Эйми Моллой

Идеальная мать

Автор выражает глубокую признательность Билли Айдолу за то, что он великодушно позволил использовать текст его песни в этой книге

Посвящается Марку

Aimee Molloy

THE PERFECT MOTHER

Серия «Двойное дно: все не так, как кажется»

Печатается с разрешения агентств Jenny Meyer Literary Agency и The Book Group

Перевод с английского Марианны Каменской

Оформление обложки Яны Паламарчук

© Aimee Molloy, 2018

© Каменская М., перевод, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Три слепые мышки, три слепые мышки,

Смотрите, как они бегут,

Смотрите, как они бегут.

Пролог

День Матери

14 мая

Джошуа.

Я просыпаюсь, у меня жар. В окно надо мной барабанит дождь, я ощупываю простыню и вспоминаю, что рядом никого нет. Я закрываю глаза, мне удается снова заснуть, пока я вдруг не просыпаюсь от острого приступа боли. С тех пор как он оставил меня, я каждое утро просыпаюсь больной, но сейчас я сразу понимаю, что это что-то другое.

Что-то плохое.

Идти слишком больно, я с трудом вылезаю из кровати и ползу по полу, покрытому пылью и песком. Телефон лежит в гостиной, но мне некому звонить. Говорить я хочу только с ним. Мне нужно рассказать ему, что со мной, мне нужно, чтобы он сказал, что все будет в порядке. Мне нужно еще хотя бы раз напомнить ему, как сильно я его люблю.

Но он не возьмет трубку. Или хуже того, возьмет и начнет орать: он больше не намерен этого терпеть, и если я еще хоть раз ему позвоню, то…

Спина болит так, что я едва дышу. Я жду, когда боль стихнет, жду обещанной передышки, но спина не проходит. В книжках ничего об этом не говорилось, и это совсем не похоже на то, о чем рассказывали врачи. Они говорили, что боль будет усиливаться постепенно. И что я сама пойму, что надо делать. Я собиралась засечь время. Сидеть на гимнастическом мяче, который я купила на гаражной распродаже. И поехать в больницу в самый последний момент, чтобы избежать всяких аппаратов и лекарств. Всего того, что принято делать в больницах, чтобы ребенок поскорее родился, даже если твое тело еще не готово.

Я не готова. Я должна была рожать только через две недели, и я не готова.

Я собираюсь с мыслями и беру телефон. Я не звоню ему. А звоню акушерке с пирсингом, ее зовут Элбани, мы виделись всего два раза.

«Я принимаю роды и не могу ответить на ваш звонок. Если вы…»

Я беру ноутбук и ползу в ванную, сажусь на холодную плитку, положив на шею влажное полотенце. Я кладу тонкий ноутбук на выпирающий силуэт своего сына. Я захожу в почту и пишу письмо «Майским матерям».

«Не понимаю, так и должно быть? — печатаю я дрожащими руками. — Меня знобит. Боль очень сильная. Все происходит слишком быстро».

Они не ответят. Они пошли куда-нибудь ужинать, едят острые блюда, чтобы роды начались скорее, отпивают у мужа из кружки глоточек, наслаждаются спокойным вечером вдвоем (опытные матери предупреждали нас, что такого больше не будет). Они увидят мое письмо только утром.

Я слышу, что мне пришел ответ. Какая Фрэнси милая. «Началось! — пишет она. — Засеки интервал между схватками, попроси мужа давить на поясницу».

«Как ты? — пишет Нэлл через 20 минут. — Все еще болит?»

Лежа на боку, я с трудом печатаю: «Да».

Вокруг все потемнело, а когда — через десять минут или час, не знаю — я открываю глаза, я чувствую, что от шишки на затылке по телу расплывается сероватое пятно боли. Я ползу обратно в гостиную, слышу какой-то звук, похожий на вой животного, и вдруг осознаю, что звук издаю я. Джошуа.

Я кое-как добираюсь до дивана и заваливаюсь на подушки. Я кладу руку между ног. Кровь.

Натягиваю на ночную рубашку тонкий дождевик. Кое-как спускаюсь по лестнице.

Почему же я не собрала сумку заранее? «Майские матери» столько писали про то, что туда положить, а моя валяется в шкафу в спальне, пустая. Там нет ни «айпода» с расслабляющей музыкой, ни кокосовой воды, ни мятного масла, которое должно помочь от тошноты. Я даже не распечатала план родов. Я стою под тусклым фонарем, обхватив живот, пока не приезжает такси. Я забираюсь на липкое заднее сиденье, стараюсь не обращать внимания на настороженное лицо водителя.

Я забыла новые ползунки, в которых повезу его домой.

В больнице меня отправляют на шестой этаж, там просят подождать в приемном отделении.

— Прошу вас, — в конце концов обращаюсь я к женщине за стойкой. — Меня знобит, у меня кружится голова. Позвоните, пожалуйста, моему врачу.

Сегодня не ее смена. Сегодня вместо нее другая женщина из этой больницы, я ее никогда не видела. Я в ужасе сажусь, и тут из меня на зеленый пластиковый стул начинает течь жидкость, пахнет она как земля, в которой мы с мамой искали червей на заднем дворе.

Я иду в коридор, я должна продолжать двигаться, стоять на ногах. Я вспоминаю, какое у него было лицо, когда я ему рассказала. Он разозлился, утверждал, что я его обманула. Требовал, чтобы я избавилась от ребенка. «Ты все погубишь. Мой брак. Репутацию. Ты не можешь так со мной поступить. Я тебе не позволю».

Я не сказала ему, что уже видела зеленый мигающий свет его пульса, слышала из колонок на потолке биение сердца, похожее на звук скакалки. Не сказала, что хочу этого ребенка больше всего на свете.

Сильные руки поднимают меня с пола. Грейс. Так написано на бейдже. Грейс ведет меня в какую-то палату, обхватив за талию, и говорит прилечь. Я сопротивляюсь. Я не хочу лежать на кровати. Я хочу знать, все ли в порядке с ребенком. Я хочу, чтобы боль утихла.

— Сделайте мне эпидуральную анестезию, — говорю я.

— К сожалению, уже слишком поздно, — говорит Грейс.

Я сжимаю ее руку, грубую от мыла и больничной воды.

— Только не это. Что слишком поздно?

— Поздно делать анестезию.

Кажется, я слышу, как кто-то бежит к моей палате.

Кажется, я слышу, как он зовет меня.

Я сдаюсь и ложусь. Это Джошуа, это он зовет меня из темноты. Пришла врач. Она говорит со мной, мне что-то наматывают на предплечье, игла входит во внутреннюю сторону локтя, словно лезвие конька, разрезающее лед. Меня спрашивают, с кем я приехала и где мой муж. Все плывет перед глазами, и я чувствую этот запах. Запах жидкости, которая течет из меня. Запах земли и грязи. Кости распирает изнутри. Я вся горю. Что-то явно не так.

Я чувствую давление. Я чувствую жар. Я чувствую, как мое тело и мой ребенок отделяются друг от друга.

Закрываю глаза.

Тужусь.

Глава I

Спустя 14 месяцев

КОМУ: «Майские матери»

ОТ: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 4 июля

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: 14 месяцев

В честь праздника сегодняшний совет будет посвящен независимости. Вы заметили, что ваш прежде бесстрашный малыш вдруг начал всего бояться, если вас нет рядом? Милая соседская собачка превратилась в кровожадного хищника. А тень на потолке — в безрукого монстра. Это нормальный процесс, ребенок начинает осознавать, что в мире есть опасность. Ваша задача сейчас — помочь ему справиться со своими страхами, объяснить, что ему ничего не грозит. И даже если мамочку не видно, она всегда, что бы ни случилось, будет с ним рядом, чтобы защитить его.

Как быстро бежит время.

Нам так часто говорили, по крайней мере — незнакомые люди. Они клали нам руки на живот и говорили, что мы ни в коем случае не должны упустить эти счастливые моменты. Говорили, что мы даже не заметим, как пролетит время. И как быстро они научатся ходить, заговорят и оставят нас.

Прошло четыреста одиннадцать дней, и время идет совсем не быстро. Я пыталась представить, что бы сказал доктор Г. Иногда я закрываю глаза и представляю, что сижу у него в кабинете, время почти вышло, следующий пациент нетерпеливо постукивает ногой в приемной. «Ты склонна к рефлексии, — вот что бы он сказал. — Но, что интересно, ты постоянно думаешь об отрицательных сторонах твоей жизни. Давай задумаемся о положительных».

Положительные стороны?

Мамино лицо. Порой она бывала такой безмятежной, например, когда мы вдвоем отправлялись на озеро, а по дороге заезжали по делам.

Утренний свет. Капли дождя.

Ленивые весенние дни, которые я проводила в парке. Внутри меня кувыркался ребенок, отекшие ноги еле помещались в сандалии и были похожи на мятые персики. Это было до всех несчастий, тогда Мидас еще не стал малышом Мидасом, притчей во языцех и самой актуальной темой. Он был тогда обычным бруклинским младенцем, одним из миллиона. Он был не более и не менее необычен, чем любой другой ребенок со светлым будущим и необычным именем из дюжины детей, которые спали в узком кругу «Майских матерей».

«Майские матери». Группа мамочек. Никогда не любила это слово. Мамочка. Оно такое напряженное, надуманное. Мы не мамочки. Мы матери. Люди. Так получилось, что у нас одновременно произошла овуляция, и мы родили в один и тот же месяц. Мы не были знакомы, но решили подружиться ради детей и ради того, чтобы не сойти с ума.

Мы зарегистрировались на сайте «Вилладж» — «самом полезном сайте для родителей в Бруклине» — и познакомились по переписке задолго до того, как родили. Мы описывали наш новый период в жизни в таких подробностях, которые наши настоящие друзья никогда бы не стерпели. О том, как обнаружили, что беременны. О том, какой способ придумали, чтобы сообщить об этом нашим матерям. Мы обменивались идеями насчет имен и опасениями насчет тазового дна. Фрэнси предложила встретиться вживую, и в то мартовское утро, в первый день весны, мы все потащились в парк, неся на себе груз третьего триместра беременности. Мы сидели в тени, вдыхая запах свежей травы, и радовались, что наконец-то познакомились лично. Мы стали видеться, записались на одни и те же курсы подготовки к родам, курсы по первичной реанимации, бок о бок принимали позы кошки и коровы на йоге. А потом, в мае, как и ожидалось, стали рождаться дети, как раз к наступлению самого жаркого лета в истории Бруклина.

«Ты справилась!» — писали мы в ответ на свежие сообщения о рождении ребенка и словно заправские бабушки сюсюкали над фотографией крошечного младенца, завернутого в розово-голубое больничное одеяльце.

«Какие щечки!»

«Добро пожаловать в жизнь, малыш!»

Некоторые из нас еще много недель не могли спокойно уходить из дома, а другим не терпелось собраться всем вместе и похвастаться ребенком. (Мы настолько к ним не привыкли, что не называли их по именам — Мидас, Уилл, Поппи — а просто звали «ребенок»). Мы были на несколько месяцев свободны от работы, а в случае отсутствия таковой — от тревог за карьеру, и собирались дважды в неделю в парке, чаще всего, если успевали занять наше любимое место, под ивой неподалеку от бейсбольной площадки. Вначале состав группы все время менялся. Появлялись новые люди, а другие — к которыми я уже привыкла — уходили. Те, кто был скептически настроен по отношению к группам для матерей, матери постарше, которым не по душе была всеобщая тревожность, те, кто собирался переезжать в дорогие пригородные районы: Мэйплвуд и Вестчестер. Но трое приходили всегда.

Первым делом Фрэнси. Если бы у группы было животное-талисман, как у футбольной команды (кто-нибудь, кто, обклеившись перьями, будет поддерживать команду кричалками в честь Ма! Те! Ринст! Ва!), то это точно была бы она. Этакая Мисс Хочу-всем-нравиться, Хочу-как-правильно, полная надежд и южных углеводов.

Потом Колетт, которая нравилась всем поголовно, а нам была близкой подругой. Она была одной из самых красивых среди нас: золотисто-каштановые волосы, как из рекламы шампуня, типичная колорадская непринужденность и естественные домашние роды — идеальная женщина в сахарной пудре.

И, наконец, Нэлл — классная британка, отказывающаяся доверять книгам и экспертным мнениям. Мисс Доверяй-себе. Мисс Не-стоило-бы-мне. (Не стоило бы мне набрасываться на этот шоколадный маффин. Картошку фри. Третий джин-тоник). Но я с первого дня заметила, что за ее эксцентричной манерой поведения что-то скрывалось. Она, как и я, была женщиной, у которой есть секрет.

Я вовсе не собиралась регулярно посещать эти встречи, но я ходила так часто, как могла, таcкала вниз по холму к парку сначала свое беременное тело, а потом коляску. Я садилась на покрывало, ставила коляску рядом с другими в кружевной тени ивы. Я леденела, слушая их соображения насчет родительства, четкие инструкции, как нужно делать некоторые вещи. Кормить исключительно грудью, никакой смеси. Пристально караулить, не хочет ли ребенок спать. Как можно чаще носить его на руках, будто какой-то яркий аксессуар, на который вы раскошелились в «Блумингдэйлз».

Неудивительно, что в какой-то момент я их возненавидела. Ну честное слово, как можно спокойно выслушивать такие самоуверенные высказывания? Как можно стерпеть столько критики?

А если у тебя не получается? А если ты не кормишь грудью? Если молоко ушло и не помогают ни китайские травы, ни молокоотсос, с которым сидишь среди ночи. Если ты валишься с ног от усталости, от того, сколько времени и денег ты потратила на то, чтобы научиться распознавать признаки засыпания? И если у тебя просто нету сил принести закуску на всех?

Колетт приносила маффины. Каждый раз — двадцать четыре маленьких маффина из дорогой кондитерской, которая открылась на месте испанской забегаловки. Она обычно открывала картонную коробку и передавала по кругу, над лежащими детьми.

— Уинни, Нэлл, Скарлет, угощайтесь, — говорила она. — Они просто божественные.

Очень многие вежливо отказывались, ссылаясь на то, что нужно худеть, и доставали морковные палочки и яблочные дольки, но только не я. У меня-то живот был такой же плоский и подтянутый, как до беременности. За это можно благодарить маму. Хорошие гены — про меня всегда так говорили. Речь о том, что я высокая и худая, и лицо у меня более или менее симметричное. Вот только они молчат о других генах, которые я унаследовала. Тех, которые достались мне не от моей столь же симметричной матери, а от отца с весьма сильным биполярным расстройством.

У Джошуа гены не лучше. Я иногда спрашиваю его, беспокоит ли его эта ДНК. Ведь ему ее не так-то просто перехитрить. Его отец тоже безумен: блестящий доктор, такой теплый и очаровательный в общении с пациентами. А на самом деле агрессивный алкоголик.

Но Джошуа не любил, когда я говорила о его отце, так что я научилась избегать этой темы. Естественно, я не рассказала «Майским матерям» ни о своей наследственности, ни о Джошуа, ни о его отце. Я не рассказала им, как мне тяжко без Джошуа. Как сильно я его любила. И что я все на свете отдала бы, чтобы вновь быть с ним. Хотя бы на одну ночь.

Я не могла им этого рассказать. Да никому не могла. Даже доктору Г., невероятному психотерапевту, который закрыл свой офис как раз тогда, когда он больше всего был мне нужен. Он укатил на Западное побережье с женой и тремя детьми. А больше у меня никого не было, и, да, поначалу я приходила на эти встречи в надежде, что у нас с ними есть что-то общее. Мы ведь все были матери, я надеялась, что это поможет облегчить темноту первых нескольких месяцев, про которые все говорят, что это самый тяжелый период. «Дальше будет легче, — пишут специалисты. — Просто потерпите».

Что ж, легче не стало. Меня сочли виновной в том, что случилось ночью 4 июля. Но я каждый день напоминаю себе о том, что случилось на самом деле.

Это не я виновата. Это все они.

Из-за них пропал Мидас, а я лишилась всего.

Даже сейчас, год спустя, я сижу в одиночной камере, ощупываю грубый шрам на животе и думаю, что если бы не они, все могло бы сложиться иначе.

Если бы я не записалась в эту группу. Если бы они выбрали другой день, другой бар, не Альму, а другую няню. Если бы получилось иначе с телефоном.

Если бы не сбылось то, что Нэлл сказала в тот день. Она посмотрела на небо, подставив лицо под яркое солнце, и сказала: «В такую жару случается дурное».

Глава II

Год назад

КОМУ: «Майские матери»

ОТ: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 30 июня

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: ДЕНЬ 47

За эти шесть недель большинство из вас наверняка привыкли к грудному вскармливанию. А если этого еще не случилось — не сдавайтесь! Сейчас для вашего ребенка нет ничего лучше грудного молока. Если у вас есть какие-то проблемы с кормлением — последите за своим питанием. Молочные и глютеносодержащие продукты, а также кофеин могут снизить лактацию. А если вы испытываете болезненные ощущения или дискомфорт, может быть, стоит решить проблему с помощью специалиста? На это не стоит жалеть денег!

— В такую жару случается дурное? Что это вообще значит? — спросила Фрэнси. У нее были пушистые кудри до плеч и встревоженное выражение лица.

Нэлл отогнала от себя муху газетой, которой обмахивалась:

— Тридцать градусов. В Бруклине. В июне. В десять утра.

— Ну и что?

— А то, что для Техаса это, может, и нормально, а…

— Я из Теннесси.

— …а для здешних мест нет.

Порыв горячего ветра сдул пеленку с лица сына Фрэнси.

— Просто не надо говорить такие вещи, — сказала Фрэнси, беря ребенка на руки. — Я суеверная.

Нэлл отложила газету и открыла детскую сумку:

— Так Себастьян обычно говорит. Он вырос на Гаити. А там люди, как бы это сказать, привыкли обращать больше внимания на природные явления, чем мы, американцы.

Фрэнсис подняла брови:

— Но ты-то англичанка.

— Там все нормально? — спросила Колетт у Скарлет. Та стояла в тени, среди колясок со спящими детьми. Скарлет накрыла коляску пеленкой и вернулась к остальным.

— Мне показалось, он проснулся, — сказала она, села рядом с Фрэнси и достала из сумки антисептический гель. — Он плохо спал ночью, поэтому, пожалуйста, не подходите к нему. О чем речь?

— Судя по всему, скоро конец света, — сказала Фрэнси, слизывая шоколадную глазурь с кренделька. Это была единственная поблажка, которую она все-таки себе позволяла.

— Да, скоро, но у меня есть кое-что, что нам поможет, — сказала Нэлл, доставая из детской сумки бутылку вина.

— Ты принесла вино? — улыбнулась Колетт, собирая волосы в пучок. Нэлл открутила крышку.

— Не просто вино, а самое лучшее португальское игристое, которое можно купить за 12 долларов в девять тридцать утра.

Она достала из сумки пластиковый стаканчик, налила половину и протянула Колетт:

— Пей скорее, оно уже и так теплое.

— Я не буду, у меня потом йога, — сказала Юко. Она ходила вокруг них и баюкала дочь на руках.

— Я тоже не буду, кормлю, — отказалась Фрэнси.

— Да фигня это, кто тут не кормит? — сказала Нэлл. — Хотя… Она подняла руку, привлекая всеобщее внимание. — Может быть, кто-то и не кормит. Приходит домой, задергивает шторы и тайком разводит смесь. Ну и ничего. В любом случае, от маленького стаканчика вреда не будет.

— В книжках по-другому пишут, — сказала Фрэнси.

Нэлл закатила глаза:

— Фрэнси, хватит читать всякую пропагандистскую чушь. Ничего в этом такого нет. У меня в Англии подруги пили по чуть-чуть даже во время беременности.

Колетт одобрительно кивнула Фрэнси:

— Выпей, если хочется, Уиллу эту не повредит.

— Точно? — Фрэнси взглянула на Нэлл. — Ну ладно, хорошо, только капельку.

— Я тоже буду, тем более, что есть повод, — сказала Скарлет и потянулась за вторым стаканом. — Я не рассказывала? Мы покупаем дом в Вестчестере.

Фрэнси ахнула:

— И вы туда же? С какой стати все вдруг решили перебраться в пригород?

— Я бы, честно говоря, и подальше уехала, но мой профессор теперь в штате в Колумбийском университете, нам нужно жить поблизости, — Скарлет посмотрела на остальных. — Вы не обижайтесь, я знаю, многим тут хорошо, но мне совсем не нравится идея растить ребенка в городе. С тех пор как он родился, я все время думаю, насколько тут грязно. Я хочу, чтобы он рос на свежем воздухе, а вокруг была зелень.

— А я нет, хочу, чтобы мой ребенок рос на помойке, — сказала Нэлл.

— Вот бы и у нас были средства переехать в Вестчестер, — сказала Фрэнси и отпила из стакана.

— Уинни, хочешь вина? — спросила Нэлл.

Уинни с отсутствующим выражением лица наблюдала, как вдалеке, на прямоугольном газоне, молодая пара играет в летающую тарелку. Между ними с головокружительной скоростью металась бордер-колли. Уинни, кажется, не услышала Нэлл.

— Уинни, дорогая, ты с нами?

— Извини, что ты сказала? — Уинни улыбнулась Нэлл и перевела взгляд на Мидаса. Он лежал у нее на коленях. Руки его были прижаты к ушам, он потихоньку начал просыпаться.

— Вина? — спросила Нэлл, протягивая ей стакан.

Уинни взяла Мидаса на руки, перевела взгляд на Нэлл, зарывшись губами в черные волосы сына:

— Нет, не стоит.

— Это почему?

— Мне от алкоголя иногда нехорошо.

— Странные вы люди, — сказала Нэлл, налила себе вина и закрыла бутылку. Из-под рукава черной футболки виднелась большая татуировка: изящная колибри в пастельных тонах. Она отпила из стакана:

— Какая дрянь. О, слушайте, я вчера пошла выпить кофе без ребенка. Какая-то женщина посмотрела на мой живот, поздравила меня и спросила, какой срок.

— Возмутительно. И что ты ответила? — спросила Юко.

Нэлл рассмеялась:

— Что рожаю в ноябре.

Фрэнси посмотрела на Уинни, та опять остановившимся взглядом смотрела вдаль, в сторону газона.

— У тебя все нормально?

— Да, все хорошо, — она заправила прядку волос за ухо. — Просто устала от жары.

— Кстати, раз уж об этом зашла речь, может быть, будем встречаться где-то еще? — спросила Юко. Она уложила сына на покрывало и принялась рыться в сумке в поисках подгузника. — А то с каждым днем все жарче. Дети тут расплавятся.

— Можно в библиотеке, — предложила Фрэнси. — Там за читальными залами есть свободный кабинет, можно забронировать.

— Довольно-таки жуткая перспектива, — сказала Нэлл.

— Около большой площадки недавно открыли ресторан на свежем воздухе, вы были? — спросила Колетт. — Мы с Чарли ходили на днях. Там были компании мам с детьми. Можем иногда там встречаться на обед.

— И на стаканчик сангрии, — оживилась Нэлл. — Или вообще, может, пойдем куда-нибудь вечером? Без детей?

— Как так без детей? — удивилась Фрэнси.

— Ну, так, я на следующей неделе снова выхожу на работу. Хочу немножко повеселиться, пока можно.

— Я пас, — сказала Фрэнси.

— Почему?

— Ему же всего семь недель.

— И что?

— Не рановато ли ему разлучаться с матерью? А по вечерам он иногда довольно несносный. У нас, кажется, период непрерывных кормлений.

— Пусть тогда муж с ним посидит. Ребенку важно налаживать контакт с отцом с первых месяцев жизни, — сказала Скарлет.

— Муж? — Фрэнси нахмурилась.

— Да. Может, слышала о таком, зовут Лоуэл. Из его спермы получилась половина твоего ребенка, — сказала Нэлл.

— Фу, Нэлл, — поморщилась Фрэнси и посмотрела на Уинни:

— А ты бы с нами пошла?

Уинни завернула Мидаса в слинг и сложила пеленку:

— Не уверена.

— Да брось, нам полезно отдохнуть от детей, — сказала Колетт.

Уинни встала. На ней был струящийся нежно-розовый сарафан до щиколоток:

— Я пока не нашла Мидасу няню.

— А как же твой…

— Черт, сколько времени уже, мне пора бежать, — Уинни посмотрела на тоненькие серебряные часы на запястье.

— А куда тебе? — спросила Фрэнси.

Уинни надела большие темные очки и хлопковую шляпу с широкими полями, которые отбрасывали тень на лицо и плечи:

— Куча дел, сама понимаешь. До скорого.

Остальные сидели и смотрели, как Уинни идет по газону и поднимается в гору. У нее были распущенные черные волосы до плеч, подол розового платья развевался.

Когда Уинни исчезла из виду, Фрэнси вздохнула:

— Я ей сочувствую.

Нэлл рассмеялась:

— Кому, Уинни? Почему это, слишком красивая? Или стой, может, слишком худая?

— Она растит ребенка одна.

Колетт проглотила вино:

— Правда? Откуда ты знаешь?

— Она мне сама рассказала.

— Ничего себе, а когда?

— Пару дней назад. Я зашла в «Спот» съесть скон и передохнуть от жары. Пока я стояла в очереди, Уилл закатил истерику. Мне было дико неудобно. Тут как раз пришла Уинни. Мидас спал в коляске, она взяла Уилла на руки. Стоило ей поднести его к груди, как он тут же успокоился.

— Я так и знала, у нее волшебные сиськи. Даже на меня иногда действовало: бывало, посмотрю на них, и сразу как-то спокойней, — прищурилась Нэлл.

— Мы потом немножко поболтали, было очень мило. Она такая скрытная, согласитесь? Но она мне рассказала, что у нее никого нет.

— Просто так ни с того ни с сего рассказала? — спросила Нэлл.

— Ну да, вроде того.

— А кто отец?

— Я не спрашивала. Я заметила, что она без кольца, но не хотела приставать с вопросами. Это было бы как-то нетактично, — Фрэнси задумалась. — А еще она сказала, что я прекрасно справляюсь с Уиллом, мне было очень приятно. Мы слишком редко говорим друг другу такие вещи. С Уиллом иногда так тяжело. — Фрэнси разломала кренделек пополам. — Мне все время кажется, что я все делаю неправильно. Приятно, когда кто-то говорит, что это, может быть, и не так.

— Фрэнси, не говори глупостей. С Уиллом все прекрасно. У тебя все отлично получается. Мы все в такой же ситуации, как ты, — сказала Колетт.

— Странно, что мы не знали, что Уинни одна, правда? — сказала Юко.

— Да нет, не странно, — Нэлл поставила стакан с вином, опустила ворот растянутой футболки. Она поднесла свою дочь дочку Беатрис к груди и принялась кормить ее. — Мы говорим только о том, что имеет отношение к детям.

— Ну, наличие мужа в некотором роде имеет отношение к детям. Вы только представьте, каково это, растить ребенка одной. Ей, наверное, очень одиноко, — сказала Фрэнси.

— Я бы точно не смогла. Если бы Чарли не вставал иногда ночью к ребенку и не покупал подгузники, я бы точно рехнулась, — сказала Колетт.

— Я бы тоже, но… — Скарлет умолкла на полуслове.

— Но что? — спросила Колетт.

— Да нет, ничего.

— Скарлет, что «но»? Что ты собиралась сказать? — Фрэнси внимательно посмотрела на нее.

Скарлет замолчала на несколько секунд, а потом сказала:

— Ладно, хорошо. Я за нее волнуюсь, мне кажется, там не все так просто.

— В смысле?

— Я не хочу выдавать ее секреты. Но мы не раз вместе гуляли. Мы живем рядом и, как оказалось, гуляем с коляской по одному и тому же маршруту. Я бы не стала рассказывать, но мне очень нужно поделиться. У нее депрессия.

— Она сама тебе рассказала? — спросила Колетт.

— Она только намекнула. Ей очень тяжело, а о помощи попросить некого. Она рассказала, что у Мидаса жуткие колики. Он иногда рыдает часами.

— Колики? — недоверчиво переспросила Фрэнси. — Вот у Уилла колики. А Мидас, вроде, такой спокойный.

— У моей подруги из Лондона был диагноз послеродовая депрессия. Ей было стыдно хоть кому-то признаться, какие мысли приходят ей в голову. А потом муж заставил ее пойти к врачу, — сказала Нэлл.

— Не знаю, по-моему, непохоже, что у Уинни депрессия. Может, это просто послеродовая хандра? С кем не бывает.

— Всем привет. — Над ними возвышался Одди, на груди у него был слинг с ребенком. Он вытер лоб рукавом футболки. — Боже, ну и жара.

Он снял кроссовки, достал из детской сумки покрывало и расстелил его рядом с Колетт.

— Отомн все никак не хочет засыпать по утрам. Я уже час гуляю, жду пока она заснет, — сказал он, садясь. — Что тут у нас? О, вино?

— Хочешь? — сказала Нэлл.

— Конечно. Хорошее?

— Сойдет.

Фрэнси все еще смотрела на Скарлет:

— Нельзя сидеть сложа руки, нужно же как-то ей помочь, да? Может, что-нибудь придумать, чтобы она могла расслабиться, отдохнуть от ребенка.

— О ком речь? — спросил Одди.

— О Уинни.

Он замер, не донеся стакан до рта:

— А в чем проблема?

Фрэнси пристально взглянула на него:

— Нет никакой проблемы. Мы просто обсуждали, что хорошо бы ей передохнуть хотя бы один вечер.

Юко нахмурилась:

— Стойте-ка, может быть, ей это не по карману. Ведь она мать-одиночка. Няня, выпивка и ужин — все вместе может выйти долларов двести.

— Не думаю, что это ее остановит. Видела, какая у нее одежда? Сомневаюсь, что у нее проблемы с деньгами. Скорее всего, проблема в том, чтобы найти няню, — сказала Фрэнси.

— Спрошу Альму, вдруг она сможет, — сказала Нэлл.

— Какую Альму?

Нэлл просияла:

— Ах да, забыла вам рассказать. Я наконец-то нашла няню. Она начнет завтра, сначала по несколько часов. А потом, когда я выйду на работу, будет целый день. Она офигенная. Я ее найму на этот вечер, сделаю Уинни подарок на прощанье.

Нэлл взяла телефон, который лежал на пледе, и проверила календарь:

— Как насчет четвертого июля? — спросила она. — Или вы собираетесь сидеть дома и клясться в верности флагу?

— Я да, но в этом году сделаю исключение, — сказала Колетт.

— Я в деле, — сказал Одди.

— И я, — сказала Фрэнси. — А вы? Юко? Скарлет?

— Да, конечно, — сказала Юко.

Скарлет нахмурилась:

— К нам вроде бы собирались приехать родители мужа посмотреть на новый дом. Но вы не подстраивайтесь под меня, я не знаю, сколько еще пробуду в Бруклине.

— Я напишу всем «Майским матерям». Повеселимся на славу, я придумаю, куда пойти, — сказала Нэлл.

— Отлично. Только не забудь, уговори Уинни, чтобы она пошла с нами, — сказала Фрэнси.

Нэлл уложила Беатрис на покрывало и сказала:

— Будет круто. Несколько часов вне дома. Капелька свободы. — Она подняла стакан и допила вино. — Ничего страшного не случится. Просто выпьем по бокалу.

Глава III

4 июля

КОМУ: «Майские матери»

ОТ: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 4 июля

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: день 51

На седьмой неделе жизни ваш малыш должен научиться контролировать мышцы — брыкаться, елозить и уверенно держать головку. Пока ребенок постепенно развивается физически и привыкает к окружающему миру, не скупитесь на поцелуи, улыбки и всяческие похвалы. Пусть он знает, как Мамочка гордится его успехами.

20:23

Жаркий воздух был пропитан алкогольными парами, музыка играла так громко, что голова раскалывалась. Глухие удары из колонок смешивались со взрывами юного хохота. Двадцатилетки вернулись на каникулы из колледжей, они толпились за баром с родительскими кредитками в руках, дожидались своей очереди кинуть шар на песчаную дорожку у поля для бочче. Танцевали в полутьме в соседнем зале рядом с полуголым диджеем.

Нэлл протиснулась сквозь толпу и увидела их в самом конце открытой террасы. Одди сдвигал столы и высматривал лишние стулья. Фрэнси, одетая в черное хлопковое платье с весьма откровенным вырезом, здоровалась и обнималась со всеми по очереди. Там были и Юко, и Джемма, и Колетт, которая выглядела еще лучше, чем обычно: длинные распущенные блестящие волосы, светло-розовая помада. Рядом стояли еще женщины, Нэлл мало кого узнавала. Они последнее время перестали ходить на встречи, так что имен их она не помнила.

— Привет, — сказала Нэлл и подошла к Одди. Он был одет как обычно: выцветшая футболка с названием группы, о которой Нэлл никогда не слышала, шорты и стоптанные «конверсы». — Стремное какое-то место, скажи?

— Согласен.

— Кто его выбрал?

— Ты.

— А, точно. Я не ожидала, что здесь такая движуха. — Она стала высматривать в толпе официантку, ей было неловко от того, что Одди стоял так близко и разглядывал ее. Он отпил пива, над верхней губой осталась пена. Нэлл подавила в себе желание стереть след большим пальцем. — Где ты взял пиво?

— В баре, — наклонился к ней Одди. — Сейчас нет официантов.

За ними внезапно появилась Фрэнси. На веках у нее поблескивали серебряные тени.

— Где Уинни?

— Привет, Фрэнси, поживаю я восхитительно, спасибо, что спросила.

— Ой, прости, — сказала Фрэнси. — Привет и все такое. Придет она?

— Да, должна скоро, — сказала Нэлл, хоть и сомневалась, что Уинни действительно появится. Она написала ей два имейла и позвонила. Уинни отказалась без объяснений, просто сказала, что у нее не получится. А вчера поздно вечером она вдруг сообщила Нэлл, что передумала: «Я хочу с вами. Альма еще может посидеть с ребенком?»

— Думаю, она сейчас оставит Мидаса с Альмой и придет, — ответила Нэлл.

— А, понятно, тогда буду ее ждать.

— А я пойду возьму выпить, — Нэлл протиснулась внутрь и направилась к бару. Она заказала джин-тоник и стала вспоминать о том, как они на прошлой неделе поссорились с Себастьяном. Она стояла в ванной и чистила зубы. Перед этим она сообщила Себастьяну, что вопреки его желаниям, взяла Альму на работу.

«Нэлл», — сказал он раздраженно.

«Что?» — она посмотрела на его отражение в зеркале.

«Мы же это обсуждали. Мне кажется, ты зря это сделала».

«Почему?»

«Сама знаешь. — Он на секунду умолк. — Она же нелегалка».

Она сплюнула в раковину:

«Ты хотел сказать, у нее нет документов».

«Это не стоит того, чтобы так рисковать».

«Чем рисковать-то? Нашей столь многообещающей политической карьерой? — Нэлл прополоскала рот, прошла мимо него на кухню и включила чайник. — Вот моя политическая карьера закончилась, когда мне было пятнадцать, во дворе у Майкла Маркхама».

«Ты же знаешь, я не об этом. Сама понимаешь, тебе надо быть осторожней…»

Кто-то дотронулся до ее плеча: рядом с ней втиснулась Колетт, знаками подзывая бармена.

— Ты чудесно выглядишь, — сказала Колетт и посмотрела на ее плечо. — Я говорила, что мне безумно нравится твоя татуировка?

— Хочешь секрет? — сказала Нэлл ей на ухо и приподняла футболку. — Это мои беременные штаны. Ребенку уже два месяца, а я все еще в беременных штанах.

Колетт рассмеялась:

— Эластичный пояс — одно из великих открытий беременности. — Она посмотрела куда-то за Нэлл. — О, отлично, она пришла.

Нэлл обернулась и увидела, что у входа в одиночестве стоит Уинни. На ней было обтягивающее желтое платье, которое подчеркивало нежный блеск шеи и ключиц и живот, удивительно плоский для женщины, которая полтора месяца назад родила. Она, кажется, рассматривала людей вокруг себя.

— Вид у нее какой-то… встревоженный, — сказала Нэлл. — Да ведь?

— Да ладно? — посмотрела на нее Колетт. — Ну, а как иначе. Сложно в первый раз оставить ребенка с чужим человеком. Я еще не оставляла.

Нэлл помахала Уинни рукой, привлекая ее внимание, а потом взяла свой стакан и прошла вместе с Колетт к их столу на веранде мимо группы молодых людей, от которых сильно пахло травой.

— Привет, — сказала Уинни, протискиваясь сквозь толпу на веранду. В руке у нее был стакан.

— Все хорошо прошло? — спросила Нэлл.

— Да. Когда Альма пришла, Мидас уже спал.

— Волноваться абсолютно не о чем, — сказала Нэлл. — Она мастер своего дела.

Они сели и стали чокаться:

— За «Майских матерей»! — Фрэнси старалась перекричать музыку. — И давайте поклянемся, никаких разговоров о детях.

— А о чем же нам еще говорить? — сухо спросил Одди. — Не о своих же интересах.

— А какие у кого интересы? — спросила Юко.

— Кто-нибудь читает сейчас что-нибудь стоящее?

— Я вот только что купила новую книжку про укладывание, — сказала Фрэнси. — «12 шагов к тишине».

— А вы читали другую книгу на эту тему, про нее все сейчас говорят? — спросила Джемма. — «Французский подход» или что-то вроде того.

— Мне кажется, это как раз называется говорить о детях, — сказала Нэлл. — Колетт, давай, помоги нам. Ты сейчас что читаешь?

— Ничего. Я не могу читать, когда сама пишу книгу. У меня тогда в голове все путается.

— Ты пишешь книгу?

Колетт отвела взгляд, как будто она случайно проболталась.

— Погоди-ка. Мы дружим четыре месяца, и ты только сейчас решила с нами этим поделиться? — спросила Нэлл.

Колетт пожала плечами:

— Ну, как-то не заходило речи о работе.

— А что за книга? — спросила женщина с ярко-оранжевыми ногтями, которая сидела с другого конца стола. У нее, насколько Нэлл помнила, были близнецы.

— Мемуары.

— В твоем возрасте? Ничего себе.

Колетт закатила глаза:

— Да ничего особенного. Это не мои мемуары. Я литературный раб.

— Это как? — спросила Фрэнси. — Ты пишешь книгу за какую-то знаменитость?

— Ну, что-то вроде того. Я бы сказала, за кого, но… — Колетт махнула рукой и посмотрела на Уинни. Нэлл заметила, что та не отрывалась от телефона с тех пор, как села за стол. — Все нормально? — спросила Колетт.

— Да-да, — ответила Уинни и заблокировала экран.

Нэлл обратила внимание, что ногти Уинни были обкусаны до мяса. Несмотря на улыбку, в ее взгляде сквозило плохо скрываемое беспокойство. Уинни призналась Скарлет, что у нее совсем нет сил, но Нэлл раньше замечала, что Уинни рассеяна и стала намного реже приходить на встречи.

К их столу подошел побритый налысо официант с сережками-гвоздиками на брови:

— Началось обслуживание столиков, дамы, какой будет заказ?

Нэлл коснулась руки Уинни и спросила:

— Ты что будешь? Я угощаю.

Уинни улыбнулась:

— Чай со льдом.

Нэлл откинулась на стуле:

— Чай со льдом?

— Да, он тут хороший. Без сахара.

— Хороший чай со льдом без сахара? Так не бывает, — она подняла брови. — Не хочу вести себя, как девятиклассница на выпускном, но сегодня обязательно надо нормально выпить.

— Нет, спасибо, — сказала Уинни и посмотрела на официанта. — Просто чай со льдом.

— Дело твое, — сказала Нэлл, поднимая стакан. — Мне еще один джин-тоник. Кто знает, когда я в следующий раз окажусь в баре.

— Я и представить не могу, как ты на это решилась, — сказала Фрэнси, когда официант принял заказы и отошел от столика. — Ты выходишь на работу на следующей неделе!

— Да ерунда, — сказала Нэлл. — Все будет хорошо. И вообще, мне, по правде говоря, не терпится вернуться на работу. — Она отвела взгляд, надеясь, никто не догадается, что на самом деле ей нехорошо от одной мысли о том, чтобы через пять дней выйти из декрета. Она была не готова расстаться с ребенком так рано, но у нее не было выбора. Компания «Саймон Фрэнч Корпорейшн», в которой она работала, самое крупное журнальное издательство в США, вынудила ее немедленно вернуться на работу.

«Тебя, конечно, никто не заставляет, Нэлл, — Йен позвонил ей из офиса три недели назад, чтобы „проведать“. — Просто, понимаешь, ты главный технический директор, сейчас мы переходим на новую систему безопасности, и, собственно, для этого тебя и нанимали. — Он помолчал. — Только ты можешь это сделать. Момент неподходящий, но это важно».

«Что важно?» — Нэлл очень хотелось спросить это у Йена, своего босса, у которого на голове был хохолок, словно у какого-то мультяшного персонажа. Йена, который носил нарочито стильные ремни в стиле преппи: голубой с розовыми китами, салатовый с вышитыми ананасами. Что именно важно? Удостовериться, чтобы никто не взломал их секретные файлы? Предотвратить попытки загадочных русских хакеров получить доступ к невозможно дурацкому интервью с Кэтрин Фэррис, звездой какого-то телешоу? Не дать им раскрыть ее всеми силами охраняемый секрет чистой кожи (две чайные ложки рыбьего жира утром и чашка чая с жасмином перед сном)?

Нэлл вгляделась в лица женщин вокруг стола и увидела на них сострадание:

— Да ладно вам! — сказала она. — Детям полезно видеть, как мамы уходят на работу. Это развивает в них самостоятельность.

«А мне-то как быть?» — думала она. Она не могла рисковать этим местом, учитывая нью-йоркские цены, учитывая, во сколько им обходится двухкомнатная квартира в двух кварталах от парка, и то, что они еще не расплатились с кредитом на обучение. Она зарабатывала в два раза больше, чем Себастьян, который работал помощником куратора в Музее современного искусства, и они жили в Нью-Йорке благодаря ее зарплате. Она не могла всем рисковать ради четырех недель неоплачиваемого декрета.

— Я вчера была в «Хол Фуд», — сказала Колетт. На руках у нее блестели золотые браслеты. — Кассирша рассказала, что ей после рождения ребенка дали всего четыре недели. Неоплачиваемые, конечно же.

— Это противозаконно, — сказала Юко. — Они обязаны сохранять за ней место в течение трех месяцев.

— Я ей так и сказала. Но она только плечами пожала.

— У меня есть подруга в Копенгагене, там они обязаны сохранять место в течение года, — сказала Колетт. — Вообще-то США — единственная страна, кроме Папуа Новая Гвинея, где нет обязательного оплачиваемого декретного отпуска. Понимаете, США. Страна, где семейные ценности на первом месте.

Нэлл отпила из стакана и почувствовала, как от алкоголя начинают расслабляться мышцы.

— А если мы будем все время всем напоминать, что младенцы совсем недавно были эмбрионами, может, люди начнут поддерживать идею оплачиваемого декрета, как думаете?

— Слушайте, — Юко стала читать с экрана телефона. — Финляндия: семнадцать недель декрета. Австралия: восемнадцать. Япония: четырнадцать. Америка: ноль.

Из колонок громко заиграла песня Билли Айдола «Мятежный вопль». Нэлл подняла палец и стала подпевать:

Она не любит рабства. Она не будет сидеть и просить. Но если мне одиноко, и я устал, Она уложит меня спать.

— Это идеальный гимн материнства. Наша боевая песнь.

Мы вместе бродили по тюремному двору, детка. Прошли сто тысяч миль для тебя. Ты плакала от боли, детка, а я вытирал твои слезы. Миллионы раз для тебя.

Нэлл заметила, что Уинни опять смотрит на телефон, который лежал у нее на коленях. Нэлл протянула руку, забрала телефон и положила на стол.

— Ну давай, давай потанцуем, — сказала она, встала и рывком поставила Уинни на ноги. — Поехали! Вот так!

Я бы все тебе отдал, а себе ничего не оставил, детка, лишь бы ты была со мной рядом.

Нэлл схватила Уинни за руку, песня играла все громче, все женщины за столом стали подпевать припеву:

В полночный час нам нужно еще, еще, еще! И наш мятежный крик: еще, еще, еще.

Нэлл рассмеялась, подняла стакан и крикнула:

— Долой патриархат!

Уинни улыбнулась, мягко высвободила свою руку и посмотрела вдаль, за Нэлл, за толпившихся людей. В этот момент вспышка чьей-то камеры на секунду осветила ее идеальные черты лица.

21:17

Колетт пришлось дважды выкрикнуть свой заказ в баре — виски со льдом. Она подумывала о том, не заказать ли двойной, бедра ее двигались в такт музыке. Бармен подвинул к ней стакан, она сделала большой глоток. Она уже много месяцев не ходила вот так выпить с друзьями, не мечтая вернуться к Поппи и не переживая о книге и грядущем дедлайне. Обычно в это время она сидела в кровати с ноутбуком (комната, которую она два года назад задумала как свой домашний кабинет, когда родители Чарли купили им эту квартиру, с тех пор превратилась в детскую). Она смотрела на пустую страницу, чувствуя себя обессиленной и ни на что не годной. «Как же я раньше писала?» — думала она. Она написала целую книгу — воспоминания Эммануэль Дюбуа, стареющей супермодели — за четыре месяца. Но с тех пор, как родилась Поппи, слова словно превратились в струйки воздуха, которые ее мозг не успевал ухватить.

Она отпила из стакана и почувствовала в горле приятное тепло от виски. Тут ее кто-то приобнял за талию. Она обернулась и увидела Одди.

— Привет, — сказал он. Она подвинулась, и он пристроился между ней и какой-то женщиной в соломенной ковбойской шляпе, которая всеми силами пыталась привлечь внимание бармена. — Какая же жарища.

— Ужасная. Выпьешь?

— Что, прости?

Она наклонилась к нему:

— Можно я куплю тебе выпить?

— Нет, спасибо. — Он указал наполовину полный стакан. — Я видел, как ты вошла. Подумал, подойду поздороваюсь, ну и еще здесь кондиционер.

Она улыбнулась и отвела взгляд. Они с Чарли вместе уже пятнадцать лет, казалось, что целую жизнь. Но Одди принадлежал к тому типу мужчин, который ее когда-то привлекал: молчалив, скромен и, наверное, на удивление хорош в постели. Нэлл была уверена, что он гей («Я сама слышала, он сказал „партнер“!»). Но Колетт так не думала. Она наблюдала за ним в эти несколько недель, с тех пор как он впервые пришел на встречу «Майских матерей» вместе с Уинни. По тому, как Одди иногда смотрел на Уинни или дотрагивался до ее руки, по тому, как он с ней говорил, Колетт могла заключить, что он, без сомнения, не гей.

— Ну что, чью книгу ты пишешь, ты не можешь сказать, но, может, расскажешь, как она продвигается? Представить не могу, каково это — писать книгу, и вдобавок к тому ухаживать за младенцем.

Колетт поначалу думала соврать и сказать ему то же, что сказала Чарли: «Все хорошо, я справляюсь». Но вместо этого она решила сказать правду:

— Просто ужасно. Я согласилась на эту работу за две недели до того, как узнала, что беременна. — Она скорчила веселую гримасу. — Мы не то чтобы планировали завести ребенка.

Он пристально посмотрел на нее и кивнул:

— Сможешь дописать?

Колетт пожала плечами, волосы ее выпали из пучка и рассыпались по плечам и спине.

— Когда я пишу, я чувствую, что должна быть рядом с Поппи. А когда я с ней, я могу думать только о том, что мне нужно писать. Но я убедила издателя и мэра, что ребенок не помешает встречам и сдаче книги в срок, а это через четыре недели. Скажу честно, я отстаю по крайней мере на месяц.

Он поднял брови:

— Мэр? Мэр Тэб Шеперд?

Колетт горячо пожалела о том, что все рассказала:

— Я обычно хорошо храню секреты. Тут виноват этот вкуснейший темный виски. Но да, я пишу его вторые мемуары.

Одди кивнул:

— Я, как и все на свете, читал первую книгу. — Он отпил пива. — Это ты написала?

Она кивнула.

— Ну ничего себе.

— Не рассказывай остальным, ладно? Я даже не знаю, зачем упомянула об этом. Там в основном неработающие мамы. А я в непростой ситуации.

— Не волнуйся. Я тоже хорошо храню секреты. — Какой-то мужчина, стоявший за Одди, протиснулся к барной стойке, и Одди невольно прижался к Колетт. Он кивнул в сторону веранды: — Пошли?

Они вышли на веранду и сели как раз в тот момент, когда Фрэнси стала стучать по бокалу ножом.

— Извините, что прерываю, — сказала Фрэнси. — Но уже пора.

— Что пора? — спросила Нэлл.

Фрэнси повернулась к Уинни:

— Уинни?

Уинни оторвалась от телефона на коленях и посмотрела на нее:

— Да?

— Твоя очередь.

— Моя очередь? — Всеобщее внимание, казалось, застигло ее врасплох. — В каком смысле?

— Твоя очередь рассказывать историю рождения.

Колетт тепло относилась к Фрэнси. Она была такая добродушная и молодая — на вид ей нельзя было дать больше тридцати — не женщина, а тройной восклицательный знак. Но Колетт хотелось бы, чтобы Фрэнси отказалась от этой традиции. Когда они еще были беременны, Скарлет предложила начинать каждую встречу с истории рождения. После того как они родили, эта традиция превратилась в подробное описание родов, и стало бессмысленно отрицать ее суть. Это было соревнование. Кто лучше всех справился с самой первой задачей материнства? Кто был сильнее? Кто из них не справился (те, кому делали кесарево)? Колетт надеялась, что они скоро перестанут рассказывать эти истории, и все-таки ей было любопытно послушать Уинни.

Но Уинни обвела всех взглядом:

— А знаете, я, пожалуй, последую совету Нэлл, пойду закажу себе выпить. Нормальный взрослый напиток. — Она указала на пустой стакан Одди. — Пойдешь со мной?

— Да, конечно, — сказал Одди.

Колетт проводила их взглядом и повернулась к столу, вслушиваясь в обрывки разговоров вокруг себя. Она изо всех сил старалась не отвлекаться, казаться заинтересованной, с удивлением отметила, как быстро кончился второй стакан, раздумывала, не заказать ли еще один. Она поднялась и пошла в туалет. По дороге она заметила, что Уинни стоит у барной стойки. Она разговаривала с каким-то невероятно привлекательным мужчиной. На нем была ярко-красная кепка, он наклонился к Уинни и шептал ей что-то прямо в ухо. Одди нигде не было. Колетт почувствовала, что увидела что-то, не предназначенное для ее глаз. Но она не отвернулась, а наоборот обошла пару, которая стояла перед ней, чтобы было лучше видно. Мужчина одной рукой обнимал Уинни за талию, а другой теребил пояс ее платья. Он что-то прошептал, она отшатнулась и раздраженно взглянула на него. В том, как близко он к ней подошел, в его выражении лица было что-то…

— Все хорошо? — перед Колетт внезапно возникла Нэлл с меню в руках, закрывая собой Уинни.

— Да-да, я просто шла в туалет.

— Я хотела спросить, не голодная ли ты, могу тебе что-нибудь заказать.

— Нет, спасибо, я ела, — ответила Колетт. Нэлл направилась к официантам, а Колетт посмотрела на бар.

Их уже не было.

Она обвела взглядом в толпу и двинулась к туалету. Пробравшись мимо теснящихся у поля для бочче людей, встала в очередь за тремя почти одинаково одетыми девушками, уткнувшимися в телефоны. Колетт встряхнула головой. Это какой-то знакомый Уинни, решила она. А тревожно ей потому, что она выпила и очень устала. Просто голова ее подводит, у нее так часто бывало в последнее время. Вот, например, сегодня утром она машинально налила в бутылочку Поппи кофе.

Выйдя из туалета, она направилась на улицу, чтобы позвонить Чарли. Он сказал, что Поппи спит, а он работает над последними правками своего романа.

— Не торопись, — сказал он. — У меня все под контролем.

Она вернулась к столу, села рядом с Фрэнси и увидела, что рядом с тем местом, где сидел Одди, за стоявшей на столе липкой стеклянной банкой с острым соусом лежит телефон.

— А где Одди? — спросила она у Фрэнси.

Та убрала свой телефон в сумку.

— Ушел.

— Как это? Когда?

— Только что. Так странно, он почему-то очень торопился. Сказал, срочно нужно домой.

— Да, непонятно. Я сейчас выходила, звонила Чарли, но Одди не видела. — Колетт потянулась за телефоном. — Он забыл телефон.

Нэлл вернулась, в руках у нее было две тарелки дымящейся горячей картошки фри.

— Как же можно подавать картошку без уксуса? — сказала она и села на свое место. — В Англии это считается государственным преступлением. — Она посмотрела на Колет: — Серьезно? Сначала Уинни не отрывалась от телефона, а теперь и ты туда же? Мы что, для этого сюда пришли, в телефонах сидеть?

— Это не ее, — сказала Фрэнси, отодвинула от себя картошку и взяла стакан с водой. — Это Одди забыл.

— Вообще-то нет, это телефон Уинни, — Колетт перевернула телефон и показала им заставку с Мидасом. — Тут, кстати, в чехле ключ.

— А где она? Она пошла к бару за выпивкой, с тех пор я ее не видела, — сказала Фрэнси.

Колетт смахнула экран, там появилось размытое видео, светящееся светло-салатовым цветом:

— Так, а это что? — Она снова показала телефон Нэлл и Фрэнси. — Это спальня Мидаса?

Фрэнси выхватила телефон у Колетт:

— Это видео. Это его кроватка.

— Дай-ка посмотреть — сказала Нэлл. Фрэнси замешкалась. — Фрэнси, дай взглянуть, кажется, это то приложение. — Нэлл слизнула соль с пальцев и взяла у Фрэнси телефон. — Да, это оно. Я знакома с разработчиком.

— Правда? — спросила Фрэнси. — А откуда ты его знаешь?

— Мы вместе работали в Вашингтоне после университета, занимались обеспечением информационной безопасности. Классное приложение. Можно следить за ребенком через видеоняню, если телефон подключен к вай-фаю.

— Я слышала об этом, — сказала Фрэнси. — Называется «Ку-ку!». Я думала даже купить, но оно стоит где-то двадцать пять долларов. Я решила, что платить такие огромные деньги за приложение просто безумие.

— Безумие — это целый вечер смотреть вот на это, дурного качества видео с кроваткой Мидаса, — сказала Нэлл.

— А что в этом такого, — возразила Фрэнси.

— Какой смысл платить няне, если ты все равно весь вечер следишь за ребенком сама? — спросила Нэлл.

— Да хватит тебе, она впервые рассталась с Мидасом, — сказала Фрэнси. — Куда же она подевалась?

— Она болтала с каким-то невероятно сексуальным мужиком, — сказала Колетт.

— Это я тоже видела, — сказала Фрэнси. — Когда она пошла к бару, он сразу к ней подошел. Но прошло уже минут пятнадцать.

Фрэнси вытянула шею, чтобы получше разглядеть людей вокруг:

— Он вел себя довольно навязчиво. Видели, как он к ней прикасался? Пойду поищу ее. Ей, наверное, нужен телефон.

Фрэнси потянулась за телефоном, но Нэлл прижала его к груди:

— Она мать-одиночка, которая впервые куда-то пошла без ребенка. Пусть повеселится.

— Нэлл, — Колетт посмотрела на стакан перед Нэлл и спросила себя, сколько та уже выпила. — Не дури. Ей нужен телефон.

— Минутку, — сказала Нэлл и смахнула экран.

— Что ты делаешь? — спросила Фрэнси.

— Я придумала кое-что преужасное.

— Что именно? — спросила Колетт.

Нэлл не ответила, смахнула экран, нажала кнопку и выключила экран:

— Все.

— Что ты сделала?

— Я удалила приложение. Все, его больше нет.

— Нэлл! — Фрэнси прикрыла рот рукой.

— Ой, ну что такого, давайте не будем себя обманывать. Мы сегодня собрались ради нее. Мы хотим, чтобы она расслабилась. Если не спускать глаз со своего ребенка, то расслабиться не получится — Нэлл наклонилась и убрала телефон Уинни к себе в сумку. — Что тут такого? Это для ее же блага. Если она захочет переустановить приложение, это дело двух минут.

Колетт почувствовала, что боль в голове становится все сильнее: музыка, все больше и больше людей вокруг, поступок Нэлл. Ей уже хотелось домой.

— По крайней мере отдай телефон мне, — сказала Фрэнси. — У нее в чехле ключ от дома. Давай он побудет у меня, пока она не вернется.

— У меня все под контролем, не суетись, — Нэлл повернулась спиной к Колетт и обратилась к женщинам, сидящим на другом конце стола. — О чем речь?

— О моей сестре, — ответила одна из них. — Она на восьмом месяце и только что узнала, что у нее опущение матки. Ей придется ставить полипропиленовую сетку.

— А это еще что такое?

— О, я расскажу, — нарочито громко сказала Нэлл. — Засовываешь ее во влагалище, а с другого конца прицепляешь крюк, чтобы катать коляску. Так намного удобней ходить за покупками или в прачечную. — Она потрясла лед в стакане и допила последние капли. — Я сейчас вернусь. — Она встала и, напевая вполголоса, пошла к бару. — Я хочу еще, еще, еще.

22:04

— Кажется, ей хватит, хватит, хватит, — сказала Фрэнси Колетт, отмахиваясь от табачного дыма.

Люди закуривали у перил террасы прямо под знаком «курение запрещено». Она терпела, сколько могла, а потом все-таки посмотрела на телефон в сумке. Лоуэл уже двенадцать минут не отвечает. Ночь становилась все свежее, воздух все более влажным — причем тяжелым, совсем не как в Теннесси. У Фрэнси начало стучать в голове. Шел уже третий день без кофеина, и это давало о себе знать. Она умирала от желания выпить хоть глоток кофе, но не могла себе этого позволить. Везде писали, что при нехватке грудного молока самое лучшее — отказаться от кофеина. Последние несколько дней Уилл был очень нервным и несчастным. С ним с самого начала было непросто — медсестра на телефоне горячей линии все время говорила Фрэнси, что это типичные признаки колик. И что это пройдет неделе на пятой. Но Уиллу семь недель и два дня, и никаких улучшений не наблюдалось. Она решила, что это не колики. Он нервный, потому что у нее кончилось молоко и она морит его голодом. И она, конечно же, вполне могла отказаться от кофеина, лишь бы помогло.

Она решила еще раз написать Лоуэлу, хотя и так знала, что он скажет — не зацикливаться на ребенке и хорошо провести время. Но она не могла перестать думать о нем с того момента, как вышла из квартиры. Наверняка он все эти два часа кричал без умолку, до рвоты, с ним иногда случалось такое по вечерам

«Все ок? Получил мои сообщения?» Она нажала «Отправить» и почувствовала прилив облегчения, увидев три точки, которые показывали, что Лоуэл пишет ответ. Она ждала, крепко сжав телефон в руках.

«Хочешь хорошую новость или плохую?»

Ее охватил страх. Что случилось? Она отправила сообщение и немного подождала. «Лоуэл, ответь. Что за плохая новость?»

Три точки. Нет ответа. Три точки. «„Кардиналс“ продули».

Она выдохнула.

«Не делай так больше. Как ребенок?»

«Это и есть хорошая новость. Спит. Попил из бутылочки и вырубился».

Фрэнси занервничала. Она сказала Лоуэлу дать Уиллу смесь, только если он будет плакать. Он сегодня впервые ее попробовал. Последнее время она ставила будильник на пораньше, чтобы проснуться до Уилла и сцедить побольше молока. Но у нее почти ничего не было, выходило меньше пятнадцати граммов.

Она начала писать: «Он что ли очень плакал»… Но тут кто-то сел рядом с ней. Она подняла глаза, надеясь, что вернулась Уинни, но это была Колетт.

— Я обошла весь бар, Уинни нигде нет, — сказала Колетт.

Фрэнси уронила телефон в сумку:

— Как странно, не может же она до сих пор болтать с тем парнем?

— А почему нет? — спросила Колетт. — У нее же никого нет. Может, она пошла к нему.

— К нему? Нет, это на нее не похоже.

— Почему?

— Потому что она бы не ушла без телефона и ключа. И кроме того, ей нужно домой, к Мидасу.

— Ну, не знаю. Все потихоньку расходятся. Я бы тоже уже пошла.

— Мы не можем без нее уйти, — сказала Фрэнси, тревожась все больше. — И куда, скажите на милость, подевалась Нэлл?

На террасу вышла шумная компания девушек. Они прикуривали сигареты от одной зажигалки, садились на колени к молодым людям, спрашивали, можно ли взять пустые стулья тех «Майских матерей», которые пошли домой к детям.

— Пойду поищу ее, — сказала Фрэнси.

Зайдя внутрь, она обошла бар, заглянула и в соседний зал, пробираясь рядом с танцующими парами, в то время как басы глухо отдавались в ее груди. Уинни там не было. Ее не было и рядом с полем для бочче, не было на улице у выхода из бара, не было, кажется, и в туалете, насколько Фрэнси могла понять, нагибаясь и заглядывая под дверь кабинок. Она остановилась перед зеркалом, из-за двух бокалов шампанского у нее кружилась голова. Промокнула шею со всех сторон влажным бумажным полотенцем и пошла обратно к столу. По пути она столкнулась с Нэлл.

— Вот ты где. Где ты была? — Фрэнси заметила, что Нэлл нетвердо стоит на ногах, а глаза у нее мутные.

Нэлл подняла стакан:

— Ходила за выпивкой.

— Так долго? Ты с Уинни была?

— С Уинни? Нет, я ее не видела с того момента… сама знаешь.

— Нет, не знаю. С какого момента?

— Ну, того. Когда я ее видела.

Фрэнси взяла Нэлл под руку:

— Пошли!

За столом в одиночестве сидела Колетт.

— А где все? — спросила Нэлл.

— Ушли. И нам пора.

— Уже?

— Да, — сказала Колетт. — Отдай, пожалуйста, телефон Уинни.

— Телефон? — Нэлл села. — А, точно. Телефон.

Она взяла сумку, но сразу уронила ее, все содержимое высыпалось на пол.

— Блин, — выругалась она и неуклюже встала на колени.

Она подобрала потертый кошелек и упаковку влажных салфеток и кинула все обратно в сумку.

— Дурацкая сумка, слишком большая.

Фрэнси присела и подняла очечник:

— Он тут?

— Нет, — сказала Нэлл. Она наморщила нос. — Хоть бы они сделали музыку потише. Голова раскалывается.

— Позвони Уинни, может быть, мы услышим, как телефон звонит, — сказала Колетт Фрэнси.

Фрэнси и Нэлл встали, Нэлл придерживалась за стол, чтобы не упасть.

— Она же не возвращалась за телефоном? Мы бы ее заметили. — Фрэнси посмотрела по сторонам. — Может быть, она пошла домой? Было бы очень обидно. Я так хотела, чтобы ей сегодня было весело.

— Уинни сказала Альме, что вернется в половину одиннадцатого, — сказала Нэлл. — У Альмы годовалый ребенок, она не любит работать по ночам.

К ним подошел официант:

— Повторить?

— Нет, — отмахнулась от него Нэлл. — Больше никакого алкоголя.

— Мы же вместе домой пойдем? — спросила Фрэнси. — Тут близко, знаю, но все равно неохота идти одной.

— Я готова идти, — сказала Колетт. — Я многовато выпила, а мне завтра работать.

У Нэлл из сумки раздался телефонный звонок.

— Слава богу! Это же телефон Уинни? — спросила Фрэнси.

Нэлл снова стала рыться в сумке:

— Нет, это мой, — она прищурилась и посмотрела на экран. — Странно. Алло! — она зажала ухо пальцем. — Помедленней говорите, я не слышу. — Нэлл молча слушала. И вдруг изменилась в лице.

— Кто это? — спросила Фрэнси.

Нэлл медленно кивала.

— Нэлл, ну скажи же что-ни…

Но она не успела договорить: Нэлл открыла рот и скованным от ужаса голосом простонала: — НЕ-Е-Е-ЕТ!

22:32

— Что значит, Мидаса нет?

— Не знаю, так Альма сказала.

— А куда он делся?

— Я не знаю. Его нет в кроватке.

— Нет в кроватке?

— Да.

— Что случилось?

— Не знаю. Она пошла его проверить, а в кроватке никого не было. Она не четко говорила. Она в ужасном состоянии.

— А Уинни там? Может, она зашла за ним и куда-то забрала?

— Нет, Альма ей звонила, но там автоответчик. Где же этот чертов телефон?

— Альма позвонила в полицию?

— Да, они еще не приехали. Она сидит их ждет.

Фрэнси схватила свою сумку:

— Давайте, пошли.

22:51

Они шли по тротуару, эхо от их шагов и частого дыхания раздавалось по непривычно безлюдным улицам. Все разъехались на выходные или собрались у реки. А сейчас собирали уставших детей и переносные холодильники с пивом, слишком долго прождав фейерверка.

— Нам сюда, — крикнула Колетт, которая шла впереди. — Еще один квартал.

Она остановилась на углу возле вычурного здания в готическом стиле. На табличке с номером «50» отражались красно-синие мигалки полицейских машин, припаркованных возле здания.

— Это ее дом? — спросила Фрэнси.

— Пятидесятый? — задыхаясь, невнятно спрашивает Нэлл. — Это тот адрес, который Уинни передала через меня Альме.

Колетт поднялась на Г-образное крыльцо и подошла к входной двери. Не увидев нескольких звонков, она спросила:

— Какая у нее квартира? Тут только один звонок.

— Подожди-ка, — сказала Фрэнси и обогнула дом. Ухоженная дорожка вела к неплотно закрытой красной двери с торца здания.

Фрэнси тихо вошла в просторную прихожую, Нэлл и Колетт последовали за ней. На светло-серых стенах висело около дюжины полотен в духе Ротко, потолки были явно не меньше шести метров в высоту, четыре широкие мраморные ступени вели в коридор, из которого доносились рыдания.

— Боже, — сказала Нэлл. — Этот дом весь ее.

Они двинулись на звук, прошли по коридору в огромную кухню, откуда вела лестница с мансардным окном над ней. На ступеньках стоял полицейский в форме, на бейдже у него написано «Кабрера». Он вслушивался в шипящие звуки, раздающиеся из рации на плече.

— Вы кто?

— Подруги Уинни. — сказала Колетт. — Она тут?

— Уходите, — было видно, что он раздражен.

— А можно мы… — начала Фрэнси.

— Вон, — сказал он, роясь в кармане в поисках звонящего телефона. Он резко развернулся и взбежал по лестнице. — Вы находитесь на месте совершения преступления.

Не обращая на него внимания, они зашла в просторную гостиную. Там они увидели ее.

Уинни вжалась в кресло, стоявшее у стеклянного окна, за которым была темнота. Она обхватила колени руками, плечи ее покрывал бежевый плед. Она смотрела в пустоту и теребила себя за нижнюю губу. Метрах в двух от нее сидел следователь, он делал записи в блокноте, рядом с ним на столе стоял забытый бумажный стаканчик с кофе.

— Это все из-за спагетти, — Альма сидела в другой стороне комнаты, там, где Уинни ее не было слышно, на диване из мягкой кожи, и говорила, давясь рыданиями.

Альма сжимала в руке четки, иногда она замолкала, махала скомканными бумажными платками на потолок и неразборчиво бормотала по-испански молитву. Она сказала, что принесла из дома макароны с сыром и слишком много съела. Из-за этого очень захотела спать и пошла на диван, взяв с собой телефон. Она хотела пожелать спокойной ночи дочке, которая осталась с ее сестрой.

— Я, наверное, заснула, со мной такого никогда не бывает, — повторяла она, пристыженно поглядывая на Уинни. — Просто накануне ночью из-за зубок дочка просыпалась четыре раза. Я проснулась и проверила видеоняню. В кроватке никого не было.

— Вы ничего не слышали? — спросил второй следователь. Седые кустистые брови, казалось, могли разрастись на лоб, на толстом пальце было кольцо выпускника[1]. На шее у него на тонкой цепочке висел бейдж Нью-йоркской полиции, на котором было написано печатными буквами «Стивен Шварц». Бейдж слегка покачивался взад-вперед, словно маятник часов, у которых кончился завод.

— Ничего, — сказала Альма и вновь стала всхлипывать.

— Может, шаги? Или плач?

— Ничего. Никакого плача. — Шварц взял со стола коробку бумажных платочков и протянул ей. Альма потянула за платок, Шварцу в лицо полетело маленькое облако пыли. — Монитор видеоняни лежал здесь. — Она вытерла глаза и показала туда, где сидел полицейский. — Вот тут, где вы сидите. Все время.

— Он был включен?

— Да.

— Вы его не выключали?

— Нет. Я вообще его почти не трогала, только несколько раз проверила.

— А что вы видели на экране, когда проверяли его?

— Ребенка. Он спал. Я поняла, что он пропал, только когда проснулась.

— И что вы сделали, когда это заметили?

— Что сделала?

— Да. Вы проверили окно в его комнате? Обошли вокруг дома? Посмотрели на втором этаже?

— Нет, я же сказала. Я побежала сюда за телефоном, он лежал на столе. Я позвонила Уинни, она не отвечала.

— И тогда?

— Тогда я позвонила Нэлл.

— Вы что-то пили?

— Пила? Конечно, нет. Только чай со льдом, который мне приготовила Уинни.

— Она приготовила вам чай со льдом, — повторил Шварц и записал что-то в блокноте. Он понизил голос: — А где, вы сказали, находилась в этот момент мать ребенка?

— Где-то не дома.

— Да, не дома. Но она не сказала точно где?

— Я забыла. Она мне записала. В каком-то баре.

Он оторвал взгляд от блокнота и поднял брови:

— Как вы сказали, в баре?

— Дамы, это последнее предупреждение, — сказал Кабрера с лестницы, проходя мимо них в компании женщины в полицейской форме. — Направляйтесь к выходу. Не заставляйте меня повторять еще раз.

— Мы уже уходим, — сказала Колетт и направилась к выходу. Фрэнси и Нэлл прошли за ней по коридору в прихожую. Они вместе вышли на пустынный тротуар. Но прежде чем покинуть дом, они все подошли к Уинни и взяли ее за руку. Они обнимали ее так долго, что даже придя домой ощущали на себе запах ее шампуня. Прежде чем покинуть дом, Фрэнси встала на колени, взяла в ладони лицо Уинни и посмотрела ей прямо в глаза: — Они найдут его, Уинни. Найдут. Мидас скоро будет с нами, обещаю.

Прежде чем покинуть дом, они стояли у нее на террасе и смотрели на миллионы бруклинских окон, за которыми в целости и сохранности спали младенцы. А те, кто жил за этими окнами, быть может, смотрели на них, трех изможденных, сломленных матерей. Волосы их развевались на горячем июльском ветру, сердца были полны горя.

Глава IV

День первый

КОМУ: «Майские матери»

ОТ КОГО: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 5 июля

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: ДЕНЬ 52

Вам наверняка уже миллион раз говорили: ложитесь подремать сразу же, когда ребенок засыпает. Вы, наверное, уже устали (вот именно!) от этого совета, но от этого он не менее верен. Иногда у мам не получается заснуть одновременно с малышом, так что вот вам пара подсказок. Не употребляйте напитки, в которых содержится сахар или кофеин. Делайте дыхательные упражнения, которые делали во время беременности. Попробуйте перед сном выпить стакан теплого молока, съесть кусочек сыра или даже индейки — во всех этих продуктах содержатся аминокислоты, которые способствуют качественному сну.

Фрэнси в растерянности стояла на своей маленькой кухне перед распахнутыми дверцами кухонного шкафа. В лучах восходящего солнца дверцы казались нежно-розовыми. Фрэнси боролась с желанием выпить непонятно откуда взявшуюся диетическую колу, которую она заприметила в холодильнике. Накануне ночью она спала не больше двух часов: с того момента, как она заснула у Лоуэла на плече до того, как она в панике очнулась. Ей приснилось, что она забыла коляску со спящим в ней Уиллом в супермаркете, возле полки с йогуртами. Она так долго не могла выбрать между восемью видами йогуртов с разными вкусами, что только на полпути к дому осознала, что натворила. С трудом двигаясь, она бросилась обратно в магазин, одежда была мокрой от пота. Она приподняла козырек и заглянула в коляску. Уилла там не было.

От кошмара она резко проснулась и сразу же нервно повернулась к приставной колыбели возле кровати. Она приложила руку к груди Уилла, ощутила его ровное дыхание, и только тогда окончательно удостоверилась, что это был сон. Уилл был на месте, спал рядом с ней. Но резкие движения разбудили его, и он заплакал так безутешно, что можно было только удивляться, как Лоуэл умудрился не проснуться. После этого пришлось два часа ходить с ним по гостиной и взад-вперед по узкому коридору, успокаивать, баюкать, кормить его, несмотря на боль в правой груди. Потом он наконец уснул в неторопливо покачивающейся люльке, прижав скрюченные пальчики к лицу.

А ей спать совсем не хотелось. Последние два часа она мерила шагами гостиную, семь шагов туда, семь обратно. На затылке таял лед, завернутый в детское полотенце. Она все время вспоминала, какое лицо было у Уинни вчера, когда та говорила со следователем. Фрэнси все еще пыталась собрать воедино события того вечера и осознать суть случившегося.

Пришла Уинни. Она была неразговорчива, но грустной не казалась. Фрэнси предложила, чтобы Уинни рассказала про свои роды. Потом они с Одди пошли к бару за выпивкой. Уинни говорила с тем мужчиной. И вдруг она неожиданно исчезла.

Фрэнси мучило чувство вины. Если бы только она не упустила Уинни из виду. Если б только она не отдала телефон Уинни Нэлл. Она ужасно ругала себя за то, что доверила Нэлл телефон, ведь Нэлл к концу вечера была, разумеется, пьяна. Неужели никто больше не заметил, что Нэлл просыпала картошку фри на колени, не заметил, какой мутный у нее взгляд? Не говоря уж о том, что на прошлой неделе она принесла вино на встречу «Майских матерей».

Фрэнси открыла холодильник, чтобы достать яйца и зеленый перец, который, как ей казалось, она точно покупала. Лоуэл вечно твердит, что надо прекратить с этими «если бы только», но что если? Если бы только она настояла на своем и оставила телефон у себя? А если бы у Нэлл не получилось удалить приложение «Ку-ку»? Фрэнси положила бы телефон перед собой — да, точно, она бы так и сделала. И, может быть, движение в комнате Мидаса активировало бы экран, и она бы увидела Мидаса в кроватке, и того, кто стоял над ней. Она бы сказала Нэлл позвонить Альме, та бы проснулась и вызвала полицию. Мидас бы был все еще…

Она почувствовала, что кто-то положил ей руку на талию, туда, где из-под резинки пижамных штанов торчал толстый бок. Она так резко отскочила, что уронила коробку с яйцами и они шлепнулись прямо ей на ноги. Между пальцами потек желток.

— Прости, не хотел тебя напугать, — сказал Лоуэл. От него пахло мылом «Ирландская весна».

— Я не слышала, как ты встал.

Фрэнси раздумывала, можно ли еще спасти те три яйца, которые упали на стол. Выудить скорлупу и сделать омлет? Мысль о походе в магазин была ей отвратительна. Только не это. Только не сегодня. Только не тесные ряды, толпы людей, длинные очереди, долгая дорога домой. Ребенок висит на груди, внутренние стороны бедер трутся друг от друга под последней чистой юбкой, на сгибах локтей болтаются пакеты, оттягивая руки. Лоуэл принес из кладовки швабру, а она стерла с ног желток бумажным полотенцем. Тут она заметила, что он уже одет и готов уходить на работу.

— Ты что, прямо сейчас уходишь?

— Ну да, через пару минут.

— Ведь еще семи нет, я думала, ты со мной позавтракаешь.

Он легонько подтолкнул ее ноги шваброй, чтобы они не мешались.

— Прости. Мне нужно подготовиться к завтрашнему.

— А что завтра?

Он поднял брови:

— Ты не шутишь?

Ну конечно. Та самая встреча. Последнее собеседование. Проект шикарного отеля в здании церкви. Он уже давно только об этом и думал. Как она могла забыть? Там очень выгодный контракт, огромная зарплата по сравнению с теми деньгами, которые Лоуэл зарабатывал с тех пор как решил уволиться из компании в Ноксвилле и переехать в Нью-Йорк. Она в Нью-Йорке до этого и не бывала никогда. В Нью-Йорке Лоуэл захотел открыть свое архитектурное бюро вместе с университетским приятелем. Она пыталась его отговорить (без конца повторяла: «Ведь здания нужны и тут, в Теннесси»).

«Но ведь это моя мечта», — сказал он тогда, и она, конечно же, согласилась переехать.

«А еще, — рассуждал он, — в Нью-Йорке самые лучшие больницы. Может быть, там ЭКО делают лучше».

— А, да, прости, конечно, я помню. — Она вытерла руки о растянутую майку, которую проносила всю беременность. Майка была вся заляпана плавленым сыром и покрыта блеклыми разводами от грудного молока. Она забрала у Лоуэла швабру:

— Нам эта работа очень нужна. Ты готов к встрече?

Он кивнул и протиснулся мимо нее к холодильнику:

— Почти. Как ты?

— Про это уже написали в газете.

Он остановился:

— Уже?

— Да, в «Нью-Йорк Пост».

Она увидела статью в телефоне, когда кормила в три утра, просто нажала на не слишком бросающийся в глаза заголовок. «В Бруклине пропал ребенок: вероятно похищение».

— Коротенькая совсем статья. Полиция говорит, следов взлома нет. Имя не называют, но понятно, что это про Уинни.

— Тут наверняка какое-то недоразумение. Может, ребенка забрал отец?

— Нет там никакого отца.

— Серьезно? Непорочное зачатие? — Он скривился.

— Не в этом дело, просто будь там отец, об этом бы написали. Они считают, что это похищение.

— Фрэнси, дорогая, не переживай. Он найдется. — Лоуэл погладил ее по плечу. — Может, кто-то что-то перепутал. Кто-нибудь из родственников или что-то в таком духе. В таких случаях обычно так и бывает. — Он мимоходом взял два потемневших банана из вазы на столе и положил их в карман сумки для ноутбука. — Постарайся об этом не думать. Я вернусь к обеду.

Она поцеловала его на прощание, стараясь не показывать, как расстроена его уходом. Тем, что он оставлял ее наедине с этой ужасной историей.

— Он старается ради нашей семьи, — напомнила она себе и выбросила бутылку из-под пива, которую он оставил на столе накануне. Он круглыми днями на работе, чтобы им было чем платить за квартиру. За страховку. За яйца, которые из-за нее пришлось выбросить. Естественно, ему приходилось много работать, несмотря на то, что он хотел побольше бывать с ребенком и с ней. И она должна относиться к этому с пониманием. Ведь это она уговорила его потратить деньги, которые его родители подарили им на свадьбу, на ЭКО. А когда в первый раз ничего не вышло, она упросила его занять денег у брата (он анестезиолог в Мемфисе и хорошо зарабатывает), чтобы попробовать еще раз.

Уилла разбудил звук захлопнувшейся двери. Она вынула теплого младенца из люльки, чтобы тот не начал плакать, и понесла его по коридору в спальню. Там она положила его на подобие пеленального столика, которое устроила на комоде. Казалось, что утро будет длиться вечно — нужно было чем-то занять себя часов на пять, пока Лоуэл не придет обедать. Надо было что-нибудь придумать заранее. Больше всего ей хотелось написать «Майским матерям». А вдруг кто-то из них свободен и может сейчас повидаться? Ей хотелось быть вместе с другими матерями, сидеть с детьми под ивой, говорить о Мидасе, постепенно осознавать случившееся. Но это было невозможно. Вчера, когда они уходили от Уинни, Колетт убедила их, что не им решать, когда сообщать о случившемся остальным, нужно дождаться, когда Уинни сама расскажет. А кроме того, Фрэнси понимала, что даже если кто-нибудь из «Майских матерей» увидал статью в «Нью-Йорк Пост» о том, что в Бруклине похитили ребенка, никто из них и предположить не мог, что это случилось здесь, в их районе, с одной их них.

Фрэнси поняла это, когда они с Нэлли Колетт были у Уинни, а Юко — у себя дома. Как раз в это время она создала альбом «Наша тусовка» на странице «Майских матерей» в «Фейсбуке» и призывала всех загружать фотографии из «Веселой ламы». Фрэнси не смогла заставить себя открыть этот альбом и посмотреть фотографии. Пока они все веселились, Мидаса забрали из его кроватки, похитили у его матери.

Когда она понесла Уилла в гостиную, на пути ей попалась корзина для белья, доверху набитая грязной одеждой и полотенцами, испачканными отрыжкой. Она подумала, что стирки тут хватит на все утро, и тут зазвонил телефон.

— Алло, — нетерпеливо сказала она.

Номер был незнакомый, она думала и надеялась, что это Уинни звонит сообщить, что Мидас нашелся. Что Лоуэл прав. И это просто недоразумение. Но это была не Уинни.

— Здравствуй, Мэри Фрэнсис, это твоя мать.

Фрэнси замерла.

— Привет, мам. — Она взяла пульт и убрала звук у телевизора. В трубке было тихо. — Извини, — сказала она. — Твоей номер почему-то не определился.

— Я купила мобильный.

— Правда? — Фрэнси не могла поверить своим ушам. Мэрилин Клитис, та самая женщина, что запрещала включать в доме музыку, сама шила им всю одежду, держала корову, чтобы поить детей свежим молоком, — она купила мобильный телефон?

— Да. Подруга в церкви сказала, что надо покупать. Я даже умею на нем писать смс.

— Здорово, мам.

— Я получила открытку о рождении ребенка. Хорошая фотография. Но…

— Что такое?

— Калани?

— Да. Уильям Калани. Я же рассказывала. Мы зовем его Уилл.

— Имя как будто для чернокожего, не находишь?

Фрэнси не сдержалась и прыснула:

— Для чернокожего? Нет, оно гавайское.

Она услышала это имя во время медового месяца. Оно означает «посланный небесами». Это было идеальное имя для ее сына.

— А, а я подумала, может, это какая-то нью-йоркская мода. — Фрэнси слышала, как ее мать гремит тарелками. — Я так и сказала твоему дедушке. Не думаю, что он до конца понял, но он польщен, что ты выбрала имя Уильям.

Фрэнси не хотелось рассказывать, что ребенка вообще-то назвали не в честь отца Мэрилин, которого почти никогда не было рядом, а в честь Лоуэла (его второе среднее имя было Уильям). Фрэнси аккуратно положила Уилла на развивающий коврик под музыкальную карусель с домашними животными. Она встала возле вентилятора у окна, обмахиваясь своей футболкой:

— Извини, что долго не звонила, что-то куча дел, я забегалась.

— Ну что ты мне рассказываешь, у меня тоже когда-то были маленькие дети, — Мэрилин замолчала, но Фрэнси не знала, что ответить. — Как ребенок?

— Хорошо. Ну, по большей части. У меня проблемы с молоком. Кажется, ему не хватает, — сказала Фрэнси.

— Тогда дай ему смесь. А туда положи немножко детской каши.

— М-м, ее уже никто не дает. И я хочу…

— У меня в церкви все за тебя молятся. Кора Ли спросила, как прошли роды, а я поняла, что не знаю. Ты так и не рассказала.

— Разве? — Фрэнси почувствовала облегчение. — Роды прошли прекрасно. Получилось родить естественно, без всяких обезболивающих.

Это было непросто. Роды длились девять часов, за это время она тысячу раз хотела сдаться и попросить сделать ей эпидуральную анестезию. Но она справилась, ходила кругами по палате и прорывалась сквозь боль, танцуя с Лоуэлом медленный танец. Она теперь невольно замечала, с каким восхищением смотрел иногда на нее Лоуэл. Не как на свою жену самой обычной внешности, метр шестьдесят ростом, с толстыми бедрами и непослушными кудрями, которые в ее тридцать один уже поседели. А как на непобедимую воительницу, дышащую огнем, которая родила здорового сына, весом в три килограмма двести граммов, да и еще и ни много ни мало в День матери.

— Естественные роды? Это как? Тебе не делали обезболивание?

— Нет. Я даже ни одной таблетки не приняла.

Мэрилин помолчала.

— Ты специально отказалась?

— Да.

— Зачем же ты так поступила?

Фрэнси закрыла глаза и почувствовала себя так, как будто ей снова десять. Она размеренно сказала:

— Потому что я — то есть мы с Лоуэлом — хотели пройти через опыт естественных родов. Сейчас это считается…

Мэрилин фыркнула:

— Ах, Мэри Фрэнсис, это очень в твоем духе. Ты никогда не делаешь, как принято. — Фрэнси с удивлением почувствовала, что к горлу подступают слезы. — Ну да ладно, я звоню сказать, что у меня для Уилла кое-что есть. Крестильная рубашечка. — Мэрилин помолчала. — И я хочу приехать в гости.

— В гости? — Она не ожидала, что Мэрилин когда-нибудь соберется в Нью-Йорк. Она ни разу не выезжала из Теннесси. — Мам, это не обязательно. Мы с Лоуэлом копим на билеты на самолет домой, чтобы ты познакомилась с Уиллом.

— А крещение, наверное, скоро? Я могу поискать билет на следующие выходные. Полагаю, тебе нужна будет помощь.

— Извини, мам, но в следующие выходные не получится. — Она судорожно пыталась выдумать подобающий предлог. — У Лоуэла очень важное собеседование. Он все время работает, ему будет неловко, если он не успеет провести с тобой время. Ну, и «Майские матери», мы…

— Какие еще «Майские матери»?

— Это мои новые друзья. Группа матерей.

Фрэнси могла только догадываться, что мать о них подумала бы: у Нэлл на плече аляповатая татуировка, Юко кормит грудью в кафе на глазах у чужих мужей. Одди — отец-гей, который сидит дома с ребенком.

— Просто случилось кое-что ужасное…

— Ему понадобится рубашка. В ней крестили тебя, а до этого — меня. — Мать ждала. Она понимала, что происходит. Она знала, что Фрэнси не будет его крестить. Она вынуждала ее лгать. — Когда крестины?

— Мы пока точно не знаем. Я же сказала, Лоуэл сейчас очень много работает.

Несмотря на вентилятор, спина Фрэнси покрылась потом. Она отвернулась от окна и посмотрела на лежащего на коврике Уилла, на экран телевизора без звука, и пыталась придумать, что сказать в ответ.

И тут ее сердце замерло.

Это Уинни. Ее показывали по телевизору. Не та Уинни, к которой привыкла Фрэнси. Здесь она была значительно моложе — подросток. Она стояла на сцене в длинном золотом платье без лямок, волосы собраны в низкий пучок. Под руку она держала женщину, которая была практически ее копия, только старше, наверное, свою мать. Потом показали другую фотографию: Уинни в розовом купальнике, длинной тюлевой юбке и на пуантах. Фрэнси взяла со стола пульт и сделала погромче:

— Гвендолин Росс, известная прежде всего по роли в культовом сериале начала девяностых «Синяя птица»…

— Мэри Фрэнсис?

— Извини, мам, мне пора. Ребенок проснулся.

Она положила телефон на стол. На покрытом листвой тротуаре стояла журналистка, за ней виднелась желтая полицейская лента. Фрэнси подошла поближе к телевизору. Журналистка стояла около какого-то дома. Дома Уинни.

— На данный момент полиция не раскрывает никакой информации. Известно только, что речь идет о похищении ребенка и приняты все необходимые меры. Похищение произошло около девяти часов назад. Зара Сикор, прямая трансляция из Бруклина.

— Спасибо, Зара. А теперь о других тревожных новостях. Климатические изменения достигли пика…

Фрэнси пошла в спальню за компьютером, который стоял на ночном столике. «Синяя птица». Кто-то — кажется, Джемма — говорил, что Уинни актриса, но ведь половина людей, с которыми Фрэнси познакомилась в Нью-Йорке, утверждают, что они актеры. Фрэнси не знала, что именно Джемма имела в виду. Уинни была знаменита. Она была звездой сериала начала девяностых про молодую балерину, которая пытается получить стажировку в «Нью-Йорк Сити Балет». Уинни — тогда ее называли Гвендолин — играла эту балерину. Ту девушку, которую называли Синей птицей.

Фрэнси ничего про это не знала. Когда «Синяя птица» вышла, ей было лет одиннадцать, и именно такие сериалы — с налетом подростковой сексуальности и межрасовыми отношениями — были строго запрещены в доме ее матери. Она открыла «Википедию» и зашла на страницу Уинни. Классическое образование в Американской балетной школе, летняя стажировка в Королевской балетной школе. Фонд, названный в честь ее матери, который поддерживал молодых танцоров.

А чему было удивляться? В тот же момент, как Фрэнси увидела Уинни на первой встрече «Майских матерей» четыре месяца назад, она сразу поняла, что Уинни не такая, как все. Фрэнси очень хорошо помнила этот момент. Джемма рассказывала, что решила заплатить за хранение пуповинной крови своего сына. Фрэнси о таком никогда не слышала.

— Это недешево, но если, не дай бог, ребенок заболеет опасной болезнью, это может спасти ему жизнь, — говорила Джемма, а все постепенно переводили взгляд в другую сторону на другую сторону лужайки — к ним шла женщина с беременным животом под бирюзовым платьем и широкими серебряными браслетами на запястьях. Все стали двигаться, перекладывать покрывала и детей, чтобы дать ей место. Она села рядом с Фрэнси. Фрэнси одернула шорты и липнущую к животу влажную футболку и смотрела, как Уинни, подбирает под себя длинные ноги и садится.

— Я Уинни, — сказала она, держа руки на животе, под грудью. — Извините, что так опоздала.

Она была так красива, что Фрэнси не могла отвести от нее глаз. Такие лица встречаются на обложках журналов и подиумах: россыпь веснушек на переносице, безупречная оливковая кожа, не нуждающаяся в консилере, без которого Фрэнси жить не могла уже последние лет десять.

Или тот случай в кафе. Фрэнси было так стыдно из-за внезапной истерики Уилла, она чувствовала на себе осуждающие взгляды двух мужчин, которые сидели у окна за ноутбуками. Видела, как недовольно смотрит на нее девушка за стойкой, ожидая, пока измотанная Фрэнси сделает заказ. Фрэнси не заметила, как появилась Уинни: не обращая внимания на плач Уилла, она взяла его на руки и стала кружить между столами, похлопывать его по попе, нашептывать ему что-то на ухо и в конце концов успокоила его.

— Как ты это сделала? — спросила Фрэнси, садясь вместе с ней за стол в углу. — У меня такое ощущение, что у всех, кроме меня, все получается.

— Глупости, — сказала Уинни. — «Майские матери» всеми силами изображают, что это просто, но не ведись на это. — Она лукаво посмотрела на Фрэнси, словно собиралась рассказать какой-то секрет лучшей подружке, с которой дружит всю жизнь. — Им всем тяжело. Вот честно.

Больше часа спустя Уилл наконец заснул в приставной колыбели, рядом она поставила работающий пылесос, чтобы успокоить его. И тогда Фрэнси наткнулась на некролог Одри Росс, матери Уинни. Она погибла в день, когда Уинни исполнилось восемнадцать, отправившись в магазин за мороженым. Ее смерть описали во многих национальных газетах не только потому, что она была матерью Гвендолин Росс, знаменитой молодой актрисы, но и потому, что она была наследницей многомиллионного девелоперского бизнеса своего отца. Бизнес этот был одним из самых крупных в стране.

Теперь все казалось логичным. Дом Уинни. Ее одежда. Дорогая коляска, которой Фрэнси завидовала, она с вожделением разглядывала такую в магазине, пока не увидела, что она стоила примерно столько, во сколько им с Лоуэлом обходилась месячная аренда. Она нашла фотографию с похорон: Уинни с отцом заходят в сельскую церковь неподалеку от их загородного дома, рядом с тем местом, где погибла Одри Росс. Это был загадочный несчастный случай. Тормоза отказали без всякой причины. Машину Одри понесло под откос через дорожное ограждение в двадцатичетырехметровый овраг. Через несколько месяцев Уинни ушла из «Синей птицы». Вскоре после этого сериал закрыли.

Фрэнси с удивлением услышала вдалеке полуденный колокольный звон, вздрогнула и оторвалась от компьютера. Она закрыла ноутбук, поморщилась, посмотрев на нетронутую кучу грязного белья и отправилась на кухню готовить обед. Она была выжата, глаза были осоловелыми, но она понимала, что к возвращению Лоуэла необходимо взять себя в руки. Он придет без сил, голодный, очень по ней соскучившийся и очень захочет ее видеть. Но у нее сосало под ложечкой, когда она думала, сколько всего Уинни довелось потерять. Все, чего она добилась: успешная актерская карьера, сериал, в котором у нее главная роль, счастливые отношения с музыкантом, о котором она упомянула в том единственном интервью, на которое согласилась после смерти матери.

«Дэниел меня поддерживает, — ответила она журналисту, который спросил, что помогает ей пережить все это. — Лишь он помогает мне переживать это горе».

А ведь ей было всего семнадцать.

Фрэнси поставила воду для спагетти и невольно стала вспоминать, чем она занималась в этом возрасте. Она пела в церковном хоре, преподавала в воскресной школе, позволяла учителю по биологии мистеру Колберну задирать ей юбку и засовывать в нее пальцы в лаборатории в часы для самостоятельных занятий. Ну, по крайней мере, так все начиналось. Уже довольно скоро он проделывал это после уроков в своей машине, припаркованной возле торгового центра, у обувного магазина «Плати меньше». А потом у него дома, в грязной однокомнатной квартире, которую оплачивала волонтерская программа. Это была какая-то программа от католической церкви. Выпускники элитных колледжей «Лиги плюща» после окончания университета в течение года преподавали в старших классах в обычных государственных школах в американском захолустье. Например, в школе, где училась Фрэнси, в Эстервилле, штат Теннесси — «Школе Божьей матери неустанной помощи». В этой квартире она впервые выпила красного вина, впервые затянулась марихуаной. Именно здесь мистер Колберн, или Джеймс (она пообещала так называть его наедине) навалился на нее и, невзирая на все ее протесты, стянул с нее волейбольную форму.

Когда Фрэнси выковыривала последние кусочки тунца из банки в миску, на лестнице послышалась тяжелая поступь Лоуэла. Она вытерла руки о шорты и поспешила в ванную, чтобы посмотреться в зеркало, пригладить волосы и побрызгать цветочным спреем для тела на запястья. Лоуэл не успел вставить ключ в замочную скважину, а она уже открыла ему дверь:

— Представляешь, Уинни показывали по телевизору. Она знаменитая актриса…

Но тут она увидела темную щетину, широкий ремень на талии, кобуру от пистолета на бедре. Она замерла на полуслове и посмотрела в пустые, серые глаза незнакомца, которые смотрели на нее из-под козырька кепки с логотипом Нью-Йоркской полиции.

— Нэлл, — Нэлл почувствовала, что кто-то положил руку ей на плечо. — Просыпайся скорее.

Нэлл, тут полиция.

Она словно вернулась на пятнадцать лет назад: она стояла в своей квартире в Вашингтоне, раздвинула занавески и увидела черный седан, припаркованный на другой стороне улицы. На капот опирался мужчина в черной футболке и темных очках, он прикуривал сигарету, не сводя глаз с ее окна.

— Нэлл, — Себастьян потряс ей на плечо, рассеивая воспоминание. — Просыпайся.

Во рту у нее был кислый привкус, она попыталась сесть, но у нее гудела голова. Себастьян поставил на прикроватный столик кружку с кофе и нежно убрал ей волосы с лица.

— К нам пришли полицейские.

Она села:

— Правда? Зачем?

— Они хотят с тобой поговорить. Про то, что случилось вчера ночью.

Вчера ночью.

На нее нахлынули воспоминания. Уинни. Мидас. Она пришла домой, разбудила Себастьяна, рассказала ему, что произошло, а потом провалилась в мучительный, прерывистый сон.

— Они в гостиной.

Она заставила себя встать с постели, мельком посмотрела на себя в зеркало над комодом: одета она была в ту же рубашку, что и вчера. Под глазами размазалась тушь, а губы с остатками высохшей помады были похожи на изюм:

— А где ребенок?

— Спит.

Нэлл взяла кружку. Кофе обжигал ей горло:

— Так, я иду.

Она пошла в большую ванную, перед глазами все кружилось. Включила воду, подождала, пока она стала достаточно холодной и ополоснула лицо. Она зажмурилась.

Что же произошло?

Она помнила, как начинался вечер. Она, попивая вино, собиралась уходить. Потом пришла и сидела на веранде. Она помнила тепло тел вокруг себя, разговоры. Она помнила пузырьки в первом джине с тоником, вкус джина во рту. Билли Айдола. Она взяла телефон Уинни и положила к себе в сумку. А вот дальнейших деталей она не помнила. Помнила только, что Фрэнси и Колетт беспокоились за Уинни. И не знали, где она. Тогда она стала искать телефон Уинни. Его нигде не было.

Когда Нэлл вошла в гостиную, Себастьян ставил на кофейный столик перед полицейским тарелку с шоколадным печеньем, которое его мать прислала из Англии. На Нэлл были штаны для йоги и тонкая хлопковая туника, которую она взяла, не глядя, из корзины для грязного белья. Полицейскому было сорок с небольшим, это был привлекательный мужчина с душевными карими глазами, темная тень бороды покрывала его лицо, он немного походил на Тома Круза. На правом предплечье у него была татуировка: орел и число 1775.

— Морская пехота, — сказал он и повернул руку так, чтобы было лучше видно. — Это год ее основания. Я служил шесть лет. — Он кивнул на ее правое плечо. — Колибри?

— Да, — хрипловато сказала она. — А точнее, колибри-каллиопа. Символ спасения. И свободы.

Рука у него была влажной:

— Детектив Марк Хойт. Извините, что потревожил вас дома.

За ним стоял мужчина с лохматыми седыми бровями. Она вспомнила. Стивен Шварц. Это он допрашивал Альму у Уинни дома. Хойт взял печенье, затем поднял тарелку к Шварцу, тот взял три штуки.

— Извините, — сказал он. — Ночь выдалась непростая. Я не завтракал.

— Мы стараемся восстановить вчерашние события, — сказал Хойт. Он поставил тарелку, а потом поднял глаза на Нэлл. — Поэтому мы беседуем с некоторыми людьми, которые были вчера вместе с Уинни Росс.

Нэлл села на диван, в голове у нее стучало:

— Хорошо.

Она увидела камеру на хлипком трехногом штативе. Шварц подошел к камере и нажал на кнопку:

— Вы ничего не имеете против того, что наш разговор будет записан? — спросил Хойт. — Это новое правило в полицейском управлении.

— Конечно. Пока мы не начали, я могу налить себе воды?

Хойт изучающе посмотрел на нее и ухмыльнулся:

— Тяжелая ночка?

Она не улыбнулась в ответ:

— С младенцем каждая ночь тяжелая.

— Я налью тебе воды, — сказал Себастьян.

— Итак, «Майские матери». Можете немного рассказать об этой группе? — сказал Хойт.

Она откашлялась и сосредоточилась:

— Это такая группа для мам. У нас у всех дети одного возраста. Мы видимся уже четыре месяца с тех пор, как были беременны.

— В этом баре? «Веселая лама»?

У нее вырвался легкий смешок:

— Нет, в парке.

— А кто это придумал? Эти встречи.

— Фрэнси.

Шварц уставился в блокнот:

— Мэри Фрэнсис Гивенс?

— Ну да. То есть группу-то не она придумала. Мы все зарегистрировались на «Вилладж», это сайт для родителей. А Фрэнси предложила эти встречи.

Она представила, как идет на кухню и наливает себе стакан красного вина — от этого голова кружилась меньше. Она крепко сжала в руках кофейную кружку.

— Ага, — кивнул Хойт. — И чем вы занимаетесь на этих встречах?

— Ничем особенным, всем, чем обычно занимаются те, для кого материнство в новинку.

— Это чем же? — Хойт поднял брови.

— Зацикливаемся на детях. С обожанием на них смотрим. Еще больше зацикливаемся на детях.

Хойт улыбнулся:

— А мисс Росс часто приходит на встречи?

— Очень часто. Особенно раньше.

Нэлл вспомнила, как Уинни подходила к их кругу, обычно опаздывая минут на пятнадцать. Она садилась, обдавая всех легким запахом дорогих духов. От нее пахло ровно так, как должно пахнуть от женщины с такой внешностью.

— Она много рассказывала о себе?

— Не особенно.

Хойт усмехнулся:

— Вы знаете, что она актриса?

Нэлл замерла, не донеся кружку до рта:

— Актриса?

— Раньше была. Она звезда сериала, который был популярен больше двадцати лет назад. «Синяя птица».

— Я понятия не имела.

— А сериал смотрели когда-нибудь?

Она вспомнила, как в школе девочки обсуждали этот сериал, восторгались, какой он продвинутый, сколько там смелых сюжетных линий: персонаж-гей, беременная девочка-подросток:

— Я о нем слыхала, но никогда не смотрела. Я, честно говоря, тогда больше увлекалась математикой, чем сериалами.

Шварц подошел и взял еще печенье.

— Это вы наняли Альму Ромеро посидеть вчера с ребенком?

Хойт отпил кофе и кивнул Себастьяну, который принес Нэлл воды:

— Отлично, спасибо большое. — Он не стал ставить кружку на стол. — Вы настояли на том, чтобы миссис Ромеро посидела с Мидасом, а мисс Росс смогла уйти?

— Ну, не сказать, чтобы настояла…

— А она не могла сама найти няню?

— Могла, но…

— А еще вы отправили Уинни имейл и предложили заплатить Альме, если Уинни согласится сходить куда-нибудь?

Нэлл взяла стакан с водой и выпила половину:

— Сейчас это звучит глупо. Но тогда мы не знали, сколько у нее денег.

— Ясно. А как вы нашли миссис Ромеро?

— На «Вилладже» есть специальный раздел, там я нашла ее имя.

— И как долго вы были с ней знакомы, прежде чем предложили ей заботиться о вашем ребенке?

Нэлл тогда думала, что собеседование не продлится больше часа: Альма была уже шестой няней, с которой она встречалась. Ни одна из предыдущих не годилась, а потом появилась Альма, а вместе с ней свет и смех. Они с Нэлл просидели полдня в гостиной: пили чай, ели «Эм энд эмс» (у Альмы в сумке была большая пачка), передавали друг другу Беатрис. Альма рассказывала Нэлл про деревню в Гондурасе, где она работала повитухой и в двенадцать лет приняла первые роды. Рассказала, как оказалась в Америке: вброд перешла Рио-Гранде, будучи на шестом месяце беременности. Она была готова на все, лишь бы сын имел возможность жить нормальной жизнью.

Перед тем как уйти, Альма предложила посидеть с Беатрис, чтобы Нэлл приняла душ и немножко побыла наедине с собой. Когда Нэлл легла в кровать, впервые со времени родов побрив ноги, она слышала через видеоняню, как Альма поет ребенку по-испански. Через два часа она в ужасе очнулась и побежала по коридору в детскую. Беатрис крепко спала у Альмы на груди, ухватившись за ее палец, на коленях у Альмы валялся женский роман.

— Часов пять, — ответила Нэлл Хойту.

— А вы проверяли ее рекомендации? — спросил он.

— Да.

— А вы проверили ее биографию на наличие криминального прошлого?

— Нет.

— Нет? Хм, очень интересно.

— Да?

— У меня жена однажды решила нанять няню. — Он гордо посмотрел на Шварца. — Вы бы знали, что она устроила, проверяла биографии этих женщин вдоль и поперек. Я ей сказал, пусть работает в ФБР, а я дома посижу. — Он снова посмотрел на Нэлл. — Но разве она не права? Ведь ужасные вещи могут случиться, бывает, такого начитаешься.

— У меня не было повода волноваться, — сказала Нэлл. — Не слыхала еще о преступнике, который может исполнить «Малютку паучка» на двух языках. Но это только мое мнение, может, мне одной так кажется.

— А вы осознаете, на каком основании она находится в США?

— На каком основании? — Нэлл помолчала, стараясь не смотреть на Себастьяна. — Мы об этом не говорили.

Себастьян сел на диван рядом с Нэлл, ту затошнило от движения подушек.

— Не понимаю, — сказал Себастьян, подаваясь вперед, положив руки на колени. — На каком основании вы задаете ей все эти вопросы? Не думаете же вы, что Альма как-то замешана в этой истории?

— Просто пытаемся расставить все точки над «i», — Хойт усмехнулся и посмотрел в блокнот. — А когда вы были в баре, вы ничего странного не заметили? Может, рядом с вами был кто-то подозрительный?

— Нет, мы держались своей компанией. Мы сидели на веранде

— А Уинни все время была с вами?

И вдруг Нэлл вспомнила. Вспомнила, как стояла у раковины в женском туалете, где воняло мочой и хлоркой. Она пила воду из-под крана, в глазах было мутно. Она увидела в зеркале, что за ней стоит какая-то тень.

— Миссис Мэйки?

— Мы просидели там около часа, мне кажется, потом Уинни пошла к бару. — Она чувствовала, как ее голос отдавался в голове. — И с ней Одди. Потом ее никто не видел.

— Это одна из участниц вашей группы?

— Нет. Он мужчина, отец.

Она как будто вновь почувствовала, как кто-то схватил ее, потянул за футболку, впился в плечо. Почувствовала у шеи горячее дыхание.

Шварц снова поднял брови:

— Отец? В группе для матерей?

— Да. Думаю, он гей.

Он кивнул, а Хойт что-то записал в блокнот:

— Одди? Какое интересное имя, он что, иностранец?

— Да вроде нет. Это прозвище. Я его так назвала на одной из первых встреч. Он среди нас, женщин, один-единственный парень, вот я и назвала его «Одди». Все быстро привыкли к этому прозвищу. Я, честно говоря, не помню, как его зовут на самом деле. Не знаю, как другие, но, думаю, никто не помнит.

Себастьян издал нервный смешок и взял Нэлл за руку:

— Она удивительно плохо запоминает имена.

— Могу я отойти на секундочку? Мне нужно в сортир.

Нэлл встала, опершись Себастьяну на плечо, чтобы удержать равновесие, прошла в их спальню, вошла в ванную, закрыла за собой дверь и посмотрела в зеркало. Это был сон. Это точно был сон.

Она присела на пол возле туалета. Ей уже несколько лет не снились кошмары, от которых она раньше просыпалась почти каждую ночь. В них ее преследовали. Поджидали за углом. Наверное, это опять кошмар. Если бы с ней в туалете кто-то был и трогал ее, она бы запомнила.

Она услышала, что Беатрис заплакала. Кто-то постучал в дверь. Это был Себастьян:

— Нэлл, все в порядке?

Она посмотрела пол, там валялась скомканная вчерашняя рубашка. Себастьян постучал сильнее.

— Сейчас иду.

Нэлл подняла рубашку. Она была порвана вдоль шва на правом плече.

Она вернулась в гостиную и извинилась перед Хойтом.

— Ничего страшного. Еще всего пара вопросов, и мы оставим вас в покое. Что вам известно об отце?

— Об отце Уинни?

— Нет, об отце Мидаса.

— Ой, совсем ничего. Я только недавно узнала, что Уинни не замужем. Она ощутила жар во всем теле. — Телефон Уинни сначала был у меня, а потом он куда-то делся. В чехле от телефона у нее лежал ключ от дома. — Она сглотнула. — Кто-то нашел телефон? Открыл дверь ключом и проник в дом?

— Это мы тоже пытаемся выяснить, — сказал Хойт.

— Сколько вы вчера выпили?

Она посмотрела на Шварца, который задал этот вопрос:

— Сколько?

— Да.

— Не знаю. Два коктейля, кажется. Второй я не допила.

— Вы были пьяны?

Она понимала, что нужно сказать правду. Понимала, как опасно лгать полицейским. — Нет, — ответила она. Внутри у нее все сжалось. — Конечно, нет.

Себастьян ходил вокруг кофейного столика, подливал всем кофе. Она украдкой посмотрела на него. Шапка коричневых каштановых кудрей, поджарое, словно у молодого футболиста, тело. Она вспомнила, как увидела его впервые: он сидел в унылом лондонском баре у противоположного конца барной стойки в переменчивом свете воскресного вечернего солнца, пил «Гиннес» и делал зарисовки в молескине. По лицу было видно, что он полностью поглощен своим творчеством. Когда он немного погодя подошел к ней, она увидела, что у него добрые глаза. Он спросил, можно ли сесть рядом с ней и можно ли он купит им еще выпить.

Нэлл прижала руки к коленям и попыталась сосредоточиться на следующем вопросе Хойта. Но взгляд ее был прикован к Себастьяну: тот медленно ходил по гостиной, баюкая их дочь. Лицо у него было совсем иное, чем в тот день, шесть лет назад. Теперь это было лицо человека, который боится и переживает.

Человека, которого мучает та же тревожная, паническая мысль, что и ее. Пожалуйста, только не это. Только не опять то же самое.

Глава V

День второй

КОМУ: «Майские матери»

ОТ КОГО: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 6 июля

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: ДЕНЬ 53

Подумываете о совместном сне? Еще не поздно начать. Может быть, это и не всем подходит, но преимуществ очень много. Дети, которые спят вместе с родителями, обычно спят дольше. Это упрощает грудное вскармливание и предотвращает проблемы с лактацией. И самое главное — совместный сон помогает наладить особую связь между матерью и ребенком. Ну, и потом, кто не любит обнимашки посреди ночи?

В метро было душно, жарко и тесно. Люди толпились на платформе, подходили близко к краю, высматривая огни приближающегося поезда. Мужчина слева от Колетт жевал мясные чипсы — дорогие, из тех, что совсем недавно стали продаваться в бруклинских магазинах. Справа от нее две женщины слишком громко разговаривали; на сгибах локтей у них болтались гигантские дизайнерские сумки, в руках были зажаты телефоны.

— У меня подруга даже плавает с ним. А ты?

— Прямо в океане?

— Да.

— Я нет, — девушка растопырила пальцы левой руки и поправила огромное кольцо с блестящим бриллиантом. — Я в своем даже в душ, если честно, стараюсь не ходить.

Колетт двинулась дальше по платформе и остановилась у газетного киоска, возле которого стоял мужчина в тюрбане. Целыми днями он, вдыхая запахи метро, торговал бутылками с водой и гремящими коробочками «тик-така». С первой полосы «Нью-Йорк пост» на нее смотрела Уинни, фотография была сделана год назад. Колетт могла бы удивиться, но не удивилась. Вчера Уинни записала видео, в котором умоляла вернуть Мидаса, и с тех пор это стало новостью чуть ли не национального масштаба.

Вчера, лежа в постели, Колетт посмотрела это видео раз десять, пока Поппи мирно спала рядом. Чарли был на работе. Час пролежав в темноте, снова и снова прокручивая в голове тревожные мысли, она поняла, что не заснет. На видео Уинни сидела у окна террасы на сером стуле с мягкой обивкой. Она была очень красива: убранные назад волосы, четко очерченная линия челюсти, из-под черной шелковой блузки виднелась длинная шея.

— Пожалуйста, — она посмотрела в камеру, голос ее дрогнул. — Пожалуйста, не причиняйте вреда моему малышу. Кто вы ни были, пожалуйста, верните его мне.

Колетт услышала скрип — рядом затормозил поезд — и отыскала в сумке две монеты по двадцать пять центов. Вагон был полон, она пыталась сохранить равновесие среди толпы шатающихся людей и открыла газету на нужной странице.

Статья была написана журналистом по имени Элиот Фолк, заголовок был такой:

Ну и Делла!

У общественности начали возникать сомнения в компетентности комиссара полиции Джейсона Делла, который возглавил расследование дела об исчезновении семинедельного Мидаса Росса, пропавшего 2 дня назад. 4 июля няня ребенка Альма Ромеро сообщила о его исчезновении. «Нью-Йорк пост» получила подтверждение, что полиция прибыла на место преступления более чем через 23 минуты после звонка Ромеро. Полиция сообщает, что причина заключается в загруженности полицейских участков в связи с необходимостью обеспечения безопасности 4 июля и аварией около Бруклинского моста. В результате столкновения двух городских автобусов пострадали пассажиры обоих транспортных средств, в том числе двое детей и молодая мать, их состояние на данный момент критическое. По прибытии в дом Росс полиция не смогла обеспечить необходимую охрану места преступления. Лица, находившиеся в тот момент в доме, возможно, покинули место преступления, поскольку одна из дверей осталась без охраны.

Мать ребенка, Гвендолин Росс, бывшая актриса, в тот вечер была не дома, она проводила время с участницами так называемой группы матерей.

Колетт остановилась и вернулась к предложению: «Лица, находившиеся в тот момент в доме, возможно, покинули место преступления, поскольку одна из дверей осталась без охраны».

Могло ли такое случиться? Когда полицейские приехали, человек, который забрал Мидаса, был в доме? И поэтому задняя дверь была открыта?

В статье было несколько фотографий. На одной Мидас лежал на спине на овечьей шкуре, а рядом с ним — маленький пластиковый жираф. Мидас смотрел в камеру, кожа его была белой, словно фарфор, а карие глаза блестели так, будто их отполировали. На фото ниже Уинни сидела на покрывале в парке с Мидасом на руках. У Колетт перехватило дыхание, когда она поняла, что она сама дала это фото детективу Марку Хойту, когда он вчера вечером приходил к ней домой. Чарли как раз ушел на пробежку вместе с Поппи, а Колетт готовила ужин.

«Что вы знаете о ее прошлом? — спросил ее Хойт. — Какими подробностями своей жизни она с вами делилась?»

Колетт действительно казалось, что в лице Уинни было что-то смутно знакомое. Но с тех пор, как Уинни снималась в сериале, прошло двадцать лет, и Колетт не поняла, что она Гвендолин Росс, хотя иногда и смотрела сериал. Порой, пока другие девочки из ее школы собирались выпить вина или выкурить украденный у родителей косяк, Колетт удавалось уговорить мать побыть с ней — в те редкие выходные, когда Розмари бывала дома. Они сидели на диване с маской из белка и меда на лице, про которую Колетт прочитала в журнале «Севэнтин», между ними стояла миска попкорна, они смотрели «Синюю птицу».

Поезд остановился на нужной Колетт остановке, она с трудом поднялась по ступенькам и прошла через Сити-Холл парк, где толпа туристов фотографировалась у фонтана. У них с Уинни был еще один разговор, о котором она не упомянула в беседе с Марком Хойтом, разговор, о котором она вспомнила только прошлой ночью.

После самой первой встречи «Майских матерей» они с Уинни вместе шли домой. Они не спеша брели вдоль ограды парка, стараясь идти по тени. Колетт вспомнила запах жареных орехов, которые продавались на углу, — там Уинни остановилась и купила пакетик кешью. И там Колетт, сама того не желая, призналась, в каком ужасе она была, узнав, что забеременела.

«Я несколько месяцев говорила, что это ошибка, — сказала она. — Сейчас я счастлива, но случилось это далеко не сразу. Я не была готова».

Уинни бесстрастно посмотрела на Колетт: «Могу тебя понять».

«Правда?» — спросила Колетт и почувствовала прилив облегчения. С тех пор как она познакомилась с «Майскими матерями», она чувствовала себя изгоем, чуть ли не самозванкой среди всех этих женщин, которые, казалось, всю свою жизнь только и ждали, чтобы стать мамами. Которые уже много лет следили за циклом, измеряли температуру, после секса лежали, задрав ноги, и надеялись, что в этом месяце повезет. Такие, как Юко, которая перестала принимать противозачаточные в ночь помолвки. Или Скарлет, которая стала веганом, готовя свое тело к беременности и родам. Или Фрэнси, которая сразу, на самых первых встречах, рассказала, как непросто ей было после двух выкидышей, как дорого стоили две попытки ЭКО и что у них долг во много тысяч долларов.

«А у тебя как было?» — спросила Колетт у Уинни, но та лишь отмахнулась.

«Как-нибудь потом расскажу», — сказала она, роясь в кошельке.

К ним повернулась пожилая женщина с бумажным стаканчиком с орехами в руках. Увидев их округлившиеся животы, она улыбнулась. Она положила руку Уинни на плечо: «Вы и представить себе не можете, что вас ждет, — сказала она, и глаза ее увлажнились. — Самое прекрасное, что может быть на свете».

«Это было мило», — сказала Колетт, когда женщина ушла.

«Тебе так показалось? — спросила Уинни, не глядя на нее. Она смотрела словно сквозь нее, сквозь каменную ограду, в парк. — Почему все так любят говорить о том, что мы обретем? Почему все молчат о том, что мы потеряем?»

Поднимаясь по ступенькам ратуши, Колетт вспомнила фотографию Мидаса с подписью: «Жирафиха Софи, французская игрушка-пищалка, популярная у американских родителей, и голубое детское покрывало тоже пропали. Если вы владеете какой-либо информацией, просьба обратиться в полицию Нью-Йорка по номеру 1–800 — линия для анонимного сообщения информации, связанной с преступлениями криминального характера».

Кем бы ни был человек, который похитил Мидаса, зачем ему было брать с собой все эти вещи? Заходя в лифт, Колетт решила, что это хороший знак. Ведь только кто-то, кто его любит, — или, по крайней мере, не собирается причинить ему вреда, — мог подумать о том, чтобы захватить его любимое одеяльце и игрушку.

Эта мысль не оставляла ее, когда двери лифта открылись на четвертом этаже. В холле было непривычно тихо, Элисон сидела за столом, глядя в компьютер. Услышав, как каблуки Колетт цокают по мраморному полу, она подняла голову.

— Привет, — сказала Элисон.

Колетт увидела на экране компьютера детский стульчик, автомобильное кресло и синюю пластиковую ванночку в форме кита.

— Дай угадаю, — сказала Колетт. — Составляешь виш-лист подарков к рождению ребенка?

Неделю назад Элисон под страшным секретом рассказала Колетт, что беременна: «У меня только восьмая неделя, так что никому не говори. Особенно мэру Шеперду. У него и так куча забот: и выборы, и эта книга».

— Это что-то невообразимое, — доверительно сказала Элисон. — Я и не думала, сколько всего нужно, когда у тебя младенец.

Колетт посмотрела на экран:

— На самом деле, совсем не все из этого нужно. Ничего с ним случится, если ты не купишь нагреватель для влажных салфеток.

— Сестра то же самое говорит. Наверное, надо довериться экспертам. Спасибо. И вот еще что: он задерживается.

— Да ты что, — Колетт в притворном удивлении подняла брови. — Мэр Шеперд задерживается?

Элисон рассмеялась:

— Он сказал, чтобы ты в наказание выпила весь его кофе. Я только что сделала новую порцию, а с утренней встречи осталась выпечка.

— Спасибо, — сказала Колетт и внезапно поняла, что голодна. С того вечера в «Веселой ламе», когда они заказали картошку фри, она очень мало ела. Ей было не до того, слишком она тревожилась о Мидасе.

Она вошла в кабинет мэра, там стояла тишина. За последние несколько месяцев она много раз сюда приходила, но всякий раз невольно поражалась. Из огромного окна открывался вид на Бруклинский мост, в кабинете был настоящий камин, письменный стол, который когда-то принадлежал Джеймсу Болдуину[2] (это был подарок от его семьи). Этот кабинет разительно отличался от кабинета директора в государственной школе номер 212 в Бронксе, в котором не было окон. Четыре года назад они с Тэбом просиживали там часами. Работали над его первыми мемуарами, на столе стояли бутылки с пивом и бурритос из ближайшей мексиканской забегаловки. Книга оказалась неожиданно успешной: рецензии на первой полосе, большие статьи в журналах, турне по всей стране. А через год он победил на выборах и стал мэром Нью-Йорка. Издатель Тэба предложил ему целое состояние за сиквел про его отношения с матерью. Она была гражданской активисткой, участвовала в маршах из Сельмы вместе с Мартином Лютером Кингом.

Колетт налила себе кофе, села за круглый стол и стала смотреть на Сити-Холл парк. Она пыталась не злиться на то, что ей в очередной раз приходится его дожидаться. Она понимала, что нужно бы воспользоваться этими свободными минутами, чтобы поработать над новым материалом, который ей предстояло сдать через несколько дней. Вытащив из сумки ноутбук, она открыла файл и стала пролистывать главы, которые накануне отправила Аарону Нили, начальнику штаба Тэба. Лицо немело от стыда. Текст был ужасен. Слог примитивен и натянут, а диалоги практически нечитабельны.

Она услышала, что ей пришел имейл, и потянулась за телефоном, радуясь поводу отвлечься. Письмо от Фрэнси. В эти два дня она много переписывалась с Нэлл и Фрэнси: они слали друг другу ссылки на статьи про «малыша Мидаса» (под таким именем он все чаще и чаще фигурировал в прессе), спрашивали, как дела и не поговорил ли уже кто-то из них с Уинни.

Вчера Колетт написала Уинни, та ответила через несколько часов: «Где мой ребенок? Как мне с этим жить?»

Колетт сразу спросила, не нужно ли с ней побыть или занести ей еды, Но Уинни так и не ответила ни на имейл, ни на смс, которую Колетт отправила спустя несколько часов.

«Девочки, вы только посмотрите», — писала Фрэнси. Она в очередной раз отправила им ссылку на криминальный блог — один из многочисленных блогов для целого сообщества доморощенных сыщиков, о существовании которых Колетт раньше и не подозревала. Судя по всему, они большое количество времени тратили на то, чтобы самостоятельно раскрыть самые загадочные преступления.

Колетт стала читать пост:

Одна из соседок Уинни утверждает, что находилась неподалеку от дома Уинни в 21:30. Мимо нее прошла женщина и направилась вниз по холму, держа на руках плачущего ребенка, предположительно того же возраста, что Мидас.

Тут же стали приходить имейлы от Нэл: «Они вообще понимают, что мы живем в Бруклине? Тут могут оштрафовать, если ты в какой-то момент не попадешься кому-то на глаза с плачущим младенцем на руках».

— Привет, Колетт, прости, что заставил ждать.

Колетт закрыла почту на телефоне. В дверях стоял Аарон Нили. Мятая рубашка, подбородок не добрит.

— Все в порядке? — спросила она.

Аарон нес в руках стопку папок, прижимая их к груди. Он по одной переложил папки к Тэбу на стол.

— Да, просто у него встреча с Деллом. Из-за похищения. Это ужас какой-то, — он посмотрел на нее. — Ты наверняка о нем слышала.

Она откашлялась. Она понимала, что нужно все объяснить Аарону, сказать, что Уинни ее подруга и что она в тот вечер была с ней. Но почему-то она решила подождать и обсудить это с Тэбом один на один. Она понимала, чем может для него обернуться тот факт, что кто-то из его окружения имеет непосредственное отношение к этой ситуации.

— Ага.

— А сколько сейчас Пэтти?

— Ее зовут Поппи. Почти восемь недель.

Аарон кивнул:

— Моим близняшкам семь. Страшно представить, что ей приходится терпеть.

— А есть какие-то новости? — спросила Колетт.

— Я ничего не знаю, Делл осторожничает. Там какой-то полицейский — молодой, совсем недавно закончил учебу — сильно напортачил. Не надел перчатки, повсюду оставил свои отпечатки. Там все черт-те как. — Аарон вздохнул и посмотрел на Колетт. — Ну, мэр уже скоро должен прийти. Очень хотелось бы обсудить то, что ты вчера прислала. Мы уже на финишной прямой, да ведь?

— Ну конечно.

Аарон вышел, а она повернулась к экрану. Встреча с Джейсоном Деллом. Они дружили со времен Перчейз-колледжа. А когда Тэб назначил Делла, который тогда работал заместителем комиссара полиции в Кливленде, на самую высокую должность в Нью-Йоркской полиции, все стали говорить, что это чистой воды непотизм. По мнению общественности, не было человека, который меньше подходил для должности руководителя Нью-Йоркской полиции.

Колетт снова открыла текст и изо всех сил постаралась сосредоточиться. Она посмотрела на папки, которые Аарон оставил у Тэба на столе, и подумала, вдруг там есть заметки о той главе, которую она вчера сдала. Она встала и, поглядывая на папки, пошла к столику, чтобы взять булочку. Она остановилась, и ей пришлось дважды прочитать тонкие черные буквы на желтой бумажной папке, прежде чем она осознала, что там стояло имя:

Росс, Мидас.

Колетт подошла к двери слегка прикрыла ее. Вернулась к столу Тэба, сжимая в руке булочку, открыла папку и заглянула внутрь. Там была фотография какого-то мужчины, худого и высокого. Он был одет в толстовку с капюшоном и протягивал что-то продавцу в магазине. На другом фото, явно с камеры видеонаблюдения, был виден его профиль в тот момент, когда он отвернулся от прилавка. На следующей он шел к двери и смотрел наверх, прямо в камеру. Она стала перебирать содержимое папки: копии каких-то записок, фотография кроватки Мидаса с мятно-зеленым постельным бельем, на стене изящный узор в виде летающих птиц. А потом ей попалась еще одна фотография того мужчины, четкая и цветная. Он смотрел прямо в камеру: явно родом с Ближнего Востока, на голове солнечные очки, а на руках младенец. Ребенок был прикрыт покрывальцем.

Она поднесла фотографию к глазам, чтобы получше рассмотреть ее, но тут услышала, что кто-то идет. Она быстро закрыла папку, положила обратно в стопку и поспешно села за стол. Шаги вскоре затихли, Колетт снова принялась просматривать свои заметки — историю о том, как Тэб в конце концов дал отпор бойфренду своей матери, который их тиранил. Но она не могла выкинуть из головы фотографию. Улыбку того мужчины. Его руки. То, как он придерживал головку младенца.

Где мой ребенок? Как мне с этим жить?

Не успев осознать, что делает, Колетт схватила взяла со стула свою сумку и положила туда папку со стола Тэба. Затем спокойно вышла в фойе и прошла по коридору в ксероксную. Закрыла за собой дверь и заперла ее. Она стала перебирать бумаги, вспотевшие ладони оставляли пятна на надписи «конфиденциальная информация», которая стояла на каждой странице. Она понимала, что грубо нарушает условия своего контракта с Тэбом. Она подписала соглашение о неразглашении информации, в соответствии с которым имела доступ только к той информации, которую Тэб сочтет нужным ей предоставить. Ей было запрещено с кем-либо обсуждать информацию, полученную в процессе работы. Она даже не имела права никому рассказать, что это она пишет эту книгу — «ни членам семьи, ни друзьям, ни прочим лицам».

В дверь постучали.

— Эй, — Элисон подергала дверную ручку. — Кто тут?

Колетт сунула документы в папку и положила ее на полку над ксероксом, под какую-то коробку. Взяла с пола сумку и стала в ней рыться, одновременно расстегивая верхние четыре пуговицы на рубашке, так, чтобы виднелся лифчик для кормления. Она постаралась дышать ровнее и приоткрыла дверь.

— Ой, прости, — Она наградила Элисон извиняющейся улыбкой и продемонстрировала портативный молокоотсос. — Мэра все нет, а мне нужно сцедить молоко. В туалете не получается, там грязновато.

Элисон смущенно наморщила лоб:

— Извини, ради бога, что помешала. Продолжай, пожалуйста, я прослежу, чтобы тебе не помешали.

— Спасибо, ты ангел.

Колетт вновь заперлась и, выждав несколько минут, опять взялась за папку. Десять минут спустя она вернулась в фойе и спокойно подошла к Элисон:

— Видишь, что тебя ждет?

Войдя в кабинет Тэба, она вернула папку на место. Только она успела сесть и открыть ноутбук, как вошел Тэб. Он был без пиджака, а рукава закатал до локтя. Хлопковая рубашка туго обтягивала мускулистую спину.

— Злишься на меня? — спросил он и кинул на стол блокнот. У него была широкая и лучезарная улыбка — она украшала билборды по всей стране, поскольку он снимался в рекламной кампании «Ральф Лорен» «Истинные герои». По нему совершенно не было заметно, что он только что был на очень непростой встрече.

— Конечно, нет, господин мэр.

Он скривился:

— Сколько раз я тебя просил, не называй меня так. Из твоих уст это звучит странно.

— Прошу прощения. Нет, я не злюсь на тебя, Тэб Маркус Амедео Шеперд.

— Давай не преувеличивать, — он бегло просмотрел папки, которые ему оставил Аарон и отложил их на маленький столик за письменным столом. — У меня плохие новости.

У нее сжалось сердце:

— Что-то с Мидасом?

— Мидас?

Она кивнула:

— Мидас Росс. Младенец, о котором все время говорят в новостях. Аарон сказал, ты встречался с Деллом. Я подумала, ты расскажешь о…

— Я так и думал, что ты расстроишься. Малышу столько же, сколько Поппи, — он повернулся к ней спиной и налил себе кофе. — Каким же чудовищем надо быть, чтобы украсть ребенка.

— А ты что-нибудь…

Он отмахнулся от вопроса:

— Да нет, я не о нем говорил. Это касается нас с тобой. — Он повернулся к ней, она приготовилась к худшему. — Мне придется отменить нашу встречу. Я не успел прочесть материал, который ты вчера отправила, и у меня сейчас еще одна встреча.

Она почувствовала огромное облегчение. Ей не придется здесь сидеть и целый час обсуждать эту ужасную книгу. Она могла уйти и осмыслить все то, что узнала.

— Тэб, — нарочито раздраженно сказала она.

— Понимаю, я засранец, прости. Сможешь завтра зайти?

Она сложила в сумку ноутбук и блокнот:

— Естественно.

— Погоди, я завтра я целый день на фандрайзинговом мероприятии на Лонг-Айленде. Послезавтра сможешь?

Она кивнула:

— Как тебе удобней.

— Спасибо, друг, — он сел за стол и уткнулся телефон. — Как там наша малышка?

— Очаровательна.

— Да? А она слушается мамочку? Если что, я с ней побеседую.

— Не знаю, сумеешь ли ты ее убедить, но я буду рада, если ты скажешь ей, что ночью нужно спать.

Не отрываясь от телефона, он протянул руку:

— Покажи-ка. — Он поднял глаза. — Хочу какую-нибудь из последних фотографий.

Телефон Колетт лежал в сумке. Тэб встал, она повернулась к нему спиной и аккуратно открыла сумку. Тут в дверях появился Аарон.

— Сэр, извините, но вас ждут. У них мало времени.

— Ладно, понял. — Тэб сделал большой глоток кофе и поставил кружку на столик рядом с папками. — Отправь мне фотографий, — сказал он, уходя, и похлопал по плечу.

Колетт простилась с Элисон и вышла на улицу. Она быстро шла к метро сквозь людей, сквозь воздух, пропитанный запахом прогорклого масла, на котором жарили крендельки. В метро она заняла свободное место в конце прохладного вагона. Через десять минут, когда поезд выехал из туннеля на Бруклинский мост, она увидела толпу пешеходов, которые брели по тротуару под жарким июльским солнцем. Она достала телефон и стала писать сообщение, глаза щипало от слез: «Девочки, вы завтра утром заняты? Приходите ко мне, нужно кое-что рассказать».

Глава VI

Ночь вторая

Я не знаю, что делать.

Я пытаюсь не забывать о словах акушерки: глубокое дыхание активизирует парасимпатическую нервную систему, помогает погрузиться в состояние покоя и расслабиться. Но у меня не получается. Грудную клетку сдавило, мне не хватает кислорода. Мне нужно выйти отсюда, подышать свежим воздухом, но там караулят журналисты, выжидают, чтобы завалить меня вопросами. Элиот Как-его-там из «Нью-Йорк пост» — нелепая одежда, дешевая стрижка, жирная кожа — хочет, чтобы мамочка им гордилась, увидев имя сына в газете. Он все время был там, говорил с соседями. Что вы делали той ночью? Как вам кажется, что же произошло? Что вы можете сказать о матери ребенка?

Я брожу по коридору, привычно не наступаю на шестую скрипучую половицу рядом с детской. Я не открываю занавесок. Не хочу, чтобы знали, что я дома. Не хочу, чтобы опять пришел полицейский, спрашивал, могу ли я с ним поговорить, выведывал, не знаю ли я еще чего-нибудь.

Я больше ничего не знаю. Откуда мне знать, ведь я так плохо помню тот вечер — события крутятся перед глазами, словно серия фотографий со вспышкой.

Я помню, как читала имейл от Нэлл — она предложила сходить куда-нибудь на пару часов без детей.

Я помню, как подумала: нет, я точно никуда не пойду. А потом я все время перечитывала ее письмо и задумалась. Нэлл настаивала: «Приходите все, а главное — Уинни. Ответ „нет“ не принимается».

И я быстро решилась: ладно. Пусть будет ответ «да»! И вообще, почему бы и нет? Я не меньше других заслужила право куда-нибудь сходить. Я заслужила право повеселиться. Почему я вечно должна сидеть дома и сходить с ума из-за ребенка, ведь все остальные матери в мире, кажется, спокойно куда-то ходят, справляют праздники, могут себе позволить пару коктейлей. У них как-то само собой получается управляться с этой новой жизнью. Они такие спокойные. Такие уверенные в себе. Такие, сука, совершенные.

Почему бы не попробовать стать, как они.

Я оделась. Это я помню. Помню, как выбрала платье, которое охватывало талию, словно чьи-то сильные руки. Помню, как пришла в бар и увидела их: усталые глаза подведены карандашом, на мешках под глазами слишком много консилера, на губах блестит помада, которой они уже много месяцев не пользовались.

«Мятежный вопль». Помню, как мы вместе подпевали, танцевали, я была одной из них, частью их эксклюзивного клуба. Я помню, как вдруг почувствовала, что мне плохо, что мне срочно нужно уйти оттуда. Но тут, откуда ни возьмись, появился тот парень. Он предложил купить мне коктейль, у него были синие, как море, глаза, пухлые губы. Из-за таких как он я попадала в неприятности всю свою долбаную жизнь.

Я плохо помню, что было дальше.

Иногда, когда я закрываю глаза и пытаюсь заснуть, я вспоминаю, как шла по парку, держась в тени. Я молилась: «Господи, верни мне моего Джошуа. Я все что угодно сделаю».

— У вас все хорошо?

Я села на скамейку, напротив меня стоял мужчина, у его ног была собака. Лица не я не видела, потому что за ним ярко светил фонарь. Я так и не знаю, правда ли он там стоял, или это опять была галлюцинация.

«Почему он оставил меня? — хотелось мне крикнуть тому мужчине. — Я этого не заслужила, я ведь столько для него сделала».

— Да, все нормально, — сказала я мужчине с собакой, когда он сел на скамейку, прижавшись ко мне бедром и положив руку на скамейку за моей спиной. — Спасибо. Мне просто нужно кое с кем поговорить.

Больше мне ничего не хотелось. Правда. Только поговорить с Джошуа. Сказать ему, что быть с ним рядом — единственное, чего мне хочется в жизни. Рассказать о письмах, которые я ему писала, предложить прочесть ему несколько вслух, чтобы он понял, что я чувствую и как сильно он мне нужен. И как горько я сожалею обо всем, что, может быть, сделала не так.

Нет, детектив, извините, ничем из этого я не могу с вами поделиться.

Извините, неряшливый репортер по имени Элиот, мне больше нечего сказать.

Я пишу это дрожащей рукой. Я чувствую себя ослабшей и потерянной. Я так старалась быть хорошей матерью. Изо всех сил, честное слово.

Господи, что же я натворила?

Глава VII

День третий

КОМУ: «Майские матери»

ОТ КОГО: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 7 июля

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: ДЕНЬ 54

Давайте обсудим, сколько времени малыш проводит на пузике. Класть ребенка на живот — хотя бы на 10 минут каждые несколько часов — абсолютно необходимо. Когда ребенок лежит на животе, укрепляются мышцы пресса и шеи. В этом возраста ребенок должен уметь, лежа на животе, тянуться за игрушкой, вашими пальцами или даже за вашим носом (возможно, настало время приобрести детские ножницы для ногтей).

Фрэнси взглянула на свое искаженное отражение в гладкой металлической двери лифта. Она старалась не обращать внимания на жир на бедрах, которые подчеркивал слинг, на то, какой коротышкой она выглядела рядом с Нэлл, которая была выше ее сантиметров на десять. Нэлл могла себе позволить смелую короткую стрижку на светлых волосах, большую татуировку. Фрэнси пригладила кудри, пожалела, что не успела помыть голову или хотя бы накрасить ресницы или губы. Но утро выдалось тяжелое. Уилл проснулся в пять утра, целый час плакал и отказывался брать грудь.

Фрэнси подалась вперед и посмотрела в вырез футболки: утром она положила в лифчик ломтики картошки.

Нэлл посмотрела на нее

— Ты картофельные оладьи там печешь, что ли?

— Нет, — сказала Фрэнси и подвинула картофель на горячую красную припухлость. — Это мне Скарлет посоветовала.

Она была убеждена, что у нее закупорка молочных протоков, и обратилась к Скарлет за советом. Она была одной из тех самых мам: они, казалось, всегда самым естественным образом знали, что делать, всегда отправляли групповые имейлы с полезными советами. Советовали Юко положить двенадцать пакетиков ромашкового чая в ванночку, чтобы вылечить ее малыша от сыпи от подгузников. Присылали отзыв о новом конверте для новорожденных, доступном по предзаказу в дорогом детском магазине рядом со «Старбаксом».

«Как здорово, что ты спросила, я как раз знаю рецепт, — написала вчера Скарлет в ответ на ее крик о помощи. — Во-первых, НИКАКОГО кофеина. А второе — каждое утро клади в лифчик нарезанный экологически чистый картофель. Понимаю, звучит странно, но должно сразу помочь».

Фрэнси уже пять часов носила в лифчике картошку, однако грудь все равно горела. Она корила себя за то, все-таки купила обычную картошку, просто чтобы сэкономить три доллара. Нужно было не скупиться и в точности следовать советам Скарлет. Наверное, поэтому и не помогало.

Двери лифта открылись, они подошли к квартире 3А, и Колетт открыла дверь еще до того, как они успели постучать. При виде Колетт Фрэнси покраснела: та была без футболки, в розовом кружевном лифчике, сквозь который просвечивала грудь, руки и живот ее были покрыты веснушками цвета корицы.

— Извините, — сказала Колетт. Она собрала волосы в хвост, демонстрируя черные точки подмышками. — Она срыгнула на мою последнюю чистую футболку. — Она провела их в гостиную. — Я утром сложила одежду, понесла в шкаф, и тут Чарли мне сказал, что это все грязное. Я сложила в стопки две корзины грязного белья. Я страшно взбесилась.

— Ничего себе, — сказала Фрэнси, но она была так восхищена квартирой Колетт, что даже не слышала, что та ответила. Не считая дома Уинни, она еще никогда не бывала в таком роскошном нью-йоркском жилище. Блестящий деревянный пол. Гостиная такая большая, что в ней помещалось два дивана и два кресла. У большого панорамного окна — обеденный стол человек на десять. Одна эта гостиная была больше, чем вся квартира Фрэнси. У нее было так тесно, что они даже не могли никого пригласить на ужин, а детскую одежду приходилось держать в пластиковых контейнерах в углу их единственной спальни. Ей приходилось кормить ребенка в гостиной, на виду у обитателей шикарных квартир в доме, который недавно построили напротив. Лоуэл все время уговаривал ее переехать в квартиру побольше, но подальше от центра. В Бруклине или в даже в Куинсе. Но Фрэнси и слышать об этом не желала, ведь в их районе были прекрасные детские сады и школы. Ради хорошего образования для ребенка им нужно было смириться с тем, что есть.

— Как все прошло? — спросила Колетт у Нэлл.

Нэлл плюхнулась на диван:

— Просто ужасно.

Накануне она написала им, что уволила Альму и собирается впервые оставить Беатрис в яслях «Счастливый малыш» на несколько часов. Нэлл хотела, чтобы Беатрис немножко привыкла, прежде чем оставлять ее там на целый день, когда ей придется выйти на работу.

— Истерика, рыдания. Прямо настоящий скандал. Все остальные мамаши пялились на нас.

— Кто-нибудь помог успокоить Беатрис? — спросила Фрэнси.

— Да это не она рыдала, — сказала Нэлл, — а я. — Она высморкалась в скомканный бумажный платочек. — Я вела себя, как полная идиотка.

Колетт села рядом с Нэлл и обняла ее, а Фрэнси застыла на месте. Как Нэлл смогла это сделать? Она оставила своего собственного ребенка на целый день с совершенно незнакомыми людьми. В первые полгода самое главное — как можно чаще держать ребенка на руках. Воспитательницы в яслях или няня не будут этого делать. Иногда Фрэнси, кормя Уилла, заходила на сайт «Все о вашей няне». Родители писали на форуме, если видели, что няни плохо делают свою работу: не обращают на ребенка внимания, кричат на него, болтают по телефону, предоставив ребенка самому себе.

— Все же наладится, правда? — спросила Нэлл, пытаясь отыскать в сумке чистую салфетку. — Они же не обидят ее?

— Конечно, наладится, — сказала Колетт. — Очень многие женщины все время пользуются яслями.

— Я знаю, — кивнула Нэлл. — Учитывая, сколько мы платим за эти ясли, я надеюсь, что они к моему приходу отполируют ей ногти, положат на веки кружочки огурца, а молоко подадут в кубке. — Она вытерла глаза, на правой щеке остался подтек от туши. — Мне так стыдно, что я уволила Альму, но мне ничего не оставалось. За ней гоняются журналисты. Это неподходящая обстановка для Беатрис.

— Какая мерзость, — сказала Колетт. — Чарли сегодня принес газету, там фотография Альмы с дочкой на детской площадке. Они ее оттуда вытурили.

— Я на грани, — сказала Нэлл. — Постоянно придираюсь к Себастьяну. Меня бесит все, что он говорит. А Беатрис опять стала просыпаться каждые несколько часов.

Колетт подошла к кухонной стойке и взяла картонную коробку из кондитерской:

— Облегчение небольшое, но я купила шоколадные маффины. Думаю, вам они сейчас придутся кстати. — Она переложила маффины на тарелку, поставила их на журнальный столик и пошла в спальню. — Пойду поищу футболку. Там есть кофе, если хотите.

Нэлл села на диван:

— Я нет, я уже четыре чашки выпила.

Фрэнси подошла к широкой деревянной барной стойке, которая отделяла кухню от гостиной. Она провела рукой по гладкому дереву, белоснежной разделочной поверхности, по большой двойной раковине. Перед тем как открыть холодильник, она изучила многочисленные полароидные снимки, приделанные к дверце. На одной Поппи лежала на подушке для кормления на мягком розовом покрывале. Колетт с высоким симпатичным мужчиной, Фрэнси предположила, что это Чарли. Руками, покрытыми ровным загаром, они обнимали друг друга за талию, распущенные золотисто-каштановые волосы Колетт разметались по плечам на ветру, кожа была усыпана свежими веснушками. Записка, написанная мужским почерком на загнувшейся бумажке, потускневшая под лучами солнца, падавшими из огромного окна:

Внимание всем кухонным принадлежностям, недочитанным книгам, «бессмысленным детским вещичкам» и прочим предметам домашнего хозяйства — берегитесь. Колетт Йейтс вьет семейное гнездо. Вам не спрятаться.

В комнату вошла Колетт, на ней была мешковатая мужская футболка:

— Ты с ней знакома? — Спросила Нэлл.

Она стояла возле книжной полки, в руках у нее была фотография в рамке.

Колетт посмотрела на Нэлл и пошла на кухню за кофе:

— Да.

— Откуда ты ее знаешь?

— Это моя мать.

— Да ладно?

— Вы о ком? — спросила Фрэнси.

Нэлл повернула фотографию так, чтобы Фрэнси могла разглядеть ее. На ней была изображена пожилая женщина с короткими седыми кудрями. Она стояла на доске для серфинга, победно задрав руки вверх.

— Розмари Карпентер, — По удивленному лицу Нэлл было видно, что Фрэнси должна была бы узнать эту женщину.

— Прости, но я не знаю, кто это.

— Это основоположница, она основала ЖБС.

Фрэнси растерялась:

— Это женская борцовская секция?

Колетт и Нэлл рассмеялись, Фрэнси почувствовала, как от смущения к лицу подступил румянец.

— Нет, — сказала Нэлл. — «Женщины борются за справедливость». Феминистская организация.

— Ну, на самом деле это очень похоже на борцовский клуб, — сказала Колетт.

Нэлл поставила фотографию на место:

— Мне мама подарила на окончание школы ее книгу с автографом.

— Забавно, — сказала Колетт. — Моя мне то же самое подарила.

Фрэнси не знала, что сказать. Она не могла понять, как так получается, что в Нью-Йорке все либо знамениты, либо знакомы с кем-то знаменитым. Уинни. Мать Колетт. Единственный знаменитый человек, с которым она была знакома до переезда в Нью-Йорк, был владелец самой крупной сети автосалонов в западном Теннесси. Она работала в фотостудии, где он заказал семейный портрет.

— Расскажи, каково это, — попросила Нэлл.

— Рассказать, каково было быть дочерью женщины, которая прославилась благодаря фразе «Для женщины хуже, чем зависеть от мужчины…

Нэлл подхватила:

— …может быть только ребенок, который зависит от нее».

— Ужас какой, — вырвалось у Фрэнси.

— Это было непросто, но сейчас не время об этом говорить. Скоро придет Чарли, а я хочу вам кое-что рассказать.

— Про Мидаса? — спросила Фрэнси.

— Да.

— Отлично. Я очень много об этом думала, — Фрэнси достала Уилла из слинга, уложила его на полу и достала из детской сумки тетрадь.

Она опустилась на колени на небольшой мягкий ковер и открыла страницу, где записала хронологию событий того вечера, список тех, кто присутствовал, и кто когда ушел.

— Я тут попыталась восстановить четкую последовательность событий, проверить, может кто-то может восполнить пробелы. Где была Уинни? Когда именно она ушла? Ушла ли она одна или с кем-то, и если да, то с кем?

Нэлл села на пол возле нее.

— С полицейским расследованием что-то нечисто, — сказала Фрэнси. — У Лоуэла дядя работает в полиции. Я ему читала новости, он был просто в шоке от того, сколько промахов допустили полицейские. А вот это вы читали? — Фрэнси достала из сумки статью Элиота Фолка, которую она распечатала утром с сайта «Нью-Йорк пост». — Судя по всему, кто-то открыл окна в комнате Мидаса и передвинул колыбель до того, как место преступления было сфотографировано.

— А вчерашнюю статью вы видели? — спросила Колетт. — Там говорится, что когда полиция приехала, похититель, возможно, все еще был в доме.

— Да-да, я читала, — сказала Нэлл. — Интересно, когда мы пришли, дверь была открыта поэтому?

Фрэнси уселась поудобней:

— Начнем с того, каким образом похититель проник в дом. Нэлл, мне придется еще раз задать этот вопрос. Ты не пробовала вспомнить про ее ключ и телефон? Ты не думала, что с ними случилось? Не могли же они просто испариться?

Нэлл не отрывала глаз от тетради Фрэнси:

— Я не знаю. Я убрала ее телефон к себе в сумку. Я точно помню. Вы сами видели.

— А когда ты уронила сумку и оттуда все высыпалось, как думаешь, мог телефон тоже выпасть? Может, он затерялся под соседним столом?

— Я уронила сумку?

— Ты что, забыла? — Фрэнси пыталась не показывать, что раздражена. — Когда ты искала телефон Уинни.

— А, ну да, — сказала Нэлл, но Фрэнси почувствовала в ее голосе неуверенность. — Вряд ли телефон мог выпасть.

— Расскажи подробно, что помнишь, — сказала Фрэнси.

Нэлл прижала пальцы к глазам:

— Я пошла к официанту, чтобы заказать картошку фри. Немного погодя мы со Скарлет пошли к бару купить выпить. Мы вернулись…

— Нет, так не могло быть. — Фрэнси так и знала. Нэлл была тогда еще пьяней, чем она думала. — Скарлет там не было.

— Разве не было?

Фрэнси вновь стало мучить чувство вины. Ну зачем она доверила Нэлл телефон Уинни? Она ведь прекрасно знала, что Нэлл напилась. Почему она сглупила?

— Нет, послушай. — Она подвинула тетрадь к Нэлл и указала на список имен. — Скарлет там вообще не было.

— Хорошо, Фрэнси, успокойся, я просто не то имя сказала, — оправдывалась Нэлл. — Я же говорила, у меня очень плохо с именами. Там была одна, которая пришла, но почти сразу ушла, как там ее зовут, не помню. Которая пилатесом занимается. Мы с ней ходили за выпивкой.

— Джемма? В джинсах и синей майке?

— Да-да, Джемма.

— А потом что было? — спросила Фрэнси.

— Да ничего. Я пошла в сортир. Вернулась к вам, мы сидели болтали, а потом позвонила Альма.

— Ты уверена? Ты никого не просила подержать твою сумку? Она все время была у тебя?

— Фрэнси, выдохни, — сказала Колетт. — Ты сейчас сознание потеряешь.

Фрэнси села на пятки:

— Просто все это какая-то бессмыслица. Где Уинни была, когда позвонила Альма? Когда Уинни вернулась домой? Вы слышали, о чем та ведущая, которая зовет себя Патриция Истина, говорила в «Моменте Истины»?

Нэлл раздраженно вздохнула:

— Патриция Истина. Я ее презираю. Разве то, что она была мисс Калифорния, делает ее достаточно квалифицированной для часового ток-шоу на кабельном телевидении?

— А знаешь, какой талант она демонстрировала на конкурсе красоты? — спросила Колетт. — Общественная критика.

— Да неужели, — сказала Нэлл. — И что же она делала? Нарядилась в бикини, вышла на сцену и высказывалась в пользу того, чтобы выдавать школьникам оружие?

— Она с пеной у рта кричала, — сказала Колетт. — Похищен ребенок из богатой семьи. У красавицы, в прошлом знаменитой актрисы, а сейчас матери-одиночки. Ее канал на этом заработает миллионы.

— Я все понимаю, но слушайте, знаете, что она сказала? — спросила Фрэнси. — Про нас знают. Про то, что мы заходили в дом.

Нэлл охнула и схватила Фрэнси за руку:

— Как это знают? — Она побледнела. — Она про нас говорила? Называла наши имена?

— Нет, — Фрэнси встала, Уилл стал подавать признаки беспокойства, закапризничал, и она взяла его на руки. — Она называла нас «подруги Гвендолин Росс». Сказала, что мы были допущены на место недавнего преступления.

Фрэнси не могла отрицать, что эти слова ее странным образом взбудоражили. Она ведь знала, что речь о ней, Фрэнси Гивенс из Эстервилла, штат Теннесси, население в 6360 жителей. Именно о ней, хоть и не называя ее имени, говорила Патриция Истина, упоминая подруг Гвендолин Росс. Она взяла из стопки статей одну и положила ее перед Нэлл:

— Эту информацию подхватила пресса.

Нэлл зачитала вслух:

— По словам телеведущей Патриции Истины, три подруги Гвендолин Росс (имена неизвестны), возможно, самовольно вошли в дом Росс и находились там, пока один из полицейских Нью-Йоркской полиции не был вынужден применить силу, чтобы заставить их уйти.

— Применить силу? — переспросила Колетт. — Немножко перебор, нет?

— Согласна, — сказала Фрэнси. — Но еще не самое страшное.

Самое страшное было другое, то, о чем говорила Патриция и то, о чем везде писали. От этого у Фрэнси все леденело внутри. Когда речь идет о поисках похищенного ребенка, первые сутки решают все.

— Если в статье написана правда, и полиция действительно так сильно облажалась, понимаете, что это значит? — Она даже думать об этом не могла, ведь из-за этих некомпетентных полицейских Мидас мог сейчас быть в еще большей опасности.

Колетт поставила кружку из-под кофе на стол. У нее было такое выражение лица, что Фрэнси перестала баюкать Уилла и спросила:

— В чем дело?

— Послушайте, мне странно вам об этом рассказывать, но у меня есть кое-какие сведения о Мидасе.

— Ты про что? — спросила Фрэнси. — Я все читала, так что если это было в новостях или в газетах…

— Не было. Я узнала об этом на работе.

— На работе?

— Ну да. Я говорила, что пишу мемуары. Это мемуары Тэба Шеперда.

— Правда что ли? — удивилась Нэлл. — Мэра Шеперда?

— Да, я пишу за него.

— А зачем ему? Он уже написал такую потрясающую книгу.

— Это я ее написала.

— Ты? — спросила Фрэнси.

Даже она слышала о книге. О ней без умолку говорили несколько месяцев. Чудесно написанные воспоминания Тэба Шеперда, молодого, невероятно привлекательного директора школы в Южном Бронксе. Лоуэл читал ее всю ночь напролет, ее мать обсуждала ее в своем книжном клубе. Он упомянул в книге греческую забегаловку рядом с домом его матери в Вашингтон-Хайтс, и теперь заведение процветало. Женщины среднего возраста толпились в очереди в надежде увидеть его за одним из столиков в глубине кафе. Там он ел свой обычный субботний завтрак: кукурузную булочку и бекон.

— Это моя работа, — сказала Колетт. — Я пишу книги за других людей. Я не имею права об этом говорить, так что сами понимаете, насколько секретно то, что я вам сейчас расскажу. Но вчера я сидела в кабинете у мэра и нашла документы по делу Мидаса. Официальные документы по расследованию.

— Не может быть, — сказала Нэлл. — И что ты сделала? Прочитала их?

— Еще хуже, — Колетт опустилась на колени и достала из-под дивана толстую картонную папку. — Я их отксерила.

— Боже мой, а тебя никто не видел? — спросила Фрэнси.

— Никто. Иначе у меня были бы серьезные проблемы. Я даже Чарли не говорила. Я настолько задерживаю книгу, что просто не могла ему рассказать, сколько времени я вчера потратила, пока прочла все это. Он думал, что я работаю.

— А мэр знает, что Уинни твоя подруга?

— Нет. Я сначала собиралась ему сказать, но потом взяла папку и подумала, что это слишком рискованно. А теперь нельзя ему ничего говорить, он станет спрашивать, почему я сразу не призналась.

Фрэнси не отрывала глаз от папки:

— И что там?

— Вроде бы самые последние отчеты, какие-то важные детали, которые они хотели показать Тэбу. Там есть один… — Но тут раздался звонок в дверь. — Блин. — Колетт замерла. — Не буду открывать. Это, наверное, посылка для Чарли, они могут ее внизу оставить.

— Вообще-то это может быть Одди, — сказала Фрэнси.

Колетт раздраженно посмотрела на Фрэнси:

— Ты его пригласила?

Одди написал Фрэнси утром и спросил, не хочет ли она выпить с ним кофе в «Споте». Фрэнси очень удивилась. Он никогда не приглашал ее сходить куда-нибудь вдвоем, и она очень мало о нем знала. Она навсегда запомнила, как однажды в начале июля она опаздывала на десять минут на встречу «Майских матерей» и, спустившись с холма, с удивлением увидала в кругу под ивой мужчину. Он сидел рядом с Уинни и шептал ей что-то на ухо. Она увлеченно слушала, потом они оба рассмеялись. Фрэнси предположила, что это ее муж (хотя Фрэнси представляла мужа Уинни намного более привлекательным). На нем была старая поношенная голубая кепка, в точности такого же цвета, что его глаза. Одет он был так же, как множество бруклинских мужчин — выцветшая футболка и шорты, стоптанные кроссовки, на вороте футболки болтались очки-авиаторы. Но когда Фрэнси села, она заметила, что у него на груди слинг, а в нем ребенок. Это был не муж Уинни. Это был отец с ребенком.

Позднее он представился:

«Я в ТОСКе».

«В тоске? — переспросила Нэлл. — Ну и хорошо, ты в правильной компании».

«Нет, не в тоскé, в ТÓСКе».

«В смысле? — уставилась на него Нэлл. — Это что такое?»

«Товарищество отцов, сидящих с крошками. Черт, обычно эта шутка удается, — он улыбнулся и пожал плечами. — Моя вторая половина работает в сфере моды и много путешествует. Мне не надо зарабатывать на жизнь, так что я сижу дома с Отомн. Изо всех сил стараюсь не испортить ее».

Он почти сразу стал завсегдатаем их встреч, но о себе рассказывал мало — по крайней мере, ничего существенного Фрэнси не запомнила. Фрэнси так и не знала, куда он пропал из «Веселой ламы». Поэтому, когда он утром предложил ей встретиться, она честно ответила, что они с Нэлл идут к Колетт, и пригласила к ним присоединиться. Она надеялась выведать у него какие-нибудь подробности.

— Он спросил, можно ли ему тоже прийти, — тихо сказала Фрэнси, прислушиваясь к шагам Одди снаружи. — Я же не знала, о чем мы будем говорить.

— Привет, — сказал Одди, когда Колетт открыла ему дверь. Выглядел он просто ужасно: небритый, в потной футболке. Фрэнси было странно видеть его без слинга, в котором он обычно носил Отомн. Не успела Фрэнси спросить, как он ответил:

— Она с моей мамой.

— А зачем ты тогда пришел? — Фрэнси почувствовала, что это прозвучало как обвинение. — Просто я сама, если бы мне дали отдохнуть от ребенка, сразу легла бы спать.

Одди сел на диван:

— Мне хотелось с вами повидаться. — Он положил руку на лоб, и Фрэнси заметила, что у него седина в висках. — Я так волнуюсь за Мидаса. Такая жуткая ситуация, а вы единственные, с кем я могу об этом поговорить.

Колетт налила Одди кофе и снова села на пол.

— Так, раз уж мы об этом заговорили, — сказала она. — Одди. Да и все остальные тоже. О том, что я сейчас расскажу, нельзя говорить никому. — Она открыла папку и разложила на полу фотографии. — У них есть возможный подозреваемый.

Одди вскинул голову:

— Подозреваемый?

— Да, вот он. Его зовут Боди Могаро. Полиция считает, он как-то связан с этой историей.

Фрэнси опустилась на пол около Колетт. У человека на фото были янтарного цвета глаза, смуглая кожа и очень коротко остриженные черные волосы.

— Против него есть какие-то улики? — спросил Одди.

— Его дважды видели рядом с домом Уинни. 3 июля он купил пиво и сигареты в лавке на углу. Расплатился кредиткой. Так полиция узнала его имя. Продавец сказал, что он казался взволнованным. Выйдя из магазина, он сел на скамейку возле парковой ограды и смотрел на ее дом. Видимо, присматривался. А на следующий вечер его видели около ее дома, и он вел себя неадекватно. Орал на кого-то по телефону.

— В вечер, когда похитили Мидаса? — спросила Нэлл.

— Да.

— Он живет в Детройте, — Одди вынул из папки газету и стал читать.

Солнечный свет из окна падал прямо на него, так что Фрэнси не видела выражения его лица.

— Да, — сказала Колетт. — Он прилетел в Нью-Йорк 3 июля. У него был обратный билет на пятое, но в самолете его не было. Где он сейчас, неизвестно.

— Как это неизвестно? — спросила Фрэнси.

— Вот так. Полиция не может его найти.

— Господи боже, — сказала Нэлл.

— А может, он хочет получить за Мидаса выкуп? — спросила Фрэнси. — Так с актрисами, наверное, часто бывает. Но Лоуэл говорит, что если бы дело было в выкупе, они бы уже вышли на связь.

Ей до сих пор казалось, что Лоуэл ошибается. Все-таки их единственный знакомый из полиции, дядя Лоуэла, работает шерифом в Эстервилле. Откуда ему знать про такие крупные дела: знаменитая в прошлом актриса, мультимиллионер, дочь девелопера с хорошими связями.

— Я не видела, чтобы где-то тут упоминался выкуп, по крайней мере, в этой папке.

— Вы видели, что он родом из Йемена? — спросила Нэлл.

— Да, но он живет в США уже двенадцать лет, — сказала Колетт. — Я погуглила. Особенно ничего не нашла. У него есть страничка в «Фейсбуке», но закрытая, и там все на арабском. Я нашла человека с таким именем, он работает механиком в компании, которая занимается арендой частных самолетов. Неподалеку от Детройта. Это наверняка он.

— Самолетов? — спросила Фрэнси.

В конце коридора раздался плач Поппи.

— Я опять звонила Уинни, — Колетт встала. — В третий раз уже. Она опять не подошла.

Нэлл потерла глаза:

— А всякие журналисты с камерами вокруг ее дома? Это же беспредел. Я сейчас проходила мимо, какой-то козел остановил меня, спрашивал, не соседка ли я и не могу ли что-то сказать.

Многие соседи Уинни уже дали интервью. Их спрашивали, что они о ней знают, не заметили ли они в ту ночь чего-нибудь подозрительного. Фрэнси было просто тошно от того, как люди рвались сказать любую ерунду, лишь бы увидеть свои имена в газетах. Говорили, что Уинни молчалива и довольно необщительна. Что ни разу не видели ее с мужчиной. И что, по правде говоря, ужасно любопытно, кто же отец ребенка.

Одди встал, медленно подошел к окну и окинул взглядом улицу и парк:

— У меня предчувствие, что все это превратится в гребаный цирк.

Колетт пошла к Поппи, а Фрэнси продолжила изучать содержимое папки и просматривать заметки Марка Хойта. Ей не хотелось об этом рассказывать, но за последние три дня она несколько раз ходила к дому Уинни по вечерам, когда журналисты разъезжались. Часам к семи вечера Уилл начинал капризничать, а Лоуэла еще не было дома. Сидеть с плачущим Уиллом в душной квартире было очень тяжело, так что она возила его на прогулку.

Она обычно садилась на скамейку напротив дома Уинни. В окнах не горел свет. Но вчера, когда стало темнеть, в волосах у нее жужжали комары и она крепко прижала Уилла к груди, шепотом умоляя его замолчать, она абсолютно точно увидела, что внутри кто-то был.

Глава VIII

День четвертый

КОМУ: «Майские матери»

ОТ КОГО: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 8 июля

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: ДЕНЬ 55

От улыбки вашего возлюбленного у вас тает сердце? Посмотрим, что будет дальше: дети во всем мире начинают улыбаться примерно в одно и то же время. Так что если этого еще не случилось, готовьтесь: в награду за вашу заботу вы получите сияющую, радостную, беззубую улыбку, адресованную лично вам. Весьма вероятно, что вы будете скакать от счастья (даже если ночью ребенок спал просто ужасно).

Нэлл перебирала платья на тонкой металлической вешалке-стойке, которые висели, словно бескостные тела. Она взглянула на часы: забирать Беатрис из яслей нужно было только через два часа. К ней подошла девушка с вишневой улыбкой, нарисованной вокруг белоснежных зубов:

— Отвесить в примерочную? — В светлых кудрях у нее была черная тканевая роза, а из-под очень короткой майки виднелись выпирающие ребра.

— Нет, я сейчас пойду мерить, — Нэлл пошла за ней вглубь магазина к маленьким примерочным. Они были отгорожены занавеской в цветочек из «Икеи», Нэлл как раз собиралась купить такую.

— Скажите, если нужен будет другой размер, — сказала девушка, задвигая занавески. Нэлл сняла шорты и футболку, ее глаза наполнились слезами уже в третий раз за утро. Неужели с завтрашнего дня ей придется ходить на работу и на девять часов оставлять Беатрис с чужими людьми? Она умолила Себастьяна, чтобы он сам позвонил Альме и сообщил об их решении: Беатрис лучше будет в яслях, по крайней мере, сейчас. Альма страшно расстроилась. Нэлл прижалась к уху Себастьяна и слушала, что говорила Альма. Она сказала, что очень сожалеет, не может спать по ночам, а журналисты круглыми сутками названивают ей, приходят к ней домой, и что ее уже трижды допрашивала полиция.

— Они бесконечно меня обо всем этом расспрашивают: «Что вы видели? Что вы слышали? Как вы оцените поведение матери ребенка?» Ко мне приходил священник, я молюсь о прощении.

Прежде чем натянуть штаны, Нэлл попыталась задернуть просвет между стеной и занавеской. За беременность она поправилась на два размера, брюки не налезали на бедра. Потом она примерила рубашку, и тут дела обстояли не лучше. Рукава были так узки, что у нее онемели руки, рубашка жала в груди. Спина у нее лоснилась от пота. Она натянула через голову прямое черное бесформенное платье. С раздражением заметила, что в примерочной нет зеркала, тихо отодвинула занавеску и увидела возле скидочного отдела небольшое зеркало в пол. На нее сразу же набросилась девушка-консультант:

— Вам идет.

Нэлл не ответила, она надеялась, что ее молчание заставит девушку уйти на другой конец магазина. Но та наклонила голову на бок, на птичьем личике отобразилась работа мысли, она задумчиво покусывала нижнюю губу:

— Знаете, чего тут не хватает?

— Шестидесятипроцентной скидки?

Девушка рассмеялась:

— Яркого ожерелья. Чтобы все внимание было наверху, на шее. А не на тех местах, которые не хотите показывать.

— А если я как раз шею и не хочу показывать?

Девушка подняла палец и развернулась на массивных каблуках своих высоких сапог:

— Попробую найти что-нибудь подходящее.

Нэлл вернулась в примерочную. Она была встревожена и раздражена на девушку-продавщицу, на то, как плохо на ней сидит платье. Она не могла понять, почему ей так неспокойно с тех пор, как она накануне днем увидела фотографии Боди Могаро. Она сбросила платье, положила его на кучу других вещей, выскользнула из примерочной и сбежала из магазина. За ней раздался перезвон колокольчика. Она осторожно петляла по тротуару мимо людей, не особенно зная, куда идет. Прошла мимо магазинов, где собиралась купить какую-нибудь одежду для работы, которая налезет на нее после того, как она поправилась на 6 килограммов. Но она просто не могла. Только не сегодня. Только не магазины. Только не еще одно платье, продавщица тридцать шестого размера, которая пахнет средством для укладки и коричной жвачкой.

Неужели это был он?

Неужели Боди Могаро был в тот вечер в баре?

Ее непрестанно мучали вопросы.

Это он порвал ей рубашку? Его ли она представляет, когда закрывает глаза: расплывчатый силуэт за ее спиной в туалете и чьи-то руки на ее плечах?

Может быть, он пошел за ней, силой отобрал ключ Уинни, а она всего этого не помнит?

Нет.

Это просто абсурд. Она прошла мимо двух мальчиков на самокатах и молодой женщины, которая покупала у мороженщика фруктовый лед всех цветов радуги в бумажном стаканчике для своей маленькой дочки с хвостиками.

Нет, она не могла такое забыть, просто сознание играет с ней злую шутку. Она была расстроена, измотана, мало спала. Вчера ночью она бродила по гостиной, пытаясь привести мысли в порядок и вспомнить события того вечера.

Ей очень хотелось найти в прессе хоть какую-нибудь полезную информацию. Но там не упоминалось ни о Боди Могаро, ни даже о том, что у полиции есть возможный подозреваемый. Вместо этого все журналисты и телеведущие твердили о том, сколько ошибок допустила полиция. В утренней «Нью-Йорк пост» Элиот Фолк написал, что офицера Джеймса Кабреру (Нэлл помнила, что это он заставил их уйти из дома Уинни) отправили в оплачиваемый отпуск. Его обвиняли в том, что дверь была не заперта, а посторонние зашли в дом Уинни до того, как был произведен сбор улик. Источники сообщали, что он, вероятно, будет уволен.

«И хорошо, — написала Фрэнси. — Нужно его уволить. Должен же кто-то ответить за то, что расследование ведется из рук вон плохо».

Патриция Истина была просто счастлива: требовала немедленной отставки комиссара Делла, открыто сваливая вину на мэра Шеперда. Она обвиняла его в том, что он выбрал на руководящую роль в полиции своего некомпетентного друга, что он больше заботится о том, чтобы позировать для рекламы модной одежды, чем о спасении ни в чем не повинных детей.

— Я, может быть, совсем сошла с ума, — говорила она. — Но разве только мне одной кажется, что мэр и не хочет, чтобы этот случай был раскрыт?

Нэлл остановилась на углу и стала ждать зеленого света. Жара окутала ее с ног до головы, словно шерстяной плед. Люди, торопливо проходя мимо, задевали ее, от здания банка на другой стороне улицы отражалось белое пятно света. Она закрыла глаза.

Вдруг она вспомнила, как стояла у барной стойки с холодным коктейлем в руках. Еще, еще, еще. Кто-то напевал ей эти слова. Она чувствовала чей-то подбородок у себя на шее, чьи-то губы у уха.

Она покрепче зажмурилась и почувствовала на талии чью-то руку. Кто-то держал ее за руку.

Я хочу еще, еще, еще.

Она открыла глаза и побежала.

Мужчине, который сидел в дальнем конце барной стойки, было за тридцать. Черная футболка, камуфляжные шорты, обе руки покрыты черно-серыми татуировками. Он попивал пиво из поллитровой кружки, смотрел футбол на большом экране, который висел над рядами бутылок, ручка в его руке застыла над кроссвордом в «Нью-Йорк таймс». Кроме него в баре был только бармен, который мыл стаканы в раковине. Когда Нэлл подошла, он стряхнул пену с рук:

— Что вам налить?

— Газированную воду.

Она выпила полстакана, а потом слезла с барного табурета и прошла через бар, где пахло хлоркой и пивом, на веранду. Она подвинула стул на то место, где сидела в тот вечер, и попыталась воссоздать в памяти подробности их сборища. Напротив нее сидели Колетт и Фрэнси, справа Уинни. Одди — хоть и недолго — тоже был где-то рядом. Она снова закрыла глаза и увидела, как Уинни пьет чай со льдом и украдкой поглядывает в телефон на коленях.

Когда она открыла глаза, она поняла, что мужчина за баром смотрит на нее. Она снова закрыла глаза, и на этот раз увидела себя. Почувствовала жару и громкую музыку. Вокруг них было все больше и больше народу. Она забрала у Фрэнси телефон Уинни.

Она удалила приложение.

Зачем? Зачем она так поступила? Неужели она так ничему и не научилась? Одно необдуманное решение может разрушить всю жизнь. Она лучше других должна это знать.

Она встала и стала ходить по пустой веранде.

Думай, думай, думай.

Она зашла внутрь, прошла мимо музыкального автомата, поля для игры в бочче, которое было темным и пустым. Подошла к месту, где принимали заказы, где она в тот вечер заказала картошку фри. Она отнесла ее на стол, а потом они с Джеммой или кем-то еще пошли за коктейлями.

Она резко открыла глаза. Сигарета. Она осмотрелась и увидела у рядом с туалетом у дальней стены дверь. Она вела во внутренний дворик, место для курения, и была не заперта. Она вышла во дворик, земля под расшатанными столами и табуретами была посыпана гравием. Вокруг них была ограда, увешанная рождественскими фонариками. «Пожалуйста, соблюдайте тишину. Не тревожьте наших соседей». Она почувствовала запах дыма в волосах, тяжелый от никотина и смолы язык. Она попросила сижку, рассмешив окружающих своим британским выговором. Вот почему на следующий день ей было так плохо: она покурила. Она уже год не брала сигарету в рот, с тех пор как они с Себастьяном решили завести ребенка.

Она стала ходить взад и вперед, пытаясь вспомнить, как выглядел человек, который протянул ей пачку, щелчок зажигалки, огонек. У него были темные глаза, она рассказала ему, зачем пришла в бар.

«У нас группа мам, — последние два слова она выдавила из себя с трудом, будто признаваясь в чем-то постыдном, из ряда вон выходящем. — Представляешь, я. В мамской группе». Она почувствовала, что кто-то прикасается к ее руке, смеется ей в ухо в волосы, почувствовала вокруг себя жар.

— Еще газировки? — спросил бармен, когда она зашла внутрь.

— Да. И добавьте туда водки.

Он поставил перед ней стакан, и с первого же глотка шипучее оживление защекотало ей язык.

— Черт, — бармен посмотрел на ближайший экран, показывали местные новости. Он потянулся за пультом: — Только не это.

На экране появилась женщина в черной блузке без рукавов и ярко-желтой юбке. Лоб у нее был озабоченно нахмурен. Нэлл вгляделась в экран, стараясь понять, где происходит съемка, а потом встала и подошла к окну. На другой стороне улицы она увидела фигуру в одежде пчелиного окраса, свет камеры, припаркованный рядом минивэн.

Бармен сделал погромче, из колонок у потолка сверху послышался резкий женский голос:

— Ребенка не могут найти уже четыре дня, у полиции нет подозреваемых, дело выглядит бесперспективно. Источники сообщают, что сегодня утром няню ребенка, Альму Ромеро (родом из Гондураса), вызвали на повторный допрос. Если у вас есть какая-либо информация, полиция просит немедленно позвонить по номеру, указанному на экране. — Ведущая повернулась и указала на вход в бар. — Йона, как вам известно, в момент похищения ребенка его мать, бывшая актриса по имени Гвендолин Росс, находилась в баре вместе с другими участницами группы мам. Бар «Веселая лама» расположен…

Экран потух. Бармен швырнул пульт на раковину рядом с сохнущей пивной кружкой.

— Ну вот опять. Когда нас показывают в новостях, тут же появляется толпа подростков с поддельными документами, чтобы увидеть бар «знаменитого» малыша Мидаса, о котором писали на «Фейсбуке», — он снова погрузил руки в мыльную пену. — Эти засранцы не оставляют чаевых.

В окно Нэлл увидела, что репортерша и оператор переходят улицу. Она вытащила из сумки десятидолларовую купюру, оставила ее на стойке и быстро вышла через боковую дверь во дворик для курения как раз в тот момент, когда репортерша вошла в бар и представилась бармену:

— Келли Мэри Стенсон, канал CBS, местные новости, я бы хотела задать вам…

Нэлл взяла барный табурет и поставила его возле ограды. Забралась на табурет, уцепилась за металлический провод и залезла на него. Ладони у нее вспотели, удержать провод не удавалось, сандалии соскальзывали. Она упала с другой стороны ограды и приземлилась на соседнюю парковку, сильно ударившись об асфальт. Почувствовала вкус крови из прокушенной губы, на коленях и ладонях были глубокие ссадины. Встала и быстро пошла по парковке к тротуару, по дороге почувствовала, как в нее врезалось сильное крепкое мужское плечо.

— Козел, — крикнула она. — Смотри, куда идешь.

По холму она поднялась к парку и замедлила шаг. Перейдя дорогу, она почувствовала, что кто-то идет сзади, совсем близко к ней. Кто-то подстерегал ее за углом, смотрел на нее, следил за каждым ее движением. Она снова побежала, нетвердо держась на ногах и странно размахивая руками. Шрам от кесарева и внутренняя сторона правого бедра заныли, но она не обращала на это внимания, а бежала — через улицу, потом целый квартал к яслям. Забирать Беатрис нужно было только через час, но она все равно заставляла себя не сбавлять ритм. Ноги в тонких сандалиях горели. Она прибежала через десять минут и заглянула в окно с наклейками в виде подсолнухов и бабочек. На полу две женщины склонились к ребенку в люльке. Одна из них нажимала ребенку на грудь и делала массаж сердца. Обе они явно были в истерике и не знали, что делать. Ребенок задыхался. Нэлл посмотрела с другой точки. В люльке лежала Беатрис.

Нэлл метнулась к двери, дернула за ручку, но было заперто. Она стала молотить в окно, не щадя кулаков, представляя, как Беатрис проглотила что-то с полу, а теперь задыхается, и личико ее синеет. Наконец-то щелкнул замок. Нэлл побежала по коридору и распахнула дверь, на нее удивленно смотрела девушка в рваных джинсах и футболке. На футболке у нее был логотип: надпись «Счастливый малыш» и капкейк.

— Миссис Мэйки, вы…

Она пробежала мимо нее и резко опустилась на пол рядом с двумя женщинами. Нэлл потянулась за дочкой, и когда она сумела сфокусироваться на ее лице, у нее в сумке тренькнул телефон.

Беатрис широко улыбалась.

Нэлл повернулась к воспитательнице. Так вот что у нее было в руках — телефон. Она просто фотографировала.

— Кто это у нас так красиво улыбается? — сказала воспитательница, улыбаясь Беатрис в ответ.

— Улыбается?

— Да.

— А это не газы?

Воспитательница засмеялась, телефон Нэлл снова звякнул:

— Нет, в этот раз нет. Это улыбка. Она еще так не делала при вас?

— Нет, — сказала Нэлл. — Я ждала этого.

Она села на колени и достала из сумки телефон. Глаза ей застилали слезы, она начала ровнее дышать и прочла смс от Фрэнси.

«Его нашли».

Я скучаю по маме.

Подбегая к вершине холма, Колетт напоследок ускорилась. Это была странная мысль для ее возраста, но она ничего не могла с собой поделать. Она все время представляла, как они с матерью сидят за большим кухонным столом у них дома в Колорадо. У ног собаки, стеклянная дверь во двор открыта нараспашку, отец готовит им коктейли, а она рассказывает матери обо всем. О том, как ей страшно, что Мидаса так и не найдут. О том, как она взяла папку из кабинета Тэба, сделала копии, показала их Нэлл и Фрэнси. О том, как глубоко она сожалеет, что все рассказала Одди, с которым едва знакома. Ей так хотелось признаться, что пишет она последнее время просто постыдно плохо. Ей хотелось рассказать ей, что утром она была у доктора Берека во второй раз после родов и ревела у него в кабинете, когда рассказывала, как ей все время неспокойно и как тяжело засыпать.

«А что вас больше всего тревожит?» — спросил доктор Берек.

«В основном Поппи. Я боюсь, что с ней что-то не так».

Колетт безуспешно пыталась не обращать внимания на свою тревогу свои опасения: руки и ноги у Поппи были слабые, она так до конца и не научилась держать головку, а иногда не сразу получалось установить с ней зрительный контакт.

«Я смотрю на других детей в нашей группе для мам и… Не знаю, просто они какие-то другие. Они сильнее, — сказала Колетт и наконец позволила себе заплакать. — И мне каждый день приходят эти письма от сайта „Вилладж“. Там пишут про всякие основные моменты в развитии, что она должна уметь, но Поппи этого не умеет!»

«Прежде всего, не надо это читать, — сказал доктор Берек. — Они считают, что все дети развиваются с одинаковой скоростью. Но это не так».

«Я понимаю, но все равно даже думать об этом боюсь. Чарли говорит, я помешалась. Говорит, с ней все в порядке. Но я мать. Я чувствую, возможно, с ней что-то не так».

Колетт хотелось поделиться всем этим со своей матерью, но у нее не было такой возможности. Она даже не знала, где ее мать сейчас. Последний раз они связывались больше двух недель назад, связь была очень плохая, они поговорили всего минут десять. Она была в Панаме, на острове Сан Блас, проводила исследование одного из последних оставшихся в мире матриархальных обществ. Отец Колетт, который раньше работал в Колорадском университете в Боулдере и недавно вышел на пенсию, сопровождал ее. («Я, как представитель матриархальной семьи, прекрасно впишусь», — сказала он, когда они позвонили ей и сообщили, что вскоре после рождения Поппи уедут на три недели).

Когда швейцар Альберто открыл дверь, Колетт тяжело дышала. Она вышла из лифта на третьем этаже, остановилась, чтобы расшнуровать кроссовки, и услышала, что Чарли с кем-то говорит по телефону на кухне.

Когда она вошла, он резко убрал телефон от уха и выговорил:

— Вау. Какая ты горяченькая.

Она посмотрелась в зеркало над столом в прихожей. Мокрые от пота волосы, малиновые веснушки, лицо — белое от солнцезащитного крема, которым она намазалась на пути от врача. Она впервые вышла на пробежку после родов, и ей часто приходилось останавливаться и переходить на шаг:

— Видимо, ты имеешь в виду, что я сильно вспотела.

— Нет, — прошептал он. — Я имею в виду, что ты секси. — Он поцеловал ей руку и продолжил говорить по телефону: — У нас все получится. Просто все это не должно мне мешать дописывать книгу. — Он налил кофе в кружку и протянул Колетт. — Ну, и по праздникам я не смогу работать, а то ребенок мне никогда этого не простит.

— Мать ребенка точно не простит, — Колетт поняла, что он говорил с агентом, тот наверняка звонил обсудить следующие выступления.

Два месяца назад Чарли вернулся из книжного турне, но его продолжали приглашать в другие города. Она налила себе стакан воды и заметила, что обеденный стол — старинный стол в деревенском стиле, который Чарли купил на прошлое Рождество — накрыт на двоих. На нем лежали льняные салфетки и стояла посуда из сервиза ее бабушки. В центре стола стояла кружка-термос из нержавеющей стали с букетом пожухших маргариток из соседней лавки.

Она взяла виноградинку из миски у локтя Чарли и обвила руками его талию, прижавшись щекой к знакомой впадине между лопаток. Она вдохнула запах его тела — от него пахло дезодорантом «Спид Стик» и жареным чесноком. Из видео-няни на полке было слышно, как генератор белого шума имитирует «Звуки в материнской утробе». В этот момент она позволила себе насладиться простым счастьем. Теплое тело Чарли, в детской спит Поппи, неторопливые домашние звуки. Как бы ей хотелось остановить это мгновение.

Колетт разжала объятья и увидела на барной стойке возле кофемашины книжку «Быть семьей». Взяла кружку с кофе и книжку, села на высокий табурет. Чарли быстрыми, уверенными движениями нарезал толстый большой пучок петрушки, прижимая телефон к уху плечом. Колетт открыла книгу на первых страницах, просматривая заметки, которые Чарли делал на полях. Она отмечала, у каких страниц Чарли загнул уголки.

«9 недель: ребенок размером с виноградину».

«Как подготовить партнера, который будет оказывать поддержку при родах».

«Не ешьте сырую рыбу, непрожаренное мясо. Избегайте чрезмерной физической нагрузки, не принимайте горячие ванны».

Колетт читала и, сдерживая слезы, вспоминала те первые недели. Как у нее болела грудь, когда она поднималась по лестнице. Каким тошнотворным казался запах чужого мыла или духов в метро. Как ее стошнило в туалете во время встречи с агентом, на которой они обсуждали вторую книгу мэра.

В ее организме произошел системный сбой, в тот месяц все пошло не так. Она хорошо знала свое тело и не пила противозачаточные. В те несколько месяцев, когда она их принимала, она была раздражительна и чувствовала себя разбитой. Чарли тогда шутил, что если все женщины так реагируют на противозачаточные таблетки, то ему понятно, как они действуют: женщины просто становятся такими несчастными, что их никто не хочет. Она пошла к доктору Береку, чтобы удостовериться в правильности своих догадок. В теле могут происходить изменения, цикл иногда замедляется, сказал доктор Берек. Ей было почти тридцать пять. Изменения начали происходить.

«5 недель: зародыш сейчас размером с семечко подсолнуха».

Пять недель: был сентябрь, вечером она рассказала Чарли, что беременна. Они занялись любовью, а потом он лежал, прижавшись грудью к ее спине и положив руку ей на талию: «Ты, ребенок, книга. Это все, чего я когда-либо хотел».

А она просто лежала неподвижно и пыталась представить, как это будет. Беременность. Материнство.

«Не получится», — думала она. Она не могла себе этого даже представить. Голова ее была занята другими мечтами. Двухмесячной поездкой в Юго-Восточную Азию, которую они с Чарли запланировали после того, как он допишет вторую книгу. Марафоном, к которому она начала готовиться. Она собиралась наконец перестать писать книги за других и еще раз попробовать опубликовать свою собственную. Вот это она могла себе представить. Но ребенок?

На следующее утро она позвонила матери. Она спрашивала ее, как с этим справиться, как остаться самой собой. Она призналась, что за день до того, как узнала, что беременна, выпила три виски, а до этого ходила на очень напряженные пробежки.

«А вдруг я уже навредила ребенку?»

«Колетт, когда аборты были запрещены, женщинам приходилось сбрасываться лестницы. Ты не убьешь ребенка случайно».

Чарли повесил трубку, подошел и поцеловал ее в лоб. Воспоминание рассеялось. Она закрыла книгу.

— Ты приготовил омлет? В честь чего?

— В честь того, что ты сегодня ходила к врачу. Я посоветовался с экспертами, — он кивнул на книжку, — судя по всему, самое трудное позади.

— Позади?

Он подошел ко встроенному холодильнику для вина рядом с посудомойкой, достал бутылку шампанского и быстро откупорил ее:

— Да. Поппи скоро начнет улыбаться. Она начнет понимать разницу между днем и ночью, и станет попроще с распорядком дня. И вот еще что… — Он налил немного шампанского в стакан для и рывком поставил ее на ноги. — Мы снова можем заниматься сексом. Пей до дна, дорогая.

Когда Чарли обнял ее за поясницу, прижался к ней бедрами, подтолкнул ее назад и прижал к холодильнику, ее тело напряглось. Мысль о сексе была ей неприятна. Она была изнурена, спина и грудь болели. Прошлой ночью она спала урывками, прислушиваясь к тому, как Чарли суетится в гостиной с проснувшейся в полночь Поппи. Чтобы ее успокоить он ставил ей джаз, читал вслух отрывки из своего романа (ту главу, где молодой солдат уходит от матери на войну). Колетт понимала, что нужно бы встать и предложить покормить Поппи, та бы тогда сразу заснула, но она слишком устала. Слишком устала, чтобы заставить себя вылезти из-под одеял в прохладной благодаря кондиционеру комнате, отвлечься от мыслей о Мидасе. Об Уинни. О Боди Могаро. Ведь это он похитил Мидаса?

Колетт мягко отстранила Чарли:

— Ты же знаешь, что мне скоро уходить? Я встречаюсь с Тэбом.

Чарли замер, закрыл глаза и прислонился лбом к ее лбу:

— Точно, Тэб.

— Ты забыл.

— Я забыл.

— Сегодня твоя очередь сидеть с ребенком. Моя была вчера. Я же говорила, в прошлый раз он перенес встречу.

— Знаю. Просто вылетело из головы. Поппи за ночь три раза просыпалась, я ужасно устал.

— Прости. Но сегодня ночью моя очередь, а завтра днем ты почти весь день будешь свободен.

Он вздохнул и отпустил ее:

— Тебе нужно сцедиться. Я использовал все молоко, которое было в морозилке.

— Я уже, там еще есть.

— И нужно будет все это обсудить.

— Что?

— О том, как мы решили заботиться о ребенке: половину времени ты, половину я. Выходит не очень.

Колетт тут же почувствовала прилив раздражения.

— Я не могу выделить больше времени, — сказала она, отправив кусочек омлета со сковородки в рот и пытаясь говорить спокойно. — Я не успеваю закончить книгу Тэба.

Она не стала говорить ему, насколько все плохо: что ей никак не успеть к дедлайну и что последнее время пишет она из рук вон. Она была настолько перегружена, что даже не могла признаться, как ей непросто со всем справляться. Не могла признаться, что знала, что у них кончился кондиционер для белья и протекает душ (звук просто сводил ее с ума!), и что по совету доктора Берека она записала Поппи на завтра к педиатру.

— Я же не прошу, чтобы ты занималась ребенком одна, Колетт. Я просто говорю, что нужно нанять няню. — Его голос стал мягче. — Я понимаю, что тебе страшно. История с Мидасом это просто ужас. Но нельзя получить все сразу. Нельзя обоим сохранить работу на полную ставку, ухаживать за новорожденным и не нанимать никого в помощь. — Он взял ее за руку. — И потом, деньги у нас есть, можем использовать родительские.

Она забрала руку:

— Чарли, я не хочу нанимать няню.

Мысль о том, чтобы оставить ребенка с незнакомым человеком, казалась ей невыносимой. Она прошла мимо него в спальню, через голову стягивая потную футболку.

— А что нам тогда делать? — Он пошел за ней в ванную. — Если ты не хочешь нанимать няню, тогда ответственность за это решение на тебе.

Она включила воду, убрала из ванной детскую розовую пластиковую ванночку, стараясь не смотреть на огромный комок волос в сливе, который она оставила вчера, когда мылась:

— Мы же так не договаривались.

— Согласен. Но быть родителями оказалось немножко сложнее, чем мы ожидали. Нужно еще раз все оценить. У меня дедлайн через два месяца.

— А у меня через один.

— Знаю, милая, — он стиснул зубы. — Но сама понимаешь, моя книга очень важна.

— Мне пора собираться. — Она закрыла дверь, неторопливо приняла душ, натерлась новым соляным скрабом, который она вчера неожиданно для себя купила в супермаркете. Она пыталась смыть с себя раздражение и усталость. Когда она через двадцать минут вновь вышла из спальни в чистой рубашке и юбке, Чарли уже закрылся в кабинете. Она неслышно вошла в детскую. Там было темно, раздавалось китоподобные звуки с диска «Звуки в материнской утробе», воздух был пропитан запахом ее дочери. Колетт не смогла устоять перед искушением и наклонилась над колыбелью, чтобы погладить ее по щеке, убрать с личика тонкие рыжие, словно тыквенный пирог, волосы. Она была очень похожа на мать Колетт.

Она решила не трогать Чарли, тихо вышла из квартиры и направилась к метро. Там она встала в конце платформы, подальше от газетного киоска: ей нужно было хотя бы пару часов отдохнуть от заголовков, пестрящих именем Мидаса. Сев в поезд, она закрыла глаза и подумала, что было очень глупо так поссориться с Чарли. Его карьера была на пике. Его первый роман был невероятно успешен, критики наперебой твердили, что он из самых многообещающих молодых писателей за последние десятки лет. Он почти дописал вторую книгу, которую все так ждут.

А она?

А она шла к мэру, чтобы сидеть и ждать у него в кабинете, писала книгу, про которую он скажет, что написал ее сам. Он благодаря ей заработает миллионные гонорары, а свою книгу она все не решалась написать. Шесть лет назад издали ее первую книгу — биографию Виктории Вудхулл, первой женщины, которая баллотировалась в президенты. Колетт много лет потратила на изучение этой темы и очень гордилась своей работой. Но продажи были мизерными. Хоть она и написала две заявки подряд, ни одно издательство не выразило интереса. Она не решалась попробовать еще раз и по совету своего агента стала писать книги за других людей.

«Только на первое время, — сказал тогда агент. — Пока не появится идея для следующей книги».

Это было четыре года назад.

Поднимаясь из метро к ратуше, Колетт услышала, что ей пришло сообщение. Это отвлекло ее. Оно было от Чарли.

«Знаешь, о чем я думаю?» — писал он.

«О чем?»

«О глобальном потеплении. Неприятная штука, да?»

Она ждала.

«А еще, как насчет романтического ужина дома сегодня вечером? Когда она заснет».

«Здорово».

«Так уж и быть, можешь сама его приготовить».

Колетт остановилась у фургончика с кофе у входа в Сити-Холл парк.

— Большой черный кофе со льдом, — попросила она. — И глазированный пончик.

«Как благородно с твоей стороны», — написала она.

«Я тоже так считаю. Что приготовишь?»

«Суфле».

«Круто. А какое?»

«Невидимое».

«Это ты вчера уже готовила».

До встречи с Тэбом оставалось десять минут, и Колетт решила выпить кофе в парке. Она села на скамейку рядом с кустом сирени с фиолетовыми цветками. Насколько все было бы проще, если бы она могла сказать Чарли правду. Она больше не хотела работать. Она хотела все свое внимание уделять Поппи. Она разломила пончик и представила себе жизнь, о которой мечтала: сейчас она хотела быть только матерью. Убедиться, что с Поппи все хорошо. Что она получает достаточно любви, что она здорова и у нее есть все, в чем она нуждается.

Она отбросила эту мысль. Она просто не могла сказать Чарли эти слова.

Она не могла превратиться в этого человека.

Колетт Йейтс, дочь Розмари Карпентер, той самой Розмари Карпентер, которая сделала карьеру на книгах о бремени материнства, о неизбежном сексизме в семейных отношениях. О том, что женщина не должна позволять себе зависеть от мужчины. И это она собирается по собственному выбору стать домохозяйкой?

Колетт доела пончик и проверила почту. Она знала, что перед встречей с Тэбом нужно собраться и подготовиться. Ей пришло письмо от Аарона Нили — заметки к главам, которые они должны были обсуждать сегодня:

Эта часть у тебя не вышла — не передано, каким эмоциональным потрясением стала для мэра смерть Марго. У тебя там везде нестыковки. Вернись к этой части и перечитай биографическую справку в «Эсквайре». У того автора все понятно.

Колетт посмотрела на небо, почувствовала на лице тепло солнечных лучей и услышала, что ей пришло сообщение. Она старалась не думать о письме Аарона, о том, что ей предстоит час говорить об этой книге, об Уинни, которая сидит в одиночестве у себя в квартире, где все напоминает о Мидасе, у пустой колыбельки. Она хотела хотя бы пять минут думать только о солнечных лучах на своем лице, ужине с Чарли, завтрашнем педиатре, который скажет ей, что все в порядке. С Поппи все нормально. Причин переживать нет.

Она достала телефон, чтобы посмотреть, что ответил Чарли. Но сообщение было не от него.

Писала Фрэнси.

Колетт поздоровалась с Элисон, стараясь не показывать волнения.

— Заходи и располагайся. Он сейчас вернется со встречи, — сказала Элисон.

Зайдя в кабинет, Колетт села за круглый стол и открыла ноутбук.

Сообщение от Фрэнси было коротким: «Его нашли».

Колетт открыла сайт «Нью-Йорк пост» и готовилась увидеть оглушительную новость. На главной странице висела статья с заголовком:

Подозреваемый в похищении Мидаса Росса найден в Пенсильвании

Она выдохнула и прижала руку ко лбу. Фрэнси писала не о Мидасе, а о Боди Могаро.

24-летнего йеменца, подозреваемого в причастности к похищению Мидаса Росса, арестовали сегодня утром в Тобиханне, штат Пенсильвания (два часа на запад от Нью-Йорка). Полиция задержала его за незаконное проникновение на территорию Тобиханнского армейского склада (там была припаркована его машина). На складе хранятся технические средства наблюдения, находящиеся в ведомстве Министерства обороны. Источники в полиции подтверждают, что Могаро находился в розыске в течение двух дней, с того момента, как вечером 4 июля очевидцы видели его рядом с домом Гвендолин Росс, в то самое время, когда был похищен ее сын. В багажнике машины Могаро («Форд Фокус» 2015 года) была найдена сумка с 25 тысячами долларов наличными. Машину была снята утром 5 июля в международном аэропорту имени Джона Кеннеди.

25 тысяч долларов.

Колетт перечитала эту строку. Откуда у него такие деньги?

К расследованию было подключено Министерство внутренней безопасности. Они пытаются выяснить, зачем Могаро пытался проникнуть на армейский склад и не состоял ли он в сговоре с кем-то из сотрудников. Жена Могаро, профессор экономики в государственном университете Уэйна, отказалась от комментариев, несмотря на многочисленные запросы.

Колетт снова пришло смс. Это была Нэлл: «И что теперь?»

— Колетт, — в дверях появилась Элисон. — Извини, что отвлекаю от работы, но мэр на несколько минут задерживается.

Колетт кивнула и с трудом сказала:

— Окей, спасибо.

— И еще хотела тебе сказать: ксерокс сломался, — Элисон заговорила тише. — Если тебе нужно воспользоваться комнатой, его придут чинить не раньше, чем через час. Я повешу на дверь предупреждение. Тебя никто не потревожит.

Колетт взглянула на статью:

— Как вовремя. Как раз собиралась посмотреть, свободен ли туалет.

Элисон широко улыбнулась:

— Погоди секунду.

Колетт достала из-под стула сумку и подошла к низенькому столику, который стоял за столом мэра. Папка все еще лежала там, но она была тяжелее, чем два дня назад. Когда Колетт прошла мимо стола Элисон, та показала ей большой палец. Колетт зашла в ксероксную и заперла дверь. Когда она достала из сумки папку, из нее что-то выпало. Она наклонилась. Флешка. Колетт положила ее на ксерокс и стала быстро перебирать бумаги, выискивая что-нибудь о Боди Могаро. Она так спешила, что порезалась бумагой: между большим и указательным пальцем появилась кровь, на верхней странице в папке осталось пятно.

— Черт, — прошептала она и стала стирать кровь со слов «Список членов группы „Майские матери“».

Она пролистала распечатку анкеты, которую надо было заполнить, чтобы зарегистрироваться на сайте «Вилладж». Она увидела данные Нэлл, Юко, Скарлет и Фрэнси. Откуда у полиции доступ к этой информации?

Потом она увидела свои данные.

Она взяла страничку, посмотрела на фотографию, которую она выбрала для своего профиля на сайте. Снимок был сделан на острове Санибел, куда они с Чарли ездили еще до рождения Поппи. В тот вечер, когда он сделал ей предложение, в годовщину их первого свидания и первой совместной ночи, после которой она проснулась в его квартире в Бруклин Хайтс и видела, как первый из самолетов врезался в башню. Тогда, на пляже на побережье Флориды в волосах у нее был песок и морская вода, а в руке кольцо. Она сказала: «Я буду с тобой всю жизнь, но сам знаешь, Чарли, замужество — это не для меня». Она с трудом узнавала себя на фото, вроде всего два года назад, но она казалась такой молодой.

Потом ее осенило: Тэб увидит эту страницу. Он поймет узнает, что она знакома с Уинни. Узнает — если он до сих пор еще не знает, — что она была с Уинни в тот вечер. Узнает, почему она ему ничего не сказала.

Она посмотрела на стоявший рядом с ксероксом шредер и, не задумываясь, засунула в него страничку. Машина в одно мгновение превратила ее в тонкие полоски.

Колетт продолжила просматривать содержимое папки. Там были фотографии веранды в «Веселой ламе». Фотографии дома Уинни. Ее кухни. Какой-то отчет из лаборатории, который Колетт не поняла. Ее внимание привлекла стенограмма на несколько страниц.

Х о й т: Ваше имя по буквам, пожалуйста.

М е р о С п у л: М-Е-Р-О С-П-У-Л

Х о й т: Вы подруга мисс Росс?

С п у л: Мы дружили, но давно. Много лет уже не общаемся, но в юности мы были близки.

Х о й т: Я знаю, что наша цель — поговорить о том эпизоде с Дэниелем, которому вы стали свидетелем, но сначала расскажите мне о том, что вас связывает с мисс Росс.

С п у л: Мы с ней познакомились на пробах «Синей птицы». У нас было много общего, мы сразу подружились. Когда мы с мамой переехали сюда, чтобы я могла сниматься, миссис Росс предложила нам пожить у них, пока в нашей новой квартире делали ремонт. На выходные мы ездили к ним в загородный дом. Мы с Уинни жили в одной комнате. Мы были как сестры.

Х о й т: Понятно.

С п у л: В общем, нас обеих взяли в сериал. Уинни, понятно, дали главную роль. (Смеется).

Х о й т: И как вы это восприняли?

С п у л: По правде говоря, было ужасно обидно. Не только мне, другим девчонкам тоже. Были танцовщицы и получше нее. Но она была самой красивой.

Х о й т: А она ладила с другими девочками?

С п у л: Не особенно. Она была какая-то странная.

Х о й т: Странная?

С п у л: Ну да, она как будто не умела быть собой. Она все время подстраивалась, как будто старалась быть кем-то, кого хотят видеть другие. Пыталась стать такой, какой нужно быть в определенной ситуации. Но после знакомства с Дэниелем она стала уверенней в себе.

Х о й т: А как они познакомились?

С п у л: Понятия не имею, честно говоря. Он был тощий. Прыщавый. Все девчонки были в шоке, когда узнали, что они встречаются, а я нет. После того, как я увидела их вместе, я поняла, что они очень друг другу подходят. Он был очень похож на нее, интеллигентный, такой, знаете, любитель искусства. Они по-настоящему любили друг друга. Смеется. Ну, то есть так, как можно любить в семнадцать лет. По-детски. Хотя вот мне сейчас тридцать девять, я двадцать лет замужем, у меня двое детей. И мне начинает казаться, что те юношеские чувства и есть настоящая любовь. А то, что сейчас, это работа. Я слишком много болтаю? Не уверена, что ответила на ваш вопрос.

Х о й т: Все хорошо.

С п у л: Короче, сериал был очень популярен. У Уинни был Дэниель. У нее была я. А потом у нее умерла мать. И тогда…

Х о й т: Что было дальше?

С п у л: И тогда все… Слушайте, вы ко мне обратились, спросили, можно ли со мной побеседовать, я рада помочь. У меня трое сыновей. Представить не могу, каково ей сейчас. Но я боюсь сказать что-нибудь не то.

Х о й т: Постарайтесь не думать об этом. Нас интересуют лишь факты.

С п у л: Она словно обезумела. Ну а что ей было делать? Она в таком юном возрасте лишилась матери. Это было ужасно. Загадочная авария, которую никто и объяснить толком не мог. Она ехала под гору, и вдруг отказывают тормоза? Странно все это. Плюс ко всему, опять объявился этот Арчи Андересен.

Колетт остановилась. Накануне им написала Фрэнси: она узнала, что у Уинни был навязчивый фанат. Фрэнси было интересно, не объявлялся ли он со времен «Синей птицы».

С п у л: Он на несколько месяцев исчез после судебного запрета. Но тут вдруг пришел на похороны ее матери, устроил скандал, орал у церкви. Ей непросто пришлось.

Х о й т: С вами все хорошо?

С п у л: Просто это все очень грустно. Уинни и ее мать были так близки. У них были такие отношения, которым могла позавидовать каждая девушка. А потом ее раз — и не стало. У Уинни стали случаться панические атаки. Жуткие истерики. Примерно как у моей мачехи.

Х о й т: Мачехи?

С п у л: Ну да, это было, когда она только родила мою сводную сестру. Она, скажем так, намно-оого моложе отца. А потом она будто свихнулась. Рыдала. Не спала. Ее в какой-то момент в больницу положили. Послеродовой психоз.

Х о й т: А как это связано с Уинни?

С п у л: Просто Уинни… Была сама на себя не похожа. А потом произошел тот самый случай.

Х о й т: Расскажите о нем.

В дверь постучали. Колетт затолкала бумаги обратно в папку и спешно швырнула ее себе в сумку вместе с флешкой.

— Секундочку, — сказала она в узкую щель между дверью и дверным проемом. — Осталась одна грудь, я почти все. Она достала молокоотсос, расстегнула рубашку так, чтобы был виден лифчик, и открыла дверь.

За дверью стоял Аарон Нили:

— Все нормально?

Он посмотрел на ее лифчик.

Колетт стала неловко застегивать рубашку, лицо ее горело от смущения:

— Да, все окей.

— Мы тебя ждем.

— Отлично. — Она убрала молокоотсос в сумку. — Я готова.

Колетт пошла за Аароном и поймала на себе виноватый взгляд Элисон. Тэб читал распечатанный текст книги, он задрал ноги на стол, из-под брюк виднелись его красно-белые носки в горошек. Аарон указал ей на один из свободных стульев у его стола.

— Минуту, — сказал Тэб.

Колетт села и поставила сумку на колени. Она посмотрела на Аарона, а потом на стену за спиной Тэба, где висело множество его фотографий со знаменитостями. Появилось несколько новых. Тэб с Бетт Мидлер. С молодым бейсболистом, который недавно стал играть в «Нью-Йорк Метс». С государственным секретарем Лакланом Рейном, которого, как передавали утром, должны скоро номинировать на Нобелевскую премию мира за ту работу, которую его фонд делает в Сирии.

— Скажи, круто? — Тэб следил за ней.

— Очень.

— Мы с Рейном познакомились две недели назад на моей фандрайзинговой кампании в Чиприани. Он миллионы собирает для моей кампании, но он, блин, сумасшедший. Серьезно, он подкатывал буквально к каждой официантке.

— Ничего себе, — сказала Колетт, стараясь звучать беззаботно.

— Ой, ну конечно, — фыркнул Тэб. Он дочитал последнюю страницу. — Так, ладно, Коли. Скажу по-честному. Кое-в-каких местах тебя уносит совсем не туда.

Она заложила волосы за уши, пытаясь казаться безразличной:

— Понимаю.

Аарон посмотрел на нее скучающе и устало:

— Что именно ты понимаешь?

Тэб откинулся на стуле, посмотрел в потолок и обратился к Аарону:

— Знаешь, с кем меня сравнивали после первой книги?

— Проза, как у Хемингуэя, чувство юмора, как у Седарис, — ответил Аарон.

Колетт усмехнулась:

— Честно говоря, Тэб, это немножко слишком.

— Согласен. Но тем, что ты тут написала, никого не удивишь. — Он посмотрел на Аарона. — Правда ведь?

Аарон шумно выдохнул:

— Да, сэр, вынужден с вами согласиться. Я понимаю, что мы требуем результата в крайне сжатые сроки, но, Колетт, мы не можем согласиться на такой посредственный текст. Ведь после первой книги мэра у людей завышенные ожидания.

— Ладно, — кивнула Колетт. — Давайте разбираться.

В течение следующего часа она пыталась сосредоточиться на их комментариях, но тяжесть сумки на коленях отвлекала ее. А вдруг Тэб уже видел то, что внутри? Вдруг он уже видел ее анкету? Ее отвлекал телевизор в углу, включенный на канале NY1. Она не могла оторвать глаз от экрана и в какой-то момент увидела, что на нем появилась фотография Боди Могаро, та фотография, которая в прессу попала из полиции, та фотография, которая была спрятана под диваном у нее дома. «Йеменец арестован за незаконное проникновение на военную территорию, возможно, он имеет отношение к похищению Мидаса Росса». Когда раздался стук и в двери показалась голова Элисон, она испытала прилив облегчения.

— Господин мэр, ваши следующие посетители уже тут. Они в кабинете 6Б. Я подготовила вам ланч.

— Отлично, спасибо, Элисон, — Тэб сложил бумаги, отдал их Аарону и взял телефон. — Это была продуктивная встреча, верно? Думаю, мы быстро сможем вернуться в нужное русло.

— Совершенно согласен, — сказал Аарон.

Колетт засунула компьютер и блокнот в сумку, где лежала папка. Она вышла в холл, где молодой ассистент из пресс-службы вел открытую экскурсию: он показывал картины на стенах, подвел группу к огромному застекленному эркеру, откуда открывался прекрасный вид на Бруклинский мост. Колетт проскользнула в туалет, затаилась за дверью и стала следить за кабинетом Тэба. Когда она увидела, что Тэб с Аароном вышли оттуда и направились на следующую встречу, она подошла к столу Элисон, которая сидела в телефоне:

— Кажется, я там выронила кошелек, — прошептала Колетт.

Элисон махнула рукой, приглашая ее пройти. Колетт изобразила, что ищет кошелек на полу рядом со стулом, на котором она сидела, потом возле стола Тэба. Она положила папку на место.

Она помахала Элисон на прощанье и вызвала лифт. Перед тем как двери лифта закрылись, в него поспешно втиснулись две женщины с кофе и зажигалками в руках.

— Говорят, он из Йемена. Мусульманин, — сказала одна хриплым голосом курильщицы. — Значит, все плохо.

Другая покачала головой:

— Мне вот что интересно: где мать ребенка? Почему она отказывается от интервью? Наверняка она что-то скрывает.

Женщины посмотрели на Колетт. Она улыбнулась и нажала на кнопку первого этажа, сердце ее глухо стучало, она прижимала к груди сумку, в которой все еще лежала флешка.

Глава IX

Ночь четвертая

Здесь мне лучше.

В сумраке, в тени деревьев, под полями шляпы. Всего два часа от города, а кажется, будто я в каком-то другом мире. Слава богу. Я не понимала, смогу ли уехать, но я просто положила вещи в багажник посреди ночи и выехала до рассвета, не сказав никому ни слова. Я вошла в дом, пока соседи еще спали, ключ лежал в цветочном горшке.

Хорошо, что я уехала из города. Здесь я чувствую себя более уверенно, яснее соображаю. Даже в приподнятом настроении. Я уже несколько месяцев себя так хорошо не чувствовала, если честно. Может, дело в свежем воздухе, или в таблетках, которые мне дал врач до того, как я выписалась из больницы. Таблетки, чтобы снять напряжение.

Итак, написать о важном. Я почему-то стесняюсь об этом писать, но…

Мы с Джошуа снова вместе.

Это такое счастье, что даже не верится, я ужасно боюсь сглазить, но это так. У меня получилось. Я пошла и увиделась с ним. Я думала, он разозлится, ведь я пришла и заявила, что мне просто необходимо один-единственный раз выложить все, что накопилось. Но он не разозлился. Я взяла себя в руки и рассказала ему, как мне тяжко без него, что я в тоске и в отчаянии. Я напомнила ему, как нам было раньше хорошо вместе теми долгими ночами, что мы проводили в ванне. Или когда мы лежали по воскресеньям в постели и читали вслух. Шекспира. Майю Энджелоу. «Дерево растет в Бруклине». Представляете, он позволил мне выговориться. Даже больше, он хотел все это услышать.

«Я обо всем позабочусь. Ради тебя, ради нас», — сказала я. Он улыбнулся.

«Если я все сделаю, ты вернешься со мной домой? — Я подошла к нему, притянула к себе, теряя голову от ощущения его кожи, его запаха, его тела, которое было так близко к моему. — Я тебе нужна настолько же, насколько ты нужен мне. Ты сам знаешь».

Не кривить душой. Я волнуюсь. Я не особенно доверяю своим решениям, и этот поступок не исключение. Но потом я стала думать о табличке, которая висела в приемной у доктора Г.

Одни люди хотят, чтобы получилось. Другие об этом мечтают. А кто-то идет и делает так, чтобы все получилось.

Сейчас смешно вспомнить, как мы впервые встретились с доктором Г. Я тогда сняла со стены эту табличку и взяла с собой в кабинет. Там пахло средством для ковров, от предыдущего пациента остался легкий древесный запах одеколона.

«Вы что, серьезно?» — сказала я, сбросила вьетнамки и подобрала под себя ноги. Табличка лежала у меня на коленях.

«А что? — спросил он. Он скрестил руки на коленях, голос звучал весьма доброжелательно (он был из Милуоки). — Про что это вы?»

«Да вот эта табличка. Это что такое? В магазине кончились постеры с котиком, свисающим с ветки, и подписью „держись!“?»

Но вообще-то на табличке была написана правда. Невозможно же всю жизнь сидеть и думать о том, чтобы быть вместе с Джошуа. И просто мечтать об этом тоже. Я должна была сделать так, чтобы это случилось.

Будет непросто. Думаю, мы оба это понимали. Мы пробудем здесь как можно дольше, пока не поймем, как быть дальше. Я подумываю об Индонезии, как в той популярной книжке. Я остригусь. Снимем дом среди рисовых полей, будем заниматься йогой и искать себя. Я научусь готовить.

Но о мелочах можно подумать потом. А сейчас мне просто хочется быть здесь, радоваться свежему воздуху и теплому ветерку вместе с Джошуа. Вечером я приготовила стейки и открыла самую дорогую бутылку вина из погреба. А потом мы лежали вместе на кровати, и когда он заснул, я не могла отвести от него глаз. Я знаю, что когда он проснется, он будет думать, куда я делась, но мне так хорошо: я сижу в шелковом халате, слушаю пение сверчков, любуюсь пейзажем при свете звезд. Смотрю на землю, которую бросили люди, которым было больше не до загородного дома.

Вот еще что: нужно прекратить читать новости. Все СМИ просто помешались на этой истории. Бывшая актриса, у которой было все.

Деньги!

Внешность!

Чудесный младенец!

Патриция Истина изловчилась использовать даже дату: какое совпадение, что ребенок пропал 4 июля, мать освободили от груза материнства именно в День независимости. Из этой даты делают что-то символическое, как и из имени ребенка. Мидас. Великий греческий царь, который все превращал в золото, а потом, по крайней мере, в трактовке Аристотеля, умер от голода за свою «тщеславную просьбу» (в других версиях, он, конечно, в последний момент спасся от неминуемой смерти).

Но чему я удивляюсь? Понятное дело, что они зациклились на этой истории. На таких историях делают карьеру. Джошуа недоволен, что я читаю, но я не могу оторваться. Мне нужно знать, что говорят. Кого подозревают. Особенно сегодня, ведь Боди Могаро нашли. Люди взбудоражено строчат сотни комментариев: «Его поймали с 25 тысячами долларов наличными? Похоже, он купил себе место на электрическом стуле».

«В Африке и в бедных районах в Америке детей похищают чуть ли не каждый день, и всем, кажется, плевать. Об этом не пишут на первой полосе „Нью-Йорк пост“».

«Почему в газетах не пишут о том, что 4 июля свидетели заметили на скамейке напротив ее дома белого мужчину средних лет? Об этом сообщают во всех криминальных блогах, по крайней мере, два источника в Нью-йоркской полиции подтверждают это. Известно, что он был обвинен в сексуальных домогательствах по отношению к маленькому мальчику и находится на испытательном сроке».

Скажу честно, последний комментарий меня развеселил. Ведь я сама пустила этот слух. Зачем? А затем, что кто-то заплатит за то, что случилось, и я сделаю все, чтобы это — черт побери — была не я.

В общем, так или иначе, нужно дать себе отдохнуть и насладиться покоем. Я могла бы насладиться покоем, если бы не была на взводе, если бы мне не казалось каждую секунду, что мой ребенок плачет.

Глава X

День пятый

КОМУ: «Майские матери»

ОТ КОГО: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 9 июля

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: ДЕНЬ 56

С днем рождения, крошка! Сегодня вашему малышу 8 недель. У вас получилось (сейчас сложно даже вспомнить те времена, когда вы не были мамой, да?). Сейчас время отпраздновать все эти недели, которые вы заботились о своем маленьком чуде, кормили, тискали и любили его. Так что вперед, не отказывайте себе в кусочке торта. Вы его заслужили!

В Нью-Джерси нашли маленького мальчика.

На розыск были пущены ресурсы полиции небольшого пляжного района, но ребенка нашел волонтер из поискового отряда. Его обнаружили через два часа в полутора километрах от того места, где он пропал, пока его мать на секунду отвернулась, чтобы распаковать сэндвичи. Он искал ракушки в зарослях камыша.

В Мэне девочка вышла из школьного автобуса возле дома и пропала. Полиция искала ее всю ночь, круглосуточно дежурила на шоссе № 8, привела собаку-спасателя. На следующее утро девочка, живая и здоровая, была найдена дома у своего дяди.

Такое случается сплошь и рядом: ребенок пропадает, но его скоро находят в целости и сохранности. Но просматривая истории на сайте «Центра пропавших детей», Фрэнси опять отметила, что всех этих детей находят в первые сутки.

5 дней.

Прошло целых пять дней, полиция просто молчит. Они не сообщают, были ли найдены какие-то следы, в безопасности ли Мидас. Они даже не сообщили, причастен ли к похищению Боди Могаро, которого арестовали за незаконное проникновение на запрещенную территорию.

Фрэнси достала бутылочку из кастрюли с кипятком и отнесла Уилла в детское кресло рядом с оконным вентилятором. Она спрятала его от пробивающегося сквозь занавески солнечного света, положила на руку и поднесла бутылочку к его рту. Она надеялась (зачем было это отрицать), что он откажется от смеси, захочет только ее молоко и, почувствовав химический запах, заплачет. Она коснулась его губ оранжевой соской, он открыл рот — на верхнюю губу потекла тонкая серая струйка — и стал быстро, почти лихорадочно глотать.

Фрэнси подавила разочарование и взяла пульт от телевизора. На CNN показывали интервью с Оливером Худом, адвокатом по правам человека, который прославился там, что отстаивал освобождение шестерых заключенных в Гуантанамо. Вчера он заявил, что берется бесплатно защищать Боди Могаро.

— Насколько мне известно, сейчас Могаро арестован за незаконное вторжение на запрещенную территорию. Но на самом деле, полиция пытается выяснить, как он связан с похищением малыша Мидаса. Оливер Худ, сможете прокомментировать? — говорил ведущий, мужчина средних лет в очках в темной оправе и яркой рубашке в клетку.

Худощавый мужчина с большими круглыми глазами ответил:

— Я могу говорить долго, но главное вот что: мой клиент невиновен. Вторжение он совершил случайно, а к исчезновению малыша Мидаса совершенно точно не имеет никакого отношения. Это классический случай создания расового стереотипа. Какие доказательства есть против него? Его видели у дома Уинни Росс, он родом со Среднего востока. И все.

— Ну, если говорить…

— Я даже больше скажу. Я говорил с двумя детективами, они сказали, что человек, который, по словам свидетеля, находился у дома мисс Росс 4 июля, человек, которого якобы видели в момент похищения, который кричал на кого-то по телефону и вел себя неадекватно, — Оливер Худ сделал эффектную паузу, — это был не Боди Могаро.

— А кто же?

Худ показал фотографию мужчины в белом медицинском халате:

— Его имя Радж Чопра, он главный хирург в Бруклинской методистской больнице. Он в свой выходной спешил на работу, чтобы помочь жертвам автобусной аварии, в которой пострадали молодая мать и двое маленьких детей.

Фрэнси закрыла глаза, чтобы переварить информацию. Боди Могаро даже не было рядом с домом Уинни в ту ночь? Если это так, то у полиции, возможно, нет ни одной достоверной версии.

— Ну, тут можно сказать, что не стоит принимать за чистую монету все, что говорят сотрудники сыскной полиции, учитывая, сколько ошибок было допущено при расследовании. Из вашего заявления неясно, почему в машине Могаро было такое количество денег.

— Я подробно детально обсуждал этот вопрос с Боди, его женой и родителями. Он приехал в Бруклин, чтобы собрать деньги с друзей и родственников, которые там живут, на похороны своей тети, которая умерла в Йемене. Таковы мусульманские традиции.

Ведущий ухмыльнулся:

— А пить пиво и курить, чем он, по некоторым сведениям, и занимался в ночь с 3 на 4 июля, сидя на скамейке и следя за домом Уинни — это тоже мусульманская традиция?

Оливер Худ рассмеялся:

— Послушайте, у мистера и миссис Могаро недавно родился ребенок.

Он взял со стола фотографию и поднес к камере. Фрэнси ахнула. Это была та фотография, которую она видела у Колетт. Он широко улыбался, на руках у него лежал ребенок, на голове были очки.

— У так называемого похитителя сын шести недель от роду. Да, в тот вечер он покурил и выпил. Ну и что? Он только что стал отцом. Можно ему это простить.

— А перелет?

— Он пропустил самолет. Проспал. С каждым могло случиться. У него не было денег на новый билет, поэтому он снял машину и поехал домой.

Ведущий посмотрел на Худа с недоверием:

— Его задержали через три дня после того, как он пропустил самолет. Не думаю, что нужно три дня, чтобы доехать от Бруклина до Детройта. Даже бабушка моей жены могла бы доехать за день, а ей 84.

— Он навещал дядю в Нью-Джерси. А потом заблудился. Он не знал, что заехал на военную территорию. Говорю же, Крис, он невиновен. То, что с ним случилось, ужасно. Полиции стоит предъявить ему правдоподобные обвинения, а в противном случае — отпустить его.

— Ну что ж, признаю, ваши доводы заслуживают внимания. Будет очень увлекательно следить за развитием событий. Благодарю вас, Оливер Худ. А теперь нас ждет прямая трансляция из Санта Моники, наш следующий гость — писательница Антония Фрэмигам.

Фрэнси придвинулась к телевизору. Она обожала эту писательницу, которая стала популярной благодаря серии детективов для подростков. Фрэнси проглотила все до одного. Вчера Антония объявила, что жертвует сто пятьдесят тысяч долларов Нью-Йоркской полиции, чтобы помочь расследованию. У нее самой пятнадцать лет назад похитили дочь. Полиция тогда так и не предъявила ни одной правдоподобной версии.

— Антония, почему вы решили пожертвовать эти деньги? — спросил ведущий.

— Потому что я знаю, что для матери нет ничего хуже, чем потерять ребенка. — Фрэнси посмотрела на Уилла, который пил из бутылочки, смотря на нее своими блестящими глазами. — Мать, которая когда-либо теряла ребенка, поймет…

Фрэнси убрала звук и положила пульт на стол перед собой. За окном было слышно, как тормозит автобус, в комнату просочился привкус бензина, она ощутила его на губах. Ей не хотелось думать ни о потере Антонии Фрэмигам, ни о потере Уинни. А в особенности ей не хотелось думать о том, чем она думала последние несколько дней, не в силах выкинуть эти мысли из головы — о тех трех детях, которых она потеряла.

Первой была дочка. Когда Фрэнси была одна, она представляла все так живо, словно это было вчера. Комната с белыми кафельными стенами, запах антисептика, испуганные лица девочек-подростков, которые тоже ждали на твердых пластиковых стульях в приемной. С ними хотя бы кто-то был — такие же испуганные мальчики, подружки, которые беспокойно сидели с ними рядом и жевали половинку жвачки, которую они разделили между собой. Одна девочка даже пришла с матерью в огромных сережках кольцами, которая вцепилась в руку дочери и заявила медсестре, что ей плевать на правила и она идет вместе с дочерью. Мать Фрэнси ждала в машине, нарезая круги вокруг парковки магазина «Биг лотс», потому что боялась, что ее увидит кто-нибудь из церкви.

«Осознаете ли вы, какие последствия могут быть у данной процедуры?» — спросила медсестра, когда Фрэнси наконец ввели в стерильный прохладный кабинет и выдали ей голубую одноразовую сорочку.

«Да».

«У вас есть разрешение от отца?»

«Отец с нами не живет. Он нас бросил, когда я была маленькая».

«Не вашего отца, а отца ребенка».

«Ой, — она запаниковала. — А что, это нужно?»

Медсестра посмотрела на нее:

«Не то чтобы официально, но было бы неплохо. — Фрэнси не поднимала глаз. — Скажите, пожалуйста, имя отца».

«Имя?»

Медсестра застыла с ручкой на весу. Она раздраженно вздохнула:

«Да, его имя. Полагаю, оно вам известно?»

Конечно же оно было ей известно. Джеймс Кристофер Колберн. Двадцать два года. Выпускник университета Сент Джеймс, участник группы Католических волонтеров, учитель биологии в школе Божьей матери неустанной помощи. Она тогда осталась после уроков и рассказала ему о том, что ее тошнит по утрам и тест был положительный. Он собрал свои вещи, сказал, что ему пора, но он позвонит ей вечером. На следующий день на его месте в классе стоял учитель физкультуры. Она больше никогда его не видела.

«Нет, имени я не знаю».

Медсестра покачала головой, жесткие белые кудряшки всколыхнулись. Она что-то пробормотала себе под нос и сделала пометку в карте.

«Распишитесь здесь, это согласие на процедуру. — Она щелкнула жвачкой. — Чтобы мы были уверены, что вы потом не пожалеете».

Фрэнси дрожащей рукой поставила подпись. Ей хотелось сказать медсестре, что она не была согласна на процедуру. Она хотела оставить ребенка. Ей казалось, что у нее получится. Он должен был родиться только летом. Она могла бы родить после выпускного и потом найти работу, чтобы содержать себя и ребенка.

Но мать ей это запретила:

«Нет, Мэри Фрэнсис. Даже слышать об этом не желаю. В моей жизни нет на это времени, — сказала Мэрилин, яростно раскатывая тесто. — Мне и так нелегко одной растить двух дочерей. Мне не нужен лишний рот».

«Все нормально?» — спросила Мэрилин, когда Фрэнси залезла на переднее сиденье «Кутласса» через час после процедуры.

«Да. Все быстро закончилось».

И больше они никогда об этом не говорили.

Она потеряла еще двоих детей — оба раза выкидыши. Это было так же душераздирающе. Первого — через четыре месяца после свадьбы. Это случилось на таком раннем сроке, что там и не было настоящего ребенка. По крайней мере, так сказал ее гинеколог в Ноксвилле:

«Срок совсем ранний, это просто несколько клеток. Продолжайте пробовать».

Ей хотелось спросить, что там ненастоящего. Лоуэл держал ее за руку, пока они сидели в кабинете гинеколога после ультразвука, а на животе у нее подсыхал прозрачный голубоватый гель. Имя, которое она выбрала? Или жизнь, о которой она мечтала?

Второго она потеряла два года спустя: в течение семнадцати мучительных месяцев она безуспешно пыталась забеременеть, потом, по совету доктора, они сделали ЭКО, но в результате из-за пороков в развитии плода, он не выжил.

«У меня нет объяснения, — сказал тогда доктор. — В возрасте от двадцати до тридцати, в вашем возрасте, очень редко бывают проблемы с зачатием. Может быть, во второй раз получится».

У нее-то объяснение было. Случилось именно то, о чем предупреждала медсестра — что ей придется пожалеть о своем решении. Что могут быть будут последствия. По мере того как день процедуры приближался, Фрэнси, лежа в кровати, представляла, как бы выглядела ее девочка (она была уверена, что это девочка). Она мечтала, чтобы у нее хватило храбрости противостоять матери и сделать все возможное для своего ребенка. И вырастить этого ребенка по-своему. Но она ничего не сделала. Она была беспомощна.

Фрэнси отерла слезы с уголков глаз и вновь посмотрела на телевизор. На экране была фотография Мидаса. Он лежал на спине и смотрел в камеру, ручки были подняты к щекам. Она взяла пульт и сделала погромче. Антония Фрэмингам сморкалась в платок:

— Я ничего с собой не могу поделать, я все время думаю о Мидасе. Когда пропала моя дочь, я точно так же лежала в постели и думала о ней, — она шмыгнула носом. — Я будто бы вижу его перед собой. Он где-то совсем один, его маленькое сердечко страдает, он не понимает, где мама. Не знает, когда же она за ним придет.

Фрэнси выключила телевизор и бросила пульт на диван. На сегодня ей хватит. Она пошла на кухню и аккуратно положила бутылочку в раковину. Благодаря смеси Уилл успокоился и стал засыпать. Она аккуратно положила его в коляску, пристегнула и спустила коляску в подъезд. Потом вывезла ее на улицу, в жару, и пошла в горку шесть кварталов по направлению к парку. Она зашла в магазин за диетической колой — впервые за неделю решила позволить себе что-то с кофеином. Когда она дошла до своей скамейки напротив дома Уинни, футболка уже прилипла к пояснице. Она поставила коляску в тени и достала из детской сумки фотоаппарат. Сдула пыль с объектива и встала на скамейку, посмотрела за каменную стену, в парк, через лужайку на черную иву. Под этой ивой через полчаса начнется встреча «Майских матерей».

Ей ужасно хотелось всех увидеть. Последний раз они сидели под этим деревом чуть больше недели назад, и она чувствовала, как ей этого не хватает. Предвкушение встречи. Свое место в кругу матерей, где они делятся советами в окружении детей. Она сошла со скамейки, направила объектив на другую сторону улицы и принялась рассматривать журналистов, которые ошивались возле дома Уинни. Потом перевела объектив на машину телевизионщиков, припаркованную неподалеку, на окно одного из соседних домов: там она могла различить несколько черно-белых семейных фотографий, которые висели над диваном и высокие пальмы в горшках на полу в углу комнаты. Она навела фокус на книжную полку и приближала изображение до тех пор, пока не стали видны названия на корешках аккуратно расставленных книг.

Рядом залаяла собака, и Фрэнси перевела объектив на тротуар, где стоял человек в очках с толстыми стеклами. Ему было под пятьдесят, она уже видела его до этого, видела, как он ходил взад-вперед перед домом Уинни, ведя на поводке маленькую коричневую собачку. Он все время заглядывал в окна, как будто пытался высмотреть, что происходит в доме.

Фрэнси не могла не предположить, что это Теодор Одгард — тот насильник, чье имя числилось в национальном реестре сексуальных преступников. Он жил где-то в этом районе. Накануне, кормя Уилла, она листала на телефоне этот реестр и обнаружила его имя. А может быть, это о нем Фрэнси читала в криминальном блоге, и именно его видели на скамейке напротив дома Уинни вечером 4 июля.

Фрэнси следила за ним в видоискатель: он потянул собаку за поводок. Когда он проходил мимо двери Уинни, она вдруг открылась. Сердце Фрэнси забилось быстрее: Уинни была дома!

Она навела фокус на дверь и с досадой увидела, что из нее выходит какой-то мужчина. Он закрыл дверь за собой и осторожно спустился по ступенькам с крыльца. Это был пожилой человек лет шестидесяти, на нем была светло-желтая футболка-поло, на нагрудном кармане было вышито «Гектор». Когда он оказался на тротуаре, собачка бросилась к нему, пронзительно тявкая. Гектор погладил собаку, кивнул человеку по другую сторону поводка и трем журналистам, которые сидели на краю тротуара. Потом он принялся прохаживаться перед домом Уинни, сцепив руки за спиной. Он остановился у цветущего куста возле дорожки и оборвал несколько увядших лепестков. Фрэнси не двигалась и продолжала наблюдать. Об отце Уинни почти нигде не писали, она задалась вопросом, не он ли это. Но решила, что нет: по тому, как он ходил взад-вперед, он больше напоминал охранника. Наверное, Уинни наняла полицейского в отставке, чтобы он охранял ее дом, следил, чтобы никто не входил, а журналисты не звонили в дверь. Чтобы он отгонял всяких благожелательных с букетами роз из лавки на углу, которые сразу увядали на жаре, или с очередной жирафихой Софи (целый ряд жирафиков тянулся по тротуару через весь квартал, где жила Уинни).

Недавно Фрэнси наконец позвонила Уинни. Трижды. Уинни не брала трубку, но Фрэнси оставила три сообщения: сказала, что думает о ней, предложила принести продуктов, приготовить еды, чтобы Уинни ее заморозила на будущее. Фрэнси хотелось рассказать Уинни, как ей нравится «Синяя птица». Она купила на сайте «Ибей» все три сезона всего за 60 долларов и надеялась, что Лоуэл не заметит этой траты в ежемесячной банковской выписке. Ей очень нравился сериал. Уинни была такая забавная, естественная и удивительно одаренная танцовщица.

Фрэнси до сих пор было неприятно от того, как Лоуэл отреагировал на ее звонки Уинни:

— Мне кажется, не стоило этого делать.

— Почему?

— Ей, наверное, хочется, чтобы ее никто не трогал. А еще…

— Что еще?

— Мы же ничего не знаем.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он вздохнул, ему явно не хотелось отвечать, но Фрэнси требовала ответа.

— Где она была, когда Мидаса похитили? Почему нет следов взлома? Просто мне кажется, что сейчас не надо с ней сближаться. И мне уж точно не хочется, чтобы она приближалась к Уиллу.

Фрэнси была в ярости:

— Ты на что это намекаешь?

Фрэнси смотрела, как Гектор заходит за угол дома Уинни, ей очень хотелось забыть об этом разговоре. В детской сумке завибрировал телефон. Она повесила камеру на шею. Пришло сообщение от Лоуэла. Она подумала, что он хочет извиниться: «Все плохо. Работу не получил. Выбрали других».

Фрэнси убрала телефон в сумку. Ей было очень тревожно. Эта работа была единственным источником дохода, на который они могли рассчитывать. Через три недели нужно было платить за квартиру. В коляске зашевелился Уилл, она убрала фотоаппарат в чехол и покатила коляску к парку, надеясь, что Уилл снова заснет. В голову лезли мрачные мысли.

Она пыталась не думать о плохом.

Она любила Лоуэла, он был хорошим мужем и добрым человеком. Но все-таки. Почему она не выбрала такого мужа, как у большинства «Майских матерей»? Такого, как Чарли, которому по средствам шикарная квартира рядом с парком. Который бесконечно выкладывает на «Фейсбуке» фотографии Колетт и Поппи с нежными подписями про то, какие они красивые и как ему с ними повезло. Или такого, как у Скарлет. Штатный университетский профессор, купил большой дом в пригороде, у него достаточно денег, чтобы Скарлет спокойно сидела дома. Скарлет однажды рассказала, что он старается вернуться домой к шести, чтобы вместе поужинать, искупать ребенка и помочь его уложить. Лоуэл был вообще не такой: он все время работал, дела шли не очень, он уже не раз говорил, что Фрэнси тоже надо как-то зарабатывать. Это он придумал, что нужно устроить встречу «Майских матерей» и бесплатно пофотографировать младенцев, чтобы сделать портфолио, а потом зарабатывать, делая детские портреты (как-то раз она мимоходом упомянула, что ей это интересно).

Через пятнадцать минут она, сгибаясь под тяжестью камеры и детской сумки, подошла к иве. Ее кудри увлажнились и разлохматились. Колетт уже была на месте и раскладывала покрывало. На ней было короткое голубое платье, волосы заплетены в косу «рыбий хвост». Фрэнси не понимала, как у Колетт получается всегда так хорошо и аккуратно выглядеть. Фрэнси даже не была уверена, почистила ли она утром зубы.

— А Нэлл не звонила? — спросила Фрэнси, поставив коляску в тень.

— Пока нет, — Колетт открыла коробку с мини-маффинами и предложила Фрэнси. — Она обещала позвонить в обеденный перерыв. Надеюсь, ее первый день идет хорошо.

Следующим пришел Одди. Когда он снял очки, женщины увидели, что у него красные глаза.

— С тобой все хорошо? — спросила Колетт.

— Ага, — он отвел глаза. — Аллергия разыгралась из-за жары, жуть просто.

Потом стали приходить остальные, Фрэнси никого из них не знала: они ни разу не удосужились прийти на встречу, где не было обещано бесплатных фотографий. Женщины осторожно подходили к дереву и спрашивали, тут ли будет встреча «Майских матерей». А тех, кого Фрэнси рассчитывала повидать, не было — ни Юко, ни Скарлет, ни Джеммы. Она старалась не показывать своего разочарования и стала устанавливать оборудование для портретной съемки, которое принесла с собой. Она по очереди приглашала всех фотографироваться. Раньше она никогда не снимала детей, но теперь бесстрашно взялась за дело, чтобы отвлечься от забот и не думать о проблемах с деньгами, о Лоуэле и той картине, которую описала Антония Фрэмингам: Мидас, который лежит в страхе и одиночестве и скучает по матери.

— Понимаю, все это очень страшно, но есть какие-то новости о Мидасе? — спросил кто-то за ее спиной.

— Я полтора часа сидела в очереди к педиатру, а телефон разрядился, — сказала одна из мам. — Что-нибудь стало известно?

Фрэнси попыталась не обращать на них внимания, сосредоточиться на свете и тени, на том, чтобы сладить с непослушным, капризным младенцем, с которым она работала в тот момент.

— Сегодня утром допросили этого врача из Методисткой больницы, ну этого, которого 4 июля приняли за Боди Могаро. Он закончил Гарвардскую медицинскую школу, был лучшим в своем выпуске. Оказалось, он не «вел себя неадекватно». Он громко выкрикивал инструкции дежурным врачам. Там была молодая мать в критической состоянии. Она вчера умерла.

— Как это печально.

— С этим Боди Могаро тоже возмутительная история, — добавил кто-то. — Его жена дала интервью. Все пишут, что они только недавно приехали из Йемена, а у них на самом деле американское гражданство. Она из Коннектикута.

— У меня мама ни слову не поверила, — засмеялась одна из мам. — Хотя надо признать, что ее единственный источник информации это Патриция Истина, так что не знаю, насколько ей можно доверять.

— До сих пор не верится. Ведь это могло случиться с любой из нас.

Фрэнси опустилась на землю, в колени ей врезались хрупкие еловые иголки. Она старалась не вдыхать тошнотворный запах, исходивший от мусорного ведра, набитого пластиковыми стаканчиками из-под кофе и пакетами с объедками фастфуда, которыми лакомился рой мух. Она наклонилась к младенцу, отчаянно желая, чтобы он хоть немножко полежал спокойно в нужной ей позе. Как у того фотографа, она не помнила имени, у которого груднички спят в огромных цветочных лепестках, а на головках у них лежат капустные листы.

— Можете его немножко подвинуть? А то тень падает.

— Все время об этом думаю. Представьте, тебе звонят и говорят, что твой ребенок пропал. Мы с мужем собирались вчера в первый раз после родов пойти на свидание, но я просто не смогла. Побоялась ее оставить с няней. Где-то я прочла, что эта Альма замешана в схеме торговли детьми.

Фрэнси вчера тоже прочла это и сразу написала Нэлл: «Альма? Торговля детьми? Это правда?»

Нэлл ответила одним словом: «Да».

Фрэнси тут же ей позвонила:

«Нэлл, какой ужас. Откуда ты узнала?»

«А в резюме было написано. Опыт работы няней три года. Мать двоих детей. Торгует детьми. — Нэлл фыркнула. — Тут уж мне пришлось ее взять, пора было возвращаться на работу, а в Бруклине так сложно найти няню, сама знаешь».

Фрэнси до сих было неприятно, что Нэлл шутила на этот счет:

«Это не смешно, Нэлл».

«Согласна. Но они втягивают Альму в эту жуткую историю и запугивают всех, у кого есть няня. Я просто в бешенстве. Она не могла никому причинить вреда. Так что мне приходится шутить. А то я кого-нибудь задушу собственными руками».

— Отлично, дружок, — сказала Фрэнси следующему мальчику, который лежал перед ней на покрывале. — Ну все. Просто не двигайся еще секундочку.

— А вы читали вчерашнюю статью в «Еженедельнике о нас»? — Фрэнси сидела к ним спиной и не знала, кто говорит. Все голоса сливались. — Там написано, что Патриция Истина предложила Уинни два миллиона долларов за интервью в прямом эфире.

Фрэнси услышала, что ей пришла смс и посмотрела на телефон, который лежал на земле рядом с детской сумкой. Снова Лоуэл: «Продвигай свой будущий бизнес. Постарайся сразу получить заказ».

— Говорят, ей предложили записать серию видеоупражнений для молодых матерей. Гадость какая.

Фрэнси снова пришло смс, но она не стала обращать на него внимания — ей было не до Лоуэла. Она повернулась с сидящим под ивой, от солнца и жары у нее разболелась голова.

— Кто следующий? — спросила она и заметила, что Колетт смотрит в телефон, сдвинув брови. Колетт посмотрела на Фрэнси, на ее лице было написано беспокойство.

— Проверь телефон, — тихо сказала Колетт.

Фрэнси поспешно положила камеру на покрывало. Сообщение от Нэлл. «Включи Патрицию Истину. Срочно».

Нэлл стоит с поднятыми руками, футболка задралась, обнажая складки живота, которые свисали над эластичным поясом джинсов для беременных. В одной руке у нее стакан, другой она держит Уинни за запястье.

Нэлл помнила этот момент, это было в самом начале вечера. Они сокрушались о том, что в Америке так редко бывает оплачиваемый декретный отпуск. Она встала и стала подпевать под «Мятежный вопль», заставила Уинни тоже встать. Они танцевали. Все подпевали. Всем было весело.

Кто их них мог так поступить? Кто отправил фотографию Патриции Истине, чье самодовольное лицо в этот момент сменило Нэлл на экране? На ней было блестящее платье без рукавов, и она, кажется, недавно сделала мелирование. Патриция Истина так пристально смотрела в камеру, что у Нэлл возникло ощущение, будто она ее видит. Видит, как Нэлл сидит в одиночестве за столом в служебной столовой компании «Саймон Фрэнч», ладони у нее были потные, а к горлу подступала ярость.

— Итак, напоминаю, — сказала Патриция, сплетая пальцы под подбородком. — Сегодня утром мы получили эту возмутительную фотографию. На ней мы видим, чем занималась Гвендолин Росс, возможно, в тот самый момент, когда ее семинедельного младенца похитили.

На экране снова появилась та фотография, было видно лицо Уинни крупным планом. Она смотрела прямо в камеру, ее глаза были полузакрыты и пусты, по лицу было похоже, что она пьяна.

— Вы только посмотрите, она же пьяная, — сказала Патриция Истина. — И, уж простите, возникает такой вопрос: о чем нам говорит эта фотография? Изменит ли она ход расследования? До этого нас интересовало немножко другое. Некомпетентность мэра и вопиющая работа полицейских. Боди Монгаро. Вопросы, касающиеся няни. А теперь я даже не знаю. Мать новорожденного через несколько недель после родов оставила своего ребенка дома одного, а сама такое себе позволяет? Так в наше время выглядит материнство?

Теперь на экране появился один из гостей передачи: пожилой мужчина с застывшими черными глазами и седеющей бородкой.

— Я рада приветствовать в нашей студии Малкольма Йедерса, главу церкви в Калгари и члена совета директоров Американской ассоциации по вопросам семьи. А также Элиота Фолка из «Нью-Йорк пост». Господа, спасибо, что сегодня присоединились к нам. Малкольм, начнем с вам. Каково ваше видение ситуации?

— Пропал маленький ребенок, Патриция. Это трагедия. Но если хотите знать мое мнение, то что посеешь, то и пожнешь. Эти современные женщины хотят всего и сразу и получают по заслугам. И что мы видим? Через несколько недель после родов эти матери отправляются в бар и напиваются, как первокурсницы.

— «Веселая лама», — сказала Патриция. — Теперь скорее «Веселая мама». Она фыркнула и многозначительно подняла бровь над оранжевой оправой очков. — Согласна. Никто же не говорит, что женщина должна круглые сутки сидеть дома и крутить котлеты. Но будь у меня ребенок — причем новорожденный — бросила бы я его, чтобы пойти в бар? Да ни за что на свете. Когда моя мать родила первого ребенка, дети стали самым главным в ее жизни, и так было до тех пор, пока самый младший не пошел в детский сад. Она бы никогда…

Рядом с Нэлл с шумом расселись четыре девушки с пластиковыми мисками с салатом. Их голоса заглушили телевизор. Нэлл взяла свой поднос и пересела на диван за столик в углу, прямо под большим экраном. Патриция Истина повернулась к следующему гостю:

— И снова добро пожаловать, Элиот Фолк. Женщины, которые запечатлены вместе с Уинни Росс, — давайте для удобства называть их веселыми мамами — что о них известно и какую роль они сыграли в тех событиях?

— Патриция, на данный момент их имена не объявлялись. Но нам известно, что Уинни пошла в бар с участницами группы матерей. Это такой культурный феномен недавнего времени. Сейчас объясню. Так сложилось исторически, что женщинам после родов всегда нужна была поддержка других женщин. Конечно, раньше не существовало никак специальных групп, так складывалось само собой. Обычно это были их матери, тетки, сестры. Так до сих пор происходит в развивающихся странах. Но сейчас…

— Нэлл? — рядом с ее столиком стояла женщина с едой на подносе.

Волосы были зализаны в хвостик, а бейдж перевернулся, поэтому Нэлл не было видно имени. Нэлл лихорадочно вспоминала. Они ездили на одну и ту же конференцию в Лос-Анджелесе, вместе поужинали и выпили бутылку вина.

— Я еще не видела тебя после декрета. Ты когда вышла?

— Сегодня.

— Ничего себе. А сколько ребеночку?

— Восемь недель, — Нэлл посмотрела на экран.

— Ну и как ты? — сочувственно скривилась женщина.

— Супер.

— Честно? Ты оставила младенца, вышла на работу, и тебе супер? Не верю. — Она села напротив Нэлл. — Моему восемь месяцев, и я до сих пор чувствую себя страшно виноватой.

Нэлл кивнула и с трудом сглотнула. Она не собиралась плакать посреди корпоративной столовой на глазах у этой женщины. (Она собиралась плакать только три раза в день по пятнадцать минут в туалете для инвалидов, когда она сцеживала молоко и смотрела на фотографии Беатрис).

Женщина заметила, что Нэлл изменилась в лице:

— Ой, Нэлл, прости, все наладится. — Она встряхнула бутылку с густым протеиновым смузи. — Вообще, они должны нам сделать комнату для кормления.

И тут Нэлл увидела его. На другом экране, на другой стороне комнаты. Бывшего государственного секретаря Лаклана Рэйна. Он стоял у своего дома в Вермонте и с трагическим выражением лица отвечал на вопросы журналистов. Нэлл слишком хорошо знала этот его образ: он медленно качал головой с хорошо отрепетированным сожалением.

— Мне пора, — Нэлл взяла поднос с нетронутым обедом. — У меня через несколько минут встреча.

— Хорошо. Имей в виду, у нас в компании есть группа женщин, которые недавно стали матерями, встречи проходят…

У Нэлл закружилась голова, она поставила поднос на металлическую тележку рядом с мусорным ведром. Несколько человек, держа стаканчики с ледяным кофе и пластиковые контейнеры с едой, столпились у лифтов. Она прошла мимо них к лестнице и, шагая через ступеньку, поднялась на шестой этаж. Когда она закрыла дверь в свой кабинет, у нее зазвонил телефон.

Она с облегчением увидела номер: это была всего лишь Фрэнси.

— Привет, это мы с Колетт, — сказала она. — Мы только что прибежали к Колетт домой. Погоди-ка, я включу громкую связь.

Нэлл, тяжело дыша, опустилась в офисное кресло:

— Вы видели ту мою фотографию?

— Да.

Нэлл закрыла глаза и представила то фото. Пятна от пота подмышками. Джинсы для беременных. Молочного цвета жир на животе:

— Кто ее отправил?

— Какая-то меркантильная сволочь, — сказала Колетт. — Не думаю, что это кто-то из наших. Снимали с совсем другой точки, с другой стороны веранды. И вообще, Нэлл, никто не узнает, что это ты. Фотография слишком размытая. Там даже лица не видно.

— А почему тогда берут интервью у Лаклана Рейна? — спросила Нэлл.

— В смысле?

— Я его видела, на CNN что ли. Он отвечает на вопросы.

— Говорят, он получит Нобелевскую премию. Ты серьезно считаешь, что он говорит о твоей фотографии? — рассмеялась Колетт. — Для некоторых, как я понимаю, то, что мать может выпить — вопрос национальной безопасности. Но просить комментария у бывшего государственного секретаря — немножко слишком даже для Патриции Истины и ее друзей с кабельного телевидения.

Нэлл положила лоб на ладонь и испытала огромное облегчение. В окно кабинета тихо постучали. В холле за окном стоял Йэн и показывал на часы. Нэлл подняла палец, давая понять, что уже идет.

В голосе Фрэнси звучали слезы:

— Час от часу не легче. Что про нас подумают?

— Да какая разница, — ответила Колетт. — Мы ничего плохого не делали.

У Нэлл на столе зазвонил телефон:

— Блин, погодите, это Себастьян. У Беатрис была утром температура, и он с ней дома.

Он наверняка видел эту передачу и очень переживает.

— Слава богу, ты взяла трубку, — сказал он напряженно. — Я помню про твою встречу, боялся, что не дозвонюсь.

— Да-да, мне уже надо на нее идти. Ты это видел?

— Что «это»?

— Фотографию. У Патриции Истины.

— Нет, но…

— А ты не из-за этого звонишь?

— Нет, милая, погоди. — Он стал говорить тише, как будто кто-то слушал их разговор. — У нас здесь полицейские. Они хотят с тобой побеседовать. Думаю, тебе нужно ехать домой.

Марк Хойт стоял в гостиной и рассматривал книги на полке. С тех пор как он приходил четыре дня назад, у него изменилась прическа.

— Миссис Мэйки, — обратился он к ней, когда она закрыла за собой дверь и положила сумку на пол возле дивана.

По его лицу ничего не было понятно. Сказав Йэну, что у Беатрис поднялась температура и ей нужно домой, Нэлл взяла такси и стала убеждать себя, что все в порядке, напоминая себе, что она ничего плохого не сделала. Ну, или по крайней мере ничего противозаконного. Но ее все равно, помимо ее воли, постепенно охватывал ужас. Известны ли Марку Хойту какие-то подробности того вечера? Может быть, он обнаружил что-то, что произошло в те моменты, которые она не могла вспомнить? Может быть, он узнал что-то, о чем Нэлл не могла вспомнить?

Она вздрогнула, услышав в коридоре шаги, обернулась и увидела Себастьяна.

— О, отлично, ты вернулась, — сказала он и поставил на столик чашку кофе. — Все хорошо? — Он говорил почти шепотом, но она все равно почувствовала напряжение в его голосе.

— Да. Как там Беатрис?

— Хорошо. Температура спала. Она спит.

— Присаживайтесь, миссис Мэйки, — пригласил Хойт.

Она взяла кружку с кофе, которую принес Себастьян, понимая, что она, скорее всего, предназначалась Хойту, и села на диван:

— По какому поводу пожаловали, детектив?

Хойт медленно подошел к огромному креслу у окна и примостился на подлокотнике. Она чуть было не сказала ему, чтобы сел по-человечески, иначе кресло сломается. Это был свадебный подарок от ее матери, Нэлл прекрасно знала, сколько лишних смен в больнице ей пришлось отработать, чтобы его купить.

— Просто хочу задать пару вопросов, — сказал Хойт, закатывая рукава серой хлопковой рубашки. — Надеемся, вы поможете кое-где соединить концы с концами.

— Хорошо.

— Прежде всего, как вы?

— Нормально.

Он встал и опять подошел к книжной полке:

— Да? Точно нормально? — Он взял с полки свадебную фотографию в рамке и большим пальцем счистил пыль. — Это ваш отец?

— Отчим.

Он кивнул:

— Красивое платье.

Нэлл указала на толстый альбом с фотографиями, который стоял на нижней полке среди искусствоведческих книжек Себастьяна:

— Вон там целый альбом, на корешке написано «Свадьба». На случай если вы пришли разглядывать фотки.

Хойт рассмеялся:

— Нет, не совсем за этим.

— А жаль. Свадьба была просто чудо. Всего шестнадцать человек. Моя мачеха приготовила разные гаитянские блюда.

Хойт вернул фотографию на место. Повисло тяжелое молчание.

— Итак, сегодня я впервые вышла на работу после декрета. Не самый подходящий момент, чтобы сообщить боссу, что мне нужно уйти пораньше. А еще у моего ребенка первая в жизни простуда после четырех часов в яслях. Я несколько вымоталась. Давайте перейдем к цели вашего визита?

— Мне очень жаль, что так вышло, — он покачал головой, голос его звучал сочувственно, в духе доброго полицейского. — Мне показалось, что лучше задать все вопросы здесь, чем, скажем, заявиться к вам на работу.

— Что за вопросы?

— Нам надо прояснить некоторые непонятные моменты того вечера. — Себастьян принес еще одну кружку с кофе, но Хойт махнул рукой и сказал: — Нет, спасибо, во мне и так уже слишком много кофеина. — Он обратился к Нэлл. — Заранее прошу прощения, если задам вопрос, который уже задавал. Я уже не тот, что раньше. Но, насколько я понимаю, это вы организовали поход в «Веселую ламу». Так ли это?

— На самом деле, нет. Мы все…

— Вы довольно настойчиво приглашали Уинни Росс.

— Мы все хотели, чтобы она тоже была.

— Но вы даже имейл всем отправили. Вы написали, дайте-ка вспомнить, «Приходите все-все, а особенно Уинни, ответ „нет“ не принимается». Что-то в таком духе, не так ли?

— Я точно не помню.

— Не помните? — Он достал из заднего кармана блокнот и открыл его. — Да. Так и написали. Может, у меня не так уж и плохо с памятью.

Нэлл кивнула:

— О себе такого сказать не могу. Я последнее время с трудом не забываю надеть брюки. Немножко недосыпаю.

Хойт ухмыльнулся. Улыбка у него была мальчишеская, его жена, наверное, находит ее обворожительной, подумала Нэлл.

— Так, посмотрим, что еще? А, вот, — он взглянул на нее. — Приложение у мисс Росс на телефоне. Зачем вы его удалили?

— Зачем я…

— «Ку-ку», как-то так оно называется? С его помощью можно на расстоянии следить за малышом. Вы же удалили это приложение с ее телефона?

Нэлл почувствовала, что Себастьян на нее смотрит. Она ему ничего не говорила, ей было слишком стыдно:

— Это был дурацкий поступок, мы просто прикалывались.

— Прикалывались?

— Ну да, шутили. Уинни все время проверяла телефон, следила за ребенком. А мы пошли в бар, чтобы отвлечься от детей. Поэтому когда она пошла к бару, а Колетт заметила, что телефон остался на столе… — Нэлл старалась, чтобы ее голос не дрожал. — Теперь, я, ясное дело, места себе не нахожу. Все время думаю, что все могло бы быть иначе, не удали я приложения, — Себастьян взял Нэлл за руку, переплетя свои пальцы с ее пальцами. — Ну и да, она могла легко его переустановить. Дело одной минуты.

— Ах, да? — Хойт кивнул и усмехнулся. — Честно сказать, я в этих гаджетах совсем не разбираюсь. Дочке одиннадцать, она надо мной смеется, говорит, я будто из Средневековья. Между нами говоря, она, кажется, считает, что Средневековье началось году в девяносто пятом. Но с ноутбуком жены она управляется только так.

Нэлл не хотелось слушать истории о его жене и дочери. Ей хотелось, чтобы он ушел.

— Миссис Мэйки, по какой причине вы в тот вечер дважды позвонили Уинни Росс?

— Зачем я…

— В распечатке телефонных звонков Мисс Росс отображено, что в промежуток между 22:32 и 22:34 — как раз в предполагаемое время похищения — вы дважды звонили ей на мобильный. Или же — он поднял руку, разъясняя — кто-то звонил с вашего мобильного телефона.

Она почувствовала, что ее рука, которую сжимал Себастьян, вспотела. Хойт, подняв брови, ждал объяснений, но у нее их не было. Она не могла ничего вспомнить об этих телефонных звонках.

— Зачем вы ей звонили?

— Я… Ну, я просто…

— Сколько коктейлей вы выпили в тот вечер, миссис Мэйки?

— Я уже говорила. Два.

— Да. А вам известно, сколько выпила мисс Росс?

— Вы уже спрашивали в прошлый раз, — она с трудом сдерживалась. — И скажите честно, какая разница?

— Какая разница?

— Ну да, каким образом эта информация помогает расследованию? Мне кажется, она не пила. Заказала чай со льдом. И вопреки тому, что вещает эта телевизионная братия, матерям можно иногда выпить, если хочется.

— Употребление алкоголя может отрицательно сказываться на достоверности ее показаний, — сказал Хойт с каменным выражением лица. — Это и вас касается.

В детской захныкала Беатрис, Нэлл отключилась от происходящего в попытках расшифровать значение плача. Опять температура? Или просто голодная? Она заметила, что Хойт смотрит на нее в ожидании ответа.

— Ой, простите, не услышала. Какой был вопрос?

— Когда она заказывала коктейль, с ней кто-то был? Может, какой-то злоумышленник? Может, ей в коктейль что-нибудь подсыпали?

— Нет, вроде я никого не видела.

Беатрис стала хныкать громче, Себастьян затрусил к детской. Он закрыл за собой дверь, и Нэлл повернулась к Хойту:

— Раз уж мы задаем вопросы, могу и я спросить?

Какая-то тень пробежала по его лицу, но ему удалось сохранить невозмутимость:

— Вперед.

— Откуда у прессы информация про Альму?

— Откуда?

— Да, кто сообщил им, что она занимается торговлей детьми? Кто пустил слух о ее причастности к преступлению? — Нэлл понимала, что нужно держать себя в руках, но не сумела справиться со злостью и раздражением. — Если у вас нет достоверных доказательств, то она тут не при чем, готова поклясться жизнью своего ребенка. Хорошо бы вы с коллегами перестали думать, что она виновата. Это сломает ее. — Нэлл улыбнулась. — Если она мигрантка, это не значит, что она не человек.

— Я ничего такого…

Вернулся Себастьян, вид у него был встревоженный:

— У нее опять температура. Надо бы ее покормить.

Нэлл вздохнула, прижала ладони к глазам, пытаясь унять боль, пульсирующую в голове:

— Послушайте, я была рада поболтать, но я нужна своему ребенку. Полагаю, я имею право попросить вас уйти?

Хойт кивнул:

— Конечно, у вас есть такое право. С удовольствие вернусь в более подходящее время. Я понимаю, что такое дети, — он закатил глаза. — У меня у самого трое.

Нэлл встала и пошла к двери на тяжелых ногах. Она демонстративно широко распахнула дверь:

— В таком случае, вы должны понимать, как непросто, когда ребенок болеет.

Хойт секунду помолчал сказал после паузы:

— Естественно, миссис Мэйки, это тяжело. Быть родителем вообще совсем не просто. Особенно когда дети совсем маленькие. — Он пристально взглянул на нее. — Как вы считаете?

Она не отвечала. Хойт встал с кресла и медленно двинулся к двери. Он остановился перед Нэлл, достал из заднего кармана визитку и протянул ей:

— По этому номеру со мной можно связаться напрямую. Позвоните, если вспомните о чем-то, что может нам помочь. Что скажете, миссис Мэйки?

Она взяла визитку:

— Да, хорошо.

Но когда она стала закрывать дверь, он удержал створку носком ботинка, просунул голову в образовавшийся проем и изучающе посмотрел на нее:

— Вас же действительно зовут Нэлл Мэйки?

Глава XI

День шестой

КОМУ: «Майские матери»

ОТ КОГО: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 10 июля

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: ДЕНЬ 57

Вы уже придумали схему укладывания? Если нет, то скорее беритесь за дело. Ведь так малыш научится понимать, когда пора спать. Так что советуем не жалеть времени на укладывание: укачивайте и купайте ребенка, пойте ему, читайте и/или лежите вместе в кровати. После этого вам обоим захочется хорошенько поспать!

Кровь из пореза на запястье Фрэнси текла по предплечью, скапливаясь в сгибе локтя. Она прислонилась к кухонной стойке, Лоуэл спешил к ней с посудным полотенцем, тем, красивым, с подсолнухами. Полотенце от крови не отстирать, придется выбрасывать, подумала она.

— Господи, — сказал он, прижимая полотенце к ее запястью.

— Прости.

— Все нормально, прижми покрепче.

— Но это тарелка из сервиза твоей бабушки.

— Не думай об этом.

Он вытер кровь с потертого линолеума на полу, а потом собрал осколки из раковины. Покончив с уборкой, он облокотился на стойку:

— Ты как?

— Нормально. Это не так страшно, как выглядит. Странно, тарелка просто выскользнула из рук.

Он кивнул:

— Я вчера ночью слышал, что ты на кухне. Что ты делала?

— Мне показалось, Уилл заплакал, а потом я не могла уснуть. Просто я кое-что прочла…

Лоуэл покачал головой:

— Этим делом занимаются, Фрэнси. Причем профессионалы. Они его найдут, где бы он ни был.

Она не поднимала глаз и прижимала полотенце к ране:

— Знаю.

— Ты нервная и рассеянная. Уиллу это не полезно.

Она развернулась к нему:

— Это в каком смысле? Не полезно?

— Сейчас нужно думать о нем. О его…

— Ты серьезно? Я теперь только о нашем ребенке и думаю.

— Фрэнси, не надо, успокойся.

— Успокойся? Знаешь что, успокаивайся сам. Делом занимаются? А кто, какие-то непрофессиональные клоуны? Ты сам так говорил. И что ты мне предлагаешь, просто не думать об этом? — Она швырнула полотенце на стойку. — А эта история с Боди Могаро? Ты хоть читал про это? Люди встают на его защиту. Это же дискриминация по расовому признаку. Там уже Американский союз защиты гражданских свобод подключился. Против него нет никаких улик. У него нет судимостей. Нет мотива. По словам его жены, он просто проспал свой самолет. — Она услышала, что голос ее зазвучал обвиняюще. — Она сказала, он не высыпается, потому что ночами он встает к сыну. А она может отдохнуть.

Лоуэл бесстрастно молчал.

— Даже Патриция Истина считает: то, что его держат под арестом, переходит всякие границы. Он заблудился. Поэтому и оказался на закрытой государственной территории. Если у них имеются доказательства, против него уже должны были выдвинуть обвинения.

— Я бы не принимал ее слова за истину, — он поднял брови и усмехнулся.

— Не смешно, Лоуэл.

— Знаю, Фрэнси, но ты тут ничего не можешь поделать. Я серьезно говорю. Ты почти ничего не ешь. — Он положил ей руку на плечо. — Знаю, мне не стоит даже предполагать, что Мидас мертв…

— Замолчи, Лоуэл.

— …но, понимаешь, это может быть так.

Она отпрянула:

— Хватит, Лоуэл. Не бросайся словами, речь идет о жизни ребенка и…

— Фрэнси, послушай, он мог умереть, понимаешь? Это ужасно, но ты должна быть к этому готова.

— Он ЖИВ.

Она вспомнила, что Уилл спал в гостиной в детском кресле и мог их услышать и проснуться. Она заговорила тише:

— Я уверена.

— Ну почему, почему ты так уверена? Ведь иногда случается дурное, Фрэнси.

Она закрыла глаза и вспомнила, как они с «Майскими матерями» сидели под ивой всего десять дней назад. Она вспомнила, как солнце пекло затылок и как Нэлл сказала: в такую жару случается дурное.

Комната закружилась перед глазами:

— Сейчас самое главное не забывать о себе, — голос Лоуэла звучал словно издалека. — Если ты будешь так срываться, всем от этого только хуже, не только Уиллу. Я сегодня не пойду на работу, отменю встречу.

Она подняла на него глаза:

— Зачем?

— Чтобы ты передохнула.

Она с наслаждением представила, как могла бы забраться в постель и насладиться несколькими часами одиночества. Уже много месяцев она не оставалась наедине с собой больше, чем на пятнадцать минут: пока Лоуэл смотрел за ребенком, она могла сбегать в магазин за банкой соуса. Нужно было соглашаться. Позволить себе отдохнуть от Уилла и его плача, от мыслей о Мидасе и сайта Патриции Истины с идиотскими комментариями и вопросами о Уинни. Где она была в тот вечер? Почему не говорит с прессой, не дает интервью, не требует вернуть Мидаса?

Но она не могла на это согласиться. Им это было не по карману: Лоуэл не мог пропустить встречу после того, как ему не досталась работа, на которую они рассчитывали.

— Нет, спасибо, — сказала она. — Я все равно собиралась с Уиллом на прогулку, мне нужно побольше двигаться.

— Уверена?

— Ага. Ты прав. Мне пора начать ухаживать за собой. Бодрая прогулка на свежем воздухе мне поможет.

Лоуэл, кажется, смягчился:

— Мое дело предложить, у тебя есть последняя возможность согласиться.

— Тебе нужно работать, не волнуйся за меня.

— Ладно, раз ты так уверена, — Лоуэл поцеловал ее в лоб. — Я в душ.

Она дождалась, пока он включил воду, и пошла в спальню. Аккуратно закрыла за собой дверь и достала тетрадь, спрятанную под кружевным бельем, которое она уже давно не надевала. Открыла тетрадь на странице со списком тех, кто был в тот вечер в баре, и перевернула на следующую — там она вела список всех возможных подозреваемых.

Возле первого имени в списке она поставила вопросительный знак.

«Боди Могаро».

А если тот адвокат прав? Если это правда был не он? Она стала думать о других подозреваемых.

Какой-то человек, связанный с бизнесом дедушки Уинни.

Альма. Нэлл была твердо уверена, что Альма не имеет к этому никакого отношения, но Фрэнси уже ни в чем не была уверена. Как так могло случиться, что кто-то вошел в дом и забрал Мидаса из кроватки, а Альма ничего не слышала? Накануне Фрэнси прочла, что ее брата из Тусона несколько лет назад арестовывали за кражу машины. А ее дядя в Гондурасе кого-то убил.

Но по-настоящему ее стал тревожить фанат Уинни Арчи Андерсон. Она несколько раз обвела его имя. О нем особенно не писали, ей даже не удалось найти его фото в Интернете. Та история произошла давно, еще до всякого Интернета, «Фейсбука» и круглосуточных новостей. Четкую информацию она смогла почерпнуть лишь в статье из журнала «Пипл». Там говорилось, что Арчи Андерсон несколько раз являлся на съемочную площадку «Синей птицы». Матери Уинни не раз приходилось обращаться в полицию, дело дошло до судебного запрета. Ему тогда было шестнадцать, он считал, что они с Уинни созданы друг для друга. А потом он явился на похороны матери Уинни, выл так, будто сам лишился матери, пока тогдашний бойфренд Уинни не вытурил его силой.

Сейчас ему должно быть немногим больше тридцати. Как тому парню из «Веселой ламы», который сразу подкатил к Уинни, стоило ей остаться одной у бара. Последний человек, с которым ее видели.

Несколько часов назад Фрэнси написала Нэлл и Колетт и спросила, не думают ли они, что полиция зря не занимается Арчи Андерсоном.

«Я полагаю, о нем не забыли, — ответила Колетт. — Чтобы ни говорили в СМИ, в полиции не дураки работают».

Но откуда Колетт было знать? Если Марк Хойт и его коллеги действительно ошиблись в Боди Могаро, где еще они могли допустить оплошность? Фрэнси услышала, что Лоуэл выключил воду и отодвинул штору в ванной, захлопнула тетрадь и поспешно сунула ее обратно в ящик. Она вошла в гостиную, достала Уилла из креслица, взяла слинг и детскую сумку и крикнула Лоуэлу «пока».

Она направилась к двери, как раз когда он вышел из ванной в семейных трусах, вытирая голову полотенцем:

— Ты куда?

— К «Майским матерям», — она откашлялась. — У нас в последний момент наметилась встреча в «Споте». Только что написали.

— Я рад это слышать, милая. — Он вернулся в ванную. — Это именно то, что тебе сейчас нужно.

Фрэнси пыталась не обращать внимания на гудение лампочки над головой, пока ходила по пустой, прохладной комнате ожидания. Она остановилась у стола, заваленного брошюрами. Противостоять терроризму с помощью обмена информацией. Программа поддержки ЛГБТК-движения. «Если вы что-то увидели — расскажите об этом!»

За ней хлопнула дверь, она вздрогнула, обернулась и увидела, что в холл полицейского участка вошел Марк Хойт. С ним был мужчина с лохматой бородой и с бегающими глазками в черной футболке и мешковатых джинсах. Он посмотрел на Фрэнси, на секунду встретился с ней взглядом и тут же нервно отвел глаза. Когда он ушел, Хойт повернулся в Фрэнси:

— Миссис Гивенс, извините, что заставил ждать. Прошу, проходите.

Фрэнси последовала за ним, и они прошли мимо полицейского, который сидел за стеклянной загородкой и решал судоку на последней странице «Нью-Йорк пост», в ярко освещенный коридор.

— Этот мужчина приходил по поводу расследования? — спросила она у Хойта.

— Нет.

— Он подозреваемый?

— Нет.

Из коридора двери вели в маленькие кабинеты. Когда они подошли к кабинету Хойта, он отступил, пропуская Фрэнси вперед. В кабинете обстановка напоминала антураж второсортного сериала про копов: старый исцарапанный стол, на нем неровные стопки желтых бумажных папок, из которых торчали мятые бумаги. Рядом с допотопным компьютером стояли три бумажных стаканчика с недопитым кофе, в одном из них виднелась сморщенная коричнево-зеленая плесень.

— Кофе хотите?

— Нет, спасибо, мне нельзя кофеин, — она кивнула на Уилла в слинге на груди. — Из-за ребенка.

Она почувствовала укол совести из-за того, что соврала полицейскому, но она не была обязана сообщать, что почти перестала кормить грудью. А еще, если бы она об этом заговорила, она бы сразу расплакалась.

— Я могу для вас раздобыть кофе без кофеина, если хотите.

— Тогда с удовольствием, спасибо.

Он вышел и прикрыл дверь, а Фрэнси принялась изучать его кабинет. Марк Аллен Хойт. Родился в Бруклине, в Бэй-Ридже. Потомственный полицейский. Шесть лет прослужил в Морской пехоте. Закончил Нью-Йоркскую полицейскую академию. Она нашла его биографию в Интернете: он рассказывал о себе на дне профориентации старшеклассникам в Стейтен-Айленде. Она склонилась над его столом, решив изучить папки: она подумала, что они имеют отношение Мидасу. Не мог же Хойт сейчас заниматься другим делом. Она робко потянулась к одной из папок, но тут за ней хлопнула дверь. Она отдернула руку, задела локтем бумажный стаканчик и пролила кофе себе на ноги, на сандалии и на грязный ковер.

Перед ней стоял Стивен Шварц.

— Ради бога, извините, — она пыталась найти в детской сумке влажные салфетки. — Я все уберу, я не…

— Пойдемте со мной.

Он говорил с ней холодно, даже сурово, что ее разозлило. Конечно, может быть, и не стоило рыться в бумагах на столе детектива Хойта и проливать его мерзкий заплесневелый кофе. Но Шварц должен был приятно удивиться ее визиту. Откуда ему было знать, вдруг она собирается сообщить ценную информацию, которая правда поможет раскрыть преступление и найти Мидаса. Однако в голосе Шварца не было ни капли благодарности, он указал ей на дверь и сказал:

— Оставьте, здесь уберут.

— Но ведь сейчас вернется детектив Хойт, он пошел мне за кофе.

Шварц махнул рукой:

— Пройдемте.

Она пошла за ним, с облегчением заметив, что Уилл и не думал просыпаться. Благодаря смеси он стал лучше спать, а она только что покормила его, присев на скамейку перед полицейским участком. Он жадно выпил больше двухсот граммов, и Фрэнси надеялась, что он проспит еще по меньшей мере час.

Шварц открыл дверь в конце коридора. Она вошла в пустую, холодную комнату, где желтоватая неоновая лампочка освещала белый стол и четыре складных металлических стула. Фрэнси увидела свое отражение в стеклянной стене напротив — седые корни, выпирающий живот — и отвернулась. На одном из стульев сидел Хойт, вытянув скрещенные ноги. Он указал ей на стул и поставил перед ней бумажный стаканчик с кофе.

— Присаживайтесь.

— Я лучше постою, если вы не против. Он у меня не любит, когда я сижу, — Фрэнси взяла стаканчик, она нервничала. — Как и многие другие дети.

Она отпила остывший горький кофе с гущей и с трудом удержалась от того, чтобы выплюнуть его. Шварц закрыл дверь и прислонился к ней:

— Ну что ж, Мэри Фрэнсис Гивенс, что привело вас к нам в это чудесное утро?

Она поставила кофе на стол и снова стала укачивать Уилла:

— Я бы хотела получить последнюю информацию по расследованию.

Хойт поднял брови:

— Последнюю информацию?

— Да. Мидаса похитили шесть дней назад. Я хочу понимать, на какой стадии находится расследование, — она старалась не показывать беспокойства. — Я хочу знать, почему ребенок до сих пор не найден.

Шварц посмотрел на Хойта:

— Ах, ну так бы сразу и сказали.

Он взял свободный стул, сел и достал из кармана блокнот и карандаш. Он смочил слюной кончик карандаша с весьма озабоченным выражением лица:

— Скажите, пожалуйста, ваш адрес электронной почты.

— Почты?

— Ну да.

— А зачем?

— Хочу отправить вам полный отчет. Ну и всю новую информацию по делу, сразу как мы ее получим.

— Лучше смс, — сказал Хойт. — Мобильный ее тоже запиши.

— Отличная мысль. — Шварц выжидательно держал карандаш над блокнотом, подняв брови. — Ваш мобильный?

— Вы надо мной смеетесь.

Шварц прыснул и кинул карандаш на стол:

— Ну да. Можно и так сказать.

Она почувствовала, как от ярости к лицу приливает кровь:

— Скажите хотя бы, как там обстоят дела с Боди Могаро? Вы предъявите ему обвинения? И правда ли, что его перепутали с тем хирургом?

— Фрэнси, — сказал Хойт. — Мы не можем давать никаких комментариев по текущему расследованию. — Он отпил глоток кофе и посмотрел на нее. — Вы за этим пришли? Узнать, что нам известно?

— Ну да, и… Я еще кое о чем думала. Может, вы захотите об этом знать.

Она смотрела на Хойта. В отличие от Шварца, у него на руке было обручальное кольцо. Может быть, у него тоже есть дети, подумала она.

— В нескольких кварталах от Уинни живет один мужчина.

— Так, — сказала Хойт.

— Его имя занесено в реестр сексуальных преступников.

Она была права. Хойт действительно сопереживал ситуации. Он оперся на локти и заговорил, лицо его смягчилось:

— Фрэнси, пожалейте себя. Хватит читать криминальные блоги. Вы так с ума сойдете.

— Вы не понимаете. Судя по всему, в ту ночь на скамейке у ее дома сидел белый мужчина средних лет, и он сексуальный преступник. Ну и что, что я прочла об этом в блоге? А адреса сексуальных преступников можно найти в Интернете. У одного, например, квартира тут недалеко в жилом комплексе, — Фрэнси знала, что слишком тараторит, и постаралась говорить медленнее. — Я следила за ее домом. — Она достала из переднего кармана детской сумки фотографию своего авторства, которую распечатала в аптеке. — Вот этот парень все время там ошивается, выгуливает маленькую собачку. Он почему-то все время у ее дома, странно, да? Торчит там, смотрит в окна. Как будто следит за ним, честное слово.

— А зачем вы наблюдаете за ее домом?

— Ну, я не то что наблюдаю с биноклем или что-то такое, просто я рядом живу. И хожу туда гулять с ребенком. Ведь довольно логично предположить, что Мидаса похитил кто-то из соседей. Сами посудите. Уинни впервые вышла из дома в такой час. Впервые рассталась с ребенком. Очевидно, что преступник об этом знал. Следил за ней.

— Больше похоже, что это вы за ней следите, — сказал Хойт.

— Что? Да нет, — она взяла себя в руки замолчала, чтобы успокоиться. — Она же моя подруга.

— Как давно вы знакомы?

— Недолго. Четыре месяца. Но мы начали переписываться задолго до знакомства.

— Четыре месяца? Не очень много.

— Нет, довольно много. И потом, это немножко другое. Мы матери новорожденных. Вам не понять. Это особенные отношения.

Хойт молча кивал и ждал, что она продолжит, но ей не хотелось ничего ему объяснять. Что никто не понимает Фрэнси лучше, чем «Майские матери». Как они поддерживали ее во время беременности, когда она боялась, что потеряет этого ребенка, как потеряла остальных. Как они помогали ей после рождения Уилла — слали разные статьи, отвечали на вопросы и ее рассуждения о материнстве, помогали ей не замыкаться в себе.

— Я пришла сюда не чтобы говорить о дружбе. Мне нужно вам кое-что рассказать. Скорее, кое в чем признаться. — Хойт бросил взгляд на стеклянную стену, и она вдруг подумала, что за ними, быть может, наблюдают. — В тот вечер кое-что случилось, и я только сейчас поняла, насколько это было странно.

— И что же это было? — скучающим тоном спросил Шварц.

— Помните, когда мы в прошлый раз говорили, я упомянула о том парне, который взял и подошел к Уинни?

— Да.

— Найдите его. Допросите.

Шварц откинулся на спинку стула, так что стул держался только на двух задних ножках и сцепил руки на затылке:

— Я, конечно, не знаток законов — по правде говоря, еле закончил полицейскую академию, — но, по-моему, в том, чтобы познакомиться с женщиной и купить ей выпить, нет ничего противозаконного. По крайней мере, в Нью-Йорке.

— Я не говорю, что это противозаконно, — она изо всех сил старалась, чтобы ее голос не дрожал. — Просто он вел себя довольно подозрительно.

Шварц открыл было рот, но Хойт жестом остановил его:

— Хорошо, допустим, тут я соглашусь с коллегой. Почему то, что мужчина подошел познакомиться к женщине в баре, подозрительно? Разве не за этим мужчины ходят в бар?

— Может быть. Но…

— Ваша подруга Уинни очень красивая женщина.

— Знаю, но… — у нее на груди зашевелился Уилл, и она поняла, что перестала его укачивать. — Но я, кажется, догадываюсь, кто это был. Меня только сегодня утром осенило. Вам надо этим заняться.

— Чем? — спросил Шварц.

— Вам знакомо имя Арчи Андерсен? Это фанат Уинни.

Шварц тяжело вздохнул, встал и пошел к двери:

— Мне нужно работать.

Когда Шварц вышел, Фрэнси посмотрела на Хойта с облегчением. Она была рада, что они остались вдвоем:

— Мне правда кажется, что это мог быть Арчи Андерсен. Вы его проверяли?

Хойт потер глаза:

— Фрэнси, я хочу, чтобы вы понимали, мы делаем свою работу. И относимся к этому делу очень ответственно.

— У вас есть дети? — спросила она сдавленным голосом, мысленно ругая себя. Это был неподходящий момент для слез.

— Трое, — он достал из заднего кармана кошелек и показал смятую фотографию. Три девочки возле детского надувного бассейна: — Я человек старой закалки, люблю бумажные фотографии. Это пару лет назад снято. — Он поднес фото к глазам, рассматривая его, будто давно его не доставал, и покачал головой: — Как же они быстро растут.

— А представляете, как печально было бы потерять кого-то из этих малышек еще до того, как они вырастут? Как Уинни? — Она сняла сумку со спинки стула, случайно задела Уилла рукой, и тот резко проснулся. Он открыл глаза, лицо его порозовело, он явно собирался закричать. Фрэнси вдруг почувствовала, что по телу, в тех местах, где прилегал слинг, текли струйки пота, и что ей срочно нужно на воздух. — Я сказала все, что хотела. Я бы себе никогда не простила, если бы не пришла.

Она направилась к двери, но Хойт преградил ей путь:

— Послушайте, Фрэнси, я сказал вам правду. Мы делаем все, что в наших силах, чтобы найти Мидаса. Я точно так же, как и все, хочу найти этого ребенка живым. — Она кивнула, хотела пойти дальше, но он жестким движением взял ее за руку. — И знаете что? В такого рода случаях, когда ребенок пропадает и нет ни следов взлома, ни мотива, мы должны искать там, где нам совсем не хочется.

Она вырвала руку и быстро пошла по коридору к выходу. Уилл плакал все громче, заглушая гудение лампочки. Она быстро двигалась к выходу, но все равно слышала, что говорит Хойт:

— Пора искать мотив у людей, которые знали ребенка. Тех людей, Фрэнси, которые были близки к этой семье.

Глава XII

Ночь шестая

Мама всегда говорила, что я наивная. Она, конечно, обычно имела в виду мои отношения с отцом, когда я решала простить его за то, что он сказал или сделал. За то, что он опять пришел пьяным, вытащил меня за руку из кровати, вывихнул мне плечо, орал, чтобы я убрала свои сраные ботинки, которые я бросила посреди прихожей специально, чтобы он споткнулся и умер.

«Ему стыдно, — говорила я на следующее утро, не глядя ей в глаза, пока она прикладывала к моему плечу лед. — Он не нарочно».

Она качала головой: «Ты такая умная девочка, только если речь не идет о нем. — Я по глазам видела, что она во мне разочарована. — Когда же ты поймешь?»

Наверное, она была права. И я так ничего и не пойму. Честно говоря, все оказалось сложнее, чем я думала. Глупо с моей стороны было предположить, что можно просто улизнуть и быть счастливой. Во-первых, я умираю от скуки. Здесь вообще нечего делать. Нечем занять голову. А скука мне не на пользу. Безделье — мать пороков или как там говорят.

Джошуа такой же. Он так радуется, когда мы выходим, прогуливаемся до города, заходим в магазинчик у библиотеки за сэндвичем с индейкой и холодным пивом. Или идем по лесной тропинке под мост, в то уединенное местечко для купания, о котором никто не знает. Искупавшись, мы сонно лежим на камнях, наша кожа розовеет от солнца. Но сегодня я ему сказала, что теперь мне все это кажется небезопасным. Вокруг нас живут люди, соседи, которые выгуливают собак, почтальон, они стали спрашивать, как я поживаю. Этим плохи сельские жители. Очень уж они любопытные. Мне хочется сказать им: «Идите домой. Домой, там вас ждут пяльцы, замороженные макароны с сыром и кабельное телевидение с круглосуточными новостями». Я заранее репетировала ответы на вопросы, все время повторяла Джошуа нашу историю, старалась не сбиться и поверить в свою собственную ложь.

Сейчас уже могу считаться профессионалом. Ведь я лгала всю жизнь.

«Маме нездоровится. Грипп. Она меня попросила позвонить, извиниться и передать, что ее не будет».

«Не говори ерунды, я не просила, чтобы ты бросил жену. Я не хочу ничего менять в наших отношениях, меня все устраивает».

«Искусственное оплодотворение», — отвечала я с доверительной улыбкой невоспитанным людям, которые начали спрашивать, кто отец, когда на пятом месяце у меня стал виден живот. С каждым я говорила так, будто этот человек — единственный, кому я могу доверить свой секрет. «У меня проснулся материнский инстинкт, не могу же я всю жизнь ждать идеального мужчину, правильно?»

Но на этот раз все не так просто. Теперь врать сложнее, можно легко запутаться. Так что больше мы не выходим, хоть нам и очень скучно. И не жалуемся. Я попытаюсь найти наилучший выход из этой трудной ситуации. Как я сделала с милым отцом.

Я уже начала кое-что предпринимать. Утром Джошуа проснулся в дурном настроении, он был замкнутым, отстраненным. Разве я разозлилась? Разве я стала выяснять, в чем дело? Я оставила его грустить у телевизора, а сама пошла на солнышко, гуляла по участку, собирала у ручья полевые цветы. Дома я их заложила между страницами кулинарной книги, как раньше делали мы с мамой. Когда я вернулась, настроение у него улучшилось. После завтрака мы прошлись по дому и выбросили все, что нам не нравилось — рваные диванные подушки в колючих чехлах, старые занавески в нашей спальне, семейные фотографии, которые я больше видеть не могу. Мы сделали так, чтобы чувствовать себя в своем доме.

По совету доктора Г., я продолжаю вести дневник. Он сказал: «Думаю, стоит писать о своих чувствах. Так будет проще с ними справиться и собраться с мыслями».

Я так и делаю, пытаюсь правильно себя вести, но мне это не по душе. Не хочу ничего записывать. Я хочу говорить с ним, сидя на мягком кожаном диване у него в кабинете и сжимая в руках кружку мятного чая. Чтобы тонкие занавески колыхались на ветру, а белый шум успокаивал меня. Хочу, чтобы он сделал со мной то упражнение для снятия тревожности, когда надо закрыть глаза и представить себя где-то, где ты счастлива.

Хочу рассказать ему, где я, как я себя чувствую. И что, я, честное слово, не хотела никого убивать.

Но я не могу этого сделать. Я проверила — он должен будет позвонить в полицию. Это навредит нам обоим. Я хочу рассказать ему, что по ночам сквозь пение сверчков и цикад я слышу голоса. О Марке Хойте, который изводил меня вопросами: «Где вы были в тот вечер? Что вы знаете?»

Зависит, от того, что вы имеете в виду.

Где? Где было мое тело — мне казалось, я знала, но я не помню. Я забыла ту ночь, как будто бы ее никогда не было. Ничего не было.

А где была моя душа? На этот вопрос я могу ответить. В аду. В растерянности. В муках. Я не понимала, как с этим справиться. Как выдержать. Всеохватывающая тоска. Ощущение полного провала. И чувство вины за то, что я такая неидеальная мать.

Нужно собраться с мыслями. Сейчас нужно придумать, что нам делать дальше, а потом быстро уехать. Понятно, что здесь оставаться нельзя.

Из-за того, что я натворила.

Глава XIII

День седьмой

КОМУ: «Майские матери»

ОТ КОГО: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 11 июля

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: ДЕНЬ 58

Вы пеленаете своего малыша? Наверное, уже можно перестать. Новорожденный в пеленке чувствует себя уютно и в безопасности. Но считается, что когда дети становятся подвижнее и начинают переворачиваться, пеленание становится фактором риска синдрома внезапной детской смерти. И даже если в пеленке ребенок засыпает в считанные секунды, все-таки береженого бог бережет.

Липкие ладони Колетт лежали на рукоятке коляски, солнце пекло затылок, хотя не было еще семи утра.

— Я сейчас умру, — Нэлл была вся потная, с пунцовым лицом. — Не представляю, как ты здесь бегаешь.

Колетт замедлила шаг и пошла рядом с Нэлл: — Почти пришли.

Они поднялись на вершину холма и пошли по тенистой тропинке под аркой, от колес коляски отскакивал гравий.

— Я похудела? — спросила Нэлл, когда они остановились у большой площади, по которой шла группа детей из летнего лагеря в купальниках и желтых спасательных жилетах. Они шли парами по направлению к парку.

— Если Себастьян хочет опять увидеть меня голой, я бы хотела, чтобы моя задница к этому моменту весила всего лишь на тонну больше, чем он привык.

— Повернись, я посмотрю.

Нэлл рассмеялась и повернулась к ней спиной, но лицо ее омрачилось, когда она посмотрела вдаль:

— Боже, — пробормотала она. — Ты только посмотри.

Там был Мидас.

Две пожилые женщины держали плакат с его фотографией и пытались установить его на каменной ограде парка. Колетт подошла к очень полной женщине с седыми волосами, собранными в высокий хвостик. Руки ее лежали на железной ручке ходунков. Рядом другие женщины раскладывали кружок из розовых гвоздик на горячем асфальте.

— Что здесь происходит? — спросила Колетт.

Женщина вытянула шею, чтобы заглянуть в коляску и рассмотреть Поппи. Судя по ровному дыханию, Поппи спала, прижав ручки к ушам.

— Ну какое чудо, — сказала женщина. — У нас молитвенное бдение. Мы молимся за малыша Мидаса, где-то час назад начали.

За спиной Колетт появилась Нэлл, женщина взяла с раскладного стола два флаера из стопки и протянула им.

ПОМОЛИМСЯ ЗА МИДАСА

Забудет ли женщина грудное дитя свое,

чтобы не пожалеть сына чрева своего?

но если бы и она забыла,

то Я не забуду тебя.

Книга пророка Исайи 49:15

Колетт перечла слова, напечатанные внизу: «невыполнение обязанностей по отношению к ребенку — преступление». Возле них располагалась фотография — та, которую показывали в шоу Патриции Истины: Нэлл и Уинни в «Веселой ламе».

На фото они выглядели ужасающе: Нэлл с голым животом и коктейлем в руке, Уинни пьяно смотрела в камеру из-под полуопущенных век.

Колетт вернула флаер и взяла Нэлл за руку:

— Ладно, пошли.

— Оставайтесь с нами — сказала женщина. — Чем больше людей будут молиться, тем лучше для малыша. И к нам скоро присоединится почетная гостья, — она наклонилась к ним и тихо, почти шепотом сообщила: — Патриция Истина.

— Нет, спасибо, — Колетт одной рукой везла коляску, а другой подталкивала Нэлл.

Когда они вышли из парка и достигли тротуара, Нэлл была готова разрыдаться. Из фургона с незаглушенным двигателем, который стоял на углу, вылез молодой человек с темной бородой, и, несмотря на жару, в теплой шапке. В руках он держал телевизионную камеру.

— Это фото… — Нэлл давилась слезами с трудом выговаривала слова — Там же не… Выглядит так, как будто мы…

— Пойдем ко мне, — сказала Колетт.

— Мне нужно собираться на работу, — глаза Нэлл наполнились слезами.

— Совсем ненадолго, Чарли нету. Попьем кофе, — Колетт взяла Нэлл под руку, и они ускорили шаг.

— Кто все эти люди? — спросила Нэлл, когда они подошли к дому Колетт. Альберто открыл им, они затолкали коляски в лифт. Нэлл взглянула на флаер, который до их пор сжимала в руке. — Чего им надо?

— Не знаю, налепить всем алые буквы «А»[3]?

В квартире было тихо. Колетт поставила кофе и нарезала лимонный пирог, который испекла утром, поскольку Поппи проснулась в пять. Нэлл села на диван, прижимая Беатрис к груди:

— Что же творится?

— Не знаю.

— Все плохо. У меня дурное предчувствие. Они во всем обвинят ее.

— Да-да, знаю, — Колетт села на высокий кухонный табурет. В голове у нее пульсировала боль. — Странно, что это не началось раньше.

— Это же фигня, — Нэлл несколько раз нервно выдохнула. — Мы ведь… она ведь… всего лишь пошли выпить, всего один раз!

— Прекрати, Нэлл, мы ничего предосудительного не делали, даже не…

— Ты ведь тоже смотришь телевизор? Понимаешь, куда клонит Патриция Истина? Вчера она опять показывала то видео с Уинни, которое записали на следующий день после исчезновения Мидаса. Она каждое движение ее прокомментировала и спрашивала, почему Уинни с тех пор молчит.

— Да. И нам обеим не нужно больше это смотреть.

— Да не могла же Уинни…

Колетт сжала виски:

— Не знаю.

— Не говори так. Она не могла сделать ничего дурного. Мы же ее знаем.

Колетт с сомнением посмотрела на Нэлл:

— Ты так думаешь? Разве мы все друг друга так уж хорошо знаем?

— Достаточно, чтобы быть уверенными, что среди нас нет какой-нибудь психопатки. Все всегда любят говорить, что во всем виновата мать, но я отказываюсь признать, что Уинни имеет к этому хоть какое-то отношение. — Она размазала слезы по щекам. — Я вчера прочла жуткую статью. Про Уинни и так называемый комплекс Медеи, это из греческой мифологии. Это царевна, которая убила своих детей, чтобы отомстить мужу за измену.

— Хватит это читать, Нэлл, серьезно тебе говорю. Это никому не поможет.

— Ты бы видела, что пишут про Уинни в комментариях. Все набросились на нее скопом, говорят, нельзя оставлять ребенка с чужим человеком и идти бухать. А если Мидаса и найдут, его нельзя возвращать Уинни, потому что она плохая мать. — Нэлл старалась не разрыдаться. — Неужели непонятно, как это непросто? И какая огромная ответственность лежит на матери: следить за тем, чтобы ребенок был жив и здоров? Как непроста материнская любовь и как легко все это похерить. Как это, по нашему мнению, сделали наши матери. — Она запнулась. — Вот честно, мне иногда кажется, что я сорвусь. Я так чертовски устала. Всякое бывает, но сама представь. Разве можно причинить вред своему собственному ребенку?

Колетт посмотрела на Поппи, которая спала в коляске рядом с ней.

— Зачем я так сделала? Зачем удалила приложение? И ключ ее потеряла. Я не…

— Ну хватит, Нэлл, не давай им пудрить тебе мозги. Ты ничего плохого не сделала. И мы тоже. Даже если ты выронила ее ключ, не то что кто-то его поднял и решил: «Супер, это ключ Уинни, пойду-ка я к ней и похищу ее ребенка». Я не знаю, что там произошло, но это точно было спланировано.

Нэлл кивнула:

— Я себе все время это повторяю, но кто же это спланировал? У полиции нет никаких версий. Почему не нашли ни телефон, ни ключ? — она отвела взгляд. — Я хочу тебе кое-в-чем признаться.

Тон Нэлл встревожил Колетт:

— В чем?

— Я в тот вечер напилась.

Колетт усмехнулась:

— Офигеть, Нэлл, вот это новость.

— Я сказала, что выпила только…

— Да знаю я. И не только ты. Мы были в баре. Без детей. И нет ничего ужасного в том…

— Просто все получилось как-то странно. Я выпила несколько коктейлей, а потом с какого-то момента просто вообще ничего не помню. Со мной так не бывает. Я так сильно не пьянею и не забываю, что было. Это на меня не похоже, — она секунду поколебалась. — А на следующее утро я заметила, что у меня рубашка на плече порвана. И теперь боюсь, вдруг что-то случилось, а я не помню.

— Что именно?

— Не знаю. Я помню ощущение — как будто кто-то стоит рядом со мной и трогает меня. Может, тот кто украл Мидаса, был там в тот вечер, искал Уинни, забрал у меня ее телефон и ключ, а я не помню. А потом мне кажется, что нет, такого быть не могло. Я бы запомнила, да? Я уже не знаю, чему верить. Мне кажется, я схожу с ума, — Нэлл посмотрела на Колетт. — И с чего она весь вечер смотрела в телефон, наблюдала за кроваткой Мидаса, ты не думала?

Колетт кивнула:

— Как будто чего-то ждала.

— Я хочу, чтобы это закончилось. Чтобы мне четко сказали, где была Уинни. Сказали, что Мидас жив. — Она разрыдалась. — Если он мертв, я никогда… — она прервалась, взяла из коробки на столе детскую салфетку и высморкалась, на лице у нее остался блестящий беловатый след. — Я хочу точно знать, что она ни в чем не виновата.

— Да, — мягко сказала Колетт, глядя на диван в гостиной. — Я тоже.

Нэлл придвинула барный табурет ближе к стойке. Беатрис лежала у нее на плече.

— И давно она у тебя?

— Три дня.

— Ты не смотрела, что там?

— Нет, — Колетт сняла с запястья резинку, собрала волосы в хвост и вставила флешку в ноутбук. На экране появилась папка с длинным списком файлов. — Я зря ее взяла. Я решила не смотреть, а просто положить на место, когда в следующий раз буду у Тэба.

Она открыла первый файл, это оказалось видео.

— Боже, — сказала Нэлл. — Это же я. На видео Нэлл сидела на диване рядом с, как предположила Колетт, Себастьяном. Лицо ее было бледным, глаза красными. Колетт нажала на «плей».

— Вы ничего не имеете против того, что наш разговор будет записан? — послышался голос Хойта. — Это новое правило в полицейском управлении.

— Конечно. Пока мы не начали, я могу налить себе воды?

— Это в первый день после похищения, они пришли ко мне домой. — Нэлл пододвинулась, наклонилась к экрану. — Слушай, неужели я и вправду такая толстая?

— Тяжелая ночка?

— С младенцем каждая ночь тяжелая.

— Давай посмотрим, что там еще есть, пожалуйста. Не могу на себя смотреть.

Колетт закрыла видео и открыла следующий файл. Это тоже было видео.

— Это Скарлет, — сказала Колетт. — Они, наверное, со всеми беседовали.

На экране Стивен Шварц вышел из-за камеры и сел напротив Скарлет.

— Как я понял, вы вчера никуда не ходили?

— Нет, к мужу приехали родители. Просто не верится. Какой ужас, — голос ее был полон тревоги. — Я и представить себе не могу. Вам хоть что-нибудь известно?

— Мы для этого и беседуем со всеми знакомыми Уинни. Скажите, а тот мужчина из вашей группы, — Шварц заглянул в блокнот. — Вы его, кажется, Одди называете?

— Да.

— Вы с ним близко знакомы?

— Да не очень. Когда я была беременна, я часто ходила на встречи, а сейчас мы переезжаем и мне не до того. Если честно, мне это прозвище всегда казалось дурацким.

— Фу, — сказала Нэлл. — Давай дальше.

Колетт закрыла файл и открыла следующий.

— Это Юко, — сказала Колетт, закрыла видео и перешла к четвертому файлу.

Джемма сидела за обеденным столом. За ней стоял мужчина, который держал на руках их сына:

— Я пришла около половины девятого, кажется. Могу на телефоне проверить, я написала Джеймсу, как только пришла, чтобы спросить, как ребенок.

У Колетт душа ушла в пятки. Было ли там видео, где она говорит с Хойтом? Знал ли Тэб, что она была в тот вечер в «Веселой ламе»? Она открыла последний файл, готовясь увидеть себя. Нэлл ахнула.

На видео была Уинни. Она сидела на раздвижном диване у себя дома. Тусклые волосы безжизненно висели, глаза опухли. Она безучастно смотрела в камеру.

— Вы хоть немного поспали? — на этот раз голос был женский.

— Поспала.

— Я очень рада. — В кадре появилась женщина. На ней были черные брюки и розовая блузка без рукавов. — Я задам несколько рутинных вопросов и оставлю вас в покое. Прежде всего, как я поняла, вы ходите к психиатру.

Женщина взяла пуфик и села напротив Уинни.

— Это не вопрос.

— Вы вчера сказали об этом детективу Хойту, — мягко сказала женщина.

— А, да?

— Вы забыли?

— Мне задают столько вопросов, сложно все запомнить.

— Как давно вы у него наблюдаетесь?

— Давно.

— По какой причине?

— Депрессия, — она пожала плечами. — Мне нужна поддержка. После смерти матери отец почти заставил меня пойти к врачу.

— И когда вы в последний раз проходили лечение?

— Несколько месяцев назад.

Женщина подняла брови:

— А после родов?

— Нет.

Женщина хотела что-то сказать, но Уинни ее перебила:

— После рождения Мидаса я очень хорошо себя чувствовала. Впервые за много лет.

— Понятно. Еще я бы хотела поговорить о Дэниеле.

Уинни подалась вперед:

— А зачем?

— Вы встречались, пока учились в школе. Почему вы расстались?

По лицу Уинни пробежала тень:

— Я тогда ни о чем не могла думать. Включая Дэниела.

— Но вы остались друзьями?

— Да, он был моей первой любовью.

— А после того, как он женился, у вас с ним не было романа?

— Романа?

— Понимаю, вопрос очень неловкий, но…

— Нет, между нами ничего не было. И я не…

Колетт услышала, что в дверь вставили ключ.

— Это кто? — прошептала Нэлл.

Дверь открылась, в квартиру вошел Чарли, неся два стакана с кофе на картонной подставке и белый бумажный пакет.

— О, привет, — сказал он, снимая наушники.

Колетт закрыла ноутбук:

— Здравствуй, любимый, — она старалась говорить как можно спокойней. — Как ты рано вернулся.

— Оказывается, в кофейне теперь проходит спевка детского хора. Меня чуть не затоптали дети с нянями. — Он заглянул в коляску, посмотрел на Поппи, а потом вновь на Колет: — Что смотрите?

Колетт расцепила руки на коленях:

— Видео. Как правильно укладывать младенцев.

— О, правда?

— Ну да, — ответила Нэлл. — Сажаешь его в кроватку с банкой супа. Запираешь дверь. А потом возвращаешься через пару недель.

Чарли засмеялся:

— У нас была такая ночка, что впору идти за супом. — Он пошел на кухню и поставил кофе и пакет на стойку рядом с ноутбуком Колетт. — Я купил тебе кофе и миндальный круассан. Нэлл, я просто не знал, что ты тут, но…

— Спасибо, мне все равно пора на работу.

Чарли поцеловал Колетт в лоб:

— Мне тоже надо работать. До скорого.

Колетт дождалась, пока Чарли закроется в кабинете. Когда оттуда раздалась джазовая музыка, она сделала звук потише и включила видео.

— Нет, между нами ничего не было. И я не совсем понимаю, куда вы клоните.

— Уинни, мне жаль, я понимаю, что это сложно. Но мы должны задать вам все эти вопросы для понимания общей картины.

Из глаз Уинни потекли слезы:

— Мы с Дэниелом были просто близкими друзьями.

— Понимаю. — Женщина протянула Уинни бумажный платок. Другой рукой она небрежно держала блокнот. — Давайте сменим тему. Расскажите, если можно, где вы были после того, как ушли из бара.

— Я уже рассказывала.

— Детективу Хойту. Но мне бы хотелось, чтобы вы рассказали мне.

Уинни закрыла глаза:

— Я была в парке.

— В парке?

— Да. Я впервые после родов была без ребенка. В баре мне совсем не хотелось оставаться. Я вышла и решила пройтись. В результате оказалась в парке.

— Вас кто-нибудь видел?

— Не знаю.

— Может, когда вы туда шли? Или в самом парке? С кем-то столкнулись на улице, заговорили?

— Нет, — Уинни несколько секунд смотрела на руки, которые положила на колени, а потом резко подняла голову. — Вы слышали?

— Что такое?

— Там Мидас.

— Мидас?

— Тсс, слушайте. — Уинни встала, словно вслушиваясь в какой-то звук, раздающийся вдалеке. — Вон там. Слышите?

— Да нет же, а что вы…

— Он плачет. — Уинни вышла из кадра. — Я слышу, как он плачет.

— Уинни…

Она снова появилась в кадре:

— Успокоился, — она посмотрела в сторону детской. — Но откуда же был слышен плач?

— Уинни, послушайте, давайте я позвоню вашему врачу. Мы советуем вам записаться к…

— Не нужен мне врач. — Она запустила пальцы в волосы и сжала их. — Мне нужно, чтобы вы нашли моего сына. Он плачет. Он хочет ко мне. А вы тут сидите и в сотый раз спрашиваете у меня одно и то же. Зачем вы вообще пришли? — Она подошла к двери на террасу и открыла ее. — Почему вы не ищете моего ребенка?

Женщина встала и скованно подошла к камере:

— Давайте прервемся.

Она неразборчиво сказала что-то еще, и экран стал почернел.

В комнате повисло молчание. Колетт почувствовала, как у нее засвербило в груди.

— Господи боже, — сказала Нэлл. — Она сошла с ума. А что ты… А она…

Нэлл сидела на закрытом унитазе, держа молокоотсос у груди. Она взяла телефон, закрыла фото Беатрис и, не удержавшись, зашла на сайт Патриции Истины. Там, как Нэлл и ожидала, показывали прямую трансляцию с площади в парке с заголовком крупными буквами: ПОМОЛИМСЯ ЗА МИДАСА.

Нэлл неуверенно включила видео, на экране тут же возникла Патриция в обтягивающем платье в цветочек, она обращалась к проходящей мимо женщине, толкающей сдвоенную коляску:

— Извините, у вас найдется минутка?

Женщина остановилась, а Патриция тут же направилась к ней, осторожно ступая на восьмисантиметровых каблуках. За ней группа женщин стояла в кругу, молитвенно склонив головы, в руках у них были розовые гвоздики.

— Я Патриция Истина, ведущая программы «Момент Истины».

— Да, я знаю, — ответила женщина с коляской.

— Сегодня мы обсуждаем явление, которые многие называют «Веселые мамы».

— Мне кажется, только вы его так называете.

— То есть вы о нем слышали?

— К несчастью, да.

— Отлично. Вы, очевидно, сама мать. По вам видно, что вы любите своего ребенка, — Патриция подняла брови. — Каково ваше мнение о группе матерей, которые ходят по барам и употребляют алкоголь? Насколько мне известно, некоторые пьют и посреди дня и берут с собой детей.

Она незаметно вытерла пальцем выступивший на брови пот и поднесла микрофон ко рту женщины.

— Да кому какое дело.

Патриция Истина взглянула в камеру и скривилась.

— Это же не дети пьют, Патриция, вы сама это прекрасно знаете.

— Но родители-то пьют. Учитывая, сколько разных мест можно придумать для встреч, вам это не кажется безответственным? Ведь в ту ночь, когда похитили Мидаса Росса, его мать была в баре. — Она показала женщине фотографию Нэлл и Уинни. — Вы видели это фото? Именно в тот вечер…

Нэлл выключила видео и заткнула гудящий молокоотсос. Она не успела сцедить много молока, но в туалете было душно и жарко, и пора было возвращаться на рабочее место. Она застегнула рубашку, убрала бутылочку и, дождавшись, пока в туалете никого не будет, вышла из кабинки. Ей было необходимо выпить кофе: с тех пор как она ушла от Колетт, она чувствовала себя не в своей тарелке и не могла выбросить из головы видео с Уинни.

Она двинулась по коридору и с удивлением увидела, что у входа в кабинет, опершись на дверь, ее ждал Йен. Хохолок у него на голове напоминал вопросительный знак. Нэлл знала, что многие сотрудницы компании были от этого хохолка без ума. Сегодня на нем был небесно-голубой ремень с розовыми фламинго.

— Привет, — сказал он, когда она зашла в кабинет и убрала молокоотсос под стол. — Есть минутка?

— Конечно.

С ним была девушка из редакции, Нэлл пару раз видела ее мельком. Ей было лет двадцать пять. Белое кружевное платье, черные джинсы и рыжие балетки. Волосы собраны в идеально-небрежный пучок. В руках она держала папку.

— Ты знакома с Клэр? — спросил Йен.

Нэлл кивнула и распрямила спину, осознавая, что рубашка на груди топорщится. Она так и не успела купить одежду, которая была бы как раз. Йен продефилировал к окну и уселся на подоконник, стараясь не задеть рамку с фотографией Беатрис, которую Нэлл туда поставила утром:

— Твой второй день сегодня, ты как?

— Восхитительно, благодарю.

— Правда? Тебе нормально снова быть на работе?

На нем были разные носки, Нэлл решила, что это нарочно.

— Ну, не скажу, что это просто было устроить, но я рада, что вернулась.

— Отлично тебя понимаю.

Она улыбнулась и подумала: «Нет, не понимаешь».

Ему было сорок четыре, по слухам, он встречался с ассистенткой из «Беру тебя в жены», свадебного журнала их компании. Откуда ему знать, каково это — оставить практически новорожденного ребенка в яслях на девять часов.

— Надо признаться, я рад, что ты вернулась. Мы много прекрасных сотрудниц потеряли из-за детей. Уходят в декрет, обещают вернуться, а потом опаньки.

— Опаньки? — Нэлл подняла брови.

— Именно что опаньки. За несколько дней до возвращения они вдруг звонят. — Он запищал: — «Я не смогу, не смогу оставить ребенка». Рад, что ты не такая.

Она представила, как сбивает этого подонка с ног и тычет мордой в ковер:

— Тысяча благодарностей, Йен.

— Только рад. Так, мы с Клэр пришли за помощью. — Он махнул Клэр, чтобы та подошла ближе. — Мы не можем договориться насчет обложки, нужно мнение профессионала.

Клэр достала из папки две распечатки и положила их рядом на столе Нэлл. Это были макеты обложек журнала «Сплетни» — самого большого журнала их компании. Они представляли собой фотографии Кейт Гласс — актрисы, которая недавно родила, — в двух разных позах. Снимки были сделаны на пляже: она была одета в шорты и купальник, в руках держала американский флаг. Над фото красовался жирный заголовок: КАК Я ВЕРНУЛА СВОЕ ТЕЛО.

— Ну как тебе? — спросил Йен.

— Мне? — Нэлл чувствовала на себе выжидательный взгляд Клэр.

— Ну да, ты, женщина, которая недавно родила, что ты чувствуешь при взгляде на это фото?

— Дай-ка взглянуть, — Нэлл взяла фотографии в руки. — Чувствую радость.

— От чего?

— Радость за то, что к ней вернулось ее тело.

— Обалдеть, скажи? — сказала Клэр. — Это всего через пять недель после родов.

— Ну, ничего себе. Ей, наверное, было так непросто заботиться о младенце, не имея тела. И что же случилось? Тело похитили? А потом поисковый отряд обнаружил этот накачанный пресс в фитнес-центре где-нибудь в Кливленде?

Йен рассмеялся.

— Говорил же, с ней не соскучишься, — сказал он Клэр, не отрывая глаз от фотографий. — Понимаю, они, конечно, простенькие, но фотографии после беременности всегда страшно популярны. Женщины от них в восторге. — Он внимательно изучал обе фотографии: — Вот думаю, не вытереть ли этот флаг.

— Не стоит.

— Не надо?

Нэлл не сдержалась:

— Да нет, ведь все женщины после родов всегда берут с собой на пляж американские флаги.

Он снова негромко фыркнул. Было видно, что он раздражен.

— Извините, просто… — Нэлл посмотрела на Клэр. — Из всего, что мы публикуем, этот журнал — не мой любимый.

— Понимаю, да. Но ты не забывай, что без доходов от «Сплетен», мы бы никогда не смогли публиковать «Писателей и художников».

— Да-да, ты прав. Давай я еще раз взгляну. — Она снова посмотрела на обложки: — Вот эта, — сказала она, поднимая фотографию в левой руке. — И уберите флаг, это дикость какая-то.

Клэр стала беззвучно аплодировать, поднеся розовые ногти ко рту:

— Я же говорила, что эта лучше.

Йен кивнул и задумчиво собрал фотографии со стола:

— Мне все равно кажется, что это огромная ошибка.

— Огромная ошибка? — Нэлл пренебрежительно махнула рукой.

Когда тебя, пьяную и толстую, одетую в джинсы для беременных спустя два месяца после родов, фотографируют в баре, а потом выставляют результат на обозрение всех жителей Бруклина — вот это огромная ошибка. А это ерунда.

— Да все нормально будет, фотографии же почти не отличаются.

Йен вновь покачал головой:

— Я не об этом. — Он опять подошел к окну и посмотрел в сторону Нижнего Манхэттена, на реку Хадсон в нескольких кварталах. — Ошибка в том, что на обложке не малыш Мидас.

Йен обернулся к Нэлл, она сохранила безразличное выражение лица.

— Но мы уже сто раз это обсуждали, — сказала Клэр. — О нем напишут все. А мы ставим на читателей, которые устали от малыша Мидаса.

— От него никто не устал. Все хотят побольше информации про него, а не меньше. — Он посмотрел на Нэлл. — Так ведь? Тебе же хочется, чтобы про него писали побольше?

— Нет. Зачем все время об этом писать, разве что для привлечения читателей. Этой семье нужно…

— А кто отец Мидаса? — Йен становился все недовольней. — Почему она ничего про это не рассказывает?

— Я слышала, она родила от донора спермы, и…

— Да-да, но почему она не может просто рассказать об этом? Пойти к Опре[4], столько женщин в такой ситуации так делали.

— Опра больше не ведет шоу.

— Все равно, ты понимаешь, о чем я, Нэлл. Это то поведение, которого мы все ожидаем, и Гвендолин Росс это знает. Она же выросла в окружении прессы. Почему она молчит? Что скрывает?

— Ты помнишь, что мы о ней шесть страниц написали? — мягко заметила Клэр. — А сейчас речь просто об обложке.

— Помню, но читатели вообще дойдут до этой статьи? Стоило бы сосредоточить наше внимание на Мидасе. Пора кое в чем разобраться. У нас в Куинсе дежурит внештатный корреспондент, пытается вытянуть ответы из няни. Я слышал, что она ребенка даже не видела. Даже в комнату не заходила. Но корреспондент фиговый. А эта история с «Веселыми мамами»? Можно было несколько недель про это писать.

— Я считаю, мы должны быть выше этого, — сказала Нэлл.

Он резко повернул к ней голову:

— Выше этого? Но это не наша работа. Наша работа создавать это.

Она понимала, что спорить бесполезно:

— В любом случае, мне кажется, Клэр права насчет обложки. Я бы скорее купила журнал с Кейт Гласс.

Йен вздохнул:

— Ладно, надеюсь, вы правы. У нас упали продажи. Госпожа начальница недовольна. — Он встал с подоконника. — Ну что ж, давайте дальше работать. — Он пошел было к двери, но остановился. — И вот еще что, я совсем забыл. Нэлл, у меня к тебе еще разговор. Мы отправляем тебя на задание.

— Задание?

Он рассмеялся:

— Не пугайся так. Я имею в виду, что тебе надо будет в ближайшие две недели поехать в командировку. На четыре дня. На… — он выдержал эффектную паузу — Багамы. Там собираются создавать новый файловый сервер, и хотят, чтобы ты поехала. Познакомилась с основными сотрудниками. Работа без заботы. Как тебе такая мысль?

— Четыре дня?

— Ага, причем почти на пляже.

— Здорово, — Нэлл натянуто улыбнулась. — Пойду паковать свой флаг.

Нэлл в четвертый раз перечитала один и тот же абзац из учебного пособия, пытаясь сосредоточиться, но не могла перестать думать о том, что сказал Йен.

Уехать на четыре дня.

Об этом и речи быть не могло. Выставка, которую курировал Себастьян, открывалась через три недели. Он каждый день работал допоздна и не смог бы возвращаться в Бруклин к закрытию яслей, к шести вечера. Кто будет забирать Беатрис? Получится ли нацедить молока на четыре дня? И как расстаться с Беатрис так надолго? Она постаралась забыть об этой командировке, о связанных с ней насущных вопросах (может, ее мама могла бы взять отпуск и приехать из Род-Айленда) и пыталась сосредоточиться, но все время отвлекалась. Она свернула пдф-файл.

Нужно было увольняться.

Прямо сейчас пойти в кабинет Йена.

«Опаньки! — сказала бы она. — Ну, два дня-то я продержалась».

Но к Йену она точно не пошла бы. А пошла бы на восемнадцатый этаж, чтобы лично поговорить с начальницей. Тридцатипятилетняя Адриен Джейкобс, в прошлом модный блогер, занимала должность арт-директора компании «Саймон Френч». Она была самой молодой руководительницей за 98-летнюю историю компании и первой женщиной на этом посту. Жена брата Себастьяна. Золовка Нэлл.

Нэлл представила себе, как поднимется туда, пройдет мимо секретарш, войдет к Адриен в кабинет с панорамным окном. Белоснежные стены, белые диваны, белый турецкий ковер, который стоит больше, чем ее годовая зарплата. Опаньки!

А что дальше? Зарплаты Себастьяна не хватало на квартиру, выплаты по его студенческому кредиту, на отпуск, в который они договорились поехать на Рождество (впервые за четыре года). С тех пор как они начали встречаться, у них впервые была стабильная финансовая ситуация. Намного лучше, чем когда они жили в Лондоне. Себастьян учился на искусствоведческом, а она заканчивала магистратуру и одновременно преподавала информационную безопасность в местном университете. Они несколько раз в неделю питались лапшой рамен, а в кино тайком проносили попкорн из дома, чтобы сэкономить пару фунтов.

Найти другую работу было бы непросто. Учитывая ее резюме, ее прошлое, то, о чем ее приходилось рассказывать, когда она устраивалась на работу.

С этой работой ей повезло. Она пришла в «Саймон френч» полтора года назад и с первого дня не позволяла себе об этом забыть. Везение началось даже раньше, в одно холодное осеннее утро. Тогда Нэлл вернулась с работы, таща два тяжелых пакета с продуктами. А Себастьян рассказал ей о предложении Адриен.

«Ты не шутишь?» — Она замерла на месте.

«Нет, — глаза его горели от радости. — Адриен мне сама позвонила, пока тебя не было. Она предлагает тебе эту работу. Вице-президент по технологиям. Будешь главной по всяким Интернет-безопасностям».

«Главной по Интернет-безопасностям? Так должность официально называется?»

«Ты опять можешь делать то, что любишь».

«Нет, Себастьян, не стоило ей»…

«Это не благотворительность, Адриен так и сказала: Нэлл лучше всех. Она хочет, чтобы ты была в ее команде. Говорит, она все устроит. — Он откашлялся. — Я ей все объяснил. И сказал, что теперь тебя зовут Нэлл».

«Я не смогу там работать».

«Почему?»

«Потому что основной журнал, который они выпускают, это „Сплетни“! А у меня есть какие-то принципы».

Нэлл ходила по кабинету и вспоминала, как тогда посмотрел на нее Себастьян. Незадолго до этого ему позвонили из Нью-Йоркского музея современного искусства и пригласили на работу его мечты. Он собирался отказаться. На зарплату, которую ему предложили, они бы не могли переехать в Нью-Йорк, тем более что они с Нэлл недавно решили завести ребенка. Но как она могла ему отказать после всего, что он для нее сделал? Он никогда не осуждал ее за ошибки прошлого. Принимал, такой, какая она есть на самом деле, а не такой, какой ее считали другие. А еще — это была возможность переехать обратно в Америку. Вернуться домой. Быть ближе к маме.

«Ладно, я поговорю с Адриен».

Себастьян подошел к ней, широко улыбаясь, поцеловал ее и забрал из ее рук пакеты: «Спасибо. И не говори им, что мы пробуем завести ребенка».

Нэлл услышала, что ей пришло письмо, и вернулась к столу. Она понимала, что пора вернуться к работе. Открыв почту, увидела шесть новых писем от «Майских матерей». Группа снова понемногу оживала; после новости о Мидасе все несколько дней молчали, не зная, что написать.

Юко пристала письмо с вопросом: «Привет мамочкам. Помогите, пожалуйста. Утром у Николаса появилась сыпь на спине. Фото прилагаю. Есть ли повод для беспокойства?»

Нэлл пролистнула письмо вниз и стала читать ответы.

«Мне кажется, это просто крапивница от жары», — писала Джемма.

«Только к доктору не ходи, — написала Скарлет. — Он тебе пропишет какую-нибудь химию, а тут надо просто кремом с календулой помазать».

Нэлл удалила письмо и задалась вопросом, получает ли Уинни рассылку от «Майский матерей». Она вспомнила то видео: осунувшаяся Уинни перебегала глазами с места на место. Потом она вспомнила слова Йена: «А кто отец Мидаса? Почему она ничего про это не рассказывает? Пора кое в чем разобраться».

Нэлл закрыла глаза. Она в десятый раз с того момента, как увидела видео с Уинни, и в сотый с тех пор, как похитили Мидаса, спросила себя, насколько надежен сайт «Вилладж». Насколько трудно было бы его взломать и посмотреть анкету, которую Уинни заполняла при регистрации, как и все они. «Ваше имя. Имя вашего партнера. Расскажите о своей семье».

Нэлл встала и закрыла дверь в кабинет. Она вернулась к столу, слыша биение собственного сердца, зашла на сайт «Вилладж» и принялась печатать, пытаясь взломать административную панель сайта. Это заняло меньше пяти минут. Что у нее к этому врожденный талант, стало очевидно после первого же урока информатики. У нее, как позднее сказала один ее университетский преподаватель, было особое чутье. Ей было приятней думать, что это суперспособность. В университете она стала первой первокурсницей, выигравшей в национальном соревновании по кодированию информации. Благодаря этому, она попала на очень престижную стажировку в Госдепартамент США: ее выбрали из восьми тысяч кандидатов. Она работала непосредственно на государственного секретаря Лаклана Рейна.

В самом верху страницы Нэлл увидела профиль Фрэнси и открыла его. Фотография на аватаре была точно такая, как Нэлл и ожидала: селфи с Лоуэлом и распечаткой УЗИ. Нэлл пробежала глазами то, что написала Фрэнси: они с Лоуэлом познакомились в ее родном городе в штате Теннесси, вместе переехали в Ноксвилл, там он учился на архитектора. Она ходила на занятия по фотографии и работала ассистенткой в фотостудии, а в свободное время подрабатывала, делая фотографии котов. «Мы в Нью-Йорке новенькие, так хочется познакомиться с остальными мамочками!» — писала Фрэнси.

Нэлл закрыла ее профиль и стала просматривать остальные. Она читала, иногда поражаясь, как мало она на самом деле знала об этих женщинах. До рождения сына Юко работала помощницей председателя Верховного суда США. А Джемма была из того же города, что Нэлл, в Род-Айленде. Она училась в школе, футбольная команда которой играла против команды школы Нэлл.

Телефон, стоявший у нее на столе, зазвонил, она отвлеклась и закрыла сайт.

— Алло, Нэлл Мэйки слушает, — в трубке слышалось тяжелое дыхание. — Алло, кто это?

— Нэлл, это я.

Она вскочила из-за стола:

— Колетт? — В трубке было молчание, а затем послышались рыдания. — Колетт, это ты? У тебя все окей?

— Я у мэра, в ксероксной, — прошептала она. — Кажется, снаружи кто-то есть.

— В смысле? Все в порядке?

— Нет, — она на секунду замолчала. — Я заглянула в полицейский отчет, там была новая информация. О ней еще не сообщали. Не знаю, что…

— Какая информация, скажи!

— Нашли тело.

Фрэнси провела рукой по шершавому чехлу дивана «Экторп» и пошла дальше по торговому залу. Она остановилась, чтобы посмотреть, сколько стоит кресло-качалка с обивкой из искусственной белой кожи. Похлопала Уилла по попе и взглянула на телефон. У Колетт на сегодня назначена встреча с мэром, она обещала, что заглянет в папку по делу Мидаса и поищет, нет ли там чего-нибудь об Арчи Андерсене. Фрэнси надеялась, что после ее вчерашнего визита в участок Марк Хойт поймет, что они с коллегами проглядели важнейшую информацию. Они определят местонахождение Андерсена и вызовут его на допрос.

Фрэнси пошла в раздел мебели для спальни. За две недели она посещала «ИКЕА» уже в пятый раз. Лоуэл наконец-то установил в гостиной кондиционер (она купила подержанный по объявлению на «Вилладже»), но работал он фигово, из него шел вонючий, тепловатый воздух. Ей так хотелось спастись от жары, которая с каждым днем все усиливалась, но она терпеть не могла его включать — мало ли что там было в этих токсичных парах. Она старалась не унывать, искала укрытия в библиотеке, в музыкальной школе и в «ИКЕА» — тут Уиллу, кажется, нравилось. Может, дело было в ослепляющем неоновом свете, или в замкнутости пространства: было похоже, что они оказались в огромной светлой утробе. Как бы то ни было, когда они туда заходили, он сразу переставал плакать, и у нее появлялось свободные сорок минут, когда она могла расслабиться, собраться с мыслями и немножко проветрить голову.

В отделе с подушками Уилл зашевелился, она ускорила шаг и пошла в сторону кафе. В густом воздухе стоял запах мясных фрикаделек, она пододвинула стул к окну и достала из сумки бутылочку с водой и пакет со смесью. Насыпала порошок в бутылочку, стала трясти и тут заметила, что рядом сидит молодая мать с маленьким ребенком в коляске. Она отправила в рот розовый кусочек лосося и пристально посмотрела на пакет «Энфамила», который Фрэнси положила на стол.

Фрэнси отвела глаза, ей стало стыдно и некомфортно, она поднесла соску ко рту Уилла, стараясь не обращать внимания на девушку. Как ей хотелось, чтобы у нее хватило храбрости объяснить: «Да, я знаю, что грудное молоко полезней, но у меня его нет. Мое тело больше не может кормить моего сына».

Уилл почти допил, и тут у нее зазвонил телефон. Это была Колетт.

— Хорошо, что ты позвонила, — с облегчением сказала Фрэнси. — Я ждала.

— Знаю, извини.

— Ну и что? Что-нибудь нашла?

— Ничего

— Как ничего? Точно?

— Послушай, Фрэнси, хватит мне об это писать, прошу. Ты себе не представляешь, какие у меня будут проблемы, если хоть кто-то узнает, что я сделала.

— Знаю, прости, но я не понимаю. Ты посмотрела папку?

— Да.

— И что?

— И там нет ничего про этого Арчи.

Фрэнси раздраженно вздохнула:

— Вообще ничего? Как же так. Почему Марк Хойт ни капельки не заинтересован в своей работе? Неужели он не найдет его и не допросит?

— Это ничего не значит. Может быть, она просто в другой папке. Блин, Фрэнси, мне…

— Да-да, постой. А есть там что-то о том парне, с которым Уинни говорила в баре?

— В папке вообще нет новой информации, — на заднем фоне раздавались голоса. — Все, мне пора, пока, — сказала Колетт и положила трубку.

Уилл допивал последние капли, а у Фрэнси в глазах стояли слезы. Когда она встала, у нее закружилась голова. Утром она была так расстроена, что не могла есть. Она решила что-нибудь заказать сейчас, но от мысли о еде ее мутило. Она вышла из кафе, направилась к выходу и поняла, что пошла не в тут сторону. Возвращаясь, она совсем запуталась, и остановилась, не зная, куда идти. Уилл заплакал, Фрэнси быстро пошла к отделу с коврами, перед ней медленно шла женщина с коляской, не давая ей пройти.

— Извините, — сказала Фрэнси, пытаясь протиснуться мимо нее, но тут она увидела ее лицо и остановилась: — Скарлет.

Скарлет неуверенно посмотрела на нее, Фрэнси стало очень неловко. Скарлет ее не узнала.

— Это же я, Фрэнси.

Скарлет смущенно рассмеялась:

— Да, конечно, прости, что-то я зависла на секунду. Я бы списала это на беременность, но уже, наверное, нельзя пользоваться этим оправданием, — Скарлет посмотрела на Уилла, тот ерзал в кенгуру и плакал все громче. — Как дела с кормлением? Картошка помогла?

— Да, — соврала Фрэнси.

Ей сейчас было не до новых советов.

— Очень рада. И от кофеина отказалась?

— Н-да, отказалась, вот уже неделю, — неуверенно сказала Фрэнси. — А ты как?

— Устала. Занята то ребенком, то переездом, совсем не остается времени на себя, — Скарлет заглянула под покрывало на коляске и стала говорить тише. — Он уже, слава богу, два часа спит.

— Два часа? Уилл никогда столько не спит.

Скарлет наморщила лоб:

— Вообще никогда? А ты его достаточно кормишь перед сном?

— Мне кажется, да.

Скарлет кивнула, Фрэнси невольно отметила самодовольство в ее взгляде:

— Мне с этим малышом повезло, всегда хорошо спит.

Фрэнси кивнула.

— Ты новый дом обставляешь? — она взяла себя в руки.

— Да, — Скарлет дотронулась до ворса ковра, который висел рядом. — Муж говорит, здесь всякое барахло продается. Знаю, он прав, надо бы поехать в какой-нибудь магазин на Манхеттене. — Уилл заплакал громче: — Как ты? Я по всем скучаю.

— И я, — голос Фрэнси дрогнул. — С тех, пор как похитили Мидаса, все так сложно.

Скарлет закрыла глаза:

— Страшно об этом подумать, даже представить себе не могу, каково сейчас Уинни.

— Да, я тоже, — Фрэнси не удержалась и заплакала. — Мне, если честно, сейчас не просто. Уилл по ночам не спит, а Лоуэлу нужно высыпаться, так что это проблема. У нас очень мало места, — она усмехнулась. — Уж точно не четырехкомнатный загородный дом. А когда Уилл наконец засыпает, я не могу заснуть и думаю о Мидасе. Должно же быть какое-то логическое объяснение тому, что произошло: как можно было проникнуть в дом и зачем кому-то забирать ребенка? — Она понимала, что пора замолчать, но слова вырывались сами собой: — Полиция работает просто ужасно, правда? И этот Марк Хойт, он, кажется, вообще не понимает, что нужно делать. Я не верю, что Мидас мертв. Я сейчас говорила с Колетт, мы делаем все возможное, чтобы разузнать хоть что-то.

Ей хотелось рассказать Скарлет, что Колетт только что разрушила ее последнюю надежду на то, чтобы найти Арчи Андересена. Что она огромное количество времени провела в Интернете, пытаясь найти его, понять, сидел ли он в тюрьме, живет ли он Нью-Йорке и не было ли его рядом с домом Уинни в ту ночь. Фрэнси достала из детской сумки салфетку и высморкалась:

— И я, кажется, совсем перестала есть. Давай пойдем перекусим или хоть кофе выпьем? Мне не хочется быть одной…

Фрэнси посмотрела на Скарлет и поняла, что готова сквозь землю провалиться от смущения. Скарлет смотрела на нее с выражением застывшего ужаса на лице. Фрэнси уставилась в пол от унижения. Господи, как я выгляжу со стороны, подумала она. Стою в «ИКЕА» в рваной футболке из корзины для грязного белья, с растрепанными волосами. Устроила истерику в отделе текстиля.

— Прошу прощения, не хотела тебя грузить.

— Все нормально. С удовольствием выпила бы кофе, — она слабо улыбнулась, в глазах у нее мелькнула жалость. — Но через час приедут грузчики, чтобы все рассчитать.

— Конечно, понимаю.

— Давай встретимся на неделе в парке и пообедаем? — Скарлет уже направлялась к выходу. — Мы еще несколько дней будем ездить из Бруклина в новый дом и обратно. Я напишу.

Фрэнси простилась с ней и пошла в противоположном направлении. Бросила упаковку розовых бумажных платочков в корзину с зелеными пластиковыми щипцами для салата. Кое-как нашла дорогу к выходу, протиснулась среди людей, которые катили металлические тележки с длинными картонными коробками. Вышла обратно в духоту, увидела у остановки на другой стороне улицы автобус и побежала к нему.

Она села сзади и прислонилась головой к окну, пытаясь унять чувство стыда. Зачем она так поступила? Скарлет ведь была такая собранная, такая уверенная в себе. Покупала новую мебель в дом в Весчестере. Это была еще одна мать, которой достался простой ребенок, и чья жизнь выглядела идеальной. А она разрыдалась посреди «ИКЕА». Была не в состоянии успокоить своего ребенка и убедить мужа купить кондиционер в гостиную или новую коляску, хотя на той, что им подарила его тетя, два дня назад сломались тормоза. Фрэнси представлялись страшные картины: она случайно отпускает ручку, Уилл в коляске катится под горку так быстро, что она не может его поймать, а потом коляска выезжает на проезжую часть. Вчера днем Лоуэл позвонил с работы узнать, как дела, и к этому моменту она уже находилась в панике и стала требовать, чтобы он в тот же день заехал по дороге домой в «Таргет» и купил новую коляску. Лоуэл отказался.

Благодаря тряске в автобусе Уилл потихоньку успокоился, и Фрэнси достала из сумки бутылку с теплой диетической колой. Она опустошила бутылку, думая о том, что Лоуэл сказал ей накануне вечером. Они лежали в постели, Уилл лежал между ними. Лоуэл предложил ей сходить к врачу: «Это мама придумала. Я ей сегодня звонил. Она считает, врач наверняка поможет тебе справиться с тревожностью и слезами».

«Не нужны мне никакие таблетки, — ответила она. — Мне нужно, чтобы они нашли Мидаса и вернули его матери».

Рядом с ней сел мужчина, и она подвинулась ближе к окну. Ей больше не хотелось думать о Лоуэле, Скарлет, об осуждающей ее свекрови. Она достала из сумки телефон и проверила прогноз погоды: в ближайшие дни обещали до тридцати трех градусов жары. Потом она открыла «Фейсбук», и в верхней части страницы сразу увидела предложение посмотреть альбом «Наша тусовка», в котором Юко выложила фотографии со сборища в «Веселой ламе». Фрэнси до сих пор не осмеливалась посмотреть альбом, но сейчас ей так хотелось отвлечься, что она открыла его и стала пролистывать фотографии, которые все выкладывали. На одной Юко и Джемма стояли у перил на террасе. На другой чокались Нэлл и Колетт. Когда Фрэнси увидела фото Уинни, у нее перехватило дыхание. Уинни сидела за столом, положив подбородок на руку. На другой фотографии Уинни смотрела на толпу людей, за ней виднелся закат, на лице застыло странное, почти мечтательное выражение.

А затем Фрэнси увидела на заднем плане яркое малиновое пятно.

Она увеличила фотографию. И увидела красную кепку.

Это был тот самый парень, с которым разговаривала Уинни. Он стоял в одиночестве в стороне со стаканом в руке. Он был и на еще одной фотографии, там было хорошо видно его лицо на заднем плане. И он не просто стоял — он внимательно смотрел на их группу, взгляд его был направлен прямо на Уинни.

— Извините, — сказала она через пятнадцать минут мужчине, который сидел возле нее.

Фрэнси переступила через его ноги и быстро пошла от остановки к дому. Она сгорала от нетерпения. Дверь в подъезд была закрыта неплотно. По меньшей мере четыре раза она просила Лоуэла починить дверную защелку, ведь опасно оставлять дверь незапертой. Она вошла в подъезд, где шаткий деревянный столик у двери был завален конвертами, и увидела выписку по кредитной карте и большой конверт, на котором большими зелеными буквами было написано ее имя. Фрэнси сунула выписку в сумку, зная, что ей придется придумать, придумать как быть с тем, что до того, как они узнали, что Лоуэла не берут на работу, она потратила сто долларов на новую детскую одежду. На второй конверт она не стала обращать внимания, почерк был слегка похож на почерк ее матери, и ей сейчас не хотелось с этим связываться: она решила, что мать прислала это дурацкое крестильное платьице. Она вбежала на третий этаж и откопала свой ноутбук из-под рецептов, которые распечатала утром. Покачивая креслице Уилла ногой, она открыла альбом Юко на «Фейсбуке».

Да.

Это был он. Парень, с которым говорила Уинни. Фрэнси внимательно изучила каждое фото, пытаясь высмотреть его на заднем плане. Одновременно она еще раз изучила фотографии Уинни. Отрешенный взгляд, то, как она на одной из фотографий смотрела в телефон, — все это было странно, но Фрэнси старалась об этом не думать. Она попыталась думать о хорошем.

У нее появился план.

Глава XIV

День восьмой

КОМУ: «Майские матери»

ОТ КОГО: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 12 июля

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: ДЕНЬ 59

Подозреваем, что вам все еще нужно скинуть несколько лишних килограммов. Не унывайте из-за лишнего веса, а лучше скорее вставайте с дивана! Берите коляску (и, может быть, подружек из группы для мамочек?) и отправляйтесь на бодрую прогулку по парку. Помните, что овощи и фрукты — лучший перекус. Жуйте медленно. Избегайте углеводов. Совсем скоро вы сможете влезть в те старые джинсы!

Колетт сидела на кухне, рука Чарли лежала на ее разбухшей груди.

— Перестань, Чарли, — легонько оттолкнула его она. — Не сейчас, сам знаешь, мне надо работать.

— Знаю, — проворковал он. — Но Поппи только что уснула в коляске, а ты опять допоздна работала. Ты заработала свой предусмотренный по трудовому кодексу пятнадцатиминутный перерыв на чашку кофе. — Его руки скользнули ей на живот, потом ниже, в хлопковые пижамные штаны и оказались у нее на внутренней стороне бедер. — Иначе мне придется доложить, что тайная сотрудница мэра нарушает трудовой кодекс.

Она выкрутилась из его рук:

— Ну, пожалуйста, Чарли, мне нужно дописать главу.

Он встал и вздохнул:

— Детка, ты со мной жестока. Три месяца!

— Я знаю.

— Нужно что-то с этим делать.

Она обернулась к нему она, пытаясь скрыть раздражение:

— Чарли, я все понимаю, но почему именно сейчас? Я работаю. Я же не захожу к тебе в кабинет, пока ты пишешь, и не пытаюсь тебя соблазнить?

Он рассмеялся:

— Знаешь что, милая? Если в какой-то момент у тебя появится хоть малейшее желание зайти ко мне в кабинет, пока я работаю, и соблазнить меня, действуй. Не медли ни минуты. Даже если я буду говорить по телефону с издателем. Даже если в кабинете будут мои родители. Даже если я в этот момент по какой-то причине буду вести публичную встречу с Папой Римским. Я тут же прерву разговор и займусь тобой прямо на месте, зрелище будет весьма эффектное.

Она улыбнулась:

— Хорошо, что предупредил.

Он кивнул в сторону кабинета:

— Хочешь попробовать? Проверить, правду ли я говорю.

— А Папа Римский там?

— Нет.

— Тогда ничего не выйдет. — Она положила ноги ему на колени. — Ну, прости. Мне надо сосредоточиться. Мне только что пришлось посмотреть в словаре синонимы к слову «идти». Работа явно идет не очень.

Он высвободил свои ноги и пошел доставать из холодильника бутылочку с грудным молоком.

— Уходишь? — спросила она.

— Да.

— А куда вы с ней пойдете?

— На пробежку.

— Я как вернусь, заберу ее. Встреча вроде ненадолго.

Чарли кивнул.

— Надень ей желтую панамку, остальные слишком большие.

— Угу, знаю.

— Крем от загара взял?

— Угу.

— Будет еще жарче, чем сейчас.

— Угу. — Чарли закрыл холодильник, не поворачиваясь к ней. — Я в состоянии позаботиться о своей дочери.

— Ты злишься на меня?

— Угу.

Он повернулся к ней с раздраженным видом:

— Меня бесит эта ситуация.

— Ты со мной разведешься?

Он не удержался и фыркнул:

— Да, Колетт, обязательно.

— А оставишь мне кофемашину?

Чарли резко поставил бутылочку на стол и подошел к ней:

— Неа.

— Ну хоть френч-пресс?

— Обсуди это с моим адвокатом.

— Ты меня любишь?

— Очень. Но ты ужасная упрямица, — он наклонился и поцеловал ее в лоб. — До скорого.

Колетт налила себе кофе и подошла к окну. Пошатываясь от усталости, она смотрела вниз, на улицу. Большую часть ночи она провела на кресле-качалке, спала урывками между кормлениями. Она знала, что нужно было уложить Поппи в кроватку, дать ей привыкнуть засыпать самой самостоятельно, как советуют знающие люди. Дать ей поплакать несколько минут, если нужно. Но она не могла себя заставить так поступить. Инстинкт подсказывал ей, что не надо класть Поппи в кроватку и лучше всю ночь продержать ее на руках, если понадобится.

Педиатр ничего хорошего не сказал: «Она отстает. Это видно. Слабые мышцы верхней части корпуса с перекосом вправо. И меня беспокоит то, как она держит голову».

«В смысле?»

«Пока рано говорить. Сейчас можно только наблюдать. Приходите через три месяца».

«Через три месяца? Почему так нескоро? А до этого ничего нельзя сделать?»

«В таком возрасте нет. Нужно ждать и наблюдать. Иногда дети это перерастают».

Она увидела Чарли внизу на тротуаре. Он надел наушники и небыстро побежал, толкая коляску по направлению к парку. Он отреагировал так, как она и ожидала. Спокойно: «Ладно, придем через три месяца. Начнем волноваться, когда он скажет, что пора».

Как раз в тот момент, когда Чарли, не дождавшись зеленого света, ступил на переход, на дороге появилась машина. Она ехала зигзагами. Колетт затаила дыхание, сердце упало, когда он отступил обратно на тротуар, крича что-то водителю. Когда он пересек улицу и скрылся за каменной оградой, она закрыла занавеску, поставила кофе на стол и опустилась на колени возле дивана. Порылась под диваном, достала конверт с флешкой, убрала его во внутренний карман сумки и поплелась в ванную. Там Колетт приняла ледяной душ, пытаясь прийти в себя и проснуться. Она пыталась избавиться от мысли, которая со вчерашнего дня не давала ей покоя. Было обнаружено тело.

Информация была скудная — просто сверху в папке лежала записка от Марка Хойта: «Останки были обнаружены вчера около 17:00. Их отправили в лабораторию на анализ, результаты будут известны завтра в 12:00. Сообщу при первой возможности».

Она закрыла глаза под холодной струей воды и вспомнила сон, который ей вчера приснился. Уинни стояла на лугу над безжизненным тельцем Мидаса. Колетт подошла к ней, хотела дотронуться до ее плеча, но когда Уинни обернулась, Колетт поняла, что ошиблась. Над Мидасом стояла не Уинни, а Фрэнси.

Она выключила воду и быстро оделась. Через час она была уже в ратуше, на четвертом этаже. Элисон не было не месте. Колетт подождала несколько минут, а потом заглянула в пустой кабинет Тэба. Неслышно ступая, она медленно прошла по ковру по направлению к столику с документами, нащупывая в кармане сумки флешку. Она только собиралась положить ее на пол под стульями, как из-за стола Тэба поднялась Элисон.

— Привет, — сказала она.

— Господи, — Колетт сжала флешку в руке. — Ты меня до смерти напугала.

— Прости, — сказала Элисон, положив руку на живот. — Ох, даже голова закружилась.

— Ты зачем здесь?

Элисон вздохнула:

— Слушай, могло такое быть, что пока ты работала, сюда зашли и взяли что-то у мэра со стола?

— Взяли? — Колетт откашлялась. — Нет, не припомню такого.

— Вот черт.

— А что-то случилось?

— Да нет, ничего, я кое-что оставила для мэра, а он не может это найти. И теперь он на меня сердится.

— Могу помочь поискать. Что мы ищем?

Элисон махнула рукой:

— Ой, да что ты, у тебя и так полно забот, будешь еще исправлять мои ляпы. Но… — она нахмурилась — придется попросить тебя подождать снаружи. Мне сказали никого не пускать в кабинет, если мэра нет. Думаю, тебя это не касается, но я и так уже по уши в проблемах, так что…

— Конечно, я совсем не против подождать.

Колетт пошла за Элисон обратно в лобби. Слева, за диванами, напротив большого окна, из которого открывался вид на парк Сити-Холл, один молодой человек устанавливал трибуну, а другой стоял рядом со скучающим видом, держа в руках картонную печать штата Нью-Йорк. Колетт села на кожаное кресло и положила флешку обратно в сумку. Тут опять пришла Элисон, в руках у нее была большой бумажный конверт коричневого цвета:

— Тебе пришло письмо.

На конверте большими зелеными буквами было написано имя Колетт, ниже стоял адрес ратуши. Кто мог написать ей письмо по этому адресу? Ведь никто даже знать не должен, что она здесь бывает.

— Когда? — спросила она.

— Вчера вечером.

Колетт забрала конверт и положила в сумку:

— Спасибо.

— Да не за что. Надеюсь, тебе не придется долго ждать, но, честно говоря, это весьма вероятно, — Элисон кивнула на людей, которые устанавливали трибуну. — Здесь сегодня творится что-то странное.

Элисон села за стол, а Колетт вернулась на место, думая о конверте. Что-то ей подсказывало, что сейчас не время его вскрывать. Не стоило этого делать на людях.

Следующие полчаса Колетт листала старые номера «Нью-Йоркера». Потом она услышала, что в лобби кто-то вошел. Это был Аарон с какой-то женщиной в темно-сером костюме. Колетт заметила, что на талии у нее кобура с пистолетом. Лицо женщины показалось Колетт смутно знакомым.

— До свидания, — попрощалась женщина с Элисон.

Услышав ее голос, Колетт вспомнила, кто это. Это была та сотрудница полиции, которая беседовала с Уинни. С видео на флешке. Женщина зашла в лифт, а Аарон подошел к Колетт, держа в одной руке у него телефон, а в другой — толстую папку. Колетт встала, но он жестом пригласил ее сесть обратно:

— Пока нет, извини. Возникли срочные дела. Мэр просит прощения, еще десять минут.

— Я могу потом прийти, в более удобное время.

— Нет, я постараюсь найти для тебя окошко, — сказал Аарон, глядя через плечо Колетт на пресс-секретаря мэра Джоана Рамиреса, который стоял у дверей кабинета. Аарон кивнул ему и сказал: — Еще десять минут.

Он похлопал Колетт по плечу и собрался уйти, но выронил папку, и по полу у ее ног веером рассыпались бумаги. Она нагнулась, чтобы достать из-под стула завалившийся туда документ.

Рука ее замерла на полпути.

Это была фотография Мидаса. Колетт подняла ее и стала рассматривать: Мидас в серых полосатых ползунках лежал на чем-то вроде белого ковра и сосал кулачок.

— Колетт?

Аарон протянул руку. Она встала и отдала ему фотографию.

— Спасибо, — сказал он и подмигнул ей.

Он увлек Джоана в кабинет мэра, а Колетт снова опустилась в кресло. Голова у нее шла кругом. Она положила лоб на ладони, поборола желание зажать голову между коленей, как ей посоветовал во втором классе водитель автобуса, увидев, что её укачало так, что она вся позеленела. «Было обнаружено тело». Фотография. Детектив. Готовящаяся пресс-конференция.

Мидас мертв.

Какое еще может быть объяснение?

Она услышала голос Тэба, подняла голову и увидела, что он идет к ней. Встала, прижимая сумку к груди.

— Колетт, у меня плохие новости, — серьезно сказал он. — Мне нужно срочно разобраться с одним делом. Мне правда жаль.

— А что за дело? — спросила она, но тут появился Аарон, у которого зазвонил телефон. Он достал его из внутреннего кармана пиджака.

— Слушаю, — сказал он. — Ладно, понял, — он повесил трубку. — Пришел комиссар Делл. Он уже в лифте, — Аарон посмотрел на трибуну возле окна, а затем на Тэба. — Может быть, стоило бы надеть другой галстук. Что-нибудь посолиднее.

Тэб кивнул и пошел обратно в кабинет:

— Извини, Колетт, — сказал Аарон, проводил ее к лифту и нажал на кнопку. — Понимаю, как неприятно, когда так происходит, но иногда с этим просто ничего не сделаешь. Такая уж это работа. — Двери лифта открылись, оттуда вышел Элиот Фолк из «Нью-Йорк пост». — Элисон позвонит тебе, назначим другой день, — продолжил Аарон.

Аарон исчез за закрывающимися дверьми лифта, когда они снова открылись, она выбежала на улицу и поймала такси. Она захлопнула за собой дверцу.

— Куда?

— В Бруклин, — сказала она, усаживаясь на горячем, потрескавшемся кожаном сиденье. — Улица Проспект-парк Уэст.

Она включила телевизор на спинке переднего сиденья, экран замерцал, в машине заиграла громкая музыка — мелодия из рекламы матрасов. На въезде на Бруклинский мост водитель загудел. Показывали какое-то утреннее кулинарное шоу. Как сделать так, чтобы дети ели больше овощей. Водитель включил радио погромче, оно заглушало телевизор. Он слушал новостной канал.

Она наклонилась вперед:

— Что-нибудь передавали про Мидаса, ребенка, которого похитили?

— Который из богатой семьи?

— Да.

— Мертв. Вроде его убил бывший бойфренд матери.

— О, нет, — задохнулась она. — Когда вы об этом узнали?

— Жена сказала на днях, — он скривился. — Она помешалась на этой истории.

Колетт пришло смс. Это была Нэлл: «ОЧЕНЬ надо встретиться. В 17 в „Споте“? Сбегу пораньше, забираю Беатрис в 18».

«Нет, — ответила Колетт, — сегодня не могу».

Три точки на экране. Нэлл ответила почти сразу: «ПОЖАЛУЙСТА. Это важно».

Колетт положила телефон на колени и закрыла глаза. «Дыши, не забывай». Она вспомнила свою акушерку, которая в самые тяжелые моменты родов опускалась перед ней на колени. «Все зависит от дыхания».

«Я не шучу», — писала Нэлл. Надо поговорить.

«Ок, до встречи».

Через пятнадцать минут водитель окликнул ее:

— Извините, мы на месте.

Когда она вошла в квартиру, Чарли стоял на кухне и готовил сэндвич.

— Уже вернулась?

Она бросила сумку на пол, сделала музыку потише, включила телевизор и стала переключать каналы.

— Что ты делаешь?

— Мэр собрал пресс-конференцию. Думаю, из-за Мидаса. — Она нашла новостной канал, Тэб стоял на трибуне, он поднял руку, чтобы утихомирить журналистов:

— В лесу в приблизительно четырехстах метрах от загородного дома Уинни Росс были обнаружены останки. Тело было сожжено, поэтому для идентификации было привлечено ФБР.

— О, нет, — Чарли встал рядом с Колетт и взял ее за руку, — они нашли Ми…

— Тсс.

— Сегодня днем было получено подтверждение того, что погибший — Гектор Куимби, служил в семье Россов, — Тэб посмотрел на лежавшие перед ним заметки. — Последние тридцать лет мистер Куимби работал управляющим в имении Россов, а также помогал следить за домом Россов в Бруклине, откуда 4 июля был похищен Мидас. — На экране появилась фотография мужчины под семьдесят с седыми волосами и усами и светло-голубыми глазами. — На данный момент неизвестно, существует ли связь между смертью мистера Куимби и похищением Мидаса Росса, но следствие полагает, что таковая имеется.

— Каким образом было обнаружено тело? — выкрикнул кто-то из репортеров.

— Сотрудники ФБР и Нью-Йоркской полиции нашли тело мистера Куимби, — Тэб закашлялся и извинился, — с помощью поисковой собаки, которая вынюхивала след тела Мидаса Росса.

Колетт высвободила пальцы из руки Чарли:

— Я на минуту.

Она пошла на кухню, взяла сумку и закрылась в ванной. Села на унитаз, достала конверт и вскрыла его. Там не было обратного адреса. Не было письма или подписи. Просто лист бумаги.

Это была фотография из тех, какие делают в полиции при аресте.

На фото он был еще подростком. Без морщин вокруг глаз и седины в бородке. Он дерзко смотрел прямо в камеру. На табличке, которую он держал в руках, была указана дата рождения и место ареста. Но причины ареста там не было. Не было и имени.

Но она, конечно, его узнала. Это был Одди.

Увидев, что к бару идет мужчина, Фрэнси втянула живот, но тот прошел мимо и сел на другом конце барной стойки. Она снова взглянула на время: 15:32. Он опаздывал на тридцать две минуты. Может быть, он обманул ее? Может быть, он и не собирался приходить.

— Еще бокал белого зинфанделя?

Пристальный взгляд бармена заставил Фрэнси подтянуть вверх глубокую линию декольте.

— Давайте, — сказала она и посмотрела на смс от ее свекрови Барбары, которое пришло пару минут назад. Она прислала фотографию, на которой Уилл лежал в парке на покрывале: «У нас все отлично. Надеюсь, съемка проходит на ура. Удачи!»

Дрожащей рукой Фрэнси неуверенно протянула бармену десятку и опять вспомнила об их утренней ссоре с Лоуэлом. Он вышел из спальни, а она сидела на диване и кормила Уилла, с трудом сдерживая слезы.

«Ну что такое на этот раз?»

«В смысле?»

«Ты чем-то расстроена».

«Нет».

«Фрэнси»…

«Да все нормально. Не хочу об этом говорить».

Она не могла рассказать Лоуэлу о том, что ее тревожит. О том, что вчера она звонила Марку Хойту и рассказала, что нашла фотографии мужчины, который подошел к Уинни в «Веселой ламе».

«Жаль только, всю работу пришлось делать самой, — сказала она Хойту, сама удивившись, до чего уверенно она звучала. — Но уж ничего не поделаешь. Я вышлю вам фотографии по электронной почте. Или будет безопасней, если вы отправите полицейского ко мне, чтобы он забрал их лично?»

«Фрэнси, послушайте внимательно. Я настоятельно рекомендую вам не вмешиваться».

«Не вмешиваться? Но как вы»…

«Вы не расслышали, что я сказал, миссис Гивенс? Не вмешивайтесь. Займитесь своими делами. Сходите с ребенком на площадку. Или к врачу, проверьте, все ли у вас хорошо. Дайте нам спокойно делать свою работу».

«Сходите к… — у нее вырвался смешок. — А вы хоть немного понимаете, как хреново вы делаете свою работу? Вы в курсе, что от вас зависит, попадет ли новорожденный младенец к своей матери? К врачу? Вы издеваетесь? Обойдусь без того, чтобы очередной мужчина»…

«До свиданья, миссис Гивенс».

Она, конечно, не могла рассказать об этом Лоуэлу, который стоял перед ней, опершись на стойку и скрестив руки на груди, и смотрел на нее, как на сумасшедшую: «Фрэнси, ты меня беспокоишь».

Ей противно было вспоминать, что она ему ответила. Пока он одевался, она обвинила его в том, что он холоден и черств, увернулась от его поцелуя, когда он пошел к двери, чтобы встретить свою мать в аэропорту. Он, оказывается, позвонил Барбаре и попросил ее приехать из Теннесси на несколько дней, сказал, что Фрэнси выбилась из сил и ей нужно помочь с ребенком. С Фрэнси он даже не посоветовался.

Фрэнси ненавидела с ним ссориться. Раньше они почти никогда не ругались, но с тех пор, как родился ребенок, ее бесило все, что он делал. Она понимала, что надо перед ним извиниться и все уладить, особенно учитывая, что в гостиной на диване спала Барбара, которая слышала каждое их слово. Она достала телефон, но вдруг почувствовала, что ее обняли за талию.

Она повернулась, держа телефон в руке. И поразилась, до чего симпатичным он оказался вблизи: небесно-голубые глаза, волевая квадратная челюсть, темные волосы, выглядывающие из-под красной кепки. Она не успела поздороваться, а он уже приподнял ее с табурета, притянул к себе и поцеловал так, как ее давно уже не целовали. Лоуэл напрочь вылетел у нее из головы.

Он отстранился

— Ведь это я с тобой договорился встретиться, правильно?

— Да, привет, — Фрэнси пожалела, что голос ее предательски дрогнул.

Он уселся на соседний табурет, жестом подозвал бармена, заказал себе пива и рюмку виски, не спросив, хочет ли она еще вина.

— Извиняюсь, что опоздал. Возникли срочные дела, — он быстрым глотком расправился с виски и запил его пивом.

Она потянулась за своим бокалом, не сводя с него глаз. Она оказалось права. Ему было тридцать с небольшим, как и должно было быть сейчас Арчи Андерсену. Он сделал еще глоток, она наблюдала, как он сжимает стакан, как заиграли под майкой мышцы. Он был крупнее, чем она запомнила, когда видела его в прошлый раз в «Веселой ламе».

— У тебя классный стиль — сказал он, вытирая рот тыльной стороной руки.

Она подняла брови:

— В смысле платье?

Взгляд его скользил по ее груди, шее, глазам с накладными ресницами, которые она час назад приклеила в туалете в соседнем «Старбаксе».

— Ага, платье классное. Но я о том, что ты даром времени не теряешь. Обычно девчонки хотят без конца переписываться, прежде чем встретиться лично.

Фрэнси очень гордилась тем, как быстро она придумала этот план, и все благодаря Нэлл. Вчера, после того как звонок Марку Хойту ничего не дал, она написала Нэлл, которая была на работе.

«Понимаю, шансов мало, но я тут нашла фото парня, с которым Уинни говорила тогда в „Веселой ламе“. Можно ли что-нибудь про него разузнать?»

Нэлл ответила через семь минут: «Вот, больше ничего не нашла. Я загрузила фотку в приложение для распознавания лиц. Вроде ничего такой».

Фрэнси открыла ссылку и сразу его узнала: она увидела его профиль с фотографией на сайте «Товарищи по сексу», своего рода сайт знакомств. Там было совсем мало информации о нем: рост, вес и склонность к женщинам с большой грудью. Его имени там не было (если, конечно, его не звали на самом деле Профессор Поберегись).

«Зачем тебе это?» — спросила Нэлл.

«Низачем. Просто чтоб было, вдруг понадобится».

На самом деле она сразу после этого час красилась, потом сделала селфи, на котором старалась выглядеть максимально вызывающе и создала себе профиль на сайте «Товарищи по сексу». Чтобы назначить это свидание, потребовалось всего три мейла с фальшивого аккаунта в «Гугле». Читая то, что писали пользователи сайта, она ощутила страшную тоску и бесконечную благодарность за то, что у нее есть Лоуэл, за их жизнь и чудесную семью, которую они создали.

Парень в кепке склонился к ней:

— Ты потрясающе пахнешь.

— Спасибо. Но сначала хоть свое имя скажи.

— Имя? А как ты хочешь, чтобы меня звали?

— Как я хочу?

— Ага, — от него пахло табаком. — Выбери сама.

Фрэнси притворно задумалась:

— Пусть будет Арчи.

Он засмеялся:

— Как в мультике?[5]

Она тоже рассмеялась, пытаясь скрыть разочарование. Это был не он. Только гениальный актер мог так непринужденно отреагировать на то, что она отгадала его настоящее имя:

— Арчи — отличное имя.

— Ну и хорошо, — сказала она.

Даже если и так, думала Фрэнси. Это не Арчи Андересен, но все равно он, вероятно, сможет ответить на очень важные вопросы: зачем он подошел к Уинни, о чем они говорили, куда она пошла после этого.

— А я тебя буду звать Вероника. Осталось только Бетти найти.

Он посмотрел куда-то за нее, потом, не произнеся ни слова, взял Фрэнси за руку, стащил с табурета и повел в заднюю часть бара, в служебный отсек. Она с трудом поспевала за ним, балансируя на высоких каблуках, вино выплескивалось на платье. Они прошли по узкому, темному коридору, в котором воняло мочой, и оказались в пустой подсобке. В одном углу стоял бильярдный стол, в другом — потертый проваленный диван.

Он подвел ее к дивану и притянул к себе, его губы были у ее уха.

— Здесь нам никто не помешает, — прошептал он и стал слегка подталкивать ее назад, пока она не плюхнулась на диван, расплескав остатки вина.

Он сел с ней рядом, положил мозолистую руку ей на колено, постепенно двигая ее к бедру.

— Не спеши, — прошептала она, убирая его руку.

Когда в комнату вошли двое мужчин, она почувствовала облегчение. Они подошли к бильярдному столу, на них были пыльные рабочие башмаки и пояса с инструментами. Наверное, это были рабочие со стройки где-то здесь неподалеку, и у них был обеденный перерыв. Она не могла избавиться от мысли о таком невозможном совпадении: что если они ее знают? Вдруг это были коллеги Лоуэла, с которыми он работал над строительством дома?

— Вероника, мне через сорок минут на работу, — сказал псевдо-Арчи с раздраженным видом.

Она могла его понять. «Товарищи по сексу» — не тот сайт, где люди договариваются встретиться посреди дня и поболтать об общих интересах. У нее самой было не так много времени. Она договорилась встретиться с Нэлл в «Споте» в пять, Нэлл хотела им с Колетт о чем-то рассказать. А сейчас нужно выполнить план. План, который она вынашивала всю ночь.

Она встала, его вытянутые ноги были зажаты между ее ног, руки она положила ему на бедра, грудь ее была в нескольких сантиметрах от его лица, от нее сильно пахло духами:

— Пойду куплю нам еще выпить.

Подойдя к барной стойке, Фрэнси поборола желание еще разок взглянуть на фото Уилла из парка. Ее снова стало мучить чувство вины: она наврала Лоуэлу и Барбаре, сказала, что разместила объявление на сайте «Вилладж», и ее пригласили снимать девятимесячного ребенка. Она отнесла напитки в подсобку и села рядом с псевдо-Арчи, стараясь казаться как можно более уверенной и хладнокровной.

— Что ж, Вероника, — сказал он ей на ухо. — О чем ты хотела поговорить?

Она, не торопясь, сделала глоток вина, а потом произнесла реплику, которую отрепетировала утром:

— О, как мне нужно было выпить. Меня уволили.

— Блин, это дерьмово, — он снял кепку и уткнулся носом ей в шею.

— Ага, я официанткой работала. В одном классном баре в Бруклине, называется «Веселая лама».

Он отпрянул и посмотрел на нее:

— Я там иногда бываю.

— Серьезно?

— Ага. Это несколько кварталов от моего дома.

— Странно, — прищурилась она и пододвинулась поближе. — Боже, постой-ка. Это же ты!

Он нахмурил брови:

— Ну да, я.

— Это ты! — она поставила стакан на липкий стол, повернулась к нему и положила руку ему на колено: — Ты же был в «Веселой ламе» четвертого июля?

Он задумался:

— А, вообще-то да. Откуда ты знаешь?

— Ты же тот парень. Вот это совпадение! — она рассмеялась и похлопала его по колену. — Коллеги просто ушам своим не поверят. Мы столько тебя обсуждали.

У него был удивленный вид:

— Обсуждали? А почему?

— Да ведь это ты разговаривал с той женщиной. С той Уинни, о которой все говорят.

Фрэнси с удивлением отметила, как правдоподобно он изображает, что не понимает, о чем она.

— Ну, Гвендолин Росс, та актриса, у нее еще ребенка похитили.

— Это когда?

— Ты что, газет не читаешь и телевизор не смотришь?

— Только спортивный канал.

Она не верила своим ушам. Он правда ничего не знал.

— А ты помнишь, что в тот вечер говорил с симпатичной женщиной у бара? А потом вы, кажется, вместе куда-то пропали.

Он наконец что-то сообразил:

— А-а-а, так это у нее ребенка похитили?

— Да, в ту ночь похитили ее сына по имени Мидас.

— Офигеть, я об этом слышал. Девчонки на работе все время про это говорят. Мидас. Как греческий бог, — он поставил пиво на стол и наклонился к ней, смеясь. — Обязательно завтра расскажу ребятам.

— А зачем? — заговорщически спросила Фрэнси. — Что им до этого?

— Это они меня подговорили.

Она посерьезнела:

— Подговорили?

— Ну да, заговорить, подкатить к ней, — он, казалось, растерялся. — Там на веранде была эта мамская группа.

— Да, помню.

— Ребята сказали, что дадут мне двадцать баксов, если я к одной из них подкачу. Ну, шутки ради, понимаешь. Типа, кто сможет закадрить сексуальную мамашу. Ну, я с ними поспорил, что смогу. Первая меня сразу отшила, я даже не успел предложить ей выпить, но потом была эта самая Уинни. Она была не против, — он ухмыльнулся. — Весьма не против.

Фрэнси отхлебнула из бокала. Она понимала, что нужно притормозить. Из-за вина в голове был сумбур:

— То есть до этого вы с ней не были знакомы?

— Неа, — усмехнулся он. — Зато после еще как познакомились.

Она выглянула на него из-под фальшивых ресниц и нежно проворковала:

— Я заинтригована.

Он молча смотрел на нее. Потом подцепил бретельку ее платья и стал наматывать на палец, отчего оно стало еще короче. Стали видны ее гладко выбритые бедра, которые блестели от персикового лосьона:

— Слушай, тебе правда интересно? Это просто безумная история.

Она усилием воли заставила себя кокетливо выговорить:

— Обожаю всякие безумства.

— Правда? Как докажешь, Вероника?

— Докажу?

— Ага. Давай так, могу тебе рассказать просто отличную историю.

— Давай.

— Но надо ее заслужить, — его лицо было совсем близко от нее. — Поцелуешь — расскажу.

Он прильнул к ней и прижался губами к ее рту, засунув язык ей в рот. Наконец он отстранился, оставив у нее во рту горький привкус пива: — Я ей купил выпить.

Фрэнси подняла брови, а потом нахмурилась:

— И что в этом безумного?

— Погоди, это только начало, — он провел пальцем по ее ключице. — Хочешь продолжения?

Она кивнула, тогда он скользнул рукой под ее платье, медленно разводя ей ноги. Она сжала бедра, чувствуя, что он дотронулся большим пальцем до ее трусов:

— Хочу, — глухо ответила она, не узнавая свой собственный голос.

— Я предложил ей пойти ко мне, — когда Арчи взял руку Фрэнси и положил себе между ног, один из рабочих посмотрел на них. Он водил ее рукой по джинсам туда-сюда, Фрэнси чувствовала, что у него началась эрекция.

— И что? Пошла она с тобой? — спросила она.

Он поцеловал ее. Когда поцелуй закончился, у нее помутилось в глазах. У него изо рта пахло пивом. На подбородке была колючая щетина. Она видела не его, не того мужчину, которого она называла Арчи, а своего учителя биологии мистера Колберна.

— К сожалению, нет. Она сказала, что ей нужно думать о ребенке. И ей это очень не нравилось.

Фрэнси растопырила пальцы, чувствуя, как под давлением ее ладони набухает плоть. Она закрыла глаза:

— Уинни это не нравилось?

— Ну да, — он оттянул ее трусы.

Она ощутила, что не может пошевелить руками, спину царапал колючий плед на кровати мистера Колберна. Она почувствовала, что хочет закричать, но она не могла.

— Она сказала, что только этого ей и хочется — пойти ко мне. Оседлать меня. — Ее рука на его джинсах двигалась все быстрее. — Что ее достало сидеть дома. Достало все время думать о ребенке.

— Так и сказала? Что ее достал ребенок? — шепнула она ему на ухо.

— Типа того. Мы заперлись в туалете. Я в нее просто вцепился. Это было что-то. Попросил хотя бы сразу не уходить, сказал, что куплю ей еще выпить.

— А она?

— А она стала орать на меня. Сказала, что у нее куча дел. И вообще, что она не такая. Сказала, что она типа хорошая мать, — она почувствовала у шеи его частое дыхание, в его теле росло напряжение. — Я на все был готов, лишь бы она пошла ко мне. Лишь бы затащить ее в постель, швырнуть ее на кровать. Содрать с нее платье, — он убрал руку из-под платья Фрэнси и, сжав ее запястье, прижал ее ладонь к своим джинсам, двигая ей все быстрей и быстрей. Глаза его были закрыты, а рот открыт:

— О, Уинни была охрененно сексуальная.

Из его груди вырвался громкий гортанный стон. Фрэнси почувствовала, что в ее глазах стоят слезы.

А они смотрели на них. Те двое рабочих у бильярдного стола. Они стояли неподвижно, держа сбоку кии, словно вилы. Арчи, казалось, не заметил, что она плачет, он закинул голову и смотрел в потолок, облизывая губы.

— Ребенка похитили, ничего себе, — он покачал головой, сел и потянулся за пивом. — Очень надеюсь, что полицейские ее хорошенько допросят. Девка-то просто с катушек съехала.

Нэлл сидела в «Споте» за столиком у окна, в руках у нее остывала кружка с черным чаем. Она смотрела вчерашние фотографии Беатрис, куча фото ее малюсеньких ручек, крошечных ножек, желтой, как сливочное масло, попки, такой сладкой, что ее хотелось съесть.

Нэлл снова взглянула на дверь, надеясь, что Колетт и Фрэнси скоро придут. Ей не терпелось забрать Беатрис из яслей. Она понимала, что это абсурд: сидеть и рассматривать ее фотографии и при этом платить чужим людям, чтобы те о ней заботились.

Нэлл подняла голову, увидела, что у столика стоит Колетт, и кинула телефон в сумку. Из слинга выглядывала Поппи. Глаза у Колетт были красные, на непривычно бледной коже четко выделялось кружево веснушек.

— У тебя все ок? — спросила Нэлл.

— Ты видела? — Колетт тяжело опустилась на стул напротив Нэлл. — Тело опознали.

Нэлл кивнула:

— Я на работе смотрела, в столовой. Там все, как один, пялились в телик. Я была уверена, что это окажется Мидас. С тех пор как ты вчера позвонила, я ни на секунду не сомневалась, что это он.

— Да, я тоже, — Колетт придвинулась к Нэлл поближе. — Мне надо тебе кое-что рассказать. Мне по почте прислали…

Нэлл увидела, что у входа стоит Фрэнси и, сощурившись, изучает меню, мелом написанное на черной грифельной доске над стойкой:

— О, отлично, вот и она. Нэлл встала, помахала Фрэнси, и с удивлением отметила, что той было обтягивающее платье с глубоким вырезом, в котором виднелся черный кружевной лифчик.

— Вы в курсе? — спросила Фрэнси, подходя к столику. — Про тело? Вокруг глаз у нее были пятна от туши, накладные ресницы напоминали паучьи лапки.

Нэлл кивнула:

— Да, я…

Фрэнси села:

— А про Боди Могаро знаете? Его освободили.

Эта новость появилась еще утром, ее огласили на пресс-конференции, которую созвал Оливер Худ. Адвокат стоял у входа в здание тюрьмы вместе с Могаро, его женой и матерью и потребовал, чтобы все лица, задействованные в расследовании (полицейские, комиссар Д. Делл, мэр Шеперд) принесли извинения. «А с Нью-йоркской полицией увидимся в суде», — добавил Худ.

— Мне необходим кофе, — сказала Фрэнси. — И стакан воды.

Нэлл заметила, что Фрэнси говорит невнятно, а на верхней губе у нее выступила испарина.

— Фрэнси, ты что, пьяная?

Фрэнси раздраженно взглянула на Нэлл:

— Нет, Нэлл, я не пьяная. Я кормящая мать, — она взяла стакан воды, который стоял перед Нэлл, и сделала большой глоток. — Я просто в шоке от этой новости про Гектора. Видела по дороге. А известно, кто его убил?

— Нет, но знаешь… — начала Колетт, но Фрэнси перебила ее.

— У него были ключи от дома. Он мог туда попасть или впустить кого-то. Они же до этого додумаются? Даже такой кретин как Марк Хойт в состоянии сопоставить эти факты, правда?

— Да, — ответила Нэлл. — Сейчас ищут волонтеров, чтобы прочесать все имение и окрестности в поисках Мидаса. Надо нам пойти.

Фрэнси передернуло:

— То есть в поисках тела Мидаса?

Колетт наклонилась к ним:

— Слушайте. Хочу с вами поделиться, сегодня случилось кое-что очень нехорошее. — Она достала из детской сумки конверт, на котором большими печатными буквами зеленого цвета было написано ее имя. — Мне сегодня это прислали, на адрес мэра.

Нэлл посмотрела на буквы. На зеленые чернила. Она достала из сумки, стоявшей у ее ног, похожий конверт, на нем точно такими же буквами было написано ее имя.

— А мне такое пришло на работу. Я поэтому и хотела с вами встретиться, чтобы показать.

Она обнаружила конверт в лотке для писем, когда вернулась после обеденного перерыва. Она открыла его, сидя во главе стола в конференц-зале, перед встречей с коллегами, на которой она должна была вкратце рассказать о грядущих изменениях в системе безопасности. Содержимое конверта так ее встревожило, что она закончила презентацию кое-как.

Фрэнси широко раскрыла глаза:

— Господи, и мне такое пришло сегодня утром. Оно дома, я не успела открыть. А что там? — Она схватила конверт Нэлл и достала фотографию. — От кого это?

— Понятия не имею, — сказала Колетт почти шепотом. — От кого-то, кто знает, что я работаю на мэра. А это только вы и Одди. Что-то я сомневаюсь, что это он отправил.

— За что его арестовали?

— Здесь ничего об этом не говорится, — сказала Нэлл. — Я, конечно, пошарила кое-где, но…

— Пошарила? — Фрэнси уставилась на Нэлл. — Это где же?

— Ну, в разных местах. Хотела проверить, получится ли что-то найти. Потому что с чего бы кому-то понадобилось отправлять это мне? А теперь вообще какая-то чертовщина: зачем было отправлять это всем троим? — она заговорила тише. — Я взломала административную панель «Майских матерей» на «Вилладже». Посмотрела там его профиль, хотела побольше о нем узнать.

— А как… — Фрэнси не сводила с Нэлл глаз.

— Да неважно. Я это умею.

— И что? — сказала Колетт.

— Да ничего. Он почти ничего не заполнил. Вырос на Манхэттене, это мы и так знали вроде. Имя партнера: Лу. Даже фотографии нет.

— Нужно опять туда зайти, посмотреть профиль Уинни. Узнать, кто отец Мидаса, — тихо сказала Фрэнси.

Нэлл засомневалась, но потом доверительно сообщила:

— Я так и сделала.

В стул Нэлл резко врезался какой-то мужчина и облил ей плечо. Она раздраженно обернулась и увидела знакомое лицо — это был ее сосед.

— Привет, Нэлл, прости ради бога.

Он жил этажом ниже, у него всегда была закатана правая штанина, будто бы ему нужно было немедленно вскочить на поджидающий его велосипед. Жена его вечно ходила насупленная.

— Как дела? — спросил он. — Как дочка?

— Восхитительно, благодарю.

Он кивнул:

— Судя по тому, что мы слышим, у нее проблемы со сном?

— В смысле?

— Мы с Лизой иногда слышим, как она плачет. Сверху.

— Ах, да, ну что ж…

— Лиза даже в Интернете посмотрела. Ты ей даешь соску?

— Соску? Да.

— Понятно. Лиза прочитала, что это детей успокаивает.

— Ясно. Я так полагаю, у вас детей нет?

— А, и еще есть такой новый конверт для сна. Называется «Волшебная пижама» или что-то такое. Когда ребенок начинает плакать…

— Как мило с твоей стороны, что ты о нас заботишься, — терпение Нэлл иссякло. — Но причин для беспокойства нет. Ведь вчера ночью плакал вовсе не ребенок.

— Да что ты? А кто же?

— Это мой муж, Себастьян.

— Себастьян?

— Ага, он опять пересматривал мелодраму «На пляже». Каждый раз рыдает.

Сосед Нэлл криво улыбнулся:

— Понял, тогда до встречи, Нэлл.

Они молча ждали, пока он добавлял в кофе молоко и сахар, которые стояли рядом на стойке. Как только он вышел, Колетт повернулась к Нэлл:

— Что там у Уинни в профиле?

— Ничего. У нее нет профиля. Там нет никаких данных о регистрации.

— И что это значит?

— Точно не знаю. Думаю, она удалила профиль, а в системе он не сохраняется. И правда, кто бы поступил иначе на ее месте? Представьте, каково ей: она открывает почту, надеется, что там будут хорошие новости о Мидасе, а там нужно сначала осилить шестнадцать писем про упражнения Кегеля.

Колетт положила лоб на руки:

— Это какой-то сумасшедший дом. Я просто не представляю, что делать дальше.

— А я представляю, — сказала Фрэнси.

Она смотрела в сторону, мимо Нэлл и Колетт, взгляд ее был подозрительно туманен, казалось, что на глаза ее опустилась тень:

— Мы сделаем все возможное, чтобы найти Мидаса. Мы не сдадимся. Пока нас не заставят. Пока мы не сделаем все, что в наших силах, чтобы он оказался там, где ему положено быть: на руках у своей матери, целым и невредимым.

Глава XV

Ночь восьмая

В последние несколько дней я все время думаю о том обещании, которое я дала себе, когда узнала, что беременна. Это был памятный момент: я присела над унитазом в аптеке «Дюан Рид», мне слишком не терпелось сделать тест, чтобы ждать до дома. Помню, что сразу появился крестик из двух полосок цвета розовой жвачки (крестик был похож на тот, что висел над дверью спальни моей матери).

Я обещала себе, что не стану одной из этих таких матерей.

Не буду читать все существующие книжки. Не буду нервничать из-за фталевой кислоты в шампуне или пестицидов в креме для лица. Или из-за бисфенола в пластиковой коробке с китайским фастфудом. Никогда в жизни не буду стоять в магазине и громко говорить со своим ребенком, так чтобы все вокруг услышали, какое у нас ребенком взаимопонимание, как мы близки, как будто родительство — это какой-то сраный перформанс.

Я не изменюсь.

И через сколько я нарушила это обещание?

Через три минуты.

Да, ровно через три минуты: столько времени было нужно, чтобы завернуть тест в кусок туалетной бумаги, убрать в сумку, помыть руки и выйти. Три минуты спустя я была уже абсолютно другим человеком.

Я была мамой.

Как я это поняла? А вот как: я стояла на углу, вокруг не было ни одной машины, и я все равно ждала зеленого света. Я так раньше никогда не делала. До сих пор помню, как я стояла: мимо спешили люди, они переходили пустую улицу без машин, торопились в спортзал, на бранч, проливая кофе из пластиковых стаканчиков на спортивные костюмы. А я просто стояла, не шевелясь, прижав ладони к животу, в уверенности, что стоит мне ступить на проезжую часть, на улице откуда ни возьмись появится машина, вывернет из-за угла, а ребенка (и меня заодно) размажет по лобовому стеклу.

И я никогда уже не становилась прежней. Я вдруг стала другим человеком. Как будто подо мной появился эскалатор, я вдруг оказалась на нем, и он — раз! — и перенес меня в такое место, где все на свете представляло опасность. Микроволновка, духовка, крышки от канализационных люков, грязь от ремонта в соседней квартире. Все стало поводом для беспокойства, на это нельзя было закрывать глаза, иначе я могла потерять ребенка. Я могла лишиться его.

Я изо всех сил старалась защитить его.

У меня не вышло.

Сейчас уже поздно. Я очнулась от прерывистого сна, я прилегла в надежде, что если вздремну, то почувствую себя лучше, приду в себя. Наберусь храбрости, чтобы быть более откровенной.

Я начинаю жалеть о своем решении.

Вот, я призналась по-честному. Пора уже перестать трусить и сказать правду. Скажу еще:

У нас не складываются отношения. Я боюсь, что никогда не смогу сделать так, чтобы Джошуа был со мной счастлив. Последнее время нам друг с другом тяжело. Он мрачен, не обращает на меня внимания, отдаляется от меня.

Он меня игнорирует, как будто меня вообще нет. Как будто мои чувства совсем не имеют значения (я бы никогда ему такого не сказала, но честное слово, он ведет себя в точности, как его отец).

Утром я напомнила ему, что мы оба этого хотели. А потом сказала такое, о чем пожалела. Сказала, что, может быть, я совершила ошибку. И что раньше было лучше. Что мне теперь предстоит жить с осознанием того, что я сделала, и что мне не кажется, что это того стоило. Я порой могу быть очень злой. Не стоило мне всего этого говорить.

Я пыталась посмотреть на всю эту историю его глазами. Как ему, наверное, надоела моя постоянная потребность все обсуждать, особенно после того, как отпустили Боди Монгаро. Надоело то, что я еще не придумала никакого выхода. Я ему, конечно, много про себя рассказывала: что я с детства была умной, что результаты тестов превосходили все ожидания. Мама говорила, что у меня природный талант решать проблемы. Сейчас, думаю, он ждет, чтобы я придумала, как нам выпутаться из этой ситуации, придумать новый план. И позаботилась о том, чтобы мы были в безопасности.

Но знаете, пора признаться. Я вообще не умная. Я, по правде говоря, настоящая дура.

Мы не сможем уехать в Индонезию, Джошуа, понятное дело, никак не получить паспорт. Нужно было с самого начала об этом подумать — именно с такими вещами мне раньше помогал доктор Г. Он видел слабые места в моих умозаключениях, понимал, что иногда мне сложно понять самые простые вещи. Так что мы снова в Бруклине, в своем пузыре, пытаемся придумать новый план и устроить все так, чтобы можно было отсюда выбраться.

Тут везде «Майские матери». Иногда я стою у окна, выглядываю из-за занавески, чтобы хоть изредка почувствовать солнечный свет на своем лице, и тогда я их вижу. Несколько часов назад по тротуару в тени шла Юко с ковриком для йоги подмышкой и наушниками в ушах. А потом, минут через двадцать, появилась Колетт. Она была с каким-то мужчиной, я решила, что это Чарли. Великий писатель Чарли. На груди у него был слинг с Поппи, они с Колетт держались за руки, над чем-то смеялись, передавали друг другу кофе со льдом, она несла охапку цветов с фермерского рынка. Идеальная бруклинская семья. Глядя на них, можно подумать, что быть идеальной семьей совсем просто.

Такие люди, как они, не понимают, каким глазами на них смотрят такие, как я. Люди, которым не досталось того, что досталось ей. Мы с Джошуа вчера поехали прокатиться, и когда мы остановились на красный свет, я посмотрела в окно. В соседней машине на переднем сидении сидела женщина. Она смотрела вперед, но при этом держала за руку маленькую девочку, которая была пристегнута на заднем сидении в детском кресле. Это было просто и красиво. Откуда ей было знать, что это разбивало мне сердце. В городе чувствуется особый детский ритм. Крики и смех ранним утром, маленькие тельца детей, бегающие под поливалками по заднему двору, которого не видно с улицы, с площадки доносятся споры из-за качелей. Около полудня наступает затишье: они возвращаются домой, моют руки, обедают и ложатся спать. Они тихо, мирно спят, открыв рот и посапывая, а через несколько часов просыпаются и вновь бросаются жить.

Я больше не могу сидеть взаперти, но еще хуже было бы столкнуться с кем-нибудь на улице, рассказывать, как у меня дела, куда я пропала. И обязательно услышать вопрос: Господи, что же случилось с Мидасом?

О, нет, Джошуа проснулся. Надо идти. Он ненавидит, когда я плачу.

Глава XVI

День девятый

КОМУ: «Майские матери»

ОТ КОГО: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 13 июля

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: ДЕНЬ 60

А давайте-ка поговорим о… сексе. Скорее всего, вы за последние недели так устали, что особенно об этом не думали. После родов у женщин часто снижается половое влечение, но вполне вероятно, что постепенно все приходит в норму. Важно не забывать: мы, конечно, теперь мамы, но мы ведь еще и жены. Так что, может быть, пора откупорить бутылочку вина, включить музыку и посмотреть, к чему это приведет (но не забудьте, дамы: ПРОТИВОЗАЧАТОЧНЫЕ — НАШИ ЛУЧШИЕ ДРУЗЬЯ).

Фрэнси сидела на горячей жесткой ступеньке из темно-коричневого камня, посасывала шоколадный кренделек и ощупывала свежую мозоль на пятке. На коленях у нее лежал фотоаппарат.

Все сходится, в который раз подумала она.

То, как он смотрел на Уинни во время встреч, занимал ей место рядом с собой. Было похоже, что он только о ней и думает. И куда он так внезапно исчез из «Веселой ламы»? Нужно было с самого начала сосредоточиться на этой версии, не отвлекаться на ложные следы. Арчи Андерсен, который будто растворился в воздухе. Псевдо-Арчи Андерсен. Ей было противно даже думать о том мужчине — о его руках, которыми он дотрагивался до ее тела, о его зловонном дыхании. Чувство отвращения не покидало ее с тех пор, как она, извинившись, встала с дивана, сказала, что ей нужно в туалет, а потом сломя голову сбежала из бара.

Она не стала рассказывать Нэлл и Колетт ни об этой встрече, ни о том, что он рассказал. В этом не было необходимости. Он все наврал. Она поняла это, как только его увидела. Может быть, в его словах и была доля правды. Может быть, у них и вправду что-то было. И что такого? У Уинни же никого нет, она может делать, что ей заблагорассудится. Фрэнси никогда не спала ни с кем, кроме Лоуэла (учитель биологии был не в счет), но она понимала, как устроен реальный мир. Особенно в наши дни, особенно в Нью-Йорке и самое главное — у таких красавиц, как Уинни. Но то, что она сказала про Мидаса? Про то, что ей не нужен ее собственный ребенок?

Нет.

Фрэнси знала женщин, которые не любили своих детей. Она с такой выросла. Уинни была не такая.

Напротив нее хлопнула дверь. Она взяла камеру и увидела в объективе, как из двери с номером 584 выходит женщина в тунике и штанах для йоги и спускается по лестнице. По словам Нэлл, этот номер был указан в профиле Одди на странице «Майских матерей». Женщина остановилась на ступеньках, растягивая икры, а потом двинулась в сторону парка, постепенно переходя на бег. Фрэнси охватило нетерпение. Она сидела здесь на ступеньках уже больше часа, к костоправу на первом этаже постепенно стали приходить пациенты. У Барбары (матери Лоуэла) в двенадцать парикмахер, Фрэнси обещала, что вернется и заберет ребенка задолго до этого времени. Она взяла камеру и обещала себе, что пойдет домой через десять минут. Она стала смотреть картинки в камере: фото детей со встречи «Майских матерей» пять дней назад, которые она так и не обработала, фотографии Гектора Куимби в светло-желтой футболке, стоявшего перед домом Уинни.

Фрэнси закрыла глаза и представила себе Гектора таким, каким она увидела его в камеру, когда наблюдала за домом Уинни со скамейки. Сцепив руки за спиной, он медленно ходил взад и вперед перед домом Уинни. Что же он был за человек? По словам Патриции Истины, его тело было найдено после того, как его жена позвонила в полицию и сообщила, что Гектор отправился в загородный дом Россов, проверить, все ли в порядке, и не вернулся. Они были женаты пятьдесят лет. Десять внуков. Он участвовал в волонтерской программе «Обед на колесах»[6] и работал на семейство Россов уже тридцать лет, Уинни ему была как дочь. Судебная экспертиза показала, что его убили, а его тело затем вынесли в лес, облили бензином и подожгли.

Фрэнси встала и убрала фотоаппарат к себе в сумку. Она понимала, что пора закругляться и отправляться домой. Сидеть там было слишком жарко. В приезде Барбары был только один плюс: Лоуэл накануне купил новый кондиционер, потому что его мать сказала, что старый плохо работает. Фрэнси могла пойти домой, включить новый кондиционер и в прохладе поиграть с Уиллом. Она с трудом спустилась по ступенькам и пошла под гору по направлению к своей квартире, в животе у нее урчало. Но тут она снова услышала, что дверь в квартиру Одди хлопнула.

На этот раз это оказался Одди.

В слинге у него была Отомн. Он надел темные очки, спустился по ступенькам и пошел на запад в сторону парка. Фрэнси надела сумку через плечо и пошла за ним в гору, не обращая внимания на боль от мозоли, стараясь не приближаться к нему больше, чем на полквартала. Он свернул на 8 Авеню, прошел два квартала и подошел к «Споту». Она пересекла улицу и спряталась за микроавтобусом «Вольво», подсматривая через окно. Одди сел на табурет возле барной стойки у окна. Фрэнси подняла камеру и посмотрела в видоискатель: он взял со стола газету и принялся читать ее, потягивая кофе — двойной эспрессо с молочной пенкой, он всегда приходил с таким на встречи.

Тремя медленными глотками Одди опустошил чашку, позвонил кому-то и направился к двери. Фрэнси спряталась за другой машиной и приложила к уху телефон, изображая, что с кем-то говорит. Она осторожно повернулась, увидела, что он поднимается в гору, и пошла за ним по противоположной стороне улицы. Она старалась, чтобы ее не было видно из-за машин, припаркованных вдоль тротуара. Фрэнси показалось, что он сейчас повернет направо, в противоположную сторону от своей квартиры, и она стала переходить улицу. Но он вдруг остановился и обернулся. Она была посреди улицы, он мог легко ее увидеть. Она резко развернулась и рванулась обратно к тротуару, но споткнулась о его край и, пытаясь не сломать фотоаппарат, приземлилась на ладони и колени, больно ударившись об асфальт.

— Господи, все хорошо? — над ней стояла пожилая дама, держа на поводке маленькую собаку в башмачках. — Давайте я вам помогу.

— Все нормально, — Фрэнси встала.

Она сильно поранила коленку, по голени текла кровь.

— Вы уверены? Хотите салфетку?

— Все нормально, — отмахнулась Фрэнси. Она подняла сумку, повернулась и оказалась лицом к лицу с Одди.

Одди подошел к кухонному уголку в гостиной. В одной руке он держал пакет со льдом, в другой — две чашки кофе.

— Блин, — он поставил чашки на стол. — Я забыл, что в отличие от меня (я просто жить без кофеина не могу), тебе кофе нельзя.

— Уже можно, — Фрэнси взяла чашку и пакет.

— Погоди, сейчас найду что-нибудь, чтобы обработать колено. Как ты сильно поранилась.

Он прошел через застекленные двери в спальню. Во встроенном книжном шкафу стоял телевизор с большим экраном, передавали «Момент Истины». Показывали загородный дом и землю Уинни, снятые с вертолета, более сотни людей помогало обыскивать территорию. Патриция Истина всю неделю вела прямые репортажи из торжественного зала отеля «Рамада», где устроили головной офис поисковой операции. Она сидела на длинном столе для банкетов и беседовала с пастором из соседней церкви. Вид у нее был особенно встревоженный.

— Как я понимаю, варианта тут два, — она подняла наманикюренный палец. — Гектор Куимби был замешан в исчезновении малыша Мидаса. Вероятно, кто-то — не будем пока гадать, кто именно — заплатил ему за то, чтобы забрать Мидаса и избавиться от него. Вероятно, все пошло не по плану. Либо… — она подняла второй палец, — он просто трагическая жертва в этой уже достаточно трагической истории. Может быть, ему было известно что-то, чего он не должен был знать. Может, преступнику нужно было, чтобы он молчал.

Пастор покачал головой:

— При всем уважении, мисс Истина, я сорок лет знаком с Гектором и Шелли Куимби. Я крестил их детей и внуков. Я могу поклясться на Библии своего деда, что эти добрые, сердечные, верующие люди не могли быть замешаны в похищении или убийстве этого ребенка.

— А что вы можете сказать о Уинни Росс? — Патриция, прищурившись, посмотрела на пастора. — Россы уже несколько десятков лет владеют этим домом. Вы были с кем-то из них знакомы?

Пастор вытер рот хлопковым носовым платком:

— Нет, такого сказать не могу. Насколько мне известно, никто из членов этого семейства ни разу не появлялся на пороге церкви в нашей округе.

Фрэнси отвернулась от телевизора, ее мутило. Одди запустил ей руки в волосы и тщательно прощупал всю голову. Никаких шишек не было, но при этом голова у нее гудела. Она осмотрелась кругом, оглядывая маленькую и чистую квартирку. Фрэнси сидела на двухместном диванчике с льняной обивкой, возле которого стоял винтажный кофейный столик из красного дерева. Над обеденным столом висели небольшие фотографии в рамках с нью-йоркскими видами, на столе стояла ваза со свежими розами. Она встала и на цыпочках подошла к книжной полке, коленка у нее пульсировала от боли. На полке стояли фотографии Отомн с Одди и Отомн с какой-то женщиной. Прямо из гостиной дверь вела в ванную, она заглянула туда: на подоконнике ровной линией были выстроены бутылочки с лосьоном для лица и гелем для волос. Окно выходило во двор-колодец.

Фрэнси услышала, что из спальни раздаются шаги, и закрыла дверь в ванную.

— Под пеленальным столиком лежал, — в руках у Одди был тюбик «Неоспорина». — Ну конечно, где же еще. — Он повел Фрэнси обратно на диван. — Садись, давай я тебе намажу колено.

— Да я сама могу, — она взяла у него тюбик.

Он сел на стул напротив нее:

— Куда это ты так быстро бежала?

— Решила заняться спортом. — Она показала на выпирающий мягкий животик. — Говорят, вес, который набираешь во время беременности, сгорает при грудном вскармливании. Так вот, это не так.

— Ты взяла с собой на пробежку камеру?

— Да, я сейчас пытаюсь начать фото-бизнес. Нужно всегда быть готовой к встрече с потенциальными клиентами.

Одди кивнул и посмотрел на экран:

— Сам не знаю, зачем включил программу этой жуткой женщины. Для нее смерть Гектора — просто раздолье.

— Гектора?

— Ну да, Гектора Куимби, он…

— Я понимаю, о ком ты. Просто ты сказал так, будто знаком с ним.

— Да? — Одди посмотрел на нее.

Фрэнси отвела взгляд. Колено уже болело от льда.

— Красивая квартира, — выдавила она из себя и увидела сквозь стеклянные двери, что в спальне стояли на подставках три гитары. — Играешь на гитаре?

Он пожал плечами:

— Сейчас уже почти нет, раньше играл.

— Ааа, — она отпила кофе. — Расскажи про Лу.

В кухне раздался звонок таймера:

— Сейчас приду.

Он вернулся, держа в прихватках свежеиспеченный кекс, и поставил его на столик.

— Я пошел пройтись, а сам забыл, что у меня кекс в духовке. Слава богу, вспомнил, а то бы спалил все дома по соседству, — он стал нарезать кекс длинным тонким ножом. — Честно говоря, пекарь из меня фиговый. Ну, неважно, главное, я стараюсь.

— Маленький кусочек, пытаюсь есть меньше сахара и углеводов.

Одди протянул ей салфетку с куском кекса, несколько минут они молча жевали. Фрэнси обратила внимание, что он дергал ногой и все время откашливался, посматривая на телевизор за ее спиной.

— Знаешь, я тут подумала, что никогда не слышала твою историю рождения.

— Мою? Не ждал, что придет моя очередь.

— Почему нет?

— Ну, рожал-то не я.

— А ее мама?

— Да, — Одди рассмеялся и скомкал салфетку. — Именно что мама.

— Вы ее удочерили?

— Удочерили? Нет.

— А откуда у вас тогда ребенок?

— Откуда? — он сощурился. — Ну, знаешь, Фрэнси, когда два человека любят друг друга…

— Да нет, я про то…

— Шучу. Люсиль ее родила, — рассмеялся Одди.

— Люсиль? — она с трудом проглотила кекс. — Погоди-ка. Лу это Люсиль?

— Ну да, моя жена.

— Но ты же гей.

Он откинулся на стуле и поднял брови:

— Разве?

Она нервно хихикнула:

— А разве нет?

— Да вроде нет.

— А почему я тогда ни разу не слышала, чтобы ты говорил о своей жене? И ты пришел в группу для мам, это же не…

Он кивнул:

— Мне так и казалось, что вы так думаете. Не-а. Самый натуральный натурал, и никаких удочерений. У нас все было по старинке. Запланированное кесарево, — ухмыльнулся он. — Таков был план. Но Отомн решила иначе. Появилась на свет на несколько недель раньше, ровно тогда, когда я уехал из города на гастроли. Уверен, Лу до сих пор злится на нас с Отомн за то, что так вышло. Роды были непростые.

— А сейчас вы как?

— Мы с Лу? Да не очень, — Одди поднялся и поставил кекс на обеденный стол, повернувшись к Фрэнси спиной. — Сама знаешь, как это бывает, после рождения ребенка приходится как-то выкручиваться, — он повернулся к ней. — Я так скажу, если бы не «Майские матери», я бы совсем не знал, что делать. Если мужчина сидит с ребенком, ему может быть очень одиноко. Но вы все были так добры ко мне. Я сначала сомневался, сама понимаешь, что отцу делать на встрече группы для мам. Скажем так, я немножко переживал. Эта неделя была непростой, ведь встреч больше нет. Я по всем скучаю.

— По всем? А по Уинни?

Он вздернул голову:

— По Уинни? Ты на что намекаешь?

— Я к тому, что ты, может, по ней не скучаешь? Может, вы с того вечера виделись? Может, ты знаешь больше, чем говоришь? — Фрэнси не могла отрицать, как приятно ей было громко сказать эти слова, глядя ему прямо в лицо.

Он скрестил руки на груди и оперся на стул за обеденным столом. Он, казалось, не знал, что ответить.

— И еще, мне показалось, что ты на ней немножко помешался, — она поставила ноги на пол и положила салфетку и пакет со льдом на кофейный столик. — Я, пожалуй, скажу тебе правду. Мы все о тебе знаем.

Фрэнси могла поклясться, что он стиснул зубы:

— Все обо мне знаете?

— Да, об аресте. О твоем криминальном прошлом. Понимаешь, о чем я?

— Криминальном прошлом?

— Вот именно, — она на секунду замолкла. — За что тебя арестовали?

Его губы медленно расплылись в улыбке:

— Ты же все обо мне знаешь, так что лучше сама мне расскажи.

— Этого я не знаю. Нэлл пробовала выяснить, но у нее не вышло.

— Нэлл выясняла?

— Да.

— И как же ей это удалось? — она увидела, как он изменился в лице.

Он больше не выглядел растерянным. Теперь в его взгляде была злость.

— Я, честно говоря, не очень знаю. Она умеет взламывать сайты. Так что она про тебя искала информацию. Залезла в твой профиль на странице «Майских матерей».

Фрэнси тут же пожалела о сказанном. Может, не стоило сдавать Нэлл, но ее так нервировал его самодовольный тон и странный взгляд. Она выпрямила спину и приготовилась задавать вопросы: почему он в тот вечер ушел из бара, куда он пошел и что он скрывает. Но не успела она открыть рта, как он подошел к ней.

— Вы меня проверяли? Вынюхивали, да?

— Да, но…

Она не успела закончить фразу. Стоя над ней, Одди протянул руку, схватил ее за запястье и резко поднял с дивана.

Отомн у него на руках громко заревела, он шикнул на нее, чувствуя, как в нем закипает гнев. От жары у Отомн появилась крапивница, она из-за этого совсем раскапризничалась. Врач сказал, это из-за того, что он много носит ее в слинге по жаре (последние три дня на улице было больше тридцати градусов). Но иначе она не спала днем, а ему очень нужно было ее укладывать, чтобы самому передохнуть.

Он пошел на кухню, выбросил кекс в помойное ведро, перед глазами у него стояло испуганное лицо Фрэнси, когда он подвел ее к двери и вытолкнул из квартиры. Положив Отомн на плечо, он включил воду и сполоснул тарелку. Зря он подумал, что этим женщинам можно доверять. Что можно стать частью их группы, быть одним из них, надеяться, что…

Он медленно выдохнул и попытался взять себя в руки. Нужно поспать. Он почти всю ночь не спал, думал об Уинни, о сообщении, которое она оставила ему накануне утром: она рассказала о смерти Гектора, еще до того, как об этом сообщили в новостях. Ему не удавалось с ней связаться, к телефону она не подходила, и он не знал, как поступить. Он выключил воду и достал с полки под раковиной полотенце. В этот момент ему показалось, что за дверью квартиры раздались шаги. Он пошел в гостиную и прислушался. Кто-то стоял у двери и вставил ключ в замочную скважину.

— Здравствуй, дорогой, — Дороти положила сумку на пол у входной двери. — Какая же сегодня жара. Это какая-то максимальная температура… — увидев его лицо, она замолчала, подошла к нему и обняла, зажав Отомн между ними. — Ты как, нормально?

Он кивнул, знакомый запах и ощущение ее рук на спине успокоили его:

— Я напрочь забыл, что ты должна прийти.

Она немного отступила, взяла его лицо в ладони и вгляделась в глаза:

— Сегодня все в силе?

— Да, конечно.

— Что не так?

— Да все в порядке, мам, не переживай. Я просто устал.

— Как там поездка Люсиль? — спросила Дороти, снимая сандалии.

Она поставила их у двери, а потом забрала у него Отомн.

— Затягивается, — он отнес кружки из-под кофе на кухню и поставил в раковину. — Она вернется только завтра. Но у нее все, кажется, идет неплохо, — он был рад, что Дороти не было видно его лица, ведь она бы поняла, что он врет.

Лу вчера звонила из Лос-Анджелеса и сказала, что последнюю встречу отложили на завтра. Он понимал, что это неправда, что она просто хотела провести еще одну ночь с ним. Кормак. Сукин сын. Ее босс. У этого козла был абонемент в дорогой спортзал и персональный водитель. Год назад он взял ее телефон, пока она была в душе, чтобы найти номер зубного, и наткнулся на их переписку.

Там были ласковые прозвища. И договоренности о встречах.

Лу поклялась, что это просто мимолетное увлечение, что это ничего не значит и что она уже с ним рассталась. И что готова попробовать завести ребенка, о чем он уже давно ее упрашивал.

— Ну что, внучка, готова ко дню с бабулей?

Первый день с бабулей Отомн провела, когда ей было всего двадцать три дня. За две недели до запланированного кесарева, как раз когда Лу работала над какой-то важной сделкой, у нее вдруг отошли воды. Она была очень недовольна, что пришлось уйти до завершения сделки. Через двадцать три дня после родов Лу вышла на работу. В тот день, когда она впервые оставила Отомн с бабушкой, она сказала, что уйдет всего на несколько часов, но вернулась только в половину десятого вечера, и с тех пор она работала по шестьдесят часов в неделю. Ну, или говорила, что работала.

«А тебе не кажется, что пора притормозить? — спросил он ее несколько недель назад срывающимся от ярости голосом. Он хотел дать ей понять, что не намерен участвовать в этом спектакле. — Ну, может поменьше работать».

Она вспылила и вышла из комнаты.

«И как ты предлагаешь это сделать? — раздался ее голос из спальни. — Мы живем на мою зарплату и»…

— Ты точно в порядке? — спросила его Дороти, входя в гостиную с Отомн на руках. На Отомн было накрахмаленное хлопчатобумажное платье в желтых маргаритках.

— Мам, честно, все ок.

— Ну, хорошо, — она положила Отомн в коляску и пристегнула ее.

— Ты ей купила платье?

— Не удержалась, — Дороти подошла к нему и погладила по щеке. — А ты чем займешься?

— Пока не знаю.

— Надеюсь, ты поспишь.

— Наверное, да, — он поцеловал ее в лоб. — Спасибо, мам.

Он закрыл за ними дверь, подождал несколько минут, а потом пошел в спальню и достал из ящика прикроватной тумбочки конверт. Он заглянул внутрь, проверил, все ли на месте, подошел к окну надеть кроссовки и удостоверился, что Дороти уже не было видно.

Он точно знал, куда направляется, и шел быстро, чтобы не начать сомневаться в своем решении. Да пошла она нахрен, эта Нэлл. И Фрэнси тоже, она ведь следила за ним утром, «спряталась» за машиной и наблюдала, как он пьет кофе в «Споте». Пошли они все нахрен. Через десять минут он подошел к дому Уинни. Журналистов там стало меньше, многие наверняка поехали к загородному дому Россов, чтобы следить за тем, как идут поиски.

Он стоял на другой стороне улицы, не подходя слишком близко. За темными очками не было видно его глаз. Он заметил, что со вчерашнего дня жирафиков Софи стало намного больше, а на серебристой липе перед домом Уинни были приколоты послания для Мидаса: Помолимся за малыша Мидаса. ПУСТЬ МИДАС ВЕРНЕТСЯ ДОМОЙ. Он посмотрел на окно Уинни, пытаясь представить, что творится за толстыми шелковыми занавесками. Он представил, что на кухне сидит на корточках Марк Хойт и изучает маленькое пятнышко на полу. Впоследствии окажется, что это томатная паста, которую десять дней назад пролили на плитку. Он представил, как судебно-медицинские эксперты латексными пальцами прощупывают окно в комнате Мидаса, медленно ходят по спальне Уинни и в сотый раз проверяют дверь, ведущую на террасу. Он посмотрел на дверь и вспомнил, как он впервые вошел в эту спальню.

Он отвернулся от дома и достал из кармана сложенный вдвое конверт. Два дня назад он обнаружил его у себя в почтовом ящике. Он так и не знал, кто его отправил и зачем, он не собирался обращать внимание на то, что было внутри. Он был уверен, что тот, кто это прислал, руководствовался исключительно дурными намерениями.

Он пересек улицу и подошел к Элиоту Фолку. Тот стоял, опершись на капот коричневого «Субару» и курил.

— Хотите, подброшу вам новый материал?

Журналист выдохнул дым:

— Можно. А о чем?

— В ночь, когда похитили Мидаса. Помните ту женщину на фотографии, которую показывали в «Моменте Истины»? Пьяная женщина в «Веселой ламе»?

В глазах Фолка появился легкий интерес:

— Да, и что там с ней?

— Ей зовут Нэлл Мэйки.

— Нэлл Мэйки?

— Ага. Советую вам к ней присмотреться.

Он протянул конверт Фолку:

— Она не та, за кого себя выдает.

Фолк щелчком бросил окурок на землю и достал из конверта бумаги. Прочтя их, он негромко присвистнул:

— Вот это да, спасибо огромное.

Он хотел ответить, но слова застряли у него в горле. Он повернулся и пошел к парку, не поднимая глаз. Сердце его сжималось от стыда.

Глава XVII

День десятый

КОМУ: «Майские матери»

ОТ КОГО: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 14 июля

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: ДЕНЬ 61

Не нужно волноваться, но уже пора начать следить за формой головы вашего малыша. Хотя укладывать спать лучше всего на спинку, проводить слишком много времени вверх животиком — неполезно. Может развиться синдром плоской, головы или так называемая позиционная плагиоцефалия. Как этого избежать? Следить, чтобы ребенок каждый день достаточно времени проводил, лежа на животике. А если вы все же увидите, что у него плоский затылок, обязательно сообщите об этом своему врачу.

— Элен, Элен, улыбочку!

— Элен, известно ли вам, что случилось с Мидасом?

Закрывая объективы камер рукой и заслоняя собой Нэлл, Себастьян грубо проталкивался сквозь толпу.

— Расскажите про фотографию из «Веселой ламы»? Насколько сильно вы с Уинни были пьяны?

— Элен, вы отлично выглядите! Лаклана Рэйна сегодня утром номинировали на Нобелевскую премию, что вы можете сказать по этому поводу?

Нэлл сжала руку Себастьяна, в остолбенении от вспышек и щелчков камер. Она проскользнула на заднее сиденье, Себастьян закрыл дверь и помахал ей, стоя на тротуаре. Она назвала водителю адрес своего офиса. Он посмотрел в зеркало заднего вида, как она сумкой заслонялась от навязчивых взглядов, стекла темных очков были мутными от слез:

— Вы что ли актриса?

— Нет. Поехали, пожалуйста, — взмолилась она.

Как только они отъехали от тротуара, в спинке переднего сиденья заработал телевизор. Показывали утреннюю передачу. За столом сидели три улыбающиеся женщины, возле них стояли чашки с кофе. Нэлл ненавидела эти идиотские телевизоры, которые недавно появились во всех такси. Она не могла понять, почему же люди так боятся провести хоть секунду наедине с собой, что не могут пережить поездку на машине по Нью-Йорку без так называемых «развлекательных программ». Она вспомнила, как вчера мать говорила ей: «Все будет хорошо, Нэлл, дыши».

Нэлл собиралась убрать звук, но тут услышала свое имя.

— Сегодня в новостях опять появилось имя Элен Эбердин, — сказала одна из женщин. У нее были белесые, как у Барби, волосы и совершенно неподвижный, словно фарфоровый, лоб. — Вчера вечером Элиот Фолк из «Нью-Йорк пост» сообщил, что тридцатисемилетняя Эбердин сейчас проживает в Бруклине и работает в компании «Саймон Френч». Сейчас она именует себя Нэлл Мэйки. Полагаю, она вышла замуж.

Другая женщина хихикнула:

— Странное у них, наверное, было первое свидание: «Ты случайно не та разлучница из дела Эбердин?»

— Давайте, пожалуйста, не будем спешить, — запротестовала третья, подняв руку. — Ей было двадцать два года, она работала интерном. А он был государственным секретарем и кандидатом в президенты, ему было шестьдесят шесть. Почему мы называем это дело ее именем?

На экране за их столом появилась фотография: та самая, из «Веселой ламы».

— Это еще не все, — сказала первая женщина. — Не поверите, но это она была в баре в тот вечер…

Нэлл с силой нажала на беззвучный режим, прижала кулаки к глазам и почувствовала приближающийся приступ паники. Нет, нет, нет. Только не это опять.

Дальше на экране появилась фотография Нэлл с государственным секретарем Рэйном. Это была та самая их фотография: они сидели на пожарной лестнице, между ними стояла бутылка текилы, Нэлл положила ноги ему на бедро. Потом показали другие фотографии, которыми пятнадцать лет назад пестрели первые полосы газет и журналов по всему миру. На одной была Нэлл вместе со своей матерью в день выпуска из Джорджтаунского университета. На другой Нэлл в одиночестве сидела на заднем сиденье в такси с затравленным видом (эта была на обложке «Сплетен»).

Она позволила себе погрузиться в мир мрачных воспоминаний. Она бесконечно сожалела, что купилась на то, как он говорил с ней, как посмотрел на нее при знакомстве, когда он поочередно пожимал руку всем новым интернам. На подарки, которые он стал оставлять в верхнем ящике ее стола (на другом конце коридора) через несколько недель после того, как она стала на него работать. Ее взяли на стажировку в Государственный департамент, на которую она вдруг решила подать в последний год в университете. Она получала стипендию, иначе она не могла бы себе позволить обучение. Денег, которые зарабатывали ее мать и отчим, никогда бы не хватило на университет.

«Элен, у тебя получилось, — сказала ее мать, когда Нэлл позвонила и сообщила, что ее выбрали из восьми тысяч кандидатов. — Ты можешь абсолютно все, я уверена».

Сначала он привез ей из Индии редкую монету. Потом шкатулку, к которой он приложил записку. Он писал, что увидел шкатулку в окне одного парижского магазина и сразу о ней подумал. Ему бросилось в глаза, что хризолиты на крышке такого же цвета, как ее глаза. А потом он подарил ей тонкую золотую цепочку с подвеской в форме буквы «Э».

На открытке было написано: «Для Элен. Я сегодня вечером буду у себя в кабинете. Заходи часов в 8».

У нее было множество причин ему отказать. Он был в три раза ее старше. У него была жена и четверо дочерей, самая старшая была всего на год моложе Нэлл. Преданный бойфренд Нэлл по имени Кайл, с которым они были вместе уже четыре года, недавно сделал ей предложение. Но Нэлл не отказала Лаклану. Он недавно сообщил, что собирается баллотироваться в президенты. Ей было двадцать два, она боялась ослушаться, и ей было любопытно, чего он от нее хотел.

Она постучала. Сидя за столом, он пригласил ее войти, попросил закрыть за собой дверь, сказал, что не понимает, как работает новая система принтеров. Он вел себя очень естественно и обаятельно, подсмеивался сам над собой, над тем, что совсем не умеет обращаться с техникой. Он собирался заказать индийскую еду, спросил, любит ли она кóрму с креветками. Они ели, сидя на полу и прислонившись к его письменному столу, а за дверью расхаживали охранники из дипломатической службы безопасности в темных костюмах. Рэйн дал ей попробовать свой рисовый пудинг и много чего рассказал. Он рассказывал, как был на Национальной аллее в Вашингтоне, когда Мартин Лютер произносил знаменитую речь «У меня есть мечта», рассказывал о своей встрече с премьер-министром Англии: они выпили за ужином две бутылки вина и потом заснули на спектакле «Образцовый самец» в маленьком частном театре на Даунинг, 10.

Мисс Нос. Так ее прозвали, когда их роман стал достоянием общественности, когда какой-то школьник сфотографировал их с крыши своего дома и продал фотографии. На фото Нэлл с Лакланом сидели на пожарной лестнице ее дома. Кайла в тот вечер не было дома, поэтому когда Лаклан предложил подвезти ее домой на заднем сиденье седана без опознавательных знаков, она согласилась. Она согласилась и когда он напросился к ней в гости на несколько минут.

«Всегда интересно посмотреть, как в наше время живет молодежь, — сказал он, входя в ее небольшую квартиру в Дюпон Серкле, и ослабил галстук».

У нее до сих пор стояло перед глазами лицо Кайла, когда она вернулась домой в тот вечер, когда на первой полосе «Вашингтон-пост» появилась эта фотография. Кайл сидел за кухонным столом и пил бурбон. Рядом с ним на полу стоял чемодан. Ее чемодан.

«Уезжай».

«Пожалуйста, давай обо всем погово…»

Он поднял руку:

«Хватит, Элен, я не желаю ничего слышать знать, — он взглянул на нее с отвращением. — Здесь? В нашей спальне?»

«Нет, никогда. Это всего один раз случилось. Я не знаю, что сказать»…

«Не хочу ничего слышать. Между нами все кончено».

Она села напротив него:

«Но послушай, Кайл. Мы только что отправили приглашения на свадьбу».

«Мама уже обзванивает людей и сообщает, что свадьбы не будет», — Кайл допил бурбон, спокойно подошел к раковине и сполоснул стакан. Он поставил его на сушку и снял с вешалки у двери пальто. «Я позвонил Марси, можешь остаться у нее. Я хочу, чтобы к моему возвращению тебя здесь не было».

Через три дня ее уволили со стажировки. Она узнала это от репортера, который позвонил и попросил дать комментарий. Это был один из тех журналистов, которые называли ее разлучницей и говорили, что она разрушила семью. Ее называли шлюхой. Толстой девкой с длинным носом и комплексом Электры, которой плевать на жену Лакхана. Присцила Рэйн стояла рядом с мужем на каждой пресс-конференции и стоически выслушивала, как он наигранно каялся перед американскими избирателями, признавался в своей слабости, намекал, что Нэлл его соблазнила. Что она назвала его «симпатяжкой» и предложила поработать допоздна. Рэйн обвивал руками худые присциллины плечи и говорил, что умоляет свою семью простить его, что он много говорит со своим священником, лечится от алкогольной зависимости и что он снимает свою кандидатуру на пост президента. Все-все — СМИ, эксперты, желтая пресса — заявляли, что Нэлл хвасталась этим романом друзьям и говорила, что Лаклан бросит ради нее Присциллу. Нэлл такого никогда не говорила. И никогда не думала. И ни капли этого не хотела.

От воспоминаний ее оторвал гудок, она поняла, что сигналит водитель ее такси. Он высунулся из окна и погрозил кулаком молодому парню на велосипеде:

— Да шевелись ты, что с тобой не так?

По машине разнеслась вонь от мусоровоза, который ехал через три машины от них.

Это Альма рассказала Марку Хойту про то, кто Нэлл на самом деле. А Хойт рассказал прессе. Наверняка Альма. Нэлл не сомневалась в этом со вчерашнего дня, когда ей позвонил Элиот Фолк, попросил подтвердить имеющуюся у него информацию и сказал, что статья появится в сети через десять минут.

Нэлл не собиралась рассказывать Альме о своем прошлом, так вышло случайно, когда они впервые встретились, и Нэлл осознала, что обязательно возьмет ее на работу. Нэлл понимала, что должна рассказать ей, ведь она должна была проводить с Беатрис пятьдесят часов в неделю. Она должна была ей рассказать на случай, если момент, которого Нэлл смертельно боялась последние пятнадцать лет, все-таки настанет, и ее разоблачат.

То, что случилось сейчас.

Машина въехала на Манхэттен. Она пыталась взять себя в руки, но на глазах у нее опять выступили слезы. Она ненавидела саму себя. Она так много трудилась, так много сделала, чтобы стать той, кем она была. Много лет ходила к психотерапевту, скрывалась в Лондоне, где британский акцент стал ее неотъемлемой частью, получила степень магистра, работала в захудалом университете, где ее ученики были слишком юны, чтобы знать, кто она. Даже Себастьян ни о чем не знал до их восьмого свидания, когда она ему все рассказала, уверенная, что он тут же встанет и уйдет.

Но он не ушел, а притянул ее к себе и сказал: «Я очень сочувствую тебе».

«Ну, я же сама пошла на это, — сказала Нэлл, отодвинулась от него и посмотрела ему в глаза. — Дело не только в нем».

Себастьян кивнул и взял ее руки в свои: «Понимаю. Но ты была еще очень молода».

Нэлл посмотрела на свое отражение в окне машины: короткие волосы, татуировки, маленький аккуратный носик (видя его по утрам в зеркале, она до сих пор иногда удивлялась), за который заплатил ее отец, которого она почти не знала. Он жил в Хьюстоне со своей новой женой и двумя сыновьями и звонил всего несколько раз в год. Все это было напрасно, все ее усилия выглядеть совсем иначе и быть другим человеком. Она все равно была собой. И всегда будет собой.

— Приехали, — сказала водитель. Нэлл протянула ему двадцатку, открыла дверь и вышла из машины, навстречу вспышкам и щелчкам камер.

Два часа спустя она сидела за столом и просматривала окончательный вариант учебного пособия. Она достала сэндвич с яйцом, который ей приготовил Себастьян, понимая, что не сможет обедать в столовой, потому что все будут на нее смотреть.

В дверь негромко постучали.

— Доброе утро, Нэлл, — в двери появилась голова Йена, потом он зашел. — Как ты, держишься?

Она повернулась на стуле, посмотрела на него и натянуто улыбнулась:

— Ой, что поделаешь, сейчас пока сложновато. — Нэлл была уверена, что редакторы «Сплетен» сейчас обсуждают ее и думают, каким бы образом о ней написать. — Через пару дней все закончится. Придумают себе новую жертву.

«А ведь ты такой же хищник, как и они», — подумала она.

— Сколько журналистов у входа было утром. Целая толпа.

— Я уже поговорила с начальником охраны. Они думают, как ограничить доступ к главному входу.

— Они звонили, тут ничего не поделаешь. Это государственное имущество, — он замолчал. — Сама понимаешь, Нэлл, журналисты имеют полное право здесь находиться.

— Ну что ж, — она пожала плечами. — Мало ли что. Может, где-нибудь произойдет гуманитарная катастрофа. Фальсификация выборов. Или какое-нибудь государство решит бросать бомбы на мирных жителей. И американским читателям эта тема покажется более интересной, чем я. Будем надеяться на лучшее, правильно?

Йен наклонился к ней, он выглядел озадаченным:

— Скажу по-честному — идея с британским акцентом? Это просто гениально. Я ничего не подозревал.

Она ничего не ответила, и улыбка исчезла с его лица:

— Я очень сочувствую твоей подруге и ее ребенку. Это, наверное, очень тяжело.

Нэлл кивнула.

— Ты ведь была с ней, когда это случилось?

— Да.

— А ты была среди тех женщин, которые в ту ночь пришли к ней домой до того, как полиция ограничила доступ?

Нэлл еще раз кивнула.

— Ого! — Йен закрыл дверь. — Как думаешь, что там произошло? — Он подмигнул. — Может, расскажешь, чисто между нами?

— Перестань мне подмигивать, Йен, об этом и речи быть не может.

Он вздохнул и облокотился на дверь:

— Ладно, Нэлл, послушай. Мне неприятно тебе об этом говорить, но мы считаем, тебе пока не стоит работать.

— Не стоит?

— Ты, наверное, страшно устала от этого стресса.

— Все в порядке. Мне уже однажды случалось это пережить, переживу еще раз.

— Ясно, — кивнул он. — Просто, понимаешь, Нэлл, с тех пор, как ты вернулась, ты не в ударе.

— Не в ударе? Да брось ты, Йен, я меньше недели назад вернулась, дай мне немножко времени.

— Я это тебе и предлагаю — сделай перерыв. Мы, наверное, зря попросили тебя вернуться так рано…

— Йен, я…

— Мы будем тебе платить. Давай считать, что это долгосрочный оплачиваемый отпуск. Так сказать, продленный декрет. Всего на несколько месяцев. Или даже на подольше, если понадобится.

Нэлл рассмеялась:

— Серьезно? Вы теперь продлеваете декретный отпуск? Это новая политика компании? Все сотрудницы будут счастливы. — Йен ухмыльнулся, она попыталась не злиться. — Когда же начинается мой декретный отпуск?

— Сегодня.

— Сегодня? Йен, завтра тренинг по безопасности. Я к нему готовилась все это время. Я специально так рано вышла на работу, чтобы его курировать.

— Мы все обсудили с Эриком, он возьмет твои обязанности на себя, — Йен посмотрел в окно, стараясь не смотреть ей в глаза. — Он, конечно, не ты, но мы уверены, что он справится и сможет завтра занять твое место. А ты отдохни, сколько нужно. Побудь с Хлоей.

— Ее зовут Беатрис. Послушай, я понимаю, что все это доставляет неудобства, но я же ничего плохого не сделала. Меня нашли. Тут ничего не поделаешь. Но это было пятнадцать лет назад и…

— Нэлл, — он посмотрел ей в глаза. — Мне очень жаль.

— Поговори с Адриен.

Он закусил губу:

— Зачем?

— Затем, что ей все известно. Ей все известно с самого начала. И ей все равно. Ты не можешь меня выгнать.

— Именно Адриен меня сюда отправила. Ей тоже ужасно жаль. Как и всем нам. Но мы сейчас не можем себе позволить такой общественный резонанс. Это очень отвлекает.

Нэлл собралась с духом:

— От чего же? От того, чтобы обо мне написать? Выбрать, какую мою фотографию использовать для обложки «Сплетен» на следующей неделе? Вот в чем дело? Могу надеть бикини и подержать флаг, если это вас утешит.

Он не сводил с нее глаз:

— Давай не будем все усложнять. Пожалуйста, собери свои вещи. Можем вернуться к этому разговору через несколько недель. Посмотрим по ситуации.

Она закрыла глаза и вспомнила, как собирала свои вещи в коробку в государственном департаменте. Как она шла к лифту, а люди отводили глаза. Как она вышла из здания навстречу толпе журналистов. А потом она несколько лет не могла устроиться на работу, ей везде отказывали, на лицах ее потенциальных работодателей было написано: «И это ради нее он не стал президентом?».

Она открыла глаза и посмотрела на Йена:

— Ну уж нет.

— Нет?

— Нет. Я никуда не уйду. Вы не можете меня уволить.

— Речь не идет ни о каком увольнении, просто…

— Я никуда не уйду. Я адвоката найму, если понадобится. Но я никуда не уйду.

— Но, Нэлл, это… Я…

— Не хочу показаться грубой, Йен, но я вынуждена попросить тебя покинуть мой кабинет. Считай, что это кратковременный оплачиваемый отпуск, — она повернулась к компьютеру. — Мне нужно готовиться к завтрашнему тренингу.

Йен открыл дверь и молча вышел. Она встала, закрыла за ним и заметила, что рядом с кабинетом слонялся какой-то юноша, пытаясь подслушать, о чем они говорят. Наверное, он надеялся тайком сделать пару фото для своего идиотского «Фейсбука».

Она в оцепенении села за стол и взялась за учебное пособие, стараясь ни о чем не думать. Не думать о Йене. О парне в коридоре. О журналистах у входа. И о статье, которую она читала до прихода Йена.

В то утро, когда бывший государственный секретарь Лаклан Рэйн был номинирован на Нобелевскую премию, было обнаружено, что Элен Эбердин связана с исчезновением малыша Мидаса. Оказалось, что мать, находящаяся в состоянии алкогольного опьянения, которая танцевала с «Веселой ламе» в ночь похищения ребенка Гвендолин Росс — это Элен.

Нэлл подняла с пола сумку и достала кошелек, думая об Альме. В то утро, когда Нэлл рассказала ей о своем прошлом, Альма тоже поделилась с ней своими секретами. Она рассказала Нэлл о том, что купила фальшивую карточку социального страхования у какого-то парня из Куинса. О том, как много пришлось врать ее мужу, чтобы получить должность менеджера в «Хилтоне» около аэропорта. Нэлл не знала, известно ли обо всем этом полиции.

Она нашла визитку Марка Хойта и набрала номер, не отрывая глаз от фотографии Беатрис у себя на столе. Хойт подошел почти сразу.

Нэлл повесила трубку и набрала другой номер. Когда она услышала мягкий голос, сказавший «алло», у нее из глаз брызнули слезы:

— Мама, ты нужна мне. Пожалуйста, приезжай.

Колетт теребила изумруд, висящий на золотой цепочке. Проснувшись утром, она обнаружила на соседней подушке коробочку. На открытке было написано: «Камень Поппи, на ее два месяца. Спасибо за то, что ты такая прекрасная мама».

Она взяла телефон и написала: «Я так тебе сочувствую». Сглатывая ком в горле, она подумала о кадрах, которые все утро мелькали в новостях. Фотографии Нэлл в молодости. Видеосъемка того, как она шла сегодня утром на работу, пытаясь загородить лицо сумкой. «Надо было мне рассказать».

Мисс Нос. Это была Нэлл. Колетт хорошо помнила тот скандал. Ее мать была среди тех боровшихся за права женщин активисток, которые высказывались против официальной версии и пытались представить эту ситуацию в ее истинном свете. Не как историю, столь настырно навязанную прессой: девушка, склонная к неразборчивым сексуальным связям, соблазнила своего влиятельного начальника. А как историю молодой женщины, которую обманул влиятельный мужчина.

Она снова взглянула на часы над столом Элисон, стараясь не обращать внимания на жжение в сосках. Так просто не бывает: она впервые забыла молокоотсос, и именно сегодня он мог ей действительно понадобиться. Она так расстроилась, пока смотрела новости про Нэлл, что забыла сцедить молоко перед выходом. А потом она уже опаздывала, к тому же пришлось возвращаться за забытым кошельком. Теперь она поняла, что забыла молокоотсос, который всегда носила с собой, на барной стойке в кухне. И Тэб опять опаздывал, хоть он и обещал быть вовремя. Он знал, что ей нужно было быть дома к двум.

«Сегодня обязательно надо закончить вовремя, — написала она Тэбу утром. — У Чарли встреча».

Это была не просто встреча, а ланч с редактором еженедельного журнала «Нью-Йорк Таймс». Он пригласил Чарли в последний момент, чтобы обсудить возможности эксклюзивной публикации отрывка из его нового романа.

«Нет, Колетт, я не могу так рисковать, — сказал Чарли накануне. — Если ты не можешь перенести встречу с Тэбом, я найму няню».

«Я вернусь вовремя. Обещаю. Тэб тоже обещал. Я не опоздаю».

Она взяла сумку и пошла в туалет, громко цокая каблуками по деревянному полу. В ближайшей к выходу кабинке кто-то был, она села на унитаз в следующей и достала телефон. Нэлл ответила: «Да в жопу их. Им однажды удалось меня уничтожить. На этот раз не выйдет. Я не позволю, чтобы Беатрис это видела».

Когда Колетт подошла к раковине, женщина, выходившая из другой кабинки, улыбнулась. Но посмотрев на грудь Колетт, она изменилась в лице. Колетт взглянула в зеркало. На белой шелковой блузке расплылись два больших серых пятна. Женщина быстро помыла руки и ушла. Колетт включила сушилку для рук и поднесла блузку к горячей струе воздуха, но стоило пятнам высохнуть, как они появлялись вновь. Она положила в лифчик туалетную бумагу, которая топорщилась под блузкой.

Прижимая к груди сумку и чувствуя, что из груди все еще течет молоко, она вернулась в холл. И услышала, что ей пришло смс. Достав из сумки телефон, она увидела сообщение от Чарли: «Мне нужно идти. Ты, наверное, в пути. Оставил Поппи внизу, у Сони. Все будет нормально, мы договорились. Можешь ее там забрать».

— Колетт, — рядом с ней стояла Элисон. — Они тебя ждут.

Колетт отключила звук на телефоне и, не отрывая сумки от груди, вошла к Тэбу в кабинет. Что это за Соня? Та девушка со второго этажа, с которой они виделись максимум дважды на вечеринке жителей их дома? Тэб сидел, откинувшись на спинку кресла и погрузившись в телефон. Он кивнул на один из кожаных стульев, которые стояли напротив него и не извинился, что заставил ее ждать:

— Садись.

— Как дела? — спросила она.

— Отлично, — ответил он, но голос его звучал сухо, на лице не было улыбки.

— Аарон, зайди к нам.

Дверь сразу же распахнулась, как будто Аарон ждал, что его позовут. Он кивнул ей, подошел к столику с документами и положил себе на колени стопку папок. Она увидела, что на верхней было написано имя Мидаса.

— Так, Колетт, — Тэб сурово взглянул на нее. — У нас большие проблемы.

У нее упало сердце. Они все знали.

Знали, что она была с Уинни в тот вечер и что она взяла папку. Они сделали анализ крови, которой она испачкала документы пару дней назад, и обнаружили ее ДНК. Они откуда-то узнали, что она взяла флешку, которая до сих пор лежит у нее дома, спрятанная в старой сумке в шкафу. Смятая туалетная бумага пропиталась молоком, оно просочилось сквозь лифчик. Она пыталась придумать, с чего начать, как объяснить, почему она скрывала от них правду, почему она не могла не заглянуть в дело Мидаса. И тут Тэб заговорил.

— Эта книга просто ужасна, — сказал он и потер глаза.

Она выдохнула:

— Понятно.

Тэб откинулся на стуле:

— Коли, что случилось? Почему все так плохо?

Что случилось? Она не ожидала, что забеременеет. Мало спала. Переживала из-за здоровья Поппи. Боялась, что Мидас мертв.

— Частично причина может быть в том, что у тебя сейчас намного меньше свободного времени. Раньше было не так. Немножко сложно было планировать встречи…

Тэб покачал головой:

— Нет, дело не в этом. А в том, что совсем не похоже, что эту книгу написал я.

— А это и не ты написал.

Аарон бросил быстрый взгляд на Колетт, а Тэб медленно повернулся к ней на стуле.

— Что ты имеешь в виду?

У нее пересохло во рту, она пожалела, что не захватила с собой воды:

— То, что эту книгу написал не ты, а я.

— Колетт, — предостерегающе сказал Аарон, — я не уверен, что…

— Извини, — сказала она. — Я, конечно, с радостью переделаю книгу, но нам нужно составить расписание, чтобы подробнее обсудить те эпизоды твоей жизни, которые ты хотел бы в ней видеть. При всем уважении, Тэб, с тобой невозможно было нормально встретиться.

— Думаю, что мэр имеет в виду другое, — сказал Аарон. — У нас ничего не получится.

— Я поняла. Так давайте это исправим.

Аарон начал говорить, но Тэб перебил его:

— Коли, мне очень жаль, но мы вынуждены нанять другого автора.

— Другого автора?

Аарон подался к ней:

— Мы уже поговорили с редактором. Мы наймем другого человека, чтобы исправить книгу. Кое-кого поизвестней. Того журналиста из «Эсквайра».

— Вы серьезно? Вы с ним договорились, не предупредив меня?

— Послушай, Колетт, — Аарон пощипывал себя за переносицу. — Эта книга станет важнейшей частью предвыборной кампании мэра перед повторными выборами. Ты прекрасно это знаешь. А то, что ты написала, нельзя показать ни издателю, ни избирателям. Мы и так по уши в дерьме с этим похищением ребенка. А какой-то сумасшедший девелопер дал кучу денег нашему оппоненту. Нам сейчас и так непросто

Она пыталась найти правильный ответ, но просто промолчала. Все было кончено.

Ей больше не надо было изображать, что она может одновременно справляться и с ребенком, и с этой работой. Она сможет сидеть дома с Поппи.

— Ты уверен? — спросила она Тэба, но ответил Аарон.

— Боюсь, что да, — у него звякнул телефон, — и нам, к несчастью, пора. Тэб смотрел в окно, избегая ее взгляда. — Пришли из банка, — сказал Аарон, застегивая пиджак, и указал на дверь. — Колетт, спасибо тебе большое, — сказал он как ни в чем ни бывало, будто они только что договорились о совместном бранче. — Мэру было приятно с тобой поработать.

Она встала, ожидая, что Тэб что-нибудь скажет, но он молчал. Она вышла из его кабинета и направилась к лифту. У нее кружилась голова. Что же будет дальше? Что это значило для ее карьеры? Нужно было позвонить своему издателю или агенту, объясниться.

Но тут она представила Поппи в руках у незнакомой женщины.

Она пробежала мимо лифта и спустилась по лестнице. Снаружи не было такси, и она так быстро, как только могла, побежала по парку и спустилась в метро. У платформы стоял поезд. Она проскользнула через турникет и успела вставить руку между закрывающимися дверьми. Ей зажало локоть. Двери разошлись на несколько сантиметров, она успела раздвинуть их обеими руками достаточно широко, чтобы прошмыгнуть внутрь вагона и сесть на последнее свободное место. От женщины рядом с ней пахло лаком для волос. Колетт поймала на себе взгляд пожилой женщины, у ног которой стояло множество оранжевых пластиковых пакетов с покупками. Она с осуждением цокнула языком и нахмурилась:

— Обязательно надо было всех задерживать.

Колетт отвела взгляд. У нее болел локоть.

Напротив нее сидел мужчина в наушниках, оттуда раздавался громкий рэп. Она прижала пальцы к ушам и пыталась придумать, как объяснить все это Чарли. Он не знал, насколько все было плохо с книгой, с каким трудом ей это давалось. Что он скажет? Колетт открыла глаза и увидела, что мужчина напротив читает «Нью-Йорк пост», на первой полосе была фотография Нэлл из «Веселой ламы».

Вагон заполнился скрежетанием тормозов, внезапно заплакал ребенок. Поезд резко остановился, женщина рядом с Колетт ухватилась за ее бедро, а пожилой мужчина, стоявший у дверей, упал.

— Извините, — сказала ее соседка и убрала руку.

Молодая пара помогла мужчине подняться, люди оторвались от телефонов и стали всматриваться друг другу в лица. В вагоне повисла недоуменная тишина. Пожилая женщина с пакетами опять цокнула языком и начала что-то говорить, но ее заглушил голос кондуктора:

— На путях необходимо присутствие полиции. Как слышно? Просьба полицейским немедленно подойти на пути, нижний уровень около платформы F. Человек на рельсах. — Голос на секунду прервался — Он к чему-то привязан.

Тут выключилось электричество: затих шум кондиционера, вырубился свет, воцарилось зловещее молчание. Колетт уловила суету вокруг себя и, как и все, снова посмотрела в телефон, зная, что связи не будет.

Мне нужно домой, к Поппи.

Двери в конце вагона раздвинулись.

— А чего вы ждали? — сказал парень в джинсовых шортах и тонкой белой майке, из-под которой виднелись жилистые, мускулистые руки. Он быстро прошел к дверям в другом конце вагона, протискиваясь между людьми, которые стояли в проходе. — Если у нас в стране президент — настоящий говнюк, вполне можно было ожидать террориста-смертника.

От страха у нее сильно забилось сердце. Она вспомнила полный любви взгляд, которым Поппи смотрела на нее во время ночного кормления. Колетт тогда замерла, сама не веря, что способна испытывать такую любовь, бездонную, как заброшенная шахта, куда она в детстве боялась прыгнуть. Позднее там пропал старшеклассник из ее школы, тело так и не нашли. Она взяла телефон и написала Чарли смс. Без связи его нельзя было отправить, но если после взрыва кто-нибудь найдет ее телефон…

«Я люблю тебя больше всех на свете. Поппи. Пожалуйста, передай ей»…

В вагоне включился свет и загудел кондиционер.

— Уважаемые пассажиры, с вами говорит кондуктор. Мы откроем двери в переднем вагоне. Чтобы выйти, направляйтесь вперед. Пожалуйста, передвигайтесь быстро и организованно.

Колетт встала и влилась в поток людей, которые шли по заполненному вагону. В соседнем вагоне у окна одиноко сидела девочка-подросток, в руке она держала телефон, по щеке катилась слеза. На ней были колготки в ромбик с дыркой на коленке, в носу поблескивала золотая сережка. Колетт дотронулась до ее руки, девочка подняла глаза:

— Я хочу позвонить маме, но тут не ловит.

— Вставай, — Колетт взяла девочку за руку. — Пойдем со мной.

Она продолжала держать девочку за локоть и повела ее вперед. Они пришли в первый вагон, и Колетт с облегчением увидела, что половина вагона стоит напротив платформы, и им не придется идти по путям рельсам. Она дождалась своей очереди, они с девочкой вышли и побежали за всеми через турникеты и вверх по лестнице. Девочка затерялась в толпе, а Колетт бросилась подальше от станции. На следующем перекрестке она увидела, что кто-то вышел из такси, и стремительно рванулась к машине, обогнав мужчину, который собирался сесть на заднее сиденье:

— Извините, мне очень нужно попасть домой.

Она захлопнула дверь, за которой мужчина рассыпался в проклятьях, стуча кулаками по стеклу.

— Бруклин, — сказала она водителю и назвала адрес. — Пожалуйста, поторопитесь.

Она закрыла глаза, ей казалось, что они добирались до дома много часов. Небо посерело, она нетвердой походкой вошла в дом и подошла к столу вахтера.

— Скажите, в какой квартире живет Соня?

Она поднялась на второй этаж и постаралась взять себя в руки. Тихо постучала в дверь. Соня не отвечала. Она продолжила стучать до боли в костяшках.

— Соня? Вы тут? — дверь квартиры напротив открылась. Там стоял мужчина под тридцать, маленькая собачка покусывала его за пятки. Из квартиры раздавалась классическая музыка.

— Что вы тут делаете? — спросил он и голой пяткой отодвинул собачку обратно в квартиру.

— Она не открывает. У нее моя дочка. Я соседка сверху.

— Она ушла.

— Как ушла?

— Да, я слышал, как она закрыла дверь. В этом доме очень плохая звукоизоляция.

— А когда?

— Ну, не знаю, минут двадцать назад.

Двадцать минут? Чарли оставил ей молоко? А крем от солнца? Колетт не знала номера Сони. Она даже фамилии ее не знала.

Она повернулась и побежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Она собиралась позвонить Чарли прямо во время встречи, потребовать, чтобы он вернулся домой и помог ей найти ребенка. Пытаясь найти в сумке телефон, она вставила ключ в замочную скважину.

Чарли.

Он лежал прямо перед ней на полу, рядом на развивающем коврике лежала Поппи, пытаясь дотянуться до своих пальцев на ногах. Колетт бросила сумку и кинулась к дочке, подняла ее с коврика и стала так горячо покрывать ее лицо поцелуями, что Поппи недовольно захныкала. Чарли хрипло дышал во сне. Поппи прижалась носом к теплой груди Колетт в поисках молока. Колетт вдруг ощутила, насколько устала, у нее закружилась голова. Она закрыла глаза, представила, как ляжет рядом с Чарли, обнимет его и обо всем ему расскажет. О том, что случилось в метро, о том, что ее уволили. О том, какой ужас она испытала, о том, как сильно она хочет, чтобы Мидас был жив. Ей хотелось рассказать ему, что ее мучает чувство вины, когда она не с Поппи, что она изо всех сил старалась держать себя в руках. Ей хотелось разбудить его и сказать, что она не могла начать переживать только через три месяца после визита к врачу. Что она уже в ужасе.

Но она боялась. Боялась, что если она заговорит, то заплачет и никогда не остановится, что ее поглотят тоска, страх, усталость и уверенность, что она теряет все, что у нее есть.

— А обязательно это здесь делать, прямо передо мной? — услышав голос Чарли, она вздрогнула. Он проснулся.

— А что я делаю?

— Да вот это. Расцеловывать ее всю с головы до пят, — ей нечего было ответить. — Не очень приятно смотреть, как ты с ней нежничаешь, ведь когда я к тебе прикасаюсь, ты не даешь до себя дотронуться.

— Нет, Чарли, пожалуйста. Я думала, ты ушел на…

— Я не пошел.

— Почему?

Он встал и направился к своему кабинету:

— Я знал, что ты очень расстроишься, если я оставлю ребенка. Не хотел так с тобой поступать.

Она пошла за ним, хотела взять его за руку, но он отстранился:

— Нет, Колетт, не сейчас, мне нужно побыть одному.

— Чарли, прости, просто дело в том, что…

Но он уже закрыл за собой дверь.

Глава XVIII

День одиннадцатый

КОМУ: «Майские матери»

ОТ КОГО: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 15 июля

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: ДЕНЬ 62

У всех у нас бывают непростые дни, когда мы чувствуем грусть или усталость. Это должно постепенно проходить по мере того, как с малышом привыкаете к определенному распорядку дня. Но если вы понимаете, что с вами или с близким вам человеком происходит что-то похуже, чем простая послеродовая хандра, откиньте смущение и гордость и обратитесь к врачу. Иногда нет лучшего способа позаботиться о ребенке, чем забота о самой себе.

Фрэнси медленно катила коляску по узкому ряду с художественной литературой в книжном магазине в задней части «Спота». В руках она держала первый роман Чарли и убеждала себя, что все будет хорошо и Нэлл это переживет. Для Фрэнси все, что говорили о Нэлл в новостях, было неожиданностью. Она ничего не знала о том скандале — кандидат в президенты вышел из игры из-за связи с двадцатидвухлетней девушкой, которая работала интерном в государственном департаменте. Когда это случилось, Фрэнси было шестнадцать, а ее мать была не из тех, кто рассказывает членам своей семьи о политических секс-скандалах (или вообще о чем-то, связанном с представителем демократической партии, будь это плохое или хорошее).

Кроме того, она думала об Одди. Два дня назад он грубо вытолкал ее из квартиры, ничего не рассказав про свой арест. Ситуация стала еще более непонятной.

Но самое худшее случилось этим утром. Направляясь к кассе, чтобы заплатить за книгу Чарли, Фрэнси вспомнила тот утренний разговор, и ей стало нехорошо.

Барбара сидела на диване и ждала завтрака: Фрэнси предложила приготовить ей сэндвич с яйцом всмятку, который та обычно ела по утрам. Фрэнси изо всех сил старалась не слушать свекровь, пока та рассказывала о домашних сплетнях. О племяннице своей подруги, которая родила четвертого ребенка, чудесную малышку. О новом маникюрном салоне, в котором она сделала маникюр перед поездкой. О четырех восточных сотрудницах этого салона, которые, наверное, были нелегалками.

Когда тосты были готовы, Фрэнси вдруг услышала имя Колетт. Она повернулась к телевизору и увидела Колетт на экране: тяжело дыша, она бежала трусцой по тротуару возле своего дома, задыхаясь, с красным лицом.

«Оставьте меня в покое, — сказала она и ускорила бег, закрывая лицо руками. — Мне нечего сказать».

«Колетт Карпентер — дочь Розмари Карпентер, известной активистки и феминистки, — сказал журналист. — Кроме того, она состоит в романтических отношениях с писателем Чарли Амброзом, два месяца назад у них появился ребенок».

Потом журналист добавил, что Колетт тоже была с Уинни в баре в ту ночь, и что, как сообщает источник, Колетт имеет отношение к мэру Шеперду, который, впрочем, отказался от комментариев. И вдруг они заговорили о Фрэнси. У них даже была ее фотография (тоже из «Веселой ламы»), на которой она прижималась щекой к щеке Нэлл.

Журналист сказал, что Фрэнси домохозяйка, и в тот момент, когда Лоуэл вошел на кухню, Фрэнси услышала, как Барбара ахнула:

«Ее муж, Лоуэл Гивенс — совладелец молодого бруклинского архитектурного бюро „Гивенс энд Лайт Аркитект“».

«Какой ужас, — сказала Барбара Лоуэлу, не глядя на Фрэнси — Это плохо для твоей компании?»

Фрэнси протянула кассиру деньги, понимая, что не стоило тратиться на книгу, нужно было взять ее в библиотеке. Но библиотека открывалась только в полдень, а в квартире было так тесно, и ей нужно было срочно куда-нибудь уйти, сбежать от Барбары и взглядов, которые та на нее кидала. В них сквозило осуждение и разочарование.

Фрэнси забрала сдачу и стала искать столик. И тут она увидела, что снаружи стоит она.

На ней темные очки и длинная бесформенная куртка, волосы она убрала под кепку а, но Фрэнси все равно ее узнала.

— Уинни!

Фрэнси произнесла ее имя громче, чем хотела, люди, стоявшие в очереди за кофе, умолкли. Фрэнси промчалась мимо них, подбежала к двери и выскочила на улицу с криками:

— Уинни, постой, Уинни!

Она прижала Уилла к груди и неловко затрусила за Уинни, которая быстро поднималась в гору.

— Уинни, погоди, пожалуйста! — она не понимала, почему Уинни не останавливалась.

Когда Фрэнси побежала быстрее, Уилл захныкал, но Фрэнси догнала ее до того, как она вошла в дом. Уинни рылась в сумке в поисках ключей.

— Пожалуйста, Уинни, мне надо с тобой поговорить, я так за тебя переживаю, — Фрэнси пыталась отдышаться. — Я тебе кучу сообщений оставила. Прости, что мы…

Наехав на тротуар передними колесами, в нескольких метрах от них со скрежетом остановилась машина. С водительского сиденья выскочил низенький полный мужчина в фетровой шляпе и клетчатых шортах и схватился за большую камеру, которая висела у него на шее:

— Гвендолин, посмотрите сюда, как вы, Гвендолин?

Уинни поспешно вставила ключ в замочную скважину, Фрэнси последовала за ней и, споткнувшись о ступеньку, оказалась в темной, прохладной прихожей. Уинни с трудом закрыла дверь прямо перед носом низенького мужчины. Фрэнси поднялась за ней по четырем мраморным ступенькам и пошла по коридору, который освещали вспышки журналистской камеры. Окна в гостиной были прикрыты тяжелыми шелковыми занавесками. В ноздри Фрэнси ударил запах затхлости и испорченной еды. Уинни рывком отодвинула занавески у двери, ведущей на террасу, и Фрэнси понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к солнечному свету. К дальней стене были прислонены два ковра, свернутые в рулоны. В углу валялись картонные коробки. По столу и по полу были разбросаны упаковки из-под еды, возле дверей на террасу валялась пустая винная бутылка. Фрэнси тут же отметила, что рядом со скомканным розовым шелковым халатом стояли два бокала.

Уинни сняла куртку. Она страшно исхудала.

— Я все сообщения получила, прости, у меня не было сил перезвонить.

Фрэнси стояла посреди комнаты, похлопывая Уилла по попе и стараясь отдышаться:

— Уинни, я даже не знаю, что сказать. Ты… переезжаешь?

— Переезжаю?

Фрэнси указала на коробки и свернутые ковры:

— Просто тут коробки…

— А, да. — Уинни окинула глазами комнату. — Это все полицейские сделали. Сразу после… — Она осеклась. — Я видела, что случилось с Нэлл. И с тобой, и с Колетт. Вас показывали в новостях.

— Да что мы, не думай об этом. Ты-то как? Я даже не могу…

— Я в порядке.

— В порядке?

Фрэнси не нашлась, что еще сказать, она была поражена, насколько Уинни изменилась. Она стала такой мрачной. Такой отстраненной. Она была совсем не похожа на ту женщину, которой Фрэнси так восхищалась, когда та несколько месяцев назад шла по траве к ивовому дереву, сияя своей беременностью. Ничто не напоминало ту красивую, добрую женщину, которая сидела напротив Фрэнси в «Споте», или девушку с молодым лицом из «Синей птицы», которую Фрэнси бесконечно пересматривала.

— А что ты хочешь услышать, Фрэнси? Мой ребенок пропал. Не существует слов, чтобы описать то, что я чувствую.

Фрэнси почувствовала, что сейчас заплачет. Ей хотелось сказать: «Я понимаю, больше, чем ты думаешь, понимаю, каково это, потерять ребенка». Но она не осмелилась.

— Я могу как-то помочь? Может быть, тебе что-то нужно? Ты хоть немного знаешь, что произошло? — она говорила слишком торопливо.

Фрэнси повернулась к террасе:

— Конечно, я не знаю, что произошло.

— Я постоянно об этом думаю. Я поверить не могу, что полиция так облажалась. Сначала я была уверена, что это Боди Могаро. Я им поверила, понимаешь? А потом я стала думать про другие версии. Например, про того парня, с которым ты говорила в баре.

Уинни посмотрела на нее. Что-то изменилось — то ли в ее глазах, то ли в лице, то ли в тоне, Фрэнси не поняла. Уинни сказала очень неестественным, пустым голосом:

— Какой парень из бара?

— Который к тебе подошел, с которым ты… выпивала.

— Я в тот вечер ни с кем не выпивала.

Уилл успокоился, положив голову Фрэнси на грудь, а она боролась с желанием уйти. Она не понимала, зачем Уинни врет.

— А куда же ты ушла из-за стола?

Уинни не смотрела Фрэнси в глаза и, казалось, не слышала вопроса. Она пошла на кухню и принесла бутылку вина и два пластиковых стаканчика. Разлила вино и протянула Фрэнси стакан. Фрэнси приняла его, но не сдвинулась с места. Она вспомнила, как на последней встрече «Майских матерей» в парке Уинни, зарывшись лицом в волосы Мидаса, отмахнулась от стакана, который протягивала Нэлл: «Нет, спасибо. Мне от вина иногда нехорошо».

— Я пошла в парк, — сказала Уинни.

— В парк? А зачем?

— К маме, — стакан задрожал у нее в руке.

— К твоей маме? Но ведь она умерла, Уинни.

Уинни бросила взгляд на Фрэнси:

— Спасибо, Фрэнси, я в курсе. — Она отпила глоток вина. — Мы с отцом привезли с загородного участка кизиловое дерево и однажды ночью посадили его в парке, на мамином любимом месте. Рядом с большим сквером. Это мое секретное место, там я всегда чувствую себя рядом с ней. Туда я и пошла.

— А зачем?

— Я по ней скучаю.

Уинни открыла дверь и вышла на широкую террасу. Фрэнси пошла за ней. Тяжелый воздух вокруг них пронзил громкий детский смех, раздающийся из песочницы во дворе детского сада через несколько домов от дома Уинни. Вдоль дорожки стояли кадки с засохшей зеленью.

— Это не особенно хорошее алиби.

— Алиби? Ты про что? — спросила Фрэнси

— Про то, что я была в парке. Меня никто не видел. Я знаю, о чем все говорят, я знаю, где… — она сделала большой глоток вина. — Я бы никогда не причинила вреда своему ребенку.

Фрэнси вспомнила о стакане с вином в своей руке и отхлебнула, постаравшись проглотить вино, несмотря на ком в горле.

— Я думала, что ничего не может быть хуже, чем смерть моей мамы. Я ошибалась, — Фрэнси потянулась к плечу Уинни, но та отстранилась. — Я устала от вопросов. Я не могу мыслить последовательно. Время идет кругами.

Лицо ее вдруг окаменело. Фрэнси увидела, что на маленьком балконе в доме напротив стояла женщина, на плече у нее лежал ребенок, завернутый в покрывало. Она поливала розовые циннии в кадке. Женщина поставила лейку на землю и оборвала стебли у нескольких растений, потом вошла в квартиру и закрыла за собой дверь.

— Матери с детьми. Вы повсюду. Надеюсь, вы цените то, что у вас есть, — Уинни опрокинула в рот последние капли вина и посмотрела на Уилла. — Не хочу показаться грубой, Фрэнси, но мне сейчас не очень до…

Фрэнси охватило раскаяние. Почему она об этом не подумала? Какой же надо было быть бесчувственной эгоисткой, чтобы нести к Уинни младенца. Как ей, наверное, тяжело каждый день видеть матерей с детьми. Она в этот момент поняла, почему Уинни сбежала от нее, когда она окликнула ее возле «Спота».

— Уинни, прости меня. Я не подумала.

Они вошли в дом, Фрэнси закрыла дверь на террасу. Уинни повернулась к Фрэнси спиной и стала подниматься по ступенькам:

— Захлопни за собой дверь.

— Если тебе вдруг что-нибудь… — Фрэнси замолчала. — Уинни, он жив. Я чувствую. Пожалуйста, не переставай надеяться. Я не перестала.

Уинни поднялась по лестнице и исчезла на втором этаже.

Фрэнси неуверенно прошла по гостиной мимо еще одной кучи картонных коробок. Ей было грустно думать о том, что незнакомые люди шарят в доме дом Уинни, роются в ее вещах. Она открыла входную дверь. Она шла, не особенно понимая, куда направляется. Вдруг она услышала приближающиеся шаги. К ней спешил карауливший на углу мужчина в фетровой шляпе, у лица его была камера:

— Эй, Мэри Фрэнсис, что Уинни сказала…

Затвор на камере без устали щелкал, а мужчина продолжал выкрикивать вопросы. Фрэнси не обращала на него никакого внимания, она продолжала идти, наклонив голову и закрывая ребенка обеими руками, в голове у нее был сумбур.

— Что ты делаешь? — спросил Лоуэл у Фрэнси вечером.

Она сидела в гостиной на полу, у нее сосало под ложечкой. Она расставляла вокруг Уилла, который лежал перед ней на покрывале, свечи с запахом лаванды.

Она попыталась ответить очень спокойно:

— Занимаюсь хюгге.

Он кивнул:

— Понятно, а что это?

— Ой, это в Дании сейчас очень модно, — Фрэнси подула на безвкусный ромашковый чай в кружке, прекрасно осознавая, как Лоуэл на нее смотрел. Он наблюдал за ней. — Хюгге означает «чувствовать себя уютно». Поэтому датчане такие спокойные и счастливые. Я подумала, это поднимет Уиллу настроение.

— Отличная мысль, — Лоуэл сел на диван и открыл пиво. — А как твое настроение?

Фрэнси надела на Уилла чистые хлопковые носки. В статье было написано, что лучше всего завернуться в овечью шкуру, но она не решилась купить ту, которую выбрала в Интернете. Она знала, что с носками из «Картерс» все и так получится.

— У меня настроение нормальное. А почему ты спрашиваешь?

— Как почему? Могу я спросить у своей собственной жены, как она поживает?

— Вот сегодня днем твоя мать сказала, что у нас грязные полы. И что надо мыть их хлоркой, — тихо сказала Фрэнси.

Барбара принимала свою обычную вечернюю ванну, она наложила на лицо маску и слушала радиопередачу на айподе.

— А ты что ответила?

— Ничего. Но как можно мыть полы хлоркой? Какая хлорка? Тут ребенок. У меня ощущение, что она ищет повода придраться к любой мелочи в нашей квартире. И к половине того, что я делаю, тоже.

— Фрэнси, — его лицо омрачилось. — Она ничего такого не делает. Это все у тебя в голове.

Фрэнси отпила чаю, пытаясь отогнать тревожные мысли. Ей не хотелось говорить о Барбаре, ей хотелось обсудить Уинни и их недавний разговор. Но она не могла рассказать об этом Лоуэлу. Она умолчала о том, что случилось, знала, что он разозлится на нее за то, что она пошла к Уинни в квартиру с Уиллом.

Ситуацию усугубляло то, что Барбара всю вторую половину дня просидела дома, накрутив волосы на бигуди, и шепотом разговаривала с кем-то по телефону у них в спальне. Фрэнси решила, что она говорит с подругами из Теннесси, спрашивает, слышали ли они о Лоуэле в новостях, рассказывает, что Нью-Йорк, как она и говорила, невероятно опасный город. Барбара вышла из спальни, только когда Лоуэл вернулся с работы, к этому моменту Фрэнси была уже окончательно запугана и не стала ничего говорить.

— Ладно тебе, Фрэнси, она же из лучших побуждений. Когда у нее были дети, мир был другим. Она просто…

— Господи боже! — вскрикнула Барбара в ванной.

Фрэнси испуганно дернулась и пролила несколько капель горячего чаю Уиллу на руку. Он зарыдал, Лоуэл вскочил на ноги, опрокинув столик и пролив пиво на две свечи. Он помчался в ванную и стал стучать в дверь:

— Мама, — он подергал за ручку, но дверь была заперта. — Мам, все нормально?

— Я так и знала, — победоносно объявила Барбара. — Я самого начала говорила.

— Ты о чем?

Дверь распахнулась, Барбара вышла из ванной, завернувшись в полотенце, на лице застыла серая корка, с подбородка на пол капала пена.

— Ее будут официально допрашивать, — сказала Барбара, и по маске побежали трещины. — Эту твою подружку. Мать ребенка. Я так и знала, что она что-то скрывает.

Глава XIX

Ночь одиннадцатая

Порой мне кажется, что меня режут.

В живот, прямо под пупком вонзают длинный, тонкий нож. Лезвие легко идет наверх, прямо к сердцу. Внутри я пустая. Черная как прах, а органы мои словно из пыли. Стоит дотронуться до моего сердца, как оно разлетается на миллион черных, как сажа, крупинок, на полу остается черная пыль. Куда бы ни пошла, за мной остаются черные следы.

Я всегда была такой. Всегда была плохой девочкой. Отец вечно мне это твердил.

«Отстань от нее!» — кричала ему мама.

«Старайся больше, — шептала она мне. — Не давай ему повода сердиться на тебя».

Я думала, что изменюсь, когда стану мамой, но я ошибалась. Из-за ребенка все стало еще хуже. И теперь все узнают, какая я на самом деле. В какой-то момент они должны были что-то заподозрить, этого было не избежать, да ведь? Эта Фрэнси, любопытная идиотка, которая всюду сует свой нос.

Одеяльце Мидаса. Почему я об этом раньше не подумала? Почему

Почему

Почему Почему Почему

Мысли путаются в голове. Нужно сохранять спокойствие. В голове слышится гулкий голос, будто кто-то говорит в мегафон. Я могу легко представить, как выглядит этот голос. У него усы, цилиндр с широкими полями, круглые очки в металлической оправе и изумрудного цвета ботинки с загнутыми носами.

Он кричит в мегафон: А ну-ка, дорогуша, сохраняем спокойствие, сейчас не до твоих истерик.

(Ха, а знаешь, что, голос? Я ею стала. Стала той, кем, по словам отца, были все женщины. Истеричкой).

Мы исчезнем. Понимаю, я все время так говорю, но на этот раз я серьезно. Завтра. Есть только одна проблема, дело в том, что…

У меня почти закончились наличные. Я боялась проверить, но все-таки посмотрела. Вчера. 743 доллара 12 центов. И это все.

Мне пришлось признаться Джошуа.

«Но ты не волнуйся, — сказала я ему вчера, стоя к нему спиной, чтобы не видеть, как на его лице появится изумление и ярость. — У нас есть запас».

(Впервые за много месяцев я была рада, что рядом нет доктора Г. «Я тебе тысячу раз говорил, будь аккуратней с этими деньгами», — повторял он, всем своим видом выражая недовольство, будто ругал девочку-подростка.)

А сегодня заявилась Фрэнси и отвлекла меня от мыслей о деньгах, она напомнила мне, что у нас имеются проблемы посерьезней. Что если мне не поверят? Я наконец-то смогла сказать это вслух. Если они поймут, что все это неправда?

Что если меня посадят в тюрьму?

Джошуа от меня отвернулся. Я знаю, одно упоминание об этом приводит его в ужас. Потом мы молча ужинали, и я прекрасно понимала, о чем он думает: «Маленькая мисс Умняшка не сможет вытащить нас из этой передряги. Мисс Математический гений 10-го класса не смогла решить очень простую задачу: куда нам деваться?»

Больше нельзя терять ни минуты. Ведь меня постепенно окружают. Теннесси. Монтана. Аляска. Мы будем ехать на машине, пока не приедем туда, где захотим остаться, или пока у нас не кончится бензин. Мы где-нибудь поселимся. Я устроюсь на работу. Снимем домик в лесу, Джошуа хотелось жить в глуши, чтобы вокруг никого не было. Поселимся где-то, где можно затеряться, начать все сначала. Тем, где нас никогда не найдут.

Я тоже этого хочу. По крайней мере, мне так кажется, когда я об этом думаю.

Маленький садик на заднем дворе. Может, заведем кур.

И пистолет под рукой. Просто на всякий случай.

Глава XX

День двенадцатый

КОМУ: «Майские матери»

ОТ КОГО: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 16 июля

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: ДЕНЬ 63

Вы родили 9 недель назад, пора поговорить о равновесии в вашей жизни. Мы знаем, как это бывает. Вы сидите с ребенком. Ходите за продуктами. Пытаетесь привести себя в форму. Некоторые из вас готовятся выйти на работу. Это непросто. Сейчас самое лучшее для вас и для вашего ребенка — найти в жизни равновесие. Попробуйте нанять помощницу на несколько часов в неделю или попросите подружку посидеть с ребенком, а сами сходите в спортзал. Или заплатите чуть больше, и продукты привезут вам на дом. Выберите то, что подходит именно вам. Ведь правду же говорят: счастливая мама — счастливый малыш!

Нэлл проснулась с ощущением, что ее тело окаменело, а ноги отяжелели, словно на них наложили гипс. Она услышала детский плач, но он звучал приглушенно. Ребенок утонул и зовет ее из-под воды. Она попробовала пошевелиться, но у нее не было сил.

— Нэлл.

Она почувствовала запах маминого крема для рук с ванилью и открыла глаза. Над ней стояла Маргарет.

— Я опаздываю? — спросила Нэлл.

— Сейчас еще семи нет, — Маргарет присела на край кровати. — Не хотела тебя будить, но тебе нужно это увидеть.

Нэлл посмотрела на выражение лица матери на лицо матери и села:

— С Беатрис все хорошо?

— Да, милая, все в порядке. Она крепко спит. Себастьян ушел на работу. Пойдем в гостиную.

Нэлл заставила себя встать из теплой постели и пошла за матерью. Маргарет приехала вчера вечером. Как только Нэлл позвонила, она немедленно ушла с работы и четыре часа ехала на машине из Ньюпорта в Бруклин, ни разу не остановившись. Она спала на надувном матрасе в гостиной, рядом с ней лежал пульт от видеоняни. Она взяла Беатрис на себя, чтобы Нэлл с Себастьяном впервые с момента рождения ребенка могли нормально поспать всю ночь.

В гостиной работал телевизор. Показывали пресс-конференцию, мэр Шеперд стоял на трибуне, к микрофону вышел Джейсон Делл.

Нэлл посмотрела на Маргарет:

— Что произошло?

Делл поднял руку:

— Я буду говорить, только когда все замолчат, — сказал он и отпил воды из бутылки. — Вчера мы произвели повторный обыск в машине Уинни Росс, в ней было обнаружено детское покрывало голубого цвета. Оно находилось в чехле для хранения запасного колеса. По описанию одеяло совпадает с тем, которое пропало из колыбели ребенка в ночь похищения. Эксперты-криминалисты подтвердили, что на ворсинках одеяла были найдены следы ДНК Мидаса и его крови.

— Нет, — сказал Нэлл, сердце ее сжалось в груди.

— Что заставило вас вновь обыскать автомобиль? — выкрикнули из толпы.

Делл заговорил громче:

— Около 6 утра Уинни Росс была арестована. Ей предъявлены обвинения по делу исчезновения ее сына, Мидаса Росса.

Нэлл охнула, Маргарет подошла к ней и взяла ее за руку.

— Вы нашли тело?

— Подробности будут позже. А сейчас я хотел бы поблагодарить детектива Марка Хойта за его кропотливую работу. И выразить свою признательность мэру Шеперду. Вы, господа, дурно о них отзывались, но они оба безупречно справились, — Делл собрал свои бумаги с трибуны. — Пока на этом все, друзья. Спасибо.

На экране появилась запись того, как Уинни ведут от джипа без номеров ко входу в полицейский участок в нижнем Манхэттене. Она смотрела в камеру из-под темных волос, руки ее были сцеплены наручниками за спиной, справа и слева от нее шли люди в форме.

Ее ввели в участок, на экране появилось лицо ведущего, но почти сразу видео стали показывать опять: Уинни выходит из машины, идет к участку, смотрит в камеру, глаза ее пусты, лицо окаменело.

Нет. Фрэнси укачивала Уилла, расхаживая по коридору. Она громко произнесла:

— Нет.

Она взяла телефон со стойки и написала: «Вы получили сообщения? Надо поговорить, я кое-что придумала».

Ей нужно было, чтобы Уилл перестал плакать и она могла спокойно подумать. Она прошла на кухню, с облегчением осознавая, что она наконец-то одна в квартире. Лоуэл повез мать в аэропорт. Последний раз Фрэнси ела вчера днем, от голода у нее кружилась голова, но еда в буфете ее не заинтересовала. Она открыла морозилку, достала пакет замороженной кукурузы и приложила к затылку. В квартире было невозможно находиться из-за жары, ей так хотелось включить кондиционер. Но утром Лоуэл тихонько попросил ее не включать его, чтобы сэкономить на электричестве, пока ей не заплатят за фотосессию, которой на самом деле не было.

— Нет, — еще громче сказала она.

Тело не нашли, значит, он мог быть жив.

В дверь подъезда опять позвонили, как это происходило постоянно в последние два часа. Журналисты требовали комментариев. Фрэнси звонила миссис Кэрен, квартирная хозяйка, она просила сделать что-нибудь, чтобы они убрались с крыльца и ушли, пожаловалась, что они разбили ей горшок с геранью. Фрэнси проверила телефон, ей не терпелось получить ответ от Нэлл и Колетт, она снова набирать сообщение свободным большим пальцем: «Я серьезно. Надо поговорить со Скарлет. Думаю, она поможет».

Уинни подумала, что та женщина, которая поливала цветы на балконе напротив дома Уинни, могла быть Скарлет. Она поначалу сомневалась, но вчера ночью, пока Лоуэл спал в их постели, а Барбара на диване, она заперлась в их душной ванной без окон и изучала тетрадь, которую хранила в ящике с бельем. Она пыталась понять, что же она упустила. Через полчаса она стояла голая под душем, на голову и шею ей капали обжигающе ледяные капли, волосы, словно занавески, свисали вдоль лица. И тут она вспомнила. На последней встрече Майских матерей Скарлет сказала, что у Уинни депрессия. Фрэнси очень четко вспомнила этот момент. Они сидели на покрывалах и пили вино, которое купила Нэлл. Скарлет сказала, что очень переживает за Уинни. Сказала, что они живут рядом и иногда вместе гуляют.

Фрэнси аккуратно переложила Уилла в детское креслице, с трудом вставила ему в рот соску и открыла на телефоне последние отправленные сообщения: «Вдруг Уинни рассказала ей что-то важное».

Она нажала на «отправить», и телефон сразу зазвонил. Это была Колетт. Судя по голосу, она плакала.

— Фрэнси, прекрати, пожалуйста. Ты хватаешься за соломинку.

— Это не так, — Фрэнси тоже заплакала. — Я насчет голубого одеяльца. А что, до этого полиция не проверяла багажник машины Уинни?

— Они не так сказали. Они обыскали ее еще раз. Кто-то…

— Я всю ночь не спала, думала об этом. Если Уинни призналась Скарлет, что у нее депрессия, вполне может быть, что она еще что-нибудь ей рассказала. Может, ответ кроется там, иногда можно упустить…

— Нет, — Колетт теряла терпение. — Ты должна меня услышать, Фрэнси. Понимаю, это тяжело. Всем нам тяжело. Но я начинаю всерьез волноваться.

— Понимаю, я сама волнуюсь и…

— Фрэнси, я начинаю волноваться за тебя.

— За меня? При чем тут вообще…

— Тебе нужно отдохнуть, Фрэнси. Ты не в состоянии трезво мыслить. Тебе надо…

— Но ведь они не сказали, что он мертв. Тела не нашли, — Фрэнси так сдавило горло, что ей казалось, она может задохнуться. — Может быть, он жив и его еще можно спасти. Нужно вернуть ребенка матери.

— Нет, — резко сказала Колетт. — Ему нельзя к матери. Это ее вина. Пора это принять. Все кончено.

Фрэнси швырнула телефон на диван. Кончено?

В нижнюю дверь снова позвонили, затем она услышала, что кто-то поднимается по лестнице. В квартиру постучали. Фрэнси была уверена, что это пришла миссис Кэрен, чтобы сообщить ей, что так больше продолжаться не может и она их выселяет. Им всем — ей, Лоуэлу, ребенку — будет негде жить.

— Фрэнси? Ты тут? — за дверью послышался мужской голос.

Она подошла к двери:

— Кто там?

— Дэниел.

— Дэниел? — у нее голова пошла кругом. Имя звучало знакомо. Где-то она его слышала. Дэниел.

Она закрыла глаза и прижала пальцы к вискам. Она вспомнила ту статью. Интервью, которое Уинни дала после смерти своей матери: «Дэниел меня поддерживает. Лишь он помогает мне переживать это горе».

Он застучал сильнее.

Молодой человек Уинни? Пришел сюда, к ней? Это Уинни его отправила? Может, она передала какое-то послание, — и это приведет Фрэнси к Мидасу?

— Фрэнси, пожалуйста, открой, мне нужно с тобой поговорить.

Она отодвинула засов, чуть-чуть приоткрыла дверь и посмотрела на лестничную площадку. И сказала одними губами:

— Одди.

— Вы с ней встречались?

— Да. Очень давно.

— А сейчас вы вместе?

— Нет, нет, совсем ничего такого.

Уилл заплакал, Фрэнси встала, но Одди опередил ее, достал Уилла из детского кресла и взял его на руки. Укачивая ребенка у груди, Одди стал ходить по гостиной.

Она села обратно в кресло, не сводя глаз со своего сына.

— Но вы же ведь…

— Мы просто очень близкие друзья, — он опустил глаза в пол, стараясь не смотреть на нее. — Когда умерла ее мама, она рассталась со мной. Она от всех отдалилась, от меня в том числе. Я, как мог, старался ее переубедить, но она не хотела меня видеть.

— Не понимаю, зачем ты пришел.

Он засмеялся странным, даже горьким смехом:

— Честно говоря, сам не знаю. Просто хотел тебя увидеть. Ты, наверное, единственная понимаешь, что здесь происходит.

— Ты о чем?

— Уинни этого не делала.

Фрэнси так устала, что плохо соображала. Ей не нравилось, что Уилл был у него на руках, но у нее кружилась голова.

— Насчет того ареста. Почему…

— Откуда ты про это узнала?

— Я видела фотографию.

— Я так и подумал. В Интернете нашла, но зачем же…

— Нет, не в Интернете. Нам ее прислали.

Он замер:

— «Нам» это кому?

— Нам. Мне, Нэлл, Колетт.

— Как это прислали? А кто?

— Не знаю. Мое письмо пришло по почте. Колетт его получила в офисе мэра. Там не было обратного адреса.

— В офисе мэра? — он закрыл глаза. — Ничего не понимаю.

— Что ты сделал?

— Я чуть не убил человека.

Фрэнси встала и забрала у него Уилла:

— Уходи. Сию секунду. — Она повернулась к нему спиной, закрывая собой Уилла. — Иначе я позвоню в полицию.

— Нет, Фрэнси, послушай. Это не то, что ты думаешь. Я сделал это, чтобы защитить Уинни. Она была в опасности.

Она обернулась:

— В опасности?

— У нее был сумасшедший фанат.

— Я знаю, Арчи Андерсен. Я про это читала.

Одди кивнул:

— Это случилось, когда мы с Уинни уже расстались. Он подкараулил ее у выхода из метро. Я сначала не был уверен, что это он, но на всякий случай пошел за ними. Он зашел за ней в дом, схватил ее, вытащил на лестничную площадку. Через секунду я на него набросился. Он меня даже не увидел. Я так сильно бил его головой об пол, что проломил ему череп. Он много месяцев провел в больнице.

— Тебя посадили?

— На девять месяцев. Я признал себя виновным в причинении вреда здоровью средней тяжести в обмен на смягчение приговора. Меня приговорили к одному году, но освободили досрочно за хорошее поведение. По запросу адвокатов Уинни судья закрыл дело, нам удалось избежать вмешательства прессы. После этого Уинни ушла из сериала и сделала все, чтобы скрыться от общественного внимания.

— А Арчи Андерсен поправился?

— Настолько, чтобы переехать в Западную Виргинию, там совершить неумелую попытку ограбления и убить пожилую пару. Он уже одиннадцать лет в тюрьме.

Фрэнси покачала головой:

— Об этом нет официальной информации.

Одди посмотрел на нее:

— Разве?

У Фрэнси пересохло во рту, она прижалась губами к голове Уилла. Значит, он в тюрьме.

— Почему же ты просто не сказал нам, что вы с Уинни друзья?

— Уинни очень закрытый человек, — Одди сел на диван. — Ты, может быть, обратила внимание? Когда у нас родились дети, она предложила мне сходить на встречу «Майских матерей». Но попросила ничего не рассказывать о нашем прошлом. Нас бы сразу забросали вопросами. Она не любит говорить о том времени.

— Ушам своим не верю. Ты ради нее сел в тюрьму.

— Да, — по лицу его пробежала тень. — И я не задумываясь сделал бы это еще раз. Я сделаю все, чтобы защитить ее. — Он посмотрел в пол. — И Мидаса.

Фрэнси несколько секунд смотрела на него.

— Послушай, — сказала она, садясь рядом с ним на диван. — У меня есть одно предложение. Вчера мне кое-что пришло в голову, и мне кажется, это может помочь.

Он не поднял глаз, но Фрэнси показалось, что он изменился в лице. Когда он наконец поднял голову, на его лице была улыбка:

— Это может ей помочь?

Глава XXI

День тринадцатый

КОМУ: «Майские матери»

ОТ КОГО: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 17 июля

ТЕМА: Совет дня

ВАШ МАЛЫШ: ДЕНЬ 64

Когда у вас рождается ребенок, все вокруг так и лезут с советами (Ха! Кто бы говорил!). Как с этим быть? Прежде всего, ни в коем случае не воспринимайте это всерьез! Если вы будете прислушиваться к каждому совету, это может всерьез расшатать вашу уверенность в себе. И поймите, что это все из лучших побуждений. Мы с вами любим своих малышей больше всего на свете, но ведь и другим (да-да, бабушка, мы о тебе!) тоже хочется играть роль в жизни малыша.

Колетт смотрела на солнечные зайчики у Чарли на щеках. Он обнимал ее за талию.

— Мы вместе уже пятнадцать лет, знаешь, как редко ты при мне плакала?

Она кивнула и закрыла глаза. Она не переставая думала о Уинни, о том, как ее вчера вели в участок. Ее вновь охватила тоска.

— Жаль, что мы не поговорили об этом раньше, — сказал Чарли, притягивая ее к себе.

Накануне вечером, увидев новости про Уинни, Колетт потеряла самообладание и обо всем ему рассказала. Рассказала, как отксерила документы из дела и забрала флешку. Как старалась не распускаться, как она тревожилась за Поппи, пристально наблюдала за ней, надеясь хоть на какие-нибудь признаки улучшения. Как тяжко ей сохранять равновесие между тем, чтобы быть хорошей женой, хорошей матерью, успешной писательницей.

— А чего тебе хочется сейчас? — теперь Чарли задал ей вопрос.

— Не знаю.

Она услышала в видео-няне хныканье Поппи и поднялась, чтобы пойти за ней, но Чарли положил ей руку на спину.

— Пусть она секундочку попробует справиться сама.

Колетт расслабленно вернулась в его объятья.

— На самом деле, я сказала неправду. Я знаю, чего мне хочется. Я хочу проследить, чтобы с ней все было в порядке. Хочу какое-то время побыть просто мамой. А потом снова буду писать. Уже что-то свое, — она вытерла слезы уголком наволочки. — Хотя мозг у меня больше не работает, и мне не о чем писать.

Чарли улыбнулся:

— Сделай, как все матери. Напиши о том, каково это, иметь ребенка.

— Пойду возьму ее, — сказала Колетт, когда Поппи снова заплакала.

— Я сам, — он сел и стал искать на полу возле кровати свои трусы. — Сегодня суббота. Не вставай, поспи еще.

Колетт выключила видео-няню и нырнула обратно в постель, вдыхая запах Чарли, оставшийся на ее подушке. За окном у кормушки, которую она несколько дней назад повесила на пожарной лестнице, собрались скворцы. Она закрыла глаза, ей хотелось провести так весь день, не думая о своей печали, об Уинни, которую вели в участок, не готовясь каждую секунду к тому, что обнаружат тело Мидаса.

Ее телефон, лежавший на столике возле кровати, зазвонил. Она хотела не брать трубку, но понимала, что не сможет удержаться.

Она села и взяла телефон:

— Алло.

— Ты идешь?

Колетт ответила не сразу:

— Нет.

— Уже почти девять. Ты же придешь, да?

Колетт потерла глаза:

— Нэлл, я не знаю, я…

— Нет, Колетт. Не поступай так. Ты обещала, что будешь. Мы обе обещали, — Нэлл на секунду замолчала. — Я не шучу, Колетт. Мы должны это сделать. Мы же ей обещали.

Чарли варил кофе, Поппи умиротворенно ворковала, лежа в детском стульчике, который стоял у его ног. Колетт вошла в кухню, одетая в желтый сарафан: — Мне нужно уйти ненадолго.

— Ты не говорила. А куда?

— Есть одно маленькое дело, я быстро, — она поцеловала его. — Скоро вернусь. Угадай, чем мы займемся сегодня вечером?

Он обнял ее за талию и прижался к ней бедрами:

— Дай угадаю.

Она рассмеялась:

— Правильно. Я забронировала нам столик.

— На троих?

— Нет, позвала няню.

— Правда что ли? А кого?

— Соню со второго этажа. Ты знал, что она два года работала няней в семье с близнецами?

Он вздернул голову:

— Конечно, знал. И спасибо тебе. Будет здорово, — он поцеловал ее длинным поцелуем. — Не забудь зонтик, кажется, будет дождь. И возвращайся поскорее.

Нэлл ждала ее у «Спота», держа над головой влажную от дождя газету. В руке у нее был кофе со льдом.

— Прости, что опоздала.

— Пошли, — Нэлл допила кофе и выбросила стаканчик в мусорку. — Фрэнси мне уже три раза звонила.

Колетт едва успевала за Нэлл. Она понимала, что поступает правильно. Вчера вечером к ней пришла Фрэнси с опухшими глазами и на одном дыхании выпалила, что вчера к ней приходил Одди, он встречался с Уинни, когда они учились в школе. Фрэнси рассказала ему, что на последней встрече «Майских матерей» Скарлет сказала, что у Уинни депрессия. И что она почти уверена, что тогда, стоя с Уинни на террасе, она видела именно Скарлет.

— Он считает, мне нужно с ней поговорить, — рассказала Фрэнси. — Говорит, это отличная мысль. Я ей много имейлов отправила, она не отвечает. Одди говорит, надо довериться своей интуиции и не сдаваться. Я хочу ее отыскать. Мы с Одди считаем, что это может быть наш последний шанс найти Мидаса и помочь Уинни.

— Фрэнси, это безумие, — сказала Колетт.

— А вот и нет. Мы даже не знали, что у Уинни депрессия. Тем более, что Скарлет из тех женщин, которые всегда знают, что делать. Точно тебе говорю, надо с ней встретиться.

Колетт не могла забыть, сколько отчаяния было в глазах Фрэнси, она вспоминала об этом, с трудом поспевая за Нэлл вниз по холму.

— И какой план? — спросила Нэлл.

— Пусть она оставит это письмо. А потом предлагаю выпить кофе и поговорить с Фрэнси. Скажем, что очень за нее волнуемся.

— Хотелось бы сразу перейти к кофе. Представляешь, что подумает Скарлет, когда прочтет письмо?

— Согласна, это глупо, но я больше ничего не могла поделать.

Они услышали раскаты грома, дождь усилился. Колетт придвинулась к Нэлл, чтобы та тоже шла под зонтиком чтобы укрыть ее под зонтиком.

— Я поговорила с издателем Чарли. У нее было похожее что-то подобное после рождения первого ребенка. Она дала номер своего психотерапевта.

— Отлично. А если Фрэнси откажется идти, мы позвоним Лоуэлу. Пусть знает, что все серьезней, чем кажется.

Они свернули за угол и увидели, что Фрэнси ждет их у здания в самом конце улицы. Кто-то стоял вместе с ней под зонтиком.

— Это Лоуэл? — спросила Колетт.

Нэлл прищурилась:

— Нет, Одди. Ты знала, что он придет?

— Нет, я думала, мы будем втроем.

— Вы опоздали, — сказала Фрэнси, когда они подошли. Она подняла руку с конвертом. — Хотите прочесть? Одди, — она посмотрела на него — то есть, извини, Дэниел сказал, что нормально.

— Уверена, что нормально, — сказала Колетт. — А что ты написала?

Фрэнси лизнула конверт и запечатала его:

— Все то, что я тебе вчера сказала. Я спросила, не знает ли она чего-то, что может помочь.

— Отлично, — сказала Колетт.

Фрэнси глубоко вздохнула и поднялась по лестнице. Одди подошел к Колетт.

— Вы не против? — спросил он, кивнув на зонтик.

Он прижался к Колетт плечом, она почувствовала на своей шее его дыхание. Они смотрели, как Фрэнси под зонтиком склонилась к почтовым ящикам и читала написанные на них имена.

— Я так и думала! Это ее квартира! — сказала она. Из дверей вышла женщина и толкнула Фрэнси в бедро.

— Простите, — сказала она. — Вы будете заходить?

Фрэнси посмотрела на них, Колетт покачала головой:

— Нет, просто оставь письмо в…

Фрэнси взялась за ручку: — Да, спасибо.

— Черт побери, — пробормотала Нэлл.

— Пошли, — сказала Колетт, увидев, что Фрэнси вошла в дом.

Она взбежала по ступенькам и успела остановить дверь, до того как та закрылась. Нэлл поднялась за ней.

— Ты с нами? — спросила она у Одди.

— Нет, — сказал он, натягивая капюшон. — Лучше я тут постою. На всякий случай.

— Да, стой на стреме, — сказала Нэлл и перешла на драматический шепот. — Если мы не вернемся через три дня, вызывай полицию.

Колетт и Нэлл вошли в подъезд.

— Фрэнси, — сказала Колетт, остановившись у покрытой ковром лестницы. — Оставь письмо и пойдем отсюда.

— У меня нет на это времени, — сказала Нэлл, поднимаясь по ступенькам. — Мама сегодня уезжает.

Колетт стала подниматься за Нэлл на третий этаж и увидела зонтик Фрэнси, стоявший у стены возле открытой двери. Колетт вошла в квартиру и прошла в маленькую кухню. В коридоре аккуратно стояли картонные коробки с вещами, на них ровными печатными буквами было написано: КАСТРЮЛИ И СКОВОРОДКИ. ПОСТЕЛЬНОЕ БЕЛЬЕ. ПОСУДА. Барная стойка на кухне была завалена детскими бутылочками, витаминами для беременных, коробками с китайскими травами и упаковками чая для повышения лактации.

Фрэнси стояла в гостиной, которая была отделена от кухни широкой барной стойкой, покрытой белой плиткой. Она осматривала комнату.

— Как ты вошла? — спросила Нэлл.

— Дверь… была не заперта.

Колетт посмотрела на дверную ручку, она оказалась старая и расшатанная. Заметив на полу отвертку, она спросила:

— Фрэнси, ты что, взломала дверь?

— Нет, просто ручка сломана.

— Так, это уже слишком, — сказала Колетт. — Оставь письмо снаружи.

— Я оставлю, — рассеянно сказала Фрэнси, прошла мимо Колетт, мимо коробок в коридоре, и направилась в спальню. — Погодите минутку.

Колетт вздохнула и заметила, что Нэлл листает тетрадь, которая лежала на столешнице.

— Гляди, — сказала Нэлл. — Это таблица кормлений и смены подгузников. — Она перевернула страницу. — Господи, она делает отметку всякий раз, когда ребенок срыгнет.

— А ты нет? — спросила Колетт.

— Конечно, я все записываю. Но только если рыгает Себастьян. У меня целый склад с такими записями.

Фрэнси вернулась в кухню и прошла мимо них. Не говоря ни слова, она открыла стеклянную дверь и вышла на большой балкон. На перилах стояли горшки с цветами и маленький томатный куст. Она несколько секунд осматривала двор, а потом вернулась, кудри у нее были влажными от дождя. Она заглянула в кладовку рядом с кухней:

— Как думаете, могло у нее быть видеонаблюдение или скрытая камера, чтобы следить за няней?

— Нет, — ответила Колетт. — Она подошла к кладовке и захлопнула дверь. — Абсолютно точно нет. — Колетт положила руку Фрэнси на плечо. — Оставь ей письмо. Больше ты ничего не можешь сделать.

Нэлл подошла к ним:

— Фрэнс, Колетт права. Пойдем, посидим в «Споте». Неделя выдалась непростая. Пойдем, маффины за мой счет, — она ущипнула себя за складку на талии. — Вернее, за счет моей фигуры.

Фрэнси высморкалась:

— Думаете, она позвонит, когда прочтет письмо?

— Да, — сказала Колетт. — Ты правильно поступила. Но сейчас пора идти.

Фрэнси кивнула:

— Я забыла в спальне сумку. — Она пошла к спальне, а Колетт в гостиную, чтобы закрыть дверь на террасу.

Нэлл посмотрела в коридор:

— А странно будет воспользоваться ее туалетом? Не надо было столько кофе пить.

Но подойдя к двери, она изменилась в лице.

— Что случилось? — спросила Колетт.

Нэлл подняла руку:

— Послушай.

Колетт прислушалась и уловила далекий детский плач.

— Это же не она? — прошептала Колетт.

— Нет, она же уехала, да?

— Тихо, маленький, тс-с-с, — на лестнице послышались торопливые шаги. — Мы почти дома.

— Господи боже, — прошептала Нэлл и схватила Колетт за руку. — Она вернулась.

Колетт пошла за Нэлл в спальню и закрыла дверь. Они услышали, как Скарлет вошла на кухню.

— И что теперь? — спросила Нэлл.

— Не знаю.

Нэлл поспешно подошла к окну:

— Тут нет пожарной лестницы или чего-то такого?

— Фрэнси, — сказала Колетт. — Где ты витаешь? Она вернулась.

Но Фрэнси словно не слышала ее. Она стояла у стола в углу комнаты и рылась в одном из ящиков с отсутствующим выражением лица. Скарлет пела на кухне:

«Спи, малюточка, не плачь. Мама тебе купит новый мяч».

— Ну что, мой хороший, — сказала она. — Пора обедать. Тс-с-с. Мама с тобой. Сейчас только переоденусь в сухое.

Дверь распахнулась, и спальню заполнил пронзительный крик Скарлет.

— Колетт, — мокрые волосы Скарлет свисали по спине, лицо перекосилось от страха. Она посмотрела на Нэлл с Фрэнси и обеими руками обняла ребенка, защищая его. Он юлил в кенгуру под чехлом от дождя. — Что ты тут делаешь?

Колетт издала нервный смешок:

— Скарлет, боже, до чего неудобно вышло.

Фрэнси вышла вперед:

— Мы пришли поговорить об Уинни.

— Уинни? Не понимаю, это связано с теми имейлами, которые ты мне слала?

— Да. Ты не отвечала. Нам оставалось только прийти самим, — в голосе Фрэнси проскальзывали подозрительно резкие нотки, глаза были безумные.

Колетт вдруг подумала: куда делся Одди? Почему он не предупредил их, что Скарлет вернулась?

— Честно говоря, Фрэнси, если бы я тебе ответила, то попросила бы больше мне не писать. Ты прислала мне возмутительное количество писем.

— Я на днях была у Уинни и видела, как ты вышла на балкон.

— На балкон? Меня же не было дома.

— Нет, я тебя видела. У тебя в руках была лейка.

Скарлет покачала головой:

— Так, ну ладно…

— Уинни доверилась тебе, — сказала Фрэнси. — Ты сама так сказала на последней встрече. Она призналась, что у нее депрессия.

Ребенок Скарлет тихонько захныкал от голода, она стала укачивать его:

— Да, и…

— И ты в тот вечер была дома? — голос Фрэнси звучал сурово. — С родителями мужа?

— Я рассказала полиции все, что мне известно, — Скарлет перевела взгляд на Колетт и Нэлл. — Извините, но вы перешли все границы: забрасываете меня письмами, вломились ко мне в квартиру, — голос ее клокотал от злости. — Уж не говоря о том, что это все противозаконно.

У Колетт от стыда горела шея:

— Скарлет, прости нас. Мы хотели просто оставить письмо…

— Как вы сюда попали?

— Дверь… была не заперта, — сказала Фрэнси.

— Не заперта? — покраснела Скарлет. — Как глупо с моей стороны.

— Мы не собирались… — Колетт пыталась говорить спокойно. — Мы…

— Мы не планировали заходить внутрь, — сказала Нэлл, подошла к Фрэнси и положила ей руку на плечо. — Давай мы просто уйдем и оставим тебя в покое, чтобы ты спокойно занялась своими делами?

Младенец на руках у Скарлет плакал все громче. Она повернулась и пошла к кухне:

— Хорошая мысль.

Колетт выдохнула:

— Пойдемте.

Нэлл потянула Фрэнси к двери, но та высвободила свою руку и вернулась к столу.

— Фрэнси, — прошипела Нэлл, — это не смешно, пойдем же.

Фрэнси молча достала из ящика стопку бумаг и показала им.

«Натуральные средства от закупорки молочных протоков», «Как уложить ребенка: 6 бесценных подсказок».

— Фрэнси, хватит, пошли…

В ответ Фрэнси показала распечатки:

ГВЕНДОЛИН РОСС АРЕСТОВАНА ПО ПОДОЗРЕНИЮ В ПРИЧАСТНОСТИ К ИСЧЕЗНОВЕНИЮ СВОЕГО СЫНА

ЛАКЛАН РЕЙН ПОДТВЕРДИЛ СВОЮ СВЯЗЬ С ИНТЕРНОМ ИЗ ГОСУДАРСТВЕННОГО ДЕПАРТАМЕНТА ЭЛЕН ЭБЕРДИН

Фрэнси взглянула на следующую распечатку. Это был имейл от Нэлл. «„Веселая лама“, 4 июля, 20:00. Приходите все, особенно Уинни. Ответ „нет“ не принимается».

Фрэнси дрожащими руками открыла тетрадь, и они вместе стали читать:

Что если мне не поверят? Я наконец-то смогла сказать это вслух. Если они поймут, что все это неправда?

Что если меня посадят в тюрьму?

Джошуа от меня отвернулся. Я знаю, одно упоминание об этом приводит его в ужас.

Фрэнси перелистнула страницу, к их ногам упала стопка сложенных бумажек. Нэлл подняла их и развернула.

Это была та фотография Одди. В трех экземплярах.

Колетт закрыла глаза, она слышала только, как капли дождя барабанят чердачному окну.

— Господи, — чуть слышно сказала Нэлл.

Колетт открыла глаза. Давай, одними губами сказала Фрэнси.

В дверях появилась Скарлет. Ребенок плакал все сильнее.

— Он, кажется, голодный, — сказала Фрэнси. — Я могу тебе как-то помочь?

— Ты можешь уйти. Муж уже паркуется, он сейчас поднимется. Поверь мне, он без всякого понимания отнесется к вашему визиту.

Колетт подошла к Скарлет, представила, как сбежит по лестнице на улицу и под дождем понесется домой к Чарли и Поппи. Все это казалось ненастоящим. Но тут она встретилась взглядом с Нэлл и Фрэнси и почувствовала, что придвинулась к Скарлет поближе.

— Что ты делаешь? — спросила Скарлет, закрывая голову ребенка ладонями.

Колетт потянула за чехол от дождя. Скарлет отпрянула, но Колетт мельком увидала волосы и лицо ребенка.

— Мидас, — сказала Фрэнси из-за плеча Колетт, а Скарлет поспешила на кухню. Колетт пошла за ней на подгибающихся ногах.

Он кричал все громче, Колетт догнала Скарлет. Она сунула руки в кенгуру и обхватила ими ребенка. Она почувствовала, как Скарлет тянется к раковине, и увидела, что в руке у нее зажат нож.

Потом все почернело.

Я кладу нож на стол.

Фрэнси не двигается, Нэлл стоит на коленях около Колетт, которая упала на пол. Ребенок у моей груди кричит.

— Посмотрите, что вы натворили, — говорю я, посмотрев на него. — Вы расстроили Джошуа.

— Скарлет, что же ты… — Фрэнси подходит поближе. — Отдай его мне. Отдай мне Мидаса.

— Мидаса? Он мертв. Это Джошуа, — я вижу в его глазах ужас и шепчу ему на ухо: — Не бойся, милый, все будет хорошо.

Перед глазами все кружится. В воздухе блестит пыль. Они пришли в гости.

Я принимаю «Майских матерей» у себя дома.

Нэлл плачет, у ее уха телефон. Нужно соображать быстрее. Я подхожу к ней и вырываю телефон из рук.

— Нет, отдай, — она не в себе. — Нужно вызвать скорую.

Я спокойно кладу телефон в раковину и включаю воду:

— Дамы, на наших встречах запрещены телефоны. Это же невежливо, — я поворачиваюсь к Фрэнси. — И твой тоже.

— Мой?

— Да, — я протягиваю руку. — Отдай телефон.

Фрэнси роется в заднем кармане шортов. На ней все те же светло-зеленые, покрытые пятнами от молока, плохо на ней сидящие шорты из «Олд Нэйви», которые она, бедняжка, надевает на все встречи:

— Телефон? Я не…

Я перешагиваю через Колетт, разворачиваю Фрэнси, впившись ногтями в ее мягкие бицепсы, и достаю телефон у нее из кармана. Бросаю его в раковину рядом с телефоном Нэлл, сверху выдавливаю голубое средство для мытья посуды и смотрю, как они исчезают под пеной. Бросаю взгляд на свое отражение в буфете, замечаю, что под глазами мешки, а волосы в жутком состоянии. Я выгляжу ужасно.

Я щиплю себя за щеки, чтобы к ним прилила кровь, и взбиваю волосы пальцами. Нужно получше готовиться к этим встречам и хорошо выглядеть. Я же знаю, как много значения эти женщины придают внешности.

— Прошу прощения, — говорю я, поворачиваясь к Фрэнси. — Не хотела грубить. Просто у Джошуа последнее время не очень хорошее настроение, я немножко устала от этого. Ну, вы сами знаете, как это бывает, да ведь?

Я иду к входной двери, вкручиваю дверную ручку на место и закрываю дверь на цепочку. Становлюсь на колени и, собравшись с силами, подпираю дверь коробками с вещами. Когда я встаю, голова слегка кружится.

— Когда так льет, нет смысла идти в парк, — я направляюсь к холодильнику. — Давайте устроим встречу здесь, так удобней. И ребенка надо кормить.

Я достаю из морозилки бутылочку с грудным молоком, одну из последних, которую я успела сцедить до того, как у меня ушло молоко. Я понимаю, что стоило отнестись к этому серьезней, ставить будильник ночью и продолжать сцеживаться, пить больше трав и отвратительного чая для лактации. Я опять не справилась.

— Садись, — говорю я Фрэнси и ставлю бутылочку в микроволновку. — И не надо, пожалуйста, говорить, что в микроволновке молоко теряет все свои полезные качества. Я в курсе. Я те же книжки читала. И я выбрала для себя свой собственный подход к материнству, называется «Матери: да пошли вы в жопу». — Я смеюсь и обращаюсь к Колетт, которая лежит в луже крови на плиточном полу. — Может, напишешь для кого-нибудь книжку об этом?

Я беру бутылочку и сажусь на диван. Окидываю их взглядом и замечаю что-то странное:

— Постойте. А где же ваши дети?

Фрэнси молчит, но меняется в лице. Она, кажется, взяла себя в руки.

— Сегодня же у нас девичник, — говорит она и садится рядом со мной, не спуская глаз с Джошуа. — Ты что, забыла? Мы же договорились, что придем без детей. Скажи, Нэлл?

— Девичник? — я слегка отодвинула верхнюю часть кенгуру и вставила соску от бутылочки Джошуа в рот. — Здорово. Я, наверное, не увидела письмо. Надеюсь, вы не голодные. Просто наша встреча случилась спонтанно, я не успела подготовиться.

На полу стонет Колетт, я вижу, что Нэлл прижимает к ране на ее боку хорошее полотенце для рук.

— Ты принесла маффины? — спросила я у Колетт.

— Маффины? — Нэлл бледна, как мел.

— Разве это не ее фишка? Она приносит маффины, а все остальные привносят тоску.

Я чувствую, что Джошуа зашевелился, и убираю бутылочку. Он рыгнул. Очень тихо, но все равно считается. Я встаю, чтобы сделать отметку в таблице, потом решаю вернуться на место. Отмечу потом, когда они уйдут.

— А может, выпьем кофе? — спросила Фрэнси.

— Кофе? А как же твои молочные протоки? Я же говорила, от кофеина будет только хуже.

— Знаю, я больше не кормлю грудью. Только смесь.

— Да ты что? Смесь? Как грустно.

Джошуа смотрит на меня, и я понимаю, что невозможно бесконечно избегать его взгляда. Я вижу, что он осуждает меня. В этот момент он так похож на своего отца. Он как будто спрашивает меня, как я могла такое допустить, почему не постаралась избежать этого, ведь я же обещала. Я отвела глаза:

— Кофе? Сейчас поищу.

Я вернулась в тесную кухню и открыла буфет:

— Ой, а кофеварку я уже упаковала. Придется пить чай для лактации. Куда же подевались кружки?

Я ставлю чайник и роюсь в коробке у двери, нахожу кружку с безвкусной надписью «Кейп-Код — рай для влюбленных», которую мне подарил доктор Г. Он шутки ради купил ее у обочины на заправке, когда мы два года назад впервые уехали вместе на выходные. Мы тогда в первый раз занимались сексом не у него в кабинете, включив машину белого шума на полную громкость (на случай, если следующий пациент придет пораньше). В те дни он впервые сказал, что влюблен в меня, это было задолго до того, как я поняла, какое он чудовище.

В глубине буфета я нашариваю закрытую банку с солеными огурцами и банку черной фасоли. Я открываю банку с огурцами, кладу фасоль в чистую миску и когда вода закипает, ставлю чай и закуски на кофейный столик.

— Выглядит аппетитно, — говорит Фрэнси, но по ее лицу видно, что она не оценила мои усилия по достоинству.

Я ее хорошо знаю, уверена, она осуждает меня за то, что я ничего не испекла. Она берет свою кружку:

— Как ты помнишь, мы обычно начинаем встречи с традиционной истории.

— Ты имеешь в виду историю рождения? — смеюсь я. — Это же я придумала, нет?

Фрэнси кивает:

— Ты хозяйка, тебе и начинать.

Я умоляю Джошуа взять соску, которая пристегнута к его футболке:

— Ну что ж, я родила в День матери. Я легла поспать…

— Нет, — прерывает меня Фрэнси. — Начни раньше. С беременности.

— А, хорошо. Дай-ка вспомнить. Доктор Г. не хотел больше детей. Он говорит, я его обманула, но я же пила противозачаточные. Я тот самый один процент, — я смеюсь. — Не то, что ты подумала. Я имею в виду, тот один процент вероятности, о котором пишут на упаковке.

— Доктор Г.?

— Мой психотерапевт. Отец Джошуа. Я однажды назвала его своим бойфрендом.

Когда я вспоминаю о том эпизоде в баре в Куинсе, внутри все сжимается. Мы зашли в бар неподалеку от отеля, где мы иногда встречались. «А моему бойфренду, пожалуйста, виски сауэр», — сказала я барменше, женщине лет семидесяти. На растянутых мочках висели пластиковые сережки, за ней среди пыльных бутылок с ароматизированной водкой стоял пластиковый стаканчик с окурками.

Она отвернулась, чтобы приготовить коктейль, а он сидел рядом со мной и кипел от злости: «Не смей больше так меня называть, — прошептал он мне на ухо, вцепившись мне в бедро. Когда я позднее перед ним раздевалась, я заметила, что на бедре осталось пять фиолетовых синяков. — Мы не какие-то сраные подростки».

— Он женат, — рассказываю я Фрэнси. — Но мы были вместе два года. — Я закатила глаза. — Ну, то есть то расставались, то снова сходились.

Фрэнси кивнула:

— Это он сейчас паркуется? Он твой муж?

— Что? — А, точно, я же сама так сказала. — Нет, я не замужем.

— И что же, доктор Г…

— Мы уже много месяцев не говорили, с тех пор как я сказала, что решила оставить Джошуа. Он слегка сумасшедший. Я бы сказала, что у него нарциссическое расстройство личности. Таким как он сложно любить других людей. Я от него про это расстройство и узнала, кстати. «Твой отец мог любить только одного человека — самого себя». Доктор Г. все время это повторял, но, клянусь богом, он мог точно так же сказать о себе.

Я с удивлением отмечаю, что у меня в комок в горле. Об этом непросто рассказывать.

— В общем, родители мои были не лучшим примером для подражания, я не собиралась заводить детей. Но тут появился Джошуа, и в моей жизни не было ничего более желанного. С тех пор как он появился — в виде розового крестика на пластиковой полоске, — я уже знала его.

Я глажу Джошуа по спинке и вспоминаю о тех счастливых днях, когда я чувствовала, что он растет внутри меня. Я читала ему книги, сидя в ванной. Ходила с ним гулять по утрам на новую детскую площадку, обещала, что когда-нибудь приведу его сюда. Я ходила босиком по песочнице, представляла, как он будет собирать камни и учиться лазить по деревьям. Делать все, что обычно делают дети.

— Он был такой активный, все время толкался. Сообщал, чего хочет. — Я смеюсь и насыпаю в чай еще сахару. — Помнишь, как они разговаривали с нами изнутри?

Фрэнси не реагирует, и я понимаю, что ушла от темы.

— Извини. Доктор Г. вечно твердил, что я слишком много говорю и могу до смерти наскучить, — я прижала пальцы к вискам, пытаясь привести мысли в порядок, сосредоточиться на своей истории, а не на том, как Джошуа на меня смотрит.

— Скарлет, сосредоточься, — говорю я и улыбаюсь Фрэнси. — Я четко спланировала роды. Понимаешь, никакой эпидуралки, телесный контакт, обсыпать его всякой органической волшебной пыльцой, дать мне его сразу, не очищая. Но, кажется, всем было наплевать на мой план. Я не успела даже взять его на руки, как они положили его на маленький столик со всякими лампами и проводами.

— Не помню, как звали врача, но я слышала, как она кричала, раздавая указания всем вокруг. Потом она прицепила к нему какие-то трубки, вывезла из комнаты, я даже лица его не увидела. Не увидела, так ли он выглядел, как я себе представляла.

Там был еще один врач, он говорил, что надо наложить швы на разрывы. «Лягте, мама, дайте нам о вас позаботиться».

— Хочешь огурец? — предлагаю я Фрэнси. — Нет? А ты, Нэлл? — У нее опухшие глаза. Она качает головой. — Ну и вот, гипоксически-ишемическая энцефалопатия. Так сказал кто-то из врачей. Другими словами, он задохнулся при родах. Или вот, еще формулировка: гибель плода. Хорошее название для женской панк-группы, вам не кажется? — Я смеюсь и понимаю, что мне сложно остановиться. — Извините, — говорю я в какой-то момент. — Я вообще не думаю, что это смешно. По правде говоря, меня терзает чувство вины. Я была так осторожна во время беременности, делала все возможное, лишь бы не навредить ему. Не знаю, что произошло. Я не хотела ему навредить…

Фрэнси дотрагивается до моей ноги:

— Скарлет, ведь это не твоя…

— Ну и вот, — я встаю и ухожу подальше от жалости, написанной на ее лице. — Потом пришла еще какая-то женщина и спросила, хочу ли я подержать своего сына перед тем, как его заберут. Я не знала, хочу ли я. «А что, люди так делают?» — спросила я ее. «Да, — ответила она. — Чтобы проститься». Так она сказала. Когда его мне принесли, на нем была шапочка, кто-то надел. Как будто мы могли позволить себе эту роскошь — чувствовать холод.

Я замолкаю и прямо рукой отправляю в рот горсть бобов. Я только поняла, как я голодна. Не помню, когда в последний раз ела.

— Они сказали, что мне нужно зарегистрировать его смерть в течение сорока восьми часов. Я не стала. Сказать по правде, я немного из-за этого переживаю. Как думаете, это преступление?

Укачивая Джошуа, я подхожу к двери на балкон и открываю ее. Мне нужно подышать свежим воздухом. Я беру с книжной полки бинокль и смотрю через мокрый двор на дом Уинни. Интересно, чем она занята. Я ее уже два дня не видела, с тех пор как к ней приходил Дэниел. Я видела, как он раздвинул занавески, приготовил ей поесть, сидел с ней рядом на диване, доставал из коробки на коленях бумажные платочки. На кофейном столике стояла ее тарелка с нетронутой едой.

Ах, да, вспоминаю я и кладу бинокль на место. Ее же нет дома. Она в тюрьме.

Я повернулась к Фрэнси:

— Ну, вот и все, — смеюсь я. — Моя история «рождения». Я рада, что до меня дошла очередь. Я хотела вызваться в тот вечер, когда Уинни отказалась. Но не знаю, что-то я засмущалась.

— В какой вечер? — спросила Нэлл.

— Четвертого июля в «Веселой ламе».

— А ты там была?

— Да. Сначала я сидела внутри, у бара, и наблюдала за вами. Я собиралась к вам присоединиться, но мне было неловко. Я никогда не чувствовала себя полноправным членом вашей группы. А потом я, конечно же, познакомилась с парнем.

Я вспоминаю, как он стоял и смотрел на меня. Я знала, чего он хочет. Я только что видела, как он пытался подкатить к Уинни. Сначала он откровенно рассматривал меня со своего места за баром. Потом улыбнулся. Потом подошел и притянул к себе мое тело. Уинни ему сразу отказала, но я не смогла устоять.

— Я согласилась с ним выпить, — рассказываю я Фрэнси. — А потом все само закрутилось. — Я вспоминаю, как мы стояли в туалетной кабинке, его руки были под моим платьем, он умолял меня пойти к нему. Если бы я только согласилась. Я вздыхаю и качаю головой. — У меня давно никого не было.

Фрэнси не двигается:

— На нем была красная кепка?

— Заметный персонаж, да? Он такой привлекательный. Но да, на нем была эта дурацкая кепка.

— Я не понимаю, — говорит Нэлл. — Как тебе удалось забрать ребенка. Ведь Альма…

— Альме повезло.

— Повезло? — спрашивает Нэлл.

— Да. Когда ты отдала мне ключ и я ушла из бара, я думала, что, возможно, придется с ней разбираться. Но она избавила меня от множества хлопот. Она крепко спала.

У Нэлл по подбородку текут слезы:

— Я дала тебе ключ?

— Да. Ты что, забыла, что мы говорили тогда у бара?

Нэлл зажмуривается:

— Вроде помню, по крайней мере, мне так казалось. Но все сказали, что тебя не было. И что я говорила с Джеммой.

— А вот и нет. Погоди-ка, — я встаю и иду к кладовке, достаю с верхней полки белый парик и ковбойскую соломенную шляпу. Я надеваю парик, но он сидит не очень. Я обшариваю полки, оттуда выпадает телефон Уинни: — Ах, вот он где. А я-то думала, куда я его засунула, — я снова надеваю парик и поворачиваюсь к Нэлл. — Узнаешь?

— Это и вправду была ты.

— Да. Я так удивилась, что ты меня не узнала. Колетт и Дэниел — ой, простите, Одди — стояли совсем рядом со мной в течение десяти минут и даже не заподозрили, что это я. Им, конечно, было не до того, они ведь таращились друг на друга влюбленными глазами. Помнишь, Колетт? Ты тогда еще рассказала Дэниелу, что работаешь на мэра. Заставила его поклясться, что это строго между вами. В какой-то момент я решила попытать счастья, подойти поближе, послушать, о чем вы говорите. Я стояла у перил, уткнувшись в телефон. А потом я тебя сфотографировала, Нэлл. У тебя был такой дикий, необузданный вид, — я не удерживаюсь и хмыкаю. — Когда я отправила эту фотографию детективу Хойту, реакция превзошла все ожидания. Я думала, что фотография просто направит Хойта по твоему следу и я выиграю время. А получилось так, что она отвлекла всех от того, что происходило на самом деле. От того, что полиция не сумела найти ребенка. — Я выуживаю из банки еще огурец. — Я видела все: Уинни оставила телефон. Ты удалила приложение. И убрала ее телефон к себе в сумку. А потом мы с тобой столкнулись по дороге из туалета, когда я уже собиралась домой, и ты сказала: «Давай-ка выкурим по сигаретке, я уже сто лет не курила». Мы вышли во дворик для курения, там какой-то милый молодой человек угостил тебя сигаретой. У меня в руках был бокал красного, у тебя — сигарета «Кемел лайт» и джин-тоник, куда я положила свои последние четыре таблетки транквилизаторов. Через полчаса у меня был телефон Уинни и ключ от ее дома. Уж поверь мне, я и подумать не могла, что мы с Джошуа снова окажемся вместе. Я продолжала ходить на встречи, но не думала, что он ко мне вернется.

— На встречи? — спрашивает Фрэнси. — А, точно. Но ты приходила с ребенком.

— Нет, — я поднимаю брови. — Да вы что, у меня в коляске лежала фарфоровая кукла. Спасибо, кстати, что никогда не просили подержать ребенка. В нашей группе все настолько поглощены собой, что мне это сыграло на руку.

— Господи, ты… — Нэлл не может договорить и разражается рыданиями.

— Я пошла за тобой в туалет. Ты пыталась сопротивляться, но, по правде говоря, ты уже почти ничего не соображала. Постойте-ка, слышите? — на лестничной клетке раздается шум. — Другие тоже придут?

— Нет, — говорит Фрэнси и кивает на свою кружку. — У меня чай остыл. Сделаешь мне новый?

— Почему бы и нет, — я кладу Джошуа на плечо, перешагиваю через Колетт и иду на кухню.

— Так что, вы с Джошуа переезжаете в Вестчестер? — спрашивает Фрэнси, пока я включаю плиту. — Как вам там будет хорошо.

— Вестчестер? Да я в жизни туда не поеду… — я постепенно вспоминаю. — Я тогда опять соврала. Ой, какая же я ужасная. Я пока не знаю, куда мы поедем. Мама уже давно умерла, а к отцу я ни за что не поеду. Мы провели несколько дней за городом, у Уинни дома, но туда возвращаться нельзя.

Фрэнси широко распахивает глаза:

— Постой, то есть…

— Ты думаешь, Уинни об этом знала? Нет, конечно. Но в Интернете можно найти все, что угодно, нужно только захотеть. Например, фотографии Дэниела при аресте. Или информацию о том, кто ты на самом деле, Нэлл. Нужна лишь хорошая память на лица и доступ к Lexus Nexus[7]. Адрес загородного дома Уинни я легко нашла в полицейском отчете о смерти ее матери. Я была уверена, что никакого ключа там не будет, но — вот так сюрприз — он лежал под цветочным горшком. Моя мама так же прятала ключ от нашего дома. — Мое лицо омрачается, я вспоминаю те мирные четыре дня, которые мы с Джошуа провели в том доме. — Будь у меня выбор, мы бы там и остались. Но потом Гектор пришел стричь газон и все испортил.

— Гектор? — строго говорит Фрэнси. — Скарлет, ведь ты не…

— Мне больше ничего не оставалось. Он нас увидел. Я была просто в шоке: я стояла и готовила нам омлет на кухне, и тут он вошел. «Вы же вроде в Бруклине», — сказала я. Я ведь за ним следила. После того как черные души журналистов разбредались по домам, Гектор приходил к Уинни. Он покупал ей продукты. Прибирал в доме. Он не собирался за город — это произошло не по плану. Но он приехал, и ему пришлось за это поплатиться, как сейчас случилось с Уинни.

Я иду закрыть дверь на балкон, чтобы нам не так мешал раздающийся повсюду звук сирен. Беру кружку Фрэнси и иду на кухню, кладу новый чайный пакетик и заливаю кипятком.

— Скажу честно, я совсем не хотела, чтобы Уинни попала в тюрьму. Бедняжка и так столько всего пережила. Я пыталась свалить вину на других. Знаете, сколько раз я звонила в полицию и подкидывала подозреваемых? Белый мужчина на скамейке. Сексуальный маньяк, который живет неподалеку. Альма. Бедненькая. Ведь ее-то скоро депортируют.

Я ставлю чайник на плиту и слышу за спиной какое-то движение. Нэлл двигает коробки, Фрэнси возится с замком. Я не успеваю понять, что происходит, как вдруг Дэниел, навалившись на дверь, проникает в квартиру.

— Дэниел! Мне так и показалось, что кто-то стучал. Ты опоздал.

— Я тебе писал, — говорит он Фрэнси. — Я видел, что она пришла. Я пытался попасть в дом, но… — он видит на полу Колетт и замолкает. Его лицо бледнеет.

— Дэниел, — тихо говорит Фрэнси. — Мидас у нее.

Он смотрит на меня со странным выражением лица. Подходит ближе и внезапно кажется очень большим. Я чувствую, как меняется освещение: в комнате становится серо, словно солнце исчезает за тучами. Ноги слабеют, я опираюсь на стойку, придерживая головку Джошуа. В последний раз так нехорошо мне было во время первого триместра беременности.

— Ты украла Мидаса? — говорит Дэниел.

— Его зовут Джошуа.

— Джошуа?

— Дэниел, будь добр, отойди от меня. Пойди, присядь. Там есть фасоль.

Фрэнси стоит за ним:

— Скарлет, мы хотим тебе помочь. Ты устала. Тебе никто не помогает с ребенком.

— Да, устала. Это непросто.

— Понимаю, — Фрэнси положила руку на спину Джошуа. — Это очень, очень непросто.

Я смотрю на Дэниела, и, несмотря на его жесткий взгляд, ощущаю сочувствие:

— А уж тебе-то, как непросто. Ты же мужчина, — я выдавливаю из себя смешок. — С одной стороны, богатый белый парень с хорошим образованием. Как нам сложно, ой-ой-ой. Но серьезно, одному сидеть дома с ребенком наверняка тяжело.

— Отдай ребенка, — говорит Дэниел и хватает меня за руку.

Кожа у него гладкая, а пальцы сильные, я так себе и представляла его руки на женском теле.

— Нет, не отдам, у тебя свой есть.

Звук сирен все громче, я прижимаюсь спиной к стене, слышу, что кто-то поднимается по лестнице. Это, наверное, Джемма или Юко с ковриком для йоги под мышкой. Опять опаздывают. Но тут дверь выбивают, в комнату вбегают мужчины в черном.

Фрэнси произносит имя Мидаса, Дэниел пытается забрать Джошуа. Все так кричат, что я перестаю понимать, что происходит.

Пахнет дождем. Я на лестничной площадке, неуклюже спускаюсь по ступенькам и тащу свой живот на тротуар. Я молюсь, чтобы машина, которую я заказала, уже была здесь. Я чувствую сильную боль в спине, вижу, как на меня смотрит таксист. Из меня что-то течет, я лежу на больничной койке и мечтаю, чтобы рядом оказался доктор Г. Медсестра Грейс говорит, чтобы я дышала.

Я чувствую боль и темноту, я чувствую, происходит что-то плохое. Очень плохое. Я понимаю, что потеряю Джошуа. Опять.

— Подождите, — кричу я. Фрэнси хватает меня за руку, Дэниел пытается отнять у меня Джошуа. — Я вам его не отдам. Я хочу посмотреть на него, я хочу знать, как он выглядит.

— Руки за голову, — кричит Грейс.

Но это не Грейс. Это женщина в полицейской форме.

— Пожалуйста, не надо его мыть. Я хочу сначала взять его на руки. Очень важно, чтобы у новорожденного с мамой был тактильный контакт, — я чувствую, что мне сдавило грудь. — Просто очень важно.

— Руки за голову, — еще громче говорит Грейс, ее пистолет направлен прямо в мое сердце.

— Я кладу руки на стену и закрываю глаза.

Проститься.

Я бегаю пальцами по стене, нащупываю на магнитной полоске нож. Чувствую гладкое, холодное металлическое лезвие, обхватываю пальцами рукоятку и тяну на себя. Чувствую, как разделяются магнитные поля, как они становятся свободными друг от друга.

Это ощущение сохраняется, когда я слышу крик Фрэнси, вижу, как тонкий солнечный луч, проникший через открытую дверь на балкон, отражается на лезвии.

Я закрываю глаза и перед тем, как вонзить в себя нож, зову его в последний раз.

Джошуа.

Эпилог

Год спустя

КОМУ: «Майские матери»

ОТ: Ваши друзья из «Вилладжа»

ДАТА: 4 июля

ТЕМА: Совет недели

ВАШ МАЛЫШ: 14 месяцев

В честь праздника сегодняшний совет будет посвящен независимости. Вы заметили, что ваш прежде бесстрашный малыш вдруг начал всего бояться, если вас нет рядом? Милая соседская собачка превратилась в кровожадного хищника, а тень на потолке — в безрукого монстра. Это нормальный процесс: ребенок начинает осознавать, что в мире есть опасность. Ваша задача сейчас — помочь ему справиться со своими страхами, объяснить, что ему ничего не грозит. И даже если мамочку не видно, она всегда, что бы ни случилось, будет с ним рядом, чтобы защитить его.

Уинни надела темные очки, убрала короткие волосы под кепку и вышла в маленький сад. Она быстро перешла улицу, ветер дул ей в лицо, она не поднимала головы.

У входа в парк стоял мужчина в цилиндре. За ним была колонка, на каждой руке висела марионетка. Перед ним рядком сидели дети с застывшими в благоговении лицами. Порыв ветра снес с цилиндр с его головы. Уинни пошла по тротуару в противоположную от толпы сторону к отверстию в каменной ограде. Она катила коляску по гальке, потом прошла под аркой, поднялась по холму и вышла на большую поляну. Замедлила шаг и стала рассматривать людей вокруг. Две девушки в бикини лежали на животе, подставив солнцу спины, и над чем-то смеялись. В руках у них были стаканы кофе со льдом, на траве перед ними валялись странички из «Нью-Йорк таймс». Рядом играли в футбол, мужчины без футболок бегали в клубах пыли и кричали друг на друга на каком-то креольском диалекте. Уинни увидела их там, где они и договорились встретиться: они сидели на покрывалах под ивой.

Она пересекла лужайку, отвела глаза от цветущего кизилового дерева слева от нее, под которым сидело больше десятка людей. К ножкам пластикового стола были привязаны красные, белые и голубые колыхающиеся на воздухе шарики. Она вспомнила, как сидела под этим деревом — деревом ее матери — год назад. С тех пор она ни разу тут не была. Тогда она пришла сюда через двадцать минут после того, как вышла из «Веселой ламы». Сначала она без определенной цели бродила по улицам, а потом направилась сюда. В ту невыносимо жаркую ночь четвертого июля она сидела, скрестив ноги по-турецки, прислонившись спиной к узловатому стволу и писала своей матери письмо. Вокруг роились комары.

Писать письма матери было ее традицией уже много лет. Она приходила сюда, взяв с собой блокнот в кожаном переплете, который она обнаружила в день смерти Одри, пока та ездила за мороженым. Он лежал на обеденном столе, завернутый в серебряную бумагу. Надпись на первой странице, сделанная изящным почерком Одри, почти стерлась: «Сегодня тебе восемнадцать, но ты навсегда останешься моей малышкой. С днем рожденья, Уинни!»

Почти весь блокнот был исписан длинными письмами Уинни к матери. В них она делилась с ней всем, что ее волновало. Рассказывала, что ушла из «Синей птицы», что они с Дэниелом расстались. Что она потратила какое-то количество денег из семейных накоплений, чтобы основать фонд для молодых танцоров. Что Арчи Андерсена посадили в тюрьму, а на той же неделе ее отец умер от сердечного приступа во время командировки в Испании. Под тем же самым кизиловым деревом Уинни два года назад написала Одри, что она наконец-то это сделала, наконец-то нашла подходящего донора спермы. Написала, что у нее будет ребенок.

В ночь, когда похитили Мидаса, она сначала не собиралась идти к маминому дереву. Но когда пришла Альма, она сразу поняла, что ей не хочется сидеть в шумном баре, а хочется побыть одной. Она прокралась в комнату Мидаса, поцеловала его на прощание и взяла с полки блокнот. После «Веселой ламы» она, рыдая под сиянием фейерверков, которые запускали с другой стороны лужайки, в свете паркового фонаря писала, как ей повезло с ребенком. Как от него пахло, каким крошечным он казался, когда она держала его на руках. Что глаза у него были точь-в-точь как у Одри, так что иногда, когда он смотрел на нее, Уинни казалось, что она видит свою мать.

Люди неподалеку запели «С днем рожденья тебя», Уинни увидела, что из-под ивы ей машет Нэлл. Уинни ускорила шаг, пытаясь не вспоминать о той ночи, и только подойдя к сидящем на покрывале, поняла, что обозналась. Там сидели незнакомые женщины.

— Привет, — сказала одна из них. — Ищете кого-то?

— Уинни, — Фрэнси замахала ей из-под соседнего дерева. — Иди сюда!

За ней Колетт и Нэлл раскладывали на покрывале подарочные коробки. Беатрис, Поппи и Уилл копались в земле неподалеку.

— Извините, — сказала Уинни незнакомкам.

К ней подошла Фрэнсис, на груди у нее был слинг, в котором спала ее двухнедельная дочь по имени Амелия.

— Ты пришла, — в голосе Фрэнси звучало облегчение. — Я так рада.

Уинни прошла за ней к расстеленным покрывалам.

— Мы потеряли свое дерево, — улыбнулась ей Колетт.

— Оно променяло нас на молоденьких, — сказала Нэлл. — Слава богу, ни одна из нас не представляет, каково это на самом деле. — Она кивнула Колетт, которая доставала из пакета салфетки и тарелки. — В который раз тебя прошу, давай я!

Колетт отмахнулась от Нэлл:

— Ну салфетки-то мне можно поднимать. И вообще, мы с Поппи вчера обе были у физиотерапевта. У нее все отлично, а я… — она положила руку на бок, туда, где был шрам. — А я потихоньку снова становлюсь собой.

Фрэнси посмотрела на Уинни:

— У тебя все хорошо?

— Все нормально.

— Да? Ты хоть иногда из дома выходишь?

По залитой асфальтированной дорожке за деревьями промчалась пара на роликах.

— Изредка.

Колетт сняла крышку с большого контейнера с тортом.

— Ты купила торт с… оранжевым квадратом? — поинтересовалась Нэлл.

— Вообще-то это дом, — Колетт слизнула с пальца глазурь. — Я сама испекла.

— Никогда бы не подумала.

— Он великолепен, — сказала Фрэнси. — Дом практически в натуральную величину. Лоуэл всем говорит, что мы купили дом с тремя спальнями, но это преувеличение, если, конечно, кто-нибудь не будет спать в кладовке. Как мило, что вы все это для меня устроили, — она потянулась за салфеткой. — Дурацкие гормоны. Я и забыла, до чего все волнительно, когда ты только что родила. — Она высморкалась. — Я буду по вам скучать, девочки.

Нэлл рассмеялась:

— Фрэнси, ты создана для того, чтобы жить на Лонг-Айленде. К Рождеству ты уже станешь мэром города. Хотя, учитывая твои скорости, к тому времени у тебя уже будет шестеро детей.

— Мама, гулять, — Мидас, пристегнутый в коляске, стал вертеться, указывая в сторону других детей. Уинни отстегнула его, он соскользнул на землю и побежал к ним, чтобы тоже поиграть в грязи.

Колетт разложила торт по тарелкам. Некоторое время они молча ели.

— Не знаю, захочется ли нам про это говорить, — сказала она. — Но уж лучше сразу все выложить. Я вчера смотрела эту передачу.

— Я так и думала, — ответила Нэлл. — Я тоже, — она посмотрела на Уинни. — Будем об этом говорить?

Уинни улыбнулась:

— Конечно, все нормально. — Она ведь тоже ее смотрела. «Малыш Мидас: сказка о дурных делах и современном материнстве», ведущая — Патриция Истина. Двухчасовая специальная программа, которую показывали в прайм-тайм, в годовщину похищения Мидаса.

Вчера ближе к вечеру к ней пришел Дэниел, принес гамбургеры и упаковку пива.

«Не знаю, собираешься ли ты смотреть, — сказал он. — Но если да, то я буду смотреть с тобой».

Большинство подробностей и так были ей известны. Через несколько дней после того, как Мидас вернулся домой, Марк Хойт нанес ей визит и рассказал обо всем, в чем созналась Скарлет. О том, что ее ребенок умер при родах. О том, как она вернулась из больницы, часами сидела в темной квартире и наблюдала за Уинни в бинокль, представляя, что Мидас — ее сын. Как она обманула «Майских матерей» и сказала им, что у Уинни депрессия, заплатила молодому мастеру по замкам триста долларов, чтобы тот вскрыл машину Уинни. Скарлет сказала, что машина ее, и засунула покрывальце Мидаса в чехол для запасного колеса.

— Она взяла интервью у Скарлет, — сказала Колетт. — На это невозможно смотреть без слез.

— Да ты что? — Фрэнси перестала жевать. — Я бы даже включить не осмелилась.

— Она навестила ее в тюрьме. Скарлет содержат в изоляторе в психиатрической клинике, при этом Патриции Истине разрешили целый час говорить с ней, это все снимали на камеру. Судя по всему, Патриция Истина пожертвовала щедрую сумму на развитие этого заведения.

Нэлл покачала головой:

— Разве о Скарлет совсем некому позаботиться?

— Я изо всех сил стараюсь выбросить это из головы, — сказала Фрэнси. — Я когда рожала Амелию, все время думала о Скарлет. Вы только представьте, лежать, не зная, что происходит. Не знать, куда забрали твоего ребенка. А потом тебе сообщают, что…

— Нет, — сказала Колетт, — не могу представить.

— А когда мне дали Амелию, я все время спрашивала медсестер: «С ней все нормально? Она дышит?» Им пришлось много раз повторить мне, что все в порядке. И только тогда я поверила, что с ней действительно все хорошо.

— Она сказала Патриции Истине, что больше всего жалеет о том, что не умерла от той раны в живот, которую нанесла себе в тот день, когда мы нашли Мидаса, — Колетт смотрела на группу мам под ивой. — И что она возила эту куклу на площадку и на музыкальные занятия, просто из коляски не доставала. Никто ничего не заметил.

Уинни двигала кусок торта вилкой по своей тарелке.

Уинни, ты иногда чувствуешь себя, как будто живешь в отрыве от реальности?

Ты когда-нибудь задумывалась о том, чтобы причинить себе вред?

В твоей медицинской карте говорится, что с момента смерти твоей матери у тебя повышенная тревожность. Неприятно задавать такой вопрос, но скажи, Уинни, ты когда-нибудь задумывалась о том, чтобы причинить вред Мидасу?

— Я не смогла досмотреть, — сказала Нэлл. — Она говорила о своем отце, который жестоко с ней обращался. О своем психотерапевте, от которого она забеременела. Какой же он ужасный человек.

«Майские матери», Дэниел все время говорили, что надо выходить из дома. И что ей пойдет на пользу, если она пару часов отдохнет от Мидаса. Но ей этого не хотелось.

«Я нашел для тебя приложение, — сказал ей Дэниел, когда они вчера ели сэндвичи в парке. — Называется „Ку-ку!“. С его помощью можно присматривать за ребенком. Уинни, я думаю, они правы. Тебе стоит передохнуть».

Но ведь тогда она оставила телефон на столе, а в чехле был ключ. Она закрыла глаза и вспомнила, как стояла у бара и заказывала себе еще один чай со льдом. Люсиль позвонила Дэниелу, сказала, что Отомн все время плачет и велела срочно идти домой. Тогда к ней подошел тот парень, подошел слишком близко, положил руку ей на талию. Его зловонное дыхание, громкая ритмичная музыка, толкущаяся молодежь…

Она больше не могла там находиться.

Она все сразу поняла. Она сидела, прислонившись к дереву и положив на колени блокнот, смотрела на фейерверк и вдруг она услышала сирены полицейских машин. Она все сразу поняла, как тогда, когда посмотрела в глаза полицейскому, который появился у ее двери двадцать лет назад и сказал: «У меня плохие новости».

Она стала истерично искать в сумке телефон, чтобы услышать от Альмы, что с Мидасом все в порядке. Она бежала по каменистой дорожке, ремешки туфель врезались в ноги, причиняя жгучую боль, она добежала до тротуара, стук каблуков отдавался у нее в голове. Дверь была открыта, дома была полиция, Альма рыдала, а потом ей стали задавать вопросы: Где она была? Видел ли кто-то, как она ушла из бара? Знает ли она, кто мог желать Мидасу зла?

— Ну ладно, — сказала Колетт. — Хватит. Я вам кое-что принесла, — она достала из сумки три переплетенных распечатки и раздала им. — Мой роман.

Нэлл схватила свои экземпляр:

— Ты уже все дописала?

— Если два месяца восстанавливаться после операции, остается много времени на то, чтобы писать.

Нэлл стала листать распечатку:

— Хочу уже скорее почитать. А что сказала издатель Чарли?

— Я не хотела ничего говорить, пока не буду знать точно, но ей понравилось, — у Колетт заблестели глаза. — Они хотят напечатать мою книгу.

Ветер усилился, Нэлл открыла шампанское, Фрэнси воскликнула:

— Нужно было взять две бутылки!

Нэлл разлила шампанское по пластиковым бокалам, они чокнулись, как тут из-под ивового дерева, где сидели недавно родившие матери, раздался взрыв хохота.

— Меня тоже постоянно преследует эта мысль, — сказала женщина в красном сарафане. — Я вчера сидела на маникюре и вдруг в панике вскочила, мне показалось, я оставила ребенка на улице в автомобильном креслице. Она была дома со свекровью. Маникюр был испорчен. Мне кажется, я с ума схожу.

Фрэнси посмотрела в их сторону и негромко рассмеялась:

— Молодые мамы. — Она достала Амелию из слинга. — Спина жутко болит, кто хочет подержать?

— Я, — сказала Колетт и взяла ребенка. Она зарылась губами в темные кудряшки Амелии. — Вот скажите, разве что-нибудь пахнет вкуснее, чем новорожденный ребенок?

— Твой торт. — Фрэнси посмотрела на Нэлл. — Ты решила всю книгу сейчас прочитать?

Нэлл положила распечатку на покрывало перед собой:

— Нет, завтра. Я поеду на поезде в Вашингтон. — Она откинула отросшие до плеч волосы, которым вернулся их естественный оттенок. — Мы организуем конференцию на тему оплачиваемого декретного отпуска.

Она уже давно назад уволилась из «Саймон Френч» и стала исполнительным директором «Женщин за равноправие».

— Вы только послушайте, — вновь заговорила она.

Уинни очень старалась слушать, но ей было сложно сосредоточиться, внимание ее было сконцентрировано на матерях, сидевших под ивой. Женщина в красном сарафане поднялась с покрывала и пошла к коляскам, стоявшим рядом.

— Девочки, а вы читали вчера статью про пеленание? — обратилась она к остальным, заглядывая в коляску. — Говорят, некоторые исследования доказали, что оно может вызывать синдром внезапной детской смерти.

— Да ерунда это. Я сейчас читаю книгу, там написано наоборот.

Уинни повернулась к Фрэнси, та собиралась отрезать себе еще кусок торта, но вдруг замерла с ножом в руке, почувствовав, что вокруг них нарастает волнение. Посреди лужайки стояла женщина и кричала.

— Лола! — женщина бегала кругами, приложив руки рупором ко рту.

К ней подбежал мужчина:

— Не могу ее найти.

— Лола, — женщина перекрикивала завывания ветра.

— Она же только что здесь была.

Уинни посмотрела на Мидаса. Он стоял возле столика для пикника и обеими руками месил землю.

— Лола!

— Что случилось? — спросила Колетт, глядя на кричащую пару.

— Вон там, — сказала Нэлл, указывая на верхушку холма. — Там какая-то девочка.

Уинни увидела вдалеке маленькую девочку, она убегала от пары, которая звала ее, к деревянной дорожке.

Колетт встала:

— Нужно за ней сходить.

— Да, давай скорее, — Фрэнси бросила нож и потянулась за Амелией. — Давай я ее возьму.

— Лола!

Уинни почувствовала какое-то движение: возле покрывала, на котором они сидели, пронесся коричнево-белый спаниель с прокушенным теннисным мячиком в пасти. Пара опустилась на колени, они поймали собаку, та игриво прыгала между ними, пытаясь дотянуться до лиц.

— Больше не будешь у нас бегать без поводка, — сказала мужчина, прицепляя поводок к ошейнику.

Колетт снова села, лицо ее покраснело, смех звучал натянуто:

— У меня чуть сердце не остановилось.

Они замолчали, а потом Нэлл взяла с покрывала один из подарков и кинула Фрэнси:

— Открой хотя бы один.

Фрэнси развернула подарок от Колетт — дорогой набор медных мисок для замешивания теста. А Уинни пыталась унять дрожь в руках. Она поставила бокал на траву и увидела вдалеке силуэт.

Это была женщина, она стояла на дорожке, в тени, за сидевшими в кругу матерями. На ней были темные очки, черная футболка и широкополая шляпа. Она смотрела то на матерей под ивой, то туда, где играл Мидас.

— Честно говоря, я больше, чем ожидала, переживаю из-за этого переезда, — сказала Фрэнси и взяла следующий подарок. — Надеюсь, вы будете приезжать в гости.

— Не волнуйся, приедем, — сказала Колетт. — Правда же?

— Да, — сказала Уинни.

Она не видела лица женщины, но у нее были такие же густые каштановые волосы. Такой же острый подбородок.

Это не она. Этого не может быть.

Фрэнси отложила детское одеяльце (подарок Уинни), на котором было вышито «Амелия», и достала из детской сумки бутылочку.

— Это что, смесь? — спросила Нэлл.

— Я же говорила, на этот раз я буду вести себя по-другому. Больше не собираюсь быть идеальной матерью, — смех Фрэнси резанул Уинни слух.

— Я в туалет, — сказала женщина в красном сарафане. Она пошла вверх по дорожке, сарафан развевался на ветру, обтягивая бедра. — Присмотрите за ней, — крикнула она, отходя от ивы, но никто их женщин, кажется, не услышал. Одна из них что-то рассказывала. Они передавали по кругу упаковку крендельков.

Женщина в шляпе продолжала наблюдать.

— Мидас, — позвала Уинни, но он не поднял головы. Женщина пошла к иве. К Мидасу.

— Мидас! — вскочила Уинни.

Она побежала к Мидасу, кепка слетела у нее с головы, в босые ноги больно впивались ветки. Она схватила его за руку. Матери под ивой обернулись на плач Мидаса. В этот момент к ним подошла женщина. Она сняла темные очки, Уинни увидела, что на ней не черная футболка, а слинг.

— Привет, — сказала она. — Это вы «Майские матери»?

— Да.

Мидас держался за плечо.

— О, отлично, а то я не знала, к кому мне надо присоединиться, — она положила шляпу на траву, сбросила с плеч рюкзак, а потом достала из слинга ребенка.

— Я Грета.

— О, Грета, ты наконец пришла! — одна из женщин подвинулась, освобождая для нее место.

— Мама, больно, — лицо Мидаса было покрыто пыльными разводами от слез. Уинни присела и прижала его к себе. Женщины под ивой замолчали и смотрели на нее, плач Мидаса становился все пронзительней: — Отпусти, мама, больно.

— Прости, — прошептала она. — Прости, пожалуйста.

— Уинни, — она услышала, что ее кто-то зовет. — Уинни.

Уинни, обязательно приходи, мы настаиваем.

Уинни, расскажи историю рождения своего ребенка.

Не понимаю, Уинни, кто-нибудь видел, как ты ушла из бара?

— Все в порядке, Уинни, — она обернулась и увидела, что рядом с ней стоит Дэниел.

— Ты пришел.

— Ну конечно, — он взял Мидаса на руки и улыбнулся. — Пойдем. Тебе нужно сесть. Все хорошо.

Она взяла его за руку. Их пальцы переплелись. Она послушно пошла за ним обратно к подругам. А женщины под ивой смотрели на них, прижимая к груди своих детей, в глазах у них была тревога, а теплый летний ветерок шевелил покрывала.

Примечания

1

Кольцо, которое носят ученики и выпускники в ознаменование окончания обучения, обычно для средней школы, колледжа или университета. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Американский писатель, активный борец за права человека (1924–1987).

3

«Алая буква» — роман американского писателя Натаниеля Готорна, в котором главную героиню порицают за нарушение пуританских норм, заставляя ее носить на одежде красную букву «А».

4

Опра Уинфри, американская телеведущая ток-шоу «Шоу Опры Уинфри».

5

Арчи Эндрюс — персонаж, созданный в 1941 году издателем Джоном Л. Голдуотером и художником Бобом Монтана, герой франшизы «Арчи Комик». Арчи — подросток из небольшого американского городка, по сюжету, между ним, Вероникой Лодж и Бетти Купер возникает любовный треугольник.

6

Волонтерская программа, которая доставляет готовую еду тем, кто не может самостоятельно купить ее или приготовить.

7

Американская компания, предоставляющая онлайн-доступ к многоотраслевым базам данных.

Content

Эйми Моллой
Идеальная мать

Пролог

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Эпилог

Примечания