Павел Амнуэль

Расследования Берковича 8

Смерть двойника

— Не такой уж крупный у него бизнес, — сказал инспектор Хутиэли. — Два ювелирных заводика — один в Герцлии, другой в Бейт-Шеане. Не вижу смысла в угрозах. Может, он ошибается?

— Нет, — вздохнул старший сержант Беркович. — К сожалению, ему действительно угрожают. Вот уже неделю Владимир Лейбзон каждый день получает анонимные письма, отпечатанные на лазерном принтере. Посланы из разных почтовых отделений — от Эйлата до Хадеры.

— Ты считаешь, что это не шутка?

— Если бы Лейбзон был коренным израильтянином, я, возможно, так бы и подумал, — признался Беркович. — Но он из России. Приехал два года назад и уже имеет неплохой бизнес. В России у него связей практически не осталось — во всяком случае, он так утверждает.

— Все равно не понимаю, — покачал головой Хутиэли. — Зачем письма писать, если этот Лейбзон не понимает, чего от него хотят. Повтори — что там написано.

— «Жить тебе осталось неделю, ничто тебе не поможет. Даже если ляжешь на дно, все равно достанем. Мы еще будем плясать на твоих похоронах», — перевел Беркович на иврит текст послания, отпечатанного по-русски. — Подписи нет.

— Я бы на месте Лейбзона плюнул и забыл, — решительно сказал Хутиэли.

— Я же говорю, инспектор, вы плохо знаете русских, — не согласился Беркович. — Лейбзон все воспринимает очень серьезно, потому и заявил в полицию.

— Но что мы можем сделать? — удивился Хутиэли. — Приставить охрану? Ты же сам говоришь, что у него есть охранник, чем поможет еще один?

— Я думаю, это отвлекающий маневр, — сказал Беркович. — Лейбзон полагает, что все его передвижения отслеживают те, кому он почему-то пришелся не по нраву. Он бы уехал на время из Израиля, но об его отсутствии сразу станет известно. Поэтому Лейбзон решил, во-первых, заявить в полицию — пусть автор писем считает, что начато официальное расследование. Возможно, это заставит его чуть умерить пыл. А тем временем Лейбзон намерен действительно уехать, оставив вместо себя двойника.

— Господи, еще один Саддам Хусейн выискался! — воскликнул инспектор.

— Вы бы говорили иначе, если бы видели Лейбзона, — возразил Беркович. — Кто бы ни хотел его гибели, он наверняка уверен, что скрыться Лейбзон не сможет. Слишком примечательная внешность, двойника никаким гримом не создашь.

Беркович вытащил из пластиковой папки и положил перед инспектором большую цветную фотографию. Хутиэли поднял брови и присвистнул. Владимир Лейбзон стоял у входа в здание Иерусалимского муниципалитета на площади Сафра. Рост бизнесмена не превышал метра шестидесяти, фигура напоминала бочонок, а крючковатый нос делал Лейбзона похожим на странную птицу, не способную взлететь.

— Да уж, — усмехнулся инспектор, — грим тут не поможет. Если бы Саддам Хусейн обладал такой комплекцией и таким носом, у него тоже были бы проблемы с двойниками. Не понимаю, — прервал Хутиэли сам себя, — ты сказал, что он намерен обзавестись двойником. Где он отыщет такого, как сам?

— В том-то и дело, — оживился Беркович. — Лейбзон нашел такого человека! Живет в Араде, работает на фабрике пластмассовых изделий, холост. Приехал из Москвы, как и Лейбзон. Зовут Михаил Бердник.

Беркович вытащил из папки еще одну фотографию и положил рядом с первой. Бердника сфотографировали у каменного забора, на котором висел плакат «Народ с Голанами». Сходство с Лейбзоном было поразительным: та же нелепая фигура, такой же орлиный нос, волосы только были другими — светлыми в отличие от почти черных волос бизнесмена.

— Игра природы, — хмыкнул Хутиэли. — И что же? Этот господин согласился сыграть роль Лейбзона?

— Конечно, — кивнул Беркович. — Ему хорошо заплатили. Лейбзон не назвал мне точной суммы, но намекнул, что речь идет о четырех нулях. Таких денег Берднику не заработать за годы. А тут — всего за неделю, пока Лейбзон будет отсиживаться в Австрии.

— А потом? — полюбопытствовал Хутиэли. — Что будет потом, когда Лейбзон вернется?

— Он надеется, что за неделю полиция вычислит и задержит анонима, — сказал Беркович.

— Вот как… — протянул инспектор. — Ты сам сказал только что, что это невозможно.

— Если пользоваться только письмами, то конечно, — сказал Беркович. — Но Лейбзон полагает, что автор писем может осуществить угрозу. И тогда полиция схватит преступника на месте.

Хутиэли с изумлением воззрился на старшего сержанта.

— О чем ты, Борис? Лейбзон подставил человека, будучи уверен, что того могут убить?

— Я не утверждаю, что этот господин обладает выдающимися моральными качествами. Скорее наоборот. Но в его действиях нет ничего противозаконного. Он нанял человека, тот согласился. А убьют его или нет… Вы только что сами сказали, что это чья-то шутка. Пройдет неделя, ничего не случится, разве что придут новые угрожающие письма, а потом Лейбзон вернется… Кстати, Бердник получил деньги вперед.

— Значит, речь все-таки идет об охране со стороны полиции, — резюмировал инспектор. — Нужно постоянное наблюдение, иначе, если что-то действительно произойдет…

— Вот именно, — кивнул Беркович. — Собственно, я все это рассказываю для того, чтобы попросить…

— Сам, что ли, хочешь стать телохранителем? — удивился Хутиэли.

Беркович кивнул.

— Видите ли, инспектор, эта история кажется мне излишне театрализованной. Лейбзон действительно боится. У него есть какой-то план противостояния анониму, и я не уверен, что этот план — законный. Вот почему я бы хотел…

— Понятно, — буркнул Хутиэли. — У тебя, кажется, есть неиспользованные отгулы? По-моему, ровно семь дней.

— Да, но… Я хотел съездить с Наташей в Эйлат.

— Сейчас твоей жене вредно трястись в автобусах, — усмехнулся инспектор. — А официально дать тебе поручение охранять этого клоуна я не могу. Не такая важная шишка. Так что выбирай.

— Хорошо, — вздохнул Беркович. — Беру отгулы.

Собственно, ни на что большее он и не рассчитывал. А Наташе действительно не стоило сейчас, на восьмом месяце беременности, ездить в такую даль — Эйлат может и подождать.

Дома он сказал, что получил задание охранять русского безнесмена, и потому несколько дней будет как бы на казарменном положении. Возможно, вернется ночевать, а возможно — нет.

Бердник переехал на виллу своего нанимателя глубокой ночью, а через два часа Лейбзон покинул Израиль рейсом компании «Аркиа». Беркович приехал в Рамат-Авив в девять утра, когда самолет, на котором летел бизнесмен, подлетал к Вене. Вилла располагалась в новом районе за университетом, и на повороте путь старшему сержанту преградил полицейский патруль.

— В чем дело? — спросил Беркович, предъявляя удостоверение.

— Убийство, — сказал сержант, проверявший документы.

— Убийство? — насторожился Беркович. — Где? Кого убили?

— Вы не в курсе? — удивился патрульный. — Я думал, вы по этому делу и приехали, во всяком случае, звонили из Управления и назвали вашу фамилию.

— Убитый — Владимир Лейбзон?

— Точно так, — сказал сержант и отошел к машине.

У виллы стояли еще две полицейских машины, прибывшие, похоже, совсем недавно — эксперт Рон Хан вытаскивал из багажника свой чемоданчик, а фотограф освобождал из футляра камеру. Лейбзон (тьфу ты, конечно, это был не Лейбзон, а бедняга Бердник) лежал на земле перед входной дверью. Одна пуля попала ему в голову, другая в спину. Телохранитель Лейбзона стоял над телом хозяина и выглядел растерянным.

— Когда это произошло? — резко спросил Беркович.

— В восемь двадцать. Мы с хозяином в это время всегда выезжали на фабрику. Все как обычно. Метрах в десяти дальше по улице стоял мотоцикл, и водитель сразу открыл огонь из пистолета. Видимость была хорошая…

— Вы не ответили?

— Я не ожидал нападения именно в этот момент, — напряженно сказал охранник.

— Понятно, — вздохнул Беркович. — Номер мотоцикла…

— Заляпан чем-то, — сказал охранник. — Мотоцикл «Хонда». Водитель в черной кожаной куртке, шлем…

— В общем, стандартный джентльменский набор — ищи теперь по всему Израилю, — буркнул Беркович.

— Похоже, что стреляли из «беретты», — сообщил эксперт Хан. — Точно скажу после вскрытия.

— Из пистолета, — согласился охранник. — Какой был пистолет или, может, револьвер — не разглядел, далеко…

Вернувшись в управление после бесплодного допроса охранника и соседей, не видевших самого убийства, а только слышавших выстрелы, Беркович позвонил в Вену. Лейбзон только что прилетел и разбирал чемодан в номере гостинцы «Плаза». Услышав о смерти Бердника, бизнесмен, похоже, потерял дар речи.

— Черт, — сказал он наконец после долгой паузы. — Так это правда?… Как я вовремя смылся!

— Очень вовремя, — сухо сказал Беркович. — Сколько вы заплатили Бердинику за его смерть?

— Послушайте, старший сержант! — возмутился Лейбзон. — Разве я мог предположить…

— Могли, если спешно покинули страну. Ведется расследование, и я хочу знать, кого вы подозреваете. Только не нужно повторять, что у вас нет никаких подозрений.

— Есть, — сказал Лейбзон, помолчав. — Только к бизнесу это не относится.

— Допустим. В чем тогда дело?

— Политика, — неохотно сказал Лейбзон. — В девяносто шестом я сдуру согласился участвовать в одном деле… Предвыборные технологии.

— Допустим, — повторил Беркович. — Пожалуйста, в двух словах. Подробнее поговорим, когда вы вернетесь. Сейчас я хочу знать конкретные имена — в каком направлении нам вести расследование? Хочу напомнить — убит человек, и этим человеком могли быть вы.

— Да… — Лейбзон шумно вздохнул. — До сих пор не могу… В Москве есть компьютерная фирма «Геликон», в девяносто шестом я там работал.

— Вы? — удивился Беркович.

— Представьте. Ювелирным бизнесом я занялся в Израиле, обнаружил для себя эту нишу. А в России был неплохим программистом. Попробуйте такую фамилию — Щепетнев. Тогда он был у нас начальником отдела охраны. А я слинял и унес кое-какие дискеты. Очень, мне казалось, важные кое для кого. Я не собирался никого шантажировать. То есть, не собирался в тот момент. Взял на всякий случай. Только год спустя понял, насколько эта информация опасна — и прежде всего для меня. Тогда…

— Да-да, я слушаю, — сказал Беркович, потому что Лейбзон замолчал и только шумно дышал в трубку. — Вы уехали в Израиль, я правильно понял?

— В Израиль… Да, уехал, а те дискеты… Я их отформатировал. Но ни Щепетнева, ни его людей убедить в этом было невозможно. Я думал, что после отъезда меня оставят в покое — ну кому я там мог помешать? А оказалось… Я это сразу понял, когда начал получать письма. Щепетнев обожал такие фокусы… Тогда и нанял Бердника. Я не думал, что все так обернется, клянусь вам!

— Кстати, — сказал Беркович, — как вы Бердника нашли? Достаточно сложно отыскать человека, способного вас заменить — очень примечательная внешность. А у вас это заняло день или два.

— Нет, — вздохнул Лейбзон. — Даже часа это не заняло. Мишу я знал еще там… Познакомились на одной тусовке и оба поразились нашему сходству. Миша даже как-то предложил поучаствовать в телевизионной программе, там двойников показывали. Я отказался — это было незадолго до моего отъезда, только светиться мне не хватало! Миша уехал через год после меня. В Израиле мы практически не общались, но я знал его адрес.

— Понятно, — протянул Беркович. Все-таки он плохо понимал этого человека. Добро бы Лейбзон не знал Бердника лично, просто нанял человека на смертельно опасную роль. Но — знакомого! Можно сказать, приятеля… Беркович не мог поверить, будто Лейбзон действительно считал, что угрозы несерьезны. Не стал бы он так спешно удирать в Европу.

— Насколько я понимаю, — сухо сказал Беркович, — вы бы предпочли, чтобы Бердника и похоронили под вашим именем. Ведь иначе…

— Было бы хорошо, — с готовностью отозвался Лейбзон, и старшему сержанту захотелось отвесить ему хорошую оплеуху. — Но ведь полиция не разрешит, верно?

— И не только полиция.

— Понимаю. Видимо, мне лучше пока не возвращаться.

Пообещав связываться с Лейбзоном в случае необходимости, Беркович положил трубку. Полученная информация, конечно, проливала определенный свет на мотив преступления, но вовсе не облегчала поиск убийцы. То, что убийство заказное, было ясно с самого начала. Щепетнев этот наверняка в Израиле не появлялся, прислал кого-нибудь, а может, нанял на месте…

Весь день до вечера старший сержант занимался сбором информации — звонил в Москву, потом обсуждал возможные действия с инспектором Хутиэли и опять звонил в Россию, теперь уже не только в столицу, но еще и в Санкт-Петербург, где Щепетнев, как выяснилось, жил с девяносто восьмого. Если верить питерским коллегам, Щепетнев занимался посреднической деятельностью — закупал и перепродавал за рубеж деловую древесину, неплохо на этом зарабатывал и давно «забил на политику», как выразился майор Сухой, который, проявив оперативность, за несколько часов накопал на Щепетнева материал, достаточный для того, чтобы сделать определенные выводы.

Получалась ерунда. Получалось, что не нужен был Щепетневу этот Лейбзон. Оба перестали заниматься политикой. Если Лейбзон от греха подальше уехал в Израиль, то и Щепетнев покинул Москву, оборвав связи и занявшись более спокойным и, главное, наверняка прибыльным делом.

Беркович вернулся домой поздно вечером, голова гудела, мысли, которых и без того было немного, разбрелись по темным углам подсознания, осталась одна: спать, спать… Но пришлось еще рассказывать что-то Наташе, и Беркович не помнил — что именно. То ли он действительно излагал, уткнувшись лбом в теплый бок жены, всю свою дневную эпопею, то ли — кажется, это так и было — пересказывал сюжет фантастического романа, почему-то пришедший на память. Там тоже одного героя убили вместо другого, а потом тот, кого убили, отомстил своему двойнику, такое возможно было только в фантастике, но Беркович, засыпая, почему-то был уверен, что и в жизни может произойти нечто подобное, иначе с чего бы все это вдруг вспомнилось?

Утром он, конечно, уже не помнил ничего, да и не думал, что нужно что-то вспомнить — сначала поехал на виллу Лейбзона, потом в морг Абу-Кабира, после этого позвонил в Вену, хотел убедиться, что Лейбзон никуда не смылся. В полдень на электронный адрес Берковича поступило несколько файлов из России — разрешенные для оперативной разработки материалы по Щепетневу. Ничего толкового. Если этот человек и сохранил зуб на Лейбзона, то ничем свою ненависть не проявлял.

Поиск мотоциклиста (этим занималась группа сержанта Горелика) тоже не привел ни к какому результату. Впрочем, этого и следовало ожидать. В два часа дня, кое-как перекусив питой с салатом, Беркович сидел перед экраном компьютера и пытался составить план дальнейших мероприятий по делу. Со Щепетневым явно не получалось. Значит, был кто-то еще, желавший убрать Лейбзона. И сам Лейбзон, конечно, должен был это знать. Скрыл? Почему? А если все-таки говорил правду?

Если говорил правду, значит, не было никого, кто бы действительно хотел его смерти и, главное, мог организовать убийство. Но ведь убийство произошло! И угрожающие письма были на самом деле. Противоречие.

Позвонил эксперт Хан и сказал, что тело Бердника можно выдать родственникам для захоронения.

— Нет у него родственников в Израиле, — сообщил Беркович.

— Но кто-то должен быть, — сказал Хан. — Друзья, которые могли бы о нем скорбеть, враги, которых его смерть обрадовала бы… Кто его хоронить будет, в конце концов?

— Враги, — пробормотал Беркович. — Враги с удовольствием…

Он положил трубку и сжал ладонями виски. Вчера ночью он рассказывал Наташе историю. Какой-то сюжет. Там тоже были враги, которые с удовольствием хоронили одного из двойников, когда друзья… Да, друзья сожалели о другом человеке.

Нелепая идея. Но ведь никто, похоже, не хотел смерти Лейбзона. И почему, назначив срок — неделю, убили его… то есть, не его, а Бердника… убили все-таки на девятый день, причем именно тогда, когда двойник уже занял место оригинала? Зачем ждали? Чтобы попугать перед смертью?

Беркович долго сидел, глядя на экран компьютера, и складывал по-новому элементы мозаики. Придя к определенному решению, старший сержант связался с полицейским участком Арада, где жил Бердник, и долго говорил с неким майором Нахмани. Попросил оформить сведения официально и положил трубку. Информация, которую он ждал, поступила по электронной почте в восемь вечера, и только тогда Беркович вспомнил, что за весь день ни разу не позвонил Наташе. Набрав номер, он сказал:

— Наташенька, ты помнишь, я тебе рассказывал вчера историю с двойниками? Так там все правильно.

— Не сомневаюсь, — отозвалась Наташа. — Ты сегодня домой вернешься?

— Обязательно. И расскажу, чем дело закончилось.

— Не люблю фантастику, ты же знаешь, — сказала Наташа. — Лучше скажи, разогревать ужин или подождать?

— Разогревай! И фантастика, между прочим, ни при чем.

— Хитрая комбинация, — увлеченно говорил Беркович полчаса спустя, сидя на кухне и глядя, как Наташа вынимает из духовки курицу-гриль. — Представь: два похожих человека — Бердник и Лейбзон. Убить хотят Бердника, но так, чтобы никто не подумал, что именно его нужно отправить на тот свет. Что они делают? Забрасывают угрожающими письмами Лейбзона, зная, что он с Бердинком знаком и непременно подумает о нем как о возможной подставке. Лейбзон попадается на крючок — ему действительно есть кого опасаться, так он, по крайней мере считает. Договаривается с Бердником за довольно крупную сумму и улетает в Вену, надеясь, что все обойдется. А Бердника тут же убивают, якобы спутав его с Лейбзоном.

— Ничего не поняла, — заявила Наташа. — Почему «якобы»?

— Да потому, что убить хотели именно Бердника, его и убили, а полицию заставили разрабатывать версию, будто Бердника убили по ошибке, а на самом деле хотели убить Лейбзона! Мы и искали тех, кто мог бы покушаться на Лейбзона. И искали бы до посинения, если бы не мое подсознание, вспомнившее этот американский роман… Когда я понял ошибку и начал искать врагов не у Лейбзона, а у Бердника, тут-то все и стало ясно.

— Тебе — может быть, — сказала Наташа, — но не мне.

— Неважно, — махнул рукой Беркович и отрезал себе куриную ножку. — Бердник уже здесь, в Израиле, связался с криминальными элементами. Торговля наркотиками. Заработать, понимаешь, хотел, не прилагая усилий. Потом испугался, решил завязать. Но это не та компания, от которой легко отделаться. Да и знал уже Бердник слишком много. Как, впрочем, и они о нем — в частности, о существовании похожего на Бердника человека. Внешность у обоих действительно примечательная… Вот они и придумали, как Бердника убрать, но чтобы никто не понял, что убрали именно его.

— Должно быть, я сегодня тупая, — вздохнула Наташа. — Того убрали или не того? Ты извини, Боря, я себя что-то плохо чувствую, пойду лягу. Только не рассказывай мне на ночь фантастических рассказов, хорошо? Вчера мне плохой сон приснился — будто у нас родилась двойня, и оба инопланетяне, только один с Марса, а другой с Юпитера.

— Глупости, — возразил Беркович. — Какая двойня? У нас будет сын, и тебе это известно лучше, чем мне!

Отсроченная смерть

С утра Наташа чувствовала себя плохо, и по дороге на работу Беркович отвез жену в поликлинику, а потом каждые полчаса звонил жене на сотовый телефон, чтобы узнать, как дела. Телефон был отключен, старший сержант нервничал, и только около полудня Наташа наконец отозвалась:

— Да все в порядке, — сказала она усталым голосом. — Я уже дома, не беспокойся. А у тебя что нового?

— Ничего особенного, — бодро сказал Беркович. — Все как обычно.

Он, конечно, лукавил. С утра все шло не так, как всегда. Начать с того, что комиссар Бендецкий отменил ежедневное совещание, потому что с виллы миллионера Гиндеса поступило сообщение о внезапной смерти старого Абрама, главы рода. Казалось бы, что странного? Человеку недавно исполнилось семьдесят семь, болезней у него был целый букет, но врач «скорой помощи» заподозрил, а полицейский эксперт подтвердил, что старику помогли отправиться в мир иной. На тумбочке, стоявшей возле кровати, была обнаружена рюмка с лекарством против болезни печени, а рядом лежала коробочка с порошком — это было снотворное, которое Абрам обычно принимал на ночь. Осмотр показал: в рюмке содержался сильнодействующий растительный яд, не имевший вкуса, но обладавший специфическим запахом. Старик запаха не чувствовал, поскольку с обонянием у него уже давно были проблемы, и выпил достаточно яда, чтобы отправиться на тот свет — во сне, естественно, поскольку он принял и снотворное.

Когда Беркович приехал на виллу, патрульный Соломон уже успел выяснить, что убийцей мог быть только кто-нибудь из ближайших родственников Арона Гиндеса: либо сын Алекс, либо Ринат, жена Алекса, либо, наконец, сестра Алекса Наоми, разведенная и бездетная женщина, долгое время жившая с отцом. В ту ночь на вилле были — кроме самого Абрама, естественно, — только эти три человека, и подозревать кого-то из них в убийстве старика было, на взгляд Берковича, колоссальной глупостью.

Сейчас все они молча сидели в салоне второго этажа, выглядели изможденными и подавленными. Беркович представился и пробежал взглядом текст протокола, составленного сержантом Соломоном. Алекс Гиндес, 52 года, вице-директор рекламной компании «Руфус», постоянно проживает в Герцлии, отца посещал ежедневно, советовался по проблемам бизнеса, нынешнюю ночь провел на вилле. Ринат Гиндес, жена Алекса, 43 года, не работает. Ночевала с мужем в спальне на первом этаже. Наоми Гиндес, 46 лет, незамужняя, проживала с отцом и выполняла секретарские функции. Именно она приносила отцу на ночь лекарства, так же поступила и вчера. Утверждает, что, как обычно, накапала в рюмку лекарство от печени и залила водой из чайника. Никакого запаха не было.

Из задумчивости Берковича вывел ввалившийся в салон адвокат семьи Гиндес Гирш Арбель. Это был мужчина пятидесяти лет, больше похожий на пивной бочонок.

— Старший сержант! — воскликнул Арбель, опуская на стол тяжелый кейс. — Рад вас видеть, вы мне очень симпатичны. Но неужели вы, молодой человек, подозреваете бедную Наоми, поскольку она обычно приносила Абраму лекарство?

— Не обязательно, — вздохнул Беркович. — Яд могли подсыпать и после того, как Наоми Гиндес вышла из комнаты отца. Мы ведь не знаем, заходил ли к нему кто-нибудь после этого.

— Я заходил, — подал голос Алекс. — Пожелал отцу спокойной ночи и вышел.

— Я тоже заходила, — тихо произнесла Ринат. — Не знаю, была ли я у свекра до мужа или после… Мы минут пять поговорили о внуках, и я ушла. Это было примерно в половине одиннадцатого.

— Значит, до меня, — быстро сказал Алекс. — Я заходил к отцу в одиннадцать — как раз пробили часы на стене.

— Да какая разница кто когда заходил, — с досадой сказал адвокат. — Все члены семьи были заинтересованы в том, чтобы Абрам прожил до ста двадцати!

— Я как раз хотел спросить, — Беркович повернулся к адвокату. — У покойного было завещание?

— Конечно! Завещание и две доверенности на имя Алекса и Наоми. В завещании сказано, что после смерти Абрама все его состояние должны быть потрачено на создание фондов для развития израильской культуры. С другой стороны, в обеих доверенностях Абрам передавал сыну и дочери право пользоваться до его смерти всеми его счетами при условии правильного ведения дел всех предприятий.

— Но позвольте, — удивился Беркович, — получается, что и для Алекса, и для Наоми смерть отца — просто катастрофа!

— Именно так, — сухо сказал Арбель. — Надеюсь, вы понимаете теперь, что подозревать в убийстве можно кого угодно, только не их?

— Я буду вести допросы в вашем присутствии, господин Арбель, — сказал Беркович. — И прошу вас, не советуйте клиентам молчать — это ведь не в их интересах.

— Разумеется, — кивнул адвокат. — В их интересах, как и в ваших, быстрее найти убийцу. Возможно, он влез в окно?

— Прямо в комнату старика? — буркнул Беркович. — Налил Абраму яд, тот выпил, а пришелец удалился, как и пришел…

— М-да, — крякнул Арбель. — Чепуха получается.

Допросы продолжались до полудня, а потом Берковичу пришлось вернуться в управление, взяв с подозреваемых слово, что они не будут покидать виллу, пока не получат разрешения. У входа осталась дежурить патрульная машина с сержантом Соломоном.

Адвокат последовал за Берковичем — он хотел обсудить проблему с инспектором Хутиэли.

— Не заглянете ли ко мне на минутку? — спросил Беркович Арбеля, открыв дверь своего кабинета. Когда адвокат с шумом уселся на стул, заскрипевший под его тяжестью, старший сержант сказал:

— Ни Алекс, ни Наоми, ни тем более Ринат не заинтересованы в смерти Абрама. Но кроме них на вилле никого не было. Вы давно знакомы с этим семейством. Я, конечно, понимаю, что задаю вопрос, на который вы, как адвокат, не очень-то захотите ответить, но все же… Каково финансовое положение детей Абрама Гиндеса? Насколько Алекс и Наоми зависели от отцовских денег?

— Они пользовались счетами отца, и им было достаточно. Алекс и Наоми были заинтересованы в том, чтобы отец прожил как можно дольше, это же очевидно. Если бы все это произошло, скажем, две недели назад, тогда у вас были бы основания для сомнений, но не сейчас!

— А что случилось две недели назад? — насторожился Беркович.

— Абрам изменил завещание, — сообщил адвокат. — Предыдущее он написал одиннадцать лет назад, когда приобрел контрольный пакет акций «Дастин корпорейтед». Все переходило к Алексу, который должен был выплачивать сестре ежегодно полмиллиона шекелей из доходов концерна.

— Вы хотите сказать, что завещание, по которому дети в случае смерти Абрама не получают ничего, было написано две недели назад?

— Именно так. Вот я и говорю — если в прошлом месяце ваши подозрения против Алекса были бы вполне обоснованы, но сейчас это чепуха.

— Любопытно, — пробормотал Беркович.

Ему сейчас хотелось одного: чтобы адвокат поскорее ушел. Выпроводив Арбеля, Беркович спустился в лабораторию судебно-медицинской экспертизы.

— Отчет для тебя пишу, — сообщил эксперт Хан, увидев старшего сержанта. — Тридимидин, яд из группы растительных, очень широкого применения. В гомеопатических дозах используется для лечения болезней желудочно-кишечного тракта.

— Передозировка могла быть случайной? — с надеждой спросил Беркович.

— Исключено.

— Жаль, — вздохнул Беркович. — Понимаешь ли, не было у них ни малейшего мотива убивать старика! Наоборот — он был им нужен живым. Пусть больным и немощным — это даже лучше, — но живым!.. Послушай, — перебил Беркович сам себя, — а что если они хотели, чтобы старик не умер, а оказался, скажем, парализован…

— Исключено, — повторил эксперт. — Вот если бы он был при смерти, и его нужно было его спасти, тогда да, имело смысл.

— Не понял, — нахмурился Беркович. — Повтори.

— Тридимидин в данной высокой концентрации может быть использован как яд или как противоядие. Но противоядием он может быть только в том случае, если жертву перед этим долго и упорно травили другим ядом того же растительного типа. У него слишком длинное название, ты все равно не запомнишь.

— Но ты не проводил теста на этот яд с длинным названием, верно? — возбужденно спросил Беркович.

— Нет, — пожал плечами Хан. — Невозможно проводить все мыслимые и немыслимые тесты. Я исследовал содержимое рюмки и обнаружил яд, от которого Абрам Гиндес мог умереть. То же вещество я нашел в крови умершего. Вот если бы он остался жив и меня спросили бы, как это ему удалось несмотря на то, что его долго и медленно травили, тогда да, я бы понял, что должен искать…

— Пожалуйста, Рон! — воскликнул Беркович. — Сделай эти тесты! Очень важно.

Результата он дожидался в кабинете эксперта, нервно прохаживаясь из угла в угол. Прошло около трех часов, прежде чем Хан вернулся из лаборатории.

— Похоже, что ты прав, — задумчиво сказал он. — В организме есть следы обоих ядов. Тридимидин, что был в рюмке, естественно, в гораздо большей концентрации. Похоже, что Абрам принимал яд регулярно и спасти его могла лишь ударная доза тридимидина, которую ему и дали вчера вечером. Но… нет, передозировки в этом случае не было, скорее наоборот — дали слишком мало. Черт меня возьми, — воскликнул Хан, — если я вижу в этом смысл! Старика отравить хотели или спасти?

— Вот именно, что спасти, — хмуро сказал Беркович. — А перед этим хотели отравить.

Он задал эксперту еще несколько вопросов и получил исчерпывающие ответы. Оставив Хана в состоянии некоторого недоумения, Беркович поднялся к себе. К счастью, инспектор Хутиэли еще не ушел домой, хотя день уже клонился к вечеру, и Беркович сообщил о результатах экспертизы.

— Не знаю, кто приложил к этому руку, — сказал старший сержант. — Скорее все-таки Наоми, ведь она жила в доме с отцом и каждый вечер давала ему лекарство, в котором, видимо, и был яд. Не такой сильный, чтобы вызвать немедленную смерть, но достаточный, чтобы привести к летальному исходу в течение нескольких недель. Симптомы, по словам Рона, не могли вызвать подозрение у лечащего врача — в возрасте Абрама все выглядело бы естественно. Причина, по которой старика хотели отравить, понятна — все деньги оставались детям. Но он неожиданно изменил завещание, и все могло пойти прахом! Абрама нужно было спасти, и Наоми с Алексом — сами или после консультаций — нашли препарат, который мог нейтрализовать действие яда. Но и сам этот препарат — тридимидин — тоже смертельно опасен, если используется сам по себе…

— Они ведь не специалисты-фармакологи, — закончил рассказ Беркович. — Хотели спасти старика, но только приблизили конец.

— М-да, — протянул Хутиэли. — Когда будет готово полное экспертное заключение?

— Рон обещал управиться к ночи. Ему предстоит двойная работа — следы первого яда оказались практически нейтрализованы тридимидином…

— Надеюсь, ты не собираешься ждать в управлении, пока будет результат? — спросил инспектор. — Тебя Наташа уже несколько раз спрашивала.

— Поеду домой, — решил Беркович. — До утра Гиндесы не сбегут.

— Не сбегут, — сказал Хутиэли. — Сержант Соломон отвечает за них головой.

Смерть на ринге

Моше Левингер положил Леонида Зусмана в третьем раунде. Положил основательно: рефери досчитал до десяти, сказал «аут!», а Зусман не сделал даже попытки подняться. На ринг выбежал Ленин тренер Серж Безыменский, зрители уже приветствовали победителя, а Левингер смотрел на поверженного противника и думал вовсе не о том, что стал наконец чемпионом Гуш-Дана в полутяжелом весе. Что-то было в Лениной позе… «Господи! — подумал Левингер. — Неужели я ему что-то сломал?»

Безыменский опустился перед боксером на колено, перевернул Зусмана на спину и только после этого увидел расплывшееся на помосте алое пятно. Кровь толчками вытекала из раны в левой стороне груди.

Свист и выкрики болельщиков мгновенно смолкли. Зусмана перенесли с ринга в раздевалку, и несколько минут ушло у спортивного врача на то, чтобы попытаться остановить кровь. Когда в раздевалку вбежал сержант Соломон, Зусман уже был мертв. Возможно, его удалось бы спасти, не будь все — тренеры, рефери и спортивные медики — в состоянии шока.

— Отойдите все, — приказал судмедэксперт Рон Хан, приехавший с вызванной полицейской бригадой. Внимательно осмотрев тело, он сказал:

— Огнестрельное ранение в область левой части грудины. Скорее всего, пуля вошла в сердце.

Он поднял взгляд на присутствовавших и задал естественный вопрос:

— Кто стрелял, черт побери?

Старшего сержанта Берковича вызвали с совещания у майора Златкина. Начальство проводило разбор завершенного дела по обвинению Наоми Гиндес в убийстве ее отца Абрама. Когда Беркович появился в спортзале «Битон», зрители толпились перед входом. В раздевалке царило мрачное молчание. Беркович склонился над убитым и выслушал доклад эксперта.

— Оружие примерно калибра девять миллиметров, — сказал Хан. — Смерть последовала минут через пять после выстрела. Если бы не паника… Нужно было оставить его на ринге и вызвать скорую. Возможно, что-нибудь удалось бы сделать, хотя и маловероятно… И еще. Стреляли из верхних рядов. Пуля вошла под довольно крутым углом. Скорее всего, убийца стоял позади последнего ряда и, выстрелив, убежал через одну из дверей, которые ведут к билетным кассам.

— Кассиров опросили? — повернулся Беркович к подошедшему сержанту Соломону.

— Сейчас опрашивают, — сказал Соломон. — Пока никаких результатов.

— Кто-нибудь слышал выстрел?

— Никто не признается. Но тут был такой шум…

— Звук выстрела легко отличить от криков толпы.

— Конечно, — согласился Соломон, — но тут еще взрывали хлопушки, и петардами, похоже, кто-то баловался…

— В помещении? — удивился Беркович.

Соломон не ответил. Старший сержант выслушал сбивчивый рассказ Левингера. Картина складывалась достаточно очевидная, но для розыскных работ практически безнадежная. В третьем раунде оба боксера устали и вели ближний бой, кружась друг вокруг друга. Зусман провел серию ударов, от которой Левингер с трудом защитился, а в сдедующий момент уже Левингер нанес Зусману удар левой и отскочил в сторону, чтобы нейтрализовать ответную атаку. Но Зусман упал, как подкошенный — головой вперед.

— Значит, в момент выстрела Зусман был открыт? — спросил Беркович. — Я хочу сказать, что убийца мог выстрелить, не опасаясь, что ненароком заденет вас или судью?

— Он мог попасть в кого-то из зрителей! — воскликнул Левингер, только сейчас, похоже, осознавший, что могло произойти, если бы убийца промахнулся.

— Нет, — покачал головой Беркович, — в зрителей он попасть не мог, пуля вошла бы в покрытие ринга. Но все равно, стрелок он, конечно, отменный… Скажите, вы хорошо знали своего соперника? Были у него враги? Может, кто-нибудь ему угрожал?

— Мы знакомы семь лет, — медленно заговорил Левингер. — Познакомились вскоре после репатриации. Он приехал в девяносто первом, я — в девяносто третьем. Вместе тренировались, бывали друг у друга… Сколько боев провели, я уж и не помню. А враги… Нет, старший сержант, насколько я знаю, никто Леониду не угрожал. Он работал охранником, жил один, жена его бросила через несколько месяцев после приезда в Израиль.

— Где она живет сейчас?

— Уехала с сыном в Америку. Леня им звонил время от времени. Женщины у него потом были, но не постоянные подруги… Приятелей много, он… был… общительным. С женщинами расставался легко, они с ним — тоже. Никаких шекспировских страстей. Ума не приложу, кто бы хотел его смерти! Пойти на такой риск…

— На самом деле риск был далеко не так велик, как кажется, — заметил Беркович. — Крики, взрывы хлопушек и петард, все смотрят на ринг, момент самый критический…

— Никто не видел убегавшего человека?

— Ему и убегать не нужно было. Спрятал оружие, смешался с толпой… Скорее всего, он и сейчас там, снаружи — смотрит и слушает, как развиваются события.

— Ужасно! — воскликнул Левингер. — Нужно всех задержать, проверить, из какого оружия недавно стреляли…

— Три тысячи человек? И вы думаете, убийца будет дожидаться? Нет, господин Левингер, нужно выяснить, кто хотел убить Зусмана.

— Никто, — сказал Левингер. — Леня был…

Боксер замолчал, какая-то мысль пришла ему в голову и поразила своей очевидностью. Так, во всяком случае, показалось Берковичу — Левингер нахмурился и даже закусил губу.

— Вы что-то вспомнили? — мягко спросил старший сержант. — Пожалуйста, не нужно самому делать выводов. Скажите мне.

— Что? — Левингер очнулся. — Я подумал, что, если бы пуля попала Лене в руку… Он мог остаться жив.

«Нет, — подумал Беркович, — не это пришло тебе в голову. Тебе вдруг представилось, что на пути пули мог оказаться и ты».

— Если вы вспомните что-нибудь, — сказал он вслух, — звоните мне по любому из этих телефонов — на работу или домой, или по сотовому…

Левингер взял листок, протянутый старшим сержантом, и вышел, продолжая в задумчивости морщить лоб.

Беркович вызвал рефери, а затем тренеров обоих боксеров. Рассказы их практически не отличались друг от друга и никак не помогли понять, откуда был произведен выстрел. Беркович задал всем троим тот же вопрос: были ли у Зусмана враги, не угрожал ли ему кто-нибудь в последнее время?

— Нет, — решительно сказал тренер Серж Безыменский, естественно, знавший Зусмана лучше других. — Дела у него шли прекрасно, тренировки — тоже. Враги были только на ринге, да и враги ли? Соперники — конечно. А вне ринга — друзья, вот как Моше, к примеру.

— Не знаю, — пожал плечами рефери Ваксман, отвечая на попрос Берковича. — Я обоих знал, конечно, но так, шапочно. Встречались в зале…

— Враги? — переспросил Ноах Бирман, тренер Левингера. — Понятия не имею. Если бы вы спросили о Моше…

— А что Моше? — насторожился Беркович.

— По-моему, он ввязался в историю, — нехотя сказал Бирман. — У него дочь шестнадцати лет. Начала принимать наркотики. Моше выследил кого-то из тех, кто занимается торговлей, собирался заявить в полицию…

— Почему не заявил?

— Ну… Я не в курсе, — протянул Бирман, но встретив тяжелый взгляд старшего сержанта, поспешно продолжил: — Они ему угрожали, так мне кажется. Он в последнее время был сам не свой, сегодняшний бой провел не лучшим образом… Объективно Моше сильнее Леонида, но мог бы и проиграть, если бы не…

Бирман замолчал, но Беркович его уже не слушал. Он вспомнил странное выражение лица Левингера и понял, что собирался делать боксер. Отпустив тренера, Беркович бросился искать сержанта Соломона и нашел его среди возбужденных болельщиков. Сержант, похоже, имел уже гораздо больше информации, чем ему бы хотелось. Увидев Берковича, Соломон решительно выбрался из толпы и сказал огорченно:

— Толком никто ничего не знает, а фантазий… Один видел, как высокий мужчина убегал через южный выход, другой — как коротышка прятался в женском туалете, третий…

— Бог с ними, — прервал Соломона Беркович. — Нужно найти Левингера — возможно, он отправился домой, возможно, околачивается поблизости, но скорее всего, отправился по одному ему известному адресу. Узнай номер его сотового телефона и свяжись с ним. Если понадобится — перехвати. Но лучше всего — проследи…

Беркович коротко сообщил о своих подозрениях, и Соломон бросился к машине. Самым большим желанием старшего сержанта было поехать с ним, но он понимал, что толку от него будет немного, и потому, вернувшись в управление, стал дожидаться доклада Соломона.

Прошел час, сообщений не поступало, и Беркович сам связался с сержантом. Вместо Соломона ответил водитель патрульной машины.

— Мы в районе Шхунат а-Тиква, — сообщил он. — Соломон и Варди пошли за боксером, а я жду уже минут двадцать. Погодите, старший сержант! Они идут, я вижу, и боксер с ними.

— Борис, это ты? — послышался в трубке голос Соломона. — Ты был прав, мы сейчас приедем.

— Одни? — спросил Беркович.

— Не беспокойся, все нормально, я вызвал патрульную машину из местного отделения, там опытные ребята, они за домом проследят, никто никуда не денется.

Минут через пятнадцать Моше Левингер сидел перед Берковичем и мрачно смотрел в пол.

— О том, что вы попали в историю, мне известно, — сказал старший сержант. — Вы решили, что убить хотели вас, я правильно понял? Промахнулись и попали в Зусмана…

— Ничего он не промахнулся, — пробормотал Левингер. — Шай был одним из лучших стрелков в армии. Он бы попал мне в грудь, мне, а не Лене, понимаете! Я ведь устал, двигался медленно… Он и выстрелил. А я именно в этот момент… В общем, все повернулось на сто восемьдесят градусов, Леня открылся…

— Да-да, — нетерпеливо сказал Беркович. — Это я понял. Но зачем вы сразу не сказали? Почему решили сами свести счеты? А если бы он вас все-таки убил?

Левингер пожал плечами.

— Идите, — вздохнул Беркович. — Вас, конечно, вызовут свидетелем… Если бы сержант Соломон не проследил вас до самой квартиры, все могло кончиться совсем плохо.

— В той квартире живет Бени Бардани, — сказал старший сержант инспектору Хутиэли, докладывая полчаса спустя об аресте группы торговцев наркотиками. — Именно он стрелял в Левингера, а попал в Зусмана. Расправиться с боксером они решили, когда Левингер их выследил и пригрозил обратиться в полицию.

— Обычно эта братия не идет на убийство, причем на такое дерзкое, — заметил Хутиэли.

— Да, но случай оказался из ряда вон выходящий. В квартире обнаружили склад наркотиков. Рон говорит, что товара там миллионов на двадцать, так что человеческая жизнь по сравнению с такой суммой…

— В Лото на этой неделе разыгрывают больше, — сказал Хутиэли. — И без всякого риска для жизни.

— У каждого свой интерес, — вздохнул Беркович. — Одни играют в Лото, другие в бокс, третьи торгуют кокаином.

— А четвертые ловят третьих, смотрят, как дерутся вторые и удивляются, когда выигрывают первые, — завершил разговор инспектор.

Смерть дельтапланериста

С утра была хорошая погода — редкий случай, когда яркое весеннее солнце не обжигало кожу, а ласково поглаживало ее, дул слабый прохладный ветерок, и в воздухе стояла свежесть. Старший сержант Беркович предложил Наташе пройтись пешком до набережной, а там посидеть под тентом.

— В твоем положении, — сказал он, — тебе вредно находиться на солнце, даже если оно, казалось бы, не греет.

Телефонный звонок раздался, когда Беркович надевал босоножки. Трубку подняла Наташа.

— Алло, — сказала она. — Здравствуйте, инспектор, доброй субботы. Да, мы уже выходим. Как куда? Гулять, у Бори выходной… Но ведь… Хорошо, передаю ему трубку.

— Борис, — услышал Беркович голос инспектора Хутиэли, — я, конечно, понимаю, Наташин гнев, она буквально испепелила меня голосом, но… Видишь ли, на набережной убили человека. Машину за тобой я уже выслал.

— Слышу, — сказал Беркович. Действительно, за открытым окном уже раздавался заунывный вой сирены полицейского автомобиля. — На набережной, говорите вы? Послушайте, инспектор, что если я возьму жену с собой? Пока буду разбираться, она посидит под тентом…

— Ну смотри, — неопределенно отозвался Хутиэли. — Вид трупа для беременной женщины…

— Она не будет смотреть, — быстро сказал Беркович. — Она будет любоваться морским пейзажем.

Несколько минут спустя Наташа и Борис сидели на заднем сидении полицейской машины, мчавшейся по улицам Тель-Авива. Патрульный Моше Динкевич вводил старшего сержанта в курс дела.

— Отличная погода, — говорил он. — С утра на пляже собрались дельтапланеристы. Разгонялись на автомобиле, поднимались и парили — восходящие потоки сегодня очень сильные. К десяти стало припекать, и большинство любителей полетов отправилось купаться. В воздухе оставался только один планерист — Амнон Захави, биржевой брокер, тридцать два года. На берегу было много народа, все следили, как его дельтаплан медленно опускался к дальнему концу пляжа. Там никого не было в это время. Дельтаплан опустился, Захави неожиданно споткнулся, упал и остался лежать. Несколько человек бросились на помощь — расстояние было метров триста… Когда добежали, Захави был мертв. Вызвали скорую и полицию. У бедняги оказалось пулевое ранение в спину, с левой стороны. Пуля вошла в сердце, он умер практически мгновенно.

— И никто не видел, откуда стреляли? — спросил Беркович.

— Нет. Могли стрелять с набережной, со стороны пляжа или лодочной станции, но никто ничего толком не видел.

— Кошмар, — подала голос Наташа. — Средь бела дня в центре города стреляют в человека, и — никаких свидетелей…

— Почему никаких? — удивился Динкевич. — Свидетелей более чем достаточно. Обязательно найдем тех, что что-то видел.

Беркович неопределенно хмыкнул — свидетельствам подобного рода он не очень доверял, особенно в таком случае, как сейчас, когда расстояние до убитого исчислялось сотнями метров.

Когда приехали, он сначала устроил Наташу под большим тентом и лишь убедившись, что с женой все в порядке, отправился к месту трагедии. Участок был огорожен, собралась толпа, цветастое пятно дельтаплана выделялось на ярко-желтом песке, тело погибшего лежало лицом вниз, на рубашке расплылось алое пятно крови. Инспектор Хутиэли мрачно смотрел, как полицейский фотограф заканчивал съемку.

Беркович подошел к инспектору и, обменявшись рукопожатиями, спросил:

— Мне заняться связями убитогоили работать здесь?

— Связи без тебя отработают, — ответил Хутиэли. — Нужно разобраться, откуда стреляли. Вот смотри. Дельтаплан опустился — видишь, где ноги Захави начали пропахивать песок? Если Захави не крутился вокруг оси, то спина его была обращена к парапету набережной. Стреляли скорее всего оттуда, но свидетели утверждают, что ничего не видели и не слышали выстрела.

— Много ли свидетелей?

— Восемь человек — два старика, гревшихся на солнце, женщина с ребенком, она следила за тем, как Захави опускался, и пятеро прохожих, остановившихся, чтобы увидеть, как планерист будет складывать свой аппарат.

Подойдя к телу, Беркович внимательно его осмотрел и сказал, обращаясь к эксперту Хану:

— Если стреляли с набережной, то пуля должна была войти под небольшим углом сверху.

— Не обязательно, — возразил Хан. — Если Захави наклонился, чтобы удержаться на ногах, когда дельтаплан тащил его по песку, пуля могла войти даже снизу.

— А на самом деле?

— На самом деле пуля вошла горизонтально. Стрелять могли и с набережной, и из любой точки на пляже — между морем и улицей. Кстати, вот что меня удивило, если хочешь знать. Тело очень быстро коченеет. Сегодня довольно прохладно, но все же не настолько. Если бы не совершенная абсурдность такого предположения…

— Какого? — нетерпеливо переспросил Беркович.

— У меня создалось впечатление, что врут все. Или у всех что-то с часами. По моим оценкам, с момента смерти Захави должно было пройти на полчаса больше времени, чем это утверждают свидетели. Конечно, здесь может быть какое-то свойство организма, из-за которого тело остывает быстрее обычного, но определить это трудно, хотя я, конечно, попытаюсь…

— Попытайся, — рассеянно сказал Беркович. Свойства организма бедняги Захави вряд ли могли помочь в расследовании.

Восемь свидетелей, о которых упоминал инспектор, сидели на раскладных стульях под навесом и проявляли признаки нетерпения. Трехлетний малыш бегал по пляжу, разбрасывая песок, а его мать возмущенно требовала от полицейского отпустить их домой, потому что Йоси давно уже проголодался. С нее Беркович и начал.

— Знала бы, что меня будут задерживать, будто это я стреляла, ни за что бы в свидетели не записалась! — заявила женщина, назвавшасяся Даной Михаэль.

— Пожалуйста, успокойтесь, — мягко сказал Беркович. — Несколько вопросов, я все запишу, и вы поедете домой. Вы видели, как опускался Захави?

— Кто такой Захави? А, это которого убили? Да, видела. Он опустился во-он на том краю пляжа, и тут в него выстрелили, потому что…

— А до того, как он начал опускаться, вы за ним следили?

— За ним? Конкретно за ним — нет. Просто смотрела иногда, как они летают.

— Долго ли Захави оставался в воздухе один?

— Ну… Нет, не думаю. Минут десять-пятнадцать, может и меньше. Скучно, наверное, стало, когда другие опустились.

— Они опустились вместе или по одному?

— Да о чем вы меня спрашиваете? — рассердилась женщина. — Человека убили, а вас что интересует?

— Вы можете ответить на вопрос?

— Могу! По одному они опускались. Сначала их было шесть. Двое опустились, когда задул ветер, это примерно часов в девять. Четверо еще полетали, а потом облака совсем рассеялись, и еще двое решили опуститься.

— Значит, остались двое — Захави и… кто еще?

— Откуда я знаю? — удивилась Дана.

— Я имею в виду — какой это был дельтаплан. Форма, цвета…

— Форма немного закругленная, зеленая кайма, рисунок тигриной морды. Больше не помню.

— Спасибо, — поблагодарил Беркович. — Вполне достаточно.

Остальные свидетели, которым старший сержант задал всего по два-три вопроса, подтвердили показания Даны Михаэль. Записав полученные сведения, Беркович подошел к группе, где инспектор Хутиэли допрашивал двух спасателей, находившихся во время происшествия на вышке в центре пляжа.

— Пустой номер, — сказал инспектор. — Эти герои смотрели в сторону моря, дельтапланеристы их не интересовали. Вот пример отличного отношения к прямым служебным обязанностям.

— Ничего, инспектор, — сказал Беркович. — Думаю, мы и без них обойдемся. Я хотел бы поговорить с человеком, пилотировавшим дельтаплан с изображением тигриной морды.

— Эта компания ожидает на автостоянке, я просил, чтобы они не расходились. Наверняка кто-нибудь из них хорошо знал Захави и может рассказать о его связах.

— Думаю, кто-то из них может сказать куда больше, — пробормотал Беркович.

Пятеро мужчин действительно ожидали на автостоянке, проявляя признаки нетерпения. Дельтапланы были сложены и лежали в кузове грузовичка. Беркович взобрался наверх и показал на один из свертков.

— Это чей? — спросил он.

— Мой, — хмуро ответил высокий загорелый мужчина. — А что?

— У вас есть оружие?

— Оружие? — удивился дельтапланерист. — Дома есть. Я работаю на территориях, так что…

— Вы уверены, что пистолет ваш дома, а не лежит в свертке? — Беркович показал на дельтоплан.

— Дома, — отрезал мужчина, но уверенности в его голосе старший сержант не ощутил.

— Видите ли, — сказал Беркович, — экспертиза легко покажет, стреляли ли из вашего пистолета именно сегодня. Идентифицировать пулю тоже достаточно легко. А на ваших пальцах должны были остаться следы пороховой гари, и этот факт тоже легко устанавливается…

— О чем вы говорите, старший сержант! Я находился в воздухе, это все видели! Я и близко не подходил к той части пляжа, где опустился Амнон! Это могут подтвердить все, кто…

— Действительно, — вмешался один из дельтапланеристов, судя по его уверенным движениям, он был главным в компании, — Гай все время был с нами. Не лучше ли вам, старший сержант, заняться поисками убийцы, а не терять время…

— Я не теряю время, — сухо сказал Беркович и повернулся к подошедшему на его знак эксперту Хану. — Рон, определи, пожалуйста, есть ли у этого человека на ладонях следы пороховой гари. А я займусь дельтапланом.

— Эй! — воскликнул Гай. — Что вы себе позволяете?

Впрочем, возмущение его было недолгим. Пистолет «беретта» действительно оказался в глубине свертка. Отведя подозреваемого Гая Бузагло к инспектору Хутиэли, Беркович подошел к Наташе.

— Все, — сказал Беркович жене, — скоро поедем домой. Тебе не скучно?

— Скучно, — заявила Наташа. — Но если ты расскажешь, что произошло…

— Стрелял один из дельтапланеристов, когда остался в воздухе вдвоем с Захави. Мотива я пока не знаю, но убил Бузагло, нет сомнений. Он классный планерист, прекрасно знает все особенности местных воздушных потоков. Все получилось так, как он рассчитал: Захави потерял сознание, дельтаплан находился в мощном восходящем потоке и продолжал планировать, а Бузагло опустился и присоединился к остальным. Дельтаплан Захави планировал еще минут десять, постепенно опускаясь — конечно, вовсе не там, где его ждали другие планеристы. Захави был мертв, когда ноги его коснулись песка. Со стороны действительно могло показаться, что он сначала сделал несколько шагов, а потом упал… Так убийца создал себе алиби. Но оставить группу планеристов он не мог, чтобы не вызвать подозрений. Спрятал пистолет и стал ждать — думал, что о нем никто не подумает, ведь все свидетели утверждали, что в Захави стреляли, когда он уже опустился…

— Что-то стало холодно, — пожаловалась Наташа. — Пошли домой, Боря. Или ты должен остаться?

— Я провожу тебя и поеду в управление. Извини, но допрос Бузагло нужно обязательно провести именно сегодня…

— Ладно, не оправдывайся, я неплохо провела время под тентом, — вздохнула Наташа.

— Борис, — крикнул издали инспектор, — ты с нами или приедешь позже?

— Буду через час! — отозвался Беркович.

Чисто женское убийство

Утром у Наташи начались схватки, и Беркович вызвал амбуланс. В больнице Наташу осмотрели, Беркович ходил по коридору и молил Бога, чтобы все быстрее закончилось.

— Вы хотите присутствовать? — спросила его молоденькая девушка в зеленом халате, и он не сразу понял, что ее интересует.

— Да, — сказал он и услышал переливчатую трель телефонного звонка. «Нужно было отключить аппарат», — подумал старший сержант, но все-таки ответил на вызов, разглядев на экранчике номер телефона инспектора Хутиэли.

— Борис, ты сегодня во второй смене? — спросил инспектор, не поздоровавшись. — Тебе придется выйти сейчас, потому что…

— Простите, инспектор, — твердо сказал Беркович. — Я в больнице, Наташа рожает, и меня зовут присутствовать.

— Вот он что, — протянул Хутиэли. — Поздравляю, Борис, надеюсь, что все будет хорошо, и мальчик родится, как мои дети — не успеешь в себя прийти.

— Спасибо, инспектор, — с чувством отозвался Беркович и добавил, чтобы Хутиэли не подумал, что старшего сержанта вовсе не интересуют служебные дела: — А что случилось?

— Женщину убили, — сказал инспектор, помедлив. — И труп сожгли. Впрочем, неважно. Обойдемся без тебя, не беспокойся.

«Я и не беспокоюсь», — хотел сказать Беркович, но вместо этого произнес совершенно другую фразу:

— Пожалуй, я заеду на полчаса, все равно ведь роды — процедура не такая быстрая, а с Наташей мы договорились, что я не стану смотреть, ей это почему-то неприятно.

Он лукавил, конечно, — ни о чем подобном они с Наташей не договаривались, но сейчас Берковичу казалось, что жена действительно не хотела, чтобы он мешал ее своим присутствием.

Улица, которую назвал инспектор, находилась на границе старого Яффо в сотне метров от моря. На обочине дороги, спускавшейся к пляжу, стоял сгоревший автомобиль, изуродованное пламенем тело водителя лежало рядом на носилках. Эксперт Рон Хан, увидев Берковича, поспешил навстречу.

— Автомобиль принадлежит Хане Хазан, — сказал, подойдя, инспектор Хутиэли. — Убитая женщина сидела на правом сидении. Ее убили — несколько ударов ножом. И подожгли машину, облив салон бензином. Пламя увидели жители вон того дома, — продолжал инспектор, — и вызвали полицию и пожарных… Извини, что я тебя потревожил, но здесь действительно много работы. Нужно найти родственников. Выяснить, с кем Хана была вчера вечером. Но начать с опознания — машина принадлежит Хане Хазан, но ее ли это тело?

Беркович заставил себя подойти к носилкам и склониться над тем, что совсем недавно было молодой и, должно быть, красивой женщиной. Одежда сгорела полностью, лишь на правой ноге осталась наполовину рассыпавшаяся туфелька. На правой руке Беркович увидел два кольца — наверное, они были золотыми, но сейчас выглядели черными.

— С опознанием будут проблемы, — сказал эксперт Хан. — На родственников надеяться не стоит, хорошо, если в обморок не упадут. Разве что по кольцам да туфле…

— Возьми на себя круг ее знакомств, — сказал Берковичу Хутиэли, — а я займусь свидетелями происшествия.

Час спустя старший сержант уже имел кое-какую информацию о погибшей. Он бродил по квартире Ханы Хазан и пытался понять характер хозяйки. Из больницы пока сообщений не было, медсестра, с которой он разговаривал минуту назад, сказала, что первые роды всегда долгие, может пройти несколько часов… Что ж, есть чем заняться.

Хана Хазан, 24 года, не замужем, сотрудница рекламного агентства. Соседка из квартиры напротив сообщила: вечером к Хане пришла подруга, она часто приходила — Ора Бен-Закай. Женщины дружили и, по мнению соседки, даже обменивались любовниками. Доверять этой информации Беркович не собирался, но проверить было необходимо. Кто-то из любовников мог пойти на преступление — изменила, допустим, или сказала, что уходит, подобные убийства уже случались.

Впрочем, в данном случае дело, скорее всего, обстояло иначе. По словам соседки, Ора пришла к Хане поздно вечером, причем одна. Это соседка знала точно, потому что видела сама. Что здесь такого — если бы она не смотрела в глазок, то у полиции было бы меньше информации. Спать соседка легла поздно, в доме было тихо, и она слышала, как в квартире Ханы женщины о чем-то спорили, а потом хлопнула дверь, и послышались шаги на лестнице. Когда это было? Она не смотрела на часы, потому что лежала в темноте. Должно быть, часа два ночи. А может, больше. Нужно было встать и посмотреть, но кто ж знал, что так все обернется?

Что ж, хоть какая-то зацепка. Ора убила Хану из-за мужчины? Почему тогда убитая оказалась не на водительском сидении, а на месте пассажира?

В кармане зазвонил телефон.

— Борис, — это был голос инспектора, — ситуация осложняется. Убитая — не Хана Хазан.

— Вот как? — сказал Беркович, не очень и удивившись. — А кто? Ора Бен-Закай?

— Откуда ты знаешь? — спросил Хутиэли и, выслушав рассказ старшего сержанта, продолжил: — Да, похоже, что так и было. Женщины повздорили, и в машине Хана убила подругу. Поэтому тело находится не на водительском сидении.

— Почему вы решили, что это Ора? — спросил Беркович.

— Тут некий Зеэв Кабало, он хорошо знает обеих, похоже, что в свое время был то с одной, то с другой. Он утверждает, что кольца, что на пальцах… тела, носила Ора. И туфля тоже ее.

— Понятно, — пробормотал Беркович. — Это упрощает дело. Домой Хана вряд ли вернется, судя по тому, что она сожгла машину, чтобы сделать невозможным опознание тела. Хотела, чтобы полиция потеряла время… но для чего ей это?

— Разве непонятно? Чтобы сбежать, — сказал инспектор. — Я уже объявил розыск. В управлении сейчас размножают ее фотографии. Задействуем дорожную полицию.

— Женщины вышли из дома около двух ночи, — сообщил Беркович. — Если убийство произошло до шести часов, скрыться Хана могла только на другой машине или на такси.

— У Оры своей машины нет, это я проверил, — сказал Хутиэли. — Вряд ли Хану подбросил случайный водитель, время слишком позднее. Остается такси, и я уже отдал распоряжение Соломону провести проверку. Но ты ж понимаешь, сколько это отнимет времени.

— Да, — протянул Беркович. — Где она могла бы скрыться на время? У подруг? Знакомых? Бывших любовников?

— У любовников — вряд ли, но список ты заготовь и займись сам. Подругами займись тоже, в квартире должны быть записные книжки.

— Пока не нашел. Бумаг много, но записи хаотичны, больше числа, чем что-то осмысленное. Послушайте, инспектор, она ведь может попытаться уехать из страны — нужно сообщить в аэропорт.

— И в морские порты тоже, — согласился Хутиэли. — Об этом я уже подумал и информацию передал. В Бен-Гурионе ее задержат, конечно, но не такая она, полагаю, дура — тоже наверняка понимает, что там ее вычислить проще всего.

— Верно, — вздохнул Беркович и отключил связь.

Методически продолжая осмотр квартиры, он пытался представить себе, как могли развиваться события. Куда и зачем женщины отправились в два часа ночи? Понимала ли Ора, что может произойти, когда садилась в машину Ханы? И зачем, черт подери, Хане понадобилось поджигать собственную машину? Допустим, она хотела затруднить опознание — это логичное желание преступника. Ну так облила бы труп бензином и подожгла, а потом уехала — ведь на машине она могла бы быстрее покинуть место преступления! Ночью ее еще не искали, к утру она могла уехать очень далеко и бросить машину в пустынном месте… Так было бы куда логичнее.

Конечно, у женщин своя логика, и, когда Хану найдут, она может дать такое объяснение своему поступку, какое ему, Берковичу, и в голову не придет.

Или вот еще чисто женская логика: труп она сожгла, не пожалев машины, а кольца с пальцев не сняла — могла ведь догадаться, что золото не сгорит, а по кольцам опознать Ору можно даже если лицо окажется изуродованным. Хана находилась в состоянии стресса, но все-таки… Преступник-мужчина, скорее всего, обратил бы внимание на эти неувязки и принял меры.

Телефон зазвонил опять.

— Сержант Соломон нашел компанию, чьи водители работали в Яффо этой ночью, — сообщил инспектор. — Семнадцать человек, сейчас Соломон их обзванивает. Как видишь, все идет нормально. Если повезет, найдем водителя, который расскажет, куда отвозил женщину с набережной.

— Может, и расскажет, — вздохнул Беркович. — Я тут думаю о женской логике. Хана могла назвать любой нелепый адрес, отпустить машину, а потом взять другую, верно?

— Понимаю твой скепсис, — сказал Хутиэли. — Можешь предложить другую схему поиска?

— Нет, все правильно. Только кажется мне, что мы эту Хану не найдем. Слишком много времени прошло, а логика у нее довольно странная…

Старший сержант закончил осмотр квартиры, не нашел никаких зацепок. Типично женское жилище. С одной стороны — чистота и порядок, с другой — полный хаос в бумагах и всяких мелочах. Беркович постоял в дверях и решил поехать теперь домой к Оре Бен-Закай. Она тоже жила одна, и в ее квартире тоже, скорее всего, не удастся найти ничего, да и на что, собственно, он рассчитывал? На записку типа: «Дорогая Ора, приезжай, я хочу тебя убить»?

Чистота и порядок. Хаос в мелочах. Убийство — не мелочь. Почему Хана оставила на пальцах жертвы кольца, по которым Ору могли опознать? Женская логика? Забывчивость? Или…

Беркович набрал номер телефона инспектора Хутиэли и быстро заговорил, услышав голос начальника:

— Инспектор, дайте, пожалуйста, сообщение в аэропорт: пусть ищут не только Хану Хазан, но и Ору Бен-Закай. Может, еще не поздно.

— Зачем? — удивился Хутиэли. — Что тебе пришло в голову?

— Логика. Поведение Ханы показалось мне нелогичным, и я решил было, что это чисто женская манера… А если нет? Преступнице нужно было затруднить полиции опознание тела, и она, тем не менее, оставила кольца? А если она все-таки не дура, и кольца с сняла? Но не с трупа, конечно, а со своих пальцев, и надела их на пальцы убитой? И машину сожгла не свою?

— Ты хочешь сказать…

— Что убита Хана Хазан! Да, женщины повздорили и поехали выяснять отношения. И это Ора заколола Хану. Потом перетащила труп на правое сидение, сняла с палец Ханы ее кольца и надела свои. Туфли тоже поменяла. Может, вообще переодела в свое платье, сейчас уже не выяснить… Подожгла машину — чужую, не жалко…

— Понял, — сказал Хутиэли. — Безумная идея, но…

Беркович покинул квартиру Ханы Хазан и стоял на углу, дожидаясь полицейской машины. Два звонка раздались один за другим. Сначала позвонил инспектор.

— Ты прав, — сказал он. — Ора Бен-Закай вылетела час назад рейсом Эль-Аль во Франкфурт. Придется связываться с немцами. Еду в управление.

Второй звонок был из больницы.

— Господин Беркович? — спросил мелодичный голос. — Рада сообщить: у вас родился сын. Три двести. Поздравляю! Жена передает вам привет.

— Скажите Наташе, что я сейчас буду! — воскликнул старший сержант. — Я ее очень люблю!

Ариэль, сын Бориса

Беркович вышел из палаты в коридор и прислонился к стене, чтобы перевести дух. Он не предполагал, что способен так разволноваться. Наташа кормила грудью их сына, и Берковичу хотелось встать перед женой на колени, целовать ей пальцы и говорить — неважно что, просто говорить, потому что любое сказанное сейчас слово было бы словом любви.

Он заехал в больницу на несколько минут и обещал Наташе вернуться вечером, когда остальные посетители уже начнут расходиться. Спустившись на первый этаж, Беркович направился к выходу и едва не столкнулся с сержантом Соломоном.

— Борис? — удивился Соломон, увидев коллегу. — Тебя тоже вызвали по этому делу?

— По какому? — не понял Беркович. — Я приходил к жене. Видишь ли, у меня родился сын…

— Да, я слышал! — воскликнул Соломон, хлопнув себя по лбу. — Поздравляю! Как назвали мальчика?

— Еще не решили, — сказал Беркович. — Послушай, а ты-то что здесь делаешь?

— Нужно зайти в терапию, — объяснил Соломон. — Покончил с собой Рон Липкин, хозяин торговой сети «Интерглобаль».

— Вот как? — протянул Беркович. Один из супермаркетов «Интерглобаль» находился в квартале от его дома, и Наташа чаще всего ходила туда за продуктами.

Минуту спустя Беркович поднимался с Соломоном в лифте и слушал краткий рассказ о происшедшем. Липкину было пятьдесят четыре года, и до последнего времени он не жаловался на здоровье. Работал всю жизнь, всего добился сам, состояние его недавно перевалило за сто миллионов. Двое детей, внуки, с женой развелся. Липкин считал себя здоровым человеком, но неожиданно узнал о том, что смертельно болен. Рак крови, очень быстрая форма, излечение невозможно. Некоторые — сильные духом — кончают с собой, чтобы избежать страданий. Генерал Мота Гур, например.

Липкин ввел себе в вену смертельную дозу сильнейшего снотворного. Уснул и не проснулся. Арье, один из сыновей Липкина, не смог разбудить отца и вызвал скорую. Когда скорая прибыла, Липкин был еще жив, и его доставили в больницу, но сделать уже ничего было нельзя. Врачи, естественно, вызвали полицию, поскольку имел место суицид.

— Что сказано в записке? — спросил Беркович.

Лифт остановился, и полицейские вышли в административный сектор терапевтического отделения. Кабинет главного врача был в конце коридора.

— Читай сам, — сказал Соломон и вытащил из бокового кармана листок бумаги.

Четким почерком человека, находившегося в здравом уме и твердой памяти, было написано: «Не хочу ждать. Я не боюсь боли, но не желаю быть обузой. Человек жив, пока здоров. Простите».

— Когда он узнал, что болен? — спросил Беркович сержанта Соломона после того, как с формальностями было покончено, и полицейские спустились в холл.

— Недели две назад, — сказал Соломон. — Проходил проверку, и анализы показали…

— По поводу чего проверка? Люди не очень-то любят проверяться, если ничего не болит.

— Не знаю, — сказал Соломон. — Какая, собственно, разница?

— Никакой, — согласился Беркович. — Тело уже отправили в морг?

— Отправили, — кивнул Соломон. — Тебе что-то не нравится? По-моему, здесь нет вопросов.

— Только один: почему Липкин выбрал такой способ самоубийства? Так обычно поступают женщины. Мужчины предпочитают действовать иначе: веревка или пуля. Чаще пуля. Наверняка у Липкина был пистолет.

— Да, — сказал Соломон. — «Беретта», лежит в небольшом сейфе в его спальне, оружием давно не пользовались.

— Вот видишь. Куда проще было достать пистолет и… А он искал яд, вводил себе дозу… Откуда он знал, какая именно доза нужна? Тебе не кажется, что был еще кто-то, с кем Липкин мог консультироваться?

— Допустим, — сказал Соломон. — Ну и что?

— Ничего, — пожал плечами Беркович.

Они вернулись в управление, и Беркович сел за телефон. Эксперт Рон Хан, тезка покойного, на вопрос Берковича ответил, что через несколько минут приступит к вскрытию тела, но первичный осмотр лично у него подозрений не вызвал. Укол был сделан в вену, причем не очень-то профессионально. Мог ли Липкин сделать укол сам? Конечно, мог. Пальцевые следы? Какие могут быть следы на шприце? Все размазано. А на коробке с ампулами следов много, в том числе и следы пальцев покойного, лежащие поверх прочих, так что оснований для подозрений практически нет.

— Позвони, когда закончишь, — попросил Беркович и следующий звонок сделал в поликлинику больничной кассы «Меухедет», где Липкин проходил последнюю проверку. Достаточно быстро удалось узнать, что врач лишь дал направление, а анализы проводились в частной клинике. Получив номер телефона, Беркович связался с профессором Марком Воронелем.

— Как покончил с собой? — ахнул профессор. — Не может быть! Да, я сказал ему о диагнозе. Я не мог поступить иначе, пациент должен знать, к чему быть готовым… Это первый случай в моей практике…

Положив трубку, Беркович посмотрел на часы и, вызвав дежурную машину, отправился на виллу Липкина. Он и сам не знал, почему поступал именно так — в конце концов, что невероятного в том, что бедняга Липкин решил не стреляться, а мирно заснуть? Стоило ли говорить с сыновьями, и без того сломленными смертью отца?

На вилле оказалось неожиданно много народа — кроме Арье и Дана, сыновей Липкина, здесь были их жены, несколько человек из директората «Интерглобаль», Мирьям Хариф, адвокат покойного.

— Можно вас на пару слов? — спросил Беркович и, отведя адвоката в сторону, спросил: — Кому досталось наследство? Надеюсь, это не является тайной…

— Нет, — пожала плечами женщина. — Хотя я и не понимаю, почему это интересует полицию? Честно говоря, на месте Рона я бы, возможно, поступила так же. Вы знаете, какой это кошмар, когда болит все тело? У меня мать…

— Да, я понимаю, — перебил Беркович. — Так что относительно завещания?

— Состояние делится поровну между сыновьями, случай вполне стандартный. Нестандартным было прежнее завещание, и хорошо, что Рон успел его изменить.

— Прежнее? — переспросил Беркович. — А что прежнее?

— Какое это имеет значение? — недовольно сказала Мирьям Хариф. — Ну хорошо… Пять лет назад у Липкина была любовница, на которой он одно время хотел жениться. Ей он и отписал все, что имел. Порыв любви, понимаете ли. Я его отговаривала, но у него было обо всем свое мнение. А потом они поссорились. Я спросила, будет ли он менять завещание, раз уж так получилось, и господин Липкин ответил, что да, конечно, но это не к спеху, умирать он, слава Богу, не собирается. Я так понимаю, что он надеялся на примирение.

— Но завещание все-таки изменил?

— Да, когда узнал о болезни. Не мог же он допустить, чтобы после его смерти деньги остались женщине, с которой он так и не помирился.

— Понятно, — кивнул Беркович. Все действительно было очевидно, а поступки Липкина логичны и объяснимы. Кроме способа самоубийства. И пожалуй, еще один момент вызывал сомнения: даже самая быстротечная форма лейкоза длится не одну неделю, а боли начинаются по крайней мере через несколько месяцев. Это время Липкин мог прожить, не испытывая особых неудобств — кроме, конечно, сознания, что смерть вот-вот взмахнет своей косой…

Зазвонил телефон, и Беркович, извинившись перед адвокатом, поднес аппарат к уху. Говорил эксперт Хан:

— Борис? Причину смерти я подтверждаю — передозировка. Но вот с другим диагнозом у меня проблема — я имею в виду лейкоз. Да, кровь была не в порядке, но заболевание могло быть и доброкачественным. Точно не скажу, нужны дополнительные исследования, и я бы хотел иметь в своем распоряжении анализы, сделанные в клинике. Можешь это устроить?

— Конечно, — сказал Беркович.

Ушел он с виллы по-английски, не попрощавшись.

Профессор Воронель оказался мужчиной молодым и энергичным. Он сообщил, что клинику открыл недавно, дело еще в стадии становления, но уже завоевало авторитет.

— Почему Липкин обратился именно к вам? — спросил Беркович.

— Я давно знаком с его сыном Арье, он отцу и посоветовал.

— Я хотел бы получить распечатки анализов, которые вы делали для Липкина.

— Вы думаете, что сами в них разберетесь? О, простите, это не мое дело, верно? Пожалуйста, я сейчас распоряжусь.

Получив бумаги, Беркович поехал в лабораторию судебно-медицинской экспертизы, где застал Рона Хана за внимательным изучением каких-то документов.

— Принес? — спросил Хан вместо приветствия. — Ну-ка, покажи. Так… Понимаешь, Борис, как я и думал, анализы не такие уж однозначные. Лично я не стал бы пугать пациента, прежде чем проведу повторный анализ недели через две-три.

— И еще я не понимаю, — продолжал Хан, — почему Липкин сразу впал в депрессию, такую глубокую, что решил покончить с собой. На его месте я бы обратился еще к одному врачу, сделал бы другие анализы, речь, черт побери, шла о жизни и смерти!

— Об этом я тоже все время думаю, — согласился Беркович.

— И что надумал? — спросил Хан. — Я же вижу, у тебя есть соображения…

— Есть, — кивнул Беркович и рассказал о разговоре с адвокатом.

— Я понял! Ты решил, что сыновья не могли иным способом заставить отца изменить завещание? И Воронель специально начал пугать беднягу? И напугал настолько, что тот изменил-таки завещание. Но Воронель не рассчитал, и Липкин покончил с собой…

— Примерно так, — кивнул Беркович. — Хотя и не совсем. Я все думаю: почему Липкин вколол снотворное, а не застрелился? Почему не обратился к другому врачу? И еще. Адвокат Липкина утверждает, что ее клиент надеялся возобновить отношения с бывшей любовницей. Тебя это не наводит на мысль?

— На какую?

— Извини, Рон, мне нужно идти. Хочу разыскать таинственную любовницу и еще с сыновьями поговорить. В целом я догадываюсь, как было дело, но доказательств нет…

На поиски доказательств ушло трое суток, в течение которых Беркович почти не спал. Наташу выписали из больницы, он привез жену с сыном домой, и ребенок поднимал крик каждые два-три часа. Нужно было бы посидеть с Наташей, помочь ей, но пришлось съездить в Эйлат, где третий год жила Нора Шлимак, бывшая возлюбленная Рона Липкина, да и беседы с сыновьями покойного тоже нельзя было перепоручить никому. Инспектор Хутиэли, встретив Берковича в коридоре, поздравил его с рождением сына и сказал вскользь:

— Жалуются на тебя. Чего ты, собственно, добиваешься от детей Липкина? Выбор человека надо уважать.

— Да, — вздохнул Беркович, — если у него был выбор.

Через три дня он свел воедино все показания и доказательства и явился к инспектору.

— Одну ошибку они все-таки сделали, — сказал старший сержант. — Я имею в виду Арье и Дана, сыновей Липкина. Письмо от имени отца писал Даниэль. У них почерки вообще похожи, а он еще сильно старался. Братья не ожидали, что полиция займется экспертизой. Все выглядело так естественно: смертельная болезнь, желание избавиться от мучений… К каждому элементу цепи можно придраться, но доказательств никаких. Да, Арье знал Воронеля, ну и что? Да, Воронель сказал Липкину о болезни, не будучи уверен. Это нехорошо, но не наказуемо. Да, Липкин изменил завещание, это естественно при сложившихся обстоятельствах. Покончил с собой? Некоторые так и поступают. Ничего не докажешь. Но с письмом вышел прокол. Если Липкин покончил с собой, то сам и должен был писать письмо, верно? А если письмо писал Дан, то, значит, и самоубийства не было.

— Да, письмо — сильный аргумент, — вынужден был согласиться Хутиэли. — Ты хочешь сказать, что Липкина убили сыновья?

— К сожалению… Это объясняет, кстати, почему не был использован пистолет. Оружие лежало в сейфе, открыть его братья не могли. Завещание в пользу бывшей любовницы их не устраивало, менять его отец не желал, а деньги им были нужны срочно, это, между прочим, тоже аргумент против обоих. Тогда и был придуман план с лейкемией.

— Ты хочешь сказать, что Воронель фальсифицировал результаты анализов?

— Нет, он только выдал желаемое за действительное. У Липкина оказалась редкая болезнь крови, вполне доброкачественная, но при небрежном анализе можно было заподозрить и лейкемию.

— А если бы Липкин вообще оказался здоров?

— Милые детки придумали бы что-нибудь другое. Недомогание отца сильно облегчило им задачу. Разумеется, они не стали ждать, когда отец обратится к другому врачу, чтобы подтвердить или опровергнуть диагноз. Не таким он был человеком, чтобы поверить первому слову кого бы то ни было. Липкин записался на прием к профессору Либоцки, это лучший специалист по лейкозам, он бы наверняка успокоил беднягу. Но дети ждать не стали, успокоили отца снотворным, Даниэль написал предсмертное письмо… И все сошло бы, ведь даже Рон Хан не смог однозначно определить, что болезнь Липкина не была смертельной. А если, как они надеялись, экспертиза лишь подтвердила бы факт самоубийства, и эксперт не стал бы вникать в детали…

— Все равно, — хмуро сказал инспектор, — до суда дело может не дойти. Невозможно доказать, кто из братьев был убийцей. Даниэлю ты можешь предъявить только обвинение в подлоге. А обвинять в убийстве обоих…

— Да, — согласился Беркович. — Но сухими из воды они все-таки не выйдут.

Домой он вернулся усталый и не сказать, чтобы совсем довольный. Наташа сидела в салоне и держала на руках сына. Беркович подошел к жене и опустился перед ней на колени.

— Какая ты красивая, — сказал он. — Вы оба такие красивые…

— Давай назовем его Ариэлем, — сказала Наташа.

— В честь Шарона? — удивился Беркович.

— В честь Беляева. Помнишь роман о летающем человеке? Красивое имя. И еврейское.

— Давай, — согласился Беркович. — Ариэль Беркович, сын Бориса. Ничего, годится.

Банальная история

— Мерзкий тип, — сказала Наташа, посмотрев на фотографию в газете. — Все эти новоявленные гуру — мерзкие типы. И сексуальные маньяки, к тому же. Я уверена: этот Надав склонял бедную Юдит к интимным отношениям. Может, она из-за этого и наложила на себя руки.

— Тебе бы в нашем отделе работать, — усмехнулся Беркович. — Скорее всего, ты права, но что толку? Попробуй-ка доказать, что Надав довел свою пациентку до самоубийства. Письма девушка не оставила, свидетелей, которые могли бы утверждать в суде, что Надав к ней приставал, тоже нет. В общем, пустой номер.

В маленькой комнате, которую Берковичи приспособили под детскую, заплакал Арик, и Наташа прервала мужа:

— Извини, малыша нужно покормить. Доскажешь потом, хорошо?

— Там и досказывать нечего, — пожал плечами Беркович и следом за женой подошел к кроватке сына…

— Арик, — позвал он, протянув малышу палец.

— Боря, — сказала Наташа, — он тебя еще не видит и ничего не понимает…

О деле гуру Лирона Надава старший сержант думал, когда по дороге на работу то и дело застревал в обычных пробках. На самом деле Надав никогда не называл себе гуру, да и ученики использовали по отношению к нему нормальное ивритское слово «меламед» — «учитель». Учил Надав трансцендентальной медитации и технике самоусовершенствования. Ученики его обожали и готовы были ради него пойти в огонь и воду. Беркович побеседовал с каждым из шести — четырьмя женщинами и двумя мужчинами. Это были люди среднего возраста с многочисленными житейскими проблемами. Надав учил жить так, будто проблем не существовало вовсе.

О бедной Юдит Менакер все говорили, что она была одной из лучших учениц. Семьи у нее не было, и недели три назад она переселилась к учителю — Надав предоставил ей комнату напротив своей спальни, и теперь они много часов могли посвящать совместной медитации и совершенствованию духа.

Закончилось это совершенствование печально. Трое суток назад Юдит вышла за покупками и не вернулась. К вечеру, не дождавшись Юдит, Надав обратился в полицию. Девушку нашли несколько часов спустя — она повесилась на бельевой веревке в кухне своей квартиры, где жила до того, как переехала к учителю. Дверь в квартиру оказалась не заперта, войти и выйти мог кто угодно, но следов пребывания чужого человека эксперт Хан не обнаружил. Ключ от квартиры нашли в сумочке Юдит. Самоубийство представлялось очевидным, вопрос был только в причине. Беркович считал, что не обошлось без влияния гуру. Надаву, конечно, не нужна была смерть ученицы, но разве мало было случаев, когда несчастные женщины, попадавшие в полную психологическую зависимость от своего наставника, сначала вступали с ним в интимные отношения, потом приходили в ужас, теряли смысл жизни и…

Патологоанатомическое исследование показало, что в день смерти Юдит не имела сексуальных контактов, но это обстоятельство ничего не доказывало. Беркович раздумывал над печальной судьбой Юдит Менакер и, подъезжая уже к зданию управления, поймал себя на том, что испытывает антипатию к Надаву и готов придраться к любой мелочи, только бы убедить всех — и себя в первую очередь — в том, что именно гуру довел девушку до самоубийства.

Поднявшись в кабинет, старший сержант еще раз перечитал протоколы допроса Лирона Надава и представил себе его сытую физиономию. По глазам было видно, что к Юдит гуру относился как к вещи, которую использовал. Девушка пришла к нему впервые полгода назад — у нее возникли проблемы с приятелем, и она хотела вернуть себе душевное равновесие.

«Вопрос. Почему вы согласились, чтобы Юдит переехала к вам? Она должна была работать, создавать семью…

Ответ. Духовное самосовершенствование не терпит суеты. Семья мешает. Работа мешает.

Вопрос. Однако человек должен зарабатывать деньги. Юдит Менакер бросила работу, когда переселилась к вам. Вы ее содержали?

Ответ. Нет, она лишь помогала по хозяйству. Ходила за покупками, например, когда я работал с другими учениками. У нее были сбережения, она говорила, что опять пойдет работать, когда сбережения закончатся. Она хотела как можно больше получить от меня. Она была идеальной ученицей».

Похоже, что так и было. В банке «Леуми» у Юдит действительно был счет, с которого она время от времени снимала не очень значительные суммы. Впрочем, и затраты у нее были небольшими. Квартира, на которой Юдит жила до переселения к гуру, принадлежала ей и осталась от матери, умершей несколько лет назад. Муниципальный налог был уплачен на год вперед, а счета за коммунальные услуги оказались минимальными.

Но с чего было Юдит менять размеренный распорядок жизни, бросать работу и переселяться к Надаву? Здесь явно видно было психологическое влияние гуру — ему удобно было иметь бесплатную работницу, да еще наверняка влюбленную не только в его методы, но и в него самого.

Беседа с другими учениками показала: все ученицы были влюблены в Надава по уши, а мужчины считали его чуть ли не явлением Бога на земле. Беркович пришел к выводу, а эксперт Хан с этим выводом согласился, что по команде Надава любая из его учениц могла если не наложить на себя руки, то во всяком случае совершить поступок, на который прежде не решилась бы ни под каким видом.

И то, что Юдит жила с Надавом, тоже представлялось Берковичу несомненным, хотя и недоказуемым фактом. Возможно, это тяготило девушку. Возможно, система обучения Надава дала сбой, и Юдит вместо обретения душевного равновесия впала в депрессию. Впрочем, последнее предположение было, скорее всего, нелепостью — ученики Надава, общавшиеся с Юдит в последние ее дни, утверждали, что она была жизнерадостна, спокойна и обожала учителя.

А он? Может быть, обожание Юдит стало для него обузой, и гуру нашел способ избавиться от ученицы — внушил ее идею суицида?

Возможно. Но не докажешь. Видимо, придется дело закрыть, хотя Берковичу очень хотелось разобраться в истинной причине самоубийства. Он еще раз перелистал довольно пухлый том, чтобы перед тем, как принять окончательное решение, заново сопоставить все детали. Ему казалось, что он упустил что-то важное, деталь, которая могла помочь в расследовании. Что-то сказанное кем-то из учеников? Нет, не похоже…

Хотя… Беркович поморщился и поднял телефонную трубку. Черт, он действительно упустил очень важный момент. Сделав несколько звонков, старший сержант посидел минуту в задумчивости, а потом спустился в лабораторию судебно-медицинской экспертизы, где застал эксперта Хана, рассматривавшего цветные фотографии чьего-то изуродованного тела.

— Под поезд попал, — объяснил Хан Берковичу, складывая снимки в папку. — Это ж надо умудриться — поезда на иерусалимском участке проходят сейчас всего дважды в день!

— Да-да, — нетерпеливо отозвался Беркович. — Я хотел поговорить о той девушке, Юдит Менакер…

— Ты еще не закрыл это дело? — удивился эксперт.

— Нет. Я хочу выяснить причину самоубийства.

— Здесь я тебе не помощник, — покачал головой эксперт.

— Да, конечно. Ты мне другое скажи… Могли ее повесить? Задушить веревкой, а потом… Следов насилия нет, но если она была в шоке и не сопротивлялась?

— Не исключаю, — согласился Хан. — Войти и выйти, как ты знаешь, мог кто угодно. А что, ты нашел свидетелей? Кто-то видел Надава в тот день и час?

— Нет, у Надава алиби — он ведь тот день провел с учениками.

— Которые могут засвидетельствовать все, что нужно учителю!

— Верно, но есть и другие свидетели. Нет, Надав не мог задушить Юдит, но я думал, что этот тип довел бедную девушку до самоубийства. Мне казалось, что иной причины не существовало.

— Сейчас ты в этом не уверен?

— У Юдит был парень по имени Эран, с которым она встречалась. Потом они расстались, и вскоре она пришла к Надаву. Парня этого я совсем упустил из виду. Между тем алиби на день смерти Юдит у него нет.

— Ну и что? — удивился Хан. — Почему у него должно быть алиби?

— А если это его работа? Назначил бывшей невесте свидание в ее же квартире, задушил, повесил и ушел незамеченным, прекрасно понимая, что в доведении до самоубийства будут обвинять Надава.

— Шито белыми нитками, — заявил эксперт.

— Согласен, — сказал Беркович. — Ты помнишь, где мы нашли ключ от квартиры Юдит?

— Конечно, в ее сумочке.

— Да, на самом дне, под кучей других вещей. Тебе это не показалось странным?

— Что тут странного? В женских сумочках всегда такой беспорядок…

— Если Юдит достала ключ, открыла дверь и бросила ключ обратно в сумку, он должен был лежать сверху.

— Ну, допустим… Ты хочешь сказать…

— Она нашла дверь открытой, вот что я хочу сказать, и потому не стала доставать ключа. Только у Эрана был запасной ключ от квартиры Юдит. Найдя дверь открытой, она поняла, что пришел Эран, вошла и…

— А зачем ему было убивать Юдит?

— Ревность. Он ее любил, а она его бросила. Он узнал, что она живет у Надава… Мы ведь думали, что это Эран оставил Юдит, потому-то она впала в депрессию и обратилась к психотерапевту. А на самом деле все было не так. Эрана бросила именно Юдит, он был обозлен, но невеста исчезла, он звонил, приходил к ней, не мог застать, мучился… А потом узнал, что она живет с гуру. Возможно, потребовал встречи у нее дома.

— Почему ты решил, что это она его бросила?

— Позвонил к нему и спросил. Он не ждал вопроса и сказал правду. Впрочем, вряд ли он вообще старался скрыть это обстоятельство. Зачем?

— Ты спросил у него? Теперь он поймет, что полиция вышла на его след…

— И что? Скроется? Это будет означать признание вины. Но я его озадачил, это верно. Он был спокоен, думая, что полиция связывает смерть Юдит с влиянием Надава. А теперь начнет волноваться, захочет создать себе алиби, избавиться от ключа… Все это будет истолковано против него.

— Ну-ну, — пробормотал эксперт, не убежденный доводами Берковича. Впрочем, старший сержант и сам был пока не уверен в собственном выводе. Новые аргументы он получил час спустя, когда позвонили один за другим два приятеля Эрана, предупрежденные Берковичем о том, что Эран может попросить их об услуге. «Да, — сообщили они, — Эран приходил и таки просил засвидетельствовать, что три дня назад провел в их компании все утро»…

— Арик мне улыбнулся, — сообщила Наташа, когда Беркович вечером вернулся домой.

— Двухнедельный младенец? — недоверчиво сказал Беркович. — Похоже, ты будешь классической еврейской мамой, считающей, что ее ребенок гений.

— Это твоя работа приучила тебя никому не верить? — обиделась Наташа.

— Почему же? — удивился Беркович. — Не далее как сегодня я поверил двум господам, не пожелавшим покрывать своего приятеля.

— А что сделал приятель?

— Помнишь, я тебе рассказывал утром о девушке, покончившей с собой? Так на самом деле ее задушил бывший жених, которого она бросила.

— Ах, — сказала Наташа, — какая банальная история. Я-то думала, там замешан гуру и тайные возможности организма.

— В банальных историях, — заметил Беркович, — разобраться всегда сложнее, чем в запутанных.

Игры взрослых людей

Ехать пришлось довольно далеко — в лес Бен-Шемен, но и случай оказался экстраординарным: человека, как сказал Берковичу по телефону патрульный Огельман, убили стрелой, выпущенной из лука.

Погода выдалась хорошая — не жарко, небольшой ветерок, легкие облачка то и дело закрывали солнце. Прекрасное время для пикников. Насколько понял Беркович из сообщения патрульного, народ и собрался на пикник, только пикник оказался каким-то странным. В чем заключалась странность, старшему сержанту еще предстояло выяснить.

С дороги он позвонил Наташе — раз уж обещал названивать жене каждые два-три часа, то приходилось держать слово.

— Арик спит, — сказала Наташа. — Я тоже сейчас прилягу, а то полночи не спала. Ты-то храпел вовсю…

— Поспи, — сказал Беркович. — Позвони, когда проснешься.

Машина свернула с шоссе, проехала километра два по лесной дороге и оказалась на большой поляне, где было много кустов и толпились десятка три человек странного вида. Это были молодые люди — старшему на вид не больше тридцати, — одетые в костюмы, больше подходившие для карнавала. Мужчины — в латах и расшитых камзолах, девушки — в широких платьях с большими воротниками.

Навстречу Берковичу и приехавшему с ним эксперту Рону Хану поспешил патрульный Цви Огельман.

— Это толкиенисты, — предупредил он вопрос Берковича, — любители творчества Толкиена. Хоббиты и все такое.

— Вот оно что, — протянул Беркович. О поклонниках английского профессора, автора сказочной эпопеи «Властелин колец», он, конечно, слышал. Толкиенисты в каком-нибудь из живописных мест и устраивали показательные игрища, всерьез изображая сюжеты, для которых сами и писали сценарии. Разумеется, латы у них были картонными, как и мечи, секиры и прочая рыцарская атрибутика. Беркович не очень понимал, почему взрослые люди, многие из которых имели семьи, играют, будто малые дети, но ведь о вкусах не спорят.

— Сюда, старший сержант, — сказал Огельман и повел Берковича в дальний угол поляны, где за большим кустом лежал навзничь человек, одетый в картонные латы. Из груди у него торчало древко стрелы, на раскрашенном картоне кровь была почти не видна. Неподалеку сидел на земле, опустив голову на руки, еще один участник этой странной игры.

— Умер практически мгновенно, — констатировал эксперт Хан, осмотрев тело.

— Его звали Андрей Корш, — принялся рассказывать патрульный, успевший до прибытия группы из управления снять необходимые для расследования показания. — Двадцать шесть лет. Стрелял парень, что сидит вон там — его имя Ефим Будкер. Они с Коршем ровесники и, как свидетели утверждают, друзья. В подобных игрищах не бывает кровопролития — все картонное или деревянное. Корш и Будкер изображали лучников вражеских армий. Луки — убедитесь сами — далеко не спортивные. Стрелы использовались с острыми наконечниками, что не запрещено, поскольку, во-первых, согласно правилам, стрелы не применяются в ближнем бою, а во-вторых, попасть в цель из такого лука даже с относительно близкого расстояния практически невозможно.

— Но Будкер попал, — заметил Беркович.

— Судя по всему, совершенно случайно. Все утверждают, что Будкер не стрелял из лука до начала этого представления, а когда тренировался за полчаса до боя, то стрелы летели куда угодно, только не в цель. К тому же, Будкер близорук.

— И все-таки он попал, — повторил старший сержант и направился к молодому человеку, который при виде полицейского тяжело поднялся на ноги. В глазах Будкера, под толстыми стеклами роговых очков, застыло выражение такого ужаса, что Беркович сказал сочувственно:

— Ну-ну… Успокойтесь и расскажите, что здесь произошло.

— Я, — со всхлипом вздохнул Будкер, — я уже расска…

— Я хотел бы услышать все от вас лично, а не в пересказе. И держите себя в руках, договорились?

Полчаса спустя, сопоставив сбивчивый рассказ Будкера с показаниями остальных участников игры, Беркович уже мог ясно представить себе, что произошло на поляне.

Согласно сценарию, Будкер и Корш были воинами враждующих армий — хоббитов и орков. Они должны были сражаться на мечах, но Корш предложил взять еще и луки. Никто не думал, что это опасно, поскольку стреляли издалека, а в ближнем бою должны были перейти на «холодное оружие». Корш потерял свой меч в стычке и, когда на него насел Будкер, бросился в кусты — хотел, вероятно, обогнуть поляну и взять новый меч у рефери, следившего за ходом сражения. Будкер понял, что не догонит приятеля и пустил стрелу, метя в куст, — согласно правилам, это означало, что противник добит. То, что он увидел, заставило Будкера бросить оружие и с воплем броситься на помощь: пущенная наугад стрела вонзилась в грудь Корша. Вопль Будкера слышали все, и был этот вопль так ужасен, что бой немедленно прекратился. Не прошло и минуты, как три десятка игроков собрались около безжизненного тела Корша. Будкер бился головой о ствол дерева.

— Послушайте, старший сержант, — сказал Берковичу полководец орков, представившийся программистом Володей Свищевым, — это ужасно, конечно, но Фима не виноват. Он и стрелять не умел — это я готов подтвердить где угодно. Нелепая случайность. Фиму сейчас самого спасать нужно, а то он руки на себя наложит…

— Нельзя было использовать стрелы с острым металлическим наконечником! — резко сказал Беркович.

— Это сейчас кажется очевидным, — вздохнул Свищев. — Но мы играем уже не первый десяток раз, никогда ничего не происходило, даже если стрела попадала в человека. Ну царапнет немного… А без наконечника стрела вообще не летит.

— Вы знали обоих — и Будкера, и Корша?

— Конечно. Андрюша репатриировался один пять лет назад, приехал по программе НААЛе и остался. Отслужил в армии, работал в престижной фирме, он… был отличным автомехаником. Мать и отец остались в России. А Фима здесь с родителями и сестрой, работает программистом. В армии не был, у него зрение очень слабое и плоскостопие. Получил низкий профиль… Так что сами судите, мог он прицельно выстрелить даже если бы хотел?

— Какие между ними были отношения?

— Нормальные… То есть, как-то пробегала между ними черная кошка, но потом они помирились и стали не разлей вода.

— Черная кошка? — переспросил Беркович. — Нельзя ли подробнее?

— Девушка, — коротко сказал Свищев. — Андрюша встречался с Машей Циклер, а потом Фима ее отбил. Маша не из нашей компании, но иногда приходила. Впрочем, когда возник скандал, она перестала к нам заглядывать.

— Значит, был скандал?

— Но послушайте, старший сержант! Это случилось несколько месяцев назад, во-первых. И они давно помирились. А во-вторых, кто у кого девчонку отбил? Фима у Андрея! Так кто кого мог ненавидеть, если на то пошло? Если бы Андрей стрелял в Фиму, я бы еще понял, Андрей ведь, кстати, и стрелок был отличный, он служил в «Голани», а Фима в трех шагах не попал бы…

— Да я все понимаю, — с досадой сказал Беркович, — и вовсе не обвиняю Будкера в умышленном убийстве.

— Это нелепая случайность! — твердо сказал Свищев. — Хватит одной трагедии. Если Фиму отдадут под суд, это будет несправедливо.

— Нам ли решать? — вздохнул Беркович и направился к эксперту, который закончил работу и разрешил парамедикам унести тело.

— Очень точное попадание, — сказал Хан старшему сержанту. — Прямо в сердце. Стрела вошла сверху под углом градусов сорок. Удар был не так уж силен, из этого лука иначе и не получится… Могу себя представить на месте этого Будкера. Помнишь, в прошлом году солдат случайно застрелил сослуживца? Не знал, что пуля в стволе. Его потом несколько месяцев в психушке лечили.

— Да, я слышал, — сказал Беркович. Он был согласен и со Свищевым, и с Ханом. Достаточно было посмотреть на Будкера, чтобы проникнуться к нему участием.

— Можно посмотреть на эту проклятую стрелу? — спросил Беркович.

— Конечно, — Хан протянул старшему сержанту пластиковый пакет, в котором лежала стрела с перьевым оперением. На тускло блестевшем наконечнике были видны приставшие к металлу крохотные темные комочки.

— Кровь? — спросил Беркович.

— Естественно, — кивнул эксперт. — И есть еще следы грязи. Вот эти едва заметные комочки, они чуть светлее, чем запекшаяся кровь.

— Следы грязи? — удивился Беркович. — Откуда?

— Стрелой пользовались, не так ли? И никогда, кстати, не попадали. Естественно, что наконечник в земле.

— Это свежая грязь?

— Да, — уверенно сказал Хан.

— Ты можешь определить, с какого именно места на поляне? Если вообще грязь с этой поляны…

— Могу, — нахмурился эксперт. — Возьму пробы и сравню. Но зачем это тебе?

— Так, — туманно сказал Беркович. — Сколько времени займет анализ?

— Пока я буду копаться здесь в земле, пока доеду до лаборатории… Скажем, три часа.

— Договорились. Займись этим, я к тебе загляну.

Толкиенисты между тем стянули с себя маскарадные принадлежности и стали обычными ребятами и девушками — в шортах, больших майках, рюкзаки за спиной, нормальные вроде люди, но их увлечение…

— Скажите своим, что они могут разъезжаться, — сказал старший сержант, подойдя к Свищеву.

— А Фима? — спросил Свищев.

— Будкер поедет со мной. Нужно уточнить детали.

— Я поеду тоже, — решительно заявил Свищев. — Необходимо, чтобы рядом был знакомый человек, иначе он совсем расклеится. Не исключаю, что он может что-нибудь с собой сделать.

— Нет, — сказал Беркович. — Мы уж сами как-нибудь…

По дороге в управление Будкер молчал, закрыв глаза, но похоже, начал приходить в себя. Беркович молчал тоже, оставил задержанного в кабинете под присмотром Огельмана и поспешил в лабораторию к Хану.

— Земля с того места, где лежало тело Корша? — спросил он.

— Так ты это заранее знал? — удивился эксперт. — Почему так решил?

— Потому, что Будкер не попал бы в цель и с десяти шагов — это раз. И потому, что тридцать человек видели, как он пустил стрелу в сторону Корша. Но никто не видел самого Корша — его скрывали кусты.

— Верно, — согласился Хан. — Однако стрела ведь все-таки попала в…

— Да нет, конечно! Стрела вонзилась в землю рядом с Коршем. Будкер завопил что есть силы и бросился к приятелю. Все обернулись и, когда прошло оцепенение — секунд через десять, полагаю, — побежали к месту происшествия. Но первым там был, конечно, Будкер. Озадаченный криком, Корш стоял, как статуя. Он так ничего и не понял, когда Будкер выдернул стрелу из земли и изо всей силы вонзил ему в грудь. В двадцати-то сантиметрах, да еще в очках, он прекрасно видел, куда метил. Удар, естественно, пришелся сверху — и ты решил, что стрела была на излете…

— Черт возьми, — только и смог проговорить Хан.

— Вот именно.

— Но мотив? Ты же слышал о той истории…

— Вот именно, — повторил Беркович. — Да, Будкер заполучил девушку. И воспылал к бывшему сопернику любовью? Черта с два, его ненависть только усилилась — у таких людей комплекс неполноценности ярко выражен, Будкер наверняка был уверен, что такая девушка, как Маша, бросит его и все равно вернется к Коршу. Или будет наставлять рога. Само существование Корша было Будкеру ненавистно.

— Он мог увезти девушку, поселиться в другом городе…

— Это ничего бы не изменило! Ему казалось, что уверенность в себе он получит только в одном случае — если Корша вообще не станет. А план он придумал замечательный. Все видели, что он стрелял, и все знали, что попасть специально он не мог. Все — три десятка свидетелей! — подтвердили бы на суде, что это была трагическая случайность. Его бы оправдали, или ты в этом сомневаешься?

— Оправдали бы, — кивнул эксперт.

— Если бы не комочки земли на наконечнике. У Будкера времени не было их стереть — ведь на его крик уже мчались люди…

— Я бы эти комочки, конечно, обнаружил, — сказал Хан, — но не уверен, что придал бы значение. Тебе-то почему пришло в голову?

— Будкер слишком хорошо играл роль, — усмехнулся Беркович. — И я подумал: сколько же раз он ее репетировал…

Кольцо с бриллиантом

— Почему ты раньше меня поднимаешься, когда Арик начинает плакать? — спросила Наташа. — Все-таки я мать и должна…

— Ты мать, — перебил жену Беркович, — и потому должна ночью выспаться. А я не только отец, но еще и полицейский, к ночным дежурствам привык, сплю чутко… Все в порядке, Наташа, отдыхай, я уже дал Арику соску с водой.

Наташа заснула, а Беркович еще долго лежал в темноте, прокручивая в памяти события прошедшего вечера. То, что произошло на вилле Авраама Лейзера, с одной стороны было достаточно тривиально, а с другой — выглядело полной нелепостью. Конечно, в жизни бывает всякое, и, вполне вероятно, что Беркович напрасно ломал в ночной темноте голову над проблемой, не стоившей выеденного яйца. Однако мыслям не прикажешь, а сон все равно не шел…

Телефонный звонок с виллы Лейзера, одного из владельцев компании «Аруцей мерказ», поступил в восемнадцать тридцать шесть. Взволнованный женский голос сообщил, что виллу ограбили, а хозяина убили. Звонила Дора, племянница Лейзера, пришедшая в гости к дяде и нашедшая его в гостиной без признаков жизни.

Старший сержант Беркович выехал на место происшествия вместе с судебно-медицинским экспертом Роном Ханом и оперативной группой сержанта Соломона. Судя по всему, владельца кабельной компании убили, когда он, приехав домой, обнаружил, что на виллу проникли грабители и уже успели перевернуть все вверх дном и в салоне, и в малом кабинете, где хозяин хранил свою коллекцию морских раковин. Возвращение Лейзера стало неожиданностью для грабителей, он получил удар в висок острым предметом и скончался на месте.

— Умер не больше полутора часов назад, — констатировал Хан, — и не меньше сорока-пятидесяти минут.

— Крови почти нет, — сказал Беркович.

— Посмотри, вот кровоподтек прямо над правым ухом. Крови действительно мало. Профессиональный удар — жертва даже вскрикнуть не успела.

— Как грабители проникли на виллу? — сам себя спросил Беркович. — Решетки целы. Впрочем, окон здесь много, сейчас проверю…

Решетки были не на всех окнах первого этажа, и одно из стекол оказалось сломано. Грабителей было двое — это удалось установить по следам ног на песке за окнами виллы. Пришли они со стороны шоссе — но не того, по которому мчались машины в сторону Тель-Авива и Хайфы, а от строившегося ответвления, на котором несколько недель не велось никаких работ. По обеим сторонам будущего шоссе стояло несколько вилл, таких же, как вилла Лейзера. Беркович отправил сержанта Соломона задать несколько вопросов соседям, а сам вместе с другими оперативниками осмотрел комнаты.

— Вы можете сказать, что украдено? — спросил Беркович у Доры.

Девушка, ходившая следом за полицейскими, покачала головой.

— По-моему, ничего… Может, мелочь какая-то… Главное богатство дяди — коллекция раковин, так она вот вся стоит, ее даже не тронули.

— Дядя жил один?

— Почему один? — удивилась Дора. — С Нурит. Это его новая подруга. Она сейчас в Германии, то ли в Берлине, то ли во Франкфурте.

— Отдыхает?

— Почему отдыхает? Работает. Да, вы же не знаете… Нурит — начальник отдела рекламы в дядиной компании. Она поехала в Германию, чтобы о чем-то договориться. О чем — не знаю, это меня не интересовало…

— Борис! — позвал эксперт Хан, продолжавший возиться с телом. — Подойди-ка сюда!

— Смотри, — показал Хан, когда Беркович вернулся в салон, — правая ладонь сжата в кулак. Я думал, что он хотел ударить того, кто на него напал… Попробуй-ка…

Беркович с трудом расцепил пальцы, он уже видел то, что хотел показать эксперт — на его ладонь упало кольцо с огромным бриллиантом.

— Ничего себе, — присвистнул Беркович. — Это ж тысяч на пятьдесят, наверное…

— Скорее на все сто, причем не шекелей, а долларов, — поправил Хан.

— Но почему он держал кольцо в кулаке?

— Вероятно, оно было у него на пальце, но, увидев грабителей, Лейзер снял кольцо и хотел спрятать…

— Вот как? — удивился Беркович. — А грабители оказались такими идиотами, что, убив хозяина, не потрудились осмотреть тело?

— Может, просто в голову не пришло…

— Я же говорю — идиоты. Коллекция раковин на месте, значит, не это их интересовало. Просто так грабители не полезут — была наводка, они знали, что искать, ты не согласен?

— В принципе, так обычно бывает, — уклончиво сказал Хан. — Думаешь, им нужно было кольцо?

— Это же самая ценная вещь, верно? Найти кольцо можно либо в коробочке, где оно хранится, либо на пальце хозяина. Они искали коробочку. Не нашли, а тут является хозяин. Его убивают и… уходят, даже не потрудившись посмотреть, нет ли кольца на пальце?

— Должно быть, кто-то спугнул, — сказал Хан. — Пришлось сматываться.

Беркович покачал головой и задумался. В салон вошел сержант Соломон и заявил, довольный результатом собственного расследования:

— Говорил с соседями справа и слева. Шума не слышал никто. Они дома с четырех часов. Машину Лейзера видели, когда он возвращался, это было в начале шестого.

— По времени сходится, — кивнул эксперт. — Именно в это время Лейзер и был убит.

— Непонятно, — сказал Беркович. — Машину Лейзера видели, а машину грабителей — нет? Они должны были уехать сразу после убийства! И шума соседи тоже не слышали? Тут ведь такой разгром…

— Да, странно, — согласился Хан. — Но объяснимо. Если грабители удалились в сторону главного шоссе, что, скорее всего и было на самом деле, то соседи справа их видеть не могли. А соседи слева в это время могли отвлечься.

— Не исключено, — кивнул Беркович. — Но из этого следует, что никто грабителей не спугнул. Они спокойно могли завершить поиск. И уж, во всяком случае, им легко было обнаружить кольцо в кулаке убитого.

Тело Лейзера увезли в морг, Дору сержант Соломон лично проводил до вызванного Берковичем такси.

— Отпечатков пальцев много, — сообщил Хан. — На разбросанных предметах два типа пальцевых следов. Скорее всего, оба принадлежат грабителям. В салоне много следов самого Лейзера — я сравнил с оттисками, сделанными с пальцев трупа. Что меня немного смущает… Вот здесь и здесь, на столе и телевизионной тумбочке пальцы Лейзера лежат поверх пальцев гостей.

— А что тут странного? — подал голос сержант Соломон. — Он вошел в салон, когда грабители возились, допустим, в кабинете. Увидел разгром, коснулся пальцами стола и тумбочки, а тут вышел кто-то из грабителей…

— Похоже… — протянул Беркович. Он был недоволен. Картина выглядела ясной, но нелогичной. Если грабителям нужно было именно кольцо, они должна были быть уверены, что Лейзер не носит его на пальце — иначе зачем им было в отсутствие хозяина лезть на виллу?

— Где был Лейзер сегодня днем? — спросил Беркович сам себя. — Он что, всегда надевает это кольцо? Обычно люди не носят такие драгоценности на работу.

Ответ на эти вопросы удалось получить достаточно быстро. Вернувшись в управление, Беркович позвонил сотрудникам фирмы Лейзера и установил, что хозяин с трех до половины пятого принимал у себя гостей из Франции — представителей одной из фирм кабельного телевидения, с которой «Аруцей мерказ» намеревалась заключить выгодный контракт. Стало понятно, по крайней мере, почему кольцо оказалось на пальце Лейзера, а не дома.

Но почему соседи не слышали шума и не видели чужой машины? И почему убийцы не обратили внимания на кольцо, зажатое в кулаке Лейзера?

Один из типов пальцевых следов, как показал поиск в компьютерной базе данных, принадлежал Шаю Кошману, домушнику-рецидивисту, полгода назад вышедшему из «Абу-Кабира» после трехлетней отсидки. Второй тип следов в картотеке зарегистрирован не был. Впрочем, достаточно было данных и о Кошмане. Место его нынешнего жительства было не известно, но найти Кошмана было, конечно, дело техники. И времени. Дав поручения сержанту Соломону, Беркович решил, что сегодня уже больше ничего сделать не удастся, и отправился домой. К утру могут поступить сведения о местонахождении Кошмана, и тогда станет ясно, что делать дальше…

Беркович лежал в темноте рядом с мирно спавшей Наташей и думал о том, что, скорее всего, упустил при осмотре какую-то деталь. Кошмана Беркович не знал, его посадили, когда старший сержант еще не работал в полиции, но вряд ли опытный рецидивист сделал бы такую глупость — не осмотрел тело. И черт возьми, почему Кошман пошел на убийство? Домушники не убивают, это иной тип преступления, иной характер…

Где же ошибка?

Мысль, пришедшая Берковичу в голову, сначала показалась ему нелепой, но полчаса спустя выглядела уже настолько логичной, что старший сержант не мог больше оставаться в постели. Он пошел на кухню, налил себе кофе и сидел до утра, прокручивая в мыслях варианты. В семь, когда Арик громким криком потребовал материнского молока, Беркович поцеловал жену и поехал — не в управление, как намеревался вначале, а на виллу Лейзера. Дверь была опечатана, и Берковичу пришлось потратить полчаса, чтобы дозвониться до прокурора и получить разрешение на дополнительные следственные действия.

В салоне он быстро нашел то, что искал. Удостоверившись в том, что мысль его оказалась верной, Беркович поехал на работу и из кабинета позвонил эксперту.

— Ну что? — спросил старший сержант, когда Хан поднял трубку. — Сердечный приступ?

— Как ты догадался? — поразился эксперт. — Я пока и сам не уверен, но действительно похоже…

— Я всю ночь думал над противоречием — почему Кошман убил и почему, если убил, не нашел кольца? И понял, в чем мы ошиблись. Мы решили, что грабеж и убийство произошли в одно и то же время. Между тем, догадаться можно было уже тогда, когда ты нашел пальцы Лейзера поверх пальцев Кошмана.

— Кошман знал о ценном кольце, — продолжал Беркович, — и знал, что обычно Лейзер его не носит, тем более — на работу. Знал он также и то, что соседей днем нет дома. Чего он не знал, это того, что неожиданно приехали фирмачи из Франции и Кошман надел кольцо, чтобы покрасоваться. Кошман с компаньоном полезли на виллу, думаю, вскоре после полудня. Перерыли все, что могли, кольца не нашли и вынуждены были удалиться — могу себе представить, как Кошман злился. Он был так раздосадован, что даже не взял коллекцию раковин — впрочем, как товар эта коллекция вряд ли имеет большую ценность… А Лейзер вернулся домой в пять часов, увидел разгром и решил, как и мы, между прочим, что грабители еще на вилле. Что он делает в первую очередь? Обходит салон, оставляя следы пальцев на столе и тумбочке, снимает с пальца кольцо, это инстинктивный жест — он боится, что сейчас грабители войдут и… И все. Лейзер так напуган, что у него начинается сердечный приступ, он падает и ударяется виском об угол стола…

— Надо было осмотреть стол, — пробурчал эксперт. — Мы искали пальцевые следы, а нужно было искать след от удара головой…

— Я нашел этот след, — сказал Беркович. — Маленькая застывшая капелька крови.

— Ты избавил Кошмана от обвинения в убийстве, — хмыкнул Хан.

— И за это, — закончил разговор Беркович, — он будет мне благодарен, сидя в тюрьме «Абу-Кабир»…

Идеальное убийство

Беркович рано вернулся домой, и следом за ним в квартиру вошел немолодой мужчина, абсолютно лысый и чем-то похожий на известного американского киноактера.

— Познакомься, Наташа, — сказал Беркович, — это Ник Перумов, он из ФБР, приехал в Израиль, чтобы поработать с архивами по одному делу.

— Очень приятно, — улыбнулась Наташа, протягивая руку.

Разговор велся по-русски, из чего следовало, что фэбээровец принадлежал к одному из поколений русской эмиграции.

— Садитесь, Ник, — предложил Беркович, — будем пить чай. Или кофе?

— Кофе. С коньяком, если можно. Хочу вас поздравить, Наташа, Борис сказал, что у вас недавно родился сын.

— Спасибо. А вы женаты, Ник? И есть дети?

— Да, — кивнул Перумов. — И даже слишком много. Два мальчика от первой жены, три — от второй, а от третьей пока один, но Этель ждет прибавления, так что сыновей у меня скоро будет целая рота.

— Замечательно! — воскликнула Наташа.

Полчаса спустя, когда было уже выпито не только по чашке кофе, но и по бокалу хевронского вина, гость расслабился и сказал:

— Должен вас еще раз поздравить, Наташа. Ваш муж — отличный расследователь, он только что закончил дело, о котором по-русски можно сказать: «типичный висяк».

— Ник прочитал несколько российских детективов и поднабрался терминологии, — рассмеялся Беркович. — Какой висяк, Ник? Дела вообще не существовало!

— Верно, — кивнул Перумов. — И это обстоятельство еще больше возвышает вашего мужа в моих глазах.

— Какой текст! — воскликнул Беркович.

— Я что-то не так сказал? — округлил глаза Перумов.

— Все верно, — улыбнулась Наташа. — Я тоже своим мужем довольна. А что за дело, о котором вы говорите? Секрет?

— Нет, — сказал Перумов. — Правда, в газетах о нем писать не будут. Газеты не любят писать, если нет «пиф-паф».

— Расскажите, — потребовала Наташа.

…Перумова познакомил с Берковичем инспектор Хутиэли. Вот, мол, тоже русский, работает в ФБР, здесь по делам, хочешь поболтать, Борис? Беркович был непрочь пообщаться с американским коллегой. Они отправились в уютное кафе неподалеку от здания управления и не заметили, как проговорили часа три. Было это с месяц назад, когда в семье Берковичей еще не случилось прибавления.

Американский гость не занимался оперативной работой. По образованию он был химиком и в одной из лабораторий ФБР занимался исследованием высокотоксичных веществ с неопознаваемым действием.

— По сути, речь идет об возможности совершить идеальное убийство, — объяснял он Берковичу. — Достаточно миллиграмма препарата — а таких препаратов только мне известно около двухсот видов, — и жертва умрет, причем именно тогда, когда нужно: через час или два, или даже десять. Умрет от причины, совершенно естественной даже на взгляд опытного эксперта. Сердечный пристут. Инсульт. Внезапная остановка сердца…

— К счастью, — сказал Беркович, — нам в Израиле с такими убийствами встречаться не приходилось.

— Вы напрасно думаете, Борис, что идеальное убийство — редкость и в Израиле не случалось, — серьезно сказал Перумов. — Ведь что происходит? Некто внезапно умирает от естественной причины. Нет никаких оснований подозревать убийство. Никто не ведет расследования. Дела нет. Раскрывать нечего. В ваших картотеках данные отсутствуют. Какие же у вас основания говорить, что таких убийств нет вообще? У вас нет данных, вот и все!

— Пожалуй, — подумав, вынужден был согласиться Беркович.

— Я вам больше скажу, как коллеге, — продолжал Перумов. — Поскольку это входит в сферу моих профессиональных интересов, я некоторое время веду статистику смертей, произошедших от внезапной остановки сердца. Вам ведь тоже известны подобные случаи…

— Конечно, — кивнул Беркович. — Обычно это случается со спортсменами.

— Чепуха, — отрезал Перумов. — О спортсменах пишут в газетах, вот и все. На самом деле в этой группе спортсмены составляют меньшинство — число смертей на уровне статистического шума. Но вот что я скажу: за последние десять лет увеличилась в семь с половиной раз частота смертей от внезапной остановки сердца среди представителей так называемого среднего класса и элиты. Семь с половиной! Никакими случайными совпадениями это не объяснить!

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что уже немало преступников расправилось со своими жертвами именно таким гуманным способом, а мы — ФБР и полиция — не можем в подавляющем большинстве случаев не только обвинение предъявить, но даже квалифицировать смерть как криминальный случай! Очень редко удается что-то доказать. Скажем, когда совершенно очевидно, что данная смерть чрезвычайно выгодна одному конкретному человеку. Мы раскрыли четыре таких убийства — удалось проследить за подозреваемым, доказать, что он не только имел доступ к препарату, но и получил его, причем в дни, предшествовашие смерти жертвы…

— И удалось доказать обвинение в суде? — поинтересовался Беркович.

— Только в одном случае. В двух других адвокаты своих подзащитных спасли. Уверяю вас, Борис, это сейчас самый опасный вид преступлений, и со временем, когда препарат станет достаточно доступен, наша работа превратится в ад!

— Вы думаете, что в Израиле тоже были такие убийства?

— Понятия не имею! По Израилю статистики у меня нет.

Разговор с Перумовым запомнился Берковичу, и на следующий день он попытался навести справки. Пришлось послать запросы в министерство внутренних дел и в министерство здравоохранения, несколько раз звонить и объяснять, что эти сведения нужны полиции не для разглашения, а для чрезвычайно важного дела. Прошло две недели, пока нужные данные не оказались в комьютере Берковича. Сведения его озадачили. За последние шесть месяцев одиннадцать человек умерли без всяких видимых причин. Просто остановилось сердце. В каждом случае было произведено вскрытие, и каждый раз эксперты утверждали, что в организме нет ни малейших следов яда или иных токсичных веществ. Существует уже прижившийся медицинский термин: «внезапная смерть». И ничего не докажешь.

— Кстати, — сказал Перумов, ознакомившись с данными Берковича, — статистический уровень случайности подобных смертей в вашей выборке — пять человек. Одиннадцать — больше чем вдвое превышает так называемую норму. Вы будете утверждать, что это случайность?

— И что же тут можно доказать? — удрученно сказал Беркович. Пять из одиннадцати — люди достаточно бедные, работяги, никому не нужна их смерть и, по большому счету, жизнь их тоже никого не интересует. Еще один — бомж. Остаются пятеро. Возраст — от тридцати двух до сорока пяти. Три женщины и двое мужчин. В четырех случаях — три женщины и мужчина — в смерти этих людей был интерес ближайших родственников. Не сказал бы, что жгучий интерес, но все же они выигрывали — один больше, другой меньше. В пятом случае — Стенли Робинсон, сорок один год, репатриант из Штатов — в смерти никто не заинтересован. Ни одна живая душа! Так вот, именно эта смерть кажется мне самой подозрительной.

— Почему? — нахмурился Перумов.

— Подумайте: если человек достаточно богат и известен, у него не может не быть врагов или родственников, которые выиграли бы от его смерти.

— Да, это вполне естественно, — согласился Перумов. — Потому-то такие дела практически не раскрываются: всегда есть потенциально заинтересованные, но чаще всего никто из них ни сном ни духом…

— Вот-вот! А в смерти Робинсона не был заинтересован никто — родственники получали слишком мало, женщины у него не было, так что ревность исключается, иных врагов я тоже не обнаружил. То есть, не обнаружил при беглом изучении связей Робинсона. А изучать эти связи углубленно у полиции не было и нет никаких оснований.

— Хм… — протянул Перумов. — Вполне возможно, что это действительно случайная смерть.

— Может быть. Но она — самая подозрительная из одиннадцати. Слишком все гладко.

— Кто-нибудь из знакомых Робинсона связан с химией?

— Это я сейчас и выясняю.

Беркович действительно тратил на выяснение обстоятельств жизни Стенли Робинсона не меньше трех часов в день, старался заниматься этим не в ущерб работе. Ситуация осложнялась тем, что уголовное дело завести было невозможно, и потому действовать предстояло вдвойне деликатно. Беркович посетил фирму, менеджером которой был Робинсон, поговорил с родственниками, нашел несколько старых друзей. Все в один голос утверждали, что лучше человека, чем Стенли, найти было невозможно. Душа компании, добрый, не корыстолюбивый. Разве что… На этом «разве что» собеседники умолкали, и вытянуть из них дополнительную информацию Беркович не мог.

Шли дни за днями, Перумов успел слетать в Штаты и вернулся в Израиль, чтобы завершить дела. Именно в тот день Беркович, как оказалось, нашел то, что искал.

— Я был уверен: не может быть так, чтобы у человека совсем не было пороков и скрытых врагов, — сказал Беркович Перумову, когда они сидели в знакомом кафе напротив управления. — Так вот, Робинсон был гомосексуалистом. Сейчас многие своих склонностей не скрывают, но Робинсон был воспитан в религиозной семье, для него это было катастрофой. Очень мало человек знали о его сексуальной ориентации. Женщин у него не было по понятной теперь причине. А был у него друг. Или, если хотите, подруга… Страстная любовь, о которой только они и знали. Подруга… тьфу, друг… в общем, этот тип, его зовут Моше Крайзман, работает в крупной фармацевтической фирме, занимается самыми последними разработками. Я-то в этом ничего не понимаю, пришлось привлечь знакомого эксперта, Рона Хана, вы его знаете. Именно Рон и выяснил, что Крайзман получил из Штатов, якобы для экспериментов, препарат с названием… нет, не помню, очень длинное название, мне его Рон записал на бумажке, вот, поглядите.

— Черт побери! — воскликнул Перумов, бросив взгляд на листок. — Блестящая работа, Борис! Но… не доказательство.

— Да? Крайзман выписал этот препарат для опытов через сутки после того, как Робинсон объявил ему, что больше его не любит и встречаться не собирается. Но одна встреча — как бы разводная — все-таки состоялась. Это произошло через сутки после того, как Крайзман получил заказанный препарат. А смерть Робинсона последовала еще через сутки после этой встречи.

— После этого — не значит вследствие этого, — пробормотал Перумов. — Но вы правы, слишком много совпадений. Я бы рискнул обратиться к начальству за ордером.

— Крайзман уже задержан, — сообщил Беркович, — пусть теперь адвокаты его вытаскивают. Если получится…

…Наташа не проронила ни слова, пока Беркович не закончил рассказ. Потом молча собрала грязную посуду, налила в чайник свежую воду и только после этого сказала:

— Господи, в каком мире мы живем? Любого из нас можно убить так, что никто никогда не догадается?

— Вы, Наташа, можете не беспокоиться, — галантно сказал Перумов. — У вас наверняка вообще нет врагов!

— Это как раз и подозрительно, — сказала Наташа, посмотрела на мужа и рассмеялась.

Любитель фантастики

— Борис, ты любишь художественную литературу? — спросил инспектор Хутиэли, когда старший сержант Беркович явился на работу с получасовым опозданием (Арик полночи кричал, заснуть удалось только под утро) и готовился получить от начальства заслуженный нагоняй. Вопрос застал Берковича врасплох.

— Э-э… — протянул он, собираясь с мыслями. — Конечно. Правда, читаю по-русски, извините, инспектор. На иврите не продвинулся дальше газет…

— Так это хорошо! — воскликнул Хутиэли и добавил, глядя на удивленное лицо Берковича: — Я имею в виду — в данных обстоятельствах.

— Что-то произошло? — спросил старший сержант.

— Вчера поздно вечером был найден мертвым в своей квартире некто Шломо Борохов. Убит ударом по голове. Орудие преступления — гантель, ее нашли рядом с телом. Убийство обнаружил сосед Борохова — возвращался из кино и увидел приоткрытую дверь.

— Кто ездил на происшествие? — спросил Беркович.

— Соломон с оперативной группой и Хан от судмедэкспертизы.

— Значит, все расследовано на высшем уровне, — сказал Беркович. — Они вышли на убийцу?

— Какой ты быстрый, — буркнул инспектор. — Улик практически нет — кроме гантели. Пальцевые следы стерты даже на дверной ручке. Никаких тебе недопитых чашек — посуда аккуратно вымыта и стоит в сушильном шкафу… Хозяин наверняка знал убийцу — и не боялся. Итак, следов нет. А мотив… Речь, по-видимому, идет о японской миниатюре. Как это называется? Да, нецкэ. Сделана из нефрита. Изображает сидящего на корточках человека, а если повернуть, получается стоящий на двух лапах медведь. Там еще вделаны сапфир и два бриллианта. Для японского искусства нецкэ это не свойственно, но, тем не мене, статуэтка действительно японская, более того, сделали ее в прошлом веке…

— Вижу, вы хорошо изучили искусство нецкэ, — улыбнулся Беркович.

— Позвонил в Хайфский «Тикотин» — это музей японского искусства, если ты не знаешь…

— Знаю, — кивнул Беркович, — бывал там пару раз.

— Так вот, нецкэ Борохова оценивается в сто двадцать тысяч долларов. В квартире статуэтки нет.

— Борохов богатый человек?

— Нет. Репатриировался два года назад, в Москве продал квартиру и почти всю японскую коллекцию, доставшуюся от отца. Когда приехал в Израиль, у него хватило денег, чтобы купить квартиру в Тель-Авиве и оборудовать ее — решетки, сигнализация…

— На это ушло наверняка больше денег, чем стоит нецкэ, — заметил Беркович.

— Да, если говорить о рыночной цене. По сути же нецкэ бесценна, потому что другой такой, как мне сказали, нет… Борохова дважды пытались грабить, оба раза грабители не нашли того, что искали. Борохов никому свое сокровище не показывал — только фотографии.

— Значит, — задумчиво произнес Беркович, — все произошло так. К Борохову пришел гость, который, видимо, имел отношение к искусству Японии. И хозяин настолько ему доверял, что достал из тайника фигурку…

— Вот именно, — нетерпеливо сказал Хутиэли. — Проблема в том, что никто из соседей не видел, кто вчера приходил к Борохову. Друзей у него нет. Живет один. Единственное хобби — книги. Полная квартира книг — все по-русски. А по-русски, кроме тебя, никто не понимает. Может, у Борохова в гостях был книголюб?

— Давайте начистоту, инспектор, — решительно сказал Беркович. — Вы наверняка выяснили, что из тель-авивских русскоязычных книголюбов был знаком с Бороховым.

— Естественно. Никто. С членами клуба книголюбов он знакомства не водил. И в гости не звал. Люди, конечно, недовольны — многих я будил в час ночи, чтобы спросить… Но картина именно такова.

— Значит, вы всю ночь провели на ногах, инспектор?

— По мне не видно?

— А по мне? — улыбнулся Беркович. — Я тоже полночи не спал, но по другой причине.

— Арик бунтует? — сочувственно спросил Хутиэли. — Мой старший, Эдан, первые три месяца вообще не спал — во всяком случае, мне так казалось…

— Где жил этот Борохов? — вздохнул Беркович.

…В квартире было две комнаты — салон и спальня. Порядок, типичный для холостяцкого жилья. Две стены заняты книжными полками. Беркович подошел и провел руками по корешкам. «А ведь Борохов действительно знал толк в книгах», — подумал старший сержант. И пристрастие его было очевидно — он покупал только фантастику. Стругацкие, Ефремов, Снегов… Вот бы все это перечитать. Новая русская фантастика: Лазарчук, Рыбаков… Дальше стояла зарубежная фантастика — старая и современная. Замечательная коллекция. Кому она теперь достанется?

— Поехали на улицу Шенкин, — сказал Беркович сержанту Соломону, выйдя из квартиры. — Там есть большой русский книжный магазин…

Магазин оказался не таким уж большим, если говорить о площади помещения. Молодая женщина по имени Марина, сидевшая у кассы, с готовностью отвечала на вопросы — ей было любопытно, и, к тому же, она в первый раз имела дело с полицейским, вежливо говорившим по-русски.

Беркович показал фотографию Борохова, и Марине не понадобилось много времени на раздумья.

— Конечно, знаю, — сказала она. — Приходит довольно часто, покупает фантастику. Особенно любит Лукьянова.

— Лукьянова? — поднял брови Беркович. — Простите, я не большой знаток…

— О, Лукьянов — это восходящая звезда русской фантастики, — оживилась Марина. — Такие у него крутые вещи… Я сама не люблю, но муж обожает. Кстати, Лукьянов сейчас в Израиле — в гости приехал. В «Переплете» у него прошли две встречи с читателями, сегодня третья.

— «Переплет»? Это магазин на Алленби?

— Правильно. Хотите, я позвоню Свете, она точно скажет, когда начало?

— Не нужно, — покачал головой Беркович. — Я сам с ней поговорю.

Но Марина, естественно, предупредила продавщицу из «Переплета» о визите странного полицейского, и когда Беркович переступил порог магазина, на него обрушилась лавина слов и восклицаний, которую он с трудом укротил. Минут через пятнадцать он знал, что Борохов был завсегдатаем, покупал много и часто. Знаком ли с другими любителями фантастики? Нет, никакого интереса не проявлял. Но вчера вечером приходил на встречу с Лукьяновым. Это была уже вторая встреча — первая состоялась два дня назад, на ней Борохов не присутствовал.

Круг подозреваемых можно было сузить — скорее всего (даже наверняка!), Борохов именно на вчерашней встрече либо разговорился с кем-то из любителей, либо встретил старого знакомого, которого знал еще по Москве — там ведь он тоже покупал фантастику и мог быть знаком с такими же, как он, любителями. Второй вариант более перспективен — не стал бы Борохов звать к себе мало знакомого человека, да еще и показывать нецкэ.

— Сколько человек было вчера на встрече? — спросил Беркович.

— Пятнадцать, — сказала Света. — Я считала, мне ведь все равно нечего было делать. Включая этого вашего Борохова, конечно. А что, с ним что-то случилось?

Беркович проигнорировал вопрос и задал свой:

— Кого из них вы знаете?

— Многих, это все постоянные покупатели. Кстати, если вы придете к шести, то наверняка застанете… Сегодня третья встреча — первые две всех так увлекли, что Лукьянова попросили прийти еще, и он согласился.

— Вот как? — оживился Беркович. — В шесть? Непременно буду!

Это действительно была большая удача — увидеть в сборе всех, кто был вчера. И если кто-то из любителей не придет… Это, конечно, даже не аргумент, но все же зацепка.

В шесть Беркович вошел в магазин — он сменил форму на цивильную одежду и ничем не отличался от прочих любителей, молодых и веселых, ожидавших российского кумира.

— Все из вчерашних в сборе? — тихо поинтересовался Беркович, пересчитав присутствоваших — их было восемнадцать, даже больше, чем ему бы хотелось.

— Ну… Борохова нет. Зато новых несколько, я их не знаю.

Беркович присел в сторонке, разглядывая аудиторию. Кто из них пошел вчера с Бороховым домой? О чем они говорили?

Время шло, писатель не появлялся, и в магазине нарастал шум.

— Может, вы позвоните ему и узнаете, в чем дело? — наклонился Беркович к Светлане.

Она смутилась:

— Но у меня нет его координат…

— Вот как? — удивился Беркович. — Как же вы с ним связывались — ну, к примеру, относительно сегодняшнего вечера?

— Он сам приходил… Гулял по Тель-Авиву и заходил в магазин. О вечере вчера договаривались.

— Послушайте, — напряженно сказал Беркович. — А вы вообще уверены, что этот человек — Лукьянов?

Глаза Светланы расширились.

— Он паспорт показал!

— По вашей просьбе?

— Ну да. Он появился неделю назад, сказал, что его фамилия Лукьянов, он фантаст, автор вот этих книг, и этих тоже, в Израиле в гостях… Я попросила… Я ведь тоже не из доверчивых. У него был российский паспорт на имя Лукьянова Игоря Леонидовича.

— Да вы что? — встрял в разговор один из любителей, прислушивавшийся к словам Светланы. — Вы что, в натуре, Лукьянова не видели? Да вон в книге фотка!

Беркович взял в руки пухлый том, на обложке которого красовалась фотография автора — маленькая, паспортного формата, но довольно четкая: круглое лицо, лысоват, темные усы…

— Похож, — сказала Светлана. — И книги подписывал…

— А что вы на это скажете? — Беркович показал продавщице страницу с выходными данными книги. Тираж, формат, номер заказа, фамилии автора и редактора…

— Лукьянов Игорь… Сергеевич, — прочитала Светлана. — Но… как же это?

Около них уже собрались все, кто присутствовал в магазине. Берковичу с трудом удалось восстановить тишину, и он быстро выяснил, что никто из любителей творчества Лукьянова никогда прежде не видел кумира в лицо. А фотография действительно похожа. И творчество свое он, ясное дело, знал, хотя кое-чего и не помнил, но это естественно, разве нет?

— Кто-нибудь видел, куда пошел вчера Лукьянов после встречи? — спросил Беркович.

— Он с этим пошел… с высоким таким, сутулым, он еще немого из себя корчит, — сказал молодой парень, пришедший с девушкой.

— С Бороховым, — ответила Светлана на немой вопрос Берковича.

— Как же вы не спросили у него телефона? — с досадой сказал старший сержант.

Проблема упростилась — но ненамного. Где искать Лукьянова Игоря Леонидовича? Может, он действительно приехал в гости из России и в комьютерах МВД не значится?

Распрощавшись с любителями фантастики, Беркович направился в управление. Было поздно делать детальный запрос, а ждать утра не хотелось, и старший сержант решил испытать удачу: связался с полицейским участком в аэропорту Бен-Гуриона. Дежурил Ави Шайн, которого Беркович знал по курсам повышения квалификации.

— Попробую, — сказал Шайн, выслушав вопрос коллеги. — Перезвоню через десять минут.

Он перезвонил через полчаса и сказал торжествующе:

— Нашел я его для тебя! Лукьянов Игорь Леонидович, гражданин Израиля, вылетел в Москву рейсом Эль-Аль сегодня утром, в семь двадцать.

— Ч-черт! — не удержался Беркович.

— Придется теперь связываться с российским уголовным розыском, — с досадой говорил старший сержант инспектору Хутиэли на следующее утро после второй уже подряд бессонной ночи. — В комьютере аэропорта есть его адрес — в Тель-Авиве, конечно, а не в Москве. Я там побывал. У него есть сожительница, но она не в курсе. Или ловко врет. Она подтверждает: позавчера Лукьянов вернулся поздно, где был — не сказал, собрал вещи и уехал. Предупредил, что будет какое-то время отсутствать. Но похоже, удрал насовсем…

— Она знала, что он писатель… ну, то есть, прикидывался писателем?

— Утверждает, что не знала. Я думаю, события развивались таким образом. Лукьянов услышал, что у Борохова есть ценный предмет искусства — об этом многие говорили. Какое-то время он, должно быть, следил за Бороховым, выяснял его знакомства, привычки… Возможно, что грабеж так и не удался бы, но помогла случайность. Совпадение имени и фамилии с именем и фамилией Бороховского кумира. Внешность он себе, кстати, чуть подправил — сбрил волосы на лбу, чтобы изобразить лысину, отрастил усы… Паспорт у него российский сохранился, сейчас многие так делают. А потом Лукьянов пришел в магазин и представился… Мог Борохов не клюнуть на приманку? Никого бы он к себе домой не позвал, но самого Лукьянова! Позвал, а в ходе разговора тот что-то загнул о культуре нецкэ. И Борохов не удержался — достал и показал. Тут Лукьянов его и…

— Предположения… — буркнул Хутиэли.

— Естественно. Но я уверен, что все так и было.

— Уверенность к делу не пришьешь, Борис… Ты прав: без российских коллег не обойтись.

— Только, Бога ради, не посылайте меня в командировку! — взмолился Беркович. — Сейчас это просто невозможно!

— Да-да, — сказал Хутиэли. — Ты у нас молодой отец… Хорошо. Дело официально ведет Соломон — если будет нужно, пошлю его.

— Он же ни слова по-русски…

— Почему? «Хорошо», «спасибо» — вполне достаточно. Отправляйся домой, Борис, ты ведь сейчас упадешь и заснешь на полу.

— Хорошо, — сказал Беркович. — Спасибо.

Старое кожаное кресло

— Вот, — сказала Рита Каралис, хозяйка квартиры, грузная стареющая женщина, подведя Берковича к огромному, под стать остальной мебели, кожаному креслу. — Вот дырка, а вот штука, которую я из нее выковыряла.

И вызвавшая полицию госпожа Каралис протянула старшему сержанту чуть сплющенную от удара пулю.

— Напрасно вы ее оттуда вытащили, — заметил Беркович.

— Да-да, — сказала Рита, — Но откуда я знала? Встаю утром и хочу посмотреть телевизор. И вижу в любимом кресле, оно еще от мужа осталось, мы эту мебель двадцать лет назад покупали, кучу денег она стоила, есть такой магазин в…

— И видите в любимом кресле… — вернул Беркович хозяйку к теме поветствования.

— Да! Вижу дыру! И вы ее тоже теперь видите! Я прямо остолбенела. Вчера никакой дыры не было, это абсолютно точно. Ночью никто в дом пробраться не мог — вы же сами видели, все было закрыто, я только вам и открыла… Что бы сделал на моем месте каждый? Естественно, я сунула палец в дырку и поняла, что там что-то есть. Твердое. И вы еще осуждаете меня за то, что я не поленилась и выковыряла этот злосчастный предмет! — резкий голос Риты Каралис перешел на визг.

Беркович опустил пулю в пластиковый пакетик и спросил:

— У вас есть оружие, госпожа Каралис?

— Нет, — холодно ответила хозяйка. — Вы думаете, что я рехнулась и стреляла сама?

— Ни в коем случае! — воскликнул Беркович. — Но я обязан задать этот вопрос, поскольку существует формальная процедура…

В дверь позвонили, и стоявший у входа в кухню сержант Огельман вопросительно посмотрел на Берковича.

— Это, наверное, Рафаэль, мой сын, — сказала Рита. — Я позвонила ему сразу после того, как вызвала полицию.

— Открой, — кивнул Беркович Огельману, и секунду спустя в салон ворвался молодой человек лет двадцати пяти, такой же грузный и со всколоченными волосами, как его мать.

— Вот полюбуйся! — как недавно Берковича, Рита провела сына к злополучному креслу и ткнула пальцем в отверстие.

— Вернемся к нашим баранам, — сказал старший сержант, стараясь предотвратить новый всплеск эмоций. — Когда вы, госпожа Каралис, видели это кресло целым в последний раз?

— Я же сказала — вечером! У меня были гости: Рафаэль с Римоной и маленьким Ициком, соседка Ида с мужем, Ариэлла — это моя приятельница, она вдова, как и я. Я сама в этом кресле сидела — неужели вы думаете, что, если бы…

— Нет, конечно, — успокоил хозяйку Беркович. — А когда разошлись?

— Досмотрели концерт Дуду Топаза — это было в половине двенадцатого… Ариэлла, правда, ушла в десять — она терпеть не может Дуду и вообще рано ложится… Кресло было целым! Рафа, ты же не мог не видеть…

— Ну… — нерешительно сказал Рафаэль, — я бы не стал утверждать… Кажется, действительно… Но я как-то не обращал на кресло внимания… Знаете, старший сержант, если видишь один и тот же предмет на одном месте день ото дня, то перестаешь его вообще замечать…

— Да, — согласился Беркович. — После ухода гостей вы заперли дверь на ключ?

— И на ключ, и на щеколду. Попробуйте войти и выйти!

— А у вас есть пистолет? — повернулся Беркович к Рафаэлю.

— Нет! — возмутился тот. — Я простой служащий, зачем мне оружие, я его боюсь! И вообще… Какому идиоту понадобилось портить кресло? Если он хотел убить того, кто в этом кресле сидел… Послушайте, старший сержант! Мама весь вечер провела в кресле, а кресло — вы сами видите — стоит напротив окна. Из того дома…

— Окно было открыто вчера вечером? — осведомился Беркович.

— Нет, — сказала Рита. — Работал кондиционер — как и сейчас. Я ненавижу жару.

Вот тогда-то Беркович и подумал, что есть ситуации, о сути которых или догадываешься сразу или не догадываешься вообще. Стрелять в кресло имело смысл, когда в нем сидела Рита. Но тогда наверняка она была бы убита — отверстие находилось как раз на уровне груди с левой стороны. Приятельницу по имени Ариэлла можно исключить — гости оставались после ее ухода, и если бы стреляла она, то отверстие наверняка увидели бы. Полная глупость — зачем немолодой женщине стрелять в старое кресло в чужой квартире? А ночью… Нет, ночью этого тоже никто сделать не мог. Остаются соседи или этот Рафаэль, у которого, по его словам, нет оружия. Наверняка нет, он же знает, что это легко проверить.

Мистика.

— Чего же вы хотите от полиции? — спросил Беркович.

— Как чего? — удивилась Рита. — В моей квартире стреляют! Меня хотят убить! Рафа же сказал вам — никто, кроме меня, в кресле не сидел!

— Ну, — рассудительно сказал Беркович, — убийства, к счастью, не произошло.

— Вы ждете, чтобы оно случилось, а потом будете искать, да? Я еще жить хочу! Я теперь в это кресло не сяду никогда в жизни!

— Успокойтесь, пожалуйста, — поморщился Беркович.

— Хорошее дело — успокойтесь! Наша полиция! Убийца заходит и выходит, стреляет в людей…

— Мама, — сказал Рафаэль, — действительно, успокойся. Старший сержант, я уверен, сделает все возможное. А дырку нужно заклеить, я принесу кусочек кожи такого же цвета…

— Никогда! В это проклятое кресло я больше не сяду. И видеть его не могу. Пожалуйста, Рафа, будешь уходить, вынеси эту гадость. В мусорный бак!

— В бак! — возмутился сын. — Отличное кресло, такие в магазине две тысячи стоят, не меньше! Из-за какой-то дырки…

— Какой-то! В меня стреляли!

— Да кто в тебя стрелял? — не выдержал Рафаэль. — Если бы в тебя стреляли, так убили бы! Старший сержант, объясните маме, что никто в нее стрелять не собирался, это просто чушь какая-то… И вообще кресло — вещественное доказательство, его нельзя выбрасывать. Верно, старший сержант?

— Да, — кивнул Беркович. — Оно может понадобиться.

— Ты немедленно вынесешь это кресло, — неожиданно спокойным голосом приказала Рита. — Можешь выбросить, можешь отвезти куда угодно — твое дело. Но здесь я его видеть не могу. Я спать не буду, пока эта гадость…

— Хорошо-хорошо, — сказал Рафаэль и вопросительно посмотрел на Берковича. — Действительно, старший сержант, я заберу кресло к себе, а вы, если понадобится для расследования, приезжайте, я дам адрес… Или лучше отвезти в полицию?

Беркович представил себе стоящее в его тесном кабинете нелепое кресло и покачал головой. К Дорману в хранилище? Там тоже нет столько свободного места.

— Забирайте, если ваша мать так настаивает, — пожал плечами старший сержант.

Беркович покинул квартиру Риты Каралис в полном смятении и зная, что разгадка странного выстрела наверняка была у него перед глазами, но осталась незамеченной. Он посетил соседей Риты — чету Гозманов — и узнал, что оружия у них никогда не было и быть не могло: откуда оружие у новых репатриантов, бывших служащих, а ныне пенсионеров? Относительно того, было ли в кресле отверстие, когда они уходили от госпожи Каралис, пенсионеры ничего сказать не могли — не обратили внимания.

Рафаэль, ругаясь на чем свет стоит, принялся спускать кресло по лестнице, и Беркович отрядил ему в помощь сержанта Огельмана. В конце концов мебель водрузили на крышу Рафаэлевской «субару», и сын укатил, оставив адрес. Он не был в восторге от неожиданного приобретения, но выбросить кресло не позволяла совесть — в конце концов, в кресле сидел еще отец, да и не по-хозяйски это: выбрасывать предмет, за который можно выручить хотя бы несколько сотен шекелей.

Беркович проследил взглядом за отъехавшей «субару».

— Черт побери! — воскликнул он. — Идиот…

— Кто? — не понял сержант Огельман.

— Поезжай в управление, — не отвечая на вопрос, сказал Беркович. — А я пройдусь немного… Если понадоблюсь, звони. А если понадобишься ты, что тоже вероятно, тогда позвоню я.

Он медленно пошел по теневой стороне улицы, рассчитывая в уме, сколько времени нужно Рафаэлю, чтобы привезти кресло, поднять его к себе домой… «Пожалуй, я приду как раз вовремя», — решил Беркович.

Вечером, вернувшись с дежурства, поцеловав Наташу и спавшего Арика, Беркович воскликнул:

— Я всегда говорил шефу, что есть такие дела, что или сразу догадываешься, в чем суть, или — никогда. Если бы я пришел на полчаса позже, то уже ничего бы не доказал!

— О чем ты? — не поняла Наташа.

— Послушай. Некий господин в молодости совершает неблаговидный, мягко говоря, поступок и в результате становится владельцем потрясающего бриллиантового колье. По тем временам — целое состояние, да и по нынешним тоже. А воспользоваться не может — станет ясно, что получил он драгоценность не так, как следовало бы честному человеку. Что делает господин? Прячет колье в кожаное кресло до лучших времен. Проходят годы, господин умирает, бумаги его забирает сын, ему любопытно, что записывал отец, он не ожидает ничего — разве что военные воспоминания… А находит упоминание о колье. Вдова между тем понятия не имеет о том, что в буквальном смысле сидит на богатстве. Сын же (эти современные дети!) не хочет делиться своим знанием с матерью. Как заполучить драгоценность, чтобы мать не догадалась? Не вспарывать же кресло в ее присутствии! А женщина из дома выходит редко — разве что в магазин. И расставаться с мебелью, оставшейся от мужа, тоже не собирается — если бы сын захотел забрать кресло себе, она бы ни за что не согласилась…

— И тогда, — продолжил Беркович, отпив из чашечки сваренный Наташей кофе, — сын задумал гениальный, как ему казалось, план. Выпросил у приятеля стреляную пистолетную пулю и однажды, будучи в гостях у матери, проделал в коже кресла дырку и сунул пулю туда. Потом повесил на кресло свою куртку, так что отверстие осталось незамеченным, пока все не разошлись. Уходя, он погасил в салоне свет, зная, что мать обычно сразу направляется в ванную, а потом идет спать. В общем, пулю женщина действительно обнаружила только на следующее утро. Перепугавшись, вызвала полицию и, естественно, позвонила сыну. Тот примчался и изобразил изумление. А женщина потребовала, чтобы он немедленно кресло выбросил — характер своей матери сын знал прекрасно: она не рассталась бы с мебелью, но — пуля… Сесть в кресло, где ее хотели убить… Сын не стал кресло выбрасывать, отвез к себе, вскрыл и нашел украшение. Хороша история?

— Ты-то откуда знаешь, что он нашел? — спросила Наташа.

— Явился к нему домой, когда он любовался колье, стоя у вскрытого кресла. Интуиция! Если бы я пришел к нему на другой день, то кресло было бы уже починено — никаких улик…

— Но ты же мог доказать, что пулю в отверстие просто вложили, а не стреляли, или я чего-то не понимаю?

— Мог, ну и что бы мне это дало? Кто стрелял? Зачем? Никакой логики. Позволил бы мне шеф заниматься этой чепухой, когда другой работы полно?

— У тебя замечательная интуиция, — вздохнула Наташа, — но иногда она тебя подводит.

— Никогда, — твердо сказал Беркович. — Сейчас интуиция подсказывает мне, что ты хочешь принять ванну, а я должен сменить Арику подгузник.

— Как ты догадался? — притворно удивилась Наташа и поцеловала мужа в щеку.

Секрет утопленника

— У маленьких детей всегда болит живот, — убежденно сказал старшему сержанту Берковичу эксперт Хан, аккуратно вытирая руки полотенцем. — Месяцев до трех-четырех, а потом проходит. Так что потерпи, потом будет поспокойнее, хотя и без гарантии. Мой второй, например, орал до трех лет — и не потому, что у него что-то болело, но просто характер такой. Сейчас тоже, кстати, хотя ему уже шестнадцать. Все ему вынь да положь, иначе такой скандал закатывает…

— Ну и что, — поинтересовался Беркович, — вынимаешь и кладешь?

— Нет, конечно, детей воспитывать нужно.

Разговор происходил в «предбаннике» прозекторской. Рон Хан только что закончил вскрытие тела найденного в море утопленника. По предварительным оценкам, тело пролежало в воде не меньше суток — его бы, возможно, и вовсе не нашли, потому что рубашка зацепилось за металлический стержень, торчавший из дна, и утопленник не мог всплыть. Обнаружил его водолаз, очищавший дно по заказу муниципалитета.

— Это действительно был несчастный случай? — переменил тему Беркович.

— Да, — кивнул Хан. — Смерть наступила уже после того, как легкие наполнились водой. Утопленник — ты сам видел — в плавках и легкой рубахе, такие обычно надевают на пляже. Там, где его нашли, купаться запрещено. В том, что он утонул, нет ничего удивительного.

— Удивительно, — сказал Беркович, — что такой человек, как Моше Брискин, отправился купаться на море, да еще в одиночку, да еще на дикий участок. У него на вилле прекрасный бассейн. К тому же, он не умел плавать.

— Какой же ты делаешь вывод? — с интересом спросил эксперт.

— Никакого, — с досадой сказал старший сержант. — Я только хочу сказать, что иногда люди совершают поступки, которых никто не может понять.

— Так не трать на это времени, — пожал плечами Хан. — Брискин утонул, когда полез купаться в неположенном месте. А почему он предпочел море бассейну… Это психология и, боюсь, ты ничего не выяснишь, поскольку спросить некого.

Беркович поднялся из лаборатории судмедэкспертизы в свой кабинет, где его ждали молодая женщина лет двадцати пяти и мужчина постарше — дочь и сын утонувшего бизнесмена Моше Брискина, владельца процветавшей фирмы. На опознании Дана Брискин упала в обморок, да и Игаль, ее брат, выглядел не краше покойника.

— Ваш отец утонул, — сообщил Беркович. — Кстати, машину его нашли в полукилометре от места… э-э… Судя по всему, его течением волокло к югу, в сторону Яффо, и он зацепился за… Ох, извините!

Беркович прервал свою речь, потому что на лице Даны проступила мертвенная бледность, и женщина, похоже, опять собралась грохнуться в обморок.

— Вы были последними, кто видел Моше Брискина в живых, — сказал старший сержант несколько минут спустя, когда Дана привела себя в порядок. — Это было вчера днем?

— Да, — кивнул Игаль. — Мы были у него в субботу, вместе обедали, потом разъехались — отец два года жил на вилле один после того, как умерла мама. Сегодня утром я звонил отцу домой и на мобильный телефон, но работал автоответчик, и я просил перезвонить.

— Я тоже звонила, — глухо сказала Дана.

— Не получив ответа, вы не стали беспокоиться? — удивился Беркович.

— Нет, — покачал головой Игаль. — Это часто бывало: он не подходил к телефону, мобильник отключал, хотел, чтобы его не трогали. Так что у нас и в мыслях не было…

— Часто у него бывали такие приступы? — поинтересовался Беркович.

— Нет… иногда. Все началось после смерти мамы, он ее очень любил.

— В субботу, когда вы у него были, отец говорил, что собирается искупаться в море?

— Нет, иначе мы бы его отговорили. Были высокие волны…

— Почему же отец ваш отправился на море в такую погоду, хотя не умел плавать?

— Вы хотите сказать, — нахмурился Игаль, а Дана пристально посмотрела Берковичу в глаза, — вы хотите сказать, что папа сделал это… намеренно… потому что…

— Не исключено, — вздохнул Беркович. — Смерть жены, депрессия… Я хочу у вас спросить: если это предположение верно, где ваш отец мог бы оставить записку?

Игаль посмотрел на сестру.

— В кабинете? — неуверенно сказала Дана. — Наверное, в кабинете, больше негде.

— Вы не смогли бы поехать со мной? — предложил Беркович. — Возможно, это… м-м… предположение неверно и ваш отец утонул случайно, но проверить нужно, вы согласны?

Часа два спустя Беркович вышел на балкон виллы Брискина, чтобы полюбоваться открывавшимся видом на район Савьона: поиск не привел ни к каким результатам. Если Моше Брискин и покончил с собой, бросившись в бурное море, предсмертной записки он не оставил. Похоже, что после отъезда детей у него начался обычный приступ депрессии, погнавший старика прочь от дома — на берег, туда, где волны манили и обещали покой…

Оставив до следующего утра выполнение нелюбимой обязанности — составление отчета, — Беркович вернулся домой и провел вечер в обществе жены и сына, рассказывая Наташе смешные истории из собственного детства и качая Арика на руках, хотя в этом и не было никакой необходимости. Он говорил и смеялся, а сам продолжал думать о гибели Брискина. Все вроде было ясно, но Берковичу казалось, что он то ли забыл о какой-то важной детали, то ли не обратил на нее внимания.

— Борис, — сказала Наташа, — у тебя усталый вид. Может, пойдем спать, а то Арик ночью проснется…

— Давай, — согласился Беркович, продолжая думать о своем. Ночью ему приснилась так самая деталь, которую он не мог вспомнить. Беркович проснулся, но мысль исчезла, не оставив следа. А тут и Арик заплакал, пришлось вставать и менять сыну подгузник. В общем, на работу Беркович приехал с головной болью и был точно уверен, что ничего нового по делу о смерти (или самоубийстве?) Моше Брискина он не придумает. Написав отчет и переслав файл на сетевой компьютер управления, Беркович спустился к Рону Хану.

— Ты уже выдал родственникам тело Брискина? — спросил старший сержант.

— Скоро должны подъехать люди из «Хевра кадиша», — сказал эксперт. — Документы оформлены, тело повезут прямо на кладбище. А что, у тебя возникли какие-то сомнения? Уверяю тебя, Брискин действительно утонул. И ничего удивительного: плавать он не умел, а волны были больше метра.

— Удивительно, что его вообще потянуло на берег. И еще удивительнее…

Беркович замолчал и сжал пальцами виски: он вспомнил наконец явившуюся ему во сне мысль и теперь старался ее не упустить.

— Голова? — участливо спросил Хан. — Хочешь, я тебе дам таблетку?

— Погоди… Я вот что вспомнил: водолаз, который нашел тело Брискина… Он опустился под воду и сразу увидел, верно? Будто специально.

— Ну и что? — недоуменно сказал эксперт. — Мог и не увидеть, если бы Брискин зацепился рубашкой за другой штырь, в десятке метров. Или вообще бы не зацепился, тогда его могло унести в море…

— Вот именно. Должно было унести в море, но не унесло. Мог зацепиться за другой штырь, но зацепился именно за этот, где водолаз проводил работу. И еще: одежду он оставил в автомобиле и пошел купаться. А где ключ от машины? На теле его нет.

— Может, он ключ на цепочке себе на шею повесил, и его сорвало течением? — пожал плечами Хан. — А может, просто выбросил, если действительно покончил с собой…

— Я все думаю об этом водолазе…

— Считаешь, что это он Брискина и утопил, потянув за ноги? — ехидно спросил эксперт. — Чем тебе водолаз не нравится?

— Я тоже долго думал: что мне до водолаза… Ночью вспомнил, а потом опять забыл. И вот сейчас вспомнил окончательно. Видишь ли, муж Даны, дочери Брискина, работает в компании «Хоф ха-ям». В числе прочего эта компания осуществляет также и водолазные работы — в прошлом году именно они доставали со дна упавший спортивный самолет.

— Этот случай я помню, — кивнул Хан. — Ну и что?

— Я вот думаю, — проговорил Беркович, — а не работает ли водолаз, нашедший тело Брискина, в этой же компании?

— И что же, если работает?

Ничего не ответив, Беркович потянулся к телефонной трубке. Ему понадобилось сделать всего три звонка, чтобы получить нужную информацию. Хан между тем закончил писать свои бумаги.

— Я был прав, — торжествующе сказал старший сержант. — Водолаз Шай Бар-Лев, нашедший тело, работает в «Хоф ха-ям» и прекрасно знаком с мужем Даны. Следовательно…

— Ты говоришь глупости, Борис, — раздраженно сказал эксперт. — Тело пролежало в воде около суток, я тебе это как эксперт говорю. Так что бедняга водолаз никак не мог утопить Брискина — вчера была суббота, и никаких водолазных работ, естественно, не велось.

— Да, я понимаю, — пробормотал Беркович. — Послушай, Рон, когда должны забрать тело Брискина?

— Возможно, уже забрали.

— Узнай, пожалуйста. Если тело еще в морге, у меня будет к тебе последний вопрос.

— Надеюсь, что действительно последний, — сказал Хан и, справившись по телефону, сообщил: — Тело еще здесь, но за ним уже приехали.

— Вот что мне нужно обязательно знать, — заторопился Беркович и объяснил эксперту, ответ на какой вопрос он хотел бы получить.

Час спустя он ехал в патрульной машине домой к Дане Брискин и думал о том, какими глазами будет смотреть на него женщина, утопившая собственного отца. Полуобернувшись к сержанту Соломону, сидевшему на заднем сидении, Беркович излагал ему свою версию убийства:

— Дети наверняка считали, что старик зажился на этом свете. Во всяком случае все подобного рода преступления совершаются обычно ради наследства. В субботу Дана и Игаль, как обычно, приехали к отцу и пошли с ним купаться в бассейн. Свидетелей не было, и милым деткам не составило труда утопить собственного папу. Тело оставили в воде, а ночью вывезли на пляж, где ждал Шай Бар-Лев, который, будучи профессионалом, прицепил тело под водой к штырю как раз в том месте, где ему же утром предстояло проводить водолазные работы.

— Зачем такие сложности? — спросил Соломон. — Бросили бы тело в море…

— Им нужно было, чтобы отца обязательно нашли и чтобы ни у кого не было сомнения, что Моше утонул, купаясь в штормовую погоду. Если бы тело исчезло, дело о наследовании могло тянуться много месяцев, понимаешь?

— Вот оно что, — протянул Соломон. — И что же, ты хочешь сказать, что они признались? Разве они психи? Тело же действительно нашли в море, Брискин действительно утонул…

— Мы с Роном вовремя успели! Еще полчаса, тело увезли бы на кладбище, и никто бы ничего больше не доказал! Видишь ли, Рон провел анализ воды, взятой из легких погибшего. При вскрытии ему и в голову не пришло это сделать — человек утонул, естественно, что в легких вода. Так вот — это была пресная вода из бассейна, а не соленая морская! Бар-Лев перепугался до смерти, когда ему это сообщили, и сразу всех выдал.

— Дети, — вздохнул сержант Соломон. — Холишь их, лелеешь, а они тебя утопить готовы.

Ночное происшествие

Ночь была душная и влажная. Наташа не хотела включать кондиционер, потому что это, по ее мнению, повредило бы маленькому Арику. Беркович придерживался иного мнения, но спорить с женой не собирался и почти до самого утра ворочался с боку на бок, не всегда понимая, бодрствует ли он или уже спит и видит сон о собственной бессоннице.

Утром голова была тяжелой, а череп, казалось, распался на две половинки, которые приходилось прикладывать друг к другу, нажимая пальцами на виски. В лаборатории судмедэкспертизы было прохладно и легко дышалось, но эксперт Рон Хан, похоже, находился не в своей тарелке — во всяком случае, Берковича он встретил косым взглядом и не ответил на приветствие.

— Если я не вовремя, то пойду к себе, — обиженно сказал Беркович.

— Погоди, Борис, — отозвался Хан. — Налей себе кофе, я сейчас закончу отчет и отвечу на твои вопросы.

— Нет у меня вопросов, — сказал Беркович, — и дел никаких нет. И голова пустая.

— На всех жара действует по-разному, — неопределенно сказал эксперт.

— А на тебя? — поинтересовался старший сержант.

— Я с вечера нахожусь в этом подвале, так что только со слов тех, кто пришел утром, знаю, какая была ночь.

— Я не слышал, чтобы вечером произошло убийство, — насторожился Беркович.

— Не по ведомству уголовной полиции, — сказал Хан. — Дорожно-транспортное происшествие со смертельным исходом. Результат был очевиден еще до вскрытия: множественные разрывы внутренних органов, несовместимые с жизнью.

— Если все так ясно, нельзя было подождать со вскрытием до утра? — удивился Беркович.

— Два обстоятельства, — пояснил эксперт. — Во-первых, похороны должны состояться сегодня, а во-вторых, инспектор Бар-Ишай подозревал, что происшествие не случайно.

— Наезд? — спросил Беркович. — Водитель сбежал, так я понимаю?

— Почти. Наезда не было, погибший тоже находился за рулем. Это было в районе перекрестка Бейт-Даган в первом часу ночи. Некий Арон Йоселевич ехал на своей «мазде» из Тель-Авива в сторону Рамле. Проехал поворот на Ришон, машин было мало, ехал он спокойно. Неожиданно Йоселевич увидел, как прямо на него несется слепящий свет фар. Встречная машина мчалась по левой стороне шоссе — по той полосе, где ехал Йоселевич.

— Водитель совершил обгон и не успел вернуться в свой ряд? — предположил Беркович.

— Там некого было обгонять! К тому же, там сплошная разделительная черта, а движение двухполосное в обе стороны — с какой это радости водитель должен для обгона выезжать на трассу противоположного движения? Либо он заснул за рулем, либо сделал это намеренно.

— Может, и заснул, — сказал Беркович.

— Вряд ли, — возразил Хан. — Он вовремя свернул в сторону Ришона и дальше, кстати, покатил по своей полосе. Но там на него никто не обратил внимания. А бедняга Йоселевич, увидев, как на него несутся чьи-то фары, резко свернул вправо, едва не подрезал машину, ехавшую в соседнем ряду, и врезался в столб.

— Кто-нибудь дал показания о машине, нарушившей правила?

— Нет, конечно. Видели только свет фар и силуэт, даже цвета машины никто не разглядел. Инцидент занял считанные секунды, а свидетели — водители машин, ехавшие за Йоселевичем.

— Дохлый номер, — резюмировал Беркович. — И предположение Бар-Ишая, что Йоселевича подсекли намеренно, тоже выглядит неубедительно. Если Йоселевич не мог видеть встречную машину, а только свет ее фар, то и тот водитель…

— Да, — прервал Хан старшего сержанта. — Но здесь есть одно обстоятельство. Бар-Ишай нашел трех водителей, ехавших не за Йоселевичем, а перед ним. Они утверждают, что водитель-убийца довольно долго — около минуты! — ехал навстречу движению. Эти трое с ним не столкнулись только потому, что ехали по крайней правой полосе. Водитель-убийца видел, что перед ним на встречной полосе машин нет, кроме приближавшейся машины Йоселевича. Тогда он и нарушил правила. Мог он знать, что навстречу едет именно Йоселевич? Бар-Ишай утверждает, что мог — у «мазды» Йоселевича своеобразный цвет светофильтра на фарах: с сиреневым отливом. Узнать можно и за километр.

— Вот оно что… — протянул Беркович. — Как инспектор найдет убийцу, не имея сведений о машине и водителе? Это даже не иголка в стоге сена…

— Работает бригада следователей из шести человек, — сказал Хан. — Ищут свидетелей, в Ришоне опрашивают прохожих. Связи Йоселевича тоже расследуются — Бар-Ишай ищет мотив. Пока безрезультатно. Да ведь и рано ждать результата, только ночь прошла…

— А кем был этот Йоселевич? — поинтересовался Беркович. — Ты знаешь или мне спросить у Бар-Ишая?

— Интересно стало? Йоселевич был программистом и ехал с работы. Работал он в Тель-Авиве, а жил в Рамле.

— Владелец фирмы?

— Нет, обычный программист, каких много. И семья обычная: жена, двое детей.

— Спасибо за кофе, Рон, — сказал Беркович, поднимаясь, — я немного пришел в себя. Во всяком случае, обе половинки моего черепа сейчас прочно сцепились друг с другом, и мне не нужно придерживать их руками.

В коридорах кондиционеры работали гораздо хуже, да и посетителей сегодня было много, Беркович сразу ощутил в воздухе тяжесть и поспешил в свой кабинет, где было намного прохладнее и свежее.

Предлагать свою помощь Бар-Ишаю Беркович не собирался — старший сержант знал, что коллеги не любят самозванных помощников. Он и сам терпеть не мог, когда во время расследования кто-нибудь вмешивался и начинал предлагать свои идеи, часто даже не вникнув в суть дела.

Сев за компьютер, старший сержант написал и вывел на печать несколько вызовов на допрос по текущим делам, не дававшим пищи ни уму, ни сердцу. Картина ночного происшествия, тем не менее, все стояла перед глазами, и Берковичу казалось, что ни он, ни Бар-Ишай не заметили какого-то очевидного момента, какого-то малозначительного факта, объяснявшего случившееся лучше, чем предположение о намеренном создании угрожающей ситуации на дороге. Было в этом предположении что-то притянутое за уши — водитель-убийца не мог знать наверняка, что Йоселевич не справится с управлением. А если бы сам убийца не свернул во-время?… Кстати, действительно, когда именно он вернулся на свою полосу движения? Надо бы спросить Бар-Ишая, но делать этого Берковичу не хотелось, интуиция подсказывала ему, что ответ на этот вопрос не приблизит его к разгадке. Разгадке чего? Скорее всего, все это вообще не стоило выеденного яйца: один водитель заснул за рулем, другой с перепугу нажал на газ…

Но если водитель встречной машины действительно спал — бывает такое, что говорить! — то скорее всего продолжал бы ехать прямо. По правой стороне дороги. Дорога на том участке прямая. На каком участке? До самого Рамле? Ехал водитель-убийца оттуда, а может, свернул на шоссе со стороны Црифина или больницы «Асаф А-рофе», или… Что там еще на трассе?

Беркович не очень хорошо представлял себе расположение дорог к юго-востоку от Тель-Авива и, позвонив Хану, спросил:

— Рон, у тебя не завалялся случайно атлас автомобильных дорог Израиля?

— А! — сказал Хан. — Ты все думаешь о судьбе бедняги Йоселевича? И что придумал?

— Что я мог придумать? — удивился Беркович.

— Заходи, — сказал Хан. — Есть у меня атлас. И вторую чашку кофе я тебе тоже приготовлю.

— Неохота, — отказался старший сержант. — Ты только посмотри, есть ли там выезд на трассу со стороны Лода и из аэропорта Бен-Гуриона.

— Я и без карты скажу — есть, конечно. А какое это имеет значение?

— Не знаю, — признался Беркович. — Мысли всякие…

Мысль у него, впрочем, была одна, и он ее немедленно проверил, связавшись с полицейским участком аэропорта. Задал вопрос и, положив трубку, стал ждать ответа. Сержант Хузман, давний знакомый Берковича, позвонил минут через двадцать.

— Ну, был такой, — сказал он. — Рафаэль Ойзерман его зовут. Только он соответствует твоим критериям.

— Спасибо! — обрадованно сказал Беркович. — Если ты мне еще скажешь номер его удостоверения личности…

— Это уже слишком, Борис! Он же не преступник…

— Спасибо, — повторил Беркович.

Имея имя и фамилию, а также время прибытия пассажира, уже проще было установить остальные сведения. Хан закончил дежурство и уехал домой отсыпаться, обращаться непосредственно к Бар-Ишаю Берковичу очень не хотелось, и он пошел в кабинет инспектора Хутиэли.

— Вы слышали о ночном происшествии в Бейт-Даган? — начал он. — Из того, что водитель довольно долго ехал по встречной полосе, инспектор Бар-Ишай сделал вывод о преднамеренном создании опасной ситуации, фактически обвинил человека в убийстве с заранее обдуманным намерением…

— Да слышал я эту историю, — поморщился Хутиэли. — По-моему, это глупость. Парень, видимо, просто заснул за рулем.

— А я о другом подумал, инспектор. Если смотреть по карте, то неизвестный водитель ехал по левой полосе, начиная с поворота от Лода. Что если он там и свернул на тель-авивскую трассу?

— Допустим, — пожал плечами инспектор. — Ну и что?

— Если он ехал со стороны Лода, то, возможно, возвращался домой из аэропорта. Согласны?

— Да какая разница? — нетерпеливо спросил Хутиэли.

— А если он ехал из Бен-Гуриона, — невозмутимо продолжал Беркович, — то следовательно, вернулся в страну из зарубежной поездки. Я проверил расписание: за час до трагедии совершил посадку рейс из Лондона. А в Англии, между прочим, левостороннее движение, и если некто провел там много времени, скажем, год или два, и много ездил…

— То езда по левой стороне вошла у него в привычку, — закончил инспектор.

— Вот именно! И вот он возвращается в Израиль, садится в свою машину, ожидавшую его на стоянке…

— Много месяцев?

— Почему нет? Это я тоже проверил — там одна машина третий год стоит, хозяин платит исправно, он сейчас где-то в Боливии.

— Дальше, — прервал Хутиэли.

— Дальше понятно. Водитель едет домой, скорее всего — в Ришон, ночь, голова тяжелая, он забывает на минуту где находится и, выехав на магистральное шоссе, мчится по левой полосе. К счастью, машин мало, но минуту спустя до него все же доходит, что он уже дома. На повороте к Ришону он перестраивается в нужный ряд и даже не замечает, что из-за него одна из машин врезалась в столб.

— Ну-ну, — заинтересованно сказал Хутиэли. — Это легко проверить. Рейс из Лондона, машина на платной стоянке, билет куплен только в одну сторону…

— Его зовут Игаль Векслер, — сообщил Беркович. — Живет он действительно в Ришон-ле-Ционе, и я вот думаю, что мне с этой информацией делать.

— Я тебя понял, — медленно произнес инспектор. — Бар-Ишай вряд ли скажет тебе спасибо. В отличие от меня. Спасибо, Борис. Займись своими делами, с инспектором я уж как-нибудь сам… В конце концов, общее дело.

«Дело, конечно, общее, — сказал себе Беркович, выходя из кабинета Хутиэли, — а чужих советов я и сам не люблю».

Жертва любви

За ужином Наташа рассеянно слушала рассказ мужа о поимке главаря банды наркоторговцев и на самом интересном месте прервала Берковича словами:

— Боря, я, пожалуй, вернусь на работу. Три месяца прошли, меня в офисе ждут, а для Арика нужно нанять няньку, у меня есть на примете хорошая женщина.

Беркович поперхнулся и долго откашливался.

— Я думал, — сказал он наконец, — что ты посидишь дома хотя бы год! Разве нам не хватает моей зарплаты? Отдать Арика няньке… Не могу себе этого представить.

— Дело не в деньгах, — дернула плечом Наташа. — Я уже просто не могу. Обеды, уборка, подгузники, магазин, и опять сначала. Скоро я стану мегерой, тебе нужна такая жена?

— Как хоть зовут эту няньку? — вздохнул Беркович.

— Дорит, — сообщила Наташа и добавила после паузы: — У нее недавно случилось несчастье, будь с ней осторожен.

— Какое несчастье? — спросил Беркович.

— Умер ее друг… при пикантных обстоятельствах.

— В каком смысле пикантных? — насторожился Беркович.

— У Дорит был любовник. Хороший человек, но с двумя недостатками. Во-первых, лет на двадцать пять старше Дорит, а во-вторых, женат.

— О времена, о нравы! — Беркович поднял взгляд к потолку и изобразил возмущение.

— Согласна, это случается сплошь и рядом, — кивнула Наташа. — Но он… В общем, ты лучше меня знаешь, как это бывает с пятидесятилетними мужчинами…

— Это почему еще? — подозрительно спросил Беркович. — Мне далеко до пятидесяти.

— Я имею в виду — ты наверняка слышал об этом больше меня. Ну, мужчины принимают виагру, потому что сила уже не та…

— Послушай, Наташа, не ходи вокруг да около, — потребовал Беркович. — Я так понял, что друг этой твоей Дорит принял перед свиданием виагру, а потом с ним что-то случилось.

— Он умер, — коротко сказала Наташа.

— В постели Дорит? — уточнил Беркович.

Наташа кивнула.

— Могу себе представить, — присвистнул Беркович. — И вдова устроила твоей Дорит веселую жизнь?

— Вдова? — нахмурилась Наташа. — Нет, вдова ей ни слова не сказала. А вот хозяин фирмы, где Дорит работала… Он какой-то пуританин! Выставил ее за дверь на следующий же день. Она до сих пор работу найти не может, вот и занимается тем, что нянчит младенцев.

— А вдова так и не вцепилась Дорит в волосы? — удивился Беркович. — Это как-то не вяжется с моим представлением об обманутых женах.

— От смерти мужа она только выиграла. Когда Моше был жив, он держал жену в черном теле, а сам транжирил деньги на любовниц — Дорит была у него далеко не первой… А когда умер, то оставил жене больше миллиона.

— Понятно, — сказал Беркович. — Но почему этот Моше, принимая виагру, не посоветовался с врачом?

— Он советовался! Дорит говорит, что Моше у трех врачей побывал, прежде чем решился… Он очень за своим здоровьем следил, и если бы хоть один врач сказал «нельзя», ни о какой виагре не могло быть и речи, да и Дорит ему бы не разрешила.

— Эти наши врачи… — протянул Беркович и добавил: — Я бы хотел поговорить с Дорит.

— Зачем, Боря? Она только-только отошла от этого кошмара!

— Уверяю тебя, Наташа, любопытство тут ни при чем, — сказал Беркович.

Дорит оказалась полноватой брюнеткой с высоким бюстом — типичная израильская красавица. Держалась она, впрочем, скромно и даже стесненно — вовсе не так, как обычно ведут себя женщины ее типа. Видимо, случившаяся трагедия наложила свой отпечаток, а может, Дорит изначально было присуще такое вот тихое ощущение собственного достоинства. Разговор начался издалека, и Беркович не сразу задал интересовавший его вопрос.

— Извините, Дорит, что вторгаюсь, возможно, в вашу личную жизнь, — сказал он наконец, — но мне кажется, что вы сами считаете: со смертью Моше не все в порядке.

— Да, — вздохнула Дорит помолчав. — Мы были вместе, и все было хорошо. Как всегда. Он не в первый раз принимал эту таблетку. Я ушла в ванную, а когда вернулась, Моше лежал на полу возле кровати… Ему, видимо, стало плохо, он пытался встать… Врач сказал, что не выдержало сердце.

— Примерно так и происходит, — кивнул Беркович. — Виагра — опасная штука.

— Если бы Веред его не довела, все было бы нормально, и Моше был бы жив!

— Веред — его жена? Что значит «довела»?

— Приехав ко мне в тот день, Моше сказал, что Веред устроила ему скандал — впервые за много лет. Обычно она была тихой, знала, что он ее просто вышвырнет, если она будет вести себя как мегера. Любви там никакой не было, а не разводился Моше просто потому, что Веред его устраивала — не как женщина, женщин он находил на стороне, а как служанка, если хотите…

— Да, это я понимаю, — согласился Беркович. — Почему же она устроила мужу скандал в тот день?

— По пустяку, вот что поразило Моше, да и меня тоже. Моше пришел взвинченный, я даже сказала, что, может, не нужно сейчас… Приди в себя… Но он настаивал, ему важно было показать себя мужчиной, для которого женские скандалы — ерунда. Если бы не Веред, Моше остался бы жив, — заключила Дорит.

— То есть, — уточнил Беркович, — вы считаете, что Веред специально закатила мужу скандал, зная о его визите к вам. Она намеренно вывела мужа из себя — опять-таки зная, что он примет виагру и это может стать причиной смерти.

— Я убеждена, что так и было! — воскликнула Дорит.

— Веред знала о вас и о том, что муж принимает таблетки?

— Конечно!

— И сделала это из ревности?

— Из-за денег! Ревностью там давно не пахло. Я уже потом узнала: эта дрянь завела любовника и теперь собирается, получив наследство, выйти за него замуж.

— Вы рассказали все это полицейскому следователю, который вел дело о смерти Моше?

— Не было никакого дела! — голос Дорит то и дело срывался на крик. — Врачи заявили: «Виновата виагра, в Израиле это уже семнадцатый случай». Раз семнадцатый, то все вроде бы уже в порядке. Если бы был первый, то, может, и расследовали бы…

— Наверное, врачи правы, — осторожно сказал Беркович. — Возраст, нервный срыв, и таблетка эта…

— Послушайте, — решительно сказала Дорит, — вам ведь тоже все это кажется подозрительным! Иначе вы бы не стали меня расспрашивать.

— Если откровенно, то да, есть тут один момент… Я не обвиняю коллег, не ставших копаться в этом несчастье — дел у полиции много, а здесь все выглядит естественно и пикантно, а полицейские тоже люди… Но вы не ответили: вы рассказывали в полиции о том, что сейчас говорили мне?

— Нет. Меня никто не спрашивал.

— Извините, если я заставил вас вспомнить неприятное, — закончил разговор Беркович.

— Вы думаете, что Веред действительно…

— Не хочу гадать, — перебил Беркович. — Если узнаю что-нибудь определенное, обязательно сообщу.

Собственно, он и сам не очень представлял, что именно ему не нравилось в истории смерти Моше. То, что умер здоровый мужчина, было странно, но ведь и такие случае бывали. То, что смерть его оказалась выгодна жене, — еще не доказательство того, что скандал мужу она закатила с обдуманным умыслом. И если даже все так, то какое обвинение можно предъявить этой Веред? Никакого.

Но справки старший сержант все-таки решил навести. Прежде всего он выяснил, кто производил вскрытие тела Моше — экспертом оказался Арон Пинхаси, о котором Рон Хан отозвался как о прекрасном специалисте.

— Да, помню тот случай, — сказал Пинхаси, выслушав старшего сержанта. — Смерть наступила в результате обширного инфаркта. Вообще говоря, случай редкий — мужчина, судя по справке из больничной кассы, имел абсолютно здоровое сердце, обследование он проходил за месяц до смерти в связи с запросом о приеме виагры.

— Вы проводили экспертизу на присутствие в организме посторонних веществ? — спросил Беркович. — Допинга какого-нибудь или, может, наркотиков?

— Нет, — покачал головой Пинхаси. — Следователь не делал такого запроса, а по собственной инициативе я не стал… Картина выглядела достаточно ясной.

— Спасибо, — поблагодарил Беркович.

После разговора с экспертом старший сержант надолго задумался. Он знал, что ему вряд ли удастся доказать предположение, пришедшее в голову, ведь после смерти Моше прошло больше двух месяцев. Попытаться, однако, стоило. Прежде всего следовало узнать хоть что-нибудь о человеке, которого Дорит назвала любовником жены своего любовника. Это оказалось достаточно просто: «молодые» и не думали скрываться. Уже через два дня Беркович знал, что, погоревав с месяц, богатая вдова привела в дом некоего Реувена Белицки, человека лет на десять моложе нее. Сержант Соломон докладывал, что, судя по рассказам нескольких свидетелей, Реувен и Веред встречались не меньше полугода, а о намерениях этого типа легко было догадаться. Ясно, что в смерти Моше он был заинтересован даже больше, чем его любовница.

Есть мотив и есть возможность: достаточно было Веред дать мужу какой-нибудь допинг перед его походом к Дорит, а потом еще и скандал устроить вдогонку, и все это, сложившись с действием патентованного американского препарата, практически наверняка привело бы к желанному исходу. Виагра, допинг и скандал — такого не выдержит и здоровое сердце, а Моше был все же человеком немолодым…

Ну и что? Возможность есть, а доказательство? Не очень надеясь на успех, Беркович принялся звонить в поликлиники, где лечились Веред и ее молодой любовник. В первой ему ничего путного не сказали: женщина не обращалась к врачам больше года. А во второй поликлинике неожиданно повезло — семейный врач Реувена Белицки сообщил, что его пациент не так давно жаловался на ухудшение аппетита и общую слабость.

— Я ему приписал лекарство, повышающее активность, — сказал врач. — Довольно сильное, но для молодого человека именно такое нужно. Уверен, что и аппетит, и потенция господина Белицки пришли в норму. Во всяком случае, повторно он ко мне не обращался.

— Еще бы! — воскликнул Беркович и, не дожидаясь ответной реплики врача, положил трубку.

Вернувшись вечером домой, он застал Дорит беседующей в кухне с Наташей. Женщины обсуждали какой смесью лучше всего кормить трехмесячного ребенка.

— Знаете, Дорит, — сказал Беркович, — я уверен, что Веред с любовником фактически убили Моше. Дело было так…

— Какой кошмар! — одновременно воскликнули Дорит и Наташа, когда Беркович закончил рассказ.

— Я подам заявление в полицию, — решительно сказала Дорит. — Ваши сведения официальные?

— Вполне, — кивнул Беркович. — Но все это не доказательство. Доказательством стало бы обнаружение в крови Моше именно того препарата, который был выписан Реувену. Во время судмедэкспертизы такой анализ не сделали, а сейчас чего уж… Столько времени прошло.

— Все равно, — упрямо сказала Дорит. — Зло не должно остаться безнаказанным.

— Думаешь, у нее что-нибудь получится? — спросила Наташа, когда няня ушла.

Беркович покачал головой.

— Вряд ли, — сказал он. — Доказать, что Веред и Реувен убийцы, не удастся. Но общественное мнение…

— О, с этим Дорит справится! — воскликнула Наташа. — Сладкая парочка не сможет носа на улицу высунуть.

— Пусть это послужит ей утешением, — вздохнул Беркович.

Козни полтергейста

Люся и Гена Крупники были дальними родственниками Наташи — то ли пятая вода на киселе, то ли вовсе девятая. Наташа жила в Москве, Крупники — в Омске, так что в прошлой жизни почти и не виделись. В Израиль Крупники переехали года через два после Наташи, поселились в Маалоте, предполагая почему-то, что там должно быть прохладнее, чем в Тель-Авиве — крайний север все-таки. Оказалось, однако, что температура воздуха в Израиле мало связана с географическими понятиями севера и юга, но зато все прелести пограничной жизни Крупникам пришлось испытать и удовольствия они не получили.

Время от времени Люся (именно она была то ли шести-, то ли девятиюродной сестрой Наташи) звонила родственнице и все мечтала о том, как они будут жить рядом и ходить в гости.

На четвертый год пребывания Крупников в Израиле мечта их осуществилась, они сняли квартиру в Тель-Авиве и с нетерпением принялись ждать приглашения. Тут, правда, получилась закавыка — Наташа как раз родила Арика, никого видеть не желала, даже родственников, а потом Беркович был почти все вечера занят на работе. В общем, прошло почти три месяца прежде чем раздался звонок в дверь и в гостиную к Берковичам ввалилась чета Крупников.

Люся оказалась миловидной женщиной чуть моложе Наташи, не делавшей трагедии из своего пока не очень устроенного существования. Да и Гена вел себя интеллигентно и не приставал к Берковичу с просьбами рассказать о расследовании запутанного убийства.

Часов в девять Наташа вышла в детскую, чтобы накормить подавшего голос Арика, в гостиной на минуту повисло напряженное молчание, а потом Люся спросила:

— Скажите, Боря, а вот… с полтергейстом вам в полиции приходилось встречаться?

— С чем? — удивился Беркович.

— Ну… если в квартире сами двигаются предметы, что-то вдруг исчезает, а затем появляется в другом месте… Когда к вам обращаются с такими проблемами, вы что делаете? Сразу зовете психиатров или сначала принимаете меры?

— Расскажите, — предложил Беркович. — Я так понимаю, что вы столкнулись с чем-то необычным.

— Если не сказать больше, — мрачно сказал Гена. Наташа, войдя в гостиную, конечно, поинтересовалась, о чем шла речь.

Перебивая друг друга, Люся и Гена сообщили, что почти сразу после их переезда на новую квартиру там стали происходить странные и необъяснимые явления. Однажды, выйдя утром в салон, Гена обнаружил, что любимое кресло, в котором он вечером смотрел телевизор, сдвинуто в коридор и мешает проходу. Дня через два на полу оказалось висевшее в салоне бра — причем и Люся, и Гена дуэтом уверяли, что самостоятельно упасть этот предмет никак не мог: кто-то аккуратно вытащил его из стены вместе с шурупами и дюбелями. Всего таких случаев Люся насчитала двенадцать, а Гена — четыре, поскольку по большей части полагал, что кто-то из них двоих либо переставил, либо перевесил, либо сделал что-то еще, а потом забыл, бывает, жара, и нечего сразу на нечистую силу сваливать.

— Да? — возмутилась Люся. — Значит, я вытащила косметичку из сумки, бросила ее на пол около входной двери, а потом забыла об этом и пошла спать?

— Что, был и такой случай? — поразилась Наташа.

— Да, а еще такой: как-то ночью я сквозь сон услышала такой звук, будто на пол в салоне упал металлический предмет и чей-то голос что-то пробормотал. Я ужасно испугалась, а Гена спал, как убитый, я его никак растолкать не могла, пришлось самой вставать, хотя и было страшно…

— И что же? — напряженно спросила Наташа.

— Ничего. Я включила в салоне свет и все внимательно осмотрела. Никаких металлических предметов на полу. Все на своих местах. В общем…

— А Гена так и не проснулся? — спросил Беркович.

— Да он спит без задних ног! — с досадой сказала Люся. — Его и утром бывает трудно добудиться, когда на работу пора.

— А вы сами? — продолжал допытываться Беркович, будто проблема сна интересовала его больше, чем таинственные явления, происходившие в квартире. — Вы сами, Люся, хорошо спите? Снотворного не принимаете?

— Никогда! — с гордостью сообщила Люся. — Никогда не пользовалась лекарствами, да и Гена тоже. Между прочим, здесь, в Тель-Авиве, спится гораздо лучше, чем в Маалоте. То есть сначала, конечно, я спала плохо, на новом месте я всегда нервничаю… А потом просто замечательно. Сплю без задних ног.

— Но однажды все-таки проснулись, — напомнил Беркович.

— Да, та ночь была какой-то особенной. Духота, влажность…

— Да, — с едва заметной иронией проронил Беркович. — Для Тель-Авива это как-то не свойственно.

Спросив Гену о том, нравится ли ему на новом месте работы, Беркович перевел разговор на другую тему. Когда гости ушли, Наташа сказала:

— Тебе не кажется, что у них реакция какая-то… неадекватная? Назвать тель-авивские ночи замечательными… Пока у нас не было кондиционера, я полночи заснуть не могла.

— Да-да, — рассеянно сказал Беркович и добавил не к месту: — А утром Гена никак проснуться не может. Хотел бы я знать…

Что именно хотел знать ее муж, Наташа спросить не успела: заплакал Арик, пришлось менять ему подгузник, а потом надо было вымыть посуду… Вопрос забылся сам собой.

Утром Беркович, придя на службу, сел за телефон. Первый звонок он сделал Гене, благо тот оставил Берковичам номер своего мобильника.

— Скажите, Гена, — сказал Беркович после приветствия, — я думаю о вашем полтергейсте…

— А, — нервно отозвался Гена, — это все Люсины заморочки.

— Вы хотите сказать, что кресло стояло на своем месте…

— Нет, оно сдвинулось, но я это мог сделать и сам, а потом забыть, у меня по вечерам просто отключается голова после дневной жары…

— Это мой второй вопрос, — быстро сказал Беркович. — Вы ощущаете тяжесть в мыслях, все будто плывет…

— Вот именно, — подтвердил Гена. — От жары свихнуться можно.

— Согласен. Скажите, Гена, вы с Люсей по вечерам обычно пьете кофе? Или что-то другое?

— Терпеть не могу кофе, — заявил Гена. — И Люся его тоже не выносит. Только чай.

— Сами завариваете?

— Нет, пьем «Липтон» в пакетах.

— И по утрам тоже?

— Только вечером. Утром не успеваем, завтракаем на работе.

— И последнее, что я хотел спросить: вы снимали квартиру через маклера? Если да, то не подскажете ли адрес его конторы?

Второй звонок Беркович сделал маклеру по имени Арье, который говорил со старшим сержантом так, будто знал его десять лет.

— Я не врач и не раввин, — сказал Арье, когда Беркович спросил, не хранит ли маклер как зеницу ока секреты своих клиентов. — Чего ради я буду хранить их секреты? Если, конечно, знаю.

— Я к вам сейчас приеду, — сказал Беркович.

Арье и при личной встрече произвел впечатление человека открытого, дружелюбного и готового рассказывать обо всем на свете. Скоро старший сержант был в курсе дел едва ли не всех его клиентов — как хозяев квартир, так и квартиросъемщиков. Берковичу не составило труда выяснить, что перед вселением Крупников квартира несколько месяцев пустовала, а перед этим в ней жила неприятная семейка, глава которой был человеком нечистоплотным в том смысле, что не желал платить маклеру за услуги, пришлось даже судом пригрозить. Хойзерман его фамилия, Давид Хойзерман, ну разве можно с такой фамилией быть приличным человеком? Он и похож на свинью — такой же толстый и неприятный. А хозяин квартиры вообще в Израиле появляется раз в году, постоянно живет в Америке.

— Почему Хойзерманы съехали с квартиры? — спросил Беркочич. — И может вы знаете куда?

— Съехали, потому что хозяин их выгнал — как-то, неожиданно нагрянув, он обнаружил, что в его квартире устроили чуть ли не притон. А переехали эти типы… сейчас скажу… я им сам и нашел новый аппартамент… А, вот… Это рядом, через два дома.

Попрощались тепло.

По дороге в управление, Беркович еще раз позвонил Гене на мобильный телефон и сообщил, что зайдет к ним вечером, поскольку есть небольшое дело.

— Точнее два, — сказал Беркович, придя к родственникам, когда часы показывали уже десять. — Во-первых, хочу взять у вас один из пакетиков вашего «Липтона». Кстати, вы уже чаевничали?

— Да, — ответила Люся. — Хотите чаю? Я сейчас…

— Нет-нет, — отказался Беркович. — Лучше «колу». И второе, из-за чего я, собственно, пришел. Вы не позволите ли мне переночевать в вашем салоне?

— Э… — удивился Гена. — Да, но… Вы поссорились с Наташей?

— Ни в коем случае, — твердо сказал Беркович. — Хочу разобраться наконец с вашим полтергейстом.

— Ах, — сказала Люся. — Это очень мило, но при вас наверняка ничего не будет. Полтергейст не любит свидетелей.

— Это верно, — согласился Беркович, — но я все же попробую.

Постелили ему на диване. Видно было, что хозяева едва держатся на ногах — оба зевали и готовы были, похоже, заснуть на ходу.

Когда в спальне хозяев все затихло, Беркович поднялся с дивана, сложил постель, спрятал узел за журнальный столик, прошел в ванную комнату и принялся ждать.

Было около часа ночи, когда старший сержант услышал тихие звуки со стороны технического балкончика. Потом кто-то прошел мимо него в темноте, едва слышно щелкнула дверь в туалете, что-то зашелестело, и лишь тогда Беркович включил в ванной свет и вывалился в коридор с диким воплем: «Всем стоять! Перестреляю!» Не обращая внимания на топот ног, он бросился к входной двери и лишь после того, как в салон ворвались два оперативника, старший сержант огляделся по сторонам.

Увиденная картина его полностью удовлетворила.

— Хойзерманы, жившие в квартире до Гены с Люсей, промышляли торговлей наркотиками, — рассказывал Беркович Наташе вечером следующего дня. — В канализационной шахте, куда можно попасть из туалета, они устроили тайник. Когда хозяин квартиры попер эту компанию, они решили оставить тайник на месте — знали, что находятся у полиции на примете, и решили, что если перенесут тайник на новое место, при неожиданном обыске запас героина и «экстази» могут обнаружить. Пока квартира пустовала, они наведывались в нее через технический балкон, а потом там поселились Гена с Люсей. Что было делать? Место тайника было очень удобным, но днем приходить в квартиру Хойзерманы не могли, несмотря на то, что Гена и Люся были на работе: наверняка их увидел бы и узнал кто-нибудь из соседей. А ночью в квартире были постояльцы. Давид, глава шайки, человек умный и с фантазией, придумал выход. Примерно через неделю после того, как вселились Гена с Люсей, им понадобилось съездить в Маалот за оставшимися там вещами. Давид проник в квартиру, осмотрел ее и увидел, что хозяева пользуются пакетиками чая «Липтон». В ту же ночь коробку заменили, в новых пакетиках, кроме чая, содержалось сильное снотворное.

— Вот почему Люська сказала, что спит без задних ног! — воскликнула Наташа.

— Конечно. Именно это в ее рассказе меня особенно насторожило. Полтергейст — явление вторичное. Просто Давид пытался выжить постояльцев из квартиры. Доведет, мол, их этот полтергейст, они и поищут жилье поспокойнее.

— Теперь Гена с Люсей могут спать спокойно? — спросила Наташа.

— Если им вообще удастся заснуть, — вздохнул Беркович. — Они, понимаешь, уже привыкли к этому препарату, теперь будет очень сложно отвыкнуть…

Content

Павел Амнуэль
Расследования Берковича 8

Смерть двойника

Отсроченная смерть

Смерть на ринге

Смерть дельтапланериста

Чисто женское убийство

Ариэль, сын Бориса

Банальная история

Игры взрослых людей

Кольцо с бриллиантом

Идеальное убийство

Любитель фантастики

Старое кожаное кресло

Секрет утопленника

Ночное происшествие

Жертва любви

Козни полтергейста