Светлана Гольшанская

Соколиный клич

В темнице было затхло и сыро. В гнилой соломе копошились, едва слышно попискивая, мыши. Кым висел на цепях, прикованный к стене. Из одежды — только набедренная повязка. Холодный камень впивался в израненную спину. Низкий потолок нависал удушливой тучей, мощные стены сдавливали со всех сторон. Ни оконца, только глухая дубовая дверь, закрытая на огромный железный замок снаружи.

Кым понимал, к чему такие меры. Чтобы отделить его от неба, не позволить восполнить резерв до казни, чтобы он не смог обернуться соколом и спастись, как в прошлый раз… в прошлый раз!

Надо же, опасный преступник, главарь бунтовщиков. А ведь тогда, пять лет назад его даже в поход брать не хотели, мол, шепчущий лошадям слабак, чей дар с трудом дотягивает до третьего уровня. Ни оружия в руках держать, ни даже кулаками махать нескладный мальчишка из семьи коневодов не умел. Только заступничество отца помогло уговорить холодного и неприступного маршала Веломри, который тогда казался недосягаемой мечтой о героизме и самоотверженности.

А теперь… теперь он превратился в жуткое чудовище. Архимагистр Лучезарных в голубых плащах, Белый палач. Скольких он убил собственноручно? Скольких замучил в этих сырых казематах? Скольких приговорил к позорному повешенью? А вот быть сожжённым на костре — большая честь, как признание заслуг, доблести даже… в борьбе с предателями-демонопоклонниками… Такими, как он! Как Белый палач!

Кым дёрнулся, чувствуя, как изнутри поднималась волна жгучей ярости. Судорога скрутила желающее обратиться тело. На мгновение показалось, что получится, как тогда, в первый раз, когда непереносимая боль и отчаяние позволили ему подняться над собой и даже над миром в образе неуловимого сокола. Но не сейчас. Палач никогда не совершал тех же ошибок дважды.

Истощённое пытками тело расслабилось, с новой силой засаднили раны, бешеным ритмом запульсировало сломанное плечо, ещё свежие ожоги опекло, словно к ним снова и снова прикладывали раскалённую кочергу. Кым едва не задохнулся от боли.

Ярость отступила вместе с белесым дурманным маревом. Кым снова обвис на цепях без сил и свесил голову набок. Нет, даже сейчас, приговорённый к почётной казни на костре на главной площади Стольного, он ни о чём не жалел. Ни о неудавшемся походе с маршалом Веломри, ни о том, что Кым натворил после.

Если посудить отстранившись, он ведь виноват в смертях товарищей-бунтовщиков и простых мирных зареченцев не меньше, чем Палач, который велел сжечь родной край в отместку за восстание в самую знойную пору засушливого степного лета. Виноват не меньше, чем обещавшая помощь компания Норн, которая в последний момент струсила и отвела свои силы от зареченской границы.

А сколько теперь соотечественников, тех, кому посчастливилось спастись от пожара, умрёт от голода и холода в студёную зимнюю пору? Живы ли ещё родители? Жив ли его сын и наследник, его маленькая гордость, надежда на то, что у их разорённого, потерявшего опору, перевёрнутого с ног на голову мира ещё есть шанс выстоять.

Кым посмотрел в другую сторону, где за стенами из чёрного камня томилась его жена. Милая Майя, любящая, по-настоящему смелая и преданная. Немного жаль, что он так и не смог полюбить её даже вполовину так же сильно, как она его.

Кым измождённо смыкал веки, и перед глазами снова как живые вставали воспоминания.

В детстве он пас лошадей на заливных лугах у берегов могучей речки Плавны и мечтал стать благородным рыцарем-Сумеречником, защищать людей от демонов. Под звуки пастушьей свирели распевал баллады о безземельном рыцаре Микаше из Заречья, который стал героем тысячи битв, покорил сердце принцессы и получил звание маршала. Доказал, что люди из низов тоже могут, могут, если будут стараться достаточно сильно. Их оценят, не за знатность рода и большие кошельки, а за заслуги, за доблесть, за истинное благородство, что не купишь ни за какие деньги.

Кым мечтал так же, Микаш Веломри был его кумиром, примером для подражания. Только все обернулось прахом, когда кумир сам превратился в чудовище.

Этот первый и единственный поход, в который Кыма взяли благодаря отцу, многому его научил, словно впервые открыл глаза и уши, вырвав из плена сладких детских грёз о подвигах и славе. А больше всего его научила встреча с ней — белоземской принцессой, пророчицей Безликого, невыносимо прекрасной и светлой, как единственно подлинный идеал в этом тёмном умирающем мире. Госпожа Лайсве — та самая недоступная мечта из популярных баллад, жена героя-маршала.

Лайсве была первой, кто действительно поверил в Кыма, не снисходительно, а по-настоящему, научила сражаться, рассказала о мире, о добре и зле, о том, к чему надо стремиться и как обрести настоящую силу, которая ни к родовому дару, ни к мастерству в сражениях отношения не имеет. Как же он гордился, когда она доверила ему первое настоящее, очень важное поручение! И как корил себя за то, что подвёл её. Винил себя в её смерти не меньше, чем проклятого маршала-палача.

Кым должен был проверить, не ждала ли их в Будескайском замке, в котором они надеялись укрыться и передохнуть после долгого перехода, засада. Предчувствие не подвело Лайсве, да и могла ли пророчица всемогущего бога ошибаться? Только предупредить её вовремя Кым не успел, испугавшись быть убитым перекрывшими все пути демонами. А когда нагнал её, было уже слишком поздно. Их двоих отделили от основного отряда, заставив дожидаться за плотными деревянными перегородками, пока всё не будет кончено. Пока телепаты не перейдут на сторону проклятых Лучезарных, а остальные не погибнут в когтях жутких тварей.

После их и выпустили. Тогда от отчаяния Кым и обратился, только не в могучего и свирепого медведя, как мечтал, а юркого сокола. Единственное, что он смог сделать — выклевать глаз завёдшему их в ловушку предателю — хозяину замка, Петрасу Гедокшимска.

Оставалось только смотреть, как на госпожу Лайсве нападёт один из Лучезарных. Он так легко победил её, сильную и отважную. А потом снял с головы капюшон и показал своё лицо — лицо маршала Веломри, лицо её мужа. В ушах до сих пор звенел её полный отчаяния и ужаса крик.

Не за себя она переживала, а за Микаша, осознавая, что тот потерял душу и никогда уже собой не станет. А маршал, он потянул её следом поцелуем Мрака. Но Лайсве не пошла, сопротивлялась настолько яростно, что погибла на руках у своего безжалостного убийцы-мужа. И никакие слёзы раскаяния уже не смогли искупить его вину. Да и может ли по-настоящему плакать чудовище?

Тогда Микаш и принял белый плащ и назначил себя Архимагистром Лучезарных — предателей и палачей собственного племени, Сумеречников, тех, с кем они прежде сражались спина к спине против демонов. Лучезарные сами стали демонами.

В новом теле птицы, плохо соображая после боли первого превращения, после всех потрясений, что случились с ним в тот злосчастный день, Кым не смог преследовать Палача гордым мстителем. Сокол полетел на восток, домой, чтобы родная земля и близкие люди вернули силу и желание жить в опустошённое существо, каким он стал.

Но добрался он только до болотистых лесов Белоземья. Там его, обессилевшего и едва живого, нашёл старый целитель с юным учеником. Они-то его и вылечили, пряча ото всех в лесной хижине.

Странный малец всё выспрашивал про поход, про госпожу Лайсве и маршала Веломри. Словно телепатией в голову лез — похожие ощущения, будто мозги потрошат и все мысли наизнанку выворачивают. В стылых стальных глазах — ни слезинки, только яростный холод пробирал до дрожи. Вглядываясь в его ещё хрупкие детские черты, Кым всё яснее видел перед собой мрачное, словно выбитое в сером камне лицо маршала Веломри.

Мальчишка прекратил расспросы, только когда старый целитель прикрикнул на него. Он убежал из дома и не возвращался несколько дней. Целитель отнёсся к этому на удивление спокойно.

— Не обижайтесь. Ему просто нужно время, чтобы смириться. Нам всем оно нужно. Теперь уже ничто не будет так, как раньше.

Кым упрямо смотрел вдаль, слушая старика лишь вполуха. Должно быть, этот мальчишка так же, как и Кым когда-то, наслушался героических баллад и втайне мечтал стать рыцарем, как маршал Веломри. А теперь вот весь мир рухнул.

И правда… ничего уже не будет, как прежде. Хотя странно, ведь не чувствовалось в мальчишке никакой силы, будто он был обычным, неодарённым, но про мир Сумеречников и демонов знал куда больше, чем Кым.

Мальчишка вернулся через несколько дней, работал даже старательней, чем прежде, но все время молчал и не поднимал взгляда от земляного пола. Целитель только тяжко вздыхал, наблюдая за ним.

Миновало полгода, минула суровая на севере зима, прошло весеннее половодье и распутица. К этому времени Кым и выздоровел окончательно. Домой он собрался на Эльдантайд, праздник любви и зарождающегося лета. Целитель с учеником прощались с ним на пороге лесной хижины.

— Мне нечем даже отблагодарить вас. Что я могу сделать? — спросил Кым.

Целитель лишь качнул головой:

— Не переживай. В своё время Вечерний Всадник со всех возьмёт плату если не с тебя лично, то с твоего рода — точно.

— Вечерний Всадник отмстит за нас всех! — сжав кулаки до побледневших костяшек, выкрикнул мальчишка так, что резануло уши. Поднял голову впервые за долгое время, сверкнул холодной сталью глаз.

— Кто? — Кым смешливо вскинул брови.

— Древняя забытая легенда. В былую пору, когда ордена Сумеречников не существовало, от демонов людей защищали всесильные Всадники Зари — братья-Ветры. Но их сгубило предательство, и на смену им пришли Сумеречники. В честь них сильнейшего воина в своём поколении называли Утренним Всадником. Завидев его, орды демонов обращались в бегство.

— Вы о маршале Веломри? — это усмешка вышла отнюдь не весёлой.

— Нет, тот был другим. Их было много. Великих вождей — даров богов, приглядывавших за людьми и защищавших их от всех напастей. Но больше их не будет — связь прервалась. Вечерний Всадник будет всего один, лишь раз проедет он по земле, чтобы собрать дань за века безвозмездной помощи и благодаря ей очистить мир от Мрака. Но если ему не удастся, всё живое погибнет.

— Какая мрачная легенда! — воскликнул Кым. — Нет, я верю, что люди спасут себя своими руками. У нас достанет сил, если мы всем миром подымем оружие, если восстанем единым порывом, если отринем страх за собственные жизни и пойдём до самого конца, до смертной грани!

— Возьми меня с собой! — снова вскинулся мальчишка. — Я тоже хочу, как никто! Я могу бороться и отомстить!

Целитель досадливо покривился и нагнулся к нему:

— Ты ещё слишком мал, только зря себя погубишь и уничтожишь все то, ради чего жила и боролась твоя мать.

Он снова опустил голову и стиснул кулаки. Казалось, вот-вот расплачется, ан нет, только глаза полыхали бешеной, бессильной яростью.

— Дождись Вечернего Всадника. Это лучшее, что ты можешь сделать! — продолжал уговаривать его целитель, а потом обратился к Кыму: — И тебе тоже не советую творить безумств сгоряча. Подумай, будет ли стоить твоя борьба тех сотен и сотен душ, что придётся за неё отдать.

Кым отвернулся и заученным уже за полгода усилием взмыл в небо соколом. Путь до Заречья предстоял неблизкий. И только неугомонный мальчишка бежал внизу за его тенью, пока Кым не набрал такую скорость, что угнаться за ним смог бы лишь ласковый южный ветер.

В селе Ясеньки родители встретили его слезами. Не чаяли увидеть живым, прослышав о том, что его отряд попал в засаду и был вырезан под корень.

Все приходили подивиться на Кыма, единственного выжившего, даже с дальних земель приезжали. А ему только это и надо было: на лобном месте он вставал на высокий пень и рассказывал всем, кто желал слушать о том, что стряслось в Будескайском замке на самом деле. Что за твари таились под голубыми плащами Лучезарных. И кто таков на самом деле новоявленный Белый Палач.

На глазах у всех Кым шептал лошадям, созывал птиц и превращался в сокола. Отлавливал мелких демонов и, прежде чем убить, показывал их всем, чтобы люди, наконец, разули свои слепые глаза, пощупали и убедились, на чьей стороне истина.

Народ воспалялся всё больше. Все, кому не нравилась новая власть единоверцев, все, кто потерял близких во время этой жуткой Войны за веру, все, кто разочаровался и пресытился обещаниями новой сладкой жизни, все, кто оправдал Сумеречников и признал истинную суть предателей-Лучезарных.

Майя, уже давно невеста — первая красавица в селе, тоже дождалась его возвращения. Нет-нет, да Кым слышал перешёптывания, что она единственная верила, что он жив, даже когда родители отчаялись. Отказывала всем женихам, отцу своему кузнецу прекословить посмела. А как вернулся Кым, так снова стала за ним хвостиком бегать.

В одно из мгновений тоски он не выдержал, сдался. Та ночь была невероятно звёздной и яркой, шумела река и пели кузнечики в траве, и Кыму так не хотелось быть одному и смотреть в её заплаканное, измученное томлением лицо.

А после ничего не оставалось, кроме как взять её в жёны, ведь он уже стал вождём, важной фигурой, а значит, и честь его должна была оставаться незапятнанной несмотря ни на что.

Сразу после невыносимо долгой и претенциозной свадьбы, он отправился в путешествие по всему Заречью и соседним землям, чтобы собрать как можно больше поддержки и подготовить восстание. Не думал совсем ни о Майе, ни о своей семье, ни о серебряном браслете на запястье, который ему подарили на помолвку заезжие Сумеречники.

Он принимал к себе всех, кто хотел идти: детей, стариков, женщин. Обучал всему, что знал. Приходили к нему и более опытные воины, и он, отставив гордость вожака, перенимал от них всё, чему они могли его научить, брал подарки деньгами и оружием. Нашёл писарей, которые согласились составить послание в компанию Норн, чтобы попросить у них о помощи. Ведь они преследовали общую цель — спасти Сумеречников, разбить Лучезарных.

Отыскались и посыльные, что согласились тайно доставить послание в Дюарль и привезти ответ как можно скорее. В этих хлопотах пролетело целых полтора года, а возвращаться на малую родину всё так же не хотелось.

Но пришлось в конце концов. Встречать его на околицу как и всегда выбежала Майя, с волосами уже заплетёнными в одну толстую косу, приятно округлившая и утратившая угловатые черты подростка. Жмурилась лукаво и звала его поскорее домой, посмотреть на её подарок. Она теперь жила вместе с его родителями. И как-то неловко было, боязно, но никому нельзя показывать слабости.

Кым пошёл послушно, чувствуя смутную тревогу. Дом его встретил детским плачем. Майя забежала вперёд и вынула младенца из колыбели:

— Вот, посмотри, он твой!

Кым сглотнул и слабеющими руками принял у неё сына, не зная, что делать, как реагировать. Потянулся к нему пальцами, чтобы отвернуть одеяло и получше рассмотреть. И хоп! С лёгкой вспышкой, укутавшись облачком дыма, малыш обернулся крохотным пушистым комочком с огромными испуганными глазами. Кым погладил пальцем его голову, силясь осознать:

— Он и правда мой?

— Ты знаешь других соколов-оборотней в округе? — задорно усмехнулась Майя.

Румянец опёк щёки. Надо же, такой кроха, а аура сильнее, чем у Кыма, сильнее, чем у большинства Сумеречников, которых он видел. С такой разве что сила маршала Веломри да его жены сравнилась.

«Неужели это и правда… мой сын?»

Немного обвыкшись и успокоившись, птенец снова перекинулся в ребёнка. Кым всё продолжал удивляться. Вспомнилось, как больно было оборачиваться впервые, будто лопалась плоть и ломались все кости, сжимались, перестраиваясь в нужную форму. Он до сих пор чувствовал боль и тяжесть во всём теле, если превращался неловко и резко. А каково должно быть этой крохе? Чему он так задорно ухмыляется?

— Ему не больно?

— Не знаю, — ответила Майя. — В первый раз он превратился, как только повитуха отёрла его от слизи. Постоянно это делает, когда пугается. Думаю, для него это так же естественно, как дышать.

В подтверждение кроха прикрыл жёлтые, оставшиеся такими же пронзительно птичьими, глаза и тихонько засопел.

— Как ты его назовёшь? Все ругались, что я не дала ему имя сразу. Боялись, что мары заберут. Но я настояла на том, что дать имя должен именно ты. Это ведь твой наследник.

Кым на мгновение задумался.

— Финист, пускай он будет Финист, как сокол-оборотень из сказок, избранник любви и удачи. По семейному преданию от него происходит мой род.

— Красивое имя, — поддержала его Майя.

В честь рождения наследника старые Сумеречники преподнесли ему поистине королевский подарок — амулет из Кишно, способный скрывать любой, даже самый мощный дар. Кым надел его сыну на шею и велел всем домочадцам следить, чтобы мальчик не снимал его никогда. До тех пор, пока быть одарёнными вновь станет безопасно и почётно.

Пришёл ответ из компании Норн, от главаря Жерарда Пареды с обещаниями помощи и поддержки как золотом, так и оружием, и даже людьми. Обязались стянуть как можно больше сил к норикийской границе. В самом Заречье повстанцев удалось собрать несколько тысяч. И люди потягивались ещё и ещё со всей Веломовии.

Лето выдалось на диво погожим, урожайным. Да и предыдущие не подкачали — много чего запасти удалось. Видно, сами Повелители стихий благоволили к ним и тоже жаждали вернуть все обратно, низвергнуть проклятых супостатов и обманщиков.

Придумали сложные пароли, собственную систему знаков и слов, даже дату выступления и ту объявили в последний момент — очень боялись предательств, хоть и телепатов среди них не было — их сразу гнали взашей, пускай даже они трижды клялись в верности Сумеречникам и Кыму, поминая погибшую пророчицу.

Уже и войско компании показалось у границы. Пришла пора выступать.

Тут заупрямилась Майя. Сказала, что вместе с ним поедет, будет самым доверенным помощником, во всём, что ни попросит. Что только в себе, в своей стойкости и верности уверена, а на других — надежды никакой. Всем селом её отговаривали — не получилось, даже малютка Финист её не остановил. Пришлось согласиться и Кыму.

Оставляя наследника на престарелых родителей, с тяжёлым сердцем он просил:

— Расскажите ему о нас. Расскажите лучше, чем мы были на самом деле. Позаботьтесь о нём, как заботились обо мне, сохраните, как самое дорогое сокровище. Потому что если… если мы не вернёмся, то он — единственная надежда не только для Сумеречников или даже нашего многострадального народа, но и для всего мира. Научите его быть сильным и смелым. Скажите, что мы гордились им и ждали от него великих подвигов. Скажите, мы верили, что однажды он станет равным среди вершителей судеб и героев древних баллад. Что он поведёт за собой народ к освобождению и очищению. Ибо он и есть — само солнце, сосредоточие спасения и жизни.

Кым говорил это на лобном месте при всех перед самым отъездом. Поднял ребёнка над головой, показывая золотисто-огненные вихры на макушке. Раздались хлопки в поддержку, крики:

— Мы вернёмся, мы обязательно вернёмся!

И только родители смотрели с усталой укоризной.

Время выгадали хорошее. Основные силы Лучезарных рассеялись по Мунгарду, выкорчёвывая ростки старой веры. Архимагистр Веломри пропадал на Авалоре, предпочитая упрочивать свою власть в священной цитадели Безликого, чем на собственной, хоть и не такой знаменитой и важной родине.

Вначале они выгоняли проповедников и жгли храмы, оборачивали людей в старую веру в Повелителей стихий. После первых побед, набравшись опыта и ощутив свою силу, они атаковали мелкие захолустные заставы, и так всё больше и больше, пока не дошли до крупных крепостей, которые знали как свои пять пальцев, включая тайные ходы, ведь раньше сами же их и рыли.

Народ охотно поддерживал их. Они казались себе всесильными. Мечтали о том, как захватят всё Заречье, вместе с крупными городами, потом двинутся на север в Белоземье, а уж оттуда, с их поддержкой и с помощью огромного и куда более опытного войска компании Норн войдут в Стольный.

Только норикийцы всё так же стояли у границ, переходить их не решались, кормя обещаниями, что вот-вот, как только договорятся с королём и официально объявят войну Лучезарным.

Запасы потихоньку подходили к концу, началась большая летняя засуха. Воины уже думали возвращаться домой, к земле. Три года, говорили, уж прошло, тяжкой походной жизни. Хватит нам того, что отвоевали. Мы не жадные, пускай остальное единоверцы себе оставят. Наши земли к себе богатая и староверческая Норикия присоединит. Они же обещали! Вот пускай и выполняют.

Но истинный враг — Лучезарные, ради уничтожения которых они все это затевали, не был побеждён. Не помогали убедить людей уже речи Кыма о тёмной, демонической сущности, поглотившей мир.

Его послушали, только когда хвост армии Голубых Капюшонов показался на северной границе. Говорили, весть о восстании дошла до Авалора, до Архимагистра, занятого по горло придворными интригами. Он отдал приказ разбить бунтовщиков во что бы то ни стало, казнить тех, кто не погибнет в боях, только зачинщиков привести для суда в Стольный.

Из одиночных, плохо укреплённых застав маленькие отряды повстанцев легко выбивали. В деревнях тоже прятаться от быстрой и хорошо вооружённой конницы было без толку. Дремучих и удобных для засад лесов, как в соседнем Белоземье, в Заречье отродясь не было.

Кым собирал всех в одной из самых крупных крепостей в их краю — Каменце. Стены высокие, толстые, неприступные — выгодная позиция для обороны. Смолы и стрел тут хватило бы надолго, провианта, правда, осталось не так много, как хотелось. До границы с Норикией всего неделя пути. Компания должна помочь. Майя постоянно отправляла им послания с почтовыми голубями. И норикийцы вроде уверяли в своей поддержке. Вроде. Вроде…

Первые атаки они отразили с воодушевлением, посрамив Лучезарное войско. Пирокинетики ловко спалили осадные башни. Зверолорды внесли сумятицу в стан противника, призвав на помощь зверей и птиц. Горящая смола отогнала всех, кто пытался карабкаться по стенам. Иллюзионисты тайно прорывались сквозь блокаду и привозили припасы. Но осада всё длилась и длилась.

В Заречье начался голод, селяне всё больше отказывались поддерживать бунтовщиков, сдавали их Лучезарным, чтобы спасти свои шкуры. Бунтовщики выдохлись и роптали, что это была безнадёжная затея с самого начала, нужно отступить в норикийское убежище и дождаться более подходящего момента. Но Кым упорно надеялся, даже когда от надежды оставался лишь дым.

— Они придут, — повторяла Майя, изо всех сил стараясь его поддержать. — Я верю, пару дней, и на горизонте покажется бело-зелёное войско. Тогда тварям в голубых капюшонах не поздоровится!

В то утро на рассвете она увидела их первой со смотровой башни. Легко, словно лань, соскочила по лестнице и побежала по крепости, громко оповещая:

— Они идут! Подкрепления идут! Бело-зелёное воинство на западе!

Все подскакивали с мест, стряхивали сон и бежали к западной стене. Отовсюду слышались возгласы ликования. Только у Кыма внутри всё сжималось от недоброго предчувствия.

— Открыть ворота? — обратился к нему один из помощников.

Кым мотнул головой:

— Подождём-посмотрим. Они не подавали знак.

— Да что с тобой? Власть потерять боишься? — выплюнул ему в лицо один из старых Сумеречников.

— Мы будем ждать! — твёрдо отделяя каждое слово, ответил Кым и, расталкивая зевак, направился к западной стене.

Войско норикийцев оставило крепость по левую руку и двинулось к лагерю Лучезарных. В нём уже поднялась суматоха, страх перед численно превосходящим врагом витал в воздухе. Не ожидали, расслабились. Только сшиблись и сразу отступать бросились, трусы несчастные! Норикийцы гнали их в небесном сиянии, пока не скрылись за холмами.

Тут уж вся крепость загудела ликованием. Обнимались, поздравляли, доставали вино из загашников. Откуда только взялось?

Один Кым стоял, как пришибленный. Не отпускал руку с эфеса меча.

Норикийцы уж поворачивали коней и скакали к крепости.

— Открывать ворота? — снова спросили у него.

— Нет. Нет! — Кым и сам не знал почему. Просто…

Все смотрели на него с удивлением, неодобрением, негодованием, словно забыли, что до этого чествовали его как героя и назначили предводителем.

— Если ты не отдашь приказ, мы опустим мост сами!

— Да! Да!

— Я слетаю на разведку. Если всё хорошо, подам знак, — Кым аккуратно сложил одежду и оружие, оставшись в одном исподнем.

— Они сочтут это непочтительным! Мы и так тут с голоду пухли слишком долго!

— Обождите. Это не займёт много времени.

Майя подбежала к нему, чтобы обнять и сказать слова напутствия, но он выпорхнул из её рук юрким соколом и помчался за безопасные стены к воинству.

Норикийцы замерли у ворот, мирно, обманчиво спокойно. Кым заложил над ними один круг, спустился ниже на второй, третий проделал у самых их голов. Вроде ничего необычного, но припоминался тот злосчастный день в Будескайске. Чутьё заходилось в удушливой панике, спорило с разумом и даже с окружающими. Шептало — не верь. Ни надежде, ни собственным глазам, ничему!

Ещё один последний круг — его заметили, наблюдали, не двигаясь, словно боялись спугнуть. Кым подобрался к предводителю — высокому и крупному господину, за чьей спиной вился белый с золотом плащ. Лицо скрывал глубокий капюшон.

Видно было лишь как растягиваются в ухмылке жёсткие губы. Она завораживал чем-то знакомых и жутким одновременно, манила за собой, как в кошмарном сне, когда ты понимаешь, что впереди опасность, но не можешь не лететь на неё, лишившись воли в одночасье.

Мгновение, и плотные тенёта спеленали его, Кым упал на землю. Начал запоздало биться, но сеть оказалась слишком плотной. Издал пронзительные соколиный клич — сигнал к тревоге. Воздух вокруг слово окутал непроницаемым пологом. Услышали ли его в крепости?

Предводитель приближался широкими шагами. Вокруг него пепельной дымкой разрасталась удушливая аура. Ужас сковал тело. Кым узнал его ещё до того, как он снял капюшон тем самым жестом, что и несколько лет назад. Этот жест разделил жизнь Кыма на до и после. Яркие нечеловечьи глаза заворожили — один голубой, другой зелёный. Лощёное лицо, благородное в каждой своей черте, а душа чёрная, как уголь.

— Долетался, соколик? — басовито ухнул знакомый голос.

Полыхнула голубая аура, зрачок затопил всю радужку, глаза сузились до тонких щёлок. Телепатия сдавила голову Кыма тисками из сгущённого воздуха. Он ввинчивался в уши, затапливая болью и лишая сил сопротивляться. Облазили перья, маленькое птичье тело судорожно вытягивалось. Его обращали обратно в человека насильно. Пару мгновений, показавшихся агонизирующей вечностью, и отпустило.

Кым едва не лишился чувств, а когда очнулся, уже в человеческом теле лежал, уткнувшись лицом в землю. Перед глазами возникли начищенные сапоги. Сейчас будут месить его по голове и животу до смерти.

В голове проносилось: «Почему не отступил в Норикию, когда ещё был шанс?» Потому что неправильно это, трусливо и подло — прятаться, когда супостаты родную землю топчут. Не смог бы он жить на чужбине, в неволе, оставить гибель Лайсве неотомщенной. Молчать, зная, что внутри тех, кто зовёт себя светом — живёт самый страшный и беспроглядный Мрак.

Как жаль, что ничего не вышло. Жаль, что предчувствие не подвело. Это единственное, о чём Кым сейчас жалел.

Но его не ударили, наоборот, рывком подняли за плечи и поставили на ноги. Нагое тело со всех сторон жалили взглядами. По хребту бежал озноб несмотря на полуденный зной засушливого степного лета. Кым обхватил плечи руками, закрываясь, но всё же заставил себя смотреть в лицо Палача.

— Подашь знак своим, чтобы открыли ворота? — без тени эмоции спросил Архимагистр Веломри.

— Никогда! — процедил Кым сквозь зубы.

— Я же говорил, — усмехнулся Микаш кому-то из своих подручных и снова обернулся к Кыму: — Хочешь пару уроков от твоего старого маршала? Не самой удачной идеей было укрываться в крепости Сумеречников, мы же знаем её как свои пять пальцев. Наши основные силы зайдут и без приглашения через потайной ход. Договариваться о союзе с вероломными норикийцами — ещё большая глупость. Они рванули в убежище, как только узнали, что я еду сюда. Своя шкура для них всяко ближе к телу. Кто был готов сражаться до последней капли крови, давно уже развеяны пеплом по ветру.

— Не нужны мне советы от предателя вроде тебя! — выплюнул ему в лицо Кым. — Мы ещё поборемся, если не мы, то наши дети отомстят уж точно!

Набрав грудь побольше воздуха, Кым снова попытался перекинуться в птицу. Микаш подскочил к нему и дёрнул за руку. Хрустнуло в плече, боль вспыхнула и пронзила тело, ноги подкосились.

Кым рухнул на землю, судорожно глотая ртом воздух, цеплялся за сужающееся пятно света. Его закрыло грозное лицо Архимагистра. Мрак сомкнулся беспамятством.

Кым очнулся, когда на него вылили ведро ледяной воды. На него нацепили бело-зелёный костюм, в каких Лучезарные изображали норикийцев. Рука висела безвольной плетью. Теперь и в сокола перекидываться бесполезно. Со сломанным крылом никуда он не улетит. Архимагистр знал, что делал, подлец!

Кыма снова подняли и в спину подтолкнули сквозь толпу. В окружении Лучезарных, уже переодетых в небесно-голубые плащи, в шеренге стояли его командиры и доверенные люди, бывшие Сумеречники. Они были сильно помятые, едва живые, с заплывшими лицами и кровавыми потёками на грязных рубашках и штанах.

Кым замер на мгновение, встретившись взглядом с Майей, такой же потрёпанной. Она улыбнулась, с теплотой смотря ему в лицо. Щёки опалило стыдом, но нужно было держаться, не показывать слабость, как учили Сумеречники. Ибо он предводитель хоть и погибшего воинства.

Его снова грубо подтолкнули вперёд, к стоявшему спиной, со сцепленными сзади руками Архимагистру в белом плаще. Он повернул голову, заслышав шум. Резко очерченный рот покривился в ухмылке:

— А вот и виновник торжества. Прежде чем мы заберём вас для суда в Стольный, я хочу, чтобы ты увидел, какова плата за твоё геройство.

Трещали факелы в руках Лучезарных, много-много, как будто был не ясный знойный день, а тёмная ночь. У Архимагистра тоже горел факел, самый большой. Пахло так странно: серой, смолой и чем-то особенно противно резким.

Микаш опустился на корточки и поджёг иссушенную зноем, политую вязкой и тёмной жидкостью траву. Огонь мгновенно побежал вперёд, дальше и дальше к горизонту. Дорожка расширялась, захватывая всё больше земли. Так же поджигали её и другие Лучезарные.

Пламя гудело, вставало стеной выше человеческого роста. Поднявшийся вдруг восточный ветер нёс огонь прочь с чудовищной скоростью, словно им управлял сам Архимагистр. Всего мгновение, и пламя заполонило всё вокруг, в нос набивалась удушливая гарь, глаза слезились, но взгляд невозможно было оторвать от пылающего жарче солнца горизонта.

— Наши люди подожгут стернь и сухую траву и в других местах, — повернувшись к нему, заговорил Микаш. — Всё Заречье сегодня охватит очищающее пламя, оно сметёт бунтовщический сор. Если ваши дети и выживут, то останутся без крыши над головой и будут голодать. Никто не даст им крова, все будут презирать их и проклинать за то, что сотворили их отцы. За твой бунт, Кым.

Пленные испуганно закричали, задёргались, будто только очнулись, только поняли.

— Чудовище! Ты чудовище! — летели проклятья в спину Архимагистра, но он продолжал улыбаться холодно и бесстрастно.

Кым никак не мог оторвать взгляда от умирающей в огне земли. Выживешь ли ты, мой сын? Встанешь ли когда-нибудь на крыло? Сможешь ли простить?

— Но ведь это же и твоя родина! — вырвалось у Кыма непроизвольно.

— Была когда-то, но больше — нет, — ответил Палач бесчувственно.

Воспоминания отпустили, Кым вернулся в сырой каземат в Стольном. Он встряхнул головой, отгоняя видения гибнущей в огне Ясеньки, жуткие ожоги на измождённых телах родителей, предсмертный хрип сына, который вряд ли помнил даже лицо Кыма.

Ничего, уже скоро он встретит их на Тихом берегу вместе с Майей. Утром очистительное пламя сотрёт следы пыток, истязаний и горя и заберёт их.

Но прежде Кым выскажет, что накипело на душе.

* * *

Подняться пришлось за несколько часов до рассвета, чтобы парикмахеры и лакеи привели его в парадный вид для суда над бунтовщиками, который длился вот уже третью декаду. А перед этим была полугодовая бешеная гонка в Заречье, несколько месяцев тайной подготовки к штурму и огненной каре. Хорошо хоть думать и составлять планы получалось одновременно с бесконечной беготнёй. Впрочем, жаловаться Микаш не привык, а просить о передышках его отучил Утренний Всадник, когда он ещё оставался другом и наставником.

«Если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам», — любил повторять маршал Гэвин Комри, когда кто-то из его подчинённых проваливал миссию. Он всё делал сам, всегда скакал в авангарде, вёл войско в атаку, за всем следил. Невероятным образом у него всегда получалось, люди слушались беспрекословно, демоны с ликованием кидались в расставленные на них ловушки, никто даже подумать не мог сопротивляться его стальной воле. Микаш тоже не мог, ему единственному подчинялся, как себе. Это его и сгубило.

Теперь вот по его воле приходилось управляться с этой махиной круглых тупиц, усмирять вечно чем-то недовольный народ. Сумеречники — плохо, обирают, колдуют, принижают. Хорошо, уберём их, придумаем более справедливый порядок. Ан, нет, верните всё обратно, мы, видите ли, скучаем по эпохе великих подвигов и славных героев. Нельзя уже ничего вернуть, механизм запущен, время ушло, надо двигаться дальше, как бы тяжело не было расставаться с высокопарными легендами о прошлом величии.

Расчёсывая жёсткие, как солома, волосы, парикмахер больно дёрнул щёткой и обломал несколько зубьев. Микаш отстранённой слушал, как он бранится шёпотом. Лучезарным приходилось прилагать много усилий, чтобы скрасить грубоватую для утончённых аристократов внешность своего предводителя.

Даже биографию и ту умудрились подправить, сделав его отцом героического лорда-мученика. Самого Микаша превратили в сказочного потерянного принца, которому пришлось долго скрываться и выкарабкиваться из самой грязи. Смех, да и только.

Своим отцом хоть и не по крови Микаш всегда считал лорда Комри, который вылепил его по своему разумению, сделал из него, глупого идеалистичного мальчишки, мечтавшего нести людям добро и безопасность, то чудовище, которым он сейчас и являлся. Вера поистине страшная сила, особенно мальчишеская вера в воображаемого кумира.

Парикмахер взял новую расчёску и приступил к работе с ещё большим остервенением. Микаш иногда слышал, как Лучезарные говорили, что несмотря на диковатость, есть в нём что-то гордое и величавое от древних Архимагистров Сумеречников, но это тоже вызывало лишь усмешку. Лицо можно спрятать за любой маской, и никто не увидит тебя настоящего.

Суетящиеся вокруг люди бесили до одури, но Микаш настолько свыкся со своей маской холодного безразличия, что ничем себя не выдавал. Раньше, когда он ещё был человеком, то презирал великосветский церемониал, стараясь оставаться неотёсанным и простоватым собой вопреки требованиям лощёных аристократов.

Единственная, ради кого он преображался, терпел узкие, облепленные несуразными украшениями костюмы, кому он позволял расправлять на себе одежду, заплетать волосы в церемониальную причёску была его жена Лайсве. Чего бы он ни сделал ради её благосклонного взгляда, мягких прикосновений, тёплой улыбки. Её голос обволакивал, поцелуи пьянили. Он никогда не выпускал бы её из своих объятий, дышал только ароматом её волос, тонул кристально чистых глазах, растворялся и жил в ней. Не было ничего, чего бы он ни сделал ради неё.

Её нет уже пять тягостных лет. Он бы простил Гэвина, может, попытался бы понять, отпустить, если бы не это. Милая Лайсве умела усмирять тяжёлый нрав, успокаивать демона внутри, когда он уже готов был крушить и ломать. Утренний Всадник вырвал из груди сердце Микаша, отобрал, убил его нежную и тёплую душу — безмерно любимую высокородную принцессу. Ради неё Микашу через столькое пришлось пройти. Он не чаял её добиться, но она всё же была его, пусть и с оговорками, пусть и не любила по-настоящему.

Нет, её смерти Микаш простить не мог, жить с этим не мог. Каждое мгновение он сам как будто умирал в жуткой агонии. Осколок Мрака, что поселился в его груди чернильным спрутом, способным вечность поддерживать тело сильного носителя, делая его неуязвимым для внешних ран. Но боль никак не унимал.

После перерождения Микашу казалось, что с него содрали всю кожу. От боли мутилось зрение, в ушах шумело, даже дышать толком не получалось. Самая мелкая искра эмоции вызывала приступы, когда он забывал себя от ярости и ненависти.

Предвестники Мрака повторяли — пройдёт, заживёт. Только первое время перетерпеть нужно. Но этого так и не случилось. До сих пор по ночам он выл от боли, раздирая в клочья подушки и перины.

В конце концов Микаш затянул конец своей связующей с Мраком пуповины так, чтобы остальным не передавались его чувства. Лицо спрятал за маской, чтобы его прекратили донимать расспросами, шушукаться за спиной, сомневаться в решениях. Толку от этого, если его воля всё равно была сильнее их вместе взятой?

Иногда он слышал Лайсве словно наяву, видел в толпе точёную фигуру, светлое, невероятно одухотворённое лицо, чувствовал запах. Перед глазами вставали воспоминания о той другой, бедной и полной лишений, но всё же гораздо более счастливой жизни, которую он потерял. Они манили зыбким миражом. Микаш знал об этом, никогда не шёл на него, но всё же в редкие моменты отдыха и одиночества растворялся в мучительно сладком прошлом. Как и сейчас.

Всего мгновение, и его снова выдернули в реальность, громко хлопнул дверью.

— Достаточно! Оставь нас, — приказал Микаш парикмахеру, не оборачиваясь.

Тот суетливо подправил выбившиеся из пука на затылке пряди и выскочил за дверь, будто за ним демоны гнались. Ещё и тумбу чуть не сшиб. Судя по звону в коридоре, обо что-то всё-таки споткнулся. Боги! С кем работать приходится…

— Я хотел поговорить, — подал голос Трюдо, бывший предводитель Лучезарных, а ныне помощник Архимагистра. — Можно?

— Ты уже говоришь, — пожал плечами Микаш.

— Поисковый отряд обнаружил мальчишку, отмеченного руной «тёрн», в Лапии. Дата и место рождения совпадают с тем, что вы указали. Дар необычайно сильный, истинный, хотя родители к Сумеречникам отношения не имеют.

— Ну что ж… — Микаш на мгновение задумался. — Доставьте его на Авалор, там я его посмотрю. Если он тот самый, отправим его на обучение в Констани, если нет, то тоже отправим на обучение в Констани. Сильных телепатов сейчас в обрез.

— Он ещё слишком мал и может не выдержать такого долгого путешествия. Даже Сумеречники забирали детей от матерей только на восьмой год, — возразил Трюдо, встав перед ним и заглянув в лицо. — Не лучше ли вам приехать к нему самому?

Что ж они такие настырные?

— Велика честь. Если мальчик — тот, кого мы ищем, то ничегошеньки с ним не станется. Такую заразу убить очень трудно. А если не он, так не стоит даже и время тратить на разъезды. Меня и так оторвали от переговоров с авалорским королём из-за этого нелепого бунта, который вы не смогли подавить собственными силами.

— А вы пришли и разметали их одним движением пальца, прямо великий Утренний Всадник.

Микаш сложил руки на груди и улыбнулся. Давненько его не отчитывали таким тоном.

— О том, что вы сотворили в Заречье, уже на каждом углу шепчутся. Неужели чтобы спалить мосты к своему прошлому, нужно было поджигать всю степь? Я понимаю, что дух возмездия алчет справедливости, но нельзя же так упиваться ненавистью и местью. Люди не потерпят подобной жестокости, особенно сейчас, когда Война за веру уже закончилась и орден Сумеречников пал.

— Позволь разъяснить, раз ты сам не понимаешь. Без народной поддержки бунт в Заречье не продлился бы так долго. Простые люди помогали бывшим Сумеречникам, несмотря на то что вы были с ними предельно мягкими и выполняли свои обязательства, уменьшив налоги и защищая от бесчинств. Они не поняли по-хорошему, посчитали нас слабаками. А слабаков здесь сжирают с потрохами при первом удобном случае. Бунтовщики тоже оказались слабы, что неудивительно, учитывая, что ими руководил необученный недоносок с весьма посредственным даром. Я даже в поход с собой не хотел его брать, настолько он был жалок. Но я — сильнее, мой маршал Комри научил меня всегда доводить начатое до конца, чего бы это ни стоило. После этой кары люди одумаются, поймут, что с нами шутки плохи. Ненавидеть будут не нас, а этих безумных бунтовщиков, которые навлекли на их землю столь суровую кару.

— Вы жаждете отомстить всему роду Комри, но до сих пор зовёте Утреннего Всадника своим маршалом? — Трюдо нахмурил брови, услышав из всей тирады всего одну фразу. — Вы же даже не позволили авалорскому королю похоронить его прах!

Микаш поднял глаза к потолку. Кажется, старый помощник решил во что бы то ни стало довести его до бешенства. Проверяет, насколько стабилен осколок Мрака внутри Микаша? Не доверяет?

— С другой стороны, если вам не нравятся мои решения, вы всегда можете сместить меня и отпустить во Мрак, — он вынул из-за пояса тонкий серебряный стилет и протянул его Трюдо рукоятью вперёд.

Помощник одарил его усталым взглядом:

— Не дождётесь! Я только в качестве вашего предшественника хотел напомнить о нашей задаче. Мы воплотились здесь, чтобы установить владычество Мрака и возвести Тень на Небесный престол. А не для того, чтобы вы использовали свою власть для личной мести. Но если вам так уж хочется, то ещё раз настоятельно предлагаю обратить свой взор на компанию Норн в Норикии. Недобитые Сумеречники оттого и бунтуют, что надеются на помощь товарищей с запада, а меж тем разведка докладывает, что норикийцы готовятся к войне. И этот их мальчик-мессия…

— Это не он, как бы ни хотел этого Жерард. Нет в нём силы, как не было ни в его отце, ни в деде, — оборвал помощника Микаш. Уж сколько раз повторял, а не слышали его, как бараны тупые и упрямые. — Я видел его лицо под маской. Оно впечаталось в мою память настолько, что закрывая глаза, я вижу его каждую самую мелкую черту. Я узнаю его при встрече, как узнаю возродившегося Тень.

— А как же ваша жена? Разве вы не хотите вернуть её тело? Разве это не кощунство, что норикийцы выставляют его у себя в парадных покоях, как какой-то трофей?

Ну, точно! Нарочно гнев вызывает. Понадобилось несколько глубоких вдохов, чтобы отрешиться и вернуть разуму ледяную ясность.

Это был единственный промах Микаша. Сразу после перерождения и гибели Лайсве ему стало слишком больно находиться рядом с её мёртвым телом. Нестерпимо хотелось заглянуть в глаза подлецу Гэвину, который его предал, до того, как его казнят на костре. Но Микаш не смог.

Лорд Комри преспокойно отправился в посмертие, оставив после себя лишь пепел. Юный король Авалора, ещё один воспитанник Гэвина, требовал, угрожал, умолял отдать ему прах для достойного погребения, но Микаш оставался непреклонен.

Нужно признать, что он довольно по-детски не хотел отпускать своего маршала. Странное чувство — любишь до беспамятства и ненавидишь до кровавой ярости одновременно. Лорд Комри остался для него отцом, который слепил его по собственному подобию, богом, который вздымал его к небесам на незримых крыльях и демоном, который опрокинул его на самое дно.

В агонии Микаш упивался этими чувствами, лелеял месть, составляя все новые и новые каверзные планы. Интриговал и изводил юного и недостаточно упрочившего власть короля Лесли, чтобы он открыл, где прячет семью своего обожаемого регента — всё того же проклятого лорда Комри.

А потом пришла весть, что норикийцы по приказу Жерарда выкрали тело Лайсве и тайно доставили его в штаб компании Норн в Дюарле. После того как сквозь неё прошёл и осколок Мрака, и силы Безликого, тлен на неё уже не действовал. Лайсве осталась такой же свежей и прекрасной, как в день своей гибели. Казалось, она просто уснула.

Посему демонов книжник Жерард Пареда, который столько мучил её при жизни, не успокоился и после её смерти. Использовал её для поднятия боевого духа, чтобы продемонстрировать божественность пророчиц-Норн и силу оракула, благодаря которым компании удалось спастись, когда все остальные попытки Сумеречников сопротивляться захлебнулись в крови, как и зареченское восстание.

Стараниями Жерарда в Дюарле отгрохали помпезный мавзолей, где выставили тело Лайсве для поклонения. Лазутчики докладывали, что туда выстраивались огромные очереди из паломников, желающих приложиться губами к её ладоням. От одной мысли об этом Микашу до сих пор становилось дурно.

Но не бывает худа без добра. Когда эмоции остыли, он увидел себя со стороны. Как он вот так же возвёл в душе мавзолей для своего маршала, чтобы снова и снова совершать паломничество к его праху и едва ли не прикладываться губами к урне, в которой он хранился. Микаш держал её на тумбе у кровати, и даже в поездках с ней не расставался, опасаясь, что люди Лесли могут её похитить, а они ведь пытались несколько раз.

Как же это всё-таки глупо и мелочно. Нужно научиться отпускать. Мёртвое — мёртвым.

В тот вечер он решился. Взял урну, тайно, под покровом ночи забрался на самый высокий холм в окрестностях Ловонида и высыпал прах из урны. Западный ветер едва не сбил Микаша с ног резким порывом — так ему не терпелось вернуть себе своего обожаемого потомка.

— Радуйся, пока можешь. Сегодня ты победил. Но когда придёт пора, пощады не жди! Ты ответишь и за гибель Лайсве и за то, что сотворил со мной!

Ветер завыл в ответ, и слышалось в этом вое ликование, словно Безликий говорил: «Я и сам жду не дождусь этого славного мига!»

Урну Микаш наполнил пеплом с жертвенника и всё так же держал её возле кровати, чтобы никто не задавал лишних вопросов.

Лесли продолжал упорно ему сопротивляться, дразня хищника, как юркая газель. Когда-нибудь он доиграется… Когда-нибудь, когда Микаш будет знать, что Вечерний Всадник уже здесь, и мучения короля доставят ему столько же боли, сколько он доставил Микашу.

— В своё время мы обязательно придадим тело моей жены священному пламени, — заверил помощника Архимагистр. — А пока вы сами дали клятву, что не будете трогать бежавших с Авалора Сумеречников. Её точно нарушать не стоит, иначе мы пошатнём и без того болтающееся на грани мироздание.

— Если говорить о равновесии, то стоит напомнить, что простые единоверческие проповедники не слишком довольны нами и нашими методами.

— Так надавите на Убийцу Фальке и этого толстобрюхого главу жрецов, чтобы их приструнили. Неужели всем нужно заниматься мне самому?

— Они-то приструнят. Но боюсь, не перестанут лезть в наши дела. Нужно подумать о том, чтобы перенести главную резиденцию подальше от Констани. Ловонид лучше всего подходит для этого, раз уж вы проводите большую часть времени при авалорском королевском дворе.

— Цитадель Безликого? Никогда в жизни! — криво усмехнулся Микаш. — Это временно, пока не разыщу семейство лорда Комри. Уж их-то вы клятву не трогать не давали по своему безрассудству и глупости?

Трюдо хмуро качнул головой. Микаш кивнул.

— А после нам там делать будет нечего. Эскендерия расположена гораздо удобнее. Недаром Сумеречники отправляли походы по всему Мунгарду именно оттуда.

— Но город не наш. Пускай даже защитников там почти не осталось, но пробиться сквозь неприступные стены будет очень тяжело.

— Когда это Предвестники Мрака останавливались перед трудностями? Нет, блистательный оплот Сумеречников должен пасть, и тогда их дух будет окончательно сломлен, останется лишь жалкая горстка беженцев в Норикии. Мы покорим Эскендерию с помощью нового изобретения книжников — жидкого огня, секрет которого нам удалось выкрасть из Поднебесной. Его я и опробовал в Заречье. И работает он не хуже, чем сильнейший пирокинез — все мосты к моему прошлому, как ты выразился, сожжены окончательно и бесповоротно. Пришла пора великих завоеваний. К пришествию Тени весь Мунгард будет наш. А когда король Лесли расколется, Вечерний Всадник будет у нас в руках, и ничто уже не сможет отвратить Час возрождения.

— Хорошо, только как вы заставите Вечернего Всадника отдать жизнь добровольно?

— Поверь, мой друг, я сделаю его существование в этом мире настолько непереносимым, что в нужный момент он приползёт ко мне на коленях и станет умолять совершить правосудие, не будь я дух возмездия.

— Раз вы так уверены в своих силах, — пожал плечами Трюдо.

Настолько нагло и прямолинейно Предвестники никогда себя не вели, поэтому и завоевание их продвигалось очень медленными темпами. До перерождения Микаша, естественно.

— Ещё одно донесение, если позволите, — продолжил меж тем помощник. — Магистр Кербатов докладывает, что зреет ещё один заговор, на этот раз здесь, в Стольном, при дворе. Судя по слухам, в этом замешан капитан дворцовой стражи Оленин. Он происходит откуда-то с востока, из-за Рифейских гор. Обладает большим влиянием в своих кругах. Говорят, он связан с Сумеречниками, даже утверждают, что видели у него амулет Кишно, скрывающий ауры. Проверить бы, только жаль, что все архивы ордена сгорели при взятии Стольного.

— Мой шурин тут знатных дел натворил. Тогда ведь целый квартал сгорел — только отстроили, — Микаш хищно улыбнулся.

Брат-близнец Лайсве, Вейас, поджёг штаб, когда Предвестники Мрака взяли Стольный и пришли за ним, чтобы обратить. Но обратить не смогли, он погиб так же, как сестра. Предвестники считали, что в их крови содержалось ядовитое для Мрака вещество, но Микаш знал правду. Оба близнецы Веломри погибли по воле Безликого.

— Да, учитывая, что мы хотели взять город без лишнего шума. Но вернёмся к делам сегодняшним. Говорят, Оленин тайно переправляет бунтовщиков на восток в неподвластный нам Хитеж.

— Вышлите туда разведывательный отряд, только тихо, а заодно пускай установят связь с Поднебесной. Пришла пора расширить сферу нашего влияния на восток, тем более страна ослабла из-за династических распрей. А там уже и до островов Алого восхода недалеко. Разрешаю использовать последний осколок Мрака на ком-нибудь из влиятельных местных жителей.

— Но как же мальчик из Лапии? — нахмурился Трюдо.

— Ему нужна память, осколок у него есть от рождения, гораздо мощнее наших. Если это действительно он.

Раздался стук, дверь приоткрылась на узкую щель. Внутрь заглянул слуга:

— Не извольте гневаться, но все уже собрались на суд, ждут только вас.

Микаш кивнул и велел Трюдо:

— Ступай, я за тобой. Одну минуту.

Как только за ним затворилась дверь, Микаш подошёл к зеркалу, где как и прежде отражался лишь демон возмездия, чья сущность сквозила в разноцветных глазах. Один — голубой, другой — зелёный. Настоящий Микаш погиб вместе с женой в Будескайске пять лет назад.

Лишь капля осталась где-то глубоко внутри, измученная и отравленная, всё ещё скорбящая по бесчисленным потерям. О ней не стоило знать никому. Именно для этого Микаш отыграл перед зеркалом все обуревавшие его эмоции, чтобы остаться неприступно холодным. Гэвин и вправду хорошо его обучил.

Микаш накинул капюшон белого плаща, расшитого серебряными сойками. Из своего командирского знака, который маршал Комри передал одержимым, когда обменивал его на жизни Сумеречников, Микаш сделал подвеску и носил на шее, как родовой знак, хоть и продолжал называться фамилией высокородной супруги. Носить её знак — белую горлицу — он считал кощунством, ведь она так сильно ненавидела Предвестников.

Расправив плечи, чеканной походкой он устремился в судебный зал. Первыми разбирали дела зачинщиков, они были публичными, чтобы народ убедился в справедливости решений. Правда, соколёныш сквернословил настолько непристойно, что пришлось надеть ему кляп.

Микаш не отдавал приказов, а лишь наблюдал отстранённо, как всё делают другие. Он вёл допросы и выносил справедливый приговор. Кыма вместе с ближайшими его соратниками решено было сжечь на главной площади, как опасных колдунов и предателей, в назидание остальным. Более мелких и мелочных людишек, решивших нажиться на беспорядках, приговаривали к менее помпезным казням. Очистительное пламя — слишком большая честь.

К последним дням остались лишь совсем уж жалкие сошки да те, кто, испугавшись казни, согласились «сотрудничать».

Отворились двустворчатые двери из белого мрамора, украшенного вьющимся орнаментом. Каблуки сапог громко цокали по сверкающему полу в полной тишине. Собравшиеся заняли места на трибунах у стен. Микаш замер посередине и кивнул стражникам, чтобы те привели первого осуждённого.

Он вошёл через неприметную боковую дверь. Ветхий призрак прошлого. Он обрюзг и облысел, совсем как его отец. Раньше, видно, был полным, но сильно схуднул в казематах, посему выглядел одутловатым, похожим на собаку с обвислыми щеками и меленькими заплывшими глазами.

— Милосердия! Я узрел Истину! — возопил он гнусавым голосом, когда его ещё даже не представили.

Поразило странное ощущение, что Микаш уже все это видел в забытом сне, только тогда рядом с ним была Лайсве.

Он вскинул руку, чтобы подсудимый замолчал, и повернулся к секретарю.

— Йорден Тедеску, из высокородных. Оборотень с тотемом шакала. Бывший Сумеречник, присоединился к бунтовщикам одним из последних. Убивал, как и все. Лил со стен Каменца горящую смолу на наших воинов. Но при взятии крепости сдался одним из первых. Молил пощадить, говорил, что осознал ошибочность своих взглядов и готов принять веру в Единого.

— Я отрекаюсь от лживой и костной веры в Повелителей стихий! Я признаю Единого единственным богом и готов следовать его стезёй в Благостный край!

Дрожащей рукой Йорден изобразил символ веры и заискивающе улыбнулся. Что за жалкое создание?

— Я готов прощать и помогать всем слабым! Я готов…

— Ты меня узнаёшь? — прервал заунывную речь Микаш, глядя на него в упор.

— Нет, прошу покорнейше простить. Я никогда не бывал в Эскендерии и не пересекался с армией лорда Комри, — Йорден сглотнул и подобострастно потупился.

Микаш усмехнулся. Какая же короткая у шакалов память на лица.

— Скажи, а где сейчас твой отец? — снова спросил он.

Йорден испуганно поднял глаза, на виске вздулась жилка.

— Он погиб при взятии нашего родового замка. Но никакого зла на вас я не держу. Это же война!

— Нет, он умер от старости в соседнем городишке Жмитополе в доме своего верного слуги.

Йорден уставился на Микаша во все глаза, силясь понять, что ему это сулит, а вовсе не вспоминая заботливого родителя.

— Я не с ним, нет, я отрекаюсь… — забормотал он.

Микаш бегло просмотрел записи о его службе в ордене Сумеречников. Йорден состоял на невысокой должности при штабе, особо рвения не проявлял и ничем не отличился, кроме поборов селян. Во время Войны за веру отсиделся южнее линии фронта и выполз, когда бунтовщики людей вербовали. Порядился выбивать из селян провизию и прочие необходимые вещи. Мол, большой опыт в грабежах и запугивании.

Микаш изучал дела раньше, сейчас просто освежил в памяти.

— Преступления твои перед народом Мунгарда тяжкие, заслуг — никаких. А отречение от собственного отца не тянет на благое деяние во имя Единого. Да и не слышу я в твоём покаянии искренности.

— Но я могу! Могу искренне! Сделаю все, что скажете, я…

Микаш оборвал его патетичный лепет взмахом руки.

— Мой приговор — повешение!

— Не-е-ет! — Йорден вцепился в ноги Микаша и заискивающе заглянул в глаза. — Это же казнь для простолюдинов!

— Так ты же отрёкся от Сумеречников. Да и по чести никогда им не был.

— Но я прошёл испытание в Доломитовых горах! Убил сотню демонов!

— И всю эту ораву ты встретил по пути в Доломитовые горы? — Микаш не выдержал и расхохотался.

Йорден выпучил глаза и шумно выдохнул. Стражники потянули его за плечи к выходу. Йорден рванулся к Микашу и выкрикнул:

— О, мои боги! Это же ты! Проклятый безродный дворняга! Дворняга!

Губы сами собой растянулись в широкую улыбку. Микаш облизнулся:

— Вспомнил-таки, шакалёнок!

Йорден кричал ещё что-то, но стражники уже запихнули кляп ему в рот и затолкали в боковую дверь.

— Следующий! — развеселившись, позвал Микаш.

Это заседание вышло необычайно длинным. Микаш хотел во что бы то ни стало закончить в этот день, чтобы на следующий казнить главарей на главной площади и отбыть обратно на Авалор, где его ждали действительно важные занятия.

Рассматривать дела пришлось до позднего вечера. За окнами уже стемнело, на улице зажгли фонари, а в зале суда — свечи в серебряных канделябрах.

Напоследок Микаш оставил бывшего сослуживца. Старых знакомых, как напоминание о прошлой светлой, пускай даже в ней Микаш был мягкотелым неудачником, до сих пор встречать было тягостно, хоть он и старался этого не показывать. А этот тип к тому же… Что ж, раз уж взялся сжигать мосты, то надо довести дело до конца. Так заповедовал Гэвин.

Стражники привели его. Микаш улыбнулся. Подсудимый за чужими спинами не отсиживался, даже в битвах с демонами, когда служил вместе с Микашем у лорда Комри, правда, ни удачей, ни мастерством похвастать не мог. Его истинный талант раскрылся, только когда он стал воевать с единоверцами.

Высокородный, богатый, норикиец, мог бы отсидеться в убежище компании Норн в безопасности, но не захотел. Маялся на мирной земле, словно пристрастился к крови, как ясновидцы к кампале или книжники к опию. Как услышал о готовящемся в Заречье бунте, презрев опасность, рванул туда. Резал всех без разбора, как поражённый бешенством волк. Даже бунтовщики не могли его унять, когда он без особого повода на селян набрасывался. Мародёрствовал, насильничал. Пожалуй, преступления его были самыми тяжкими, даже для проклятых колдунов. На допросах вёл себя нагло и хохотал, как сумасшедший, во время пыток.

Вот и сейчас шёл с гордо поднятой головой, осматривая всех с высокомерным презрением во взгляде. Месяцы неволи и пыток не стёрли его внешний лоск, наоборот, синяки и ссадины, едва заметная хромота, создали вокруг него образ страдающего героя. Нужно ли будет затыкать ему рот, как Кыму, если дело зайдёт слишком далеко?

— Вильгельм Холлес, истинный иллюзионист, один из капитанов маршала Пясты, которого в народе прозвали кровавым за лютую жестокость, — объявил секретарь и зачитал обвинения.

Очень-очень длинный список убийств, грабежей и изуверств. Как он всё успевал?

— Вина твоя тяжкая. Хочешь что-нибудь сказать в своё оправдание? — спросил Микаш, отстранённо следуя процедуре.

— Естественно, ублюдочный ты сукин сын, — наглец сплюнул кровь с разбитых губ. — Радуешься теперь, вымещая на нас злобу за то, что так долго приходилось пресмыкаться перед нами, более сильными и благородными? Хорошо тебя этот проклятый лорд Комри научил предавать и убивать своих же! Раньше мы думали, зачем это он с тобой носится, сопли утирает, а теперь правда вышла наружу. Ты и он — одного поля ягоды, демоны в человечьих обличьях, затесавшиеся в наши ряды. Это из-за вас пал наш славный орден. Вас все проклинают. Вам отомстят, если не вам, то вашим выродкам! Его малахольному надорвавшемуся на пустом месте сыночку, чью жизнь он купил ценой нашего ордена! Отыщем его, где бы он ни прятался со своим змеиным выводком!

Вот же скоты! Гэвин спас их ценой своей жизни и чести, ценой души Микаша и жизни Лайсве, а они его за это проклинают и ненавидят, хотя должны славить куда больше, чем фанатичного изувера-книжника Жерарда. Свои и чужие хором: проклятое небесное племя! Как иронично выглядит, когда замшелые легенды обретают плоть в таком чудовищном виде. Но нет, Микаш опередит негодяев из компании, найдёт семью лорда Комри раньше. Король Лесли — хранитель тайны священного рода — у него в руках. Да и Жерард вряд ли позволит, чтобы единственный шанс возродить Безликого в полной силе пропал из-за злобной глупости выживших Сумеречников.

— И с твоим выродком тоже разберёмся, которого ты так трусливо прячешь ото всех! — продолжал плескать ядом Вильгельм.

Микаш усмехнулся. Ему докладывали, что сейчас всё Белоземье прочёсывали вдоль и поперёк в поисках Геда. И бывшие Сумеречники из компании, и Предвестники-ренегаты, решившие таким образом задобрить Микаша и купить себе прощение.

Сколько ни пытался Микаш объяснить, что его сын бесполезен, что он обещал Лайсве не вмешивать Геда в эту подлую и грязную борьбу, позволить прожить тихую и спокойную жизнь у себя на родине. Эту единственную клятву Микаш не желал нарушать, даже если бы это что-то ему сулило.

Да и Безликий вместе со своими божественными родственничками скрыл Геда так, что отыскать его теперь смог бы лишь тот «кому она нужнее всего». Ещё одно лживое пророчество. Скорее уж, тот, кто связан с Безликим узами крови, проклятый Вечерний Всадник.

Интересно было бы узнать, что он будет делать с Гедом. Использует, как использовал Лайсве в борьбе с братом-Тенью? Но Микаш не позволит, на этот раз точно. Безликий заплатит за всё сполна.

— Пропущенный, а? Испорченный! Позор рода! — сквернословил Вильгельм, распаляясь сильнее, видя, что Микаш вместо бешенства погружается в размышления. — Ни на что лучшее ты со своей потаскушкой оказались неспособны. Она рассказывала тебе, как мы с ней позабавились?

Микаш напрягся. Всё-таки подлецу удалось выбить его из колеи. К своему стыду, Микаш всегда проверял, не была ли Лайсве с другим мужчиной, особенно в моменты, когда от ревности становилось трудно дышать. Самоконтроль рушился, как хлипкая воздушная преграда.

Микашу было страшно обидеть Лайсве или напугать расспросами и подозрениями. Но сомнения мучили непереносимо. Простенькая техника, правда из запрещённых, доступная даже Сумеречникам со слабым даром. Чужой запах, следы эмоций, ощущения прикосновений в интимных местах. В древних трактатах говорилось, что отражение овладевшего женщиной мужчины оставалось в ней навсегда.

От чужих женщин это ощущение исходило едва-едва, а от своей в моменты близости должно было чувствоваться намного острее, будто ты вступаешь с ним противостояние за право обладания ею. Но Микаш не чувствовал этого никогда, даже в первый раз после того, как она была с Безликим.

Возможно, это происходило оттого, что мерзкий божок использовал его тело. Возможно, поэтому Микаш столько времени игнорировал его существование, и правда стала для него очень болезненным ударом. Но Вильгельм ни разу не Безликий, Микаш бы его почувствовал, да и Лайсве никогда не скрывала своего презрения к этому высокородному.

— Она так сладострастно стонала. Говорила, что ты никогда не доставлял ей такого наслаждения. Справлял нужду и сразу заваливался храпеть, как боров. Не знал? — улыбка Вильгельма становилось шире и гаже.

Микаш не выдержал и подался вперёд, прикладывая ладонь ко лбу высокородного. Вильгельм хищно облизнулся и ошалело крутанул глазами. Пришлось силой пробиваться сквозь поток сумасшествия, извращённых фантазий, перепутанных с реальностью, скотских домыслов и прочей дребедени к тому, что случилось когда-то давно, в денёчки знойной Эскендерии. Тогда Микаш был беззаботен и счастлив. Слой за слоем снимая шелуху, оголяя истину, он всё больше погружался безумие, что показалось даже мерзей и болезненней, чем его собственное.

Видение полыхнуло яростным огнём. Микаш непроизвольно отшатнулся. Чистое личико Лайсве, перепуганное и заплаканное посреди всей этой грязи. Ещё одна маленькая, но тем не менее гнусная тайна, как Микаш очень надеялся, последняя в этой бесконечной череде лжи и заговоров.

— Ты пытался изнасиловать мою жену?! Ну, ты и урод! Я хорошо помню тот день, она вернулась вся в синяках, заплаканная и перепуганная. Я никак не мог добиться от неё, что стряслось. Она воздвигла вокруг этого такой непроницаемый барьер. Я невольно подумал, что она совершила что-то постыдное. Но я закрыл на это глаза, как закрывал всегда, потому что потерять её было для меня непереносимо. А на самом деле… На самом деле она защищала меня, боялась, что если я подерусь с тобой, то потеряю место в этом демоновом ордене!

Микаш закрыл лицо ланью в досаде. Заскрежетал зубами. Ненавижу-ненавижу-ненавижу! Ненавижу это, и себя, увязнувшего в этом, неспособного даже защитить единственного дорогого человека — больше всего!

Микаш отвернулся, дыша глубоко, чтобы прийти в себя, восстановить утраченную бесстрастность. Пары мгновений — достаточно. Гэвин хорошо его обучил. Побеждай всегда, даже когда проигрываешь по всем фронтам.

Собравшиеся в зале Лучезарные наблюдали за ним с плохо скрываемой тревогой. Ждали, когда сорвётся. Микаш усмехнулся так, чтобы все видели, и громким ровным голосом объявил:

— Вильгельм Холлес, за многочисленные преступления против женщин, что порицает и Кодекс Сумеречников, и Кодекс Лучезарных, я приговариваю тебя к публичной кастрации.

Высокородный дёрнулся и застучал зубами, вращая глазами всё неистовей.

— Думаешь, станешь лучше меня? Не надейся, безродная дворняга! Как был ничтожеством, так и останешься навсегда! Меня! Меня запомнят, как народного героя и борца за справедливость!

— Раз такова твоя воля, — Микаш пожал плечами, заглянув прямо в его шальные глаза. — После кастрации за многочисленные убийства и прочие изуверства раздеть догола, посадить на кол, на грудь повесить табличку: «Вильгельм Холлес. Убийца и насильник». На кол установят вертикальную перекладину, чтобы он наверняка не достал до сердца. Умирать ты будешь в муках несколько дней, и каждый, кто пожелает, сможет плюнуть либо кинуть в тебя мусором.

Вильгельм скалился злобно и совсем по-сумасшедшему.

— Ты прав, помнить тебя будут долго! — подмигнул ему Микаш и хлопнул в ладоши. — На этом закончим. Все свободны до завтрашней казни.

Микаш кивнул товарищам по ордену и торжественной походкой направился к парадным дверям.

— Тварь, ты будешь мучиться не меньше нас! Вот увидишь! — кричал ему в спину Вильгельм.

— Уже мучаюсь, — бросил через плечо Микаш, улыбаясь.

«Ибо таков мой приговор себе и всему этому насквозь прогнившему миру».

Казнь назначили на рассвете. Как и на суд, Микашу предстояло явиться последним. Все должны были немного потомиться в ожидании.

На главной площади собралось целое полчище, почти как в Эскендерии. Люди почтительно, со страхом расступались перед ним, шептались, приписывая чуть ли не поедание младенцев живьём. Нет, младенцев Лучезарные никогда не забирали, даже тому проклятому ребёнку из Лапии было уже около трёх лет. А так не трогали детей младше восьми лет, просто ставили одарённых на заметку. Нужно же было пополнять свои ряды, учитывая, сколько Лучезарных погибло во время этого бунта. Да и чужим сорнякам позволять прорастать не стоило, иначе Сумеречный бурьян снова захватил бы всё поле.

Кострище сложили поистине огромное, даже больше того, на котором казнили лорда Комри. Правда, вряд ли соколёнку удастся наделать такого шума. Тогда, в Ловониде, Врата Червоточин распахнулись так, что от их сияния резало глаза, в ушах звенело, что вот-вот грозила пойти кровь. Даже звёзды показались днём, чтобы навсегда изменить свой ход.

Столько чистой, нечеловеческой силы изливалось в алчущее небо в тот день, что казалось, от этого жара слезет кожа. Это чувствовали все до единого, не только одарённые. И после этого Гэвин будет рассказывать, что он не потомок бога? Впрочем, ничего рассказать он уже не сможет. Сбежал же специально от этого. Сбежал к своему ненавистному и трусливому покровителю.

Микаш усмехнулся. Теперь отношения Гэвина с Безликим казались кривым отражением отношений Микаша с Гэвином. Как иронично поворачивается жизнь.

Показалась шеренга осуждённых, грязных и потрёпанных. Приближённые, его жена — самые преданные люди, романтические идеалисты, уверовавшие, что действуют во благо всего Мунгарда. Жаль, они так и не поняли, что Сумеречники давно перестали быть благом, а уж компания Жерарда им и вовсе никогда не была. Головы держали высоко, спины — ровно, смотрели гордо и ни один не просил пощады, не падал на колени и не требовал милосердия.

Голубые Капюшоны, с зажжёнными факелами, держали осуждённых в плотном кольце.

— По нашему Кодексу и по Кодексу Сумеречников, как удостоившегося почётной казни в очистительном пламени, за доблесть и честь тебе положено последнее слово, — объявил Микаш бесстрастно и подошёл к предводителю.

Кым удивительно вытянулся и возмужал за эти годы. Чувствовалась в нём сила и благородство, которых не было в осуждённых высокородных ни капли. Истинный Сумеречник, только к его беде, их эпоха канула в забвение. Всем им пришло время как опавшей по осени, отжившей своё листве, сгореть и развеяться по ветру, уступив место чему-то новому, пока даже неизвестному. Если он уже появился на свет, лицезреть его довелось лишь нескольким счастливчикам, и вряд ли у них хватило ума понять, кто это и что сулит в будущем.

Микаш вынул кляп изо рта Кыма, в точности исполняя свой приговор. Жёлтые птичьи глаза полыхали яростью, ненавистью даже. Истратит последний шанс на очередную череду оскорблений? Жаль, конечно, что ума с возрастом не прибавилось, впрочем, мальчишки взрослеют ещё позже, чем вырастают.

— Ты убьёшь на сегодня, но знай, Вечерний Всадник уже здесь. Совсем скоро он явится к тебе, и ты заплатишь за все свои злодеяния сполна! — выкрикнул Кым на пике лёгких.

Микаш лишь усмехнулся:

— Поверь, никто не жаждет этого больше меня. За смерть моей жены он заплатит сполна.

Кым вдруг рассмеялся зло и гортанно:

— Так это ты её убил. Ты и никто другой, как бы тебе ни хотелось переложить вину на чужие плечи.

Микаш и сам плохо понимал, что происходит. Что-то взорвалось внутри него, захлестнула волной человечьего, словно запертый в клетке из рёбер прежний хозяин тела очнулся от сонливой апатии и отчаянно проламывал себе путь через собственные кости. Зачем?

Ладонь непроизвольно сжалась. А вот за этим!

Кулак что было силы ударил в левую щеку Кыма. Тот пошатнулся, но снова выкрикнул:

— Ты — её убийца, ты — палач!

Кулак ударил в другую щёку, колено врезалось в солнечное сплетение. Мальчишка согнулся пополам и харкнул кровью.

— Скажи ещё раз!

— Убийца! Убийца! — разнёсся над площадью яростный соколиный клич.

Микаш уже не помнил себя, молотил его руками и ногами, не глядя куда. Сапоги рвали ветхую одежду на лоскуты, кованные носы раздирали плоть. Печатка на руке разбивала лицо. Хрустели переламываемые кости, в крови измазался белый плах Архимагистра.

Сокол уже не кричал, хрипел натужно. Даже жёлтые птичьи глаза не были видны на заплывшем синяками, изуродованном лице. Микаш всё бил и бил, не ощущая даже, как ужасались вокруг люди, как оттягивали его за плечи Лучезарные, как шептал Трюдо:

— Остановись! Остановись! Он и так умрёт!

В ушах всё звенело предательским набатом: «Убийца! Убийца!»

Content

Светлана Гольшанская
Соколиный клич