Фергюс Хьюм

ТАЙНА ДВУХКОЛЕСНОГО ЭКИПАЖА

Роман

ВИКТОРИАНСКИЙ БЕСТСЕЛЛЕР № 1

Это очень примечательная история в стиле евангельского восклицания: «Что доброго может быть из Назарета?» Как бы то ни было, «главная книга» едва сформировавшегося детективного жанра конца XIX века была написана не на родине Эдгара По, не на парижской набережной Орфевр и не в районе туманных лабиринтов лондонского Уайтчепела, а (в буквальном смысле) на другом краю земли — в Австралии.

Фергус Райт Хьюм (1859–1932) родился в Англии, в семье доктора Джеймса Хьюма. Когда мальчику исполнилось три года, семейство Хьюмов эмигрировало в далекий город Данидин на Южном острове Новой Зеландии, где Джеймс Хьюм вместе с компаньоном открыл частный приют для умалишенных.

Фергус учится в Отагоской школе (старейшая школа для мальчиков на новозеландских островах), а затем получает юридическое образование в университете Отаго (1885).

Вскоре после окончания университета Хьюм переезжает в Австралию, в город Мельбурн, где устраивается на работу в адвокатскую контору. Тогда же начинает сочинять пьесы. Впрочем, о сценическом воплощении этих произведений даже мечтать не приходится — руководители мельбурнских театров и слышать не хотят о каком-то местном даровании.

Один знакомый книготорговец советует Фергусу познакомиться с творчеством Эмиля Габорио; имя французского беллетриста в те годы уже хорошо известно в Австралии. Фергус купил и прочел несколько книжек о приключениях Лекока и решил написать нечто подобное. Так появился роман «Тайна двухколесного экипажа» («The Mystery of a Hansom Cab») — первый и самый успешный роман Хьюма. Местные издатели мало чем отличались от театральных менеджеров: они точно так же были уверены, что в колониях никто не может сочинить ничего стоящего, а потому Фергус печатает книгу за свой счет. Первый тираж составил пять тысяч экземпляров и буквально разлетелся за три недели. Второй тираж, уже стотысячный, разошелся тоже очень быстро.

Главный герой романа, полицейский детектив Горби, расследует загадочное убийство: тело несчастного найдено в кэбе. Кроме детективной линии, Фергус большое внимание уделяет социальным наблюдениям, достаточно простым и назидательным.

Яркие, запоминающиеся картины трущоб, быт и нравы, царящие в этом мире, — точны в деталях и правдивы: в Мельбурне Хьюм какое-то время прожил на Литл-Берк-стрит, часть которой занимал местный Чайна-таун; в этом колоритном районе всегда было полно воров, проституток и бездомных.

Небольшая часть тиража книги «Тайна двухколесного экипажа» была вскоре завезена в Англию, где быстро снискала благосклонность читателей. Прослышав об этом, мельбурнский издатель Тишлер приобрел у автора права на публикацию романа в США и Англии всего за пятьдесят фунтов. То ли Хьюм и сам не верил в успех своей книги, то ли просто оказался жертвой собственной неопытности, но в итоге почти вся прибыль оказалась в руках Тишлера. Учитывая то, что лондонское переиздание романа в 1887 году было детективным бестселлером № 1 в англоязычном мире, речь идет о немалой сумме. Было напечатано около полумиллиона копий — автор не получил ни пенса. Даже за гонорары с переизданий «Тайны двухколесного экипажа» в Австралии Хьюму пришлось судиться.

Успех книги вызвал большую волну подражаний, интерпретаций и критики. В 1888 году вышел роман-пародия на «Тайну двухколесного экипажа» под названием «Тайна тачки» (автор, оставшийся неизвестным, использовал псевдоним В. Хьюмор Фергюсон). В том же году сюжет был переработан и воплощен на театральной сцене известным драматургом, актером и сценографом Артуром Ло. В 1911 году австралийская компания «Амальгамейтид пикчерз» сделала первую экранизацию «Тайны двухколесного экипажа» (второй фильм по книге, в адаптации английского режиссера и сценариста Элиота Стеннарда, вышел в 1915 году).

Профессор литературы Лондонского университета Джон Сазерленд называет «Тайну двухколесного экипажа» наиболее популярным произведением XIX века в криминальном жанре. Именно этот роман побудил Артура Конана Дойла написать «Этюд в багровых тонах», где впервые появляется герой по имени Шерлок Холмс. В то же время Дойл считал «Тайну двухколесного экипажа» «слабеньким романом, вся популярность которого раздута благодаря рекламе». Признавая хорошо выстроенный сюжет, литературные критики, тем не менее, считали Хьюма недостаточно хорошим стилистом.

В 1886 году выходит следующая книга писателя — «Тайна профессора Бренкела», судьба которой, на фоне громкого успеха «Тайны двухколесного экипажа», сложилась тоже неплохо. Через два года, в 1888-м, Фергус Хьюм переезжает в Англию. Несколько лет живет в Лондоне, но городская жизнь ему не по душе, и Хьюм подыскивает себе дом в сельской местности. Следующие тридцать лет он проводит в графстве Эссекс, в тридцати пяти милях от столицы. За это время он сочинил более ста сорока романов и рассказов. Он отправляет своих героев туда, где успел лично побывать, — события в его произведениях развиваются в Англии, на европейском континенте, в США, в Африке. И только в двух книгах — романе «Madam Midas» (1888) и его продолжении «Miss Mephistopheles» (1890) — действие разворачивается в Австралии. А впрочем, Фергус Хьюм упоминает Австралию, по крайней мере, еще в пятнадцати романах.

Всю жизнь Хьюм не оставлял надежд добиться успеха в драматургии. Одну из его пьес высоко оценил сэр Генри Ирвинг, но автор так и не дожил до ее постановки на сцене.

Хьюм жил вдали от Лондона еще и потому, что не желал популярности, узнаваемости, навязчивого внимания поклонников; поэтому о его частной жизни известно немного. Автор некролога в «Таймс» отмечает, что он был очень религиозным человеком, а в последние годы жизни часто выступал в юношеских клубах и дискуссионных обществах в роли лектора. Умер Фергус Хьюм вскоре после окончания романа «Последняя соломинка» (сегодня эта книга — большая библиографическая редкость).

На протяжении XX века «Тайна двухколесного экипажа» так и осталась главной книгой Хьюма (и заодно целой эпохи). На ее основе создан ряд теле- и радиопостановок (один из последних телефильмов снят в 2012 году в Австралии). До сих пор грандиозный успех книги во всем мире остается неразгаданной тайной.

Михаил Брыных

ПРЕДИСЛОВИЕ

Первоначальный вариант романа «Тайна двухколесного экипажа» разошелся тиражом 375 тысяч экземпляров в Австралии и выдержал несколько изданий в Соединенных Штатах Америки. Тем не менее нынешние издатели имеют основания полагать, что есть тысячи людей, до которых эта книга так и не дошла. Причин тому, несомненно, множество, но главная — это сама форма публикации. Данное издание предназначено главным образом для этого сегмента читательской аудитории. Прежде чем предложить его моим новым читателям, издатели попросили меня тщательно переработать текст романа и одновременно окончательно ответить на все противоречивые отзывы о нем и обо мне самом. Первую просьбу я удовлетворил, и теперь, думаю, можно сказать, что многочисленные типографские и прочие ошибки, изуродовавшие первое издание, исчезли. Вторую просьбу я как раз собираюсь исполнить, но должен просить читателей вернуться вместе со мной в самое начало, к рождению этой особенной книги.

Книга была написана благодаря скорее случайности, чем замыслу. Я собирался стать драматургом, но, будучи совершенно неизвестным на этом поприще, так и не смог убедить никого из управляющих мельбурнскими театрами принять или хотя бы прочитать какую-либо из моих пьес. Наконец мне пришло в голову, что я могу расширить круг деятельности, написав роман. Во всяком случае, таким путем я получил бы хоть какую-то местную известность. До того времени я написал всего пару рассказов, и «Тайна…» стала не только моей первой опубликованной книгой, но и первой написанной, так что недостатки книги можно объяснить молодостью автора и нехваткой опыта. Повторю, что роман был написан в расчете исключительно на местного читателя, и удивлению моему не было предела, когда он стал известен далеко за пределами того узкого круга, для которого предназначался.

Приняв решение на этот счет, я поинтересовался у крупнейшего в Мельбурне книготорговца, какого рода книги у него продаются лучше всего. Он ответил, что хорошо расходятся детективы Габорио, и я, тогда даже не слышавший об этом авторе, купил все его произведения, которые смог найти — вышло одиннадцать или около того книг, — и внимательно их прочитал. Его стиль мне понравился, и я решил написать книгу в подобном ключе, чтобы в ней была загадка, убийство и описание жизни мельбурнского дна. Так начинался «Хэнсом». Центральная идея, то есть убийство в кэбе, появилась у меня во время вечерней поездки в Сент-Килда, пригород Мельбурна, однако на то, чтобы развить ее и привести к логическому завершению, потребовалось довольно много времени и умственной работы. Два месяца я продумывал сюжет романа, но и после этого, когда я перенес его на бумагу, результат оказался неудовлетворительным, ибо я обнаружил, что недостаточно хорошо скрыл загадку, на которой основывалась интрига всей книги. В первом варианте преступником я сделал Фретлби, но, перечитав рукопись, нашел его виновность настолько очевидной, что решил заново переписать всю историю и ввел новый персонаж, Морленда, которого сделал козлом отпущения. Матушка Побируха была найдена в трущобах Литл-Берк-стрит, и, боюсь, я дал чересчур яркую картину ее языка и личности. В этом издании я их несколько смягчил. Калтон и две хозяйки меблированных комнат — персонажи не вымышленные, я знал этих людей очень хорошо и не думаю, что как- то преувеличил их отличительные черты, хотя, мне кажется, немало найдется сомневающихся в том, что подобные странности могут существовать в действительности. Все места, где происходит действие книги, особенно трущобы, описаны на основании увиденного собственными глазами: собирая материал, я провел не одну ночь на Литл-Берк-стрит.

Закончив книгу, я попытался издать ее, но все, кому я предлагал ознакомиться с рукописью, отказывали мне на том основании, что житель колонии просто не может написать ничего, стоящего внимания. Причин для этого оскорбительного мнения они не называли — впрочем, это их ничуть не смущало, и они только смеялись над самой идеей, что хоть что-нибудь путное может родиться в Назарете, то есть в колониях. Таким образом, столкнувшись с тем, что моя книга была всеми отвергнута, я решил издать ее самостоятельно и за свой счет напечатал тираж, если не ошибаюсь, в пять тысяч экземпляров. Вопреки ожиданиям издателя и, признаюсь, моим собственным, весь тираж разошелся за три недели, и публика потребовала второе издание. Оно тоже распродалось довольно быстро, и через несколько месяцев мне начали поступать предложения выпустить книгу в Лондоне. Позже я передал права на книгу нескольким перекупщикам, которые организовали «Издательскую компанию „Хэнсом-кэб“». Они отвезли книгу в Лондон и издали ее там с большим успехом. Продажи были феноменальными и принесли огромные деньги. Ее успех в немалой степени объясняется весьма любезным и великодушным критическим отзывом мистера Клемента Скотта. Здесь же могу заявить, что я не имею никакого отношения к «Издательской компании» и никаких доходов от продажи книги в Англии не имел, если не считать денег, полученных за продажу прав на нее. Собственно говоря, в Англию я впервые приехал спустя год после публикации романа. Я слышал утверждения о том, что мой сюжет основан на действительно имевшем место расследовании преступления, но подобные заявления совершенно беспочвенны, поскольку вся история является моей выдумкой от начала до конца. И до моего прибытия в Англию, и во время оного несколько человек приписывали авторство книги себе, а один джентльмен дошел даже до того, что пригрозил застрелить меня, если я заявлю, что она вышла из-под моего пера. Рад сообщить, что до сегодняшнего дня свою угрозу он все еще не осуществил. Другой господин напечатал себе визитные карточки с таким текстом: «Фергус Хьюм, автор „Тайны двухколесного экипажа“», и добавил цену, за которую был готов написать похожую книгу. Многие газеты приписали эту эксцентричную выходку мне.

В завершение могу добавить, что я являюсь гражданином Новой Зеландии, а не Австралии, что я барристер, а не отставной полицейский, что от пятидесяти лет меня еще отделяют два десятилетия, что Фергус Хьюм — это мое настоящее имя, а не литературный псевдоним, и наконец, что до публикации этой исправленной редакции моими издателями я, отнюдь не обогатившись с помощью этой книги, за продажу прав в Англию и Америку получил сумму в пятьдесят фунтов. На этом я прощаюсь и надеюсь, что данное издание окажется таким же успешным, как первое.

ГЛАВА 1

О чем поведал «Аргус»

Приведенный ниже отчет был опубликован в газете «Аргус» 28 июля 18**.

Говорят, что правда порой бывает диковиннее вымысла, и удивительное убийство, которое произошло в Мельбурне в четверг вечером, как нельзя лучше подтверждает правоту этого изречения. Преступление было совершено неизвестным убийцей вблизи главных улиц этого большого города и окружено непроницаемой тайной. Учитывая характер самого преступления, место его совершения и тот факт, что убийца скрылся, не оставив следа, может показаться, что случай этот позаимствован из какого-либо романа Габорио и что разгадать эту загадку под силу лишь его знаменитому сыщику Лекоку. Приведем факты этого дела.

В двадцать седьмой день июля, без двадцати минут два часа утра к полицейскому участку на Грей-стрит в районе Сент-Килда подъехал хэнсом-кэб, и извозчик сделал удивительное заявление о том, что в экипаже находится тело человека, который, по-видимому, был убит. Когда его отвели к инспектору, извозчик, назвавшийся Малькольмом Ройстоном, рассказал следующую странную историю.

В час ночи он ехал на восток по Коллинс-стрит, и рядом с памятником Берку и Уиллсу ему махнул джентльмен, стоявший на углу Шотландской церкви. Он сразу подъехал и увидел, что остановивший его мужчина поддерживал убитого, который производил впечатление пьяного. Оба были в вечерних костюмах: убитый без верхней одежды, а второй джентльмен — в распахнутом коротком пальто желтовато-коричневого цвета. Когда Ройстон остановился, джентльмен в легком пальто сказал:

— Извозчик, этот приятель порядком набрался, отвезите-ка его домой.

Ройстон поинтересовался, был ли пьяный джентльмен его другом, но тот ответил отрицательно, сказав, что только что поднял его с тротуара и не имеет ни малейшего представления, кто это. В эту секунду убитый повернул лицо к свету фонаря, под которым они оба стояли, и второй, похоже, узнал его, потому что, воскликнув: «Ты!», отступил на шаг, позволив пьяному повалиться, после чего развернулся и быстро ушел по Рассел-стрит в сторону Берк-стрит.

Ройстон проводил его взглядом, удивившись столь странному поведению, и из задумчивости его вырвал голос убитого, который, сумев подняться на ноги, стоял, держась за фонарный столб и раскачиваясь.

— Хочу домой, — произнес он, с трудом ворочая языком. — Сент-Килда.

После чего попытался забраться в экипаж, но был слишком пьян для этого и в конце концов снова сел на мостовую. Увидев это, Ройстон спрыгнул с козел, поднял его, помог сесть в экипаж, что оказалось довольно сложно. Убитый упал на сиденье и, кажется, сразу заснул, поэтому Ройстон закрыл дверь и собрался подняться на свое место, но вдруг увидел рядом с собой джентльмена в легком пальто, который до этого помогал убитому. Ройстон сказал ему:

— О, вы вернулись, — на что тот ответил:

— Да. Я передумал и провожу его домой.

С этими словами он открыл дверь экипажа, сел рядом с убитым и велел Ройстону ехать в Сент-Килда. Ройстон, обрадовавшись возвращению друга убитого, который мог присмотреть за ним, поехал в указанном направлении, но на Сент-Килда-роуд, рядом с церковью Английской школы, джентльмен в пальто приказал остановиться. Ройстон повиновался, после чего джентльмен вышел из экипажа и закрыл за собой дверь со словами:

— Он не хочет, чтобы я его провожал. Я пойду обратно в город, а вы везите его в Сент-Килда.

— На какую улицу, сэр? — спросил Ройстон.

— Думаю, на Грей-стрит, — ответил тот. — По когда доедете до перекрестка, мой друг укажет дорогу.

— А он не слишком того? — в сомнении спросил Ройстон.

— Нет! Я думаю, он сможет сказать, где живет. То ли на Грей-стрит, то ли на Окленд-стрит, точно не знаю.

После этого он открыл дверь экипажа и заглянул внутрь.

— Спокойной ночи, старина, — сказал джентльмен в пальто. Ответа, очевидно, не последовало, потому что он пожал плечами и, пробормотав: «Вот невежа», снова захлопнул дверь. Затем он вручил Ройстону полсоверена, закурил сигарету, обронил пару фраз насчет того, какая красивая выдалась ночь, и быстрым шагом направился в сторону Мельбурна. Ройстон доехал до перекрестка, как было велено, остановился и несколько раз спросил пассажира, куда ехать дальше. Не дождавшись ответа и подумав, что убитый пьян настолько, что не может говорить, он спрыгнул с козел, открыл дверь экипажа и увидел, что убитый лежит, привалившись спиной к углу и с накрытым платком ртом. Решив, что пассажир уснул, Ройстон протянул руку, чтобы разбудить его, но едва прикоснулся, тот повалился лицом вперед. После осмотра извозчик, к своему ужасу, обнаружил, что его пассажир мертв. Испугавшись случившегося и подозревая джентльмена в легком пальто, он поехал в полицейский участок в Сент-Килда и там сообщил, что произошло. Тело убитого извлекли из экипажа, внесли в участок и сразу послали за доктором. Прибывший доктор обнаружил, что помочь уже не в силах, и определил, что платок, которым был накрыт рот покойного, пропитан хлороформом. По его мнению, расположение платка на лице и наличие хлороформа однозначно указывали на то, что совершено убийство, и, судя по всему, убитый умер легко, без борьбы. Покойный — человек худой, среднего роста, темноволосый, был одет в вечерний костюм, что затрудняет установление личности, поскольку такие костюмы не имеют отличительных черт. У убитого не было найдено ни писем, ни карточек, по которым можно было бы установить его имя, одежда меток не имела. Однако на платке из белого шелка в одном из углов красным шелком было вышито: «О. У.». Убийца, разумеется, мог воспользоваться собственным платком, поэтому, если эти буквы являются инициалами его имени, они, в конечном итоге, могут привести к его обнаружению. Сегодня утром тело убитого будет осмотрено, и, несомненно, обнаружатся какие-нибудь улики, которые помогут разгадать эту загадку.

В понедельничном выпуске «Аргуса» появилась следующая статья:

Недавнее происшествие может пролить свет на загадочное убийство в хэнсоме, полный отчет о котором мы дали в субботнем номере.

Другой извозчик обратился в полицию и дал показания, которые, несомненно, помогут сыщикам в поиске убийцы. Он утверждает, что в пятницу ранним утром, примерно в половине второго, ехал по Сент-Килда-роуд, когда его остановил джентльмен в светлом пальто, который, сев в кэб, велел ехать на Паулетт-стрит в Ист-Мельбурне. Он отправился на указанную улицу, и джентльмен, расплатившись с ним, вышел на углу Веллингтон-перейд и Паулетт-стрит и стал медленно подниматься по Паулетт-стрит, а кэб поехал обратно в город. На этом свидетельства заканчиваются, но наши читатели наверняка не сомневаются в том, что человек в светлом пальто, сошедший с хэнсома Ройстона на Сент-Килда-роуд, и джентльмен, севший в другой хэнсом и доехавший на нем до Паулетт-стрит, — одно и то же лицо. Никакой борьбы быть не могло, ибо если бы она происходила, извозчик, Рой- стон, наверняка услышал бы шум. Поэтому предполагается, что убитый был слишком пьян, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление, и второй джентльмен, воспользовавшись этим, накрыл рот жертвы платком, пропитанным хлороформом, после чего тот, возможно, безуспешно попытавшись освободиться, поддался воздействию вдыхаемого вещества. Человек в легком пальто, судя по его поведению до того, как он сел в экипаж, был знаком с убитым, хотя то обстоятельство, что он, узнав его, сначала ушел, а потом вернулся, указывает на не особо дружеские отношения с убитым.

Трудность состоит в том, с чего начинать поиски человека, совершившего, судя по всему, преднамеренное убийство, когда личность убитого неизвестна, а предполагаемый убийца исчез. Однако не представляется возможным, чтобы тело долго оставалось неопознанным, поскольку, хотя Мельбурн довольно крупный город, это не Париж и не Лондон, где человек может пропасть бесследно. В первую очередь необходимо установить личность убитого, после чего, вне всякого сомнения, появится ключ, ведущий к человеку в светлом пальто, который, очевидно, является преступником. Чрезвычайно важно, чтобы завеса тайны, окружающая это преступление, была сброшена в интересах не только правосудия, но и общественности, поскольку совершено оно было в общественном транспорте и на городской улице. Мысль о том, что совершивший это злодеяние сейчас находится среди нас и, возможно, готовит новое преступление, способна лишить покоя и человека с самыми крепкими нервами. В одной из книг де Буагобея, названной «Загадка омнибуса», убийство, весьма напоминающее данную трагедию, произошло в омнибусе, но нам кажется сомнительным, что даже этот автор взял бы на себя смелость написать о преступлении, совершенном в таком неожиданном месте, как кэб. Некоторым нашим сыщикам выпала прекрасная возможность стяжать славу, и мы уверены, что они сделают все, чтобы выследить человека, совершившего это трусливое и подлое убийство.

ГЛАВА 2

Дознание

Во время осмотра тела, найденного в хэнсоме, на стол были положены следующие принадлежавшие убитому предметы:

1. Два фунта десять шиллингов золотом и серебром.

2. Белый носовой платок с вышитыми красным шелком литерами О. У., пропитанный хлороформом и обнаруженный на лице убитого.

3. Портсигар русской кожи, наполовину заполненный сигаретами марки «Старый судья».

4. Белая лайковая перчатка на левую руку, довольно грязная, с черными швами на тыльной стороне.

Дознание проводилось в присутствии Сэмюеля Горби из сыскного бюро, который следил за тем, можно ли из показаний свидетелей извлечь какие- либо сведения, которые могли бы указать на мотив преступления или на преступника.

Первым из свидетелей вызвали Малькольма Ройстона, в кэбе которого было совершено преступление. Он рассказал ту же историю, которая уже появилась в «Аргусе», и коронер узнал от него следующие факты:

ВОПРОС: Не могли бы вы описать джентльмена в пальто, который поддерживал убитого, когда вы подъехали?

ОТВЕТ: Я его не особенно рассматривал, потому что все больше смотрел на убитого, да и джентльмен в пальто стоял в тени.

ВОПРОС: Опишите, что помните.

ОТВЕТ: Он был светловолосый, кажется, я видел его усы, довольно высок ростом, в пальто поверх вечернего костюма. Лица я не разглядел — на нем была мягкая фетровая шляпа, надвинутая на глаза.

ВОПРОС: Какая именно шляпа? Широкополая?

ОТВЕТ: Да. Края были завернуты вниз, поэтому я увидел только рот и усы.

ВОПРОС: Что он ответил, когда вы спросили, знает ли он убитого?

ОТВЕТ: Сказал, что не знает и что только что его подобрал.

ВОПРОС: А потом узнал его?

ОТВЕТ: Да. Когда убитый поднял голову, он промолвил: «Ты!» — и отпустил его. Когда тот упал, он ушел в сторону Берк-стрит.

ВОПРОС: Он оборачивался?

ОТВЕТ: Я не видел.

ВОПРОС: Как долго вы наблюдали за ним?

ОТВЕТ: Около минуты.

ВОПРОС: А когда увидели его снова?

ОТВЕТ: Усадив убитого в кэб, я повернулся, и он уже стоял рядом со мной.

ВОПРОС: И что он сказал?

ОТВЕТ: Я ему: «О, вы вернулись!», а он мне: «Да. Я передумал и провожу его домой». Потом он сел в кэб и велел ехать в Сент-Килда.

ВОПРОС: На этот раз он вел себя так, будто знал убитого?

ОТВЕТ: Да. Я думаю, он узнал его, только когда тот поднял голову, и, может быть, у них какая-то ссора была, потому он ушел, а потом решил вернуться.

ВОПРОС: Вы видели, как он возвращался?

ОТВЕТ: Нет, я снова увидел его, когда он уже рядом со мной стоял.

ВОПРОС: И когда он сошел?

ОТВЕТ: Как раз когда я завернул за школу на Сент- Килда-роуд.

ВОПРОС: Во время поездки вы не слышали звуков драки или борьбы у себя в салоне?

ОТВЕТ: Нет. Там грубая дорога, и стук колес по камням все равно не дал бы мне ничего услышать.

ВОПРОС: Когда джентльмен в пальто выходил, он не выглядел взволнованным?

ОТВЕТ: Он был совершенно спокоен.

ВОПРОС: Почему вы так решили?

ОТВЕТ: Потому что взошла луна, и я смог его рассмотреть.

ВОПРОС: Лицо увидели?

ОТВЕТ: Нет, шляпа помешала. Я увидел столько же, сколько видел, когда он садился ко мне на Коллинс- стрит.

ВОПРОС: Его одежда не была порвана или как- нибудь сбита?

ОТВЕТ: Нет. Единственное отличие, которое я заметил, — что его пальто было застегнуто.

ВОПРОС: А когда он садился, оно было расстегнуто?

ОТВЕТ: Да.

ВОПРОС: Что он сказал, когда сошел на Сент-Килда-роуд?

ОТВЕТ: Сказал, что убитый не хочет, чтобы он его провожал домой, и что он пойдет обратно в Мельбурн.

ВОПРОС: И вы спросили у него, куда вам везти убитого?

ОТВЕТ: Да, и на это он сказал, что убитый живет или на Грей-стрит, или на Окленд-стрит в Сент-Килда, но на перекрестке он меня направит.

ВОПРОС: Значит, джентльмен в пальто не знал, где живет убитый?

ОТВЕТ: Нет, он сказал — или Окленд-стрит, или Грей-стрит.

ВОПРОС: Вам это не показалось странным?

ОТВЕТ: Нет, я подумал, что они с убитым могли быть знакомы по клубу.

ВОПРОС: Как долго человек в пальто разговаривал с вами?

ОТВЕТ: Минут пять.

ВОПРОС: И за это время вы не слышали никаких звуков в салоне кэба?

ОТВЕТ: Нет. Я решил, что убитый заснул.

ВОПРОС: А что произошло после того, как человек в пальто пожелал убитому спокойной ночи?

ОТВЕТ: Он закурил сигарету, дал мне полсоверена и пошел в сторону Мельбурна.

ВОПРОС: Вы не заметили, платок джентльмена в пальто был при нем, когда он уходил?

ОТВЕТ: Да, он обмахнул им туфли. Дорога была очень пыльная.

ВОПРОС: Вам не бросилась в глаза какая-нибудь отличительная особенность в нем?

ОТВЕТ: Как будто нет, разве что перстень с бриллиантом.

ВОПРОС: Почему вы обратили на него внимание?

ОТВЕТ: Он был надет на указательный палец правой руки, а я такого раньше никогда не видел.

ВОПРОС: Когда вы это заметили?

ОТВЕТ: Когда он зажигал сигарету.

ВОПРОС: Сколько раз вы окликали убитого, когда доехали до перекрестка?

ОТВЕТ: Три-четыре раза. Потом я спустился и увидел, что он уже неживой.

ВОПРОС: Как он лежал?

ОТВЕТ: Сидел скрючившись, в дальнем углу салона, почти в таком же положении, в каком я его туда усадил. Голова свесилась на бок, а рот накрыт платком. Когда я прикоснулся к нему, он упал в другой угол, тогда-то я и понял, что он мертвый. Я сразу же поехал в Сент-Килда в полицейский участок и рассказал все как было.

После допроса Ройстона, во время которого Горби время от времени что-то записывал в записную книжку, был вызван Роберт Чинстон. Он показал:

— Я квалифицированный практикующий врач, живу на Коллинс-стрит-ист. Я производил вскрытие тела убитого в пятницу.

ВОПРОС: Это произошло через несколько часов после смерти?

ОТВЕТ: Да. Судя по положению платка и наличию хлороформа, убитый умер от последствий анестезии, и, зная, насколько быстро этот яд испаряется, я произвел осмотр сразу же.

КОРОНЕР: Продолжайте, сэр.

ДОКТОР ЧИНСТОН: Внешне тело выглядело здоровым и ухоженным. Следов насилия не обнаружено. Пятна на задней стороне ног и туловища вызваны посмертным скоплением крови. В мозге наблюдалось избыточное скопление крови, также имела место обширная гиперемия, особенно заметная в поверхностных сосудах. Заболеваний мозга осмотр не выявил. Легкие были здоровые, но слегка отечные. При вскрытии грудной клетки стал различим легкий спиртовой запах. В желудке содержалось около пинты полностью переваренной пищи. Сердце слабое, в правой половине большое количество негустой венозной крови. Этот орган имел склонность к ожирению. По моему мнению, убитый умер от вдыхания испарений вещества наподобие хлороформа или метилена.

ВОПРОС: Вы говорите, сердце имело склонность к ожирению? Это может иметь какое-то отношение к смерти убитого?

ОТВЕТ: Само по себе нет. Но использование хлороформа при таком состоянии сердца определенно усиливает необратимые процессы. В то же время могу упомянуть, что отравление хлороформом почти не оставляет следов после смерти.

После этого доктору Чинстону позволили удалиться, и был вызван Клемент Ранкин, второй извозчик. Он показал:

— Я извозчик, живу в Коллингвуде и обычно езжу на хэнсоме. Я хорошо помню прошлый четверг. Я отвез одну шумную компанию в Сент-Килда и примерно в половине второго возвращался, когда недалеко от школы меня остановил джентльмен в светлом пальто. Он курил сигарету и велел мне отвезти его на Паулетт-стрит, что в Ист-Мельбурне. Я его отвез, и он вышел на углу Веллингтон-перейд и Паулетт- стрит. Он заплатит полсоверена и пошел себе по Паулетт-стрит, а я поехал обратно в город.

ВОПРОС: В какое время вы остановились на Паулетт-стрит?

ОТВЕТ: Ровно в два.

ВОПРОС: Откуда вы знаете?

ОТВЕТ: Ночь была тихая, и я услышал, как часы на почте пробили два раза.

ВОПРОС: Во внешности человека в светлом пальто вы не заметили ничего необычного?

ОТВЕТ: Нет, по виду это был обычный человек. Я подумал, что это какой-нибудь жулик поехал на дело, потому что у него шляпа была надвинута на самые глаза, и лица было совсем не рассмотреть.

ВОПРОС: Вы не заметили, был ли у него перстень?

ОТВЕТ: Был. Когда он отдавал мне полсоверена, я заметил у него на указательном пальце правой руки перстень с бриллиантом.

ВОПРОС: Он не говорил, что делал на Сент-Килда- роуд в такое время?

ОТВЕТ: Нет, не говорил.

После этого Клементу Ранкину было велено освободить свидетельское место, и следующие полчаса выступал коронер. Не подлежало сомнению, заметил он, что смерть убитого не была естественной, а явилась следствием отравления. До настоящего времени обнаружена лишь одна небольшая улика, имеющая отношение к этому делу, но единственный человек, которого можно обвинить в совершении преступления, это неизвестный, севший в кэб вместе с убитым в пятницу утром недалеко от памятника Берка и Уиллса. Также не вызывало сомнений, что убитый, садясь в наемный экипаж, был здоров, хотя и находился в состоянии опьянения, а то, что впоследствии, после того как человек в светлом пальто покинул кэб, он был найден извозчиком, Ройстоном, с пропитанным хлороформом платком на лице, судя по всему, доказывало, что умер он от вдыхания хлороформа, который ему дали намеренно. Все улики в этом деле носили косвенный характер, но тем не менее четко доказывали, что было совершено преступление. Следовательно, поскольку все обстоятельства дела подталкивали к одному выводу, присяжным не оставалось ничего иного, кроме как вынести решение в соответствии с этим заключением.

В четыре часа присяжные удалились на совещание и через четверть часа вернулись со следующим вердиктом:

Убитый, имени которого на сегодняшний день установить не имеется возможности, умер 27 июля от отравления ядовитым веществом, а именно хлороформом, умышленно предоставленным неизвестной личностью; и присяжные под присягой заявляют, что указанный неизвестный преступно и злонамеренно совершил убийство указанного человека.

ГЛАВА 3

Вознаграждение в сто фунтов

Сборник судебных решений.

УБИЙСТВО.

Вознаграждение 100 фунтов.

После того как 27 июля в кэбе было обнаружено тело неизвестного мужчины, 30 июля в Сент-Килда было проведено дознание, после которого присяжные вынесли вердикт: умышленное убийство. Рост неизвестного убитого средний, волосы темные, на левом виске родинка, был чисто выбрит и одет в вечерний костюм. Сим доводится до сведения общественности, что вознаграждение в 100 фунтов будет выплачено правительством за сведения, которые приведут к поимке убийцы. Предполагается, что убийцей является человек, севший в кэб вместе с убитым на углу Коллинс и Рассел-стрит ранним утром 27 июля.

ГЛАВА 4

Мистер Горби берется за дело

— Что же, — промолвил мистер Горби, обращаясь к своему отражению в зеркале, — последние двадцать лет я разгадывал загадки, но это, как видно, крепкий орешек.

Мистер Горби брился и по своей давней привычке разговаривал с собственным отражением. Будучи сыщиком и человеком молчаливым, он никогда не говорил о деле с посторонними и никому не доверял. Когда у него возникало желание излить душу, он уединялся в спальне и заводил разговор со своим зеркальным двойником. И этот прием работал превосходно, ибо приносил облегчение порой чересчур загруженному мозгу, позволяя не задумываться о безопасности. Брадобрей Мидаса, узнав, что скрывается под царским колпаком хозяина, весь извелся, храня эту тайну, пока не пошел к реке и не шепнул тростнику: «У царя Мидаса ослиные уши». Так и мистер Горби иногда ощущал необоримую потребность высказать вслух свои самые заветные тайны. Чтобы не разговаривать с пустым местом, он сделал собеседником зеркало. До сих пор оно ни разу не подвело, а в остальном ему доставляло удовольствие видеть свое довольное краснощекое лицо, кивающее, как китайский болванчик, с блестящей гладкой поверхности. Этим утром сыщик откровенничал с зеркалом особенно оживленно. Иногда на лице его появлялось озадаченное выражение. Ему было поручено расследование убийства в хэнсоме, и он пытался придумать, с какой стороны к нему подступиться.

— Черт возьми, — сказал он, задумчиво затачивая бритву. — Если у чего-то есть конец, то должно быть и начало, а если я не знаю, с чего начать, как же я доберусь до конца?

Поскольку зеркало ответа на этот вопрос не дало, мистер Горби намылил лицо и принялся скоблить щеки несколько механическими движениями, поскольку мысли его были заняты этим делом, и думалось ему примерно следующее:

«Есть человек, джентльмен, который выпил лишнего, поэтому не понимает, что с ним происходит. Другой джентльмен без всякой задней мысли подходит и останавливает для него кэб. Сначала он утверждает, что не знаком с пьяным, но потом очень наглядно показывает, что знаком, и в раздражении уходит, однако передумывает, возвращается и садится в кэб, велев извозчику ехать в Сент-Килда.

По дороге он расправляется с пьяным при помощи хлороформа, выходит из кэба, садится в другой и, сойдя на Паулетт-стрит, исчезает. Вот какую загадку мне предстоит разгадать, и, пожалуй, даже у сфинкса загадки были проще. Нужно выяснить три вещи. Во-первых, кто убитый? Во-вторых, за что его убили? И в-третьих, кто это сделал? Когда я разберусь с первым вопросом, остальное будет не так уж сложно выяснить, потому как зная, чем жил человек, легко установить, кому было выгодно переселить его в лучший мир. У человека, убившего этого парня, должен был иметься серьезный мотив, и я обязан выяснить, что это за мотив. Любовь? Нет, это не то. Влюбленные мужчины в реальной жизни до такого не доходят. В романах да пьесах подобное происходит постоянно, но я с таким никогда не сталкивался. Ограбление? Нет, у него в кармане нашли приличную сумму. Месть? Это возможно… Желание отомстить иногда толкает людей на такие поступки, о которых потом приходится жалеть. Силу он не использовал — одежда убитого не порвана и не сбита, — значит, он застал жертву врасплох, прежде чем та поняла, что у него на уме. Кстати, надо бы еще раз получше осмотреть одежду убитого, вдруг что-нибудь найдется. Во всяком случае, с этого можно начать».

Мистер Горби оделся, позавтракал и отправился в полицейский участок, где попросил выдать ему одежду убитого. Получив ее, он сел с ней в углу и начал дотошный осмотр.

Во фраке не было ничего примечательного. Обычный добротный и ладно скроенный фрак. Недовольно вздохнув, мистер Горби отбросил его в сторону и взялся за жилет. Здесь он обнаружил кое-что интересное, а именно внутренний карман на левой стороне.

— Гм, зачем это ему понадобилось? — почесал голову мистер Горби. — Насколько я знаю, на фрачных жилетах карманы внутри не пришивают, да и потом, — продолжил сыщик, приходя в волнение, — это дело рук не портного. Он сам его пришил, к тому же очень неумело. Выходит, он сам приладил к жилету карман, чтобы об этом никто не знал, а сделано это было для того, чтобы носить в нем что-то ценное, настолько ценное, что, даже надевая вечерний костюм, он не хотел с этим предметом расставаться. Ага, шов сверху немного надорван! Из него что-то резко достали. Начинаю понимать, как было дело. В распоряжении убитого находился некий предмет, который был очень нужен убийце, и убийца знал, что тот носит его с собой. Он видит его пьяным, садится с ним в кэб и пытается забрать то, что ему нужно. Пьяный сопротивляется, тогда он убивает его с помощью хлороформа, который имел при себе, потом, боясь, что кэб остановится и его увидят, выхватывает желанный предмет из кармана так быстро, что надрывает шов, после чего уходит. Это понятно, но остается вопрос: что находилось в кармане? Шкатулка с драгоценностями? Нет, это было что-то не такое объемистое, иначе убитый просто не смог бы носить его под жилетом. Это было что-то плоское, что можно без труда положить в карман. Бумага! Какая-нибудь ценная бумага, которая была нужна убийце и ради которой он пошел на убийство… Что ж, замечательно, — сказал мистер Горби, бросая жилет и вставая. — Второе я выяснил раньше первого. Первый вопрос остается: кто убитый? Он не из Мельбурна, это понятно, иначе по описанию в объявлении о вознаграждении его бы уже кто-нибудь узнал. Может быть, у него здесь есть родственники? Нет, вряд ли, родственники бы уже забили тревогу. Одно можно сказать точно: если он не спал под открытым небом, то должен был снимать где-то частное жилье. В гостинице он не мог жить — владелец любой гостиницы в Мельбурне узнал бы его по описанию, тем более что сейчас весь город гудит от разговоров об этом убийстве. Скорее он квартировал у домовладелицы, которая не читает газет и не интересуется слухами. Значит, если он действительно снимал частную квартиру, как я предполагаю, и неожиданно исчез, его хозяйка не станет молчать. После убийства уже прошла целая неделя, и если квартирант не появляется на квартире и не дает о себе знать, она на- верняка начнет наводить справки. Впрочем, если я прав и убитый — иногородний, она не будет знать, где искать его. Следовательно, в таких обстоятельствах самым естественным шагом для нее будет дать объявление о его пропаже. Нужно просмотреть газеты.

Мистер Горби взял пачку газет и внимательно изучил разделы, в которых обычно дают объявления о розыске пропавших друзей и людей, которым необходимо сообщить «нечто важное».

— Он был убит, — размышлял вслух мистер Горби, — в пятницу утром, между часом и двумя, так что до понедельника его отсутствие могло не вызывать подозрений. Но в понедельник домовладелица почуяла бы неладное, а уже во вторник дала бы объявление. Поэтому, — промолвил мистер Горби, ведя жирным пальцем по очередной колонке, — искать нужно в газетах за среду.

Объявления в газетах за среду не обнаружилось, как и в газетах за четверг, но в пятничном выпуске, вышедшем ровно через неделю после убийства, мистер Горби неожиданно наткнулся на следующее сообщение:

Если мистер Оливер Уайт не вернется на виллу «Поссум», Грей-стрит, Сент-Килда, до конца недели, его комнаты снова будут сданы.

Рубина Хейблтон.

— Оливер Уайт, — медленно повторил мистер Горби. — А на принадлежавшем убитому носовом платке стояли инициалы О. У. Значит, его имя Оливер Уайт. Интересно, Рубина Хейблтон знает что-нибудь об этом деле? Во всяком случае, — сказал он, надевая шляпу, — морские бризы я люблю, так что, пожалуй, наведаюсь на виллу «Поссум», Грей-стрит, Сент-Килда.

ГЛАВА 5

Миссис Хейблтон открывает душу

Миссис Хейблтон была из той породы людей, которые вечно всем недовольны, и каждый, кто знакомился с нею, понимал это очень быстро. Биконсфилд в одном из своих романов говорит, что человек тогда интереснее всего, когда рассказывает о себе, и, если судить о миссис Хейблтон по этому критерию, она была поистине обворожительной особой, ибо ни о чем другом не говорила никогда. Что такое угроза русского вторжения, если она недовольна? Вот когда ее недовольство пройдет, тогда у нее появится время на мелочи, затрагивающие судьбу всей колонии. Недовольство миссис Хейблтон в первую очередь было вызвано нехваткой денег. Подумаешь, могли бы вы сказать, многим не хватает денег, на что она бы вам с раздражением в голосе ответила: «Знаю, но не все люди одинаковые». Со временем смысл ее слов становился понятен. Она приехала в Австралию в иные времена — во времена, когда зарабатывать большие деньги было несравненно проще, чем сейчас. Из-за неудачного замужества ей не удалось сохранить ничего. Покойный мистер Хейблтон — а он давно уже покинул этот мир — был алкоголиком и вместо того, чтобы зарабатывать, обычно проводил время в пивных, пропивая женушкины деньги и угощая друзей. Неумеренное пристрастие к алкоголю и жаркий климат штата Виктория вскоре сделали свое дело, и, вернувшись с его похорон, миссис Хейблтон стала думать о том, что теперь ее ждет и как улучшить свое положение. Собрав то немногое, что осталось от ее состояния, она купила небольшой участок в Сент-Килда, а земля тогда была дешевая, и построила на нем дом. Чтобы обеспечивать себя, она занималась поденной работой, шила и ухаживала за больными. Эти разнообразные занятия позволяли ей не испытывать нужды.

Но в действительности такая жизнь давалась миссис Хейблтон нелегко. В то время, когда она уже должна была наслаждаться отдыхом и пожинать плоды своей трудолюбивой молодости, ей приходилось гнуть спину усерднее, чем когда-либо. Ей не приносило утешения то, что она принадлежит к той многочисленной армии женщин, работящих и бережливых, мужья которых являются всего лишь обузой для жен и семей. Поэтому неудивительно, что миссис Хейблтон все свои познания о сильном поле сводила к одному горькому высказыванию: «Все мужчины — животные».

Вилла «Поссум» вид имела скромный: один эркер и узкая веранда вдоль фасада. Окружал ее небольшой сад, в котором росли редкие цветы, отрада миссис Хейблтон. Больше всего на свете она любила, повязав голову платком, идти в сад пропалывать и поливать свои любимые цветочки, пока те, не выдерживая такого напора, вовсе не переставали расти. Примерно через неделю после последней встречи со своим квартирантом она, предаваясь любимому занятию, задумалась о том, куда он мог пропасть.

— Валяется пьяный в какой-нибудь забегаловке, — сказала она, яростно выдергивая очередной сорняк. — Деньги за аренду переводит и глаза пивом заливает… Все мужчины скоты, чтоб им провалиться!

Как только миссис Хейблтон произнесла это, рядом с ней пролегла тень, и, подняв глаза, она увидела мужчину, который взирал на нее, опершись о забор.

— Проваливайте! — воскликнула она, вставая с колен и грозя ему лопаткой. — Я сегодня не хочу яблок, и мне все равно, насколько дешево вы их продаете.

Миссис Хейблтон явно посчитала, что этот человек — торговец, но, не увидев рядом с ним тележки с товарами, изменила свое мнение.

— Вы хотите ограбить дом, да? — скорее с утвердительной, чем с вопросительной интонацией произнесла она. — Можете не утруждаться, потому что здесь брать нечего. Серебряные ложки матери моего отца мой муж давным-давно пропил, а новые купить мне не за что. Я одинокая женщина, которую такие, как вы, пустили по миру, и я буду вам благодарна, если вы отойдете от забора, который я купила за свои трудом заработанные деньги, и уберетесь отсюда.

Миссис Хейблтон замолчала, переводя дыхание и хватая ртом воздух, как извлеченная из воды рыба.

— Моя дорогая леди, — мягко молвил человек у забора, — вы…

— Нет! — вскипела миссис Хейблтон. — Я не член парламента и не школьный учитель, чтобы отвечать на ваши вопросы. Я женщина, которая платит все налоги, не сплетничает и ваших паршивых газетенок не читает. Мне нет дела до русских, ни малейшего, поэтому проваливайте.

— Не читаете газет? — удовлетворенно повторил мужчина. — Ага, это все объясняет.

Миссис Хейблтон подозрительно воззрилась на непрошеного гостя. Это был полный господин с добродушным, румяным, чисто выбритым лицом, на котором поблескивали, точно две звезды, серые проницательные глаза. Под его ладным костюмом светлой ткани белел накрахмаленный жилет, перетянутый массивной золотой цепочкой. В общем и целом на миссис Хейблтон он произвел впечатление преуспевающего торговца, и она про себя удивилась, что ему от нее нужно.

— Что вам нужно? — выпалила она.

— Мистер Оливер Уайт здесь живет? — спросил незнакомец.

— Живет и не живет, — противоречиво ответила миссис Хейблтон. — Я его уже неделю не видела; думаю, он где-то пьет, как все они; но ничего, я дала в газету такое объявление, что он сразу протрезвеет и поймет, что я не ковер какой-нибудь, чтобы об меня вытирать ноги; и если вы его друг, так ему и передайте от меня, что он животное и что я ничего другого от мужчины не ждала.

Незнакомец невозмутимо дождался окончания этой тирады и, когда миссис Хейблтон замолчала, чтобы отдышаться, спокойно произнес:

— Я могу поговорить с вами?

— А что вам надо-то? — с вызовом бросила она. — Говорите. Я не жду от мужчины правды, но говорите, чего надо.

Мужчина посмотрел на безоблачное небо, достал из кармана ярко-красный носовой платок и, вытирая лицо, сказал:

— Сегодня так жарко, и…

Миссис Хейблтон не дала ему времени договорить, а подошла к калитке и рывком отворила ее.

— Шевелите ногами, входите, — сказала она и, когда незнакомец вошел, провела его в маленькую аккуратную гостиную, которая производила впечатление сплошь заполненной салфеточками для кресел, шерстяными ковриками и восковниками. На каминной полке выстроились рядком яйца эму, на стене висела абордажная сабля, а на книжной полке плотно теснились небольшие темные книги, которые, видимо, служили для украшения, ибо вид этих книг не вызывал ни малейшего желания их почитать.

Мебель здесь была из конского волоса, и все выглядело твердым и блестящим, поэтому, когда незнакомец уселся на скользкого вида кресло, которое для него выдвинула миссис Хейблтон, то невольно подумал, что оно набито камнями, — таким холодным и жестким оно ему показалось. Хозяйка дома, сев напротив него в такое же неудобное кресло, сняла с головы платок, аккуратно свернула его и положила себе на колени, а потом посмотрела на нежданного гостя.

— Итак, — сказала она, так быстро раскрывая рот, что со стороны могло показаться, что ее челюсти приводятся в движение ниточками, как у марионетки, — кто вы такой? Чем занимаетесь? Чего от меня хотите?

Незнакомец положил свой красный шелковый платок в шляпу, поставил ее на стол и спокойно, не торопясь, ответил:

— Меня зовут Горби. Я сыщик. Мне нужен мистер Оливер Уайт.

— Его нет, — сказала миссис Хейблтон, решив, что Уайт попал в неприятности и ему грозит арест.

— Я знаю.

— Тогда где он?

Мистер Горби ответил коротко, четко произнося слова и зорко наблюдая за тем, какое впечатление они на нее производят:

— Он умер.

Миссис Хейблтон побледнела и вместе с креслом подалась назад.

— Как! — воскликнула она. — Ведь он не убил его, правда?

— Кто его не убил? — быстро спросил мистер Горби.

Миссис Хейблтон явно знала больше, чем была расположена рассказать, потому что, усилием воли взяв себя в руки, ответила уклончиво:

— Он сам себя не убил.

«Умно, — подумал сыщик. — Она что-то знает, но не хочет говорить. Ну ничего, у меня заговорит». Помолчав немного, он продолжил:

— Нет, он не покончил с собой. Почему вы об этом подумали?

Миссис Хейблтон не ответила, но, встав с кресла, подошла к твердому и блестящему буфету, из которого достала бутылку бренди и небольшую рюмку. Наполнив рюмку наполовину, она выпила ее и вернулась на свое место.

— Я этим не увлекаюсь, — пояснила она, увидев удивленный взгляд сыщика, — но вы меня так расстроили, что нужно было чем-то успокоить нервы. Чего вы от меня хотите?

— Расскажите все, что вам известно, — промолвил мистер Горби, не сводя глаз с ее лица.

— Где мистера Уайта убили? — спросила она.

— На Сент-Килда-роуд, в хэнсоме.

— Прямо посреди улицы? — поразилась она.

— Да, прямо на улице.

— А-а…

Она глубоко вздохнула и крепко сжала губы. Мистер Горби молчал. Он видел, что в эту секунду она решает, говорить или нет, и любое его слово может запечатать ее уста, поэтому мудро хранил молчание. И его осторожность была вознаграждена быстрее, чем он ожидал.

— Мистер Горби, — наконец заговорила она, — всю свою жизнь я боролась, а началось все с плохого мужа, который был скотиной и пьяницей, поэтому, Господь свидетель, у меня нет причин хорошо думать о вас, мужчинах, но… убийство… — Ее передернуло, хотя в комнате было довольно тепло. — О таком я не думала.

— В отношении кого?

— Мистера Уайта, разумеется, — поспешила ответить она.

— Кого еще?

— Не знаю.

— Значит, больше никого нет?

— Не знаю… Не уверена.

— Как это? — озадаченно поднял брови сыщик.

— Я расскажу все, что знаю, — промолвила миссис Хейблтон, — и если он невиновен, храни его Господь.

— Если кто невиновен?

— Я начну с самого начала, — сказала миссис Хейблтон, — а вы судите сами.

Мистер Горби согласно кивнул, и она приступила к рассказу.

— Постояльцев я решила брать всего два месяца назад. Поденная работа трудная, а шитье вредно для глаз, поэтому я, женщина одинокая и настрадавшаяся от мужа-нелюдя, которому всегда была хорошей женой, но он давно умер, решила, что постояльцы помогут мне хоть немного сводить концы с концами, поэтому дала объявление в газету, и мистер Оливер Уайт два месяца назад снял у меня комнату.

— Опишите его.

— Не очень высок ростом, ни бакенбардов, ни усов, но джентльмен.

— Ничего особенного вы в нем не заметили?

Миссис Хейблтон задумалась.

— Да, — сказала она наконец, — у него на левом виске родинка была, но ее обычно волосы прикрывали, поэтому ее мало кто видел.

«Это он, — подумал Горби. — Я на правильном пути».

— Мистер Уайт недавно из Англии приехал, — добавила женщина.

«И это, — подытожил в уме мистер Горби, — объясняет, почему труп никто не опознал».

— Он снял комнату, сказал, что будет жить у меня полгода, и заплатил за неделю вперед. Он всегда платил вовремя, как порядочный человек, хотя не верю я, что бывают порядочные мужчины.

— У него были друзья?

— Не могу сказать. Он не любил болтать и, когда выходил из дома, не говорил, куда идет. Да все мужчины такие, говорят: «Иду на работу», а ты потом находишь его в пивной. Мистер Уайт говорил, что собирается жениться на богатой наследнице.

— Ага! — многозначительно вставил мистер Горби.

— Я видела только одного его друга, мистера Морленда. Он приходил сюда с ним. И всегда был с ним… Как брат.

— Опишите этого мистера Морленда.

— Красивый, — с недовольством промолвила миссис Хейблтон. — Только привычки у него не такие красивые были. Человека дела красят, вот что я скажу.

«Интересно, знает ли он что-нибудь об этом деле?» — подумал Горби, а вслух спросил:

— Где найти мистер Морленда?

— Не знаю, не скажу, — ответила домовладелица. — Раньше он сюда часто приходил, но уже неделю как не появляется.

— Странно. Очень странно. — Горби покачал головой. — Хотелось бы повидаться с этим мистером Морлендом. Как думаете, он появится снова?

— Думаю, появится, — ответила женщина. — Он может в любое время прийти, но чаще наведывался вечером.

— Тогда я зайду сегодня вечером, вдруг встречу его, — сказал сыщик. — Совпадения случаются не только в романах, но и в жизни, так что этот джентльмен может появиться как раз в нужное время. Что еще вы можете сказать о мистере Уайте?

— Недели две или три назад, я точно не помню, к мистеру Уайту приходил другой джентльмен, очень высокий. Он был в светлом пальто.

— Ага! В визитке?

— Нет, в вечернем костюме, а сверху в светлом пальто и в мягкой шляпе.

— Это он, — вполголоса промолвил сыщик и прибавил громко: — Продолжайте.

— Он вошел в комнату мистера Уайта и закрыл дверь. Не знаю, как долго они разговаривали, но я сидела в этой самой комнате и слышала их злые голоса: они ругались и кричали друг на друга — чего еще от мужчин ждать-то? Я встала и вышла в коридор попросить их не шуметь, но тут дверь мистера Уайта отворяется, из нее вылетает джентльмен в светлом пальто и бросается к выходу. В следующую секунду появляется сам мистер Уайт и давай кричать: «Она моя, вы ничего с этим не сделаете!» Тогда тот, второй, поворачивается и говорит в ответ: «Я убью вас, если вы женитесь на ней, и сделаю это хоть посреди улицы».

— А-а… — понимающе протянул мистер Горби. — Что потом?

— Потом он грохнул дверью так, что та перекосилась и с тех пор не закрывается нормально, а у меня, между прочим, нет денег, чтобы ее починить. Ну а мистер Уайт рассмеялся и вернулся в свою комнату.

— Вам он ничего не говорил?

— Нет, сказал только, что его донимает какой-то сумасшедший.

— Как звали этого человека?

— Не знаю, мистер Уайт не называл его имени. Он был очень высокий, со светлыми усами, как одет, я уже рассказывала.

Мистер Горби был полностью удовлетворен.

«Это тот человек, — подумал он, — который сел в кэб и убил Уайта, ошибки быть не может. Ссора с Уайтом произошла из-за наследницы».

— И что вы об этом думаете? — поинтересовалась миссис Хейблтон.

— Я думаю, — медленно произнес мистер Горби, глядя прямо на нее, — я думаю, что причиной этого преступления была женщина.

ГЛАВА 6

Новые открытия мистера Горби

Когда мистер Горби покинул виллу «Поссум», у него не осталось сомнений насчет того, кто совершил это убийство. Джентльмен в светлом пальто угрожал Уайту расправой посреди улицы — эти слова имели особенное значение, — и нет никакого сомнения в том, что он свою угрозу осуществил. Преступление было всего лишь претворением в жизнь брошенного в пылу ссоры обещания. Теперь сыщику предстояло узнать, кто этот джентльмен в светлом пальто, где он живет, а после — чем он занимался в ночь убийства. Миссис Хейблтон описала его, но не назвала имени, и ее расплывчатое описание могло подойти сотне молодых людей в Мельбурне. По мнению мистер Горби, только один человек мог назвать имя джентльмена в светлом пальто, и это был Морленд, близкий друг убитого. Судя по рассказу домовладелицы, они были настолько близки, что Уайт наверняка рассказал Морленду о своем взбешенном посетителе. К тому же Морленд мог бы многое рассказать о жизни и привычках своего покойного друга, что позволило бы внести ясность в два пункта, а именно: кому была выгодна смерть Уайта и кто та наследница, будущей женитьбой на которой кичился Уайт. Однако тот факт, что Морленд, судя по всему, не знал о трагической смерти друга, несмотря на то, что об этом писали все газеты и что в объявлении о вознаграждении содержалось его подробное описание, ставил Горби в тупик.

Единственным объяснением странного молчания Морленда могло быть его отсутствие в городе, иначе он увидел бы газеты или услышал разговоры об убийстве. Если это так, он мог либо отсутствовать неопределенное время, либо вернуться через несколько дней. В любом случае вечером стоило еще раз наведаться в Сент-Килда — вдруг Морленд вернется в город и захочет навестить друга. Поэтому после чая мистер Горби надел шляпу и отправился на виллу «Поссум», впрочем, прекрасно понимая, что шансы на успех невелики.

Миссис Хейблтон открыла ему и молча провела не в свою гостиную, а в куда более роскошно обставленную комнату. Мистер Горби, догадавшись, что это комната Уайта, с интересом осмотрелся, и ему не составило труда определить характер убитого.

«Легкомысленный тип, — отметил он про себя. — И мот. Наверняка имел друзей, а возможно, и врагов среди людей самого сомнительного свойства».

На подобный вывод мистера Горби натолкнули окружавшие его свидетельства образа жизни мистера Уайта. Весьма недурная мебель комнаты была обтянута темно-красным бархатом, тот же мрачноватый цвет имели занавески на окнах и ковер.

— Я все как положено устроила, — с гордой улыбкой на грубоватом лице заметила миссис Хейблтон. — Если хочешь, чтобы у тебя останавливались молодые люди, комнаты нужно обставлять по высшему разряду. Мистер Уайт всегда платил хорошо, вот только с едой привередничал, но я же обычная хозяйка, я не умею готовить всякие французские штучки, которые на самом деле только желудок гробят.

В ожидании мистера Горби миссис Хейблтон зажгла газовые лампы со светло-алыми плафонами, поэтому комнату наполнял мягкий розовый свет. Мистер Горби засунул руки в свои вместительные карманы и неспешно прошелся по комнате, внимательно все осматривая любопытным взглядом. Стены были сплошь завешены портретами знаменитых лошадей и известных жокеев, они перемежались фотографиями театральных звезд, в основном лондонских актрис: Нелли Фаррен, Кейт Воган и прочих звезд эстрады, очевидно, являвшихся предметом обожания мистера Уайта. Над камином висела полочка с трубками, над которой красовались две скрещенные рапиры, под ней выстроился целый ряд броских разноцветных рамочек с фотографиями красивых улыбающихся лиц, причем все лица были женские: ни на стенах, ни в рамках не было видно ни одного мужчины.

— Вижу, он был любителем дам, — сказал мистер Горби, кивнув в сторону камина.

— Распутницы, — сердито процедила миссис Хейблтон и крепко сжала губы. — Мне стыдно даже пыль с них вытирать. Не верю я девицам, которые фотографируются чуть ли не голыми, как будто они только из постели встали, но мистеру Уайту они, похоже, нравятся.

— Они нравятся большинству молодых мужчин, — сухо ответил мистер Горби, подходя к книжной полке.

— Чисто животные, — презрительно заявила хозяйка дома. — Будь моя воля, я бы их топила всех. Возомнили себя венцом творения, как будто женщины нужны только для того, чтобы деньги зарабатывать и смотреть, как они их пропивают, как мой муженек делал. У него не брюхо, а прорва была — куда только столько пива влезало! — а я бедная одинокая женщина, без детей, и слава богу, а не то они в папашу бы пьяницами пошли!

Мистер Горби, не обращая внимания на эту обличительную тираду против мужчин, изучал библиотеку мистера Уайта, которая состояла в основном из французских романов и спортивных газет.

— Золя… — задумчиво произнес он, снимая с полки потрепанный томик в желтой замусоленной обложке. — Я слышал о нем. Если у него романы такие же, как его репутация, у меня нет никакого желания их читать.

Тут раздался стук в дверь, громкий и требовательный. Услышав его, миссис Хейблтон торопливо вскочила на ноги.

— Должно быть, мистер Морленд, — сказала она, когда сыщик быстро поставил книгу на место и повернулся. — Я одинокая вдова, и гости ко мне по вечерам не приходят. Если это он, я проведу его сюда.

Она вышла, и через минуту навостривший уши Горби услышал мужской голос, интересовавшийся, дома ли мистер Уайт.

— Нет, сэр, — ответила домовладелица, — но его ищет один джентльмен, он сейчас в его комнате, не хотите ли пройти, сэр?

— Конечно, отдохну немного, — ответил посетитель, и сразу после этого появилась миссис Хейблтон в сопровождении лучшего друга покойного Оливера Уайта.

Высокий худой мужчина с волнистыми русыми волосами и вислыми соломенными усами на бледном с ярким румянцем лице в общем производил впечатление аристократа, что подчеркивали хороший костюм и спокойный, уверенный вид.

— И где сегодня мистер Уайт? — осведомился он, опускаясь в кресло и обращая на сыщика внимания не больше, чем на мебель.

— Вы давно его видели? — тут же спросил Горби.

Мистер Морленд обратил на задавшего вопрос высокомерный взгляд и какое-то время молчал, как будто решая, стоит отвечать или нет. Наконец, видимо, решив, что стоит, медленно стянул одну перчатку и откинулся на спинку кресла.

— Давно, — зевнув, ответил он. — Я уезжал на несколько дней и вернулся только этим вечером, так что не видел его больше недели. Почему вы спрашиваете?

Сыщик не ответил. Он задумчиво смотрел на молодого человека.

— Надеюсь, — равнодушно произнес мистер Морленд, — вы меня достаточно хорошо рассмотрели. Но я не знал, что пока меня не было, Уайт устроил у себя приют для душевнобольных. Кто вы такой?

Мистер Горби шагнул вперед, ближе к свету газовой лампы, и спокойным тоном сказал:

— Моя фамилия Горби, сэр, и я сыщик.

— A-а, вот оно что, — безо всякого интереса промолвил Морленд, обводя его взглядом. — И что натворил Уайт? Сбежал с чужой женой? Я знаю, у него есть такая слабость.

Горби покачал головой.

— Вы знаете, где найти мистера Уайта? — осторожно спросил он.

Морленд рассмеялся.

— Только не я, мой друг, — небрежно обронил он. — Полагаю, он где-то рядом, ведь здесь у него логово. Но что же он натворил? Уверяю вас, меня ничем не удивить… Он всегда был непредсказуем, и…

— Он платил регулярно, — вставила миссис Хейблтон, поджав губы.

— Завидное достоинство, — с ухмылкой прокомментировал Морленд. — И, боюсь, недостижимое для меня. Но к чему эти расспросы об Уайте? Что с ним не так?

— Он умер, — коротко ответил Горби.

От вальяжности Морленда не осталось и следа. Он вскочил с кресла.

— Умер… — повторил он. — Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, что мистер Оливер Уайт был убит во время поездки в кэбе.

Морленд непонимающе уставился на сыщика и провел рукой по лбу.

— Прошу прощения, у меня что-то в голове все перемешалось, — пробормотал он, снова опускаясь в кресло. — Уайт убит?! У него все было хорошо, когда я с ним расстался почти две недели назад.

— Вы не читаете газет? — спросил Горби.

— Эти две недели не читал, — ответил Морленд. — Я уезжал из города и только сегодня вернулся. Моя хозяйка упоминала о каком-то убийстве, но у меня и в мыслях не было связывать это с Уайтом! Я пришел сюда, как мы и договаривались во время последней встречи. Бедняга, бедняга, бедняга!

Охваченный сильнейшим волнением, он закрыл лицо руками.

Мистера Горби тронуло столь очевидное горе, и даже миссис Хейблтон позволила одной слезинке скатиться по щеке в знак печали и сочувствия. Наконец Морленд поднял голову и хрипловатым голосом обратился к Горби:

— Расскажите, как это произошло. Все, что знаете.

Он поставил локти на стол и закрыл лицо рукам, а сыщик сел и принялся рассказывать все, что ему было известно о смерти Уайта. Когда рассказ бы закончен, Морленд поднял голову и печально посмотрел на сыщика.

— Если бы я остался в городе, этого бы не случилось, ведь я всегда был рядом с Уайтом.

— Вы хорошо его знали, сэр? — сочувствующим тоном поинтересовался сыщик.

— Мы были как братья, — скорбно промолвил Морленд. — Я приплыл с ним из Англии на одном пароходе и очень часто навещал его здесь.

Миссис Хейблтон кивнула, подтверждая, что все так и было.

— Вообще-то, — продолжил мистер Морленд после секундного раздумья, — можно сказать, что я был с ним в ту ночь, когда его убили.

Миссис Хейблтон тонко вскрикнула и закрыла лицо передником, но сыщик продолжал сидеть неподвижно, хотя последнее замечание было для него полнейшей неожиданностью.

— Что с вами? — спросил Морленд, повернувшись к миссис Хейблтон. — Не бойтесь, я не убивал его… Нет… Но я встречался с ним на прошлой неделе в четверг, а в деревню уехал в пятницу утром в половине седьмого.

— В какое время вы встречались с Уайтом в четверг?

— Дайте вспомнить, — сказал Морленд, закидывая ногу за ногу и задумчиво глядя в потолок. — В половине десятого. Я был в трактире «Ориент» на Берк-стрит. Мы выпили, а потом пошли в трактир на Рассел-стрит, где выпили еще. Потом, — спокойно прибавил он, — мы побывали еще в нескольких местах.

— Животные! — буркнула себе под нос миссис Хейблтон.

— Да, — как ни в чем не бывало промолвил Горби, — продолжайте.

— Ну… обычно о таком не рассказывают, — приятно улыбнулся Морленд, переводя взгляд с сыщика на домовладелицу, — но в подобном деле я считаю своим долгом отбросить светские условности. Мы хорошо напились.

— Ага! Мы знаем, что Уайт был пьян, когда садился в кэб… А вы?

— Я был не так плох, как Уайт, — ответил тот. — Понимал, что вокруг происходит. Я думаю, он вышел из трактира без нескольких минут два утра уже в пятницу.

— А чем занялись вы?

— Остался в трактире. Он забыл пальто, и я, когда заметил это, взял его и вышел, чтобы догнать Уайта, но был слишком пьян и не видел, в какую сторону он ушел. Я какое-то время стоял с пальто в руке, прислонившись к двери трактира на Берк-стрит, а потом кто-то подошел, выхватил пальто у меня из рук и бросился бежать. Последнее, что я помню, свой крик: «Держи вора!» Потом я, наверное, упал, потому что очнулся на следующее утро в своей кровати, полностью одетый и весь в грязи. Я встал и уехал из города поездом в шесть тридцать, поэтому ничего не знал об этом деле, пока не вернулся сегодня в Мельбурн. Вот все, что мне известно.

— У вас не сложилось впечатления, что за Уайтом всю ночь следили?

— Нет, — искренне ответил Морленд. — Он был в хорошем настроении, хоть и хандрил немного поначалу.

— Из-за чего он хандрил?

Морленд встал, сходил к пристенному столику, принес альбом Уайта, положил его на стол и открыл, не произнеся при этом ни слова. Внутри альбома оказалось примерно то же, что было на стенах комнаты — фотографии известных артисток и балерин, но мистер Морленд, долистав его почти до конца, остановился на большой фотографии и придвинул альбом к мистеру Горби.

— Вот из-за чего.

Это был портрет очаровательной девушки в белом платье, соломенной шляпке на светлых волосах и с теннисной ракеткой в руке. Она стояла, чуть наклонившись вперед, с пленительной улыбкой на устах, а позади нее темнели густые тропические заросли. Миссис Хейблтон, увидев фотографию, издала изумленный возглас.

— Да это же мисс Фретлби! — воскликнула она. — Он что, был с ней знаком? Откуда?

— Он знал ее отца — рекомендательное письмо и все такое прочее, — тут же пояснил мистер Морленд.

— Вот оно что! — медленно произнес мистер Горби. — Значит, мистер Уайт был знаком с Марком Фретлби, миллионером. Но откуда у него фотография его дочери?

— Она ее ему дала, — сказал Морленд. — Дело в том, что Уайт был страстно влюблен в мисс Фретлби.

— А она…

— Любила кого-то другого, — закончил Морленд. — Вот именно! Она влюбилась в какого-то мистера Брайана Фицджеральда, с которым теперь помолвлена. Он был без ума от нее, и из-за нее у них с Уайтом не раз доходило до серьезных ссор.

— Вот как! — воскликнул мистер Горби. — А вы знакомы с этим мистером Фицджеральдом?

— Нет, конечно! — холодным тоном произнес тот. — Я не знаком с друзьями Уайта. Он был богатым молодым человеком, вхожим в хорошие дома, а я всего лишь бедолага, застрявший на задворках общества и только пытающийся пробиться наверх.

— Но вам, разумеется, известно, как он выглядит? — спросил мистер Горби.

— Да, я могу его описать, — ответил Морленд. — Вообще-то у него есть что-то общее со мною, что для меня является комплиментом, поскольку его считают красивым мужчиной. Высокий, светловолосый, разговаривает с ленцой, таких называют «важный гусь». Но вы должны были видеть его, — продолжил он, поворачиваясь к миссис Хейблтон. — Он приходил сюда недели три-четыре назад. Мне Уайт рассказывал.

— Ах, так это был мистер Фицджеральд? — удивилась миссис Хейблтон. — Да, он и правда на вас похож. Значит, леди, из-за которой они поругались, это мисс Фретлби!

— Весьма вероятно, — сказал Морленд, вставая. — Что ж, я, пожалуй, пойду. Вот мой адрес. — Он протянул мистеру Горби карточку. — Уайт был моим самым близким другом, и я буду рад оказать любую помощь в этом деле и сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам найти убийцу.

— Думаю, это будет несложно, — медленно произнес мистер Горби.

— Уже кого-то подозреваете? — спросил мистер Морленд, глядя на него.

— Да.

— И кто, по-вашему, убил Уайта?

Мистер Горби помолчал и вдруг четко произнес:

— У меня есть одна идея… Но я не уверен. Когда буду уверен, сообщу.

— Вы думаете, что моего друга убил Фицджеральд, — сказал Морленд. — Я вижу это по вашему лицу.

Мистер Горби улыбнулся.

— Возможно, — неопределенно ответил он. — Дождитесь, пока я буду уверен.

ГЛАВА 7

Шерстяной король

Древнегреческая легенда о Мидасе, который превращал в золото все, к чему прикасался, на самом деле правдивее, чем полагают многие. Средневековые поверья превратили обладающее таким даром человеческое существо в философский камень — камень, который искали многочисленные алхимики в темные века. Однако мы в девятнадцатом столетии вернули человеческим рукам эту власть превращения.

Но мы не приписываем ее ни вмешательству греческих божеств, ни магии: мы называем это удачей. И тот, кому сопутствует удача, в нашем понимании, должен быть счастлив, несмотря на то, что старинная легенда говорит о противоположном. Везение — это больше, чем богатство, это счастье во всех тех вещах, которых ее счастливый обладатель вздумает коснуться. Если он займется игрой на бирже, его непременно ждет успех; если он женится, ему обязательно попадется идеальная жена; если он решит занять положение в обществе или в политике, он не только его получит, но и добьется этого без особого труда. Богатство, счастье в доме, высокое положение, полный успех — все это ждет того, кто наделен удачливостью.

Марк Фретлби был одним из этих счастливчиков, и о его удачливости по всей Австралии ходили легенды. Если Марк Фретлби решал вложить деньги в какое-то начинание, тут же его примеру следовали другие финансисты, и всякий раз дело приносило прибыль, порой даже большую, чем они ожидали. Деятельность свою он начал в первые дни колонии, имея сравнительно небольшие деньги, но его упорство и счастливая звезда вскоре превратили сотни в тысячи, и сейчас, в пятьдесят пять лет, он стал богат настолько, что и сам не знал общих размеров своих доходов. Его фермы были разбросаны по всей Виктории и приносили колоссальную прибыль; он имел очаровательный загородный дом, где в определенные месяцы оказывал гостеприимство друзьям, и прекрасный особняк в районе Сент-Килда, который вполне достойно смотрелся бы и на Парк-лейн[1].

И домочадцев его счастье не обошло стороной. У него была очаровательная жена, одна из самых известных и любимых дам Мельбурна, и не менее очаровательная дочь, которая, будучи и красавицей, и наследницей огромного состояния, естественно, привлекала толпы поклонников. Но Мадж обладала капризным характером и неизменно отвергала бесчисленные предложения. Эта очень независимая юная особа себе на уме решила оставаться одной, пока не встретит человека, которого действительно смогла бы полюбить, и жила с матерью в доме в Сент-Килда.

Но прекрасный принц рано или поздно приходит к каждой женщине, и в этом случае он явился в отведенное ему время в обличье некоего Брайана Фицджеральда — высокого, красивого, светловолосого молодого мужчины родом из Ирландии.

На родине он оставил развалившийся замок и несколько акров бесплодной земли, населенной недовольными арендаторами, которые отказывались платить и вели мрачные разговоры о Земельной лиге и прочих приятных вещах. В подобных обстоятельствах, не получая ренты и не имея надежды заняться делом в будущем, Брайан, оставив родовой замок крысам и фамильной банши[2], подался за лучшей жизнью в Австралию.

Он привез рекомендательные письма Марку Фретлби, и этот господин, проникнувшись приязнью к молодому ирландцу, стал всячески помогать ему. По совету Фретлби Брайан купил ферму и через несколько лет к своему безмерному удивлению заметил, что начал богатеть. Фицджеральды всегда больше славились тратами, чем заработками, и их последний представитель никак не ожидал, что деньги могут не таять, а преумножаться. Он начал мечтать о возрождении старого замка в Ирландии — с акрами бесплодной земли и недовольными арендаторами. Его мысленному взору представлялось, как родовое гнездо восстает из руин во всей первозданной красе; он видел бесплодные земли возделанными, а арендаторов — довольными и счастливыми… Последний пункт вызывал у него определенные сомнения, но с присущей двадцативосьмилетним необдуманной уверенностью в себе он вознамерился сделать даже невозможное.

Выстроив и меблировав свой воздушный замок, Брайан, естественно, задумался о хозяйке для него, и на этот раз место мысленного образа заняла вполне материальная женщина. Он полюбил Мадж Фретлби и, решив для себя, что никто другой, а только она одна достойна украсить собой воображаемые залы восстановленного замка, дождался удобного случая и объявил о своем чувстве. Она, как любая женщина, какое-то время кокетничала с ним, но в конце концов, будучи не в силах противиться пылкости ирландского поклонника, с обворожительной улыбкой на лице призналась вполголоса, что не может жить без него. После чего… Поскольку возлюбленные были людьми консервативного склада ума, приученными уважать принятые традиции сватовства, можно легко догадаться, что последовало за этим. Брайан с упорством влюбленного юноши обошел все ювелирные магазины Мельбурна и, добыв кольцо, усыпанное бирюзой такой же голубой, как его глаза, надел его на ее тоненький пальчик и только после этого почувствовал, что помолвка наконец стала свершившимся фактом.

Далее он хотел поговорить с ее отцом и уже собрал все свое мужество перед предстоящим испытанием, когда случилось нечто такое, что отложило разговор на неопределенное время. Миссис Фретлби выехала на прогулку, лошади чего-то испугались и понесли. Извозчик и грум сумели спастись, но мать его возлюбленной выбросило из экипажа, и она погибла на месте.

Это была первая настоящая беда, свалившаяся на Марка Фретлби, и он оказался буквально раздавлен ею. Запершись в своей комнате, он отказывался видеть кого бы то ни было, даже дочь, и на похороны явился с бледным, изможденным лицом, поразившим всех. Когда все закончилось и тело миссис Фретлби было предано земле со всей помпой и торжественностью, которую могли обеспечить деньги, вдовец поскакал домой и вернулся к своей прежней жизни. Но он уже никогда не был таким, как раньше. Его лицо, всегда такое искреннее и яркое, сделалось угрюмым и печальным. Улыбался он редко, а когда улыбался, его губы механически раздвигались в тусклой, безжизненной улыбке. Вся жизнь его сосредоточилась вокруг дочери. Она стала единственной хозяйкой особняка в Сент-Килда, и отец боготворил ее. Она осталась для него единственной отрадой. По правде говоря, не будь этого яркого пятна в его жизни, Марк Фретлби очень скоро лежал бы рядом с покойной женой на тихом кладбище.

Спустя какое-то время Брайан снова решился просить у мистера Фретлби руки его дочери. Но судьба вмешалась в его планы и на этот раз. На горизонте возник соперник — и горячая ирландская кровь вскипела.

Мистер Оливер Уайт приехал из Англии несколько месяцев назад, привезя с собой рекомендательное письмо для мистера Фретлби, который по отношению к нему проявил свое обычное гостеприимство. Уайт воспользовался этим и сразу стал вести себя в Сент-Килда по-хозяйски.

Брайану новичок сразу не понравился. Он изучал работы Лафатера[3] и очень гордился тем, что мог безошибочно определить характер человека по его внешности. Об Уайте у него сложилось мнение далеко не лестное, и надо сказать, что Мадж разделяла его неприязнь к этому джентльмену.

Мистер Уайт же вел себя в высшей степени дипломатично. Он как будто не замечал холодности Мадж, более того, начал оказывать ей самые недвусмысленные знаки внимания, к сильнейшему недовольству Брайана. Наконец он дошел до того, что сделал ей предложение и, несмотря на полученный отказ, поговорил об этом с ее отцом. К изумлению дочери, мистер Фретлби не только согласился с тем, чтобы Уайт продолжал ухаживать за Мадж, но и дал понять этой юной леди, что хочет, чтобы она приняла его предложение.

Что бы ни говорила Мадж, он отказывался менять свое решение, и Уайт, чувствуя себя в безопасности, начал относиться к Брайану свысока, что было оскорбительно для гордой натуры Фицджеральда. Он пришел к Уайту в квартиру, которую тот снимал, и после яростной ссоры поклялся убить его, если он женится на Мадж Фретлби.

В тот же вечер Фицджеральд поговорил с мистером Фретлби. Он признался, что любит Мадж и что любовь взаимна. Поэтому, когда Мадж присоединила свой голос к мольбам Брайана, мистер Фретлби не смог противиться объединенным силам и дал согласие на их помолвку.

После бурного выяснения отношений с Брайаном Уайт несколько дней отсутствовал в городе, и лишь вернувшись, узнал, что Мадж помолвлена с его соперником. Он увиделся с мистером Фретлби и, услышав из его уст, что это правда, сразу покинул дом и поклялся никогда больше в него не возвращаться. Он и не догадывался, какими пророческими оказались его слова, ибо в ту самую ночь встретил свою смерть в хэнсомовском кэбе. Он исчез из жизни обоих влюбленных, и они, радуясь тому, что он больше не беспокоит их, даже не предполагали, что неизвестное тело, найденное в кэбе Ройстона, когда-то было Оливером Уайтом.

Примерно через две недели после исчезновения Уайта мистер Фретлби устроил званый ужин в честь дня рождения дочери. Вечер выдался чудесный, и ведущие на веранду высокие стеклянные двери были распахнуты, впуская в дом нежный океанский бриз. Снаружи дом, словно ширмой, был окружен густыми зарослями тропических растений, и сквозь переплетение ветвей сидевшие за столом гости могли видеть, как в бледном лунном свете поблескивают волны залива. Брайана посадили напротив Мадж, и время от времени ему удавалось замечать ее сияющее лицо за фруктами и цветами, занимавшими середину стола. Марк Фретлби сидел во главе стола и пребывал в приподнятом настроении. Строгие черты его немного расслабились, и вина он пил больше, чем обычно.

Как только со стола убрали суп, вошел опоздавший и, извинившись, занял свое место. Опоздавшим в данном случае был мистер Феликс Ролстон, один из самых известных молодых людей Мельбурна. Он имел собственный небольшой доход, пописывал для местных газет, появлялся во всех мало-мальски приличных домах и всегда был весел, открыт и полон новостей. За подробностями любого скандала можно было смело обращаться к Феликсу Ролстону. Он знал все, что происходит дома и за границей, и познания его были если не всегда точными, то, во всяком случае, обширными, а его речи — цветистыми, а иногда и остроумными. Калтон, один из ведущих городских адвокатов, как-то заметил: «Ролстон напоминает мне, что Биконсфилд говорил об одном из персонажей в своем романе „Римские происки“: „Он не был интеллектуальным Крезом, но его карманы всегда были полны шестипенсовиков“». К чести Феликса нужно сказать, что он расставался со своими шестипенсовиками охотно и безо всякого сожаления.

Разговор, который до его появления уже был близок к тому, чтобы зачахнуть, оживился.

— Мне так неловко, — сказал Феликс, подсаживаясь к Мадж, — но такому человеку, как я, нужно следить за своим временем. На меня надеется так много людей…

— Скажите лучше, вас ждет так много людей, — с недоверчивой улыбкой отозвалась Мадж. — Признайтесь, в скольких домах вы уже успели побывать?

— Да, во многих, — согласился мистер Ролстон. — Это издержки большого круга знакомств. Они угощают тебя слабым чаем и тоненькими бутербродами, если ты не…

— Не предпочитаешь что-то другое, — закончил за него Брайан.

Раздался смех, но мистер Ролстон не обратил на это замечание внимания.

— Пятичасовые чаепития хороши только тем, — продолжил он, — что дают возможность людям собраться вместе и узнать, что происходит вокруг.

— Ах да, Ролстон, — сказал мистер Фретлби, наблюдавший за ним с улыбкой, — какие новости вы принесли?

— Хорошие, плохие и такие, о которых вы еще никогда не слыхали, — с серьезным видом ответил Ролстон. — Да, у меня есть новости. Вы еще не слышали?

Ролстон чувствовал, что в его руках находится сенсация, и большего удовольствия для него не было.

— К вашему сведению, — начал он, с серьезным видом вставляя в глаз монокль, — они узнали имя парня, которого убили в кэбе.

— Не может быть! — ахнули гости.

— Да, — продолжил Ролстон. — И более того, вы все его знаете.

— Неужели Уайт? — в ужасе промолвил Брайан.

— Погодите, откуда вы знаете? — осведомился Ролстон, раздраженный тем, что его опередили. — Я сам об этом только что услышал на станции Сент-Килда.

— Что же тут сложного? — сказал Брайан, явно смутившись. — Раньше я постоянно встречал Уайта, но уже две недели не видел его, вот и подумал, что жертвой может быть он.

— Как это выяснили? — поинтересовался мистер Фретлби, лениво играя винным бокалом.

— Какой-то сыщик постарался, — ответил Феликс. — Они же все на свете знают.

— Жаль это слышать, — промолвил Фретлби, имея в виду убийство Уайта. — У него было рекомендательное письмо ко мне, и он был смышленым, пробивным молодым человеком.

— Скорее, отъявленным невежей, — пробормотал Феликс, и Брайан, услышавший его, похоже, был склонен с этим согласиться.

После этого до конца ужина не говорили ни о чем, кроме убийства и тайны, которой оно было окутано. Женщины, уединившись в гостиной, продолжили разговор, но в конце концов сменили тему на более приятную. Мужчины же, когда со стола была снята скатерть, заново наполнили бокалы и продолжили обсуждение с неослабевающим интересом. Только Брайан не принимал участия в разговоре. Он в глубокой задумчивости с мрачным видом неотрывно глядел на свой нетронутый бокал с вином.

— Чего я не могу понять, — заметил Ролстон, щелкая орехи, — так это почему они раньше не выяснили, кто это.

— На этот вопрос ответить нетрудно, — сказал Фретлби, наполняя бокал. — Здесь его мало кто знал, ведь он совсем недавно приехал из Англии. Я думаю, он и бывал-то исключительно в этом доме.

— Да, и вот еще что, — вставил сидевший рядом с ним Калтон. — Если вы находите в кэбе мертвого человека в вечернем костюме (а девять из десяти мужчин имеют привычку так одеваться по вечерам), если у него нет при себе карточек и если его имя не указано на белье, довольно сложно установить, кто это. Мне кажется, полиции нужно отдать должное за то, что она выяснила это так быстро.

— Это напоминает «Дело Ливенворта» и подобные романы, — сказал Феликс, который предпочитал самые легкие жанры литературы. — Ужасно захватывающе! Все равно, что собирать китайскую головоломку. Боже, я бы и сам не прочь сделаться сыщиком!

— Боюсь, если бы это случилось, — с улыбкой проронил мистер Фретлби, — преступники могли бы себя чувствовать в полной безопасности.

— Ну, я об этом не так уж много знаю, — благоразумно согласился Феликс. — Некоторые люди кажутся совершенно пустяшными, этакая пена в бокале, но если копнуть глубже, то все оказывается не так просто.

— Надо же, какое сравнение! — заметил Калтон, отпивая вино. — Но, боюсь, полиции будет гораздо труднее найти человека, который совершил это преступление. Я считаю, что это чертовски умный парень.

— Значит, вы не думаете, что его найдут? — спросил Брайан, очнувшись от задумчивости.

— Так далеко я бы заходить не стал, — ответил Кал- тон, — но ведь он не оставил после себя следов. А даже какой-нибудь индеец, у которого от природы чрезвычайно развита способность выслеживать, должен иметь хоть какой-то след, чтобы находить врагов. Можете поверить, — продолжил он, возвращаясь к теме разговора, — человек, убивший Уайта, не заурядный преступник. Взять хотя бы место, которое он выбрал для убийства. Безопаснее не придумаешь.

— Вы так считаете? — усомнился Ролстон. — Я бы сказал, что кэб, если он находится посреди улицы, не самое безопасное место.

— Именно это и делает его совершенно безопасным, — язвительным тоном возразил мистер Кал- тон. — Вы наверняка читали описание убийства Марра в Лондоне Томаса Де Куинси, поэтому должны знать, что чем более открыто и многолюдно место преступления, тем труднее изобличить преступника. В том джентльмене в светлом пальто, который убил Уайта, не было ничего, что могло бы вызвать подозрения у Ройстона. Он сел в кэб вместе с Уайтом, за время поездки не было никакого шума, который мог бы привлечь внимание, потом он сошел. Вполне естественно, что Ройстон доехал до Сент- Килда, не подозревая, что Уайт уже мертв, пока не заглянул внутрь и не прикоснулся к нему. А что касается человека в светлом пальто, он живет не на Паулетт-стрит, нет… И не в Ист-Мельбурне.

— Почему? — поинтересовался Фретлби.

— Потому что он не настолько глуп, чтобы подводить след к собственной двери. Он поступил так, как часто поступают лисы, — сделал петлю. Лично я считаю, что он либо сразу прошел через Ист-Мельбурн в Фицрой, либо вернулся в город через Фицрой-гарденс. В такое раннее время там никого не было, и он мог безнаказанно вернуться в свою квартиру, гостиницу или туда, где живет. Разумеется, это всего лишь предположение, которое может оказаться ошибочным, но понимание человеческой природы, которым наградила меня моя профессия, подсказывает, что я не ошибаюсь.

Все присутствующие согласились с версией мистера Калтона, поскольку казалось, что человек, который хочет скрыться, именно так и должен был поступить.

— Я вам вот что скажу, — обратился Феликс к Брайану, когда они шли к гостиной, — если типа, который совершил это преступление, найдут, ей-богу, ему нужно брать в защитники Калтона.

ГЛАВА 8

Брайан совершает прогулку и поездку

Когда мужчины вошли в гостиную, юная леди играла одну из тех отвратительных morceaux de salon[4], в которых берется безобидная мелодия и на нее нанизывается столько вариаций, что становится решительно невозможно различить мелодию среди бесконечного грохота восьмых и тридцать вторых нот. Мелодией в данном случае была «За садовой оградой» с вариациями синьора Тумпанини, а исполняла ее юная ученица этого знаменитого итальянского музыканта. Когда мужская часть гостей вошла в гостиную, пьеса игралась на басах с большим напором (то есть с надавленной педалью громкости) и с беспрестанными тремоло, которые своей пронзительностью старались поглотить мелодическую линию.

— Черт возьми, похоже, по садовой ограде лупит град, — сказал Феликс, направляясь к пианино, потому что увидел, что за инструментом сидит Дора Фезеруэйт, наследница, которой он оказывал знаки внимания в надежде убедить ее принять фамилию Ролстон. Поэтому когда прекрасная Дора оглушила аудиторию последним громоподобным аккордом с раскатистым переливом, как будто джентльмен, перелезавший через садовую ограду, споткнулся и рухнул в теплицы, в которых выращивали огурцы, Феликс поспешил выразить свое удовольствие.

— Какая мощь, мисс Фезеруэйт, — сказал он, усаживаясь в кресло и мысленно задаваясь вопросом, все ли струны пианино выдержали последний удар. — Чувствуется, что вы вложили в исполнение все сердце…

«И все мышцы», — прибавил он мысленно.

— Это все благодаря постоянной практике, — скромно ответила мисс Фезеруэйт, краснея. — Я провожу за фортепиано по четыре часа каждый день.

«Господи боже! — подумал Феликс. — Представляю, каково ее семье». Однако замечание это он оставил при себе и, вкрутив монокль в свой левый орган зрения, обронил только:

— Фортепиано повезло.

Мисс Фезеруэйт, не зная, что на это ответить, потупила глаза и покраснела еще больше, а Феликс, наоборот, с простодушным видом поднял взгляд на потолок и вздохнул.

Мадж и Брайан в углу комнаты разговаривали о смерти Уайта.

— Мне он никогда не нравился, — сказала она. — Но ужасно думать, что он умер вот так.

— Ну не знаю, — мрачно ответил Брайн. — Насколько я слышал, отравление хлороформом — очень легкая смерть.

— Смерть не может быть легкой, — возразила Мадж. — Особенно для такого молодого, здорового и полного сил человека, как мистер Уайт.

— Тебе, кажется, его жалко, — ревниво обронил Брайан.

— А тебе не жалко? — в некотором удивлении спросила она.

— De mortuis nil nisi bonum[5], — заметил Фицджеральд. — Но если я презирал его, когда он был жив, то нельзя ожидать, что я буду жалеть о его смерти.

Мадж не ответила, однако быстро посмотрела на его лицо и впервые заметила, каким нездоровым он выглядит.

— Что с тобой, дорогой? — спросила она, коснувшись его руки. — Ты плохо выглядишь.

— Ничего… Ничего, — торопливо ответил он. — Меня просто в последнее время немного тревожили деловые вопросы. Но давай уйдем отсюда, — предложил он, вставая. — Я вижу, твой отец упрашивает спеть девицу с голосом, которым можно заменить паровозный свисток.

Девицей с подобным паровозному свистку голосом была Джулия Фезеруэйт, сестра дамы сердца Ролстона, и Мадж, сдерживая смех, вышла вслед за Фицджеральдом на веранду.

— Как тебе не стыдно! — рассмеялась она, когда они оказались одни. — Ее учили петь лучшие преподаватели.

— Мне их жаль, — с серьезным видом ответил Брайан, когда Джулия пронзительно затянула «Приходи ко мне снова». — Я бы лучше послушал нашу родовую банши.

Мадж не ответила и, опершись о перила веранды, посмотрела на прекрасное небо, все в ярких звездах. На Эспланаде было много гуляющих, и некоторые останавливались, прислушиваясь к высоким нотам Джулии. Один мужчина, как видно, особенно любивший музыку, так и вовсе подошел к забору и стал смотреть на дом. Брайан и Мадж еще поговорили о разных вещах, но каждый раз, поднимая глаза, Мадж видела наблюдающего за домом мужчину.

— Что ему нужно, Брайан? — спросила она.

— Кому? — не понял Брайан. — А-а, — продолжил он безразличным тоном, когда наблюдавший отошел от калитки и перешел через дорогу на тротуар, — я думаю, он заинтересовался музыкой, вот и все.

Мадж ничего не сказала, но ее не покидало ощущение, что дело было не только в музыке. Наконец пение Джулии стихло, и она предложила вернуться в дом.

— Зачем? — спросил Брайан, который удобно расположился в кресле и курил сигарету. — Нам и здесь хорошо, правда?

— Я должна заняться гостями, — ответила Мадж, вставая. — А ты оставайся и докуривай свою сигарету.

И с жизнерадостным смехом она упорхнула в дом.

Брайан сидел, курил и смотрел на луну. Да, тот человек наверняка наблюдал за домом, потому что он уселся на скамейку и снова уставился на сияющие окна. Брайан отбросил сигарету и нервно передернул плечами.

— Неужели меня кто-то видел? — пробормотал он вставая. — Проклятый Уайт! Лучше бы я с ним вообще никогда не встречался.

Он бросил взгляд на темную фигуру на скамейке и, содрогаясь всем телом, вошел в теплую, хорошо освещенную комнату. На сердце у него было тревожно, и тревога эта была бы куда сильнее, если бы он знал, что человеком на скамейке был один из умнейших сыщиков Мельбурна.

Мистер Горби наблюдал за особняком Фретлби весь вечер и уже начал терять терпение. Морленд не знал, где жил Фицджеральд, а поскольку это был один из основных пунктов, которые хотел выяснить сыщик, он решил проследить за передвижениями Брайана и довести его до самого дома.

«Если он любовник этой милой девушки, я дождусь, пока он выйдет из дома, — убеждал себя мистер Горби, садясь на скамейку. — Он не станет долго оставаться вдали от нее, а когда выйдет из дома, будет нетрудно выяснить, где он живет».

Когда Брайан появился этим вечером, направляясь к особняку Марка Фретлби, на нем был вечерний костюм, светлое пальто и мягкая шляпа.

— Черт меня побери! — воскликнул мистер Горби, когда Фицджеральд ушел с веранды. — Если он не круглый дурак, то я не знаю, кто он. Подумать только, разгуливать по городу в той самой одежде, в которой он отправил на тот свет Уайта, и думать, что тебя никто не узнает! Мельбурн — это не Париж и не Лондон, чтобы можно было позволить себе такую беспечность. Он еще и удивится, когда я надену на него наручники. Что ж… — Он закурил трубку. — Пожалуй, придется дождаться, пока он выйдет.

Терпение мистера Горби ждало тяжелое испытание, ибо шли часы, а никто не появлялся. В ожидании он выкурил несколько трубок, наблюдая за людьми, которые гуляли по Эспланаде в мягком серебристом лунном свете. Вот, держа друг друга за талию, проплыли несколько девушек. Потом появились молодой человек с женщиной, явно влюбленные. Они сели рядом и внимательно посмотрели на мистера Горби, давая понять, что будет лучше, если он уйдет. Но сыщик не внял молчаливой просьбе и продолжал наблюдать за большим домом на противоположной стороне улицы. Наконец влюбленные очень неохотно удалились.

Потом мистер Горби увидел Мадж и Брайана, которые вышли на веранду, и услышал в ночной тиши странный, потусторонний звук. Это было пение мисс Фезеруэйт. Затем Мадж вернулась в дом, а вскоре за ней последовал и Брайан. Последний на миг остановился и посмотрел прямо на него.

«Так-так, — подумал мистер Горби, закуривая очередную трубку. — Похоже, вас гложет совесть, а? Подожди немного, мой мальчик, будешь у меня сидеть, это уж как пить дать».

Потом из дома начали выходить гости, они жали друг другу руки, прощались, и их черные фигуры одна за одной исчезали в ночи.

Вскоре по дорожке прошли Брайан, Фретлби и Мадж, которая держалась за локоть отца. Фретлби открыл калитку и протянул руку.

— До свидания, Фицджеральд, — радушно произнес он. — Надеюсь скоро снова увидеть вас.

— До свидания, милый Брайан, — сказала Мадж, целуя его. — И не забудь насчет завтра.

Потом отец и дочь закрыли калитку, оставив Брайана на улице, и пошли обратно к дому.

«Ах, — вздохнул про себя мистер Горби, — если бы вы знали то, что знаю я, вы бы не были с ним так любезны».

Брайан пересек Эспланаду, прошел мимо Горби и дальше по улице, пока не оказался напротив гостиницы «Эспланада». Там он положил руки на забор, снял шляпу и принялся наслаждаться безмятежной красотой позднего часа.

— Какой милый молодой человек! — с сожалением в голосе пробормотал мистер Горби. — Даже не верится, что это он, но доказательства слишком серьезные.

Тишина стояла полная, даже дыхания ветра не чувствовалось; долетавший раньше с океана бриз давно стих, но Брайан рассмотрел небольшие белые волны, набегающие на песчаный берег. Длинный узкий пирс черной нитью уходил в поблескивающую серебром гладь, а вдали волшебно переливались огни Уильямстауна.

Надо всей этой безмятежной картиной нависло небо, будто сошедшее с картин Доре: огромная масса черных туч, громоздящихся друг на друга, точно камни, собранные титанами, чтобы подняться до Олимпа, и в ней дыра, сквозь которую просматривалось темно-синее небо, испещренное звездами, с плывущей среди них ясной луной, источающей свет на сказочную страну внизу и придающей всему серебристый оттенок.

К некоторому раздражению мистера Горби, который не был ценителем красот природы, Брайан любовался звездами несколько минут, наслаждаясь красотой борьбы света и тени. Наконец он закурил сигарету и спустился по ступеням на пирс.

«A-а, самоубийство! — подумал мистер Горби. — Ну уж нет, этого я не позволю».

Он зажег трубку и пошел следом за ним.

Брайана он нашел в самом конце пирса, где тот стоял, перегнувшись через парапет, и смотрел на искрящуюся воду внизу, которая в сонном ритме плескалась, успокаивая и очаровывая.

— Бедная девочка, бедная девочка, — услышал сыщик, подходя к нему. — Если она узнает все… Если только она…

Тут он услышал приближающиеся шаги и резко развернулся. Сыщик увидел мертвенно-бледное лицо и гневную складку между бровями.

— Какого черта, что вам нужно? — взорвался Брайан, когда Горби остановился. — Почему вы ходите за мной повсюду?

«Заметил, что я слежу за домом», — мысленно отметил Горби.

— Я не хожу за вами, сэр, — сказал он. — Пирс, надо полагать, не является частной собственностью. Я пришел сюда просто подышать воздухом.

На это Фицджеральд не ответил. Он развернулся и стремительно зашагал к берегу.

«Он боится, — пояснил сам себе сыщик, неспешно двинувшись следом и не упуская из виду черную фигуру. — Нужно будет присмотреть за ним, а не то он, чего доброго, еще сбежит из Виктории».

Брайн быстро дошел до железнодорожной станции Сент-Килда и, взглянув на часы, увидел, что как раз успевает на последний поезд. До отправления было еще несколько минут, поэтому, заняв место в вагоне для курящих, который находился в хвосте поезда, он закурил сигарету и откинулся на спинку сиденья, глядя, как на платформу выскакивают припозднившиеся пассажиры. Как только прозвучал последний звонок, он увидел человека, бегущего к поезду. Это был тот самый тип, который наблюдал за ним весь вечер, и последние сомнения в том, что за ним следят, у Брайана отпали. Утешала лишь мысль о том, что этот настырный преследователь может не успеть на поезд. Брайан, находившийся в последнем вагоне, принялся смотреть на поплывшую за окном платформу в надежде увидеть, что его друг с Эспланады стоит на ней разочарованный. Не увидев его, Брайан отвернулся от окна, сокрушаясь о своем невезении, из-за которого не получилось отделаться от соглядатая.

— Черт бы его побрал! — негромко выругался он. — Думаю, он до самого Ист-Мельбурна доедет, чтобы узнать, где я живу. Но нет, я этого не допущу!

В вагоне Брайан ехал совсем один и был рад этому обстоятельству, ибо слушать чью-то болтовню ему не хотелось.

«Убийство в кэбе… — подумал он, зажигая очередную сигарету и выпуская облачко дыма. — Такой сюжет заставил бы позеленеть от зависти и мисс Браддон[6]. И это произошло в действительности. Но ясно одно: он больше никогда не встанет между Мадж и мной. Бедная Мадж! — Он вздохнул. — Если она узнает все, наша свадьба вряд ли состоится. Но она никогда не узнает. И никто не узнает».

Тут ему в голову пришла неожиданная мысль. Он встал, прошел в другой конец вагона и бросился на мягкое сиденье.

— Какие основания есть у этого человека подозревать меня? — спросил он вслух. — Никто не знает, что в ту ночь я был с Уайтом, и полиция не сможет доказать, что я был с ним. Тьфу! — раздраженно бросил он, торопливо застегивая пуговицы пальто. — Я, как ребенок, боюсь собственной тени. Этот человек на пирсе просто вышел подышать воздухом, как он и говорил… Мне ничего не грозит.

Впрочем, на душе у Брайана было далеко не так спокойно, и выйдя на платформу в Мельбурне, он нерешительно посмотрел по сторонам, как будто ждал, что сейчас ему на плечо ляжет рука сыщика. Но не увидел никого, похожего на человека, встреченного на пирсе в Сент-Килда, и облегченно вздохнул. Однако мистер Горби был недалеко, просто решил следовать за ним на безопасном расстоянии. Брайан медленно прошел по Флиндерс-стрит, явно о чем-то напряженно думая, свернул на Рассел-стрит и не останавливался, пока не оказался рядом с памятником Берку и Уиллсу, на том самом месте, где в ночь убийства Уайта останавливался кэб.

«Так-так… — подумал сыщик, стоявший в тени на противоположной стороне улицы. — Собрался посмотреть, да? Я бы не стал на твоем месте. Это опасно».

Фицджеральд несколько минут постоял на углу и продолжил путь по Коллинс-стрит. Дойдя до стоянки кэбов напротив клуба «Мельбурн» и все еще подозревая, что за ним следят, он взял хэнсом и поехал в сторону Спринг-стрит. Горби этот неожиданный маневр озадачил, и, не теряя времени, он кликнул другой кэб и велел извозчику следовать за первым, пока тот не остановится.

«В эту игру можно играть и вдвоем, — мысленно сказал он, устраиваясь в салоне. — Но я все равно тебя переиграю, каким бы умным ты ни был! А ты умен, — продолжил он восхищенно, осматривая просторный экипаж. — Выбрать такое удобное место для убийства. Никто не помешает, а когда дело сделано, времени, чтобы уйти, более чем достаточно. Для меня удовольствие выслеживать такого приятеля, как ты, а не простофиль, которые сами падают в руки, как перезревшие фрукты, и у которых не хватает мозгов, чтобы провернуть свое дельце, не поднимая шума».

Пока сыщик таким образом разговаривал сам с собой, его кэб, следуя за первым, свернул на Спринг- стрит и быстро покатил по Веллингтон-перейд к Ист- Мельбурну. Потом выехали на Паулетт-стрит, чему мистер Горби обрадовался.

«Не такой уж он умный, как я думал. Показывает свое гнездо сразу, даже не пытаясь юлить».

Но сыщик просчитался. Кэб впереди продолжал катить вперед через бесконечный лабиринт улиц, пока не стало казаться, что Брайан решил ездить всю ночь.

— Эй, сэр! — крикнул извозчик Горби, заглядывая в люк в крыше хэнсома. — Сколько еще мы будем так веселиться? Конь устал, того и гляди с ног свалится.

— Вперед, вперед! — нетерпеливо ответил сыщик. — Я хорошо заплачу.

Это обещание мгновенно подняло настроение извозчику, уговорами и хлыстом он сумел заставить свою старую лошадку развить приличную скорость. К этому времени они уже проезжали район Фицрой, и оба кэба свернули с Гертруд-стрит на Никлосон-стрит, потом проехали по Эвелин-стрит и дальше по Спринг-стрит, пока кэб Брайана не остановился на углу Колинс-стрит. Горби увидел, как Фицджеральд вышел, отпустил извозчика, прошел по улице и скрылся в Трежери-гарденс.

— Проклятье! — выругался сыщик, выйдя из кэба и заплатив извозчику; получилась кругленькая сумма, но торговаться времени не было. — Мы сделали круг. Думаю, он все же живет на Паулетт-стрит.

Горби вошел в парк и увидел в отдалении спешащего Брайана. Луна светила ярко, поэтому он без труда узнал Фицджеральда по светлому пальто.

Пока он шел по величественной аллее среди благородных вязов в зимнем убранстве, луна сияла сквозь их ветви, покрывая гладкий асфальт фантастическими узорами. А по обеим сторонам Горби видел белые расплывчатые фигуры античных богов и богинь: победоносную Венеру с яблоком в руке (которую мистер Горби в блаженном незнании языческой мифологии принял за Еву, искушающую Адама запретным плодом), Диану с псом у ног и Вакха с Ариадной (их сыщик посчитал детьми, которых завели в лес и бросили). Он знал, что у каждой из статуй было свое причудливое название, но полагал, что все они носят всего лишь аллегорический характер. Перейдя по мосту через журчащий ручей, Брайан прошел по ровной желтой дорожке до того места, где с чашей в руке стоит преисполненная жизни Геба, и, свернув направо, вышел из парка через ворота рядом со статуей танцующего Фавна, под которой жертвенным огнем полыхает огромный куст красной герани. Потом он прошел по Веллингтон-перейд и свернул на Паулетт-стрит, где остановился у дома рядом с мемориальной церковью Кернс, к большому облегчению мистера Горби, который был, подобно Гамлету, «тучен и одышлив» и уже порядком выбился из сил. Однако он не выходил из тени и увидел, как Фицджеральд, последний раз посмотрев по сторонам, вошел в дом. После этого мистер Горби, как главарь разбойников в сказке про Али-Бабу, внимательно осмотрел дом и хорошенько запомнил его расположение и внешний вид, поскольку собирался наведаться сюда завтра.

«Первым делом, — размышлял он, бредя обратно в Мельбурн, — я поговорю с хозяйкой, когда его не будет дома, и узнаю, в какое время он вернулся в ночь убийства. Если это совпадет со временем, когда он вышел из кэба Ранкина, я возьму ордер и арестую его».

ГЛАВА 9

Мистер Горби наконец-то доволен

Несмотря на долгую прогулку и еще более долгую поездку, в ту ночь Брайану не спалось. Он постоянно ворочался и метался или же лежал на спине и широко раскрытыми глазами смотрел в темноту, думая об Уайте. На заре, когда первые робкие лучики утреннего света просочились сквозь жалюзи, он забылся беспокойной дремой, полной ужасных сновидений. Ему виделось, что он едет в хэнсоме и вдруг обнаруживает рядом с собой Уайта в белом саване, который начинает улыбаться и что-то рассказывать, охваченный жутким весельем. Потом кэб сорвался с края обрыва, и он полетел в пропасть, ниже и ниже, а в ушах его продолжал звучать насмешливый хохот, пока он не проснулся с криком и не увидел, что уже совсем рассвело. О том, чтоб попытаться снова заснуть, не могло быть и речи, поэтому с усталым вздохом Брайан встал с кровати и пошел в ванную, чувствуя себя разбитым и обессиленным волнением и нехваткой сна. Холодная вода принесла некоторое облегчение.

Он взбодрился и собрался с мыслями. И все же не смог сдержать удивленный возглас, когда увидел в зеркале свое лицо — постаревшее, изможденное, с темными кругами под глазами.

— Хорошенькая жизнь меня ждет, если так будет продолжаться, — горько промолвил он. — Лучше бы я никогда не видел и не слышал об этом Уайте!

Оделся Брайан аккуратно — он был не из тех людей, которые могут пренебречь туалетом, что бы ни творилось у него в душе. И все же, несмотря на все усилия, перемена в его внешности не осталась незамеченной домовладелицей. Это была маленькая хрупкая старушка с морщинистым желтоватым лицом. Кожа ее выглядела совершенно сухой, а каждое движение сопровождалось пощелкиванием и хрустом суставов, и тот, кто находился рядом с ней, пребывал в постоянном страхе, что ее иссохшие конечности того и гляди начнут ломаться, как ветки какого-нибудь мертвого дерева. Разговаривала она голосом твердым и резким, не лишенным сходства со стрекотом сверчка. Когда она (а это случалось довольно часто) облачала свое худосочное тело в выцветшее коричневое платье, сходство с этим подвижным насекомым становилось разительным.

Этим утром она прихрустела в гостиную Брайана с кофе и «Аргусом», и при виде его изменившейся внешности на ее крохотном сморщенном лице появилось беспокойство.

— О боже, сэр, — прострекотала она, поставив свою ношу на стол, — вам нездоровится?

Брайан покачал головой.

— Просто не выспался, миссис Сэмпсон, — ответил он, разворачивая «Аргус».

— A-а, это потому что у вас не хватает крови в голове, — мудро сказала миссис Сэмпсон, у которой имелись свои представления о здоровье. — Нет крови — нет сна.

Услышав это, Брайан посмотрел на нее, потому что в ее собственных жилах, казалось, текло так мало крови, что она вообще не должна была спать.

— У моего отца был брат, это мой дядя, разумеется, — продолжила домовладелица, наливая Брайану кофе, — и у него кровь была просто поразительная. Ее у него было столько, что он не мог проснуться утром, пока из него не выпускали пару пинт.

Брайан поднял повыше «Аргус» и за этим прикрытием беззвучно рассмеялся.

— Кровь из него текла рекой, — продолжала миссис Сэмпсон черпать из богатых запасников своей фантазии. — И доктор, так тот прямо остолбенел, когда увидел такую Нигагару... Но сама я не такая полнокровная.

Фицджеральд опять чуть не прыснул со смеху и подумал, не боится ли миссис Сэмпсон, что ее постигнет участь Анания и Сапфиры, но вслух насчет этого ничего не сказал, только намекнул, что если она уйдет, то он сможет приступить к завтраку.

— А коли вам что нужно будет, мистер Фицджеральд, — сказала она, подходя к двери, — дорожку к звоночку вы знаете не хуже, чем я знаю дорогу в кухню.

И хрустя суставами миссис Сэмпсон вышла из комнаты.

Как только за ней закрылась дверь, Брайан опустил газету и, позабыв о тревогах, разразился хохотом. Он обладал удивительно живым ирландским темпераментом, который позволяет человеку оставить в стороне любые неприятности и от души насладиться настоящим. Хозяйка с ее сказками тысячи и одной ночи служила для него источником постоянного веселья, и странный оборот, который приняло сегодня ее чувство юмора, в значительной степени поднял его настроение. Однако через некоторое время смех его прекратился, и на Брайана снова нахлынули заботы. Он выпил кофе, но отодвинул еду и принялся листать «Аргус» в поисках новостей о расследовании убийства. То, что он прочитал, заставило его побледнеть еще больше.

— Значит, они напали на след. — Он встал и начал беспокойно ходить по комнате. — Интересно, что они нашли? Вчера вечером я отделался от этого человека, но, если он меня подозревает, выяснить, где я живу, не составит труда. Что же это за чепуху я горожу! Я жертва воспаленного воображения. Ничто не связывает меня с этим преступлением, и не нужно мне бояться собственной тени. Я бы уехал на время из города, но если я под подозрением, то это сыграет против меня. О Мадж! Дорогая! — пылко воскликнул он. — Если бы ты знала, как я страдаю, ты пожалела бы меня… Но ты не должна узнать правду! Никогда! Никогда!

И упав в кресло у окна, он закрыл лицо руками. Проведя в таком положении несколько минут, после тяжких раздумий он встал и дернул сонетку. Легкое поскрипывание в отдалений указало на то, что миссис Сэмпсон услышала звонок, а вскоре она и сама вошла в комнату, как никогда похожая на сверчка. Брайан удалился в спальню и крикнул ей оттуда:

— Я еду в Сент-Килда, миссис Сэмпсон, и думаю, что вернусь очень поздно.

— Надеюсь, вам это пойдет на пользу, — ответила она, — вы ведь ничего не съели, а морской ветер так аппетит нагоняет, что просто чудо. Брат моей матери был моряком, и у него был удивительный желудок: когда он ел, после него голый стол оставался, как будто акариды по нему прошлись.

— Что-что? — удивился Фицджеральд, застегивая перчатки.

— Акариды! — ответила домовладелица, удивляясь его невежественности. — Даже в Священном Писании сказано, что Иоанн Креститель их любил. Как по мне, разве ж таким наешься? Но он, сластена, с медом их употреблял.

— A-а, вы имеете в виду акриды, — сообразил Брайан.

— Что же еще-то? — негодующе воскликнула миссис Сэмпсон. — Я хоть и не ученый какой, но говорю по-английски. У моей матери младший двоюродный брат даже первый приз взял на состязании по правильному писанию, хоть и умер ребенком от воспаления мозга из-за того, что голову себе забил разными словами.

— Боже, — механически ответил Брайан, — какая жалость! — Он не слушал болтовню миссис Сэмпсон, потому что вдруг вспомнил уговор с Мадж. — Миссис Сэмпсон, — сказал он, остановившись у двери. — Я в обед приглашу мистера Фретлби с его дочерью на чай, приготовьте, пожалуйста.

— Приму как полагается, — гостеприимно отозвалась миссис Сэмпсон, довольно хрустнув суставами. — Заварю чай и напеку своих особенных пирожков. Это мать научила меня их делать, а ее — одна леди, которую мать выхаживала, когда та болела скарлатиной; она совсем слабенькая была, поэтому подхватывала все болячки, какие только можно.

Брайан поспешно вышел, чтобы миссис Сэмпсон не разразилась новыми замогильными рассказами в духе Эдгара По.

Какую-то часть своей жизни эта маленькая женщина была сиделкой, и поговаривали, что одну из своих пациенток она напугала до нервных припадков, описывая по ночам трупы, с которыми ей приходилось иметь дело. В конце концов эта любовь к кладбищенской тематике поставила крест на ее служебном росте.

Как только Фицджеральд удалился, она шагнула к окну и провожала его взглядом, пока он медленно шел по улице — высокий, красивый мужчина, которым гордилась бы любая женщина.

— Как ужасно думать, что настанет день, и он ляжет в гроб, — весело прострекотала она. — Хотя у такого важного господина будет большой, красивый склеп, а это куда удобнее, чем тесная, душная могила, пусть даже вся в фиалках и с надгробным камнем. О, а это еще что за нахал? — воскликнула она, когда какой-то плотный господин в светлом костюме перешел через дорогу и позвонил в дверь. — Зачем так дергать звонок? Это же не ручка колонки.

Поскольку джентльмен у двери, а это был не кто иной, как мистер Горби, не слышал ее, он, разумеется, не ответил, поэтому она поспешила вниз, негодующе потрескивая суставами от такого грубого обращения с ее звонком.

Мистер Горби, увидев, как ушел Брайан, решил, что настала подходящая минута для разговора с его хозяйкой.

— Вы мне чуть колокольчик не сорвали, — сварливо сказала миссис Сэмпсон, когда явила взору сыщика свою худую фигуру и морщинистое лицо.

— Прошу меня простить, — кротко ответил Горби. — В следующий раз я буду стучать.

— Нет, не будете! — возразила домовладелица, вскинув голову. — У меня нет дверного кольца, а руками вы поцарапаете мне краску на двери, которую только полгода тому покрасил двоюродный брат моей золовки, а уж он-то знает толк в краске, потому как он художник и держит свой магазин в Фицрое.

— Мистер Фицджеральд здесь проживает? — негромко спросил мистер Горби.

— Да, — ответила миссис Сэмпсон. — Но он ушел и вернется только днем, поэтому передать что-то ему я смогу только тогда, когда он явится.

— И хорошо, что его нет, — сказал мистер Горби. — Я бы хотел с вами побеседовать. Вы не уделите мне пару минут?

— А в чем дело? — с любопытством поинтересовалась домовладелица.

— Все расскажу, когда войдем, — ответил мистер Горби.

Она очень внимательно осмотрела его и, не увидев ничего подозрительного, пошла наверх, беспрестанно похрустывая. Это до того удивило мистера Горби, что он задумался над объяснением сего феномена.

«Суставам не хватаем смазки, — было его заключение. — Никогда не слышал ничего подобного, и она до того хрупкая, что того и гляди переломится».

Миссис Сэмпсон привела Горби в гостиную Брайана, закрыла дверь, села и приготовилась слушать.

— Надеюсь, дело не в счетах, — сказала она. — У мистера Фицджеральда есть деньги в банке, и вообще он уважаемый джентльмен; хотя, конечно, может, он и удивится, когда про ваш счет узнает, если просто забыл про него, ведь не у всех же такая хорошая память, как у моей тетушки по материнской линии, которая славилась тем, что помнила все-все даты из истории, не говоря уже о таблице умножения и номерах домов.

— Дело не в счетах, — ответил мистер Горби, который попытался было идти против этого потока слов, но, не преуспев, сдался и спокойно дожидался, когда она сама замолчит. — Я просто хотел узнать что-нибудь о привычках мистера Фицджеральда.

— И зачем это? — негодующе осведомилась миссис Сэмпсон. — Вы что, из тех газетчиков, что пишут статьи о людях, которые не хотят, чтобы про них писали? Я ваши привычки хорошо знаю. Мой покойный муж служил печатником в газете, которая уже закрылась, потому что им не за что было жалованье платить, и они задолжали ему один фунт шесть пенсов и полпенни, которые я, как его вдова, должна получить, хотя я и не жду, что увижу эти деньги на этом свете… О господи, нет! — И она издала пронзительный, какой-то призрачный хохоток.

Мистер Горби, видя, что если не взять быка за рога, он никогда не получит того, что ему нужно, заволновался и ринулся in medias res[7].

— Я страховой агент, — быстро начал он, чтобы не дать себя прервать, — и мистер Фицджеральд желает застраховать жизнь в нашей компании. Поэтому я хочу узнать, что он собой представляет, ведет ли он размеренную жизнь, поздно ли ложится, в общем, все, что можно.

— Я с радостью отвечу на любые ваши вопросы, сэр, — ответил миссис Сэмпсон. — Уж я-то знаю, что значит страховка для семьи, если она вдруг лишается главы и вдова остается одна-одинешенька. Я это к тому говорю, что знаю, что мистер Фицджеральд скоро женится, и надеюсь, что он будет счастлив, хотя из-за этого я потеряю хорошего постояльца, который и платит всегда вовремя, и ведет себя как джентльмен.

— Значит, он человек спокойный? — спросил мистер Горби, осторожно нащупывая правильный подход.

— Совершенно спокойный, — убежденно ответила миссис Сэмпсон. — И я никогда не видела, чтобы он пил; дверь всегда сам ключом открывает и разувается, когда в кровать ложится, — что еще нужно от постояльца женщине, которой приходится самой стиркой заниматься?

— И он никогда не приходит поздно?

— Всегда дома до того, как часы двенадцать бьют, — ответила домовладелица. — Хотя это я так просто говорю, все часы в доме бьют только раз, потому что сломались давно от слишком тугого завода.

— Всегда дома до двенадцати? — переспросил мистер Горби, заметно разочарованный ее ответом.

Миссис Сэмпсон посмотрела на него, и на ее маленьком сморщенном личике проступила лукавая улыбка.

— Молодые люди — это вам не старики, — начала она издалека, — а греховодники — не святые. Ключи делают не для украшения, а чтобы ими пользоваться, и мы же не думаем, что мистер Фицджеральд, красавец мужчина, один из лучших в Мельбурне, даст своему ключу заржаветь, хотя он человек воспитанный и пускает его в дело не часто.

— Но вы, наверное, не всегда просыпаетесь, когда он приходит действительно поздно, — заметил сыщик.

— Да, не всегда, — согласилась миссис Сэмпсон, — потому что я крепко сплю и люблю, знаете, понежиться в кровати, но я слышу, когда он возвращается после двенадцати, последний раз это было в четверг.

— А-а… — заинтересованно протянул мистер Горби, ведь именно в четверг было совершено убийство.

— У меня тогда голова разболелась из-за того, что я весь день на солнце провела, стирала, и лежать мне хотелось не так сильно, как обычно; поэтому я спустилась в кухню, чтобы сделать себе льняную припарку на затылок, боль хотела снять, это меня так научил доктор в больнице, когда я была сиделкой; сейчас у него свое дело в Джилонге и большая семья, он рано женился. И вот когда я выходила из кухни, я услышала, как в дом заходит мистер Фицджеральд, и я повернулась, посмотрела на часы; это у меня такая привычка еще с тех пор, когда мой муж, покойник, возвращался под утро, а я ему готовила есть…

— И сколько было на часах? — затаив дыхание, спросил мистер Горби.

— Без пяти минут два, — ответила миссис Сэмпсон, и сыщик задумался.

«Кэб был остановлен в час — в Сент-Килда отправился примерно через десять минут — доехал до школы, скажем, минут через двадцать пять — Фицджеральд минут пять разговаривает с извозчиком, таким образом, уже половина второго — потом он ждет минут десять другой кэб, это без двадцати два — еще минут двадцать нужно, чтобы доехать до Ист-Мельбурна, — и пять минут, чтобы дойти сюда. Получается, пять минут третьего, а не без пяти два… Черт!»

— Часы в кухне правильно идут? — вслух спросил он.

— Думаю, да, — ответила миссис Сэмпсон. — Иногда они немного отстают, их давно не чистили, а мой племянник часовщик, и я всегда даю их ему.

— И, конечно, в ту ночь они отставали, — торжествующе произнес Горби. — Должно быть, он пришел в пять минут третьего, и тогда все сходится.

— Что сходится? — тут же спросила домовладелица. — И откуда вы знаете, что мои часы на десять минут отстают?

— Так я прав? — подался вперед Горби.

— Я не говорила, что не правы, — ответила миссис Сэмпсон. — Часам не всегда можно доверять больше, чем мужчинам и женщинам… Но это же не помешает ему страховку получить, правда? Обычно- то он раньше двенадцати приходит.

— О, насчет этого можете не беспокоиться, — ответил сыщик, радуясь добытым важным сведениям. — Это комната мистера Фицджеральда?

— Да, — ответила домовладелица, — но он сам здесь мебель ставил, потому как любит роскошь; хотя не сказать, что у него самого такой уж хороший вкус, ведь, чего уж тут скрывать, это я помогала ему выбирать. У меня есть еще одна такая комната, и если кто-то из ваших друзей подыскивает жилье, то у меня очень хорошие отзывы, и готовлю я вкусно, и если…

Тут звонок в дверь заставил миссис Сэмпсон отвлечься, и, торопливо извинившись перед Горби, она, хрустя суставами, поспешила вниз. Оставшись в одиночестве, мистер Горби встал и осмотрелся. Комната была меблирована отлично, радовали глаз и картины. В конце комнаты, у окна, стоял письменный стол, заваленный бумагами.

«Искать бумаги, которые он достал из кармана Уайта, пожалуй, бесполезно, — подумал сыщик, просмотрев несколько писем, — потому что я не знаю, что это, и даже если увижу, не пойму, что это они. Но мне бы хотелось найти недостающую перчатку и бутылку из-под хлороформа, если он еще не избавился от них. Тут их не видно, придется поискать в спальне».

Времени терять было нельзя — миссис Сэмпсон могла вернуться в любую минуту, поэтому мистер Горби быстро прошел в спальню, в которую вела дверь из гостиной. Первым, что бросилось в глаза сыщику, была стоявшая на туалетном столике большая фотография Мадж Фретлби в богатой рамке — точно такая же, как он уже видел в альбоме Уайта. Он взял ее и усмехнулся.

— А вы красивая девушка, — сказал он, обращаясь к изображению. — Но вы дали свою фотографию двум молодым мужчинам, оба были влюблены в вас, и оба были вспыльчивы. В итоге один из них мертв, а второй ненадолго переживет его. Вот что вы наделали.

Он поставил портрет на место и, обведя взглядом комнату, заметил короткое светлое пальто на стене у двери и мягкую шляпу.

— Ага! — произнес сыщик, подходя. — Вот и то самое пальто, в котором вы убили несчастного. Интересно, что у вас в карманах.

И он по очереди их осмотрел. В одном обнаружились старая театральная программка и пара коричневых перчаток, но во втором мистер Горби сделал открытие — нашел не что иное, как недостающую перчатку. Да, это была она, грязная белая перчатка на правую руку с черными швами на тыльной стороне, и сыщик с довольной улыбкой осторожно положил ее обратно в карман.

«Утро прошло не зря, — подумал он. — Я выяснил, что он вернулся домой во время, согласующееся со всеми его передвижениями после часа ночи в четверг, и нашел недостающую перчатку, которая явно принадлежит Уайту. Если бы еще найти бутылочку из-под хлороформа, я был бы совсем доволен».

Но бутылку из-под хлороформа найти не удалось, хотя Горби и обыскал самым тщательным образом всю комнату. Наконец, услышав шаги миссис Сэмпсон, он оставил поиски и вернулся в гостиную.

«Наверное, выбросил ее, — подумал он, усаживаясь на прежнее место. — Но это не имеет значения. Пожалуй, на основании того, что уже найдено, можно выстроить цепочку доказательств, которых хватит, чтобы засадить его. К тому же, я полагаю, когда его арестуют, он сознается во всем. Похоже, его гнетет содеянное».

Дверь отворилась, и в комнату ворвалась разгневанная миссис Сэмпсон.

— Один из этих китайских торговцев, — пояснила она, — вздумал спорить со мной о моркови, как будто я не знаю, что такое морковь, и молол что-то про шиллинг на своем наречии — можно подумать, у них там не знают, что такое шиллинг! Но я на дух не переношу иностранцев с того случая, когда один француз, который учил меня своему языку, сделал ноги, прихватив с собой мамин серебряный заварник, который всегда стоял в буфете для гостей.

Мистер Горби прервал поток воспоминаний миссис Сэмпсон заявлением о том, что теперь, когда она сообщила все интересующие его сведения, он покинет ее.

— И я надеюсь, — сказала миссис Сэмпсон, отворяя ему дверь, — что буду иметь удовольствие видеть вас снова, если дела мистера Фицджеральда этого потребуют.

— О, мы еще увидимся, — с натужной веселостью заверил ее мистер Горби.

«И наша следующая встреча, возможно, понравится вам меньше, потому что вас вызовут как свидетеля», — добавил он мысленно.

— Правильно ли я вас понял, миссис Сэмпсон, — продолжил он, — мистер Фицджеральд обещал сегодня вернуться пораньше?

— Да, сэр, — ответила миссис Сэмпсон, — он будет пить чай со своей юной леди, мисс Фретлби, у которой денег столько, что она не знает, куда их девать; хотя, что ж, и у меня столько было бы, будь мой отец таким богатым.

— Не нужно рассказывать мистеру Фицджеральду, что я приходил, — сказал Горби, закрывая калитку. — Я, наверное, сам зайду сегодня поговорить с ним.

«Какой толстяк! — подумала миссис Сэмпсон, когда сыщик ушел. — Точно как мой покойный отец, который всю жизнь был тучным, потому как много ел и часто к стакану прикладывался; хотя я-то пошла в мать, а у нее в семье все худые были, чем и гордились».

Она закрыла дверь и пошла наверх убирать посуду. Горби тем временем мчался в полицейское управление за ордером на арест по обвинению в умышленном убийстве.

ГЛАВА 10

Именем королевы

День был изнуряющее жарким; это был один из тех безоблачных дней, когда солнце жжет сухие улицы, отбрасывая густые, черные тени, — настоящий австралийский декабрьский день, по ошибке заброшенный небесным распорядителем погоды в середину августа. Но после действительно холодной прошлой недели это радовало.

В это субботнее утро весь модный Мельбурн вышел «фланировать» на Коллинс-стрит. Для южного города Коллинс-стрит — то же самое, что Бонд-стрит или Роу для Лондона, или бульвары для Парижа.

Во время этого «фланирования» люди показывают новые наряды, раскланиваются с друзьями, отворачиваются от врагов и ведут светские беседы. Несомненно, все то же самое происходило на Аппиевой дороге, этой модной улице Древнего Рима, еще в те времена, когда Катулл нашептывал веселые глупости на ушко Лесбии, а Гораций принимал поздравления от друзей по поводу новой части своих гражданских стихотворений. История повторяется, и каждому городу всеми законами цивилизации предопределено иметь одну особенную улицу, на которой могут собираться поборники моды.

Коллинс-стрит, конечно, не так грандиозна, как упомянутые выше улицы, но люди, расхаживающие туда-сюда по брусчатке, одеты так же нарядно и так же приятны, как любители променадов в этих знаменитых городах. Как солнце заставляет распускаться яркие цветы, так и соблазнительное воздействие жаркой погоды вывело из домов женщин в платьях самых разнообразных цветов и оттенков, отчего длинная улица стала походить на одну сплошную беспокойную радугу.

Мягко катились кареты, их пассажиры улыбались и кивали, узнавая друзей на тротуарах. Адвокаты, на неделю покончив со своими юридическими увертками, расслабленно шли с черными портфелями в руках; тучные торговцы, позабыв о Флиндес-лейн[8]и прибывающих судах, вышагивали рядом с красивыми дочерьми; а представители светского общества прогуливались в обычных для этого сословия нарядах: шляпа с полями, стоячий воротничок и безукоризненно чистый костюм. В общем и целом улица являла собою картину приятную и оживленную, и порадовала бы сердце любого человека, если только он не удручен и не влюблен, потому что удрученные и влюбленные (несчастливо, конечно) имеют обыкновение воспринимать мир скептически.

Мадж Фретлби предавалась занятию, столь дорогому сердцу каждой женщины, — ходила по магазинам. Она побывала у Мобрэя, Роуэна и Хикса, рассматривала ленты и кружева, пока верный Брайан ждал ее снаружи, развлекаясь наблюдением за текущим по улице людским потоком.

Ему хождение по магазинам не нравилось так же, как большинству представителей его пола, и хотя он, как влюбленный, ощущал определенную потребность в самоотречении, ему было трудно прогнать приятные мысли о клубе, где он мог бы почитать и покурить, а возможно, и выпить чего-нибудь прохладительного.

Купив дюжину или даже больше совершенно ненужных вещей, Мадж вдруг вспомнила, что ее ждет Брайан, и поспешила к выходу.

— Я ведь не слишком долго, да, милый? — спросила она, легко коснувшись его руки.

— О нет, дорогая, — ответил Брайан и посмотрел на часы. — Каких-то полчаса… Сущие пустяки, когда речь идет о новом платье.

— А я думала, дольше. — Лицо Мадж просветлело. — Но ты наверняка все равно чувствуешь себя мучеником.

— Вовсе нет, — ответил Фицджеральд, помогая ей сесть в коляску. — Я прекрасно провел время.

— Глупости! — рассмеялась она, раскрывая зонтик от солнца, пока он садился рядом с ней. — Все считают, что должны так говорить из чувства долга. Боюсь, я и правда заставила тебя ждать… Хотя, — продолжила она, чисто по-женски понимая течение времени, — всего-то парочку минут.

— А остальные минуты? — спросил Брайан, с улыбкой глядя на ее очаровательное раскрасневшееся лицо под широкополой белой шляпой.

Мадж не обратила внимания на вопрос.

— Джеймс, — обратилась она к кучеру, — едем в клуб «Мельбурн». Там будет папа, — пояснила она Брайану, — мы его заберем и попьем чаю вместе.

— Но сейчас всего лишь час, — заметил Брайан, взглянув на часы ратуши. — Миссис Сэмпсон еще не готова.

— Ничего, нам не нужен пир горой, — ответила Мадж. — Чашка чая, какой-нибудь бутербродик — это не так уж трудно приготовить. Я не голодна, папа вообще днем мало ест, а ты…

— Ем много и в любое время, — со смехом закончил Брайан.

Мадж продолжала беззаботно щебетать, и Брайан слушал ее голос с удовольствием. Эти приятные разговоры прогоняли злого духа, преследовавшего его последние три недели. Но вдруг, когда они проезжали памятник Берку и Уиллсу, Мадж сделала замечание, которое заставило его вздрогнуть:

— Это здесь мистер Уайт сел в кэб? — спросила она, глядя на угол дома возле Шотландской церкви, где какой-то бродяга с музыкальными наклонностями играл «Перед самым боем, мама» на старенькой разбитой концертине.

— Так пишут в газетах, — равнодушно ответил Брайан, не поворачивая головы.

— Интересно все-таки, кем был тот джентльмен в светлом пальто, — сказала Мадж, снова откидываясь на спинку сиденья.

— Похоже, этого никто не знает, — уклончиво ответил он.

— Но у них есть одна зацепка, — напомнила она. — Знаешь, Брайан, он был одет, как ты, — в светлое пальто и мягкую шляпу.

— Надо же! — произнес Фицджеральд насмешливым голосом и насколько мог спокойно. — Он был одет, как одеваются девять из десяти молодых мужчин в Мельбурне.

Мадж посмотрела на него, удивившись тону, столь не похожему на его обычную невозмутимую манеру говорить, и уже хотела что-то ответить, но тут экипаж остановился перед клубом «Мельбурн». Брайан, чтобы не продолжать разговор об убийстве, выпрыгнул, взбежал по лестнице и нырнул в дом.

Мистер Фретлби с довольным видом курил и читал «Эйдж». Когда Фицджеральд подошел, он поднял на него глаза, положил газету и протянул руку, которую тот пожал.

— A-а, Фицджеральд, — сказал он. — Что, решили поменять удовольствия Коллинс-стрит на еще большие удовольствия клуба?

— Только не я, — ответил Брайан. — Я всего лишь зашел пригласить вас выпить чаю со мной и Мадж.

— Я не против, — ответил мистер Фретлби, вставая. — Но не слишком ли рано пить чай в половине второго?

— Какая разница! — рассеянно обронил Фицджеральд, когда они вышли из комнаты. — Чем вы занимались сегодня утром?

— Последние полчаса сидел здесь и читал, — беззаботно ответил тот.

— О рынке шерсти, видимо?

— Нет, об убийстве в хэнсоме.

— О ч… Ах, об этом! — поспешно произнес Брайан и, увидев, что спутник с удивлением посмотрел на него, извинился: — Меня уже порядком раздражают люди, которые расспрашивают про Уайта, как будто я должен все о нем знать, хотя ничего не знаю.

— И хорошо, что не знаете, — ответил мистер Фретлби, когда они вместе спускались по лестнице. — Он был не слишком приятным человеком.

Брайана так и подмывало сказать: «Однако вы хотели выдать за него свою дочь», но он благоразумно воздержался от этого, и до экипажа они дошли в молчании.

— Итак, папа, — сказала Мадж, когда все уселись на места и экипаж мягко тронулся в сторону Ист- Мельбурна, — чем ты занимался?

— Отдыхал, — ответил отец, — пока не появились вы с Брайаном и не вытащили меня в эту жару.

— Брайан в последнее время был таким милым, — сказала Мадж, — что мне нужно было как-то отблагодарить его, а я знаю: ничто не порадует его больше, чем возможность побыть хозяином.

— Да, конечно, — согласился Брайан, выходя из задумчивости. — Особенно когда у тебя такие очаровательные гости.

Мадж рассмеялась и скорчила рожицу.

— Если у тебя чай не хуже комплиментов, — легкомысленно обронила она, — я уверена, папа простит нас за то, что мы вытащили его из клуба.

— Папа простит все, — пробормотал мистер Фретлби, надвигая шляпу на глаза, — если только спрячется куда-нибудь от солнца. Мне не хочется играть роль Седраха, Мисаха и Авденаго в раскаленной печи жаркого мельбурнского дня.

Столь раннее появление гостей постояльца застало врасплох и обескуражило миссис Сэмпсон, что она не замедлила показать.

— Когда гости сваливаются как снег на голову, — сказала она с извиняющимся смешком, — нечего ждать чудес на кухне. Печь у меня весь день погашена из-за этой жары. Никогда еще так жарко не было, хотя, когда я была совсем еще дитя, помню, бывало, так пекло, что тетя моей двоюродной сестры иногда жарила суставы на солнце.

Рассказав эту сказку и оставив гостей гадать, о чьих суставах шла речь, животного, тети ее двоюродной сестры или ее самой, миссис Сэмпсон поскрипела в кухню.

— Какая у тебя забавная хозяйка, Брайан, — произнесла Мадж из глубин огромного кресла. — Наверное, она кузнечик из Фицрой-гарденс.

— О нет, она женщина: по длине языка можно определить, — язвительно заметил мистер Фретлби.

— Распространенная ошибка, папа, — резко возразила Мадж. — Я знаю множество мужчин, куда более болтливых, чем любая женщина.

— Надеюсь, я никогда таких не встречу, — ответил мистер Фретлби. — Потому что если это случится, боюсь, мне придется согласиться с Де Куинси, что убийство — это разновидность изящных искусств.

Брайан от этих слов вздрогнул и посмотрел на Мадж, но та, к его облегчению, на отца внимания не обращала, потому что прислушивалась.

— Это она, — сказала Мадж, когда треск за дверью возвестил о приближении миссис Сэмпсон с чайным подносом. — Скажи, Брайан, ты, когда слышишь этот постоянный звук, не думаешь, что в доме пожар? Ей нужно масло.

— Да, «масло святого Иакова», — рассмеялся Брайан, когда миссис Сэмпсон вошла и поставила ношу на стол.

— Пирога у меня нет, — сообщила леди, — потому как меня не предупредили, когда вас ждать, — хотя меня редко что врасплох застает, разве что головная боль, но она ведь никого не предупреждает, — поэтому вот, пожалуйста, хлеб с маслом; булочник и бакалейщик у нас просто золотые, если бы только о своих деньгах поменьше волновались, а то они, поди, думают, у меня тут в доме банк, пещера Аладдина; я читала про нее в «Тысяче и одной ночи», которую выиграла в школе на конкурсе по английскому, а меня-то тогда считали прилежной ученицей.

После того как навязчивые извинения за отсутствие пирога были приняты, миссис Сэмпсон отправилась прочь, и Мадж принялась разливать чай по чашкам из фарфорового китайского сервиза затейливой работы, который Брайан приобрел во время путешествий. Пользовался он им только в особых случаях и сейчас, наблюдая за Мадж, невольно залюбовался тем, как ловко летают ее руки между чашек и блюдец в причудливых желтых и зеленых драконах. С грустной улыбкой он подумал: «Интересно, если бы им было известно все, стали бы они вот так спокойно пить чай?»

Мистер Фретлби, глядя на дочь, подумал о покойной жене и вздохнул.

— Что ж, джентльмены, — сказала Мадж, раздав чашки и взяв себе тонкий кусочек хлеба с маслом, — вы — чудесная компания: папа сопит, как паровоз, а Брайан таращится на меня глазами размером с эти блюдца. Вам обоим нужно оставить свое уныние для похорон.

— Почему уныние? — лениво поинтересовался Брайан.

— Боюсь, мистер Фицджеральд, — сказала юная красавица с веселыми искорками в глазах, — вы не слишком хорошо знаете «Сон в летнюю ночь».

— Пожалуй, не очень, — ответил Брайан. — Здесь летом ночи такие жаркие, что спать невозможно, какие уж тут сны? Уж поверь, если бы четверо влюбленных, с которыми так жестоко обошелся Пак, жили в Австралии, они бы не смогли спать из-за москитов.

— Что вы несете, молодые люди? — сказал мистер Фретлби с улыбкой, помешивая ложечкой чай.

— Duke est desipere in loco[9], — многозначительно заметил Брайан. — Жизнь человека, который на это не способен, скучна и неинтересна.

— Не люблю латынь, — покачала красивой головкой мисс Фретлби. — Я согласна с Гейне, который говорил, что если бы римляне изучали все исключения из правил своей грамматики, то у них не осталось бы времени на покорение мира.

— Что было куда более приятным занятием, — вставил Брайан.

— И гораздо более прибыльным, — закончил мистер Фретлби.

Они довольно долго продолжали такой легкий разговор, пока Мадж наконец не встала и не сказала, что пора идти.

Брайан предложил пообедать в Сент-Килда и после всем вместе сходить на фейерверк. Мадж на это согласилась и уже надевала перчатки, как вдруг они услышали звонок в дверь, а потом и возбужденный голос хозяйки.

— Говорю вам, вы не войдете, — вопила она, — и не пытайтесь; я всегда слышала, что для англичанина дом это его крепость, а вы нарушаете закон и еще ковры мне портите, которые только недавно постелили!

Кто-то ответил, потом дверь комнаты Брайана распахнулась, и вошел Горби в сопровождении другого мужчины. Фицджеральд побледнел как мел, ибо сразу почувствовал, что они пришли за ним. Однако, взяв себя в руки, он полным достоинства тоном осведомился, какова причина вторжения.

Мистер Горби подошел прямиком к Брайану и положил руку на плечо молодого человека.

— Брайан Фицджеральд, — отчеканил он, — именем королевы вы арестованы!

— За что? — механическим голосом промолвил Брайан.

— За убийство Оливера Уайта.

Мадж вскрикнула и выпалила:

— Это неправда! Господи, это неправда!

Брайн молча вытянул перед собой руки, и Горби застегнул на них наручники. Да, он радовался тому, что настиг преступника, но на сердце отчего-то было тревожно.

Фицджеральд повернулся к Мадж, которая стояла бледная и неподвижная, как будто окаменела.

— Мадж, — произнес он чистым, тихим голосом, — я отправляюсь в тюрьму… возможно, на смерть, но клянусь всем дорогим и святым для меня, что я не совершал этого убийства.

— Милый!

Она подалась вперед, но отец шагнул между ними.

— Назад, — железным голосом произнес он. — Теперь между тобой и этим человеком ничего нет.

Мадж с гордым видом на пепельно-бледном лице отвернулась, но ответила:

— Ты ошибаешься. Теперь я люблю его больше, чем когда-либо. — И прежде чем отец успел помешать ей, обвила руками шею возлюбленного и принялась страстно его целовать. — Милый мой, — промолвила она, и по ее бледным щека потекли слезы, — что бы ни говорили люди, ты всегда будешь для меня дороже всего на свете.

Брайан крепко поцеловал ее и вышел из комнаты. Мадж, лишившись чувств, как подкошенная упала к ногам отца.

ГЛАВА 11

Адвокат обвиняемого

Брайан Фицджеральд был арестован в самом начале четвертого, а уже в пять весь Мельбурн гудел, обсуждая новость о том, что человек, совершивший ставшее уже знаменитым убийство в кэбе, задержан. Вечерние газеты были полны подробностей дела, а «Геральд» даже отпечатала несколько тиражей, потому что спрос на это издание значительно превысил предложение. В Мельбурне подобного преступления не случалось со времен стрельбы, устроенной Гриером в оперном театре, а тайна, его окружавшая, только подливала масла в огонь. Факт убийства в столь необычном месте, как кэб, был сам по себе поразительным, но то, что убийцей оказался один из самых ярких молодых людей мельбурнского света, вызвало настоящую сенсацию. Оно и не удивительно, ведь Брайан Фицджеральд был хорошо известен в обществе как преуспевающий скваттер и будущий муж одной из самых богатых и красивых девушек Виктории. «Геральд», которая узнала об аресте одной из первых, поспешила опубликовать кричащую статью с заголовками «Трагедия хэнсомовского кэба. Арест подозреваемого преступника. Поразительные открытия в высшем свете».

Нет нужды напоминать, что многие репортеры позволяли себе определенные вольности в описании данного дела, однако читатель склонен верить всему, что появляется в газетах.

На следующий день после ареста Брайана мистер Фретлби имел длительный разговор с дочерью и посоветовал ей удалиться на ферму Ябба Яллук и пожить там, пока не стихнет возбуждение в обществе. Но Мадж наотрез отказалась уезжать.

— Я не брошу его, когда нужна ему больше всего, — решительно заявила она. — Все отвернулись от него, даже не узнав подробностей, но он говорит, что невиновен, и я верю ему.

— Так пусть он докажет свою невиновность, — заметил отец, медленно расхаживавший туда-сюда по комнате. — Если он не садился в кэб, он должен был в это время находиться в каком-то другом месте, поэтому ему нужно предоставить алиби.

— Он легко может это сделать, — сказала Мадж, и лицо ее озарилось лучиком надежды. — В четверг вечером он был здесь до одиннадцати часов.

— Может быть, — сухо ответил отец. — Но где он был в пятницу в час ночи?

— К тому же мистер Уайт вышел из дома задолго до Брайана, — поспешно продолжила она. — Ты должен помнить, это было, когда ты поссорился с мистером Уайтом.

— Моя дорогая Мадж, — сказал Фретлби, с недовольным видом остановившись перед ней, — ты ошибаешься. Мы с Уайтом не ссорились. Он спросил у меня, правда ли, что вы с Фицджеральдом помолвлены, и я ответил «да». Вот и все, после этого он ушел.

— Да, а Брайан ушел только через два часа, — торжествующе заявила Мадж. — Той ночью он вообще не видел Уайта.

— Это он так говорит, — значительно произнес мистер Фретлби.

— Брайану я верю больше, чем кому бы то ни было! — воскликнула девушка, щеки которой заалели, а глаза вспыхнули.

— Но поверят ли присяжные? — усомнился отец.

— Ты тоже против него настроен, — сказала Мадж, и глаза ее наполнились слезами. — Ты веришь, что он убийца.

— Я не готов ни подтвердить, ни опровергнуть его вину, — холодно ответил мистер Фретлби. — Я сделал все, что в моих силах, чтобы помочь ему. Я нанял Калтона защищать его, и если красноречие и опыт адвоката способны спасти его, можешь быть спокойна, он будет спасен.

— Папочка! — Мадж бросилась ему на шею. — Я знала, что ты не оставишь его хотя бы ради меня.

— Милая моя, — дрожащим голосом ответил отец, целуя ее, — ради тебя я сделаю все.

Тем временем сам Брайан находился в камере мельбурнской тюрьмы и с горечью размышлял о своем положении. Он не видел способа спастись, кроме одного, но этим способом он бы ни за что не воспользовался.

— Это убьет ее, это убьет ее! — лихорадочно повторял он, расхаживая по гулким камням от стены к стене. — Пусть лучше последний из Фицджеральдов закончит свой век как преступник, чем она узнает горькую правду. Если я найду себе адвоката, — продолжил он, — первым вопросом, который он мне задаст, будет: где я был в ту ночь, а если я отвечу, все откроется, и тогда… нет… нет… Я не могу этого сделать! Это убьет ее, убьет мою единственную.

Он бросился на кровать и закрыл лицо руками.

Потревожил его звук открывающейся двери камеры, и, отняв от лица руки, он увидел входящего Кал- тона. Адвокат был близким другом Фицджеральда, и то, что он пришел, очень тронуло Брайана.

Дункан Калтон был наделен добрым сердцем и искренне хотел помочь Брайану, но это дело было не лишено для него и личного интереса. Он получил записку от мистера Фретлби с просьбой взять на себя защиту Фицджеральда и без малейших раздумий согласился, потому что увидел в этом возможность получить известность во всех австралийских колониях. Да, он уже был известным адвокатом, но его репутация носила исключительно местный характер, и, предвидя, что суд над Фицджеральдом наделает много шума по всей Австралии и Новой Зеландии, он решил воспользоваться этим как очередной ступенькой к славе, богатству и положению. И вот этот высокий мужчина с чисто выбритым лицом, выразительным ртом и пристальным взглядом вошел в камеру и пожал руку Брайану.

— Спасибо, что пришли меня проведать, — сказал Фицджеральд. — Сейчас для меня настали времена, когда начинаешь особенно ценить дружбу.

— Да, конечно, — ответил адвокат, всматриваясь в осунувшееся лицо заключенного, словно хотел прочитать его мысли. — Я пришел отчасти сам, отчасти по просьбе Фретлби. Он хочет, чтобы я взялся за вашу защиту.

— Мистер Фретлби? — думая о чем-то своем, переспросил Брайан. — Весьма любезно с его стороны. Мне казалось, он считает меня виновным.

— Никого нельзя считать виновным, пока вина не доказана, — уклончиво ответил Калтон.

Брайан, видимо, заметив, насколько осторожным был его ответ, нетерпеливо вздохнул.

— А мисс Фретлби? — запинаясь, спросил он и на этот раз услышал решительный ответ:

— Она отказывается верить в вашу виновность и спорит с каждым словом, сказанным против вас.

— Храни ее Господь! — с чувством воскликнул Брайан. — Она настоящая женщина. Надо полагать, сейчас обо мне много говорят? — добавил он, опустив голову.

— Только о вас и говорят, — подтвердил Калтон. — Ваш арест на время заставил людей позабыть о театрах, крикетных матчах и балах: в клубах и гостиных разговоры только о вас.

Фицджеральд скорчился, как от боли. Он был исключительно гордым человеком, и эта неприятная слава представлялась ему чрезвычайно унизительной.

— Но все это досужие разговоры, — сказал Кал- тон, усаживаясь. — Давайте поговорим о деле. Вы согласны, чтобы я стал вашим адвокатом?

— Бесполезно, — мрачно ответил Брайан. — Петля уже затянута у меня на шее.

— Вздор, — усмехнулся адвокат. — Ни у кого петля не затянута на шее, пока он не стоит на виселице. Не нужно ничего говорить. — Он поднял руку, когда Брайан открыл рот, чтобы ответить. — Я буду вас защищать, хотите вы этого или нет. Мне известно немногим больше того, что пишут в газетах, но там столько преувеличений, что верить им нельзя. Во всяком случае, сердцем я чувствую, что вы невиновны и должны выйти отсюда свободным человеком хотя бы ради этой благородной девушки, которая любит вас.

Брайан не ответил, но протянул руку, которую адвокат с чувством пожал.

— Не стану отрицать, — продолжил Калтон, — мною движет и профессиональное любопытство. Это такое необычное дело, что я просто не могу упустить возможность им заняться. Мне не интересны банальные убийства кочергой и подобные вещи, это случай необычный, а потому интересный. Когда вы будете освобождены, мы вместе займемся поисками истинного убийцы, и удовольствие от поисков будет соразмерно нашей радости, когда мы его найдем.

— Я согласен со всем, что вы говорите, — спокойно сказал Фицджеральд, — но я не буду защищаться.

— Не будете защищаться? Вы же не собираетесь признаться, что это вы его убили?

— Нет, — вспыхнул Брайан, — но есть определенные обстоятельства, из-за которых я не могу защищаться.

— Что за вздор! — воскликнул Калтон. — Можно подумать, есть такие обстоятельства, которые могут помешать человеку спасать свою жизнь! Но ничего, мне нравится, когда не все идет гладко, от этого орешек труднее раскалывать, но ядро становится только слаще. Теперь я хочу, чтобы вы ответили на определенные вопросы.

— Обещать не могу.

— Посмотрим, — сказал адвокат с жизнерадостной улыбкой и, достав записную книжку, положил ее на колено. — Во-первых, где вы были в четверг ночью перед убийством?

— Не могу сказать.

— О нет, можете, мой друг. В одиннадцать часов вы уехали из Сент-Килда на поезде.

— В одиннадцать двадцать, — уточнил Брайан.

Калтон удовлетворенно кивнул и записал это в книжку. «Немного дипломатии, и все в твоих руках», — подумал он, а вслух произнес:

— А после этого куда вы направились?

— В поезде я встретил Ролстона, и мы в кэбе поехали от вокзала на Флиндерс-стрит в клуб.

— Какой клуб?

— «Мельбурн».

— И?

— Ролстон поехал домой, а я зашел в клуб и поиграл в карты.

— В котором часу вы вышли из клуба?

— Почти в час ночи.

— И после этого, надо полагать, отправились домой?

— Нет.

— А куда?

— Вниз по улице.

— Нельзя ли поточнее? Вы говорите о Коллинс- стрит?

— Да.

— Вы шли на встречу с кем-то?

— Я этого не говорил.

— Возможно, но молодые люди не гуляют ночью по улицам без причины.

— Мне не сиделось на месте, и я захотел прогуляться.

— В самом деле? Как странно, что вы решили погулять по улицам пыльного городского района, а не в парке. Фицрой-гарденс находился как раз у вас на пути домой. Нет, вы шли на встречу.

— Хм… Э-э-э… Да.

— Я так и думал.

— С мужчиной или с женщиной?

— Я не могу этого сказать.

— Значит, мне придется узнать это самому.

— Вы не сможете.

— В самом деле? Почему?

— Вы не знаете, где ее искать.

— Ее! — воскликнул Калтон, радуясь тому, что правильно поставил вопрос. — Я знал, что это женщина.

Брайан не ответил и сидел, недовольно покусывая губы.

— Итак, кто эта женщина?

Нет ответа.

— Ну же, Фицджеральд, я знаю, что такое молодость, и вам, конечно же, не хочется рассказывать о таких вещах, но в данном случае придется пожертвовать гордостью, чтобы спасти шею. Как ее зовут?

— Не буду говорить.

— Значит, вы знаете ее имя.

— Да.

— И не скажете?

— Нет.

Однако Калтон узнал две вещи, которые его порадовали. Первое: в ту ночь Фицджеральд с кем-то встречался, второе: это была женщина. Он решил зайти с другой стороны.

— Когда вы в последний раз видели Уайта?

Брайан ответил очень неохотно:

— Я видел его пьяным возле Шотландской церкви.

— Как? Это вы тот человек, который остановил кэб?

— Да, — поколебавшись, ответил Фицджеральд. — Это был я.

На миг в голове Калтона возникло сомнение в невиновности этого молодого человека. Поразмыслив, он вынужден был признать, что положение у того очень скверное.

— Значит, в газетах писали правду?

— Частично.

— А-а… — протянул Калтон. Появился хотя бы лучик надежды. — Вы не знали, что это был Уайт, когда нашли его валяющимся пьяным рядом с Шотландской церковью?

— Нет, не знал. Если бы знал, не стал бы его поднимать.

— Потом вы, разумеется, узнали его?

— Да. А после, как писали в газетах, я бросил его и ушел.

— Почему вы оставили его так быстро?

Брайан в некотором удивлении посмотрел на него.

— Потому что я презирал его, — коротко ответил он.

— Почему вы презирали его?

Нет ответа.

— Потому что он был неравнодушен к мисс Фретлби и, судя по всему, собирался на ней жениться?

— Да, — угрюмо буркнул Брайан.

— А теперь, — значительно произнес Калтон, — то, вокруг чего крутится все дело. Зачем вы сели в кэб вместе с ним?

— Я не садился в кэб.

— Извозчик утверждает, что садились.

— Он ошибается. Узнав Уайта, я ушел и больше не возвращался.

— Тогда кто сел в кэб вместе с Уайтом?

— Не знаю.

— И не догадываетесь?

— Совершенно.

— Вы уверены?

— Да, уверен.

— Он был одет точно, как вы.

— Вполне вероятно. Я могу назвать самое меньшее дюжину своих знакомых, которые носят легкие пальто поверх вечерних костюмов и фетровую шляпу.

— У мистера Уайта были враги?

— Понятия не имею. Я ничего о нем не знаю, кроме того, что он не так давно приехал из Англии с рекомендательным письмом к мистеру Фретлби и имел дерзость просить руки Мадж.

— Где жил Уайт?

— В Сент-Килда, в конце Грей-стрит.

— Откуда вам это известно?

— Это было в газетах, и… и… — Неуверенно: — Я заходил к нему.

— Зачем?

— Чтобы убедить его отказаться от Мадж и сказать, что она помолвлена со мной.

— И что он на это ответил?

— Посмеялся надо мной, будь он проклят!

— Надо полагать, вы поссорились?

Брайан горько усмехнулся.

— Да.

— Вас кто-нибудь слышал?

— Я думаю, хозяйка дома слышала. Я видел ее в коридоре, когда уходил.

— Обвинение выставит ее свидетелем.

Безразличным тоном:

— Пожалуй.

— Вы говорили что-нибудь такое, что могло бы навлечь на вас подозрения?

Фицджеральд отвернулся.

— Да, — ответил он. — Я был тогда очень несдержан и многого наговорил.

— Вы угрожали ему?

— Да. Я сказал, что убью его, если он не откажется от мысли жениться на Мадж.

— А-а… Если домовладелица поклянется, что слышала эти слова, это будет серьезная улика против вас. Насколько я вижу, есть лишь один способ спасти вашу голову, причем простой. Вам нужно алиби.

Нет ответа.

— Вы говорите, что не возвращались и не садились в кэб? — напомнил Калтон, внимательно наблюдая за лицом молодого человека.

— Да, это был кто-то другой, одетый, как я.

— И вы не знаете кто?

— Понятия не имею.

— Тогда куда вы направились после того, как оставили Уайта и прошли по Рассел-стрит?

— Не могу сказать.

— Вы были пьяны?

Возмущенно:

— Нет!

— Значит, вы все помните?

— Да.

— И куда вы пошли?

— Не могу сказать.

— Отказываетесь?

— Да.

— Подумайте хорошенько. За отказ вам, возможно, придется заплатить очень дорого.

— Я готов к этому.

— И не скажете, где находились в это время?

— Нет.

Калтона подобное упрямство начало раздражать.

— Очень глупо, — сказал он, — жертвовать жизнью из ложной стыдливости. Вам нужно алиби.

Нет ответа.

— Во сколько вы вернулись домой?

— Около двух часов ночи.

— Вы шли домой пешком?

— Да… Через Фицрой-гарденс.

— По дороге видели кого-нибудь?

— Не знаю. Я не смотрел по сторонам.

— Вас кто-нибудь видел?

— Этого я не заметил.

— Значит, вы отказываетесь говорить, где находились между часом и двумя ночи в пятницу?

— Наотрез.

Калтон на мгновение задумался, решая, как поступить.

— Вам известно, что у Уайта хранились на редкость ценные бумаги?

Фицджеральд побледнел.

— Нет, я этого не знал, — неохотно сказал он.

И тут адвокат сделал мастерский ход.

— Тогда почему вы забрали их у него?

— Что? Они были у него с собой?

Калтон поспешил развить успех.

— Да, они были у него с собой. Почему вы их забрали?

— Я их не забирал. Я даже не знал, что они были с ним.

— Вот как?! Не могли бы вы рассказать мне, что это за «они»?

Брайан понял, в какую ловушку попал.

— Нет, — молвил он.

— Это было какая-то драгоценность?

— Нет!

— Важная бумага?

— Не знаю.

— A-а, значит, бумага. Я вижу это по вашему лицу. Эта бумага была важна для вас?

— Почему вы спрашиваете?

Калтон впился пронзительными серыми глазами в лицо Брайана.

— Потому что, — медленно начал он, — Уайта убил человек, для которого эти бумаги были очень ценными.

Брайан вздрогнул и побледнел.

— Боже мой! — едва не срываясь на крик, произнес он. — Так значит, это правда!

И, лишившись чувств, упал на каменный пол камеры.

Охваченный тревогой Калтон позвал надзирателя, они вместе положили заключенного на кровать и брызнули ему в лицо холодной водой. Придя в себя, Брайан слабо застонал, и Калтон, поняв, что какое- то время тот будет не в состоянии говорить, покинул тюрьму. Выйдя на улицу, он остановился, обернулся и посмотрел на мрачные серые стены.

— Брайан Фицджеральд, — негромко сказал он, — вы не совершали этого убийства, но знаете, кто убил Оливера Уайта.

ГЛАВА 12

Она была настоящей женщиной

Убийство в хэнсоме взбудоражило весь Мельбурн. До того, как был найден убийца, его воспринимали, как заурядное убийство, заслуживающее внимания высшего общества разве что самим фактом совершения. Но теперь, когда был арестован блестящий молодой человек из высших городских кругов, интерес к этому делу вырос до гигантских размеров. Для великосветского общества это стало ударом, и оно открыто заявило, что пригрело на груди гадюку, которая неожиданно развернулась и ужалила его самого.

Утром, днем и вечером в гостиных Турака и клубах Мельбурна говорили почти исключительно об этом деле. И великосветский обыватель пришел в ужас. Еще бы! Жил себе молодой человек, родом из хорошей семьи («Фицджеральды, дорогуша, это ирландский род, в их жилах течет королевская кровь»), прекрасно воспитанный («изысканнейшие манеры, уверяю вас, и красавец, каких поискать!») и помолвленный с одной из самых богатых девушек в Мельбурне («это, конечно, очень мило, сударыня, но ему была нужна не она, а ее деньги. Подумать только, вот пройдоха!»), и вдруг этот положительный молодой человек, которого дамы любили, а мужчины считали славным парнем, который пользовался успехом как в гостиных, так и в клубах, совершает жестокое убийство! Неслыханно! Куда катится мир, ради чего строятся тюрьмы и сумасшедшие дома, если такие люди, как молодой Фицджеральд, разгуливают на свободе и убивают кого вздумается? Потом, разумеется, все начали спрашивать друг друга, кто такой Уайт и почему о нем никто не слышал раньше. Всех, кто когда-либо встречался с Уайтом, засыпали вопросами про него, и несчастным приходилось объяснять, кем он был, каким он был, за что его убили, и отвечать на остальные безумные вопросы, которые рождались в некоторых головах. Об этом говорили везде: в модных гостиных во время пятичасового чая за бутербродами и сушонгом; в клубах за бренди с содовой и сигаретами; об этом говорили все: рабочие за пинтой пива в обеденный перерыв и их жены в тиши двора за стиркой. Газеты пестрели статьями о знаменитом убийстве, а некоторые даже опубликовали интервью с заключенным, якобы проведенные их специальными корреспондентами, но на самом деле от начала до конца сочиненные этими господами на основании слухов и их собственного богатого воображения.

Что до виновности заключенного, никто в ней не сомневался. Извозчик Ройстон клялся, что Фицджеральд сел в кэб вместе с Уайтом, а когда вышел, Уайт был мертв. Более убедительного доказательства трудно было и придумать, и все сходились на том, что заключенный не станет защищаться и отдаст себя на милость суда. Даже церковь не обошла стороной эта лихорадка, и священники — англиканские, римско- католические и пресвитерианские вместе с представителями более мелких конфессий — сделали убийство в хэнсомовском кэбе основой для проповедей о порочности века и заверений в том, что ковчегом, способным спасти человечество от потопа безбожия и безнравственности, является именно их церковь и никакая другая.

Как заметил Калтон, выслушав пять-шесть проповедников, каждый из которых называл собственную церковь спасительным челном: «Вот так-так! Похоже, у них там целая флотилия ковчегов».

Для мистера Феликса Ролстона, хоть он знал лично всех участников этого дела, то были времена, полные огромного, безграничного счастья. Если появлялись свежие новости, он всегда спешил поделиться ими с друзьями. Иногда он несколько приукрашивал их от себя, но делал это исключительно ради того, чтобы придать своему рассказу более занимательную, если не драматическую форму. Если его спрашивали напрямую, считает ли он виновным подозреваемого, мистер Феликс со значением качал головой, давая понять, что ни он, ни его близкий друг Калтон (он знал, что при этих словах Калтон согласно кивал) еще не сумели составить окончательное мнение об этом деле.

— Дело в том, — супил брови мистер Ролстон, — что это дело глубже, чем кажется, и так далее… Думаю, сыщик напутал. Как по мне, это не Фиц убил Уайта. Я даже уверен, что это не он.

За этим заявлением неизменно следовало хором: «А кто же его убил?»

— Вот! — отвечал на это Феликс, наклоняя голову на бок, как задумчивый попугай. — Сыщики не могут этого выяснить, в том-то и сложность. Уж подумываю, не заняться ли поиском самому.

— Но разве вы что-то знаете о ремесле сыщика? — спрашивал кто-нибудь.

— Господи, конечно! — с легкомысленным взмахом руки. — Я читал Габорио, у сыщиков веселая жизнь!

Несмотря на эти разговоры, в глубине души Рол- стон верил в виновность Фицджерадьда. Но он был из тех людей, которые, имея трепетное сердце или упрямый характер (последнее встречается, пожалуй, чаще), считают своим долгом становиться на защиту попавших в беду. Несомненно, найдутся и такие, кто зовет Нерона приятным молодым человеком, жестокости которого были всего лишь следствием излишней веселости нрава, и видят в Генрихе VIII несчастного мужа, которому не посчастливилось иметь шесть жен. Такие люди получают удовольствие от выражения сочувствия великим негодяям пошиба Неда Келли. Для них это воплощение героизма, жертвы предвзятого и бесчестного отношения со стороны тех, кто понимает законы слишком узко. Если половина мира пинает лежащего человека, вторая половина неизменно утешает распростертого полупенсовиком.

Вот почему, хоть общественное мнение и было настроено категорически против Фицджеральда, находились и такие, кто открыто выражал ему сочувствие. Это успокаивало Мадж. Впрочем, если бы даже вся страна единогласно признала ее возлюбленного виновным, она бы все равно не поверила в это. Логика не является сильной чертой женщины. Ее любви к мужчине достаточно для того, чтобы возвести его в чин полубога. Она наотрез отказывается замечать глиняные ступни своего идола. Когда все отворачиваются от него, она остается верна ему, когда остальные хмурятся, она улыбается ему, а когда он умирает, она чтит его как святого и мученика. В наши дни молодые мужчины склонны принижать достоинства женщин, но горе тому мужчине, который в час испытаний лишен ласковых слов и поддержки женщины. И Мадж Фретлби, будучи настоящей женщиной, отстаивала свои убеждения открыто. Она отказывалась сдаваться перед доводами и внимать уговорам. Он невиновен, и невиновность его будет доказана, повторяла она, ибо что-то внутри нее подсказывало, что он будет спасен в последнюю минуту. Как — Мадж не знала, но в том, что это случится, она не сомневалась. Она бы поехала к Брайану в тюрьму, но отец категорически запретил ей это делать. Поэтому все новости о нем она получала от Калтона, и если ей нужно было передать ему какую-нибудь записку, ей опять же приходилось обращаться к адвокату.

Настойчивый отказ Брайана основывать защиту на алиби порядком раздражал Калтона, тем более что он не мог понять причины, заставлявшие его подзащитного ставить на кон собственную жизнь.

— Если это ради женщины, — говорил он Брайану, — мне все равно, кто она. Это безумное донкихотство. Самосохранение — главнейший закон природы, и если бы на моей шее затягивалась петля, то я бы ради спасения не пощадил ни мужчину, ни женщину, ни ребенка.

— Не сомневаюсь, — отвечал Брайан. — Но в моих обстоятельствах, думаю, вы бы рассуждали по- другому.

Однако в глубине души адвокат питал определенные подозрения относительно упрямого желания Брайана скрыть маршрут своих перемещений в ту роковую ночь. Он признался, что встречался с женщиной. Он был красивым молодым человеком и, вероятно, не отличался нравственными устоями от своих собратьев. Возможно, имела место интрига с замужней женщиной, и он мог той ночью быть с ней, а теперь своим отказом говорить пытался ее защитить.

«Пусть даже так, — рассуждал Калтон, — лучше потерять лицо, чем жизнь. Да и сама женщина не должна молчать. Да, признаю, ей будет трудно, но когда вопрос стоит о жизни и смерти человека, ничто не должно ее остановить».

Охваченный такими мыслями, Калтон отправился в Сент-Килда, чтобы поговорить с Мадж. Он собирался просить ее помочь добыть интересующие его сведения. К Мадж он относился с большим уважением, считая ее по-настоящему мудрой женщиной. Вполне вероятно, решил он, что большая любовь Брайана заставит его рассказать ей все, если она потребует. Мадж дожидалась его в нетерпении.

— Где вы пропадали? — спросила она, когда они сели. — После нашей последней встречи я секунды считала! Как он?

— Все так же, — ответил Калтон, снимая перчатки. — По-прежнему упрямо не желает спасать свою жизнь. Где ваш отец? — неожиданно спросил он.

— Уехал из города, — нетерпеливо ответила она. — На неделю… Но что значит «не желает спасать свою жизнь»?

Калтон подался вперед и взял ее за руку.

— Вы хотите спасти ему жизнь? — спросил он.

— Спасти ему жизнь… — повторила она и, вскрикнув, вскочила с кресла. — Господи, да я умру, чтобы спасти его!

«Вот беда, — подумал Калтон, глядя на ее раскрасневшееся лицо и протянутые руки. — Эти женщины постоянно впадают в крайности».

— Дело в том, — сказал он, — что Фицджеральд может предоставить алиби, но отказывается это сделать.

— Как? Почему?

Калтон пожал плечами.

— Это знает только он сам… Я думаю, какие-то рыцарские порывы. Он отказывается говорить мне, где был той ночью. Быть может, он не откажется рассказать это вам. Если мы с вами вместе наведаемся к нему, возможно, он придет в себя и признается.

— Но отец… — нерешительно промолвила она.

— Разве вы не говорили, что он уехал из города? — спросил Калтон.

— Да. Но он не велит туда ходить.

— В таком случае, — сказал Калтон, вставая и беря перчатки и шляпу, — я не буду упрашивать.

Она прикоснулась к его руке.

— Постойте! Это поможет ему?

Калтон колебался. Если причиной молчания Брайана был, как он подозревал, роман с замужней женщиной, он мог и не захотеть рассказывать об этом девушке, с которой помолвлен, но, с другой стороны, причина могла быть в другом, и оставалась надежда, что Мадж сможет ее узнать. С этими мыслями он развернулся и без тени сомнения в голосе ответил:

— Да, это может спасти ему жизнь.

— Тогда я пойду, — сказала она. — Он для меня значит больше, чем отец, и если я могу спасти его, то сделаю это.

И она выбежала из комнаты.

«Удивительно отважная девушка, — думал сыщик, выглядывая в окно. — Если Фицджеральд не дурак, он обязательно все ей расскажет… Разумеется, если найдет в себе силы… Эти женщины — удивительные существа. Как я понимаю Бальзака, который говорил: не стоит удивляться тому, что мужчина не может понять женщину, если это не удалось и Богу, который создал ее».

Мадж вернулась одетая для выхода, с плотной вуалью на лице.

— Велеть подавать карету? — спросила она, дрожащими пальцами натягивая перчатки.

— Не стоит, — сухо ответил Калтон. — Если только вы не хотите в ближайших газетах увидеть рассказ о том, как мисс Мадж Фретлби навещает мистера Фицджеральда в тюрьме… Нет-нет, мы возьмем кэб. Идемте, моя дорогая.

И, взяв ее под руку, он направился к двери.

На вокзал они успели как раз к отправлению поезда, но несмотря на это Мадж лихорадило от нетерпения.

— Как он медленно едет! — раздраженно бросила она.

— Тише, дорогая моя. — Сыщик накрыл ее руку ладонью. — Вы так себя выдадите… Мы скоро приедем… И спасем его.

— Дай-то бог, — сказала она и крепко сжала кулаки.

Калтон заметил, как под вуалью покатились слезы.

— Нет, так не пойдет, — недовольно произнес он. — У вас скоро начнется истерика. Возьмите себя в руки, хотя бы ради него.

— Ради него, — повторила Мадж и сильнейшим усилием воли заставила себя успокоиться.

До Мельбурна добрались быстро. Взяв хэнсом, они поехали прямиком в тюрьму и после положенных формальностей прошли к камере Брайана. Когда сопровождавший их надзиратель открыл дверь, заключенный сидел на нарах. Подняв голову, он увидел Мадж, с радостным криком вскочил и протянул к ней руки. Она бросилась к Брайану и, всхлипывая, прижалась к его груди. Какое-то время никто ничего не говорил — Калтон стоял в противоположном конце камеры и рылся в бумагах, которые достал из кармана, а надзиратель удалился.

— Бедный мой… — прошептала Мадж, убирая мягкие светлые волосы с его горящего лба. — Ты нездоров.

— Да, — невесело усмехнулся Брайан, — тюрьма — это ведь не курорт, верно?

— Не говори так, Брайан, — ответила она. — Это на тебя не похоже. Давай сядем и спокойно все обсудим.

— Не вижу, что это может дать, — устало ответил он, когда они, держась за руки, сели. — Я обсуждал это с Калтоном столько, что у меня голова разболелась, и все напрасно.

— Естественно, — резко бросил адвокат и тоже сел. — И все это будет напрасно до тех пор, пока вы не одумаетесь и не расскажете нам, где были той ночью.

— Я уже говорил, что не могу рассказать.

— Брайан, милый, — Мадж нежно сжала его руку, — ты должен все рассказать. Ради меня.

Фицджеральд вздохнул. Это было самое серьезное испытание, через которое ему до сих пор доводилось проходить. Он уже готов был поддаться искушению… но одного взгляда на невинное лицо Мадж оказалось достаточно, чтобы это желание исчезло. Что может принести его признание, кроме боли и огорчения, той, которую он любит больше жизни?

— Мадж, — серьезным тоном произнес он, — ты не понимаешь, о чем просишь.

— Понимаю! — не раздумывая, ответила она. — Я прошу тебя спасти свою жизнь, доказать, что ты не совершал этого страшного преступления, и не жертвовать собой ради… ради…

Она замолчала и беспомощно посмотрела на Кал- тона, потому что не представляла, по какой причине Фицджеральд отказывается говорить.

— …ради какой-то женщины, — хладнокровно закончил Калтон.

— Женщины! — выдохнула она, все еще держа возлюбленного за руку. — Это… это… это и есть причина?

Брайан отвернулся.

— Да, — глухо произнес он.

Бледное лицо девушки на миг исказилось от боли, а потом она уронила голову на руки и горько зарыдала. Брайан, упрямо сжав губы, смотрел на нее. Калтон угрюмо взирал на обоих.

— Послушайте, — наконец сердито обратился он к Брайану, — если вам интересно знать мое мнение, то я думаю, что ведете вы себя возмутительно. Прошу прощения, мисс Фретлби, за выражение. Девушка, которая любит вас всем сердцем и готова на все ради вас, умоляет вас спасти свою жизнь, а вы спокойно отворачиваетесь и печетесь о другой женщине.

Брайан вскинул голову, лицо его вспыхнуло.

— Вы не правы! — отчеканил он. — Вот женщина, ради которой я храню молчание.

И встав с нар, он указал на рыдающую Мадж.

Она подняла заплаканное лицо и удивленно прошептала:

— Ради меня?

— Он свихнулся, — пожал плечами Калтон. — Я буду строить защиту на его безумии.

— Нет, я не сумасшедший! — вскричал Фицджеральд и схватил Мадж за руки. — Милая! Милая моя! Ради тебя я молчу и буду молчать, пусть даже это будет стоить мне жизни. Я могу рассказать, где был той ночью, и спасти себя, но если я это сделаю, откроется тайна, которая станет для тебя проклятием, и я не могу пойти на это… не могу.

Мадж смотрела на него, и по щекам ее катились слезы.

— Любимый, — мягко сказала она, — не думай обо мне, думай о себе. Лучше мне жить в горе, чем тебе умереть. Я не знаю, что это за тайна, но если, рассказав об этом, ты спасешь себя, то расскажи. Видишь? — воскликнула она, падая на колени. — Я у твоих ног и умоляю во имя твоей любви ко мне спасти себя, чем бы это мне ни грозило.

— Мадж, — сказал он, поднимая ее, — когда-то я мог это сделать, но сейчас уже поздно. Есть иная, более веская причина для моего молчания, которую я узнал только после ареста. Я понимаю, что упускаю единственную возможность снять с себя обвинение в убийстве, которого не совершал, но, клянусь Богом, я не буду говорить.

В камере повисла тишина, нарушаемая только судорожными всхлипами Мадж, и даже Калтон, человек бывалый и многое повидавший, почувствовал, что того и гляди уронит скупую слезу. Брайан поднял Мадж и заключил в объятия.

— Уведите ее, — дрожащим голосом попросил он. — Или я забуду, что я человек.

Он бросился на нары и закрыл лицо руками. Кал- тон не ответил, но надзирателя вызвал и попытался увести Мадж. Однако едва они дошли до двери, как она вырвалась, бросилась обратно и упала на грудь возлюбленному.

— Милый! Любимый! — рыдала она, целуя его. — Ты не должен умереть. Я спасу тебя, даже если ты этого не хочешь!

И словно боясь не выдержать, Мадж выбежала из камеры. Адвокат вышел следом.

ГЛАВА 13

Мадж делает открытие

Мадж села в кэб, и Калтон велел извозчику ехать на железнодорожный вокзал.

— Скажите, пусть едет на Паулетт-стрит, — сказала вдруг она, коснувшись руки адвоката.

— Зачем? — удивился Калтон.

— И еще чтобы он проехал мимо клуба «Мельбурн», я хочу зайти туда.

— Что, черт возьми, происходит? — пробормотал Калтон и, отдав необходимые распоряжения, сел в кэб. — А теперь, — глядя на попутчицу, сказал он, когда кэб с грохотом покатил по мостовой, — скажите, что вы собираетесь делать.

Мадж откинула вуаль, и Калтон поразился, увидев, какая с ней произошла перемена. Слезы исчезли, глаза блестели и смотрели уверенно, губы сжались. Она выглядела как женщина, которая приняла решение и намерена добиться своего любой ценой.

— Я собираюсь спасти Брайана, — тихо, но очень твердо ответила она.

— Но как?

— A-а, вы думаете, что раз я женщина, то ничего не могу?! — язвительно заявила она. — Вот и увидите!

— Прошу прощения, — возразил Калтон, мрачно улыбаясь, — я всегда придерживался самого лучшего мнения о женщинах… Как и любой адвокат, если принять во внимание, что за девятью случаями из десяти стоит женщина.

— Старая песня.

— Тем не менее верная, — сказал Калтон. — Со времен Адама известно, что женщины больше влияют на мир, чем мужчины, как в хорошем, так и в плохом смысле. Но дело не в этом, — нетерпеливо закончил он. — Что вы задумали?

— Все очень просто, — ответила она. — Во-первых, могу сказать вам, что я не понимаю утверждения Брайана о том, что он хранит молчание ради меня, потому что в моей жизни нет никаких тайн, которые нужно было бы скрывать. Если рассматривать факты этого дела, получается, что Брайан в ночь убийства вышел из дома в Сент-Килда в одиннадцать часов. Мне он говорил, что зайдет в клуб, проверить, нет ли для него писем, и после этого пойдет сразу домой.

— Он мог сказать это просто для отвода глаз.

Мадж покачала головой.

— Нет, не думаю. Я не спрашивала его, куда он собирался. Он упомянул об этом случайно. Я знаю характер Брайана, он бы не стал намеренно лгать, тем более, если в этом не было необходимости. Я совершенно уверена, что он собирался так и поступить. Но в клубе он нашел какое-то письмо, которое заставило его изменить планы.

— От кого письмо?

— Разве не понятно? — нетерпеливо воскликнула она. — От человека, мужчины или женщины, который хотел встретиться с ним и что-то рассказать обо мне. Он получил письмо в клубе и пошел на Коллинс-стрит, чтобы встретиться с его отправителем. На углу Шотландской церкви он нашел мистера Уайта и хотел помочь, но, узнав, с отвращением бросил его и пошел к назначенному месту по Рассел-стрит.

— Значит, вы думаете, он не возвращался?

— Я уверена, что он не возвращался, потому что, как вам говорил Брайан, много людей носят такие же пальто и шляпы, как у него. Кто этот другой человек, который сел в кэб, я не знаю, но готова поклясться, что это был не Брайан.

— И вы хотите найти это письмо?

— Да. Дома у Брайана.

— Он мог сжечь его.

— Он мог сделать тысячу разных вещей, но он этого не сделал, — ответила она. — Брайан самый беззаботный человек на свете. Он мог сунуть письмо в карман или бросить в корзину и забыть о нем.

— Но в этом случае не забыл.

— Он думал о разговоре с автором письма, вряд ли о самом письме. Поверьте, мы найдем письмо на столе или в кармане одежды, которая была на нем в ту ночь.

— Тогда вот еще что, — задумчиво сказал адвокат. — Письмо могло попасть к нему между вокзалом на Элизабет-стрит и клубом.

— Скоро мы это выясним, — ответила Мадж, — ведь в это время с ним был мистер Ролстон.

— Да, верно, — сказал Калтон. — Кстати, а вот и он. Спросим его прямо сейчас.

Кэб проезжал мимо памятника Берку и Уиллсу, и цепкий взгляд Калтона сразу заметил Ролстона, который шел по левой стороне улицы. Первым внимание Калтона привлек сияющий внешний вид Феликса. Начищенный цилиндр его сиял, смазанные туфли сияли, сияли кольца и зажим на галстуке, и вообще он весь был такой сверкающий, что казалось, будто по улице, пламенея гранями на ослепительном солнечном свете, катится оживший бриллиант.

Кэб остановился у бордюра, и Ролстон встал как вкопанный, когда прямо перед ним выпрыгнул Калтон.

Мадж, оставшись в кэбе, откинулась на спинку сиденья и опустила вуаль, не желая быть узнанной Феликсом, потому что понимала: если такое случится, завтра об этом будет знать весь город.

— Здравствуйте, старина! — изумленно произнес он. — Откуда вы свалились?

— Из кэба, разумеется, — рассмеялся Калтон.

— Вроде как deux ex machina?[10] — неудачно пошутил Ролстон.

— Именно, — кивнул Калтон. — Послушайте, Ролстон, вы помните ту ночь, когда был убит Уайт? Вы тогда встретили Фицджеральда на вокзале.

— В поезде, — уточнил Феликс.

— Хорошо, неважно, вы приехали с ним в клуб?

— Да, и оставил его там.

— Пока вы были вместе, вы не видели, чтобы он получал какое-нибудь послание?

— Какое-нибудь послание? — повторил Феликс. — Нет, он ничего не получал. Мы все это время беседовали, и он обращался только ко мне, ни к кому другому.

— У него было хорошее настроение?

— Прекрасное. Он много шутил, и я смеялся как сумасшедший. Но к чему эти расспросы?

— Да так, ерунда, — ответил Калтон, садясь в кэб. — Просто нужно было узнать от вас кое-что. Объясню в следующий раз. До свидания.

— Но я… — начал тот, однако кэб уже грохотал дальше по улице, и мистер Ролстон недовольно развернулся. — Никогда еще не видел таких адвокатов, — пробурчал он. — Этот Калтон — настоящий ураган, ей-богу.

Калтон между тем продолжил разговор с Мадж.

— Вы были правы, — сказал он, — наверняка послание он получил в клубе.

— И что нам теперь делать? — спросила Мадж, которая слышала, что сказал Ролстон, и поэтому не стала расспрашивать сыщика.

— Узнаем в клубе, получал ли он в ту ночь письма, — ответил Калтон, когда кэб остановился напротив здания клуба «Мельбурн». — Вот мы и на месте.

Он выпрыгнул из кэба и взбежал по лестнице.

В клубе он направился в канцелярию проверить, нет ли писем для Фицджеральда, и застал там дворецкого, с которым был хорошо знаком.

— Послушайте, Браун, — сказал сыщик, — вы случайно не помните, в тот четверг, вечером, когда случилось убийство в кэбе, мистер Фицджеральд получал какие-нибудь письма?

— Давно это было, сэр, — неуверенно произнес Браун, — я уж и не вспомню.

Калтон дал ему полсоверена.

— О, не нужно, сэр, — сказал дворецкий, однако монету в карман спрятал. — Но я правда не помню.

— Попробуйте вспомнить, — коротко ответил Калтон.

Браун напряг память и наконец смог ответить.

— Нет, сэр, для него писем не было.

— Вы уверены? — чувствуя разочарование, спросил Калтон.

— Совершенно уверен, сэр, — без тени сомнения ответил дворецкий. — В ту ночь я несколько раз подходил к полке для писем, но для мистера Фицджеральда там ничего не было.

— Понятно, — вздохнул Калтон.

— Погодите! — вдруг сказал Браун, как будто его осенила какая-то идея. — По почте он писем в ту ночь не получал, но одно ему принесли и передали в руки.

— Ага! — Калтон быстро повернулся. — В какое время?

— Было почти двенадцать, сэр.

— Кто его принес?

— Девица, — осуждающим тоном ответил Браун. — Наглая особа, прошу прощения, сэр. Заколотила в дверь что было силы и как закричит: «Он здесь?» — «Проваливай, — говорю, — или сейчас полицию вызову». — «Не нужно полицию, — отвечает. — Передайте ему вот это». И сует мне в руки письмо. «Кому ему?» — спросил я у нее. «Не знаю, — говорит. — Там написано, но я читать не умею. Передайте ему поскорее». И только ее и видели.

— Это было письмо для мистера Фицджеральда?

— Да, сэр, причем оно очень грязное было.

— Вы, разумеется, передали его?

— Да, сэр. Он тогда играл в карты и просто взглянул на него и сунул в карман.

— Не вскрывая?

— Да, сэр, но он открыл его позже, где-то без четверти час. Я был в комнате, и он при мне вскрыл его и прочитал. Потом сказал: «Какая наглость!» — и снова положил письмо в карман.

— Он разволновался?

— Скорее, рассердился, сэр, и ушел без пяти час.

— А в час встретил Уайта, — задумчиво сказал Калтон. — Точно! В письме было приглашение на встречу, и он собирался прийти. Как выглядело письмо?

— Очень грязное, сэр, в квадратном конверте. Но бумага хорошая и почерк красивый.

— Этого достаточно, — сказал Калтон. — Очень вам признателен.

И он поспешил к Мадж.

— Вы были правы, — сказал он, когда кэб снова пришел в движение. — В ту ночь он получил письмо и нашел Уайта, когда шел на встречу.

— Я же говорила, — обрадовалась Мадж. — Вот увидите, письмо окажется у него дома.

— Надеюсь, — сказал Калтон. — Но не стоит так уж на это рассчитывать. Он мог уничтожить его.

— Нет, он этого не делал, — ответила она. — Я уверена.

— Что ж, — сказал Калтон, — не стану спорить, ибо ваше женское чутье нам больше помогло, чем мои рассуждения, но так часто бывает с женщинами. Они прыгают в темноту там, где любой мужчина начнет колебаться, и в девяти случаях из десяти приземляются удачно.

— Сочувствую десятой, — промолвила мисс Фретлби. — Но она — исключение, которое доказывает правило.

К Мадж вернулось настроение, и теперь она, похоже, не сомневалась, что сумеет спасти возлюбленного. Но мистер Калтон видел, что ее нервы напряжены до предела и лишь исключительным усилием воли она удерживает себя от срыва.

«Боже, — с восхищением думал он, наблюдая за ней. — Какая отважная девушка! Фицджеральду повезло, что его любит такая женщина».

Вскоре подъехали к дому, в котором снимал комнаты Брайан, и дверь открыла миссис Сэмпсон. Вид у нее был безутешный — бедный сверчок никак не мог простить себя за то, что все рассказал фальшивому страховому агенту. Пролитые ею потоки слез сказались на ее физическом состоянии, и трещала она не так громко, как раньше, хотя голос ее звучал как всегда пронзительно.

— Надо же, такое с ним случилось, — запричитала она высоким тонким голосом. — А я так гордилась им, у меня-то своих детей нет, кроме сыночка, который умер и ушел следом за своим отцом, и я надеюсь, что сейчас они оба ангелы небесные и дружат между собой, ведь он даже не успел душой вырасти и покинул этот страшный мир, не понимая, какой у него папаша; его простуда забрала, заболел он, когда погода начала скакать то в холод, то в жару.

К этому времени они уже вошли в гостиную Брайана. Мадж села в кресло, а мистер Калтон, которому не терпелось начать обыск, намекнул миссис Сэмпсон, что она может идти.

— Ухожу, сэр, — пропел сверчок, открывая дверь и грустно качая головой. — И я, зная, что он невинен, как дитя нерожденное, — подумать только! — взяла и рассказала о нем все этому ужасному человеку; а теперь он сидит в холодной камере, хотя погода сейчас теплая, и он хоть не замерзнет, если ему разрешат одеяло.

— Постойте, что вы ему рассказали? — резко спросил Калтон.

— Да, рассказала, — всхлипнула миссис Сэмпсон, скатывая потрепанный носовой платок в шарик и промокая покрасневшие глаза, которые были очень похожи на глаза пьяницы, хотя справедливости ради нужно отметить, что причиной этому являлось горе, а не выпивка. — Меня этот змей обманул, все пытал, всегда ли он приходит домой до полуночи. Я ему ответила, что да, хотя иногда своим ключом открывает.

— В ночь убийства, к примеру.

— О, не говорите так, сэр! — воскликнула миссис Сэмпсон с испуганным хрустом. — Я женщина слабая, хоть и происхожу из здорового, крепкого рода, в котором все до глубокой старости доживали, и все потому, что носили шерстяное белье; отец моей матери решил, что это лучше, чем травить себя лекарствами.

«Этот сыщик умный человек, — подумал Калтон. — Хитростью выведал у нее то, чего никогда не добился бы силой. Серьезная улика против Фицджеральда, хотя это мало что значит, если он предоставит алиби».

— Вас, вероятно, вызовут свидетелем обвинения, — сказал он.

— Меня, сэр? — взвизгнула миссис Сэмпсон и задрожала, чем произвела тихий шелест, как будто ветер прошелся по листьям на дереве. — Я никогда не была в суде, разве что один раз, когда отец водил меня послушать дело об убийце, которого потом повесили за то, что он жене своей голову разбил кочергой, когда она отвернулась, а потом закопал у себя на огороде, и не то что камня на могиле не поставил, даже строчки из «Псалмов» не прочитал и достоинств ее не помянул.

— Очень интересно, — сказал Калтон, нетерпеливо открывая ей дверь. — Сделайте одолжение, оставьте нас ненадолго, мы с мисс Фретлби хотим немного отдохнуть, и я позвоню вам, когда мы будем уходить.

— Спасибо, сэр, — скорбно промолвила домовладелица. — И надеюсь, они не повесят его; это такая неприятная смерть, хотя, живя, мы умираем, — довольно непоследовательно продолжила она, — это прекрасно известно тем, кто болеет и в любую минуту может помереть, как…

Тут Калтон, не в силах больше сдерживать нетерпение, захлопнул дверь, и они услышали, как пронзительный голос миссис Сэмпсон и приглушенное потрескивание постепенно стихли в отдалении.

— Итак, — сказал он, — теперь, когда мы отделались от этой женщины и ее длинного языка, с чего начнем?

— Стол, — коротко ответила Мадж и подошла к письменному столу с полками. — Скорее всего, здесь.

— Не думаю, — покачал головой Калтон. — Если, как вы говорите, Фицджеральд — человек беспечный, он не стал бы хранить его в столе. Впрочем, проверить стоит.

В столе и на полках царил беспорядок (как заметила Мадж, «сам Брайан такой же»): оплаченные и неоплаченные счета, старые письма, театральные программы, сухие цветы.

— Воспоминания о былых романах, — рассмеялся Калтон, указав на них.

— Ничего удивительного, — сдержанно ответила мисс Фретлби. — Брайан всегда был в кого-то влюблен, но вы же знаете, что говорит Литтон: «Поддельных Эротов сколько угодно, но настоящий лишь один», так что я не обращаю на это внимания.

Письмо не обнаружилось ни на столе, ни в гостиной. Они обыскали спальню — тщетно. Мадж в отчаянии уже хотела прекратить поиски, но тут взгляд Калтона упал на корзину для бумаг, которую они по какой-то необъяснимой причине оставили без внимания. Корзина была наполовину заполнена, даже более чем наполовину, и, когда адвокат посмотрел на нее, его вдруг осенило. Он позвонил миссис Сэмпсон, и через какое-то время хозяйка появилась.

— Давно эта корзина стоит в таком виде? — спросил он, указывая на нее.

— О, это единственный его недостаток, — сказала миссис Сэмпсон. — Он такой неряха, что даже запрещал мне ее чистить, пока лично не разрешит; говорил, что бросает в нее вещи, которые еще могут пригодиться; и я к ней уже шесть недель как не прикасалась; надеюсь, вы не подумаете, что я плохая хозяйка, это он так захотел — любит он мусор собирать…

— Шесть недель… — повторил Калтон, посмотрев на Мадж. — А письмо он получил четыре недели назад. Я уверен, мы найдем его здесь.

Мадж вскрикнула, встала на колени, вытряхнула содержимое корзины на пол и в следующую секунду они с Калтоном уже рылись в обрывках бумаг, как нищие на свалке.

— Надеюсь, они не сошли с ума, — пробормотала миссис Сэмпсон, подходя к двери. — Но уж больно похоже…

Вдруг с уст Мадж сорвался радостный возглас, она вытащила из беспорядочной кипы бумаг обгоревший лист плотной кремовой бумаги.

— Наконец-то! — воскликнула она, вставая и разглаживая письмо. — Я знала, знала, что он не уничтожил его!

— Я бы сказал, почти уничтожил, — заметил Кал- тон, быстро осмотрев послание. — Вряд ли оно нам пригодится, здесь нет имени.

Он подошел с письмом к окну и разложил его на столе. Бумага была грязной и обгоревшей почти наполовину, но все же могла послужить ключом к разгадке этой тайны. Вот как выглядело послание:

— Боюсь, это письмо мало что даст, — разочарованно вздохнула Мадж. — Оно доказывает, что у него было свидание… Но где?

Калтон не ответил и, подперев голову руками, внимательно посмотрел на бумагу.

— Я понял! — возбужденно воскликнул он. — Взгляните на бумагу! Видите, какой цвет? Но главное, посмотрите… буквы, напечатанные в углу: «… от вилла, Турак».

— То есть он съездил в Турак?

— За час туда и обратно? Вряд ли.

— Значит, письмо пришло не из Турака?

— Нет. Оно было написано где-то в мельбурнских трущобах.

— Почему вы так думаете?

— Вспомните, какая девушка его принесла, — быстро ответил Калтон. — Такая сомнительного вида особа уместнее будет смотреться в трущобах, нежели в Тураке. А что касается бумаги, то три месяца назад в Тураке обокрали дом, и этот листок из той бумаги, которую унесли воры.

Мадж ничего не сказала, но горящие глаза и дрожащие руки выдавали ее возбуждение.

— Сегодня вечером я встречусь с сыщиком, — торжествующе провозгласил Калтон, — и узнаю, откуда пришло письмо и кто его написал. Мы спасем его, — пообещал он, пряча драгоценное письмо в бумажник.

— Думаете, вы сумеете найти женщину, которая его написала?

— Хм… — задумался адвокат. — Возможно, ее уже нет в живых, ведь в письме сказано, что она умирает, но если я найду женщину, девушку, которая доставила письмо в клуб и ждала Фицджеральда на углу Берк- и Рассел-стрит, этого будет достаточно. Мне нужно всего лишь доказать, что его не было в кэбе с Уайтом.

— И вы думаете, что это можно сделать?

— Все зависит от этого письма. — Калтон похлопал себя по карману. — Завтра я вам сообщу о результатах.

Вскоре после этого они покинули дом миссис Сэмпсон, и когда благополучно сели в поезд, Мадж чувствовала на сердце легкость, которой не ощущала со дня ареста Фицджеральда.

ГЛАВА 14

Новый персона

Старая поговорка гласит: «Родственные души сходятся». В противовес этому можно было бы сказать: «Неродственные души отталкиваются», однако порой случается так, что личностные особенности перестают иметь какое-либо значение, и сама судьба сводит людей по своему усмотрению. На этот раз судьба решила свести мистера Горби и мистера Кил- сипа, и трудно себе представить людей более несхожих. Оба были одинаково хороши в своей сфере деятельности, оба пользовались всеобщей любовью, но ненавидели друг друга. Они были как вода и огонь, и каждая их встреча заканчивалась крупными неприятностями.

Килсип был высоким и худым, а Горби — маленьким и плотным. Килсип производил впечатление умного человека, а с уст Горби не сходила самодовольная улыбка, которой одной было достаточно, чтобы он подобного впечатления не производил. Однако, как ни странно, именно улыбка больше всего помогала Горби в его деле. Благодаря ей он получал сведения там, где его проницательного вида коллега потерпел бы неудачу. Никого не оставляли равнодушным приятная улыбка и располагающие манеры Горби. Но когда появлялся Килсип, у всех возникало желание замолчать и поскорее спрятаться, как испуганная улитка в раковину. Если Горби служил доказательством ложности распространенного мнения, будто по лицу можно судить об уме человека, то Килсип с его ястребиным ликом, блестящими черными глазами, крючковатым носом и небольшими тонкими губами, напротив, подтверждал эту теорию. Бесцветная кожа, угольно-черные волосы — его нельзя было назвать красавцем. Змеиная хитрость и сноровка, как правило, помогали ему добиваться успеха в деле, если он действовал скрытно, но стоило ему лично выйти на сцену, как неудача была обеспечена. Таким образом, если Килсип слыл человеком умным, то Горби считался более удачливым — во всяком случае, так казалось со стороны.

Поэтому когда дело об убийстве в хэнсомовском кэбе было отдано в руки Горби, в душе Килсипа закипела черная зависть, а после ареста Фицджеральда, когда собранные Горби улики, казалось, окончательно доказали его вину, Килсип втайне больно переживал триумф своего противника. Он бы с радостью заявил во всеуслышание, что Горби засадил невиновного, но улики были убедительными, так что подобная мысль даже не приходила ему в голову, пока он не получил записку от мистера Кантона, в которой тот просил зайти к нему вечером в восемь часов, чтобы поговорить об убийстве.

Килсип знал, что Калтон выступал адвокатом заключенного. Догадавшись, что его услуги понадобились, чтобы развить какую-то линию защиты, он решил оказать Калтону всяческую помощь и поддержку, если это докажет ошибку Горби. Он до того обрадовался возможности посрамить соперника, что, случайно встретив Горби в тот день, предложил ему зайти выпить.

Это внезапное и необычное гостеприимство первым делом пробудило в Горби подозрение, но после короткого размышления, считая себя противником, равным по силам, как физическим, так и умственным, он принял предложение.

— Вам повезло, — промолвил Килсип мягким низким голосом, потирая тонкие белые руки, когда они сели за стол, — так быстро найти хэнсомовского убийцу.

— Да, я неплохо справился, — ответил Горби, закуривая трубку. — Я и не думал, что это окажется так просто… Но заметьте, чтобы двинуться в нужном направлении, мне пришлось хорошенько подумать.

— Похоже, вы не сомневаетесь, что взяли кого нужно? — мягко поинтересовался Килсип, сверкнув черными глазами.

— Не сомневаюсь ли я? — презрительно повторил мистер Горби. — Здесь не может быть никаких сомнений. Я могу на Библии поклясться, что он убийца. Они с Уайтом ненавидели друг друга. Он пригрозил Уайту, что убьет его хоть посреди улицы. Потом он встречает Уайта пьяным (сам Фицджеральд это подтверждает) и уходит, бросив его; но извозчик клянется, что он вернулся. Он садится в кэб с живым человеком, а выйдя, оставляет в нем труп. Далее он едет в Ист-Мельбурн и оказывается дома (что подтверждает его хозяйка), потратив на дорогу ровно столько времени, сколько требуется, чтобы доехать туда на кэбе от школы на Сент-Килда-роуд. Если вы не дурак, Килсип, то поймете, что сомнений быть не может.

— Звучит достаточно убедительно, — согласился Килсип, про себя гадая, что может Калтон противопоставить столь очевидным фактам. — А что защита?

— Только мистер Калтон знает, как он собирается защищать его, — ответил Горби, допивая. — Но хоть он и умен, ему ничем не опровергнуть мои улики.

— Не будьте в этом так уж уверены, — усмехнулся снедаемый завистью Килсип.

— А я, знаете ли, уверен, — сердито возразил Горби и весь аж покраснел, как индюк. — Вы просто завидуете, потому что все закончилось без вас.

— Но еще не все закончилось.

— Сами вышли на охоту, а? — возмущенно фыркнул Горби. — Только за кем, если преступник уже пойман?

— Я думаю, вы поймали не того, — веско заявил Килсип.

Мистер Горби смерил его презрительным взглядом.

— Разумеется, вы так думаете. Только потому, что это я поймал его. Быть может, вы поверите в это, когда его повесят?

— Вы, конечно, умный человек, — ответил Килсип, — но не папа римский, чтобы не допускать ошибок.

— И почему это вы решили, что я поймал не того? — осведомился Горби.

Килсип улыбнулся и мягко, по-кошачьи, прошелся по комнате.

— Вы думаете, я настолько глуп, что сейчас вам все выложу? Вот только вы не так безгрешны, как вам кажется. — И с очередной улыбочкой он вышел.

«Каков негодяй! — подумал Горби, когда за его собратом сыщиком закрылась дверь. — Но он блефует. В цепочке доказательств против Фицджеральда нет ни одного недостающего звена. Так что он может говорить все, что вздумается».

Вечером в восемь часов легконогий и мягкоголосый сыщик вошел в кабинет Калтона. Адвокат ждал его с нетерпением. Аккуратно прикрыв дверь, Килсип сел напротив Калтона и принялся ждать, что тот скажет. Но адвокат сначала угостил его сигарой, потом из каких-то загадочных глубин письменного стола извлек бутылку виски и два стакана, наполнил один и придвинул к сыщику. Килсип принял эти небольшие знаки внимания с самым серьезным видом, но все же они произвели на него определенное впечатление, что не укрылось от пытливого взгляда адвоката. Калтон свято верил в искусство добиваться своих целей дипломатией и не упускал случая прививать его молодым людям, начинающим свой путь в жизни. «Дипломатия, — как-то сказал Калтон одному молодому аспиранту юристу, — это масло, которое мы льем на беспокойные волны общественной, профессиональной и политической жизни, и если, проявляя немного такта, вы можете управлять людьми, то наверняка преуспеете в этом мире».

Калтон был человеком, который осуществлял на практике то, чему учил других. Он считал, что по натуре своей Килсип напоминает кошку, которая любит, чтобы ее гладили, чтобы с нею возились, и потому оказывал ему эти небольшие знаки внимания, прекрасно понимая, что это принесет свои плоды. Также ему было известно, что Килсип не питал дружеских чувств к Горби, более того, ненавидел его, и он решил использовать эту неприязнь для своих целей.

— Я полагаю, — сказал он, откидываясь на спинку кресла и глядя на клубы голубого дыма, исторгавшиеся из его сигары, — я полагаю, вам известны все подробности дела об убийстве в хэнсомовском кэбе?

— Думаю, что да, — ответил Килсип с искорками любопытства в глазах. — Горби только то и делает, что похваляется, какой он умный да что смог поймать предполагаемого убийцу!

— Ага! — Калтон подался вперед и положил руки на стол. — Предполагаемого убийцу! Вот как! Это означает, что его не признали виновным присяжные или что это вы не считаете Фицджеральда убийцей?

Килсип несколько отстраненно посмотрел на адвоката, медленно потирая руки.

— До того, как я получил вашу записку, — осторожно начал он, — у меня не было сомнений в том, что Горби взял кого нужно, но, узнав, что вы, будучи защитником заключенного, хотите встретиться со мной, я решил, что вы, должно быть, нашли что-то в его пользу и хотите этим поделиться.

— Правильно, — коротко ответил Калтон.

— Поскольку мистер Фицджеральд утверждает, что нашел Уайта на углу и остановил кэб…

— Откуда вам это известно? — резко прервал его Калтон.

— Горби рассказал.

— Как он это узнал, черт возьми? — искренне удивился адвокат.

— Он постоянно сует нос в чужие дела, — заявил Килсип, в пылу возмущения позабыв, что сование носа в чужие дела является неотъемлемой частью профессии сыщика. — Но в любом случае, — быстро продолжил он, — если мистер Фицджеральд действительно бросил на улице мистера Уайта и ушел, доказать его невиновность можно только в том случае, если он не возвращался, как утверждает извозчик.

— Значит, вы думаете, что Фицджеральд предоставит алиби? — поинтересовался Калтон.

— Сэр, — скромно ответил Килсип, — вы, конечно, знаете об этом деле больше, чем я, но мне кажется, это единственное, чем он может себе помочь.

— Он не будет помогать себе таким образом.

— Значит, он виновен, — заключил Килсип.

— Не обязательно, — сухо заметил адвокат.

— Но если он хочет спасти свою шею, ему придется доказать свое алиби, — убежденно возразил сыщик.

— В том-то и дело, — вздохнул Калтон, — он не хочет спасать свою шею.

Килсип с озадаченным видом отпил виски в ожидании, что расскажет адвокат дальше;

— Видите ли, — продолжил Калтон, закуривая новую сигару, — Фицджеральд вбил себе в голову странную мысль. Он не хочет говорить, где был той ночью.

— Понимаю, — кивнул Килсип. — Женщина?

— Нет-нет, ничего такого, — возразил Калтон. — Я поначалу тоже так думал, но ошибался. Он ездил к умирающей женщине, которая хотела ему что-то рассказать.

— О чем?

— Этого я вам сказать не могу, — быстро ответил Калтон. — Наверное, это было что-то важное, потому что она послала за ним в большой спешке… И он оказался рядом с ней между часом и двумя утра в пятницу.

— Значит, он не возвращался к кэбу?

— Не возвращался. Он отправился на встречу, но по какой-то причине отказывается говорить, где эта встреча состоялась. Сегодня я наведался в его комнату и нашел вот это обгоревшее письмо с просьбой прийти.

Калтон передал письмо Килсипу, который положил его на стол и внимательно осмотрел.

— Было написано в четверг, — сказал сыщик.

— Разумеется… Там указана дата. А Уайт был убит в пятницу двадцать седьмого.

— Написали его на какой-то вилле в Тураке, — заметил Килсип, продолжая изучать бумагу. — А-а, я понял, он туда и направился.

— Вряд ли, — хмыкнул Калтон. — Он бы не успел за один час побывать там, поговорить и вернуться в Ист-Мельбурн. Извозчик Ройстон подтверждает, что он был на Рассел-стрит в час, а хозяйка дома, где он снимал комнаты, утверждает, что он вернулся домой в два. Нет, он не был в Тураке.

— Когда было доставлено это письмо?

— Незадолго до двенадцати в клуб «Мельбурн» его принесла девушка, судя по описанию дворецкого, из уличных. Взгляните, там говорится, что посыльный будет ждать его на Берк-стрит, и дальше упоминается еще какая-то улица, названия которой не видно, и, поскольку Фицджеральд, оставив Уайта, пошел на встречу по Рассел-стрит, логичнее всего предположить, что посыльный ждал его на углу Берк-стрит и Рассел-стрит, — продолжил адвокат. — Я хочу, чтобы вы узнали, кто эта девушка, которая принесла письмо.

— Но как это сделать?

— Господи боже, Килсип, разве можно быть таким глупцом? — вскричал Калтон, не в силах сдержать раздражение. — Неужели вы не понимаете, что эта бумага пришла из трущоб и, значит, была украдена?

Лицо Килспи озарилось.

— Вилла «Талбот», Турак! — воскликнул он и, снова схватив письмо, впился в него глазами. — Она была ограблена.

— Вот именно, — кивнул Калтон, снисходительно улыбаясь. — Теперь вы понимаете, что мне нужно? Вы отведете меня в то место, где хранились вещи, похищенные из дома в Тураке. Эта бумага, — он указал на письмо, — часть добычи воров, которую не вернули владельцу, и кто-то ее использовал. Брайан Фицджеральд выполнил данные в письме указания и находился там во время убийства.

— Понял, — сказал Килсип, довольно вздохнув. — В этом ограблении участвовало четыре человека, и они спрятали награбленное в берлоге матушки Побирухи в закоулке на Литл-Берк-стрит… Но, черт возьми, такой франт, как мистер Фицджеральд, да еще в вечернем костюме, далеко бы там не ушел, разве что…

— С ним был кто-то, кто хорошо знает эти места, — закончил Калтон. — Совершенно верно. Женщина, которая доставила письмо, и стала его проводником. Если судить по описанию ее внешности дворецким, она должна быть прекрасно знакома с трущобами.

— Что ж, — Килсип встал и посмотрел на часы, — уже девять, и если хотите, отправимся к этой старой ведьме хоть сейчас… Умирающая женщина, — вдруг произнес он, будто его осенила неожиданная мысль. — Как раз недели четыре назад там умерла женщина.

— Что за женщина? — спросил Калтон, надевая пальто.

— Если не ошибаюсь, какая-то родственница матушки Побирухи, — ответил Килсип, выходя из кабинета. — Не знаю точно, кем она была, но ее все звали Королева, наверное из-за красоты, и около трех месяцев назад она приехала из Сиднея, а до этого, насколько я знаю, жила в Англии. Она умерла от чахотки именно в тот четверг, когда было совершено убийство.

ГЛАВА 15

Женщина из народа

Берк-стрит — улица более людная, чем Коллинс-стрит, особенно по ночам. Одни расположенные на ней театры привлекают туда толпы людей. По большей части это чумазый сброд. Большое количество одетых в лохмотья грязных личностей собирается у дверей трактиров в ожидании, когда какая-нибудь добрая душа предложит им войти внутрь. Чуть дальше, под террасой оперного театра, можно увидеть группу, судя по виду, любителей лошадей, делающих и принимающих ставки на Мельбурнский кубок или какое-нибудь другое состязание. Тут и там встречаются оборванные уличные беспризорники, торгующие спичками и газетами, а у веранды в сиянии электрического света стоит, прислонившись к опорному столбу, усталая, изможденного вида женщина — одной рукой она прижимает к груди ребенка, а другой держит пачку газет и при этом монотонно бубнит сиплым голосом: «„Геральд“, третий выпуск, один пенни», пока от бесконечного повторения не устают уши. По улице непрерывно грохочут кэбы; здесь легкий изящный хэнсом с лихой лошадкой везет какого- то богатого юношу в клуб, там изнуренное четвероногое устало тянет за собой грязный экипаж. Между ними пролетают запряженные ухоженными, вышколенными лошадьми кареты, внутри которых можно заметить яркие глаза, белоснежные платья и сияние бриллиантов. Дальше, на самом краю тротуара, три скрипки и арфа играют немецкий вальс на радость обступившим их слушателям. Если мельбурнцы любят что-то больше всего, то это музыка. Тяга к ней может сравниться разве что с пристрастием к скачкам. Ни один более-менее прилично играющий уличный оркестр не останется здесь без благодарных слушателей и достойного вознаграждения за исполнение. Кто-то из писателей назвал Мельбурн «Глазго с небом Александрии», и, конечно же, прекрасный климат Австралии, такой итальянский в своей яркости, должен был оказать немалое воздействие на столь приспосабливаемую расу, как англосаксы. Вопреки мрачным прогнозам Маркеса Кларка, который видел будущего австралийца «высоким, грубым, жадным, напористым, даровитым человеком с крепкой челюстью, отличным пловцом и наездником», более вероятно, что он будет образованной, праздной личностью, ценящей науки и искусства и не расположенной к тяжелому физическому труду и прагматическим принципам. Нельзя не учитывать влияние климата на будущего австралийца, и наши потомки будут напоминать нас не больше, чем изнеженные роскошью венецианцы напоминают своих отчаянных предков, которые начали возводить первые дома на этих одиноких песчаных островах Адриатики.

К такому выводу пришел мистер Калтон, следуя за своим проводником по людным улицам и видя, с каким неподдельным интересом толпа внимает ритмическим мотивам Штрауса и искрометным мелодиям Оффенбаха. Ярко освещенная улица с неиссякающим потоком прохожих, пронзительные крики беспризорников, грохот экипажей и порывистые звуки музыки — все сложилось в единую картину, которая заворожила его, и он мог бы бродить здесь хоть всю ночь, наблюдая за бесконечным мельканием человеческих лиц, но его проводник, которого близкое знакомство с пролетариатом сделало невосприимчивым к подобного рода материям, быстро провел его на Литл-Берк-стрит, где узость улицы, зажатой между двумя рядами высоких зданий, тусклый свет редких газовых фонарей и несколько неприветливых фигур, которые торопливо шагали вдоль домов, втянув голову в плечи, являли собой разительный контраст яркому многолюдному мирку, который они только что покинули. За день это место раскалилось, и теперь здесь было жарко, как в печке, и лишь взгляд наверх, в звездное небо, давал ощущение восхитительной прохлады.

— Держитесь рядом со мной, — шепнул Килсип, прикоснувшись к руке адвоката. — Здесь можно наткнуться на неприятных клиентов.

Было не совсем темно, ибо в воздухе висела та светящаяся дымка, которую так часто можно наблюдать в австралийских сумерках, и ее света хватало, чтобы сделать мрак проницаемым для взгляда. Килсип и адвокат для безопасности шли посредине улицы, чтобы никто не накинулся на них неожиданно, и время от времени замечали то мужской силуэт, испуганно отступающий в тень, с одной стороны, то какую-нибудь женщину с растрепанными волосами и почти голой грудью, высовывающуюся в окно, чтобы глотнуть воздуха, с другой. В сухой канаве играли дети, и их еще звонкие голоса разносились причудливым эхом в темноте, сливаясь с пьяной песней какого-то мужчины, бредущего на заплетающихся ногах по грубым камням мостовой. Время от времени проходили группки китайцев в бледно-голубых блузах, которые либо гомонили резкими голосами, как стая попугаев, либо шли совершенно молча, с по-восточному невозмутимыми лицами. Кое-где сквозь приоткрытые двери струился теплый свет, и за ними было видно монголоидов, собравшихся вокруг столов поиграть в фантан или же собирающихся оставить соблазны любимого времяпрепровождения, чтобы пройти мягкой походкой до одной из многочисленных харчевен, где дожидались покупателя уже приготовленные аппетитного вида куры и индейки. Килсип, свернув налево, повел Калтона по другой, еще более узкой улочке, тьма и мрак которой заставили адвоката содрогнуться и подумать, как вообще люди могут жить в таком сумрачном месте.

Наконец, к облегчению Калтона, которого темнота и узость улиц, по которым они шли, наполняли тревогой, сыщик остановился у одной из дверей, отворил ее и, поманив за собой адвоката, шагнул внутрь. Калтон последовал за ним и оказался в темном вонючем коридоре с низким потолком, в конце которого мерцал огонек. Килсип взял спутника под локоть и осторожно повел вперед. Эта предосторожность была весьма уместна, поскольку ноги Калтона то и дело соскальзывали в дыры на гнилых досках пола, да еще со всех сторон слышались крысиная возня и писк. И как только они добрались до конца туннеля, а по-другому это нельзя было назвать, свет неожиданно погас и их поглотила полная темнота.

— Эй, открути фитиль! — крикнул сыщик требовательным тоном.

Как видно, воровской жаргон здесь хорошо понимали, ибо в темноте послышались шорох, приглушенный голос, и кто-то зажег свечку. Калтон увидел, что свечку держит девочка. Она сидела на корточках, прислонившись к влажной стене. Спутанные густые черные волосы обрамляли сердитое бледное личико. На сыщика она смотрела вызывающе, но со страхом.

— Где матушка Побируха? — спросил Килсип, коснувшись ее носком туфли.

Подобная фамильярность, похоже, возмутила девочку, и она быстро поднялась.

— Наверху, — ответила она, мотнув головой в сторону стены справа.

Глаза Калтона уже немного привыкли к темноте, и, проследив за ее взглядом, он различил зияющий черный провал, за которым, видимо, находилась лестница.

— Только сегодня вы от нее ничего не узнаете. Она уже собирается пить.

— Не твое дело, что она делает или собирается делать! — прикрикнул Килсип. — Веди меня к ней.

Девочка угрюмо смерила его взглядом и повела за собой в черный провал и вверх по лестнице. Лестница оказалась такой шаткой, что Калтон испугался, как бы она не рассыпалась прямо у него под ногами. Пока они медленно взбирались по сломанным ступеням, он крепко держался за руку спутника. Наконец они остановились у двери, через трещины в которой виднелось слабое мерцание света. Тут девочка неожиданно громко свистнула, и дверь отворилась. Следуя за своим маленьким проводником, Калтон и сыщик прошли через дверной проем. Удивительная сцена открылась им. Небольшая квадратная комната с низким потолком, с которого клочьями свисали заплесневевшие изодранные обои. С левой стороны, в дальнем конце, на чем-то, напоминающем низкие нары, в ворохе старых грязных тряпок лежала женщина, почти голая. Выглядела она нездоровой — ее голова дергалась то в одну сторону, то в другую, и время от времени надтреснутым голосом она исторгала обрывки песен. Середину комнаты занимал грубый стол, на котором горела сальная свеча, едва рассеивавшая тьму, и стояла полупустая прямоугольная бутылка шнапса с треснутой чашкой рядом. Напротив этих следов веселья сидела старуха, а перед ней на столе лежала разложенная колода карт. Она явно гадала по ним довольно хмурого вида молодому человеку, который открыл дверь и теперь смотрел на сыщика исподлобья, безо всякого дружелюбия. На нем была засаленная коричневая бархатная куртка, вся в заплатах, и широкополая черная шляпа, надвинутая на глаза. Глядя на выражение его лица, мрачное и мстительное, судья решил бы, что линия его судьбы проходит где-то между «Пентриджем»[11] и виселицей.

Когда адвокат и сыщик вошли, гадалка подняла голову и, прикрыв глаза худой рукой, с любопытством на них посмотрела. Калтону подумалось, что он еще никогда не видел такой отвратительной старой карги. Воистину ее уродство было достойно карандаша Доре: лицо, все изрезанное и испещренное бесчисленными морщинами, темными от въевшейся грязи; седые косматые брови, хмуро сдвинутые над парой пронзительных черных глаз, свет в которых не смог погасить даже преклонный возраст; крючковатый нос, похожий на клюв хищной птицы; тонкогубый беззубый рот. Пышные, почти совершенно белые волосы ее были собраны на затылке в большой пучок, перетянутый куском грязной черной ленты. А что касается ее подбородка, то Калтон, увидев, как он дергается туда-сюда, невольно вспомнил строчки из «Макбета»:

Вы — женщины, но бороды на лицах

Как будто говорят нам о другом[12].

В общем, она являла собой неплохой портрет парки.

Когда они вошли, старуха ощупала их недобрым взглядом и осведомилась:

— Какого черта им надо?

— Хотят твою бутылку забрать! — крикнула девочка, рассмеялась и, тряхнув головой, откинула спутанные волосы.

— Убирайся, паршивка! — каркнула старая карга и пригрозила ей кулаком. — Или я вырву у тебя сердце.

— Да, она может идти, — сказал Килсип, кивнув на девочку. — И ты проваливай, — бросил он молодому человеку, который все еще держал дверь открытой.

Поначалу тот, похоже, хотел оспорить приказание сыщика, но потом передумал и ушел, бормоча себе под нос что-то вроде «бесова девка, и кого только притащила». Девочка последовала за ним. Ее уход был ускорен матушкой Побирухой, которая со скоростью, достигаемой лишь долгой практикой, стянула с ноги туфлю и метнула ее прямо в голову кинувшегося прочь ребенка.

— Погоди у меня, Лиза! — завопила старуха и зашлась площадной бранью. — Я тебе голову оторву!

Лиза в ответ презрительно расхохоталась и скрылась за растрескавшейся дверью, захлопнув ее за собой.

Когда она исчезла, матушка допила то, что было в надтреснутой чашке, и деловито собрав старые замусоленные карты, вкрадчиво улыбнулась и посмотрела на Калтона.

— Хочешь узнать судьбу, дорогуша? — прокаркала она, быстро тасуя колоду. — Матушка все расскажет…

— Нет, не расскажет, — прервал ее сыщик. — Я пришел по делу.

Старуха замерла и внимательно посмотрела на него из-под кустистых бровей.

— Что мальчики опять натворили? — хриплым голосом спросила она. — На этот раз у меня пусто.

И тут больная, беспокойно метавшаяся по кровати, снова затянула песню, на этот раз отрывок из старой баллады «Барбара Аллен»:

О мать, о мать, готовь и мне

Еще могилу рядом,

Сегодня умер милый мой,

И я с ним завтра лягу.

— Заткнись, чтоб ты пропала! — заорала матушка Побируха. — Или я твою чертову башку разнесу!

И она схватила бутылку, как будто собираясь воплотить угрозу, но передумала, налила немного ее содержимого в чашку и жадно выпила.

— Эта женщина больна, — сказал Калтон, с содроганием посмотрев на нары.

— Еще как! — зло прорычала матушка Побируха. — Ей в «Ярра бенд»[13] сидеть надо, а не тут распевать свои жуткие песни, от которых у меня кровь холодеет. Вы только послушайте, а! — яростно прибавила она, когда больная снова заголосила:

Ах, если бы ты знала,

Матушка моя,

Что ждет меня чужбина,

Что ждет меня петля.

— Да, — сказала старуха и опрокинула в рот остатки выпивки из чашки. — Она только и твердит, что о виселицах да о повешенных, как будто ей весело о них говорить.

— Что за женщина умерла здесь три-четыре недели назад? — спросил Килсип безо всякого перехода.

— Откуда мне знать-то? — угрюмо ответила матушка Побируха. — Я же не убивала ее, а? Она любила бренди, день и ночь хлестала, чтоб ей в аду гореть.

— Ты помнишь ночь, когда она умерла?

— Не помню, — честно ответила старуха. — Я тогда пьяная была, вдрызг, спаси господи, не помню ничего.

— Ты всегда пьяная, — заметил Килсип.

— Ну и что? — огрызнулась женщина, берясь за бутылку. — Ты же за это не платишь. Да, я пьяная. Я всегда пьяная. Вчера я была пьяная, позавчера я была пьяная и сегодня собираюсь напиться. — Она с чувством посмотрела на бутылку. — И завтра буду пить. Я буду пить, пока не сгнию в могиле.

Калтон содрогнулся — столько ненависти и сдерживаемой злобы было в ее голосе, но сыщик только пожал плечами.

— Тебе же хуже. Но вспомни ночь, когда умерла Королева, как ты ее называла. К ней приходил джентльмен?

— Она говорила, что приходил, — ответила матушкам Побируха. — Но я ничего не знаю, я тогда готовая была.

— Кто говорила? Королева?

— Нет. Внучка моя, Сал. Королева послала ее за хахалем своим. Думаю, чтобы он посмотрел на дело рук своих, чтоб ему сгореть! А Сал стырила из моего сундука бумагу! — возмущенно завопила она. — Стырила, когда я надралась и не могла остановить ее.

Сыщик посмотрел на Калтона, который удовлетворенно кивнул. Они оказались правы насчет бумаги, которая была украдена в Тураке.

— Ты не видела джентльмена, который приходил? — спросил Килсип, снова повернувшись к старой ведьме.

— Нет, черт тебя дери, — вежливо ответила она. — Он заявился в половине второго утра, а ты же не думаешь, что мы можем не ложиться всю ночь.

— Половина второго, — быстро повторил Кал- тон. — То самое время! Это правда?

— Чтоб мне сдохнуть! — изящно выразилась матушка Побируха. — Да хоть у моей внучки Сал спросите.

— Где она? — выпалил Килсип.

На это женщина запрокинула голову и издала скорбный вопль.

— Сбежала! — завыла она, стуча ногами по полу. — Бросила свою бедную, несчастную бабку и ушла в Армию, будь они прокляты, ходят тут вокруг и делу мешают!

Тут женщина на кровати снова подала голос:

Когда засохли лесные цветы…

— Заткни рот! — завопила матушка Побируха и, вскочив, кинулась к кровати. — Я из тебя душу вытрясу, господи помоги! Еще одна похоронная песня — и я тебя задушу!

Сыщик повернулся к Калтону.

— Единственный человек, который находился здесь между часом и двумя, — быстро заговорил он, — это Сал Роулинс. Остальные были пьяны или спали. Раз она записалась в Армию спасения, завтра с утра я схожу в казармы, поищу ее.

— Надеюсь, найдете, — вздохнул Калтон. — От ее показаний зависит жизнь человека.

Они собрались уходить, и Калтон протянул матушке Побирухе пару серебряных монеток, которые та сразу же жадно схватила.

— Пропьете их? — поинтересовался адвокат, отшатнувшись.

— А то как же! — Старуха осклабилась и завернула деньги в кусок материи, который оторвала для этого от платья. — Может, для меня сходить в пивную — последнее удовольствие в жизни, будь она проклята!

Вид денег значительно улучшил ее настроение, она даже подержала свечку наверху лестницы, чтобы гости, спускаясь, не поломали себе шеи. Когда они благополучно добрались вниз, свет погас, и снова послышалось пение больной женщины, на этот раз она затянула «Последнюю летнюю розу».

Входная дверь была открыта, и, на ощупь пробравшись по темному коридору с его ловушками, они наконец оказались на улице.

— Слава богу, — облегченно перевел дух Калтон, снимая шляпу. — Слава богу, что мы выбрались из этого притона.

— Во всяком случае, время мы потратили не зря, — заметил сыщик, когда они шли уже по улице. — Мы установили, где находился мистер Фицджеральд в ночь убийства, поэтому он будет спасен.

— Это зависит от Сал Роулинс, — серьезно ответил Калтон. — Но давайте выпьем по стаканчику бренди. Знакомство с жизнью низших слоев общества меня порядком утомило.

ГЛАВА 16

Исчезнувшая

На следующий день Килсип вошел в кабинет мистера Калтона и застал адвоката сгорающим от нетерпения. Вид у сыщика был мрачный, и Калтона охватила тревога.

— Ну что? — спросил он, как только Килсип закрыл дверь и сел. — Где она?

— Хотел бы я знать, — ответил сыщик. — Я сходил в штаб Армии спасения и поспрашивал о ней. Похоже, она стала младшей проповедницей, но через неделю устала и с подругой уехала в Сидней. Там она продолжила легкомысленную жизнь, но ее подруге это в конце концов надоело, и последнее, что о ней известно, так это то, что в одном из сиднейских притонов она познакомилась с каким-то китайцем. Я сразу же телеграфировал в Сидней и получил ответ, что сиднейской полиции женщина по имени Сал Роулинс не известна, но они сказали, что наведут справки и сообщат мне о своих успехах.

— A-а, она наверняка изменила имя, — произнес Калтон, задумчиво поглаживая подбородок. — Интересно почему.

— Думаю, хотела спрятаться от Армии, — сухо обронил Килсип. — Заблудшая овечка не хочет возвращаться в овчарню.

— Когда она записалась в Армию?

— На следующий день после убийства.

— Довольно неожиданное обращение.

— Да, но она говорила, что смерть женщины в четверг вечером так поразила ее, что она тут же пошла в Армию, чтобы восстановить веру в Бога.

— Это наверняка последствия испуга, — промолвил Калтон. — Я видел множество таких обращений, но они обычно недолговечны. Это случай «опасность миновала — святой в дураках»[14]. Она красивая?

Килсип пожал плечами.

— Ни то ни се. Очень необразованная. Не умеет ни читать, ни писать.

— Это объясняет, почему она не просила позвать Фицджеральда, когда пришла в клуб. Вероятно, она не знала, за кем ее послали. Полагаю, это поможет ее найти. Но если полиции не удастся ее разыскать, мы дадим объявление в газету и пообещаем вознаграждение. Можно то же объявление распространить на рекламных листовках. Ее нужно найти. Жизнь Брайана Фицджеральда висит на волоске, и этот волосок — Сал Роулинс.

— Да, — согласился Килсип, потирая руки. — Даже если мистер Фицджеральд признается, что в ту ночь был дома у матушки Побирухи, придется это доказать, потому что никто другой его там не видел.

— Вы уверены в этом?

— Настолько, насколько возможно быть уверенным в таком деле. Пришел он очень поздно, когда спали все, кроме умирающей женщины и Сал. И поскольку первая сейчас мертва, то только вторая теперь может подтвердить, что он находился там, когда произошло убийство в хэнсоме.

— А матушка Побируха?

— Была пьяна, в чем и призналась вчера вечером. Она решила, что если в ее дом и приходил джентльмен, то это был другой.

— Другой? — удивленно повторил Калтон. — Какой другой?

— Оливер Уайт.

Калтон в изумлении поднялся с кресла.

— Он что, бывал там?

Килсип сжался, как сытый кот, наклонил голову так, что его нос стал походить на клюв хищной птицы, и проницательно посмотрел на Калтона.

— Послушайте, — промолвил он низким, урчащим голосом, — в этом деле много загадок. И чем дальше, тем все более запутанным оно кажется. Сегодня утром я встречался с матушкой Побирухой, и она рассказала мне, что Уайт несколько раз навещал больную Королеву и, похоже, был с ней хорошо знаком.

— Дьявол, но кто такая эта Королева? — раздраженно произнес Калтон. — Похоже, она — основа всего этого дела… Все нити ведут к ней.

— Я о ней почти ничего не знаю, — ответил Кил- сип, — кроме того, что это была красивая женщина лет сорока пяти. Несколько месяцев назад она перебралась из Англии в Сидней, а потом сюда. Как она очутилась у матушки Побирухи, я не смог выяснить, хотя и пытался надавить на старуху. Она темнит и, по- моему, знает об умершей больше, чем говорит.

— Но что она сообщила Фицджеральду? Почему он повел себя так странно? Посторонний человек, приплывший из Англии и умирающий в мельбурнском притоне, не может ничего знать о мисс Фретлби.

— Да, если только мисс Фретлби и Уайт не были тайно женаты, а Королева об этом знала, — предположил Килсип.

— Вздор! — выпалил Калтон. — Да она ненавидит его и любит Фицджеральда. К тому же зачем, черт возьми, ей было выходить замуж втайне, да еще доверять эту тайну какой-то скупщице краденого? Какое- то время отец хотел выдать ее за Уайта, но она этому так воспротивилась, что он в конце концов сдался и согласился на ее помолвку с Фицджеральдом.

— А Уайт?

— Он после этого разругался с мистером Фретлби и в ярости покинул его дом. В ту же ночь его убили из-за каких-то бумаг, которые были при нем.

— Это версия Горби, — с презрительной усмешкой произнес Килсип.

— И моя тоже, — твердо ответил Калтон. — В распоряжении Уайта находились какие-то ценные бумаги, которые он постоянно носил с собой. Женщина, которая умерла, очевидно, рассказала об этом Фицджеральду. На эту мысль наводит случайно сделанное Фицджеральдом признание.

Килсип удивленно приподнял брови.

— Должен признаться, для меня это загадка, — наконец произнес он, — но если мистер Фицджеральд заговорит, это все расставит по своим местам.

— Заговорит о чем? О человеке, который убил Уайта?

— Если не это, то он хотя бы мог открыть мотив преступления.

— Возможно, — сказал Калтон, когда сыщик встал, собираясь уходить, — но это бесполезно. Фицджеральд по какой-то причине решил молчать, поэтому спасти его мы сможем, только если найдем эту девицу.

— Если она в Австралии, будьте уверены, ее найдут, — уверенно ответил Килсип. — Австралия не так уж густо населена.

Но если Сал Роулинс и находилась в Австралии, то, очевидно, в какой-то самой отдаленной ее части. Все попытки найти девушку не увенчались успехом. Никто не знал, жива она или умерла — она как будто попросту перестала существовать. В последний раз ее видели в одном из притонов Сиднея в обществе китайца, которого она, судя по всему, бросила. На этом следы обрывались. Во все газеты Австралии и Новой Зеландии было помещено объявление с обещанием крупного вознаграждения тому, кто найдет ее, но и это ничего не дало. Поскольку сама она читать не умела, вероятно, ей даже не было известно, что ее ищут, а если, как предполагал Калтон, она изменила имя, рассчитывать на то, что ей об этом расскажут, не приходилось. Оставалось лишь надеяться, что Сал случайно услышит об этом или вернется сама по себе. Вернувшись в Мельбурн, она наверняка пошла бы к бабушке — у нее не было причин не делать этого, поэтому Килсип установил наблюдение за домом — к большому неудовольствию миссис Роулинс, поскольку та с истинно британской гордостью не принимала систему шпионажа.

— Чтоб ему пусто было! — прошипела матушка Побируха за вечерней выпивкой другой старухе, такого же сморщенного и злобного вида, как она сама. — Почему он не может сидеть в своем чертовом доме, а шляется тут, все высматривает, вынюхивает что-то, не дает людям на кусок хлеба заработать и выпить для здоровья?!

— Что ему нужно? — спросила ее подруга, потирая дрожащие колени.

— Нужно? Горло ему нужно перерезать, вот что нужно, — злобно промолвила матушка Побируха. — И с божьей помощью я сделаю это ночью, когда он караулит тут, чисто как надзиратель в «Пентридж». От этой сбежавшей соплячки он может выведать, что хочет, но я знаю кое-что такое, чего он никогда не узнает, будь он проклят!

И она разразилась старческим смехом. Ее собутыльница воспользовалась этой продолжительной речью и отпила из надтреснутой чашки, что не ускользнуло от внимания матушки Побирухи. Она схватила несчастное старое существо за волосы и, не обращая внимания на ее слабые крики, ударила головой об стену.

— Я на тебя фараонов нашлю! — завизжала обиженная, отходя прочь настолько быстро, насколько позволял ревматизм. — Увидишь!

— Иди отсюда! — безразличным голосом бросила ей матушка Побируха, снова наполняя чашку. — Еще раз приди сюда пить мое пойло, и я тебе горло перережу, вырву твое черное сердце!

Старуха, услышав сие любезное предложение, взвыла и заковыляла прочь, оставив матушку Побируху единоличной хозяйкой положения.

Тем временем Калтон несколько раз встретился с Брайаном и пустил в ход все имеющиеся аргументы, пытаясь развязать ему язык, но молодой человек либо хранил упрямое молчание, либо отвечал: «Это разобьет ей сердце».

После долгих расспросов он признался Калтону, что действительно был в доме матушки Побирухи в ночь убийства. Оставив Уайта на углу Шотландской церкви, что подтверждал извозчик Ройстон, он прошел по Рассел-стрит и встретился с Сал Роулинс возле трактира «Единорог». Она отвела его в дом своей бабушки, где он увидел умирающую женщину, которая рассказала ему нечто такое, чего он открыть не мог.

— Что ж, — сказал мистер Калтон, выслушав признание, — вы могли бы значительно облегчить нам жизнь, если бы рассказали все с самого начала, при этом сохранив вашу тайну. Если бы вы это сделали, мы могли бы задержать Сал Роулинс до того, как она уехала из Мельбурна. Но теперь все зависит от того, вернется она или нет.

На это Брайан ничего не ответил. Похоже, над словами адвоката он вовсе не задумывался, но, когда Калтон уходил, спросил:

— Как Мадж?

— А как она может быть, по-вашему? — вопросом на вопрос ответил Калтон, хмуро посмотрев на него. — Она так волнуется, что серьезно заболела.

— Милая моя, милая моя! — воскликнул Брайан. Лицо его исказилось от боли, он схватился за голову. — Я сделал это, только чтобы спасти тебя.

Калтон вернулся и мягко положил руку ему на плечо.

— Друг мой, — серьезным голосом произнес он. — Тайна отношений адвоката и подзащитного так же священна, как тайна исповеди. Вы должны рассказать мне, что за тайна так важна для мисс Фретлби.

— Нет, — твердо ответил Брайан. — Я никогда не открою то, что мне рассказала несчастная. Если я не сделал этого раньше, чтобы спасти свою жизнь, то вряд ли сделаю это сейчас.

— Больше я просить вас не буду, — раздраженно заявил Калтон и, уже подойдя к двери, добавил: — А что касается обвинения в убийстве, если я найду эту девушку, вы будете спасены.

Покинув тюрьму, адвокат направился в сыскное бюро к Килсипу узнать, есть ли новости о Сал Роулинс, но, как обычно, их не оказалось.

— Это все равно, что тягаться с судьбой, — печально сказал он, уходя. — Его жизнь висит на волоске.

Суд был назначен на сентябрь, и, конечно же, по мере того как приближалось указанное время, волнение в Мельбурне нарастало. Велико же было разочарование, когда стало известно, что адвокат подсудимого подал прошение об отсрочке суда до октября на основании того, что не удается найти важного свидетеля.

ГЛАВА 17

Суд

Несмотря на все усилия полиции и крупное вознаграждение, предложенное и Калтоном, как представителем обвиняемого, и мистером Фретлби, неуловимая Сал Роулинс так и не была найдена. Все это время миллионер сохранял самые дружественные отношения с Брайаном. Он отказывался верить в его виновность, и когда Калтон рассказал ему о необходимости алиби, которое могла предоставить Сал Роулинс, не задумываясь предложил щедрое вознаграждение, которое само по себе могло подтолкнуть любого человека, имеющего свободное время, заняться поисками пропавшей свидетельницы.

Вся Австралия и Новая Зеландия гудели простым именем «Сал Роулинс», газеты трубили об обещанном вознаграждении, набранные кричащими красными буквами объявления были развешаны по всем вокзалам рядом с рекламой рома «Жидкий солнечный свет» и виски «Ди. Дабл-ю. Ди.». Она стала знаменитостью, не подозревая о том, конечно, если не скрывалась намеренно, но такое было маловероятно, поскольку для этого не существовало никаких явных причин. Если Сал была жива, она непременно увидела бы если не газеты, то хотя бы расклеенные объявления; и даже если она не умела читать, она не могла не услышать того, о чем говорила вся Австралия. Несмотря на все это, Сал Роулинс оставалась исчезнувшей, и Калтон в отчаянии начал подозревать, что она умерла. Но Мадж, хотя время от времени ее и покидало мужество, не теряла надежды.

— Господь не допустит, чтобы суд отправил на казнь невиновного, — заявляла она.

Мистер Калтон, которому адресовались эти слова, в сомнении покачал головой.

— Господь позволял этому случиться раньше, — мягко говорил он, — а о будущем можно судить только по прошлому.

Наконец настал долгожданный день суда. Калтон сидел в своем кабинете, просматривая изложение речи, с которой собирался выступать, когда вошел служащий и сообщил, что его хотят видеть мистер и мисс Фретлби. Когда их провели в кабинет, адвокат увидел, что миллионер выглядит усталым и нездоровым, а во взгляде его сквозит тревога.

Калтон повернулся и в некотором удивлении посмотрел на девушку.

— Да, — встретив его взгляд, сказала она ровным голосом, хотя и была бледна. — Я должна быть там. Я сойду с ума от волнения, если не буду знать, как проходит суд.

— Но подумайте, сколько на вас будет обращено ненужного внимания! — возразил адвокат.

— Меня никто не узнает, — холодно произнесла она. — Одета я просто, а лицо скрою за вуалью.

Вынув из кармана вуаль, она подошла к небольшому зеркалу на стене и приладила ее к шляпке.

Калтон в недоумении посмотрел на мистера Фретлби и сказал:

— Боюсь, придется смириться.

— Хорошо, — сдержанно ответил миллионер, но по лицу его промелькнула тень недовольства. — Поручаю ее вам.

— А вы?

— Я не пойду, — ответил Фретлби и надел шляпу. — Не хочу видеть человека, с которым ел за одним столом, на скамье подсудимых, при всем сочувствии к нему. Всего доброго.

И, коротко кивнув, он ушел. Когда дверь за ним закрылась, Мадж коснулась руки Калтона.

— Есть хоть какая-то надежда? — шепнула она, всматриваясь в его глаза через вуаль.

— Почти никакой, — ответил Калтон, укладывая бумаги в портфель. — Мы сделали все, что в наших силах, чтобы найти девушку, но увы. Если она сама не придет к одиннадцати часам, боюсь, Брайан Фицджеральд обречен.

Мадж со сдавленным вскриком упала на колени.

— Господь всемилостивый, — воскликнула она, поднимая руки молитвенным жестом, — спаси его! Спаси моего милого, не дай ему умереть за преступление другого! Господи…

Она уткнулась лицом в ладони и горько зарыдала. Адвокат положил руку ей на плечо и тихо произнес:

— Идемте. Вы отважная девушка. Оставайтесь такой, мы еще можем его спасти. Никогда нельзя терять надежду.

Мадж вытерла слезы и пошла с адвокатом к кэбу, который уже ждал у двери. До здания суда доехали быстро. Калтон усадил ее в тихом месте, откуда можно было наблюдать за скамьей подсудимых, оставаясь невидимой для находящихся в зале суда. Когда он собирался оставить ее, она шепнула дрожащим голосом:

— Передайте Брайану, что я здесь.

Калтон кивнул и ушел облачаться в парик и мантию, а Мадж окинула быстрым взглядом зал.

Он был заполнен сливками мельбурнского общества, и все здесь вполголоса переговаривались. Известность обвиняемого и помолвка с Мадж Фретлби, вместе с удивительными обстоятельствами дела, подняли общественный интерес до невероятной высоты, и каждый, кто имел такую возможность, пришел увидеть суд своими глазами.

Феликс Ролстон занял место рядом с прелестной мисс Фезеруэйт, к которой был явно неравнодушен, и теперь оживленно с ней разговаривал.

— Мне это напоминает Колизей, — заметил он, вставляя монокль и осматриваясь по сторонам. — Кровавое развлечение на потеху зрителям.

— Не говорите таких ужасных вещей, легкомысленное вы создание! — жеманно улыбаясь, ответила мисс Фезеруэйт и приложила к носу флакончик с нюхательной солью. — Мы все пришли сюда из жалости к бедняжке мистеру Фицджеральду.

Находчивый Феликс, наделенный большим умом, чем ему приписывали люди, недвусмысленно улыбнулся этому совершенно женскому способу прикрыть неуемное любопытство.

— Ах да, — обронил он, — конечно. Я полагаю, Ева съела яблоко только потому, что не хотела, чтобы хорошие фрукты пропадали.

Мисс Фезеруэйт подозрительно посмотрела на Феликса. Она не могла понять, острит он или говорит искренне. И только она хотела ответить в том смысле, что Библия — неподходящая тема для шуток, как вошел судья, и суд встал.

Когда ввели подсудимого, по рядам дам прошел трепет, а некоторые даже, не постеснявшись проявить дурной вкус, достали театральные бинокли. Брайан заметил это и покраснел до корней волос, потому что очень остро чувствовал унизительность своего положения. Он был гордым человеком, и то, что он оказался на скамье подсудимых и что такое количество людей, называвших себя его друзьями, глазели на него из праздного любопытства, как на какого-то актера или дикое животное, было ему крайне неприятно. Одет он был во все черное, казался бледным и уставшим, но все присутствующие дамы сочли его, как всегда, неотразимым и в невиновности его не сомневались.

Присяжных привели к присяге, и королевский прокурор поднялся, чтобы произнести вступительную речь.

Большинство присутствующих знали факты исключительно из газет и слухов, которые сумели собрать. Поэтому им не были известны события, приведшие к аресту Фицджеральда, и они приготовились внимательно слушать.

Дамы прекратили разговоры, мужчины перестали смотреть по сторонам, ряды замерли, напряженно всматриваясь в лицо королевского прокурора, ловя каждый слетающий с его уст звук. Выдающимся оратором он не был, но говорил внятно и отчетливо, поэтому в мертвой тишине было различимо каждое слово.

Он в нескольких словах обрисовал суть преступления — по большому счету, повторил то, что было опубликовано в газетах, — после чего перечислил свидетелей обвинения.

Королевский прокурор хотел вызвать хозяйку дома, в котором жил убитый, чтобы доказать, что между убитым и обвиняемым существовали неприязненные отношения и что обвиняемый заходил к убитому за неделю до совершения преступления и угрожал ему расправой. (Это вызвало большое волнение в зале, и несколько дам даже решили, что этот ужасный человек действительно виновен, но большинство все же по-прежнему отказывалось верить в вину столь привлекательного молодого человека.) Он хотел вызвать свидетеля, чтобы доказать, что в ночь убийства Уайт был пьян и пошел по Рассел-стрит в сторону Коллинс-стрит, — извозчик Ройстон мог поклясться, что обвиняемый остановил кэб последнего, ненадолго отлучился и, вернувшись, сел в кэб вместе с убитым. Также Ройстон указывал, что подозреваемый покинул кэб рядом со школой на Сент-Килда- роуд и что, доехав до перекрестка, он обнаружил у себя в кэбе труп. Извозчик Ранкин мог подтвердить, что отвез обвиняемого с Сент-Килда-роуд на Паулетт-стрит в Ист-Мельбурне, где тот сошел. Королевский прокурор собирался вызвать домовладелицу обвиняемого, чтобы доказать, что обвиняемый квартировал на Паулетт-стрит и что в ночь убийства он вернулся домой в начале третьего. Еще он собирался вызвать сыщика, который занимался этим делом, и врача, который осматривал тело и установил, что причиной смерти стало вдыхание хлороформа. Изложив всю цепочку улик, которые он собирался доказать, королевский прокурор вызывал первого свидетеля, Малькольма Ройстона.

Ройстон, после того как его привели к присяге, повторил показания, которые дал во время дознания, начиная с остановки кэба и заканчивая его приездом в полицейский участок Сент-Килда с трупом Уайта. Во время перекрестного допроса Калтон спросил у него, готов ли он под присягой утверждать, что человек, который остановил кэб, и человек, который сел в кэб с покойным, одно и то же лицо.

СВИДЕТЕЛЬ: Да.

КАЛТОН: Вы в это уверены?

СВИДЕТЕЛЬ: Да, совершенно уверен.

КАЛТОН: Значит, вы узнаете в подсудимом человека, который остановил вас?

СВИДЕТЕЛЬ (неуверенно): Точно не скажу. У джентльмена, который остановил меня, шляпа была надвинута на самые глаза, поэтому лица его я не видел; но рост и сложение тела у подсудимого такие же.

КАЛТОН: Получается, только из-за того, что человек, севший в кэб, был одет так же, как подсудимый в ту ночь, вы решили, что это одно и то же лицо?

СВИДЕТЕЛЬ: Мне и в голову не приходило, что это могут быть разные люди. К тому же он разговаривал так, будто уже был там раньше. «Вы вернулись», — сказал я, он ответил: «Да, я отвезу его домой». И сел в кэб.

КАЛТОН: Отличия в голосе вы не заметили?

СВИДЕТЕЛЬ: Нет, разве что в первый раз он говорил громко, а потом, когда вернулся, очень тихо.

КАЛТОН: Я полагаю, вы тогда не были пьяны?

СВИДЕТЕЛЬ (возмущенно): Конечно же нет!

КАЛТОН: Вы не позволили себе сделать глоток хотя бы, скажем, в «Ориентал», который находится, насколько я знаю, рядом со стоянкой кэбов?

СВИДЕТЕЛЬ (нерешительно): Ну, может, один стакан.

КАЛТОН: Может. А может, и не один.

СВИДЕТЕЛЬ (угрюмо): Нет такого закона, чтобы человек не мог выпить стаканчик, когда его жажда мучает.

КАЛТОН: Конечно нет. И вы, надо полагать, решили воспользоваться отсутствием такого закона.

СВИДЕТЕЛЬ (с вызовом): Да.

КАЛТОН: Значит, вы были слегка навеселе.

СВИДЕТЕЛЬ: Да. Я вообще парень веселый. (Смех в зале).

КАЛТОН (строго): Вы здесь для того, чтобы давать показания, а не блистать остроумием, сэр. Вы были или не были пьяны?

СВИДЕТЕЛЬ: Может и был.

КАЛТОН: Значит, ваше состояние не позволило вам внимательно рассмотреть человека, который вас остановил?

СВИДЕТЕЛЬ: Да. А с чего мне было его рассматривать? Я ведь не знал, что убийство произойдет.

КАЛТОН: И вам ни разу не пришло в голову, что это может быть другой человек?

СВИДЕТЕЛЬ: Нет. Я все время был уверен, что это один человек.

На этом допрос Ройстона был закрыт, и Калтон занял свое место, крайне недовольный тем, что ему не удалось больше ничего из него выудить. Одно было понятно: кто-то, должно быть, оделся так, чтобы напоминать Брайана, и говорил тихим голосом, чтобы не выдать себя.

Клемент Ранкин, следующий свидетель, показал, что подобрал подсудимого на Сент-Килда-роуд между часом и двумя утра пятницы и отвез его на Паулетт-стрит в Ист-Мельбурне. Во время перекрестного допроса Калтон добился от него одной вещи в пользу подсудимого.

КАЛТОН: Подсудимый — это тот самый человек, которого вы отвезли на Паулетт-стрит?

СВИДЕТЕЛЬ (уверенно): О да.

КАЛТОН: Откуда вам это известно? Вы видели его лицо?

СВИДЕТЕЛЬ: Нет. У него шляпа была низко надвинута, и мне было видно только кончики его усов и подбородок. Но он держался так же, как подсудимый, и усы у него были такого же светлого цвета.

КАЛТОН: Когда вы подъехали к нему на Сент- Килда-роуд, где он находился и что делал?

СВИДЕТЕЛЬ: Он быстро шел мимо школы в сторону Мельбурна и курил сигарету.

КАЛТОН: Он был в перчатках?

СВИДЕТЕЛЬ: Да, но только на левой руке.

КАЛТОН: На правой руке у него были кольца?

СВИДЕТЕЛЬ: Да, с большим бриллиантом, на указательном пальце.

КАЛТОН: Уверены?

СВИДЕТЕЛЬ: Да, потому что я еще удивился, что джентльмен на таком пальце носит кольцо. Когда он расплачивался, я заметил, как блеснул алмаз.

КАЛТОН: У меня все.

Адвокат защиты остался доволен этими сведениями — Фицджеральд не любил колец и никогда их не носил — и сделал пометку у себя в бумагах.

Далее была вызвана миссис Хейблтон, у которой снимал комнату убитый. Она показала, что он квартировал у нее почти два месяца, казался довольно спокойным молодым человеком, хотя нередко приходил домой навеселе. Единственным его другом, насколько она знала, был некто мистер Морленд, который часто бывал у него. Четырнадцатого числа подсудимый наведался к мистеру Уайту, и они повздорили. Она слышала, как Уайт говорил: «Она моя, вы ничего с этим не сделаете!» На что подсудимый ответил: «Я убью вас, если вы женитесь на ней, я это сделаю хоть посреди улицы». В то время она не знала, о какой леди шла речь. В зале эти слова вызвали настоящую бурю, и половина присутствующих восприняли это свидетельство как неоспоримое доказательство вины подсудимого.

Во время перекрестного допроса Калтон не смог поколебать свидетельницу в ее показаниях — она просто снова и снова повторяла одно и то же.

Следующим свидетелем была миссис Сэмпсон, которая, заливаясь слезами, с треском взошла на свидетельскую трибуну и ответы давала полным страдания, пронзительным голосом. Она показала, что подсудимый имел привычку возвращаться домой рано, но в ночь убийства пришел почти в два часа.

КОРОЛЕВСКИЙ ПРОКУРОР (заглянув в свои записи): Вы хотели сказать «после двух».

СВИДЕТЕЛЬ: Ошиблась я, когда полицейскому, который называл себя страховым агентом, говорила «пять минут третьего», это он мне так подсказал, вот я и согласилась, но больше я так делать не буду, без пяти минут два — и точка.

КОРОЛЕВСКИЙ ПРОКУРОР: Вы уверены, что ваши часы идут правильно?

СВИДЕТЕЛЬ: Они отставали, но мой племянник, он у меня часовщик, зашел, когда меня дома не было, в четверг вечером, и починил их.

Миссис Сэмпсон твердо придерживалась этого утверждения, сравнительно с которым остальные ее показания оказались несущественными, и в конце покинула свидетельскую трибуну с гордо поднятой головой. Свидетель Ранкин, который довез подсудимого до Паулетт-стрит, под присягой заявил, что подсудимый вышел из его кэба в два часа.

КОРОЛЕВСКИЙ ПРОКУРОР: Откуда вам это известно?

СВИДЕТЕЛЬ: Я услышал, как пробили часы на почте.

КОРОЛЕВСКИЙ ПРОКУРОР: В Ист-Мельбурне слышно, как они бьют?

СВИДЕТЕЛЬ: Ночь была очень тихая, и я отчетливо услышал сначала звон, а потом бой.

Эти противоречивые свидетельства относительно времени были на руку защите Брайана. Если, как утверждала домовладелица, ссылаясь на кухонные часы, отремонтированные накануне убийства, Фицджеральд вернулся домой без пяти минут два, он не мог быть тем человеком, который вышел из кэба Ранкина в два часа на Паулетт-стрит.

Далее вызвали доктора Чинстона, который под присягой заявил, что причиной смерти было вдыхание хлороформа в больших количествах, за ним последовал Горби, который рассказал о том, как нашел принадлежавшую жертве перчатку в кармане подсудимого.

Роджер Морленд, близкий друг жертвы, был вызван следующим. Он показал, что знал жертву еще в Лондоне, и после встречи в Мельбурне они стали проводить вместе много времени. В ночь убийства он находился в трактире «Ориент» на Берк-стрит. Уайт зашел к нему в сильном возбуждении. Одет он был в вечерний костюм и легкое пальто. Они вместе выпили, отправились в трактир на Рассел-стрит и еще выпили там. И свидетель, и жертва были пьяны. Уайт снял пальто, сказав, что ему жарко, и вскоре ушел, оставив свидетеля, заснувшего в баре. Разбужен он был барменом, который попросил его уйти. Он увидел, что Уайт забыл пальто, и взял его с собой, намереваясь вернуть. Пока он стоял на улице, кто-то выхватил у него из рук пальто и убежал с ним. Он хотел погнаться за вором, но не смог, потому что плохо держался на ногах. После этого он вернулся домой и лег спать, потому что утром собирался уехать в деревню, и ему нужно было рано вставать.

КАНТОН: Выйдя из трактира на улицу, вы видели убитого?

СВИДЕТЕЛЬ: Нет, но я был слишком пьян и заметил бы его, только если бы он со мной заговорил.

КАЛТОН: Он обрадовался встрече с вами?

СВИДЕТЕЛЬ: Не знаю. Он не говорил.

КАЛТОН: О чем вы разговаривали?

СВИДЕТЕЛЬ: Да мало ли о чем… В основном о Лондоне.

КАЛТОН: Он упоминал о каких-нибудь бумагах?

СВИДЕТЕЛЬ (удивленно): Нет.

КАЛТОН: Вы уверены?

СВИДЕТЕЛЬ: Совершенно уверен.

КАЛТОН: Во сколько вы вернулись домой?

СВИДЕТЕЛЬ: Не знаю. Я был слишком пьян, чтобы запомнить.

На этом заседание суда закончилось, и поскольку время было позднее, продолжение назначили на завтра.

Вскоре возбужденно гомонящая толпа вывалила из зала, и Калтон, просмотрев записи, обнаружил, что первый день слушаний принес два очка в пользу Фицджеральда. Во-первых, несоответствие времени в показаниях Ранкина и домовладелицы миссис Сэмпсон. Во-вторых, свидетельство извозчика Ройстона о кольце на указательном пальце правой руки человека, убившего Уайта, тогда как подсудимый никогда не носил колец.

Конечно, это были слабые доказательства невиновности подсудимого по сравнению с ошеломительной массой свидетельств его виновности. Мнения в обществе разделились: кто-то был за него, кто-то против, но вдруг произошло событие, которое удивило всех.

Были вывешены экстренные объявления, и со скоростью лесного пожара, передаваясь из уст в уста, по всему Мельбурну разлетелась новость: вернулась пропавшая свидетельница, Сал Роулинс!

ГЛАВА 18

Сал Роулинс рассказывает все, что знает

И это действительно случилось. Сал Роулинс появилась в одиннадцатом часу, к искренней радости Кал- тона, который видел в ней ангела небесного, посланного, чтобы спасти жизнь невинного человека.

После судебного заседания он разговаривал с Мадж у себя в кабинете, когда ему принесли телеграмму. Торопливо вскрыв ее, адвокат с довольным выражением на лице передал телеграмму девушке.

Она, как настоящая женщина, была менее сдержанна в выражении чувств, поэтому, прочитав телеграмму, вскрикнула, упала на колени и принялась благодарить Всевышнего за то, что он внял молитвам и спас жизнь ее возлюбленного.

— Отведите меня к ней поскорее, — попросила Мадж адвоката.

Ей не терпелось от самой Сал Роулинс услышать радостные слова, которые спасут Брайана от позорной смерти.

— Нет, моя дорогая, — по-доброму, но твердо ответил Калтон. — Я не могу привести леди туда, где живет Сал Роулинс. Все узнаете завтра. А пока возвращайтесь домой и высыпайтесь.

— Вы скажете ему? — шепнула она, беря Калтона за руку.

— Первым делом, — не раздумывая, ответил он. — С Сал Роулинс я увижусь сегодня же, послушаю, что она расскажет. Отдыхайте со спокойной душой, дорогая, — прибавил он, усаживая ее в экипаж. — Теперь он в полной безопасности.

Брайан выслушал добрую весть с глубоким чувством благодарности, понимая, что теперь его жизнь спасена, а тайну можно не раскрывать. Это был естественный перелом в неестественных чувствах, которые одолевали его со дня ареста. Когда ты молод и полон сил, когда перед тобой открыт весь мир, ужасно осознавать, что тебя ждет скорая смерть. И все же, как он ни радовался тому, что его буквально сняли с виселицы, к радости примешивалось ощущение страха перед той тайной, которую с таким злобным удовольствием поведала ему умирающая женщина.

«Лучше бы она умерла молча, чем передала мне это скорбное наследие».

На следующее утро тюремщик, увидев его изможденное лицо, пробормотал: «Провалиться мне, этот парень, похоже, не рад, что спасся!»

Пока Брайан нервно шагал по камере из угла в угол во время вечернего обхода, Мадж в своей комнате стояла у кровати на коленях и благодарила Господа за его великую милость, а Калтон, эта добрая фея двух возлюбленных, спешил к скромному пристанищу миссис Роулинс, известной в близких кругах под именем матушки Побирухи. С ним был Килсип, и они оживленно обсуждали судьбоносное появление бесценного свидетеля.

— Больше всего мне нравится, — мягким, урчащим голосом говорил Килсип, — что этот Горби сядет в лужу. Он был так уверен в виновности мистера Фицджеральда, что завтра, когда того отпустят, наверняка лопнет от злости.

— А где все это время была Сал? — задумчиво произнес Калтон, не слушая сыщика.

— Болела. Расставшись с китайцем, она поехала за город, упала в какую-то реку, простудилась, и закончилось все это воспалением мозга. Какие-то люди нашли ее, взяли к себе и выходили. Поправившись, она вернулась к бабушке.

— Но почему спасители не рассказали Сал, что ее ищут? Они же наверняка читают газеты.

— Эти не читают, — возразил сыщик. — Они ничего не знали.

— Овощи! — презрительно пробормотал Калтон. — Как люди могут быть такими невежественными? Да по всей Австралии только об этом и говорили. Впрочем, им же хуже — не получат денег. Итак?

— Больше особо рассказывать нечего, — ответил Калтон. — Она вернулась сегодня в пять часов и больше напоминала мощи, чем живого человека.

Зайдя в убогий, грязный переулок, ведущий к дому матушки Побирухи, они увидели, что на порог падает тусклый луч света. Подойдя ближе, они услышали злой голос старухи, которая осыпала своего непутевого отпрыска то проклятиями, то благословениями, и тихий голос отвечающей ей девушки. Войдя в комнату, Калтон увидел, что больная женщина, лежавшая в углу в прошлый раз, исчезла. Матушка Побируха сидела за столом перед надтреснутой чашкой и бутылкой любимого напитка. Она явно собиралась всю ночь праздновать возвращение Сал, и чтобы не терять времени, начала пораньше. Сама Сал сидела на кривобоком табурете, устало прислонившись спиной к стене. Когда Калтон и сыщик вошли, она встала, и они увидели высокую стройную молодую женщину лет двадцати пяти, не дурнушку, но очень бледную и осунувшуюся после недавней болезни. Одета она была в яркое, безвкусное синее платье, грязное и изорванное, а плечи ее согревала старая клетчатая шаль, которую Сал туго затянула на груди, когда в комнату вошли мужчины. Бабушка ее, выглядевшая еще более странно и причудливо жутко, чем обычно, приветствовала Калтона и сыщика истошным воплем и отменной бранью.

— Снова вы! — закричала она, вскинув тощие руки. — Хотите забрать мою девочку у бедной старой бабушки, которая нянчила ее, будь она проклята, пока мамаша шлялась не пойми с кем. Ничего, я на вас управу-то найду!

Килсип, не обращая внимания на этот взрыв старушечьего гнева, повернулся к девушке.

— Этот джентльмен хочет поговорить с тобой, — сказал он, осторожно усаживая ее обратно на табурет, потому что она казалась слишком слабой, чтобы стоять. — Просто расскажи ему, что рассказала мне.

— О Королеве, сэр? — спросила Сал тихим хрипловатым голосом, устремляя затравленный взгляд на Калтона. — Если бы я знала, что нужна вам, я бы раньше пришла.

— Где вы были? — с состраданием в голосе спросил Калтон.

— В Новом Южном Уэльсе, — содрогнувшись, ответила девушка. — Тип, с которым я поехала в Сидней, бросил меня… Да, бросил меня умирать в канаве, как собаку.

— Чтоб его разорвало! — сочувственно проскрежетала матушка Побируха, сделав глоток из надтреснутой чашки.

— Я связалась с одним китайцем, — устало продолжила ее внучка, — и мы вместе немного пожили… Ужас, правда? — тоскливо рассмеялась она, увидев отвращение на лице адвоката. — Но китайцы не такие плохие, бедной девушке с ними куда лучше, чем с белыми. Они не бьют до полусмерти, не таскают за волосы по полу.

— Чтоб их разорвало, — сонно буркнула матушка Побируха. — Я у них сердце вырву.

— Наверное, я немножко сошла с ума, — сказала Сал, убирая спутанные космы с лица. — Потому что я, когда бросила этого китайца, ушла в буш. Я шла, шла, чтобы голову остудить, она горела у меня огнем, пока не пришла к реке. Я сняла шляпу и ботинки и положила их на траву, но тут полил дождь, и я побежала в дом, который был рядом. Они меня приняли. О, такие добрые люди! — всхлипнула она, всплеснув руками. — Они не стали меня расспрашивать, просто впустили и накормили. Я жуть как боялась, что меня Армия разыщет, поэтому назвалась чужим именем. А потом я заболела и несколько недель ничего не помню. Мне сказали, что я немножко умом тронулась. А сейчас я вернулась повидать бабушку.

— Чтоб тебя разорвало! — промолвила старуха, но таким нежным голосом, что это прозвучало как похвала.

— Неужели люди, которые приняли вас, ничего не говорили об убийстве? — спросил Калтон.

Сал покачала головой.

— Нет, это место далеко от города, и они там ничего не знают.

— Это все объясняет, — пробормотал Калтон. — Ну хорошо, — довольным голосом продолжил он. — Расскажите о той ночи, когда вы привели мистера Фицджеральда к Королеве.

— Какого еще мистера? — не поняла Сал.

— Мистера Фицджеральда, джентльмена, которому вы носили письмо в клуб «Мельбурн».

— Ах, этот… — сообразила она. — Я его имени не знала.

Калтон с довольным видом кивнул.

— Я догадался. Поэтому вы не назвали его в клубе.

— Она мне его не говорила, — кивнула Сал в сторону нар.

— Кого же она просила привести? — с интересом спросил Калтон.

— Никого, — ответила девушка. — Да-да. В ту ночь ей совсем плохо сделалось, и я сидела рядом с ней, когда бабушка уже спала.

— Я была пьяная, — негодующе вмешалась старуха. — Не ври! Я напилась до чертиков.

— Она и говорит, — продолжила девушка, безразличная к ее словам, — принеси, говорит, бумагу и карандаш, я напишу записку. Я пошла и взяла, что она просила, из бабушкиного сундука.

— Украла, чтоб тебя разорвало! — завопила старуха, потрясая кулаком.

— Помолчи! — прикрикнул на нее Килсип.

Матушка Побируха разразилась проклятиями, но вскоре исчерпав весь запас, замолчала и насупилась.

— Она написала записку, — продолжила Сал, — и попросила отнести ее в клуб «Мельбурн» и передать ему. Я говорю: «Кому ему?» А она: «Там написано, не задавай вопросов — не услышишь вранья. Передай и жди его на углу Берк- и Рассел-стрит». Ну я пошла и передала письмо человеку в клубе. Потом он вышел и говорит, отведи меня, мол, к ней. Я посмотрела на него…

— Как выглядел этот джентльмен?

— Очень хорошо выглядел, — ответила Сал. — Высокий, со светлыми волосами и усами. На нем парадный костюм был, пальто такое красивое и мягкая шляпа.

— Это Фицджеральд, — кивнул Калтон. — Что он сделал, когда пришел?

— Сразу подошел к ней. Она ему говорит: «Это вы?» Он ей: «Да». Тогда она спрашивает: «Вы знаете, что я хочу вам сказать?» А он: «Нет». — «Это о ней», — говорит она. Тогда он побледнел и говорит: «Как ты смеешь произносить ее имя своими мерзкими губами?» Она приподнялась и на меня кивает: «Выведите девчонку, и я расскажу». Он схватил меня за руку. «Проваливай», — говорит. И я ушла. Это все, что я знаю.

— И как долго он пробыл с ней? — спросил Калтон, слушавший очень внимательно.

— Полчаса где-то, — ответила Сал. — Я отвела его обратно на Рассел-стрит примерно без двадцати пяти два. Я знаю, потому что посмотрела на часы на почте. Он дал мне соверен и ушел.

«Минут за двадцать он дошел до Ист-Мельбурна. Значит, вернулся домой как раз во время, указанное миссис Сэмпсон», — подумал Калтон.

— Он все время был с Королевой, никуда не отлучался? — спросил он, пристально глядя на Сал.

— Я стояла за той дверью, — указала она. — Он не мог выйти так, чтобы я не заметила.

— Хорошо, — сказал Калтон, кивая Килсипу. — Алиби можно доказать без труда. Но скажите, — он снова повернулся к Сал, — о чем они разговаривали?

— Не знаю, — пожала плечами девушка. — Я была за дверью, а они разговаривали тихо, поэтому я ничего не слышала. Но потом он как закричит: «Боже мой, это ужасно!», а она давай хохотать. Тогда он вышел ко мне, глаза дикие. «Уведи меня из этого адского места», — говорит. Я и увела.

— А когда вернулись?

— Она уже мертвая была.

— Мертвая?

— Как полено, — подтвердила Сал.

— А я и не знала, что со мной в одной комнате покойник лежит, — запричитала матушка Побируха, проснувшись. — Чтоб ее разорвало, она всегда такая была — не знаешь, чего ждать!

— Откуда вам это известно? — спросил Калтон, вставая.

— Я знала ее дольше вашего, — прокаркала старуха, злобно уставившись на сыщика. — И я знаю, что вам хочется узнать, да только не скажу.

Калтон пожал плечами и отвернулся от нее.

— Завтра вы с мистером Килсипом пойдете в суд, — сказал он Сал, — и расскажете там то, что только что рассказали мне.

— Да-да, это все правда! — воскликнула Сал. — Он все время был здесь.

Калтон шагнул к двери, сыщик последовал за ним, но тут поднялась матушка Побируха.

— А где деньги тому, кто ее нашел?

Она ткнула худым пальцем во внучку.

— Учитывая, что девушка нашлась сама, — сухо ответил Калтон, — деньги в банке, где и останутся.

— И у меня отнимут честно заработанное? — взвыла старая фурия. — Да чтоб вам пропасть! Я вас засужу, вы оба будете за решеткой гнить до конца своих дней!

— Еще немного, и ты сама туда попадешь, — пообещал Килсип.

— Да? — выпалила матушка Побируха, тыча пальцем уже в сыщика. — Плевать мне на твою тюрягу! Я в «Пентридже» свое отсидела, и ничего, жива-здоровехонька.

В подтверждение этих слов старая карга сплясала перед мистером Калтоном нечто наподобие воинственного танца, сопровождая свои па щелканьем пальцев и проклятиями. Во время этого выступления ее седые волосы развевались, и причудливая внешность старухи в тусклом свете свечи являла собою поистине устрашающее зрелище.

Калтону вспомнились услышанные когда-то рассказы о парижских женщинах времен революции, как они танцевали «Карманьолу». «Матушка Побируха чувствовала бы себя в своей стихии в этом море крови и неистовства», — подумал он. Но этого вслух не сказал, лишь пожал плечами и вышел из комнаты, когда матушка Побируха, хриплым голосом издав последний вой, в изнеможении повалилась на пол и заорала, что хочет джину.

ГЛАВА 19

Вердикт присяжных

На следующее утро в зале суда яблоку было негде упасть, а еще больше людей так и не смогли проникнуть внутрь. Весть о том, что Сал Роулинс, которая одна могла доказать невиновность подсудимого, нашлась и выступит в суде, молнией разлетелась по городу, и теперь оправдательного приговора для Брайана Фицджеральда ждали многочисленные друзья подсудимого, которые стали вдруг появляться, как грибы после дождя. Конечно, было много и осторожных людей, которые ждали решения суда, чтобы принять какую-то из сторон, и до сих пор верили в его виновность. Однако неожиданное появление Сал Роулинс развернуло бурный поток общественного мнения в сторону подсудимого, и многие из тех, кто громче остальных обвинял Фицджеральда, уже склонялись к его невиновности. Набожные священники путанно рассказывали о персте божьем и о том, что невинные не должны страдать незаслуженно, но все это было дележом шкуры неубитого медведя, потому что решение суда еще не было принято.

Феликс Ролстон проснулся в некоторой степени знаменитым. Движимый обычным состраданием и врожденным стремлением идти наперекор, он в свое время заявил, что считает Брайана невиновным, и теперь не без удивления обнаружил, что его мнение, похоже, окажется верным. Он услышал столько похвал своей прозорливости, что вскоре начал верить, что его вера в невиновность Фицджеральда была основана исключительно на холодном анализе фактов, а не на желании выделиться. В конце концов, Феликс Ролстон был не единственным человеком, который, когда на него нежданно-негаданно свалилась слава, посчитал себя достойным ее. Однако будучи человеком неглупым, он улучил тот краткий миг, когда его слава сияла ярче всего, чтобы сделать мисс Фезеруэйт предложение, и та после некоторого колебания согласилась вверить ему себя и свои тысячи. Она решила, что ее муж — человек незаурядного ума, поскольку давным-давно сделал вывод, к которому остальной Мельбурн только-только начал приходить, поэтому посчитала, что как только она на правах жены получит власть над Феликсом, он, подобно Стрефону из «Иоланты», пойдет в парламент, а там, кто знает, с ее деньгами и его умом она даже может стать женой премьера. Мистер Ролстон, не догадывавшийся о политической карьере, которую уготовила ему будущая супруга, сидел на своем старом месте в зале суда и разговаривал о деле.

— Я знал, что он невиновен, — промолвил он с самодовольной улыбкой. — Фицджеральд слишком симпатичный парень, чтобы пойти на убийство, да и вообще.

Священник, случайно услышавший это замечание, беспечно оброненное оживленным Феликсом, не согласился с ним полностью и прочитал целую проповедь о тесной связи между красотой лица и преступлением, упомянув, что и Иуда Искариот, и Нерон были красавцами.

— А-а… — сказал Калтон, выслушав проповедь. — Если эта поразительная теория верна, тот священник должен быть на удивление праведным человеком!

Этот намек на внешность священника был довольно неуместным, поскольку преподобный джентльмен отнюдь не был уродом. Но Калтон был из тех остряков, кто скорее потеряет друга, чем упустит возможность отпустить удачную шутку.

Когда ввели подсудимого, по переполненному залу прокатился сочувственный ропот — таким нездоровым и усталым он выглядел. Но Калтона озадачило выражение его лица, столь не похожее на выражение лица человека, жизнь которого была только что спасена, точнее, скоро будет спасена, в чем сомневаться не приходилось.

«Ты знаешь, кто украл те бумаги, — подумал он, пристально всматриваясь в Фицджеральда. — А человек, который это сделал, и есть убийца Уайта».

Когда вошел судья и заседание было объявлено открытым, Калтон встал и в нескольких словах обрисовал линию защиты, которую намеревался выстроить.

Первым он вызовет Альберта Денди, часовщика, чтобы доказать, что в четверг вечером в восьмом часу он приходил в дом подсудимого в отсутствие хозяйки и, находясь там, починил часы и выставил на них правильное время. Также он вызовет Феликса Ролстона, друга подсудимого, чтобы доказать, что подсудимый не носил колец и не раз упоминал о том, что эта привычка ему не нравится. Будет вызван Себастиан Браун, дворецкий клуба «Мельбурн», чтобы подтвердить, что в четверг вечером в клуб некой Сал Роулинс было доставлено письмо для подсудимого и что подсудимый покинул клуб почти в час ночи в пятницу. Затем он вызовет Сал Роулинс, чтобы подтвердить, что она доставила письмо для подсудимого Себастиану Брауну в клуб «Мельбурн» в четверг ночью, без четверти двенадцать, и что в начале второго ночи пятницы она отвела подсудимого в городские трущобы недалеко от Литл-Берк-стрит, и что он находился там между часом и двумя ночи пятницы, именно в то время, когда, как предполагается, было совершено убийство.

Первый свидетель защиты, Альберт Денди, под присягой показал:

— Я часовщик, имею свое дельце в Фицрое. Хорошо помню четверг, двадцать шестое июля. В тот день вечером я пошел в Ист-Мельбурн на Паулетт-стрит проведать тетю, она сдавала комнату подсудимому. Когда я пришел, ее не было дома, и я остался ждать ее в кухне. Я посмотрел на кухонные часы — не слишком ли поздно? — а потом на свои часы, и заметил, что кухонные часы отстают на десять минут. Тогда я выставил на них правильное время, а заодно и починил их.

КАЛТОН: В котором часу вы выставили на них время?

СВИДЕТЕЛЬ: Примерно в восемь.

КАЛТОН: Возможно ли, чтобы между этим временем и двумя часами ночи часы отстали на десять минут?

СВИДЕТЕЛЬ: Нет, это невозможно.

КАЛТОН: А вообще это возможно?

СВИДЕТЕЛЬ: Между восемью вечера и двумя ночи? Нет, на это нужно больше времени.

КАЛТОН: В тот день вы тетю видели?

СВИДЕТЕЛЬ: Да, я дождался, пока она пришла.

КАЛТОН: Вы сказали ей, что подвели часы?

СВИДЕТЕЛЬ: Нет, я не вспомнил об этом.

КАЛТОН: Значит, она продолжала считать, что часы отстают на десять минут?

СВИДЕТЕЛЬ: Наверное.

После перекрестного допроса Альберта Денди был вызван Феликс Ролстон, который под присягой показал:

— Я близкий друг подсудимого. Мы знакомы уже лет пять-шесть, и за это время я ни разу не видел, чтобы он носил кольца. Он неоднократно говорил о том, что не любит кольца и ни за что не стал бы их носить.

КОРОЛЕВСКИЙ ПРОКУРОР: Вы никогда не видели, чтобы подсудимый носил кольцо с бриллиантом?

СВИДЕТЕЛЬ: Никогда.

КОРОЛЕВСКИЙ ПРОКУРОР: А вообще видели когда-нибудь в его распоряжении такое кольцо?

СВИДЕТЕЛЬ: Нет. Я видел, как он покупал кольца для дам, но чтобы мужское — никогда.

КОРОЛЕВСКИЙ ПРОКУРОР: Даже кольцо с печаткой?

СВИДЕТЕЛЬ: Да, даже кольцо с печаткой.

После этого свидетельскую трибуну заняла Сал Роулинс, которая под присягой показала:

— Я знакома с подсудимым. Я принесла письмо для него в клуб «Мельбурн» в четверг, двадцать шестого июля, в полночь, точнее без четверти двенадцать. Имени его я не знала. Он вышел в начале второго, и мы встретились на углу Рассел- и Берк-стрит, где мне было сказано его ждать. Я отвела его к своей бабушке, она живет в переулке рядом с Литл-Берк-стрит. Там лежала умирающая женщина, она и послала за ним. Он вошел и говорил с ней минут двадцать, а потом я отвела его обратно на угол Берк-стрит и Рассел-стрит. После того как мы расстались, я услышала, как часы пробили три четверти.

КОРОЛЕВСКИЙ ПРОКУРОР: Вы уверены, что подсудимый — это человек, с которым вы встречались той ночью?

СВИДЕТЕЛЬ: Господи, конечно уверена!

КОРОЛЕВСКИЙ ПРОКУРОР: И он встретил вас в начале второго?

СВИДЕТЕЛЬ: Да, минут в пять второго… Я слышала, как часы ударили один раз, перед тем как он вышел на улицу, а когда мы снова расстались, было примерно без двадцати пяти два, потому как домой мне идти десять минут, и я услышала, как часы ударили три раза, когда я подошла к двери.

КОРОЛЕВСКИЙ ПРОКУРОР: Откуда вам известно, что было именно без двадцати пяти два, когда вы расстались?

СВИДЕТЕЛЬ: Я видела часы. Я оставила его на углу Рассел-стрит и пошла по Берк-стрит, часы на почте было видно как днем, а потом, когда я вышла на Суонстон-стрит, то посмотрела на часы на ратуше и увидела там то же время.

КОРОЛЕВСКИЙ ПРОКУРОР: Вы все это время не выпускали подсудимого из вида?

СВИДЕТЕЛЬ: Нет, в комнате только одна дверь, и я сидела снаружи, когда он вышел и споткнулся об меня.

КОРОЛЕВСКИЙ ПРОКУРОР: Вы заснули?

СВИДЕТЕЛЬ: Ни капельки!

После этого Калтон дал указание вызвать Себастиана Брауна, который показал:

— Я знаю заключенного. Он член клуба «Мельбурн», в котором я служу дворецким. Двадцать шестое июля я помню. В ту ночь последняя свидетельница пришла с запиской для подсудимого, было это примерно без четверти двенадцать. Она просто отдала ее мне и ушла, а я передал ее мистеру Фицджеральду. Он ушел из клуба где-то без десяти час.

На этом допрос свидетелей защиты завершился, и после того как королевский прокурор произнес речь, в которой указал на веские улики против подсудимого, встал Калтон, чтобы обратиться к присяжным. Ораторским искусством он владел в совершенстве, и ни одно обстоятельство, ни одну деталь этого дела не оставил без внимания. Произнесенную им тогда речь до сих пор обсуждают и вспоминают с восхищением в кулуарах Дворца правосудия и в адвокатских кругах.

Начал он с красочного описания обстоятельств убийства: как убийца и жертва встретились на Колинс-стрит, как кэб поехал в Сент-Килда, как убийца, умертвив жертву, вышел из кэба и как потом заметал следы.

Когда это живое описание событий той ночи помогло Калтону завладеть вниманием присяжных, он указал на то, что все улики, выдвинутые обвинением, являются косвенными и не дают возможности отождествить человека на скамье подсудимых с тем, который сел в кэб. Предположение, что подсудимый и человек в легком пальто — одно и то же лицо, зиждилось исключительно на показаниях извозчика Ройстона, который хоть и не был пьян, пребывал, по его же утверждению, в состоянии, не позволявшем отличить человека, остановившего кэб, от человека, в него севшего. Преступление было совершено с помощью хлороформа, следовательно, если подсудимый виновен, он должен был купить хлороформ в каком-нибудь магазине или взять у кого-то из друзей. В любом случае, обвинение не предоставило ни единой улики, объясняющей, как и где был добыт хлороформ. Что касается перчатки убитого, обнаруженной в кармане подсудимого, то он поднял ее с земли, когда нашел Уайта лежащим пьяным у Шотландской церкви. Разумеется, нет никаких доказательств того, что подсудимый положил ее в карман до того, как сел в кэб, но, с другой стороны, нет доказательств того, что он сделал это в кэбе. Намного проще перчатку, особенно белую, заметить на земле в свете уличного фонаря, чем в салоне кэба, где очень мало места и темно из-за закрытых окон. Извозчик Ройстон уверен в том, что у человека, который вышел из его кэба на Сент-Килда-роуд, на указательном пальце правой руки было кольцо с бриллиантом, а другой извозчик, Ранкин, говорит то же самое о человеке, который вышел на Паулетт-стрит. Этому можно противопоставить свидетельство одного из близких друзей подсудимого, который на протяжении последних пяти лет виделся с ним почти ежедневно и утверждает, что подзащитный не имел привычки носить кольца.

Кроме того, Ранкин показал, что человек, севший в кэб на Сент-Килда-роуд, вышел на Паулетт-стрит в Ист-Мельбурне в два часа ночи пятницы — он слышал, как били часы на почте, — тогда как показания домовладелицы подсудимого четко указывают на то, что он вернулся домой за пять минут до этого, и ее показания подтверждаются показаниями часовщика Денди. Миссис Сэмпсон видела, что стрелки кухонных часов показывают без пяти минут два. Полагая, что часы отстают на десять минут, она сказала сыщику, что подсудимый вернулся домой в пять минут третьего, что дало бы вышедшему из кэба человеку — если предположить, что это был подсудимый — достаточно времени, чтобы дойти до своего дома. Однако показания часовщика Денди ясно говорят о том, что в четверг в восемь часов вечера он выставил на этих часах правильное время и что до двух часов ночи часы не могли снова отстать на десять минут. Таким образом, время, которое увидела домовладелица — без пяти минут два, — было правильным, и подзащитный находился в доме за пять минут до того, как другой человек вышел из кэба на Паулетт-стрит.

Этих фактов самих по себе достаточно, чтобы доказать невиновность подсудимого, но показания еще одной свидетельницы, Роулинс, должны окончательно убедить присяжных, что подсудимый не совершал этого преступления. Свидетель Брайан подтверждает, что Роулинс доставила ему письмо, которое он передал подсудимому, и что подсудимый покинул клуб, чтобы попасть на встречу, о которой говорилось в этом письме, которое, вернее, остатки которого были представлены суду. Роулинс утверждает, что подсудимый встретился с ней на углу Рассел-стрит и Берк-стрит, и они вместе отправились в бедный городской район, где его ждала умирающая женщина, автор письма. Также она утверждает, что в то время, когда было совершено убийство, подсудимый находился у постели умирающей и, поскольку в той комнате имеется только одна дверь, он не мог выйти оттуда незамеченным. Далее Роулинс показала, что оставила подсудимого на углу Берк-стрит и Рассел-стрит без двадцати пяти два, то есть за пять минут до того, как Ройстон в своем кэбе привез мертвое тело в полицейский участок в Сент-Килда. Наконец Роулинс подтверждает свои слова утверждением, что видела часы как на почте, так и на ратуше; и если предположить, что подсудимый пошел пешком от угла Берк-стрит и Рассел-стрит, как она говорит, он бы дошел до Ист-Мельбурна за двадцать минут, то есть был бы на месте без пяти минут два ночью в пятницу, именно в то время, когда, по утверждению домовладелицы, он и вошел в дом. Все показания, данные разными свидетелями, полностью совпадают и складываются в цепочку, которая показывает, чем занимался подсудимый в то время, когда было совершено убийство. Таким образом, совершенно невозможно, чтобы это преступление было совершено человеком, который находится на скамье подсудимых. Самым сильным аргументом, выдвинутым обвинением, являлось свидетельство миссис Хейблтон, которая утверждает, что подсудимый угрожал жертве. Однако брошенные им слова были всего лишь проявлением горячей ирландской натуры, и они не доказывают, что это убийство совершено подсудимым. Защита подсудимого строится на алиби, и показания свидетелей неоспоримо указывают на то, что подсудимый не мог совершить это убийство и не совершал его.

Свою продуманную и всеохватную речь, длившуюся больше двух часов, Калтон завершил призывом к присяжным в принятии решения руководствоваться исключительно фактами дела, заметив, что если они прислушаются к нему, то вряд ли смогут вынести приговор: «Виновен».

Когда Калтон сел, послышался приглушенный шум аплодисментов, который тут же стих, и судья начал подводить итоги, причем явно в пользу Фицджеральда. После этого присяжные удалились, и в переполненном зале суда воцарилась мертвая тишина… Неестественная тишина… Такая тишина, которая, должно быть, охватывала кровожадных древних римлян, которые видели, как к стоящим на коленях на желтом песке арены христианским мученикам медленно подкрадываются длинные, гибкие фигуры львов и леопардов. Час был поздний, поэтому зажгли газовые фонари, и по просторному залу разлилось слабое свечение.

Когда присяжные ушли, Фицджеральда увели из зала суда, но зрители продолжали смотреть на пустую скамью, как будто та каким-то чудесным образом не отпускала от себя их взгляды. Разговаривали они исключительно шепотом, но потом и шепот прекратился, и уже не было слышно ничего, кроме равномерного тиканья часов, разве что время от времени начинал тяжело дышать кто-то из особенно робких зрителей. Вдруг у какой-то женщины не выдержали нервы, она вскрикнула, и этот крик разлетелся причудливым эхом по полному, но безмолвному залу. Ее вывели, и снова наступила тишина. Теперь все взгляды были прикованы к двери, из-за которой должны были появиться присяжные, несущие жизнь или смерть. Стрелки часов медленно ползли вперед: четверть часа — половина — три четверти… Потом серебряный звон, заставив всех вздрогнуть, ознаменовал истечение часа. Мадж, сидевшая крепко сжав руки, начала бояться, что еще немного, и она не выдержит напряжения.

— Боже, неужели это никогда не закончится? — прошептала она.

В ту же секунду дверь отворилась, и в зал вошли присяжные. Подсудимого снова посадили на скамью, и судья занял свое место — на этот раз уже с готовым приговором, как все догадывались.

После положенных формальностей поднялся старшина присяжных, и все шеи вытянулись, все уши насторожились, чтобы поймать каждое слово, которое слетит с его уст. Подсудимый вспыхнул, потом, бросив быстрый нервный взгляд на фигуру в черном, сделался бледен как смерть. А затем последовал вердикт, короткий и окончательный: «НЕВИНОВЕН».

Когда прозвучали эти слова, зал возликовал — так сильно все сочувствовали Брайану.

Напрасно судебный глашатай призывал к порядку так, что покраснел, словно вареный рак. Напрасно судья грозился посадить всех за неуважение к суду — голос его был не слышен, его угрозы ничего не стоили, — веселье было неудержимым, и прошло добрых пять минут, прежде чем удалось восстановить порядок. Судья, к которому уже вернулось спокойствие, вынес решение и освободил подсудимого в соответствии с вердиктом.

Калтон выигрывал много дел, но вряд ли когда-либо вердикт суда приносил ему удовлетворения большее, чем этот, объявивший Фицджеральда невиновным.

Брайан, сойдя со скамьи свободным человеком, пробился сквозь ликующую толпу в маленькую комнату за залом суда, где его ждала женщина — женщина, которая, едва он появился, бросилась ему на шею и, рыдая, воскликнула:

— Милый! Милый! Я знала, что Господь спасет тебя!

ГЛАВА 20

«Аргус» высказывает мнение

На следующее утро после окончания суда «Аргус» опубликовала следующую статью:

За последние три месяца мы на страницах не раз затрагивали удивительный случай, который народная молва окрестила «Трагедия хэнсома». Можно смело заявить, что это самое необычное дело, которое когда-либо попадало на рассмотрение нашему уголовному суду, и вынесенный вчера присяжными вердикт окутал его еще большей тайной. После череды странных совпадений подозрение в убийстве Уайта пало на молодого скваттера мистера Брайана Фицджеральда, и если бы не своевременное появление свидетельницы Роулинс, которую удалось найти в одиннадцатом часу, мы уверены, был бы вынесен обвинительный вердикт, и невинный человек понес бы наказание за преступление, совершенное другим. К счастью для подсудимого и для интересов правосудия, его адвокат, мистер Калтон, благодаря неутомимому усердию сумел разыскать последнего свидетеля и доказать алиби своего подзащитного. Если бы не это, даже несмотря на замечания, сделанные этим ученым юристом во время вчерашней блестящей речи, которая привела к оправданию подсудимого, мы сомневаемся, что остальных свидетельств в пользу обвиняемого оказалось бы достаточно, чтобы убедить присяжных в его невиновности. В пользу мистера Фицджеральда говорило лишь то, что извозчик Ройстон не видел лица человека, который садился в кэб вместе с мистером Уайтом, кольцо с бриллиантом на указательном пальце правой руки (тогда как мистер Фицджеральд не носит колец) и разница во времени в показаниях извозчика Ранкина и домовладелицы. Этим свидетельствам обвинение противопоставило множество улик, которые, казалось, неопровержимо указывали на вину подсудимого, но появление на свидетельской трибуне Сал Роулинс положило конец всем сомнениям. Словами, которые не могли быть не чем иным, кроме правды, она рассказала, что мистер Фицджеральд находился в доме на Берк-стрит между часом и двумя ночи пятницы — во время, когда было совершено убийство. В данных обстоятельствах присяжные пришли к согласию и единодушно постановили: «Невиновен», после чего подсудимый был освобожден из-под стражи в зале суда. Стоит поздравить его адвоката, мистера Калтона, с произнесенной им блестящей речью в защиту подсудимого, а также мистера Фицджеральда со счастливым избавлением от постыдного и незаслуженного наказания. Он покидает здание суда с незапятнанной совестью, пользуясь уважением и сочувствием всех австралийцев за мужественность и достоинство, с которыми выдержал это испытание перед лицом столь серьезного обвинения.

Но теперь, когда доказана его невиновность, у всех возникает вопрос: кто же убил Оливера Уайта? Человек, совершивший это подлое преступление, до сих пор гуляет на свободе и, возможно, находится среди нас. Осмелев от безнаказанности, он может спокойно ходить по улицам и даже разговаривать о преступлении, которое сам же совершил. Можно смело предположить, что его следы утрачены навсегда. Выйдя из кэба Ранкина на Паулетт-стрит, он, вероятно, решил остаться в Мельбурне и, вполне возможно, находился в зале суда во время последнего слушания. Более того, даже эта статья может попасться ему на глаза, и, кто знает, может быть сейчас, читая ее, он радуется тому, что все попытки его найти оказались бесплодными. Но пусть он знает: у правосудия завязаны глаза, но оно не слепо, и в самый неожиданный для него миг оно сорвет повязку с пытливых глаз и вытащит его на свет, чтобы он понес заслуженную кару за свой поступок. Поскольку имелись столь веские улики против Фицджеральда, до сих пор взоры сыщиков были устремлены только на него, но, потерпев неудачу в этой стороне, они посмотрят в другую, и на этот раз им может сопутствовать успех.

То, что такой человек, как убийца Оливера Уайта, находится на свободе, является опасностью не только для отдельных граждан, но и для всего общества в целом, поскольку, как хорошо известно, тигр, однажды испробовавший человеческой крови, никогда не пресытится ею, и, вне всякого сомнения, человек, столь дерзко и хладнокровно убивший пьяного, а следовательно, беззащитного человека, без колебаний снова пойдет на убийство. Сейчас все в Мельбурне должны ощущать страх, страх того, что такой человек находится на свободе, — чувство, во многом подобное тому ужасу, который царил в Лондоне после убийства семьи Марр, когда стало известно, что убийца не пойман. Каждый, кто читал красочное описание Де Куинси совершенного Уильямсом преступления, наверняка содрогнется от мысли, что еще один дьявол в человеческом обличье оказался среди нас. От этого чувства нужно обязательно избавиться. Но как этого добиться? Одно дело сказать, а другое — сделать. Сейчас нет никаких улик, которые могли бы помочь установить личность истинного убийцы. Человек в легком пальто, который вышел из кэба Ранкина на Паулетт-стрит в Ист-Мельбурне (как теперь представляется, специально, чтобы навлечь подозрения на Фицджеральда), исчез так же, как ведьмы в «Макбете», не оставив следа. Было два часа утра, когда он вышел из кэба, и в таком тихом районе, как Ист-Мельбурн, в такое время не было ни души, что дало ему возможность без труда уйти незамеченным. Есть лишь один способ выйти на его след, и искать его нужно в бумагах, которые были украдены из кармана убитого. Что это были за бумаги, знали только три человека, а теперь это знает всего один. Первые два — это Уайт и женщина, которую называли «Королева», и оба они мертвы. Третий — тот, кто свершил убийство. Нет никакого сомнения в том, что эти бумаги являются мотивом преступления, поскольку деньги в карманах убитого оказались нетронутыми, а тот факт, что бумаги лежали в кармане, пришитом на внутренней стороне жилета, указывает на их ценность.

Причина, по которой мы считаем, что умершая женщина знала о существовании бумаг, проста. Вероятно, она была любовницей Уайта, и прибыв вместе с ним из Англии, какое-то время жила в Сиднее, а потом перебралась в Мельбурн. Как она попала в грязный притон, в котором умерла, мы не знаем — можно только предположить, что она была любительницей выпить, и какой-нибудь добрый самаритянин из обитателей трущоб подобрал ее пьяной и отвел к миссис Роулинс. Уайт часто ее там навещал, но, похоже, не пытался отправить в место получше, ссылаясь на слова доктора, который якобы говорил, что свежий воздух ее убьет. Наш корреспондент узнал от одного из сыщиков, что покойная часто разговаривала с Уайтом о каких-то бумагах и однажды даже заявила ему: «Если разыграть эту карту с умом, они принесут тебе состояние». Об этом сыщику рассказала свидетель Роулинс, своевременному появлению которой мистер Фицджеральд обязан спасением. На основании этого можно заключить, что бумаги эти — что бы они собой ни представляли — имели ценность, достаточную для того, чтобы человек пошел на убийство, дабы завладеть ими. Таким образом, поскольку Уайт мертв, а его убийце удалось уйти от правосудия, единственный способ узнать тайну, из которой произросло это преступное древо, — выяснить историю умершей в трущобах женщины. Возможно, если копнуть в прошлое на несколько лет, всплывут обстоятельства, которые помогут понять, что содержалось в этих бумагах, а когда это станет известно, мы сможем с уверенностью заявить, что убийца скоро будет найден. Это единственная возможность выяснить причины и исполнителя загадочного убийства, и если этого не случится, боимся, что трагедию хэнсома придется включить в список нераскрытых преступлений, и убийца Уайта не понесет иного наказания, кроме угрызений собственной совести.

ГЛАВА 21

Три месяца спустя

Жаркий декабрьский день, безоблачное лазурное небо, яркое солнце озаряет великолепие убранной в лучшие летние наряды земли. Такое описание снежного декабря, возможно, прозвучит странно для слуха англичан. Оно покажется им несколько фантастическим, как Тезею из «Сна в летнюю ночь» показалась странной пьеса, когда он заметил: «Горячий лед и столь же странный снег»[15].

Но здесь, в Австралии, мы живем в царстве противоположностей, и многие вещи, помимо снов, происходят наоборот. Здесь черные лебеди — повседневная действительность, и представление о них как о большой редкости, появившееся еще в те времена, когда они считались такой же мифической птицей, как фениксы, было опровергнуто открытиями капитана Кука. Здесь тонет «железное» дерево, а пемза держится на воде, что любопытному наблюдателю должно показаться ловким фокусом со стороны матери-природы. Дома эдинбургский почтовый поезд везет отважного путешественника в холодные края с заснеженными горами и пронизывающим ледяным ветром, но здесь чем дальше на север продвигаешься, тем жарче становится, пока не попадаешь в Квинсленд, где так жарко, что один путешественник-богохульник весьма точно назвал его «репетицией ада».

Однако, как сказала бы миссис Гэмп, какой бы противоречивой ни была природа в своих проявлениях, представители английской расы, разбросанные по всему этому огромному континенту, ничем не отличаются от живущих в старом свете: Джон Булль, Пэдди и Сэнди — все консервативного склада ума, все имеют устоявшиеся взгляды на соблюдение традиций. Поэтому в Рождество, когда солнце жарит больше ста градусов в тени, австралийцы дружно усаживаются за столы и начинают неторопливо, с чувством поглощать старый добрый английский ростбиф и сливовый пудинг, а на Новый год веселый кельт с бутылкой виски в руке, распевая «Доброе старое время», отправляется по друзьям.

И все же именно такие обычаи придают нации свое неповторимое лицо, и Джон Булль, попадая за границу, но не утрачивая врожденного упрямства, в жару и в холод празднует Рождество по старым традициям, а одевается по новой моде. Нация, которая никогда не отступает перед огнем врага, не испугается и огня солнечного, но если бы какой-нибудь изобретатель придумал какую-то легкую, воздушную одежду наподобие греческой туники, а австралийцы согласились бы ее носить, жить в Мельбурне было бы значительно прохладнее, чем сейчас.

Примерно такие мысли крутились в голове Мадж, когда она сидела на широкой веранде, изнывая от жары и обессиленно глядя на бескрайние равнины, иссушенные и выжженные сияющим солнцем. Невыносимая жара сгустилась в зыбкую дымку, которая зависла между землей и небом, и сквозь эту подрагивающую пелену горы в отдалении казались воздушными и призрачными.

Перед домом растянулся сад с цветами самых ярких красок, один взгляд на которые приносит приятное ощущение прохлады. Большие кусты олеандра, усыпанные розовыми цветками, роскошные желтые, красные и белые розы, вдоль края — радуга цветов столь пестрых, что при взгляде на них в горячем солнечном сиянии начинают болеть глаза, и невольно переводишь взгляд на прохладную зелень окаймляющих цветник деревьев. Посредине — круглый пруд в кружке белого мрамора с неподвижной водой, сверкающей в ослепительном свете, как зеркало.

Ферма Ябба Яллук являла собою вытянутое невысокое здание без верхнего этажа, но с верандой, которая окружала его почти полностью. Между колоннами были натянуты легкие зеленые занавески, чтобы не впускать в дом жару, а вдоль стен беспорядочно стояли плетеные кресла, с пледами, романами, пустыми бутылками из-под содовой и прочими свидетельствами того, что гости мистера Фретлби благоразумно решили переждать полуденную жару в доме.

Мадж сидела в одном из этих кресел, деля внимание между сияющей красотой природы снаружи, которую ей было видно сквозь узкую щелочку в занавеске, и книгой. Впрочем, книга ее мало занимала, и через какое-то время она бросила ее на пол и углубилась в мысли. Серьезное испытание, недавно выпавшее на ее долю, не прошло бесследно. Оно оставило отпечаток на прекрасном лице, а в ее глазах поселилась тревога. Когда Брайана признали невиновным в убийстве Оливера Уайта, отец отвез ее на ферму в надежде, что там она подправит здоровье. Умственное напряжение, сопровождавшее Мадж все время, пока длился суд, едва не довело ее до воспаления мозга; и здесь, вдали от беспокойной городской жизни, в тихом уединении на лоне природы здоровье вернулось к ней, но расположение духа осталось прежним. Женщины впечатлительнее мужчин, и, возможно, именно поэтому они быстрее стареют. Заботы, которые пройдут для мужчины почти незаметно, на женщине оставят нестираемый след, внешний и внутренний, и жуткий случай с убийством Уайта превратил Мадж из яркой и жизнерадостной девушки в серьезную красивую женщину. Печаль — могучая волшебница. Едва она коснется сердца, жизнь перестает быть такой, как прежде. Мы уже не предаемся самозабвенно веселью, а очень многое из того, чего мы страстно желали, в конце концов оказывается плодом, красивым снаружи, но гнилым внутри. Печаль — это вуаль на лице Исиды, и как только мы проникаем, в ее тайну, видим ее сдвинутые брови и скорбные глаза, волшебный свет романтики гаснет навсегда, и нам открывается жизнь без прикрас, во всей ее горечи.

Мадж прочувствовала нечто подобное. Теперь она видела мир не сказочной страной девичьих грез, а скорбной долиной слез, через которую все мы должны пройти, чтобы достичь «земли обетованной».

Брайан тоже изменился: в волнистых каштановых локонах его появилось несколько седых волосинок, а характер его, некогда веселый и яркий, сделался угрюмым и раздражительным. Сразу после суда он уехал из города, чтобы не встречаться с друзьями, и осел на своей ферме, которая располагалась рядом с фермой Фретлби. Днем он много работал, а по ночам много курил, обдумывая тайну, которую поведала ему умирающая женщина и которая угрожала омрачить всю его жизнь. Время от времени он садился на лошадь и отправлялся в гости к Мадж, но чаще делал это, когда знал, что ее отец уехал в Мельбурн, потому что в последнее время начал испытывать неприязнь к миллионеру. Мадж осуждала его, помня, как отец помогал Брайану в беде. Но существовала еще одна причина, заставлявшая его сторониться фермы Ябба Яллук. Ему не хотелось встречаться с собирающейся там веселой компанией, так как он знал, что после суда стал для всех объектом любопытства и жалости, а подобное положение было оскорбительно для его гордой натуры.

На Рождество мистер Фретлби пригласил нескольких человек из Мельбурна, и как Мадж ни хотелось, чтобы ее оставили в покое, отказать отцу она не могла, и ей с улыбкой на лице и болью в сердце пришлось исполнять роль хозяйки.

Феликс Ролстон, месяц назад пополнивший ряды женившихся убежденных холостяков, приехал вместе с новоиспеченной миссис Ролстон, бывшей мисс Фезеруэйт, которая управляла им железной рукой. Купив Феликса своими деньгами, она решила найти ему как можно более выгодное применение и, мечтая затмить весь мельбурнский свет, настояла на том, чтобы Феликс занялся изучением политики. По ее замыслу, во время следующих выборов он должен был попасть в парламент. Сначала Феликс взбунтовался, но сдался, когда обнаружил, что, спрятав среди парламентских бумаг увлекательную книгу, можно проводить время с приятностью, а заодно и без особых усилий заработать репутацию усердного труженика. Они привезли с собой Джулию, и эта юная особа решила стать второй миссис Фретлби. Взаимностью ей не ответили, но она, подобно англичанам под Ватерлоо, не зная о поражении, неустрашимо продолжала осаду сердца мистера Фретлби.

Доктор Чинстон приехал отдохнуть и на время забыл про своих беспокойных пациентов и бесконечные обходы больных. Молодой англичанин по фамилии Петерсон, любитель путешествий; пожилой колонист, полный воспоминаний о былых днях, когда «богом клянусь, сэр, во всем Мельбурне было не сыскать газовой лампы», и еще несколько человек завершали компанию. Все они ушли в бильярдную, оставив Мадж дремать в удобном кресле.

Вдруг она услышала шаги у себя за спиной, вздрогнула и, повернувшись, увидела Сал Роулинс в опрятном черном платье с кокетливым белым чепцом и фартуком и с открытой книгой в руке. Мадж была так благодарна Сал за спасение Брайана, что взяла ее к себе горничной. Мистер Фретлби поначалу и слышать не хотел, чтобы эта падшая женщина приближалась к его дочери, но Мадж твердо решила спасти несчастную от жизни во грехе, которой та жила, и со временем он неохотно согласился. Брайан тоже возражал, но и он сдался, увидев, что Мадж делала это от всего сердца. Матушка Побируха тоже сначала была против, охарактеризовав эту затею словами «чертов обман», но и она уступила. Так Сал стала горничной мисс Фретлби, которая тут же взялась подтягивать хромающее образование девушки, начав учить ее читать.

В руках Сал держала сборник упражнений по орфографии.

— Кажется, я уже выучила, мисс, — почтительно промолвила она, когда Мадж посмотрела на нее.

— В самом деле? — улыбнулась та. — Скоро вы научитесь читать.

— Читать это? — спросила Сал, указав на «Тристан, романтическая история, сочинение Зои».

— Вряд ли! — ответила Мадж, с видимым отвращением поднимая книгу. — Я хочу, чтобы вы выучили английский, а не мешанину из разных наречий, как в этом романе. Но сейчас слишком жарко для уроков, — продолжила она, откидываясь на спинку кресла, — так что садитесь, давайте поговорим.

Сал послушалась, и Мадж вновь устремила взгляд на великолепный цветник и черную тень высокого вяза, который рос на краю газона. Она хотела задать Сал один вопрос и не знала, как начать. В последнее время постоянная угрюмость и раздражительность Брайана очень беспокоили ее, и с присущей ее полу проницательностью Мадж чувствовала, что причиной этого косвенно является женщина, умершая в трущобах. Снедаемая желанием разделить с Брайаном тревогу и облегчить ему ношу, она решила расспросить Сал об этой загадочной женщине и по возможности узнать тайну, которую та передала Брайану и которая так глубоко тронула его.

— Сал, — начала она, немного помолчав и обращая ясные серые глаза на горничную, — я хочу спросить вас кое о чем.

Девушка вздрогнула и побледнела.

— Об… об этом?

Мадж кивнула.

Сал замешкалась на мгновение, а потом бросилась к ногам хозяйки.

— Я расскажу! — воскликнула она. — Вы так добры ко мне и имеете право знать! Я расскажу все, что знаю.

— В таком случае, — твердо сказала Мадж, — кто была эта женщина, к которой приходил мистер Фицджеральд, и откуда она?

— Мы с бабушкой однажды вечером нашли ее на Литл-Берк-стрит, — ответила Сал, — рядом с театром. Она была пьяная, и мы забрали ее к себе.

— Благородный поступок, — заметила Мадж.

— Нет, дело совсем не в этом, — сухо обронила Сал. — Бабушка хотела у нее одежду забрать. У нее ужасно дорогая одежда была.

— И она отняла у нее одежду! Какая подлость!

— На нашем месте так бы каждый сделал, — безразлично ответила Сал. — Но бабушка передумала, когда привела ее домой. Я пошла купить джину, а когда вернулась, они уже обнимались и целовались.

— Они были знакомы, и она узнала ее?

— Да, наверное, — ответила Сал. — А на следующее утро, когда у леди хмель из головы выветрился, она схватила бабушку да как заорет: «Я приехала с тобой поговорить!»

— Что потом?

— Бабушка выгнала меня из комнаты, и они там битый час разговаривали. Потом бабушка сказала, что леди останется у нас, потому что болеет, и послала меня за мистером Уайтом.

— И он пришел?

— Да… Он часто приходил. Первый раз, когда пришел, браниться начал, но потом, когда увидел, что она больна, прислал лекаря, да только не помогло это ей. Она прожила у нас две недели и умерла в тот день, когда к ней пришел мистер Фицджеральд.

— Мистер Уайт, наверное, часто разговаривал с этой женщиной?

— Да, они много разговаривали, — кивнула Сал, — но он, когда собирался с ней поговорить, выставлял меня и бабушку из комнаты.

— И… вы ни разу случайно не услышали, о чем они говорили?

— Услышали… Один раз, — ответила Сал. — Не нравилось мне, что он нас из собственной комнаты выгоняет, и однажды, когда бабушка пошла за джином, я присела у двери и стала подслушивать. Мистер Уайт хотел, чтобы она отдала ему какие-то бумаги, а она отказывалась. Говорила, что скорее умрет. Но потом он все-таки получил их и забрал с собой.

— Вы их видели? — спросила Мадж, вспомнив слова Горби о том, что Уайта убили из-за бумаг.

— Краем глаза, — ответила Сал, — через щелку в двери, когда она достала их из-под подушки, а он отнес их к столу, чтобы получше рассмотреть, — там свечка горела. Они были в большом голубом конверте с надписью красными чернилами. Мистер Уайт положил их в карман, а она говорит: «Ты их потеряешь». А он: «Нет, я всегда буду носить их с собой, и если он захочет их забрать, сначала нужно будет убить меня».

— А вы не знаете, для кого эти бумаги были так важны?

— Нет. Они не называли имен.

— И когда Уайт получил бумаги?

— Где-то за неделю до убийства, — подумав, ответила Сал. — И после этого он перестал приходить. Она ждала его днем и ночью, а его все не было, вот она и начала злиться. Я слышала, как она ворчала: «Думаешь, отделался от меня, господин хороший, думаешь, бросил меня здесь подыхать? Но я подпорчу твою маленькую игру…» И тогда же она написала письмо мистеру Фицджеральду, а я привела его к ней, как вы знаете.

— Да, да, — нетерпеливо произнесла Мадж. — Я все это слышала на суде, но о чем говорили мистер Фицджеральд и эта женщина, вы слышали?

— Пару слов, — ответила девушка. — На суде я промолчала, потому что боялась, что меня засудят за подслушивание. Первое, что я тогда услышала, были слова мистера Фицджеральда: «Вы с ума сошли! Это неправда!» А она ему на это: «Так и есть! У Уайта все доказательства». Тогда он говорит: «Бедная моя девочка…» А она: «Ну что, теперь будете жениться?» И он отвечает: «Буду! Теперь я люблю ее еще сильнее». Потом она и говорит: «Если можете, помешайте ему». — «Как вас зовут?» — спрашивает он, а она и отвечает…

— Что? — с замиранием сердца прошептала Мадж.

— Розанна Мур.

Когда Сал произнесла это имя, раздалось громкое восклицание, и обернувшись, Мадж увидела, что за их спинами стоит Брайан, бледный как смерть, и во все глаза смотрит на девушку, которая быстро поднялась.

— Продолжайте, — резко бросил он.

— Я больше ничего не знаю, — насупившись, ответила она.

Брайан облегченно вздохнул.

— Можете идти, — медленно произнес он. — Я хочу поговорить с мисс Фретлби наедине.

Сал посмотрела на хозяйку, и та, кивнув головой, дала согласие. Тогда она подняла книгу и, еще раз внимательно, с любопытством посмотрев на Брайана, ушла в дом.

ГЛАВА 22

Евина дочь

Когда Сал ушла, Брайан с усталым вздохом опустился в кресло рядом с Мадж. Он был в костюме для верховой езды, который весьма выгодно подчеркивал его крепко скроенную фигуру, и вообще выглядел на удивление красивым, только на лице проступала тревога и усталость.

— Что это ты вздумала допрашивать девчонку? — довольно резко спросил он, снимая шляпу и бросая ее вместе с перчатками на пол.

Мадж вспыхнула, но потом взяла ладони Брайана в свои и всмотрелась в его нахмуренное лицо.

— Почему ты не доверяешь мне? — мягко спросила она.

— Это ни к чему, — угрюмо промолвил он. — Тебе незачем знать тайну, которую на смертном одре поведала мне Розанна Мур.

— Она обо мне? — не отступала Мадж.

— И да, и нет, — сдержанно ответил он.

— Надо полагать, это означает, что она о ком-то другом, но касается меня, — тихо произнесла Мадж, отпуская его руки.

— Можно сказать и так, — раздраженно похлопывая стеком по сапогу, согласился Брайан. — Но пока ты ничего не знаешь, тебе это никак не навредит. И не дай бог, чтобы кто-то тебя в это посвятил! Это наполнит твою жизнь горечью.

— А сейчас у меня, конечно, сладкая жизнь, — невесело улыбнулась Мадж. — Ты пытаешься погасить огонь, поливая его маслом, и то, что ты говоришь, только вызывает у меня еще большее желание все узнать.

— Мадж, умоляю, не нужно этого глупого упрямства! — воскликнул он, едва сдерживаясь. — Ничего, кроме страданий, это тебе не принесет.

— Если это касается меня, я имею право знать, — отрывисто произнесла она. — Когда я выйду за тебя, сможем ли мы быть счастливыми, если у нас будут тайны друг от друга?

Брайан встал, и мрачно хмурясь, прислонился к колонне.

— Помнишь стихотворение Браунинга? — сказал он и процитировал: — «Длань к яблоку познания не простирай, не то мы в наказанье утратим рай»[16]. По-моему, как нельзя лучше подходит к нашему разговору.

— Ах, — воскликнула она, и щеки ее вспыхнули от гнева, — так ты хочешь, чтобы я жила в призрачном раю, который может в любую минуту рухнуть?

— Это зависит от тебя, — холодно произнес он. — Я не сообщал о том, что существует эта тайна, чтобы не пробуждать твое любопытство. Я нечаянно об этом проговорился во время допроса Калтона. Скажу честно, я действительно кое-что узнал от Розанны Мур, и это касается тебя — хоть и не напрямую, через другого человека. Но если я раскрою тайну, это не принесет добра, а только погубит нас.

Она не ответила, глядя прямо перед собой на ослепительное солнечное сияние.

Брайан упал на колени и умоляющим жестом протянул руки.

— Дорогая, — горько воскликнул он, — неужели ты не можешь мне довериться? Любовь, которая выдержала такие испытания, не может вот так закончиться. Пусть я один буду нести бремя, не омрачая твою жизнь этой тайной. Бог свидетель, я бы тебе все рассказал, если бы мог, но я не могу… Не могу!

И он закрыл лицо руками.

Мадж сжала губы и холодными пальцами прикоснулась к его волосам. В ее сердце происходила нешуточная борьба между женским любопытством и любовью к мужчине у ее ног. Победила последняя, и она склонилась над ним.

— Брайан, — мягко прошептала она, — пусть будет так, как решил ты. Если не хочешь, я больше не буду пытаться узнать эту тайну.

Он поднялся и с улыбкой обнял ее.

— Любимая! — только и вымолвил он, горячо целуя Мадж.

Несколько секунд они молчали.

— Мы начнем новую жизнь, — наконец заговорил Брайан. — Печальное прошлое мы оставим позади и будем вспоминать о нем, как о сне.

— Но эта тайна будет тебя изводить, — прошептала она.

— Со временем и с переменой обстановки она забудется, — грустно ответил он.

— С переменой обстановки? — удивленно повторила Мадж. — Ты уезжаешь?

— Да. Я продал ферму и через три месяца хочу навсегда покинуть Австралию.

— Куда же ты поедешь? — потрясенно спросила девушка.

— Куда угодно, — горько произнес он. — Я последую примеру Каина и стану блуждать по земле.

— Один?

— Ради этого я и пришел к тебе, — сказал Брайан, внимательно глядя на нее. — Я пришел спросить, не согласишься ли ты выйти замуж немедленно и покинуть Австралию вместе со мной?

Мадж ответила не сразу.

— Я знаю, что прошу слишком многого, — торопливо прибавил он. — Оставить друзей, положение в обществе и… отца. Но подумай, во что превратится моя жизнь без тебя! Подумай, как мне будет тоскливо скитаться по белу свету одному! Но ты не оставишь меня сейчас, когда так нужна мне… Ты поедешь со мной и будешь моим добрым ангелом в будущем, как была им в прошлом?

Она прижалась щекой к его руке, и глядя на Брайана чистыми серыми глазами, ответила:

— Да!

— Спасибо! — с чувством произнес он, и снова повисло молчание.

Потом они сели и начали обсуждать свои планы, строя воздушные замки, как делают все влюбленные.

— Интересно, что скажет папа? — задумчиво промолвила Мадж, покручивая на пальце кольцо, подаренное ей в честь помолвки.

Фицджеральд нахмурился, на лице его мелькнула тень.

— Наверное, я должен поговорить с ним об этом, — неохотно произнес он.

— Да, конечно, — буднично обронила она. — Просто так принято.

— Где мистер Фретлби? — спросил Брайан, вставая.

— В бильярдной, — ответила Мадж и тоже встала. — A-а, нет, — добавила она, увидев отца, который вышел на веранду, — вот он.

Брайан давно не видел Марка Фретлби и теперь удивился происшедшей в его внешности перемене. Если раньше он был прямой как стрела, а строгое лицо его дышало здоровьем, то теперь у него появилась легкая сутулость, а лицо как будто постарело и поблекло. В густых черных волосах проступила седина. И лишь глаза остались такими, как прежде — проницательными и яркими. Брайан прекрасно понимал, что и сам переменился. Знал он, что и Мадж уже не та. У него невольно возник вопрос: не происходит ли столь заметная перемена внешности ее отца из того же источника — убийства Оливера Уайта?

Мистер Фретлби выглядел подавленным и задумчивым, но вот он заметил дочь, и губы его раздвинулись в улыбке.

— Дорогой Фицджеральд, — сказал он, протягивая руку. — Вот так неожиданность! Когда вы приехали?

— Около получаса назад, — неохотно ответил Брайан, пожимая руку миллионеру. — Я приехал повидаться с Мадж и поговорить с вами.

— Понимаю, — сказал мистер Фретлби, обвивая рукой талию дочери. — Так вот почему у тебя на лице розы расцвели, юная леди? — продолжил он, игриво ущипнув ее за щеку. — Фицджеральд, вы, конечно же, останетесь пообедать с нами?

— Спасибо, но нет, — поспешил ответить Брайан, — мой костюм…

— Глупости! — гостеприимным тоном прервал его мистер Фретлби. — Мы не в Мельбурне, и я уверен, Мадж простит вас за этот костюм. Вы должны остаться.

— Да, останься, — умоляющим тоном произнесла Мадж и легонько коснулась его руки. — Я не так часто вижусь с тобой, чтобы отпустить после получасового разговора.

Брайану, похоже, пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы ответить:

— Хорошо, я останусь.

— А теперь, — оживленно произнес мистер Фретлби, усаживаясь, — когда важный вопрос с обедом улажен, о чем вы хотели со мной поговорить? О вашей ферме?

— Нет, — ответил Брайан, прислонясь к колонне, а Мадж взяла его под локоть. — Я ее продал.

— Продали?! — поразился мистер Фретлби. — Зачем?

— Мне неспокойно и захотелось перемен.

— Катящийся камень мхом не обрастает, — покачал головой миллионер.

— Камни сами по себе не катятся, — мрачным тоном ответил Брайан. — Их приводит в движение не подвластная им сила.

— Действительно, — шутливо произнес мистер Фретлби. — А позвольте спросить, что это за движущая сила в вашем случае?

Брайан посмотрел на него таким прямым взглядом, что тот не выдержал и отвел глаза.

— Хорошо, — нетерпеливо промолвил он, глядя на молодых людей. — Так зачем вы хотели меня видеть?

— Мадж согласилась выйти за меня, и нам нужно ваше благословение.

— Это невозможно, — выпалил Фретлби.

— Не существует такого слова «невозможно», — спокойно ответил Брайан, вспомнив знаменитое высказывание Ришелье. — Почему вы возражаете? Я теперь богат.

Фретлби фыркнул и порывисто встал.

— Я думаю не о деньгах… У меня хватит средств на вас обоих, но я не смогу жить без Мадж.

— Тогда поедем с нами, — предложила дочь, целуя его.

Однако ее возлюбленный к предложению не присоединился и, покручивая рыжеватый ус, рассеянно смотрел в сад.

— Что скажете, Фицджеральд? — спросил мистер Фретлби, пристально глядя на него.

— Конечно, я рад, — смутившись, ответил Брайан.

— В таком случае, — сказал миллионер, — я скажу, как мы поступим. Я купил паровую яхту, и она будет готова выйти в океан к концу января. Вы женитесь на моей дочери и поедете в свадебное путешествие по Новой Зеландии. Когда вернетесь, если у меня будет такое желание и если вы, голубки, не будете возражать, я присоединюсь к вам, и мы вместе отправимся в кругосветное путешествие.

— Чудесно! — радостно всплеснула руками Мадж. — Я так люблю океан! Конечно, когда есть хороший спутник, — прибавила она, бросив лукавый взгляд на возлюбленного.

Лицо Брайана просветлело, ибо он был прирожденным моряком, и приятное плавание на яхте по лазурным просторам Тихого океана в компании Мадж в его представлении было настоящим земным раем.

— А как называется яхта? — с неподдельным интересом спросил он.

— Как называется яхта? — повторил мистер Фретлби. — О, у нее ужасное название, я хочу его поменять. «Розанна».

— «Розанна»!

Брайан и его невеста одновременно вздрогнули, и молодой человек пытливо посмотрел на отца Мадж, думая о совпадении названия яхты с именем женщины, умершей в мельбурнских трущобах.

Мистер Фретлби, поймав взгляд Брайана, немного покраснел, смущенно усмехнулся и встал.

— Вы — парочка сумасшедших влюбленных, — сказал он, и взяв обоих за руки, повел их в дом. — Но не будем забывать об обеде.

ГЛАВА 23

«За орехами и вином»[17]

Томас Мор, сладкозвучнейший из бардов, поет:

О, нет в жизни ничего милее,

Любови пылкой.

Но он сделал это утверждение, когда был юн и еще не осознал всей ценности хорошего пищеварения. Для горячего молодого человека пылкая безрассудная любовь, конечно, дело прекрасное, влюбленные, как правило, имеют плохой аппетит, но для человека, который повидал мир и сполна испил чашу жизни, во всем существовании нет ничего милее хорошего обеда. «Твердое сердце и хорошее пищеварение сделают человека счастливым». Так говорил Толей- ран, циник, если угодно, но человек, прекрасно знавший характер своего времени и поколения. Овидий писал об искусстве любви, блистательный Саварен — об искусстве кулинарии, и все же, уверяю вас, гастрономический трактат читают гораздо чаще, чем страстные песни римского поэта. Найдется ли человек, который не ценит тот сладчайший за все двадцать четыре часа суток миг, когда ты сидишь за мастерски сервированным столом перед нежными яствами, хорошими винами и приятной компанией, а все заботы и тревоги дня уступают место восхитительному чувству полного счастья? Обед в обществе англичан — занятие обычно весьма унылое, во всем ощущается какая-то тяжесть, передающаяся гостям, которые едят и пьют с серьезным видом, как будто исполняют какой-то священный обряд. Но есть люди — увы, их мало, и они разрознены, — которые владеют искусством давать хорошие обеды, хорошие не только в смысле кулинарии, но и в смысле общения.

Марк Фретлби был одной из этих редких личностей — он обладал врожденным даром собирать вместе приятных людей, людей, которые, так сказать, соответствовали друг другу. Он держал прекрасного повара и восхитительные вина, поэтому Брайан, несмотря на все тревоги, был рад, что принял предложение. Блеск серебра, сияние стекла и аромат цветов — все это, слившись воедино под приглушенным светом свисавшей с потолка лампы в розовом абажуре, не могло не пробудить в нем приятные чувства.

Столовая с одной стороны выходила высокими стеклянными дверьми на веранду, за которой просматривалась насыщенная зелень деревьев и ослепительные краски цветника, несколько приглушенные мягкой дымкой сумерек.

Брайан, держась настолько благообразно, насколько возможно для человека, обедающего в костюме для верховой езды, сидел рядом с Мадж, с удовольствием потягивал вино и прислушивался к оживленному разговору.

Феликс Ролстон пребывал в прекрасном настроении — главным образом, из-за того, что миссис Рол- стон сидела на другом конце стола, в невидимом для него месте.

Джулия Фезеруэйт сидела рядом с мистером Фретлби и пыталась его разговорить с такой настойчивостью, что он про себя уже начал желать, чтобы в нее вселился демон немоты.

Доктор Чинстон и Петерсон сидели с противоположной стороны стола, а старый колонист, которого звали Валпи, занимал почетное место справа от мистера Фретлби.

Разговор постепенно свернул на тему всегда злободневную и захватывающую — политику. Мистер Ролстон счел это удачной возможностью высказать свои взгляды на правительство колонии и показать жене, что он в самом деле собирается исполнить ее желание и сделаться влиятельной фигурой в политическом мире.

— Вы же знаете, — сказал он, взмахнув рукой так, будто обращался к парламенту, — страна катится в пропасть, и все такое. Сейчас нам нужен такой человек, как Биконсфилд.

— Да, но такие люди не каждый день встречаются, — заметил Фретлби, с улыбкой слушавший размышления Ролстона.

— И это очень хорошо, — сухо вставил доктор Чинстон. — Гениев не должно быть слишком много.

— Когда меня выберут, — сказал Феликс, имевший свои взгляды на вопрос появления в Австралии собственного Дизраэли, которые скромность не позволяла ему оглашать, — я, наверное, создам новую партию.

— И чем она будет отличаться от остальных? — заинтересовался Петерсон.

— Ну, понимаете, — замялся Феликс, — я еще не составил программу, поэтому пока что об этом рано говорить.

— Да, нельзя дать представление, не имея программы, — сказал доктор, отпив вина, и все рассмеялись.

— И на чем основываются ваши политические взгляды? — рассеянно, не глядя на Феликса, спросил мистер Фретлби.

— О, видите ли, я прочитал парламентские отчеты и конституционную историю, и… и «Вивиан Грей», — сказал Феликс, начиная чувствовать себя не в своей тарелке.

— Последнее автор назвал lusus naturae[18], — заметил Чинстон. — Не нужно строить политические планы, опираясь на тот вздор, что изложен в этом романе, потому что здесь маркиза Карабаса вы не найдете.

— К сожалению, — скорбно произнес Феликс. — Но можно найти Вивиана Грея.

Все заулыбались — уж слишком откровенным был намек.

— Но у него ведь так ничего и не вышло! — воскликнул Петерсон.

— Конечно, не вышло, — пренебрежительно проронил Феликс. — Он сделал врагом женщину, а человек, который настолько глуп, чтобы пойти на такое, заслуживает поражения.

— Похвальное мнение о нас, женщинах, мистер Ролстон, — сказала Мадж, бросив лукавый взгляд на жену этого джентльмена, которая с удовлетворенным видом слушала пустую болтовню супруга.

— Вы того заслуживаете, — галантно ответил мистер Ролстон.

— А вы когда-нибудь занимались политикой, мистер Фретлби?

— Кто? Я? Нет, — ответил хозяин, пробуждаясь от задумчивости. — Боюсь, я не достаточно патриотичен, да и дела не позволяли.

— А сейчас?

— Сейчас, — повторил мистер Фретлби, посмотрев на дочь, — я собираюсь путешествовать.

— Интереснейшее занятие, — подхватил Петерсон. — В мире столько чудес, что и жизни не хватит все посмотреть.

— В былые времена я в Мельбурне на чудеса насмотрелся, — вставил старый колонист, хищно блеснув глазами.

— О, не рассказывайте! — вскричала Джулия, закрывая уши руками. — Там наверняка одни гадости.

— Мы тогда не были святыми, — отрывисто рассмеявшись, сказал Валпи.

— Мы в этом отношении не сильно изменились, — сухо заметил Фретлби.

— Вы говорите о ваших театрах, — со старческой словоохотливостью продолжил Валпи. — Только у вас нет такой танцовщицы, как Розанна.

Брайан вздрогнул, снова услышав это имя, и почувствовал прикосновение холодной руки Мадж.

— И что это за Розанна? — полюбопытствовал Феликс.

— Танцовщица и актриса бурлеска, — ответил Валпи, оживленно кивая головой. — Такая красотка! Мы все сходили по ней с ума… Какие волосы, какие глаза! Вы помните ее, Фретлби?

— Да, — ответил хозяин каким-то странным сдержанным голосом.

Но прежде чем мистер Валпи успел продолжить разговор, Мадж встала из-за стола, и остальные леди последовали ее примеру. Неизменно вежливый Феликс открыл им дверь и был удостоен широкой улыбкой жены за прекрасную, как она посчитала, застольную беседу.

Брайан остался на месте, размышляя о том, почему Фретлби переменился в лице, услышав это имя. У него возникло предположение, что у миллионера в свое время был роман с актрисой и вспоминать ошибки прошлого ему было неприятно. Да и кому это приятно?

— Она была невесома, как фея, — посмеиваясь, продолжил Валпи.

— Что с ней стало? — коротко спросил Брайан.

Марк Фретлби вскинул голову и посмотрел на Фицджеральда.

— В тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году она уплыла в Англию, — сообщил старик. — Не помню, то ли это был июль, то ли август, но что в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом, это точно.

— Простите, Валпи, но я не думаю, что всем интересно слушать воспоминания о какой-то балерине, — грубовато вмешался Фретлби, наливая себе бокал вина. — Давайте сменим тему.

Несмотря на высказанное напрямик желание хозяина, Брайану очень хотелось продолжить разговор. Но вежливость не позволяла это сделать, и он успокоил себя мыслью о том, что после обеда поговорит с Валпи о балерине, чье имя заставило Марка Фретлби проявить столь сильные чувства. Однако, к его неудовольствию, когда мужчины перешли в гостиную, Фретлби увел старого колониста в свой кабинет, где они и просидели весь вечер, вспоминая далекие времена.

Фицджеральд нашел Мадж за пианино в гостиной, она играла одну из «Песен без слов» Мендельсона.

— Что это за унылая мелодия, Мадж? — спросил он, усаживаясь в кресло рядом с ней. — Больше похоже на похоронный марш.

— Это точно, — согласился подошедший Феликс. — Не нравится мне 84-й опус Бетховена и вся эта классическая ерунда. Сыграйте нам что-нибудь полегче, скажем, из «Прекрасной Елены» с Эмили Мелвилл или что-то в этом роде.

— Феликс! — строго произнесла его жена.

— Моя дорогая, — ответил он, осмелев от выпитого шампанского, — ты говорила…

— Ничего я не говорила, — заявила она, глядя на него ледяным взором. — Просто я считаю Оффенбаха несерьезным композитором.

— А я так не считаю, — возразил он, садясь за пианино на место Мадж, которая встала. — И чтобы это доказать, слушайте.

Он легко пробежался пальцами по клавишам и зазвучал великолепный оффенбаховский галоп, который разбудил людей в гостиной, начавших дремать после сытного обеда, и заставил кровь в их жилах бежать быстрее. Когда они достаточно ожили, Феликс, получивший способную к оценке аудиторию — а он был не из тех людей, кто готов растрачивать мастерство впустую, — приготовился поразить их.

— Вы, верно, еще не слышали последние песни Фрости? — спросил он, покончив с галопом.

— Это тот композитор, который сочинил «Поскольку» и «Как же так»? — спросила Джулия, восторженно прижимая руки к груди. — Обожаю его музыку, и слова у него прелестно милые.

— Она хотела сказать «дьявольски тупые», — шепнул Петерсон Брайану. — В них смысла не больше, чем в таких названиях.

— Спой-ка нам новые песни! — приказала жена, и послушный супруг не стал возражать.

Песня называлась «Где-то» и была одной из тех удивительных композиций, которые могут означать все, что угодно, — конечно, в том случае, если в них вообще удастся обнаружить хоть какой-то смысл. Феликс обладал неплохим голосом, хоть и не очень сильным, мелодия оказалась приятной, но слова — таинственными. Первый куплет звучал так:

Под небом безлунным плещутся волны,

Облака тихий полет.

Голос из темной немой могилы

Скорбным криком зовет.

Где золото кудрей твоих отыскать

И очи, полные света?

К любимым губам прикоснусь поцелуем

И к нежным рукам, где-то…

Где-то! Где-то!

В летнего солнца янтарных лучах

Под сенью теплого ветра

Ты ждешь меня в дальних краях иль морях,

Я знаю, любовь моя, где-то!

Второй куплет мало чем отличался от первого, и когда Феликс закончил, слушательницы зааплодировали.

— Как прелестно мило! — вздохнула Джулия. — Какие глубокие слова!

— Но где тут смысл? — озадаченно спросил Брайан.

— Его нет, — любезно пояснил Феликс. — Вы же не думаете, что в каждой песне должна быть мораль, как в баснях Эзопа?

Брайан пожал плечами и повернулся к Мадж.

— Должен сказать, я согласен с Фицджеральдом, — быстро вставил доктор. — Мне нравятся песни, в которых есть какой-то смысл. Текст того, что вы исполнили, так же загадочен, как поэзия Браунинга, только без его гения.

— Обыватели… — проворчал Феликс, встал из-за пианино и пошел к Джулии, собиравшейся исполнить балладу под названием «Вниз по склону», которая вот уже два месяца будоражила музыкальные круги Мельбурна.

Меж тем Мадж и Брайан прогуливались во дворе под луной. Ночь выдалась редкостная по красоте, с безоблачным синим небом, усеянным мириадами сияющих звезд, и большой желтой луной на западе. Мадж села на краешек мраморного бортика, который опоясывал неподвижный пруд перед домом, и опустила руку в прохладную воду. Брайан прислонился к стволу магнолии, зеленые листья и крупные кремовые цветы которой выглядели причудливыми в лунном свете. В широких окнах дома напротив, из которых лился красноватый ламповый свет, видно было гостей, оживленно танцующих под музыку Ролстона: их темные силуэты сновали туда- сюда в окнах, а веселый смех сливался с чарующей мелодией вальса.

— Похоже на дом с привидениями, — заметил Брайан, вспомнив жутковатое стихотворение Эдгара По. — Но здесь такое невозможно.

— Мне об этом мало что известно, — с серьезным видом сказала Мадж, зачерпнув немного воды и вылив ее обратно бриллиантово сверкнувшей в лунном свете струйкой. — Я знала один дом в Сент-Килда, где водилась нечистая сила.

— Какая? — насмешливым тоном поинтересовался Брайан.

— Это были непонятные звуки! — значительно произнесла она.

Брайан захохотал так, что испугал летучую мышь, которая резвилась в серебристом лунном сиянии, и та упорхнула за вяз.

— Крысы и мыши встречаются здесь куда чаще, — сказал он. — Боюсь, у обитателей твоего дома было слишком богатое воображение.

— Ты не веришь в привидения?

— У нашей семьи есть банши, — улыбнулся Брайан, — которая своим воем поднимает настроение нашим умирающим. Но поскольку саму леди я ни разу не видел, боюсь, это какая-нибудь миссис Харрис.

— Иметь родовое привидение так аристократично, — сказала Мадж. — Наверное поэтому у нас, колонистов, их не бывает.

— Ничего, у тебя будет, — рассмеялся он. — Наверняка привидения бывают не только аристократами, но и демократами. Но что за глупости я несу! — нетерпеливо продолжил он. — Призраков не существует, кроме тех, которых рождают сами люди. Призраки утраченной юности… призраки былых проступков… призраки того, что могло случиться… Таких привидений нужно бояться, а не кладбищенских.

Мадж молчала, потому что поняла смысл этих страстных слов: он говорил о тайне, которую открыла ему умирающая женщина и которая мрачной тенью легла на его жизнь. Она тихо встала и коснулась его руки. Легкое прикосновение вывело Брайана из задумчивости. Едва заметный ветерок зловеще зашуршал листьями магнолии, и они в молчании пошли к дому.

ГЛАВА 24

Брайан получает письмо

Несмотря на гостеприимное предложение мистера Фретлби, Брайан отказался переночевать в Ябба Яллук. Попрощавшись с Мадж, он сел на лошадь и, озаренный лунным светом, медленно поехал прочь. На душе у него было легко, и положив поводья на шею лошади, он предался размышлениям. Atra Cura[19] точно не сидела позади всадника в эту ночь, и Брайан, к своему удивлению, запел «Китти из Колрейна». Да и почему ему было не запеть, когда будущее представлялось столь ярким и приятным? О да! Они будут жить в океане, и она поймет, насколько беспокойные волны с их ощущением величественной тайны интереснее заполненной людьми суши.

Ведь море — для свободных духом,

Земля — для тюрем и рабов.

Как прав был Томас Мур! Она поймет это, когда под раздуваемыми свежим ветром парусами они полетят над голубыми тихоокеанскими волнами.

А потом они отправятся в Ирландию, в родовой замок Фицджеральдов, где он проведет ее под аркой с выбитыми в камне словами «CEAD MILLE FAILTHE»[20], и все воздадут хвалу прекрасной юной невесте. Зачем задумываться об этом преступлении или каком-либо ином? Нет! Он принял решение и не отступится от него. Вверенную ему тайну он позабудет и станет путешествовать по белу свету с Мадж и… ее отцом. Неожиданный холодок пробежал по его телу, когда он тихо повторил вслух последние слова: «Ее отцом».

— Я дурак! — воскликнул он нетерпеливо, беря поводья и пуская лошадь рысью. — Пока Мадж ничего не знает, для меня это не имеет никакого значения. Но сидеть рядом с ним, есть с ним за одним столом, постоянно ощущать его присутствие… Боже, помоги мне!

Брайан скакал через заросшую травой равнину. Свежий прохладный ветер бил в лицо, и он облегченно вздохнул, словно оставил позади что-то темное и зловещее и уже никогда к нему не вернется. Горячая кровь билась в его молодых жилах, он мчал милю за милей, и бледная луна освещала ему дорогу с усеянного звездами темно-синего неба. Мимо хижины пастуха на берегу широкой бухты — разбрызгивая холодную воду, через речушку, которая змеится по темной равнине серебряной нитью. Потом снова по травянистой равнине с высокими силуэтами деревьев, где в стороны испуганно разбегаются овцы, похожие на призрачных посланников потустороннего мира. Все дальше и дальше, пока не показывается его ферма, и он не видит в отдалении подобную звезде яркую точку. Вот его лошадь уже грохочет копытами под колышущимися тенями высоких деревьев длинной аллеи, и наконец под требовательный лай собак он несется по широкой лужайке перед домом. Конюх, разбуженный цокотом подков, выходит из-за дома. Брайан, спрыгнув с лошади, бросает ему поводья и идет в свою комнату. Там он находит горящую лампу, а на столе бренди с содовой, письма и пачку газет.

Бросив шляпу на диван, Брайан открыл окно и дверь, впуская прохладный воздух, после чего, смешав в стакане бренди с содовой, сделал лампу поярче и приготовился читать письма. Первым к нему в руки попало письмо от какой-то женщины. «Я предпочту письмо от женщины, — говорит Исаак Дизраэли. — При условии, что она не раздражена». Письмо, которое читал Брайан, не было раздраженным, и все же, пробежав глазами половину страницы пересказа светской болтовни и последних скандалов, он с нетерпеливым восклицанием бросил его на стол. Следующее письмо носило по большей части деловой характер, но последнее оказалось от Калтона, и Фицджеральд открыл его с удовольствием. Адвокат был мастером эпистолярного жанра, и его послания не раз поднимали настроение Фицджеральду в безрадостные дни, последовавшие за снятием обвинения в убийстве Уайта, когда он был близок к помешательству. Сделав глоток бренди с содовой, Брайан с письмом в руке поудобнее устроился в кресле и приготовился наслаждаться.

Мой дорогой Фицджеральд, — писал Калтон своим особенным очень четким почерком, столь не похожим на обычные каракули представителей его профессии, — пока вы наслаждаетесь прохладным ветерком и приятной свежестью на лоне природы, я вместе с другими многочисленными бедолагами торчу в этом горячем и пыльном городе. Как бы мне хотелось оказаться с вами, на земле Гошен, там, где несет свои беспокойные воды Муррей, где все ярко, и зелено, и наивно (последние три слова — это почти одно и то же), но вместо этого меня окружают кирпич и известка, а мутные воды Ярра заменяют вашу благородную реку. Ах, мне тоже приходилось жить в Аркадии, но это в прошлом; и даже если бы какая-то неведомая сила дала мне возможность вернуться туда, неуверен, что согласился бы. В конце концов, что такое Аркадия? Это страна блаженного неведения, а я люблю жизнь, с ее суетностью, мишурой и порочностью. Пока вы, о Коридон — не бойтесь, я не стану цитировать Вергилия! — изучаете книгу Природы, я погряз в замызганных листках томика Фемиды, но осмелюсь сказать, что великая мать учит вас вещам куда более интересным, чем те, что я узнаю от ее искусственной дочери. Однако вы наверняка помните мудрую пословицу: «В Риме о папе плохо не говорят», поэтому, занимаясь юриспруденцией, я должен уважать ее правила. Думаю, увидев, что это письмо отправлено из юридической конторы, вы удивились, зачем это какому-то адвокату вздумалось вам писать, и мой почерк, несомненно, наталкивает на мысль о повестке. Но тут я не прав, вы уже не в том возрасте, чтобы получать повестки. Я не хочу сказать, что вы стары, — отнюдь, вы пребываете как раз в том благословенном возрасте, когда наслаждаешься жизнью больше всего, когда огонь юности сдерживается опытом возраста, но знаешь, как испить до дна чашу удовольствий, videlicet[21]: любовь, вино, дружба. Но, боюсь, я становлюсь слишком поэтичным, что нехорошо для адвоката, ибо цветок поэзии не может распуститься в засушливой пустыне закона. Прочитав написанное, я вижу, что мое изложение беспорядочно, как «Викарий» Праеда, а поскольку это письмо было задумано как деловое, я должен отказать себе в удовольствии cледовать за течением праздной мысли и писать осмысленные вещи. Полагаю, вы все еще храните тайну, вверенную вам Розанной Мур, — ах, как видите, мне известно ее имя, а почему? Просто потому, что, обладая естественным человеческим любопытством, я старался выяснить, кто убил Оливера Уайта, и поскольку «Аргус» весьма проницательно назвал Розанну Мур первопричиной всего этого дела, решил узнать ее историю. Тайна убийства Уайта и его причина вам известны, но даже в интересах правосудия вы отказываетесь раскрывать их. Почему — не знаю, но у всех есть свои маленькие недостатки, и из похвального, хотя и ошибочного чувства, скажем, долга вы не хотите называть имя человека, трусливое преступление которого едва не стоило вам жизни. После вашего отъезда из Мельбурна все говорили, что убийцу из хэнсомовского кэба уже никогда не найдут. Я позволил себе не согласиться с умниками, которые делали подобные заявления, и спросил себя: кем была женщина, умершая в доме матушки Побирухи? Не получив удовлетворительного ответа, я решил выяснить это и предпринял соответствующие шаги. Первым делом я узнал от Роджера Морленда, который, как вы помните, свидетельствовал против вас в суде, что Уайт и Розанна Мур приплыли в Сидней на пароходе «Джон Элдер» примерно год назад как мистер и миссис Уайт. Не стоит говорить, что они не посчитали необходимым официально заключать брак, поскольку подобные узы в дальнейшем могли представлять определенное неудобство. Морленд ничего не знал о Розанне Мур и посоветовал мне отказаться от поисков, поскольку она приплыла из Лондона, а найти кого-то, кто знал ее там, будет очень трудно. Тем не менее я телеграфировал домой[22] своему другу, который занимается чем-то вроде частного сыска: «Узнайте имя и все, что удастся, о женщине, которая 21 августа 18** года отплыла из Англии на пароходе „Джон Элдер“ как жена Оливера Уайта». Mirabile dictu[23], но он узнал о ней все. Лондон — это гигантский людской водоворот, и вы знаете это, поэтому должны признать, что мой друг умен. Впрочем, похоже, что задание, которое я перед ним поставил, оказалось проще, чем он ожидал, поскольку так называемая миссис Уайт была личностью по-своему знаменитой. Она работала актрисой бурлеска в лондонском театре «Фриволити», и ее как красивую женщину фотографировали бесчисленное количество раз. Как следствие, когда она по недоумию поднялась вместе с Уайтом на судно выбирать каюту, в ней незамедлительно узнали Розанну, более известную как Музетта Фриволи. Почему она сбежала с Уайтом — не могу сказать. В вопросе понимания мужчинами женщин я отсылаю вас к соответствующему высказыванию Бальзака. Быть может, Музетта устала от Сент-Джонс-Вуда и ужинов с шампанским и соскучилась по чистому воздуху родных краев. Ах, у вас распахнулись глаза, вы удивлены! Хотя, если подумать, то нет, потому что она сама рассказала вам, что родилась в Сиднее и, покорив мельбурнские театры, уехала домой в 1858. Почему же она решила оставить аплодирующую публику и сытую жизнь в Мельбурне? Вы это тоже знаете. Она сбежала с молодым богатым скваттером, который оказался в то время в Мельбурне и у которого денег было больше, чем совести. Похоже, побеги были ее слабостью. Но мне непонятно, почему в этот раз она решила бежать с Уайтом. Он не был богат и красавцем его не назовешь, видного положения он не занимал, к тому же имел скверный характер. Откуда мне известны все эти особенности характера мистера Уайта? Все очень просто: мой всеведущий друг разузнал их. Мистер Оливер Уайт был сыном лондонского портного, его отец, скопив состояньице, ушел на покой и в конце концов повторил судьбу всего плотского. Его сын, оказавшись при деньгах и имея вкус к развлечениям, продал мастерскую покойного отца, узнал, что его предки попали в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем — я думаю, Гланвилль дю Уайт помог расшить гобелен из Байе, — и сделался завсегдатаем «Фриволи». Подобно остальной золотой молодежи он поклонялся утопающему в газовых огнях храму Музетты, и умилостивленная его фимиамом богиня, бросив остальных почитателей, сбежала с удачливым мистером Уайтом. Пока что в этой истории ничто не указывает на мотивы убийства. Мужчины не совершают преступлений ради отношений с такими женщинами, как Музетта, разве что какому-нибудь испорченному юноше понадобятся деньги, чтобы украсить свое божество драгоценностями. Карьера Музетты в Лондоне не выходила за пределы полусвета, и, насколько я знаю, никто не был влюблен столь сильно, чтобы ради нее пойти на преступление. Но нам это только на руку. Значит, мотив убийства нужно искать в Австралии. Уайт почти все свои деньги растратил в Англии, и Музетта с любовником попали в Сидней практически с пустыми карманами. Однако они по-эпикурейски находили удовольствие в том малом, что имели, и вскоре перебрались в Мельбурн, где остановились во второразрядной гостинице. Должен сказать, что Музетта страдала пороком, достаточно распространенным — склонностью к выпивке. Она любила шампанское и пила его, не зная меры. И вот, прибыв в Мельбурн и обнаружив, что выросло новое поколение людей, которые слыхом не слыхивали о Музетте, она принялась топить горе в шипучем бокале и после очередной ссоры с мистером Уайтом ушла любоваться ночным Мельбурном — зрелищем, несомненно, ей знакомым. Что привело ее на Литл-Берк-стрит, я не знаю. Возможно, она заблудилась, возможно, это был ее любимый маршрут в былые дни — как бы то ни было, в этом неприглядном месте ее, мертвецки пьяную, нашла Сал Роулинс. Об этом я знаю, потому что Сал сама мне рассказала. Она поступила как добрый самаритянин: отвела ее в грязную каморку, которую называла домом, и там Розанна Мур серьезно заболела. Уайт искал ее и в конце концов нашел, но оказалось, что она слишком слаба, чтобы ее оттуда забрать. Полагаю, он был только рад отделаться от этой обузы, поэтому вернулся в свою квартиру на Сент-Килда, которую, судя по словам домовладелицы, уже занимал какое-то время, пока Розанна Мур продолжала уничтожать себя выпивкой в какой-то тихой гостинице. Однако он не разрывает отношений с умирающей женщиной, и однажды ночью его убивают в хэнсоме; той же ночью Розанна Мур умирает. Казалось бы, на этом все нити обрываются, но нет — перед смертью Розанна вызывает из клуба Брайана Фицджеральда и сообщает ему тайну, которую он отныне хранит в своем сердце. У автора этого письма есть версия — вздорная, если хотите! — что тайна, переданная Брайану Фицджеральду, объясняет загадку смерти Оливера Уайта. Итак, достаточно ли я узнал сам, без вашей помощи? Продолжаете ли вы отказываться рассказать остальное? Я не говорю, что вам известно, кто убил Уайта, — я хочу сказать, что вам известно достаточно для того, чтобы установить убийцу. Если вы доверитесь мне — так будет лучше и для вашей совести, и для вашего душевного покоя, если же нет… Что ж, я узнаю это без вас. Я заинтересовался и продолжаю интересоваться этим делом. Я дал слово передать в руки правосудия убийцу, поэтому в последний раз призываю вас рассказать, что вам известно. Если откажетесь, я займусь поисками, узнаю все о жизни Розанны Мур до ее отплытия в Австралию в 1858 году и рано или поздно открою тайну, которая ведет к убийце Оливера Уайта. Если существует какая-то серьезная причина для того, чтобы я молчал, — возможно, я приму вашу позицию и откажусь от этого дела. Но если я узнаю все сам, убийце Оливера Уайта не стоит ждать от меня пощады. Так что обдумайте мои слова. Если до конца следующей недели от вас не поступит ответа, я буду считать ваше решение окончательным и продолжу поиски самостоятельно. Уверен, мой дорогой Фицджеральд, это письмо показалось вам слишком долгим, несмотря на интересную историю, которую оно содержит, поэтому я вас пожалею и на этом закончу. Передавайте привет мисс Фретлби и ее отцу. Всего наилучшего, искренне ваш,

Дункан Калтон.

Дочитав последний плотно исписанный лист, Фицджеральд выронил письмо и, откинувшись на спинку кресла, уставился невидящим взглядом на первые отблески зари за окном. Через несколько мгновений он очнулся, налил себе бренди и быстро выпил. Потом закурил сигару и шагнул за дверь в свежую красоту рассвета. Кровавое свечение на востоке предвещало скорый восход солнца, и уже раздавался щебет невидимых в деревьях просыпающихся птиц. Но Брайан не замечал красоты начинающегося дня, он думал о письме Калтона.

— Больше я ничего не могу сделать, — наконец горько вымолвил он, прислонясь к стене дома. — Есть только один способ остановить Калтона. Я должен рассказать ему все. Бедная Мадж! Бедная Мадж!

Легкий ветерок зашуршал листьями на деревьях, небо на востоке загорелось красным огнем, и солнце, вспыхнув, выглянуло из-за края необъятной равнины. Теплые желтые лучи легко коснулись головы Брайана, и он, развернувшись, как огнепоклонник, протянул руки к великому светилу.

— Я принимаю знамение рассвета, — крикнул он, — ради ее жизни и моей!

ГЛАВА 25

Что сказал доктор Чинстон

Решение это сложилось твердо, и Брайан, не теряя времени, в тот же день поскакал к Мадж, чтобы сообщить ей об отъезде.

Слуга сказал, что она в саду, поэтому он отправился туда и, руководствуясь шумом голосов и смехом прелестных женщин, вскоре вышел на площадку для тенниса. Мадж и ее гости сидели в тени высокого вяза, увлеченно наблюдая за поединком между Ролстоном и Петерсоном, которые оба были превосходными игроками. Брайан облегченно вздохнул, обнаружив, что мистер Фретлби отсутствует, — он остался в доме, чтобы написать несколько писем и поговорить с мистером Валпи. Мадж заметила жениха, который, сняв шляпу, шел по садовой дорожке, и бросилась к нему.

— Как хорошо, что ты пришел! — счастливо произнесла она, беря его за руку. — Сегодня такая жара.

— Да, даже в тени что-то ужасное, — подтвердила юная миссис Ролстон и со смехом раскрыла зонтик.

— Прошу прощения, но мне так не кажется, — ответил Фицджеральд, поклонившись и выразительно глядя на очаровательную компанию под деревом.

Миссис Ролстон покраснела и покачала головой.

— Оно и понятно, вы же из Ирландии, мистер Фицджеральд, — сказала она, снова усаживаясь. — Вы заставляете Мадж ревновать.

— Еще как! — рассмеялась Мадж. — Я пожалуюсь мистеру Ролстону, Брайан, если ты будешь делать такие галантные замечания.

— А вот и он, — ответил ее возлюбленный.

Ролстон и Петерсон, закончив игру, направлялись к компании под деревом. Хотя они и были во фланелевых теннисных костюмах, оба выглядели разгоряченными, и, отбросив ракетку, мистер Ролстон с облегченным вздохом плюхнулся в кресло.

— Слава богу, что это закончилось и я выиграл, — сказал он, вытирая вспотевший лоб. — Рабы на галерах так не трудились, как мы, несчастные, пока вы тут бездельничали sub tegmine fagi[24].

— Что это означает? — лениво поинтересовалась его жена.

— Что зрителям лучше видно игру, — с вызовом ответил Ролстон.

— Я бы назвал это вольным переводом, — рассмеялся Петерсон. — Миссис Ролстон просто обязана вас чем-то вознаградить за новый авторский перевод Вергилия.

— Тогда пусть меня вознаградят чем-то со льдом, — произнес Ролстон, растянувшись во весь рост на траве и устремив взор на небесную синеву, которая просматривалась сквозь листву. — Люблю, когда мое «что-то» со льдом.

— Так и будет! — рассмеялась Мадж, протягивая ему стакан с шипящей золотистой жидкостью, в котором мелодично позвякивали кусочек льда.

— Не только для него так будет, — жизнерадостно сообщил Петерсон, получив такую же порцию, и продекламировал: — «Будет так в армии, будет так во флоте, будет так в университете».

— И все мы скажем так, — закончил Ролстон и протянул пустой стакан за добавкой. — Еще, пожалуйста. Фу, это какое-то пекло…

— Что, напиток? — хихикнула Джулия.

— Нет, день, — ответил Феликс, скорчив в ее сторону рожицу. — В такой день хочется последовать совету Сидни Смита снять с себя кожу, чтобы ветер свистел сквозь кости.

— При таком-то раскаленном ветре? — рассудительно заметил Петерсон. — Боюсь, скоро они превратятся в вареные кости.

— Молчите, ветреный вы наш! — воскликнул Феликс, бросив в него шляпой. — Или я вытащу вас на солнцепек и заставлю сыграть еще одну партию.

— Только не я, — спокойно возразил Петерсон. — Я не саламандра и еще не привык к вашему климату. К тому же даже в теннисе нужно знать меру.

И повернувшись спиной к Ролстону, он заговорил с Джулией Фезеруэйт.

Тем временем Мадж и ее возлюбленный, решив не слушать этот легкомысленный разговор, медленно шли к дому, и Брайан рассказывал ей о предстоящем отъезде, не объясняя причин.

— Вчера вечером я получил письмо, — сказал он, глядя в сторону, — речь идет об одном важном деле. Мне нужно срочно уезжать.

— Думаю, мы скоро тоже уедем, — задумчиво произнесла Мадж. — Папа хочет уехать в конце недели.

— Почему?

— Откуда мне знать? Ему не сидится на месте. Он говорит, что остаток жизни будет бездельничать и путешествовать по миру.

В голове Фицджеральда промелькнула строчка из Книги Бытия, которая показалась ему очень уместной: «Ты будешь изгнанником и скитальцем на земле».

— У всех рано или поздно случаются приступы непоседливости, — как бы между прочим заметил Брайан. — К слову, — с нервным смешком добавил он, — похоже, то же случилось и со мной.

— Это напомнило мне, что вчера сказал доктор Чинстон, — ответила она. — Мы живем в беспокойную эпоху, электричество и пар сделали нашу жизнь богемной.

— Ах, Богемия, чудесное место, — рассеянно обронил Брайан, нечаянно процитировав Теккерея. — Но все мы под конец жизни туда забредаем.

— В таком случае у нас еще есть время, — рассмеявшись, сказала Мадж, когда они входили в гостиную, после жары и сияния снаружи казавшуюся особенно прохладной и темной.

При их появлении мистер Фретлби поднялся из кресла у окна.

— A-а, Фицджеральд! — радушно воскликнул он. — Рад вас видеть.

Брайан неохотно пожал протянутую руку.

— Я пришел попрощаться на несколько дней.

— Возвращаетесь в город? — поинтересовался мистер Фретлби, усаживаясь обратно и поигрывая цепочкой от часов. — Но разумно ли бросать раздолье природы и чистый воздух ради пыльного, душного Мельбурна?

— Мадж говорила, что вы тоже возвращаетесь, — заметил Брайан, лениво поправляя цветы в вазе на столе.

— Это зависит от обстоятельств. Могу вернуться, могу и не вернуться. Полагаю, вы едете по делу?

— Да. Калтон…

Брайан осекся и досадливо прикусил губу — упоминать адвоката он не собирался.

— Что?

Мистер Фретлби подался вперед и внимательно посмотрел на Брайана.

— …хочет видеть меня по одному делу, — неловко закончил тот.

— Связанному с продажей фермы, надо полагать, — произнес Фретлби, не отрывая от Брайана глаз. — Лучшего человека и не найти. У Калтона хорошая деловая хватка.

— Такая хорошая, что не отделаешься, — проворчал Фицджеральд.

— Почему вы так говорите?

— Да так, — поспешил ответить Фицджеральд.

И тут взгляды мужчин встретились. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, и за это короткое время у обоих в мыслях промелькнуло одно имя: Розанна Мур. Первым опустил глаза мистер Фретлби.

— Что ж, — сказал он, вставая и протягивая руку, — если задержитесь в городе недели на две, загляните на Сент-Килда, скорее всего, застанете там нас.

Брайан молча кивнул и проводил взглядом Фретлби, который, взяв шляпу, вышел на веранду, а оттуда на раскаленное солнце.

— Он знает, — прошептал молодой человек.

Мадж неслышно подошла сзади и обвила его руками.

— Знает что, сэр? Что вы ужасно голодны и хотите перекусить, прежде чем покинуть нас?

— Я не голоден, — сказал Брайан, когда они вместе направились к двери.

— Глупости! — обронила Мадж, заботливая, как любая женщина. — Я не позволю тебе появиться в Мельбурне таким бледным и несчастным, а то там подумают, что я тебя отвергла. Идемте, сэр. Нет, — строго произнесла она, подняв руки, когда он попытался поцеловать ее. — Сначала дело, удовольствия потом.

И, рассмеявшись, они вошли в столовую.

Марк Фретлби шел в сторону теннисной площадки, думая о том, что увидел в глазах Брайана. На палящем солнце его била дрожь.

— Словно могильным холодом повеяло, — пробормотал он с усмешкой. — Что-то я становлюсь суеверным. И все же… Он знает, он знает!

— Прошу, сэр! — воскликнул Феликс, заметив его. — Ракетка ждет вас!

Фретлби вздрогнул и увидел, что находится у теннисной площадки, а Феликс с сигарой в зубах стоит рядом с ним.

Усилием воли заставив себя отвлечься от мыслей, он похлопал молодого человека по плечу.

— Вы что же, — натужно рассмеялся он, — полагаете, что я стану играть в теннис в такой день? Да вы с ума сошли!

— Вы хотите сказать, я перегрелся, — ответил невозмутимый Ролстон, выпуская облачко дыма.

— Предвзятое заключение, — произнес подошедший к ним доктор Чинстон.

— Очаровательный роман, — подала голос Джулия, услышав последнюю фразу.

— Что? — озадаченно переспросил Петерсон.

— Книга Хоуэллса, «Предвзятое заключение», — смущенно пояснила Джулия. — Разве вы не о ней говорили?

— Боюсь, разговор становится несколько бессвязным, — вздохнул Феликс. — Сегодня мы все слегка обезумели.

— Говорите о себе, — возмутился Чинстон. — Я нормален, как любой другой человек.

— Вот именно, — ровным голосом подтвердил Ролстон. — Я об этом и говорю. И вы как доктор должны знать, что каждый мужчина, как и каждая женщина, в этом мире в той или иной степени безумен.

— Факты, пожалуйста, — улыбнулся Чинстон.

— А факты налицо, — невозмутимо произнес Феликс, кивнув на компанию. — Они все, каждый по- своему, немного не в себе.

Сказанное вызвало шквал возмущенных протестов, но после все рассмеялись над удивительной манерой мистера Ролстона вести спор.

— Если вы будете так продолжать и в парламенте, — сказал Фретлби, — по крайней мере, там не будет скучно.

— Там всегда будет скучно, пока они не начнут принимать дам, — заметил Петерсон, выразительно взглянув на Джулию.

— Тогда это будет парламент любви, — сухо проронил доктор. — И не в возвышенном смысле.

Фретлби взял его под локоть.

— Доктор, не могли бы вы пройти в мой кабинет? — сказал он, когда они шли к дому. — Я хочу, чтобы вы меня осмотрели.

— Вы плохо себя чувствуете? — спросил доктор.

— Не в последнее время, — ответил Фретлби. — Но, боюсь, у меня больное сердце.

Доктор внимательно посмотрел на него и покачал головой.

— Вздор, — произнес он без тени тревоги в голосе. — Многие люди думают, что у них больное сердце, но в девяти случаях из десяти это всего лишь воображение. Другое дело, — шутливо прибавил он, — когда пациентом оказывается молодой человек.

— Значит, вы полагаете, что в этом отношении мне бояться нечего, — сказал Фретлби, когда они уже входили в кабинет. — А что вы думаете насчет заявления Ролстона, что все люди безумны?

— Это было забавно, — ответил Чинстон, усаживаясь. Фретлби тоже сел. — Вот все, что я могу сказать об этом, хотя стоит заметить, что в мире гораздо больше сумасшедших, чем люди думают.

— В самом деле?

— Да. Помните ужасную историю у Диккенса в «Записках Пиквикского клуба» про сумасшедшего, который знал, что он сумасшедший, но успешно скрывал это годами? Я думаю, таких людей много; людей, жизнь которых — одна долгая борьба с безумием, но которые все же едят, пьют, разговаривают и ходят среди обычных людей с радостным и беззаботным видом.

— Поразительно.

— Половина убийств и самоубийств совершается в приступе безумия, — продолжил Чинстон, — а если человек что-то вынашивает в душе, зачатки сумасшествия рано или поздно прорастут. Впрочем, конечно же, бывают случаи, когда вменяемый человек совершает убийство под влиянием секундного порыва, но таких людей я считаю временно утратившими рассудок, хотя, опять же, убийство может быть задумано и осуществлено самым хладнокровным образом.

— А в последнем случае, — не глядя на доктора и вертя в пальцах нож для бумаг, спросил Фретлби, — вы тоже считаете убийцу сумасшедшим?

— Да, — прямо ответил доктор. — Он так же безумен, как умалишенный, который убивает, веря, что исполняет божью волю… Только его безумие последовательно. К примеру, я считаю, что убийство в хэнсоме, к которому вы имели отношение…

— Я не имел к нему никакого отношения, — резко прервал его Фретлби, бледнея от ярости.

— Прошу прощения, — спокойно произнес Чин- сон, — оговорился. Я думал о Фицджеральде. Так вот, я считаю, что это преступление было спланировано заранее и что человек, его совершивший, был душевнобольным. Сейчас он, несомненно, гуляет на свободе и ведет себя не менее разумно, чем вы или я, но зерно безумия сидит в нем, и рано или поздно он снова пойдет на преступление.

— Откуда вы знаете, что оно было спланировано? — отрывисто спросил Фретлби.

— Это очевидно, — ответил доктор. — В ту ночь за Уайтом следили, и когда Фицджеральд ушел, убийца, одетый так же, как он, был готов занять его место.

— Это ни о чем не говорит, — возразил Фретлби, внимательно глядя на собеседника. — В Мельбурне десятки мужчин носят вечерние костюмы со светлыми легкими пальто и мягкими шляпами… Да я и сам часто так одеваюсь.

— Совпадение возможно, — уверенно произнес доктор, — но использование хлороформа снимает все сомнения. Люди обычно не носят с собой хлороформ.

— Пожалуй, — согласился миллионер, и на этом разговор закончился.

Чинстон осмотрел Марка Фретлби, и когда закончил, лицо его было очень серьезно, хотя он и посмеялся над страхами пациента.

— Вы здоровы, — приподнятым тоном сообщил он. — Сердце слабовато, больше ничего. — И значительно прибавил: — Только старайтесь не волноваться… Старайтесь не волноваться.

Когда Фретлби надевал пиджак, раздался стук в дверь, и вошла Мадж.

— Брайан уехал, — начала она. — Ой, извините, доктор… Папа заболел? — спросила она, вдруг испугавшись.

— Нет, дитя мое, — поспешил успокоить ее отец. — Со мной все в порядке. Я думал, что-то с сердцем, но оказалось, что нет.

— Совершенно здоровое сердце, — подтвердил доктор. — Все хорошо… Только избегайте волнения.

Но когда Фретлби вышел, Мадж, не сводившая глаз с доктора, заметила, как посерьезнело его лицо.

— Что-то не так? — спросила она, коснувшись его руки, когда они на секунду задержались у двери.

— Нет-нет! — поспешно ответил тот.

— Я же вижу! — настойчиво произнесла она. — Скажите даже самое страшное, мне лучше знать.

Доктор в сомнении посмотрел на Мадж и положил руку ей на плечо.

— Милая барышня, — серьезно начал он, — я расскажу вам то, что не осмелился сказать вашему отцу.

— Что? — выдохнула она, бледнея.

— У него сердце не здоровое.

— Это очень опасно?

— Да, очень опасно. Любое неожиданное потрясение…

Доктор колебался.

— Да?

— …может его убить.

— О боже!

ГЛАВА 26

У Килсипа имеется собственная версия

Мистер Калтон читал в своем кабинете только что полученное письмо от Фицджеральда, и судя по довольной улыбке, послание его обрадовало.

Я верю, — писал Брайан, — что теперь, взявшись за это дело, вы не отступитесь, пока не узнаете все, поэтому хочу положить конец неопределенности. Я встречусь с вами и все расскажу. Вы были правы, предполагая, что мне известно нечто, способное помочь найти убийцу Уайта, но когда я открою вам причину своего молчания, уверен, вы не станете меня винить. Имейте в виду, я не знаю, кто совершил это убийство, но у меня есть подозрения, очень сильные подозрения, и я бы очень хотел, чтобы Розанна Мур умерла, не успев открыть мне то, что открыла. Однако я расскажу все и предоставлю вам судить, имел ли я право скрывать то, что услышал от нее. Я зайду к вам на следующей неделе, и вы узнаете все, что сообщила мне Розанна Мур, но узнав, вы пожалеете меня.

«Очень интересно, — подумал Калтон и, положив письмо на стол, откинулся на спинку. — Может, Фицджеральд расскажет, что он сам убил Уайта, а Сал Роулинс дала ложные показания, чтобы спасти его? Нет, что за вздор! Она бы не ждала до последнего и вернулась бы раньше, чтобы не рисковать его головой. Впрочем, хоть я и завел себе правило ничему не удивляться, чувствую, что рассказ Брайана Фицджеральда не просто удивит, а поразит меня. Никогда еще я не сталкивался с таким необычным делом, и судя по всему, до его окончания еще очень далеко».

— В конце концов, — произнес мистер Калтон вслух, — истина причудливее вымысла.

Тут в дверь постучали, а после приглашения войти она отворилась, и в комнату проскользнул Килсип.

— Вы не заняты, сэр? — тихим мягким голосом спросил он.

— Нет, — ответил Калтон. — Входите, входите.

Килсип осторожно прикрыл дверь, своей обычной кошачьей походкой бесшумно подошел к столу, сел напротив Кантона и, положив шляпу, пристально посмотрел на адвоката.

— Итак, Килсип, — сказал Калтон, позевывая и теребя часовую цепочку, — есть новости?

— Не то чтобы что-то совсем новое… — промурлыкал сыщик, потирая руки.

— «Ничто не ново, ничто не истинно и не важно», — процитировал Калтон Эмерсона. — И о чем вы хотели со мной поговорить?

— Об убийстве в хэнсоме, — негромко ответил сыщик.

— Проклятье! — воскликнул Калтон, на миг позабыв о профессиональном чувстве собственного достоинства. — И вы выяснили, кто это сделал?

— Нет, — грустно произнес Килсип, — но у меня есть предположение.

— У Горби тоже было, — сухо заметил Калтон. — И все закончилось пшиком. Доказательства у вас есть?

— Пока нет.

— То есть вы собираетесь их раздобыть?

— Если получится.

— «В если большая сила», — снова процитировал Калтон, беря карандаш и что-то рисуя на промокательной бумаге. — И на кого указывает ваше подозрение?

— Ага… — осторожно произнес мистер Килсип.

— Не знаю такого, — с прохладцей ответил адвокат. — А фамилия Жулик, надо полагать. Черт возьми, кого вы подозреваете?

Килсип посмотрел по сторонам, как будто удостоверяясь, что они одни, и театральным шепотом произнес:

— Роджера Морленда!

— Это тот молодой человек, который давал показания о том, как Уайт напился?

Килсип кивнул.

— И как вы связываете его с преступлением?

— Помните, как оба извозчика, Ройстон и Ранкин, на допросе утверждали, что у человека, который ехал с Уайтом, на указательном пальце правой руки было бриллиантовое кольцо?

— Ну и что? В Мельбурне чуть ли не каждый второй носит бриллиантовое кольцо.

— Но не на указательном пальце правой руки.

— О! А Морленд так носит кольцо?

— Да!

— Простое совпадение. Это все ваши доказательства?

— Пока все.

— Довольно слабые, — насмешливо бросил Калтон.

— Из самых слабых доказательств может свиться веревка для виселицы, — нравоучительно промолвил Килсип.

— Морленд все достаточно ясно рассказал. — Калтон встал и принялся ходить по комнате. — Он встретил Уайта, они вместе выпили. Уайт ушел из трактира, Морленд остался и вскоре тоже вышел с его пальто, которое тот забыл, а потом кто-то выхватил пальто у него из рук.

— В самом деле? — произнес Килсип.

— Так говорит Морленд, — сказал Калтон, остановившись. — Вы полагаете, что Морленд был не настолько пьян, как утверждает, и что, выйдя из трактира, он надел пальто Уайта и сел в кеб вместе с ним?

— Это моя версия.

— Любопытная версия, — сказал адвокат. — Но зачем Морленду убивать Уайта? Где мотив?

— Бумаги.

— Тьфу ты, еще одна идея Горби! — раздраженно воскликнул Калтон. — Откуда вы знаете, что там вообще были какие-то бумаги?

В действительности Калтон до разговора с Фицджеральдом просто не хотел, чтобы Килсип узнал, что Уайт действительно имел при себе бумаги.

— И еще одно. — Калтон снова зашагал по комнате. — Если ваша версия верна, в чем я сомневаюсь, что стало с пальто Уайта? Оно у Морленда?

— Нет, — решительно ответил сыщик.

— Кажется, в этом вы совершенно уверены, — секунду помолчав, заметил адвокат. — Вы спрашивали об этом у Морленда?

На бледном лице Килсипа появилось укоризненное выражение.

— Я думал, вы обо мне лучшего мнения, мистер Калтон, — сказал он, с трудом выдавливая улыбку. — Спрашивать Морленда? Нет!

— Тогда как вы узнали?

— Морленд служит барменом в трактире «Кенгуру».

— Барменом… — повторил Калтон. — А он представлялся джентльменом с состоянием. Проклятье, но одно это доказывает, что у него не было мотива для убийства Уайта. Морленд, можно сказать, жил за счет Уайта. Так что могло заставить его убить курицу, несущую золотые яйца, и сделаться барменом? Чушь!

— Может быть, вы и правы, — сердито промолвил Килсип, — и если Горби допускает ошибки, я не строю из себя непогрешимого. Во всяком случае, когда я увидел Морленда в баре, у него на указательном пальце правой руки было серебряное кольцо.

— Серебряное — это не бриллиантовое.

— Нет, но это показывает, что он имеет привычку носить кольцо именно на этом пальце. Увидев это, я решил осмотреть его комнату. Пока его не было, я ее обыскал и…

— Ничего не нашли.

Килсип кивнул.

— И ваш карточный домик рассыпался, — шутливо сказал Калтон. — Ваша версия нелепа. Морленд не больше убийца Уайта, чем я. Да и вообще, он в ту ночь был слишком пьян, чтобы сделать что-то подобное.

— Гм… Это он так говорит.

— Люди не оговаривают себя просто так, без причины.

— Он подверг себя меньшей опасности, чтобы избежать большей, — спокойно произнес Килсип. — Я уверен, что в ту ночь Морленд не был пьян. Он так сказал только для того, чтобы ему не задавали неудобных вопросов насчет его перемещений. Поверьте, он знает больше, чем говорит.

— И что вы намерены предпринять?

— Для начала займусь поисками пальто.

— A-а, так вы думаете, что он его спрятал?

— Я уверен в этом. Моя версия такова: когда Морленд вышел из кэба на Паулетт-стрит…

— Но ведь это был не он! — начиная злиться, воскликнул Калтон.

— Предположим, что это был он, — ничуть не смущаясь, продолжил Килсип. — Оставив кэб, он пошел по Паулетт-стрит, свернул налево по Джордж-стрит и вернулся в город через Фицрой-гарденс. Потом, понимая, что пальто — вещь приметная, выбросил его или, скорее, спрятал, и вышел из сада в…

— В вечернем костюме он стал еще более приметным, чем в пальто.

— Он не был в вечернем костюме, — возразил Килсип.

— Да, не был, — сказал Калтон, вспоминая допрос на суде. — Еще один удар по вашей версии. Убийца был в вечернем костюме — об этом говорил извозчик.

— Да. Он видел мистера Фицджеральда в вечернем костюме за несколько минут до этого и решил, что в кэб с Уайтом сел тот же человек.

— Хорошо, и что?

— Если помните, у второго человека пальто было застегнуто на все пуговицы. На Морленде были темные брюки — во всяком случае, я так предполагаю, — и при наглухо застегнутом пальто извозчику было очень легко ошибиться и решить, что это мистер Фицджеральд.

— Это уже звучит убедительнее, — задумчиво промолвил Калдон. — И что вы собираетесь делать?

— Искать пальто в Фицрой-гарденс.

— Пф… Бесполезное занятие!

— Возможно, — сказал Калтон, вставая.

— И когда я увижу вас снова? — поинтересовался Калтон.

— Сегодня, — ответил сыщик, остановившись у двери. — Да, чуть не забыл, матушка Побируха хочет поговорить с вами.

— Зачем? Что случилось?

— Она умирает и хочет открыть вам какую-то тайну.

— Розанна Мур! О господи! — прошептал Калтон. — Она расскажет что-то о ней. Что ж, нужно разобраться. Хорошо, буду ждать вас здесь в восемь.

— Прекрасно, сэр!

И сыщик выскользнул из кабинета.

«Неужели старухе что-то известно? — подумал Калтон, усаживаясь на место. — Она могла подслушать разговор между Уайтом и его любовницей, а теперь хочет этим поделиться. Что ж, боюсь, когда Фицджеральд соберется сознаваться, я уже и так буду все знать».

ГЛАВА 27

Матушка Побируха оставляет земное поприще

Верный своему слову, Килсип вернулся в кабинет Калтона ровно в восемь, чтобы провести его по грязному лабиринту городских трущоб. Адвокат ждал его с большим нетерпением. Дело в том, что Калтон вбил себе в голову, что в основе всего этого дела находится Розанна Мур, и каждая вновь обнаруженная улика только укрепляла его в этой уверенности. Умирая, Розанна Мур, вероятно, призналась матушке Побирухе в чем-то, что могло намекнуть на имя убийцы, и у адвоката возникло сильное подозрение, что старая ведьма получила деньги за молчание. Несколько раз Калтон собирался сходить к ней и попытаться выудить эту тайну… если, конечно, она ее знала, но теперь, похоже, сама судьба сыграет ему на руку. Добровольное признание заслуживает куда большего доверия, чем какие-то обрывки, вырванные под нажимом. К приходу Килсипа Калтон уже сидел как на иголках.

— Думаю, нам лучше поспешить, — сказал он, закуривая сигару. — Старуха может испустить дух в любую минуту.

— Может, — с сомнением в голосе согласился Кил- сип. — Но я не удивлюсь, если она поправится. У таких старух бывает по девять жизней, как у кошек.

— Может быть, — ответил Калтон, когда они вышли на ярко освещенную улицу. — У нее исключительно кошачья натура. Но скажите, — продолжил он, — что с ней? Возраст?

— Отчасти. Еще, я думаю, выпивка, — ответил Килсип. — К тому же она живет не в самой здоровой обстановке. Да и скверные привычки наверняка ее подточили.

— Надеюсь, ничего заразного! — содрогнувшись, воскликнул адвокат, когда они смешались с толпой на Берк-стрит.

— Не знаю, сэр, я не доктор, — невозмутимо ответил сыщик.

— О… — разволновался Калтон.

— Все будет хорошо, сэр, — заверил его Килсип. — Я бывал там дюжину раз, и со мной ничего не случилось.

— И слава богу, — сказал адвокат, — но может хватить одного раза, чтобы подцепить что-нибудь.

— Поверьте, сэр, это просто возраст и выпивка.

— Ее врач смотрел?

— Она не подпускает к себе врачей. Сама лечится.

— Джином, надо полагать? Хм, это еще более неприятная штука, чем ее обычные лекарства.

Вскоре они оказались на Литл-Берк-стрит и, пройдя по нескольким узким и темным переулкам, к этому времени уже более-менее знакомым Калтону, очутились у логова матушки Побирухи.

Поднявшись по шатким ступеням, которые скрипели и стонали под их ногами, они нашли хозяйку на лежанке в углу.

За столом при тусклом свете сальной свечи черноволосая девочка играла в карты с какой-то неопрятного вида девицей.

Когда сыщик и адвокат вошли, обе вскочили, и девочка с угрюмым видом подтолкнула к мистеру Калтону кособокий стул, а девица поплелась в дальний угол и свернулась там по-собачьи. Шум вырвал старуху из беспокойного сна, и она села на лежанке, собрав вокруг себя кучу тряпья, заменявшего одеяло. Вид у нее был такой жуткий, что Калтон невольно поежился. Ее длинные седые волосы спутанными снежными комьями падали на плечи, сухое морщинистое лицо с крючковатым носом и черными бусинками мышиных глаз, казалось, было выдвинуто вперед, а тощие руки, голые до плеч, дергались из стороны в сторону, когда она цеплялась похожими на паучьи лапы пальцами за свою постель. Рядом валялись прямоугольная бутылка и треснутая чашка, наполнив которую, матушка Побируха с жадностью выпила.

Это вызвало приступ кашля, и он продолжался до тех пор, пока девочка хорошенько не встряхнула ее и не забрала чашку.

— Жадная скотина, — проворчало милое дитя, заглядывая в чашку. — Все выдула!

— Ага, — пробормотала старуха, и прикрыв дрожащей рукой глаза, посмотрела на Калтона и сыщика. — Лиза, кто это?

— Полицейский и расфуфыренный, — ответила Лиза. — Пришли проверить, окочурилась ты уже или еще нет.

— Я еще не померла, паршивка, — неожиданно энергично прорычала карга, — и если я встану, ты сама у меня окочуришься!

Девчонка презрительно захохотала, и Килсип шагнул вперед.

— Ну-ка прекрати! — скомандовал он, беря Лизу за худенькое плечико, и подтолкнул ее в угол, где скрючившись сидела неопрятная девица. — Оставайся там, пока я не разрешу выйти.

Лиза откинула на спину спутанные черные волосы и хотела дать достойный ответ, но вторая девушка, которая была старше и умнее, схватила ее за руку и рывком усадила рядом с собой.

Калтон тем временем повернулся к старухе.

— Вы хотели меня видеть? — вежливо спросил он, ибо, несмотря на все отвращение, которое вызывала матушка Побируха, она все-таки была женщиной, к тому же умирающей.

— Да, чтоб вам пусто было! — прокаркала та, падая на спину и подтягивая засаленное покрывало под самое горло. — А вы не священник? — вдруг подозрительно спросила она.

— Нет, я адвокат.

— Не нужны мне тут священники! — зло проворчала старая женщина. — Я не собираюсь помирать, чтоб вам пусто было! Я буду здоровой и сильной и еще посмеюсь над этой болячкой.

— Боюсь, сами вы не поправитесь, — мягко промолвил Калтон, — позвольте мне послать за врачом.

— Не позволю! — взвилась старуха так, будто хотела из последних сил ударить его. — Не дамся я, чтобы мне нутро травили солями и порошками. Мне не нужны ни священники, ни доктора, нет! Я бы и адвоката не звала, но только хочу завещание сделать.

— Смотрите, чтобы часы остались! — крикнула Лиза из угла. — Если отдадите их Сал, я ей глаза повыцарапываю.

— Тихо! — прикрикнул на нее Килсип, и Лиза, шепча проклятия, снова прислонилась к стене.

— Змея неблагодарная, — пожаловалась старуха, когда порядок был восстановлен. — Я выкормила этого бесенка, а теперь она так со мной, чтоб ей пусто было!

— Да, конечно, — нетерпеливо произнес Калтон. — Так о чем вы хотели со мной поговорить?

— Вы так не торопитесь, — сердито проворчала карга, — или я вообще ничего не скажу.

Она явно теряла силы, и видя это, Калтон повернулся к Килсипу и шепнул ему, что нужен врач. Сыщик на клочке бумаги написал записку, отдал ее Лизе и велел отнести по адресу. Вторая девушка встала, взяла Лизу за руку, и они ушли вместе.

— Ушли эти чертовки? — спросила матушка Побируха. — Вот и ладно. Не хочу, чтобы они по всему городу разнесли, что я собираюсь рассказать.

— Я слушаю вас.

Калтон нагнулся к ней.

Старуха выпила еще джину, и это, похоже, придало ей сил, потому что она села на лежанке и быстро заговорила, как будто боялась умереть, не успев поделиться тайной.

— Вы сюда приходили уже, — сказала она, ткнув тощим пальцем в Калтона, — расспрашивали про нее, только я молчала. Она бы не хотела, чтобы я рассказывала. Всегда была гордячкой! Скакала тут, как коза, пока ее мать голодала.

— Мать? Вы мать Розанны Мур?! — ошеломленно воскликнул Калтон.

— Чтоб мне сдохнуть, если я не ее мать! — проскрипела старуха. — Ее несчастный папаша выпивкой себя в могилу загнал, чтоб ему пусто было, и я скоро пойду той же дорогой. Вы не жили в этом городе в старые времена, иначе бы знали ее.

— Розанну?

— Ее, — кивнула матушка Побируха. — Она на сцене выступала, да, и, лопни мои глаза, какой красавицей была! Все хлыщи умирали по ней, а она танцевала на их черных сердцах, чтоб им в аду гореть! Но со мной у нее всегда все ладно было, пока не появился он.

— Кто?

— Он! — вскричала старуха, приподнявшись на локте, и глаза ее яростно загорелись. — Он пришел со своими бриллиантами и золотом и погубил мою бедную девочку. И все эти годы, гадина, из себя святого корчит! Будь он проклят! Проклят!

— О ком это она? — шепнул Калтон Килсипу.

— О ком? — завопила матушка Побируха, чей острый слух уловил вопрос. — О Марке Фретлби, о ком же еще!

— Боже правый!

Калтон потрясенно замер, и даже на непроницаемом лице Килсипа было написано удивление.

— Да, он тогда главным франтом местным был, — продолжила матушка Побируха, — Увязался за моей девочкой, чтоб ему пусто было, погубил ее и оставил голодать с ребенком на руках, как распоследний злодей!

— С ребенком? И как его зовут?

— Тьфу! Как будто вы мою внучку Сал не знаете.

— Сал — дочь Марка Фретлби?

— Да! И она не хуже той, второй, хоть у них и разные матери. О, я видела, как она расхаживает в шелках да атласах, как будто мы — грязь у нее под ногами, а Сал, ее сестра… Чтоб ее!

Выбившись из сил, старуха повалилась на постель, а Калтон ошарашенно застыл, обдумывая поразительное открытие. То, что Розанна Мур оказалась бывшей любовницей Марка Фретлби, его не особенно удивило — в конце концов, миллионер был всего лишь человеком, и его юность проходила не лучше и не хуже, чем у его друзей. Розанна Мур считалась красавицей и явно была из тех женщин, которые в глубине души предпочитают ничем не ограниченную свободу любовницы узам брака. А что касается моральности — сейчас столь многие люди живут в стеклянных домах, что мало кто решается бросить камень. Прегрешения юности никак не повлияли на мнение адвоката о Фретлби, но его поразило то, что миллионер оказался настолько бессердечным и оставил своего ребенка на милость старой ведьмы, каковой была матушка Побируха. Это было так не похоже на того человека, которого он знал, что Калтон задумался, не вздумала ли старуха его обмануть.

— Мистер Фретлби знал, что Сал его дочь? — спросил он.

— Нет! — довольным тоном отрезала матушка Побируха. — Он думал, что она умерла, когда Розанна его отвадила.

— А почему вы не рассказали ему?

— Потому что я хотела разбить его черное сердце! — с ненавистью в голосе ответила старая ведьма. — Она привыкала к жизни на улице, пока ее не отобрали у меня. Если бы ее посадили, я бы пошла к нему и сказала: «Посмотри на свою дочь! Я погубила ее так же, как ты погубил мою».

— У вас нет сердца! — ужаснулся столь жестокому замыслу Калтон. — Вы пожертвовали ради мести невинной девочкой.

— Не собираюсь я слушать ваш проповеди, — угрюмо произнесла старуха. — Я не святая и хотела поквитаться с ним… Он щедро мне заплатил, чтобы я не болтала про свою дочку, и денежки эти здесь. — Она положила руку на подушку. — Все золото, звонкое золото… и мое, чтоб мне пусто было!

Калтон встал. Этот пример того, как низко может пасть человек, вызвал у него отвращение, ему захотелось уйти, но, когда он уже надел шляпу, в комнату вошли девушки с доктором, который кивнул Килсипу, бросил острый, оценивающий взгляд на Калтона и подошел к умирающей. Девушки вернулись в свой угол и стали молча ждать конца. Матушка Побируха повалилась на спину, вцепившись похожей на когтистую лапу рукой в подушку, словно защищая дорогое ей золото, и по лицу ее разлилась мертвенная бледность, указывавшая доктору на то, что конец близок. Он присел рядом с кроватью и поднес свечу к лицу умирающей. Та открыла глаза и вяло пробормотала:

— Ты кто? Проваливай!

Но потом, как видно, она осознала происходящее, потому что вдруг дернулась и издала душераздирающий вой, от которого всех, кто был рядом, бросило в дрожь, таким необычным и жутким был этот звук.

— Мои деньги! — завопила она, сжимая подушку сухими руками. — Мое! Ты их не получишь, чтоб тебе пусто было!

Доктор встал и пожал плечами.

— Нет смысла что-то делать, — сказал он. — Скоро она будет мертва.

Старуха, прикрывавшая собой подушку, услышала последние слова и заплакала.

— Мертва, мертва! Бедная моя Розанна, красавица моя, ты всегда любила свою несчастную мать, пока он не увез тебя, а ты вернулась, чтобы умереть… умереть… О!

Ее голос потерялся в долгом печальном вое. Девушки в углу задрожали и закрыли уши руками, чтобы не слышать его.

— Привести священника? — спросил доктор, склоняясь над кроватью.

Старуха посмотрела на него глазами-пуговками, уже подернутыми туманом смерти, и хриплым шепотом произнесла:

— Зачем?

— Вам осталось жить недолго, — мягко промолвил доктор. — Вы умираете.

Матушка Побируха вскинулась и, исторгнув полный ужаса крик, схватила его за руку.

— Умираю! Умираю… Нет! Нет! — завыла она. — Я не готова умирать… Чтоб мне… Спасите меня… Спасите меня! Я не знаю, куда попаду, спасите… Спасите меня!

Доктор попытался разжать ее руки, но она на удивление цепко держалась за него.

— Это невозможно, — коротко ответил он.

Старуха упала на кровать с криком:

— Я заплачу! Я хорошо заплачу! Отдам все! Все, что у меня есть! Смотрите… смотрите… Здесь соверены!

Разорвав подушку, она вытащила холщовый мешочек и выпустила из него сверкающий ручеек золота. Золото… Золото… Оно раскатилось по кровати, по полу, по углам, но никто не прикоснулся к нему — так приковало всех жуткое зрелище умирающей женщины, цепляющейся за жизнь. Старуха набрала две пригоршни золотых монет и протянула их мужчинам, которые молча стояли у ее ложа, но немощные руки дрогнули, и соверены со звоном посыпались на пол.

— Мое! Мое! — завопила она что было сил. — Отдайте мою жизнь… Золото… Деньги… Будьте прокляты… Я продала за них душу… Спасите меня… Отдайте мне мою жизнь!

И дрожащими руками матушка Побируха попыталась сунуть им золото. Никто не произнес ни слова. Мужчины молча взирали на нее, а девушки в углу обнялись и задрожали от страха.

— Не смотрите на меня! Не надо! — крикнула умирающая и упала прямо на сверкающее золото. — Вы хотите, чтобы я умерла… Но я не умру… Нет! Отдайте мое золото! — Она, всхлипывая, шарила руками по разбросанным соверенам. — Я заберу их с собой… не умру… Бо… Бо… Я ничего не сделала… Я хочу жить… Дайте Библию… Спаси меня, Бо… Проклятье… Бо… Бо…

Она замертво упала на постель.

Тусклый свечной свет отблескивал на сияющем золоте и мертвом лице, обрамленном спутанными совершенно белыми волосами. Трое мужчин с тоской в сердце молча отвернулись, в их ушах все еще звенел крик: «Спаси меня, Бо…»

ГЛАВА 28

Марк Фретлби принимает посетителя

Если верить школьным прописям: «Откладывая дело на завтра, крадешь у себя время». И Брайан познал истину этого выражения. Он провел в городе почти неделю, но так и не сходил к Калтону. Каждое утро — или почти каждое — он просыпался с намерением отправиться прямиком на Чансери-лейн, но ни разу туда не дошел. Он вернулся в съемную квартиру в Ист-Мельбурне и все свое время проводил либо в доме, либо в саду. Когда продажа фермы требовала его присутствия в городе, он ехал на встречу, а после сразу же возвращался обратно. Как это ни странно, друзей Брайан сторонился. Он остро ощущал отголоски своего недавнего пребывания на скамье подсудимых и даже на берегу реки Ярра, куда он ходил довольно часто, его не покидало тяжелое ощущение, что он стал объектом любопытства и что люди оборачивались на него из нездорового желания поглазеть на того, кто чудом избежал виселицы.

Брайан решил сразу после продажи фермы и свадьбы с Мадж уехать из Австралии и никогда больше сюда не возвращаться. Но пока этого не случилось, он не хотел никого видеть и нигде бывать — таким сильным был страх всеобщего внимания. Миссис Сэмпсон, приветствовавшая его возвращение пронзительными радостными криками, в открытую выражала недовольство его решением укрыться в четырех стенах.

— У вас глаза совсем запали, — стрекотал добрый сверчок. — Оно и понятно: дядя моего мужа, который в Коллингуде аптеку имеет и хорошо зарабатывает, всегда говорил, что когда мало кис-ло-ро-да, это он так воздух называл, люди заболевают, и даже аппетит у них пропадает, а вы не едите совсем ничего; но вы же не мотылек, вам-то нужно получше питаться.

— Я совершенно здоров, — рассеянно отвечал Брайан, закуривая сигарету и краем уха слушая оживленную болтовню словоохотливой домовладелицы. — Но если кто-нибудь придет, то говорите, что меня нет. Не хочу, чтобы меня беспокоили по пустякам.

— И Соломон таких мудрых вещей не говорил, — с готовностью откликнулась миссис Сэмпсон. — Он то, конечно, в хорошем здравии был, когда царицу Савскую принимал, а то как же без этого, когда нужно кого-то принять, а говорить не хочется; да у меня и самой такое часто бывает, когда настроения нету; а я слышала, что от этого содовая вода помогает, если с бренди выпить; хотя кто его знает, может, из-за этого как раз наоборот… Провались ты со своим звонком, звонок! — неожиданно закончила она и поспешила к двери, потому что звякнул дверной колокольчик. — У меня от беготни этой вечной уже ноги подкашиваются.

Брайан какое-то время курил, довольный тем, что болтливая хозяйка наконец оставила его, но вскоре услышал, что она снова поднимается по лестнице. Миссис Сэпмсон вошла в комнату с телеграммой для постояльца.

— Надеюсь, там нет плохих новостей, — сказала она, отступая к двери. — Не люблю, когда не ждешь, а оно сваливается на тебя; как вот дед моего дяди умер от чахотки, у нас в роду все от болезней поумирали… А теперь, если позволите, сэр, я пойду обедать, привыкла я есть вовремя, свой желудок я хорошо знаю, легко расстраивается, из-за чего я никогда не могла на кораблях плавать.

Миссис Сэмпсон, наконец выговорившись, вышла из комнаты и, громко щелкая суставами, спустилась по лестнице. Вскрыв конверт, Брайан увидел послание от Мадж, в котором она сообщала, что они вернулись, и предлагала ему поужинать с ними этим вечером. Фицджеральд сложил телеграмму, встал из кресла и с мрачной миной, сунув руки в карманы, заходил туда-сюда по комнате.

— Значит, он в городе, — произнес молодой человек. — И мне придется встречаться с ним, жать ему руку, зная, кто он! Если бы не Мадж, я бы сразу уехал отсюда, но после того, как она не оставила меня в беде, я был бы трусом, если бы сделал это!

Все случилось так, как предсказывала Мадж: ее отец не мог долго оставаться на одном месте и спустя неделю после отъезда Брайана вернулся в Мельбурн. Приятная компания, отдыхавшая на ферме, распалась. Петерсон поехал через Новую Зеландию наслаждаться чудесами Хотлейкс, а старый колонист собрался отбыть в Англию, чтобы освежить детские воспоминания. Мистер и миссис Ролстон вернулись в Мельбурн, где несчастному Феликсу снова пришлось окунуться в политику, а доктор Чин- стон с головой ушел в привычную череду пациентов и гонораров.

Мадж была рада оказаться в Мельбурне — теперь, восстановив здоровье и набравшись сил, она снова ощутила тягу к беспокойной городской жизни. Прошло уже больше трех месяцев после убийства Уайта, и интерес к этому делу угас. Теперь на повестку дня вышла другая тема — возможная война с Россией, и колонисты усиленно занялись подготовкой к вероятной атаке врага. Как испанские короли черпали свои богатства в Мексике и Перу, так и русский царь стремился захватить золотые запасы Австралии. Но здесь ему предстояло столкнуться не с необразованными дикарями, а с сынами и внуками воинов, которые били русскую армию при Альме и под Балаклавой. Таким образом, в вихре слухов о надвигающейся войне трагическая судьба Оливера Уайта позабылась. После суда все, включая сыскное бюро, прекратили заниматься этим делом и мысленно отнесли его к разряду нераскрытых преступлений. Несмотря на величайшую бдительность, новые улики так и не были обнаружены, и казалось вполне вероятным, что убийца Оливера Уайта останется на свободе. Во всем Мельбурне остались лишь два человека, которые все еще придерживались противоположного мнения, — Калтон и Килсип. Оба дали слово найти неизвестного преступника, который трусливо нанес удар в темноте, и продолжали поиски, хотя вероятность успеха представлялась весьма призрачной. Килсип подозревал Роджера Морленда, собутыльника убитого, но подозрения его были смутными и неуверенными, к тому же почти не было надежды их проверить. Адвокат пока что не подозревал кого-то конкретно, хотя предсмертные признания матушки Побирухи и пролили новый свет на это дело, но надеялся, что после того как Фицджеральд посвятит его в тайну, вверенную ему Розанной Мур, убийца будет найден или хотя бы появится зацепка, которая приведет к его установлению. Поэтому ко времени возвращения Марка Фретлби в Мельбурн дело обстояло следующим образом: мистер Калтон дожидался признания Фицджеральда, в то время как Килсип подспудно вел работу по сбору улик против Морленда.

Получив телеграмму Мадж, Брайан решил выйти из дома вечером, но не на ужин, куда его приглашали, о чем и сообщил Мадж. Он не хотел встречаться с Марком Фретлби (о чем, разумеется, не говорил напрямую), поэтому Мадж пришлось ужинать в одиночестве — ее отец отправился в клуб, не сказав, когда вернется. После ужина Мадж накинула легкий плащ и вышла на веранду ждать возлюбленного. В лунном свете сад выглядел прелестно, черные кипарисы вырисовывались на фоне неба, большой фонтан прохладно плескался серебром. У калитки рос роскошный дуб. Мадж прошла по дорожке и остановилась в его тени, прислушиваясь к шепоту бесчисленных листьев. Удивительно, как лунный свет наделяет все какой-то необычной, потусторонней красотой, и хотя Мадж знала каждое дерево, каждый цветок и кустик в саду, в холодном бледном свете все они имели непривычный и фантастический вид. Она подошла к фонтану, села на бортик и принялась зачерпывать прохладную воду и выливать ее серебряным дождиком обратно. Услышав, как открылась и с металлическим лязгом захлопнулась калитка, Мадж встала и увидела приближающуюся по дорожке фигуру в светлом пальто и широкополой шляпе.

— Брайан, ты? Наконец-то! — воскликнула она и побежала к нему навстречу. — Почему так долго?

— Поскольку я не Брайан, не могу сказать, — ответил голос ее отца.

Мадж рассмеялась.

— Какая глупая ошибка! — воскликнула она. — А я подумала, это Брайан.

— Я вижу.

— Да, в этом пальто и этой шляпе вас при лунном свете не отличишь.

— О, — рассмеялся отец и сдвинул шляпу на затылок, — а лунный свет, надо полагать, необходимое условие?

— Ну конечно, — ответила дочь. — Если бы не было лунного света, влюбленным пришлось бы плохо.

— Да уж, — согласился отец. — Они бы вымерли, как моа. Но где были твои глаза, милая? Как можно такого старика, как я, перепутать с твоим молодым Лохинваром?

— Правда, папа, — осуждающе ответила Мадж, — ты так похож на него в этом пальто и шляпе, что я не видела разницы, пока ты не заговорил.

— Вздор! — резко бросил Фретлби. — Тебе показалось.

И развернувшись, он торопливой походкой направился к дому. Мадж растерянно проводила его взглядом, потому что отец никогда прежде не разговаривал с ней так грубо. Она стояла какое-то время, пытаясь понять причину этой неожиданной злости, пока позади не раздались шаги и негромкий свист. Вскрикнув, она развернулась и увидела улыбающегося Брайана.

— A-а, это ты… — надула она губки, когда он обнял ее и поцеловал.

— Всего лишь я, — просто ответил он. — Вот ведь разочарование, правда?

— Ужасное разочарование! — рассмеялась девушка, и они рука об руку пошли к дому. — А знаешь, я только что сделала смешную ошибку: подумала, что папа — это ты.

— Как странно, — рассеянно произнес Брайан, думая о том, как красиво и чисто ее лицо в лунном свете.

— Правда, да? — ответила она. — На нем было светлое пальто и фетровая шляпа, как у тебя, и вы одного роста — вот я и перепутала.

Брайан не ответил, но почувствовал холодок в сердце, когда увидел, что его худшие подозрения могут подтвердиться, ибо ему вспомнилось странное совпадение: человек, садившийся в хэнсом, был одет в точности как он. Что если…

— Ерунда, — произнес он, вырываясь из водоворота мыслей, в которые его ввергло это сходство.

— Вовсе нет, — строго произнесла Мадж, которая последние пять минут говорила о чем-то другом. — Вы очень невежливы, молодой человек.

— Извини, — спохватился Брайан. — Так о чем ты говорила?

— О том, что лошадь — самое благородное из животных. Вот!

— Что-то не понимаю… — растерялся Брайан.

— Конечно, не понимаешь, — обиженно перебила его Мадж. — Я же последние десять минут разговаривала с глухим. И еще, наверное, хромым.

И в доказательство истинности своего замечания она со всех ног бросилась по дорожке к дому. Брайан последовал за ней. Погоня оказалась долгой, потому что Мадж была проворнее и гораздо лучше знала сад, но наконец он поймал ее у самого порога, а потом… История повторяется.

Они вошли в гостиную, где им сообщили, что мистер Фретлби поднялся к себе в кабинет и хочет, чтобы его не беспокоили. Мадж села за пианино, но не успела она прикоснуться к клавишам, как Брайан взял ее за руки.

— Мадж, — с серьезным видом произнес он, — что сказал твой отец, когда ты сделала эту ошибку?

— Очень рассердился, — ответила она. — Даже разозлился. Не знаю, что на него нашло.

Брайан вздохнул, отпустил ее руки и хотел что-то сказать, но ему помешал звон дверного колокольчика. Они услышали, как слуга открыл дверь и повел кого-то наверх, в кабинет мистера Фретлби.

Когда лакей вошел зажечь газ, Мадж спросила у него, кто пришел.

— Не знаю, мисс, — был ответ. — Он сказал, что ему нужно поговорить с мистером Фретлби, и я проводил его наверх.

— Но я думала, что папа просил никого к себе не пускать…

— Да, мисс, но джентльмену было назначено.

— Бедный папа, — вздохнула Мадж, снова поворачиваясь к пианино, — у него вечно столько дел!

Когда они остались одни, Мадж заиграла последний вальс Вальдтейфеля. Это была неторопливая, запоминающаяся мелодия с оттенком грусти, и Брайан, полулежавший на диване, заслушался. Потом она спела веселую французскую песенку про любовь и бабочку с шутливым припевом, который заставил Брайана рассмеяться.

— Напоминает Оффенбаха, — заметил он, вставая и подходя к пианино. — В сочинении таких легких безделушек нам до французов, конечно, еще далеко.

— А что в них хорошего? — заметила Мадж, пробежав пальцами по клавишам. — Смысла никакого.

— Конечно, никакого, — ответил он. — Но помнишь, что сказал Де Куинси про «Илиаду»? В ней нет никакой морали, ни большой, ни малой.

— В «Барбара Аллен» больше мелодичности, чем во всех этих пышных безделушках, — сказала Мадж. — Давай споем!

— «Барбара Аллен» — это не песня, а похороны в пяти актах, — проворчал Брайан. — Давай лучше споем «Гарри Оуэн».

Но ничто другое не устроило капризную юную пианистку, поэтому Брайану, обладавшему приятным голосом, пришлось спеть чудную старинную песенку про жестокую Барбару Аллен, которая с таким пренебрежением отнеслась к своему умирающему возлюбленному.

— Сэр Джон Грэм был ослом, — закончив петь, сообщил Брайан. — Вместо того чтобы умирать такой глупой смертью, лучше бы женился на Барбаре, не спрашивая у нее разрешения, и дело с концом.

— Не думаю, что она того стоила, — ответила Мадж, открывая сборник дуэтов Мендельсона. — Иначе не стала бы поднимать такой шум из-за того, что он не пил за ее здоровье.

— Нет, она была уродиной, — с серьезным видом заметил Брайан, — поэтому и злилась, что ее не почитают с остальными деревенскими красавицами. А значит, этому юноше повезло: если бы он не умер, она постоянно напоминала бы ему о том досадном упущении.

— Похоже, ты хорошо исследовал ее натуру, — сухо проронила Мадж. — Но давай оставим неудачи Барбары Аллен и споем вот это.

Она раскрыла ноты прелестного дуэта Мендельсона «Хотел бы в единое слово», любимого Брайаном. Они уже дошли до половины, когда Мадж вдруг замолчала и прекратила играть, услышав громкий возглас, донесшийся из кабинета отца. Вспомнив совет доктора Чинстона, она выбежала из комнаты и бросилась наверх, оставив Брайана в недоумении. Он тоже услышал, как кто-то вскрикнул, но не придал этому значения.

Мадж постучала в дверь кабинета, потом попыталась ее открыть, но та оказалась заперта.

— Кто там? — раздался голос отца с другой стороны.

— Это я, папа, — ответила она. — Я подумала, ты…

— Нет! Нет, у меня все хорошо, — быстро ответил он. — Спускайся вниз, я скоро выйду.

Мадж спустилась в гостиную, не зная, что и думать. Встревоженный Брайан ждал ее у двери.

— Что случилось? — спросил он, когда она остановилась внизу лестницы.

— Папа ничего не сказал, — ответила Мадж. — Но я уверена, его что-то потрясло, иначе он не стал бы так кричать.

Она рассказала возлюбленному все, что узнала от доктора Чинстона о здоровье отца, и ее рассказ потряс Брайана. В гостиную они не вернулись, а вышли на веранду. Накинув Мадж плащ на плечи, Брайан закурил. Они сели в дальнем углу, в тени. Оттуда было видно распахнутую парадную дверь, льющийся из нее поток теплого, спокойного света, а за ним — холодное, белое сияние луны. Спустя примерно четверть часа тревога Мадж поутихла. Они говорили на разные несущественные темы, когда из гостиной вышел человек и остановился на ступеньках веранды. Одет он был в довольно модный костюм, но несмотря на жаркую ночь, шея его была обернута белым шелковым кашне.

— Интересная личность, — заметил Брайан, вынув сигарету изо рта. — Интересно, что… О боже! — воскликнул он, когда неизвестный повернулся посмотреть на дом и на секунду снял шляпу. — Роджер Морленд!

Человек вздрогнул, посмотрел в затененный угол веранды, где сидели Брайан и Мадж, надел шляпу, стремительно прошел по дорожке, и они услышали, как захлопнулась калитка.

— Кто такой Роджер Морленд? — спросила Мадж, коснувшись руки Брайана. — A-а, я вспомнила. — Ее вдруг охватил страх. — Друг Оливера Уайта.

— Да, — хрипловатым шепотом ответил он, — и один из свидетелей в суде!

ГЛАВА 29

Любопытство мистера Калтона удовлетворено

В ту ночь Брайан спал мало. Оставив Мадж почти сразу, он вернулся домой, но ложиться не стал. На душе у него было неспокойно, и большую часть ночи он ходил из угла в угол, погруженный в раздумья. А думал он о том, зачем Роджеру Морленду понадобилось встречаться с Марком Фретлби. На суде все его показания свелись к тому, что он встретил Уайта и пил с ним весь вечер. Потом Уайт ушел, и после этого Морленд его не видел. И теперь встал вопрос: зачем он приходил к мистеру Фретлби? Знакомы они не были, однако о встрече было условлено заранее. Возможно, Морленд оказался на мели и решил обратиться за помощью к известному своей щедростью миллионеру. Однако короткий вскрик, который Фретлби издал после разговора, доказывал, что он был удивлен. Мадж ходила наверх и пробовала поговорить с отцом, но он отказался ее впустить. Почему он не хотел, чтобы Морленда увидели? Наверняка Фретлби услышал от Морленда какое-то поразительное откровение, и Фицджеральд не сомневался, что оно связано с убийством в хэнсомовском кэбе. Окончательно утомив себя размышлениями, под утро он как был, в одежде, бросился на кровать и проспал до двенадцати часов дня. Проснувшись и посмотрев на себя в зеркало, он удивился тому, каким изможденным и усталым выглядит. Как только он открыл глаза, мысли его тут же вернулись к Марку Фретлби и Роджеру Морленду.

— Кольцо вокруг него сужается, — пробормотал он. — Не знаю, как он сможет спастись. О Мадж, Мадж! Если бы я мог оградить тебя от печальных вестей, который ты рано или поздно услышишь! И эта несчастная девушка… Грехи отцов скажутся на детях… Господи, помоги им!

Брайан принял ванну и, переодевшись, прошел в гостиную, где выпил чашку чая, которая хорошенько его взбодрила. Раздавшееся на лестнице оживленное похрустывание возвестило о скором появлении миссис Сэмпсон, и действительно, через минуту она вошла к гостиную с письмом в руке. Вид Брайана поразил ее.

— Господи, сэр! — воскликнула она. — Чем вы занимались? Я знаю ваши привычки, знаю, что вы легли спать, хотя в жару это не так уже и приятно, но простите, сэр, вы выглядите так, словно глаз всю ночь не смыкали.

— Так и есть, — ответил Брайан, протягивая руку за письмом. — Я всю ночь ходил туда-сюда по комнате. Наверное, несколько миль прошел.

— Ах, это напомнило мне моего бедного супруга, — прострекотал сверчок. — Он был печатником и, как филин, привычный к темноте, когда приходил на ночь домой, все ходил-ходил, пока дырку в ковре не протоптал, а ковер дорогой был, нам его на свадьбу подарили, и остановить его можно было, только если дать что-нибудь успокаивающее, что и вам, сэр, хорошо бы попробовать… Горячий виски с лимоном и сахаром хорошо помогает… И я еще слышала, хлороформ…

— Нет, черт побери! — вскинулся Брайан, позабыв о вежливости. — Хватит с меня этого.

— Наверняка зубы болят, — сказала домовладелица, подходя к двери. — У меня у самой такое часто бывает, у нас в роду у всех плохие зубы, хотя мои получше, чем у других будут; у меня как-то зубной врач квартировал, у него денег за комнату не было, поэтому он вместо платы мне зубы бесплатно лечил…

Поскольку Брайан не проявил интереса к этим воспоминаниям и всем своим видом показывал, что хочет остаться один, миссис Сэмпсон, издав последний щелчок, спустилась в кухню и заговорила с соседкой о том, что ей следует забрать свои деньги из сберегательного банка на тот случай, если русские неожиданно нападут и захватят Мельбурн. Брайан, оставшись один, подошел к окну, глядя на пыльную дорогу и черные тени растущих перед домом высоких тополей.

— Нужно покинуть это место, — сказал он сам себе. — Каждое случайное слово, кажется, напоминает об убийстве, а я не хочу, чтобы оно преследовало меня, как смерть на пиру.

Вдруг он вспомнил про письмо, которое продолжал держать, в руках. Оказалось, что оно от Мадж. Он быстро вскрыл его и прочитал.

Не понимаю, что происходит с папой, — писала она. — После того как у нас прошлым вечером побывал тот человек, Морленд, он заперся у себя в кабинете и часами что-то пишет. Сегодня утром я поднималась к нему, но он меня не впустил. К завтраку он не выходил, и я уже начинаю серьезно волноваться. Приезжай ко мне завтра, я очень боюсь за здоровье папы и уверена, что Морленд рассказал ему что- то неприятное.

— Пишет… — сказал Брайан, откладывая письмо. — Интересно, о чем? Может, хочет наложить на себя руки? Если это так, я не смогу его остановить. Ужасный поступок, конечно, но в таких обстоятельствах, похоже, это лучший выход.

Несмотря на то что в этот день он собирался наконец наведаться к Калтону и все ему рассказать, этого так и не случилось. Брайан чувствовал себя разбитым и нездоровым, нехватка сна и душевная тревога заметно сказались на нем, и теперь он выглядел на десять лет старше, чем до убийства Уайта. Тревога прокладывает складки на гладком челе и прорезает линии у рта. Если человека гложет тревога, жизнь для него превращается в настоящую агонию. Умственные пытки так же страшны, как пытки физические, если не хуже. Такой человек засыпает с мыслью о своих неприятностях, а с первыми проблесками рассвета она возвращается и весь день стучит в его усталом мозгу. Но если человек может спать, жизнь его по меньшей мере сносна, и из всех благ, которые дарует нам Провидение, нет ничего дороже того самого сна, который, как метко заметил Санчо Панса, точно плащ прикрывает все человеческие помыслы. Брайан чувствовал потребность отдохнуть, поэтому, послав Калтону телеграмму с просьбой прийти к нему завтра с утра и еще одну Мадж, о том, что хочет зайти к ним завтра на обед, он весь день просидел дома, куря и читая. Спать он лег пораньше и сумел заснуть крепким сном, поэтому, проснувшись наутро, почувствовал себя значительно посвежевшим и окрепшим.

В половине девятого, когда он завтракал, с улицы донесся грохот колес, и сразу после этого затрезвонил дверной колокольчик. Брайан подошел к окну и увидел стоящую у двери двуколку Калтона. Ее владелец вскоре появился в комнате.

— Хорошенькое дельце! — воскликнул Калтон, когда с приветствиями было покончено. — Я думаю, что вы все еще на ферме, и, как терпеливый Иов, жду, когда вы объявитесь!

— Хотите завтракать? — рассмеялся Брайан, которого развеселило негодование гостя.

— А что у вас есть? — Калтон окинул взглядом стол. — Яичница с ветчиной… Хм, кулинарные идеи вашей хозяйки не отличаются разнообразием.

— Они не отличаются разнообразием у всех хозяек, — ответил Фицджеральд, возвращаясь к завтраку. — Если только Господь не изобретет какое-то новое животное, всем постояльцам предстоит до конца времен питаться исключительно говядиной, бараниной и рагу.

— В Риме о папе плохо не говорят, — скривившись, ответил Калтон. — Ваша хозяйка могла бы угостить меня бренди с содовой?

— Думаю, да. — Фицджеральд встал и позвонил в колокольчик. — Но не слишком ли рано для этого?

— Есть одна пословица про стеклянные дома, — строго произнес Калтон, — которая в данном случае к вам очень подходит.

Фицджеральд рассмеялся, и Калтон, получив, что просил, приготовился говорить о деле.

— Вы и сами понимаете, как мне не терпится услышать ваш рассказ, — сказал он, откидываясь на спинку кресла. — Но могу сообщить, что я уже и так знаю вашу тайну.

— Вот как? — Фицджеральд был поражен. — В таком случае мне не придется…

— Придется, — настоятельно произнес Калтон. — Потому что мне известна только половина.

— Которая?

— Гм… Довольно трудно ответить на этот вопрос. Давайте так: я расскажу вам, что известно мне, а вы дополните. Я готов… Погодите… — Он встал и плотно закрыл дверь. — Итак, — добавил он, возвращаясь на место. — Матушка Побируха умерла.

— Она мертва?

— Мертвее не бывает, — спокойно ответил Кал- тон. — Она умерла в постели ужасной смертью. Я до сих пор слышу ее крики… Но умирая, она послала за мной и рассказала…

— Что?

— Что она мать Розанны Мур.

— Да.

— И что Сал Роулинс — дочь Розанны.

— А отец? — тихим голосом спросил Брайан.

— Марк Фретлби.

— Ах!

— А что вы собирались мне рассказать?

— Больше ничего.

— Ничего? — удивленно повторил Калтон. — Значит, Розанна Мур перед смертью рассказала вам то же самое?

— Да.

— Тогда почему вы сделали из этого тайну?

— Вы еще спрашиваете? — в свою очередь удивился Фицджеральд. — Разве вы не понимаете, что это означает для Мадж?

— Не понимаю, — ответил адвокат, совсем сбитый с толку. — Вы о связи Фретлби с Розанной Мур? Конечно, ее не красит то, что она была любовницей Фретлби, но…

— Любовницей? — переспросил Фицджеральд, внимательно посмотрев на него. — Значит, вам не все известно.

— Вы хотите сказать, что… Она была не любовницей?

— Она была его женой.

Калтон вскочил и изумленно воскликнул:

— Женой?!

Фицджеральд кивнул.

— Матушка Побируха не знала этого. Она думала, что Розанна была его любовницей!

— Он хранил свой брак в тайне, — ответил Брайан. — Вскоре после свадьбы его жена сбежала с другим мужчиной, поэтому он никогда об этом даже не упоминал.

— Теперь понимаю, — протянул адвокат. — Если Марк Фретлби был законно женат на Розанне Мур… Мадж — внебрачный ребенок.

— Да, и сейчас она занимает место, которое по праву принадлежит Сал Роулинс, вернее Сал Фретлби.

— Бедная девушка, — с грустью в голосе произнес Калтон. — Но все это не объясняет убийства Уайта.

— Я расскажу, — решился Фицджеральд. — Бросив мужа, Розанна сбежала в Англию с каким-то молодым человеком, а когда он устал от нее, вернулась на сцену и сделалась знаменитой актрисой бурлеска под сценическим именем Музетта. Там, как выяснил ваш друг, она повстречала Уайта, и они вместе приплыли сюда, чтобы тянуть деньги из Фретлби. Когда они оказались в Мельбурне, Розанна поручила грязную работу Уайту, а сама затаилась. Она отдала Уайту свидетельство о браке, и в ночь убийства оно было при нем.

— Значит, Горби был прав, — увлеченно подхватил Калтон. — Уайта убил тот, для кого эти бумаги представляли ценность!

— А вы сомневались? И человеком этим был…

— Только не Марк Фретлби! — взорвался Калтон. — Ведь это не он, правда?

Брайан покачал головой.

— Это был Марк Фретлби.

На несколько мгновений повисла тяжелая тишина: Калтон был слишком потрясен, чтобы говорить.

— Когда вы об этом узнали? — наконец произнес он.

— Когда вы в первый раз пришли ко мне в тюрьму, — ответил Брайан. — До того времени я ни о чем не догадывался, но когда вы сказали, что Уайта убили из-за каких-то бумаг, я, точно зная, что это были за бумаги и для кого они представляли ценность, тут же догадался, что Марк Фретлби убил Уайта, чтобы завладеть ими и сохранить свою тайну.

— Наверняка так и было, — вздохнул адвокат. — Вот почему Фретлби хотел, чтобы Мадж вышла за Уайта, — ее рука была платой за молчание. Когда он отменил договор, Уайт пригрозил ему разоблачением. Я помню, что вечером перед убийством он был очень возбужден, когда выходил из дома. Наверное, Фретлби проследил за Уайтом до города, сел с ним в кэб, а потом, убив хлороформом, забрал свидетельство о браке из его потайного кармана и скрылся.

Брайан поднялся из кресла и нервно прошелся по комнате.

— Теперь вы понимаете, в каком аду я жил последние несколько месяцев, — сказал он. — Я был вынужден сидеть с ним за одним столом, есть вместе с ним и пить вместе с ним, зная, что он убийца, а Мадж… Мадж его дочь!

Тут раздался стук в дверь. Вошла миссис Сэмпсон и протянула Брайану телеграмму. Как только домохозяйка вышла, он вскрыл послание и пробежал его глазами. Возглас ужаса сорвался с его уст, а листок, трепеща, полетел к его ногам.

Калтон стремительно развернулся на крик и, увидев, что Фицджеральд, белый как мел, повалился в кресло, поднял телеграмму и прочитал. Когда он сделал это, лицо его сделалось таким же бледным и ошеломленным, как у Брайана. Подняв руку, он значительно, даже торжественно произнес:

— Такова воля божья!

ГЛАВА 30

Немезида

Согласно древним грекам, боги играют людьми. Боги, восседающие на недостижимом Олимпе, наполняют сердца смертных недобрыми желаниями, а когда недобрые помыслы оборачиваются недобрыми поступками, забавляются, наблюдая за бесплодными попытками своих жертв избежать непреклонного божества, носящего имя Немезида, которое карает за проступки. Несомненно, для богов это было неплохим развлечением, но вряд ли так считали люди. Но они были отомщены. Неотвратимая Немезида, которой прискучило изводить ничтожных смертных, которые рыдали и кричали, когда начинали понимать, что спасения нет, отвратила внимание от актеров, обратила его на зрителей и смела весь олимпийский пантеон. Она разбила их жертвенники, повергла в прах их статуи, а покончив с этим воинственным занятием, обнаружила, что, грубо говоря, выкопала себе яму, ибо сама превратилась в объект насмешек и неверия, и была вынуждена удалиться в ту же безвестность, в которую низвергла остальных богов. Но люди, обнаружив, что остались без козла отпущения, придумали новое божество, на которое стали возлагать вину за свои недостатки, и нарекли его судьбой. Поклонение судьбе до сих пор весьма распространено — в особенности среди лентяев и неудачников, которые отказываются менять свою жизнь на том основании, что любые движения бессмысленны, поскольку все в жизни предопределено судьбой. В конце концов, истинное поклонение судьбе проповедовал Джордж Элиот, когда говорил, что наша жизнь является итогом наших поступков. Можно придумывать каких угодно идолов и винить их в несчастной жизни и несбывшихся чаяниях, но истинная причина всегда находится в самих людях. Каждое наше действие, плохое ли, хорошее ли, имеет соответствующую отплату, и Марк Фретлби узнал это по себе, ибо в преклонном возрасте его настигла расплата за грехи юности. Он грешил весело и беззаботно в те далекие времена, когда чаша жизни была наполнена вином до краев и среди роз не прятался аспид. Немезида безмолвно наблюдала за его беспечными поступками и теперь пришла требовать дань. Должно быть, он чувствовал примерно то же, что чувствовал Фауст, когда Мефистофель предложил ему спуститься в ад в отплату за волшебные годы молодости и магические силы. Марк Фретлби женился на Розанне Мур так давно, что почти убедил себя в том, что это был всего лишь сон, сладкий сон с неприятным пробуждением. Когда она бросила его, он попытался забыть ее, убеждая себя, что она не стоит любви хорошего человека. А потом до него дошли слухи о том, что Розанна умерла в какой-то лондонской больнице, и со страстным вздохом о погибшей любви мистер Фретлби навсегда выбросил ее из своих мыслей. Его второй брак оказался счастливым, и смерть жены стала для него настоящим ударом. Вся его любовь сосредоточилась на дочери, и он решил, что его ждет спокойная старость. Однако этому не суждено было сбыться — от прибывшего из Англии Уайта он узнал, что его первая жена жива, а следовательно, его дочь от второго брака будет считаться незаконнорожденной. Фретлби был согласен на все, лишь бы избежать огласки, но запросы Уайта стали непомерными, и он отказался их выполнять. После смерти Уайта он опять вздохнул свободно, но внезапно возник еще один человек, которому была известна его тайна, — Роджер Морленд. Как ради спасения Макбета за убийством Дункана должно было последовать убийство Банко, так и он предвидел, что, пока Роджер Морленд жив, ему не будет покоя. Мистер Фретлби понимал, что товарищ убитого превратится в его властелина, и, пока он жив, не оставит его, а после смерти, вероятно, придаст огласке всю эту неприглядную историю и опорочит память уважаемого Марка Фретлби. Как там говорит Шекспир? «Ни у мужчин, ни у женщин нет клада драгоценней доброй славы»[25].

Неужели после всех этих лет безупречной и более чем обеспеченной жизни ему предстоит быть низвергнутым в темные глубины бесславия таким человеком, как Морленд? Воображение уже рисовало ему глумливые восклицания соотечественников и указующий перст, презрительно направленный на него — великого Марка Фретлби, знаменитого во всей Австралии своей честностью, прямотой и щедростью. Нет, этого не может быть, и все же это случится, если он не примет меры.

На следующий день после разговора с Морлендом, узнав, что ему снова грозит опасность, поскольку его тайна оказалась во власти человека, который может в любую секунду открыть ее в пьяном кураже или из чистой зловредности, он засел за письменный стол. Через какое-то время, положив перо, он взял стоявший перед ним портрет покойной жены и долго с восхищением смотрел на него. Мысли его полетели в прошлое, в те дни, когда он впервые встретил ее и полюбил. Как Фауст переместился в чистоту и безмятежность спальни Гретхен из грубости и распутства погреба Ауэрбаха, так и он, оставив позади безумство юности, вошел в тишь и благодать домашнего покоя. Прежняя лихорадочная жизнь с Розанной Мур казалась столь же несущественной и химерической, каким, должно быть, казался Адаму союз с Лилит после встречи с Евой в древней иудейской легенде. Казалось, у него остался лишь один способ избежать идущей по следу безжалостной судьбы. Он напишет признание во всем, начиная с первой встречи с Розанной, а потом… смерть. Он разрубит этот гордиев узел, и его тайна будет в безопасности. В безопасности? Нет, она не может быть в безопасности, пока Морленд жив. После его, Фретлби, смерти Морленд придет к Мадж и омрачит ее последующую жизнь рассказом о грехах отца… Да! Он должен жить, чтобы защитить ее и протащить вериги горьких воспоминаний через жизнь, зная, что над ним постоянно висит этот ужасный дамоклов меч. И все же он напишет исповедь, и после его смерти, когда бы она ни случилась, это признание поможет если не оправдать, то хотя бы вызывать сочувствие к человеку, с которым Судьба обошлась так жестоко. Приняв решение, мистер Фретлби тут же взялся претворять его в жизнь и просидел за столом весь день, исписывая страницу за страницей историей своей прошлой жизни, столь горькой для него. Начал он вяло, как будто исполнял неприятную, но необходимую обязанность, однако вскоре увлекся и даже начал получать своеобразное удовольствие от записывания мельчайших подробностей своих прегрешений. Он занимался этим не как преступник, но как обвинитель, и нарочно рисовал свое поведение в черном цвете. Однако в конце дня, когда он перечитал первые страницы, чувства его переменились, он увидел, что слишком строг к себе, и в оправдание написал, что судьба обошлась с ним слишком жестоко. Подобный довод, конечно, был слабым, но он понимал, что других у него нет. Закончил он, когда уже почти стемнело. Сидя в сумерках и отстраненно глядя на разложенные по столу бумаги, мистер Фретлби услышал стук в дверь и голос дочери, спрашивавшей, ждать ли его к ужину. Весь день он держал дверь закрытой для всех, но теперь, когда поставленная задача была выполнена, он собрал исписанные убористым почерком листки, запер их в ящике секретера и открыл дверь.

— Папочка! — воскликнула Мадж, вбежав в комнату и бросившись ему на шею. — Чем ты тут весь день сам занимался?

— Писал, — лаконично ответил отец, мягко высвобождаясь из ее объятий.

— А я думала, ты заболел, — сказала она, оценивающе глядя на него.

— Нет, милая, — тихо произнес он. — Я не заболел. Я волнуюсь.

— Я знаю, тот ужасный человек, который приходил к тебе вчера, сказал что-то плохое. Кто он?

— Один мой друг, — не сразу ответил Фретлби.

— Что? Роджер Морленд?

Отец удивленно воззрился на нее.

— Откуда ты знаешь, что это был Роджер Морленд?

— Его Брайан узнал, когда он уходил.

Марк Фретлби несколько секунд колебался, потом принялся перебирать бумаги на столе и наконец негромко произнес:

— Ты права, это Роджер Морленд. Он оказался в трудном положении и был другом Уайта. Уайт просил меня помогать ему, что я и сделал.

Ему крайне неприятно было говорить откровенную ложь, но что поделаешь: Мадж не должна была знать правду, пока он мог ее скрывать.

— Какой же ты у меня! — воскликнула Мадж, с дочерней гордостью целуя его в щеку. — Самый лучший, самый добрый человек на свете!

Почувствовав ее прикосновение, мистер Фретлби вздрогнул и подумал, как она отшатнулась бы от него, когда б узнала правду. В конце концов, как говорит один писатель-скептик, заблуждения юности являются следствием нехватки жизненного опыта. Мадж, не знающая жизни, лелеяла свои приятные заблуждения даже после того, как многие из них оказались разрушены испытаниями, выпавшими на их долю, и отец страстно хотел сохранить ее в подобном расположении духа.

— Теперь спускайся к ужину, милая, — сказал он, подводя ее к двери, — я скоро приду.

— Не задерживайся, — ответила дочь, — или я снова к тебе поднимусь.

И она побежала по ступенькам вниз, чувствуя странную легкость на сердце.

Отец проводил ее взглядом, после чего с тяжким вздохом вернулся в кабинет, достал бумаги, свернул их, связал и подписал: «Моя исповедь». Потом он вложил их в конверт, запечатал его и спрятал в стол. «Если то, что находится в этом пакете, получит огласку, — подумал он, выходя из комнаты, — что скажут люди?»

В тот вечер за ужином мистер Фретлби был необычайно оживлен. Обычно немногословный и серьезный, в тот вечер он смеялся и разговаривал так жизнерадостно, что даже слуги обратили внимание на перемену. Объясняется это тем, что миллионер чувствовал большое облегчение оттого, что снял с души бремя, и ему казалось, что, написав исповедь, он отделался от преследовавшего его так долго призрака. Дочь не могла нарадоваться неожиданной перемене в характере отца, но старая няня-шотландка, служившая в доме с рождения Мадж, покачала головой.

— Он умирает, — мрачно сказала она. — Не жилец уже, это точно.

Конечно же, над ней посмеялись — таков удел всех, кто верит в предчувствия, — и все же она от своего мнения не отказалась.

В тот день мистер Фретлби лег спать рано — волнение последних дней и недавняя лихорадочная веселость оказались слишком большим напряжением для него. Едва его голова коснулась подушки, он уснул и за безмятежными сновидениями позабыл тревоги и беды действительности.

Было всего девять часов, поэтому Мадж осталась в большой гостиной и начала читать роман, который в то время гремел в литературных кругах и назывался «Милые очи цвета фиалки». Роман не оправдал своей репутации и вскоре был с отвращением брошен на стол. Мадж встала и походила по комнате, мечтая о том, чтобы какая-нибудь фея шепнула Брайану, как он сейчас ей нужен. Если мужчина — животное стадное, насколько больше это определение применимо к женщине? Это не загадка, это простая истина. «Женщина Робинзон Крузо, — утверждает один писатель, считающий себя тонким знатоком человеческой природы, — сошла бы с ума оттого, что ей не с кем было бы поговорить». Суровое замечание, но в нем содержатся и крупицы истины, потому что женщины, как правило, разговаривают больше мужчин. Они больше расположены к общению, и, вопреки Джастину Маккарти, никто никогда не встречал какой-нибудь мисс Мизантроп, во всяком случае — в цивилизованном обществе. Мисс Фретлби, не будучи ни мизантропкой, ни немой, ощутила желание с кем-то поговорить и, позвонив в колокольчик, велела прислать сюда Сал. Девушки за последнее время стали очень дружны. Мадж, хотя и была на два года младше, взяла на себя роль наставницы, и под ее руководством Сал делала значительные успехи. Странная ирония судьбы свела вместе двух дочерей одного отца, каждая из которых имела собственную историю: одна жила, не зная нужды, окруженная достатком и роскошью; вторая росла на улице, лишившей ее женственности и чести. «Коловращение времени несет с собой возмездие»[26], и чего Марк Фретлби не ожидал когда-либо увидеть, так это дитя Розанны Мур, которую он считал мертвой, и свою дочь Мадж под одной крышей.

Получив приглашение от Мадж, Сал пришла в гостиную, и вскоре девушки уже оживленно беседовали. В комнате царила почти полная темнота. Мистер Фретлби не без основания не любил газовые светильники с их слепящим светом, его гостиная освещалась исключительно лампами, и сейчас горела только одна из них. В конце комнаты, там, где щебетали Мадж и Сал, стоял небольшой столик, а на нем большая лампа с матовым плафоном, которая отбрасывала на столик круг мягкого, приглушенного света, оставляя остальную комнату в полутьме. Чуть дальше, по левую руку от Сал и Мадж, сквозь открытую дверь в комнату струился теплый поток света из коридора.

Они разговаривали довольно долго, когда острый слух Сал уловил шаги на мягком ковре. Повернувшись, она увидела в дверях комнаты высокую фигуру. Мадж тоже увидела входящего и вскрикнула от изумления, узнав отца. Он был в халате и держал в руке какие-то бумаги.

— Папа, — удивленно сказала Мадж, — я…

— Тише, — шепнула Сал, — он спит.

И действительно, покорившись велению возбужденного мозга, уставшее тело поднялось с кровати и отправилось бродить по дому. Девушки вжались в тень и, затаив дыхание, наблюдали, как мистер Фретлби медленно входит в комнату. Через несколько секунд, двигаясь абсолютно бесшумно, он был уже возле круга света и положил бумаги на стол. Они были в большом голубом конверте, сильно потрепанном и подписанном красными чернилами. Сал сразу узнала в нем конверт, принадлежавший умершей женщине, и, почуяв неладное, попыталась отвлечь Мадж, которая как зачарованная наблюдала за отцом. Фретлби открыл конверт, достал из него старый, пожелтевший лист бумаги и положил его на стол. Мадж наклонилась посмотреть, что это, хотя Сал, охваченная внезапным страхом, пыталась ее удержать.

— Боже, нет! — воскликнула она.

Но было уже поздно. Мадж заметила написанные на бумаге слова «Брак… Розанна Мур… Марк Фретлби» — и вся ужасная истина открылась ей. Это были бумаги, переданные Уайту Розанной Мур. Уайт был убит человеком, для которого эти бумаги были важны…

— Ох! Отец!

Она пошатнулась и с пронзительным криком опустилась на пол. Падая, она ударилась об отца, который все еще стоял у стола. Вырванный из объятий сна воплем и ударом, он распахнул глаза, вскинул слабые руки, словно защищаясь от чего-то, и, издав сдавленный крик, замертво упал рядом с дочерью. Сал была охвачена ужасом, но самообладания не потеряла. Схватив со стола бумаги, она сунула их в карман и громко позвала слуг, но те, привлеченные безумным криком Мадж, уже вбежали в комнату и увидели Марка Фретлби, миллионера, мертвым на полу и лежащую рядом с телом его бесчувственную дочь.

ГЛАВА 31

Деньги за молчание

Как только Брайан получил телеграмму о смерти Марка Фретлби, он надел шляпу, сел вместе с Калтоном в его двуколку и поехал на станцию Сент-Килда, что на Флиндерс-стрит. Там Калтон отпустил экипаж, передав с извозчиком записку своему секретарю, и вместе с Фицджеральдом вошел в станцию. Когда приехали к Фретлби, в доме царил покой и порядок — в основном благодаря отменному руководству Сал Роулинс. Она взяла командование слугами в свои руки, и хотя те, зная ее прошлое, проявляли недовольство, управленческие способности Сал были столь очевидны, а воля столь тверда, что они беспрекословно подчинились. Когда тело Марка Фретлби отнесли в спальню, а Мадж уложили в кровать, послали за доктором Чинстоном и Брайаном. Прибыв, они не могли не выразить восхищения умелыми действиями Сал Роулинс.

— Смышленая девушка, — шепнул Калтон Фицджеральду. — Забавно, что она нашла свое место в доме отца. Судьба куда мудрее, чем считаем мы, смертные.

Брайан хотел было что-то ответить, но тут в комнату вошел доктор Чинстон. Вид у него был очень серьезный, и Фицджеральд замер в тревоге.

— Мадж… Мисс Фретлби… — запинаясь, начал он.

— Очень больна, — ответил доктор. — Воспаление мозга. Пока не могу сказать, чем это закончится.

Брайан сел на диван и посмотрел на доктора непонимающим взглядом. Мадж опасно больна… Быть может, умирает. Что если она умрет, и он потеряет преданную возлюбленную, которая столь благородно выступила на его стороне, когда он попал в беду?

— Веселее. — Чинстон похлопал его по плечу. — Пока жизнь не угасла, есть надежда, и все, чем ей можно помочь, будет сделано.

Брайан молча пожал руку доктора, его сердце настолько переполнилось чувствами, что он не мог вымолвить ни слова.

— Как умер Фретлби? — спросил Калтон.

— Больное сердце, — ответил доктор Чинстон. — Я обнаружил это еще неделю назад. Похоже, он ходил во сне и, оказавшись в гостиной, испугал мисс Фретлби. Та закричала и, вероятно, прикоснулась к нему. Он резко проснулся, и произошло то, что должно было произойти. Он умер.

— Что же испугало мисс Фретлби? — глухо спросил Брайан, закрывая лицо руками.

— Вид ходящего во сне отца, надо полагать, — ответил Чинстон, застегивая перчатку. — Потрясение от его смерти, которая косвенно случилась из-за нее, привело к воспалению мозга.

— Мадж Фретлби не из тех женщин, которые стали бы кричать и будить сомнамбулу, — без тени сомнения в голосе возразил Калтон. — Тем более что она знала, какими могут быть последствия. Должна быть какая-то другая причина.

— Эта девушка вам все расскажет. — Чинстон кивнул на Сал, которая как раз вошла в комнату. — Она присутствовала при этом, а после дивно все устроила. Ну, мне пора, — сказал он, пожимая руки Кантону и Фицджеральду. — Не падайте духом, мой мальчик, я помогу ей выкарабкаться.

Когда доктор ушел, Калтон повернулся к Сал Роулинс, которая молча ждала, пока к ней обратятся.

— Итак, — произнес он, — вы можете рассказать, что так испугало мисс Фретлби?

— Могу, сэр, — тихо ответила она. — Я находилась в гостиной, когда мистер Фретлби умер… Но нам лучше подняться в кабинет.

— Зачем? — удивленно спросил Калтон, когда они с Фицджеральдом уже шли наверх.

Ответила Сал только после того, как они вошли в кабинет и она заперла дверь:

— Потому что, сэр, я не хочу, чтобы кто-нибудь кроме вас узнал то, что я расскажу.

— Очередная загадка, — буркнул Калтон, взглянув на Брайана, и сел в кресло рядом с секретером.

— Вчера вечером мистер Фретлби лег спать рано, — спокойным, ровным голосом начала Сал, — а мы с мисс Мадж разговаривали в гостиной, когда он во сне вошел туда, держа какие-то бумаги в руке…

Оба мужчины вздрогнули, Фицджеральд побледнел.

— Он прошел в комнату и положил бумаги на стол под лампу. Мисс Мадж наклонилась посмотреть, что это. Я пыталась ее остановить, но не успела. Она вскрикнула и упала на пол, зацепив отца. Он проснулся и рухнул как подкошенный.

— А бумаги? — встревоженно спросил Калтон.

Вместо ответа девушка достала их из кармана и протянула ему.

Брайан подался вперед, когда Калтон молча стал открывать конверт, и оба вскрикнули от ужаса, увидев свидетельство о браке, которое, как им было известно, Розанна Мур отдала Уайту. Их худшие подозрения подтвердились, и Брайан отвернулся, боясь встретиться взглядом с адвокатом. Последний задумчиво сложил бумаги и сунул их себе в карман.

— Вы знаете, что это? — спросил он, пристально глядя на Сал.

— Догадываюсь, — ответила она. — Это доказательство того, что Розанна Мур была женой мистера Фретлби и… — Она замолчала, не договорив.

— Продолжайте, — с нажимом произнес Брайан, поднимая на нее глаза.

— Это бумаги, которые она отдала мистеру Уайту.

— Хорошо.

Сал немного помолчала, потом вскинула голову.

— Не думайте, что я расколюсь, — негодующе произнесла она, от возбуждения переходя на жаргон Берк-стрит. — Я знаю то, что знаете вы, но буду молчать как рыба.

— Спасибо! — горячо произнес Брайан, беря ее за руку. — Я знаю, что вы слишком сильно любите Мадж, чтобы раскрыть эту тайну.

— Я была бы последней гадиной, — презрительно воскликнула Сал, — если бы донесла на нее после того, как она вытащила из грязи меня, бедную девушку без друзей и родных, а теперь еще и бабушка моя померла!

Калтон бросил быстрый взгляд на Брайана. Сал, совершенно очевидно, не знала, что Розанна Мур — ее мать. Так даже лучше. Они будут держать ее в неведении, возможно неполном, но сейчас открывать ей глаза было бы очень некстати.

— Пойду к мисс Мадж, — сказала Сал, направляясь к двери. — У нее начинается бред, и она может что-то выболтать, но я никому не разрешу к ней заходить, сама буду сидеть с ней.

И с этими словами она вышла из комнаты.

— Отпускай хлеб по водам, — с видом пророка произнес Калтон. — Доброта мисс Фретлби к этой бедной девочке уже приносит плоды. Благодарность — редчайшее качество. Даже более редкое, чем скромность.

Фицджеральд не ответил. Он смотрел в окно и думал о своей любимой, которую сразил страшный, возможно даже смертельный недуг, и о том, что ничем не может ей помочь.

— Итак? — резко произнес Калтон.

— О, прошу прощения! — смутился Фицджеральд. — Наверное, нужно зачитать завещание и так далее.

— Да, — ответил адвокат. — Я один из душеприказчиков.

— А остальные?

— Вы и Чинстон, — сказал Калтон. — Так что, — поворачиваясь к столу, добавил он — полагаю, мы имеем право взглянуть на бумаги и проверить, все ли в порядке.

— Да, пожалуй, — машинально ответил Брайан.

Мысли его были далеко, и он снова повернулся к окну. Неожиданно раздался удивленный возглас Калтона, и обернувшись, Брайан увидел, что он держит свернутые трубочкой бумаги, которые достал из ящика стола.

— Взгляните, Фицджеральд! — вскричал адвокат в сильнейшем волнении. — Это исповедь Фретлби! Смотрите! — И он поднял бумаги.

Брайан в изумлении бросился к нему. Наконец-то загадка хэнсома будет разгадана! Наверняка на этих листах описано преступление и рассказано, как оно было совершено.

— Прочитаем, — произнес он не очень уверенно, потому что в глубине душе опасался, что Калтон предложит уничтожить их не читая.

— Да, — ответил Калтон. — Все три душеприказчика должны прочитать это, а потом… потом мы сожжем эти бумаги.

— Так будет лучше, — мрачно согласился Брайан. — Фретлби мертв, и закон ничего не сможет сделать, поэтому лучше избежать огласки и скандала. Но зачем посвящать в дело Чинстона?

— Нам придется это сделать, — решительно заявил адвокат. — Он все равно узнает правду, если Мадж начнет бредить. Но на него можно положиться, он будет держать язык за зубами. Хуже, что придется рассказать все Килсипу.

— Сыщику? Боже, Калтон, вы этого не сделаете!

— Я должен, — тихо произнес Калтон. — Килсип уверен, что преступление совершил Морленд, и я так же боюсь его упрямства, как вы боялись моего. Он может все выяснить.

— Надо — значит надо, — ответил Фицджеральд, сжимая кулаки. — Но я надеюсь, что больше никто не узнает об этой печальной истории. Есть еще Морленд, например.

— Верно, — задумался Калтон. — Вы говорите, он вчера вечером приходил к Фретлби?

— Да. Хотел бы я знать — зачем.

— Есть лишь один ответ, — медленно произнес адвокат. — Наверняка он видел, как Фретлби следил за Уайтом, когда вышел из трактира, и хотел получить деньги за молчание.

— Интересно, получил ли?

— О, это мы скоро узнаем, — ответил Калтон, снова открывая ящик стол и доставая чековую книжку умершего. — Посмотрим, какие чеки он выписывал в последнее время.

Большинство корешков были заполнены небольшими суммами, и всего пара штук на сотню или около того. Калтон не нашел крупной суммы, которую мог бы потребовать Морленд, но в самом конце наткнулся на незаполненный корешок с оторванной страницей.

— Ага! — торжествующе воскликнул он, показывая книжку Фицджеральду. — Он был не настолько глуп, чтобы записывать эту сумму на корешке. Он вырвал страницу и указал на ней нужную сумму.

— И что с этим делать?

— Пусть оставит себе, конечно, — пожал плечами Калтон. — Это единственный способ заставить Морленда молчать.

— Думаю, он еще вчера обналичил чек и куда-нибудь уехал, — поразмыслив, предположил Брайан.

— Хорошо бы, — мрачно вымолвил Калтон. — Только вряд ли он уехал. Килсип сообщил бы мне. Нужно рассказать ему, иначе он все выпытает у Морленда, и в итоге об этом узнает весь Мельбурн, тогда как если я покажу ему письменное признание, то он оставит Морленда в покое, и мы избежим огласки.

— Полагаю, нам нужно поговорить с Чинстоном.

— Да, конечно. Я телеграфирую ему и Килсипу, чтобы они зашли в мой кабинет сегодня в три, и мы уладим это дело.

— А Сал Роулинс?

— О, я совсем забыл о ней, — смутился Калтон. — Она о своих родителях ничего не знает, а Марк Фретлби, разумеется, умер в уверенности, что его старшая дочь мертва.

— Нужно сказать Мадж, — угрюмо произнес Брайан. — Ничего не поделаешь, Сал — законная наследница денег ее покойного отца.

— Это зависит от завещания, — сухо возразил адвокат. — Если там указано «деньги завещаю моей дочери Маргарет Фретлби», Сал Роулинс не сможет их получить, и в таком случае лучше не рассказывать, кто она.

— А что же делать?

— Сал Роулинс, — продолжил Калтон, словно не слыша вопроса, — явно никогда в жизни не задумывалась о своих родителях. Старуха наверняка сказала ей, что они умерли. Поэтому, я думаю, лучше хранить молчание… Конечно, только в том случае, если ей ничего не завещано, а поскольку отец считал ее мертвой, вряд ли она упомянута в завещании. В таком случае будет лучше устроить так, чтобы она получала какой-то доход. Вы наверняка без труда что-нибудь придумаете.

— А если завещание составлено так, что все деньги должны будут перейти ей?

— В таком случае, — веско произнес Калтон, — у нас только один выход. Придется все рассказать и надеяться, что Сал Роулинс поделится деньгами. Но я не думаю, что стоит волноваться. Наверняка наследницей названа Мадж.

— Я не о деньгах думаю, — поспешил вставить Брайан. — Я возьму Мадж и без гроша.

— Мой мальчик, — адвокат по-отцовски положил руку ему на плечо, — женившись на Мадж, вы получите нечто куда более ценное, чем деньги. Вы получите золотое сердце.

ГЛАВА 32

De mortius nil nisi bonum[27]

Французская пословица гласит: «Ни в чем нельзя быть уверенным, кроме непредвиденного», и судя по тем неожиданностям, которые происходят с нами ежедневно, это истинная правда. Если бы кто-нибудь сказал Мадж Фретлби, что завтра она будет прикована к постели, утратит связь с миром и перестанет понимать, что происходит вокруг, она бы рассмеялась такому пророку в лицо. Но случилось именно так, и она металась на ложе боли, по сравнению с которым прокрустово ложе показалось бы постелью из роз. Сал сидела рядом, ловя все ее желания и ясным днем и темной ночью прислушиваясь к бессмысленным, бессвязным словам, которые слетали с уст Мадж. Больная беспрестанно умоляла отца спасти себя, разговаривала с Брайаном и пела обрывки песенок или, всхлипывая, говорила про умершую мать, и сердце слушательницы сжималось от жалости.

Никому не дозволялось входить в комнату, кроме Сал, и когда доктор Чинстон услышал, что говорит Мадж, внутри у него все похолодело.

— На твоих руках кровь, — вдруг закричала девушка, сев на кровати, и всклокоченные волосы рассыпались по ее плечам. — Красная, красная кровь, и тебе не смыть ее! О Каин! Господи, спаси его! Брайан, ты не виновен, это отец убил его. Боже! Боже! — И она, заливаясь слезами, упала на смятую подушку.

Доктор Чинстон ничего не сказал и вскоре ушел, велев Сал ни под каким предлогом никого к Мадж не подпускать.

— Еще чего! — возмущенно прошептала Сал, закрыв за ним дверь. — Что ж я, гадюка какая, чтобы жалить грудь, которая меня пригрела? — Из чего можно заключить, что ее образованность стремительно шла вперед.

Между тем доктор Чинстон получил телеграмму от Калтона и был немало удивлен. Еще больше он удивился, когда в указанное время вошел в кабинет адвоката и увидел там, кроме Калтона и Фицджеральда, еще одного человека, которого никогда прежде не видел. Последнего Калтон представил как мистера Килсипа из сыскного бюро, чем заставил доктора ощутить легкое беспокойство, поскольку смысл происходящего оставался ему не понятен. Впрочем, он ничего не сказал, и сев на место, предложенное Калтоном, приготовился слушать. Адвокат запер дверь кабинета на ключ и вернулся за стол, перед которым остальные трое сидели неким подобием полукруга.

— Во-первых, — обратился Калтон к доктору, — должен сообщить вам, что согласно воле мистера Фретлби вы являетесь одним из душеприказчиков, поэтому я и пригласил вас сюда сегодня. Остальные душеприказчики — это мистер Фицджеральд и я.

— Вот как… — вежливо проронил доктор.

— А теперь к делу, — продолжил Калтон, глядя на него. — Вы помните убийство в хэнсоме, которое некоторое время назад наделало столько шума?

— Да, помню. Но какое отношение это имеет к завещанию?

— Никакого, — серьезно ответил Калтон. — Но дело в том, что мистер Фретлби был причастен к этому делу.

Доктор Чинстон вопросительно посмотрел на Брайана, но тот только покачал головой.

— К моему аресту это не имеет отношения, — с грустью в голосе сказал он.

Произнесенные в бреду слова Мадж пронеслись в голове доктора.

— Что вы имеете в виду? — спросил он, отодвигаясь вместе с креслом. — Как он был причастен?

— Этого я не могу сказать, пока не оглашу завещание, — ответил адвокат.

— Ага! — заинтересованно воскликнул Килсип.

— Да, — сказал Калтон, повернувшись к нему. — Ваша охота за Морлендом — пустая трата времени, потому что убийца Оливера Уайта установлен.

— Установлен?! — воскликнули в один голос Кил- сип и доктор.

— Да. И его зовут Марк Фретлби.

Килсип презрительно сверкнул глазами и рассмеялся, всем своим видом показывая, что не верит подобному заявлению, а доктор вскочил с кресла.

— Это чудовищная ложь! — закричал он. — Я не буду сидеть и слушать, как вы бросаетесь обвинениями в адрес моего покойного друга.

— К сожалению, это правда, — печально промолвил Брайан.

— Как вы смеете утверждать подобное?! — возмущенно произнес Чинстон, поворачиваясь к нему. — И вы еще хотите жениться на его дочери!

— Есть только один способ разрешить этот вопрос, — холодно вставил Калтон. — Мы должны прочитать написанное им самим признание.

— Но что здесь делает сыщик? — не очень любезно поинтересовался доктор, усаживаясь.

— Я хочу, чтобы он услышал, что мистер Фретлби совершил это преступление, и в дальнейшем хранил молчание.

— Только после того, как арестую его, — решительно произнес Килсип.

— Но он умер! — удивился Брайан.

— Я говорю о Роджере Морленде, — возразил Килсип. — Ибо именно он и никто другой убил Оливера Уайта.

— Это больше похоже на правду, — вмешался Чинстон.

— Говорю же вам: нет! — стоял на своем Калтон. — Господь свидетель, я хотел бы сохранить доброе имя Марка Фретлби и ради этого собрал вас вместе. Я прочитаю признание, и когда вы узнаете правду, прошу, чтобы вы никогда никому об этом не рассказывали, потому что Марк Фретлби мертв и обнародование подробностей этого преступления никому не принесет пользы. Я знаю, — продолжил адвокат, обращаясь к сыщику, — вы убеждены, что я ошибаюсь, а вы правы, но что если я скажу, что Марк Фретлби умер, держа в руках бумаги, ради которых было совершено это преступление?

У Килсипа вытянулось лицо.

— Что еще за бумаги?

— Свидетельство о браке Марка Фретлби и Розанны Мур, женщины, которая умерла в трущобах.

Килсипа трудно было чем-то удивить, но это известие поразило его. Доктор Чинстон откинулся на спинку кресла, в изумлении глядя на адвоката.

— Более того, — торжествующе продолжил Кал- тон, — знаете ли вы, что Морленд побывал дома у Фретлби два дня назад и получил от него деньги за молчание?

— Что?! — вскричал Килсип.

— Да, Морленд, выходя из трактира, явно видел Фретлби и после угрожал рассказать об этом, если он не заплатит ему за молчание.

— Очень странно, — разочарованно пробормотал Килсип. — Но почему Морленд так долго ждал?

— Этого я не могу сказать, — ответил Калтон, — но наверняка эта исповедь все объяснит.

— Так давайте же прочитаем ее поскорее! — нетерпеливо воскликнул доктор Чинстон. — Я ничего не понимаю, и все ваши рассказы для меня — пустой звук.

— Минутку, — вмешался сыщик, доставая из-под кресла сверток и разворачивая его. — Если вы правы, то что делать с этим?

И он поднял, показывая всем, заношенное и очень грязное светлое пальто.

— Это чье? — удивленно спросил Калтон. — Уайта?

— Да, Уайта, — с довольным видом подтвердил Килсип. — Я нашел его в Фицрой-гарденс, рядом с калиткой на Джордж-стрит. Оно было спрятано в ветвях пихты.

— Значит, мистер Фретлби вышел на Паулет-стрит, прошел по Джордж-стрит, а потом через Фицрой- гарденс попал в город, — предположил Калтон.

Килсип, не обращая внимания на его замечание, вынул из кармана пальто небольшую бутылочку и поднял ее над головой со словами:

— Еще я нашел вот это.

— Хлороформ! — воскликнули все хором.

— Именно, — ответил Килсип, возвращая бутылочку на место. — В ней содержался яд, которым воспользовался… давайте называть его «убийца». Обнаружив на ярлыке имя фармацевта, я отправился к нему и узнал, кто купил этот препарат.

— Фретлби, — убежденно произнес Калтон.

— Нет, Морленд! — вскрикнул охваченный сильнейшим волнением Чинстон.

— Ни тот ни другой, — хладнокровно возразил Чинстон. — Его купил сам Оливер Уайт.

— Оливер Уайт? — повторил Брайан, ошеломленный, как и все остальные.

— Да, и я без труда это проверил. Понимая, что никто не станет долго носить хлороформ в кармане, я предположил, что он был куплен в день убийства. Фармацевт сверился со своими записями и нашел, что покупателем был Уайт.

— Но зачем он ему понадобился? — спросил Чин- стон.

— Этого я не знаю, — пожал плечами Килсип. — В журнале фармацевта указано «куплено для медицинских целей», а это может означать что угодно.

— По закону покупать яд можно только со свидетелем, — напомнил Калтон. — Кто был свидетелем?

И снова сыщик торжествующе улыбнулся.

— Кажется, я догадываюсь, — не вытерпел Фицджеральд. — Морленд?

Килсип кивнул.

— Полагаю, — заметил Калтон не без сарказма в голосе, — это очередное ваше доказательство против Морленда. Он знал, что у Уайта в кармане хлороформ, поэтому в ту ночь пошел следом и убил его, так?

— Я…

— Это полная чушь! — нетерпеливо прервал его адвокат. — Ничто не указывает на вину Морленда. Если он убил Уайта, то что заставило его идти к Фретлби?

— Но, — сказал Килсип, глубокомысленно кивая, — если, как говорит Морленд, пальто побывало у него в руках до того, как попало к убийце, почему я нашел его на пихте в Фицрой-гарденс с пустой бутылкой из-под хлороформа в кармане?

— Возможно, он был сообщником, — предположил Калтон.

— К чему эти догадки? — не сдержался Чинстон, уже порядком уставший от разговоров. — Прочитайте исповедь, и мы узнаем правду без всех этих споров.

Калтон согласился, и когда все приготовились, начал читать написанное покойным.

ГЛАВА 33

Исповедь

То, что я сейчас напишу, необходимо для того, чтобы раскрыть обстоятельства «Трагедии хэнсомовского кэба», которая произошла в 18** году в Мельбурне. Делаю я это в первую очередь для Брайана Фицджеральда, который был обвинен в данном преступлении. Мне известно, что обвинение с него было снято, но мне хочется, чтобы он узнал все подробности этого дела, хотя, видя его изменившееся отношение ко мне, я уверен, что ему известно гораздо больше, чем он признается. Чтобы объяснить убийство Оливера Уайта, мне придется вернуться к началу моей жизни здесь, в Австралии, и показать, с чего началась череда событий, которая закончилась этим преступлением.

Если в интересах правосудия этот рассказ необходимо будет обнародовать, я не могу ничего возразить против такого шага, но был бы благодарен, если бы этого удалось избежать ради доброго имени моего и моей дорогой дочери Маргарет, любовь и привязанность которой согревали меня и делали мою жизнь ярче.

Но если окажется необходимым сообщить Мадж содержание этого послания, я прошу ее отнестись снисходительно к памяти того, кто претерпел суровые испытания и искушения.

Я попал в Викторию — точнее, как она тогда называлась, Новый Южный Уэльс — в 18** году. До этого я служил в лондонской канцелярии, но не видя никого роста, принялся искать возможность как-то развернуться. Я услышал об этой новой заокеанской земле, и хотя в те времена она еще не была тем Эльдорадо, которым стала позже, да и, по правде говоря, считалась довольно неприятным местом из-за каторжников, которых сюда свозили, мне захотелось перебраться туда и начать новую жизнь. Но, к несчастью, у меня не было средств для этого, и я не видел впереди ничего, кроме тоскливой жизни лондонского счетовода, поскольку мое скромное жалованье не позволяло что-то откладывать. Как раз в это время умерла одинокая тетя моей матери и оставила мне несколько сотен фунтов капитала. С этим деньгами я и подался в Австралию, надеясь разбогатеть. Некоторое время я жил в Сиднее, потом перебрался в Порт-Филлип, ныне широко известный как великолепный Мельбурн, где намеревался окончательно осесть. Я видел, что это молодая, развивающаяся колония, хотя, конечно же, тогда, до начала золотой лихорадки, и подумать не мог, сколь стремительно разовьется этот край. В те дни я был очень осторожен и экономил во всем, но думаю, что то были лучшие дни моей жизни.

Когда мне удавалось наскрести денег, я покупал землю, и к тому времени, как здесь нашли золото, уже считался человеком небедным. Когда же поднялась вся эта шумиха с золотом, и взоры всего мира обратились на Австралию с ее сокровищами, сюда начали прибывать люди изо всех уголков земли, и наступил «золотой век». Я стал стремительно богатеть, и очень скоро меня назвали богатейшим человеком колоний. Я купил ферму и поселился на ней, оставив шумный, беспокойный Мельбурн. Я был счастлив, ибо свободная жизнь на лоне природы всегда манила меня, а там я впервые в жизни почувствовал свободу. Но человек — животное стадное, и я, устав от одиночества и единения с матушкой-природой, наведался в Мельбурн, где принялся сорить деньгами в обществе таких же веселых ребят, каким был сам, и, как говорится, увидел жизнь. После моих уверений в любви к загородной жизни признание в том, что мне нравилось городское безумство, прозвучит странно, но это так. Я не был ни Иосифом, ни святым Антонием, и мне доставляла удовольствие жизнь среди богемы с ее шумными компаниями и очаровательными ужинами, которые проходили под утро, когда бал правят остроумие и бесшабашное веселье. Во время одного из таких ужинов я и познакомился с Розаннной Мур, женщиной, которой было суждено стать моим проклятием. Она тогда блистала на сцене театра бурлеска, и все молодые люди были безумно в нее влюблены. Красавицей Розанну нельзя было назвать, но ее яркости и очарованию мало кто мог противостоять. При первой встрече восторга она у меня не вызвала, и я даже посмеялся над товарищами, которые крутились вокруг нее. Однако после личного знакомства с ней я убедился, что слухи о ее обаянии не преувеличены, и закончилось это тем, что я отчаянно влюбился. Я навел справки о личной жизни Розанны и узнал, что она безупречна, поскольку ее охранял истинный цербер в лице матери, которая никого к дочери не подпускала. О том, как я ухаживал, рассказывать не обязательно, поскольку этот период в жизни всех мужчин проходит, как правило, одинаково, но глубину моих чувств может подтвердить хотя бы то, что я решил сделать ее своей женой. Однако я выдвинул условие: наш брак должен был храниться в тайне, пока я не решу рассказать о нем. Причина такой линии поведения была проста: еще был жив мой отец, а он, ревностный пресвитерианин, никогда не простил бы мне брака с актрисой. Поэтому, поскольку отец был стар и слаб, я не хотел, чтобы он об этом узнал, боясь, что он не перенесет подобного потрясения. Я сказал Розанне, что женюсь на ней, но она должна будет расстаться с матерью, которая оказалась настоящей фурией и человеком, с которым жить просто невозможно. Поскольку я был богат, молод и недурен собой, Розанна согласилась, и во время ее выступлений в Сиднее я приехал к ней, и мы поженились. Она так и не рассказала матери, что вышла за меня замуж. Почему — не знаю, я не запрещал ей этого. Я через Розанну передал старой ведьме крупную сумму, та приняла ее и уехала в Новую Зеландию. Мы с Розанной отправились на мою ферму и стали жить там как муж и жена, хотя в Мельбурне она должна была изображать мою любовницу. Наконец меня охватило презрение к самому себе из-за жизни, которую нам приходилось вести, и я решил предать наш брак огласке, но Розанна воспротивилась. Для меня это стало неожиданностью, но причину этого я так и не узнал. Впрочем, Розанна была для меня загадкой во многом. В конце концов ей приелась простая жизнь на ферме, и она захотела вернуться к блеску и сиянию рампы. Но я отказался ее отпускать, и с того дня она меня невзлюбила. Родился ребенок, и на какое-то время она увлеклась новой игрушкой, но вскоре и та ей прискучила, и Розанна снова принялась давить на меня, чтобы я разрешил ей вернуться на сцену. Я опять отказал, и мы стали отдаляться друг от друга. Я стал мрачен и раздражителен, у меня появилась привычка совершать долгие конные прогулки, и, бывало, я по нескольку дней не появлялся дома. Соседней фермой владел мой большой друг, красивый молодой человек по имени Фрэнк Келли, наделенный веселым солнечным характером и искрометным чувством юмора. Узнав, как часто я не бываю дома, и считая Розанну моей любовницей, он начал ухаживать за ней и преуспел настолько, что однажды, вернувшись домой с прогулки, я обнаружил, что она сбежала с ним и забрала ребенка. Она оставила письмо, в котором написала, что на самом деле никогда не любила меня и вышла замуж ради денег, что сохранит наш брак в тайне и вернется на сцену. Я последовал за другом-предателем и женой-предательницей в Мельбурн, но опоздал — они только что уплыли в Англию. Оскорбленный таким отношением, я окунулся в водоворот разгульной жизни, чтобы утопить в нем воспоминания о своей семейной жизни. Мои друзья, разумеется, полагали, что я потерял всего лишь любовницу, и через какое-то время я и сам начал сомневаться, что когда-либо был женат, — такой далекой и призрачной казалась моя прошлогодняя жизнь. Так прошло примерно полгода, когда вдруг, когда я уже был на краю полного саморазрушения, мне встретился… ангел. Я говорю так намеренно, ибо если по земле когда-либо ходил ангел, то это была она, та, что впоследствии стала моей женой. Она была дочерью врача, и именно ее влияние увело меня с печального пути разврата и мотовства, которым я тогда шел. Я проводил с ней много времени, и со стороны выглядело так, будто мы обручены, но я не мог просить ее руки, поскольку знал, что все еще связан с той проклятой женщиной. Так случилось, что когда моя жизнь во второй раз дошла до переломной точки, судьба вновь решила вмешаться. Я получил письмо из Англии, в котором сообщалось, что Розанна Мур на лондонской улице попала под экипаж и скончалась в больнице. Письмо написал молодой врач, который ее пользовал, и я в ответном письме попросил его прислать свидетельство о смерти. Он сделал это, заодно прислав подробное описание происшествия из одной лондонской газеты. И тогда я действительно почувствовал, что обрел свободу и самая черная страница моей жизни будет перевернута, как мне тогда казалось, навсегда. У меня снова появилось будущее. Я женился во второй раз, и наша жизнь была удивительно счастливой. Колония развивалась, я с каждым годом становился все богаче, завоевывая все большее уважение сограждан. С рождением моей милой дочери я почувствовал, что чаша счастья наполнилась до краев, но неожиданно прошлое напомнило о себе. В один прекрасный день ко мне явилась мать Розанны — дурно выглядящее существо, в пропахших джином лохмотьях, в котором я не узнал прилично одетую женщину, которая, бывало, приходила в театр с Розанной. Она давно потратила деньги, которые я ей дал, и постепенно скатывалась все ниже и ниже, пока не оказалась на Литл-Берк-стрит, одной из самых бедных улиц мельбурнских трущоб. Я спросил о ребенке, и она сказала, что он умер. Розанна не забрала его с собой в Англию, оставила матери, а отсутствие заботы и правильного питания наверняка стали причиной его смерти. Теперь уже ничто не связывало меня с прошлой жизнью, за исключением старухи, которая ничего не знала о браке. Я оставил ее в неведении и согласился выплачивать сумму, достаточную для проживания, если она не станет меня беспокоить и будет молчать о моих отношениях с ее дочерью. Она с готовностью согласилась и вернулась в свое убогое жилище, где, насколько мне известно, живет до сих пор, поскольку деньги ежемесячно выплачивались ей моими адвокатами. Больше прошлое о себе не напоминало, и я был уверен, что услышал о Розанне в последний раз. Шли годы, я процветал, и во всех своих делах был настолько удачлив, что мое везение вошло в поговорку. Но увы! Когда казалось, что счастье улыбается мне со всех сторон, моя жена умерла, и мир перестал быть таким, как прежде. Однако у меня была дочь: ее любовь и доброта помогли мне примириться с потерей. В Австралию прибыл молодой ирландец по имени Брайан Фицджеральд, и вскоре я увидел, что дочь влюблена в него, а он отвечает ей взаимностью, что меня обрадовало, поскольку я всегда высоко его ценил. Я уже мечтал об их свадьбе, когда произошла череда событий, которые наверняка еще свежи в памяти тех, кто читает эти строки. Ко мне пришел мистер Оливер Уайт, джентльмен из Лондона, и сообщил поразительное известие: моя первая жена, Розанна Мур, жива, а вся эта история с ее смертью была задумана для того, чтобы обмануть меня. С ней и правда произошел несчастный случай на дороге, как было написано в газете, и она попала в больницу, но благополучно выздоровела. Молодой врач, приславший мне свидетельство о смерти, влюбился в нее и хотел жениться, а меня убедил в ее смерти для того, чтобы стереть ее прошлую жизнь. Однако доктор умер до свадьбы, и Розанна не сочла нужным открыть мне глаза. Она тогда выступала под именем Музетта и заслужила незавидную славу своей экстравагантностью и бесстыдством. Уайт познакомился с ней в Лондоне, и она стала его любовницей. Похоже, он имел на Розанну большое влияние, потому что она рассказала ему все о своей прошлой жизни и о браке со мной. Ее известность в Лондоне пошла на убыль, ибо она старела и вынуждена была уступить дорогу более молодым актрисам. Уайт предложил ей отправиться в колонии, чтобы потребовать у меня денег, с этой целью он и объявился у меня. Мерзавец рассказал все это самым спокойным тоном, и я, зная, что ему известна моя тайна, не смог противиться. Я отказался встречаться с Розанной, но Уайту сказал, что принимаю его условия: во-первых, я должен был выплатить крупную сумму Розанне, во-вторых, выдать за него свою дочь. Поначалу я наотрез отказался выполнять второе условие, но он пригрозил обнародовать подробности моего прошлого, а это означало, что мою дочь признали бы внебрачным ребенком, и в конце концов я согласился. Он начал ухаживать за Мадж, однако она не приняла его знаков внимания и рассказала мне, что помолвлена с Фицджеральдом, поэтому после серьезной внутренней борьбы я сказал Уайту, что не позволю ему жениться на Мадж, но выплачу любую сумму, которую он назовет. В ночь убийства он пришел ко мне и показал свидетельство о браке между мною и Розанной Мур. От денег он отказался и заявил, что если я не соглашусь на его брак с Мадж, то он раскроет мою тайну. Я стал умолять дать мне время на раздумья, и он ответил, что дает мне два дня, не больше, после чего ушел, забрав свидетельство с собой. Я был в отчаянии! Мне стало понятно, что спастись я смогу только в том случае, если заполучу свидетельство и стану все отрицать. С этой мыслью я проследил за ним до города, увидел, как он встретился с Морлендом и как они вместе пили. Они зашли в трактир на Рассел-стрит, а когда Уайт в половине первого оттуда вышел, он был уже пьян. Я увидел, как он прошел мимо Шотландской церкви недалеко от памятника Берку и Уиллису и прислонился к фонарному столбу на углу. Я подумал, что смогу без труда забрать у него свидетельство, пока он в таком состоянии, но вдруг заметил джентльмена в светлом пальто — тогда я не знал, что это Фицджеральд, — который подошел к нему и остановил кэб. Решив, что уже ничего не смогу поделать, я в отчаянии вернулся домой и стал с ужасом ждать, когда он исполнит свою угрозу. Однако ничего не происходило, и я уже начал надеяться, что Уайт отказался от своих намерений, когда до меня дошло известие о том, что его убили в кэбе. Меня охватил еще больший страх — что будет, если у него найдут свидетельство? Но никто о документе не упоминал, и я растерялся. Я точно знал, что свидетельство находилось у Уайта, и мог предположить, что убийца, кем бы он ни был, забрал его и рано или поздно начнет меня шантажировать. Фицджеральд был арестован и впоследствии оправдан, поэтому у меня затеплилась надежда на то, что свидетельство потерялось и моим бедам пришел конец. И все же меня не покидал постоянный страх того, что висящий над головой меч рано или поздно упадет. И я был прав, ибо два дня назад Роджер Морленд, близкий друг Уайта, появился у меня в доме со свидетельством о браке и предложил купить его за пять тысяч фунтов. Охваченный ужасом, я обвинил его в убийстве, что он поначалу отрицал, но потом все же признал, заявив, что я не посмею выдать его. Ужас положения, в котором я оказался, едва не лишил меня рассудка. Я должен был либо признать дочь внебрачной, либо позволить убийце избежать наказания. В конце концов я согласился молчать и выписал ему чек на пять тысяч фунтов, взамен получив свидетельство. После этого я заставил Морленда дать слово, что он уедет из колонии, на что он сразу согласился, сказав, что жизнь в Мельбурне для него опасна. Когда он ушел, я задумался над ужасом своего положения, и эти размышления едва не привели меня к самоубийству, но, слава Богу, я не дошел до этого. Эту исповедь я пишу для того, чтобы после моей смерти стали известны истинные обстоятельства убийства Уайта и никто, ошибочно обвиненный в этом преступлении, не пострадал. Я не питаю надежды на то, что Морленд когда-либо понесет наказание за свое злодеяние, ибо когда это послание будет прочитано, все его следы наверняка затеряются. Свидетельство о браке я не уничтожу, а приложу к этим бумагам, чтобы была видна истинность моих слов. В заключение я хочу попросить у дочери прощения за свои грехи, которые могли сказаться на ней, но она наверняка поймет, что обстоятельства оказались слишком тяжелыми для меня. Пусть же она простит меня, как, я надеюсь, в своей бесконечной милости меня простит Создатель, пусть иногда приходит помолиться на мою могилу и не думает плохо о своем покойном отце!

ГЛАВА 34

Рука правосудия

Голос Калтона, когда он читал последние строки, слегка дрогнул, и рукопись он положил на стол в гробовой тишине, которую первым нарушил Брайан.

— Слава богу! — благоговейно произнес он. — Слава богу, что он оказался невиновен.

— Да, — сказал Калтон с насмешливыми нотками в голосе. — Загадка, которая так долго ставила нас в тупик, разгадана, и сфинкс замолчал навсегда.

— Я знал, что он не способен на такое! — воскликнул Чинстон, который под впечатлением от услышанного до сих пор не мог произнести ни слова.

Килсип же, слушая эти хвалебные замечания в адрес покойного, знай себе урчал довольно, как кот, поймавший мышь.

— Как видите, сэр, — сказал он, обращаясь к адвокату, — я все же оказался прав.

— Да, — произнес Калтон. — Признаю свое поражение, но теперь…

— Я собираюсь арестовать Морленда, — сообщил Килсип.

Несколько секунд все молчали, потом Калтон заговорил снова:

— Полагаю, это необходимо… Бедная девочка, бедная девочка!

— Мне жаль юную леди, — мягким голосом произнес сыщик, — но вы же понимаете, что я не могу из-за своих чувств позволить опасному преступнику разгуливать на свободе.

— Конечно, — твердо сказал Фицджеральд. — Морленда необходимо арестовать как можно скорее.

— Но он во всем признается, — сердито вставил Калтон, — и тогда все узнают об этом первом браке.

— Ну и пусть! — возразил Брайан. — Как только Мадж поправится, мы поженимся и покинем Австралию навсегда.

— Но…

— Я знаю ее лучше, чем вы, — упрямо произнес молодой человек, — и знаю, что она захочет положить конец этому печальному делу. Арестуйте убийцу, и пусть он отвечает за совершенное преступление.

— Что ж, полагаю, это должно быть сделано, — вздохнул Чинстон. — Очень жаль, что случившееся бросит тень на мисс Фретлби.

Брайан побледнел.

— Грехи отцов, как правило, не проходят даром для детей, — горько произнес он. — Но когда первая боль пройдет, на новой земле, в окружении новых лиц она забудет печальное прошлое.

— Значит, решено, Морленд будет арестован, — решительным тоном произнес Килсип. — Последние два месяца я за ним присматривал, и сейчас за ним следят по моему поручению. Поверьте, он и двух шагов не сможет ступить без моего ведома.

— В самом деле? — спросил Калтон. — В таком случае вам должно быть известно, ходил ли он в банк обналичивать чек на пять тысяч, который выписал ему Фретлби.

— Скажу честно, — немного помолчав, ответив Килсип, — вы меня порядком удивили, когда сказали, что он получил чек на такую сумму.

— Почему?

— Потому что она большая, — ответил сыщик, — и если бы я знал, какую сумму он внес на свой текущий счет, то что-то бы заподозрил.

— Значит, он ходил в банк?

— Да, в свой банк. Он зашел туда вчера в два часа, то есть на следующий день после того, как получил чек… Это означает, что чек послали в банк мистера Фретлби и он не вернется до завтра, а поскольку мистер Фретлби за это время умер, я полагаю, он не был одобрен, и значит, мистер Морленд пока что денег не получит.

— Интересно, как он себя поведет? — задумчиво обронил Чинстон.

— Пойдет к управляющему и устроит скандал, — ответил Килсип. — А управляющий, несомненно, посоветует ему поговорить с душеприказчиками.

— Но, друг мой, управляющий не знает, кто стал душеприказчиками, — нетерпеливо вставил Кал- тон. — Вы забываете, что завещание еще не прочитано.

— Значит, он отправит его к адвокатам покойного мистера Фретлби. Я полагаю, они ему известны, — сказал Килсип.

— Тинтон и Тарбит, — задумчиво произнес Калтон. — Но вряд ли Морленд пойдет к ним.

— Почему же, сэр? — быстро спросил Килсип. — Ведь об этом ему ничего не известно, — положив руку на исповедь, добавил он. — И он не захочет лишиться пяти тысяч без борьбы.

— Вот что я вам скажу, — после секундного размышления предложил Калтон, — я зателефонирую Тинтону и Торбиту, и когда он придет к ним, они отправят его ко мне.

— Прекрасная мысль! — сказал Килсип, потирая руки. — И тогда я смогу арестовать его.

— Но как же ордер? — спросил Брайан, когда Кал- тон встал и надел шляпу.

— Он здесь.

Сыщик похлопал себя по карману.

— Вы, похоже, были абсолютно уверены в его вине, — проронил Чинстон.

— Разумеется, — удовлетворенным тоном ответил Килсип. — Когда я рассказал судье, где нашел пальто, и напомнил ему признание Морленда в том, что оно находилось у него перед убийством, то очень быстро сумел убедить его в необходимости ареста.

— Половина пятого, — сообщил Калтон, остановившись у двери и взглянув на часы. — Боюсь, сегодня брать Морленда уже поздно. И все же я проверю, что известно Тинтону и Тарбиту.

И он вышел.

Оставшиеся принялись оживленно обсуждать необычный конец загадки хэнсомовского кэба. Через десять минут в комнату поспешно вернулся Калтон и закрыл за собой дверь.

— Судьба благоволит к нам, — сказал он, как только перевел дыхание. — Морленд, как и предполагал Килсип, зашел к Тинтону и Тарбиту, а поскольку ни того ни другого не оказалось на месте, сказал, что вернется к пяти. Я велел секретарю сразу вести его ко мне, так что он может появиться здесь в любую минуту.

— Это если он настолько глуп, чтобы прийти сюда, — заметил Чинстон.

— О, он придет! — уверенно произнес сыщик, позвякивая наручниками. — Он настолько уверен, что обезопасил себя, что придет прямиком в ловушку.

Начинало смеркаться, и четверо мужчин пребывали в сильнейшем волнении, хотя и скрывали это под напускной беззаботностью.

— Какой сюжет для драмы! — пошутил Брайан.

— Только, — негромко добавил Чинстон, — в этой пьесе все реалистично, как в древние времена в Колизее, когда в конце представления актера, игравшего Орфея, разрывали медведи.

— Это будет его последнее появление на сцене, — сказал Калтон, нужно признать, несколько кровожадно.

Килсип тем временем гудел под нос какую-то оперную мелодию, аккомпанируя себе звоном наручников. Он был чрезвычайно доволен собой, тем более что после этого ареста ожидал возвыситься над Горби. Интересно, что он скажет? Горби, который смеялся над его версией и который ошибался с самого начала…

— Тихо! — Калтон поднес палец к губам, потому что снаружи послышались шаги. — Думаю, это он.

Килсип поднялся, мягко подошел к окну и осторожно выглянул. Потом повернулся, кивнул остальным и спрятал наручники в карман. И только он это сделал, как раздался стук в дверь, и после приглашения Калтона в кабинет шагнул секретарь Тинтона и Тарбита, а за ним — Роджер Морленд. Последний несколько замешкался на пороге, увидев, что Калтон не один, и, похоже, был готов немедленно удалиться, но потом, по-видимому, решив, что бояться нечего, взял себя в руки и прошел в комнату с уверенным и беззаботным видом.

— Этот джентльмен интересуется насчет чека, сэр, — обратился к Калтону секретарь.

— Прекрасно, — спокойным тоном ответил Кал- тон. — Рад его видеть. Вы можете идти.

Секретарь с поклоном удалился, закрыв за собою дверь. Морленд сел напротив Калтона, спиной к двери. Видя это, Килсип, когда Калтон заговорил с Морлендом, с невозмутимым видом прошел по комнате и неслышно повернул ключ в замке.

— Вы хотели видеть меня? — спросил Калтон, усаживаясь на место.

— Да, но без посторонних, — напряженно ответил Морленд.

— О, эти джентльмены — мои друзья, — сказал Калтон. — Вы можете говорить совершенно свободно.

— Мне все равно, чьи они друзья, — пренебрежительно обронил Морленд. — Я хочу поговорить с вами наедине.

— Вы не хотите познакомиться с моими друзьями? — хладнокровно продолжил Калтон, не обращая внимания на его замечание.

— Да к черту ваших друзей! — взорвался Морленд, вставая.

Калтон рассмеялся и представил мистеру Морленду остальных.

— Доктор Чинстон, мистер Килсип и… мистер Фицджеральд.

— Фицджеральд, — задохнулся Морленд, бледнея. — Я… Я… Что это? — вскричал он, увидев в соседнем кресле грязное пальто Уайта и сразу его узнав.

— Это веревка, на которой вас повесят, — глухо произнес Килсип, подходя сзади, — за убийство Оливера Уайта.

— Ловушка! — завопил негодяй и, вскочив, вцепился в горло сыщика.

Оба упали на пол, но Килсип оказался сильнее и после недолгой борьбы защелкнул наручники на запястьях Морденда. Остальные спокойно наблюдали за происходящим со стороны, прекрасно зная, что сыщику помощь не нужна. Видя, что спастись не удастся, Морленд, похоже, смирился и с угрюмым видом поднялся на ноги.

— Вы за это заплатите! — прошипел он с бледным от отчаяния лицом. — Вы ничего не докажете.

— В самом деле? — спросил Калтон и положил руку на исповедь. — Вот признание, сделанное мистером Фретлби перед смертью.

— Ложь!

— Это суд решит, — строго произнес адвокат. — А вы проведете эту ночь в тюрьме.

— А может, мне дадут камеру, в которой вас держали? — рассмеялся Морленд, повернувшись к Фицджеральду. — Я бы предпочел ее.

Брайан отвечать не стал. Он взял шляпу и перчатки, собираясь уйти.

— Стойте! — яростно вскричал Морленд. — Я вижу, что игра проиграна, и не собираюсь трусливо выкручиваться. Я сделал ставку и проиграл, но если бы не свалял дурака, то обналичил бы чек на следующее утро и уже был бы далеко отсюда.

— Это точно было бы разумнее, — согласился Калтон.

— В конце концов, — равнодушным тоном заметил Морленд, — я ни о чем не жалею. После убийства Уайта моя жизнь превратилась в ад.

— Значит, вы признаете свою вину? — спросил Брайан.

Морленд пожал плечами.

— Я же говорю, что я не трус. Да, я это сделал, но Уайт сам виноват. Когда мы встретились той ночью, он рассказал, что Фретлби не разрешает ему жениться на дочери, но он собирался его заставить, и показал мне свидетельство о браке. Я сразу подумал, что если заполучить этот документ, то можно хорошо поживиться за счет Фретлби. Поэтому я позволил Уайту напиваться дальше, а сам не сделал больше ни глотка. Когда он вышел из трактира, я надел пальто, которое он забыл, и пошел следом. Я видел, как он стоит под фонарем, видел, как Фицджеральд подошел к нему, а потом снова ушел. Когда вы шли по улице, — продолжил он, повернувшись к Брайану, — я спрятался в тени и подбежал к Уайту, когда извозчик усаживал его в кэб. Он принял меня за вас, и я не стал спорить, но, клянусь, тогда у меня и в мыслях не было убивать Уайта. Я попытался отобрать у него бумаги, но он не отдавал и еще пригрозил, что закричит. Я вспомнил о хлороформе в кармане его пальто, которое было на мне, вытащил бутылочку и увидел, что пробка в ней держится слабо. Тогда я достал платок Уайта, который тоже лежал в кармане, вылил на него содержимое бутылки и спрятал все снова в карман. Я еще раз попытался отнять бумаги без хлороформа, но не смог, поэтому прижал к его лицу платок, и через несколько минут Уайт уснул, а я получил бумаги. Я думал, что он просто потерял сознание, и о смерти его узнал только из газет. Кэб я остановил на Сент-Килда-роуд, а потом взял другой, который направлялся в город. На нем я доехал до Паулетт-стрит, вышел, снял пальто и перебросил его через руку. По Джордж-стрит я вышел к Фицрой-гарденс, и спрятав пальто на дереве, где вы, надо полагать, его нашли, — повернулся он к Кислипу, — пешком пришел домой… Таким образом, я легко всех перехитрил, но…

— Но сейчас вы в руках закона, — ровным голосом закончил Килсип.

Морленд упал в кресло с видом безграничной усталости.

— Нет человека сильнее рока, — промолвил он. — Я проиграл, вы победили. В конце концов, жизнь — это шахматная доска, а все мы — лишь пешки судьбы.

Больше Роджер Морленд ничего говорить не захотел, поэтому, оставив с ним Калтона и Килсипа, Брайан с доктором вышли на улицу, остановили кэб и подъехали к зданию суда, где находился кабинет Калтона. Морленд, ступая как во сне, вышел и сел в кэб, Килсип последовал за ним.

— Знаете, — задумчиво произнес Чинстон, когда они провожали взглядом удаляющийся кэб, — каким будет конец этого человека?

— Тут не нужно быть пророком, — ответил Кал- тон. — Его повесят.

— Нет, — возразил доктор. — Он покончит с собой.

ГЛАВА 35

Бессмертная любовь

В жизни человека случаются дни, когда кажется, что хуже быть уже не может, и любые последующие удары судьбы воспринимаются с философским смирением, порожденным суровостью предшествующих испытаний. Фицджеральд пребывал в подобном расположении духа. Он был спокоен, но это было спокойствие безысходности — невзгоды прошедшего года, казалось, собрались в одной точке, и он ждал огласки всей этой истории с безразличием, удивлявшим его самого. Его имя, имя Мадж и ее отца будут у всех на устах, и все же он не испытывал ни малейшего беспокойства из-за того, что люди станут о них говорить. Если Мадж выздоровеет, и они смогут уехать на другой конец света, оставив Австралию и связанные с ней воспоминания в прошлом, остальное ему безразлично. Морленд заплатит сполна за свое преступление, а потом об этом деле забудут. Даже лучше, если все откроется, — лучше перетерпеть эту преходящую боль, чем всю жизнь пытаться скрыть бесчестие и позор, которые могут всплыть в любую секунду. По всему Мельбурну уже разлетелась весть о том, что убийца Оливера Уайта пойман и что его признание откроет неожиданные и поразительные факты из жизни покойного Марка Фретлби. Брайан хорошо знал, что общество привыкло смотреть сквозь пальцы на тайные пороки, но обрушивается в гневе на те, которые становятся достоянием гласности, и что среди тех, кто первыми примутся поливать грязью имя покойного, будет немало таких, чья тайная жизнь заслуживает куда большего порицания. Однако вышло так, что общественное любопытство осталось неудовлетворенным, ибо через несколько дней стало известно, что Роджер Морленд повесился ночью в своей камере, не оставив предсмертной записки.

Услышав об этом, Брайан искренно возблагодарил Бога за спасение и отправился к Калтону, которого застал за серьезным разговором с Чинстоном и Килсипом. Все они сошлись на том, что теперь, когда Морленд умер, обнародование исповеди Марка Фретлби ничего не даст, и решили сжечь ее. Поэтому когда Фицджеральд заметил в камине обгоревшие остатки печальной истории, у него как будто груз с плеч свалился. Адвокат, Чинстон и Килсип — все дали слово хранить молчание и с честью выполнили свое обещание. Ни одно из обстоятельств, приведших к смерти Оливера Уайта, так и не было открыто, и предполагалось, что мотивом убийства стала ссора между жертвой и его другом Роджером Морлендом.

Фицджеральд, однако, не забыл помощи Килсипа и выплатил ему сумму, которая позволила сыщику не думать о деньгах до конца жизни, хотя из любви к острым ощущениям он не оставил профессию сыщика. К тому же с тех пор на него всегда смотрели с восхищением — как на человека, раскрывшего знаменитую загадку убийства в хэнсомовском кэбе. Брайан после нескольких разговоров с Калтоном пришел к заключению, что сообщать Сал Роулинс о том, кто ее отец, не стоит, поскольку в завещании было четко указано, что все деньги должны перейти Мадж, и подобное известие не принесло бы никакой конкретной пользы и только не позволило бы Сал занимать нынешнее положение, поэтому был установлен годовой доход, более чем достаточный для ее нужд, и о том, что она является дочерью Марка Фретлби, Сал так и не узнала. Однако влияние прошлой жизни было огромным, и она посвятила себя спасению падших сестер. При своих познаниях в лабиринтах городского дна Сал Роулинс смогла сделать немало добрых дел, и не одна женщина была спасена ее рукой из грязи и убогости нищеты.

Феликс Ролстон стал членом парламента. Речи его были хотя и не слишком глубокими, но по крайней мере занятными, и, находясь на работе, он всегда вел себя как джентльмен, чего нельзя сказать о многих его коллегах-парламентариях.

Мадж выздоровела, и поскольку Марк Фретлби назвал ее наследницей своего огромного состояния, управление всем имуществом отдала в руки Калтона, который вместе с Тинтоном и Тарбитом стал ее поверенным в Австралии. Оправившись от болезни, она узнала о первом браке отца, но Калтон и Фицджеральд умолчали о том, что Сал Роулинс приходится ей единокровной сестрой, поскольку подобные отношения не принесли бы никому пользы и лишь вызвали бы скандал, ведь объяснить это было невозможно, не раскрыв всей правды. Вскоре Мадж и Брайан поженились и были только рады покинуть Австралию с ее горем и тягостными воспоминаниями.

Стоя на палубе парохода компании «Пи энд Оу», взбивающего белую пену на голубых водах залива Хобсона, они наблюдали за тем, как в сиянии заката Мельбурн медленно исчезает из виду. Они видели два величественных купола Выставочного центра и Дом правосудия, а еще резиденцию губернатора с башней, высоко вздымающейся над зеленью деревьев. Фоном им служило багряное небо в черных облаках, и весь город был накрыт дымкой, словно пеленой. Багровые лучи заходящего солнца искрились на кипящей воде, отчего казалось, что пароход плывет по морю крови. Мадж прижалась к мужу, и от вида удаляющихся берегов, на которых она родилась, ее глаза наполнились слезами.

— Прощай, — чуть слышно прошептала она. — Прощай навсегда!

— Ты не жалеешь? — спросил Брайан, опустив голову.

— Жалею? Нет, — ответила она, глядя на него влюбленными глазами. — Когда ты рядом, я ничего не боюсь. В горниле страданий наши сердца закалились, а любовь очистилась и облагородилась.

— В этом мире ничего нельзя знать наверняка, — вздохнул Брайан. — Но после всех мук и горя прошлого давай надеяться, что наше будущее будет спокойным.

— Покой…

Неожиданно с красной воды поднялась белокрылая чайка и принялась стремительно кружить над ними.

— Счастливая примета, — сказала Мадж, нежно глядя в серьезное лицо мужа. — Для твоей жизни и для моей.

Он наклонился и поцеловал ее.

Они стояли, взявшись за руки, соленый ветер обдувал их лица, а пароход медленно выходил в открытое море, унося их в умиротворенную красоту приближающейся ночи, навстречу новой жизни.

Примечания

1

Фешенебельная улица в Лондоне. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.).

2

Женщина из потустороннего мира, извещающая о смерти. (Примеч. ред.).

3

Иоганн Каспар Лафатер — швейцарский писатель, богослов и физиономист.

4

Салонных пьес (фр.).

5

О мертвых ничего, кроме хорошего (лат.).

6

Мэри Элизабет Браддон — британская писательница Викторианской эпохи.

7

Прямо к делу (лат.).

8

Торговая улица в Мельбурне.

9

Сладко бывает предаться безумию там, где это уместно (лат.).

10

Бог из машины (лат.).

11

Австралийская тюрьма.

12

Перевод Б. Пастернака.

13

Австралийский дом умалишенных.

14

Из книги Франсуа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

15

Перевод М. Лозинского.

16

Перевод В. Васильева.

17

Из стихотворения Теннисона «Дочь мельника».

18

Причуда природы (лат.).

19

Мрачная забота (лат.).

20

Буквально: «Сто тысяч приветствий» — ирландское приветствие.

21

А именно (лат.).

22

Под домом нужно понимать Англию.

23

Странно сказать (лат.).

24

Под буком (лат.). Выражение из первой эклоги Вергилия.

25

Перевод М. Лозинского.

26

Перевод М. Лозинского.

27

О мертвых ничего кроме хорошего (лат.).

Content

Фергюс Хьюм
ТАЙНА ДВУХКОЛЕСНОГО ЭКИПАЖА
Роман

ВИКТОРИАНСКИЙ БЕСТСЕЛЛЕР № 1

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА 1 О чем поведал «Аргус»

ГЛАВА 2 Дознание

ГЛАВА 3 Вознаграждение в сто фунтов

ГЛАВА 4 Мистер Горби берется за дело

ГЛАВА 5 Миссис Хейблтон открывает душу

ГЛАВА 6 Новые открытия мистера Горби

ГЛАВА 7 Шерстяной король

ГЛАВА 8 Брайан совершает прогулку и поездку

ГЛАВА 9 Мистер Горби наконец-то доволен

ГЛАВА 10 Именем королевы

ГЛАВА 11 Адвокат обвиняемого

ГЛАВА 12 Она была настоящей женщиной

ГЛАВА 13 Мадж делает открытие

ГЛАВА 14 Новый персона

ГЛАВА 15 Женщина из народа

ГЛАВА 16 Исчезнувшая

ГЛАВА 17 Суд

ГЛАВА 18 Сал Роулинс рассказывает все, что знает

ГЛАВА 19 Вердикт присяжных

ГЛАВА 20 «Аргус» высказывает мнение

ГЛАВА 21 Три месяца спустя

ГЛАВА 22 Евина дочь

ГЛАВА 23 «За орехами и вином»

ГЛАВА 24 Брайан получает письмо

ГЛАВА 25 Что сказал доктор Чинстон

ГЛАВА 26 У Килсипа имеется собственная версия

ГЛАВА 27 Матушка Побируха оставляет земное поприще

ГЛАВА 28 Марк Фретлби принимает посетителя

ГЛАВА 29 Любопытство мистера Калтона удовлетворено

ГЛАВА 30 Немезида

ГЛАВА 31 Деньги за молчание

ГЛАВА 32 De mortius nil nisi bonum

ГЛАВА 33 Исповедь

ГЛАВА 34 Рука правосудия

ГЛАВА 35 Бессмертная любовь

Примечания