Календарные дни

НЕМНОГО О МАНЕКЕНАХ

Утренний бодрый диктор заявил, что пора на зарядку. И ходуном заходило в трехкомнатном дупле Филина — так он в шутку называл квартиру. Первым, по обыкновению, покинул супружеский корабль Петр Иванович. Глянул исподлобья зелеными глазами на улицу, оценивая погоду, на слегка изогнутых сорокалетних ногах потопал в детскую, безо всякого там сожаления к младенческому сну врубил радио на полную мощь и крикнул:

— Подъем, Алеша — Саша — Коля! Римляне оттого и погибли, что позволяли себе расслабиться в постели!

Троица, к которой аргументированно обратился отец, несколько минут еще выгадывала с закрытыми глазами, боролась в партере за сон. Долг победил. Вскоре филинята старательно разверстывали гимнастические упражнения под команду восьмилетки Алексея Петровича.

Немного частной истории. Петр Иванович Филин подумывал в детстве шкипером стать на медленной барже, но увлекся агрономией. В двадцать пять лет он уверенно защитил кандидатскую диссертацию о кормовых достоинствах рапса. Филин, в отличие от некоторых тысяч ученых, отдавая очередную работу в журналы, никогда не заполнял графу экспертизы со срамным для исследователя предложением, что «работа не содержит открытий, изобретений, существенных дополнений». Зато кормовая культура вытягивалась у него на плантации до полутора метров, нагло зеленея до уральского ноября.

Следствием прежних мечтаний была любовь к простым и ясным правилам в жизни, тельник матросский, который начальник отдела кормов НИИ — к беспокойству захолустных приверженцев фирменных рубашек — ежедневно носил на работе.

А была суббота. Шестой день хозяйственных забот и родительских поучений. Филину предстояло спешить в магазины, толкаться в транспорте. Но воспитательную задачу, бытовые заботы сильно облегчало то, что вырастали сыны коллективистами. Вот и ныне после зарядки организованно ускакали во двор — на обычный километровый кросс. За завтраком дружно разнесли капустный пирог, потом ушли по своим заботам, оставив взамен вредную для родительских сердец пустоту.

Филин взял кошелки, прыгнул в автобус и запланировал в очередях с торбами в отвисших руках.

Не в пример будничным дням Филин жил и действовал по субботам довольно рассеянно. Однако именно сегодня взял да и выплыл в памяти давешний диалог с заместителем директора института, которому так хотелось стать директором. И дело-то пустяковое, чтобы не решить полюбовно. Бывшему институтскому товарищу, а ныне директору степного совхоза Пирогову семян рапса позарез потребовалось. Проезжал мимо и на авось позвонил Филину. «Нынче о рапсе хором заговорили, — с нажимом польстил друг. — Раньше сомневались в урожайности его. Молодец! Весь наш курс гордится тобой, филин ты наш большелобый!»

«Наряд у друга имеется на дефицитные семена? — без обиняков поинтересовался заместитель директора Виночет Степанович Пли. — Нет? А такой хороший человек с виду. Но область не наша, хоть мы и граничим исторически. Значит, ничего сделать не сможем — сами нуждаемся. Пусть уж в свое агрообъединение стучится настойчивее. Кстати, товарищ Филин, готов ли отдел кормов к смотру художественной самодеятельности? За вами два древнестатистических вавилонских гимна и речитатив тракториста Фрола. Не подведите коллектив». «Понимаю, вы — человек каменных принципов и убеждений, — покраснев, заявил Филин. — Строго ориентируетесь на ценные указания. Зато у меня хранятся семена нерайонированного пока рапса, который на наших глинистых землях отлично рос. Отдам их. Получится у них — и нам зачтется, и семена, думаю, вернут с лихвой».

Лицо заместителя директора, которому давно хотелось директором быть, улыбчивое до этого монолога и широко приветливое, мигом замкнулось и стало походить на неприступный остров порядка посреди бурного моря общественной анархии и бестолковщины. «Вы свободны, Петр Иванович, — сухо информировал Пли. — Смотрите, с самодеятельностью не подкачайте». «Наш отдел самодеятельностью тешиться не будет! — поднялся Филин на дыбы. — У нас, судя по вывеске на входе, не клуб, а институт».

На том, на непонимании, и расстались. Счастливый друг увез в совхоз полтонны семян и писал потом, что десять гектаров лучших земель отвел под культуру — для семенников, стало быть. Филину за несоблюдение научно-учрежденческих интересов вмонтировали выговор.

После стихийного околорапсового диалога и последующего за ним отеческого внушения заместитель директора, которому страстно, по-мартовски, хотелось сесть в директорское седло, мгновенно, как Филину показалось, сменил голову, хотя в области шейных позвонков следов операции замечено не было, — игра природы. Новая голова начальника в упор не видела Филина — витала при встрече в административном поднебесье. Точно такую же голову, отлакированную, надменную, безжизненную, Филин видел на выставке декоративного фаянса.

Любопытный Филин задумался над такой метаморфозой. Дело облегчалось тем, что заместитель директора жил по соседству. Филин, таясь по одну сторону рампы, присутствовал на ежедневных выходах содомника в мир.

Каждое субботнее утро Пли выходил на свой балкон с ворохом свежих газет. Приветствовал пустой, с парой изломанных скамеек и шеренгой рыжих саженцев двор строгим хозяйским взглядом. Филин уже не мог представить соседа без озабоченного взора, радеющего за порядок в подъезде, в прилегающем квартале, в стране в целом. Находясь по утрам, как мерещилось Филину, в безысходном лирическом настроении, сосед внимательно просматривал городские, молодежные, отраслевые и центральные газеты — он оказался самым активным подписчиком местного почтового отделения. За чтением периодики Пли проводил — жена выдала — свой общественный досуг с тех пор, как безуспешно закончил высшее учебное заведение.

Шевеля полыми губами, Степаныч часто протягивал руку к вазочке со сластями. Над ним и вазой по субботам постоянно вились должностные зеленые мухи.

Какое живое удовольствие настигало его, когда он обнаруживал в газете то, что искал. Опять-таки по секрету жена выдала, что ждал он фельетона, критической реплики, жалобы. Наткнувшись на материал такого рода, он откидывался на спинку кресла и застывал в истоме.

На сладком пористом лице содомника появлялась выстраданная радостная улыбка — он смаковал. Сначала прочитывал не спеша — как объедал — все вокруг материала, посасывая леденец, потом приступал к главному.

Переполнявшее соседа чувство торжества за публичное осмеяние порока мешало праздновать в одиночку. Филин чувствовал, как хотелось Пли поделиться открытием очередного беспорядка, и горе тому, кто не успевал скрыться. Пли хватал газету и делал движение сороки с жестяными крыльями — пытался подлететь к жертве через двор.

— Молодой человек! — орал он. — Вы не читали? Каковы мерзавцы! И это у нас!

— Что? — вопрошал агнец жертвенный, кляня себя за безволие.

— Сегодняшний фельетон Прохорова читали? — надежда фонтанировала в голосе соседа.

— Нет, — слышал он всякий раз прелестную полноту отрицательного ответа. Пли успевал влепить вдогонку слова, полные коммунального сарказма и караульного задора:

— Ах, я совсем забыл — вы газет не читаете! Вы их пишете!

Петр Иванович однажды после такого крика не захотел даже на улицу выходить. Неожиданно для себя он сел и стал писать портрет дворового шепталы и квартального параграфолюба, предварительно мысленно извинившись перед русскими классиками, заполняя невинный листок.

Голова Пли при верхнем прямом освещении вытягивалась в меридиональном направлении и сильно расширялась к нижней, жующей части, или, как ловко отметили в народе: голова — где думать — клинышком, где жевать — мешочком. Обтекаемая ее форма ласкала взоры самые требовательные. Конечно, это уже из области фантазии, но Филин предполагал, что и мысли у Степаныча были правильные, повторяющие очертания черепа. Мысли выстраивались по раз и навсегда заведенному порядку, где старшая отвечала за среднюю, средняя — за младшую, а младшая — за еще не родившуюся.

В самой верхней части головы при участливом наблюдении Филин обнаружил лоб — явление, в силу ношения шляп и кепок с козырьками, сезонное. Нельзя было сказать, что он рассекался тягостными морщинками вселенских забот и мировой печали. Напротив, внешняя оболочка точно отображала движение внутреннее. Последнее находилось в состоянии младенческого покоя. Лоб Пли, на зависть сверстникам, был бел и гладок, как яичная скорлупа, а кроме того, он служил игровым полем для бровей при выступлениях в коллективе.

Глаза соседа поражали Филина. Они были потухшего серого цвета, цвета пепла лугового костра. Маленькие, напряженные и негибкие, они самой природой предназначались для досмотра, присмотра, осмотра — смотровые щели, а не глаза, сработанные по спецзаказу. Они замечали ничтожный беспорядок, малейшее отклонение от правил поведения, ношения, нахождения, реагируя на них, как бык на красный лоскут.

Обычно он дочитывал фельетон и задумывался. Летний ласковый ветер игриво полоскал его махровые штаны, сметанные из индийских полотенец, бретельки трикотажной майки перекрутились в сердцах — и этот маленький беспорядок в утреннем туалете Пли как бы вносил дисгармонию в чуткое утро.

— Эй! — вскакивал он вдруг, заметив подростка. — Ну-ка, длинноволосый, слезь с общественного стола!

— Пошел ты!.. — угрюмо отвечал отрок.

— Хамы! Акселераты! — гвоздил сосед, не напрягаясь, но так, что слышно было во всех квартирах, где живут подростки.

— А ты мозговой паралитик, — парировал паренек.

— Нам страшно повезло, — благословлял вдогонку сосед с трибуны, — что акселерация началась только-только и не коснулась нас!

Он говорил, а Филин глядел на него и вспоминал: тот много о чем вещает, но всегда — плохо, язык, видимо, не поворачивается на хорошее. Минуту назад этот рот обложил подрастающее поколение, вчера очернил взрослое, заявив, что если жены перестанут ругать пьяниц мужей, на Руси наступит гробовая тишина. Рот, как уже давно сообразил Филин, — самый энергичный конечностный орган Пли. Дрогнули чуть губы — и здесь усмешка родилась не на пустом месте, а послужила естественным порицательным жестом случившегося где-то непорядка. Но сказать, что Степаныч всегда усмехался саркастически, значит, огрубить, упростить дело. Тут сарказма мера. Мимика Пли собрана из густой мозаики: от красной киновари ненависти до легчайшей — на кончиках взгляда — акварели душевного превосходства. Пока Филин рассматривал ротовое отверстие, Пли собирал кипу и бормотал: «Нет у нас порядка! Вчера на лекции в домоуправлении № 17 свистнули конспект с первоисточниками. Позор! Такого чудовищного преступления даже пресловутая мафия не совершала!»

Трудно описать уши вообще, кроме ослиных, — классическая греческая и римская литература пример тому, тем более — уши соседа. Филин знал за ними лишь одну особенность: умение трансформироваться. Если болтали в отдалении, они принимали форму раструба, и мимо такого построения не проскакивало незамеченным ни одно известие. А выйдя из горнила слухового аппарата Пли, оно приобретало нежные и слабые очертания зарождающейся сплетни.

Когда с портретом было покончено, Филину показалось, что списан он не с человека как будто живого, а с манекена — многочленного, разборного и шарнирного. «Чур, чур меня!» — не удержался Филин, и так громко, что на него оглянулись.

К обеду Филин устал и припарковался перед супермаркетом из стекла, алюминия и железобетона. На крылах у него висел рюкзак, доверху набитый картофелем массового сорта «лорх», в руках путался груз с анчоусами, семгой и хлопковым маслом. Для детей по распорядку выходных дней припрятана была пара пакетов орехов в шоколаде, хотя Филин был противником детского кариеса зубов, кумыс ему больше глянулся — малолетки вливали в себя целебный напиток с азиатским уханьем, да тот кончился перед самым чередом Филина.

Погруженный в думы о ребятах, Филин безучастно, как сквозь густой кустарник, поглядывал на соотечественников. Центральный магазин вблизи напоминал оздоровительно-лечебный центр города. Толпа озабоченных граждан жадно осаждала широкий проход, другая, почему-то очень счастливая, прошедшая чистилище торговых рядов, освеженная, — выдавливалась, как содержимое косметического тюбика. Некоторые люди выходили и вовсе отрешенные от мира, в сомнамбулическом состоянии, точно сжевали на ходу запретную дозу успокоительного.

Петр Иванович вздрогнул от неожиданности, пораженный небесным после уличного гула голосом, и обернулся. Рядом стоял мальчик лет восьми, в хорошем твидовом костюме, ладно облегавшем его сильное, идущее в рост тело. Что-то он спрашивал — Филин не расслышал за шумами и по рассеянности. «Чего тебе?» — хотел было узнать Филин, но и слова не успел вымолвить — мальчик, сунув руки в карманы брюк, легко, точно танцуя на паркетном полу, побежал между прохожими. Такое было ощущение, что не он лавировал, а обтекали мальчика с почтением, как шаровую молнию. Филин проводил его взглядом и забыл тотчас.

Город походил на жаровню в разгар работы, на перекрестке посвистывал милиционер, пугая простаков из общежитий, а дома Филина уже ждали шумные, но дисциплинированные дети. Младший вчера дядьку с усами нарисовал да с усердными глазами и по слабой еще грамоте накорябал внизу «Пулецейский». «По форме-то неверно, — размышлял умиленный батька, — а по сути — точно в десятку!» Помышлял сегодня вечером объяснить, что к чему, да Гайдара почитать коллективу.

Петр Иванович встрепенулся, снялся со скамьи и снова увидел твидового мальчика. Тот оживленно болтал с солдатом, оба вертели руками, смеялись, но боец — покровительственно, а малец еще ногой притопывал, как темпераментный джазовый исполнитель, не таивший пристрастия к неуемному ритму. «Ходит мальчуган без присмотра по толпам — чего хорошего? — подумал Филин и поклевал глазами во все стороны, отыскивая родителей. — И как отпускают-то?»

Подрулил троллейбус. Петр Иванович шустро подтащил рюкзак, но его, деликатного, мигом оттерли тренированными туловищами стриженые ребята и девчата — спортсмены. Филин озлился и решил было сдернуть пару пролаз с подножки, а самому угнездиться, но вдруг услышал вновь знакомый чистый голос:

— Дядя! Купи мороженого.

Мальчик смотрел насмешливо, ничуть не смущаясь ни просьбы, ни легкомысленного обращения к взрослому, так просят приятеля.

— А тебе какое? — спросил Филин, взглядом ища ближайший киоск.

— Любое, — успокоил мальчик. — Сами не ходите, рюкзак-то у вас будь здоров! Давайте деньги — сбегаю.

— Возьмешь мне заодно. Да только обязательно мороженое! — засомневался Филин.

По лицу мальчика скользнула едва заметная улыбка и тут же, почти как у взрослого, затерялась в изогнутых губах.

— Ну да, мороженое, — отозвался он на подозрение, не отрывая прямого взгляда от Филина. — Я бы сказал, если бы на другое.

И только-только мальчик убежал к лотку, у Филина испортилось настроение. Не от скупости, конечно, не от бедности. В груди тотчас будто поскоблили сквозняки — моментально выдуло утреннюю теплоту собственного семейного очага, гордость за рапсовый подарок сокурснику, презрение к Пли. И все эти хозяйственные заботы вывернулись зряшной стороной, показались жалкими. До головы окатила жаркая волна, когда на миг представил, что сын — опора и независимость в будущей жизни — мог вот так же подойти к незнакомому человеку неопределенных лет и припросить медь на лакомство. Да ведь унижаться надо было. А это противоестественно, нездорово, нечисто, хотя Филин и допускал, что мог ошибиться с представлением своим допотопным, маху дать — меняются ведь представления, а теперь особенно быстро, точно кто в тыл толкает.

— Вам плохо? — вернула его к действительности женщина. — На вас лица нет!

— Спасибо, все хорошо. — Петр Иванович даже зевнул понарошку, для маскировки. — Лицо — дело наживное.

— Верно, — неожиданно заключила незнакомка, с силой глядя на его рюкзак и свертки. — Сейчас не только вещи наживают — до души дотянулись.

— Не понимаю, — сознался Филин, правда не понял.

Тут появился мальчик с холодными брикетами. Отдал Филину порцию, поблагодарил и мгновенно исчез в толпе, как провалился. Филина обуял забытый почти чернотропный азарт следопыта — что-то в нем было, верно, от педагога, не профессионала, конечно, нет уж, или начиналось это состояние, захотелось выследить мальчугана, поговорить от нечего делать. Петр Иванович долго вертелся вокруг торгового центра и уже несколько раз ругнул себя за ненужную поспешность да за необдуманное кружение, когда дома заждались, как снова вдруг обнаружил попрошайку. Лучше бы не видеть такого никогда, лучше бы.

Мальчик медленно передвигался от манекена к манекену, внимательно и слишком серьезно разглядывая беспечные нарядные муляжи в рысьих и куньих мехах, модных платьях и костюмах на все сезоны, будничных и экстравагантных шляпках, ярких, дешевых — украшениях будто бы. Филин, проживший на свете почти полвека, впервые, быть может, как кукольный мастер, издалека заметил, что манекены были на любой, даже самый изысканный вкус, если, конечно, бывает и такая изысканность в наших краях, — худые нервные блондинки с длинными ногами из Джамбула и Чернигова, Сысерти и Грязовца, темные, карточной свежей колоды брюнетки с маленькими полными губами и широко расставленными призывными глазами, видимо, из Кустаная или Триеста. Изящные и грациозные, они чуть насмешливо и высокомерно — по-господски — смотрели поверх сновавшей внизу толпы с ее запахами, грехами, заботами, — на сырых озабоченных женщин, высматривавших завороженными сычами добычу или очередь, чтобы без промедления занять в ней свое законное место, на задумчивых, точно в библиотеке, подростков с бритыми головами, на мужчин с авоськами, «кейс-атташе», сумками, приступом бравших торговые отделы, на весь этот безликий околомир с мертвенно-бледными от витринного света лицами и красными воспаленными белками.

Филин смотрел на мальчика, на манекены и, внутренне сопротивляясь очередному ненужному открытию, чувствовал, какая страшная притягательная сила исходила от этих целлулоидно-протеиновых красоток — гордых, несуетных, царственных. Земная женщина, вписанная в платежную ведомость какой-нибудь бухгалтерии, выглядела рядом с ними ах как слишком ничтожно и просто. Филин мгновенно припомнил, как совсем недавно, на бегу, заскочил за детской рубашкой в магазин, громко обратился к дежурной девушке за помощью, думая, что та — продавец, а потом застыл на миг, ошеломленный: ручками-то, оказывается, ласково разводила муляжная поделка. Он тогда покраснел и, чувствуя на себе внимательный взгляд, развернулся в ту сторону, извинился с мелким козлиным смешком — мол, в запарке, в спешке этой, чего не случается с человеком — и наткнулся на внимательные глаза второго манекена, вроде бы даже сочувствующие. Филин чуть не выругался от бешенства — настолько призрачно выглядели живые продавцы.

В победной шеренге манекенов Филин с нехорошим удивлением высмотрел своего соседа, заместителя директора, которому до озноба мечталось стать директором — чума его забери. Здесь, похоже, он тоже возглавлял невторостепенный отдел, а может быть, руководил витринным этим стоянием.

«Держись подальше от этих кукол! — выругал себя Петр Иванович. — Мальчишку надо отыскать, мальчишку. Что-то неспроста он тут околачивается».

Не успел Филин выйти через боковую дверь на белую от зноя и горячую улицу, как взгляд толкнулся в знакомую фигурку. Похоже было, однако, что мальчик интересовал еще кое-кого. Высокая женщина в строгом шерстяном костюме, выскочив из микроавтобуса с красным крестом на дверце, догоняла мальчика. Петр Иванович мгновенно пожалел его. Больно строгое лицо было у матери — матери? — любоначальное лицо, а губы были сжаты в суровую черточку, словно бы подводящую итог этому событию. Есть все-таки предчувствие беды, как у твари — предчувствие добычи, и оно, это состояние, немедленно родилось у Филина, хотя не понятно ему было — почему? Совсем некстати обнаружился в крови племенной страх за мальчика в твидовом костюме, за всех детей, смотрящих исподлобья на взрослых и ровесников, на этот мир, хотя конкретный этот мальчик смотрел на прохожих — веселее некуда. «А твое какое дело до того, какие у них в семье сложились отношения?» — прогнусавил кто-то с половины тела Филина, с той самой, где чаще всего роились сомнения, заботы с хлопотами и мысли, где бы перехватить до получки червонец-другой, но так, чтобы жена не усекла, а то укоризны не миновать.

Женщина догоняла резкими твердыми шагами, а этот иерихонист внутренний все бубнил в такт ее марша, сотрясая сердце, что какое твое дело до чужого ребенка, здорового, хорошо одетого и как будто бы вдобавок еще и окрыленного внезапным стремлением — иногда лицо мальчика так и розовело от жара, — какое твое собачье дело? — у тебя свои птенцы жизнь твою измочаливают до трухи.

Женщина наконец догнала мальчика и сильно ухватила за плечо. Мальчишка стремительно, точно осторожная форель в прозрачном потоке, рванулся в сторону и на мгновение стал трехплечим, потому что одно осталось в руках у женщины, — как птица, показалось Филину, как птица в медовой синеве оконца зоомагазинного в первый прыжок из клетки.

— Вернись, Коноплев! — размеренно, почти по складам, сказала женщина. — Без фокусов не можешь?

«Не мать, значит, — тут же отреагировал Филин и почувствовал частичное облегчение. — Кто же тогда малыша отлавливает и по какому праву? Сейчас выясним, и скоренько».

— Коноплев, остановись, хуже будет! — крикнула, но опять несильно, женщина.

— Не будет! — сейчас же отозвался мальчик, уходивший от строгой дамы на большой рыси, но тут его перехватил шофер.

И пошло-поехало.

— Не стыдно тебе, Саша? — спрашивала женщина у смеющегося мальчика. — Люди с ног сбились, а ведь у них нервы не стальные. Как можно бросить все и исчезнуть на весь день? Чему радуешься? Голодный, конечно? Пошли в кафе, пока открыто. Нет, правда, сколько можно воспитателям нервы мотать? Никто, кроме тебя, не доставляет нам столько хлопот. Ты приключения ищешь или балуешься, а мы уже всю милицию на ноги поставили и на колеса. Можешь догадаться, не маленький, что у милиции и без тебя дел невпроворот. Ну, скажи на милость, зачем убежал? Мало тебе развлечений, зрелищ или товарищи скучные? Или у тебя цель такая — не давать нам дремать, жизнь коллектива взвинчивать? К услугам книги, кино, игры, автоматы аттракционные, хор детский, оркестры, какие только пожелаешь, и мы ли тебя не любим, не лелеем. Молчишь? Сказать нечего? А смешного тут мало! Все ребята как ребята, только ты… Ведь сейчас в летних лагерях сплошная благодать. И купание в реке до синевы, и лес с военными играми. К нам шефы из батальона разведчиков приезжали, операцию «Желудь» вместе проводили. Чего ты опять смеешься?

Пошло-поехало на разных интонациях, но одинаково тоскливо было слушать Филину, который пристроился в кильватер воспитательной работы группы захвата. «Почему бы разок и не сбежать?» — думал Петр Иванович и с удовольствием вспоминал послевоенное детство — черные горячие паровозы в белых шипящих парах, красные водонапорные башни полустанков с очередями у прохладной струи, езду на покатых крышах теплушек километров так за тысячу от родного дома, бега от милиционеров — шашка на колесиках, как хвост ящерицы, и кондукторов по скользким от мазута станционным путям, и покаянное возвращение, которое сулило окрестную славу, по крайней мере, на полмесяца, нотаций долгих тогда не практиковали отцы, восстанавливающие сутками народное хозяйство, — было, в зависимости от темперамента родителя, потрясание кожаным ремнем, изредка элементарная порка под углом к полу. А от того, что Филин слышал от женщины, приходило такое ощущение, что будто бы на этой самой дистанции рукоположили его в дураки, потому и смекнул, что если бы он так с детьми разговаривал — на другое и времени не достало бы, только зудеть и на путь истинный наставлять.

Петр Иванович обежал процессию и, заглядывая в лицо женщине, представился:

— Простите, что останавливаю. Я — Филин…

— Быть такого не может! — перебила женщина и с любопытством посетителя зоопарка взглянула на Петра Ивановича. — Что — из леса выбраковали?

— Это моя фамилия, — смиренно, для дела, уточнил Филин. — Мне с вами наедине надо поговорить, без спутников.

— Беги, Саша, займи очередь, — сказала женщина и застыла в ожидании, а водитель с мальчиком вперед ушли.

— Мне мальчик сразу, как увидел на улице, показался не таким, как все, — невнятно пробормотал Филин, не зная, собственно, с чего начать. — Он из детского дома?

— Предположим, что так, — ответила женщина, не отрывая от Филина строгого, взгляда строгих глаз. — Что вы мне хотели сообщить наедине?

— Ничего такого никому я сообщать не собирался, — брякнул в сердцах Филин. — Вот мальчика взять к себе домой на денек, если позволено, взял бы. Ему было бы интересно. У меня, знаете, трое детей…

— Мальчик — не игрушка, — отрезала холодно женщина. — Если бы каждому, кому взбрело бы, как вам, в голову, мы доверяли детей, я просто не представляю — что бы с ними стало через месяц-два. Мы воспитываем их по отлаженной и рекомендованной системе, и нарушать ее, полагаю, никому не позволят.

— По своей педагогической глупости я думал, что воспитание основано на любви, а не на системе! — разгорячился Петр Иванович. — Видно, мальчик и дал деру от системы.

Женщина поджала губы в преддверии удара.

— Сердобольные теоретики, — отчеканила она, понимая, что в данном варианте спора церемониться не стоит, и красные пятна проступили сквозь компактную пудру розового оттенка. — Вашей сиротской любви, херувимы сентиментальные, хватает ровно на сутки домашнего гостеприимства или на связку подержанных, ненужных книг для воспитанников, да и к этому подвигу вы готовитесь несколько лет. А мы с ними днями и ночами, в слезах и смехе, в болезнях и, как это вам ни тошно, в педагогических системах, без которых трудно и невозможно сделать воспитанников настоящими людьми, — чтоб вы провалились, гражданин Филин, со своими приставаниями!

Точно школьника отчитала женщина-педагог Петра Ивановича в центре сквера среди оживленных скандалом и крайне любознательных прохожих, подходивших послушать возбужденный диалог. Филин, пораженный, подхватил с земли рюкзак — и ходу от разгневанной женщины, так грубо и безжалостно очернившей его пусть случайный, нелепый, но нормальный порыв. Да за всем тем, чего тут плохого — познакомить мальчика со своими сыновьями? Худому бы не научили.

Филин чуть не угодил под грузовик и тут же ухватил верную и жестокую мысль про мальчика. Он даже головой помотал, отгоняя смутную догадку, — не было у мальчика этого даже образа матери, вовсе не помнил ее лица, наверное, голоса не слышал. Вот чего недоставало красивому и беспечному на вид мальчику на оживленных улицах, где бежали мимо тысячи женщин. Поэтому и брел он полчаса назад, а может быть, и не в первый раз среди манекенов, расслабленный, как во время ласки. Лица только Филин не видел тогда, но и ненастороженный затылок выдавал: напрочь забылся мальчишка, замечтался. Какая-то из этих нарядных молодых красивых женщин, ласково-туманно глядевших на него, походила на его маму, он только не знал — какая, но одна из них самая нежная, добрая, родная. Скверная мысль прицепилась к Филину — живые люди почему не привлекали мальчика? Может быть, озабоченные, не всегда на лету справедливые, чаще взвинченные, наскучили беглецу из детского рая, навеяли миражи, к манекенам утолкали. Значит, жизнь распорядилась так, что ему, почтенному отцу и кандидату агрономии, среднеблагополучному человеку, бежать сейчас домой, где пока все спокойно и правильно? Да не домой, а к той женщине с дежурными нотациями и усталостью, к малышу в казенном твидовом костюме, так красиво сидевшем на его плотной фигурке, к малышу с потерянным образом матери. Филину казалось, что следовало что-то предпринять, и немедленно, — ведь то, что вдруг захотелось сделать, повинуясь сердечному влечению, никто лучше тебя и не сделает, потому что родилось желание, а оно — возводит ли что, крушит ли — окрыляет. Да ведь не разбежишься очень с рюкзаком. А раньше другое мешало поступить по совести.

Рюкзаком тем Филин задел за живое и поднял голову, а лицо пылало от жгучего стыда неизвестно, если недостает сил признаться, за что. Заместитель директора, сосед, гражданин Пли в светло-коричневом демисезонном пальто с цельнокроеным рукавом и на трех пуговицах, в кепке из искусственного каракуля, в бордовых уралобувских ботинках на пластмассовой итальянской подошве стоял на пьедестале и тыкал розовым пальцем. «Одумайтесь, гражданин Филин! — предостерегающе крикнул Пли. — Пока еще не поздно, примите верное решение! Мальчик-то зачем? Нам не нужны взрывы, даже демографические!».

Петр Иванович скинул вещи и, почувствовав страшное облегчение, схватил куклу за твердое горло.

Голова Пли удивленно крякнула и свалилась с демисезонных плеч. Это событие, пока не замеченное никем, произошло в левом закутке супермаркета. Филин бросился в зал, сторонясь жаждущих материально облагополучиться, вепрем двинулся на белокурую куклу, державшую в слабых изнеженных ручках соболий воротник на несколько тысяч рублей. «Че эт ты, сыч, надумал?» — удивился ближайший человек из толпы, мужик невинный, вытолкнутый из постоянного агдамно-вермутного обращения супружницей, скорой на расправу, за черным казанским мылом — тараканов стращать по субботам. Изумление еще не сошло с мужикова лица, а Филин с маху опустил на него взвывшую в печали куклицу и еще несколько шагов по инерции гнался за допросчиком. Достойным приемом джиу-джитсу Петр Иванович подсек другую фигуру, оцененную, как краем глаза заметил, рублей в пятьсот, сорвал с нее в падении легкое платье и, голую бесполую, запустил в гудевшую толпу. Истошно и радостно закричали женщины. Какой-то веселый, с пару, человек вдруг заорал во всю глотку: «Гаси светильники! Псих рождается!» Петр Иванович сорвал с маленькой пучеглазой брюнетки, стоявшей как припаянная, головку и по-гречески изящно метнул в крикуна. Дальше пошло совсем легко. Манекены сдавались без боя. По всем залам и проходам скакали пустопорожние головы из целлулоида и папье-маше, порхали в люминесцентном свете бюсты и туловища, с вибрирующим гулом проносились руки и ноги. Уцелевшие муляжи, ломая конечности, рвались к выходу вместе с покупателями, шустрили в заторах, выскакивали в окна, бросая казенную амуницию. Над рукотворным хаосом методично проносилась из конца в конец пустая голова заместителя директора Пли, вещавшая в глубоком административном унынии: «При невыполнении параграфа тысяча триста шестого вступает в силу инструкция о предупреждении, не исключено, что и с занесением в личное дело, с глобальным порицанием».

Странное и непонятное дело. Чем больше разрушений производил в лавке Петр Иванович, тем радостней и легче, вопреки обычной логике, становилось у него на душе, как будто с нее, давно придавленной и полумертвой, медленно сползала многотонная глыба мокрого песка. Наступил даже миг, когда Филин почувствовал себя полностью освобожденным, но в это время он преследовал коренастый, на кривеньких ногах, манекен и насладиться на бегу моментом было несподручно. «Стой! — крикнул осатаневший в праведности Петр Иванович. — Не уйдешь, гад!».

Манекен оглянулся — Филин умер на лету. В убегавшем муляже он узнал себя. Того сытого надоедливого Филина, отца троих детей, положительного производственника и ученого мужа, счастливого теперешней жизнью и образом накатанного мышления, — самого, который мечтал о спокойствии, никогда ни с кем не ссорился, охотно шел на компромиссы во избежание конфликтных ситуаций, жил серой провинциально-семейной жизнью, надеясь проскочить отпущенный ему отрезок жизни безболезненно, без потерь, без страсти. С утроенной яростью Филин догнал антифилина и с маху врезал ему по согласной на все голове, потом по спине и все бил, бил, бил, ощущая невыразимое наслаждение и очищение от варварского процесса. В каждый очередной удар вкладывал он мщение за свое прежнее молчание, унижение, равнодушие, за свою сытость, спокойствие и благополучие. Муляж был из крепких, глубоко укоренившихся в характере. Петр Иванович трудился не покладая рук в пустом уже торговом центре, пока не услышал раздраженный голос над самым ухом.

— Гражданин! Чего руками в общественном транспорте размахались? — раздался в адрес Филина возглас. — Коли выпивши — пешком двигайте!

Петр Иванович с великим трудом вернулся в салон действительности, в троллейбус то есть, битком набитый внимательными гражданами. Он не понимал, как очутился здесь и что произошло или не произошло с ним в торговом центре. Показалось, что и троллейбус — наваждение, да тут объявили знакомую остановку. Филин выскочил и бегом бросился к дому.

Василиса Васильевна, любимая жена, как обычно, строго курсировала между газовой плитой и гладильным столом, от кухонного чада к утюжному, погруженная в привычные заботы. Филин свалил продукты на кухне и, чувствуя внезапный прилив нежности к этой, уже почти немолодой грузной женщине, взял ее руку, ласково посмотрел в глаза, спросил виновато:

— Устаешь, дорогая? Вот и четвертый сын нам не помешал бы — да хватит ли тебя на такое подвижничество?

Жена зарделась и опустилась на стул.

— Ты уже догадался? — ошеломила она мужа. — Я совершенно знаю — мальчик будет опять.

Филин стоял над ней, глупо хлопал глазами, выбирая момент между приливами радости, чтобы сказать о сегодняшнем странном случае, и о видении или не видении, и о том, что надо бы съездить в одно место вместе, всей семьей, и привезти мальчишку, который так похож на сыновей, но у которого нет, видимо, братьев и, верно, матери.

Сильная труба Майлса Дэвиса рассказывала о средневековой или сегодняшней Испании — дети просвещались посредством магнитофона в соседней комнате. Легкая и широкая, лишенная дешевой узорчатости и орнаментальности, мелодия заполняла малогабаритную квартиру. И Филину по страшной душевной простоте, за которую его любили и ненавидели многие, казалось, что он искренне сочувствует этому рабочему испанскому кружению, что до внезапного крика понимает страстную первооткрывательскую тоску старого и — надо же такому случиться — авангардного музыканта, кочующая душа которого, чтобы ни стряслось теперь в жизни, навсегда останется скользить над сытыми и блеклыми пашнями и холмами древней страны, над понурыми к обмелению речными протоками, над всем живым, что повстречалось ей в противоколумбовском путешествии и приобрело алмазную чуткую форму мелодии. Понимает и вот так объяснить может, про себя, конечно.

Только и было что непонятного — откуда и сильна взялось чувство у русского конторского мужика?

— Петь! — весело крикнула жена, пробегая на кухню. — Собакина сейчас звонила. Чудики в нашем городе, говорят, не перевелись. Один такой универсальный магазин разворошил. Ты ничего такого не видел?

ОБЛАВА

Позвонил Салтыков, командир пожарников, которого вряд ли назовешь краснобаем, и сказал, что есть лицензия на волка, есть вездеход, а красные флажки Антон Антонович Сменный добыл, — собирайся на облаву. Капитан Салтыков стал докладывать, как учили:

— Ружейная охота облавой или загоном на волков и некоторых других хищников бывает, как правило, наиболее успешной в пересеченной местности…

— Иван Сергеевич, это — охотминимум, — напомнил я, отодвигая макет газеты. — Конкретные предложения есть?

— Она заключается, — монотонно продолжал Салтыков, точно у него свинец в ушах плавился, — в следующем. Часть охотников, три — пять и больше, занимают, как правило, известные переходы зверей в вершине оврага, на седловине и в перелесках между смежными участками леса, а другие охотники обходят трудно, как правило, проходимые места, в которых залегли звери, и выгоняют их, как правило, на линию стрелков.

— Сейчас зарыдаю, как правило, от горя, Ваня! — простонал я в микрофон и хотел выбросить трубку с пятого этажа — не помогло.

— Еще эффективнее, — цитировал Салтыков, — бригадная охота на волков, как правило, с флажками — их можно сшить и самим из старого использованного кумача…

— Либо прекрати душу мотать, либо зарычу на весь город! — заорал я. — Можешь сказать, едем или не едем?

— Завтра в путь, — кротко пояснил Иван Сергеевич. — Перечисляю явочный список тех, кто честным трудом заслужил право на отстрел хищника в количестве одной головы. Это Антон Антонович Сменный, Анатолий Маковкин, Михаил Нелишнев и сам Гектор Семенович Гагаров. Встречаемся у Гагарова в шесть утра.

Компания теплая, притертая, как гарь в химической ступе. Утром прибыли с рюкзаками, доверху набитыми, с личным оружием в кожаных чехлах. Радость всех переполняла, а поздоровались сдержанно, чтобы не спугнуть удачу, — та шумливых и восторженных не привечает. Влезли в вездеход, — ГСМ чья, не знаю, — вырулили на Сосновский тракт и ходу.

За рулем Салтыков, за старшего Гагаров, ему по чину положено.

В начале одиннадцатого, раз гнали без остановок, были уже на Взвозной лесной даче. Симка Мельников, егерь, встретил нас у казенного дома. Ощерился в улыбках, как подкатили к самым его валенкам, а не залаял, подлец. Любил летом запрячь нас в цепь; вместо положенной отработки по охране природы и живности — траву стричь для своей однорогой прожорливой, как саранча, коровы да еще стянуть с человека что ни попало: ремень кожаный, кепи десантника, платок шейный. Кинулся бестия кубарем к вездеходу — дверцу отворять, запричитал гостеприимно, но лишь председателя второго охотколлектива Гагарова под руку ухватил и помог выйти.

Гектор Семенович, бывший корветтен-капитан — хотя, может быть, прикидывался им перед нами — в лисьей круглой шапке, в рыжей бороде колом, в полярных унтах — вылитый степной налетчик, оттолкнул руку егерька, взошли на помост, отдуваясь. Симка успел-таки выхватить у председателя ружейную снасть да чуть того в короткопалую руку не чмокнул — чисто от окаянной радости, а разреши представитель профсоюза, так заместо волка лег бы под выстрел начальника и только землю царапнул бы на прощание.

Мы потоптались у порога, чтобы не втащить грязи в горницу. На горизонте густо синели ельники. Снег в полях слепил — день завтрашний обещался быть путным.

Разместились в комнате, распоясались, уши стали у меня гореть, как всегда с холода, а над высоким, как бы судейским стулом зеленел угрозами плакат насчет бешенства и энцефалита.

— Шлепни меня на месте, если это не финский карабин самой последней марки, у нас в продаже не бывший и не будущий в! — закричал Симка таким голосом, точно помощь выкликал из карстового провала, в руках у него сверкнуло золотом оружие Гагарова.

— Да, — сказал удивленный Салтыков, покачивая продолговатой в армейской ушанке головой. — У нас, как правило, подобное оружие не выпускают. Дорого уплатили?

— История замалчивает, — опустил быстроснующие глаза Гектор Семенович. — Но товарищам по коллективу сознаюсь — знакомый торгпред переслал с оказией, привет, так сказать, от финских оружейников.

— Обделаться можно на радостях! — егерь закатывал глаза. — Такой карабин я только во сне допускаю к себе, и то осторожно, к пенсии, хотя до нее вряд ли дотяну!

— Симон! — позвал Антон Антонович, развязывая поклажу. — Кончай подвывать. Прими, что просил: китайский термос, батарейки к магнитофону и индийское лекарство от печени.

— Симон Бакреевич, картошки сварил? — осведомился Гагаров.

— Как не стомлена, как не рассыпчата, — запричитал егерек и устремился по одной половице к печи.

— В лесу наблюдается менее значительное колебание суточной температуры, чем на открытой местности, — вдруг выдал Салтыков, а носки у него толстые, шерстяные, с любовью связанные, счастливчик. — Ночью и зимой в лесу теплее, а днем и летом прохладнее, чем в поле.

— С последнего ума соскочишь — сколько вы всего такого хитрого знаете, — польстил Маковкин. — Люди по две академии приканчивают, а слабо́ им против вас.

— Завтра пойдем в густой лес, — развивал мысль Салтыков. — Густой лес, товарищи, это такой лес, в котором расстояние между кронами не превосходит их диаметров. Густые леса, особенно с деревьями значительной толщины, ограничивают применение танков, стесняя их маневр. Густой лес — хорошее укрытие от воздушного и наземного наблюдения.

— Это надо же, как правдиво! — изумился Маковкин, прозевавший в свое время систематическое образование.

— Слушай, Толяй, — пристал Антон Антонович. — У тебя, замечаю давно, здоровая и неистребимая с годами тяга к учению. Иди в сельхозакадемию.

— Советую в юнги, — встрял Гектор Семенович. — Будь моя воля, пропустил бы все прогрессивное человечество через эту школу, пусть даже и экономика слегка пострадает.

Симон, привыкший к внезапным визитерам, сгонял к загонщикам из недалекой деревушки и строго-настрого тех предупредил, чтобы были готовы.

Тем временем мужики в избе на пустяках сосредоточились, поверхностных, тощих, а ведь все они пятнадцать — двадцать лет провели в классах и аудиториях. Карабин с вязью затейливой и рисунками по золоту покоя не давал. Десятки раз его перещупали откровенно, как хуторская хозяйка мнет курицу перед отсекновением головы, поприцеливались по углам и друг перед другом посамоистязались в желании иметь такое оружие для дальнего боя. Только худой белесый Нелишнев по обыкновению молчал, но завороженный взгляд выдавал парня с головой: этого-то прельстила бы даже работа экскурсоводом в каком-нибудь карабинарии, демонстрационной ружейной комнате то есть, а нынче он починял курковки и бескурковки в механической мастерской, сигнальные и стартовые пистолеты правил. И если чего можно добавить к его характеристике как члена охотколлектива, так то, что из армии пришел старшим прапорщиком: значит, поопытнее других был в ремесле.

У Симона сын сидит тут. При взгляде на пацана просилось сравнение сентиментальное — прелесть. Лоб вылеплен четко и тепло, верно, для модели поколениям, глаза — на половину смуглого лица — зеркала доверчивости, сравнение грубое, пошлое, но другого не вытянуть с нашим эмоциональным обязательным воспитанием. Сидит второклассник со справочником, а Гагаров прилип с вопросами, которые, точно фокусник, пачками выхватывал из бороды.

— Скажи, Сашок, какие птицы прилетают к нам весной первыми? Белоносые г…, гра… Грачи. Ну, а следом? Дружественные нам с…

— Страусы, — сказал сын лесника к великому огорчению Гагарова, не поднимая лица от пособия.

Мальчику было тесно. Его не интересовали люди, нагрянувшие в его избу, наполненную колдовскими скрипами, стонами, с охапками кровохлебки и зверобоя на чердаке, где висели и козьи березовые веники, которыми по субботам бились с отцом в бане. Они только и говорили складно об убийствах, засадах, победных выстрелах. Мальчик немного послушал Салтыкова, который, как правило, стал скучно инструктировать о тренировках мастеров спорта пожарного дела, о показательных делах с наигранным пожаром и резиновыми шлангами, из которых, захлебываясь и сопротивляясь, выбрасывалась белая пена на дикую потеху зевакам.

— У нас летом торф туристы поджигают, — напомнил мальчик, будто видел разом лес в огне.

И этой тоске мальчика порадовался Салтыков, подумал, что, не исключено, быть мальцу пожарным, ну а если нет — то, по крайней мере, в лесу огня не бросит.

Спать разбрелись по лавкам рано. Гагаров, взнузданный не ко времени духом красноречия, подсел ко мне, прогнув до полу стальные пружины и затмив бородой свет, стал каяться, воняя капустой, что охоты не любит, а занимается ею по привычке. У них, дескать, и фамилия промысловая.

— Давайте посомневаемся в вашу нелюбовь, — сунулся Сменный, выставив из теплого гнезда кудрявую голову. — Предлагаю перенести исповедальные дебаты.

Я вышел на крыльцо. И на обширном дворе егеря, и в близких лесах было очень тихо. На небе точно набросили плотную маскировочную сеть, и сквозь редкие щели просвечивали яркие холодные звезды, планеты, космические корабли. Думалось, что темнота эта — мгновенная. Там, дальше, простирались голубые, схваченные изморозью дали и было много света, бесчисленно раз повторенного зеркалами послушных небесных тел. Но эта непроглядная почвенная темень была ближе, нужнее фейерверка чужой бездны потому, что — казалось — человек за несколько тысячелетий взросления привык ко всему, очеловечив даже самое нечеловеческое — смерть, истончив ее суть, как слепой китайский червь прогрызает орех, до элементарного понятия распада вещества. Привык человек ко всему, кроме одиночества. А вот расселять его в космосе — удел будущих поколений. Те ребята пройдут равные круги космического ужаса и откровений, смерти и рождения и, освободившись от стадного, поводырского чувства, обретут для невиданной любви уверенность и чисто космическое добродушие, чтобы поселиться в любой точке пространства и творить земные дела: плодиться, выращивать сады и живность. Взамен самому первому человеческому чувству — одиночества — придет другое: чувство братства, неистребимое желание поиска живого среди хаоса, когда инстинкт хранения, породивший одиночество, отойдет в тень, а восторжествует живое-в-космосе-сохранение — и так ли долго осталось ждать?

Натасканная салонным манерам лайка выскользнула из сеней, вежливо обошла меня и пустила с крыльца длинную струю, прервав зыбкие мысли о хаосе.

Наступило утро того поганого дня.

Все вокруг было по-зимнему неопределенно и тускло. На небе и земле роились серые пятна. Мы напряглись, надеясь услышать то, что невозможно было пока зацепить самым расчудесным ухом, даже приставив к нему все слуховые аппараты района, — два низких роговых сигнала, переходящих в высокий, то есть весточка, что зверь поднят. Симон с мохнатой ивдельской лайкой наверняка побудил мужиков под ворчание жен, довел загонщиков в тыл засадный, и они затаились до назначенного часа, до полудня, чтобы потом с функциональным гиком и улюлюканием напасть на теплое логово, флажков надумали не развешивать: шума бы мужики наделали без сноровки, псов бы стронули раньше времени.

— Начинай, Ваня, — разрешил Гагаров, щуря глаза и поеживаясь. — Забирай всю полноту власти.

Дважды капитан — по званию и команды — Салтыков, в офицерском ватном бушлате, стеганых штанах, строго прошелся перед строем, обдумывая план предстоящей беседы и одновременно, по уставной привычке, оценивая наш внешний вид и снаряжение.

— Диспозиция такова, — откашлявшись для солидности, чуть хрипловато начал он. — Перед посадкой в машину проверить оружие. Дорога здесь сносная, не в смысле сносит, конечно, но ее кое-где снегом закидало. До места — полчаса. Там машину оставляем на линии электропередачи, а сами идем на номера.

— Географию можно пошире осветить? — попросил любознательный Маковкин, хватавший открытым ртом обрывки знаний, где бы ни случилось и от кого бы ни шло, — и все испуганно повернулись к нему. — Я для того, товарищи, что вдруг потеряемся сгоряча.

— Вот для этого, как правило, надо уметь ориентироваться на местности, — подавляя топографическое ликование, надоумил Салтыков. — Ориентироваться на местности, товарищи, значит определять стороны света и свое местоположение относительно окружающих предметов местности и рельефа. В качестве ориентиров используйте любые предметы на местности и детали рельефа, хорошо выделяющиеся и заметные на местности. Для начала выберите вокруг себя три-четыре наиболее приметных ориентира.

— Иван Сергеевич, если не успокоишься, мы тебя переизберем по канонам демократии! — пригрозил танцующий со своей бородой Гагаров, на ветру он раскалился до макова цвета. — Антон Антоныча, к примеру.

— Что ж, если товарищи окажут доверие, — скромно потупился Сменный, но мы не успели оказать, Салтыков мгновенно переключился на деловой лад.

— В полутора километрах от места сосредоточения обозначена на районной карте деревня Гари. Прямо перед нами, то есть на номерах когда застынем, в полукилометре, в березовом колке, донельзя захламленном бурной деятельностью отечественных лесорубов, будет волчий стан. За лесом простирается поле со стогами совхозного сена. А далее падинник нарезан миром, скотомогильник на местном наречии. Волки, как правило, часто наведываются туда, если свежатины нет.

Грохнул выстрел, как пишут в старинных охотничьих журналах. Несколько сот атмосфер вырвалось из ствола, оставив легкий звон в ушах и мелкие шорохи невидимого градового облака, падавшего на снег. Нелишнев стоял, расставив ноги, и пристально вглядывался в алеющий восток, только из дульной части ружья выкрадывался легкомысленный дымок.

Охотники замерли.

— Думаю, ясно, как поступить с нарушителем общепринятой системы, — после некоторого молчания проговорил побледневший Салтыков. — Я лично за то, чтобы отстранить Нелишнева от намеченной охоты! Другие предложения есть?

— Занимаются словоблудием на посиделках, — пояснил Нелишнев. — Мы, кроме того, не в строю ополченцев, чтоб ты голос возвышал!

— За такие нарочные вещи по морде бьют, это когда есть надежда, как правило, на исправление личности. И раз возражений у коллектива нет — иди в избу.

— Считай, что и я тебя тоже отправил, но гораздо дальше, — распаляясь, ответил Нелишнев. — Я за волком приехал, и ты хоть лопни — буду стоять на номере.

Малейшего пустяка хватает на ссору, когда нервы напряжены. Ведь мы все гордые стали для нормального — по закону человеческого общежития — шага назад. Сытые волки лежат в логове, а люди разбранились на дворе, и пацан напряженно и грустно наблюдал из окна.

— Ладно, — вмешался Гагаров. — С Нелишневым разберемся дома, а за старшего мне придется побыть, хотя и не хочется.

Он стащил с головы лисью шапку, бросил несколько металлических бирок, потряс ее и предложил, энергично растирая лысину:

— Тащи, бойцы!

Ненасытный в страсти Маковкин уже сунул руку в шапку и лихорадочно шарил по дну, гамма чувств осветила его лицо, как полярное сияние таймырское небо, хотя не знал, чей номер окажется удачнее. Потом тянул Сменный так серьезно и основательно, что казалось: не себе, а кому-то достает. На таком фоне совсем уж безразлично поскреб Нелишнев, сотворив при этом пустые глаза, но мы только что видели его в деле и не доверяли бесстрастности: такой человек может и на номере номер выкинуть и все испортить. Следом пытал счастье разжалованный, но не опальный капитан. И надо же такому сбыться — Гагаров изловил свой законный первый номер, положенный ему по штату, и мистика тут ни при чем.

Мне достался извечный мой номер — второй, хоть я и пытался по юности в первые проскочить, да бодливой корове бог рог не дает. И мне оставалось потом только и делать, что привыкать ко вторым числам, номерам и ролям, хотя иной раз так хотелось смерчем подняться над канцелярским своим столом — не судьба.

— В машину! — сказал Гагаров, перестав улыбаться и пританцовывать.

Этим самым он дал знак, что, начиная с момента движения, мы во власти суровых законов охотничьего братства. Пропустив нас через бдительное око, Гектор Семенович влез последним, но сел впереди, рядом со скромным водителем Салтыковым: видно, что капитана не так еще поколачивали под роскошными сводами городского пожарного депо, закалился парень, да ведь это неплохо, потому что пожарный должен ко всему на свете привыкнуть раньше других — миссия у него серьезная.

Время уже поджимало. Люди только и думали, как бы в яму скрытую не ухнуть, разговоры прекратились — трясло, как на худых качелях. Но как только свернули на просеку с высоковольтными мачтами, Гагаров, ощупывавший патронташ, выдохнул с досадой:

— Пострелял из карабина, называется, — старый я кабан, а не бывший корветтен-капитан!

— Что такое? — промычал Антон Антонович, не разжимая губ, чтобы язык не прикусить ненароком. — Живот связало?

— Мозги! — рявкнул, как с чужой палубы, Гагаров. — Жена патроны забыла вложить к новому карабину. А я, дурень бородатый, за бабой не проследил!

Охотники переглянулись, кое-что подумали, но промолчали — человек и так крепко наказан, но не до конца, правда, потому как запасное ружье имел, старое то есть. Единственное, что огорчало его, — зверя не подсечет из новенькой винтовки.

Салтыков остановил машину в низком мерзлом ельнике и заглушил двигатель. Мы тихо вылезли и огляделись. Здесь побывали люди. Натоптано было конских и человеческих следов, валялись клочки сена — видно, что копешки возили по этой дороге на ферму, свежие санные борозды пролегли, а топтались, так то, верно, по нужде мужики соскакивали либо перекуривали, не очень торопясь на кормовой двор.

И пошли мы, как тати, вредной цепочкой, не дыша почти что, след в след — и не дай случай хрустнуть веткой: перед тобой мгновенно вырастала огромная, точно у привидения, голова распорядителя с жутким выражением глаз. Примерно через километр мы стали с радостью, знакомой и начинающим, и опытным охотникам, расставаться.

Крепкий левый фланг застолбил Шестой номер. Здесь лес выдавался утюгом вперед, к изреженным кустам поля. Пятый отвалил в том же лесу, но поглубже в чащу. Четвертый находился на одной линии с Пятым, но ближе к правому флангу метров на триста — тут, по расчетам, проходила явная волчья тропа. Третьему досталось скрытное место, где поле под белым углом входило в чистый кустарник, густой, спутанный, а где-то в тылу торчал вездеход, и только сквозь разрывы крон прочерчивались провода высоковольтки.

Наконец и я встал на номер и, дождавшись, покуда Гагаров промнет унтами канал в снегу, дыша мамонтом, и доберется до соснового выступа, где ему и полагалось замереть до зверя, поднял руку, оповещая мужиков, чтоб засекли.

Тот день выдался мартовским — теплым, тихим. Солнце било в высокое поле передо мной, и лучи слепили, отражаясь от тонкого, как соль высшего помола, снега. Сильными синими веслами падали и поднимались тени сосен и елей. Слева, чуть в низине, выпирали кусты — там скучал Третий, — и было хорошо видно, как они поднимались все выше, а потом пропадали, стиснутые стволами, и опять высоко над ними протягивались коротко мачты и провода, а перед глазами, в двух шагах от схрона, из-под наста выглядывали две нежные елочки, веселя панораму. Зато я стоял мясником саратовского крытого рынка: крови жаждал и выстрела. Для того и готовились несколько месяцев. Вся злость и гнев, которые накопил в жесткой коробке календарного года, ненависть к тому, чего душа не принимала, а выполнял, и — подчиняясь им — все, даже самое доброе во мне выстрела ждало. Дыбом чувства поднялись вмиг, когда услышал шум верных загонщиков, бредущих от скотомогильника, и когда ловлю себя на первобытном волнении и ожидании, то лицо и руки кажутся нечистыми, но это позднее, а тогда стоял, боясь пошевелиться, и просил кого-то неведомого, но могущественного послать зверя на меня — порох сох ожиданием, свинец в стволах плавился. А я пыжился не ударить в грязь лицом, когда приспеет настоящее дело, чтобы не пустили в родном охотколлективе расхожую шкварку о моей мнимой меткости и таком же хладнокровии.

Время неслось кувырком — не знаю, быстро это или очень медленно.

Внезапно тени, краски, борозды исчезли. Все кругом стало белесым, размытым — на пологий гребень снежного холма, скрывавшего подступы к березняку, выплыл волчина. Зверь бежал чуть наискосок поля, и ветер старался на меня, — сердце ходуном ходило в груди, понял: уготовлено судьбой пса успокоить.

Волк выскочил на вершину стремительно, но тотчас остановился, растягивая мои добычливые секунды, двусторонним желтым взглядом ухватил перед собой всю местность, сразу и точно задерживая в памяти каждое дерево, каждый куст, каждую обозную борозду, направление полета птицы. Все показалось ему на миг безопасным, вымершим, пустым. Но потому волк и живет, до сих пор рядом с человеком, что сам себе не доверяет по звериной технике безопасности. Да его на этом и ловят. А загонщики базар подняли с собачьим лаем, но дальше колка не шли, боясь попасть под выстрел, тем более, что Симон наверняка мужикам небылицы о карабине наплел, о силе его убойной.

Не заподозрил пес. Легким скользящим махом, как будто даже лениво, приближался к кустам. Сердце мое уже под языком колотилось.

Я поднял ружье. Прицельная планка, точно палочка дирижера, отсчитывала последние такты жизни хищника, голова зверя плясала на мушке. Я все давил и давил на спусковую скобу, и все друзья помогали мне, пока не понял с ужасом: не сбить влет пса. Да не от жалости — просто захотелось дурочку погонять, вот этот бег — теплый, осознанный, по целине — вроде бы просрочить. Такого ведь и в кино не увидишь, а если тушу поглядеть охота, можно и на мясокомбинат наведаться.

Волк как жук-скарабей — хворостиной по углам не погоняешь, даже невидимой, чтобы понаблюдать, что да как. Бить надо было уже в бок с сытой шерстью, потому что зверь неожиданно замедлил широкий бег на полвыстреле от моего дерева и, развернувшись на мерзлом хвосте, понесся на место Третьего номера, хотя меня он, точно, не учуял.

Видел ли волка Первый? Не стрелял почему?

Чтобы подавить искушение, я быстро опустил стволы, действуя по правилу, не хочешь искушаться — не искушайся. И тотчас все цвета прихлынули к пейзажу, все неровности к рельефу, к полю, все размеры к предметам, а ко мне вернулось сожаление и обида на себя, что поднятого не остановил, — не видать мне больше волчьего загона с красными флажками.

Зверь уходил к кустам. И чем больше становилось расстояние между нами, тем острее были чувства утраты и ненужности поступка. Верно, все в жизни наметано на живую нитку чувств и определенно: вот и совершаешь поступок ради действа только, чтобы себе доказать или чужому показать себя, но кто же научит наконец делать добро на расстоянии и в упор. Да выкладки досужие враз кончились, и как тут было не остолбенеть с открытым ртом. Третий безмолвствовал. Этого только нам сейчас недоставало.

Третий молчал, хотя пес сел ему прямо на стволы. Зверь добрался до кустов и некоторое время прислушивался к тому, что учиняли близ его логова шумовики. Закричала над головами пронзительная сорока.

На первых трех номерах стояла тишина, готовая к пальбе. Волк словно ожидал — я не мог знать — что? И только потом обнаружилось и разъяснилось, кто порвал эту жалкую технологическую цепочку убийства.

Наконец зверь резко вскинулся, точно уперся в стеклянную стену, и без раскачки резво пошел круто вправо к левому нашему флангу. Несколько раз я терял его из вида, тронулся вслед, почти не думая о маскировке. Дуплет прервал гонку. Четвертый, не выдержав общего молчания, открыл пальбу раньше времени и места.

Столько всякого в это время произошло, что и не поверит легко посторонний человек. На Первый номер неожиданно вышла волчица — кто бы мог думать из нашей команды, что они именно тогда в паре окажутся, даже деревенские мужики потом клялись, что накануне не было замечено спарки. Первый, душа-дядька, в своем секторе обстрела, прячась за смолистыми с последнего лета вересковыми кустами, криз свой гипертонический раздувал, изо всех сил благословляя самку на смерть. Волчица уверенно бежала в сторону деревни по знакомому крепкому насту, по знакомым запахам и приметам и вдруг заметила кость вонючую мясную, торчащую из будто бы ямы, — приваду людскую наивную, и она затрусила в обход. Но из-под знакомого снега неожиданно и сильно вырвались стальные пружины капкана, намертво ужалив и прихватив лапу, — обманули люди, отвлекли, а она еще усмехалась. Еще и к боли, и к безнадежности этой не было времени притерпеться хотя бы чуть-чуть, чтобы не завыть, и на друга милого людей не навести, а уже бежала, спотыкаясь, из-за дерева фигура, страшная вдвойне тем, что выстрелы приберегала.

Волчица оскалилась, шерсть вздыбила для горячей встречи, но человек, не примериваясь, со всего маху ударил прикладом по голове, потом еще — с той торопливой яростью, которая животных не отличает.

Не веря в счастье — капкан неправедный чей! — Первый вспорол волчице горло и стал забрасывать пролитую кровь снегом — унты перемазал.

Волчица, приоткрыв желтые здоровые зубы, остывала той сладостной порой.

А в это время Шестого избаловали вниманием. Набрели на номер сильно завеселевшие мужики, идущие напрямик из Городища в деревню. Выпали неожиданно из кустов и стали допытываться, что незнакомый человек с ружьем в этом лесу делает и есть ли какое-нибудь удостоверение личности, даже без фотографии, а если нет, то им придется его в сельсовет сопроводить с ускорением и, как они громко предположили, еще и благодарность заработать за бдительность, а браконьера к ответу привлечь рублей на пятьсот, впрочем, если чужачок извинится и документ предъявит, то они инцидент, что пришелец взятку предлагал, замнут и даже слово замолвят, коли до суда дело докрутится. Шестой пытался шепотом объясниться, чем вызывал у мужиков сильное подозрение — ну какой же русский шепотом бранится!

Грянули два выстрела с мгновенным интервалом. И, нарушая всяческий запрет, все кинулись в круг событий — в убойный раскол, где метался волк, в которого палили, спохватившись, Третий, Четвертый и я. Волк щерился в догадках своих и метался по поляне.

«Февральские начальные и самые сильные соки вздули изнутри жилы сосен, запятнанных нежной берестой берез, дурного багульника. Дневные струи рванули на солнечную приманку, на обманчивое тепло, напрягая древесную плоть до кончиков ветвей, но не выплескивались — едва видимые почки сдерживали их, принимая на себя горячие и робкие удары ожившего тока, а мне больно и горько — конец скоро. Но больше всего жаль не новую весну — кормовых угодий, владений моих: сытого и ароматного скотомогильника, полей со стогами прелого сена, где всегда легко было зайца скрутить, выгона деревенского, поставлявшего нежных щенят к праздникам. Добрались и до угодий. Вон окружили стаей. Выцеливает в кожаной куртке — лоб шрамом рассечен, видно, прижали ночью в подъезде да до конца голову не размозжили. Унты на нем из собаки — друга закадычного не пожалел, кожа козла и мех овечий невкусный, но теплый, согревает — тварь ненасытная, до моих земель дотянулся, с волчицей моей спать будет, маленьких, когда родятся, сдаст на премию, двуногий, я знаю, что шея твоя мягка, но уж не свести счеты. А этот плешивый и толстый уже прискакал откуда-то — все сбоку норовит, верно, как в обычной своей жизни, все украдкой пытает гибкость мою — а потом вцепится мертвой хваткой в горло и начнет орать, что его добыча, что он завалил меня, — гнусь человеческая, во время гона убивают, а я — жить хочу, детенышей жулькать, скотину колхозную резать, падаль жрать и сблевывать в теплое гнездо, голодать в дни зимнего поста. Три пули всадил в меня плешивый, похожий на ободранного барсука, которого я задавил в прошлом желтом лесу, когда листья отдыхали и шаг выдавали, — пахуч и сладок был барсук. Шуба моя тяжелая, мокрая — кровь не держит, изрешечена. У-у-уууу! У-у-у! Уууу… Все… Здравствуй, самая глубокая нора…».

И наступила полная тишина и согласие в мире. Мы освежевали зверя, дивясь его необыкновенным размерам. Расходы на охоту частью премия покроет — и это стало приходить на ум. Прибежал Симон и мясо захватил для лайки своей, а мужичьим псам потроха натрусил.

Гагаров постанывал, пыхтел, но когда мужики-шумовики засобирались и ушли, признался о волчице прибитой, а главное — совета спрашивал: делить или не половинить добычу — его волчицу.

— Какое делить? — успокоил егерь. — Убили-то вы. А кто капкан ставил, разрешения не спрашивали у меня, самодеятельность развели.

— Эти мужики охоту испортили, — вспомнил раздраженный Шестой. — Пристали на номере, не знал, как отвязаться.

Ему не поверили, но смолчали. Зато с песнями сбегали за волчицей и капкан конфисковали попутно.

Коллективная охота, прошедшая не по ритуалу, закончилась. Мы вернулись старыми следами к вездеходу, жуя на ходу тминный хлеб с салом, и тотчас решили отбыть, а не путаться у егеря в хате. Салтыков мотор оживлял, пока мы шкуры через заднюю стенку втискивали. Гагаров сунулся в салон и очень медленно и недоуменно отпрянул, как от запаха дурного, головой потряс, будто осой укушенный. Он мигом переворотил все вещи и чехлы. Мы понять ничего не могли, но чувство непоправимого поразило всех одинаково — мы томились в ожидании приговора.

— Карабин исчез! — взвизгнул Гагаров. — Никого не обвиняю, но оружия нет!

Началось, Мы только-только со шкурами управились, расслабились — и новость! Липкое чувство подозреваемости опутало всех. У меня по таким случаям ноги и руки делаются тотчас тонкими-претонкими, беспомощными, точно у расслабленного жука на водах застойных. Но когда тела почти не осталось, другое вылезло — обида и злость за подозрения. Мы молча съели коллективную оплеуху. А у меня рука сразу к ножу номерному потянулась. Маковкин прыгнул между нами и стал заговаривать, потому что я, как потом сказали, стал белым, как мелом извозюканный ствол апрельской яблони. Меня слеза прошила, хотя не плакал, и кто-то невидимый и тяжелый крепко сдавил горло и душил.

— Ты почему не выстрелил, когда волк на тебя вышел, мы видели! — пытал Гагаров, наваливаясь на чистый лесной простор тушей, свет белый застив.

Прямо не обвинял, но разжевывал, что на номере меня в те минуты не было.

Ситуация облавная изменилась, и очередь была за человеком.

— Стоял, где поставили, — наконец выдавил я. — Шагу не сделал в сторону, и мне хочется ударить тебя по курносому лицу.

Пока я выговаривал все это перед строем, Третий утрамбовывал носком сапога снег, точно вертоград этот его не касался. Иногда он с усилием заставлял себя прислушаться к нашим словам, и было видно, каких это стоило трудов, но тотчас же выражение скуки набегало на его лицо и он отворачивался, а если я не ослышался, он даже напевал что-то патетическое себе под нос, упитанную шею его подпирал воротник, и она подрагивала.

— Спорами и жестами не поможешь, — миролюбиво заметил Пятый, тоже бывший на подозрении. — Давайте поищем следы, не исключено, что прихватили прохожие.

— Бросили машину бесхозно — как не пощупать ее, — сильно обрадовался догадке Четвертый вместо того, чтобы помалкивать и не тянуться с дуростью к людям.

— Откуда здесь люди? — живо вцепился в жертву Гагаров. — Сам ты что делал до зверя?

— Ждал, как и все, — сообщил Четвертый. — Мне смешны ваши подозрения.

— Надо полагать, что здесь смешно всем, кроме меня, — Гагаров переводил взгляд с лица на лицо.

Мы начали поиск чужих следов вокруг машины, хотя тут их было столько, сколько в выходной лыжный день вокруг лотка с горячими пирожками, углублялись в лес и ничего не находили и не могли сыскать — слишком большой лес был, и дорога вдоль высоковольтки облюбована была не только нами, а если еще тут человек был в мягкой обуви! Пока мы шарили на местности, я все глядел на Третьего, как влюбленная восьмиклассница, но тот бродил колода колодой, и весь его невинный, услужливый к чужой беде облик как бы советовал мне — не лезь, братец, с домыслами пустыми, ищи следы ревностнее, но я чувствовал, что если они и отпечатались, то совершенно в другом месте. Меня так и подмывало прямо заговорить об этом, но мешала справедливая мысль о напрасном поклепе на невинного человека, я ведь и ошибиться мог, потому что не видел ничего своими глазами. А Симон все время лип к Гагарову, внимательно слушал и время от времени испускал такие пронзительные и жалостливые крики, что я стал всерьез подумывать — не его ли и дружков иже с ним это рук дело. В такие моменты Гектор Семенович чмокал губами, а егерек с новой силой порскал по следам усердной подружейной. Когда цепь рассыпалась в морозном гулком лесу и охотники потеряли друг друга из виду, я побежал, путаясь в сугробах с каркасами из валежника, в ту сторону, куда исчез Третий.

Третий стоял у толстой сухой сосны по колено в снегу и сточенным к концу ножом строгал кору. Услышав шаги, он быстро обернулся, не вложив нож в чехол, и на лицо его съехало с ближайшего сука выражение скуки.

— Скажи, что пошутил! — с ходу обрушился я, надеясь, что он расколется от неожиданности, — я шанс давал ему и ошибся в надеждах.

— Ты что мелешь? — помедлив чуть, сказал он и шагнул ко мне.

Он был выше меня и крепче, но тогда мне было все равно.

— Вы обвиняете с легкостью погромщиков, — усмехнулся он, поняв мой жест, и мою решимость, и мои сомнения. — Лучше, если насчет шутки обмолвишься о себе.

— Ладно, — ответил я. — Но волк заглядывал тебе в дуло, а ты не стрелял — тебя на номере не было.

У меня хватило бы решимости сцепиться с ним, а фактов недоставало, и я сдуру стал намывать ему свои подозрения.

— Досказывай, — подбодрил он.

— Ты не успел вернуться, — закончил я, дрожа от желания ввязаться в свару. — Бегал куда-то и не поспел к зверю.

Он понял, что больше я ничего не знаю, вернее, что вообще не имею права говорить, аккуратно вложил нож в ножны и пошел, не оглядываясь и не убыстряя шага. Нет, оглянулся, я замер. Но он растопырил пятерню.

— Пятеро, — как бы в замешательстве сообщил он. — Столько охотников могло пошутить с командиром, не исключая и тебя, газетчик.

Когда я вернулся к машине, Симон уговаривал Гектора Семеновича не волноваться насчет деревенских жителей: если кто-то из них взял, то завтра станет известно околотку.

Поднялся ветер, сильно мело, и в лесу стало неуютно. Мы ехали знакомым зимником, не глядя друг на друга, а уж о волках ни гу-гу.

Дорога упиралась клинком в подъем, стиснутый тайгой, и я уловил слабые повторяющиеся звуки, точно за обледеневшим брезентом всхлипывала в мартовской охоте голубка. Но только дошли до сознания эти стоны, — Шестой пал на Гагарова, сбив ему пестрый малахай, и стал душить, тяжело выкрикивая: «Ты… подстроил! Крыса!». Мы еле растащили мужиков, а потом успокаивали и слабонервного, и Гагарова, смиренно растиравшего шею, и Третий пробормотал в сильном волнении, что за такие всплески надо монтировкой бить по ушам, хотя и этого мало. Ошеломленные, все замолчали, и тогда я сказал наконец, прямо повернувшись к Третьему, потому что крепиться было невмоготу и незачем и рассуждать, ошибся я или нет:

— Верни вещь, которую взял. Сейчас возвратимся и облазим всю местность, начиная с Первого номера — но хотелось бы начать с твоего.

— Ответишь за клевету! — глухо произнес Салтыков, но развернул машину.

Пришибленный Маковкин заквакал на всю тайгу, пуская изо рта маленькие липкие пузыри. Хохотала придурь, стучала себя по коленкам и кричала, что за те же самые деньги — сразу две облавы.

К номерам прибыли в кромешной тьме. Никто не остался в машине — пошли на Первый номер, включив карманные фонарики.

И это сколько же нам предстояло снегов переворошить по морозу?

ЗИМНИК

Нетипичная история

В последнее время, если больных не было, Екатерина Исаевна садилась у окна и безучастно глядела во двор. Знакомые никогда раньше не видели ее — еще не старую женщину с серыми выразительными глазами — такой рассеянной. На короткое время она оживала, но оживление было скорее тревожным и вопросительным.

Случилось же то, что Екатерина Исаевна, ранее не любопытствующая ничем, кроме внутренних болезней человека, вдруг очнулась.

Такое вольное или невольное прозрение случается почти со всяким человеком, только иные не замечают, а другие, попав раз впросак, быстро переключаются на другое — более жизненное и полезное.

«Отчего человек выделывает порой подлость так любовно и напористо?» — все чаще спрашивала себя Екатерина Исаевна, но ответа не находила.

А потому делалась все рассеяннее и беспокойнее.

Сыскать тотчас решение трудно было не столько из-за множественности и зыбкости причин, сколько потому, что всю жизнь терапевт искала болезни человеческого тела, а другое ее как бы не касалось — и так заваливали хлопоты.

Тут вдруг началось другое. Все тягостнее и оскорбительнее становилась Екатерине Исаевне мысль, что, пробегав век по поселку, она так и не узнала о людях больше того, что заключало в себе тело, и вдобавок по примеру обывателей села озаботилась лишь пустяками.

Как врач Екатерина Исаевна знала, что даже простейшие организмы отличаются друг от друга. Зато люди долгие времена казались словно бы обреченными на одинаковость и подобие в бытие и поступках. Она, впрочем, не находила ничего зазорного для общежития в такой вот зеркальной похожести, если похожесть эта была некорыстна и невинна. И воспитывались люди так: показывали им крупным планом хорошего человека, и каждый должен был изо всех сил тянуться за героем. Заворожили таким обучением и врача Миронову Екатерину Исаевну.

Но после той морозной январской ночи Екатерина Исаевна как будто враз разуверилась в человеке, вернее, в красивом транспарантном его сходстве со всеми. Потом, несколько месяцев спустя, когда коллектив поселковой больницы выцеживал из березовой рощи сок, она и вскинулась вдруг: отчего бывает порой человек так нечестив и душевно паскуден?

Спрашивать было неловко. Могли посочувствовать, отмолчаться или даже улыбнуться на расспросы. У каждого ведь, догадалась терапевт, образ подлый замешан на личном опыте и сбит неловко, «на глазок».

Требовалась собственная конструкция образа. Хотя бы для того, чтобы вернуть прежнее оживление в походке и взбодриться.

Долгие самостоятельные размышления подвинули женщину к разгадке плохого образа. Открытие — а тут она была себе и каменотес, и архитектор, и прораб — было такое.

Человека того, предположила Екатерина Исаевна, в самом начале жизни еще безгрешного и нетребовательного, обделили. При лепке его души, характера и, стало быть, судьбы не хватило доброго слова, жесткого, как орден, примера. Обнесли парня любовью и успокоились, а может быть, не заметили родители, потому как им самим в свое время того же недодали. И так далее по цепочке, затерянной в тумане времен. Разберись сейчас, кто из старших больше виновен. Однако сокрыли половину сердца для него и исказили человеческий образ. Недолюбленный, не подозревая об этом, вырос так парень и заматерел — половинный.

Ну, а сама Екатерина Исаевна Миронова какова? То, что она прослужила в больнице поселка два десятка лет, записано в ее личном деле, стало быть, хранится в несгораемом сейфе хозяйства. На слуху у народа было подробнее. Люди из окрестных поселков и города видели, что эта маленькая, всегда приветливая женщина так и не огрубела в нудной возне с болезнями и смертью. И на нее даже любовались со стороны. В селе, особенно сытом и благополучном, имелся всегда такой порядок: учреждать на кого-нибудь любование и выказывать при случае восхищение чем попало. Любовались красной щекой, цветом глаз, дородностью, неугомонностью, смирением, умением отбрехаться от мужика, разумеется, все это относится к женщинам.

Миронову любили и привечали за безотказность и наиболее полное выполнение служебных обязанностей — за редкое милосердие.

В отличие от убыстренной части человечества, закупорившейся в городах, крестьяне помнили достаточно отблагодарительных слов, и в каждой интонации при их произношении обязательно высвечивала душевность.

— Доброго пути в самое распутье! — желала врачу одна поселковая жительница, завидя на улице и начиная кланяться уже за три дома.

— Матушка-сохранительница, поклон до земли твоим родителям и дочке вкупе! — благословляла терапевта встречная бабушка.

А местный краснобай, бывший начальник вещевого склада, а ныне заведующий сенными и фуражными сараями Мифчук уснащал заздравную речь санитарно-просветительскими терминами из брошюр:

— Товарищ Миронова, караульный народного здравоохранения, здравия вам желаю самого крепкого! А ведь мучаем мы вас, особенно в сроки инфекционных и простудных пандемий и массовых кишечных недоразумений!

Каждый поздоровается с доктором и прихвалит, как сумеет, — но наособицу.

Той зимой стояли сильные морозы, трещали бетонные подпорки электросетей, нападало много снега. Как и другие врачи, Екатерина Исаевна бегала по простудам и телесным хворям односельчан. А куда от недугов уклониться? Полпоселка заводчан ломило войну и на лесоповалах, и к пенсии эта половина осталась без спины. С конем же без спины работать никак невозможно. Пока конюх лошадь обряжает, сколько раз под живот поднырнет да у морды ее спляшет. В качалке на рысаке без спины не проедешь. Только взгляду с пассажирского поезда кажется, что по беговой дорожке гоняет на коне истукан да вожжи нехотя перебирает, но Миронова знала, какое напряжение испытывает наездник после пяти часов выездки.

Утром в пятницу Миронова принимала в больнице, после обеда навещала лежачих пациентов. Она уж наконец собралась домой, как в кабинет торопливо вошла испуганная фельдшерица Валентина.

— Пинегин сына привез! — доложила сестра с порога. — Мальчишка очень плох.

— Который из пяти братьев? — машинально спросила Екатерина Исаевна, ибо недавно осматривала погодков и все были здоровыми.

— Меньший. Леша. — Валентина почти толкала врача в приемную. — Нехороший он с виду.

Леша Пинегин лежал, мелко дыша, в испарине — скрутило, видно было, мальчонку напрочь. Около кушетки держался отец, совхозный механизатор.

— Измаял его живот, — простуженно доложил механизатор Пинегин. — Бабка грелку уложила к животу, так еще хужее.

Екатерина Исаевна и без осмотра догадалась, что у мальчика перитонит. Но что могли Пинегины предпринять по неведению своему? Исстари, да и сейчас, болезни по селам изгоняют холодом или жарой. Люди до сих пор совестятся лишний раз окликнуть медработника. Конторские, знала Миронова, посмелее, могут и с пустяком врача побеспокоить на правах равного образовательного ценза, а тракторист или конюх — редко и нехотя. Вот и Пинегины дело к худу повернули, и отец совсем растряс парнишечку, пока на механике ехал.

Мама Пинегина лежала сама в городской больнице, и Екатерина Исаевна отправила отца домой, но с тем, чтобы тот был начеку. Сама же позвонила в райцентр. «Скорую» пообещали выслать тотчас.

— Потерпи, Лешенька, — приговаривала Екатерина Исаевна, делая блокаду, и на сердце у нее было тревожно из-за переметенной дороги и беспомощности.

— Не больно, тетенька Катя, — мальчик мутно глядел на врача и, по-мужски стараясь не выдать боли и страха, успокаивал, но слова выговаривал трудно. — Холодно только…

— Деда Иван, дай ты, ради всего святого, дежурный тулуп на санки, — неожиданно попросила Екатерина Исаевна, решив идти навстречу машине. — Приладь веревку, чтобы сподручнее тащить.

— Не война сейчас, — укорачивал сторож, глядя на маленькую женщину сердито. — Не ремесло человека на закорках тащить. Да и померзнет парень!

Однако Миронова решила и была непреклонна.

— Мы лишь к большаку свезем — пяти километров не будет, — насчитала старику, будто тот сам не знал. — Ждать рискованно, а «скорая» может к самой больнице не подъехать.

Минут через десять женщины уже тащили на санках закутанного мальчика, спотыкаясь о сугробы и проваливаясь в ямы. Они не видели лица мальчика и ничего не спрашивали у него, но нетрудно было догадаться, что ему становилось хуже. Он теперь стонал чаще, но и молчал больше, видимо, впадая в забытье.

Женщины тянули изо всех сил и вскоре взмокли до бровей. Порой метель намертво припадала к долине, тучи на небе редели и на темном вместилище космоса вспыхивали яркие вертлявые звезды. И эти светлые точки, едва нащупывающие землю, немного рассеивали тревогу и делали местность уютнее.

— Тетенька Катя, — слабо позвал врача очнувшийся мальчик, но в сильно вымороженном воздухе его слова прозвучали звонко и бесстрастно. — Тяжело вам тащить… Не хотел я… Тетенька Катя, сейчас встану…

Мироновой показалось, что тот силится приподняться.

— Алексей, не двигайся и не говори! — прикрикнула Екатерина Исаевна на мальчика, и женщины, не сговариваясь, почти побежали. — Санки сами… Санки сами…

Женщин засыпало колючим мертвым снегом, занесло мальчика и скрытые пространства, и они дергали за веревку и чутко слушали шумы, боясь пропустить знак машины. В снежную морозную ночь крепко на себя надо сердитым быть, ругала себя Миронова, — чтобы с места стронуться, но лучшего не придумали. И еще Екатерина Исаевна почему-то неотвязано думала именно сейчас, что со временем на каждом сельском медпункте будут врачи, умеющие самостоятельно делать любые операции и совсем исцеленные от неумения и безразличия к своему делу. А если уж надумают они отправить больного в город, то дорога та будет чистой и ровной.

Сбоку, из полей, пробил снежные сполохи маленький огонек. Он блеснул, потом пропал, снова появился и не гас.

— Машина нашлась! — закричала обрадованная Валентина, но женщины не остановились — только бежать стало легче. — Не на тот проселок выскочил водило!

Через несколько минут облепленная снегом легковая машина вывернула из подвижной тьмы на женщин. Екатерина Исаевна, отчаянно крича и размахивая руками, бросилась наперерез. И тут только поняла, что то повстречалась им не «скорая». Из «Москвича» выбрался смутный, вроде бы молодой, парень в собачьей пестрой шапке.

— Что взорвалось, граждане? — сощурился, поглядывая по сторонам и на санки, парень. — Заплутали, что ли?

И парень был не коннозаводский — чужой, но в интонации его обещалась готовность к поступку, то есть он уже даже остановился, на что решился бы далеко не каждый.

— Помочь чем, тетки? — так же быстро и с готовностью к подвигу повторил парень.

— В санках больной мальчик, — показала Екатерина Исаевна. — Мы из коннозаводской больницы. «Скорая» поехала навстречу нам, но пропала.

— Точно, тетки. Тракты здесь дотатарские, — весело согласился парень. — В два счета влетишь в яму и заклинишься.

— Мы не тетки — врачи, — резко оборвала водителя Екатерина Исаевна.

Миронову всегда раздражало уже популярное простецкое отношение милых выучеников высшей школы и других, часто высокомеханизированных, людей к дояркам, трактористам, зоотехникам женщинам. Хотя те, бегая по нежарким машинам и скотным дворам в толстых бесформенных одеждах, может быть, зимами и походили на «теток».

— Свезите мальчика до райбольницы, — сдерживая гнев, попросила Екатерина Исаевна, не понимая еще, почему шофер сам не разгадал такого простого дела и не предложил всем залезть в машину. — Попадется «скорая» — переберемся.

— Ну, чего раздумался? — бесцеремонно, по привычке всех людей, профессионально делающих добрые дела, поторопила Валентина. — Подгони машину к санкам!

— Так мне в другой ж конец метели! — вдруг брякнул парень с собачьей головой. — Гости заждались с обеда.

— А ну подгоняй ближе! — Екатерина Исаевна чуть не выкрикнула фразу. — Я дам вам денег за проезд!

Собачий парень удивленно вскинулся, присвистнул и круто развернулся.

— Ладно, — пробормотал он. — Тетки — темные середки.

Водитель влез в салон, включил громче двигатель и пошевелил фарами, ощупывая направление по поземке. Женщины поспешили к саням и стали приподнимать мальчика. Машина натужно побуксовала, помедлила и, рванув вперед, исчезла в снежной тьме. Валентина так и ухнула в сугроб, даже язык отнялся от изумления.

— Не часто, но бывает, Валя, — впрягаясь в поклажу, подбодрила Миронова девушку. — Помчимся давай, надеяться не на кого.

И опять женщины заторопились, оскальзываясь и руша заносы. Перед самым райцентром группу захватил ремонтный автобус. Но дело было не в последних километрах, которые проехали с комфортом и даже осторожно. Мальчик уже впал в стойкое забытье. С Екатериной Исаевной случилось же то, что происходит с порядочным человеком, когда он не может помочь другому и облегчить мучения ближнего. И еще собачий парень с песьей шапкой озлоблял Миронову на этот мир, точно вся гармония и прочность мира прежнего и основательного вмиг истаяла из-за незнакомого недоброго или равнодушного человека. Так же злобно выла метель, гудел оглушающе старый двигатель, но на Миронову точно навалилось серое глухое полотнище.

В районной больнице мальчика Пинегина немедленно увезли в операционную. Екатерина Исаевна и Валентина, крепко помороженные, отогревались в пустом коридоре. Потом женщины засобирались назад, но тут подошла старшая медсестра больницы. Глядя на женщин с предусмотрительным сочувствием, она промямлила:

— Очень жаль. Часом бы раньше — наверняка бы спасли мальчика, ведь у нас опытные хирурги. Час назад — все было бы иначе.

Иначе, чем смерть, означало, что мальчик остался бы жить. Иначе, чем смерть, — одна лишь жизнь. Но тогда, помнится Мироновой, своя жизнь ей сразу опостылела, и ей никого не хотелось видеть. Механически написала она объяснительную историю, ответила на профессиональные вопросы по существу дела. Вопросы о причинах смерти были конкретнее самой смерти… В соседней комнате громко ругалась Валентина. И ее слова неотчетливо достигали Мироновой. Да как же собрался для зла, точно спрашивала у кого-то врач, пусть человек не русский, но советский, быть может, и кровь по большим послепраздникам отдавал безвозмездно. А тут оскудел или пожалел бензина или того, что мальчик чехлы испятнает. Мироновой же в те минуты пролезла в голову мысль о каком-то полслове, под которое и вынянчили того шофера.

— Мальчик умер, — повторила слова медсестра, когда ехали с Валентиной домой, и ужаснулась: ведь объясняться с людьми конезавода. Вины, конечно, решат люди, особо на врачихах нет, а пацан умер, и семья Пинегина потеряла мальчика.

Екатерина Исаевна еще с год места себе не находила, хотя что тут врач может сделать. Потом написала заявление об уходе, решила пойти лаборанткой на молочный комплекс. Конечно, и перемены были на медучастке после того случая. Сначала комиссии частили — прямо-таки напали на больницу. Но отремонтировали наново корпус, завезли современное оборудование по кабинетам и хирурга поселку подарили. Миронову удержали в больнице.

Дочь Мироновой, Нина, тогда с год как окончила среднюю школу. Екатерина Исаевна пристроила ее в больницу санитаркой, взяла, как думала, грех на душу, чтобы та теневую да грязную сторону медицины обживала и к ней привыкала, а то со школьной скамьи многое не видать. Нина и утешала мать в понурые минуты. Обнимет за плечи, молчит, и обе раскачиваются, как две поселковые приятельницы. И от этой простой медитации Екатерине Исаевне становилось легче, и она все реже сидела у окна больницы с безучастным взглядом.

Стоял март, пора беспокойных молодых снов, голубой природы. Нина подошла к матери сзади, обняла, и обе молча и тихо начали раскачиваться в такт души, успокаиваясь и отгоняя дневную больничную усталость.

— Мам, хочешь, познакомлю с одним неплохим человеком? — неожиданно и застенчиво спросила дочь и сбилась с ритма.

— Не поздновато ли, дочка, для меня? — Екатерина Исаевна пыталась отшутиться, хотя сразу догадалась, что стоит за приглашением, и сердце ее, став плоским, неприятно застучало в груди, — А может быть, обождем со встречей?

— Нет-нет, дослушай меня, — уже строже говорила Нина, удерживая мать от дальнейшей суеты черными безразмерными глазищами. — И за этого хорошего человека я выхожу замуж, родная.

Обе почему-то всплакнули, но продолжали качаться по инерции.

— Из поселка хорошист? — выпытывала Екатерина Исаевна, сразу сильно ослабев ногами и по опыту зная, что местные, коли не уезжают, выходят замуж за наездников или железнодорожников, — да будь все они, — машинально отметила врач, — счастливы и неодиноки.

— Мама, милая, — качнула Нина мать, — завтра все и узнаешь!

В ночь перед сватовством Екатерина Исаевна почти не спала. Женщине нужно было выкорчевать с корнем все скверные чувства к новому родному человеку, забирающему самое близкое и дорогое существо. Ей нужно было смириться со своим положением, как с другим — отнюдь не лучшим — возрастом, который наступал после выдачи дочери замуж. Это была внутренняя операция, которую каждый живущий рано или поздно не минует, и от чистоты и тщательности ее во многом зависела будущая общая судьба.

Пока Миронова терзалась, Нина, завернув гибкое тело в покрывало, безмятежно отсыпалась. Молодость не умеет и, верно, не должна озираться каждый миг и щедро сочувственно оглядываться на годы и заботы старших — лишь в меру. Так уж скроен человек мудрым общежитием и сохранен природой.

Екатерина Исаевна с утра начала, как всякая хозяйка, готовить парад угощений. Днем в сенях маленького, крепкого дома застучали молодые ноги, засмеялись чистые голоса. Потом вошли и сами молодые.

Свет померк в глазах Екатерины Исаевны, как жениха увидела. В комнату с Ниной вошел водитель, который оставил с усмешкой на зимней дороге умирающего мальчика и уставших женщин. У парня было ясное, неглупое широкое лицо с чрезвычайно шустрыми глазами, добрая подкупающая улыбка и мягкие шаги. Жених улыбался, глядя на Миронову и не узнавая в ней «тетку» на дороге. Свет, истекавший из этих дружелюбных доверчивых глаз, застил Екатерине Исаевне весь мир, как тогда, в метель, свет фар случайной той машины был ярче всех прожекторов морской береговой охраны, и сейчас она поначалу слова не могла выговорить. Молодые думали — от счастья.

— Что так, мама! — вскрикнула Нина, заглядывая Екатерине Исаевне в лицо и обнимая. — Отчего ты белая?

— Сейчас ты побелеешь, — с трудом отвечала Екатерина Исаевна и закончила без перехода: — Прочь отсюда!

В первую минуту Нина и ее жених не поняли, но оробели. Однако знакомый Мироновой по метели и мальчишеской смерти через некоторое время пришел в прежнее состояние и доверчиво ласкал врача взглядом. И Екатерине Исаевне стало душно, и невинный свет жениховских глаз гасил ее волю бесцеремонно и безжалостно, как давний свет рыскавших в чистом поле фар.

— Вон из дома! — повторила, холодея от гнева, Екатерина Исаевна, хотя сроду дома у себя никому не говорила злых слов. — Здесь не бывало подонков!

— Ты с ума сошла, мамочка! — грубо завизжала Нина, поникшая и обесцвеченная злобой. — Ты все перепутала! Николай работает в леспромхозе инженером!

— Простите, Катеринсеевна, — коряво, но совсем не растерянно выгнул фразу новоиспеченный жених и зять. — Такой этикет мне чрезвычайно не понятен — чем успел досадить?

Если и было в парне поначалу некоторое оробение, то быстро улетучилось, как и все показное при столкновении с жизнью. В его глазах, в каждой складке тугого лица, в каждой щедро распахнутой улыбке отчетливо проявилась наглость. Дочь, верно, любила его сильно, но Екатерине Исаевне парень казался просто уродом. Может быть, оттого, что для нее гармония мира и отдельного человека кончалась там, где человек не занимался делами того самого мира. Мироновой нелегко было остановиться на полпути. Гнев подхватил ее под руки и поволок вперед.

— Это нечеловек, который проехал мимо нас той страшной ночью, дорогая моя! — закричала наконец и Екатерина Исаевна, но крик-то успокоил ее настолько, насколько можно успокоиться от такого узнавания. — Лучше бы он сразу проехал мимо, и мы бы до сих пор думали, что не заметил в метели!

— Неправда, мама, лжешь! — повторила страшное слово Нина.

И Екатерина Исаевна догадалась: упади она сейчас под ноги молодым, наложи на себя руки, то и тогда дочь не поверит ей. Все было так неожиданно и впервые для дочери, так неузнанно и неприятно, что Нина могла отыскать тысячи причин материнского неприятия нового человека: в один момент у нее точно выработался на этот случай причинный иммунитет.

— Успокойся и молчи! — приказала Миронова дочери и не глядела уже на несвершившегося зятя. — Невиновен твой мастер. Не обязан он был подвозить кого бы то ни было. Нет такой строки в Конституции. Только я знаю лишь одну категорию людей без человеческих обязанностей — подлецов!

Такое вот свадебное приветствие случилось в доме, хотя никто больше Екатерины Исаевны не желал дочери счастья. Миронова поворотилась и ушла на кухню к пирогам и салатам. В комнате все заверещало-завертелось по новой программе. Истинно, любовь неистова, когда ищет выход.

— Во всяком случае вы могли бы выслушать меня, — мастер почти строевым шагом настиг Екатерину Исаевну. — А вы, мама, даже на такую малость не готовы.

— Тебе скоро будет стыдно! — монотонно кричала, как раскачивалась, Нина, и слышно было, что она собирает вещи.

Молодые покинули дом, на прощанье так затворив дверь, что на кухне у Екатерины Исаевны рухнула полка с горшками и кастрюлями.

Мать и дочь зажили недалеко друг от друга, но разными дворами и знакомыми, чего в конпоселке давно не случалось. Екатерина Исаевна переживала разлуку сильно и, может быть, помирилась бы с детьми, но все приподнимался в ее памяти тот, умирающий мальчик с холодных санок, все уговаривал, чтобы она не беспокоилась за него. Одна была отрада: люди доносили, что молодые живут дружно, — и то ладно для матери.

Летом в больнице перекрывали крышу. Пыли и ржавчины хватило и на всех врачей и медсестер. Екатерина Исаевна схватила охапку жестяных лохмотьев — мимо больничных ворот быстро прошла Нина. У Мироновой ноша выпала из рук — она заметила тот самый чемодан, с которым дочь ушла с любимым инженером.

— Долгожданная гостья! — весело крикнул с крыши заместитель главного врача. — Встречайте ее, Екатерина Исаевна, мы тут сами доломаем.

Екатерина Исаевна взошла на крыльцо и еще в сенях услыхала глухой плач. В комнате, прямо на полу, лежала Нина. Екатерина Исаевна бросилась поднимать дочь. Но та, повернув мокрое лицо к матери, перестала всхлипывать и отчетливо, как ударила со всего размаху, проговорила:

— Ты, мамочка, жизнь мою опрокинула! Из-за твоего эгоизма все беды!

— Что ты говоришь? — совсем тихо спросила Екатерина Исаевна. — Живите — я ведь не вмешиваюсь.

— Николай выгнал меня! — после напряженной паузы сообщила Нина. — Сказал, что я слишком порядочная для него, и своей порядочностью мы задавили семью в зародыше!

— Ничего, Нинуля, — Екатерина Исаевна опустилась на колени рядом с дочерью. — Все уладится, милая, со временем. А ты прости меня, если я виновата перед тобой.

— Прощения у него проси! — тонко и зло выкрикнула Нина. — Ты не передо мной — перед Николаем виновата, потому что не о счастье нашем, а о правде своей хлопотала.

У Екатерины Исаевны не было желания и духа доказывать что-то или не доказывать дочери. В тот миг сильнее всего была в ней потребность любить и жалеть. Она обняла дочь, точно хотела вернуть ее в то давнишнее состояние согласия и мира, но в глазах Нины таились пустота и отчуждение.

Нина медленно поднялась с пола. И тут Екатерина Исаевна явственно увидела то, о чем смутно догадывалась. Нина была на последних месяцах беременности.

Но там, где, казалось, собирается все отчаяние мира, по понятиям дочери, для Екатерины Исаевны начиналась надежда. Именно надежда и новые силы.

САД

В милом и доселе благополучном поселке Вязовке случилось чрезвычайное происшествие. Только-только высветило избы с росными крышами и окрестную летнюю благодать — из дремотного проулка выбежал с ружьем колхозный ветеран Семен Моисеевич Захаров. Быстро оглядевшись, старик бросился за агрономом Юрием Тушкины́м. Настигнув ничего не подозревающего полевода на крыльце правления, Захаров выстрелил дуплетом в его покорную спину.

Агроном упал, обливаясь по́том.

На звук стрельбы выбежали решительные люди. Кузнец Глодилин, племянник Захарова Митька и тракторист Иван Мог с налета «побратались» с дедом, завалили его в татарник и отобрали берданку.

— Казнить тебя мало, выползок среднерусский! — кричал взбешенный ветеран, ворочаясь в руках земляков.

Через расчетное время на детективной скорости примчала машина с группой захвата. Начальник милиции Щелкунчик, удивляясь живучести специалиста, первым делом осмотрел огнестрельную единицу. Оказалось, что Семен Моисеевич сжег холостые заряды — попугал Тушкина́. На всякий случай милиционеры забрали взволнованного Захарова и замкнули в изоляторе.

Тушкина́ тем временем конторские женщины отпаивали в столовой молоком. Однако не от любви и уважения — из прослоечной солидарности. Тушки́н плакал и часто икал.

— Террористический акт на ведущего земледела хозяйства — вещь глубокомысленная, выводящая на профилирующие инстанции, — как всегда, непонятно и мрачно предрек коваль, проводив машину общественного порядка. — Узаконят Семену лет пять!

— Откуда выучил уголовную книгу, дядя Валера? — сильно озлился Митька Захаров. — Некому Тушкину́ впаять лагерного срока за несоответствие должности и вражеские распоряжения!

— Парень, видать, не любит земельку, а нынче вовсе к ней обезразличел, — подтвердил трудноразговорчивый тракторист Мог. — Как-то по весне застукал агронома в кустах с биноклем. По грязи ходить неохота — так он вспашку издали выценивал… наблюдатель.

— Про какие приказы тут заговорили? — вдруг ожил председатель правления Портнягин, до того безучастно взиравший на нерядовое сельское событие. — На этих землях распоряжается правление колхоза, ну, и я — покудова не высвободили.

— Тушки́н подбил механизаторов ПМК сад прикончить, — нехотя выдал Митька Захаров, посверкивая черными, непримиримыми глазищами.

— Не желаешь лишнего гнета — отдай сад в аренду кому или школе! — вдруг злобно распорядился Иван Мог. — На кой хрен губить добро? Не нами высажено и пощажено плодовое осмысление земли, сплошь каменистой.

— Ты, Ваня, не подкалывай народ зазря до выяснения! — предупредил строго председатель, бывший всегда в неведении о новостях. — Без тебя, милок, хватает советчиков и паникеров!

«Старик Захаров вечно что-нибудь да примножит к скучной истории села, — завспоминал кузнец Глодилин, следуя к уважаемой в народе кузне. — С виду мужик очень даже рядовой, обстиранный, как и все, нуждами и хлопотами сельского существования. Однако присутствует в нем какое-то душевное зарево. Жалости больше, чем другим, или неравнодушия отпущено бдительной природой? Вот, к примеру, с той известной в округе городской свалки кто только не кормился из деревенских. Промышленные отвалы тянутся на километры — ехай один или общей фамилией, выхватывай из отбросов полезные вещи. И тащат по избам листовую жесть, алюминиевые уголки, обрезь полированную, бронзовые втулки, облицовочную плитку и кафель, реле и магнитные пускатели, стальные бочки, подшипники, резиновые шланги и прокладки, войлок, стекло… Некоторые земляки на отвалах состояние нажили. А как хозяину не поживиться, если рыскать даже не надо по кучам — все расфасовано по номенклатуре. Семен Захаров сколько раз катал на мотоцикле мимо того участка — ни разу не завернул туда, не полюбопытствовал дармовщиной. Брезговал, видать. Уж на что я чистоплотен в расчетах с людьми и государством, а, грешен, гонял на свалку во время уборочной. То железяка нужная отпадет от комбайна, то резина лопнет. Выковыривал, конечно, дефицитное из отвалов, ладил детальки — убегали в поля тракторы и комбайны. Семен же даже ради общего хлеба не зарился на сучий тот промысел.

Правда, довелось и Захарову дарами городской свалки осчастливиться. Раз пылил на «Урале» мимо того погоста ненужных вещей. И будто бы услыхал стоны. Конечно, не поверили мужики, что ухватил ухом живое за ревом движка, но недоверие открылось позднее. А тогда Семен бросил мотоцикл и зашарил по горам, пока не наткнулся на то место. А в том месте помирала лошадь, заваленная машиной отработанной земли. Конь, верно, безнадежно заболел где-нибудь в горзеленхозовских денниках — ну и освободились от него дешево и не хлопотно, скинув на свалку. Захаров достал саперную лопату и облегчил живое. До утра так провозюкался — поднимал коня на ноги, поил, хлеб городской весь скормил. Когда конь окреп, старик привязал его к коляске и на малых скоростях доставил на подворье. На что не жилец казалась лошадка — вы́ходил ее Семен Моисеевич. Через полгода у коня шерстка засверкала, шаг запружинил. Потом хозяин отдал его на колхозную конюшню — учредили школьников катать и прививать им потерянное где-то на путях к всеобщему гуманизму уважение к живому существу.

Мужики, понятное дело, Семена до сих пор цепляют в перекурах — не по злобе́, конечно. Один селянин упрашивает Захарова съездить еще раз на свалку и корову ему приглядеть с большим выменем, другому понадобилась вдруг к ночи овечка или коза — все липнут к старику».

Глодилин аккуратно закончил с домыслами и воспоминаниями, пошуровал в тлеющих углях и выхватил клещами белую, согласную на любую форму заготовку.

— Сплелось в мужике разное, — разъяснил он сосредоточенному перед делом молоту. — Не чуждое, ясно, организму, да много выше обычного предела — хотя предел каждый сам себе составляет. Однако таких, как Семен, не надо пока еще по деревне с огнем искать — и то добро.

В середке дня об инциденте заговорило все село. В ранее забытый сад зачастили любопытные и соболезнователи, ахали и возмущались.

Мелиораторы тем часом зашли в кузню за оставленной на ремонт тягой. Глодилин хмуро кивнул в ответ на бодрое приветствие и посоветовал ремонтерам отрыть котлован поглубже и провалиться в него на несколько лет.

— Эх, вы, се́редь неучтенная, как нацелились на разбой земли? — облегчался коваль в ругани, и глаза его на сером, точно шлифованном, лице застыли тяжело и недоуменно. — Селу нашему почти четыре века, семь больших войн и тридцать голодовок — так вы его тоже подрядитесь за рубли снести вместе с народом и живностью?

— По глу́пи ввязались — агроном затеял все! — в сердцах отвечал заклеванный зеленоглазый бригадир. — Полевод-то все на перспективу нажимал.

— У себя дома, поди, палкой готов память отцову охранять от корысти, — коваль подошел к бригадиру, и тень от жесткого черного фартука притушила свет в кузне. — Такого мужика из-за вас к тюрьме поворачивают!

Зеленоглазый бросил поковку и вышел, уводя прочь сомнительную бригаду.

Пока кузнец Глодилин мял на наковальне ось, Семен Моисеевич Захаров, волнуясь и изумленно щурясь, повествовал милиционеру Щелкунчику и следователю Рангелову о событиях, послуживших началу душевного взрыва. История была обычная и потому, считал начальник милиции, печальная вдвойне. Много в ней обнаружилось непонятного и даже загадочного для него, два десятилетия живущего на сельской территории.

А история такая. На берегу реки Вязовой рос на двадцати гектарах заслуженный яблоневый сад. В начале прошлого века заложили его в имении Строгановых. Лесоводы постарались на славу. На мелкокаменистых сиротских землях под частыми северными ветрами занялся наконец пышный сад, где цвели яблони и груши, слива и вишня, кусты смородины и тесной цветами сирени.

Последние десятилетия садом занимались Захаровы, обезопасив его с четырех сторон двойными рядами пирамидальных тополей и берез. Яблоневый сад оставался почти единственным и как бы уже древним уральским чудом, поглазеть на которое прибывали издалека.

Полтора века словно не задевали его арктические морозы, по-домашнему легко скользя камскими льдами к центру России, не поражали недуги и червь витиеватый. Выстоял сад и в периоды коренных ломок и реконструкций, хотя защититься тут было сложнее, по мнению крестьянина, чем от порчи.

Беда высунулась, откуда селяне не ожидали. Она явилась в лукавом образе покровителя и защитника земли и растительности Юрия Юрьевича Тушкина́. Желчным его трудно было, конечно, назвать — из-за розового окраса кожного покрова и неспешного удовлетворительного проживания в Вязовке. Однако колхозные угодья вызывали в нем заметное раздражение по причине нужды в ежегодном устроении — горбиться специалисту никак не хотелось.

Тушки́н, как он сам высказывался, «ничего, образно говоря», не таил против фруктово-ягодных плантаций, пусть даже дошедших из самодержавной эпохи, но, добавлял, «для поддержания посадок в плодоносящем состоянии, образно говоря, одного энтузиазма мало». Требовалась бригада садоводов, а в штате животноводческого колхоза она не предусматривалась. Председатель Портнягин — брюнет в широких костюмах и с плотными, как у ракообразных, глазами — иногда между основными заботами уговаривал в присутственных местах отнестись к уникальному саду более материально темпераментно, чем, положим, пекся о том горнозаводской начальник и его управляющие. Постепенно, везде встречая только сочувствие и горячее понимание — категории, относящиеся скорее к сфере духовной, брюнет выветрил желание убиваться зря. В те времена еще сильно заботился о саде старик-агроном с мичуринцами. Захаровы тогда же, намного опередив в тамошних местах зарождение коллективного подряда, выдумали семейное звено, назначив себя садоводами и караульными.

Садовое благополучие лопнуло с появлением Тушкина́. Специалист выслал сначала самодеятельное звено на гречишные поля — медоносную культуру включили в хлебный план колхоза, потому что в области развернулась кампания за реставрацию гречневой каши. В сад теперь выводили, под присмотром, провинившихся или похмельных скотоводов или механизаторов.

Трех лет не прошло — цветущий уголок хозяйских угодий обесплодел и завшивел. Навалились на него бескормица, морозы, тля с веселой гусеницей. На сходах Тушки́н убеждал однодворцев, что для них от садов одно разорение.

— За яблоки, пусть даже райские, наверху, образно говоря, не поворошат лишний раз в кресле, — вещал агроном в душевных собеседованиях с председателем. — Резко спросят за колос.

— Провались оно в скважину! — согласился как-то Портнягин. — Верно. За сады-огороды мне до сей поры вины не нагружали, а за молоко и зерно вылущивали догола и болезненно.

В конце концов сад поредел и насквозь просвечивал даже в ведомственные сроки цветения. К венцу августа в жадные травы нехотя падали спелые яблоки и долго гнили, распространяя неведомый ранее в деревне запах ненужного плода. По осени в аллеи сада врывались на механизмах хваткие чужие люди, сгребали, распаляясь от дарового взятка, яблоки в мешки невероятно большого объема, а потом сбывали их на скудном северном рынке по хорошей цене.

В канун того самого события агроном Тушки́н появился в саду с зеленоглазым, как Софи Лорен, бригадиром механизаторов из путевой колонны. Мужики сначала зигзагами, как лунатики, побродили по тенистым аллеям сада, полюбовались гражданским подвигом предков. Когда фаза очарования прошла, на лице специалиста вновь живо показалось выражение тоски.

— Много мотаюсь, а редко приходится видеть такую красоту! — от всего сердца похвалил механизатор и погладил тоненький ствол яблоньки. — Заполучить такой садик при отчем доме — и никаких забот в жизни.

— Напротив, образно говоря, здесь и начнутся настоящие, а не выдуманные нормировщиком трудности, — сурово свел его с действительностью Тушки́н. — Сдвинете за неделю этот деревомассив в низину? Заплатим бригаде — скоро и необидно.

— Шутишь, мастер? — бригадир поглядел на агронома с новым интересом. — Голимые ж деньги в болотину ахнут!

— Какие тут забавы к концу рабочего дня? — недовольно отозвался Тушки́н и зевнул. — Ближе к вечеру гоните технику — и вперед. Нам эти двадцать гектаров отличной земли под клевера нужны — осваивайте территорию.

Но зеленоглазый механик, дергая «молнию» комбинезона, все еще озадаченно смотрел на агронома, ожидая разъясняющего ситуацию смеха.

— Про такие обороты только в кино видел, — сознался наконец бульдозерист, к которому вернулись обычная бойкость и безразличие к чужим делам, выработанные подчиненностью общественного положения. — Считай, мастер, что уговорил, хотя шедевр этот жаль.

— Сейчас важнее польза, а не виды красивые, — не согласился Тушки́н. — Добрая земля лежит рядом с фермой, а в кормушки с нее не откладывается. Вас, мелиораторов, к тому же не дождешься, чтоб почвы подправили в сроки.

— Нам как прикажут, — бурно вступился за отрасль зеленоглазый бригадир. — Всё инженеры путают…

Семен Захаров очнулся ото сна в первом часу. Показалось, что в село нагрянула танковая колонна. Дудело и лязгало со стороны сада. В натужный рев тяжелых машин время от времени вплетался совсем не железный звук. Кто-то большой и беззащитный, живущий в саду, вдруг оступался и, надсадно выдохнув, заваливался набок.

У Семена Моисеевича от предчувствия беды ослабли руки. Кое-как полуодевшись, он выскочил на крыльцо. Предчувствие не обмануло. В яблоневой чаще светились фары. Несколько медленных машин двигались рывками, цепью по обжитой земле. Захаров поспешил на варварское движение, как бабочка на огонь, не замечая, что уж очень непродуманно по возрасту заколотилось сердце и пришло давнишнее, молодое-молодое желание бить кого-то за правду. Он уже ясно различал атакующие машины и стальные грубые ножи, оскопляющие землю, но все существо его сопротивлялось и не верило в разор.

Семен Захаров возник в густом свете фар передней машины, точно привидение, и, вдобавок к шабашу, в одном ботинке. Кто-то в кабине правил, не сбавляя скорости, на эту жалкую фигуру — оглушая воем железа, ослепляя прожекторами и горячим воздухом сталкивая с пути тяжелого танка. Было такое, вспомнилось Захарову, и эта поддержка памятного опыта укрепила его. Другое многое за сорок лет забылось, а вот как такой же темной, под Лугой, ночью чужие белобрысые парни пытались сломать его танками — это не смогло выбраться из тела. Захаров перевел дыхание и зашагал встречу бульдозеру.

Водитель выключил двигатель за несколько секунд до столкновения. Машина тупо встала, обдав местность нечистым запахом горелой солярки.

— Смерти ищешь, лешак? — заорал бульдозерист, выглядывая из кабины. — Подавлю вместе с обувкой!

Захаров легко взобрался на гусеницу, выдернул мужика из будки, и оба, точно птенцы из гнезда, свалились в травы.

— Не сметь! — говорил старик хриплые слова и рвал парня за ворот куртки. — Не тобою сажено, курва!

— Дедушка, проспись! — отбивался тот, слегка потрясенный явлением старика и внезапным развитием событий. — Пусти, говорю, спецодежду!

Точно по команде сверху вмиг заглохли и остановились другие бульдозеры. Они дышали теплом, как хлебные печи, и свет добрых фар освещал ночную картину.

— Кто вам позволил яблоньки вырезать? — тихо и натужно спросил у людей старик. — Гуртом пойдете под суд, душегубы!

— Кончай базар, товарищ ветеран! — подошел к нему улыбчивый бригадир. — Сдельщину народу срываешь…

Семен Моисеевич вскинул руку и опять-таки внезапно для самого себя сшиб парня в свежую промятину. На него навалились мелиораторы, удерживая от буйства.

— Счумел, тятя, к полуночи? — зеленоглазый бригадир вскочил, оттирая грязь с лица. — Ты чего позволяешь?

— Кто вам сад позволил давить, не́люди? — еще раз и трудно выстроил речь Захаров. — Дома-то, поди, у вас на все село одна рябина зеленеет, которую нечаянно на субботнике посадили, кочевники вы паскудные! Маяться и скрючиваться вам в одиночку на старости — за сад этот, миром ро́жденный и выхоженный!

— Говорю — агроном попросил об одолжении от имени правления, от всех вас, значит, — объяснил бригадир, которому стало неловко перед стариком, но не так, как давеча перед агрономом. — С чего полезли бы? Обещал начальник заплатить за сверхурочную двойной расценкой. А кто вперед — того и перед!

— Вертайтесь прочь! — Захаров вдруг пропал со свету на несколько секунд, а потом вновь вывернул с канистрой и спичками. — Богом прошу, ребята, ехайте, пока не взорвал механизмы вместе с вами! Мне по старости скидку дадут судьи, за победу над ненавистным врагом!

Семен Моисеевич цокнул спичкой о коробок и поднес к канистре.

— Не балуй, дед! — хором закричали механизаторы, отпрянув к машинам. — Взлетишь и сгинешь! Старуху пожалей!

— По машинам, мужики! — зеленоглазый вспрыгнул на бульдозер. — Айда в гараж, завтра расхлебаемся!

Но в интонации бригадира уже не чувствовалось дневной беззаботности, отличающей людей в далекой стороне и чужих делах. Коллектив чутко уловил изменения и молча повиновался. Решительность и личная злоба старика, его петушиный наскок на целый коллектив заронили сильное сомнение у бригадира в правоте и даже квалификации полевода Тушкина́. Резче привычного дергая рычаги, зеленоглазый с неприязнью и не по моральному кодексу, а напротив, нецензурно подумал о всех специалистах хозяйства и стал круто выстраивать будущую речь с совратившим его земледелом. Душевное отчуждение мигом увеличилось в размерах, когда память услужливо подбросила счет потерянным деньгам и времени.

Полутанковая колонна, посверкивая огоньками на крутых виражах, пропала наконец с глаз. Захаров опомнился, с недоумением поглядел на канистру и бросил ее. Однако тотчас нашарил в травах и снес в сарайку.

В сумерках трудно было оценить разгром, но старик радовался, что поспел не к концу, хотя добрая часть сада выкорчевана и подвинута к болотине. И Семен Моисеевич знал точно, что громоздкими тупыми ножами, а главное, неумной азиатской и ленивой властью одного человека смят, оплеван и задвинут в небытие тяжелый, полезный, неспокойный труд сотен людей, взрастивших сад и оставивших его на всех будущих людей.

«За чьи грехи — наказание такими гадами? — с прозрачной, созревшей ненавистью к агроному допрашивал неизвестно кого намертво уставший телом Семен Захаров. — Не дано было дотянуться до землепашца — разведись со званием. Догадался когда, что не любишь землю, — беги от нее не мешкая, куда глаза глядят! Нет, медлит, паразит. Уселся на высокий стул и перекраивает норов земли во вред людям и земле. А оклады вражине каждые пять лет повышают — значит, засидится на коллективной работе. Нет, сволочь наземная, не допущу тебя до незаслуженной пенсии в Вязовке. Ведь те убитые яблоньки мы принесли сюда синими прутиками и приучили к скалам здешним на пользу и умиление народу. Не дотянуть, землеройка злобная, в хозяйстве тебе до персональной пенсии!».

Семен Захаров обнял руками большую, гладкую, как витамин, голову и грузно осел в свежий валок сена, потревожив мелкую, недовольно загудевшую тварь. В вывороченных корнях и в ямах курился сырой туман, как пар над освежеванной тушей крупного животного. Но в небе немного посветлело и полегчало. Старик по нервной, нажитой борьбой за существование слабости легко, по-птичьи заплакал — словно и его сейчас незаслуженно и походя обидели и строго указали на неопределенность его бытия.

Семен Моисеевич Захаров почувствовал тогда крепкую к себе, не подлежащую обжалованию в верхних инстанциях несправедливость. И эта обида подняла его, повела за собой, указав предел мысли.

Вязовка только-только просыпалась, когда попившего какао со сливками агронома Тушкина́ застукал на крыльце бывший садовод Семен Захаров и покарал, как смог.

Вязовка напряглась в ожидании, пока Захаров делал показания представителям МВД страны, правда, отчитывался за свои действия без упоминания собственных волнений, слез и общеупотребляемых, но не принятых в миру слов.

— Знаешь чего, Семен Моисеевич, — выслушав рассказ, сурово приказал капитан Щелкунчик. — Правь домой без подписки о невыезде, потому как выезжать не надумаешь. Понадобишься — вызовем.

— Старый гриб! — определил следователь Рангелов, новый в районе человек с всасывающими мир и искажающими его перспективу глазами. — Отпускать бы не рискнул. Живет человек сто лет, а все у него либо белое, либо черное, — и рубит с плеча. Никаких полутонов, моховик, не признаёт.

— Правильно делает, — не согласился с бывшим сокурсником Щелкунчик, глядя через окно на сутулую спину и потерявшийся в штанах зад старика. — У чистой совести, прости за пропись, полутонов нет. Сколько лет на кривых половинках совести жили — не получалось по-доброму.

Захаров добрался домой к вечеру и, чтобы не дергали сердобольные земляки, проник на двор огородами.

— Ушел от аспидов? — испуганно-радостно ахнула старуха, открывая дверь. — Уж я хлебного навертела в узлы, думала нести передачу. Осилил-то как неволю?

— Отстреливаясь да по крышам! — напугал старуху Семен Моисеевич. — Горячее было дельце. Заночую я в баньке, а ты посторожи сон да, гляди, не сомлей — а то тепленького накроют…

БИЛЕТ С ПЛАЦКАРТОЙ

На станцию поезд прибывал рано. Тем, кто брал билет заранее, — мягких и купейных мест не хватало, давали с плацкартой, — тем надо было добираться до вокзала пешком либо ночевать в зале ожидания.

Жанна Матфеевна Поковкина рано утром тащила чемодан по сырым декабрьским улицам, проклиная судьбу. Городок еще спал, только самые бодрые жители занимались аэробикой, модной тогда в отдаленных селениях, и таращились на пешеходов.

Рядом с Поковкиной остановилась машина. Коренастый хмурый мужчина в пуховой кепке вышел из нее и предложил помощь. Женщина согласилась — разумеется, с дозволенной радостью.

— Владимир Мухаммедович Гурин! — втискивая чемодан в багажник и отстраняя водителя, назвался мужчина.

— Как мило с вашей стороны! — с чувством поблагодарила Поковкина, лицо ее, недавно ожесточенное, превратилось в обычное — приятное.

На перроне стыли в ожидании несколько фигур. Подняв воротник пальто и приняв уральскую зимнюю стойку, Гурин от нечего делать принялся разглядывать попутчиков. «Эта Жанна, как она представилась, верно, одинокая — потому и сохранилась хорошо. В наши дни хорошая сохранность — одна из добродетелей женщины. Лет ей около пятидесяти, но при удобном случае — и бог ей встречу! — будет биться за тридцать с небольшим. Манеры у женщины безукоризненные, а потому вызывают сомнение в естественности и подлинности. Горда, по всему видать, самостоятельна. Возглавляет небольшое культурное учреждение, которых в городке пропасть. В квартире полно кошек и собак. Чужого человека в беде не пожалеет просто так, по сердцу, что ли, а для пуделя суфле из бананов приготовит».

— Простите, хороший мой, — задышала близко Жанна Матфеевна. — Кажется, запаздывает скорый?

— Если такое случится, — Гурин вежливо склонил голову, — нам рявкнут по всем динамикам.

«А вот та брюнетка скорее всего — учительница, — складывалось у Гурина мнение вслед за впечатлением, — Сколько в ней темперамента! Как неожиданно она смеется, взмахивает руками, пританцовывает! Верно, и решения принимает смелые, по настроению, — никакой зависимости от мелочного мира…»

— Вдруг у железнодорожников связь неисправна? — ужаснулась догадке Поковкина, прерывая Гурина.

Потом Жанна Матфеевна заворковала, что Москва — откуда и ждали поезд — самый красивый город, но что она никогда не опустилась бы до того, чтобы простаивать в очередях за сапогами или билетами на модный спектакль, что столица полна болезненного гула и что нервы сохраняются лишь в тихих провинциальных очагах.

«Бедное старое дитя, — отчего-то с внезапной жалостью к жизни, к этой женщине подумал Гурин. — Как желалось ей в юности в ту самую гудящую Москву и в ее очереди — не довелось».

Темнота не рассеивалась, сгущалась близ неохотных ореолов светильников. Гурин вздохнул — самая пора крепкого душистого чая. Но не судьба: погнали за лошадьми для будущего аукциона, а в том районе и карантин еще не снят.

— Граждане пассажиры! — в динамике побулькало, меняли тумблеры. — Поезд опаздывает по техническим причинам!

— С утра не везет! — огорчилась Жанна Матфеевна, и лицо ее вновь стало плачущим.

«Раньше не повезло, с юности», — машинально задел Гурин и подосадовал. Перестали уже тешить его неумные, чаще злые, замечания на свой и чужой счет, которыми забавлялся с приятелями многие годы. Теперь люди жалелись — прощались им мелкие обиды и разочарования. Прощение это, к радости Гурина, врастало в душу и укреплялось. Но чем больше становилось оно привычным, тем сильнее мучился за времена, когда общий холуйский настрой подавлял искренние порывы и такое необходимое и личное — любовь и жалость к матери, к любимым, к другому человеку. Самое громоздкое для сердца — кто ж заставлял под человека общего, разового пользования подстраиваться? Никто не торопил, приходило обидное на ум Гурину, сам же и вылезал вперед.

— В прошлом году, голубчик, попала я на авиалайнер, — горевала на вещах Поковкина. — Такие милые стюардессы…

«А красивый парень с брюнеточкой, — мысли Гурина шли свободно, не задерживаясь на результате. — Совершенство прямо. Видно, махнули с девкой в командировку, подальше от доброжелательных взглядов. Парень сыроват и ленив, да для такой любви это неважно».

В конце перрона слабо завывал ветер, попадая на ледяное острие стрелок.

— Поезд прибывает на первый путь! — облегченно выпалил динамик и, не удержавшись, дослал: — Будьте внимательны при переходе через железнодорожные пути! Сэкономишь минуту — потеряешь жизнь! Так случилось с гражданином Б., который угодил под колеса.

— …Товарищи пассажиры! — вкрадчиво пробуждал народ поездной вещатель. Наш поезд несколько отклонился от графика движения, но мы нагоним время в пути. Начинаем утренний концерт!

Василий Родин открыл глаза — за окном было еще темно, видно, скорый тянул через лес. Он закинул руки за голову — в детстве даже ходил так, ладони на затылке, — подумал о времени. Сегодня, как никогда, не хотелось ни догонять его, ни опережать. А начиналось иначе.

Родин покинул отчий дом в семнадцать лет. Отправился не насовсем, казалось. Не в поисках счастья, не от дури, успокаивал он тогда мать, а у той губы дрожали и было испуганное лицо, сама понимаешь, что надо поработать, ты же всю жизнь жила плохо с деньгами, недобирала их и уродовалась, чтобы пятерых поднять, накормить-одеть, тебе и нынче нелегко, и чтоб я, понимая, кусок хлеба спокойно проглотил? — мне захлестнуться легче. Не надо, мама, не плачь, люди смотрят, не стоит твоих слез эта волшебная жизнь. Кто же винит тебя? Виноватых на земле не бывает, тем более — матери. Не стой на ветру, тут, за будкой, потише. Как домой доберешься? Лучше в зале вокзальном пересиди темноту. Вот и поезд, мама. Ну что за меня бояться? От прошлого страхи твои, от прежнего, не в диком же месте устроюсь, народ кругом. Не плачь, мама, думаешь, на слезы глядеть просто? В комнату пустишь ребят из речного училища, они придут, обещали: дров на зиму следующую привезут, распилят, воду носить будут, они же деревенские, тихо в доме будет — без курева и выпивок, поговоришь с ними когда. Да, братаны разбежались по свету, я последний, но они еще сами крепко на ноги не встали, если кому и выпадет из них разбогатеть, а я сам на себя зарабатывать хочу. Не плачь, мама, улыбнись, чтоб хорошее вспоминал, а не только то, что бросил одну. Прощай, мама, устроюсь — напишу, хотя тетка обо всем впрок напишет и наговорит.

Почти два десятка лет Родин искал удачи — вкалывал за троих на северных шахтах, мок на лесобиржах. Там же и деньги просаживал — скарба не имелось, и за все платить сфере обслуживания надо было много больше, чем дома стоило. Но он давал жить буфетчику Жоре, тете Маше — вахтерше и Зинаиде Ксенофонтовне — коменданту общежития, поварихе Исмаиловой, ложкомойке Зойке Пугачевой, сапожнику Оресту Меринову — сколько их было!

Дошло до него: нет такого места, где сорок лет тянется сплошной праздник и рассчитываются улыбками и сердечностью, а если и было, то уничтожено — как зараза. Но, осознав, Родин все равно бегал по стране, мучился, побеждал, постигал — работал с народом. За те же сроки к матери приезжал раза два, ненадолго — торопили как бы дела, а может быть, и впрямь они. Почему-то не успокаивало, что легче матери от общих помощей и наездов стало, — смущало что-то. В последний приезд так, виноватым, и простился. Потом признался себе, что мучило то, что должен бы с матерью жить, со старостью ее, раз никто из старших не собрался — у всех семьи большие и жены злые, а он одинок, — должен бы, но не решился, как ни переживал.

— Вот вам, пассажир, попутчиков целый выселок, — порадовал Родина грузный проводник с медными пуговицами на грязном мундире. — Повеселее дорога пойдет!

— Кажется, я не жаловался на скуку! — пробормотал Родин, вставая и забрасывая постель наверх.

Вошедшие, вопреки прогнозам, уместились в одном отделении совершенно пустого до этого вагона.

Посветлело. Открылась станция с тяжелыми локомотивными ходами, перебранкой ремонтников над вагонами, с электрической паутиной. Все мешалось в голове Гурина с остатками сна, сумбурными мыслями. И две старые, неизящные, как в любом поселке или деревне, женщины попались ему на глаза неожиданно. Может быть, вывернули из-за желтого здания багажно-грузовой камеры. Толстая круглая бабка держала под руку другую — повыше и сухопарую. Старухи были в черных платках и пальто, и эти четкие цвета на грязно-сером снегу усилили ощущение заброшенности. Гурин хотел вернуться в купе, но что-то удержало его.

Вторая старуха, верно, видела плохо, хотя и не нацепила очков, потому обе неверными шагами прогуливались вдоль поезда и оживленно беседовали. Говорила больше и без устали и особого, казалось Гурину, смысла высокая, другая же ласково кивала.

— Лиза молоденькой много читала и стала слепой. Потом, правда, слепота прошла. Скажу прямо — чтение не дает ничего положительного. Знаю это из жизни читающих много. Все надо делать умеренно, тогда и здоровье сохранишь… Да ты слушаешь ли, милая?

— Как же, — поторопилась полная бабка, явно не слушая, и забормотала: — Дома уйма дел: шить, чинить, штопать, вязать, кроить старый дудор на новый лад. Всегда спешу, но нерасторопная.

— Мой такой же! — ухватилась за смысл слова высокая. — Нерасторопный, неотчетный.

— Полно, девушка! Не хуже других парень-то!

— Не хуже… Зато одержим великим недугом — бездушием, неотзывчивостью и гордыней!

— Теперь, конечно, детки похуже растут. На днях один прохожей голову камнем расшиб. Невероятное и отвратительное. Печалюсь и плачу за маленьких — кем-то они будут?

— Мне и печалей не надо. Жизнь прожита. Годы большие. Здоровья нет. Дело за «косой»…

— Холода какие вернулись, милая. Помнишь, прежние жаркие лета? Исчезло все без возврата. Как в людях, так и в природе — неприступность, холод.

— Здоровье умаляется, жизнь проходит. Такого уныния не испытывала даже в голодные поры.

— Вот и вещи делают — деньги на ветер! Первые партии выпускают мало-мало подходящие, потом начинают утиль лепить.

— Что вещи? Каждое лето к матерям отовсюду слетаются — только у меня сына нет! Если у нас охраняется детство, то не матерями ли в первую силу оно защищено? Почему же можно матерей попирать, когда немощные? Знаешь, милая, что мой в столице отчебучил?

— Откуда знать? — отвечала вторая, думая о кройке, она не раз слушала историю блудного сына.

— Не поверишь — книги пишет! Чуть со стыда не сгорела, как услыхала. Зачем тебе, спрашиваю, баловство это? В твоих книжках будет много глупых историй и прибауток. Ты не напишешь о главном — о жизни. Не знаешь ее. Погляди, сколько людей зря пыхтят и усердствуют, и ты туда же! Все вы жизни не знаете, не хотите знать!

— Яшин был талантливый писатель, жизнь сельскую знал не понаслышке, — напомнила толстая старушка, шмыгая носом. — Все одно — загнали его под тяжелый свод земли, под спуд. Отпиши своему: если получается, сочиняй детские книжки, оно надежнее.

— Чего только не советовала! Писать надо и умело, и резонно, и укоризненно, и идеологически. Мой же только ум напрягает. Ум-то, пишу остолопу, у всякого, но не у каждого он — мудрость. Я почти малограмотная, а ясно вижу, что слова у него в книжках горько плачут. Просят не разъединять — разъединяет! Умоляют не соединять — соединяет! В детстве его так и звали — «Чужедум».

— Все наладится, девушка! — привычно успокаивала подругу толстая бабка. — Все пойдет под спуд!

— Внушала: как огня беги писаний самостоятельных. Сначала добейся в жизни хорошего и познай ее. В нынешней жизни надо быть тонким, принципиальным, предусмотрительным. Но затащила его нелегкая в народные учителя. Напрасно он думает, что человек подобен бессловесному скоту, который не подлежит отчету о жизни. Там, где кончаются одни законы, встают другие. Нет ничего разумнее самосознания.

— Здоровье ухудшается, жизнь умаляется…

— Конечно, я не одна. Люди навещают — сыновья и дочери приятельниц, соседи. Я им невыразимо благодарна. Не постигни моего сына такая участь — быть сиротой при родных и близких! Мне уже ничего не надо… Годы большие… Жизнь прожита… Дело за…

Гурин очнулся, когда старухи прошаркали мимо, и поглядел на соседей — не почудилось ли? Нет, попутчики, стоявшие в тамбуре и на перроне, видели и слышали бессвязный диалог, жалобы на время, на все житейское, на непогоды. Все подвержено в этом мире одиночеству, как бы подсказывали старухи, — железо — ржавчине, дерево — гнили и усыханию, человек — одиночеству.

— Прямо беккетовский театр разыграли! — хохотнул красивый малый, на него поглядели как на дурака.

Вздрогнув, поплыли нехотя станционные строения. И тут из-за того самого угла выскочили двое — товарищ в ватнике и валенках, без шапки, и другой, веселый, припадавший на ногу и с огромным арбузом.

— Мамки вы дорогие! — тормознулся на бегу веселый, даже пыль снежная брызнула. — Хватайте крепче ягоду на память о далеком лете — нам с ней не поспеть!

— Либо поезд, либо арбуз! — не сбавляя рыси, пояснил первый.

Мужиков втащили сообща в плацкартный, и тамбур тотчас наполнился милым запахом старого грязного вокзала.

— Всё на ходу норовите? — подосадовал железнодорожник. — А с нас потом стружку снимают заодно с премиальными за несоблюдение! Приготовьте билеты, граждане плацкартные!

— Не зуди, пахан! — безарбузный веселый мужик хлопнул проводника по полному плечу. — Мне ногу однажды чуть напрочь не ликвидировало, да не горюю!

Пока рассасывались, тасовались с извинениями пассажиры, у Гурина из головы не шли старушки и вопрос — кто же сын такой-рассякой? В маленьком городке это можно было бы мигом вызнать, и в подробностях. Но зачем? Не читать же неверному потомку лекции, тот сам, поди, в столице тем же, читкой, занимается.

Проводник, посулив чай, провалился. Гурин снял пальто и неожиданно увидел Жанну Матфеевну, одиноко стоящую в другом конце вагона. Гурин вздохнул и пошел проведать попутчицу. Та плакала, капля туши зигзагом сползала по щеке.

— Можно ли слушать без боли? — точно оправдываясь в слабости, спросила женщина. — Неужто наши матери такого заслуживают?

— Успокойтесь, — пробормотал Гурин нескладно. — Мало ли что наговорят старушки?

Жанна Матфеевна сухо и неприветливо — вот чего Гурин никак не ожидал — бросила:

— Спокойных нынче развелось, как болонок. Старые женщины, не в пример нам, не болтают, размышляя о жизни и смерти!

Гурин не чувствовал за собой вины — вежливо извинился и, смущенный, вернулся к обществу. Все разместились вокруг столика, лишь в соседнем купе одиноко сидел молчаливый мужчина с газетой «Советский патриот» — он и на перроне дичился людей. Зимний пейзаж за окном расправился, потеплел. Наверное, так и случается, если не один глядишь на незнакомые леса, поля и увалы. Кто-то должен был начать разговор на расхожую тему.

— Народ стал больно разговорчивым и дотошным! — брякнул, как с лесов строительных упал, очень красивый юноша. — Слабы люди на гадости. Я еще не сталкивался, например, никогда с довольной старушкой, либо такого вида в природе не существует. Взять эту, на перроне. Ну не станет же сын, какой бы ни был он почтительный и покорный, торчать весь век близ матушки и заглатывать ее наставления — всю эту, извините за выражение, философию нажитого опыта, иллюстрированную яркими событиями собственного, но давно уже пройденного пути!

— Помолчи, Тимур, не о том старушки толковали! — остановила его подружка. — Надо быть, по крайней мере, стариком, чтобы всенародно обсуждать бабушек.

— Или дураком, — поддержал молчун из соседнего купе, но его не услышали.

— Кто осуждает, Мальвина? — поднял красавец красивую бровь.

— По соплям такого сыночка кулаком, не глядя на ранг! — определил меру наказания хромой даритель плодов, хотя лицо его не утратило веселого выражения, треугольные воспаленные глаза темнели колюче и жестко. — Самое распоследнее — мать кинуть.

— Не выступай, Коля! — вежливо попросил приятель в добротном ватнике, на котором, казалось, еще теплел номер загадочного учреждения. — Что о нас подумают сгоряча, темпераментный мой? Держать себя разучились в порядочном обществе или, что страшнее, фрондируем коллектив.

— Ты, Иван, нежный человек, меня не подминай ради сучьего приличия! — взмолился Николай, и под глазами у мужика задергалась маленькая жилочка, неизвестная анатомам. — Одергивай тех, кто мать забывает за суетой-дешевкой!

— Вас, сдается, поздновато одернули? — прозрачно намекнул юноша с твердым взором и заимствованной из зарубежных боевиков манерой разговаривать с собеседником свысока. — После мордобоя или похищения мясной полутуши с родного комбината?

— Гнида ты — не при девушке будет заявлено! — с трудом сдерживаясь, ответил Коля. — Ты с каких меня в помет носом тычешь? Чист перед законом? А хочешь, по стенке тебя размажу, как мелкое общественное насекомое?

— Не гневайся, Коля! Не пачкай ногтя! — снова деликатно напомнил Иван, стыдливо прикрывающий темное пятно на ватнике. — Что за манера пикироваться с незнакомыми, но приятными людьми? В других вагонах чаи дружно хлебают, угощают деликатесами и личными телефонами, а мы собачимся. А ведь знаешь, что человек человеку — брат, пусть и сродный.

— Ах, Ванюша! — не уступил возбужденный Коля. — Отразилось на мироощущении столкновение бревна и твоей головы на лесоповале, хотя доктор уверял, что ты выздоровел полностью. Как считать братом того, кто мать бросил?

— Полагаю, что и ваша мать не сильно радовалась, узнав на старости лет от вас кое-что о лесоповале, как вы его именуете, — несильно, но очень отчетливо заметил отдельно сидевший мужчина и аккуратно стал складывать газету.

Колю развернуло. Некоторое время он смотрел в ясное невозмутимое лицо обвинителя. Потом, к облегчению общества, хрипло закашлял и ссутулился на лавке. Что-то сближало этих разных людей, думал Гурин, роднило сильно и зависимо, какая-то тайна, может быть, постыдная, хотя каждый из них прикасался к ней по-разному.

В наступившем молчании Гурин спрашивал себя: сам-то когда, подлец, последний раз писал матери? Выходило, что давно. А про то, часто ли с нежностью вспоминал, — и вовсе бы не заикаться. Красавец, конечно, был противен рассуждениями о стариках, да сам-то чем праведней и лучше? Конечно, старость не самая привлекательная форма мудрости. Но ведь и существует на то изначальная животная, а потом и людская любовь к старикам. А если нет изначального или не хочешь его?

Жанна Матфеевна грустно глядела в окно. Думала она о маме, с которой не разлучалась почти полвека. Родители жили в особнячке, и она навещала их каждый день, и год от года тот дом становился все меньше, но уютней, и посещения эти были так же естественны, как и страх потерять родителей в один из дней. Страх усиливался потому, что детей не имела. Могла бы нарожать в юности от самых красивых и предприимчивых мужчин городка — теперь, после долгой женской практики, она знала — переоценила тогда свое назначение.

…Родин заметил старуху, когда вагон уже двигался. Он равнодушно цеплял взглядом предметы, перрон, лица и фигуры редких прохожих и вдруг привстал пораженный. «Не может быть! — подумал с испугом и болью. — Откуда она здесь могла появиться?».

Как будто мать тихонько шла, и еще старуха с ней. Но мать не знала о поездке и никуда дальше двора не отваживалась ходить, потому что ноги распухли, и он писал, что приедет к Новому году, — так и хотел, чтобы после стольких разъездных лет по-людски провести праздник. Хотелось еще и повернуть время — остаться там до конца.

В сильном замешательстве Родин откинулся на спинку сиденья. Попутчики мешали сосредоточиться и вспомнить важное и нужное. Да нет же, нет, почти заклинал он, не мать осталась на перроне. А если мать? Старуха в черном платке так сильно напоминала мать, что трудно было ошибиться в лице и в походке, хотя у старости больше общих черт, чем особых у человека.

Родин вскочил, озадачив Гурина и Жанну Матфеевну посеревшим враз лицом и сильно неспокойным взглядом, и быстро пошел к тамбуру. Дверь поддалась легко. Хватая ртом морозную струю, Родин глядел на далекую маленькую станцию.

То, что вспоминалось сейчас, не хотелось хранить в памяти, обсуждать с посторонними, хотя у него всегда была отличная память. А та упрямо и всегда в неподходящий момент напоминала о том, что у других было детство, а у него — детский дом. Тогда те дома были полны ребят, но что ему было до сирот и полусирот, если к ним попал именно он, правда, с братом, — легче не становилось до сих пор.

Мать никогда не рассказывала, как ей приходилось в те, послевоенные годы. Как двое были отданы в дом имени писателя Горького — почему-то большинство детских домов носило имена знаменитых писателей, точно они могли скрасить безликое сиротство.

В тот всегда душный осенний день ему хотелось упасть на землю и, никого не простив и не увидев, умереть. Первозданная — а другой он не знал тогда — тоска задавила его и весь мир, в котором когда-то жили мать, братья и он сам. И не требовалось больших усилий порушить тот мир.

Прошли годы. Мать и потом не призналась, что́ в ней погибало и кричало, когда сыновей делила пополам, чтобы хоть двое остались живыми и здоровыми в казенном том доме, — о другом тогда не думалось, не могло. Уже взрослым Родин узнал, как мать смотрела на них, оставленных ею, сквозь тяжелые железные двери приемника-изолятора. А он помнил другое: как вместе с братом, оглушенный, ослепший, подавленный, кружил по двору, еще до конца не веря, что они здесь надолго, что оставлены без привычной, как воздух, материнской нежности и ласки, без ее голоса, глаз и рук. Соседи проговорились с робкой улыбкой, что у тех глухих ворот мать сознания лишилась. Добрые люди отпоили водой, к поезду отвели. И ушел поезд на целых семь лет.

Родин теперь бы под пытками не проговорился, какими горькими и тоскливыми проходили ночи с мыслями о предательстве самого родного человека, ночи с привкусом затейливого гипсового орнамента в спальне, со страхом быть униженным из-за испачканной постели.

Семь лет минуло — библейский срок, и пройдет еще много времени, но Родин никогда бы ни на каком праведном суде не сознался, как Петя Степанов прибежал за сараи, где пацаны про рыбалку орали, и выпалил, что мать приехала — не его, а Васькина мать, и забирает их домой насовсем. Родин до сих пор помнил взгляды вдруг замолчавших тех мальчишек, тосковавших по всем матерям, потому что не знали своей. Он тогда побежал, но не к матери, а в поле, прячась от людей, от разбитых мутных ребячьих глаз. Он впервые — и это было новое чувство — испытал несправедливость и выборность счастья и стыд за него и за то, что кинулся от матери мимо свалки и чахлых кустов акации. Лишь к ночи отыскали его мать с братом.

Матери Родин так и не привык рассказывать о чувствах — слишком долог оказался перерыв в любви да путала еще ложная преграда обиды. Пока все растаяло и прояснилось… Мать считала себя виноватой в этой нежизни вместе, и чем больше она виноватилась, тем сильнее переживал и отдалялся сын. Долго так продолжаться не могло — он и покинул дом, когда ровесники только примеривались из окошек к улице и мечтали о воле.

Сейчас, в холодном тамбуре, к Родину вернулось точное до мельчайшего оттенка ощущение той давней встречи с матерью и нечистого того стыда. Оно вернулось и будет жить еще двадцать, тридцать, сорок лет — всегда, пока он жив. Душе становилось все неуютнее, она, немая, металась и изнывала.

Смутное дробное беспокойство овладело Родиным, требовало немедленного выхода. Что сделать, чтобы примирить тотчас душу с обстоятельствами, он не знал, — тревога усиливалась.

Тут еще голос матери, глуховатый, без интонаций, звучал под стук колес. Тревога росла, и дыбилась, и требовала действия.

В купе пили чай. Толстый гостеприимный проводник сдержал слово. Позвякивали ложечки в стаканах, шуршала бумага — шла какая-то своя, особая жизнь и у вагонного инвентаря. Гурину хотелось полежать немного, но не пересаживаться в самом деле на другое место — что люди подумают? И он помимо воли впрягался в общественный диспут.

— Родители умерли рано, и я не знаю материнской любви, — тихо, набычившись от смущения, рассказывал Николай. — Зато видел, как любят матери у других. Мне тех картин достанет, чтобы жалеть и любить всех матерей. Мать, по-моему, — это как амнистия для любой женщины. Все после того списать можно ей. Я бы свою, кажется, на руках носил, если бы сейчас вот коснулось.

Жанна Матфеевна ласково кивала на его слова и доставала из чемодана много чего вкусного.

— Наша коллективная печать часто приносит известия прямо противоположного характера, — печально напомнил Иван, шумно выцеживая мутную жидкость, которую на всех железных дорогах не одно поколение проводников и калькуляторов упорно называют чаем. — Прочту иногда грустную историю, а потом долго мерещится, что матери — самый бесправный класс общества, хотя мы давно вроде как бесклассовые.

— Все зависит от конкретного человека, — заявил красивый юноша, бросив осторожный взгляд на Николая. — Тем более что человечество, как известно, состоит из вполне определенных сыновей и дочерей.

— Не может, не должна мать зависеть ни от кого! — горячо возразил Коля.

Но досказать парень не успел. По проходу проворно пробежал проводник. Лицо его обмякло, верхняя выдвинутая губа дрожала, точно он нектар склевывал с цветка.

— Скорее, ребятки! — простонал железнодорожник. — Тот, что раньше один тут ехал, выпрыгнул в степь!

Вместе с другими пассажирами вскочил и Гурин. Но всех опередил человек из соседнего купе. В несколько прыжков он достиг тамбура — последнего в составе, — рванул ручку стоп-крана. Не дождавшись полной остановки, человек кубарем скатился со ступенек и — под откос. Когда выскочили вон плацкартные мужики, молчаливый их спутник бежал далеко от поезда к темному предмету.

По причине внезапной остановки людей со скорого настигла тихая паника, но день разгулялся солнечный, искристый на снегу, и снова всеми овладело беззаботное настроение, даже путейцев не хаяли.

— Сто лет езживал — такого судьба не вбрасывала! — со слезами на глазах искал сострадания проводник. — Зачем мне это представление?

— Обманул, сволочь! — в сердцах пожаловался подбежавшему Гурину молчаливый мужик, истоптавший снег близ железной бочки. — Мне показалось издали, что тут тело лежит.

— Вижу, вон скачет! — проворный Иван уже оседлал высокую насыпь и махал оттуда. — В машину лезет. Стой! Стрелять будем!

Пассажиры плацкартного вскарабкались на крутое полотно двухпутки. Близ железной дороги тянулся зимник, и грузовик на хорошей скорости шел к станции, увозя беглеца.

— Майор вневедомственной охраны Селков! — раскрылся подоспевшему бригадиру поезда молчаливый мужчина. — Отправляйте поезд, чтобы ЧП никакого не вышло, а я останусь тут до выяснения. Дайте знать со следующей станции на эту, что осталось из вещей и документов сбежавшего.

— Постараюсь исполнить, товарищ майор! — козырнул бригадир. — Составим крошечный протокол о задержке и отчалим!

— …Совсем закоченела на ветру! — пожаловалась толстая старуха, освобождаясь от платков в станционном буфете. — Сил моих больше нет! Неужто мало этих… тренировок?

— Правда, Катерина Венедиктовна, блажит режиссер! — согласилась высокая старуха, тоже разоблачаясь до короткой рысьей шубки. — И надо-то снять малюсенький эпизод у поезда, а мы уже, кажется, все поезда западного направления перевстречали — я уж не знаю, что говорить и откуда слов набрать. Скорее бы чаю несли к этому роскошному арбузу.

К ним бежал со всех ног администратор фильма с синими руками и лицом, будто ему гормонов недовложили в свое время.

— Съемки ровно в два! — облегченно сообщил он, видимо, тоже истосковался на станции.

— …Нельзя, гражданин! — оттеснял несколько позднее от дверей ресторана взволнованного бледного человека закаленный швейцар. — Закрыто на спецобслуживание. Как, по-твоему, могут актеры горячего поесть или нет? Да не нажимай, вражина!

Родин оттолкнул стража и вбежал в зал.

КОНЕЦ ОТПУСКА

«Встань свободнее, слегка покачивай бедрами. Полная апатия и безволие. Подчинись покою. Да не то! Давай сначала…»

Молодая женщина медленно выпрямилась, ворочая белками глаз. Вся она, от лица до платья массового пошива и китайских резиновых тапочек, выглядела рыхлой, оторванной от земных соков. Выдержав паузу, резкий голос монотонно повторил:

«Встань раскованнее. Сломайся, прими стойку павиана, руки слабо раскачиваются. Покой и оцепенение. Ты автомат из белково-пластиковой ткани, у тебя цефалоподобное восприятие мира. Та реагируешь на мою интонацию? Значит, живешь и протестуешь. Полное безразличие, забудь себя».

Женщина забылась в раздавленной позе. Пористая ее кожа помертвела и отвисла, глаза остановились невидяще и покорно, только руки слабо шевелились, подчиняясь гравитации.

Маятник Фуко в соборе медленно менял направление. Бывшие святые безучастно взирали с клейм на публику. На одной из фресок два рогатых шерстистых парня волокли к красному раскаленному чану бедолагу, видимо, из императорских функционеров — мытаря какого-то. Толпа завороженно провожала взглядом стальной шар на цепи, закрепленный в центре купола. И все исчезло. «Где женщина?» — крикнул Калитин. Эхо гулко прокатилось под сводами.

С минуту Калитин лежал неподвижно. Тело, скованное наговорами механического распорядителя, с трудом привыкало к свободе.

«Кошмар, точно из белой горячки, — внезапно понял Калитин. — А ведь не женщина та, а я столько лет служил автоматом для исполнения окриков. И бред этот слишком знакомый».

«Нет, — вяло запротестовал защитник. — Все уже далеко позади. Мы бросили пить до того, как пригрозили вшить эсперал в тело».

«Не стоит лгать!. — отчетливо выговаривал внутренний обличитель, совесть, верно. — Нынешние кошмары, страхи, покорность — нормальная цена за твои веселые запойные недели. И в душе тесно, куда ни повернись — тоска».

«И это первый день отдыха? — негодовал защитник. — Сколько можно укорять, обличать, казниться?»

Тут после стука влезла в номер горничная, швабра торчала у нее над головой, точно антенна.

— Сынок, шел бы проветриться в такую жару, — говорила она, быстро приводя в порядок комнату. — Тут такие леса и реки вокруг.

В конце концов, пересилив приступ слабости, Дмитрий Иванович (двадцать семь лет, сутуловат, не судим, прораб сельский, постоянная болезнь ангина, раньше страдал запоями, детская кличка Лжедмитрий) вышел на улицу небольшого городка, куда прибыл отдохнуть. На улице было жарко, как на Анатолийской равнине в середине лета. Весь народ находился в цехах завода, только бабушки торговали зеленью. Из окна деревянного дома, где по пути в Сибирь заночевали декабристы, кричал Высоцкий. На крыше избы мальчик внимательно рассматривал пустое небо. Девушка остановилась рядом и поглядела на Калитина безо всякого любопытства, как городской голубь. Было ей лет семнадцать, одета пестро, точно дама из карточной колоды, ногу отставила так манерно и на кой черт. Тянулось ленивое захолустное время, и надо было начинать отдых.

«Выбрось девчонку из головы! — гаркнул в сердцах невидимый опекун. — Желаешь погулять с дивой? Случайные связи опасны…»

Калитин искал первые слова для знакомства. Под тонкой клетчатой рубашкой запарило, и он смущенно огляделся. Обыкновенная же девчонка — а нет слов или решимости. Вот раньше было так легко с девушками, откуда что и бралось. И этот талант пьянь придушила в нем за малый срок.

«Меня зовут Дима, — игриво, точно дефективный, подумал Калитин. — У меня отпуск… Давай познакомимся и, может быть, понравимся друг другу».

Парень лица ее не видел, не чувствовал ничего, кроме страха, что его высмеют да унизят. Раньше такого за ним не водилось. Поначалу, как прошел приступ, Калитину необходим был просто живой человек, вроде этого юного накрашенного существа, потом захотелось верного, сильного, чтобы мог ухватиться за него в момент очередного припадка, затем сразу же свободного порядочного человека пожелалось, чтобы не тащило от него пятнами провинциального разврата или катафалком. Короче, Калитину вдруг стал нужен идеальный человек. Он и сам с горечью отметил, что чем ничтожнее становился, тем выше делались притязания и претензии, — но ведь и страдания от этого не убывали, хуже и хуже становилось на сердце.

Первые попавшиеся слова сказал бы — потом проще. К своей радости Калитин открыл бы для себя добрые, немного ламьи или овечьи глаза девушки, большие, в трещинках от внутреннего жара и привычки облизываться губы, тяжесть собранных в ночной горсти ее черных волос. Много чего бы открыл. Но не произнес он ничего. Стоял и шевелил губами.

— Вам что-то нужно? — полюбопытствовала девушка, точно почувствовала около себя неловкость.

Неестественная простота нравов вылупилась из вопроса провинциалочки, как птенец из насиженного яйца.

— Надо! — даже слабая поддержка окрылила бывшего пьянчугу, и он, как и все полуразрушенные личности, тут же обнаглел. — Прошу тебя несколько часов побыть со мной. Не пугайся, меня не разыскивают!

Девушка на миг потерялась, потом зачем-то слегка закатила глаза — унифицированная манера опытных подруг из захолустья прельщать мимикой. При виде ее вздрагивающих, снежной белизны белков Калитин почувствовал желудочные спазмы — из ночного кошмара были эти белки.

— Не бойся, — перебил он боль. — Я давно не пристаю к девушкам, не занимаюсь… сто лет.

— Я и не боюсь, — спокойно ответила девушка.

— Стало быть, вместе пообедаем? — Калитин взмок, поддерживая чудовищный диалог и подозревая, что она вот-вот кликнет патруль. — Только сбегаю наверх, лекарство выпью.

— Больной, что ли? — все-таки девушка почувствовала, нерешительность партнера и клюнула.

— Лихорадит, если честно, — сознался Калитин, но пока только в том, о чем можно было и не стыдно было признаваться, о последствиях горячки ни гу-гу. — Посылали в свое время в тропическую Африку, там малярией обзавелся. Потом муха цеце отыскала меня в джунглях. Меня и домой-то спящего доставили, только через неделю очнулся.

— Правда? — девушка даже всполошилась. — И что вы почувствовали, когда открыли глаза?

— Что наконец-то выспался, — угрюмо пробормотал Калитин, не зная, как долго сможет тешить хуторское любопытство замарашки, а ему есть хотелось.

В номере он глотнул аспирин после быстрого холодного душа, глянул в зеркало, покрытое туманностями общежития, учредил глупое лицо экслибриста — был на примете такой собиратель.

Девушка сидела в зале кафе. Перед ней стояла бутыль порошкового шампанского и лежали огромные партенокарпические огурцы, те, которые без опыления произрастают в северных теплицах.

— Знаете, что кричали, сходясь в рукопашную, первобытные парни — наши прапращуры? — поинтересовался Калитин у надменного существа, причалившего к их столику. — Нет? А мне казалось, что вы прикончили филологический факультет, — так заботлив ваш взгляд, предупредительны движения. Они кричали: «Мяса!» Несите нам мяса, все фрукты и зелень, а бутыль эту заприте снова в погребец.

Официантка с подсчитывающей улыбкой на хорошо сохранившемся фиолетовом лице удалилась. Девушка выглядела лучше, стащила с лица косметику, покуда он отсутствовал. Прораб хотел просто поесть, помолчать, но девушка сказала:

— Расскажите о себе. Какой-то вы странный.

— Ну нет, — отказался Калитин строго. — Сначала вы, но коротко, как в рекламном ролике, сообщите о себе.

— Учусь в сельскохозяйственном техникуме. На агронома, — дружелюбна выложила девушка. — Вчера был последний экзамен. Скоро получим диплом и разъедемся. Мы тут с девчонками снимали комнату. Все-таки вы странный, — она внимательно поглядела на Калитина. — Совсем не слушаете меня и озираетесь, точно погонял боитесь!

Такое, видимо, она видела в фильмах, на которые бегала украдкой. Положила липкую от сока ладонь на руку Калитина, участливо уставилась в глаза. Хотя, может быть, ее маломилосердное по молодости сердце что-то начинало подсказывать, но эта грязная сладкая ладошка!

— Или маленькой считаете? — Он слабо проявлял вопрос, от духоты вновь настигал приступ, и Дмитрий боялся потерять сознание. — Напрасно. Мне почти двадцать лет. И кое в чем разбираюсь. Что вас волнует, Дима?

«Тебе придется переваривать ответ лет двадцать», — подумалось ему.

— Только никому! — тревожно прошептал Калитин. — Меня угнетает, раздирает на части то, что я — планктон! Безобразно множественный, неразличимый в суете и примитивный!

— Нет, вы не сумасшедший! — девушка все-таки отодвинулась на безопасное расстояние. — Разыгрываете?

— Верно, маленькая, — согласился Калитин. — Не сумасшедший. И не буду им. Я планктон, частица, блуждающая в поисках того, кто меня заглотит! Мне трудно дышать, жить! Невыносимо сознавать, что ты планктон, и быть им! Ты знаешь, что одно время я ужасно пил из-за этого открытия! Пошли отсюда!

В городском парке пахло горькой распухшей корой и горьким цветом, а деревянные карусельные лошадки поскрипывали тонкими ножками в ожидании седоков. Калитин был в отчаянии — все начиналось, вернее, кончалось сначала и рушилось. Тайком от спутницы, точно толкала его неведомая, грубая, беспощадная сила, забежал-таки в буфет. А ведь давал клятву. Марочница поняла — у нее на таких наметано око, отмерила. И с прорабом произошла метаморфоза, не Овидиева, конечно: приступ исчез, глаза провалились, зрачки заблистали. Сказать по правде, люди и отвернулись от парня из-за таких, участившихся в последние годы превращений.

Но с чего-то все начиналось? Случай заурядный, никого еще не подводивший. Калитин возжелал личного счастья и женился по большой любви. Года три он не вылезал из рабочих сапог, возводил молочные комплексы и свинарники-автоматы в сельской местности. Ездить было далеко, и дома прораб ночевал нечасто. Но вид праздной подруги, которую все чаще заставал с приятелями, начинал раздражать, и поесть никогда не было приготовлено к возвращению. Точно она перестала быть ему жена и хозяйка, а превратилась в вечный подарок или в метрдотеля салона. Как-то Калитин, чувствуя прилив нежности к жене, предложил ездить с ним. Жанна внезапно так огорчилась и вспылила, что тут же умчалась к маме. Калитин поспал в холодной постели, утром выпил, как змея, холодные яйца на завтрак. Опыта сожительства у него не было, и он не знал, что делать.

— Ты мне испортил жизнь! — облегчила еще через один год начало душевного разговора супруга, накручивая железные бигуди.

— Вряд ли, — отказался Калитин. — Нельзя испортить того, чего не было.

Семейная жизнь, как он понял, есть нечаянное, но равномерное разрушение блестящих картонных видов юности, о которых позднее большинство людей вспоминает с грустной легкой улыбкой.

— Земулина Нонка в роскоши купается! — высказала заветное жена. — Муж — тля арамильская, а шесть-семь сотен домой тащит каждый месяц. Не пропадает за две сотни, как ты, полугодиями.

История человеческой глупости имеет конец, хотя бы по старости человечества, женской же — бесконечна.

— Как у Земулина, не получится: подворовывает и ловчит, — сознался Калитин. — Я лучше в петлю залезу, чем стану воровать.

— Только обещаешь, — равнодушно ответила супруга.

Калитин знал, что она не шутила.

Цепкий чертополох бывших семейных обид нагло привязывался в этом, совершенно чужом городе. «Каких только оттенков ненависти я не насмотрелся, — думалось прорабу. — И неужели все это могла выдавать слабая женщина?» И самое страшное — теперь он знал: не ведал про оттенки-то.

— На вас жалко смотреть! — вдруг как громом поразила юная спутница. — Расскажите о трагедии, может быть, полегчает.

«Сейчас глянет долгим нежным взором, — тут же ощерился Калитин. — Вот на чем погорел я первый раз. Другого случая не предоставлю».

— Подсадите, Дмитрий, — попросила девушка. — Хочу сорвать ветку для букета.

«Зачем мне это? — промелькнуло в голове. Ну, точно. Он целовал девушку, сделал это машинально — оказались рядом свободные свежие губы, чмокнул. Ветку, конечно, не сломали. Да только спутница Калитина поняла не так. Вроде бы слегка загордилась, что такой взрослый, издерганный, да еще планктоном прикидывается… Молча двинулись дальше. Оно бы ничего, да опять привязалась прошлая семейная картина, и Калитин скрипнул зубами.

— Вам плохо? — девушка заглянула в лицо. — Ты весь дрожишь! — Калитин не слышал вопроса, но заметил выражение.

— Участливые! — его настиг нервный припадок. — Ну до чего же вы все одинаковые вначале!

Калитин побежал по склону, съехал по глинистому обрыву в реку (раньше он еще не то отмачивал), пошел вброд, расталкивая погрудную вонючую жижу, точно уязвленный в самую печень хор.

— Я заканчиваю в полдвенадцатого, — игриво сказала подавальщица знакомая, когда он, бледный, вздрагивающий, встретился с ней за тем же столом. — Проводишь?

Взгляд его женщина истолковала неверно.

— Тебе показалось, ласточка, — тихо-тихо признался Калитин. — Верно, устаешь лавировать каждый день между столиками, между людьми, между желаниями… Отойдите от стола — вы мешаете мне жевать!

— Делов-то вчера натворили! — радостно сообщила коридорная утром, когда Калитин подсчитывал симптомы пресловутого синдрома. — Чего это вас, молодых, совет не берет?

Добавила добрая женщина горького, не пожалела. Только вышла, появилась вчерашняя девчонка, гневная — глядит укоризненно и с презрением.

В смурные утра прораб любил вспоминать стихи. Натянув брюки, он растворил окно, откашлялся и продекламировал:

Девическую грудь невольно жар объемлет.

Диана, берегись! Старик сатир не дремлет.

Я слышу стук копыт. Рога прикрыв венцом,

Вот он, любовник нимф, с пылающим лицом,

Обезображенным порывом страсти зверской,

Уж стана нежного рукой коснулся дерзкой.

— Эрот — старый бабник! — крикнул Калитин единственному слушателю — кочегару котельной. — Можно продолжать?

— Поливай, чучело! — отозвался тот. — Думаешь, мало я тут наслушался и нагляделся?

На лице спокойствие могилы,

Очи тихи; может быть, ты рад,

Что оставил край, тебе не милый?

— Слова перепиши, — служитель котлов и манометров сплюнул черным сгустком.

Напрасно жизнь зовешь ты жалкою ошибкой,

И тихо, наклонясь усталой головой,

Напрасно смотришь ты с язвительной улыбкой

На благородный подвиг свой.

— Ты моей профориентации не касайся, шмель гималайский! — обиделся почему-то угольщик.

— И как не стыдно? — спросили за спиной.

Калитин чуть не выпал в окно. В дверях стояла живая вчерашняя подружка.

— Слушай, — предложила она. — Меня зовут Уля. Если у тебя есть права, мы можем на мотоцикле покататься.

Сначала они заехали на ипподром. В прохладной конюшне пахло свежими опилками, камфорой, комбикормовой пылью. В крайней крошечной комнате плотный старик возился со сбруей.

— Привет патриархам-шорникам! — Калитин полной грудью дышал запахами детства, и даже старик памятен вроде был.

— Что? — рявкнул дед. — Кричи в ухо! Я глухой!

— Сколько лет настучало, дедушка? — заорал Калитин так, что в денниках забеспокоились кони.

— Обширно, — взгляд патриарха стал лаковым, ломким на свету. — Девяносто первый, как ни кинь!

Над трибунами заурчал динамик. Малый в радиорубке запустил древнюю пластинку:

Манит-цвет-акаций-прогуляться,

Хоть-на-а-ма-мент…

— Красивая у тебя была жена? — вставила между гнусавыми перепадами песни Уля.

Вопрос, заметно было, дался ей нелегко. Все девчонки интересуются этим, знал Калитин, одна раньше, другая позже. Верно, он рождается с женщиной и сидит в ней крепко, как пырей на обочине дороги.

— У нее не было больших иллюзий насчет меня, — только и ответил отдыхающий прораб.

На его взгляд, затевалась новая история. Неловко было, но высчитывалось. Да, запои кончились, хаос в душе пройдет, уже тает помаленьку. И все старое покажется дурным, подброшенным со зла сном. Наступит ясность бытия и движения. Но и другое тут же подсказывалось. Не осилить было другого, повторного душевного испытания, он-то слишком знал себя. Так и решил — не надо больше искушаться. И еще закрадывалась подлая мысль о зря потраченной жизни, прямо втаптывала в тоску. Все метания, тревоги, алкогольные празднества с дружками обезножили прежние душевные порывы, лишили чего-то главного. Но что это было за главное тогда и что есть сейчас — надо было еще обдумать. Надо было уйти сейчас от суеты бытия. А то, что затевалось с девушкой, тоже было суетой. И не нужно было в новой жизни Калитина. Он знал, что и так прожил в рассрочку почти половину земного своего времени, и торопился найти ответ, как выплатить все это, зная — кому.

Все эти неотвязные мысли не мог выдуть сильный встречный ветер. Калитин любил скорую езду, и, припав к рулю, он наслаждался преодолением пусть районного, но пространства. В три часа на магистраль с проселка вырвался ревущий «КрАЗ». Калитин повернул рукоять до предела, думал проскочить раньше. За его спиной удивленно вздохнула девушка. И Калитину показалось, что с тихим толчком из его груди вышел такой же вялый стон, но не от боли, потому что ее не было. Вся боль ушла в негромкий удивленный вскрик о страшном и ненужном.

В совершенной тишине белые июльские поля неспешно соединились с белым небом без облаков, черная магистраль круто ушла в небо, и конец ее торчал, обрываясь в пустоте, будто ее строили и вдруг бросили. Линии электропередачи, впаянные в бетон, ожили и извивались. Из земли выбегали квадратные птицы с алебастровыми глазами провидцев и нечестиво и резко кричали. Девушка медленно проплыла над ним, раскинув руки и улыбаясь.

Не помня себя от внезапного ужаса, Калитин поднялся, и тут же что-то тяжелое уцепилось за ноги, он упал. Казалось, что прошел час, пока прораб добрался до спутницы и повалился около нее на колени. «Ты можешь встать?» — хотел он спросить, но кровь сильно пошла из горла, и он размазывал ее по груди. Взорвался бензобак, и опять стало тихо. Калитин понял, что их от удара бросило далеко в кусты. Он попытался встать, но правая нога не подчинялась. «Перелом, верно», — подумал прораб, но боли все еще не было. «Ответь, где больно? Очнись, маленькая, — Калитин повернулся на бок и провел рукой по ее телу, голове — видимых ран не было. — Уля, не пугай меня». Она открыла глаза и несколько: секунд смотрела, не шевелясь. «На тебе кровь», — наконец произнесла она еле слышно. «Моя кровь, моя», — обрадовался он и заметил, что пятнал ее кровью. Боль еще не приходила, только невыносимо саднило сердце и бедро. Калитин с недоумением посмотрел на левую кисть — там торчали кости, сухожилия, и с каждым толчком сердца кровь метила землю, траву, широкие листья лопуха ржавчиной, точно растения поразила внезапная болезнь. «Главное, что жива», — медленно заговаривал он судьбу, которая уже шарила по-хозяйски в кустах. Он ощущал необыкновенную легкость и ясность, но в них была и обреченность. И вдруг мысль, что он не сумеет добраться до шоссе, вернула его к полужизни. «У меня все кружится перед глазами, будто лечу», — сказала девушка. «Не говори, полежи, и пройдет», — попросил Калитин. «Я скоро умру», — подумал Калитин, но как-то спокойно. «Не бегай, не кружись так быстро! — лицо Ули побелело. — Я сейчас упаду!» — «Я умру», — снова вспомнил Калитин с уже неприятно-скользким чувством тоски, и ему так не хотелось смерти, что он заплакал. «Потом будет ничего, — кто-то успокаивал. — Страшно только до этого». — «Скорей бы!» — молила все сильнее, страшась, душа. «А Уля?» — спросили его. «Сейчас, — мучительно долго думал Калитин. — Да, отнесу ее к дороге». — «Себя отнеси сначала!» — пробормотал тот же голос, но уже в отдалении. Калитин просунул здоровую руку под спину девушки и, упираясь локтями, послушной ногой, попытался сдвинуть ее с места. Она была очень легкая, и теперь он думал о том, чтобы не захлебнуться кровью. «Куда мы плывем?» — спросила она, глядя в пустоту. Калитин уже дотащил девушку до обочины. Одежда его пропиталась влагой, скользила на травах, и в каждую клетку его крохотного тела теперь возвращалась огромная боль, и оно тяжелело. «Конец — это когда мне не справиться с телом и мыслью? — подумал Калитин. — Но есть что-то выше этой тяжести». В бредившем сознании возникла еще мысль. «Значит, смерть невыносимо тяжела, и она не избавление от тяжести, хотя  т а м  и ничего нет». Калитин пришел в себя. Они были у бетонной дороги, и он не обманулся, ощутив внезапный прилив сил. «Я умираю, Уля!» — не крикнул он, потому что растерзанная девушка тихо лежала на руке. Пока Калитин тащил ее, рубашечка слезла с плеч, открыв тощие ключицы и маленькие груди подростка. И еще казалось Калитину, что он понял силу желания, того, что живет в засохшем и надломленном ростке, бессознательном, но упрямом в живом стремлении пробиться в единственную зеленую почку, оставить след и плод. Самый строгий судья не увидел бы здесь преступления против жизни — только против закона. Но все законы охраняет жизнь. Он прикрыл ее рубашкой и, собрав остатки воли, выполз на шоссе. Он еще слышал, как его пытались перевернуть, и чей-то голос тянул важный для него слог, а потом увидел отчетливо лицо девушки, но не успел обрадоваться — умер.

Заметил его шофер возившего силос самосвала. Не останавливаясь, тот гнал до поста ГАИ, где его, естественно, уже поджидали — талон проколоть за нарушение. «Пара тут на мотоцикле моталась, — выслушав водителя, вспомнил лейтенант. — Но не превышали они».

И еще с раздражением живого человека лейтенант подумал о той работе, которую надо будет проделать по такой жаре.

ОСКОРБИТЕЛЬ БАБОЧКИ

Ему было лет десять, когда он, стоя по пояс в медовых овсах и слушая рабочий ровный гул поля, оттолкнул налетевшую на него бабочку. Мгновение та растерянно и выжидающе повисела над ним, потом скользнула вверх и исчезла. С того момента он ни разу не оскорбил ближнего, не растоптал сапогом беспомощную букашку, не смахнул щепотки золотой пыльцы с цветка — словно бы повинился без вины.

Накричались мы в детстве, набегались, отталкиваясь от земли изо всех своих бездумных сил. Сколько озер и рек расплескали упругими, все вытесняющими телами! Сколько травы вытоптали узкими победными ступнями. Платонов бежал вместе и — далеко от нас. Он плыл рядом с нами, свободно скользя от волны к волне, и сам походил на речную струю.

Он вздорил с ветром и всегда двигался против ветра. Продолжая спор, ложился, в чем был одет, на дорогу и сдувал первый попавшийся камешек с места, показывая, что он, Платонов, ограниченный ростом и силой, может сдвинуть дыханием гору, в то время как ветер, обладая огромным пространством и мощью, не в силах иной раз переместить по земле спичечный коробок.

Он состязался с деревом, перерастая первую метку своего роста на его коре и за полгода стремительно преодолевая расстояние, какое дерево набирает годами. Отыскивая причины медлительности, Платонов бережно выкапывал, разгребая грязными ногтями дерн, отростки корней с горькими каплями на изломе.

Он соревновался с водой, и здесь тоже все было ему по силам. Ведь река — в зеркальных осколках и лунных сполохах, с плавным течением на глубине и с гибким на перекатах и стремнинах — от источника до последнего глотка состояла из соединения двух простых веществ, а он, Платонов, соединял в себе тысячи земных, небесных и водных.

Он спорил с землей и, встав на руки, поднимал на ладонях выщербленный космическими сквозняками и испарениями земной шар так же легко, как спелое яблоко из густой травы.

Платонов-отрок очаровывался тем, с чем спорил, и не принимал то, что любил. Но делал это как-то незаметно для окружающих. Глядя на его лицо, выгоревшие прямые волосы, ощущая родниковый взгляд, никто не заподозрил бунтаря в этом открывателе старых истин.

Мы жили тогда в Казахстане и каждое лето ездили в горы — в пионерский лагерь.

Однажды я сидел в кривом ущелье Таласского хребта на берегу реки. В оглушительном грохоте и мельчайших брызгах водопада на расстоянии броска камня повис розовый нимб радуги. Сквозь незамкнутое кольцо низвергалась ледниковая, отторгнувшая солнечное тепло вода, и казалось, вот-вот мелькнет в скрученных струях и рассыплется, ударившись о гранитный угол, череп доисторического животного — милая легкомысленная головка динозавра или челюсть мамонта с неопрятной бородой. Мгновение — и низкий кустарник принимал свое первородное обличье. Внезапно потемнело, и меня стиснул со всех сторон густой дурманящий аромат хвощей, папоротников.

Несколько рубиново-красных и серых камешков скатилось под ноги. Я посмотрел вверх. Метрах в двадцати надо мной, по-паучьи легко переставляя ноги и вжимаясь ими в невидимые трещины, спускался человек. Отвесная стена, отполированная тысячелетиями выходившей из русла водой, поросла кое-где колючими ползучими растениями, названия которых я не знал. Выше размашистого горного излома и начала водосброса сносило попутным ветром громадного грифа — пожирателя падали. Птица летела нехотя, словно раздумывая, не повернуть ли вспять, и вскоре скрылась за скалами.

Месяц назад сорвался со скалы парень из соседнего лагеря, и я со страхом и интересом смотрел, как тихоня Платонов, нарушая официальный запрет, повторял смертельное упражнение. Пару раз я взбирался по такой стене вместе с друзьями, но нас страховали, и стена была много положе. И все равно после каждого восхождения и спуска под ногтями появлялись дуги кровоподтеков.

Видимо, Платонов поднялся на гору с другой стороны и начал спуск с излома. Я мысленно проделал весь его путь от вершины до того места, где он сейчас ненадежно прицепился, и мне пришлось сунуть пальцы в ледяную воду — почувствовал знакомую ноющую боль.

Платонов упал, когда до ровной площадки оставалось расстояние в два его роста, и, мгновенно поднявшись, заоглядывался во все стороны. Из-под его брюк на ноге показалась кровь — он, видимо, крепко содрал кожу на коленях.

— Почти никакого риска, — он торопливо старался стереть кровь с ботинка, — и никто не видел.

— Кроме меня, — уточнил я. — Если я — никто, тогда ты спятил, потому что разговариваешь сам с собой.

— Нет, нет — закричал он, но водопадный грохот смял и отбросил этот протестующий голос, как заглушал прежде все слова, мы только догадывались о смысле их, не слыша друг друга. — Почти никакого риска!

— Как это? — меня бесила его беспечность.

— Я знаю способ, — сказал он.

— Давай выкладывай, — поторопил я, уверенный, что он выкручивается.

Платонов потащил меня за уступ, ниже к кустарнику — здесь было намного тише.

— Смотри! — выкрикнул он, пригибаясь к скользкому базальтовому валуну и пританцовывая на согнутых ногах. — Надо слиться с камнями, особенно с каждым последующим камнем на твоем пути, а потом подводить к центру тяжести плечи, голову, грудь, подтягивать ноги. Надо прижаться к камню с силой ящерицы.

Я засмеялся.

— Платоша, не вправляй мозги. Пока ты качался там, я тут вибрировал, а теперь…

— Ты поверь, — умоляюще произнес он. — Главное, знать, где у тебя центр тяжести, куда он переместился с последующим движением. Вот если потеряешься — легко загреметь.

— Ладно, никому не скажу. И ты помолчи.

Платонов пошарил в карманах мятой рубашки, извлек сплющенный спичечный коробок, протянул две спички.

— Возьми. Отломи у одной головку. Спрячь обе за спиной. Меняй, как хочешь. Я найду короткую. Это мой секрет, ты можешь пользоваться им.

Мне казалось, что он снова смеется, но я сделал, как он просил.

— Короткая! — сказал Платонов, вытаскивая спичку. Я сжал пальцы изо всех сил, но он вытащил обломанную.

— Короткая! — крикнул он, вытаскивая обломанную спичку второй раз.

— Короткая! — механически объявил он, когда в седьмой раз протянул руку.

Суеверный холодок пробежал у меня по спине.

— Расскажи, — поощрил я его с той легкой снисходительностью и иронией, с какой поощряют дурака сделать неприличность.

— Проще пареной репы, — сказал он. — Короткую почти всегда зажимают ближе к телу. Между телом и длинной спичкой будет короткая. За редким исключением.

— Ну-ну, — сказал я, потому что надо было что-то сказать.

— Я проверял! — вспыхнул Платонов, будто его обвинили в лжесвидетельстве. — Не один раз и на разных людях. Люди всегда такие: самое неустойчивое стараются спрятать поглубже, ближе к середке.

Я смотрел на него во все глаза.

— Треснувшую вазу ставят ближе к центру стола, раненую руку прижимают к груди. Человеку свойственно все оберегать, ему спокойно, когда все около него устойчиво и определенно.

Я повернулся и стал выбираться из ущелья, из Платонова с его сомнительным волшебством, из очумевшего водопада.

— Короткая и надломленная создает ощущение неую-ю-т-а, — сложив ладони рупором, крикнул он мне вдогонку.

С той встречи — стал я замечать — дня не проходило, чтобы он не открыл нам оглушительной истины. Оторопь брала, откуда он умудрялся вытаскивать такое на свет белый. Ну, да мы не очень-то прислушивались к его послушническому бормотанию и череде откровений дивились только поначалу.

Отрочество прошло скоро. Мы уже не бегали, как прежде, — выросли. У всех появилась жизненная цель, ради которой выверялся каждый сделанный шаг. Мы учились рассчитывать. И хотя ненужных поступков стало вроде меньше, взрослая суета заменила в нас пылкость и беспечность молодости. Один Платонов остался прежним, — выбрав совсем уж немодную профессию, поступил учиться в ветеринарный институт. «О господи!» — сказали мы хором, узнав об этом.

Тихой пыльной улицей пригородного поселка мы добирались однажды до летней избы, где снимал он комнату у глухонемой хозяйки. Платонов обрадовался нам безмерно, кричал что-то хозяйке об обеде и, не переставая счастливо улыбаться, ходил за всеми с глупым лицом. Выверенные временем детали крестьянского быта в его комнате были нарушены рассыпавшимися кипами учебников, рулонами бумаг, схемами и таблицами на стенах. Только запах был устойчив и знаком этому жилищу — ветеринарной амбулатории, испеченного хлеба, топленого молока. Платонов забылся и битый час рассказывал нам о таинственной болезни скота — бруцеллезе.

Выпив чаю, мы пошли в поле. Чистый воздух, тихий свет, остывающее тепло потесненного вечером солнца над синей горой, белые облака — все это стало уже непривычным для нас, горожан.

— Отчего случаются шаровые молнии? — внезапно спросил Платонов.

Я пожал плечами. Подобные вопросы интересовали нас классе в шестом, и, не получив ответ, мы забывали о них.

— Иногда думаю об этом, — продолжал он негромко. — И хотя мне не доводилось еще видеть молнию-шар, мне кажется, я понял тайну ее рождения.

— Объясни, пожалуйста, — сказал я, как девять лет назад в горах.

— Понимаешь, земля — это статор. Огромный заданный статор. Вокруг нее — бесконечные электрические поля с посевами силовых линий…

Он говорил долго, но я сразу перестал его слушать — стало неинтересно. Гулко кричала в высоком клевере какая-то птица.

Мы сделали тогда очень хитро: оставили Платонова, бросили одного на дороге, и он не догадывался об этом. Мы шли рядом и время от времени кивали, поддакивали ему, но он уже шел с глухонемыми. С таким же успехом тишайший Платонов мог рассказывать своей хозяйке.

Через неделю завернула за нами машина. Шел уже почти осенний, нескончаемый дождь. Широко распахнутая дверь скрипнула отрешенно, в светлом проеме неподвижно застыла человеческая фигура. Он махнул нам несколько раз, но лица его мы не различали. Потом он закрыл дверь. Несколько мгновений перед глазами стояли очертания освещенных предметов, потом все погрузилось в темноту. Прощай, Платонов, исцелитель общественного стада!

— Одно я знаю, — сказал кто-то из середины подскакивающего на рытвинах кузова. — Наш Платоша никогда не пробьется дальше, чем ему отпущено! Такие люди пишут диссертации, которые не защищают, изобретают вакцины и лекарства, которые пробуют только на себе, и умирают заведующими ветеринарных пунктов.

Ему никто не ответил. Слова отнесло встречным потоком воздуха далеко назад, и они растаяли за бортом, в полях. Прокололись звезды в облачном небе.

Прошли еще годы и еще. Случился день изнурительной, на одном дыхании, работы. Я присел отдохнуть у моста, который мы возводили уже несколько недель, и наблюдал за тем, как тяжелая его тень отодвигается прочь от солнца. Рабочие, расстелив на траве брезентовую куртку, свалили в общую кучу еду, захваченную из дому: вяленую рыбу, почерствевший к полудню хлеб, густой, в пробоинах сыр и рыжие помидоры.

Я — инженер-практик, уже порядком полинявший изнутри и снаружи, потертый бесконечными договорами и заботами. Может быть, поэтому, когда я нахожусь не в своей бригаде, а в окружении прежних моих практичных друзей-доброжелателей, мне не по себе. Что скрывать? И обогнавших боюсь. Боюсь летучего слова, очередной усмешки по поводу или без. На память приходят слова, слышанные от старика армянина: «Не бойся человека, прочитавшего все книги. Не бойся человека, не прочитавшего ни одной книги. Бойся человека, прочитавшего одну книгу, ибо он одержим бесом нравоучений». Мне кажется, это о них — друзьях везучих. И обо мне?

Железобетонное, нагретое солнцем тело моста освобожденно провисало над речной — этим летом сухой — долиной. Рабочие ели и смеялись очередному анекдоту. Я взглянул на разостланную передо мной газету и случайно прочитал: умер Платонов…

Он остался верен себе и ушел из жизни так же тихо, как рос и жил. О его смерти прошелестел на ветру клочок районной, бог весть как попавшей сюда газеты. На дне оврага уныло бил перепел, однообразно стригли кузнечики, да тонко посвистывала вдали маневровая секция.

Я снова прочитал газетное сообщение о смерти Платонова, стараясь угадать причины, но текст некролога был нейтрален и тесен, дежурные фразы не оставляли места для догадок, раздумий — умер, что еще надо?

Позднее я узнал, что его доконал бруцеллез, а лечиться он не находил времени: диссертация осталась незавершенной.

— Я знаю секрет популярности Дюма-отца! — сказал мне однажды Платонов, когда мы готовились к вступительным экзаменам и сидели в тени деревянного дома. Соседский мальчик, словно целлулоидная игрушка, выскакивал из широкой бочки с заматеревшей зеленой водой и вновь проваливался с головой. Солнце отражалось в густой воде. Казалось, мальчик окунается в расплавленную темно-зеленую медь.

— В чем же секрет? — спросил я, отшвырнув надоевший учебник. — Потешь открытием.

— У него не было положительных героев! — торжественно произнес он.

— А этот, как его, — сказал я, — гражданин д’Артаньян? Ведь он отец многих современных героев.

— Он предатель! — Платонов произнес это совсем неслышно, только по его губам я догадался. — Франция почти в состоянии войны с Англией, а он сражается за островную королеву. Франция гибнет от раздора, окружена врагами, а д’Артаньян со своей бражкой помогает государственному разладу.

— Эх ты, Платоша!..

— Эй! — крикнул из бочки мальчик, которому надоело просто стоять и не понимать разговора. — Посчитайте, до скольких я продержусь под водой!

Платонов согласно кивнул и поднял руку:

— Три-четыре, начали!

Он добросовестно и методично отсчитывал мгновения, забыв обо мне и д’Артаньяне.

— Платонов! — сказал я вдруг. — Трудно тебе придется на белом свете, Платонов!

Не переставая считать, он внимательно посмотрел на меня, и я заметил его короткую и насмешливую улыбку.

АЗИАТСКАЯ СВАДЬБА

До свадьбы было еще далеко.

Раздевшись до пояса, мы вкалывали в поте лица, окучивая приятелю картофель. Скудный деревенский огород, где произрастали картошка и тыква, тянулись вверх перья чеснока и лука, кудрявилась ботва моркови и сельдерея, — плотной стеной окружали березы и и тополя. Мы работали в тени, и ничто не предвещало беды.

Сам же Петро Хрущ в те минуты вещал, как разгневанный оракул, и сильно кашлял.

— Не забывай, кацап, — орал Хрущ лично мне, — что вы из нас — из Киевской Руси вышли! До сих бы в лесу филином гукал да силком птицу корчевал! Мы вам готовую цивилизацию спроворили — нате, распрямляйтесь духовно и телесно.

Как на такого обижаться? Мужик, по всему видать, окончательно угорел на даровом земельном наделе, пока нас не было. Ну и перекраивал утвержденную историческую версию на свой лад. Хрущ упрямо на то налегал, что суздальские народы от киевских отпочковались, да еще с таким гонором и задором, будто самолично руководил тем процессом.

Тут скромный и тихий осетин Энвар, желая смягчить напряженность неясного для него диспута, как обычно, усугубил.

— Дорогой земляк, — напомнил юноша. — Русь одно, а Киев все-таки полоняне поставили.

Хрущ прямо-таки взлетел над ботвой от негодования.

— Не потому ли вы его и сожгли? — заорал он на все село, путая средневековые народы, повинные в акции. — Нет, я понимаю, когда вы Москву порушили. Вы по ошибке туда заскочили — это был маленький неизвестный городок. Но Киев-то зачем трогали — мать городов русских, а потом и татарских?

Тогда я бросил заступ и официально заявил хозяину протест. Я ему напомнил, что Россия не с того заняла одну шестую земного материка, что дорогие его киевляне смуту чинили в разные годы, — все народы наши постарались, все равны и велики. И другие товарищи побросали инвентарь и забастовали — ковыряйся в личной картошке сам.

Надо сказать, что Петро Хрущ не совсем украинец. На треть он русский, на вторую — белорус. Однако вырос на Черниговщине, и в паспорте был означен украинцем — вот и лез из кожи. Мы-то знали, что и отец его сам наполовину русский, а дед — по крови на четверти деленный. В ней молдаванин присутствует, русский, литовец и ногаец. Ну, что было записано в паспорте, за то Петро и бился. Сдается, что ежели бы детство его босоногое прошло в Гомеле, так всем бы горло перегрыз за Белоруссию, потому что спорщик был отчаянный. Конечно, и мы все патриоты нации, но никому в голову не приходило бы делиться, или кого-нибудь эта тема сильно затрагивала. Мы давно уж разнились лишь именами. Только диковатый Хрущ цену заламывал, выдавая себя за представителя самого передового народа Вселенной. Думаем, что в сонной его башке пунктик был насчет той мифической особенности.

Началось с того, что я ласково назвал его — простонародно и устаревше — хохлом. Слово то в детстве слыхал, а позднее у Гоголя вычитал, у Чехова и Горького, у которого вроде и герой есть такой. Значит, назвал его так, а он взволновался и начал меня кацапом дразнить, а мне не обидно.

С чего это мы тем каракумским днем очутились на его подворье? Ведь у всех отпуска начались. А воду ему шукали. Неделю подряд. Он уверял ребят, что под усадьбой море раскинулось. Мы арендовали на семь дней буровую установку и добросовестно сверлили его сиротское подворье.

Сначала подогнали автомобиль с агрегатом точно в середку картофельной плантации, как велел хозяин, и забурились до упора в прямом смысле: на глубине десяти метров нашу проходку скала отменила. И еще не раз бур уходил в планету и всегда в конце натыкался на базальтовую платформу. Мы уже отчаиваться начали. Но чем безнадежнее шли поиски подпольного моря, тем ожесточеннее и упрямее работала бригада. Энвар орудовал оснасткой с сосредоточенностью каратиста. Помбуру Афанасию Стукову стоило шевельнуть бровью, вернее, тем местом, где она должна была расти, — приказ ловился на лету. Я поспевал за мужиками, как верховая тягловая сила.

Стоп! Мы нащупали слабину рядом со скальным основанием и углубились. Теперь мы понимаем, что на радостях отклонились на пару градусов от вертикали и, проскочив пуп земли, очутились где-то в районе безводной Аризоны.

В конце концов люди изловчились и вмонтировали в планету металлическую трубу метров на сорок пять. Обрадованный Хрущ тотчас встал на колени и гукнул в отверстие водовода. Оттуда согласно ударила мощная струя вонючей жидкости. Хрущ отскочил в испуге и обиделся на природу, водившую его за нос, как он говорил, за укровные денежки. Правда, рублей с Хруща никто не брал, как со старого и надоевшего со своими заботами приятеля. Получалось, что мы вроде как кейфовали на его даче, а он кормил нас обедами при помощи бабки, козьими яствами баловали — у них этих мелкожующих особей ровно дюжина болталась во дворе.

И тут ему, оскорбленному родной уже уральской флорой, влезла в голову мысль, что на участке нефть объявилась. Поначалу он затревожился, что участок отберут и велят постройки перенести. Но мы его быстро успокоили, намекнув, что ему по закону полагается куча денег, как нашедшему государственный клад или полезное ископаемое, процентов десять, по крайней мере, хотя на цифре особо не настаивали. Пока бригада заговаривала Петра, он с большим удовольствием нюхал ту жижу, которая залила уже пол-огорода, даже несколько раз мимоходом лизнул открытую смесь. Но неожиданно Хрущ сморщился, заплевал во все стороны и стал ругаться на всех языках мира. Мы покрутили носами и тотчас смекнули, в чем дело. Оказывается, нашего заповедного места достигли сточные воды далекого свинарника или другой какой животноводческой фермы. И вот финал. Мы залезли в малину и ржем, а гражданин Хрущ кругами мечется и дерьмо топчет. Зря он бесновался. Назем не вечен: через несколько часов из отверстия хлынула прозрачная студеная водица.

Сделаю лирическое отступление. Петр Хрущ вообще-то любил наряжаться в дорогие костюмы и фетровые шляпы. В отрочестве голодном паренек уже пронюхал, что носители шляп, как правило, большие начальники. По такому случаю Петруня и лицо себе выстроил под шляпы на всю оставшуюся жизнь, несмотря на временные изменения моды и взглядов. Кстати сказать, светло-коричневые шляпы очень даже шли к его мужественному лицу в крупных и резких морщинах. Прямо чудеса вытворял симбиоз его лица и государственной шляпы. К примеру, мостилась к начальнику какому очередь. Хрущ являлся и напористо вмаршировывал в дверь безо всякого приглашения или записи. И ни разу, сколько помним, народ не вознегодовал, признавая безоговорочно в Хруще еще большего начальника, чем тот, к кому стояли. Верно, народ в очередях разучился роптать даже на ту самую очередь и возмущаются нынче лишь сатирики.

Как Петро Всеволодович Хрущ в фетровой шляпе побывал в поселковых органах — не ведаем. Однако ему, горожанину с квартирой, разрешено было приобрести избу с участком, правда, на имя тещи. Верно, и там отыскался почитатель фетровых головных уборов — и дело было в шляпе. Разумеется, от Хруща не отнимешь и того, что говорил он толково на всех уровнях и держался равно с любым начальством.

Но я отвлекся. Вот, значит, клубни пасленовые окучиваем, развлекаясь диспутами, вдруг к избе подкатывает микроавтобус. Вышли из авто двое. Дочку Хруща, нежную приземистую Зинку, мы знали, она год только как среднее образование одолела и по очкам заработала боевую ничью со школой. А вот ее приятеля видели впервые. По всему, и папаша парня застолбил впервые. Юноша тот был под стать Зине — коренастый, смуглый, с большой головой в страстных симментальских кудрях. Мы бы, может, голову и просмотрели, но юноша уверенно и крепко взял Зину под руку и прямиком к Петру.

Заметив нас, кавказец расцвел и приосанился, точно на горной дороге кунака обнаружил. Гляжу на Хруща, а тот белее фарфорового изолятора — чего-то он сразу заподразумевал родительским сердцем.

Кудрявый проворно приблизился к Хрущу и радостно приветствовал хозяина:

— Здравствуй, отец! Благослови!

— Проходи в дом, Шахсаид! — притворился, что не слыхал крамольного заклинания, папаша Хрущ, а у самого от напиравших изнутри вопросов даже морщины сгинули. — Поешьте там, ребятки, мы вот закончим плантацию и придем.

— Зачем кушат? — заволновался и заакцентировал мигом юноша. — Некогда. Нам в загысы ехать надо на рэгыстрацию!

Хрущ покачнулся на плоской и твердой земле, точно на палубе суденышка при свежем ветре, но удержался и лишь крепко осевшим голосом укорил дочку:

— Предупредила бы, Зиночка, заранее, что ли. Я о Шахсаиде только три дня назад узнал по телефону. А его, порывистого, минуту назад увидел. Но вы, оказывается, вон уже как далеко зашли!

— Папочка, золотой, — отвечала порозовевшая и счастливая Зина, — если бы ты знал, к а к  д а л е к о, то хлопотал бы о нашей свадьбе еще полгода назад.

Наповал отца сразила. Бригада кинулась к Петру Всеволодовичу, который стал медленно клониться в междурядье. Но он оказался более стойким, чем казался в начале действа. Поддерживаемый и влекомый нами, он обратился к молодежи с деловым предложением:

— Откладывать, значит, нет смысла такой праздник, ребятки. Что ж, завтра и погуляем. У нас и свидетелей, и гостей полон двор. Сегодня мы только в бане попаримся. А ты, сынок, какой национальности будешь? Не украинец случаем?

— Зачем обижаете, ата, — заулыбался Шахсаид. — Мы не случаем. Азербайджанец я чистокровный. Апшерон — родина.

И до свадьбы стало совсем близко.

Мы заварили бак воды и полезли на полки раскаленной белой бани. Хрущ утопил голову в баке с холодной водой и, время от времени всплывая на поверхность, принялся вычислять. Оказалось, что Шахсаид жил в нашем городе года три, постигая ветеринарное ремесло. С Зинулей парень дружил треть этого срока, но очень напористо. Если город не имел к юноше претензий, то Зина, а потом и ее родители — самые непосредственные и ответственные. Зинаида ждала ребеночка.

— Случается гораздо хуже, — успокаивал потерявшегося от горя и кислородного голодания отца сердобольный Энвар. — Страна Азербайджан по мирному договору с Персией присоединилась к России в 1723 и в 1806 годах. К твоей семье, по всему выходит, много позднее, зато на добровольных началах и радостно. Правда, несколько для вас неожиданно. Но рождение нового человека всегда, до скончания мира, неожиданность и чудо, даже тогда, когда его ждешь и точно знаешь, что ждешь не напрасно.

После парилки бригада пила чаи в высоких подсолнухах, которые, хотя и не вызревали на Среднем Урале, напоминали Хрущу милые картинки далекой родины — цвета и запахи Украины.

— Особенно неожиданно, когда вдруг тройня появится вместо одного. Сказывают люди, что апшеронцы на это дело люты, — вставил после продолжительного молчания помбур Афанасий Стуков.

Мы промеж себя так прикидывали, а Петро Хрущ желваки катал и зубами скрипел, точно перетирал песчаные барханы.

И то посудить — каково мужику выпало! Добрая украинская кровь сносилась с благородной кровью будущего апшеронского животновода. Петро Хрущ не чаял выдать наследницу за стопроцентного украинца Семку Горилкина, что родился в Верхних Йоэйоындокулях от местных жителей за шестидесятой параллелью, но всем в уши копнил, что он коренной киевлянин. Хрущ-то и купился на дешевке и называл Семена сынком, а тот его головой и татой.

Ведь что получалось. Выходило, что Петро Всеволодович Хрущ — трепло и балалайка. На всех углах давился криками, что дочку выдаст за украинца, чтобы слава Киевской Руси не умалялась в будущих веках, и — на́ тебе, прокол. Зинаида решила в одночасье за родителей, за Киевскую Русь и нынешнюю Федерацию. Да потом, С. Горилкину твердо была обещана Зина. Стало быть, подрезался хрущевский корень. Мы ему втолковали насильно — Хрущ в тресте нашем числился инженером по технике безопасности: не все еще потеряно. Ведь кто бы ни родился, можно его по матери записать. Дескать, появился на свет еще один представитель Украины, правда, на уральской земле и при активном участии апшеронца.

Утром, похлебав козьего молока, с непонятным чувством мы подкатили к районному загсу. Обитель для удачных и неудачных сочетаний располагалась в нескольких комнатах, заполненных кадками с вечнозелеными растениями, со стен на зрителей глядели десятки приговоренных к совместной жизни мужчин и женщин.

Подошла наша очередь. Молодых зазвала женщина, переполненная ведомственного счастья, с загсообразной счастливой улыбкой на устах и плачущими глазами. Точно и лицо ее, как жизнь, делилось надвое. Поначалу медовый месяц, восторги, бездумный смех, потом проза, где чаще состояние задумчивости и слезы.

Я слонялся, оценивая фотографии, как вдруг за тайной дверью, где вершилось обручение, послышался хохот. Солировал смех гортанный, с акцентом, ему вторил — нежный, полуфрикативный, южненький, значит, а потом шел хор свидетелей и родителей.

Я сунул голову в проем, сгорая от любознательности.

Загсовская женщина, вся красная, глядела на молодоженов с плачущим выражением улыбчивого лица.

— Давайте еще разок попытаем! — уговаривал Хрущ растерянного администратора. — Второй раз — завсегда легче.

— Зинаида Петровна Хрущ и Шахсаид-Мустафа-оглы-Джафар-Фархад-оглу-Вагиф Курултаевич-Бюль-бюль-оглу-Яша-Саламатович… Нет, — остановилась администратор. — У меня рябит в глазах.

— Ладно, — согласился отец Хрущ. — На сегодня хватит. Думаю, что не длинное имя красит человека.

— Правильно, ата, — поддержал зять шустро. — Саг олсун человек и наши родители!

Делаю второе лирическое отступление. Начну с предупреждения: никогда не пейте, товарищи, особенно на свадьбах! Обряд этот должен быть чрезвычайно, невообразимо трезвым, и не только для молодоженов — для всех гостей. Иначе — беда.

Бригада не удержалась. Вернее, кроме нас, некому было прикончить запас хмельного. Да свадьба получилась азиатская почти. Хрущ с горя решил закатить такой пир, какой в том поселке и не снился. А азиатской свадьба была не потому, что мусульмане как бы собрались. Дом Хруща возвышался всего в ста метрах от границы «Европа — Азия» — вот откуда пароль праздника: на восточной, значит, стороне.

Когда зарегистрировались, на двух машинах назад в деревню погнали, будто бы щи суточные прокиснут и зелье выдохнется. И началось главное, а главное то, что из двадцати приглашенных не пил никто, кроме упомянутого коллектива. Толпа юных апшеронцев, рабочих и служащих из нашего города, по маленькой рюмочке пригубила только из уважения к возрасту, но не к старшим, которые производят и понужают вино. От Зинкиной стороны выступали две славные девчушки, отродясь не нюхавшие спиртного, а главное — не желающие гадость эту глотать. Так мы против воли и стали жертвой бабкиного винного террора: бабуля давно изготовила много вкусных вещей и громадную емкость первача. С первача-то и поплыли в загадочное и бессознательное.

Свадьба пела и плясала несколько часов в трех крохотных комнатах и кухне. Хрущ в обнимку с приворотным глечиком колобродил промеж членов буровой установки. Молчаливый Стуков, Энвар да я с трудом ворочали языком, хотя приняли мы на каждого до смешного ничтожно, тем более что каждый из нас весил более ста килограммов. Мы, верно, опьянели, как говаривали в старину, когда вина не пили, а царская водка тиражировалась крепостью в восемнадцать градусов,— зашатались от счастья за новоженов, за новую ячейку государства и за Петра Хруща, который наутро поинтересовался погодой не только на Урале, Украине, но и в прикаспийской республике.

И вот с нами тут грех случился. Стыдно рассказывать, а надо.

Хрущевская бабка, она же теща, была чрезвычайно экономной. Бутыль-то гадости она выгнала заранее, но, не зная, сколько нагрянет питу́хов и каких, бухнула в емкость горсть табаку для крепости, вернее, дурости, или птичьего помета, чтобы с ног гостей посшибало от малой дозы. Мы, разумеется, про помет не догадывались — как-никак семья интеллигентная свадьбу затеяла, да и мы самую что ни на есть малость гадости той отдегустировали.

Началось. Сначала Энвар разговорил Стукова, потом впал в стойкое забытье и перестал кушать козье мясо, которое еще греки эсхиловские нахваливали. Потом, когда молодежь зарядила народные джазовые пляски, Энвар пришел в себя и неожиданно попросил слова. Нам позднее объяснили, что то было его сорок четвертое выступление, — кто бы мог подумать про этого скромницу! — на всю оставшуюся жизнь натешился. Так вот, Энвар вскочил, выкатил коричневые глаза и закричал:

— Замолчать, дорогие гости и хозяева! Тост хочу произнести! — Он с трудом оторвал от стола наперсток с мутной коричневой жидкостью, которую впервые пил с экономном доме Хруща, и начал длинно и от всего сердца плести: — В этом конверте — молодым подарок, на обзаведение. Шахсаид — кавказец, поймет меня правильно. Молодым, хотя они меньше всех хотят получать, надо больше всего, ибо и нет ничего у них, кроме любви и временного согласия. Это в старости мы желаем взять все или как можно больше, хотя, по правде сказать, ничего тогда не надо — только здоровье и душевный покой требуется.

Конверт тот Хрущ на кухне вскрыл, а там ровно тысяча рублей лежала — совсем не кислый подарок новоженам. Папаша Хрущ очень возликовал и принялся с удвоенной энергией свадьбу накачивать зельем.

— Великое уважение испытываю к женщинам! — открывался новой гранью Афанасий Стуков в темном углу — и кому? — бабке. — Прикажите мне, Алиса Ильинична, и я за женщину буду скакать на сцене в балетах. Как подумаю, что она, балеринка бедная, на одном худеньком синеньком пальчике весь день крутиться и подпрыгивать должна — сердце кровью обливается!

— Пей, соколик! — потчевала бабушка-алхимик. — Свое вино, не купленное.

— А на днях я конфуз претерпел, опять же из-за женской половины! — открылся вдругорядь Стуков. — Вхожу я, бабушка, в автобус. Народ сидит, как груздь — шляпа к шляпе. А в проходе женщина пожилая мается с тяжелыми сумками. Вскипел я и скомандовал: эй, в шляпах, встать! А те ни гу-гу. Ах, думаю, мать вашу так! Пошел по проходу и давай шляпы сбивать, а кого и лбами стукать. Дошел до водителя, оглянулся — и чуть не помер от ужаса, бабушка! В шляпах-то одни женщины, бабушки и девочки сидели! Вышиб я головой дверь и на полном ходу выпрыгнул из автобуса. А женская та половина — за мной бросилась. Что было потом — не рассказать, бабушка!

Но этого я ничего уже не слыхал и не видал. Мозг мой задернула черная пелена. Дальнейшая жизнь бригады была восстановлена по рассказам очевидцев и отрывочным картинкам бытия, которые мы с трудом склеивали еще в продолжение целого года.

Я вроде как все время танцевал с азартом и орал «горько», путая женихов и невест. И это еще сходило за пьяный юмор. Пляски кончились тем, что я обещал какой-то первокурснице жениться на ней, хотя имел жену и семерых детей по лавкам. А чтоб девушка не сомневалась в моей искренности, я тут же, на берегу, вписал ее в свой паспорт лиловыми чернилами, хотя девушка и противилась. Но тут хозяева застолья хватились Стукова и Энвара — пропали в суете мужики. Петро Хрущ тотчас опамятовал, как теща шепнула ему насчет злодейской добавки в питие, отрезвел. Гости тоже переполошились: время было ночное, тайга кругом, а Энвар на Урале всего две недели, да и то в поселке дальнем работал. Спасатели вооружились фонариками и рассыпались медленным строем буровиков шукать. Искали, пока небо не посветлело, но следов не обнаружили.

А с блукарями произошло вот что.

Энвар, вышедши глотнуть свежего воздуха в недалекий соснячок, быстро потерял ориентировку. Шел он и шел по звездам, — а они в ту ночь почему-то все с дублерами высыпали, — и неожиданно наткнулся на столб с указателем «Европа — Азия». Энвар мигом повернул назад и побежал, уже не разбирая дороги, пока не уперся лбом в насыпь. Дальше он двигался на четвереньках — обессилел. А тут сзади, из-за поворота, вывернул маневренный тепловоз с дежурной сменой. Тепловоз тормозил и сигналил изо всех сил, но человек-препятствие, казалось, ничего не слышал. Два машиниста спрыгнули на шпалы и подхватили самоубийцу под руки. Разглядев перед собой строгих людей в форменных фуражках и кителях, Энвар сразу все понял и осознал.

— Вяжите меня! — трагическим шепотом попросил буровик. — Я пересек государственную границу!

— Случается, — успокоил один из машинистов. — Только эта граница — географическая, на Урале.

Афанасия Стукова обнаружила утренняя смена, спешащая на асфальтовый заводик местного значения. Помбур, погрузившись, как былинный витязь, по колени в смоляную яму, крепко спал стоя. Пришлось, по причине затвердения смеси, вырубать парня из битумного плена.

Так закончилась свадьба. И хорошо, что так, ибо все происходило до  У к а з а.

…Прошло еще несколько месяцев. Петро Хрущ пригласил водорозыскную бригаду опять к себе в деревню.

— Зинаида в деревне решила рожать, — смущенно покряхтывая, объяснил он, памятуя о сельских приключениях. — Там, говорят, воздух свежий и продукты чистые, домашние. Проедем к дочери?

— Я тебя в лоб спрашиваю — угощение на птичьей гуано будет? — осведомился Энвар, налившись кровью.

— Кончал его, — засуетился Петр. — Увез бутыль в тайгу и расстрелял из ружья большого калибра!

Помчались, не откладывая, — интересно все ж, кого родила Зина?

Крошечный человек Глеб Шахсаидович Джафаров лежал в свертке и внимательно глядел на наши обветренные старые и молодые, белые и смуглые лица. И нам сразу стало ясно, что ему наплевать на то, кто он — украинец, монгол, азербайджанец или русский. По правде говоря, это все равно для настоящего человека или настоящего народа, не кичливого и простого.

Мальчик был большеголовый, с редкими, но уже курчавыми черными волосиками и внезапно голубыми глазами. И в тех васильковых хитрющих глазах совершенно явственно читались слова деда Хруща: «А вы чуете, что от нас Россия пошла?»

Мы знали пока чуть больше его правды. Мы знали, что от нас и от него пошел наш мир. И этот мир был для него, и мир этот будет вечен.

Когда мы вышли на улицу и, не торопясь, захрустели снегом, Энвар задумчиво признался:

— Не знаю, правда ли, но старики утверждают, что цивилизация от кавказцев пошла.

Мы враз и с тревогой глянули на Петра Хруща.

— Что ж, — вдумчивее обычного и уклонившись от при, спора то есть, произнес Хрущ. — Нехай пока так…

МИГРАНТ

Деревня Волыны к лету сказочно преображалась. Над ней всегда синело плотное небо, пенились белые облака. Вокруг селения шумели хвойные боры, кое-где выбеленные березовой известью, плели серебристые кружева на доломитовой основе ручьи, жадно зарастая по бережкам мятой, черемухой да шиповником, поспевали к сроку овсяные и гороховые клинья.

Далекие предания зыбки, но в округе до сих пор не умалялось мнение, что здешний селянин всегда отличался чистотой помыслов, добротой и особой любознательностью к житию человека. Не исключено, в том повинны бойцы революционного Волынского полка, сосланные на Уральскую гряду после выступления: в мятежной части в те времена горбились под ружьем и русские, и малороссы, и инородцы. Да в горне демидовской заводской стороны люди выплавились в чистое золото.

Михаил Клюкин тоже вроде житель волынского корня. Но повадился часто наезжать в родное село не сразу, а после окончания высшего учебного заведения. Ранее, то есть после армии, когда в городе учился, Миша наезжал к землякам, но — много реже. А тут — точно медом по деревне мазнули.

Людей, заметим попутно, в селе оставалось мало. Молодой и уже поживший народ, как выпинули в одни годы, разбросало по государству. И хотя скучал волынец по родным местам, а выбраться к ним удавалось не всем и не часто.

Михаила по пятницам ждали не только родные, но по всем, прямо скажем, живым избам. Родительница Мария накануне заезда толклась на кухне до ночи, кушанья гостю придумывала и готовила, хотя старики жили на малую пенсию и картофель с глинистого огорода. Заходили соседки, вроде важное сообщить, но все к приезду Миши сворачивали, сто раз поминали малого.

В сумерках, когда сквозь леса пробивался неясный шум пригородного поезда и голубая Венера вспыхивала ярче, Мария бросала кухню и, гремя ведрами, шла поить-кормить корову и птицу. Родитель Петр, тихий, как схимник, даже начинал ворчать на супругу. Но Мария неурочно обряжала скотину не из показного настроения. С некоторых пор она просто задыхалась от любого волнения, ей казалось, что сердце ее не выдержит, пока сын шел четыре километра от разъезда.

Но вот в смутном, посыревшем поле появлялся Михаил с жидкой толпой дачников, а чаще без нее. Сын переходил мостик и бодрой, неотягощенной поступью вступал на территорию своего детства. Побледневшее снулое лицо его оживало, крупные ноздри хватали влажные запахи ночи, а глаза лукаво распахивались, точно в детстве перед очередной проказой. Ведь лукавство — поводырь детства, и память его, и страж.

В этот раз с Клюкиным маршировали в гору два незнакомых старикам человека. Высокий, с поднятыми вверх плечами, будто вот-вот рванет на дистанции, помчится стремглав, мужчина в джемпере и кепке блином, второй был рыхлый, с выдвинутым проникновенным лицом, в черном костюме.

— Ээх, сколь нахлебников слетелось! — вдруг сосчитал позади сосед — ехидный перестарок Юрок. — Мишуня сам горазд за столом метать да еще других наводит!

Перестарок летом кормился кладкой печей по деревням, а зимами пропадал в ведомственных котельных и кочегарках города. Печей и кочегарок становилось в стране все меньше, и Юрок стервенел, злясь на прогресс и централизацию тепла.

— Не твое, милая душа, люди поедят, — приветливо отвечал родитель Петр. — Ты, Юрок, грешно сказать, тоже от чужого куска жив, а огорода своего до сих пор не заимел!

— На мне греха нет, тятя! — мгновенно озлясь, покаялся парень. — На суглинке слой топтать — подурее кого ищи! У меня третья группа инвалидности по голове — шизофрения называется по-научному. Так что имею возможность пребывать в этом мире без огорода, без сада и крольчатника!

— Знала я в послевоенные времена огородников из частников, — случайно припомнила Мария. — Куда глупее против тебя были, а весь район луком, морквой да капустой с верхом наделяли да еще, говорят, за границу продавали.

Юрок только клюв разомкнул взлаять со стариками, ибо возрастных рангов и чинов не признавал, но не поспел.

— Здорово живем, мамка и папка! — закричал, подходя к дому, Михаил. — Принимайте незваных гостей.

Клюкин крепко и зараз обнял стариков, он уже научился где-то сильно экономить в жестах и во времени общения, хотя этому нигде, собственно, не учат. Сваливают, правда, в полемическом споре на город — не на людей. Ну, да ладно.

Народ засуетился перед крыльцом. Дверь высокой избы распахнули настежь. Из стайки напахнул неистребимый, как и земное стадо, запах скотских извержений.

Лица стариков, вселяющих гостей и сына в комнаты, при взгляде на Михаила захлебывались нежностью и добротой, тесня куда подальше паскудную жалость. Ведь Мишунька-то их, горе давнее неизбывное, — сын приемный. Да только для них он оставался навечно маленьким, чумазым, пахнувшим хлебным мякишем. Петр и Мария берегли и воспитывали его почти с двухлетнего возраста и всегда сильно жалели, что Миша не имел надежды даже мысленно представить настоящих родителей: в деревне не сохранилось снимка их.

— А это вам вроде почетного подарка, мамка и папка! — громко закричал Михаил, сунувшись в дорожную сумку. — Мы эту традицию у греков украли!

Старики отвели глаза, засмущались, да и не принято в деревне подарки разглядывать, пока они у дарителя. Миша вынул пару желтых венков, скрученных из полевых цветов, и набросил на головы родителей.

— Придумаешь тоже, щекотун! — родительница Мария, конфузливо смеясь, стащила сыновью глупость.

— Ты, парень, сноп для скотины надергал бы заместо пустяков, — влез в окно и в чужую семью полоумный Юрок. — Старики с заготовкой корма вечно пучатся — помог бы после вуза!

Печник, он же кадровый энтузиаст котельных, пыхтел с дровишками у своей опрокинутой набок хатки. Дома стояли не по-деревенски впритык, и все, что творилось или наговаривалось у соседей, становилось общим достоянием, не всегда, правда, нужным.

— Колуном-то ржавым встряхивай да гляди голову не зацепи, — ответил любезно Михаил, выталкивая гостя из оконного проема. — Нырнешь на шизодачи насовсем — народ перемерзнет по селам.

— Мамуля-бабуля! — гражданин с проникновенным образом ласково тронул Марию. — В сенцах-то у вас я лапоточки приглядел свежие — сдайте за двадцать рублей!

— Так возьмите, коли приглянулись, лишь бы в радость пошло! — ответил за супругу, онемевшую враз, родитель Петр, скоро передвигаясь по горнице и щупая молодь заезжую веселыми голубыми глазами. — На смерть себе обувку сплел. Да излажу еще пару — не завтра же косая застукает!

— Где стол был яств, там гроб стоит! — непонятно для стариков выразился гость в джемпере. — Черный костюм, Виталик, у тебя куплен, осталось сторговать скорбную обувку!

— Простите, хозяин! — Виталик мило развел руками. — Вот уж не думал, что в такое далеко лапти берут.

— Пустое, — философски понял юношу родитель Петр. — Вещи для человека разве жалко? Вот для смерти неохота готовить, все истлеет и не в пользу людям идет.

Похороводили, поговорили вразнобой, пооглядывали друг дружку — сели за поздний ужин. Молодежь кушала с таким аппетитом и похвалами, что Мария украдкой прослезилась, старик уже и забыл, что хозяйку за заботы славят.

— Папка-мамка! — спохватился Михаил, когда щи хлебать начали. — Прошу любить и жаловать — писатель Раневич. Нашу деревенскую суету лучше его никто на Урале не отображает, да еще как верно! А в черном пиджаке служитель общепита Виталик Мик.

Спать легли за полночь. Родительница Мария, счастливая и довольная, что угодила гостям и сыну, не вытирая и не замечая изредка набегавших слез, убегала в далекие годы. Была еще тяжелая для села пора середины пятидесятых — начала шестидесятых годов, когда она забрала и стала воспитывать осиротевшего в один час ребенка. Мишенька стал шестым кровным их сыном в семье, и фамилию ему дали свою. Арбуз-то, вспоминалось ей, он уже в армии поел, а при ней когда жил, соседка — проводница вагонов — привезла раз красных помидоров, Мишка и не удержался, маленький, схватил, а потом долго плевался. Позднее в селе и к томатам приохотились, а раньше овощ безвкусным казался, ядовитым даже. Зато нынче, Мария вздохнула, все, слава богу, есть. Главное, что хлеба и сахара в достатке и картошка да консерва разная или тот же невероятно размножившийся минтай без головы. С консервами да с минтаем русскому человеку ничего не страшно, ничто его не согнет. Мишуня-то все нахваливает, как в городе красной и черной икрой балует себя иной раз, не всегда, правда, но не редко. Даже обещал как-то привезти баночку. Но всякий раз баночек не было, а только развесная икра — везти ее трудно, жалуется. Ну да жили они с мужем без икры сто пятьдесят лет и без нее судьбу дотянут.

Родительница Мария забылась счастливым сном лишь под утро. Она еще слышала, как Юрок гремел инструментами, укладывая в ящичек, потом свистнул кобеля по кличке Дискотек и утопал в соседнее Ведерниково слепой Кирилловой плиту перекладывать. Разбудил ее шум, Мария встала и выглянула в окно.

Виталий, в белесых трусиках, метался около орущего приемника на лужайке посреди двора. Он скакал, взбрыкивал, прогибался. Вдруг повалился на траву и, подняв к небу белые жирные ляжки, стал пинать с остервенением воздух и биться, точно в падучей. Мария охнула и разбудила Михаила.

— Не боись, мамка! — успокоил, зевая, сын. — В торговой отрасли нынче в моде аэробика. Ну, физзарядка такая для толстых. Скажу по секрету, что в стране одиннадцать миллионов буфетчиков, барменов, официантов, завскладами и прочего торгового и другого ведомства люда так по утрам истязаются. А что поделаешь, ежели им к вечеру надо одиннадцать миллионов лишних килограммов с себя сбросить? Люди-то переедают регулярно.

— Батюшки! — изумилась старуха. — Разве за день можно так накушаться? Ты не смеешься надо мной?

Изумление родительницы Марии было так велико, будто она увидала враз дюжину жирных здоровых Виталиков — больше представить ей было не под силу, но не по скудности воображения, а живого примера в деревнях не было, — которые скакали, прыгали, лягались, вращали бедрами на прогибающейся земле перед очередным насыщением.

С туманного-то утра земляки посоветовались покой гостям рушить, но к, полудню волынец стал подтягиваться по одному. Первой взошла на порог дома Клюкиных бабка Нина Николаевна Глушкова, известная на деревне ругательница и хаятельница промышленного уклада жизни, хотя знание городской жизни почерпнула из единственной полуобморочной экспедиции в областной центр по случаю отсекновения аппендикса. Односельчанка возникла из тьмы сеней, разулыбалась до полного смыкания век, ощерила последний, видимо суперпрочный зуб и застрекотала:

— Ой-да-мил-соколок-Мишенька, прилетел-приехал-молодец-какой! Я-то-выползок-старый-как-чуяла-парня-да-Кабздох-мой-чесался-спасения-нету-тоже-знак-подавал-хозяйке-он-ведь-знатко-у-меня-колдует-может-разные-погоды-наворожить!

Сильно заметно было, что плетение разных случайных слов доставляет бабушке живое наслаждение. Во время этого процесса она раскраснелась и даже помолодела.

— Ты, девушка, в избу проходи, а то какие занавески навертела с порога, — оборвала товарку родительница Мария, сама так и не поговорившая толком с сыном и от того пристрастная до чужих речений.

Тут гостюшку подтолкнул с тыла другой волынец — Савелий Леонтьевич Пасечник. Правда, пасек он сроду не держивал, но при случае упоминал пчеловодческие термины — за то и поимел прозвище такое. Это был человек высокого роста, с белыми, как у арктической совы, волосами.

— Не опознать тебя, парень, грех, да узнать трудно, — проговорил старик нежным баритонам, так ладно сотворенным к его моложавой фигуре, к доброму лицу с большими темно-гречишного цвета глазами. — Не сронил волынской стати — герой. Спасибо, что стариков не забываешь!

Михаил знал, что Пасечник активно интересовался политической жизнью на всем земном шаре. Дома у него сутками напролет, перебивая друг друга, ворковали три старых радиоприемника да обязательная на селе радиоточка. Савелий Леонтьевич выслушивал единовременно четырех человек. С одним обозревателем он соглашался, с другим собачился, с третьим заводил интересную беседу. Отдав общий поклон, старик, как и боялся Мишка, тут же нацелился на восточный вопрос.

— Слышал, что в Китае наконец-то решили с зерном, — выводил он гостей на диспут. — Выходит, что они больше нашего жита берут, — как понимать? Они лучше нас зароились с пашней?

Ответить следовало достойно. Но Михаил в зерновой проблеме страны ни бум-бум. Виталик краем уха слышал, что пиво выгоняют из ячменя красноуфимского, но не очень доверял слухам. Выступил писатель Раневич, который в городе считался публицистом-аграрником после того, как обнародовал статьи о постепенном пропадании шмелей и о неоправданном забвении гречишной культуры.

— Зато на тонну их зерна, — сильно волнуясь, принялся калькулировать литератор, — много меньше товаров пойдет производителям, тем более товаров повышенного расхвата. Разве что пару велосипедов на свою тонну зерна приобретет ихний крестьянин. А мы на свою тысячу килограммов покупаем автомобиль, катер, кооперативную квартиру, цветной телевизор, кипу облигаций внутреннего займа и все такое прочее!

— Выходит, что на моей машине сейчас какой-то стервец гоняет! — высчитал кровное дедушка. — Ладно. Пусть в веселье роится, мне не потянуть. Однако почему все-таки дружественный нам китайский народ больше нашего сгребает зерна на каждую душу?

— Коммуны свои они временно распустили, — прояснил ситуацию писатель-аграрник. — Но историю не обманешь. Рано или поздно коллектив опять займется землей!

— Оно, верно, надежнее и выгоднее много, — поддержал интеллигента родитель Петр, хотя толком ничего не понял. — Однако, хоть и велик коллектив, а хозяин у земли должен быть один.

— Да человек должен быть больше самой большой бумажки! — высказался Савелий Леонтьевич.

— Даже бумаги в сто рублей! — по-буфетному весело и остроумно вставил Виталик, пребывавший в приятном расположении духа после аэробики и мысли, что пару дней не надо у клиента из кармана деньги выуживать и напрягаться.

Михаил Клюкин гордо и щедро щурился, распуская крупные ноздри, точно иноходец на обходе: вот, дескать, какие у меня друзья-приятели. И все его фотографии в рамках, даже детские и юношеские, щурились и трепетали ноздрями.

— О политике и внешней и внутренней помолчим! — решительно потребовал Клюкин-младший. — Отдыхать сюда приехали или нет? Давайте наслаждаться пейзажами и атмосферами!

Потом Михаил извлек из дорожной сумки пол-ящика консервов и столько же дрожжей в пачках. Часть дрожжей он отдал старикам. В то время на селе набирал силу глобальный дефицит закваски. Пекарни в отдаленных селениях давно сократили, а хлеба завозили раз в седьмицу.

— Ах-удружил-золотой-Миша-молодчик-милый! — принимая подарок, зачастила языком баба Нина. — Одно-слово-отзывчивый-и-услужливый-упредил-тко-меня-что-наказать-вздумала-как-сюда-мчалась-опередил-тко-ведь-всяк-сплетет-да-не-лыко-а-ты-как-подслушал-старуху!

— Отлепись от парня, девушка! — остановила опять родительница Мария, хотя лестно было, что сына нахваливали.

Савелий Леонтьевич, долго мявшийся в нерешительности, сказал, сторонясь глазом родителей Михаила:

— Ты, Миша, того — помог бы мне по хозяйству!

— О чем речь? — писатель Раневич уже влезал в дело, еще не ведая, доброе ли оно, нужное ли, уже поднимал плечи, готовясь бежать на помощь.

— Барана охота обезвредить! — ахнул по празднику дедушка. — Охолостить то есть супостата!

— Тьфу ты, вражина! — сплюнула родительница Мария. — Нашел же время! А давеча что не сказал Петру или Юрку?

— Для молодых-то минутное дело, — стал оправдываться политический дедушка. — А нам со старухой баранчика не изловить.

— Кастрированный баран зовется валухом, — поделился с людьми, хотя никто и не интересовался, Раневич.

— Мясо у него понежнее будет, — расшифровал гастрономически Виталик и подмигнул Михаилу. — Не то, что у нас.

Здоровенный, точно из стада циклопа Полифема, с темно-коричневой шерстью баран бился с людьми насмерть. Предчувствуя начало позорной евнухиады, он с необычайным проворством вращался в тесном пристрое, возил на себе трех парней разом, посрамив мифологических собратьев. Наконец одолели животное, прижали к земле. Савелий Леонтьевич профессиональным движением превратил барана в небарана, обтер ножницы о штаны и сунул Михаилу свежатину:

— Изжарьте, ребятки. Вам-то оно нужнее!

После операции зашли в избу. Молчаливая до ужаса старуха выставила на стол пирогов и медовуху, которая, видимо, имелась в каждом старом гнезде в качестве мелкой монеты за услугу.

Красный, потный, в бараньей шерсти, Раневич осмотрел по давней следопытской привычке все тайные места избы и пристроев, памятуя о кладах. Раньше он был областным писателем-фантастом и напридумывался до того, что в иные минуты боялся соскользнуть с нашего земного шара. Кто-то из лечащих врачей, близких к местной литературе, посоветовал ему податься в аграрники. Хотя в сельском хозяйстве тогда творились дела, близкие к фантастике, — селянин нервом и характером был покрепче.

Не отыскав клада, Раневич пропустил сразу три кружки греческого зелья, заверив дедушку, что с одной его не берет, — натура сильная.

— И на доброе здоровье, мой хороший, — ласково похлопал писателя по коленке хозяин. — Выгнали по застарелой вредной привычке, а потребить некому. Потребляющие в города убегли. А самому тошно глядеть на заразу.

— Узнать бы от вас, лесного природного человека, в чем смысл нашей жизни? — прискребся к Пасечнику с философско-производственным вопросом поплывший Раневич. — Как толкуете о том?

— Не толкуем — живем, — охотно разъяснил дед, самые сложные вопросы, как подметили земляки, умевший подать мастерски просто. — Смысл-то, парень, в тебе самом сидит, пока ты жив-здоров. Сколь на тебе долгов накопится миру, пока вырастаешь? Вот тебе и смысл — рассчитайся с долгами и со спокойной совестью жизнь закончи.

— А мне Коля Трушин третий год тысячу не отдает! — пожаловался Виталик, для которого был понятен пока лишь один вид задолженности — денежно-вещевой, и белое лицо его, и тело, казалось, тотчас разбухли, напитавшись жалобой.

С Раневичем творилось странное. Глядя на старика, слушая его, он начинал понимать свое состояние. Оно настигало его всегда, когда приезжал в деревню и говорил с крестьянами. «Почему, — думалось ему, — почему у всех у них такая спокойная, чуть ли не правовая уверенность и безбоязненность жизни? И та уверенность передается мне — и безбоязненность жизни нынешней, и того, что будет впереди, передается и право на радость, чего там, у себя, я лишен. У мужика этого  с т о й к а  земная, крепкая, хозяйская. Весь мир — его и в нем. Пока он жив, уж этот-то мир в нем самом крепок, чист и ясен и со смыслом, хотя сам человек не совсем может быть хорош, а даже со свинством каким. Но вот бывал я в разных ситуациях, встречался с талантливыми, с государственными, с умными, богатыми людьми. Но ни у одного из них не замечал полноты жизни и рядом с ними чувствовал и свою ущербность. Та же скука, пресыщенность, боязнь нового и, стало быть, самой жизни. Смотришь на те лица, слушаешь умные слова — и не покидает мысль о дробности, неполноте моего и их бытия, и бывало очень страшно и непонятно наедине с собой. А у Савелия Леонтьевича  с т о й к а  истинного хозяина. Не хозяина двора или отрезка времени, а хозяина мира».

— Сам-то, Михаил, кем робишь после института? — поинтересовался между тем Савелий Леонтьевич. — Петра пытал, да тот сказать не горазд.

— Служу, дед, в ведомственном гараже, — загадочно объяснил Клюкин, тоже обмякший от напитка. — Пролетарий с высшим образованием.

— Так, начальников возишь? — нащупывал суть Пасечник, поглядывая спокойными гречишными глазами на молодежь, но внутри у него было неспокойно. — Вроде таксиста?

Михаил поморщился от стариковой дичи и темноты, состроил озабоченное лицо и пояснил, как Юрку:

— Мы, дед, не просто людей возим, а доставляем в присутственные места значительных людей. В гараже, если хотите прочувствовать, все водители являются на смену в костюмах и галстуках в белый горошек. Это тебе не волынские механизаторы.

— Чистые да значительные с народом по трамваям стоят и в столовских очередях, — засмеялся хитроумный дед, который знал о жизни несколько иначе, чем работник ведомственного гаража Михаил Клюкин.

Забежала баба Нина.

— Да пошто, Михаил, застрял тут-ко? Родители ждут на помочь! Всей медовухи, провались она, брожёная, не выпить, а помочь надо!

— Опять, — Мишуня махнул отяжелевшей рукой. — Прямо заколебали с дровами: привези — распили — наколи! Сказал ведь прошлый раз, что в охотку сделаю, — там на два часа делов!

— И то правда, наколет, — поддержал Пасечник. — Парень в городе наработался. Ты, Михаил, не реагируй, отдыхай. Мы потом в три колуна наворочаем. Отдыхай!

— Давай уважим родителей! — напрашивался писатель-аграрник. — Чего нам, трем бугаям, стоит?

— Позже сам управлюсь, — опять отмахнулся Михаил. — Для того ли тащил вас на природу? В деревне, знаешь, сколько неначатой и недоделанной работы? Она тут десятилетиями копилась и грудилась, как навоз у фермы.

— Тогда сено помогите старухе поставить, — выронила просьбу баба Нина, как потом говорила — по нечаянности. — Я вам пока яичек наварю да медовухи той же снесу. Она у меня цветами-травами приправлена, против городского ядовитого воздуха нацеленная.

Михаилу второй раз отказывать деревне было совестно. Поплелись по жаре в лес.

В лесу к Михаилу Клюкину вернулось хорошее настроение. Здесь, на делянке бабы Нины, продолжалось его детство. Странным казалось теперь, но тогда, маленьким, он носился по чужим покосам с такой же легкостью, как по своему. Помогал женщинам, и ему нравилось слушать их приветливые или благодарные слова — но как давно то было! Когда-то свободная, ровная, окруженная мрачными полуживыми елями поляна теперь пропадала от настырного мелколистника.

Михаил выудил из кустов бабкины вилы и грабли с длинным черенком. Трава была скошена, и ему оставалось сгребать сухие неровные валки. Было отчего-то неловко заниматься женской работой, а это была именно женская, по сельским представлениям, работа, — а не косить, не сооружать тяжелые зароды. Вместе с совестливым Раневичем Клюкин в какой-то час очистил лужок. И копну сметали.

Виталик, измученный кровососущими, соорудил дымовой костер и стоял в центре его, точно огнепоклонник. Налитое кровью лицо его выражало железную решимость: в чаду издохну, а не выйду. Размазывая по лицу слезы, он кричал на всю тайгу:

— Псих я псих — психа послушал! Ты почему, Михаил, не предупредил о людоедах? Слепни уже внутренности грызут!

Раневич, лежа на траве, признавался, что все написанное им до сих пор о селе — поганое дерьмо, литература на тему «раскрасьте сами», что ему не поверит ни один нормальный крестьянин, и правильно сделает. Он глядел в чистую чужую синеву и думал жестоко и с болью, что, оказывается, он любил не сельскую жизнь и не природу, а свои самоуверенные фальшивые этюды о том, чего не знал. Эти вялые бескровные этюды так непохожи на это небо, на эти леса, на эту трудную, оторванную от силы и свежести молодых жизнь стариков. Жизнь эта напоминала ему таежное сорное место с рухнувшими сгнившими стволами и вывороченными из земли мертвыми корнями, место, которое было бы не печальным, расти вокруг упрямая зелень. Он усмехнулся, застыдившись, как в юности, того, что печатает в городской газете препарированные картинки о природе, их читают, верно, десятки тысяч людей и думают, может быть, что именно так и надо знать русскую природу, так и писать — без особой любви и знания биологии, без больших забот и без философии. В его жарком, взвинченном нечаянной работой мозгу все прежние представления вдруг сместились к правде поближе и началась ломка и переоценка привычного мира, хотя он и не понимал, почему это случилось именно здесь, в деревне, которую уже трудно назвать деревней из-за малости и дряхлости ее обитателей, и что он сможет делать, коли бросит нынешнее занятие, после стольких лет безделья.

Ну, а чем занимается, скажем, Клюкин? Раневич перевел взгляд на Михаила, который безмятежно обкашивал на лугу кочки и деревца. Раневич вспомнил городские улицы и чрева общественного транспорта, набитые молодыми, здоровыми, как Клюкин, людьми, пребывающими в наркотическом умственном довольстве. Откуда это животное спокойствие и благодушие в сегодняшнем тревожном, революционном, полуголодном мире? Наелись по уши комфорта, считал Раневич, перекушали сладкого. Про всех он не знает, конечно, но довольные люди, подобно Мише Клюкину, прикатили в города из сел и деревень и тотчас окунулись в сироп комфорта. Комфорт общения и скорого познания мира, комфорт передвижения и коммунальный, когда не надо сидеть в мерзлой будке и закрывать амбразуру от низовой метели, комфорт не трудовых движений — всякого рода физические упражнения без усилий. Редко кто из сельских выдерживает испытание городским комфортом. И главное, что прельщает, — думать за всех особо не надо.

— Михаил, — окликнул аграрник, — хотел бы вернуться в деревню, скажем, в образцово-показательную?

— Ну, ты мочишь! — Михаил вытаращил глаза на друга-приятеля, которого держал за умного. — По мне-ведь не видно, что я цинканулся. Кого возить буду — подумал?

— Домой! — верещал из сизого дыма Виталик. — Бежим, друзья, и как можно шустрее!

— Надо идти, — согласился Миша, пряча инструмент. — И так весь день без отдыха, да к поезду бы не опоздать.

Срезав по паре березовых веников, гости вернулись в село. Сердечно, не торопясь, простились со стариками и отбыли — Михаил, правда, обещался быть в следующую субботу и посвятить весь день хозяйству.

Вечером к Клюкиным стукнулся Юрок, уже отмытый от глины и песка.

— Тетка Мария, дай колун! — попросил печник. — Мой еле жив. Поколю вам дров, пока дожди не залили… Ускакал Мишка? — спросил безо всякой связи и без принятого деревенского этикета. — Чистый мигрант. Руки ему негде, что ли, приложить? Это вы парня забаловали. Ведь он сейчас как маятник зашатался — не остановить.

Перестарок стучал до глубокой ночи, точно нанятый. Марии казалось, что во дворе вбивают сваи. Потом увидела себя в просторной — до облаков — решетчатой избе. Она сидела на скамье и трогала толстую свою молодую косу. А на сцене стояло много мальчиков и девочек — и все ее родные дети, и каждый держал в руках банку рыбных консервов. Тучный дядька в черном френче с низкими крылами и с красной шеей дергал руками и вздрагивал телом. А звонкий юный хор радостно пел:

Мы поедем, мы помчимся

На оленях утром ранним…

Мария слушала детский хор, видела своих, еще не народившихся, сытых детей, и ей было невыразимо хорошо и легко, точно она освободилась до срока от больной и усталой крови. На миг она встрепенулась и испугалась, что она в раю, а значит — не жива, но не захотела назад.

ТАНЦЕВАЛЬНЫЙ ЭТЮД

Июльский день медленно угасал. Вокруг пансионата скосили траву, и во дворах пахло северными пряностями. На площадке включили музыку, сюда тянулся народ. Наташа пригласила Климова. Тот не очень охотно, но и не обнаруживая неудовольствия, поплелся в круг.

Наталья Васильевна опекала Климова с того момента, как он по направлению общества «Знание» приехал в пансионат. Климов читал лекцию на филантропических началах. Молодой человек не освоился с новой ролью, и ему было немного совестно легкомыслия, с каким подготовился к трудной и живой теме, и того, что клиенты слушали вяло, а он путался и повторялся. Здоровенный мужик, по виду отчаянный бабник и грибник, продремал положенный час, потом, встрепенувшись, плутовато поинтересовался:

— Так разразится, товарищ лектор, война или ее не будет?

В зале засмеялись, «о Наталья Васильевна сурово оборвала незапланированное веселье.

— В сущности, у меня не больше прав читать подобные лекции, чем у того любознательного гражданина, — зачем-то сознавался Климов, когда стоял с девушкой в сумеречной липовой аллее и разглядывал танцующих. — Конечно, я историк, преподаватель университета, но ведь все, в чем убеждал людей, выписано из журналов и брошюр, которые здесь никто не читал. Если бы я побывал за границей, виделся бы с лидерами движений, партий, комитетов, рассказ получился бы интересным, полнокровным, нужным.

Наташа глубоко вздохнула — как бы посочувствовала невыездам Климова за рубеж и его сильно запоздалой компилятивной грусти. Это была рослая девушка с живыми глазками куницы и чрезвычайно полной грудью, которую вдобавок выпячивала с предупредительными движениями бывалого организатора познавательного досуга.

— Будет каяться, Григорий Андреевич, — быстро отозвалась Наташа. — Не нагоняйте мрак. Давайте лучше плясать!

Гремел тяжелый провинциальный рок, и в гуще молодых дебелых парней ведьмаком сновала красотка в платье крупных цветов и со странно крошечными ножками. Она бешено вращала задом, подражая серальным аравийским горемыкам, и приходило ощущение неистовости ее, а заодно и всех человеческих конечностей.

— Голова закружится, если долго смотреть, — пожалела Наташа. — Как думаете, Бахрейн не останется в стороне, если Израиль спровоцирует правительство и народ республики Принсипи?

— Кто знает? — замялся в сердцах Климов, догадываясь, что, если бы не пресса, она не подозревала бы о таком островном государстве. — Пока в газетах о том ни словечка.

Климов догадывался — и редко ошибался по причине постоянного обитания в молодой среде, — что Наташа увлеклась им. Не влюбилась, разумеется, — срок для такого чувства не обнадеживал, — а заинтересовалась по молодому любопытству и санаторной скуке. Ничего, стерпел бы — Климов знал массу способов не показывать виду, — да бедная девушка напрашивалась ежеминутно на политические споры и догадки. Где-то она вычитала, что любовь часто произрастает на почве общих духовных интересов, ну и ковыряла старательно верхние слои.

Но однако Климову и лестно было в двадцать пять лет сознавать, что его слушали умудренные бытием люди, что он нравится этой свежей уверенной девушке со строгим выражением крупного лица. Да и дышалось здесь после знойного нервного города легко, и даже верилось в идиллию.

— Простите, вы не женаты? — без перехода, но естественно для возраста, ошеломила лектора Наташа. — Почему не прихватили в наши края супругу?

— Мы разведены давно, — против воли сообщил Климов и тотчас сильно пожалел, ибо Наташа смекала не только в международных, но и в семейных отношениях с одинаковой непринужденностью и максимализмом.

— Женщина много раньше мужчин догадывается, что любви как идеального чувства нет и что ее можно использовать в практике, как любую земную вещь, — с большим воодушевлением и убеждением сформировала она суть нестройных признаний и жалоб многочисленных персонажей курортной территории. — Может быть, поэтому, вещает статистика, в семидесяти процентах из ста инициаторы развода — женщины. Вы-то чем не угодили? Мало зарабатывали? Поздно возвращались домой?

— Кто знает? — усмехнулся Климов. — Может быть, разговаривал во сне со студентами. А это — пытка для рядом спящего человека, или, как он обозначен, для супруга.

Крутой излом неба прощально высвечивался у дальнего поля. Вечерняя звезда холодно повисла над селом и лесом, все предметы быстро впитывали сырость и прохладу.

Общая музыка гремела призывно, объединяя энергию людей и волнуя кровь. Климов вспомнил, что так бездумно и честно танцевал три года назад на выпускном вечере-банкете. Потом сразу стало не до плясок. Было немного странно и легко, что он свободен сейчас настолько, что может в любой миг намекнуть девушке, что вовсе не равнодушен, не холоден, как могло показаться при знакомстве, и может, если придет желание и фантазия, прижать это здоровое чистое существо, напичканное проходными знаниями, и взять просто и без оглядок, как вдохнуть аромат свежей кошенины.

Да, то было прекрасное право человека. Великолепное еще и потому, что не было заработано, добыто или вымучено по предписанию или подсказке. И эта возможность любви, этот щедрый дар природы делали жизнь вразумительнее и сильнее в поступках. Все, кто танцевал на освещенной площадке или близ, все люди — старые, молодые и вовсе юные — владели чудесным правом так же естественно, как естественен полет птицы или падение ночного звездного осколка.

Наталья Васильевна, забыв о служебных, обязанностях и ведомственной субординации, прильнула к лектору и потерлась о плечо лицом, точно чистоплотная кошка. Жертвенность и доверчивость никогда не смешны и не назойливы. Они — не собственнические, не ищущие нагло своего удовольствия — умиляли Климова. Случался с ним грех — кто не без того? — пользовался иногда слабостью и душевным допуском, желанием любить или быть любимым. Столько же раз случалось и обратное: потому что кроме этого разрешения на любовь существовало такое же вольное и природное право на невыбор и нелюбовь. Последние возникали часто по ничтожным причинам. В Наташе не нравилась ее глупость, как Климову мнилось, и очень большая, вытаращенная вперед грудь — точно грудь ревностного четвертого человека в армейской шеренге.

Климов, вдыхая липовые ароматы и сырость, знал, что дальше того, что позволял с девушкой прилюдно (а и ничего он не позволил еще), не разрешит — желания не будет и не то ему надо.

Слезливое нудное танго наконец выдохлось. Люди возвращались на исходные позиции.

— Ах, как хорошо сейчас на душе! — еле слышно призналась Наташа, которой действительно случайно стало так, она и о Климове забыла, унеслась в мечтах к неопределенному счастливому бесформенному будущему, которое у двадцатилетней девушки такая же реальность и правда, как в зрелой жизни — работа, роды, долги, дурные настроения и хвори.

— Как прекрасна жизнь, — повторила девушка, и это повторение усилило законное присутствие блаженства здесь, в ночном липовом саду. — Так бы и стояла вечность под луной, под деревьями, под тихими ветрами и музыкой.

— Возьмите в компанию, — шутливо напросился Климов. — Мне реже случается бывать в тех местах, где хорошо.

Наташа прижала руку Климова к себе, придавая словам лектора тот оттенок, который сама же и вложила в звуки и который, заметим кстати, во все времена служил причиной частых недоразумений между мужчиной и женщиной. Разногласия и нелепости в отношениях случаются оттого, что люди, обладая даровой способностью и правом на любовь, не слишком часто признавали их за другими. Ну и обманывались тем.

— Спать, верно, пора, — Климов начал осторожно отпрашиваться с площадки.

Тут распорядитель навязал народу «белый танец». К Климову сразу же подошла, порывисто протягивая руку и улыбаясь, женщина. Климов, как и всякий испуганный мужчина «нарасхват», оглянулся, ища спасения у Натальи Васильевны, но та, снисходительно кивнув, позволила увести партнера и даже слегка подтолкнула его.

Климов пробирался, ведомый женщиной, в середину круга. И чем ближе подвигались, тем большее смущение охватывало молодого лектора. Он не мог понять, в чем дело, смотрели люди на них не так, что ли? Может, оттого, что черноволосая, смуглая, как валашка, подруга глядела ему в глаза прямо, без тени па́рного скопидомства и стыда и молчала. Но если бы только смотрела. Незнакомка вся светилась, точно наконец после долгих мытарств изловила синего павлина счастья. Глаза женщины откровенно, до неловкости грубо и одновременно робко точно говорили: ты мой. На этот танец, на чудный теплый вечер, навсегда-ты-мой. Никому не отдам тебя. Климов слегка струхнул и смешался. Чужая порывистость и ясность намерения связали его тело тупым недоумением, раздражением на бабий маскарад, на эти проклятые танцы и приезд в сельский уголок активного отдыха и развлечений.

Климову совсем уж стало невмоготу, он боялся взглянуть на спутницу и мрачно уставился на танцевальный пол. Да все равно жег восторженный прищур, полный тяжелого, случайно найденного счастья.

И еще хуже для него было обнаружить перед женщиной, что он раздражен и чувствует только тяжесть и стыд. Климов попытался спасти положение и будущее хотя бы душевное спокойствие светским разговором.

— Хорошая погода, — вымучил он фразу. — Не правда ли? А вы приехали, верно, издалека?

Женщина смотрела на него ясно и давно знакомо, смело — точно лектор обращался не к ней, словно вообще не говорил.

«Господи боже мой, — внезапная догадка так поразила Климова, что он помимо воли сильно сдавил тонкую кисть руки. — Она немая!»

Женщина поморщилась от боли, но лучистый взгляд выражал ту же преданность и необыкновенную радость.

«Идиллии на то и рождаются, чтобы их разрушали, — смятенно размышлял Климов, путаясь в аргентинских па. — Согласен и принимаю. Но почему корежить надо именно мой покой?»

В груди Климова закипел праведный гнев, и ему хотелось научиться скрипеть зубами — ах, сейчас бы так заскрипел… Минуту назад он свободно распоряжался собой и своими чувствами — вдруг все переменилось и перетасовалось. Право свободного выбора было возмущено и оскорблено. Эта перемена несла и тяжесть, и грубость. Примешивался и стыд за это дурацкое приглашение, а Климов, как и всякий нормальный человек, не желал быть осмеянным, тем более прилюдно. В пансионате люди хорошо уже знали друг друга и наверняка со смуглой женщиной познакомились и потанцевали многие, если не все мужики. Теперь ее восторженный взгляд, который, верно, даровался любому желающему, достался ему — вот отчего навязалась неловкость, когда шли в середину круга.

Климов мучительно, вязко покраснел. Рассудок хладнокровно убеждал, что конфуз этот — ложный, нечестивый, стыдиться должен такой человек, который сможет посмеяться над желанием любви и восторгом, над призрачным счастьем женщины, у которой глаза принуждены объясняться и говорить за язык, а главное — за душу. Как воспитанный, интеллигентный мужчина, Климов хорошо понимал ситуацию, но не страдания партнерши. Вместе с тем ему, как в нежном детстве, изо всех сил желалось, чтобы женщина выбрала не его или чтобы не было все так откровенно, площадно. Климов цепенел под размеренные такты добротного танца.

Сомнения и ужасы лектора вмиг рассеяла Наталья Васильевна, и Климову тут же и казаться стало, что ничего противоестественного и отталкивающего он не чувствовал, — вот главная, мимикрическая способность слабого человека, подозревающего, однако, в себе силу и мужество. Наташа спокойно поманила их, приглашая в тень. В кустах копошились ее приятели: отъезжающие по традиции разверстывали шампанское в граненые стаканы.

«Пей, — показала Наташа. — Отметим веселый вечер — и гуляй!»

Женщина покачала головой — не соглашалась. Зато остальные не противились, опорожнили посуду.

— Отправляйся назад! — Наташа крепко взяла немую за руку и вывела на дорожку аллеи. — Привораживай, пока не поздно, другого — некогда ему с тобой!

В свете электроламп Климов близко увидел глаза смуглой женщины, недавно счастливые и восторженные. Их затянули тоска, и отчаяние, и немой протест. Она слабо сопротивлялась дружескому уводу, но Наташа действовала решительно. Лицо женщины молило: не оставляй. Климов отвернулся — из естественного права самозащиты. Женщина словно бы поняла права тех, кто окружил лектора, — ей они были заказаны и недоступны с этими веселыми шумными людьми. Климов подумал о своем праве и неправе очень скверно. Он ощутил это отвлеченное и тонкое чувство выраженно, предметно, как кожа ощущает болотную гниль, ветер и прямой зной пустыни, будто оно горбом ходило под живой оболочкой.

«Что за беспощадная скотская норма, — думалось историку между теми терзаниями, — считаться лишь со своим выбором, пренебрегать им или лелеять, когда вздумается, а рядом тысячи людей с точно такими же правами на лучшую жизнь и много достойнее своего положения не могут использовать эти права. Но даже зная о несправедливом наделе природы, люди мало обращают внимание на чужие боли и немощи. И это тянется столетиями, и с каждым последующим поколением человек, кажется, вырабатывает в себе все более стойкий иммунитет против чужого страдания. Точно он понимает, что надо быть беспощадным до равнодушия к тому, чего пока не исправить и от чего нет лекарства. А все для того, чтобы прочувствовать до конца полноту  с в о е й  жизни. Да ведь такая полнота нечеловечна, бескровна. Но к чему я все это?»

— Для этой женщины любовь — идеальное чувство, — возвратилась Наташа к давней мысли. — А все потому, что не знает о ней ничего стоящего. Приехал новый человек — готова дружить и любить. Так не должно выпячиваться чувство.

«У кого-то не должно, у тебя обязано? — хотел напомнить Климов сгоряча, да не решился. — Вот оно право свободной любви: немилосердное распределительное свинство, и только. Но винить тут, кроме самих людей, некого, и кто бы снял с нас хоть часть вины».

Климов назло себе и опекунше догнал немую у входа на площадку. Подошел и растерялся. Делать-то что? Говорить с ней не умел, молча пригласить на танец не мог. Но женщина улыбнулась благодарно и положила на его плечо руку, будто они и не прекращали танец. И вновь Климова толкнули к чуду: в глазах женщины сначала померцал как будто, потом заискрился прежний беспричинный — но уже причинный — восторг. И как мало надо было человеку для счастья, если один считал себя низким и недостойным субъектом, а другому в избытке хватало согласия на танец и приглашения! Однако о ничтожестве никто, кроме него самого, не догадывался, да и что могла изменить за вечер женщина, радостная от случайной встречи и ничего не спрашивающая?

«Как же она танцует? — напрягался Климов. — Она же музыки не слышит. Неужели заранее чувствует мои движения? Обладай все женщины такой чуткостью, можно было бы их и от работ отстранить вовсе: мужик пахал бы раза в три проворнее и веселее, чем нынче».

И хотя думал о чуткости, копилось в душе сильное раздражение. Раздражение это, как от суконного пальто на голом потном теле, посещало историка привычно раза два-три в неделю, а то и чаще, и в разных ситуациях. Главное, что оно было мучительным из-за совершенной неопределенности. Обида, радость, гнев, тоска или ликование всегда определенны и конкретны, все они имеют или не имеют душевной ценности. Рептильные эти чувства никогда не выводили Климова из себя надолго, не задевали за живое. Но размытое неопознанное чувство — неважно: веселое или грустное — порождало беспокойство, душевную сыпь и настраивало против себя и всех. Но Климов не хотел быть слабым или распущенным душевно — он бесился. Именно это неопределенное состояние и делало его беззащитным: он не знал, к чему, собственно, надо быть готовым, что защищать и что охранять, что — в первую голову, и поэтому всегда опаздывал.

Начавшийся душевный зуд томил Климова. И все было в том, как он догадывался, но тянул с признанием, что не послушал Наташу с приятелями, пошел с ненужной женщиной помимо желания. Раздражение разбухало в крови от продолжительного — вечного — молчания и бесконечности принудительного танца.

Тут, на счастье молодого лектора, вновь набежали, как печенеги, отъезжающие женщины и мужчины, перемешивая пары. Кто-то из этих парней бесцеремонно и нежно обнял партнершу Климова и мгновенно увлек в гущу народа, а Наташа, уже чересчур оживленная, подхватила историка — другого слова не подобрать — под белы руки. От профсоюзной вакханки пахло суррогатным шампанским и молодым потом.

— Ну, нет, с меня довольно! — выдал Климов, бесцеремонно отталкивая девушку. — Хватит с меня и молчаливых, и говорливых подруг!

— Григорий Андреевич, последний раз! — В припадке веселья Наташа смотрела нагловато открытыми глазами. — Даже по сельским меркам еще не поздно. Вон как вы прытко скакали со смуглянкой-молдаванкой, мы и не подозревали такой стремительности и темперамента!

— Про темперамент кому-то померещилось после большой дозы шампанского, — раздраженно ответил Климов.

— Зато вы читали лекцию из рук вон плохо, — отомстила культорганизатор. — Заикались, хватались за бороду все время, будто волосы фальшивые.

— Как слушали, так и читал, — обиделся Климов. — Люди, поди, от газет стремглав убежали, а мы их тут достали с информацией. Нет, больше в сельскую местность я не ходок!

— Да пошутила я, простите, — выдохнула Наташа и виновато взглянула на историка. — По форме лекция блестящая, если сравнивать с тем, что я здесь уже наслушалась за три года.

Но Климову казалось, что она льстит, заглаживая резкость. И вместо того, чтобы промолчать или пошутить, парень понес ахинею, как на кафедральном необязательном диспуте.

— На свете нет ничего стоящего из вещей с правильной формой. Земля вытянутая и приплюснутая с полюсов, как тыква. Симпатичное лицо всегда асимметрично. Музыка прекрасна не монотонная, движение — не равномерное, а умное слово — новое и дерзкое, чтоб завистники сдохли, и остроумное.

— Совсем меня запутали, — обиделась наконец Наташа. — Не угодить на вас. Теперь ясно, отчего сбежала ваша супруга, — от великого занудства. Но я здесь с какого боку?

— Да мешали, — отвечал откровенно Климов, хотя внутренне еле отважился на это и слегка трусил. — Показалось, что вы распоряжались мной и той женщиной, точно мы зависим еще и от вас.

— А мне почудилось, что влезли в большое затруднение с партнершей. — Наташа не стала увиливать и дала понять сразу, что знает, что творится у лектора на сердце. — Я и поспешила на помощь хорошему человеку. Или не так?

Что-то из вечерних неотношений и самое главное Наталья Васильевна поняла, думалось Климову, когда направлялись, не сговариваясь, но зная все, что будет, в глубь парка и ночи, куда музыка доносилась все глуше и не трогала. А ведь это у нее не от чистого сердца, не от любви к ближним — от себялюбия, вульгарного эгоизма, оттого, что самой хотелось воспользоваться правом быть с новым и интересным для нее человеком. В эгоистическом этом раже в человеке просыпается чуткость. Нет, не то… Пробуждается звериное чутье на чувства и отношения, возникающие между людьми, и на опасность для счастья личного или, по крайней мере, для благополучия от тех самых отношений. И тогда, заботясь о своем праве на даровую, данную только им любовь, мужчина и женщина с легкостью сокрушают хрупкие связи других, как кто-то другой грубо вторгается к ним.

Климов отчетливо видел во тьме восторженный взгляд немой, и ему показалось, а может быть, так и было, что он услышал на миг ее бронзовый слабый смех, когда танцевал с ней, и если этого не было в действительности, то желание было таким громадным и сильным, что прорвало немоту.

И еще думал без привычного самодовольства о том, что вот такие, цепляющие душу до крови моменты очистительны, если другого ничего нет, и что самодовольство и равнодушие так же яростны и несгибаемы в человеке, и чистое, хоть на миг, чувство тотчас затягивается обыденностью, как неумолимо закрывается нежно-зеленой прожорливой ряской чистое место затхлого пруда.

ПАРАЗИТ

И в самую слякотную из осеней, когда тешились от души серые краски, терпеливые дожди и запахи уже сгнившего лета, Блудова послали в северный Городок, не ведая, конечно, что там прошло его детство. В Городке он прожил четыре года, ходил в училище по деревянным мосткам, слабо пружинившим под ногами, а в клубе текстильщиков заезжий архангельский трубач изо всей силы надул ему в уши блюз «Сант-Луис», поразив сельского недоросля хитроумными гармоническими оборотами, — будущая знаменитость, дед Сачмо, который исполнял ту музыку почище всех в мире, в такие же четырнадцать лет, но полвека почти назад, зарабатывал на жизнь в медной группе оркестра на миссисипском пароходе. Блудов же в четырнадцать лет читал Писемского, Горького и Щедрина в теплом углу библиотеки близ голландки, вникая в до и пореформенные дела страны, и не прочь был каждый день бегать на полчасика в Софийскую картинную галерею. Всем тогда нарочно говорил — надо, не надо, — что художником станет, так же, как, например, сосед его и знакомый Барклай де Толли уже подумывал о военном училище: и ничего здесь удивительного — Барклаи фамилия военная. Да вот у Блудова по дедовской линии крестьяне толпились. Но может быть и такое: зимами, в рыбном или другом извозе, нагляделись мужики сами, а ему, потомку, через гены наказали выразить в красках или еще как русские межволоковые просторы, постанывающие на морозе, лесную темень кикиморную, початки лунные да стремительные речные излучины — про все, что подвернется под руку и о чем сказать захочет.

В местной картинной галерее, перед поступлением в художественное училище, Блудов ума-разума набирался, подтягивался до уровня среднестатистического ценителя. Но все постигал в одиночку, по скромности, натыкаясь взглядом на сонмы живописных полотен, графических работ, скульптур, бюстиков, икон, на изделия ремесленников или, случайно, на выволоченного к центру зала робкого тотемского посещенца.

Правда, тогда такие визиты издалека были редкостью — селян больше интересовали скобяные и культбыттовары, мануфактура, белые хлеба и сушки, и можно было прошагать десятком безлюдных комнат, а краска пола близ икон Дионисия с сынами вовсе не стерта была. Пустовали просветительские площади в соборе Ивана Грозного. Можно даже предположить: давно это происходило, да нет — в разгул благодушных экономических прогнозов.

Блудов вился вокруг этюдов Коровиных, Серова, Сведомского, Левитана, но признавался, что не смог бы тогда отличить мастера от мастера ни по манере, ни по мазку, ни по колориту — все нравилось, как сельскому простофиле. Искусствоведения потом уже нахватался — и жалел об этом, но утешал себя, немного, правда, рисуясь, что ценителем аховым остался и до сих пор путал, если ярлычок на картине отсутствовал, Репина с Дали, если, конечно, у испанца не в авангардной манере изготовлено, не в «сю» то есть, а в реалистической, — но речь не о том.

На древнем погосте — уже не пугался, как прежде, не грустил заранее — Блудов просидел полдня, покуривая и прокручивая в голове разговор с главным художником Городка по поводу возрождения почти забытого промысла. И не вспомнили бы — нынешние памятные камни тому пример, как вдруг итальянские торговые партнеры запросили резной камень, они и сами не дураки по мрамору тонко резать на своих Апеннинах, но помассивнее покупателям хотелось, погрубее, как в северном славянском исполнении, — в моду вклинилась вязь ажурная по граниту и мрамору.

Блудов в Ленинграде занимался как раз такими вещами, и у него томились в уме конкретные предложения к городской артели резчиков, да художник главный пребывал, сказывали, в общественных занятиях — по горной округе мотался.

Уже стемнело, когда Блудов в гостиницу пошел по Горбатому мосту, соединившему город с завокзальной частью, в толпе машинистов, веселых сцепщиков вагонов, бетонщиков, водителей — потомков белозерских князей и смердов, умных старушек, бежавших от службы к телевизору, студентов, школьников, неизвестных личностей с казенными наклейками на одеждах, словно санитарных печатях на свиных тушах — для общепита. Вот уж не думал никогда раньше Блудов, что голубые прайды в русском стане зароятся.

Под многолюдным мостом лежала басовитая станция со сверкавшими в сигнальных и маневровых цветных огнях стальными рельсами Р-66.

Когда Блудов свернул в переулок — здесь, помнится, в шестидесятых годах эпизод снимали у дома с белыми наличниками для кино по Достоевскому, — попался встречу старик. Старик шел, старательно огибая унылые лужи. Рыжая шапка понуро ехала на нем, а пальто жалось к телу. Блудов вдруг узнал художника Бориса Тарчугова. Да ведь тому лишь сорок минуло! Резкие складки лица ничего не оставили от нежной дикой молодости, а глаза не поднимались у художника — а раньше бы! Вертел бы дерзкой головой во все стороны света, даже в лишнюю, и улыбался бы, завидя знакомого, — что стало-то?!

Блудова — как громом шибануло. Вывел его из оцепенения мужик с ведром и одышкой.

— Знали, поди, Тарчугова, Бориса Савельича?

— Не может быть! — отвечал кто-то за Блудова. — За два десятка лет… Ведь ни войны, ни мора!

— Почти семь тысяч дней — да разных, — пояснил мужик, привыкший, видно, к философско-арифметическим подсчетам среди пенсионной дремы. — У этого каждые сутки и мор, и жажда.

— Пьет, что ли? — грубо спросил Блудов.

— С каких пить-то ему? — удивился мужик. — Понужал бы, так и года не вытянул бы с его хворями.

— Помнится, у него жена была и ребенок, — надеялся на хорошие известия Блудов.

— Семейство давно разбежалось, — мужик охотно, как на приеме у дантиста, сплюнул. — Маманя с дочкой живут вместе, веселятся по очереди. Выпинули они папаню: недееспособный — в смысле чего домой притащить и наработать на сносное сосуществование: тоже ведь, синявки, за современными людьми тянутся. Папаня и обретается нынче в доме, который ему брат в наследство оставил, и сторожит новосрубы, пока тепло держится, а где на зиму замирает, никто не знает. Другой раз к нам стукнется, ну, мы со старухой его щами или грибницей покормим, а он поест — и прощай, дядя.

Блудов вспомнил унылый порядок новых срубов с пустыми окнами близ вокзала — там белела крупная витая щепа, царапал душу ветер в щелях безо мха. Может быть, там, в свежих углах, с ознобом на плечах мостился на ночную охрану первый его учитель. Мелькнула запоздалая мысль догнать Тарчугова, но никакая сила не заставила бы Блудова назад поворотить и в темноте рыскать — ботинки насквозь промокли, сильно знобило, да и удобно ли внезапное опознание проводить? — не из патруля же.

— Сейчас его вряд ли углядишь, — верно угадал мысли одышливый и дотошный, видать, мужик — у Блудова от сердца чуть отлегло, как у всякого… занятого, что ли, человека. — Скорее всего, в такие хляби он на постое у бабушки какой, у такой, которая последние годы жизни добро не за вознаграждение выказывает, а для собственной души — за спасение. Вот ведь загадка бытия! Душа во времени нашем — не только бесплотная, а и бесплатная, когда прижмет… папиросочки нет ли?

Блудов вернулся в «Золотой якорь», завалился после горячей ванны на кровать. Мясистая девка — модуль местного портретиста — таращилась со стены, и пришлось в простыню завернуться, и дева пялиться перестала, знать, искусный мастер рисовал, однако не Тарчугов — это точно.

Было время. Мечтал Блудов выдающимся художником стать, всех поразить талантом и, если удастся, — сразу. Теперь-то, когда седина проворно лезла в бороду, плешь уважила, он хорошо знал, что желание то диктовалось не столько потребностями растущей души, сколько ройной необходимостью определиться в уличном сообществе — все друзья-приятели чем-нибудь увлеченно занимались, и о́н решил, что пора в творцы подаваться. Техника и энергия будущего его не волновали, естествознание нагоняло рептильный сон. Для общественной деятельности, на людях, — слишком хмур и неразговорчив был, стеснялся многонародия и слов обязательных и громких. А художник в любом древнем маленьком, под село, городе — это кое-что выдающееся; при всем при том задатки имелись, замеченные еще в начальной школе бдительными наставниками. Смекнул и приобрел этюдник, мольберт заказал в прокуренных столярных мастерских, где дядя работал, и начал посещать изокружок при Доме железнодорожников, там за спинами учеников всегда стоял добрый и лукавый человек, от которого в будни пахло табаком и укропом, а в праздники и после — зельем переработанным и который мог поправить безнадежный, казалось бы, рисунок одним твердым движением карандаша, ну и похвалить, когда надо, а сам уже ничего не мог, — мало ли было таких учителей? Через год способный Блудов завешал стены комнаты этюдами, а мать изредка сносила часть картин в дровяник, словно бы для просушки.

— Че один мажешь? — спросил из-под брезентового капюшона сосед, столкнувшись с Блудовым на щучьей реке. — В нашем дворе Тарчугов здорово похоже на жизнь рисует. Не знаешь такого? Айвазян натуральный — купил бы сам, да на что мне, рыбаку, картинки?

Худой крючконосый художник в черной футболке и просторных шароварах встретил Блудова не особенно приветливо, как всякий занятый по последний день жизни человек. Выслушал косноязычную похвалу своим эскизам, изжарил акулью треску на плитке, выплавил кружку черного чая и спросил, не принес ли Блудов чего готового показать.

— Не все, но дрянь рисунки, хотя и есть дельные, — сказал он, посмотрев их бегло, но цепко. — Так вещи все же видеть нельзя. Ты везде модель срисовываешь: не ущупать ни объема, ни пространства, а ты и не хватишься. Ты бы модель в кулаке держал, что ли, обволакивал, как спрут жертву, впрочем, я в правильщики не навяливаюсь — все у тебя пока от молодости идет, от незнания.

И листы с рисунками толкнул от себя. Блудов обиделся: художнику — высокомерному, оценщику скорому — хорошо лет двадцать было, а главное: холодность эта откуда? Тарчугов, словно не замечая желчи и беспокойства гостя, развернул черную папку, набитую рисунками обнаженных людей с крошечными неправдоподобными конечностями, с городскими пейзажами, деревьями с форменной стрижкой и набрякшими на влажной траве насекомыми. Но не маленькие конечности и вымокшие бабочки в каплях росы поразили Блудова — может быть, думалось, у парня бзик на карликовых фалангах, — а та легкость поз и незаконченных движений, что присутствовала в рисунках, точно все живые существа и предметы были сотканы без земного притяжения, в невесомости, хотя в те годы еще никто из землян не испытал невесомость, разве что совершенно случайно.

Добро бы легкость рисунка шла от хорошей жизни, от изобилия — так нет же. Все это Блудов узнавал по мере того, как все больше привязывался к художнику.

Тарчугов жил тогда в просторной кухне, превращенной в мастерскую, угол, стало быть, выломал у братана старшего. Да не работал нигде вдобавок — в ту пору такое было редкостью: астма его душила по-черному, спасу не было в период ли вдохновения, без ли. Теофедрин с адреналином выручали парня, да лишь на время, а ему, как и всем, хотелось болеть не больше остальных и не чаще, то есть не выживать от случая к случаю. Но, верно, условия быта, хождения в собес и были причиной, кроме дара вышнего, свободных от земного груза рисунков. И причиной были, и выходом — но это предположительно.

Глядя на художника, и мысли не возникало, что получится что-то стоящее из затеи, и уже скоро. Он хватал карандаш худыми нервными пальцами потомственного стеклодува, скрипел графитом по плохой бумаге — беспорядочно вроде, ну совсем не как степенный мастер дело творит или, не к ночи будет помянуто, как тенетник зонтичную паутину вяжет — легко и изящно, с творческим началом и добычливым концом.

Не знаю, как там мастер, — паук хоть кормился творчеством.

А Тарчугов, сколько знал Блудов, ничего хлебного не имел от ремесла своего. Космические литые фигурки, разбросанные по папкам и листам, как по белу свету, никому не были нужны, только директор галереи Ленский приобрел пару рисунков для тематической выставки во хвалу самодеятельности. А изработавшемуся народу к чему разрисованные желтые листы — не в сервант же ставить, не на стены же лепить! Горожане не распознавали за миниатюрными, по-восточному, фигурами свое тело, скованное и огрубленное в сменных трудах, в семейных и межфамильных усладах, в разминочно-физкультурных потугах и, конечно, расползшееся на скромных, но ежедневных аляфуршетах. Влезь художник в самое нутро мужика и объясни прямо в чуткую перепонку, что это тело не античная поделка, а с него, с лешего, списано и без прикрас особых, так не поверил бы мужик ни за что, — неверующий он по характеру. Иная баба, может, и усомнилась бы, возгордилась даже, да цену опять же не знала простым линиям на слабой бумаге, которой и кухни не выклеить под обои, ну хоть бы художник слепил погуще, телеснее, с формами изрядными: грудь если — так пышную белую, размера — корпусного, щеки — розовее, а круп — заманчивее, чтобы у парней, у бестолочей, дыханье перехватывало.

Но Борис не умел краски на холст густо накладывать, и земные женщины у него не получались. Он ждал напасти рисовальной, а тогда цеплялся за карандаш, как обучающий молодого коня — за уздечку, отсылал подальше Блудова, если тот мешал, и из-под грифеля стремительно оживали согласные танцующие люди, играющие с воздухом дети и все такое не на продажу.

Раз только единственный — Блудов хорошо запомнил рассказ — художник копию снял с большой известной, конечно, картины. Притащился на базар, где такого чуда сроду не видели: стоящих живописцев в городе не ахти как много проживало, а на рынке ремесленники невежественные баловались, развращая народ патриотическими подделками под сосновые леса и синие моря, сизыми закордонными бакланами, оленями с измученными шеями да лжеалеутским орнаментом. Вот цеховики рыночные и купили у Тарчугова вещь за порядочные деньги, а потом зазвали в желтый от соломы и конской мочи угол торжища, за мешки с овсом, и на глазах у художника и обозных радетелей исполосовали холст ножами, потоптали на грязном снегу, а художнику сказали, что и впредь так будет, только бесплатно. «Конкурент удовый, — напутствовали на прощание, — ты лучше деньги, которые сейчас подарили, потрать на мягкий билет до ближайшей Академии художеств — там хороших копиистов на руках носят. Засим привет, скотина, и чтоб мы тебя тут в последний раз углядели… с шедеврами-то!»

Честно говорить, пытались парню помочь силами общественными. Слухи ведь шли в городе, что даровитый человек. Как-то Тарчугов только поесть уселся — комиссия. Трое прошли в кухню без предупреждения, но шумно. Из творческой организации симпатичный дядька в пиратском берете, второй представлял культурные круги, а третий мог оказать прямое содействие в покупке картин практически через любое предприятие.

Бледный художник в углу приморозился, а люди вяло ходили от полотна к полотну, — навешено на кухне было достаточно, то вдаль отступали, баловались перспективой, то подходили впритык — понюхать. Больше времени жюри простояло, заронив надежду в художнике, у картины «Обеденный перерыв на пилораме». Обед как обед. Люди читали газеты, пили молоко, резались в домино на свежем воздухе под белоснежными, взбитыми сильными воздушными потоками облаками в июньском синем небе. «Все бы ничего, — громко поделился мнением третий член, — но почему-то не видно ни одной улыбки. Это, товарищи, угнетает колорит!» — «Перерыв между напряженным трудом, люди вкалывали, — вступился за молчаливого коллегу представитель творческого братства. — Это, сами знаете, лодырям всегда весело: и на работах, и в перерывах. Люди на полотне выписаны живо, на мой взгляд, естественно, а цветовая гамма новая».

Так и не приобрели в то посещение ничего, хотя при расставании похвалили самоучку за многие вещи и рекомендовали, чтобы больше работал над собой и… вообще больше. Надо же, смена какая неулыбчивая парню подвернулась и мнение испортила, но однако и в цирке артист в перерыве сосредоточен, и не подумаешь порой, что минуту назад это он спровоцировал массовый хохот и поднял настроение зрителей.

Много лет прошло с той поры, а Блудов не забывал почему-то, как художник умел радоваться жизни, а вернее — видеть радостной, хотя кто уж не умеет, так не всегда его вина, — дар-то случайный, на кого выпадет это самое умение. Большие и профессиональные копии Борис с того рыночного визита зарекся писать и сбывать — побили бы и на приступы удушья не поглядели волчины базарные в шапках неблюевых. Зато домик свой резной старинный, двор в тополях и грачиных гнездах, переулок, залитый то солнцем, то желтой грязью, — так в десятках этюдов повторил, и ни один холст на другой не похож, пустым не был, а каждый радостнее прежнего, точно художника с каждым днем все сильнее разбирало на жизнь, а та его все больше словно бы счастьем оделяла — но ведь не было такого! С чего художник духом не падал, а ярился, Блудов не понимал, другой бы, послабее, на его месте — правда, тот ничьего места не занимал, — другой бы петельку себе сплел и замкнул свет белый.

Дома, бывало, Блудов просил несколько рублей и бежал к художнику жизнью заразиться, поесть чего-нибудь вместе, о вере в призвание поговорить да заодно поглядеть, как тот из окна мрачного прохожего раздевает и облачает в такое тело, что и Творец крякнул бы с одобрением. А Тарчугов уже в дверях с этюдником. «С северной стороны видел Прилуцкий монастырь?» — спрашивал вдруг. И бегал потом вкруг башен и стен крепостных, ровно гончая, и смеялся, как тронутый, а этюдник втыкал на каждом возвышении и все установить не мог и обитель вымершую укладывал мастихином на холст. «Тебя халтурщиком некоторые называют! — по внезапной злобе, какая нередка и безосновательна в юности, сказал Блудов однажды. — А ты виды монастырские пишешь да дворы зачуханные, откуда хлоркой и выгребной ямой несет. Давай снесу мужикам рыночным за полцены, в столовые снесу, в рестораны, в профтехучилища — пора кучу растолкать. Чего в лорда играть? Жрать нечего, а ты жмуришься, одну вещь в месяц сбываешь…» Художник не дослушал, схватил кровавый мастихин и бежал за юным другом до самой городской заставы, километра три, тут его удушье настигло — бешеный был, когда его жизни учили.

Но и другое дело было. Там, вдали от шума, в виду монастыря красного кирпича, художник признался в том, о чем только себе говорил. Хотя и крепко побило временем память, Блудов помнил, что Тарчугов собирался написать только одну картину — но картину! Что-то вроде фрески гигантов, по его соображениям, сорок на сорок метров. В центре, как у землян водится, солнце безо всяких там космических затей с черными пятнами и протуберанцами, а вокруг него парят в золотой медовой плазме гордые счастливые люди. И все — вроде. И чтобы при одном взгляде на изображение падшему человеку делалось радостно — но это уже, правда, дело техники, чтобы пресыщенный вмиг оголодал, гордый — присмирел, любоначальный на левый фланг поскакал добровольно, злой — со смеху лопнул, мокрый — обогрелся, все с вывертами. А Блудов поопасился: во-первых, такую фреску под наши крыши не упрячешь, во-вторых, это совсем не реализм, который он сильно почитал тогда, в-третьих, социально индифферентно, — последнее он выговорил с трудом, запинаясь. Ничего, отвечал на то художник, нужна картина сегодняшним людям, и не одна, к такой мысли он на кухне своей пришел. Пользы от громоздкого изображения Блудов не видел тогда, а на словах всяк охоч свой замысел расписать да намекнуть еще на нужность человечеству. Смысла, стало быть, молодой Блудов не уловил в жизни художника, для которого полотно было главным делом бытия, и разочаровался слегка в учителе — тоже дело житейское. Люди и солнце — чушь, подумал, какая-то, но промолчал, не вмешиваясь.

Только Блудов, ворочаясь в теплой постели, не мог вспомнить: какая гадина пустила слух, что художник втихую халтурит и бешеные деньги гребет с общества. Все, даже начинающие ремесленники кисти, получили право смотреть свысока, что ли, хотя они как раз и халтурили где ни попало, при каком-никаком таланте, при деньгах и возможностях гнали с утра до ночи заказной поток: плакаты по технике безопасности, гнусные натюрморты для улучшения секреторной деятельности желудочно-кишечного тракта, — с тусклыми мадридскими грушами, турецким миндалем, афганскими гранатами, хотя самым распространенным в народе фруктом по осени являлась черная редька. Мог, конечно, и Тарчугов лепить такие картинки — рука не поднималась.

К жизни прибиться художник не умел, к делу доходному — вот откуда напасти и кличка обидная, а что делал настоящее дело или подходил к нему, — мало кого интересовало. В девятнадцать лет, пусть и болен несколько, промысел обиходный надо заиметь в руках. А у того лирические прогулки вокруг города и полуночные чтения стихов с мальцами, отбившимися от рук.

Художника всегда подольше держали в городской больнице, когда попадал, — чтобы во все отделения наштамповал оптом на все праздники рисунков на санитарно-гигиенические темы и стенгазеты исписал каллиграфическим почерком, предлагали оклад дворника или санитара — все ж подкормился бы малость при учреждении и к пенсии прибавка, он вежливо отказывался от своего счастья. Однажды в палате некто важный лежал с подозрением на сильное административное переутомление, так тот со скуки рисунки художника просмотрел и по телефону брякнул в нужное место, а через неделю Тарчугову пришла официальная бумага с приглашением поучиться в техникуме на художника или фотокорреспондента. Другой бы навсегда случаю обрадовался. А Борис поехал, поглядел и назад припылил. Тот, хлопотливый, встретил художника на улице после этого, вышел из персональной машины и выговор сделал с внушением — сам себя парень по рукам, и больно, бил такими отказами. «За тебя, паразита, очень просил, — на рандеву том обстоятельно объяснил мужчина. — А ты дурочку катаешь».

Доводилось Блудову в те времена схватываться с обидчиками художника, а тот даже «спасибо» не сказал. Блудов видел, что тянуться и тянуться ему в рисунке за учителем, но тот не баловал подсказками и вниманием, словно только ему одному известны и понятны муки творчества, поисков и взросления, — о чем угодно беседовали, но не о работах ученика. Блудов — до сей поры щемит в душе — злился и мрачно помышлял, что сегодня же, завтра напишет вещь прекраснее, неожиданнее, чем получалось у учителя, — это стало условием тогдашней его жизни, точнее — условностью, без которой, однако, существование человека не полно. Много позднее прояснилось: так, может быть, и недостаточно педагогично, художник культивировал, вбивал в деревенского мальчишку честолюбие, которого тот начисто был лишен по прежней жизни, где никто, кроме него, не пачкал стен и бумаги. Легко и возомнить было: рисуешь один на все село, значит, художником станешь. Блудов помнил свои работы, которые написал по приезде в город: прыгающая толпа у дверей заезжего цирка с лилипутами, карнавалы в детских учреждениях в черно-желтых тонах, зеркала сточных канав, а чаще всего — унылые, поблескивающие от дождя крыши Городка, которые раскрашивал, как похмельный маляр, во все цвета радуги. Художник молчал, но все эти вульгарные изыски несвободного от подражания глаза самоуверенного недоросля перечеркивала и затмевала тотчас свободная твердая линия очередного наброска художника, а рисовал тот безоглядно: это сколько же надо было тысяч людей вместить на будущее полотно и уж никак не меньше, чем жителей Городка и слободок.

Блудов в учениках не числился, но давился воспоминаниями этой ночью, точно шестилетка слезами. «Вот и старею, — неспокойно признался он. — Но не только старость здесь замешана. Встречи с несостоявшимися мечтами и верованиями юности утешений не несут, но и готовым к таким свиданиям быть не могу, не привыкну. Цель в молодости была благородная и бескорыстная — и то ладно. Умники в те же сроки сбережения наматывают. А сможем ли, достанет ли сил написать в жизни своей так, как задумал по молодости и неистовству желаний, — так ли теперь важно? Обидно, конечно, эх как обидно! Но что делать? Делать-то что?»

За окном просигналила машина. Блудов взглянул на часы — утро, оказывается, наступило, и неуспокоенная горечь мыслей медленно переползла в тупую усталость.

Ровно в девять он звонил:

— Блудов беспокоит. По поводу организации камнерезной мастерской. Дело интересное. Сегодня, простите, не могу приехать, встреча назначена с одним человеком.

— Верно, важная птица? — весело спросил главный художник. — Заходите, когда вам угодно.

Блудов не отдавал ясного отчета, зачем все это он делает — даже работу пока не мог бы предложить, хотя люди потом потребуются, — но ноги несли знакомыми пустырями, улицами, проходными дворами Городка к дому юности, где впервые встретился с человеком, мечтавшим о единственной картине с щедрым солнцем, которое редко видит северный крестьянин, и парящими в густом золотом потоке людьми. Досадуя на услужливое волнение, он бегом проскочил мокрый дворик с теми же, как и двадцать лет назад, сырыми поленницами, ржавыми замками на дровяниках, запахами общежития — и сильно постучал в дверь. На пороге немедленно появился паренек, перемазанный желтой краской. «Крон желтый», — автоматически отметил Блудов. Он замешкался, подозревая, что ошибся, но паренек оглушил: «Ночью сегодня, — сказал он глухо. — Смену свою отстоял, пришел недавно и вдруг упал. Только увезли…»

На куске рабочего холста, у которого работал мальчишка, плавился ослепительный, невыносимо яркий круг солнца…

«Зовут тебя как?» — зачем-то спросил Блудов, ощущая неловкость, точно под острым углом к полу сидел. «А без разницы вам, — паренек, не оборачиваясь, резал мастихином масло. — Пришли и сидите пока. И лучше пристраивайтесь к холсту, раз вы приятелями были, он про вас рассказывал иногда, гордился, что ли, что друг у него известный человек в художественно-производственных мастерских». — «Да как же — пристраиваться?» — удивился Блудов. «Молча, — надоумил паренек. — Нас тут всегда человек двадцать топчется, и все без фамилий и прочих коммунальных данных — лишь бы желание имел». — «Такого еще не слыхивал — нельзя же так! — почти закричал Блудов. — Вдруг замысел коллективный изуродую?!» — «Замажем коллективно, — успокоил малый у холста. — Силком ведь не тащим, а коли горазд, так общего впечатления не принизь… Да вы не робейте, — после большой паузы поощрил паренек. — Или разучились кистью махать?» У Блудова в горле ссохлось, когда он машинально дернулся к щетинным кистям. «Значит, картину эту, или как ее там, никогда не закончить?» — догадался Блудов о вечной выучке у громадного холста. «Не умрем — доделаем! — оптимистически отвечал паренек. — И эту допишем, и новую заложим!»

Блудов поднялся и пошел к выходу.

«Силы мои не те, чтобы уроками живописи баловаться, — пришли напоследок искупительные мысли. — Хватило бы их, чтобы обязательные работы выполнять, как заказчики требуют. Прощайте, ребята! Силы и годы мои не те, чтобы работать вхолостую, в тщету — за просто так! — еще раз пожалел он самого себя и свои истонченные выживанием силы, быстро шагая знакомыми разворошенными заулками. — А ведь когда-то даже наслаждался вот этим самым! Чем же сейчас могу наслаждаться, запроменял на что радость? «Заработаешь хлеб в поте лица своего», — припомнилась, путая и замедляя шаги, смутно инструктивная фраза из истории человечества. — А куда денешься от этого? Некуда. Некуда, брат», — ответил он просто на смятенную мысль.

БАРЕЛЬЕФ

Семен Ильич Ползухин полюбил сразу, как увидел. Случилось это через некоторое время после переезда в город областного подчинения. Ползухин, как интеллигент и гурман, всякий раз начинал обитание в новом населенном пункте с воодушевленного и методичного посещения культурных очагов — от филармонии до антихудожественных выставок сонных макраме. Семен Ильич считал себя, не ведая о распространенной ошибке, интеллигентным человеком, который много куда и зачем заходит и всем интересуется. Уверенность та основывалась на простом подсчете. На счетах, которые Ползухин хранил — дедово наследство, — бросались влево костяшки, итожилась интеллигентность: десять лет общеобразовательной школы, два — специальной, шесть — высшей, да плюсовались ежегодные курсы повышения квалификации. Выходило, что учился всю жизнь, но вслух Семен Ильич об этом говорил не часто — по природной скромности.

Однако по наследственной же сварливости характера и нелюдимости Ползухин недолго задерживался на работах.

Вот и в этот приезд Ползухин решил отметиться в картинной галерее. Перед тем как покинуть дом, он еще раз внимательно осмотрел себя в зеркале. Отразился доброжелательный молодой мужчина среднего роста в модном костюме и с абсолютно гладким лицом. Последнее, по мнению Ползухина, было несколько странно и неприлично для человека, прожившего ровно четверть резкого века.

— Семянчик, ми-л-лый, — хозяйка пансионата для двоих возникла в зеркале и обволокла за плечи. — Не опаздывай на обед, пожалуйста. Теперь, будем вместе следить за твоим здоровьем и желудком, хотя это не входит в стоимость проживания. Ты послушаешь свою кисочку?

Хозяйка, Анжелика Наевна, в житейских делах была много опытнее квартиранта — ей набежало около сорока лет. Она обладала широким сдобным телом, настоянным на ароматных травах и приправах, греко-сызранским профилем и просторной трехкомнатной квартирой. Семен Ильич, как нынешний человек не без греха, отыскал этот райский угол задолго до переселения — по переписке с друзьями. И по расчету, признавался себе, хотя везде нынче введена взаимооплата, и если кто-то держится без таковой, то и здесь может быть определенный расчет.

Нынешняя обитель вытягивала поначалу половину большого жалованья. Однако, как всякий реалист, Семен Ильич сознавал, с некоторой долей жертвенности и сожаления, что за удовольствие следует платить щедро, не жеманясь и не пересчитывая. К тому же, незаметно для интеллигентного постояльца и без особого ущерба для себя, молодая вдова умудрилась сразу, но тактично повести общее хозяйство. Грубо говоря, на те же деньги Ползухин не только жил вольготно, но и не постно кушал и развлекался. С каждой новой неделей Анжелика Наевна все охотнее набрасывалась на стирку и чистку ползухинских вещей, и если покупала жильцу мыло и крем для бритья, то только высшего качества и французских цехов. Заметно было, что уже на первых порах постоя Семен Ильич чем-то чрезвычайно угодил хозяйке, но секретов добрая женщина не выдавала даже близким подружкам.

Как всякий расчетливый и сентиментальный человек — а именно так Ползухин определил личное место в иерархии людских характеров, — квартирант был озабочен вниманием женщины. И если не выражал прилюдно особой любви, зато платил вниманием, признательностью, терпимостью к вдовьим нажитым капризам — немалый оброк для нынешнего мужика, пусть и интеллигентного.

Ползухин отвернулся от зеркала, ласково снял с плеч руки хозяйки, ответил, поцеловав в розовое сочное плечо:

— Постараюсь, тетя Анжелика. Со мной у вас хлопоты сплошные, в будущем сведу их к нулю.

— Только не это, ми-л-лый, — ласково отвечала хозяйка, насквозь процарапанная обращением по возрасту.

Картинная галерея размещалась, как и большинство в России, при старинном соборе, не представляющем и — по докладным и устным отзывам сегодняшних архитекторов, научившихся скопом клепать по русским равнинам и плато железобетонные короба под жилье и духовное развитие населения да поливать предшественников, — не имеющем особой архитектурной ценности. Семен Ильич из уважения к создателю ансамбля, человеку доверенному от народа и честно исполнившему работный долг, обошел сооружение, обозрел и наружные хозяйственные постройки. Собором он остался доволен.

Ползухин приобрел входной билет и нырнул в залы базилики. Первые комнаты осмотрел довольно бегло (тут, как скалькулировано по шаблону во всех провинциальных музеях, висели копии портретов Боровиковского, Левицкого и их сподвижников). Однако это не было торопливостью равнодушного человека. Напротив, Семен Ильич уже запланировал частые находы в галерею, чтобы, не суетясь, не перескакивая, вникнуть в каждый холст. По этому плану Ползухин должен был осмотреть итальянские залы. Те прельщали особым богатством, ибо жившие в прошлом веке горнозаводчики поддерживали с Италией тесные курортные, диетические и культурные связи. Самые развитые из них закупили в южной стране огромное количество великолепных полотен и прекрасных скульптур, попутно выломав для нужд отчего края почти весь апеннинский и прилегающий к полуострову мрамор, догадываясь, верно, что позднее оттуда приплывут покупать наш.

Галерея в тот час пустовала. Несколько школьников, отлученных от источника знаний учителем или внутренней потребностью прущего, как на дрожжах, организма, коротали время в резвых пробежках из эпохи в эпоху. Семен Ильич подождал, пока ребята отвалят в эпоху индустриализации, и благообразно засеменил по венецианскому паркету.

Здесь Ползухин и заметил эту вещь, здесь его настигла любовь. Пасмурно-белая плита висела даже не в самом итальянском зале, а в переходе клиросного нефа, в темноте, и так, будто и не итальянские мастера XIV века сотворили чудо. Изображение на плите поразило Семена Ильича. Когда к нему вернулась способность анализировать и рассчитывать, он признался, что ничто в художественных музеях и галереях России не задело его так сильно и откровенно.

На прохладном листе мрамора изображался проходной для средневековья сюжет — мадонна с младенцем. Молодая женщина с прекрасными печальными глазами держала на руках крепкого, полного нерастраченной жизни малыша с такими же глазами и нестрижеными волосами. Мадонне было не больше пятнадцати лет, и если бы не чисто материнские объятья, одинаковые во все времена у всех женщин, нежность и грусть во взоре, ее легко было назвать сестрой младенца.

У Ползухина неизвестно отчего пересохло в горле, будто себя узнал и вспомнил на руках матери. Да и другое, совершенно определенное, что много лет подбрасывало душе лишние хлопоты и томление, казалось, обрело законную плоть, проросло сквозь белесый камень. В том Ползухин признавался редко и наполовину, и то, другое, заключалось в безумном желании отыскать среди местного населения девушку или женщину, способную дать представление если не об идеале красоты, так о той степени совершенства, которую экономически точно выверил гений, — чистейшей прелести чистейший образец. И вот оно, чудо, — зависло рядом, доступное обычному внимательному человеку. Средневековый мастер словно угадал через зыбкую толщу веков о тайной мечте сварливого экономиста и послушным резцом вырезал из куска мелового отложения образ одухотворяющей силы.

Девочка-мать, склонив к плечу маленькую голову, держала не младенца, а жизнь свою, и его, и тех, кто появится на свете позднее. В тесный обломок мрамора исполнитель заказа вложил столько судеб, сколько было, есть и свершится на земле. Чистые прекрасные глаза мадонны излучали мягкий неторопливый свет, способный разрушить все зло и тьму. Белый ореол над матерью, капюшон и края римского плаща с тонким орнаментом, соединяясь, образовали охранный купол для малыша. Но мальчик, как и все дети земли, одной рукой крепко вцепился в мать, а другой уже изо всех сил и радостно отталкивался и был весь устремлен вперед. Мастер нарочно нарушил симметрию лица, но не коснулся гармонии и правды образа. Часть глаза малыша была вырезана несколько сбоку, в пространстве, точно художник подчеркивал устремление нового человека в будущее, а не в кормушку сегодняшнего дня.

И надо было быть очень любящим отцом, острым ваятелем, чтобы так безошибочно естественно высвободить из мертвого камня живую нескладную, как у всех малышей, голову, озорное лицо мыслителя, полные ручки и ножки с жировыми складками и ноготками, похожими на крылья мелких бабочек. Легкое движение музейных портьер, казалось, вот-вот коснется барельефами затхлое помещение наполнится возней, смехом и радостью. Но даже и оно не осмеливалось нарушить уединения матери и сына.

Вся сегодняшняя и отстраненная веками жизнь, вместившаяся на известковом отложении, и эта гармония, и красота обычных людей так не совпадали с плановым и случайным существованием Ползухина, что ему стадо неуютно и тоскливо, как повторно выброшенному на холод псу. Точно без согласия вывернули плановика из колоды благополучия прямо на людной площади да так, помятого, и бросили. Инстинкт самосохранения сейчас же напомнил Семену Ильичу о пышной любви Анжелики, ее протяжном мучном «ми-л-лый», но ему сделалось еще тошнее и даже показалось, что позади что-то со стуком, как капкан, захлопнулось или грохнули дверью запасника.

Семен Ильич простоял перед мадонной еще немного с замысловатым видом интеллигентного ценителя и, смущенный, вяло побрел к выходу.

Вечером Ползухин поел и отошел ко сну строго по режиму. Но в темноте ночи вставал несколько раз от непредусмотренного брожения духа и гражданского беспокойства. Уже чего-то и недоставало ему, довольному, в отрепетированной праздничной жизни. Уже стал сомневаться в интеллигентности, потому что считал, что те живут неколебимо. Снова вставала перед глазами счастливая и печальная мадонна, освобожденная для вечности итальянским тружеником, вспоминались тончайшие оттенки чувств и движений. И как все не вязалось с овечьей лаской Анжелики Наевны — без кивка на одухотворенность, с ее работоспособным туловищем и желанием зародить из полупринудительного общего хозяйства совместную счастливую жизнь.

Семен Ильич с тревогой и удивлением признавался, что до нынешнего дня и не подозревал обо всех этих сомнениях и непокоях и что они его так заденут. В густой весомой жизни плановика вдруг все разъехалось и разлетелось на куски. Ползухин даже заподозрил в себе начало тихого помешательства, когда додумался до того, что в прежнем и в нынешнем существовании не было ни капли истинной красоты и величия. Но, перемножив для страховки в уме три трехзначных числа и получив правильный ответ, отмел подозрения.

— Милый, — нежно раскатала, неслышно подкравшись, Анжелика Наевна и обхватила плановика за туловище. — Нельзя ночами задумываться, надо баиньки, а то бессонница привяжется. Мы вместе будем охранять наше здоровье…

— Отстаньте, прошу вас! — внезапно крикнул Семен Ильич и поразился первой необузданной вспышке гнева. — Мне нужно побыть одному!

— А вот горячиться совсем нельзя, — мягко успокаивала хозяйка, заботливо кутая Ползухина в мощную пуховую шаль. — Простынешь, милый!

— Только не здесь! — резко и не интеллигентно ответил возбужденный и попранный Ползухин. — Утром уеду!

Позднее, согревшись в глубоком пуховом гнезде у розового, большого, как арбуз, плеча хозяйки, Семен Ильич успокоился и извинился за бестактность.

Утром, приняв душ и отжавшись десять раз, Семен Ильич пошел на картонажную фабрику, где числился главным плановиком и стоял в очереди на квартиру и летний отпуск.

Внешне Ползухин не изменился и даже постарался забыть нечаянное внутреннее бдение, или, точнее, разочарование. Однако с того дня стал ходить на выставку каждый день. Чтобы не вызывать особой напряженности у хранительниц сокровищ и отвести намеки на фетишизм, Ползухин сначала толкался у картин других мастеров и копиистов, потом, как бы невзначай, оказывался около мадонны. Он поднимал на нее глаза, и все радости мира валом валили к сердцу. Семен Ильич испытывал упрямый восторг и незаконное счастье рядом с тихой матерью и серьезным малышом, хотя оно несколько омрачалось тем, что мадонна смотрела не на него, а мальчик вглядывался слишком в далекое, то для непосвященных были обычные пустые взгляды, которыми одаривают толпу мраморные и гипсовые головы по музеям и витринам, — Ползухину делалось вдвойне обидно: не посторонний же человек!

Несмотря на эти мелкие, не предусмотренные ситуацией обиды и унижения, Семен Ильич искал новых встреч с итальянским семейством. Как-то даже хозяйку пригласил в галерею. Та призналась, предварительно вспыхнув от неожиданности, что бегала туда еще девочкой, позднее с женщинами кондитерской фабрики по профсоюзной путевке — натюрморты тамошние оглядывать. Натюрморты, помнится, и отшибли желание сходить в музей еще когда.

По залам выставки они двигались, как все, — внимательно таращились на понавешанное и понаставленное. Тут Анжелика Наевна открыла для себя целый мир. Точно младенчик, она громко изумлялась тончайшим голландским и французским кружевам и тканям, мягкому бархату, блеску жемчуга и бриллиантов, скромно украшающих вельможные шеи и груди.

Семен Ильич намеренно задержался у барельефа, чтобы сожительница в горячке не проскочила мимо, и, холодея от неизвестного, ожидал реакции. Анжелика Наевна приостановилась у мадонны. Ее восхитил мастер, искусно вырезавший нежные пряди волос и отделку богатого плаща, она и новой гранью открылась:

— Жаль, что такая красивая женщина умерла рано — молодой и доверчивой. Бедный ребенок остался один с грубым средневековьем.

— Отчего ты решила, милая, что она погибла? — поразился Семен Ильич, прощая подруге смещения временных примет и вкладывая в ее любимое словечко иронический оттенок.

— Никаких загадок, — Анжелика Наевна в свою очередь подловила слабость мужа дивиться по пустякам. — Плита отодрана от фамильной усыпальницы. Вырезана она в форме крыла. Видно, второе не дотащили из четырнадцатого века, грохнули по дороге в будущее.

Ползухин больше не водил хозяйку в культурное учреждение. В то же примерно время он отказался от квартиры, которую наконец дождался, так как встал на очередь в районный ЗАГС. Молодым вполне хватало нынешней жилплощади. Но с этих пор Семен Ильич отправлялся в картинную галерею уже не один, а с ватагой ребят. Годом раньше Ползухин закончил общественный университет культурных знаний, написав диплом «Русское народное потустороннее» (немедленно забракованный спецами), и начал вести кружок искусствоведения в городском Центре юности и надежд. Семен Ильич привычке не изменил — на выставки ходили каждый день. Случалось, правда, недоставало ребят из его творческого объединения — одалживал сорванцов из технических групп.

Администрация галереи давно привыкла и, чего добро таить, полюбила Ползухина за преданность музею и полную самоотдачу во славу искусства. Поначалу, правда, в первые годы хождения, ангелы хранения соборных нефов зорко досматривали за Семеном Ильичом, а баба Бруня, гардеробщица, держала его за ненормального. Время многое изменило в этих отношениях. Уже старушки первыми кланялись Ползухину при встрече в городе, и еще лестнее было для них, что тот возглавлял фабрику, выпускающую для родного края наибольшее количество канцелярских папок и бумаг различной отчетности.

Однажды директор художественного музея официально зазвал Семена Ильича в кабинет и решительно потребовал, чтобы тот перестал покупать входные билеты для себя и ребят, — это была награда за подвижничество. Семен Ильич мягко, но не менее решительно отказался от льготы и заявил, что получает достаточно денег и что подобное предложение, пусть из благородного побуждения, наносит честному человеку оскорбление. Тем более, добавил в разъяснение к отказу побагровевший Семен Ильич, что в стране огромное количество культурных и интеллигентных людей непонятно почему пользуются правом дарового, или, лучше сказать, дарственного, посещения театра, цирка, концерта и музея. Между тем много картинных галерей, не удержался и уколол дарителя Ползухин, размещено в феодальных памятниках, церквах, на складах бывших заводчиков и сильно нуждаются в ремонте.

Время неслось мифологически скоро. И чем старше становился Ползухин, сварливее супруга и холоднее по утрам постель, тем дороже были для него мадонна с младенцем. Семен Ильич уже не стыдился считать девочку-мать приемной дочерью, а малыша — внуком, Ползухин даже имя для мальчика подобрал русское, не слишком изысканное, но бойкое и поближе к греко-римским — Григорий.

«Ну как, Егорша, мамку не обижаешь? — спрашивал он у кудрявого полного малыша, когда в очередной раз держал вахту близ барельефа. — Не расстраивай ее, внучок. Ты пока не догадываешься, какая у тебя замечательная мамка».

И Гришутка после этих слов точно уставал все время глядеть в будущее смутное далеко. Взгляд теплел, наливался звездной влагой, а пухлые губы складывались так, будто хотели произнести хорошее, но трудное русское слово «деда».

«Бабка хандрит, — продолжал сокровенные беседы Ползухин. — Да и как не разложиться организму на болезни и составные — пятнадцать лет на пенсии кукует. Знаешь о пенсии? То-то и оно».

«А ты, маленькая? — обращался Семен Ильич к мадонне, и большой тощий кадык его втягивался от заботы. — Печалишься? Не стоит, милая. Ребенок здоров — чего еще желать? Не грусти, девочка, завтра приведу ребят, пусть Егорша послушает и позабавится, а то совсем домашним стал. Живем мы хорошо. Ядерное оружие потихоньку кончаем, по космосам мотаемся».

Вдоволь наговорившись, Семен Ильич недолго и точно наставлял дежурных по залам. Советовал неукоснительно поддерживать ровную температуру в помещениях и глядеть, не ленясь, но бодрствуя, чтобы пыль не залегала по полотнам. Отдав распоряжения, Ползухин возвращался к охающей Анжелике Наевне.

Хозяйка превратилась в рядовую старуху, и Семен Ильич жалел ее. Иногда, забывшись, он глядел на нее и с ужасом искал и не находил в темном провальном лице следов ласковой гибкой улыбки, розовых больших, как арбуз, плеч, понимая, что их нет и искать нельзя. Может быть, частые посещения мадонны помогали ему поддерживать иллюзию своей молодости и свежести или мужественно искать опору в старости — тогда что он делал подле нее еще совсем молодым?

Но однажды все решилось. Несколько дней до этого Ползухин провел в неимоверных душевных мучениях, чуть не провалив квартальный план на фабрике, хотя супруга по обыкновению не заметила никаких перемен и не всполошилась. В один прекрасный августовский день, растоптав сомнения и страхи, Ползухин отправился на дело.

Среднего роста, поджарый и еще далеко не старый человек, Ползухин смотрелся еще спортивнее и моложе в темно-синем костюме и свежей в мелкую клеточку рубашке, в мягкой синей шляпе, придававшей ему совершенно бравый вид.

Он стремительно шагал по высокой гранитной набережной реки, отражавшей в тот час небесную лазурь. Тело его заслоняло трехпалубные пароходы, нефтеналивные баржи, сухогрузы и противоположный низкий берег с крошечным поселком. Иногда Семен Ильич любил постоять над русской рабочей рекой, послушать механический гул транспорта и теплые всплески сосредоточенной волны, полной грудью вдохнуть тонкий смолистый запах синих заречных лесов, на полянах которых уместились бы при случае все западноевропейские страны, любил впитывать поизносившейся, но еще крепкой кожей до самого сердца своего этот огромный, обновляющийся каждый миг, добрый мир, ощущать себя хозяином устья и истока — творцом и зрителем.

Однако на этот раз Ползухин поступился приятными ощущениями и величавыми видами северного края — свернул с набережной к собору. В маленьком скверике Семен Ильич почувствовал сильное сердцебиение и опустился на скамью. На березах было мало желтизны, но в кроне уже ощущалась предосенняя сухость. Земля продолжала гнать соки к корням, но ток ослабел в предчувствии скорых холодов и мороза.

«Какая поразительная чуткость у того, что мы считаем неживой природой, — размышлял, легонько потирая грудь, Ползухин. — И это земля, а не солнечный свет и тепло, охраняет жизнь, осушая соки и зелень к зимам, и с новой, а вернее, со своей обычной силой возвращает все весной. В сущности, это не ново. Но мысли об этом одинаково радостно-тревожно и утешительно волновали в юности и сейчас. Верно, превращения касаются только тела и разума, но не чувства, не души. Наша оболочка дряхлеет, а разум крепнет, освобождаясь от ложного и лишнего. И забудь о гармонии…»

— Хреново, Сань, когда чего-то не знаешь да вдобавок забудешь, — укорял один прохожий другого.

Минут через десять, переступив порог кабинета директора художественного музея, Ползухин ясно и спокойно изложил просьбу.

— У меня беспрецедентное дело, — без обиняков начал он, замечая, как круглая голова администратора расплющивается прямо на глазах по причине сильнейшего ошеломления. — Мне нужен итальянский барельеф. По оценке специалистов, стоимость вещи около пяти тысяч рублей. Предложил бы десять. Понимаю, что старинные произведения бесценны, но десять тысяч это все, что мы накопили с женой за всю свою жизнь.

— Нет, вы шутите! — голос директора стал лающим, а сам он быстро-быстро замотал головой, точно пересчитывал летающие тарелочки. — Кто позволит нарушить закон, если бы мы и захотели отблагодарить вас за подвиг самоотдачи? Нас тут же воткнут в следственную камеру.

— Напоминать об этом не слишком благородно, но за тридцать лет я выплатил стоимость барельефа входными билетами, — сильно покраснев, но все равно ровным голосом продолжал Ползухин. — За все эти годы около него запнулось всего десятка два ротозеев!

— Оставьте расчеты! — взмолился администратор. — Я же не прошу у вас станок с фабрики! Зачем вам барельеф?

— Это не легко объяснить даже себе, — так же твердо отказался объяснять поступок Ползухин. — Мне он нужен как воздух! Как любовь и внимание людей!

— Странно, Семен Ильич, — скороговоркой забормотал администратор, — что вам не пришло в голову приобрести бронепоезд или водонапорную башню.

— Барельеф мне нужен лишь на время, — уточнил Ползухин, помогая директору галереи выпутаться. — И готов заплатить все свое состояние.

— Хорошо, — неожиданно согласился администратор. — Вы получите вещь на месяц. Все равно в итальянском зале меняем часть экспонатов. Не морочьте мне голову деньгами — об этом никому ни слова!

— А если человек уже… в другом времени и пространстве? — припугивала директора главная хранительница, которая выдала Ползухину барельеф под расписку. — Тогда он не отвечает за свои поступки. А вдруг разобьет шедевр или продаст?

— Только не это! — вспылил директор неизвестно отчего. — Если при такой жизни он не сделался за полвека дураком, то уж теперь поздно, товарищ Охапкина!

Ползухин ворвался в дом, как лунь на сложенных крыльях. Анжелика Наевна сильно испугалась его непривычно блуждающего взгляда и суетливых нерасчетливых движений.

— Случилось что, ми-л-лый? — прошелестела старуха. — Неприятности по службе?

Ползухин не слышал. Он закрылся в кабинете и бережно распеленал сверток, ощущая в ладонях тяжелый близкий камень, поставил барельеф на просторный дубовый стол и горящими глазами ощупывал его со всех сторон.

Вот она, его заветная мечта. Теперь Ползухин мог признаться даже жене, что все тридцать лет жил тайной всепоглощающей страстью — завладеть барельефом. До сих пор он помнил чувства, кроме благоговения перед совершенством образа и мощью художника, какие овладели им тогда. О, то были сильные злые чувства. И чувство оскорбленного достоинства за невнимание к мастеру и его творению, и чувство сострадания к тем, кто равнодушно глядел на красоту земли, и чувство протеста против того, что он, любящий и восхищенный, должен ходить в музей наряду со всеми, как за подаянием, чтобы взглянуть на сокровище, и обязательно рядом кто-то жевал, или сопел, или шаркал ногами. Тогда и пришло к нему решение похитить барельеф и скрыться в неизвестном направлении, правда, как ни искал, такового на карте страны не обнаружил, да и аккуратная расчетливая жизнь его задушила крамольную мысль в зародыше. С годами Семен Ильич смирился с посторонним присутствием около предмета своей любви, как горожанин свыкается с гулом уличных автоколонн. Но чем больше и покорнее смирялся с обстоятельствами, тем горячее росло желание вырвать барельеф из ненужного серого плена. Семен Ильич решил копить деньги и, несмотря на явную абсурдность, через какое-то время купить вещь.

И вот желание его исполнено, пусть не в полной мере, — барельеф дома. Но, странное дело, Семен Ильич не испытывал сейчас ни счастья, ни удовольствия, ни обычного облегчения при конце дела, хотя должен был лопаться от гордости и восторга, пусть несколько и странного для постороннего человека. И хотя резкое августовское солнце заливало комнату светом, мадонна, казалось, потускнела, закрылась известковым бесплодным налетом — не радовала. Семен Ильич поворачивал плиту на свету так и этак — не помогло. Ладно, решил Ползухин, утро вечера мудренее. Но до утра время тянулось беспокойно, как тогда, когда увидел барельеф впервые. Семен Ильич ночью вставал несколько раз, подходил к столу и смотрел на барельеф, но рисунок был так же тускл, невыразителен и вял, будто из него выкачали жизнь. И самое страшное, что по старости и нерешительности Ползухин не хотел долго еще признавать, — самое страшное и неожиданное было то, что он не испытывал к прекрасному изображению на камне не только чистого, незапятнанного ложью и интересом восторга, не только вчера еще сильного чувства, но и просто интереса — точно и из него какая-то сила вынесла душевное тепло. Словно бы так получилось, что всю жизнь хотел не то, что надо, не настоящее, протаскался за пустяком или остывал уже от жизни, на долгие годы загородив ее вещью, пусть и прекрасной. Иногда ему казалось, что стоит только подождать немного, закрыть глаза и собраться с силами, и вернется прежнее высокое состояние духа. Но оно не приходило. Ползухин сидел, навалившись на мраморную плиту, пристально вглядывался в лица, отыскивал тайну того, что поразило его тогда и много лет подряд, и не находил ответа. А большие печальные глаза мадонны смотрели мимо него, мимо его большой, уже известной жизни.

— Ми-л-лый, — с хрипом и клекотом в полувысохших легких протянула старуха, незаметно подобравшись сзади. — Пол холодный — простынешь… Ложись, ми-л-лый!

БОЛЬШАЯ ПТИЦА

Маленьким людям к чему большие птицы? А самый большой человек из долгой засады едва достигал полутора метров. Он лежал, выдвинувшись вперед, двое других, повторяя его движения, замерли позади в позе настороженной ящерицы на подтаявшем под горячими телами снегу — упираясь ладонями в твердь и подняв повыше головы. Еще дальше валялись портфели и сумки. Мальчики сосредоточенно, постепенно ожесточаясь, смотрели из укрытия. Они лежали здесь больше двух часов.

Беркут-орел с почти трехметровым размахом крыльев утаптывал снег вокруг добычи. Изредка он хватал кусок мяса, но тут же поднимал хищную боярскую голову, и тогда мальчики суеверно закрывали глаза, боясь встретиться с птицей жаркими взглядами.

Первым приметил птицу неделю назад Шестиног. И сейчас, глядя на подошвы его толстых кожаных ботинок, Илюша благодарил судьбу за то, что впервые в жизни его взяли на настоящее дело. Вот только пальцев на ногах он уже не чувствовал. Но если бы ему предложили немедленно бросить все и перенестись на воздушном аппарате в теплое кисельное море — отказался бы и сопротивлялся до последнего. Если бы вместо солнца и безветрия крутила бы метель в трубчатых пронзительных воях — лежал бы. Это была первая его — с близкой добычей и трофеями — охота.

Гена Шестиног зря не позовет. Илюшин ровесник и одноклассник, с неторопливыми подобранными движениями, мечтательным взглядом, он походил на эпизодического зверька, отбежавшего в сторону при сваре. Школьная — самая точная из всех — кличка его была Гиена. Но он слыл расторопным парнем, а это ценится в иные времена не только во втором классе начальной школы. Все мальчики класса дружили с чеченами и ингушами, учившимися далеко от гор, но лишь Шестиног выхватывал из гущи этой дружбы гроздь свежего винограда зимой и кукурузный чурек цвета меди — подкармливался. Он всегда выигрывал на переменах перышки и альчики, а после занятий расчетливо поджидал проигравших, и те хныкали и дрожали от страха еще до первого удара — ведь за Гиеной всегда маячили, словно невзначай, ребята постарше и посуровее. И все же Шестиног боялся одного — физической боли.

Илюша знал, почему Гиена позвал его и татарина Равиля с собой. Шестиног опасался, что орел, защищаясь, вырвет ему глаз. И на захват готовились помощники. Они должны были напасть на орла спереди, а он сумел бы подкрасться сзади и набросить мешок на голову птицы. Гиена любил свои глаза, сонные, с желтыми искрами, похожими на струйки песочных часов. Илюша тоже любил свои глаза. Но эта беспокойство пересиливал азарт охоты на ловчую птицу.

Тихий Равиль даже в суровых боевых условиях не удержался от пагубной страсти. Красными негнущимися пальцами мальчик мял монету, укладывая то на «орла», то на «решку». Играть он начал, верно, от скуки еще в чреве матери, и она, сокрушаясь на весь поселок, позднее отыскивала его до ночи на «кону», на «чике», в картежном гнезде. Охоты Равиль не любил, однако слишком много проиграл Гиене и отрабатывал долг.

Шестиног медленно, почти не шевелясь, достал из-под себя полбуханки хлеба и, когда орел нырнул головой в па́дину, перебросил Илюше — пожуйте, ребята, не скучайте.

Орел прилетел издалека и кружил близ села на одном и том же месте. «Колврот! — вертелся на уроках Гиена, первый почуявший падаль. — Колврот — не зря орел млеет там!»

На следующий день Шестиног притащил в класс капкан. После второго урока он отозвал Илюшу в сторону.

— Училке скажи, что зуб треснул и болит, — вяло наставлял он, озираясь, как голодный суслик. — Пойдем ставить капкан. Утром я был на выгоне. Кто-то там собаку кончал. Сейчас пригрело, и она поползла. Орел и приметил.

Изо рта у него несло, как от той собаки, и Илюше хотелось забить ротовое отверстие Гиены мятным порошком.

— Чего скис? — удивился Шестиног, выпуская едкое облако. — Не боись, а то мигом напарника сгрудую! Такое дело раз в этот… миллион годов срывается для настоящих парней! Просекаешь?

— Я согласен, Гена! — заторопился Илюша, до которого дошло значение события.

Собака лежала в полузасыпанной траншее на полигоне. Тут с весны тешились допризывники: наступали и оборонялись, окапывались и жгли холостые патроны. Теперь здесь было тихо, пустынно, и над этим безмолвием стоял стойкий запах падины да в полукилометре, над садами кружила сиротливо февральская ворона.

Тогда мальчики плотно, до земли, умяли снег, уже слегка рыхлый от предчувствия тепла, насторожили капкан с псиной, присыпав его снегом. Сделали на скорую руку, но они и не знали, как надо.

Седьмой день ребята наблюдали за орлом. Утром они бежали на полигон, а после занятий подползали к птице по-пластунски по прямой борозде, замирая метрах в пятидесяти от капкана. Ближе подходить опасно: у орла были зоркие глаза и большое желание сняться с места при подозрительном движении.

Орел прилетал всегда в одно и то же время, точно кто-то невидимый ставил над дальним краем сада медленную черную точку в три часа дня. Птица, нехотя покружившись, садилась. Потом орел пружинисто подскакивал к добыче и рвал ее, распустив тяжелые кованые крылья, точно охранял от нескромного взгляда жадную трапезу. При каждом ударе клюва Шестиног холодел, и все согласно застывали от радостной мысли, что западня сработает. Но орел насыщался и улетал, капкан не срабатывал, и собака таяла от обеда к обеду. И сегодня надежда на удачу опять обманывала. Илюша пошевелил пальцами ног. День выдался солнечным и морозным, хотя конец февраля считался в этих краях весенним месяцем. Орел пригнул голову, потащил кусок мяса, и Илюше до остановки дыхания захотелось, чтобы тот угодил в середину капканной пятки и закричал от боли. Мальчику почудилось, что он уже держит в руках сильное, гневное, неукрощенное тело, гладит чудовищной длины перья и бросает в красный зев птицы ящериц и полевок. Но орел вырвал кусок мышцы и сглотнул ее с легким стоном.

Первым не выдержал холода стойкий Шестиног. Лицо его внезапно покрылось синими пятнами. Он неуклюже — на самом деле мгновенно — вскочил и большими шагами побежал к орлу. Пробежал половину пути — орел поднял голову и тут же присел перед прыжком.

Илюша не успел сообразить, что случилось, — Равиль ринулся вперед.

Попятившись, орел уперся хвостом в ловушку. Капкан захлопнулся.

Шестиног, волоча ступни, победно и жадно кружил вокруг птицы, а та все рвалась из тяжелых камней. Но то был не гранит, а металл. Илюша на миг запнулся, наткнувшись на кровавую бусинку орлиного глаза, и поразился размерам птицы. Склонив голову, орел следил за противниками, задыхаясь от родового гнева. Он был одновременно страшен и красив. В ярком солнце серые и коричневые перья просвечивали насквозь вязким топазом. На груди птицы синели волокна псового мяса, выскобленные до желтизны ноги, окольцованные годовыми перевязями, утопали в густом жестком пухе. Когда орел на миг замирал, Илюше казалось, что тот, такой громадный и громоздкий на земле, не может летать.

— Хватай, Илюха! — донесся исступленный крик Шестинога. — Уйдет — тебя в капкан суну!

Они долго еще кружили вокруг опозоренного орла. Птица стремительно кидалась на палку, на руку, отбивала удары резко и точно. Наконец Равиль набросил ей мешок на голову, защитив ловцов от рвущего клюва и рысьих когтей. Добычу стянули веревкой. Шестиног — орел порвал ему рукав пальто — неожиданно ударил по мешку палкой, и птица забилась с новой силой.

Илюша с удивлением и неприятным чувством, объяснить которое был не в состоянии, смотрел, как в джутовом мешке из-под риса билась большая птица, полетом которой он недавно любовался. Крутой азарт и возбуждение сменилось апатией, и он со скукой подумал, что теперь придется тащить по снежной целине сырую неуспокоившуюся птицу.

— Кол-в-рот! — со смаком выговаривал Шестиног, идущий впереди носильщиков. — Колврот, это самая большая птица, какую удавалось поймать!

Равиль с глубоким облегчением вспоминал, что теперь в расчете с Шестиногом и можно начинать вольные игры прямо сейчас. Он с радостью поставил бы на кон треть птицы, но та принадлежала Шестиногу — так договорились в начале предприятия.

Когда пришли к дому, на крыльцо выдвинулся высокий хмурый Шестиног-старший. Он удивленно вскинул брови и, крутнув на всякий педагогический случай сыновье ухо, уволок орла в комнаты.

— Не жрет ничего, зараза, — пожаловался утром вялый Шестиног. — Какого только мяса ни бросали — не жрет. Гордая! Отец приковал его цепью к кровати. Проголодается — схавает, колврот.

Только сейчас Илюша до тоскливой боли, и это была первая отчетливая не к себе, а к другому существу жалость, понял, что там, на снежном толе, они прервали полет большой птицы просто так — из любопытства, азарта и гордости. Но как бы ни сочувствовал теперь птице, ни казнил себя за то, что натворил, помочь было нельзя — та попала в тугие хозяйские руки Шестиногов.

— Тебе все «схавает»! — заорал Илюша, подступая к Гиене. — Отпусти орла! Ты же обещал отдать его в школу или выпустить!

— Ты че? — попятился Шестиног. — Твердого с утра наелся? Сказано, что приучу, тогда и отнесу в «живой уголок», корж контуженый!

Через пару дней Шестиног позвал Илюшу. В комнате, где орел отбывал заточение, стоял тяжелый запах разворошенного гнезда. Птица забилась в угол и, отвернув голову, не обращала внимания на людей. Около нее валялись куски мяса. По простоте душевной Илюша думал, что птица напряглась от злобы. Он еще не знал того, что известно опытным орнитологам: птицам не знакомы низкие дробные чувства, они с рождения обладают главным — чувством собственного достоинства.

Гиена, ласково цокая языком и сопя, подбирался к орлу на четвереньках. Илюша заметил то, чего не видел раньше, — желтоватые полосы у клюва. Значит, это был еще птенец, только крупный и самостоятельный. Шестиног кинул орлу наживку, тот, царапая доски, атаковал человека. Гиена отскочил, размахивая окровавленным пальцем.

— Достал-таки! — Шестиног сморщился от боли и хотел пнуть орла, но не решился и тотчас стремглав поскакал за йодом — опасался заражения крови.

— Выброси его вон! — крикнул невидимый отец-Шестиног. — Весь пол исчеркал и загадил, стервятник!

— Как бы не так, — огрызнулся Гиена, но тихо, чтобы скорый на расправу родитель не услышал. — За месяц все равно натаскаю беркута. А за ловчую птицу дают хорошие деньги.

— Генка, выпусти орла! — жарко попросил Илюша, понимая, что попытка его тщетна. — Зачем тебе такая большая птица?

— Еще советчик, — Гиена презрительно сощурился и помотал головой в справедливом недоумении. — Свою выпусти, когда изловишь!

Потом орел исчез. Илюша догадался об этом, потому что Шестиног не разговаривал о птице сам, а на все вопросы о ней отмалчивался. Ему, правда, и некогда было — азартнее прежнего бился с нелюбимыми одноклассниками в перышки, выигрывая их в огромных количествах.

— Обменял стервятника, — однажды сознался Шестиног, жуя волокнистую, похожую на водоросли, халву. — Не угадаешь на кого — на осла!

— Какого осла? — растерялся Илюша, которому не могла и в голову прийти мысль об обмене живых существ.

— Ну, вроде тебя, только постарше и уши мочалкой! — на весь глиняный двор заржал Гиена, приседая на конечностях. — На пожилого ишака выменял. А того продали в зоопарк. Надо же льва кормить!

И с того признания Илюша загрустил сильно. Конечно, мальчик до конца не верил Шестиногу. Но если птица сидела еще взаперти, она могла погибнуть от истощения. И как помочь? Знать бы тогда, у капкана, что никакая это не охота затевалась. Ведь небо опустело без дозорного полета, живое сердце на цепь посадили, выбивая грубыми подачками и напускной лаской память о прежней жизни. Да еще этот сон накануне поездки в город… Илюша стоял в поле. Небо было двухцветным, хрустально-голубым, в насмешку над синим земным цветом, и изумрудно-зеленым, не тронутым испарениями, изморозью и ветрами. И вдруг показались, тяжело гребя крылами, большие медленные птицы. Они парили над землей, искали кого-то. Илюша хорошо видел снизу их окраску. Птицы были белые, нежно-коричневые и угольно-черные. Такого оперения у земных птиц не могло быть: не смогли бы те спрятаться в самых густых зарослях камыша и аира. И вдруг Илюша понял, отчего птицы кружат молча и сомкнуто, а когда догадался — проснулся.

В городе царило знойное лето. Желтели плавные иероглифы старых глиняных крепостей и мечетей, визжали трамваи на рельсах довоенной чеканки. Люди ели мороженое и вливали в себя прохладные воды.

— Илюша, я через час обернусь, — успокаивал хитрый, вечно бросавший меньшого, брательник, когда наконец попал в зоопарк. — Изучай до посинения животный мир. Не потеряйся!

— Сам не потеряйся, — обиженный Илюша пошел поглядеть на бегемота, томного, с разинутой пастью.

Глотая пыль, мальчик долго и не спеша обходил клетки, вольеры, кормил черепах в клетчатых панцирях.

— Новенький — вот и не стронется с места! — услышал он голос служителя зоопарка.

В одиночной клетке, спрятав глаза, сидел орел. Трудно было не узнать его, гордого, тоскующего по воле, и равного ему не было ни среди грифов, ни среди орлов и орланов в просторном вольере с камнями и пнями карагача.

Сердце Илюши забилось так сильно, как никогда. Мальчик продрался сквозь густую толпу зевак и ухватился за прутья клетки. «Орел, орел!» — позвал он, но птица окаменела на веки вечные. «Мальчик, не мешай! — отодвинул его служитель. — Время кормить зверей и птиц». Работник отпер замок, бросил сочную мякоть в клетку. Орел не шевельнулся. «Меланхолик какой-то, верно, порченый, — пояснил служитель клеток народу. — Ничего не берет, только силой кормим. Вот ведь загадка животного мира: на воле падалью не брезгует, а здесь вырезку баранью не желает!» — «А не съест сейчас — себе возьмешь?» — спросили из публики, начавшей разбредаться от скуки. «Нет, у нас с этим строго», — разочаровал сторож.

Сердце Илюши переполняла жалость и любовь к голодной нахохлившейся птице. В клетке та казалась много меньше, чем в поместном неторопливом облете, или там — во время схватки у капкана, или в комнате Шестинога. Глубокий слюдяной цвет оперения помутнел, а пух на ногах истерся. Илюша покраснел, вспомнив дикий коллективный азарт, когда прижимали к земле бьющуюся птицу, удар палкой по тяжелому мешку, звякнувшую цепь на ноге в прыжке. И страстное желание немедленно и безоглядно сделать что-то для орла охватило мальчика.

Механически, но точно выверяя движение, Илюша выдернул незамкнутый замок из петли и, отбросив засов, проник в клетку. Орел насторожился. На них не обращали внимания, люди дивились трапезе льва.

— Выходи! — хлопая в ладоши, сказал Илюша. — Иди скорее!

Илюша замахнулся, орел принял вызов и кинулся к мальчику. Илюша мигом выскочил из клетки, а следом выпрыгнул орел. Тесные проходы выталкивали птицу вверх. Восходящие потоки воздуха возвращали ощущение полета. Орел в замешательстве издал клекот. Потом легко подпрыгнул два раза — и поднялся. Он пролетел над низкими клетками с шакалами и лисами, потом над высокой сетчатой крышей орлиного вольера. Большие птицы зашевелились, встревоженные полетом. Только дремавший гриф, забывший ощущение покатого плотного воздуха под расправленными крыльями, в изнеможении закрыл пленчатые глаза и подумал о завтрашнем свежем куске мяса.

— Силы небесные! — заорал сторож, впопыхах перевернув тележку с дарами и бросаясь за орлом, — в эту минуту он, с воздетыми вверх натруженными руками, в распахнутом халате, сам походил на гибридную птицу. — Премия квартальная улетела!

Илюша не видел и не слышал ничего, что творилось в зоопарке. Перепрыгнув через ограждение и проскочив между стоявшими автобусами и повозками, он побежал по улицам города, путая дворы. Мальчик сильно опасался погони, криков старшего брата и наказания по возвращении домой. А орел, не помня о людях ни хорошего, ни плохого, поднимался на острие теплого столба все выше — пока не растворился в солнечной точке.

Птицу можно было еще разглядеть в телескоп, но в городе не было обсерватории, да и редко кто глядел тогда на небо из нужды или любопытства.

ОТРЫВОК ИЗ ДРЕВНЕЙ ИСТОРИИ

Вайнахам

Сторож с военной точностью потряс бронзовым колокольчиком. И чем громче становился звон, тем тише делалось во дворе, точно детская энергия переливалась в сигнал. Ребята бежали в классы, не переставая, однако, выгадывать в этой ситуации — между концом короткого отдыха и началом дела: ставили подножки, ловили на бедро зевак, вспрыгивали на заманчивые спины второгодников.

Площадка перед школой опустела. В морозном воздухе истаивали не совсем ароматные запахи ребячьих тел, сдерживавших вскипавшую тяжелую кровь роста. На снегу близ ледяной горки сиротливо краснела варежка.

В полуосвещенном сыром коридоре Лютер догнал Бека и мазнул по лицу кабаньим салом.

Бек опоздал вцепиться в осквернителя: он вспомнил о последствиях и опустил руки. Коричневые глаза его наполнились влагой. Мальчик задыхался от бешенства, потому что для этого чувства человеку никогда не хватало воздуха.

Ему показалось, что не миг прошел, а он сам медлил целую вечность: кинуться на обидчика здесь, в коридоре, на глазах у людей или повременить до удобного случая, до мертвой хватки? Мать Лютерова заведовала стенами, чердаками, сырыми коридорами и настроением учеников школы — их спокойствием или тревогами.

Хлеб и настроение, соревнуясь, владели тогда пространством и временем человека, которые не занимали учеба или работа.

И мамочка Лютера — школьный завхоз — царствовала в том пространстве и времени. И с кончика ее языка змеиным жалом свисало обидное словечко  р а з г и л ь д я и.

Бек остановился, вспомнив об этой женщине.

— Хъо! — наконец протолкнул он твердый ком воздуха сквозь горло. — После уроков!.. Пустырь…

Вторым уроком была родная литература. Бек согнулся, вцепившись пальцами в черную лакированную парту. Лютер разговаривал с Билибиным, и, когда встречался глазами с Беком, лицо его расцветало в доброй товарищеской улыбке.

В дверях показалась Афина Дмитриевна. Коллектив поднялся, согласно грохнув крышками парт, и тотчас сел, усиливая и разнообразя грохот. Юная гречанка робко пошла к столу. Трижды второгодник Билибин завороженно уставился на ее профиль. Движением узкой кисти учительница успокоила класс. Она чувствовала напряженность и смущалась, не находя как педагог ее причины. Причина же была проста: ребята в ней души не чаяли. Но, гордая, уязвилась бы и побежала за советом к старшему товарищу, шепни кто в ее совершенное, как эгейская раковина, ушко такие непотребные слова: д у ш и  в  н е й  н е  ч а я л и. А уж те, кто постарше других был, — а таких хватало, — на уроках родной литературы постигали азы внесемейной нежности и покровительства, хотя и не догадывались об этом.

На смуглом лице учительницы медленно угасала улыбка. Она заговорила, и черные усики выразительно изогнулись над нежными губами — а Билибин уже был сильно наслышан о том, какие страстные женщины с усиками.

— Дети! Через несколько дней наступят каникулы! — сообщила учительница. — Желаю вам, вашим родным и близким счастья, душевного мира в новом, тысяча девятьсот пятидесятом году. Покой не помешал бы вам во второй половине двадцатого века, когда изобретут бомбу пострашней атомной… чего вы смеетесь, ребята?

Бек не прислушивался к словам учительницы, невидяще глядел перед собой: так мать замирала иногда в комнате. Вывел его из оцепенения голод. Утром он съел половину кукурузной лепешки, два жгута высушенной дыни, да с той поры вечность прошла. Сначала семь километров бежал на лыжах стылой степью, по краям которой угадывались вялые очертания невысоких привалков, и лепешка задеревенела на счастье, не ощущалась как хлеб в первую половину дня.

Бек разломил лепешку и толкнул соседа:

— Коста! Кушай, на, пожалуйста!

Костя Мезенцев, тощий даже по кавказским меркам, нерешительно взял хлеб и улыбнулся. Мальчик воспитывался в детском доме, там их кормили, как ручных канареек, три или четыре раза в день, а летом кумысом отпаивали — да Беку всегда хотелось сытому Мезенцеву весь свой хлеб отдать, — сколько же их было, как бы сытых, в том большом Доме?

Не взял бы русский мальчик отогретый в комнате хлеб, и Бек не стал бы есть в одиночку, как койот или шакал. А теперь они жевали, посматривая на учительницу: не поругала бы, заметя, за чревоугодие.

Бек не воспринимал этот долгий и тщательный урок так остро, как обычно. Вывернул почти наизнанку и обессилил воображение нечестивый выпад одноклассника.

Да, его воспитали в презрении к свинье. В кровь и плоть народа вошло отвращение к ничего не подозревающему животному, а он был сыном своего народа. О свинья! Полу пиджака схватит мальчишка в горсть подразнить — ухо свиное напоминало, — сразу тошнило Бека, и в глазах темнело, будто мясо ее лизнул.

Оскорбительное и противоречивое животное. Единственная из тварей, верно, которой небо видеть запрещено навсегда. От пойла вонючего рыло оторвет, чавкает: хрумхрумхрум-хрум, а на хозяина, на курицу, на любой предмет только сбоку, скособочившись, взирает. Сала в ней на десять пальцев толщиной, дальше кормить некуда, а жрет без устали, и ни разу не вырвало ее напрочь. Весь корм-комбикорм — овес молочный благоухающий, кукуруза восковая, шалфей нежный — начисто из нее выскакивает, хоть снова в дело пускай — все жрет и жрет.

Бек тяжело отгонял эти мысли, но все, что знал о животном, настырно лезло под черепную коробку. Позади негромко смеялись Билибин с Лютером. А впереди, наработавшись ночью на переборке чеснока, спал Сашка Ким.

Шел урок родной литературы. Афина Дмитриевна старательно расширяла круг жизненных познаний этих мальчишек со все понимающими послевоенными лицами.

Отложив в сторону хрестоматию, женщина вдохновенно рассказывала, почти кричала про нелегкую судьбу, про возмущенное и свободное творчество лучшего поэта России.

Бек плохо понимал кропотливое изложение чужой жизни. Лишь когда в классе родилось холодящее душу каменное слово  К а в к а з, он встрепенулся — как кобчик на охотничьей дуге.

Быстрее, чем ожидал, мальчик перенесся в далекие, уходящие в туманы горы, о которых рассказывали мать, старики, соседи. Сам он, как обидно и странно ни делалось в душе, помнил не ослепительно выбеленные снега на высоких пиках и перевалах, не голубое небо в проталинах кизиловых рощиц, — он помнил мелкие, липнувшие к одежде, дожди, всюду проникающую сырость ингушских зим. Но убеждали его, что больше всего было прямого щедрого солнца, крутой кичливой зелени и праздников земледельцев и виноградарей. Куда-то все запропастилось. И он увез с собой в новые долины лишь слабое ощущение теплой зеленой сырости, из которой, как это уже однажды и случилось несколько миллионов лет назад, всегда пробивалась неукротимая, алчная, азартная в проявлениях жизнь. Подарить миру жизнь одно солнце не сможет. Нужна еще и сырость — благословение корней.

Когда учительница заканчивала говорить про чужую судьбу, Бек нечаянно поглядел на Лютера. Тот жадно всасывал в себя историю гибельной дуэли: так молодые слушают стариков, когда хотят выведать мелкие подробности и детали. У Бека перехватило дыхание, как о жирном прикосновении вспомнил, и он ожесточенно потер щеку, вытер ладони о брюки. Стерпел бы, как в такое время не сдержаться, если бы заставили свинину в столовой кушать. Но сын завхоза посмеялся над обычаем народа, хотя он сам никогда бы не стал издеваться над законами лютеровского народа. И никто бы не стал, только злой дурак. Нет, он вызвал обидчика и будет драться с ним — пусть уж из школы гонят.

Только мать жалко. Хлопотливая, семь раз рожавшая, убиваться станет, как мусульманки могут. Едва по-русски говорившая, она сильно хотела, чтобы сын закончил среднюю школу и стал первым грамотным человеком в их крестьянском доме. Если Бека из школы выгонят, это ее  д о к о н а е т. Костя так сказал, который жалел чужих матерей, как любил свою погибшую. Это слово звучало в мыслях, как глухие удары заступа о сухую глину, переходя в однообразный плач гласных звуков. «Мало совсем наказывают тебя в школе! — сокрушается мать. — Слишком добрые учителя в такое время пошли! Надо бы чаще ругать — человеком вырастешь!»

В черном вся, на гру́де немолотого еще кукурузного зерна, точно ласточка на береговом откосе, легкая в поступи. Каждый день прячет сыну в сумку лепешку кукурузную, а иногда кусочек сыра или баранины. Мать замуж не вышла, хотя времени много прошло, как мужа — отца Бека — в ущелье убили.

При полной соучастнице-луне догнали мужа ее на храпевших натужно конях всадники. Два седока вежливо остановили и попросились рядом ехать, будто бы ночного разбоя опасаясь. При ясной полной луне — без единой трещинки или пятна — муж ее, помертвев, приметил: из-под бурок у незнакомцев пятки вперед торчат — н е́ л ю д и! Хъо… Надо было молитвой спасаться, а отец кинжалом обороняться от нечисти вздумал — да ведь молитва и мысль молнии проворней.

Схватился за рукоять костяную, гордец, ударил первого, а уж потом — аллах велик: попал отец в пустоту, хотя видел, как клинок тело насквозь пронзил. Другой незнакомец в упор выстрелил — обложил сердце крупным свинцом. На холку вороного коня стекла кровь — тот прыгнул с обрыва в невидимый, громкий внизу Терек и медленно, комкая туман, пролетел ущельем.

Утром, когда потянулся по дворам очаговый дым, — лошадь в селе объявилась. Всадник сидел в седле прямо. Далеко еще они от домов двигались — заголосили и побежали навстречу женщины и девушки, опустили головы к земле и руки к ножам мужчины: не как живой возвышался на коне седок — изваянием. С того времени мать черных одежд не снимала, а грабителей тех милиционеры позднее кончили в бою.

Шла жизнь. Не скоро, но менялась к лучшему. Даже песни появились такие: «Звени, моя песня, — ликуя, играя, Сияя земле, как луна золотая, Как чайка над морем — от края до края, — Над миром бескрайнего счастья летая». И так далее, все — отрадное.

К молодой вдове достойные женихи стучались. Был даже один начальник в каракулевой коричневой шапке. Маленький Бек подслушал нечаянно, многое не понимая. Старшему брату, тому, который потом не вернулся с фронта, рассказывала мама, смеясь немножко, притчу вроде бы с правдой пополам. Она говорила звонким, прохладным, как серебряный кувшин, голосом об одной интересной женщине. Той уж так сильно захотелось нового мужа иметь. Заторопилась замуж, засобиралась и о том трем сыновьям сообщила. Совсем уже седой старший сын напомнил ласково — слишком далеко, мама, твое время ушло для замужества, а мы старость твою недостаточно греем, и внуки твои, так ли понимать? Женщина отвечала упрямым, что не чувствует себя старой, хотя и младший сын ее лыс, как вылущенное кукурузное зерно. Вот тебе, бабушка, три зеленых грецких ореха, согласился старший сын, протянув на коричневой ладони плоды, разгрызи их и тогда выходи замуж. И хотя давно лишилась женщина зубов, два ореха осилила, десны искровавив, да третий не сумела раздавить. А мне придется не три — двадцать десятков орехов разгрызать, говорила мать, ведь возрастом я не тронута еще сильно, и зубы все до единого целы. О верности и чистоте не помянула — тридцать пятый год ей тогда шел, — об орехах все толковала, будто все дело в них.

Значит, он должен сделать так, чтобы его все же не исключили из школы, что было не редкостью, и не перевели в другую, еще дальше от дома, правда, не знал он пока, как одолеть осквернителя, чтобы люди не проведали.

— …И тогда этот лицемерный чужестранец, которому нравится голубой цвет, — звенел в тишине чистый голос юной гречанки, никогда не видевшей земли предков, и усики ее страдальчески сломались над губами, — выстрелил первым. Противник его упал головой вперед, как в наступлении, на миг потеряв сознание и связь с миром. Но когда к нему побежали было секунданты, он закричал с белого снега, что у него есть право на выстрел, — чтобы не помешали.

Прозвенела бронза. И Бек вспомнил, что аккуратного сторожа завхоз, размахивая красными руками и притоптывая толстыми пятками, пузырившимися из модных танкеток, прилюдно обзывала странным словом  х р о н и к. Бек подметил, что в ладах со временем живут люди, у которых мало вещей и других сокровищ. И школьный сторож каждым мигом дорожит, секунды не расточит спешкой или опозданием, зато матери в суете все  в р е м е н и  н е  х в а т а е т, все она не укладывается в сроки, видно, потому что в одну часть времени по два дела поместить пытается.

В переменку ребята вновь покатились к ледяной горке. В голой ровной степи она возвышалась Казбеком. И всем хотелось обязательно первым на гребень ее взобраться, встать выше всех. Природа малыми дозами приучает детей к мысли и к действию насчет естественного отбора, выживания в среде. Выживал тот, кто достигал верха одним из первых и удерживался там.

Смельчаки оседлали вершину, но снизу накатывались новые волны школьников, воодушевленные движением вверх, — шли на победный приступ, так пока виделось детям.

Бек рванулся, заглатывая воздух, на отбившегося от дружков Лютера. Тот, готовый к нападению, тотчас толкнул его в грудь и вывернулся. Бек метнулся вбок, подставил ногу, и оба рухнули на снег. По школьной зоне бегали, парили, прыгали, на ней боролись за правду и просто так, меряясь силой. Все свободное пространство заполнили маленькие тела, очумевшие от сидения в душных классах с пыльным налетом меловых выработок.

Директор поселковой школы Хромов, проходя по вверенной ему территории, внутренне замер от изумления. Звонок давно отголосил, а двое на снегу еще извиваются гусеницами и, красные от мороза и злости, по всей видимости, собираются продолжать это занятие до конца уроков, не боясь пробелов в знаниях. Встать, встать, приказал громко директор, что за битва в учебное время на виду поселка? Но ребята уже построились, тяжело дыша, держа руки по швам и подрагивая стрижеными затылками.

В самом начале педагогической службы у Хромова больно дергалась в сердце какая-то слабая жилка, когда худенькие, слабые от долгого недоедания дети вот так вытягивались перед ним, оцепенев и предчувствуя только дисциплинарное наказание, — предшественник по посту успел, видно, выработать такой рефлекс, — а потом смирился, привык то есть, и старался не замечать. Что ж? Дисциплина будет крепче на данном этапе, ведь дисциплина — м а т ь  п о р я д к а, и этому учили детей с пеленок.

На фронте перед ним, молодым комбатом, вытягивались сотни солдат в полный рост, зато и он своего не стыдился и не прятал, когда людей в атаку поднимал, пока не отрубило осколком кисть левой руки. Боли-то сначала не почувствовал, лежал, контуженный, на земле, а с толстых ветвей тополя всматривалась в него медсестра Шура, за которой застыло белое июньское солнце. Плохого комбат не подумал — забралась из озорства на дерево, малая еще — восемнадцать лет есть ли, только юбка свободно по ветру парила, разматывалась одежда на ветру, выше головы девчонки иной раз завивалась. Боже, отверни меня… Медленно возвращалось сознание и понимание обстановки. Взрывом его уложило, а медсестру кинуло на дерево, оторвало у нее тяжелым снарядом тело по груди. Вот где ужас к комбату прирос, как брат к брату родному, колючим лицом, и глаза начерно прикрыл, пока в госпитале не очнулся — но и тогда долго веки сжимал, боялся увидеть ту же картину.

Мальчики стояли, прерывисто дыша и отворачиваясь, взгляда их не прижать было директору, а потому и не понять — что за причина дикой свары, схлестнулись мальцы отчего? Лютеровой сынок посмелее. Мать опять наверх жаловаться будет, что ее ребенка единственного, аккордеониста-виртуоза, обижают, потому что школа разноязыкая, а не однородная, ненароком подумалось директору, да добавит с наслаждением чисто женским, что дисциплина в коллективе хромает, — хромая мать порядка, стало быть, в его, Хромова, школе, а его самого недоуменно-ледяными взорами в районо встретят, как оправдываться начнет: как же ты, боевой офицер, во взглядах высветится, с детьми не совладаешь! Надо справиться, товарищ Хромов, иначе знаете что будет? И обязательно Макаренко штудируйте, ведь образования специального у вас нет. Все время припугивают неопределенно-множественными местоимениями третьего лица, черт бы их всех там подрал поименно и оптом!

Директор школы Хромов, квадратно-сутуловатый со спины, что выдавало недюжинную силу северного мужика, с мягким лицом, на котором насильно угнездилась маска властности, холодно бросил: марш в класс, Лютер, и доложи учителю, что наказан мною: постоишь урок. А ты, Бек, постой здесь, охолони малость — тебе и растолковывать тогда не придется, что школьная драка не проступок, а преступление.

Ребята стояли у дровяного склада, откатились сюда сгоряча от ледяной горки.

Директор многонациональной школы Хромов жестким офицерским шагом направился в канцелярию. Лютер бросился вперед, утирая сопли, потом отогревался и успокаивался в классе, правда, в самом его углу, отчего вся Передняя Азия и Африка виделись с торца невнятной светло-коричневой полосой — шел урок древней истории, проходили дела вавилонские.

— Где же Бек? — несильно щурясь, оглядела парты Лидия Ивановна Хромова, учительница всей истории — от древнейшей до нынешней. — Утром его видела… Не заболел ли?

Лютер настороженно пошмыгал носом, но ничего не говорил, потому что наказанный лишался слова. Лидия Ивановна, зябко кутаясь в пуховую шаль, грустно и устало смотрела в окно, будто утомилась от бесконечных человеческих переходов из века в век, от войн и разрух, тирании фараонов и диктаторов. Свет осторожно касался ее абсолютно черных волос, и ребята знали, что историк седая, но никто из них не спрашивал — отчего, знали.

Совсем у некоторых ребят совести нет — старших не слушают, пишут про них разное нехорошее. Так Бек, переминаясь у складской стены с хулиганскими надписями, подумывал и читал: «Абрамов, твой отец сам не моется и людей в баню не пускает — как понять?», «Ниночка — козлуха, а Билибин — кабан женского рода и двоечник», «Серик, твоя секим башка!», «Любила мама Зиночку, купила ей корзиночку, Смотри, ее ты, Зина, береги! При публике отличной Веди себя прилично, Но с мальчиками, Зина, не дружи!».

Темнело. Бек, подняв узкий воротник пиджака, прыгал — разогревался. Ноги окоченели от подошв до колен, и стоять на слабом, но долгом ветру было очень неуютно, хотя терпеть можно было.

Бек был терпеливым. В его семье все такие. С тайной гордостью мальчик признавал это качество за собой как право быть в дальнейшей жизни еще терпеливее.

Превыше всего ценилось в народе терпение — истинно мужское свойство характера. И потому особой заслуги Бека тут не значилось, но продолжателям иногда надо быть мужественнее, чтобы сохранить заветы предков. Бек привык к послушанию старшим — первой ступени к вершинам терпения, — механически прыгал уже в сарае, чтобы окончательно не задубеть, но ему и в голову не приходило сняться с места — вытравливать из себя это послушание.

За дальними домиками уже минут пять орал напропалую ишак: хрипло стонал и выдавливал из себя воздух, а какие-то чудаки по этим звукам время сверяют, будто бы осел во времени точен.

Терпение… Бек потряс холодной головой. Костя Мезенцев на что слабак, Бек поцокал холодным языком, — наглядное пособие по костяку, — а не может подчиниться. В прошлом году со второго этажа выпрыгнул, когда велели ему выйти из класса за неурочный смех. Да ведь он смешлив! Бек знал, а учитель нет. С Костей чуть припадок не сделался, когда сестра Бека, угощая гостя виноградом и кашей тыквенной, стала разговаривать на русском языке и голос ее чуть дрожал и тянулся: она слегка заикалась. Бек не обиделся, как учитель или мать. Костя язык однажды показывал: до крови изжеван зубами, чтобы удержаться от неприличного смеха, — не получается. Бек знал, что сам выдержал бы не такое.

Бек, чтобы не замерзнуть, забрался в середину сарая. Он вспоминал вытверженную почти наизусть историю Вавилона, которую проходили нынче, правда, сверх программы, и как в том царстве построили самую высокую в тогдашнем мире башню. Чего-то у них не сладилось с подвигом: то ли гордость овладела людьми, то ли понять друг друга не могли, разговаривая на двадцати с лишком языках, — рухнуло сооружение, а вскоре и царству конец пришел.

Но поначалу подумалось пацану, что в том Вавилоне уж очень жарко было летом и тепло зимой. Да и как иначе! У самого экватора почти семьи вавилонские примостились. Тепло, не сыро, и жили не впроголодь: каждый скот держал — крупный и мелкий, виноград давил по осени и пшеницу ссыпал в керамические хранилища.

А пострадали те вавилоняне, как понял Бек, за дела свои, не шибко хорошие и заповедные, да за то, что совесть и честь будто бы потеряли. Может, наговорили лишнее свидетели: не все потеряли, но многие, а досталось всем. Бек что-то такое от стариков слыхал — люди начинают загнивать изнутри, когда совесть и честь разом теряют. Покуда совесть есть, она не дает человеку расслабиться: с о в е с т ь — а н т и с е п т и к  д у ш и, так, мудрено, выражается школьный доктор. Бек не знал про антисептик, но доктор уверяет, что мир давно бы погиб без него, и когда мир создавался, то без защитных смол и мазей не обошлось. В классе пока про антисептики не спрашивали, надо было точно по учебнику рассказать о египетской истории, и без собственных добавлений.

На мысли о Вавилоне вдруг обрушилась знобящая сырость, царство мигом испарилось, а осталась неуправляемая дрожь, особенно стыло между лопатками, кожа на спине ходуном ходила, как у старого мерина после укуса паута. Однако почему так долго стоять заставляют, думалось Беку, можно было бы в помещение вернуть, к солнцу вавилонскому, только бы поскорее сняли с этого поста морозного — слишком холодно без пальто и рукавиц.

Ноги мерзли. Но это вытерпеть можно, если знать, сколько стоять осталось. Хъо! Надо стоять и выдержать, напомнил себе мальчик сурово, если простого испытания не выдержишь — позор будет, а проситься в тепло и виниться не станет.

Бек в дверные щели видел, как побежали по домам последние школьники, натягивая на ходу пальто и варежки. Ребята кричали во все горло, но прозрачный пласт кругового мороза не пропускал далеко звуки, и они глохли, падая у быстрых ног.

Скоро щели сарая заиндевели от теплого дыхания. Бек, громыхнув мерзлой дверью, — выглянул — во дворе никого не было, а школа смотрелась такой заброшенной и тихой, точно люди оставили ее сотни лет тому назад.

Бек подскакивал на месте и думал о древней истории немножко. Хотя он послушно выучил отрывки, но совсем не был согласен, что один народ во всем виноват. Не бывает виноватых народов, а все плохое идет от отдельных людей. И один народ может простить другой, правда, не всегда сразу и всё. Но со временем гнев и обида утихают, остается понимание своей и чужой беды. Вавилонцы слабые кому-то жаловались на то, что кто-то из старших их в нечисть окунул и массовую порчу назначил. А что вышло? Башня в одночасье обрушилась и погребла дозорных и зевак библейских, а потом и всю малую страну — на все оставшиеся столетия. Слишком суровое, конечно, наказание за беду народную, нечеловеческий урок. Да и на что простым людям та башня? Это точно — кто-то путал народ.

Ясней ясного, что вавилонские не виновны и что директор Хромов испытывает его на терпение. Беку древний народ жаль так же сильно, как соседа по парте Мезенцева, с малых лет оставшегося сиротой. Но Костю жаль больше, потому что — рядом, а тот древний народ повымер. Или растворился в переселенческих колониях и движениях, и, может быть, в каждом живет частичка простодушного вавилонянина, который вбил себе в башку, что ему нужна башня именно до небес. Бек хотел мысленно представить размеры того монумента, но этот расчет теснили малые объемы дровяника, и пространство искажалось.

Вдруг Бек услыхал шаги. Мальчик подобрался, похлопывая по бокам и груди ватными руками, но тут же понял ошибку: поступь была явно не командирская — женская, торопливая и заботливая.

Женщина прошла мимо. Но потом внезапно остановилась, вглядываясь в силуэт около сарая.

— Кто там? — спросила Лидия Ивановна Хромова удивленным со дня изучения истории голосом. — Кто там прячется? Ну-ка, сокол, выходи из-за угла!

— Не прячемся! — достойно отвечал мальчик и на негнущихся ногах двинулся к дороге. — Наоборот. Не прячемся!

— Ты что там, Бек, искал? Почему без пальто? — продолжала допытываться учительница, и вдруг голос ее дрогнул. — Да ты поморозился!

Хромова схватила Бека за руки, сильно потерла, потом стащила с головы толстую шаль.

— Пойдем, сынок, скорее! — торопила женщина и тащила к дому. — Вот почему тебя на уроке не было! Да ты бы ко мне прибежал, горе ты малое.

Директор Хромов, разогретый по случаю мороза порцией водки, строго пилил дрова лучковой пилой. В ту пору березовый сушняк достать было совсем не просто, отапливали дома каменным углем, кизяком и всяким растительным хламом. Но Хромов изворачивался насчет дров — немое радостное пламя от горящих березовых поленьев напоминало о России, о деревенском доме, большой, уютной, как лето, печи с дверцей, а на дверце той, помнится, отлит всадник с копьем.

Лидия Ивановна пробежала с мальчиком мимо хромовского хлева с живностью, мимо высокого забора, за которым крякал, как селезень в панике, директор, раскалывая кругляши одной рукой.

— Сколько же ты там промучился, сынок! — спрашивала Лидия Ивановна и посреди теплой комнаты ботинки с мальчика стаскивала, потом растирала спиртом его побелевшие ноги, а Бек пил сладкий крепкий чай, в который было накапано немного зелья. — Думаю, домой отпросился, а он в сарае замерзает по своей глупости и по дурости старших!

Ничего приятного в отогревании том пока не было для Бека. Пальцы ног немедленно пронзительно взныли, а кто-то чужой ломал изнутри тело, втыкал в каждую мышцу маленькую знобкую иголку — но он терпел и ни разу не поморщился, чтобы ненароком не выдать, что все-таки больно и он терпит.

В соседнюю комнату вошел, напевая походную песню, директор, и Лидия Ивановна, плотно прикрыв дверь, оставила мальчика один на один с истомой. Однако стены в доме построили тонкие, и началось то, чего Бек боялся, чтобы еще хуже потом не обернулось.

Сначала слышно не было, верно, женщина выговаривала мужу шепотом. «Да быть такого не может!» — громко и виновато с опозданием отвечал товарищ Хромов. «Поди, погляди, деятель! — послышался женский возбужденный голос. — Мальчишку чуть не выморозил со своими педагогическими извращениями — неуч!» — «Не может такого быть! — будто заклинал кого-то директор. — Я же отлично помню всегда: где, кого и на сколько наказал!» — «Ты даже не удосужился проверить, кто там виноват в драке! — стены все же скрадывали самые оскорбительные интонации женского голоса, и он казался ровным и злым. — Мальчишке домой давно пора бежать, а у него ноги распухли!» — «Да что ты паникуешь, Лидия? Жив солдат, — и ладно!» — оправдывался Хромов.

У Бека тяжелели и закрывались глаза от переизбытка горячего воздуха и внутреннего жара, но он не мог расслабиться в кресле — так и сидел прямо, не шелохнувшись, глядя на чайник и сахарницу. Вошли хозяева, и слегка смущенный директор спросил, потрепав мальчика по голове: «Что же ты, брат, отличился как? Ну, постоял, остыл — и айда в класс. Еще и заболеешь в придачу!», «Зачем болеть?» — отказался Бек, который вытянулся, как струна, от неловкости и присутствия начальника и готов был выскочить из дома, как только его освободят от слов и от чая. «Ты уж, брат, извини, — покаялся, что ли, Хромов, задала ему, верно, крепкую взбучку жена. — Запамятовал совсем, так не со зла же, не от него. Спи у нас, а мать мы предупредим, что оставили, ночевай — места много!»

Директор Хромов глядел на большелобого мальчишку с крупными, навыкате, глазами и замкнутым выражением упрямого  т е р п е л и в о г о  лица: обморозился, стервец, а не покривился даже, не укорил ни позой, ни взглядом, хорошо, правильно воспитывают их в народе насчет этого, может, стесняется пока, с непривычки, а потом всем расскажет? Нет, не похоже, в таких пацанах обида пропадает от чуточки добра, как вода в сухом песке, да совестно, перепало мальчишке, и так судьбой здорово обижен.

А еще директор Хромов подумал: не зря ли, не во вред ли общему делу? Так вспомнилось потому, что школьную ораву от мала до велика гонял по утрам перед уроками по снежной целине — бег по пересеченной местности наладил, да ведь многие недоедали в семьях с одной матерью-работницей или инвалидом-отцом, у половины пацанов война отняла родных. После бега живая краска на лицах ребячьих появлялась, правда, ненадолго, а зимой подкормить детей нечем было, только компотом из школьного сада, летом и осенью кукурузу ломали в хозяйствах, сахарную свеклу пропалывали, на зерновые токи и бахчи посылали детей, и те получали молока и мяса достаточно. Время тяжелое который год после войны тянется, и закалять надо ребят на всякий случай. И до того все они тревожно-терпеливые растут, что не угадаешь, полезны ли те полуголодные кроссы и физкультурные упражнения на школьном дворе, — не роптали дети, молчали.

— Тогда давай собираться! — согласилась наконец Лидия Ивановна после бесполезных уговоров, хотя с самого начала материнским чутьем понимала, что не станет мальчик ночевать у чужих, хоть лепешки медом залей. — Вот твое пальто, платок не снимай, отдашь матери!

— Ты обычно на чем добираешься? — на всякий случай поинтересовался еще не реабилитированный женой директор, предполагая повозку какую или сани дежурные.

— Лыжами добираемся! — отвечал Бек, натягивая пальто и быстро выходя на крыльцо. — До свидания, Лидия Ивановна!

Однако в школу, идти за лыжами Бек раздумал. Сторожа, который любил точное время и порядок, надо было просить открыть кладовую, — не совсем удобно. Бек побежал поселком по накатанной дороге, радуясь, что все так хорошо сошло и что через час-полтора он будет дома, только ноги еще чуть-чуть болели в грубых ботинках, а Лидия Ивановна все стояла на крыльце в самом начале длинной и ровной, как приказарменная аллея, улицы и смотрела вслед, а Хромов опять зарядил дрова пилить. Бек не видел лица учительницы, но все равно чувствовал взгляд материнский и торопился, чтобы люди эти не опомнились и не завернули его в дом. Ничто так не угнетало сейчас мальчика, как мысль о повторном непрошеном гостеприимстве, принудительном чае и все эти разговоры вокруг да около, как умеют только взрослые, потому что они не могли вести с ним разговоров о серьезных делах и не менее серьезных догадках про жизнь, считая его возраст по школьным меркам.

Но он был много старше своего возраста. Он жил вместе со своим народом, а не в школе и не на пришкольном участке со сладким перцем и красными помидорами. Вместе с народом он спустился с горных высот в эти плоские степи, вместе строил жилища себе и другим: замешивал глину в вязких ямах, выкладывал саманы для просушки, помогал настилать полы и крыть крыши под глуховатые звуки полинялых кларнетов, и жесткий стук барабанов, и любопытные узкие взгляды хозяев степи. Вместе со всеми он разводил скот и обрабатывал кукурузные плантации, вместе переживал ощущение беды, а вовсе не вины от тревожного призрака белого какого-то коня и учился терпеть и понимать, что только терпение, этот великий народный взрыв наоборот, даст ему вместе со всеми силу, свободу и уверенность, чего недоставало теперь, но ведь главное у него было: надежда и терпение.

Крупные, с пестрые яйца удода, звезды перекатывались в плоском небе и лопались, усиливая темноту и холод. Бек уже выбегал к последним домикам, как от кочегарки отделилось несколько теней, пересекая путь. Как волчата, обложили бегущего и молча поджидали на развилке дорог. Бек чуть замедлил шаги.

— Долго ждать заставляешь! — крикнул Лютер, но близко не подошел, держась середины стаи. — Сало свиное промерзло — гостинец тебе!

Хъо! Надо терпеть, хотя у нас и не принято на одного стадом набрасываться, думалось Беку, только у каждого народа свои обычаи. Надежда и терпение легко подхватили его под руки, и он стал четырехруким и крылатым — как ястребиный развал белесого Млечного Пути над головой, мальчик ринулся вперед, срывая на ходу брезентовый ремень с громоздкой медной пряжкой.

Ослепительно вспыхнул след падающего метеорита — и просыпался редкий для зимы и этих широт метеоритный дождь.

День начался и заканчивался свалкой, без которой, впрочем, не проходило и дня в истории человека.

ЗАВТРАК НА ТРАВЕ

Наденьке Масловой исполнилось восемнадцать. Она была нынче безумно счастлива, полна хорошей жизни и уже вспоминала школьные годы как что-то очень милое, доброе, но да-а-ле-кое. Похожее ощущение испытала она в прошлом году, когда, стоя на дне дачного колодца, мигом замерзла: ей и не верилось, что там, буквально в пяти метрах над головой, в зонтичном отверстии, где маячило плоское, точно оторванное, тятино лицо, — там царствовал спелый душный полдень.

Матушка Маслова с раннего утра органично вписалась в очередь у магазина полудрагоценностей «Агат» и, счастливая, довольная удачей, вручила доче грубо сработанный золотой браслет. Папа со слезами на глазах, нечаянно сорвав этикетку и положив ее во внутренний карман сюртука, расцеловал — увы! — взрослое почти дитя и пожелал успехов в труде и личной жизни.

После витаминного завтрака папа пошел к пивному автомату, прозванному в гуще народа «самохватом», а Наденька гуляла по улице. Тихий поселок, отстоявший от индустриального полиса километров на двенадцать, ярко зеленел кронами лип и берез да изредка взрывался ревом самолетных двигателей. Мечтательная — так записано в школьной характеристике — девушка медленно прохаживалась по аллеям, разбитым возле коллективного сада «Уральский экстаз», читала новую повесть, коротко рвала ромашки и плела белый-белый веночек, так шедший к ее неразрушенному девичеству.

Прибежал породистый ирландский сеттер Милорд со сворой озабоченных особ — когда-то тоже с пышной родословной — и, узнав бывшую хозяйку, приветствовал ее на бегу взмахом хвоста да укоризненным взглядом. Наденька вздохнула, вспомнив, как любила забавного щенка в первые месяцы, какие игрища затевались летом в кустах волчьего лыка и сирени. Но собака выросла, папа отошел от охоты, в связи с компанией сбережения животных, и вступил в общество по охране арамильской растительности и полуживого мира, а Милорд стал рыскать по свалкам в обществе потасканных общероссийских псов.

Надя решила погрустить, но прыснула, вспомнив, как Санька Репин катал ее вчера на велосипеде, молчал и сильно краснел, когда она, как бы невзначай, прижималась к его груди. Она-то знала, что Санька любил ее с шестого класса, и, удобно угнездившись в его руках, думала о том, что он паренек славный, по делу, а прыщи пройдут, у нее самой была такая нечисть года три тому назад, и она знала, как это неприятно. «Ты, Сань, ни о чем не грусти, чаще лежи на солнышке, — мягко схитрила она, научившись такой малости и милости у маман, — мне нравится мужественный загар». Но тот понял намек, еще больше покраснел — она любила глядеть на него в такие мгновения, — заработал педалями, точно ветряная мельница в бурю, и в конце концов оба свалились в крапиву.

Воспоминания кончились. Стало пусто-пусто в мыслях и грустно вдобавок. Надя вздохнула и негромко позвала:

— Санечкин!

Даже шуструю сиво-бурую лошадку из сказки надо было ожидать, по крайней мере, минуту, а Саня уже стоял рядом, виноватый и исподлобленный, вертя в руке зачуханный цветок.

— Шпионил? — притворяясь обиженной, спросила Надя. — Как подглядывать не стыдно-то?

— Да, я колумбийский агент, работающий на австралийских дашнаков с целью перетащить дунган из Казахстана в Исландию через острова Фиджи, — длинно пошутил Саня.

Вот так всегда. Девушка вздохнула. Шутить Саша совершенно не умел, хотя страшно желал и часто, вызывая в близких панику, острил, надеясь, что количество перейдет в качество, при всем том, заканчивая очередную фразу, прекрасно сознавал, что шутки не получилось, — значит, не рисковал стать шутом или сочинителем юмористических скетчей и фраз.

— Сгинь, Саня, — капризно попросила девушка, топнув полной ножкой. — Пропади… на время.

И пропал Саня.

Наденька выскочила на бетонную дорогу — так стало тесно в груди и в крови, что хотелось, чтоб автомобиль переехал, и тотчас. Но автомобиль — черная «Волга» с благородной сталью антенны и зеркальных оправ — остановился рядом. Дверь волшебно тихо отворилась, и вежливый голос поинтересовался направлением на Сысерть.

— Отсюда все дороги мира ведут на Сысерть, — улыбнулась Наденька. — Езжайте за любой машиной и рано или поздно попадете в этот прекрасный город.

— Лучше пораньше и лучше, — непонятно о чем, сказал водитель. — Впрочем, я не спешу. Если хотите, подвезу до дома, куда скажете.

— Хочу просто так покататься. Можно?

Ей только что пришло в голову, что лучше мчаться на бешеной, не отмеренной дорожными знаками скорости, чем торчать неприкаянно в духоте поселка весь день или, на худой конец, со скучным, как линь, Санькой.

— Для вас можно все, — вздохнув, сказал водитель и, перебросив сумки с переднего сиденья на заднее, поманил девушку белой рукой. — По вашему виду, красавица, заметно, что праздник не обошел вас стороной ни вчера, ни сегодня, про завтра уже не говорю.

Надя ловко, как хорек в логово, нырнула в салон, и они покатили мимо поселковой поликлиники, общежития авиатехников, огромного, согбенного тополя, мимо пакгаузов и цистерн с тюменской нефтью. Миновали пустырь, и дорога рассекла высокий хвойный лес. Человеку за рулем было чуть за сорок. То, что он представитель летно-подъемного состава, Маслова определила знакомо по форменной рубашке, расстегнутой и обнажившей белую грудь с белыми волосами, и незнакомо, по той легкости и уверенности, с какой он вел машину, не снижая скорости на поворотах и не оглядываясь на более резвых водителей, без нужды шедших на обгон. От его большого, чуждого загару лица, мягких рук веяло домашним, ну, не домашним, так привычным человеческой обители — котом будто бы. «Симпатичный человек, — думала Наденька, улыбаясь и с удовольствием рассматривая в зеркальце его резко очерченный рот. — Душечка, симпатюнчик».

— Зовут меня Антон Васильевич. Для вас просто Антон, — сказал водитель. — Третий день, понимаете, мотаюсь по округе — место красивое для дачи выбираю. Пейзажи здесь живописные, колоритные, но оценить одному, как ни крути, трудно.

Наденька слегка приуныла от умных слов и философского начала разговора. Пойди так дальше — придется ей ротик захлопнуть. Но зарождающаяся женская житейская сметка тут же прислала на помощь гонца в виде вопроса о жене.

— На работе она, а я в отпуске на три месяца, — улыбнулся Антон Васильевич, этим подавая тайный знак, что очень понял и развеет все сомнения девушки, если они были. — Да что толку — сиди она рядом. Мы обычно молчим. Отщебетали лирическое. Конечно, иной раз беседуем, но вяло и скучно: о заготовке грибов, постельного и столового белья, о ревматизме, очереди на синтетические восточные, извините за резкость, ковровые изделия.

Удивляло Наденьку, что такой рослый мужественный человек — автогонщик из итальянских фильмов — может так лениво устроиться в жизни и говорить об этом правду, пусть с малой иронией, но равнодушно, как о чем-то третьей степени годности. Она бы поверила — и сознавала это, — задури тот ей на скорости голову драками и приключениями в дальних аэропортах и в небе, жизненными трещинами и катаклизмами. Да на тридцать седьмом километре товарищ про кухонные смесители заворковал. «Милый домосед», — опять подумала девушка — любила такие прозвища.

— Не скучно? — Антон прервался на слоге, и в светлые его глаза привычно впечаталась нездешняя печаль. — Занесло меня на хозяйственную тоску. А в общем, человек я вольный, веселый и свободный. Иной раз, поверьте, неделями хожу по дискотекам, танцую напропалую, а уж джазовые концерты никогда не пропущу.

Маслова поймала себя на мысли, что с удовольствием, на зависть Дуньке Сальниковой и Кларе Рыжиковой, подъехала бы с немолодым летчиком на этом черном челне к дискотеке. Снаряжен был Антон Васильевич мягко, незаметно, по последней европейской моде. Можно было прямо сейчас въезжать в вечерний, областного значения бар, смени он рубашку, — так красиво сидела на нем мягкая шляпа, узкий белой шерсти пиджак и почти бархатные брюки.

Антон мельком глянул на часы, но Наденька заметила, что они золотые, как и ее браслет. Чувство общего металла родилось в ней так же естественно, как и хорошая скорость у фирменного автомобиля, и не только чувство аурума, но чисто девичьего приятия и надежной симпатии к доброму, славному, немного, может быть, скучному и пожившему на свете человеку. Конечно же, у него серьезное дело, но, поддавшись ее праздничной прихоти, он сделал небольшой подарок — необременительное путешествие по окрестным автострадам.

Антон Васильевич легко прочел незатейливые мысли девушки, но вспомнил почему-то утренний случай в забегаловке на Попова. Старик в длинном шевиотовом плаще, со спутанными длинными волосами отбил на несколько монет легкий завтрак — хлеб и чай. Антон прикидывал, почему тот взял самую малость от общепитовской роскоши. Версталось три варианта: строгая диета у человека, нет охоты набивать себя мясом с утра, о третьем, пока клевал фабричные пельмени, не хотелось и думать — об одиночестве и безнадежности старика. Но тут какая-то женщина из очереди принесла старику молочную кашу, фруктовый сок, сыр и спросила, не надо ли чего еще. Старик грубо махнул рукой — отказывался или благодарил таким манером, однако кашку подмел с аппетитом, хотя без всякого интереса к людям, — надоели, видно. Антон Васильевич смотрел то на бетонное полотно, то на плечи девушки, отраженные в зеркале, и уже твердо знал, что женщины, даже девочки, много решительнее и энергичнее мужчин, особенно в ситуациях сложных, щепетильных, требующих участия души. Не только он, но многие мужчины в пельменной просто побоялись выглядеть смешными, отвергни старик их подношение. Ну куда бы делся он с тарелкой каши? Вино еще туда-сюда — сам бы стаканец остудил на худой конец. В таких позициях у мужчин не ущерб сострадания, а страх невыхода из нелепой мизансцены нашептывает не замечать кое-чего, коли не просят. Здесь и причина, а остальное — детали, как в миру говорят. «Чувство помощи и сострадания, — с удовольствием закруглился Антон Васильевич, — у женщин поверхностнее, рефлекторнее, значит, быстрее реализуемое».

Логически ограненная концовки сцены ему понравилась, но мысли о каше и пельменях обострили пищеварительные позывы, и, не долго думая, он предложил:

— Если вы не возражаете, свернем в лесок почище и перекусим слегка. Попробуем организовать небольшую трапезу на зеленой траве в стиле Манэ.

— Как это — по-туристски, что ли? — подняла брови Наденька, которая тоже внезапно проголодалась и с удовольствием сгрызла бы пару бананов.

— Думаю, что Эдуард не обиделся бы на вас и за это современное сравнение, — уклончиво ответил Антон Васильевич. — Но тогда его записали в импрессионисты, да так название и приросло.

— Вы смеетесь надо мной? Мы так не договаривались!

— Прошу прощенья. Кстати, вы не назвались, и мне неловко обращаться в общем, как в аудитории. Познакомимся?

— Надя меня зовут. Надя Маслова.

— Импрессионисты, Наденька, это художники, — вежливо и терпеливо заплетал ликбез по изоискусству Антон Васильевич, ведя машину по продавленной тракторами колее мимо поля яровой пшеницы, овсяного клина к солнечной поляне, стянутой по низу ветром и с устремленными на север травами, — следовательно, без кровососущих. — Что бы искусствоведы ни говорили о естественности выражения чувств этой школой, о динамике настроений в пейзаже, о сочных красках, о живых портретах — главное то, что все эти люди сомневались. Сомнение — вот начальная искра, первый росток, рождающий откровение таланта при нечастом столкновении рассудка и души. Человек сомневающийся, как давно известно, ближе к нормальному состоянию. Вы меня не потеряли с мыслями-то?

Надежда была готова сквозь землю провалиться: владелец авто говорил непонятно, как гид про скучный век, но голод прижимал, и она вдумчиво покачивала головкой. Тем временем Антон Васильевич молодецки вогнал машину в шуршащий березовый подлесок с соснами по краям. Заглушив мотор, втащил в центр поляны баул со снедью, магнитофон. Пока он крушил ветки и забрасывал ими машину, Маслова неумело расстелила коврик, раскидала по нему араратики сыра, колбас, осетрину, фрукты полегче — в середку изобилия. Антон Васильевич старательно возился с березовым камуфляжем, точно ожидал бомбового удара. Большой, пульсирующий туловищем паук пробежал через походный стол. Наденька, как большинство пригородных девушек, брезговала насекомым, но, помня уроки зоологии, проследила за тенетником. Паутины — вот чего было много в паучьем стане. Липкие сети тускло сверкали на солнце, оплетая цветы, ветви и стволы. Стоило долгунцу влететь в зону тенет, сеть напрягалась, ее настигала конвульсия, и бедный комар безнадежно плясал на смертельном батуте.

— Отличная сервировка! — похвалил Антон Васильевич, неслышно подобравшись сзади. — Наденька, сказать по правде, вы — настоящий художник с бездной вкуса… С меня же, естественно, по морскому обычаю, причитается ледяная бутылка шампанского. Уверен: встреть великий Манэ такую девушку, писал бы полотна только с вас и только в таком чарующем лесу. Жаль, что я не художник!

Маслова весело кушала большой бутерброд с белорыбицей, пила шампанское, как воду по жаре, ворковала и незаметно проговорилась:

— А у меня нынче несчастье…

— Вам печаль совсем не к лицу, — перебил сотрапезник сочувственно. — Впрочем, она никого не красит. А в чем, собственно, дело, Наденька? Откройте секрет — погрустим вместе.

— Не поступила в педагогический институт, — негрустно созналась Наденька. — Полагается где-то числиться, да работу по душе найти сложно.

— Еще наработаетесь, — добродушно успокоил Антон Васильевич и тут же предложил: — В Дом моделей по объявлению требуются манекенщицы как раз вашего размера и возраста. Правда, конкурс огромный, больше, чем в театральное училище. Но у меня сыщется в той конторе знакомый, а у вас есть прекрасная фигура. Имея такие козыри, мы легко утрем конкуренткам носы.

Куда больше, конечно, манила восприимчивую девушку такая радостная перспектива — летать легкими артистическими шажками по освещенным подмосткам, являя публике направления областной и даже зональной красоты и гармонии, демонстрировать последние новинки Арамильской суконной фабрики и городского камвольного комбината, — чем заступать в пасмурную ноябрьскую ночь сменным оператором-телетайпистом на контрольно-диспетчерский пункт аэропорта или дежурной по встрече далеко не всегда вежливых пассажиров и возвращаться потом сонной дурой в опостылевшую квартиру. И вдруг — удача! Наденьке хотелось громко петь, но делать это, когда бокал с шампанским постоянно наполнен и требует действия, было неподручно.

Маслова крепко опьянела и от вина, и от благодарности к этому, вчера еще незнакомому человеку, который так ловко устроил ее молодую судьбу обещанием той самой работы-радости, о которой грезит добрая половина девушек Сысертско-Арамильского куста, и не заметила поначалу, что предупредительный Антон Васильевич давно и словно бы невзначай поглаживал ее руки, плечи… Надя понять толком не успела, как он умудрился, но бретельки легкой кофточки слетели с полных плеч, и белые, литые, как бильярдные шары, груди выскочили из лузы. Антон Васильевич придавил ее к ковру, руша кулинарно-сервировочную красоту, которой только что восхищался, и клеймил скользкими поцелуями тело.

— Пустите! — севшим от неожиданности голосом, но еще улыбаясь по инерции, предложила Наденька. — Да слезьте же с меня!

Но водитель исступленно вдавливал ее в землю и, шаря белой мягкой рукой по бедрам, освобождал девушку от юбки, шепча караульные, почерпнутые, видимо, из сержантского лексикона, слова: «Королева… Милашка… Лапушка». И тому подобные.

Как ни изворачивалась девушка, послеобеденное зловоние прыткого соседа оглушало, смешиваясь вдобавок с омерзением от пробежавшего паука. Белый Антон Васильевич, точно огромная, воспрянувшая от дезинфекционной спячки гнида, обволакивал белесым телом, белым, заплесневелым от страсти лицом, белым тошнотворным запахом изо рта. Крепкая Наденька, вконец раздраженная стихийной партерной возней, изо всей силы вдарила сотрапезника туда, где, болтают, у Кащея Бессмертного душа запрятана, да еще куснула за ухо. Антон Васильевич крякнул и на секунду выпустил Наденьку из дружеских объятий. Девушка отбежала к дороге, на ходу подняв с земли покореженный родительский подарок, и остановилась в отдалении. Почитатель Манэ, стоя на четвереньках, вытирал салфеткою кровь с лица.

— Дура поселковая! — крикнул он, не поднимаясь. — Тебя кто старших кусать научил? А долг отдавать кто будет? Как капусту жрать, так хрумхрум, а расплачиваться, так брекеке?!

— Враг народа! Рыбий козел! — обличала Наденька, готовая разорвать предупредительного катальщика, с хрустом наступившего на веселый праздник и добрые чувства. — А еще импрессионистом прикидывался!

— Ну и чеши пешком до города! — напутствовал поверженный обольститель. — В другой раз умнее будешь!

Наденька давно шла напрямик через сферическое овсяное поле, на густом дыхании которого скользили бабочки, стрекозы, задумчивый гнус, не замечая порванной кофточки, красных пятен на руках, тихо лила слезы, злилась до бешенства и вспоминала не к случаю, как три года назад в турпоходе по Чусовой молча нес ее сильный и добрый Саня Репин, повинуясь мимолетному ее капризу, — а ведь дорога проходила горными увалами.

ТУК-ТУК-ТУК ВАГОНЧИКИ

ГУКОВ

В юности часто случается: соседи — значит приятели. Не то что уж напрочь не разлей вода, но Дан Гуков и Витя Черничкин были добрыми приятелями — молодость их сближала, то есть лучшая сторона той поры — избыток свободы и незнание, по каким углам распихать эту самую свободу. Ну да, впрочем, вольны они были до начала августа, когда Черничкин скот повез по железной дороге, хотя ему семнадцати еще не было, — так он второй год зарабатывал на семью, а Данчутка отправился на танцы — как раз разучивался в городке новый модный танец полианус, вихревой такой, молодежный.

Дороги их временно разошлись, и каждый занялся своим делом. Проснувшись рано утром, Дан Гуков сел к столу и написал очередной сонет на морально-этическую тему. Стих вышел вялый, дремотный. Уже слегка поднаторевший в теории стихосложения, юноша прочел написанное и разорвал лист. «Так будет честнее перед потомками», — пробормотал он и задумался.

И было о чем.

Два года тому назад Данчутка поступил на филологический факультет университета и неожиданно стал писать стихи о городской сумбурной жизни. Писать-то писал, да не брали их никуда, кроме как в насквозь доброжелательную стенную газету.

Жаркая улица была пустынна и желта. Никто из редких прохожих не поднимал озабоченной головы, не искал острым взглядом окно Гукова. А Дан изо всей силы желал славы, признания соотечественников. Подлая слава пробегала равнодушно мимо дома в образе обезличенных прохожих и исчезала за углом банно-прачечного комбината.

Гуков слушал музыку, вспоминал деревеньку Залепиху, откуда был родом, старенькую церковь, тонкую и печальную многоголосицу любительского клироса.

«А ведь можешь быстро прославиться! — вдруг отчетливо произнес внутренний, вечно недовольный гуковским образом жизни, голос. — Переложи на нынешний лад старинные тексты!»

Гуков поднял бровь — прислушался.

«Перестань кривляться! — сурово пресек голос. — Не внял? Не потустороннее, конечно, переложи на стихи — общечеловеческое. Чистую любовь, например. Или презрение к материальным ценностям оформи в новом слове. Или модный конфликт между оседлым отцом и блуждающим сыном. Главное, напряженный ритм, рубленая строка, да и уличного языка подмешай».

Дан брови не опустил.

«Уф! — потяжелел внутренний голос. — Не тяни гуковщину!»

И Гуков вспомнил о дальнем родственнике — дяде, что ли? Тот был архивослужителем и жил неподалеку.

«Скорее к дядюшке! — подтолкнул голос. — И не бойся — не к волхвам же посылают!»

И пошел Дан, и вскоре стучал в нужный дом — флигелек деревянный.

ЧЕРНИЧКИН

Сталь лязгнула — состав тронулся. Тепловоз шустро вывел его со станции, и колеса густо зачеканили на сбитых стыках. В пульмане было очень душно и сумрачно. Витька Черничкин — одинокий молодой человек в парусиновых брюках — блаженствовал на кипах сена.

Всех делов у проводника скота насчитывалось немного: кормить-поить бычков да опил рассыпать на полу, выбрасывая отходы на длинных перегонах. А заработки были хорошие.

Глядя в располосованное решеткой небо, Витька успокаивал подопечных, так как сильно поднаторел в прямом обращении со скотиной: «Потерпите, граждане производители. Одну ездку можно и пострадать за общее дело, а там — колхозные луга с травами по пояс, по брюхо то есть, и скотоместо отдельное».

Мальчишка отодвинул дверь на ржавых шарнирах, встал в проходе, вдыхая зеленые целебные испарения тайги, и засвистел:

Ой, да с неба камушек свалился

Девяносто пять пудов.

А на камушке написано:

Черничкин — молодец!

От одного пикетного столбика до следующего поезд пролетел за несколько секунд, а пареньку хотелось тишину послушать. Вот здесь, прямо у насыпи, у затянутого праздно-зеленой ряской болотца с легкомысленными кочками и кривой сосной или у заколоченной сторожки с тремя посеревшими копнами на лугу. Но только он пристраивался взглядом к новому месту — вагон относило. Иногда тайга обрывалась внезапно — взгляд освобождался так стремительно, что Витька хватался за скобу и подавался назад. Просторно и мягко лучились хлебным цветом ровные поля вперемешку со вздутыми делянками льна, темнели избы с петухами на утоптанных косогорах, тускло отсвечивали золотом копешки по обочинам дорог.

Черничкин сморщил рыжее лицо, посмотрел по сторонам, сел в проеме, свесив ноги. Удивлялся он себе. Еще секунду назад был весел, а сейчас стало грустно. Менялось настроение, хотя и не беспричинно, но быстро, как лесные картинки. А грусть-то отчего? Ну, проехали деревеньку — другую… Так ведь он в городе родился.

Витька наживал очередной год на земле негромко, больше в мечтаниях, чем в буйстве. Два же последних года выдались, по его мнению, непутевые, местами с червоточиной. Все началось с того, что не прошел по конкурсу в строительный техникум. Как мачеха об этом узнала — руками всплеснула, так и осталась на долгое время в такой позе на Витькиной памяти.

Со дня поражения, чтобы не слушать ворчаний, Черничкин вдруг в библиотеку зачастил и просиживал там по полдня. Сначала он с унылым любопытством взирал на посетителей, потом пристрастился. Даже стихи читал. Твардовского, Маяковского, Чуковского. До Тредиаковского было дотянулся, но тут же осадил к современникам, запутавшись в галактике стихов XVIII столетия.

Однако стихами еще мало кто жив был. Мачеха сгоняла в контору, уговорила начальство. Витьке выписали командировку и сто пятьдесят рублей.

ГУКОВ

Дверь открыла опрятная старушка. Узнав, в чем дело, провела во внутренние покои — квадратную комнату с книжными полками и папками деловыми.

Дан остановился перед чудной картинкой. Скелет с мрачным выражением глазниц и в черной сутане нес на плече тонко отточенную — бесконечно раз бывшую в употреблении — косу.

— «Оглянись, — с трудом распутывал славянскую вязь Данчутка, — человек! Смерть и коса…»

— «…ждут последнего твоего часа!» — весело закончили за спиной.

Перед Гуковым стоял молодой, коротко стриженный, как и он сам, парень в свитере и узких брюках.

— Дядя Толя? — удивился Гуков. — А я Гуков, племянник ваш. Из Залепихи.

— Да не может быть! — узнавал дядя Толя. — Здорово, земляк и родственник!

Обменялись крепким рукопожатием.

— Дай-ка обнять тебя, дядя! — У Данчутки полегчало на душе. — По-нашему, по-деревенски!

Пообнимались.

— Думала: из органов кто, — радовалась появившаяся в дверях старушка. — У нас за этот месяц за квартиру не плачено… А тут для душевной близости сбежались!

— Дома-то как? — спросил дядя Толя, когда по стакану чая выпили.

— Стареют, — признался будущий филолог. — Скука одолевает. Заезжал я нынче в село…

Он вкратце обрисовал положение современной деревни. Потом еще короче рассказал и о призвании своем неуемном.

— А я люблю стихи, — оживился Анатолий. — Я бы даже тебя послушал, племянничек мой дорогой, если у тебя охота есть.

Данчутка с большим надрывом читал поэму свою о Куликовом поле, припечатывая каждую главку плачем:

На заре кукушка куковала.

Куковала, рыжая, без удержу.

Куковала — не года считала.

Куковала — пересчитывала умерших…

ЧЕРНИЧКИН

Погрузка скота на станции была в разгаре. Витька таскал к вагонам длинные жерди — перекладины из них ладили для привязи. Потом в последний раз пробежала по эстакаде начальник живплембазы — вся в мелких суетливых движениях, как в кудряшках, — лезла во все дыры.

— Не выпади из вагона, — она потрепала Витьку по взмокшим волосам. — Корми вволю. А главное, выдержи характер. Это я к тому, чтобы не пил, когда старшой предлагать будет. А он-то предложит.

Перед самым отправлением из темноты вынырнул дед Лавр — старшой на пенсии. Кряхтя, влез в вагон и, багровый от внутреннего напряжения и огня, предложил:

— По русскому, это, по обычаю… На эту, дорожку…

Влив в себя стакан пыльной при свете фонаря жидкости, Лавр битый час беседовал со смазчиком о международном валютном банке, о плотине через Берингов пролив. Потом сильно запел:

Шел солдат с фронта,

Зашел солдат в кабак.

Сел солдат на бочку,

Стал курить табак…

Так, с песней, и тронулись в далекий путь. Витька долго не мог уснуть: вагон потряхивало, на полустанках перекликались мощно железнодорожники, сопели бычки. А вот дедушка быстро притулился к новым обстоятельствам. Со следующего утра он повел таинственные разговоры с путейцами. Перед отбытием с очередной станции к вагону торопливо подбегал человек в форменной фуражке, совал в коричневую ладонь деда деньги и уносил комбикорма в мешке. А патриарх скотских пульманов доставал бутылку и фарфоровый изолятор и продолжал все более воодушевленно:

Какие, братцы, муки

Наш ротный претерпел.

И крепко сжал он руки,

И «долго жить» велел…

ГУКОВ

— Ну как? — не без внутреннего, конечно, трепета спрошено было Гуковым после декламации.

— Ничего, — замялся на похвалу дядя Толя: не хотелось ему обижать родственника. — Настроение чувствуется, пейзаж свежий.

— Маленький, но свой голос? — горько-иронично отозвался Гуков. — Наслышан про это по уши!

— Да нет, правда, — искренне подтвердил архивариус. — У других, которые даже печатаются, и этого нет. Но в твоих стихах мало экспрессии, энтузиазма.

— Не понял! — Дан скрипнул коренными. — До сих пор мне казалось, что энтузиазм нужен на авралах.

— О вере говорю, — заострил мысль дядя Толя. — О настоящей вере в современных людей, в настоящую жизнь. Копаешь историю, а к ней не подготовлен. Или вот слова у тебя какие-то обтекаемые, пролежные. Новые давай!

— Упрекнут в употреблении неологизмов, архаизмов, вульгаризмов, — обреченно перечислил Данчутка. — Мало, за содержание ругают.

— Не бери в голову! — подстрекал юного племянника молодой дядя. — Русские писатели всегда пополняли язык словами, подслушанными в областях, рожденными по озарению. Хотя в то же время легионы ограниченных развитием и предрассудками людей назойливо приставляли к живым словам нашего языка трупные пометки: «арх.», «устар.», «диалек.», «прост.». А я не хочу признавать в русском языке архаики, например. Даже самое древнее слово вдруг может обрести сегодня новую жизнь и энергию! Что — слова! Родных поэтов забываем. Блестящая плеяда — пионеры, отковавшие из сокровенного словаря невесомые строки, изящные окончания, потаенный смысл, — Херасков, Тредиаковский, Державин… Кто сегодня их просто знает?

— Фу, дядя! — изумился Гуков. — Даешь! Тебе бы с кафедры так, с жаром, — студентов повеселить. Не скучно излагаешь. А если по делу говорить, то я за такой старой книгой и пришел к тебе, за самой старой книгой.

— Зачем тебе Старая книга? — остывал помаленьку дядя Толя.

— А вот почему скучны полузабытые наши поэты? — не ушел от прямого ответа Данчутка. — Да их, не запинаясь за каждое слово, как за булыжник, и прочесть невозможно.

— Перевод твой? — догадался архивариус. — С русского на гуковский?

— От такого слышу! — парировал Гуков. — Со старого слога, с размера монотонного переведу, хотя и трудно придется.

— Не могу! — простонал почти дядя Толя. — Положим, книгу жалко, но еще совестнее, что на нехорошее дело отдал.

— Мне нужна Ипатьевская летопись или Старая книга! — вконец распалился поэт, напугав криком старушку на кухне. — Мне нужно имя сделать! Либо пойму, что ни на что не годен, кроме ведения уроков родного языка в сельской школе! И я переведу Старую книгу, хоть ты лопни, дядечка!

— Не зайти ли нам куда? — нерешительно предложил дядя Толя унылому Гукову. — Отметим свидание по-людски.

ЧЕРНИЧКИН

Дальше все сложилось самым прозаическим образом. В соседнем вагоне ехала с тёлками тихая девушка Женя. Естественно, что такого густого ливня волос, таких тяжелых синих глаз Витьке не приходилось еще видеть так далеко от дома. А раз так — он и влюбился по молодости и в волосы, и в глаза. Когда они на остановках держались у водонапорной колонки плечом к плечу, он бледнел от одного лишь прикосновения, и сердце его наполнял низкий сладкий жар. Он подносил к ее вагону воду и видел ее обнаженные до колен ноги, чуть тронутые слабым северным загаром, когда она, склоняясь к нему, принимала вёдра, уж непременно облив студеной водой, — да, он стыдился, не признаваясь и подавляя стыд, и проснувшейся тяги к ней, и ее стыдился — ногу девушке повредила болезнь в детстве, оттого и женихи не спешили, хотя в остальном красавица чистая, зато ничейные после войны пожилые и старые проводницы всё в парне понимали и хвалили за предупредительность и жалость к несчастной девушке, а Витька от своей невинной беспощадности — кого жалеешь, ту не пожелаешь, мужикова порода не может одновременно то и то творить, как практика показала, только женщина может, — Витька стыдился, а Женя медленнее медленного ходила и глаз не поднимала — за что?

В полдень тормознули на желто-зеленом полустанке с голубыми далями и небами. Вдруг вылез из кустов лохматый парень, подмигнул мутно и нехотя попросил:

— До следующего полустанка возьмешь?

— Старшой вонять станет, если увидит, — сказал Витька. — Он сейчас неизвестно где, но в моем вагоне едет.

— Игуан твой старшой, — парень зевнул и сплюнул. — Спать хочется.

Состав дернулся. Лохматый постоял и неожиданно вспрыгнул в следующий вагон — Женин.

Витька, по пояс высунувшись из вагона, соображал, как ему перелезть к девушке, — что там у того парня на уме? На миг представил себе — такое в кино видел, — как лезет лохматый обниматься, почувствовал болезненный испуг девушки. Он заорал и стукнул кулаком по пульману.

Влезть на крышу вагона — дело пустяковое оказалось, с легкостью гуттаперчевого мальчика это сделал. Зато пролезть с крыши в маленькое окно было совершенно невозможно, но справедливость и злость помогли. Состав лязгал стальными конечностями и сочленениями, тепловоз ревел низким басом, предупреждая кого-то о смертельной опасности, железная крыша вагона лихорадочно тряслась, будто ее хотели сорвать и ударить на полной скорости о маринованные адской смесью шпалы. Витька помаленьку сполз вниз головой к краю вагона, но как ни старался, не мог заглянуть в окно. Колеса на равнодушных стыках отбивали веселый ритм буги-вуги. «Тук-тук-тук вагончики», — подумал Витька.

— Эй! — крикнул Витька в окно. — Живые есть? — Крепко, так, что побелели суставы, он ухватился за ребристое покрытие пульмана и сползал вниз, нащупывая ногами провал окна. И вдруг с ужасом почувствовал, что промахнулся, что висит сейчас над смертью своей, потому что не было опоры под ногами, и теперь только бы достало сил подтянуться на руках повыше, лечь на крышу, чтобы жилы не рвались на руках, но вагон неумолимо стряхивал с себя слабое человеческое тело. Руки оцепенели и все больше слабели, да он не хотел страха испытывать, не желал — надо было хоть краем ранта зацепиться за неровность вагонной доски.

И тут Витька почувствовал, что его крепко схватили за ноги, он с трудом разжал пальцы, его еще раз перехватили и мигом втянули внутрь. Лохматый стоял на кипе сена — высоко, почти вровень с окном, и дул на ободранную до крови руку.

— Там еще кто-нибудь из архангельской стражи? — крикнул он сквозь лязг. — Не поезд, а цирк какой-то!

Витька не отвечал, лизал пересохшие губы. Отходил помаленьку. И только теперь все внутри у него мелко, неуправляемо плясало — корчило.

— Ха-ха-ха! — лохматый опрокинулся на сено. — Вот почему ты здесь! Будешь бить — бей в глаз, не порть шкуры!

Витька не отвечал на провокационные выкрики, прицеливался: за тот ужас, за дурость свою да на всякий случай.

— Брось — было бы из-за чего! — примирительно сказал парень. — На свадьбе, понимаешь, загудел, пиджак утопил сдуру!

Как только состав остановился, парень выскочил, не прощаясь. Мелькнула через минуту белая его рубашка и пропала в бревнах.

— Смотри, портсигар оставил, — сказала Женя. — Спасибо, что пришел. Боялась я чего-то… Иди сюда, Витюша, — позвала она в полутьме.

Витька сидел не шевелясь, боясь понять, что может произойти сейчас. Кто-то искусными руками рвал в нем ненужную уже, бесформенную пелену детства, которая только мешала, сковывала теперь, особенно после всего, что произошло, да и должно было произойти, а он все еще топтался в смятении у начала, одновременно страшась потерять привычное с утробы матери состояние согласия с миром, приданое его с первого крика на плоской земле, и подчиняясь неумолимому, жестокому в справедливости бегу времени, родовым обязанностям мужчины, — да, теперь он должен поступать как взрослый — все время, всю жизнь, и страшно было еще оторваться от теплой спасительной пуповины незнания, а тут еще жесткий остов соломы впился в спину, и надо было освободиться…

Над уснувшей тайгой прокричал длинный технологический гудок тепловоза.

ГУКОВ

В загородный ресторан вошли, как демократы, в чем были — в свитерах, в слегка стоптанных башмаках, в гордом стеснении. Взяли заливное с хреном и большой графин.

— Дух праздности унылой — вот кто подстрекает тебя. Не поддавайся на фальшивку, — уговаривал дядя Толя.

— Переведу тексты, чтобы мудрость народная понятнее стала, — тыча вилкой в осторожную петрушку, сосредоточивался на деталях Данчутка. — Поймут люди — полюбят.

— Не через уши это понимают! — осаживал паренька архивариус. — Новое и старое через душу к нам вламывается. Ухо-то и услышит, а душа вдруг да промолчит.

— Можно потише беседовать? — поинтересовался тихо официант — это уже к Дану.

Гуков увлекся — натура была такая. Стал кричать о любви к народу, о просвещении народа. Когда им счет принесли наконец, он запретил дяде платить, калькулятор требовал, потом норовил настоящий английский бокс показать и чуть-чуть каратэ. Пока дядя расплачивался, Дана вывели сильно, но на улице он снова к дяде пристал:

— Берем бутылку на спор! Так. Ты берешь — я два стакана на себя беру. Идем в подворотню и там строго кон-фе-ди-ци-аль-но выпиваю бутыль «коленвала»!

— Братан день рождения отмечал, — уговаривал за углом дядя Толя таксиста. — Чуточку перебрал, но надо домой его доставить по адресу.

— Хоть в республику Принсипи, — ответствовал зрелый водитель. — На счетчике лишь бы настучало и чуть сверху.

В машине Дан спал, как ребенок. Мужики так и втащили его, сонного, на второй этаж.

— Сколько исполнилось? — пытал дядю обозленный водитель. — А ведь ему еще расти и расти — как потом поднимать будем? Он что — гиревик?

— Между прочим, паренек стихи пишет, — уклончиво отвечал дядя Толя.

— Такие, верно, и стихи тяжелые, — пробурчал водитель.

Дядя Толя возвратился домой поздно. Он прошел, держась за бок, в комнату и рухнул на диван. Печень разбухла до размера небольшого цеппелина — ибо дядя не пил по слабости тела. Перепуганная старушка откачивала его целебными отварами, а постоялец все про какой-то дух наговаривал.

— Чем себя калечить-то, дал бы парню книжицу какую, — ворчала старушка. — Вон сколько их у тебя!

Приятели встретились через месяц почти. Как обычно, Черничкин лениво шаркал ногами по скверу, так же равнодушно оглядывал прохожих — вот чего ненавидел в нем Гуков, как, впрочем, и в других: апатии, скуки, неразвитости душевной и интеллектуальной.

— Так и ходишь весь день без цели? — укоризненно спросил Дан. — Делом бы, старик, занялся каким. В человеке всегда должен сидеть бес цели.

— Отдыхаю, мне в техникум на занятия через день, — виновато улыбнулся Черничкин и лениво поглядел вслед девушке. — Пошли, где веселят, у меня деньги есть.

ВНЕПЛАНОВЫЙ РЕМОНТ

— Начальник, беда!

В окно упорно стукали. Леонид Песков, молодой директор животноводческого — на три тысячи коров — хозяйства, сел на кровати, нашарил сонной рукой выключатель и врубил электричество. Было только четыре часа. Смертельно хотелось спать — вчера сопровождал районное начальство по отделениям и домой заявился поздно. Опять подолбили в стекло, и голос старшего механика Поздеева, прозванного за неуемное любопытство «шнырем», повторил тревожно:

— Леонид Маркович! Выйди, дело нехорошее!

Натянув костюм, не забыт был и галстук в синий горошек, директор шагнул в зябкое утро. Светлело, и над поселком начинала роиться трудовая жизнь: ухал с воем двигатель, скрипели сенные двери, дежурно покрикивала домашняя птица. Над знакомыми обжитыми звуками торжествовал непривычный шум. Как будто на дальнем берегу реки стегали, озлясь, стальными прутьями по гулкому рельсу, и этот тягучий звон, пробив редкое полотнище тумана, втягивался в дремотные дворы и порядки.

— Какого там… стряслось? — недовольно спросил Песков у суетившегося около «Нивы» инженера. — Какого овоща, Поздеев, ты отдых мне рушишь? К обеду дозорные из области приедут, а у меня голова на отлете.

Поздеев перестал сумятиться, аккуратно вставил в проем автомобильной дверцы широкое рябенькое лицо («Шнырь, шнырь и есть», — подумал директор) и, пришептывая, осведомился загадочно:

— Договор, Леонид, подписывали с «грачами»? Идите теперь, разбирайтесь!

Песков соорудил на лбу резкую административную морщину, по-ребячьи закусил губу. Вон с чего покалывало вчера в левой половине груди! Было дело — помнил. Года три тому назад, когда принял это большое, но экономически истонченное владение. Тогда, в работной ярости, он был готов воздвигать, реконструировать, латать и сбивать совхозные объекты любым макаром, лишь бы скорее получить отдачу, вернуть мужикам уверенность, а их самих подтянуть к земле. В этой горячке и засветили молодого руководителя два кучерявых носатых «грача». Закружили, запорошили клятвами-обещаниями, истомили южными объятиями. Изладил тогда Леонид договор с ними, расписался собственноручно и круглой печатью накрыл свиток тот. Однако в документе конкретные работы не обозначались и сроки тоже, лишь срединные фразы, дескать, обязуемся бригадой строить нужные объекты, а попутно производить средний-мелкий-текущий ремонт сельскохозяйственной техники и инвентаря.

Да с того времени много воды с самосплавным наземом кануло из коровников, много и добротно поставлено было стараниями курьинцев, и уже забывать стал директор о шабашниках.

— Перво-наперво, поверю вам секрет, Леонид, — нудно вязал механик, выруливая на заречный тракт, — что они такие же бессарабцы, как я тибетец. А ежели поверить, что они прямиком из той области, так я — из Иокогамы.

«Шнырь, шнырь!» — едко вертелось в голове Пескова.

— Ты своими материковыми познаниями не гни, — рассердился директор. — Голову не морочь. Обозначай ситуацию прямо.

— Толком-то не знаю, — сознался инженер, переключая скорость. — А прибежал в полночь сторож Андрюха Худых без штатного дробовика, зато с двумя фингалами. Прибег и орет благим матом: обоз на территории объявился! Десятка полтора такси в темноте нагрянуло. Пассажиры польские палатки разбили, костры повтыкали по двору. Хорошо, что люди об этом не знают еще, а то — концерт бесплатный.

— Обожди с концертом, — остановил технического интеллигента Песков. — Что за горожане? Может, на ночевку откочевали?

— Какая ночевка! Замки, антихристы, посбивали с ворот, сторожа — с ног и — на приступ. Мальчишки ихние горны походные вздули, кузнечный инвентарь разложили, а мужики за бороны принялись!

— Какие бороны? — Песков схватил водителя за плечо — изумился. — Те, что на машинном дворе, я давно велел выбросить либо на металл сдать!

На эмтеэмовском дворе взору Пескова предстала совершенно босховская картина. В центре пространства догорали первобытные рудознатские костры. Голый по пояс пан с бородой и в фирменных штатовских джинсах с уханьем, но играючи, мял на наковальне сельхозинвентарь. Облитые гудроном или черной краской бороны гнездились по периметру забора.

Кузница с ковалями точно с неба свалилась.

— Ну, здравствуй, товарищ директор! — к Пескову подошел хромоногий пожилой человек, расточая индоевропейские улыбки. — Знакомиться давай. Мои земляки много о тебе хорошего наговаривали, они с тобой условились, а мы тебе полтораста борон справили — как раз в аккурат на десять тысяч бумаг. Даже без копеек, как нынче на железной дороге. Принимай работу!

На самом слабом месте молодого руководителя — на шее — выступил ледяной пот. Тем не менее он с деланным, рыночным равнодушием переспросил, надеясь, что ослышался:

— Сколько, говорите, на совхозную кассу намаяли?

— Не совсем справедливое замечание — это не я говорю, — как бы обиделся пожилой человек, которого звали Петро Ивановичем, и в голосе его зазвенели стальные нотки. — Так показывают расчеты, анализ дела. У меня тут тридцать мужиков да столько же баб с ребятишками — и все в один голос твердят про какие-то десять тысяч. Будто бы за работу должны, будто бы.

— Я сразу смекнул, что это экономический грабеж! — успев очахнуть от удара, выкрикнул старший механик, вклиниваясь между директором и вожаком кузнечного косяка. — Никаких дел!

Пожилой отодвинул его и, вглядываясь в мужиков-ковалей, ласково позвал:

— Олег Николаевич! Растолкуй, что не лихой разбой совершаем, не беззаконие творим, а выполнили договорную работу, основанную на тонком экономическом расчете.

— Настолько, видимо, тонком, что я пока ничего не понимаю, — сказал директор, хотя понимал, ох понимал!

— Олег Николаевич — артельный экономист, — объяснил пожилой. — Правда, промакадемий он не заканчивал, с высшей школой не общался, зато у него живой природный ум. Расценки на все кузнечные, строительные, малярные работы помнит без бумаг.

Высокий парень с длинными волосами, поверх которых пристроилась клетчатая кепи с пуговкой, держа в руках справочник нормативный, сунулся вперед с речью.

— Людей и комиссию по трудовым спорам не гневи, начальник, — запел он длинным голосом. — Расценки не нами намалеваны, дорогой товарищ, а специалистами, которые в Москве сидят. Записано: ручная ковка одного зуба бороны — пять целковых. На каждой твоей бороне десять — пятнадцать зубьев ремонта просили. А борон тех — сто пятьдесят. Вот они стоят одна к другой — залюбуешься! Какой будет эпсилум, простите за греческое слово, если пять помножить на пятнадцать, а все — на сто пятьдесят?

— Филькина алгебра! — побагровевший Поздеев вырвал книгу расценок и швырнул в посветлевшее небо. — Вы, соотечественники, не парьте мне мозги! Кто же ломаные зубья считал? И как проверить, ежели вы сцепки все гудроном залили? Да у нас, коли по правде, тут на свалке лежали целые бороны!

— Зачем же ты, лучший хозяин района, грязью себя мажешь при посторонних? — тихо и с упреком остановил механика Петро. — У такого аккуратного — и инвентарь добрый в грязи? Никто не поверит. А вот копия того договора, — Петро Иванович сунул директору документ. — Согласие на ремонт сельскохозяйственных машин, техники и инвентаря. Подпись узнал?

— Моя, — сказал Песков, лихорадочно соображая, в какой приблизительно финансово-экономический омут окунуло его сейчас и как выскочить из него без криминала.

— Узнаёт! — зашелестело в ряду женщин, напряженно ловивших мужские скупые речи насчет какой-то экономики.

Песков физически прямо-таки чувствовал, что за оставшиеся полжизни ему не расхлебать этой гадости. Спешившие на утреннюю дойку рабочие заворачивали, завидя директора, и скоро раззвонили о внеплановом ремонте по всей деревне. Около ворот машинного двора густо зароился и коренной селянин, с болью жертвующий рабочим временем, и всегда чумной от свежего воздуха дачник, молча жаждущий развязки конфликта. Скопилось… молчаливых до ста человек, и на МТМ стало тесновато.

— Ладно, не будем провоцировать беспорядка, — сказал директор старшине ковалей. — Пойдемте со мной в контору. Остальные кузнецы пусть палатки скатывают и готовятся в дорогу.

И песни жен, и крик детей,

И звон походной наковальни, —

приплел не к месту какой-то филологический умник из дачников. — Прямо как у Пушкина.

Леонид Песков, полненький уже, большелобый, с плоским затылком — в детстве часто на жестком лежал, — заторопился задними дворами, зло топча глину и петляя среди сырых с неистребимым ароматом живого леса поленниц. За ним степенно держался седенький Петро Иванович, похожий на главстаршину в отставке. Очень это напоминало согласную процессию, когда тесть с ласковым зятьком тайком от хозяек к баньке двигаются, кислушкой насладиться.

Настучал-таки на сторону об инциденте местный доброхот. Не успел Леонид вызвать в кабинет старшего бухгалтера, экономиста и кассира, как телефон забрякал.

— Противозаконное деяние зреет, — сказала трубка знакомым голосом районного прокурора. — Предупреждаю, Песков, не сотвори его в суете нашей хозяйственной. В совхозной кассе не может лежать более тысячи рублей. А как из банка выдернешь на разные там авантюры? Что?

— Откуда же еще мне дензнаков поиметь, Иван Сергеевич? — спрашивал у трубки Леонид Маркович Песков. — Не сумасшедшую, конечно, сумму, но рассчитать людей за работу надо.

— Звонили из областной прокуратуры, — добавил прокурор, — случай, говорят, уникальный. Буду у тебя минут через десять.

— А я милицию вызвал и вохровцев, — сказал Песков, хотя прокурор уже положил трубку, и последняя жуткая фраза адресовалась главным образом представителю блуждающих гефестов. — Денежному шантажу я не привык подчиняться, а бороны ремонтировать мы мастеров не нанимали.

— Ты можешь, пока не поздно, и за пожарниками сбегать, — спокойно предложил Петро Иванович, но серебряное кольцо на его руке потемнело, как бы от горя-горького. — Что сделает милиция, если вы сами не разобрались с заработной платой?

— Послушайте, мастер, — молодой директор говорил с тихой яростью умного человека, впустую тратившего слова и понимавшего это. — Возьмите себе эти чертовы бороны — новые, чиненые, — все забирайте! Мне дешевле во сто крат выбросить весь этот инвентарь на свалку, чем отковать заново вручную десяток сцепок!

— Знаю, сынок! — поблестел золотыми коронками Петро, не отступая, впрочем, от избранной твердой линии и чувствуя какую-то свою общинную правду. — Но в договор, вот в эту самую бумажку, которую вы смастерили, поверили десятки семей. Двадцать лучших ковалей со всей России не из милости же одной отладили за ночь весь этот шлейф.

— Матушки мои! — громко предупредил появившийся старший механик. — Ихние женщины свирепеют на лету. С вечера, говорят, голодные, и ребятишки тоже, а столовая закрыта.

Упоминание о пище, казалось, вернуло Пескову всегдашнее самообладание. Он неспешно навертел номер столовой.

— Надежда, — попросил, — организуй добавочно сотни полторы котлет и котел каши. Сейчас к тебе работников подошлю, только не паникуй заранее. За этот завтрак позднее лично рассчитаюсь.

Поселковый обитатель отмечал позднее, что вскоре после этих фраз в той части деревни, где раскинулся сумеречный обоз, на полчаса притихло. Как раз в это время к конторе прибились на машинах начальник районной милиции, инспектор ОБХСС, прокурор здешней тихой местности.

— Учти, Леонид Маркович, дуриком тебе это не проскочит! — раздраженно заговорил, как на гитаре затренькал, прокурор, гологоловый, с седой щеткой усов. — Какие-то старушечьи договора, непомерные суммы! У тебя друзья-филантропы в «Чейз Манхеттен банке»? Надо полагать, что, как того и требует строгий, но справедливый закон, в кассе совхоза покоится дежурная сумма, и только. Нам бы не хотелось доводить дело до суда.

Пескова плющило на глазах. С одной стороны незаконные притязания на законном договоре, с другой — преследования по параграфу, хотя хрен в этих обстоятельствах был для хозяйственника не слаще редьки. Ярко-красный платок, который он то вынимал, то вталкивал в карман, напоминал сигнальный флажок путевого обходчика, останавливающего состав по нужде.

Начальник милиции тем моментом вытягивал у коваля скудные официальные бумаги. По грубой процентовке выходили по одному документу на десять примерно человек. И, что самое удивительное, хранитель общественного порядка обнаружил при читке совершенно новые родственные отношения, бытующие пока в селекционно-племенном деле, — выявилась масса полусестер и полубратьев. Впрочем, к ручной ковке железных изделий это не относилось.

Внезапный звон ошеломил посетителей. В окно, пробив двойные рамы, влетел ботинок сорок седьмого пошиба. Вслед весело впорхнул уличный гомон. На это явное безобразие хмуро глядел с боковой стены какой-то академик.

— Наказывал же оцепить дом! — крикнул капитан в образовавшуюся дыру малобдительным гоплитам и разменял вслед и от всего сердца пару отглагольных старинных прилагательных.

Все же те не насторожились — в кабинет проскочила, путаясь в ста юбках, интересная смуглянка.

— Котлетками-лапшичками рот заткнуть хочешь? — запросила она с порога. — На, держи!

Леонид Маркович, притороченный к тяжким обстоятельствам, и сообразить ничего не успел, как схватил брошенный ему туго спеленатый сверток, — внутри тенькал синичкой младенчик.

— Докуда кровные копеечки не выдашь, сидеть здесь будем! До черты самой! Дите грудью кормить станешь — так общее собрание порешило!

— Молчи, баба! — властно произнес Петро Иванович, забрав у Пескова дитятко. — Пошла назад!

— Лишнее, хозяин, не требуем, со двора машину не уводим, — сказал он, возвратясь в тоскующий кружок, служителям закона давая понять, что на нынешнем этапе переговоров директор его мало интересовал. — Просим только за ковку ручную заплатить сполна, народ-то потрудился истово!

— Послушай, бригадир! — вмешался в самую мякоть спора начальник сельхозуправления, разрывая хитросплетение это адово. — Новая борона с завода нам в тридцать рублей станет, полная сцепка! А вы с каждой полста лупите!

— Оно так-то, однако починили, — с апробированной меланхолией отвечал Петро Иванович, и даже рубаха его прониклась безысходностью и обвисла.

За окном стояли соплеменники, недавно еще такие сноровистые и возбужденные, а сейчас застывшие в подозрительно меланхолических позах, с меланхолическими взорами и в меланхолически обвисших одеждах.

— Сделаем так, — свежим голосом сказал Песков, и все удивленно посмотрели на него. — За ковку я заплачу после проверки. Но с условием, что вы мне четырехрядный коровник достроите.

— Ныряешь, начальник? — укорил Петро Иванович. — Со своего обещания соскакиваешь? Ай, не к лицу! Сочтемся сначала за бороны, следом о других работах столкуемся — может быть, дорого опять покажется!

— Мне придется задержать вас за нарушение общественного спокойствия, — напугал капитан и, решительно посинев, двинулся к выходу.

— Чего же не распорядиться, коли власть дана? — согласился старый кузнец. — Только не по справедливости это, извиняюсь, не гуманно.

— Нет явного прецедента, — добавил прокурор. — Отсутствует состав преступления. Денег еще никто не давал и не получал. А договор был — элементарно неграмотный, двуликий, без четкого определения состава бригады, вида работ, сроков исполнения и стоимости.

— Какого ежа ввязались? — с видимым равнодушием заплетал толковище сельскохозяйственный начальник района любил он при случае щегольнуть слогом кирилло-мефодиевским, словцом авангардным, говорил, например, на совещаниях о «некоторых отстающих регионах нашего района».

Песков развернулся прытко, как на петардах:

— Да из-за бардака-то и влез в ежа! Наша Сельхозтехника не делает невыгодных для нее работ! Новые комбайны разукомплектуют прямо во дворе, ремонт на бумаге произведут, а привлечь совхозных работников — это они не могут. А в посевную или на уборке детали копеечной не достать у них!

— Считать собрание открытым? — поинтересовался прокурор. — Ведь не ради личных обид собрались мы провести служебный день.

— Отыграться на нас желаете, коллега? — осведомилась Сельхозтехника, задетая за живое. — Во всякое время отыщется пустая бутылка, в которую можно свистнуть!

— Можно только потому, что пустых бутылок нынче много, — устало сказал прокурор — ему ехать надо было, но оставить без должного надзора людей казалось неэтичным.

— Поспорьте, мужики, — загадочно молвил Петро Иванович, фразу так и восприняли, как скрытую угрозу, — а я к своим пойду.

Новый взрыв гвалта потряс улочку, когда ковали увидели мастера, сильно разочарованного оборотом дела. Песков набрал номер телефона, теперь уже домашний.

— Мария, — покаялся, — стащи-ка с книжки мой «Запорожец», деньги позарез нужны.

Потом, повернувшись к присутствующим, сказал скучно:

— Большое гранд-мерси за внимание и за призывы к бдительности! И за добрые советы — что б я делал без ваших советов! Мне нужно три грузовика, — добавил он, обращаясь ко всем, — через час и следа кузнецов не останется на нашей земле.

— Слегка проборонованной, — тихо, в замешательстве как бы, закончила Сельхозтехника, а в конце ехидной фразы пристроился хор мальчишек, согласно грянувших полевую частушку:

Сердце ток,

Да сердце ток,

Сердце так и токает,

Мой миленок незадаром

Кузнецом работает!

— Будут машины, — сказал милицейский начальник, рассматривая разбитые свои от постоянных погонь и преследований сапоги. — Только ГСМ ваш.

Распорядились. Скоро к правленческой конторе подкатили три фургона, на фанерных будках которых во избежание, видимо, путаницы белели надписи «ЛЮДИ». Песков вручил Петру Ивановичу три с половиной тысячи, не забыв взять на всякий случай расписку. Старик намалевал кривульки и заметил вскользь: «Остальное за тобой, хозяин. Ждать просто больше не можем — борон-то сколько ломаных по стране!».

Взревели двигатели, увозя ковалей в соседнюю лесостепную область. Песков перевел дух только тогда, когда процессия скрылась за дальними синими лесами.

Но то был еще не конец.

Как только проехали указатели, свидетельствующие, что началась другая область, механик Поздеев остановил колонну и велел людям спешиться. Но тут из придорожных кустов выглянул смущенный и пропыленный лейтенант ГАИ, за его спиной просматривалась пара мотоциклистов построже.

— Виноват! — похлопывая жезлом по голенищу, сказал лейтенант. — Но у меня приказ помешать высадиться вам на этой местности. Между нами говоря, у нас своих ковалей-кузнецов пруд пруди.

— А куда же я народ дену? — крепко озадачился Поздеев. — У меня приказ вывести людей за пределы области к ближайшему населенному пункту!

— У вас проще, — вздохнул облегченно лейтенант. — Я подскажу отличный выход. Везите людей на Тюменщину, это близко сравнительно. А главное, что вас там никто не остановит!

Но и на тюменской заставе колонну тормознули.

Слышно было, что Поздеев ночью бежал, а необозримыми пространствами Урала и Сибири до сих пор кочуют, где асфальтом, где зимником, крытые грузовики. Но везде ненадолго.

А машины те давно списали…

СРЕДА ОБИТАНИЯ

Когда вечером Иванов спускался по лестнице, то снова заметил между двойными пыльными рамами бабочку. Сколько она здесь жила? Год или два, как он переехал в этот удобный, повышенного качества дом. Хотя, быть может, за стеклами сменилось уже несколько поколений насекомых, и они вполне свыклись, что у них мало света, тяжелый, душный воздух и тесное пространство для полета. Верно, условия их устраивали и, значит, — весь тот мир.

Он даже хотел сейчас же отворить окно, но времени оставалось в обрез.. Его ждали знакомые.

Иванову обрыдли эти пирушки — сколько можно? Все та же авангардная, не для устающего сердца музыка, привычные декорации, тяжелая пища. И день недели не менялся годами — срединный. Среда, значит. Приглашенные тоже собирались вроде бы по установленному порядку — сам он не в счет, потому что жил рядом и помогал хозяевам.

Всякий раз, как входил в тесную, забитую нужными вещами и безделицами квартиру Екировых, Иванов видел, что супруги рады его приходу совсем не так, как другим. Раньше не замечал этого или не придавал значения. Но вот искреннее расположение и радушие хозяев стали беспокоить его. Сказать по правде, именно в последнее время Иванова все настораживало, и каждое внешнее движение он рассматривал через призму беспокойства духа. По профессии Иванов был школьным учителем, скучным, как ему казалось, неинтересным человеком для тех, кто являлся на срединные те собрания. Иванов пытался подтянуться, хотя теперь все труднее удавалось следить за книжными изделиями, новыми поворотами в биографиях выдающихся эстрадных исполнителей и писателей, в филармонии отметился последний раз три года тому назад, про выставки художников, которые в городе проводили с большим методическим азартом, точно выполняя программу, не хотелось и вспоминать. Словом, Иванов не подходил по всем статьям к умному живому общению, ради чего, собственно, и затевались среди недели праздники. «Зачем для меня только их искренность?» — недоумевал Иванов и не находил ответа. Та свежесть и простота суждений, неожиданные срезы с очевидных фактов, умение легко определиться в обществе или ситуации, словом, та культура человеческих отношений, которую он вынес частью из детства, частью — живя и учась в столице, давно и бесследно испарилась. Да ведь не за то привечают, что безотказно в магазины бегает!

— Андрей пришел! — как всегда радостно и по врожденной манере как бы недоверчиво оповестила Ида, встречая Иванова в ситцевом переднике, испачканном мукой, в парижских неудобных туфлях. — Молодец, что вовремя. Ты не похож на этих кокеток, считающих более приличным опоздать.

— Привет, старик! — бодро приветствовал Владлен той же, что и тысячу лет назад, рубленой фразой. — Послушаешь новые записи?

Иванов слушать не хотел, но промолчал. Владлен усадил его в мягкое кресло, включил аппаратуру, стоимостью в трехлетнее жалованье Иванова, и несколько минут сосредоточенно, как в первый раз, слушал музыку, потом внезапно вскочил и стал показывать свежие книги — заметно было, что лишь на людях ему по-настоящему интересно и легко слушать новые мелодии.

Владлен не успел похвастать кранахским альбомом, как вновь позвонили, и по громкому звонку все поняли, что явился Блицистов. Большое розовое лицо гостя отразилось в зеркале передней, когда, войдя, он заглянул в него как бы мимоходом, но у всех было такое ощущение, что на вечер строем пришли десять близнецов с розовыми жизнерадостными большими лицами — так много, быстро и обо всем он говорил, так внезапно, по-игровому, передвигался по комнате, так хором хохотал. Иванов подумал, что вот у мужика уже волосы на корню осыпаются, но он такой же, как и десять лет назад, дерзкий с женщинами и наглый с посторонними.

С порога Блицистов, как в прошлую и позапрошлую среды, как всегда, заявил, что нынче завершил киносценарий трехсерийного художественного фильма о нефтяниках, который примут, и непременно с радостью, на любой студии и знаменитый режиссер, ахнув от избытка счастья и изумления, тут же ухватится за материал обеими руками. Покойно развалясь в широком кресле и семеня по лицам и вещам хитрыми живыми глазами, он сообщил без перехода, что опять вчера познакомился с первокурсницей, у которой очень тонкая талия, — он с грацией индийской танцовщицы показывал какая, и большая грудь, привел домой, и бедняжка всю ночь дрожала на постели, плача и шепча: «Милый, милый Блицистов! Не делай этого, мне еще рано!» Масляные пятна в его глазах при этом расширялись, стекали вниз, и скоро все лицо блестело от жира.

Потом он, встряхивая давно не мытыми дервишскими волосами, без паузы после очередного сценария и очередной девчонки сообщил, что нынче утром получил телеграмму от какого-то Глинкина. Тот приглашал на путину в Ханты-Мансийский округ. Ежели кто со мной поедет, уговаривал Блицистов, то тысячу рублей можно в месяц взять легко, но, на его взгляд, заезжие строители много больше получают за то же время — до сорока процентов от стоимости объекта, — и предлагал, не сходя с кресла, организоваться в бригаду, а еще лучше призанять рублей сто у знакомого официанта Петушкова и двинуть в Ялту на загар, на сухое вино, на девочек, а когда деньги кончатся, можно, в конце концов, и ящики поколотить на овощной базе. Попутно Блицистов попросил до следующей среды десять рублей, но ему не дали — никому не охота было прикармливать к себе этого семипудового оптимиста с маленькими розовыми ладонями: просить-то он просил давно, да никогда не отдавал.

Иванов был особенно скучен и раздражен потому, что наконец предложил своей подруге отправиться в загс. Эля, так долго ждавшая оформления отношений, сильно обрадовалась, но, зная его характер, скрыла душевное волнение, и это знание его слабостей, умение сдержать порыв для цели — покоробило Иванова. Ведь промеж них — он и сделал предложение потому, что сознался себе, — промеж них не было никакой любви и уж во всяком случае не было той, о которой он мечтал напрасно столько лет, и оттого ее понимание, искусственное, приобретенное опытом внебрачных связей, казалось еще более оскорбительным. И если к опыту ее не приложил до сих пор руки Блицистов, то предложение Иванова было желанием уберечь старую подругу от таких, как Блицистов, — а по возрасту ей это грозило скоро.

Он слушал Блицистова, и ему пришло на ум, что хозяева приглашают драматурга только по инерции — ведь тот слыл когда-то перспективным — да еще потому, что умел ловко паузы замазывать в застольных беседах. Новый тип краснобая в пору информационного бума и невиданного расцвета массовой культуры интересно кроил сколько угодно вариантов из трех вещей: женщина, кто и сколько зарабатывает, приятный отдых. Иванову, слышавшему пошлые монологи много раз, хотелось встать шумно из-за стола именно в эту среду и изо всех сил ударить Блицистова по самодовольному лицу, и он отворачивался, чтобы скрыть неприязнь. Было неловко и грустно всякий раз, когда вспоминалось, что кинодраматург прожил пустоцветом более трети самого бурного из столетий, не написал ни единого сценария из народной жизни, а за его многолетнюю, ненужную никому учебу платил именно народ, — и что у него не было ни семьи, ни детей от любой женщины, и что кормят его до сих пор старики-родители. Новые люди слушали Блицистова с интересом, умные, правда, — с плохо пригнанным. На первый случай многие верили в байки, как когда-то и сам Иванов, смущавшийся бесстыдству интрижек и откровенности, пока не вызнал правды. А правда состояла в том, что Блицистова принимала молодая бабушка из промтоварного магазина, что жена его, не выдержавшая позерства и разговоров, сбежала, что породистая собака, оставленная в утешение, тоже исчезла от голода и натиска блох. Знал и помалкивал — кому в избранном обществе нужна была точная информация об этом?

Владлен поставил перед сценаристом пиво, чтобы к приходу гостей подогреть тому фонтан красноречия. Блицистов немедленно принялся за напиток и жаркое и, облизывая с пальцев жир, пристал к Иванову:

— Как дела, учитель? Контрабас продал? А то куплю по дешевке — деньги появятся!

Иванов тяжело вздохнул и тайно покраснел — был грех. В начале их знакомства, не разобравшись в шутовской манере жизни Блицистова, предложил купить тому инструмент. Иванов тогда как раз с джазовой самодеятельностью завязал окончательно — ребята из группы сильно повзрослели, ухватились за семьи, телевизоры, и пошла уже не та импровизация, не концертная то есть. Раз обмолвился об инструменте, а сожалеть до сих пор приходилось. Он, правда, потом кому другому продал бы, но вдруг по-мальчишески жаль стало инструмента, на котором было столько сыграно, который подарил ему в юности сильнейшее чувство — чувство согласия, единения, духовного родства с коллективом — и которого так не хватало Иванову теперь. Инструмент стоял в квартире Екировых, и об него часто запинались гости.

— В самом деле, возьму для экзотики! — гудел Блицистов. — У меня, братцы, новость: приняли сценарий документального фильма о производстве жевательной резинки в городах Нечерноземья. Одночастевка, правда. А ты, Иванов, подкинь интересный сюжет о школьниках — сценарий вместе напишем. Я, брат, всех прохиндеев на киностудии в лицо знаю, и все мои большие друзья.

Иванов закрывал глаза. Слова, слоги, звуки…

— Тебе, Сережа, иллюзионистом в цирке трудиться, — подсказывала белесая хозяйка, пряча колкие умные глаза под толстыми стеклами очков. — Цены бы не было!

— Да ну? — удивлялся, радуясь вниманию, Блицистов. — А в чем секрет?

— Я не видела еще человека, — серьезно и по всегдашней привычке недоуменно признавалась Ида, — чтобы у него столько слов разных было спрятано внутри и чтоб ими с таким блеском жонглировали!

Замечание это, по мнению Иванова, было завершенным. Слова у Блицистова рождались в недрах желудка, легко соединялись и выходили наружу в виде клейкой кашицы, принимавшей любую подставленную форму.

Еще позвонили. Вошел, схватывая предметы, людей, композиции круглыми, как объектив, глазами и шурша ладошками, точно на улице мороз лютый, Григорий Чпок. Это был фотограф-ремесленник. Для приятелей, естественно, только что пришедший от Скарлатти, Моцарта, Гараняна, от Кустодиева, Пименова, Евтушенко, от модной художественной выставки или показа модной сезонной одежды, от областной собачьей выставки или просмотра «кольцевого» фильма — от свежака то есть всегда.

— Це-це-це, товарищи! — быстро застрекотал он круглыми толстыми губами. — И это кто так рано и без Гриши начинает? Гриша хотел говорить и скажет, потому что не таит ничего от своих друзей, что опять в славном шахтерском Артемовске будет всемирный джазовый фестиваль — какая приятная новость для всех нас, не правда ли? А «Порги и Бесс», что в нашем академическом оперном поставили, вы глядели уже? Жалкие, увядшие, бесцельные вы люди! Я сидел в трехрублевом ряду, и меня так и трясло, так и трясло, когда запел ихний негритянский хор, — а в нем пел мой приятель, Мика Голубков, он и лицо черной сажей вымазал — вы не знаете зачем? Я тоже не знаю. Зато я выменял югославскую мебель на японский гарнитур и приобрел костюм фирмы «Бастард».

О мастерстве Чпока Иванов не знал, зато через хозяина имел представление, что Гриша доставал массу вещей, и если собрать все те предметы в одном месте, то Гришу легко было спутать с директором портового склада. Фотографа тоже усадили музыку вкушать. Подавали Тейлора — авангард полный по тем временам.

Явилась со спутником Юля. Ее маленькое алычевидное лицо с крупно накрашенным ртом торжественно сияло. «Мой молодой муж!» — почти со стоном представила она юношу, и тот спокойно отправился в угол. Так странно была устроена нарядная Юлина жизнь, что к ней, изрядно повеселившейся, шли-приходили разные временные люди, не хотевшие обременять себя заботами о гордой любви, только бы сночевать месяц-другой сносно с подружкой. В ее представлении семья была неотделима от мужского разнообразия. Это была жена — всей области невеста.

Уходил один, на его место заступал другой. И никто в той странной ячейке общества не страдал от козьего содружества.

— В Париже сейчас носят короткое и открытое! — напомнила Юля гостям и ушла на кухню тереть редьку. Иванов знал, что приглашали ее сюда потому, что числилась переводчицей в аэропорту, имела дело с туристами и знала, что сейчас носят за границей.

Последним настиг общество Булат Эдипьев — доверенный врач профсоюза работников камнедробильной промышленности, — лысоватый человек в светлом пиджаке и в туфлях, из которых зимой и летом со свистом выходил воздух при ходьбе, точно из паровозного котла. Когда несколько лет назад Иванов познакомился с ним, Эдипьев с восторгом говорил о поэзии, читал наизусть стихи африканских поэтов. Куда подевалось прежнее упоение? Через две дежурные фразы доктор теперь рассказывал о своем фруктовом садике близ Симферополя, о плодах, которые он поедал в огромном количестве и которые он называл «яблочки», «грушечки», «сливочки». О людях же говорил неохотнее, с заметной желчью, посмеиваясь визгливо при каждом удачном сравнении. Иванов с грустью размышлял о том, что ничто так легко не давалось этому врачу, как точный диагноз разнообразных моральных отклонений сытых людей. К себе исцелитель относился подчеркнуто опрятно и бережно.

Иванову обрыдли эти пирушки. Но пока люди собрались, он успел. То есть дошел до такого состояния, что все эти люди стали привлекательными или, по крайней мере, сносными. Когда Екиров рассадил гостей, Иванов попросил включить музыку для танцев, чтобы не ввязываться в перекрестные диалоги.

— Читали повесть «Хлеб»? — спросил начитанный и заводной Блицистов. — Меня поразила откровенная пошлость автора, провинциальное мелкотемье и язык, на котором разговаривают кладовщики на службе. Вот такое у нас и печатают! Нет ни одного свежего, оригинального произведения. Поневоле станешь читать зарубежное, хотя бы пятидесятых годов. Разве сравнишь эту вещь с гениальным романом «Аэропорт»?

— Какой чудный салат, милочка, из этого шестиногого пятиуса! — умилялась Юля, изображая на маленьком водянистом лице удивление.

— Но и там есть… мысль, — мямлил Эдипьев, как всегда, когда говорил что-нибудь хорошее. — Автор высмеивает тех, кто утверждает, что в сельском хозяйстве нет ничего постоянного. А реорганизация? — напоминает он.

— Гриша уверяет всех, что этот писатель далек от села, — внес свою лепту Гриша. — На даче где-нибудь обитает, мужиком выставляется!

— Я не скрываю своей ненависти к таким писакам, — жужжал захмелевший Блицистов, который стал окончательно розовым и круглым и притягивал к себе, как ночник насекомых. — Они шарахаются общественной работы и только прикидываются личностями. Они путают семьи, связывают по рукам и ногам действительно здоровое дарование. И я, работающий человек, вынужден читать их беспомощные монологи о таких пустяках, о каких муха не помышляет. Они наперебой рассказывают о крохотных чувствах и впечатлениях, подсмотренных через тусклый хрусталик болотного гада. Они прихорашиваются перед навозной кучей, перед пнем, ища сокровенное и скрытое от человека, и в каждом свином подвзвизге находят глубокое чувство…

— Заткнись! — неожиданно сказал Иванов, в упор глядя на Блицистова. — Ты не имеешь права говорить.

— Не совсем понял, — оглядываясь, запнулся Блицистов.

— Брось прикидываться! — Иванов положил руки на колени и пригнулся к Блицистову, чтобы видеть его семенящие глаза. — Сам-то, кредоносный драматург, написал в своей жизни хоть одну художественную строчку? Думаю, что нет. Да тебе и не надо — сразу обнаружится пустота и скука. Зато наброситься сворой на одаренного человека — это вы можете!

— Иванову не наливать! — крикнул Чпок. — Ему сегодня ругаться выгодно!

Иванов махнул рукой и вылез из-за стола. Глядя на гостей, слушая разговоры, смысла которых он так и не уловил за долгий срок кулинарного единения, он спрашивал себя, что тянуло его к этим людям, всегда сытым, оценивающим поштучно предметный свой мир, и не мог ответить. Да и что сказать? Разве он сам лучше собравшихся и вправе судить их поступки, и дела, и слова? Себе-то он знал цену, что поражен нудным грибком безволия еще с детской поры, когда за него действовали и решали братья, ловкие, предприимчивые друзья. Иванов так свыкся с этой милой, необязательной ролью, не требующей ни силы, ни самостоятельности, что, уже повзрослев, тянулся к тому, кто мог решить за него дело или часть его. Неуверенный, тяжелый на подъем, он не мог по своему хотению и разумению сменить сразу среду обитания, хотя уже давно тяготился праздной болтовней, интеллектуальными ужимками и торговой сметкой приятелей, ненужными средами. И теперь, когда вдруг захотелось действия, мешала вот эта, сидящая перед ним среда: только находилась проблема — и обязательно предлагали помощь, подставляли тренированные плечи и головы, точно подстерегали.

Музыка ревела, путая мысли, но Иванов знал, что то, что мешало ему понять смысл его обитания в этой среде, — то прояснилось наконец. Он был связан невидимыми, но жесткими и прочными присосками со всеми этими людьми потому, что триста лет Гриша доставал ему суррогаты вещей, нежный Блицистов успокаивал, Эдипьев мог быстро доказать, что на свете много гораздо худших людей, а с Екировыми можно было якобы по душам поговорить о последних новинках цивилизации, о том, надо ли связывать себя узами, пусть даже супружескими. Иванову эти люди надоели до смерти, и даже не сами люди, а вот эта поганая нынешняя манера ловко обнаруживаться в пустяках, пошлое лицедейство. Боязнь искренности — новое выработанное чувство — объединяло этих людей по средам, и новое это чувство надоело до смерти.

— Слушай! Я расскажу историю одной жизни, — Иванов чувствовал, что врач тащил его за пуговицу в незанятый угол, и с силой вырвался.

«О чем это я? — настигал Иванов оборванную мысль. — Да, я не вправе судить людей, их чувства и желания, привычки и пристрастия. Но себя? Себя осуждаю. И осуждение пошлости, мелочности, косности среды, в которой живу, и очень долго, — есть всегда слабая, нужная и честная попытка борьбы со злом и духовной грязью: слабая потому, что все в пространстве и во времени, внутри нас и вне — все изменяется не одинаково быстро, полно, убежденно; нужная потому, что без таких изменений невозможна порядочная жизнь; честная — потому что осуждать и бороться с пошлостью и злом прозябания человек должен с ясным убеждением, что право это и труд он должен заслужить. А сопротивляться надо, я чувствую, знаю, что ни показной достаток Екирова с даровой жратвой для друзей и выпивкой по благотворительным дням, вельможной библиотекой и неправдивыми разговорами, ни рыночная прыткость Чпоковых, ни всеядность Юлий, ни грошовые выпады против порока за обеденным столом — ничто у этих людей, точно тоскующих по имущественному неравенству, не вызывает меня на добро, не раздразнит на дело».

Вспомнил Иванов поездку в глухое село и откровение тамошнего пасечника. Создатель вначале оживил голую собаку, говорил дед из рода бывших раскольников, та бегала по пустой еще земле. То чувство омерзения, когда представил себе розовую безволосую собаку, скачущую по бесплодной земле, — то чувство словно передавалось ему сейчас: Иванов пошел к кранам — лицо и руки сполоснуть. Голый Екиров в комнате танцевал с голой Юлией. Голый Чпок слушал голого, точно целлулоидного, Блицистова. «Надо сорвать одежды условности! — орал в провинциальном экстазе Блицистов. — Пора обнажиться!» — «А я только что купил с рук костюм из концертного бархата!» — расстраивался Чпок.

— И что ему, спрашивается, не жить?! — профессионально отловил доверенный врач Иванова в тесной кухне. — Я помню его в университете с заплатами на штанах. Потом парень потрудился три года — вот тебе и кандидат наук по черно-пестрому скоту! Ты знаешь, какая главная мысль его диссертации? То, что скот этот дает не только молоко, но и мясо. Открытие века! Но самое главное, что он ничего не делает, а зарплата идет каждый месяц, и ее не остановишь.

Иванов с недоумением смотрел, как маленький голый Эдипьев в пустой комнате пританцовывал на голых ступнях, рассказывал что-то безликое, голое. Все живое, что было в натуре Иванова, сопротивлялось голой этой среде и ординарности, выталкивало вон. Он вспомнил, как радовались ребята, когда он, однажды переборов лень и педагогическую беспечность, устроил им пеший поход за сотню верст до Кунгурской ледяной пещеры, как сам был счастлив и возбужден не менее детей, когда стоял в беспросветной мгле на глубине нескольких сот метров на том месте, куда не проникал ни единый звук с благословенной поверхности, когда вместе с другими видел, как падающая сверху капля расщепляется на молекулы в свете прожекторов, когда, проходив часа три в одной рубашке, промерз так, что долго не мог отогреться на июльском солнцепеке. Было дело, но только раз, потому что, как ему казалось позднее, на тот поход было потрачено столько энергии, нервов, что закаялся на будущее. Но вспоминалось это всегда как хорошее и нереальное.

— Сам-то без зарплаты живешь? — медленно, точно слова прилипали к нёбу, спросил Иванов. — Мизерная? Так ведь каждый стоит столько, сколько зарабатывает, — закон системы!

— Значит, учителя, врачи, журналисты стоят у нас дешево, — не унимался настырный до чужого кармана врач. — А бездельники и спекулянты жрут самое вкусное, одеваются в самое модное!

— Опять клюешь жертву? — смеялся, подходя с подносом, Екиров, укоряя Эдипьева.

— По правде сказать, — Иванов чувствовал, как закипает в груди тяжелая гадкая злость, — все мы — бездельники. Дети рабочих и крестьян, мы забыли, что такое физическое усилие. Ученые — мы не пошли дальше обязательной вузовской программы. Про всех не говорю… про себя.

— Иванову не наливать! — круглый голос Чпока прокатился по комнатам и настиг Иванова. — Скажите ему, чтобы сыграл на контрабасе, а то скучно!

— Пошли к столу, да и музыку послушаем! — успокаивал гостей хозяин и тянул каждого за плечи. — Есть отменный диск — джазовый!

— Нет никакого джаза! — взъярился ни с того ни с сего Иванов. — Наш джаз, что бы вы там ни молотили на своих сборищах, — мертворожденный, потому что не по характеру русскому человеку — ритмы его механические, мелодии — искусственные, хоть вы там все задергайтесь до посинения!

— Слушайте, кому это интересно! — громко обиделись большие крашеные губы Юлии. — Нет чтобы о любви поговорить или о дружбе, но только обязательно между мужчиной и женщиной.

— Давай о любви! — разрешил Иванов, покорно усаживаясь на свое место. — Тем более, что в этом вопросе с тобой никто не сравнится!

— Я попросила бы не хамить девушке! — заволновалась Юля. — Если тебе, Иванов, плохо, то другим не делай плохого. Кстати, запомни — это первая заповедь любви!

— Иванову не наливать! — крикнул Гриша. — А мне бы хотелось про последнюю заповедь, ну хоть чуть-чуть откровенно!

Сумасшедший волчок болтался в голове Иванова, и он никак не мог успокоить его и сосредоточиться на этой среде — все путалось, громоздилось, как перед рождением новой сильной мысли. Новая мысль была, что надо уйти отсюда. Нет, не с этой среды, а вообще — никогда здесь не появляться больше, не мучиться в конце концов, потому что эти пирушки обрыдли, а пустота общения утомляла и мучила, как изжога после крепленого портвейна. «Да, да, — настойчиво твердил внутренний голос. — Напрочь уйти, порвать со средами!» И то, что стало беспокоить его несколько месяцев назад, не разрешая уже жить просто так, для прожития лишь, — то наконец определилось и стало очень нужным — даже тело изнемогало, точно под несвежей толстой рубашкой в зной. Откуда-то набежали шустрые свежие мысли о том, что завтра же, не откладывая, он разыщет старые нотные записи, а потом, как придет учебный год, соберет ребят в большую музыкальную группу и будет учить премудростям лада, тона и ритма. Может быть, не музыкой — но кружок, коллектив будет точно — увлечет ребят, а путешествиями, многодневным походом по рудным местам Урала, и это будет первым его осмысленным выходом из обязательной программы. Он уже чувствовал тяжелые ремни рюкзака на своих плечах, но то обнимал его возбужденный, крепко розовый Блицистов.

— Вот кто самый волевой из нас, — определил он. — Дал себе слово — и уже полчаса не пьет ничего, что мешало бы думать и соизмерять. Ну скажи, что ты думаешь о каждом из нас, учитель?

Неожиданно все притихли и напряглись, как в ожидании скорой скверной шутки, но под пьяную лавочку эта шутка сошла бы за правду, а правда — за шутку, как посмотреть, расценить как.

— Я думаю, — медленно начал Иванов, и слова наплывали уже подготовленные кем-то, правильные, прописные, — думаю, что каждый из нас страстно и тайно мечтал в юности о чем-то лучшем, чем занимается сейчас, о высшем. Один хотел стать поэтом, другой — сказать свое слово в генетике, третий — написать такой роман, чтобы люди стали нежнее и бережнее обращаться друг с другом на следующее же утро. Куда же все это ушло, скажите мне, милые пристебаи срединного прозябания?

— Ну уж, совсем скучно, — простонала Юля. — Договаривались же о любви побеседовать.

— Да разве мы, порознь и вместе, с нашим духом тогдашним про такие будни грезили? О таких средах пылали? Куда все делось? Никуда — в нас все осталось, но так далеко, что никакая сторожевая псина не сыщет.

— От правды не уходи, — подсказали ему зло, потому что почуяли, что лопнул нарыв у парня, но по странной иногда человеческой сущности провоцировали, чтобы облевался сам и их вымарал своими ответами. — Ты пока соберись с духом, а Гришуня нас сфотографирует на вечную память о наших средах.

Чпок засуетился с японским аппаратом.

Через несколько минут большая фотография, отсвечивая бликами на сгибах, ходила по нетерпеливым рукам. И человеки на ней, объединенные счастливым чувством праздного запечатления на веки вечные, смотрелись дружными, никогда не сомневающимися в выбранном быте орлами.

Сухощавый элегантный Екиров, положив щадящую руку на круглое плечо супруги так, чтобы материал не смять, не испачкать, по-хозяйски разменял взор в перспективе.

Скромно позировал потомкам Блицистов, даже на черно-белой фотографии окрашенный в слегка розовый, лубочный цвет.

Выцеливал в пространстве очередную жертву Эдипьев, с удрученным от малости собственного жалованья лбом и тайным прищуром всевидящих глаз.

И Юлия с юным партнером замерла голубиным контуром, готовая вот-вот наворковать с три короба о конкретной физиологической любви.

А вот и сам гражданин Иванов с провалившимися глазами глядит напряженно в черное стекло фотоштуки, точно ожидая, как в детстве, планового вылета барбарисовой птички.

Не давая приятелям опамятовать, Григорий ловко наклеил на групповой снимок со случайно попавшим в кадр рисованным Свифтом свою паспортную фотографию — получилось плоское, но живое и верное отражение регулярной среды.

— А пусть теперь Иванов, — быстро предложил Чпок, округляя до совершенно правильного, математического круга глаза, — пусть вывалит о каждом из нас все, что думает, даже гадости, раз ему сегодня не терпится правды. Без имен, конечно. Вы Гришу одобряете? А мы станем лицами к стене. Если кто себя узнает — а как он может себя не узнать? — пусть поднимет руку. Он — узнаваем! — а?

— Тогда мне разрешите! — заискрился темпераментный на пакости Эдипьев. — Иванов, может быть, знает, да не скажет.

— Иванов! Иванов! — закричали голоса.

Все с готовностью повернулись к стене, вроде бы разрешая казнить немножко себя.

Иванов вспотел. «До шутовского приговора я не опущусь, — думал он. — Но если бы я имел право судить, то первым делом отказался бы от такой мороки». Он крепко придавил пальцем на фотографии ехидную головку Эдипьева, потом, подумав секунду, накрыл ладонью остальные головы и понес, видимо, не соображая и не думая:

— Неужели ты, всю жизнь работавший по принуждению, на себя, только, ты считаешь себя порядочным человеком? По моему искреннему мнению, ты частичка земной гнили, которую чем скорее убрать, тем лучше.

— Не забывайся, Андрей! — предупредила Ида из кухни, так как женщин не взяли в приговоренную команду, хотя они сильно любопытствовали, как и все женщины нынешнего полусвета.

— Создатель ошибся один раз, создав на безжизненной планете голую собаку. По он исправил дело, наградив животное шерстью и норовом. Человеку же кроме рук и ног он дал еще и мыслящую конечность — голову, потому что ему уже не хотелось совершенствовать мир в одиночку. Вот этого теперь уж не поправить! Ты, например, используешь свой совершенный мозг только как примитивную сеть для отлова нужных тебе целей, убеждений, желаний, скотских наслаждений и венца твоего хотения — вещи. В конечном счете, все твои рабочие и мыслящие конечности потворствуют тщеславию, похоти и желудку. Скромная рептилия — та сделала для мира гораздо больше. Она вынесла на панцирной спине жизнь, дав ей различные направления, облагородила, сдохнув, землю. А вот ты только загаживаешь то ничтожное пространство и время, которые отведены тебе для совершенства. Ты понимаешь это совершенство как захват более качественной и бесполезной вещи и доволен до истерики, коли повезет. Кстати, ты и рад-то не бываешь, а лишь — доволен…

— Знаешь, старик, — не выдержал воспитанный Екиров. — За такие сравнения выбрасывают из любого окна даже покойника.

— Я не кончил! — крикнул Иванов и перебежал взглядом с лица на лицо, точно музыкант, читающий с листа партитуру. — Ладно, не стану говорить загадочно и отвлеченно. Возьмем сегодняшний день. Мучила тебя совесть за твою серость? Благородная страсть подвига? Тревога за брата? Да нет же! Если ты и испытал душевное шевеление, так то была зависть, подлая радость чьей-то неудаче или восторг барана-пробника, пущенного в овечье стадо. Ну, кто из вас поднимет руку вторым? Потому что сначала все это относится ко мне.

Обрыдли Иванову все эти рецептурные пирушки, но суть была в том, что никто из сообщников в грехе не признался, — выходит, оболгал он товарищей или напутал что-то, но все они разом отвалились от стены и, опереточно крича и размахивая руками, двинулись на обличителя.

— Да, я — подлец! — твердо выговаривал каждую букву багровый Блицистов. — Подлец! Ну — и что?

— Предупреждал ведь, чтоб не наливали больше товарищу, — быстро упрекнул общество Чпок и ловко выдернул снимок из рук Иванова. — Напоили его, накормили — ведь напоили, накормили, а? — разрешили правдой побаловаться, а он всю грязь вспенил. Как ты до сих пор не свихнулся со своей душевной мукой?

— Начитался праведно-мистической беллетристики, — взвизгивал Эдипьев, — или газет насмотрелся.

— Да баба ему нужна — вот и весь сказ, — неожиданно ввязался молчаливый Юлин партнер, и все засмеялись, вроде так оно и было на самом деле.

— Будем все-таки плясать? — Екиров вновь включил агрегат, и пары задвигались как ни в чем не бывало, точно человечки на механическом футбольном поле после небольшой паузы.

А Ида осадила перед Ивановым поднос с кофе — отпаивала географа, жалела по-своему.

Для Иванова все было в том самом волглом осеннем тумане, когда человек становится похожим на сбившееся с пути судно, плывущее на ощупь неизвестно куда и зачем и за каким добром, — тут все благонадежному человеку кажется контрабандным. Но следом, как всегда, неожиданно, яснее и определеннее стали проступать сквозь пелену сигнальные и береговые огни, и рулевой, ловивший доселе дремоту, встрепенулся и молодечески, как учили в мореходке, принял потеплевший штурвал, и курс дизельной галеры стал тверже и осмысленнее. После некоторых чашечек тройного турецкого кофе Иванов пришел в себя, во всегдашнее состояние внутреннего наблюдения, и первым делом застыдился того, что тут натворил. Он стыдливо взял инструмент, который все еще удивленный Екиров протер от пыли, стыдливо попрощался с друзьями и, когда гурьбой провожали его на улицу, по глазам видел, что догадываются о его как бы праведном состоянии, но — прощают. С кем не случается застольного бунта или выпада? Главное, чтобы человек потом раскаялся и смирился, как требовали того правила игры, ну, хотя бы по этим средам приевшимся. Ведь так и восприняли гости ивановскую выходку, как новую, в будущем обещавшую быть занимательной импровизацию, то есть хохму, лучше сказать — фарсовую затею. Сначала-то, конечно, возмутились, а потом, как вошел человек в прежнее, примиренческое состояние, разом и простили. Прощались до среды, руку жали крепко и дружески.

Иванов нехотя поднялся на свой одинокий этаж, открыл квартиру и воткнул контрабас в угол. Все происходившее казалось наваждением: ничто на вечерней пирушке не запало в душу, не успокаивало, даже не зацепилось за край памяти. И впрямь мираж — но контрабас стоял тут.

Иванов вспомнил о бабочке, вышел на площадку. Словно бы жалость проснулась в нем и требовала немедленного действия. Он рванул створку на себя, и она грозно скрипнула в ночи. Но странное дело — моль не вылетела возбужденно вон, а продолжала мерные движения по привычному маршруту. Ужаснее всего для Иванова было то, что не мог понять смысла невылета, — не хотел. Он с силой выдавил створку наружной рамы, и ярые сгущенные сквозняки швырнули тварь в звездную ночь.

Да ужаснулся он, когда дохнуло затхлостью и подземельем, не бабочке. Точно глаза открылись — как с собой сравнил двукрылую тварь. И было бы вовсе паскудно, если бы не что-то хорошее открылось в последний день. И именно сейчас, стоя у открытого окна, вдыхая свежий воздух, понял это хорошее — ему до сердцебиения захотелось дела, и немедленно. Прах с ней, с музыкой, но вот в поход с ребятами пойдет, но не в обычное путешествие, бряцая котелками и гитарами, а в серьезное, нужное предприятие. Они справят экспедицию по мелким северным рекам, куда еще не добрались учрежденческие руки, проведут там гидрографические работы. И это стало бы началом его новой жизни.

Пришла еще мысль, и он обрадовался тому, как долго мучился и не понимал такой простой вещи. Вещь была в том, что нынешнее, выморочное существование наконец сменилось свежим, здоровым, привычным нормальному человеку, но без того прежнего обитания, без сред и четвергов ему было бы труднее выйти из состояния рабского оцепенения, избавиться духовно и телом. И вещь была в том, что эта караульная смена будет длиться на протяжении всей жизни, и одно состояние будет попираться другим, пока он, измучившись от тоски, неясного беспокойства, инерции, не увидит новую, ясную и осязаемую цель. «Так вот зачем все это было со мной три года — но как долго!» И еще теперь понимал, что спасен настолько, насколько захочет, — ведь так силен еще соблазн покоя и так много людей, которые в миг рождения земли и жизни на ней и за мгновенье до предупрежденного конца света будут с радостью менять тельца на золото и металл на тельца и измерять все это животной меной. Иванов, все больше волнуясь и понимая, что не уснет, ждал завтра. Но что же будет для него завтра?

Когда утром Иванов торопился в школу, он заметил бабочку, которая привычно летала между закрытыми рамами.

СВОДКА

Рассказ служащего

В районном центре Грачевка однажды прошел слух о пропаже всеобщей сводки. Не то чтобы провалилась бумага с концами, но в строго назначенное время она не поступила в соответствующие учреждения. Случай был беспрецедентный в истории грачевской канцелярии — началась паника. Улицы райцентра враз обезлюдели. А только вчера спешили по ним в учреждения крупные бодрые мужики с державными портфелями и папками, жарко курился близ раймагов женский рой, занимавший очередь за конкретными продуктами или по привычке, на всякий случай. Редкий прохожий держался теперь середины проспекта — не обвинили бы по инстанциям, что не скорбит. Даже наглые вороны притихли и заворковали. Жизнь райцентра стремительно угасала и вот-вот должна была остановиться.

Истопник общественной бани, председатель грачевского общества борьбы за чистоту нравов Степан Леонардович Полиадов наотрез отказался выходить на службу и поддерживать в топке огонь до обнаружения пропавшей ведомости. Народный помывочный пункт стоял одинокий и выстуженный, как луна на морозном январском небе.

Назревал районный катаклизм. Сознательный грачевец понимал, что баня — не столько спецпомещение для санитарно-гигиенической обработки туловищ и голов, сколько барометр крепости и оптимизма сельской жизни. Горячая, на крейсерском пару, баня знаменовала, что народ бодр, склонен к энтузиазму и един в поиске неиспользованных резервов бытия и сознания. Холодная баня свидетельствовала, что в районном миропорядке нарушились важные связи и организм административной единицы области разладился.

Испуганная Грачевка достойна описания. Это был поселок городского типа на семь примерно тысяч человек. Взрослое его население изо всех сил трудилось в конторах, на складах и базах. Достопримечательностью ПГТ была самая высокая в Азии труба маслосырзавода. По причине отсутствия исходного сырья предприятие почти не отгружало потребителям сыров и масел. Однако гордость обывателя за кирпичное сооружение росла прямо пропорционально его ненужности.

Трудовая жизнь небольшого райцентра точь-в-точь напоминала областную. Грачевцы не горбились с землей и сенокосами, не разводили мясных и молочных стад, не бились стенка на стенку с тлей и ржой зерновых, не разводили особо огородов и садов. По примеру служащих областного центра они с несусветным восторгом поддерживали кабинетные лозунги о том, что экономика должна быть экономной, масло — масляным, а хлебоизделия — мучнистыми.

Но первейшей заботой грачевского поселянина было совершенствование отчетности и составление сводки.

Конторский служащий с утра до ночи собирал цифры и факты о чужом овеществленном труде. В бумаги установленных образцов вписывались и впечатывались сведения о вспаханных и мелиорированных гектарах, выработке на эталонный трактор или комбайн с усредненным механизатором, об урожайности зерновых и корнеплодов — запланированной и реальной, о надоях и привесах крупного и мелкожующего скота, о количестве истребленных грызунов, вывозке на поля торфа и навоза, о выпадении осадков и направлении ветров. В формуляры более вольного образца заносились мелочи жизни: потучнение или истощение капустной тли, места обитания кровососущих, миграционные тропы жуков-бомбардиров и муравьев.

Неважно, что себестоимость центнера ржи или молока де-факто фантастически возрастала за счет армии конторских паразитов, — каждый из них по функциональным обязанностям числился тружеником и защитником народных интересов. И ничто уже не могло укрыться от бдительного ока всевозможных контролеров, ревизоров, инспекторов, референтов, несущих в улей всеобщей сводки частицу районного взятка.

Всякую всячину собирали и раньше, однако молва приписывала изобретение всеобщей отражающей сводки именно грачевским учрежденческим мыслителям. Да и совсем недавно некий грачевский администратор в полемическом бреду выкликнул на общественном форуме фразу, поразившую всех лаконичностью и мудростью.

— Дайте мне точную сводку! — пламенно воскликнул оратор. — Точную сводку — и я переверну Землю!

Темпераментный грачевец первым предложил использовать сводку в качестве  и н с т р у м е н т а  познания и преобразования мира.

Временное утеряние важного — не то чтобы уж совсем стратегического, но к тому близкого — документа породило субординационную меланхолию и разжиженность в грачевской среде. Прежде бодрый служащий приуныл. В поведении его ощущалась та растерянность, которая случается в кочующих птичьих стадах с гибелью вожака или ветерана перелетов.

Как стало известно позднее, обитатели райселения тревожились напрасно. Всеобщая сводка не пропала. В разгар паники она покоилась на огромном красном столе с множеством телефонов. Кабинет принадлежал главному администратору района Николаю Парамоновичу Смаконину — крупному озабоченному мужчине лет сорока семи с волевым лицом. Даже во сне, по свидетельству очевидцев, лицо его хранило выражение вселенской озабоченности. Днем и ночью Смаконин высматривал мир требовательно и исподлобья, улыбаясь в чрезвычайных случаях. Правда, природа не лишила его ведомственного чувства сатиры, насильственно скрещенной с юмором. Это ему принадлежало крылатое выражение: «больше телефонов — короче жизнь».

Николай Парамонович Смаконин вел, по примеру предшественников, кабинетно-стратегический образ жизни. Ежедневно товарищ вглядывался с высокого должностного стула — как некогда олимпийцы — в очередную сводку, изучал истребованные справки, а затем раздавал оперативные распоряжения и приказы, назначал реформы и реконструкции. По его хлопотам в районе воздвигали самый большой в республике молочный комплекс по промышленному производству молока, всех доярок стали обзывать операторами. Первая партия валютных коров сдохла от систематического голодания — предприятие построили, ради экономии, без кормоцеха. Дойному гурту пастбища не предусматривались — фуражные головы обязаны были круглый год питаться высококачественными рационами под крышей общежития. Но когда кормоцех выдернули из обращения, сберегая треть миллиона, местные буренки, привыкшие ко всему на свете, и капризные голландки навечно почили у пустых кормушек. На обновление стада вырвали у родного отечества еще четыре миллиона рублей. По причине массового падежа телят, заключенных в железобетонные казематы, сгинуло еще миллиона полтора.

В продолжение эпопеи получения дешевого промышленного молока горожане, не ведавшие ни об отцовской заботе Смаконина, ни о пропавших миллионах, пользовали порошковое молоко и в больших дозах потребляли мясо невинных креветок и кальмаров чуть ли не пермского геологического периода.

В кабинете присутствовал и ведущий специалист по извлечению сельскохозяйственных продуктов из земель и стад района Федор Федорович Стык — чрезвычайно тощий человек с сердитыми щеками. Вид его демонстрировал всю тяжесть вытягивания пищевого довольствия для неблагодарного грачевца из суглинков и полуголодных животных.

Командиры региона бдительно изучали цифры, разнесенные по графам. Рвение объяснялось тем, что по внезапному звонку из области истребовали ясную и полную картину по наличию молока и мяса. Конечно, руководители могли сгонять по хозяйствам или пригласить в кабинет специалистов для дачи показаний. Но они были твердо убеждены, что самая объективная картина районных будней и праздников отражена во всеобщей сводке.

— Гляди-кось, Федор Федорович! — вскричал Николай Парамонович, и уши у него побагровели от праведного гнева. — Опять председатель колхоза «Расцвет нашей жизни» Пятаков доится на сто граммов молока меньше, чем в аналогичный период прошлого года. Чего это с ним? Ведь режет средний показатель под корень!

— Отцовским волнением только объясняю, товарищ Смаконин, — пояснил Стык, разглядывая через очки мизерные цифры. — Дочь с мингрелом из наемной бригады бежала. Прямо напасть — десятая девка из хозяйства вырывается на кавказские рельефы или куда поположе. То ли грузин сладкий какой пошел, то ли девахи с последнего ума спрыгнули, пока местный селянин в загулах и делах вертелся?

— Опосля кислухи, какой четверть века мужика изводим, враз исчезают первичные и вторичные признаки! — хватанул из доступной сексологии Смаконин, сам, некстати, лично санкционировавший возгонку и закуп портвейнозаменяющего пойла в любезном районе. — Поневоле сбежит девка из отчего края!

— А вот козюковцы опять всех опередили! — не удержался от административного одобрения Смаконин, любовно наглаживая отчетность. — Который год надаивают больше всех в республике! Надбавляем им от достигнутого, планируем несбыточное — знай себе перевыполняют! Вот у Пятакова зимой и летом козьи удои — по полтора литра всего. А козюковцам ничего не стоит взять от животного полтора ведра — тридцать литров почти.

— Козюков и выручит район по молоку, молодчина эдакая! — поддержал главного администратора товарищ Стык, однако с повинной интонацией в одобрительной речи. — Неловко, конечно, вспоминать, но за два последних десятилетия мы впаяли Козюкову тридцать семь строгих выговоров за срыв сводки по кормам и тому подобным непослушаниям.

— Быть не может! — сердечно оживился Смаконин. — Это ж по скольку в месяц набегает?

Главный администратор включил японский электронный калькулятор и мигом разверстал сумму. В зеленом окошке прибора выглянула запись «0,15416666…»

— Фу ты, некрасиво как с нашей стороны! — поежился, сильно волнуясь, Смаконин. — Хотя без ошибок и мир не строился, но перегнули палку. Это ведь тот самый Козюков, что в сезон более всех сена в округе накашивает да с меньших площадей и силоса с корнеплодами горы закладывает? Неделикатно мы его наказуем!

— Больнее всего сечем по весне, — усугублял руководящую вину Федор Федорович. — Все сено страхового запаса и корни реквизуем приказом для отстающих хозяйств!

Задушевный диалог районного начальства опять закружил вокруг сводки — так суживает, прицеливаясь, круги над добычей понурый гриф, — не мысля без бумаги районного и мирового существования, доверяя ей и сильно любя. Совсем не удивительно, что милый в президиумах председатель Пятаков, точно и своевременно заполнявший сводку, заготавливая меньше всех кормов, обычно числился в передовиках. А директор совхоза «Сокол» Козюков успевал лишь запасать в избытке на зиму кормов и всегда медлил с отчетностью. За это ему охотно выписывали наказания.

— Опять Козюков игнорирует сводку! — ужасался крамольным настроениям директора основной начальник по извлечению сельскохозяйственных продуктов, докладывая Смаконину ситуацию. — Из области выманивают цифры о закладке в хранилища силоса, а в «Соколе» скашивают травы, активно их вентилируют, скирдуют под крыши да еще пугают, что возьмут три укоса.

— Не дам сводку в обиду! — гневаясь и легко вписываясь в административный раж, обещал Смаконин. — И пусть Козюков помнит, что инициатива — наказуема!

И подписывался очередной приказ о публичном стреножении директора Козюкова.

Инициатива крестьянина приводила Смаконина в величайшее умственное замешательство. Ведь ответственный районщик разучился думать за долгие годы барражирования в удобных административных креслах. Умственному движению народа Николай Парамонович противопоставил административно-указующий стиль управления жизнью. Другого трудно было и ожидать от него. Ну хотя бы потому, что со школы еще любимой литературой Смаконина стала не классическая или авангардная, не специальная или художественная, — рекомендованная.

Жили, конечно, в райцентре люди, не согласные с таким методом правления и считавшие, что голова человеку дадена не только для ношения ведомственных колпаков. Смаконин занимался со строптивыми индивидуально, широко используя все виды внушения — от отеческого до административного. При этом не уставал напоминать грачевцам, что наиболее ярко человеческая индивидуальность проявляется не в смелых предложениях и рискованных проектах, а в рамках должностной инструкции. Выжидают сильнейшие — так расшифровывал Николай Парамонович известный афоризм в длинных беседах с сослуживцами.

— Товарищ Смаконин, чай заледенел, — в комнате щелкнуло, и мелодичный женский голос прервал начальника.

— Несите, Любовь Сергеевна! — очнулся от забот Смаконин и тяжело выпрямился в кресле. — Да подскажите, что на дворе — лето еще или осень настала?

Полная белокурая женщина внесла поднос.

— Стоит ли так надрываться? — упрекнула она мужчин, ловко расставляя чашки. — Вторую неделю из кабинета не выходите. А ведь грачевец не оценит по достоинству, как старшие начальники заботятся о его благополучии.

— Терпеть надо, Любовь Сергеевна! — отвечал смиренно Смаконин. — Повыше нас люди погибают над отчетностью.

Стык проводил глазами зад заботливой женщины и внезапно крякнул от бессилия — извлечение сельхозпродуктов отрицательно повлияло на его потенцию.

— Давай приказ — сей месяц удержаться по надоям! — наконец решил Смаконин. — Не удержим эти граммы — снимут с работы. Опять Козюков начнет права качать да укорять всех подряд, не понимая сложившейся в районе и республике молочной обстановки.

Смаконин прихлопнул сновавшего по сводке таракана и мечтательно произнес:

— Вот почему мне по нраву определенные отношения между людьми — сложноподчиненные, простоподчиненные, но всегда — подчиненные.

— Не дорога Козюкову честь района! — встрял Федор Федорович Стык в глубокомысленный разговор, оживляя лицо директора за дымкой сводных цифр. — Все про страну заговаривается — будто он не директор совхоза. Но страна и без него проживет, а район — нет. Как-то пытался часть семенного зерна у него забрать под концентраты свиньям, так он послал всенародно в неудобное для руководителя моего ранга место!

Но внимание Смаконина уже привлек очередной по списку руководитель хозяйства, подрубающий благополучие сводки.

— Сколько раз предлагал — стащи Петра Вениаминовича Стального с должности директора совхоза! — громко вскричал Николай Парамонович, с ужасом глядя на бесконечно малые цифры надоев. — Два дня минуло, как вкатили ему последнее предупреждение, а молоко в его стаде на треть пропало!

Смаконин постучал по бумаге, отмечая место падения руководителя. Перед глазами поплыло услужливое, сильно мятое, точно на нем собаки спали, лицо товарища Стального, в ушах послышался его вазелинный тенор, в ноздри проник запах сочного шашлыка, сформированного из мяса неучтенных хозяйственных агнцев.

— Не поторопиться бы с оргвыводами! — жарко вступился за свояка Федор Федорович, мысленно обложив его за молочный недолив. — У него по общим фекалиям самая благополучная и радостная графа в сводке! Когда столько фекалия гнали в поля?

— Брось защищать родственника! — главный администратор нахмурил сильные в намеках брови. — Наверху сейчас не за органику вздуют, а за молоко. Ладно, поставим Стального начальником пчелоконторы. С района уже четверть века никто за мед не спрашивает, будто его не было ни в Грачевке, ни в России.

— И этот крепости сдает! — сердито заметил Федор Федорович Стык, перевернув страницу и упирая тощим пальцем в первую же фамилию. — Резво показатель у Лазарева вниз запрыгал. Неужто не переварил последней директивы по молоку? А казалось, что на лету слово начальника ловит и бережно опускает в душу.

— Не виноват сильно-то Лазарев, — неожиданно для себя вступился Смаконин и не мог уже остановиться. — Корма же нема. Сами ему большой план по корнажу отвесили. А мужик ни сном ни духом, что за смесь такая. Переволновался. Зерно получил с поля влажное, силос заложил кислый, машин нужных нет. Вот и напрессовал в траншеи грязь. Скотина-то и объявила голодовку — не жрет рекомендованный областными учеными корнаж.

Федор Стык сосредоточенно углубился в сводку, за эти дни так много поведавшую ему о положении дел в хозяйствах. Бумага росла прямо на глазах районного начальства и вширь, и вглубь, и наискось, прихватывая свободное пространство служебного кабинета. За стройными колоннами цифр основной извлекатель сельхозпродукции тотчас увидел, точно живого, исполнительного Лазарева с круглыми плечами, животом и круглыми улыбками. По осени Стык баловался с ружьем на торфяных разрезах. Легавая не шла в холодную воду, и Лазарев, оставшись лишь в строгом галстуке и носках, красиво подплывал к берегу с чирком в зубах.

В окно кабинета робко заглядывали последние лучи предзимнего солнца. Теперь всеобщая сводка выглядела еще огромнее и грознее. Она заняла не только стол главного администратора района, но весь пол, стены, углы и уже пыталась пробиться за дверь. Трудно было поспеть за ее неудержимым ростом, осунувшиеся начальники с воспаленными от бессонницы глазами блуждали едва ли в середине отчетности. А конца ее не предвиделось.

Сановное лицо Смаконина хмурилось и щерилось в неодобрительной улыбке, на которую он был мастер. Встать бы сейчас, думалось главному администратору района, пригрозить головотяпу, грохнуть кулаком по столу — где извлеченная продукция? Но не грохнуть — план-то обоим вытаскивать надо.

— Не сильно уважаешь ты, Федор Федорович, сводку, — мягко обозначал обвинение Николай Парамонович, пугая сельхозвожака остановившимся взглядом лангуста. — Вон она, родная, поднялась и плечи расправила за короткое время.

— Не береди близ души, Николай Парамонович! — не вытирая очистительных слез, просил Стык. — Очень даже сочувствую этой отчетности. Не обижай зазря!

— Пожалуй, обидишь, — по-человечески гадко съязвил Смаконин. — Тотчас молочное стадо изведете и планы рухнут.

— В чем промашку дал? — ужаснулся намеку главного администратора Федор Федорович. — Вместе же сводку планировали и по графам требовали исполнения! Воздуху мне! Воздуху…

— Николай Парамонович! — прорвался слабый голос из динамика. — Третий месяц коченею на стуле — сил больше нет! Сбегаю-ка я домой, а то как бы муж чего плохого не подумал.

…Истопник райцентровской бани Полиадов выдержал без дела только три месяца. Накануне подвига Степан Леонардович самолично обегал присутственные места и, не обнаружив следов сводки-матки, вернулся в родное гнездо мрачным и убитым. И было от чего скорбеть. Стены коллективного помывочного объекта затянула паутина и плесень, на чердаке и в подполье зашевелилась нечисть, кое-где, почуя административную вольницу, распустилась и повеселела блоха.

Утром следующего дня Степан кратко приказал:

— Ну-ка, спутница моего безрадостного существования, собери выходной костюм и галстук выглади!

Женушка охнула и повалилась на стул, так как при параде видела мужа лет двадцать назад — когда баню открывали.

— Ой да на кого, мил-друг, покидаешь? — басовито завопила, наглядевшись бесплатных восточных фильмов и мультсборников, Полиадова и цепляла мужа мощными руками. — На что плечи свои развернул?

— Глохни, кадушка! — ласково отвечал истопник. — Костюм пожалела? Ну, а как без работы все останемся? Оглянись вкруг — общество вибрирует! И кому-то надо про сводку вызнать у начальников — не век же ходить немытыми!

— Больно вы, кочегары да истопники, поумнели! — без психологической паузы, которую страстно любят критики, полагая, что именно в ней вся соль, без перехода разъярилась Полиадова на весь околоток. — Ране только ткали, пряли да помалкивали. И хоть числились пассивными, да спали спокойно. А нынче дня не проживете без трезвых разговоров о сводках этих проклятущих!

— Перестань зудеть — схлопочешь! — в довольно-таки вежливой форме пуганул соучастницу жизни Степан, но та уже перекраивала весь мир.

— И поумнее тебя сыщутся в Грачевке, и то не решатся на подвиг со сводкой! — язвительно напомнила женщина. — Не мы со сводки самый жирный кусок отламываем и сытно кормимся, выползок ты колосниковый!

Облачившись в новое платье под заунывный бабий вой, Степан Полиадов решительно зашагал к зданию главной администрации района, где, по непроверенным слухам, зажилась пропавшая сводка.

…В кабинете Смаконина тревожно загудел зуммер.

— К выходу не прорваться! — доложила ужасным голосом по селектору Любовь Сергеевна. — Народ конторский пропал! Эвакуируюсь из конторы по пожарной лестнице!

— Аминь, Любочка! — благословил Смаконин, удерживая растущую сводку и не вникая еще в трагический смысл происходящих событий. — Валяй, памятуя о технике безопасности.

Прошла минута-другая. Вдруг за стеной раздался душераздирающий женский крик. Мужчины с трудом оторвались от бумаги и в кромешной тьме и тесноте бросились на зов. Но дверь кабинета не поддавалась.

…Степан Полиадов подходил к главному зданию, и шаг его становился жестче и тверже, а лицо — решительнее. Вокруг него уже толпился и возбужденно шумел истосковавшийся по обычной жизни грачевец. Мужики пошустрее, точно предчувствуя поворот события, растащили пожарные щиты и вооружились длинными баграми, топорами и ломиками. Соединенная толпа напоминала шествие средневекового воинства или крестьянское ополчение, каковым изображается в учебниках истории.

Вдруг глухой ропот пронесся по рядам демонстрантов и сразу погас. Грачевцы с дотоле неизвестным им ужасом увидели, что из окон, дверей, щелей повалила бумажная масса, разрывая кирпичную кладку и круша звонкое стекло. Могучая масса сползала со стен и, подминая все живое, захватывала площадь.

В жизни райцентра, как и в истории любого движения, наступил переломный момент. Нужен был вождь или герой. И в следующее мгновенье исторически необходимая единица родилась, подтвердив лишний раз теорию о влиянии личности на общественные выкрутасы.

— Вперед, орлы! — громовым голосом воскликнул Степан Полиадов, своей решительностью подвигая героев к славе, воодушевляя паникеров и маловеров. — Сводку — на свалку! Кончай серую бумагу!

— Уперед, язви тя… На абордаж, ендритческая сила… Даешь разумный экстремизьм! Да не толкайся ты, сволочь! — послышалось в разных местах сосредоточенно и дерзко бегущей толпы. — Навались, мужики!

Через час праздновали победу. Гигантски разросшуюся сводочную массу порубали на мелкие части и сожгли на кострах. Полиадов с горсткой добровольцев-штурмовиков, очистив проходы и завалы в здании, пробился к кабинету главного администратора. Мужики вышибли дверь и замерли, пораженные страшной картиной.

Кабинет занимала уже помятая, обезглавленная и обезноженная всеобщая сводка с пометами начальников района. А в середине ее, чуть шевелясь, лежали две высохшие маленькие фигурки. Только при длительном участливом наблюдении грачевцы с трудом признали в них недавних ведущих администраторов.

По известной уже во всем мире и порядком поднадоевшей душевной доброте грачевцы бережно уложили начальство в ладонь Степана Полиадова и поволоклись в местную реанимацию.

План по молоку, говорят, успешно завалили в тот год. И это трепетно отражала новая районная сводка, с большой быстротой замелькавшая по учреждениям.

Зато баня заработала на полную мощь, и помытый грачевец спешит по делам спокойно и вековечно.

ТРЕХРУКИЙ

Конного завода кузнец Михаил Густотелов к женщинам был ласков, но крут.

— Случится накоротке любовь, — делился с товарищами мастер высшего разряда, — предпочту королеву.

Конюхи и наездники постарше скалили зубы, хмыкали. В быту у коваля все топорщилось против воззрений и жажд. То ли королевы, даже плохонькие, перевелись, то ли прописались неблизко, но женщин высоких кровей кузнецу за полвека не досталось. Однако мужик на судьбу не ежился, верил в счастливую звезду и брал женщин, которые поближе.

Три раза затевал свадьбы Густотелов и, по мнению жителей конного поселка № 9, не совсем удачно.

Первая, Нюрелла, через год настроилась без памяти на передовика городского тира Сулеймана-полуоглы, вращавшегося в картежных кругах под кодом Дундук, и откочевала к зюйд-зюйд-весту. Вторая жена, Евдокия Макашина, запамятовав о муже и кулинарно-интимных обязанностях, вечерами прибивалась к парашютной вышке в парке имени Культотдела. Забравшись выше смога, она опоясывалась лямками и бросалась на планету. В один из соскоков отважная допризывница неловко села на копчик — ее отправили в райские здравницы. Густотелов, полгода не получая от супруги известий, обеспокоился и посетил Крымский полуостров. Выяснилось, что Евдокия активно жила с местным кружком дельтапланеристов.

— Лошаки твои вот где! — Дуня резко кинула ладонь от кадыка. — Извини, Густотелов, не жена я тебе, если к поднебесью не прикипишь!

— Очнись от игрищ, Евдокия! — поразился кузнец. — Ты законом со мной поставлена жить, а не с этими рукокрылыми! Метнемся в заоблачное — кто навоз на фермах топтать будет?

— А не мое дело! — отвечала Евдокия решительно, приторочив себя к летательному аппарату. Через минуту она навек растаяла для Михаила в голубой дымке виноградно-цементной долины, прокаркав на вираже:

Чуть больше солнца, стал бы жаркой пылью.

Чуть больше неба, я бы в нем исчез…

— Антона Мачадова стихи! — остался на слуху кузнеца крик летуньи. — Прощай, валенок конзаводский!

С третьей женой природа наконец снизошла к Густотелову. Веруня Каляева была из родной деревни. В девичий медонос Густотелов отторгнул ее по причине чрезвычайной сопливости и смешливости. Теперь, к сорока годам, женщина подсохла, посуровела, около нее кружили два мальчика и девочка.

Тяжела статями и лицом светла Вера Густотелова-Каляева, а все ж омедлилась в движении к венцу женского расцвета. Утром припозднится с мягкого ложа, красивые глаза от кухни с горшками отведет. Невелика, конечно, слабость — поленение, но в кузнеце копилась муть. Случалось, заспешит, прикрикнет — да после трех горнистов, которые ей уже по груди отросли, Веруня и ухом не вела на возвышенный голос коваля.

Однако семейное смятение не отразилось на производстве — ни одна лошадь у коваля не захромала.

— Ковать, Михаил Иваныч, державное железо — не перековать! — ранними зорями ворковал Иона Уздяев, наваливаясь брюхом на стратегический штакетник огорода.

— Будь спок! — заботливо откликался коваль, — Оправдаю доверие!

— Скуешь весь феррум — куда прыть трудовую притулишь? — допытывался сосед и тут же вербовал: — Ходи ко мне в помощники — завалим рынок огурцом!

— От огурца зубы крепнут, да разум слабеет! — резал Густотелов. — Вон ты какой белозубый!

Оба мужика, взбодренные антагонистической перекличкой, разбегались по делам.

Гражданин Уздяев был крепким, пушистым с лица и с некоторой гордынью в шаге. В свободное от овоща время он копил валдайские колокольчики для услады отработанной души. В конпоселке, правда, не ведали, где Иона захватил к сорока пяти годам пенсию и с каких подвигов так заманчиво приустал. Возник гражданин в селе внезапно, но надежно — сошелся с самой благосостоятельной вдовой района Зинаидой Указовой. На дознания любознательного деревенского контингента о муже счастливая женщина, обильная телом, скотом и домом, закатывала глаза и сознавалась:

— Совсем он меня законопатил!

Уразуметь ее было трудно. Ранее вдова так же жаловалась на крупный рогатый скот, или на кабана, или на обширный огород.

А Иона Уздяев лично заявил в беседе с директором конезавода Александром Васильевичем Чеглоком:

— Сослан на пенсию из-за нервных перегрузок в возглавляемой мною контрольно-наблюдательной организации. Функция у меня была злее, чем в «горячих» цехах страны. Хочу пожить на дачной местности, отойти от суеты и государственных видений.

Прописали его в конпоселке под именем Функция. Поначалу нови́к этими функциями селянина спутал, но скоро ситуация разгладилась. Через месяц Иона предложил услуги совхозу, для начала назначив себя народным контролером. В те же сроки общественник воздвиг в огороде три небывалые по объему капитальные оранжереи.

И ничего бы — на селе до сих пор совестятся долгого личного досуга. Но Уздяев добрался в парниковом раже и до коннозаводских недр.

— Не знаю, из каких мест Иона выпал, — делился Густотелов сомнениями с приятелем Бердяевым, — однако и в наших краях калачики на ольхе не виснут. Досуга он стесняется — не отнять. Только на общество горбится языком, а в своих теплицах душу старит. Теперь тоннелей под землей, как крот, набуровил. Налажу, пугает, промышленное производство шампиньонов и отобью людей от лошадей. Пластинчатыми, конечно, я не брезгую, но изба моя в его ямы провалилась.

— Личному подворью махают из правительства! — напомнил Бердяев. — Стало быть, польза народу, а ты за избу цепляешься. Человек за овощ, можно сказать, живот кладет…

Жук колорадский посетил округу. Общественное поле объел и потянулся на личное. Деревенские глядели на иностранцев, ахали, но воспрепятствовать насекомому не умели. Отечественная наука средств защиты от паразита не произвела, хотя, по слухам, до батальона докторов наук и кандидатов сцепились с американским клубнеедом в смертельной схватке. В честной борьбе победил жук, хотя за время его закрепления от западных границ до Урала еще полурота ученых выставила миру кандидатские и обогатилась повышенным окладом за счет этой прожорливой сволочи. Но уральский и нечерноземный крестьянин о том ни сном ни духом.

— Сочная моя, вместо того чтобы в голове искать, потряси ботву да пугани жука!: — вежливо намекал Густотелов. — Чую, без картошки в зиму нырнем!

— Окстись, Миша! — не без достоинства отвечала сонная хозяйка. — Ну-ка, полезу в гряды за клопиками людей смешить! Ты бы для этих целев фазана купил. Вон, говорят, в Венгрии откорм ихний организовали на картошкиных полях.

В разгар колорадского недоумения в гости к Густотелову вывалился из города бывший литератор и пьянчило Леонид Женобродов. В компании мужик ро́злив поддерживал, но злоупотреблять давно перестал.

Мужики обезводили пару самоваров да засиделись в разговорах, пока не поблекла Венера.

Вера Густотелова очнулась от сладкой дремы к полудню. Побродив, зевая, по прохладному полу, глянула в окно. Приезжий вместе с Михаилом, погрузившись до поясов в дремучую ботву, сдергивали с побегов и листьев вредителей, сбрасывали целыми в банки. Одна емкость из-под болгарских огурцов была забита жуками наполовину. Разогнувшись, Густотелов записал химическим карандашом очередную цифру на этикетке.

— Гербарию ладишь, Миша? — нежно позвала Вера, подкравшись к испольщикам.

Густотелов не отвечал, приземлил банку и быстро выловил со стеблей горсть желтых в крапинку.

— Немеют конечности, а то бы затроил в энтузиазме! — весело аукнулся просветитель. — Спеши, Михаил, солнце припечет — паразит в гумус сползет!

— Извести, а то закричу на село! — рванув мужа на себя, потребовала заинтригованная женщина. — Ты меня знаешь, Миша!

— Тебе без интереса, еле-еле ходишь! — Михаил сбросил с плеч тяжелые руки любимой. — А мы копейку теряем!

— Жене-то скажи! — предостерег товарища Женобродов. — Но больше никому!

— В городе объявили по радио, что жук идет по пятаку! — зашептал Густотелов. — Адрес приемного пункта писатель привез!

— У вас, мужики, последние извилины выпрямились! — пожалела женщина. — Это ж воду решетом поддевать!

— Супруга Женобродова за пять дней на мебельный гарнитур нащипала. Сейчас делает перестановку вещей, вот и услала к нам Леонида.

Густотелова на миг отяжелела. Второй год мечтала она заменить гарнитур на африканский из власяного дерева — цена царапалась.

— Чего сразу не открылся? — она решительно тряхнула рыжим волосом, подтыкая юбку. — Ведь все одно деньги на отраву поменяете!

Вера мигом прогнала мужиков, порешив лично взять все деньги. Застаралась в одиночестве — куда и лень сгинула!

Долго еще корчились мужики от смеха на задках избы да пропустили момент, когда Вера отлучилась к подруге — Зинаиде Указовой. Бывшая вдова дала клятву молчать, но скоро вышептала о почине всем родным и нужным. В сумерках народ тайно, но опрометью побежал на огороды.

В темно-синюю заполночь при блестевшей, как лакированный ноготь, выпуклой луне кузнец и бывший литератор внимательно обозревали с крыльца сборщиков насекомых.

— Заглотил поселянин наживку, — попыхивая трубкой, констатировал Женобродов. — К зорьке кончат пришельца.

— Не раньше полудня, — уточнил Густотелов, точнее меривший полевые объемы, — хотя лихо и безо всякого ОТК прочесывают заросли. Конечно, обманывать некрасиво, зато в деревне будет добрый клубень, и люди не попрутся зимой у горожан его отымать!

В 15.03 на станционной платформе нежданно-негаданно сгуртовалась женская часть конпоселка. Видели и уздяевскую «Волгу», на гоночной скорости шедшую к городу примерно в то же время. В вагонах люди не подымали глаз друг на друга, а когда добрались до места, рассыпались по проулкам. Велико же было удивление общества, когда все оно столкнулось у дома № 11 по Сибирской.

— Моторизованную милицию свистнуть? — распахнув после долгого штурма дверь, закричал дедушка. — Национальным языком повторяю: не скупляют тут жуков. От вас, верно, приезжал чудик на машине с целым мешком насекомых. Грозился, если не возьмем, на городские огороды порчу навести, ну, мы его в отделение милиции и надоумили. А здание это, граждане, арендует общество любителей ночного пения. Вот ежели бы вы соловьев привезли или, на худой конец, цикадок…

По совету того же мудрого сторожа коннозаводцы посетили зоопарк и накормили курообразных колорадским деликатесом. Мужики, однако, на розыгрыш не обиделись, а порешили на сходе поблагодарить кузнеца за науку. Однако Густотелов и бывший публицист, завидя целившую к их избе демонстрацию, бежали в тайгу.

Люди девятого конпоселка долго вспоминали эту историю и делились подробностями с дачниками. Только Уздяев соорудил на кузнеца анонимку.

Михаил Густотелов на тернистом полигоне жизни твердо соблюдал свои принципы и убеждения. Веровал, например, что все нынешние языки отпочковались от китайского. Взгляды свои коваль изложил в письме в зональную академию наук. Так, он нашел тайное родство между славянскими апострофами и иероглифами. Другой аргумент кузнец отыскал в популярной, а значит, выверенной во всех инстанциях песне со словами: «русский с китайцем братья навек». Густотелов ценил восточного своего соседа. В разговорах он то и дело поминал: «великая китайская стена», «великая китайская свиная тушенка», «великая китайская культура». Правда, люди замечали, что в усердии пермяк перепахивал межу, и осаживали его помалу.

Однако все причуды и благоглупости кузнецу прощали за высокое трудолюбие. Не было тому равных в ремесле по российскому кузнечному цеху. За особую ловкость при ковке лошадей Густотелов был отправлен на международное состязание ковалей в Швецию. На акклиматизацию в капиталистическом режиме мужику дали ровно сутки. Кузнец провел все время в гостиничной постели, выражая таким образом нерешительный протест против тамошних товарно-денежных отношений, порнографии, конформизма скандинавов. Главное, денег ему забыли дать наставники.

Наутро лучшие ковали европейских держав сошлись на столичном ипподроме. Диктор бодрым голосом выкликнул фамилии участников схватки.

— Ну, Густотелов, подвигайся с молитвой! — благословил Михаила старший команды, в которой все за мастером приглядывали и охраняли. — Гляди, парень, не подведи страну-то нашу, а заодно и союзников по СЭВу!

В шестерке своих коней Густотелов без труда отыскал английскую верховую, тракена, орловца, «американца»… Породы знакомые, а воспитание чуждое, волновался Михаил, неизвестно, какой норов у скотины, может, лягается насмерть.

Судья опустил флаг. Михаил успокоился сразу, как погладил орловца и скормил ему ржаную соленую горбушку. Кузнец пошуровал копытным ножом, примерил подкову и сунулся с гвоздем. А гвоздь-то в отверстие подковы не пошел — не того, стало быть, диаметра.

Густотелова кинуло в жар. Рванул к начальникам — там уже началась паника, — нахватал гвоздей. А на показательном поле ковали по второй лошади кончали. Здоровенный мрачный цыган — король кузнецов Западной и Южной Европы — к третьему коню подвигался. Михаил отметил, что тот работает ладно: взглянет на животное, ладонью по глазам смажет — готова лошадь, в гипнозе.

Густотелов опомнился и приступил к функциональным обязанностям. Он спешно подобрал у рысака левую переднюю, загнул в бабке и без примерки вбил подкову.

Толпа на трибунах вдруг ахнула. В момент удара у русского появилась третья рука. И все три руки замолотили по подковам с нечеловеческой скоростью и прицельностью. В пять минут Густотелов настиг квадратного шведа Свена Петерсона-младшего. Через такой же промежуток Михаил достал французского коваля. Цыган страшно хрипел, шептал заклинания, но отставал.

Скандинавы насторожили часы и поднялись, как один. Русский нагло шел на свержение мирового рекорда.

В родных краях Густотелову не единожды перепадало за трехрукость. Однако она, мнилось ковалю, и ремесло, и саму державу не раз спасала в суровые времена. В лихолетье вся Россия становилась трехрукой, но в межсезонье излишество тела не допускалось.

Как-то Густотелов помог бабушке Деменевой памятник мужу-фронтовику соорудить. От мзды, естественно, отказался. Да застукали его (по письму Уздяева) городские контролеры в кузне за высокохудожественной работой, обвинили в мелкохищническом инстинкте, в умыкании госжелеза для «левой» оградки — и прирезали кузнецу два оклада и премию. Однако упрямый кузнец за одну ночь перед святым наказанием отковал-таки памятник герою-односельчанину и на себе снес на погост.

Из-за той же трехрукости Густотелов, в жизнь не слизнувший капли спиртного, попал в активисты антихмельного сопротивления. Третья — фальшивая — рука выскочила, когда голосовали за открытие в районе винного магазина. Она, можно сказать, облегчала жизнь в щекотливой ситуации. Густотелов, например, не раз голосовал за кандидата лично ему неизвестного, но уже как бы народным единомыслием приговоренного к высокой должности и безразмерному окладу. Настоящая рука не поднималась — высовывалась фальшивая и срамила согласием. Впрочем, у других было то же. В ту пору районный мужик настолько от общественной жизни облегчился, что вовсе укоротил процедуру собрания. Только обнаружит себя в каком-нибудь зале, так сразу руку тянет и бежит к выходам. А ведь и дельное говорили на сходах.

…В Швеции тем временем дозревал скандал. Шведы сильно разминулись во мнениях о лишней конечности русского. Коннолюбительское, а позднее все дееспособное общество распалось на несколько толков, что и неудивительно при многопартийной системе.

Материалисты заявляли, что третья рука пермского кузнеца оптический обман безо всякой мистики и придури. Русский придал конечностям такую быстроту, что одна его рука раздвоилась и завибрировала — как зубцы камертона при ударе. «Эффект дополнительной конечности, — писала одна временно прогрессивная газета, — связан с состоянием русской души — таинственной удалью».

Верующие граждане — таких было большинство — открыто говорили о небесном промысле. Поддержка бесплотными советского коваля расценивалась как наказание шведу за нерадение к церкви.

Противники наши сначала завопили о «руке Кремля», а потом и вовсе докатились до абсурда, порочащего гармоническую анатомию советского человека. Они утверждали, что пермский сельскохозяйственный рабочий Густотелов прибыл в Швецию трехруким. Аномалию скрыл, надеясь провести простодушных северян и умыкнуть в запретные уральские края приз — килограммовую золотую подкову. Мракобесы призывали судейских выступить против двух правых русского, хотя тут же признавали, что две правые законнее двух левых, — то был откровенный намек на рвущиеся к власти две либеральные партии.

Шведская академия ортопедических и сопряженных наук выдвинула свою гипотезу. По ее версии, русские наладили массовое изготовление конечностей человека, включая голову, из соединительно-белковой ткани животных. Называли и предположительный адрес тайного полигона — курганскую клинику доктора Гавриила Илизарова.

Только Свен Петерсон, проигравший Густотелову десять минут и пару лошадей, объявил журналистам, правда, нырнув предварительно в себя минут на сто, что русский — суперкузнец, работа его безукоризненна, победа заслуженна.

Много позднее в ночном разговоре с конюхом Бердяевым Густотелов выразился о турнире в Стокгольме без особого подъема и спортивного фраерства:

— В чужой стране да без денег — до ликования ли было? Только и мыслев, чтоб домой впустили. Предупредил там один: не обскачешь, мол, врагов — считай себя невозвращенцем. Ковку ту я еле-еле — на пупе — вытащил и чуть не загнулся после от раздражения килы! И подкову ту мне пощупать не дали — забросили ее вверх по инстанциям.

— Каждый по-своему из нужды скребется, — мудро ответил Бердяев, теплея голосом на признание. — Да не все — по совести.

Бердяев знал, что Густотелов всю жизнь по-своему выбивался из нужды. Все помыслы коваля были направлены на то, чтобы иметь возможно меньше вещей, а главное — не нуждаться ни в одной из них. Такую принял на себя схиму. Даже лозунг о конечной цели человечества как об удовлетворении и материальных потребностей кузнец долго не принимал, думал — вражеский.

Густотелов звякнул засовом и шагнул в кузницу. Тотчас поднялся навстречу мучной запах шлака и окалины. Кузнец любил и знойный каленый, и вчерашний осторожный запах рабочего железа и угля так же сильно, как сытный запах хлебного поля. Ему иногда даже казалось, хотя сроду не занимался этим, что он смог бы нарисовать эти запахи, до того они были ощутимые, телесные.

Угли еще теплились. Михаил Иванович поворошил штырем, качнул, игнорируя электропривод, руками мехи́. Стены осветились, исчез пыльный налет на предметах. В сердце коваля неспешно натекала радость. Именно в первые минуты перед делом Густотелов и ловил ее сполна, а потом вбегал с заказами растревоженный мужик и превращал все в заботу. Михаил смахнул с наковальни пыльцу, вложил в огнь несколько стальных прутьев.

Я помню, как с дальнего моря

Матроса примчал грузовик, —

негромко, но с обнаруженным чувством запел кузнец:

Как в бане повесился с горя

Какой-то пропащий мужик…

Густотелов надел фартук, поворошил заготовки, вопросительно поглядывая на дверь:

Как звонко, терзая гармошку,

Гуляли под топот и свист,

Какую чудесную брошку

На кепке носил гармонист…

Тут вбежал, запыхавшись, временный подручный кузнеца Леня Кельников, малый из конноспортивной секции, исполнительный, но рыхловатый еще у горячего железа.

— По минутам двигаешься, Леонид Васильевич! — как бы между прочим похвалил Михаил. — Установился дых? Покатили…

Конного завода кузнец Михаил Густотелов выдернул из пламени раскаленный, стеаринового цвета прут, уложил на наковальню и сильным ударом примял его свободный конец. Подросток чуток запоздал, заваливая ритм, но вскоре подтянулся. И закольцевалось в кузне: «Дзон — здемь! Дзон — здемь! Дзон — здемь!» Точно в кованый сундук кто-то с размаху бросал тугие стальные шары. Ковали свернули железяку полукругом, уместили в толщину ржаного стебля. Густотелов, не глядя, вбросил готовую подкову в ведерко с маслом, и та, фыркнув ежом, остыла.

— Сейчас ты, Леонид, начинай, не суетясь! — приказал Густотелов.

До обеда настучали подков на десяток рысаков и шаговых лошадей.

— Аут, Леонид! — кузнец положил молот. — Снеси эти подковы тренеру и свободен.

Часа через два кузнеца уже видели в городе близ присутственных мест. Следующим утром коваль немилосердно выгонял вчерашнюю норму по подковам и правил тяги к конным косилкам. За этим и застал его директор, имевший потребность заезжать в болевые точки страды. Там Чеглок коротко расспрашивал мужиков о делах, втравливал в откровенные диспуты — мини-сходы.

Густотелов отчитался за пульс кузни, посетовал на падение напряжения в сети к вечеру — ему часто приходилось ночи захватывать с этим ремонтом.

— Сомнение меня примяло насчет земельного кодекса, — поехал неожиданно не в ту степь коваль.

— Лирику, Михаил Иванович, перенесем ближе к дожинкам, — директор застрял в проеме двери и навел на кузнеца большое умное лицо. — Бумагу ту люди изладили, людям же ее и править.

— Рабочие в посевную или на уборке сутками мотыжат без роздыха, — нарисовал безрадостную картину Густотелов. — В те же сроки пенсионер-малолетка гражданин Уздяев мимо него на «Волге» с песней голубой да со свежей закусью мчит на рынок. Рабочий, между прочим, подсчитал, что за месячный свой труд он только-только жизнь выкупит, а Уздяев в одну рыночную вахту снимет поболе.

— Пенсионер в народном хозяйстве — радость страны! — заметил Чеглок с неудовольствием.

— Против другого кричу! — признался кузнец. — У рабочего и у гражданина при огороде по двадцать пять соток земли. Не по советским декретам получается. Выходит, что по пространству подворья люди равны, а по времени неодинаковы. По моему мнению, гражданин Уздяев разлагает сельский народ.

— Не лишку земли, а отпавших от конезавода уже более ста семей скопилось, — не отмахнулся Чеглок от разговора. — Надел огородный у них такой же, как у рабочего хозяйства. Но беспокоит, что семьи-трутни объявились, жнут прибыль от теплиц и к рынку намертво прикипели под образом того же крестьянина.

— Знакомый помощник прокурора мне вчера познания расширил по земельному праву, — выложил сразу кузнец, чтобы директор не терялся в догадках. — Мы с ним на югах подружились…

— Начни с параграфа, а не с прокурора, — поторопил Чеглок, поглядев на часы.

— Перекормлен Уздяев пашней! — доложил кузнец. — В кодексе о земле впечатано, что семье, проживающей в сельской местности, отпускается до пятнадцати соток. Тут весь смысл в этой «до».

— По сотке вернуть — сто соток, целая окультуренная равнина прибудет в совхоз, — подсчитал быстро Чеглок, и глаза его подернулись голубой хмарью.

— Резать огород не у всякого стоит, — неназойливо поучал Густотелов. — Потрудился, скажем, не парадоксально человек на конзавод — получи полный надел и выходи, коли нужда, из хозяйства. Многодетных не трогать, их щемить грех. А вот Уздяеву и подобным оставить пару соток на зелень, квашенину и малую продажу. При нынешней свободе личного времени он молодых да нестойких открыто совращает на отпад от конезавода.

— Ты, Михаил Иванович, надоумил, тебе и зачин делать на очередном собрании.

…В следующий раз Густотелов выбрался к свету лишь вечером. Закат полыхал, как последний раз, по избам и на улице маялась тишина — люди не вернулись со страдования. Во дворе шумно возился гражданин Уздяев. Завидя коваля, Уздяев выставил из подгрибной ямы свое контрольное лицо:

— Железа много по дворам покоится, Михаил Иванович. Ты бы рейд организовал, что ли. Лишняя мотодрезина прибудет для родной железной дороги!

— Врастаешь в почву… мицелий? — приветливо отбил выпад Густотелов. — Чем к трудящимся вязаться, сам бы прибрал лом с коннозаводского ландшафта.

— Функция у меня нынче другая, — загадочно объяснил Уздяев. — Персонально встряхивать коллективы на неровностях нашего бытия. Заходи, Миша, в оградку, сладким огурцом угощу.

— Огорода под тобой не много? — судейски точно поставил вопрос коваль. — По японским миниатюрным стандартам ты, Иона, помещик средней руки.

— К чужому добру пасть не подвигай! — закипел нерастраченный пенсионер, и лицо его приблизилось к колеру царь-свеклы. — Сколь по бумаге определено, столь и есть!

— Не́роботь в норме ограничена! — официально поправил Густотелов. — Декрет о земле нарушаем, а потому, гражданин Уздяев, огород твой подлежит экспроприации в пользу конезавода!

— Поперек государства, коваль, вскинулся? — взревел Иона. — Нынче закон меня надежно схоронил от нелояльного и завистливого догляда!

Уздяев в лучах заходящего солнца очень разгорячился, пушнина на голове и лице вздыбилась, и он стал похож на неведомое огородное растение.

— Верно, Иона, закон не препятствует усадьбе крестьянина богатеть, но — не за державный счет! — вылущил смысл постановлений Густотелов. — Земля у тебя тучная и в середке села, а коннозаводский рабочий землю у тайги выламывает и в болоте мокнет за гектары.

На очередном собрании народ активно поддержал перекрой усадебного клина.

— Выплесневел Уздяев на прежних своих функциях, — поставил диагноз опытный коновал Бердяев. — Жить разучился по народному бдению. Предлагаю оставить три сотки близ усадьбы — как пенсионеру, околдовавшему вдову конпоселка и полупостоянно обитающему на нашей местности.

— Выделить десять соток на торфянике, учитывая прежние заслуги Зинаиды, — расщедрился Густотелов. — Пусть возделают неудобицу.

Голосовали открыто, и кузнеца чуть было с испугу не госпитализировали. При поднятии рук за отчуждение части коннозаводских земель из несовхозных семей коваль ощетинился сразу тремя. Рабочие промолчали, но встал товарищ из города:

— Мужик на инвалидности или полу-Шива какой?

— Околотился я среди народа за два десятка лет, — просто и исчерпывающе отвечал Чеглок. — И ничего необычного в строении тела и складе его души не нахожу.

Уздяев о погибели прознал не тотчас и загрустил, хотя срок огородного передела падал на очередной декабрь. Недели две Иона вышагивал в сильной задумчивости, а потом стал сносить ценные вещи в автомобиль.

— Вертайся, Зинаида, в прежнее гражданское состояние вдовы, — душевно попрощался он с женщиной. — По осени заеду по овощи и плоды. Говорят, в соседнем районе обитают вдовы с домами и наделами, да без окаянных кузнецов за окном!

— Остался бы, голубь! — вдова, ломая пухлые локти, пала на колени. — Народ со временем отойдет и расширит огородный клин!

— Новую жизнь зачну с грибных траншей, — поделился Уздяев производственными секретами. — За милую душу к осенним торжествам хватают шампиньон по червонцу за кучку! Ты, Зинуля, сама нагрянь ко мне в город. Правда, в моей квартире три семейства обитают по найму — за два года я с них деньги слупил, но нам с тобой в ванной нетесно будет!

Сказав горькие для вдовы слова, Уздяев провалился.

Конного завода кузнец Михаил Густотелов торопился на сенокосы. Он пристрастно оглядывал лес, сырые мелколиственники, на подступах к которым перегоняли друг друга соцветия кипрея, пятнистого болиголова, чемерицы, клевера и малины. Низины земель сокрыли туманы, как новые реки с неотгаданными берегами и сонными белесыми рыбами. Солнце, белея, лезло выше, густели запахи утренних лесов и лугов — от потайного заплесневелого выдоха источенных корневищ, вывороченных зимних нор, мокрой глины и доломита до открытого медового запаха свежего брожения и зачатой жизни.

Середина июня лезла изо всех пор и кратеров земли — любимая пора кузнеца. Только в июне небо для него было самое голубое и хрупкое, цветы волновали незамутненностью и чистотой линий, а земля, человек и зерно освобождались от застойной тяжести — сильный, бодрый, неукротимый дух поднимал их над миром, точно облегчал плоть для будущей страды, очередных невзгод и смертей.

Густотелов радовался, с сыновьим прищуром глядя на обновленную родину, — его настроение тоже было приметой перемен в мире.

Как всякий совестливый и гордый ремесленник, кузнец радовался именному вызову на полевой стан конзаводцев — приглашению к коллективной выделке зреющих лугов.

Предчувствие сытой зимовки радовало человека.

Но старательно цеплялось за радость и омрачало дух недоумение от злобного, нарочитого желания каких-то людей быть не в ладу с природой, и с добром.

Вот и тут, в глухих местах, обнаружился человек темнотой. Опутал картофельные делянки концентрационной проволокой — защитил свое.

Все же хорошей жизни нарастало куда больше. Она темнела перед глазами кузнеца волнистой зеленью берез, капельными испарениями полей, добрыми своротами дороги.

И везде — на стеблях, среди кочек, над норами и между цветами разъяренного шиповника — белела четкая паутина, точно здесь потрудился ночью огромный ткацкий цех. Плодный натиск жизни был так мощен и независим, что серебристые зонты сплошь опутали грубые комья земли и ржавую колючую проволоку.

«Нет такой ржавчины, которая подмяла бы даже самый слабый след жизни, — спокойно отметил и тут же забыл кузнец. — Нет ее и не станет».

ПАСТОРАЛЬ С ГЕРЕФОРДАМИ

Накануне Семен Курков оставил село без хлеба.

Такие дела, впрочем, случались и раньше. Конечно же, с голоду никто не помер. В каждой озерской избе всегда придерживали хлебного. Да и какой русский не запасает впрок, если есть что, на черный день? Утром по избам питались сухарями, черствыми ломтями, а кто попроворнее из женщин оказался — сами хлеба наставили.

Скотник Андрей Демидов холостовал, не по своей, правда, воле и вине. Потому завтракал в колхозной столовой совершенно один — мясом с гречневой кашей порадовали девчата. Правая рука мужика двигалась проворно, а левой приходилось тяжело — для равновесия недоставало привычного ломтя из степановской пекарни.

Малость, конечно, — еда без хлеба, но вот из-за этого внутреннее равновесие Демидова сильно пошатнулось.

Изредка Демидов поднимал от тарелки внимательные серые глаза, морщил высокий плоский лоб. Взгляд упирался в просторную, на всю стену, фотографию июльского хвойного леса и мелкой каменистой речки. Летнюю ту картину сильно оживляли воробьи, которые суетились в зеленых листьях пальм и планировали из конца в конец зала. За долгую прикамскую зиму птица осела, превратилась в домашнюю и культурную — капала удобрение лишь в кадушку.

Через раздаточное окно было видно, как молоденькие поварихи, ловко постукивая ножами, готовили обед, и доносился их звонкий здоровый смех.

К столовой подкатил автофургон. В тамбуре потопали — вошел с лотком хлеба пропавший Семен, гражданин лет пятидесяти, крепко усохший на лицо и в теле — будто полвека в Сахаре выработал.

Началось обычное деревенское представление. Поварихи выставили в окно розовые свежие лица и принялись скоблить водителя и грузчика Куркова.

— Где запропал вчера, Семен? — поинтересовалась старшая, Нина Столбова — Тебя, поди, уже во всех избах отма́ткали вдоль и впоперечину! Только вот безответный Демидов молчит, хотя не вкусно ему!

— Изъян какой, у тебя ночью объявился? — поддержала товарку смешливая Колунова и дружелюбно закудахтала, показывая, что она-то простила мужика сразу, а затрагивает за компанию, по женской привычке, чтобы формы не терять, раз такой случай выпал.

— Дайте, девки, обсохнуть сперва, а потом ругайтесь! — вяло огрызнулся Курков и, сдернув с сухой головы кепи, побил им по колену. — Замаялся. Вчера застрял на машине около Степановки. И, как назло, народу никакого мимо не случилось. Так и просидел почти ночь в грязи.

— Вовсе не машина подвела — изъян какой-то, — повторила понравившееся слово Надя. — Потому и до дому не дошел!

— Так ведь не бросишь машину — сейчас без колес оставят! — ругнулся на злоумышленников Курков. — Мигом разуют технику!

— Кому обирать тебя? — не отставала Нина. — Вон на дороге чей-то мотоцикл третий день валяется!

Демидов поглядел в хмурое, вовсе не летнее небо, с которого кто-то щедро отмеривал полмесяца дождь пополам с дождиком, вздохнул о тепле и пошел на откормочную площадку.

Это была типичная открытая скотская площадка: с легкими помещениями от верхней воды и снега, с кормушками-лотками и канадскими самокормушками — сваренными из железа решетчатыми ящиками, с проездами для тракторов и машин, по которым они с сыном подвозили бычкам силос, сенаж и солому. «Саньке пятнадцати нет еще, а не хуже мужика иного управляет «Беларусем», — подумалось отцу в который уже раз, но, как обычно, — с гордостью за наследника. Да что колесник? Санька на бульдозере, на гусеничных мощных тракторах так себя заявляет — любо-дорого со стороны взгляд бросить. Было время — и на комбайне подменял в Оренбуржье. Здесь, на площадке, он отцу подмога, на равных обряжает животных. И то сказать — какое стадо себе отмерили. Триста здоровенных быков на откорме. В здешних окаянных местах такого гнета не видывали. Или не хотят, чтобы было? Вот над каким вопросом мучился мужик в одиночку уже несколько месяцев.

Животные, завидя скотника, поднимались и шли к кормушкам, выстраивались, точно запасники, с достоинством и неспешно.

Демидов, вспомнив вчерашний инцидент, вздохнул и досадливо поморщился. Чужой пока человек в селе, он так и не обзавелся знакомствами и приятелями. А со вчерашнего так и вовсе, казалось, обрубил к местным все ходы-выходы.

Гром загреми с ясного неба — так не поразился бы народ. Демидов, хмуро поглядывая на президиум, несколько мгновений провисел в непривычной, до озноба, тишине — это после такого-то стона и крика! Острое лицо его побелело, серые небыстрые глаза еще больше потяжелели. Но рот мужик сжал до желваков на скулах: пусть знают, ахнул, что думал:

— Чего долго примериваться? Люди в районе работать не могут!

За всю историю села, пояснял позднее любопытным дедушка Евлуп Кожин, никто еще не позволял себе так ехидно и ясно народ ужалить. Даже напористые представители из области в полномочные времена не решались на такой охват.

Сходка тянулась долго. Людей сдержанных — поднимали, краснобаи — сами кидались к трибуне и говорили, говорили… Все беды с отставанием хозяйств сваливали на объективные, а пуще — на субъективные причины. Говоруны усердно поминали миграцию крестьянина, постоянную в сельском хозяйстве субстанцию — реорганизацию, наступление на коллективные земли кустарников и болотин, жаловались на невнимание руководителей к соцкультобъектам и бездорожье, на непогоды и наступление предледникового периода в ихнем районе.

И вот тут Демидов, которого никто особо и не приглашал на собрание, встал и выдал миру сполна и трезво. Работать, сказал он, по-другому пора бы.

Нечерноземного мужика, впрочем, трудно сразу повернуть на сто восемьдесят градусов, как велит устав в некоторых случаях. Опомнившись, люди беспокойно задвигались, зашумели. Казалось, что весь концертный зал набросился на непрошеного обвинителя.

— Сам ведь, куркуль, только на себя и ломишь! — заорал первым Константин Днищев, по кличке Блин.

— Демагог какой-то, товарищи! Пусть из зала выйдет!

— Ты, мужик, выдь на середку и покажи, как надо-то!

— Смелый товарищ! Ваш? — начальник районного агропромышленного объединения Аксенов повернулся к председателю колхоза, сидевшему слева.

— Хорошо бы не наш! — нехотя подтвердил Шевелев и вроде пожаловался: — Новенький — вот и заговаривается про какие-то свои расчудесные края. Там, дескать, народная инициатива ключом била, а у нас ее душат на корню.

— Это насчет чего — инициатива? — поинтересовался Аксенов.

— Нынче мужик бьется за то, чтобы мы в колхозе, в нарушение законов об охране труда, разрешили ему работать двое суток кряду, а для отдыха просит всего двенадцать часов, — объяснил Шевелев, заметно было, что надоели ему самодеятельность и порывы скотниковы. — Гурт у него сейчас три сотни животин — просит еще сотню поставить на откорм. У них, дескать, далеко за Уральскими горами каждая семья по полтысяче голов на площадке обслуживала. Да ведь мы, говорю, по эту сторону тех самых гор!

— Может быть, товарищ объяснит, что он имеет в виду? — властно перекрывая шум, спросил Аксенов. — Свежее мнение иногда полезно узнать. Тем более — голос народа, так сказать!

— Да не за народ голосую — за себя! — от волнения Демидов побелел еще больше, но с места не стронулся. — Все мои слова председатель колхоза знает. Пусть и скажет.

— Ты, как поглядеть, не только лихо вкалывать горазд, но и говорить! — язвительно крикнул здоровый белолицый мужчина с двумя портфелями на коленях.

И зал внезапно прорвался смехом, разговорами, и позабыли про отчаянного скотника-пастуха.

Демидов выждал еще малость, точно прислушиваясь, потом повернулся и, слегка раскачиваясь, пошел к выходу. Весь он, тощий, поджарый, напоминал кавалериста из довоенных фильмов. Да и хватанул он сейчас, что называется, сплеча и без оглядки, так что легко можно было подумать: сболтнул лишка… конник.

Андрею Демидову в эти секунды было не по себе — сорвался, толком ничего не объяснил, поднялся непрошено и ушел не ко времени. Ему казалось, что все до единого человека глядят ему в спину с осуждением и насмешкой. Но все уже слушали очередного оратора о психологическом факторе, безусловно влияющем на резкое повышение надоев, и о том, что иногда корова разговаривает, ну, по крайней мере, не хуже соседа понимает речи доярки или скотника, во всяком случае — способнее собаки.

— Надо придержать товарища! — досказал председатель Шевелев районному начальнику. — А то Демидов приохотится так и областные совещания останавливать на полном ходу!

— Так сразу и сдерживать? — удивился Аксенов. — Думал обо всем нашем укладе мужик да что-нибудь и нащупал. Выходит — накипело!

— Да ведь неправильно это — народ сомнением пятнать, — буркнул Шевелев. — Демидов только-только год у нас отработал, а уже брякнул на первой же сходке, что крестьяне местные шевелиться не хотят. Вот уже и до района дотянулся. Дело теперь за страной!

Демидовы объявились в Озерках незаметно.

В правление Шевелев заглянул в тот день поздно. В приемной дожидались двое — подросток и худой, будто бы изможденный, мужчина.

— За каким делом, товарищи? — сразу спросил голова. — Если не спешное, решим с утра.

— Выходит, что спешное, — объяснил мальчишеским голосом старший, правда, без той, особой звонкости. — Насчет дела в колхозе. Дела и жилья. Писал я насчет этого. Демидов моя фамилия. Андрей Андреевич Демидов. Ну, а ответили от вас: поднимайся, мол, с места, ничего не бойся и двигай.

— Ага! — вспомнил председатель. — Из Оренбуржья? Тракторист?

— Широкого я профиля механизатор, — тем же ровным высоким голосом, не поймешь, то ли похвастал, то ли разъяснил мужчина. — Всё вроде мне под силу. Вот и сын — так же. Хоть экскаваторщиком, хоть бульдозеристом ставь — практика была, хоть и не положено по возрасту. Но охота — возрасту не сестра.

Шевелев, не отрывая белесых глаз от мужика, барабанил пальцами по столу, думал. Природа к зиме торопилась тогда, и с механизаторами полегчало в хозяйстве. Но ведь сам не отказал же в письме, пообещал.

— Скотником пойдете? — прямо спросил председатель. — На откормочной площадке скотник на пенсию просится, а заменить сейчас некем.

— Мне пока без разницы, — ровно ответил Демидов. — Да и выбирать не наша воля. С утра заступлю на смену.

Шевелев еще очень хорошо помнил, что ответ приезжего сильно ему не пришелся. Стоящий механизатор за трактор или комбайн бился бы до потери пульса. А мужик, хм-хм, ровно безработицы сытно наглотался.

— Ну, с утра так с утра, — решил Шевелев. — Ферма на краю деревни. Избу тоже дадим сносную. Ремонт, однако, до холодов придется сделать самим — все оплатим. А то строителей лишних нет. Сына-то как зовут?

— Саша, — ответил Демидов, не взглянув на сына, и это тоже ухватил председатель.

Вся председательская сноровка на том и замешана — простые мелочи поведения и характера подмечать. Нынешнего мужика, знал председатель, только на мелочах свяжешь. Человек весь в мелочах да в оттенках увяз, как звезды в ночном небе, хотя, быть может, и не догадывается о том до поры. Да еще на желаниях можно спутать. Шевелев иногда так и представлял себе живого человека, как два-три желания разом. Одно на поверхности пузырится, его и не скрывают. Другие поглубже погружены, но тоже не ахти какие загадочные. И у всех примерно одинаковые. Вот в Озерках, Шевелев знал точно, никто не мечтал ни о сыне-космонавте, ни о морской яхте, ни о дипломатической работе. Хотя, кто предугадает, — и до этого допрут настырные земляки. Но, в общем, председателю чудилось, что селяне могли бы зажить чуть-чуть бойчее, беспокойнее. В смысле желаний, например, или, скажем, хлопот о родном колхозе, который за всю свою историю в передовых не бывал. Обидно это было до горючей слезы, главное дело, всем озерцам без исключения — но поделать с собой ничего не могли.

— А сколь в группе быков? — повернул к делу Демидов.

— Пятьдесят, — назвал председатель. — Такая нагрузка.

— Мы бы управились и с бо́льшим гуртом, — Демидов кивнул на сына. — Взяли бы голов сто пятьдесят для начала. Это, конечно, если кормов в зиму достаточно и трактор с раздатчиком дадите. Будет семейное, так сказать, звено.

— Не размахнулись ли, на ночь глядя? — осведомился опытный голова, удивляясь наглому, мягко говоря, заявлению приезжего. — Это все же не механизмы — животные.

— Да вы проверьте привесом, — не стал горячиться мужик. — На месяц-другой дайте, что просим, а там — решайте.

— Поглядим, — председатель встал. — Поужинаете у меня. Потом избу покажу.

После ужина, когда Сашу с детьми к телевизору придвинули, Шевелев узнал и про причину переезда, и про нелегкую в последние годы жизнь нового скотника. Бежал он, в общем, из благословенных и хлебных краев от несчастия, хоть и еще довольно редкого, но привычного российскому человеку. Демидова горькую понужала, хотя у нее уже двое почти взрослых ребят на руках висели. И как Демидов ни бился, унять ее не смог. Общественность тоже бессильной оказалась. «Общество-то еще с нетрезвым мужиком совладать может, а с женщиной — нет, опыта маловато, — скупо пояснял председателю Демидов. — На рассудок-то коллектив еще воздействует, а на сердце, чувства, которыми женщина более богата, — не натаскалось. Так и разъехались. Дочку присудили законом матери. Саша остаться с ней наотрез отказался. Да и дочка ревела, обещалась, как минет двенадцать, к отцу ехать. Ну, а пока за нее справедливость в суде из бумажек нашли и объявили вселюдно. Устал я сильно там, — не жаловался, а пояснял Демидов, — от позора. Сам бы пил — легче бы, верно, качало и мучило. Такие дела».

На следующее утро Шевелев лично заехал за новичком. Тот уже не спал, стоял на крыльце и гнездил фигурную, ловко сработанную топором балясину. Во дворе давно бесхозной избы был наведен матросский порядок, отметил голова: бурьян по изгороди скошен, древесная разносортица сложена у крыльца или запрятана в пристрое.

— Гляжу, Андрей Андреевич, ночь не ваша? — поздоровавшись, одобрил председатель.

Конечно, порядок и ухоженность в избе и близ могли показаться кому-то пустяком. Но не Шевелеву. Давно подметил председатель, что у толкового работника гвоздь гвоздю бок греет и калитка на одной петле не повиснет. Какой в избе своей хозяин, такой и на общественных нарядах. Вроде бы мелочь, а опять же характер просеивается через ту калитку.

— Сашу сейчас в школу кликни, подброшу, — вспомнил Шевелев, завидя в окне паренька, тот тоже, видно, давно на ногах плясал. — Женка моя с ребятами субботник зарядила — к сентябрьским занятиям готовиться.

Председатель потоптался кругами, морщась, наконец, понизив голос, спросил:

— Деньги, Андрей Андреевич, имеешь на обзаведение? Одежду, там, купить парню. Зима здесь посуровее. Прикинь, сколь надо. Думаю, правление в авансе не откажет.

— Одна голова — не бедна, а бедна — так одна, — отозвался из сеней Демидов. — Хватит пока сбережений. А за одолжение — спасибо.

Шевелев, провожая взглядом клин журавлей в колхозном синем небе, почему-то вздохнул, но против воли и взыгравшего чувства нежности к большим птицам, улетающим, точно на всю жизнь, опять защепил в памяти, что не кинул куда попало чужой ржавый инструмент мужик. Обтер сухой травой и в жилье занес. Главное — не суетится перед начальником, хотя, может быть, и следовало показаться для приличия — второй ведь день, точно райначальника, на «газике» раскатывают.

Наступила и прошла зима, снежная, хлопотливая. Зато по весне, когда вдруг разом сошел снег, освободив медовые запахи сухостойных лесов, болотин и земли, начались удивления у коренного озерского жителя.

Только-только теплыми сильными ветрами пообтерло избы от снега и поструилась зелень на южных склонах, вернулся откуда-то в село сосед Демидова Костя Днищев и ахнул:

— Ну, блин, храмину какую воздвиг новый хозяин! А вот в гости к соседу, или за знакомство кислухой порадовать, или о жизни помечтать, блин, — нет его!

Дом у Демидова — точно из альбома сельских экспериментальных застроек. Обшит в «елочку» планками, окна в — резных наличниках, новое, реставрированное крылечко. Да вдобавок к избе еще и стеклянная терраса примкнута, которую никто никогда в этих местах не ладил, верно, из экономии теса. Днищев немедля сгонял к соседу, в окна заглянул — та же картина свежего здорового дерева, чистоты и радости открылась его пытливому до чужого добра взору. Разумеется, Костюша не поленился — сунулся в подворье, в стайку. А там — жизнь вертится: жевали корм упитанная корова с теленком, бычок да три хряка-откормочника потянулись навстречу Днищеву, как к своему. «Куркуль, блин, не иначе, — с тяжелой, уже привычной досадой на белый свет установил Днищев. — Когда этот появленец богатство такое сгреб? Конечно, дело не мое, а капну в народный, блин, контроль — там живо подсчитают все рубли. В дому-то, гляди-кось, три комнаты с кухней и верандой на двоих с пацаном — лишку. Мы против них вдвое кучнее гнездимся, хотя подоле его, блин, колхоз на себе тащим».

Ну и про разное другое задумался Днищев. Сам мужик жил в срамотной, еще не старой, такой же просторной избе, но уже с осевшей к пустому огороду стеной, продувными стайками — все как-то руки не дотягивались до капитального ремонта или генеральной приборки двора. Зато у него елозила самая большая и злая в округе собака. Даже две. Вторую, шотландскую овчарку, он приобрел совсем недавно, чтобы от городских не отставать, а при случае козырнуть: мол, и мы в деревне кое-что породное держим.

Вечерком очередным Костюн Днищев, прихватив белого вина, поскребся в дверь.

— Можно, соседушка? — напросился он с порога, прицельно вглядываясь внутрь и все более поражаясь виденному. — Днищев Константин мои позывные — живу напротив. Вот, думаю, блин, проведать, если не прогонят за любознательность.

Поразило Днищева в комнатах многое: пол паркетный с красивым рисунком. Стены не кое-как беленые или просто струганые, как у всех однодворцев, а убраны под гладкую планку. От всего такого в избе стало уютно, точно в каюте корабельной. А на одной стене висела настоящая картина, маслом писанная, — портрет молодой девушки.

— Прошу сразу к столу, — пригласил Демидов. — Чай будем пить.

— Насчет чая нынче устою, — показывая хорошие желтые зубы, отказался Днищев. — Чай хорош утром, а вечером выпьем по-соседски. Значит, для налаживания, блин, контактов, как в верхах говорят.

Саша, собрав учебники, ушел в другую комнату, чтоб не мешать мужикам общаться.

— Это как же ты, милый сосед, за неполный год так отстроился? — поинтересовался Константин, играя в ожидании ответа лобными морщинами. — Мы тут, можно сказать, десятилетиями в копоти и сырости обитаем, а так хитро и с пышностью, блин, никто не додул. Прямо не изба — а дача правительственная! Поди, из областного центра помогают материалом и прочим?

Это он допросил, как стакан первый заглотил.

— Какая подмога? — отказался Демидов, ремонтирующий телевизор. — С сыном доски распилили, постругали да обшили дом изнутри и снаружи. Для себя делали — добро вышло.

— Мы-то — для погорельцев стараемся? — надулся Костюн Днищев. — Тоже для себя. Да вот нет такой роскоши у земляков!

— До роскоши ли тут? — отмахнулся Демидов.

— Со скотиной-то как обряжаешься? — точил гнусаво Днищев. — В деревне столько голов на трех дворах не расфасовано! Концентраты, небось, щиплешь с площадки? Ну, шутю, блин, шутю, не смотри так загадочно! Пей давай!

— Не пью, спасибо! — Демидов встал, подвинулся к гостю. — Знаешь, гражданин колхозник Днищев, я мужик простой и говорю всегда понятно. Я это к тому, что если еще раз насчет меня скверное предложение сделаешь, принародно схлопочешь по поганому рту!

— Ну-ну! Не запрыгивай! — шустро поднялся, прихватив недопитую емкость, Днищев. — К нему, блин, по-родственному почти что, по душам пришли покалякать — а он угрожает! Тебе с нами теперь долго жить: не гордись очень-то, народ сильно гордых не уважает!

После ухода Днищева Саша спросил отца:

— Чего дядька приходил — лаяться?

— Разведка боем! — невесело усмехнувшись, поделился новостью отец. — Интересно, где мы так жить научились — не по-ихнему, не как здесь привыкли. Да не тревожься, больше не потянет его на огонек, а в деревнях таких мало, хотя и родятся.

Уже с середины зимы новый скотник ворожил с председателем колхоза насчет легких летних откормочных площадок, какие в ихних благословенных местах ставили, да про умножение гурта. Демидов обещал невиданные в районе привесы — до полутора килограммов с бычка в день при достаточных концентратах. Выходило, что в стаде на триста голов ежедневно появлялся бы ничейный как бы бычок, которого на самом деле в природе нет, но который тянул бы почти на четыре центнера. «За один хороший месяц, — пускался в арифметику председатель, — на демидовской площадке будет нарастать от неведомой силы десятка два быков по семьсот килограммов. Таких быков я только по телевидению видел. Заманчивое дело».

Закипела работка. Место под площадку отыскали ровное, чистое, да под боком речка с пологими берегами. К концу зимы бригада плотников соорудила дощатые помещения — на случай возвратных холодов и снегопадов скоту укрыться.

— Тут с какой поры ветры в феврале и марте? — поинтересовался как-то Демидов, спрыгивая тяжело с трактора, скотник сам на площадке рельеф творил, чтобы в круглые дожди скот отдыхал и жировал на сухом кургане. — Или нет ветров-то?

— Оттудова тянет! — председатель ткнул рукой в западный, на холмах, ельник. — Впрочем, агроном уточнит. А что — мельницу будешь ставить?

— Забор еще укрепим, — пояснил Демидов. — Подальше от площадки и повыше. Вроде барьер для тех ветров. С лесом у нас там много беднее, но для таких дел не жалели.

Шевелев с некоторых пор перестал удивляться и подмечать отдельные черты характера Демидова. Сейчас он видел его цельным и законченным. Придержав тракториста за рукав, предложил:

— Бригадиром на ферму пойдешь? Сложилось мнение, что тебе должность по плечу.

— Не потяну, — отмеренно, будто и ожидал такое, отвечал Демидов. — Ломить, конечное дело, могу за троих, а управлять народом и хозяйством — едва ли. У меня даже обязательного нет. Молодежь на фермы пошла охотнее, и специалист нужен. К тому же на мне дом и сын. Не обижайся, председатель, не помощник я тебе.

Старший Демидов уже к началу лета — деревенские подметили это с удивлением, достойным той стороны, — наладил откорм молодняка, как на конвейере.

Солнце еще не покажется из-за луга — Демидов уже топчется на площадке. Гоняли бычков на речку ежедневно по росе. Верно, все это — вольный водопой и купание в скотное удовольствие, резвые прогулки, легкий воздух и травка молодая — нагуливало у бычков волчий аппетит. Пока один скотник близ речки с гуртом вошкался, другой на «Беларусе» гонял, корма подвозил. Каждый день, точно минута в минуту — как в военном лагере, отмечали зеваки, вот бы нашим столовским девахам у них поучиться, — отец с сыном кормили животных. Кормушки еще с вечера набивали «зеленкой» — рожью, клевером, суданкой. Чего за ночь не сжует скот, Демидовы концентратами пересыпали — опять в дело шло. Не было у них ни отходов корма, ни суеты в работе.

Когда в июле первую партию быков ставили на весы, Днищев, пристроившийся к тому времени весовщиком, почернел с горя — почти каждый из гурта весил свыше четырех центнеров. Выходило — Днищев кряхтел, разбрасывая кривульки цифр по бумажке, — что почти на два килограмма в сутки толстели животные — явление, мыслимое лишь в благодатных южных широтах и на чисто мясном скоте.

«Не иначе, блин, биологические стимуляторы, заграничные, не известные еще нашей передовой науке, применяют!» — вертелось в потрясенной голове весовщика, но вслух не решался произнести догадки — помнил крепко наказ старшего Демидова.

Весовщик, однако, не поленился подытожить чужую сумму и окончательно лишился душевного покоя. В звене скотников на каждого по девятьсот рублей в месяц выходило.

— Тут нечисто! — все-таки не выдержал однажды Днищев, когда с мужиками из мастерской колхозной перекуривал, весы починяя, и о новых скотниках затронули в заинтересованной беседе. — Извозюкали вчера весь гурт креолином — вонь на всю деревню. Ну блин, не колдуны ли?

— Отстал, Костюн, от деревенской жизни, пока по городам скакал, — вразумил весовщика дедушка Евлуп Кожин — лучший в области мастер по ремонту весов. — Ты думаешь — суеверие, а это для пользы дела. Демидовы, поди, новеньких телят приняли. Значит, запахи новые в стаде, беспокойство. Дней пять-шесть пройдет, пока бычки принюхаются, — это ж сколь увеса? Демидовы либо через речку стадо промывают, либо креолином мажут, и все быки одинаковы вонью. Это ты, по всему сходится, колдун. Каждый день водку понужаешь — на какие авансы? Зарабатываешь меньше всех в колхозе.

— Ты, дед, чужого оклада не тревожь! — взъярился Днищев. — Мне на нужное хватает!

— Чего тогда к людям вяжешься? — репьем усугублял диалог Кожин. — Глянь, потемнел весь от зависти к соседским деньгам!

Мужики, посмеиваясь, настраивали весы, которые весовщик всегда инспектировал перед приемкой демидовского скота и которые всякий раз оказывались исправными. На что дед Кожин заметил, что если себе не веришь, так никаким весам гарантии не будет.

Андрей Демидов не догадывался ни о мужиковых спорах и догадках, ни о хитроумных предположениях и выводах председателя колхоза. Да и на что ему было — такие знания?

Демидов жил главным. Он всегда склонялся к работам, сколько помнил себя, — в деле, а не в заботах. Состояние для него такое же естественное и необременительное, как движение талых вод к низинам и ямам, но до которого невозможно дойти ни заучиванием заповедей о труде, ни самыми изощренными и интересными уроками труда, которые внедряют в школах какое десятилетие подряд.

Ведь так или иначе всякий здоровый порядочный человек обязан уже только в силу появления на земле и естественных при том духовных и физических тратах других людей, живущих до него или живущих ныне, — обязан отработать свой срок и обработать свой клин земли без паники и нытья, без надрыва, но и без особой горделивости: в конце концов, не о нечеловеческих же нагрузках и свершениях речь. Таков закон жизни. Демидов понимал этот закон сердцем, но не мог выразить словами — незачем, и не пытался. Потому что есть такое внутреннее состояние трудящегося, которое невероятно трудно изобразить самыми порядочными и умными словами, а если рискнешь, то вместо душевного лада и согласия обозначится как бы обязанность или даже насилие.

Труд для нормального человека — необходимость. А коли так, то почему бы, давно решил для себя Демидов, — почему бы не отработать положенную вековую смену красиво и, главное, осмысленно.

Андрей Демидов любил красивые и осмысленные вещи. И те, что существовали всегда и до него, и те, которые делал сам. Он любил назначение крестьянского труда, потому что чувствовал красоту и видел необходимость его, как пчела, верно, ощущает цельность и гармонию своего, со взятко́м, полета.

Демидов любил солнце, что поднималось, светило или грело его уж какую тысячу дней, ярусные в росте леса, плывущие под облаками пашни, озера и родники. Это и была подлинная красота демидовского бытия, и она жила с ним каждое мгновение.

И прежние, мелкие в сравнении с этим, желания оттеснило одно, властное, сильное и праведное, — желание, чтобы дети прожили свои жизни лучше, серьезнее, чище. Он хотел, чтобы они были лучше его, крестьянина, не деньгами и барахлом, а обычным трудом. Не тем трудом, каким он занят, а осмысленнее и красивее. Только такой, он понимал, труд сделал бы их счастливыми, когда — обязанность, но мученически нужная на каждый день.

Ничего другого он не мог да и не хотел детям.

Талант такой — желание передать красоту труда через всю работу, которая будет стоять на его земном пути, — верно, дан был мужику от рождения. Хвастать, стало быть, тут нечем, тем более что на детях-то пока этот талант и не осветился как надо — по малолетству. Может, конечно, есть тут заслуга Демидова. Ведь появляются люди не ленивые к поиску, к осмысленным движениям и порывам, а остаются такими немногие. Взять Константина Днищева — все россказни про мужика от его же земляков. Ведь как тот сам себя корчевал и закатывал, чтобы не опередить случаем кого в работах, не вылезть в сноровке! Сказать кому — не поверят. Дошел до того, что сам на себя анонимки левой рукой оформлял, что, дескать, не место в славных колхозных рядах тунеядцу и пройдохе Днищеву, и в письмах же и наказание определял «условно и навсегда вывести из сельского сообщества, назначив пенсию по инвалидности не свыше шестидесяти рублей» — большего, дескать, не заслужил.

Конфликты и недоразумения сельского общества с Демидовым едва дождались первого лета. И о приезжем узнали даже те, кто никогда и ни о чем добровольно не интересовались. Началось с того, что однажды в час оперативки прискакал весь в мыле Константин Днищев и, тяжело дыша, объявил специалистам с порога:

— Вредитель колхозный, мошенник, блин, ваш скотник-новатор! Он уже не только на площадке деньги стрижет — еще и за гуртом дойным доглядывает!

— Разрешили мы ему, Константин, — сознался Шевелев. — Пастухов не хватает — ты же, к примеру, не пошел, как тебя ни вербовали. А потом — какая беда? Чего в личную замочную скважину про человека увидал?

— А то, блин, увидал, гражданин председатель, что мужик задарма колхозные пастбища пользует! А народ видит: с общественным косяком у него бродят и личная корова с теленком да бычок. Ты, председатель, шибко занят стратегией урожая, а мы бдительность коллективную терять не вправе!

— Бери машину, привези Демидова, — наказал Шевелев бригадиру отделения Пепеляеву, полному и вечно недоверчивому человеку, который, рассказывают, и на свадьбе своей на невесту и гостей смотрел с большим неубеждением, а уж после нее — и вовсе.

Бригадир недоверчиво поглядел на председателя, тяжело поднялся и вышел.

— Скот твой в стаде? — спросил, не здороваясь, Шевелев, когда Пепеляев вернулся с Демидовым и недоверчиво опустился на стул.

— Уговор с бригадиром был — расплачусь осенью с колхозом за траву, сколь начислят, — побледнев и скользнув взглядом по замкнутым лицам специалистов, признался Демидов. — Стог сена поставить с осени или нынешней зимы, чтоб мне не соврать, не мог. А корову взял стельную в конце года да бычка — чем их сейчас кормить, если не на колхозных неудобицах. Все одно оттуда не скашиваем, а травы много.

— Во надыбал ящер! — заголосил Днищев так, что даже привыкшие к шумам специалисты вздрогнули. — А ну, блин, каждый пристроит свой скот к колхозной земле?

— Выведи животных из гурта, Демидов! — хмуро предложил Шевелев, понимая, что не от большой корысти пастух надумал такое, но раз Днищев пронюхал — зазвонит, повиснет прямо на колоколах. — На своем наделе попаси.

— Стравлю на участке траву, ладно, а где ж опять сена в эту зиму взять? — резонно растолковал Демидов.

— Пару месяцев пусть еще попасет, за плату, конечно, — недоверчиво глядя в пол, не веря вроде своему голосу, сказал Пепеляев. — Много ли три скотины съедят? Главное — с пастухом этим впервые у нас порядок. Доярки опять же не нарадуются на мужика. Коровы всегда сыты, поеные, веселые — много с начала лета молока прибавили. В прошлый сезон, когда Днищев со стадом мучился, меньше зимнего-то брали молока и скот отощал, точно хворостом кормился. Да и молоко демидовской коровы в общий котел бежит.

— Ну, это ты, Демидов, перестраховался, — упрекнул насмешливо и, чего кривить душой, облегченно Шевелев и тотчас, невольно, добавил к характеру пастуха еще черточку. — Пацана тебе не только в столовой питать надо.

После инцидента за новеньким доглядывали десятки глаз и ушей, и недоразумений наворотило с верхом. Деревня зашевелилась, точно кто-то взял да и разворошил привычный засиженный насест.

Демидовы, екнула деревня, поставили на подворье столько скота, сколько его ввек не держивал самый легкорукий и расторопный в тех местностях мужик. Денег им слюнявили из колхозной кассы щедро, точно шабашникам. Собственно, никто, кроме Константина, особо за авансами и расчетами приезжих не доглядывал: бухгалтерия зря ведь копейки не переложит с места на место. Однако в каждом почти селе живут такие Днищевы, которые время от времени кровь и лимфу в народе разгоняют разными происшествиями и слухами, не дают застаиваться крестьянину.

Шевелеву теперь достало забот делить настроения озерцев по поводу Демидова. По правде сказать, в душе председатель изо всех сил хотел, чтобы его оставили с глазу на глаз именно с такими работниками, горе бы его не тискало; а всю работу, которую сейчас миром тащат, вдвое меньшим составом одолели бы. Но с другой стороны — постоянные «сигналы» наверх, слухи, проверки и выяснение отношений, в то время как колорадская напасть плантации картофельные заглатывает, рожь на корню прорастает, — выдождило округу.

А потом другой вопрос. Легко ли, призадуматься, в наше время колхоз возглавлять или, скажем, совхоз, когда по безобразному наговору некоторых районных начальников «на селе пошел другой контингент людей»? Нет, не просто и совсем не заманчиво.

Шевелев помнил со сдержанным испугом, что до него в Озерках сменилась плеяда председателей.

Самых первых привозили из крупных городов Европейской России, точно по повинности. Может быть, так оно и на самом деле было. Но не с рекомендованным же настроением хозяйство поднимать, людей бодрить! Седьмого, кажется, по счету председателя, который сгинул, сгоряча захватив общественную печать, до сих пор разыскивают по стране, хотя люди прекрасно знают, что трудится человек на славу в соседнем городке — мастером на доменном производстве, а портрет его — 600×600 мм — в аллее металлургов сияет, вторым слева, если встать лицом к проходной завода.

Восьмой держался от назначения долго и мужественно — не шел в головы никак. Ему строго советовали: «Будешь председателем в Озерках!» А в ответ: «Не буду! Ищите другого!» Так и препирались: «Будешь!» — «Не буду!» — «Будешь!» — «Не буду, хоть кончайте!». Однако подломили все ж парню волю в каком-то кабинете. На прощание тот сделал заявление в райуправление: дескать, не по воле покоряюсь, под нажимом, а потому за себя не ручаюсь в случае чего.

И как в воду глядел. Прибыла месяца через два комиссия — а в кабинете и в правлении пусто. Немногословный сторож объяснил после того, как документы у членов проверил, что председатель какую уж неделю в групповом загуле с желающими. На полях татарник и овсюг в рост человеческий вымахали, скотина непоена-недоена. А председатель шел по зеленому косогору впереди односельчан, терзал гармонь и антивоенные частушки напевал:

С неба звездочка упала

Прямо милому в штаны,

Ничего, что все пропало, —

Лишь бы не было войны!

Следующий руководитель, схлопотав традиционный строгий выговор, встал раз на совещании и заявил, что его не поняли. Он, дескать, давно просит, чтобы его освободили от трудной должности по любой статье, а ему выговоры вклеивают в личное дело, как рецидивисту какому. На полуслове оборвав свой бурный спич, сиганул в окно и бежал из района. Когда сам Шевелев сменял предшественника, у которого к тому времени сталелитейный завод отрубил полтысячи гектаров лучшей земли, вместо положенных ему неудобиц, для развития подсобного хозяйства, а земли те ухоженные тотчас космическим сорняком затянуло, — тот плакал в комнате, уронив голову на инструкции. Поняв наконец, что ему привезли замену, председатель зарыдал еще сильнее, теперь уже от радости за милостивую судьбу.

Как не пошло с самого начала, так и не выпрямилось — такое хитрое попалось хозяйство. И если трудно в деревне без мудрой головы, то ей самой много труднее.

Пока Демидов-старший, натянув маску, сваривал решетку еще одной кормушки, Саша заглушил двигатель, выпрыгнул из кабины колесника и танцующей походкой пошел вдоль изгороди, разравнивая сваленную зеленую рожь.

— Заканчивай, Сань! — крикнул отец. — Дуй в столовую, пока не закрыли. Вон как с лица опал!

— Успеется! — откликнулся тот беспечным голосом, так радовавшим отца. — Сегодня скот сдавать, надо и накормить его от пуза.

К полудню погода маленько наладилась. Среди хмурых туч появились голубые прогоны, мир посветлел и обсох. И только от реки, утопавшей в сплошных зарослях, шел, как и прежде, тяжелый сырой запах недавно облетевшей черемухи. Горький, крахмально-душный, он пропитал насквозь медленную речку, окрестные земли и никак не поддавался сильным ветрам.

Предчувствуя горестное предубойное положение, большие быки шумно сопели, вываливали шершавые упругие языки в ладони скотников, точно по их складкам и линиям вынюхивали и свою судьбу, и дальнюю дорогу, и казенный дом, да пускали слюни, совсем как глупые телята. За несколько месяцев в них прибавилось не только тела, но и величавого достоинства предводителей, уверенности в пробудившихся силах и в препотентности, хотя они и не ведали о том, а мерцающие иногда в черных глазах белые пятна ярости предупреждали о готовности к боям. Но битв не будет. Судьба соберет животных в одном длинном дощатом коридоре, в конце которого сонный дядька с бледным одутловатым от белкового перехлеста лицом благословит с рабочей своей кафедры каждого смертельным жезлом, где затаилась двенадцативольтовая молния — достаточная, чтобы раз за разом, по графику, поразить все стадо земли. Но вера в человека — вот что было неизменным для скота со дня рождения до последнего прикосновения металла, и поэтому сытые быки тесно окружили отца и сына, шумно дышали и смотрели исподлобья ласково и застенчиво.

Андрей Демидов пошел было назад, к сварочному аппарату, — вдруг резко треснуло под ногами. Тотчас быки рванули, как гребцы, в одну сторону, в другую, легко кроша стальные цепи. Еще два раза взметнулось пламя, и прогрохотало в середине стада справа. Казалось, рыжие сильные волны с невероятной силой и быстротой заколебались на карде, образуя страшный водоворот в центре. На миг мелькнуло растерянное, но упрямое лицо сына и исчезло за крутыми спинами чудищ с широкими мордами, мощными короткими рогами-таранами, живой пеной на толстых губах. Демидов попытался проскочить к сыну по загудевшей пустой земле, но могучий поток легко смял его. Демидов намертво вцепился в ошейник Вулкана, страстно прижался к его шее. Не удержись на ногах — быки сотрут, забьют безжалостными копытами в глину. Со всех сторон, но уже медленно и без просвета, мужика сдавливали полутонные животные, и человеческая кожа, став, как в младенчестве, очень тонкой и нежной, лопалась сразу в нескольких местах и кровоточила, и никакая сила не могла остановить дикий горячий пресс, движимый страхом и ужасом. Демидову казалось, что вздувшиеся жилы на руках не выдержат тяжести, хотя с начала этой бойни прошло всего несколько секунд.

Наконец стадо замерло. Только внутреннее сильное биение, сотрясающее туши, обозначило загнанное внутрь движение. Мир расширялся, становился объемным, и один бык гневно тряс головой, пытаясь сбросить с рога назойливое белое облако.

— Сынок! Где ты? — вскочив на ноги и отпустив ошейник, крикнул Демидов.

— Не боись, батя! На тракторе! — отозвался Саша, высовываясь из кабины. — Вот звери — чуть с машиной не опрокинули!

И только они успокоились, как новая судорога настигла стадо — вырвалось движение. Быки, пригнув головы, бросились прочь от опасности, которую не видели, не понимали. Демидов оказался в водовороте. Потная хрипящая масса подмяла его, и последнее, что он услыхал, — рев трактора и крики сына.

…И потянулись-побежали стада до самого горизонта, только пыль белая заклубилась к небу. Мимо Демидова плотными шеренгами топали герефорды, шортгорны, лимузины, кианы, монбельярды, черные медленные, как бегемоты, безрогие абердин-ангусы, а вон и французское семейство — шароле́. Погонщики носились вокруг с матюгами, криками и посвистом. Батюшки! В главном гуртоправе Демидов с удивлением и некоторым торжеством узнал бывшего актера красавца Рейгана. Рядом с ним скакали на породистых лошадях Форд, Картер, только Никсон почему-то был пешим.

— Куда сдвинулись громадой, гражданин президент? — не чувствуя робости, окликнул всадника Демидов.

Рейган, сдержав коня, выплюнул пыльную жвачку, показал в ослепительной, бодрой, явно для рекламы, улыбке искусственные зубы, но ответил устало:

— В Чикагов, до вечера надо успеть на бойню — провались оно сто лет назад! Страна ревет: мяса. Веришь, парень, по десяти тысяч быков в день сжирают охламоны, а ведь мы на треть — вегетарианцы и язвенники.

— Вот ведь можешь по-человечески, — упрекнул, не сдержавшись, Демидов, угощаясь здоровенной сигарой и протягивая миллиардеру «Приму». — Скот у тебя выше средней упитанности, и гурт, вижу, держишь. Сам пластаешься, несмотря на преклонный возраст. Так нет — занесло тебя!

— Про что намек? — нахмурился Рейган, примеряя ручищу к кобуре внушительного кольта.

— Насчет космических военных затей! — поприжал ковбоя Демидов. — Это ж не бильярдные шары щелкать. А то так рванет, что от земного шара только вонь и останется в межзвездном пространстве. Ты о внуках своих помни!

Бледный Рейган подъехал вплотную и, оглядываясь, сказал шепотом:

— Думаешь, мне самому нравились те гонки? Военно-промышленный комплекс прижал — я сник. На ихние же шиши проживал. Не веришь? Подожди — другому президенту еще не то прикажут!

Помолчали немного, подумали.

— Как в Озерках с откормом? — поинтересовался вдруг Рональд. — Слышал, правда, что климат у вас хреновый, земледелие рискованное да и кормовая база того — не поспевает.

— Есть маленько, — не уклонился от профессионального диалога Демидов. — Но это — все временное, наладим. Мы вот с сыном откармливаем герефордов до мировых кондиций и даже выше.

— Загибаешь? — присвистнул искусственной челюстью Рейган. — Там у вас один Днищев способен всю малину испортить.

— Вот квитанция с мясокомбината от весовщика Климова, — обиделся Демидов, протягивая бумажку.

Но к ним уже скакал озабоченный Картер.

— Ну, парень, удачи в делах! — Рейган протянул руку. — Будешь в Чикагове — заходи, я тебя тушенкой откормлю, виски с содовой хлестнем, а не хочешь — чистого душевно внедрим.

В мир, наполненный знакомым мычанием, запахами горьких трав и отблесками света с сырых тополей, Демидов вернулся не скоро. Мир раздвинулся, и перед сидевшим на земле скотником предстали озабоченный сын, толстый доктор Скворцов и энергичный в мелочах Шевелев.

— Оклемался наконец! — завизировал председатель колхоза. — Молодец. Главное — кость целехонька.

— Сыну спасибо скажи — из такой свары выдернул, — ощупывая плотную повязку на голове Демидова и пряча шприц, добродушно посоветовал доктор. — На всякий случай я тебе противостолбнячное зелье всадил — борись теперь с микробами. А сейчас шел бы домой.

— И правда, батя, — поддержал доктора сын. — Быков без тебя отправим, не боись!

Вот-вот, ради такого искреннего независимого участия и нужны дети, подумал Демидов, и это не нами придумано, а хорошо. В голове шумело, кровь била в висках, в горле скопилась мокрая пыль, да и тело саднило, но на быков скотник и не помышлял злобиться.

— Какая чума случилась-то? — поднявшись и оглядев людей, обронил смущенный Демидов, которому и вовсе бы пропасть из глаз по такой стыдобе — своя же скотина подмяла. — Думал — баллон с кислородом, так тот лежал далеко.

— Днищевского поганца старшего изловили, — пояснил Скворцов. — Сосед твой надоумил малого для забавы пошвырять в стадо взрывпакеты — вот уж пень пнем.

— Аксенов заезжал, все дни твои выследил, точно инспектор, — завел дело Шевелев, будто скотник уже очухался полностью и прояснел сознанием. — Предлагает ставить тебя начальником межколхозного откорма, чтоб людей поучил, а не винил. Торопит с ответом. Да сказал, что сомнения твои знает — насчет академической задолженности всеобщему среднему образованию.

— Велика ли площадка? — не отказался от должности Демидов. — Сколь голов?

— Хватит на первых порах развернуться, — растирая грубыми пальцами желтый цвет, ошарашил председатель. — Тысячу быков разом ставим.

— До завтра подумать дайте, — понятно для всех попросил Демидов, но потом бредовую фразу сплел, или показалось Шевелеву: — Будет и у нас не хуже, чем в районном центре Чикагове.

ПУТЬ К СВОЕМУ СЛОВУ

Рассказа «Календарные дни» в сборнике с таким названием нет. Но два десятка произведений, что составили новую книгу прозаика, — это, в целом, календарь наших дней. Хроника жизни, увиденная острым, заинтересованным глазом и отраженная своеобычным, остроумным, подчас причудливым словом.

Это и хроника жизни автора, хотя нигде от своего имени он не выступает, это его душевный опыт.

Опыт уже немалый. Еще в школе, на летних каникулах, он перегонял колхозный скот по длинным и тяжелым вологодским дорогам. Эти дороги, жизнь на природе, верно, и породили тот изначальный свет, который сквозь годы и сложности выбранного им художественного стиля виден во всех его рассказах, даже горьких и трагических.

Тогда же Анатолий Новиков познакомился с вологодским литературным миром. В начале 60-х там вырастал мощный прозаический дар Василия Белова, блистали поэты Владимир Орлов и Николай Рубцов. Анатолий Новиков видел и слышал их, и, ясно, их благородный высокий пример не мог не повлиять на его жизненный выбор. Но рядом с русской поэзией и прозой для него, как представителя уже новой литературной генерации, не могли остаться чуждыми вновь открытые в те годы для русских читателей Фолкнер, Хемингуэй, Апдайк. Называю эти имена отнюдь не для сопоставления, да и насмешливо-скромный автор наш мне такого амикошонства не простил бы. Просто — это образцы, школа.

Однако литература литературой, а жизнь Анатолия Новикова текла своей, далекой от изящной словесности чередой: путевым рабочим он на строительстве железной дороги, служит в армии, трудится фрезеровщиком на Адмиралтейском заводе. И тут судьба снова улыбнулась ему. Анатолий Новиков знакомится и близко сходится с одним из самобытнейших наших стилистов и просто очень умным человеком Андреем Битовым, который вводит его в ленинградскую литературную среду.

В мае 1980 года он принес в журнал «Урал» пять своих первых рассказов, они попали ко мне, и дальше я процитирую конец моего отзыва: «Чтение этих рассказов стало для меня открытием автора явно самобытного, со своим сложным и сочным письмом. Все рассказанное в них стоит перед глазами».

Первая книга — «Избирательность по соседнему каналу», — что нечасто бывает с первоизданием, вызвала взволнованный резонанс прессы — от местной до столичной. Особенно глубока и понимающа была рецензия известного критика Валентина Курбатова, напечатанная в журнале «Урал» (№ 1 за 1985 год).

И вот через пять лет (срок для писателя-рассказчика обидно длинный) — перед нами новая книга Анатолия Новикова. Рассказы в ней, возможно, неравноценны, но ни одного скучного — все остры, смешны, современны. И — сложны. Ибо рассчитаны на серьезного, вдумчивого, однако с чувством юмора читателя-гражданина.

Сложность читательской ориентации в мире, созданном Анатолием Новиковым, возникает, как отмечает критик Л. Быков, оттого, что в его текстах повествование не только почти мгновенно может переходить с лирического тона на пародийно-иронический и наоборот, но и способно подключать себя к сознанию и основного героя, и тех, с кем он взаимодействует. Такая субъективная многоплановость для жанра рассказа непривычна — она чаще наблюдается в более развернутом и определенном виде в произведениях романических. Анатолий Новиков прибегает к подобному приему выслушивания нескольких персонажей в рамках небольшого текста ради ухода от однозначности и однолинейности представлений о человеке и закономерности его поведения в миру.

Все рассказы пронизаны любовью и болью. Особо отметил бы три: «Отрывок из древней истории», «Паразит» и «Трехрукий». С разной мерой боли и юмора написаны эти рассказы, но роднят их непреклонные, неистовые в борьбе за правду и честь характеры главных героев. Ничто не может остановить их в этой борьбе — даже непонимание, даже смерть… Уверен: они станут верными друзьями читателю, взыскующему правды. А если где-то вы, читатель, и споткнетесь на трудной фразе, не сразу поняв смысл, то не спешите обвинять автора в неумении или небрежности, но — подумайте…

Однажды прекрасному русскому писателю, мастеру слова Ивану Шмелеву, автору «Человека из ресторана», которому не раз доставалось от «бдительной» критики, один собрат по перу написал, что в его рассказах «чувствовалась здоровая, приятно волнующая читателя нервозность», в языке были «свои слова»… что выделило его «в памяти моего сердца из десятков современных беллетристов, людей без лица».

Это писал Максим Горький.

Последние десять лет Анатолий Иванович Новиков работает редактором в журнале «Уральские нивы», часто его можно встретить на полях Свердловской области, Прикамья, Тюменщины, Оренбуржья, Башкирии, Удмуртии. Конечно, журналистская служба питает писателя, но она грозит и облегченным, сиюминутным решением серьезных проблем, штампованной стертостью языка. Новиков счастливо пока избежал этого. Зато командировки в «глубинку» дали ему подлинное знание сегодняшней деревни — прочитайте хотя бы два последних — по времени написания — рассказа «Сводка» и «Зимник». В них с наибольшей очевидностью проявились две стороны его дарования — незаурядного сатирика и лирика.

Хочется верить, что, расширяя диапазон и важность тем с той же требовательностью и верностью себе, Анатолий Новиков вырастит свое литературное древо. А свое слово, я думаю, он нашел.

Б. Путилов

Content

Календарные дни

НЕМНОГО О МАНЕКЕНАХ

ОБЛАВА

ЗИМНИК Нетипичная история

САД

БИЛЕТ С ПЛАЦКАРТОЙ

КОНЕЦ ОТПУСКА

ОСКОРБИТЕЛЬ БАБОЧКИ

АЗИАТСКАЯ СВАДЬБА

МИГРАНТ

ТАНЦЕВАЛЬНЫЙ ЭТЮД

ПАРАЗИТ

БАРЕЛЬЕФ

БОЛЬШАЯ ПТИЦА

ОТРЫВОК ИЗ ДРЕВНЕЙ ИСТОРИИ

ЗАВТРАК НА ТРАВЕ

ТУК-ТУК-ТУК ВАГОНЧИКИ

ВНЕПЛАНОВЫЙ РЕМОНТ

СРЕДА ОБИТАНИЯ

СВОДКА Рассказ служащего

ТРЕХРУКИЙ

ПАСТОРАЛЬ С ГЕРЕФОРДАМИ

ПУТЬ К СВОЕМУ СЛОВУ