажных листов. Разумеется, мы столкнулись, бумаги взвились в воздух и скользнули под ноги, существенно затруднив сохранение равновесия. В общем, когда мне удалось добраться до крыльца, жёлтое пятно платья было уже у самых ворот, а сцены примирения на людях… Не будут прощены уж точно, потому что Наис строго соблюдает приличия.

Мне определённо не везёт. И ведь какая нелепица: лежи прошение на другом краю стола, оно не попалось бы на глаза моей супруге. Случайность. Досадная, непредсказуемая и, как обычно, судьбоносная. А ведь сегодня у меня был шанс добиться расположения…

Значит, всего-то и требовалось, что проявить ревность? Как просто. Но мне и в голову не приходило. А должно было прийти, ведь отец говорил о том же: мол, если ревнует, значит, знает и другую сторону чувства. Ну да, разумеется, — я-то никогда её не ревновал. Да и, собственно, откуда могла взяться ревность? Наис не позволяла себе ни единого проступка, способного выставить её в дурном свете, хотя, наверное, ей следовало изредка кокетничать с придворными кавалерами. Конечно, так, чтобы я это видел… Нет, ничего бы не вышло: любая её игра стала бы для меня понятной спустя мгновение.

Ну почему со мной всегда всё неправильно? Вон, даже жену потешить не могу: поревновать немножко, потопать ногами, прирезать парочку незадачливых воздыхателей… Спокойная, терпеливая уверенность принимается за равнодушие. Несправедливо! Почему, если я не злюсь и не вызываю на дуэль за один-единственный взгляд, брошенный вслед моей супруге, моя любовь не считается настоящей? Бред. Кажется, начинаю ненавидеть мир с его дурацкими правилами.

— Она уже ушла?

Это ещё кто? Олли, будь он неладен. И взгляд-то какой виноватый!

Потягиваюсь, расправляя плечи и мечтательно жмурясь:

— Пожалуй, если до конца дня мне предстоит ещё одно разочарование в жизни с твоим непременным участием, я окончательно уверюсь, что убытков от тебя больше, чем прибыли. Знаешь, что делают с теми, кто приносит убытки?

— Э-э-э, Рэйден, я же не нарочно…

Маг пятится обратно к дверному проёму, который опрометчиво покинул. Неужели у меня такая страшная улыбка? Никогда не замечал. Правда, перед зеркалом я улыбаюсь не так уж и часто.

— Знаю, что не нарочно. Если бы ты действовал с умыслом, давно бы уже был развеян пеплом над волнами. Ладно, что приволок?

— Это всё тебе! — Олден обрадовался смене темы разговора, как ребёнок. — Письма и прочее… А ещё от Ра-Кена вестовой был. Ты просил какие-то отчёты из Архива?

— Не совсем… Отчёты из Архива?

— Ну да, — озадаченно кивнул рыжик. — Целый пакет, я тебе на стол положил.

— Спасибо, посмотрю. Мёртвую дурку пока оставь как есть, возможно, мне ещё понадобится кое-что изучить. И ещё, Олли…

— Да?

— Принеси мне чего-нибудь съестного, а то от переживаний в животе заурчало.

— Принесу. — Он расцвёл в улыбке, прекрасно зная: если Рэйден Ра-Гро проголодался, значит, совершенно здоров и готов к напряжённому труду. А поскольку забота о здоровье возложена на его, Олдена, покатые плечи, то очередное выздоровление после болезни он может смело записать себе в заслугу.

Всё, что смог добыть маг, это сдобное печенье, щедро усыпанное семенами масличного кустарника со смешным именем «дару-дару»: кухарки обожают использовать эти пряности при готовке, да я и сам люблю ими похрустеть, но происхождение именно этой порции заставило горько вздохнуть. Могу спорить, Олли пошарил в гостинце, который прислали одной из моих дурок. Воровать у больных — что может быть бесчестнее? С этой мыслью я ещё раз вздохнул, потом придвинул мисочку с печеньем поближе (чтобы можно было дотянуться, не прилагая лишних усилий) и углубился в чтение.

Так, первым делом посмотрим, что мне отписал Ликкер… Сразу видно, дельный человек: кто, где, когда, почём — и ни фактом больше. Нет, поэтические описания природы я ценю и уважаю тех, кто способен рисовать словесные картины, но, право, не стоит тратить на это всё отпущенное жизнью время.

Встретил фессу на рассвете пятого дня от начала месяца на внешнем рейде. Забрал «товар» и оправился прямиком в Рыбную гавань. Оплату получил сразу и всю. Занятно… Нанимателю было бы правильнее отделаться задатком, а оставшиеся монеты передать уже только по успешном завершении дела. Почему же расчёт был полным и окончательным? А, понимаю — слишком рискованно было недоплатить. Действительно, торговец мог, оценив ещё разок свой риск, решить, что задаток не покрывает и половину затрат (особливо душевных), и сдать «товар» таможне, которая, конечно, пожурила бы, но несильно, а то и награду бы выписала. За бдительность и верноподданничество. К тому же получение денег «после» означало бы встречу исполнителя с заказчиком, а оный заказчик, судя по всему, очень не хочет быть узнанным. Что ж, с одним вопросом всё ясно. Остались другие.

Кто? Ликкер утверждает, что название судна было невозможно разобрать. Морок? Если да, ребята не поскупились: держать иллюзию над подвижной водой — дорогое удовольствие. Видимо, стоило того… А фесса, она и есть фесса. Таких кораблей в Антрее за год перебывает до сотни. На внутренний рейд, похоже, не заходили. Тоже правильно: швартоваться курьеру не с руки, проще отправить на берег шлюпку под парусом, тем более что тяжёлые грузы перевозятся совсем на других судах… Попросить в Морской страже список корабликов, побывавших на рейдах? Гиблое дело. Если даже торговцу не позволили прочитать название, то и в список подали наверняка что-то несуществующее.

А вообще, место передачи «товара» выбрано грамотно. Да и время… Что у нас было с погодой за предшествующие встрече на рейде часы? Гроза у нас была, муторная, сильная и рукотворная. Хм, можно было бы зацепиться за это. Можно было бы… Хотя не позднее чем за вахту всех горожан предупредили о готовящемся развлечении магиков. Значит, идея искать знатного злоумышленника среди тех, кто имел возможность заранее узнать о грозе, не выдерживает критики. Впрочем… Что пишет Ликкер? Известие о месте и времени встречи он получил за трое суток. Стало быть, уже к этому моменту некто знал: в течение вечерней вахты четвёртого дня и ночной вахты пятого дня судоходство будет приостановлено. Рыболовы, торговцы и прочие перевозчики либо швартуются в закрытой от ударов шторма гавани, либо пережидают в море и возвращаются в порт только с рассветом. Но, как правило, мало кому нравится болтаться всю ночь по волнам, поэтому все желающие пристали к берегу заранее. По крайней мере, наступающая вахта не была моей служебной. Не была… Ххаг!

Так вот оно, самое главное: злоумышленник знал, что меня в порту не будет. Ни в каком порту. Следовательно, ввоз «товара» пройдёт без сучка и задоринки. Гы-гы-гы. Прошёл-то прошёл, но всё-таки с моим участием. Случайность? Везение? Слишком трудно определить. И не буду заморачиваться!

Конечно, я не должен был видеть Алику. Предположительно до момента совершения покушения. Потом, вероятно, тоже — само по себе убийство Навигатора сначала было бы отдано на откуп Городской страже, а пока те догадались бы позвать меня… Впрочем, Виг догадался бы. А Каллас не просто догадался бы, но и настаивал. Ну и что? Кого бы я искал, если бы определил «водяное безумие» убийцы?

И всё же, почему она атаковала? Разумнее, даже с точки зрения дурки, было бы отступить, спрятаться и переждать. Слишком поздно почувствовала моё присутствие? Надо было пользоваться глазками и ушками, а не чутьём. А может быть, у неё просто не оставалось времени на ожидание: получила приказ к немедленному исполнению и не могла ослушаться… Да, скорее всего, иначе действия Алики выглядят чересчур нелепыми.

Хм, хм, хм. Сведений много, измышлений ещё больше, но все какие-то зряшные. Чем порадует Вигер с его подчинёнными?

А ничем не порадует: служка оказался изворотливым малым и не был замечен в общении с высокопоставленными персонами или их доверенными лицами. Грустно. Сам Сойнер, похоже, вообще вне подозрений: вот уже неделю кряду прохлаждается за городом, в собственном поместье. Если и наносил визиты, то к приятелям по торговле. Кстати, а чем он торгует-то? Камушками. Драгоценными. Помимо всего прочего. И на этой ниве у него много знатных покупателей, а некоторые — очень даже постоянные. Посмотрим… Так-так-так. Есть где разгуляться: по меньшей мере трое из клиентов как раз принадлежат к искомым кругам. Возможно ли, чтобы купец оставался в стороне, а служка за его спиной вошёл в сговор со злоумышленником? Звучит немного странновато, но вполне реально. Возьмём на заметку имена, а самого Сойнера не будем обвинять. Временно. Пока не узнаем больше о покупателях.

Ворох бумаги, и ничего стоящего. Как всегда. Остался только пакет из Архива.

О, в нём ещё и записка от Калласа!

«Надеюсь, эти сведения стоят тех денег, которые запросил книжник».

Я тоже. Надеюсь.

Заключение по серьгам: клеймо мастера, изготовившего сей шедевр, не принадлежит родам, обосновавшимся в Антрее. Значит, были сделаны где-то далеко и ввезены. Жаль, расспросить никого не удастся… Чёрные кристаллы — редчайшая разновидность хрусталя, непомерно дорогая. Что ж, сберегу: глядишь, ещё разживусь на продаже. Оправа выполнена в виде цветков суули — лилий, растущих на Шепчущем озере.

Что?! Шепчущее озеро? То самое, на берегах которого находилось родовое имение Ра-Гро, пока мои предки окончательно не перебрались в Антрею? Всё интереснее и интереснее… Вот только у этого интереса жутковатый привкус. Значит, искать нужно в прошлом. Но чьём?

Ещё какие будут новости? О, несколько слов и об авторе старинного письма. Сверка почерков с хранящимися в Архиве образцами убедительно доказывает, что попавшее ко мне послание написано рукой некоего Валена Тьесс-Мар, талантливого поэта, исчезнувшего из вида современников в самом расцвете сил. Некоторое время жил в Антрее, но потом уехал, и больше о нём никто ничего не слышал. Любопытно… И эта ниточка никуда не ведёт. Возможно, за пределами долины Лавуолы, по ту сторону Ринневер кто-то и мог бы пролить свет на дела почти четырёхвековой давности, но как скоро и с какими тратами? Каллас и так меня убьёт за деньги, уплаченные архивной крысе.

О, и печенье подходит к концу, пора передохнуть.

— Это снова тебе!

На стол падает ещё одно запечатанное письмо. Какой день урожайный выдался… Хотя таким посланиям я никогда не радуюсь: с личной печатью Ра-Вана.

«Капитану Ра-Гро надлежит прибыть для исполнения своего долга. Копейный пирс, не позднее начала вечерней вахты». Какая неожиданность… Чтоб его!

— Шило в заднице заёрзало, что ли?

Вопрос не предназначался Олдену, но маг с готовностью ответил:

— Вестовой, который принёс письмо, сказал, что на внутренний рейд встаёт «Игрунья».

— «Игрунья»? На ней сменился капитан?

— Представь себе, нет!

— Но, насколько я помню, Паллану было строжайше запрещено приближаться к границам даже внешнего рейда… Как это возможно?

Рыжик пожал плечами:

— Тебе интересно, ты и выясняй.

— И выясню! Вот только… Где моя форма?

Гавань, Копейный пирс,

начало вечерней вахты

Заштопанные на скорую руку прорехи, разумеется, не могли скрыться от любопытных взглядов, и я удостоился приглушённых смешков. Очень приглушённых и на безопасном расстоянии за моей спиной. В другое время не преминул бы грозно сверкнуть очами или навести страха на насмешников, но сейчас мне было куда интереснее увидеть, какая причина заставила капитана Паллана, одного из самых пройдошистых «вольных возчиков», некогда изгнанного из Антреи, вернуться, да ещё обеспечила защитой виграммы[20] Навигатора.

Причина, м-да. Неказистая какая-то…

Кроме «Игруньи» ни одно судно больше не снабжало в этот вечер город гостями, а потому я, засвидетельствовав своё почтение старшему вахтенному офицеру, прямиком направился к Копейному пирсу, успевая пройти почти половину каменной стрелы, нацеленной в море, пока шлюпка, везущая пассажира, причалит к «острию».

Если бы пришёл пораньше, смог бы полюбоваться наступлением тихого вечера, а так приходилось сосредоточить всё внимание не на нежно-розовой дымке, в которую превращалось небо над горизонтом, не на робко царапающих пирс волнах погружающегося в дремоту моря, не на силуэтах кораблей, замерших на рейде, а на…

Нескладной фигуре, поднявшейся на пирс от шлюпочной причальной площадки. Точнее, это в самый первый момент незнакомый парень показался мне нескладным и неуклюжим, но чем ближе он подходил, тем большую растерянность я ощущал.

Не слишком высокий. Не слишком низкий. Глаз не на чем остановить… Стоп. Почему я так подумал? Потому, что здесь и сейчас, меряя шагами белёсые каменные плиты, подставляя растрёпанные волосы ветру и заботливо придерживая левой рукой висящую на сгибе правой корзинку, гость не выглядит неуместным? И с ним, и без него картина будет равно законченной и полной, словно он — не обособленная часть того, что видят мои глаза, не отдельный завиток узора, а всего лишь одна из бессчётного количества ниточек: исчезнет или появится, неважно, ведь ковёр останется ковром.

Какое странное ощущение… Наверное, именно оно мешает мне пристально рассматривать незнакомца, который подходит всё ближе.

Молодой? Да уж не старый: мой ровесник, а то и помладше. Темноволосый, но в солнечных лучах пряди волос отливают рыжиной. Черты мягкие, чуть расплывчатые, будто лицо скрыто туманом, совсем невесомым, но скрадывающим линии. Приветливая, немного неуверенная улыбка. Трусит? Если первый раз в Антрее, простительно: наверняка гребцы в шлюпке все уши ему прожужжали о страшном Рэйдене Ра-Гро, не пускающем в город того, кого не захочет пускать, а то и режущем глотки прямо в порту. А глаза грустные. Нет, не так: тревожные. Похожий взгляд бывает у человека, который погряз в делах, настойчиво требующих исполнения. А ещё усталые. Тоже тёмные, но непонятного оттенка. Может быть, зелёные? Нет, не разобрать: он и идёт-то ко мне от солнца.

Одет, как и многие другие путешественники, просто и удобно, только не по нынешней весне. Впрочем, куртка скатана и пристроена на ремне за спиной, а рубашка не выглядит слишком плотной, не спарится. Вообще одежда не слишком старая, пообвисшая на фигуре, но не успевшая обтрепаться. И сапоги не сильно сношенные. Оружие? Один нож на правом бедре, других ковырялок не видно. Оставил на фессе? Наверное. В любом случае, в город вооружённых до зубов молодчиков пускают с неохотой и только после подробной описи всех клинков и прочих душегубных предметов. Собственно, по этой причине наёмные убийцы, изредка навещающие Антрею, предпочитают не привозить оружие с собой, а отовариваться у местных торговцев.

Ну ладно, хватит отвлекаться на ерунду, я же здесь не ради забавы и удовлетворения любопытства, а для несения службы. Итак…

Ххаг меня задери! Что это значит?!

Парень подошёл совсем близко, его дыхание уже должно долетать до меня, да оно и долетает, я чувствую, но… В нём ничего нет! Такого не бывает, не может быть! И всё-таки есть.

Любой человек делится с миром частью себя самого, каждым выдохом говоря: вот сейчас я чувствую то-то и то-то, а чуть раньше было так-то и так-то. А за пластами чувств лежат пласты памяти, выступающие наружу, когда какое-то ощущение в окружающем мире напомнило об испытанном прежде. Оставляя в воздухе шлейф дыхания, человек рассказывает о себе. Как много? Достаточно, особенно для того, кто умеет читать. Но страницы ЭТОЙ книги совершенно пусты!

Так могли бы дышать лес, луг, река, наконец, — что-то, не имеющее строгих границ и плавно перетекающее друг в друга. Не понимаю… Он стоит передо мной, и в то же время все мои ощущения уверяют: его нет. Есть море. Есть ветер. Есть пирс. Есть Рэйден Ра-Гро, застывший посреди этого пирса. Но больше нет никого. Если закрыть глаза, впечатление становится особенно отчётливым. И что же делать? Я не могу пропустить в город безумца, но этот человек вполне здоров в той мере, которая должна волновать меня: ни малейшей сладости не ощущается. Ххаг подери, да вовсе ничего не ощущается! Отказать во въезде? На каком основании? Потому что я растерялся? Засмеют. И как поступить?

— Вы, должно быть, тот офицер, что проводит досмотр?

Это он ко мне обращается? А к кому же ещё… Надоело, наверное, ждать у моря погоды.

— Да. Прошу пройти со мной.

Парень кивает и охотно отправляется следом, на шаг позади, вежливо придерживаясь заданного темпа. Услужливый? Робкий? Да мне-то какая разница?!

— Присаживайтесь.

Указываю на стул, сам сажусь через стол напротив и кладу перед собой чистый лист бумаги для составления протокола.

— Благодарю. Конечно, я предпочёл бы походить по твёрдой земле, но если необходимые действа не займут много времени…

Поднимаю взгляд. Нет, он вовсе не шутит: широко открытые глаза (зелёные, но не морской, а скорее лесной зеленью) смотрят по-прежнему спокойно и учтиво. Разве что с лёгким сожалением. Торопится? Попробую узнать, куда и зачем:

— Правила придумывал не я, dan, но следовать им необходимо.

— Правда? А мне казалось, что по правилам играют.

Ххаг подери! Он что, издевается надо мной? Если бы я учуял хоть крохотную тень глумления, задал бы ему, но… Всё то же участие и неподдельная готовность выполнить всё, что ни попрошу.

— А ещё иногда правила играют нами, — буркаю в сторону, но мой невольный собеседник слышит, и тёмные вихры вздрагивают от согласного кивка. — Назовите своё имя.

— Джерон.

Записываю, потратив несколько мгновений на обдумывание, как именно изобразить произнесённое слово на бумаге. Можно и так, и эдак, а отдельные придирчивые персоны готовы душу выесть, если сделаешь ошибку хоть в единой букве. Парень смотрит, как я вывожу чернильные узоры, и рассеянно улыбается.

— Дальше!

— Дальше?

Зелёные глаза округляются. Простейший вопрос вызвал удивление? Странно.

— Ну да! Извольте сообщить и своё родовое имя.

— Оно вам так необходимо?

Клянусь, будь последняя фраза произнесена чуть менее невинным тоном, любой на моём месте счёл бы её издёвкой и приглашением к поединку. Но парню удаётся удерживаться на самой границе между наивностью и наглостью. Завидный талант, ничего не скажешь!

— Я должен занести его в протокол.

— О!

Задумывается. Несколько вдохов смотрит в сторону, и на протяжении этих размышлений его лицо словно мертвеет, черты лица теряют подвижность. Но как только парень переводит взгляд на меня, всё преображается и снова наполняется жизнью:

— Право, вы меня озадачили, офицер.

— Вы не знаете, как вас зовут?

— Обычно я прихожу сам.

И теперь не шутит. Да что с ним такое? Ну хорошо, положим, злобство ему не свойственно, но и поводы для искреннего веселья он тоже пропускает мимо. Так сильно увлечён собственными переживаниями? Всё может быть. Однако новоявленный гость города настораживает меня всё больше и больше.

— И всё-таки сообщите…

— Если настаиваете, можете записать: Дьовис.

— И что сие означает?

Кажется, он немного рассердился. Ну, слава богам! Возможно, сильные чувства смогут расшевелить память воды, находящейся в пределах его тела, и я… Нет, ничего не получится: сдвинувшиеся было брови вернулись на свои места, и парень покорно пояснил:

— В переводе со старых наречий — «дремлющий».

— Так называется ваш род?

— Один из.

Чуть было не спросил: и как их много, этих родов? Впору бить себя по губам. Что меня тянет за язык? Неуловимое, но явственное ощущение, что могу получить ответы. На любые вопросы. Да, раз уж не выходит читать других, копаюсь в личных заметках. А что, полезно: глядишь, узнаю о себе много нового!

— Цель вашего приезда в Антрею?

Он снова задумался. Ухмыльнулся (не сказал бы, что по-доброму, но язвительность гримасы предназначалась вовсе не мне).

— Выполняю поручения своих близких родственников. Можно сказать, занимаюсь семейными делами.

— Сколько времени вы пробудете в городе?

— О, это зависит не от моего желания!

— А от чего? Поймите, мне нужно знать срок, чтобы выписать вам пропуск и…

— От того, смогу ли я помочь одной даме получить удовлетворение.

Настал мой черёд вытаращиться. Дама? Удовлетворение? Он что, наёмный любовник? Вряд ли: с такой внешностью рассчитывать на успех у женщин трудновато. Впрочем, возможно, берёт другим. Например…

Парень, не замечая моей изумлённой физиономии, поднял с пола ношу, с которой прибыл, поставил на стол и сдвинул кисейный платок, которым был закрыт верх корзинки. Над плетёным краем приподнялась пушистая голова, повела ушами, зевнула, показав некрупные, но острые клыки, и спряталась обратно. Кошка?

— Вы хотите сказать…

— Эта красавица сейчас сидит тихо, потому что её слегка укачало, но как только отдышится, начнёт петь свадебные песни.

Он приехал в Антрею, чтобы устроить кошачью случку? Бред.

— И у вас есть на примете… жених для вашей кошки?

— Вообще-то не у меня. — Он улыбнулся, на этот раз чуть виновато. — Но одна добрая госпожа присоветовала мне найти в этом городе человека по имени…

Тут он полез в кошелёк, висящий на поясе, достал клочок пергамента и прочитал:

— Рэйден Ра-Гро.

Предчувствуя подвох, уточняю:

— И зачем вам понадобился именно этот человек?

— Госпожа Амира рассказывала, что в его доме живёт очень красивый кот, который…

Эта несносная толстуха! Мало я из-за неё натерпелся, даже под смертью ходил, можно сказать, так теперь ещё должен выступить кошачьим сводником! Ну, daneke Навигатор, только появись в Антрее, мало вам не покажется!

— Вас что-то расстроило?

О да, и «что-то», и «кто-то»! Хорошо, отправил писаря восвояси, хотел уберечь от возможной опасности, раз уж не могу быть уверенным в своих ощущениях. А получилось, сам себя уберёг. От вечного позора. Если бы кто-нибудь услышал… Даже думать не хочу, как бы я прославился на весь город!

— Простите, я отвлёкся… И это — главная цель вашего приезда?

Вот сейчас и проверим. Если скажет «да», он либо блаженный, либо человек с далеко идущими и весьма тайными намерениями. А если услышу «нет»? Тогда излишне честен. До дурости честен.

— Разумеется, нет. Вы подумали, что необходимость случить двух животных заставила бы меня проделать путь из Вэлэссы в Антрею?

Он произнёс это с чётко читающимся подтекстом: «Вы считаете меня идиотом»? Вовсе нет, не считаю. И даже могу заявить, что… Но парень не даёт мне сказать:

— Вообще-то, она была второй половиной причины. Первая состоит в том, что мне необходимо посетить одно место и забрать предназначенный моему кузену предмет. А кошка… Лишь приятное дополнение к скучному делу.

Хм. Что прикажете думать теперь? Объяснил разумную цель, но и нелепую не стал отвергать. Допускает и даже способствует тому, чтобы его принимали за дурачка? О, тогда он опаснее, чем кажется с виду.

— У вас есть ещё вопросы?

— Вы торопитесь?

— Я не знаю этот город, офицер, а мне хотелось бы найти дом господина Ра-Гро, чтобы как можно скорее начать то дело, которое не терпит отлагательства. Как вы полагаете, я успею нанести визит до наступления темноты? Или следует подождать до завтрашнего утра? В некоторых городах считается непристойным тревожить хозяев в тёмное время суток.

Вот сейчас я мог бы над ним подшутить: отправить колесить по Антрее, чтобы он заблудился и никогда не добрался до особняка Торис. Да, мог бы, тем более что на лице парня было написано совершенно искреннее доверие к сведениям, сообщённым мною. Ох, и славная шутка бы вышла! Но злая и некрасивая. Даже для меня.

— Не волнуйтесь: в этот дом можно заходить в любое время.

— Это облегчает мою участь. Могу ли я просить вас объяснить, в какую сторону мне следует направиться, чтобы…

— Я вас провожу.

— О, это слишком большая любезность, которой я не заслуживаю. Или вы оказываете подобные услуги всем прибывающим в ваш город?

Наконец-то, в первый раз за всё время разговора слышу из его уст шутку! Подтрунивает, но легко-легко, словно больше сочувствует, нежели желает повеселиться.

— Просто нам по пути — я возвращаюсь домой той же дорогой.

— Это будет замечательно. Благодарю вас, офицер!

Мой неожиданный спутник, как скоро выяснилось, обладал достоинством, мало кому свойственным: не лез с расспросами и пустыми разговорами. Возможно, лишь потому, что ему приходилось ворковать с кошкой, отошедшей от морского путешествия и всё громче и громче начинающей заявлять о своих желаниях, но меня вполне устраивало общество собственных мыслей, и вынужденное отчуждение я воспринял как дар небес.

Время шло, а парень так и оставался загадкой: в нём не читалось НИ-ЧЕ-ГО. Я старался. Я так старался, что сам вспотел, несмотря на расстёгнутый сразу же по выходе за пределы порта мундир. Дошёл до такой тонкой степени настроения на чтение, что начало мерещиться: потоки воздуха беспрепятственно проходят сквозь незнакомца, потому читать попросту нечего.

Что-то зачастили в Антрею странные гости: то девица, умеющая говорить с водой, к тому же безумная, а теперь вот неизвестно кто, причём «неизвестно» в самом прямом смысле. Да, предъявленная виграмма — подлинная и подписана, как догадываюсь, лично Амирой, но что этот факт может сказать мне о человеке? Либо он оказал толстухе некую услугу, высоко оценённую и оплаченную соответствующим образом, либо… Уболтал старушку? Не верю: Навигатор не позволяет своим личным чувствам влиять на дела государственные. Остаётся ещё предположение, что парня направили сюда для выполнения какого-то важного поручения. Как он говорил? Забрать предмет и передать своему родственнику? Хм. Звучит вполне безобидно, но, во-первых, я не знаю, что это за предмет, а во-вторых, родственники бывают разные. Если вспомнить названное родовое имя, вообще мурашки по спине ползти начинают. Любопытно с чего?

— Прошу!

Калитка скрипнула, но соизволила отвориться. Интересно, кроме меня кто-нибудь смазывает петли? Догадываюсь, что нет: daneke Тарма равно бережливо относится к собственным силам и денежным средствам, а потому не будет тратиться, поддерживая в порядке те вещи, которыми пользуется только её жилец.

Джерон вошёл, но не двинулся сразу к дому, а ждал, пока я закрою щеколду.

— Вы полагаете, мы можем зайти не через главный вход?

— Ворота всё равно можно открыть только изнутри.

— Мм?

И всё-таки он производит впечатление тугодума. А, ладно, что я теряю? Даже если этот парень — подосланный лично ко мне наёмный убийца, лучше, чтобы он был перед глазами, а не за спиной.

— Вы хорошо знаете господина Ра-Гро?

Надо же, всю дорогу этот вопрос его не занимал, а теперь возник! Настолько не любопытен? Прикидывается, сто против одного, прикидывается!

— Лучше не бывает.

— В таком случае можно попросить, чтобы вы меня представили?

— Совсем не обязательно это делать.

— Что делать? Представляться?

— Просить. Это лишнее. Уже.

Он растерянно склонил голову набок и нахмурился. Вдох. Второй. Третий. Ну, соображай же быстрее!

— Простите, что раньше не постарался узнать ваше имя, офицер. С моей стороны это свидетельство неуважения, но без злого умысла, поверьте. Я думал о других вещах… Но надеюсь, ещё не поздно осведомиться, как вас зовут?

Мои уши уже устали, а его язык, похоже, готов молоть всю эту чепуху бесконечно. Интересно, он способен разговаривать внятно, без экивоков и скучных вежливостей?

— На кота сначала взгляните, вдруг не понравится.

— Кота? Да, конечно… А где его найти?

— Мя-а-а-а-а-а-а-у!

Вспомни беду, она и случится. Чёрные космы взъерошились. Жёлтые блюдца глаз посмотрели на меня не просто с укором, а с царственным негодованием, но дальше гневного взгляда дело не зашло, потому что котяра унюхал притихшую было «невесту» и замер мохнатой садовой статуей. Та, в свою очередь, разразилась очередной надрывной жалобой на судьбу, но Джерон уже опустил корзинку и убрал платок.

Кошка покинула своё убежище, потёрлась о наши ноги, потом, сделав вид, что не замечает присутствующего рядом «мужчины своего круга», распласталась на траве, по-прежнему оглашая окрестности мявом, но теперь уже не отчаянно-призывным, а игривым. Микис приблизился к ней, шумно нюхая блестящим мокрым носом воздух, басовито заурчал и распушился ещё сильнее, чем раньше, став похожим на шар. «Невеста» оценила стать «жениха» и благосклонно, но уже немного нетерпеливо пропела о своих страданиях. Кот принял услышанное к сведению и…

И тут мы (самое смешное — одновременно) поняли, что как два полных кретина стоим и пялимся на животных, удовлетворяющих естественные потребности.

Я кашлянул, скрывая растерянность:

— Полагаю, мы им больше не нужны.

— Да, ни в коей мере, — согласился Джерон. — Как вы думаете, трёх дней хватит, чтобы… э-э-э-э-э… всё совершилось?

— Честно говоря, никогда не наблюдал за кошачьими свадьбами. Но, наверное, хватит.

— Очень хорошо. Тогда я зайду снова через три дня, вы не против?

— Нисколько.

— Желаю доброй ночи, dan Ра-Гро!

Тут этот полоумный развернулся и тем же путём, что пришёл, снова отправился на улицу, оставив мне в подарок тягостное чувство. Нет, целых два, совершенно противоположных причинами своего возникновения.

Во-первых, тревога никуда не исчезла. Слава богам, не усилилась, но я бы предпочёл её рассеять, а не таскать с собой это облачко по всему городу. Привычка всё и сразу узнавать о незнакомых людях (было бы желание) настолько въелась в кровь, что при первом же столкновении с хорошо «закрытым» противником возникло смятение, грозящее перерасти в полнейшую растерянность. И дело усугубляется: сравнение поведения незнакомца с тем, что я видел в исполнении других, тоже выглядело неутешительно. Дурак или хитрец, одно из двух, но которое? Угрозы вроде бы нет, но само отсутствие ощущений для меня — наибольшая опасность. И я, кажется, боюсь. Всё правильно: то, чего не понимаешь, перво-наперво считаешь опасным, а потом уже начинаешь рассматривать с других точек зрения. И вывод изо всех перечисленных сомнений получается один: не следует отпускать парня далеко.

Во-вторых, как-то нехорошо получилось: притащил парня на ночь глядя, даже не предложил зайти в дом, а теперь ещё и отпустил в сгущающиеся сумерки. Одного. Конечно, Антреа — мирный город, но карманников и прочих любителей наживы можно встретить и на её тихих улочках, а Джерон выглядит не то что как возможная жертва, а как человек, прямо-таки напрашивающийся на нападение. Одна глупая улыбка чего стоит! Вот встретится ему на пути кто-то из «ножей» и… Брать с парня нечего: в предъявленном к ввозу имуществе ценностей никаких, да и денег негусто. А когда грабитель неудовлетворён количеством и качеством отобранного, он вполне может выместить свою досаду путём втыкания в мягкие ткани острых предметов. Нет, не могу допустить. Пусть приезжий для меня — никто, долг радушного хозяина ещё никто не отменял.

И, как только два повода слились в один, пришло и решение…

Он шагал не слишком быстро, глазея на затейливые ограды особняков, но успел добраться почти до конца квартала, прежде чем я его нагнал.

— Эй, постойте!

В зелёных глазах обернувшегося парня колыхнулась тревога:

— Что-то случилось?

— Нет, ничего, не беспокойтесь.

Он вопросительно поднял бровь. Я открыл было рот, но замялся, потому что со всех сторон накатили совсем уж несвоевременные и вредные сомнения.

А с какой стати ему принимать моё гостеприимство? Может быть, оно даже помешает ему в исполнении личных дел или доставит неудовольствие. Зачем я вообще за ним побежал? Надо постараться найти какой-нибудь вежливый оборот, раз уж этот парень иначе не изъясняется, и попробовать предложить…

Но пока я спешно подбирал слова, Джерон, будто почувствовав мои трудности, улыбнулся, почесал щёку и осведомился совершенно нормальным голосом и таким тоном, словно мы с ним знакомы не пару часов, а всю жизнь:

— Я, конечно, многого не знаю и ещё большего не понимаю, но вижу перед собой человека, у которого был трудный день. Так какого фрэлла вы ещё здесь, а не в трактире с кружкой эля в руке?

Действительно, какого? Напряжение проросло смехом и выплеснулось наружу. Парень дождался, пока все смешинки взмоют с моих губ в воздух, и спросил:

— Я не прав?

— Правы, но не во всём. Собственно, ошибка только одна: в наших краях в подобных случаях говорят «какого ххага!».

— Хорошо, повторю вопрос: какого ххага вы…

— Не люблю пить в одиночестве. Составите компанию?

Тринадцатый день месяца Первых Гроз

Ка-Йи в созвездии Ма-Сиик, шесть с половиной румбов от Солнца

Правило дня: «Разговаривая с Мастером, помни, что ты разговариваешь с целым миром».

«Лоция звёздных рек» тревожится:

«День подобен бризу на морском берегу, накатывающему волну за волной на песок пляжа. Медленно, лениво, но неотвратимо. И каждая волна твоя, будь она ласковая и нежная, либо пенистая и грозная. Вечное движение. В этот день рождаются идеальные ученики, умеющие не только схватывать на лету, но способные делать выводы.

Однако Солнце продолжает свой путь по небу на очередную встречу с лунами-сёстрами: золотой Ка-Йор и чёрной Ка-Йен. Они ещё далеко, но уже начинают дарить людям своё могущество. Золотая Ка-Йор приносит друзей и приоткрывает тайны знаний, побуждает к действию, изменяет прошлое, отражая его в зеркале настоящего. Чёрная Ка-Йен ограничивает возможности, загоняет в жёсткие рамки судьбы, навязывает игру без правил, приводит с собой могущественных врагов и опасные неожиданности, но вместе с тем всё расставляет по местам и предлагает выбор: либо борьбу до конца и осознание своей необходимости миру, либо позорное отступление в пустыню неуместности.

Делая выбор, помни, что судьба поступает жёстко только от полной безысходности».

Антреа, квартал Хольт, особняк daneke Тармы Торис,

первая треть утренней вахты

Рука, шарящая по постели, наткнулась на что-то шершавое и холодное. Что бы это могло быть? Открыть глаза и посмотреть? Ой, не хочется после вчерашнего… Стоп. А что было вчера?

Я рывком сел и только потом осторожно раздвинул веки.

Так. Зачем-то уложил в кровать вместе с собой шпагу. Хорошо ещё, в ножнах. Да, если бы моя острозубая daneke предавалась сновидениям без своей «одёжки», у меня имелся шанс здорово порезаться: судя по взборонённым простыням, спал я крепко, только беспокойно. Но из-за чего?

Или из-за кого: с кухни доносится голос. Мужской. Тарма ещё не вернулась от родственников, следовательно, это не может быть конюх, он же садовник. Тогда кто?

Прямо в ночной рубашке спускаюсь вниз. Ни одна дверь не закрыта, что за свинство? Значит, запираться не стал, а шпагу с собой всё же прихватил. Странное поведение даже для меня: если в доме посторонний, следовало бы подумать о возведении оборонительных укреплений. Или же я, напротив, отходя ко сну, думал о том, чтобы иметь возможность услышать, если что-то случится с моим гостем? Гостем… Гостем!

А вот и он — орудует ножом, разбирая куски рыбы на кухонном столе. Кошаки крутятся под ногами, тыкаясь лбами в голые икры. Э, знакомые штаны! А рубашки нет вовсе, что позволяет сделать любопытное открытие: парень вовсе не такой хилый, каким кажется в одежде. Да, не гора мышц, но, признаюсь, поостерёгся бы недооценивать человека с подобным образом развитой спиной.

— Не все сразу, мои хорошие, не все сразу… А вам, сударь, следовало бы пропустить вперёд даму! Подождите минутку, ещё несколько косточек выну и…

— Ранняя пташка?

Джерон обернулся и приветственно махнул рукой:

— Доброго утра! Вы хорошо спали?

— Понятия не имею.

Я порылся в шкафу, выудил чашку, показавшуюся на заспанный взгляд чистой, черпнул из ведра воды и пригубил. Истинное блаженство!

— Сушит?

— Ещё как!

— Вы немного перебрали вчера.

— Догадываюсь. Но, как мне помнится, вы не особенно отставали, и всё же бодрости в вас куда больше.

Джерон вздохнул:

— Дурацкое свойство: если выпиваю больше положенного, вскакиваю ни свет ни заря, полный сил и не могу успокоиться, пока их не истрачу. Глупо, правда?

— Удобно.

— Вы так считаете? О, совсем забыл — я устроил маленькую постирушку и позаимствовал кое-что из ваших вещей, пока мои не высохнут.

Машу рукой:

— Ничего, ничего, я не в обиде… А почему, собственно, потребовалась стирка? Вроде вчера ваша одежда выглядела вполне пристойно. Или вечером?..

— Нет, что вы! Мне нужно будет посетить одного достойного человека, и хочется выглядеть подобающе визиту.

— Достойного?

— Мне так думается. Раз уж речь об этом зашла… Вы, конечно, не знаете горожан от первого и до последнего, но, возможно, слышали имя «Ра-Дьен»?

Если бы у меня что-то было в этот момент во рту, можно было бы заказывать похороны: подавился бы непременно. Впрочем, и глотка воды хватило бы, чтоб захлебнуться, но я только-только собирался его сделать, поэтому остался жив. Чудом.

— У вас дела к Ра-Дьену? Калласу Ра-Дьену?

— Вы близко с ним знакомы?

— Хм… — Уж так близко, что иногда жалею о степени этой близости. — Да.

— О, тогда вы объясните, как его найти?

— Лучше провожу.

Джерон положил нож и опёрся о стол ладонями.

— Не хочу показаться неблагодарным, но подобная забота кажется мне излишней.

О, тон голоса стал напряжённее. Подозревает меня? Немудрено, я бы себя за своё поведение уже не просто подозревал, а давно вынес бы приговор и привёл его в исполнение.

— Обещаю — я не буду ничего спрашивать!

— Но сопроводите от дверей до дверей?

— Угу.

Он опустил голову, некоторое время оставался в таком положении, потом тряхнул волосами и выпрямился.

— Вас что-то беспокоит? В отношении меня?

Я выдвинул стул, водрузился на него и посмотрел снизу вверх:

— Да.

— Скажите что. Возможно, я смогу развеять ваши сомнения.

Сказать-то можно, вот только для этого придётся начать издалека. Очень издалека.

— Полагаю, у вас есть немного свободного времени, раз уж одежда ещё не высохла?

— Долгая история?

— Пожалуй.

Он стряхнул остатки разделанной рыбы в кошачью миску, осчастливив мохнатых любовников, вытер стол полотенцем и… Сел. На стол, в точности повторив мою любимую привычку. Занятно: у нас есть кое-что общее. И почему-то сей факт меня вовсе не огорчает.

— Я слушаю.

— Наш город, как вы вчера уже могли заметить, построен на берегах реки. Не совсем обычной реки — её воды имеют одно любопытное свойство. Могут свести с ума.

— Как понимаю, это не поэтическое сравнение?

Ещё язвит. Недоволен тратой времени впустую? Ничего, потерпит.

— Отнюдь. Самая правдивая из правд. Лавуола несёт в себе частицы «лунного серебра», вот оно-то и способно вызвать безумие. «Водяное безумие».

Он заметно оживился и переспросил:

— «Лунное серебро»? Какое из трёх?

— Выплаканное Ка-Йен.

— О!

На простоватой физиономии появилась хитрющая и довольная улыбка, улыбка человека, который наконец-то понял, откуда и куда ведёт дорога.

— Вам что-то об этом известно?

— Немного. Но, если позволите, поговорим позже. Продолжайте, прошу вас!

— К счастью, от речной воды сходят с ума не все подряд люди, а только некоторые. Но даже малого количества безумных достаточно, чтобы вызвать серьёзные неприятности, поэтому существует служба, которая выявляет среди вновь прибывающих в Антрею тех, кто может быть подвержен безумию.

— Соответственно, таковых в город не пускают?

— Не пускают.

— А вы как раз служите…

— Я возглавляю эту службу.

Он нахмурился, видимо, сопоставив полученные сведения и собственные впечатления:

— Но тогда вы не должны лично встречать каждого приезжего.

— Почему?

— На это должны быть подручные.

— Не-а.

— Что?

— Их нет.

— Почему?

Начинает повторяться с вопросами. Наверное, от удивления, которое становится всё заметнее.

— Потому. Я сам себе и командир, и солдат. Из всех жителей Антреи только я один могу определить предрасположенность к безумию.

— Интересно. Ваша способность… естественная?

— Нет.

Он помолчал, задумчиво скрестив руки на груди.

— Знаете… Не надо больше ничего рассказывать.

— А это вовсе не тайна. Вся Антреа знает, что я — изменённый.

Джерон сдвинул брови и пристально посмотрел на меня. Просто посмотрел, но в какой-то момент я почувствовал: что-то происходит. Ощущение не было неприятным и напомнило мне мои собственные чувства, когда кого-нибудь читаю. А потом все снова успокоилось, и парень, похоже удовлетворённый проведённым исследованием, улыбнулся:

— Действительно, кружево сдвоенное, но дополнительный фрагмент не просто наложен, а выращен… Тонкая работа.

— Работа? Чья?

— Того, кто изменял.

— Вы можете это видеть?

— С некоторыми усилиями, да. Но мы отвлеклись от главной темы: почему вы так внимательно наблюдаете за мной? Я, как вы выразились, предрасположен к «водяному безумию»?

Вздыхаю:

— А вот этого как раз не могу сказать. Ни в защиту, ни в обвинение.

— То есть?

— Моя способность позволяет ясно и быстро узнавать определённые сведения о человеке. Не задавая вопросов. Но с вами…

— Что со мной?

— Не удаётся.

Он покачал головой:

— Сожалею. Понимаю, почему вы встревожены, но, право, не знаю, как вам помочь. Возможно… Каким именно образом вы узнаете то, что нужно?

— Говорю с водой.

— А подробнее?

Подробнее… Можно, конечно, вспомнить заметки из семейной библиотеки и лекции времён моего обучения у магиков, но это невыносимо скучно и толком ничего не объясняет. Лучше было бы показать. Показать? Придумал!

— Где ваша одежда?

— Та, которую…

— Да, которую вы постирали. Она же ещё не высохла, верно?

— Думаю, мокрая, и даже слишком.

— Отлично! Идём!

Штаны, куртка и рубашка болтались на верёвке, натянутой между стойками террасы. Капать уже не капало, но для устраиваемого представления влаги в ткани более чем достаточно.

— Раз уж вы можете видеть изменения, то… смотрите!

Я никогда не задумывался, как делаю то, что делаю. Наверное, поэтому ни за что не смог бы описать всё происходящее словами. ЭТО было рождено задолго до меня. ЭТО было рождено со мной. Никто не задумывается, как и когда научился дышать, вот и мне никогда не приходило в голову искать истоки своего врождённого умения. Я просто читаю и говорю. Договариваюсь.

Вода, пропитавшая одежду, оставила в набухших волокнах часть своего неумолимого воинства — лазутчиков и доносчиков, которые потом покинут облюбованные места и вернутся: сначала паром поднимутся к небу, потом соберутся тучами и в конце концов осыплются дождём на землю, просочатся сквозь её поры и снова вольются в речные струи. Но пока мириады капель остаются на ткани, скованные формами и границами, они не прочь немножко поболтать, коротая время до обретения свободы. А моё дело — предложить тему для беседы. Точнее, сейчас мне надо просто заболтать капельки и уговорить их поскорее воспарить в воздух…

Как поживаете, хрустальные мои? Греетесь на солнышке? Прислушиваетесь к дуновениям ветерка, так и норовящего стряхнуть вас прочь? Ах, подлец какой! Вы же не хотите падать, вы хотите взлететь, верно? Там, над кронами деревьев и крышами домов, в звонкой синеве неба вам будет привольно и весело собираться белыми хлопьями облаков, судача о том, что какая из вас видела и где успела побывать. А когда вы вдоволь наговоритесь, устанете и хмуро насупитесь, потому что болтать больше будет не о чем, ваши тела начнут твердеть, вы прижмётесь друг к другу боками так крепко, что скоро станете неразделимы, крылья ветра больше не смогут удерживать вас, и вы рухнете вниз, к земле, которая раскроет навстречу дождю объятия. И вам останется только змейкой юркнуть в знакомую норку, потайной ход из которой приведёт туда, где всё началось… Я бы на вашем месте поспешил домой. Согласны?

Они не протестовали: выбирались из глубин тканевых волокон на поверхность, светлели, распадались на невидимые глазу частички и таяли туманом в воздухе.

Счастливого пути, хрустальные мои!

— Захватывающее действо. Весьма захватывающее.

Поворачиваюсь и гордо щурю глаза:

— Видите? Всё совершенно сухое.

— Да, на удивление. Вы задаёте своим внутренним Прядям нужный ритм колебаний, совсем как струнам лютни, извлекаете из них мелодию и усиливаете так, чтобы она была слышна Прядям вне вас, а они начинают подпевать…

Что-то похожее говорится и в старых учебных записях, бережно хранящихся в библиотеке на Лунной Излучине. Только там, на потрескавшемся от времени пергаменте, в затейливых завитках букв всё гораздо многословнее и расплывчатее. А парень сразу уловил суть, да ещё изложил её не как теоретик, а как практик. Сам магичит на досуге?

— Но подчинению в вашем случае помогает наличие подобных друг другу фрагментов кружева, и я, кажется, понимаю, чем обеспечивается подобие. А ещё начинаю догадываться, почему вы оказались в затруднении на мой счёт.

— И почему же?

Он усмехнулся, зачем-то погладил пальцами левой руки правую ладонь и начал неторопливо собирать высушенную одежду.

— В речной воде растворено «лунное серебро», верно? Какое-то его количество находится и в вас самом, и в людях, живущих в Антрее. «Слёзы Ка-Йен» — живое создание, хоть и металлическое от начала и до конца; оно обладает собственным разумом, непонятным нам, но существующим вне зависимости от наших желаний и представлений. Когда вы говорите с водой, в беседе принимают участие именно частички «лунного серебра». Они выстраиваются замысловатыми цепочками, перенимая ваши мысли и намерения, и начинают петь. Довольно громко поют, кстати, если вам довелось находиться в паре футов от объекта влияния… Дети одного и того же источника всегда рады встретить родичей и охотно откликаются, подхватывая заданную мелодию. Вот и всё, очень просто. Ваш дар заключается в том, что вы способны убеждать серебро, находящееся внутри вас, поступать так-то и так-то. Другие люди, по всей видимости, не могут это делать?

— Моё умение, можно сказать, наследственное. Но совсем недавно я столкнулся ещё с одним, совершенно незнакомым человеком, умеющим наводить заговоры.

— Неужели? — Джерон пожевал губами, обдумывая мои слова. — А вы уверены, что не связаны с этим человеком родственными узами?

— Конечно…

Осекаюсь. А что, если…

— Конечно да или конечно нет?

— Теперь уже не знаю.

— Видите ли, подобные умения, как правило, наследуются, а не случайным образом приобретаются извне, поэтому шанс, что встреченный «говорун» является вашим родственником, велик. Причём родовая линия могла разветвиться, только боги знают когда, но кружева, со временем изменяясь, всегда сохраняют основные мотивы.

Моя родственница? Невозможно — в моём роду появляются потомки только мужеского пола, никогда не покидающие Антрею. Разве что разветвление произошло ещё ДО изменения. Ещё до того, как первый Рэйден Ра-Гро стал Стражем. Как бы это узнать поточнее? Есть одна мыслишка, но почти неисполнимая.

— Вы быстро разобрались в том, над чем ломает головы вся Магическая гильдия. Скажите, вы владеете магией?

Он перекинул сложенную одежду через плечо, слегка помрачнел лицом, но ответил:

— Нет. Наши отношения скорее можно назвать враждой.

— Как вас понимать?

— Я знаю, как плетутся заклинания, но не силён в их практическом воплощении.

— Не волшебствуете? Откуда же вражда?

— Магия — дама, как можете догадаться. А какая дама будет снисходительна к кавалеру, не способному ею овладеть?

Шутка, если она и вправду была таковой, прозвучала горьковато, словно заключённый в ней смысл причинял парню боль. Эх, если бы я мог чуть-чуть его почитать! Но, поскольку книга закрыта, хотя бы потру пальцами корешок обложки:

— Вы не закончили своё объяснение.

— Правда? — Он недоумённо поднял брови. — Ах да… Простите. Итак, «лунное серебро», находящееся в крови и прочих жидкостях тела, понимает вас и исполняет ваши просьбы. Соответственно, когда вы хотите что-то узнать о человеке или предмете, в котором или на котором есть немножко влаги, происходит обратное действо: серебро извне делится своими знаниями с вашим. Потому что желает поделиться. Потому что ему невыносимо существование, только отдалённо напоминающее жизнь, без тела, без свободы движения, и болтовня — единственное, что хоть как-то помогает ему на несколько вдохов притвориться по-настоящему живым. Согласны со мной?

— Признаться, с этой точки зрения, как живое существо, я никогда не…

— А зря. — Он наставительно поднял палец. — Мир сам по себе живое и своевольное создание, так почему же вы лишаете его частичку права считаться такой же?

— Возможно, вы правы, но ваши слова всё ещё не объясняют почему…

— Я уже подхожу к ответу. В моей крови тоже есть «лунное серебро». Но если внутри вас оно чувствует себя узником, то внутри меня… Просто живёт. Наслаждаясь обретённой свободой. И, разумеется, платит за постой чем умеет. В частности, не позволяет себе лишних разговоров с менее удачливыми родичами.

В его крови живёт «лунное серебро»? Как такое возможно? А он меня не дурачит? Нет, зелень глаз даже не делает попытки улыбнуться.

— Не верите? Хорошо, поступим иначе. Вы только что показали мне чудесное представление, теперь подошла очередь моих фокусов… Ну что, мой хороший, поболтаешь немного с дяденькой? Он не обидит ни тебя, ни меня, не бойся! Итак, что вы хотели узнать? Узнавайте!

Это походило на шквал. На волны, следующие одна за другой без права на передышку. Они накатывали на моё сознание, качали его, роняли и снова поднимали, как простую игрушку…

Светлая грусть, пронизанная затухающей яростью. Злость на себя самого и на обстоятельства. Безысходность и отчаяние прошлого, не подлежащего изменению. Холодная расчётливость близкого будущего. Рассеянность и краткий покой настоящего. И лица… Много лиц, но яснее других два девчоночьих. Одно принадлежит черноволосой синеглазой малышке, робко улыбающейся и прижимающей к груди тряпичную куклу в странной золотистой обёртке, а второе… Ххаг меня сожри! Эти белёсые косицы, нахальный чёрный взгляд и многозначительно усмехающиеся узкие губы я уже видел. Это та самая девчонка, что подвозила меня до поместья! Но откуда он её знает, если ни разу не бывал в Антрее? Откуда? И настроения… Похожие, да не совсем: если воспоминания о первой вызывают у парня боль утёкшей сквозь пальцы мечты, то вторая… О, я чувствовал себя примерно так же: зло, растерянно и беспомощно. И всё же, откуда…

— Достаточно?

Створки раковины захлопнулись, выгоняя меня из чужого дома.

— Да. Простите, что спрашиваю, но… Я видел в ваших воспоминаниях образ одной особы, по странному стечению обстоятельств знакомой и мне. Но вы, как понимаю, впервые в Антрее?

— Впервые.

— А я встретил эту девочку в черте города, но никогда ранее не видел, стало быть, она родилась и росла здесь. Скажите, как могло случиться, что вы тоже её встречали?

— Девочка? — Он подозрительно прищурился. — Какая именно?

— Светловолосая, темноглазая, худенькая. Дерзкая и бесцеремонная, словно знает то, чего не знают другие.

— Ах, ЭТА девочка!

Слово «эта» Джерон оттенил настолько странной улыбкой, что мне невольно стало жалко прерванного чтения: в выражении его лица сплелись воедино нежность и обречённость.

— А по какому поводу она терзала вас?

— Хм… — Вспомнить бы. — Говорили о подарках и их истинном смысле. А ещё она что-то предрекала.

Собеседник выразил неподдельный интерес:

— Что-то определённое?

— Не то чтобы… Но обещала неприятности. И оказалась права, как теперь вижу. Ещё сказала, что не прочь поболтать, когда мне станет совсем уж трудно, только сама почему-то прийти не сможет, а пришлёт какого-то друга. Который «добрее» её… Можете предположить, что сие означает?

— Стерва.

Прозвучало устало, но ласково. Странные у них отношения, должно быть.

— Вы знаете, что за друг имелся в виду?

— Догадываюсь. И об этом буду говорить с маленькой проказницей отдельно. Когда состоится следующая встреча.

Угрозы в голосе вроде бы не прибавилось, но серьёзность намерений сомнений не вызывала: поговорит и отчитает со всей строгостью.

— Но вы можете сказать…

— Не сейчас, dan Ра-Гро, если позволите. Но прояснённые обстоятельства вынуждают меня даже настаивать на вашем обществе в прогулке по городу. Ваши планы ещё не изменились?

— Касательно совместного посещения дома Ра-Дьена? Нет.

— Замечательно! Тогда я отправлюсь одеваться, а вам советую вернуться на кухню и заглянуть в духовку: лепёшка ещё не должна была остыть, но если и остыла, то всё равно съедобна, а многие едоки утверждают, что холодная она ещё вкуснее.

— Лепёшка?

Ничего не понимаю.

— Я взял на себя труд приготовить утреннюю трапезу. Конечно, мастерства в этом деле у меня немного, но на яичную лепёшку хватило.

— Постойте! А из чего вы её делали?

— Хозяин трактира, где мы вчера провожали вечер в добрый путь и встречали ночь, любезно собрал в корзинку остатки сыра и ветчины, а в погребе из двух дюжин яиц нашёлся пяток пригодных к употреблению. Или вы предпочитаете по утрам оставлять желудок в голоде?

— Ни по утрам, ни по вечерам! Так где, говорите, эта лепёшка меня ждёт?

Караванный путь, особняк Ра-Дьен,

дневная вахта

Мийна не подняла взгляда от бумаг, сухо известив, как только я переступил порог дома:

— Dan Советник занят.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, милая моя! Денно и нощно Каллас Ра-Дьен трудится на благо её величества. И на своё благо, разумеется. Можешь не хмуриться зря, я не собираюсь домогаться твоего командира. Я всего лишь привёл к нему посетителя.

— Посетителя?

Карие глаза наконец-то соизволили подарить нам внимание. Меня, конечно, долгим осмотром не удостоили, а вот Джерон, поймав вопросительный взгляд, шагнул к столу и улыбнулся невиннее ребёнка:

— Добрых дней и сладостных ночей прекрасной daneke! Я не займу много вашего времени, мне нужно всего лишь переговорить с господином по имени Ра-Дьен, которому на хранение была оставлена некая вещь, предназначенная моему родственнику. Как только ваш повелитель убедится в правоте моих притязаний, я заберу то, что должно, и удалюсь, а вы вернётесь к более приятным занятиям, чем беседы с неуклюжими незнакомцами!

Мийна хотела было ответить, но вовремя спохватилась, порозовела и встала из-за стола:

— Как о вас доложить?

— О, не извольте беспокоиться! — Он достал из кошелька футляр для писем. — Здесь указано всё необходимое.

— Подождите минутку.

Девушка взяла письмо и плавной, но быстрой походкой направилась в кабинет.

— Ничего себе… А в вас кроется много талантов, dan. Меня, к примеру, эта красотка и на дух не переносит, как я ни растекаюсь в любезностях.

Джерон пожал плечами:

— Я сказал что-то особенное? По-моему, нет. Возможно, вся штука в том, КАК говорить.

— И как нужно?

— С уважением к собеседнику. С искренним желанием доставить ему приятное.

— И только?

— Попробуйте, вдруг получится?

Ну, нахал! Ещё и подшучивает! Не рановато ли расслабился? Сейчас как что-нибудь учудю и…

— Dan Советник ожидает вас.

Джерон прошёл мимо вернувшейся на своё место Мийны и уже на пороге кабинета поступил так, что заставил задуматься над своим возрастом. По крайней мере, раньше я никогда не видел, чтобы взрослый человек показывал язык, как мальчишка!

Дверь закрылась. Одновременно с моим ртом.

Я укоризненно посмотрел на помощницу Ра-Дьена:

— Первого встречного вы встречаете с распростёртыми объятиями, а мне, несчастному, не дарите и приветливой улыбки… Какая несправедливость! Чем этот выскочка лучше меня?

— Он не выскочка, а любезный мужчина, в отличие от вас хорошо воспитанный. Если у вас нет дел к Советнику, извольте покинуть этот дом!

— Я должен дождаться того, с кем пришёл.

— Тогда дожидайтесь, но не отвлекайте меня пустыми разговорами!

Ах, какие мы строгие! Ну и на здоровье. Не хочет поболтать? Не надо. Я вполне могу и помолчать. Даже буду рад посидеть в тишине и немного подумать.

На случай, схожий с моим, у Калласа в приёмном зале имелись кресла. Правда, они, несмотря на свою похожесть, отличались друг от друга: три четверти из них были, что называется, «с секретом», то есть с виду удобные и мягкие, они не позволяли усидеть на них дольше четверти часа — надёжное средство избавления от нежеланных посетителей. Ра-Дьен и сам не знал, какие из кресел «враги», а какие — «друзья», но мне определить подходящее для времяпрепровождения местечко было легче лёгкого: там, где нет воспоминаний о нетерпеливом ёрзанье, там и можно пристать к берегу.

Я пристроил пятую точку на подушке сиденья, вытянул ноги и скрестил руки на груди. Подремать? Нет, наверное, не стоит: разве долго передать вещь с рук на руки? Правда, если Калли заинтересуется персоной посыльного (а он заинтересуется, если этот парень отколет какую-нибудь из свойственных ему штучек), можно рассчитывать на долгое ожидание. Ладно, пока подумаем, благо есть темы для размышлений, а потом, если соскучимся, будем искать другое развлечение.

Уверенность Джерона в том, что способностью говорить с водой могут обладать только представители одного рода, меня немного напугала. Я и сам смутно подозревал нечто подобное, но услышать из чужих уст подтверждение собственных сомнений всегда становится потрясением. Родственница, значит… Где искать следы её возникновения? В Архиве? Можно было бы попытаться, но… Наброски, приложенные к старинному письму, не встретили никакого отклика в архивных документах, словно возлюбленной поэта не существовало в природе. Рисунок родинок, рассыпанных в области поясницы у девиц, совпадает, значит, обе происходят из одной семьи. Моей? Похоже на то. Поговорить с отцом? Поговорю, конечно, только вряд ли узнаю что-то новое: если бы па было известно о возможности моей встречи с такого вида опасностью, он не стал бы скрывать свои знания. Хотя бы намекнул, если не мог быть честным на сей счёт. Поверить, что умалчивалось нарочно, не могу — подобными вещами не шутят. И…

Если она была безумна, значит ли это, что мой предок тоже некогда сошёл с ума? Нет, не может быть: сумасшедшему не доверили бы безопасность целого города. Или доверили бы? А что, если он в здравом уме не соглашался, и только наступившее безумие смогло заставить… Нет. Только не это. Тогда получается, что я тоже не в себе. Конечно, не назову это известие потрясающим воображение, но как-то неприятно признавать. Нет, не буду, со мной всё в полном порядке, и точка! Подумаю лучше о другом.

Парень по имени Джерон сказал, что в его крови «лунное серебро» обрело настоящую жизнь, но все маги на свете знают: сие невозможно. Нет вещества, в котором «слёзы Ка-Йен» способны полностью раствориться, а полное растворение — необходимое условие возможности освобождения от заданной формы. Что же получается, он солгал?

Я не могу читать его без разрешения. Даже хуже: без согласия серебра, которое живёт в его крови. В описанных обстоятельствах отличить ложь от правды очень сложно, поскольку можно пользоваться только собственными умозаключениями, а не привычными подсказками. Но опыт, который я всё же успел приобрести в наблюдениях за людьми, говорит: меня не обманывали. Не делали попытки обмануть. Ответы давались без назойливости, без заметной смены ритма, спокойно и дружелюбно, словно ему было совершенно всё равно, как они будут восприняты. Либо этот Джерон поднаторел в словесных играх, либо… привык к тому, что его слова никогда и никого не интересовали, а потому нет ни малейшей необходимости лгать и тратить на ложь силы. Какой вариант предпочтительнее для меня? Любой. И в том и в другом случае я узнал много нового и любопытного, и даже если парень чуть-чуть слукавил, не беда: правды было сказано больше.

Да и что толку лезть в пещеры его души? Честно говоря, те несколько вдохов, на которые он позволил это сделать, не показались мне сколько-нибудь приятными. Тяжёлыми — да, но удовольствия не принесли никакого: слишком много тревожных теней металось в распахнувшемся передо мной сознании. А их сочетание со спокойной уверенностью человека, принявшего решение, и вовсе выглядело жутко. Вообще, странно — с виду парень вполне миролюбивый, даже излишне, а копнёшь поглубже… Нет, и не уговаривайте! Если я безумен, то не настолько, чтобы стремиться оборвать собственную жизнь раньше времени, которое…

Которое ни шатко ни валко, но идёт. Раз Джерон не вышел из кабинета сразу, можно биться об заклад: Калли нашёл, о чём поговорить с гостем города. Значит, можно совершенно спокойно предаться сну. Я зевнул во весь рот и в полный голос, чем вызвал неудовольствие Мийны: она прекратила выводить строчки букв и выразительно постучала по столу длинными ноготками, не менее холёными, чем у Ювиса, молодого хозяина «возчиков». Можно было бы поступить в духе Джерона и показать строгой daneke язык, но она так и не оторвала взгляд от бумаг, следовательно, мои труды пропали бы втуне. Зато ничто не мешало мне разглядывать красавицу и её окружение.

Сегодня помощница Калласа предпочла платье цвета речного песка, наглухо закрывающее грудь, к вящему разочарованию всех лиц мужеского пола, посещающих дом Ра-Дьена, потому что грудь у Мийны выше всяческих похвал, сам видел. Правда, вместе с удовольствием получил чувствительную пощёчину и холодность отношений. Но у меня ещё оставалась надежда сменить гнев на милость. Со временем.

Тёмные волосы снова причёсаны гладко-гладко и скручены в тугой узел, а зря: лучше бы распустить по плечам. Впрочем, дело хозяйское. Хотя солнечные лучи, окрашивающиеся стёклами витражей во все цвета радуги, наверняка жалеют, что не могут подарить свой блеск роскошным локонам.

Хорошо у Калласа: снаружи — форменное лето, жаркое и шумное, а здесь, в приёмном зале, покойно, словно особняк не расположен на одной из самых людных улиц Антреи. А может, красновато-коричневые деревянные панели задерживают гомон толпы и не пропускают его в дом? Всё может быть. А высокий ворс ковров, почти полностью скрывающих под собой паркет, глушит шаги. Так надёжно глушит, что появившегося в зале мужчину я заметил, только когда он вошёл в поле моего зрения.

Плотненький, с красноватым, как будто сгоревшим на солнце лицом. Длинный кафтан, увесистый кошель на поясе, шляпа с узкими полями и тульёй, с которой на спину спускается шарф, на южный манер. Штаны заправлены в высокие, до блеска начищенные сапоги. На груди, плотно обтянутой кафтаном, как приклеенная лежит массивная цепь, похоже, золотая. Зажиточный дяденька, ничего не скажешь. Купец? Скорее всего. Наверное, пришёл клянчить у Ра-Дьена содействия в заключении сделки с казначеем её величества.

Мийна вроде глаз так и не поднимала, но, стоило посетителю приблизиться на расстояние шагов пяти от стола, ледяным тоном сообщила:

— Dan Советник сегодня не ведёт дел.

— Ах, красавица моя, да разве ж это дело? Сущая безделица! Вы только передайте ему бумаги, вот и всё. А если проследите, чтобы dan Ра-Дьен их прочитал, поверьте, моя благодарность не оставит вас до конца дней!

— Я не буду ничего передавать и ни за чем следить, dan Сойнер. Вам было отказано трижды, поэтому умерьте свои притязания.

Сойнер? Так вот каков он из себя!

Я оторвал спину от кресла, невольно подаваясь вперёд. Жаль, сижу далековато: стол Мийны в другой стороне зала, справа и наискосок от меня, поэтому могу сейчас видеть только спину купца и сосредоточенное лицо девушки. А ещё — высокого и дюжего молодца, пришедшего вместе с Сойнером и подпирающего дверной косяк в ожидании, пока хозяин закончит дела.

— Красавица моя, как вы жестоки! Строгость совсем не идёт к вашему нежному личику! А обрамлённое золотом, оно могло бы стать ещё прекраснее…

Он зашёл сзади и склонился над Мийной, прикладывая к её груди ожерелье, и вот в этот самый момент я понял: напор купца мне не нравится. Его дыхание ещё не успело долететь до меня и раскрыть свои секреты, но короткий и вроде бы случайный взгляд исподлобья, брошенный Сойнером в мою сторону, не требовал пояснений.

Я поднялся на ноги, но опоздал:

— Вам лучше не дёргаться, dan Ра-Гро. Если, конечно, не желаете увидеть, как голова этой милой daneke скатится с плеч.

Шипит хуже змеи, мерзавец. А я-то считал его непричастным к злоумышлениям, невинной жертвой обстоятельств… Ошибался. Как всегда. Теперь имею шанс записать на свой счёт ещё один труп помимо Баллига. Любопытненькое ожерелье. Наверное, занимая определённое положение, его звенья выстраиваются в единое лезвие, и весьма острое: кажется, на шее Мийны уже появилась тоненькая тёмная полоска, постепенно начинающая прорастать струйками. Впрочем, мне даже не требуется видеть кровь, потому что ужас девушки выплеснулся раньше, чем появился первый порез на смуглой коже.

— Чего вы хотите?

— Вас, dan Ра-Гро, всего лишь вас. В полное своё распоряжение.

— Отпустите её.

— Непременно, но только в обмен.

— Не глупите, dan Сойнер, вы не сможете безнаказанно покинуть этот дом. А если daneke ещё и пострадает, ваша участь будет решена окончательно.

— Ах, как мне страшно, любезный dan! Ах, я весь дрожу… — Ёрничанье решило, что хорошего понемножку, и сменилось злобой: — Бросьте вашу шпагу. Немедленно! Мне терять нечего, а вам?

Да и мне, собственно, тоже. Можно было бы плюнуть на дурацкую угрозу и разделать купца на жаркое, но меня останавливали две причины.

Во-первых, я получил возможность встретиться с врагом лицом к лицу. Если Сойнеру необходима моя персона, значит, он, скорее всего, попытается доставить меня к своему господину — тому, кто и замыслил всё это. Грех упускать из рук такую удачу! Убивать меня никто не собирается: случаев для душегубства было предостаточно, раз уж ряды моих телохранителей сильно поредели. Единственное, не ожидал ответного хода так скоро, но не разочарован — похоже, сразу после тюрьмы за мной следили, и купец просто выбирал удачное стечение обстоятельств для нападения. Точнее, искал жертву, на которую мне было бы трудно пойти. Нашёл. Правда, Мийна не вызывает у меня настолько тёплых чувств, чтобы захотелось рискнуть ради неё жизнью, и я могу совершенно хладнокровно…

А вот и нет. Не могу, потому что о себе заявляет вторая причина.

Страх девушки лишён того оттенка, который способен заставить меня отвернуться. Мийна, конечно, до слёз боится и не горит желанием умереть, но и в её взгляде, и в испаряющихся капельках пота читается покорность. Только не того же рода, что обречённое и безропотное повиновение, а нечто иное. Она готова принять судьбу, потому что выполняет свой долг. Готова пожертвовать собой, потому что моё благополучие важнее. Уж не знаю, Каллас так её вымуштровал или кто-то ещё, но собачья привязанность, проступившая сквозь маску презрительного равнодушия, больно ударила по моему сердцу. Нет, милочка, такие подарки не принимаю. Никогда!

Я разжал пальцы, и шпага огорчённо зарылась в ворс ковра.

— Отпустите её.

— Отойдите подальше от своего оружия, dan Ра-Гро. Да, вот так будет вполне достаточно!

— Отпустите девуш…

Слуга Сойнера двигался быстро, бесшумно и, кажется, даже задержал дыхание, пока добирался до меня, потому что удар в основание шеи достиг меня раньше, чем ощущение опасности.

* * *

Вода упала сверху, скользнула в приоткрытый рот, затопила нос и рассеяла темноту, в которой сознание существовало отдельно от меня.

Я мотнул головой, стряхивая задержавшиеся на лице капли, выплюнул солёную влагу, отфыркался, но открыл глаза только после масленого:

— Как вам понравилось омовение, dan Ра-Гро?

Сойнер стоял шагах в десяти от меня, в окружении двух молодцов с лицами, застывшими в попытке казаться грозными. Один из подручных купца держал в руке ведро, содержимым которого меня, как видно, и окатили. Судя по вкусу, вода морская. Значит, сходить к морю было быстрее, чем к реке. Интересно, что это за место?

Кладка грубая, камни разновеликие, такое впечатление, что стены собирались из того, что было под рукой, и зодчий заботился о крепости, а не о красоте. Но выглядит внушительно, даже пугающе, хотя и вовсе не мрачно: в сравнительно небольшой округлой комнате целых шесть узких бойниц, сквозь которые вместе с ветром и светом внутрь проникает шум. Точно, море. Где я нахожусь?

Сойнер повёл подбородком слева направо, и подручные вышли, скрипнув тяжёлой, окованной железом дверью. Не слишком ли опрометчиво было отпускать охрану? Или он считает, что наручники могут меня задержать?

Словно прочитав мои мысли, купец радостно осклабился:

— Эти замки вам не открыть, dan Ра-Гро, можете даже не пытаться, ведь в них нет ни воздуха, ни воды!

Я поднёс правую руку ближе к лицу и присмотрелся к браслету, плотно обхватившему запястье. Ххаг! Залиты расплавом, похожим на оловянный. Тот, кто руководил похищением, был хорошо осведомлён о моих талантах. Слишком хорошо. Круг подозреваемых сужается.

— Что вам нужно от меня?

— Мне? От вас? Полно, светлый dan, я и не смею чего-то требовать! А вот мой господин и впрямь нуждается.

— В чём же?

Покатые плечи беззаботно поднимаются и опускаются:

— Разве мне нужно это знать? Сами у него спросите, может, он и ответит. Если вы ещё сможете услышать ответ, конечно!

Сойнер затрясся в приступе мерзкого смеха. В ожидании, пока булькающие звуки утихнут, я сел поудобнее, прислонив спину к буграм стены и устроив скованные руки на согнутых коленях. Была бы цепь подлиннее, я бы до тебя добрался, хохотунчик ты этакий…

— Надо полагать, ваш господин придёт сюда?

— Как на то будет его желание. Если дела отпустят… Путь-то неблизкий!

— Неблизкий? Что же это за место?

Купец растянул толстые губы в довольной улыбке:

— Вам и представить-то трудно будет!

— И всё же? Что вы теряете рассказав?

— Я? Теряю? — Последовал новый приступ смеха, похожий на кашель, по затихании которого осталась мелкая дрожь. — А, вы всё надеетесь, что сможете выбраться отсюда? Не выйдет!

— Я ещё не знаю, откуда именно должен выбираться. Это побережье в черте города или?..

— Или, или, или!

Прямо-таки детский восторг, подозреваю, мало свойственный торговцам. Не нравится мне поведение Сойнера, ой как не нравится! Жаль, морской ветер уносит его дыхание прочь, иначе я бы давно уже получил ответы на все вопросы.

— Мы играем в загадки? Право, я не против, но вряд ли угадаю, так что…

— Малый Клык! — Победно огласил купец правильный ответ.

Малый Клык? Один из островов Собачьей Пасти (правда, в народе её именуют несколько иначе, но на архивных картах используется более пристойное название)? Но ведь это… По меньшей мере пяток миль от внешнего рейда! Мы за пределами Антреи и подвластных её величеству территорий. Но что ещё хуже, мы на острове, который затерян среди других таких же, похожих друг на друга. Если не знать, где искать… Кажется, я влип, и на этот раз крайне серьёзно.

— Никак вам стало не по себе, светлый dan? Чтой-то вы приуныли… Ну, ничего, скучать недолго, и вечер не настанет, как…

За дверью раздались голоса. Сойнер начал было прислушиваться, но, прежде чем он успел сообразить, кто и с кем разговаривает, стихло. Всё. Кроме дрожи купца, становящейся крупнее и крупнее. Успокоенный установившейся тишиной, он снова повернулся ко мне, и в этот самый миг дверь отворилась.

— Что там? — недовольно спросил Сойнер, не оборачиваясь.

— Уже ничего. И никого.

Дрожь остановилась, словно наткнувшись в своём беге на препятствие, потому что ответивший голос, по всей видимости, не был знаком купцу. Зато я уже успел привыкнуть и к нему, и к его владельцу, который, собственно, и шагнул в комнату из коридора.

Мокрый, как рыба, но, похоже, воду из одежды всё-таки выжимал, да и из сапог выливал, иначе не смог бы свободно двигаться. Чёлка прилипла ко лбу, а часть височных прядей обосновалась на скулах. Выражение лица предельно умиротворённое и совершенно не вяжется с обнажённым мечом, который правая рука пришельца держит остриём вниз и чуть отведённым в сторону. На тусклом лезвии, покрытом змеящимся узором, тёмные разводы. Тёмно-красные. А зелёные глаза смотрят пугающе равнодушно, и следующий вопрос заставляет дрожь Сойнера снова пуститься вскачь:

— Если кто-то остался, будьте любезны сообщить, кто, сколько и где: я должен рассчитать свои силы.

Колени купца подогнулись, и он бухнулся вниз, на каменные плиты пола, в остатки истлевшей соломы.

— Что-то не так, любезный dan? — перехватил я нить беседы. — Вы же ожидали визита? Видно, пришёл не тот, кто вам нужен?

— Я-а-а… г-г-гос… агрх!

И раньше казавшееся чересчур красным лицо купца приобрело совершенно алый оттенок, а потом… Брызнуло в стороны. Сойнер забился в судороге, скребя по полу скрюченными пальцами, из-под ногтей и сквозь кожу которых тоже сочилась кровь. Несколько капель долетели до меня, коснулись щеки, и я понял: он умирает. Уже умер, потому что внутри его тело затоплено кровью, прорвавшей стенки сосудов, как ветхую сеть…

Две минуты спустя всё было кончено: прекратились и движения, и звуки. Обмякший куль в пропитавшейся тёмной жидкостью одежде — вот что осталось от купца. Страшная смерть. Хорошо только, быстрая.

— Пожалуй, я приму его ответ за положительный, — бесстрастно решил Джерон, огибая мёртвое тело и подходя ко мне. — Надеюсь, вам не причинили вреда?

— Не успели. Хотя и нагадили.

— В чём именно?

— Залили замки браслетов расплавом. Теперь придётся звать кузнеца.

— Зачем?

— Сбивать, если удастся.

— Нет нужды.

— Предлагаешь мне всю жизнь оставаться здесь?

— Никто нигде надолго не останется.

Короткий взмах меча поднял в воздух капельки крови, задержавшиеся на лезвии. Быстрое точное движение, и они снова пойманы сталью, но уже в другом порядке, сливаясь с не пожелавшими воспарить подружками. Резкое косое движение. Веер крошечных кровавых брызг. Тусклая полоса выглядит почти чистой. Интересно, Хонк так умеет делать? Красиво, ххаг меня задери!

— Я обещал вашему телохранителю позаботиться об оружии. И о вас, конечно же.

Джерон прислонил меч к стене, присел рядом со мной на корточки и провёл пальцами по браслету на моём левом запястье.

— Всё очень просто, dan Ра-Гро. Слишком просто, чтобы быть интересным…

И тут я снова почувствовал его, но совсем иначе, чем в прошлый раз. Страница перевернулась. А может быть, передо мной открылась совершенно другая книга. Этот Джерон был старше, намного старше, чем телесная оболочка, которую он занимал, но даже не годами, а… Накопленными знаниями. Их было столько, что моё сознание само отшатнулось назад, страшась даже соприкоснуться с разверстой… бездной. Да, именно так — чёрной, как ночное небо, дырой, из которой на меня глянули так сурово, что… Я струсил и прекратил чтение.

Моё смятение заметили: парень усмехнулся, но не зло или ехидно, а печально, и положил вторую ладонь на правый браслет.

— Не надо подглядывать в замочную скважину, dan: кто-нибудь может с другой стороны засунуть в неё же спицу.

— Простите.

— О, только не извиняйтесь! Знаете, моя любимая сестрёнка однажды сказала: извиняться нужно только за то, что противно твоей природе. А вы делаете то, чем дышите, не так ли? Просто в следующий раз предупреждайте, хорошо? Ну, вот и всё, а вы боялись!

Всё? Что он имеет в виду? Гляжу на браслеты. Целёхоньки, кто бы сомневался.

— А говорили, что желаете поскорее их снять, — с наигранной обидой в голосе заметил Джерон. — Если хотите, можно снова приготовить расплав. Только сомневаюсь, что он поможет, кажется, не только олово решило с нами попрощаться.

Смеётся надо мной?

Я возмущённо дёрнулся. Наверное, от меня нечто подобное и требовалось: замки наручников тут же рассыпались пылью, и браслеты, раскрывшись, огорчённо звякнули о стену.

— Как вы это делаете?!

Он пожал плечами, поднимаясь.

— Примерно так же, как и вы, когда болтаете с водой. В общих чертах.

Понятно, подробностей раскрывать не будет. Что ж, каждый имеет право на свои тайны. А донимать расспросами человека, можно сказать, только что спасшего тебе жизнь, по меньшей мере постыдно. Но кое-какие ответы мне всё же нужны. Для удовлетворения любопытства.

— Как вы оказались здесь?

— О, я непременно расскажу, только… Позвольте найти сухое и тёплое местечко, а то чувствую, не миновать мне простуды!

Самой тёплой была единодушно признана площадка у подножия башни заброшенного форта, в которой я, собственно, и очнулся от забытья. Закрытое от ветра останками стен и скалами место отлично прогревалось солнцем, с азартом истомившегося от вынужденного безделья трудяги принявшегося сушить разложенную на камнях одежду. Причём разоблачиться пришлось и мне: вода, коей меня окатили, промочила насквозь и камзол, и рубашку. Джерон, завернувшийся в плащ, позаимствованный у кого-то из убитых подручных купца, строжайшим образом запретил мне повторять фокус, успешно показанный прежде.

— Но почему?

— Подозреваю, что ничего не получится, dan Ра-Гро — вода-то морская, а не речная, и серебра в ней может быть слишком мало для вашей беседы.

— Пожалуй, вы правы… Пасть слишком далеко от устья Лавуолы. Кстати, о расстояниях: как вам удалось так быстро сюда добраться? И вообще, что произошло? Мийна не пострадала?

— Та любезная девушка? Нет, не волнуйтесь. Собственно, она и подняла тревогу, когда вы исчезли.

— Исчез?

— Похитивший вас человек построил Портал прямо из зала.

Ничего себе! Впрочем, иначе он и не мог поступить: за порогом дома меня ждал Хонк, а мимо бывшего лэрра Горькой Земли пройти ой как непросто.

— И куда он вёл?

— Судя по всему, на палубу одного из кораблей у границ внешнего рейда, как мне объяснили.

— Прямо на корабль?

— Именно.

Всё. Имеющиеся подозрения окончательно оформились и стали обвинениями, не допускающими оправданий. Только один человек в Антрее имеет в своём распоряжении право на такие переходы. К счастью и к сожалению, только один.

— И этот корабль сразу же поднял паруса и…

— Вероятно, он уже стоял под парусами.

— Значит, прошло меньше часа, а нас уже не было в пределах города… Как же меня нашли?

— Довольно просто, нужно было только определить направление и дальность Портала, а потом проследить за совершившими переход, чтобы узнать, где они остановятся окончательно.

Я подозрительно насупился. «Определить направление и дальность»? «Проследить»? Конечно, сооружение пространственных переходов прошло мимо меня в процессе обучения, но не всякий, даже одарённый именно в этом отношении маг способен сделать то, о чём беспечно рассуждает Джерон. Над подвижной водой отслеживать заклинания вообще невозможно! Я бы не поверил ни единому услышанному слову, если бы рядом со мной не подставлял солнышку уже порядком обгоревший нос странный и совершенно безобидный с виду парень.

— И кто следил?

— Я.

Ну, хоть этого не отрицает. Назови он имя любого магика из Гильдии, был бы немедленно уличён во лжи и заклеймён позором. Мною. Если бы я, конечно, решился на столь необдуманный шаг после того, как мельком увидел тела убитых. Дураков нет, знаете ли; предполагаю, что Хонк на моём месте был несказанно счастлив встретить собрата по искусству делать в людях дырки, а вот мне стало немного неуютно. Даже загривок начал мёрзнуть.

— А что случилось потом?

— Потом я отправился за вами, предоставив остальным делать то, что надлежит.

— А подробнее?

Он вздохнул, потрогал одежду, убедился, что она подсыхает, но не такими скорыми темпами, как хотелось бы, и согласился быть чуточку многословнее:

— Когда девушка закричала, мы поспешили в зал. Признаюсь, меня насторожил всплеск магии в стенах дома, но мне неизвестны ваши обычаи, и я не придал этому значения. Однако потом, когда стало ясно, что к чему, я сосредоточил усилия на выяснении места назначения, а dan Ра-Дьен позвал с улицы вашего телохранителя и направил послание кому-то из Городской стражи. Наверное, это высокопоставленный офицер? Высокий, темноволосый, с серыми глазами и острым носом.

— Да, это ре-амитер.

— Умм… Он появился очень быстро, через несколько минут. К тому времени я уже мог назвать примерное место вашего нахождения и направление движения. По карте мы выяснили, что это может быть только корабль, и идёт он к одному из скоплений островов. Офицер отправился снаряжать погоню, но, как пояснил мне dan Ра-Дьен, самое малое время, которое понадобится, чтобы получить разрешение Портального перехода на один из военных кораблей, составит не менее двух часов. А все мы понимали, что это слишком большой срок… Тогда я взял на себя смелость предложить свои услуги.

— Какого рода?

— Добраться до вас раньше, чем этого ожидают похитители.

— И добрались, что странно… Расскажете, как вам это удалось?

Джерон улыбнулся, прикрывая глаза.

— Если вкратце… Мир вблизи побережья Антреи и на довольно большом удалении в море похож на жатую ткань, столько в нём «складок». А по таким складкам можно путешествовать куда быстрее и проще, чем по Порталам. Разумеется, если умеешь это делать. Я — умею. Поэтому мне нужно было только найти подходящее место для входа в Поток, а выход из него был совсем рядом с островом, на который увезли вас. Правда, пришлось немного поплавать, но, когда знаешь, где окажешься, легче подготовиться к возможным неудобствам. Например, понадёжнее закрепить меч.

— Хонк уступил вам даже заплечные ножны… С чего такая щедрость и… такое доверие?

— Ваш телохранитель счёл меня достойным. Наверное.

А вот теперь он лукавит, видят боги, лукавит! Но узнать истину я всё равно не смогу, разве что расспрошу Хонка. Когда вернусь. А кстати, когда?

— И вы, оказавшись на острове, сразу знали, куда идти? Не поверю: остров не такой уж и маленький, а форт, насколько могу представить, с моря виден не так уж и отчётливо.

Джерон распахнул глаза и посмотрел на меня с укором, как на малое дитя:

— Вас не смутило то, что я проследил ваш путь по воде от начала и до завершения, так почему же вы считаете меня неспособным проделать всё то же самое, только в пределах крохотного клочка земли? Логика не прослеживается.

— Вы во всём ищете логику?

— Не ищу. Просто знаю, что она есть. Должна быть, дабы равновесие причин и следствий не нарушалось. А вы сейчас противоречите своим же выводам.

Уел. Вообще-то мой вопрос изначально был глупым, но понял я это, уже заканчивая его, и отступать было поздно. Упрямый, что с меня взять? Да ещё познабливает… Неужели простыл?

— Вам не мешало бы накинуть что-нибудь сверху.

Тоже видит, что я неважно себя чувствую? Надо же, какой внимательный…

— Я не шучу. Давайте-ка, закутайтесь!

Он набросил свой плащ мне на плечи.

— Эй, а как же…

— Моя одёжка достаточно подсохла. Надеюсь, корабль не задержится.

Хоть он и старался казаться беспечным, в голосе появилась тень тревоги, и Джерон даже отвернулся, одеваясь, наверное, чтобы я не видел глаз, которые, как водится, гораздо красноречивее языка.

— Вы чего-то опасаетесь?

Он ответил коротко, почти нехотя:

— Да.

— Чего же?

— Это только мои предположения.

— Я хочу их услышать.

— Зачем?

— Мне почему-то кажется, что они важны.

Джерон заправил рубашку в штаны и качнул головой, то ли согласно, то ли разочарованно.

— И всё же?

— Они касаются вас.

— Тогда тем более!

— Видите ли… — Он нервно потёр запястья друг о друга. — Влага вашего тела, содержащая серебро, находится в постоянной связи с влагой, разлитой вне его, постепенно полностью замещаясь. Вы вдыхаете и выдыхаете воздух, потеете и всё прочее… Но количество серебра в вашем теле остаётся примерно одним и тем же, поддерживаясь на необходимом для вашего существования уровне. Однако сейчас вы покинули пределы территории, на которой возможен равноценный обмен влагой и…

— Хотите сказать, я могу умереть?

Зелёные глаза нерешительно дрогнули:

— Этого утверждать не буду.

— Но Сойнер… Он умер похожей смертью, да?

— Тот несчастный? О, нет! Скорее, на серебро в его крови было оказано влияние… оно было, как вы выражаетесь, заговорено, и по выходе за пределы города начало приходить в возбуждённое состояние. В вашем случае всё немного не так.

— А как?

— Замещение влаги вряд ли убьёт вас, но… Способно повлиять на ваши способности. Умертвить их.

Понадобилась почти целая минута, чтобы произнесённые слова превратились в образы, понятные моему сознанию.

Я могу потерять свой дар? И навсегда отделаться от проклятия быть прикованным к этому городу невидимыми, но нерушимыми цепями? Могу идти куда захочу и жить как мне заблагорассудится? Могу обрести настоящую свободу и стать счастливым? Достаточно лишь задержаться здесь, на острове, спрятаться, чтобы искали подольше, выждать время… Джерон не выдаст меня, если попрошу молчать, уверен, не выдаст. И я стану…

А вот что станет с городом?

Возникшее было ликование начало угасать, медленно, но неотвратимо.

Антреа останется без своего Стража по крайней мере до тех пор, пока не родится и не вырастет новый. Но кто будет его зачинать, если я сбегу? Купель. А кто будет его учить? Да, многое станет ясным само по себе, с течением времени, но если вспомнить, как трудно было мне составлять из осколков знаний правильную мозаику… Конечно, будущий Страж справится. К концу своей жизни — определённо. Если доживёт до предписанного срока. Но сколько ошибок он успеет совершить? И не появится ли среди них той единственной, которая сможет привести к гибели весь город? Довольно позволить безумию один раз беспрепятственно проникнуть за городские стены, и оно будет находить всё новые и новые лазейки… Антреа падёт. А если выживет, то цена этой жизни будет недостойно велика.

Мне нет дела до того, как относятся к Стражу. Плевать, что на меня смотрят косо и брезгливо, полагая не человеком, а чудовищем! Я люблю свой город. Наверное, потому, что чувствую его душу полнее всех прочих жителей. Допустить, чтобы моя любовь погибла? Нет. Не могу. А позволить моей королеве остаться наедине с долгом, который и так непомерно тяжёл… Легче самому положить голову на плаху. Пусть я никогда не дождусь от Наис благосклонности, но в отместку заставлять её страдать? Глупо и недостойно. Хватит уже совершённых ошибок! Передо мной открыли дверь в другую жизнь? Спасибо, крайне признателен. Но я ещё не прожил ЭТУ. И, если позволите, сначала попробую испить до дна уже налитую и пригубленную чашу.

— Как вы полагаете, сколько у меня есть времени?

Он подумал, посчитал что-то в уме, собрал переносицу смешными складками.

— Не менее суток.

— А, тогда всё в порядке!

Зелёные глаза недоверчиво расширились:

— А мне показалось, что вы вовсе не прочь…

И как он ухитряется читать мои мысли? С помощью живого серебра в своей крови? Вряд ли: судя по предыдущим объяснениям, они заключили между собой договор и прибегают к помощи друг друга только в крайних случаях. Хотя может быть и так, что мой случай самый что ни на есть крайний.

— Вы не ошиблись. Признаться, искушение было велико.

— Но вы с ним справились?

— Наверное, да. Сейчас. Возможно, потом буду жалеть о сделанном выборе.

— Конечно, будете! Любое действие при внимательном рассмотрении оказывается не настолько верным, как видится сначала. Но всё же… Постарайтесь не жалеть. У вас есть цель существования, держитесь за неё крепче — немногие могут похвастать, что знают, во имя чего живут.

— Но я — всего лишь оружие, если разобраться.

— Оружие? Согласен. Но не бессловесное и не безвольное, а это многого стоит.

Он встряхнул куртку, недовольно качнул головой, но просунул руки в рукава:

— И соли сколько выступит… Пожалуй, за весь год я так часто не занимался стиркой, как в этом городе.

— Я одолжу вам что-нибудь из своей одежды.

— Благодарю. И не глядите так печально: то, что свершилось, не поддаётся изменениям, а то, что только собирается произойти, нам неизвестно, поэтому бесполезно грустить и о прошлом, и о будущем! Настоящее же и вовсе незаметно проходит мимо… Оружие? Ну и пусть! Клинок — ничто без руки, которая его держит, и без разума, который его направляет. А ваш случай идеален, потому что вы и меч, и воин. Неужели не договоритесь сами с собой? Попробуйте, вам понравится!

Действительно, почему бы не попробовать? А он умеет убеждать. И всё же… Так искренне и доходчиво объяснять решения трудных задач могут только те, кто уже их решил. Очень похоже, что парень болен тем же недугом, что и я.

— Можно задать вопрос?

Джерон хитро усмехнулся, словно понял, в какую сторону текут мои мысли:

— Он настолько важен для вас, что вы испрашиваете разрешения?

— Да.

— Задавайте, что с вами поделать…

Шутник. А поначалу казалось, и смеяться не умеет. Воистину, первое впечатление обманчиво!

— Вы так легко и просто рассуждаете об оружии и его применении… Этому должна быть причина.

— Она имеется.

— Ваша жизнь тоже подчиняется правилам, верно?

Он поднял взгляд в небо и взъерошил пятернёй волосы на затылке.

— Скорее требованиям и ограничениям.

— Как моя?

— Мм… Честно говоря, не пытался сравнивать. Но, если посмотреть в целом… Есть кое-что похожее.

— Значит, вы тоже своего рода…

— Оружие? Можно и так сказать.

— И… как вы к этому относитесь?

Зелёные глаза азартно сверкнули:

— Вы хотите услышать ответ правильный или честный?

— А есть разница?

— И ещё какая! Ну, выбирайте!

Есть над чем задуматься. В самом деле, что я хочу получить? Подтверждение разумности собственных выводов или созвучие душевным терзаниям? Что важнее? Конечно, первое. Но как скучно всегда быть расчётливым и разумным!

— Ответьте честно.

Он сделал паузу, но вовсе не для большего эффекта, а чтобы самому выбрать из множества вариантов нужный.

— Меня это бесит.

Фраза была произнесена тем тоном, который никогда не вызывает сомнений в правдивости: спокойным, чуть усталым и почти равнодушным. Именно так, как мог бы сказать и я. Именно так, как я думал.

— Кто-то идёт.

Как он узнал? Звук шагов стал слышен лишь спустя несколько вдохов. А ещё через полминуты на двор форта ступила нога ре-амитера, запыхавшегося, встревоженного и готового ко всему на свете.

— Рэй! — Но изначальная радость в голосе Вигера мгновенно поменяла свою окраску, изрядно дополнившись недоумением. — Что случилось с твоими волосами?

— Волосами?

Я первый раз за всё время после пробуждения от «купания» поднял руку и коснулся волос. Ладони стало щекотно. Щекотно?!

Мои волосы…

Они сострижены!

Четырнадцатый день месяца Первых Гроз

Свободная Ка-Йи в созвездии Ма-Сиик

Правило дня: «Расходуя свои силы, помни, что ты только человек, позволь другим разделить с тобой ношу Рока: вместе быстрее добираться до цели».

«Лоция звёздных рек» предлагает:

«Белая Ка-Йи, свободная от влияния, дарит людям призыв работать, исполняя свой долг, сохраняя внимательность, исполнительность, дисциплину. Она помогает золотой Ка-Йор донести людям свои дары и впитывает в себя чёрный цвет Ка-Йен, придавая дню гармонию и спокойствие. Полезно изучение истории, включая историю своих предков.

Солнце и Лучник дарят в этот день поддержку всех начинаний и дают силы справиться с любыми делами, одновременно подталкивая к действиям против хаоса, повышенную интуицию и память предков, воплощённую в потомках. Очень важно не останавливаться в своих действиях, все дела доводить до завершения, иначе поддержка звёзд мгновенно иссякнет».

Антреа, квартал Хольт, особняк daneke Тармы Торис,

окончание ночной вахты

Никогда не умел уверенно ходить впотьмах по дому: как ни странно, но при свете дня мебели вроде и немного, а стоит только наступить ночи, и на каждом углу, откуда ни возьмись, появляются стулья, шкафы, вазы, каминные решётки, лестницы, половики, норовящие выехать из-под ног по начищенному паркету… Кажется, на кухню — направо. Или налево? Косяк кухонной двери должен быть исцарапан внизу кошачьими когтями, это я точно помню. Наклоняюсь и провожу рукой по деревянному брусу. Вроде поверхность не гладкая. Ощущения неясные, но кот и в самом деле успел здесь наследить. Вот только кухня ли это?

— Почему бы вам не зажечь лампу?

Хороший вопрос. Тогда я смогу совершенно спокойно рассмотреть всё, что мне угодно. И длинные бороздки от когтей, и… Стоп. Так ведь лампа уже горит!

Оборачиваюсь и снизу вверх смотрю на сонного, но ничуть не удивлённого Джерона. Стоит, позёвывает, а вокруг голых ног крутятся, выгибая спины и складываясь пополам, кошаки. Так вот почему я спокойно спал всю ночь: домашняя живность избрала кормильцем моего гостя! Жаль, что, когда он уедет, всё снова вернётся на места. Почти всё.

Следующий вопрос задаётся всё тем же, лишённым любопытства тоном, словно парень просто собирает сведения:

— Вы хорошо видите в темноте?

— Совсем не вижу.

— Тогда почему…

Экий недогадливый! Буркаю:

— Не хотел вас будить светом.

— О!

Джерон виновато улыбается:

— Я бы всё равно ничего не заметил. Вы собираетесь уходить?

— Это так явно?

— Ну, если вы встали затемно и сновали по дому сначала в поисках одежды, а потом съестного, не дожидаясь рассвета и стараясь оставаться незаметным, можно предположить, что вам нужно успеть переделать много дел и дня может не хватить.

Он слышал, как я роюсь в шкафах? Всё это время не спал? Хотя, если вспомнить, сколько всего я уронил, вставая с постели…

— Простите, что помешал вашему сну.

— Ничего страшного. Я могу чем-нибудь помочь?

— Право, не знаю…

— Например, приготовить завтрак?

— От такой помощи грех отказываться!

Вообще, у Джерона было чему поучиться: разыскал в кухонных шкафах остатки хлебной муки, намешал её с подкисшим молоком, оставшимся от кошачьей кормёжки, построгал в месиво ветчину, разогрел в сковороде масло и испёк что-то вроде лепёшек. И вкусно получилось, и сытно. По крайней мере, мне хватило трёх штук (правда, величиной они были со всю сковороду), чтобы наесться до отвала. Сам повар съел вполовину меньше, отговорившись тем, что не особо голоден, а потом принялся за мытьё испачканной посуды.

Не знаю, сколько времени понадобилось, чтобы вернуть кухню к первозданному беспорядку, но Джерон уже вытер руки полотенцем, а я всё ещё сидел, тупо уставясь на чашку с водой, которую так и не допил.

— Вам не хочется, да?

— Чего?

Поднимаю глаза, встречая участливый взгляд.

— Чего-то. Наверное, того, что вы собираетесь делать. Угадал?

Слишком уж он понятлив, особенно когда не нужно. Интересно, не надоело всё время оказываться правым в отношении других? А может быть, ему удаётся это делать потому, что в себе он давно уже разобрался? Как много вопросов… И все они не имеют для меня никакого значения, даже те, на которые получен ответ. Зачем же я тогда хватаюсь за них? Зачем тяну время? Ведь шаг рано или поздно придётся делать.

— Хочу. И сделаю.

— Верю. Но что-то держит вас на месте… Если имеется и желание, и сила его осуществить, я вижу только один повод медлить.

— Какой?

Он вздохнул, присел на лавку и подпёр руками подбородок.

— Окружение. Или вы предполагаете, как ваши действия будут восприняты, и вам это заранее не нравится, или же… Не можете предугадать чувства других людей. Оба случая неприятны, но в первом из них вас будут терзать сожаления, а во втором — сомнения.

Да, пожалуй. Я знаю, как поступлю, и знаю, что не все вокруг будут довольны. Многие, но не все. И как раз в числе этих некоторых находятся люди, особенно важные для меня. Но думать о дурном буду, когда придёт срок ему наступить, а пока…

— Вы правы. Но именно сейчас меня тревожит уже свершившееся. Я боюсь.

— Боитесь? — Он пристально вгляделся в моё лицо. — Пожалуй. Но боитесь не реальной опасности, а выдуманной. Существующей только в вашем воображении.

Почему-то его слова показались мне обидными.

— Много вы понимаете!

Соглашается:

— Немного. Сам грешу пустопорожними переживаниями. Если желаете доверить свои страхи словам, выслушаю. Если нет, уйду; навязывать вам своё общество против вашего желания я не намерен.

— Вы…

Джерон поднялся на ноги и коротко поклонился:

— Доброго дня, dan Ра-Гро.

Сейчас он действительно уйдёт, а я останусь. Наедине. С самим собой. Не-е-е-е-ет!

— Постойте!

Он обернулся уже в дверях.

— А я уже.

— Что?

— Стою.

Ахм. И что говорить дальше? Да, по части словесных баталий этот парень не уступит даже Ра-Дьену, самому большому из знакомых мне любителей поставить собеседника в тупик. Стоит, разумеется. И, что особенно занятно, никоим образом не показывает, что делает одолжение, задержавшись по моей просьбе. Просто терпеливо ждёт. Как же проходили предыдущие годы его жизни, если он ухитрился обучиться искусству, которое я сам только-только начинаю постигать? Впрочем, мне почти всё доставалось без особых усилий, и жена в том числе; если бы вынужден был биться за каждый вдох, наверняка тоже годам к тридцати стал бы спокоен, как скала. Если бы дожил.

— Я не хотел…

— Обидеть? Полно! Простите, что предложил свои услуги, но мне на мгновение показалось, что вы в них нуждаетесь, только и всего. И если я ошибся, то вина за ошибку ложится на меня.

— Вы не ошиблись.

Он прислонился к косяку и спросил:

— Расскажете?

— Вряд ли вам будут интересны мои бредни.

— Важно, чтобы они были интересны вам. Считайте, что я… Никогда не откровенничали с зеркалом?

Я фыркнул, вспомнив своё домашнее зеркало. Вот уж перед кем не хотел бы растекаться в жалобах, так это перед заключённым в стеклянную гладь старым ворчуном! Хотя он, вне всякого сомнения, потешился бы.

— Я сказал что-то смешное?

— В некотором роде… Просто зеркала бывают разные.

— О да! — Он с какой-то странной грустной нежностью посмотрел на сжатый кулак правой руки. — И каждому из нас уготовано своё. Так о чём вы хотели поговорить?

— Мне нужно съездить в родовое поместье.

— И в чём же дело?

— Боюсь.

— Чего именно? Возвращения к истокам?

— Можно и так сказать… Боюсь встречаться с матерью.

В зелёных глазах появилось искреннее недоумение:

— Почему?

— Она… Её огорчит мой вид.

— Не понимаю.

— Мои волосы.

— И что с ними такое?

— Они КОРОТКИЕ.

— Ну да, короткие. И выглядите вы очень даже неплохо. Вашей матери больше нравится, когда вы носите косу?

В самом деле не понимает. Эх, не надо было заводить весь этот разговор. Хотя, а кому ещё я могу сознаться в своих страхах? Не с Вигером же откровенничать: он и так всю дорогу обратно смотрел на меня глазами, полными жалости.

— У меня должны быть длинные волосы. То есть у Стража должны быть длинные волосы, иначе он не может исполнять свой долг.

— Хотите сказать, что сейчас не способны разговаривать с водой?

Тон голоса напомнил дорвавшегося до игры ребёнка, а мигом позже…

Правда-правда-правда не можешь? В самом деле, в самом деле, в самом деле? Врёшь, врёшь, врёшь!..

Волна смешливого удивления накатила, сбила с ног, смяла и отхлынула назад. А когда я отдышался, Джерон повторил тот же вопрос, что мгновением раньше наполнял моё сознание:

— Правда?

Могу или нет? И сам не знаю. Сейчас, кажется, читал яснее ясного, но вчера вечером не мог докричаться ни до чьих ощущений, в том числе и своих собственных. Что со мной происходит?

— Судя по многозначительному молчанию, кое-что вы всё-таки в моих мыслях уловили. Верно?

— Да, но не уверен, что…

— Вот именно! — Он торжествующе кивнул. — НЕ УВЕРЕНЫ. В этом и состоит ваша главная ошибка. Сомнения излишни, dan Ра-Гро: ваш дар остался при вас, да и не мог никуда деться от одного только усекновения волос.

— Но…

— Вчера на острове вы ведь тоже кое-что почувствовали. Когда я возился с браслетами.

Какой хитрющий взгляд!

— Подглядывали, признайтесь!

Ну да, подглядывал. Чуть-чуть. И позорно сбежал, едва дверь чужой души приоткрылась пошире.

— Да, имел неосторожность.

— А это было уже после стрижки! Но вы в тот момент ещё не осознавали произошедшие изменения, более того, условия были неблагоприятные, однако ничуть не помешали. Улавливаете мысль?

— Признаться, пока нет.

Джерон устало выдохнул:

— Ваша способность говорить с водой не покинула вас. Возможно, и не могла покинуть полностью, даже без подпитки речной водой, а только уснула бы. До лучших времён. А волосы… Они важны, но… Представьте себе воина. Опытного, сильного, умелого. Допустим, у него есть меч: длинный, добрый клинок. Воин прекрасно им владеет и считается непобедимым. Но в какой-то из схваток меч, предположим, становится непригоден к использованию, а возможности заменить его новым нет. Воин остаётся безоружным. Сравнение понятно?

— Да. И какое отношение оно имеет ко мне? По-вашему, я тоже безоружен?

— Подождите делать выводы. Я сказал «воин», а не «боец». Чувствуете разницу? Воин будет воином даже на смертном одре. Есть в руках клинок или нет, неважно: он сам себе оружие. Самое совершенное. Непобедимое. А сталь… Она всего лишь продолжение пальцев. Перчатка. Но разве, теряя перчатку, вы разучиваетесь пользоваться рукой?

— Получается…

— Волосы — всего лишь инструмент. Они позволяют вам быстрее получать необходимые для анализа ощущения, даже проводят первоначальный анализ, но они не главное. И потом, у вас на теле достаточно волос, чтобы не оплакивать потерянные!

Это верно. Волос много. И то, что он сказал, правда: теперь, немного успокоившись и вспомнив свои ощущения, не сомневаюсь. Всё моё осталось при мне. Но…

Как я смогу доказать это маме?!

Джерон, заметив моё смятение, огорчённо шмыгнул носом:

— Вижу, не убедил.

— Убедили, уж что-что вы умеете делать, так это убеждать! Но видите ли…

— Другие не поймут, да?

— Именно. Мама не поверит, а если и поверит… Всё равно будет считать семью опозоренной.

Он всплеснул руками:

— Пресветлая Владычица, как всё запущено! Измерять честь длиной косы? Куда катится мир? Если это возможно… Полагаю, не только ваша мать посчитает короткие волосы позором. Я прав?

— Ага. И она, и друзья, и телохранители, и…

Моя жена. Наис. Боги, о ней-то я и не подумал… Лучше было утопиться.

— Да, на такое количество людей моего дара убеждения не хватит. Но я всё же могу попытаться.

— Не нужно, они родились с уверенностью, что у Стража должны быть волосы до пят. И умрут с той же уверенностью. Не стоит тратить силы зря.

Он задумчиво почесал щёку.

— Хорошо, как скажете. Я просто хотел хоть чем-то отплатить за вашу любезность.

— Любезность?

— Вы согласились помочь мне в половине поручений, приняли меня в своём доме, немного познакомили с городом. Не хочу оказаться неблагодарным.

— Неблагодарным?!

Хоть с момента пробуждения поводов для веселья не угадывалось даже за горизонтом, меня всё-таки рассмешили.

— Неблагодарным? Ххаг меня задери… Вы спасли меня и считаете ЭТО недостаточной платой? Да я должен вам всю свою оставшуюся жизнь!

Джерон строго сдвинул брови:

— Я просто сделал, что мог.

— Вы были вправе отказаться и не рисковать собой.

— Если есть что-то, посильное мне и невозможное для других, не вижу причины оставаться в стороне. Я не ищу выгоды и не геройствую — просто совершенствую навыки. Вы же посещаете фехтовальный зал?

— Но это совсем другое: рутина и скука.

— Отчасти. Можно учиться сражаться и в настоящем бою, вот только… Мало шансов остаться в живых, выйдя новичком против ветерана.

— Зато если победишь, здорово прибавишь в опыте!

— Если поймёшь, что именно принесло тебе победу, да. Но, как правило, опьянённые неожиданным достижением юнцы не помнят, что и в какой последовательности делали, добиваясь победы, а потому не всегда оказываются способны её повторить.

Я собрался было продолжить спор, но вспомнил старые уроки. Отец говорил и действовал очень похоже, вдалбливая в меня науку жить. И мне предстоит проделать то же самое, когда обзаведусь собственным сыном. Если обзаведусь.

Опираясь о стол, встаю.

— Вас никто никогда не называл занудой?

Джерон улыбнулся совсем по-мальчишески.

— В глаза — нет. Но за спиной, насколько понимаю, такое происходило не раз.

— Тогда буду первым: вы — жуткий зануда, зануднее, наверное, я ещё не встречал. Но, ххаг подери, ваше занудство как лекарство — принимать противно, только выздороветь без него не получается.

— А вы здоровы? Уверены?

— До кончиков волос!

— Тогда я могу спокойно идти досыпать.

— Э, нет, раз уж вынудили меня откровенничать, получите сполна! В поместье мы поедем вместе.

На лице парня отразилась неподдельная мука:

— Может, передумаете? Честно говоря, я предпочёл бы…

— В карете выспитесь!

Лунная Излучина,

последняя треть утренней вахты

Разумеется, в карете спать неудобно, но Джерон старался. Старался настолько упорно, что и в самом деле уснул к моему искреннему неудовольствию. Но делать было нечего, пришлось таращиться в окно, потому что ко мне сон так и не соизволил прийти.

Матушка, конечно, всё поймёт. Не станет ругать или обвинять. Возможно, поверит моим объяснениям и согласится, что со мной всё в полном порядке, но до этого… До этого будет минута, вдох, миг, когда она увидит. Меня. А я не смогу посмотреть ей в глаза. Даже зная, что ничего не потерял, а быть может, ещё и приобрёл. Почему я всё равно чувствую себя виноватым? Только ли из-за волос?

Нет, не только. Умер человек, который был мне защитой. Если бы в дело не вмешались беспечность и легкомыслие, Баллиг остался бы жив. Я же чувствовал неладное! Хотел удостовериться в правоте сомнений или прогнать их, пришёл в дом к Сойнеру, но… Не довёл начатое до конца. Ах, никого нет? Ну и ладушки, не буду напрягаться. А следовало всего лишь немного напрячься, всего лишь минутку побыть серьёзным, и одной потери можно было бы избежать. Не допустить. А уж что касается Кириан, тут моя дурость переходит все мыслимые границы!

Ну что мне мешало хоть раз внимательно прочитать тех, кто находится рядом? Тем более что от этого зависит не только моё, но и их благополучие. Нет. Ленился. Откладывал на потом. Предпочитал запугивать намерениями, но никогда не доводил их до осуществления. Кретин. Нужно было своевременно узнать о близких отношениях парочки и принять меры. Отпустить Кириан сразу же, как только забеременела: и Баллигу было бы спокойнее, и моя защита не пострадала бы. Точно! Вот почему Алике удалось так легко пошатнуть волю моих телохранителей. Потому что я не поддерживал связь на должном уровне. А это, в свою очередь, происходило оттого, что…

Мне было жаль делить свою жизнь с кем-то ещё.

И как я не понимал… Выкраивая местечко в сердце для чужого сада, ничего не теряешь: он будет расти, цвести, приносить плоды. Только позволь семенам попасть в плодородную почву, помоги взойти и оберегай от бурь и засухи. Всё так просто… Наверное, ещё не поздно? Хочется верить. До боли хочется!

Джерон остановился на краю прячущегося в ивовых зарослях бассейна.

— Зачем мы сюда пришли?

— Я думал, вам будет интересно взглянуть.

— В самом деле?

Он присел на корточки, всмотрелся в спокойную воду, в маслянисто-чёрный блеск песка на дне.

— Здесь… всё и случается?

— Именно.

— Хорошее место. Малое, но устойчивое Средоточие Нитей. И магии ровно столько, чтобы она могла питаться тем, что есть, а не требовать большего. Всё продумано весьма тщательно, можете не беспокоиться: эта купель проживёт ещё очень и очень долго.

— И будет хранить память ещё многих и многих…

Я почти шептал, но он услышал и повернул голову в мою сторону.

— Память?

— Когда наступит срок, я приду сюда, погружусь в эту воду и буду отдавать ей все свои воспоминания, одно за другим. Пока не опустошу сознание. Полностью. А потом… умру.

— Жестоко.

— Да, жестоко. Но, видимо, так было нужно.

Джерон нахмурился, снова всматриваясь в стенки бассейна.

— Неужели нельзя было обойтись… Нельзя: клятое равновесие. Только один Страж, вошедший в силу, иначе подпитка истощится раньше, чем запланировано, и город вновь станет беззащитным… Но вы ведь давно уже приняли ЭТО?

— Да. С раннего детства. Отец, как только я стал способен понимать, привёл меня сюда и рассказал всё, что мне нужно было знать.

О да, рассказал. С такими подробностями, что мне стало дурно, в прямом смысле слова. Меня вырвало прямо в купель. А потом я убежал и долго прятался в саду, но не из боязни принять свою судьбу, а из-за того, что моё малодушие и трусость разочаровали отца. Точнее, мне так казалось, но когда пришло время возвращаться и я, едва дыша, открыл дверь… Они с матерью сидели за столом на кухне. Ужинали. Помню, отец обернулся на звук шагов, улыбнулся и сказал: «Ты как раз вовремя! А ну-ка, мой руки, пока рыба не остыла!» И я понял: он не сердится. Ни на что. А ещё — очень рад. Рад видеть, что его сын всё же нашёл в себе смелость следовать предписанному пути…

— Знаете, я вам завидую.

В голосе Джерона проступила боль. Старая, почти седая, но всё ещё сильная.

— Завидуете?

— Вы не теряли времени зря.

— А вы? Теряли?

Он отвернулся, уставился в водную гладь и молчал так долго, что, когда снова заговорил, я уже перестал надеяться на ответ.

— И не только время. Однажды чуть было не потерял самого себя. Но знаете, мне до сих пор кажется: какие-то из фрагментов мозаики всё-таки потерялись. И я никак не могу их найти.

— Может быть, не там ищете?

— Может быть.

Теперь он улыбнулся — вода не стала лгать и показала мне его улыбку, отражённую, как в зеркале.

— Значит, здесь хранятся воспоминания всех ваших предков, всех Стражей Антреи?

— Да, всех до единого.

Всех до единого… И как я раньше об этом не подумал?! Ведь самый первый Рэйден Ра-Гро тоже должен был оставить свою тень в купели? И если я могу видеть призраков отца и деда, то почему бы… Нет, слишком давно это было. Никаких сил никакого серебра не хватит, чтобы вернуть к жизни память, утраченную несколько столетий назад.

— Очередное разочарование?

Откуда знает? Ах да, он же тоже может видеть отражение моего лица в воде бассейна. Наверное, заметил, как я просиял и тут же снова сник.

— Мне пришла в голову одна идея, но… Она невыполнима.

— На самом деле или это вы так думаете?

Я в нём ошибся, и крупно. Он не только зануда, но ещё и заноза.

— Есть разница?

— Конечно! Если не умеешь ловить рыбу, не утверждай, что в мире не может быть рыбаков.

Ну всё, сейчас получишь… И только попробуй заявить, что это возможно!

— Вода хранит воспоминания всех Стражей, это верно. И я могу, когда сильно захочу, на короткое время вызывать их призраки, делясь своей жизненной силой. Но мне удаётся поговорить только с отцом и дедом, ну, иногда я вижу ещё прадедушку, и на этом всё. Дальше зайти не могу. Поэтому, когда подумал, что самый первый Страж может дать ответ на мучающий меня вопрос, обрадовался было, но, увы: я не могу его позвать.

— Не так: вы уверены, что он не придёт.

— Ну и что? С той стороны, с другой… Результат один.

— А вы попробуйте.

Он обернулся, чтобы я мог видеть его хитрую улыбку, не искажённую отражением.

— Бесполезно.

— Почему? Как вы это делаете? Говорите с водой, верно?

— Да. Но моих сил не хватает, чтобы добраться до тех слоёв, которые…

— Запомнили далёкое прошлое? Хм… Возможно, вы правы.

— Я знаю, что прав!

— Только не горячитесь. Правота доступна каждому, а вот истина существует вне нас и независимо от нас.

Джерон наклонился над бассейном, касаясь правой ладонью воды.

— Постучите в дверь, и вам отворят.

Минуту ничего не происходило, но минута истекла, и вместе с её останками над купелью в воздух начали подниматься струйки пара. Сначала совсем слабые, почти прозрачные, потом всё гуще и гуще, они начали сливаться друг с другом, уплотняться, принимать форму…

Он совсем не похож на меня: невысокий, тонкокостный, болезненно-бледный. Только волосы светлые, а глаза… С расширенным зрачком, из-за величины которого кажутся чёрными. Знакомые глаза. Очень знакомые. И черты лица кого-то напоминают. Они должны быть потоньше, поострее, и тогда… Ххаг! Тогда он был бы копией той женщины со старых набросков!

— Пожалуй, я оставлю вас вдвоём.

Джерон встал и двинулся прочь.

Вдвоём? Он… он видит?!

— Вы видите призрак?

— Конечно. А не должен?

— Но обычно никто, кроме меня, не способен…

— Тех призраков вызываете к жизни вы, своими способами. А сейчас я попросил воду об одолжении, и она, видимо, посчитала невежливым не показать мне результат моих усилий. Всё очень просто.

Да, у него всегда ВСЁ ПРОСТО!

— Я подожду вас… где-нибудь. О, придумал: познакомлюсь пока что с вашей матушкой.

И он, раздвинув руками ветки ив, шагнул, на прощание заявив:

— Возражения не принимаются!

Гад какой… Я не собирался встречаться с Инис. Не сегодня. Но теперь придётся. Одна надежда: матушка даст непрошеному гостю от ворот поворот и не успеет узнать о моих злоключениях.

— Ты потревожил мой покой. Произошло нечто ужасное? Городу грозит опасность?

Голос предка звучал тихо, будто воды реки накатывались на берег, шурша песком, но я отчётливо слышал каждое слово.

— Нет, уже нет. Но я нигде не мог найти ответа на один вопрос…

— Какой?

— Недавно в городе появилась девушка. Я пропустил её, не распознав угрозу, потому что раньше не сталкивался ни с чем подобным. Даже не мог предположить… Она оказалась безумной. Но хуже всего было то, что она обладала таким же даром, как и я. Могла говорить с водой.

Призрак, хоть и был бестелесным, вздрогнул совсем по-человечески, а на бледное лицо набежала тень.

— Значит, она исполнила свою угрозу…

— Кто «она»?

— Карисса Ра-Гро. Моя сестра.

Этого следовало ожидать. Собственно, впервые увидев лицо предка, я уже знал КТО. Не знал лишь ЗАЧЕМ, но мне не понадобилось спрашивать: Рэйден Ра-Гро заговорил сам:

— Наш род всегда был склонен к водяной магии, правда, сильных магов не рождалось, да и большими способностями всегда отличались женщины, а не мужчины, потому последних не всегда посвящали в семейные тайны. Я до совершеннолетия не знал, что могу чувствовать воду иначе, чем мои друзья. Пока не попал в Антрею, где…

— Подвергся изменению?

Он печально усмехнулся:

— Сошёл с ума.

— Невозможно! Как ты мог сойти с ума? Ты же…

— Стражем я стал позже. А сначала испытал на собственной шкуре все прелести безумия. Тебе этого не понять, потому что ты уже родился безумным. И изменённым.

— Неправда! Я в здравом уме и…

— Спроси у тех, кто тебя окружает, и узнаешь истину. Но это неважно. Совсем неважно… Безумие бывает разным: у кого-то возникает сразу, у кого-то через много дней, а то и лет. Кто-то остаётся тихим и спокойным человеком, а кто-то начинает отнимать чужие жизни. Я… я начал жить в своё удовольствие. Особенно когда понял, что могу заставлять других делать то, что угодно мне.

Мой предок был таким… засранцем? Не хочу верить. Этого не может быть. Не может! Я против!

— Те, кто изменял, потому и выбрали меня. Научили чувствовать безумие и укрощать его. И первый опыт я получил, борясь с самим собой. Горький опыт… Но, одержав победу, я понял всю глубину возможного поражения и принял на себя заботу о городе. Не сразу, разумеется. Противился долго и упорно. Пока в один прекрасный день не посмотрел на свою гнусную рожу в зеркале и не спросил сам себя: ну и зачем ты родился на свет? Чтобы бесславно ждать смерти, изнывая от скуки, когда тысячи людей нуждаются в тебе? Тогда ты трижды дурак. А признавать себя дураком почему-то не захотелось… Так я и стал Стражем. А ты думал, твой предок — герой? Как бы не так! Трус, дурак, лентяй, кто угодно, только не герой. Если сможешь, будь лучше меня. Сможешь?

— Я… постараюсь.

— Хорошо, что не торопишься обещать. Обещания сковывают нас цепями и душат, по капле высасывая желание жить…

Он склонил голову набок, словно к чему-то прислушиваясь.

— Я не могу долго быть с тобой, потому перейдём к делам. У меня была сестра, единокровная, того же возраста. Мы были близнецами. Когда я поехал в Антрею, она осталась на Шепчущем озере. Ждать моего возвращения. Мы… любили друг друга. Знаю, что это запретно, но так сплелись нити наших судеб. Наглотавшись серебряной воды, я почти забыл о существовании сестры, а когда принял пост Стража, времени на воспоминания не осталось вовсе… Я увидел её в порту. Она сошла с корабля рука об руку с Валеном, с которым я сдружился уже в Антрее. Вспомнилось, что он уезжал к родне и совсем недавно прислал письмо… Которое так и лежало нераспечатанным где-то в бумагах на моём столе. Он был влюблён и счастлив. Карисса… тоже выглядела счастливой. Но избегала встреч со мной после свадьбы. А когда я всё же набрался смелости и пришёл к ним в дом, то узнал, что моя сестра поражена безумием и подчинила своей воле всех окружающих… Она попыталась захватить в плен и мой разум, но не смогла: то ли не хватило сил, то ли память юности не позволила. В те времена законы города были суровы: безумные подлежали смерти, особенно такие, как Карисса. Но…

Он остановился, словно переводя дыхание.

— Я не смог её убить. Потому что, прежде чем убить любимого человека, нужно убить любовь в себе самом. Я никому не сообщил о её безумии и заставил покинуть Антрею. Но так и не смог забыть… Ты ведь видел её портрет? Я оставил его нарочно.

— Зачем?

— Зачем?

Светлая улыбка коснулась тонких губ. Или это струйки пара стали размыкать свои объятия?

— Смотри сам…

Он метнулся ко мне, окутал своим, совсем уже бесплотным телом, вошёл в моё сознание и открыл шкатулку воспоминаний…

…Крики чаек над пристанью. Корабль, готовый к отплытию. Никакой суеты, никакой спешки: лишь два пассажира собираются покинуть город. Только два, один из которых давно уже на борту и нетерпеливо машет рукой тому, кто ещё задерживается у сходен — молодой женщине в строгом дорожном платье из чёрного сукна, совершенно траурном на вид. Да и бледное личико с заострившимися чертами наводит на мысль, что дама либо кого-то недавно похоронила, либо собирается. Впрочем, провожающий её молодой мужчина удивительно похожей внешности тоже не выглядит радостным и так же одет в чёрное.

— Ты остаёшься? — спрашивает женщина.

— Я не могу иначе.

— Трус! Ты всегда был слабаком! Пойдём со мной, теперь, когда ты узнал, что значит властвовать…

— Я возненавидел власть, — тихо отвечает мужчина.

— Но ты пользуешься ею! Пользуешься, изгоняя меня!

— Прости.

— Не прощу! Никогда не прощу, слышишь? Ты сбежал тогда и отступаешь сейчас! Ты ничтожество!

Он молчит, терпеливо выслушивая обвинения, словно признает их справедливость.

— Ты даже не способен исполнить свой долг! Ты должен был убить безумную, да? Так почему не сделал этого?

— Сделаю. Если ты посмеешь вернуться.

— И посмею!

— Ты умрёшь.

— Возможно. Но я хоть и безумна, кое-что понимаю… Я вернусь, Рэйден Ра-Гро! Через год или через столетия, но вернусь. Этот проклятый город падёт мне под ноги и будет умолять о пощаде!

— Никогда.

— Посмотрим! У меня впереди много времени!

— У меня — тоже.

— Ты не вечен!

— А ты?

— Я передам свой дар дочери!

— А я — сыну. И всё начнётся сначала.

— Но исход схватки не предрешён! Я вернусь, так что будь готов принять бой!

Она легко взбегает вверх по сходням, подхватив юбки, чтобы не путались в ногах. Проходит несколько минут, и отшвартовавшийся корабль отправляется в путь, навстречу заходящему солнцу. А мужчина ещё долго стоит, подставляя ласке ветра окаменевшее от скорби лицо…

Пар рассеялся. У купели снова был только я один.

Так вот какие демоны одолевали тебя, первый Страж. Но ты сумел справиться с ними и победить. Дорогой ценой, правда, но всё же сумел. И вырастил сына, который передал знания и умения своему сыну, и так далее, так далее, так далее… До меня. Неужели на мне всё и закончится? Карисса обещала вернуться и сдержала своё обещание. Но сколько дочерей родилось у этой женщины?..

Они коротали время на террасе. Джерон увлечённо о чём-то рассказывал, изредка взмахивая руками, а Инис слушала, и не просто благосклонно, а с явным удовольствием. Но когда я появился в аллее, матушка перевела взгляд на меня. Посмотрела, кивнула: мол, иди сюда, и снова вернула своё внимание умолкнувшему было рассказчику, дожидаясь, пока присоединюсь к их компании.

— Здравствуй, ма.

— Всё хорошо?

— Как всегда, не волнуйся.

— Ты закончил дела?

— Не совсем. Но они близки к завершению.

Матушка удовлетворённо кивнула и встала с лавки.

— Тогда нам ничто не помешает немного попраздновать! Твой друг предложил мне засолить рыбу на северный манер, и знаешь, должно получиться просто превосходно! Я пришлю тебе сразу, как будет готово. Или сам заедешь навестить. Заедешь?

— Конечно, ма!

— Горазд обещать, совсем как отец… — Она привычно взгрустнула, но тут же вскинула подбородок вверх и командирским тоном объявила: — Вот что, молодые люди, без обеда я вас не отпущу, так что освежитесь и прямиком на кухню! Не позже чем через четверть часа, каждая минута опоздания будет караться!

— Строго?

— Ещё как!

И она поспешила заняться приготовлением обещанных кушаний, а Джерон подмигнул:

— А вы боялись… С такой матерью страшиться нечего: просто любите её, а она будет любить вас. Что бы ни случилось.

— Как вам удалось её утихомирить?

— Просто у меня обширный опыт общения с родственниками!

Антреа, форт Наббе, Главный пост Морской стражи,

середина дневной вахты

Он сидел вполоборота к двери, перед открытым настежь окном, через которое в кабинет проникали жалобы моря, плещущегося у подножия старого форта.

Солнечный свет ярким бликом скатывался по гладкому лысому затылку вниз, на морщинистые складки шеи над тугим воротником белоснежного мундира. Ладонь, лежавшая на подлокотнике жёсткого кресла, немного подрагивала, отчего старческие пятна кожи казались живыми и перебегающими с места на место. Стол, отделявший сидевшего у окна человека от всех тех, кто мог войти и вошёл в кабинет, был девственно чист, словно все имеющиеся дела завершены. Окончательно.

Капризные правила этикета не всегда способны прямо и чётко указать, кто — хозяин или гость — должен первым нарушить молчание, но в этот раз я предпочёл предоставить слово человеку почти втрое старшему. И всё равно пришлось ждать несколько минут, пока адмирал Ра-Кими соизволит перестать делать вид, что не замечает меня и своего племянника. Дагерт не горел желанием посещать дядюшку, но, являясь практически моим подчинённым, перечить не посмел и теперь стоял позади меня, перекрывая единственный вход и выход из кабинета.

— Давненько не виделись, dan Ра-Гро, почитай, уже лет десять. Какая нужда заставила вас побеспокоить больного старика?

— Позвольте принести извинения за неурочный визит, адмирал. Я действую в полном соответствии со своими служебными обязанностями.

— И чем же я провинился перед Стражем Антреи?

Старческий голос потрескивал, как дрова в камине, но его слабость была обманчива: Ра-Кими всё ещё оставался на посту главы Морской стражи, с лёгкостью побеждая любых более молодых соперников в борьбе за первенство.

— Обвинения пока не прозвучали, адмирал. Но раз уж вы заговорили об этом… Объясните, каким образом в руки купца, именуемого Сойнер, попал один из пограничных Порталов.

— Пограничных? Полноте, dan Ра-Гро! Вы же знаете, что их крайне мало и все они подлежат строжайшему учёту. Да и… кто вам сказал, что упомянутый Портал был именно пограничным?

— Человек, словам которого я не могу не доверять.

— Вот как? Позволите узнать его имя?

— Имя ничего вам не скажет. Он приезжий, заглянул в город всего на три дня.

Старик хихикнул:

— И сразу же завоевал ваше безграничное доверие? Право, dan Ра-Гро, ваши слова и поступки выглядят несколько легкомысленными.

— Возможно. Но если мои мысли, по вашему определению, излишне легки, то ваши страдают отсутствием здравости.

Он застыл, чуть сильнее сжав пальцы на твёрдой потрескавшейся коже подлокотника.

— Что вы хотите этим сказать?

— С какой целью вы снабдили Сойнера Порталом? Только для того, чтобы вывезти меня за пределы Антреи?

— Не слишком ли много чести?

— Вовсе нет. Особенно если речь идёт о подручных средствах, а не о судьбе человека. Вам нужен был я, адмирал? Хотелось бы знать зачем.

Ра-Кими тяжело опёрся руками о кресло, поднимаясь на ноги. Встал, развернулся ко мне лицом, выпрямился, показав прежнюю воинскую выправку.

— Вы настаиваете на моей причастности к сему делу?

— Порталами распоряжаетесь лично вы, адмирал, ни один из них не мог попасть в чужие руки, минуя вас, потому что только вам известны секреты их открытия. Сойнер не мог самостоятельно справиться с переходом, следовательно, получил Портал непосредственно из ваших рук. Желаете других доказательств? Одного того, что я сказал, достаточно для обвинения вас в государственной измене.

— Не бросайтесь громкими словами, dan Ра-Гро!

— Громкими? К сожалению, всё так и есть: использование военного имущества в не установленных и не подтверждённых приказом её величества целях, к тому же попытка нанесения вреда человеку, занимающему ответственный пост. Потянет на отсечение головы. Или предпочитаете, чтобы вас вздёрнули на рее?

— Вы не сможете доказать!

— Смогу. И вы прекрасно это знаете. Надеетесь, что воля королевы защитит вас от моих методов дознания? Зря. Её величество очень не любит, когда с её верными слугами плохо обращаются, и с удовольствием разрешит мне потешиться лишний раз. Но я, уважая ваши прежние заслуги, не хочу прибегать к крайностям. Ответьте сами, адмирал, без принуждения и силового вмешательства. Или ваша тайна настолько постыдна, что не может быть доверена словам?

Ра-Кими ни на волосок не опустил подбородок, но черты старого лица начали утрачивать свою твёрдость, оплывая и теряясь среди морщин.

— Я не стыжусь, dan Ра-Гро. Мне нечего стыдиться.

— Тогда я слушаю. Если желаете, попрошу вашего племянника уйти.

— Не нужно, — обречённо выдохнул адмирал. — Ему будет полезно кое-что услышать.

Дагерт за моей спиной затаил дыхание, но от меня не могло укрыться, что молодой человек смущён и встревожен.

— Как вы полагаете, dan Ра-Гро, я похож на безумца?

— Нисколько. Имею в виду, на того из безумцев, с которыми имею дело я.

— А жаль — мне было бы проще приписать причину своих поступков дурной воде… Но нет так нет. Значит, я просто старый дурак, задержавшийся у Порога. Два года назад, во время одного из моих плаваний за пределы Антреи, я встретил женщину и… влюбился. Наверное, самый последний раз в своей жизни получил от судьбы подарок. Я даже собирался привезти её сюда, не на военном корабле, разумеется, этого бы никто не позволил, но сделал всё необходимое, нанял самого лучшего капитана, самое быстрое и надёжное судно…

— Она приехала?

— Да. Но так и не ступила на городскую землю. Вы не позволили ей войти в Антрею.

В самом деле? Очень может быть. Два года назад… Сейчас не вспомню, но, если поднять архивные записи, можно выяснить имя и приметы женщины, которой было отказано. Мной. Кажется, начинаю понимать.

— Вероятно, она была расположена к безумию?

— Вы так и заявили тогда, dan Ра-Гро. И я… Попытался смириться, зная, что ваше решение окончательно и не может быть ошибочным. Больше года я боролся со своими чувствами и, когда уже думал, что победил, нашёл свою возлюбленную, чтобы проститься навсегда, но… Понял: все старания забыть были напрасны. Мы провели несколько чудесных дней и ночей, а по истечении полутора месяцев она прислала письмо, из которого я узнал, что стану отцом.

— В вашем возрасте? Это не показалось вам странным?

Старик хрипло хмыкнул:

— Эх, dan Ра-Гро, вы многого не знаете и не сможете узнать, потому что сами не доживёте до моих лет… Случаются чудеса на свете. Всё было проверено. Ребёнок в её чреве нёс в себе мою кровь. И тогда я понял, что не смогу быть вдали.

— Вы могли уехать из города и жить с ними где-нибудь в Шемах.

— А почему я должен бросать всё и уезжать, когда в этом городе моё имя знают и уважают все? Когда мой наследник мог бы занять моё место в будущем? Почему я должен отказывать ему и себе в почёте и богатстве?

— Понятно. Прежде чем жертвовать собой, вы решили пожертвовать другими. Например, мной?

Ра-Кими сдвинул набрякшие веки ещё плотнее.

— И что с того? Я не собирался вас убивать, только уменьшить ваше влияние.

— И убийство Навигатора могло этому поспособствовать?

— Разумеется! Всем известно, что во время визитов этой женщины в Антрею вы всегда и всюду сопровождали её. И если бы выяснилось, что она убита в вашем присутствии, да ещё человеком, которого вы не должны были пропускать в город… Ваше влияние сильно уменьшилось бы.

Это верно. Даже не представляю, какими словами я оправдывался бы перед Ра-Дьеном и её величеством. А перед собой? Мог навсегда потерять уверенность, а вместе с ней и свой дар, как предполагал Джерон. И тогда намерение адмирала провезти в город свою возлюбленную стало бы крайне близко к исполнению, а может, и исполнилось бы.

— Но ваши планы потерпели неудачу.

— Вы удивительно везучи, dan Ра-Гро. Убийца должен был выполнить свою задачу, мне это обещали, почти клялись, что всё удастся, но… Вы каким-то чудом помешали.

Чудом… Ценой жизни близкого мне человека. И цена эта слишком велика, чтобы остаться незамеченной.

— Почему же вы не отказались от своих намерений?

— А вы смогли бы отказаться от мечты, которая на расстоянии вытянутой руки?

Не знаю, не пробовал. Может, смог бы, а может, вёл бы себя ещё покруче адмирала.

— И какую роль вы отводили мне? Зачем надоумили Сойнера устроить похищение?

Ра-Кими скривился, словно презирая всех вокруг и самого себя.

— Мне нужна была ваша кровь, вся до последней капли.

— Кровь?

— Оставалось последнее средство: пока ребёнок не покинул чрево, можно влить другую кровь в его жилы. Ваша кровь уберегла бы его от безумия и позволила бы…

Старый дурак, вот уж точно! Моя кровь? Если вспомнить откровения предка, я — самый большой безумец этого города. Но если меня учили справляться с недугом, то ребёнок… Боюсь представить, что бы из него получилось. И попади он в город… О, тогда месть Кариссы нашла бы самое полное из воплощений!.. Стоп. Почему я об этом подумал? Неужели основной целью было именно это — создание чудовища, способного уничтожить Антрею, а подсылка убийцы и всё прочее служило только для отвода глаз? Да, точно! И стоит порадоваться, что планы мстительницы потерпели крушение. На сей раз.

— Ничего хорошего не вышло бы.

— Откуда вам знать?

— Поверьте на слово, адмирал… Я понимаю вас и ваши действия, но скажите: неужели вы так ненавидите этот город, что едва не привели его к гибели?

Он поджал бескровные губы.

— Нет, dan Ра-Гро, я люблю Антрею. Но и ту женщину я тоже люблю. А ради любви можно сделать многое… Даже невозможное. Я попытался. Не получилось? Что ж, я приму поражение. А вот вы… Что вы смогли бы сделать ради любви?

Действительно, что? Все годы прошедшей жизни я не думал о своих обязанностях перед любимыми — и перед городом, и перед собственной супругой. Я защищал их в меру своего понимания защиты, заботился о них так, как мне казалось должным. Но разве хоть раз спросил, а в нужном ли направлении двигаюсь? Хоть раз задумался, приносят ли мои действия пользу Антрее? Хоть раз попытался поговорить с Наис по душам, без шуток и гримас? Знаю ли я, в чём на самом деле нуждаются мои женщины?

— Я сделаю доклад её величеству, адмирал. Не могу не сделать. Но я не хочу допускать публичного разбирательства… Понимаете, о чём идёт речь?

Он понял и благодарно кивнул:

— Всё будет устроено должным образом.

— Ещё кое-что, адмирал. Та женщина, которая родит вашего наследника… Оставьте мне сведения о ней.

— Зачем? Вы собираетесь найти её и…

— Убить? Вовсе нет. Не хочу обнадёживать вас, но… У меня есть идея, как можно обеспечить пребывание в городе тем, кто способен заболеть безумием.

— О чём вы говорите?

— Мне кажется, есть средство, способное при постоянном приёме защитить разум человека от помешательства. Осталось только его получить.

Морщины на адмиральском лице мелко затряслись:

— Это означает, что мой сын…

— Сможет жить в Антрее как ваш полноправный наследник.

Ра-Кими опустил голову, впервые за весь разговор, а когда снова поднял и посмотрел на меня, в светлых старческих глазах стояли слёзы:

— Вы обещаете?

— Если я прав в своих предположениях, всё получится.

— Страж Антреи никогда не ошибается.

Эти слова были произнесены тем же голосом, которым адмирал принимал парады: торжественным, звучным и полным надежды.

Я поклонился, коротко, по-военному: в конце концов, ношу ведь звание капитана и Морской стражи тоже, помимо всех прочих.

— Вы позволите мне сказать несколько слов племяннику наедине?

— Разумеется. Не буду вам мешать.

Я вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. Дожидаться окончания беседы двух родственников прямо у них под носом показалось мне непристойным, потому место вынужденного времяпрепровождения было перенесено на двор форта, под пронзительные лучи весеннего солнышка.

Дагерт вернулся быстро, не прошло и десяти минут. Молодой человек выглядел опечаленным, но предельно собранным и серьёзным, а также настроенным на разговор. Догадываясь, о чём пойдёт речь, я поспешил заявить:

— Вы можете забрать прошение сегодня же.

— Dan Ра-Гро…

— Ввиду сложившихся обстоятельств не смею требовать от вас исполнения какой бы то ни было службы.

— Это означает, вы отказываете?

— Ну да.

Лицо Дагерта застыло маской отчаяния. Неужели я ошибся? Снова? Впрочем, пора привыкнуть к собственной дурости.

— Вы же всё равно собирались уйти, разве нет?

Отчаяние дополнилось удивлением:

— Почему вы так решили?

— После моей беседы с адмиралом трудно предполагать, что вы будете настаивать на прежнем. Поступки вашего дяди…

— Едва не привели к вашей гибели! Я не могу считать себя в полном праве отвечать за весь род, но… Если моя служба сможет хоть отчасти искупить вину адмирала перед вами, я буду подавать прошения до тех пор, пока вы их не примете!

О-хо-хо. Кажется, я влип. Надеялся отделаться от парня под предлогом дурных родственных связей последнего, а нарвался на обратное. Дагерт желает оплатить долг дядюшки? Похвально. Но почему опять за мой счёт? Хотя телохранитель мне всё-таки нужен. Придётся…

— Смотрите!

Кто это крикнул? А, караульный офицер. И показывает куда-то наверх. На окно… адмиральского кабинета, в котором появляется что-то белое, на долгий вздох замирает, а потом… Летит вниз, на каменные плиты.

Только двое людей, находящихся во дворе, не бросились к разбившемуся адмиралу. Я и Дагерт. Но мы оба, не сговариваясь, вытянулись струной и прижали сжатые кулаки к бокам, слегка опуская подбородки. Отдавая последние почести воину, сражавшемуся и ушедшему непобеждённым.

Антреа, квартал Хольт, особняк daneke Тармы Торис,

начало вечерней вахты

Я был настолько тих, что моё присутствие в доме никак не ощущалось. Джерон, стоявший у стола в моём домашнем кабинете, не услышал шагов, зато позволил мне узнать ещё одну свою сторону. Точнее, услышать.

Это было. И будет. Тягучий закат,

Предрассветные росы, как бисер на платье,

А меж ними — желанная вечность объятий,

Утопившая разум шальная река.

Стоны? Крики? Нет, шёпота призрачный шёлк

Лёг на плечи, согрев угольками признаний,

А мозаика слов, сочинённая нами,

Рассыпалась дождём, тем, что в полночь ушёл.

Рядом. Близко. И волосу не проскользнуть.

Невозможно вдохнуть, но и выдохнуть — тоже,

Только волны тепла пробегают по коже…

Мы скупы, но лелеем, как счастье, вину.

Проведу кистью губ по тугому холсту

Обнажённого тела, рисуя рай… Хочешь?

За мечтой, растворившейся в мареве ночи,

Потянулась рука, но нашла… пустоту.

Только сон? Так зачем открывались глаза?

На окне паруса занавесок повисли,

Без тебя, как без ветра, лишённые жизни.

Не терял, значит, приобретений не знал?

Пусть. Но джокер найдётся в колоде Судьбы.

Я хочу, просыпаясь и летом, и в стужу,

Видеть твой силуэт в нежном облаке кружев…

Это — будет. Однажды. Не сможет не быть!

Листок бумаги лёг обратно на стол, а я всё ещё слушал эхо затихающего голоса.

Этот человек делил со мной жизнь всего третий день, но каждый новый час оказывался непохожим на прошедший. Сначала Джерон выглядел простодушным дурачком, годным только на то, чтобы возиться с животными. Потом рассуждал о магии, недоступной многим главам Гильдий, как о чём-то давно изученном и совершенно обыденном, и не только рассуждал, а и подкреплял свои слова весьма любопытными фактическими подтверждениями. Вчера спас мою жизнь, между делом перебив вышколенных и умелых охранников. А сегодня… Утром вернул мне смысл существования, днём играючи помог «вернуться к истокам» и… Что он сказал Инис? Наверное, я никогда этого не узнаю. Но моя мать впервые за всё время встретила меня так, как мне мечталось. С полным пониманием. И вот теперь…

Маска беспечного шутника слетела окончательно. Передо мной стоял совершенно другой человек.

Если бы я мог ТАК прочитать Наис эти стихи! Уверен, она больше никогда и ни о чём не спросила бы и ни в чём не усомнилась. Может быть, попросить Джерона… Нет, не буду. Каждая строка далась ему с большей болью, чем мне, когда я писал, и снова заставлять переживать… Пусть Рэйдена Ра-Гро и называют чудовищем, но это слишком даже для меня!

— «Не сможет не быть…» — повторил он, задумчиво проводя пальцами по краю стола. — Простите за вторжение, dan Ра-Гро: дурной пример одной из моих знакомых оказался крайне заразителен.

— Вы… знали, что я вошёл?

— Какая разница? — Он повернул голову и улыбнулся. — Я всё равно не стал бы прерывать чтение.

— Но почему вы читали вслух?

— Потому что стихи того заслуживают. Простите ещё раз, что сделал это без вашего разрешения. Собственно, жду вас, чтобы сообщить: мне пора. Кошки, кажется, закончили свои дела, я закончил свои, следовательно, нет надобности тратить время зря.

— Вы торопитесь?

Улыбка стала ещё шире и, пожалуй, довольнее:

— Меня ждут.

— Так сильно, что не согласны потерпеть лишний день?

— А вы бы терпели, если бы ждали подарка?

— Подарка?

— Правда, мне вряд ли удастся его привезти… В ваших краях ведь нет возможности раздобыть эльфийскую «радугу»?

— Скорее всего, нет. А зачем она вам?

— Я обещал порадовать знакомого лучника.

— Но, насколько знаю, пользоваться эльфийскими луками не под силу человеку.

Джерон подмигнул:

— Но он-то этого не осознаёт! Моё дело маленькое — привезти. А с остальным пусть разбирается сам.

Лук, значит. Конечно, эльфийский мне достать негде, но, кажется, могу подобрать ему достойную замену. Надо будет только заглянуть к Тьюлис в хранилище.

— Когда вы собираетесь отбыть?

— Скорее всего, завтра утром. Я навёл справки у господина Ра-Дьена, и он посоветовал мне спуститься по левому притоку Лавуолы за пределы Ринневер, а оттуда либо по реке, либо посуху уже добираться до своих.

— Всё верно, по реке будет быстрее, чем по морю, в обход побережья. Что ж, тогда завтра и будем прощаться. А сегодня…

— У вас есть о чём спросить? Или рассказать?

— И то, и другое. Вы были совершенно правы: способность говорить с водой присуща только моему роду. И, как стало известно, за пределами Антреи живёт довольно много моих… родичей.

— Которые умеют управлять водой в пределах тела и за его пределами, — продолжил Джерон. — Признаться, до приезда сюда я тоже столкнулся с опасностью, растворённой в воде. Правда, она совсем иная, но теперь не уверен, что у ваших и моих проблем корни совершенно разные.

— Вы тоже столкнулись с водяным заговором?

— Не совсем. Но схожие принципы действия прослеживаются, и это меня несколько пугает, потому что распознать их привычными способами я не могу. Впрочем, как выяснилось, кое-какой инструмент у меня всё же имеется, и вполне действенный. Точнее, имеется во мне.

— Серебро?

— Оно самое. В своё время я совершил страшную глупость, но теперь получается, что пользы от неё больше, чем неприятностей. Всегда бы было так!

— Глупость?

— Ужасающую. Едва не поплатился за неё, кстати, своего рода безумием.

— Вы могли сойти с ума?

Он усмехнулся:

— Почти сошёл. Вы когда-нибудь задумывались, что заставляет людей заболевать «водяным безумием»?

— Это заложено природой.

— Ну да, ну да… — Согласный, но немного насмешливый кивок. — И всё же? Те, у кого из тела серебро вымывается естественным путём, конечно, не способны болеть. А те, кто способен? Почему теряют рассудок?

— Признаться…

— Не задумывались. Тогда вам будет интересно узнать моё мнение, точнее, моё представление. «Лунное серебро», являясь условно-живым существом, обладает собственным разумом и неутолимой жаждой обрести настоящую жизнь, а поскольку, попадая вместе с водой в человеческое тело, оно приближается к исполнению заветной мечты, считает себя обязанным оплатить полученный подарок. Осчастливить своего носителя. Исполнить его желания. Улавливаете? Серебро тонко чувствует малейшие оттенки человеческого настроения и, разумеется, со временем понимает, какие из происходящих вокруг событий радуют, а какие огорчают. По мнению металла, огорчений должно быть как можно меньше, вот серебро и старается… На свой лад. Помогает человеку стать счастливым. И если для этого требуется, чтобы кто-то умер, почему нет?

Действительно, всё объясняется просто. Если бы я раньше догадывался о причинах безумия… Но теперь смогу только лучше исполнять свою службу! И как можно отблагодарить человека, подарившего мне столько сокровищ разом?

— Вы так хорошо разбираетесь в этом вопросе… Почему?

— Полагаю, потому, что сам побывал в шкуре безумца. А может, так и не вернул себе здравый рассудок.

Шутит, и шутит весело, а не горько. Надеюсь, ему понравится задуманный мной подарок. Уж ТАКОГО точно ни у кого больше не будет!

И всё же не удерживаюсь от вопроса:

— Скажите… когда вы читали эти строки, мне показалось, что вы в своей жизни совсем недавно испытали нечто созвучное. Я прав?

Джерон серьёзно кивнул.

— Да, именно так. Я попрощался с надеждой на счастье. Одной из. А вот вы, надеюсь, не повторите мою ошибку. Женщина, для которой написаны эти стихи, наверное, счастлива быть любимой вами?

— Хотел бы я знать…

Он растерянно удивился:

— Не знаете? Как такое возможно?

— Понимаете, мы были соединены супружескими узами во исполнение долга, а не для обретения счастья. Она должна стать матерью будущего Стража.

— Но вы любите? Почему же она не может любить?

— Кажется, её тяготят наши отношения.

— Как печально… Впрочем, так и должно быть — отказаться от свободы можно, только обладая ею в полной мере, и не иначе.

В полной мере… Вот оно, то самое. Наис никогда не чувствовала себя свободной: ни в детстве, ни в юности, а уж после того, как стала моей женой, и вовсе попала в рабство. Почётное, для кого-то завидное, но всё равно тягостное. А я не хочу, чтобы она чем-то тяготилась. Не хочу и сделаю всё возможное, чтобы… освободить её. Освободить.

— Я отлучусь на пару часов, а когда вернусь, приглашаю вас отметить отъезд в том самом трактире, помните? Как вам планы на вечер?

— Весьма приятственные! Буду ждать вашего возвращения с нетерпением.

Он поклонился и вышел из кабинета, а я направился к своему любимому зеркалу.

Кинн-Аэри, Королевская резиденция,

середина вечерней вахты

— Вы не балуете меня своим обществом, Ра-Гро. Вам не стыдно?

— Прошу ваше величество простить недостойного слугу.

— Прощение нужно вымаливать другими способами. И вы отлично знаете, какими!

Тонкий шёлк домашнего платья слегка приподнялся на упругой груди, обрисовывая плавные линии с пугающей чёткостью.

— Вы сегодня крайне нерешительны, dan. Этому есть причина? Ваше здоровье не позволяет…

Я опустил взгляд на бархат кожи цвета топлёного молока, виднеющейся в разрезе воротника. Вдохнул аромат тёплого и податливого, но могущего в единый миг стать твёрже стали, тела. Прислушался к биению пульса полнокровного ручейка на длинной шее.

— Я пришёл говорить о деле, ваше величество.

Она сделала шаг, прильнула ко мне, пощекотала распущенными локонами мою щёку и шепнула:

— Дело может подождать.

— Только не это.

Руала куснула мочку моего уха.

— Упрямец… Я буду гневаться.

— Как вам угодно, ваше величество.

Она отстранилась, вперила взгляд жёлтых немигающих глаз в моё лицо.

— Что ж, если вы столь непреклонны… Я слушаю.

— Я пришёл, чтобы просить о разводе.

— Не понимаю.

— Позвольте Наис и мне перестать быть супругами.

Руала нахмурилась, убрала с лица прядь волос, задумчиво качнула головой, запахнула полурасстегнутое платье и подошла к королевской постели.

— Объяснитесь, dan.

— Время, которое благоприятно для зачатия будущего Стража, неумолимо приближается, ваше величество. Я исполню свой долг, как надлежит, но прошу — освободите от него Наис.

— На каком основании?

— Мой сын не сможет вырасти в окружении ненавидящих друг друга родителей.

— Неужели?

— В свете открывшихся обстоятельств я уверен, что отсутствие взаимопонимания между матерью и отцом Стража может привести к опасным последствиям для города.

— И как вы видите будущее?

— Я выберу одну из дочерей рода Ра-Элл, возможно, даже из-за пределов Антреи; лучше, если она будет происходить из не слишком богатой семьи, тогда мне удастся завоевать её расположение довольно легко.

— Она будет считать себя обязанной, это хотите сказать?

— И это тоже. Но по крайней мере я не совершу прежних ошибок, и моя супруга будет чувствовать себя нужной и…

— Любимой?

— Да.

Руала помолчала, гладя ладонью покрывало.

— Вы заставите себя полюбить другую женщину?

— Да, ваше величество.

— Только потому, что…

— Я не хочу заставлять Наис любить меня.

Королева усмехнулась.

— Иногда ты ведёшь себя как опытный воин, но временами оказываешься просто глупым мальчишкой, Рэй.

— Вы удовлетворите моё прошение?

— Если ты, в свою очередь, тоже кое-кого кое-чем удовлетворишь.

Тонкие пальцы медленно спустились сверху вниз, задерживаясь у каждой пуговицы домашнего платья на время, вдвое продолжительнее необходимого.

— И чем убедительнее будут твои просьбы, тем быстрее ты добьёшься желаемого.

Шёлк, не задерживаемый более ничем, соскользнул с королевского тела.

— Только не притворяйся мучеником, Рэй: я знаю, что твоё удовольствие больше моего, потому что, любя меня, ты проводишь время сразу с двумя женщинами, а я получаю только одного мужчину, да ещё занятого мыслями вовсе не обо мне!

Да, таков мой маленький секрет. Мой, Руалы и Наис. Две подруги частенько доставляют друг другу невинные радости, потому что моя супруга не имеет права смешивать кровь с другим мужчиной, королева же до своего замужества обязана избегать проблем, связанных с неуместным зачатием, а со мной может быть уверенной в полной безопасности, поскольку моё семя даст всходы в лоне только той, что принадлежит роду Ра-Элл. Не знаю, делал ли что-то подобное мой отец, но для меня близость с её величеством — единственная возможность ощутить близость с Наис. Преломлённую чужими ощущениями и восторгами, но хоть так…

— Ну же, dan! Вы же не хотите, чтобы королева простыла и надолго слегла в постель?

— Почему же? Чем дольше вы будете в ней оставаться, тем больше у меня будет шансов греть её для вас…

Торжествующий смех Руалы утих, только когда я задушил его поцелуем.

Пятнадцатый день месяца Первых Гроз

Ка-Йи в созвездии Ма-Ваг в поединке с Солнцем

Правило дня: «Прекратив борьбу с очевидным, обнаруживаешь, что ничего не понимал в жизни».

«Лоция звёздных рек» напоминает:

«День искушений и неожиданных поворотов, связанных с жизнью души, но на самом деле диктуемых судьбой. Переживаний столько, что сил на них уже не хватает, однако, если удаётся усмирить свои страсти и принять неизбежное, мир на этой земле тебе дарован.

Поединок Ка-Йи с Солнцем сглаживает их характеры и даёт примирение противоречиям мира внешнего и внутреннего. День даёт понимание своей вины в собственных бедах и снимает кару вины с других людей. Даёт примирение с собой.

Слияние Ка-Йи и Энасси благоприятствует пониманию знаков судьбы, что помогает избежать множества неприятностей, учит дару смотреть на себя со стороны и принимать окружающий мир в действительных его проявлениях. Избавляет от мании величия».

Антреа, квартал Линт, Королевский приют немощных духом,

окончание утренней вахты

— Всё в порядке, Рэйден?

Заглянувший в кабинет Олли тревожно нахмурил рыжие брови.

— Да. Почему спрашиваешь?

— Ты какой-то подозрительно тихий… Перепил вчера?

Перепил? Ни в коем разе. Руала так меня вымотала, что сил на пьянку не осталось. Впрочем, Джерон не настаивал, похоже, и ему самому хотелось сохранить память о последних часах в Антрее, а не утопить сознание в вине. Но мы почти не разговаривали. Сидели, медленно цедили крепкое вино, слушали бродячего музыканта из тех, которых Савек время от времени приглашает для увеселения посетителей трактира. Думали каждый о своём, что называется. А сегодня спозаранку попрощались в Речном порту. И моё подношение оказалось кстати. По крайней мере, Джерон был искренне рад, чего совершенно не скрывал. После проводов возвращаться домой не хотелось, и я направился в приют, чтобы в его тишине и покое расставить все знания на предписанные им полочки.

— Всё хорошо, Олли.

— Ну, как скажешь…

Кажется, он не поверил, но всё же ушёл. Пусть, я не намерен что-либо объяснять.

Семейные архивы требуют внесения поправок и дополнений. Существенных.

Начать с того, что у меня, оказывается, есть шанс встретиться с роднёй, и ещё какой! Хватило и одной представительницы женской линии рода Ра-Гро, чтобы доставить хлопот, едва не закончившихся моей преждевременной кончиной. Если же Карисса и её потомство были плодовиты, страшно представить, сколько ещё девиц, умеющих заговаривать воду, бродит под лунами… Всё же несправедливо: женщины моего рода могут пользоваться своим врождённым даром в любом месте Четырёх Шемов, а мне нельзя покидать долину Лавуолы, потому что вне её становлюсь бесполезным. С чем связано такое странное разделение? Ну да, женщины вообще чувствительны к движению лун по небу и, возможно, столь же чувствительны и к «слезам» этих самых лун, растворённым в воде. Стоит ли огорчаться из-за того, что я равнодушен к чарам трёх ночных сестричек? А может, нужно радоваться? Если припомнить, сколько неприятностей доставляют женскому роду ежемесячные полнолуния, пожалуй, стоит вознести богам искреннюю хвалу за то, что я, в силу происхождения, избежал подобной участи.

Сестра, да ещё близнец… Как уверяют учёные мужи, связь сознаний у зачатых и родившихся в один час есть нечто удивительное и загадочное, не подчиняющееся никаким правилам. А мои предки ещё и любили друг друга… Могу представить себе их чувства.

Рэйден наверняка до конца жизни не избавился от ощущения вины перед возлюбленной, оставленной и почти забытой. Ну уж в том, что оставил безумицу в живых, он совершенно точно был виноват! Хоть и не мог поступить иначе. Я бы сам на его месте не поднял руки на сестру и любимую. Как он сказал? «Сначала нужно убить любовь в себе самом». Верно. Уничтожить часть своего сердца собственными руками. А от выколотого куска непременно пойдут трещины… И рано или поздно оно разлетится вдребезги. А Стражу нужно было жить. Любой ценой. И жить лучше с болью внутри себя: пока чувствуешь её, понимаешь, что жив. А вот как только в душе воцарится неколебимый покой, можно считать, умер.

Карисса… Обманутая и покинутая, как она себя полагала. Поверившая молодому повесе и разочаровавшаяся в любви. Наверное, она даже хотела умереть от его руки, как прежде умерло по его вине сердце. Она умоляла нанести последний удар, не словами, но каждым взглядом — воспоминания об этом остались в моём сознании. И когда он отказался исполнить последнюю из просьб, неудивительно, что женщину захлестнула ярость.

Я понимаю их обоих. И чем дольше думаю о причудливом сплетении судеб, тем меньше нахожу поводов кого-то из них в чём-то обвинять. Они жили так, как умели, и никто не смог научить их жить иначе. Стоит ли сожалеть? То, что уже случилось, непоправимо, а то, что случится, неизвестно. Я узнал эту простую истину благодаря странному человеку, чья жизнь три дня шла с моей попутным курсом. А сейчас он ушёл. Исчез из виду, и всё снова стало таким, как я привык видеть. Всё снова стало правильным. Только во мне что-то изменилось, неуловимо, но всё же чувствительно. Словами описать не возьмусь, но поклянусь чем угодно: стал другим. Словно в коридоре, по которому иду, открылась новая дверь, и я шагнул через её порог. К счастью? Вслед за горем? Кто знает. Но одно очевидно: мне больше не удастся оставаться беспечным, потому что пренебрежение обязанностями чревато слишком большими неприятностями и проще вовремя и тщательно исполнять свой долг, чем исправлять совершённые ошибки.

Теперь понятно, почему ни в семейном архиве, ни в городском не осталось ни одного изображения первого Стража Антреи: он не хотел, чтобы кто-то узнал его тайну. Зато портрет Кариссы бережно хранился, до недавнего времени. И по моему попустительству был уничтожен. Ну ничего, закажу новый! Черновые наброски есть, лицо Алики всё ещё сохраняет свои черты, а в случае чего подскажу живописцу, как и что изобразить. И главное — не забуду о родинках, которые при внимательном рассмотрении (с использованием пары зеркал) обнаружились и на моей пояснице. Ххаг подери, ну почему я раньше не удосуживался выяснить, как выгляжу со спины? А неважно было. Потому что на ком-то из Стражей истинное назначение портрета неизвестной женщины окончательно забылось, и мой отец уже не знал, зачем его предки хранили старую картину. Хорошо хоть, не выкинул: так бы тайник никогда не обнаружился и понадобилось бы идти окольными путями, чтобы выяснить личность убийцы. Впрочем, никакие «околицы» не помогли бы, если бы мне не встретился Джерон, с лёгкостью совершающий непостижимые вещи…

— Как это понимать, dan?

Она появилась в дверном проёме, тяжело дыша от быстрого шага. Обычно бледное лицо разрумянилось, пряди золотистых волос выбились из гладкой причёски, пушистым ореолом окружив лоб и скулы. Голубые глаза кажутся темнее, чем я их помню, и как никогда похожи на яркое летнее небо, вот только их настроение остаётся загадкой.

Юбки глубоко-синего платья внизу запылены. Где, скажите на милость, она нашла пыль? Не в карете же. Шла пешком? Бежала издалека? Ко мне? Что могло её заставить?

— Чем обязан, daneke?

Встаю из кресла и подхожу ближе, останавливаясь за три шага до супруги. Бывшей супруги.

Наис поднимает на уровень моих глаз плохо расправленный лист пергамента.

«Высочайшим повелением… разрешаю расторжение уз между…» А, Руала выполнила своё обещание и не стала медлить. А могла бы, в силу склочного и капризного характера. Что ж, спасибо её величеству — оценила мои труды по достоинству.

— Что это означает?

Голос Наис опасно повышается. Рассердилась? Или, напротив, рада? Лучше бы второе, потому что первое пугает меня куда больше.

— Я попросил королеву освободить тебя от исполнения супружеских обязанностей.

— На каком основании? Я недостаточно хороша, чтобы быть твоей женой?

Ах, вот в чём дело! Она разъярена, потому что считает мой поступок доказательством собственной слабости и ущербности. Но ведь всё совсем не так!

— Нэй, дело не в этом.

— А в чём?

Ну и что сказать? «В том, что ты меня не любишь»? А имею ли я право на эту любовь? Нас обручили без выяснения наших желаний. Да, я выбирал, если можно всё случившееся назвать выбором. Но она… Ей оставалось только принять неизбежное. Подчиниться приказу, как много раз «до» и как много раз «после». Отдать свободу, даже не почувствовав, что значит быть свободной. Как я могу просить её о любви, если брак со мной — стены тюрьмы, не способной рухнуть?

— Произошло много всего, Нэй. Я вёл себя недостойно своему положению. Допустил гибель многих людей, потому что был недостаточно внимателен и серьёзен. Мои ошибки не могут быть прощены и не будут, но я не хочу, чтобы ты делила их вместе со мной. Не хочу, чтобы на тебя смотрели с жалостью. Ты — красивая и умная женщина и легко найдёшь спутника, который будет любить и уважать тебя и уж, в отличие от меня, никогда не запятнает твою честь своими глупостями.

— Есть ещё причины?

Её голос становится тише и грознее.

— Сказанного мало? Посмотри на меня, Нэй! Пока мои волосы не отрастут, каждый житель Антреи имеет право тыкать в меня пальцем и кричать: «Смотрите, вон пошёл безответственный Страж, который чуть не уничтожил наш город!» Я не могу позволить, чтобы даже тень этих обвинений коснулась тебя.

— Волосы, значит.

Последние слова она почти прошептала, опустив голову.

— Нэй…

Синь взгляда снова обожгла меня.

— Рэйден Ра-Гро, ты полный… беспросветный… безнадёжный дурак!

Ну да, дурак. Знаю. Но почему её глаза так странно горят?

Наис взяла пергамент за уголки и потянула в стороны. То ли кожа была плохо выделана и слишком пересушена, то ли в крае имелся крохотный надрез, но королевское разрешение треснуло и разорвалось пополам. Клочки упали на пол. Я провожал их взглядом и потому не уловил тот миг, когда мир снова пришёл в движение.

Наис бросилась ко мне, обхватила руками за шею, потянула вниз и впилась в мои губы своими. На один вдох. Очень долгий вдох, который сказал мне больше, чем любые слова. Потом, словно испугавшись собственной смелости, она отпрянула назад, покраснела ещё больше, чем раньше, и выбежала за дверь. А я остался стоять только потому, что напор супруги прижал меня к массивному столу, иначе… Боюсь, не удержался бы на ногах.

Он был прав, этот странный парень, тысячу раз прав! Отречься от трона может только король. Отказаться от свободы может только тот, кто обладает ею в полной мере. Значит, Наис, чтобы принять судьбу, только и надо было, что почувствовать себя свободной? Джерон не просто спас мне жизнь. Он подарил мне совершенно новое существование. И я начну сначала, помня всё плохое и ни на минуту не забывая о хорошем! Надеюсь, он когда-нибудь снова заглянет в Антрею: вдруг его кошке снова понадобится жених? Обязательно заглянет! Не сможет не заглянуть, потому что я должен буду показать ему своего сына. Сына, который непременно будет рождён, и рождён именно ею — женщиной, которую я люблю. И чем мне удалось заслужить такое счастье?!

Антреа, Караванный путь, особняк Ра-Дьен,

дневная вахта

— Как вы себя чувствуете, милая daneke?

— Вашими молитвами!

Мийна снова огрызается, но теперь мало что способно испортить мне настроение. Даже не могу представить, как такое может произойти.

— Dan Советник может меня принять?

— Принять-то может, а вот вынести — едва ли! — доносится из полуоткрытой двери кабинета. — Заходи!

Каллас, утопающий в подушках и домашней мантии, нежит свой слабый желудок молоком, смешанным с первой земляникой.

— Хочешь?

Радушный жест указывает на столик, где находится целый кувшин лакомства и ещё один бокал.

— Не откажусь!

Наливаю порцию себе, присаживаюсь рядом с подносом, чтобы далеко не ходить. Делаю глоток.

— Молоко, разумеется, козье?

— Какое же ещё? Вкусно?

— Недурно.

— Экий ты привередливый!

— Уж не привередливее тебя!

Ра-Дьен фыркает, но не спешит опровергать моё утверждение.

— Оставил нас, сиротинушек, без адмирала…

— Это обвинение?

— Это жалоба! Не видишь — хнычу?!

— Насколько помню, у тебя виды на это тёплое местечко. И подходящий кандидат имеется. Есть ли повод для стенаний?

Dan Советник довольно щурится, напоминая мне Микиса, греющегося на солнышке.

— Могу я хоть раз пожаловаться?

— Можешь. Только не мне на меня же — это ни в какие ворота не лезет.

— А мне ворот не нужно, и калиточка сгодится.

— Какой-то ты сегодня игривый… Мара утром навещала?

Каллас мечтательно улыбнулся:

— Да она ещё с вечера задержалась.

— О, а вечно жалуешься на здоровье! Впрочем, после любовных похождений адмирала понимаю: у тебя ещё всё впереди!

— Кстати, о любви. Это правда, что ты просил королеву о расторжении брака?

— Чистейшая.

— И?

— Получил разрешение.

Ра-Дьен расширил глаза:

— Значит, ты распрощался с Наис?

— Нет.

— Как это понимать?

— Всё вышло наилучшим образом… Не буду утомлять тебя подробностями, скажу одно — в скором времени я собираюсь приступить к исполнению своего главного долга. Супружеского.

— Тебе удалось помириться с женой?

— Или ей — смириться со мной. Да какая разница? Я счастлив, Калли! Счастлив как никогда!

— То-то улыбка у тебя дурнее, чем обычно… А я боялся, дело в чём-то другом. Успокоил старика! Но если не секрет, объясни, как тебе удалось?

— Что именно?

— Уломать Наис. Она же ни в какую не соглашалась подпускать тебя к телу.

Я сделал загадочное лицо:

— Это всё чародейство.

— Чародейство?

Интерес Ра-Дьена выглядел так забавно, что пришлось продолжить игру:

— Один заезжий маг раскрыл мне тайну чудесного средства, способного изменять судьбы.

— И что это за средство?

Всегда знал, что Каллас — торгаш, во всём ищущий выгоду. И, самое смешное, он её находит, следовательно, не отступает от своего призвания, что делает ему честь. Но на некоторые уловки попадается, как ребёнок.

— Я пошутил.

— Средства не было? Или мага?

— Были. Оба. Хотя, как теперь понимаю, никакого волшебства не случилось. Просто нужно было потянуть за нужную ниточку, и узел сразу развязался.

— Так кто тебе помог?

— Ты не поверишь! Тот парень, что должен был забрать у тебя какую-то посылку для своего родственника.

— Ах, этот…

Ра-Дьен, приподнявшийся было, снова откинулся на подушки, улыбаясь той самой улыбкой, что всегда означает: «я знаю то, чего не знаешь ты».

— Ты сам просил его о помощи?

— С какого перепоя? Даже не представлял, что он способен помочь. Честно говоря, сначала вообще думал, что он блаженный.

— А когда перестал так думать?

— Хм… Пожалуй, на третий день знакомства, когда он обиделся.

— Обиделся?

— Ну… Мне нужно было выговориться, но я начал не с того и не так, почти поссорились, в общем. Тогда он отчитал меня, как учитель ученика. За то, что я напросился на помощь, а сам не желаю её получать.

Каллас расхохотался, расплёскивая молоко по подушкам.

— Что тут смешного?

— Да ничего, в сущности… Ох, Рэй, ты иногда так забавно поступаешь… Этот парень… Знаешь, кто его родственник?

— Понятия не имею.

— Ректор Академии.

Агхм. Впору чувствовать себя неуютно.

— И что?

— Можешь продолжить цепочку и сделать правильный вывод?

— О чём?

— О парне, которого считал дурачком.

— Э-э-э-э-э… А какой вывод?

— Он — Мастер.

Мастер? Не может быть. Он же такой молодой… Нет, не верю. Хотя Калласу в этом смысле виднее.

— Но почему он ни разу на это не намекнул?

— А зачем? Чтобы огрести толпу желающих получить помощь? Нет, Рэй, Мастера тоже иногда хотят отдохнуть от забот. Вот только этому не повезло: ты мешался под ногами.

Чувствую себя уязвлённым:

— Это ещё надо посмотреть, кто у кого под ногами мешался!

Каллас машет рукой:

— А вообще, два сапога пара! Неудивительно, что вы так хорошо сработались. Надеюсь, тот раз, когда ты его обидел, был единственным?

— А что? Если нет, он не стал бы мне помогать?

— Он помог бы в любом случае. Но ты хоть его отблагодарил?

— В некотором роде. Но когда встретимся снова, отблагодарю непременно!

Антреа, набережная вблизи Грузового порта,

вечерняя вахта

Я стоял спиной к солнцу, садившемуся в морскую даль, и смотрел, как взбирающийся на холмы город начинает мерцать вечерними огнями. Вот зажглись масляные фонари в Угольной гавани, вот старый Ади добрался со своим выводком юных фонарщиков до Караванного пути…

Светлячки на груди уставшего за день и готовящегося отойти ко сну города. Ожерелье, драгоценнее которого нет и быть не может — мирные огни вечерних окон и уличных фонарей. И пока я живу, другой огонь не доберётся до этих домов. Особенно тёмный огонь безумия.

Это мой город, слышите? Мой! Пусть даже весь мир будет против нас, мы выстоим! Потому что нет другого способа покорить Антрею, чем отдать ей всего себя. Без остатка. Мало кто сможет отказаться от такого дара, верно? А если отказываются, что ж… Целее будем. Но мои любимые женщины не отказались. Приняли. Меня. Полностью, со всеми грехами и добродетелями. И этого я никогда не забуду. Не потому, что не смогу, просто… Я хочу ЭТО помнить. Чтобы быть уверенным. Нет, не в себе. В пути, по которому иду.

Мои женщины. Антреа и Наис. Наис и Антреа. Ни одну из вас я не могу любить сильнее, чем другую. Но вы ведь не обижаетесь, верно? Не обижаетесь? Или…

Ветер, спустившийся в город с отрогов далёких гор и выбравшийся из лабиринта улиц, мягко накрыл моё лицо своей ладонью. На один вдох, не больше, но этого вдоха достаточно, чтобы понять: хотя бы одна из моих возлюбленных не обижается. А со второй нам было суждено идти рука об руку ещё до появления на свет. И тепло её пальцев всегда будет моим. Теперь уже — всегда…

Бугорок под тканью камзола на груди недовольно заёрзал. Кто-то хочет что-то сообщить? Я потянул за шнурок и вытащил на свет божий серёжку.

Так и есть, камень светится. Послушать? Или выбросить, от греха подальше?

Пальцы сомкнулись вокруг безделушки, приносящей мне одни только проблемы. А что, и выкину. Скажу — потерял. Уж мне-то поверят. А новую всё равно не выдадут. И будет у меня полный покой круглые сутки. Вот сейчас размахнусь посильнее и…

Пульсация в кулаке стала сильнее. Тревожнее. В самом деле нужен? Ой, что-то не верится! Нет, не буду принимать послание. Не буду, понятно? Сегодня я не расположен трудиться. Сегодня день отдохновения и неги.

Но для кого-то он может быть другим — несчастливым, опасным, убийственным, наконец. А раз вызывают меня, то, возможно, моими усилиями удастся отвести грозу. От города и от его жителей. Поборемся с непогодой? На два счёта! Но если это опять Олли с сообщением об очередной выходке моих дурок… Кому-то сильно не поздоровится.

И я застегнул на мочке зажим серьги.

Все стихи в книге принадлежат автору. — В. Иванова.

Примечания

1

Колм — треугольный парус, крепящийся на лежачей мачте. Используется для маневрирования и тихого хода.

2

Фесса — быстроходный корабль малой грузоподъёмности. В «Объединённом судовом регистре» записан в класс «Призрак». Хорош для разведывательных и курьерских целей.

3

Ламма — рыболовецкое судно. Класс «Трудяга».

4

Dan (в женском варианте — daneke) — дословно «господин». Вежливое обращение, распространённое в Антрее — городе-государстве в южной провинции Западного Шема.

5

Дословная цитата из официальной речи Управителя Гильдии магов Антреи на прошлогоднем отчётном совещании, устроенном её величеством по многочисленным заявлениям пострадавших сторон.

6

Бык — обиходное название разменной медной монеты.

7

Хэс — искажённое и сокращённое от haazen — «вторгшийся без дозволения».

8

Амитер — старший офицер, в чьи обязанности входит руководство постом Стражи в отдельном регионе, в данном случае — постом Городской стражи в одном из районов Антреи.

9

Ххаг (H’hagg) — мелкий и чрезвычайно зловредный морской демон, обожающий портить рыбачьи сети и прилеплять на днища кораблей ракушки.

10

Если хотите подробнее узнать о способах общения на расстоянии, прослушайте в Академии курс лекций по прикладному применению упорядоченных структур. Правда, читающий его Мастер Эрими — человек, любящий занаучивать даже самые простые вещи.

11

«Порталы, как средства перемещения, в самом общем случае разделяются на Общие, сиречь предназначенные для использования любым желающим, независимо от принадлежности к тому или иному народу, магических способностей и прочих качеств, и Кровные, сиречь личностные, которые настраиваются при своём построении на использование одной, строго определённой персоной, что призвано затруднить доступ к Тайным Путям лиц, не имеющих допуска…» («Наставления Мастеру Пути», академический курс лекций).

12

Лэрр (от la’err) — дословно «защитник», реже используется в значении «хранитель», и только в отношении одной группы людей употребляется как указание титула лэрры Горькой Земли.

13

Giiry — дословно «малыш» или «малышка». Обычно употребляется родителями по отношению к детям, но часто используется и любовниками.

14

Кайана — торговое судно, в «Объединённом судовом регистре» отнесена к классу «Щекастых».

15

Габбар — южный демон, чьё тело, объёмистое, состоит из песчинок. Славится неутолимым аппетитом к заблудившимся в пустыне караванам.

16

Все стихи в книге принадлежат автору. — В. Иванова.

17

Рассветный горизонт — фехтовальный термин. Наряду с «рассветным» (при котором наносятся в основном удары в область корпуса) различают «полночный горизонт» (удары в ноги) и «полуденный горизонт» (удары в область плеч и головы).

18

«Заячьи тропки» — Порталы, которые переносят на сравнительно небольшое расстояние — в пределах прямой видимости, соответственно, для их возведения необходимо только ясно видеть место, в котором хочешь оказаться. Заклинание сравнительно простое, не требует длительной подготовки, и его силы обычно хватает на пять-семь «прыжков», поэтому поставлено на вооружение в Городской страже и выдаётся патрулям или «гончим».

19

Ночники — факелы для освещения наиболее крупных и значимых улиц города.

20

Виграмма — общеупотребительное название разрешительного документа.

Content

Вероника Иванова
Свобода уйти, свобода остаться

Пятый день месяца Первых Гроз

Шестой день месяца Первых Гроз

Седьмой день месяца Первых Гроз

Восьмой день месяца Первых Гроз

Девятый день месяца Первых Гроз

Десятый день месяца Первых Гроз

Одиннадцатый день месяца Первых Гроз

Двенадцатый день месяца Первых Гроз

Тринадцатый день месяца Первых Гроз

Четырнадцатый день месяца Первых Гроз

Пятнадцатый день месяца Первых Гроз

Примечания