На пороге

Дмитрий Тагунов

© Дмитрий Тагунов, 2018

ISBN 978-5-4490-9225-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

На пороге

1. С левой ноги

У всего есть начало. Жизнь начинается с рождения, день начинается с рассвета, а утро — с пробуждения. И не важно, что на часах уже почти вечер: раз проснулся, значит всё равно утро!

К тому же пробуждению способствовал настойчивый и неприятный голос.

— Уйди, — проворчал Ложкин, ворочаясь на диване. Но голос не уходил. Он звучал прямо в голове.

— Фёдор Борисович, ты меня слышишь?

— Да слышу, слышу. Кого там ещё?..

Ложкин разлепил глаза и окинул взглядом просторную светлую комнату с большими окнами и уютным беспорядком. На стене замер солнечный зайчик. Было довольно душно — кондиционер не работал. Из-под тонкого клетчатого пледа торчала пухлая волосатая нога.

Некоторое время Ложкин лежал, вслушиваясь в себя, и внезапно сообразил, что принимает чей-то вызов.

— Федя, ты как? — передал кибермозг следующую фразу.

— О, боже, Рома, ты?!

Ложкин мысленно приказал вывести сигнал на двухмерный экран. Экран послушно материализовался из стены и засветился, транслируя изображение.

— Что случилось? — недовольно пробурчал Ложкин, глядя на появившегося в экране офицера средних лет в чёрном мундире, с потемневшими от усталости глазами и слегка взъерошенными волосами.

— Для тебя послание, дружище. Есть работа…

— Я уже четыре месяца не работаю, — перебил его Фёдор. — Исчезни…

— Погоди, ты не дослушал. Мне кажется, тебе будет интересно узнать, что один видный учёный приглашает тебя поучаствовать в интересном и перспективном проекте.

Некоторое время Ложкин молча лежал, невидяще глядя на офицера. Потом кивнул в сторону дальней стены.

— Видишь там мои награды? Человечество мне двести лет ещё обязано будет. Ага? Не заманишь! Теперь дай поспать… — Он улёгся поудобнее, закутываясь в плед. Но под пристальным взглядом Романа сон, естественно, не шёл. — Эх, ладно. Что за послание там у тебя?

— Может, попробуешь угадать? — улыбнулся офицер.

— Да знаешь, не до этого. Впрочем. Учёных моего уровня только двое. Ох! — Ложкин попытался сесть, но тут же болезненно заныла спина. Плед скатился одним концом на пол, обнажая торчащее из-под майки учёного пузо. Стройностью Ложкин не отличался и вообще недолюбливал спорт. — В общем, думаю, что просьбочку эту прислал Юрковский. Только он. Стёпа Павленко сейчас занят телепортационной установкой, он меня и на тысячу километров к себе не подпустит. Так что остаётся только Андрюша Юрковский. Так?

— Совершенно верно.

— А тебе-то какой с этого интерес? К чему спешка такая? — Ложкин сел, тщетно пытаясь нащупать ногами тапочки.

— Я любопытен, ты же знаешь, — улыбнулся Роман. — И ещё у меня к тебе будет просьба. В проекте Юрковского участвует один молодой специалист. Протеже Андрея. Я бы хотел, чтобы ты за ним понаблюдал. Сам понимаешь с какой целью.

Ложкин запустил в экран подушкой, но промахнулся. Роман и бровью не повёл.

— Как зовут пацана? — голос Фёдора не предвещал ничего хорошего.

— Сергей Мамонтов. Двадцать восемь лет, окончил Московский…

— Тихо-тихо! — поднял руки учёный. — Скинешь данные на мой номер, не грузи меня сейчас. Ещё «просьбы» будут?

— Так ты принимаешь предложение Юрковского? — не уступал офицер.

— Принимаю, — хрипло сказал Ложкин. В горле вдруг пересохло, и отчаянно захотелось чего-нибудь выпить.

— И отличненько. Сейчас свяжись с Андреем, а я пока подготовлю тебе транспорт. Надеюсь, твоё участие…

Ложкин резко оборвал связь, устав слушать пустую болтовню. Некоторое время он сидел, напряжённо глядя в окно, а затем вновь повалился спать. Но заснуть уже не мог. Нет, ну надо же, совсем эти военные обнаглели! Ладно, если просто заинтересованы новыми разработками. Так нет же, их ещё и кадры интересуют! Пользуются моим добродушием, с негодованием подумал Ложкин.

Он поворочался, ощущая острый недостаток подушки, но вставать из-за такой мелочи не хотелось.

По комнате вдруг прошёлся прохладный ветерок, и учёный быстро открыл глаза, ощущая на себе чей-то взгляд. На краешке дивана сидел едва различимый тёмный силуэт. Сидел и смотрел в упор на окаменевшего учёного.

В груди всё сжалось, по телу прошёлся холодок ужаса. И тут же всё прошло, таинственная тень исчезла и ощущение чужого присутствия оставило Ложкина.

— Фу ты, ну ты, тра-та-та, — шумно выдохнул учёный. — Померещится же. Но себя бояться глупо. Бояться глупо. Глупо себя бояться…

Повторяя это, он направился в ванную и принял ионный душ. В зеркалах снова промелькнула странная тень, но Ложкин уже не боялся её. Такое уже случалось раньше, напомнил он себе. Нет-нет, я не безумен! Я никогда не признаю этого! И пусть мерещится! К чёрту! Ах, кто это ходит рядом со мной? Ой, разве вы не видите?! Ну и к чёрту! А я вижу! И наплевать! Ну вижу и вижу, что ж с того! Мне не мешает, а вам ведь всё равно. Всё равно всё равно? Хм. Забавно.

Услужливый гардеробный робот подобрал простенький летний костюм для своего импульсивного хозяина.

— Собери мои вещички, я сегодня улетаю, — приказал Ложкин, отправляясь на обязательную ежедневную прогулку. — И не усердствуй как обычно — один чемодан, этого будет довольно.

На улице уже зажглись фонари, хотя было ещё довольно светло. Маленькое солнце, размером с копеечную монетку, оказалось сейчас в дальнем конце проспекта, и Ложкин повернулся к нему спиной. Свежий марсианский воздух бодрил и придавал сил.

Копеечная монетка — у меня есть такая, подумал учёный. Осталась от прадеда. Тот любил собирать реликтовые деньги. Странное хобби, но, впрочем, бывает и похуже.

Движение на улице ещё не стало сильным. Машины проезжали мимо с простодушной неторопливостью, немногочисленные прохожие наслаждались хорошей погодой. В Краснограде вообще не принято суетиться, куда-то спешить. Это вам не Земля, тут другие законы.

— Тут воздух другой, — пропел Ложкин и заказал какую-нибудь музыку. Биоимплант кибермозга мгновенно совершил поиск в Сети, и уже через секунду в голове зазвучал простенький, даже легкомысленный мотивчик. Под него-то и зашагал Ложкин, разглядывая невысокие красивые дома, сворачивая на пешеходные проспектики, ныряя под кроны лип и милых взгляду берёзок. Неспешный ветерок подпевал тихой музыке, игриво шелестя в листве деревьев. Во дворах резвились беззаботные дети, в небе кружились воздушные шарики. Встречные девушки улыбались, и на душе становилось теплее.

А ведь не так всё плохо, чёрт возьми! Ложкин осмотрел своё отражение в витрине магазина. Рост метр девяносто три, вес сто двадцать. Да, невысокий, толстенький… умный, талантливый, обаятельный, самоуверенный! Шикарный мужик, вообще! На круглом лице невольно появилась улыбка.

Хорошо!

Он купил любимого яблочного мороженого и заказал себе открытый электрокар — прокатиться по парку. Юрковский ждёт звонка? Подождёт, красавец, никуда не денется! Возле пруда учёный остановил машину и стал наблюдать за милой парой — женщиной и её сыном, кормивших уток. Утки здесь были умные, людей не боялись, мирно плавали, как маленькие катера. И даже не пытались взлететь. Гравитационные рассеивающие линзы под городом создавали силу тяжести 8g, но их действие быстро пропадало с высотой, и рискнувшая взлететь птица оказалась бы в разреженной марсианской атмосфере. Подумав об этом, Ложкин погрустнел — его тело имело постоянную массу, но не постоянный вес, и на Земле он уже не будет так легко порхать, как здесь. Исчезнет плавность, воздушность движений. Улетать на Землю не хотелось.

Ложкин не помнил, как оказался перед театром, разглядывая афиши. Здесь не то, что на Земле: никаких боевиков, никакого фантастического шума. «Воспоминания о прошлой жизни», «Прогулки», «Давно позабытое старое», «Голос уснувшей звезды», «Ожидаемому будущему», «Особый день календаря», «Почему гаснут фонари»…

Сами названия располагали к размышлениям, к неторопливому течению жизни. Учёный застыл, глядя на яркие вывески афиш, и не мог сдвинуться с места. Почему-то казалось, что он сюда вернётся очень не скоро.

А время всё шло, шло, шло…

Не помня себя, Ложкин очнулся в тихой аллее, где торговали сладкими булочками и пирожками. В животе заурчало, пузо немедленно потребовало принести ему что-нибудь в жертву, и Фёдор, как покорный раб, со вздохом купил себе вишнёвый рогалик.

— Когда уже худеть начну, — проворчал он. — Надо бросать есть, наверное, так!

Робот-продавец его не понял. Но на всякий случай кивнул. Ложкин и не ждал иного ответа.

Как это обычно и случается, маленькая сладкая булочка только раззадорила аппетит. Заглянув в симпатичное и полупустое кафе, Ложкин уселся за столик возле окна, сделал заказ и, подумав, вызвал терминал межпланетной связи. Пора уже поговорить с Юрковским, нехорошо всё-таки заставлять старика ждать.

В который уже раз Ложкин задумался об этой самой межпланетной связи. Свет идёт от Марса до Земли где-то минут двадцать. А связь работает мгновенно! КАК?! Этот стервец Павленко, который и изобрёл свой замечательный передатчик, а теперь бьётся над техникой телепортации, что-то знает такое о свойствах пространства, чего не знают остальные. Вот с кем Ложкин действительно поработал бы с огромнейшим удовольствием! Прикоснуться к тайне, чужой, но оттого ещё более притягательной — м-м-м, аж мурашки по коже! Но…

Да, Стёпа открытиями делиться не будет, тудыть его растуды.

В столе открылся небольшой экранчик, и в матовой глубине транслируемого изображения Ложкин разглядел чуть размытый образ Юрковского. Старику недавно исполнилось семьдесят — вдвое больше, чем Ложкину, — но держался он молодцом. Гладко выбритый подбородок, аккуратно причесанные короткие седые волосы, густые брови и добродушный взгляд зелёных внимательных глаз. Юрковский смотрел куда-то вниз и осторожно гладил шею. Вызов, хоть и был ожидаем, всё ж застал его врасплох.

— Именем Циолковского, вы арестованы! — весело крикнул Ложкин, не особо заботясь, что его услышат посетители кафе: «Комфорт-система» кафетерия заботливо окружила его непроницаемым куполом. — Всем оставаться на местах! Ну-ка, кто это там? Ой! Сюрприз! Андрюша, ты, что ли?

— Я, Федя, я. Чего ты так долго? — Старик вовсе не сердился. Он не умел сердиться, и упрёк в его исполнении прозвучал наигранно и почти игриво.

— Надо было подумать, ты же понимаешь, — развёл руками Ложкин. — Ну, чего ж теперь-то. Расскажи мне лучше, что там у тебя приключилось и почему требуется моя помощь?

Юрковский посмотрел по сторонам, будто сомневался, что находится в помещении один. Затем быстро заговорил.

— Строго между нами, Федя, ты должен понимать. Дело чрезвычайной важности. Восемь дней назад в небе над Севастополем потерпел крушение космолёт дарков. От него мало что осталось, но кое-что… — В голосе старика послышалась хрипотца, и он несколько раз кашлянул. — Ты можешь мне не верить, но у меня за спиной сейчас лежит элемент вооружения космического крейсера дарков, и, как ты понимаешь, есть шанс кое-что понять в его устройстве. Другое дело, что мы мало что понимаем в инопланетных технологиях…

— И поэтому тебе понадобился лучший эксперт по тяжёлому вооружению, — с улыбкой закончил за него Ложкин. — Ох, Андрюша, ты всегда был склонен всё излишне драматизировать. Авария, инопланетные технологии, космический крейсер, тайны, тайны… Сказал бы просто: у нас есть пушка дарков, приезжай посмотреть, поковыряться, обмозгуем за чашечкой кофе! Так нет же, надо тебе из себя бойца невидимого фронта строить!..

Юрковский был немного сконфужен, но не обиделся, конечно. Не той породы человек.

— Так что, ты приедешь? — зачем-то спросил он. Ложкин чуть не выругался.

— Конечно, приеду. Что вы там без меня можете… Где, ты, кстати, обретаешься? В Севастополе?

— Киев, Федя.

— Киев, — повторил учёный. — Ох, Россия-мать! Ладно. Слушай внимательно, вот мои условия. Как ты знаешь, я люблю работать в комфорте. Так что готовь бумаги на ввоз вещичек. У лаборатории какой уровень секретности? «М»? — Старик кивнул. — Я так и думал. И, конечно, когда мы закончим, я свои вещички вывезу — на тебе, опять же, бумаги на вывоз. Что ещё? Ага, деньги. Что у нас с деньгами, Андрюша?

— Всё как обычно. В случае успеха… — Юрковский заметил, как изменилось лицо Ложкина, и тут же поправился: — Я хотел сказать, когда мы завершим работу, получим стандартный годовой оклад. Плюс выплаты каждый месяц по системе института, это ты должен помнить. Плюс международная премия… её придётся поделить. Тебе сорок процентов. — Правая бровь Ложкина медленно поползла вверх, но Юрковский решил держаться выбранной позиции. — Да, Федя, работать будем не одни, так что не жадничай. Моя доля такая же, как и у тебя. А вместе с нами будут работать…

— Это не важно! — перебил его Ложкин. — Твои ассистенты меня не интересуют, а своих у меня всё равно нет. — Он подумал секунду, потом сказал: — Ладно, договорились. Через трое суток я буду в Киеве. Ждите меня с цветами, хлебом-солью и восторженной делегацией встречающих. В делегации должно быть больше девушек…

— Будем ждать, — добродушно усмехнулся Юрковский.

— Конец связи.

Воздушный колпак развеялся, и Ложкину принесли долгожданный заказ.

***

Робот-балбес приготовил чемодан и две толстенные сумки с вещами. Спорить с ним бесполезно, система давно произвела расчёт и выдала оптимальный вариант. Что ж, подумал Ложкин, если мнительная машина считает, что без этих вещей не обойтись, то пусть будет так. Погрузив сумки на услужливо предоставленную электронным управителем дома аэротележку, учёный поспешил к выходу. На улице уже стемнело, а людей стало как будто больше. Один из них, странного вида мужчина с листовками в руках, столкнулся с учёным прямо перед дверью и, бросив полный фанатизма взгляд, затараторил:

— Готовы ли вы к смерти? Знаете ли вы свою судьбу? Осознаёте ли предназначение человечества? Верите ли в то, что настают Последние Дни? Встревожьтесь! Грядёт Апокалипсис!

— Ой-ой, — усмехнулся Ложкин. — Неужто всё так тревожно?

— Да. Да! В две тысячи сто восемьдесят девятом году грянет Страшный Суд! — выпалил безумный прорицатель.

— Осталось всего четыре года, — покачал головой учёный. — Какая печальная новость. А дата точная? Откуда такая информация?

Таинственный пророк не уловил иронии собеседника и уже собирался выдать новую порцию полезных сведений, но Ложкин его опередил, легонько коснувшись его плеча и проникновенно заглядывая в глаза.

— Утешься, приятель. Лайты прилетят и спасут нас.

— А кто спасёт нас от лайтов?!

— Чего, пардон?.. — не понял Ложкин.

— Кто-нибудь когда-нибудь видел живого лайта? Ну хоть кто-нибудь?..

Ложкину эта мысль показалась интересной: значит, время потрачено не зря. Будет о чём пораскинуть мозгами в полёте. Завидев, как к дому подъезжает армейский автомобиль, учёный поспешил закончить разговор.

— Лично я не видел живого лайта. И на Земле их никто не видел. И даже дарки их не видели. И, наверное, сами лайты себя не видели! А может их и вовсе нет! А? Не задумывался о таком? Но их космолёты — вполне реальны. И технология лайтов спасает миллиарды жизней. И их битвы с дарками — тоже не шутка. Знаешь что? Иди-ка домой, прими душ, выспись хорошенько. Вот, на, купи себе пирожок, — он сунул в карман незнакомцу небольшую купюру. Тот стоял как вкопанный и, кажется, вслушивался в себя, не особо понимая, что происходит вокруг. Робот уже уложил сумки в машину, и Ложкин поспешил занять своё место на заднем сидении. — И покажись психиатру, друг мой! Он с удовольствием тебя выслушает!

Учёный захлопнул дверцу и коротко бросил водителю:

— Погнали, у нас двадцать минут.

Бритоголовый парень в военной форме покорно кивнул и взялся за руль. Машина тронулась, быстро набирая ход. За окнами калейдоскоп зданий слился в сплошную линию, и где-то позади остались домашний уют, блаженное безделье и таинственный бродяга, сыплющий зловещими прорицаниями. Никогда не иссякнет тяга людей ко всякой магии, астрологии, хиромантии, и никогда не исчезнут пророки, толкующие о грядущих бедах и несчастьях. И хоть бы один предрёк что-нибудь хорошее! Ну там, например, что будет побеждена смерть, что исчезнут болезни, что не останется бедных и убогих…

Что дарки будут навсегда изгнаны из Солнечной системы, а тайна лайтов раскрыта. Кто они, в самом деле, эти лайты? Друзья? Союзники? Некая третья сила, сражающая за этот регион галактики или же странная каста дарков, один с ними народ, только придерживающийся иных взглядов? Техника у них, и правда, похожа, а вот мотивы — с этим сложнее. Никто из людей не может дать внятный ответ, ведёт ли сейчас человечество космическую войну или же просто мы оказались случайными участниками чего-то, находящегося за гранью нашего понимания?

От размышлений учёного отвлекло чувство, что он на заднем сидении не один. И правда, повернув голову, он увидел рядом с собой красивую девушку, брюнетку с ангельским лицом. Ложкин медленно окинул её взглядом: на ней только чёрная кофточка, чёрная короткая юбка и чёрные туфельки. Длинные стройные ножки надолго привлекли внимание Ложкина.

— Привет! — улыбнулась незнакомка. Учёный вздрогнул и отвернулся, принявшись сосредоточенно рассматривать пейзажи за окном.

Это было странно. Никакой девушки ещё минуту назад здесь не было, значит, это всего лишь плод больной фантазии. Такое случалось раньше, да. Но обычно такие вот взявшиеся ниоткуда «персоны» не разговаривали. Этот же фантом вёл себя более активно.

— Привет, говорю!

— О-хо-хо, мне самому, похоже, пора к психиатру. — Ложкин выглядел печальным и ослабшим. — Или ты тоже считаешь, что нам всем скоро придёт конец?

— Лайты не спасут вас, — сказала незнакомка таким серьёзным голосом, что учёного пробрала дрожь.

— Правда? — удивился он, пытаясь взять себя в руки. — Ну, допустим. А что ещё ты можешь мне сообщить? По идее, ты знаешь только то, что знаю я, так? — Фёдор заметил, что девушка усмехнулась одними глазами. — Ну, а раз так, то скажи мне, например, что это за кадр такой — Сергей Мамонтов? В чём его секрет? Я не понимаю, зачем Ромке понадобился этот парнишка. Судя по досье ничего примечательного…

— Он телепат, — пояснила незнакомка. — Он будет видеть все твои мысли, ты должен быть к этому готов.

Ложкин был хмур и задумчив.

— Ладно, Света. Ничего, если я буду звать тебя так? — Он мельком покосился на водителя, но тот сидел как глухой: несчастная жертва генетической кибермодификации. — Эту информацию мы проверим. А о себе ты что-нибудь можешь сказать? Ты надолго в моей голове?

— А это как ты сам захочешь, — обворожительно улыбнулась Света и тут же исчезла. Ложкин хлопал глазами, осматривая неожиданно опустевшее место рядом с собой.

— Да ладно, чего так быстро-то? Могли бы и поболтать, — с лёгким оттенком грусти произнёс он, но красивая девушка так и не вернулась.

***

Ложкин смутно помнил, как садился в космолёт. Когда серый язык трапа втягивал внутрь пассажиров и багаж, учёный поднял голову и окинул придирчивым взглядом вытянутое акулоподобное тело корабля, белое, с серыми косыми полосами, со странными выемками в почти непробиваемом корпусе. Стеклянная чаша космопорта за спиной сияла на солнце, и учёный поминутно одёргивал намокшую от пота рубашку. Внизу суетились роботы, прилаживая какие-то механизмы к стометровому килю красавца-лайнера.

Затем всё скрылось. После слепящей свободы тесные коридоры корабля показались тёмными, блеклыми, размытыми. Ложкин поймал себя на том, что плохо соображает. Его куда-то услужливо вели вглубь корпуса, в самое чрево космического странника. Смутно виделось, как въехал в стену люк и раскрылось пространство каюты — не слишком большой, но это лучшее, что могло быть. Люкс на этом корабле не предусмотрен.

Люк закрылся, Ложкин остался в одиночестве. Бросил в кресло чемоданчик, отодвинул занавеску, закрывавшую импровизированное «окно». Неосознанно отдал приказ кондиционеру подать в каюту прохладу и затем несколько минут нежился под освежающим «ветерком», дующим из вентиляционной решётки.

Когда он успел завалиться спать, он не помнил. Три дня он не покидал каюту, находясь в полудрёме. Наконец, внутренний голос предупредил его об опасности, и учёный, всегда доверявший своей интуиции, поспешил в командную рубку корабля. Его никто не задерживал. На него не обращали внимания.

Растрёпанный, с заспанным красным лицом, Ложкин вошёл в рубку и остановился. Небольшой вытянутый зал с приборами и экранами вдоль стен. В удобных креслах сидели люди. В центре зала в отдельном кресле устроился капитан, обернувшийся на вошедшего Ложкина. Из-под фуражки на учёного глянули усталые, напряжённые глаза.

— Посторонним сюда нельзя, — хрипло пробасил он. — Как вы вошли?

Вместо ответа Ложкин показал большим пальцем через плечо — прямо на услужливо открывшиеся двери.

— Вижу, у вас проблемы. Я готов вам помочь! — сказал он.

Как ни в чём не бывало, Ложкин прошествовал по залу, бегло окинул взглядом экраны и запросил связь с главным компьютером. Связь была предоставлена мгновенно. Капитан поднялся и хотел, видимо, сказать что-то угрожающее, но Фёдор опередил его.

— Не стройте из себя дурака. Раз вошёл, значит, есть допуск. Моя фамилия Ложкин. Слыхали? — По лицу капитана он понял, что попал в цель. Конечно, кто же не знает самого Ложкина?! Оружие и защита кораблей, после долгого перерыва вернувшихся на межпланетные трассы — его рук дело. Его заслуга. И то, что с дарками стало возможно сражаться на равных — тоже. — А ну-ка, подвинься, папаша.

Учёный бесцеремонно отодвинул капитана и уселся в его кресло.

— Сейчас посмотрим, чего вы тут без меня натворили…

Компьютер уже транслировал изображение в мозг учёного. Рядом с кораблём в пространстве летело четыре крейсера прикрытия — обязательный эскорт. А вдалеке роились космолёты лайтов и дарков. Сияюще-белые сферы кораблей лайтов кружили вокруг лайнера, обеспечивая защиту со всех сторон. Всего десять кораблей — на первый взгляд немало. Но…

Восемьдесят чёрных сфер дарков! Непроницаемо чёрные, абсолютно чёрные. Не отражающие свет, а словно поглощающие его. Настолько чёрные, что были неразличимы человеческим глазом в космическом пространстве. Четыре из них поднялись ещё с Марса, подсказал компьютер. Остальные явились из межпланетного пространства и постепенно сжимали кольцо вокруг маленького флота. Битва ещё не началась, но вот-вот должна была начаться. Земля висела сине-белой каплей прямо по курсу. До неё ещё три с половиной часа…

— Отвратительная у нас ситуация, — поведал Ложкин капитану свои соображения. — Сейчас они начнут атаку.

— Откуда вы зна…

— Дьявол! Уже начали! — Учёный вскочил, оглядывая окружавших его людей. — Слушайте меня внимательно. Мы прорвёмся! Но для этого прошу передать управление мне! — Он имел право не просить, а требовать: не зря всё-таки столько лет крутился в военных кругах. Но сейчас дело обстояло действительно скверно. Лайты будут защищать лайнер, это ясно. Их никто не просил, их никто не звал, но они здесь, и значит, будут действовать.

Известно, что мозг человека принимает решения быстрее машины — пока автомат перебирает варианты действий, человек уже знает, как надо действовать. Так, по крайней мере, учили на курсах кибернетики. Извечная проблема искусственного разума. А такой мозг, как у Ложкина, вызывал уважение даже бывалых тружеников науки! И переключить на него системы корабля — идея не самая бессмысленная.

— Действуйте, профессор, — согласно кивнул капитан, примиряясь с неизбежным. Ложкин профессором не являлся, но поправлять капитана не посчитал своевременным. В космосе разворачивался настоящий ад, всё кружилось и металось, и разобраться в этом казалось невозможным. Дарки атаковали группами, умело распыляя силы противника. Лайтов было слишком мало. Они вертелись, пытаясь прикрыть летевший по прямой лайнер, но не могли закрыть всех направлений.

Так-так, подумал Ложкин. Самое время поучаствовать в спектакле! Лайнер вздрогнул и резко ушёл в сторону, освобождая в центре строя марсианских крейсеров пустое пространство. Спустя несколько мгновений через это пространство пронеслось полтора десятка кораблей дарков, упустивших цель.

— Сообщение с Земли! — повернулся к Ложкину один из связистов. — Китайцы поднимают триста кораблей нам на помощь! Идут с перегрузкой, на предельной скорости, через полчаса будут здесь!

— Отличная новость! — бодро сказал учёный, а сам подумал: «Продержаться бы…» — Просто отличная новость…

2. Мыслитель

Сергей Мамонтов заметно волновался, но старался держать себя в руках. Будущее надвигалось на него, неведомое, странное, волнующее. Будущее, полное больших надежд и огромных возможностей. Приглашение от Андрея Георгиевича Юрковского поучаствовать в совместном проекте пришло неожиданно, но вместе с тем это было словно само собой разумеющимся, чем-то таким, что должно было произойти рано или поздно. Сергей чувствовал, что далеко не полностью раскрыл свой умственный потенциал, и горел желанием проявить себя в новом деле.

Машина подъезжала к территории института. Показалась изгородь, за которой сперва виднелись посадочные полосы для малого воздушного транспорта, а затем всё заслонила собой непроницаемая зелёная стена, настоящий ботанический шедевр.

Мысли водителя, сидевшего впереди, походили на тусклые сполохи. Этот человек чувствовал усталость от окружавшей его действительности, но об истинных причинах своей грусти он предпочитал не вспоминать. Нечто нехорошее случилось в прошлом, дальнейшее же — просто шлейф негативных эмоций, оттенков мыслей, опутавших сознание дымкой равнодушия. Сергей всматривался в чужое сознание, пытаясь понять, может ли он что-то сделать для этого человека. Но машина уже подъехала к главному входу, и водитель прервал размышления молодого учёного:

— Здесь, Сергей Филиппович. Удачи вам.

— Спасибо! — искренне поблагодарил юноша, покидая уютный салон автомобиля. В руках Сергей держал бежевый чемоданчик — свой единственный багаж. Машина за спиной зашуршала шинами, отъезжая от высоких решётчатых ворот и оставляя юного учёного в одиночестве. Вдохнув полной грудью ароматный прохладный воздух, он направился к приоткрытому входу.

Вперёд! — подумалось ему. Исследовать технологии пришельцев и раскрывать тайны космоса! Подобрать ключик к секретам таинственной расы и приоткрыть дверь в неведомый и полный новых загадок мир! Звучит банально, может, но романтика неизведанного всегда несёт в себе некий оттенок обыденности. То, что влечёт человечество на протяжении тысячелетий, не меняется на протяжении всех этих тысячелетий. Люди те же. Тайны те же. Амбиции…

Да, ведь это действительно прекрасно! И самое прекрасное в новом деле — быть первым! Ну, одним из первых. Быть среди первых, если уж говорить совсем точно. Но с какими людьми придётся работать! Что за фамилии! Сказка! Мечта! Сам Андрей Юрковский! И Фёдор Ложкин! Невероятный, гениальный, чудаковатый Ложкин, способный раскрыть, казалось, любой секрет! Разве можно сомневаться, что столь грозному союзу умов не покорится тайна оружия дарков? Ха! Можно считать, что эта тайна уже обречена!

Впрочем, это лишь одна из многих тайн. Сами дарки волновали Сергея не меньше, чем их технологии. Дарки и лайты — кто они на самом деле? Названия им дал какой-то канадский астроном со смешной фамилией, вылетевшей из головы. Названия, честно говоря, не слишком удачные… О вкусах, конечно, не спорят, но, например, за рубежом дарки носят иные имена. Их называют демонами, джиннами, ракшасами, йомами и бог ещё знает как. Сам Ложкин на международной конференции в Женеве шесть лет назад назвал их чернушками. Просто и в то же время смешно. Он дал людям оружие против них. Он их не боялся. А лайтов, которых в некоторых странах называют ангелами, Ложкин обозвал застенчивыми светлячками. И тоже ведь не поспоришь!

Занятны сами представления людей об этих звёздных народах. Большинство населения Земли считает их пришельцами с соседних звёзд. Некоторая часть, конечно же, связывает их пришествие с религией. Наконец, кое-кто, пока остающийся в меньшинстве (среди них, кстати, и Ложкин), полагает, что дарки и лайты всегда были здесь, и каким-то образом связаны с Землёй. «Это не иной мир, не иная реальность, — доказывал в своё время Ложкин, — а иная форма пространства, более глубокая, глубинная часть мироздания. И если наша наука не может этого доказать, то не стоит сразу отрекаться от этой мысли. Наша наука примитивна и несовершенна, и таковой останется. Что бы мы ни делали, нельзя переоценивать наши знания. Нельзя подкреплять веру в наше могущество, которого на самом деле нет…»

Сергей был не согласен с теорией Ложкина, но вполне допускал, что современная наука пока действительно многое не способна объяснить. Человечество даже до ближайших звёзд не добралось, а в собственной Солнечной системе ещё столько осталось неразрешённых загадок! Тот же Ложкин, кстати, полагал, что человечество никогда не достигнет других светил, а уничтожит себя где-нибудь через тысячу лет. Не хотелось бы думать, что он прав. Впрочем, Юрковский выдвинул недавно несколько любопытных теорий, способных подтолкнуть прогресс в направлении межпространственных перелётов.

Ах, всё-таки какие люди! Ложкин! Юрковский! И Мамонтов. Пока ещё не вставший с ними в один ряд, но надежды юности всегда простираются дальше обозримых горизонтов. Всё ещё впереди! Нет сомнений!

Сергей отвлёкся от размышлений и осмотрелся. Он шёл по неширокой петлявшей дорожке, вымощенной серым природным камнем. Кругом цвели многообразные цветы, высились необычные деревья. В кронах летали пёстрые маленькие птички, перекликаясь незнакомыми голосами. Свезённые с разных концов Земли чудеса природы поражали великолепным разнообразием.

Над широкими мягко-розовыми бутонами орхидей поднимались красные пионы. Белые, с жёлтыми серединками астры с полупрозрачными тоненькими лепестками напоминали коралловых актиний. Геометрическими срезами завораживали лабиринты цветущего шиповника. Мощёная дорожка петляла между тенистых стволов стройных тёмно-зелёных сосенок и величественных прямоствольных кедров. Невысокие кирпичные оградки разделяли заповедник на неравные участки. За новым поворотом открылась лужайка, посреди которой замерла величественная и пышная японская криптомерия, устремившая конус кроны к небу. За ней уже угадывалось здание института, семиэтажное, вытянутое, светло-бежевое, с окаймлёнными красным цветом окнами. Вдоль стены как солдатики высились невысокие, но стройные ряды скальных можжевельников с серо-голубой хвоей и тёмно-синими шишкоягодами.

А на парадном крыльце на белых ступенях, огранённых чёрным мрамором, дожидалась одинокого гостя юная красивая девушка в светлом платье. Её пышные каштановые волосы чуть колебались на ветру, а большие добрые глаза выражали смущение и интерес. Она мило улыбнулась Сергею, и он не смог удержаться от ответной улыбки.

— Здравствуйте! Не заблудились? — начала она разговор. Её голос показался Сергею сказочно прекрасным.

— У вас здесь очень красиво, — сказал смутившийся юноша, потупив взор. — И мне приятно видеть, что и девушки здесь тоже красивые…

Ужасно неуклюжий комплимент! Сергей мысленно обругал себя последними словами, но тут же забыл своё негодование, встретившись со взглядом незнакомки. Её улыбка стала естественней, исчезло смущение и появился лёгкий румянец. Юноша протянул ей руку и решительно представился:

— Сергей! Для друзей Серж.

Её тонкие нежные пальчики потонули в его широкой ладони.

— Юля. Очень рада знакомству.

— И я! И я рад!

Они смотрели друг на друга, ощутив внезапное взаимное влечение. Затем Юля словно очнулась, и чудесное чувство единения ослабло.

— Что же мы стоим! Пойдёмте! — сказала она и потянула за собой вверх по ступеням. Сергей послушно поплёлся следом, не выпуская её руки. И по старой привычке сделал то, чего на самом деле не хотел — заглянул в её мысли, осторожно, словно боясь быть замеченным. Сергей со странным чувством понял, что действительно понравился Юле. И она, что интересно, как-то догадалась, что он понял. Она молчала, но не потому, что нечего было сказать.

Сергей обрадовался взаимному пониманию, но тут же внезапная мысль, словно вспышка молнии, разрушила возникшую идиллию. Понимание!!! Юноша вдруг отчётливо понял, что никогда не сможет достигнуть этого чувства. Нет, он понял это значительно раньше, но полностью осознал только сейчас. Сколько было передумано мыслей, сколько отброшено идей…

Человек, способный читать мысли, никогда не избавится от одиночества души. Юля каким-то женским чутьём почувствовала перемену в её насупившемся спутнике и поспешила продолжить прерванный разговор.

— Вам правда понравился парк? — обернулась она к нему. Сергей остановился, переложил свой чемоданчик в другую руку и беззастенчиво взялся за Юлину ладонь.

— Очень понравился! — честно ответил он.

— Я рада! Мы все приложили усилия, чтобы парк стал таким, как сейчас. Там есть и мой уголок. — Девушка неуверенно отстранила взгляд. — Хотите взглянуть? — тихо спросила она.

— Хочу. Очень хочу! Но не сегодня, Юля. — Сергею понравилось произносить её имя. Его голос потеплел. — Мне предстоит много работы. Но если вы не против, я бы хотел навестить вас на днях. Покажете мне ваш парк. Я, может, тоже что-нибудь смогу сделать…

— Это было бы чудесно!

Они шли светлыми коридорами и большими залами. Институт больше походил на гостиницу: всюду стояли клумбы, цвели цветы. В анфиладах висели картины, где-то были расстелены длинные ковры, а где-то пол был свободен и украшен разнообразными рисунками. Лишь иногда в эту яркую идиллию проникал химический запах из лабораторий. Людей по пути почти не встречалось. Мужчина средних лет в белом халате приветливо кивнул Сергею и Юле. Двое солдат в лёгкой камуфляжной форме о чём-то беседовали у открытого окошка. Разглядывал картины в одном из залов старенький профессор с задумчивым лицом и тусклыми глазами. Молодых людей, поздоровавшихся с ним, он даже не заметил.

Поднявшись на третий этаж, они оказались перед застеклённой кабинкой горизонтального лифта. Перед лифтом стояли двое: высокий атлетичный мужчина средних лет с чёрными волосами и ничего не выражающим лицом и стройная красивая женщина в строгом деловом костюме.

— Дальше мне нельзя, — грустно вздохнула Юля, и Сергей этому очень огорчился. Деловая женщина обернулась к ним и вежливо улыбнулась.

— Сергей Филиппович, а мы вас ждём. Здравствуйте. — Сергей вяло пожал её руку. — Извините, что не вышли встречать вас лично. Надеюсь, Юля вам всё тут показала и рассказала.

— Да. Спасибо за беспокойство.

— Ну что ж, будем знакомы. Меня зовут Ольга Антоновна Власова. Будем работать вместе. А это мой друг Леонид. — Сергею досталось крепкое рукопожатие: Леонид не считал нужным скрывать свою силу.

— Рад работать с вами, — тихо проговорил Сергей. Парочка переглянулась, будто застуканная на месте преступления.

— Леонид просто сотрудник института, к нашему проекту он не имеет отношения, — быстро заговорила Ольга. И тут же поспешно добавила: — Но если вам что-то понадобится, не стесняйтесь, обращайтесь к нему!

— Да! — подтвердил слегка смутившийся Леонид.

— Что ж, пожалуй, пора нам наведаться в лабораторию. Юрковский ждёт вас, Сергей Филиппович, — продолжила Ольга, справившись с чувствами. — Ещё увидимся, Лёня. Спасибо, Юленька, ты нам очень помогла.

— До свидания! — тоненько сказала девушка и бросила прощальный взгляд на Сергея.

— Пока! — одними губами произнёс он, прежде чем дверцы лифта закрылись. Кабинка понеслась по прозрачному коридору к следующему корпусу института. Это напомнило Сергею летающий паром, которым ему часто приходилось пользоваться в родном городе. Только летающие паромы движутся над водой, а тут… Тут всё цвело, под ногами раскинулся настоящий лес, густой, яркий, гармоничный. В зарослях высились другие корпуса института, соединённые горизонтальными лифтами и петляющими мощёными дорожками. Сверкала на солнце оранжерея — полукруглый стеклянный ангар на периферии парка. А где-то недалеко уже виднелась внезапно обрывающаяся кромка леса, и за ней начиналось серое поле маленького аэропорта с контрольными башенками и военными строениями.

Двухсотметровая стеклянная труба закончилась, двери лифта раскрылись, и Сергей оказался словно в другом мире.

Никаких цветов. Ни ковров, ни картин, ни узоров. Бледно-серые стены, тусклый стерильный свет, ощутимый всем телом низкий гул механизмов. И никого. Здание казалось необитаемым, мёртвым.

Ольга молча направилась дальше по широкому коридору, и Сергей поспешил за ней. Слева и справа на стальных широких дверях висели таблички, одни с номерами, другие с названиями помещений. Все двери были закрыты. Ольга казалась задумчивой и собранной. Молодой учёный и сам ощутил, как давит на сознание здешнее пространство.

Они прошли неприветливыми коридорами до небольшого помещения, набитого различной аппаратурой. Электронные приборы, заваленные техникой столы, широкие панели управления, гибкие эластичные экраны…

Спиной к вошедшим в небольшом креслице сидел старик Юрковский и пролистывал какой-то отчёт. Он обернулся на звук шагов, улыбнулся и неспешно поднялся навстречу гостям.

— Сергей Филиппович! — искренне обрадовался Андрей Георгиевич, хватая Сергея за руку и доверительно заглядывая в глаза.

— Можно просто Серж, — сказал в ответ юноша.

— Отлично! Вы здесь — отлично! — Старик выглядел счастливым, его добрые глаза отражали уверенность в благополучном будущем. Не так уж он и стар, мысленно отметил Сергей, разглядывая выдающегося учёного. Высокий лоб без единой морщинки, чуть потускневшие, но всё ещё зоркие глаза, естественная улыбка, аккуратность в каждой детали. Юрковский чуть успокоился и повернулся к Ольге. — А Федя ещё не приехал? Вы не вместе?

— Он опаздывает, Андрей Георгиевич, — со странной интонацией ответила женщина.

— Не похоже на него. Необычно, весьма и весьма, — пробубнил Юрковский. Он закрыл глаза и коснулся пальцами виска, прислушиваясь к донесениям Сети. — Так. Так-так. Кажется, что-то случилось. Он в космопорту. Ну-ка.

Один из экранов включился, настроившись на какой-то бесплатный канал. Картинка транслировала изображение с одной из телекамер космопорта: в окружении толпы на небольшом возвышении стоял Ложкин и о чём-то жарко вещал, размахивая руками. Рядом притулился робот-погрузчик с двумя толстенными сумками на горбу.

— Выступает с торжественной речью, — прокомментировал Юрковский. — Похоже, что-то случилось в космосе. Боюсь, это надолго. — Он посмотрел на Ольгу с невысказанной просьбой во взгляде.

— Я привезу его, Андрей Георгиевич.

Ольга бросила ещё один быстрый взгляд на экран, развернулась и вышла из зала.

— Ну-с, дорогой друг, присаживайтесь! — повернулся Юрковский к Сергею. — Расскажите мне о себе!..

3. Под аплодисменты

Всё смешалось и перемешалось. Как в том бородатом анекдоте — и кружит, и кружит, и кружит…

— Кто-то из вас не верит мне? А я вам говорю: будет так! И обещаю, что приложу все усилия для этого! — Ложкин жестикулировал, приняв надменно-пафосную позу. — Ещё увидите, Земля будет очищена от инопланетной нечисти!..

Толпа вокруг шумела и ликовала, хотя учёный сам не понимал, что за чушь он несёт. Он имел право не слушать самого себя. Гораздо больше его донимала сама Земля. Огромное солнце, высокая гравитация и грязный, пыльный даже не смотря на все потуги очистительных заводов воздух. Стоило посадить лайнер в порту, как сразу же учёного окружило мельтешение рекламы. Реклама была повсюду: на стенах домов, на одежде прохожих, она летала в воздухе, маячила перед глазами, стелилась под ногами и оккупировала небо.

И радость спасения окончательно была загублена этой дикой толпой, что окружила Ложкина, едва он сошёл с трапа. На Марсе ничего подобного случиться не могло, там люди умели соблюдать вежливую дистанцию. А тут чуть рубашку не порвали на своём любимце!

Вернувшись мысленно к космическим событиям, Ложкин сделал вывод, что дарки вовсе не хотели уничтожать космолёт. Вернее, они доверились воле случая. Если бы всё получилось — ну, значит, хорошо. А не получилось, так и ладно! Лайты в космическом бою потеряли четыре корабля. Дарки — только три. Они разлетелись сразу, как только появился китайский флот. Из земных кораблей ни один не погиб, хотя все суда, стартовавшие с Марса, получили разной степени повреждения. Сейчас как раз было видно, как затягивается чёрная пробоина на теле лайнера — ремонтные системы работали чётко и без сбоев.

Всё на Земле казалось ненастоящим. Толстяки уплетали пирожки с синтетическим мясом и сидели в креслах из синтетического дерева. Половина населения использовала искусственные органы. Бездушные машины разрабатывали дизайны и рисовали картины. И даже биороботы дарков имели синтетическую ДНК! Правда, их генетические андройды хоть и копировали память носителя, но теряли эту самую память всего за неделю, за две. Один такой красавец как-то чуть было не перебил участников семьдесят второй международной конференции в Цюрихе лет восемь назад. Притом, что сам он не понимал, что делает, считая, что является человеком. Впрочем, эта технология дарков устарела, люди давно придумали множество мер безопасности против таких фокусов.

Пространная речь Ложкина внезапно прервалась, когда он увидел в толпе свою первую жену. Их брак не был долгим, но сказать, что этот роман оставил учёного равнодушным, определённо нельзя.

— Оля?..

— Спускайся, — хмуро потребовала Ольга. — Юрковский уже заждался.

«Подождёт!» — хотел ответить Ложкин… но вместо этого послушно слез с возвышения и поплёлся вслед за бывшей женой. Робот-носильщик ожил и двинулся следом. Люди вокруг расступались, удивлённые уходом оратора.

— Простите, друзья! Много работы! — отвечал Ложкин, пожимая кому-то руки и кивая незнакомым лицам. Его хлопали по плечам, что-то говорили дружелюбное и обнадёживающее, но учёный кивал не слушая.

У машины Ложкин обернулся и бросил взгляд на лайнер, словно хотел пожелать ему удачи. Открыв дверцу, учёный сел на переднее сиденье. Ольга уже устроилась за рулём, дожидаясь, пока носильщик закончит укладывать багаж.

Космопорт покидали так же молча. Оля вела машину сама, не доверившись автопилоту. Что ж, это её право. Если машины всё будут делать за людей, люди потеряют вкус к жизни. А от управления автомобилем нормальный человек получает больше удовольствия, чем от просмотра телевиденья или бездумного поглощения пищи.

Кстати о телевидении. Половина бесплатных каналов, транслируемых по Сети, показывала порно, прерываемое — Ложкин усмехнулся — роликами рекламы. Многообразие эфира захламило кибермозг мгновенно, и выходить в Сеть на Земле резко расхотелось. Впрочем, один канал показывал недавнюю потасовку в космосе. Демонстрировались кадры посадки лайнера, дымящегося, отпугивающего чёрными провалами пробоин, переливающегося лазурным сиянием в создаваемом вокруг корпуса обтекаемом пространстве.

Обтекаемое пространство — одно из величайших изобретений Ложкина. Оно защищало от метеоров, от перегревания в верхних слоях атмосферы и даже от оружия дарков. Правда, не всякого оружия. Дарки на однообразие вооружения не жаловались. Сами дарки, кстати, использовали нечто другое, позволяющее им летать в атмосферах на любых скоростях и не испытывать при этом неудобств, связанных с трением о воздух. Что именно — неизвестно. Но, как бы то ни было, это уже не являлось их преимуществом.

— Ты плохо выглядишь. — Ольга решила начать разговор первой.

— Большое спасибо, Оленька.

— Не паясничай. — Она нахмурилась. — Посмотри на себя. На кого ты похож? Неужели не стыдно в таком виде выступать перед людьми?! Что о тебе подумают?..

— Ой-ой, перестань. — Учёный растянул двумя пальцами зеркало заднего вида и всмотрелся в свою физиономию. Впалые покрасневшие глаза, чёрная щетина, бледная кожа. Волосы встопорщены. — Да вроде ничего так…

Он разжал пальцы, и зеркало вернуло себе первоначальную форму.

— А чем от тебя пахнет? — продолжала женщина, по-прежнему не глядя на бывшего мужа. Ложкин некоторое время молчал, оценивая её атаку, и наконец, произнёс:

— Метко. Беспощадно метко. Прямо в цель. Молодец, Оля, никогда в тебе не сомневался.

Теперь уже молчала она. Несомненно, Ложкин был задет за живое. Он начинал сердиться, хотя ещё недавно ему казалось, что такое невозможно. Старые забытые обиды напомнили о себе спустя два десятилетия.

— Ты права, конечно. Ничего, у меня будет время привести себя в порядок. А что насчёт тебя? Я давно тебя не видел. Ты сейчас одна?

— Нет, а что? — Она не поняла его намерений, и он продолжил допрос.

— О, так у тебя появился друг? И как же его зовут, если не секрет?

— Леонид. — Ольга не хотела отвечать, но она сама начала этот разговор. А Ложкин уже не сдерживал себя.

— Леонид, — повторил он. — «Сын льва» по-гречески. И что, он так хорош собой? Погоди-погоди, дай угадаю! Зная твои вкусы, я могу смело предположить, что он высокий, не ниже двух двадцати. Чуть моложе тебя. М-м, наверняка брюнет, волосы, наверное, длинные, стянутые в хвост. Мускулистый, стройный. Внимательный. Даже, наверное, покладистый, но голос повышать умеет. Что ещё?.. Ах да, самое главное…

— Прекрати! — Её голос дрожал, пальцы судорожно сжались на руле. — Сколько же в тебе злобы. Совсем не изменился. Эгоист. Ненавижу!..

Внезапно Ложкину стало её жалко. Он видел, что она вот-вот заплачет, и виной тому является он сам. А ведь он угадал! Интуиция — вот чем учёный всегда гордился. Он мог не видеть чего-то, но знать, как это нечто устроено, понимать самую суть. И все догадки — всегда! — попадают в цель. Странный дар, который можно использовать как во благо, так и для сведения счётов.

Ольга включила-таки автопилот и отвернулась к окну. Её плечи вздрогнули. Ложкин вдруг почувствовал острое чувство стыда. Дурак! Идиот! — корил он себя. Я не должен был лезть в её жизнь! Да, она обидела меня, и что с того? Я должен быть выше этого. Должен быть лучше. Должен…

— Оля, прости. Я опять свалял дурака, прости меня.

Она не отвечала, и на душе Фёдора стало совсем холодно и неприятно. Какое-то время они ехали молча, не глядя друг на друга. Ольга вытерла глаза салфеткой и постепенно успокоилась. Она вновь стала прежней — собранной, серьёзной, деловой. Ложкин даже залюбовался ею. О, да, она по-прежнему прекрасна. Высокая: ровно двести сантиметров рост — идеальный рост для женщины, по мнению Фёдора. Светлые волосы мягко спадали ниже плеч. Смуглая кожа, грациозная неторопливость, внимательный взгляд. Прямой носик, тонкие линии бровей, нижняя губа чуть более пухлая, чем верхняя.

И при этом чужая, недостижимо чужая! Что связывало этих двух людей, кроме воспоминаний?

— Поговорим о делах? — спросил Ложкин. Он тоже смог унять свои чувства, и теперь настраивал себя на непринуждённый лад. — Кроме шуток. Что там у Юрковского? Что он готовит? Ты, как я понимаю, в команде и должна быть в курсе дел. А кто ещё с нами?

После недолгой паузы она ответила:

— Серж.

— Как? Морж? — Перехватив её гневный взгляд, Ложкин поспешно сказал: — Ладно, всё, больше не буду. Так что за Серж такой? Откуда взялся и высокого ли полёта птица?

— Сергей Мамонтов. Очень способный молодой человек, амбициозный, умный. Он тебе понравится.

— Думаешь? — Ложкин прищурился, задумавшись о своих предчувствиях, и добавил: — Посмотрим.

***

Солнце потихоньку склонялось к горизонту, скрываясь в кронах деревьев. Ветра не было. Угомонились птицы, и парк потихонечку замирал.

Ольга и Фёдор шли молча. Шли рядом. Ложкин вытянул руку и коснулся листьев, зашелестел ветками, задумался о чём-то. У последнего поворота к институту он едва слышно прошептал:

— Только я не думал, ничего не видел, и вообще сегодня на всех забил…

— Что? — не поняла Ольга.

Учёный повернул голову к ней и остановился.

— Слушай, ты иди, я тебя догоню. Я ненадолго.

Она удивилась, но спорить не стала.

— Как скажешь. Дорогу ты знаешь, не заблудишься. Надеюсь, ты не попытаешься сбежать?..

Ложкин улыбнулся этой слабой попытке пошутить. Он кивнул.

— Не волнуйся. Обязательно попытаюсь. — Некоторое время он смотрел, как она удаляется, а затем развернулся в обратную сторону и принял серьёзный вид. Перед ним стояла Света.

— Не забыл про меня? — Она улыбнулась, эта странная девушка в чёрном, рождённая фантазией гения. Фёдор сложил руки за спиной и начал ходить кругами. Окружающий мир внезапно сузился, парк потерялся в слоях реальности, стало заметно холоднее. — Э-хей! — позвала девушка. — Большой умный человек, отзовись!

— Не вовремя ты восстала из небытья. Не вовремя. — Ложкин остановился и нервно пожевал губами. — Твоя версия насчёт телепата пока не подтвердилась.

— Только потому, что ты до сих пор не дошёл до цели. — Она кокетливо улыбалась, уличая учёного в очевидных просчётах.

— Ну да, ну да. — Он снова принялся ходить кругами, временами бросая взгляд на свою необычную собеседницу. — Кто же ты такая?

— Попробуешь догадаться сам? Я знаю, у тебя это хорошо получается.

Она издевалась! Нет, ну так же нельзя!

— В одном абсолютно уверен — ты точно не моя совесть. — Он посмотрел на неё с непроницаемой серьёзностью во взгляде, но Света вдруг рассмеялась.

— Молодец! Тут ты прав! Считай, что я твоя интуиция. И я буду иногда подсказывать тебе, если ты опять потеряешь уверенность в силе собственной логики.

— А разве я в чём-то сомневаюсь сейчас? — Он задумчиво поглядел себе под ноги. — Впрочем, да, пожалуй. И что же привело тебя на этот раз?

— Я любопытна, — сказала девушка. Она склонила голову к плечику, её глаза выражали милое простодушие.

— Хочешь посмотреть лабораторию? — догадался Ложкин.

— Ахах!

— Тогда пошли, — просто сказал он. Света посмотрела на него настолько чувственно, что учёный застенчиво отвёл взгляд. Однако пройти им не дали. На ступенях перед входом стоял высокий парень с непроницаемым лицом, блондин, в белой рубашке и белых брюках. На Ложкина он посмотрел лишь мимолётно, зато надолго задержал взгляд на Свете.

— Ты не проникнешь сюда. — Абсолютно бесчувственный голос ударил по ушам. Ложкин вжал голову в плечи, Света попятилась. Человек в белом повернулся к учёному и уже тише добавил: — Вам лучше поторопиться. Вас ждут.

— О-хо-хо…

Сомнения учёного длились мгновения. Он быстро вбежал по ступеням, бросил последний взгляд на Свету и вошёл в здание. Некоторое время его не отпускало чувство тревоги. Он ускорил шаг, заторопился, но ощущение опасности преследовало его неотступно.

— Фёдор Борисович! — окликнул учёного старый толстенький профессор, и Ложкин вздрогнул.

— А, Фёдор Петрович, добрый вечер. — Он пожал протянутую руку.

— Вы надолго к нам? — поинтересовался тёзка.

— Не думаю. — Ложкин дружески похлопал профессора по плечу. — Но я к вам заскочу. Обязательно. Сыграем в шахматы, у меня давненько не было достойных противников.

— В любое время, Фёдор Борисович! Удачи вам!

Ложкин кивнул и направился дальше. Какие-то ребята в военной форме во все глаза таращились на него, словно увидели живого бога. Учёный прошёл мимо с отстранённым видом. И только на лестнице остановился, обнаружив, что остался совершенно один. Ладони дрожали от внутреннего напряжения, и Фёдор с силой вцепился в перила. Рядом словно из морока материализовался молодой мужчина в белом.

— Света, как я понимаю, не придёт? — задал ему риторический вопрос Ложкин.

— Вы больше не должны разговаривать с ней, — без тени эмоций ответил мужчина.

— Вот как? Это угроза? — Ложкин нахмурился, но его собеседник молчал. — Вот же, свалились на мою голову! Некстати, очень некстати! У меня не самое сильное сердце, чёрт возьми. Но я не боюсь, глупо бояться себя…

— Вас ждут, — напомнил мужчина.

— Ага. Да. Помню. — Фёдор выпрямился, поправил причёску и уже спокойно взглянул на собеседника снизу вверх. — Сейчас ты исчезнешь, понял меня? Не хочу тебя видеть, ты будешь только мешать мне. Хотя, подозреваю, что ты ещё явишься. Хм. Видок у тебя, конечно, дурацкий. Имя тебе нужно подходящее. Руслан! О, как! Согласен?

«Руслан» молчал, безучастно глядя на учёного. Ложкин поймал себя на мысли, что в сравнении со Светой его новый компаньон совершенно неэмоционален. Светка вообще вела себя открыто, нагло, кокетливо. Было в ней что-то пошлое, но привлекательное, хе. А этот стоит чурбаном. Безжизненный, стерильный. Робот.

— Всё, проваливай, — рассердился Ложкин, и Руслан растворился в воздухе. — Фантомы, фантомы, — проворчал учёный, поднимаясь по лестнице. Он вдруг начал злиться, и его негодование перекинулось на первых людей, кого он увидел: на третьем этаже у кабинки горизонтального лифта стояли Ольга и её друг.

— Прохлаждаетесь, — грубо сказал им Ложкин. — А это, я так полагаю, сын льва? Вот он какой. Как я себе и представлял.

Леонид нахмурился — ему не нравилось, когда с ним говорили в таком тоне. К такому он точно не привык. И, посмотрев с вызовом в глаза учёного, он не протянул руку для рукопожатия. Того же не сделал и Ложкин.

— Поехали, Оля, — сказал Фёдор, хотя он совершенно не нуждался в её присутствии. Ему просто вдруг захотелось разлучить эту парочку, пусть ненадолго. Его бывшая жена смотрела на него с неодобрением, но уловив женским чутьём его настрой, не стала возражать.

— Увидимся вечером, — сказала она Леониду и вместе с Ложкиным вошла в кабину лифта. Двери сошлись, и без рывка, без перегрузок и ощутимых ускорений кабинка понеслась по длинной стеклянной трубе. Парк внизу потемнел и погрузился и угрожающий сумрак. Учёный нетерпеливо притоптывал ногой, сложив руки на груди. Ольга смотрела куда-то в сторону, думая о чём-то своём.

Со всех сторон сомкнулась темнота, когда кабинка достигла второго здания. Двери распахнулись, открывая путь в полутёмный коридор со стальными дверями. Фёдор не чувствовал, но знал, что в этот момент его сканируют охранные механизмы, которым была отдана половина пространства дома. Любого незваного гостя, легкомысленно проникшего сюда, проводили бы вежливым броском по воздушной трубе в обратную сторону. Если же эта мера не помогает, в ход пойдёт боевая техника. Категория секретности «М» — здесь всё серьёзно.

Постепенно успокоившись, Ложкин наскоро привёл мысли в порядок и запустил по новой песенку, которую нашёл несколько дней назад в Сети. Вообще, интересных песенок было много, но эта чем-то особенно зацепила его. Он стал её слушать раз за разом, повторял, как в бреду, пока летел в космолёте, вспоминал в машине, когда ехали с Ольгой. И после миллионного, наверное, раза он выучил её наизусть. Каждый аккорд, каждую интонацию голоса. До такой степени, что самому стало противно.

Кто-то кем-то не услышан вовсе,

Ну а кто-то кого-то просто не сберёг.

Кто-то думал, что сегодня в гости

Попадёт, а он попал просто в морг.

Только я не думал, ничего не видел,

И вообще сегодня на всех забил!

Я уткнулся тупо в телевизор

И смотрел его из последних сил![1]

Песня витала в сознании параллельно мыслям и совершенно не мешала анализировать ситуацию. Уж с чем с чем, а с потоком мыслей Ложкин умел обращаться как никто другой! Юрковский уже ждал его, присев на краешек лабораторного стола. Когда вошли Ложкин с Ольгой, старик вскочил и быстрыми шагами преодолел пространство зала. Не было заметно ни недовольства, ни упрёка — только радость по поводу новой встречи.

— Федя! Вот и ты, совсем не изменился!

— Здравствуй, Андрюша! Рад видеть тебя, так сказать, воочию.

Они обнялись как старые друзья.

— Доехал без проблем, надеюсь? Я слышал, что-то там случилось такое неприятное в космосе. Власти как всегда умалчивают подробности.

— Всё отлично, как видишь. Я здесь, и слава богу! — верно заметил Ложкин, хитро улыбнувшись.

В зале сидел ещё один человек — Фёдор нарочно не обратил на него внимания. Сергей Мамонтов поднялся, обнаружив немалый рост, и медленно подошёл к своим знаменитым коллегам. По его усталым глазам Ложкин понял, что парень даже не посетил своих новых апартаментов, расположенных, кстати, в этом же здании. Юрковский любил поболтать, а прервать разговор паренёк просто постеснялся. Он протянул ладонь Ложкину, робко улыбаясь и словно смущаясь, что ему приходится смотреть сверху вниз.

— Это Сергей Мамонтов, познакомься, — представила его Ольга. — Для друзей просто Серж.

Сказано это было как будто непринуждённо. Но на самом деле она волновалась, и Фёдор знал это. Он перевёл взгляд на неё, и улыбка исчезла с его лица. Затем он посмотрел на Сергея, и надменно прищурился, оценивая эффект.

— Вижу, — коротко сказал он, бросив полного презрения взгляд на протянутую ладонь. Сергей стоял, раскрасневшись, и убирать руку не собирался. Он сразу заметил, что почему-то не понравился Ложкину, но понять этого не мог.

Кто-то управлял ракетой,

Кто-то просто телефон чинил.

Кто-то жарил для людей котлеты,

И отчаянно он их перчил.

Немая сцена продолжалась непозволительно долго. Это глупо! — промелькнуло в голове молодого учёного. Он всё ещё ждал, что Ложкин пожмёт ему руку. И что это за, прости господи, котлеты?! Причём тут котлеты?! Как можно думать в такой момент о каких-то котлетах?!

Только я не думал, ничего не видел,

И вообще сегодня на всех забил!

Я уткнулся тупо в телевизор

И смотрел его из последних сил!

У Сергея ум заходил за разум. Он пытался понять, чем вызвана эта внезапная неприязнь со стороны Ложкина. Пытался осторожно проникнуть в его разум. А в мыслях у того — телевизор, котлеты и ракеты! Что-то очень странное!

Фёдор победно ухмыльнулся, и Сергей вдруг с ужасом понял: ОН ЗНАЕТ!!! Мамонтов считал, что никто и никогда не приобщится к его самой главной, самой заветной тайне. Никто никогда не узнает, иначе он рискует стать изгоем.

Ложкин знал. Откуда-то знал. Именно знал. Не догадывался, а знал, знал, знал!!! Чёрт!

Фёдор чувствовал, что незадачливый телепат полностью в его власти. Теперь ты в моих руках, парень! И будешь тише воды, ниже травы. Будешь покорным. Теперь — только так.

— Ну что ж! — Ложкин шагнул в сторону и огляделся как ни в чём не бывало. — Показывайте, где у вас тут эта ваша пушка! Очень хочу взглянуть.

— Сейчас, Федя. Пойдём, — поманил его Юрковский. Ложкин направился следом, бросив через плечо:

— Оленька, будь любезна, распорядись насчёт моих вещичек. Пусть доставят сюда.

— Хорошо, — ответила женщина, скрывая растерянность. Сумки и чемодан Ложкина остались в машине на стоянке, но Ольгу больше волновало в этот момент, почему Ложкин так холодно отнёсся к Сергею. Даже холоднее, чем к Леониду. Странно. Или он ревнует? Да нет, это же смешно. Тогда в чём же дело?..

Её размышления не укрылись от Мамонтова, но он ничем не выдал своего беспокойства. Развернувшись, он поспешил за скрывшимися в следующем зале учёными.

Ложкин и Юрковский разглядывали нечто массивное, лежащее на широком столе. Больше всего пушка дарков походила на… нераскрывшуюся почку растения, только весом полтонны и двухметровой длины. Зелёные волокнистые ткани из прочного упругого вещества накладывались одна на другую. У основания волокна соединялись под бурой бугристой коркой. С одной стороны аппарат был покрыт гарью, видны были царапины и трещины.

— Где тут у тебя данные первичного исследования? — спросил Фёдор, с лёгким воодушевлением глядя на необычное оружие. Юрковский кивнул на экран у него за спиной. Несколько минут прошли в тишине: Сергей задумчиво смотрел на пушку, Юрковский глядел в пол, поглаживая шею, Ложкин изучал данные.

— Что скажешь? — спросил, наконец, Андрей Георгиевич.

— Всё отлично! — поведал Ложкин. — Даже более того, всё просто превосходно! Я эту штуку вскрою, это не трудно. А затем… — он сделал эффектную паузу, — мы воссоздадим и усовершенствуем это устройство!

— Интересно, как? — В голосе Юрковского не было недоверия, только искренний интерес. Фёдор улыбнулся.

— Как построить высокий минарет? — задал он вдруг вопрос.

— Выкопать глубокий колодец и вывернуть его наизнанку! — весело ответил Юрковский. Сергей вдруг понял, что эти двое вспомнили только что какой-то случай из своего далёкого прошлого. Та уверенность и тот оптимизм, с которыми разговаривали двое учёных, наводили на мысль, что у них уже давно созрел план действий. И, видимо, Юрковский сообразил что-то первым, а Ложкин угадал ход его мыслей. Так или иначе, коллеги принялись за работу с непреклонной верой в собственный успех.

Действовать Ложкин начал тут же. Схватив попавшуюся под руку тряпочку, он осторожно протёр чуть приплюснутый корпус оружия, рассмотрел его с разных сторон, прикоснулся, прислушался, даже лизнул. При этом повторяя: «Интересно, очень интересно». Он взялся за кривой нож и вознамерился вскрыть несколько верхних слоёв.

— Вручную?! — удивился Юрковский.

— Подержи-ка вот здесь! — велел ему Ложкин, ткнув куда-то остриём.

— А не взорвётся? — осторожно спросил Сергей, наблюдая за операцией со стороны.

— Не бойся, ассистент, не рванёт. Иди-ка ты тоже сюда. Вот с этой стороны хватайся, да. Эту коричневую не трогать, понял?

Работа закипела. Поначалу медленно, осторожно, затем всё увереннее Ложкин разогнул несколько листов обшивки, временами задумчиво замирая и ощупывая пальцами снятый материал. В помещение вошла Ольга и хотела сообщить, что вещи доставлены на жилой этаж, но Ложкин тут же взял её в оборот.

— Оленька, быстро на пульт управления! — приказал он. — Мне нужны экраны. Сканируй во всех диапазонах. — Он распоряжался людьми как царь, и вообще чувствовал себя в лаборатории хозяином. — Видите эту структуру? — Учёный показал на светлые крапинки в тонкой оболочке кожуха. — Эта штука сложнее, чем я думал. Оля, ты записываешь?

Лоб учёного взмок, тонкий язык лежал на уголке губ.

— Главное теперь не переусердствовать. — Ложкин добрался до чёрного нутра и осторожно коснулся переплетения гибких упругих трубок. — Внимание! Сейчас я пропущу через стартовый механизм ток!

Все испуганно посмотрели на Ложкина, но он был уверен в себе.

— Выстрела не будет, — поспешил он успокоить коллег. — Мне нужно всего лишь несколько миллисекунд, чтобы продублировать систему контроля. Оля — приборы! Андрюша, долбанёшь меня стулом, если меня замкнёт.

— Как скажешь, Федя, — растерялся Юрковский. Он доверял интуиции Ложкина, но внеземная технология всё равно наводила на него трепет. По той простой причине, что он не знал, чего от неё можно ждать.

Опыт продолжался недолго, и, как и ожидалось, прошёл успешно. Ложкин ликовал.

— Ну что там, Оленька? — горел он нетерпением. Ольга покачала головой.

— Огромная мощь. Если эта штука раскроется, институту конец.

— Не раскроется, — пообещал учёный. Он подумал, что это оружие, особенно усовершенствованный образец, может наделать много бед в нехороших руках. Людям всегда не терпится испытать свои возможности, даже если повода к их использованию нет. Люди… Эти глупые и наивные создания, собирающиеся в безмозглую толпу по любому шуму.

— Думаешь о последствиях? — угадал ход его мыслей Юрковский. — Ты много пообещал тем людям в космопорту. Не жалеешь?

Ложкин осторожно прикрыл сердцевину оружия одним слоем зелёного волокна, тяжело вздохнул, вытер лоб и устало прислонился к стене.

— Эйнштейн как-то написал: «Слава делает меня всё глупее и глупее, что, впрочем, вполне обычно. Существует громадный разрыв между тем, что человек собою представляет, и тем, что другие думают о нём или, по крайней мере, говорят вслух. Но всё это нужно принимать беззлобно».

Юрковский с пониманием кивнул, но вдруг возразил:

— Мне больше импонируют другие его слова. Послушай. — Он закрыл глаза и слегка склонил голову: он не умел, как Ложкин, одновременно обращаться к памяти кибермозга и поддерживать разговор с собеседником. — «Идеалами, освещавшими мой путь и сообщившими мне смелость и мужество, были добро, красота и истина. Без чувства солидарности с теми, кто разделяет мои убеждения, без преследования вечно неуловимого объективного в искусстве и науке жизнь показалась бы мне абсолютно пустой». — Юрковский открыл глаза. — Жизнь, Федя. Жизнь людей — ничего не может быть важнее! И только в доброте — истинное величие. Я в это верю. — Он бросил взгляд на оружие дарков. — И если эту вещь люди повернут против людей же, то…

— Ты прав, — признал Ложкин. — Ты во всём прав. Только вот люди всегда воевали друг с другом. И сейчас они воюют друг с другом. И будут, чёрт возьми, воевать друг с другом! Это неизбежно. Да, сейчас мы можем говорить о мире. О желанном и, думаю, вполне достижимом мире. Но жизнь непостоянна. И сколько ни борись с неизбежностью, время всё вернёт на места. Всё течёт, всё меняется, как сказал один древний грек, не помню фамилии…

— Гераклит из Эфеса, — напомнил вдруг Сергей. Оба учёных посмотрели на него, и у обоих, к удивлению Сергея, на лицах читалось недовольство. Ещё можно было понять раздражение Ложкина, но Юрковский!.. Ему-то чем не угодил ответ юноши?!

Фёдор отделился от стены и громко сказал:

— Так, друзья мои. Час уже поздний, так что давайте на сегодня работу закончим. Эту штуковину под замок. Все по комнатам, все спать, завтра вы все мне понадобитесь свежими, бодрыми и полными сил. Андрюша, я искренне рад снова работать с тобой. Оля, моё почтение.

Не глядя на Сергея, он торопливо вышел из лаборатории.

— И правда, засиделись мы, — произнёс Юрковский, виновато разводя руками.

***

День получился насыщенным. С утра, едва поднявшись, тут же пришлось вступать в бой с дарками. По прибытии на Землю Ложкина ждала встреча с Ольгой и ожившие воспоминания. Уже вечером прямо с порога учёный взялся за изучение странного оружия пришельцев, и так увлёкся, что провозился до самой темноты. Ещё многое предстояло сделать, не терпелось продолжить работу. Приступить непосредственно к созданию опытного образца нового вида оружия. Но… надо сохранить силы.

Из отведённой ему комнаты открывался вид на тёмный парк: вид скучный, однообразный, даже жутковатый. Ветки деревьев бились на ветру в стёкла. Слышались странные шумы и звуки. В свете внешних фонарей возникали причудливые тени.

Учёный не любил лишнего шума, и потому вышел в коридор. По одну сторону были двери жилых комнат, по другую — широкие окна. Тут же зажёгся свет, и за окнами трудно стало что-либо разглядеть. Поэтому Ложкин мысленно обратился к управляющей системе, попросив убрать свет. И через миг снова оказался в темноте.

Окна выглядывали на аэродромчик и технические здания. Внизу невдалеке рядом с большим погрузчиком возилось несколько человек в оранжевых комбинезонах. Мусорщики! — догадался Ложкин. Занятно, что с мусором до сих пор приходилось возиться людям, машины присутствовали только за компанию. Мужички в комбинезонах подхватили какие-то продолговатые синие мешки и потащили к тёмному приземистому зданию. Они повторяли процедуру снова и снова — институт «производил» много мусора.

Мусор, грязь, пыль. Земля теперь стала непривлекательным местом. Дышалось здесь тяжело для привыкшего к чистой марсианской атмосфере учёного. И виноваты в том, конечно же, дарки. Их страшные орудия ударили сквозь земную кору, вызвав ускорение конвективных процессов в магме, что в свою очередь привело к смещению литосферных плит, возникновению гигантских разломов, повышенной вулканической активности, колебанию уровня океана и прочим безобразиям. Система контроля климата, изобретённая ещё в двадцать первом веке, смогла лишь сдержать могучие толщи возникших облаков. Система спасла для людей солнце, но большего от неё ждать было нельзя. Всё человеческое могущество пасовало перед взбунтовавшейся стихией. И только вмешательство лайтов позволило остановить разрушения.

Жизни в океане почти не осталось. Биосфера планеты испытывала настоящий шок. Многочисленные экологические и биологические ниши опустели, человечество едва смогло приспособиться к новым условиям. Микрочастицы пепла витали в воздухе. Катастрофически сократились запасы пресной воды. Планета восстанавливалась, но такими темпами, что восстановления всех экосистем можно было бы ожидать где-нибудь через пятьсот тысяч лет, не раньше.

И, что странно, такое происходило только на Земле. Марсианские и венерианские города не интересовали дарков: на этих планетах пришельцы ограничились только наблюдением. Даже те четыре чёрные сферы, что стартовали за космолайнером трое суток назад, являлись по сути дарк-игнорами: они не вступали в бой, а только наблюдали. Конечно, если потревожить дарк-игнор, он даст отпор. Но капитаны кораблей давно поняли, что на рожон лучше не лезть, особенно когда исход боя непредсказуем. Высказывались, конечно, версии, что дарк-игноры являются своего рода командными центрами или центрами координации и связи. Но раз они в бою не участвуют, их присутствие можно терпеть.

Знакомый мир изменился, но человечество не упало духом. Да, новую карту Земли уже сложно узнать. Южная Америка больше не соединялась с Северной узким перешейком: между ними образовалась группа островов, омываемых быстрыми течениями. Гольфстрим выпрямился, отодвинувшись от восточного побережья США, зато стал заметно горячее, на двенадцать градусов, что несколько компенсировало последствия климатической катастрофы. Лишившись клочка суши на юге, Северная Америка обрела новую территорию в другой стороне, где Аляска срослась с Россией. Индия «вернула» себе Шри-Ланку, чему несказанно обрадовалась: всплывшая земля оказалась богата алмазами. Временами заливаемый океанской водой «мост» возник между Австралией и Азией. Япония сгорела в огне и была похоронена под облаками вулканического пепла.

Вулканы, как известно, всегда доставляли неудобство людям. Их нельзя недооценивать. Достаточно вспомнить несколько примеров. Вулкан Тоба на Суматре семьдесят тысяч лет назад чуть не истребил всё человечество, и чёрные облака, разразившиеся сернистыми дождями, на шесть лет скрыли солнце. Взрыв Кракатау в девятнадцатом веке унёс сорок тысяч жизней, уничтожив целый остров, а взрывная волна несколько раз обошла земной шар. Извержение вулкана Уайнапутина в далёком-далёком Перу вызвало сильнейший голод в другом конце света — в России. Смутное время, неурожай, Борис Годунов раздавал потерявшие цену деньги из казны, процветали спекулянты и торговцы зерном. Из-за высокой смертности началась эпидемия холеры. Голодные, измученные, потерявшие веру в завтрашний день люди ели всё, что попадалось под руку. В том числе и других людей. Как итог за несколько лет погибли три миллиона человек.

И вот в середине двадцать второго века появляются дарки, и все прочие катастрофы тут же меркнут по сравнению с тем кошмаром, который пришельцы приготовили для человечества. Их удар по мантии планеты был не так уж силён: они, разумеется, хотели сохранить Землю для своих нужд. Но Земля требовалась им пустой! Двести вулканов рванули почти одновременно, и если бы не лайты… Можно не продолжать, и так всё понятно.

Люди, впрочем, без дела тоже не сидели. Сам Ложкин участвовал в нескольких сражениях, и его сегодняшние подвиги авантюрными не являлись: кое-какой опыт таки имелся. Он воочию видел, как раскололась надвое Шотландия. О несчастном чудовище озера Лох-Несс можно теперь не вспоминать, ведь и озера такого больше нет. Кстати, собрат Несси, существо по прозвищу Скримсл, по легендам обитало в озёрах Исландии. Человек принёс огромный вред этому острову, заселив его, однако гораздо больший вред, конечно, нанесли ему дарки. В семьдесят четвёртом году Ложкин участвовал в Битве над Исландией и сам стал свидетелем, как остров буквально разорвало пополам от чудовищного подземного взрыва. Весь Срединно-Атлантический хребет словно взбух и затрещал, но прорыв произошёл именно в Исландии. Мифическим существам, мягко говоря, не повезло. Людей же, стоит надеяться, ждёт более радостная участь.

Теперь, когда Ложкин здесь, когда новое оружие у него в руках, когда работа сдвинулась с мёртвой точки — теперь берегитесь, дарки! Я вам покажу! — злорадно подумал учёный. Я вас всех драть буду! Да так, что мало не покажется! За Россию! За Японию! За Центральную, так её, Америку! За Землю, мать нашу! Сотру! Раздавлю! По всей галактике разметаю! Чернушки недоделанные!

…Грузчики закончили укладывать мусорные мешки и, о чём-то беседуя, отправились маленькой группкой к автостоянке. Искусственный свет вырывал из темноты опустевшее пространство. Завывал за окнами ветер. Ложкин поёжился и вернулся к себе.

Сумки так и остались не распакованными. Одеяло на кровати отброшено, подушки чуть примяты. На столе лежал свёрнутый газетный лист, из которого торчал уголок бутерброда с котлетой. Котлета была холодной, надкушенной.

— И синтетической, — с тоской сказал Ложкин, усаживаясь на кровать.

4. Сплетенье троп

Ложкин сумел всех заразить своим энтузиазмом, своей неистовой одержимостью к работе. Уже на второй день он полностью разобрал и собрал оружие дарков и сделал первый запрос институту — доставить материалы и оборудование для создания опытного образца. Юрковский выдвинул несколько принципиально новых гипотез, обещающих стать настоящим переворотом в физике. Ольга занималась технической стороной дела. На Сергея упало бремя расчётов.

Как-то он случайно подслушал разговор Ложкина и Юрковского, беседовавших в соседнем помещении.

— Надо же было ляпнуть! — негодовал Ложкин.

— Он ещё очень молод, Федя, — заметил ему Андрей Георгиевич. Они сидели за столом и пили чай.

— Гераклит из Эфеса! Ну кто его просил?! — Ложкин отчего-то очень переживал из-за того напоминания, и Сергей вскоре понял, почему. — Знаешь, я думаю, что нынешние поколения вырождаются. Как бы сказать поточнее, они теряют нечто в умственном плане. Вот есть у человека сомнения, есть вопрос. Что он делает? Обращается к Сети! И получает сразу свой ответ. Как вот этот твой Серж. Гераклит из Эфеса, как же! Он и не слышал, наверняка, о таком! Знаешь, Андрюша, по-моему, Сеть лишает человека цепкости ума. Лишает возможности поиска. Желания поиска! А какой из человека учёный, если в нём нет любознательской хватки?

— По-моему, ты усложняешь, — не согласился с ним старый учёный. — Поиск в Сети — тоже поиск.

— Да брось! И вообще, что за слово такое дурацкое — Сеть? Вот сразу же как-то придумали: Сеть, паутина. А почему? Потому что все мы связаны ею? Но никто, задав паутине вопрос, не получит ответ. — Ложкин говорил с увлечением, но отчётливо чувствовалось, что он уже успокоился, и разговор переходит на несерьёзный лад. — Надо какое-то более удачное слово. Впрочем, ты знаешь, вопрос поиска нынче актуален как никогда. Технический прогресс выходит за рамки осознания одного человека. Я, например, не могу понять, как приготовить суп, чем кормить собак или каким образом устроены биоимпланты. Понимаешь, к чему я веду?

— Век специалистов, — сказал Юрковский.

— Восхищён! — уважительно протянул Ложкин. — Да, ты меня понимаешь. Наука развивается, стало больше отраслей, стало больше узких специалистов. И, я думаю, что это тупик, Андрюша. Исчезли настоящие учёные, такие, которые действовали бы сразу во многих сферах науки. Конечно, изобретения и открытия случаются и сейчас, но слишком мелкие, слишком огородные. Но я надеюсь, что появится, возможно, новый тип людей, подготовленный к усложнению нашего мира. Новые учёные. Не меньшей величины, чем Аристотель, Ньютон, Эйнштейн! Такие учёные, как мы. Мало нас таких универсалов — только ты да я.

— И ещё Стёпа Павленко, — вернул Ложкина с небес на землю Андрей Георгиевич. Ложкин ухмыльнулся, оценив внезапную колкость поправки.

— Скажу тебе по секрету, — Фёдор заговорил тише, — меня сводит с ума связь! Но не времён и поколений, а эта проклятая мгновенная связь! Как?! Чёрт возьми, я не понимаю! И эта его таинственная телепортационная установка. Ты что-нибудь знаешь?

— Кое-что мне Стёпа рассказывал, — уклончиво ответил старик.

— Что? — Ложкин нетерпеливо вскочил.

— Ну, я не знаю подробностей. Так, мелочи. — Юрковский темнил, но Ложкин ждал от него объяснений. — В общем, там какая-то установка, исповедующая принцип дополнительности Бора. В системе три основных звена: инфра-корпускулярный резонатор и два когерентных тахионных осциллятора. Что-то там с какими-то новыми частицами, что-то про корпускулярно-волновой дуализм, я толком и не знаю…

— Погоди-погоди! — Ложкин уселся обратно и начал тарабанить пальцами по столу. — Неужели Павленко играет со временем? Ты это хочешь сказать? Клянусь Циолковским, это опасно! Ведь доиграется же, стервец!

— Ты думаешь? А мне хочется верить в его успех.

— Я нисколько не сомневаюсь в его компетенции… Вот! Слушай! Теперь мы просто обязаны его обогнать! Наша установка должна появиться раньше, чем его! — Ложкина не смущала разность областей работы, ему вдруг просто стало интересно соперничество со старым конкурентом. Юрковский понял, что это может навредить работе, и нанёс внезапный удар, иначе и не скажешь.

— Кстати, Федя, а как там поживает майор Груздев?

— Кто? — не понял Ложкин.

— Ну, Роман Петрович.

— А, Рома. — Ложкин моментально сник. — Да нормально поживает.

Сергей не понял, какое влияние оказал этот простой вопрос, но мгновенно уловил перемену. Мысли Ложкина по-прежнему оставались для него недоступными, но вот Юрковский… Он мыслил какими-то образами, довольно смутными, но словно бы выдернутыми из прошлого. Словно бы есть некий план, продуманный, осторожный, и Юрковский этого плана неукоснительно придерживается. В этом странном и пока неясном плане задействованы и Ложкин, и… Сергей. Андрей Георгиевич моментально сменил тему разговора и больше в мыслях к своему плану не возвращался.

Но стало ясно, что этот старик вовсе не так прост, как пытается казаться. Сергей вернулся к расчётам.

***

Третий день был полностью посвящён исследованиям и экспериментам. Проверялись гипотезы Юрковского, строились первые элементы будущего оружия. Ложкин по-прежнему избегал называть Сергея по имени.

— Эй, ассистент! Подойди-ка. Следи за экраном, если до восьмидесяти дойдёт, сбрасывай до жёлтой отметки. Понял? Работай.

Сергей молча покорялся, сдерживая раздражение. Он снова и снова пытался пробиться за мыслеблок Ложкина, но слышал одно и то же…

Кто-то кушал самогон из горла,

Кто-то думал, как бы развязать войну!

Кто-то красил ногти, кто-то пачкал вёдра,

Кто-то просто жил в каком-нибудь краю!

Ложкин временами начинал ухмыляться, словно знал о неудачах Сергея. Мамонтов продолжал работать, стиснув кулаки.

Их безмолвную борьбу сознаний прервало появление Юрковского. В руках тот нёс небольшую картонную коробочку, украшенную красной лентой.

— Что это? — заинтересовался Ложкин.

— Послание от прадедушки получил. Подарок и письмо. — Старик выглядел счастливым: он всегда радовался весточкам от своей большой семьи. — Пишет, что у него недавно стало одним внуком больше.

— То есть, ты обзавёлся ещё одним дядей? — усмехнулся Фёдор. У него самого не было семьи. Все родные погибли в какой-то катастрофе, насколько знал Сергей. А вот у Юрковского полно родственников. Прадеду недавно стукнуло сто десять лет — возраст, конечно, далеко не предельный. Всё-таки не каменный век на дворе, люди и до полутораста, и до двухсот лет доживают.

Сергей попытался воспользоваться заминкой и проникнуть в сознание Ложкина. Знаменитый учёный думал интенсивно, сразу несколькими параллельными потоками, совмещая интересное с полезным. Он одновременно совершал какие-то подсчёты, строил планы, вертел в голове объёмные чертежи, слушал Юрковского, вспоминал о семье…

И над всеми этими потоками мыслей гремела дьявольская песня, заглушая всё остальное.

Только я не думал, ничего не видел,

И вообще сегодня на всех забил!

Я уткнулся тупо в телевизор

И смотрел его из последних сил!

Ложкин не ослаблял хватку ни на секунду. Сергей отвернулся, признавая своё полное поражение.

***

Четвёртый день ознаменовал собой историческое событие: начало сборки земного эквивалента оружия дарков. В дальнем помещении лаборатории рядом с первым столом, где покоилось грозное оружие, появился второй. На нём-то и началась сборка под чутким руководством Ложкина.

Сергей, позабыв про обиды, работал с воодушевлением. Он так же проникся уверенностью, что новое оружие способствует перелому в войне с дарками. Он вспомнил отрывочек из одного романа старинного писателя Снегова: «Но мы узнали, как высоко достигнутое иными существами могущество, как огромны добро и несправедливость, схватившиеся между собою в галактической схватке, и как неизбежно всё это заставляет человека, лишь вступившего на звездный путь, втягиваться в не им начатые споры, ибо, кроме него, некому их решать окончательно»[2]. Как это точно! Идеально подходило к нынешней ситуации, где человечество оказалось ввязанным в жесточайшее противостояние лайтов и дарков. Но человечество пока не равно этим расам по могуществу, и именно это пытались сейчас исправить Ложкин с Юрковским.

— Где расчёты? — Ложкин нетерпеливо топал ногой, выжидательно глядя на Сергея. Подхватив распечатки, юноша поспешно вложил их в руку Фёдора. Тот немедленно принялся их изучать, временами говоря: «Так. Интересно». Минутой позже он поднял голову: — А это что?..

— Я позволил себе упростить… усовершенствовать систему, — взволнованно промямлил Сергей, даже не представляя, как Ложкин отреагирует на его инициативу.

Ложкин вновь взглянул на расчёты и вдруг улыбнулся.

— Блестяще, ассистент! Просто блестяще! Юрковский был прав, у тебя светлая голова! Пойдём-ка со мной, посмотрим, что ещё можно упростить… Андрей! Слышишь? Давай с нами!

Втроём они потратили на расчёт новой схемы примерно час. Иные бы возились месяцами, но знаний и навыков этих троих с лихвой хватало для быстрого решения любой проблемы. За этот час им удалось повысить в два с половиной раза мощность установки, при этом почти не увеличивая её массу.

— Блестяще! — повторял Ложкин. Его переполняло вдохновение, всё ему сегодня давалось легко. Он вывел из своего кибермозга голограмму опытного образца оружия и показал своим коллегам. — Вот, друзья, посмотрите! Так это будет выглядеть! А назову я наше детище — «Стэн».

— С нами посоветоваться не хочешь? — улыбнулся ему Юрковский.

— Не хочу, — упрямо заявил Ложкин. — Без меня вы бы этот орешек ещё год пытались раскусить. А теперь, господа хорошие, прошу оставить меня одного. И Ольгу тоже гоните. И до обеда не возвращайтесь, ясно? Всё!

Сергей покидал лабораторию со смешанным чувством обиды и обделённости. Ему тоже показалось несправедливым, что Ложкин сам решил дать название их общему проекту. Но в чём-то Ложкин всё-таки прав: без него нельзя было и мечтать о таких темпах работы. Он заставлял трудиться всех с утра и до вечера, и сам пахал за десятерых. Он постоянно подгонял своих коллег, и те работали с интересом, всех охватило общее воодушевление. И только сейчас, когда трое выдворенных из собственной же лаборатории учёных уселись в столовой на втором этаже главного здания института, все вдруг почувствовали безмерную усталость и желание просто посидеть несколько часов и отвлечься на что-нибудь, не касающееся работы.

Столовая была почти пуста. Только где-то в уголке спал, навалившись на стол, какой-то бледный мужчина, временами укладывая голову то на правое ухо, то на левое. Ольга прошлась к автоматам и заказала обильный завтрак на троих. Пока её не было, Сергей заговорил с Юрковским.

— Андрей Георгиевич, я считаю, что рано начинать сборку оружия. Данные исследований предварительные, нужны новые эксперименты. К чему такая спешка?

— Знаете, друг мой, за долгие годы знакомства с Ложкиным я понял одну важную вещь: Ложкин никогда не ошибается, когда речь касается науки. Сотрудничать с ним, значит присутствовать при работе ума запредельной силы. Это не значит, конечно, что он непогрешим. Но я ему верю. Если он думает, что пришло время сборки, то лучше ему не мешать. В конце концов, мы всегда можем разобрать образец, внести изменения и собрать заново, верно? — Старик откинулся на спинку стула и со скукой посмотрел в потолок. — Серж, вы когда-нибудь задумывались о предназначении разума?

Вопрос застал Сергея врасплох, и он промолчал, не зная, что сказать.

— А вот Ложкин считает, что разум — это высшая форма порядка. Это величина, в которой стремится выразиться жизнь. Разум, по его мнению, оправдывает любые действия, любые цели, если это способствует практической стороне дела. — Юрковский вздохнул и выпрямился, сложив руки на столе. — Но знаете, Серж, он забывает о том, что разум лишь орудие в руках человека. Разум должен быть полезен, иначе… Ну вот зачем человеку разум, если он не может и не знает, как его применить? А я считаю, что разум должен служить добру. Даже не так: разум — это и есть способность распознавать добро. Всё, что от злого — неразумно. — Старик улыбнулся, глянув на юношу. — Вижу, вы со мной не согласны. Это ваше право. Но задумайтесь об этом, когда вам будет столько же лет, сколько мне.

Завтракали в тишине. Сергей закончил первым, и, поднявшись из-за стола, попытался сообразить, что же ему делать дальше. Очень хотелось увидеть Юлю. За эти несколько дней они виделись только во время обеда в столовой, но так и не смогли толком пообщаться. Сейчас Юля где-то в лабораториях, и найти её представлялось задачей сложной, может даже невыполнимой.

Сергей направился в парк. Юля говорила, что у неё где-то здесь есть собственный уголок, но где он Сергей не знал. Поэтому он просто побрёл по каменистой дорожке, петляющей между кустарниками и деревьями. По небу неспешно плыли белые тучки, солнце стояло высоко. Временами возникал лёгкий ветерок, приносящий прохладу и яркие запахи цветов. Молодой учёный бесцельно бродил по лабиринту парка, погружённый в размышления. Он заметил скамейку и решил присесть. Над скамьёй распростёрлась тёмная пушистая крона какого-то дерева, и, оказавшись под ней, Сергея сразу стала затягивать дрёма.

В тени было хорошо. Мирно шелестели листья, лицо обдувал свежий ветерок. Сознание начало проваливаться сквозь зыбкую вязь сновидений. Сергей и не заметил, как быстро пролетело время и как тени, постепенно смещаясь, стали совсем короткими. Солнце замерло в зените, его лучи падали почти отвесно. Сергею представилось, что широкая крона дерева над ним — это огромный зонтик, защищающий от палящих лучей.

Он вдруг услышал птичью песню и поднял голову. На ветках сидели десятки птиц и смотрели вниз, на Сергея.

Они молчали.

Юноша не сразу это понял. Песня звучала в мыслях птиц, но они молчали. В их крошечных сознаниях было тесно, человеческому разуму было в них не просторно. Сергей видел мысли этих маленьких созданий и чувствовал их странный страх, их неуверенность и их надежду. Да, они смотрели на человека с непонятной надеждой, одновременно примиряясь с собственной обречённостью.

Они чего-то ждут. Они чего-то боятся. Они что-то знают. Сергей вскочил, взволнованно оглядываясь. Почему, почему они не поют своих песен?.. Юноша вздрогнул. Он вдруг почувствовал рядом с собой некий чужой разум, нечто необычайное и неведомое. Существо смотрело на Сергея из ниоткуда. Юноша коснулся сознания этого существа, но то ни о чём не думало. Оно лишь смотрело и… насмешливо ухмылялось.

Сергей поспешил обратно к институту. Ему показалось, что за спиной кто-то рассмеялся, но он не был в этом уверен. Чужой взгляд пропал, растворился, и в главное здание юноша входил успокоившимся. Странная тревога исчезла подобно мимолётному мороку.

В столовой уже не было Ольги, зато Юрковский переместился в уголок, где играл с бледным мужчиной в шахматы. Сергей подсел к ним и стал наблюдать за игрой. Обдумывая ситуацию на доске и вглядываясь в сознания игроков, он не мог сказать, на чьей стороне окажется успех.

— Скоро пойдём в лабораторию, — сказал юноше Юрковский. Сергей кивнул. Уже минут через пять стало понятно, что старик проиграет партию, и, приближая неизбежное, он сдался сам. — Спасибо за игру, — поблагодарил он бледного мужчину и поспешил на третий этаж к горизонтальным лифтам. Сергей не отставал. Сюда же через минуту подошла и Ольга, и они все вместе отправились в лабораторию.

Уже на пороге учёные почувствовали сильный запах гари и тяжёлой краски. В дальнем помещении лаборатории колдовал Ложкин. Свешивавшиеся с потолка тонкие манипуляторы заканчивали собирать корпус нового оружия. Сергей пригляделся: системный блок «Стэна» походил на серебристый сплюснутый ящик, из которого торчало трёхметровое дуло и какие-то тоненькие трубки, выходившие параллельно стволу, но затем под острым углом соединявшиеся с ним. На соседнем столе покоилась пушка дарков.

Сергей обернулся на своих коллег. Ольга уже думала о первых испытаниях оружия, хотя время для испытаний ещё явно не пришло. Юрковский думал о том, что два лежащих рядом орудия похожи как такса и волк. Строение общее, но внешний вид абсолютно разный. Ложкин же…

Этого негодяя было ничем не пронять. Он стоял спиной к вошедшим, и, казалось, их не замечал. Но прочесть его мысли у Сергея всё равно не получалось.

Кто-то строил небоскрёбы,

Кто-то магазины громил,

Кто-то был всю жизнь серьёзным,

Кто-то думал, что счастливым был…

Фёдор не позволял своему разуму расслабиться. Он всегда помнил о способностях Сергея, и каждый миг был готов защищать собственный разум от посягательств.

— Мы станем богатыми! — обернулся к коллегам Ложкин, предварительно приказав манипуляторам спрятаться под потолком.

— Ты только о деньгах и думаешь, — без интонаций сказала Ольга, направившись к информационным экранам. Юрковский обошёл несколько раз вокруг «Стэна», придирчиво осматривая каждую деталь и закрывая нос от запаха краски. Сергей запустил вентиляционную систему в ускоренном режиме. Под потолком загудел воздух.

— Ты несправедлива, — громко продолжил Ложкин, устало усаживаясь в своё кресло и удовлетворённо потирая руки. — Я и так богат, так что не заблуждайся относительно моих намерений. Деньги — это пошлость. Хотя бы потому, что без них не обойтись.

— Демагогия, — лаконично заключила Ольга.

— Почему? — Ложкин оскорбился. — Демагогия подразумевает лживость утверждений, а мои слова ты не сможешь ни подтвердить, ни опровергнуть. Что, кстати, и не удивительно. — Он слащаво улыбнулся, откинулся поудобнее и закинул ногу за ногу. — Половина людей на планете, — принялся объяснять он, — не способны рожать. Наверное, поэтому мужчины занимают себя философскими поисками, раз уж они не связаны инстинктами. Женщины же не видят смысла осознавать своё место во вселенной и искать собственное предназначение, так как думают, что уже знают ответы на эти вопросы. Заблуждения, наивные заблуждения.

— Ты думаешь, что занимаешься самопознанием? Ты занимаешься самообманом, Федя, — парировала Ольга, не глядя на своего бывшего мужа.

— Ты ничего не поняла, — по-мужски заключил учёный. — Возвращаясь же к цели нашего проекта, напомню, что «Стэн» — это новый шаг в развитии нашей цивилизации. Это прорыв, это гарантия нашей победы над дарками. Не забывай об этом!

— Это только копия оружия дарков, — скептически заметила Оля. — Пусть и с небольшими модификациями. У дарков есть это оружие, у нас будет это оружие. В чём же здесь прорыв?

— Нет-нет-нет! — гневно замахал руками Ложкин, вскакивая с кресла. — Разный уровень культуры подразумевает разные пути развития. То есть, нечто очевидное для дарков недоступно нам. И так же точно наоборот! То, что мы сделали, не укладывается в линии развития технологий дарков. Как не укладывается и в нашу линию развития. Понимаешь? Мы смешали их технологии с нашими! Это принципиально новое устройство, похожее на предшествующие аналоги лишь в деталях. — Он снова сел и затих, нахохлившись.

— Я уже забыла, с чего мы начали разговор, — равнодушно сказала Ольга.

— С денег, — добродушно напомнил Юрковский. Он посмотрел на Ложкина, но тот устало молчал, не желая продолжать беседу. Старик сказал: — Я думаю, Федя прав. Мы должны получить вознаграждение за свой труд. Хотя бы потому, что это позволит нам сохранить свои таланты до следующих открытий. Институт нам доверяет. Он вкладывает средства в наш проект. Мы же, если этично так говорить, тратим своё время и свои нервы, но в итоге мы трудимся во благо всего человечества.

— Не ходи кругом да около, — тихо буркнул Ложкин. — Деньги — прах.

— Но ты от них всё равно не откажешься, — повернулась к нему Ольга.

— И никто не откажется, — встал на сторону Ложкина Юрковский. — Но в чём-то Федя всё же прав. Ещё Пифагор осуждал богатство, говоря, что от щедрости оно гибнет, а скупость не даёт им воспользоваться.

— Люди гибнут за металл, — совсем уж тихо пробормотал Ложкин. Он вдруг совсем сник, безвольно развалившись в кресле. — Деньги — это только товар. Хватит о них.

— Сам же начал, — по-женски заметила Ольга. — Я твою проповедь уже слышала в космопорту. — Она вновь посмотрела на экраны, следя за строчками выводных расчётов мощности. — Я боюсь, что это оружие может стать началом конца человечества.

— Снова пророчества, — странным голосом сказал Ложкин. Он понимал, что бредит.

— В спасении гибель, так? — неуверенно произнёс Сергей, подключаясь к беседе. Ольга кивнула ему, одновременно и соглашаясь, и одобряя. Юрковский усмехнулся.

— Знаете, друзья, — сказал он. — Мне вспомнился один интересный случай. Когда-то в далёкой древности при дворе французского короля Людовика XIV проповедовал один священник. И свою проповедь он закончил так: «Мы все умрём, братья!». В этот момент вошёл сам король и недобро посмотрел на этого священника. Священник тут же поправился: «Мы почти всё умрём, братья!».

Сергей непринуждённо рассмеялся — история ему понравилась. Юрковский стоял смущённый. Ольга улыбалась. Затем её лицо выразило неподдельную тревогу. Она вскочила.

— Андрей! Кажется, Феде плохо!

Ложкин лежал в кресле без сознания.

***

Вечером за ужином Сергей повстречал Юлю. Они сидели за одним столиком: он неспешно опустошал стакан сока, она задумчиво перебирала по тарелке кусочки фруктов, выстраивая из них забавные рожицы. Разговор не клеился. Сергей с тоской подумал, что им не о чем говорить. Куда-то пропало то странное светлое чувство, охватившее их при первой встрече.

— Как работа? — неслышно спросила Юля.

— Успешно. Бывает тяжело, но я справляюсь. — Он отвечал односложно, с трудом подыскивая слова. — Юрковский и Ложкин — с ними интересно работать.

— Я сегодня видела их, — сказала девушка. — Поздоровалась с Ложкиным, а он меня, кажется, даже не заметил.

— Утомился. Заработался. Он сегодня сознание потерял: надышался краски.

— Вот как? Плохо. — Юля вздохнула.

— Я пойду, пожалуй. Я рад был тебя увидеть. Правда. Сегодня был длинный день.

— Да, — согласилась она. — Пока.

На волне безмыслия и равнодушия Сергея вынесло на третий этаж. Здесь он очнулся, с удивлением глядя на открывшуюся перед ним картину. Перед замершим Ложкиным стоял огромный, по сравнению с учёным, Леонид и держал его за отворот рубашки. Рядом была Ольга, испуганно переводившая взгляд с одного на другого.

— Что? Приревновал? — спокойно говорил Ложкин. — Напрасно. Знаешь, гигант, отпустил бы ты мою рубашку, пока тебе плохо не стало.

Он абсолютно не боялся. Казалось, ему всё равно.

— Лёня, отпусти его, — жалобно попросила Ольга.

— Вот, слушайся женщину, сын льва, — тут же подхватил учёный. — Усмири свои гормоны и пойди конфетку съешь, полегчает. Ну чего ты вылупился, как дикобраз на капусту?

— Ты! — злобно прорычал Леонид, отводя вторую руку для удара. Ольга вскрикнула. Сергей бросился вперёд, ещё сам не понимая, что собирается сделать. Но делать ничего и не пришлось. То, что случилось дальше, он даже не успел толком рассмотреть: настолько быстро всё кончилось. Леонид почувствовал, как что-то вышибло воздух из лёгких, а затем какая-то огромная сила повлекла его в сторону и грохнула о стену. Так же неумолимо его оторвало от стены, и секундой позже мужчина обнаружил себя лежащим на полу с заломанной за спину рукой. Запястье болело, воздух отказывался входить в лёгкие. Перед глазами всё плыло. В ушах звенело.

— Ну вот. И стоило ли дёргаться? — как ни в чём не бывало спросил Ложкин, усевшись на поверженного противника сверху. Как и все толстячки, он плохо понимал свою силу, однако знал, что сила эта у него есть, и немаленькая. Ольга, прикрыв ладонью рот, нерешительно стояла рядом. Она помнила, как когда-то Ложкин с лёгкостью разметал трёх хулиганов, пристававших к ним в переулке. Это было давно, но женщина навсегда запомнила: Ложкин драться умеет и в обиду себя не даст. Она боялась именно за Леонида, понимая, что он явно недооценивает учёного и ввязывается в нечто, что не поднимет его в собственных глазах.

— Федя, отпусти его, — попросила Ольга, и Ложкин тут же слез со спины оппонента.

— Как скажешь. Вот видишь, сын льва, женщин надо слушаться. Особенно таких женщин. Ты ведь не хуже меня знаешь, что она умнее тебя. А умных надо уважать. — Он закончил бросаться сентенциями и посмотрел на Сергея. — Ты уже здесь, ассистент? Иш, примчался! Давай-ка со мной, у нас ещё много работы.

Ложкин в приподнятом настроении направился к лифту, и Сергей поспешил за ним.

***

Сгустились сумерки. Над парком зажглись фонари. Юля уверенно дошла по знакомой дорожке до своего уголка, её личного кусочка экзотического леса, и уселась на скамейке. Ей было одиноко. Невысокие деревца стояли неподвижные, недвижимые ни ветром, ни обитателями заповедника. Здесь было удивительно тихо.

Внезапно совсем рядом из темноты возник чей-то широкий силуэт. Юля вздрогнула.

— Ой!

— Кто здесь? — прозвенел в темноте не менее удивлённый мужской голос. Силуэт бесшумно приблизился и превратился в растерянного Ложкина. — О, так я тут не один. Откуда ты, прелестное дитя?

— Я… я работаю здесь, — справилась с внезапным волнением Юля.

— В институте? Чудно. — Учёный задорно улыбнулся и прочёл: — Ведь я институтка, я дочь камергера, Я чёрная моль, я летучая мышь. Вино и мужчины — моя атмосфера. Приют эмигрантов — свободный Париж![3]

Он огляделся по сторонам и чуть тише спросил:

— Сударыня, вы не будете против, если я присяду рядом?

— Конечно, садитесь! — Юля спешно подвинулась: скамейка была неширокая. Ложкин грузно уселся и повернулся к девушке. В руках учёный держал два стаканчика мороженого.

— Хотите? — предложил он.

— Нет, спасибо, — вежливо отказалась Юля.

— Берите-берите! — настаивал Фёдор. — Одно яблочное, другое клубничное. Какое выбираете?

Немножко подумав, девушка решила:

— Яблочное.

Ложкин разочарованно надул губы, но отдал стаканчик со своим любимым мороженым без сожалений. Несколько минут они сидели и ели мороженое. Ложкин закончил первым и заёрзал на месте, дожидаясь, пока с начавшим таять лакомством справится его компаньонка.

— Вкусное, — сказала Юля, расправившись со стаканчиком. — Спасибо.

— Будем знакомы! — улыбнулся учёный. — Фёдор Ложкин, человек и пароход!

— Юля Назарова. Единственная и неповторимая.

Они весело рассмеялись. Одиночество отступило и забылось, знакомство обещало стать интересным.

— Что вас сюда привело в столь поздний час, Фёдор Борисович? — немножко смутившись, спросила девушка.

— Можно просто Федя. И давай на «ты».

— Хорошо, Федя, — уступчиво сказала она. — Так что?..

— О, я просто бродил в темноте в поисках красивых девушек! — пошутил Ложкин. — А если серьёзно, я навещал местечки, где посажены мои деревца. Я же здесь уже работал в своё время. — Он повернулся и указал куда-то рукой. — Вот там стоят две ёлочки. Это мы с женой посадили когда-то. С Олей.

— С Ольгой Власовой?

— Тогда у неё была другая фамилия, — приятно улыбнулся Ложкин. — Ох, как мы любили друг друга. Не знаю, что она во мне нашла, я совершенно не в её вкусе. Наверное, её поразили мои ум и обаяние…

Девушка хихикнула, но скорее для приличия. Учёный понял это.

— Не против, если я ещё прочту стихи? — спросил он.

— Я люблю стихи, — с женской рассудительностью заявила она. Ложкин вспомнил:

— Среди миров, в мерцании светил

Одной Звёзды я повторяю имя…

Не потому, чтоб я Её любил,

А потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,

Я у Неё одной ищу ответа,

Не потому, что от Неё светло,

А потому, что с Ней не надо света.

— Здорово, — тихо сказала Юля. — Очень красиво. И так чувственно…

— Согласен. Ты, кстати, не знаешь автора? — Вопрос был с подвохом, но Юля не разочаровала Ложкина.

— Нет, — просто ответила она.

— Эти строки принадлежат перу Иннокентия Анненского[4], — почти торжественно произнёс Ложкин, мысленно радуясь, что Юля не торопилась пользоваться по любому поводу услугами Сети. Не то, что всякие там Мамонтовы. — Когда-то я читал их Оле, но ей почему-то не понравилось. Своеобразная женщина.

— Вы её очень любили?..

— Юля, мы же договорились перейти на «ты»!

— Ой…

Возникла неловкая пауза, которую прервал Ложкин.

— Здесь, кстати, есть ещё одно моё растение. Вон там, в уголке, видишь? Пушистое такое, маленькое, ветвистое, с круглыми листочками.

— Карликовая берёзка?

— Да, она. Привёз её лет десять назад, даже больше. Тут тогда было не так пышно. Вот этих вот деревьев и кустов не было…

— А это мои, — смутилась девушка. — Я не знала, чья эта берёзка…

— Берёза Ложкина! Хе-хе! Я рад, что берёзку никто не тронул. Клумбочка моя ещё жива? Из белых камней?

— Да. Я ничего там не стала менять.

— И на том спасибо. Вообще, красиво здесь у тебя. Спокойно. Ты хорошо постаралась.

— Спасибо! — довольно мурлыкнула в ответ Юля. — А откуда ты привёз берёзку?..

Ложкин вдруг замер, глядя в одну точку. С его лица сошла вся весёлость, и девушка испугалась, что сказала что-то неправильное.

— Из Исландии, — глухо ответил учёный. — Но это долгая история. И начинать её надо с самого начала, с самых моих первых шагов в этом мире. Но если хотите, Юля, я вам её расскажу.

— Федя, мы же перешли на «ты»…

Ложкин посмотрел на девушку, хлопнул себя по лбу и улыбнулся.

— Верно! Так как? Рассказать? Я боюсь, что это будет долго и неинтересно…

— Я никуда не спешу. — Она положила ладошку на его руку и заглянула в глаза. И почувствовала, как он вдруг снова напрягся, но уже не от тяжёлых воспоминаний. На лице учёного отразилось милое юношеское смущение.

Он начал свой рассказ с не самых радужных воспоминаний. Вся семья Фёдора погибла во время атаки дарков, когда будущему учёному едва исполнилось шесть. Космолёт дарков напал на российский космический крейсер «Генерал Ермолов», эвакуировавший население на Марс. В живых осталось восемь человек, включая маленького Федю. Он мало что запомнил из того происшествия: только внезапный грохот, вспышку, скачёк гравитации и захлопнувшуюся перед носом переборку.

Через несколько часов с обломков крейсера сняли уцелевших и доставили на Марс. Здесь будущий учёный попал под опеку старенькой няни, подруги матери, прилетевшей на красную планету за несколько суток до происшествия. В Краснограде Федя продолжил ходить в школу. В девять лет впервые влюбился и потерял невинность, что, впрочем, дело вполне обыденное. А вот что необычно: он решил сдать программу за последний седьмой класс на год раньше. И сдал-таки. В десять он поступил в университет, и уже в тринадцать получил первое высшее образование.

Тогда же он опубликовал свои первые работы по квантовой механике, чем привлёк внимание ведущих учёных, в том числе Фёдора Петровича Татаринова, работающего сейчас в Киевском институте. Подумав над предложением Татаринова, Ложкин перебрался на Землю. В четырнадцать лет он повстречал Ольгу. Их роман был бурным, чувственным, и уже через месяц они расписались. В семнадцать Ложкин получил второе высшее и перебрался в Москву для получения третьего. К тому времени первый брак себя исчерпал, Фёдор и Ольга поняли, что не подходят друг другу.

В Москве Ложкин познакомился с будущим академиком Веселином Атанасовым, с которым вместе стал разрабатывать проект нового оружия и системы генерации скользящего пространства. Новый проект был многообещающим, но в то же время очень дорогостоящим, и первоначально двух молодых учёных почти никто не поддержал. Лишь заручившись поддержкой всё того же Татаринова, задействовавшего собственные связи в научных кругах, на международной научной конференции в Лейпциге в две тысячи сто семьдесят первом году большинством голосов было принято решение об апробации новых технологий, разработанных Ложкиным и Атанасовым. Двое молодых и перспективных учёных провели успешные испытания, получили Нобелевскую и стали знамениты на весь мир. В двадцать два Ложкин женился во второй раз, но и этот брак не выдержал испытания временем. Уже через год супруги расстались.

— Дивная, чудесная женщина, — вспоминал учёный. — Она была добрая, но при этом характер… Как бы помягче. Вспыльчивый, эксплозивный, резкий! Чуть что, сковородкой по голове и пинком за дверь! Однако благодаря ей я и придумал систему координации космических кораблей посредством человеческого мозга. Появились даже специальные должности: координатор единицы и координатор звена. Увы, так и не появились координаторы флота — машины справлялись с управлением эскадрой лучше, чем биологический мозг. Жаль, что и людьми нельзя так же управлять: если вспылит, сразу же взять под контроль и марш на боковую! Так вот, возвращаясь к координаторам…

Испытания проводились в спешке: большинство кораблей уже оборудовали новым оружием, и человечество готовилось дать даркам решительный бой. Эксперименты выявили как сильные стороны, так и недостатки, однако в целом было доказано, что в бою мозг работает рациональней и быстрее машины.

Наконец, настал семьдесят четвёртый год. Год Битвы над Исландией. Огромный остров пылал от подземного огня. Яркие фонтаны лавы поднимались до стратосферы. С острова спешно эвакуировали последних жителей, и на одном из эвакуационных кораблей находился Ложкин. Тогда-то он и взял с собой маленькую берёзку, рассудив, что если жизнь на Земле исчезнет, он попытается сохранить её частицу, а если люди победят, то эта скромная берёзка станет для него, Ложкина, символом возрождающейся биосферы. Мысли, конечно, наивные, но зато по-настоящему искренние.

Ну, а ход Битвы над Исландией и её последствия всем известны. Ложкин ненадолго замолчал, вернувшись к тем нелёгким военным воспоминаниям, и высказал свою мысль:

— Ясно сейчас, что мы были не готовы к битве. Скажем так, мы хотели победы, мы готовились к победе, но мы не подготовили победу.

— Но ведь мы победили! — возразила Юля.

— В сражении — да, — не стал спорить Фёдор. — А в войне? Хотя тут как посмотреть. Если бы бой состоялся на пару лет раньше, мы бы его проиграли. Новое оружие и новая защита показали себя хорошо. Если бы бой произошёл чуть позже, кто знает, что бы сейчас было с Землёй. Одним словом, битва произошла вовремя, но потери со всех сторон были настолько большими, что война из активной стала позиционной. Моё оружие тогда казалось решением проблемы, но в действительности оказалось лишь паллиативом. Мы не остановили дарков, а лишь продлили себе агонию. Но теперь всё изменится, — другим голосом сказал учёный. — Приближается время, когда мы сможем нанести последний решающий удар! И поверь мне, это случится не через сто лет, а при наших жизнях! Год, максимум два, и даркам придёт конец!

Юля прониклась торжественным восторгом этих слов, но всё же покачала головой.

— Год, два? Не верится…

— Это потому, что война с дарками идёт уже тридцать лет. Конечно, люди привыкли к ней. Привыкли и забыли о мире. Но я говорю: мир возможен. Надо только постараться, и всё получится!

Они ещё долго беседовали этой ночью, делясь воспоминаниями из жизни, читая друг другу стихи и наблюдая за звёздами. Затем Ложкин проводил свою юную спутницу до жилого корпуса и на прощание галантно поцеловал ей руку. Юля была смущена и польщена вниманием учёного первой величины, оказавшимся к тому же замечательным собеседником.

У Ложкина путались мысли, но он остался холоден душой. Первым делом — проект. Ну, а девушки…

А девушки потом.

***

Сергей присел на траве в тени невысокого белого здания. Впереди и внизу лениво полз глубокий Дон, и солнце рождало блики на тревожной водной глади. За рекой высились старые кварталы Ростова-на-Дону, ничуть не изменившиеся, наверное, за последние сто лет. Всё так же стояли телефонные столбы, в которых давно пропала надобность. Кучно построились жилые дома с чёрными выцветшими на солнце крышами. Большинство окон открыто настежь из-за жары. Кое-где висят верёвки с бельём. По улицам медленно катились машины, немногочисленные и одноцветные. И только где-то далеко на севере, где начиналась промышленная зона, роились в воздухе воздушные транспорты всех мастей.

В ближнем же небе висело только четыре объекта: три светящихся сферы лайтов, тревожно рыскавших над городом, и громадный крейсер «Граф Суворов», закрывшийся оптическим камуфляжем и изображающий большое неподвижное облако. Сергей знал, что это на самом деле не облако лишь потому, что крейсер подлетал к городу без маскировки. Его вызывающе белый корпус напоминал почему-то о самых-самых первых космических кораблях, на которых люди вышли в космос. Они тоже были белыми, хотя и крохотными по сравнению с трёхсотметровым «Суворовым».

Сегодня утром Сергей получил от Ложкина странное поручение. Учёный, всё утро старательно избегавший Ольги, подозвал к себе юношу и тихо сказал:

— Для тебя есть особое задание, ассистент. Есть возможность ускорить работу, но для этого нужно достать кое-какой прибор. Он есть у моего друга, но сам он приехать не может, а я отлучиться от проекта не имею права. За прибором съездишь ты. Бумаги на ввоз аппаратуры Юрковский уже подготовил.

— А это законно? — усомнился Сергей. Он внимательно прислушался к мысленной реакции Ложкина, но у того в голове звенело до боли знакомое и осточертевшее:

Только я не думал, ничего не видел,

И вообще сегодня на всех забил!

Я уткнулся тупо в телевизор

И смотрел его из последних сил!

— Это не твоего ума дело, ассистент. Главное сейчас: доделать оружие. То есть выполнить работу, и выполнить её хорошо. Ясно?

— И куда же надо ехать? — вопросом на вопрос ответил юноша.

— В Ростов-на-Дону. Старый красивый город. Адрес: улица Луговая, дом… какой-то там, в общем, я тебе сейчас на твой номер всю информацию скину, только не забудь её потом стереть. Это важно.

У Сергея вдруг появилось странное чувство, что его проверяют. Но спорить он не стал. Через сорок пять минут он уже был на нужной улице и получил от нужного человека нужный прибор. Только зачем всё это было в действительности нужно, было решительно непонятно. Обратно Сергей не спешил. В этот ранний тихий час вообще не хотелось никуда спешить. Да и что вообще может случиться в таком отчаянном захолустье?..

Через минуту он понял что. Космолёт дарков появился внезапно, как молния. Непроницаемо чёрная двадцатиметровая сфера материализовалась в небе и тут же метнулась в сторону, избегая мгновенной атаки. Спокойствие утра было благополучно разрушено. Сергей вскочил, наблюдая за схватившимися космолётами пришельцев. На вид чёрная сфера была вдвое крупнее кораблей лайтов, но на их стороне был численный перевес. И к тому же над местом воздушной битвы висел пока ещё не замеченный крейсер-гигант, по-прежнему выглядевший как облако.

Странная идея овладела сознанием: Сергей вдруг подумал, почему бы не попытаться прочесть мысли пилота дарков? Расстояние, конечно, великовато, до чёрного шара не меньше километра, но попытаться стоило. После недолгих сомнений, он, наконец, решился, сосредоточился и потянулся сознанием вверх, стремясь настигнуть стремительно круживший корабль. И получилось!..

— Трое посланников… Веду огонь… Человеческий крейсер в небе… Прячется…

Чужие мысли доносились обрывками, и в них чувствовалось что-то чужеродное, нечто злое и жестокое. Сергея вдруг опалила волна ненависти.

— Я вижу его!.. Он в моих мыслях… Строитель «Эха»… Передайте Главному… Один посланник рядом!.. СМЕРТЬ!!!

Последняя мысль состояла из одной лишь ненависти, настолько сильной и непроглядной, что померк даже солнечный свет. Сергей с силой протёр глаза и тут же услышал страшный грохот наверху. Одна из светящихся сфер лопнула, и под ней обнаружился странный летательный аппарат лимонно-кремового цвета. Аппарат — плоский шестигранник — завертелся, уходя с линии атаки дарков, но было слишком поздно. Одним кораблём лайтов стало меньше. Вниз полетели пылающие обломки. Секундой позже пробудился небесный гигант «Суворов». Голографический камуфляж померк, и крейсер начал неумолимое сближение.

От крейсера в сторону корабля дарков пошла быстрая светящаяся воздушная волна.

Удар! Ещё удары! В чёрном энергетическом коконе появились округлые пробоины, тут же начавшие затягиваться. Но новые удары силовых установок пробивали щит кромешной тьмы. Сергей почему-то не удивился увиденному. До сих пор считалось, что сфера — истинная форма кораблей пришельцев, однако сейчас стало отчётливо видно, что это лишь оболочка, футляр, под которым скрывается настоящий корпус корабля.

— Не могу… — донеслась с небес отчаянная мысль. — Очень силён… Их больше… Но ещё есть шанс… Я не могу его захватить… Я его уничтожу… Скажите Главному… Сто тридцатый выполнил долг… Иду на смерть.

Поток мыслей прекратился. Описав в воздухе широкую дугу и оставляя далеко позади отставшие и вылетевшие на вираже кораблики лайтов, отчаянный дарк (теперь Сергей не сомневался, что пилот всего один) направил сферу в сторону крейсера. «Суворов» поспешно разворачивался, направляя окуляры орудий на врага. Но противник атаковал первым. Носовая часть крейсера вдруг взорвалась изнутри, уничтоженная рвущимся во все стороны пучком энергии. Оружие дарка нанесло удар сквозь корпус корабля, как когда-то точно также были нанесены удары по мантии планеты.

«Суворов» потерял ход и накренился. Он всё ещё был опасен, и дарк вдруг резко повернул вниз, стремительно сближаясь с землёй. Сергею показалось, что чёрная сфера несётся прямо на него, но в последний момент выстрелом «Суворова» космолёт дарка сдуло в сторону, и тот на огромной скорости рухнул в воду. В последний миг внешняя оболочка спала, обнажая продолговатый корпус цвета маренго. Дон вздрогнул. Послышался громкий шлепок, заглушивший на миг идущий с неба рокот. И внезапно над водой взметнулся вверх исполинский огненный язык, своей вспышкой затмивший солнце. Чудовищный взрыв потряс пространство. Грохот оглушил, раздавил своей тяжестью. На несколько мгновений проявилось речное дно. Воздушная волна смела прибрежные постройки. Словно пепельные разлетались от страшного удара дома, фабрики, заводы. Как спички ломались столбы, оплавленные фонари гнулись к опалённому асфальту. Изуродованные лодки и малые суда выбрасывались на берег гигантскими волнами. Мост через реку обрушился в воду, подняв облако брызг. Стремительно распространялось пламя.

Сергей успел подумать, что он умер, и принял эту мысль на удивление хладнокровно. Но неизбежная, как казалось, участь, миновала его. Широкое мерцающее силовое поле, проецируемое с «раненого» крейсера стало стеной на пути разрушения. Два корабля лайтов соорудили похожие поля с другой стороны, замкнув круговую защиту и не позволив энергии взрыва полностью уничтожить город.

Пламя заметалось кошмарным облаком в центре параболической ловушки, восставая всё выше и выше. И сейчас же огненный демон получил последний, сокрушительный удар. Конус силового поля, направленный с «Суворова», пронзил бушевавшее облако словно копьё, и разъярённый воздух ринулся на освободившееся пространство: две разделённые стены огня столкнулись и взаимоуничтожили себя. Над сошедшимися водами реки закружилось тяжёлое чёрное облако гари, постепенно рассеивающееся и опадающее бессильными хлопьями.

Сергей устало упал на землю, пытаясь осознать случившееся и ещё не веря в своё чудесное спасение.

5. Минуты озарений

Новый день начался для Ложкина с водных процедур. Он долго вертелся у зеркала, наконец, сообразил побриться и долго рыскал в сумке. Завладев гелем для бритья, он нанёс тонкий слой прозрачного вещества на подбородок, и тот за считанные секунды растворил недельную щетину. Тщательно обтерев лицо бумажным полотенцем, Ложкин принял тонизирующий ионный душ.

День обещал стать насыщенным и трудным. В лаборатории Ольга возилась с расчётами, вынужденная делать работу Сергея. Она искоса поглядывала на бывшего мужа, но говорить с ним не хотела. Ложкин не настаивал.

В дальнем помещении усевшись напротив «Стэна» замер Юрковский. В руках он держал странного пушистого зверька: круглого, серого, с острой треугольной мордочкой. Худая старческая рука рассеянно гладила зверушку.

— Что это у тебя за гадость? — бесцеремонно спросил Ложкин. Он придвинул к старику кресло и сел рядом.

— Это Малышка. Забавная, — рассеянно ответил Юрковский. — Дедушка подарил.

— Балует он тебя, — проворчал Фёдор. Его голос изменился. — Что-нибудь слышно от нашего дорогого ассистента? Когда он возвращается?

— Не знаю. — Старик покачал головой. — Ты же слышал, какая там ситуация приключилась. Он стал свидетелем ужасных событий. И, наверное, чувствует себя обязанным помочь.

— Это не его дело. — Ложкин нахмурился и отвернулся, когда Малышка оглянулась на его голос. — Мне нужно то устройство. И… нужен ассистент. Не смотри так, я беспокоюсь за Ольгу. Я, конечно, могу взять на себя часть обязанностей этого мальчишки, но, между нами, композиторами, это форменное безобразие.

— Да-да, — вяло проговорил Юрковский. Он почему-то казался сильно постаревшим.

— Что? — насторожился Фёдор. — Что-то не так?

Повисла пауза, во время которой Ложкин ёрзал на стуле и недоверчиво косился на мохнатую тварь. Наконец, старик сказал:

— Объясни, зачем ты на самом деле отправил Сергея выполнять это поручение?

Теперь уже молчал Ложкин. Будь он моложе лет на десять, обязательно ляпнул что-нибудь вроде «Мне нужен тот прибор, что непонятного?». Но это была бы ложь, а лгать почему-то очень не хотелось. Не тот настрой был у старика, ох, не тот! Юрковский сейчас видел Ложкина насквозь и уличил бы во лжи моментально.

Ложкин поднялся и, как ему показалось, вполне спокойно сказал:

— Из последнего гвоздя ключик не получится.

Поймёт ли Юрковский намёк? Или эта фраза предназначалась не для него вовсе, а для самого Ложкина?

Учёный неторопливо вышел, не глядя на старика. В своей комнате он открыл терминал связи и набрал номер Романа. Майор не заставил себя ждать. На экране появилось его серьёзное лицо. Строгая причёска, мундир как с иголочки. И только тёмные круги под глазами выдавали усталость и напряжение.

Майор молчал, глядя на Ложкина. Учёный тоже не спешил начать диалог. После коротких колебаний, он произнёс:

— Спасибо, что прикрыл моего человека, Рома. Хотя это было в твоих интересах, всё равно спасибо.

— Это действительно было необходимо? — сухо осведомился Роман, имея в виду поездку Сергея в Ростов-на-Дону и спецоперацию «Суворова».

— Много жертв? — виноватым голосом осведомился учёный. Майор вздохнул.

— На крейсере двое погибших и десять раненых. А в городе… Я пока не знаю точно. Но счёт идёт на сотни, может даже на тысячи. Если бы не лайты, город был бы обречён. — Они замолчали, стараясь не смотреть друг другу в глаза. — Скажи, — не своим голосом произнёс Роман, — ты знал, что появится корабль дарков?

И этот туда же! Он тоже, кажется, до чего-то догадался! — мысленно испугался Фёдор.

— Я боялся этого, Рома. И мне очень жаль, что мои опасения подтвердились. Однако это ещё не конец. Да, дружище, нам предстоит новая битва, пожарче этой. Возможно, уже завтра понадобится твоя помощь. Я не знаю ещё зачем, но чувствую, что это скоро произойдёт. Ты знаешь моё чутьё. — В глазах Романа отразилась серьёзная решительность. Он кивнул. Ложкин сидел перед монитором, невидимо для собеседника сжимая кулаки, но изо всех сил стараясь, чтобы лицо не выдало истинных чувств. — Ты сейчас на Земле?

— Да.

— Хорошо. Я скоро свяжусь с тобой. Крепись.

Он отключил связь.

***

Работа постепенно подходила к концу. Ложкин чувствовал: ещё несколько дней, и образец будет готов. Однако былого энтузиазма не ощущалось. Временами Ложкин включал бесплатные каналы и слушал новости.

— …в небе был замечен корабль дарков, атаковавший крейсер Российского Военного Космического Флота «Граф Суворов». Из трёх кораблей лайтов один был уничтожен в самом начале боя. Крейсер смог нанести ответный удар, и корабль дарков потерпел крушение прямо посреди реки. Последовавший за падением взрыв был слышен даже в Мариуполе. По предварительным оценкам в результате взрыва погибло более семисот человек. Более пяти тысяч размещены в больницах и госпиталях. Около двадцати тысяч семей остались без крова…

— …во время массированных налётов кораблей дарков на китайские военные космопорты в Сиани, Шанхае, Циндао и Тайчжуне этим утром уничтожено прямо в доках свыше сотни китайских космических крейсеров. Во время прорыва Азиатского Сектора Планетарной Обороны были уничтожены шесть кораблей дарков. Этой акции противника предшествовали демонстративные появления чёрных сфер в различных уголках Земного шара, в связи с чем появлявшиеся в тех же местах корабли лайтов оказались рассеянными по всему миру и не смогли прийти на помощь во время главной атаки. Министр обороны Китая заявил, что…

— …о нём сообщили полицейским завсегдатаи бара «Весёлый мангуст», где проходил праздник техасской кухни. Тело мужчины было обнаружено в мусорном баке. Специалисты сообщили, что труп был покрыт вязкой жидкостью, в которую дарки предположительно окунают своих жертв при репликации. Мужчину почти тут же опознали. Им оказался Джозеф Малколм, работник подстанции Контроля Южно-Американского Сектора Обороны. Полицейские немедленно оцепили подстанцию, но клон Джозефа до сих пор не обнаружен. Возможно, он прячется от полиции, полагая, что произошла ошибка. Напомним, в точно такой же ситуации год назад клон Джима Коллинза, сам того не понимая, уничтожил водопроводную сеть длиной шестьдесят километров под Вашингтоном. Вот фото репликанта. Если вы увидите Джозефа Малколма, немедленно сообщите об этом по номеру, который вы видите на экране…

— Новое открытие совершили французские космонавты на Ганимеде. Вчера в двадцать два часа по Гринвичу международный исследовательский корабль «Aureole»[5] совершил посадку на спутнике Юпитера. По заранее рассчитанной программе на поверхность Ганимеда вышли зонды-разведчики. Капитан Симон Барро доложил на Землю о…

Ложкин выключил телевизор. Стало почему-то тоскливо и противно. Да, дарки не препятствуют земным кораблям исследовать ближний космос. Но частенько нападают на корабли, возвращающиеся домой. Не пускают на Землю. Вредничают, сволочи.

Отвлечься от неприятных мыслей помогла работа. Фёдор даже не стал тратить время на обед, заставив себя вплотную заняться расчётами. О Сергее до сих пор ничего не было слышно.

Уже ближе к вечеру Ложкин поднялся из-за стола и с недовольством услышал, как предательски хрустнули колени. Ноги затекли от долго сидения на месте, и хотелось немедленно пойти прогуляться. Что и было сделано.

Парк манил своей открытостью и свободой. Несколько молодых людей о чём-то оживлённо беседовали перед институтом, но в самом парке дорожки оставались пустыми и тихими. Ложкин устремился вглубь, забывая все свои проблемы. Он шёл мимо цветущих кустарников и молодых деревьев, мимо ёлочек и мшистых полян, мимо карликов и настоящих зелёных исполинов. Создавать такие парки, пожалуй, модно. Не только потому, что люди таким образом пытаются спасти многообразие гибнущей природы, а ещё и потому, что каждый вкладывает в общее дело частичку своей души и через труд ощущает своё единство с окружающим миром. Даже самый одинокий человек в таком парке забудет обо всех своих бедах и домыслах.

Ложкин отыскал Юлин уголок и свою берёзку. Он уселся на знакомую скамейку и стал ждать непонятно чего. Хотел ли он снова увидеть Юлю? Поговорить с ней? Или же он стремился не потерять нечто ускользающее и невидимое, нечто, что можно осознать лишь в одиночестве и что было упущено в прошлый раз? Ложкин вслушался в себя, но так и не понял своих ожиданий. Вечернее солнце мерцало в подвижных кронах деревьев. Шло время.

Учёный заскучал. Он вдруг почувствовал себя одиноко одиноким, хотя только недавно думал, что даже самые одинокие здесь не одиноки…

— Ерунда какая!

Он резко поднялся и решительно пошёл прочь. Мимолётно он отметил красоту буковой рощи, через которую решил пройти в поисках другого пути назад. Он не любил возвращаться уже пройденными дорогами. Роща была прекрасна. Красивее только, пожалуй, берёзовые рощицы, хотя это, конечно, дело вкуса. Выйдя на развилку, Ложкин остановился и в раздумьях прислонился к какому-то широкому дереву. Он заметил, что у дерева вместо листьев толстые зелёные блины, покрытые колючками.

Что за странность? — подумалось внезапно. «Галапагосская опунция, — тут же ответила Сеть. — Древовидный кактус». Ложкин испытал приступ отвращения к себе. И в эту прекрасную секунду кто-то внезапно коснулся его локтя.

— Что? — встрепенулся он, оборачиваясь.

— Привет! Ещё не соскучился по мне? — Это была Света, девушка-фантом, рождённая больным сознанием учёного.

— Тьфу, напугала!

Света обиженно надулась, но тут же весело улыбнулась и лукаво подмигнула.

— Ты такой напряжённый. — Она обняла его за шею и прильнула всем телом. — Тебе явно не хватает женской ласки.

С этим Ложкин не стал спорить. Про себя он отметил, что Света вполне себе осязаема. Она тёплая, мягкая, приятная. И совсем живая.

— Надеешься меня соблазнить?

— Аха! — ничуть не смутилась девушка, чуть выгнув талию и обхватив стройной ножкой его бедро. Её взгляд обещал наслаждение и негу. Ложкин сглотнул.

— Знаешь, я начинаю думать, что я одержим нехорошим духом.

Света рассмеялась и отступила на шаг от учёного. Фёдор оставался серьёзен.

— Тебя что-то беспокоит? — неподдельно взволновалась Света.

— Я не знаю, — честно ответил он. — Всё перепуталось, смешалось. И пушка эта дурацкая, и Сергей этот странный, и активизировавшиеся дарки, и Юрковский, и Оля, и даже Павленко…

— Павленко?

— Да, такой козлобородый дядя, работающий над телепортационной установкой. Хотя знаешь, я надеюсь, что он добьётся успеха. Если размах его проекта такой, как я думаю, то его открытие позволит нам достигнуть звёзд! И тогда уже никакие дарки не будут нам страшны! Понимаешь?

Света задумчиво прикусила губу.

— Понимаю. — Она явно не разделила восторга учёного. — Но лучше бы не понимала, — сказала она странным голосом.

— Так. Теперь не понимаю я. В чём дело? — Ложкин ощутил непонятное беспокойство.

— Мне пора. Прости. — Девушка отстранилась от учёного, бросила на него извиняющийся взгляд и растворилась в воздухе.

Фёдор снова остался один. Некоторое время он стоял, терзаемый сомненьями, а затем внезапно сорвался с места и что есть сил помчался к институту. В лифтовой кабинке он нервно метался кругами, приговаривая: «Скорей, скорей, скорей». Наконец, очутившись в своей комнате, он запустил терминал связи и запросил номер Павленко. Конкурент научного фронта ответил не сразу, словно сомневался, стоит ли принимать вызов. И всё-таки решился.

— Ба! Никак сам Ложкин собственной персоной? — Треугольное холёное лицо Павленко выражало надменность и в то же время растерянность.

— Стёпа, давай оставим эти глупости. — Что-то в голосе Фёдора мгновенно заставило Павленко принять серьёзный вид.

— Что случилось? — спросил он.

— Пока ничего. Но я боюсь, что я только что сделал большую глупость. Если мои догадки хоть наполовину верны, твоей жизни грозит серьёзная опасность.

— Не понимаю.

— Я тоже пока не всё понимаю. Слушай. Ты ведь знаешь о моей интуиции. Доверься мне. Не покидай свою лабораторию без сопровождения. Усиль охрану. Запроси «РосКосмос» о военной поддержке. Пусть в небе над тобой всегда будет хотя бы один корабль. Это важно. Что ещё?..

— Да погоди ты! В чём дело-то?

— Ах, да, вспомнил. Слушай, Стёпа. У меня есть серьёзные опасения, что дарки смогли усовершенствовать свою систему репликации. Удвой, нет, утрой свою охрану! Если хоть один клон доберётся до твоей лаборатории, о нашем звёздном проекте можно будет забыть. Ты меня понимаешь?

Павленко молчал, с подозрением глядя на собеседника.

— Федя, с тобой всё в порядке?

— Нет! — вспыхнул Ложкин. — И не будет в порядке, пока ты не позаботишься о своей безопасности! Я боюсь, Стёпа. Если бы ты знал, как я боюсь, что из-за моей болтливости ты можешь лишиться жизни. Тебе надо всего лишь поверить мне. Просто усиль меры безопасности, это тебе ничем не навредит. Обещай мне.

— Хорошо. — Павленко понял, что не добьётся прямого ответа, и решил не спорить. — Я сделаю, как ты скажешь.

— Вот и умница. Удачи тебе. Я, может, ещё свяжусь с тобой.

И, не дождавшись ответа, Ложкин оборвал связь.

Возвратившись в лабораторию, Ложкин застал Юрковского, со странной миной блуждающего вдоль стен и нервно озирающегося.

— Что такое? — кивнул ему Ложкин.

— Малышка потерялась, — грустно сказал Андрей Георгиевич.

— И правильно. Сбежала твоя крыса, скоро друзей сюда приведёт.

Старик ещё больше погрустнел, и Фёдор испытал к нему жалость. Чтобы не мешать ему, Ложкин решил наведаться в столовую и перекусить, тем более что там сейчас наверняка никого нет — время ужина давно миновало. Однако он ошибся. И не смог сразу понять, обрадовался ли он этому или удивился.

За самым дальним столиком над пустым бокалом сидела Юля. Она положила голову на сплетённые пальцы и задумчиво смотрела в окно. За окном сгущались холодные сумерки. Ложкин неслышно подошёл к одному из автоматов и наугад заказал себе коктейль. Автомат выдал бокал и короткую бумажку с рецептом. Захватив и то, и другое, учёный подошёл к Юле.

— Здравствуй, — поздоровался он. — Можно я присяду?

Юля посмотрела на него и медленно откинулась на спинку стула.

— Да, — почти шёпотом сказала она. Ложкин вдруг почувствовал себя неловко, словно помешал её одиночеству. Но, опустившись на стул напротив, он тут же приказал себе не думать об этом. Сел и сел, что ж теперь поделаешь. Время вспять не повернёшь.

— Давно сидишь?

— Наверное, — рассеянно ответила девушка. Её взгляд совершенно ничего не выражал. Она была рядом, и в то же время находилась где-то далеко.

— Не хочешь чего-нибудь выпить? — продолжал нащупывать нити разговора учёный. Девушка подняла глаза.

— А что это у тебя?

— У меня? — Фёдор впился глазами в клочок бумаги. — Так, посмотрим. Ага. «Голубая Лагуна». Тридцать пять миллилитров водки, двадцать миллилитров лимонного сока и десять миллилитров голубого кюрасао. Очевидно, с острова Кюрасао. Ты слышала когда-нибудь о таком? — Девушка покачала головой, и Ложкин продолжил: — Это у побережья Южной Америки. Хороший, красивый, тёплый остров. И население там работящее, насколько помню. Но, что примечательно, промышленность на острове была сильно подорвана отменой рабства. Веке эдак в девятнадцатом. Забавно, да? — Он замолчал, вглядываясь в её лицо, и сказал потеплевшим голосом: — Хочешь?

Юля кивнула и слабо улыбнулась, принимая бокал. Она сделала маленький глоток.

— Холодный.

— Как яблочное мороженое?

— Почти. — Её улыбка стала естественней.

— Забавная традиция у нас появляется. Так и буду тебя угощать по вечерам всякими безобразиями.

Она отстранила бокал и громко спросила:

— Хочешь погулять со мной?

— Мечтаю! — сказал Ложкин.

— Я бы хотела взглянуть на те две сосенки, про которые ты говорил.

— И там мы тоже побываем, — пообещал ей учёный, энергично поднимаясь. Вместе они вышли из столовой. На столе остался стоять позабытый бокал.

***

Машина была та же, что и в первый раз. Даже водитель тот же.

— Удачи вам, — хмуро сказал он, высадив Сергея у ворот парка. Юноша взвалил на плечо небольшую сумку и знакомой дорожкой направился ко входу в институт. Над цветами и травами стелился утренний туман, клубящийся в тёмных рощах, завивавшийся вихрями, когда в нём пролетали птицы. Почувствовав движение чьих-то мыслей, Сергей после недолгого раздумья свернул в сторону от главной дорожки. И повстречался с Юлей.

Девушка сидела на краешке скамейки, сложив руки на коленях, и с грустью смотрела на небо. Она увидела Сергея и поспешно отвела взгляд. В её глазах блеснули слёзы. У Сергея дрогнуло сердце. Он всматривался в её мысли, пытаясь понять причину чужой скорби…

В сознании Юли отчётливо стоял образ Фёдора Ложкина. Низкий голос учёного бил и бил по нервам:

— Это ошибка, ты должна понимать, — различил Сергей обрывки мыслей. — Мы поддались чувствам… Это только эмоции. Между нами четырнадцать лет, это целая вечность. Целое поколение. У нас нет будущего. Мне так же тяжело, как и тебе…

Далее Сергей не смог слушать. Не вытерпел. Это было невыносимо. Что же натворили эти двое, пока его здесь не было?!

— Где он? — глухо спросил юноша, и не узнал собственного голоса. Юля каким-то образом поняла, что он догадался. Она всегда понимала его эмоции с полутона.

— Не надо, — очень тихо попросила она. Сергей развернулся и побежал к институту. Его переполняла злость, руки дрожали. Весь окружающий мир померк, и юноша не помнил, как оказался в лаборатории. Ольги не было. Двое учёных одновременно развернулись к вбежавшему Мамонтову: Юрковский растерянно, Ложкин выжидательно. Сергей бросил на стол сумку с тем самым прибором, за которым посылал его Ложкин, и встретился с глазами учёного. В сознании Фёдора неумолимо как динамо-машина крутился знакомый мотив:

Только я не думал, ничего не видел,

И вообще сегодня на всех забил…

Ну уж нет! — вспыхнул Сергей. Ярость придала ему новых сил, и он смёл мысленный барьер, словно того и не было. За рассеявшимися куплетами открылась картина смятения. Ложкин пребывал в неуверенности. Он чувствовал вину, горечь, тревогу… и страх.

— Что ты с ней сделал? — рявкнул Сергей, даже не пытаясь сдерживать эмоции.

— Вернул на землю, — спокойно ответил Фёдор. Он выпрямился перед юношей, словно принимая вызов.

— Я спрашиваю, что ты с ней сделал?! — в голову ничего не шло, кроме этого вопроса.

— А какое тебе вообще дело? — Ложкин злобно прищурился, его лицо потемнело от угрозы. — Ты ей кто? Никто. Ты даже не различил её одиночества, а теперь делаешь вид, что беспокоишься за неё. Хочешь сказать, что я эгоист? Нет, это ты эгоист. Тебе было безразлично, а теперь ты зачем-то лезешь не в своё дело. Что ты знаешь? Что ты вообще можешь знать? Ты сам это узнал, или она тебе что-то сказала? Сам, вижу, что сам. Ты ей не нужен.

— Ты ничтожество.

— Ну, ну…

— Чёртов напыщенный идиот!

— Угомонись, ассистент.

— У меня есть имя!!! — Сергей выкрикнул это с такой яростью, что Ложкин отступил на шаг. — Ты, самовлюблённый больной ублюдок! Приехал на всё готовое и думаешь, что тебе тут кланяться все должны? Щегол! Голубая кровь! Чихать я на тебя хотел! Что бы ты сделал без нас всех? Дилетант!

— ЧТО?! — Ложкин рассвирепел, глаза налились кровью.

— Ты не достоин её слёз. — Сергей не думал в этот момент ни о чём, кроме своего презрения к Ложкину. В эту секунду он не знал большего зла, чем этот человек. Он ненавидел его. Ненавидел всем своим существом. И потому не боялся. Недавний случай с Леонидом вылетел у него из головы.

— Закрой рот, сопляк! — Ложкин уже готов был уничтожить своего соперника. Теперь уже стало совершенно ясно: им двоим тут не место, и кто-то должен покинуть институт. Оба осознали это со всей очевидностью. Но за миг до казавшегося неминуемым столкновения Юрковский громко треснул кулаком по столу, резко вскочил и отрывисто рявкнул:

— Прекратить! Немедленно прекратите истерику! Иначе оба немедленно отправитесь по домам! Один в Москву, другой на Марс. Ну? Кто хочет?

Ложкин сжимал кулаки, но не двигался с места. Сергей стоял, стиснув зубы, и постепенно остывал.

— Никто не хочет? — уже тише спросил старик. — Так-то. — Он уселся обратно и заговорил нормальным голосом. — Петушиные бои запрещаю. Вы можете ненавидеть друг друга, можете строить планы возмездия, но здесь вы должны и будете работать вместе. Это понятно? Я не слышу, понятно?

Ему ответило молчание.

— Так, значит непонятно. Ладно. — Андрей Георгиевич посмотрел пристально на Мамонтова. — Серж, выйдете, пожалуйста. Мне нужно серьёзно поговорить с Фёдором Борисовичем. Прошу.

Юноша взглянул на старика, коротко кивнул, и, не поворачиваясь спиной к Ложкину, покинул комнату. Юрковский проводил его взглядом и вздохнул.

— Сядь, Федя. Сядь, говорю. Слушай меня очень внимательно. Я не хочу лезть в чужие дела, но мне придётся, если это может повлиять на наш проект. Тебе это надо? Чтобы я решал ваши амурные проблемы? Ну? Молчишь. — Андрей прикрыл веки и устало протёр глаза ладонью. — Настало время нам с тобой поговорить начистоту. Я не случайно пригласил вас обоих участвовать в моём проекте. Не только из-за твоих или его умственных способностей. В вас обоих есть нечто особенное, чего я не понимаю. Взять хотя бы твою интуицию. Это ведь даже не интуиция, а некое предчувствие. Особый дар. Твой гений сродни даймону Сократа. Хотя и со своими уникальными особенностями. Но знаешь, я убеждён, что и у Сержа есть некий сходный дар. Я не знаю, в чём это выражается. Я просто вижу, как порой он предугадывает некоторые события, видит неочевидное. Это большая редкость.

Он поднялся из-за стола, подошёл к маленькому кулинарному автомату и налил себе чашечку кофе. Было видно, что Юрковский очень устал. Его плечи опустились, движения замедлились. Он отчего-то угасал, словно что-то терял важное для себя.

— У вас двоих больше общего, чем ты думаешь, — не оборачиваясь к Ложкину, продолжил старик. — Я знаю, что ты был среди тех, кто выжил на «Генерале Ермолове». Тогда спаслось всего восемь человек. Возможно, ты не знаешь, но ты последний из них. Никого больше не осталось. Хотя среди тех людей не было ни одного старика. — Юрковский отпил кофе и обернулся. — Их больше нет. Но среди них была мать Сержа.

— К чему ты клонишь? — угрюмо проворчал Ложкин, нарушив своё затянувшееся молчание. Он с трудом ворочал языком, ему было тяжело говорить. — Сейчас ты мне ещё скажешь, что этот сосунок сын брата кузины моего соседа по комнате?

Юрковский не был настроен шутить. Он оставался задумчив и серьёзен.

— Мне интересно, — медленно проговорил он, — обладал ли кто-нибудь из тех восьми какими-нибудь скрытыми талантами? И я хочу знать, как долго висел над обломками «Ермолова» боевой корабль дарков.

— Что? Ты о чём?..

— Они с вами что-то сделали, Федя. Они изменили тебя. Понимаешь? — Старик говорил со странной пугающей убеждённостью, и Ложкин невольно вздрогнул, осознав значение его слов. — Вижу, ты понял. Это хорошо. А теперь иди, обдумай всё хорошенько. И вот ещё что. Сейчас ты поговоришь с Сержем. Сам. Без меня. Вы должны выяснить отношения, но так, чтобы при этом не пострадало наше общее дело. Понятно? Ступай.

Ложкин тяжело поднялся и медленно побрёл прочь. В коридоре он столкнулся с Сергеем и остановился, отчаянно пытаясь придумать, как выполнить просьбу Юрковского.

— Ты должен знать, — сказал он, — между нами ничего не было.

— Неужели? — не поверил Мамонтов.

— Ну, почти. Поцеловались один раз. Просто был такой момент, когда вдруг потянуло друг к другу. Я не знаю, со мной такого давно не было. Но я же и опомнился первым. Я ведь уже не так уж молод. И мне тоже бывает одиноко. А тут мы с Юлей… В общем, у нас было нечто общее, что нас сблизило, но я не собираюсь из-за этого ломать ей жизнь. Если она тебе дорога, поддержи её. И не держи зла. Ты был прав, я действительно вёл себя… э-э-э… недостойно.

Сергей ничего на это не ответил и прошёл мимо, направляясь в свою комнату. Ему тоже нужно было о многом подумать.

***

Работать не хотелось, и это было необычно. Это что-то новенькое. Ложкину грех было жаловаться: ему повезло, он всю жизнь занимался любимым делом. Но теперь в голове всё настолько перемешалось, что любая форма труда вызывала противную мигрень. Умудряясь в обычное время думать о нескольких вещах одновременно, сейчас учёный в смятении пытался зацепиться хоть за какую-нибудь мысль. Временами это у него получалось, и тогда он вскакивал с постели и начинал ходить кругами по комнате. Интуиция подсказывала ему, что это состояние временное и предшествует периоду озарения. Ложкин ждал, когда же он почувствует лёгкость и ясность ума, но в то же время не мог понять, как избавиться от навалившегося недуга.

Это нервы, это эмоции, думал он. И если в голове звучит эхо мудрости, вполне возможно, что голова пуста. Что же делать? Заняться оружием? Но это работа тонкая, ею надо заниматься на свежую голову. Поговорить с Юрковским? Нет. Может быть с Ольгой? С Сергеем? С Юлей? Смешно! Это не выход! Может, даже попытаться мысленно воззвать к фантомам подсознания? К Свете или, что не лучше, к Руслану? Пусть хоть мысленно присутствуют, вдруг действительно поможет.

Или не выдумывать ничего и просто пойти напиться?..

Нет, стоп, так нельзя. Надо сообразить, что же приводит разум в смущение. Только разобравшись в этом, можно избавиться и от химерных дум, и от недуга лени. Тривиально просто!

Итак, что мы имеем? Есть двое учёных с необычными способностями. Один хвастается интуицией, другой тайком читает мысли. То, что Сергей телепат, сомнений уже не вызывает. Что дальше? Ага, первопричина. Юрковский высказал неплохую версию: экстрасенсорные способности дарованы двум скромным деятелям науки дарками. Следующий вопрос: зачем? А действительно, зачем? И как так оказалось, что все выжившие во время той атаки дарков умерли? Все, кроме Ложкина. Есть ли здесь зацепка?..

М-да, похоже, что нет. А с другой стороны? Активность дарков в последнее время резко увеличилась. Что это может значить? Атака на космический лайнер. Если бы не вмешательство Ложкина, чем бы тогда всё могло закончиться? Затем инцидент в Ростове-на-Дону. Ложкин уже ожидал чего-то подобного, и тому были основания. Ясно уже, что даркам известно о создании нового оружия. Их действия? Уничтожение авторов. Сделать это легче поодиночке, чем пытаться убить всех сразу, прорываясь через мощный военный заслон. Вроде всё понятно. Или же…

Нет, не так! Сначала! Кто такой вообще этот Сергей Мамонтов? Откуда он взялся? И почему им заинтересовались и дарки, и Юрковский, и даже майор Груздев? Почему они им заинтересовались?..

— Нами! — осенило вдруг Ложкина, и он громко хлопнул себя по лбу. — Не им, а нами!

Верно, верно, всё сходится! — размышлял он. Они заинтересовались нами обоими. И Юрковский пригласил нас обоих, и Рома не случайно провёл со мной ту душевную беседу, и дарки не просто так атаковали лайнер! Им всем нужны мы оба! Но тогда зачем дарки хотели нас добить? А, нет, не так. Понял! Не добить — разъединить! Пока мы вместе, мы…

— Пока мы вместе, мы… — прошептал Ложкин, мучительно пытаясь закончить фразу, но мысль отказывалась завершаться. Учёный нахмурился и ударил тыльной стороной кулака по подставленной ладони. — Решено!

Ему пришла в голову мысль, как можно проверить некоторые его догадки, а заодно подтвердить или опровергнуть некоторые теории. Интуиция не обманула: придётся связаться с Романом и попросить о помощи. Но действовать, раз уж решил, надо немедленно.

***

— Собирайся, мы уезжаем. — Ложкин стоял на пороге комнаты Сергея и выжидательно смотрел на юношу. Тот сидел на стуле вполоборота, и вставать не торопился. Фёдор пояснил: — Нам предстоят великие дела. Мы едем в Севастополь. Вместе.

— Зачем? — Мамонтов поднялся, чувствуя, что Ложкин задумал нечто очень важное. Его недавний порыв гнева уже угас, и пробиться через мыслеблок Ложкина снова не получалось.

— Хочу осмотреть место катастрофы. Думаю, это пригодится для нашего проекта. Меня интересует также и твоё мнение.

Несколько долгих секунд Сергей размышлял. Затем кивнул.

— Хорошо.

— Только оденься потеплее: в Севастополе пасмурно. — Ложкин покинул комнату. Уже через час они оказались на месте. По небу ходили тяжёлые серые тучи, с юго-запада дул сильный холодный ветер. Город — бывшая база морского флота России — представлял собой унылое зрелище. Бухта, в которой раньше томились корабли, больше не разрезала город пополам: вода давно отступила, обнажив илистое морское дно. Границу моря было не видно за тёмной завесой пара и пыли, стеной стоявшей в нескольких километрах от города. Это — последствия вулканической активности. Огромное пылевое облако сдерживалось технологиями лайтов, и походило на чёрный волнистый туман, поднимающийся высоко над землёй. Временами в этом тумане мерцали странные огни, били молнии, блуждали таинственные тени. Ветер доносил протяжные звуки, не похожие ни на что известное человеку.

— Там обиталище, полное мрака, обломков и бурь[6], — величественно сказал Ложкин, глядя на бесконечную стену дыма, поверх которой проносились высокие облака.

— Флобер, — определил автора цитаты Сергей. Фёдор неодобрительно покосился на него, но промолчал.

Они стояли на невысокой сопке, являвшейся звеном гряды безжизненных лысых холмов к югу от Севастополя. Дальше начиналась короткая равнина, окаймлённая с другой стороны вытянутым изгибистым увалом. А прямо посреди равнины чернел провал ударного кратера. Его окружал стальной забор и корона наблюдательных вышек. Военная и строительная техника возилась за забором.

— Пошли, — не глядя на Сергея, сказал Ложкин, твёрдым шагом направившись к месту катастрофы. С его уровнем допуска он не боялся, что его не пустят. Конечно, пустят, никуда не денутся. У ворот парочку действительно задержали, но, проверив личность Ложкина, принесли свои извинения за причинённые неудобства. — Этот со мной, — махнул рукой за спину Ложкин. — За мной, ассистент.

Юноша смотрел в землю, всем видом демонстрируя покорность и смирение. Военный объект — не лучшее место выяснять отношения. Наконец, они оказались на месте. Ложкин смело спрыгнул в котлован выжженной рыхлой земли. Его компаньон воспользовался железной лесенкой, оказавшейся чуть в стороне. Грязный, перемазанный учёный добрался до обломков и тут же полез внутрь.

Сергей не спешил за ним, остановившись перед кораблём. Десятиметровый угловатый корпус раскололся натрое и являл собой безжизненную картину. Корабль разворотило, в разные стороны торчали чёрные бесформенные полосы оплавленного металла. Из-под крыши-колпака выглядывал странный округлый механизм, являвшийся, по всей видимости, сердцем аппарата. Энергия удара была такова, что любой организм превратился бы в пар от чудовищных температур и давления. Выживших в катастрофе, естественно, не было. Однако кое-какие части машины остались в хорошем состоянии, как то оружие, над которым сейчас бился Юрковский.

Люди над котлованом с любопытством наблюдали, как из-под обломков вылез Ложкин и начал умело руководить роботами-техниками. Те послушно полезли внутрь аппарата, раздвигая переплетенье труб и стальных полос и разрезая слившиеся от высокой температуры пластины. Учёный следил за их работой с повелительной ухмылкой, сопровождая действия роботов короткими репликами.

Кибермозг неожиданно принял входящий сигнал, и Ложкин замер, вслушиваясь в себя.

— Слушаю тебя, Рома, — ответил он мысленно на вызов.

— У нас возникли проблемы, ты должен знать. — Связь через Сеть не передавала эмоций, но учёный понял, что майор чем-то не на шутку встревожен.

— Что у тебя?

— Да сам не пойму! Ерунда какая-то! Три наших крейсера, как ты и просил, сейчас идут к Севастополю. Но подойти близко не могут! Вот просто не могут и всё! Идут на предельной атмосферной скорости, но при этом стоят на месте. Мистика!

— Пробовали менять курс?

— Конечно. В другую сторону корабли идут нормально. Но к Севастополю — ни на шаг! — Кажется, Рома был полностью сбит с толку.

— Другие объекты в небе есть? — продолжал допытываться Фёдор.

— Только несколько кораблей лайтов. Пять штук, висят звёздочкой строго над облаками.

— Понятно. — Ложкин нахмурился. — Вот что, друг мой. Я думаю, что мне в самом ближайшем времени может понадобиться прикрытие. Так что… пожалуй, есть резон атаковать лайтов.

— Что?!

— Что слышал! Это наша планета, мы тут главные. Гони их в шею! Срочно обеспечь мне прикрытие с воздуха!

— Федя… — Или сигнал стал слабее, или майор начал думать тише. — Федя, я не могу. То, что ты просишь, неосуществимо. Нет. Не могу. Извини.

— Катись к чёрту!

Ложкин прервал связь. Он гневно соскочил с остова корабля на землю и, по своему обыкновению, начал ходить кругами, сцепив ладони за спиной. Сергей ему не мешал.

— Прокляни меня Циолковский, — ругался учёный, не находя себе места. Юноша отвернулся от него и вдруг почувствовал чью-то мысль, направленную прямо на него.

— Я их вижу, Бессмертный. Те самые. Они взяли «Эхо». Они пытаются его познать. — Сергей вдруг словно оказался в сознании неведомого существа, и его необычными глазами глядел на мир. Вокруг клубились чёрные облака. Далеко внизу, метрах в ста плескалась вода. Ноги колоссального существа опирались на неё, плотно прогибая поверхность, но не проваливаясь. Гигант поднял взгляд и сфокусировался: мгновенно исчез туман, и сквозь расстояния и толщи холмов он увидел котлован, в котором копались роботы и где стояли два маленьких человечка. И оба они с тревогой смотрели в ту самую сторону, где находился колосс.

— Дьявольщина, — выругался Ложкин.

— Ты испуган? — ответил ему приятный женский голос. Учёный резко обернулся и увидел Свету.

— Ты. — Он не удивился. — Чудесное утро, правда? — Он не заметил, каким взглядом одарил его Сергей. Ложкин почему-то забыл, что кроме него Свету больше никто не видит. Впрочем, ему было всё равно.

— Надо же было так испачкаться. — Света подошла к учёному, насмешливо глядя на него, и лёгкими движениями оттряхнула его рубашку от пыли. — Чудо моё, какой ты неаккуратный…

— А это ещё кто?! — Голос Сергея выражал обеспокоенность и удивление. Воспользовавшись тем, что Ложкин почему-то забыл про мыслеблок, юноша проник в его сознание и… увидел Свету.

Девушка отшатнулась размытой тенью. Её облик смазался, силуэт потемнел и задрожал, а глаза расширились на пол-лица. И издав леденящий душу визг, она растворилась тёмным облаком. Сергей отпрянул. У Ложкина дрогнуло лицо. Он обернулся к юноше и схватил его за куртку, бешено закричав:

— Что ты видел?! Отвечай, что ты видел, сопляк?! Ну говори же!

Он тряс Мамонтова словно куклу, а тот всё не мог скинуть оцепенения от увиденного. Раненой кошкой взвыла сирена боевой тревоги. Ложкин вскинулся, обыскивая взглядом небо.

— Началось! — безумным голосом сказал он. — Это началось!

Он заозирался, наблюдая, как с края котлована исчезают люди, спешившие на боевые посты. Пять ярких солнц вспыхнули в небе, разрывая покров облаков. Корабли лайтов! — понял Ложкин. Их больше нет!

Рыхлая почва в воронке задрожала и зашевелилась, и из-под земли стали подниматься бесформенные массивные тени.

— Что это? — первым заметил их Сергей. Он не видел их сам, но мог наблюдать сквозь сознание Ложкина, каким-то образом уловившего появление нематериальных существ.

— Бегите! — посоветовал им строгий мужской голос с другой стороны. Ложкин повернул голову и увидел Руслана, замершего на обломках потерпевшего аварию корабля. — Сейчас он будет здесь!

— Кто будет здесь? — не понял Фёдор. Руслан уже не смотрел на него, в ожидании уставившись на небо.

— Бессмертный.

Невидимый пульсирующий луч ударил в Руслана сверху, и фантом моментально разлетелся облачком тумана. Воздух дрогнул. Чёрные тени вокруг уже восстали в полный рост и преграждали путь к лесенке.

— Туда! — заорал Ложкин, легко швырнув Сергея на склон. Но в этот момент с неба на них упала тьма, и твердь под ногами перестала существовать.

6. Клетка

Темнота утягивала Ложкина в неизвестность. Исчезали расстояния, разрывалось пространство, останавливалось время. Учёному казалось, что его тело растянулось на километры и что его сознание потеряло человеческие границы. Он чувствовал, что где-то рядом точно так же разрывается Мамонтов — неведомая сила издевалась над пространством, в которое попали два живых существа.

Ошпарил внезапной болью разрыв с Сетью. Только что весь мир был доступен электронному взору, и тут же всё исчезло, оборвалось, потерялось. Сеть — безмерное облако цифр — перестала существовать.

Каким-то неведомым образом Ложкин ощутил, как меняется пространство. Человек не приспособлен ощущать такие изменения, но учёный чувствовал, и от этого сходил с ума. Какая-то громадная, безумная, непостижимая сила уносила Фёдора за миллиарды километров от Земли. Тело человека стало медленно распадаться на атомы, и каждый раз, когда рвались электромагнитные связи, сопровождавшие распад, Ложкин чувствовал боль. Атом за атомом, молекула за молекулой. Здесь не было времени, и этот процесс длился тысячи лет и одновременно не длился нисколько.

Человек кричал, но не слышал своего голоса. Он вглядывался во тьму, но сознанием, потому что не было больше глаз. Вся его жизнь перетягивалась на другой конец вселенной, и он ничего не мог с этим сделать. Он чувствовал одиночество. До разрыва с Сетью учёный был частицей человечества. Но после обрыва…

Кто он теперь?

Воображение нарисовало картину: от бесконечно огромного ледяного щита откалывается айсберг и уносится сильным течением в неизвестность. Туда, где растает лёд. Туда, где настигнет смерть. Неведомая неизбежность.

И только отрешившись от всего человеческого, Ложкин начал что-то различать. Такие же тёмные, как и окружающая темнота, вокруг кружили какие-то твари. Одни, как осьминоги, извивались меняющими форму отростками. Другие вились, словно гигантские змеи. Третьи, колоссальных размеров насекомые, клацали и рокотали своими жвалами. Но были среди них и те, кто был похож на людей. Может даже они и были людьми. Не понять.

— Не бойся, — донёсся из тьмы смутно знакомый женский голос, но Ложкин не узнал его. Через тысячи лет — через одно мгновенье — его выбросило в привычное пространство, грубо, бесцеремонно, словно какую-то неживую вещь. Учёный упал на холодный пол и потерял сознание.

***

Открыв глаза и резко сев, Ложкин зажмурился от накатившей тошноты и боли. Он медленно осмотрелся, сощурившись и пытаясь вновь научиться видеть глазами. Его взору открылись переплетения жёлтых прутьев.

Клетка.

Большая квадратная клетка из жёлтого металла. В другом углу покачивался Сергей, опираясь одной рукой на прутья. Очевидно, он очнулся раньше Фёдора. Увидев, что учёный пришёл в себя, он медленно подошёл, осторожно делая каждый шаг.

— Что случилось? Где мы? — Вопросы Сергея развеселили Ложкина.

— Ты меня спрашиваешь?

Мамонтов вместо ответа обвёл взглядом стальную ловушку. Ложкин с кряхтением поднялся, чуть не упал и тоже посмотрел по сторонам.

— Золотая клетка, — усмехнулся он.

— Это не золото, — поправил его юноша.

— Я образно.

Ложкин прошёлся вдоль стен, ощупывая толстые прутья, и вернулся в свой угол. Итак, пятнадцать шагов в ширину, столько же в длину. Квадрат. От пола до верхней поверхности клетки примерно метра три. Сам пол, кстати, был каким-то странным, тёмным, упругим. Прохладным на ощупь. А за решёткой царила непроглядная тьма. Пространство было безжизненным, пустым и словно бы набитым тишиной.

— Странно, — нахмурился Сергей.

— Почему? — тут же обернулся к нему Ложкин. Юноша вдруг не нашёл, что ответить. Вместо этого он спросил:

— Что с нами будет?

Ложкин присел на пол, облокотившись на решётку.

— А ничего, — сказал он. — Жизнь наша заканчивается в этом месте. Ты, надеюсь, к этому готов? — Сергей снова не ответил, и Ложкин спросил прямо: — Ты боишься смерти?

— Не знаю, — буркнул юноша. — Раньше умирать не приходилось.

— Хе-хе! Молодец. — Учёный продолжал веселиться. Сказывалось огромное нервное напряжение. — А я скажу так: я не боюсь мгновенной смерти. Хотя умирать мне обидно, ведь столько ещё не закончено. — Он постучал пальцами по прутьям и заявил: — Но раз уж мы здесь, нас не убьют сразу. Ага, вижу, о чём ты подумал. Нет, репликации нас не подвергнут. Мозги, может, просканируют, а вот копию снимать не станут. Не та обстановка. — Он не стал делиться своими соображениями на этот счёт. При упоминании о мозге сразу же заныла голова. Биоэлектронная лепёшка кибермозга в затылке давила своей бесполезностью. Теперь это только придаток. Рудимент. — Кстати, я чувствую, что мои силы заметно возросли, — поспешил поделиться впечатлениями Ложкин. — Мои способности вышли на новый качественный уровень. Думаю, твои тоже. Будь осторожен, когда в следующий раз захочешь прочесть мои мысли.

Сергей задумался и неспешно уселся рядом.

— Как ты узнал?

— О твоих скрытых талантах? Не поверишь, но меня о них кое-кто предупредил.

Кто? — читалось в выразительном взгляде Сергея.

— Помнишь ту девушку, что ты увидел рядом с обломками? Вот она и сказала. Думаю, она на стороне чернушек. Это странно, по-своему. — Ложкин всё говорил, и говорил, и говорил. — Я думаю, дело было так. Когда случилось нападение на «Генерала Ермолова», в живых остались восемь человек. Я в их числе. И к каждому из этих восьми был приставлен посланник дарков. У каждого проявились доселе скрытые таланты. У меня неплохие связи, и я навёл кое-какие справки. Один из выживших научился ложки гнуть силой мысли. Другой обладал абсолютным чувством времени. Третья в уме могла возводить двадцатизначные числа в двадцатизначную степень. Об остальных, кроме себя, я ничего не знаю. Вот, кстати, скажи, у твоей матери была какая-нибудь необычная способность?

Сергей долго молчал, глядя в пол. Чувствовалось, что в данный момент его больше заботит собственная судьба, чем воспоминания. Но он заставил взять себя в руки.

— Возможно, — сказал он. — Иногда она видела сны, которые потом сбывались. Кажется, она даже предвидела собственную смерть. Я плохо помню. Папа говорил, что мама после той катастрофы быстро постарела. Она была очень добрая.

— У тебя остались ещё родственники по материнской линии?

— Нет.

— А что насчёт отца? Как он повлиял на твои жизненные успехи? Он знал, что ты умеешь читать мысли? Он помогал тебе? Или отвернулся от тебя? Ты когда-нибудь замечал за ним что-нибудь, вызывающее подозрение? — Ложкин частенько накидывался на людей с самыми разнообразными вопросами. А здесь-то из людей только Сергей и остался.

— Папа держался молодцом, — лаконично ответил юноша. Он глубоко вздохнул и спросил: — Всё-таки, что это была за девушка? И тот мужчина, которого… который…

— Это Света и Руслан! — жизнерадостно сказал Ложкин, но тут же посерьёзнел. — Долгое время я считал их плодом моей фантазии. Но теперь я думаю, что Света была дарком, а Руслан лайтом. И не нахожу пока опровержения этой версии. Единственное, что смущает, так это то, что девушка была живой, подвижной, а мальчик, так сказать, бесстрастным и холодным. Если все лайты такие, то нам с ними не по пути. Впрочем, вот тебе ещё факт к размышлению. Свету я начал видеть ещё на Марсе. А вот Руслан появился только тогда, когда я приехал в институт. Иными словами, он — не мой спутник. Сомневаюсь, чтобы во мне уживались сразу и лайт, и дарк. Так что это уже твой последователь. Такая версия.

— Мой последователь? — повторил Сергей. — Как ангел-хранитель?

Ложкин поднялся и неприязненно поморщился.

— Тьфу на тебя! Двадцать восемь лет, а до сих пор в ангелов веришь! Ты для него не человек. Ты инструмент, шахматная фигура, козырная карта! Понял? Он — контролёр твоих способностей. Он — безмолвный наблюдатель. Он — твой страж и твой паразит. Не идеализируй, ситуация гораздо сложнее, чем это кажется.

— Я понял, — тихо произнёс Сергей, хотя ни черта он на самом деле не понял. — А как насчёт твоих способностей? В чём они заключаются?

Ложкин громко хлопнул себя по брюху.

— Интуиция! Предчувствие! Предвидение! А также, по-видимому, умение видеть невидимое. Не исключаю, что я и сам не знаю всех своих волшебных умений. Может, я духов могу вызывать или там мёртвых поднимать из земли. Не знаю. Да и не узнаю, пожалуй.

— А откуда взялся лайт? Если у мамы… если рядом с ней был дарк, то откуда рядом со мной взялся лайт?

— Хороший вопрос. — Ложкин начал расхаживать туда-сюда, чтобы размять конечности. Он и сам уже задавался этим вопросом, но чувствовал явный дефицит информации. — Видимо, что-то такое есть в тебе. Что-то неслучайное. Думаю даже, что ты более ценная фигура, чем я. Ну да ладно. Вернёмся к тому, что нам ещё известно. — Фёдор остановился и азартно спросил Сергея: — Ты что-нибудь заметил среди обломков того корабля?

— Помимо того, что там всё время шастали какие-то невидимые люди?

— Да.

— Тогда нет, не заметил. — Сергей не понимал, к чему клонит Ложкин.

— И это очень плохо, мой юный друг. Ведь корабль, который разбился под Севастополем, принадлежал лайтам. — И, видя недоверие в глазах юноши, Фёдор кивнул. — Да-да. Именно так. А это значит, что… Ну? Какой из этого можно сделать вывод?

— Какой?

Ложкин разочарованно покачал головой.

— Вывод простейший: то оружие, в котором нам выпало удовольствие покопаться, принадлежит лайтам. И оно очень интересует дарков. Хм, и как ты вообще умудрился научную карьеру сделать?..

Сергей не ответил. А Ложкин почему-то не захотел продолжить разговор.

***

Время шло незаметно. Ничего не менялось. По-прежнему вокруг царила тьма, и только пространство в клетке было неведомым образом освещено. Ложкин не сразу это подметил, а когда осознал, то не смог понять природы освещения. Воздух словно сам светился, не очень сильно, так, что не было тени.

В этом месте не было дня и ночи. Учёный спал только от безделья, а в этом месте голова работала как машина. Новые и новые мысли приходили и уходили, и вместе с ними по клетке блуждал Фёдор. Сергей завалился спать: по его биологическим часам была ночь. Пока он спал, Ложкин проверил на податливость все прутья клетки, безуспешно попытался приподнять конструкцию с одной стороны, даже немного повисел на потолочных прутьях, но совсем недолго. Выхода не было.

Когда Сергей проснулся, он первым делом увидел хмурого Ложкина, пружинящей походкой наматывающего круги вдоль стен. Учёный остановился и тихо сказал:

— Мне кажется, что мы не должны оставаться в живых. Нам слишком многое известно. — Его потемневшие ввалившиеся глаза выражали решимость и грусть. — Нас не связали, но не думаю, что за нами никто не наблюдает. Так или иначе, я успею убить тебя, прежде чем они успеют вмешаться.

Юноша внутренне похолодел, но спросил:

— А как же ты?

Ложкин дёрнул щекой.

— Обо мне не волнуйся. Я знаю несколько довольно милых способов повеситься в сидячем положении. На худой конец можно повиснуть на потолке. Можно ещё язык себе откусить и истечь кровью. Тоже неплохой вариант, как мне кажется. Или ты не согласен?

— Я… не согласен с тем, чтобы так быстро сдаться. Человек не должен сдаваться. Ведь есть же воля. Есть разум. Мы должны выстоять! — Сергей говорил горячо и убеждённо, но чувствовал, что Ложкин не принимает этих слов всерьёз.

— Предлагаешь догонять жизнь? — отчуждённо спросил он. — Зачем?..

— Хотя бы ради тех, кто остался на Земле. И ради себя самих, — тихо добавил юноша. — Если есть хоть одна возможность спастись, мы найдём её. И вернёмся. Ради родных и друзей. Ради всех людей в мире, мы должны постараться.

Ложкин выждал, пока он договорит, и приземлился рядом. Но на этот раз он не стал облокачиваться на решётку, будто боялся, что с той стороны его может кто-нибудь зацепить.

— Ты слышал когда-нибудь про Веселина Атанасова? — вдруг спросил он.

— Конечно! — Сергей напрягся. Он знал, что академик Атанасов был лучшим другом Ложкина.

— Отличный был человек, — начал вспоминать учёный. — Добрый, умный, рассудительный. Очень добросовестный. Честный. Как-то мы вдвоём отправились куда-то в Индонезию. Вроде как по работе, но работать там не пришлось. Помню, бродили по лесам и заповедникам. Там речка такая была, вся в закорючках, извилистая. Как это называется? В меандрах! И нашли мы какое-то дерево. Проводник сорвал несколько плодов и сказал, что это самый вкусный плод в мире. И ты знаешь, так оно и оказалось. Дуриан называлась та штука. Мякоть сладкая, божественно вкусная. Таяла во рту как крем! Один только недостаток у растения: запах просто невыносимый. Как у тухлого чеснока вперемешку с чем-то химическим. Похожим дерьмом, наверное, древние египтяне свои мумии набивали. Набрали мы этих плодов и пошли обратно. А в гостиницу нас с ними не пустили! Веселин им говорит, мол, это вкусно, а они: воняет! И какая-то бабка нас там чуть ли не веником гоняла. А на следующий день она же извинялась перед президентом Индонезии, что обидела двух светочей мировой науки.

Ложкин грустно усмехнулся и вдруг разом осунулся, сгорбился, постарел.

— Через месяц в Смоленске нашли тело Атанасова. Всё в какой-то слизи. Лежал у помойки как мусор какой-то. А потом объявилась его точная копия — биоробот дарков. И, что самое поганое, он всё понимал. Говорил, что его надо изолировать. Что он уже мёртв. Что за ним надо следить, пока он сам того не ведая не устроил какую-нибудь диверсию. И его изолировали. Я навещал его каждый день, разговаривал. Это странно, говорить с тем, кого уже нет. С каждым днём память репликанта слабела. Через неделю он перестал понимать, где находится. Ещё через несколько дней перестал узнавать меня. А потом и вовсе не смог вспомнить, кто он. Он разучился связно говорить. Он кричал и плакал. А потом он умер во второй раз. Дарки не умеют делать идеальных копий. Биоробот владеет не больше сорока-шестьюдесятью процентами памяти оригинала. Обычно этого хватает для того, чтобы никто ничего не заметил. И жизни ему отмерено — две недели, не больше. Я дважды потерял единственного настоящего друга. — Ложкин говорил со злостью и болью в голосе. — Ты говоришь, что мы обязаны выбраться. А я думаю, что мы обязаны не дать даркам исполнить то, что они задумали. — Он поднялся на ноги и снова продолжил ходить вдоль стен. — Хотя в одном ты, пожалуй, прав, — удаляясь, произнёс он. — Смерть — это не выход…

От угла к углу, снова и снова. Ровно по двенадцать шагов.

***

Подходили к концу вторые сутки плена. Мучительно хотелось есть. Ложкин неподвижно лежал в углу, закрыв сухой рот ладонью. Сергея била судорога. Отчего-то ему было холоднее, чем его компаньону. Возможно, потому, что он был стройнее Ложкина. Но лежать на полу он больше не мог. Не спасала даже тёплая осенняя куртка.

Временами Сергей испытывал приступы едва сдерживаемого страха. Он в ужасе озирался, устроившись в центре клетки. Он боялся подойти близко к решётке. Иногда юноша сообщал, что слышит чьи-то мысли, и Ложкин интересовался подробностями.

— Они знают, что я их слышу, — сказал Сергей. — Они всё время повторяют: «Скоро придёт Главный. Скоро он придёт. И вам будет плохо».

— Да мне и так не хорошо, — сквозь силу усмехался Фёдор. Он вспоминал свою жизнь, каждую деталь, каждую подробность. Сергей всматривался в его сознание и видел картины, вырванные из памяти. Ложкин был прав, в этом месте способности юноши действительно возросли.

Из воспоминаний учёного выплыла голубая планета в лоскутах облаков. И внизу, в пятнадцати километрах, раскинулся большой остров — Исландия. Шесть тысяч чёрных сфер кружились над островом, расширяя прорыв магмы. Над ними замерли две с половиной тысячи кораблей лайтов и две тысячи двести земных крейсеров, оборудованных новейшими системами атаки и защиты. Мозг Ложкина подключился к системе управления эскадрой из шести кораблей. Соседней эскадрой командовал Атанасов. Где-то на иных эскадрах были Юрковский, Татаринов, другие учёные. Командование всем российским флотом осуществлял адмирал Хлобыстов — боевой мужик, двоюродный дядя Ольги Власовой. Все друг друга знали. Доверие, дружба, слаженность.

Всего российских кораблей было около четырёхсот. Среди них корабли классов «Бородино», «Курск», «Москва». С юга заходили американские «Скорпионы». На востоке занимали позицию французские «Меченосцы». Китайская эскадра — костяк объединённого флота — разворачивалась для атаки, ведомая флагманом «Цин-Лун». Чёрные сферы внизу внезапно ринулись в бой, и началось крупнейшее воздушное сражение в истории человечества. Взрывались крейсеры, рвались ракеты, гибли друзья.

Но и дарки несли потери. В кошмарной мешанине, в невообразимом хаосе шёл беспощадный бой, в котором люди постепенно одерживали верх. Лайты, хоть с ними и не было связи, во всём поддерживали людей и прикрывали их там, где дарки собирались прорваться большим числом кораблей. Пространство жалобно трещало, пронзаемое тысячами невидимых ударов. Дарки оказались не готовы противостоять новым модифицированным крейсерам, и постыдно бежали, потеряв четыре тысячи кораблей. Лайты потеряли почти полторы тысячи. Люди — не больше девятисот. Дарки лишились численного перевеса в войне и уже никогда не отваживались вступать в большие сражения. Но война продолжалась, и конца ей всё не было и не было.

— Опять говорят про какое-то «Эхо», — прервал вдруг воспоминания Федора Сергей. Юноша вслушивался в чьи-то посторонние мысли и весь дрожал, осознавая, что мысли эти принадлежат не людям.

— Вероятно, так они называют оружие лайтов, — высказал версию Ложкин. Он с трудом поднялся на нетвёрдых ногах, еле выпрямился, зябко потёр плечи и принялся привычно расхаживать по клетке. Через несколько минут он сказал: — Странно.

— Что?

— Девять с половиной шагов. Ширина клетки девять с половиной шагов. Но было больше! Клетка уменьшилась!

— Что это значит? — спросил Сергей. Он уже не в состоянии был думать и делать выводы.

— Не знаю, — растерянно ответил Ложкин. — Разве только то, что мы стали ближе.

***

На третьи сутки, доведённые до отчаянья, они услышали Голос. От него дрожало пространство. Он шёл отовсюду, со всех сторон. Он звучал изнутри. Он был осязаем. От этого могучего Голоса хотелось бежать. Душа содрогалась от его звука.

— Пришло время сделать выбор. Готовы ли вы встретить свою судьбу?

Ложкин и Мамонтов переглянулись. Сергей боязливо заозирался. Руки его тряслись. В глазах стояли слёзы. Фёдор ответил за обоих.

— Давно ждём, господин начальник!

— Правильно ли я понял, что ты выражаешь недовольство? — волнами отдались во всём теле слова невидимого собеседника.

— Я молчу и внемлю! — тут же сказал Ложкин. Он отчаянно пытался взять себя в руки, но дрожали колени и сердце вырывалось из груди. Учёный чувствовал себя микробом, попавшим под взор всесильного Разума.

— У тебя будет шанс стать покорным. Но твоя очередь ещё не пришла. — Разум сфокусировался на Сергее, и тот запаниковал, начал задыхаться, попытался вцепиться в прутья решётки. — Ты будешь первым, — огласил своё решение Голос. Потолок клетки исчез, невидимая сила оторвала Сергея от пола, и тьма над головой всосала его в себя. Клетка снова замкнулась. — Наслаждайся одиночеством, человек. Набирайся сил.

Ощущение чужого присутствия исчезло, и Ложкин бессильно развалился на полу.

Один! — билось в сознании. Совсем один! Что же дальше? Что делать? Куда забрали Сергея? Чей это был Голос? Зачем мы здесь?

Безответное ожидание убивало последнюю надежду. Не на это ли рассчитывали дарки? Надо собраться. Надо успокоиться. Нельзя дать им победить.

***

Сергей метался во тьме по чьей-то неведомой воле. Это продолжалось долго, он почти перестал дышать от ужаса перед неизвестностью. Но вдруг всё прекратилось. Сергей оказался над Землёй. Вокруг замкнулась пустота, холод космоса отступил. Безмятежно горели звёзды.

— Посмотри вниз, — приказал Голос. Юноша посмотрел и увидел не своим зрением города, людей, неровные линии дорог и зелёные теснины леса. Мир внизу менялся, словно расплываясь в отражении волн. Время убегало далеко вперёд, и взору представали сияющие и ядовитые города будущего. И параллельно время отступало назад, и исчезали дороги, возносились из обломков древние храмы, возрождались обречённые империи. Голос продолжил: — Закрой глаза. Времени больше нет. Время не властно над тобой. В твоей власти менять течение истории так, как тебе захочется. Ты можешь переписать всю свою жизнь. Хочешь, чтобы не было зла? Хочешь, чтобы люди жили мирно? Хочешь, чтобы не было дарков? Желай — и станет так.

— Что тебе нужно? — Увиденное настолько удивило юношу, что ему едва хватило сил задать этот вопрос.

— Человеку многое недоступно, но это не значит, что в нём самом нет ничего недоступного. Находить силу в слабости. Отличать добро от зла. Чувствовать чужую боль и чужую радость. В человеке заложены механизмы изменения мира. Это знают лайты. Это знают дарки. И у тех, и у других достаточно сил, чтобы повлиять на мир, но никто не способен переделать его. Только через человека открываются пути совершенства.

— Так что же тебе нужно?

Показалось, что невидимый собеседник усмехнулся.

— Ты ведь уже понял. Ты — человек, который смог подстроить под себя частицу мироздания. Ты не понимаешь, как ты это сделал. Но я — понимаю. И выбор, который тебе предстоит сделать, будет нелёгким. — Внезапная пауза ударила по нервам, заставляя сгорать от нетерпения. — Я хочу, чтобы ты исправил ошибку мироздания. Я хочу, чтобы ты стёр из этого мира дарков. А вместе с ними и лайтов.

— Что? Как?

— Дарки и лайты связаны. Не станет одних, не станет и других. Однако подумай, насколько проще и чище станет твой мир, если человечеству не будут мешать идти своим путём. Сколького люди смогут добиться. Сколько смогут открыть. И ты — именно ты — сможешь направить человечество по новому пути.

— Но… зачем тебе?..

— Чтобы закончить войну. Исход меня не интересует. — Голос вдруг стал тише, он словно вслушивался во что-то. Сергей тоже прислушался и уловил чьё-то постороннее присутствие. — Решайся! Через минуту может быть слишком поздно!

— Ты же сказал, что время не властно надо мной…

— Только пока я делюсь с тобой своей силой. Но когда здесь окажутся лайты, они нанесут удар. Они перестраивают мир по-своему. Им не нужны компромиссы. Им безразличны будущее и прошлое. Если лайты истребят дарков, они воспользуются всеми благами вашего мира. И вы, благодарные и смиренные люди, сами отдадите им планету.

Из-за сферы Земли появились сияющие корабли лайтов. Они стремительно приближались к Сергею, и он с запозданием понял, что находится внутри корабля дарков. Он обречён. Ему не спастись. Надо принимать решение.

— Я решил, — сказал юноша, отринув последние сомнения. — И мой ответ — нет.

Пользуясь тем, что его способности по-прежнему оставались на высочайшем уровне, Сергей раскинулся сознанием по космосу. Он обследовал корабль, на котором находился, и нашёл пилота — послушного раба. Он потянулся к космолётам лайтов и завладел их сознаниями. Он перехватил управление их кораблями.

— Что ты делаешь? — словно бы откуда-то со стороны спросил Голос. Он присутствовал как свойство пространства, как дополнительное измерение. Его источник находился вне корабля.

— Я не знаю, — ответил Сергей. — Но что-нибудь из этого обязательно получится.

Из эскадры лайтов отделился один белый шар и полетел навстречу Сергею.

— Ты понимаешь, что делаешь?..

— Только я не думал, ничего не видел… — прошептал Сергей.

— Остановись!

— И вообще сегодня на всех забил…

Юноша направил чёрную сферу в сторону белой. Он зажмурился, но почему-то продолжал видеть. Две сферы столкнулись, вспыхнув ослепительной звёздочкой, и начали сливаться в нечто новое, неведомое, могущественное.

Больше всего Сергей боялся, что корабли взорвутся от собственной несовместимости, но в итоге почувствовал, как сам теряет свою человечность. Исчезло тело, исчезли чувства, исчезли сомнения. И остался только разум, слабый человеческий разум, заключённый в механическом теле неведомой миру структуры.

***

Фёдор затравленно огляделся. Тьма по ту сторону клетки стала как будто гуще. Она приблизилась, вбирая в себя свет. Учёный не видел, но почувствовал, как клетку окружают какие-то существа. Их было много. Сотни. Тысячи. Все взоры устремлены на Фёдора.

Ложкину пришло в голову, что ощущения страха и отчаяния привиты ему искусственно, но легче от этого не стало, и страх не пропал, и надежда не появилась. От пола веяло уже настоящим холодом, и сидеть не было никакой возможности. Ложкин встал и, не глядя по сторонам, снова начал ходить вдоль стен.

У него остановилось сердце, когда он увидел, что металлические прутья вдруг растворились в воздухе. Ощущение чужого присутствия усилилось, стало невыносимым. Ложкин посмотрел по сторонам, подняв кулаки, готовясь отчаянно отбиваться, и внезапно увидел забрезживший вдали свет. Маленький огонёк привлекал к себе взгляд. Он манил, он звал.

— Иди! — приказал вернувшийся Голос, и Ложкин пошёл на свет. Тьма шуршала и шелестела вокруг. Что-то холодное и скользкое коснулось плеча учёного, и он дёрнулся. Но продолжал идти. Кто-то засмеялся. Послышались шаги. Темнота наполнилась разнообразными звуками…

— ТИХО! — повелительно пророкотал Голос, и всё моментально смолкло. Даже Ложкин вздрогнул, хотя хозяин этого места обращался не к нему.

— Кто ж ты такой? — тихо проговорил учёный, продолжая идти на свет. Яркая точка во тьме не приближалась и не удалялась.

— Я хочу, чтобы ты ответил на мои вопросы, — сказал ему невидимый собеседник. — От этого будет зависеть твоя судьба. — Ложкин ничего на это не сказал, и Голос начал расспрос. — Кто ты?

— Ну и вопросец, — буркнул учёный. — Фёдор Ложкин я.

— Куда ты держишь путь?

— Да никуда. С кем я говорю?

— В чём заключается доказательство жизни? — От этого вопроса у Фёдора задёргалось веко.

— Почему бы не спросить у самой жизни?..

Ш-шах! Резкая вспышка и шипящий раскат опрокинули Ложкина на пол. На какое-то время он ослеп и оглох, беспомощно водя руками в воздухе. Впрочем, долго валяться ему не дали. Неизвестная, неумолимая сила подбросила его вверх и снова направила в сторону далёкого огонька.

— Спрашиваю ещё раз, — прозвенел прямо в голове Голос. — В чём заключается доказательство жизни?

— В любви! — брякнул первое пришедшее на ум Ложкин. Язык еле ворочался, было трудно говорить.

— Что такое любовь?

— Элемент счастья. Э-э-э. Святое чувство. Единение душ.

— Что ты знаешь о душе? — продолжал допытываться невидимый любознайка.

— Я хочу знать, с кем говорю! — закричал Ложкин. Ему послышались шепотки за спиной, словно своим криком он напугал таившихся в темноте существ. Какое-то время он плёлся в ожидании ответа, а затем встал, глядя вперёд и вверх. Он не знал, откуда идёт голос, но решил говорить в выбранную сторону. Просто для определённости. Неопределённость слишком сильно действовала на нервы.

— Ты хочешь знать, что я такое? — вновь ожил Голос. — Я тебе отвечу. Я — творец измерений. Я материя вечности. Я тысячи лиц, наблюдающих за вселенной. Моя сила в непостоянстве законов мироздания. Я отрицание природности. Я мост через бурную реку, я стена от холодного ветра, я оружие подчинения и порядка. Исправление ошибок моих последователей — цель моей миссии. В уничтожении забывших о послушании — свобода для нового будущего. В наблюдении и поиске истины — моё величие. Я отрицание жизни и смерти. У меня нет имени. Друзья зовут меня Главным. Враги называют меня Бессмертным.

— Тогда и я, пожалуй, буду называть тебя Бессмертным, — хмуро произнёс Ложкин. Невидимый собеседник издал смешок.

— Твоя воля сильна, но знание тем отличается от понимания, что знанию недостаёт веры. Смотри. Сейчас ты упадёшь.

— А? — не понял Ложкин, и вдруг почувствовал, что падает. Пол под ногами исчез, и учёный с криком провалился в бездонную тьму. Это было страшно: знать, что сейчас произойдёт, и оказаться к этому совершенно неготовым. Он упал на какую-то поверхность и завалился на бок.

— Ты веришь в то, что человек, испытав настоящую боль, проявляет свои настоящие качества? — Голос издевался над ним, предрекая жестокую расправу. — Я не уверен, но давай испытаем тебя. Сейчас ты познаешь боль.

Вселенная вспыхнула в огне разрушения. Каждая клеточка тела кричала о боли. Боль была нестерпимой. Болевой шок не уберёг Ложкина от чудовищного всплеска сенсорных сигналов. Сознание отказывалось отключаться. Фёдор орал, но не слышал своего голоса; в язык словно вонзились сотни иголок, и нельзя было дотронуться до нёба. Зубы костенели от зудящих импульсов. Зрачки расширились, и стало казаться, что глаза вот-вот лопнут. Из-под ногтей пошла кровь. Кожа по всему телу покраснела. Дыхание прервалось.

— Достаточно, — решил Главный. Боль схлынула, и Ложкин удивлённо уставился на свои руки. Обычный цвет кожи, никакой крови. Как и не было ничего. Голос сказал: — Вижу, тебе интересно. Любознательность — хорошее качество для учёного. Думаю, ты не откажешься познать нечто новое. Ощути истинный ужас.

Пространство накатилось, тьма проникла под черепную коробку. Тело учёного судорожно дёрнулось. Бежать! — вырвалась бессознательная мысль. Чудовищный невообразимый разум издевался над человеком, и от этого разума невозможно было спрятаться. Ложкин взмок от волнения, он лихорадочно пытался восстановить способность мыслить, но не мог. Он вскочил и бросился в произвольно выбранную сторону. И почти тут же столкнулся с чем-то невидимым и склизким. Фёдор закричал и отпрянул, не в силах вздохнуть. Воздух отказывался проникать в лёгкие. Чьи-то невидимые сильные руки оттолкнули учёного, и он полетел на пол, больно ударившись спиной. Показалось, что кто-то навис над ним. Кто-то собирался устроить над ним расправу.

И внезапно всё схлынуло, мысли вернулись на свои места, и Ложкин с изумлением перевёл дыхание.

— Понравилось? — невинно спросил Главный. — Вижу, что да. Но за любое удовольствие, как известно, надо платить. Каждая тварь знает это. И сейчас, человек, ты узнаешь цену собственной жизни. Сейчас ты умрёшь.

Бессмертный выбрал изысканный способ пытки, Ложкин удивился открывшейся ему истине. Учёный совершенно точно знал, что произойдёт с ним в следующую секунду, но абсолютно ничегошеньки не мог с этим поделать! Маленький и ничтожный перед лицом космической силы, он пытался подготовиться к собственной участи, но за отпущенные мгновения сделать это невозможно. Только страх всё нарастал и нарастал, сжимая сердце, а Ложкин ждал удара. Ждал, но удар всё равно оказался неожиданным.

Сердце учёного остановилась. Кровь ещё неслась по инерции, пытаясь продавить закрывшийся сердечный клапан, но тщетно. Ложкин ощутил колющую боль. Грудь сдавил спазм, тело онемело. Фёдор выдохнул… и не смог вздохнуть. Он лишь бессильно захрипел, осознавая в приступе паники, что вот-вот оборвётся его жизнь. Можно, думал он, подготовить себя к смерти, но желание жить неизбежно вернётся в процессе «умирания». Жить! Всё что угодно, лишь бы жить! Ослепнуть, оглохнуть, потерять руки и ноги! Обгореть до костей! Только бы жить. Только бы не умирать. Цепляться за воздух, за солнце, за привычный мир! За надежду вернуться к привычному миру! Цепляться за жизнь! Тело холодело, сознание гасло, с безнадёжным отчаяньем понимая, что больше никогда уже не сделать шага, никогда не глотнуть воздуха, никогда не высказать и не превратить в действие собственную мысль. Страшное слово «никогда».

Что-то неосязаемое коснулось застывшего сердца и слегка подтолкнуло его, снова заставляя работать. Паралич отпустил. Задрожали руки. Ложкин медленно втянул в себя воздух.

— Теперь ты знаешь. — Голос говорил бесстрастно. — Даже если ты говоришь о собственной смерти, ты всё равно к ней не готов. Потерять жизнь мгновенно — легко. Но вот так, знать, что умираешь, и осознавать, что уже не сможешь вернуть потерянного — такое выдержит не каждый. Ты — не выдержишь, — ударил очевидностью по гордыне учёного Главный. — Ты обычный человек, ничем не выделяющийся среди других. Иногда тебе сопутствовала удача, но удача — не результат собственных достижений, а всего лишь случайное стечение обстоятельств.

— Брехня, — злобно выдавил из себя Ложкин, перевернулся на живот и медленно пополз к далёкому-далёкому огоньку.

— Вот как? — Голос не предвещал ничего хорошего. — Тогда оглянись по сторонам.

Учёный оторвал взгляд от желанной цели и осмотрелся. Он невольно вздрогнул от увиденного: вокруг него стояли мальчишки-школьники, они были огромны. Их наглые лица усмехались. Их ладони сжались в кулаки.

И Фёдор почувствовал себя маленьким и беззащитным школьником, безвольным толстячком, не умеющим драться. К такому рохле часто пристают другие ребята. Они издеваются над ним. И не у кого просить помощи: все в этом мире против тебя.

— Их здесь нет! — завопил Ложкин и снова уставился на далёкую звёздочку. Он пополз, остервенело, быстро перебирая руками. И повторял: — Их нет, их нет, их нет…

Главный рассмеялся.

— Ты жалок! — Эти слова произнёс совсем другой голос. Женский, до боли знакомый. Ложкин поднял взгляд и увидел Ольгу. И рядом с ней Юлю. В их присутствии он не мог позволить себе валяться на полу. Напрягая последние силы, он медленно поднялся, глядя на женщин. Он всматривался в их лица, и вдруг заметил, что они начали стареть. Изменялся цвет лиц, кожа становилась дряблой, появлялись морщины. Затем они обе почернели и превратились в прах, рассыпавшись плотными облачками. Ложкин стоял не дыша. Он стоял долго, не шевелясь, и всё смотрел на то, что осталось от дорогих ему людей.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил он, наконец.

— Ответь на мои вопросы. О большем я пока не просил, — напомнил Главный.

— Неужели есть вопросы, на которые ты не знаешь ответа? — Учёный говорил с полным безразличием к своей судьбе.

— Ощущал ли ты когда-нибудь бессилие перед непреклонностью судьбы?

— Всем людям свойственно бороться с судьбой, — ответил Ложкин и вдруг понял, что говорит это не человеку. — Так вот в чём дело. Слово судьбы оказалось сильнее твоей воли? И вглядываясь в меня, ты пытаешься разрешить собственные сомнения? Так?..

— Ты веришь в слабость? — продолжал допытываться Голос.

— Оставь свои нелепые вопросы. Лучше убей меня сразу.

— Если я до сих пор тебя не убил, значит, на то есть причины. Ты должен был давно это понять. — Главный неприятно усмехнулся и сказал надменно: — Хм, и как ты вообще умудрился научную карьеру сделать?..

Ложкин узнал собственные слова и похолодел.

— Где Сергей? Что с ним? Что ты сделал?

— Спокойно, человек. Удивительно, что ты только сейчас вспомнил про своего друга. Утешься, он жив. И он на свободе. Но ты его уже никогда не увидишь.

Учёного переполняло нетерпение. Ему очень хотелось знать, что же произошло.

— Почему не увижу? Потому что сам не выберусь или потому что он… ну…

— Потому что он «ну», — раздражённо ответил Главный. — Я предложил ему закончить войну. Он отказался и решил сбежать. Но сделал это необдуманно, спонтанно. Я не смог его остановить. Сергей отдал свою человечность ради свободы. И теперь он не человек, не дарк и не лайт. Я не знаю, что он такое. Но не думаю, что он проживёт долго: такие нестабильные конструкции не уживаются в правильной структуре нашего мира.

— Я не понимаю, — признал Фёдор.

— Поймёшь, — туманно пообещал Бессмертный.

— Так, минутку. А что ты там говорил насчёт окончания войны? Поподробнее, пожалуйста!

— Теперь тебе захотелось жить? — упрёк прозвучал вполне справедливо: только что учёный отказывался от своей жизни, а теперь жадно расспрашивал о последних событиях. — Я предложил Сергею избавить этот мир от противостояния дарков и лайтов путём их взаимного уничтожения.

— Ого! Вот как! — Ложкин уже строил теории и гипотезы. — Интересно, очень интересно. Ага, я понял. Дарки и лайты связаны, я это подозревал и раньше. А как насчёт тебя? Полагаю, что ты не дарк, а создатель дарков! Ага. Так. Но тогда, если не будет ни тех, ни других, ты останешься один. Или не один? У лайтов тоже есть создатель? А?

— У них есть создатель, — подтвердил Главный. — Мой бывший последователь. Небохранитель. Лайты — посланники Небохранителя. Мои демиурги сражаются с ним.

— Демиурги? Дарки?

— Так им приятно называть себя.

— А почему… Почему эти твои демиурги напали на нас? — Ложкин затаил дыхание, осознав, что он, возможно, станет первым человеком, которому откроется эта истина.

— Они напали не на вас. — Главный говорил тоном недовольного учителя. — Они напали на Землю, в которой прятались посланники. Численный перевес был на нашей стороне. Ваше вмешательство не было расценено как существенное.

— Приятно знать, что ты ошибся. — Ложкин почесал подбородок, обдумывая услышанное. — Но неужели люди настолько незначительны, что их жизни ничего не стоят в глазах дарков? — Спросив, он запоздало подумал о том, есть ли у дарков глаза.

— Люди — проявление несовершенства системы. Я намереваюсь исправить это несовершенство.

— Убив всех людей?

— Сократив их численность, — поправил Главный. — Тридцать лет назад на Земле жило шестьдесят миллиардов человек. Планета не рассчитана на такую потребительскую перегрузку. Человечество слишком голодное. Слишком безжалостное. Люди склонны обвинять дарков в уничтожении экосистемы и разрушении биосферы планеты, однако в действительности демиурги лишь приблизили неизбежное — то, что сделали бы с Землёй люди через какое-то время.

— Очень милая точка зрения, — проворчал Ложкин. — А лайты здесь при чём?

— А лайты, — усмехнулся Голос, — потребители потребителей. Они паразитируют на людях и тем живут. Система примитивная, но по-своему перспективная, учитывая рост численности людей и технологический прогресс человечества.

— Хорошо, — сказал Ложкин. — Допустим. А я тут причём?

— Чтобы исполнить своё предназначение. Твои озарения — главнейшее твоё качество. Ты — создатель оружия. Ты построишь для меня «Эхо» и тем самым спасёшь человечество от гибели. Лайты будут уничтожены, и я начну перестраивать Землю под реалии окружающей системы. Дисбаланс исчезнет. Исчезнут и дарки. Останутся только люди и я.

— Очень интересно. А не станешь ли ты паразитировать на людях?

— Я не исключаю такой возможности, хотя надолго оставаться на этой планете я не собираюсь. Меня ждут другие миры. — Главный заговорил быстрее и решительнее: — Теперь ты знаешь всё. Я хочу, чтобы ты сам принял решение. Это избавит меня от необходимости давить на тебя, а тебя избавит от пыток и боли, неизбежных в случае твоего отказа. Я не намерен отступать. Твоё слово?

— Неприемлемо. Неприемлемо, — забормотал учёный. — Дарки убили мою семью.

— Это правда. Но если бы они этого не сделали, ты бы не стал учёным. Ты не был бы известен миру. Ты не смог бы разобраться в устройстве оружия лайтов. Дарки всего лишь изменили твою судьбу, и теперь ты способен влиять на будущее всего мира. Если не ты, то на твоём месте мог оказаться другой. Это не важно. Или ты думаешь, что лайты никогда не вмешиваются в жизнь людей и не меняют их судьбу? Это наивно.

— Тут ты прав. А что насчёт реприкантов?..

— Преопределенная лёгкость преопределённых людей. На человечество должно влиять само человечество. Я понимаю, что ты думаешь сейчас о своём потерянном друге. Много раз ты пытался представить себя на его месте, представить свой труп, лежащий в отходах. Понять, что чувствует человек, осознавший, что он ненастоящий, что он лишь грубая копия, а реальность рассыплется через несколько дней. Да, я признаю, что созданные мною «отражения» были несовершенны, и что для своих целей мне пришлось при замене уничтожить нескольких человек. Однако знай, что технологию «Зеркала» я позаимствовал у лайтов и что они первыми применили её.

— Звучит как слабое оправдание. — Ложкин начинал злиться. — Всякий свой грех ты переводишь на лайтов, утверждая, что и им он не чужд. Однако это не оправдывает твоих действий!

— Оправдывает в достижении конечной цели, — резонно возразил Главный. — И ты, как никто другой, знаешь это.

— Но неужели такой могущественный хрен-знает-кто, как ты, не способен был разобраться в технологиях, в которых разобрался я? Попахивает ограниченностью.

— Непреклонность вещественности сковывает дух мгновенного естества. Я не всесилен, это ты должен был понять. Но мои возможности выше твоего понимания.

— Докажи! — нагло потребовал Ложкин, и почувствовал, как меняется мир.

— Чего не сделаешь ради науки! — усмехнулся Бессмертный. — Небохранитель бы не ответил на твою просьбу…

— Ценю твою доброту.

Тьма постепенно «гасла», растворяясь, становясь прозрачной и открывая окружающее пространство. Вокруг, к удивлению учёного, никого не оказалось. Ни таинственных существ, ни людей, ни дарков — никого. Серое пустое пространство до самого горизонта. От холодного пола исходила лёгкая дымка. Вместо неба серое ничто. Далёкий неведомый огонёк погас, и Ложкин ощутил лёгкую досаду: он так и не узнал, что же там было.

— Ты готов? — предупреждающе спросил Главный. Ложкин не успел ответить: у него перехватило дыхание. В один миг он оказался в космосе, окружённый замкнувшимся пространством, а прямо перед ним пылала гигантская красная звезда. Её зловещий свет заставлял думать об аде. Размытая багровая поверхность, испещрённая гранулами, казалась рыхлой от давившей изнутри силы. — Это — гранатовая звезда Гершеля. Диаметр в пять раз больше расстояния Земли от Солнца.

Ложкин всё ещё смотрел на гигантское светило, и в то же время перенёсся к иной звезде, тёмно-фиолетовой, сверхплотной, из полюсов которой било два луча радиоактивного излучения.

— За открытие этой звезды один английский физик получил Нобелевскую премию. Он никогда бы не смог попасть сюда и рассмотреть своё открытие во всех деталях. Ты — можешь.

Учёный почувствовал, как его тянет к третьей звезде, и понял, что разум начинает отказывать: он всё ещё смотрел на два предыдущих светила. Он всё ещё находился рядом с ними. Одновременно.

Новая картина. Сразу два ярких солнца ослепляли своим светом. Они вращались вокруг невидимого центра, навсегда связанные силой собственного тяготения.

— Первая открытая человечеством двойная звезда, — прокомментировал Главный. — Алголь. Сейчас мы находимся на её эквипотенциальной поверхности.

Ложкин чувствовал, что начинает задыхаться. Он ОДНОВРЕМЕННО находился в трёх разных системах, смотрел на них, думал о них, и его мысли сливались, путались, переплетались бессмысленными потоками. Его способность мыслить одновременно о нескольких вещах пасовала перед открывшимися перспективами. Надо вырваться! — с отчаяньем подумал Ложкин. Он ужаснулся, когда представил, как одновременно будет рассматривать тысячи звёзд, одновременно будет находиться в тысяче мест и одновременно будет обдумывать тысячи мыслей.

— Хватит! — простонал он. — Довольно!..

— Я доказал тебе? — высокомерно спросил Бессмертный. — Тогда посмотри сюда.

Ложкин увидел Солнце и Землю, и все прочие Ложкины, оставшиеся у других звёзд, потянулись к своему измученному оригиналу, сливаясь с ним. Мысли схлопнулись, вновь обретая единство. И сразу стало спокойно и хорошо.

Но ещё лучше стало от того, что учёный вдруг понял: выход есть! Он чуть не выругался — настолько простым оказалось решение. Ведь его интуиция продолжала работать с прежней интенсивностью, и стоило только подумать о выходе, как выход был подсказан. Вернее, было подсказано направление. Чтобы получить правильный ответ, надо сперва задать правильный вопрос. Увы, вопрос получается задать не всегда.

Некоторое время Фёдор висел в пустоте над родной планетой, а затем почувствовал под ногами твердь. Он посмотрел под ноги и чуть не вскрикнул: он стоял на огромном выпуклом крыле чёрного бесформенного существа, непроницаемо-мрачного, постоянно меняющего свои очертания.

— Как тебе нравится этот вид? — спросил Главный, и Ложкин с облегчением понял, что голос исходил не от существа.

— Дом, — ответил Ложкин, подчеркнув интонацией свою радость от того, что видит Землю. Он отчётливо чувствовал, что выход где-то рядом. Надо только ступить в сторону, просто шагнуть, и он вырвется из лабиринта, кажущегося пустым простором.

— Меня всё ещё интересует твоё решение, — напомнил Голос, и Ложкин собрал волю в кулак.

— Что будет с человечеством, если ты победишь Небохранителя?

— Оно сохранится, — ответил Главный. — Но его численность не будет превышать определённой отметки.

— То есть, оно уменьшится? Интересно.

— Я понимаю твои сомнения. Однако не я допустил бесконтрольное увеличение вашей численности. Люди не понимают, что в многочисленности кроется их слабость. Они напрасно сражаются за свои жизни, пренебрегая будущим своей цивилизации. Ведь если лайты победят, люди будут раздавлены собственной многочисленностью. Это очевидно.

— Нет ничего важнее человеческих жизней. И лайты это знают, — убеждённо сказал Ложкин.

— Смешно, — отрезал Главный. — Люди сражаются на стороне лайтов лишь потому, что оказались заложниками своих культов, своей религии, созданию которой способствовали сами лайты. Ваша вера и ваши принципы основаны на желании лайтов защититься от меня, а не на здравом расчёте.

— Ты меня не убедил, — сказал учёный. — У меня такое впечатление, что у тебя комплекс неполноценности, связанный с лайтами. Чуть что, ты всё валишь на них! Что не так — это виноват Небохранитель! Не слишком-то красиво для высшего существа.

— Я лишь пытаюсь исправить свои ошибки, это свойственно всем.

— Жалкие оправдания! — выкрикнул Ложкин. — Ты просто боишься признать, что потерял контроль над ситуацией, и теперь делаешь вид, что всё идёт как и было задумано изначально. Но это иллюзия! И даже это место, — он обвёл взглядом пространство вокруг себя, — всего лишь лабиринт твоего сознания. Я прав?.. Молчишь! Ха. Мне казалось удивительным, что за столько дней я ни разу не захотел в ватерклозет. Я хотел есть, но не испытывал настоящего голода. Здесь всё ненастоящее. Это клетка. Клетка твоего сознания, и я в ней — единственное разумное звено.

— Моя власть значительнее, чем ты думаешь.

— Может быть. Но ты помешался на своей власти, и я не собираюсь больше это наблюдать! — Ложкин спрыгнул с крыла и вдруг начал проваливаться сквозь пространство и время через толщу вязких измерений. Выход всегда был где-то рядом, надо было только захотеть найти его. — Прощай, псих! — успел крикнуть напоследок Ложкин, стремительно исчезая из этого пространства.

— До скорой встречи, — ответил в пустоту Бессмертный. И если бы он имел человеческое лицо, он бы улыбался, довольный собой. Конечно. Ведь один пленник, чьё сознание испытало на себе влияние и дарков, и лайтов, превратился в нечто новое, неведомое, а потому интересное. И он перестал быть фигурой в руках врагов. А второй пленник вернётся на Землю и закончит начатое. Он бы и так закончил свою работу. Но ему ещё только предстоит узнать, что за время своего отсутствия в мире кое-что изменилось.

Главный рассмеялся. Рассмеялось пространство, смеялась вселенная. Ведь разум только тогда полезен, когда служит какой-либо цели.

7. Видение

Первое, что увидел Ложкин, вырвавшись из тьмы, был огромный чёрный купол, закрывающий котлован с разбитым кораблём лайтов. Солнце висело низко, в небе ни облачка. Вместо облаков над головой красовались полторы сотни сияющих белых сфер, и Ложкин кожей почувствовал направленные на него чужие взгляды. Как только Ложкин отбежал на полсотни шагов, лайты слаженно ударили по куполу, и тот развеялся ядовитой дымкой.

К учёному уже бежали солдаты, встревоженные активностью лайтов.

— Сюда! — заорал им Фёдор. — Я здесь!

Оказывается, Ложкина ждали. Моментально последовали проверочные процедуры, тесты, молекулярные и прочие анализы. Ложкин стоически терпел, понимая, что это необходимо. Он и сам боялся, что всё увиденное недавно было лишь побочным эффектом репликации, и что сам он человеком уже не является. Вскоре с ним связался Роман.

— Рома, сколько меня не было? — первым делом спросил его учёный.

— Восемь часов. Где ты был, чёрт возьми? Что случилось?

— И не спрашивай. Всё равно не поверишь. А это, — Ложкин замялся, — Сергей Мамонтов из-под купола не выбирался?

— Нет. — Майор помрачнел. — Я надеялся, что ты расскажешь о его судьбе.

— Нас разделили. — Фёдор не намерен был делиться информацией, прежде чем сам всё не обдумает. — Слушай, Рома. Мне срочно нужно в Киев. Сегодня. Сразу, как со мной тут закончат. Поможешь?

Майор молчал, пребывая в тяжёлых раздумьях.

— Так, — проговорил Ложкин. — Что же случилось за те восемь часов, пока меня не было?

— Война тут случилась. Дарки атаковали сотни мирных городов. Прорвали Оборону. У нас больше двухсот кораблей потеряно. Сотни тысяч человек убиты.

— Натиск отражён?

— Да. Но над Киевом тоже был бой. Дарков мы отбили, но персонал института эвакуируют. Там человек тридцать осталось, не больше.

— Понятно. От греха подальше. — Ложкин размышлял. — Но ведь Юрковский ещё там? И работа над проектом не закончена? Так, Рома. Слушай. Я отступать не собираюсь. И дело закончу, ты меня знаешь.

— Хорошо. Но дольше пяти дней в Киеве оставаться всё равно нельзя.

— А мне больше и не надо

***

Над институтом уже сгустилась ночь, когда Ложкин вошёл в главное здание. Молодой солдатик на посту смерил его взглядом. Учёный хотел узнать у него о Юле, но вместо этого спросил:

— Татаринов ещё здесь?

Солдат добросовестно посмотрел в какие-то бумаги и ответил:

— В пятнадцатой.

— Спасибо.

В пятнадцатой лаборатории толстенький профессор что-то быстро записывал, склонившись над столом. У его ног лежала приготовленная сумка с вещами.

— Фёдор Петрович! — учёный подошёл к профессору.

— Фёдор Борисович! — Татаринов крепко пожал протянутую руку. — Какое счастье, что вы живы! — Он внимательно оглядел Ложкина: учёный прибыл в институт в новёхоньком костюме. Строгий пиджак, чёрные брюки со стрелками, лакированные ботинки. — Отличный костюм!

— В нём ещё моя бабушка танцевала, — ответил Ложкин в своём репертуаре. — Вижу, вы уже собрались уезжать. Так и не сыграли мы в шахматы. А, кстати, хотел спросить, Юлия Назарова здесь ещё?

— Она вчера в Псков уехала. К родителям. Все уезжают. Слыхали, небось, что у нас тут творилось? Вот и Юленька уехала. А что?

— Да так, ничего срочного. — Ложкин поспешил сменить тему. Он посмотрел на стол. — До сих пор пишем на бумаге? А я-то думал, что это я старомодный. Есть же кибермозг.

— Есть, — не стал спорить Татаринов. — Но развитие моторики рук способствует деятельности мозга. — И, видя сомнение Ложкина, пояснил: — Человек произошёл от приматов, которые прыгали с ветки на ветку. В нашем мозге большие области связаны с работой рук. Вот птицы, например, тоже умные, но если они будут пренебрегать полётом, они быстро поглупеют, знаете ли.

— Забавная теория. — Ложкин позволил себе улыбнуться. — Хотя я бы не назвал такими уж тугодумами пингвинов или страусов по птичьим меркам.

— И те, и другие приспособились к другим способам передвижения. Но вот, скажем, летающие птички, которых мы в клетках держим, спасибо нам вряд ли скажут. Обречены на поглупение, как курицы какие-нибудь.

— Интересно. — Ложкин потёр подбородок. — Совсем недавно мне довелось говорить с одной личностью, которая обвиняла людей в преступном изменении биосферы планеты.

— И правильно, — сказал профессор. — Я бы сравнил появление людей с появлением покрытосеменных растений. Те и другие перестроили под себя планету, но одни сделали это постепенно, а другие быстро. И от кого больший вред, думаю, очевидно.

— Несомненно, растения натворили делов! — Ложкин обернулся в сторону двери и заторопился: — Фёдор Петрович, время.

Профессор вздохнул.

— Понимаю, друг мой. Времени всегда не хватает. Оно убегает от нас и никак не хочет остановиться и посидеть немного с нами.

Ложкину вдруг стало его жалко. Учёный только-только из мёртвых вернулся, заглянул, не забыл старика, который для него столько сделал, и уже уходит, толком и не поговорив. Не «посидев немного». Он прочёл:

— Проходят года как часы, и вот мы — старики.

Мы чужды друг другу, и игры стихии от нас далеки.

Но нам дано видеть, как водоворот

В себя тянет юных, а нас не берёт…

— Нами сыта земля[7], — закончил Татаринов за Ложкина. — Ступайте, друг мой. Дай бог, ещё увидимся. Московский мой адрес не забыли ещё?..

— Помню, конечно.

— И чудненько. Заглядывайте, я всегда рад.

Ложкин тепло пожал его руку.

Горизонтальный лифт перенёс его над спящим парком ко второму корпусу института. В коридоре горел тусклый свет, гудели скрытые механизмы. Ложкин вошёл в главную лабораторию и увидел Юрковского. Старик сидел в кресле. На чёрной кофте блестел какой-то орден. Тощая рука покоилась на столе, где посапывала спящая Малышка.

— Отыскал-таки, — буркнул Ложкин. — Ты похож на старого мафиози.

Андрей Георгиевич демонстративно глянул на часы.

— Ты припозднился, — сказал он. — Мне сообщили, что ты освободился. И вот, сижу, жду. Уж полночь близится, а Ложкина всё нет.

— Я здесь, как видишь. Как поживает «Стэнли»?

— Я почти закончил работу, — нахмурился старик. — Но без тебя, боюсь, не справиться. Только скажи мне, зачем ты парнишку с собой взял?

— Надеялся жизнь сохранить.

— Ну и как? Сохранил?

Ложкин сердито надулся.

— В чём ты меня обвиняешь?

Юрковский вздохнул и медленно поднялся. Снял со стола свою зверюшку и направился к выходу.

— С Олей поговори, — сказал он, обернувшись. — Она за тебя боялась.

Он вышел. Ложкин вошёл в дальнее помещение и огляделся. «Стэн» стал массивнее, в корпусе добавилось деталей. Ольга куняла за экранами, устало прикрыв веки. Учёный подошёл к ней и положил ладони ей на плечи. Женщина вздрогнула.

— Приехал, — тихо шепнула она и замолчала.

— О чём ты думаешь?

— О тебе.

Она поднялась и посмотрела на Фёдора.

— Оля, я…

— Молчи. — Она обняла его, и учёный оцепенело застыл, удивлённый её поведением. Ему вдруг подумалось, как же страшно ей было, когда дарки устроили налёт на Киев.

— Поздно уже, — сказал он. Ольга посмотрела ему в глаза и осторожно поцеловала.

— Идём ко мне.

И Ложкин согласно кивнул, понимая, что жизнь уже не будет такой, как прежде.

***

У себя в комнате Ольга оборудовала маленькую кухоньку, и теперь с энтузиазмом крутилась возле небольшой плиты. Ложкин смотрел на неё, лёжа на кровати. Этим утром Оля поднялась рано, на ней были только тоненький облегающий халатик и пушистые тапочки. Её стройные ноги стали объектом беззастенчивого наблюдения Фёдора. Занятно, подумал учёный, что женщины любят готовить, не смотря на совершенство кулинарных автоматов. Пожалуй, в приготовлении пищи тоже кроется удовольствие, как в вождении машины.

— Некому перетянуть на себя одеяло моих ложных надежд, — заскучал Ложкин, тоскливо вздохнув.

— Подымайся, соня. Уже восьмой час, — не оборачиваясь, сказала ему Ольга.

— А как же завтрак в постель?

— Запачкаешь мне всё там. Лучше вылезай и помоги мне.

Делать нечего, пришлось вставать. Он накинул на плечи нашедшийся в шкафу широкий халат, почему-то без пояса, и прошаркал к Ольге. Немного покрутился возле неё, но понял, что только мешает, и важно уселся за стол, уткнув руку в колено и выставив локоть, выжидательно поглядывая на бывшую супругу.

— Слушай, откуда у тебя этот малахай? — он подёргал полу своего халата. Вообще, он считал, что по дому в халате ходят только глуповатые буржуи, но находил себе оправдание в том, что и на Ольге тоже был халатик. А если любимая женщина в халатике, то удобнее использовать ту же одежду.

— Не знаю, у меня много ненужных вещей, — неопределённо ответила Оля.

— Вот как? Ну, почему же ненужных? Видишь, пригодился. Но вообще я подумал о Леониде. Что у тебя с ним?

Несколько долгих мгновений Оля молчала.

— Леонид? — потерянно переспросила она. — Он уехал ещё после того раза, когда ты его…

— Ага! Сбежал, трусливый рыцарь. Хе-хе.

Она обернулась к нему и посмотрела неуверенно.

— Давай не будем вспоминать о нём? Мне это нелегко.

— Как скажешь, — растерянно сказал учёный. — Как скажешь…

***

Работа закипела вновь, и Ложкин взялся за дело с удвоенной энергией. Он колдовал над «Стэном», изучал и осматривал его. Оказалось, что Юрковский усовершенствовал некоторые механизмы, но Фёдор и тут нашёл, что переделать и сделать лучше. Временами к Ложкину подходила Ольга, с любопытством выглядывая из-за его плеча на угловатые механизмы и нежно проводя рукой по спине учёного. Ложкин пыхтел, ощущая на себе её тёплый взгляд, а потом жалобным голосом прогонял бывшую жену работать в первую лабораторию. Юрковский тоже был там, но он был молчалив, собран, и ни с кем не разговаривал.

Иногда Ложкин ловил себя на том, что сомневается в реальности происходящего. После поездки в Севастополь, он начал по-другому смотреть на мир. Странная мысль о том, что всё вокруг нереально, а только создано сознанием Бессмертного, чтобы Ложкин закончил для повелителя дарков работу, не выходила из головы. Но учёный, в конце концов, отверг эту версию как не выдерживающую критики.

В лабораторию посреди дня вбежала Малышка и что-то пискнула на пустой желудок.

— Ну-ка, бабушка, пошёл! — громко топнул ногой Ложкин, и наглая зверюга пулей вылетела в открытую дверь.

Мысли путались. Накапливалась усталость. В такие моменты Фёдор несильно хлопал себя ладонью по макушке — он заметил, что таким способом моментально возвращалась ясность ума. Хотя этим приёмом лучше не злоупотреблять — микросотрясения до добра не доводят.

Почему-то стала нарастать непонятная тревога. Интуиция пыталась предупредить о чём-то, но о чём — Ложкин не понимал. Он не мог задать правильный вопрос, чтобы получить ответ. И это настораживало.

Поздно вечером он почти закончил работу над проектом. Осталось только смонтировать пару механизмов и приладить их к «Стэну», и можно отправлять на полигон. Назавтра, решил он, можно будет интереса ради даже составить программу для конвейерного производства, хотя до испытаний лучше с этим не торопиться.

Уже ночью в комнате Оли перед Ложкиным развернулся шикарный стол: Оля трудилась весь вечер над ужином и была очень довольна собой.

— Вот это да! — восхищённо сказал учёный. — А хотя нет, беру своё «Вот это да!» обратно. Здесь не хватает главного блюда!

— Какого? — кокетливо спросила Ольга.

— Тебя! — Он притянул женщину к себе и страстно прильнул к её губам.

— Федя! А ужин? Ой…

Фёдор не слушал. Впрочем, решил он, с ужином он тоже расправится. Не пропадать же такому добру, в самом-то деле. Мысленно укоряя себя в чревоугодии, он повалил бывшую супругу на кровать.

***

Ранним утром Ложкин нашёл Юрковского в лаборатории. Выглядел старик неутешительно. Он сидел в кресле, вытянув ноги и положив подбородок на грудь. Опухшие веки опущены, пальцы вцепились в подлокотники. Было видно, что он этой ночью не спал. У его ног сидела, поблёскивая чёрными глазками, Малышка.

— Как ты эту крысу вообще протащил через защиту? — Ложкин уселся напротив старика и сложил руки на груди.

— Точно так же, как и всё остальное, — тихо ответил Юрковский. — Чем она тебе не угодила?

— Я ей не доверяю. Кто знает, может это шпион дарков? Высматривает тут всё, испражняется тайком на вентиляторы, провода по ночам грызёт?

— Глупости. От неё мне спокойней. И тем она мне пользу приносит.

— Пользу? — усмехнулся Ложкин. — Ага. Понятно. Князю прибыль, белке честь, — вспомнил он Пушкина. «Белка» шмыгнула под кресло, когда Ложкин легонько притопнул ногой.

— Я закончил работу, — несколько рассеянно произнёс Андрей Георгиевич. — Наверное, можно было закончить и раньше, если бы ты и Серж…

— Хватит! — вспыхнул Ложкин. — Ты по-прежнему меня в чём-то винишь?

— Нет, конечно, — спокойно ответил старик. — Искать виноватого — последнее дело. Этим только женщины да футболисты занимаются. Разве, если ты признаешь свою вину, Серж вернётся к нам? Вот видишь. Но скажи мне, раз уж всё так получилось, что ты узнал там, под куполом?

Фёдор немного помолчал, размышляя над ответом.

— Только то, что не бывает абсолютного зла и абсолютного добра.

— Ну, это не ново, — разочарованно сказал Юрковский, и Ложкин удивился. Он внимательно смотрел на старика, пытаясь понять, какие перемены произошли в нём. Всегда мягкий и добродушный, сейчас старик явно демонстрировал те грани характера, которые обычно скрывал от других. Юрковский снова заговорил: — А ответь-ка мне тогда на другой вопрос. Ради кого ты трудишься?

— Ради себя, — грубо сказал Ложкин.

— Хм. А я думал, ради человечества.

— Когда человечеству хорошо, то и мне хорошо. Почему ты спрашиваешь?

Малышка забралась по ногам Юрковского ему на живот, и старик приподнял её слабыми руками, заглядывая в глаза.

— Я думал о предназначении науки. И о том, что, в отличие от художников, поэтов, музыкантов, в нашей профессии нет места искусству. Только строгие расчёты, числа, формулы. Правда, я согласен с тобой, что приходит время новых учёных, многогранных, талантливых, опытных. Способных возглавить человеческую науку. Как мы с тобой.

— И как Павленко, — невольно добавил Ложкин. Юрковский словно этого и ждал.

— И как Павленко, — согласился старик. — А ты знаешь, что на лабораторию Стёпы тоже был совершён налёт? Шесть ассистентов погибли. А ведь о его проекте знали от силы человек двадцать, не больше. Как же дарки узнали?

— Почему бы не спросить у дарков? — в обычной своей манере ответил Фёдор.

— Это, боюсь, невозможно, — тихо произнёс Андрей Георгиевич. — Но Стёпа жив, это главное. Он продолжит работу.

— Откуда ты, кстати, столько знаешь о его проекте? — задал Ложкин давно мучавший его вопрос. — Со мной он не был столь откровенен.

— Очень просто, — улыбнулся Юрковский. — Это тоже мой проект. Я поделился с ним своими идеями.

— Что?! — Ложкин вскочил.

— Сядь, Федя, — железным голосом приказал Юрковский, и Ложкин подчинился. — Ты, так же точно, как и Стёпа, трудишься над моим проектом. И раз уж тебе было интереснее спать целыми днями, именно я решил возглавить научный прогресс человечества. Тебе кажется это странным? Но задумайся о том, какую пользу ты приносишь миру. Теперь у тебя будет много времени для размышлений — оружие завершено. Я же, пожалуй, и не должен был удовлетворять твоё любопытство. Какое тебе дело до проекта Павленко? Или ты и в нём хочешь принять участие? Но Павленко, я думаю, справится без тебя. Твоя работа была здесь, и ты её выполнил. Майор Груздев просил тебя проследить за Мамонтовым, ты проследил. Серж должен был разобраться в данных экспериментов, он разобрался. Тебя я вызвал сюда для того, чтобы ты воссоздал инопланетную технологию. Ты воссоздал. Я использовал тебя, и ты оправдал мои ожидания. Вообще, ты замечал, что тебя используют все, кому не лень?

Ложкин снова поднялся, и на этот раз Юрковский этому не возражал.

А ведь он прав! — подумал Фёдор. И Юрковский, и Рома, и даже, может быть, Ольга — все использовали его. Всем от него что-то было нужно. А он…

А он только и делал, что подчинялся обстоятельствам. Не глядя на ухмыляющегося старика, Ложкин вышел из лаборатории. Он спустился на первый этаж и окунулся в прохладные дебри парка. Его тянуло к неисследованным ещё дорожкам и тропинкам, и мысли его вертелись по кругу.

Он шёл мимо странных зданий и домов. Одни были затянуты красным плющом, другие блестели свежей краской. Красно-оранжевое солнце сияло где-то у самой кромки горизонта, и его свет рассеивался над невысокой влажной травой. Луна тоненьким ноготком зависла в лазурном небе. Округлые шапки крон блестели сочно-зелёным цветом. Через парк бежал мирно журчащий ручеёк, переливаясь по каменистому дну и изгибаясь как змейка с солнечными чешуйками.

Раньше этого ручья здесь не было, отметил про себя Ложкин, хотя ручей явно бежал здесь не первый год. Старый новый ручей. Старый новый… Новый…

Учёный замер, озарённый страшной догадкой. По телу побежали неприятные мурашки.

— Не может быть!..

Он бросился бежать напрямик, избегая петляющих дорожек, и вскоре выбежал к асфальтированной равнине аэродромчика. Мусорный склад был приоткрыт, и Ложкин устремился туда. Внутри он обнаружил две тысячи синих вытянутых мешков из плотной ткани, сложенных четырьмя башенками. Мельком изучив даты на ярлычках, он полез в нужную кучу и начал расстёгивать один мешок за другим.

В голове всплывали воспоминания, складывающиеся как детали головоломки.

«…о нём сообщили полицейским завсегдатаи бара „Весёлый мангуст“, где проходил праздник техасской кухни. Тело мужчины было обнаружено в мусорном баке. Специалисты сообщили, что труп был покрыт вязкой жидкостью, в которую дарки предположительно окунают своих жертв при репликации» — вырвался из памяти отрывок новостей.

«Через месяц в Смоленске нашли тело Атанасова. Всё в какой-то слизи. Лежал у помойки как мусор какой-то. А потом объявилась его точная копия — биоробот дарков» — это он рассказывал Сергею в той чёртовой клетке.

Они делают свои копии на Земле! На Земле! Им незачем похищать кого-то в космос, они могут копировать человека прямо у него дома! А что, если один дарк смог протащить необходимое оборудование во время недавнего налёта на институт?..

Но ведь здесь уже есть один дарк.

— Твою мать! — выругался Ложкин, надеясь, что его догадка — это только плод воображения. Беспокойства излишни, утешал он себя. Такого не может быть.

В помещении стоял тяжёлый запах отходов и железа. По лбу учёного щекотно стекали капельки пота. Ярко светили длинные люминесцентные лампы под потолком. Ложкин развернул горлышко очередного мешка… и в ужасе отпрянул. В мешке лежал мёртвый Юрковский. Лицо старика отливало синеватой слизью, рот приоткрыт, глаза закатились.

Дрожащими руками Ложкин закрыл мешок и повернулся к следующему. Он только-только приоткрыл его, как из открывшегося отверстия выпала женская рука. Учёный вскрикнул. Он узнал эту ладонь. Узнал бы её из тысячи.

Боже, с кем же я провёл эту ночь? — мелькнуло в голове. Фёдора затошнило. Он нетвёрдо отошёл от мусорной кучи и опёрся рукой о стену, закрыв другой ладонью рот.

Итак, свершилось. Биороботы дарков пробрались в лабораторию, и теперь оружие в их руках. Но… но ведь им же ещё надо как-то его вывезти. А это не так просто. Ещё можно что-то сделать.

Ложкин прислушался к своей интуиции. Он вдруг подумал, что обрадован отъезду Татаринова. И что Юля уехала — тоже хорошо. Ложкин как-то забыл о ней, наслаждаясь вернувшимися ощущениями любви и ласки Ольги. А почему Ольга была с ним так нежна? Ведь не потому, что волновалась за него. Нет. Потому, что она не помнила, что они расстались.

А Юрковский. Не этот, мёртвый, а тот, который там, в лаборатории. Разве сказал бы настоящий Андрей что-нибудь похожее на «Я использовал тебя»? Да никогда в жизни! Так почему же Ложкин понял всё это лишь сейчас? Дурак! Клинический идиот!

Интуиция вдруг взбунтовалась. Дар предчувствия окреп, усилился, открывая учёному совершенно новые грани окружающего мира. Исчезли горизонты. Пространство стало податливым. И Ложкин вдруг увидел, как далеко на юге из серой туманной мглы, клубившейся над скрытым от глаз Чёрным морем, поднимается гигантская чёрная сфера. Это был не обычный корабль дарков. Обычные, казавшиеся карликами по сравнению с этим, летали вокруг и один за другим врезались в великана, сливаясь с ним в единое целое. Дарки летели со всего мира, стремясь соединиться со своим повелителем. Ложкин видел это, но не глазами. Он словно сам там был.

Громадная чёрная сфера продолжала подниматься ввысь, и вокруг неё вращалось мощное силовое поле. Во все стороны отходили стремительные вихри, и в их пении можно было различить радостные вопли:

— Главный!.. Главный!.. Главный!..

Километровый чёрный шар начал приподниматься над туманом.

— Я иду, — прозвенел в пространстве титанический Голос. Видение оборвалось, исчезло, и Ложкин обнаружил, что лежит на полу и дышит как вытащенная из воды рыба.

— Фёдор! Фёдор! — звал чей-то голос, транслируемый кибермозгом. Ложкин принимал чей-то сигнал, но он ещё не пришёл в себя от увиденного. Наконец, он сообразил.

— Сергей?! Где ты, чёрт возьми? Что с тобой?

— Это не важно, — равнодушно ответил юноша. — Я пока не могу вернуться. Ты должен немедленно идти в лабораторию и уничтожить «Стэна».

— Что?

— Именно. Уничтожь оружие, пока оно не досталось даркам. Сохрани все данные в кибермозге и срочно уходи. Скоро здесь не останется ничего живого.

— Понял. — Ложкин вскочил и выбежал из хранилища, устремившись к зданию главной лаборатории. — Только не отключайся, слышишь? Я рад, что ты жив! Где ты?

— Извини, — последовал ответ. — Я не могу больше поддерживать связь…

— Ты в космосе, что ли? — спросил Ложкин, но вместо Сергея ему ответила обострившаяся интуиция: «да». Связь оборвалась.

Достигнув внешнего выхода, учёный поспешил по лестнице на третий этаж. Мельком он отметил, что дверь в комнату Ольги приоткрыта, но ему некогда было думать об этом. Он влетел в первую лабораторию и натолкнулся на Юрковского. Старик стоял на пути, бледный, истощённый, с воспалёнными глазами. За его спиной сидела Ольга, уставившись в одну точку.

— Надо поговорить, — начал Юрковский, но Ложкин его перебил.

— Некогда! — Он попытался отстранить старика, но к своему удивлению не смог. Тощие руки Юрковского плавно оттолкнули Ложкина, и тот едва не упал.

— Не торопись, Федя. Ты свою работу сделал. Больше спешить некуда.

— Чёрт возьми, да кто ты такой? — Фёдор понял, что имеет дело с необычным биороботом. Но разбираться не было времени. — А ну-ка!

Он бросился на старика с кулаками, но Юрковский мгновенно отступил, перехватил руки Ложкина и направил его по инерции в приборную стену. Однако в последний момент Фёдор извернулся и, поднырнув под удар старика, сам перехватил его руку и резко дёрнул в сторону. Юрковский упал, поверженный массивным рывком Ложкина.

— Рука больно, — простонал старик, хватаясь за запястье.

— Федя, что ты делаешь? — спросила вдруг Ольга, поднимаясь. Ложкин посмотрел ей в глаза и сказал:

— Оль, я проголодался. Может, сготовишь чего-нибудь?

Она смотрела на него непростительно долго. Учёный уже подумал оттолкнуть её, когда она ответила:

— Хорошо. Я быстро. — Она покинула лабораторию. Её память уже начала разрушаться.

Ложкин горько сглотнул, глядя, как она уходит. Но времени нет! Он бросился в дальнюю лабораторию, мысленно взывая к операционной системе. Необходимо срочно скопировать все данные. И уничтожить «Стэна». Только как это сделать?

В последнем помещении он оказался не один. Вбежав, Ложкин увидел Свету, стоявшую рядом с оружейным столом. Девушка в чёрном изящно изогнулась, подняв руки над головой, и Ложкин увидел, как потолок начинает прогибаться, продавливаемый невидимой силой. Мгновения, хрустящий грохот, и направленная с ладоней девушки мощь пробила потолок и крышу здания. Затем она посмотрела на оружие и протянула к нему руку.

— А ну не тронь, с-сука! — заорал Ложкин, бросившись вперёд и поднимая кулаки. — Именем Циолковского!..

Света подняла на него взгляд, холодно прищурилась и взмахнула в его сторону рукой. Ложкина буквально сдуло, он с силой ударился о стену и медленно сполз, зашипев от боли. Девушка коснулась оружия и исчезла. На том месте, где она только что стояла, взвился стремительный вихрь, легко подхвативший «Стэна» и вознёсший его через пробоину в потолке. По лаборатории прошёлся настоящий ураган. Гасли экраны, приборы срывались со своих мест. Что-то металлическое пролетело мимо Ложкина, больно задев его лоб. Учёный увидел, как несколько бруснично-красных капелек крови устремились вслед уходящему смерчу. Он закричал от отчаянья. Дыхание перехватило, учёный никак не мог вздохнуть. Наконец, он справился с собой и медленно поднялся. На нетвёрдых ногах Ложкин подошёл к пробоине и взглянул вверх, на беснующееся небо. Он увидел, как высоко в облаках кружились в схватке корабли дарков и лайтов. И как российские крейсеры занимают позицию на границе тропосферы.

Развернувшись, Ложкин устремился назад, к выходу на аэродром. Там наверняка должен быть какой-нибудь летающий транспорт. Свету ещё можно перехватить!

На пути в коридоре ему встретилась Ольга.

— Что происходит, Федя? — испуганно спросила она. У неё был очень взволнованный вид, она ничего не понимала.

— Потом, потом! — крикнул ей Ложкин, пробегая мимо. Его буквально вынесло из здания желание поскорее найти себе транспорт, но прямо на пороге он остановился, с ужасом глядя в небеса.

Наверху открылся ад. Тысячи дарков и лайтов роились над землёй, а полнеба заслонила собой гигантская выросшая до четырёх километров чёрная сфера. Ложкин вдруг увидел космолёт Светы — он узнал его сразу, мгновенно. «Стэн» — там, у неё. И она несла оружие своему хозяину.

— Дрянь, — не сдержал чувств Ложкин, видя, как маленькая чёрная сфера становится частью большой.

Он сплюнул. Вытер рукавом сочившийся кровью лоб и стал наблюдать за развернувшимся сражением. Дарки, осознав, что им уже не нужно прикрывать вырвавшуюся из лаборатории Свету, метнулись к своему повелителю, становясь его частью. Лайты перестроились, нанося массированные слаженные удары по гиганту, но Бессмертный словно не замечал их усилий. Крейсеры поддержали лайтов огнём. Небо окрасилось красным от вспышек орудий. Волны смертоносного излучения прошлись по пространству. Воздух заколебался, исказился рябью. Слышался нарастающий нестерпимый грохот.

И тут Главный ответил. Летавшие кругом лайты вдруг «встали» в воздухе, словно некая невероятная сила заставила их остановиться. Затем они снова начали движение, но теперь в их полёте не было свободы. Белые сферы сталкивались друг с другом. Одних притягивало к чёрному гиганту, других с силой бросало на землю. Корабли людей тоже не остались без внимания. Их потянуло вниз, безудержно, непреклонно. Чёрный великан притягивал их как рыбак, вытаскивающий сеть, полную рыбы. Крейсеры отчаянно огрызались, не причиняя Бессмертному никакого вреда.

Один крейсер, заваливаясь боком, рухнул прямо на парк. Раздался грохот и лязг, вверх взметнулось пламя. Ложкин отчётливо слышал музыку разрушения.

Корабли людей и лайтов начали взрываться изнутри. Один за другим, по цепочке. Сперва медленно, а затем всё быстрей распространялось пламя, и над головой разгорелся настоящий небесный пожар.

Учёный, в бессильной злобе наблюдавший за битвой, прислонился спиной к стене и опустился на землю. Беспощадно пылал жар, невероятный свет ослеплял, заставлял жмуриться. Фёдор был на грани обморока.

И вдруг его сознание вновь вышло за границы доступного человеку, и он увидел, как высоко над землёй движется странный корабль. Он входил в атмосферу на большой скорости, стремясь вступить в схватку. Серая сфера. Необычная, с переливающимися по поверхности сменяющими друг друга волнами бликов — красными, зелёными, синими…

— Сергей! — позвал Ложкин, вглядываясь в небеса. Огромный чёрный шар тоже почувствовал появление нового корабля и начал разворачивать скрытые орудия в его сторону. Но серая сфера ещё не вошла в фокус удара, и Бессмертный терпеливо ждал.

Ложкин вдруг понял, что серая сфера образована слиянием двух технологий — дарков и лайтов. Когда-то он сам говорил, что слияние технологий даёт нечто новое, невиданное, и теперь он надеялся, что у Сергея есть достаточно мощное оружие, чтобы получить преимущество в бою.

Внутренний голос подсказал учёному: такое оружие есть. Но его разрушительная сила огромна, и, когда Сергей нанесёт удар, вместе с колоссальной чёрной сферой исчезнет и всё, что находится рядом. Исчезнут оставшиеся корабли лайтов и крейсеры людей, исчезнет то, что осталось от парка, исчезнут институт, копии Юрковского и Оли. Исчезнет Ложкин.

Фёдор вдруг успокоился от осознания этой истины. Хорошо, подумал он, что Татаринов и Юля успели уехать. Это очень хорошо.

Серый корабль занимал позицию для атаки. Орудия Главного явно не дотягивались до него.

Ложкин в последний раз посмотрел в небеса, с трудом поднялся и уверенный, что будет услышан, решительно и громко произнёс:

— Бей!..

19 апреля — 2 мая 2011 года.

Рассказы

Мотылёк

Глава первая. Единение

Дедушка Степан выглядел моложе своих семидесяти семи лет. Среднего роста, худощавый, прямой, как струна. Короткие седые волосы разделены с левой стороны пробором. Лицо приятное, умное, без глубоких морщин. Подбородок тщательно выбрит. Глаза смотрят внимательно, оценивающе. Худые ладони сведены за спиной — жест терпеливого ожидания.

На старике были широкие — не по размеру — брюки коричневатого оттенка и белая сорочка, поверх которой небрежно накинута видавшая виды чёрная жилетка без пуговиц. На ногах старые, но не утратившие лоска лакированные туфли. Странный выбор для дачного отдыха, но кто ж с ним спорить будет?..

Степан внимательно наблюдал, как на участок через открытые железные ворота въезжает мощный золотистый «Ленд Ровер». Стоило машине остановиться, как тут же задняя дверь распахнулась и наружу выскочил десятилетний внук Степана — Витя. Шустрый, подвижный мальчуган в надетой задом наперёд кепке и с красным рюкзаком за спиной.

— Дедушка! — огласил радостный голос мальчика округу.

Степан легко, без видимых усилий оторвал внука от земли, сухо чмокнул в щёку, позволил себя обнять. Мальца он всегда берёг и ценил, возлагая на него одному ему ведомые надежды. Из умолкшей машины меж тем выбрался сын Степана, Максим, и его жена Лида. Максим одарил отца хмурым взглядом и, ничего не сказав, пошёл закрывать ворота. Лида приблизилась к старику и ласково сняла с него довольного Витю.

— Здравствуйте, — пролепетала едва слышно. — Как вы тут?

— Нормально, — сухо ответил дед Степан. — Как доехали?

— Ой, всё хорошо, спасибо. — Она выпустила из рук вырывавшегося Витю, и тот помчался в дом обживаться. Семья приехала к деду на неделю, умудрившись согласовать отпуска. — Мы в магазинчик по пути заглянули, накупили всего. Устроим посиделки на кухне. Вы же не против?

Дед Степан благосклонно кивнул и полуобернулся к дому, намекая, что хочет перекинуться несколькими словами с сыном. Лида немножко нервно посмотрела на мужа, а затем поспешила в дом за ребёнком. Своего свёкра она всегда побаивалась, хотя и не понимала почему: он никогда не повышал на неё голос.

— Ну что смотришь ужом? — поинтересовался Степан, когда Максим поравнялся с ним. Вместе они пошли по тропинке вслед за остальными. Оба худощавые, спокойные, немного мрачноватые. Максим был выше отца на голову, но всё равно почему-то казался человеком более низкого ранга. Всю свою жизнь ему приходилось гоняться за тенью отца.

— Я не хотел сюда ехать, — хмуро признался сын. — И чего тебе ударило в голову: дача-дача! Съездили бы лучше на юг, на море, отдохнули бы хоть по-человечески. Так нет, теперь придётся на грядках горбатиться!

— Не ворчи, старый дед, — усмехнулся дед Степан. — Тебе полезно вспомнить, что такое настоящая работа. Ага, не смотри так. Это тебе не бумажки в офисе перекладывать. Труд укрепляет дух и тело. Настоящий труд.

Максим только фыркнул и ничего не ответил.

Двухэтажный дом встретил их запахами протопленной печки, неструганных досок и пыльного хлама. На веранде под широким круглым столом лежал пёс по кличке Аякс. Белая швейцарская овчарка. Положив голову на скрещенные передние лапы, он внимательно рассматривал гостей, не особо радуясь их прибытию. Обладая спокойным, но гордым нравом, он подпускал к себе только хозяина, негромко порыкивая на остальных.

Витька, попытавшийся сунуться к псу, был вознаграждён только недовольным ворчанием собаки и едва успел отдёрнуть руку от злобно клацнувших зубов. Аякс не собирался его кусать — просто пугал. Парнишка оказался понятливым и больше под стол не лез.

— Устраивайтесь, дети, — потеплевшим голосом сказал дед Степан. — Обживайтесь. Если что-то нужно, зовите, помогу. Еда у нас есть, с фронтом работ ознакомлю.

Ему ответил нестройный хор заверений, что всё в порядке, они и сами управятся. Старик лишь покивал, улыбаясь, а затем бросил мимолётный взгляд в окно.

— Хорошее лето, — тихо решил он, ни к кому не обращаясь. — Правильное лето.

***

Вите было скучно. Пока мама пропалывала грядки, а папа косил траву вдоль дорожки, ведущей от дома к воротам, он облазил весь дом, повертел в руках все игрушки, изучил пыльные корешки книг в шкафу, снова попытался сунуться к Аяксу и снова потерпел неудачу. И только тогда увидел деда Степана, который упоённо устроился в лёгком тростниковом креслице под тенью большой, бесплодной яблони. Выбежав из дома, мальчик приблизился к деду. Кресло стояло на земле, лишённой травы, и немного в стороне можно было видеть, как в мелких трещинках возятся муравьи. Рассеянный солнечный свет перекатывался меж ветвей и листьев словно вода между пальцами. Над недалёкой кромкой леса поднимался голубой простор неба.

Дедушка, не замечая вставшего рядом внука, наполнил тёмную пенковую трубку табаком, чиркнул спичкой, начал раскуривать. Запыхтел, выпуская из уголка рта облачка густого серого дыма. С удовольствием затянулся, выпуская уже полновесную дымную струю.

Вите было любопытно, чем пахнет настоящий табачный дым. Мама курила сигареты с шоколадным ароматом, который мальчику нравился. Папа предпочитал сигареты посерьёзней, но и к их запаху паренёк привык. А вот дым из трубки…

Дым из трубки оказался терпким, грубым, и Витя невольно кашлянул, разгоняя дым перед собой ладошкой. Этот дым ему не понравился. Дед Степан только усмехнулся уголком рта, так и не повернувшись к внуку. Мальчик уже собирался уйти, но вдруг понял, что не может оторвать взгляд от небесной синевы. Странное необъяснимое спокойствие вдруг овладело им, заставляя пронзать взглядом даль в желании узреть то, что скрывается за ней.

Он словно бы впал в медитативный транс. Не ясно, был ли тому причиной резкий незнакомый запах табака или же просто этому способствовало душевное состояние неудовлетворённого поиска, но вскоре Витя забыл обо всём, и время перестало для него существовать.

Перед его взглядом расступилось небо, и медленно чернеющий свод усеяли звёзды. Они росли, приближаясь, вызывая трепет и восхищение своей огромностью и своим разнообразием. Одни сияли ярко, другие мерцали, будто переговариваясь друг с другом. И словно в кино Витя увидел перед своим внутренним взором незнакомые, неизведанные миры.

Бурлящие потоки лавы, заменявшие океаны, клокотали под пеленой нерассеивающегося ядовитого тумана.

Каменистые равнины, где внутри каждой скалы, каждого большого камня горел голубоватым светом огонёк слабого разума.

Плотные, видимые, осязаемые потоки воздушных течений, скользивших над туманной бездной, у которой не было поверхности, а сам воздух далеко внизу постепенно перетекал в огнённый центр мира.

Витю не покидало ощущение, что он был во всех этих мирах. Видел их сам. Путешествовал по ним в поисках неведомой цели. Но подспудно он ощущал, что не сам летит сквозь пространство всевидящим взором, а словно некая невидимая рука ведёт его, указывает путь, открывает неведомое и скрытое.

***

Неутолимый голод заставляет гусеницу посвящать всю себя поглощению. Неустанно жевать всё, до чего дотянется деформированный от непрестанного движения рот. Есть, жрать, впитывать в себя без меры, сверх возможного, наплевав на чувство заполненности и перенасыщения.

Голод сводит с ума и заставляет, безжалостно заставляет есть дальше. Пока где-то внутри не сломается нечто, что заставит измождённое и изуродованное тело начать преображать поглощённую пищу в энергию.

Энергию новой жизни.

***

— Витенька! Обедать! — зовёт мама из дома, и мальчик выпадает из транса. С удивлением оглядывается по сторонам. Движения его замедленны, словно тело, бывшее мгновенье назад невесомым, вдруг наполнилось грузом повседневности. Воздух плотный как вода. Звуки кажутся приглушёнными. Но всё возвращается в норму, стоит только столкнуться со взглядом деда Степана.

Старик смотрит пристально, жадно, будто заглядывает в самую душу. А в его серых глазах отражаются мерцающие огни далёких звёзд.

— Беги, — едва слышно прошептал дед Степан. — Мама зовёт.

И эти слова, будто приказ, которому невозможно не повиноваться, оборвал последние нити наваждения. Витя сорвался с места и устремился в дом, так до конца и не осознав, было ли виденное сном или же всё происходило на самом деле.

Интерлюдия первая. Борьба

Я ощущаю себя мотыльком в стеклянной банке. Я могу видеть мир, могу обозревать горизонты и мечтать о достижении новых высот. Но стоит только двинуться в выбранном направлении, как я ощущаю противодействие.

Невидимая стена, о которую бьёшься лбом, но не можешь пробить.

Смертельная ловушка, вырваться из которой можно лишь по неосторожности ТОГО, кто меня в эту ловушку заключил.

Эта невидимая стена, о природе которой мне неизвестно ничего, является для меня олицетворением беспощадной Судьбы. Не знаю, про прихоти ли рока или по таинственным законам вселенной, но Судьба не пускает меня дальше, к моим мечтам, к заслуженному будущему, холодной рукой закрывая прямо передо мной заветные двери. Я не понимаю, почему это происходит. У Судьбы бессмысленно что-либо просить. Её нельзя разжалобить.

От неё можно только бежать. Или бороться с ней, даже зная, что проиграешь.

Но я всё равно предпочитаю борьбу.

Глава вторая. Сдержанность

Степан просидел в кресле под яблоней до самого вечера. Лишь когда начало смеркаться, он медленно поднялся и поплёлся в дом, механически перебирая затёкшими конечностями. Вся семья уже собралась за столом на веранде. Даже пёс, набегавшись, улёгся на любимом месте, перестав обращать внимание на гостей. Витька уплетал с тарелки варёную картошку. Лида попивала кофе, с задумчивым видом глядя в окно. Максим хмуро возился с керосиновой лампой. Увидев отца, он состроил недовольную гримасу.

— И давно у тебя света нет? Всё же уплочено было! И свет, и интернет… Где это всё?

Степан рассеянно обвёл семью взглядом, затем нахмурился, закрыл глаза и с силой потёр высокий лоб тонкими холодными пальцами. Неожиданно электрическая лампочка над головой вспыхнула ослепительно ярко. Включился в соседней комнате телевизор. Вздрогнул старенький холодильник.

— Вот и свет дали, — открывая глаза, с лёгкой улыбкой проговорил старик и, больше ни на кого не глядя, направился наверх по лестнице в свою спальню.

— Чертовщина, — зло буркнул Максим, отодвигая от себя бесполезную лампу.

***

Витя очень долго не мог заснуть. Его пугал большой паук, устроившийся в самом центре паутины в верхнем углу комнаты прямо над кроватью. Большой такой паук. С длинными мохнатыми лапками в чёрно-коричневую полоску. Как-то в одной энциклопедии мальчик вычитал, что пауки для движения конечностями используют не мышцы, а изменение кровяного давления. Отвратительные, неестественные, ужасные создания!

Мальчик боялся их до жути, и хоть понимал, что паук наверху совершенно для него безвреден, но ничего не мог поделать со своим страхом. Он попытался попросить родителей, чтобы те убили паука, но папа уже спал, а мама строго погрозила сыну пальцем, сказав, что пауков убивать ни в коем случае нельзя. Витя придерживался противоположного мнения, решив, что обязательно прикончит восьминогую тварь, мешающую ему спать. Он даже вооружился шваброй, но смелости нанести удар по подлому пауку у него так и не хватило. Пришлось лечь спать, оставив на прикроватной тумбочке включённую лампу.

Через какое-то время мальчик понял, что с включённым светом заснуть не сможет и, пересилив себя, щёлкнул выключателем.

Довольно скоро его глаза привыкли к темноте, и он смог разглядеть под потолком крошечный силуэт ненавистной твари. Лунный свет проникал в комнату сквозь незанавешенное окно. Где-то в стороне пискляво звенел комар. Мальчик и паук неподвижно застыли в двух противоположных плоскостях, наблюдая друг за другом и ощущая взаимную вражду.

В какой-то момент Витя всё-таки задремал. Он пребывал в плывущем, подвешенном состоянии, пока его не отвлекло некое движение со стороны двери. В проёме показалась худощавая фигура деда Степана. Старик бесшумно скользнул по гладким половицам, дрожащим приведением приблизился к кровати и вперил во внука тяжёлый взгляд.

«Почему не спишь?» — раздался в голове мальчика голос деда.

«Паук», — указал взглядом под потолок мальчуган.

Степан глянул вверх, недобро оскалился и потянулся рукой к паутине. Рука его вдруг стала с тихим похрустыванием удлиняться, и Витя, испугавшись ещё сильнее, натянул одеяло до самых глаз. Мальчик видел, как цепкие пальцы деда сомкнулись на хрупком тельце паука и вырвали его из паутины. Затем рука старика сократилась до нормального размера.

Степан развернулся и двинулся прочь, глядя на то, как бьётся на ладони, пытаясь вырваться, пойманный паук. Витя проводил его немигающим испуганным взглядом. Ему показалось, что прямо перед тем, как выйти, дед Степан поднял руку и бросил паука себе в рот. Бесшумно задвигались челюсти.

«Спи», — раздался в голове приказ старика, и мальчик моментально провалился в глубокий сон. А поутру он так и не смог понять, приснилось ли ему то, что он увидел этой ночью, или же всё произошло наяву. Одно он мог знать точно: в паутине, раскинувшейся в верхнем углу комнаты, больше не было паука.

***

Максим увёл выгуливать Аякса на поводке. Лида возилась на кухне. Промаявшись всё утро, маленький Витя решил снова составить компанию деду, который опять уютно устроился в плетёном кресле под яблоней.

Степан, как и вчера, не глядя раскуривал трубку, думая о чём-то своём. Подошедшего внука он как будто заметил не сразу, поглощённый размышлениями.

— Как спалось? — спустя какое-то время спросил он у мальчика.

— Так себе, — честно ответил Витя. Вспомнив о событиях ночи, ему сделалось неуютно, и он уже решил уйти в дом, как вдруг голос деда остановил его.

— Погоди, — велел старик, и его приказу совершенно невозможно было противиться. — Постой немного рядом. Смотри, какое сегодня красивое небо…

Витя посмотрел. Сегодня по небу ползли рваные белые облачка, похожие на вату. Их было много, как кочек на болоте. Солнечный свет окрашивал их бока в ярко-золотистый цвет, оставляя основания тёмными.

И вновь, как и вчера, реальность поплыла перед глазами мальчика. Он думал, что снова увидит чудесные далёкие миры, но перед его внутренним взором проносились лишь картины неба.

Небо бывает разным, но почти всегда оно прекрасно, даже когда злится. Вот оно бесшумно клокочет, заставляя облака вздыматься подобно гигантской волне. А вот уже окрасилось сотнями оттенков, расслоившись в многоуровневую неповторимую конструкцию, играющую с солнечным светом.

И не сразу мальчик заметил, что на фоне величественных преображений неба он видит некое движение. Вместе со сценами играющейся высоты сменялись сцены и вполне приземлённые. Сфокусировавшись, Витя понял, что это сцены смерти. Чужими глазами он смотрел на то, как бессчётное количество самых разнообразных форм жизни умирали одно за другим, обесцвечиваясь, каменея, пронизываясь холодом.

Ни одно из этих существ не было знакомо Вите ни обликом, ни сутью. Но всякий раз, когда на влажную землю падало какое-нибудь странное вытянутое чёрное тело с толстым мясистым хвостом, тощими задними лапами и круглой головой, растущей прямо из туловища, у мальчика болезненно сжималось сердце, будто в этот миг он прощался с чем-то невыразимо знакомым, близким, понятным и родным. Предсмертная судорога неведомого существа отражалась болью в душе человека.

И величественный купол небес, многоцветным собором осенявший очередное место смерти, теперь казался отвратительным и лицемерным, а радостная палитра легкомысленных красок становилась кощунственной и лживой.

***

Насытившись, гусеница начинает готовить себя к погребению заживо. Она добровольно отрекается от всего, что знает, что видела и слышала. От всего, чему была свидетельницей. Она начинает ткать себе плотный саван, замуровывая себя в нём и отгораживаясь тем самым от всей остальной вселенной.

Её не заботит, что будет с ней дальше и насколько удачно пройдёт дальнейшая трансформация. Её могут съесть. Могут раздавить. В конце концов, она может просто задохнуться, допустив ошибку ещё на стадии пеленания.

Но в одно она верит твёрдо — и на этом держится её мир: она обязана сделать следующий шаг, уничтожив свою сущность и переплавив своё тело в огне метаморфозы, чтобы достигнуть новых, невиданных ранее высот. Только это имеет смысл. И ничто другое.

***

— Э-э-э!

Резкий, грубый голос донёсся со стороны ворот, выводя Витю из оцепенения. Мальчик потряс головой, пытаясь прийти в себя, а затем постарался высмотреть того, кто кричал. Над забором виднелись две кудрявые чёрные головы, с алчным интересом осматривавшие пространство участка. Цыгане.

— Э, хозяин! — громко крикнул один из них, уцепившись руками в железную кромку и наполовину приподнявшись над забором. — Работники нужны?

Витя испугался и обернулся к деду, ожидая увидеть его реакцию. Старик медленно и величаво повернул голову, и это движение было достойно египетского фараона: худощавого и всевластного сына бога. В глазах Степана горели, подрагивая, кроваво-красные огни.

— ПРОЧЬ! — прозвенел в воздухе громовой приказ, звонкой волной разлетевшийся в пространстве, и непрошеные гости, побледнев от ужаса, бросились бежать, не разбирая дороги.

Витя от испуга упал на землю, ощущая, как предательски дрожат коленки. Однако прошёл миг, и ощущение опасности бесследно исчезло. Схлынуло ощущение нереальности происходящего, и на мальчика взглянули насмешливо-добрые глаза старика.

— Ну чего расселся? — дружелюбно спросил дед Степан. — Вставай-ка быстрей, пока муравьи за попу не покусали!

И Витя тут же вскочил с места, торопливо отряхиваясь.

— Я домой… пойду, — неуверенно сообщил он, и, дождавшись дедушкиного кивка, растерянный и дезориентированный направился в сторону дома.

Интерлюдия вторая. Порядок

Есть те, кто верит, что все мы были кем-то созданы, и таких очень много. Я не знаю, правы ли они или ошибаются, да и не всё ли равно, если уж мы ничего не можем изменить? Но даже если действительно есть некий божественный создатель, сотворивший ВСЕХ нас, то с какой стати ему следить за нами, вмешиваться в нашу жизнь, направлять на путь или заслонять дорогу?

Архитектор проектирует здание, но он не обязан в нём жить и работать. Это здание может занять крупная фирма, где власть в своих руках будет держать строгий директор. Стоит ли рядовому сотруднику этой фирмы, получившему взыскание от шефа, обвинять в своих бедах архитектора?..

Творец, словно толстый, переполненный важностью генерал, не будет осуществлять надзор над каждым своим подчинённым — для этого найдутся другие служащие. И кто сказал, что эти другие будут к нам добры? Какая невидимая воля довлеет над каждым из нас? Кому повезёт быть обласканным Небом, а кто станет жертвой несправедливости?

Я хочу посмотреть на тех, кто вяжет узлы из моей нити судьбы. Я хочу бросить им вызов. Я не намерен больше терпеть никакого контроля над собой. Пусть почувствуют себя в моей шкуре. Пусть опустятся на самое дно — не по своей, а по моей воле. Пусть молят о спасении и тщетно ищут выход из ловушки, в которой кончается воздух времени.

Пусть ощутят всё то, что чувствует запертый в банке маленький мотылёк, мечтающий о небе.

Глава третья. Вознаграждение

Вечером, заставив папу отвлечься от ноутбука, Витя расспросил его о дедушке. Сперва Максим ворчал, не желая ничего рассказывать. Но потом поведал кое-что.

Дедушка Степан, оказывается, был человеком незаурядного ума. Школу и институт закончил экстерном и уже в пятнадцать поступил работать инженером на одно оборонное предприятие. В двадцать он уже возглавлял свою бригаду. В двадцать пять ему подчинялось целое конструкторское бюро с прилегающим заводом. В тридцать ему доверили управление всей промышленностью района. На этом, правда, карьерный рост кончился, однако, похоже, что дедушка и сам не стремился лезть выше, вполне довольный занятой нишей.

Уже после сорока он встретил маму Максима — Витину бабушку. За маленьким Максимом присматривала в основном мама. От неё же ему доставалась родительская любовь. Отец же хоть и поддерживал сына во всём, но оставался с ним строг и холоден, так что даже сейчас между Максимом и Степаном сохранились напряжённые отношения.

Своей бабушки Витя не помнил, хотя и слышал о том, что она была очень доброй. По словам папы, она пыталась как-то повлиять на дедушку. Изменить его. Почему-то папа употребил слово «спасти», хотя от чего спасти, так и не объяснил.

Надо всем этим Витя усиленно думал, когда ложился спать в отведённой ему отдельной комнате.

Страшный полосатый паук так и не вернулся в свою паутину.

***

На третий день мальчик уже без колебаний целеустремленно направился к дедушкиному креслу. Старик сидел, озабоченно вертя в руках пустую трубку, и о чём-то усиленно размышлял. Взгляд из-под полуприкрытых век остановился на недалёкой лесной кромке, маячившей из-за забора. Над горизонтом поднималась массивная, налитая темнотой туча.

— Сегодня ты опять покажешь мне странные видения? — прямо спросил старика мальчик.

— Ты о чём? — не отрываясь от размышлений, спросил дедушка.

— О видениях иных миров, — всё также уверенно проговорил Витя.

Старик хмыкнул.

— Ну и фантазёр же ты, Виктор.

Только он звал мальца Виктором. Папа звал его Витькой. Мама Витенькой. И лишь дедушка называл полным именем.

«Наши сознания почти настроились на одну волну, — прозвучал в голове паренька голос деда. — Ты увидишь то, что видел я. Я увижу то, что видел ты».

Степан наконец-то взглянул на внука, и в его глазах заплясали огоньки далёких звёзд. Реальность поплыла, снова сделалась зыбкой, дрожащей, вязкой. Подобно тому, как мясо обмякает, лишившись поддержки скелета, так и реальность утратила свою стройность, лишившись поддержки времени.

Картины из прошлого заполонили сознание мальчика. Звёзды повели перед ним свой величественный хоровод. Миры сменяли друг друга во вспышках света. До тех пор, пока не приблизился из туманной дали один-единственный, но знакомый и родной мир. Земля.

Взгляд сосредоточился на окружающем пространстве. Куб. Большой стеклянный куб, стоявший посреди обширного помещения, заполненного электроникой и химическими приборами. В самом кубе на стерилизованном полу лежало тело существа: бесцветные полотнища крыльев, обильно усеянных крупной серой пылью, мертвецки распластались по полу; тонкое тельце иссушено, из ран вытекает вязкая жидкость. На вытянутой плоской голове существа хорошо различимы жёлтые полукруглые челюсти, спазматически сжатые в последнем предсмертном усилии.

«Когда-то нас было двое».

За стеклом стоят люди в белых халатах. Молчаливо смотрят, наблюдают, ждут. Затем разворачиваются и все вместе направляются к дверям лифта. Вежливо раскланиваются, пропуская друг друга в кабинку. Последний из них, высокий черноволосый мужчина с тяжёлой челюстью и маленькими глазами, вдруг оборачивается и шепчет, глядя на то, что стало пленником куба:

— Бессмертие.

Видение обрывается новой чередой сменяющихся картин. Лица. Сотни и тысячи человеческих лиц. Старых и молодых. Испуганных и счастливых.

Калейдоскоп картин на краткое мгновение замирает, чтобы показать человека в тёмных одеждах. В глазах его стоят слёзы. Он смотрит, казалось, прямо Вите в душу. И направляет на него ружьё.

— Ты выглядишь как Йохан, — говорит он на незнакомом языке, но мальчик всё равно понимает его. — Но ты не Йохан…

Вновь череда сцен, сменявшихся быстрее, чем можно было осознать увиденное. И почти сразу новая остановка. И знакомое лицо. Тот самый человек с тяжёлой челюстью и маленькими глазами, мечтавший о бессмертии. Он нагнал свою жертву. Нашёл, отыскал, выследил. Поймал в ловушку того, кто выглядел человеком — учёным, работавшим в той самой стерильной лаборатории. Поддавшимся на потусторонний взгляд. И потерявший своё естество. Не следовало тому учёному приближаться к кубу: ведь пленнику куба не обязательно было ломиться сквозь невидимую преграду. Достаточно было лишь проникнуть в чужое сознание, пока этого никто не видел.

Слишком поздно пришло понимание. Слишком долго длилась охота. Но всё-таки человек, жаждущий приобщиться к секретам вечной жизни, загнал беглеца в угол.

Охотник на мотыльков.

Плотная пелена дождя очерчивала его силуэт.

— Больше некуда бежать, — слышится его безумный шёпот.

Яркая вспышка молнии ослепляет обоих участников сцены, и слышится дикий крик боли охотника. Молния выжигает его снаружи и изнутри.

— Всё! — вдруг услышал Витя голос дедушки. — Время настало!

***

Оболочка, бывшая лишь спрессованным из нитей коконом, напиталась соками, обросла прожилками, обрела здоровый глянец. Стала упругой и сочной, как капустный лист. С влажным похрустыванием она прогибалась, когда под её толщей начинало двигаться преобразованное тело.

Съев и переработав само себя, это тело обрело новые формы и новые способности. Сила, скорость и ум возросли многократно. Существу не терпится вырваться на свободу, чтобы опробовать новые возможности. Каждая клеточка восторженно кричала о новом.

Треснула плёнка. Потекли из трещины питательные соки. Сгорбившись, существо продавило стенки своей временной темницы, распрямляя тонкие, пока ещё бескровные крылья.

Выше и выше поднимаются крылья. Толчками, натужно, непривычно. Орудие полёта. Ключ к небесам. Солнце отражается на чешуйчатых гранях, рождая прекрасную игру немеркнущих цветов и оттенков. Словно пудрой покрытые крылья делают первые пробные взмахи. Красочный узор без грамма пигмента призывно сияет, возвещая о рождении новой формы жизни.

Мотылёк, оторвавшись от омертвевшей оболочки кокона, взлетел навстречу звёздам.

***

Витя отшатнулся, когда прямо из глаз дедушки ударили два мощных луча света. Из спазматически раскрывшегося рта на недоступной человеческому слуху сводящей с ума высоте вырвался вой, ощутимый кожей. Ощущение, будто по поверхности мозга, плавающей в океане подсознания, прошлись резкие волны, вздыбившиеся, как шерсть разъярённых кошек.

И слышался на интуитивном уровне громыхающий на всю вселенную треск лопающейся оболочки. Свет, бивший из глаз старика, становился всё ярче, затмевая свет солнца. Небо почернело, являя в свидетели сонмы звёзд. Мир застыл в ожидании явления новой, преобразившейся жизни.

Вите захотелось бежать, но парализующий ужас сковал его тело. Волны его сознания слились с такими же волнами деда, и между двумя телами словно бы перекинулся невидимый, но очень прочный мост. И по этому мосту в сторону мальчика скользнуло нечто немыслимое, небывалое, древнее и могущественное, видевшее тысячи миров и прожившее тысячи жизней. Мудрое, властное и безжалостное.

Сознание мальчика стало неплохой пищей для этого существа. Знания впитывались в бесконечно широкий слой мышления. Функции мозга одна за другой брались под беспрекословный контроль. И от того, кто когда-то был мальчиком Витей, осталась лишь внешняя форма, хранящая в себе зреющую до следующей метаморфозы бессмертную и древнюю сущность.

***

Виктор обнаружил себя лежащим на земле возле дедушкиного кресла. Двумя слабыми рывками заставил себя сесть. Огляделся. Затем медленно, ещё не до конца осознав свои силы, поднялся на ноги, привыкая к новому уровню зрения. Склонился над телом деда и на всякий случай убедился, что пульс отсутствует. Подумав, забрал из безвольных старых рук курительную трубку и спрятал её в карман.

Затем, делая всё более твёрдые и уверенные шаги, направился к дому, где сидели за столом ничего не замечавшие родители. Их примитивного зрения было недостаточно, чтобы заметить произошедшую перед домом сцену.

— Мама. Папа. — Голос мальчика ещё не окреп, но лицо выражало суровую уверенность. — Кажется, дедушка умер.

— Что ты такое говоришь?! — возмущённо воскликнула Лида, но тут же ойкнула, когда Максим сорвался с места и, оттолкнув с дороги сына, кинулся к телу отца. Лида, робко заламывая руки, бросилась следом.

Аякс, мирно лежавший под столом, поднялся на все четыре лапы и несмело, с сомнением, приблизился к мальчику.

— Всё в порядке, — сказал Виктор, протянув псу ладонь. — Это я.

Холодный собачий нос ласково уткнулся в детскую ладошку. Аякс жалобно заскулил и боязливо задёргал хвостом.

А в сверкавших торжеством глазах обернувшегося в сторону семьи Виктора блеснули в величественном взмахе золотистые крылья звёздного мотылька.

4, 15 октября 2017 года.

Нам решать

Война Богов наконец-то завершилась. Усмирён беспощадный Вулкан, побеждены его жестокие дети. Многих не досчиталось Небо: одних светлых Богов растерзали создания Тьмы, другие сами пожертвовали собой ради общей победы. И люди бились против исчадий зла, претерпев небывалые лишения.

Лежащий в руинах мир остывал, устав от пожаров. Затонул в морской пучине пронзённый небесным оружием кровавый змей Орис, сгинула в кромешном мраке отравленная посланница смерти Ликс, заточён в магическом камне собиратель душ могущественный дух Роген. Не осталось больше и других детей Вулкана, но и поныне скорбь царит в мире Богов и людей.

В мире, готовом к переменам.

***

Стены горного ущелья давили своей монументальностью. С отвесных скал временами осыпались камни, будто кто-то невидимый пытался прорваться в хранимое ущельем пространство. Зловеще гудел в вышине холодный ветер. Светлую полосу небес, стиснутую скалами, тревожили невинно-белые облака.

В ущелье раздавался ровный цокот копыт. Два всадника, отринув страх, дерзнули посетить это священное место. Впереди их ждал величественный, затерянный между каменными массивами небывалый храм светлых Богов, куда простые смертные не решались соваться. Но всадники многое повидали на только что завершившейся войне, и их отнюдь не пугали высшие силы. Наоборот, они ощущали свою сопричастность с теми великими существами, которые возвели свой храм — место соединения двух вселенных, Неба и Земли.

Гигантские, в двадцать человеческих ростов толстые колонны поддерживали треугольный фронтон храма. Ко входу вела массивная лестница — по одну её сторону ступени были сделаны под человеческий шаг, по другую под шаг Богов-великанов. Всадники спешились перед этой лестницей, восторженно разглядывая древнее сооружение.

— Дальше я не пойду, — сказал младший из них, беря под уздцы лошадей. Его звали Морис, и, не смотря на юные годы, его можно было назвать настоящим героем войны. Но война окончилась, и сейчас он был лишь верным оруженосцем.

— Я скоро, — кивнул ему спутник и начал медленное восхождение к тёмному арочному порталу.

Звали этого человека Теорих, и он запомнился многим как один из величайших воинов, не побоявшийся собственноручно сойтись в битве с детьми Вулкана. Но даже ему, сильному и необычайно выносливому человеку, почему-то с большим трудом давалось восхождение по каменным ступеням, созданным нечеловеческими руками.

Он извлёк из заплечного мешка плоский полупрозрачный камень красного цвета с грубыми необработанными краями. Вещица едва умещалась в крепкой мужской ладони и казалась необычно тяжёлой.

— Боль, тоска, усталость — это ли верные спутники триумфа? Я не ощущаю в тебе радости от того, что ты делаешь.

Эти слова возникли в голове могучего воина, но они ему не принадлежали. С ним говорил камень. Вернее, заточённый в камне дух.

— Победа строится на жертвах, — вздохнул Теорих. — И я не стыжусь скорби. Но вот закину тебя в священное место, и тогда вздохну спокойно.

— Думаешь, Богам есть дело до твоих подвигов? Ждёшь, что они оценят тебя? Не обманывай себя.

Теорих смахнул со лба капли пота и наклонился немного вперёд. Ему показалось, что воздух перед ним густеет, а одеревеневшие ноги двигались словно в воде.

— Болтай что хочешь, Роген. Война окончена. Ты проиграл.

— О, неужели? — в голосе пойманного духа послышалась усмешка. — Это не мы проиграли, отнюдь. Это вы, люди, обрекли себя на агонию. Что ты можешь знать о воле Богов? Вулкан был отнюдь не врагом вам, а спасителем. Он создал нас, своих последователей, чтобы мы очистили мир от зла и жестокости. И все те людские души, что я успел забрать, имели на себе отпечаток греха.

Теорих стиснул зубы. Он помнил смятые под ударами тёмных Богов города, обращённые в пепелища пастбища и бессчётное количество застывших в крике лиц. Обожжённые, скорчившиеся, иссушенные тела тысяч и тысяч погибших. Роген не щадил никого. В его представлении даже простая мысль о чём-то запретном уже являлась грехом. Он карал за грубость, за невнимание, за обиду. За самые естественные качества людей. И там, где шёл Роген, оставался знак смерти.

Собравшись, Теорих сделал последний шаг и оказался перед входом в храм. И сразу же схлынула куда-то потусторонняя тяжесть.

— Ты ответишь за всё, что совершил, — пообещал он камню и решительно вошёл внутрь. Поверхность камня мгновенно раскалилась, обжигая ладонь, но Теорих не выпустил своего пленника. Он знал, что должен прочувствовать каждый миг в память о долгих годах несправедливой войны. Он шёл к каменному алтарю, высящемуся в конце огромного зала.

— Довольно с нас ненависти, — проговорил герой. — Хватит навязывать нам путь. Отныне мы сами пойдём дальше, и наша цель будет прекрасной. Тьма побеждена, и мы вышли перерождёнными из этой войны. Мы вспашем и вновь засеем поля. Из руин вырастут новые города, и в них найдётся место всем. На улицах будут смеяться дети, не знающие страха. Мы построим мир, прекрасный, как песня матери, и светлый, как наши помыслы. И всё потому, что мы стали сильнее. Сильнее, несмотря на все наши потери!

Он остановился у алтаря и решительно положил красный камень на гладкую мраморную поверхность. Тут же послышался рык, полный боли. Камень задымился, вплавившись в алтарь, и его осветили лучи льющегося из-под высокого свода света.

— Наивный дурак, — донёсся полный боли и ненависти голос Рогена. — Этот храм не станет для меня вечной тюрьмой. Придёт время, когда люди осознают, насколько я был нужен им. Ты думаешь, что вы сможете обрести счастье? Нет! Теперь, когда пригляд Богов над вами ослабел, вы предоставлены самим себе. Алчность, жестокость, эгоизм и лицемерие возобладают над вами! Каждый ваш шаг будет натыкаться на преграды. Каждой мечте тысячи раз скажут «нет». Как вы будете жить, зная, что вы отныне несовершенны?..

Теорих отвернулся и медленно побрёл к выходу.

— Это нам решать, — донёсся до алтаря его твёрдый ответ.

***

Трудно поверить, что прошло пятьдесят лет. Как же быстро пролетело время! Всё ушло, как песок сквозь пальцы — молодость, здоровье, вера в себя. Уже и не осталось почти никого, кто ещё помнил те страшные дни Войны Богов. Войны, сплотившей всё человечество. И где теперь эта сплочённость?..

Теорих смотрел на свои руки и не мог поверить, что они принадлежат ему. Дряблые, слабые, с узловатыми пальцами и покрытой пятнами кожей. Лишь гладкое пятно ожога, оставленное камнем Рогена, давало понять, что руки принадлежат великому герою прошедшей эпохи. Сколько подвигов было совершено этими руками — не счесть! После войны этим умелым рукам нашлось применение: как и предсказывал тёмный дух, откуда-то появились чудовища в человеческом обличии, не помнящие ни лишений, ни отчаяния. Привыкшие брать, а не давать. Тратить, а не зарабатывать. Приказывать, а не работать.

Одно время Теориху достаточно было просто положить руку на эфес меча, чтобы безмозглые выродки отступили и не мешали жить добрым людям. Где теперь тот меч? Давно продан. Обменян на еду, которую не так-то просто добыть в мире, так и не оправившемся от последствий войны.

И что же теперь? У Теориха не было ни дома, куда он мог бы вернуться. Ни денег, которыми он мог бы распорядиться. Ни семьи, которой мог бы передать свои знания и опыт. Всё, что осталось у старого воина, это рваный бесцветный плащ, кривая клюка и длинная нечёсаная борода. Восемьдесят лет — возраст немалый, и не раз стариком овладевало желание упасть в грязную канаву и там испустить дух. Но что-то заставляло его держаться. Возможно, сила воли, а может и обещание, которое он дал когда-то старому другу и бывшему оруженосцу.

Да, Морис ещё не отправился в чертоги светлых Богов, и жизнь его сложилась не в пример удачней. Собственно, именно к нему в гости и направлялся похожий на оборванца хромой старик, в которого превратился великий воин. Воин, на которого полвека назад хотел быть похожим каждый мальчишка и мужчина.

Городок, где обосновался Морис, назывался Акрам. Неогороженное поселение с тремя улицами и прилегающими пахотными полями. Крошечный пункт на большой дороге, застывший в безвременье. Маленький узелок на нитке чужого пути.

Дом Мориса — небольшое одноэтажное строение — одновременно являлся и открытым магазином, где на прилавках лежали выращиваемые на здешних полях овощи. Теорих добрался до Акрама, когда уже стемнело. Магазинчик не работал, но в окнах горел свет. Старик порадовался, что вот-вот окажется в тепле среди добрых, знакомых до единой морщинки лиц и сможет омыть налитые усталостью ноги, весь день месившие размягчённую после дождя дорожную грязь, и вкусить тёплый домашний хлеб, сделанный с любовью и уважением. Как в старые времена.

— Кого там ещё? — раздался из-за двери ворчливый голос Мориса, когда Теорих постучал в дверь.

— Старые кости и голодный рот! — весело крикнул старик, и сразу же дверь гостеприимно распахнулась, пропуская его внутрь, туда, где было тепло и светло.

— Вот это да! — широко улыбнулся хозяин дома, обняв гостя. — Восемь лет! О, Боги, где же тебя носило! Я уж думал, что ты давно сгинул, дружище!

— Не дождёшься, — беззлобно отшутился Теорих, вдруг почувствовав, как намокли уголки глаз. Морис, конечно, постарел, однако умеренный образ жизни сказался на нём благотворно: хорошая одежда, свежая пища, мягкая постель. Ему и шестидесяти не дашь, хотя он почти ровесник гостю!

— Ну проходи, присаживайся. Илана! Накрывай на стол!

Появилась супруга Мориса, старая тихая женщина с очень добрыми глазами и мирным характером.

— Здравствуй, хозяюшка, — тут же поклонился ей бывший воин.

— Здравствуй, Теорих. Давно тебя не было, — негромко проговорила старушка, вежливо кивнув. — Сейчас воды нагрею, омою твои святые стопы.

— Я сам, что ты, что ты! — запротивился гость. — Явился без приглашения, вас ещё побеспокоил.

— Да брось, мы всегда тебе рады! — возмутился Морис.

Они ещё долго топтались на входе, разглядывая друг друга и обмениваясь ничего не значащими фразами. Затем прошли в столовую, небольшую, но уютную. Илана быстро соорудила горячий ужин, и гость на какое-то время забыл обо всём на свете, наслаждаясь вкусной едой и тёплой компанией самых близких людей на свете.

— Вид у тебя, если честно, довольно помятый, — поделился впечатлением Морис, сидевший по левую руку от гостя. — Когда ты ел последний раз?

— Не помню, — отвлекаясь от горячего супа, рассеянно ответил Теорих. — Я какое-то время постился. Кажется, сегодня утром, когда я проходил очередной посёлок, какая-то старуха вынесла мне воды…

— Утром? — удивился хозяин и только удивлённо покачал головой. — Так жить нельзя.

— Не самая тяжёлая доля, — равнодушно отмахнулся от таких заявлений Теорих. — Лучше расскажи, как ты сам поживаешь? Как дети? Внуки?

Морис поскрёб подбородок, задумчиво уставившись на столешницу.

— Да ничего, вроде. Хорошо живу. Дети все по большим городам разъехались, но обо мне, старом, не забывают. Навещают временами. Внуки растут. Все очень хорошенькие, красивые, умные. А что ещё надо?

— Пусть дадут им Боги всё лучшее, — искренне пожелал Теорих, и все присутствующие тут же осенили себе знаками светлых сил. Обычные, казалось бы, слова, много раз срывавшиеся с губ самых разных людей, в устах бывшего воина обретали особую силу и сакральность. Морис продолжал искренне верить, что его старому другу до сих пор покровительствуют Небеса.

После трапезы Илана ушла готовить для гостя отдельное ложе, а два старика остались наедине. Хоть им было о чём поговорить, но почему-то оба молчали, погружённые, казалось, в одни и те же размышления. Прошло уже пятьдесят лет с окончания Войны Богов, зло побеждено, но мир почему-то не стал лучше. И люди, страдавшие от жутких лишений, даже работая на пределе сил, так и не смогли построить совершенное будущее, о котором так все мечтали.

Почему? Что же не так? В чём кроется ошибка? Или это вовсе не в человеческих силах?..

Снаружи послышалась возня, чьи-то грубые голоса и неприятный смех. Теорих заметил, как вдруг побледнел Морис. Хозяин магазинчика сникал на глазах, вжимая голову в плечи и опуская всё ниже взгляд.

— Ты кого-то ждёшь? — сухо спросил гость, но ответа не дождался: в дверь яростно забарабанили кулаком.

— Открывай, старый козёл, время платить по счетам! — донёсся с той стороны мужской голос, не предвещавший ничего хорошего.

— Сиди, — велел Теорих Морису, хлопнув его по плечу, и сам направился к двери. Из соседней комнатки испуганно выглянула Илана, но гость взглядом попросил её молчать. Воин отодвинул задвижку и резко распахнул дверь, отчего колотивший в неё человек едва не ввалился внутрь.

— Ты кто? — удивлённо уставился он на старика.

— Не узнаёшь? — строго взглянул на него Теорих, отчего мужчина вдруг по-детски смутился. За его спиной старый воин разглядел ещё пятерых незнакомцев, облачённых в длинные плащи. У каждого на поясе висело по мечу, и лица этих людей вызывали лишь настороженность и ощущение опасности. — Вижу, вспомнил меня, Гриз. Ну, чего ты тут раскричался? Разве так ведут себя воспитанные люди? Разве этому я учил тебя?..

— Хватит, — неуверенно прервал его Гриз. — Те времена прошли, сейчас жизнь другая. И пришёл я по важному делу, так что отойди в сторону и не мешай. — Он набрался храбрости и посмотрел бывшему учителю в глаза. — А не то и тебя не пожалею.

— Да как ты смеешь, неблагодарный, мне такое говорить! — вскинулся Теорих. — Это же я подобрал тебя на улице! Делил с тобой пищу и кров! Учил боевому искусству! И вот как ты платишь мне за добро — угрозами!

— Не надо, друг, — услышал он за спиной негромкий голос Мориса. — Я и правда задолжал ему плату…

— Какую плату? — переспросил Теорих, не оборачиваясь.

— За защиту, — ответил хозяин магазина, и голос его показался незнакомым, надломленным, жалким.

Лицо Теориха помертвело. Он словно утратил опору. Что-то исчезло в его душе, как будто погас тёплый огонёк в сердце.

— Гриз, мальчик, ты что же, примкнул к этим бандитам и требуешь деньги с честных людей? Смотри мне в глаза! Отвечай!

— Я больше не мальчишка с улицы, — злобно, сквозь зубы процедил мужчина и с силой толкнул старика в плечо. — Уйди с дороги и не мешай!

Это стало последней каплей. Теорих успел услышать, как Морис крикнул «Не надо!», но уже не мог остановиться. Он сделал, как могло показаться со стороны, лёгкий отстраняющий жест ладонью, но от этого движения Гриз отлетел на пять шагов и шлёпнулся в грязь, хрипло закашлявшись и схватившись руками за помятые рёбра. Пятеро пришельцев тут же схватились за оружие, в грозном молчании двинувшись на бывшего воина. Но Теорих не чувствовал страха. Он давно не пускал в ход своё боевое мастерство, но вера в собственную правоту не позволяла сомневаться в себе. Когда-то он учил Гриза, что нужно защищать слабых и не бояться сильных. И он по-прежнему свято верил в это. На этом строился его мир.

Вооружившись своей клюкой, Теорих шагнул к бандитам. Он легко уклонился от их выпадов, показавшихся бывалому воину неловкими, и сам отвесил несколько хороших затрещин обидчикам. Они шумно двигались в темноте, оскальзываясь в грязи и поливаемые слабым дождём. Холодные капли воды стекали по волосам старика, пропитали бороду и ветхую одежду. Они лезли в глаза и рот, мешали дышать и видеть. И он вдруг с отчаянием осознал, что слабость и холод, растёкшиеся по рукам и ногам, вызваны отнюдь не погодой. Годы, беспощадные годы, оставленные за спиной и выпившие все силы, теперь отчётливо говорили о том, что из этого боя не получится выйти живым.

Теорих пропустил скользящий удар меча по плечу. Чей-то большой кулак со злобой опустился ему на затылок. Теорих дёрнулся, пытаясь отмахнуться клюкой. Он быстро выдохся, и теперь с удивлением думал, как долго он продержался, находясь в столь ничтожном состоянии. Спустя минуту после начала схватки колени старика сами подогнулись, и Теорих рухнул в грязь, беспомощно глядя снизу вверх на обступивших обидчиков. Один из них занёс меч для последнего удара.

«Вот и всё», — промелькнула отстранённая мысль в голове героя.

***

Солнце безразлично взирало с невообразимых высот на беззвучные рыдания жалкого старика. Две свежие могилы высились позади обломков сгоревшего магазинчика. Два хороших человека предстали сегодня перед светлыми Богами, но от мысли об этом было не радостно, а горько и больно. Морис, прикрывший своим телом друга и соратника и поплатившийся за это жизнью. И Илана, его жена, с отчаянным криком кинувшаяся на мечи, став свидетельницей смерти любимого мужа. Два самых близких, самых дорогих человека. Они прошли вместе длинный, тернистый путь, оборвавшийся по вине горделивого старика, отказавшегося уступать перед злом.

Теорих выжил вопреки всему. Вопреки страшному избиению и нескольким колющим ранам. Его лицо напоминало безобразное месиво. Брови налились кровью и распухли. Глаза превратились в щёлочки. Губы разбиты. Но старое, закалённое тело отчаянно сопротивлялось смерти. Природная выносливость поддерживала в нём жизнь, хотя сам Теорих мечтал лишь о том, чтобы присоединиться к друзьям на Небесах и поскорее позабыть пережитый кошмар.

Несколько человек из Акрама помогли старику закопать тела умерших друзей. Все они платили дань банде Гриза. И все сочувствовали горю Теориха. Те, кто постарше, даже узнал знаменитого воина. Молодые же поглядывали на него с отстранённой брезгливостью.

Тем же днём старик покинул городок и направился по бездорожью в ведомом одному ему направлении. Ноги стёрлись в кровь, раны загноились, взгляд помутнел. Но он продолжал идти. Он пил воду из ручьёв и канав. Он жевал мягкий, пахнущий землёй мох и облезлую, пропитанную смолой древесную кору. Плащ на нём зиял дырами. Мышцы старика обветшали, и из-под кожи отчётливо проступали кости. Но ничто не могло остановить его.

Ущелье. Древнее, грозное место, куда боялись соваться простые смертные. Скрытое в неприступных горах, оно было прибежищем высших материй.

Мощный ветер, устрашающе завывая, пытался опрокинуть ползущую по дну крошечную фигурку человека. И не мог. Воля человека была сильнее.

Всё дальше и дальше. Сто, тысяча, десять тысяч шагов. Человек неумолимо полз вперёд, одержимый своей идеей.

А вот и храм. Тот самый храм. Он совершенно не изменился за прошедшие пятьдесят лет. И всё так же тяжело взбираться по его ступеням, будто что-то мешает и подталкивает назад. Но Теорих, не помня как, всё равно оказался наверху перед входом. Только здесь он позволил себе встать и выпрямиться, чтя величие святых стен. Отдавая последние силы, он вошёл в полутёмный зал и направился к древнему алтарю.

Вместо алтаря возвышалась груда покрытых трещинами крупных мраморных обломков, среди которых светился зловещим кровавым светом потускневший от времени неогранённый камень.

— Я ждал, что ты вернёшься, — прозвучал в полутьме голос пленённого духа.

— Ждал? — равнодушно переспросил старик, тяжело усевшись рядом с обломками. — Ну и как тебе здесь?

Роген оценил его спокойствие.

— Здесь тихо. Первое время было больно, но я привык. И меня подкрепляла надежда, что ты вернёшься. Всё в этом мире возвращается к началу.

— Я мог умереть, — заметил Теорих.

— Конечно, — не стал спорить тёмный Бог. — Но пришёл бы другой Теорих — твоё наследие, твой дух, твоя новая жизнь. И неизбежное свершилось бы всё равно.

Старик хмыкнул.

— Если ты и дальше будешь нести эту чушь, я могу и передумать. Мне плевать, что ты там навоображал о собственном или моём предназначении. Все мы пережитки ушедшей эпохи. Но кое-что мне хочется вернуть из того времени.

— Что же? — с интересом спросил Роген.

— Сплочённость. Общую цель. И веру в будущее. — Теорих закрыл глаза и устало вздохнул, решаясь. Его горло мигом пересохло, и он хрипло проговорил: — Я выпущу тебя. И ты пойдёшь мстить и вершить свой суд. Ты заставишь людей вспомнить, что есть на свете что-то, что страшнее нас самих. Но дай мне слово, что ты заберёшь лишь души тех, кто по-настоящему этого заслуживает. Карай не за мелкие проступки, а по делу. И тогда ты, быть может, станешь спасением нашего мира.

— Ты готов поверить моему слову? — недоверчиво поинтересовался Роген.

— Какой же ты Бог, если твоё слово ничего не значит? — устало усмехнулся Теорих. Он извлёк камень из обломков, и тот тут же обжёг его внутренним жаром. Но человек этого словно не заметил. Он нёс его к выходу, держа перед собой, и взгляд его выражал скорбь по тем людям, которых настигнет неизбежная кара. Он знал, на что обрекает свой мир, но не видел иного пути. — Так каково же будет твоё решение? — спросил старик, отлично зная, каким будет ответ.

— Я даю тебе слово, — согласился Роген, и Теорих, не сомневаясь, разбил камень о ступени храма. Ослепительная вспышка озарила ущелье, и на миг на небе проступили звёзды. Тут же взревел ураган, загрохотали молнии, взвился ввысь могучий вихрь энергии. Роген восставал в ореоле кровавого света, радуясь обретённой свободе. В каждом его движении проявлялись непреклонность и сила. Каждое действие изменяло судьбу мироздания.

Храм Богов задрожал. Страшные трещины пошли от его основания к белоснежной крыше. Осыпались песком ступени божественной лестницы. Земля заворочалась, обращая в руины священное место. Вниз посыпались груды обломков, погребая под собой маленького старого человека. Разрушенный Храм стал для великого героя достойной могилой.

— Прощай, ты сделал свой выбор. Теперь же дело за мной.

И Роген — собиратель душ, порождение злого Вулкана — полетел на юг, к городам и странам, к людям и духам, к живым и мёртвым. Его ждал целый мир.

Мир, готовый к переменам.

20—23 июня 2017 года

Верни

Как можно этого не понимать? Как можно называть эту музыку шумом? Как можно говорить, что рок несёт зло?

Сейчас вы поймёте, что ошибались. Это волшебно!

Люди в вагоне метро невольно заозирались, пытаясь понять, откуда исходит музыка. Но рок гремел отовсюду.

Какая-то старуха брезгливо поморщилась, демонстративно сплюнув. Два молодых парня в конце вагона весело затрясли головами в такт музыке. Где-то заплакала девочка.

Пётр улыбнулся и прибавил звук в плеере.

Вот вам! Пусть музыка звучит везде! Пусть отражается в пространстве! Проникает в умы. Подавляет всё наносное. Дарит радость.

— Пусть летит она по свету, я дарю вам песню эту… — прозвучал бесцветный шёпот над самым ухом. Пётр вскинул голову, но наткнулся взглядом лишь на рекламный плакат, с которого улыбалась миловидная девушка в деловом костюме.

Протерев пальцами усталые глаза и покачав головой, Пётр поднялся и двинулся к дверям. Поезд слегка качнуло на повороте, и он начал замедляться, приближаясь к станции. За окнами промелькнули сонные прохожие, безрадостно направлявшиеся на работу. Наконец, поезд остановился, и Пётр вышел из вагона.

Музыка вышла вместе с ним.

***

Хочется, хочется оставить после себя хоть что-нибудь. Но не всем дано. И мириады жизней гаснут, исчезая навсегда, так, словно их и не было никогда. Вас не было! Никого из вас! Словно следы, заносимые песком и заливаемые водой, вы стираетесь с поверхности необъятного древнего шара, в холодном молчании прорывающегося сквозь пространство навстречу своему новому возрождению после миллиардов лет ожидания.

Следы…

От кого-то не остаётся даже их. Мелкую рыбу съест большая рыба. Букашка застынет в янтаре. Первобытный монстр отдаст свою плоть речному илу, чтобы стать камнем в музее. И через тысячу лет близорукий и весёлый археолог раскопает этот город — некогда полный жизни и движения город, — чтобы углубиться в размышления, для чего это люди использовали странные чугунные ёмкости с плоским дном и ручкой и почему у всех электроприборов есть длинный рогатый хвостик? Скелет завзятого выпивохи встанет в музее рядом со скелетом выкопанной на кладбище девочки, а само кладбище станет называться некрополем.

А ещё через пятьсот лет рядом с этими скелетами встанет сам археолог — но уже в мёртвом виде.

Кажется, люди уже преодолели некий порог, после которого им уже нельзя оставаться людьми. Хочется большего. Хочется…

Но нет. Просто некуда идти, и гомо сапиенсы начинают крутить и вертеть то, что уже имеют, выворачивая на самые немыслимые лады.

— Тэнтл, вставай.

— Дай поспать. Погоди. Ещё минутку. Одну.

…Время. Следы. Вертим на разный лад. О чём это я?..

Да. Танцы. Нет ничего глупее танцев. Бессмысленные движения в пространстве — без цели и без причины. Аплодисменты — приматы хлопают в ладоши, выражая восторг. Песни. Ничего общего с пением птиц — просто песни. Зачем писать стихи? Что такое стихи? Придёт когда-нибудь высший разум и спросит: для чего составлять слова в строчки и подстраивать строчки под рифму? А мы и сами не знаем! Просто весело! Это квест! Задание. Мы ставим себе задачу и хотим с ней справиться. Сможем, нет?

Людям стало скучно развиваться, ведь некуда больше сделать новый шаг. Толкучка, суета, выдавливание с нажитого места. Давайте придумаем что-нибудь новенькое из старенького!

— Тэнтл!

— Встаю я, встаю.

Вставать, разумеется, не хотелось. Так хорошо шла мысль. Воображение рисовало залитую светом вселенную и выпуклость планеты, на которой паразитировала жизнь. Потоки энергий соприкасались с биосферой, но мало кто замечал, как над головами проплывают призрачные сущности — могущественные и бессильные одновременно.

— Тэнтл, выпусти меня!

Наконец, Тэнтл открыл глаза. Он лежал на стене однокомнатной квартиры, подложив руки под голову. Под ним распахнутая кровать, сброшенное на пол одеяло, влажная от пота подушка. В углу пылится телевизор. Дверцы старенького шкафа распахнуты, внутри виден висевший на вешалке чёрный плащ. Под окном свалены в кучу немытые занавески. На соседней стене висит чёрно-белая карта города.

Тэнтл зашевелился. Сильные и гибкие руки протёрли помятое лицо. Затем ладони коснулись шершавой стены и отделили от неё тело. Босые ноги мягко ступили на пол.

Тэнтл выпрямился во весь свой немалый рост и глубоко вздохнул. Почесался. Ссутулился. И направился на кухню. Телевизор, мимо которого он проходил, включился сам, хоть и не был соединён с розеткой. Экран показывал рекламу. Звука не было.

— Эй, ты меня забыл! — донёсся сзади недовольный писк, но возвращаться не хотелось.

Тэнтл открыл холодильник — лампочка так и не зажглась. Впрочем, внутри и так было космически холодно. Пальцы сомкнулись на покрытой ледяной влагой бутылочке с йогуртом. Одним движением смахнул крышечку и залпом осушил содержимое.

Хорошо!

— Тэнтл, твою мать, я сейчас обоссусь!

— Да иду я…

В комнате на столике стояла высокая стеклянная банка. А в ней…

Обычный человек ничего бы в ней не увидел. Как и не услышал голоса её обитателя. Но Тэнтл не был ни обычным, ни человеком. В банке витало блекло-серое блестящее существо каплевидной формы. От непропорционально большой головы — с маленькими круглыми глазками — вниз спускался тоненький хвостик-щупальце. Широченный рот скалился в ухмылке, демонстрируя множество мелких, но острых зубов. Запросто палец оттяпает, если быть неосторожным.

Тэнтл постоял над банкой, испытывая терпение существа, и всё-таки открыл крышку, выпуская пленника на свободу. Тот лихо взмыл под потолок, покинув ненавистную банку.

— У тебя две минуты, — сказал Тэнтл.

— Пять! — улетая в сторону туалета, выкрикнуло существо.

— Но не больше.

Этого маленького поганца звали Шкрим, хотя он откликался и на другие имена. Без Шкрима в современном мире не выжить. Никак. И надо же следить, чтобы не сбежал — тварюшка свободолюбивая, хвостиком махнёт, и поминай как звали.

Когда головастик вернулся, «усевшись» на краешек банки, Тэнтл спросил:

— Есть новые сообщения?

— Есть. Хочу. — Щербатый рот растянулся в жутковатой улыбке.

— Сперва работа, потом еда, — не понял шутки Тэнтл.

— Скука… — Но под взглядом хозяина Шкрим всё-таки преисполнился серьёзности. — Вроде есть одно сообщение. Сейчас…

Он закатил глаза, словно осматривал содержимое собственной головы и надолго замолчал, считывая из эфира строки послания. Тэнтл использовал его как автоответчик для сообщений из других пространств.

— Ага, — наконец, сказало существо. — Зачитываю. Экх-тьфуй. Значится. «Внемли, ловец духовного, беда пришла в мир твой. Из темницы кошмара вырвался дух-защитник, чьи воспоминания были нами изъяты. Положение таково, что он будет искать себе хозяина-носителя в мире людей, но не будет знать, что ему делать с носителем и как использовать собственную силу. Во избежание нежелательных последствий приказываю вернуть или уничтожить. Действуй предельно осторожно. Восьмой». Типа того, — закончил Шкрим.

Тэнтл постоял в раздумьях, затем сел на кровать и обхватил голову руками.

Лучше бы сегодня вообще не просыпался, подумал он.

***

Он оставлял следы.

Поначалу Пётр просто желал. И его потаённые желания исполнялись. Но затем он начал приказывать некоему невидимому, но явно всегда присутствовавшему рядом существу, которое беспрекословно пыталось исполнить каждую прихоть хозяина. Пётр не понимал, откуда оно взялось, но не боялся строить версии одна фантастичнее другой. Постепенно он поверил в собственную уникальность и начал ощущать чувство лёгкого парения, будто весь окружающий мир становился ненастоящим, игрушечным. И эта игрушка — его и только его. Он будет делать только то, что хочет!

Появились деньги, квартира, машина. Съехал от родственников. Устроил вечеринку с друзьями. Было много пива и девчонок. Стоило только пожелать, как ему была готова отдаться каждая. Правда, когда желание касалось чьей-то воли, бывали сбои. Если девушка была отзывчивой, то и затащить её в постель не составляло труда. Но если она не хотела, тут возникали сложности. И бесплотный дух, этот ангел-хранитель, немного перегибал палку, подавляя чужую волю.

Это пугало Петра, но со временем он потерял жалость к людям. Нет, они должны подчиняться. Он тут главный. Он!

Пока его интересы не слишком широки, но вскоре он обязательно выйдет на новый уровень. Мировой уровень.

На исходе третьей недели чудес Пётр решил посетить ночной клуб. Стояла дождливая осенняя погода, слякотная, холодная, грязная. Бармен у стойки услужливо подливал коньяк в стакан молодого человека, не требуя за это денег. Под бесконечный стук и грохот электронной музыки дёргались юные и глупые тела, наслаждаясь свободой — своим пониманием свободы. Девушек было больше, чем парней, но не все из них симпатичные, не говоря уже о действительно красивых.

Пётр долго выбирал, и, наконец, остановился на миловидной блондиночке с очень приятным лицом и стройной фигурой. Отставив стакан, парень двинулся к цели.

— Хай, красотка!

— Привет!

Им приходилось почти кричать, чтобы услышать друг друга.

— Не хочешь познакомиться? — предложил молодой человек.

— Давай, — не стала отказываться она.

— Пётр.

— Света.

— Выпьем? Я угощаю.

На лице девушки отразилось сомнение.

— Пусть она согласится, — неслышно для неё сказал в пространство Пётр, и…

— Пойдём, — тут же согласилась она.

Он заказал два бокала дорогого коктейля. Пошутил о местной музыке, назвал бармена другом и намекнул, что есть свободная квартира, где можно хорошо провести время.

— Без меня, — посомневавшись, сказала Света. Поставила свой бокал, поблагодарила и, извинившись, направилась в центр зала.

Но нет, так просто тебе не уйти.

— Пусть она вернётся, — приказал Пётр и почувствовал, как потусторонний холод прошёлся по спине. Ангелу-хранителю вновь придётся ломать чужую волю. Лицо молодого человека огрубело, взгляд помрачнел, стал жёстким.

Так надо. Я так хочу.

Девушка вернулась, но не сразу. По её щекам текли слёзы. У неё был вид, словно она увидела покойника. Она заранее оплакивала свою несчастную судьбу, хотя Пётр не собирался как-то ей вредить. Просто поиграть немного. Отдохнуть. Почему нет?

— Идём, — новый приказ. Света послушно вышла вместе с ним в гардероб. Там они получили свои куртки и поспешно вышли на улицу.

Было темно. Лениво сыпались с неба снежинки. Музыка здесь почти глохла. У выхода топтались юные наркоманы, проводившие парочку пустыми недобрыми взглядами. Один из ребят хотел пойти за молодыми людьми, но эта мысль быстро покинула его, выхваченная невидимой рукой.

Пётр и Света свернули в пустынный переулок, где не горели фонари — только тусклые вывески закрывающихся магазинов. Они уселись на скамейке. Петр ждал, пока на щеках его новой подруги высохнут слёзы. Надо успокоить её. Наговорить чего-то простенького. Заставить думать о том, что всё идёт так, как надо, и не происходит ничего сверхъестественного.

— Вот он! — мерзко пискнуло что-то почти над самым ухом. Юноша испуганно вскочил и обернулся, но увидел нечто, отчего ему стало не по себе.

За скамейкой стояла высоченная двухметровая фигура человека в чёрном плаще. Длинные чёрные волосы рассыпались по плечам. Вокруг в первом снеге ни одного следа, будто мужчина опустился сверху. А на груди незнакомца под раскрытыми полами плаща зияла чернота, из которой чувствовался взгляд крошечного разума.

— Это и правда он, — спокойным голосом сказал незнакомец. Его чёрные глаза блеснули. — Долго же пришлось с тобой возиться. Ты оставил так много следов, что я едва нашёл источник…

— Слышь, псих, — недобро проговорил Пётр. — Вали-ка ты отсюда по-хорошему.

— А то что? — усмехнулся Тэнтл и шагнул ближе.

Пётр нахмурился. Было страшно, и куда-то пропала уверенность в собственной неуязвимости.

— Пусть он уйдёт, — тихо приказал он.

— Это ты кому? — продолжал ухмыляться Тэнтл, медленно обходя скамейку. — А, наверное, имеется в виду Шкрим! Слышишь, Шкрим, он хочет, чтобы ты ушёл.

— У меня ног нету! — пискнуло что-то из черноты на груди Тэнтла.

Поражённый, что ничего не произошло, Пётр истерически выкрикнул:

— Убей его! — и указал рукой на страшного незнакомца. Тэнтл остановился и хмуро прищурился.

— Зря, — сказал он.

Внезапно вспыхнули уличные фонари, залив ущелье переулка ослепительным светом. Вмиг засияли все окна. И даже в глазах Тэнтла вспыхнули холодные огоньки. Но что-то тёмное поднялось из-за спины юноши. Некая тень, поглотившая свет вокруг и ставшая от того только больше.

Тэнтл повернул голову к неподвижно сидевшей на скамейке Свете и коротко бросил:

— Уходи.

Та покорно встала и медленно поплелась дальше, ничего не видя перед собой. Им тут не нужны свидетели.

Подняв снежную пелену, тень бросилась на ловца из иного мира, чтобы уничтожить, смять, разорвать на части с неумолимостью машины. Тэнтл вскинул руки. Ладони наполнились силой, сверкнули изнутри розовым светом ногти. Снег накрыл охотника с головой. Вскрикнул испуганный Шкрим. Отступил взволнованный Пётр. Погасли фонари, окна, вывески.

Что-то на мгновение ослепительно вспыхнуло в том месте, где стоял Тэнтл, и снежный вихрь, в котором сосредоточился безликий дух исполнителя желаний, разорвался тысячью теней.

Крик — протяжный, жуткий, нечеловеческий — раздался на гране слуха. От этого крика всё холодело внутри и душа выворачивалась наизнанку. Пётр почувствовал, как тьма, обступившая его со всех сторон, необъяснимо отделяется от него, и рвётся тонкая космическая нить, связавшая двух разных и в то же время одинаково пустых существ. И он сам закричал, чувствую боль не тела, а рассудка.

— Сделано, — услышал юноша, когда очнулся и обнаружил себя лежащим на мокром от подтаявшего снега асфальте. Вяло мерцали вывески магазинов. Чёрный силуэт незнакомца высился над ним, но в чужом взгляде не было ни интереса, ни угрозы. Только покой и усталость.

— Что… это было? — еле выдавил из себя ничего не понимающий Пётр.

— Я забрал твоего паразита. — Тэнтл оттряхнул плащ от снега и повернулся, чтобы уйти. — Теперь за исполнение своих желаний тебе придётся отвечать самому.

От этих слов перехватило дыхание.

Как?! А деньги? Девушки? Беззаботная жизнь? Ведь придётся платить за квартиру. Надо будет где-то добывать средства на пропитание. Опять же, пообещал друзьям устроить новую пирушку. На что? Ведь так мало надо для счастья… И так много!

— Стой! — крикнул Пётр вслед удаляющемуся человеку. — Стой! Верни!

Верни мне моего ангела, странный человек из ниоткуда. Но Тэнтл уже исчез в ночной темноте.

***

Если есть кнопка, хочется на неё нажать. Если есть оружие, хочется им воспользоваться. Если есть сила, хочется её применить.

Зачем чем-то обладать, если этим не пользоваться? Просто держать на всякий случай? А как быть с желаниями, которые ограничены лишь фантазией творца? Где граница, переступив через которую человек потеряет ощущение реальности? Но ведь и деньги, если их много, лишают чувства реальности, внушают ложную безопасность, прививают вседозволенность, вальяжность, беззаботность. Богатство обидно тает от щедрости и бессильно чахнет от скупости. Выходит, лучше бежать от всего, от всех сил, от всех возможностей, чтобы ни в коем случае не оказаться перед выбором приобрести или лишиться? Но в чём тогда будет заключаться жизнь и можно ли будет такое существование назвать жизнью?

Храня в сердце смелость, холод, решимость, принимать решения и делать новые шаги по тому пути, который выбирает для нас жизнь. Оставляя следы…

Следы, стираемые беспощадным временем.

— Интересно, как там тот парнишка? — хихикнул Шкрим, выбравшись из банки и любуясь своим отражением в зеркале.

— Он мёртв, — глухо сказал лежавший на кровати Тэнтл. Его лицо закрывала раскрытая книга.

— Да? — недоверчиво обернулся головастик. — Откуда знаешь? А, впрочем, не важно.

Состроил сам себе рожицу и улыбнулся вместе с отражением.

— Он изначально был мёртв, — неожиданно проговорил Тэнтл тихим голосом, в котором послышалась неприятная хрипота. — Его никогда не было. И не осталось ни одного следа, который намекнул бы на его существование.

— Если только не считать могильного столба, — тявкнул Шкрим, вырывая хозяина из раздумий. Тэнтл откинул книгу и недовольно посмотрел на питомца.

— Вечно ты всё испортишь, — буркнул он.

— Мы сердимся? — нагло ухмыльнулось существо.

— Лучше глянь, нет ли новых сообщений, — хозяин быстро приходил в себя.

— Не хочу, — сразу поскучнел Шкрим. Он бы с большим удовольствием поел, чем снова окунулся в ментальную сферу своего восприимчивого разума. Но всё-таки сдался и болезненно закатил глаза. — А, да. Есть что-то! — сказал он, приободрившись. — Зачитываю, значится…

Демон полез на стену…

23 октября 2012 года.

Орфей

Стоило только на миг отвлечься от необъятных, не имеющих границ просторов Сети, и Максим вспомнил, каково это — быть человеком. Простым человеком, который любуется близкой женщиной. Казалось бы, такая простейшая малость, однако ТАМ, в Сети, теряют значение и чувства, и мысли, и даже сама человечность теряет смысл. Чужой и одновременно родной мир, знакомый практически с рождения. И единственное, что позволяло Максиму ощущать себя настоящим, это присутствие в его жизни другого человека: беспредельно далёкого в своей непостижимости и в то же время неудержимо близкого.

Алиса колдовала перед робо-кухней, улыбаясь каким-то далёким мыслям. Её мечтательный вид делал Максима соучастником чего-то неведомого, вселенского, но ощутимо родного. Тело девушки скрывала длинная — на несколько размеров больше — футболка голубого цвета. Тонкая ткань при каждом повороте невесомо обнимала плоть, повторяя изгибы идеальной спины и талии. Прямые рыжие волосы были заплетены в толстую косу, символически окрашенную на кончике в белый цвет.

Пискнул серебристо-серый монолит чайника. Заворковал кухонный комбайн, бравируя функциями. Нагревшиеся ячейки плиты послушно разъехались, меняя строй и принимая на себя плоскость металлического подноса. Цифры на чёрном стеклянном циферблате горели матово-зелёным светом.

— Сегодня будет что-то особенное? — спросил Максим, терпеливо восседая за столом и вдыхая божественные ароматы готовящейся пищи. Время от времени он бросал короткие взгляды на широкий экран телевизора, беззвучно передававшего вести недели.

Алиса словно очнулась и мельком глянула на мужчину.

— А ты разве забыл? — удивилась она.

— По-видимому, — стушевался Максим. — А о чём?

— Ну вот, — обиженно надула губки девушка. — Я так старалась. А ты…

Мужчина поднялся с места, приблизился к любимой и ласково обнял за плечи.

— Хватит дуться. А то укушу.

Девушка хихикнула и чмокнула Максима в щёку.

— Ты и правда не помнишь? — спросила она и, правильно оценив его взгляд, пояснила: — Сегодня же три года, как мы вместе!

— Разве? А в прошлом году, кстати, мы не отмечали…

— Это тебе так кажется, что не отмечали. — Алиса деловито стряхнула с его плеча несуществующие пылинки. — Мы тогда и в театр сходили, и в ресторане очень даже приятно посидели.

— Я думал, мы это просто так, без повода, — задумчиво сказал Максим, припоминая, что в тот раз даже не скупился на большой букет цветов. И с чего, спрашивается? Видимо, тогда он был более внимателен к ненавязчивым намёкам. — Так что? Сегодня тоже куда-то идём? Или отметим в уютной домашней обстановке?

Вместо ответа девушка наградила его красноречивым поцелуем.

Три года — немалый срок. Особенно для людей, познакомившихся в Сети, где всё непостоянно и недолговечно.

— Подожди немного, я скоро закончу, — кивнула Алиса в сторону плиты, и Максим послушно уселся на место. Сделал телевизор погромче. Прислушался.

По ящику опять сообщали об очередном теракте, совершённом в столичном отделении крупного банка.

— «…Все преступники обезврежены. По предварительным данным они являлись жертвами кибер-взлома. К сожалению, их память не удалось разблокировать, и полиция пока не может определить личности нападавших, — уныло вещала бледная, хотя и симпатичная дикторша. — Ответственность за атаку уже взяла на себя организация „Кибер-Хадж“, разместив на сайте банка своё заявление…»

Неправдоподобно далёкие дрязги внешнего мира.

Дальше Максим не слушал. Немного побарабанил пальцами по столешнице. Снова приглушил в телевизоре звук.

— Лисёнок, ты ведь завтра в банк собиралась?

— Уху, — утвердительно мурлыкнула Алиса.

— До выходных не подождёшь? Вместе сходим, — предложил мужчина, осторожно хватаясь за дразняще раскачивающийся кончик косы.

Девушка обернулась и шутливым взмахом деревянной лопатки освободила косу из плена.

— Ты слишком много смотришь телевизор, — с тёплой улыбкой сказала она.

— Да я его вообще почти не смотрю! Просто мало ли…

— А ты не думай о плохом, — посоветовала Алиса. — И всё будет хорошо.

— Ну-ну, — скептично хмыкнул Максим. И добавил: — Я тебе на всякий случай свой софт установлю. Какая-никакая, а защита.

Девушка бросила лопатку в раковину, снизила жар над плитой и с деловым видом уселась мужчине на колени. Длинная голубая футболка на ней задралась, демонстрируя стройные ноги.

— Параноик ты мой, — ласково чмокнула она Максима в щёку, отчего тот сразу расслабился. — Самый заботливый параноик!

— Уж какой есть, — промямлил мужчина, но тут же посерьёзнел. — А софт всё-таки установи. Я прошу. Мне так спокойней будет.

Она легонько стукнула его кулачком в грудь и, смешно насупившись, потребовала:

— Сегодня ты должен забыть обо всём. Иначе обижусь.

В силу её угрозы верилось с трудом, но обещания всегда легче давать, чем исполнять.

— Хорошо, — легко согласился Максим.

Но этот день он запомнил навсегда.

***

Ровное спокойное дыхание. Застыли показания приборов. На подоконнике поблёскивают в лучах солнца цветы: от букета веет влагой и прохладой.

Максим скукожился в кресле, глядя красными воспалёнными глазами на ту, без кого его жизнь не имела смысла.

Вот же она! Мирно лежит в кровати. Всё в ней привычно: и россыпь веснушек, и безмятежность лица, и лёгкий, невесомый румянец цвета небесной зари. Она рядом — только руку протянуть. Она жива — и это внушало бы радость, если бы не одно «но»…

Она не проснётся. Не откроет глаза. Не заговорит. Не улыбнётся в ответ.

Максим винил в этом себя. Винил и проклинал. Ведь мог же уговорить её не ходить в этот дурацкий банк! Как знал, что что-то случится!

В тот день, когда Алиса оказалась в здании банка, в её киберсознании сработал триггер взлома. Откуда он там взялся — уже другой вопрос. Может, кто-то видел девушку, когда она в прошлый раз посещала банк, и подсуетился с программой взлома. А может, Алиса просто проболталась о своих делах где-нибудь стоя в очереди в магазине. Это не важно. Она лишь случайная жертва — одна из нескольких десятков. Только, в отличие от тех несчастных, у Алисы была установлена защита от взлома. Хорошая защита — Максим сам над ней работал, а уж он-то в этом толк понимал. Да только и программу взлома писал явно не дилетант. Вот и сошлись две равные силы. Да так сошлись, что наглухо отрубили доступ киберсознания девушки к телу.

Когда человек в Сети, он уязвим. Считается, что существует три типа сознания: подсознание, сознание и киберсознание. Ну, ладно, есть ещё надсознание, но оно пока для человека недостижимо. И если некто оперирует с миром через киберсознание, его тело управляется инстинктами и рефлексами. Взломанный кибермозг позволяет нарушителю делать с человеком страшные вещи: редактировать личность, подменять воспоминания, задавать приоритеты.

Конечно, знания и память никуда из мозга не денутся: электроника не может изменить конфигурацию синапсов. Но может создать новое киберсознание взамен старого.

На тех, кто подвергся кибервзлому, страшно смотреть. Они не узнают родных, не помнят своего настоящего имени. И всеми силами пытаются сделать то, что приказал им взломщик.

С Алисой получилось иначе. Её киберсознание оказалось заблокированным в Сети, и пока кибермозг его не признает, её тело будет оставаться в коме. А чтобы признать, надо открыть доступ к основному порту данных. Увы, программа взлома надёжно укоренилась в кибермозге, так что Максиму пока не удалось её нейтрализовать.

Сам кибермозг — всего лишь крошечный имплантат, расположенный в затылочной части черепа. Его можно изъять. Можно заменить. Но если сделать это, личность Алисы изменится. Без старого киберсознания ей придётся заново учиться управлять своим телом. На это уйдут годы, может, даже десятилетия. Её телу нужен сигнал извне, чтобы начать правильно функционировать, и послать этот сигнал искусственно вряд ли получится.

Максим поднялся с кресла и легонько коснулся руки девушки.

— Держись, — беззвучно прошептал он и направился к выходу из палаты. Скоро придут её родители, а он не мог спокойно смотреть им в глаза. Осознание собственного бессилия давило неподъёмным грузом, лишая желания жить.

Первые несколько дней после случившегося Максим не мог заснуть. Он просто отказывался верить в происходящее. Всё в доме напоминало о той, кого он вдруг потерял. Не шумела навороченная робо-кухня, лишившись хозяйки. Одиноко стояла любимая кружка Алисы. Повсюду её вещи: одежда, зубная щётка, расчёска. Нигде в доме Максим не мог укрыться от её призрака.

Впервые за несколько лет он напился. Спал редко: либо в больнице, сидя в кресле, либо в транспорте, пока ехал с работы. Домой решил не возвращаться. Нашёл по объявлению паскудное местечко вроде общежития. Спал на нижней койке двухъярусной кровати с ещё тремя соседями.

Он опустился на самое дно, но именно там он хотя бы мог наскрести в себе силы для дальнейшего существования.

Ночью его мучили кошмары. Он ворочался, часто просыпался. Сосед на верхней койке гундосо похрапывал. За стенкой слышался чей-то злой спор.

С утра начиналось движение. Двери в коридор не существовало, и каждый раз Максим наблюдал одну и ту же картину: по коридору шёл длинноухий пёс, уткнув нос в глубокую миску и двигая её дальше, вылизывая дно.

В соседней комнате два азиата, переругиваясь, пытались отобрать друг у друга единственную карту для входа в виртуальность. К их крикам прибавлялся собачий лай и храп сони сверху.

Сумасшедший дом. Странная реальность, в которой существуют те, кого устраивает такой порядок вещей.

Отстояв очередь в ванную, Максим умывался, меланхолично брился и, наспех собравшись, отправлялся на работу.

Вагончик монорельсовой дороги битком набит народом. Максим еле протиснулся к окну. С тихим мерным гулом поезд несётся через очнувшийся от спячки город. Мчатся по автострадам машины. Толкаются на улицах прохожие. Жизнь, оттряхнув пыль, пытается прорасти среди мёртвых громад многоэтажек, изуродованных бесполезной рекламой. Очень похоже на суету в Сети, где внимание рассеивается среди бесконечных массивов данных.

На периферии зрения мелькнул рыжий хвостик с белой кисточкой. Максим вздрогнул, но не обернулся. Это видение преследовало его уже не первый день. Он знал, если оглянуться, то оно исчезнет подобно недостижимому миражу.

Он стоял в толпе, до боли сжимая руками поручень, а лисий хвост мелькал где-то рядом, дразня и призывая повернуть голову. Мужчина зажмурился, пытаясь дышать глубоко.

Наконец, он вырвался из поезда на свежий воздух. Людской поток тут же подхватил его и потащил по грязным улицам. Многоголосый гомон, шуршанье тысяч шагов, многослойный гул многомиллионника слились в единый, мощный звук, в котором можно было раствориться и исчезнуть.

Максим добрёл до офисной высотки. Его внесло в двери, протащило по холлу и всосало в лифтовый гроб. Десять пассажиров плавно начали возноситься к своим офисам. Остановка: двое выходят. Ещё остановка: минус трое.

И так до тех пор, пока Максим не остался один. Но ощущение чужого присутствия не покинуло его. Наоборот, боковое зрение снова уловило знакомый силуэт в голубой футболке и ореоле рыжих волос.

Капельки пота стекали по напряжённому лбу мужчины. Нижняя челюсть мелко подрагивала. Время замедлилось. Лифт, казалось, никогда не доедет до нужного этажа.

Динь! Двери открываются.

Максим вылетел в коридор и быстро добрался до своего рабочего места — офисной ячейки, затерянной среди одинаковых секторов в огромном шумном зале. Мысленно приказал включиться компьютеру. Скинул пиджак на вешалку. Уселся, ослабив душивший галстук.

По тонкому монитору поползли строчки вводных данных. Зашуршали вентиляторы. Пошла отладка соединения с Сетью.

Взгляд Максима был устремлён в чёрную поверхность экрана, а выше, над кромкой, зрение уже ловило мелькнувший силуэт, подвижный и стройный. Стук сердца бил молотком по черепу. Все остальные звуки погасли. Воздух с трудом прорывался в лёгкие.

Не выдержав, Максим поднял глаза, но мигом видение развеялось, и взгляд пронзил пространство рабочего зала.

«Не смотри на меня!» — потребовал знакомый женский голос в сознании, и Максим обхватил голову руками.

Теперь уже не осталось никаких сомнений. Он сходил с ума.

***

В клубе громыхала неразборчивая музыка, под которую плотной массой колыхалась разношёрстная молодёжь. Темноту разрезали в безумном припадке лучи лазеров. Пол ощутимо вибрировал от невыносимых электронных басов. В воздухе стояла кисловатая смесь из запахов пота и пролитого пива.

Максим не без труда протолкался к длиннющей барной стойке и постучал по плечу сидевшего на высоком табурете завсегдатая. Тот обернулся, открыв взгляду широкое лицо, зачёсанные назад длинные чёрные волосы и казавшиеся несуразными в царившем мраке солнцезащитные очки. Искренне улыбнулся, демонстрируя неровный оскал.

— Макс, братишка, молодец, что заглянул! Тусовка в самом разгаре!

Максим уселся рядом на свободный табурет, вдруг обнаружив у себя в руке бутылку пива. С сомнением глянул на друга. Звали завсегдатая Алексеем, но для своих он был известен под ником Колба. Или Колба-Скин. Не потому, что симпатизировал скинам, а просто из любви к колбасе.

— Лёх, я сегодня пить не буду, — перекрикивая музыку, сообщил Максим, отодвигая бутылку.

— Чего? — не расслышал Колба и показал пальцем себе на затылок. — Врубай закрытый канал, пароль — три семёрки.

Максим кивнул и, нырнув киберсознанием в Сеть, быстро отыскал персональные каналы связи, доступные в этом сомнительном заведении. Ввёл пароль. Дождался отклика.

— Я сегодня пить не буду, — повторил Максим, не открывая рта.

— А чего так? — спросил Алексей. — Ты себя в зеркале-то видел? Тебе сам Бог велел! Давай, не тушуйся, хлебни для настроения.

— Тошнит меня от всего.

Колба немного приспустил очки, которые на самом деле были оснащены инфракрасными сенсорами, и взглянул на друга кристально-синими глазами с маркировкой крупной компании.

— Ты, никак, помирать собрался?

Максим не стал отвечать, заказав у бармена дорогущий стакан холодного апельсинового сока.

— Давай, рассказывай, что задумал, — не отставал настойчивый собеседник.

— Да вот, решил в войнушку поиграть. Против «Кибер-Хаджа».

Алексей чуть не свалился со стула.

— Братишка, ты совсем рехнулся? Там серьёзные ребята, порешают и не поморщатся.

— Мне терять нечего, — меланхолично ответил Максим. И пояснил: — Мне не вскрыть их код, а без него Алису не вернуть.

Колба надвинул очки на переносицу, пожевав челюстями. Задумчиво глянул на бутылку в своей руке и, посомневавшись, отодвинул её в сторону.

— Я так понимаю, без моей помощи не стравишься?

— Не знаю. С тобой надёжней будет, но если откажешься, я пойму.

— Чёрт! Ну ты и засранец! — Алексей сокрушённо покачал головой. — Знаешь ведь, что не откажусь. — Он спрыгнул с табурета, с удовольствием потянулся, чувствуя, как оживают затёкшие колени. — И с чего начнём, братишка?

Максим тоже поднялся. Быстро допил обжигающе холодный сок. Поморщился. На Колбу он мог положиться как на себя. Они друг друга ещё со школы знали. Но у Алёхи хотя бы есть боевой опыт: слово-паразит «братишка» он как раз в армии подцепил.

— Меня как-то пытались завербовать в «Кибер-Хадж», — начал рассказывать Максим. — Якобы им очень нужны такие хакеры, как я. Разумеется, я их послал. Да и не хакаю давно. А вот телефончик вербовщика остался. Ну, и план таков: звоню, назначаю встречу, трясём падлу, выходим на ближайшего исполнителя и выуживаем у него код.

Алексей скривился.

— Дерьмо твой план. — И видя, как вопросительно приподнялась бровь собеседника, пояснил: — Вербовщики — мелкие сошки, через них никого не найти. Они всего лишь подставные фальшивки. Если уж и идти на риск, то надо ловить рыбу покрупнее.

— Ещё бы знать, где ловить, — покачал головой Максим. — Если уж власти бессильны против них, то… Сам понимаешь, ищут пожарные, ищет милиция.

— А вот не спеши, — осадил его Колба. — Ты, похоже, давненько не тёрся в наших кругах. Многого не знаешь. Так я тебя просвещу…

— Ой, пардон! — вдруг возник на закрытом канале чей-то посторонний сигнал. — Не знал, что тут кто-то общается! У вас такой пароль простенький…

— Пошли-ка отсюда, — махнул в сторону выхода Колба, и Максим поспешил за ним.

Улица встретила их вечерним сумраком и прохладой. Здесь можно было разговаривать и без подключения к Сети.

— О чём ты там хотел меня просветить? — бредя по улице рядом с другом, спросил Максим.

Колба не торопился с ответом. Он с задумчивым видом полез во внутренний карман куртки, достал сигареты, зажигалку. Закурил.

— Уверен, что тебе это надо? — на всякий случай поинтересовался он.

— Если только ты знаешь другой способ достать исходный код программы взлома «Кибер-Хаджа».

Алексей хмыкнул.

— Тогда, действительно, всё хреново. В общем, ты помнишь сходку хакеров на Охте пятнадцать лет назад?

— Ну?

Максим помнил. Ему, тогда ещё шестнадцатилетнему хакеру, выпала возможность встретиться с такими же умельцами, как и он сам. Четыре дня на Охте компьютерный люд активно знакомился друг с другом, обсуждая программные новинки и способы их взлома. Хорошее было время.

— Если помнишь, был там такой парень под ником Варан.

— Помню, конечно. Один из лучших там был.

— Ну вот он и есть глава «Кибер-Хаджа», — закончил Колба, и Максим ошарашенно остановился.

Ему вспомнился улыбчивый белобрысый парень, походя расправлявшийся с самыми сложными защитными программами. Всегда весёлый, очень общительный, полный позитива. Внешне слабый, но крайне целеустремлённый. И вот он возглавляет одну из самых сильных террористических группировок в истории Сети?..

— Охренеть, — только и нашёл, что сказать Максим. Алексей молча выпустил облако горького дыма, давая другу время переварить услышанное. Наконец, Максим спросил: — Как его найти?

— Тут извиняй, братан. У меня его контактов нет. Но я знаю того, у кого должны быть.

— И у кого же?

— А помнишь, кто организовал ту самую сходку на Охте?

Максим прекрасно помнил. И прозвище организатора сорвалось с губ вместе с едкой иронией.

— Шериф.

***

Шериф выглядел заметно старше своих лет. Ему ещё не было и пятидесяти, а седина уже обильно тронула его волосы. Высокий лоб расчертили грубые морщины. Глаза глубоко впали. Тело исхудало.

Он сидел на скамейке в небольшом дворике. Прямая осанка, старый костюм, необычная неподвижность. И только глаза оценивали происходящее вокруг.

Взгляд старого хакера пристально следил за небольшим мальчиком-андроидом, вокруг которого вился настоящий щенок. Собачка тявкала и игриво припадала на передние лапы, не понимая, что перед ней не настоящий человек, а удалённо управляемая кукла.

— Я не очень понял твою историю, — сухим надменным голосом сказал Шериф сидевшему рядом Максиму. — Как бы то ни было, я не вижу причин, по которым должен помочь тебе.

— То есть, ты одобряешь деятельность «Кибер-Хаджа»? — сдерживая злость, спросил Максим.

— Это мальчишеская возня, — отмахнулся Шериф. — Когда-нибудь повзрослеют и сами угомонятся. — Подумал и уточнил: — Если доживут хотя бы до моих лет.

— Да плевать мне на них. Мне мою девушку спасать надо.

— Я её не знаю. А раз так, то, считай, её и нет вовсе.

Максим сжал кулаки, но не дал волю чувствам, каждую секунду помня о том, что только его собеседник может помочь найти Варана.

— У тебя всегда были проблемы с логикой. Странно для хакера.

— Логика — бесполезная иллюзия, — бесцветно проговорил Шериф. — Всего лишь поле для словоблудия. Советую тебе отбросить всё иллюзорное, хотя после этого вокруг почти не останется ничего настоящего. Даже Сеть, в которой мы проводим большую часть жизни, не имеет реального воплощения. Она находится вне материальной вселенной, а это вряд ли можно назвать существованием.

— Сеть обеспечивает существование нашей цивилизации. Разве этого мало, чтобы быть важной?

Шериф скривил тонкий рот.

— Демагогия. Поиск важности в неважном. Поиск нужного в ненужном. Мир намного проще, а все условности мы создаём себе сами. Ты говоришь, что не можешь жить без своей женщины. Но сейчас ты противоречишь своим же словам. Ты жив. Но отчаянно лезешь на территорию, с которой вполне можешь не вернуться живым. Это безрассудно. Пожалей то, что имеешь. Цени свою жизнь.

— Любовь частенько толкает людей на безрассудства, — возразил Максим.

Шериф хмыкнул.

— Любовь — это всего лишь результат химических реакций, протекающих в твоём организме. Ты же взрослый мальчик. Пора перестать верить в сказки.

— А твоя личность — это всего лишь комбинация синапсов в твоём мозгу. Но это не значит, что у тебя нет личности. И если уж любовь сопровождают химические процессы в организме, это лишь доказывает, что она есть, но никак не наоборот.

— Звучит не слишком убедительно, — произнёс Шериф. — Хотя что-то в этом есть.

Максим вздохнул.

— Чего ты хочешь, старый болтун? Как мне убедить тебя, что я не уйду без того, что мне нужно?

— Ты куда-то торопишься? Время тоже иллюзорно. Ты спешишь решать ничего не значащие проблемы, вместо того, чтобы просто отдаться течению и обрести себя настоящего. Всё остальное просто странная суета, от которой нет никакого толка.

— Я смотрю, электроника окончательно выжгла тебе мозги, — свирепея, сказал Максим.

— Что мне твоя злоба? Я давно уже отринул всё суетное. Во мне нет страха ни перед тобой, ни перед будущим, ни перед смертью. Страх — это тоже иллюзия.

Максим поднялся со скамьи.

— Я напрасно трачу с тобой время, — проговорил он и сосредоточился на андроиде. Взлом чужой системы контроля занял считанные мгновения. А затем искусственный мальчик шагнул к щенку и цепко схватил его за шкирку. Щенок жалобно взвыл, пытаясь вырваться из стального захвата.

— Отпусти его! — повысив голос, потребовал Шериф.

— Зачем? Он же тоже не настоящий и не имеет никакого значения?

— Садистская тварь, — выругался старый хакер и попытался вернуть контроль над андроидом. Тщетно. Базовый блок программ, припасённый Максимом, был намного совершенней. — Хорошо! — сдался Шериф. — Получай, что хотел!

В киберсознании Максима появился адрес, по которому можно было найти главаря «Кибер-Хаджа».

— Благодарю, — кивнул Максим и вернул старику управление над андроидом. — Так бы сразу.

Он развернулся и направился прочь со двора, переполняемый раздражением и одновременно надеждой. А старый хакер, провожая его взглядом искусственных, чипованных глаз, вдруг негромко и сухо произнёс ник, под которым был когда-то известен его недавний собеседник.

— Ультиматум.

***

По указанному адресу нашлось небольшое, но стильное кафе китайской кухни под названием «Бамбуковая роща». Максим несколько раз обошёл вокруг здания, но ничего подозрительного не заметил. Наверное, стоило отправиться туда вместе с Лёхой.

Колба деликатно постоял в сторонке, когда Максим выпытывал адрес у Шерифа, готовый, если что, прикрыть. И после долго уговаривал друга не ходить в «Рощу» в одиночку.

— Обязательно звякни мне, как соберёшься. Один не суйся. А то я тебя знаю.

— Не боись, позвоню, — не моргнув глазом, соврал Максим. Он считал, что Алексей помог ему уже тем, что просто направил на нужный путь. Теперь подвергать старого друга опасности Максим посчитал излишним.

Долго не сомневаясь, он вошёл в кафе и уселся за свободный столик. Мельком огляделся. В углу о чём-то разговаривали трое дюжих парней: они привлекали внимание в первую очередь. Ещё один столик занимала пара: по-видимому, муж и жена. Эти спокойно обедали, ничего не замечая вокруг. Напротив выхода сидел какой-то старик, сосредоточенно наворачивавший двумя палочками сытное блюдо.

И ни одного китайца, что примечательно.

К Максиму приблизилась официантка азиатской наружности. Положила перед ним меню.

— Добро пожаловать, — улыбаясь, сказала она. — Как только вы будете готовы сделать заказ, позвоните в колокольчик.

— Спасибо. Я, вообще-то, здесь кое-кого ищу.

Девушка, уже собравшаяся уходить, заинтересованно застыла.

— Мне нужен Варан.

Официантка изобразила нервную улыбку.

— Простите, но мы такого не подаём.

— Я про человека, а не про еду. — Максим пристально смотрел на девушку, отмечая мельчайшие детали. Мысленно он давно уже активировал весь пакет сканирующих программ, и теперь наблюдал за происходящим из всех местных видеокамер, чувствовал, где находятся точки выхода в Сеть, просматривал информационные каналы, проходящие через здание. Ему не надо было оборачиваться, чтобы увидеть, как трое крепких ребят встали из-за стола и, не сговариваясь, оккупировали главный выход из кафе.

— Я не совсем понимаю… — попыталась выдать девушка жалкую попытку уйти от неприятной темы, но Максим её уже не слушал, аккуратно взламывая её киберсознание. Да, на такие фокусы способны не только умельцы из «Кибер-Хаджа».

— Позови Варана, — приказал хакер, и официантка, вдруг вздрогнув, послушно кивнула и нетвёрдым шагом направилась к служебным помещениям.

Кажется, любовная парочка и старик заметили, что в кафе что-то идёт не так, и поспешили покинуть помещение. Трое здоровяков им не препятствовали. Атмосфера явно накалялась.

Ожидание тянулось неожиданно долго. Почти полчаса Максим переглядывался с воинственно сопевшей троицей, но никто ничего не предпринимал. Наконец, самый высокий из незнакомцев, нетерпеливо перебиравший в руке чётки, вальяжно приблизился к столу, за которым сидел одинокий гость, и нагло поинтересовался:

— Слышь, ты кто такой?

— Ультиматум, — назвал Максим свой старый никнейм, про себя надеясь, что Варану это о чём-нибудь да скажет.

— Что ещё за… — начал было здоровяк, но осёкся, очевидно, получив какую-то информацию по Сети. — И чё ты здесь забыл?

— Я ищу Варана, — спокойно разъяснил гость.

— А кто тебе сказал, что он здесь?

— Птичка напела.

Верзиле ответ явно не понравился. Он красноречиво переглянулся со своими приятелями, а затем приглашающе кивнул Максиму.

— Ну пойдём… Ультиматум.

И двинулся в сторону служебного входа. Дважды приглашать не пришлось: Максим неторопливо направился следом. Двое других братков пристроились за спиной.

Недружной компанией они прошли через кухню, где Максим заметил сидевшую в сторонке официантку, напряжённо державшуюся за голову и смотрящую в одну точку. Затем преодолели склад и вышли на внутренний двор, узкой полосой тянущийся меж двух невысоких домов. По правую руку виднелась помойка. Слева был въезд для грузовых машин, сейчас закрытый металлическими створками. С неба накрапывал холодный мелкий дождик.

Хоть Максим и следил за своими конвоирами через внешние камеры слежения, но удар в спину всё-таки пропустил. Резкая боль в боку, сильный толчок, и вот уже мужчина корчится на мокром асфальте, а над ним нависают трое верзил. Попытался привстать, но тут же получил тяжёлым ботинком по лицу.

— Козлы, — зажимая сочащийся кровью нос, прогундосил Максим. И нанёс свой удар, только не физический, а виртуальный. Давно уже прошли те времена, когда для программирования требовались руки. Ныне для этого достаточно и мысли. Вот только эта связь обратная — электроника тоже может влиять на мысль. И кибермозг, когда-то казавшийся великим благом для человечества, одновременно являлся и коварной ловушкой, из которой почти невозможно вырваться.

Максим переживал лишь о том, хватит ли ему сил, знаний и реакции взломать сразу трёх человек, но те оказались не самыми достойными противниками на виртуальном ринге. Прошло всего несколько мгновений, и вот уже три здоровых парня отчаянно начали мутузить друг друга, начисто позабыв про распластанную под ногами жертву.

Задать новую цель. Послать команду. Наслаждаться эффектом.

Всё просто.

Мужчина поднялся и отошёл в сторону, наблюдая за быстро затихавшей омерзительной дракой. Парни скоро выдохлись, разбив себе лица в кровь, и сами повалились кто куда: один упал посреди двора, другой неловко сел на чёрный пакет с мусором, третий прилёг у стены.

— Козлы, — уже беззлобно повторил Максим, доставая из кармана платок и приложив его над верхней губой.

— Впечатляет, — послышался откуда-то со стороны одобрительный мужской голос. Максим резко обернулся и сразу же узнал неведомо откуда взявшегося наблюдателя.

— Давно не виделись, Варан.

— Давненько, — кивнул высокий светловолосый человек, стоявший у грузового выезда, спрятав руки в карманах чёрной куртки. — Ты хотел меня видеть? Вот он я.

— Во всей красе, — хмыкнул Максим. Указал взглядом на поверженных мордоворотов. — Это было обязательно?

— Нет. Но это решал не я. Так что же ты хотел? Побыстрее, у меня не так много свободного времени.

Максим высморкался кровью. Сплюнул тягучую слюну, ощущая щемящую боль в переносице. Всем своим видом он давал понять, что ему глубоко безразличны чужие проблемы. Своих хватало.

— Мне нужен исходный код программы взлома, которую использует «Кибер-Хадж».

Его собеседник удивлённо приподнял бровь.

— Зачем?

— Моя девушка пострадала от этой программы, и теперь её киберсознание заблокировано в Сети, а без него её тело принимает от мозга только самые простейшие сигналы.

— Сочувствую, — помрачнел Варан. — Но, вообще, это нетипичная реакция на мой вирус. Если только он не синхронизировался с какой-то защитой. — В его глазах блеснул огонёк интереса. — Полагаю, это твоя защитная программа блокировала атаку, верно?

— Моя, — не стал отнекиваться Максим. — Так ты предоставишь мне код?

Собеседник не спешил отвечать, и Максим внутренне напрягся.

— Может быть, — наконец, произнёс Варан. — Это не для распространения, как ты понимаешь. И если ты донесёшь на меня, кому не следует, то…

— Об этом не беспокойся.

— Как скажешь. Хакер хакера не выдаст. Хотя ты, вроде, уже отошёл от дел. Но всё-таки меня сейчас больше интересует твоя защита. Ты ведь прикрыл своё кибесознание, когда пришёл в это кафе?

— Хочешь на мне проверить свою игрушку?

— Может быть. А ты против?

Ответить Максим не успел. Земля ушла из-под ног. Показалось, что плоскость мира промялась вниз, и мужчина словно провалился в чёрный круглый колодец. Его потянуло затылком в черноту. Тело объял жар от противоречивых приказов, шедших от мозга. Под кожей заворочались, будто черви, расслоившиеся мышцы, и плевать, что это была всего лишь иллюзия — накрывшая волна боли была самой настоящей. Захотелось взвыть, но вместо крика из горла вырвался лишь слабый стон. Под черепушкой как будто что-то забулькало, оставляя на стенках запёкшийся налёт.

Перед глазами прошла череда странных, почти реальных видений.

Огромный зал, где под грохочущую электронную музыку извиваются и трясутся молодые тела. За барной стойкой потягивал пиво Алёха. Максим подошёл к нему, собираясь похлопать по плечу, но тут его внимание привлёк один танцующий силуэт — рыжеволосый, в голубой футболке. Он развернулся, но видение тут же сменилось…

Теперь он сидел на скамейке рядом со старым хакером, известным миру как Шериф. На освещённом солнцем маленьком дворе резвится и играет щенок, который вьётся вокруг улыбающейся Алисы. Шериф прячет скупую ухмылку и перехватывает управление девушкой. Та раскидывает руки и падает на зелёную траву, проваливаясь и исчезая…

Словно рывок — новая сцена. Алиса идёт босиком через небольшое кафе, устроенное в китайском стиле. Проходит через кухню, легонько касаясь плеча онемевшей официантки, и ту отпускает сковывающее напряжение. Затем девушка выходит во двор, видит странный провал параболического колодца и смело ныряет в него, протягивая руки к тому, кто уже почти отчаялся вырваться из западни…

Сознание возвращалось неохотно. Перед глазами всё плыло.

— Давай, Макс! Приходи в себя! Грёбаный ты идиот, сказал же, чтоб позвонил!

Максим не сразу узнал голос Колбы.

— Лёх, ты? — еле ворочая языком, спросил Максим.

— Нет, блин, твоя тёща! На хрена ж ты один сюда попёр, кретин?!

Тряхнув головой, Максим, наконец, собрался с мыслями и поспешил оценить обстановку. Он лежал посреди всё того же двора позади китайского кафе. Неподалёку валялись трое верзил, которых он вырубил ранее.

Варан сидел у дальней стены, держась за здоровенный фингал под левым глазом.

— А где Алиса? — всё ещё не отойдя от недавних видений, спросил Максим, завертев головой.

— Да ты себе, похоже, совсем мозги прожёг! — продолжал шипеть постепенно успокаивающийся Алексей. — Я, конечно, знал, что ты не пользуешься технической поддержкой для обработки данных, но что ты пустил весь поток для обработки прямо через собственный мозг — это, блин, полный кабздец!

— Так быстрее. Мозг быстрее электроники, — прозвучало вялое оправдание.

— Да плевать на все преимущества, если мозги сгорят! — Колба помог другу подняться и повернулся к Варану. — Я так понимаю, наш добрый друг отказался предоставить тебе то, что ты просил.

— Именно, — подходя к Варану, сказал Максим. Хакер оторвал руку от лица и посмотрел снизу вверх.

— Я не отказывался. Но ты же понимаешь, в мире нет ничего бесплатного. Впрочем, я получил всё, что хотел. Данные о твоей защите уже загружены на мой сервер, и, должен признать, это весьма ценные данные. Так что мы в расчёте. Код, который ты так искал, загружен в твоё киберсознание. Пользуйся на здоровье.

Он улыбнулся, демонстрируя дырку от выбитого зуба.

— Заигрался ты с виртуальностью, Витя, — назвал его настоящим именем Максим. — Пора бы уже взрослеть. — Бросил через плечо: — Пойдём-ка отсюда.

Колба встретил это предложение с явным одобрением.

***

Звякнул замок, и отворилась дверь в старый и вроде бы привычный мир. Алиса, держа Максима за руку, затянула его в квартиру. Мужчина болезненно озирался, словно не веря, что всё это происходит наяву. Он в буквальном смысле одичал в отрыве от цивилизованной жизни. Озверел, огрубел душой, стал раздражителен и недоверчив. И из этого состояния пыталась его вывести та, ради которой Максим готов был рискнуть всем, что у него есть. Правда, последнее обстоятельство немного забылось, пока мужчина, поставив на кон свою жизнь, лез в логово тьмы, гоня всё самое лучшее, что есть внутри, оставляя лишь злость и безжалостность.

— Ты как будто сам не свой, — тихо сказала девушка, закрыв за ним дверь. Помогла раздеться — мужчина ощущал себя опустошённым и обессиленным. Затем скрылась в ванной, приводя себя в порядок после больницы. Она тоже немного изменилась. Исхудала, побледнела. Но не утратила присутствия духа.

Максим прошёлся на кухню, опустился на любимый стул, упал головой на сложенные на столе руки. Кажется, даже задремал.

Очнулся он оттого, что ласковые женские ладони опустились на его плечи.

— Ты сегодня завтракал?

В ответ равнодушное мычание.

— Сейчас придумаю что-нибудь, — сказала Алиса и поцеловала мужчину в щёку.

Загудела робо-кухня, забурлил заполненный до носика чайник, защёлкал услужливый комбайн. Алиса, посвежевшая, живая, суетилась у плиты, и любимая голубая футболка нежно обнимала её фигуру. Раскачивалась в такт её движениям длинная коса с окрашенным в белый цвет кончиком. Подобно маятнику этот белый хвостик гипнотизировал Максима, и мужчина осторожно ухватился за него. Девушка остановилась, но не обернулась.

— Ты ведь не исчезнешь? — спросил Максим, заметив, как рука, держащая косу, дрожит.

Девушка покачала головой.

— Я же только вернулась. Вот ещё — исчезать! Лучше приготовлю тебе что-нибудь особенное.

— Быть с тобой — уже что-то особенное, Лисёнок.

— Конечно, — усмехнулась Алиса. — Без меня — совсем не то.

Максим улыбнулся в ответ.

— Это точно.

10—19 марта 2016 года

Почему гаснут фонари?

*

Он крепко зажмурился, дожидаясь, когда исчезнут мутные светлые пятна, затуманившие взгляд. Сухие пальцы легли на усталые веки. Тихий вздох потонул в пространстве комнаты.

Боже, когда же кончится…

Но вот под веками наконец-то воцарилась темнота, и Степан Макарович медленно открыл глаза. Зрение вернулось к нему не сразу, и перед взором постепенно возникла покрытая толстым ковром с «мишками» стена, косые ярусы полок в углу, заставленные горшками с комнатной флорой, и глянцево-чёрный корпус плоского телевизора, сейчас выключенного.

Отчего-то онемела шея. В животе ощущалась давящая пустота. Ладонь старика опустилась по лицу, прошуршав по небритому подбородку, и по привычке остановилась напротив сердца. Но тут же отправилась на подлокотник кресла, едва только Степан Макарович вернул себе самообладание.

Нет, так решительно нельзя! Хоть сам на кладбище отправляйся! Рано! Нечего тут раскисать по любому поводу.

— Ну-ка, что там у нас по ящику…

Называть плоский телевизор ящиком, пожалуй, было шиком. Юным этого не понять. А там, окончательно портя настроение, шла какая-то мерзкая реклама. Молодой взлохмаченный по современной моде парень в яркой пятнистой рубашке нагло пытался что-то втолковать несмышлёным телезрителям.

— Быстрый завтрак «Ламни» поможет вам обрести силу и уверенность! — вещал молодой пижон. — Хрустящие подушечки с молоком и какао не содержат красителей и консервантов. Отличный вкус и экономия времени! Зачем мучиться с утра, не зная, что приготовить на завтрак, если завтрак можно приготовить всего за минуту?! В каждой упаковке вас ждёт специальный сюрприз: скидочный купон на любую покупку в нашем магазине! А три купона умножают вашу скидку в пять раз! Спешите! Торопитесь! Время собирать «Ламни»! — И далее приятный женский голос нежно пропел: — Быстро, недорого, вкусно, полезно! Завтрак питательный, завтрак чудесный!..

Степан Макарович выключил телевизор и отшвырнул пульт на журнальный столик.

Убожество! Глупость! Экономить время на завтраке — зачем? Куда все так спешат? Что за срочные дела у всех этих маленьких надутых от важности людей?

Надо Володьке позвонить. Вот уж у кого всегда отличное настроение. Где этот пропащий телефон?..

Почти минуту в трубке слышались однотонные гудки, и Степан Макарович уже собирался сбросить вызов, но в последний момент всё-таки дождался ответа.

— У аппарата, — пробасил на том конце Владимир Александрович. Немолодой уже мужик, хотя и младше Степана Макаровича.

— Привет, это я.

— Добрый, — поздоровался в своей обычной манере Володя. — Чем порадуешь?

— Да вот, думал, ты мне что-нибудь расскажешь, — смутился старик.

— Ах, вот как. Знаешь, а заходи-ка ты ко мне. Сможешь?

Степан Макарович засомневался.

— Попробую.

— Ну, вот и славно. Правда, я тут не один…

— Так может я тогда не…

— Ничего-ничего, я тебе всегда рад!

— Так я зайду? — попытался внести ясность старик.

— Ага! Давай, жду!

И Владимир повесил трубку. Вот и весь разговор.

Идти, не идти? А, и правда, чего бы не сходить? Ноги пока ходят, ехать тут минут пятнадцать, если с автобусом повезёт. Поеду!

Степан отложил телефон, подумал о том, что сейчас придётся вставать, и устало вздохнул. Потеребил небритый подбородок, мельком взглянул на пальцы — длинные, тонкие и в молодости красивые, а сейчас узловатые, с иссушенной покрытой редкими пятнами кожей.

— М-да, — лаконично покритиковал он себя. В этот момент из коридора донёсся звук возни. Это сын, Саша, куда-то опять засобирался. И куда его несёт в такую-то рань? Впрочем, какая разница?

— Хлеба купи! — стариковский голос отца настиг молодого парня у зеркала. Тот не ответил. Степан медленно поднялся с кресла, нашарил под собой тапочки и выглянул в коридор. — Слышишь? — Сашка крутился у зеркала, и старик тут же напрягся. — О, да мы напудриваемся. Опять к своим мальчикам собрался? Жопой перед ними трясти будешь, а?

— Папа!.. — в голосе сына слышна привычная укоризна.

— А что папа?! Ах, простите меня, господин товарищ меньшист, ежели обидел чем. Ох, кто бы знал, что из тебя вырастет…

— Я ничего плохого не сделал, — настаивал Саша. Красивый ведь юноша, все девки заглядывались, а он…

— Уж конечно, ты не делал, — распалялся Степан Макарович. — Спермосос! Гомосек!

Что и говорить, геев старик презирал, но никак не мог ожидать, что его сын, родная кровь, примкнёт к враждебному лагерю. О, времена, о, нравы! Куда катится этот сраный мир?

— Ну, хватит, — обиделся Сашка. Очень по-женски обиделся, надо заметить. — Я ухожу.

— И катись! Хоть навсегда проваливай, позорище! Чтоб ты вирус какой подхватил, слышишь, ты! — Последние слова разбились о захлопнувшуюся дверь.

Старик привалился к косяку и схватился за сердце, но больше от усталости, как бы по привычке, чем от боли. А надо же к Володьке зайти, да. Таблеточку выпить, и бегом. Сейчас…

Отдышусь. Ещё минуту…

Сейчас…

*

Весеннее утро встретило сумраком и холодом. Безжизненно застыли казавшиеся чёрными деревья, под которыми на снегу оставлены были собачьи метки. Подтаявшие сугробы потемнели и покосились, под ногами чавкала слякоть. Ещё горели фонари. Редкие машины прогревались у подъездов, отравляя воздух.

Степан Макарович шёл вдоль дома и смотрел себе под ноги. Осеннее коричневое пальто было узковато, но от холода, слава Богу, спасало. Дорогие ботинки заляпались талым снегом, перемешанным с солью. Толстый оранжевый шарф колюче сдавливал горло. С крыш и балконов капали тающие сосульки.

Внезапно фонарь, под которым прошёлся старик, перестал гореть. Всегда так: именно когда Степан проходил мимо, тот почему-то гас, будто предвещая что-то нехорошее и тёмное.

«Папа, а почему гаснут фонари?»

Детский, доверчивый голос. Вопрос выплыл из памяти неожиданно. Когда Сашка ещё маленьким был, они шли вместе по вечернему городу, держась за руки. И тогда один фонарь вот точно так же погас.

«Значит, кого-то в эту секунду не стало», — задумчиво ответил Степан, сказав первое, что пришло на ум. Сын не стал переспрашивать. Вероятно, он уже и забыл об этом. А старик почему-то вспомнил.

Кого-то не стало? Да нет. Чушь, конечно. Хотя, возможно, что-то в этом есть.

Он зашёл в аптеку, думая купить что-нибудь от печени, но, постояв немного у витрины, так ни на что и не решился и двинулся дальше. В магазине взял пачку печенья и дешёвый коньяк. Сунул кассирше крупную купюру, мельком оглядевшись в поисках чего-нибудь занимательного, но в этот ранний час народу почти не было, да и от вида кассирши откровенно тянуло в сон.

— У вас мелочи не будет? — вдруг вывела она его из раздумий. Покопавшись в кармане пальто, Степан Макарович высыпал ей на ладошку горсть монет.

— Спасибо, что без сдачи! — пересчитав, сказала женщина.

— Это случайность, — тихо буркнул старик, забирая пакет с покупками.

На остановке его поджидала новая неприятность. Какой-то молоденький хмырь узнал его и попытался завести разговор.

— Матвеев? Степан Макарович?

Старик ему не ответил, демонстративно отвернувшись. Что ему нужно? Автограф? Жизненная мудрость? Ох, знал бы, к чему ведёт знаменитость, никогда бы не полез книжки писать.

Да, был такой опыт. Книги, статьи. В кино даже снялся один раз — Володька пригласил. Тогда, лет тридцать-сорок назад это было в радость. Успех, признание, уважение. Много поклонников. Поклонниц…

Да и позже ещё как-то не так было противно. Повстречал тогда Свету — Сашкину будущую мать. Она хоть и была заметно моложе, но втюрилась в него по уши. А Степан сам всё испортил. Была бы сейчас какая-никакая семья. Уют в доме. А теперь что? Старость, сын педераст, звонки с ехидными просьбами интервью от сомнительных газет. И это — предел?..

— Простите, — не унимался молодой нахал. — Я журналист, газета «Свежие известия».

«И что?»

— Не люблю журналистов, — полуобернулся к нему старик. — В статьях врёте, всюду нос суёте. Чужим грязным бельем трясёте перед всем миром. И почему-то у всех, как профессиональная черта, пошлый юмор. Нормальных среди вас раз-два и обчёлся. А среди молодых и подавно нет.

— Ваше право, конечно, хотя я и не согласен, — вежливо улыбнулся нахал. — Но я по другому делу. Я, если честно, тоже пишу. Помаленьку. И, если вас не затруднит… Эээ…

Ага, ищет пути, хочет куда-то пробиться. Ну-ну. Удачи.

— Не хочу. Давно бросил это дело.

— Может, сделаете исключение? — не сдавался журналюга. — Знаю, вы не общительны, но, возможно, пришло время пойти навстречу людям?..

«Вот достал!»

— Чтобы время пришло, нужно, чтобы оно сперва ушло, — недовольно заворчал Степан Макарович и запрыгнул в подъехавший автобус. К счастью, журналист за ним не пошёл. Ждал другого, видимо. И то хорошо. Иш, въедливый какой, откуда только такие берутся?

А ведь и сам был когда-то таким…

*

— Ох ты, какой хмурый, — добродушно пробасил Владимир Александрович, стоя на пороге и придерживая приоткрытую дверь. — Что это с тобой такое? Плохо? Хорошо? Не выспался?

— Всё вместе, — буркнул Степан Макарович, проталкиваясь внутрь.

Володя закрыл за ним дверь. Он возвышался над стариком подобно утёсу. Большой, массивный, широкоплечий, немного даже грузный. В обязательном махровом халате. Потёмкин! Шаляпин! Настоящий русский мужик.

Да и характером вполне себе великан. Самоуверенный, порой грозный, временами гениальный. Он из тех странных людей, которые всюду видят фаллические символы: башни, ракеты, полицейские дубинки. Автор скандальных романов «Проникновение» и «Король ночи». Именно Володьке принадлежали такие известные фразы, как «Мир? Война? Биатлон?» и «Струна порвалась? К изжоге!». Актёр, снялся в шести фильмах. Играл в театре. Преподавал. В общем, мировой мужик.

— С чем пожаловал? А, коньячок-с. Одобряю. Ты проходи пока, знакомься. Я сейчас.

Повесив пальто, разувшись и надев мягкие до вязкости тапочки, Степан Макарович медленно прошаркал в холл. Объёмное помещение занимали тяжёлые даже на вид шкафы, три огромных дивана, низкий и просторный стол, разбросанные подушки. На диване у окна в вальяжной позе положив голову под локоть возлежала нимфа неземной красоты, тоже в одном халатике, длинноногая и стройная. Под растерянным взглядом старика она покинула своё ложе и смутилась в ответ.

— Здрасти, — нежно пискнула она.

— Здравствуйте. — Степан Макарович слегка поклонился и поцеловал даме ручку. — Позвольте представиться. Степан. Можно Стёпа.

— Оксана, — раскраснелась тронутая внезапным вниманием девушка. Эх, Володька, немолодой ведь уже козёл, а всё кутит с гимназисточками. — Присаживайтесь!

Она раскидала несколько подушек с соседнего дивана и сделала приглашающий жест рукой. Степан Макарович с благодарностью приземлился на указанное место.

Вернулся Владимир с бутылкой и тремя рюмками. Плюхнулся на диванчик напротив. Прищурено посмотрел на большую и яркую люстру. Переглянулся с Оксаной.

— Стёп, а ты не голодный? Завтракал сегодня? Картошку с курочкой будешь?

— Не откажусь.

Хозяин дома только кивнул своей подруге, и та понимающе поспешила на кухню.

— Я там это… Печенье, — замямлил старик, но Володя только махнул рукой.

— Да брось ты, какое печенье! Давай, рассказывай лучше, как сам? Как сын?

— Ох, — тяжело вздохнул Степан и вперил взгляд в занавешенное окно. — Надоела уже эта херомундия. Сам-то чего? — Он кивнул в ту сторону, где скрылась Оксана. — Сколько можно?

— У нас всё серьёзно! — заверил Владимир, сделав успокаивающий жест ладонью. — Умница, красавица. Талантливая.

— За яркой внешностью редко скрывается яркая личность, — поучительно выдал его собеседник. — Уж какое серьёзно? Разные вы.

— Разность бывает разная, — не сдавался хозяин. — Есть разности, которые притягивают друг друга, а есть такие, которые отталкивают.

— Угу. А возраст? Лет тридцать, небось, разницы? Если не больше.

— Ну до чего же ты скучный, Стёпа! Нудить сюда пришёл? На-ка вот, выпей лучше.

Володька разлил по рюмкам коньяк и первым приложился к стопке. Степан Макарович сделал осторожный глоток и отставил рюмочку обратно. Стало как будто немножко теплее.

Вернулась Оксана и поставила перед друзьями дымящиеся тарелки горячей снеди.

— Какая же ты у меня умница, Маша! — пошутил Володя и властным жестом усадил подругу рядом с собой.

Поели, выпили, закусили. Повздыхали о жизни, вспомнили юность. И незаметно ушла куда-то тоска, ушло разочарование. Не стало обиды. Хорошо, если у человека есть друзья. Так бы и сидели, наверное, весь день, да только Володя всё-таки человек несвободный, занятой. И понимая, что посиделки близятся к финалу, Степан Макарович засобирался сам.

Постояли на кухне у окна, покурили, помолчали.

— Пойду, пожалуй, — решил старик.

— Давай. Звони, заглядывай. Всегда тебе рад.

— Непременно.

Одевшись, Степан тепло пожал руку друга и вышел из квартиры. Решил не вызывать лифт. Третий этаж, и так спуститься можно. Почему-то хотелось подвигаться, доказать себе, что жалость к себе — это возрастное, это не достойно внимания.

На последнем пролёте Степан Макарович чуть не столкнулся с другим стариком. И оба вдруг напряжённо замерли, изучая друг друга. Этот второй был худым, высоким. В молодости, наверно, в баскетбол играл. У этих суставы особенно болят в таком-то возрасте. Очень пышная и абсолютно седая кудрявая борода. Такая же пышная шевелюра, накрытая старомодной шляпой. А вот взгляд серьёзный, живой, как у молодого. Видать, бойкий очень человек.

Обойдя его бочком, Степан Макарович выскользнул из подъезда и, съедаемый нехорошим предчувствием, поспешил к остановке.

*

Ник встал, вперив взгляд в Матвеева. Тот тоже не отводил пристального взгляда. Долго в гляделки играть будем? Что же делать? Тут его шлёпнуть? Такая удача — двух зайцев в один день. Но пока буду разбираться с Боевым, кто-нибудь найдёт тело… этого…

Шум подымется. Менты прибудут. А этот старпёр, похоже, что-то уже заподозрил.

Степан Макарович бочком протиснулся мимо Ника и, провожаемый внимательными глазами убийцы, выскользнул на улицу. Понял он хоть, что перед ним был не старик?

Хватит промедлений, пора возвращаться к плану.

Ник вызвал лифт и поднялся на третий этаж. Без промедлений позвонил в нужную дверь и приготовился ждать, внутренне напрягшись. Дверь распахнулась на удивление быстро.

— Стёп, забыл чего?.. Оу. — Владимир Александрович оглядел новое лицо и нахмурился. — Вы кто?

— Здравствуйте, — тихо, едва слышно сказал ему незнакомец. Снял шляпу, приложил к груди. — Боев Владимир? Я от Бориса Егоровича. Он вам разве не позвонил?

— Мне никто не звонил. Вам чего?

— Да я, понимаете, вот по какому вопросу. Мне подсказали, что вы можете помочь напечататься…

Владимир по-новому взглянул на гостя и искренне усмехнулся.

— Папаша, и вы туда же? — Он почесал задумчиво подбородок и решился. — Ну ладно. Заходите, что ли.

Ник благодарно кивнул и вошёл.

— Разувайтесь.

— Можно я пальто не буду снимать? Расстегну только…

Хозяин благодушно кивнул. Ник расстегнул пальто, обнажив покрытое толстым свитером брюхо, вошёл в холл, кивнул оказавшейся там девушке и сел на свободное место.

Следом за ним вошёл и Владимир, сел напротив гостя. Улыбнулся девушке.

— Представляешь, — сказал он ей, — Егорыч ко мне уже стариков присылает! Всем я нужен! Всем! И это радует, на самом деле. Радость моя, тебя не радует моя радость?

Оксана не успела ответить. Она встретилась взглядом с глазами незнакомца, и внезапно почувствовала тревожный холодок в животе.

— Может, кофе? — говорил меж тем Владимир. — Окси, сбегай, свари нам по кружечке.

Девушка кивнула и молча вышла из холла. Гость проводил её внимательным взглядом и повернулся к хозяину.

— Ой, Егорыч, Егорыч. Мог же предупредить! — сокрушался Владимир Александрович. — Вот же поразительный паразит!

— Ну что вы! — вступился Ник за человека, которого никогда не видел. — Совершенно безобидный мужчина…

— Безобидный? Очень даже обидный! Но ближе к делу. Что у вас, папаша?

— О, всего лишь сущая безделица.

— Только учтите, я не читаю трудов, в названии которых есть слова «Сага» и «Хроники» и которые начинаются со слова «он».

Ник скрыл ухмылку, извлёк из внутреннего кармана небольшой конверт и протянул через стол хозяину. Тот взял конверт, раскрыл, вытянул бумагу. Близоруко вгляделся в текст. И неподвижно замер, застыл, боясь пошевелиться.

«Я на свободе, Вова. Уже и не ждал, да? А вот пришло времечко вспомнить былые обиды и расквитаться. Пришло тебе время сдохнуть, мразь!..»

Дальше Владимир читал бегло, боясь поднять взгляд на человека, пришедшего его убить. Да, было лет восемнадцать назад одно тёмное дело. Они со Стёпкой провели журналистское расследование и смогли упечь за решётку одного премерзкого типа. Васнецов его фамилия. Вадим Евгеньевич. Ворюга в законе. Посадили, порадовались и забыли. А он вот пишет, что вышел. И не забыл, сука. Вон, подпись внизу стоит размашистая. Фамилия у ублюдка гордая. И этот сидит напротив. Следит. Глаз не спускает. То-то пальто не стал снимать. Замочит и свалит, тут дел на минуту…

Оксанку жалко…

Они начали двигаться одновременно. Ник уже нащупывал в кармане пистолет, когда Владимир схватился руками за край стола и резко дёрнул вверх. Силищей он обладал изрядной, и гостя вмиг придавило столешницей. Но, оттолкнувшись ногами, Ник смог наполовину высунуться над преградой и сделал выстрел в сторону резко сместившегося Боева. Промахнуться в эту тушу было трудно.

Владимир грузно упал, но не умер сразу, скорчившись на полу.

— Оксана!!! — хрипло заорал он, приподняв голову. Лицо его перекосилось от боли. — Спасайся!

Ник подскочил и сделал выстрел в голову. Глушитель не погасил звук до конца, но соседи всё равно ничего не услышат.

Отвернувшись от тела, Ник направился на кухню, где и застал перепуганную и оцепеневшую от ужаса девушку. Она боялась сделать шаг, и убивать её было даже жалко. На её счёт распоряжений никаких не было. Денег за её жизнь не заплатят. Настоящую внешность Ника она в этом маскараде всё равно не распознает. Так может и ну её?..

Выстрел в упор прервал ещё одну жизнь. Ник посмотрел в мёртвые глаза девушки, а затем вернулся в комнату и забрал письмо. Снова двинулся на кухню — сжигать улику. Вообще, Васнецов этот жирный слишком уж помешался на эффектах. Возмечтал о мести, бурдюк убогий. «Письмо лично в руки вручишь. И проследи, чтобы прочёл до конца». Ага. А то, что Ник тут своей жопой рисковать должен, это никого и не касается.

Письмо сгорело в пламени газовой плиты, и от этого огня вспыхнули занавески, скатерть, обои. Сжечь тут всё на хрен!

Закончив своё чёрное дело, Ник покинул квартиру, плотно притворив за собой дверь.

*

ОН ПРЕСЛЕДОВАЛ ЕГО. НЕ ОТСТАВАЛ. СЛЕДИЛ.

Парик и борода давно потонули в случайно урне, и Ник петлял по темнеющим улицам. Он шёл, но ему казалось, что кто-то следит за каждым его шагом. Смерть шла по пятам. Неодушевлённое зло наваливалось темнотою. Прикрывалось тьмой.

Дело сделал. Убил. Боева и его бабу. Остался ещё Матвеев, но этим можно заняться завтра. Да, завтра. Никуда не денется, даже если узнает о пожаре. Нет…

Нет…

ОН ШЁЛ СЛЕДОМ.

Зловещая тень мелькнула в переулке, не высовываясь под свет вечерних фонарей. Вокруг стояли дома, в которых одно за другим зажигались окна. Но из тёмных квартир ощущался взгляд.

Гело!

Лоб покрылся испариной. С гулом несутся машины по дороге. Пар выходит изо рта. Холодно. На огромном рекламном стенде с плаката смотрит какой-то прилизанный мужик в костюме. Вдруг он поворачивает голову. Смотрит.

Нет!

Это всё кажется. Этого не может быть.

Ник снял перчатку, провёл ладонью по горячему лбу. Всё в порядке. Всё будет хорошо.

— Убийца! Убийца! Убийца! Убийца!

Голоса раздавались будто издалека. Словно бы с другой улицы. Будто во сне.

Это не о нём! Нет!

Чьё-то дыхание за спиной. Совсем рядом! Он близко!

Гело!

Загудел поднявшийся ветер. Замерцали уличные фонари. Закружились перед глазами застывшие в крике лица. Вечный ужас в холодных глазах. Это они! Все те, кого он убил!

Бежать!

И Ник побежал, не глядя по сторонам. Шаги звонко отдавались под черепом, дыхания не хватало. Редкие прохожие шарахались в стороны, пропуская мечущуюся фигуру. Упал. Поднялся, качаясь. Снова побежал. Поскользнулся на луже, но удержался, раскинул руки, бросился дальше.

Гонимый собственным безумием.

Гело! Он догоняет! Огромный, тёмный, жестокий.

Вот дом! Вход, лестница. Скорей! Застыл перед дверью. Руки дрожат, перебирая ключи. Долго не мог попасть в замочную скважину. Но вот спасительный щелчок, дверь открыта. Дом!

Ник закрылся и устало привалился к стене. Но нет, не отпускает!

ГЕЛО!!!

Он здесь! По тёмному коридору движется высокая человеческая фигура. Приближается. И тьма надвигается вместе с ним! Где выключатель?!

Ник дёрнулся, пытаясь включить свет. Ужас сковывал движения. Сердце отказывалось биться.

Внезапно загорелся смутный прямоугольник, очерчивая дверь в туалет. Не понимая, что делает, Ник рванул на себя дверь и был поглощён светом, облит им, обожжён. Пол под нетвёрдыми ногами вздрогнул и разорвался идущей снизу силой. Чёрное щупальце вырвалось из-под паркета и обхватило ногу Ника. Убийца дёрнулся к шкафчику в туалете, раскрыл его, схватил топорик и начал лупить по щупальцу.

Боль! Как больно!

Чёрное нечто стремительно взвилось, саданув Ника в бок, и исчезло в пробоине. Держа наготове топор, Ник поспешил в комнату. Лекарство, ну же! Сейчас всё кончится.

В комнате мрак. Со столика глядит из-под засохшего цветка фотография покойного брата. Вещи разбросаны. Окна распахнуты, и оттуда глядят огромные глаза.

Гело!

Вот он, ящик!

Бросив топор, Ник принялся шарить в ящике в поисках шприца с транквилизатором. Вот. Вот он! Сейчас! Сбросить пальто, закатать рукав. Боль. Стиснув зубы, Ник ввёл себе препарат. И тут же расслабленно упал, стукнувшись головой о комод и выпустив из руки опустевший шприц.

Боль постепенно гасла.

Гулко проносились машины по дорогам. Лаяла где-то собака. Таяли под крышей сосульки.

Каплями падали пятёрки.

Пять… пять… пять…

Розовые пятна пошли перед глазами. И страшная фигура чёрного человека, нависшая над проваливающимся в беспамятство, убийцей постепенно исчезала.

Но он ещё вернётся. Обязательно вернётся. И тогда берегись!..

Гело…

*

Сашка проснулся, долго валялся на шёлковых простынях, нежился в тёплой кровати. Затем заставил себя встать и направился умываться. Его друг, Пашка, уже давно оделся и теперь смотрел телевизор в соседней комнате.

Друг. Или, может, больше, чем друг?..

Папа этого не понимал и никогда не поймёт. Ну какая, на самом деле, разница между мужчиной и женщиной? Ну люди же все! Любовь безгранична, а папа видит во всём этом только порочное начало. Но ведь не от похоти возникают истинные светлые чувства!

Два берега. Сын и отец. Два разных мира, между которыми упали почти все мосты. Призрачная связь неуклонно таяла между двумя родными людьми, но что между ними, на самом деле, общего, кроме этого генетического родства?

Непонимание, обидное и безжалостное, царило в их доме, и возвращаться с этот дом не хотелось.

Остаться у Пашки? А папа же просил хлеба купить, ему уже тяжело двигаться. Что решить? К чему прийти?

Порой Сашка начинал вести мысленный диалог с отцом, но редко когда у него возникало ощущение, что такой диалог мог бы состояться в реальности.

«В кого ж ты такой уродился?» — негодовал Степан Макарович.

«Почему ты опять злишься? Что не так?»

«Почему? Ты ещё спрашиваешь?! Губошлёп, ты же с мужиками спишь! Это же извращение! Мерзость! Ну как ты не поймёшь? Да с тобой бы при советской власти знаешь что сделали?..»

«Времена меняются. Надо идти дальше» — не сдавался Саша.

«Дальше? А что дальше? Какое у тебя будущее?»

«Будущее будет таким, каким я захочу».

«Ну-ну. А чего я хочу, тебя не интересует?»

«И чего же?»

«Наследника хочу. Внука. Чтобы ты девушку нашёл нормальную, семью создал…»

«Наследника соорудить — дело нехитрое».

«Не скажи. Тебе не понять».

«Возможно» — вздохнул Саша.

«Вот когда сам испытаешь, каково это держать на руках сына, кровинушку свою, маленького, беззащитного. У которого вся жизнь впереди. Которого надо учить, защищать. Вот тогда, может быть, ты поймёшь…»

«Возможно» — с грустью повторил сын, обрывая свою фантазию. Он не хотел врать папе, даже в мыслях. Как-то, когда он был ещё совсем маленьким, отец попросил его никогда не врать. И ребёнок со слезами на глазах клялся, что никогда не будет. В голосе у обоих нерв был, боль, сочувствие. Папа протянул ему руку, и Саша пожал её.

Словно мостик между берегами.

Когда в Питере были в последний раз, Сашка наблюдал, как разводятся мосты. Две раскрытые ладошки над широкой гладью медленной реки.

…Вот точно так же мосты и расходились между двумя мирами, а между ними сонно текла река безнадёжности.

Забывались прожитые годы. Исчезали в пустоте приятные и неприятные моменты жизни.

В детстве Саша собирал жуков, бабочек, стрекоз. Папа однажды заглянул в комнату, помялся, протянул что-то раздавленное на бумажке.

— Я тебе тут букашку убил, — сказал он юному энтомологу. Букашка — обычный паучок. Но сын бережно хранил восьминогий трупик.

И потом, когда вызвали отца в школу, он ругался с учителями и завучем, доказывая, что его сын самый лучший, что все они просто ничтожества рядом с Сашкой…

И потом, уже в институте, Степан Макарович бегал, договаривался, пытался за счёт своей популярности хоть как-то повлиять на преподавателей, чтобы простили прогулы сына.

И потом…

И потом…

Много чего было. А что осталось сейчас?

— Саш!

— А? — Сашка вышел из ванной, вытирая голову полотенцем. Пашка стоял посреди коридора, указывая рукой на телевизор и отчего-то казавшийся взволнованным.

— Только что передали. Сказали, Вадима Васнецова освободили. Ты вроде говорил, что он… Саш? Саш! Ты куда?..

В сознании билось одно только слово:

«Папа!»

*

Степан Макарович возвращался домой. Ну естественно, Сашка за хлебом не сходил. И даже дома не появлялся со вчерашнего утра, паршивец. Пришлось идти за хлебом самому. Попутно купил сигареты. И, просто на пробу, эти странные «Ламни». Действительно дёшево, да и скидка опять же. Время собирать «Ламни», это уж точно, не поспоришь…

Опять погас этот фонарь. Может, предвещает он чего? Глупости. Это всё старость. И у фонарей бывает старость…

В подъезде накурено. Ага, вон стоит на втором этаже Маша — живое предприятие по производству детей. Она и сейчас беременна, брюхо торчит. Какой там уже по счёту? Пятый, шестой? Стоит и курит. Вредно для детей, мамаша…

И хочется поворчать, но толку от этого всё равно не будет. И Степан Макарович молча прошёл мимо. Этаж — четвёртый. Предпоследний. В пятиэтажке лифт не предусмотрен, но старик уже привык. Пыхтит, тяжело дышит, чмокает сухими губами, но всё равно идёт.

«Упрямство — помощник для воли!» Жизненная мудрость, неизменно выручавшая в беде. «Мудрость, придуманная хорошо тебе знакомым человеком. А так ли хорошо я себя знаю?» — мелькнуло глупое сомнение.

А вот… вот и дверь. Фух.

Степан Макарович повозился с ключом — замок никак не хотел открываться — и распахнул дверь в квартиру. Он успел сделать только один шаг внутрь, как заметил мелькнувшую на лестнице тень. Попробовал захлопнуть дверь, но чья-то сильная рука схватилась с той стороны за ручку и дёрнула на себя.

— Помогите! — завопил старик, отскочив от двери и швырнув пакет с покупками с появившуюся в проёме фигуру.

Убийца поджидал на пятом этаже. Он пришёл, когда Степан был ещё в магазине. Старик возвращался домой не торопясь, и это выводило из себя. Но Ник умел ждать. И теперь действовал быстро, нетерпеливо, грубо.

Захлопнул дверь, стараясь не терять жертву из вида. Руки слегка дрожали — плохой признак. Но лекарство он захватил с собой. В кармане лежит. Вот только сперва надо убить эту груду костей, а там и «полечиться» можно.

Степан Макарович попытался закрыться в комнате, но это не остановило Ника. Убийца снёс хлипкую преграду с петель и нервно отмахнулся от бросившегося на него с кулаками старика. Нанёс два быстрых и точных удара, и старика буквально сдуло в угол, где тот и упал, держась за голову. С левой брови потянулась кровавая ниточка.

— Утихомирился? — спокойно спросил его Ник, встав над жертвой. — Если нет, так я добавлю.

Степан Макарович хмуро молчал, готовый к самому худшему. Ник подождал немного, ожидая ответа, а затем полез в карман куртки и извлёк помятый белый конверт. Бросил в ноги старику.

— Прочти это.

— С какого хера? — оскалился Степан. Боль заставляла его прижмуривать левый глаз.

— А с такого. — И Ник извлёк на свет пистолет с глушителем. Покрутил им в воздухе, словно демонстрируя. Велел, кивнув: — Читай.

Степан Макарович опустил взгляд, протянул трясущуюся руку и взял конверт.

— Кто тебя послал ко мне, герой? — хрипло спросил он, разворачивая бумагу.

— Там всё написано, — усмехнулся убийца.

Но пока старик бродил близоруким взглядом по строчкам, Ник почувствовал себя неуютно. Словно чья-то рука неосязаемо легла на плечо. Он обернулся, но никого не увидел.

Началось снова? Гело?..

Между тем Степан поднял глаза на своего палача.

— От Васнецова, значит.

— Значит, да.

— И что? — теряя голос, но не присутствие духа, спросил старик.

— И всё, — меланхолично вздохнув, ответил Ник и направил оружие на Степана.

Но вместо выстрела послышался глухой звук удара, и убийца, резко присев на корточки, вскинул руки к голове.

Перед глазами вспыхнули огни. Пальцы разжались сами, выпуская оружие. А комната стремительно темнела, хоть окна в ней и были свободны от занавесей. Над убийцей стоял человеческий силуэт, поднявший руки в разящем жесте. Он словно выкачивал силы и одновременно звал к себе.

!гелО

Олег…

Брат! Не убивай…

«Не убивай!..»

Саша нанёс второй удар молотком, и преступник мертвецки завалился на пол, широко раскрыв полные неземного ужаса глаза. Юноша выпустил молоток, и тот громко ударился в пол. И этот грохот, отразившись эхом от стен, постепенно растаял, освобождая волну тишины, шокирующей и странной.

Он пришёл! Пришёл. Спас меня…

Отец смотрел на сына. Сын смотрел на отца.

Судорога прошла по телу Сашки, и он не смог сдержать слёз. Нет! Никто не заберёт папину жизнь. Нет более близкого на свете человека! Пусть ругает, пусть даже бьёт, лишь бы не умирал. Лишь бы жил!

Только бы жил.

И, как когда-то в детстве, Саша протянул ему холодную ладонь и уверенно сказал:

— Давай руку, пап.

И мост соединил берега.

3 февраля 2011 года, 23—25 сентября 2012 года

Как котят

Шипит, дымится, поскрипывает махорочка. Холодный ветер кусает грубые пальцы с грязными широкими ногтями. Усы щекочут губу.

Вечерело. Залаяли на окраине села собаки. По грязной улочке, кое-где накрытой гнилыми прогнувшимися досками, прогремел вельможеский экипаж.

— Разъездились бары, — неодобрительно кудахчет старуха, шедшая по ту сторону улицы и схватившаяся за серый зубчатый забор. Сердито погрозила кулачком экипажу.

Николай затянулся в последний раз и бросил самокрутку в грязь. Сплюнул, но не попал в едва живой уголёк. Нахмурился.

За его спиной в тёплой уютной избе творилось действо. Хата ломилась от чужого люда, пришедшего кто поучаствовать, а кто и просто поглазеть. Марфуша — его Марфуша — рожала.

Дверь приоткрылась, и в вечерний сумрак высунулась сморщенная рожица.

— Колька, чего расселся, окаянный! А ну, водичку с колодцу натаскай-ка! Да шевелись, увалень, а не то я тебя веничком-то, ну! Пошёл, кому говорю.

Николай подчинился. Воды принести — это плёвое дело. Ему бы сейчас туда, внутрь, к Марфе. Да не пускают старухи, тудыть их растуды!

Загремело колодезное колесо. Ведро лязгнуло, упав в воду, быстро зачерпнулось холодной чернотой и медленно, со скрипом поползло к небу. Раз ведёрко, два ведёрко, три…

И хватит пока. Постучал им туда в дверь, забирайте, мол. И безмолвно уселся обратно на крылечко. Курить больше не хотелось. На небе повисли серые комья небольших туч. Приглядишься — вроде недвижно висят. А отвлечёшься, так уже сместились, и когда успели только…

— Колян! — громкий шёпот отвлёк от дум. Николай скосил взгляд. За крыльцом прятался Васька, собутыльник давний. — Ну чаво там?

Николай посмотрел на дверь, скривился и только со вздохом махнул рукой.

— Ай!..

— Ну тык давай со мной! Горло промочим. Вернёшься, а там, глядишь, отмучались. А?

Делать это было строжайше запрещено. Не старухами — Марфой. Не нравилось ей это мужнино пристрастие к крепенькому. Боялась она его. Но сегодня, наверное, можно…

Посомневавшись для виду, Николай согласно крякнул, медленно поднялся, оттряхивая зад, и, соскочив со ступенек, негромко сказал:

— А, давай.

***

Поздней ночью грохнула дверь, и на пороге возник Николай. Пьяный, почерневший, с каменным лицом. Стоял, покачивался, смотрел. Повитуха, увидав его, испытала желание поскорее исчезнуть. Но седины придали бесстрашия, и она подступила к мужику.

— Ну что шумишь, медведь, детишек разбудишь! — негромко, но решительно шикнула она.

— Уйди, — пьяным голосом сказал Николай и рукой попытался убрать старуху в сторону. Та не поддалась и загородила проход.

— Не спросил даже, как там Марфуша твоя! Тяжело ль ей было! Чучело ты огородное! Не зря говорят, не пара ты ей. Такая справная баба, ты с неё пылинки сдувать должён, а ты!

— Уйди, говорю! — еле ворочая языком, уже громче потребовал Николай.

— Да не шуми ты! Спит Марфа. И детишки спят. Трое их народилось, трудно Марфуше пришлось.

При упоминании о тройне во взгляде мужика возник огонёк разума. Подумав с видимым усилием, он всё же спросил:

— Пацаны есть?

— Девки!

Николай недовольно хмыкнул, но развернулся и вышел обратно в ночь.

***

Навсегда осталось в памяти воспоминание, как отец шёл топить котят. Кольке тогда едва восемь исполнилось. Всё увивался следом, рыдал, размазывая сопли, и просил, кричал, умолял пощадить.

— Пшёл, щенок! — огрызался отец. — К матери ступай! Нех тебе тут делать.

— Папка! Ну папка! Ну стой! Ну не надо! Пожалуйста, папка!

— Да отцепись ты, сопляк!

Батя отмахнулся, зацепив пацана, и Колька упал в грязь с разбитым носом. Вспомнилось, как Ряшка, кошка домашняя, долго ходила с большим животом. Как надрывно мяукала, начав рожать. Как заботилась о крохотных, слепых и голосящих отпрысках. И всё это было зря.

«Всё равно топить!», хохотал за ужином батька. Всё равно…

***

Марфа в ужасе вскрикнула. Чувство тревоги выхватило её из сна. И ярче солнца вспыхнула страшная мысль: дети в беде.

Женщина осмотрелась в темноте. Нагнулась к люльке, надеясь хотя бы услышать тихое сопение девочек. Прислушалась. Но услышала лишь похрапывание двух бабок за стенкой.

Детей не было.

В чём есть вырвалась она в ночь. Непослушные ноги подкашивались. Горело ноющей болью естество. Слабость неохотно отступала, прогоняемая тревогой.

Детский плач был слышен со стороны озера.

***

За всё, что недодали в жизни. За всё, что причинили, за всю боль и всю несправедливость. Месть — тоже способ восстановить справедливость. Так ему казалось.

За тех котят, которые так никогда и не выросли. За сбежавшую Ряшку. За разбитый нос. За проигранные драки. За страшные побои. За ненависть.

Николай шёл мстить.

Почему он решил, что за всё должны расплачиваться дети, он не понимал и сам. Но раз ему не досталось в жизни тепла, то и им не должно достаться! А холода — сколько угодно! Вон, целое озеро!

Он вспоминал о плохом, накручивая себя.

Марфа эта — тоже мне, не пара! Статная баба. Умелая. Но гордая. И жить не даёт, только командует. И на всё-то у неё есть причина. И избу построй — жить негде. И крыльцо почини — гости будут. И люльку сколоти — детишек качать. Дура!

А Васька! Ведь сколько дрались с ним в детстве! И нередко бывал Колька бит. Иногда без червонца оставался после таких вот драк. Да, всяко было. А сейчас — опустился до того, что пьёт с ним. Пьёт, и другой отрады не знает.

«Всех ненавижу!»

И бабки эти всезнающие. И Олька, девка с окраины, пощёчину ему вмазавшая. И гости эти непрошенные. И крыльцо это скрипучее. И дети кричащие…

Жадные, голодные рты.

— Коля! — истошный женский крик нагнал мужчину, когда он уже склонился над лодочным причалом. Тускло горели звёзды. Гулко били о борта лодки низкие волны. Дети, взятые в охапку, захлёбывались в плаче. — Отпусти детей! Верни! Коленька, Богом заклинаю, не надо!

Жена вцепилась в его руки, пытаясь вырвать младенцев, но мужчина оттолкнул её плечом и отбросил на чёрный деревянный настил.

— Пошла нах, шлюха! Гришке с соседского двора иди плакайся! Вон он на тебя как глядит каждый день. Мож, и детишки евоные.

— Коленька, Богом клянусь… — плакала Марфа, не в силах подняться с места.

— Всех утоплю, — решительно пообещал Николай, повернувшись к воде. — Всех. Как котят.

Женщина вскрикнула. Мужчина поднял детей и, покачиваясь, застыл с ними над водой.

— Как котят… — беззвучно повторил он.

И в этот момент откуда-то со стороны раздалось протяжное и жалобное мяуканье. Николай дёрнулся. Ряшка? Да нет, не может быть! Столько лет прошло! Не живут кошки столько! Но голосок отчаянно звал, и Николай, всучив детей перепуганной Марфе, быстро зашагал к берегу и, нагнувшись, извлёк из кустов рыжего котёнка.

— Где же мамка твоя? — спросил он, посмотрев по сторонам. Но котёнок был один. Очень похожий на тех, что когда-то утопил отец…

***

— …И крыльцо он починил. И в дочурках души не чает. И жёнку свою на руках носит. Вымолил прощение. Вымолил. Святая она у него…

— О святости не тебе рассуждать, — оборвал Ваську отец Симеон.

Они стояли позади местной церквушки, наслаждаясь предрассветным спокойствием.

— Сам же напоил его, — после короткого молчания, упрекнул собеседника монах.

— Ну дак я же не знал, что оно так-то… — принялся оправдываться Васька, но отец Симеон остановил его движением руки.

— Знал ты всё. И не раз говорил я тебе. Брось пить. Брось. Грех это. Не губи себя.

Они опять замолчали. Васька не соглашался, но и не перечил. Жизнь, она у каждого своя, и каждый спасается от её тяжести по-своему. Но всех-то обид не запить. И боль не всякую запьёшь. И от раскаяния не спасёшься. У каждого своё искупление, в это Васька верил и этого держался.

— Но за то, что котёнка подбросил, хвалю, — уже благожелательней отозвался отец Симеон. — Правильно поступил.

— Ну, так Колька же мне сам про свою обиду детскую плакался, вот я и… А этот подвернулся удачно.

— А что ж просто не вышел, не остановил? Или побоялся?

— Да вышёл бы, но уже слышал, прибегут сейчас, обвинят во всём, чего не делал. И помешать не мог. А так… как вышло, так вышло.

— И в том Бог, — рассудил отец Симеон.

Просыпающуюся деревню огласило радостное мяуканье.

19 мая 2014 года

Крик солнца

Кинг завладел пультом и сделал звук в телевизоре громче. Кто-то из пациентов в зале недовольно заворчал, но Кингу было плевать. Куда больше его занимало телевизионное интервью.

— …Насколько точны эти прогнозы? — спрашивал гостя ведущий программы Люк Шоу.

— К сожалению, мы не можем этого знать, — виновато промямлил его собеседник, профессор Массачусетского технологического института Майкл Лингард. На вид профессору было примерно столько же, сколько и Кингу — под шестьдесят. И он явно волновался, вынужденный отвечать на неудобные вопросы.

— И даже ориентировочных сроков вы назвать не можете? — продолжал любопытствовать Шоу.

— Солнце непредсказуемо, к нашему огромному сожалению. Однако, конечно, кое-что мы можем утверждать на основании многолетнего изучения нашей родной звезды. И факты таковы, что, если солнечная активность продолжит расти, примерно через десять лет Земля станет абсолютно непригодной для жизни. Абсолютно, понимаете?

Возникла пауза, во время которой ведущий испытующе смотрел профессору в глаза.

— Десять лет, значит?

— Точнее, одиннадцать-двенадцать, согласно нашим последним данным, — поспешил внести ясность Лингард, поправляя съехавшие с переносицы очки. — Но ещё и до наступления этого срока нас ожидает глобальная экологическая катастрофа, необратимые климатические сдвиги, засухи, ураганы, голод. Жизнь на Земле станет невыносимым испытанием для нас, и всё это в самое ближайшее время! Понимаете?

Люк Шоу бросил короткий взгляд куда-то в сторону, видимо ожидая каких-то инструкций.

— Но за точность этих прогнозов вы всё-таки не ручаетесь? — на всякий случай уточни он.

— Послушайте, — устало произнёс профессор. — Как я уже говорил, Солнце непредсказуемо. Сегодня оно агрессивно, а завтра снова относительно спокойно. Мы не можем быть уверенными ни в чём. Однако за последние четыре года количество чёрных пятен на поверхности Солнца возросло с двадцати трёх до ста семнадцати, а электромагнитная активность выросла более чем вдвое! И это факты, молодой человек! Факты, на которые мы не можем закрывать глаза, понимаете? И если не произойдёт чуда, уже через пять-шесть лет средняя температура воздуха на Земле вырастет на четырнадцать градусов! Это катастрофа даже не планетарного, а космического масштаба!

— Успокойтесь, пожалуйста, — холодно попросил Шоу, оставаясь внешне невозмутимым. — Лучше расскажите нам о другом. Насколько нам известно, правительство Соединённых Штатов вместе с лидерами Китая, Индии, России, Германии и Аргентины приняло на днях решение о совместном проекте планетарной эвакуации. Вы можете раскрыть нам детали? Я знаю, что вы присутствовали во время подписания соглашения в качестве консультанта.

— О, да, конечно! — оживился Лингард. — Это совершенно удивительная программа! О таком нельзя было мечтать ещё двадцать лет назад! Уникальный проект! Я, конечно, не могу раскрыть всех деталей, но если вкратце, то ситуация выглядит следующим образом. Мы можем в ближайшие годы эвакуировать людей с Земли и приступить к осуществлению давно лелеемой мечты о полётах к другим звёздам. Для этого мы построим космические корабли, каждый из которых сможет вместить пять тысяч пассажиров и тысячу членов экипажа. На кораблях будут все необходимые удобства и вполне приемлемые условия для проживания. Первым пунктом базирования избран Марс, а дальше… Придётся положиться на волю случая. До ближайших звёзд лететь несколько десятилетий, так что необходимо чётко продумать план дальнейших действий.

— Неужели всё настолько серьёзно? И Землю всё-таки придётся покинуть?

— Если солнечная активность продолжит расти, то, к сожалению, вынужден констатировать, что наша Земля, наш родной дом, наша планета станет абсолютно, я подчёркиваю, абсолютно непригодной для жизни. Конечно, можно будет подождать на орбите и посмотреть, как будут развиваться события, но уверяю вас, все наши прогнозы крайне неутешительны. Вы меня понимаете?

— Боюсь, что понимаю, профессор, — мрачно проговорил Шоу. — Но если всё обстоит так, как вы говорите, то для эвакуации всего человечества нам понадобится построить два миллиона таких кораблей. По силам ли это мировой промышленности? И в какие сроки это выльется?

Майкл Лингард нервно заёрзал в кресле, стараясь не смотреть в глаза ведущего.

— Что ж, — после ощутимой паузы, выдавил он. — На строительство одного корабля уйдёт примерно полгода. Всего таких кораблей США могут одновременно создавать несколько сотен. Я понимаю, что этого мало. Все наши усилия будут направлены на это строительство. Количество рабочих мест сперва возрастёт, затем станет сокращаться. Наши запасы еды и пресной воды пойдут на убыль, часть людей покинет планету, часть погибнет, строительство замедлится… Простите, я говорю не о том. Мне крайне неприятно это сообщать, но я думаю, что спасти всех людей на Земле — невыполнимая задача! Это просто нам не под силу, поймите!

— Я понимаю, — смерив взглядом гостя, сказал Шоу.

— Пять лет! — продолжал размышлять Лингард. — Пять или шесть, и всё будет кончено! Вы понимаете? Это катастрофа! Мне жаль!

— Пять лет, — задумчиво повторил Шоу.

— Пять лет, — глухо прошептал Кинг, выключая телевизор. — Грёбаные пять лет, и вы все сгорите в аду! Чёртов мир. Чёртовы пугливые ничтожества. Вам осталось всего пять лет.

***

По статистике лишь десять процентов умудряются прожить пять лет при четвёртой стадии рака лёгких. Неутешительная статистика, что и говорить. Но Рональд Кинг был рад оказаться в числе тех самых десяти процентов счастливчиков, надменно презирая остальные девяноста.

— Жалкие неудачники, — буркнул он, сжимая кулаки.

— Что? — не расслышала его медсестра. — Мистер Кинг, сидите спокойно.

— Коли свою отраву, Эмма, и оставь меня в покое, — огрызнулся пациент, неодобрительно наблюдая, как молодая женщина в белом халате намазывает ему кожу на предплечье влажной ваткой.

За пять лет он, конечно, привык к уколам. Ежедневные капельницы поддерживали подобие жизни в ослабевшем и исхудавшем теле. Кингу с каждым днём становилось хуже, но он крепился.

Тонкая игла прошла сквозь кожу и проникла в вену. Привычная боль сковывающим холодом разошлась по тёмной от частых уколов руке. По трубке от капельницы к игле шла мутноватая синеватая жидкость.

— Что это? — без особого интереса спросил Кинг.

— Цисплатин, — неохотно ответила медсестра. Кому-нибудь другому она не стала бы отвечать, но она уже неплохо изучила характер взбалмошного пациента и потому предпочитала не провоцировать его на конфликты.

— И что? Поможет?

— Конечно.

Кинг хмыкнул. Выражение лица медсестры явно намекало, что пациенту уже ничто не поможет.

— А побочные эффекты?

Эмма не ответила и оставила пациента одного. Тот расслабился в кресле, равнодушно уставившись в потолок.

Всё понятно, эффекты будут. Тошнота, головокружение и прочие радости лечения. Обычное дело.

Кинг вздохнул. Слишком поздно был обнаружен рак. Слишком поздно началось лечение. Лучевая терапия оказалась бесполезной. Операция не спасла. Тромбоэмболия лишь ослабила боль. Бесполезная возня. Жалкие попытки сокрушить врагов, число которых неуклонно росло: опухоль, метастазы, меланомы, стенокардия…

Пять жутких лет, проведённых в битве с болезнью, в то время как весь мир предпринимал отчаянные попытки выжить под палящими лучами разгневанного солнца. Пять потерянных лет.

Тридцать тысяч космических кораблей стартовали с Земли, нерешительно замерев над планетой с теневой стороны. Всего тридцать тысяч вместо необходимых двух миллионов. Одинокие, напуганные песчинки, оторванные от родного дома. Стартовавшие, чтобы никогда не возвращаться.

А Земля умирала. Несколько миллиардов человек стали жертвами взбунтовавшейся природы. Над экваториальным поясом кружил непрекращающийся шторм. Массивы облаков в тех широтах поднимались на пятнадцатикилометровую высоту. Ураганный ветер, непрестанные ливни, грозы, смерчи, резкие скачки температуры — всё это создало невозможные для жизни условия. И те, кто когда-то считал счастьем проживать в экваториальных регионах, теперь вынуждены были бежать из этого ада. Бежать, чтобы попасть в другой ад.

В средних широтах царило пекло. Днём люди прятались в домах, осмеливаясь выходить лишь по ночам. Леса горели и гибли. Поля превратились в иссушенные пустыни. Озера и реки мелели, перестав пополняться.

Почти двести тысяч человек успели ухватить птицу-удачу за хвост и покинуть планету на новейших чудо-кораблях. Остальные, бросая в небо завистливые и озлобленные взгляды, всеми силами пытались выжить. Многие обустраивали подземные автономные жилища. Появились даже подземные города, использующие в качестве источника энергии тепло недр. Люди уходили туда сотнями тысяч. Может, даже миллионами. Выращивали там под искусственным светом урожаи. Постоянно ремонтировали охладители воздуха. И ожидали ночи, чтобы подняться на поверхность и поискать что-нибудь ценное.

Однако большинство осталось ждать конца света у себя в домах. Мир опустел, но ещё не вымер, подавая робкие признаки жизни. И в одной из больниц Калгари, штат Альберта, продолжал бороться за жизнь умирающий от рака человек. Рональд Кинг. Бывший миллионер, а ныне всего лишь никому не нужный старик, потерявший всё, кроме стремления во что бы то ни стало пережить своих многочисленных недругов, часть из которых, увы, уже покинула Землю.

С наступлением ночи он высунулся из своей одиночной палаты и подошёл к широким окнам в ближайшем коридоре. Других пациентов в больнице не осталось, а из персонала был разве что сонный охранник, пара дежурных врачей и молчаливая медсестра.

Ночное небо заливало зеленоватое подвижное сияние. Раньше такое можно было наблюдать только в северных широтах за Полярным кругом, но ныне это сияние охватывало всю планету, напоминая о том, насколько неспокойным стало за последние годы Солнце.

— Солнце, — словно прочитав его мысли, тихо произнёс некто за спиной пациента. Кинг не стал оборачиваться. Он знал: с ним говорит его воображение. Придуманный, несуществующий собеседник, невидимый для остальных. Или, скорее, личность, рождённая смертельной болезнью, отравившей не только тело, но и разум. — Оно позволило появиться жизни на этой планете. И оно же эту жизнь забирает.

— Сэт, — также тихо попросил старик, — исчезни из моей головы.

— Тогда тебе не с кем будет поговорить, — возразил голос.

— Мне и не нужно, — устало произнёс Кинг.

Послышался смешок, а затем за спиной раздались громкие приближающиеся шаги.

— Ронни-Ронни, ты и сам не знаешь, что тебе нужно.

Кинг, наконец, обернулся и встретился взглядом с глазами своего воображаемого собеседника. Он ненавидел эти глаза. Янтарные, немигающие, как у змеи. На Сэте был длинный тёмный плащ и дорогая шляпа. Лицом он отдалённо напоминал фельдмаршала Роммеля. Ну, или актёра Эдда Харриса, без разницы. Но отличал Сэта именно этот взгляд янтарных глаз, невинно прикрытых круглыми линзами очков.

Сэт улыбнулся одним уголком рта, отчего на его щеке возникла широкая ямочка.

— Скучал по мне?

— Катись к чёрту! — ругнулся Кинг, представив вдруг, как смешно он выглядит со стороны. Стоит и ругается с пустотой. С посмертной издёвкой собственного воображения. Однако последние несколько лет он ни с кем не общался столько, сколько с этим невидимым человечком. Он не знал даже, как правильно пишется имя этого собеседника. И встречи их происходили не по желанию самого Кинга, а будто бы по прихоти Сэта. И это была одна из причин, по которой старик ненавидел его.

— О, хочешь, чтобы я ушёл? — весело спросил Сэт. — Хочешь снова остаться один? Так и будешь прозябать в этой забытой всеми клинике, пока смерть не заберёт тебя? Или мне удастся тебя уговорить покинуть это мрачное место и отправиться туда, где ты ещё можешь что-то сделать?

— Я уже ничего не могу, слишком поздно…

— Нет-нет, не всё так просто! — Сэт погрозил ему пальцем. — Ты, кажется, забыл, что собирался отомстить? Ты забыл, кто виноват в том, что ты сейчас здесь, больной и жалкий, стоишь в халате и тапочках в тёмном коридоре и смотришь на небо, хотя сам должен быть там, в небе, в лучших апартаментах? Как человек с такой огромной силой воли может спокойно дожидаться конца, огрызаясь на темноту, и даже не попытаться уйти красиво, забрав с собой нескольких алчных ублюдков?

Кинг ударил кулаком о ладонь и сам же вздрогнул от резкого звука.

— Хватит! С меня хватит! Я и сотни метров не пройду! Посмотри на меня! Смотри! Видишь? На что я теперь похож? Я скелет! Мумия! Ходячая куча костей, обтянутых жёлтой кожей! У меня выпали все волосы, у меня скрипят суставы. Я вынужден есть через трубочку. И ты ещё говоришь мне, что я должен… Чтобы я… Я…

Он не договорил, зайдясь в тяжёлом кровавом кашле. Тело старика согнуло пополам. Он не удержал равновесия и упал, скрючившись на холодном полу.

— Договорим позже, — ласково прошептал ему Сэт, делая шаг назад и растворяясь во тьме. — Ещё увидимся, — донёсся его удаляющийся голос.

— Катись и не… возвращайся, — прокашлявшись, сказал Кинг, тяжело дыша и продолжая беспомощно лежать. — Я не хочу тебя больше видеть. Я не хочу. Не хочу…

***

Холодная масса воды сдавила со всех сторон, лишая сил и одновременно приводя в чувство. Боу — надо же было так назвать реку. Боу! Похоже на звук дрожащей пружины. Неширокая речка, втиснутая в каменные берега и рассекающая Калгари на две неравные части. Кинг уже и не помнил, кому именно принадлежала идея искупаться — ему самому или всё-таки Сэту. Просто возникла мысль, что это поможет унять жар и боль, и — о, чудо! — это действительно помогло.

Но всё началось намного раньше, а именно утром, когда старик очнулся на полу в больничном коридоре. Из окон бил свет восходящего солнца. Пока ещё не слишком обжигающий свет, но очень скоро здесь станет нечем дышать.

Кинг удивился, что его не обнаружила медсестра. Тело болело, все суставы отчаянно ныли. Конечности сгибались с явной неохотой.

Он вспомнил, как вчера жаловался Сэту на свои болячки, и его передёрнуло от отвращения к самому себе.

— Тряпка! — выругался он, медленно поднимаясь с пола. Из дальней тени высунулась половина бледного лица.

— Как ощущения? — весело спросил Сэт.

— Как будто я сдох, а теперь ожил. Только не до конца.

Воображаемый собеседник усмехнулся и скрылся в тени. Кинг ещё постоял немного, собираясь с силами и ощущая кровавую горечь в горле, а затем отправился на поиски людей. Больница обезлюдела. Во всём здании ни одного человека. Посомневавшись, Кинг забрал свои вещи и документы, стащил чей-то зонтик из комнаты охраны и выбрался на улицу.

Раскрыл чёрный зонт, спасаясь от солнечных лучей. А дальше сознание поплыло, и его дальнейший путь не запечатлелся в памяти. Лишь смутно припоминались образы пустых улиц, брошенных машин. И ощущение растущей головной боли, плотным комком заполняющей пространство под черепом. Сухой горячий воздух с трудом проникал в лёгкие. Под ногами шуршал потрескавшийся асфальт.

Набережная реки Боу предстала перед взором измученного старика как спасительный оазис, в чьё существование трудно поверить. Оглядевшись и не найдя поблизости ни одной живой души, Кинг скинул с себя ботинки, рубашку и брюки, отшвырнул в сторону раскрытый зонтик и вяло доплёлся по пологому каменистому берегу к воде. Боу сильно обмелела за последние годы, обнажив корку затвердевшего потрескавшегося дна, но ещё не исчезла до конца, медленным мутным потоком двигаясь по руслу.

Кинг нырнул с головой. Приятная прохлада мгновенно справилась в головной болью, пульсировавшей подобно злому пожару. Но почти сразу тело старика затрясло, сковываемое холодом, и, испугавшись, что потеряет сознание, он поспешил вынырнуть, отплёвываясь и тяжело дыша. Прямо перед своим лицом он увидел дорогие ботинки спокойно стоявшего на водной поверхности Сэта. Тот равнодушно оглядывался по сторонам, и вода слегка прогибалась под его кажущимся невесомым телом, будто поверхность реки была покрыта упругой плёнкой.

— Тебе лучше, Ронни? — удостоив Кинга изучающим взглядом, поинтересовался Сэт.

— Мне станет лучше, если ты исчезнешь, — буркнул старик, начав выбираться на берег. Он ощущал небольшой прилив сил и приятную бодрость во всём теле.

— Вдвоём мы можем добиться большего, — лукаво сощурив глаза и слегка наклонив на бок голову, сообщил невидимый собеседник, направившись за стариком и заложив руки за спину. — Мы ведь с тобой идеальный дуэт! Один плюс один равно один!

Кинг не ответил. Сознание его очистилось от тревог и сомнений. Осталась только твёрдая, злая решимость встретить смерть так, как подобает уважающему себя человеку.

— О, кажется, ты принял решение, — улыбнулся Сэт, наблюдая, как Кинг одевается. Одежда быстро пропиталась водой, но она скоро высохнет. Приближался полдень. — Ты ведь не собираешься возвращаться в больницу?

— Там больше никого нет. Они бросили меня, — буркнул через плечо Кинг.

— Давно пора! Им бы следовало задуматься о спасении собственных жизней, а не сидеть в душном здании, дожидаясь, когда помрёт последний пациент.

Кинг со злости швырнул в собеседника камень, но тот пролетел сквозь Сэта, не причинив тому никакого вреда.

— Ого, мы злимся! — рассмеялся Сэт, наслаждаясь его бессилием. — Куда же ты планируешь идти?

— Подальше от тебя.

— Что ж, удачи! Посмотрим, как это у тебя получится!

А Кинг, не глядя больше на своего воображаемого спутника, неспешно направился в сторону велосипедной площадки. Всё-таки пешком идти тяжело. Да и дорога до аэропорта отнюдь не близка…

***

Городской транспорт ещё продолжал работать на окраине города, и до аэропорта удалось добраться на автобусе. Во всём огромном главном здании Международного аэропорта Калгари едва ли набралась пара сотен человек. Редкие рейсы отправлялись почти пустые, и билеты на них стоили немалых денег. Но Кинг никогда не расставался с чековой книжкой, а его некогда огромные накопления за время лечения ещё не успели окончательно испариться.

— Один билет до Сент-Пола, — сказал Кинг кассирше, настороженно обернувшись и посмотрев на тенью сопровождавшего его Сэта. Невидимка держался на отдалении, держа руки в карманах плаща и непринуждённо рассматривая немногочисленных пассажиров. Ему билет точно не нужен.

Взлёт состоялся через три часа, и в самолёте помимо Кинга и членов экипажа летели всего семеро. Все, разумеется, устроились в первом классе. Гулко работал кондиционер. Иллюминаторы предусмотрительно прикрыты шторами. В мини-баре полно прохладительных напитков.

Кинг одиноко устроился у окна, попивая апельсиновый сок и пытаясь понять, насколько он сейчас силён. Болезнь, пять лет безжалостно вытягивавшая из него силы, вдруг прекратила напоминать о себе, будто бы купание в реке очистило человека от скверны и любых проявлений слабости. Но в то же время человек отчётливо понимал, что жить ему осталось буквально несколько дней. Это неизвестно откуда взявшееся знание прочно укоренилось в его сознании и отчего-то успокаивало, а не пугало.

Осмотревшись и не заметив Сэта, Кинг приоткрыл штору, наклонившись к иллюминатору. Благо и сторона была теневая.

Сэт стоял на крыле самолёта, одной рукой придерживая норовившую улететь шляпу, а другую спрятав в карман. Мощный поток воздуха заставлял его плащ трепыхаться. На лице призрака застыла мягкая улыбка. Он косо взглянул на Кинга, подмигнул ему, а затем спрыгнул вниз, и на какую-то долю мгновения старику померещились раскрывшиеся чёрные крылья.

Кинг опустил штору и откинулся в кресле, закрыв глаза. Лететь предстояло больше двух часов.

***

Миннеаполис, отделённый от Сент-Пола заметно обмелевшей Миссисипи, уже год как перестал соответствовать своему прозвищу «город озёр». Мир менялся, становясь незнакомым, чужим, враждебным. Но это, как ни странно, не самое страшное.

Гораздо страшнее наблюдать, как меняются люди.

Седьмой этаж многоквартирного дома. В грязном, вонючем коридоре не горит ни одна лампочка. У раскрытой двери одной из квартир застыли два человека, которые вряд ли могли считаться друзьями. Скорее, здесь встретились бывший учитель и непутёвый ученик.

— Босс, ты дерьмово выглядишь, — дыша перегаром, заметил хозяин квартиры, оглядывая гостя.

— На себя посмотри, Джонни. — Кинг отпихнул его плечом и ввалился внутрь. — Ты один? — запоздало спросил он.

— Как всегда, — пожал плечами Джон, закрывая дверь. — Трагедия моей жизни…

— Только не начинай опять про свои трагедии! Ненавижу, когда ты ноешь!

— Как скажешь, босс. Пить будешь?

Кинг осмотрел единственную в квартире комнату — довольно просторную, хотя и неуютную — и повернулся к бывшему подчинённому.

— А что у тебя есть?

— Только виски. — Джон прошёл в комнату и рухнул на единственный диван. Сбоку от него высился пустой стеллаж и старый шкаф с полуоткрытыми дверцами. Окна плотно зашторены. Под потолком мёртво висит кондиционер. В углу стоит пыльный телевизор.

— Воды бы, — погладив пальцами горло, тоскливо сказал Кинг.

— Там, — указал рукой на кухню Джон.

Джон Фостер, когда-то один из директоров крупной компании «Королевская электроника», а ныне жалкий безработный пьянчужка. В свои сорок не имеет ни семьи, ни друзей. Очередная потерянная судьба, вот-вот готовая кануть в вечность, не оставив ничего от своего бессмысленного существования.

Кинг нашёл на кухне кружку. Тщательно вымыл её. Наполнил водой из бутылки и вернулся в комнату.

— Босс! — Джон лежал, заложив руки за голову и глядя в потолок. — Я не думал, что мы когда-нибудь увидимся…

— Зря, — хмыкнул старик. — Надеюсь, ты ещё не пропил свою машину?

— Как я мог?! — возмущённо вскинулся Джон.

— Мне нужен твой «Форд», приятель. И будет лучше, если ты будешь за рулём.

Повисла пауза. Два человека, не видевшиеся долгие пять лет, столкнулись взглядами. Один явно никуда не собирался. Второму не сиделось на месте.

— И куда же это ты собрался? — поинтересовался Джон.

— В Чикаго. Хочу сдохнуть на родине, — откровенно поведал Кинг.

— Я ничего тебе не должен.

— А я ничего от тебя и не требую. Я прошу.

Джон пожевал губами и отвёл взгляд. Он слишком многим был обязан гостю. И пусть сейчас всё потеряно, однако былые заслуги и достижения ещё не стали пыльными воспоминаниями. Да и есть ли здесь хоть что-нибудь, ради чего стоило оставаться? Не пора ли, действительно, немного развеяться?

— Можно же самолётом, зачем на машине? — тихо спросил Джон, ещё не согласившись, но уже и не особо сопротивляясь.

— В ближайшие две недели рейсов не будет — Метеоцентр передал сообщение о новом урагане.

— Так, может, и не надо тогда туда? — с надеждой в голосе спросил Джон.

— Посмотри на меня, — устало проговорил Кинг. — Я живой труп. Мне жить осталось несколько дней, не больше. Хочешь, чтобы я загнулся прямо здесь?..

Джон нервно сглотнул и промолчал. Лишь покачал головой, отдавая себя во власть этого старого, но волевого человека.

Не в первый раз.

***

Стемнело. Яркие зелёные всполохи принялись гулять по звёздному небу. Машина неслась по шоссе. Мимо проносились тусклые фонари, жилые домики и иссушенные поля. На обочинах временами попадались остановившиеся грузовики. Вдали виднелись огни какого-то небольшого городка.

Кинг полулежал на заднем сидении, иногда проваливаясь в тревожную дрёму. Ему было дурно: воздух с сопением проникал в лёгкие, в голове снова рос ком раздражения и боли, а в животе творилась какая-то вакханалия.

— Открой окна, дышать нечем, — попросил Кинг, хватаясь за ворот рубашки.

— Они открыты, босс. — Джон обернулся, пытаясь рассмотреть старика. — Эй, тебе плохо?

— А как ты думаешь? — огрызнулся Кинг.

— Мы к Ла-Кроссу подъезжаем. Там есть парочка хороших больниц…

— Никаких больниц! — простонал старик и затих, нахохлившись и закрыв глаза.

Дальше ехали молча. Кинг чувствовал, как его внутренности скручиваются в узел. Горячие волны агонии проходили по всему телу. В голову упорно лезли мысли о смерти.

Когда «Форд» проехал большую часть Ла-Кросса — небольшого городка с прямыми улицами, низкими домиками и высохшими деревьями, — рядом со стариком неслышно возник Сэт. Он демонстративно посмотрел на дорогие карманные часы и наигранно удивлённо хмыкнул.

— Поразительно, что ты ещё жив. Я тут навёл справки, и знаешь что узнал? Оказывается, вчера днём в Канаде стартовали ещё два корабля. Один из них, между прочим, из Калгари.

Кинг его почти не слушал. Ему было не до того. Призрак не слишком расстроился тем, что не смог сразу заинтересовать старика, а потому продолжил:

— Наша подружка Эмма скопила достаточно денег на твоём лечении, чтобы купить заветный билетик. К слову, ты знал, что цисплатин имеет желтоватый оттенок? А вовсе не синий…

— Что эта сука мне вколола?! — злобно прохрипел Кинг и тут же неистово закашлялся. — Джон! Джон, твою мать, останови машину!

Раздался резкий, неприятный скрип тормозов. «Форд» сильно качнуло, так, что Кинг едва не свалился с сиденья. А когда машина остановилась, он распахнул дверцу, выскочил в темноту и упал на колени, извергая из себя скудное содержимое своего кишечника.

Джон тоже вылез, боязливо оглядываясь по сторонам. Они оказались не в самом благополучном районе. По сторонам виднелись вывески баров и стрип-клубов. На перекрёстках терпеливо застыли «цыпочки», поджидая клиентов. Одна из них, завидев остановившуюся машину и вышедшего водителя, решила подойти поближе.

Кинг, не смотря на адскую боль и сильное головокружение, всё-таки прислушался к чужому разговору.

— Привет, красавчик, — обратилась ночная бабочка к Джону. — Не хочешь ли развлечься?

— Не до того, — попытался отмахнуться от неё мужчина, пытаясь высмотреть в темноте своего полумёртвого попутчика.

— Давай же, тебе надо расслабиться! — продолжала упорствовать женщина, но Джон досадливо оттолкнул её.

— Отвали, шлюха! Катись отсюда!

— Придурок!

Незнакомка показала ему средний палец и возмущённо зацокала каблучками, возвращаясь на свой угол. Водитель склонился над стариком, осторожно коснувшись его плеча.

— Мистер Кинг…

— Всё в порядке, Джонни. Я сейчас отдышусь, и мы поедем. Дай мне минутку.

— Как скажешь, босс, — растерянно проговорил Джон, не скрывая своего беспокойства. Однако беспокоиться ему в этот момент надо было явно о другом. Заметив краем глаза движение, он повернулся и увидел, как с той стороны, куда ушла проститутка, к нему приближаются пятеро крепких мужчин. — Дьявол, я же только сегодня бросил пить…

— Эй, браток, как дела? — обратился к нему, по-видимому, главный из пятёрки — высокий и жилистый негр. — Тебе не понравилась девочка? У меня есть другие.

— Спасибо, друг, — нервно оглядывая обступивших его людей, сказал Джон. — Не до того сегодня, уж извини.

— Тебе что, мои девочки не нравятся? — с нотками явной угрозы в голосе обиженно спросил негр. Его подручные зашевелились, нетерпеливо раскачиваясь и разминая кулаки.

— Парни, мне не нужны неприятности, — подняв ладони, нервно произнёс Джон, но в следующий момент его повалили на землю и принялись безжалостно избивать.

— Вот тебе, сука! Девочки не нравятся? Платить не хочешь? За всё заплатишь! — работая ногами, повторял негр. — И тачку твою заберём. Всего изобьём, сука!

— Эй, черномазые, а ну отвалите от него! — Голос Кинга неожиданно громко разнёсся над ночным проспектом. Уж что-что, а командовать старик умел, и его тон никак нельзя было проигнорировать. Пятеро незнакомцев удивлённо обернулись к едва стоявшему на ногах тощему старику, покачивающемуся от усталости, но смотрящего с неподдельной ненавистью во взгляде.

— Ты кого черномазым назвал, дедуля? — обратился к нему сутенёр.

— Тебя, нигер!

Кингу послышалось, как где-то в стороне, прячась в тени, тихонько засмеялся Сэт.

Главарь отморозков неспешно приблизился и навис над стариком, уперев руки в бока.

— А ну-ка повтори, — не предвещающим ничего хорошего голосом потребовал он.

— Сдохни! — решив действовать первым, выкрикнул Кинг и нанёс несильный удар противнику в грудь. К его полнейшему изумлению сутенёр от слабенького касания завалился навзничь и остался лежать, широко раскрыв глаза. Не было видно, чтобы он дышал или вообще двигался.

Оставшиеся четверо ребят кинулись в сторону старика, явно намереваясь втоптать его в землю. Не вполне понимая, что делает, Кинг замахнулся на них и ударил воздух перед собой, и всех четверых тут же отбросило назад. Они попадали на грязный асфальт и остались безжизненно лежать, так и не поняв, откуда пришла смерть. Вдалеке послышался цокот убегающей в ужасе проститутки.

— Джонни, малыш, ты там как?

— Что это было, мистер Кинг? — неуверенно поднимаясь и зажимая ладонью разбитый рот, спросил Джон.

— Я не знаю, парень, — покачал старик головой. — Но я чувствую, что всё так и должно быть. Что я теперь свободен от страха. И что моя ненависть имеет реальную силу. — Он задумчиво взглянул на звёзды, невольно залюбовавшись всполохами северного сияния. — Должно быть, я самый слабый человек на этой проклятой планете. Но в слабости моей должен скрываться секрет какой-то силы. — Кинг посмотрел прямо в глаза своему спутнику, отчего тот невольно вздрогнул, и убеждённо закончил свою мысль: — Секрет спасения!

***

Что-то сломалось в сознании Кинга. Нечто, что позволяло ему осознавать реальность. Теперь же мир плыл перед глазами, напоминая сон, и мимолётно выхватываемые из потока времени сцены из жизни переплетались между собой в один запутанный и лишённый логики клубок.

Чикаго встретил путешественников хмурым небом и удушливой жарой. Высился чёрным рогатым демоном исполинский «Сирс», величественное здание, которое ныне принято было называть «Уиллис-Тауэр». Но для Кинга этот небоскрёб навсегда остался «Сирсом».

Промелькнула статуя металлического фламинго, больше похожая на какое-то жуткое, гигантское насекомое — богомола или кузнечика.

Вдоль дорог стояли грязные машины, в большинстве своём покинутые хозяевами. По улицам двигались небольшие группы людей, уныло смотревших себе под ноги. Словно серые тени. Мрачные отражения некогда жизнелюбивых граждан. Совершенно не было видно животных. Деревья стояли без листьев, высохшие и мёртвые. Вдоль зданий высились кучи вонючего мусора.

Внутри «Сирса» царила прохлада, даримая надрывающимися кондиционерами. Было странно ощущать пустоту первых этажей. Приёмный зал встречал гостей тишиной. Скоростной лифт быстро домчал двух посетителей на пятидесятый этаж к арендованным компанией «Королевская электроника» офисам.

Сонная, опухшая секретарша удивлённо посмотрела на вышедших из лифта людей. Те не вызывали никакого доверия. Один лысый, болезненно исхудавший старик. Второй какой-то забулдыга с расквашенными губами и распухшей бровью.

— Сегодня приёма нет, — стараясь выглядеть спокойной, сообщила секретарша.

— Это не важно, — буркнул старик и прошёл мимо неё к кабинету начальства.

— Вам туда нельзя! Кто вы такие?

— Это же мистер Рональд Кинг! — зыркнул на неё второй мужчина, приоткрыв для своего спутника дверь.

Они скрылись, а женщина устало откинулась в кресле, пытаясь осознать, что только что ей довелось увидеть основателя компании, в которой она работала.

В кабинете с совершенно замученным видом сидел Бенджамин Невилл, один из директоров компании. Вошедших он одарил равнодушным взглядом.

— Надо было ожидать, что мы рано или поздно встретимся, — хрипловатым сухим голосом произнёс он. — Столько лет прошло. Кто мог знать, что мы сможем сделать так мало? И что же теперь нас ждёт?..

— Тебя уже ничего не ждёт, Бен, — подходя вплотную, сказал старик.

— Я знал, знал, что всё так и будет. Но я ни о чём не жалею. Мы правильно тогда сделали, что остановили тебя. Пусть мы и сделали так мало, но сколько-то жизней нам всё равно удалось спасти…

— Бен, почему вы предали меня? Я не понимаю! Одиннадцать из двенадцати проголосовали за мою отставку! Только Форест поддержал меня! Что я вам сделал? — Кинг склонился в Невиллу, пытаясь поймать его взгляд. — Это ведь я нашёл вас всех, — проникновенно продолжил он. — Я дал вам шанс. Новую жизнь. Новые возможности. Я разглядел в вас потенциал, взял под своё крыло, сделал вас людьми. И так вы отплатили мне? Это я заслужил — отставку, банкротство, всеобщее презрение? Одиннадцать из двенадцати, боже правый! Почему?

В глазах Невилла стояли слёзы. Он смотрел на старика как смотрит сын, пошедший против воли отца. Пять лет назад из двенадцати директоров только Джон Форест не проголосовал за отставку главы компании «Королевской электроники» Рональда Кинга. Остальные же остались непреклонны.

— Надо было помочь людям, — прошептал Бен. — Мы не могли оставаться в стороне.

— О, нет, ещё как могли! На скольких космических кораблях стоит наше оборудование? Сколько? Десять? Пятнадцать? И какая была отдача? Я же говорил вам, недоумкам, что компанию ждут долги. Я разжёвывал вам, что мы все пойдём по миру! Что надо цепляться за то, что у нас ещё есть, а не бросаться очертя голову в авантюры по первой просьбе НАСА! Сколько вы заработали? Сколько потеряли?

— Это не важно, — покачал головой директор. — Главное, что мы спасли тысячи жизней…

— Тщеславный импотент! — выругался Кинг, влепив Бену пощёчину. — Я дал вам всё! Деньги, власть, машины, дома, женщин! Я научил вас всему, что вы знаете, неблагодарные вы ублюдки! А вы просто взяли и вышвырнули меня вон, как мусор, как сорняк! Меня! На улицу! С раком, мать их, лёгких! Вы предали меня! Видите ли, людям они помогали! А мне кто помогал?! Кто дал денег на лечение? Кто помог не сдохнуть от голода? Меня не надо было спасать, да?

— Ты сделал свой выбор, босс, — негромко произнёс Бен и увидел, как разглаживается лицо старика, отрешаясь от эмоций.

— А ты сделал свой, — тихо сказал Кинг.

Джон отвернулся, не желая смотреть, как умирает бывший друг. Джону тоже досталось в своё время. И тот единственный голос «против» больно ударил по всей его карьере. Но босс вернулся, чтобы выплатить по счетам. В этом безумном, умирающем мире уже нельзя быть уверенным в том, что реально, что нет, но раз уж дарована была одному единственному человеку сила вершить справедливость, пусть всё идёт так, как уготовано провидением. И нечего стоять на дороге у судьбы — переедет и раздавит, даже не оглянувшись.

***

Вечерело, и Джон неуверенно отодвинул занавеску, выглядывая в окно. Воздух на улице уже не дрожал от жары, а в просветах серых туч проглядывало зелёное сияние. Мрачный-мрачный день подходил к концу. День, о событиях которого не хотелось задумываться, но мысли всё равно шли по кругу, сводя с ума.

Это был совсем небольшой домик. Особняк на окраине Чикаго. Когда-то отсюда был виден роскошный берег озера Мичиган, а ныне же осталась просто пустыня, на фоне которой возвышалось несколько обветшавших фанерных жилищ.

Дом принадлежал матери Рональда, пожилой женщине по имени Мэри.

— Мэри-Мэри, до чего унылое имя. Самое унылое, — заложив руки за спину, рассуждал Сэт, гуляя по комнате. Кинг сидел в одном из кресел напротив телевизора и поедал одноразовой ложечкой из маленькой стеклянной банки детское питание с яблочным вкусом. Телевизор шипел, сотрясаемый градом помех, транслируя какой-то бессмысленный сериал о врачах.

Мэри сидела в соседнем кресле, опустив голову и массируя пальцами виски. Долгожданное воссоединение с сыном переросло в конфузную сцену, наблюдая которую Джон Фостер ощутил острое желание спрятаться куда-нибудь подальше.

Сперва мать, не говоря ни слова, отхлестала сына по щекам, ничуть не смущаясь ни его возраста, ни его слабости. А затем долго рыдала у него на груди. Теперь вот молча сидели в комнате и смотрели телевизор. Джон за весь день так ни разу и не услышал, чтобы старуха заговорила. Возможно, она была немой?..

Обойдя дом и найдя несколько старых фотографий в холодных металлических рамках, Джон заметил, что везде на них были только Мэри и Рональд. Ни отца, ни братьев, ни сестёр. Крошечная семья. Джон вспомнил, как Кинг однажды обмолвился, что никогда не знал своего отца. Да и мать ему про него ничего не рассказывала. Впрочем, какое это теперь имеет значение?..

Вдалеке послышался вой полицейских сирен. Надо же, мир падает в пропасть, а государственные службы всё ещё работают.

— Это за мной, — не отрываясь от просмотра телевизора, убеждённо сказал Кинг.

— Так быстро? — усомнился Джон, снова прильнув к окну.

— Наоборот, слишком медленно. Хотя, если честно, я надеялся уже сдохнуть к их появлению. Не понимаю, в чём дело. Второй день без лекарств, а ещё живой…

— Босс, не пора ли тогда сматываться? Я не хочу в тюрьму.

Кинг презрительно хмыкнул.

— Скажешь, что я тебя в заложники взял. Помурыжат пару дней в камере и отпустят. Да и я им наплету, что совсем тебя, мальчишку, запугал.

— Это чем же ты меня запугал? — скептично поинтересовался Фостер, хорошо понимая, что копов убедить будет ох как не просто.

Вместо ответа Кинг просто вытянул руку, и банка с детским питанием вдруг подлетела над его ладонью и замерла в воздухе. А затем сама, без посторонней помощи, метнулась в сторону и вдребезги разбилась о стену.

— Прости, мама, — сухо сказал Кинг, глядя, как по стене расплывается фруктовое пятно. Он поднялся, поцеловал Мэри в лоб и приблизился к Фостеру. — Вот что, Джон. Присмотри за моей матерью. Я не знаю, что со мной происходит, но точно знаю, что я уже практически мёртв. Не представляю, правильно ли я поступил, грохнув недоумка Невилла, но это только мой грех. Ты тут ни при чём. Понял?

— Я понял, мистер Кинг. — Джон вздохнул. — Копы уже близко. Чёрт, паршиво всё как-то получается. Но я хочу сказать тебе кое-что, пока нас не взяли.

— Что же? — наклонился ближе старик. Джон непроизвольно понизил голос и прошептал ему в самое ухо:

— Я тоже его вижу. Иногда.

— Кого? — недоумённо вскинул брови Кинг.

— Мистера Сэта…

Кинг резко обернулся и успел увидеть, как скрывается в тени коридора улыбающееся лицо. Уверенно и грозно направившись следом, он оставил за спиной мать и Джона, ощутив вдруг, что ни в коем случае нельзя оборачиваться. Тёмный коридор разделился: справа выход на улицу, слева кухня. Кинг свернул влево, и в этот момент в дверь громко заколотили кулаком.

— Откройте! Полиция!

Кинг не успел ни испугаться, ни удивиться. Прямо из стены возникла сотканная из черноты рука, схватила человека за плечо и потянула за собой, сквозь тьму и пространство. Старик лишь неловко взмахнул руками, почти без сопротивления проваливаясь сквозь стену.

Последним, что он услышал, как эхо реального мира, был крик перепуганного Джона:

— Мистер Кинг!..

***

Тьма расступилась, стала сумраком, тенью. Под ногами возник матово-чёрный пол. Стен и потолка не было вовсе. Кинг огляделся, наблюдая вокруг лишь однообразную бесконечность мрака, и повернулся к спокойно смотревшему на него Сэту.

— Кто ты такой? Что ты такое? — нахмурившись, спросил Кинг. Он почти не испытывал страха, глядя на это загадочное мистическое существо, которое столько лет считал лишь прихотью больного разума.

— Кто знает, — непринуждённо пожал плечами Сэт. — Может, я твоя совесть? Или воплощение твоих потаённых страхов? А может, твой отец, которого у тебя никогда не было? — Он сдержанно улыбнулся, наблюдая за реакцией человека. — Знаешь, Ронни, мы с тобой отличный дуэт. Я ведь уже говорил об этом? Точно, говорил.

Он достал сигарету, чиркнул дорогой зажигалкой, с удовольствием затянулся и выдохнул в сторону собеседника облачко ароматного табачного дыма.

— Ах ты сукин сын, — процедил Кинг, разогнав ладонью дым. — Ты же знаешь, что мне нельзя этим дышать.

— А тебе ещё не всё равно? Тебе не хуже меня известно, сколько тебе осталось. Маленькие неумолимые часики тикают в твоём мозгу. Тик-так, тик-так. — Сэт покачал пальцем в воздухе, имитируя часовую стрелку. — Смерть уже совсем близко, и у неё отнюдь не такое приятное лицо, как у меня. Так что не советую со мной ссориться. — Он стряхнул пепел на пол и снова с чувством затянулся. — Ах, хорошо. Хочешь попробовать? Нет? Хм, ну как хочешь. Вообще, странно, что ты до сих пор считал меня плодом своего воображения. Столько было намёков, столько подсказок. Да хотя бы сегодняшнее моё сообщение об этой дурочке Эмме могло тебя насторожить. О том, что она вколола тебе отнюдь не лекарство. И затем сбежала на новом корабле…

— Я думал, что мой разум ищет внятное объяснение происходящему. Что детали мозаики складываются в одну понятную картину. И что воображение просто пытается помочь мне понять то, чего я не понимаю.

— Друг мой, я намного лучше какого-то там воображения. Я могу помочь советом. Могу поделиться информацией. Могу спасти от полиции. И могу перенести тебя в любую точку вселенной, если, конечно, ты этого пожелаешь.

— А что взамен? — подойдя почти вплотную, спросил Кинг.

Сэт не спешил с ответом, продолжая курить в своё удовольствие. Лишь янтарный блеск его глаз за стёклами очков выдавал едва сдерживаемый восторг.

— Да, Ронни, ты хоть и тот ещё засранец, но далеко не дурак. За это я тебя и люблю. А цена… Знаешь, это даже не так и важно. Решай сам, как тебе поступить, а мне предоставь любоваться последствиями твоих действий. Когда тебя не станет, начнётся всё самое интересное!

Старик без замаха ударил его по лицу, отчего дорогие очки с круглыми линзами в тонкой оправе упали на пол и разбились вдребезги. Отлетел, мигнув красным огоньком, окурок сигареты, исчезнув в темноте. Сэт покачнулся, перестав улыбаться, и весь как будто помрачнел, наливаясь злостью. Он медленно выпрямился и навис над стариком, недобро прищурившись, раздаваясь в плечах и становясь выше. Но почти сразу взял себя в руки, вернул себе безмятежный вид и, поправив галстук, отступил на шаг.

— Ронни-Ронни, ты совсем не прост. И оттого с тобой непросто. — Сэт устало вздохнул и стряхнул с лацкана плаща несуществующую пылинку. — Впрочем, я люблю трудности. И мне нравится, что ты так легко идёшь на убийство. Вот так, без размышлений, без сомнений, без сантиментов. Хотя я не представляю, как бы ты выбрался отсюда, если бы смог убить меня. Такая простая мысль не приходила тебе в голову?

— Что-то такое промелькнуло, — признался Кинг. — Если бы не выбрался, значит, тут бы и подох. Как ты сам заметил, часики тикают. Тик-так, тик-так.

Сэт усмехнулся.

— Неужели тебе совсем меня не жаль? Я ведь столько лет скрашивал твоё одиночество. Хотя, по секрету, ты всё равно не можешь причинить мне вреда. Но всё же мне немного обидно видеть такое равнодушие, честное слово.

Кингу надоело его слушать, и он прошёл мимо призрака, выбрав наугад направление. Сзади немедленно послышались шаги: Сэт не отставал, но и не догонял, сохраняя дистанцию.

— Какого чёрта ты говоришь мне о сомнениях и сантиментах? — проворчал, не оборачиваясь, старик. — Думаешь, мне чужда мораль? У меня нет совести? Ничего ты не знаешь обо мне! Я через такое прошёл, что тебе и не снилось. А сейчас, когда я так легко могу отнять жизнь, у меня уже нет ни сомнений, ни жалости. Если ты ещё не понял, у этого грёбаного мира тоже есть свои часики. И обратный отсчёт давно запущен. Тик-так, мать его. Тик-так. Мы все обречены. Днём раньше, днём позже. Все сдохнем.

— По-твоему, жизнь сама по себе не имеет ценности, поскольку является конечной?

— Что ты там назвал жизнью, жалкий червяк? Медленную агонию в пылающем аду? Горячий воздух сжигает лёгкие, иссушает тела и души. Солнце бьётся в истерике, вспышка идёт за вспышкой. Люди пачками жрут лекарства от мигрени и боятся высунуться на улицу днём. Просыпаются в поту, уставшие, лишённые сил, терзаемые голодом и жаждой. Три миллиарда уже сгинули, остальные на очереди. А смерть — это избавление. Спасение от агонии. Теперь смерть имеет ценность, слышишь? Смерть, а не жизнь. Вот тебе и простой ответ. А ты говоришь «сантименты». Чушь это всё.

— Хм. Звучит не слишком разумно, но допускаю, что ты просто не видишь картины в целом. Хотя сейчас это, конечно, не важно. Что планируешь делать дальше, Ронни? Будешь и дальше идти в пустоту, дожидаясь конца, или всё-таки продолжишь то, что начал?

Старик резко остановился и, заложив руки за спину, повернулся к своему спутнику.

— Ты о чём?

— О мести, конечно, — умилённо склонив голову набок, напомнил Сэт. — Один есть, осталось ещё десять.

Кинг задумчиво пожевал губами, не глядя на призрака.

— Если ты так говоришь, значит, это возможно. И что ты имел в виду, когда говорил, что можешь переместить меня в любую точку вселенной?

— Мы ведь как-то ушли от полиции, — как неразумному ребёнку напомнил Сэт. — Точно так же можем и появиться. Где угодно. Где скажешь.

— Даже на космическом корабле?

— Где угодно, — для убедительности повторил Сэт.

— Тогда отведи меня в Вашингтон. Прямо сейчас. Я хочу кое-кого навестить…

Сэт покорно склонил голову и широко улыбнулся, не сводя с человека пристального взгляда блестящих янтарных глаз.

— Слушаю и повинуюсь, мой повелитель.

***

Один из директоров «Королевской электроники» Джек Миллз медленно поднялся с кресла, опираясь ладонями о стол и не сводя ошарашенного взгляда с вышедшего прямо из стены Кинга. Гость сделал шаг, огляделся. Неплохой кабинет. Непрозрачные стены, аскетичная, рабочая обстановка, большое окно. И больше никого. Отлично!

— Ну, здравствуй, Джек, — спокойно поприветствовал старого друга Кинг, садясь в удобное кресло напротив. — Вижу по твоему лицу, что ты уже знаешь о судьбе Невилла. Кричать не советую, всё равно к тебе никто не успеет. Да ты сядь, чего ты стоишь? Сядь.

У Миллза подогнулись колени, и он упал в кресло. Взгляд метнулся к ящику стола, в котором был спрятан пистолет. Гость словно подслушал его мысли и погрозил ему пальцем.

— Только без глупостей, Джеки. Я с тобой шутить не намерен.

— Как ты попал сюда?

— Угнал упряжку Санта Клауса. Оставил оленей на подземной парковке.

Старик неприятно улыбнулся одним уголком рта.

— Что тебе нужно? — почти твёрдо спросил Миллз.

— О, ты уже взял себя в руки. Чудненько. — Кинг вальяжно закинул ногу за ногу и сложил пальцы на животе, умиротворённо посматривая на собеседника. — Как ты поживаешь, Джек? Я, признаться, удивлён, что ты до сих пор не купил билетик в космос, как это сделали девять других твоих лучших друзей.

— Кто-то должен был присмотреть за компанией.

— Ага, значит, ты и Невилл присматривали за компанией. Ну и как прибыли? Как продажи? Растёт ли оборот?

— Рональд, — вкрадчиво произнёс Миллз, — мир гибнет. Планета гибнет. Нельзя же быть настолько мелочным, чтобы трястись над благополучием компании, когда всё остальное человечество отчаянно борется за своё существование. Почему ты не способен это понять? Почему?

Кинг испытующе смотрел на него, не торопясь с ответом. После паузы просто сказал:

— Продолжай.

Миллз немного приободрился.

— Мы ведь верили тебе! Все мы! Ты был для нас, тогда ещё бедных студентов, настоящим кумиром, лидером. Отцом. Ты сделал нас умнее, лучше. Ты учил нас жить. Учил, что нет ничего важнее жизни, и что у жизни есть свои законы. Мы все работали не жалея себя, чтобы сделать нашу компанию лучшей в Штатах. И мы ведь почти справились. Для нас не было ничего невозможного. Мы всё отдали этой работе. Работа стала нашей жизнью. Нашей базой, нашей опорой, нашим стержнем. И опираясь на неё, как на надёжнейшее основание, мы устремляли свои взгляды вперёд, в будущее. Мы знали, что можем применить свои силы для чего-то большего. Сделать следующий шаг. Стать выше. Стать ещё лучше. Даже не для себя, нет, а для тех, кто точно также смотрел на нас с надеждой и верой, как мы когда-то смотрели на тебя. На тебя, Рональд. Ты мог повести нас к величайшей цели, дать нам самое главное дело в жизни — дело спасения человечества. А вместо этого ты отвернулся от всех. Ты трясся над каждым центом. Ты не желал нас слушать. Не желал понять. — Миллз гордо выпрямился, приготовившись принять свою судьбу. — Если ты хочешь убить меня — убей. Но знай, что я всё равно ни о чём не жалею. Мы всё сделали правильно. Однако мне жаль, что ты отвернулся от нас. Не мы тебя предали. Это ты нас предал. И мне действительно жаль, ведь с тобой мы могли бы добиться большего! Намного большего!

В его голосе звенел нерв. В глазах стояли слёзы.

Кинг скривился.

— Вы возомнили себя спасителями мира? Благородными рыцарями? Плохо я вас учил, значит, раз вы забыли мои уроки. На тонущем корабле первыми садятся в шлюпки пассажиры первого класса. Самые богатые, самые важные, самые… бесполезные. И вот ради них, ради этих возгордившихся высокомерных отбросов вы отделались от меня и слили все капиталы компании в строительную космическую программу? Молодцы, что ещё сказать. Благими намерениями вымощена дорога в ад. Или ты и это забыл?

— Я не забыл, — нахмурился Миллз. — Но я также считаю, что надо помогать людям. Особенно, если можешь помочь. И не все спасённые — бесполезные богачи. Среди них есть учёные, художники, философы, врачи, инженеры. Это будущее нашей расы. Те, кто не позволит нам окончательно исчезнуть. Кто сохранит все наши достижения, нашу науку, культуру, историю. Всё это важно.

— Но ты этого уже не увидишь, — со скукой заметил Кинг.

— Пусть так. Но я не хочу, чтобы всё было напрасно. Ведь разум дан человеку не просто так. Должно быть что-то. Нечто, для чего применим человеческий гений. И, возможно, космическая колониальная экспедиция — это именно то, к чему готовила нас жизнь? Логический итог. Черта, подведённая под старой историей и ставшая стартовой линией для новой. И хоть я не увижу рассвет нового человечества, но я не вижу и причин, почему мы должны были не использовать свой потенциал для наступления этого нового рассвета. Скажи, что нам было делать со всеми нашими трудами? Неужели просто не обращать внимания на то, что творится вокруг, и продолжать накапливать ненужный никому капитал?

— Такой ли он ненужный? — недобро сощурился старик. — Ты забыл ещё один мой урок: решаясь на отчаянный шаг, всё равно всегда оставляй себе путь к отступлению. Если в ближайший год солнце придёт в норму, вы станете посмешищем, ослами в колпаках. Нищими неудачниками. Все ваши усилия уйдут в пустоту.

— А если нет?

— Всё равно ничего не останется. И даже те недоумки, что застряли сейчас на орбите, тоже исчезнут. Ты хоть видел те корабли вблизи? Изучал их чертежи? А я изучал. Пресса называла эти дырявые корыта космическими кораблями, но я-то знаю, что они в действительности собой представляют. Это тебе не «Стартрек», не «Звёздные войны». Это хлипкие уязвимые посудины, готовые развалиться от одного резкого движения. Они просто не долетят до нового дома, где бы он ни был, этот дом.

Кинг поднялся, всем видом показывая, что ему надоела эта беседа.

— Знаешь, — обходя стол и приблизившись к напрягшемуся Миллзу, сказал он, — считается, что когда человек оказывается перед лицом смерти или когда ему становится известна продолжительность оставшейся жизни, он мысленно перерождается. Становится другим. У него рушится система ценностей, и он начинает ценить то, что раньше считал обыденностью и данностью. Но я могу сказать тебе, что это не совсем так. Ко всему привыкаешь. Всё обесценивается. Даже ежедневные мысли о смерти. Даже сама жизнь. И нет на самом деле никакой высшей цели, никакого высшего смысла. Ничего этого нет.

Он занёс над Миллзом руку.

— Не надо, — прошептал Джек, не в силах пошевелиться и помешать старику. — У меня семья. Жена, сын…

— Их проблемы ещё не закончились. А твои — уже позади…

— Но… как же ты не поймёшь? Я хотел бы передать им всё, что имею. Всё, что знаю. Неужели у тебя нет представления о наследии? О следе, который оставляет человек после себя?

— Наверное, нет, — пожал плечами Кинг.

— А как же твой сын?

— У меня нет детей, — усмехнулся старик и вдруг осёкся, прочитав в глазах собеседника искреннее удивление.

— Разве Мэгги не сказала тебе?

Рука Кинга дрогнула. Мэгги. Миленькая секретарша, с которой Рональд приятно проводил время. Последняя любовь, если, конечно, их отношения можно было назвать любовью. Да и какие там чувства, если он был втрое старше её? Но, похоже, у тех отношений было продолжение, о котором Кинг даже не подозревал.

— Значит, у меня есть сын? — медленно проговорил старик, пытаясь осознать эту новость. Рука его безвольно опустилась, так и не нанеся удара. — Я хочу его увидеть.

— Мэг живёт всё там же. На окраине Чикаго. В Чикаго-Хайтс.

Не говоря больше ни слова, Кинг развернулся и вошёл в стену, оставив дрожащего от страха директора осмысливать всё произошедшее. Миллз не мог поверить в то, что остался жив. А через минуту и в то, что вообще разговаривал с бывшим боссом, которого не видел последние пять лет.

***

Да, вот этот дом. Двухэтажный особняк с треугольной крышей. Закрытый гараж, высохшая лужайка, мощёная дорожка до входа. Над всем микрорайоном стояла дрожащая дымка. Солнце высилось в зените и палило нещадно. Температура в тени вряд ли была ниже пятидесяти градусов Цельсия.

Кинг моментально вспотел и почувствовал сильное головокружение. Раскалённый сухой воздух словно наждак терзал горло и лёгкие. Старик опёрся рукой о ствол высокого мёртвого дерева, стараясь избежать солнечных лучей.

А вот появившемуся из ниоткуда Сэту жара, похоже, не мешала совершенно.

— Миленький домишко, — осмотревшись, выдал он свой вердикт. Мельком глянул на Кинга. — Идти можешь? Зайдёшь? Хозяева сегодня дома.

— Подожди. Стой. Я ещё не решил, — тяжело дыша, воспротивился старик.

— Боишься? Это нормально. Я мог бы тебя перенести прямо в дом. Не обязательно заходить через дверь.

— Нет! Я ещё не готов!

— Не готов? К чему? Покажись хоть им перед смертью. — Сэт улыбнулся, когда Кинг вскинул на него злой ненавидящий взгляд. — Да, часики почти отсчитали отмеренный тебе срок. Неплохо было бы напоследок взглянуть на любимую женщину. И на сына, который никогда не вырастет, никогда не обзаведётся семьёй. Никогда не узнает, что такое настоящая жизнь. Знаешь, я думаю, что с твоими нынешними способностями ты вполне мог бы избавить его от ненужных страданий. Да! Ведь ты сам говорил: одним больше, одним меньше. Ценность жизни сильно преувеличена, и нет никакого высшего смысла. Не так ли, мой умирающий друг?

Кинг закричал. И вместе с ним закричал весь мир. Кричало солнце, раздувшись втрое и опаляя невыносимым жаром Землю. Плотная завеса дрожащего воздуха не могла заглушить болезненного насыщенного гула космического светила. Твердь задрожала, задвигалась. Асфальт рассыпался в колючее крошево, разошёлся песком. Дерево, за которое держался Кинг, легко вспыхнуло, и пламя с треском начало пожирать ветви. Соседние дома и машины стали плавиться и растекаться.

Крик нёсся над городом, над улицами и площадями, над высохшими прудами и озерами. Он вибрировал, звенел, уплотнялся. Это рвалась наружу вся накопленная горечь, бесконечное отчаяние и невыразимое одиночество. Боль самого слабого человека преображалась в гремящую, сокрушительную мощь.

— Зачем же так громко кричать? — спокойно спросил Сэт, и его голос эхом отразился от граней разрушаемого пространства. Кинг почти ослеп и оглох, но, ощущая в себе бесконечную ненависть, иглой прошившей всё тело, смог сделать шаг навстречу призраку и нанести удар, вложив в него все оставшиеся силы. Кулак врезался в ненавистное лицо. Голова невидимки дёрнулась, но выражение его лица совершенно не изменилось. — Зря, — прокомментировал Сэт, даже не заметив смертоносной энергии, прошедшей сквозь его тело.

Невыносимое чувство отчаяния и одиночества овладели Кингом. Злой, жестокий, огромный мир вглядывался в него, и старику чудилась магическая улыбка, в которой соединились грани совершенства и непостоянности.

Небо выцвело и почернело, и на нём рядом с агонизирующим солнцем проявились звёзды. И будто отозвавшись на страшный крик, эти звёзды устремились к обезумевшему старику, заполнив всё небо ослепительно белым сиянием. Кинг зажмурился, а когда открыл глаза, увидел рядом с собой печально застывшую Мэри.

— Мама, — на последнем вздохе прошептал Кинг и упал замертво на раскалённую землю.

Солнце погасло на мгновение, погрузив мир во тьму, а затем снова нерешительно разгорелось, уже не имея прежней необузданной силы.

Мэри грустно глянула на сына, а затем подняла полный осуждения взгляд на Сэта. Самодовольный призрак в притворной вежливости склонил голову, хитро улыбнулся и, прежде чем исчезнуть навсегда, подмигнул старухе, торжественно воскликнув:

— Король умер! Да здравствует король!

***

Телевизор показывал идеально. Никаких помех и раздражающих всполохов, никакого шипения. Персональный телевизор в палате — что же может быть лучше в такой момент? Кинг поднял пульт и сделал звук громче.

— Безусловно, определённо, совершенно точно кризис миновал! — рассказывал профессор Лингард, от волнения ёрзая в кресле. — Мы уверены абсолютно, я подчёркиваю, абсолютно, на сто процентов! Вы понимаете?

— Понимаю, — терпеливо кивнул Люк Шоу, и у Кинга появилось ощущение дежавю.

— Солнце окончательно успокоилось, — продолжал говорить профессор. — За последние три дня мы не наблюдали ни одной вспышки. Определённо, что бы ни вызывало аномальное поведение солнца, мы с уверенностью можем утверждать, что оно исчезло как влияющий фактор. Честно говоря, молодой человек, я никогда ещё не видел солнце настолько спокойным. Я не могу сдержать эмоций. И вот сейчас я сижу перед вами, вернувшись с орбиты, и я призываю всех тех, кто ещё не вернулся из космоса, поскорее последовать моему примеру. Безусловно, Земля пережила один из самых страшных кризисов в своей истории. Новое великое вымирание! Погибли миллионы людей. Если не миллиарды! Уничтожена инфраструктура, экономика, сельское хозяйство. Не полностью, к счастью. Вымерли тысячи видов животных. Моря отравлены, климат по-прежнему нестабилен. Но одно я могу сказать вам точно: в ближайшую тысячу лет наше Солнце будет тише младенца! Мы можем спать спокойно, не опасаясь, что подобная аномалия повториться, уверяю вас. Конечно, предстоит ещё много работы…

— Значит, самое страшное позади? В это очень сложно поверить, — покачал головой Шоу.

— Уж поверьте мне! За тысячу лет спокойного солнца я могу поручиться своей профессорской репутацией! Даже за две тысячи лет!..

Кинг умиротворённо кивнул и выключил телевизор. Он полулежал в знакомой больничной кровати, накрытый по грудь лёгким одеялом, и ощущал во всём теле небывалую лёгкость. Будто сбросил груз всех тревог и проблем, оставшись чистым, свежим, обновлённым. Переродившимся.

Казалось, что стоит ему только встать и легонько подпрыгнуть, как тут же он унесётся в небеса — настолько всеобъемлющей была его лёгкость.

И самое главное, Кинг больше не чувствовал себя больным. Исчезли меланомы. Наладилось дыхание. И внутренности больше не скручивались от пульсирующей боли.

Чудо, настоящее чудо! Никогда ещё Кинг не чувствовал себя настолько счастливым.

Медленно приоткрылась дверь, и в палату осторожно заглянула Эмма. Удивлённо уставилась на Кинга, будто не ожидала его увидеть, и неуверенно пискнула:

— Здравствуйте, мистер Кинг.

— Здравствуй, милочка! — искренне обрадовался ей старик.

— С вами всё в порядке? — не веря, что пациент всё ещё жив, продолжала интересоваться медсестра.

— В полнейшем порядке! Правда, мне приснился жуткий кошмар. Абсолютно невероятная история. Но теперь всё просто отлично!

Эмма замялась, не зная, что делать дальше.

— А как вы себя чувствуете? — в её голосе прорезались нотки непонятной обиды и примитивного страха.

Кинг с видимым удовольствием вздохнул полной грудью, широко улыбнулся, и солнце в окне улыбнулось вместе с ним.

— Не поверите, — ответил он. — Словно заново родился!

25—27, 30 июля — 3 августа 2017 года

Улитка

1. Первая грусть

Поднималось красное солнце, рождаясь малиновым дрожащим облаком в выпученных кронах хвойных исполинов. Гордый зверь поднял голову и приоткрыл пасть, обнажая мелкие острые зубы. Плотный и длинный хвост обманчиво вяло покачивался из стороны в сторону. Коготки передних лап соприкасались в воздухе, сплетая воздушные и простые фигуры. Огромные фиолетовые глаза искали что-то в рассветном небе. Взгляд расплывался вдали.

Собратья хищника рычали друг на друга, следуя каменистой тропой от гнезда в сторону водопоя. Хищник не оборачивался и не прислушивался к ним. Ему была безразлична их суета. Он достаточно пожил на этом свете и испытывал равнодушие к голоду и лишениям.

Холодный, неподвижный воздух был влажным, сумрак растворялся, небо светлело, и если бы не возня позади, лес был бы набит осязаемой тишиной.

Двое молодых самцов, что-то не поделив, сцепились в драке и случайно задели хвостами вожака. На этот раз самообладание покинуло хищника, и он гневно зарычал на глупую мелюзгу. Те пугливо бросились в стороны.

Сегодня предстояло хорошенько поохотиться, и стая с нетерпением ждала, когда же вожак поведёт их на дело. Они не понимали его тоски, его душевного промедления, а только мечтали поскорее набить животы. Большие глаза поблёскивали нетерпением. Крупные когти на задних лапах клацали о камни.

Вожак вздохнул. Его чешуйчатое тело вытянулось, он взмахнул лапами, словно хватал воображаемую жертву, и плавно и грациозно поспешил вниз по пологому скалистому склону. С кудахтаньем и клёкотом его сородичи устремились следом.

Они прошли по холму, спустились в платановую рощу, пробежались вдоль медленной реки и снова углубились в лес. Где-то над головами завыла испуганная птица и резко взлетела, шумно качнув ветку. Вожак, не останавливаясь, проводил взглядом её светло-бурые крылья и направился дальше, туда, откуда уже ощутимо пахло добычей.

Лес кончился внезапно, уступив место редеющим кустарникам. Светлая равнина, избавленная от тёмноты леса, открылась свободным пространством, на котором то там, то тут лежали сонные длинноногие ящеры.

Вожак остановился и принюхался. Остальные охотники столпились за его спиной, предвкушая новое развлечение.

Началось!

Они дождались!

Вожак обернулся и негромким рыком приказал одной группе обойти стадо справа. Остальных он повёл с другой стороны, оставив дежурить в кустарнике трёх самых опытных хищников. Но не успели ещё охотники занять свои места, как стадо в долине всполошилось и в смятении принялось искать опасность. Поднялся гул и топот. Огромные животные суетились, то поглядывая по сторонам, то бросая в сторону дозорных вопросительно-удивлённые взгляды.

Та группа охотников, что ушла направо, не дожидаясь команды, атаковала напуганных и потерянных животных. Шум в долине тут же поднялся на новую ступень, и теперь уже вожаку пришлось вмешаться в ход событий. Он услышал болезненный стон одного из сородичей, попавшего в беду. Похоже, юнцы не рассчитали своих сил и напали на крупного зверя.

А вот и он. Огромный, сильный и уверенный в себе ящер топтал небольших в сравнении с ним охотников, а те, толкаясь вокруг него, гибли от ударов его копыт. Прочие его сородичи уже улепётывали, но этот зверь продолжал биться не то с отчаянием, не то с ненавистью. Четверо охотников погибли под его ногами. Ещё трое отползали в стороны с переломанными рёбрами. Ещё чуть-чуть, и вся стая бросится в ужасе к спасительной кромке леса.

Но в миг, когда судьба схватки уже казалась предопределённой, на спину зверя бросился матёрый вожак. Он уцепился за шкуру добычи, больно и глубоко вонзив в кожу огромные изогнутые когти на задних лапах, коснулся передними конечностями хребта животного, пытаясь удержать равновесие, и впился зубами в шею. Травоядный гигант заревел и качнулся в сторону, пытаясь сбросить с себя охотника, но тот только крепче вцепился в свою жертву.

Брызнула на землю кровь. Захрипел и завыл раненый ящер, но голос его быстро слабел. Он медленно развернулся и сделал несколько шагов в ту сторону, куда побежало его стадо, но силы быстро покинули его, и тяжёлая туша с громким шлепком рухнула на холодный и влажный грунт. Ещё несколько конвульсивных движений, ещё немного усилий, последний вздох… И зверь испустил дух.

А вожак поднял гордую голову и спрыгнул с поверженной жертвы. Остальные его сородичи с восхищением взирали на него, но тому не было до них дела. Хищник отошёл в сторону и задумчиво замер, размышляя о чём-то своём. Ему принадлежало право первым отведать добычу, и остальные охотники начали проявлять нетерпение.

Ешьте! — велел он им одним лишь взглядом, а затем медленно отвернулся от туши и побрёл в сторону леса. За его спиной хищники раздирали мясо жертвы, насыщая свои стремительные тела, но внимание вожака было обращено в сторону павших товарищей, неподвижными тёмными холмиками лежащими в траве.

Нет, у этих охотников нет будущего. Пока их ведёт вперёд отважное сердце, они будут успешно добывать себе еду. Но когда не станет вожака, никто не сможет восполнить эту потерю. А эти, погибшие, но молодые…

Они были глупы, но всё же они не отступили, проявив храбрость и упорство. Жаль их. Очень жаль.

Так в размышленьях прошёл весь день. Пока стая обгладывала добычу, их вожак бродил и постился, игнорируя призыв голода и утоляя жажду одним глотком. Вечером заморосил дождик, но одинокий хищник не спешил возвращаться к гнезду под навес надёжной скалы. Он и сам не понимал, что он ищет, но стремился найти это нечто, неведомое и важное. А ночью, когда в разрывах низких стремительных туч появились звёзды, он долго рассматривал небо, забывая об усталости и голоде, словно отделяясь от тела и погружаясь взглядом в бесконечную манящую вышину.

Он дышал, но не мог надышаться. Он смотрел, но не мог насмотреться. Он ждал, но не мог дождаться. Он верил…

Но…

Когда утром поднялось долгожданное солнце, растерянные и взволнованные охотники нашли мёртвое тело своего вожака.

2. Отчуждение

Восхитительный, фантастический вид открылся с невысокого холмистого гребня. Залитое светом море, колышущееся вздохами волн, блестело и переливалось в обманчивом движении к берегу. А над морем раскрывалось небесное пространство, заполненное невообразимыми и грандиозными формами. Голубовато-сиреневая пелена закрывала полнеба, взвиваясь у края подобно огромной волне. Над гребнем облачная дымка белела, и в ней становились различимы разрывы, в окнах которых заглядывала незамутнённая голубизна. Пятнистыми белыми стрелками протянулись перистые облака. Ярусом ниже летели, надувшись, тёмно-серые ватные дирижаблики туч. Ветер причудливо поднимал небесные валы, а вся дальняя часть небосвода казалась расчерченной кисточкой, смазанной разбавленной акварелью.

Космическое небо.

Вдалеке возникали и вовсе удивительные структуры с бледно-молочными спинами и тёмными животами. И только у самой линии горизонта сиреневая дымка обрывалась, открывая нежно-оранжевую узкую полосу заката. Вечернее солнце ещё не опустилось достаточно низко, и висело едва различимым пятном.

Человек, поглощённый творением затейника ветра, медленно спустился с холма, осторожно переступая через корни деревьев, прожилками покрывших узкую тропу. Он был стар и слаб и немного прихрамывал на правую ногу. Но вот под сандалиями тихо зашелестел песок, и человек уселся на неведомо кем и когда притащенное на берег бревно, продолжая любоваться пейзажем.

Прекрасное, прекрасное небо. Но здесь, на земле, слабость и боль напоминали о тленности жизни. Вся жизнь прошла в борьбе. С недугами, с непониманием, с презрением, с невежеством. Много было препон на пути…

На пути к чему?..

Человек опустил взгляд и прикрыл глаза.

Нет, этого он понять не в силах. Такие разные и такие одинаковые жизни. Тот же путь для всех. Школа. Одни и те же книги. Те же знания. Привитые с детства идеалы. Как постулаты — работа, семья, деньги, квартира. Живи, иди дорогой тех, кто прошёл здесь до тебя. Но нет, все тропинки похожи и все ведут к одному концу. Но всё-таки… было же что-то своё.

Мать пропадала на работе. Отец напивался с друзьями на кухне. Девятилетний сын быстро делал уроки и стремился на улицу, подальше от алкогольного смрада.

— Вова! Подойди! — велел невнятным голосом отец, заметив возню сына в коридоре. Мальчик приблизился, стараясь не смотреть на папиного собутыльника. А тот глядел маслянистыми глазами на паренька, выжидательно так глядел, оценивающе. Отец произнёс: — Что там в школе у тебя? Учишься хорошо?

— Хорошо, — тихо, но твёрдо ответил мальчик.

— Собрание там когда?

— Мама сходит, — последовал продуманный ответ.

— Мамка у тебя хорошая, ты её слушайся, — поучительно сказал отец и принялся вспоминать и тут же рассуждать о жизни и поведении, об уважении к родителям. «Я в твоём возрасте…» И так слово за словом, минута за минутой. Под пристальным взглядом понимающе кивающего собутыльника.

Мальчик стоял, терпеливо и отрешённо, почти не слушая, что ему говорят. Об одном лишь думал: поскорей бы уже кончилась унизительная пытка.

Никогда не буду пить! — дал он сам себе зарок. Клятва, хранимая всю долгую жизнь. Не хочу быть таким, как он!

А потом дни, годы. Родители развелись, разъехались, мальчик остался с отцом. После школы пошёл в армию. В первый же день подрался с каким-то наглым хамом, отбиравшим еду у ребят послабее. Через недельку Владимиру преградили дорогу два мускулистых бугая, служившие уже второй год. Парень спокойно выслушал их претензии и угрозы, а затем просто сказал: «Бейте». Но столь хладнокровно это было сказано, столь бесстрашным был взгляд, столь велика готовность вытерпеть всё, но не отступить, что громилы растерялись. И зауважали его.

Два года тянулись долго, но ко всему можно привыкнуть. И вот долгожданное возвращение.

После армии Владимир по знакомству устроился на завод и простоял четыре года у станка. Получил права, пошёл работать водителем на легковушке. Схоронил отца.

Так и не встретил любимую, хоть и мечтал об этом с детства, но сам понимал, что некрасив, никому не нужен. В армии, бывало, кто-то из дружков получит письмо от девушки. Ждали их, верили. А его никто не ждал, но это поначалу не расстраивало. Только после смерти отца, пусть и пьяницы, но всё же единственного близкого человека, Владимир стал ощущать щемящую тьму одиночества.

Разыскал мать. Та, как оказалось, неудачно вышла замуж и жила теперь в другом городе. Раз в год Владимир навещал её, но вскоре получил письмо: умерла. На похороны не успел. Простоял на могиле весь день и поехал домой.

Сменил работу, пересел на грузовик. Потянулись рабочие будни. Дни, похожие один на другой. Ещё верилось, ещё хотелось, чтобы однажды что-то случилось, что-то светлое, необычное, монументальное. Должно же когда-нибудь случиться хоть что-то, ради чего стоило жить! Но ожидание сменялось горестным осознанием, что жизнь прожита, и прошедших лет не вернуть.

Молчаливый, угрюмый, непонятый товарищами, но гордо и сурово продолжающий жить всем на зло и себе в первую очередь, Владимир продолжал чего-то ждать. Но дождался только новых проблем.

Визг тормозов. Резкий удар. Грузовик качнулся вперёд и резко остановился. Разорвался ремень, и Владимира впечатало в стекло. Тупая беспощадная боль стала подниматься откуда-то снизу.

Закрытый перелом бедра, инвалидность, ранняя пенсия. Пьяный лихач, выскочивший на красный свет, погиб за рулём, но родня погибшего во всём пыталась винить Владимира. Угрозы, преследования, гневные звонки по телефону.

Человек продолжал держаться и отвечал на угрозы твёрдо. Когда надо было, пускал в ход кулаки. И нередко бывал бит качками, нанятыми роднёй того молодого дурачка.

Но годы летели, всё забывалось, успокаивалось. Старость сгибала спину, вытягивала силу, наполняла виски болью.

И вот он, разбитый и немощный, сидит на бревне на территории дешёвого пансионата и смотрит на то, как стройными рядами под громоздкими тучами летят кажущиеся крошечными птицы.

Он снял очки и несколько раз протёр пальцами уставшие глаза. Внезапно возникло желание выбросить очки в море, но он удержался, не силах преодолеть тёплую привязанность к ним.

— Время моё подходит.

И ничего уже не нужно, а избавиться от груза нажитого нету сил.

Он опустился на песок, прислонившись плечом к бревну, и незаметно задремал, так и не выпустив очки из рук. Но проснуться ему уже было не суждено.

3. Возрождение

Светлый по-летнему день, вдохновляющий на свершения. Пели о чём-то своём стремительные чижи. Ветер приносил запахи утренних цветов. Журчал говорливый ручей, радостно бежавший через широкий заросший травами луг. Вдоль каменистого отполированного водой берега поднимались сорняки и плющи, тянущиеся по холодному боку одинокого гранитного валуна. Листья, влажные от росы, развёрнуты в сторону от монолита, и вниз свергаются звонкие капельки, брызгами разбивающиеся о камни. По стеблям и листьям меланхолично ползают улитки с бледно-сизыми «домиками» и жёлто-зеленоватыми «антеннами».

Одна улитка, не останавливаясь, ползёт всё выше и выше, на самую вершину крутого склона. У неё нет воспоминаний, нет разума, нет планов на будущее. Чисты и просты её помыслы и нужды. Но есть что-то, отличающее её от остальных. Не мысль даже, а некая тень настроения, некое странное глубинное чувство, заставляющее бросить всё и стремиться отделиться от одинаковых сородичей, меланхолично пожирающих листья.

Улитку тянет вверх. К небу, к космосу, к чужой или своей мечте. Её гнетёт стойкое ощущение чего-то несделанного, непонятого, невыполненного. Миллионы прежних перерождений кричали и требовали свершения поступка, смысл которого оставался неясным. Не шаг к смерти и забвению, а отречение от всего наносного, лживого, второстепенного. Соединиться с материей вечности, раствориться во всезнании. Разделить тоску тысячей прожитых жизней.

Словно поветрие. Миг тревоги. Замолкли птицы. Оглянулись крошечные твари. Над пропастью замерло маленькое и слабое создание, ставшее на какое-то мгновение центром вселенной.

Спираль раковины, повторяя контуры галактики, вмещала в себе хрупкое тело улитки. И галактика, вращаясь в бесконечном монотонном ритме, вмещала в себе бесконечное число жизней. Время летело по спирали, повторяясь и развиваясь одновременно. Весь бескрайний мир двигался в поисках чего-то немыслимого, важного, неосознанного. Души рождались и умирали, и не всякий получал шанс вновь и вновь возрождаться по велению вселенной и искать, движимый неясным внутренним порывом, искать нечто неясное, ответ на невысказанный вопрос, последнюю деталь мозаики, неотъемлемую, но не обретённую частицу мироздания.

Ищи! Забудь о жизни, двигайся, действуй, размышляй! Отбрось всё, что тебе не нужно! Отделись от безликих существ, окруживших тебя своими жалкими потребностями! Иди же вперёд!..

…И сорвавшись в безмятежном порыве, улитка полетела вниз навстречу холодным камням.

20 сентября 2012 года.

Кокон

Наверное, это скрыто в человеческой натуре — ожидание чуда. Всегда, когда люди сталкиваются с бедой, от которой нет спасения, они возлагают свои надежды на чудо. Верят, что появится некто, кто их спасёт. Или случится нечто, что в корне изменит их гибельное положение.

Люди ждали чуда. И чудо пришло.

Полуторакилометровый космический корабль пришельцев уже вторую неделю висел на орбите Земли, и именно с ним человечество теперь связывало свои надежды на выживание. Собственных сил для спасения, увы, им явно недоставало.

Первый контакт с пришельцами случился по инициативе самих пришельцев: их корабль, выйдя на стабильную орбиту, настроился на ближайшие спутники и послал сообщение на нескольких земных языках с вежливым, но настойчивым приветствием. Земляне, удивлённые и переполошённые, не знали, как на это реагировать. Спустя день представитель инопланетной расы организовал второй контакт: на этот раз он транслировал свой облик в видеоформате, настаивая на срочной встрече с планетарным правительством.

В его облике не было ничего такого уж страшного или отталкивающего, если не считать того несомненного факта, что пришелец не являлся гуманоидом. Он больше походил на странного кальмара, чем на разумное существо.

После активных и несколько нервных общемировых дебатов земляне ответили, что у них нет общего правительства, но предложили организовать встречу с представителями всех мировых государств. Пришелец согласился. Местом встречи, опять же после горячих дебатов, был избран зал Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке, способный вместить полторы тысячи человек.

Разумеется, в этом крылись определённые трудности. Некоторые страны враждовали друг с другом. Некоторые и вовсе не признавались мировым сообществом. Но ради общего блага на какое-то время люди согласились забыть о национальных разногласиях. Конечно, ведь дело касалось выживания всего человечества.

— Как, интересно, пришелец прибудет сюда? Кто его встречать будет? — премьер-министр Павел Сергеевич Ермолаев, возглавлявший российскую делегацию, откинулся в кресле и сложил руки на груди. Слева от него сидел российский посол в США Николай Шеин, человек стальной закалки. Справа уместился молодой и неглупый генерал Андрей Викторович Грачёв. Сзади затаились как мыши два референта. Зал Генеральной Ассамблеи был битком набит народом. Хватало места и министрам, и послам, и журналистам. В воздухе стоял неприятный гвалт голосов.

— Да какая разница? — хмыкнул Грачёв, почесав переносицу.

— Ну конечно, никто ж даже не подумал, годится ли для этого красавца наш воздух, кого отрядить в почётный эскорт, какой ему нужен транспорт. Всё ж в последний момент делается!

Посол Шеин, озабоченно копавшийся в своих бумагах, оторвался от этого увлекательного занятия и повернулся к премьеру.

— Так пришелец же объяснил, что может телепортироваться в любую точку пространства вне зависимости от внешних условий.

— Ты больше верь тому, что другие говорят, — огрызнулся на него Ермолаев. Затем, остыв, спросил: — На каком языке хоть контактировать будем?

— На всех, — опередив посла, ответил генерал. — Наш новый друг — телепат.

— Ну, отлично! — надрывно вздохнул Ермолаев, всплеснув руками. — Теперь какая-то каракатица будет у нас в мозгах копаться! Просто отлично!

— А что ты предлагаешь? — осадил его Грачёв. — Говорить он не умеет. Языком жестов не владеет, да у него и рук-то нет. Так что только так.

— Ох, и угораздило же… — снова вздохнул премьер и устало осунулся, потеряв интерес к происходящему.

Ожидание гостя, меж тем, становилось напряжённым. Чувствовалась какая-то нереальность происходящего. Люди явно не были готовы к такому повороту событий, как встреча с инопланетной цивилизацией. Как будто на Земле своих проблем мало…

А что, если у таинственного посланца звёзд враждебные намерения? Действительно, его действия не слишком укладывались в ожидаемую схему поведения. Уж очень настойчиво пришелец требовал встречи. При этом, кстати, почти не предоставив никакой информации ни о себе, ни о тех, кого он представляет.

А ведь сложнее всего, когда не знаешь, чего ожидать. Собравшиеся в зале люди сидели буквально на нервах.

Пробило двенадцать часов. Ермолаев, испытывавший явные трудности с акклиматизацией, шумно зевнул, и в этот момент воздух над трибуной озарился смутным голубоватым сиянием. Шум голосов моментально стих. Все взгляды устремились к трибуне. Надежда и тревога переплелись в этот миг в пульсирующей борьбе в сердце каждого из присутствующих.

Сияние резко схлынуло, и по залу прошёлся общий удивлённый вздох. Над трибуной возникла сфера прозрачной воды почти метрового диаметра, непонятно как державшаяся в воздухе и по неведомой причине не падавшая на пол. Однако всё внимание публики было обращено к тому, кто находился в центре сферы.

Одно дело видеть пришельца на экране и совсем иное наблюдать воочию. По спинам людей пробежал липкий холодок. У некоторых затряслись конечности. Кто-то бухнулся в обморок.

Да, пришелец всё ещё был похож на кальмара, но в то же время в нём чувствовалась настолько чужая энергетика, в нём виделось настолько непривычное структурное строение, что люди невольно начали бросать панические взгляды в сторону выхода.

Однако постепенно нервы успокаивались: пришелец не торопился начать диалог, давая людям рассмотреть себя как следует и привыкнуть к необычному облику. Он имел вытянутое трубкообразное тело полуметровой высоты. Сверху и снизу располагалось по четыре гладких гибких щупальца. На маленькой колонне «торса» поблёскивали в ряд четыре чёрных круглых глаза, глядящих во все четыре стороны. Тело существа имело тёмно-фиолетовый оттенок. По нему то и дело пробегали жёлтые и красные косые полосы. Похоже, визитёр мог произвольно менять свою окраску.

Первым очухался премьер-министр США Джон Торп. Он встал с места, неотрывно глядя на необычного гостя, и, кашлянув, нервно проговорил:

— Приветствую вас на Земле. От имени всего человечества я хочу…

Он не договорил. В этот момент все в зале вдруг ощутили, будто на них надвинулась гигантская невидимая тень, и каждому в душу заглянул огромный, нечеловеческий разум. Каждый ощутил взгляд, пронзавший насквозь. У посла подкосились ноги, и он, удивлённо вскрикнув, упал в своё кресло, обливаясь потом. Затем тень отступила, и напряжение мгновенно схлынуло.

В зале было слышно громкое дыхание полутора тысяч человек. Пришелец выждал ещё несколько секунд, а затем его щупальца резко дёрнулись и застыли в странной изломанной фигуре. По щупальцам пробежались электрические всполохи.

Люди не успели удивиться, как вдруг у каждого в голове прозвучал нечеловеческой силы голос.

— Вас приветствую Я.

Таким голосом мог бы говорить бог. В нём сочетались неоспоримая сила, подавляющее превосходство, необыкновенной красоты тембр и грозная уверенность в собственных действиях.

— Ёп твою… — донеслось со стороны российской делегации, но инопланетный гость не обратил на это никакого внимания.

— У нас мало времени, — продолжил Голос. — Если вы заинтересованы в спасении своей планеты, вы должны принять мою помощь.

Люди нервно переглядывались, и только в этот момент все поняли, что каждый слышит речь пришельца на своём родном языке.

— Как нам называть вас? — долетел вдруг вопрос со стороны индийской делегации. Присутствующие не переставали удивляться: они поняли вопрос без всяких переводчиков. Будто перевод сам возник в головах.

— Моё имя Лирла, — представился пришелец, и почему-то показалось, что он сделал это неохотно.

— Какую помощь вы можете нам оказать?

— Техническую. Научную. — Пришелец немного помедлил, считывая информацию прямо из сознаний присутствующих людей и оценивая реакцию на свои слова. — Я помогу вам построить оружие, которое убьёт паразита, развивающегося внутри вашей планеты.

Послышался облегчённый вздох. Предложение пришельца было именно тем, чего и ждали земляне. Инопланетный гость принёс им спасение.

— Мы должны будем построить оружие сами? — очухался, наконец, Джон Торп. — Ваши технологии наверняка продвинулись дальше наших. У вас нет ничего подходящего на вашем корабле?

Щупальца пришельца снова дёрнулись, изобразив уже другую фигуру.

— Мой корабль — разведывательный. Моя миссия — исследование звёздных систем, пригодных для развития планетарных паразитов. Однако у меня нет средств борьбы с паразитами. Обычно после обнаружения цели я возвращался домой, и проблемой начинали заниматься мои сородичи. Но ваш случай особенный. Я не могу оставить разумную цивилизацию наедине с проблемой, с которой она не в состоянии справиться.

После этих слов с места поднялся китайский посол.

— Планетарный червь впервые проявил желание вырваться из недр четыре года назад. Но ему не хватило сил. С тех пор мы живём в относительном спокойствии. Вряд ли с нами что-то случится, пока вы будете летать за помощью.

Рисунок из щупальцев пришельца снова изменился.

— Вы переоцениваете возможности моего корабля. Когда Я вернусь, от вас останется только пыль.

Эти слова произвели гнетущее впечатление на землян. Никто не решался задать следующий вопрос.

Наконец, с места встал генерал Грачёв.

— Вы считаете, что нам под силу разобраться в ваших технологиях и построить в кратчайшие сроки оружие против червя?

Лирла не сомневался ни секунды.

— Я уверен. Вы справитесь. — Его необыкновенной силы голос внушал уверенность и тем, к кому обращались эти слова. — Но вы должны объединить усилия всех людей вашего мира. Над строительством должны работать лучшие ваши умы. Насколько Я понимаю, между людьми существуют определённые разногласия, и на решение организационных вопросов уйдёт какое-то время. Однако действовать надо немедленно. День, когда паразит наберётся достаточно сил, чтобы разорвать вашу планету на куски, неотвратимо приближается. По моей оценке это случится примерно через двести земных суток.

Новость ударила подобно грому. Пришелец озвучил самый пессимистичный из всех сделанных людьми прогнозов.

— Если у вас есть вопросы, вы можете спрашивать одновременно. Я каждому отвечу лично.

Какое-то время в зале царило молчание, но любопытство перевесило робость, и тишину разорвали сотни вопросов, на которые в головах спрашиваемых моментально возникали ответы. Лирла перестал отвечать словами, но перешёл на язык образов и готовых понятий, чем немного смутил своих не расположенных к телепатии собеседников.

Грачёв мрачно сел, поставив локти на стол и задумчиво упёршись подбородком в переплетённые пальцы. Ермолаев наклонился к нему и зашептал в ухо:

— Нам срочно нужен Муравьёв. Хоть в лепёшку разбейся, но завтра он уже должен быть в Москве.

— В гробу он нас видал, — не глядя на премьер-министра, пробурчал генерал.

— Он же твой брат!

— Двоюродный.

— Не важно! Короче, как хочешь, кнутом или пряником, но вытащи его из берлоги и заставь работать. Если кто из людей и знает хоть что-то о планетарном черве, то это Муравьёв. Ну?

Грачёв недовольно пожевал губами, неподвижно глядя в пространство, и, наконец, решил:

— Я попробую…

***

Открывшаяся дверь задела неровный ряд пустых бутылок, и те со звоном покатились по полу. Грачёв медленно огляделся: в квартире было сумрачно. На полу лежали какие-то тряпки, всюду виднелись тёмные липкие следы. В воздухе стоял неприятный кислый запах пролитого пива.

— Мам, это ты?.. — донёсся из дальней комнаты пьяный голос.

— Я, я, — закрывая за собой дверь и перешагивая через бутылки, проговорил генерал. Мельком заглянув на кухню и в ванную, он направился в комнату, где и обнаружил своего двоюродного братца — Евгения Александровича Муравьёва, учёного с мировым именем. Впрочем, блестящая репутация Муравьёва в данный момент уныло плавала на дне очередной бутылки. Сам учёный распластался на диване, раскинув руки и уткнувшись лбом в подушку. Ему только-только перевалило за сорок. Тёмные волосы стояли дыбом. Лицо покрывала недельная щетина.

Генерал недовольно покачал головой. Затем прошёлся к балкону и со скрипом распахнул узкую дверь, впустив в комнату порцию свежего воздуха. На диване произошло оживление: Муравьёв приподнял голову, болезненно вгляделся в тёмную фигуру генерала, застывшую в проёме двери, и недовольно замычал.

— Приходи-ка ты уже в чувство, — посоветовал ему Грачёв.

— Андрей, ты, что ли?

— Ну а кто же…

— Надо же, какие люди и без мундира…

Учёный с огромным трудом задумался.

— Чё тебе? — наконец, спросил он.

— Да вот, за тобой приехал. Собирайся, дело государственной важности.

Муравьёв хмыкнул и снова упал головой на подушку. Промямлил:

— Никуда я не пойду.

— Ещё как пойдёшь. Как миленький. — В голосе приблизившегося генерала послышалась реальная угроза.

— Что за дело-то хоть? — снова поднял голову Евгений, от волнения подтянув под себя руки.

— Я же тебе сообщение оставил.

— Телефон сдох, — пожаловался учёный.

— И телевизор ты не смотрел? — Генерал бросил взгляд на телевизор, увидел выдернутый из розетки шнур и понял, что задал риторический вопрос. Он поспешил пояснить. — Состоялся контакт с инопланетной цивилизацией. Нам предложили помощь в борьбе с червём. Уже создаётся научная группа. Все ждут тебя.

— Что за бред? Ты что несёшь? Послушал бы себя! Какой контакт, какая группа? Я болею! Всё.

Грачёв неприязненно цыкнул языком.

— Был бы ты военным, я б тебя заставил толчки драить.

— А если б ты был моим научным ассистентом, я бы… тебе бы… э-э-э…

— Полюбуйтесь на него. Гений-Евгений. Даже остроту в ответ придумать не может. А ну вставай!

— Пошёл ты! — огрызнулся Муравьёв. — Как Нобелевку получать, так это нельзя. Политика, мать её! А как задницы припекло, так сразу вызывайте Муравьёва! Он жопы-то подотрёт! Всё придумает, всё за всех решит. Конечно! Где моя Нобелевка, Андрей?! Где мои деньги?!

Грачёв заскрипел зубами. В чём-то его двоюродный брат, конечно, был прав. Пять лет назад Муравьёв проделал титаническую работу по изучению планетарного червя, вырвавшегося из Венеры. И он же, кстати, предсказал, что в Земле развивается и растёт точно такой же червь. За свою научную работу Муравьёв действительно был представлен к соисканию Нобелевской премии, но мировая политическая обстановка в тот момент была такова, что Муравьёву никак нельзя было контактировать с Западом. Правительство надавило на учёного и заставило отказаться от предложения Нобелевской ассамблеи.

Только это не значит, что теперь, когда у человечества появился шанс на спасение, надо пролёживать пьяным на диване.

— Ты закончил ныть? — сурово спросил генерал. — Быстро встал и пошёл умываться.

— Отстань! — махнул на него рукой учёный.

— Встать, я сказал! — Грачёв, не церемонясь, ухватил родственника за воротник пижамы и выволок в коридор. Муравьёв отчаянно верещал и сопротивлялся, задевая руками и ногами разбросанные всюду пустые бутылки, но силы были неравны. Генерал затащил учёного в ванную и сунул головой под холодный душ.

— Прекрати! — орал Евгений, до ужаса не любивший холода. Орал, кстати, уже вполне трезво.

Грачёв отпустил его и выключил воду. Накинул ему на голову полотенце.

— Вытирайся. Жду тебя через минуту на кухне. И чтоб без фокусов.

Он вышел из ванной, отметив про себя, что не может унять дрожь в руках. Злость постепенно уступала место усталости, но генерал запретил себе расслабляться. О том, сколько ещё предстоит мучений с двоюродным братцем, лучше даже не задумываться. Иначе впору самому прыгать в бутылку.

— Кофе мне свари! — донёсся вдогонку голос Муравьёва.

А вот это уже дельная мысль. Грачёв порылся в шкафчиках и обнаружил банку дорогого растворимого кофе. Налил в небольшой ковшик воды, поставил разогреваться.

Появился взъерошенный Муравьёв, державшийся руками за концы висевшего на шее полотенца. Глянул на кузена, одобрительно хмыкнул и уселся за стол.

Грачёв, повозившись недолго, поставил на стол две кружки ароматного кофе и уже без былого раздражения сочувственно посмотрел на Муравьёва.

— Сливки забыл, — притворно закапризничал учёный и улыбнулся.

— Щас по шее получишь, — беззлобно пообещал генерал.

— Шучу-шучу. Так что там за контакт? Что за пришельцы? Я ничего не понял.

— Да у меня и самого вся эта история едва в голове укладывается. Но если вкратце, то всё обстоит не так уж плохо. С нами вошёл в контакт инопланетянин. Сказал, что поможет построить какое-то оружие, которое убьёт червя. Ну, и сказал, что нужны лучшие умы планеты.

— Это я-то, что ли, лучший ум? — отхлебнув кофе, усмехнулся Евгений.

— Нет, конечно. Тебя просто для престижа записали. Будешь в уголке сидеть, никому не мешая. А потом журналистам рассказывать, как спас планету.

— Не самый плохой план! — Учёный поднял кружку в знак согласия и тут же посерьёзнел. — Хотя чувствую, что придётся мне попотеть за десятерых.

— Не унывай раньше времени. Поддержку тебе обеспечат такую, что работа будет только в радость.

— Ох, твоими бы словами да моими надеждами… А как пришелец-то хоть выглядел?

Грачёв нервно потёр переносицу.

— Да сложно описать. Ты телек-то включи, глянь. Его по всем каналам показывают, даже по спортивным. Кстати, он будет помогать в создании оружия, так что скоро сможешь познакомиться лично.

— Ого! Ну, обрадовал, блин. — Муравьёв нашёл взглядом сухарик, завалявшийся в стоявшей на столе маленькой корзинке, и отправил его в рот. Некоторое время он уныло хрустел, размышляя о своих перспективах. — Погоди, — вдруг выпрямился он. — Так пришелец один прилетел?

— Один. Его корабль, насколько я понял, кружит вокруг Земли на автопилоте. А что?

— Да странно это. А как его раса называется?

— Понятия не имею, — пожал плечами Грачёв. — Спросишь при случае. Может, у его народа вовсе нет названия, которое можно было бы озвучить нашим языком. А зовут его, кстати, Лирла. Так он представился.

— Если есть имя, значит, есть и название, — резонно заключил учёный. — Ладно, разберёмся.

Он окинул свою грязную кухню печальным взглядом и тоскливо вздохнул.

— Деньги-то хоть заплатят? Или опять задаром мир спасать?

— Жень, ты неисправим, — серьёзно сказал ему генерал. — Будут деньги. Не оставим тебя в нищете.

— И на том спасибо, — обречённо кивнул Муравьёв.

***

В паре тысяч километров к северу от Омска из земли возвышались два гигантских плоских шипа. Один поднимался на высоту два километра, второй был вчетверо ниже. Собственно, где-то под ними укрывалась голова планетарного червя, который четыре года назад пытался разорвать земную твердь и вырваться на свободу.

Центральная Сибирь приподнялась тогда на семьдесят метров. Землетрясения чудовищной силы прошлись по всему миру. Но паразит быстро выдохся и замер, обездвиженный. Его огненное тело, сотканное из энергии и материи, было ещё не готово вырваться из недр. Вся Земля была для него родительским коконом с идеальными условиями для роста и развития.

Другой червь, тот, что вырвался из Венеры, был заметно крупнее своего земного собрата. Более тысячи километров в толщину и до пятидесяти тысяч в длину. Он и поныне, кстати, оставался на месте, удерживая остывающие обломки Венеры, переплетя их своим длинным телом. Родился он на двенадцать лет раньше земного червя.

Разрушение Венеры отразилось и на Земле. Орбита вытянулась, и теперь наша планета находилась на шестьсот километров дальше от Солнца. Температура в среднем упала на два градуса, что для многих климатических поясов стало настоящей катастрофой. Впрочем, отчаиваться было пока рано.

Гигантскими шипами, которые, по-видимому, являлись спинными отростками червя, заинтересовались учёные и военные. Когда шипы только показались из-под земли, они сияли ослепительным пламенем, излучая смертельную дозу радиации и источая огромное количество ядовитого дыма. Всё живое в радиусе пятисот километров погибло. Из местных жителей эвакуировать удалось далеко не всех. Ныне шипы не светились, остыв и обретя чёрно-серебристый окрас. Радиационный фон резко ослабел, хотя и продолжал оставаться смертельным для человека.

Некоторые религиозные фанатики даже считали эти шипы рогами дьявола, который рвётся из ада. Правда, они не могли внятно ответить, почему эти рога разной длины, что не мешало им распространять панику, вещая о приближении конца света.

Обо всём этом Евгений Муравьёв вспоминал, пока самолёт нёс его к Омску. Именно там решено было создать международную лабораторию, где будет разрабатываться и создаваться судьбоносное оружие. Именно там сейчас находился пришелец, под чьим присмотром земляне будут трудиться над самым важным проектом в истории.

В тумане будущего появились просветы, и всё человечество охватила вдохновенная надежда.

Впрочем, ничто в этом мире не даётся даром. Муравьёв в очередной раз сумел убедиться в этом, оказавшись в новой лаборатории. К работе не было подготовлено ровным счётом ничего. Люди пока плохо представляли, с чем им придётся работать, а потому тащили в лабораторию всё, что теоретически могло бы пригодиться. Обширное пятиэтажное здание с прилегающим заводским комплексом, огороженное бетонной стеной с колючей проволокой, напоминало растревоженный муравейник.

— Одним рабочим муравьём больше, — пробубнил себе под нос Муравьёв, когда его в сопровождении Грачёва проводили в главный зал, где уже собрались некоторые учёные с мировым именем. Большинство было из России, но попадались и иностранцы. Среди последних Евгений сразу заметил Роланда Веделя — знаменитого германского физика, который получил Нобелевскую премию вместо Муравьёва.

Отвернувшись от немца, Муравьёв протиснулся в дальний конец зала, где стояло несколько бесхозных столиков, и уселся на стул, гордо сложив руки на груди. Его кузен ушёл по каким-то своим делам. Было откровенно скучно. Все ждали, когда появится Лирла и объяснит, с чем придётся работать. Но пришелец не появлялся, ожидая, видимо, когда прибудут остальные учёные.

Муравьёв тоскливо осмотрелся по сторонам. Повсюду велись разговоры. Научная братия мало соответствовала стереотипам, которыми наделил её народ. Во всяком случае, людей в белых халатах здесь не наблюдалось. Каждый был одет по-своему. Были здесь и длинноволосые, и обритые «под ноль». Были татуированные с ног до головы и вполне интеллигентные элегантно одетые личности. Настоящий калейдоскоп образов и типажей.

— Евгений Муравьёв? Это ведь вы, да?

Приятный женский голос отвлёк учёного от раздумий. Он поднял взгляд и внимательно посмотрел на молодую симпатичную девушку, вставшую рядом с его столиком. Её прямые светлые волосы спадали едва ли не до пояса. Лицо приятное, добродушное. Большие светлые глаза смотрели с любопытством. Аккуратный чуть вздёрнутый носик почему-то навевал ассоциации с ёжиками. Верхняя губа имела манящий сексуальный изгиб, а приветливая улыбка незнакомки пробуждала щекотное ощущение в груди.

Светло-бежевое летнее платье с юбкой до колен подчёркивало стройную фигуру. Роковая покорительница сердец, не иначе!

— Ну, я, — недовольно ответил Евгений, на всякий случай насупившись и придав голосу недобрый окрас.

— Можно к вам подсесть? — ничуть не смутилась девушка.

— Садитесь, — равнодушно разрешил учёный.

Незнакомка присела на соседний стул, не отрывая изучающего взгляда от Муравьёва. Евгений нервно заёрзал и отвернулся, но вдруг заметил, что на него из толпы с улыбкой смотрит Роланд Ведель. Немец приветливо махнул рукой, и Евгений неприязненно цыкнул, вновь поворачиваясь к девушке.

— Меня зовут Виктория, — нарушая возникшую паузу, представилась прекрасная незнакомка. — Можно просто Вика.

— Очень приятно, — буркнул Муравьёв. Немного подумав, он спросил: — Какая ваша специализация?

— Ой, я не из учёных! — удивила девушка. Она хитро огляделась, будто боялась, что их могут подслушать, и поведала: — Я журналистка.

— Только этого не хватало… — устало протянул учёный, накрыв ладонью глаза.

— Но ведь должен же кто-то следить за этим проектом кроме вояк. Разве нет?

— Так вы здесь официально? Какой кошмар.

— Лучше перейдём на «ты», — не преминула форсировать события Вика. Евгений поднял на неё измученный взгляд.

— Девушка, послушайте, я уже староват для быстрых знакомств.

— Разве? — удивилась она. — А, по-моему, ты ещё очень даже. Да и сорок лет — для мужчины лучший возраст.

— Ну-ну, — скептически протянул Муравьёв. — Доживи сперва до моих лет. — Он вздохнул, смирившись с ситуацией, и позволил себе вяло улыбнуться. — Так, значит, я ещё вполне ничего?

Вика утвердительно кивнула, и Евгений продолжил.

— Довольно странные вкусы у нынешней молодёжи. Небритый всклокоченный мужик — это уже вполне ничего. Кто бы мог подумать. А что же вы… то есть, ты намерена тут делать? Чтобы понять и изложить суть научной работы, надо обладать немалыми познаниями.

— У меня высшее образование, — не без гордости поведала девушка.

— В наше время это ничего не значит. В каких областях вы… тьфу, то есть, ты! В каких областях ты хорошо разбираешься? Физика? Химия? Биология? Астрономия?

— Во всех понемножку, — смущённо улыбнулась Вика, и от этой улыбки Евгений вдруг почувствовал себя немного моложе.

— Это мы проверим, — пообещал учёный, ощущая необычное воодушевление.

Надо же. Стоило только покинуть свою берлогу и приготовиться к новой жизни, как первый же день дарит необычное знакомство. Хотя, наверное, этому в какой-то мере поспособствовала известность Муравьёва, но какое это сейчас имеет значение?

Знакомства, правда, на этом не закончились.

— Извините, я вам не помешаю?

Вопрос был задан по-английски, но в голосе говорившего чувствовался акцент. Евгений обернулся на голос и сразу помрачнел.

— Нисколько, — сказал он тоже по-английски. — Добрый день, профессор.

— Зовите меня просто Роланд, — отозвался с простодушной улыбкой Ведель. — Я давно мечтал с вами познакомиться. Мне несколько неловко. — Профессор пытался говорить медленно, как можно чётче выговаривая слова. Ему уже минуло шестьдесят. Короткие аккуратно причёсанные волосы от старости обрели серый мышиный цвет. Старомодные очки украшали широкое лицо со следами усталости под выцветшими глазами. Он держал руки в карманах длинного плаща. На его галстуке красовались маленькие цветные пони. — Я знаю, что вы не по своей воле отказались от той премии. Надеюсь, вы не держите на меня зла? Я считаю, что вы проделали фантастическую работу. Уникальный труд! Только выдающийся интеллект мог бы совершить подобное!

— Кто бы сомневался, — проворчал по-русски Муравьёв.

— Что? — не понял немец.

— Я не держу на вас зла, профессор, и мне очень приятно слышать столько комплиментов в собственный адрес от столь почитаемой во всём мире особы.

Евгений услышал, как тихо хихикнула Вика, безмолвно наблюдавшая за этим диалогом. Роланд собирался что-то добавить, но неожиданно застыл, будто прислушиваясь к чему-то. Муравьёв не успел удивиться: он тоже ощутил, как мгновенно переменилась атмосфера в зале. Возникло странное, гнетущее ощущение присутствия чего-то чужеродного и очень сильного. Взгляды всех людей в зале обратились в одну сторону. У дальней стены, застыв в висящей в воздухе водяной сфере, на людей смотрел Лирла. По телу пришельца пробегали многочисленные электрические всполохи.

— Приветствую вас Я, — раздалось в сознаниях землян, и люди, стоявшие ближе всех к инопланетному существу, невольно сделали шаг назад. В этом зале не было почти никого, кто раньше общался с пришельцем, и необыкновенный мощный голос, звучащий у каждого в голове, не на шутку перепугал собравшихся. — Если вы готовы к работе, Я предлагаю начать.

Воцарилась гробовая тишина. Лирла телепатически оценил реакцию на свои слова и, наконец, добавил:

— Вы напрасно боитесь меня. Но если вам от этого будет легче, Я вам открою, что тоже боюсь вас. Существа, покрытые мехом, внушают мне трепет. Однако ради вашего спасения Я готов вытерпеть общение со столь необычными существами, как вы. Я смею надеяться на вашу солидарность.

Муравьёв очухался первым. Он с трудом поднялся со стула, ощущая неприятную слабость в ногах, и неровным голосом воскликнул:

— Отлично! Тогда за работу!

Учёные обернулись к нему, куда охотнее осмысливая слова, сказанные простой человеческой речью, и задвигались, охваченные тягой к действию.

Пора было заняться тем, ради чего они здесь и собрались. Спасением человечества.

***

Следующие десять дней прошли как в бреду. Лирла вылил на людей столько информации, что её обработка занимала всё время учёных. Те, кто спал больше четырёх часов в сутки, считались лентяями. Работа кипела без остановки — огромная, немыслимая. Люди падали в обморок прямо за расчётами. Чтобы спасти от истощения слабые человеческие организмы, пришлось обратиться за помощью к военным медикам. Но постепенно, хоть это и было трудно, люди втянулись в рабочий процесс. Все понимали — время работает против человечества, и любое промедление может оказаться фатальным.

Евгений Муравьёв ошибся, полагая, что лично от него не потребуется много усилий. Всё-таки оружие должны были создавать техники, а он всего лишь узкопрофильный физик. Но какое там! С первого же дня Муравьёв стал сердцем исследовательской группы. Пришелец нагрузил его формулами, о которых человечество не имело ни малейшего представления. Необходимо было перевести неизвестные законы вселенной на понятный людям язык науки, а это оказалось ой как непросто. И это притом, что Лирла по собственным словам отказался выдавать землянам секреты более сложных технологий, составлявших основу его цивилизации. Только то, что теоретически будет доступно людям в обозримом будущем.

Сам пришелец был всегда доступен для совета и консультации, расположившись в главном зале лабораторного комплекса. Возможно, он мог бы общаться с людьми и на большем расстоянии, но он лично настоял на том, чтобы иметь с собеседниками непосредственный визуальный контакт.

— Чтобы у вас не возникло чувства, что за вами наблюдают, — любезно объяснил пришелец.

Правда, общаться с ним возникало желание далеко не у всех. В каждой научной группе был выбран один определённый человек, который исполнял роль посредника между учёными и инопланетянином. Сам Муравьёв, не смотря на природное любопытство, не горел желанием вновь встречаться со странным звёздным странником, умеющим заглядывать прямо в душу.

Тяжёлые трудовые будни скрашивали мимолётные встречи с Викторией. Евгений виделся с ней во время ужина в столовой жилого корпуса. И хоть он был от природы скрытным и несловоохотливым, но накапливавшееся за день напряжение приходилось как-то разряжать, и учёный делился с девушкой всеми переживаниями, соображениями и размышлениями. Надо сказать, что его новая знакомая оказалась прекрасной слушательницей, которая, к тому же, проявляла искреннюю симпатию к Муравьёву. Это придавало учёному сил, и он начинал новый день с живейшим энтузиазмом, заражая других своей одержимостью к работе.

Дважды в неделю Евгений виделся и с кузеном. В той же столовой, только не вечерами, как с Викторией, а по утрам. На одиннадцатый день они увиделись вновь, уединившись за угловым столиком шумной столовой.

— Ты в кои-то веки побрился и причесался, — похвалил его Грачёв, перед которым стоял только стакан с компотом. — Работа положительно влияет на тебя. Обязательно расскажу твоей маме.

— Ага. Краше только в гроб кладут, — не согласился с ним Муравьёв. — Ты посмотри на меня! Похудел, осунулся. А ты говоришь — положительно влияет.

— Ну, да. Морда у тебя усталая, конечно. Ты кушай, кушай. Набирайся сил.

Евгений хмыкнул и склонился над тарелкой, теребя вилкой котлеты и горку спагетти. Некоторое время за столом царило молчание. Муравьёв сосредоточенно ел, пребывая мыслями где-то очень далеко. Генерал поглядывал на учёных, сидевших за соседними столиками.

— Как далеко продвинулись? — спросил, наконец, Грачёв, допив компот и отставив пустой стакан. — Хоть какие-то результаты есть? А то ты каждый раз твердишь, что всё хуже некуда.

— Всё хуже некуда, — пошутил Евгений, но тут же посерьёзнел. — Кое-что есть. Не много, но хоть что-то. Стал в общих чертах понятен план нашего засланца звёзд. Он хочет, чтобы мы возвели нечто вроде комплексной установки, в одной части которой будет осуществлён взрыв антиматерии, а в другой произойдёт направленная телепортация, которая перенесёт энергию взрыва глубоко под землю и разнесёт червя к чертям.

— Это реально?

— Вполне. Хоть осьминожка заявляла, будто не будет делиться с нами технологиями, до которых человечество ещё не доросло, но всё равно получается, что мы тут создаём первый в истории аннигилятор и первую стабильную систему телепортации. Кстати, если у нас получится собрать эту установку, она будет огромной. Ты даже не представляешь, насколько. Лирла обещает, что поможет нам с транспортировкой, но я пока плохо представляю, как это осуществить.

Грачёв задумчиво погладил подбородок, переваривая услышанное.

— А взрыв мощный будет?

Евгений возмущённо взмахнул вилкой.

— Ха! Ещё спрашиваешь! Рванёт так, что услышат даже на Марсе! Это, кстати, немного беспокоит. Если что-то пойдёт не так, от нас ничего не останется. Пол-России снесёт к такой-то матери. А если всё пройдёт по плану, то подземный взрыв всё равно выйдет нам боком. Это практически повсеместная сейсмическая активность, землетрясения, извержения, цунами. Мы, конечно, переживём, да и червяк подохнет, но восстанавливать придётся многое. Как бы нас в каменный век не отбросило с такими замашками. А если вспомнить, что под Сибирью как раз находится один из супервулканов, то становится и вовсе страшно за наше будущее.

— Нет ли другого способа?

— Ничего лучшего пока не придумали, — бессильно развёл руками Евгений. — Если бы мы научились дистанционно управлять энергией таких порядков, глобальных разрушений можно было бы избежать. Но мы пока не научились. Такие вот мы убогие.

— М-да, — невесело протянул генерал. — Эдак мы сами себя угробим, если ничего не придумаем.

— Лично я ничего предложить не могу. У меня и так мозги кипят, фантазия не работает, воображение пасует. Лучше давай решать проблемы по мере их поступления. — Муравьёв вздохнул и потянулся за своей порцией компота. — Перед нами и так стоит трудная задача. Это как если бы какой-нибудь физик-ядерщик отправился в каменный век и попробовал научить пещерных людей, как соорудить атомный реактор из подручных материалов. Вот и мы по сравнению с пришельцем полные несмышлёныши. Даже не представляю, что он чувствует. Уж мы-то с ним мучаемся, а ему-то каково!

— Ты давай не расслабляйся, — осадил его генерал. — И космонавта этого не жалей. Вообще, держи с ним ухо востро. Мало ли, что у него на уме.

— Не доверяешь нашему спасителю? — хитро ухмыльнулся Муравьёв.

— Да, — прямо ответил Грачёв. — А может, просто не могу свыкнуться с тем, как лихо нас нагнула судьба. Понимаешь, я ведь вырос в сравнительно спокойное время. Не было ничего такого, что давило бы своей глобальной неизбежностью.

— Ты же ещё Ельцина помнишь. А говоришь, спокойное время…

— Уж поверь мне, это было меньшее из зол! Даже не сравнивай. — Генерал сокрушённо покачал головой и с досадой заключил: — Мир сошёл с ума!

***

Расшифровки и предварительные расчёты были завершены на исходе второй недели, и началось проектирование самой установки. Несколько научных групп объединились в обширной лаборатории, заставленной мощными компьютерами. Сюда же переместился и пришелец, застыв между рабочими столами недалеко от выхода. Зачем-то он попросил сообщать ему результаты расчётов. Учёный люд, занятый работой, то и дело бросал напряжённые взгляды в сторону инопланетного гостя. Некоторых пугало, что летающая водяная сфера, в которой постоянно пребывал Лирла, может как-то навредить сложной, но хрупкой электронике.

— Лирла, могу я задать вопрос? — решился заговорить с пришельцем Евгений, оторвавшись от компьютера и откинувшись в своём кресле.

— Спрашивай, — благосклонно разрешил инопланетянин.

— Эту воду вокруг тебя удерживаешь ты или какой-то механизм?

— Я.

Муравьёв задумчиво хмыкнул, не глядя на пришельца.

— А если ты потеряешь концентрацию?

— Вода прольётся, — последовал логичный вывод.

— А что может послужить потере концентрации? Усталость? Стресс? Отвлечённое внимание?

Лирла дёрнул щупальцами, изменив их рисунок. Половина щупальцев на миг засветились белым светом.

— Я не устаю. Я не нуждаюсь во сне. Потеря концентрации может быть вызвана боевыми условиями или непосредственным контактом с внешней средой.

— Любопытно. А чем ты дышишь?

— Кислородом. — Лирла сегодня был словоохотливее, чем обычно. Во всяком случае, никто не помнил, чтобы он когда-либо сколько о себе рассказывал. Учёные отвлеклись от работы и начали поглядывать то на Муравьёва, то на пришельца.

— Но внешняя среда для тебя опасна. Значит, наша атмосфера тебе не подходит.

— Не только атмосфера, — поправил Евгения Лирла. — Если, к примеру, ты дотронешься до меня, то мы оба мгновенно умрём. Наши миры несовместимы.

— Интересненько, — напряжённо протянул Муравьёв. — Надеюсь, ты сообщаешь свои ответы не только мне, но и всем присутствующим? У меня нет секретов от коллег!

— Это неправда, — уличил его пришелец.

— Ты мне уже нравишься, — проговорил Евгений.

— Это тоже неправда.

Учёный непринуждённо рассмеялся. Остальные удивлённо переглядывались.

— Тогда давай поговорим откровенно, — предложил Муравьёв. — Ты многое знаешь о нас. Но и мы хотели бы больше узнать о тебе. Ты не возражаешь?

— Это зависит от вопросов. — Щупальца пришельца изобразили подряд три разные фигуры и снова застыли, став похожими на странный иероглиф.

— Хорошо, — решил Муравьёв, подняв тяжёлый взгляд на своего необычного собеседника. — Тогда первый вопрос. Ты мальчик или девочка?

Кто-то в лаборатории нервно кашлянул, возмутившись бестактности русского светоча науки.

— По вашим меркам мой род — мужской, — ничуть не смутился Лирла. — По меркам моего народа мой род — доминантный пятого порядка. — Муравьёв, услышав ответ, хотел задать уточняющий вопрос, но пришелец упредил его. — Всего порядков восемь. По числу щупалец. Восьмой порядок — высший.

— Понятно. А есть ли у вашего народа название?

— Есть, — последовал чёткий ответ. — Но вам его знать необязательно.

— Почему? — удивившись, подключился к беседе сидевший за соседним столом Роланд Ведель.

— Вы поймёте, когда научитесь путешествовать к другим звёздам, — не стал уточнять пришелец.

— Рональд, спроси его ещё о чём-нибудь, — попросил Муравьёв.

— Роланд, — тактично поправил его немец и повернулся к Лирле. — А сколько тебе известно других цивилизаций? Много ли их во вселенной?

Лирла неожиданно развернулся вокруг своей оси, меняя углы обзора.

— Мне известны триллионы обитаемых миров. Число разумных народов стремится к бесконечности.

— Надо же! — удивился Ведель. — А мы-то считали, что невозможно скоординировать взаимодействие даже нескольких сотен различных цивилизаций…

— Они и не взаимодействуют в таких количествах. Большинство цивилизаций существуют изолированно, не желая контактировать с внешним пространством. Ваша цивилизация — не исключение.

— Да нам пока возможности не позволяют контактировать! — заступился за человечество Муравьёв.

— Если бы вы лучше знали ваших звёздных соседей, вам бы самим не захотелось идти с ними на контакт, — придавил их неожиданной правдой инопланетянин. — Вас удержал бы страх перед необъяснимой опасностью. И это было бы разумно.

Муравьёв и Ведель нервно переглянулись. Лирла добавил:

— С другой стороны они тоже не захотели бы идти с вами на контакт.

— Это ещё почему? — удивился Евгений.

— Это очевидно. Даже Я постоянно ощущаю идущую от вас угрозу. А ваши соседи слабее и глупее меня. Им будет страшно связываться с вами.

Одновременно несколько человек, находившихся в лаборатории, нервно выдохнули.

— Ещё вопросы? — как ни в чём не бывало, поинтересовался Лирла.

— А… в чём смысл жизни? — пожав плечами, ляпнул первое, что пришло на ум немец.

— Усложнение, — туманно ответил пришелец, не став ничего пояснять.

— Есть ли бог?

На этот раз инопланетянин ответил с заминкой.

— Мне известно три разумных существа, способных глобально влиять на всю вселенную. Два из них неактивны. Третье временами вносит коррективы в окружающее пространство.

— И как ты к ним относишься? — продолжал допытываться Ведель.

— Все три мне безразличны, пока они бездействуют.

— Ха, с людьми то же самое! — махнул рукой Муравьёв. — А давно ли ты видел родной мир, Лирла?

— По вашим меркам примерно шестьдесят лет назад.

— Ого! — непритворно удивился Евгений. — Это ж сколько тебе лет?!

— Не так много, как ты успел предположить. Всего триста пять.

— Тоже неплохо, — уважительно хмыкнул учёный. — Ну, а может, ты сообщишь нам что-нибудь о планетарных паразитах? Откуда они взялись? Как распространяются по вселенной?

Лирла неожиданно долго решал, стоит ли отвечать на эти вопросы.

— Вы недостаточно развиты, чтобы понять суть этого явления. Скажу лишь, что в вашей солнечной системе помимо Венеры и Земли есть ещё девять подходящих по размерам объектов, пригодных для появления и развития паразитов. И вы не сможете помешать этим существам уничтожить вашу систему. Всё, что вы можете, это спасти свою планету. В этом Я вам помогу. Но дальше вам придётся справляться самим.

Повисло гнетущее молчание. Только сейчас люди осознали масштабы грозившей им катастрофы, которая неотвратимо набирала размах.

— Неужели нет никакого выхода? — не своим голосом спросил Муравьёв, растерянно переводя взгляд то на коллег, то на Лирлу.

— Как Я уже говорил, вы справитесь, — выказал непоколебимую уверенность пришелец.

***

На сороковой день началось конструирование первых элементов телепортационной установки. С сооружением аннигилятора решили пока повременить: с его сборкой и обслуживанием связывали немалый риск. Для установки выделили пустынный полигон в пятнадцати километрах от лаборатории.

Все научные группы были перераспределены, и у Муравьёва появилось больше свободного времени. В испытаниях отдельных элементов он почти не участвовал, зато теперь, заняв отдельный кабинет, мог спокойно заниматься расчётами. Многое ещё предстояло довести до ума. Многое обдумать.

Время от времени его навещал Роланд. Иногда заглядывала Виктория. Чаще же всего его гостем становился Лирла. Пришелец возникал внезапно, материализуясь прямо из воздуха в ярком сиянии. Вот и сегодня он чуть не перепугал учёного, появившись посреди кабинета.

— Приветствую. Я не помешал?

Евгений шумно выдохнул, убирая руку от сердца.

— Зачастил ты что-то ко мне…

— Ты мне интересен. Наше общение помогает мне преодолеть одиночество, — удивил признанием Лирла.

— Вот как? Даже и не знаю, как реагировать на подобное. Уж не влюбился ли ты в меня часом?

— Нет, — ответил пришелец. — Но мне нравится, что ты не боишься иронизировать в моём присутствии. Из всех людей, с кем мне доводилось общаться, ты ведёшь себя наиболее естественно.

— Разве? — удивился учёный. — Не замечал.

— И ты единственный, кто предложил мне говорить откровенно.

— Прям чувствую себя особенным…

Пришелец не ответил. Евгений, не дождавшись новых реплик, вернулся к работе. На мониторе компьютера светилась сложная таблица переменных величин, половина граф которой была пуста. Их заполнением и собирался заняться учёный.

Поколебавшись, он обратился к неподвижно висящему пришельцу.

— Ты ведь понимаешь всё, что я делаю?

— Не всё. Но мне достаточно знать, что ты всё делаешь правильно.

— Это я думаю, что делаю всё правильно. Но если в моих подсчётах кроется ошибка, ты ведь не узнаешь об этом, пока я сам эту ошибку не найду, верно?

— К сожалению, ты прав, — признал пришелец, в очередной раз доказывая, что и он не всесилен. Щупальца пришельца шевельнулись, пытаясь изобразить какую-то сложную фигуру, но, словно передумав, опять выпрямились. — Кстати, если тебе это интересно, сюда идёт женщина, к которой ты испытываешь биологический интерес.

— Тихо ты! — шикнул на Лирлу Евгений, на всякий случай поправляя причёску.

— В данный момент меня слышишь только ты.

— Тихо! Цыц! — Учёный встал с места и выпрямился, не зная, куда спрятать руки. Дверь распахнулась, и в кабинет впорхнула Виктория, для которой учёный выбил персональный пропуск.

— Жень, привет! Ой…

Она увидела пришельца и сразу смутилась, не зная, что делать дальше. Бросила взволнованный взгляд на своего друга.

— Я не помешала, надеюсь?

— Нет, не волнуйся, — поспешил успокоить её Муравьёв. — Я всегда тебе рад. Проходи. Садись.

Он подвинул к столу офисное кресло, сделав приглашающий жест рукой.

— Я ненадолго, — присаживаясь, сообщила девушка. — Просто хотела узнать, как у тебя дела.

— Да нормально, — усевшись рядом, сказал Евгений. — Тружусь помаленьку.

— Обедать пойдём?

— Конечно. Через полчасика.

Они помолчали, обмениваясь неловкими взглядами. Виктория, набравшись духу, посмотрела на пришельца.

— Могу я спросить? Для публикации…

— Я не возражаю, — благосклонно разрешил Лирла.

— Скажите, а у вас дети есть?

— Есть, — удивил пришелец.

— Много?

— Восемьдесят шесть.

— Ничего себе! А вы скучаете по ним? И… у вас принято участвовать в воспитании детей?

По телу пришельца прошлись неровные всполохи.

— Мне одиноко без них, — признал Лирла. — Всем своим детям Я дал начальные знания о мире, и дальше они продолжат свой жизненный путь без меня.

— Интересно, — признал Муравьёв и посмотрел на свою подругу. — Сердце моё, а что это ты заговорила о детях? Неужто в тебе проснулась острая нужда в материнстве?

— Может быть, — туманно ответила девушка, загадочно улыбнувшись.

— Отрадно это слышать, — хмыкнул Евгений. Он глянул на молчаливо наблюдавшего за ними пришельца и спросил: — Лирла, ты не против, если я проведу маленький эксперимент? В развлекательных целях.

— Не вполне понимаю, что ты намерен сделать, — растерянно сообщил Лирла, шевельнув щупальцами. — Но если это не опасно, Я не против.

— Ну и отлично!

Муравьёв хитро подмигнул своей подруге и потянулся за ручкой и бумагой. Затем, отвернувшись, быстро написал на бумаге какое-то слово.

— Что ты делаешь? — пытаясь посмотреть через его плечо, спросила Виктория.

— Не подглядывай! Сейчас. — Евгений положил бумагу на стол обратной стороной вверх и внимательно посмотрел на пришельца. — Лирла. Ты можешь сказать нам, что написано на обратной стороне этой бумаги?

Виктория удивлённо посмотрела на пришельца. Тот молчал. Всё молчал и молчал, не давая никакого ответа. Его щупальца несколько раз меняли форму. Дважды пришелец крутанулся вокруг своей оси. Наконец, Лирла сдался.

— Пока ты не думаешь о надписи, Я не могу понять её смысл.

Муравьёв поднял бумагу и показал надпись пришельцу.

— Ваша письменность — загадка для меня, — снова разочаровал инопланетянин.

— Что там? — изнывала от нетерпения Виктория. Муравьёв вручил ей бумагу. Девушка удивлённо охнула.

— Теперь Я вижу, — оживился пришелец. — Там написано «идиот». Весьма символично.

— Жень, ну как же так можно? — осудительно спросила Виктория.

— Считаю, эксперимент прошёл успешно, — довольно улыбнулся Муравьёв. — Теперь мы знаем наверняка, что наш звёздный гость не так уж искусен в чтении мыслей.

— Я уже говорил людям, что далёк от всемогущества, — напомнил обескураженный Лирла.

— Зато теперь мы знаем предел твоих возможностей. Ты достаточно много знаешь о нас, но скоро и мы будем знать о тебе не меньше. Думаю, это честно.

Пришелец потускнел, и отчего-то возникла ассоциация с обиженным ребёнком.

— Ты интересен, — после недолгой паузы сказал инопланетянин. — Даже странно, что от одного человека может исходить столько угрозы.

Муравьёв пожал плечами.

— Я догадываюсь, какой смысл ты вкладываешь в слово «угроза». Но что поделаешь! Быть умным — не преступление!

— А быть голодным — преступление! — заявила Виктория и потянула учёного за руку. — Пошли.

Ей не терпелось покинуть общество задетого за живое пришельца, и Евгений решил не мучить её, покорно поднявшись с места.

— Слушаюсь, моя госпожа, — сказал он и, махнув на прощание Лирле, вышел вслед за девушкой из кабинета.

Лирла, оставшись один, немного повисел неподвижно, а затем медленно подлетел к столу и усилием мысли поднял перед собой бумагу с неприятным словом. Какое-то время он задумчиво вглядывался в чужие ему буквы, пытаясь понять, что только что произошло. Сдавшись, он бережно опустил бумагу на стол.

За Муравьёвым надо следить пристальнее, решил он. Иначе случится непоправимое.

***

Два месяца — это много или мало для тесного знакомства? До этой ночи Евгений считал, что мало. Сейчас же, лёжа в одной постели с Викторией, его терзали сомнения. В отношениях с женщинами Муравьёв всегда был предельно серьёзен. Во всяком случае, он явно был не из тех, кто слепо подчинялся инстинктам и голосу томящегося в трусах органа.

Они лежали в его комнате, расположенной на последнем, пятом этаже жилого корпуса. Отчётливо сияли зелёным светом цифры на табло электронных часов. На потолке покачивалась тень растущего во дворе дерева. Слабый ветер трепал отдёрнутую занавеску. В дальнем углу мигал огоньком монитор выключенного компьютера.

— Спишь? — тихо спросила Виктория.

— Думаю, — также тихо ответил учёный.

Девушка нежно провела рукой по его груди и уткнулась носом в шею. Евгений ощутил её тёплое, щекотное дыхание.

— О чём? — вяло поинтересовалась девушка, лёжа с закрытыми глазами и потихоньку проваливаясь в дрёму.

Муравьёв ответил не сразу.

— Да так. О мелочах. — Он шумно вздохнул и накрыл её ладонь своей рукой. — Завтра предстоят первые испытания. Волнуюсь.

— Не волнуйся, — шепнула Вика. — Ты самый умный. У тебя всё получится.

— Очень на это надеюсь, — с нескрываемым скепсисом проговорил Евгений. — Если техника даст сбой, на поиск проблемы уйдут недели, если не месяцы.

— Ты справишься, — убеждённо шепнула девушка.

— Говоришь как Лирла.

— Фу! Не сравнивай меня с ним, — скривилась Вика.

— А что? Он тебе не нравится? — заинтересовался Евгений.

— По-моему, он к тебе неровно дышит, — уклонилась она от ответа.

— Да, я популярный, — усмехнулся учёный и чмокнул девушку в щёку. Виктория потянулась к нему губами, и какое-то время влюблённые целовались, забыв обо всём.

Наконец, оторвавшись от оживившегося мужчины, Вика посмотрела ему в глаза.

— Как думаешь, что нас ждёт впереди?

Муравьёв не поддержал её серьёзного тона.

— Родишь мне восемьдесят шесть ребятишек.

— Дурак!

Она нежно обняла его, отметив про себя, что давно не чувствовала себя так хорошо, как в объятиях этого мужчины. Муравьёв прижал её к себе, переполненный умиротворённым блаженством.

— Не волнуйся. Скоро мы убьём червя, а дальше будем делать всё, что захотим. Обещаю.

Девушка улыбнулась и запустила пальцы в его растрёпанные волосы. Спросила:

— А это точно? Одного выстрела будет достаточно?

— Достаточно, — заверил её Муравьёв. — Тесты показали, что взрыв будет просто убийственным. И установка сработает как надо.

— Откуда ты знаешь? Раньше же не приходилось стрелять по этим тварям.

— Ну, понима…

Муравьёв оборвал себя на полуслове и резко отстранился от девушки. Та посмотрела на него с удивлением.

— Что случилось? — В её голосе послышалось неподдельное волнение.

— Зайка, ты гений, — серьёзно сказал Муравьёв и вскочил с кровати.

— Ты куда?!

— Я сейчас! Надо позвонить! У меня появилась идея!..

***

Телефонный звонок заставил Грачёва подскочить на кровати. Он поспешно ощупал стоявшую рядом тумбочку в поисках выключателя небольшой настольной лампы. Наконец, вспыхнул свет, и генерал дотянулся до телефона.

— Алло?

— Андрей, привет, — раздался в трубке знакомый голос двоюродного брата. — Извини, что так поздно…

— Ты на часы-то смотрел?! — Грачёв сам бросил взгляд на циферблат настенных часов. Шёл четвёртый час ночи.

— Сказал же, извини. Нужна твоя помощь. Срочно.

— Что случилось? — тут же посерьёзнел генерал.

— Не по телефону, — сказал Муравьёв. — Когда ты сможешь приехать?

Грачёв покусал губы, пытаясь прикинуть, сколько добираться до Омска.

— К восьми часам буду у тебя. Надеюсь, повод серьёзный.

— Серьёзный. Ну, жду тебя, в общем. Всё, отбой.

— Отбой, — успел сказать генерал и услышал гудки. — Что ещё стряслось? — нервно спросил он в пустоту и, устало проведя ладонью по лицу, пошёл одеваться. Неприятное предчувствие становилось с каждой минутой всё сильней.

***

— Андрей Викторович, он сошёл с ума! — без предисловий сообщила Виктория, перехватив генерала у входа в здание лаборатории.

— Кто сошёл с ума? Женя? — не останавливаясь, спросил Грачёв, приглашающим жестом позвав девушку за собой.

— Да!

— С учёными такое случается. И что же он натворил?

— Да пока ничего. Но собирается! Вы должны его отговорить!

— Что случилось-то хоть, ты можешь объяснить? — Генерал начал терять терпение.

— Это всё я, дура, виновата!

— О, гос-споди! — мученически закатил глаза Грачёв, входя в просторную кабину лифта.

Они поднялись на четвёртый этаж, свернули по коридору направо и подошли к кабинету Муравьёва.

— Может, я здесь подожду? — встревоженно остановилась перед дверью девушка.

— Ты ж говоришь, что виновата. Ну так пойдём разбираться.

Виктория обречённо вздохнула, коротко постучала в дверь и первой вошла в кабинет. Грачёв шагнул следом.

Муравьёв сидел за своим рабочим столом, что-то сосредоточенно изучая на экране компьютера. Генерал, бывший здесь впервые, окинул взглядом помещение. Всю левую стену занимали стеллажи с какими-то книгами, папками, документами. Чуть правее, под вентиляционным окошком, высилась мощная электронная аппаратура. Ещё правее, в углу, уместился сам учёный. Третью стену украшал увеличенный цветной снимок пылающего венерианского червя, оплетшего своим телом гигантские обломки уничтоженной им планеты. Снимок был сделан зондом «Йормунганд-1» почти пятнадцать лет назад и фигурировал в той самой оставшейся без награды докладной работе Муравьёва, с которой у учёного были связаны не самые приятные воспоминания. В кабинете также находились небольшой журнальный столик и пара офисных кресел. На столе у учёного помимо монитора стояли телефон, кофеварка и коробка с печеньем.

Евгений поднял взгляд на вошедших и сразу шикнул:

— Никому ни звука! Даже думать запрещаю! Лирла может почувствовать ваш интерес и прилететь проведать меня.

— Женя, объясни, какого чёрта происходит? — сдерживая гнев, как можно спокойнее спросил Грачёв.

— Сейчас объясню. Ты присаживайся пока. Вик, ты тоже.

Генерал посмотрел на Викторию, но та лишь пожала плечами. Смирившись, Грачёв подвинул кресла к рабочему столу и уселся в одно из них. Девушка осталась робко стоять у двери, но под угрожающим взглядом генерала всё-таки прошествовала к пустому креслу, как на заклание, и скромно уселась на краешек, боясь поднять глаза.

— Сейчас, — не отвлекаясь от компьютера и молотя по клавишам, сказал им Муравьёв. — Вот так! — удовлетворённо произнёс он, тыкнув последний раз в клавиатуру и расслабленно откинувшись на спинку кресла. — Ну-с, мои хорошие, приступим. Душа моя, ты уже ввела моего дорогого родственника в курс дела?

— Ничего она толком не сказала, — ответил за девушку Грачёв.

— Тогда начну с самого главного, — решительно кивнул Евгений. — Мне нужно твоё содействие, Андрей, в получении образца ткани планетарного червя.

— Чего?! — Генералу показалось, что он ослышался.

— Да-да. И чем скорее, тем лучше.

— Где ж я тебе его отрою?! Да и на кой он тебе сдался?!

— Очень просто. — Учёный проникновенно посмотрел Грачёву в глаза. — Я возьму жизнеспособную структурную частицу из спинного шипа, торчащего из земли в паре тысяч километров к северу отсюда, и выращу маленькую генетическую копию паразита с простейшей нервной системой. Затем, воссоздав уменьшенную копию аннигиляционной установки, я нанесу удар по маленькому червю и посмотрю, что с ним будет. Признаться, меня очень интересует результат. Поскольку большую установку мои коллеги решили назвать «Тифоном», то моя маленькая установка будет называться «Тифон-2». Что скажешь?

— Да ты псих! — в сердцах выпалил Грачёв, вскочив с места.

— Ещё какой! — не стал спорить с ним Евгений, широко улыбнувшись. Затем улыбка стёрлась с его лица, а во взгляде появилась угроза. — Сядь, Андрей. Не нарушай телепатический фон. Мне не нужны лишние свидетели.

Генерал удивлённо хмыкнул и снова сел в кресло.

— Так, — пытаясь успокоиться, произнёс Грачёв. — Давай-ка по порядку. Самое главное, зачем тебе это надо?

Учёный переплёл пальцы на животе и задумчиво уставился в потолок.

— Видишь ли, — осторожно подбирая слова, начал рассказывать он, — я в последнее время перестал доверять нашему космическому гостю. Он втюхивает нам странные технологии и уверяет, что они помогут нам справиться с червём. Но он хочет, чтобы мы убили червя потоком энергии. А вспомни, чем питается червь?

— Теплом и плазмой, — ответил генерал.

— И энергией, — добавил Евгений.

— Энергией в последнюю очередь. Это ещё не повод для сомнений.

— Ну вот я и хочу развеять свои сомнения, проведя последнее испытание. Раньше мы испытывали только технику на работоспособность. Теперь бы надо испытать червя на разрушаемость. И лучше это сделать до того, как главный «Тифон» будет активирован.

Грачёв нервно постучал пальцами по столешнице. Спросил, нахмурившись:

— И ты уверен, что тебе удастся вырастить маленькую копию этого существа?

— Ага. Всё, что мне нужно, это жизнеспособный образец его ткани. От тебя же надо не много. Доставишь меня на место. Твои ребята что-нибудь взорвут у основания шипа. Я заберу подходящий кусочек и…

— Андрей Викторович! — с просьбой в голосе повернулась к генералу Виктория.

— Стоп-стоп! — Грачёв поднял ладонь. — Я не понял, на кой тебе самому туда лезть? Ты знаешь, какой там радиационный фон?

— В скафандрах выйдем, — объяснил Муравьёв. — И мне нужно самому видеть обломки, а то твои дуболомы притащат мне мёртвую кожуру, придётся по новой к шипу гонять.

— Ну, допустим, — согласился генерал. — А деньги? Кто будет спонсировать твою авантюру? Ладно к шипам слетать, тут я могу помочь. А дальше? Я не учёный, Жень, но тут и ежу понятно, что для развития червя нужны особые условия. Нужна система, внутри которой будет содержаться плазма огромной температуры и давления. У лаборатории ничего подобного нет.

— Сделаем.

— На какие шиши? Плюс для твоего миллиписюсечного оружия понадобится антиматерия…

— Всего одна молекула, — уточнил учёный.

— Не важно. Даже молекула стоит денег.

— Ну, надо как-то изловчиться и вписать расходы в общий научный бюджет.

Грачёв грохнул по столу кулаком, отчего Евгений и Виктория вздрогнули.

— Ты хоть понимаешь, что ты тут говоришь?! — взревел генерал. — Ты головой своей подумал?!

— Да я всё продумал, не переживай…

— Продумал он! Ты хоть понимаешь, что малейшая проверка со стороны государства моментально выявит растрату бюджетных средств? И что ты думаешь, тебе это сойдёт с рук?

— Ай, да кто там будет разбираться, на какую хреновину деньги пошли, — махнул рукой учёный. — Мы и сами толком не понимаем, что мы построили, и ты думаешь, какие-то посторонние финансисты разберутся, где куплена нужная вещь для «Тифона», а где деньги ушли налево? Я тебе напомню, что буду сооружать копию «Тифона». Детали те же самые. Только маленькие. Никто ничего не поймёт.

— Ох, беда с тобой, — устало вздохнул генерал, схватившись за лоб.

Виктория, напряжённо наблюдавшая за их беседой, тихонько сказала:

— Я не понимаю, почему всё надо делать тайно. Можно же просто попросить расширить бюджет для дополнительных испытаний, и всё. Неужели не выделят средств?

— Кстати, тоже вариант, — поддержал её Грачёв.

— Друзья мои, вы забываете одну простую вещь, о которой я говорил всего пару минут назад. — Муравьев наклонился вперёд и напомнил: — Я потерял доверие к пришельцу.

Генерал хмыкнул.

— Только на том основании, что оружие, которое нам, по сути, подарил пришелец, ударит по червю энергией, пригодной для червя в пищу?

— Не только. Вот, глядите. — Учёный нагнулся и достал из ящика стола тонкую папку. Положил перед гостями, раскрыл. Внутри лежала стопка скреплённых бумаг. — Ознакомьтесь.

Генерал взял бумаги и всмотрелся. Виктория наклонилась к нему, с непониманием разглядывая странные рисунки и надписи.

На левой стороне каждого листа были нарисованы по четыре чёрные кляксы. Справа напротив каждой из клякс стояли подписи. «Возможно, удивление», «Возможно, любопытство», «Вероятно, лёгкая неприязнь». И так далее.

— И что это? — поднял на учёного непонимающий взгляд Грачёв.

— А на что это, по-твоему, похоже? — вопросом на вопрос ответил Муравьёв.

— Не знаю. На нервные клетки.

— Хм. Интересное сравнение, — промычал учёный. — Мне такое в голову не приходило. Попробуй угадать ещё раз.

— На паучков похоже, — разглядывая кляксы, предположила Виктория.

— Жень, ты заколебал! Ей богу! — нервно выдал генерал. — Ты меня вытащил посреди ночи, заставил переть в такую даль, а теперь показываешь какую-то хрень и играешь в угадайки!

— Ладно-ладно, не кипятись, — примиряюще поднял руки Евгений. — Объясняю. Перед вами, друзья, результат моих двухмесячных наблюдений за пришельцем. Рисовать я не умею, так что не обессудьте. Вот эти паучки — это на самом деле наш дорогой инопланетный гость. Вы ведь наверняка заметили, что он частенько дёргает своими щупальцами. А зачем, спрашивается? Я вам скажу. Так он проявляет эмоции. Он отнюдь не бездушная машина. Ведь и мы достаточно энергично реагируем на всё, что происходит вокруг и далеко не всегда способны сдержать эмоции и рефлексы. То же самое и с ним. С ним даже ещё сложнее. Я думаю, что это некий язык символов. Если бы у его народа была письменность, она выглядела бы примерно так, — учёный указал пальцем на рисунки. — Полагаю, у них многое завязано на щупальцах. При этом они комбинируют символы. Лирла, когда хочет что-то выразить, может осветить, к примеру, пару верхних щупалец и три нижних. И получается эмоция. Таких комбинаций окраски щупалец в одном цветовом диапазоне существует двести пятьдесят пять, но он ещё может ставить щупальца изломами, деля каждое щупальце максимум на пять отдельных участков. Щупальца могут отклоняться под различными углами. Плюс он ещё вокруг своей оси поворачивается на все четыре стороны. Тут мне просто лень подсчитывать количество комбинаций, но поверьте, их очень много.

— И ты хочешь сказать, что расшифровал его язык жестов? — с сомнением в голосе спросил Грачёв, быстро пролистав стопку. — Тут двадцать восемь страниц по четыре кляксы. Итого сто двенадцать эмоциональных оттенков.

— Ну, не то, чтобы расшифровал, — потупился Евгений. — Это всё из области предположений.

— То есть, это всё не точно? — потряс в воздухе бумагами Грачёв. Учёный кивнул, и генерал бросил стопку на стол. — Ещё доказательства будут?

— Только моя интуиция, — улыбнулся Муравьёв. И, предупреждая очередную отповедь, быстро заговорил. — Но я вполне уверен в своих наблюдениях, и могу сказать, что Лирла был с нами не слишком-то откровенен. Он частенько нервничает. Уклоняется от прямых ответов. Всюду суёт свой нос, пытается всё проконтролировать, держа нас в информационном голоде. Тут явно что-то нечисто. Казачок-то засланный!

— Жень…

— Молчи. Андрей, кому ты веришь? Мне? Или электрическому светящемуся члену с тентаклями, прилетевшему из далёкой космической жопы? Ну?

— Блин, — в сердцах сказал Грачёв, испытующе глядя на двоюродного брата. Наконец, он решился. — Ладно, хрен с тобой. Будет тебе образец. Будет финансирование. Что ещё?

— Так, — довольно потёр руки Муравьёв. — Один я с опытами не справлюсь, я не техник. Придётся взять в соучастники Роберта Веделя.

— Роланда, — автоматически поправила Виктория.

— Да без разницы, — отмахнулся Евгений. — Его я беру на себя. Ещё я хочу, чтобы вы оба… обе… оба… Короче, чтобы вы выучили всё это от корки до корки. — Он похлопал ладонью по папке. — И не смотрите на меня так. Это важно. Предупреждён — значит вооружён. Ну, и, конечно же, никому ни слова об этом разговоре. Вы меня поняли? Виктория?

— Я поняла, — грустно опустила голову журналистка, очень заинтересованная языком жестов пришельца. Ей хотелось опубликовать эти данные, но в то же время она не могла предать близкого человека. Что ж, сенсация временно откладывается. До тех пор, пока всё не завершится.

— Когда ты сможешь организовать мне вылет? — повернулся учёный к генералу.

— К полудню будет вертолёт, — пообещал Грачёв.

— Отлично! Тогда к делу! Операция «Тифон-2» начинается!

Генерал и девушка не разделили его энтузиазма.

***

Шипы вблизи были огромны. Особенно первый, поднимавшийся на высоту двух километров и разрезая заострённым концом пролетавшие облака. Казалось, он представлял собой монолитный каменный монумент тёмно-серебристого цвета. В ширину у основания шип имел около ста семидесяти метров, а толщина центральной части составляла метров пятьдесят. Другой шип возвышался в пяти километрах восточнее, и хоть он тоже был огромным, но различить его с такого расстояния было трудно — он был повёрнут ребром к уместившимся в вертолёте наблюдателям.

Вокруг, насколько хватало взгляда, простиралась пустынная мёртвая равнина. Низко над землёй стелился туман, вздымаясь над валунами и редко попадавшимися чёрными стволами поваленных деревьев. Тишину этого гиблого места нарушало только громкое стрекотание вертолёта.

Один раз он уже совершил посадку. Из машины вышел человек в скафандре и, неуклюже переступая через камни, которых становилось тем больше, чем ближе он приближался к шипу, двинулся вперёд, держа в руках взрывное устройство. Он установил его у основания и так же медленно пошёл назад. Через десять минут вертолёт был уже в километре от шипа. Никто не знал, как отреагирует чёрвь на взрыв.

Муравьёв утверждал, что червь лишён развитой нервной системы, но всё равно экипаж вертолёта испытывал волнение.

Наконец, люди дистанционно активировали устройство и увидели короткую яркую вспышку. Некоторое время они ждали сами не зная чего, но мир оставался неподвижен. Учёный оказался прав.

— У тебя будет пять минут на то, чтобы подойти к обломкам, выбрать нужный и вернуться, — прозвучал в динамиках шлема голос Грачёва.

— Мне хватит трёх минут, — ответил Муравьёв.

Шип стоял на первый взгляд невредимый, однако при ближайшем рассмотрении обнаружились крупные обугленные куски волокнистой породы, явно бывшие раньше частью костяного отростка. Некоторые из этих обломков тускло светились, имея на себе отметины чужеродной, полуэнергетической жизни. Один из таких обломков, после быстрого осмотра и измерения различными приборами, Муравьёв спрятал в специально подготовленный герметичный бокс.

Вернувшись в вертолёт, он скомандовал:

— Взлетай! Возвращаемся!

Пилоту не надо было приказывать дважды. Он и сам хотел поскорее покинуть это неприятное место.

— Ну, ты доволен? — спросил учёного генерал, сидевший на соседнем месте.

— Пока нет, — ответил Евгений. — Впереди ещё много работы.

— Уверен, что справишься? Не похоже, что этот кусок камня живой.

Муравьёв с предвкушением похлопал рукой в плотной перчатке по заветному боксу.

— Я извлеку из него жизнь, — убеждённо сказал он. — Уверен, у этой штуки способности к росту и регенерации куда выше, чем у наших земляных червей!

— Нашёл, с чем сравнить, — невесело усмехнулся Грачёв, про себя всё-таки радуясь, что пока всё идёт по плану. Он глянул на сидевших впереди пилота и подрывника и громко крикнул: — Парни! Даю вам увольнительные на месяц! С этого дня можете гулять!

Те оживились, предположив, что заслужили отдых за выполнение ответственного и опасного задания. Но генерал просто не хотел, чтобы они ошивались рядом с лабораторией. Мало ли, вдруг Лирла случайно прочтёт их мысли и всё поймёт? Лучше не рисковать.

За себя Грачёв не беспокоился. Евгений научил его, как укрывать свои мысли от пришельца, так что тут проблем не возникнет.

— Служу Советскому Союзу! — радостно пошутил Муравьёв, весело похлопав подрывника по плечу. Тот сконфуженно съёжился.

***

Заканчивался третий месяц международного проекта. Муравьёв и Ведель устроились в почти пустой столовой за самым дальним столиком, взяв себе по чашке кофе и одно на двоих блюдце с круассанами. Евгений стучал пальцами по столешнице, временами бросая взгляд на наручные часы. Роланд с усталым видом протирал платочком стёкла своих очков.

Сегодня должна была завершиться сборка основных элементов «Тифона». Останется только приделать мелкие детали и механизмы, после чего Лирла транспортирует установку к месту проведения операции. Собственно, «Тифона» можно было активировать и здесь, но, во-первых, никто не мог предсказать последствий в том случае, если что-то пойдёт не по плану, а во-вторых, чем ближе к пункту удара, тем меньше уйдёт энергии на телепортацию.

Оба учёных чувствовали себя неуютно. Вот уже три недели они бились над тем, чтобы воссоздать уменьшенную версию «Тифона», а заодно и вырастить маленькую копию планетарного червя. И в том, и в другом они достаточно преуспели, но теперь сомневались, смогут ли закончить эксперимент до начала основной операции.

Свою новую лабораторию они оборудовали в заводском отделении, куда пришелец почти никогда не заглядывал. Роланд предлагал воспользоваться услугами ассистентов, но Муравьёв не разрешил, сказав, что хватит и их двоих. Секретность прежде всего.

Разумеется, пришлось научить Веделя способам укрывать свои мысли от Лирлы. Старикан освоил новые приёмы с трудом, но сейчас Муравьёв был за него спокоен.

— Как думаешь, — не глядя на собеседника, задумчиво спросил немец, — если ты прав, что нам делать дальше?

— Надо любыми способами остановить главный «Тифон».

— Хорошо. Остановим. Но дальше что? Червь никуда не денется. Он будет продолжать расти и набираться сил. Как его убить?

— Не знаю, — вздохнул Муравьёв. — Но ключ надо искать в наших новых технологиях. Мы сейчас в шаге от дистанционного контроля энергии. Ещё немного, и мы заставим червя голодать. Мы заморим его голодом. Уверен, он отнюдь не бессмертный.

— Такие методы глобально отразятся на всей Земле, — покачал головой Ведель.

«Гробально», мысленно поправил его Евгений, но вслух же сказал:

— Как-нибудь выпутаемся. Меня больше волнует реакция пришельца. Что он сделает, когда поймёт, что мы отказываемся кормить червя? Вот в чём вопрос.

— А что мы можем ему противопоставить? Мы не знаем его возможностей. Мы не готовы к его ответным шагам.

Будто подслушав его мысли в столовой возникло свечение, и появился Лирла. Раньше он не показывался здесь, прекрасно понимая, что своим внешним видом портит людям аппетит. Но, видимо, он посчитал, что земляне уже достаточно привыкли к инопланетянину, так что можно вести себя наглее. Лирла медленно подлетел к столику учёных и изобразил собой сложный иероглиф.

— Приветствую вас Я, — раздался в сознаниях людей сильный мелодичный голос.

— Привет. Как жизнь? — как ни в чём не бывало, спросил Муравьёв, внимательно наблюдая, как Лирла будет манипулировать щупальцами. Те, и правда, изменили своё положение и избирательно засветились.

— Дежурный ничего не значащий вопрос, — разочарованно сказал пришелец. О его разочаровании Муравьёв узнал именно по свечению щупалец. — Я давно не имел удовольствия общаться с вами двумя. Среди людей вы наиболее интересные собеседники.

— Соскучился? — сочувственно спросил Евгений.

— Можно сказать и так, — после почти незаметной паузы ответил Лирла. — Над чем вы сейчас работаете?

— Диагностика, аналитика, отчёты, — со скучающим видом поведал Муравьёв, помешав свой кофе ложечкой. — Ничего интересного.

Тело пришельца повернулось против часовой стрелки на девяносто градусов.

— У меня складывается впечатление, что вы не хотите больше общаться со мной.

— Не обижайся. Мы очень устали.

Внимание пришельца обратилось к немцу.

— Вы будете присутствовать при сборке корпуса «Тифона»?

Муравьёв с опасением глянул на своего коллегу. Как бы у того в голове не возникло случайной ассоциации с «Тифоном-2». Но он боялся зря. Ведель хладнокровно надел очки и с неподдельной искренностью посмотрел на Лирлу.

— Конечно, мой друг. Я буду присутствовать. — Он сделал вид, будто задумался о чём-то важном, а затем поинтересовался, торопясь сменить тему: — Вы не будете против, если я задам отвлечённый вопрос? Немного изотерического свойства.

— Сомневаюсь, что у меня найдётся ответ, — задумчиво ответил пришелец. — Но Я готов выслушать вас.

— Скажите, а есть ли душа? И существует ли вечная жизнь?

Кажется, Лирла удивился. Он долгое время не мог сформулировать ответ, а отказаться отвечать, видимо, не позволяло воспитание.

— Мне не известно ничего о том, что вы называете душой. Но Я могу предположить, что под этим понятием вы подразумеваете устойчивую структуру излучения мозга, которую ваша цивилизация пока не научилась распознавать и воспринимает как электромагнитный шум. После смерти человека или иного сложного существа, обитающего на вашей планете, происходит выброс энергии различной интенсивности. При этом слепок человеческого сознания может быть перехвачен чьим-либо восприимчивым мозгом, например, мозгом ребёнка. Через некоторое время по мере развития ассоциативного мышления у ребёнка могут возникнуть «воспоминания» о прошлой жизни. — Пришелец снова дёрнул щупальцами. — Понимаю, это не так красиво, как обещают ваши мировые религии, проповедующие переселение душ, однако это единственное разумное объяснение данному явлению, которое Я смог подобрать. В какой-то мере это можно считать вечной жизнью, если под жизнью понимать беспрерывное существование инертного разума.

— Как-то всё совсем безрадостно, — разочарованно протянул Муравьёв.

— Такова реальность, — отрезал Лирла. — Мне было приятно быть полезным для вас. Надеюсь вскоре увидеть вас вновь.

Водяная сфера, из которой не вылезал пришелец, засветилась и исчезла, оставив учёных наедине друг с другом.

— Это было опасно, — первым нарушил молчание Ведель, нервно выдохнув.

— Но, вроде бы, обошлось. — Муравьёв подхватил круассан и отправил его себе в рот. — Вы хорошо держались, Роммель!

— Роланд, — устало поправил его немец. — Пора бы уже запомнить.

— Простите, мой друг, — виновато улыбнулся Евгений, — но у вас просто ужасное имя!

***

Утро сотого дня.

«Тифон» был переправлен к месту операции ещё вчера. Случилось это после весьма неприятного события. Планетарный червь впервые за довольно продолжительное время проявил активность. Да ещё как! Жуткое землетрясение нарушило покой половины населения земного шара. И хоть сила сейсмических толчков была невелика, однако они продолжались тридцать часов подряд. Теперь над Сибирью поднимались уже три шипа, и ещё один шип высотой метров триста появился в Австралии, под которой, как предполагали учёные, находится хвост червя.

Муравьёв припомнил, как за день до землетрясения Лирла сетовал на то, что земляне медлят с транспортировкой и активацией «Тифона». Учёные отвечали ему, что нужны дополнительные тесты. Теперь же тянуть время стало невозможно. В правительстве возникла паника. В дело вмешались всякие пакостные человечки во главе с премьер-министром Ермолаевым, и учёные были вынуждены пойти на попятную, закончить монтаж установки и просить Лирлу перенести «Тифон» к месту проведения операции.

Разумеется, ни Муравьёв, ни Ведель не участвовали в этом. Им хватало возни в своей импровизированной лаборатории. Здесь творилась своя история. Проводились последние испытания.

За месяц искусственно выращенный планетарный червь достиг длины десять сантиметров. Толщиной с обыкновенную нитку, он, скрученный в клубок, вынужден был расти в сгустке раскалённой до ста тысяч градусов по Цельсию плазме, удерживаемой мощнейшим электромагнитным полем. Энергию учёные беззастенчиво добывали из атомного реактора, спрятанного глубоко под лабораторией и использовавшегося обычно для сакраментальных научных нужд.

Помещение, где жил маленький червь, учёные промеж себя называли склепом. Существовал и предбанник, где проходили антирадиационные процедуры. Перед предбанником в главной лаборатории стояли мощные компьютеры и миниатюрный «Тифон-2», представлявший собой металлический шар размером с футбольный мяч, стоявший на прямоугольном телепортаторе. Большой «Тифон» выглядел примерно так же, разве что достигал пятидесяти метров в поперечнике.

В самом центре шара была подвешена в вакууме молекула антивещества. Придёт время, и её энергия будет направлена на уничтожение ничего не подозревающего маленького червя.

Дверь предбанника с шипением отворилась, и в лабораторию вышел Ведель, облачённый в громоздкий скафандр. Евгений помог ему освободиться от защиты и уложить скафандр в специальное отделение в стене. Поинтересовался:

— Ну как там наш маленький друг?

— Думаю, готов. Условия идентичные настоящим. Масштаб: один к миллиарду. У нас получилось вырастить идеальный образец для эксперимента!

— Не будем тешить себя преждевременной радостью, — сдержанно сказал Муравьёв. — Осталось сделать самое главное.

— Да, — кивнул немец. — Так чего же мы ждём?

— Мой двоюродный брат настоял на том, чтобы присутствовать во время эксперимента. — Послышался звуковой сигнал и на дверной панели загорелся огонёк. — А вот и он.

Евгений впустил в лабораторию Грачёва и наглухо задраил дверь.

— До пуска «Тифона» осталось четыре часа, — сообщил генерал. — У вас всё готово?

— Готово, — поспешил заверить его Ведель.

— Чем скорее начнём, тем лучше.

Все трое подошли к «Тифону-2». Каждый понимал: если установка собрана неверно, она может убить их при активации. Но учёные слишком долго возились с большой версией данного устройства, так что изучили её элементы как свои пять пальцев. Пусть технология новая, почти незнакомая, но воссозданная раз она уже стала достоянием человечества. А человечество, как известно, быстро учится.

— Ну что? Поехали потихонечку? — негромко спросил Муравьёв, оглядывая товарищей. Ответить ему никто не успел. Сзади что-то резко вспыхнуло. Люди немедленно обернулись и со смятением увидели зависшую посреди лаборатории водяную сферу, в которой застыл Лирла.

— Что здесь происходит? — грозно задал вопрос пришелец.

— Проводим опыты, — спокойно ответил Муравьёв, заслонив спиной «Тифон-2». — И, хочу заметить, делаем это в своё личное время. А вот как ты сюда попал? И что тебе нужно?

— Я чувствую слабое отражение древнего разума. — Инопланетянин напряг щупальца. — Там, за перегородками. Вы сделали то, чего не следовало делать.

— Почему не следовало? Объясни, — потребовал Евгений, пряча в карманы вспотевшие ладони.

— Все частицы паразита связаны. Или вы думали, что имеете дело с простейшим неразумным организмом? Как только вы убьёте частицу червя, содержащую фрагмент его нервной системы, червь придёт в ярость. Нас ждёт очередное землетрясение. И оно разрушит «Тифон», который вы так долго и с таким трудом сооружали. Я призываю вас отказаться от того, что вы задумали. Это угрожает не только вашим жизням, но и существованию всего человечества.

Люди растерянно оглянулись. Их переполняли сомнения. Надо было принять какое-то решение.

— А что будет, если мы не подчинимся? — спросил Муравьёв.

Пришелец вдруг потускнел, окрасившись в глубокий чёрный цвет.

— Ничего хорошего, — туманно сказал он.

— Это не ответ, — нахмурился генерал, положив ладонь на рукоять вложенного в кобуру пистолета. С оружием он предпочитал не расставаться. Особенно, когда намечалось нечто необычное и секретное.

— Что же вы предлагаете нам сделать с червём? — подал голос Ведель, который, кажется, не на шутку перепугался.

— Ничего. Ждать, пока «Тифон» сделает свою работу. — Лирла больше не шевелил щупальцами. Не менял он и цвет своего тела, по-прежнему оставаясь матово-чёрным. Глядя на него, у Муравьёва невольно возникла ассоциация с тигром, который затаился и готовится к решающему прыжку. На пол со сферы капали крупные капли воды. Лирла терял концентрацию. А в каких ситуациях, по словам пришельца, он мог потерять концентрацию?..

Не раздумывая, учёный повернулся к своему кузену.

— Стреляй, Андрей!

Рука Грачёва не дрогнула. Не осталось времени для сомнений. Чутьё подсказало генералу, что сейчас как раз та самая ситуация, когда всё решают доли секунды.

По телу пришельца пробежались десятки вспышек, но что-либо предпринять он не успел. Раздался выстрел. Пуля прошила водяную сферу и губчатое тело Лирлы насквозь и вошла в бетонную стену лаборатории.

На пол пролилась вода. Пришелец упал на пол с влажным шлепком. Во все стороны полетели брызги.

— Ай да я, — сухо сказал Грачёв, наклонив пистолет и глянув на дыру в стене.

— Ф-фух, — выдохнул Муравьёв, глядя на поверженного инопланетянина.

— Что же мы наделали? — в ужасе прошептал Роланд Ведель.

— Действуем по плану, — обернулся к нему Евгений. Затем кивнул Грачёву. — Андрей, проверь, он жив.

— Да я и так вижу, что живой, — буркнул генерал, не спуская с прицела жалко распластавшегося на полу пришельца.

Муравьёв шагнул ближе и присмотрелся. Лирла лежал неподвижно. Щупальца мертвецки застыли. В глазах ни проблеска жизни. Но лужа воды, в которой он лежал, слегка подрагивала. Отдельные капельки приподнимались над натягивавшейся поверхностью, пытаясь взмыть как прежде, но тут же опадали.

— Лирла? — позвал Евгений. — Ты меня слышишь? Понимаешь? — Ответа не последовало, и учёный отвернулся. — Следи за ним, — велел он генералу, а сам подошёл к «Тифону-2». — Профессор, вы готовы?

— По-моему, нет, — прошептал Ведель, сняв дрожащими руками очки. Казалось, он вот-вот готов был заплакать.

— Тогда я всё сделаю сам, — решил Муравьёв и активировал устройство. Всё произошло быстро. В «Тифон-2» уже были занесены все необходимые данные. Система была отлажена до автоматизма. Взрывная реакция внутри сферы могла бы разрушить лабораторию, но телепортатор сработал как надо. Он моментально переправил энергию взрыва в соседний отдел, ударив по микроскопически тонкому тельцу живущего в плазме червя.

Стены лаборатории затряслись. Вспыхнули мониторы, выводя свежие данные с датчиков и приборов слежения.

— Роланд! — Муравьёв впервые правильно назвал по имени своего коллегу, и тот поднял удивлённый взгляд. Тяжёлая тень неминуемой беды отступила от Веделя, и в глазах появился огонёк разума. — Займитесь приборами. Мне нужны показания сканеров.

Старый профессор кивнул и подошёл к мониторам. Быстро окинул взглядом поток цифр и побледнел.

— Вы были правы. Я сомневался, но вы были правы. Во всём.

— Что там?

— Червь растёт. Пока вырос на четыре миллиметра, но рост продолжается. Наблюдается необычная кинетическая активность. Он пытается расправить тело в линию.

— Андрей, ты слышал?

— Слышал, — подтвердил Грачёв.

— Тогда ты знаешь, что делать. Телефон в углу. Слева от двери.

Генерал сделал шаг, уже прикидывая, какие слова ему придётся употребить, чтобы остановить проект «Тифон». Возможно, одного звонка будет недостаточно, и придётся лететь на место операции лично. Но время ещё есть. Ещё можно успеть предотвратить катастрофу.

Единственный сделанный им шаг оказался последним. Стоило только отвернуться от пришельца, как тот нанёс удар. Грачёв ощутил, будто под черепушкой возникло облако холода. Странная тень промелькнула перед глазами и проникла в мозг. Зрение отказало. Ноги подкосились. Необъятная, чудовищная боль не тела, а чего-то нематериального, космического навалилась на человека, скрутила его и заставила отчаянно взвыть. Генерал схватился за голову, катаясь по полу и крича, не зная, как изгнать чужой разум, хозяйствующий в его голове.

Муравьёв, увидев, что творится с братом, кинулся к Лирле. Тот как раз пытался приподняться на слабых, не приспособленных для опоры щупальцах, одним глазом наблюдая за генералом, а другим смотря на приближающегося учёного.

— Поздно, — возникло в голове Евгения слово. Миг спустя тело учёного отбросило неведомой силой к рабочему столу. Он больно ударился спиной и упал, оглушённый болью.

Ведель подбежал к Муравьёву, но сразу понял, что ничем не может ему помочь. Пальцы профессора обхватили металлический корпус «Тифона-2» и с усилием оторвали его от стола. Провода и кабели, шедшие к основанию установки, оборвались. Несколько ближайших мониторов погасло. Роланд шагнул в центр лаборатории и встал над беспомощно подёргивающимся пришельцем.

— Наше знакомство доставило мне удовольствие, — прозвучал в голове человека голос обессилевшего Лирлы. — Я. Был. Рад.

По телу профессора прошёлся мощный разряд электрического тока. Падая, старик выпустил из рук «Тифон-2», и тяжёлая металлическая установка раздавила инопланетный организм, впечатав в мокрый пол.

Противно верещал сигнал тревоги. Датчики продолжали выводить на мониторы информацию о состоянии крошечного планетарного червя. Чёрные щупальца пришельца рефлекторно подёргивались из-под тяжёлой металлической установки, издавая тихое бульканье.

Первым очухался генерал. Он тяжело поднялся на ноги, держась побелевшими пальцами за столешницу. По его лицу обильно стекал пот. В ушах стоял назойливый звон. Перед глазами всё плыло. Всё казалось окрашенным в светло-красный цвет.

Грачёв с трудом глянул на кузена, лежавшего на полу и державшегося за поясницу. Посмотрел на Веделя: тот лежал, не шевелясь. Волосы профессора стояли дыбом. Лицо потемнело. Но, кажется, он жив.

Превозмогая адскую усталость, генерал медленно прошествовал вдоль стола к пульту управления, мельком изучил показания приборов и потянулся к клавиатуре. Ввёл команду, которую ему пару дней назад показывал Муравьёв. Сканеры отметили резкое понижение температуры. В соседнем отделении на полную мощность заработали охладители, спеша скорее погасить кусок плазмы, бывший для маленького червя домом.

Через несколько минут всё было кончено. Паразит был заперт в твёрдой каменной оболочке, лишённый энергии и тепла. Он был обрёчен на быструю неминуемую смерть.

— Сделано, — выдохнул Грачёв и, расслабившись, чуть не свалился на пол.

Рядом заворочался Муравьёв, пытавшийся вяло приподняться на руках. Судя по его лицу, он испытывал постоянную сильную, хоть и терпимую боль.

— Андрей, — еле выдавил из себя учёный. — Телефон. Звони нашим, пусть отменяют… всё.

Генерал кивнул и, собравшись с силами, направился к телефону. Муравьёв подполз к Веделю и проверил его пульс.

— Молодец, старик. Молодец. Угробил пришельца. Давай-ка приходи уже в чувство. — Повернувшись к двоюродному брату, Евгений крикнул: — Медиков не забудь вызвать.

— Не забуду, — хмыкнул Грачёв, поднимая трубку.

***

— Какие новости? — вяло спросил Ведель, близоруко щурясь на стоявших у изголовья его постели Евгения и Виктории. Профессору выделили отличную одиночную палату в лучшей омской клинике. Электрический заряд, которым его ударил Лирла, хоть и был силён, но не настолько, чтобы убить человека.

— Кажется, нам удалось, — ответил Муравьёв. — Уже ведутся первые испытания. Скоро мы сможем дистанционно контролировать потоки энергии и заморим червя голодом. Уже недолго осталось.

— Это хорошо, — кивнув, по-немецки сказал Ведель. Он немного подумал, хмуро глядя перед собой. — А как там Лирла?

Муравьёв почувствовал, с какой силой вцепилась в его руку Виктория. После последних событий девушка старалась никуда не отпускать Евгения одного. Боялась, как бы опять чего не натворил.

— То, что от него осталось, исследуют биологи. Пока известно немногое. — Муравьёв напряжённо почесал переносицу. — Мышцы у пришельца очень слабые. Внутренних органов крайне мало. Ни крови, ни сердца. В основном его тело состояло из странного волокна, сотканного из нервных клеток. Почти весь торс занимал мозг. Поверх него налеплена более зыбкая структура, постепенно твердеющая и образующая внешнюю оболочку. Мышцы в щупальцах похожи на мышцы электрических угрей. Глаза вовсе без мышц, ими он вращать не мог. Вот пока и всё. Не ясно ни чем он питался, ни как размножался. Вообще ничего.

— А корабль?

— Исчез, — разочарованно произнёс Муравьёв. — Буквально на второй день после нашего эксперимента. Мы слишком поздно сообразили, что можем ударить по нему «Тифоном».

— Это плохо, — по-немецки прокомментировал Ведель. Затем по-английски спросил: — А как там ваш брат?

— А что ему сделается? — искренне удивился Евгений. — Прошёл пару медицинских тестов и психологическое обследование. Ничего у него не нашли. Так что он вернулся к своим обычным обязанностям.

— Стальной человек, — уважительно покачал головой профессор. — Передайте ему мою сердечную благодарность и моё уважение. Если бы не он…

Немец судорожно вздохнул.

— Вы тоже хорошо постарались, — поспешил успокоить его Муравьёв. — Не думайте об этом много. Вам нельзя волноваться.

— Я постараюсь, — пообещал Ведель.

Евгений и Виктория покидали клинику с чувством напряжённой тревоги за самочувствие их немецкого друга.

— Какой-то ты бледный, — взволнованно сказала девушка, всматриваясь в лицо своего спутника.

— Это всё нервы, не обращай внимания, — хорохорясь, сказал учёный. — Я бы сейчас перекусил чем-нибудь. Как ты на это смотришь?

— С удовольствием! — успокаиваясь, улыбнулась Виктория.

— Кто бы сомневался, — подколол её Муравьёв и получил слабый тычок в бок.

На улице было прохладно и свежо. Вокруг продолжалась обычная человеческая жизнь. Шумно проносились по дороге машины. Люди спешили по своим делам. Над просторными улицами светило яркое осеннее солнце.

— Как думаешь, что будет с нами дальше? — держась за локоть мужчины, спросила Виктория.

— Только хорошее, — убеждённо ответил Муравьёв.

***

Неудача не сломила его. Очередная смерть не сделала его слабее. И пусть осознание от того, что долгие десятилетия были потрачены впустую, травило разум, но понимание, что впереди ждёт целая вечность, придавало сил.

Лирла, двигаясь в заполненном жидкостью отсеке управления, несколько раз шевельнул щупальцами, отдавая бортовому компьютеру приказ отдалиться от Земли на безопасное расстояние. Компьютерный разум чётко выполнил приказ. Ранее он своевременно засёк момент, когда прервалась связь с хозяином, и запустил регенератор. Посреди отсека раскрылось круглое отверстие, из которого выплыло воссозданное кораблём тело — идеальный клон хозяина. Сознание Лирлы покинуло Землю и соединилось с новым телом, потратив затем немало времени, чтобы взять под контроль все функции организма.

Теперь же Лирла размышлял о своих дальнейших действиях, устало зависнув посреди отсека.

Паразит не родился. И никогда не родится. Земляне убьют его. Теперь это уже вполне очевидно. С десяток планет и спутников данной системы были заражены этими паразитами, но чтобы они вылупились из своих коконов, необходимо соблюсти несколько условий. Это целая семья. Они связаны между собой. Самый первый червь был самым сильным. Его успех должен был спровоцировать рождение собратьев. Энергия его пробуждения должна была, как по цепочке, пройтись от планеты к планете, и чем дальше, тем сильнее был бы поток.

Но реакция прервалась на втором черве, и даже вмешательство Лирлы не помогло исправить ситуацию. Пришелец надеялся, что жалкие обитатели планеты, находясь в полном неведении относительно великого космического замысла, сами же погубят себя. Но Лирла их явно недооценил.

Очень жаль, но теперь эта солнечная система стала бесполезной. Народ Лирлы был известен тем, что выращивал гигантских паразитов, полагая, что этим делает вселенной услугу. Эти паразиты являлись уникальной формой жизни. Они были куда разумнее своих крошечных создателей. Но пока они развивались, они были уязвимы. А разве может разумный и гордый народ, к которому принадлежал Лирла, оставить на произвол судьбы неразумных детей, уязвимых перед опасностями внешнего мира? Этим детям предначертано изменить всё вселенную! И пусть другие звёздные народы называли сородичей Лирлы разрушителями миров, этот процесс уже не обратить вспять.

Корабль, почти целиком состоявший из мощного двигателя, совершил облёт вокруг Солнца и начал стремительно удаляться, уносясь навстречу незнакомым мирам.

В воображении единственного члена экипажа возникла фантазия, которая долгое время подпитывала его силы. Словно наяву он увидел, как Землю изнутри пронзили гигантские шипы, взметнувшись до неба. Они тяжело двинулись вперёд, разрезая и вспарывая хрупкую поверхность планеты. Потоки раскалённых недр рванули вверх к космическим высям. Земля трещала по швам, высвобождая титаническое тело существа, выросшего в тяжёлом термоядерном коконе. А затем это существо вместе с собратьями устремится к привычной для себя среде обитания — фотосфере ближайшей звезды.

Лирле представлялось, как в фотосфере Солнца резвятся могучие огненные змеи. Как они ныряют в сияющую поверхность звезды. Как изгибаются их прекрасные тела в распускающихся протуберанцах. Эти необыкновенные создания манили своим совершенством и одновременно оставались недосягаемыми для примитивной органической жизнеформы, к которой относил себя Лирла.

«Дети мои», грустно подумал пришелец. «Простите меня».

Пусть его мечте не нашлось места в этой солнечной системе. Но он найдёт другую. Ему хватит времени. Ему хватит сил.

И вселенная преобразится.

18—28 октября, 1 ноября 2015 года

Примечания

1

Песня «Телевизор» группы «La Odica».

2

Сергей Снегов, «Люди как боги».

3

Мария Вега (Волынцева), «Институтка».

4

И. Ф. Анненский, «Среди миров».

5

«Ореол», фр.

6

Гюстав Флобер, «Саламбо».

7

Песня «Новая кровь» группы «La Odica».

Content

На пороге
Дмитрий Тагунов

На пороге

1. С левой ноги

2. Мыслитель

3. Под аплодисменты

4. Сплетенье троп

5. Минуты озарений

6. Клетка

7. Видение

Рассказы

Мотылёк

Глава первая. Единение

Интерлюдия первая. Борьба

Глава вторая. Сдержанность

Интерлюдия вторая. Порядок

Глава третья. Вознаграждение

Нам решать

Верни

Орфей

Почему гаснут фонари?

Как котят

Крик солнца

Улитка

1. Первая грусть

2. Отчуждение

3. Возрождение

Кокон

Примечания