Чаткальский тигр

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

СЫН ГОР

Небо — как опрокинутая чаша. Края ее прочно лежат на спинах гор. Самые высокие вершины еще не сняли белых, молодецки заломленных папах, уходят в голубую прозрачность и тают, как сахар. И там, в пропитанном солнцем поднебесье, берут начало стремительные саи…

У подножий скал желтеет прошлогодняя трава. После растаявшего снега просыхает земля, и кое-где уже пробиваются на свет зеленые нежные ростки. На склонах бурыми расплывчатыми пятнами темнеют сады. Горячее мартовское солнце пробудило их от зимней спячки. Почки на ветвях набухли — вот-вот взорвутся, брызнут ярко-зелеными клейкими листочками и бело-розовой кипенью цветов.

Еще выше, там, куда по крутым каменистым уступам под силу взобраться только сильным, бархатисто зеленеют елки и можжевельник. По утрам, когда со склонов уползает, гонимый ветром, влажный туман, на них, словно серьги в ушах красавиц, ослепительно сияют крупные капли росы.

Уже высоко поднялось и щедро припекает солнце. А яркий теплый день, известно, поднимает настроение. Во дворе у Чоршанбы-ота и прилегающем саду веселье в самом разгаре. Почтенный аксакал Сиджака женит своего младшего сына, Абдуманнопа. На той пришли и стар и млад. Двор не вместил гостей, и в яблоневом саду, куда выходит калитка Чоршанбы-ота, пришлось сколотить два широких сури. Для молодежи столы расставили под деревьями. А для пожилых и стариков в просторном шийпане, что у самого сая, расстелили курпачи[1] да разложили пуховые подушки, чтобы можно было подложить их за спину или под локти.

Под огромными котлами, установленными на очагах, выкопанных прямо в земле, загасили огонь. Сизый дымок, слоясь, вьется между деревьями. Ошпазы, откинув с казанов насквозь промасленные деревянные крышки, обжигаясь паром, выкладывают в блюда плов. И аппетитный запах, мешаясь с ароматом согретой земли и молодых трав, разливается по всему кишлаку, заставляя тех, кто еще не пришел на той, поторапливаться…

Шумит, пенясь в каменистом ложе, Писком. И кажется, не вода бежит, вскипая, завихряясь между камней, а расплавленное золото: это растворило в ней золотые лучи солнце, поднявшееся над зазубренным хребтом Аскартаг. А в отдалении, в той стороне, куда убегает сай, разрумянились, пригретые им, вершины Чаткальского кряжа.

Давая гостям понять, что веселье будет длиться не только весь день, но и всю ночь, ловкие парни протянули из одного конца сада в другой провода и гирляндой навесили на них крупные лампочки.

Слева от столов, где, шумно переговариваясь и воздавая хвалу угощениям, сидят гости, на расчищенной площадке полыхает жаркий костер. Музыканты время от времени греют над ним дойры, чтобы звучали громче. И дойры то ухают, то ахают, то дробью рассыпают перезвон. Нежно вплетается в их задорный ритм мелодия флейты.

Накинув на плечи цветастый платок с кистями, держа его за концы, на площадку выступила признанная плясунья и певица кишлака. Пленительными плавными движениями бедер и плеч, игрой подведенных усьмой бровей, зовущим блеском глаз она заражала весельем парней и девчат, плотно обступивших площадку, заставляя их хохотать до слез и хлопать в ладоши. Несколько раз прошлась, озорница, в гибком танце вокруг костра и, когда пустились в пляс подзадоренные ею джигиты и девушки, незаметно исчезла в толпе.

За отдельным столом сидела невеста с подругами. Они пили кумыс, разливая его из большого глиняного кувшина. Смущаясь, девушки попросили налить им на донышко пиалок вина. Но пить… Не пили, а лишь смачивали губы.

Музыка иногда смолкала. Дойристы вновь подходили к костру греть инструменты. И тогда начинал петь приглашенный из города певец-хафиз, управляя голосом приставленной к краю рта пиалой. Все затихали, заслушивались. Только у девчат, сидящих рядом с невестой, не всегда хватало терпения дослушать песню: они начинали шептаться, разговаривать, а то и смеялись, сами того не замечая. Тогда из-за соседних столов в сердцах шикали на них любители старинных народных мелодий.

Чоршанба-ота доволен. Как не быть хозяину довольным, если гости довольны. Едва появится новый человек, старик спешит ему навстречу, учтиво приглашает войти, под руку ведет к столу. Подходит он и к сури, на котором, подобрав ноги, сидят такие же седобородые, как он сам. «Добро пожаловать! Всего ли у вас в достатке?..» — «Благодарим, — отвечают сверстники. — Всего в достатке. Не беспокойтесь». И Чоршанба-ота следует к столу, за которым пирует молодежь. Почти все они ему хорошо знакомы — кишлацкие. При нем родились, при нем и выросли. Только вон с теми, тремя товарищами Абдуманнопа, он познакомился совсем недавно. Подошел к ним, спросил, не надобно ли чего. Молодежь потеснилась, приглашая хозяина к своему столу.

Младший сын Чоршанбы-ота работает на строительстве Чарвакской ГЭС. Водит «БелАЗ». Белаз так белаз. Старик и не знал, что это такое, пока однажды Абдуманноп не подкатил в машине к самому дому. Прямо земля задрожала, как при гневе божьем. Выскочил Чоршанба-ота из дому и диву дался. Стоит у самой калитки машина — больше их хибары, в которой он столько лет прожил, в которой родился, состарился.

Гордился Чоршанба-ота сыном, самую красивую невесту ему подыскивал. И вот нашел-таки. Абдуманноп пригласил со стройки только этих троих. Самые близкие товарищи, говорит. И сидят его близкие товарищи на почетном месте, среди уважаемых людей кишлака. Молчалив, задумчив парторг строительства Иван Иванович Шишкин. Хмурятся его рыжие, будто с подпалинкой, брови. Губы обветрены, потрескались, — может, потому и говорит мало, и улыбается редко.

Слева от него сидит Караджан Мингбаев — начальник строительного участка на плотине. А справа — Киемходжа Хазратов. В один год с Караджаном закончил он политехнический институт. Но, видать, парень не промах — быстро пошел в гору, теперь уже заместитель начальника треста Узгидроэнергострой. На стройку Хазратов прибыл как член какой-то солидной комиссии…

Третьего дня Караджан возил приятеля в свой родной кишлак. И не ближней дорогой повез, а сделал изрядный крюк — показал ему и Бурчмуллу, и Юсупхану, и Багистан, и Нанай. Устал неимоверно Киемходжа, а Караджан будто не замечал этого: то и дело останавливал машину, предлагал выйти на дорогу и оглядеться. Разве можно не восхититься видом, открывающимся отсюда — с высоты. И река, и лес вдоль нее, и кишлаки на склонах, подернутые голубоватой дымкой, — все как на ладони. Но Хазратов и прежде был с ленцой, а теперь еще и брюшко отпустил — упирался, не хотел выходить. Считал, видно, что не к лицу ему, солидному человеку, скакать, будто козлу, по горным уступам да камням. Караджан с трудом уговаривал его подняться на какой-нибудь склон, чтобы оттуда полюбоваться Чаткальской долиной, ее красотой.

В Янгикургане в честь дорогого гостя Караджан заколол барашка. Созвал друзей, устроил целый пир. И коньяка было вдоволь выпито, и кумыса, и родниковой воды.

А вчера Абдуманноп пригласил на той. Караджан взял с собой и приятеля. Впереди — воскресенье. Не скучать же человеку одному.

Когда они втроем вступили во двор Чоршанба-ота, все обратили на них внимание. Еще бы, вид у Киемходжи Хазратова важный, внушительный, легко догадаться, что он из областного начальства. Даже аксакалы поднялись, выступили навстречу, приглашая гостей на почетное место. Хазратов немногословен. Ни по глазам, ни по выражению лица не поймешь, о чем думает. Даже когда рассказывают про похождения Насреддина-апанди и все покатываются со смеху, держась за животы, — он не улыбнется. То на одного взглянет сквозь прищур, то на другого, и люди начинают беспокойно ерзать под его взглядом. Еще бы, разве прилично хохотать в присутствии такого авторитетного человека…

После первой же рюмки одутловатое лицо Хазратова раскраснелось. А хмель развязывает язык даже таким молчунам, как он. Хазратов повернулся вполоборота к Шишкину и завел неторопливую беседу. Но едва заметит, что кто-то обратил на него внимание, напускает на себя еще большую солидность, делает вид, что не пустопорожнюю беседу ведет, а поучает человека. «А я вам скажу вот что…» — любит он повторять в разговоре и при этом решительно похлопывает о край стола ладонью. Сразу видно — говорит начальник.

Шишкин кивает, выказывая к собеседнику внимание, но не забывает и про угощение. Большой деревянной ложкой он зачерпывает нохут-шурпу и, шумно подув на нее, отправляет в рот. Но больше всего ему понравилось блюдо из вареных бараньих голов. Он взял нож и сам разделал мясо на мелкие кусочки. По его знаку все потянулись к еде, восторженно расхваливая искусство местных ошпазов.

Караджан лишь для приличия взял две-три щепотки мяса. Полное блюдо, исходя паром, стояло прямо перед ним, а есть расхотелось. Его внимание привлекла веселая и бойкая девушка, сидевшая около невесты. На ней красное платье. Оно отсвечивает и придает ее лицу зоревую нежность. А глаза… Таких глаз Караджан еще ни у кого не видел. Миндалевидные и большие. Черные, как вымытые сливы. И радостно мерцают, когда она смеется. А ресницы — пушистые, длинные. Зажмурься она — и погаснет день, откроет глаза — станет светло. Зубы ослепительно белы, как снег на горных вершинах. Движения девушки так пластичны, так красивы, что невольно привлекают взгляд. Караджан старался не смотреть в ее сторону, чтобы невзначай не смутить, наклонялся к друзьям, старался принять участие в беседе, но нить разговора ускользала от него, он сбивался и помимо воли опять посматривал влево, туда, где сидела девушка. Увлеченная разговором с круглой, как обточенная галька, соседкой, она ничего не замечала и весело смеялась. Но вскоре стала испытывать какое-то беспокойство. Посмотрела по сторонам, словно отыскивая кого-то среди сидящих, и встретила взгляд Караджана. Он улыбнулся. А ее улыбки как не бывало. Угасла, как свеча от ветра. Взгляд стал острым, как копье. Но Караджан не отвел глаза: в них она могла прочесть только восхищение ее красотой. Однако девушка залилась румянцем, опустила голову. Толстушка что-то сказала ей, но она промолчала. Вот подняла голову, и Караджан смутился сам, увидев в ее взгляде злость. Отвернулся. Вспомнил, что не красавец, что не про него такие девушки.

Давным-давно отцвела его весна. Не отцвела — сгорела. А ведь и он когда-то был не из последних удальцов. И внешностью бог не обидел. Девушки улыбались при встрече, а потом смотрели вслед, вздыхали. Не у одной, может, выступили на глазах слезы, когда он уходил на войну… Да, что и говорить, война никого не пощадила. Многих она жизни лишила. А его, проклятая, обезобразила. Ему порой и сейчас снится, что он замурован в танке, объятом пламенем, и задыхается от едкого дыма. Раскаленный металл обжигает ладони. Он ищет в темноте люк и никак не находит… С головной болью, со стоном просыпается Караджан и долго не может успокоиться, его бьет озноб. И каждый раз оживает прошлое.

С трудом отворив люк, он вывалился наружу. Ладонями стал сбивать с одежды пламя. И тут сзади набросились два здоровенных фашиста. Падая, Караджан успел выстрелить. Видимо, удачно — один из немцев упал навзничь, зато второй навалился на него всей тяжестью. Вокруг пальба, лязгают гусеницы. Но за пеленой пыли и дыма не различишь, где свои, а где враги. Караджан обхватил и изо всех сил сдавил фашиста. Они катались по земле, рыча, как звери, стараясь вцепиться друг другу в горло. Кто-то из них должен был умереть… В детстве Караджан пил воду из родников Чаткала. Он креп и набирался сил, карабкаясь по отвесным склонам гор и скалам. За ловкость друзья еще тогда прозвали его «тигром». Неужто же Чаткальский тигр оплошает? Нет, не бывать этому! Караджан впился фашисту в горло зубами и не разжимал челюстей, пока тот не перестал двигаться.

Он пришел в себя от ощущения, что кто-то его волочит по земле. Очнулся и вновь впал в забытье. А его, полуживого, тащила на себе из боя юная санитарка. Тащила, выбиваясь из сил. То замирала, накрыв его своим телом на дне воронки, пережидая, пока пройдут мимо враги, то, стоя на коленях, палила из автомата, защищая себя и его, Чаткальского тигра. И вновь тащила, закусив губы и всхлипывая от страха, что не хватит сил. А он то приходил в себя, то вновь проваливался в темень. И имени не спросил у девушки. Ах, какая это была девушка! Вокруг рвутся снаряды, свистят пули, рыскают враги, лязгают гусеницами танки, а она… Она привалила его к краю траншеи, вынула из сумки пакет и спокойно сделала перевязку. Будто он брат ей. Или суженый… А он и имени не спросил.

Врачи возвратили ему жизнь. А вот надежды на счастье рухнули. Каждое утро, закончив бритье, Караджан подолгу рассматривал в зеркале свое отражение. От виска, вдоль левой щеки и через всю шею пролег рубец. И треть левой брови, и ухо, и край подбородка лизнуло голодное пламя…

И все-таки Караджан успокаивал себя: высок, строен, плечи с добрую сажень, как у сказочного Алпомыша, сил не занимать… Он вспоминал рябых, кривых и тех, что ростом с вершок и пузо имеют с добрый кувшин, а бог знает как мнят о себе. Еще и помыкать всеми стараются, перебирают женщину за женщиной. Одна разонравилась — женятся на второй, третьей…

Однажды, закончив перевязку, медсестра дала ему фронтовую газету. В ней он нашел стихи.

Меня не узнает жена. Я в танке горел.

Расплавилась сталь, а я уцелел…

Меня изувечил пламень жестокий.

Не быть мне любимым. Я теперь — одинокий.

Лучше вынуть наган да к виску приставить

И жизни последнюю точку поставить…

Но чу… Вдруг голос донесся далекий:

«Герои не должны умирать!

Милый! Едва просыпаясь с рассветом,

Тебя начинаю я ждать.

Молю тебя — помни об этом…»

«А кто ждет меня? — подумал он. — Никто… Впрочем, ждут: отец и мать. Может ли кто-нибудь еще ждать так, как они?»

Да, это верно, умереть легко. Куда труднее — жить. Мингбаев непременно вновь увидит родимые места, милые сердцу Чаткальские горы, друзей, родных. Они должны узнать, как он сражался, увидеть его награду. Ведь они еще не знают, что его наградили! Он и сам не предполагал, что Родина скажет: «Ты — смелый солдат!» — и приколет на грудь ему орден Красной Звезды.

Нередко человек по-настоящему начинает ценить даже пустячную, но чем-то дорогую ему вещь лишь после того, как однажды потеряет ее. Не потому ли Мингбаев так высоко ценит жизнь, что однажды чуть не потерял ее. Не потому ли ни одного часа, ни минуты не хочет он растрачивать на мелочи, забивать голову пустяками, искать случайных знакомств и легких развлечений? Но не всякому это понятно и не всякому об этом расскажешь. Ему не хватает близкого нежного друга.

Не раз он с грустью замечал, что женщины стараются не глядеть на него. Если и посмотрит какая — тут же отводит взгляд. Что и говорить — не красавец.

Интересно, что думает о нем эта красивая девушка?..

Он с трудом подавил в себе желание обернуться. Вздохнул и оглядел горы. Там, на войне, он все время ясно видел этот край. Он снился ему, когда, завернувшись в шинель, Караджан спал на дне траншеи. И бодрствуя во время кратких передышек между боями, он видел эти вершины и свой маленький кишлачок Янгикурган, затерявшийся среди гор, где стремительно бегут говорливые речки. И, закрыв глаза, чувствуя, как содрогается земля от взрывов, как с бруствера сыплется песок на шлем и за воротник, он, будто молитву, шептал стихотворение, посвященное его долине:

Если от забот ты безмерно устал,

То в горы подайся.

Не довольствуйся подножием скал —

Достигнуть вершин постарайся.

Лебединой стаей облака подплывут,

Крылами овеют и сил придадут.

Слетятся к тебе

Все окрестные птицы,

Позабыв о вражде, —

И орлы и синицы.

Лучшие песни споют, если ты

Пожаловал к ним, не боясь высоты.

К тебе подбегут резвуны жеребята,

Веселой толпою сбегутся ягнята.

«Почему ты грустишь? — ветер спросит игривый. —

Тебя ли не радует край твой счастливый?

Ступай тогда выше. И торопись.

Коль сил тебе хватит, на Аскар поднимись!

Кишлаки за ним увидишь — Сиджак, Багистан.

На ближнем склоне Нанай, а напротив — Хумсан.

Там у прекрасных горянок отыщешь приют,

Об их красоте соловьи нам поют.

Платья носят они, как цветущий джайляу,

Стройны и изящны, но дики, как джайраны.

На джигита при встрече взглянуть и не смеют,

От смущенья их лица, словно розы, алеют.

Если очутишься там, заранее знай —

Ты полюбишь навеки волшебный тот край.

Не взволнуют девчата своей красотой —

Будешь привольем пленен. Высотой!

Гостя́ у солнца в небе голубом,

Себя почувствуешь орлом!»

Шли годы, и некоторые строчки стали забываться. Тогда, чтобы не забыть стихи совсем, Караджан записал их на обороте картины Тансикбаева. Вставил ее в рамку и повесил в своей комнате. Художник тоже поэт. На небольшом куске полотна изображена долина шести рек. Низвергаясь с отвесных скал и пенясь, извиваются реки в межгорьях Чаткала, Пискома, Угама и Курама. Есть на полотне и девушка. В красном платье идет она через луг с букетом тюльпанов. На картине только ее фигурка, которую художник изобразил одним еле приметным мазком. Караджан никогда не задумывался, кто эта девушка, какое у нее лицо. А сейчас он почти уверен, что по тропинке идет через луг та самая девушка в красном, которая сидит около невесты за праздничным столом. Конечно же она…

А девушка, смущенно опустив голову, осторожно ткнула локтем подругу в мягкий бок:

— Посмотри-ка налево… Сидит какой-то тип. Глаз с меня не сводит. Нахал, видать. А может, и хулиган какой…

— Который?.. — тихо спросила подруга, незаметно скосив глаза в сторону. На ее круглом розовом лице появилась игривая улыбка.

— Вон тот… Со шрамом. Смотрит, когда мы отвернемся…

— Ах, он?.. — засмеялась подруга. — Я давно заметила, что он поглядывает… на меня. Ну и пусть. Жалко, что ли?.. Меня это нисколечко не волнует. Я уже привыкла, что на меня многие джигиты заглядываются… Налить тебе лимонаду?

— Угу.

Они медленно выпили лимонад. Девушка поставила бокал и опять толкнула подругу:

— Вон… Опять смотрит! Не на тебя, а на меня…

— И правда, кажется, на тебя. Фи, бесстыжий. И не парень ведь, а зрелый мужчина. Дома, наверно, жена и ребятишки, а он… Ух, окаянный! Ненавижу повес! Жен заставляют сидеть дома, а сами жизнь прожигают да смазливых краль глазами едят… — Толстушка стрельнула глазами в сторону мужчин и опять прильнула губами к уху подруги: — Батюшки мои, а страшный-то какой! Шрам через все лицо. Недаром говорят, бог шельму метит. Наверно, и правда бандит!

— Над внешностью неприлично смеяться, — заметила большеглазая, нахмурив брови.

— А разве не смешно, гляди? Наверно, лошадь лягнула в физиономию — всю перекосило. Хи-хи-хи…

Большеглазая прыснула, закрыв рот ладошкой:

— Если б лошадь угодила чуть правее, остался бы без глаза. Тогда небось не засматривался бы на девчат.

Толстушка хохотнула и вызывающе посмотрела на человека со шрамом, но тот разговаривал с соседом и будто забыл о них.

— Уф-ф, губошлеп проклятый! Зубы, как мотыги, а еще на девушек заглядывается. Терпеть таких не могу…

— Зря ты так…

— Что — зря?

— Губы как губы. И зубы обыкновенные. Шрам только…

— Ой, мамочка, если ночью приснится, испугаться можно!.. Вон, опять. И что он пялится на нас? Прямо тигр: сейчас слопает обеих. Хи-хи-хи…

Мужчина отвернулся. Может, догадался, над чем они смеются? Девушки умолкли, смутившись. Потом толстушка с тревогой шепнула:

— Вдруг он замыслил что-нибудь, а?..

— Да ну… Тут мой дядя. Пусть только попробует привязаться.

И в следующий миг, как только Караджан посмотрел в их сторону, большеглазая показала ему кончик языка и резко отвернулась.

Караджан усмехнулся: понятно. Конечно, он не может понравиться этой девушке. Она — красавица. А он?.. Стараясь не поддаваться грусти, Караджан разговорился с Хазратовым. И все-таки снова обернулся. Машинально. Девушка поморщилась, давая понять, как он ей неприятен. У Караджана сразу испортилось настроение. А в голове шум, туман, будто сильно опьянел. «Может, встать, уйти?» — подумал он. Но что сказать, как объяснить столь внезапный уход? Да и не отпустят.

Пока Караджан размышлял, девушки поднялись из-за стола. Громко разговаривая и смеясь, они пошли из сада. Прошли рядом и не взглянули в его сторону. Караджан совсем расстроился: конечно, девушки ушли из-за него. Надо же было ему пялиться на них! Какое мальчишество! Что они теперь подумают? Поди объясни, что ты и в мыслях не держал ничего дурного. Смотрел и все. Любовался. Радовался, что есть на свете такие красивые лица.

Но, оказывается, не он один ее приметил. Когда девушки проходили мимо, разговор за столом прервался. Мужчины смотрели вслед подружкам, пока их фигурки не скрылись за стволами деревьев. Один из парней, тихо вздохнув, проговорил:

— Гулгун… — и так ласково, будто ему доставляло удовольствие произносить имя этой девушки.

— Гулгун… — прошептал Караджан, чтобы запомнить.

Но парень услышал.

— Да. Вон та, высокая, с длинными косами. Это дочка Милтикбая-ака, — сказал он.

— Дочка Милтикбая-ака… — повторил Караджан как во сне, задумчиво глядя в опустевший для него сад.

Шишкин и Хазратов посмотрели на него и переглянулись.

— Ты почему ничего не ешь, друг мой? — спросил Шишкин и положил ему в тарелку подрумяненный кусок мяса.

Караджан мотнул головой, улыбнулся и налил себе водки.

— За что пьем? — спросил Хазратов, взяв рюмку двумя пальцами.

— Чтобы жизнь не была так несправедлива, — сказал Караджан.

У Хазратова вопросительно поползли вверх брови. Ожидая продолжения тоста, он молча смотрел на Караджана и Шишкина.

— Чтобы не терять безвозвратно то, что уже найдено. Или не находить вовсе…

Друзья протянули к нему рюмки. Звонко чокнулись. А Хазратов понимающе подмигнул Караджану.

Караджан выпил. Хазратов подал ему на вилке красную соленую помидорину.

Шишкин опять наполнил рюмки. Караджану страх как хотелось выпить, не дожидаясь тоста. И он протянул руку… Но лишь отодвинул рюмку кончиками пальцев.

Почему ему так не везет?.. Его сверстники давным-давно обзавелись семьями. Каждый свил себе гнездо, живет с женой. Вдвоем ведь и стариться легче. Взять хотя бы Шишкина. Какая чудная женщина его Галина! Без нее он ни шагу. Даже по мелочам советуется. Недаром же говорят: одна голова хорошо, а две лучше… А жена Хазратова, Гульбадан? Красивая, хозяйственная. А как нежна с мужем, какой уют создала в доме! Всякий холостяк позавидует. И остроумна: умеет поддержать любую беседу. И модно, со вкусом одевается, и стряпуха отменная. Готовит — язык проглотишь… Гульбадан гордится, что ее муж — инженер. А главное, уважает его как отца своих детей. Это каждый замечает, кто бывает в их доме. Гульбадан одна управляется со всеми делами в огромном особняке, где множество комнат и пышное убранство. Ни в одном углу у них не найдешь ни пылинки. Хазратов никаких забот с ней не знает. Для того Гульбадан и живет, чтоб угождать мужу да рожать ему детей…

Только Караджан все еще один.

II

ЛИВЕНЬ

Весна не радовала. Обычно в эту пору шли обильные дожди, а нынче еще ни одной капли не упало на землю. Травы, опаленные солнцем, уже засохли, изжарились. Даже предгорья, холмистая степь и поля с яровыми начали желтеть, словно их разрисовывала не весна, а осень. Каждый год на тенистой стороне холмов вырастала густая трава выше колен, и люди успевали впрок запастись сеном для скота. Сенокос длился все лето — и не только в узких долинах Чаткальских да Чимганских гор, но и на возвышенностях Акса, Коксува, Пискома, Угама, Каранкульсая, Акташа, Саргардона, Акбулака. В неумолчный звон цикад и птичий грай вплеталась и песня кос. А сейчас что творится!

В народе говорят: петухи всюду кукарекают одинаково. Вот и в окрестностях Галвасая, как везде, безжалостный зной погубил почти всю растительность, окрасил склоны гор, покатые холмы в ядовито-желтый цвет пустыни. И только кое-где еще оставалась живая трава, радовала взгляд сочная зелень. Видно, и в этом зеленом мире выживают сильнейшие. Мохнатыми пучками сереет полынь, топорщит резные листья «оленья трава», манят бабочек и мух красные гроздья собачьих ягод, стелются по земле сорный горчак, солодка, вьюнок. Но ни одна скотина не решится утолить голод этими горькими травами. Только если ей занедужится, станет аккуратно выбирать среди них и срывать нужные. Жители гор с незапамятных времен знают, что горькие травы целебны. Эти былинки умеют вобрать в себя целительные соки земли и потому живучи. Недаром же в начале весны, когда высохли и исчезли повилика, одуванчики, колокольчики, а маки и желтые тюльпаны увяли, осыпались, не успев даже раскрыться, обильно зацвели бессмертник, колючая, как старая дева, кузиния да всевозможных оттенков васильки. Васильки на каждом шагу. Их запах напоминает степную мяту, а листья округлы, серебристы. Немало и сероватых, покрытых колючим пушком «медвежьих ушек», голубоватого цикория. А желтые ромашки, похожие на маленькие подсолнухи, пальчатая трава, выбросившая кверху свой зеленый зонтик, рыжие «лисьи хвостики», эремурус, мальва, розовый и белый шиповник цветут, как всегда, пышно и празднично, им и засуха нипочем. В лощинах, в тени холмов распустились, радуя глаз, боярышник и ежевика. Жизнелюбие и сила помогли этим растениям не позволить солнцу погубить без остатка красоту гор. И все-таки луговые травы погибли. И как ни прекрасны горы, как ни радуют они человека своей красотой, они должны ему служить. На протяжении тысячелетий кормят и одевают людей эти величественные великаны. Даже на неприступных вершинах Чаткала и Обикашка, надменно взирающих на долину сквозь облака, находят себе пристанища олени, снежные барсы и горные куропатки — кеклики. Да, горы — друзья человека, они доказали это. Вот и сейчас посылают в опаленную зноем долину прохладный ветерок.

На холмах и средь полей царит безмолвие. Лишь однотонно гудят провода высоковольтной линии, убегающей вдаль, да неумолчно выводят свою звень-песню цикады: «У-и-и-и-з-з-з… У-и-и-з-з-з…» Кажется, они внушают тебе: «Трудись, трудись!..» Звонко хрустит под ногами сухая трава. Прямо из-под подошв разлетаются в стороны десятки кузнечиков.

Но говорят же, что у каждого горячего дня есть холодный близнец. Сегодня с раннего утра из-за гор грациозно выплыли жемчужно яркие облака, пронизанные солнцем. Они плыли, как лебеди по синему озеру. Их стая стала копиться над долиной, густеть. Постепенно тускнели прямые, как кинжал, лучи горячего солнца и к полудню угасли совсем. Сделалось сумеречно. Из ущелий потянуло влажным ветерком. Над дорогами то там, то здесь стали взметаться кверху желтые столбы пыли и мусора, вскручиваемые вихрем, прозванным в народе «хороводом ведьм», и исчезали так же неожиданно, как и появлялись. Заморосило.

«Поглядите-ка на проделки аллаха! — сетовали люди. — Что ему стоило эти же капли да послать на землю в начале весны!»

«Да-а, припоздал дождик, припоздал…» — с сожалением вздыхали дехкане.

А дождь набирал силу…

На автобусной остановке «Газалкент» стояли две женщины. Упругие струи с шумом били об асфальтовую дорогу, рассыпаясь в пыль, и, змеясь на обочине, ручьями сбегали в кювет. Ветер бушевал, рвал с голов женщин платки, трепал на них одежду, то ослабевал, то налетал еще яростнее. И ни одной живой души вокруг. Только они двое да дождь и ветер. За плотной завесой дождя еле различимы очертания гор. Они кажутся притихшими и настороженными. Сейчас и они исчезнут — быстро смеркается. А дождь уже перешел в ливень. Одна из женщин сняла болонью. С трудом удерживая за края, они накрыли ею головы. Жадно поглядывают они на дорогу, все еще надеясь, что покажется если не автобус, то хоть попутная машина. Вдалеке и впрямь мелькнули фары. С гулом приближался грузовик. Молодая женщина выбежала почти на середину дороги, подняла руку. Ее промокшее платье плотно облегает тело, ветер треплет волосы, ей никак не удается убрать их с лица. Машина приближается, не сбавляя хода. Женщина отступила назад. Огромный «МАЗ» пронесся мимо, обдав ее тугой волной водяной пыли. Кузов был загружен длинными чугунными трубами, концы которых лежали на прицепе. А кабина занята более удачливыми пассажирами.

— Давай вернемся, Гулгун. Не упрямься, дочка, — сказала пожилая женщина, поправляя под мышкой промокший и потяжелевший узел. — Мы, наверно, час уже стоим. Ни автобусов, ни попутных машин…

— Еще чуточку подождем! — сказала девушка, опять уловившая отдаленный гул. И тотчас показались две тусклые фары. Приближаясь, они становились все ярче и ярче.

Гулгун шагнула на асфальт и замахала рукой. Но и эта машина промчалась мимо. Она тоже была доверху загружена огромными катушками с кабелем и какими-то громыхающими железяками.

Гулгун вернулась к матери.

— Чтоб им провалиться! Опять грузовая! И все — на Чарвак. Едут и едут. Все — на стройку ГЭС… Неужели автобусов не будет?..

— Давай вернемся, дочка. Ведь тут недалеко. У меня уже ноги раскисли, как лепешка, попавшая в воду, — уговаривала ее пожилая женщина, едва шевеля трясущимися от холода губами. — Сегодня заночуем в доме у твоей бабушки. А завтра, бог даст, дождь перестанет и мы спокойненько доберемся до нашего Сиджака.

— Ой, мама, я ж вам говорила, чтоб пораньше уехать. А вы прокопались. Вот и угодили под ливень! — в сердцах проговорила Гулгун и чуть не всхлипнула от досады.

— Все это божьи дела, дочка. Я тут ни при чем. Плов ко времени не доспел, угощение поздно подали. Не могли же мы уйти, когда другие гости и не думают вставать с места.

— Повидались с родичами — и ладно. Можно было уйти…

— Разве ж это сборы![2] А золовка Рихси уж такая копуша, такая копуша! Столько раз ее предупреждала: эй, золовушка, говорю, нам с Гулгуной далеко ехать, так что кладите рис в казан пораньше! А она ведь из тех, кто не вздрогнет, если даже пинка дадут. Все — «сейчас» да «сейчас». Вот и продержала нас, недотепа, до ливня. Должен же человек уметь двигаться поживее! Когда вижу таких увальней, прямо из себя выхожу…

— Тогда не нужно было и вовсе уходить. А сейчас что толку возвращаться, все равно промокли.

— Я и сама подумала: не заночевать ли нам, — но ведь знаешь, какой беспокойный у тебя отец. Возьмет в одну руку свой костыль, в другую — палку да и отправится искать нас с тобой. К тому же я сдуру ему пообещала, что вернемся сразу же после полудня. И когда о твоем братце думаю, сердце разрывается — с утра Аскарджан жаловался, что горло болит. И голова горячей была. А откажись мы поехать — все родичи обиделись бы…

— Незачем было столько сидеть! — Гулгун кипела от негодования и не могла скрыть этого. — Знала бы, не поехала с вами!

— Родичи тогда и близки друг другу, когда хоть изредка видятся. Если не на таких сборах, то где же и встречаться? Не будешь общаться, знать о житье-бытье друг дружки, с годами и узнавать друг друга перестанешь!.. Хорошо еще, у тебя бабушка есть. Она, как старшая в нашем роду, и сзывает нынче к себе всех близких. Не будь ее, разве бывали бы мы так часто в доме у нашего зятя? Из уважения к старушке и ходим. Если она, не приведи господь, уйдет из жизни, станут ли наши братья, сестры хоть иногда справляться о здоровье друг друга?!

Гулгун передернула плечами, отвела рукой со лба мокрые пряди. Она дрожала так, что зуб на зуб не попадал.

Ливень лил как из ведра.

Девушка уже готова была согласиться вернуться туда, где они гостили. Но вдруг опять увидела расплывчато светящиеся точки фар. Однако теперь машина ехала со стороны Чарвака.

Гулгун выбежала на дорогу и почти с отчаяньем замахала рукой.

— Нам же в другую сторону, дочка! — крикнула ей мать.

— А… все равно!

Яркий луч на мгновение выхватил из темноты фигуру девушки. Машина пронеслась мимо, дразняще мелькнув красными точками задних огней. Это был газик. Но вот в отдаленье заскрипели тормоза, автомобиль остановился, шофер дал задний ход, и машина подкатила к Гулгун.

Девушка отворила дверцу и, не дожидаясь приглашения, полезла в кабину.

— Мы промокли до нитки, — сказала она жалким дрожащим голосом.

— Вижу, — усмехнулся водитель.

— Ай, сынок, да быть мне жертвой за вас. Не откажите подвезти до Сиджака, — взмолилась Санобархон, неуклюже поспешая к машине. — Да перейдут на меня все ваши горести и беды.

— Пожалуйста, садитесь — сказал водитель. Сняв с губы окурок, он щелчком выбросил его наружу.

В кабине было так темно, что и лица не различишь.

Мать и дочь разместились на заднем сиденье. Машина круто развернулась и помчалась в обратном направлении.

Водитель сидел, подняв воротник плаща и надвинув кепку почти на самые брови. Он раз-другой обернулся, будто стараясь разглядеть своих пассажиров. А может, собирался что-то сказать, да раздумал. Но, видно, нашел другой способ рассмотреть сидящую сзади девушку: повернул зеркало заднего вида так, чтобы видеть ее отражение.

Санобархон, радуясь тому, что они наконец в машине, не знала, как и благодарить водителя. Она подробно рассказывала ему о том, как их застиг ливень и что в этом виновата ее золовка Рихсихон, которая поздно подала гостям угощение, и что дома ее ждут не дождутся муж — инвалид войны и сынишка, который, видимо, заболел ангиной… Рассказывала ему, ничего не тая, как близкому знакомому. Когда она произнесла имя мужа Милтикбая-ака, водитель еще раз оглянулся, скользнув взглядом по Санобархон и Гулгун, и быстро отвернулся.

— Дай бог вам счастья! Да исполнятся все ваши желания! Вы из наших мест, братец, газалкентский, да?

Водитель кивнул, сосредоточенно глядя перед собой.

— Наверно, из Хондайлика? — спросила Гулгун, отметив про себя, что плечи у водителя широкие и он, должно быть, довольно силен. Но как ни старалась, не могла разглядеть его лица. — Или из Сойлика?.. А может, из Чимбайлика?

Джигит, видно, почувствовал, что девушка спрашивает из приличия, лишь бы не молчать, и ответил кратко:

— Местный. Из чаткальских…

— Недаром говорят, что чаткальские мужчины малоразговорчивы, — весело заметила Гулгун. Теперь голос у нее был мягок и сладкозвучен, только слегка дрожал, потому что она сильно продрогла. Гулгун смотрела на водителя с такой неподдельной нежностью, с какой можно смотреть только в том случае, когда взгляда твоего не видят. — Вам из-за нас пришлось вернуться с пути, пожалуйста, извините…

— Конечно, — сказал джигит, все так же внимательно глядя на дорогу. «Дворники» едва успевали сбрасывать с лобового стекла потоки воды. — Машина от этого не устанет…

Заканчивая фразу, водитель слегка растягивал окончания последних слов. По произношению в нем можно было угадать хондайликца.

Мотор газика взвывал, когда машина шла на подъем, и работал ровнее, почти не слышно, словно переводя дух, когда они легко катились под уклон. Дорога, как наброшенный на горы серпантин, огибала скалы, пролегала по самому краю пропастей, при виде которых замирает от страха сердце.

А ливень не слабеет. Куда там! Наоборот, набирает силу. Целый поток льется наискось по стеклам. Встречные струи хлещут по лобовому стеклу. Шумит и клокочет кругом, будто сверху низвергается водопад. В лучах фар струи ярко блестят, колышутся и переплетаются, как серебряные нити. И кажется странным, что машина может продвигаться сквозь них. Поминутно сверкают молнии, заливая окрестность белым ослепительным светом и высвечивая на мгновенье скалы, придорожные деревья, склоны, поросшие арчой. Кажется, оробели даже эти гранитные монолиты, вжались в тело горы. Деревья тревожно раскачиваются, простирают к небу гибкие ветви, словно вымаливая пощаду. Полегла, прижалась к земле и пожухлая трава — тоже хочет спрятаться от ливня. Не поняли еще ни деревья, ни трава, что не горе принес им ливень, а спасение, что очень скоро иссохшая от безводья земля утолит жажду и вольет в них силу, нарядит в лучшие весенние одеяния. Склоны гор вновь покроются изумрудной зеленью. И среди трав вспыхнут нежные, как любовь, цветы…

— Надо же, в какую непогодь попали, — проговорила Санобархон. — А могли сейчас спокойненько сидеть в тепле, под надежной крышей. Так нет же, потащились. Не будь наш Милтикбай-ака такой беспокойный, остались бы…

Джигит промолчал. А может, и не слышал. Он крепко держал свою баранку, от напряжения подавшись слегка вперед, вглядываясь в ливень, который с трудом пробивали лучи фар. Можно было только удивляться, как ему удавалось разглядеть дорогу. Вот двигатель снова взвыл, втаскивая машину на крутой подъем.

Сверкнула молния, разбив небо на темные осколки. Справа простиралась широкая долина. Далеко внизу мчался белый от пены поток. Он клокотал и ярился, пробиваясь сквозь узкий проход между скалами, а выбравшись на простор, разливался вширь, успокаивался, словно отдыхал перед новым броском. При новой вспышке молнии мелькнул и пропал переброшенный через горный сай шаткий деревянный «ишачий» мосток, названный так местными жителями за то, что на нем не разминуться и двум ишакам. Неожиданно перед самым носом машины возникали белые в черную полоску столбики — дорога круто уходила то влево, то вправо. Малейшая оплошность водителя — и все может окончиться печально. Поэтому шофер, хоть и не впервые, видать, ехал по этой дороге, вел машину с особенной осторожностью.

Гулгун улыбнулась, подумав, что обстоятельства не дают ему возможности побравировать лихостью, блеснуть остроумием, как это обычно делают шоферы, едва в кабину к ним подсядет смазливая женщина. Приходится бедняге всю дорогу помалкивать.

Стоило Гулгун сесть в чью-нибудь машину, водитель — особенно если им оказывался молодой джигит — начинал ей рассказывать что-нибудь интересное, чаще смешное, и испытывал огромное удовольствие, если ему удавалось заставить ее смеяться. Даже шофер автобуса, битком набитого людьми, каким-то образом замечал ее и вдруг начинал лихачить, показывая свое профессиональное умение и несказанно пугая этим пассажиров. Она же, естественно, делала вид, что этого не замечает, хотя нельзя сказать, что внимание мужчин не было ей приятно.

Ей показалось, что незнакомец чем-то подавлен и угнетен. А может, от природы угрюм? Не хочет разговаривать — и не надо. Если даже человек разговорчив, и то трудно угадать, что у него на сердце. А у молчуна — подавно. Главное — не проявил жестокосердия, не бросил их на дороге в такой ливень. Сжалился? Или, может, у него полный дом ребятишек да жена на иждивении — лишние три-четыре рубля такому не в тягость? Вот и решил подбросить их домой, заработать… А вдруг затаил злой умысел? Эта мысль как током пронзила Гулгун. Что, если въедет сейчас в какое-нибудь страшное ущелье, вынет нож и… Гулгун вздрогнула и с тревогой посмотрела в широкую спину водителя. Чтобы не подумал, будто в узелке у них с матерью какие-то дорогие вещи, между прочим дала ему понять, что там лепешки да конфеты и ничего более. Тьфу, тьфу, придет же такое в голову! Скорее всего человек день-деньской трудился, устал и ему не до праздной болтовни. Но на всякий случай, желая вызвать сочувствие незнакомца, она заговорила с матерью о братишке, который, наверно, заждался их и теперь, может, плачет. Сказала и о том, что отца в такую погоду особенно мучают ноющие боли, дают о себе знать раны, полученные на войне. Хоть и нет у него одной ноги, ему все равно кажется, что она болит. Тогда он закутывается в стеганое одеяло и подолгу лежит молча, уставясь в потолок, стараясь никому не доставлять хлопот.

Как бы между прочим Гулгун заметила, что научилась сама отцу делать уколы. Прежде он сам себя колол. А теперь, когда нужно, всегда просит ее. Говорит, что дочка делает укол так искусно, что он почти не чувствует боли.

Водитель по-прежнему молчал. И трудно было понять, слушает он ее или все его мысли сосредоточены только на баранке да тормозах. Если он услышал хотя бы половину из всего, что ему рассказывала Гулгун, то теперь знал про нее почти все. Она призналась даже, что мечтает стать врачом, в чем признавалась далеко не всем…

А он и слова не промолвил в ответ. Опять надолго воцарилось молчание.

Машина двигалась с ровным гулом. Свет фар то устремлялся далеко вперед, словно проваливаясь в пустоту, то вновь укорачивался, когда ливень уплотнялся. Справа, слева возникали крутые каменные отвесы, скалы и пропадали. Сверкали, впивались в вершины молнии. Громыхал гром так, что казалось — катятся по склонам вниз огромные скалы, наскакивая друг на друга, грозя смести все, что попадается на пути.

Машина резко замедлила ход и остановилась. В наступившей тишине еще отчетливее слышался шум дождя. За окном зияла чернота. Гулгун и Санобархон с тревогою переглянулись, перевели взгляд на водителя. Не в глухом ли месте они стоят?

— Пожалуйста, вы прибыли, — сказал тот, все так же глядя перед собой сквозь мутное стекло, даже не обернувшись и не убирая рук с баранки.

Санобархон, спохватясь, засуетилась, завозилась и наконец отворила дверцу. И впрямь, они стояли у самой их калитки. Сперва она поставила одну ногу на раскисшую скользкую землю, потом другую и выбралась из машины.

— Гулгун, дочка, отдай те деньги! — шепнула она дочери, которая вышла вслед за ней.

Гулгун вынула из кармана жакета деньги и протянула водителю:

— Возьмите, пожалуйста, большое вам спасибо.

— Что вы, не беспокойтесь…

— Возьмите, возьмите, сынок! Пусть аллах воздаст вам в сто раз больше. Очень вы нас выручили. Слава богу, еще не перевелись на свете добрые люди! Берите, сынок. Если мало, подождите, сейчас из дому вынесем еще.

— Возьмите же, — почти взмолилась Гулгун, которая все еще стояла с протянутой рукой.

Водитель взял раскисшую от дождя бумажку и, вынув из нагрудного кармана блокнот, положил ее между страницами. Потом он на мгновенье обернулся к Гулгун. Она взглянула на него, и сердце ее замерло. Этого человека с темным следом ожога почти во всю левую щеку она где-то видела! Перехватив ее взгляд, он поспешно кивнул на прощанье и резко тронул машину.

Гулгун побежала, оскальзываясь, к дому. Она вспомнила! Этого джигита она видела на тое у Абдуманнопа-ака. Перед ее взором все еще маячил незнакомец с темным шрамом на лице. Она взбежала по ступенькам на айван и остановилась. Две вещи вдруг поразили ее: во-первых, он даже не спросил, где они живут, а подкатил к самой калитке! Во-вторых, вернулся с пути и упрашивать себя не заставил… Наверно, узнал ее при свете фар… Может, вспомнил, какое удручающее впечатление произвел на нее и ее подружку, когда они увидели его впервые. Поэтому, наверно, и разговаривать не захотел… Встреча с ним ей казалась теперь столь неожиданной, сколь и таинственной. И вообще Гулгун с малых лет любила тайны, которые предстояло разгадать. И в разговорах со знакомыми ей нравились намеки, полунамеки, слова, до смысла которых приходилось додумываться. Ей становилось не по себе, если кто-то говорил много, долго, без всякого смысла, повторяя одно и то же. Тогда ей хотелось встать и уйти, не дослушав.

Вот, оказывается, какие неожиданности случаются в жизни. Почище, чем в книгах пишут. Разве Гулгун могла предположить, что встретится с ним еще раз…

Когда в тот вечер Гулгун вместе с подружкой ушла с тоя, злости ее хватило ненадолго. Они прошлись немного по кишлачной улице. Миновав околицу, поднялись на возвышенность и сели на траву. Пахло весной. С цветка на цветок перелетали лохматые шмели. Перед ними возвышались горы во всем своем величии и красе. Обе позабыли, из-за чего ушли с празднества, о пристальном взгляде человека со шрамом, заронившем в них беспокойство и досаду. Они говорили о новых платьях, о подругах, которые учатся в институтах и, приезжая в кишлак, задают тут моду. Да мало ли еще о чем могут говорить девушки, если у них нет забот и сердце не омрачено печалью…

Однако, едва Гулгун пришла домой и осталась наедине с собой, перед ее глазами вновь возник тот мужчина, с острым, как копье, взглядом. Ну и нахал! Станет ли порядочный человек так пристально, не таясь, разглядывать незнакомых женщин, заставляя их краснеть?! Во всяком случае к высоконравственным такого не отнесешь, решила Гулгун. И откуда такой объявился в Сиджаке?..

Она постаралась отогнать от себя мысли о незнакомце, стала тихонечко напевать, прибирая комнату, но вскоре поймала себя на том, что опять думает о нем. Правда, теперь она рассуждала совсем иначе. Разве мало таких, что и взглянуть не смеют на девушку, с виду тихони и даже вид у них болезненный, а внутри клокочет зло, на уме — низость.

Все же странно устроена жизнь. Если внимательнее присмотреться к тем, кто тебя окружает, к их поведению, нетрудно заметить, что заики любят подолгу разглагольствовать, те, кто хвастается своими любовными похождениями, на самом деле до смешного застенчивы с женщинами. Как лысый любит вспоминать свою роскошную шевелюру, трус — убитых им львов, заика — свои длинные доклады, так и любой недалекий человек старается спрятать свои недостатки под грудой слов, выдающих его с головой.

Человек со следом ожога на щеке ничем особенным не выделялся, если не считать шрама. А вот запомнился Гулгун. И еще как! Даже во сне приснился. Она очень испугалась тогда. И как не испугаться: он превращался то в громадного медведя, то в тигра и гнался за нею по бескрайней степи. Она старалась бежать изо всех сил, но лишь топталась на месте, будто ноги приросли к земле. А человек с обликом тигра все ближе, ближе… Она вскрикнула и проснулась. Как же она тогда обрадовалась, что все это только привиделось во сне. Вздохнула с облегчением, села, обхватив колени. В поту вся. А тот человек — перед глазами. С чего бы это? Странно. Почему, собственно, она его испугалась? Человек как человек. Обыкновенный. Каких тысячи… Нет, все-таки есть в нем что-то особенное, чего она и понять не может. Иначе, с чего бы ей его запомнить.

Гулгун снова откинулась на подушку и закрыла глаза. Проснулась уже утром. Губы сплошь лихорадка обметала…

Промелькнуло все это в памяти Гулгун, как блеск молнии. И снова шум дождя заполнил мир. Она спохватилась — чего это я тут стою? — и кинулась в дом следом за матерью.

Отец был одет, стоял посреди комнаты, опершись на своего «жеребца», как он ласково называл костыль. Видно, уже собрался идти их искать. Увидев жену и дочь, обрадовался. Сел на свое место, делая вид, что спокоен, что и не волновался вовсе. Закурил. А руки дрожали. И левый ус нет-нет да и подергивался, что случалось в минуты сильных переживаний.

— Автобуса не могли дождаться, отец. Остались под дождем, — зачастила Санобархон, не дожидаясь расспросов мужа. — И все из-за невестки. Такая уж копуша, такая копуша! Мама-то ладно, старый человек, с нее и спроса нет. А эта, Рихсихон ваша, пока повернется, можно на базар сбегать и вернуться. Бедняга, брат мой, как только он терпит такую жену! Ой-ей, а послушали бы вы, как она разговаривает. Мямлит, за час не скажет того, что хотела. Пока закончит фразу, забываешь, с чего она начала. Словно бы проглотила катушку и вот тянет из себя потихоньку нитку. Из-за этой Рихсихон и припозднились…

— А я уже собрался было в Газалкент…

— Ой, нам еще повезло!.. Стоим, стоим у дороги, ни одна машина не берет, будь они неладны. Наконец пожалел нас один славный джигит. Посадил в свой автомобиль и до самой калитки довез. Он, наверно, знает вас, из уважения к вам и раздобрился. Как только сказали ему, что мы близкие Милтикбая-ака, даже не спросил, куда ехать. В такой ливень с дороги вернулся — спасибо ему, — чтобы нас подвезти. И улицу мы ему не назвали, а он прямо у калитки остановился. Бог послал нам его, не иначе.

От долгого ожидания у Милтикбая-ака испортилось настроение. А сейчас сердце успокоилось, стало биться ровно. Мысль о том, что люди уважают его и как трудолюбивого человека, и как фронтовика, вытеснила, прогнала досаду.

— Идите переоденьтесь. Еще простудитесь, — сказал он ровным хрипловатым голосом. И добавил заботливо: — Я и суп сегодня сварил, да остыл, наверное…

— Спасибо вам, отец! Хорошо сделали, что суп приготовили! Мы уже и проголодаться успели, — сказала Санобархон, направляясь в другую комнату. — А как сынок наш себя чувствует? Горло еще болит?

Гулгун, уединившись в своей комнате, сбросила промокшую одежду. Обтерлась полотенцем. Кожа, покрывшаяся пупырышками, сделалась гладкой и розовой. Переоделась, зашла в комнату младшего брата, справилась, как он себя чувствует, и вышла на айван. Дождь заметно ослабел. Но с крыши из желоба еще с шумом низвергались потоки. Грядки в палисаднике доверху залила вода, превратив их в настоящее озеро. Струи дождя поблескивали на свету, падающем из окон, в лужах юрко бегали и лопались пузыри. Гулгун стояла, прислонясь плечом к опорному столбу айвана, устремив задумчивый взгляд в темноту. Перед нею снова возник тот человек. Она усмехнулась и встряхнула головой. Что-то она никак не может выкинуть его из памяти! Говорит, чаткальский… Девушка зябко повела плечами, почувствовав непонятную тревогу. Ей на миг показалось, будто тигр, пришедший из чаткальских ущелий, крадется по ее следам…

— До-очка! Иди, я суп подогрела! — послышался голос матери.

— Сейчас, — откликнулась Гулгун и продолжала стоять, испытывая сладостное удовольствие от охватившего ее волнения.

Как прекрасен и всемогущ ливень! Он прибивает пыль на дорогах, уносит сор, смывает грязь с цветов, трав, деревьев, наполняет мир свежестью.

По небу двигались тучи, уплывали за горы, цепляясь за вершины рваными подолами. Кое-где в просвете между ними уже проглядывали звезды. Если за ночь прояснится, то утреннее солнце, выглянув из-за горы Аскар, раньше всех озолотит Хумсан и Сиджак, находящиеся на восточной стороне Чаткальской гряды.

III

СМЯТЕНИЕ

Наутро и впрямь распогодилось. Солнце, будто с подушки, приподняв голову с горы Аскартаг, перво-наперво бросило взгляд на Хумсан и Сиджак. По горной дороге катился газик с побуревшим от дождя брезентовым верхом. Он, словно подводная лодка, то погружался в густую тень и становился почти невидимым, то вновь взбирался на склон, освещенный солнцем.

После дождя горная дорога коварна. Но Караджан вел машину не спеша не потому, что боялся опасностей, — ему хотелось продлить то состояние, в котором он находился после неожиданной встречи с Гулгун и ее матерью. Дважды — на Ходжакентском и Сиджакском перевалах — он останавливался, курил, смотрел в долину, но мысли его все время возвращались к Гулгун…

После той первой встречи с ней Караджан долго не мог успокоиться. Пробовал отогнать мысли о ней, забыться в работе, но девушка с миндалевидными смеющимися глазами так и стояла перед ним. Скажи ему кто-нибудь прежде, что он будет страдать из-за женщины, он рассмеялся бы. В душе он посмеивался над подобными переживаниями, любил подшутить над незадачливыми влюбленными. А что с ним самим нынче происходит? Грудь плотная и широкая, как глинобитная стена, в которую, казалось, ни за что не пробиться стрелам амура, в одно мгновенье сделалась тонкой, как кожура луковицы…

На второй же день после свадьбы Абдуманнопа Караджан отыскал его на стройке. Выскочил навстречу его «БелАЗу», замахал рукой. Абдуманноп свернул на обочину, остановил машину. Караджан взобрался в кабину и, едва поздоровались, стал расспрашивать о Гулгун. Абдуманноп спешил, даже не выключил двигатель. Хотел просто отшутиться, но, заметив, как приятель нахмурил брови, понял, что он заинтересовался его односельчанкой всерьез. Помедлил, припоминая что-то, и стал рассказывать…

Караджан выключил двигатель, боясь из-за шума пропустить хоть слово.

Гулгун, оказывается, была замужем. Ее муж работал в торговле и был замешан в каких-то махинациях. Гулгун случайно узнала об этом во время одного из пиршеств в их доме. Сослуживец мужа, подвыпив, разоткровенничался, стал бахвалиться их темными делишками, рассчитывая, что здесь собрались все свои. А Гулгун возьми да и скажи, что она думает по поводу того, что услышала. Наступила напряженная тишина. Вскоре гости холодно распрощались и ушли. Муж Гулгун, ослепленный гневом, накинулся на нее, стал избивать, приговаривая: «Ты меня опозорила перед друзьями!.. Дура, вся эта роскошь, среди которой ты живешь, приобретена благодаря им, а не на жалкую зарплату!..» Вырвавшись из его рук, Гулгун убежала к отцу.

Наутро, протрезвев, муж прибежал в дом Милтикбая-ака, стал уговаривать Гулгун вернуться, на коленях вымаливал прощение. Но Гулгун не простила. Тогда он принялся упрашивать ее родителей, чтобы они повлияли на дочь, на что Милтикбай-ака сказал: «Посмотри, сынок, на ее лицо. Она стыдится выйти на улицу. Подумай сам, разве могут отец или мать желать дочери вновь оказаться в руках злодея, который так обошелся с ней?..» Бывший муж ушел несолоно хлебавши…

С минуту друзья сидели молча. Потом Абдуманноп включил мотор, давая понять, что больше рассказывать ему не о чем и он спешит.

«Спасибо, друг», — сказал Караджан и, хлопнув его по плечу, выпрыгнул из кабины. Машина взревела и влилась в общий поток «БелАЗов», от тяжести которых, казалось, вздрагивают горы…

Вспомнив разговор с Абдуманнопом, Караджан снова, как и в тот раз, почувствовал ноющую боль в сердце. Все эти дни он болезненно переживал, что не встретил Гулгун раньше. Недаром говорят, что самые сладкие плоды в лесу достаются кабанам.

Машина обогнула каменный уступ, увитый диким плющом, поднялась на последний взгорок, и Караджан увидел на солнечном зеленом склоне свой кишлак Янгикурган, издалека похожий на скопление ласточкиных гнезд.

Всем хорош его кишлак. Все есть в нем. Не хватает только Гулгун. А это ведь все равно что луг без цветов, ночь без месяца, день без солнышка. Как же раньше он этого не замечал? Насколько радостнее было бы подъезжать к своему кишлаку, если бы тут жила Гулгун…

Ей уже двадцать пять… Но и Караджан ведь не юноша. К тому же война оставила на нем свой страшный отпечаток. Она красива. А он? Пугало по сравнению с ней.

Но ведь когда-то и он был неплохим джигитом. Лицо коричневое от загара, волосы вились, черные глаза горели, как угольки, а зубы, когда улыбался, сверкали, как снег на горных вершинах в солнечный день. И девушки надолго теряли покой, если ловили на себе его взгляд.

А ныне… Стоит оказаться в обществе незнакомых людей, каждый, едва взглянув, отводит глаза и, словно стесняясь, делает вид, что не замечает его изъяна, а про себя небось думает: «По физиономии сразу видно, кто таков…»

Караджан успел привыкнуть к своей внешности, не придавал ей значения. До того ли, когда столько работы! Но от встречи с Гулгун в нем все перевернулось, взволновалось — так зеркальная поверхность моря вскипает вдруг от неожиданно налетевшего шквала.

Газик въехал в облитый золотом кишлак. От плоских земляных крыш, где цвели маки, от глинобитных мокрых дувалов поднимался пар. Значит, день будет жарким.

Думая, что мать еще спит, потихоньку отворил дверь, на цыпочках прошел в комнату и остановился перед высоким трюмо. Внимательно разглядывая свое отражение, снял мятую кепку и кинул на диван. Стянул плащ, пиджак и тоже бросил, не оборачиваясь. Почти вплотную приблизил лицо к зеркалу. Прикоснулся к подбородку, щеке, погладил левую бровь — укороченную, похожую на месяц, до половины скрытый в туче. Провел по голове пальцами, расчесывая свалявшиеся волосы, и ободряюще подмигнул себе: «Ничего, не пропадем. Не красивые любимы, а любимые красивы». Вспомнилось, как пять недель лежал в госпитале с забинтованным лицом и не видел белого света. Врачи не были уверены, что сохранят ему зрение. И когда они сняли наконец повязку, он увидел! Увидел! Яркий, ослепляющий свет! Люди в белых халатах, спасшие ему жизнь. Товарищи, лежащие на соседних койках, которых давно научился узнавать по голосу. По радостному выражению их лиц он понял, как все они переживали минуту назад, еще не зная, будет он видеть или нет…

Недаром говорят, что бывает много хуже и самого плохого. Что бы он делал, если бы после той длинной-длинной ночи день так и не наступил? Не увидел бы Гулгун. Даже не знал бы, как сейчас выглядит мать.

А что красота? Она все равно не вечна. Как осыпаются от сырости узоры с глинобитных дувалов, так и она исчезает бесследно. Остается вечной только красота души. Понимает ли это Гулгун?

Не исключено, что теперь в ее представлении все мужчины — жулики… Едва Гулгун окончила школу, за ней стал ухаживать завмаг из райцентра, всегда модно одетый, надушенный, с набриолиненной прической. Он клялся ей в любви, потом прислал сватов. Выйдя за него замуж, Гулгун очень скоро поняла, что ошиблась: он переменился сразу — стал покрикивать да командовать, будто она и не хозяйка в доме, а служанка…

Вернувшись к родителям, хотела поступить в институт, но не прошла по конкурсу. С тех пор и сидит дома, как в прежние времена женщины в ичкари[3] сидели. Разве ж это справедливо, что вся жизнь такой красивой, умной и своенравной женщины ограничена четырьмя дувалами двора, который она то метет, то поливает, или, постелив курпачу, сидит на веранде и вышивает тюбетейки? Хоть бы работать пошла. Тогда бы поняла, что не все люди одинаковы…

Караджан взбил кисточкой пену и стал намыливать лицо, чтобы побриться. В комнату вошла мать.

— Всю ночь где-то пропадал, — посетовала она.

— Ездил перевалы осматривать.

— Разве нельзя этого днем сделать?

— Днем другие дела…

— Как же пойдешь на работу, не спавши?

— Ничего, не привыкать. На фронте и дольше не спали.

— Ты бы сначала позавтракал, сынок, — смягчаясь, сказала Кандил-буви. — А то еда остынет. И вчера уехал, не поевши…

— Хорошо, мама.

Старушка внимательно посмотрела на сына и, видно, что-то заметив, спросила:

— Все ли благополучно?

— Да, мама. Никто не звонил?

— Приятель тебя спрашивал. Просил, чтобы ты позвонил утром.

— Шишкин? Сейчас свяжусь с ним.

— А я беспокоилась за тебя, сынок. Дороги-то вон как развезло. Гляди-ка, когда молили аллаха послать дождь, хоть бы капля с неба упала. А когда почти вся зелень выгорела, вон какой ливень пролился. Все от аллаха, сынок. Как он захочет, так и бывает. А что мы, смертные, можем? Копошимся всю жизнь, как муравьи, и только… Этот дождь не повредит вашей работе?

— Что ты, мама. Пусть дождь, пусть снег, пусть будет самый жаркий саратан, все равно мы продолжим работу.

— Лишь бы все у тебя было хорошо, сынок… Мы ведь идем и не знаем, куда ступим при следующем шаге — в новый день или в могилу. Едва ты уехал вчера, прибежали из соседнего кишлака дети моей подружки Анзират. Аллах неожиданно призвал к себе их матушку. А видать, еще долго собиралась жить, бедняжка, — не припасла себе савана и других необходимых вещей для последнего часа. Попросили у меня, пришлось отдать свои. Вынула из сундука и отдала. Так что, сынок, если увидишь где-нибудь марлю, купи для меня метров двадцать.

— Ладно, мама, — засмеялся Караджан. — Пусть она тебе не скоро понадобится.

— Кто знает… Видишь, как Анзират-буви…

— Пусть ей земля будет пухом.

— Ты отвези меня к ним, сынок. Недельку-другую там поживу…

Караджан вышел во двор, умылся. Потом позвонил Шишкину. Тот спешил узнать о результатах осмотра перевалов. Караджан сказал, что дорогу там необходимо расширить метра на три, иначе такие самосвалы, как «БелАЗы» и «КрАЗы», не смогут разминуться на поворотах.

— Придется рубить лес по правую сторону от дороги, — сказал Шишкин, минуту поразмыслив.

— Там растет реликтовый ливанский кедр. Лес нельзя трогать, — возразил Караджан. — Дорогу придется расширять за счет горы по левую сторону.

— Там же монолит… Взорви — все равно лес поляжет.

— Используем небольшие взрывы. А потом будем расчищать экскаваторами и бульдозерами.

— Обойдется в копеечку, — вздохнул Шишкин.

— А лес? Сколько лет нужно, чтобы вырастить его! Тем более на каменистой почве, где деревья с таким трудом принимаются…

Шишкин помолчал минуту. Караджан отчетливо слышал, как он шумно дышит. Представил, как он, размышляя, изучает сейчас на карте планировку местности и водит карандашом вдоль будущей трассы.

— Ладно. Ты прав, конечно… — проговорил наконец Шишкин. — Приедешь — поговорим.

Из трубки посыпались короткие гудки.

Пока он разговаривал с Шишкиным, мать заново подогрела шилпилдак — квадратные кусочки теста, сваренные в мясном бульоне, и, налив в касу, поставила перед Караджаном… Он осилил только половину и выпил пиалушку чая. Аппетита не было. Кандил-буви почувствовала, что сын не в себе, и стала потихоньку выпытывать, почему он не в духе. Однако, ничего не добившись, приумолкла, обидчиво поджала губы. Сын отшучивается, не хочет говорить серьезно. Может, думает, стара стала да поглупела? Видно же — не все у него ладно… Прежде ничего от матери не скрывал, что же теперь?.. Недаром говорят: маленький сын — маленькие заботы, большой сын — большие заботы. И вспомнилось ей далекое время, когда Караджан был еще мальчиком, подвижным смуглым крепышом…

Предки ее мужа испокон веков жили в этих местах, выращивали скот и пасли в горах. Отца Караджана, Мингбая-чабана, люди больше знали по прозвищу Чирчик-бува. Кто-то назвал его так за хорошее знание Чирчикской долины, кличка и сохранилась за ним. Славился он и умением укрощать полудиких скакунов. И так любил коней, что, когда у них родился сын, решил назвать его Каратай — Черный жеребенок. Но в сельсовете в то время работала болтушка Шамсикамар. Выдавая свидетельство о рождении ребенка, она вдруг заявила: «Фи, как неприятно для слуха окончание имени мальчика! Вместо «тай» пусть лучше будет «джан»! Так и написала, болтунья, превратив Каратая в Караджана.

Всезнайка Шамсикамар, чтоб пусто ей было, многим поменяла имена на свой лад и вкус.

Караджан, вышедший из племени отважных чабанов, рос крепким и ловким мальчиком. Губы налитые и яркие, какие обычно бывают только у здоровых детей, волосы жесткие, топорщатся, как иглы у ежа, кулаки твердые и тяжелые. Но вспыльчивым он тогда не был. Спорить из-за пустяков не любил и старался не выказывать свое превосходство над другими. Однако сверстники сами уступали ему первенство…

— Мне пора, — сказал Караджан, поднимаясь из-за стола и вытирая руки салфеткой. — Идем, по пути завезу тебя в кишлак.

— Я готова. Только возьму кое-что, — сказала Кандил-буви и пошла в свою комнату.

Караджан вышел на веранду и закурил. Солнце припекало и заставляло щуриться. На деревьях, порхая с ветки на ветку и радуясь теплу, щебетали воробьи.

Мать вскоре вышла. Караджан помог ей взобраться на сиденье и, сев за руль, включил мотор.

Кандил-буви боялась езды по этим узким извилистым дорогам; она сидела, вцепившись в ручку дверцы и с напряжением глядела перед собой. И Караджан старался ехать помедленнее, чтобы не волновалась мать. Она помалкивала. Видимо, думала о покойной подруге, о тех, кого она оставила на этом свете, о их безутешном горе. Как ни крепись, а все равно заплачешь с ними вместе в голос.

Понимая ее состояние, Караджан тоже молчал, мысли поневоле переключились на прошлое.

Вернувшись с войны, Караджан всего неделю пробыл дома — поступил в Ташкентский политехнический институт. Сперва жил на частной квартире, потом дали место в общежитии. Помогать ему было некому, и он едва сводил концы с концами. Если один день был сытым, два голодал. Занятия в институте сами по себе требовали большого умственного напряжения, а он еще и скучал по родному кишлаку, по которому успел истосковаться за четыре года войны, думал о матери. Она теперь совсем осталась одна, бедняжка. Отец умер год назад, а она об этом и не сообщила сыну на фронт: дескать, он и так каждый день видит горя предостаточно. Жила одной надеждой поскорее увидеть его живого, здорового. А он едва приехал, сразу же опять покинул ее…

«Лишь бы сдать экзамены да поступить, а там дела пойдут как по инерции. Не успеешь оглянуться, и пять лет минут», — думал Караджан. Но не тут-то было. Сколько раз потом Караджан порывался бросить все и укатить обратно в кишлак. Но Иван Шишкин, с которым они подружились с первого дня, отговаривал…

По выходным дням они всей комнатой нанимались к тем, кто строил дома, и таким способом время от времени подрабатывали. На хлеб и чай хватало. Иногда покупали картошки и, отварив, ели с солью. Это ли не деликатес для того времени! Но сын чабана, с младенчества кормленный мясом, очень скоро после такой еды опять ощущал голод. Он похудел, нос заострился. И летом и зимой он носил одни и те же тонкие брюки и брезентовые туфли: другой одежды не было. Часто мучали мысли: «Ради чего все эти лишения? Не лучше ли пойти работать в колхоз? И мне станет легче и матери!» Но в тот момент, когда слабоволие почти одолевало его, в нем вдруг опять просыпалось упрямство. Пройдя войну, испытав ее тяготы, может ли он склонить голову перед этими трудностями, которые по сравнению с теми, что пережиты, — сущий пустяк.

«Это все проделки шайтана, сынок, — говорила мать, когда он, приехав навестить ее, рассказывал, что чуть не бросил учебу. — Гони нечистого подальше от себя». И он плевал через левое плечо, смеясь, ругал шайтана, который вбивает дурные мысли в голову: «Прочь, прочь! А то вот я тебе!..» — и, к удовольствию матери, рассекал воздух увесистым кулаком.

…Когда учился на последнем курсе, ему повстречалась Наима. Их познакомили на одном из студенческих вечеров. Это была молодая экстравагантная женщина. Беседуя, она не отводила глаз, как другие девушки, а смотрела прямо и даже вызывающе. Ее взгляд красноречиво говорил, что она о тебе в эту минуту думает. Она пригласила Караджана на вальс. Он не умел танцевать и все же пошел. Каждая его ошибка вызывала у нее взрыв смеха. Им было весело. Она сразу же призналась, что сама попросила подругу познакомить ее с Караджаном, и покорила его своей непосредственностью, прямотой… В тот вечер он проводил Наиму домой. По пути о чем только не болтали: и о минувшей войне, и о меняющейся жизни, и о театре! Оказалось, что Наима — эстрадная певица…

И позже провожал ее много раз.

Грубоватый кишлачный джигит, схожий с вырубленной из гранита и еще не отшлифованной скульптурой, пришелся Наиме по душе. Она часто покупала билеты в кино на вечерние сеансы, в театр. Потом они шли пешком по притихшим улицам ночного города. «Я тебя малость отшлифую, и ты станешь настоящим интеллигентом», — смеясь вставляла Наима, без всякой связи с темой их разговора, открывая тем самым свои серьезные намерения.

Однажды они пришли к ее дому далеко за полночь. Автобусы и троллейбусы уже не ходили. Они медленно поднялись на третий этаж. Наима легонько приникла к нему, прощаясь, а он крепко обнял ее и стал жарко целовать. Она отстранилась, взглянула с улыбкой. «Как же ты будешь добираться, милый? — спросила с тревогой в голосе. — Так и быть, оставайся сегодня…» И, отперев ключом, открыла перед ним дверь…

Наима была очаровательна. Начитанна, остроумна. Она не давала Караджану скучать. Он так привык к этой женщине, что теперь сам искал свиданий. Иногда она избегала встреч, ссылаясь на занятость, и тогда он не находил себе места, не понимая, что с ним происходит. В голову приходили самые несуразные мысли, невероятные предположения. Мыслимо ли — он ее ревновал!..

И как-то Наима пришла к нему в общежитие. Критическим взглядом окинула комнату и со свойственной ей прямолинейностью сказала: «А знаешь, парень, переходи ко мне жить. Ведь у меня две комнаты, простор…»

Караджан согласился. Нашло какое-то затмение: даже не оповестив мать, не получив ее благословения, он сошелся с Наимой. Правда, жизнь его сразу переменилась к лучшему. У него теперь все было — и еда, и коньяк, и даже модная одежда.

В институте вскоре все узнали, что он женился. Одни ему желали счастья и пожимали руку, другие с усмешкой говорили: «Нашел же ярмо на шею!..» И то, и другое Караджан принимал с равнодушием. Главное, ему самому хорошо. У него красивая жена, квартира, что еще надо?

Караджан жил припеваючи и собирался в скором времени повезти Наиму в Янгикурган, познакомить с матерью, получить ее благословение.

Когда Караджан где-нибудь появлялся с Наимой, его друзья не сводили с нее восхищенных глаз. Она была изящна, красива, одевалась со вкусом. Любила перламутровый маникюр и малиновую губную помаду. А ресницы красила так, что они становились вдвое длиннее и загибались кверху…

Но очень скоро обнаружилось, что у них полное расхождение во взглядах на жизнь.

Наима часто возвращалась с концертов поздно. Когда он выказывал недовольство, она начинала сердиться и уверяла, что человек должен быть свободным во всем. На то он, дескать, и человек.

У такой эффектной женщины, конечно, не могло не быть поклонников, она не скрывала этого от Караджана. Признавалась, что ей ужасно не по себе в компании женщин — они только о барахле, детях да приготовлении пищи и говорят. Скукота! Она предпочитает общество мужчин! Любила под настроение рассказать, какие шикарные вечера она проводила в ресторанах, где ее нарасхват приглашали танцевать, и о том, какие видные люди за нею ухаживали.

Заметив, что Караджан мрачнеет, она звонко смеялась, проводила ладонью по его щеке и ласково говорила: «Глупый, это же все в прошлом. Сейчас я люблю только тебя…»

Однажды Наима приехала под утро. Караджан всю ночь ходил из угла в угол, не находя себе места, и курил папиросу за папиросой.

Услышав скрип тормозов автомобиля, Караджан подошел к окну. Хлопнула дверца черной «Волги», машина отъехала, мигая красными огоньками стоп-сигналов.

Вскоре на лестничной площадке послышались неторопливые шаги Наимы. Она долго возилась, пока отперла дверь. Караджан стоял посреди комнаты и ждал. Она швырнула сумочку в кресло. Подошла, чуть пошатываясь, и со словами: «Ты ждешь, милый?..» — попыталась его обнять. Взгляд у Наимы был тусклый, от нее несло коньяком. Сняв руки Наимы со своих плеч, он тихонько ее отстранил.

— Вот как? — вдруг со злостью проговорила она. — Ты меня толкаешь?

Ее прекрасные голубые глаза, которые почти всегда смеялись, стали острые, как буравчики.

— Где ты была? — глухо проговорил Караджан, с трудом проглотив комок, застрявший в горле.

— Я свободная женщина и делаю что хочу! Я не обязана никому давать отчет!

Караджан схватил ее за плечи и встряхнул, глядя в глаза:

— Наима! Опомнись, что ты говоришь? Как ты смеешь так поздно возвращаться, не сказав, где будешь!

— Ах, во-от чего ты захотел, — проговорила Наима, поправляя упавшую на лицо прядь, и расхохоталась. — Глупенький мой, папуасик! Оставь свои предрассудки. Пережитки вашего племени скоро канут в Лету. В мире восторжествует одна культура — европейская!

— Ты это называешь культурой? Посмотри на себя в зеркало!

— Не нравлюсь? — сощурилась Наима и кратко бросила: — Можешь уйти.

— Наима!..

— Когда ты мне разонравишься, я все равно заведу другого! Так-то!..

Караджан отступил на шаг, не веря своим ушам и глядя так, будто сомневался, что перед ним Наима. Потом быстро подошел к шифоньеру, вынул свой старый чемодан и решительно направился к двери.

— Караджан! — крикнула Наима, всхлипнув. — Но ты мне никогда не разонравишься!.. Мне никогда никто не будет мил, кроме тебя…

Караджан бросил на пол прихожей ключ и захлопнул за собой дверь.

Рассветало. Но транспорт еще не ходил. Он пешком отправился в свое общежитие, надеясь, что по дороге попадется такси. Как назло, ни одной машины. Пришел, когда ребята уже встали и делали зарядку. По его виду они сразу поняли, что произошло. Не стали ни о чем расспрашивать. Иван, взяв за плечи, усадил его за стол, нарезал ржаного хлеба, налил чаю без сахара…

Весь день у Караджана на душе скребли кошки. Не мог досидеть до конца занятий. Ушел из института и отправился бесцельно бродить по городу. Быстро темнело, на улицах зажглись фонари. Ноги гудели от усталости. Караджан услышал музыку и, оглядевшись, увидел, что стоит напротив ресторана. Из больших окон на тротуар низвергались потоки света. Караджан нащупал в кармане оставшиеся хрустящие бумажки и, поколебавшись, решил зайти, отвести душу.

Народу было не много. Музыканты ушли отдыхать. Караджан сел за свободный столик и стал дожидаться официанта. Он решил заказать побольше водки и немножко закуски, проверить, правда ли, что выпивка заглушает душевную боль.

Около стены за отдельным столом сидел инвалид и ел лагман. Костыль и палку он прислонил к подоконнику. На груди у него были приколоты колодки орденов и нашивки ранений. Караджан с трудом преодолел желание подсесть к этому человеку, сказать ему, что он тоже фронтовик, расспросить, в каких местах тот воевал, и поделиться собственной бедой, свалившейся на голову. Выпей он до этого рюмку-две, может, так бы и поступил. Но сейчас не решился. Не хотелось показаться нескромным, навязчивым.

Неподалеку за большим столом гуляла шумная компания парней и девушек. Они, видно, уже успели изрядно выпить, вели себя развязно, будто, кроме них, в зале никого не было. Парии с длинными прическами обнимали коротко стриженных, растрепанных подружек, спорили, что-то доказывая друг другу. То и дело кто-нибудь из них грохал о стол кулаком. Девицы взвизгивали и безудержно хохотали, топая ногами. Потом компания хором запела. Кто-то стучал о тарелку вилкой, кто-то насвистывал. Они все курили, и сквозняком дым относило в сторону окна, где сидел человек в старой застиранной гимнастерке, прислонив к подоконнику костыль и палку.

— Да идет вам впрок ваша жизнь, не могли бы вы сидеть потише! — сказал он, обращаясь к компании. — Я не переношу шума, у меня болит голова.

Парни переглянулись, как бы недоумевая, откуда раздался посторонний голос и почему тут очутился этот инвалид. Девицы расхохотались. Компания разбушевалась еще пуще.

Инвалид побледнел, его густые усы с проседью задрожали. Он, кажется, готов был встать, схватить костыль и обрушить его на голову развязных юнцов. Но сдержал себя и стал растерянно оглядываться, как бы рассчитывая найти у кого-нибудь поддержку. Но все были заняты собой. Правда, еще двое пожилых людей, сидящих за соседним столом, кажется, начали терять терпение, они то и дело оборачивались и с негодованием поглядывали на развязных молодых людей.

Инвалид встретился взглядом и с Караджаном, который сидел, скорбно подперев щеку рукой, в ожидании официанта. Этот человек Караджану показался знакомым. Он где-то его уже видел. Но где?..

— Эй, хулиганье! Я пожилой человек, к тому же инвалид, дадите вы мне спокойно поесть или нет?!

— Дома обедай! — бросил через плечо один из парней.

— Почему? — опешил инвалид и поднялся на одной ноге, опираясь руками о стол и спинку стула. — Из-за вас, что ли, я не должен заходить сюда, чтобы пообедать? Не имею права, да?

— Да! Твое время прошло! Это место наше! И эпоха наша!

— Мерзавец! — Глаза инвалида сверкнули гневом. Он схватил костыль и запустил бы им, если бы официант не успел подскочить к нему и схватить за руки. Официант принялся успокаивать беспокойного клиента, а затем потребовал покинуть зал, укоряя за то, что он, пожилой человек, нарушает общественный порядок.

Инвалид, оставив ужин недоеденным, медленно заковылял к выходу. На пороге он с презрением оглянулся на шумную компанию и вышел. Было заметно, сколько невысказанной горечи он уносит с собой.

Парни обменялись взглядами. Трое раздавили в пепельнице окурки и, встав одновременно, направились через зал к выходу. Караджаном овладело смутное беспокойство. К нему как раз подошел официант и, приготовив блокнот, хотел записать заказ.

— Ничего не надо! — буркнул Караджан и ушел.

После яркого света темень на улице казалась густой, как смола. Караджан посмотрел по сторонам, но никого не было видно. Вдруг под деревьями, бросавшими на тротуар густую тень, услышал негромкие голоса и всмотрелся. Инвалид стоял, прижатый к стволу вербы, его костыль и палка валялись на тротуаре. Трое, наседая на него, цедили сквозь зубы ругательства. Один размахнулся и ударил его по голове и сбил тюбетейку. Инвалид покачнулся, но все же устоял. Тот опять замахнулся…

Караджан подскочил сзади, схватил двоих за густые гривы и со всего маху трахнул головами друг о друга. Развел их в стороны и опять столкнул лбами. И бросил обоих наземь. Третий опешил и попятился, хотел деру дать, но Караджан железными пальцами схватил его за плечо:

— Смелые втроем против одного? Ну-ка, меня ударь! Бей, гадина!

И сильным ударом под дых опрокинул его в канаву.

— Молодец, братишка! — приговаривал инвалид, держась обеими руками за дерево. — Бей гниду! Таких давить надо. Добавь за меня тоже, братишка!.. Так его!..

Караджан был не в себе и мог забить всех троих до смерти, если б они не вырвались и не бросились бежать. Гнаться он не стал. Довольно и того, что получили. Надолго запомнят.

Он подобрал с земли костыль, палку и подал владельцу.

— Славно дерешься, укаджан, — сказал тот с восхищением. — Сразу видать, из наших, из фронтовиков.

— Угадали.

— Помоги мне вон до той скамьи добраться. Чувствительно поддали, гады, никак прийти в себя не могу. — Он прижимал руку к груди и дышал тяжело, с хрипом. — Отдохну немного и пойду себе с богом…

Караджан взял его под руку, подвел к скамейке. Они сели рядом.

— Спасибо тебе, братец, — сказал инвалид, дружески похлопав Караджана по колену. — Туго бы мне пришлось, если бы не ты… Я Койбакаров Милтикбай. Живу в Сиджаке. Есть такой кишлак в Чарвакских горах. Рядом с сельсоветом мой дом. Приезжай, будешь самым дорогим гостем.

— Знаю ваш кишлак. Сам из тех мест, — сказал Караджан, теперь уверенный, что и раньше где-то встречал этого человека. — А меня зовут Караджан Мингбаев.

— Вот и славно, вот и познакомились…

Караджан сказал, что учится в институте, скоро получит диплом и станет инженером.

Милтикбай-ака похвалил его, признался, что, будь он помоложе, тоже стал бы учиться. И попросил не зазнаваться, когда станет он инженером, и не забывать его, садовода из Сиджака.

Караджан остановил такси и попросил водителя отвезти Милтикбая-ака в кишлак. Вначале водитель наотрез отказался, уверяя, что ночью по горным дорогам могут ездить только сумасшедшие, но, узнав, что просят за инвалида Великой Отечественной войны, подумал и решительно махнул рукой: «Поехали!..»

И надо же такому случиться: Гулгун — дочь Милтикбая-ака!

— Сынок, мне кажется, мы проехали поворот в кишлак, — сказала Кандил-буви с тревогой в голосе и с недоумением глядя по сторонам. — Я всегда выходила из автобуса вон на той остановке, — она обернулась и махнула рукой куда-то назад. — Потом шла пешком вон через ту гору.

Караджан надавил на тормоз, развернул машину.

— Да, мать, я немножко задумался, извини.

— Уж больно ты мне грустным кажешься, сынок. К добру ли это?

— К добру, мать, к добру.

IV

КОГДА ВЕРЯТ ДРУЗЬЯ…

Иван Шишкин пришел домой раньше обычного (если, конечно, можно назвать домом комнату в длинном приземистом бараке, построенном из панелей). Сегодня в клуб привезли кинофильм, и он в обеденный перерыв улучил минутку, чтобы купить билет. Но Галина еще не вернулась. Свыкшись с тем, что муж всегда приходит с работы поздно, теперь и она не спешила уходить из лаборатории — ей все время не хватает дня, чтобы закончить дела. Шишкин втиснулся между дощатым столом и шкафом и сел на табуретку. Хотел почитать газету, пока придет жена. Но так они, пожалуй, и в кино опоздают. Он бросил на стол газету, даже не развернув, и решительно пошел к двери: если Галину не поторопить, она дотемна будет колдовать над микроскопом, гигрометром и прочими склянками.

На боках гор уже обозначилась граница между ночью и днем; подножия подернулись синеватыми сумерками, а вершины все еще были ярко позолочены солнцем, и там наверху розовые, серые, черные скалы, вкрапленные в сочную зелень, сияли, будто драгоценные камни. Дневная жара сменилась резкой прохладой, и Шишкин пожалел, что не надел пиджак. Миновав голубые вагончики, где жили монтажники, он свернул влево, обогнул штабеля бревен в три обхвата, бетонных труб и вышел к небольшому кирпичному зданьицу, отведенному под лабораторию. Занес было руку, чтобы постучать в окно, но створки неожиданно распахнулись и он увидел смеющуюся Галину.

— Ты за мной? — спросила она, будто специально стояла у окна, дожидаясь его.

— Сегодня привезли кинокартину. Может, сходим посмотрим? Я и билеты взял…

— Конечно, пойдем! Хоть какое-то развлечение. Я сейчас, вот только уберу со стола, — сказала Галина и исчезла.

Послышался шелест бумаги, звон стеклянной посуды.

— Я пока зайду за Караджаном, — сказал Шишкин, но как бы случайно брошенная женой фраза заставила его остановиться.

— У твоего друга опять неприятности? — спросила Галина, гремя склянками, которыми был заставлен ее стол.

— Да что ты, откуда взяла? — забеспокоился Шишкин, приглядываясь к расположенной неподалеку дощатой времянке, которую занимал Мингбаев.

Галина приблизилась к окну и кивнула на вершину Конгир-Бука, похожую на холку лежащего вола:

— Твой Чаткальский тигр опять подался в горы…

Шишкин поднес к бровям ладонь, вгляделся и на освещенном склоне увидел медленно двигающегося человека. Он забирал то вправо, то немного левее, карабкался все выше и выше, будто спешил уйти от настигающих его сумерек.

— Это Караджан?

— А кто же еще…

Оба они знали, что Караджан любил взбираться на эту гору и подолгу просиживать на ее вершине, предаваясь раздумьям. Чаще он так поступал, если им овладевала какая-нибудь тревога, от которой ни деться некуда, ни спастись. Как-то полушутя-полусерьезно он посоветовал им: «Если в вашем сердце совьет гнездо печаль и рассудок ваш лишится покоя, взберитесь на вершину Конгир-Бука, посидите молча, оглядитесь вокруг, вздохните поглубже, вдыхая воздух, льющийся с вершин, и вы почувствуете, как эта гора вас одарит силой, и поймете, что все ваши тревоги — пшик, мелочь в сравнении с вселенной…»

— Галь, — несмело произнес Шишкин. — Боюсь, тебе придется одной пойти в кино… Я взберусь на Конгир-Бука, побуду с Караджаном. Может, у него и впрямь что-то случилось…

…Караджан сидел на выпуклом камне, еще хранящем дневное тепло. Солнце, похожее на разрезанный пополам и слегка приплюснутый арбуз, медленно опускалось за горы, заливая их розовым соком. А внизу, в долине, уже сгустился вечер, и над поселком строителей кое-где засияли лампочки. Горы, постепенно погружаясь в синеву, у основания словно таяли и, казалось, парили в воздухе. Через минуту-другую они и вовсе исчезнут, провалившись в темь, слившись с веснушчатым небом.

Другой бы забеспокоился, что спуск с Конгир-Бука будет в темноте нелегким, но Караджан оставался спокойным. Он знал каждый камешек, каждый кустик на этом склоне. Он и протоптал здесь еле приметную тропинку.

В вышине, распластав широкие крылья, парит орел, выписывая круги. Что, беспокойный, ищет там, вместо того чтобы лететь к гнезду? Может, и его сердце обволокла печаль, и он ищет исцеления в опьянении высотой?

Последние лучи солнца упали на отдаленную зубчатую гору, похожую на перевернутую пилу. За той горой — Сиджак. Караджану Сиджак сейчас казался самым уютным, самым прекрасным местом в мире. И люди этого кишлака, наверно, самые счастливые. Может ли быть иначе, если там живет Гулгун…

Караджан любил здесь сидеть в одиночестве, смотреть на далекую гору, похожую на пилу, и думать о жизни.

Вспомнилось, как познакомился с Милтикбаем-ака. Не удержался тогда, похвастался перед пожилым человеком, что скоро получит диплом инженера. Но недаром же сказано: «Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь». Караджану не суждено было получить диплом вместе с однокурсниками. Вот и вышло, что обманул Милтикбая-ака, почтенного аксакала.

И все из-за Наимы. Как бы в ней ни разочаровался Караджан, но не думал, что она способна и на низость. После того, как они расстались, она написала ректору института письмо. Она бесстыдно лгала, будто Караджан ее обманул, обещая жениться, а когда от нее ушел, то вместе с ним исчезли и ее драгоценности: золотые часы, серьги, браслет… Бог весть что еще она перечисляла!

И случилось это на второй день после того, как он защитил диплом. Что тут началось!.. Сначала Караджана вызвал ректор. Показал письмо. Наверно, легче вариться в котле с кипятком, чем перенести стыд, который испытал Караджан в ту минуту… Ректор смотрел на него и ждал, — может, в душе надеялся, что он сумеет тут же опровергнуть все доводы и как-то оправдаться. Но Караджан сидел пунцовый как рак и слова вымолвить не был в состоянии. Бросил письмо на стол, будто оно жгло ему руки, встал и, не спросив разрешения, медленно вышел.

На второй день на факультете только и было разговору о нем, о Караджане. Одни смотрели на него с откровенной неприязнью, другие с усмешкой: дескать, вот ты, оказывается, каков. И только те, кто хорошо знал Караджана, подходили и, похлопав по плечу, говорили: «Ничего, брат, держись. Все образуется. Кто стоит прямо, кривой тени пусть не боится».

Однако комиссия решила задержать выдачу диплома Караджану — до того, пока все прояснится. А как прояснится? В том-то и беда, что Караджан не мог доказать свою невиновность. Оклеветать кого угодно просто, а попробуй-ка опровергни клевету. Такое ощущение находит, будто уронил нужную, необходимую тебе вещь в кучу нечистот и вот копаешься, чтобы извлечь оттуда этот предмет. Не всякий такое сможет. И Караджану это оказалось не под силу. Он махнул на все рукой и уехал в кишлак. Считал унизительным доказывать, что он — противно даже подумать! — не вор. И диплома не надо, лишь бы скорее уйти подальше от дрязг и забыть обо всем.

В кишлаке дел полным-полно. И дня не будешь без работы. В Караджане заговорила кровь предков-чабанов: он отправился в горы и стал пасти скот.

По кишлаку пошли суды да пересуды — многие недоумевали, зачем понадобилось Караджану столько лет учиться, чтобы, как и отец его, и дед, и прадед, пасти овец. «Только умному идет впрок ученье», — говорили одни. «Дети муллы становятся муллами, а детям чабанов быть чабанами», — глубокомысленно вторили им другие. А суфи, плут и самый набожный человек в кишлаке, сидя как-то в чайхане в окружении сверстников, сказал: «Ты можешь и на войне отличиться, и геройство свое показать, и с любой работой справляться играючи, но наука, уважаемые, это наука, не каждому она по зубам. Если нет в тебе божьей искры, никогда тебе ею не овладеть». Сидящие, конечно, поняли, что суфи старается хоть как-то обелить собственного сына, который сколько ни учился, а ума не набрался. Но никто ему не возразил. В общем-то, он был прав. Правда, Караджана никто не хотел сравнивать с его полоумным сыном, но ведь нынче и превосходства его особенно не заметно…

Кишлак не город — в одном конце кто-то чихнет, в другом — слышно. И сплетни не могли не дойди до Караджана. Он был самолюбив, и они просто выводили его из себя. Покинув институт, думал, что ушел из-под «перекрестного огня». А оно вон как обернулось. Что называется, из огня да в полымя угодил. Люди везде одинаковы, что в городе, что в кишлаке, им ведь рта не зашьешь. Все чаще приходилось Караджану жалеть, что не хватило у него выдержки еще там, в институте, доказать невиновность. А теперь поздно. Все, наверное, думают: сбежал, — значит, рыльце в пуху. Стыдно и на глаза товарищам показаться.

А мать что ни день приносила полные пригоршни всяких толков и высыпала перед ним. Недовольна была она сыном: столько лет жила в разлуке с ним, все трудности перетерпела, думала, человеком станет, а он туда же — в чабаны пошел…

Как-то Караджан приехал с джайляу за продуктами. Пока мать складывала в хурджин лепешки, соль, мешочки с крупами, овощи, он сидел в комнате и пил чай со слоеным патыром. Неожиданный стук в калитку заставил их обоих взглянуть в окно.

— Какой-то незнакомый мужчина, — сказала мать. — Наверно, к тебе.

Караджан сразу же узнал Милтикбая-ака, сидящего на лошади и до пояса возвышающегося за дувалом. Он наклонился и еще раз постучал о калитку черенком камчи.

Кандил-буви вопросительно посмотрела на сына: дескать, что же ты не идешь?

— Узнай, мать, что нужно этому человеку? — сказал с недовольством Караджан и отставил пиалу, не донеся до рта. И когда Кандил-буви поднялась с подстилки, шепча молитву, он резко добавил: — Если спросят обо мне, меня дома нету! Поняла? Нету меня!..

Кандил-буви вышла из дому и, шаркая башмаками, заспешила к калитке со словами:

— Салам алейкум! С чем пожаловали, добрый человек?

— Чабан Караджан здесь живет? — спросил всадник.

Караджану будто оплеуху дали, так резанули его слух эти слова. «Уже знает!.. Думает, я его обманул тогда, без пяти минут инженером назвавшись. Небось насмехается», — подумал он, чувствуя, как горячая волна стыда приливает к лицу. Прислушался.

— Нету его, в горах он, — сказала мать.

— Я хотел его проведать и отблагодарить.

— За что же?

— Дай бог ему здоровья и счастья, он настоящий джигит. Передайте ему вот это и скажите, мол, Милтикбай-ака приезжал, он меня знает. И буду вас вместе с сыном ждать к себе в гости. До свидания.

Всадник тронул лошадь. Над дувалом еще какое-то время виднелись его плечи, голова, потом исчезли.

Мать вернулась в комнату и, делая сыну выговор, что из-за него пришлось врать такому почтенному человеку, положила ему на колени бельбаг — шелковый поясной платок. А на нем, по краю, красивыми, причудливо изогнутыми буквами вышито было: «Храброму джигиту». Караджан сунул бельбаг в карман и усмехнулся: мол, платок, ничего особенного.

Да, тогда этот бельбаг ему показался самым обыкновенным. Ведь Караджан не знал, что вышивала его Гулгун. И представления не имел, что на свете живет такая девушка.

С того дня минуло немало времени. Бельбаг невесть куда подевался. Но Караджан перевернул все в доме, обшарил углы, перетряс вещи и отыскал его. Теперь этот аккуратно сложенный бельбаг он носит в нагрудном кармане пиджака и никогда не расстается с ним.

Сейчас, уже с таким опозданием, Караджан клял себя, что не поехал тогда в дом к Милтикбаю-ака, не проведал его, как того хотел этот почтенный человек. А проведай он его, еще тогда бы увидел Гулгун и, может, не дал бы ей попасть в силок к тому красавчику завмагу. Что поделаешь, не судьба, значит…

А знала ли она, для кого вышивала бельбаг? Наверняка отец ей рассказал о Караджане, расхвалил и расписал небось, как храброго джигита. Только об одном скорее всего умолчал: о том, что лицом он увечный…

Она ждала и, может, надеялась, что явится однажды тот храбрый джигит, красивый, как молодой шах, чтобы увидеть девушку, которая бельбаг для него вышивала. И зря понадеялась. Не явился джигит и «спасибо» не сказал.

Впрочем, поблагодарить ведь никогда не поздно. В ближайшие дни Караджан поедет в Сиджак к Милтикбаю-ака. Улучив момент, он покажет Гулгун шелковый бельбаг и скажет: «Спасибо за подарок». Она все сразу и поймет. Вот удивится, поди… Снизу, из темноты, донесся чей-то голос. Его кто-то звал. Караджан вскочил и минуту постоял, прислушиваясь. Потом сложил ладони рупором и гаркнул:

— Эге-ге-гееей!..

Многократным эхом отозвались ему горы, притихшие, словно в дремоте.

— Караджан! Это я!.. — послышался голос Ивана Шишкина. — Где ты?

Внизу мгла уже окутала скалы и провалы, можжевельник и заросли дикой алычи, надежно упрятала до рассвета тропинку. И только на вершины с зеленовато-синего неба все еще струился призрачный свет — как моросящий дождь.

— Я здесь! Сюда иди! — отозвался Караджан и, заложив два пальца под язык, озорно свистнул.

И опять горы откликнулись многократным разбойничьим свистом. Увидев Ивана, пошел навстречу, то легко перескакивая с камня на камень, то соскальзывая по песчанику и по траве. Подал ему руку и помог взобраться на уступ. Они поднялись на самый верх Конгир-Бука и, тяжело дыша, остановились. Было видно, как снизу, словно прилив, наступает ночь, тонут в темноте перелески, холмы, горы. Лишь россыпь огней над поселком строителей сияет все ярче и ярче. Их не в силах поглотить и ночь.

Долго стояли два друга на вершине и молчали. Потом стали медленно спускаться.

Иван не сказал Караджану, почему решил вдруг подняться на Конгир-Бука. Но Караджан догадался сам. В душе благодарил друга.

Иван и прежде был внимательным, чутким. Годы его не переменили.

Однажды — уже наступила поздняя осень, — когда Караджан и другие чабаны пригнали свои отары с гор и, разместив их по зимним кошарам, стали ожидать со дня на день снега, в их кишлаке неожиданно объявился Ваня Шишкин.

Помнится, Караджан, расставив ноги над арыком, протекающим через двор, умывался хрустально чистой ледяной водой, когда его окликнул кто-то из соседей и сказал, что к нему пришли. Увидев в калитке Шишкина, он остолбенел. Потом бросился к нему, обнял и закружил по двору.

— Каким это тебя ветром?

— Попутным, попутным, — смеясь, говорил Иван, пытаясь освободиться, но его руки соскальзывали с мокрой груди и плеч Караджана. — Да пусти же, чертяка, вцепился как тигр.

Они вошли в дом. Караджан познакомил друга с матерью, сказав ей: «Вот, мама, Иван, о котором я тебе так много рассказывал. Видишь, приехал…» — «Добро пожаловать, сынок», — сказала Кандил-буви и, как это принято, радушно приобняла гостя и похлопала по спине. Потом расстелила дастархан, принесла чай и тут же принялась готовить угощение. Друзья сидели, попивая чай, и вопросам их не было конца. Караджан спрашивал о товарищах, о Ташкенте, по которому успел соскучиться, и лишь о главном, о том, что за причина привела Ивана в их кишлак, он не справлялся. Невежливо спрашивать у гостя, зачем он пришел. Но Караджан сердцем чувствовал, что Иван приехал неспроста.

С первого курса Иван Шишкин состоял в бюро комитета комсомола института. К нему многие обращались с почтением, называя Иваном Ивановичем.

— Вот что, — сказал Иван, первым нарушив паузу в разговоре, — я прибыл к тебе по поручению бюро.

— Вот как? — усмехнулся Караджан. — По поручению, значит.

— Тебе хотели отправить письмо. Но я попросил послать меня.

— Ну, так что тебе поручено бюро? — спросил Караджан, и брови его нахмурились, а губы плотно сжались.

— А ты не хмурься. Сам заварил кашу, а расхлебывать предоставил нам.

— Мне показалось, вы не верите…

— Если бы не верили, не стали бы разбираться да время терять. А то целое расследование провели.

— Ну и что?

— Мало верить. Еще надо доказать, что ты не виноват.

— Ну и что? — еще более нетерпеливо спросил Караджан, мотнув кудлатой головой.

— Доказали.

— Кому?

— Тем, кто тебя недостаточно хорошо знал.

— Спасибо, — еле слышно сказал Караджан. Когда он наливал в пиалу чай, Иван заметил, что у него дрожат руки. «Да, видать, ты потрепал себе нервы, приятель…»

— Ладно, давай забудем об этом, — сказал Иван. — Главное, с чем я, собственно, ехал, — у меня есть к тебе предложение.

— Выкладывай.

— Давай, как только получишь диплом, возьмем направление в одно и то же место. Тут в ваших горах большие дела развертываются. Многие парни с нашего факультета по решению комитета комсомола направляются сюда.

— Ты о Чарваке?

— Ну.

— Согласен.

Они пожали друг другу руки и скрепили этим уговор.

— Теперь у меня предложение, Ваня. По нашему обычаю, дорогого гостя нельзя отпускать этак сразу. Три-четыре дня ты побудь у нас. Посмотри на наши горы, если уж решил связать с ними судьбу. У нас есть на что поглядеть.

— Так тому и быть! — сказал Ваня, и, смеясь, они еще раз крепко ударили по рукам. — Давненько мне хотелось повидать эти места. Столько о них наслышан от тебя! А знаешь, действительно дышать куда свободнее, отдыхаешь душой, оказавшись тут, среди этих гор, на берегу реки Чаткал. Волшебный край, и только!.. В первое время, когда мы с тобой еще только познакомились, я глядел на тебя и думал, что родом ты из полудикого сурового края и что там все, наверное, такие строгие.

— Эх, дружище, как славно, что ты приехал! Увидел тебя и — гора с плеч. Завтра я тебе покажу кой-какие места, ты полюбишь наши горы, я знаю.

— А не угодим ли мы тиграм в когти?

— Они мои друзья, со мной их можешь не бояться, — засмеялся Караджан.

— Выходит, недаром тебя в институте называли Чаткальским тигром? — сказал Иван, протянув пиалу, чтобы Караджан налил чаю.

— Я ребятам рассказывал, что в наших местах водятся тигры, а они не верили. Кто-то сказал, что я сам — последний из тигров Чаткальских гор. Так и пошло…

— А тигры все же есть?

— Конечно! В глубине гор у самых вершин, где снег, живут снежные барсы. А в долине, в зарослях вдоль рек, обитают тигры. Кое-кто утверждает, что они давным-давно перевелись. Ничего подобного! Недавно я сам видел.

Караджан рассказал, как месяц назад тигр непонятным образом вдруг оказался посреди их кишлака.

…С улицы раздались суматошные крики, и Караджан бросился к калитке. Выскочил — и обомлел. В десяти шагах от себя увидел тигра, припавшего к земле перед прыжком. И нигде ни души. Только успел заметить, как вдоль всей улицы с треском захлопываются калитки. А со дворов доносятся возгласы, топот бегущих ног. Помощи ждать неоткуда. И в руках ничего нет. Караджан прикинул, в какую сторону отпрянет, когда тигр прыгнет; вспомнились давно позабытые приемы, используемые чабанами при стычке с волками. И тигр прыгнул. Но не на Караджана, а на крышу сарая с копной сена. Срывая злость, с рыком ударил по копне лапами и в одно мгновенье разметал ее в клочья по всему двору. Потом рыжей молнией промелькнул через двор, перемахнул через дувал и был таков. Ищи ветра в горах…

А по улице уже с топотом бежали мужчины с вилами, ружьями, топорами. Обступили, галдя, бледного Караджана и, словно не веря, что он живехонек, принялись ощупывать его, осматривать.

— Да, брат, повезло тебе, — сказал Иван.

— Наверно, правда, что тигры не нападают на человека первыми, — сказал Караджан.

— А может, они и впрямь тебя считают своим братом? — заметил Иван.

Кандил-буви принесла плов. Караджан вынул из ниши припрятанную за книгами бутылку вина, покрывшуюся слоем пыли. Специально берег для такого случая. До поздней ночи просидели они, вспоминая и фронт, и студенческие дни, оставшиеся уже в прошлом.

Утром оседлали лошадей и отправились в горы. От кишлака вела узкая, вся в выбоинах дорога, петляющая между невысокими покатыми холмами, за которыми возвышались уже настоящие горы. Она то вплотную приближалась к реке, то отдалялась от нее, и когда пенистая грива Чаткала скрывалась за краем обрыва, то куда-то проваливался и его неумолчный шум, а вместо него слышалось разноголосое пенье птиц, усыпавших заросли, деревья, готовящихся, видно, к отлету. Долину со всех сторон обступали огромные горы, величественно взирающие на всякого, кто к ним пожаловал. Казалось, сидят в кругу могучие батыры-пехлеваны и ведут спокойную беседу. А лужайки, широкие поляны напоминали зеленые ковры, на которых они разместились. Река местами разливалась вширь, образуя заливы, в которых отражались и горы, и облака, и небо. И казалось, будто это не заливы вовсе, а стоят на дастархане перед батырами-пехлеванами пиалы, полные шербета и мусалласа.

Караджан, дернув за уздечку, повернул лошадь вправо и заторопил ее, поддав в бока пятками. Шишкин последовал его примеру, стараясь не отстать. Вскоре они въехали в сумеречное ущелье, где пахло прелью. Одежда сразу пропиталась сыростью. По отвесной мшистой скале низвергался небольшой ручей и разбивался в пыль. Караджан придержал лошадь. Когда Иван с ним поравнялся, кивнул на хорошо утоптанную тропинку и сказал, что по ней спускаются к водопою кабаны и косули, а около вон той скалы их нередко подстерегают барсы.

Длинное, как тоннель, ущелье вывело их в широкую солнечную долину. Здесь располагались выложенные из камня крытые кошары. Навстречу с хриплым лаем бросилось несколько огромных лохматых псов-волкодавов. Караджан их окликнул, и они тотчас узнали его; виновато скуля, завертелись подле ног лошадей, подпрыгивая, норовя небольно куснуть всадников за сапог. Иван, опасливо поглядывая на Караджана, выпростал ноги из стремян, задрал их повыше.

Караджан засмеялся.

— Не бойся, не тронут, — сказал он Ивану. Сам спешился, погладил окруживших его псов и кинул им по куску лепешки.

Иван тоже сполз с седла, но стоял в сторонке, опасаясь приблизиться. А навстречу уже спешили молодые чабаны. Приняли лошадей, взяв под уздцы.

Караджан снял с седла переметную суму и, вынув из нее домотканый коврик и палатку, передал парням, велев разбить на берегу речки шатер.

Самый крупный пес Алапар, вожак, сидел напротив, свесив язык, и не сводил умных глаз с Караджана, словно ожидал приказаний.

— Ступай, ступай, — небрежно бросил ему Караджан, и Алапар послушно потрусил за сворой.

Караджан заговорщически подмигнул Ивану и из другого кармана хурджина вынул завернутые в дастархан лепешки, нарезанную морковь в целлофановом пакете, мясо. В отдельном свертке позванивали бутылки и посуда.

— Ого, пировать будем! — воскликнул Иван, потирая ладони.

Пока ребята сооружали палатку да стелили в ней шолчу, заполыхал и огонь в очаге, вырытом на краю бугра. А на очаге стоял котел, в котором, шипя и потрескивая, жарилось мясо с луком, распространяя вкусный запах. Караджан плеснул на донышко пиалы коньяку, дал выпить Ивану, потом хлебнул и сам. Съели по яблоку. Опустив в казан рис, Караджан велел молодым чабанам следить за пловом, а сам взял удочки и, сделав Ивану знак, чтобы следовал за ним, направился к речке. Знал, как любит приятель рыбную ловлю, и специально прихватил из дому снасти.

Выбрали место посуше, уселись и забросили удочки. По лужайке бегали, резвясь, ягнята. К Ивану подошел крутолобый пегий озорник и стал чесать рожки о его плечо. Иван поймал шалуна, ласково прижал к груди, поцеловал в теплую кудрявую мордашку. Степенно ступая, пожаловал Алапар, лег рядом с Караджаном, положив морду на передние лапы и подметая землю хвостом, а сам то и дело скашивал глаза на чужого человека, беспокоясь, как бы тот не обидел ягненка.

Шишкин отпустил животное пастись и, оглядевшись вокруг, сказал:

— Надолго запомнятся мне эти места. Какие красивые горы!

— Чтобы горы хорошо разглядеть, нужно пройтись по ним пешком, — заметил Караджан.

— А если на лошади?

— Тоже неплохо. Но лучше на осле. Осел может пройти по таким узким тропинкам, преодолеть такие подъемы, которые лошади не под силу.

Поплавок Ивана вздрогнул и пошел ко дну. И тотчас в воздухе промелькнула огромная рыбина, шлепнулась в траву, изгибаясь и подскакивая, распугивая ягнят.

— Поздравляю, — сказал Караджан.

За каких-то полтора часа они поймали семь форелей. За беседой время шло незаметно, и они просидели бы тут до вечера, но их позвали к палатке, оповестив, что плов готов и его пора выкладывать в блюдо.

Много воды утекло с тех пор. Но сейчас, спускаясь с Конгир-Бука почти вслепую, тщательно рассчитывая и соразмеряя каждый свой шаг и ориентируясь на огни поселка, Шишкин думал о том же, что и Караджан, который останавливался у опасных поворотов тропы и поджидал его. Шишкин хлопнул приятеля по плечу и весело сказал:

— А не отправиться ли нам половить форель на ту речку, где мы однажды были, помнишь?

Шишкин, оказывается, действительно не забыл тех мест.

Караджан улыбнулся:

— Я тоже думал об этом. Когда у друзей совпадают мысли, это же просто здорово!

— Тогда не будем откладывать? Давай в это же воскресенье!

Караджан молчал. Шурша, осыпалась галька из-под его ног, шелестели кусты, за которые он хватался рукой.

— Ну как, согласен? — переспросил Иван.

— Знаешь ли… — сказал Караджан, помявшись. — У меня на это воскресенье другие планы.

— Какие, если не секрет?

— Пока секрет, дружище, не сердись. Потом я тебе все расскажу…

…В выходной день Караджан, набравшись решимости, поехал в Сиджак. С трудом провел свой газик по узким улочкам кишлака, миновал сельсовет и остановился напротив калитки Милтикбая-ака. Хотел постучать, но калитка оказалась незапертой. Вступив во двор, он сразу же увидел Гулгун. Она стояла на айване; приподнимаясь на цыпочки, развешивала белье на проволоке, протянутой между двумя опорными столбами. При виде незнакомца, открыла рот, готовая вскрикнуть, — в глазах испуг. Но узнала Караджана и приветливо улыбнулась:

— Здравствуйте… А я думала, один из тех, что с какими-то трубами на треногах по нашим склонам да по кишлаку ходят. Все что-то измеряют, прикидывают…

— Это наши геодезисты, — сказал Караджан, пожимая ее руку.

— Где ваша стройка, а где мы…

— Наша стройка не простая стройка, а такая, что каждую гору, каждый бугор надо прощупать. Когда образуется море, вы окажетесь на самом берегу.

— Ой, что же это я? Добро пожаловать, — сказала Гулгун и смутилась, что сразу не пригласила гостя в дом. — Я, правда, одна…

— А мне хотелось повидать Милтикбая-ака.

— Папа поехал в контору. Наверное, скоро вернется. Вы с ним знакомы?

Караджан сунул в карман руку и задержал ее там, колеблясь. Но все же вынул бельбаг, встряхнув, расправил его.

— Вам знаком этот платок?

— Я его вышивала. Как он попал к вам? — удивилась девушка.

— Ваш отец подарил.

— Значит, вы и есть тот… храбрый джигит? — улыбнулась Гулгун. — Папа с таким восторгом всегда о вас говорит… Заходите, пожалуйста. Пока папа с мамой вернутся, попьете чаю.

— Я бы с удовольствием, но спешу. Спасибо.

Караджан произнес это, а в душе ругал себя, что не хватило духу зайти в дом и выпить пиалушку чаю из рук Гулгун. Он пытался сложить бельбаг, но это ему никак не удавалось, шелк выскальзывал из пальцев и разворачивался.

Гулгун засмеялась.

— Экий вы неловкий. Дайте я…

Она взяла у него бельбаг, сложила и вернула, держа на обеих ладонях.

— Буду считать, что получил его из ваших рук, — сказал Караджан. — Это для меня самый дорогой подарок.

Гулгун опустила голову, и Караджан заметил, как зарумянились ее щеки.

— Мне пора, — сказал он.

— Что передать папе? — спросила девушка, внимательно разглядывая его лицо. Отец как-то сравнил лицо этого человека со стеной Брестской крепости, иссеченной снарядами. Он говорил, что такое лицо каждому должно внушать уважение и громадную благодарность — за то, что приняло на себя страшный удар, чтобы вечно жила на земле Красота. — Приходите еще, — тихо сказала Гулгун.

— Приду. Непременно… А Милтикбаю-ака передайте мои извинения, что я раньше его не проведал.

Он пошел по устланной кирпичом дорожке и слышал за собой легкие шаги девушки, решившей проводить его до калитки.

Отъезжая, он увидел в зеркальце, как Гулгун, стоя в калитке, помахала ему рукой.

V

СЕМЬ РАЗ ОТМЕРЬ…

На обширной площади, проутюженной вдоль и поперек бульдозерами и скреперами, появились первые дома рабочего поселка. Они стояли еще голые, не оштукатуренные, вокруг грудились кучи мусора и земли, но в них уже жили строители.

В одном из таких домов и располагалось управление, которое здесь привыкли называть «штабом строительства». Место для города не случайно выбрали на невысоком плоскогорье, сразу за мостом, около реки Чирчик. Сильные ветры, дующие зимой с севера, перевалив через горы, проносятся верхом, а здесь почти всегда затишье. Плато отлого опускается к самой дороге, ведущей к кишлаку Хумсан. Противоположный край каменист. Он резко обрывается, упершись в глубокое русло небольшого ручья, высыхающего летом, но довольно бурного весной, заставляет его круто свернуть в сторону и описать огромную дугу, прежде чем выйдет к Чирчик-реке.

В штабе строительства сегодня особенно людно. В просторной комнате, где все еще витает запах непросохшей глины и свежих досок, к самому окну придвинут большой стол, а на нем лежат несколько листов ватманской бумаги с замысловатыми линиями, коричневыми и бурыми разводами, похожими на кляксы. Чтобы листы не сворачивались в рулоны, их углы прижаты чернильницами, пресс-папье, книгами. Эти чертежи — проект начавшегося здесь строительства, которое с каждым часом, с каждым днем набирает силу. На бумаге — подробная карта местности, аккуратно нанесенная верными — то тонкими, то жирными — линиями. Наметанный глаз специалиста легко различит в ней и голубые извилистые полосы водных артерий, коричневые пятна возвышенностей и впадин, узнает и Чаткал, и Писком, и Коксув, и еще несколько небольших речушек, проложивших себе русло среди гор. На том месте, где сливаются три самых быстрых реки, будет возведена гигантская плотина.

Во главе стола сидит начальник строительства Георгий Исаевич Садовников и торопливо делает какие-то пометки в блокноте. Вокруг стола расположились Геннадий Моисеевич Арамбицкий, Игорь Ильич Каминский, секретарь парторганизации строительства Иван Иванович Шишкин, инженер Караджан Мингбаев, чуть подальше — прораб Михаил Никаноренко, экскаваторщики Петр Можаев, Хамид Рахимбаев, передовые автоводители Николай Колбасин, Абдуманноп Чоршанбаходжаев и еще несколько человек в защитных, побуревших на спине от пота и пыли спецовках. Они пришли прямо с объекта. Те, что сидели поближе к столу, тихо переговаривались, внимательно разглядывая чертежи, уточняли какие-то детали. Некоторые молчали и, не отрывая взгляда от проекта, о чем-то сосредоточенно думали.

Садовников время от времени поглядывал на ручные часы и переводил недовольный взгляд на дверь: кого-то ждал.

Вскоре в коридоре раздался громкий беспорядочный топот кирзовых сапог. Дверь распахнулась, и в нее гурьбой вошли шоферы, взрывники, бетонщики, землепроходчики. Запахло землей и машинным маслом. Комнату заполнил приглушенный говор, шум передвигаемых стульев.

Садовников посмотрел на часы и спросил у сидящего рядом Шишкина:

— Больше не будем никого ждать, как думаете?

— Начнем, Георгий Исаевич.

Стало тихо.

Садовников поднялся. Как бы желая убедиться, что собрались все, кого бы он хотел видеть на этом совещании, внимательно оглядел тех, кто сидел поближе к нему, и тех, кто расположился поодаль, в задних рядах.

— Товарищи! Реку мы перекрыли. Воду пустили по отводному каналу. И митинг провели, и дополнительные обязательства взяли. Все это очень хорошо. Позвольте вас еще раз поздравить с нашей первой победой… Прокладка тоннеля идет заранее определенными темпами — по графику. Мне, товарищи, сегодня особенно хочется отметить энтузиазм, настойчивость землепроходчиков, прокладчиков тоннеля. Молодцы! Отлично трудятся московские метростроевцы!

Однако сегодня, товарищи, мы собрались, чтобы поговорить о работе строительного управления номер два, а точнее — о будущей плотине, строительством которой и займется СУ-2. Проект готов. Вот он — у нас на столе. Одобрен государственной комиссией. Но, по ходу работы, в зависимости от условий, мы можем вносить в него коррективы. С авторами проекта — сотрудниками Узгидропроекта — это обусловлено. Кстати, здесь присутствуют товарищи Резникова Наталья Ивановна и Городецкая Галина Сергеевна. Имена их вы часто слышали, когда мы говорили о проекте… Они специально приехали из Ташкента.

Две представительные женщины средних лет, слегка приподнявшись с мест, кивнули присутствующим.

— Нашей плотине, как вы заметили, немало внимания уделяется прессой, — продолжал Георгий Исаевич. — Во вчерашней газете вы, наверное, прочитали статью заведующего отделом почвоведения Узгидропроекта инженера Леднева. А еще раньше в журнале печаталась большая работа члена-корреспондента Академии наук Узбекистана инженера Музаффарова. Я полагаю, что с этими печатными материалами вы хорошо знакомы. В них выдвигаются важные проблемы, большая часть которых касается непосредственно нашей плотины… Мы, можно сказать, уже начали строить плотину, которая будет сплошь сооружена из местных природных материалов. Если я не ошибаюсь, этот метод в отечественном гидростроительстве применяется впервые. И строим мы не на год, не на два, а на веки вечные… Местный сырец — это земля, щебенка, песок, измельченный булыжник, крупные глыбы камня и так далее. Весь этот строительный материал необходимо настолько плотно утрамбовать, чтоб он превратился в монолит. В противном случае дело может обернуться совсем не так, как мы этого хотим. Приступая к делу, мы должны все хорошо продумать, все взвесить. Экспериментировать и гадать, что же получится у нас в конечном результате, мы не можем. В бассейне, который образуется в межгорье, соберется два миллиарда кубометров воды. Это не шутка, товарищи. Это — целое море. А значительно ниже его уровня, и не так далеко, расположена столица нашей республики Ташкент. Поэтому мы обязаны хорошо представлять последствия каждого своего шага, каждого действия. Прошу вас высказываться по поводу нашего проекта. Каждому, кто поделится своим мнением, его авторы будут чрезвычайно благодарны… Вы хотите что-то сказать, Игорь Ильич?

— Что ж, несколько слов я могу сказать по этому поводу, — старый инженер Каминский поднялся с места и поправил сползшие на нос очки. — Я внимательно прочел обе статьи, упомянутые Георгием Исаевичем. С инженером Файзуллой Ахмедовичем Музаффаровым я знаком лично. Мы и раньше не раз беседовали с ним на эту тему, а норой и горячо спорили. Следует сказать, что в своей статье он развивает общую теорию гидростроительства, но основывает ее преимущественно на базе нашего строительного объекта. Ну, то же самое и Леднев… Словом, обе статьи посвящены проблемам быстрого и сравнительно дешевого строительства плотин из местного сырья на территории Ташкентской области и Ферганской долины. Они своевременны и очень, я считаю, для нас важны… К сожалению, я недостаточно хорошо знаю здешние природные условия. Но я побывал на карьере. Мы там берем, скажу я вам, превосходного качества щебенку и песок. Я должен отметить отличные свойства здешней земли. Это прекрасный связующий материал. Ведь местная глина, когда высохнет, по твердости не уступает цементу. Словом, под руками у нас — надежный строительный материал. В этом я полностью согласен с авторами статей. Однако хотелось бы услышать, что по этому поводу скажет инженер Мингбаев. Он из этих мест, тут каждый камушек должен быть ему хорошо знаком. Кажется, и Арамбицкий неплохо знает местные условия. Пусть они и выскажутся.

Садовников, вращая в пальцах карандаш, вскинул голову, чтобы увидеть Мингбаева, сидевшего в заднем ряду. Караджан встал, пробрался между рядами и подошел к столу. Минуту стоял, вглядываясь в проект и задумчиво потирая рукой шрам на лице, будто это место все еще болело и саднило. Многие не знали еще, насколько он опытен как специалист, но шрамы, полученные на войне, всегда внушают уважение.

Резникова и Городецкая выпрямились и с интересом смотрели на молодого инженера. Шишкин наклонился и что-то проговорил им на ухо. Они закивали, во взглядах обеих женщин появилась теплота. Одна из них достала из сумки записную книжку и карандаш.

— Да, мы возводим не совсем обычную плотину, — негромко произнес Караджан Мингбаев. — Но в этом мы уже не пионеры. Этот способ строительства относится к наидревнейшему. Разве не им пользовались и ныне пользуются наши мирабы, регулируя ток воды в арыках? Разве не им пользовались в старину наши предки, возводя на каналах земляные дамбы? При этом их единственным орудием были кетмень и лопата… Теперь же глубокое научное изучение механики земной коры, системы распространения подземных вод и их фильтрации, а также широкое использование современной техники позволяют нам возводить такие дамбы, о которых наши предки и мечтать не могли. И совершенно правы Музаффаров и Леднев, которые подчеркивают это и дают ряд практических советов. Конечно, перво-наперво мы должны сделать все возможное, чтобы не допустить просачивания влаги в толщу плотины, уберечь ее от размыва и выветривания. Только в этом случае наша плотина простоит, как выразился Георгий Исаевич, веки вечные…

В мире существует немало земляных плотин-колоссов. Все они облицованы «щитом» из эластичного или твердого материала — в зависимости от механики земной коры на данном участке… Один из важных органов подобной плотины — тоннель. По тоннелю будет отводиться вниз под уклон вода. Чтобы влага не просочилась внутрь плотины и не оказала разрушительного действия, стены тоннеля тоже облицовываются водонепроницаемыми материалами. Эта облицовка является частью общего «щита» плотины. Чтобы «щит» нашей плотины оказался еще надежнее и полностью «оборонял» ее от размыва сильной волны, выветривания, разрушительных действий льда, мы решили ее земляную поверхность со стороны водохранилища вначале покрыть щебенкой, камнем, а потом уже железобетонными плитами… Думаю, нет необходимости так укреплять ее противоположный склон. Эта сторона плотины будет устлана чимом — нарезанными квадратами земли с дерном. Трава разрастется и предохранит плотину от выветривания…

Товарищи! Мы собираемся использовать каменные глыбы, взятые в карьере. В связи с этим мне хочется высказать некоторые соображения. — Караджан на минуту умолк, зорко всматриваясь в разложенные перед ним чертежи. И продолжал, медленно выговаривая слова, как бы желая придать им особую весомость. Голос его дрожал, как у человека обеспокоенного, что его не поймут или поймут превратно: — Всем известно, что этот проект разрабатывался в течение нескольких лет. Мы знаем и о том, какую громадную работу проделали узгидропроектовцы. Статьи, которые сегодня упоминались, тоже не противоречат тому, что мы сейчас делаем: в них теоретически подтверждается возможность сочетания различного вида сырья и предлагается определенный способ трамбовки. Мне, право, не совсем удобно что-либо подсказывать крупнейшим специалистам, принимающим участие в нашем совещании, — Караджан взглянул на Резникову и Городецкую, — однако прошу понять меня правильно. Я действительно вырос в этих местах, мальчишкой облазил и обследовал каждую скалу, каждую расщелину, каждую пядь своей земли. Край этот хорошо знаю. Поэтому мне хочется кое-что предложить авторам проекта, — Караджан наклонился и тупым концом карандаша обвел расплывчатый светло-коричневый развод на проекте. — На мой взгляд, карьер, где мы собираемся брать щебенку и песок, расположен чересчур далеко — у подножия Газалкентских гор. Это ничем не оправдано. Я предлагаю брать такой же стройматериал — и щебень, и землю, и песок — у южного основания горы Конгир-Бука, расположенной вот здесь, совсем неподалеку, — Караджан приблизил карандаш к месту слияния трех рек. — А что касается гранитных глыб, то их нам значительно легче добыть не на правом берегу реки, как намечено по проекту, а на левом: ведь склоны Пискомского хребта сплошь покрыты этим монолитом. Остается только поработать взрывникам. К тому же мимо проходит дорога на Сиджак, которая даст нам возможность отказаться от строительства новой трассы и сэкономить немало средств… Конечно «БелАЗам» в этом месте нелегко преодолеть крутой подъем в гору, особенно осенью и в зимнее время. Но, думаю, ответственные товарищи позаботятся о ремонте дороги и ее покрытии… Словом, я предлагаю создать карьеры ближе к нашему объекту. — Караджан обвел присутствующих внимательным взглядом, пытаясь по выражению лиц определить, какое впечатление произвело на них его выступление и согласны ли они с ним. — У меня все, — сказал он и положил на стол карандаш, которым пользовался, как указкой.

Инженер Каминский с улыбкой обернулся к Садовникову:

— Видите, я же вам говорил, Георгий Исаевич! Есть смысл обмениваться мнениями! Нельзя успокаиваться на том, что мы строго следуем проекту и дела наши идут хорошо! Недаром сказано: семь раз отмерь — один раз отрежь. Если даже проект утвержден государственной комиссией, мы, руководствуясь местными условиями, можем внести в него свои поправки. Я горячо поддерживаю предложение товарища Мингбаева. Действительно, если все обстоит так, то нет смысла располагать карьеры далеко. Этим мы не только сэкономим миллионы рублей, но сможем значительно повысить и качество работы. Предложение инженера Мингбаева очень ценно и своевременно. Вот что значит — парень родился здесь…

Затем выступили Шишкин, Никаноренко, Рахимбаев и тоже поддержали предложение Караджана. Обмен мнениями длился еще часа три. Почти у каждого было что сказать, одни принимали предложение Мингбаева, другие подвергали его высказывания критике. Доказывали, опровергали, спорили…

Люди разошлись, когда уже начало смеркаться. Шли группами, останавливались покурить, говорили о работе и завтрашнем дне.

Караджан и Шишкин еще долго прогуливались по берегу реки, сплошь усеянному валунами, обменивались впечатлениями. Было тихо. Небо усыпали звезды. Из-за вершины Аскартага показался молодой месяц, окропил призрачным блеском листву на деревьях, влажные камни. Спокойный вечер настраивал на лирический лад, и друзья размечтались. Они пытались представить, какими станут эти места лет через пять-шесть, когда плотина будет готова, когда родится на свет новое море и оросит засушливые земли, а электростанция даст первый ток…

Воздух остыл, пала роса, каждый вдох наполнял свежестью и взбадривал. Шумела река, и в ее стремнине плескался месяц. А вокруг задумчиво вздымались темные силуэты гор и будто старались разгадать, что же это тут задумали люди. И, притихнув, прислушивались к негромкому говору…

Из уст в уста передавались слухи, один другого неправдоподобнее. Будто в Чарвакской долине началось грандиозное строительство. Поперек реки Чирчик будто бы перемычку возводят, и не какую-нибудь, а высотою в сто шестьдесят восемь метров. Мыслимо ли? Поперек такого потока воды гору поставить! Недаром, видно, болтают, что вся долина между Чаткальских гор исчезнет вскоре под водой. Это ли не светопреставление…

Услышав про такие новости, как растревоженный улей, заволновалось население кишлаков Хондайлик, Сойлик, Чимбай, Хумсан, Ходжакент, расположенных на северо-западной оконечности Чаткальской долины; неспокойно было и в кишлаках Писком, Сиджак, Багистан, Нанай, облепивших берега горных рек; и в тех кишлаках, что упрятались глубоко в горах, — Чаткале, Коксуве, Бурчмулле, Янгикургане, Юсупхане; и на юге, между главными хребтами Чаткальского кряжа, — в Гижоле, Каранкуле, Капале, Такаянгаке, Чакдаме, Карамазаре, Яккатуте. Некоторые радовались: «Что ни делается — все к лучшему…» А привыкшие жить по старинке, боялись всяких новшеств. Немало было и таких, что пугали приближением конца света…

Кажется, ни в чем не сомневалась только молодежь. Парни и девушки узнали из газет, что на стройке каждому, кто захочет, найдется дело. А чьи руки еще не привыкли к труду, того научат, помогут получить специальность. И к месту слияния трех рек потянулись отовсюду здоровые, сильные джигиты и не желающие им ни в чем уступать красавицы девушки. Шли поодиночке и группами. С песнями шли и шутками…

На участке железной дороги Ташкент — Чарвак теперь беспрерывно сновали поезда. Везли строительный материал — бревна, цемент, готовые железобетонные блоки; на платформах стояли подъемные краны, экскаваторы, бульдозеры, скреперы, огромные «БелАЗы», «КрАЗы», «МАЗы». Многие жители этих мест прежде их и в глаза не видели.

Обратно поезда возвращались чаще всего порожняком, их вновь загружали, и вновь втягивались в горы тяжелые составы — они спешили к слиянию трех рек.

Люди не без интереса наблюдали и за тем, как прибывшие на машинах строители на правом берегу Чирчика, у самой дороги на Хумсан, разбивают палатки, собирают из отдельных частей маленькие дощатые домики, похожие на вагончики, вешают на оконцах занавески, выводят в окна жестяные трубы печей. Видно, собираются поселиться здесь не на день, не на два и даже не на неделю.

Пропала тишина и на шоссе Ташкент — Чарвак: один за другим с гулом проносятся по нему в сизом облаке выхлопных газов могучие «БелАЗы» с прицепами, доверху нагруженные трубами, агрегатами, бревнами, цементом — «хлебом» всякой стройки. Проходят целые автопоезда с цистернами горючего.

Если до поры кто-то и сомневался в правдивости слухов, то теперь каждый видел — забурлила, закипела жизнь по всей долине Чарвака. Даже скалы-великаны словно пробудились от спячки и с удивлением взирали на людей, хлопочущих, как муравьи, у их основания. И вся горная цепь, уподобясь длинному каравану верблюдов, ведомому мальчонкой, тоже покорилась воле крошечных — с высоты, — но могущественных людей, которые легко могли сдвинуть горы, поменять их местами или сровнять с землей.

Сиджакцы Милтикбай-ака и Чоршанба-ота — люди в окрестных селениях известные, уважаемые — посовещались между собой и отправились в сторону Чарвака, полные решимости узнать подноготную дошедших до них слухов, порасспросить, что же это вокруг творится. С ними наверняка посчитаются, уважат, найдут время поговорить. Ведь один из них инвалид Великой Отечественной войны, и грудь его украшают ордена и медали, которые он специально нацепил по такому случаю. К тому же он именитый садовод, известный, считай, во всей долине. А другой — почтенный аксакал, много лет проработавший председателем сельсовета. В далеких двадцатых — самых трудных — годах он с оружием в руках дрался с басмачами, делавшими набеги с той стороны гор. Сейчас голова его побелела, но годы не столько состарили его, сколько мудростью наделили.

Чуть свет они впрягли в арбу лошадь и собрались уже выехать со двора, но тут увязался за ними самый младший внучек Чоршанбы-ота, двенадцатилетний Хикматджан. Ему, безмерно счастливому, и дали в руки вожжи, велев править лошадью. И Гулгун пришла проводить отца. Увидела Хикматджана на арбе — завидно стало. Тоже запросилась. Как же сразу не пришло на ум воспользоваться случаем увидеть стройку, о которой столько разговору! Когда это ей еще удастся! Хикматджан-то вон каким проворным оказался. И начала умолять отца, чтобы взял ее с собой. Гулгун немножко схитрила — ей, мол, хочется бабушку навестить. Ведь так давно не проведывали ее. Да и мама давненько просит, чтобы она съездила к ней. Только до автобусной остановки с ними и доедет, а там сама доберется до Газалкента.

Какой же любящий отец откажет, если дочь так горячо просит. «Что ж, полезай», — хмуро сказал Милтикбай-ака, сделав вид, что недоволен, и подвинулся, чтобы дочка могла сесть рядом.

И отправились они вчетвером на арбе о двух колесах. Впереди с гордым видом — не подступись! — восседал Хикматджан и, подергивая вожжи, покрикивал на лошадь: «Ну, нерадивая!.. Чу, чу!..» За ним, на мягкой стеганой подстилке, расположился Чоршанба-ота. Напротив него на свежескошенном клевере, прислонясь к перильцу, сидел Милтикбай-ака. И на самом краешке, между ним и ящиками с помидорами, прижавшись к отцу, уместилась Гулгун. Подпрыгивая на буграх и камнях, арба покатилась в сторону Чарвака.

Милтикбай-ака и Чоршанба-ота были не в духе и помалкивали. Гулгун знала, что заставило этих почтенных людей поспешить на стройку. Их встревожили, разволновали страшные вести о том, что окрестные кишлаки вскоре затопит вода. Да может ли такое случиться?! В своем ли уме человек, который хочет вызвать наводнение? Разве ж наша Советская власть допустит это? Не бывать такому… И все же не мешает съездить, своими глазами увидеть, что творят там люди. Не могут же они сами себе яму копать, погибель готовить. Мыслимо ли, чтоб кишлаки, отстроенные тысячи лет назад, и кладбища, где покоится прах стольких поколений, остались под водой! А сколько в Чаткальской долине садов, каждый год радующих земледельцев своим изобилием! Кто осмелится посягнуть на это? Да что там сады, огороды да пастбища, ведь в этой долине живут такие люди, как ветеран войны Милтикбай-ака Койбакаров и ветеран самой революции Чоршанба-ота! Кто разрешит направить сюда грозный поток, чтобы он смыл, унес их дворы, дома? Никто! Не могут исчезнуть с лица земли такие люди, как Милтикбай-ака и Чоршанба-ота и их односельчане. Ради Советской власти они жизни не щадили. Существует Советская власть, и эти люди будут жить. Даже умерев, останутся жить в памяти потомков. Наследники из поколения в поколение будут передавать их имена, гордиться ими. Значит, эти люди и есть Советская власть! Так-то вот!.. Почему же в таком случае их кишлак должна затопить вода? Какой безумец мог принять такое решение, не обговорив ничего с ними, не посоветовавшись?

Эти тревожные мысли и заставили Милтикбая-ака и Чоршанбу-ота спешно отправиться в дорогу. О чем слышал, то и увидеть не мешает. А увидишь — тогда и суди! Как бы молодежь, зеленая да неопытная, бед не натворила. Молодежь порой такое выдумывает, чего старики и предположить не могут. Она, молодежь, чересчур уж скора на руку. Хорошо, что поехали — узнают, что там затеяли. И, если надо, упредят неразумные действия…

Новехонькая арба тарахтела железными ободьями, мешая беседе. Аксакалы предавались думам, а арба катилась себе по каменистой дороге, то медленно поднимаясь в гору, то легко съезжая вниз, с каждым часом приближая обеспокоенных сиджакцев к Чарваку. К полудню путники подъехали к дороге, ведущей на Хумсан. Здесь, на выровненной площадке, уже стояли дощатые времянки, а каменщики возводили настоящие кирпичные дома. Мимо остановившейся арбы торопливо проследовал человек в комбинезоне. У него Милтикбай-ака и спросил, где тут самый главный начальник. Прохожий махнул куда-то рукой и пошел не оглядываясь. Не желал, видно, терять время на разговоры. Всюду, куда ни глянешь, кипит работа. Лежат стройматериалы, штабеля досок и бревен, кучи кирпича, цемента. Неподалеку высится целая гора сложенных одна на другую широченных труб. В каждую из них, пожалуй, можно въехать верхом на осле. Рокочут, надрывно кряхтят экскаваторы, вгрызаясь в землю отшлифованными зубьями своих ковшей. Поодаль трудится бульдозер. Лязгая гусеницами, откатывается назад и, сердито рыкнув, кидается с остервенением на заросший кустарником бугор. Желтая пелена пыли заслонила небо. Кругом люди. И каждый чем-то занят. Никому нет дела до другого.

Среди этой сутолоки и остановилась арба. Милтикбай-ака и Чоршанба-ота вертели головами, с изумлением тараща глаза да цокая языками. Кто здесь услышит их, кто придаст значение их словам, если они скажут: «Эй, что вы делаете! Остановитесь!.. Если вы хотите, чтобы наш кишлак затопила вода, мы на это не согласны! Мы никогда вам не дадим своего благословения!..»

У съезда к «ишачьему» мосту через Чарвак стоял двухэтажный кирпичный дом. Дальнозоркий Милтикбай-ака увидел надпись над дверью, сделанную мелом по красному: «Штаб». Как бывший фронтовик и человек бывалый, он тут же догадался, что скорее всего там они найдут главного начальника. Тронув Хикматджана за плечо, он велел ему подогнать арбу к тому дому, поставить в тень и дать лошади корму.

Подъехали, спешились. Отряхнули пыль с одежды.

Молодые парни, у которых еще усы не пробились над верхней губой, устилали асфальтом площадку перед домом. Кивнув на дом, из открытых окон которого доносились голоса и постукивание пишущей машинки, Милтикбай-ака спросил у них:

— Это здесь ваш главный начальник?

— Здесь! — ответил белокурый парень в зеленой спецовке с аляповатыми рисунками на спине. — На втором этаже. Прямо по коридору, последняя дверь налево.

Милтикбай-ака окинул взглядом штаб и подкрутил смолянисто-черные усы. Подал знак, и они гуськом направились туда. Впереди неспешно двигался, опираясь на костыль и палку, Милтикбай-ака, за ним, держа руки на пояснице и выставив вперед седую бороду, горделиво шествовал Чоршанба-ота, последней, чуть приотстав, шла Гулгун, от смущения надвинувшая на самый лоб край белого шелкового платка с кистями, надетого поверх вышитой золотом тюбетейки. Из-под платка свисали распущенные концы ее кос.

Хикматджана оставили присмотреть за лошадью — как бы не напугалась шума-гама да не понеслась сломя голову и не разбила арбу на ухабах.

Милтикбай-ака прямохонько направился в приемную начальника строительства. За столом с белым телефоном сидела за пишущей машинкой красивая девушка, ладно одетая, аккуратно причесанная, с накрашенными ресницами, такая вся чистенькая, словно куколка из магазина. И голос у нее оказался очень приятный. Она сказала, что Георгий Исаевич Садовников на объекте.

Аксакалы пали было духом — переглянулись, будто арбуз выронили, — но секретарша поспешила добавить, что начальник строительства скоро вернется. Если у них важное дело, они могут подождать.

Поблагодарив ее, они вышли в коридор.

Из приотворенной двери соседней комнаты доносились негромкие голоса. Милтикбай-ака, хоть и считал это неприличным, просунул голову и заглянул в кабинет. С десяток людей сидели за большим столом, на котором были разложены большие белые листы. Они, видимо, совещались. Перед ними выступал молодой мужчина, стоявший к двери вполоборота. Милтикбай-ака сразу бы закрыл дверь и отошел, если бы этот мужчина не показался ему знакомым. Вначале он и глазам своим не поверил. Всмотрелся повнимательнее. «Ие, это же тот самый наш укаджан!» — удивился Милтикбай-ака.

Гулгун, заметив, что отец чем-то заинтересован, подошла и тоже заглянула через его плечо. Высокий человек, водя указкой по бумаге, что-то разъяснял собравшимся. «Это же тот… со шрамом!» Сердце Гулгун словно подпрыгнуло и забилось быстро-быстро. Она тотчас отступила, но он заметил ее. И узнал. Конечно, узнал. Она догадалась об этом потому, что он запнулся и с минуту молчал, собираясь с мыслями.

Милтикбай-ака, сочтя виноватым себя, потихоньку закрыл дверь. На ней висела табличка с надписью «СУ-2. Инженер Мингбаев К.». Гулгун в одно мгновенье поняла все. Никакой он, оказывается, не шофер, этот странный человек. Он инженер на стройке… Ну, а если б даже шофер? Он очень добрый. Она поняла это в тот день, когда их с матерью застал в дороге ливень… Странно: человек, которого она когда-то так испугалась, сейчас казался ей совсем другим… Подружка все время твердит, что он некрасивый, обезображен шрамом. Ну и что же? Разве в человеке главное — внешняя красота? Важно, чтобы душа была открытой, чистой…

В этот момент дверь отворилась и в коридор вышел Караджан. Гулгун вдруг почувствовала, как краснеет, и смешалась от этого еще больше.

— Добро пожаловать! — приветливо сказал инженер Мингбаев.

— Ассалому алейкум! — первым поздоровался с ним обрадованный Милтикбай-ака и подал руку. — Оказывается, вы здесь работаете, укаджан? Гляди-ка, а мы и не знали. А то бы повидались с вами да и вернулись домой!

Караджан поздоровался за руку и с Чоршанбой-ота, устало опустившимся на стул. Старик запыхался, поднимаясь на второй этаж, и все еще не мог отдышаться. Легонько пожал Мингбаев и маленькую теплую ладошку Гулгун. Девушка с улыбкой взглянула на него и тотчас опять опустила глаза. Ее длинные пушистые ресницы чуть-чуть дрожали, выдавая волнение.

— Если у вас дело к Георгию Исаевичу, подождите, он сейчас придет, — сказал Караджан. — Прекрасный человек, он вас с удовольствием выслушает…

— Мы, сынок, только хотели узнать кое-что, — сказал Чоршанба-ота, прижимая руку к груди, чтобы унять сердцебиение. — Мы много чего услышали из уст вашего приятеля Абдуманнопа. Кишлак наш, говорит он, вода затопит. Ну, а мы куда денемся?!

— Вода не всю долину затопит, частично только, — уклончиво ответил Караджан.

— Ага, вот как! Оказывается, вон где собака зарыта! — воскликнул Чоршанба-ота и от волнения даже вскочил с места. — Разговорчики-то, оказывается, имеют под собой подоплеку! Вот вы — инженер, все знаете, понимаете, ну и выкладывайте начистоту!.. Выходит, Абдуманноп не из воздуха свои новости берет. Нет, вы уразумели, Милтикбай?.. Вот мы и узнали, что хотели! Оказывается, не напрасно тряслись на арбе по такой жаре. Я же говорю, Абдуманноп болтать зря не будет! Мне-то теперь ясно, как день, что это значит — «частично». Дом вон того торгового работника из райцентра, что красуется на возвышении, выходит, вода не затопит. А вот дворы таких, как мы с тобой, дружище, уж точно под морем окажутся! В таких случаях говорят, что бедняка, даже сидящего на верблюде, собака укусит! — Чоршанба-ота побледнел, бескровные губы его дрожали; сверкая из-под кустистых бровей недобрыми глазами, он неприязненно поглядывал на Караджана.

— Это действительно так, да, укаджан? — спросил Милтикбай-ака.

— Вам непременно надо встретиться с начальником строительства, — сухо сказал Караджан. — Я на ваш вопрос, к сожалению, ответить не могу. Здесь на стройке работают более тридцати инженеров, таких как я, и у каждого свой участок. Наш главный руководитель — товарищ Садовников. По-моему, он сможет вам дать исчерпывающий ответ. Он охотно поговорит с вами. Подождите, сейчас придет…

— Хорошо, подождем! — сказал Милтикбай-ака и обиженно отвернулся. — Вы ступайте продолжайте свое собрание.

Караджан улыбнулся Гулгун и, удалившись, закрыл дверь.

Девушка опять прочитала на пластинке, привинченной к двери: «СУ-2. Инженер Мингбаев К.»

Через некоторое время на лестнице загромыхали чьи-то шаги и послышались голоса. Невысокого роста мужчина в парусиновой спецовке проследовал по коридору в сопровождении нескольких людей. Кивком поприветствовав сидящих в коридоре, зашел в кабинет. Секретарша подхватила со стола кипу бумаг и вошла следом за ним. Вскоре она вернулась в приемную и обратилась к Милтикбаю-ака:

— Георгий Исаевич пришел. Можете зайти.

Они поднялись и прошли в кабинет. Начальник сидел за массивным письменным столом. Он встал и пожал аксакалам руки. В тот момент, когда они объясняли ему, кто они такие и откуда приехали, появился и Караджан. Садовников, извиняясь, сказал, что сейчас закончит дела и уделит им внимание. Он несколько минут разговаривал с прорабами, хозяйственниками, уточняя какие-то вопросы и каждому в отдельности давая поручения; подписал бумаги, принесенные секретаршей. И, порывисто встав, подошел к столу, стоявшему у стены между двух больших окон. На столе что-то бугрилось, накрытое зеленой скатертью.

Садовников, увидев двух стариков, сразу же догадался, с чем они к нему пожаловали. Да и трудно не догадаться, если с первого дня стройки к нему идут и идут люди из близлежащих и дальних кишлаков. Сегодня утром уже побывали представители из Багистана, Бурчмуллы.

Едва начальник стройки заговорил, аксакалы почувствовали, что он прост в обращении, душевен. И этим сразу расположил к себе. Садовников сам придвинул к столу несколько стульев и жестом пригласил всех сесть. В кабинете присутствовало человек десять. Все заняли места, умолкли, выжидательно глядя на начальника. А он взял со стола тоненькую палочку и откинул скатерть. И старики увидели самые настоящие горы и реки между ними, только такие маленькие, что на столе уместились.

— Вот здесь сливаются Чаткал и Писком, — Садовников провел указкой по блестящим извилистым полоскам, сделанным из стекла. — А выше в Чаткал впадает Коксув. Вот она, эта речушка. Узнаете?

— Да, да, узнаем, — закивали в лад, приободрившись, оба аксакала.

— А это — старый бревенчатый мост, прозванный местными жителями Эшак-куприк, то есть «Ишачьим». Верно? — Георгий Исаевич прекрасно говорил по-узбекски. Трехлетним мальцом приехал он с родителями в Ташкент, рос, играл с узбекскими ребятишками, с ними делал набеги на бахчи, когда поспевали арбузы и дыни, бегал но садам, виноградникам. На голове носил тюбетейку и так загорел, что трудно было бы его отличить от махаллинских мальчишек, если б не веснушки да выгоревшие, как пакля, волосы.

— Верно, «Ишачий» и есть, — подтвердил Милтикбай-ака. — На нем только на ишаке и можно проехать. И то скрипит, качается, вот-вот, глядишь, развалится.

— Верно, — кивнул Чоршанба-ота.

— Баракалла! Вот и хорошо!.. Теперь глядите сюда. На этом месте, между горами Конгир-Бука и Аскартаг, мы возведем плотину высотою в сто шестьдесят восемь метров. Чирчик будет перекрыт. — Георгий Исаевич решительным жестом положил поперек русла указку. Вода по эту сторону плотины поднимется и образует море. Настоящее море! В нем приживутся превосходные виды рыб, а поверхность будут бороздить суда… Мы сможем оросить сто тысяч гектаров засушливых земель Ташкентской области. Расширим площадь хлопковых полей и посадим новые сады…

А внизу, вот здесь, построим электростанцию. Работа рассчитана на несколько лет. Строительство имеет всесоюзное значение. Со всех концов страны к нам приезжают квалифицированные рабочие. Но особенно много местных. Вот он, товарищ Мингбаев, тоже из местных. — При этих словах Гулгун бросила молниеносный взгляд на Караджана. — Он инженер. Думаете, если бы что-нибудь угрожало жителям Чаткальской долины, товарищ Мингбаев не вмешался бы?.. А сотни парней и девушек из окрестных селений? Разве они трудились бы с таким энтузиазмом, если бы не были уверены, что плотина принесет их краю процветание?.. Вместе с ними трудятся русские и татары, таджики и киргизы, казахи и армяне. Цель же у всех одна — сделать еще лучше жизнь нашего народа. Все вместе мы будем стараться закончить строительство в срок. Нам с вами поручили это задание партия и правительство. И мы его выполним.

Чоршанба-ота не сводил глаз с Садовникова. Его манера говорить не спеша, четко выговаривая каждое слово, и временами делать паузу, чтобы оглядеть присутствующих и убедиться, что они хорошо его понимают, напомнили старому аксакалу Юлдаша Ахунбабаева, с которым ему не раз доводилось видеться. Даже внешне этот человек чем-то напоминал первого президента республики. В тридцать пятом году на встрече со строителями межколхозной гидроэлектростанции Ахунбабаев точно так же стоял с указкой около макета и говорил о важности, грандиозности начатого строительства. Теперь эта электростанция кажется крошечной и неказистой. А тогда… Эх, как быстро бежит время и как оно меняет людей. Гляди-ка, как выросли наши возможности!.. Да-а, Чоршанбе-ота посчастливилось тогда присутствовать на встрече с Ахунбабаевым, который и сейчас перед его глазами словно живой…

Видя, как внимательно слушают его прибывшие из кишлака люди, начальник стройки подробно рассказал им о работах, которые уже развернуты, и о тех, которые еще предстоит начать. Ни жестом, ни словом он не дал им понять, что спешит, что времени у него в обрез.

Милтикбай-ака и Чоршанба-ота вышли из кабинета Садовникова успокоенные. Караджан проводил их до самой арбы. На прощание они горячо пожали ему руку и заняли свои места. Хикматджан дернул вожжи, сказал: «Чу, чу!..» — и арба, погромыхивая, покатилась по дороге в сторону Ходжакента. Обсудив все, что увидели, услышали, Милтикбай-ака и Чоршанба-ота условились остановиться передохнуть в ближайшей чайхане. Они наверняка повстречают там своих старых знакомых и друзей, выпьют с ними зеленого чаю с сахаром и отведут душу в приятной беседе. И Гулгун отправят к бабушке — обычно около каждой чайханы останавливается автобус.

А Гулгун молчала. Пород ее глазами стоял Караджан. Она вспоминала, и как он улыбнулся ей, уходя в кабинет, и как пожал на прощание руку. Ее ладонь все еще помнила его сильное пожатье. Чтобы отвлечься, она смотрела на горы, на россыпи камней на зеленых склонах, похожие на разбредшихся овец. Но мысли возвращались назад. Она не хотела о нем думать, но думалось само собой. Видимо, какая-то внутренняя сила была в этом человеке со шрамом, подчиняющая его воле и на расстоянии.

VI

НЕУЖЕЛИ ЛЮБОВЬ?..

Небо сплошь обложили мокрые серые тучи. Уже который день моросит дождь, и конца ему не видать. В комнате полусумеречно, пахнет лекарствами. Из репродуктора льется приятная негромкая музыка. Милтикбай-ака лежит, закрыв глаза, укрытый до пояса, и слушает концерт. Как всегда в эту дождливую сырую пору, ему опять занедужилось.

Гулгун принесла аччикчучук — острый салат из помидоров и лука. Подумав, что отец вздремнул, поставила тарелку на дастархан и потихоньку ушла. Надо помочь матери. Она взялась приготовить к вечеру бастурму, а с ней возни ого! Гулгун поточила ножик о донышко пиалы и стала резать мясо. Она была задумчива, молчалива. Санобархон давно не видела дочку такой грустной, рассеянной. Спросит у нее что-нибудь, а она или не слышит или отвечает невпопад. Такой она была в те дни, когда домой вернулась, ушла от того завмага, будь он неладен. Но долго ли молодому сердцу болеть? Вскоре Гулгун опять стала резвой, как дитя. В доме то и дело слышался ее громкий голос да звонкий смех. А сегодня… Может, расстроена, что отец приболел? Но ведь не впервой ему болеть. Как осень, так ему то поясницу ломит, то ногу. А вчера врач приезжал из чарвакской поликлиники, старый врач Парадоксов Сергей-ака, который обслуживает их кишлаки с незапамятных времен. Он сказал, ничего опасного у Милтикбая-ака нет. Простудился малость. Да и много ли пожилому человеку надо: просквозило или посидел на холодном — и готово. Сергей-ака прописал ему таблетки, назначил уколы и уехал. Благо, уколы Гулгун сама умеет делать, а то как медсестре в такую погоду из Чарвака тащиться? Да и хватит ли медсестер на все кишлаки? Небось не одному Милтикбаю-ака нужны уколы. Этому мудреному делу Сергей-ака научил Гулгун, когда она еще была школьницей: дескать, будешь ангелом-хранителем при отце. И в самом деле, смышленой оказалась девушка, прекрасно справляется. Отец ее даже похваливает: мол, так колет дочка, что даже не чувствуешь. Настоящим домашним врачом заделалась: голова заболит — знает, какое лекарство дать, в животе закрутит — на́ тебе порошок. А сейчас то ли сама больна, да скрывает, то ли у нее неприятности. А она, Санобархон, не знает, как помочь дочке. Один аллах, наверное, ведает, какие лекарства могут исцелить ее…

Гулгун сетовала на себя за робость — не спросила у Сергея-ака о Мингбаеве, не разузнала, как он живет, здоров ли. Постеснялась. А чего было стесняться? Что зазорного, если бы справилась о человеке, сделавшем им столько добра: подобрал их с матерью на дороге продрогших, промокших, к самой калитке подвез. И за отца вступился именно он. Может, от смерти спас. Отец шел под пулями и бомбами почти до Берлина, получил в награду ордена боевого Красного Знамени, Красной Звезды, медали и едва не погиб от рук каких-то ничтожеств. Разве это не страшно? И кто это только посмел поднять руку на ее отца, участника войны, инвалида? Он же все силы отдает, чтобы людям жилось хорошо. Отец не из тех, кто тщится разбогатеть, не замочив рук в холодной воде, окружить себя почетом, уважением. Ему бы и слова никто не сказал, если бы сидел дома, получал свою пенсию. А попробуй-ка удержи его дома! Он вечно чем-то озабочен, без конца куда-то ездит, достает саженцы новых сортов деревьев, а потом целыми днями ходит на костылях по окрестностям — выбирает места для посадки. Доберется домой — от усталости стоять не может. Ложка трясется в руках — так устанут весь день на костыль да палку опираться. Самые лучшие сады в совхозе выращены его руками. Как детей любит он свои яблони, груши, черешни, делает им прививки, обрезает, окапывает, опрыскивает…

Гулгун помыла руки и, взяв с плиты стерилизатор, в котором кипятился шприц, пошла в комнату, где лежал отец.

— Пора делать укол, — сказала она и отвернула край одеяла.

Милтикбай-ака повернулся на бок и задрал на спине рубашку.

— Ломота утихает. Наверно, скоро кончится эта сырость, — проговорил он. — Вот-вот выпадет снег.

Отец как знал: утром встали и увидели — на земле толстым слоем лежит снег. Белым пушистым покрывалом укрыл плоские крыши, улицы, дороги. Братишка Гулгун из сил выбился, пока расчистил двор широкой деревянной лопатой. Вернулся в дом, промочив штаны до колен, и сразу заспешил к плите, прижал к ней красные от мороза руки. Шмыгая носом, стал рассказывать, что какие-то незнакомые люди опять ходят по склонам, то и дело проваливаются по пояс в снег. То в одном месте ставят треногу, то в другом. Один прикладывается глазом к черной трубе, нацеливает ее вдаль, где стоит его товарищ и держит торчком длинную-предлинную планку с красными и черными цифрами, черточками.

— Это геодезисты со стройки, — пояснила Гулгун.

— Что им тут делать, — возразила мать. — Чарвак от нас на расстоянии сотни криков.

— Ой, мама, они же не пустяк какой-нибудь строят, — сказала Гулгун, вспомнив слова Мингбаева. — Каждую гору и каждый бугорок должны руками пощупать. — А сама подумала: «Нет ли среди тех геодезистов инженера Мингбаева?.. Хотя вряд ли. Небось зашел бы проведать отца. И куда он пропал?..»

Гулгун взяла ведра и пошла к колодцу. Шла и оглядывалась, посматривала на склоны гор, где в утренних лучах розовели уступы и синими тенями обозначились впадины. Возвращаясь с полными ведрами, постояла на обезлюдевшей улице — а вдруг появятся геодезисты. Тогда уж она обязательно спросит, как поживает их инженер Мингбаев. Но никого, кроме табельщика Талиба, она так и не дождалась. Талиб взял ведра и понес к дому. Они в одной школе учились, только он окончил десятый класс двумя годами позже. А сейчас в совхозе работает. Стоит Гулгун выйти из дому, непременно его встретит, ну, прямо будто, кроме него, никого нету в кишлаке. Или подкарауливает? Останавливает, мнется, спрашивает, как поживает. Краснея, как девчонка, сует в руку сложенный несчетно раз листок бумаги. Со стихами. Талиб стихи пишет. И неплохие иной раз. Кто знает, может, когда-нибудь станет настоящим поэтом. Только в них об одном и том же — все про любовь да про любовь. Неужели больше не о чем писать? Гулгун — недогадливая! — уже раз упрекнула его в однотемье. Она и предположить не могла, что стихи посвящаются ей, пока он не признался сам, смущаясь, отводя глаза в сторону. Оказывается, и писать-то начал из-за нее. От удивления Гулгун рот раскрыла, а потом рассмеялась: «Спасибо, только ни к чему все это…»

После того разговора Гулгун не видела его больше недели.

…Он осторожно нес ведра, боясь расплескать. У калитки поставил их в снег и протянул руку. Ответив на рукопожатие, Гулгун опять ощутила в ладони твердый комок. В ответ на ее немой вопрос он до кончиков ушей залился краской и, опустив глаза, сказал:

— Прочти, пожалуйста, очень прошу. Потом скажешь, понравились ли…

Гулгун подхватила ведра и, отворив ногой калитку, скрылась во дворе.

Мать встретила ее на пороге. Она была встревожена. Принимая ведро, сказала, что у отца опять повысилась температура, не плохо бы позвать Сергея-ака.

— Сейчас позвоню.

— Твой укаджан пытался дозвониться, но телефон не работает. Что-то на линии…

— Тогда съезжу в Чарвак.

— Только оденься потеплее, дочка. Повяжи мой шерстяной платок.

Часа через полтора Гулгун уже была в поликлинике и записала вызов на завтра. Выйдя на улицу, она в замешательстве остановилась. Куда идти — к автобусной остановке или все же в штаб строительства? По пути сюда, выводя узоры на заиндевелом стекле автобуса, она твердо решила повидаться с Караджаном-ака, но теперь вся ее решимость пропала. Что она скажет ему? «Здравствуйте, это я…»?

Гулгун стояла на узкой дорожке, вытоптанной посетителями поликлиники; ее то и дело задевали, и она, сторонясь, то одной, то другой ногой увязала в рыхлом снегу. Подумав: «А, будь что будет!..» — направилась к штабу строительства. У перекрестка задержалась, пропуская тяжелые «МАЗы» с трубами, — из-под колес машин разлетался во все стороны желтый размолотый снег. Улучив момент, перебежала улицу. Она шла и старалась вообразить предстоящий разговор с инженером Мингбаевым. После того, как поздороваются, она скажет: «Я приехала, чтобы вызвать врача к отцу».

«Он болен?» — удивится Караджан-ака.

«Да. Уже почти неделю болеет… Я зашла, чтобы вас попросить…»

«Пожалуйста, пожалуйста, что угодно…»

«Если вас не обременит, завтра напомните, пожалуйста, Парадоксову о нашем вызове. Сейчас, к сожалению, его нет, уехал в какой-то кишлак».

«Непременно напомню. Как сейчас себя чувствует ваш отец?»

«Ничего, спасибо».

«Я непременно заеду на днях его проведать».

Гулгун так спешила, что ей сделалось жарко, она расслабила платок на груди. Почти бегом взбежала на второй этаж. И, боясь, что опять одолеет робость, толкнула дверь с надписью «СУ-2. Инженер Мингбаев К.». Комната была пуста. В соседнем кабинете трещала пишущая машинка. Приотворив дверь, она просунула в нее голову и спросила у секретарши, где можно найти Мингбаева. Та, поднеся к губам сигарету, изучающе посмотрела на Гулгун и, выпустив колечко дыма, сказала, что товарищ Мингбаев уехал в Ташкент, вернется дня через три-четыре. По коридору как раз проходили, топая сапогами, рабочие в спецовках. «Ого, какие девочки нашего инженера ищут!» — сказал кто-то из парней, и все они стали оглядываться на Гулгун. А она от стыда не знала, куда деться. Хоть в окно выпрыгивай. И прыгнула бы, если б не высоко. Гулгун подождала, пока эти острословы удалятся, и, как только их шаги стихли в конце коридора, опрометью кинулась вниз по ступенькам.

Боже, что скажут отец, мать, если узнают, что она, их дочь, в такой ненастный зимний день ходит, меся грязь, по строительству и ищет мужчину!..

На остановке скопилось много народу. Гулгун опасливо посмотрела, нет ли знакомых. Бог знает что могут подумать!

«И какие у него дела в Ташкенте? Что ему там надо? — подумала Гулгун, незаметно для себя перенеся досаду на Караджана. — Сидел бы в такой холод дома! К нему приезжают, а его нет… Глупая я, ой какая глупая!.. Больше ноги моей не будет в этом поселке!»

И Гулгун решила: если Мингбаев к ним пожалует, она будет держаться надменно, разговаривать холодно. Ничего, она еще сполна отплатит ему за сегодняшний день.

Ей хотелось плакать.

VII

ХРАМИНА БЕЗ ФУНДАМЕНТА

Четыре дня понадобилось Караджану, чтобы закончить дела в Узгидропроекте: получить «добро» на внедрение некоторых рацпредложений, полученных от рабочих, и согласовать все те пусть незначительные, но необходимые изменения, которые они, исходя из местных условий, хотели бы внести в проект. Сегодня он освободился рано, не было еще и четырех, но день выдался трудный — пришлось побывать на двух аудиенциях у заведующих отделами, присутствовать на заседании экспертной группы, — и чувствовал он себя вконец усталым. Но дела закончены, и остатком дня он мог распорядиться как хотел. Вернувшись в гостиницу, он вознамерился было блаженно вытянуться на кушетке и полежать часок, расслабившись, ни о чем не думая. Но спохватился, вспомнив, что зимний день короток: глядишь — и уже темно. А он еще в первый день своего приезда получил приглашение от однокурсника Киемходжи Хазратова и пообещал, как только выдастся свободный час, побывать у него. Вчера Хазратов опять звонил, но Караджана не застал. Дежурная передала ему записку, в которой приятель напоминал о приглашении. Если сегодня не пойти, завтра не удастся. Надо навестить, а то обидится. Хазратов всегда отличался обидчивостью и болезненным самолюбием.

Караджан еще раз побрился, надел свежую рубашку, повязал новый модный галстук и спустя час уже стоял у широкой голубой калитки своего однокурсника и нажимал на кнопку звонка. Он и раньше, в годы ученья, раза три или четыре бывал в этом доме; неслышно ступая по мягким толстым коврам, переходил из комнаты в комнату в сопровождении благодушного хозяина и любовался старинной мебелью в стиле барокко; зачарованно простаивал перед шкафами, полными старинных книг с золотым тиснением на корешках, с благоговением брал с полки одну, другую и перелистывал, с удивлением обнаруживая, что некоторые листы не разрезаны…

Киемходжа в то время еще только женился и в первый месяц после свадьбы каждую субботу приглашал к себе друзей-приятелей, которым по каким-то причинам не удалось побывать на тое. Караджан и сейчас ощущает во рту вкус нежного ароматного плова, приготовленного из девзирского риса молодой красивой женой Хазратова. За столом шумно провозглашались тосты, собравшиеся поздравляли Киемходжу и Гульбадан. Все они были рады, что эта немногословная женщина, став хозяйкой в большом запущенном доме, смогла сделать его уютным. Словно редкостный цветок украсила она пышный сад их хлебосольного товарища. Когда Гульбадан уходила на кухню за следующим блюдом, кое-кто грустно вздыхал и сожалел, что они больше не смогут собираться здесь, чтоб пить вино, танцевать, целовать девушек и веселиться. Караджан не раз слышал о веселых компаниях, собирающихся у Хазратова, но сам избегал их. Лишенный того, чему девушки придают первостепенное значение, — броской внешности, он старался держаться подальше от этого прекрасного племени.

Он не раз замечал, как Гульбадан, взглянув на него, спешила отвести взгляд. Получалось это у нее невольно, и она тут же старалась исправить свой промах, проявляя к нему знаки внимания, — придвигала угощение, предлагала попробовать то или другое блюдо. В таких случаях Караджан не обижался: ведь и сам он любуется только красивым, а от неприглядного старается поспешно отвернуться. И все же в присутствии женщин он чувствовал себя неловко.

После окончания института Караджан время от времени виделся с Киемходжой: то в тресте встречал, то в Узгидропроекте, то у них в Чарваке. А вот Гульбадан несколько лет не видел. Кажется, у них уже двое ребятишек.

Что же они не отворяют калитку, дома нет их, что ли? Караджан еще раз надавил на кнопку и долго не отнимал пальца.

Киемходжа сейчас лет сорок пять. Но он относится к категории тех самоуверенных красивых мужчин, на которых почти не сказываются годы. Как всякий властолюбец, привыкший к руководящим должностям, он разговаривает громко, отчетливо чеканя слова, и это придает его речам весомость. Молодые мужчины, работающие под его началом, нередко теряются и даже забывают, о чем хотели сказать, когда их вызывает к себе этот преисполненный важности человек. Зато женщины от него без ума. Каждая старается обратить на себя его внимание. И если он какую-нибудь из них выделял… Впрочем, все они ему давно надоели. Он старается придерживаться правила — не связываться ни с одной женщиной, находящейся в подчинении. Правда, это ему не всегда удается. Вернее, совсем не удается…

Глаза у Хазратова добрые, улыбчивые. Он всю жизнь приучает себя быть сдержанным. Даже в самые тягостные минуты, когда бушующий в груди огонь все внутри обращает в пепел, не подавай виду, старайся казаться спокойным, если можешь, даже улыбайся, — вот заповеди, которые он твердил себе. Технику самообладания он решил изучить после того, как прочитал книгу крупного японского юриста-психолога о том, каким должен быть руководитель крупного концерна. Товарищи, узнав, что Киемходжа раздобыл такую книгу, просили дать почитать, но он никому не дал. «Киемходжа не хочет иметь конкурентов», — шутили ребята.

Помогают ли наставления японского юриста-психолога или ему всегда улыбается фортуна, но Хазратов даже из самых чрезвычайных обстоятельств выходил, как говорится, сухим из воды. Во время мужских застолий, изрядно охмелев, он любил говорить о женщинах и иной раз не без бравады признавался, что обводил вокруг пальца самых лукавых любовниц, ловко обратив против них же их плутни и уловки. В это легко поверить, хотя чего только не наговаривают на себя люди во хмелю! А Караджан знает Хазратова другим — сдержанным и вежливым. Даже крайне печальную весть он способен выслушать спокойно, чуть-чуть улыбаясь, обнажив, подобно японцам, передние зубы и приговаривая: «Да… да… да…» Хазратову как-то передали, что новенькая молодая сотрудница его холодную «японскую» усмешку, сочетающуюся с загадочным блеском глаз, с восхищением назвала «хазратовской улыбкой». Ему это польстило, и он повысил ее в должности. А ее коллеги переглянулись и прыснули, понимая, что у их шефа новое увлечение и их сослуживица скоро узнает, что кроется за милейшей «хазратовской улыбкой».

Доброжелатели тут же довели это до сведения Хазратова. Он загадочно улыбнулся и заметил, что, когда великий Бабур-мирза завоевал Индию, он всю ее землю обагрил кровью защитников. Воинам же своим повелел быть с женщинами ласковее, чем могли быть их мужья. И, говорят, ни одна из индийских женщин не считала Бабура жестокосердным. «Эх, легче вселенную познать, чем душу женщин», — любил повторять Хазратов с загадочной улыбкой, и по его тону нетрудно было понять, что он-то в этом разбирается отменно.

Его род вел начало от шайхантаурских ходжей Ташкента. И хотя ныне происхождение не имеет никакого значения, ему нравилось, если к его имени прибавляли окончание «ходжа».

Обо всем этом и многом другом ходили пересуды. Караджан их слышал не раз, но не придавал им значения. Ведь испокон веку о самых известных и авторитетных людях распространяются небылицы. Наверное, это закономерно. Стоит ли мозолить языки разговорами о людях простых, никому не известных. Даже о тех, кто с утра до вечера бьет баклуши, а домой является, едва держась на ногах, грязный с головы до ног, никто не скажет ничего предосудительного. Кому они нужны? А вот человек, которого все знают, — это другое дело. О таком и посудачить интересно, и анекдотик придумать.

…Калитку отпер сам хозяин; не выпуская руки Караджана, повел его к дому. В просторной прихожей помог раздеться, предложил домашние тапки. Разуваясь, Караджан слышал из боковой комнаты звонкие детские голоса и достал из кармана пальто две плитки шоколада.

Появилась Гульбадан в просторном золотисто-желтом платье из парчи. Ее круглое лицо расплылось в улыбке, он осторожно пожал ее пухлую руку. Она заметно располнела, но была по-прежнему миловидна, хотя вокруг глаз и но краям рта легла сетка мелких морщинок.

— Пожалуйте, — сказала она. — Давно у нас не были…

Его проводили в гостиную, где на полу лежали три красных ковра. Другой, зеленый, закрывал почти всю стену, возле которой стоял старинный диван. Приторный застоялый запах нафталина ударил в нос Караджану. «Неужели они этого не чувствуют? — подумал он, посмотрев на глухо закрытые форточки. — Наверное, привыкли». На стене по краям ковра висели маленькие марлевые мешочки. Караджан усмехнулся, догадываясь, что в них нафталин. Да, уже привыкли и не замечают.

На комоде в деревянной рамке стояла фотография парня в матросской форме.

— Племянник, — сказал Хазратов и, взяв рамку, рукавом стер с нее пыль. — Наш любимец… Да-а, растут дети.

Хазратов любил говорить, как он обожает детей. Караджану вспомнилось его недавнее выступление в тресте. В своем докладе он то и дело возвращался к тому, что в Наманганской области в зоне Чартакского водохранилища, в строительстве которого он принимал непосредственное участие, необходимо создать детские пансионаты, санатории, пионерские лагеря и спортивные городки… В президиуме сидели руководители республики. Они с удовлетворением отметили, как Хазратов любит детей и проявляет о них заботу. Один из них так и сказал: «Учитесь, товарищи, у нашего дорогого и уважаемого Хазратова, как надо опекать малышей — наследников наших, которые в скором времени придут нам на смену!..»

На строительстве Чартакского водохранилища в Намангане Хазратов возглавлял участок. А когда правительство отмечало наградами передовиков пятилетки, он оказался в общем списке и у него на груди засиял орден Трудового Красного Знамени. По окончании строительства он вернулся в Ташкент и ему поручили руководить отделом в тресте.

Пока Караджан рассматривал фотографии, Гульбадан постелила поверх вышитой золотом, с изображением фараонов и древнеегипетских танцовщиц, скатерти прозрачный целлофан и поставила угощение: слоеные лепешки, икру в маленьких вазочках, виноград. На столе уже стояли всевозможные напитки, торжественно мерцали хрустальные рюмки и бокалы цветного стекла.

Хазратов пригласил гостя к столу и, когда сели, поначалу, как водится, подал пиалушку крепкого зеленого чаю. Все это время он рассказывал, с кем из однокурсников в последнее время виделся, кто где работает, у кого как сложилась судьба. Караджан не спеша отхлебывал чай и любовался пиалой тонкой японской работы. Фарфор просвечивал — были видны пальцы. На самом донышке, в зависимости от освещения, то появлялась, то исчезала обнаженная, в золотистом ореоле женщина. Заметив, что Караджан приятно удивлен, Хазратов удовлетворенно хмыкнул.

— Японцы, черти, искусные мастера, — заметил он, подливая гостю чаю. — Этот сервиз в позапрошлом году привез оттуда. А скатерть — арабская…

— Я уж заметил. Глядя на нее, вспоминаешь Нефертити.

— Она не из Нефертити. Из Египта. В Нефертити я еще не был. Соберусь, как только выдастся возможность.

— Нефертити — дочь одного из фараонов, — засмеялся Караджан. — Она жила четыре-пять тысячелетий назад, но была так прекрасна, что о ее красоте и поныне все еще говорят.

Хазратов выпрямился и недоверчиво посмотрел на Караджана, как бы желая удостовериться, что его не разыгрывают. Поняв, что слегка оплошал, крякнул в кулак, но мысль, что он владеет столь редкостными вещами, заглушила чувство неловкости и вновь переполнила его удовлетворением.

Гульбадан принесла блюдо с жареными перепелами и тоже присоединилась к их компании. Любезно улыбаясь, она просила не стесняться и чувствовать себя как дома. Увидев Караджана, она сразу подумала, что этот угловатый мужик в своем кишлаке, наверное, еще больше огрубел. Ведь он и прежде не умел пользоваться вилкой и ножом, салат из блюда брал ложкой, которой ел, и отправлял прямо в рот. И уверял, что плов гораздо вкуснее, когда его едят руками.

Изящный стул из гнутого дерева жалобно скрипнул под Караджаном, и Гульбадан обеспокоенно посмотрела на мужа. «Этот верзила сломает наш антикварный стул!» — прочел он в ее глазах и, отведя взгляд, взял рюмку:

— Чтоб чаще видеться! И пусть в наш самый бедный день стол, за который мы сядем, будет накрыт подобным образом!

Они чокнулись и выпили.

Караджан закусил салатом из помидоров, как и в прежние времена взяв его ложкой из блюда. Гульбадан чуть заметно усмехнулась и опять посмотрела на мужа. Но Хазратов насупил брови и сделал серьезную мину, давая ей понять, что этот гость не из тех, при ком можно изъясняться взглядами и намеками, и лучше, если она потерпит. Могло быть и хуже: хорошо, что хоть догадался разуться и не топчет их ковров из натуральной шерсти своими грязными сапогами.

Хозяин подчеркнуто радовался тому, что они, старые друзья, сидят вместе, вспоминал эпизоды из студенческой жизни, провозглашал тосты. Гульбадан зажмуривалась в улыбке и кивала, в знак солидарности она тоже подносила рюмку к губам и осторожно, чтобы не расплескать, ставила обратно на стол. Из кухни все сильнее пахло жареным мясом и луком. Гульбадан пошла проверить, не готов ли плов.

После некоторого молчания Хазратов спросил, доволен ли Караджан своей нынешней работой, и, получив утвердительный ответ, посетовал, что сам он не удовлетворен службой в тресте. Административная деятельность не по душе, хочется опять податься на строительство, тем более что уже имеется опыт. Как бы между прочим осведомился, хорошо ли справляется со своими обязанностями главный инженер Чарвака.

Караджан пристально посмотрел на собеседника. Хазратов не отвел взгляда, и они несколько секунд изучали друг друга. Караджан понял, что Хазратов метит к ним в главные инженеры и выбрал его в пособники…

Караджан усмехнулся, вспомнив чьи-то слова: «Хазратов заранее устилает ковром дорожку, по которой ему придется идти». На Чарвак его влечет возможность отхватить еще одну награду, не иначе.

Словом, узнав о намерениях Хазратова, гость не выказал того восторга, которого хозяин, видимо, ожидал. Но и отговаривать не стал. Это было бы напрасно. Если Хазратов решил перейти в Чарвак, то перейдет. Мнение и тысячи Мингбаевых для него — копейка. Один из сослуживцев Хазратова, выскочив из его кабинета, в сердцах сказал о нем: «Этот человек, точно шмель, наткнувшийся на стекло, будет биться головой и жужжать, жужжать, пока кто-нибудь, потеряв терпение, не откроет окно; а вылетая, он непременно его ужалит…»

— Порекомендуйте меня своему приятелю Шишкину. Ну, и скажите несколько соответствующих слов, — сказал напрямик Хазратов. — А остальное я улажу сам.

— Всему свой черед. Даже муку на мельнице мелют по очереди, — неопределенно ответил Караджан и сам налил в рюмки. — За талантливых инженеров!

— За башковитых инженеров, — поддержал Хазратов, видимо вкладывая в это слово больший смысл.

И хозяин дома, и гость вскоре захмелели. Опьянев, Хазратов становился очень разговорчивым. Он поведал Караджану, «оторванному от цивилизованного мира», новости о Бермудском треугольнике и «летающих тарелках». Его переполняла любовь к гостю, и, не будь между ними стола, он полез бы к нему целоваться. Он оглянулся на кухонную дверь и, понизив голос почти до шепота, завел разговор о женщинах.

Последний раз Хазратов приезжал в Чарвак осенью. На заднем сиденье его черной «Волги» Караджан видел молодую интересную женщину. Машина стояла у штаба, и женщина с любопытством посматривала по сторонам. Почувствовав на себе взгляд Караджана, она задернула шторку и откинулась на спинку сиденья, будто не хотела, чтобы ее увидели. Он и сейчас помнит ее испуганные большие черные глаза.

Поддавшись игривому настроению Киемходжи, Караджан мотнул кудлатой головой и, погрозив пальцем, спросил напрямик:

— А что за ханум в тот раз была с вами?

— А-а, — взмахнул рукой Хазратов и опасливо покосился на дверь. Приставив ладонь ко рту, быстро проговорил: — По правде сказать, она мне нравится, но не настолько, чтобы влюбиться… Но как женщина она… о-о-о, хороша, не могу даже передать… Да и я мужчина будь здоров, и ей, видать, хо-хо… по вкусу пришелся. Вот уже год по пятам за мной ходит. Мне, говорит, другого мужчины не надо, ха-ха… Я ее Обакихон называю, есть такой очень душистый и сладкий виноград. А настоящее ее имя Кимсанхон. Ну и знойная баба, хо-хо-ха!.. Один недостаток у моей девочки — золотые украшения чересчур любит и только по моде желает одеваться. На прошлой неделе перстень с бриллиантом ей подарил, — шелестящим шепотом сказал он, скосив глаза на дверь. — Бедняжка так втюрилась, что и дня без меня прожить не может. И в Ташкент из-за меня приехала. Вернее, когда в Намангане закончилось строительство, я сам уговорил ее сюда перебраться…

— А если Гульбаданхон узнает? — усмехнулся Караджан.

— Чучело из меня сделает, набив мою шкуру соломой! — хохотнул Хазратов. — Но надо уметь обстряпывать такие дела. Хочешь наслаждаться прелестями жизни — иного выхода нет. Все время надо быть начеку… А помните, дружище, на свадьбе у… как его… Абдуманнопа, что ли, вам одна девица приглянулась? Ну и как? Вы с ней уже того?.. Ха-ха…

Караджан сразу насупился и, взяв фужер, отпил минеральной воды. Хазратов посмотрел на его шрам и крякнул понимающе и сочувственно. Спеша отвлечь гостя от невеселых мыслей, продолжал:

— Эта Обакихон приехала из своего кишлака с одним чемоданом. Я поселил ее в двухкомнатной квартире. За какой-то год она заполнила апартаменты мебельными гарнитурами, коврами, холодильник купила, телевизор! Оббо, ну и любит вещи…

— Значит, в Намангане познакомились? — с какой-то злостью спросил Караджан. В его глазах промелькнули недобрые огоньки. Упоминание о Гулгун окончательно испортило ему настроение.

— Та-ам!..

— Вы тут весело беседуете с женой, милуетесь, смеетесь, а она сидит в одиночестве, мучается, все на что-то надеется! А в Ташкент ведь ради вас приехала, сами говорите…

— Тсс, — Хазратов приложил палец к губам. — Ради меня приехала, а как же, — горделиво подтвердил он и погладил выпяченный сытый живот.

— И вам не жаль ее?

— Да, дружище, вы правы, судьба у таких женщин — не приведи аллах! Порой даже боюсь, что она или утопится из-за меня, или отравится. Нет, что ни говорите, женщины нас любят сильнее, чем мы их.

— Я ей сочувствую, бедняжке.

— При чем тут мы, если бог наделил ее красотой, а ума не дал. Хочет жить в веселье да развлечениях, утопать в роскоши, вот и расплачивается. Наряды ей только импортные подавай. Что они, такие женщины, считают высшим счастьем? Руки в дорогих браслетах, перстнях, рядом сильный, симпатичный мужчина вроде меня — вот их счастье! Предел мечтаний!..

— И вы, сильный, симпатичный мужчина, не преминули воспользоваться этой женской слабостью?

С минуту Хазратов смотрел на Караджана ошарашенно, потом его глаза сузились в щелочки, и он с ехидной улыбкой произнес:

— Но ведь и вы не ангел, и знаете это не хуже моего. Помнится, в студенчестве с вами приключилась презабавная история, вызвавшая шум во всем институте. — Киемходжа подмигнул и насмешливо улыбнулся.

Караджан сидел, облокотись о стол и, потирая лоб, силился вспомнить стихи Амира Равнака.

Ты — ворон, влетевший в голубиную стаю,

Прельщенный их игрой, полетом;

Срок придет — ты улетишь, я знаю,

Крыши города измарав пометом.

Прав поэт, и среди доброго людского племени есть такие, в ком душа черна, как воронье крыло. Одни хоронятся, другие хитрят, и все-таки каждый из них виден насквозь.

Случайно ли напомнил Хазратов про те давние дни, о которых Караджан не может думать без боли и содрогания? Нет. Хазратов ничего не делает случайно. Он уже второй раз напоминает ему о Наиме. В первый раз, словно бы шутя, завел этот разговор при Садовникове. Заметив, что Караджан смешался и покраснел, он смеясь хлопнул его по плечу: «Шучу, дружище, шучу!» Но посмотрел так, что Караджан сразу понял значение его взгляда: «Ты, Мингбаев, не кичись, что фронтовик, и знай свое место! А не будешь паинькой — все проведают, в какой неприятной истории ты был замешан! Так-то…»

Вспомнив этот случай, Караджан резко поставил бокал и исподлобья посмотрел на Хазратова. Ему казалось, что не коньяк он пил, а яд. Захотелось встать и уйти. Так бы и поступил, если бы не боялся обидеть очаровательную хозяйку, приложившую немало усилий, чтобы так искусно накрыть стол. Закон гостеприимства обязывает привечать и врага, если он пришел в твой дом. Но и гость должен следовать правилам приличия. Закон одинаков для всех. И Караджан еле удержался, чтобы не напомнить Хазратову о козле, который вечно ходит с задранным хвостом, обнажив свой срам, и никто этого не замечает. А барану стоит только раз неосторожно взбрыкнуть хвостом, как дурная слава о нем тут же расходится по всему свету.

Гульбадан принесла в глиняном блюде янтарно-желтый пахучий плов с лежащими поверх него кусочками казы. Хазратов наполнил рюмки коньяком, проливая на стол, и громко продекламировал:

Мне говорят: «Не пей, чтоб не попасть в беду,

Иначе в Судный день очутишься в аду».

Пусть так, но я отдам за чашу оба мира

И допьяна упьюсь, и пьяный в гроб сойду.

Разговор зашел о литературе. Хазратов вспомнил своего бывшего начальника — старого инженера Файзуллу Ахмедовича Музаффарова, который водит дружбу с поэтом Амиром Равнаком, живущим через два дома отсюда.

— Раньше я думал, что писатели деньги лопатой гребут, — сказал он, усмехаясь. — Оказывается, зря завидовал. Вот этого Амира Равнака уже лет двадцать знаю — один костюм по три-четыре года носит.

— Он тут живет? — заинтересовался Караджан.

— Соседи.

— Стихи не ради богатства пишутся.

— А кто их в наше время читает? Разве только малые ребятишки. Или те, хи-хи-хи, кто влюблен. В последнее время и в прозе нечего читать. Ничего стоящего. Открываешь книгу, а в ней все как на сцене: кажется, в вазе лежат сочные спелые фрукты, а возьмешь в руку — папье-маше…

По телевизору начали передавать концерт. Молодая певица исполняла народную песню. Хазратов встал, отрегулировал резкость и снова сел на место.

— До войны, в тридцатых годах, Усто Алим, Мухиддин Кари, Тамара-ханум прославились на весь мир после выступлений в Лондоне, — мечтательно заметил он. — Наше узбекское искусство оценили даже в Лондоне!

— А почему «даже»? — недоуменно приподнял брови Караджан. — Мы свое искусство демонстрируем за рубежом не для того, чтобы получать там «оценку», а потому, что оно наше, не похоже ни на какое другое и несет людям радость. Пусть смотрят, слушают, наслаждаются, обогащаются! Если бы мы не знали чужой культуры, то и мы были бы беднее!

— Ну, дружище, вы меня сразу на лопатки! Ха-ха-ха!.. — зычно рассмеялся Хазратов и взял бутылку. Забулькал коньяк, выливаясь из горлышка. Граненые рюмки мерцали, словно наполненные солнцем.

— Прошу! За наше искусство и культуру!

— И культуру во взаимоотношениях между людьми.

— Браво, браво, — сказал Хазратов, морщась от выпитого и вяло похлопывая в ладоши.

Уже было довольно поздно, когда Караджан распрощался с Хазратовым, Гульбадан, их детьми и, выйдя в прихожую, стал одеваться. Хозяин, шлепая растоптанными тапками, спустился с ним по ступенькам веранды и проводил до калитки.

У Караджана кружилась голова, он чувствовал слабость в ногах. О том, чтобы ехать сегодня в Чарвак, и думать нечего, но заночевать у Хазратова он наотрез отказался. Пока сидели в гостиной, он так надышался нафталином, что ощущал его сладковато-приторный вкус во рту. В какую комнату у них ни зайдешь, везде тот же дух нафталина. А Караджан терпеть не может этого запаха.

Что и говорить, Хазратов за последние годы преуспел, разбогател. Но разве ради этого живет человек? Можно ли воздвигать дом на рыхлой почве, не заложив фундамента?..

Легкий морозец обжигал лицо, взбадривал. Снег похрустывал под ногами. Караджан шел не спеша, предаваясь размышлениям. Он пешком отправился к Эски-Джува и через час уже находился на улице Себзор и стучал в маленькую дощатую калитку, где жил его давний товарищ, такой же простой парень, как он сам, работающий мастером на заводе Ташсельмаш. У него и заночевал.

Утром приятель разбудил его затемно — ему надо было успеть к началу смены. На хонтахте их уже дожидались большая каса с каймаком и горячие лепешки.

Приятель с вечера наказал жене приготовить для Караджана аччик-хурду — рисовый суп, обильно заправленный простоквашей и перцем, который хорошо освежает и бодрит после выпивки. И как только они сели за хонтахту, хозяйка поставила перед ними по касе аччик-хурды. Караджан подсыпал еще красного перцу и выхлебал деревянной ложкой все без остатка. Потом и добавки попросил. Куда и головная боль девалась!

«Странно устроен человек, — размышлял Караджан. — У одного палаты ломятся от добра, а его не назовешь богатым; у другого в доме скромно, а душа широка, как океан…» Здесь ему хорошо и просто. А у Хазратова он чувствовал себя скованно, как в музее, куда можно войти, только надев тапочки, похожие на лапти, и ходить осторожно, ни к чему не прикасаясь. И разговор у них не клеился. Надо было сослаться на какие-нибудь дела и отказаться от приглашения.

Почему так? Почему муторно на душе после встречи со старым приятелем? Что изменилось?.. Изменился Хазратов. Чувство собственного величия так и прет из него.

Чтобы перенести горе, тяготы, нужно мужество. А каким свойством надо обладать, чтобы достойно выдержать испытание славой, богатством? Старики говорят — мудростью. Поистине мудрый — скромен.

Мужеству можно учиться у многих. Но как же мало тех, у кого можно перенять мудрость! Чаще всего самыми мудрыми оказываются люди с белыми бородами, за жизнь свою не скопившие ничего, кроме знаний. Поговоришь с ними — и ощутишь радость в сердце, словно долго смотрел на первозданной белизны и свежести горы, словно очистился, прикоснулся к истине. Такие люди высокочтимы в народе, как мудрые книги. Только книги можно хранить веками, сделать достоянием многих поколений, а люди уходят. Их не сберечь, как свет сгоревшей свечи. Да, поистине природа не всегда справедлива.

VIII

ЕСЛИ БЫ УВИДЕЛ ФАРХАД…

Четвертый день над горами гулял южный мокрый ветер. Сугробы сразу опали. Снег на дорогах, перемолотый колесами машин и арб, превратился в грязную кашицу, желтыми ошметками вылетал из-под сапог. Караджан шел, подавшись вперед и пригнув голову, пересиливая ветер. И когда порыв ветра вдруг ослабевал, как бы уступая его упрямству, он еле успевал выставить ногу, чтобы не упасть. Уже рассвело, но из лощин растекался туман, и воздух напоминал разбавленное молоко.

Караджан спешил к месту прокладки основного тоннеля. Поднявшись, он впопыхах выпил чаю и на ходу дожевал бутерброд. Немножко ломило суставы и побаливала голова. Это, наверное, оттого, что почти всю ночь провел без сна. Едва засыпал, как ему тут же начинал мерещиться переполненный, разбушевавшийся Чирчик. Река вздымала черные в гневе волны, перебрасывала их через берег, и мутный поток вперемешку с камнями устремлялся в тоннель, где трудились в ночную смену бригады проходчиков Петухова и Мансурова. Караджан вскакивал и сидел несколько минут в постели, пережидая сердцебиение. Потом шарил рукой по тумбочке, где оставлял с вечера папиросы, и закуривал. Он понимал, что в этот час у реки бессменно дежурят надежные люди, и, если вода будет прибывать и перехлестнет через контрольную отметку, они поднимут тревогу и уж непременно прибегут за ним, инженером Мингбаевым. И все же в груди у него все росло и росло беспокойство, которое родилось в нем еще третьего дня, когда он, возвращаясь вечером с плотины, увидел побуревшую поверхность Чирчика, по которому плыли измолотые на перекатах куски льда. С берегов с глухим уханьем обваливались в воду сугробы.

Чтоб сократить путь, он зашагал по тропе, которая вывела к обрывистому берегу реки. С грозным рокотом катил Чирчик внизу свои воды. Боясь поскользнуться и сорваться в холодную пучину, Караджан обеими руками взялся за шершавую поверхность скалы и осторожно пробирался по самому краю осклизлого обрыва. Тропа повела его вниз. Вскоре он увидел худощавую фигуру инженера Каминского. Когда же старик успел прийти? А может, он всю ночь провел здесь? Метрах в тридцати от него зиял черный зев тоннеля, из которого медленно выезжал «МАЗ», груженный породой. Погасив фары, он двинулся по дороге, круто огибающей край горы — коричневый каменный уступ.

Каминский рассеянно ответил на приветствие Караджана, не отрывая взгляда от темной поверхности реки, которая вскипала, пенилась, клокотала и гоняла вдоль и поперек жадные пасти воронок. Волны наскакивали на прибрежные камни, покрытые тонкой коркой льда, и рассыпались в пыль, а ветер подхватывал ее, швырял на дорогу, где сновали самосвалы, возившие из тоннеля породу. В этом месте каждые два часа дорогу посыпали песком, и все же машины двигались крайне медленно.

— Что делает, а!.. Что делает!.. — проговорил Каминский, кивнув на реку.

Караджан вынул папиросу и чиркнул спичкой, но ветер задул пламя. Он смял папиросу, щелчком выбросил в реку, и она исчезла в пене. У берега торчала вбитая в дно планка со шкалой для определения уровня воды. Вчера вода достигала насечки с цифрой «300», сегодня она поднялась уже до «700». А вода все прибывала и прибывала. Это уже представляло опасность для тех, кто трудится на прокладке тоннеля и нижнего канала. Туда и так уже сквозь грунт просочилась влага. Откачивая ее, бесперебойно работали насосы. Из широких гофрированных шлангов стекала обратно в реку желтая и густая от грязи вода.

Берег реки в этом месте низкий, и, если через него хлынет поток, он зальет тоннель и котлован, смоет нижний — вспомогательный — канал. Строители это знают, но все продолжают трудиться. Они спокойны — уверены, что такие, как Караджан Мингбаев, Каминский и другие инженеры, что-то предпримут. Не могут не предпринять.

— Что будем делать? — спросил Каминский, поглаживая маленькую седую бородку.

— Придется снять бульдозеристов с плотины. Пусть поднимут берег в этом месте, — сказал Караджан.

— Да. И как можно скорее.

Обычно сюда доносился рокот работающих на плотине бульдозеров, но сейчас все звуки поглотил шум взбесившейся реки. Мутная вода уже заполнила рытвины, ухабы около дороги. Караджан, прыгая по кочкам и камням, направился к тоннелю, оступился и набрал полные сапоги холодной грязи.

В тоннеле вдоль трассы тускло светилась гирлянда лампочек. Машины выезжали оттуда с зажженными фарами. Караджан открыл дверцу вмонтированного в стену металлического шкафа с рубильниками, узлами разноцветных проводов и фарфоровых деталей. Здесь был телефон. Караджан позвонил на плотину. Трубку взял Шишкин.

— Ваня! Алло, алло! Ваня!.. — закричал Караджан в трубку, сразу же узнав голос друга. — Ты меня слышишь?

— Где ты? Я тебя тут ищу! — еле слышно донесся голос Шишкина, заглушаемый ветром. — Караджан, дорогой, разреши снять с твоего участка два бульдозера! Всего на час. Нужно расширить дорогу у поворота к карьеру.

— Два бульдозера пришли к головному тоннелю! Немедленно! Тут аварийная обстановка. И ни одного больше снять не могу.

— Дружище, мне всего на час. Здесь и Садовников…

— Не могу и на четверть часа! Немедленно пришли два бульдозера к головному каналу. Ты меня понял?

— Понял… — Из трубки послышались сигналы отбоя.

Прошло минут двадцать, как Караджан вызвал бульдозеры, а ему и Каминскому показалось, что они ждут целую вечность. Наконец из-за пригорка показались мощные машины; неуклюже переваливаясь с боку на бок на ухабах и лязгая гусеницами, они подкатили к берегу и остановились. Из кабины выпрыгнули Шишкин и Садовников и сразу же увязли по щиколотку в грязи.

— Почему не подготовились к встрече начальства? — смеясь, пошутил Садовников, выбираясь на сухое.

— Не знали, что прибудете, а то бы подмели, — сказал Караджан, здороваясь, и тут же кинулся к дороге. — Сто-ой! Стой, говорю! — закричал он водителю «МАЗа», выехавшего из тоннеля.

Машина осела, тормознув, водитель высунулся из кабины.

— Сюда давай! Сыпь на берег! — велел ему Мингбаев.

Водитель понимающе кивнул. Машина окуталась чадом и стала медленно пятиться назад. Резко накренясь — Караджана словно кипятком окатили, — съехала с дороги и двинулась к берегу.

— Давай, давай! Ближе к воде! — кричал Садовников, перекрывая басом шум реки.

— Еще-е!.. Стоп! — скомандовал Шишкин и резко опустил поднятую руку.

Самосвал замер. Передний край его кузова стал медленно подниматься, из него с грохотом посыпались глыбы камня, земля.

Караджан вынул платок и отер вспотевший лоб: ему сделалось жарко. Он подошел к одному из бульдозеристов и велел ему разровнять съезд с дороги. Другой бульдозер уже сгребал к берегу камни и грунт.

Увидев следующую машину, с зажженными фарами выезжающую из тоннеля, Караджан опять поспешил к дороге…

Буксуя и разбрызгивая грязь, бульдозеры двигали впереди себя огромные кучи камня, щебня, земли. Самые крупные глыбы, будто торопясь больше остальных, катились впереди, и когда бульдозер подавал назад, оставались груды камня, не присыпанные грунтом.

— Да-а, без лопаты тут не обойтись. — Каминский повернулся к Садовникову: — Нельзя ли сюда людей прислать, Георгий Исаевич? Нужны люди.

— Люди нужны. Они везде нужны. С какого объекта их снимешь? Каждый человек на учете.

Одна за другой подъезжали машины и ссыпали на берегу грунт.

Со стороны тоннеля появился Караджан с несколькими лопатами под мышкой. Бросил их и, ни слова не говоря, принялся кидать на камни землю.

Каминский тоже подобрал лопату. Он поправил очки, чтобы они не упали и не разбились вдребезги, и, крякнув, вонзил лопату в грунт. Его бородка взъерошилась, намокшие полы пальто развевал ветер.

Садовников подбросил лопату на ладонях, как бы пробуя на вес, и тоже принялся за дело. Вскоре он запарился. Из-под шапки по впалым вискам катились струи пота. Пришлось снять пальто. Отыскав на бугре сухое место, он бросил туда пальто и задорно подмигнул Каминскому:

— Обойдемся сами, Игорь Ильич, или все же послать за людьми?

— Ну, с такими молодцами, как вы, Георгий Исаевич, можно горы своротить, — улыбнулся тот. Поплевал на ладони и снова взялся за дело.

Но люди уже и сами шли к ним на помощь. Прокладчики тоннеля узнали от водителей самосвалов о критическом положении на берегу и отрядили туда несколько человек с лопатами и носилками.

Работа закипела. И люди, и техника трудились до изнеможения. И к полудню там, где была наибольшая вероятность прорыва воды, выросла прочная дамба. Все, кто работали на ней, промокли насквозь, лица были перемазаны грязью. Суставы ломило от усталости. Но они шутили, смеялись: схватка со стихией выиграна.

— Все! — сказал Садовников, утирая лицо рукавом. — Спасибо вам, товарищи!

— За что же? Для себя старались, — заметил один из рабочих.

Все умылись в реке, неожиданно присмиревшей, притихшей, и направились в рабочую столовую обедать.

— И откуда взялось столько воды зимой? — с удивлением проговорил Шишкин.

— Оттепель видишь какая! — сказал Караджан, шагавший с ним рядом. — А Чирчик умеет выкидывать фортели. Были случаи, что даже во время саратана, когда все вокруг выгорало от жары, Чирчик вдруг начинал разливаться. Недаром в древности эту реку называли Парпирак — Буйной. И только в пятнадцатом веке, уже во времена Тимурленга, она получила название Чир — Игривая.

— Оба названия подходят, — засмеялся Садовников, прислушивавшийся к их разговору.

— Подходили, — уточнил Каминский.

— А как назовем ее мы? — сказал Шишкин и оглянулся назад, на реку. Но они уже заметно удалились, и воды за дамбой не было видно.

— Пусть об этом подумают потомки наши. Они будут пользоваться ее благами, — проговорил Георгий Исаевич, посерьезнев, мечтательно оглядев горы, на плечах которых лежал теплый, но хмурый день.

Отобедав вместе со всеми, Садовников и Каминский заторопились в штаб, где их наверняка уже заждались прорабы, начальники участков и множество других людей, которые почему-то никак не могут обходиться без начальника строительства. А Караджан, воспользовавшись несколькими минутами свободного времени, забежал в свою времянку, переменил телогрейку, надел сухие сапоги и отправился на свой главный участок — на плотину.

Гуськом, одна за другой, шли на плотину машины. Ссыпали камни, щебенку и опять отправлялись в карьер. А бульдозеры наваливались на привезенную ими породу, разравнивали, трамбовали. И плотина ширилась, росла. Рост ее был неприметен, как неприметны глазу рост травы или движение стрелок на часах. Но с каждым часом, с каждым днем она крепла, наливалась силой, и Караджан с радостью отмечал про себя, что она, его плотина, стала выше. И все же, если бы он мог, он строил бы ее еще быстрее. Увидев, как один из водителей «МАЗа» высыпал породу и мешкает, завязав разговор с монтажником, а следующая машина дожидается очереди, Караджан вспылил:

— Отъезжай! Нашел время болтать!

Увидев начальника участка, к нему заспешили бригадиры, мастера. Поговорив с ними, отдав кое-какие распоряжения, Караджан остановил проезжавший мимо порожний самосвал и поехал в карьер. Как бы ни был занят, он каждый день заглядывает туда. Небольшая ошибка в расчетах при установке подъемного крана или экскаватора в карьере может привести к аварии, беспечность людей — вызвать обвал. А месяц назад недалеко от Ходжакента столкнулись с оползнем. Целая гора сдвинулась с места, подмяла под себя несколько гаражей, сараев и стала у самого края кишлака, перекрыв дорогу Ташкент — Чарвак. Бросили технику, людей. Несколько суток трудились, пока открыли дорогу, откопали гаражи да сараи. А сторож магазина и одна старуха так и пропали бесследно…

Да, с горами шутки плохи. С ними надо держать ухо востро, каждую секунду быть начеку. Горы, как злые дивы, недовольные, что нарушили их вековой покой, швыряют в людей огромные скалы, переполняют реки, насылают грозы и ветры — пытаются запугать строителей. Но разве же тех, что собрались здесь, запугаешь? Пугливые в горы не ходят. А кто родился здесь, в горах, тот и побратался с ними. Сколько раз Садовников и Шишкин непроглядной ночью разыскивали Караджана, где бы он ни был! Сколько раз, подняв с постели, увозили с собой, не выпив даже по пиалушке чая! И Кандил-буви уже привыкла к этому. Стоило остановиться напротив их окон машине, она уже знала, что сейчас сильно постучат в дверь, а затем увезут ее сына на какой-нибудь из участков. И ее предположения оправдывались. «Эй, Шешкен, сынок, — говорила она в таких случаях с недовольством, — на Чарваке у вас только один инженер Мингбаев, что ли?.. У вас же тысячи людей работают! Как где-то не ладится, вы моего сына посылаете! Он не возражает, вы и пользуетесь его покладистостью, на шею сесть готовы. Пожалели бы хоть…» А Иван Шишкин, понимая чувства старушки, отшучивался: «Все наши инженеры женаты, матушка. Обнимут жены накрепко мужей — и не оторвешь. Вот жените вы своего сына, мы и перестанем его беспокоить…»

И старушка сразу добрела. Шутка Ивана была ей по душе. Ей всегда нравилось, если кто-нибудь заговаривал о свадьбе сына. Ведь она об этом только и думала. Жизнь ее уже близится к закату, а сын все не ведет в дом невестку. Сперва фронт помешал, потом учиться вздумалось. У нормальных-то людей в этом возрасте уже двое-трое ребятишек по двору бегает. Теперь — Чарвак… Как же так можно — воевать, учиться, работать, а о счастье своем, о семье и продолжении рода не думать? Ради чего же тогда были все эти испытания, ради чего в огне горел?.. «Ай, сынок, вокруг тебя столько людей трудится. Среди них и красивых девушек немало! Неужели не можешь найти одну-единственную по сердцу себе?» — выговаривала она иной раз сыну.

«МАЗ», в котором приехал Караджан в карьер, встал под погрузку. Караджан обошел экскаватор со всех сторон, приглядываясь, нет ли крена, когда он вонзает зубья ковша в твердую, как железо, породу. Едва откатывается одна машина, ее место занимает другая. Из огромного ковша в их железные кузова с грохотом сыплется многотонный груз. И движется поток груженых машин к плотине. А издали кажется, что по краю горы медленно шествует караван слонов, ведомый Фархадом. О Фархаде, добывшем для людей воду, благодарные потомки сложили легенды и песни.

Караджан оглядел горный склон, подготавливаемый для взрыва. По нему еще ходили взрывники и что-то делали. Отсюда они казались не больше муравья, а ведь за какую-нибудь секунду они поднимут в воздух половину горы и сбросят ее в карьер. Их силе и Фархад позавидовал бы.

Один из водителей «МАЗа» приоткрыл дверцу кабины и что-то крикнул Караджану. Но из-за грохота посыпавшейся в кузов породы Караджан его не расслышал. Водитель спрыгнул на землю и, подбежав, сказал, что на плотине разыскивает начальника участка Галина Шишкина, лаборантка. Караджан встревожился: из-за пустяка лаборантка разыскивать не станет. Кивком поблагодарив водителя, он направился следом за ним к машине. Подкативший порожний «КрАЗ» уже торопил их сигналами.

Как только въехали на плотину, Караджан попросил шофера притормозить и выпрыгнул из кабины почти на ходу. Он зашагал в ту сторону, где, окутанные синей дымкой, утюжили землю бульдозеры. У основания плотины, внизу, лежали огромные, величиной с дом, каменные глыбы. Такие монолитные куски плотно уложены во всю семисотпятидесятиметровую длину этого гигантского насыпного сооружения, а сверху насыпаны щебенка, земля. Длинная утрамбованная площадка сейчас напоминала бетонированную взлетную полосу аэродрома. Она поднялась пока только на двадцать метров. А наступит срок, и плотина, прочно связавшая горы Конгир-Бука и Аскартаг, будет возвышаться на сто шестьдесят восемь метров. По правую ее сторону образуется море из слившихся воедино рек — Чаткала, Коксу, Пискома, и побегут по нему лазурные волны-трудяги, заставляя вертеться турбины. ГЭС, которую они строят, даст электричества больше, чем знаменитая Днепрогэс.

Представляя себе то недалекое время, Караджан шел и улыбался. Бригадир и четверо бульдозеристов, окружившие Галину Шишкину и о чем-то спорившие с ней, увидели его и еще издали заулыбались. Галина была в зеленой телогрейке и оранжевом шерстяном платке. Двое рослых парней в промасленных комбинезонах расступились, и она пошла навстречу Караджану.

— Товарищ Мингбаев! — официально обратилась она, протягивая ему бланки с чернильными пометками. — Плотность грунта, который вы вчера доставили в лабораторию для анализа, ниже нормы.

Караджан взял у нее бланки, стал изучать.

— Я уже битый час убеждаю прораба, что на этой площадке в шестьдесят четыре квадратных метра надо снять полутораметровый слой грунта и уложить булыжник, а он считает…

— Навалим сверху тяжелые глыбы, и само собой все уплотнится, — сказал подошедший прораб Никаноренко, недружелюбно поглядывая на лаборантку.

Бульдозеристы молча стояли в сторонке и ждали, что скажет инженер. Им конечно же не хотелось проделывать одну и ту же работу два раза. Отстанут от соседних бригад, попробуй-ка потом наверстай. Плакала тогда квартальная премия.

— Вот что, товарищи, мы поторопились, — сказал Караджан и вздохнул. — Не следовало приступать к трамбовке, не дождавшись анализа. Придется слой снимать.

— Ну что вы, товарищ Мингбаев…

— Мы уплотним и так, — раздались голоса со всех сторон.

Два работавших бульдозера тоже остановились, и их водители подошли к спорившим.

— Товарищ начальник, неужели вам премии не жалко? — спросил напрямик паренек с колючими и веселыми глазами, для лихости надевший кепку козырьком назад. Ему казалось, что он выдвинул самый веский довод в споре. — Ведь если одна из бригад не получает премии, то и начальник участка ее лишается.

— Мы трудимся не ради премии, — строго сказал Караджан и решительно добавил: — Переделать! За выполнение отвечаете вы лично, прораб! — И, обернувшись к Галине, спросил: — Как на участках других бригад?

— Везде нормально.

— Благодарю.

Караджан отыскал взглядом паренька с колючими и веселыми глазами и признался ему:

— Вот первое место жалко уступать! — И, подмигнув, сказал, как отрезал: — Но не уступим.

Чуть разбежавшись, он прыгнул на гусеницу бульдозера и сел в кабину. Ловко развернув машину, откатил ее назад, опустил передний нож, отшлифованный землей до блеска, и стал выгребать из тела плотины утрамбованный грунт. С тихим, каким-то успокаивающим урчанием бульдозер подавался вспять, потом с воинственным ревом снова кидался вперед, катя перед собой груду земли и щебенки.

Бульдозеристы минуту-другую стояли, глядя, как работает Мингбаев. Поняв, что начальник участка теперь уже ни за что не переменит решения, они не торопясь и как бы нехотя заняли места в своих машинах. Стронулся с места один бульдозер, потом другой, и постепенно все включились в работу. Сперва двигались медленно, с ленцой, без особого рвения, но, кажется, и водителям понемногу передавался азарт Мингбаева. Все яростнее звучали двигатели, все проворнее сновали машины взад-вперед, взад-вперед, как челноки. Караджан поглядывал на них, и вновь на его лице появилась улыбка. Выждав момент, когда его бульдозер на секунду замер, чтобы ринуться вперед, в кабину влетел паренек с колючими веселыми глазами и плюхнулся на сиденье рядом с Караджаном.

— Дайте я сам, Караджан-ака!

Но Караджан будто его и не слышал. Крепко сжав рычаги, он сосредоточенно глядел вперед. Вытянув шею, парень с восхищением смотрел, как ровно он ведет машину, а нож упирает в землю точь-в-точь, где наметил. Стальная махина послушна его рукам, как хорошо объезженный конь. Паренек с колючими веселыми глазами не знал, что Караджану приходилось и танки водить в бой, что сейчас в его памяти оживает прошлое. И вот уже кажется ему, что это не пыль, поднятая гусеницами бульдозеров, застилает небо, а дымят, догорая, вражеские «тигры», «пантеры». И громыхают, рокочут вокруг, идут в бой танки его друзей-однополчан — Васи из Челябинска, Самата из Андижана, Селямия из Судака. И все они живы. Живы! Еще не пробита броня их танка фашистским снарядом…

А паренек улыбался. На его чумазом лице сверкали зубы и глаза. Он подумал: «Если быть инженером, все надо уметь делать, как Мингбаев!» Они часто видят его то за рулем огромного самосвала, везущего камень из карьера, то помешивающего лопатой вместе со всеми цементный раствор, то на железной мачте, куда он взобрался, чтобы исправить линию высокого напряжения, то за автогеном. Все умеет Мингбаев. Правда, есть тут и такие «специалисты», которые появляются на строительной площадке в соломенной шляпе с широкими полями и наглаженном костюме. Они расхаживают взад-вперед, держа в руках, как газету, чертежи да проекты, поглядывают, стоя в сторонке, как идет работа. Такие начальники очень любят давать всякие указания. Рабочие обычно выслушивают их, снисходительно улыбаясь, соглашаясь с каждым словом, а сами все делают по-своему, потому что понимают в деле больше, чем этот «специалист». Ведь сейчас стоит получить диплом — и уже специалист. «Я тоже скоро закончу институт, и все меня станут называть инженером, — подумал паренек. — Только сам я смогу считать себя инженером, когда научусь все делать, как Караджан-ака Мингбаев».

IX

ЧУДО

Близился вечер, когда Караджан случайно задел оттопыренный карман и сразу вспомнил, что утром, когда уходил из дому, мать запихала ему в карман сверток с едой, чтобы он подкрепился в обед. А он забыл. Такое с ним случается нередко. Срок прошел, и лучше уж совместить обед с ужином. Он решил пойти на вершину Конгир-Бука. Тем более что теперь с плотины гора не кажется такой высокой, как прежде. Там, на своем излюбленном месте, он и поест.

Осторожно ставя ноги на обледенелые уступы и хватаясь за заснеженные ветви арчи, остро пахнущие хвоей, Караджан стал подниматься в гору. В рукава набился снег. Вскоре он запыхался, холодный воздух обжигал легкие. Отыскав свой камень, похожий на седло с высокой лукой, он смел варежкой снег и уселся. Долина, где велась стройка, лежала перед ним как на ладони. И он словно бы парил над нею, как орел, распростерший крылья. Да, сейчас на этой высоте пока только он да птицы. А придет время, плотина поднимется до самого камня, на котором он сидит. Сколько еще надо потрудиться для этого, уподобясь муравьям, сколько земли, камня перебросить надо с той стороны гор сюда, сантиметр за сантиметром укладывая их на плотине!

Вон и река виднеется, оледеневшая и занесенная снегом, а местами она серебрится, как припорошенная снегом голубая лента. Там, где некогда был шаткий мосток, называвшийся «ишачьим», перекинулась с берега на берег ажурная железная арка на бетонных опорах. По новому мосту идут тяжело груженные машины с панелями для домов, готовыми окнами, дверями, трубами и кирпичом. Вон уже сколько домов стоит на открытой просторной местности близ хумсанской дороги! В два ряда стоят двух- и трехэтажные дома, белые и розовые; а между ними стелется прямая улица, по которой ползают катки, уминая дымящийся асфальт. За крышами домов еще возвышаются строительные краны…

Над плотиной слоилось облако желтой пыли. В просветах ее появлялись и вновь исчезали, будто растворяясь в мареве, бульдозеры, катки, экскаватор. Вокруг них суетились люди. Издали они похожи на копошащихся муравьев. Левее и ниже, почти подле самого основания плотины, уже поднялся железобетонный каркас здания ГЭС; по всей плоскости решетчатой арматуры сверкали, рассыпая во все стороны искры, вспышки электросварки.

Вдали, на плавающих в сумеречной сини покатых холмах, еще неделю назад голых и пустынных, виднелись железные мачты высоковольтной линии с гирляндой изоляторов; электрики ужо крепили на них провода.

Охватив взглядом эти неоглядные дали, Караджан подумал, не потому ли он любит бывать здесь, на Конгир-Бука, что отсюда можно ясно увидеть все, что сделано ими, их руками, за время, что они тут трудятся в поте лица. Сердце радуется…

Он вынул из кармана сверток и, развернув, положил рядом с собой на камень. Вытащил из-за голенища острый нож, отер его платком, отрезал пласт холодного вареного мяса и, вложив в кусок лепешки, стал есть. Под ложечкой сразу засосало, и он только сейчас почувствовал, как сильно голоден.

Сегодня Караджан пришел на работу, как всегда, чуть свет. Спустился по вспомогательному тоннелю, светя фонариком, в узкий длинный коридор, протянувшийся во всю длину основания плотины. Не отставая ни на шаг, за ним следовал прораб Никаноренко. Спускаться сюда имели право не все — только несколько человек. Луч фонарика выхватил из темноты массивную железную дверь. Мингбаев ослабил на ней небольшое колесо, похожее на баранку автомобиля, навалился плечом, и дверь медленно подалась. В лицо дохнуло застоялым воздухом и холодом. Пошарив левой рукой по стене, Караджан щелкнул выключателем.

Над головой зажглась убегающая вдаль гирлянда огней и одновременно заработала вентиляция. По обеим сторонам коридора, метрах в десяти — пятнадцати один от другого, стоят аппараты, на стенах — щитки с приборами. Они определяют влажность воздуха и грунта, температуру, фиксируют малейшие изменения. Если в какой-то точке в плотину просочится вода, они тут же подадут сигнал тревоги на пульты, у которых дежурят диспетчеры. Взвоет сирена, и по загоревшейся красной лампочке они безошибочно определят место, где произошла авария. Хотя практически в ближайшие пятьдесят лет в тело плотины не может проникнуть вода в таком количестве, чтобы представлять для нее опасность, инженер Мингбаев и его помощники всегда начеку: каждое утро они проверяют исправность приборов.

Снаружи доносится гул, приглушенный толщей земли. Это едут по самому верху плотины тяжелые машины, елозят взад-вперед бульдозеры, мнут и трамбуют землю огромные катки.

Караджан записал в блокнот данные приборов, фиксирующих давление грунта сверху и с боков. Это они помогают ему соблюсти оптимальный угол откоса плотины. Конечно, любому специалисту понятно, что чем более пологий откос, тем плотина прочнее. Но сколько лишнего стройматериала это требует, сколько лишних ходок должны сделать машины! А люди? Сколько сил ими будет потрачено напрасно. Да, напрасно. Потому что конструкторы точно определили угол откоса, провели испытания на макетах. Теперь он, инженер Мингбаев, должен строго следить за тем, чтобы на плотину было ссыпано грунта ровно столько, сколько нужно, ни больше, ни меньше. Это даст помимо всего огромную экономию.

Инженер и прораб прошли вдоль всего коридора, тщательно проверяя сдвоенные и строенные приборы, похожие на большие будильники. Убедившись, что все они работают нормально, повернули обратно. Их шаги гулко отдавались под сводами тоннеля. Покинув подземелье, снова заперли массивную дверь. Караджан набрал на замке шифр и до тех пор вращал колесо на двери, пока не раздался щелчок. В конце вспомогательного тоннеля величиной с блюдце светился выход. Подниматься вверх было тяжело, и они потратили минут десять, пока дошли. Караджан сдал в караульное помещение ключи и в специальной тетради оставил запись:

«Приборы работают нормально. Влажность — норма. 2 ноября 1965 года».

Мимо караулки беспрерывно проезжали огромные самосвалы, в небольшом оконце дребезжали стекла.

— Только что Кувшинов проехал. Что-то нездоровится парню, — сказал Никаноренко, когда они по зигзагообразной дощатой лестнице, сделанной сбоку плотины, стали подниматься на верхнюю площадку.

— Что с ним? — спросил Караджан.

— Я спросил, а он только рукой махнул. Наверно, хватил вчера лишнего, и вот…

— Почему сразу не отправили назад? — вспылил Караджан. — Я же сказал, в подобных случаях до работы не допускать. Почему не выполняете?

— Да я подумал, на воздухе очухается, — виновато проговорил прораб, видимо сожалея, что сказал об этом начальнику участка.

Они поднялись наверх, и Караджан размашисто зашагал в ту сторону, где машины сваливали груз и отъезжали, оставляя конусообразные груды щебенки, похожие на египетские пирамиды. Встречный ветер нес мелкий песок и сек лицо. Приходилось держать перед собой руку, чтобы уберечь глаза.

— Других водителей-то нету. А если одной машиной станет меньше, не угнаться нам за другими бригадами, — оправдывался Никаноренко, еле поспевая за Караджаном.

Кувшинов разгрузился и ехал обратно. Мингбаев издалека узнал его «БелАЗ» и выскочил на дорогу, махая руками, требуя остановиться. Самосвал, пройдя несколько метров юзом, замер. Караджан знаком велел водителю выйти из кабины.

Кувшинов, коренастый мужчина лет сорока пяти, спрыгнул на землю и медленно, расслабленной походкой приблизился к начальнику. Небритое лицо его покраснело, глаза влажно блестели.

— Дыхни! — сказал Караджан, подступив вплотную.

— Да вы что, товарищ Мингбаев, — смутился Кувшинов, краснея еще больше. — Уже неделю в рот не беру…

— У тебя вид не того… Что с тобой?

— Издали заметили, товарищ начальник? — усмехнулся водитель и недружелюбно посмотрел на прораба, который переминался с ноги на ногу и глядел в сторону, будто происходящее его нисколько не касается.

— Болен? — спросил Караджан.

— Не так чтобы очень. Знобит немного да голова потрескивает, словно с похмелья. Да ладно уж, сегодня поработаю, ребята просили, ведь конец месяца, план выполнять надо. А утром к врачу пойду. — Кувшинов улыбался, но было заметно, что он старается крепиться.

Караджан приложил руку к его лбу. У него была температура.

— Не утром, а сейчас, немедленно, к врачу! — сказал Караджан.

— В машине же тепло. Ребята обидятся, — пытался возразить шофер. — Из-за меня наша бригада от других отстанет.

— Не отстанет, — сказал Караджан и, давая понять, что разговор окончен, сел в машину, захлопнул дверцу.

Кувшинов пожал плечами и отступил в сторону. «БелАЗ» взревел, обдав его вонючим синим дымом, и помчался, подпрыгивая на неровной дороге, к карьеру. Посмотрев в зеркальце заднего вида, Караджан заметил, как Кувшинов решительно подошел к Никаноренко и стал ему что-то выговаривать, жестикулируя руками, но тут же их заслонило облако поднятой позади пыли.

Караджан подогнал машину к экскаватору и, не медля ни секунды, выскочил из кабины, чтоб понаблюдать, насколько проседают рессоры и сплющивается резина на колесах, когда ковш раскрывает зубастую пасть, высыпая в кузов щебенку.

Сделав машинисту знак рукой, Караджан быстро сел за баранку и повел машину с сорокатонным грузом к плотине. Было удивительно, что такая мощная стальная махина чутко реагирует на малейшее движение рук водителя.

Никаноренко, смеясь, приветствовал его и жестом указал, где разгрузиться. Караджан развернул машину и, немного подав ее назад, ссыпал груз. Едва смолк шум падающих камней, он нажал на газ и опять помчался к карьеру, уже на ходу опуская кузов.

Сначала Караджан считал, сколько сделал рейсов, потом сбился со счета. Ему сделалось жарко, он снял телогрейку, шапку, приспустил стекло.

Разгрузившись после очередного рейса, Караджан поставил машину у края площадки, выпрыгнул из кабины и направился к бочке с водой, напиться. Он был весь в пыли, брови и волосы казались седыми. Губы потрескались. Джемпер потемнел на плечах от пота и прилип к телу. Никаноренко из термоса налил в пиалу чаю и подал Караджану.

— Может, хватит? Вы сделали одиннадцать рейсов, перебросили более трехсот тонн массы! — сказал прораб, тыча карандашом в блокнот. — Уже перевыполнили норму.

— Запиши на Кувшинова, — сказал Караджан; он утер потное лицо рукавом и несколькими глотками осушил пиалу.

— Зачем? Он же по бюллетеню получит…

— На Кувшинова!

Караджан выпил еще две пиалы чаю и зашагал к машине. До конца дня возил щебенку. Одним из последних пригнал машину в гараж. Теплый душ вместе с пылью и грязью смыл с него и усталость. Караджан вернулся на плотину — он еще не осмотрел проделанную за день работу. Здесь уже трудилась другая смена, и Никаноренко он не застал. У Никаноренко большая семья: жена, дочь, два сына, а недавно и внук родился. После работы он всегда спешит домой. Ведь все нормальные люди после работы спешат к семье. Только ему, Караджану, некуда спешить. Некому рассказать даже, как славно сегодня потрудился, не от кого услышать в ответ добрые и нежные слова. Разве только с Конгир-Бука он может поделиться сокровенным…

Смеркалось. Он долго просидел неподвижно, и его начал пробирать холод. Караджан поднялся с камня. Перед тем как спуститься вниз, еще раз окинул взором долину, теперь уже усыпанную электрическими огнями, и невольно задержал взгляд на далекой зубчатой горе, за которой находился Сиджак. И вдруг показалось, что перед ним предстала Гулгун. Словно со снежных, первозданной чистоты вершин сошла она в длинном белом платье. Приблизилась, плавно ступая. Держа обеими руками, протянула касу с простоквашей и сказала: «Вы весь день трудились, Караджан-ака, устали. Выпейте вот это, оно снимает усталость…» Караджан улыбнулся и даже сделал движение, чтобы принять касу из рук Гулгун. Но видение исчезло вместе с последним закатным лучом. Он стоял еще несколько минут и напряженно смотрел в ту сторону, где находился Сиджак. Но гору уже поглотила чернота ночи.

Караджан мысленно поблагодарил Конгир-Бука за чудо. Видно, она благоволит к нему, если пожаловала таким неожиданным видением. Или, может, только напомнила, что на свете существует счастье?

От поселка строителей донеслись звуки радиолы. В клубе начались танцы.

X

О ЧЕМ МЕЧТАЛ НАВОИ…

В конце зимы, с наступлением слякоти, на Ташкент навалился грипп. Он возник где-то в Латинской Америке, преодолел океан и вмиг распространился по всему земному шару. Достиг и Чарвака. А медицина, к сожалению, особо эффективными средствами против этой хвори не располагает. Выступивший по телевидению известный в республике врач рекомендовал есть свежие фрукты и овощи, пить побольше компотов, соков, крепкого зеленого чая.

Караджана всю ночь знобило. Он дважды вставал и щупал батарею, думая, что перестали топить. Батарея была горячая. А утром, поднявшись с постели, обнаружил, что простыни влажны от пота. Голова тяжелая, словно налилась свинцом, суставы ломило, как при ревматизме. Есть не хотелось, и он отправился на работу, не позавтракав.

Шишкин с утра, не заходя в штаб, поехал по объектам. Около полудня он подкатил к плотине и остановил свой газик около диспетчерской. У аппаратов связи дежурил Исаак Райтман. Почти беспрерывно трезвонили телефоны, по селектору вызывали то прорабов, то бригадиров, то запрашивали какие-нибудь сведения, то велели передать начальнику участка распоряжение Садовникова. Улучив момент, Шишкин спросил у диспетчера, где сейчас находится Мингбаев.

— На плотине. Он сегодня пришел раньше всех, — сказал Райтман.

— На работу вышли все? Проклятый грипп вставляет нам палки в колеса.

— И не говорите, Иван Иванович. Я справился в поликлинике, вот список: пять шоферов, два бульдозериста, три арматурщика и экскаваторщик в карьере освобождены от работы. Разбушевался чертов грипп. Никакого сладу нет. И куда только врачи смотрят? В прошлом году из Шанхая пожаловал, в этом — из Америки…

— Трудновато придется. Темпов работы снижать нельзя, — задумчиво проговорил Шишкин. — Как бы на ногах удержаться…

— Побольше ешьте чесноку, Иван Иванович. Утром натощак и сто граммчиков полезно. Перебарщивать нельзя, а если как лекарство, то не грех. Так что советую потихоньку от Галины Сергеевны опрокидывать натощак. Или она у вас ничего? Не бранится? Сознательная, значит. А моя Сара Давыдовна ни в какую. Я к ней и так и этак, а она… Эх… Из-за нее приходится бутылочку тут держать. Хотите, плесну на донышко?

Шишкин, колеблясь, посмотрел по сторонам. Убедившись, что никого нет, махнул рукой:

— Давайте!..

Нырнув куда-то вниз, Райтман пошуршал бумагой и вынул из тумбочки бутылку, завернутую в газету, и два граненых стакана. Развернув только горлышко бутылки, налил по полстакана. Торопливо чокнулись и выпили. Закусили, отщипывая от краюхи хлеба.

Шишкин сердечно распрощался с диспетчером, сел в свой газик и поехал на «Олимп», как он называл плотину, когда бывал в приподнятом настроении. Машина быстро двигалась вверх, и вершина Конгир-Бука, с каждой секундой увеличиваясь, спешила навстречу. Потом дорога, как бы слегка коснувшись бока горы, описала крутую дугу и взлетела на укатанную спину плотины.

Караджан распекал молодого шофера за то, что тот ссыпал щебенку не там, где надо, когда подъехал Шишкин. Выскочив из машины, он тоже напустился на нерадивого водителя, не вникнув в суть дела.

— Слушай, что говорят старшие, недотепа! — кричал он, не давая тому возможности оправдаться. — Глядя на тебя, кто скажет, что ты тот самый Можаев, который с шестьдесят третьего года тут работает! Ишь ты, еще огрызается! По справедливости шерстит тебя начальник участка. Поглядите-ка на него, яйцо курицу учит. Садись в свою телегу, шалопай! И попробуй мне еще…

Когда парторг накинулся на парня, Караджан поначалу оторопел. Но по раскрасневшемуся лицу Ивана понял, что тот немного под хмелем.

— Ясно, Иван Иванович, все понял. Следующую машину высыплю, куда прораб укажет, — смущенно повторял шофер и пятился к кабине своего «БелАЗа».

— Разрешите вас на минутку, Иван Иванович, — сказал Караджан, беря приятеля под руку, и отвел его в сторону. — Похоже, маленько пригубили, Иван Иванович?

— Ваня, для тебя я Ваня, — ответствовал тот, умильно улыбаясь и норовя обнять Караджана за плечи.

— Я рабочим запретил появляться на плотине под хмелем, а вы, Иван Иванович… — проговорил Караджан, хмуря брови.

— Вы да вы, что ты выкаешь-то? Сейчас грипп свирепствует, а это, — он щелкнул себя по горлу, — первое средство против него! Что ты на меня как тигр смотришь, а?

Караджан усмехнулся. Они медленно пошли к краю плотины. Под подошвами сапог хрустела галька.

— Вот что, Ваня, приказать тебе не имею права, ты старше по должности. Но прошу как друга: если выбрал такой метод лечения, не появляйся на плотине, пока не выздоровеешь полностью.

— Ты тут хозяин, не могу ослушаться, — рассмеялся Шишкин. — Какие еще претензии?

— Никаких. А просьб найдется немало. Вот одна: я написал в Гидропроект, чтобы новый пьезометр прислали, а они медлят. Уже больше недели прошло. Поторопил бы ты их. Без этого аппарата мы как без глаз, не можем хорошо следить за режимом фильтрации.

— Сегодня же позвоню. Что еще?

— Двух сварщиков я там представлял. Чтоб им шестой разряд дали. Напомни Георгию Исаевичу.

— Я в курсе. Вчера с Садовниковым обсуждали этот вопрос. Нескольким рабочим будет повышен квалификационный разряд. Что еще?

— Пока все, Вань.

— Тогда скажи, почему сам какой-то… кислый?

— Разве?.. Похоже, эта зараза и ко мне прилипла. Самый противный из всех недугов: и больным себя не чувствуешь, чтоб в постели лежать, и работать как следует не можешь.

— А почему ты здесь торчишь, если болен? — спросил Шишкин, останавливаясь. — Ходишь тут, понимаешь, заражаешь всех!

— Ну что ты, я даже тебе не подал руки, чтоб не заразить, — улыбнулся Караджан.

— Немедленно отправляйся домой. Врача пришлю следом. А если хочешь, пошлю новую сестричку Маечку. Говорят, она мастерски делает уколы, и не почувствуешь. — Шишкин весело подмигнул.

— Спасибо. Но тут и так людей не хватает.

— Потому и приказываю как старший по должности: лечись, поскорее выздоравливай и выходи на работу. Жители гор, я слышал, понимают толк в фитотерапии, Кандил-буви тебя быстро на ноги поставит. — Шишкин посмотрел по сторонам и, увидев прораба, разговаривающего с рабочими, окликнул его: — Товарищ Никаноренко!

Тот кивнул: сейчас, дескать.

Пока Иван Шишкин и Караджан беседовали, прораб дал рабочим новое задание и подошел к ним.

— Слушаю вас, Иван Иванович.

— Вот что, товарищ Никаноренко, ответственность за все работы на плотине временно возлагается на вас. Начальник участка болен. Я сейчас отвезу его домой. Если будет сопротивляться, вы мне поможете впихнуть его в машину.

— Понятно, — ответил Никаноренко смеясь. И, обращаясь к Караджану, заверил: — Все будет в порядке, не беспокойтесь.

— Идем, — сказал Шишкин и, обняв Караджана за плечи, слегка встряхнул. — Что же ты, дружище, себя не жалеешь? Ведь тигры занесены в Красную книгу, а в наших краях они и так почти перевелись.

Газик пробуксовал и рванулся с места.

Три дня Кандил-буви не выпускала сына из дому, заставив его лежать в постели. Поила горьким отваром из трав, кормила супом из редьки, простоквашей с накрошенным в нее луком и чесноком. И на четвертый день Караджан почувствовал себя почти здоровым. То поправляя подушку, то подтыкая под него одеяло, старушка не переставала сетовать на то, что в их краю, где отродясь не слыхивали ни о каких болезнях, вдруг появился какой-то «герип», с которым люди сладу не знают.

— Ни дед, ни прадед мой не ведали, что такое герип, — говорила она, процеживая через марлю травяной настой. — В горах у нас такие травы растут, которые любую хворь из тела выгонят. Заваривали да пили как чай. А нынче люди только к цейлонскому да индийскому чаю привыкли, а про свою целебную травушку-то и забыли. Вот и одолевает их какой-то пустяковый герип.

Едва мать вышла в другую комнату, Караджан придвинул к себе телефон и набрал служебный номер Шишкина.

— Товарищ парторг? Приветствую.

— А-а, здравствуй! — обрадовался Шишкин. — Здоровье как?

— Отличное. Завтра собираюсь выйти на работу.

— Не рано ли? Тебе же дали бюллетень на семь дней.

— А ты предлагаешь мне еще четыре дня бездельничать?

— Не я предлагаю. Есть распоряжение Министерства здравоохранения — больных гриппом освобождать от работы на семь, десять и более дней, до полного выздоровления.

— Значит, медики не могут лечить быстрее. А вот мама моя может, — засмеялся Караджан. — Поверь, я совершенно здоров.

— Интересно, — проговорил Шишкин раздумчиво, — как тебе это удалось?

— Кто болен и кто здоров — всем моя мама советует пить отвар из трав, — и Караджан, загибая на руке пальцы, перечислил названия нескольких растений. — На себе испытал, потому и рекомендую. Сам видишь, я выздоровел в два раза быстрее.

— Послушай, — сказал Шишкин. — У меня сейчас начинается совещание. А вечером я к тебе приеду, чтоб поговорить с твоей матушкой. Как говорится, лучше раз увидеть, чем десять раз услышать. Представляешь, какое будет чудо, если мы научимся людей ставить на ноги в два раза быстрее!

— Приезжай, ждем, — сказал Караджан и положил трубку.

Кандил-буви села возле печи на курпаче и стала стегать ватное одеяло.

— Слышишь, ойиджан, — сказал ей Караджан, — вечером Ваня приедет. Хочет, чтобы вы научили его готовить снадобья против гриппа.

— Мои снадобья не только от герипа, сынок, но и от многих других болезней. Научу, пусть приезжает. Ты же говорил, что он у вас парторг, разве он тоже заболел?

— А ты думала, парторги не болеют? — рассмеялся Караджан.

— Не должны. Ведь на такую должность самых здоровых должны ставить — и душой и телом.

— Ваня о других печется. Хочет советы давать тем, кто захворал.

— Добрый человек этот твой Шешкен, да будет милостив к нему аллах. Хоть и рыжий, а сердечный, о людях душой болеет.

Кандил-буви работала, пока у нее не устали глаза. Потом свернула одеяло, положила в угол и поднялась, опершись рукой о колено.

— Приготовлю-ка на вечер плов. Я уж знаю, твой друг больше всего плов любит, — сказала она.

Шишкин приехал уже в сумерках. Они допоздна просидели за дастарханом, но смогли перекинуться только несколькими фразами. Говорила больше Кандил-буви.

— Горы не только богатством нас одаряют, но и здоровьем. Наши травы для человека это эликсир жизни. Об этом еще Авиценна в своей книге писал. Он по многу дней ходил по горам и собирал целебные травы.

Она рассказывала множество смешных и поучительных историй из жизни Авиценны и знаменитого эскулапа древности Лукмана. Смеялась сама и заражала весельем Караджана с Иваном.

Шишкин позвонил Галине и остался ночевать. А утром он подвез Караджана до плотины, высадив его около диспетчерской, сказал, таинственно подмигнув:

— А тебя ожидает сюрприз!

Не успел Караджан и рта раскрыть, он поддал газу и укатил в штаб.

Увидев в окно начальника участка, Исаак Райтман выскочил наружу. Пожимая ему руку, Караджан осведомился, сколько машин возит породу из карьера.

— Пятеро шоферов по-прежнему болеют, — сказал Райтман. — Но Георгий Исаевич снял пять машин с других участков и перебросил на плотину.

— Выходит, дела у нас не совсем плохи. Никаноренко пришел?

— Прораб уже наверху.

Караджан зашел в диспетчерскую и полистал книгу записей, похожую на вахтенный журнал. Колонка с сегодняшним числом еще оставалась пустой.

Услышав гул приближающейся машины, Караджан бросился к двери. Замахал водителю рукой и, когда тот тормознул, прыгнул на подножку.

На плотине работа шла вовсю. Среди куч щебенки ползали, сотрясая воздух ревом и выпуская черное облако дыма, бульдозеры, катки. Кряхтели и взвизгивали экскаваторы, вращались подъемные краны. И всюду, как блики на водной поверхности, мелькали кетмени, лопаты, кирки. Это трудились люди, казавшиеся с вершины Конгир-Бука муравьями. Серые от пыли, с чумазыми лицами, с пылью в волосах и на ресницах они руками доделывали то, чего еще не научились делать машины. К тем участкам плотины, где нужны земля и щебенка, с гулом и грохотом неслись самосвалы. Клубясь, всплывала к небу желтая пыль.

Невдалеке Караджан увидел два автомобиля с цистернами. Они медленно продвигались по уплотненной массе и выбрасывали перед собой серебристые каскады воды.

Караджан отпустил дверцу и спрыгнул с подножки машины.

Никаноренко стоял в окружении нескольких рабочих и о чем-то с ними спорил. Они заметили начальника участка, когда он подошел вплотную и громко поздоровался.

— Что за шум-гам? — спросил Караджан весело.

— Второй день уплотненную массу поливаем, товарищ Мингбаев, — сказал прораб. — А ребята вот недовольны. Говорят, темпы снизились…

— Почему? — спросил Караджан, оглядывая парней в зеленых спецовках и гофрированных касках на голове.

— Вода ведь по полчаса, а то и больше просачивается в массу… А мы стоим без дела и ждем! — заговорили те разом, перебивая один другого.

— Не надо ждать, — сказал Караджан. — Зачем ждать? Пока поливочные машины увлажняют левое крыло плотины, надо укладывать массу на правом крыле. А потом наоборот. Что тут мудреного? — И обратился к прорабу: — После обеда соберите бригадиров, вместе выработаем четкую систему. — И пошел смотреть работу поливочных машин.

Зная особое свойство земли этих мест — просохнув после дождя, обретать твердость камня, — Караджан еще месяц назад предложил на совете инженеров каждый слой утрамбованной массы увлажнять. Пытался доказать, что масса, из которой состоит плотина, с испарением влаги превратится в единый монолит и плотина станет во много раз прочнее. Для вящей убедительности он принес на совещание комки сухой глины и предложил тем, кто желает, попробовать разломить их. Охотники нашлись, но никто не смог этого сделать. Кто-то схитрил и разломил комок, ударив об угол подоконника. Тем не менее некоторые коллеги Мингбаева выступили против его предложения. Особенно горячо возражал инженер Каминский. По его мнению, это «нововведение Мингбаева» лишь удорожит возведение плотины, а пользы не даст никакой, ибо местный грунт не только способен затвердевать, но и быстро раскисать от воды. Ссылки Караджана на то, что в силах самих людей предупредить проникновение воды внутрь плотины — ведь для того и существует множество приборов, фиксирующих малейшее просачивание влаги! — не нашли отклика. Каминский был верен своим методам, много раз проверенным.

Через неделю после совета приехала комиссия специалистов из Гидропроекта. Весь день они осматривали строительные участки. А вечером Садовников снова пригласил инженеров, прорабов, начальников участков на совещание. Обсуждался единственный вопрос — предложенный Мингбаевым метод. На этот раз несколько человек поддержали Караджана. Но многие высказались против.

Члены комиссии не принимали участия в споре, однако, уезжая, пообещали, что доводы Мингбаева проверят на опытах.

Как раз в тот день, когда Иван Шишкин отвез заболевшего Караджана домой, в адрес Георгия Исаевича поступило письмо из Гидропроекта. В нем сообщалось, что «…проведенные опыты свидетельствуют о целесообразности применения метода Мингбаева…». Рекомендовалось пользоваться им при возведении аналогичных сооружений.

— Уже второй день пользуемся «методом Мингбаева», — с улыбкой сказал Никаноренко, вышагивая рядом с Караджаном.

«Вот, значит, о каком сюрпризе толковал Иван», — подумал Караджан, осматривая политую площадь и определяя на глаз степень увлажнения.

Потом они с прорабом направились на другой участок.

— Что показывают экстензометры? — спросил Караджан.

— Плотность и эластичность массы плотины — норма.

— Пьезометры?

— Влажность тоже норма.

— Почему в книге не отмечено?

— Не успел, товарищ Мингбаев, — смутился Никаноренко. — Только собирался пойти записать, и вы пришли. Сейчас побегу.

— Подождите уж. Сейчас проверю сам. Потом запишете.

— А может, не стоит вам после болезни-то в преисподнюю спускаться? — предостерег прораб.

— Ничего. Три дня ничем другим не занимался, кроме как силы копил, — засмеялся Караджан.

Никаноренко помог открыть люк, и Караджан начал осторожно спускаться по железным скобам, вделанным в бетонную стенку колодца. Стало душно. В люк, казавшийся отсюда величиной с гривенник, проникало очень мало света. Наконец ноги коснулись пола. Караджан на ощупь отыскал на стене выключатель и включил свет. Автоматически заработала вентиляция. Со всех сторон глядели огромные белые глаза приборов…

Карабкаться наверх было еще труднее. Никаноренко поджидал у отверстия люка. Схватив Караджана под мышки, помог ему выбраться. Караджан посидел на краю люка, переводя дух. Лоб покрылся испариной.

— Теперь можете сделать запись, — сказал он, вытирая лицо платком, и тут же остановил: — Минутку! Давайте посмотрим с вами проект, и вы расскажете мне, что сделали за эти три дня.

Он вынул из внутреннего кармана сложенный в несколько раз лист ватмана, расправил его на железной крышке люка. Дул ветер и то и дело норовил вырвать бумагу из рук.

Никаноренко опустился напротив на корточки и прижал углы проекта булыжниками. Вгляделся. Водя по чертежу тупым концом карандаша, стал неспешно рассказывать, где и сколько массы уложено, какие проведены коммуникации.

Караджан поблагодарил прораба и отпустил его. Еще несколько минут он изучал чертежи. Мимо с гулом проезжали огромные самосвалы, сотрясая землю своей тяжестью, но он их не замечал. Потом поднялся на ноги и окинул прищуренным взглядом вершину Аскартага, повернулся к Конгир-Бука, прикинул, сколько еще осталось расти плотине. Вот возведут ее, и образуется море — то, чего тут не хватало, о чем веками мечтал человек. Выходит, человек исправляет ошибки самого создателя. Не об этом ли море говорил Алишер Навои, поверяя людям свои мечты в дастане «Садди Искандарий»?! Пять веков с тех пор минуло. Мечты Навои сделались явью. Вот она, великая плотина, на земле узбеков! Пиала исполинского Чарвака наполнится хрустально чистой водой, несущей расцвет всему краю, и сам аллах изумится творению рук человеческих. И сущей безделицей покажутся ему тогда египетские пирамиды, которые строились рабами на протяжении полутора веков, и лишь для того, чтобы в глубине их упрятать мумии фараонов. А эту плотину возводят современные Фархады, чтобы вокруг было света в изобилии, воды — в изобилии, счастья — в изобилии. Многие, многие века будет стоять она и напоминать о нас потомкам.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

XI

ЗА ГОРАМИ — РАЙ

Инженер-гидростроитель Файзулла Ахмедович Музаффаров несколько лет назад вышел на пенсию и, следуя примеру некоторых отставных генералов, начал писать воспоминания. А вспоминать ему есть о чем. За свои шестьдесят шесть лет он повидал немало.

На торжестве по случаю дня его рождения поэт Амир Равнак, произнося тост, воскликнул:

— Хочу погулять в тот день, когда эти цифры встанут с головы на ноги! — и, прежде чем обнять друга, размашисто вывел в воздухе «99».

Мархаматхон весело поддержала:

— Пусть господь, если он есть, сделает это число трехзначным!

Шутка Амира Равнака и готовность, с которой подхватила ее жена, подействовали на Музаффарова как бальзам, и он сказал:

— Хоть и не всерьез сказано, все равно приятно! Говорите, говорите побольше таких слов, пусть их ангелы услышат и скажут аминь! — И вновь наполнил бокалы: кому же не приятно, если ему пожелают долгой жизни!

Файзулла Ахмедович — большой жизнелюб, а в последнее время к нему прицепилась эта проклятая хворь со сладким названием «сахарный диабет». Со стороны и не подумаешь, что он чем-то болен: высок, плечист, крепко сложен. Вот только зрение… Впрочем, зрение теперь не зависит от возраста. Ему рановато, с юности, пришлось носить очки. Зато, как и прежде, полон молодого задора. В спорах нет ему равных. Когда доводится кому-то доказывать свою правоту, то и дело поглядывает на оппонента поверх очков, словно дивясь, что упрямый спорщик все еще не повержен.

Хотя шестьдесят шесть лет — возраст солидный, лицо Файзуллы Ахмедовича все еще гладкое. Только когда он хмурится, широкий лоб покрывают морщины, а густые брови, словно присыпанные пеплом, почти сходятся на переносице. В свое время немало переживаний доставили ему волосы: с катастрофической быстротой стали покидать они голову. Только на затылке сохранилось несколько прядей, жидких, как перья облинявшего филина. Должно быть, потому он так холит их и лелеет. Но и те вначале побелели, будто снегом покрылись, а потом пожелтели, как тот же снег в весеннюю оттепель.

Его широкая, как у атлета, спина может вызвать зависть и у молодого джигита. Файзулла Ахмедович обычно смущенно улыбается, когда дивятся его выправке, легкости движений. Он-то знает, что мышцы и кожа его стали дряблыми, колышутся под одеждой, как желе. Как ни крепись, а годы берут свое, расслабляют даже такие мускулы, которые были твердыми, как камень. Стал бы Файзулла Ахмедович в молодости неплохим спортсменом, если б не пришлось так рано надеть очки. Он настолько привык к ним, что они уже давно стали как бы частью его самого. Лишь положив голову на подушку, вспоминает о них. Снимает и осторожно кладет на тумбочку. В остальное время очки не слезают с его крупного мясистого носа.

Никому не хочется расставаться с этим миром, но рано или поздно час пробьет. Прежде Файзулла Ахмедович никогда не думал об этом. А теперь то и дело возвращался к мыслям о быстротечности времени, о хрупкости человеческой жизни, неотвратимости старости и беспомощности, которую она несет с собой. В такие дни он с утра до вечера хмур. Мархаматхон, думая, что ему занедужилось, в тревоге суетится, предлагает лекарства, вызывая еще большую досаду. И он уходит со двора, чтобы прогуляться по улице, над которой спокойно шелестят листвой вековые чинары. Встречные махаллинцы, увидев этого высокого человека в больших круглых очках, неестественно увеличивающих его чуть выпученные глаза, останавливаются, справляются о житье-бытье, о здоровье. И, отойдя в тень, он подолгу беседует с ними, поглаживая пушистые седые усы. «Седина в усах и бороде — предвестница конца жизни, — говорит он с печалью в голосе и качает головой. — По весне трава свежа и сочна, оглянуться не успеешь — а на ней уже предзимний иней…» В ответ на ободряющие слова ему хочется возражать, спорить, но он помалкивает. Подспудно понимает, что плетет этакую ересь из-за дурного настроения. Пройдет день-два, и он сам будет разубеждать в этом своих друзей, впавших в уныние и пессимизм. Ему становится неловко за себя. Распрощавшись, идет дальше, стараясь шагать бойчее и делая вид, что трость прихватил с собой лишь для форсу. Возвратясь домой, он немедленно объявляет беспощадную войну собственному брюзжанию и привередливости. Ставит на проигрыватель любимые пластинки, извлекает из шкафа и начинает перелистывать альбомы с репродукциями картин видных художников или берет с полки книгу Амира Равнака и перечитывает его стихи. И постепенно душевное равновесие восстанавливается. Тогда весь он светится добротой, весел, энергичен. В конце концов садится за письменный стол, требует крепкого чаю и углубляется в работу.

Нет, никто не может сказать, что жизнь он прожил впустую. Кое-что успел сделать. Не случайны все эти награды, степени… Счастлив и в личной жизни: две взрослые дочери и сын. У старшей дочери уже свои дети, его, стало быть, внуки. Словом, есть чем гордиться. Теперь бы только и радоваться. Но оглянулся — а жизнь-то прошла. Даже в мыслях порой нет ясности, какой-то туман в голове. И от сознания того, что никогда-никогда уже не быть таким, каким был двадцать — тридцать лет назад, на сердце вновь начинают скрести кошки. Эх, как неверная женщина, покинула его молодость, а вместо нее стоит рядом старуха смерть. Взять бы вот эту тяжелую трость, инкрустированную серебром, да огреть ее, прогнать, настырную, на край света, чтоб не скоро воротилась, и жить себе спокойненько, доделать то, что еще не успел. Да и можно ли осилить все, что задумано? Куда там, столько забот, замыслов! А тут врачи советуют ехать на курорт, отдыхать, лечиться…

Врачей Файзулла Ахмедович теперь, конечно, не избегал. Но и следовать слепо их рекомендациям не собирался. Когда начинали пошаливать нервы, умел взять себя в руки — много ли проку от лекарств! Куда целительней чистый, без всяких городских примесей воздух да сельская тишина. Взять бы да укатить в какой-нибудь кишлак. Нет, без родных мест ему не прожить…

В один из вечеров Файзулла Ахмедович при свете настольной лампы работал за письменным столом. Мархаматхон тихонько поставила перед ним чайник с крепким чаем и хотела удалиться. Но он взял ее за руку и, усадив рядом на стул, пустился в рассуждения:

— Удивляюсь я некоторым нашим знакомым! Бешеные деньги тратят, чтобы побывать на Кавказе да в Крыму. А под самым боком места, которым нет равных в мире… К тому же два-три дня готовься в дорогу, укладывай чемоданы. Еще день уйдет на то, чтобы лететь да устраиваться на новом месте. А пока привыкнешь, пока акклиматизируешься? Не заметишь, как пролетит полмесяца, — а там уже надо готовиться и в обратный путь. Тут новая забота — ищешь, что бы купить в подарок родным и знакомым. Берешь чемодан, мчишься в аэропорт — теперь жди благоприятной погоды, чтобы вылететь. Вон сколько всякой мороки! И все из-за того, что забыли о настоящем рае, расположенном подле самого Ташкента! Поезжай в Чарвак — перед тобой как на ладони откроются цветущие и благоухающие долины Угам, Писком, Коксув, Чаткал, Чимган, а дальше, уже по ту сторону Чаткальской гряды, предстанут во всей красе Облик, Охангаранская и Кулбулакская долины! Интересно, знают ли наши знакомые, как сладок воздух тех мест, как восхитительна природа, какой ни в одном другом уголке земного шара нет?! Удивляюсь я и нашему поэту Амиру Равнаку: у самых его ног такие места, а он то Венецию, то Париж восхваляет!.. Кто-то сказал, что один из семи раев — в долине Охангаран. Ничего подобного, все семь раев — в наших горах!

— Что вы так расхваливаете эти места, и все на словах? Свозили бы меня хоть разок да показали! Я ни в Париж, ни в Венецию не собираюсь. И на Охангаран согласна. Везите хоть сейчас. Только не покроемся ли мы черной угольной пылью в вашем Охангаране?

— Э-э-э, ну и невежа ты! Там уголь на поверхности земли не лежит, он под землей. И добывают его в глубоких шахтах… Так и быть, повезу тебя, только учти: там нет ни фарфоровых ванн, ни магазинов, где ты сможешь купить модные наряды да украшения! Зато есть места, где не ступала нога человека. Попадаешь сразу в объятия природы! Красота гор, поросших лесом, ласкает глаз, журчанье прозрачного Наволисая и щебет птиц радуют слух, а сладкая, как шербет, вода родников и ароматный воздух, напоенный горными травами и цветами, услаждают вкус… Стоит разок побывать там, и ты сразу поймешь, чего душе твоей но хватало все годы. И после этого, едва выпадет свободный день, будешь устремляться туда…

— Значит, там лучше, чем в раю, отец, — улыбнулась Мархаматхон, ласково поглаживая мужа по плечу. — Ведь сколько говорено о рае на том свете, но никто не спешит туда.

— Э-э, сколько людей ушло из этого мира, думая, что рай на том свете… Так и быть, я сам, как ангел, возьму тебя за руку и введу в самый настоящий земной рай. Я покажу тебе все долины, спрятанные в межгорьях Чаткала. Увидишь кишлаки Кумушкон, Заркент, Сукак, Навдак, Телов, Янгикурган, Обирахмат, Нанай… Увидишь — и поверишь тому, что я говорю.

— Я и так верю вам, отец. Да только хочется своими глазами увидеть.

— Говорю же, увидишь.

— Вы столько раз обещали, — вздохнула Мархаматхон. — Недавно встретила на улице вашего знакомого Хазратова. Он теперь работает где-то там, в горах. Тоже очень хвалил те места. — Заметив, что муж изменился в лице и его большие руки, лежавшие на столе, медленно сжались в кулаки, она поспешила добавить: — Вам привет передавал…

Файзулла Ахмедович молчал, сосредоточенно глядя исподлобья. И Мархаматхон подумала, что лучше б не упоминала имени Хазратова. Почему-то муж его недолюбливает. Вроде бы ничего худого ему не сделал, а Файзулла Ахмедович не любит его, и все. Интересно, за что?

— Зря вы так, — мягко упрекнула Мархаматхон мужа. — Он всегда такой добрый, сердечный…

Музаффаров вспыхнул, его даже передернуло:

— А что толку-то от его доброты и сердечности?!.. Нередко приходится слышать о ком-то: «У него доброе сердце, он никому не нагрубил, никого не обидел, всем делает только хорошее!» Подумай сама, разве можно в этом мире прожить, оставаясь для всех хорошим?.. К сожалению, еще нередко попадаются люди с подлой душой, лицемеры, подхалимы, которым так и хочется в глаза сказать: «Да сгинет весь ваш род!»

— Ой, отец, не должен ли интеллигентный человек уметь держать себя в руках?

— Что же ты прикажешь, быть с этими типами обходительным и играть в благородство?

— Зачем заводить лишних врагов?

— Чтобы, голосуя за твою кандидатуру, эти прохвосты тоже при случае сказали: «Он добрый, сердечный человек, никогда никого не обидел», — так, что ли? Чтобы они не вычеркнули мою фамилию из списка и я получил сто процентов голосов? Да? Ну, скажи, что ты молчишь?

— Я же хочу, чтоб вам лучше… — Мархаматхон и сама разволновалась, голос ее дрожал.

— А по мне, добрее тот, кто не боится вывести на чистую воду и приятеля, если тот позабыл о чести. Такой человек добр для достойных и честных!.. Я не хочу слыть покладистым и добреньким, никого в жизни не обидевшим! И если увижу, что кто-то поступает подло, не побрезгую обрушить свой кулак на его голову, хоть, может, и получу за это пятнадцать суток. Лучше пострадать за справедливость, чем слыть безобидным. Потому что я не монах, занимающийся радением в молельне, а живу среди людей. Не бесплотный ангел, а человек. И к моей одежде, рукам могут пристать пыль и грязь. Я не боюсь этого.

— Слышите, дорогой, успокойтесь, вы устали, — ласково проговорила Мархаматхон, вспомнив, что после подобных разговоров у мужа начинает побаливать сердце. И чтобы отвлечь его, погрозила ему пальцем и сказала: — Это вы специально перевели разговор на другое, да? А я теперь все равно от вас не отстану, не думайте. Пообещали свозить в милые вашему сердцу места, так везите!

Файзулла Ахмедович ласково похлопал ее по руке, лежащей у него на плече.

— Поедем. Только не сразу же это делается…

— А что откладывать? Я же не прошу вас повезти меня на курорт или купить серьги с бриллиантами, как это делают жены некоторых ваших знакомых! Что б вы делали, попадись вам не я, а какая-нибудь злюка, а? Вроде жены того вашего приятеля? Чтоб не иметь лишних расходов, она добилась, что никто из родичей мужа не ходит в гости. Заработок мужа тратит на драгоценности, ходит вся в золоте да бриллиантах. А язычок какой ядовитый, вай-вай. И все она чем-то недовольна, ворчит, брюзжит. Всех осуждает, в каждом изъян находит, и даже муж у нее не такой, какого б она хотела… Что б вы делали, если б и я такой была?

Мархаматхон притянула к себе голову мужа и прижалась к ней щекой.

Возвращаясь с прогулки, Файзулла Ахмедович купил в гастрономе две бутылки. Он уже давно отказался от крепких напитков, но изредка позволял себе выпить немного виноградного сладкого вина. Перед обедом, пока жена возилась на кухне, он наполнил до краев свою старую голубую пиалу красным ароматным напитком и осушил ее. Он еще причмокивал губами от удовольствия, когда в комнату вошла Мархаматхон. Бутылка уже была спрятана, но, увидев в его руках пиалу, она сразу догадалась, в чем дело.

— Я больше вам не буду вызывать врача! — сердито сказала она. — Оказывается, вы из тех, кто покушается на собственную жизнь! Как же иначе это называется?

— Это называется виноградный сок, дорогая, шербет! — сказал с улыбкой смущенный Музаффаров. — Это совсем не вредит, глюкоза же.

— Глюкоза? Сколько же градусов в этой глюкозе?

— Совсем немного, ей-богу.

— А ну покажите-ка мне бутылку.

— Что бутылка, зачем бутылка? На ней написано «вино», но это такое вино, от которого — одна польза. Я недавно читал у древнего поэта — сердце обращается к человеку: «Эй, человек, меня храни всегда в касе с вином! Тогда увидишь, как я буду работать!» Вот, оказывается, что говорит человеку сердце…

— Ладно, милейший, вы мне зубы не заговаривайте! Я вдоволь насмотрелась на работу вашего сердца! — вспылила Мархаматхон. — Я из-за вас в постоянном напряжении, как тот циркач, который ходит по канату! Устала! Провалиться тому, кто выдумал это вино! Когда вы перестанете брать в рот эту гадость?

— Эй, опомнись, жена, не болтай лишнего. Что б ты делала, если б я, как некоторые, напившись, валялся в арыках, а, что скажешь?

— Я бы не жила с таким мужем!

— Ха, не жила! Легко сказать… Приходил бы я, вывалявшись в грязи, оборванный, исцарапанный в драке, все равно бы смирилась, сказав: «Что поделаешь, знать судьба такая…» Скажи слава богу, что на тебе женился такой хороший человек, видный деятель наук, хе-хе…

— Вы тогда еще не были никаким деятелем. Если б я знала, что вы пристраститесь к вину…

— Ну, перестань. Из-за одной пиалки вина такой тарарам. Да будет тебе известно, даже Карл Маркс сказал: «Ничто человеческое мне не чуждо!» Что же я, лучше его, что ли?.. Эх, жена, жена, не будь революции, быть бы тебе одной из тех жен, которых нещадно лупят. На твое счастье, революция произошла…

— Ну, скажите, зачем пьете? Небось вспоминаете вон ту, с которой я встретила вас на улице! — скороговоркой сказала Мархаматхон и отвернулась, чтобы муж не увидел слез, выступивших на глазах.

— Э-э, жена, — смущенно улыбнулся Музаффаров и покраснел до корней седых волос. — Не клевещи на меня. Я за всю жизнь ни одну чужую женщину даже за руку не подержал.

— Вы же с ней под ручку шли!

— Э-э, нашла, о чем вспомнить. Столько лет прошло, а ты мне об одном и том же. Мало ли с кем ты могла меня встретить на улице, ну, скажи? Я же не целовался…

— Еще чего! — вспыхнула Мархаматхон. — Я б вас топором…

Файзулла Ахмедович расхохотался так заразительно, что у него заколыхался живот под пижамой, а Мархаматхон не смогла удержаться от улыбки.

— Сбесилась ты, что ли? Остепенись, — с трудом выговаривал Файзулла Ахмедович между взрывами смеха, вытирая платком глаза. — Эх, будь мне сейчас те тридцать три, и гонись ты за мной с топором — ох-хо, если б это было! — тот топор в твоих руках мне сейчас показался бы лучшим в мире букетом!.. Эх, где теперь те золотые дни. Сейчас нет нужды в топоре, женушка, на все сто процентов и без остатка я твой! И только твой.

— Все смеетесь, не цените меня. Была бы на моем месте другая, и начальников ваших отыскала бы, и парторганизацию…

— Ценю, дорогая, еще как ценю! — смеялся Файзулла Ахмедович, обняв рукой жену за плечи и прижимая к себе. — Разве есть надо мной выше начальник, чем ты!.. Ну, ладно, Мархаматхон, довольно, я самый целомудренный мужчина. Ты — моя единственная. Только ты и вот это сладкое вино согреваете и волнуете мою кровь. Не лишай меня этой радости.

— Я же о вас забочусь. Только о вас и думаю всю жизнь…

— Думаешь, я сам не вижу этого? Ты же у меня такая заботливая! А я в тебе сразу приметил эту черту, потому и женился.

— Ах, вот как?! — воскликнула Мархаматхон, делая вид, что обиделась и пытаясь отстраниться, но муж еще сильнее обхватил ее за плечи.

— Друзья недаром говорили, что я знаток женщин и выбрал лучшую из них.

Мархаматхон улыбнулась:

— А ведь вы сами были ужасно ревнивы, помните?

— Почему был? Я и сейчас…

— Но умели держать себя в руках, не горячились понапрасну.

— А сейчас я разве не таков? Да сейчас я еще лучше владею собой.

— Куда там! Лезете в бутылку из-за сущих пустяков. Говорят, однажды у соседа Насреддина-афанди ослиха родила детеныша без хвоста, так Насреддин целую неделю уснуть не мог, все переживал и думал, как же сосед будет вытаскивать осла, если тот увязнет в грязи, — сказала Мархаматхон смеясь. — Так и вы…

Музаффаров вздохнул и побарабанил пальцами по столу:

— Эх, дорогая, понапрасну перевели всех этих добрых и трудолюбивых животных, считая, что они даром корм едят. Я собственными глазами видел, как туши ослов грузили на самосвалы, отвозили за город и сваливали в овраг. Сердце мое обливалось кровью… А один идиот из кишлака Телов вооружился малокалиберной винтовкой и, явившись на базар, перестрелял всех этих животных. И никто ему и слова не сказал. Потому что осел стоит всего три рубля. Но и за эти деньги никто их не покупает. Хозяева только облегченно вздохнули, обрадовавшись, что освободились от бремени.

— Ах, отец, разве может живое существо стоить так дешево?

— Прежде все хозяйство дехкан держалось на ослах. Лошадь бедняку была не по карману. А ныне, глядишь, у того машина, у другого мотоцикл… В городе осел уже в диковинку. Только в горах, где машинам не развернуться, еще встречаются эти бедные животные…

— Может, все эти перемены естественны? Помните, у нас тоже была одна табуретка на двоих? Она служила нам столом. И мы были счастливы. Потом купили настоящий стол и стулья. А табуретку выбросили… Так и в жизни.

— Да быть мне жертвой за тебя, за мою умницу, которая находит нужные слова в нужную минуту! Жизнь вечна. Только мы, к сожалению, смертны. Хлопочем, копошимся и растрачиваем себя по мелочам.

Файзулла Ахмедович любил мисры Амира Равнака и многие из них помнил наизусть. И сейчас он произнес вслух его четверостишие:

Не убудет на земле услад и без меня.

Столкнув чаши, помянут погибшего друзья,

Мир под солнцем не затуманит горе,

И без рыбы вечным остается море.

И, ласково погладив жену по плечу, добавил с грустью:

— Жаль только, что раньше уходят те, что не щадили себя, работали, не думая о наградах. А всякие приспособленцы пожинают лавры. Не хочется оставлять им то, что вот этими руками создано! — Файзулла Ахмедович вытянул перед собой дрожащие руки.

Мархаматхон мягко заметила:

— Отец, не говорите так, ведь хороших людей на свете больше. И потом… мы не собираемся никуда уходить.

— Хайитбай-аксакал из Актепа молодец, — продолжал Файзулла Ахмедович, все так же набычившись и раздосадованно. — Он не спорил со всяким жульем, зная, что все равно не переспорить, а сразу же, без слов, вытягивал их вдоль спины своим сыромятным кнутом. И правильно делал! А мы что делаем? — Он порывисто обернулся к жене. Лицо его в минуты сильного волнения багровело, губы бледнели. Мархаматхон с тревогой, не решаясь перебить, смотрела на мужа. — Заведомо знаем, что перед нами жулик, и стесняемся сказать об этом. Мало того, сами потакаем! Взятки даем, чтобы достали нужную вещь…

— Ой, отец, вы опять разволновались. Нельзя так. И я хороша, сижу и слушаю. Разболталась, будто делать нечего. Вы посмотрите телевизор, а я постираю замоченное белье. Да и к завтраку надо что-то приготовить. Свежего чаю заварить? — спросила Мархаматхон, поднимаясь.

— Не откажусь.

Мархаматхон с чайником в руке направилась на кухню, мимоходом включила телевизор. Раздались ритмичные звуки дойры, и на экране появилась красивая танцовщица, легко порхающая по сцене. Она исполняла арабский танец. Полупрозрачная одежда открывала взору ее стройную, изящную фигуру. Глядя на балерину, пожилая полная женщина невольно сравнила себя с ней. На душе стало горько. И, заметив, с каким интересом муж смотрит на экран, она переключила телевизор на другую программу.

— Зачем? Пусть будет эта! — недовольно крикнул Файзулла Ахмедович и, наверное, вскочил бы, если бы она тотчас не включила прежнюю программу.

Мархаматхон отступила на шаг и с иронической улыбкой поглядывала то на мужа, то на танцующую красавицу. Муж уловил ее взгляд, нахмурил брови:

— Что ты медлишь, мать? Ты, кажется, забыла, зачем шла на кухню. Глядя на тебя, можно подумать, что в твоих сутках не двадцать четыре часа, а целый год. Этак тебе придется жить пять-шесть сотен лет, чтобы завершить все свои дела.

— Я буду вертеться по дому, а вы любоваться этой красавицей? — вспыхнула Мархаматхон. — Я переключу.

— Нет! Неплохо танцует… Что ты к ней придираешься? Ее жизнь — в танцах, а наша — в другом. Ведь мы же с тобой не можем плясать, как она. И слава богу. Один человек всегда в чем-то превосходит другого. А как иначе: тот строит дома, а этот — пишет картины. И пусть каждый будет таким же мастером, как она. Люди бессознательно соревнуются между собой и тем самым двигают прогресс. Вот это, — он кивнул на экран, — настоящее искусство. Поэтому оно и радует, и вдохновляет.

— Убедили, — улыбнулась Мархаматхон. — Я пошла заваривать чай. Только не забывайте о своем обещании, я теперь непременно хочу увидеть ваш рай…

В субботу вечером Музаффаров позвонил Амиру Равнаку и, как обещал когда-то, пригласил его на загородную прогулку, в горы. Приятель посетовал, что приглашение столь неожиданно, однако пообещал подъехать к калитке ровно к шести.

Амир Равнак на шесть лет младше Музаффарова. Но когда человеку переваливает за пятьдесят, эта разница становится незаметной. Они дружат давно. Все считают, что их связывают какие-то родственные узы, и они в этом никого не разубеждают.

Музаффаров мог часами сидеть в кресле, полузакрыв глаза, и слушать новые стихи приятеля. Амир Равнак устраивался напротив и читал на память, негромким глуховатым голосом, время от времени выразительно жестикулируя.

Оставшись наедине с женой, Файзулла Ахмедович говорил:

— Да, он настоящий поэт! Когда я общаюсь с ним, я отдыхаю, и в сердце не остается тоски. А когда слушаю его стихи, начинаю острее ощущать жизнь, понимать и шепот листвы, и слышать музыку в шуме ветра…

— Иногда в компании он весь вечер сидит хмурый, из него и слова не вытянешь. Все думаешь, не обиделся ли из-за чего-нибудь. А в другой раз красноречив, как оратор, не остановишь. Наверно, все поэты со странностями…

— Со странностями?.. Да знаешь ли ты, кто такой Амир Равнак?

— Знаю, лаврият.

— Браво! Хорошо, хоть знаешь, что он лауреат. А много его книг читала?

— Зачем мне их читать, когда он сам нам их читает?

— Эх ты, его произведения в Москве печатались, чтобы люди всей страны могли их прочесть. А то, что выходит в Москве, потом переводится на многие языки мира…

Едва рассвело, за калиткой раздался продолжительный сигнал автомобиля. Часы показывали ровно шесть. Амир Равнак, как всегда, оказался пунктуален.

Мархаматхон подхватила под мышку узел с подарками и заспешила из дому. Другу мужа она купила костюм, а его жене атласное платье и всяких сладостей.

Таманно развела в стороны тяжелые створки скрипучих ворот, и Хайрулло выкатил из гаража свой «Москвич».

Музаффаров сел в просторную «Волгу» Амира Равнака, с комфортом разместился рядом с хозяином на заднем сиденье. За рулем сидел незнакомый Музаффарову парень. Поздоровавшись, он назвал свое имя, но Музаффаров не расслышал. Он давно стал замечать, что становится туговатым на ухо. Сам всегда разговаривал громко и раздражался, если кто-то говорил тихо. Он обернулся назад и смотрел, как Мархаматхон и младшая дочь садятся в заднюю машину. Хайрулло глядел в зеркальце заднего вида и приглаживал черные полоски усов. Он дружески подмигнул отцу: дескать, все в порядке. И они тронулись.

Файзулла Ахмедович стал рассказывать Амиру Равнаку о своем старом фронтовом друге Милтикбае Койбакарове, в гости к которому они ехали. Милтикбай Койбакаров давно звал погостить, а он все никак не мог собраться. Друг обиделся и перестал писать. Месяца четыре назад последнюю открытку прислал. «Хоть ты академик, а я простой человек, но не ты ли должен проведать меня, инвалида без одной ноги? — упрекал Милтикбай в той открытке. — Сколько крови мы видели, вспомни. Сколько раз глядели смерти в глаза, но все же вырвались из этого ада, вернулись домой живыми-здоровыми. Разве не мы уговаривались, что если останемся живы и вернемся в родные края, то станем ближе, чем родные братья, будем часто навещать друг друга?..» Слова друга запали в сердце. Эх, дружище, ты прав, еще как прав! Мы все трудимся, все заняты, подчас и о себе забываем… Столько лет минуло после окончания войны, а виделись они всего раза два или три. Первый раз Койбакаров приехал в Ташкент по направлению местного врача. Файзулла Ахмедович помог ему устроиться в стационар. Потом приезжал еще два раза, по каким-то совхозным делам.

…Ехали по Пушкинской. Несмотря на ранний час, движение было интенсивное, и шофер никак не мог разогнать машину. То и дело приходилось останавливаться у светофоров. Едва загорался зеленый свет, вся армада автомобилей, взревев и выбросив синее облако выхлопных газов, срывалась с места. Как только миновали кольцевую дорогу, шофер поддал газу. «Москвич» вначале приотстал, потом стал быстро нагонять.

Амир Равнак смотрел на проносящиеся мимо хлопковые поля, сады, беленые домики с шиферными крышами и в знак того, что внимательно слушает собеседника, время от времени кивал головой.

— Вот бы о ком тебе книгу написать, — сказал Файзулла Ахмедович, как бы подытоживая свой рассказ.

Когда речь заходила о литературе, о книгах, Амир Равнак оживлялся. У него была богатейшая библиотека, которую он постоянно пополнял. Букинисты города знали его страсть к книгам, оставляли для него старинные издания. Так попало к нему и несколько манускриптов.

— Книги разных эпох — это звенья общей цепи, — задумчиво проговорил Амир Равнак. — К сожалению, не все это понимают. Недавно мне удалось приобрести редкую книгу. Прочел ее и раз, и другой, но смысла так и не уловил. Большинство символов, к которым прибегает автор, остались для меня загадкой. Словом, я оказался в положении, о котором нам не без иронии поведал Авиценна. Он говорит, что вначале хорошо изучил логику, естествознание, математику. И только после этого приступил к постижению теологии. Несколько раз прочитал книги Арастуна «Мабаъда-ат-та-биа» и «Метафизику». Однако ничего в них не понял. В один из дней он направился к торговцам древними свитками. У входа в лавку стоял продавец и, держа в руках потрепанную книгу в старом переплете, взахлеб расхваливал ее. Он сразу заметил заинтересованность Авиценны и, обращаясь к нему, сказал: «Купите эту книгу, отдам дешевле, чем она стоит, — ее хозяин в нужде». Авиценна взял книгу в руки и возликовал в душе, увидев, что это произведение Абу Насра Фараби, толкующее смысл книги Арастуна. Купил книгу за три дирхема и заспешил домой. А придя, тотчас углубился в чтение. «Я почти на память помнил книгу Арастуна, и потому ее смысл мне ныне стал понятен, — пишет Авиценна. — Я возблагодарил аллаха, что он ниспослал мне такую книгу, и на второй день раздал милостыню нищим…» Я согласен с Авиценной: чтобы понять одного серьезного философа, мы должны знать произведения многих авторов, творивших до него. Вот почему я собираю старинные манускрипты…

— Этот величайший мыслитель сказал, что зрелость дерева определяют по плодам, зрелость человека — по делам. Хотелось бы посоветовать тем, кто еще не дал никаких плодов, но гонится за чинами, почитать «Сиесат ал адания» и «Сийрат ул-Фозила», — с жаром подхватил Файзулла Ахмедович.

— Об Авиценне, Фараби написано много. И все-таки их значение в развитии мировой культуры еще до конца не осмыслено. Недавно о них написал книгу один английский ученый. Он высоко оценивает их значение.

— По-моему, писателю, философу самую верную оценку может вынести родной народ, соотечественники, — возразил Файзулла Ахмедович. — Не столь уж важно, что скажет какой-нибудь мистер Литтон о Фараби или Ибн Сине. Важно, как относится к их творениям родной народ.

Некоторое время ехали молча. Проезжали через новый поселок какого-то совхоза. Аккуратные коттеджи со всех сторон были оплетены виноградными лозами. Дорожки, ведущие к верандам, обсажены розами. Возле одного из домов стоял грузовик, с него сгружали вещи.

Амир Равнак кивнул за окно:

— Глядишь на такое — и душа радуется. Но оценить это способен лишь тот, кто видел трудности, через которые мы прошли… Помню, когда вернулся с войны, сам месил глину, сам делал катыши и своими руками строил себе дом. Месяц искал гвозди: ходил из магазина в магазин, из кишлака в кишлак. Наконец в одном маленьком магазине купил немного гвоздей за огромные деньги — будто они из золота. Окна, двери тоже купил по бешеной цене у частников. А нынче?.. Не подумайте, что говорю это из зависти к молодежи, которая вселяется в готовые квартиры. Так оно и должно быть. Мы воевали, победили, чтобы наши дети, наши потомки жили в комфорте, домах, где много воздуха и солнца… Только хочется, чтобы они знали, как недешево досталась нам эта жизнь…

— Вот и я говорю, много развелось всяких мокриц и тли, — поддакнул Файзулла Ахмедович. — Мы старались, строили, а они…

— Нет, я не сетую на свою жизнь, хотя она была нелегкой. Чем труднее жизнь, тем она интереснее. Никому не вредно изведать и горькие, и сладкие ее стороны. А особенно писателю или поэту. И меня не пугают упомянутые вами тли и мокрицы. После ночи непременно наступает день. С восходом солнца горячие лучи уничтожают всякую нечисть…

Дорога была гладкая и прямая, как лента. Впереди все четче обозначались зубчатые очертания гор. Их цвет менялся. Из синих они сделались лиловыми. Все ослепительнее сияли вершины, потом проступали розовые пятна отвесных скал и малахит зелени. Когда миновали кишлаки Шуртепа, Дурмен, Кибрай, воздух стал свежее, чище. Прохладной сладостью вливался он в легкие и бодрил. Музаффаров оживился, повеселел. То и дело оборачивался, чтобы удостовериться, не отстала ли вторая машина. Но она все время шла вслед. Молодец Хайрулло, неплохой водитель. Файзулла Ахмедович делал сыну знаки, чтобы он вел машину осторожнее — скоро станут подниматься в горы. Мархаматхон помахала ему в ответ. Он жестом показал на горы: дескать, смотри, любуйся.

— Места, о которых я говорил, начнутся, как только минуем Чирчик, — Файзулла Ахмедович уселся поудобнее. — Когда мы взберемся во-он на ту гору, обернитесь и взгляните на милый наш Ташкент. Вы увидите, что он, увы, потонул в желтом мареве пыли и выхлопных газов.

— Уже здесь приволье, — заметил Амир Равнак.

— А проедем местечко Искандер — попадем в самый настоящий рай. Пока же наберемся терпения.

Миновали город химиков Чирчик с его многоэтажными современными постройками, пестрыми людскими потоками на улицах, ухоженными скверами и парками. Теперь дорога взлетала вверх, падала вниз, и сразу пришло ощущение, которое испытывают пассажиры в самолете, когда он то резко набирает высоту, то проваливается в воздушные ямы. По обе стороны горбились высокие рыжие холмы, опаленные солнцем. Далее высились округлые, словно обкатанные кем-то, горы; на их впалых боках кое-где зеленели сады и шелковичные рощицы. А уже за их спиной величаво поднимались вершины, покрытые снегом. От них и веяло прохладой. И уже совсем высоко царила, блестя ледниками, вершина Чаткала.

Мархаматхон казалось, что это Милтикбай-ака Койбакаров, подобрав под себя ноги, величественно восседает на высокогорном джайляу и говорит, улыбаясь в пышные усы: «Добро пожаловать, дорогие гости! Оказывается, все же не забыли нас. Благодарение вам за это. Чем сидеть в раскаленном, душном городе и жариться, как на сковородке, не лучше ли провести время в наших местах, где не переставая дует с гор прохладный ветерок. Мы сберегли красоту этих мест, отстояли от врагов, и да никогда не ступит на них нога неприятелей наших! А друзей мы ждем. Милости просим! Мы с вами заслужили право отдыхать в этих местах, подобных раю. Добро пожаловать, дорогие гости!..»

А горы становились все выше и выше, словно вырастали на глазах. Файзулла Ахмедович то и дело оборачивался и знаками советовал сыну быть повнимательнее. Проскочили небольшой мост через Чирчик, миновали Газалкент, Чарвак. Дорога вилась по склонам, петляла между скалами. Справа устремлялись к самому небу каменные громады, а слева, далеко внизу, за обрывающейся кромкой дороги, обозначенной бетонными столбиками с черно-белыми полосками, открывалась наполненная синевой долина. Отсюда, с высоты птичьего полета, они увидели, как сливаются вместе Чаткал, Писком, Коксув. Дальше их бурные воды несет уже Чирчик, вобравший в себя силу трех братьев.

На перевале машины взяли вправо и остановились. Все высыпали на дорогу. Прохладный ветерок холодил разгоряченные лица, проникал сквозь одежду.

— Глядите, как прекрасен наш край! — сказал Музаффаров, придерживая на голове тюбетейку, чтобы ее не снесло ветром. — Скажите сами, разве здесь хуже, чем в раю?

— Здесь, наверное, лучше! — сказала Мархаматхон, радуясь, что ей удалось-таки хоть на денек-другой вырваться на свободу и не думать о домашних заботах. Но тут же вспомнила про старшую дочь, ее усталое пожелтевшее лицо. — Можно было и Тасанно взять с собой. Трудится, бедняжка, над диссертацией, не дает себе и дня передышки, — упавшим голосом проговорила она. — Немного развеялась бы да успокоилась сердцем. А то с тех пор, как ушла от мужа, сидит в четырех стенах и нигде не бывает. И внуков надо было сюда привезти.

— Эх, мать! — сказал Музаффаров. — Получила чуточку радости — и сразу дети да внуки в голову приходят.

— Ошиблись мы, отец, выдав нашу Тасанно за этого долговязого. Сплоховали мы с тобой. И родичи со своими советами… Мою луноликую красавицу дочку выдали за афериста, провалиться ему. Взяла грех на душу…

— Эй, женушка, опомнись! Я привез тебя сюда, чтобы ты забыла о печалях и хоть несколько часов пожила привольно! Дыши, наслаждайся. Оставь заботы. Вернемся домой, и лей тогда слезы сколько захочешь. Погляди вон туда! И туда! Благодать-то какая! Жизнь прекрасна! Радоваться надо!

Амир Равнак, понимая, что разговор у его друзей сугубо личный, отошел к краю дороги и что-то торопливо записывал в блокнот. Ветер разметал его седые вьющиеся волосы. Поглядывая вдаль, он приглаживал их рукой и вновь писал.

— Построить бы здесь дом и жить! — восторженно сказала Таманно. — Какие места! Эй, Жак, посмотри, какая панорама! — крикнула она брату по-русски.

Хайрулло стоял, опершись на дверцу машины, и курил.

— Вижу, — сказал он, выпуская из ноздрей струйки дыма, и улыбнулся сестре. Она называла его Жаком, когда была особенно благодушна и ласкова. А то все Хайрушка да Хайрушка. — А вон, погляди, наравне с нами парит орел.

— Он похож на самолет.

— Скорее на планер.

— Разве нельзя здесь открыть пансионат? — сказала Таманно. — И почему никто не догадается? Ведь такие места пропадают!

— Эти места не пропадают, — отозвался Файзулла Ахмедович. — Все, что ты видишь, — совхозные владения. Здесь кругом совхозы, лесхозы, кишлаки…

— Все равно жалко! В таких местах надо строить пансионаты и туристские базы, — настаивала Таманно.

Да их здесь немало. По ту сторону — дома отдыха «Бурчмулла», «Обирахмат», а повыше — «Багистан», «Нанай». А вот там, за лесом, — «Хумсан», дальше — «Чимган».

— Папочка, а кишлак, куда мы едем, еще далеко?

— Во-он, уже видать.

Таманно поднесла ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь в зеленые пятна садов и леса в межгорье за долиной:

— Это?.. Почему они живут у подножия? Строили бы дома на самой вершине, вот была бы прелесть — живи и любуйся всеми четырьмя сторонами света!

— Посоветуй им, может, послушаются, — сухо бросила Мархаматхон, недовольная тем, что ее младшая часто бывает несерьезной. Вот и сейчас растягивает слова, произносит их бог знает с каким акцентом. — Будут жить на вершине, а воду носить от подножия, да? У них ведь и огороды, и сады есть, соображать надо.

— А у кишлацких губа не дура, такие места заняли!

Файзулла Ахмедович строго взглянул на дочь, нахмурился:

— Чтоб я от тебя подобных слов больше не слышал. Нередко человек не стоит и пальца того, кого унижает… В нашем Узбекистане все места хороши. И всюду люди одинаково трудятся. Захочешь работать в сельской местности, пожалуйста, приезжай сюда и живи на здоровье.

— Извините, папочка, — проговорила Таманно, обидчиво надув губы.

— Разве не говорила я, что мы и раем не сможем наслаждаться, будем портить себе нервы, — вмешалась Мархаматхон. — Не говори, дочка, такого, что может вывести отца из себя.

Пряча в карман записную книжку, приблизился Амир Равнак.

— Две тысячи пятьсот метров выше уровня моря, — сказал он. — Вот как высоко мы забрались.

На скале большими буквами были выведены цифры.

Таманно приблизилась к груде камней и в ужасе отшатнулась.

— Змея! — вскрикнула она.

Брат схватил камень и бросился к ней.

— Не трогайте ее! — сказал Файзулла Ахмедович. — Нельзя лишать жизни живое существо.

— И змею тоже? — Таманно, все еще бледная от испуга, смотрела на отца с недоумением.

— Конечно! Если она существует, значит, нужна природе. Наши деды и прадеды, считая кровопролитие грехом, вкладывали в это не столько религиозный смысл, сколько глубокую философию. Они знали, что все сущее тесно связано в природе. И человек, убивая, вредит самому себе…

— И несмотря на это, в мире льются реки человеческой крови, — заметил Амир Равнак.

— И все потому, что кое-кто из-за алчности свои личные интересы ставит выше общечеловеческих! — сказал Файзулла Ахмедович, начиная багроветь. — Мы воспитаны на других традициях и не должны идти на поводу у них.

— Отец, опять вы нервничаете, — сказала Мархаматхон, с беспокойством глядя на него. Перевела взгляд на Амира Равнака: — Не стоит об этом.

— Понял, — с улыбкой кивнул тот. — Больше не буду. Все началось с заповеди «не убий».

— Ну что, налюбовались? — спросил Музаффаров. — Тогда поехали! — И первым направился к машине.

— Не хочу отсюда уезжать, — захныкала Таманно, как ребенок. — Жак, что же ты фотоаппарат не прихватил?

Вместо ответа брат посигналил, торопя ее.

Таманно в последний раз огляделась. На душе было радостно, легко, словно сам воздух здесь пьянил, как вино.

Передняя машина тронулась. Мархаматхон высунулась из «Москвича» и кликнула дочь, нетерпеливо махая рукой. Таманно нехотя направилась к машине.

XII

КОГДА ВЗРЫВЫ РАДУЮТ

Вскоре обе машины оставили слева от себя Хумсан, миновали нависшую над рекой скалу, похожую издалека на женщину, полощущую белье, и въехали в Сиджак. Медленно проследовали они по узким кривым улочкам, останавливаясь и расспрашивая у ребятишек, где живет Милтикбай Койбакаров, и наконец подъехали к его дому.

Милтикбай-ака сидел на айване и как только увидел остановившуюся напротив калитки машину, подхватил костыль и палку и устремился на улицу. В высоком человеке, вышедшем из передней машины, он сразу узнал своего старого друга Музаффарова. Прислонил к дувалу костыль и обнялся с ним. С минуту стояли, прижавшись щеками, похлопывая друг друга по лопаткам. И когда Музаффаров сделал два шага назад, чтобы еще раз хорошенько оглядеть однополчанина, у обоих были влажные глаза.

Из ближайших дворов уже высыпали соседи, перешептывались, дивясь тому, как разволновала двух пожилых людей эта встреча. А вокруг машин суетились ребятишки, руками и одежкой стирая с них пыль. Амир Равнак стоял в сторонке, не мешая двум друзьям до конца прочувствовать радость первых минут встречи. Он знал, что связывает этих, уже поседевших мужчин, понимал их чувства и не сердился, что все еще не замечен, улыбался, стараясь скрыть, что и у него спазмы сжимают горло.

— Эх, дорогой Файзулла, всего два часа пути из Ташкента, а вы до сих пор еще ни разу не побывали у меня, — не удержался Милтикбай-ака, чтобы не упрекнуть. Он отвязал бельбаг и стал вытирать глаза. — Дождался вас наконец. Добро пожаловать! Заходите в дом.

Он взглянул на Амира Равнака и шагнул к нему. Тот заспешил навстречу.

— Э-э, дорогой Милтикбай, — посмеиваясь, говорил Музаффаров, — в городе земля тяжела, держит как магнит и не отпускает. Все думал: вот выйду на пенсию, времени свободного будет хоть отбавляй, тогда и смогу навестить старого приятеля. Выйти-то вышел, а толку никакого. Да ладно, что там, главное, вот встретились. Наговоримся всласть. И давай-ка еще раз позволим себе то, что позволили в День Победы в Ландсберге. Помнишь?

— Ха-ха-ха-а! Оказывается, и вы помните!

— Еще бы! Разве можно забыть такой день!

— Да, это был всем праздникам праздник. И плов у нас получился настоящий, узбекский, — мечтательно сказал Милтикбай-ака и пригладил усы, похожие на закрученные рога барана. — А какими красивыми казались в тот день женщины! Четыре года мы не замечали их, а тут… Мы были молодые, сильные и нравились женщинам.

— А сейчас? — смеясь спросил Музаффаров и, наклонясь к уху Милтикбая-ака, проговорил, понизив голос: — Разве женщины уже не любят нас?

— Есть еще порох в пороховницах! — сверкнул глазами Койбакаров и еще раз пригладил усы.

— Слава вашему отцу!

— Наши места медом знатны, — сказал Милтикбай-ака с плутоватым блеском в глазах. — Кто хоть изредка пробует наш майский мед, тот остается лихим молодцом до ста лет. Так-то, дорогой мой, помните об этом! Я тут припас для вас килограммов пятьдесят в бидоне. Пользу потом поймете — когда в девяносто у вас дети рождаться будут.

— Ого! Хо-хо…

Из калитки вышла пожилая женщина с белым, еще красивым лицом. Несмотря на морщины у глаз и по углам рта, она казалась удивительно молодой.

— Что же вы, отец, держите гостей на улице, — упрекнула она мягким голосом мужа. — Приглашайте в дом. — И, поприветствовав каждого в отдельности, справившись у каждого о здоровье, пошире открыла калитку: — Пожалуйста, входите же.

— Это наша повелительница Санобархон. Что она велит, надо делать, — сказал Милтикбай-ака. — Идемте.

Он уперся о костыль и палку и легко перенес свое тело через порог. За ним во двор вошли Файзулла Ахмедович, Амир Равнак и все остальные.

Широкий двор был ухожен, в цветах. Сквозь зеленый коридор виноградника, вьющегося но дугообразным жердям, прошли к веранде. Справа от веранды в тени урючины небольшой хауз и возле него супа, застланная паласом. Летом в доме всегда душно, и Санобархон, расстелив курпачи, приготовила для гостей место на супе. Расселись. Прежде чем завязалась беседа, хозяин, как водится, прочитал короткую молитву и провел по лицу ладонями. Сидящие повторили его жест.

Вдалеке ясно виднелась вершина Аскартага. Внизу синела река, делясь на несколько рукавов и опять сливаясь поодаль. На левом берегу Пискома, среди густой зелени садов, пестрел розовыми пятнами глинобитных домишек кишлак Багистан. Сиджак расположен на правом. Соединяет кишлаки узкий деревянный мосток, на котором едва могут разминуться два человека. Плоские крыши домов кажутся ступеньками, по ним можно сойти прямо к реке. С супы виден весь кишлак. Дворики подступают почти к самой воде, кривые узкие улочки петляют между ними и упираются в груду прибрежных камней. К реке ведут не только улочки, к ней направлены и все арыки, по которым в дождливую пору или в период таяния снегов устремляются вниз мутные потоки воды. Там, где горы расступаются, река Писком разливается вширь, становится мелкой, местами обнажая каменистое дно, течет медленно и тихо, словно отдыхая, набираясь сил, а как только горы подступают к ней вплотную, она словно меч разрубает их, стремглав, с победным кличем проносится сквозь теснины и около Ходжакента вливается в Угам. Чаткал и Коксув тоже впадают в Угам, только чуть пониже.

Милтикбай-ака указал палкой на противоположный берег, где за пирамидальными тополями виднелся глиняный, поросший травой купол какой-то старой постройки, и сказал, что там гробница Шейха Умара. Земля эта, по которой якобы ступали ноги святого, стала местом паломничества, и по праздникам сюда приходит много народу. Багистанцы очень гордятся, что проживают на этой земле.

Сиджак же славится садами. От его окраины до самой речки Наволисай тянутся яблоневые, вишневые, абрикосовые сады. Нигде нет таких крепких деревьев, дающих столь крупные и сладкие плоды. Кое-кто из Багистана объясняет это тем, что солнце, поднявшись утром из-за Аскартага, перво-наперво заливает светом и теплом Сиджак и его обширные сады. Багистан же с Нанаем почти до полудня остаются в тени, потому, мол, у них фрукты и помельче, и с кислинкой, и поспевают позже. Но это они от зависти так говорят, считает Милтикбай-ака, потому что за деревьями, как за малыми детьми, прежде всего уход нужен.

Берега Пискома густо поросли орешником, плакучей ивой, вербой, душистой джидой. С раннего утра в зарослях порхают птицы, распевают песни на разные лады, носят без устали корм для птенцов. Трещат сороки, предупреждая всю местную живность о появлении человека или зверя; со своими звонкими «тра-тра-тра-тра» носятся над деревьями, то пикируя вниз и ловя на лету кузнечиков, то взмывая к небу, зеленовато-голубые сизоворонки; воркуют, спрятавшись в прохладную тень, горлинки и дикие голуби; вдохновенно рассыпают трели майна — индийские скворцы, с которыми разве только соловьи могут соперничать. А повыше, в горах, среди камней и песчаника, квохтают, словно наседки, кеклики — красноклювые горные куропатки в нарядных полосатых тельняшках. Зимой, когда землю устилает толстым снегом, кеклики нередко прилетают к людям во двор, чтобы подкормиться заодно с курами.

По вечерам, когда в долину опускаются сумерки, а камни, земля и все живое наслаждаются прохладой, в густо-синем поднебесье, над вершинами все еще алеющих, словно раскалившихся от дневной жары, гор медленно выписывают круги орлы.

Стройная девушка лет двадцати пяти вынесла из дому несколько пуховых подушек, чтобы гости, подложив их себе под локти, расположились поудобнее. Потом она принесла сладости и чай и опять пошла на кухню помогать матери.

— Моя дочь, Гулгун, — сказал Милтикбай-ака, проводив ее ласковым взглядом. И тут же погладил по голове мальчика, сидящего подле него. — А это сынок мой, Аскарджан. Санобархон и они — мое главное богатство.

— Славные у тебя и жена, и дети, — сказал Файзулла Ахмедович.

— Пусть будут счастливыми, — заметил Амир Равнак.

— А ты детьми побогаче меня, — сказал Милтикбай-ака, положив руку на колено друга.

— Две дочери и сын, — не без гордости сказал Файзулла Ахмедович. — Вот сынок наш Хайруллахан. А это наша баловница Таманно. У нас с Мархаматхон тоже только в них и радость.

— Пусть будут здоровыми.

Пока на супе тихо беседовали, два соседа по просьбе Милтикбая-ака отвели в сад черного барашка и зарезали. Подвесив к ветке дерева, стали разделывать. А Аскарджан взял бидон и отправился за кумысом.

Под вечер во двор Милтикбая-ака стали собираться соседи, прослышавшие, что к нему пожаловали гости из самого Ташкента. Сначала, оживленно беседуя, пили кумыс. Затем были поданы шурпа в глубоких касах и на большом глиняном блюде жареное мясо с острой подливой и приправами. Милтикбай-ака просунул руку под курпачу и, словно фокусник, вытащил невесть как оказавшиеся там бутылки.

Гулгун, решив, что мать теперь обойдется и без нее, предложила Таманно прогуляться. Она позвала еще двух подружек, чтоб было веселее. Следуя друг за дружкой по узкой тропке и громко разговаривая, они спустились к реке. Гулгун показала девушкам тихие заводи, где можно было увидеть сонных рыб. Примолкнув, они сидели некоторое время на теплых еще камнях, вглядываясь в воду. Потом Гулгун еле приметной тропкой, огибающей огромные обкатанные валуны, повела их вдоль берега. Она была очень рада, что к ним наконец приехал с семьей друг со отца, о котором столько слышала. Ей хотелось показать Таманно все, что нравилось самой: сад, где она своими руками срывала с веток грозди черешни, инжир, абрикосы; тихие теплые заливы у реки, где она и ее подружки, укрывшись от любопытных глаз, плавали, резвились, оглашая высокие каменистые берега смехом и громкими голосами; лужайки, где только она собирала цветы да пчелы искали мед. А недавно Гулгун обнаружила в зарослях нору, возле которой резвились три пушистых рыжих лисенка…

Они вернулись, когда небо уже усыпали яркие звезды. Соседи по одному, по двое расходились, а Санобархон, отворив все окна настежь, стелила постели.

Утром один из родственников Милтикбая-ака прислал человека с приглашением в гости. Жил он на отшибе, неподалеку от речки Наволисай. Но когда зовет почтенный человек, отказывать не положено. Отправились пешком. По пути завернули в сад и поели фруктов, ополаскивая их в роднике, бьющем из-под скалы. Милтикбай-ака подвел гостей к краю высокого обрыва, и они долго стояли здесь, не в силах оторвать взгляда от долины, которая была видна как на ладони.

Посланец родственника Милтикбая-ака торопил, сетуя, что остынет угощение, и все же Милтикбай-ака увлек Амира Равнака в глубину зарослей джиды и шиповника, за которыми на большой поляне были расставлены его ульи. Ему нравилось беседовать о пчелах и их трудолюбии с людьми, знающими в этом толк. А к Амиру Равнаку Милтикбай-ака сразу же почувствовал симпатию еще вчера вечером, когда тот прочел свое стихотворение о пчелах.

Файзулла Ахмедович и Санобархон, тихо беседуя, ушли вперед.

— Мы с Милтикбаем-ака еще до войны влюбились друг в дружку, а поженились уже после войны, когда он вернулся, — рассказывала Санобархон. — Милтикбай-ака часто вспоминал вас, хвастался, что его фронтовой друг стал известным ученым…

Они остановились, поджидая Мархаматхон с Гулгун и Хайрулло.

— Ну как, вам понравился наш кишлак? — спросила у них Санобархон.

— Очень! — сказала Мархаматхон. — В таком красивом месте живете! Я и не предполагала, что Сиджак — настоящий райский уголок. Когда Файзулла-ака говорил мне об этом, я не верила.

— Постройте себе дачу здесь. Найдем для вас место.

— О, если бы!.. — смеясь, воскликнула Мархаматхон и взглянула на мужа, но тот, увидев появившихся из зарослей Амира Равнака и Милтикбая-ака, пошел им навстречу, беспокоясь, не переутомила ли приятелей дорога.

Родственник Милтикбая-ака встретил гостей с распростертыми объятиями. На балахане был накрыт дастархан. Поднялись туда по высокой лестнице с широкими ступенями, держась за перила. Отсюда тоже можно было любоваться долиной Пискома, подернутой голубоватой дымкой. Хозяин, видно, специально решил принять гостей здесь: ведь то, что человек вкушает, быстро забывается, а что понравится взору, не выйдет из памяти вовек.

— Хороший обычай у здешних людей строить высокие балаханы, — сказал Музаффаров, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. — Красота-то какая! Наверное, здесь писал свои пейзажи Тансикбаев.

— Вы правы, Тансикбаев воспел в своих полотнах наш край, — поддержал Амир Равнак. — Но даже его волшебной кисти не под силу передать вкус этого воздуха, сладость воды, сердечность людей. О, найду ли я слова, чтоб выразить все это!..

— Найдете. На то вы и поэт, — вступил в разговор Милтикбай-ака.

— Если б понемножку всего этого увезти с собой! — рассмеялся Амир Равнак.

— А вы, дружище, переезжайте сюда, — предложил ему Милтикбай-ака. — Хотите, у нас будете жить, а хотите, в другом месте подберу для вас хороший дом. Буду медом кормить. И вы найдете те самые слова, что вам нужны, и напишете свои лучшие стихи!

— Хвала вашей щедрости! Если суждено, пренепременно побываем у вас еще раз.

— Пожалуйте, пожалуйте, берите, угощайтесь, — уже в который раз говорил хозяин.

Музаффаров молчал, уйдя в себя. Он переживал удивительное состояние. В городе на него словно давили со всех сторон стены, он задыхался, нервничал, раздражался по всякому поводу, а приехал сюда, и его словно подменили. Дышалось легко. Даже пройдя такое расстояние пешком, он не чувствовал усталости. Со вчерашнего дня его не покидает хорошее настроение, будто случилось что-то радостное. Ласков с женой, с детьми. Таманно заметила происшедшие с отцом перемены и сначала удивилась, а потом поняла. В какой-то книге она читала, что уставшие пожилые люди, оказавшись у моря, в горах или в степи, снова начинают чувствовать бодрость и прилив сил. Видимо, так и отец.

Мархаматхон тоже незаметно присматривалась к мужу, вспоминая, как вспыльчив, раздражен бывает он в городе. Неожиданно рассердившись из-за какого-нибудь пустяка, он мог прервать беседу и уйти. А здесь муж ровен, спокоен, то и дело шутит, смеется. А ему это нужно, как лекарство. Она слышала, что люди, привыкшие всю жизнь напряженно работать, оказавшись на пенсии, начинают быстро терять всякий интерес к жизни и года через два-три умирают. Покой для них равносилен смерти. Почему бы не подбирать им легкую работу, чтобы они не сидели дома сложа руки? Мархаматхон очень беспокоило, что ее Файзулла-ака как-то обмяк за последнее время, почти не выходит из дому, то на кухне толчется, то, когда она затеет стирку, садится напротив на табуретку и начинает жаловаться на жизнь, о старых обидах рассказывать, будто и радости-то никакой не осталось. Мархаматхон, убежденная, что мужчина всегда должен оставаться мужчиной, даже если он стар, молчала и терпела. Но однажды не выдержала. «Ну что вы все ноете, как сварливая баба! — сказала она в сердцах, так ошарашив мужа, что он округлил глаза и чуть не свалился с табурета. — Лучше бы мужскими делами занялись, вон сколько в доме работы!» — «Я же тебе погреб для твоей картошки и компотов выкопал! — взорвался Файзулла Ахмедович. — Мало? Может, тебе каждый день по погребу копать, неблагодарная?»

А сегодня Файзулла Ахмедович рассказывает смешные притчи, заставляя всех смеяться до слез, да и сам он еле сдерживается, чтобы не расхохотаться во все горло. И его веселый голос действует на Мархаматхон, как бальзам на сердце.

Мужчины пропустили по полпиалы белой, быстро закусили и, пока женщины были увлечены разговором и не обращали на них внимания, успели опрокинуть еще по одной. Милтикбай-ака, обжигая руки, разделал на куски жареных кур и велел есть, пока не остыло. Вскоре они захмелели и уже не замечали, что говорят, перебивая друг друга, что каждый начинает свою речь одними и теми же словами: «А я вам скажу вот что…» Вначале они то и дело оглушительно хлопали друг друга по рукам, по плечам, потом стали обниматься, словно только что вспомнили, как давно не виделись. Вспоминали о том, как добивали фашистов у самого Одера и радовались, что смерть пощадила их, хотя сами себя они не щадили. Эпизоды тех дней то вызывали на глаза слезы, то заставляли смеяться. Милтикбай-ака покосился на женщин и, понизив голос, напомнил приятелю о любовной истории, в которую они влипли в городе Ламбурге. Говорили они об этом потихоньку, чтобы не услышали женщины, которые то и дело вздрагивали от их хохота. Они смеялись, хватаясь за животы и хлопая друг друга по коленям.

Сидели долго, а когда спохватились, уже перевалило за полночь. Стали собираться, но хозяин ни за что не хотел отпускать гостей. «Дорога в горах, — убеждал он, — не скатертью стелется, ночью не долго свалиться с обрыва и свернуть себе шею». Постель для мужчин была приготовлена в виноградной беседке, туда их и проводили, поддерживая под руку.

Милтикбай-ака привык вставать ни свет ни заря. И на этот раз он проснулся раньше всех. Полежал, поворочался и не утерпел — покашлял, давая понять Файзулле Ахмедовичу и Амиру Равнаку, что пора вставать, незачем отлеживать бока. И когда те, кряхтя и вздыхая, поднялись, он предложил пойти к Чоршанбе-ота, живущему внизу, около самой реки.

— У Чоршанбы-ота всегда имеется буза. Попьете — и опять станете как стеклышко, — сказал Милтикбай-ака.

Чоршанба-ота славился не только умением делать отменную бузу. В клетках из плетеных прутьев у него жили самые певучие перепела. Веселый по природе, он любил, когда к нему заходили друзья, знакомые освежиться бузой, послушать трели его пичуг. Тогда и у него есть повод пригубить бузы. А что за буза без плова! Старик всегда держал про запас девзирский рис, за какой-нибудь час мог приготовить такой плов, что язык проглотишь.

Чоршанба-ота в молодости был издольщиком ходжакентского бая Саидваккоса. Еще в те времена он сеял на пологих склонах этих гор, принадлежащих баю, яровую пшеницу. Он мог уйти от бая, но без памяти влюбился в дочку хозяина. Да и она лучистым взглядом угольно-черных глаз давала понять, что он мил ее сердцу. Но бай отдал ее в жены своему соседу, такому же богатому человеку, как сам. Чоршанба чуть руки не наложил на себя, исхудал, почернел. На берегу Пискома, на клочке земли, оставшейся ему в наследство от предков, построил небольшой домик. Решив, что вековать ему без семьи, шлепнул себя по лбу, словно вышибая из головы все, что там до этого было, и отдался разгулу. Стал употреблять анашу, которая помогала забыться, ни о чем не думать.

Но время все меняет. Как поток, захлестнувший весь мир, залила огненно-алым цветом, взбудоражила ущелья и долины гор революция. Началась другая жизнь, совсем не похожая на прежнюю. Строили ее такие же бедняки, как Чоршанба-ота. Решил и он не оставаться в стороне. Пошел в сельсовет и сказал: «Хочу служить нашей новой власти». В скором времени Чоршанба женился, появились дети. И все бы хорошо, если бы не война. Как молния отсекает от дерева крону, так и война поразила их семью. Погиб на фронте старший сын. Как только пришла об этом весть, стала таять на глазах и вскоре умерла жена. Остался Чоршанба-ота с двумя детьми, вырастил их. Абдуманноп перебрался с семьей в Чарвак, работает шофером — такую громадную машину водит, что земля трясется, когда он въезжает на ней в кишлак. Как не гордиться старику! Теперь у него одна радость — дети да внуки. Дочка вышла замуж в соседний кишлак, часто навещает отца. Как дочка с зятем ни уговаривают Чоршанбу-ота перебраться к ним, не соглашается старик, не может бросить ту землю, по которой ступали ноги его предков. «В эту землю мои корни накрепко вросли, вырву их — и мне конец», — говорил он.

Всех односельчан привечает Чоршанба-ота, когда они приходят, всякому гостю радешенек. Но никому он так не радуется, как Милтикбаю-ака. «Наши звезды в небе находятся друг возле друга, — всерьез толкует он приятелю. — Нам надо чаще видеться, после этого нам должна сопутствовать удача». Если Милтикбай-ака долго не приходит, он посылает за ним кого-нибудь из соседских парней, а сам принимается за приготовление плова. Они подолгу сиживают вдвоем за дастарханом, медленно отхлебывают из пиал бузу и вспоминают минувшие дни, выбирая из них только то, что не омрачает беседы, а доставляет удовольствие.

К нему-то спозаранок и привел Милтикбай-ака своих друзей.

Покосившийся старый домишко с облезлой штукатуркой, черными от копоти балками на потолке был чем-то похож на своего хозяина. Этот равнодушный к земным благам, но чувствующий себя падишахом старик сразу же понравился Амиру Равнаку. И Чоршанба-ота, узнав, что к нему в гости пришел известный поэт, рассказывал сегодня о своем прошлом: вспоминал и радости, и испытания, и беды. Поэту нужно знать и сладость меда, и горечь полыни, и холод льда, и жар пламени…

Услаждая себя бузой и беседой, они просидели у Чоршанбы-ота до полудня. Оставались бы и дольше, да помешали женщины, каким-то образом отыскавшие их здесь.

Пять дней гостили в Сиджаке Файзулла Ахмедович и Амир Равнак. Милтикбай-ака водил гостей в горы, показывал им самые красивые места. А Санобархон с Гулгун оставались дома и готовили угощения, стараясь каждый день придумать что-нибудь новое. Ужинали всегда с молодым виноградным вином, и, догадываясь об этом, каждое утро приходил Чоршанба-ота и приносил в бидоне бузы.

На шестой день с утра начали готовиться к отъезду, с вечера получив на это разрешение Милтикбая-ака. Пока грузили в машину подарки — фрукты, мед, бутыли с вином и бузой, Гулгун и Таманно стояли в сторонке, удрученные расставанием. Таманно все эти дни уговаривала Гулгун приехать в Ташкент учиться. «У меня отдельная большая комната, будем жить вместе, — говорила она. — А готовиться к вступительным экзаменам я тебе помогу…» Гулгун казалось очень заманчивым поехать в Ташкент и пожить в доме Файзуллы Ахмедовича, близкого друга отца. И с Таманно они теперь как сестры…

Файзулла Ахмедович и Мархаматхон заметили состояние Гулгун. Немножко растерянная, она напоминала голубку, приготовившуюся взлететь. Файзулла Ахмедович кивнул на девушек, стоящих в сторонке, и сказал Милтикбаю-ака:

— Отпустил бы дочку свою с нами. Пусть бы она погостила, развлеклась, Ташкент посмотрела.

Гулгун сжала руку подруги, напряглась, ожидая, что скажет отец.

— Она Ташкент уже видела, — сказал Милтикбай-ака. — В прошлом году ездила поступать в институт, да обратно вернулась. Сейчас опять готовится. Незачем время зря терять, пусть книжки свои читает…

— Она и у нас может готовиться! А я ей помогу, — сказала Таманно.

— Конечно, и я могу консультацию дать, если какие трудности возникнут, — заметил Файзулла Ахмедович.

— Если так… — заколебался Милтикбай-ака и посмотрел на дочь: — Ты как?..

Гулгун смутилась и пожала плечами.

— Поедем! Ты же согласна! — воскликнула Таманно и хлопнула в ладоши.

Гулгун улыбнулась и кивнула:

— Поедем.

— Что ж, если она будет жить у вас, сердце мое будет спокойно, — сказал Милтикбай-ака.

— Ну вот и превосходно, — обрадовался Файзулла Ахмедович. — Молодежь должна учиться, вы очень правильно решили. А я чем смогу — помогу.

— Буду благодарен, — сказал Милтикбай-ака.

Мархаматхон ласково обняла Гулгун за плечи и сказала:

— Она у нас может жить, и когда поступит учиться. И вы ни о чем не беспокойтесь. Эти мои две сладкие дочки стали близкими подружками, у них будет отдельная комната. Если близкий фронтовой друг не поможет вашей дочке поступить в институт, то грош цена такой дружбе.

Гулгун убежала в дом, чтобы собраться в дорогу.

Санобархон стояла растерянная, не говоря ни слова. Она не знала, что делать и что сказать. По правде говоря, ей не хотелось отпускать дочку из дому, но сердцем она чувствовала, что муж прав, да и для самой Гулгун, даст бог, так будет лучше. Ей захотелось поблагодарить Мархаматхон, сказать ей напоследок что-нибудь доброе. Она направилась было к ней, но в это время в нижнем течении реки, за Аскартагом, послышался глухой грохот, похожий на отдаленный гром. Все возрастая, он за две секунды докатился до Сиджака и, взмыв кверху, разорвался в поднебесье, всколыхнув землю. Гулкое, многоголосое эхо прокатилось по горам. В окнах жалобно задребезжали стекла. Все примолкли и переглянулись, бледнея. Птицы снялись с ветвей и, щебеча, полетели к зарослям Наволисая. В той стороне, где находились Чарвак и Ходжакент, клубясь, поднималось к небу желтое облако, постепенно застилая часть горизонта. Один за другим последовало несколько взрывов. Они напомнили Файзулле Ахмедовичу гул канонады, и он с тревогой в голосе спросил:

— Что это?

— В Чарваке взрывают, — сказал Милтикбай-ака. — Направленным взрывом перекрывают реку.

— Действительно. Как я сразу не догадался, там же идет большая стройка, — сказал Файзулла Ахмедович, и его лицо сразу прояснилось.

— Знаю, что это такое, и все равно не могу спокойно слышать, — сказал Милтикбай-ака.

— Мы не можем, — подхватил Файзулла Ахмедович, — а вот внуки наши, не видавшие войны, будут реагировать на подобные вещи совсем по-иному. Грохот взрывов им будет только радовать сердце… Да, впрочем, и я уже радуюсь. Это ведь наша с тобой стройка голос подает.

XIII

Я ВЕРНУСЬ…

Теплый блестящий свет переливался из-за верхних зазубрин гор и, золотя уступы склонов, верхушки скал, струился на плотину. Давно рассвело, исчезли звезды, и только у входа в диспетчерскую все еще блекло горела лампочка, но и ее вскоре выключили. Громко переговариваясь и жестикулируя, шли группами рабочие. Один за другим подкатывали грузовики, и из их кузовов, с шутками и смехом, выпрыгивали парни в спецовках. То в одном месте, то в другом запускали бульдозеры, и рокот их моторов, пронизывая чистый, промытый росой воздух, отдавался далеко в горах.

Около восьми прибыли первые машины с камнем и щебенкой из карьера.

Вдруг горы вздрогнули и бабахнул взрыв. Ошеломленный Никаноренко присел на кучу острых камней и выругался — забыл, что утром взрывом будут перекрывать реку. Когда грохот заглох, тишина показалась особенно острой, ее опять нарушили голоса, смех, скрежет лопат, рокот моторов. На взрыв словно бы никто и внимания не обратил. Привыкли. Над Аскартагом всплыло густое желтое облако, затмило небо и стало опадать на землю, как вулканический пепел, сквозь который едва-едва проглядывало круглым оранжевым пятном солнце. Лишь изредка кое-кто поглядывал вверх и опять принимался за дело. Отвлекаться недосуг. Взрывники сделали свое дело. У них это быстро — раз и готово! А тут — бери больше, кидай дальше. Станешь зевать — работа остановится.

Караджан издалека увидел самосвал, из кузова которого высыпалась щебенка. Намереваясь отчитать водителя, он вышел на дорогу, но не успел поднять руку, как машина резко затормозила и остановилась. Из кабины выскочил Абдуманноп. Весь сияя, он подскочил к Караджану и обеими ладонями потряс его руку:

— Доброе утро! Вам привет от Гулгун, Караджан-ака!

— От Гулгун?

— Ну да!

— Мне?

— Вам, вам, кому же еще. Дня три, как ее видел, она о вас спрашивала, велела привет передать, а я все забываю…

— Я тебе дам «забываю»! А ну, живо вспомни, что она еще говорила?

— Ничего вроде… Да, сказала, что в Ташкент собирается.

— Зачем, не знаешь?

— У них нынче какие-то знакомые гостят из Ташкента. К ним, должно быть.

Караджан вынул сигареты, сунул одну в рот, предложил и Абдуманнопу. Закурили.

— А что за знакомые? — спросил Караджан, выпуская дым.

Абдуманноп пожал плечами.

— Я ее встретил на улице. Шла с парнем и девушкой…

— С парнем? Что за парень?

— Представила как сына друга своего отца.

— По-нятно, — с расстановкой произнес Караджан, отведя в сторону взгляд и закусив губу. — Ты, джигит, обрадовал меня вначале, а потом оглоушил…

— Я подумал, вам лучше знать об этом… Ладно, Караджан-ака, я поеду…

— Поезжай, братец, поезжай. Спасибо тебе, — рассеянно бросил Караджан, но, как только самосвал взревел и рванулся с места, просыпав с шумом щебенку, он бросился вслед и закричал: — Стой, стой, растяпа!

Машина остановилась, и Абдуманноп высунулся из кабины, от недоумения округлив глаза.

— Какого черта не закрываешь как следует кузов! — напустился на него Караджан. — Половину щебенки по дороге теряешь! — Не дослушав извинений шофера, спрыгнувшего на землю, чтобы убрать камень, заклинивший борт, махнул в досаде рукой и решительно зашагал к ближнему спуску с плотины. Караджан спешил в гараж. Может быть, еще застанет там свободный газик.

Караджан мчался сломя голову. Горная дорога требовала крайнего напряжения. К Сиджаку он подъезжал, чувствуя себя усталым и выдохшимся, как марафонец у финиша. Еще два-три поворота, и впереди блеснет излучина Угама. На правом берегу его он увидит глинобитные дома, ступеньками взбегающие вверх по склону, кудрявому от садов. Караджан прибавил было газу, но тут же резко надавил на тормоз. Из-за покатого края горы, за которую, вильнув в сторону, убегала дорога, медленно выехали белая «Волга» и «Москвич». Караджан машинально взял вправо, почти вплотную прижав свой газик к невысокому обрыву, от верхнего края которого полого уходил вверх травянистый склон, но тут же круто повернул руль и поставил машину поперек дороги. Интуиция вдруг подсказала ему, кто едет. Не выключая мотора, он вышел на дорогу, встал, широко расставив ноги, поджидая, когда приблизятся автомобили с ташкентскими номерными знаками.

Из остановившейся «Волги» высунулся водитель в лихо заломленном набок берете и что-то прокричал, протестующе размахивая рукой, но обезоруживающая приветливая улыбка, с которой подошел к нему этот странный человек со шрамом, заставила его умолкнуть на полуслове.

— Извините, — сказал Караджан, наклонясь и разглядывая сидящих в салоне. — С вами едет моя сестренка, а мы с ней не попрощались.

— Она в той машине, — примирительным тоном сказал пожилой водитель и, с головы до ног окинув незнакомца взглядом, кивнул назад.

Гулгун узнала Караджана. Невнятно буркнув: «Это наш родственник», — она вылезла из машины и уже шла ему навстречу. Таманно и Хайрулло переглянулись: верить или не верить? Стала бы она так краснеть, если бы встретила родственника?.. А «родственник» не мешкая взял ее под руку и повел за поворот, откуда они только что выехали. Понятно, подальше от их глаз. Хайрулло беспокойно заерзал на сиденье и повернул зеркальце заднего вида так, чтобы не терять их из виду. Но они скрылись за уступом горы. Хайрулло досадливо вздохнул, нажал на автоматический прикуриватель и полез в бардачок за сигаретами.

— Меня ведь ждут, — сказала Гулгун, останавливаясь. — Неприлично уходить далеко…

— Подождут, — произнес Караджан, мучительно подбирая слова и собираясь с духом, чтобы решиться сказать все, что хотел. Или сейчас, или никогда. Такого случая может больше не представиться. — В Ташкент, значит? — спросил он.

— Ага. Буду в мединститут поступать. А поселюсь пока у Музаффарова. Это приятель моего отца, они на войне подружились. — Гулгун говорила быстро, словно боялась, что не успеет всего сказать. Она прижала руку к груди, чтобы унять сердце, которое билось неровно, торопливо: от радости ли, что увиделась наконец с этим хмурым, добрым человеком, или неловкости, что должна спешить.

По ту сторону склона раздались автомобильные гудки. И она, вздрогнув, освободила локоть, который он все еще осторожно сжимал.

— Мне пора, Караджан-ака, — и отступила на шаг, другой, не сводя с него глаз.

Он взял ее за обе руки.

— Не уезжайте, Гулгун.

— Я же… Я же учиться еду.

— Если вас тут не будет, горы для меня опустеют, обратятся в пустыню. Я сегодня только… Нет, сию минуту осознал в полной мере, что люблю эту землю, это небо, эти реки, потому что здесь живете вы! Не уезжайте, прошу вас…

Ее брови горько изломились, а в глазах появилась растерянность. Она медленно подняла руку и ласково провела ладошкой по его щеке, на которой был шрам.

— Я же вернусь, Караджан-ака. — Она улыбнулась, хотя глаза ее заволокла печаль.

Он поймал ее руку и прижал к губам. Сдавленным от волнения голосом сказал:

— Я вас люблю, Гулгун. Не хочу потерять…

Она вдруг прижалась лицом к его груди, еле слышно произнесла:

— Я вернусь… К вам вернусь… К вам…

И он торопливыми поцелуями стал покрывать ее волосы, пахнущие цветами, которые она собирала на своих лужайках, глаза, которые она прятала от смущения, отыскал губы… Она стояла, опустив руки, и не противилась. И тогда он понял, что она тоже его любит. Любит! Он обнял ее, прижал к себе, задыхаясь от свалившегося на него счастья, ясно чувствуя толчки ее сердца и своего собственного, они словно бы хотели пробиться навстречу друг другу, чтобы слиться воедино.

Опять резанули слух сигналы автомобиля. Словно кто ножом провел по сердцу Караджана. Гулгун, приходя в себя, мягко высвободилась. Улыбнулась, поправляя волосы, и быстро зашагала обратно. О, как она была красива в эту минуту! Белое платье с короткими рукавами и эта высокая прическа, которая еще только начала входить в моду! Видимо, девушка из города посоветовала ей так причесать волосы.

Караджан догнал Гулгун. Наклонясь к ее уху, зашептал:

— Я завтра же поеду к вашим родителям!.. До сих пор не решался, а завтра… Я самый-самый счастливый человек, Гулгун.

Увидев подругу, Таманно открыла дверцу, и Гулгун юркнула в нее, как влетает ласточка в отворенную форточку. Она была румяна и улыбалась, глаза сверкали.

— Счастливо! — сказал Караджан, проходя мимо.

Хайрулло буркнул в ответ что-то невнятное, а девушки помахали рукой.

В «Волге» сидели, как Караджан заметил, пожилые солидные люди, и с ними ему, пожалуй, следовало объясниться. Он отворил заднюю дверцу и сказал:

— Извините, пожалуйста. Мне с моей сестренкой непременно надо было сегодня повидаться.

Караджан откатил газик на обочину и опять вышел на дорогу. Он долго смотрел вслед автомобилям, оставляющим позади клубящийся хвост пыли, смотрел, пока они не скрылись с глаз. Эта встреча с Гулгун за одну минуту пустыню его сердца обратила в цветущий сад. Насколько же прекраснее теперь и эта земля, и лучезарнее небо! Просто удивительно, как он мог жить, не зная о Гулгун?! Он взбежал вверх по склону, путаясь ногами в высокой траве, оскальзываясь, остановился, широко разведя в сторону руки, и крикнул во всю мочь своих легких:

— Эге-ге-гей, го-ры-ы! Я люблю Гулгу-у-ун!

И горы отозвались:

— Люб-лю-у… Гул-гу-ун…

Конечно, они тоже любят Гулгун. Она же здесь родилась и выросла. Разве могут горы не любить ее!

Со стороны карьера донесся взрыв, и глухой гул прокатился далеко в горах. Караджан взглянул на часы и быстро, перескакивая через камни, стал спускаться к машине.

XIV

И ОНИ ТУТ КАК ТУТ…

Киемходжа Хазратов несколько раз приезжал в Чарвак, и Караджан об этом слышал, но, находясь все время на плотине, не мог с ним увидеться. А когда они встретились в коридоре штаба перед совещанием, оказалось, что Хазратов уже неделю работает на стройке. После обмена рукопожатиями Киемходжа повлек его в конец коридора к окну и, вынув пачку «Золотого руна», предложил закурить. По коридору гулял сквозняк, и дым тонкой струйкой убегал в открытое окно. После каждой затяжки Киемходжа стряхивал пепел за подоконник. Как бы между прочим он сказал, что назначен на должность заместителя главного инженера и ему вменяется в обязанность обеспечивать все участки строительными материалами, а строящийся городок — продуктами питания. Он заметил это вскользь, но при этом сумел — интонацией, ироничной улыбкой и чуть приметным чванством, которое на себя напускал, — подчеркнуть свое превосходство, так что легко читались его мысли: «А я рангом все же выше вас, любезный!..»

По коридору сновали инженеры, прорабы и исчезали в кабинете Садовникова. Деревянный пол гулко громыхал под их шагами.

В дверь выглянула секретарша и сказала, что совещание уже начинается. Киемходжа придержал Караджана за локоть и сказал, прищурясь, с оттенком укоризны в голосе:

— Не захотел ты, дружище, замолвить за меня словечко Георгию Исаевичу и Шишкину. Но нашлись добрые люди и без тебя…

— Думаю, столь добрые, что их слово для начальника строительства весомее моего, — улыбнулся Караджан.

— Разумеется! — сказал Киемходжа и, опередив собеседника, вошел в дверь кабинета, где, передвигая стулья и тихо переговариваясь, рассаживались приглашенные на совещание специалисты.

В первые дни Киемходжу Хазратова можно было видеть то на разгрузочной базе, то на лесоскладе. Держа под мышкой потертый желтый портфель, он расхаживал среди штабелей досок, бревен, железных и бетонных труб, мешков цемента. Он поставил себе за правило не доверять поставщикам и самолично вел учет, проверял документацию. Но очень скоро ему надоело это занятие, и он перетащил из Ташкента своего дружка Сапчабашева. Назначив его главным экспедитором, всю «пыльную» работу взвалил на его плечи. Немалого труда стоило ему убедить Садовникова в необходимости такого пробивного человека, который сумеет летом снег раздобыть, а зимой — перепелиные яйца. И теперь, имея под рукой Ишларбека Худайбергановича Сапчабашева, он мог спокойно посиживать в своем чистеньком кабинете, подписывать бумаги и отдавать распоряжения. Секретарша уже усвоила, что ему нравится, когда она время от времени приносит крепко заваренный чай. Он сажает ее напротив себя, наливает ей и себе и угощает ее конфетами в красивых обертках. Мило беседует и смотрит, словно кот на сало… Такие конфеты девушка пробовала впервые. Да и сам он, Хазратов, еще не ел подобных. Их может раздобыть только Ишларбек Худайберганович Сапчабашев. О, этому экспедитору и не такое под силу. Не человек — клад. Само провидение свело их.

Когда секретарша уходила, он смотрел на прикрытую ею дверь и горячо потирал ладони. Так он поступал, если собирался предпринять что-то такое, от чего ему была прямая выгода. «Надо сказать Сапчабашеву, чтобы раздобыл хонатлас для этой девочки», — подумал он и облизнул губы, ухмыляясь.

Хазратову было известно, что кое-кто из близко знающих экспедитора людей называет его не Ишларбек, а Шиларбек[4], что конечно же только подчеркивает необходимые практичному человеку достоинства.

Познакомились Хазратов и Сапчабашев случайно.

Ишларбек и пять-шесть его приятелей, отъехав подальше от Ташкента, чтобы ненароком но попасться на глаза недоброжелательным знакомым, уютно устроились в ходжакентской чайхане под вековыми чинарами и услаждали себя крепкими напитками и пловом. Недавно Сапчабашева за махинации хотели предать суду, но он всеми правдами и неправдами сумел отделаться. Его уволили с работы — и только. Благополучный исход дела и решили отметить небольшим пиршеством под сенью этих прекрасных чинар. Собрались те, кто ему сочувствовал, поддерживал, помогал. Но Сапчабашев все еще не оправился от испуга, и настроение у него было не ахти какое. Подвыпившие друзья его успокаивали, хлопали по плечу, советовали не горевать: была бы шея, а ярмо всегда найдется. Ишларбек улыбался, кивал, соглашаясь, а на сердце становилось тоскливо при мысли, что вряд ли он теперь найдет такую выгодную работу, какая у него была. Потому что он не из тех, кто всовывает свою шею в ярмо. Это туполобым волам дано ходить всю жизнь в ярме. А он, Сапчабашев, поищет занятие по себе… Он поддакивал пьяным разглагольствованиям сотрапезников, устремив осоловелый взгляд на дорогу, по которой беспрестанно двигались с гулом огромные самосвалы с арматурой, бетоном и лесом; миновав мост через Чирчик, они натужно взвывали, поднимаясь по дороге, уводящей в горы. Обгоняя этих медлительных силачей, нет-нет да и промелькнет голубенький чистенький грузовичок-фургон с надписью на борту «Снаб» или «Пищеторг». Ишларбек блаженно улыбался; эти аккуратные машины вдруг начинали казаться ему то упитанной коровой с полным отвислым выменем, то дойной кобылицей, и он тотчас тянул руку к касе, полной кумыса, и, вытягивая губы, всасывал в себя живительный напиток.

Своими сравнениями он потихоньку поделился с сидевшим поближе приятелем. Тот захохотал:

— Мы вначале от кого-нибудь слышим о «жирном месте» и потом идем туда, а вы сразу его видите! В этом ваше преимущество, дорогой!

— Наш Шиларбек зорок, как ястреб! — заметил другой приятель.

— Ястреб? — обиделся Сапчабашев и поморщился. — Никакой я не ястреб! Я не охочусь за мышами и воробьями. Я — орел! Беркут, который может поднять в облака барана. Так-то…

Все согласно закивали головами. Один из них, захмелевший меньше остальных, кося глазами по сторонам, недовольно заметил, что они чересчур разболтались, а тем временем плов стынет на блюде. Все взяли пиалушки с водкой, и кто-то предложил тост:

— Да не убудет никого среди нас и места наши всегда останутся под нами!

Ишларбек залпом опрокинул в себя содержимое пиалы и сморщил лицо. При этом стал разительно похож на обезьяну. Это сходство усугубляли его широкий приплюснутый нос с широкими ноздрями, из которых торчали волосы, и оттопыренные уши. Чувствуя, как все внутри горит, Ишларбек посолил помидор и быстро надкусил. Брызнул сок и, пролетев через головы сидящих, попал в лицо Хазратова, скромненько и тихо сидевшего в сторонке и прислушивавшегося к разговору подгулявшей компании. Сердце Ишларбека обмерло. Угораздило брызнуть негодному помидору именно в лицо этого почтенного человека! Ну, каналья! Он с размаху закинул помидор в заросли райхона. А дружки уже повскакали смеет. Не успел он и рта раскрыть, как они уже за него извинялись и приглашали того человека к своему дастархану. Хазратов же только того и хотел. Он утер лицо платком и, подсаживаясь к их дастархану, сказал, посмеиваясь:

— Ничего, ничего, сок помидора не плевок. Напротив, признак доброго предзнаменования, если благодаря ему встретились родственные души…

Опять наполнили пиалушки, наливая для маскировки из чайников. Выпили, и разговор потек еще оживленнее. В конце концов Хазратов покровительственно похлопал Сапчабашева по плечу и пригласил его к себе на работу…

Как раз в тот момент, когда Хазратов жаловался Садовникову, что у него чересчур велик объем работы, и убеждал, что ему необходим экспедитор, в штаб стройки и явился Сапчабашев с несколькими рекомендательными письмами и прекрасными характеристиками, выданными довольно высокопоставленными людьми, и остался таким образом на Чарваке. И, надо сказать, в делах, связанных с обеспечением, он оказался весьма проворен и очень скоро заслужил этим расположение руководства. Чувствуя это, он по нескольку раз на дню попадался на глаза Садовникову, Каминскому, Шишкину и, заискивающе улыбаясь, уведомлял, что в магазин поступили такие-то продукты, — не угодно ли им доставить на дом?..

Неподалеку от конторы Сапчабашева был сквер с молодыми деревцами и клумбами цветов. Здесь любили сидеть на скамейках старики, старухи и бегали, резвясь, ребятишки. Две младшие дочки Садовникова давно облюбовали это место для своих игр. Увидев их тут, Сапчабашев подруливал на автомобиле и сигналил. Девочки уже знали сигнал его машины и сломя голову мчались к нему. Он катал их по поселку, увозил даже недалеко в горы, показывая красивые места, и непременно угощал апельсинами и шоколадными конфетами. Потом, ссадив около дома, вручал каждой то ананас, то по грозди бананов, то по плитке шоколада. Девочки вбегали в дом и громко звали мать, чтобы похвастаться: лысый дядя опять надавал им подарков.

Ишларбек рано облысел. Ему еще нет и пятидесяти, а макушка уже блестит, как биллиардный шар. Только над ушами и на затылке еще оставались волнистые омертвелые волосы, похожие на пучки кукурузных рылец. А под широким носом темнеет квадратик усиков, словно он испачкал верхнюю губу, сплюнув насвай против ветра.

Когда кое-кто из родичей удивлялся, что Ишларбек рановато лишился своей роскошной шевелюры, он поглаживал лысину и с умилением смотрел на свою фотографию, стоящую на комоде в красивой рамке, где он был изображен лихим молодцом с густой прической, и, вздохнув, сетовал: «Это все последствия умственной работы и переутомления. Ведь все люди, которые много работают головой, рано лысеют…»

Сапчабашев был везуч. Он не мог пожаловаться на жизнь. Но и у него порой случались неприятности. Более всего он переживал, когда жена и его старенькая, уже беспомощная мать не ладили между собой. Ссоры между ними возникали из-за пустяков. Старушка и впрямь считала сына самым умным человеком на свете, радовалась накопленному им в доме богатству и считала, что вскормила своим молоком истинного пехлевана. Поэтому она не хотела ни в чем давать спуску своей зубастой невестке. А та, чуть что, закатывала истерики, кричала, бранилась, швыряла посуду.

А нынче старушка приехала к сыну в Чарвак, решив, что здесь ей будет спокойнее. Хотел он ее обратно повезти да помирить с женой, как это не раз делал, но мать приболела…

Всякий раз, когда старушка чувствовала себя плохо, ей казалось, что она больше не выздоровеет, и ей хотелось в последний раз поучить сына уму-разуму, дать наставления. И в этот раз она подозвала к себе Ишларбека и, лежа с закрытыми глазами, стала говорить, тяжело дыша и подолгу отдыхая:

— В прежние времена, сынок, всех торговых людей и ювелиров считали бесчестными. Кази — судья распорядился: «Если вы не поймали вора, казните любого купца или ювелира — не ошибетесь». С давних времен люди привыкли к таким работникам, как ты, относиться с недоверием. Поэтому живи, сынок, честно. Не присваивай чужой копейки, не бери греха на душу. Уважение тех, кто тебя окружает, намного дороже стоит…

Ишларбек слушал молча, держа в ладонях сухонькую горячую руку матери, не перебивал ее, а сам думал: «Голоден волк или сыт, все равно все считают, что его пасть в крови. И что с того, если иной раз и оближешь палец, которым мешаешь мед…» Однако здесь, в Чарваке, еще никто не взглянул на Ишларбека Худайбергановича с недоверием. Напротив, и Хазратов, и другое начальство видят, что он готов последний чапан продать, лишь бы угодить. Все, кто побывал у него в доме, знают его как самого хлебосольного хозяина. Ни разу еще гости не уходили от него недовольными. Нет, тут он с первого дня подобрал ключик к сердцу нужных ему людей. Тут его уважают. Не то что там, где он до этого работал. Там кое-кто вроде бы в шутку, а тыкал в глаза: «Ты не Худоберганович — Богомданный, а Худоурганович — Богомбитый!..» Сперва эти подковырки обижали его, из себя выводили. А потом привык и махнул рукой. И сам заодно с шутниками посмеивался. «Я атеист, — говаривал он. — Ни бога не признаю, ни черта. Болтайте что хотите! Я и не данный богом и не битый им. Я состою из материи…»

В субботу, как всегда, Караджан уехал после работы в свой кишлак. Повез матери кое-каких продуктов из поселкового магазина, а самое главное — «девяносто пятого» зеленого чаю, который она столько времени просила. Когда он уезжал, она всякий раз напоминала, чтоб не забыл. Кто-то сказал ей, будто этот чай очень полезен, а у старых людей как рукой снимает тяжесть прожитых лет. Попив его, они опять становятся бодрыми, словно молодые. И на этот раз Караджан вряд ли нашел бы чай, но как-то поделился своей заботой с Хазратовым. Тот рассмеялся: «Из таких пустяков делаешь проблему, дружище. Попроси Ишларбека Худайбергановича Сапчабашева, он тебе хоть птичье молоко достанет».

Как-то, встретив экспедитора на базе, Караджан вспомнил совет Хазратова. «А, чем черт не шутит, спрошу», — подумал он. И тот, как добрый волшебник, через два дня принес целых четыре пачки. И даже денег не хотел брать, но Караджан всучил ему насильно.

Вот уж обрадовалась мать подарку!

В Чарвак Караджан вернулся в воскресенье под вечер. Поставил машину в гараж и решил прогуляться по поселку. Солнце еще не село, но с гор уже лилась вечерняя прохлада. На улицах было людно. Караджан привык видеть рабочих в спецовках, и сейчас их обыкновенная повседневная одежда казалась ему празднично нарядной.

В посаженном этой весной сквере играла музыка. Люди прогуливались по песчаным аллеям с детьми.

У пивной будки стояла толпа. Караджан решил утолить жажду кружкой пива. Вдруг ему показалось, что его кто-то окликнул. Оглянулся и увидел спешащего к нему Хазратова.

— Очень хорошо, что я тебя встретил, — сказал Киемходжа, поздоровавшись с ним за руку. — Если ты свободен, идем со мной, не пожалеешь.

— Куда, если не секрет?

— Я всегда мечтал о друзьях, которые не спрашивают «куда», когда их зовешь. Идут за тобой, и все, хоть в огонь, хоть в воду, — засмеялся Киемходжа. — Но если хочешь, к Ишларбеку. Сегодня у него собираются друзья. Днем барана закололи.

— Мы с ним не настолько близки… Благодарю.

— Ты же со мной! — Киемходжа, зычно смеясь, хлопнул Караджана по плечу. — Он простецкий парень, вот увидишь… Для него самый большой праздник, когда приходят друзья.

Вечер у Караджана был свободен, и он, поколебавшись, согласился.

Ишларбек в полосатом новом халате, подпоясанном шелковым бельбагом, стоял у калитки и встречал гостей. Несмотря на яркий наряд, он показался Караджану вялым и подавленным. Глаза ввалились и были какие-то тусклые, пустые. Он проводил Киемходжу и Караджана в мехмонхану — комнату для гостей и вернулся к калитке. Один за другим приходили новые и новые гости.

Когда все собрались, Ишларбек сам подал на дастархан угощение, откупорил бутылки.

Всегда веселый и речистый, Ишларбек сегодня был не в настроении. Оказывая гостям внимание, он улыбался, но улыбка казалась неестественной. Вместе со всеми одну за другой выпил две пиалы водки, закусил. Потом встал и удалился в другую комнату. Вышел оттуда еще более мрачным.

Изрядно захмелевшие гости громко разговаривали, хохотали, пели песни. А хозяин только изредка вставлял слово. Было видно, что он сидит как на иголках. То и дело спохватывался и опять уходил в соседнюю комнату, плотно прикрывая за собой дверь.

Он вынес подушки и предложил гостям, потому что сидящим на полу иногда хочется вытянуть ноги и облокотиться о что-нибудь. Подсел к дастархану, просил угощаться, разливал водку. Но и в его позе, и в лице читалось какое-то напряжение, тревога. Он то и дело вздрагивал и смотрел на плотно закрытую дверь. Никто этого не замечал…

Гости разошлись после полуночи.

А назавтра стало известно, что в то время, когда они сидели у Ишларбека в мехмонхане, в соседней комнате умирала его мать. И когда она распрощалась с этим миром, он подвязал ей платком подбородок, накрыл лицо марлей и, выйдя к разгулявшимся гостям, подсел к дастархану.

Прослышав об этом, Караджан примчался к Сапчабашеву. Его дом уже был полон людей. Покойницу собрали, как полагается по обычаю, и повезли в Ташкент. Ее предали той земле, на которой она жила и состарилась.

На похоронах присутствовали все, кто накануне пировал в доме Сапчабашева. Караджану хотелось подойти к Ишларбеку и отчитать как следует, но вид у него был пришибленный и до того несчастный, что поневоле вызывал жалость. И Караджан лишь выразил свое соболезнование, стараясь не встречаться с ним глазами. Было такое ощущение, что этот человек вынудил его стать соучастником какого-то неблаговидного дела.

Сапчабашев организовал роскошные поминки по усопшей. Все комнаты его огромного дома были заполнены людьми. «Никто не заметит отсутствия одного человека», — решил Караджан и незаметно направился со двора. Но едва вышел из калитки на улицу, где среди автомобилей, прижавшихся к обочине, стоял его газик, подошел Хазратов.

— Уезжаешь?

— До конца смены надо побывать на плотине…

— Я с тобой.

Они сели в машину. Караджан включил мотор.

— Какой парень, какой парень, — закачал головой Хазратов. — Зо-ло-той. Ради друзей ничего не пожалеет…

— Всему мера должна быть, — буркнул Караджан, трогая машину с места.

— Мы явились в этот мир не богатства ради, а приобрести друзей. Что поделаешь, знать, у него судьба такая, аллах призвал его матушку как раз в такой день, когда…

— Он не должен был скрывать от нас этого! — резко сказал Караджан, на скулах у него вздулись желваки.

— Не хотел испортить вечер.

— Это же мерзость! — вскрикнул Караджан, на секунду выпустив из рук баранку. — Только подумай! Накрыть лицо матери марлей и продолжать пир!..

— Мы, ташкентские, все такие гостеприимные… — сказал Хазратов, все более хмурясь.

— Провались они, такие люди, и их гостеприимство!

Хазратов резко отворил дверцу:

— Останови, я выйду.

— Раздумал ехать?

— Зайду домой, проведаю Гульбадан.

— Я подвезу.

— Не стоит. Тут недалеко.

— Как хочешь. — Караджан поддал газу, чтобы успеть пересечь перекресток, пока не загорелся красный свет, и, подрулив к обочине, остановил машину.

Хазратов резко захлопнул дверцу и зашагал по тротуару не оглядываясь.

Караджан ушел с поминок, рассчитывая заехать на несколько минут к Гулгун. Хазратов увязался очень некстати и, расстроив его планы, раздражал своим разговором. Караджану хотелось только молчать и не думать даже об Ишларбеке, не вызывавшем в нем ничего, кроме чувства досады. Теперь, оставшись один, Караджан беспокоился, застанет ли Гулгун, если зайдет к Музаффаровым, и как хозяева к этому отнесутся. С этими мыслями он уже выехал за окраину города. И вдруг, решившись, круто развернул машину и поехал обратно. Все больше и больше волновала его предстоящая встреча с Гулгун.

С тех пор как Хазратов начал работать в Чарваке, с Кимсанхон он виделся всего три или четыре раза. Хотя он по-прежнему называл ее своею сладкою Обакихон, мимолетные встречи с нею теперь не доставляли ему былого удовольствия. Под теми или иными предлогами она уклонялась от свиданий. А если они и бывали, замечал, что она тяготится его присутствием, думает о чем-то постороннем и всегда куда-то спешит.

Полгода назад она сказала Киемходже, что решила выйти замуж. Он засмеялся и отделался шуткой: то ли не принял всерьез ее признания, то ли был уверен, что в любом случае их отношения изменятся мало.

Изменилось, однако, многое. Обзаведясь мужем, Кимсанхон стала избегать Киемходжу, этим немало его озадачив. Он готов был голову отдать под заклад, что Обакихон не может любить такого человека, как ее Каризода. Что она в нем нашла?

Стоило Киемходже вспомнить Обакихон, и сердце замирало. Хотелось, бросив все, помчаться в Ташкент. Если бы не этот чертов Каризода, он бы так и делал…

Все еще на что-то надеясь, Хазратов время от времени посылал Обакихон подарки. Благо, работа Ишларбека связана с частыми поездками в Ташкент и ему можно доверять поручения такого деликатного свойства…

Обычно Ишларбек звонил Кимсанхон по телефону и сообщал, что привез для нее кое-что из Чарвака. Она приезжала в такси. Жена Ишларбека, зная, что это близкая знакомая начальника ее мужа, всегда обходилась с ней приветливо, приглашала к накрытому столу. Попив чаю, Кимсанхон брала подарки и удалялась.

Сегодня Ишларбек сам открыл калитку. Сделал знак, чтобы она следовала за ним, и направился в подвал. Плавно ступая по ступенькам, Кимсанхон спустилась в подвал. Здесь было сумеречно и прохладно. Ишларбек включил свет. Взяв Кимсанхон за руки, осторожно усадил ее на огромный диван, покрытый красным плюшевым ковром. Она с удивлением оглядывала кирпичные стены и своды: этот просторный подвал походил на средневековый замок. Под потолком на жердях висели вялые кисти прошлогоднего винограда, покрытые пылью. Привстав на цыпочки, Ишларбек снял большую кисть и, ополоснув ее в ведре, положил на ладони Кимсанхон. Она стала есть, отрывая по одной ягодке, и с интересом оглядывалась вокруг. Подвал был набит добром. На стенах висят огромные круги казы — колбасы из конины. В нишах подвешены оплетенные травой крупные дыни-киркма, источающие нежнейший запах. Около стен — ящики, полные яблок. В других ящиках тускло мерцают бутылки с коньяком и водкой. На полках — емкие стеклянные банки с медом или топленым бараньим жиром. Кимсанхон никогда прежде не видела такого обилия отборных продуктов. Вот что значит хороший хозяин. Его жена за ним небось как за каменной стеной.

В расстегнутой рубашке, в галифе, Ишларбек стоял напротив нее, широко расставив ноги и скрестив на груди руки. Он смотрел сверху на широкий вырез платья Кимсанхон и нетерпеливо ждал, когда же она съест виноград. Кимсанхон взглянула на него с лукавой улыбкой:

— Скажите, а почему вас иногда называют Шиларбеком?

Голова Ишларбека чуть-чуть кружилась совсем от других мыслей. Однако хитрая женщина не застала его врасплох. Ему не раз уже приходилось отвечать на подобные вопросы.

— В молодости был довольно шустрым, — сказал он с ухмылкой. — Меня так окрестили женщины, ха-ха-ха!.. В шутку говорили, что Шиларбек может раздеть, а они и глазом не успеют моргнуть, хе-хе-хе… Да, я был озорным джигитом, и женщины меня любили…

— В таком случае вам, наверное, льстит, когда вас так называют? — спросила Кимсанхон, сверкнув глазами.

— Не обижаюсь. Иной раз и Худоургановичем величают, и то не обижаюсь. Не юноша, чтоб вспыхивать, как керосин. Я уже солидный человек. На все могу реагировать спокойно. Мудрецы говорили: «Толстая кожа — бронь для души». Без такой брони не выживешь. Средняя продолжительность жизни, говорят, семьдесят лет. Разве проживешь больше, когда воздух отравлен выхлопными газами, овощи растут с удобрениями. А станешь все близко принимать к сердцу, и столько не проживешь…

— Вы собираетесь очень долго жить?

— Кому этого не хочется?

— Да, такие, как вы, всегда долго живут, — задумчиво произнесла Кимсанхон. — Рано уходят из жизни те, кому до всего в мире есть дело. Сердце у них нежное и чуткое…

— Да, — с чувством подхватил Ишларбек, не уловив иронии. — Я научился пропускать мимо сердца любые стрелы! Один тип на многолюдном собрании меня назвал «мошенником мелкого калибра». И такое вытерпел. Надо же придумать — «мелкого калибра», ха!.. Жить надо уметь. Я и живу. Неплохо живу… Вон напротив меня, через улицу, соседи — все о добропорядочности толкуют, ну так, кроме борща из капусты, ничего другого и не едят. А одеваются — стыдно глядеть… Мы же умеем вертеться.

— Некоторых «умельцев» иногда отправляют кое-куда, где их заставляют отвыкать от этого «уменья», — посмеиваясь, заметила Кимсанхон и оторвала с кисти последние ягоды.

Слова ее Ишларбека покоробили.

— Что вы говорите? — деланно рассмеялся он. — Что ж, бывают и промашки.

Он сел рядом с Кимсанхон и взял ее за плечи. Она попыталась стряхнуть его руки и встать, но он прижал ее к себе плотнее.

— Что вы делаете? — перепугалась Кимсанхон. — Сюда же может войти ваша жена!

— Не бойтесь, — зашептал он, щекоча дыханием ее шею, грудь. — Она ушла к родственникам… На церемонию приема новобрачных в доме родителей…

— Нет, нет, пустите! О боже, что вы делаете?..

Она изо всех сил уперлась руками ему в грудь, но не выдержала, и локти ее подломились. Тяжелым, жарким, пахнущим потом телом он придавил ее к дивану. И она сдалась…

Через час, медленно ступая на ослабших, словно ватных ногах, Ишларбек поднялся по ступенькам во двор. Щурясь, как крот, от яркого солнечного света, посмотрел по сторонам и прислушался. Потом махнул рукой Кимсанхон. Она взбежала по ступенькам, быстро пересекла двор и исчезла за калиткой.

Приехав домой, Кимсанхон приняла ванну и прилегла на диван. Не заметила, как уснула. Она не слышала, когда возвратился с работы муж. Лишь утром, когда Каризода невзначай загремел на кухне кастрюлей, вскочила, протирая глаза. Плед с нее сполз на пол. Она поняла, что это он укрыл ее ночью и, боясь разбудить, лег отдельно. Кимсанхон уткнулась лицом в коленки и заплакала. Ощутив на плече прикосновение, вздрогнула, как от удара тока.

— Что с тобой? — спросил муж.

— Вы… Вы суфи, святоша!.. Вы не замечаете, что я женщина!

Каризода сел на краешек дивана, погладил ее по голове:

— Чем ты расстроена? Ведь я тебя ничем не обидел.

Она порывисто обернулась, откинув назад волосы. Глаза ее были полны слез. Она ткнулась лицом ему в грудь и расплакалась пуще прежнего.

— Лучше бы обидели!.. — с трудом выговаривала, захлебываясь слезами. — Лучше бы избили!.. Я этого стою… Стою!..

Каризода прежде работал главным бухгалтером в институте. Зная его легковерность и простоватость, некоторые до небес превозносили его способности. Ахая и охая, восторгались, какой он хороший человек. Беззастенчиво льстили, уверяя, что жизнь в институте замерла бы, не будь он главным бухгалтером.

Поначалу Каризода сознавал, что ничем, в сущности, не отличается от других, но комплименты были сладостны. Потом пришла мысль: может, он чересчур скромен, принижает свои достоинства? Есть же пословица: «Не говори о себе сам, лучше послушай, что люди о тебе скажут». И постепенно Каризода становился все высокомернее, ходил, выпятив горделиво живот, не замечая, что похож на детскую надувную игрушку — стоит проткнуть, и она потеряет всякий вид.

Именно таким он себя и ощутил — надувной игрушкой, из которой выпустили воздух: едва ему исполнилось шестьдесят, его скоренько спровадили на пенсию, не давая, как говорится, дыне перезреть.

Юбилей Каризода отмечали в райпищеторговской столовой. Он пригласил и своего давнего знакомого Киемходжу Хазратова. Киемходжа привел с собой Кимсанхон. На этом вечере Каризода и познакомился с ней…

Сейчас Каризода работает там же — простым бухгалтером. И многие из тех, что недавно пели ему дифирамбы, потеряли к нему всякий интерес. Встретив на улице, делают вид, что не заметили… Эх, жизнь — штука мудреная! Хоть пуд соли съешь с людьми, а все же до конца их не узнаешь. Приходит сейчас Каризода на работу и неловко чувствует себя. За людей стыдно. И за себя тоже. Столько лет обманывался…

Размышляя об этом, Каризода гладил легкой, как щепа, рукой волосы жены. Она успокоилась и только время от времени глубоко вздыхала. Не поднимая головы, взяла его ладонь и прижала к мокрой щеке:

— Каризода-ака, давай уедем отсюда!..

— Куда?

— В Наманган.

— Зачем? Разве тут плохо?

— Плохо! Мне очень плохо!..

— Чем же?

Кимсанхон выпрямилась, опершись руками о его колени, и посмотрела ему в глаза:

— Каризода-ака, вы такой добрый… Вы меня ни о чем не расспрашиваете… Вам не интересно, да?.. Вы же не знаете, какая я!.. О господи…

— Знаю, — сухо сказал Каризода. — Для этого не нужно особой проницательности. Достаточно знать, что ты была близко знакома с Киемходжой Хазратовым… Но теперь ты моя жена.. Отныне все будет по-другому. Теперь и я не тот, кем был. Мы оба все начнем заново…

Кимсанхон схватила его за плечи:

— Прошу вас, уедем! Чтобы заново — надо уехать!..

Каризода долго сидел молча, внимательно разглядывая жену, будто хотел что-то прочесть в ее глазах, и сказал:

— Сделаем, как тебе лучше…

XV

ПЕРВЫЙ ЭКЗАМЕН

Странно устроен человек. Иногда как чуда ожидает исполнения какого-то желания. Кажется, если оно исполнится, он будет самым счастливым на свете. Но стоит мечтам стать реальностью, возникает ощущение, что ничего особенного и не произошло. Все так и должно быть. И удивляться тут нечему. Приятно, конечно, но не плясать же, идя по улице…

Сегодня Гулгун получила «хор» по химии. Выйдя из аудитории, она протиснулась сквозь толпу приникших к двери абитуриентов и оказалась в объятиях Таманно и Тасанно. Они пришли вместе с Гулгун и, пока она сдавала свой первый экзамен, то прогуливались по институтскому парку, то ходили взад-вперед по коридору, от волнения не находя себе места. По сияющему лицу Гулгун девушки поняли, что она сдала экзамен, и без расспросов кинулись поздравлять. Те, кому еще предстояло зайти в эту аудиторию, смотрели на нее с восхищением и немножечко с завистью. Спрашивали, строги ли экзаменаторы, какие вопросы ей попались, что получила, есть ли возможность пользоваться шпаргалками. Гулгун не успевала отвечать. Таманно и Тасанно подхватили ее с обеих сторон под руки и потащили на улицу, где ярко сияло солнце, легкий ветерок шелестел листвой, в кронах деревьев громко щебетали птицы.

— Рассказывай, — велела Таманно, когда они медленно направились по тротуару.

— Что рассказывать… — пожала плечами Гулгун и смущенно улыбнулась. — Ой, девочки, когда шла на экзамен, думала, ни за что не сдам эту мудреную химию. И вдруг «хор»!

— Поздравляем, поздравляем, — сказали Таманно и Тасанно и поцеловали ее одна в правую щеку, другая в левую.

А Гулгун вдруг взгрустнулось. Радость первых минут сменилась легким разочарованием. «Стоило еще чуть-чуть постараться, и, может, получила бы пятерку», — подумала Гулгун, а вслух сказала:

— Спасибо вам, девочки. Вы мне столько помогли. Я бы без вас не смогла подготовиться…

Подружки привели Гулгун в сквер. Зашли в кафе-мороженое, расположенное на круглом пятачке под брезентовым тентом, и заняли столик.

— Твой первый успех полагается обмыть! — сказала Таманно и принесла по порции пломбира и бокалу шампанского, в котором плясали пузырьки.

Сестры были приглашены куда-то в гости. Они звали с собой Гулгун, но она, сославшись на усталость, отказалась. Все предыдущие дни она ни разу не выспалась. И сейчас ей больше всего хотелось прийти поскорее домой, упасть на кушетку и всласть поспать. Сегодня можно это себе позволить. А там опять — сидеть до глубокой ночи, готовиться к экзаменам по физике и литературе…

Но, оставшись одна, Гулгун решила погулять по тенистым и тихим аллеям сквера. Прохладный ветерок снимал усталость. В кустах ссорились воробьи. В воздухе мелькали золотистые пики солнечных лучей, которым удавалось пробить зеленый шатер сомкнувшихся вверху платанов. Там, где они падали, вспыхивал и пропадал яркий пятачок. Аллея была усыпана такими пятачками, словно по ней только что прошли жених с невестой, которых осыпали пригоршнями денег, чтобы они до самой старости прожили счастливо и в достатке.

Гулгун вспомнила Караджана-ака. Он знает, что у нее сегодня первый экзамен. Может, даже волнуется. Гулгун улыбнулась. Когда виделись в последний раз, обещал приехать поболеть, если удастся. Не приехал. Разве просто бросить такую работу… Интересно, почувствовал он что-нибудь, когда она, получив «хор», радостная вышла из аудитории? Конечно, должно же ему как-то передаться ее состояние. Наверное, у него вздрогнуло и сильно забилось сердце…

С того момента, как Караджан-ака остановил их машины на горной дороге, не было дня, чтобы Гулгун о нем не думала. Читает книгу — он перед глазами. Слушает вечером Тасанно, а сама думает: «Что сейчас делает Караджан-ака? Ломает голову над чертежами? Или в гостях у кого сидит? А может, обо мне вспоминает?..» И снова, в который раз, до малейших подробностей воскресает в памяти тот день, когда она поехала в Ташкент.

Хайрулло вел машину, а она и Таманно сидели на заднем сиденье. Шутили, смеялись, дружно ахали, восторгаясь картинами, которые открывались за каждым поворотом дороги. Первую остановку сделали в Ходжакенте около чайханы, расположенной под тысячелетними чинарами. Перекусили и осушили несколько чайников чаю. Амир Равнак вдруг вспомнил, что тут неподалеку находятся пещеры, в которых в незапамятные времена жили отшельники, ушедшие от мирской суеты замаливать грехи людей. Он предложил прогуляться к этим пещерам, и они всей гурьбой стали карабкаться в гору. Хайрулло взял Гулгун за руку, чтобы помочь ей. Они первыми пришли к пещерам.

Никто не догадался бы, что здесь кто-то жил, если бы не странные надписи на стенах, прочесть которые могут только специалисты. А в глубине, там, куда едва доходит свет, на стенах виднелись изображения животных. Олени, быки, барсы… Кто-то выцарапывал их на граните острым предметом. Сколько же веков назад жили эти люди, пославшие нам привет из своего далека? От рисунков веяло множеством тайн. Они долго стояли, глядя на них, и никто не произнес ни слова. Хотелось смотреть молча, как в музее…

Идти вниз было легче. У родника задержались. Умылись и напились, черпая воду ладонями.

Когда стали рассаживаться в машины, Мархаматхон сказала, что ей скучно ехать с мужчинами, которые только и знают толковать о делах. «Стоит Музаффарову и Амиру Равнаку оказаться вместе, от них и слова путного не услышишь, они только и знают философствовать да о международном положении талдычить», — посетовала она. И, забрав из «Волги» жакет и сверток с самсой, Мархаматхон пересела в «Москвич». Тут уж Гулгун с Таманно скучать ей не дали. Хайрулло даже приемник выключил, чтобы эстрадная музыка не мешала их веселому разговору.

Как только миновали местечко Дурмен, сразу почувствовали, что салон наполняется раскаленным воздухом. Дышать становилось труднее. Мархаматхон сняла жакет. Пусть их тут встречают жара, духота и пыль, все равно она радовалась, что наконец-то возвращаются в Ташкент. «Свой дом — люлька из цветов», — говорят в народе. Для тех, кто родился и вырос здесь, в целом мире не существует города прекраснее, чем Ташкент. Мархаматхон принялась рассказывать девчатам, как лет пять назад, после долгих уговоров мужа, еле-еле выбралась в Ялту. Три дня только и прожила там спокойно. А на четвертый принялась уговаривать Файзуллу Ахмедовича уехать обратно. Начала упрекать, что привез ее сюда, разлучив с домом, детьми. А через неделю уже места себе не находила, словно хворь какая нашла. Чуть не на коленях умоляла мужа поскорее отвезти ее домой. Так и не дождавшись, пока истечет срок путевки, вернулись в Ташкент — в самую знойную пору. А Мархаматхон словно ожила. Нарадоваться не могла, что наконец-то дома…

Файзулла Ахмедович недовольно ворчал. А она, чувствуя себя виноватой, помалкивала. Хорошо, что вечером пришел Амир Равнак и разрядил обстановку. Узнав, что они вернулись из Ялты раньше времени, он забеспокоился, не случилось ли чего, вот и прикатил разузнать. Файзулла Ахмедович принялся изливать ему душу, жаловаться на Мархаматхон, что она, чудачка, сама извелась и ему не дала отдохнуть как следует. Амир Равнак сперва рассмеялся, а потом взял ее под защиту: «Не серчай на жену, приятель. Большинство коренных ташкентцев не могут отлучаться отсюда надолго. И это понятно. Во-первых, мы пьем самую сладкую воду Чирчика, — ты же знаешь, что ему дали начало тысячи горных родников; во-вторых, здесь умеренно-континентальный климат, который более всего подходит человеку; в-третьих, Ташкент и Самарканд находятся в зоне самых удобных природных условий. Недаром же наши пращуры согдийцы и сакки обосновались в этих местах…»

Файзулла Ахмедович, слушая, кивал головой, но все же возразил: «При наших пращурах климат, может, был получше, а сейчас его умеренно-континентальным не назовешь. А портим его мы сами. Расширяем город, строя дома на плодородной земле, а каменистые места, где и трава не растет, остаются свободными! Прямо сердце кровью обливается, когда вспоминаю, какие извели сады, виноградники, тутовые рощи, чтобы настроить эти микрорайоны. Столетние орешины, шелковицы рубили под корень. Черный тутовник, которым мы в детстве объедались, исчез совсем. А ведь многие из этих деревьев легко было оставить на месте. Стройте себе, и дерево пусть растет. Машины ваши и объехать могли бы». — «Я несколько раз заходил в исполком, чтобы поговорить об этом, — сказал Амир Равнак. — Только когда ни придешь — у них совещание… Озеленением города там ведает один молодой недозрелый человек, за всю жизнь не посадивший ни деревца. Только и знает напротив исполкома пиво пить, зайдя за будку, чтобы не видели». — «Прогнать его нужно оттуда!» — «Легко сказать. Э-э, дорогой, легче столетний орех и шелковицу сковырнуть бульдозером, а такого сместить с руководящего поста не так-то просто…»

— Файзулла Ахмедович разговорился с Амиром Равнаком и забыл обо мне, — сказала Мархаматхон, смеясь. — А я, чтобы задобрить его, приготовила для них наш ташкентский плов. Поняв мою маленькую хитрость, поэт подмигнул мне и говорит Файзулле-ака: «Смотри, какой плов! Разве в Ялте ты мог попробовать такое лакомство? Там сейчас и чебуреков-то нет настоящих, не то что плова…» А Файзулла Ахмедович только хмыкнул от удовольствия и посмотрел на меня так, что по взгляду его я сразу же поняла — простил.

Мархаматхон, заметив, что придорожные деревья сливаются в сплошную зеленую массу, вскрикивала: «Вай!..» — и, обеспокоенно глянув по сторонам, просила сына, чтобы он не гнал машину как сумасшедший. Насмешливо улыбаясь, он чуть притормаживал. Но не мог отказать себе в удовольствии показать Гулгун свою удаль и опять выжимал девяносто пять, сто километров в час. Обгонял белую «Волгу», в которой ехали отец и Амир Равнак, оставлял позади все попутные машины и пулей уносился вперед. Разговор в салоне тотчас умолкал. А Хайрулло поглядывал в зеркальце, в котором видел Гулгун. Если замечал на лице испуг, то испытывал огромное удовольствие.

В один из таких моментов Таманно оглушительно хлопнула его по спине.

— Братец, вы расшалились сегодня! Глядите, чтоб боком не вышло, — сердясь, сказала она.

Таманно знала о его привычке задаваться перед девчатами, которые ему приглянулись.

— Когда баранка в моих руках, можете ни о чем не беспокоиться, — хвастливо отвечал Хайрулло.

За несколько километров до въезда в город Хайрулло все же убавил скорость, и белая «Волга» вскоре их нагнала. Попетляв еще немного по улицам Ташкента, обе машины наконец остановились напротив ворот, над которыми возвышалась балахана с голубым балконом. Амир Равнак стал было прощаться со всеми, чтобы уехать к себе, но его уговорили зайти хоть ненадолго и выпить пиалку чаю.

Хайрулло тем временем зашел в калитку и, достав из тайника ключ, отпер старинный висячий замок, развел в стороны тяжелые деревянные створы. Хозяева предложили Гулгун первой, как и положено гостье, переступить порог их дома, который возвышался в глубине обширного, почти квадратного двора. Перед застекленной верандой рос виноградник. Мощные извилистые лозы его, как по лестнице, карабкались по натянутым между столбами проводам и там, вверху, стлались по жердям, густо переплетаясь, образуя зеленый плотный козырек, затеняющий пространство перед домом. К веранде вела неширокая дорожка, устланная кирпичом. По ее краям пышно цвели алые и белые розы. За ними, справа, Гулгун увидела наполовину высохший хауз. Вода в нем позеленела. А «ночная красавица», посаженная по краям, увяла и беспомощно свесила листья.

Файзулла Ахмедович недовольно пробурчал, что Тасанно, остававшаяся дома, не шибко заботилась о цветах и деревьях. Во дворе было множество яблонь, персиков, черешен. В палисаднике перед верандой благоухали райхон и чабрец, пламенели «петушиные гребешки».

— И о лекарственных растениях не позабыли, — заметил с улыбкой Амир Равнак.

— А как же! — воскликнул Музаффаров. — Если бы во дворе нашлось место, я бы и черный тутовник посадил!.. А семена этих «петушиных гребешков» я с трудом разыскал. Если вдруг кто из внуков заболеет корью, не придется у соседей просить. Загляденье, а не цветы…

Пока Хайрулло разгружал машину, а Мархаматхон хлопотала на кухне, Таманно взяла Гулгун под руку и повела в комнату, где она жила до сих пор с сестрой. Теперь им предстояло жить втроем. И пол, и стены были в коврах. В простенке между окнами стояло высокое трюмо. На тумбочке мерцали склянки всевозможных духов, перламутровые пудреницы, валялись парики.

Таманно извинилась за беспорядок, сказав, что сестра, наверное, куда-то спешила и не успела убрать. Перво-наперво она похвасталась перед Гулгун своими нарядами. Открыла настежь шифоньер и сказала:

— Сюда будешь вешать свои вещи.

Гулгун усомнилась, поместится ли туда еще хоть одно платье.

Заметив, что Гулгун поражена обилием нарядов, Таманно стала вынимать и показывать, что отец привез дочерям из-за границы, а что они сами купили из-под полы, с переплатой.

Хайрулло принес чемодан Гулгун и тут же удалился, сказав, что помоет машину.

Таманно повела гостью осматривать другие комнаты. Помещение, занимаемое родителями, было убрано в национальном стиле, пол покрыт паласом. В нишах на полках стояли посуда и книги. В самой большой нише поверх огромного старинного сундука сложена и накрыта вышитым дорпечем[5] постель. По разную сторону комнаты стояли две деревянные кровати кустарной работы. На стене за веревочную петлю подвешена хонтахта. Родители обычно встают рано и, не дожидаясь, когда поднимутся дети, сидят на подстилках за хонтахтой и пьют чай.

Напротив комнаты родителей находилась дверь в апартаменты Хайруллы. Он занимал целых три комнаты, но они оказались почти пустые, будто их только что обчистили воры. Заметив недоумение Гулгун, Таманно под большим секретом поведала, что жилище ее брата опустело недавно. Сначала от него ушла, наплевав ему в душу, Лалихон и увезла с собой все, что смогла погрузить на машину. Поверила, дурочка, сплетням, будто он с Матлубой путается. Ой, что тут было, что было!.. Дым стоял коромыслом… А когда Лалихон ушла, он Матлубухон привел в дом. Что ему оставалось делать… Но эта оказалась из тех, которые мужу улыбаются, а глазами на других мужчин косятся. Ее Хайрулло сам через год прогнал. Матлубухон тоже скатала ковры, упаковала другие вещи и уехала, загрузив полную машину. Ей братец еще и алименты на ребенка платит.

— Не везет нашему Хайрушке в личной жизни, — горестно вздохнула Таманно.

То, что в этом доме уже побывали две невестки, семья держит в тайне, не всякому это поверяется. Таманно дала понять Гулгун, что она не чужая в их семье, своя.

На подоконниках стояли цветы. Таманно пощупала землю в горшках.

— Не забыть бы полить.

Файзулла Ахмедович, уже переодетый в пижаму, ходил по двору с кетменем и поправлял грядки в огороде и палисадниках. Он пустил в хауз воду из арыка.

Таманно сказала, что отец любит, когда по вечерам из хауза выползают лягушки и начинают квакать на разные лады. Он подолгу сидит иногда на супе, глядя, как они, надсаживаясь, раздувают на щеках пузыри, и упивается их руладами. И вообще ее отец считает себя сельским жителем. Он часто говорит, что в город попал случайно и даже сам не знает, как сделался ученым. С тоской вспоминает, как мычат сытые коровы и блеют овцы, возвращаясь вечером с пастбища. А не так давно Файзулла Ахмедович стал всерьез поговаривать о переезде в кишлак. Мархаматхон, обеспокоясь, поинтересовалась, почему его туда тянет, а он и говорит: «Там по утрам петухи поют, представляешь, какое чудо!..»

На второй день Гулгун, Таманно и Тасанно надели свои самые лучшие платья и поехали в медицинский институт. Они легко отыскали приемную комиссию, и Гулгун сдала свои документы.

…Гулгун плотнее стянула голову платком, чтоб не разболелась, и углубилась в чтение учебника. Таманно, уже закончившая два курса лечебного факультета, положила перед ней на стол свои конспекты, целую кипу книг и неслышно удалилась из комнаты. В коридоре послышался рокочущий голос Файзуллы Ахмедовича:

— Теперь, дочка, пустыми разговорами о нарядах да театрах не отвлекайте ее.

И Гулгун никто не беспокоил. Только Мархаматхон-апа, приоткрыв дверь, заглядывала в комнату и звала поесть.

Обедали всей семьей на кухне. Даже Хайрулло, который всегда предпочитал перекусить в ресторане или кафе неподалеку от работы, стал в полдень приезжать домой. За столом он был учтив и оказывал Гулгун знаки внимания — то хлебницу поближе придвинет, то перечницу подаст, то спешит салфетку поднять, если она уронит. А потом взял моду заходить к ней, когда она занимается. «Не заскучали?» — спрашивает, переступая порог. «До скуки ли…» — отвечает Гулгун и ради приличия откладывает книгу в сторону…

Хайрулло может говорить без умолку, перескакивает с одной темы на другую, рассказывает анекдоты и громко смеется. А Гулгун делает вид, что слушает, а сама ждет, когда же он уйдет наконец. Он так и не догадывался, что мешает ей заниматься, пока она сама не намекала ему об этом. Тогда он умолкал и с печальным видом нехотя удалялся.

Однажды его застала в этой комнате Таманно. Она давно замечала, что братец поглядывает в сторону Гулгун неравнодушно, но не думала, что ему придет в голову увиваться вокруг нее. Без лишних слов выпроводила Хайрушку и запретила ему впредь заходить сюда, пока они сами не позовут. «Если будешь беспардонничать, пожалуюсь папе!» — пригрозила она, выталкивая его в дверь. И когда остались одни, обняла Гулгун и расхохоталась.

— Обиделся же… — заметила Гулгун.

— Ну и пусть, — бросила Таманно. — Если он маменькин любимчик, пусть не думает, что ему все позволительно… Вчера попросила его достать мне импортные туфли, а он мне дулю показал. И после этого заходит в нашу комнату! Фу, бесстыжий!

И, раздосадованная, стала говорить, что братец ее настоящий эгоист. А все потому, что мать в нем души не чает. Все для Хайрушки, все для сына. Он, мол, мужчина, не должен ударить в грязь лицом — пусть не смотрит товарищам в руки, не ждет, чтобы угостили, сам пусть угощает. Прямо мед капает у нее с языка, когда она говорит о Хайрушке. Несколько лет назад, окончив институт, он захотел было заниматься научной работой, а она уже всем объявила, что сын — кандидат наук. Он без конца что-то писал, перепечатывал на машинке рукописи, зачастил к кому-то домой, носил подарки. Но в конце концов остыл ко всему этому и увлекся фотографией. Несколько его этюдов напечатали в газете, и после этого он даже работал какое-то время фотокорреспондентом.

Хайрушка однажды увидел по телевизору матч между сильнейшими шахматистами и загорелся стать чемпионом по этому виду спорта. Дни напролет стал пропадать в парке культуры и отдыха: смотрел, как играют в шахматы лучшие мастера. А когда попробовал свои силы, оказалось, что у него не хватает ни упорства, ни терпения. Не добился и третьего разряда, как появилось еще одно увлечение: обзавелся стаей голубей, оборудовал чердак под голубятню. Бог весть что думали соседи, когда видели, как взрослый человек лазает по крыше и гоняет голубей в то время, когда все нормальные люди работают. Свистит, засунув в рот два пальца, отчаянно размахивает длинной палкой, к концу которой привязана тряпка, не дает птицам садиться…

…Гулгун некоторое время бродила по улицам и любовалась своим отражением в витринах магазинов. Денег было в обрез, и она не могла порадовать себя покупками; однако, не утерпев, заходила то в парфюмерный магазин, то в ювелирторг, то в «Подарки». Подолгу простаивала у прилавка среди толпящихся покупателей, любуясь выставленными под стеклом красивыми флаконами с духами, ожерельями, браслетами, сувенирами. Незаметно вздохнув, она направлялась к выходу. И шла себе дальше, еще не зная, куда выведет эта улица. А сегодня она сдала трудный экзамен и могла позволить себе праздно пошататься по Ташкенту. Сколько она мечтала об этом.

Домой Гулгун пришла вечером. Файзулла Ахмедович поливал из шланга цветы в палисаднике.

— Ну как? — спросил он, едва Гулгун вошла в калитку. И она поняла, что Таманно с Тасанно еще не возвратились, не то давно бы все рассказали.

— «Хор», — Гулгун с улыбкой показала четыре пальца.

— Поздравляю, дочка! Девяносто девять из ста — ты станешь в этом году студенткой! Ты дочка инвалида-фронтовика, на это тоже должны обратить внимание…

Увлекшись, он не заметил, как направил шланг в сторону Мархаматхон, которая только что вышла из кладовки с несколькими морковинами в руках. Ее с ног до головы обдало струей холодной воды, она взвизгнула, смеясь, и, незлобиво ругая мужа за неловкость, выронила свою ношу.

Гулгун заспешила к ней, чтобы помочь подобрать морковины, а Мархаматхон обняла ее и, похлопывая по спине, сказала:

— Мы знали, что все у тебя будет хорошо. Хайрулло принес пару бутылок вина по такому случаю, а я решила приготовить плов.

— Стало быть, каждый твой успех будет и для всех нас праздником! — сказал Файзулла Ахмедович и громко рассмеялся. — А то ваша Мархаматхон-апа не дает мне и глотка выпить без повода.

Гулгун улыбнулась. Эти люди за короткий срок успели стать для нее близкими, родными.

XVI

«ОГНЕПОКЛОННИЦА»

По субботам семья почти всегда собиралась дома. Мархаматхон старалась приготовить к вечеру что-нибудь вкусное. Подобрав под себя ноги, она сидела на подстилке и раскатывала на низкой хонтахте тесто в тонкие, как бумага, листы. Файзулла Ахмедович пристраивался напротив и, прислонясь к стене и подложив за спину подушку, занимал ее разговорами или читал вслух газету.

А сегодня, словно исчерпав весь запас слов, молчал. И очков не надевал, и вроде бы газету не собирался разворачивать. Мархаматхон несколько раз взглянула на него, но спрашивать ни о чем не стала. «Сочтет нужным, сам откроется…» — решила она. А он сидел и смотрел на нее. На ее ловкие руки, которые мелькают над хонтахтой, катая скалку взад-вперед, подсыпая под тесто муку. И такой нежностью вдруг проникся к ней, что не по себе стало. Потому что чем большую нежность испытываешь к жене, тем больше чувствуешь себя перед ней виноватым. Наверное, на свете нет мужей, которые ни в чем не провинились перед женой. Только одни могут испытывать чувство вины, а другие нет. Файзулла Ахмедович же, старея, все чаще стал вспоминать, сколько раз обижал свою Мархаматхон без всякого повода, просто из желания покапризничать, заставить жену суетиться вокруг него, трепетать перед ним, предугадывать малейшие его желания. Она все сносила безропотно. А ведь сорок лет прожили бок о бок. Можно сказать, состарились вместе. Что б ему, дураку, быть с ней поласковее, когда они были еще молодыми, когда один только взгляд мог сделать их обоих безмерно счастливыми… Сейчас у них, слава богу, все хорошо, дом — полная чаша. Но ушла молодость. А ведь только в молодости можно быть в полной мере счастливым. Но тогда по наивности этого не осознаешь. Не понимаешь, что недобрым словом, неласковым взглядом сам, своими руками отталкиваешь от себя счастье… Сейчас, когда он старается быть с Мархаматхон нежным, ласковым, она посмеивается, а в грустных глазах ее он часто читает упрек. В чем она может попрекнуть его? Эх-хе, разве мало в чем Мархаматхон может укорить своего Файзуллу-ака? Не будь она такой преданной ему, простосердечной, не простила б всего того, в чем он и сам чувствует себя перед нею виноватым. А что бы он делал без нее, без Мархаматхон, если бы она его покинула?.. Нет, что и говорить, он бы не добился и половины того, чего теперь достиг. Очень верно сказано, что жена может и возвеличить мужа, и унизить, сровняв с землей…

Лет двадцать минуло, как судьба свела Файзуллу Ахмедовича с молодой красивой женщиной. Его опьяняла ее свежесть, юный задор, потому что самому уже было за сорок. А рядом с ней он чувствовал себя джигитом, будто она делилась с ним частью своей молодости. Она тоже влюбилась в Файзуллу Ахмедовича, он это прекрасно понимал, хотя и не дождался признания. Она работала групповым инженером в его отделе. Была замужем, но считала, что только теперь стала жить по-настоящему, а до этого прозябала. Когда она говорила об этом, Файзулла Ахмедович и сам начинал думать, что совершил роковую ошибку, рано женившись. И принимался уверять ее, что еще не поздно все исправить…

Мархаматхон чувствовала, что с мужем творится что-то неладное, но молчала. Замкнулась в себе и переживала одна, никому не говоря ни слова. Только оставаясь наедине, давала волю слезам. Даже от детей скрывала, какой камень давит ей на сердце, не хотела, чтобы они отца уважать перестали…

А Файзулла Ахмедович все дожидался удобной минуты сказать ей, что любит другую женщину, что судьба, видно, так распорядилась, что он должен уйти от них, от жены, от детей, связать свою жизнь с другой… Но удобный момент все не подворачивался, он нервничал, раздражался из-за пустяков…

Узнав про это, та женщина сказала: «Вы очень опрометчивы… Придет время, и вы начнете тосковать по детям и даже по Мархаматхон. И тогда не простите ни себя, ни меня… Будет лучше, если мы расстанемся…» Вскоре она уволилась и уехала из Ташкента. Музаффаров какое-то время разыскивал ее, а потом начал забывать…

Теперь же, когда он изредка вспоминает ее, его душа словно озаряется призрачным светом далекой звезды, и он ничего не испытывает к этой женщине, кроме благодарности. Благодарности за то, что она оказалась сильнее его.

Сколько же мук доставил он в те дни Мархаматхон! Эх, Музаффаров, пасть бы тебе в ноги жене и вымаливать у нее прощение!

Откуда берутся такие мысли? Или ты, Файзулла Ахмедович, с годами становишься мудрее? А может, сердце, старея, становится чувствительнее?.. Многие знакомые уже обращаются к тебе не по имени и отчеству, а называют просто «аксакал». Ты располнел, обрел второй подбородок и одежду стараешься носить посвободнее. Как и большинство пожилых людей, любишь набивать карманы своего широченного пальто конфетами в блестящих обертках, чтобы иметь их под рукой, когда навстречу тебе, расставив руки, бегут твои внуки или встречаются на улице соседские ребятишки.

Да-а, у каждого возраста свои причуды. Вот и не знаешь толком, отчего сейчас расчувствовался. Будто впервые сидит перед тобой Мархаматхон и нарезает лапшу. А нож поблескивает в ее припудренных мукой руках и быстро-быстро постукивает о хонтахту. Из соседней комнаты доносятся веселые голоса дочерей, Гулгун, Хайрулло. Визжит, веселясь вместе с ними, и внучка, дочурка Тасанно. И таким спокойствием, благополучием веет…

Резкий звонок в прихожей прервал мысли Файзуллы Ахмедовича. Хайрулло в домашних тапочках вышел из дому, чтобы отворить калитку. Вскоре он вернулся и принес красивую открытку, на которой золотыми буквами было отпечатано: «Приглашение». Файзуллу Ахмедовича с семьей приглашал на свадьбу дочери старый приятель, заслуженный академик. В пригласительном билете упомянуто и имя Гулгун.

На прошлой неделе академик заезжал с женой в гости. Сказал о предстоящих торжествах и предупредил, чтобы они на это время никуда не уезжали. Увидев Гулгун, помогавшую Мархаматхон подавать на стол, он поинтересовался, кто эта девушка… И вот пригласил, не забыл.

С самого утра сестры вертелись перед зеркалом, мешая одна другой. Примеряли то одно платье, то другое, никак не могли решить, какой наряд больше к лицу. Наконец выбрали и попросили Гулгун погладить, пока они соорудят прически. Гулгун погладила их платья, вытерла пыль с их туфель, потом стала греть на электроплитке щипцы. Подносила быстро, не давая остыть, чтобы локоны у Таманно и Тасанно получились круче, продержались дольше.

Начавшая полнеть Тасанно, вобрав живот, затянулась корсетом и спросила у Гулгун:

— Погляди-ка, кто стройнее, я или Таманно?

— Обе вы как статуэтки! — засмеялась Гулгун.

Старшая дочь Музаффарова была высокой, с крупным, как у отца, горбатым носом. С тех пор, как у них появилась Гулгун, она перебралась в ту половину дома, которую занимал Хайрулло, и поселилась с пятилетней дочкой в отдельной комнате. Тасанно работала воспитательницей в детском саду, и ребенок весь день был при ней. Зато вечерами и в выходные дни ее дочка ни на шаг не отходила от бабушки с дедушкой. Если бабушка стряпала, то помогала ей делать лепешки, лепить пельмени и вся оказывалась в муке. После этого дедушка отводил ее в ванную и помогал умыться. Потом сажал себе на колени и читал книжки. Те самые книжки, которые читал когда-то ее матери. Ему казалось, что Тасанно совсем еще недавно была такой же маленькой и сидела у него на коленях, болтая ножками. А теперь у Тасанно уже ребенок. Только жаль, что жизнь сложилась неудачно. Может, в этом они, родители, виноваты? Они не давали своей первой дочке Тасанно палец о палец ударить — ни пол помыть, ни ковры почистить, ни лепешку раскатать. Мать все говорила: «Еще успеет наработаться. Вот выйдет замуж и всему научится…» Тасанно вышла замуж, но так и не научилась ни суп сварить, ни белье стирать: желания не было. Поэтому Файзулла Ахмедович — хотя и не признавался в этом ни дочери, ни жене — почти не винил бывшего зятя, который не захотел жить с женщиной, не умевшей ни уюта создать, ни мужа, пришедшего с работы, приветить.

Зато Таманно, похоже, была бы хорошей хозяйкой, если бы учеба у нее не отнимала столько времени. Она вон и «Домоводство» себе купила, и «Кулинарию», и «300 полезных советов». В отличие от старшей сестры, знала, что и как делается. И нередко помогала матери. Правда, только советами. За эту привычку всех поучать Хайрулло, посмеиваясь, называл ее «теоретиком». А что смеяться? Она и в самом деле умница. Школу с золотой медалью окончила — раз, в институт без помощи отца поступила — два, а сейчас повышенную стипендию получает — это три. Да и вид у Таманно как у девушки, хорошо знающей себе цену. Не всякий парень решится с ней заговорить.

Имена обеим девочкам придумал Амир Равнак. Музаффаров тогда сказал в шутку жене: «Если третью девочку родишь, тогда вряд ли поэт еще найдет такое имя, чтобы рифмовалось с Таманно и Тасанно…»

Соседи то и дело путали их имена: Тасанно называли Таманно, а Таманно — Тасанно. Файзулла Ахмедович, смеясь, советовал им: «Чтоб не ошибаться, зовите старшую Кузивай — арбуз, а младшую — Босволди — дыня!» Некоторые старушки вняли его совету и, когда девочки еще были маленькие, так их и кликали. И даже их родная бабушка, матушка отца, так и не смогла привыкнуть к «чудным» именам внучек и называла одну Хусайни, другую — Даройи. Оба сорта этого нежного тонкокожего винограда, который с хрустом лопается между деснами, она очень любила.

Тасанно с грехом пополам окончила школу и больше учиться не захотела. И года не прошло, вышла замуж. Мархаматхон радовалась, что дочка теперь пристроена, надеялась, что она всю жизнь проживет под крылышком у мужа в счастье и благоденствии…

А Таманно — нет, Таманно с характером. Она сама кого хочешь возьмет под свое крылышко. Еще школьницей была, а Хайрулле от нее уже доставалось. Она и собой была хороша, и на язычок остра, настоять на своем умела. Да и сейчас, пожалуй, окружена толпой поклонников. Родители, правда, еще не видели никого из них, а только догадывались об этом — ее довольно часто вызывали к воротам молодые парни, у которых еще только начинали пробиваться усы. А то без конца трезвонили по телефону, и Таманно подолгу разговаривала, прикрыв рот ладошкой. Но было понятно, что никого из этих парней всерьез она не принимает. Гулгун она как-то призналась, что думает только об одном джигите. Он часто пишет ей из Владивостока, где служит. Таманно иногда отвечает…

Семья у них большая, и Мархаматхон с утра до вечера приходится хлопотать по дому. Иной раз за весь день ни разу и не присядет. А дочки словно не замечают, как мать из кожи лезет, чтобы накормить их, да обстирать, да в комнатах прибраться. Гулгун и удивлялась, и злилась на них. Махнув рукой, сама принималась за дело: и полы помоет, и мебель, ковры пылесосом почистит, и в магазин за продуктами сбегает. «Спасибо, милая, — благодарила ее Мархаматхон. — Вот бы мне такую невестушку…»

Таманно так привыкла, что Гулгун справляется со всем, за что ни возьмется, что, уходя из дому, нередко наказывала: «Эй, Гулгун, я там платье на стуле оставила, прогладь-ка, пока я вернусь!» И своей бесцеремонностью немало смущала мать. Мархаматхон гладила Гулгун по голове, целовала в щеку, словно извиняясь за дочь. А Гулгун и не сердилась. Ведь прогладить платье ей ничего не стоит. Разве можно считаться с такой мелочью, когда живешь у них в доме. Тем более со всеми делами она управлялась очень быстро.

Вот и сегодня с ее помощью обе дочки Музаффарова наконец-то оделись. Уже в седьмом часу они все трое вышли во двор благоухающие и нарядные.

Хайрулло выводил из гаража «Москвич», а они стояли возле айвана, поджидая, когда появятся из дому Файзулла Ахмедович с Мархаматхон. Но он вышел один и сказал:

— Скажите брату, пусть отвезет вас и вернется за нами.

Девушки торжественно направились к воротам.

Хайрулло с готовностью распахнул перед сестрами заднюю дверцу машины. А Гулгун посадил рядом с собой. Гулгун вначале не придала этому значения, но, уловив на себе взгляды Таманно и Тасанно, почувствовала себя неловко и покраснела. Обе сестрицы, сидя за ее спиной, помалкивали. В другое время посыпались бы насмешки и остроты, но сейчас Хайрушка, рассердившись, мог ссадить их на полпути и заставить добираться пешком. Лучше уж помалкивать, пока доедут.

Гулгун тоже за все время пути не промолвила ни слова. На Хайрушку даже не взглянула. Знала, что его сестрицы глаз с нее не сводят. Стоит взглянуть на него или сказать что-нибудь необдуманно, еще подумают, что она завлечь его решила. Разговоров не оберешься.

Хайрулло завел было оживленную беседу, но его никто не поддержал, и вскоре он тоже умолк, насупясь.

Ехали с полчаса. Когда все вышли из машины, Хайрулло протянул Гулгун конверт:

— От ваших родителей письмо. Только что вынул из ящика. Хотел заставить вас танцевать.

— Спасибо. А что ж, и станцую, — улыбнулась Гулгун.

— Ловлю на слове, танец за вами, — обрадовался Хайрулло. Он сел в машину и поехал за родителями.

Свадьбу справляли в саду. Под деревьями были составлены в длинный ряд столы, накрытые белыми скатертями. Гости уже были навеселе. Прислуживающие на тое парни и девушки не успевали убирать пустую посуду и подносить новые блюда. Неподалеку на раскаленных жаровнях жарился шашлык, и пахучий дымок разливался по всему саду. По другую сторону в огромном котле, булькая, кипела шурпа.

На широком сури разместились музыканты и певцы, ждущие сигнала.

Тамада в начале своей речи сказал, что той превращать в собрание не следует, потому и сам был краток: пожелал, чтобы поменьше было речей, а побольше музыки, песен и танцев — и да живется молодым всю жизнь весело и счастливо.

Зазвенели рюмки. Несколько секунд царила тишина. Едва рюмки заняли свои места, грянула музыка.

Однако некоторые из гостей, собиравшиеся выступать этак минут по двадцать, недовольно насупились. Еще бы, кому станет весело, если старания пошли прахом.

Одного певца сменял другой. Над всей махаллей разносились песни. Кто-то из стариков сказал: «Уберите микрофоны, и так хорошо слышно. Поблизости, может, живут старые или больные люди, не будем мешать им. Да и малым детям пора спать…»

Тамада, подняв из-за стола, вывел на площадку девушек и парней и первым кинулся в пляс.

Хайрулло подошел к Гулгун.

— Долг платежом красен, — сказал он и пригласил ее в круг.

Она еле приметно двинула бровью, загадочно улыбнулась и решительно шагнула в танцующую толпу.

Став студенткой, Гулгун не устояла перед модой — отрезала косы. Ее иссиня-черные волосы, шелковисто лоснясь, сзади едва доходили до плеч, а челочка едва касалась бровей. Новая прическа делала лицо еще прекраснее. Она была в укороченном белом платье без рукавов. Талия была легко перехвачена красным пояском. Гулгун танцевала плавно, грациозно. Она изгибалась, как горный цветок при слабом ветерке, вскинутые руки словно вышивали на звездном небе замысловатые узоры. Лицо от смущения чуть-чуть разрумянилось, глаза лучились. По ее своеобычному танцу легко можно было догадаться, что она не здешняя.

Хайрулло не мог отвести взгляда от Гулгун. Забывшись, он не танцевал, а только топтался возле нее, раскинув в стороны руки.

Тасанно ткнула сестру в бок локтем и кивнула в их сторону. Сидевший неподалеку от них мужчина сказал своему приятелю:

— Мы восхищаемся индийскими танцами. Глядите-ка, оказывается, у нас есть танцы не хуже.

— Согласен с вами, — ответил сосед. — Вы только приглядитесь, эта девушка не просто танцует, она воспевает танец!

Оркестр умолк. Музыканты решили промочить горло вином. Двое певцов под аккомпанемент рубабов и дойры запели народную песню.

— Однако молодец наш виночерпий! — сказал все тот же мужчина, обмахиваясь бархатной тюбетейкой. — Не дал тою превратиться в собрание!

— Вы правы, — согласился его приятель. — А кое-кому очень хотелось блеснуть красноречием. Сохрани аллах от их длинных докладов! Вон двое сидят рядышком, они так расстроены, что и к еде не притронулись.

— Ха-ха-ха-ха!

Как только заиграл оркестр, Гулгун опять пригласили танцевать. Таманно, меняясь в лице, сверкнула на нее глазами, но она этого не заметила. Наклонясь к сестре, Таманно сказала:

— Только притворялась скромницей. А как подвернулся момент, она себя и показала. Хочет присушить всех мужчин.

Собираясь на той, сестры предполагали, что окажутся в центре внимания. Но никто не замечал ни их переливающихся ожерелий, ни пышных нарядов. А на эту плутовку Гулгун все так и пялятся. И музыканты — поглядите-ка только на них! — едва она вышла в круг, заиграли веселее — словно для нее одной.

Жених с невестой, сидящие на самом почетном месте, тоже не отрывали взгляда от Гулгун. Они были ей благодарны, что она так украсила их праздничный вечер.

Едва Гулгун, запыхавшаяся и разгоряченная, села на место, как ее пригласили опять. Таманно ущипнула ее в бок.

— Хватит! Ты что распрыгалась? — прошипела она.

Гулгун и сама была рада остаться на месте, отдохнуть, но подошел тамада, стал просить, чтобы она исполнила хотя бы еще один танец, и, взяв ее за руку, повел в круг.

Сестры и вовсе приуныли.

— Глядите, какое великолепие! Она как огонь! — воскликнул пожилой человек в бархатной тюбетейке, вновь оживляясь. — Кто же эта мажусий? Она прелестна. Царица Тумарис, и только! Это не невестка Музаффарова?

Его сосед, наклонясь к нему, что-то пояснил, и он понимающе закивал головой.

Таманно протянула руку и дернула за полу жакета мать, сидевшую за Тасанно:

— Кто этот человек в бархатной тюбетейке?

Мархаматхон, прищурясь, посмотрела вправо, но не узнав того, о ком спрашивала дочь, обратилась к мужу, беседующему с отцом невесты:

— Отвлекитесь на минутку. Скажите, кто вон тот человек?

— О-о, это наш виднейший ученый! Историк, археолог…

А Таманно опять напрягла слух, стараясь услышать, о чем беседует этот виднейший археолог со своим приятелем.

— Ма-жу-сий! Настоящая мажусий! — восторгался ученый танцующей Гулгун.

Таманно опять дернула мать за полу жакета:

— Что такое «мажусий»?

Мархаматхон, напрягая ум, округлила глаза, но ограничилась пожатием плеч. И тут же, просияв, обернулась к мужу:

— Отец, скажите нашей девочке, что такое «мажусий».

— Это люди, жившие еще до нашей эры. Они поклонялись воде и огню. Их еще называют язычниками и огнепоклонниками.

— А-а, понятно!.. — рассмеялась Таманно. — Дикари, значит!..

И как только Гулгун села с ней рядом, она ущипнула ее и сказала, гневно сверкая глазами:

— Угомонись! Уважаемые люди тебя уже называют дикаркой!

— Ну и пусть, — засмеялась Гулгун. — Только я и впрямь устала. — Она налила в фужер минеральной воды и отхлебнула.

Домой вернулись за полночь. Тасанно буркнула: «Спокойной ночи!» — и скрылась в своей комнате.

Хайрулло предложил Таманно и Гулгун «раздавить» еще бутылку сухого вина, которую он предусмотрительно прихватил со свадебного стола, но сестра оттолкнула его от двери, не дав даже войти в свою комнату, и посоветовала предложить это кой-кому из своих финтифлюшек. Она была так раздосадована, что и разуться у нее не хватило терпения: махнула одной ногой, другой — один туфель отлетел в угол под тумбочку, второй стукнулся о стенку и упал на кушетку Гулгун. Таманно сорвала с себя платье и швырнула в кресло. Сев перед трюмо на пуфик, стала протирать лицо лосьоном. Она увидела в зеркале отражение Гулгун. Та стояла посреди комнаты удивленная и растерянная, не зная, что делать. Не оборачиваясь, Таманно резко спросила:

— Твой отец прежде овец пас? Почему у тебя фамилия Койбакарова?[6]

— Не знаю, — сказала Гулгун, недоумевая, почему Таманно так разъярилась. Не из-за того же, что Хайрулло предложил им выпить вина? Она уловила сарказм в голосе подруги, но отвечала спокойно. — Моего дедушку звали Койбакар. А папу зовут Милтикбай[7], он когда-то был охотником и очень метко стрелял.

— А от кого же ваш род происходит? Дехкане — не дехкане, охотники — не охотники. Кто же вы? Пробавлялись тем, что в горах скот пасли?

— Может, и так. Кто любит мясо и молоко, носит шерстяную одежду, должен уметь и скот пасти, — ответила Гулгун более резко, чем хотела. Она поняла, что Таманно хочется побольнее ее уязвить, вот и старается подчеркнуть: ты, дескать, из низшего сословия, а мы, Музаффаровы, из самого высокого.

Таманно расстегнула лифчик и бросила его на тумбочку трюмо. Еще ближе придвинулась к зеркалу, распрямилась, выпятив грудь, внимательно себя изучая. Заметив, что Гулгун снисходительно улыбается, резко обернулась.

— Как я выгляжу? — она горделиво приподняла подбородок и кокетливо изломила брови. — Правда, я красивая?

— Конечно, — сказала Гулгун.

— Тебе тоже, оказывается, красивая одежда к лицу… Сама, правда, не столь уж смазлива, но в красивой одежде выглядишь гораздо лучше, сама-то об этом знаешь?

Гулгун усмехнулась. Она открыла дверцу шифоньера и стала раздеваться.

— Бывают же девицы: нарядятся — и на человека похожи, а разденутся — глядеть тошно, — продолжала Таманно. — Как ты можешь нравиться этому… Как его? Карабай или Каратай?.. Тебя с ним в городе видели. Ты с ним встречаешься?

— Иногда видимся. А что? — насторожилась Гулгун.

— Я слышала, что твои родители застали вас в погребе, где хранится морковь, это верно? Ха-ха-ха!

— Вы переходите границы, — строго сказала Гулгун, переходя на «вы». Ей стоило усилий, чтобы сдержать себя и не нагрубить. — Я не понимаю, чем обидела вас? К чему этот яд?

— О-о, хочешь узнать все сразу, а? — рассмеялась Таманно. — Все-таки допекла я тебя! То-то, не притворяйся, что у тебя нервы из веревок… Скажи лучше, кто красивее — ты или я?

— Ты, разумеется, — сказала Гулгун, не глядя на нее, н сняла с постели покрывало. — Ты просто загляденье. Тебя даже сравнивать со мной нельзя.

— Да. Но почему все пялятся на тебя, а меня не замечают? Может, ты заговор какой знаешь? Признавайся!

— Я же танцевала. Вот и смотрели на меня. Что ж ты сидела на месте? Тоже бы вышла в круг, кто не давал?

— Я не хочу лезть из кожи, чтобы на меня все обратили внимание. Я хорошо воспитанная и скромная девушка. А танцую я получше тебя.

— Зачем же скрывать свое уменье? Где еще можно потанцевать, как не на тое?!

Гулгун разделась и хотела лечь, но вдруг ей тоже захотелось полюбоваться на себя в трюмо. Она подошла и встала позади Таманно. Но та поднялась и обняла ее за талию, как бы сравнивая себя с нею. Две молодости, две гибких лозы стояли рядом. Таманно быстро взглянула на окно с незадернутыми шторами, — ей показалось, что кто-то подсматривает за ними. Звонко рассмеявшись, она отбежала и прыгнула в свою постель.

— Тебе гасить свет! — крикнула весело.

Гулгун выключила люстру и легла, до подбородка натянув простыню.

Они еще долго разговаривали, смеялись, забыв обиды, забыв, что скоро вставать, собираться в институт.

XVII

СЕРДЦЕ НЕ ХОЧЕТ ПОКОЯ

Дорога, прямая и гладкая, стлалась под колеса, как полотно. Караджану не приходилось производить никаких манипуляций ни с муфтой сцепления, ни с тормозной педалью, ни с рычагом переключения скоростей. Он только чуть-чуть управлял баранкой, и машина словно бы неслась сама по себе. Он так глубоко задумался, что на какой-то миг забылся вовсе. Истошно сигналя, пролетела мимо встречная машина, съехав правыми колесами на обочину и взметнув тучу пыли. Обрывок хлесткого мата влетел в салон и заставил Караджана спохватиться. Он ехал посредине дороги, даже левее, чем середина. Резко взял вправо.

Утром сказал матери, что вернется поздно. Хотел пойти с Гулгун в театр. Сейчас еще только близился полдень, а он уже возвращается из Ташкента… Не клеился сегодня разговор с Гулгун.

На прошлой неделе Караджану дали квартиру в новом доме — из одной комнаты, кухни и прихожей. Небольшая, но все же настоящая квартира. Краны — и для холодной воды и для горячей. Он в тот же день привез из кишлака мать, и она принялась наводить порядок. Заставила и его счищать со стекол краску, крепить ручки, подгонять створки окон. Весь день провозились. Потом застлали пол паласом, постелили вдоль стен курпачи, повесили на стены сюзане — и квартира стала обжитой, уютной. Одно только не нравилось старушке. Никак не могла она свыкнуться с тем, что отхожее место в доме. «Нормальные люди по надобности-то своей идут от дому подальше, а тут в дом приходится бежать, — недовольно выговаривала она и тут же, смягчась, беспокоилась. — Понравится ли такое нашей невестке?.. Она ведь в кишлаке выросла, не привыкла по-городскому жить…»

«Понра-а-авится!» — хотелось сказать Караджану, но он помалкивал да посмеивался. Доволен был, что мать почти угадала его сокровенные мысли. А думал он о том, что у него теперь не закуток в тесном автофургончике с узкой деревянной лавкой вместо кровати и чугунной печью, которую то и дело приходилось подтапливать, чтоб не замерзнуть. Теперь у него чистая светлая квартира, куда не стыдно и невесту ввести, держа за руку.

А мать словно читала его мысли:

— Ты, сынок, поговорил бы с ней, с Гулгун… Чего тянуть? Если ты мил сердцу ее, пора бы и той сыграть…

Не выдержал Караджан, признался:

— На этих днях поеду и поговорю.

И сегодня, когда собирался ехать и уже садился в машину, мать сказала: «Да поможет тебе господь, сынок», — и молитвенно провела руками по лицу. Догадалась, с каким намерением он отправляется в Ташкент, хотя ей он сказал только о том, что хочет с Гулгун пойти вечером в театр…

Верхушки старых платанов и тополей окунулись в золото косо бьющих лучей зависшего над городом солнца, когда он проехал туннель кольцевой железной дороги, опоясывающей Ташкент, и остановил машину на обочине. Столичные магазины еще только открывались, цветочницы расставляли на лотках корзины с осенними цветами. Он зашел в будку телефона-автомата и позвонил.

— Вас слушают, — ответил молодой мужской голос.

Караджана будто окатили водой, сразу смывшей с него веселый настрой.

— Алло, алло!.. — слышалось из трубки.

— Кто это? — спросил Караджан, все еще надеясь, что ошибся номером.

— А кто вам нужен? — спросили на другом конце провода.

— Гулгун… Мне нужна Гулгун. Позовите…

— А кто ее спрашивает?

— Послушайте, что вам за дело до этого? — вспылил Караджан. — Пригласите, пожалуйста, если она там.

Караджан шумно дышал, с трудом сдерживаясь, чтоб не отвести душу, нагрубив как следует, но в это время в трубке зашелестело, она стукнулась о что-то, и в ней прозвучал плавный голос Гулгун:

— Это вы, Караджан-ака? Здравствуйте!

— С кем это ты там? — глухо пробурчал Караджан.

— Брат Таманно. Он только что зашел, учит нас играть в «девятку», — засмеялась Гулгун.

Она, видно, догадалась, кто позвонил, и выхватила трубку. Но настроение у Караджана уже было испорчено.

— Я хотел с тобой поговорить, — сказал он.

— Я вас слушаю, Караджан-ака.

— А увидеться мы не можем?

— Можем. Где вы сейчас? Я приду.

Караджан назвал кондитерский магазин на углу махалли, неподалеку от дома Музаффаровых, и, вскочив в машину, помчался туда. Он подъехал раньше, чем появилась Гулгун. Зашел в магазин и купил сигарет. Выйдя на улицу, закурил. И тут издалека увидел Гулгун, идущую с высоким парнем. Они тоже, кажется, заметили Караджана. Парень сделал попытку взять Гулгун под руку, она отстранилась и ускорила шаги. Парень ей что-то сказал, помахал рукой и свернул в переулок.

— Здравствуйте, — с улыбкой сказала Гулгун, подавая руку.

Караджан хмуро кивнул. Отвечая на рукопожатие, он не задержал, как прежде, ее ладонь в своей. И опять невольно посмотрел в ту сторону, где скрылся долговязый парень.

— Это же Хайрушка, — смеясь сказала Гулгун. — Как только я стала собираться, и ему загорелось пойти к приятелю…

Они некоторое время шли молча. Под ногами шуршали опавшие сухие листья. Кроны деревьев сделались прозрачнее и почти не задерживали солнечных лучей. Октябрьское солнце не обжигало, а приятно грело, сделавшись добрее. В арыке журчала, прыгая по обнаженным и вымытым до желтизны корням, вода, прозрачная, какой она бывает только осенью.

— Как учеба? — спросил Караджан, чтобы только не молчать, потому что их молчание чересчур затянулось.

— Спасибо, все хорошо, — произнесла Гулгун и, помолчав, спросила: — Вы мне хотели что-то сказать?

— Я получил квартиру, — сообщил он.

— Поздравляю.

— Мы теперь можем справить свадьбу. Я жду только твоего согласия.

Девушка вложила свою теплую ладошку в его руку. Он порывисто сжал ее пальцы, и она улыбнулась, изломив брови от боли.

— Вы же знаете, я согласна. Только надо подождать, — тихо сказала она, глядя на него с нежностью.

— Сколько же еще ждать?

— Мне сначала надо закончить учебу.

— Закончишь! Если хочешь, я каждый день буду привозить тебя в институт из Чарвака!

Гулгун засмеялась его горячности.

— Потерпите, — сказала она, легонько пожав его руку.

И опять в сердце Караджана скользким неприятным холодом заползло подозрение.

— А может… другая тут причина? — с трудом выговорил он, глядя в сторону.

Гулгун остановилась и дернула его за руку:

— О чем вы подумали?

Караджан пристально и изучающе разглядывал ее красивое лицо. «Не сватается ли к тебе этот Хайрушка? Не специально ли его родители привезли тебя в Ташкент, чтобы свести вас?» — хотел сказать Караджан, но побоялся, что этим обидит Гулгун, и у него не повернулся язык. Он шумно вздохнул и махнул рукой, как бы отгоняя нелепые мысли. Заставив себя улыбнуться, предложил:

— Давай весь день проведем вместе. Погуляем по парку, я покатаю тебя в лодке. Сходим в кафе-мороженое. Ты же любишь мороженое, я знаю! А на вечер я достану билеты в театр. Ну как?..

— Я сегодня пообещала Мархамат-апа помочь постирать. Скажет, нарочно сбежала, обманула…

— Так… — произнес Караджан, делая свои выводы. — Ну, а вечером?

— Ой, Караджан-ака, вы всегда сваливаетесь как снег на голову. Я же не знала, что вы приедете. Вечером ко мне должны приехать девочки — будем готовиться к семинару по «актуальным вопросам кардиологии».

— Так. Все ясно, — сказал Караджан.

— Не сердитесь, Караджан-ака, ну, пожалуйста. Я вам говорю правду.

Однако разговор у них дальше не клеился. Они погуляли около часа по старым тихим улочкам и вернулись к тому самому месту, где встретились. Обычно, проводив Гулгун, Караджан стоял, глядя ей вслед, пока ее фигурка не затеряется за серыми стволами платанов, растущих вдоль тротуара. Сейчас он сразу сел в машину и рванул ее с места. Дверца с треском захлопнулась сама…

К полудню солнце начало припекать почти как летом. В салоне сделалось жарко. Караджан опустил боковое стекло. Все больше одолевала жажда, будто у него внутри разгорался костер. Сейчас он остановится в Ходжакенте и зайдет в чайхану. Но вряд ли этот огонь можно будет загасить несколькими пиалами крепкого чая.

Около чайханы в тени древних чинар уже стояла целая вереница «Жигулей», «Москвичей» с ташкентскими номерами. Караджан с трудом втиснул свой газик между ними.

Под навесом, где стояли дюралевые столики, не оказалось ни одного места. По два-три стола были составлены вместе и облеплены, как мухами, приехавшими из Ташкента щеголями. По тому, как ярко и пестро они были одеты, нетрудно догадаться, что они почти все работают за прилавками магазинов или имеют крепкую связь с торгашами. Видать, за трудовую неделю все они очень устали и в выходной день решили выехать за город. Пока в казанах, шкворча, жарилось мясо и ошпазы, крошили морковь и лук, они резались в карты, играли в домино и рассказывали со смаком последние анекдоты. То в одном конце чайханы, то в другом раздавались взрывы хохота.

Вокруг родника, бьющего из-под земли и образовавшего широкий бассейн с песчаным дном, стояли сури, застланные паласами. И на них было полно людей. Похожий на откормленного бычка, возлежал, подложив под бок подушку, краснощекий парень в белой шелковой рубашке. Держа в зубах дымящую сигарету, он расставлял на доске шахматные фигуры. Сразу ясно, что этот тип никогда в жизни не занимался физической работой — тело рыхлое, как тесто, на потной шее складки.

Караджан зачерпнул из родника полную касу холодной как лед воды и выпил до дна. Зачерпнул еще и, переведя дух, осушил до половины вторую касу. С неприязнью посмотрел на шумливых бездельников, захвативших этот уютный уголок под величавыми чинарами. «Пригнать бы с плотины бульдозер и выгрести всю эту нечисть, от которой людям больше вреда, чем пользы! — подумал он. — Тот, кто копошится в горах, трудится день-деньской, жарясь под солнцем, вот кто должен отдыхать здесь! Но, увы, никого из них тут нет…»

Поодаль, за чайханой, между стволами чинар виднелась скала. На ней кто-то коричневой краской «увековечил» свое имя. «И камень опоганили!» — подумал Караджан, уверенный, что это сделано кем-то из гуляющих тут прохвостов.

— А, товарищ Мингбаев, и вы любите эту воду!.. — послышалось рядом.

Высокий плотный джигит, с головы до ног покрытый пылью, зачерпнул из родника полную касу воды. Переливаясь через край, звеня и булькая, сыпались в водоем серебристые капли. Пока он жадно пил, его острый кадык ходил как челнок. Он чуть приподнял касу и вылил остаток воды себе на грудь.

— Фу-ты, чуть не сгорел, — сказал он, вытирая рукой губы. — Вкуснее этой воды нигде не пробовал. Специально на попутном самосвале приехал, чтобы напиться всласть.

Это был экскаваторщик с плотины.

— Жаль, что не на бульдозере приехал, — сказал Караджан и, заметив на лице парня недоумение, смеясь добавил: — Пообедать не мешает, тут вкусно готовят.

— Нету мест, товарищ Мингбаев. Все столы захватили гости из города. Хотел только свободный стул взять да пристроиться где-нибудь в сторонке, а вон тот парень вытаращился и как гаркнет: «Занято!» У меня аж мурашки по спине поползли, — смеясь, сказал бульдозерист. — А уже обеденный перерыв кончается…

— Ничего не поделаешь, дружище, они запарились за прилавками своих магазинов и ларьков, пусть отдохнут, проветрятся.

— А мы?..

— Мы… прочитали вон то имя на скале, теперь можем возвращаться к плотине и приниматься за дело! Глядите-ка, а не поленился вывести «латипча» краской, которой красят крышу. И даже в собственном имени две ошибки сделал: с маленькой буквы написал, а вместо «ф» начертил «п», как произносит. Ну и бестолочь! — никак не мог успокоиться Караджан, глядя на изуродованную скалу.

Парень заметил, что инженер Мингбаев не в духе и теперь всякая мелочь его выводит из себя.

— Не огорчайтесь, начальник, — добродушно смеясь, сказал он. — Не стоит из-за этого расстраиваться. Эту надпись скоро смоют дожди.

— Поскорее бы они начались!.. — буркнул Караджан, смутившись, что проявил излишнюю горячность.

Он попрощался с экскаваторщиком и уехал. Как только остался в одиночестве, опять стал думать о Гулгун. Ему казалось, что его грудь сделалась обителью горя и печали. В такие минуты всегда хотелось увидеть Ивана Шишкина и Галину. Поговорив с ними, он начинал себя чувствовать легко, успокаивался. Решил и в этот раз завернуть к ним.

Неужели он обманулся в Гулгун и его надежды были напрасными? Ведь по ее глазам, по тому, как она радовалась при встрече, видел, что мил ей. Она без умолку рассказывала о своих новых подругах, с которыми учится на одном курсе, о преподавателях, обо всем, что увидела и узнала в городе. Они ходили в музеи, на концерты, в театры… А сегодня Гулгун как подменили. Даже в кино не захотела пойти. Что же приключилось с ней? Может, потихоньку склоняется в сторону этого Хайрушки, который порхает вокруг нее как мотылек? Скорее всего так и есть! Значит, притворялась, лгала, когда в ответ на его слова: «Ты красива. А я… Женщины любят красавцев!» — она бросилась Караджану на грудь и, закрыв рот ему ладошкой, сказала: «Каждый по-своему понимает красоту. Для меня вы самый, самый красивый среди тысячи красавцев! И прошу, Караджан-ака, больше не говорите мне таких слов. Если бы все женщины и все мужчины были одинаковы, тогда бы не было любви».

И вдруг Караджан поймал себя на мысли, что этими словами Гулгун ведь, по сути, призналась, что любит его. Любит! Это открытие было столь неожиданно, что он забыл притормозить на крутом повороте и с трудом удержал машину на дороге, за краем которой зияла пропасть, а внизу бушевал Чирчик. Его бросило в жар. Еще секунда — и…

Иван стоял у окна и увидел знакомый газик. Он высунулся по пояс и махнул Караджану рукой — поднимайся наверх. Они с Галиной еще в начале сентября вселились в двухкомнатную квартиру и уже успели обзавестись мебелью. Караджан помогал им втаскивать на второй этаж шифоньер, софу, кресла, телевизор…

Отворив Караджану дверь, Иван сразу же доложил, что Галины нет дома и они могут чувствовать себя совершенно свободными, незакрепощенными мужчинами.

— Выпить хочешь? — спросил Иван, открывая холодильник.

— Не откажусь, — сказал Караджан.

Иван выложил на стол крупные бордовые помидоры, зеленый лук, нарезал хлеба и поставил бутылку «Экстры», которая сразу запотела.

Хрусталя Иван еще не приобрел, и они пили из пиал. Караджан был голоден и быстро захмелел. Он и прежде ничего не скрывал от друга, а тут, исповедуясь, стал жаловаться на судьбу: он, дескать, неудачник и ему никогда не быть счастливым.

— Ты что расхныкался, как баба! — прервал его Шишкин. — Если эта самая Гулгун и впрямь тебя не любит, разве мало женщин у нас на стройке? Ты посмотри, какие красавицы у нас работают! Днем они в спецовках, вымазанных штукатуркой и краской, а вечером, когда принарядятся да прогуляться выйдут — ведь прямо настоящие феи! За один взгляд можно полмира отдать! Эх!.. Ну, чего молчишь?

— Услышала бы тебя Галина…

— Она меня не лишает права восхищаться красотой, потому что знает: для меня она самая красивая.

Караджан стукнул о стол кулаком.

— Счастливый ты. А я… Эх, квартиру получил, надеялся, что и той теперь справить смогу…

— Ты опять о ней, — всплеснул руками Иван. — На днях сестренка Галины приедет. Красавица! Давай засватаю ее за тебя! Породнимся. Такой той отгрохаем!

— Ты все шутишь, — вздохнул Караджан, мотая кудлатой головой. — А я полюбил, можешь ты это понять или нет? Втюрился, как мальчишка! Не могу без нее! Уж лучше умереть…

— Ого! Теперь вижу, что дело обстоит серьезно. — Лицо Ивана построжало, он потер лоб рукой. — Какого же черта ты тянул до сих пор, лопух ты этакий?!

— Лопух и есть, — согласился Караджан. — Академик Музаффаров увез ее. Член-корр… Из-за уважения к нему не смог ее в тот раз умыкнуть.

Иван раскатисто засмеялся.

— Вот была бы история, если бы ты ее впихнул в свой газик и умчал в горы! Ха-ха-ха!..

— С таким намерением я и выехал тогда. Чуяло сердце, что этот хлюст, сынок музаффаровский, начнет ее охаживать…

— Тогда пусть твои поступки будут достойными джигита, величаемого Чаткальским тигром! Поезжай к Музаффарову домой и дай им всем понять, что Гулгун — твоя невеста. Думаю, сынок Музаффарова поостережется связываться с Чаткальским тигром. А ты как считаешь?

— Ты прав, надо поехать. Сейчас и поеду, — сказал Караджан, тяжело поднимаясь с места и извлекая из кармана ключи от машины.

Иван надавил ему на плечо; он, пошатываясь, сел. Иван взял у него ключи и положил себе в карман.

— Сейчас я провожу тебя домой, — сказал он. — Нам не мешает проветриться.

— Нет. Мне надо в Ташкент.

— Тебе надо отдохнуть. Все!

* * *

Кандил-буви открыла дверь и остолбенела. Давно она не видела сына таким. Он стоял, держась за косяк, и покачивался. Глаза были мутные, влажные волосы прилипли к бледному лбу.

— Ойиджан, не сердись… Я был у Шишкина. Мы с Иваном… — сказал Караджан, перешагивая через порог.

Он сразу зашел в ванную и, пустив из крана воду, подставил голову под холодную струю.

А мать суетливо стелила постель и выговаривала:

— Ай, сынок, сынок, заставишь меня раньше времени покинуть этот мир. По краю пропастей ездишь на машине, через реки переправляешься, на высокие горы поднимаешься, можно ли так… То-то у меня сердце весь день не на месте, вот-вот из груди выскочит. Как знала, как знала!..

— Говорю же, у друга был.

— Где же он, твой друг?

— Проводил до порога и ушел. Не дал мне сесть в машину, отобрал ключи и только сейчас вернул. А я разве пьяный? Я хоть на самолете могу сейчас полететь…

— Да-а, полетишь, еще как полетишь. Еще никого не прославила и не осчастливила эта проклятая водка, а ты что же это, а?..

— Это она виновата, она-а! — погрозил кому-то пальцем Караджан, разбрызгивая с волос воду.

Кандил-буви схватила полотенце и принялась вытирать ему голову.

— Все винят ее, сынок, а виноваты сами, что пьют.

— Я не о водке, мать. О ней…

— О ком же?

— О Гулгун. С ума сойду…

— Господи, что с ней? Здорова ли? — Кандил-буви опустилась на табуретку и молитвенно провела по лицу руками. Чуяло ее сердце, что сын сегодня привезет недобрую весть. Изо всех сил старалась отогнать от себя тревожные мысли. А она воображала, как сын в скором времени приведет в дом молодую жену, и радовалась, надеясь на великодушие аллаха. Но чутье ее не обмануло. — Что же она? — еле слышно выговорила старушка, прижимая к груди мокрое полотенце.

— Пока учится, о замужестве и думать не хочет.

Караджан вошел в комнату и, не раздеваясь, бухнулся на разложенную на полу постель.

Мать опустилась возле него на корточки, осторожно разула несчастливца сына, укрыла его тонким одеялом. Он тут же уснул, сладко посапывая, причмокивая губами, словно маленький. Вспомнила, как вроде совсем недавно качала его в колыбели, и улыбнулась. Если бы она могла жизнь свою обменять на счастье для сына, она бы ни секунды не колебалась. Но не от нее зависит — от всевышнего.

Так и просидела она ночь возле сына, как у изголовья больного. То вспоминала прошлое, то молилась богу, то обвиняла его в том, что редко бывает справедлив к людям. И не заметила, как за окном начало светать.

Караджан открыл глаза и увидел мать. Она сидела, облокотившись о колено и подперев щеку рукой. Поутру она всегда, прежде чем разбудить его, садилась вот так рядом с ним и смотрела на него минуту, другую, словно жалея сына и не решаясь прервать его сон. Чтобы она не переживала, он давал понять, что уже давно не спит, только никак не может отважиться открыть глаза. И тогда она ласково говорила: «Пора, сынок. На работу опоздаешь…»

Караджан взял ее морщинистую руку и, прижав к щеке, ласково погладил.

— Поспи еще, сынок, сегодня же выходной, — сказала мать.

Караджан испытывал перед ней неловкость за вчерашнее. Виновато промолвил:

— Не сердись, ладно?

— Беда сына для матери в сто крат тяжелее.

— Все будет хорошо.

— Дай-то бог… Ты же говорил, что ее родители согласны. А я всем родственникам нашим сказала, обнадежила, что вскоре той справим. Хотела принять в твоем доме невестку да и отправиться к себе в кишлак…

— Не горюй, мать, все образуется.

— Как же не горевать? Никому теперь нельзя верить на слово. Обещали дочку уговорить, а сами… Ты же говорил, что ее отец степенный, серьезный человек, бывший фронтовик.

— Да, фронтовик, прекрасный человек.

— Почему же этот прекрасный человек послал дочку учиться, если решил ее выдать за тебя?

— Гулгун сама захотела учиться.

Старушка опустила руки на колени и задумалась. За ночь она осунулась, глаза ввалились, кожа на лице стала пергаментной. Правду говорят, что, если заболел сын, мать в три раза сильнее болеет, а если несчастлив — в три раза несчастливее.

Караджан резко встал и попросил мать прогладить ему рубашку. А сам подсел к столу и, приставив к книге маленькое зеркальце, стал наспех бриться. Рука дрожала, и он в нескольких местах порезался. В нем вдруг опять проснулся инстинкт тигра, лишенного пары, который готов рушить, рвать в клочки все, что окажется у него на пути. Но здравый смысл ему подсказывал, что нельзя поддаваться этому чувству. Чувства слепы.

Караджан переоделся и выскочил из дому. Поселок еще был безлюден. Через несколько мгновений он сел в газик и отправился в Сиджак. «Если Гулгун передумала выходить за меня замуж, об этом не могут не знать ее родители, — решил он. — Кто-кто, а Милтикбай-ака вилять не станет, скажет напрямик».

Чтоб не являться к родителям Гулгун с пустыми руками, Караджан сделал остановку в Ходжакенте и купил два огромных арбуза. Осторожно положил их на заднее сиденье.

…Санобархон мыла посуду в протекавшем через двор арыке. На улице послышался гул машины, и как раз напротив калитки заверещали тормоза. С трудом удерживая под мышками два тяжелых арбуза, во двор вступил Караджан. Увидев его, Санобархон быстро поднялась.

— Добро пожаловать, сынок! Что же вы столько времени не показывались? А мы ждем, ждем… И от Гулгун нет ни весточки, и ваш след пропал. Милтикбай-ака день-деньской на работе. Сижу в доме одна-одинешенька, только осталось замяукать, как кошка, у которой унесли котят.

— Мир вашему дому. Здоровы ли? Как себя чувствует Милтикбай-ака?

— Слава богу. Кладите вашу ношу на землю, давайте как следует поздороваемся.

Караджан опустил арбузы в арык, чтобы охладились, и они плавно пристали к решетке, сквозь которую вода не могла унести с падающих веток деревьев спелых яблок, айвы, груш.

Справляясь о здоровье и благополучии близких Караджану людей, Санобархон ласково обняла его и похлопала, как водится, по плечам.

— Здорова ли ваша матушка?

— Благодарю. Кланяться велела.

— Пусть никогда не пристанет к ней никакая хворь. Пожалуйста, сынок, поднимитесь на айван, там постланы курпачи. А я сейчас…

Пока Караджан устраивался на айване, Санобархон мигом вышла за калитку и, позвав соседского мальчика, послала его за Милтикбаем-ака в Наволисайский сад. Возвратись с улицы, сказала:

— А я ждала вас, поговорить все хотела.

— Я вас слушаю, — сказал Караджан, весь внутренне подобравшись и заставляя себя улыбаться.

— Ну ладно, — махнула рукой Санобархон. — Когда придет отец Гулгун, повторю еще раз. Попросить вас хотела: съездили бы вы вдвоем да проведали нашу дочку. Давно писем от нее нет, а я сны плохие вижу. Отцу ее сказать не решаюсь — одному ему все же трудно в Ташкент добираться.

— Конечно, съездим. Непременно, — сказал Караджан, радуясь, что его опасения, кажется, беспочвенны. А Санобархон с ним даже обходительнее, чем прежде.

Пока хозяйка готовила чай, расстелила перед гостем дастархан и положила лепешки, поставила вазу с конфетами, за дувалом послышалось бойкое постукивание костылей. Караджан встал и направился навстречу Милтикбаю-ака. Они сердечно обнялись. Отец Гулгун обрадовался встрече, будто родной сын домой воротился.

Пока они сидели, утоляя жажду чаем, и беседовали, Санобархон приготовила манты, подала с бульоном, обильно полив простоквашей. Вскоре поспели и слоеные пиез-самсы — пирожки с луком, печенные в тандыре. После этого и сама хозяйка подсела к дастархану.

Милтикбай-ака заинтересованно расспрашивал, как продвигается строительство, говорил о том, какая в горах начнется жизнь, когда в кишлаки придет электричество, поинтересовался, как себя чувствуют Шишкин, Садовников. Караджан сказал, что если Милтикбай-ака пожелает, то может своими глазами посмотреть на стройку и проведать знакомых. Машина Караджана всегда заправлена и готова служить почтенному аксакалу, повезет его не только в Чарвак, но и до самого Ташкента, если надо. Говоря это, он исподтишка посмотрел на Санобархон. Она одобрительно кивнула и сказала мужу:

— Поезжайте, отец. Дочку проведаете и гостинцы ей отвезете…

— Время сейчас горячее, голову почесать некогда, — сказал Милтикбай-ака, задумавшись.

— Если отлучитесь на один день, совхоз не больно пострадает. И соберут фрукты, и аккуратно упакуют. Поезжайте! — настаивала Санобархон. И, обернувшись к Караджану, продолжала: — Вы появились, как легендарный пророк Хизр, приносящий счастье. Умоляю вас, привезите мою Гулгун домой на три-четыре дня, пусть отдохнет, развеется. Соскучилась я по доченьке своей. — И опять мужу: — Говорите сразу, когда поедете?

— А это как зять наш скажет, — промолвил Милтикбай-ака, окинув Караджана веселым взглядом.

— В воскресенье, — ответил Караджан, готовый обнять этого доброго человека за то, что он так назвал его.

* * *

Неделя тянулась для Караджана как год. Он ожидал выходного дня как праздника. Наконец этот день наступил.

Караджан и Милтикбай-ака загрузили в машину два ящика яблок и втиснули между ними десятилитровый бидон с медом. Чтобы не опрокинулся, прижали ящиком винограда и мешком грецких орехов. В последний момент Санобархон подала мужу, уже устроившемуся в кабине, увесистый узел с гостинцами ее собственного приготовления, а Аскарджан сунул в руку отца несказанно красивое пестрое перо какой-то птицы — подарок для сестры. Караджан попинал баллоны, проверяя их упругость, и, напутствуемые добрыми пожеланиями Санобархон, они поехали в Ташкент. А когда въезжали в город, его кварталы, скверы, полыхающие осенним золотом, асфальтированные площади и улицы уже придавила, словно раскаленным утюгом, жара.

Музаффаров в расстегнутой почти до пояса рубахе, полотняных белых брюках и соломенной шляпе возвращался после утреннего моциона. Он подошел к своим воротам как раз в тот момент, когда подъехали Милтикбай-ака и Караджан. Старые друзья обнялись. Потом Файзулла Ахмедович вытер платком потное лицо и посетовал на жару, заметив при этом, что такой зной в середине осени обычно повторяется через каждые тридцать два года.

— А нам, сельчанам, жара по душе. Она нам на руку, — смеясь и приглаживая усы, сказал Милтикбай-ака. — И фрукты дружно зреют, и хлопок. До первых дождей все добро в садах и полях убрать успеем.

— Человек таков, летом на жару жалуется, зимой на холод, — сказал Файзулла Ахмедович, увлекая приятеля в жидкую тень дерева, почти сбросившего листву.

— Жарой быть недовольным нельзя, от нее только польза, — стоял на своем Милтикбай-ака. — На днях у меня поясница разболелась, я полежал с полчаса, зарывшись в песок, — как рукой сняло. А доктора бы лечили месяц. А вы, Файзулла Ахмедович, в полном здравии?

— Э-э, не спрашивайте, все недуги мира во мне породнились. Иной раз так суставы ломит…

— От вашей хвори первое средство — раскаленный песок. Некоторые то медвежьим, то барсучьим жиром растираются, другие в печь для обжига кирпичей залезают погреться, а всему этому, я вам скажу, грош цена по сравнению с раскаленным песком!

— Э-э, где найти сейчас такой песок? Куда ни повернись, везде асфальт. В асфальте и свивают гнездо всякие ревматизмы да радикулиты. Мягкую землю, наверное, только в раю теперь увидим… Говорю нашему председателю райисполкома: «Братец бесценный, оставьте как память хоть одну махаллю или один двор, на худой конец!» Смеется. Я в его глазах выгляжу дремучим консерватором. А придет день — пожалеет. Но, увы, поздно будет.

Караджан специально задержался немного в машине, чтобы не помешать старым закадычным друзьям насладиться первыми минутами встречи. Потом подошел.

— Это Караджан, мой сын… — представил его Милтикбай-ака, положив на плечо ему руку, и тут же дополнил: — Зять… — Заметив, что Файзулла Ахмедович пристально разглядывает лицо Караджана, счел необходимым добавить: — Бывший фронтовик. В Белоруссии воевал. На танке…

— Смотрю на вас, и мне кажется, что мы уже виделись. Не правда ли? — сказал Файзулла Ахмедович, энергично пожимая руку Караджана. — Так молоды — и успели повоевать?

— Успел, — улыбнулся Караджан. — В конце сорок второго ушел на фронт добровольцем. Как раз десятый класс окончил. В Пензе зачислили в школу танкистов…

Файзулла Ахмедович понимающе покивал и еще раз скользнул взглядом по его шраму, внушающему тому, кто на своей шкуре испытал, что такое война, глубокое уважение.

Из калитки вышел уже знакомый Караджану долговязый и слегка сутулый парень с тонкими усиками. Медленно приблизился. Он старался держаться прямо, надменно выпятив подбородок. Слегка приподнятые уголки рта придавали его лицу насмешливое выражение.

— Мой сын Хайруллахан, — сказал Файзулла Ахмедович. И тот, поколебавшись, словно прикидывая, стоит обмениваться рукопожатием с этими людьми или не стоит, все же подал руку. Кисть у него была мягкая, вялая.

— Идемте в дом! Что мы застряли у порога! — спохватился Файзулла Ахмедович. — Мой друг заговорил об ишиасе, и мы увлеклись беседой на злобу дня! — Смеясь, он распахнул перед гостями калитку.

Услышав голоса, Гулгун выглянула в окно. Увидела отца и опрометью кинулась во двор, на ходу вдев босые ноги в тапочки. Повисла у отца на шее, словно маленькая. Отец поцеловал ее в лоб, похлопывая одной рукой по спине, передал привет от матери и Аскарджана.

Наконец Гулгун обратила внимание на Караджана. Подала руку и сказала с улыбкой:

— Хорошо, что вы приехали. — И стала расспрашивать о здоровье его матери, о делах.

И Караджан сразу же отметил, что Гулгун держится свободно и непринужденно. Файзулла Ахмедович, сторонник старых традиций, уже давно привык к своенравию современных девушек и теперь не удивлялся этому. Правда, в первое время, внимательно наблюдая за Гулгун, иногда говаривал Мархаматхон, что эта «горная голубка» довольно вольна в своих поступках, потом привык, ибо девушки в наше время везде, видимо, одинаковы — и в городе, и в кишлаках.

— Мать тебе там передала кое-что, надо взять, — сказал Милтикбай-ака, кивнув за ворота, где осталась машина.

— Я так по вас соскучилась! — говорила Гулгун, пропустив мимо ушей сообщение о подарках.

— Идемте, идемте, сядем и спокойно потолкуем, — торопил Файзулла Ахмедович.

Однако Караджан вернулся и, вынув из машины ящик с виноградом, внес во двор. Файзулла Ахмедович взглянул на сына и сделал знак, чтобы он помог.

Когда гостинцы были сложены в погреб, Караджан с Хайрулло тоже пошли в беседку, где Файзулла Ахмедович и Милтикбай-ака уже сидели, взобравшись с ногами, на широком сури, застланном поверх ковра еще и мягкими курпачами в два слоя, и вели задушевную беседу. Хотя листья на виноградных лозах, обвивавших беседку, уже пожелтели и пожухли, здесь была тень. Шелестя листвой, пролетал ветерок.

Караджан не вступал в разговор двух почтенных людей. Он незаметно оглядывал ухоженный двор, огромный дом с застекленной верандой, цементированный хауз посреди двора и цветущие по его краям поздние розы.

Появилась Мархаматхон. Здороваясь с гостями за руку, расспросила их о самочувствии, справилась, не утомила ли их дорога. Упрекнула Милтикбая-ака за то, что он не привез Санобархон.

Вскоре, приодевшись, вышли из дому и Таманно с Тасанно. Они не столько спешили поприветствовать гостей, сколько их разбирало любопытство. В беседке, сидя на краешке сури, они украдкой рассматривали Караджана. Потом возвратились в свою комнату, и Таманно сказала сестре:

— Мне он совсем не понравился. Я бы ни за что не пошла за такого замуж. И что Гулгун нашла в нем?

— Неведомы пути господни, — вздохнув, молвила Тасанно. — Ведь был случай, что царевич влюбился в лягушку…

— Оказывается, я уже видела его. Он в тот раз перерезал путь нашей машине. Я чуть со страху не умерла, думала, бандит какой-то…

— Испугаешься, если в горах встретишь такого. Ха-ха-ха-ха!

Мархаматхон без промедления отправилась в летнюю кухню и кликнула дочерей, чтобы они помогли ей. Они принялись наскоро готовить тандыр-кавоб. Тасанно делала салат из редиса, ревеня и помидоров. А Гулгун поставила на сури, на котором сидели хозяин и гости, хонтахту, накрыла ее дастарханом, принесла чай, фрукты.

Подождав, пока Милтикбай-ака и Караджан утолили жажду, Файзулла Ахмедович пригласил их в дом. Водя гостей из комнаты в комнату, он показал им свои апартаменты. Особенно гордился их с Мархаматхон «светелкой». Здесь все было сделано, как в старину. Потолок деревянный, и плотно составленные шифты[8], и балки, на которых они лежат, покрашены темно-зеленой краской. В стенах, завешанных сюзане, ниши. В нишах сложена постель, стоит на полках посуда. Двустворчатая зеленая дверь и такие же ставни на высоких, от пола до потолка, окнах украшены тончайшей резьбой. Файзулла Ахмедович с грустью сказал, что это — единственное, что сохранилось от старого отцовского дома. Около окна был сооружен сандал: и жаровня для углей в углубление опущена, и столик над ней поставлен. Осталось накрыть сверху квадратным ватным одеялом: присаживайся и грей ноги. Файзулла Ахмедович похвастался, что этот столик он заказывал лучшим мастером на Чорсу.

— Ведь тепло сандала тоже первейшее средство от радикулита, — заметил он, потирая поясницу.

— И наши кишлацкие сейчас опомнились. А еще недавно считали, что целебные свойства сандала и гармола — травы для окуривания — выдумка стариков, предрассудок, — сказал Милтикбай-ака, подкручивая ус. — Не подумав, отпихиваются от старого и хватаются за все новое. А это неразумно… Эта ваша комната хороша-а! Очень по душе она мне. Вот начнутся дожди, наступят первые холода — есть ли большее удовольствие, чем посиживать у сандала и в такое окно свой двор обозревать.

— Раз вам эта комната нравится, тут вам и ночевать, — сказал Файзулла Ахмедович.

Затем они снова вышли во двор и помыли руки под краном. Гулгун подала им свежее полотенце. И неожиданно предложила Караджану:

— Идемте, я покажу вам сувениры, которые Файзулле Ахмедовичу дарили во время его поездок по Индии, Франции, Японии.

Она легко взбежала по деревянным ступенькам на террасу. Караджан последовал за ней. Она юркнула в комнату, оставив дверь полуоткрытой, и он вошел. Под потолком медленно вращался огромный вентилятор, похожий на старинное опахало.

Как только они оказались одни, Караджан вынул из кармана завернутое в тонкую бумагу золотое кольцо.

— Это тебе, — сказал он и, взяв Гулгун за руку, надел ей на палец.

Ее рука вздрогнула, и ему показалось, что он держит птицу, которая в следующий миг может улететь. Но Гулгун вырвалась не для того, чтобы улететь, — ее руки обвились вокруг его шеи. И он, не помня себя от счастья, осторожно обнял девушку, прижал к себе и поцеловал. Несколько мгновений они стояли не шевелясь. Потом Гулгун, опомнившись, отступила и, опустив от смущения глаза, стала рассматривать кольцо.

— Очень красивое. Спасибо, — сказала она.

— Я не хочу разлучаться с тобой… Чувствуя это кольцо на руке, днем и ночью думай обо мне, хорошо?

— Да… — Гулгун кокетливо вскинула голову и с улыбкой посмотрела ему в глаза. — Как идут ваши дела, товарищ инженер?

— Хорошо.

— Плотину скоро построите?

— Скоро… Но если пожелаешь ты, построю еще быстрее!

— Ого!.. — весело засмеялась Гулгун, лукаво прищурив глаза. — А что потребуете в награду?

— Справим нашу свадьбу. Твои родители не возражают.

— Опять идея фикс! Ну почему вы так спешите?

— Я не могу больше без тебя! Умираю от тоски.

— Приезжайте почаще, будем видеться.

— Когда сыграем свадьбу?

— Когда хотите, — сказала Гулгун и сама растерялась — так неожиданно вырвались у нее эти слова.

Караджан схватил ее за руки и хотел привлечь к себе, но она осторожно отстранилась и направилась к двери.

— Мы с вами задержались дольше, чем требуется для осмотра сувениров. Идемте, Файзулла Ахмедович очень строгих правил, как бы не подумал чего…

Они вышли во двор. Ярко светило солнце. В саду срывались с веток и бухались на землю тяжелые налитые яблоки.

XVIII

ЖИЗНЬ — ЭТО ДВИЖЕНИЕ

Файзулла Ахмедович улучил момент и позвонил Амиру Равнаку. Сообщил о прибытии гостей. Поэт подоспел как раз к тому времени, когда Хайрулло принес из кухни блюдо с горячим тандыр-кавобом и, обжигая руки, быстро поставил на дастархан, а хозяин наполнил густым, как кровь, вином пиалы. Пока Амир Равнак разувался и устраивался на сури, все держали пиалы в руках, дожидались его. Потом дружно чокнулись и осушили фарфоровые чаши.

Верно сказано: где пируют друзья, там не выпить нельзя. Файзулла Ахмедович жестом показывал на блюдо и предлагал есть, пока закуска не остыла, не забывал наполнить и пиалы, едва они пустели.

Хайрулло, услышав зов матери, заспешил на кухню и вскоре вернулся, держа на каждой ладони по блюду: одно с гумма — чебуреками по-хорезмийски, другое с гилминди — пирожками по-джизакски. Файзулла Ахмедович и Амир Равнак одновременно взяли у него блюда и поставили поближе к Милтикбаю-ака и Караджану.

— Прошу вас, прошу, — говорил хозяин. — Наша Мархаматхон мастерица готовить мучные блюда. Пробуйте.

Хайрулло придвинул к нему пиалы, как бы напоминая, что они пусты. Усмехнулся, заметив, что Амир Равнак уже называет его отца «божа» — свояком: значит, оба навеселе.

Заметив на лицах гостей недоумение, Амир Равнак сказал, что в былые времена все парни этих мест называли друг друга «божа». И рассмешил, поведав о том, как живший в их махалле экспедитор однажды получал на базе дефицитный товар и вдруг возьми и назови в присутствии комиссии заведующего базой «божа», чем навлек немало неприятностей и на свою голову, и на чужую.

Мархаматхон с дочерьми и Гулгун, чтобы не мешать мужчинам, накрыли себе стол отдельно. Они сидели в просторной комнате с распахнутыми настежь окнами. Со двора то и дело доносились взрывы хохота.

Амир Равнак вытер салфеткой губы, прокашлялся и начал читать свои стихи. Он сидел, скрестив ноги, уперев ладони в разведенные колени, и чем-то отдаленно напоминал Будду. После первых же рюмок его лицо наливалось румянцем, он становился необычайно разговорчивым и мог беспрерывно читать стихи, которых помнил великое множество. И страсть как не любил, если кто-нибудь его перебивал. Мархаматхон улыбнулась, вспомнив, как однажды из-за этого он чуть не поссорился с Файзуллой Ахмедовичем. Один видный писатель как-то созвал к себе друзей на анжуман[9]. Было очень весело. Все острили, смеялись. Наконец получил слово подгулявший Амир Равнак и начал витийствовать. Он умеет красиво говорить, этого у него не отнимешь. Сначала все слушали его с интересом, а потом явно заскучали. Он же, не замечая этого, начал читать стихи. Одно, другое, четвертое, десятое. И тогда Файзулла Ахмедович, сидевший напротив него, взял с подоконника линейку, просунул руку под стол и незаметно ткнул приятеля. Амир Равнак дернулся, как от щекотки, и ошеломленно посмотрел вниз, подняв полу пиджака. При этом, видно, забыл строку стихотворения. Пыхтел, силясь вспомнить, еще больше краснел и, метнув на Файзуллу Ахмедовича испепеляющий взгляд, начал читать отрывок из поэмы. Файзулла Ахмедович, уже из упрямства, опять протянул линейку под столом. Амиру Равнаку отступать было некуда. Он переминался с ноги на ногу и, глядя на приятеля, свирепо вращал белками глаз. Отрывок все же прочел до конца и сел. Нашла, как говорится, коса на камень.

Когда гости расходились и прощались в прихожей с хозяином, Амир Равнак подошел к Файзулле Ахмедовичу и прошипел ему в самое ухо:

— Если б мог, я бы вырвал из твоих рук палку и огрел ею тебя по голове!

Файзулла Ахмедович не смог сдержать смех, а Амир Равнак ушел, не попрощавшись.

Пожалуй, это единственный случай, когда два задушевных друга чуть не поссорились.

Мархаматхон велела Гулгун посмотреть в окно: всего ли вдосталь на дастархане у мужчин?

Да, еды и вина у них было много. Громко, отчетливо звучал голос Амира Равнака, читавшего стихи.

Гулгун присела на подоконник, поднеся ко рту яблоко, но не решаясь его надкусить, чтобы не пропустить ни одного слова поэта. Ведь не часто приходится слышать стихи из уст самого автора. Но сегодня Амир Равнак ограничился тремя или четырьмя стихотворениями и, попросив приятеля налить в пиалы вина, взял с блюда румяный гилминди. Между мужчинами зашел разговор об истории, потом об астрономии.

— Я никак не могу понять, как ученым удалось подсчитать, что свет ближайшей звезды до нас доходит за триста тысяч лет, — сказал Милтикбай-ака.

— Э-э, любезный, возможности человека безграничны. С работой его мозга не могут соперничать и сотни электронно-вычислительных машин, и всяких там компьютеров! — с чувством произнес Файзулла Ахмедович. — Мы научились космос просматривать так далеко, что если бы там обитал бог, то увидели бы и его.

— В американской печати промелькнуло сообщение, что к нам приближается комета Икар и не исключена возможность ее столкновения с Землей, — сказал Амир Равнак. — Сейчас все великие умы должны думать, как избежать этой катастрофы.

— Пока не научились с точностью предугадывать, какая завтра будет погода, не то что предсказывать события, до которых еще много-много лет, — скептически заметил Хайрулло.

— Э-э, не скажи, — возразил ему отец. — Еще Улугбек выдвигал некоторые гипотезы, которые подтверждаются в наши дни.

— Вы правы, божа, наука в те давние времена процветала, — сказал Амир Равнак. — Уже Бируни и Авиценна проводили сложные опыты, пытаясь проникнуть в тайны мозга.

— Человеческий мозг скрывает в себе значительно больше тайн, чем весь Мировой океан, — задумчиво произнес Файзулла Ахмедович.

— Если сейчас машины научились думать, разговаривать, то что же тогда остается на долю человека? — спросил Милтикбай-ака.

— Уменье чувствовать поэзию и красоту слова! — не задумываясь ответил поэт и продолжал: — Есть невидимые и неосязаемые силы, которые неотлучно наблюдают за человеком, оберегают его. Немало примеров свидетельствуют об этом.

— Что же это за силы, поэт? — не без иронии спросил Файзулла Ахмедович.

— Не знаю. Провидение ли, дух ли предков… Их еще никто не познал, не встретился с ними лицом к лицу и не спросил: «Кто ты?» или «Что ты?»

— Ну, вы, поэты, всегда витаете в облаках, — смеясь сказал Файзулла Ахмедович. — На то у вас и воображение, чтобы придумывать то, чего нету. А наука верит только фактам!

— Бывает, что человек что-то знает, чувствует, а доказать не может. Разве не так?

— Э-э, дорогой, с годами вы становитесь идеалистом!

— Нет, божа, я материалист. Поэтому я и наблюдаю жизнь, ищу, исследую… Вокруг нас много такого, чего мы не замечаем лишь потому, что в это не верим, потому, что по нашим жалким представлениям этого просто не может быть.

— Вы, поэт, как некоторые люди в преклонном возрасте, начинаете говорить несуразности.

— Я знал, что вы это скажете, — усмехнулся Амир Равнак.

— Не сердитесь, — произнес Файзулла Ахмедович глуховатым голосом, задумчиво глядя перед собой. — Блажен, кто верует… Очень хотелось бы, чтобы все было, как вы говорите. Когда тело исчезнет, обратясь в прах, пусть хоть душа останется здесь, на земле. Но, увы… Вот и я состарился… Уже вижу конец своего пути… Там — н и ч т о.

Милтикбай-ака обмакнул кусок лепешки в хрустальную вазу с медом и, чтобы отвлечь собеседников от грустной темы и пустить разговор по другому руслу, громко и весело сказал:

— Майский мед! Ох-ох какой мед, поглядите! Янтарь!.. Природа дает нам такую сладость, а вы ткете разговор из слов горьких как полынь. И чтобы у вас на душе просветлело, почаще наведывайтесь к нам в горы! Вот где воспрянете духом!

— О, вы там как боги на Олимпе! Каждый занят своим делом. Кто ГЭС строит, кто сады растит. А тут сидишь без дела и от скуки считаешь дни, когда принесут пенсию, — сказал Файзулла Ахмедович. — Такие непоседы, как я, не испытывают ни малейшего удовольствия от «заслуженного отдыха», будь он неладен. Сам себе кажешься никчемным и мелочным. Во всем видишь только тени, раздражаешься по пустякам. А лучи, бьющие из самого ядра кипящей жизни, как бы проходят мимо… Некоторые пенсионеры становятся настоящими жалобщиками, то этим недовольны, то другим, то в одну инстанцию пишут заявление, то в другую. Думаем, исправим что-нибудь в жизни и хоть этим принесем пользу, и не замечаем, как наше постоянное сетование переходит в хроническую болезнь. С недоверием смотрим на тех, кто помоложе, словно все они инфантильные и хуже нас. Все кажется, что они что-то сделают не так… Эх-хе-хе, что и говорить, отжили мы свое… Казалось бы, чего мне не хватает? Все есть. Как говорится, еда — передо мной, беда — далеко за спиной, дети при мне и авторитет имею, слава богу. И все-таки чего-то не хватает. Гложет что-то вот здесь, словно собака зубами вцепилась, а что — не пойму. — Файзулла Ахмедович гулко ударил кулаком по груди. — Не покидает мысль, что в чем-то судьба меня обделила…

— Едемте в Сиджак, я вас вылечу, — сказал Милтикбай-ака. — У меня такой мусаллас забродил, нектар! Плов из кекликов собственноручно приготовлю!

— Файзулле Ахмедовичу это не поможет, — подал наконец голос Караджан, и все посмотрели на него. — Мусалласу и кекликам в данном случае цена не более чем конфетке, которой пытаются успокоить раскапризничавшегося ребенка. А Файзулле Ахмедовичу это ни к чему. Я знаю, чего ему не хватает.

Файзулла Ахмедович потянулся было к блюду с тандыр-кавобом, но, словно раздумав, вопросительно посмотрел на Караджана.

— Вам нужно в Чарвак приехать. И как следует поработать.

Амир Равнак зычно хохотнул:

— Что вы, любезный! Наш божа уже свое отработал. У него на груди уже места не осталось, чтобы еще хоть один орден нацепить. Если при всех регалиях появится на улице, ему генералы могут позавидовать!

— Человек трудится не ради наград, а ради собственного удовлетворения, — возразил ему Караджан.

— Значит, нужно работать до самой смерти?

— Зачем вы так? Никто этого не говорит. Но… Как бы объяснить…

— Прямо. Поймем.

— Файзулла Ахмедович — многоопытный инженер, а не у дел. Это же все равно что упрятанный в земле золотой кувшин! Это наше наследство. Такому сосуду, может, цены нет, и он должен стать достоянием всех. И опыт Файзуллы Ахмедовича тоже наше достояние. Такой инженер, как он, еще может принести много пользы людям, государству. Файзулла Ахмедович — крупный, знающий специалист по гидромелиоративным сооружениям. Когда я учился в институте, он читал нам лекции…

— Тогда он был помоложе и кое-кто из студенток поглядывал на него неравнодушно, — пошутил Амир Равнак.

— Сил у Файзуллы Ахмедовича теперь поменьше, зато практики побольше. Говорят, брадобрей достигает наибольшего мастерства, когда у него уже начинают дрожать руки… Если бы рядом с нами, строителями, был такой человек, мы бы в любую минуту могли консультироваться с ним по особо сложным вопросам. — Караджан повернулся к Файзулле Ахмедовичу и, помолчав мгновенье, как бы в раздумье, сказал с уверенностью: — Вот этого вам и не хватает. В древних сказаниях говорится, что если человек хранит какой-то секрет и не может о нем никому поведать, то заболевает водянкой. В вас же невозможность поделиться своим опытом рождает тоску. Поэтому приглашаю вас к нам на стройку.

— Вы хотите отнять у меня моего божа. Он мне и самому нужен для всяких консультаций, — весело возразил Амир Равнак.

— И вам, Амир Равнак-ака, не бесполезно почаще бывать у нас. Я уверен, многое у нас может вдохновить вас на новые произведения. Поверьте моему слову!

— Браво! Ваши высказывания достойны похвалы, — воскликнул поэт. — Но не забывайте, что наш божа — человек преклонного возраста, не понукайте его, заставляя работать. А не то он кончит, как конь Хайитбая-аксакала! Слышали эту притчу? Нет? Тогда послушайте… У Хайитбая-аксакала был конь, которого еще ни разу не коснулась плетка. Однажды на берегу Салара хозяин случайно коснулся его боков каблуками, и конь, приняв это за понуканье, махнул в воду с пятиметрового обрыва. И Файзулла Ахмедович в точности как этот конь. Лучше оставьте его в покое.

— «Жизнь — это движение», — сказал когда-то Аристотель. Значит, покой — это смерть, — возразил Караджан.

Амир Равнак налил в пиалу красного вина и поднял ее, держа за донышко:

— Кто сделал все, что мог, для процветания этого мира, теперь должен наслаждаться жизнью… Вот насчет майского меда и кекликов мы не против. Поедем, а? Как думаете, божа?

— Поедем, поэт… — сказал Файзулла Ахмедович, разливая по пиалам вино. — Давайте поедем… Однако чем больше я размышляю над словами этого братишки, тем больше смысла в них вижу. Может, мне и правда еще немножко поработать, а?..

— Кому мне уменье свое передать,

Чтоб уменью со мною в земле не пропасть? —

продекламировал Амир Равнак и задумчиво добавил: — Как точно великий Навои выразил чувство, которое не покидает человека на протяжении всех веков!

Милтикбай-ака вслушивался в разговор, переводя внимательный взгляд с одного на другого. Ему нравилось, что Караджан говорит неторопливо, негромким голосом, что придает его словам весомость. Он ни разу никого не перебил, выказывая этим свое почтение к собеседнику.

— В том и величие Алишера Навои, что он мог видеть на сотни лет вперед. Как бы заглянув в сегодняшний день, он посвятил прекрасные строки строителям Чарвака, — сказал Караджан, обращаясь к Амиру Равнаку. — Может, и вы скажете о нас свое слово, кто знает, но вам уже не опередить Навои.

— О, Навои нельзя превзойти, ему можно только подражать! — с чувством подхватил Амир Равнак.

— Но даже для этого вам непременно надо побывать у нас на стройке, — засмеялся Караджан.

— Вы правы, братец. Лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать.

— А увидев, положить и свой кирпич в стенку нашей плотины и электростанции!

— Хорошо сказали! — восхитился Амир Равнак. — Своей агитацией вы, кажется, действительно расшевелите нас, стариков!

— Наш братишка не хочет, чтобы мы даром лакомились медом и куропатками Милтикбая-ака! — смеясь, вставил Файзулла Ахмедович.

— Ха-ха-ха-ха! — рассмеялся Милтикбай-ака, широко открывая щербатый рот и хлопая себя по коленям; на глазах у него выступили слезы. Лихо подкручивая усы, он заметил: — А по-моему, наш зять хочет извлечь из-под пласта земли золотой кувшин.

— Да, любезный, — воскликнул Амир Равнак, обращаясь к Караджану, и щелкнул в воздухе пальцами. — Вы назвали Файзуллу сына Ахмеда золотым кувшином. С чем бы вы могли сравнить меня, такого же старика?

— А вы — кувшин, наполненный золотом, — без тени улыбки сказал Караджан. — Каждое ваше стихотворение — это слиток золота. И вы их щедро раздариваете людям. Поэтому ваш кувшин не сокрыт от людских глаз и запас его неистощим.

— Браво! — воскликнул поэт и захлопал в ладоши. — Если все ценят поэзию, как вы, то я бессмертен! Благодарю. Я воспрял духом. Если позовете, не только в Чарвак, а на край земли пойду за вами!

— О-отлично! — сказал Милтикбай-ака, потирая ладони и высоко подняв графин с вином. — Мужчина, не сдержавший слова, не мужчина! За это и выпьем!

— Мир наш полон поэзии. Но для большинства она спрятана под плотным пологом скучной обыденности, привычных представлений. Вы умеете первым разглядеть ее сквозь этот полог, извлечь оттуда и показать людям в полном ее сиянии. Потому и зоветесь поэтом. Представляете, как была бы скучна жизнь без вас! — сказал Караджан.

— Не сомневаюсь, что ваши слова идут от сердца. Мне они дороже высказываний сотни критиков. Я солидарен с Оноре де Бальзаком, который вообще не жаловал литературных критиков. А наш Айбек считался с мнением только одного критика и ему первому давал читать свои произведения. А по-моему, самую верную оценку выносят сами читатели. Для меня дороже всего мнение народа.

— Наш поэт не критику не любит, а некоторых критиков, которые с одинаковым рвением учат бондаря, как делать бочки, кузнеца — как подковать осла, а поэта — как писать стихи, — поспешил вставить Файзулла Ахмедович, заметив недоумение в орлином взгляде Караджана. И, жестикулируя, произнес с выражением:

Песни певца с приятным гласом — для души отрада.

А что за песенник ты? Твое молчанье — для ушей награда, —

сказал о таких Шейх Саади.

— Вокруг еще немало каверзников, — согласился Караджан. — Я тоже знаю одного-двух. Но не огорчаюсь, а пытаюсь понять… К чему, например, живет вот эта муха? А есть еще и золотая муха! Горит вся… Неужели и эти твари непременно должны существовать в мире? Для чего? Может, для того, чтобы, видя их, мы постоянно были бдительны?

— Что верно, то верно. Нужно ходить, внимательно глядя себе под ноги, — сказал Милтикбай-ака. — Шел я как-то по лугу. Трава молодая, шелковистая. Я и разулся. Приятно ступать по мягкой траве. И вдруг в ногу мне вонзилась огромная колючка. Среди зеленой шелковой травы встречаются и колючки. И им плевать, что у меня всего одна нога и мне остается теперь сесть и сидеть на месте. Пронзила ногу чуть ли не насквозь, залила ступню кровью. Не подумала, проклятая: «Этот фронтовик Милтикбай одну ногу уже оставил на войне, а теперь вовсе без ног может остаться!» Ах, негодная! Две недели из-за нее в постели пролежал, ступить не мог…

— Все это так. Однако поди сразу разберись, какое растение с шипами растет во вред нам, а какое для пользы, — сказал Караджан. — Вы слыхали историю про двух известных хирургов? Нет?.. Рассказывают, что в хирургической клинике одного медицинского института работали два опытных хирурга. Вначале они дружили, но потом между ними пробежала кошка, и они уже не могли друг друга видеть. Успех одного вызывал зависть у другого, любая удача коллеги кому-то из них приносила муки. Глядя на соперников, трудно было представить, что они еще недавно были друзьями. В институте не проходило ни одного собрания, где бы они не выступили и не разнесли друг друга в пух и прах. И в медицинских кругах уже стало известно, что два эти видных профессора не ладят между собой.

Вдруг один из них серьезно заболел. Он сам просмотрел свои анализы, рентгеновские снимки. Требовалась срочная операция. Сложная и трудная. Профессор пригласил своего соперника и сказал ему: «Лучше вас никто не сделает этой операции. Я верю только вам».

Узнав об этом, прибежала в институт жена больного профессора. Стала умолять всех, чтобы повлияли на ее мужа, уговорили немедленно отказаться от услуг своего врага. Однако профессор настоял на своем.

Операция прошла удачно. Через месяц человек уже был на ногах. И теперь, говорят, два недавних соперника так дружны, что их и водой не разлить.

— Сюжет для целого дастана! — воскликнул Амир Равнак. — Такой случай действительно имел место?

— Говорят, да.

— Ну и ну!

— В жизни бывает такое, чего и самый рьяный фантазер не придумает, — промолвил Милтикбай-ака, кивая головой.

— Многое из того, что я тут услышал, прямо-таки хочется в записную книжку записать. Благодарю вас, — сказал Амир Равнак.

— Если приедете в Чарвак, уверен, что в вашей книжке не останется свободных страниц, — заметил Караджан.

— Я готов. И с радостью.

…Уже около полуночи Хайрулло отвез Амира Равнака домой. А Файзулла Ахмедович проводил гостей в большую комнату, где для них была приготовлена постель. Милтикбай-ака попросил поставить у его изголовья чайник с крепким холодным чаем.

Утром Караджан вышел во двор раньше всех, чтобы умыться. Не довольствуясь рукомойником, из которого вода лилась как из засорившегося носика чайника, он подошел к крану и пустил сильную струю. Сняв рубашку, повесил ее на ветку яблони и стал плескать полные пригоршни воды себе в лицо, на грудь, фыркая от удовольствия, похлопывая себя по плечам. Мышцы играли на его руках, словно перекатывались под кожей незрелые дыни. Широкая смуглая спина сужалась к талии, как опрокинутый острием вниз треугольник. Караджан несколько раз провел мокрыми руками по волнистым волосам, но они все равно упрямо падали на лоб…

Таманно и Тасанно стояли в это время у окна и смотрели на него сквозь тюлевую занавеску. Они любовались им. Может ли быть что-нибудь прекраснее атлетической фигуры джигита!.. И когда на улице появился Хайрулло и, решив последовать примеру этого горца, тоже снял рубашку и стал умываться под краном, сестры переглянулись и рассмеялись. Настолько несуразным показался их братец рядом с Караджаном, разительно отличаясь от него худобой и бледностью немощного тела.

По ступенькам веранды, негромко переговариваясь, спустились Милтикбай-ака и Файзулла Ахмедович. Они направились в сад и стали не спеша обходить его, останавливаясь возле каждого дерева, внимательно осматривая их. Милтикбай-ака, зажав палку под мышкой, наклонялся и брал пригоршню земли, мял ее в ладонях, подносил к носу. Файзулла Ахмедович расспрашивал у него, когда лучше делать обрезку, удобрять почву, опылять ветви, чтоб не водились черви. Он ласково поглаживал стволы деревьев, а опытный садовод давал наставления, объяснял, как лучше ухаживать за садом. К ним подошли Караджан и Гулгун. Девушка сказала: «Доброе утро!» Отец ответил на приветствие и ласково погладил дочку по спине. Отведя ее в сторонку, сунул ей в руку сложенную в несколько раз двадцатипятирублевку.

— Зачем? Мне не нужны деньги. Я же тут как дома, — сказала Гулгун.

— Бери, бери, пригодятся, — нахмурился отец.

Затем Милтикбай-ака и Файзулла Ахмедович, беседуя о садоводстве и пользе пчел, проследовали в дальний угол сада, Гулгун и Караджан остались вдвоем. Девушка стояла, пригнув ветку яблони, словно рассматривала оставшиеся на ней несколько листочков, с улыбкой прислушивалась к словам Караджана и поглядывала на открытую дверь летней кухни, в которой то и дело появлялось лицо Мархаматхон, видимо наблюдавшей за ними. Небось думает: «Стоят в открытую и разговаривают как муж и жена. Наверное, уж немного до свадьбы…»

Недружелюбно взглянув на них, надевая рубашку на ходу, удалился в дом Хайрулло.

— В какое время тебе лучше звонить? — спросил Караджан.

— По выходным я весь день дома.

— Если зачащу, они не будут недовольны? — Караджан взглядом показал на кухню.

— Ну что вы! Файзулла Ахмедович и Мархамат-апа всегда довольны, когда у них бывают люди. Но лучше… давайте видеться где-нибудь. А то мне самой как-то неловко.

— Да? Не перед Хайрулло ли? — настороженно прищурил глаза Караджан. — Мне показалось, он тебя ревнует…

Гулгун рассмеялась.

— Если и так, то только как сестру.

— Смотри у меня, — с притворной строгостью погрозил пальцем Караджан. — Чтоб ходила только по прямой дорожке. Ни налево, ни направо. Поняла?

— Вот так, — Гулгун весело смеясь, прочертила на земле носком туфли прямую линию, но тут же подняла голову и с укором, строго посмотрела в глаза Караджану. — Если еще раз мне скажете такое, я на вас крепко обижусь.

— Извини. — Караджан носком своего ботинка провел линию, параллельную первой, а в конце свел их вместе.

— Мы долго стоим на глазах у людей… Передавайте вашей маме привет от меня.

— Непременно. Благодарю.

Гулгун, нежно взглянув на него, улыбнулась и ушла в дом. А Караджан направился к беседке, где Милтикбай-ака и Файзулла Ахмедович уже расположились на сури и беседовали, ожидая, когда Мархаматхон принесет завтрак.

Провожая гостей, хозяева вышли за ворота, когда подоспел запыхавшийся Амир Равнак.

— В ближайшее время мы с божа прибудем к вам, — пообещал он, пожимая руку Караджану. — Надеюсь, вы еще не закончите строительство плотины?.. Хочется увидеть процесс ее возведения. Тьфу ты, не люблю я эти слова — «процесс», «мотоцикл»… Не звучат, в стихотворение не вставишь. Один мой знакомый поэт пробовал это сделать и чуть разумом не помутился.

— Приезжайте, домулла! Работы у нас непочатый край. Вот когда Файзулла Ахмедович приедет к нам, наши дела пойдут быстрее.

— Эй, приятель! Когда ваш божа станет строителем Чарвака, попробуйте-ка не побывать там и не воспеть эту стройку! — рассмеялся Файзулла Ахмедович.

— Быть сему! В добрую минуту сказаны ваши слова! Я другому удивляюсь, божа. Вас же, дорогой мой, подъемным краном нельзя было сдвинуть с места! Или вы враз помолодели?

Милтикбай-ака и Караджан еще раз пожали всем руки и отбыли с добрым настроением.

XIX

ТРИДЦАТЬ ТРИ НЕСЧАСТЬЯ…

Выезжая из Ташкента, Караджан предполагал, что успеет отвезти Милтикбая-ака домой и попадет на работу как раз вовремя. На улицах движение было еще не очень интенсивное. Они беспрепятственно проскочили все перекрестки и, как выпущенная из лука стрела, вылетели за кольцевую дорогу. Через полчаса миновали город Чирчик, и их взору во всей красе открылись горы, по синим бокам которых, как лава, растекался розовый свет. Вдруг мотор закашлял, как злоупотребляющий курением старик, и заглох. Пришлось остановиться. В кабину залетел душистый степной воздух; неумолчно звенели кузнечики. Караджан, включая зажигание, несколько раз пробовал запустить мотор, но безуспешно. Тогда он выскочил из машины и открыл капот. Двигатель раскалился, к нему нельзя было притронуться. Караджан выругался и взглянул на ручные часы. Тьфу, черт, стоят! Забыл завести с вечера. Но если судить по солнцу, уже около семи.

Милтикбай-ака достал из кармашка брюк часы на длинной цепочке и сказал:

— Семь без десяти…

Ожидать, пока остынет мотор, было некогда. Караджан достал гаечный ключ, отвертку и стал проверять систему питания. Оказывается, слетела «лапка» бензонасоса. В полевых условиях его наладить не просто. Что же делать?

Мимо проехал, не замедляя хода, такой же газик. Караджан и не попытался его остановить. Вряд ли кто из водителей возит с собой запасной бензонасос. Разве попросить кого-нибудь, чтобы на буксир взяли? Смех, и только! Хороша картина: инженера Мингбаева притаскивают в Чарвак на буксире!

— Не могу ли я чем-нибудь помочь, сынок? — обеспокоенно спросил Милтикбай-ака.

— Сейчас все будет в порядке. Не волнуйтесь, — сказал Караджан.

Он бросил на землю окурок и раздавил его каблуком. Потом постелил на траву тряпку, положил на нее инструменты, бензонасос и начал возиться. С горем пополам удалось прикрепить «лапку» кусочком проволоки.

Машина фыркала, чихала и снова глохла. Но после нескольких попыток все же завелась.

— Доедем, а? — спросил Милтикбай-ака, когда тронулись.

— Должны бы… — неуверенно ответил Караджан.

Чтобы наверстать время, Караджан выжимал все, на что был способен двигатель. И с опозданием заметил автоинспектора, появившегося из-за кустов, где у него стоял спрятанный от глаз мотоцикл. Несмотря на то что автоинспектор отчаянно замахал жезлом, Караджан проскочил мимо него. Машина отдалилась метров на сто, прежде чем замерла на месте. Инспектор уже садился на мотоцикл, чтобы пуститься в погоню, когда Караджан стремительно подкатил к нему, дав задний ход.

— Спешу, братишка! Извини! — выходя из машины, сказал он нарочито веселым тоном.

— Документы! — потребовал молодой сержант, напуская на себе еще большую строгость. — Почему превышаете скорость?

— Я же говорю, на работу опаздываю. Дорога прямая, никаких помех…

На препирательства с инспектором Караджан потратил еще несколько минут. Сержант оказался неумолимым. И от рубля отказался, и от трешки. Черт побери, наверное, не следовало ему предлагать деньги. Возмутился и сразу же сделал в талоне просечку. Красный как рак Караджан с испорченным настроением сел в машину и в сердцах захлопнул дверцу.

— Сами виноваты, а на машине зло срываете, ай-яй-яй, — упрекнул его инспектор.

— Да иди ты!.. — огрызнулся Караджан и, включив скорость, резко отпустил сцепление.

Милтикбай-ака понимал, что Караджан не столько расстроен из-за инцидента с автоинспектором, сколько из-за того, что опаздывает на работу. Он знал, что в такие моменты человека лучше не донимать разговорами. Только, когда проезжали Чарвак, сказал:

— Ссади меня, сынок, на автобусной остановке. Тут уж доберусь как-нибудь…

Караджан мотнул головой, промычав что-то невнятное, и наддал газу.

Ссадил он Милтикбая-ака возле самой калитки его дома. Не было времени даже повидаться с Санобархон. Круто развернул машину и помчался обратно. Скользнул взглядом по пологому склону горы и подумал, что на этом месте каждую весну девушки кишлака, должно быть, собирают тюльпаны и ирисы. И Гулгун тоже. А вон песчаный бережок у реки. Не тут ли Гулгун любит загорать? Хотя нет, она говорила, что уходила с девчонками в такие места, которые со всех сторон отгорожены скалами.

Надо же, подумал о Гулгун — и у него резко переменилось настроение. Управляя машиной одной рукой, он положил локоть на край дверцы и стал насвистывать веселую мелодию. Оставаясь один, он любил насвистывать или напевать без слов. Это не мешает думать.

Караджан сделает все, чтобы Гулгун была с ним счастлива. Их любовь уподобится той, что воспета в дастанах. Только не в таких печальных дастанах, как о Нигоре, которая сгорела, как свеча, мечтая о счастье, так и не узнав, что это такое. Или как о Раано, увянувшей, точно весенний цветок, от тоски по любимому. Или как о Фархаде и Ширин, которые страстно любили друг друга, а не познали радости истинной любви. Ведь они жили давно, совсем в другое время. А сейчас те, кто любит по-настоящему, не могут не быть счастливыми…

Караджан, не заезжая домой, приехал прямо на плотину, где уже вовсю кипела работа. Размашистыми шагами пересек пространство, где стояли металлические бочки с горючим и смазочными материалами, и зашел в диспетчерскую. Исаак Райтман сидел в наушниках, щелкал выключателями аппаратов связи. Не переставая заниматься делом, он обернулся и окинул Караджана с ног до головы взглядом, удивляясь, что инженер Мингбаев не в рабочей спецовке, а в костюме — будто не на работу пришел, а на свадьбу. Караджан сразу смекнул, о чем он подумал. Почувствовав себя неловко, хотел уйти, но Райтман сделал знал подождать и коротко бросил:

— Товарищ Садовников вас искал. Сейчас соединю.

После некоторых манипуляций с проводами, которые Райтман выдергивал из одних гнезд и вставлял в другие, он подал Караджану микрофон. Тотчас в тесной диспетчерской зарокотал строгий голос начальника стройки:

— Товарищ Мингбаев!

— Слушаю вас, Георгий Исаевич!

— Где вы пропадаете, товарищ Мингбаев? Вы проверили данные контрольно-измерительной аппаратуры?

— Сейчас проверю.

— Двуспиральный пьезометр фиксирует просачивание влаги. На шестом створе. Вы об этом должны были первым узнать, товарищ Мингбаев, и доложить мне! Немедленно примите меры.

— Приму, товарищ Садовников, — сказал Караджан упавшим голосом, но тот уже дал отбой, не дожидаясь его ответа.

Караджана прошиб пот. Рванув на вороте пуговицу, он подошел к стене и стал изучать висевшую во всю ее длину схему «КИА[10] и контроль состояния плотины Чарвакской ГЭС».

— Вот тут! — сказал Исаак Райтман, ткнув тупым концом карандаша в схему. — Это обнаружилось вчера вечером. Кинулись за вами, а вас нет. Сегодня ждем, ждем…

— В Ташкенте я был…

— Матушка ваша сказала. А тут начальник и главный инженер гром и молнии метали. Как раз комиссия из Ташкента нагрянула. С ними какие-то специалисты из Москвы. Словом, такой момент, а вас нет…

«Беда всегда выбирает такие моменты, — подумал Караджан. — Несчастье у людей под ногами. Чуть зазевался — и на́ тебе!» — Раскуривая сигарету, Караджан отворил ногой дверь диспетчерской и вышел.

Маленький газик с проворностью горного архара лавировал, подпрыгивая на выбоинах и камнях, между пирамидами щебня и ревущими «БелАЗами» и «МАЗами», водители которых снисходительно поглядывали на него с высоты и притормаживали, уступая дорогу. «У них сейчас есть повод пройтись по моему адресу, — с досадой думал Караджан. — Этим парням пальца в рот не клади… Решили: «Старый холостяк где-то хорошенько гульнул…» И как бы в подтверждение его мыслей, едва Караджан вышел из машины, острослов бульдозерист, ухмыляясь, спросил:

— Страстная баба, наверно, попалась, товарищ Мингбаев? Не хотела из объятий выпускать, а? — Но, встретив испепеляющий взгляд инженера, сник и попятился поскорее за свой бульдозер, стоявший на заправке.

— Где прораб? — спросил Караджан у заправщиков.

Но Никаноренко уже спешил к нему. Он был хмур. В его глазах Караджан тоже прочел упрек. Поздоровались.

— Веди, — сказал Караджан.

Они направились к шестому створу. Никаноренко впереди, Караджан следом. Не рядом. Так удобнее молчать. Можно ни о чем не спрашивать друг друга. А Караджану и так сейчас не по себе.

Прораб не без труда открыл тяжелую крышку люка и, встав на колени, заглянул вниз. В нос ударил застоявшийся затхлый воздух. Караджан отстранил его и начал спускаться по металлической вертикальной лестнице.

— Там нельзя находиться более двадцати минут! — крикнул сверху прораб, и его голос, заполнив пространство, прогремел как в бочке. — Там разреженный воздух! Сразу же включите вентиляцию! Рядом со счетчиками приданы дополнительно предохранительные батареи…

«Какого черта поучает? Будто мне впервой», — с раздражением подумал Караджан.

В неглубоких нишах тускло светились лампочки в проволочных колпаках и, убегая далеко вниз, сливались в сплошную золотистую ленту. Казалось, он спускается в преисподнюю, у которой нет дна. Наконец ноги коснулись пола, и он оказался в тесном помещении, похожем на бронированный бункер. Включив карманный фонарик, внимательно оглядел бетонные акведуки, напоминающие миниатюрные арочные мосты, потрогал их рукой, уподобясь врачу, осматривающему больного. По акведукам вились спирали толстых и тонких труб, окрашенных в белые, красные, зеленые цвета.

Направил луч на пьезометр. Да, в самом деле, стрелка чуть-чуть отклонилась влево. Это означает, что где-то вблизи шестого створа в стену плотины просочилась вода. Луч фонаря скользнул по шершавой стене и замер на датчиках и динамометрах, контролирующих работу пьезометров. Аппараты работают нормально. Выходит, пьезометр не врет. Караджан приложился ухом к трубе — отчетливо доносился грохот проносившихся по плотине тяжелых машин, погромыхивание ссыпаемой породы. Огляделся, переводя яркий круг с одного прибора на другой. Полые камеры внутри плотины человеку случайному могли внушить ужас: малейший сдвиг почвы — и баста, отсюда не выбраться. Брр!.. Караджан мотнул головой, отгоняя дурные мысли. Будь он суеверен, поплевал бы через левое плечо, как это делает мать, когда подумает о чем-то плохом…

Караджан прошел в угол, открыл следующий люк и спустился еще ниже. Проверил показания и других аппаратов.

— Мингба-а-е-е-ев! — еле донесся отдаленный голос Никаноренко. — Вы слышите, това-арищ Мингба-а-аев?

— С таким голосом тебе арии петь, а не частушки! Смотри, порвешь голосовые связки, — негромко сказал Караджан, намекая на страсть Никаноренко во время застолий петь частушки под аккомпанемент своей гармошки, но его голос, усиленный изгибами туннеля, взмыл кверху, как по музыкальной трубе.

— Поднимайтесь! Прошло больше двадцати минут! — не унимался Никаноренко.

Проверив данные сейсмоаппаратов, Караджан убедился, что землетрясения не было (его могли и не заметить). Значит, сам где-то допустил просчет. Тут не отговоришься.

Записав данные приборов, Караджан стал подниматься наверх. Вдруг почувствовал, что руки и ноги у него настолько ослабли, что он едва может ими двигать. Дышать было трудно, и глаза то и дело застилала темнота. Тогда он крепче обхватывал железные скобы лестницы и замирал, отдыхая. Но задерживаться нельзя: в висках все сильнее били молоточки. Не хватало еще сорваться. Все ближе, ближе спасительный люк, яркий, как солнце. Вот уже повеяло свежим ветерком. Какой же он сладкий! Так впервые вдруг открываешь для себя вкус воды, набредя в пустыне на родник…

Караджан оперся локтями о край люка и несколько раз с наслаждением вдохнул чистый бодрящий воздух, как это делает пловец, вынырнув из большой глубины. Глаза все еще слепило от света, и он с трудом разглядел Никаноренко. Помогая ему выбраться из люка, тот расспрашивал:

— Все в порядке, товарищ Мингбаев? Как приборы?..

— Нет, не все в порядке, прораб. Где-то мы с тобой проглядели, — сказал Караджан, стряхивая с ладоней пыль. — Но оснований для паники нет. Могло быть хуже, если бы не заметили вовремя…

— И заметить это должны были вы, товарищ Мингбаев! — послышался вдруг голос Хазратова.

Только сейчас Караджан разглядел две легковые машины и стоящих возле них Садовникова, Шишкина, Леднева из Гидропроекта, Хазратова и еще двух незнакомых мужчин. Тут же была и Галина, показывала им какие-то бумаги. «Изучают лабораторные анализы», — догадался Караджан и подошел к ним.

— Неважно, к т о  заметил, важно, чтобы ошибка в расчетах была исправлена, — сказал он, обращаясь к Киемходже Хазратову.

— А еще лучше подобных ошибок не делать! — хмуро заметил Садовников, перебирая бумаги. Ветер так и рвал их из его рук. — Что собираетесь предпринять?

— Возле шестого створа придется поднять грунт на несколько метров и уложить заново, — ответил Караджан.

— Выражайтесь точнее. На сколько метров? — спросил Садовников, возвращая Галине бланки с лабораторными анализами.

Его резковатый тон покоробил Караджана: ему не доводилось слышать, чтобы начальник строительства разговаривал грубо с кем-нибудь. Встретив холодный взгляд Садовникова, он не отвел глаз.

— Ну… метра на четыре, — сказал он. — Думаю, за день управимся.

— А вы знаете, во сколько это обойдется государству? — с усмешкой осведомился Хазратов.

— У меня не было времени заняться подсчетами. Если вы с этим делом уже справились, скажите, — произнес Караджан как можно спокойнее, но чувствуя, как к лицу приливает кровь. — Во всяком случае мы постараемся затратить минимум государственных средств, о которых, к вашей чести, вы так печетесь!

— На товарищескую критику не нужно обижаться, — миролюбиво заметил Киемходжа, посмеиваясь, сверкая золотыми коронками зубов.

— У нас нет времени для препирательств. Требуются радикальные меры, — перебил Садовников. — Вам требуется помощь, товарищ Мингбаев?

— Справимся сами.

— Хорошо. Справляйтесь. Но все же мне неясно, что у вас произошло. Вот лабораторные данные говорят, что вы несколько раз проводили анализы плотности на шестом створе. Все результаты — «норма», «норма»! В чем же тогда причина?

— Думаю, причина выяснится, когда мы вскроем верхний слой.

— А по-моему, причина в безответственности инженера Мингбаева, — с решительным видом заявил Хазратов. — Он недостаточно глубоко осознает ответственность, возложенную на него. Иначе почему бы ему не посоветоваться с теми, кто уже строил плотины, уникальные в своем роде. Если не хватает опыта, спроси. А мы, пожалуйста, всегда рады, всегда поделимся своим опытом. Когда я строил Чартакскую плотину, то, бывало…

— Вы поделитесь своим опытом, когда у нас на это будет время, нетерпеливо перебил его Шишкин. — И ответственности у Мингбаева вполне достаточно…

— Да-а? — Хазратов скривил в усмешке рот. — Даже в такой критический момент, когда мы его всюду ищем, а он будто сквозь землю провалился.

Шишкин метнул взгляд в сторону Леднева и двух товарищей из Москвы и, понизив голос, заметил:

— Ничего опасного не произошло. Что вы из мухи слона делаете, ей-богу?

— Позвольте с вами не согласиться, — возразил Хазратов, нарочно возвышая голос и привлекая к себе внимание. — Маленькая трещина и большой корабль губит.

Караджан улыбнулся, подумав: «Вот и еще раз Хазратов проявил свое истинное лицо. Такие люди всегда поджидают удобного момента, чтобы нанести неожиданный и точно рассчитанный удар. Только интересно, куда он на этот раз клонит, что замыслил?..» А вслух сказал:

— Теоретически вы правы. Но мы этого не допустим.

— Ужас! Он еще улыбается! Тут не улыбаться, а плакать надо! Если бы вот Георгий Исаевич, товарищ Леднев и я, несмотря на выходные, не стояли на посту и проявили бы такую же беспечность, плотину смыло бы водой. Ташкент, столица нашей республики, оказался бы в опасности…

— Давайте говорить по существу, не поддаваясь эмоциям, — снова перебил Садовников, хмурясь. — Товарищ Шишкин, у вас есть конкретные предложения?

— Никто лучше Мингбаева не знает плотину. Он каждый сантиметр ее поверхности изучил. Ему и карты в руки. Пусть ликвидирует дефект, — сказал Шишкин.

— Вы, конечно, опытный инженер. К тому же близкий друг Караджану Мингбаеву, — снова, обнажая в усмешке зубы, вмешался Хазратов. — Однако мы просили бы вас не замазывать недостатки, которые тут имеют место. Нужно обладать партийной принципиальностью, товарищ Шишкин, и уметь честно указывать товарищу на его ошибки. Когда на карту ставятся государственные интересы, нужно отбросить в сторону личные симпатии. Я тоже считаю Мингбаева своим близким товарищем, мы тоже учились вместе, однако мой святой долг предостеречь его, чтобы больше не произошло подобных катастроф!

Шишкин сморщился, будто положил в рот кусок лимона, и нетерпеливо махнул рукой:

— Перестаньте, пожалуйста! Налицо обычное явление, которое всегда может иметь место на большой стройке. Надо исправить, и все.

— И я ведь то же самое говорю, Георгий Исаевич! — обратился к Садовникову Хазратов. — Надо побыстрее все исправить! Иначе опасно! А этот факт, думается, мы должны обсудить на партийном собрании. Как полагаете, Георгий Исаевич?

— Обсудим, — согласился Садовников, — Еще посмотрим, как они справятся…

— Не подведем, не бойтесь, — пообещал Никаноренко. Наклонясь над разложенными на капоте автомобиля листами бумаги, он вместе с Караджаном изучал проектные чертежи шестого створа.

— Не говори «гоп», пока не перескочишь, — улыбнулся Садовников. — Побереги на сей раз голову. Однажды поставили на ней шишку скалкой. На этот раз одной шишкой не отделаешься.

— Ну и ну, Георгий Исаевич, — смутился Никаноренко и тут же зычно захохотал. — Все еще помните?

— А как же? Ведь на моих глазах тебя жена колотила, — весело засмеялся Садовников.

— Как жена колотила, я уж позабыл давно, а вот красотку ту, из-за которой все это… м-м-м… до сих пор сердце млеет!

Подобревшее на мгновенье лицо Садовникова опять сделалось строгим. Его кустистые брови снова сомкнулись над переносицей. Он обернулся к Мингбаеву:

— Ваше предложение в основном верно. Снимите слой и заново уплотните. А вы, Галечка, возьмите под контроль каждый квадратный сантиметр. Вечером мне обо всем доложите, товарищ Мингбаев. Все!

И он решительно направился к своей машине. За ним последовали Леднев и специалисты из Москвы. Шишкин и Хазратов, продолжая спорить, заспешили к другой машине.

Караджан, сворачивая чертежи, кивнул Никаноренко, и они зашагали к четвертому створу, где, приглушив двигатели, уже стояли наготове бульдозеры. Водители, собравшись в круг, курили в сторонке и обеспокоенно поглядывали в сторону начальства. Прикидывали: пора идти защищать начальника участка или пока рановато? Увидев шагающих к ним Мингбаева и Никаноренко, они побросали наземь окурки и заняли свои места.

Никаноренко свернул в сторону и, слегка сутулясь и опустив большие руки вдоль туловища, грузно зашагал к экскаватору, который заблаговременно, еще ночью, перегнал на плотину из карьера.

Бульдозеристы уже и сами знали, что им делать. Караджан только махнул рукой и крикнул:

— Давай, ребята!!!

XX

СКАЗАНО — СДЕЛАНО

Сегодня Файзулла Ахмедович не стал валяться в постели, ожидая, когда жена позовет пить чай. А встал раньше обычного, побрился, освежил лицо одеколоном, надел темно-синий костюм, в котором когда-то ходил на коллегию, повязал шелковый галстук в крапинку и вышел из дому. Мархаматхон, провожая мужа до ворот, сняла с тщательно отглаженных брюк соринку и сказала, что он сегодня «прямо-таки конфетка в золотой обертке».

— А что! — улыбнулся Файзулла Ахмедович. — Чем я не джигит! Нынче молодые так спешат, что делят персик пополам и проглатывают обе половинки, одну за другой, не жуя. А мы хорошенько пережевываем, смакуем, наслаждаясь вкусом, потом уже глотаем. Так что не принижай достоинств зрелого человека. Конь, кормленный овсом, и в старости резво тянет соху.

— Об-бо-о! — засмеялась Мархаматхон. — И надолго ли вы собираетесь впрячься в эту соху? Я думала, шутите. А вы…

— До шуток ли? Все эти дни я размышлял над словами Мингбаева. Он прав. Кто еще может работать, пусть трудится… Начальник треста — мой бывший ученик. Давно я не видел его. Схожу-ка проведаю. Заодно о работе поговорю. Может, найдет для меня в Чарваке какое-нибудь занятие.

— Обедать приедете? Что приготовить?

— Что может быть для бедняги пенсионера лучше, чем горсточка плова?! От супов да борщей у меня в животе урчит.

— Плов так плов.

Минут через десять Файзулла Ахмедович вышел на улицу Навои и повернул налево, издалека любуясь красивым четырехэтажным зданием. Прежде он ходил туда довольно часто, а сейчас вдруг разволновался, будто должен встретиться с дорогим человеком, которого давно не видел. У входа крупными буквами было написано: «ЧИРЧИКСТРОЙ». Вошел в прохладное фойе, поздоровался с вахтером, тот его сразу узнал и, вскочив, раскланялся. По широким мраморным ступеням поднялся на второй этаж. Бесшумно ступая по мягкой ворсистой дорожке, миновал длинный коридор и вошел в приемную начальника треста. Слева от высокой двери, обитой дерматином, сидела за письменным столом молодая женщина — секретарша. Другая, не та, с которой Музаффаров был когда-то знаком. Пришлось назвать свою фамилию и попросить доложить. Секретарша кивнула и скрылась в кабинете начальника.

Не прошло и минуты, как начальник треста, мужчина с одутловатым лицом, лет сорока, вышел в приемную и, схватив руку Файзуллы Ахмедовича, сердечно затряс ее. Затем пригласил в свой кабинет. Усадил учителя в полукруглое кресло, а сам расположился напротив. Разговорились. То и дело, мешая их беседе, трезвонили телефоны. Их на массивном полированном столе было несколько: белый, черный, красный, желтый… Но начальник делал вид, что не слышит никаких звонков.

— Я к вашим услугам, учитель, — сказал он.

И Файзулла Ахмедович, видя, что он чрезвычайно занят, объяснил цель своего визита коротко и ясно.

— И все? — улыбнулся начальник.

— Все, — сказал Музаффаров. — Какую бы работу ни сочли для меня подходящей, я на все согласен. Лишь бы не сидеть сложа руки среди четырех стен. Место мое — на Чарваке. Там сейчас кипит работа… Не из-за зарплаты я, ей-богу. Сто двадцать пенсия, из академии получаю. Хватает… Жить хочу, не существовать.

Начальник треста понимающе закивал. Пройдя к своему столу, сел на место и снял телефонную трубку.

— Чарвак!.. Соедините с товарищем Садовниковым! — И пока телефонистка вызывала штаб стройки, обратился к Музаффарову: — Вы, наверное, знаете Садовникова? Прежде он был заместителем министра Узводстроя. Опытный инженер. Долго ломали голову, кого послать на Чарвак, остановились на нем… — И тут же, понизив голос, заговорил в трубку: — Георгий Исаевич? Салам! Да, это я. Как у вас, все в порядке?.. Ну что ж, пусть всегда так и будет, так держать… Георгий Исаевич, а у меня к вам просьба. Вы знаете инженера Файзуллу Ахмедовича Музаффарова?.. Да, да, он самый, преподавал нам с вами в институте. Передам, передам, примите от него тоже привет. Ну так вот, Файзулла Ахмедович хочет поработать у вас на Чарваке. Говорит, кто-то из ваших инженеров раззадорил его… В самом деле, жаль, что такие опытные специалисты находятся в стороне от нашего дела… Значит, вы не возражаете, если я его направлю к вам? Благодарю. Только, пожалуйста, берегите нашего домлу! Рахмат, рахмат. До свидания, будьте здоровы, Георгий Исаевич!

Начальник треста положил трубку, облокотился о стол, сцепив под подбородком пальцы, и устремил лучистые глаза на Файзуллу Ахмедовича: дескать, все в порядке, слышали сами…

Файзулла Ахмедович вышел из Узбекэнергостроя удовлетворенный. Им овладело давно позабытое чувство волнения и радости, испытанное в тот день, когда, после окончания института, он получил назначение на работу. Домой он летел как на крыльях.

Мудрыми людьми сказано: «Куй железо, пока горячо». На следующий день Файзулла Ахмедович и Амир Равнак поехали в Чарвак.

Садовников их встретил приветливо. В тот же день он издал приказ о назначении Музаффарова начальником отдела кадров.

— Нам нужно быть поближе друг к другу, чтобы мы в любой момент могли с вами советоваться, — сказал ему Садовников.

XXI

ЗЛОЯЗЫЧИЕ

С быстротою молнии по Ташкенту распространились слухи: «Смыло водой Чарвакскую плотину, на Ташкент несется сель!..» Среди горожан, напуганных землетрясением тысяча девятьсот шестьдесят шестого года и ураганом следующего, шестьдесят седьмого, который срывал с домов крыши, вырывал с корнями деревья, разговоры эти посеяли панику. Одни, подхватив детей, спешили поскорее убраться из Ташкента подальше, другие кидались к телефонам, звонили друг другу, выспрашивая подробности. День напролет люди не выключали телевизоры и радиоприемники, боясь пропустить выступления руководителей города: может, успокоят всех, а может, велят готовиться к срочной эвакуации.

Пересуды, родившись на Алайском базаре, за два-три дня, точно вирус, распространились повсюду. Хотя каждый понимал, что сель не добирался бы до Ташкента так долго, напряжение не спадало, тревога не покидала. В трамваях и троллейбусах только об этом и говорили:

— Если миллиард кубометров воды из озера, расположенного на две тысячи метров выше уровня моря, хлынет вдоль долины Чирчика, думаете, в Ташкенте уцелеет хоть один дом?

— Что вы-ы! Останется ровнехонькое место!

А люди с чересчур богатым воображением, насмотревшиеся фильмов о шпионах, или те, что считали себя чрезвычайно «бдительными», не упускали возможности заметить:

— Говорят, какой-то иностранный диверсант взорвал плотину и сам погиб.

— Эх-хе-е, совсем уже близко светопреставление, — вздыхал какой-нибудь суеверный старик и молитвенно проводил ладонями по клиновидной бородке. — Когда в сорок первом году вскрыли гробницу амира Тимура в Самарканде, сразу же началась война. А сейчас попирают гробницу святого шейха Умара в кишлаке Багистан и могилы святых в Ходжакенте. Может ли аллах терпеть все это и не наслать на людей потоп?..

Амир Равнак, услышавший про это в субботу вечером, принялся названивать домой Файзулле Ахмедовичу. Как нарочно, телефон не подключался. Видно, чересчур перегружена линия. Поутру, чуть свет, побежал Амир Равнак к приятелю и забарабанил в еще запертую калитку кулаком. Вышла Таманно с припухшими после сна глазами и сказала, что отец уже несколько дней не был дома. И, вопреки обыкновению, даже в субботу не приехал.

Не дослушав приглашения зайти, Амир Равнак почти бегом кинулся обратно. Пальто расстегнуто, концы шарфа развеваются, фетровая шляпа сдвинута на затылок. Запарился. Хотя день был довольно прохладный, в воздухе порой летали «белые мухи» и, опускаясь на пыльную сухую землю, таяли и покрывали ее мокрыми пятнами.

«Вдруг этот неугомонный Файзулла попал в беду и ему требуется помощь? Понесла же лихоманка в кипящий котел старого непоседу!.. Теперь переживай из-за него…»

Амир Равнак вскочил в свою машину и поехал в Чарвак. За городом дорога тянулась вдоль берега Чирчика, и он то и дело с тревогой поглядывал на реку. Временами — особенно, когда солнце скрывалось за темной тучей, предвещавшей близкий снег, и на землю набегала густая тень, — казалось, вот-вот возникнет впереди черный, огромной высоты вал жидкой грязи и камней, уже пожравший по пути кишлаки с людьми и всей живностью, мосты, машины, поезда, закачается земля от тяжкого его гула, и не успеет он даже развернуть машину… Река, однако, текла спокойно, и поверхность ее рябилась от солнца, слепя глаза.

Через два часа стремительной езды Амир Равнак сделал первую остановку в Ходжакенте. Люди в чайхане преспокойно сидели за столиками, беседовали и пили чай. Из репродуктора лилась веселая музыка. На ветвях старых чинар отдыхала стайка индийских скворцов, запоздавших с отлетом, и выводила трели, давая свой прощальный концерт.

Амиру Равнаку поскорее хотелось расспросить о селе. Но все здесь было так спокойно, умиротворенно, что подобный вопрос показался ему просто неуместным. Пробравшись между столиками, он опустился на стул и, положив руку на край стола, забарабанил пальцами, все еще не отдавая себе отчет в происходящем.

— Вам чаю, домулло? — спросил чайханщик.

— Да, пожалуйста. Зеленого, — сказал Амир Равнак, но через мгновение отказался, быстро поднявшись с места и вызвав недоумение у чайханщика, уже обдавшего чайник кипятком: — Впрочем, не надо, я сперва прогуляюсь немного…

Амир Равнак вспомнил, что, поднявшись в гору и достигнув пещеры, где когда-то жили отшельники, в ясную погоду можно увидеть строящуюся плотину. Чтобы окончательно успокоиться, он решил взглянуть на нее своими глазами. И потихоньку стал подниматься по идущей вверх тропинке. Упругий холодный ветер обжигал лицо, и глаза слезились. И все же взору его вскоре открылось продолговатое синее блюдо долины между двумя хребтами — Чаткалом и Чимганом. Амиру Равнаку казалось, что он парит над нею. Как фольга блестела внизу, извиваясь, делясь на множество нитей, которые то сливались, то опять распадались, река. А рядом с ней серела полоска дороги, по которой сновали черные точки машин, похожие на муравьев.

Поэт долго протирал очки кончиком галстука и, надев их, разглядел вдалеке, за синей толщей холодного воздуха, еле приметную лиловую линию, соединяющую Чаткальский кряж с Чимганским. Это и есть плотина. Он стоял и смотрел на нее, пока не почувствовал, что его пронизывает ветер и он изрядно продрог. И Амир Равнак стал медленно спускаться к вековым чинарам, которые казались отсюда не более метелок, а чайханы под их сенью и вовсе не было видно. Он ощущал то радостное чувство, которое испытывает человек, проснувшийся от тяжелого, кошмарного сна.

Он зачерпнул ладонью воды из родника и провел влажными руками по лицу, прежде чем подсел к столу, за которым двое здоровенных джигитов пили чай. Видно, это водители «МАЗов», стоящих неподалеку на обочине. Один из них протянул ему пиалу с чаем.

— Как у вас тут? Все в порядке? — спросил Амир Равнак.

— Разумеется! А разве может быть иначе? — белозубо улыбнулся тот, кто подал чай.

А другой спросил:

— Вы не здешний, домулло?

— Из Ташкента я. Там болтают, будто плотину прорвало…

— Да ну?! — удивился первый джигит. — Выходит, ташкентцы порядочные паникеры, мулла-ака, не в обиду будет сказано.

А второй недовольно проворчал:

— Что они там думают, мы тут в игрушки играем, что ли? Этой плотине и сто бомб вреда причинить не смогут! Это же настоящая гора! Что может сдвинуть с места гору?

Разделив с джигитами хлеб-соль и утешив душу беседой, Амир Равнак тепло распрощался и продолжил путь.

Подъехал он прямо к управлению строительства. По-молодецки резво поднялся на второй этаж, отыскал дверь с надписью «Отдел кадров» и отворил ее. Файзулла Ахмедович сидел за столом и, наклонив голову, что-то писал.

— Садам алейкум! — сказал Амир Равнак с порога.

— О-о-о! — подхватился с места Файзулла Ахмедович. — Прошу, прошу! Каким ветром?

Они обнялись и топтались посреди комнаты, тузя друг друга по лопаткам.

— Спасать тебя приехал, — сказал Амир Равнак.

— От кого-о?

— От потопа! — рассмеялся поэт и рассказал о слухах, взбудораживших население махаллей.

— Ну и выдумщики, ну и выдумщики, — повторял Файзулла Ахмедович. Он подал приятелю стул, а сам сел на свое место и включил электрический чайник. — Кажется, еще до моего прибытия что-то тут было. Около шестого створа чуть-чуть просочилась вода. Но это быстро исправили. А слухи до Ташкента, говорите, докатились? И вон какие! Об-бо, поистине фантазия некоторых болтунов не имеет границ!

— Так, так, — проговорил Амир Равнак. — Выходит, маленькая трещинка все же была? Без ветра листья на деревьях не шевелятся.

— Может, всего-то две капли и просочилось…

— А пока слух о них дошел до Ташкента, они в сель превратились.

— Какой же паникер — чтоб нечистая взяла его! — пустил этот слух?

— Может, Мингбаев знает?

— Если б знал, давно сказал бы мне об этом. Мы с ним почти каждый день видимся. Молодец джигит, не пренебрегает такими стариками, как я, заходит посоветоваться. Едем вместе на плотину, смотрим, принимаем решения. Так что знания твоего старого приятеля Файзуллы кое-кому еще понадобились.

— Отрадно слышать. Как он поживает? Все у него благополучно?

— Все хорошо. Сейчас выпьем по пиале чаю и поедем к нему. Покажу тебе нашу плотину.

Над плотиной слоился сиреневый дым. С гулом сновали взад-вперед самосвалы, под их тяжестью колыхалась земля, с грохотом сыпалась из железных кузовов порода. Натужно взвывали бульдозеры, расстилая гравий и землю. Мягко скользили, уминая и утюжа площадки, тяжелые катки. И всюду копошились люди в высоких сапогах, заляпанных грязью, с потными лицами. Сверкали в руках лопаты, скрежетали, вгрызаясь в камень, высекая искры, кирки. Тот тут, то там появлялся инженер Мингбаев в зеленой спецовке, надетой поверх телогрейки, и в оранжевой пластмассовой каске. Отдавая распоряжения, он жестикулировал руками и старался перекричать шум. Он походил в эти минуты на военачальника, руководящего боем.

Музаффаров и Амир Равнак несколько долгих минут стояли в стороне, любуясь им и не решаясь подойти, чтобы не помешать. Однако Мингбаев увидел их сам. Махнул рукой: дескать, сейчас подойду. Он как раз что-то разъяснял прорабу, развернув на дне опрокинутой железной бочки большой лист бумаги и прижав его углы камнями. Сначала прораб недоуменно пожимал плечами, потом шлепнул себя ладонью по лбу, да так, что едва не слетела шапка, и закивал головой. Караджан хлопнул его по плечу и размашисто зашагал к Музаффарову и Амиру Равнаку.

— Добро пожаловать! — сказал Караджан, здороваясь за руку с поэтом, сразу отметившим про себя, что он похудел, губы потрескались, лицо потемнело от обжигающего предзимнего ветра. Караджан широко развел рукой, как бы открывая этим жестом всю панораму стройки. — Любой из наших батыров достоин стать героем ваших произведений! С кем же сначала вас познакомить — с джигитом, сильным, как Фархад, или девушкой, красивой и пылкой, как Ширин?

— Если я не увижу обоих сразу, то не получится поэма! — смеясь сказал Амир Равнак.

Караджан вынес из подсобного помещения, сколоченного из досок, две пары кирзовых сапог и заставил Файзуллу Ахмедовича и Амира Равнака переобуться. После этого повел их по плотине. Они останавливались возле каждого сооружения. Амир Равнак все время что-то спрашивал, чем-то восхищался и, удивляясь, прищелкивал языком.

Файзулла Ахмедович, заложив руки за спину, следовал за ними, приотстав на несколько шагов. Придирчивым взглядом окидывал он укатанные площадки, останавливался и притопывал ногой, словно пробуя плотину на прочность. Рабочие с ним почтительно здоровались. Они привыкли его видеть здесь почти каждый день и между собой называли «наставником», хотя при них Файзулла Ахмедович еще ни разу не выступал в этой роли. Только иногда, когда они оставались с Мингбаевым одни, он осторожно замечал, что такую-то работу он бы сделал не так, а вот этак. Караджан иной раз с ним соглашался сразу. Но чаще возражал, спорил. Но проходил день-два, он, поразмыслив, приходил к выводу, что старый инженер Музаффаров все-таки прав. И поступал, как тот советовал. И когда сообщал об этом «наставнику» по телефону, по голосу Файзуллы Ахмедовича чувствовал, что он конечно же рад, хотя в разговоре сдержан и не проявляет никаких эмоций.

Когда вернулись к машине и стали прощаться, Амир Равнак, посмеиваясь, признался Мингбаеву, что́ заставило его сломя голову примчаться в Чарвак.

Караджан не удивился. Он уже знал об этих нелепых слухах, но они вовсе не казались ему смешными. На лицо его набежала тень, взгляд сделался сосредоточенно острым. Он нахмурился. Помолчав, сказал, как бы желая развеять последние сомнения:

— Могу вас заверить в одном: пока земля наша, благодаря притяжению солнца, держится во вселенной, сквозь эту плотину не просочится ни капли воды.

— Э-э, некоторые люди не могут жить без сенсаций! — заметил Музаффаров. — Недавно со страхом поговаривали о летящей в сторону Земли комете. «Если она упадет в Тихий океан, говорили, то повторится всемирный потоп!» В Америке на этой панике кой-кто хорошенько погрел руки. А у нас кому выгода от подобных слухов, ума не приложу!..

— Наверное, есть такие… — промолвил Караджан, глядя задумчиво в сторону.

— Э-э, держи калитку на запоре, дабы не обвинять в воровстве соседа, — сказал Амир Равнак.

— Да что там, земля слухами полнится. А более всего их на базаре! Некто, говорят, послал свою жену на базар, чтобы узнать, снимут его с работы или не снимут, — весело сказал Файзулла Ахмедович и расхохотался.

Караджан, углубившийся в свои мысли, рассеянно проговорил:

— А комета та пронеслась мимо Земли. На огромном расстоянии от Луны…

— Да будет так! — воскликнул Амир Равнак. — Пусть любая беда, миновав и Землю и Луну, проносится мимо! Пусть пребывают в благополучии все народы и племена! Пусть множатся читатели моих стихов!

— Аминь! — смеясь, сказал Файзулла Ахмедович. — Это новая молитва? Наш друг после шестидесяти стал набожным.

Когда Музаффаров и Амир Равнак уехали, Караджан раскурил сигарету и долго еще стоял на месте. Ему припомнилось, как три дня назад прибежал из диспетчерской запыхавшийся Исаак Райтман.

— Позвоните товарищу Садовникову! — сказал он, еле переводя дух.

— Случилось что? — встревожился Караджан.

— Не знаю. Сказал, чтобы позвонили.

Караджан, едва поспевая за семенящим впереди Райтманом, направился в диспетчерскую.

— Как дела, товарищ Мингбаев? — послышался в трубке веселый голос начальника строительства, и у Караджана отлегло от сердца.

— Хорошо, Георгий Исаевич.

— В график укладываетесь?

— Да.

— А новость слышали?

— Какую?

— Ташкент затопило водой…

— Ка-ак? — опешил Караджан, не в состоянии увязать с таким сообщением хохот Садовникова, раздавшийся в трубке.

— Вот такие, братец, дела, — сказал Садовников. — Мы тут трудимся и даже не знаем, что наша плотина смыта водой и целое море хлынуло на Ташкент…

Караджану сделалось жутковато от этих слов, и он мысленно поплевал через левое плечо, как это делала мать.

— Не говорите так, Георгий Исаевич. Даже от мысли такой мурашки по спине ползут.

— Мне только что позвонили из Ташкента и справились, все ли у нас благополучно.

— Кто?

— Один весьма уважаемый товарищ.

— Георгий Исаевич, — от волнения Караджан шумно дышал в трубку и еле выговаривал слова, — кто же это пустил такой слух?

— Разве можно сказать, с чьего злого языка слетела первая сплетня?

— Может, тип с таким языком среди нас, а мы не знаем?.. Ух, своими руками бы задушил!

— Ну-ну, не поддавайтесь эмоциям, Караджан Мингбаевич!

— Я не могу терпеть, когда…

— Когда не можете терпеть, оглянитесь по сторонам и, если нет поблизости женщин, выругайтесь покрепче, подобно тем нашим богатырям, что водят «БелАЗы»! Говорят, помогает. Простите, что отвлек. Трудитесь. Все!

И с того самого момента Караджана не покидало чувство, что кто-то нарочно распустил эту молву, чтобы скомпрометировать начальника участка Мингбаева и хоть чем-то досадить ему. Но кто же?..

Оставалось более часа до конца смены, когда Караджан ушел с плотины. Уже которой день он собирался поговорить с заведующим столовой, но никак не мог застать. Едва перевалит за четыре, его и след простыл. Сегодня Караджан еще утром позвонил ему, просил подождать. Строители недовольны. Жаловались, что в столовой стали хуже кормить… А по пути еще надо успеть заглянуть в гараж. На плотине сегодня работало всего тридцать две машины вместо тридцати пяти. Придется сделать внушение завгару. Если кто-то заболел, пусть подмену находит…

Караджан быстро шагал навстречу ветру, и полы его расстегнутой телогрейки развевались, как крылья беркута.

XXII

РЕВНОСТЬ

Караджан вернулся с работы уже в сумерках, очень усталый. Оставил машину около подъезда и, тяжело переставляя ноги, поднялся по ступенькам. Хотелось поскорее добраться до постели. Казалось, не осталось сил ни раздеться, ни принять душ. Даже есть не хотелось. Лишь бы упасть сейчас на мягкое и лежать неподвижно.

Матери не было. Ключ она оставила в условленном месте — под резиновым ковриком у двери. Значит, уехала в кишлак. Когда она отправляется «в свой дом», всегда оставляет ключ, хотя у Караджана есть свой. «Этот ключ отдай моей невестушке, вдруг придет, когда нас никого нету дома», — всякий раз напоминает она сыну.

Караджан все же заставил себя раздеться. Вошел в ванную и, пустив из душа слабую теплую струю, встал под «дождь». Он явственно ощутил, как нежно щекочущая вода смывает с него усталость. Мылся долго и старательно, полагая, что с возвращением сил придет и успокоение. Но душа словно бы не желала спокойствия. В ней то и дело тяжело ворочалась, причиняя боль, тревога. Набегала она душными, обжигающими волнами, стоило ему подумать о Гулгун. И устает он все эти дни не столько от работы, сколько от бесконечных дум о ней.

Караджан зашел в комнату. Не зажигая света, откинул покрывало и плюхнулся в постель. Напротив окна на столбе горела лампочка, и в комнату вливался ее призрачный свет. Караджан лежал, отрешенно глядя в потолок. Перед глазами, как на экране, возникали разные видения. Снова и снова он возвращался мыслями к одному и тому же, то споря с собой, то самому себе противореча, то выискивая доводы в свое оправдание. Правильно ли он поступил, уговорив Гулгун пойти с ним в загс и расписаться?

Две недели прошло, как они официально стали считаться мужем и женой. Только — считаться…

«Милая, — сказал ей Караджан, — то верится мне, что ты любишь меня, то кажется, что это всего-навсего сон. То верю, что ты на веки вечные моя, то эта уверенность пропадает, и тогда я не нахожу себе места. Давай зарегистрируем наш брак — и учись себе. Пожалуйста, согласись ради моего спокойствия…» И Гулгун согласилась. А спокойствия как не было, так и нет. Какое там, стало еще хуже!..

Всего два дня, субботу и воскресенье, провела Гулгун в Чарваке у Караджана. А в понедельник утром опять улепетнула в Ташкент…

Караджан ждал ее в эту субботу — не приехала. И он, осердясь, тоже не поехал. И не поедет! Сколько может он мотаться, как челнок, между Чарваком и Ташкентом? Он же не школьник влюбленный, а муж, она — его жена. Любящая женщина в разлуке скучает и домой летит словно на крыльях — как голубка… Нет, он больше не поедет.

А кому от этого хуже? Ему самому. Места себе не находит, думая о Гулгун. Даже на работе кому-то что-то поясняет, отдает распоряжения, а сам думает о ней.

«Почему не приехала ни в субботу, ни в воскресенье?.. Разонравился я ей? Разочаровалась и не хочет больше видеть? Может, жалеет, что поддалась минутному порыву и согласилась выйти за меня замуж? Или оглянулась вокруг, увидела, как много молодых красивых джигитов поглядывает на нее неравнодушно, и схватилась за голову: «Что я наделала!..»

Караджан резко перевернулся вниз лицом, заскрипев зубами, поддал кулаком подушку и ткнулся в нее головой. Словно наяву увидел он Гулгун, идущую по темному безлюдному тротуару с высоким красивым парнем. Он что-то весело рассказывает ей, а Гулгун смеется и лукаво поглядывает на него из-под ресниц. Около ворот Музаффаровых они остановились, и вот он — чтоб его громом поразило! — берет ее за талию и…

«…М-м-м!» — застонал Караджан, как от физической боли, и, резко сев в постели, провел шершавой рукой по лицу, словно стирая с него паутину нелепого видения. О, это уже сверх его сил! Вдруг вспомнились слова командира, которые он не раз повторял перед боем: «Смерть в первую очередь настигает не храброго, а трусливого! Побеждает решительный».

Караджан вскочил и начал торопливо одеваться. Благо, сегодня машину оставил не в гараже. Не забыв сунуть за голенище острый чустский нож с длинным лезвием, выскочил из дома, вскочил в газик и помчался в Ташкент. «О боже, не опозорь! — молил он. — Если придется убить Гулгун, я тотчас всажу нож и в свое сердце». И тут же пробовал успокоить себя: «Это шайтан путает… Все будет хорошо. Гулгун не такая…»

…Караджан свернул на улицу, где жили Музаффаровы уже в одиннадцатом часу. Фары полоснули ярким светом оголенные деревья, вытянувшие к небу тощие ветви, словно приготовились ловить на ладони первые снежинки. Тротуары были устланы мокрыми коричневыми листьями, — видно, здешние дворники не слишком утруждали себя. Выбеленные стены домов и заборы были в потеках от дождей. Они мелькали и пропадали в свете фар. На улице ни души. Караджан остановил машину в значительном отдалении от ворот Музаффаровых и выключил свет. Подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и по противоположной стороне улицы направился к дому Файзуллы Ахмедовича. Поверх забора было видно, что их окна освещены. Остановившись под деревьями, где тьма погуще, Караджан приподнимался на цыпочки, вытягивал шею, но ничего не мог разглядеть, кроме верхних стекол окон.

Серединой улицы прошли двое подвыпивших мужчин. Когда их шаги стихли, Караджан крадучись пересек дорогу. Минуту постоял на тротуаре, прислушиваясь и озираясь, стараясь унять сердцебиение. Потом подошел к глинобитному забору, с которого местами отвалилась штукатурка, и, подпрыгнув, уцепился; отыскал ногой упор, подтянулся и прямо перед собой увидел в окне, зашторенном тюлем, Таманно. Полулежа на кушетке, она читала книгу. А где же Гулгун? Его сердце опять беспокойно заколотилось. Он ждал, а она все не появлялась. Руки уже начали дрожать от напряжения. Может, зайти и спросить?.. Но чем он объяснит семье Файзуллы Ахмедовича свой визит в столь неурочный час? Скажет, что, питая сомнения, решил проверить благонравие жены и потому в такое позднее время примчался, запыхавшись, из Чарвака?.. Нет, нельзя этого делать. Это произведет на Мархаматхон и ее дочерей неблагоприятное впечатление. И что подумает Файзулла Ахмедович, когда об этом узнает?..

Караджан уже собирался спрыгнуть с забора, как вдруг за тюлевой занавеской промелькнула Гулгун. Через секунду она опять появилась — протянула подруге пиалу с чаем. Уфф, как хорошо, что она дома! У Караджана сразу отлегло от сердца. Гулгун присела на краешек кушетки рядом с Таманно и, заглядывая в книгу, которую та читала, что-то ей говорила и отхлебывала из пиалушки чай.

Пожалуй, Караджан так бы смотрел и смотрел на нее, но вдруг услышал шарканье чьих-то шагов. Оглянувшись, увидел старуху, прошедшую мимо. Она, видать, не сразу заметила его. А различив в темноте, испугалась и шмыгнула в соседнюю калитку.

Чертыхнувшись, Караджан спрыгнул с забора. И тотчас из соседского двора донесся ее тягучий хрипловатый голос.

— Мархама-а-ат!.. Мархамату-у-у!.. — звала старуха, заглядывая через низкий дувал, разделяющий их дворы. — Выходите скорее! К вам воры лезут через забор!..

«Тьфу, будь ты неладна!» — проворчал Караджан и поспешно зашагал прочь. Он уже сидел в машине, когда та самая старуха опять появилась на улице, теперь уже с двумя мужчинами, и, указывая на забор, что-то громко и возбужденно говорила. Караджан счел за лучшее поскорее убраться. Не зажигая фар, он круто развернул машину и умчался по притихшей сонной улице. Теперь он успокоился и мог возвратиться в Чарвак. Но все же не хотелось уезжать, не повидав Гулгун. Через несколько минут он подкатил к воротам Амира Равнака. Позвонил. Он знал, что творческие работники обычно засиживаются допоздна, и не сомневался, что поэт еще не спит. Открывший калитку Амир Равнак с удивлением уставился на Караджана:

— Какими судьбами?

— Ассалам алейкум!

— Ваалейкум ассалам! Прошу, укаджан, входите. — Амир Равнак, стоя за высоким порогом, широко распахнул калитку. Он был в полосатой пижаме и темном берете на седой голове, что делало его похожим на Ромена Роллана.

— Амир-ака, я переночую у вас, если не возражаете, — сказал Караджан.

— Конечно, конечно! Разве я вам позволю так поздно уехать в ваш Чарвак!

— Машину оставить здесь?

— Вы на машине? Лучше загоните во двор.

Караджан направился к машине, а хозяин тем временем откинул щеколду и развел в стороны створки ворот. Машина мягко вкатилась под навес. Помогая хозяину закрыть ворота, Караджан солгал:

— В тресте было совещание, затянулось очень. Ну и болтуны, до чего же длинно говорят! Я как только вышел, прямехонько направился к вам.

— Хорошо сделали. Спасибо, дорогой, очень хорошо сделали! — искренне радовался Амир Равнак. — Как поживает там мой божа? Все такой же ворчун?

— Не-ет, ворчать теперь ему некогда. Больше подшучивает над нерадивыми. Очень доволен, что оказался полезным на такой крупной стройке. Вчера вместе с Георгием Исаевичем побывал на плотине. Остался довольный тем, как работаем. Побеседовали мы с ним, вас вспоминали…

Слегка похлопывая Караджана по спине, поэт повел его к ярко освещенной веранде.

— Сегодня я и божа, и вас вспоминал. Оказывается, неспроста — вот и увиделись. Хорошо, что ваше собрание затянулось… Еще не побывали у вашей невестушки Гулгун?

— Не успел, — буркнул Караджан, смутившись.

— Ну да, конечно. Ничего, утром навестите. А сегодня будете моим гостем.

В доме все уже спали. Амир Равнак сам вскипятил на газовой плите чай, и они вдвоем долго сидели за дастарханом. Поэт с чувством читал свои новые стихи, время от времени увлажняя горло зеленым чаем. Он был рад, что в лице Караджана нашел благодарного слушателя, понимающего и ценящего настоящую поэзию. Гость был готов сидеть до утра и с упоением внимать ему, но Амир Равнак помнил, что этому человеку завтра предстоит тяжелый день и ему надо хорошенько выспаться. Он снял очки, положил ладонь на стопку бумаг, исписанных арабской вязью, и сказал:

— Поэзию надо вбирать в себя понемногу, так же как вкушать мед. Излишества всегда вредны. Идемте, я покажу вам вашу постель. Во сколько разбудить вас?

— В семь, если не затруднит.

…Караджан поднялся в половине седьмого. И к тому времени, когда Амир Равнак тихонько постучал в дверь, он уже был одет и, сидя в кресле за низеньким столиком, листал журнал «Гулистан».

— Ого, да спали ли вы сегодня? — удивился Амир Равнак.

— И очень хорошо, — засмеялся Караджан.

Хозяин велел дочери, специально поднявшейся пораньше, принести завтрак сюда и, потирая ладони, расположился в кресле напротив гостя.

От Амира Равнака Караджан поехал прямо в медицинский институт. Ему хотелось успеть пораньше и, не показываясь на глаза Гулгун, подсмотреть, с кем она утром придет. «Что за жизнь! — с горечью подумал он. — С собственной женой приходится играть в прятки!» Он опаздывал и ежеминутно поглядывал на часы. Хозяин дома был за завтраком весьма словоохотлив. Караджану было неловко прерывать его на полуслове. А когда улучил момент, чтобы откланяться, уже было начало девятого.

Он оставил машину на улице и вошел в обширный институтский двор, похожий на старый парк. Вопреки обыкновению, было тихо и безлюдно. Выходит, опоздал — занятия уже начались. Придется ожидать до перемены. Значит, на работу опоздает. Правда, на Никаноренко можно положиться. Он не подведет. Даром что прораб, а разбирается во всем не хуже любого инженера. Сам с утра распределит работу по бригадам — никто и не заметит отсутствия Караджана Мингбаева. Лишь бы Хазратов спозаранок не сунулся на плотину. А то из мухи слона сделает… Часам к одиннадцати Караджан успеет. Впрочем, мало ли где может задержаться начальник участка!.. А вдруг опять ЧП? Ведь неприятности всегда вторгаются в жизнь человека в самый неподходящий момент. Уехать прямо сейчас, не повидав Гулгун? Легко сказать! Тогда зачем, спрашивается, он несся сюда сломя голову, беспокоил людей? Нет, не может он уехать, не повидав Гулгун. Пусть хоть небо обрушится на землю — он ее дождется. Не будет от Караджана толку на работе, если он сейчас уедет. Какая там работа, если в голове одна Гулгун. С ума сойти можно. Права была мать, когда говорила: «Не дело это — мужу и жене жить врозь».

По чисто подметенным аллеям парка прогуливались, держась за руки, парень и девушка. Сейчас в городе, кажется, модно гулять — держась за руки.

Караджан медленно расхаживал по институтскому парку, заложив руки за спину, хоронясь за толстыми, побуревшими от дождей стволами деревьев. Потом купил в киоске несколько газет. Когда до перемены оставалось несколько минут, он сел на скамейку невдалеке от входа в учебный корпус и развернул газету.

«А вдруг сейчас Гулгун, сияющая и радостная, выскочит из подъезда с каким-нибудь парнем, держа его под руку?» Караджан поежился, словно ему сделалось зябко. Поверх газеты посмотрел на широкую стеклянную дверь, из которой то и дело кто-нибудь выходил.

Прозвенел звонок. Караджан снова приподнял развернутую газету. Он усмехнулся про себя, вспомнив, что таким методом пользуются агенты, когда следят за кем-нибудь. Только они наблюдают сквозь проделанную в газете дырочку. Да, так, пожалуй, было бы удобней. Может, продырявить пальцем? Фу, черт, только этого не хватало…

Из учебного корпуса повалили во двор студенты. Аллеи парка наполнились девушками и парнями в белых халатах, их громким говором, смехом.

А Гулгун нигде не было видно.

Караджан обеспокоенно посматривал по сторонам, уже ни от кого не таясь и нервно похлопывая себя по колену свернутыми в трубочку газетами. Вдруг прямо перед ним возникла тоненькая белая тень и произнесла голосом Гулгун:

— Здравствуйте, мой господин! Как вы тут оказались в такую рань?

Перед ним, улыбаясь, стояла она. Она! Его Гулгун! По глазам видно, как рада ему.

Он не привык ее видеть в белом халате, потому и не узнал сразу, не заметил, как подошла.

— К-как ты меня ув-видела? — растерянно спросил Караджан и, взяв ее за руки, усадил рядом.

— Подружка сказала. Я сидела в аудитории — хотела конспекты полистать перед семинаром. А она прибежала и говорит: «Что же ты не выходишь? Там твой муж сидит!» Я и бросилась сразу сюда. Как дома? Все хорошо? Ничего не случилось? Никто не заболел?

— Все хорошо. Просто очень захотелось увидеть тебя. — Караджан ласкал ее взглядом и не мог оторвать от нее глаз.

Гулгун разрумянилась от возбуждения, глаза ее сияли.

— А я собралась было приехать к вам в прошлую субботу… — она смутилась от своих слов и, опустив голову, стала разглаживать на коленях платье.

— И что же?

— Мархамат-апа прихворнула. И дочки, и Хайрушка запаниковали. И Файзулла Ахмедович, как нарочно, не приехал, хотели вызывать его, я с трудом отговорила. Вот мне и пришлось просидеть у ее изголовья эти два дня…

— А я ждал… — Караджан с нежностью провел рукой по волосам Гулгун, поправляя прядь, упавшую на лоб. — Я чуть не свихнулся…

— Почему?

— В голову лезут самые нелепые мысли.

Гулгун засмеялась:

— А вы не оставляйте в голове места для таких мыслей, чтоб им негде было уместиться. Как сами-то живете?

— Хорошо.

— А если подробнее? Из вашего «хорошо» ничего не ясно. Почему вы бледный, похудели? Вы не болеете?

— Нет.

— Тогда почему вы грустный?.. Я не надоела вам своими расспросами? Кажется, вам не больно хочется разговаривать…

— Мне больше хочется тебя слушать. Говори. Твой голос для меня приятнее самой лучшей музыки.

— Ого! Караджан-ака! Сказывается влияние Амира Равнака! — весело засмеялась Гулгун.

Караджан отвернулся, чтобы Гулгун не заметила, как он покраснел. Ему показалось, что Гулгун догадывается обо всем — и о том, что ночевал у Амира Равнака, приехав вчера ночью, и о том, что подкарауливал ее, сидя на заборе, а сегодня чуть свет хотел явиться в институт, чтобы подглядеть, не встретит ли ее какой-нибудь джигит у входа. Каким смешным он, должно быть, выглядит в ее глазах!

Но Гулгун оставалась серьезной. Только бросила на Караджана быстрый испытующий взгляд и, взяв под руку, положила голову на его плечо.

— Акаджан, почему вы какой-то странный сегодня?

Он пожал плечами:

— Какой уж есть… Трудно мне одному. Без тебя…

— Мне и самой тут надоело. Вот брошу все и укачу в кишлак! Не нравится мне у Музаффаровых. Это сделай, то подай, то принеси! Надоело! И Таманно вечно со своим зубоскальством… Хватит, уеду отсюда!

Еще час назад Караджан только и мечтал об этом. Больше всего на свете хотелось ему, чтобы Гулгун бросила институт и приехала к нему. Навсегда. Зачем ей какой-то диплом, думал он, когда ее муж инженер и полон сил! Разве он не будет носить ее на руках, разве не обеспечит всем, что делает женщину счастливой?.. А сейчас, услышав это от самой Гулгун, расстроился. Разве еще недавно не мечтала она поступить в институт и стать врачом? Мечтала. А человек, не осуществивший свою мечту, никогда не может быть полностью счастливым. Такую потерю не восполнит даже любовь. А если он хоть в чем-то будет чувствовать себя перед нею виноватым, то и сам никогда не обретет душевного равновесия.

Они несколько минут сидели молча. Руки Гулгун покоились в его широких ладонях. Нежно перебирая ее пальцы, он вздохнул и сказал тихо:

— Нам обоим надо набраться чуточку терпения. Ведь знали, что будет трудно. Давай не отступать. Человек должен преодолевать любые трудности.

— Вы мужчина, вы сильный, а я…

Ему показалось, что Гулгун всхлипнула. Он посмотрел на нее. Она устремила ему навстречу ясный взгляд и улыбнулась.

— Сильный, — усмехнулся он и сжал ее ладонь. — Иногда и сильный может быть слабее женщины. Поверь мне…

— Я очень скучаю по вас, Караджан-ака, а у вас на уме только работа, работа. Ни о чем другом и подумать некогда…

Переполненный к ней нежностью, Караджан, посмеиваясь, рассказал, как тоскующий, терзаемый ревностью, примчался прошедшей ночью в Ташкент, какой отчебучил номер, взобравшись на забор Музаффаровых и переполошив их соседей, как заночевал у Амира Равнака, чтобы спозаранок поспеть в институт… И даже решился опоздать на работу, лишь бы увидеть ее, свою Гулгун.

Гулгун, слегка откинувшись на спинку скамейки, смотрела на него широко открытыми от удивления глазами. И долго не могла произнести ни слова, когда он умолк, виновато потупив взгляд. Однажды, рассуждая о любви, кто-то из ее подруг сказал, что ревность мужа унижает женщину. И сейчас она не знала, обидеться или нет. Нет, она не испытывала никакой обиды. Ей было просто смешно. И она улыбнулась. Гулгун понимала, что так по-ребячьи взрослый человек мог поступить, если только безумно любит.

— Вы с ума сошли, Караджан-ака! — произнесла она. — Можно ли так… Разве вы меня не знаете…

— Знаю. Но проверяю. Ибо люблю.

Гулгун поправила ему галстук. Обнаружила, что рубашка на нем не первой свежести. Пообещала, что в эту субботу она непременно приедет в Чарвак рейсовым автобусом часов в десять — одиннадцать, перестирает и выгладит все его белье.

Прозвенел звонок. Институтский двор мигом опустел. Гулгун на прощанье порывисто обняла Караджана, на мгновенье прижалась щекой к его шраму и последней исчезла за стеклянной дверью учебного корпуса.

«Да, в Гулгун — моя жизнь, — подумал Караджан, трогая лицо и все еще ощущая тепло и бархатистость прикосновения Гулгун. — Вот увиделся с нею и теперь смогу спокойно жить, до следующей встречи. А если не увидимся, я, наверное, умру…»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

XXIII

В СЕРДЦЕ ТИГРА ОТВАГА СОРОКА ДЖИГИТОВ

Туман был густой и липкий — хоть руками раздвигай. Караджан чувствовал, как тяжелеет, пропитываясь влагой, одежда. Мимо, почти через равные промежутки времени, медленно двигались с зажженными фарами груженные бетоном и щебенкой «БелАЗы». Можно остановить, доехать до верха плотины. Но он привык подниматься пешком. Специально выходит пораньше и идет неспешно. Поспешишь — выдохнешься. Высота в сто шестьдесят метров — тоже не пустяк.

Слегка повеяло ветром, туман поредел. И вскоре Караджан увидел солнце. Здесь, на высоте, оно светило ярко. Светило, но не грело. А дорога вела все выше… Позади клубился и сверкал, как снег, туман. Это же облако привалилось к плотине!

Новый год встречали без снега. Было сухо, тепло. Строители радовались этой благодати, поторапливались. Хотелось побольше сделать до наступления холодов. А в ночь на третье января земля покрылась тонким слоем снега, как накрахмаленной простыней. Утром, с восходом солнца, он начал было таять, но не успел — жахнули морозы, налетел порывистый ветер. Не сильный, правда, но зубастый. Цапал со злостью за щеки, за уши. Дух захватывало. Едва остановишься — и чувствуешь, как сквозь подошвы просачивается холод. По сообщению синоптиков, проникший с северо-запада циклон перевалил на восточную сторону Уральских гор и распространился над территорией Казахстана, Алтая и Средней Азии.

Караджан остановился и, приподняв край ушанки, прислушался. Ветер сметал с плотины поземку. Скат дымился, ерошился, как белая грива. Порывы ветра временами доносили гул бульдозеров. Площадка, где велись основные работы, еще была скрыта горбом плотины, а он уже понял, что там не все в порядке. В мощном рокоте машин, который он привык слышать каждый день, как бы чего-то недоставало. Так музыкант сразу замечает, если на его инструменте слабеет струна.

Караджан ускорил шаги. Один за другим катились вверх могучие «БелАЗы», обгоняя его, натужно взвывая на подъеме. На их громадных, в рост человека, колесах звякали стальные цепи, хотя дорога и посыпана песком, щебенкой.

В самом деле, на площадке один из бульдозеров стоял. Бульдозерист, молодой парень, увидев начальника участка, растерянно развел руками.

— Насос отказал. Не подает топлива, — проговорил он, еле двигая озябшими губами.

Караджан строго взглянул на него, готовый накричать за нерадивость, но, заметив, что парень и без того расстроен, сдержался. Зубами стянул рукавицы, вырвал из рук парня гаечный ключ и принялся снимать насос. Пальцы примерзали к металлу. Глаза слезились от ветра, и их приходилось то и дело утирать рукавом, жестким как терка.

Парень топтался возле него, ударяя ногу об ногу, дышал на красные, будто ошпаренные, руки. Его трясло от холода. Видать, уже немало провозился.

— Полезай в кабину, погрейся, — сказал ему Караджан.

«БелАЗы», вскидывая кузова, с грохотом ссыпали щебенку и уезжали за новым грузом. Глядя на них, Караджан почему-то всегда вспоминал про ласточек. Эти крошечные создания носят глину по капельке в клювах и лепят свои гнезда в самых отвесных местах. А для такой плотины тонны бетона, что вмещаются в кузов машины, — тоже капля.

Бульдозеры раскатывают щебенку, бетон. Трамбуют. Но порой и им бывает это не под силу — начинают буксовать. Тогда откатываются назад и вновь наваливаются всей мощью. Откатываются и — снова вперед…

Караджан отступил на шаг от заиндевелой гусеницы и махнул рукой парню, съежившемуся в кабине:

— Давай!

Двигатель заурчал, разразился кашлем и завелся.

— Двига-ай! — весело крикнул Караджан и подзадоривающе подмигнул молодому бульдозеристу. — На-ва-ли-ись!..

Из кабины подкатившего «БелАЗа» выпрыгнули Никаноренко и Шишкин. Смеются. Переговариваются о чем-то веселом и тузят друг друга по плечам. Уши и щеки красные, а края шапок и не думают опускать. Мороз и ветер им нипочем. Караджан показал замасленные ладони и направился к ведру с соляркой. Стал мыть руки. Кисти пощипывало. Тщательно вытер их, согревая, тряпкой и тогда обменялся с друзьями рукопожатием.

Втроем обошли участок. Далеко внизу виднелся поселок строителей. В долине, как и утром, было безветренно. Над трубами торчком стояли белесые дымки, словно застыли, не растворяясь в холодном воздухе. А во дворе автохозяйства жгли старую резину — покрышки автомобилей, оттуда валил черный дым и прямым столбом поднимался к небу. Странно было видеть над поселком эти зыбкие черно-белые столбы одинаковой высоты. Ветер, вылетая из-за гребня плотины, шел верхом и как ножом срезал верхушки под одну гребенку.

Несмотря на трескучий холод, какого давно в этих краях не видывали, работы ни на минуту не замирали: ни на плотине, ни у ее основания — на стройке ГЭС, ни на бетонном заводе. А на некоторых участках люди работали даже в три смены. Поверх свитеров надевали стеганые телогрейки, обматывали шеи шарфами, опускали ушки шапок — и работали…

Мингбаев, Никаноренко и Шишкин проверили плотность грунта, дали бульдозеристам новое задание и стали спускаться вниз. Ветер задиристо наскакивал то слева, то сзади, мешал разговаривать. Солнце висело над головой, заливало горы и долину ярким светом. Если бы не этот ледяной ветер, сразу бы потеплело. Чем ниже опускались, тем слабее становились холодные порывы, но зато густел туман. Опять в белой мгле потонуло солнце. Время от времени впереди раздавался гул, и навстречу выплывали парные расплывчатые круги зажженных автомобильных фар. Машины двигались осторожно и медленно.

Когда вышли из облака, Караджан с неприязнью оглянулся, подумав: «Это косматое чудовище доставляет немало хлопот шоферам. Долго ли оно будет отдыхать тут?..»

— Туговато нам придется в эту зиму, — заметил Никаноренко, как бы отвечая своим мыслям.

— Конечно, — согласился Шишкин. Он любил пофилософствовать, поэтому тут же не без пафоса добавил: — Но здесь собрались люди, которые сознательно выбрали эти трудности. Я бы сказал, о с о б е н н ы е  люди. Преодоление трудностей — их стихия. Именно в этом смысл их жизни, а не в том, чтобы с утра до вечера щелкать костяшками счетов в теплом помещении или, побрившись, надушившись и приняв хвойную ванну, отправляться на службу в автомобиле, вести бесконечные дебаты в просторном кабинете, а когда надоест болтовня, листать иллюстрированные журналы…

Караджан и Никаноренко засмеялись.

— Я говорю серьезно! — воскликнул Шишкин, задетый за живое. — Ведь эти люди знали, что будут копаться в земле, глине, что барабанным перепонкам будет порой больно от гула техники, что и мерзнуть придется, и согревать ладони лишь огоньком сигареты. Знали это, но пришли. Так разве ж это не особенные люди, скажите?!

Теперь им хорошо была видна дорога. Серо-желтой лентой выползала она из-за горы, по ту сторону которой — карьер, поднималась, делая широкие зигзаги, все выше по склону, перебрасывалась на плотину и опять извивалась уже по откосу плотины и до самого ее хребта. По дороге двигалась вереница машин. Они шли на равном расстоянии друг от друга и казались отсюда не более майских жуков.

Большинство шоферов работает на стройке с первого дня. Плотина росла на их глазах. Сейчас она почти сровнялась с окружающими горами, за это время и они успели попривыкнуть и к высоте, и к дороге, за кромкой которой — бездна. На крутых поворотах они слегка притормаживали, а потом опять поддавали газу. «БелАЗы» взвывали и, извергая вонючую копоть, легко катились ввысь, в поднебесье. У молодых шоферов не раз обмирало сердце, пока они доводили машину до верхней площадки плотины. Но это только поначалу. Потом и они привыкали.

«А-а-а!..» — вдруг раздался душераздирающий крик. Разом обернулись. По откосу плотины, с грохотом, опрокидываясь, подпрыгивая, как мяч, и разбрасывая бетон, скатывалась машина. Колеса сорвались и унеслись прочь. Разлетались куски железа. Ничто не могло остановить ее. Все!.. Бесконечно долго, казалось, падает эта машина — как в замедленной съемке. И когда она рухнула к подножью плотины, оттуда донесся глухой вздох. Все произошло за несколько секунд. Караджан остолбенел. Потом сорвался с места и очертя голову бросился вниз, хотя чем он мог помочь? Но Никаноренко настиг его, схватил за рукав. Он кивнул на дорогу. По ней без шапки, в распахнутой телогрейке бежал водитель «БелАЗа». Успел выскочить! Ну, слава богу… Он мчался, не видя перед собой ничего. Караджан выскочил ему навстречу и обхватил за пояс. Встряхнул, приводя в чувство.

— Ты что наделал, подлец!

Водитель, скривив рот, всхлипывал и таращил безумные глаза.

— Отвечай! Мать твою растак!..

— Гололед… Гололед…

— Врешь! Я прошел вдоль всей дороги. Она посыпана песком и щебнем!

Приблизившаяся колонна автомобилей остановилась. Хлопали дверцы. Из кабин выбирались водители. Спешили туда, где уже собралась толпа.

— Туман… Гололед и туман… — повторял одно и то же перепуганный насмерть шофер.

Кто-то сунул в его дрожащие губы сигарету. Он трясся, как в лихорадке, и тщетно пытался застегнуть телогрейку — руки его не слушались. Кто-то помог ему. Налили из термоса чаю.

— Ты еще не доехал до того места, где туман. Растяпа! — процедил Караджан сквозь зубы, безмерно радуясь в душе, что водитель остался жив. Он махнул рукой и быстро зашагал по дороге вверх. За ним заспешили Шишкин и Никаноренко. Потом бросились догонять и двое водителей.

Остальные расселись. Кто на подножку автомобиля, кто на камень у края дороги. Стали раскуривать и обсуждать происшедшее. Как всегда в подобных случаях, нашлись такие, которые видели все в «мельчайших подробностях» и рассказывали обо всем так, что мурашки ползли по спинам слушавших. Кое-кто уже прикидывал, как бы половчее развернуться да укатить обратно, ссыпать проклятую щебенку на том месте, где загрузили, и уйти со стройки к ядреной бабушке.

Караджан вернулся нескоро. Он сказал:

— Дорога хорошая. Авария произошла по вине водителя. Комиссия установит причину. А сейчас, товарищи, по машинам!

Одни переглянулись, другие опустили головы. Никто не двинулся с места. Кто-то ехидно засмеялся:

— Гляди-ка, какой смелый. А у нас, между прочим, дети есть…

— Мы не можем прерывать работу, поймите же вы!.. — в голосе Караджана начисто исчезли начальственные нотки. Скорее, в нем звучала просьба.

— Кому охота свернуть себе шею, пусть едет…

— Случаются же аварии и на гладких широких магистралях! Так что же, из-за этого вообще прекратить автомобильное движение?.. Здесь только надо быть внимательнее, расторопнее…

— Пусть хоть туман разойдется, — сказал кто-то.

— Пока он разойдется, у нас бетон смерзнется. Затвердеет прямо в кузовах! Тонны бетона… — воскликнул Шишкин.

— Нет, парторг, тебе бетон дорог, а нам наша жизнь еще дороже. Не станет никто рисковать из-за твоего бетона.

— Почему же его? Нашего! Эх, да ну вас… — и Мингбаев отпустил такое ругательство по адресу шоферов, что те враз смолкли, заерзали на местах и уставились на него разинув рты.

А Караджан сделал знак молодому водителю и решительно зашагал к середине колонны. Парень, хотя и без особого энтузиазма, последовал за ним. Это был Саша Смирнов. Ему Мингбаев недавно дал рекомендацию в партию.

Спустя какое-то время внизу рыкнул двигатель. По самому краю обрыва, обходя стоящие впереди машины, ехал «БелАЗ». Шофера посторонились, уступая дорогу.

— Заставил-таки парня… — недовольно проворчал кто-то.

Но когда машина проезжала мимо, все увидели, что за рулем сидит не Смирнов, а сам Мингбаев. «БелАЗ» медленно, но уверенно вползал в гору. Когда он приблизился к злополучному повороту, все затаили дыхание. И облегченно вздохнули, когда автомобиль, сбавив скорость, благополучно миновал опасное место. Вспыхнули фары и словно двумя мечами рассекли туман. Вскоре автомобиль и красные огоньки стоп-сигнала растворились в молочной пелене. Водители напряженно прислушивались к ровному удаляющемуся гулу. Потом стало тихо. Никто не произнес ни слова, пока вновь не донесся звук мотора, который с каждой секундой нарастал, приближался…

Караджан резко остановил машину около группы шоферов.

— Смирнов! Принимай свою коляску! — весело крикнул он и, спрыгнув с подножки, попросил у Никаноренко сигарету.

Когда Смирнов уехал на своем «БелАЗе», Караджан взобрался в кабину машины, стоявшей впереди колонны. Взревел мотор, обдав всех сизым чадом. «БелАЗ» тронулся. И опять водители с замирающим сердцем прислушивались к отдаляющемуся гулу двигателя…

Вернувшись, Караджан, не выключая мотора, поставил машину на ручной тормоз и выпрыгнул из кабины.

— Чья? Принимай!..

Он направился к следующей машине.

Один из шоферов выплюнул сигарету и, опередив его, сам взялся за ручку дверцы.

— Довольно, товарищ Мингбаев! Все ясно! — И повел свою машину к вершине плотины. Туда, где за пеленой тумана так же ярко светило солнце.

Остальные тоже стали медленно расходиться. Резко захлопали дверцы. Водители занимали места. Вот передняя машина дернулась, плавно покатила вперед. За ней тронулась вторая. Потом третья…

Шишкин положил руку на плечо Караджана:

— Я же сказал: здесь все люди — необыкновенные…

— Неспроста тебя прозвали Чаткальским тигром, — заметил Никаноренко. — В твоем сердце отвага сорока джигитов.

— Кто не умеет ходить, и на ровной дороге спотыкается, — сказал Караджан, не спуская глаз с последней машины, медленно въезжающей в облако.

XXIV

ИСТОЧНИК ВДОХНОВЕНИЯ

Теплые дни чередовались с холодными, солнечные — с пасмурными. Подтаявший снег к вечеру подмерзал, ноздрился и хрустел под ногами, а свежий снег, выпавший за ночь, ветер сметал в канавы, оголяя затвердевшую, как камень, землю. Крыши зданий, ветви деревьев, металлические перила мостов к утру покрывались инеем. Но строители Чарвака словно не чувствовали холода. На рассвете они шли на работу в расстегнутых телогрейках, сдвинув на затылок шапки и не собираясь завязывать под подбородком тесемок от болтающихся ушек. Иные и варежки не надевали, а несли их в руках. От мороза у людей шел изо рта пар, и не отличить было, кто курит, а кто разговаривает друг с другом на ходу. Настроение у всех было хорошее: план по сдаче государству хлопка республика выполнила с лихвой еще до наступления заморозков. Ошибается тот, кто думает, что строитель или человек иной профессии не причастен к этому. В Узбекистане нет человека, не имеющего отношения к хлопку. И теперь радость этой победы согревала людей, и как бы ни свирепствовала зима, как бы ни покусывал мороз, настроение у всех было приподнятое, как в большие праздники.

Уже несколько дней Амир Равнак чувствовал себя не в своей тарелке. Запирался в кабинете, чтоб поработать, часами просиживал в одиночестве, облокотившись о стол и ероша руками свою шевелюру. Но ни единой путной строки на ум не приходило. И однажды он в сердцах швырнул на стол карандаш, сел в машину и неожиданно для самого себя отправился чуть свет в Чарвак. Рябило в глазах от усталости, а в голове царила сумятица. Да, выдохся, видать, в горячую страдную пору. Во время сбора хлопка у поэтов работы не меньше, чем у колхозников. Поездки по районам, выступления в домах культуры и на полевых станах поглощали все его время в те дни. Из-за этого он уже больше месяца не виделся со своим божа — Файзуллой Ахмедовичем. А на душе накопилось ой-ой сколько всего, чем хотелось бы поделиться с близким человеком.

Амир Равнак и в молодые годы не особенно любил быструю езду; став же пожилым, неукоснительно придерживался мудрой сентенции «тише едешь — дальше будешь». Выехав на рассвете, в Чарвак он прибыл часам к двенадцати.

Музаффаров увидел в окно остановившуюся напротив белую «Волгу» со знакомым номером. С непокрытой головой выскочил из дому и в домашних тапочках зашлепал по талому снегу навстречу приятелю.

— Э-э, прошу, прошу, легки на помине! Да сопутствуют вам удача и благополучие! Жить вам сто лет! Мы только что с Мархаматхой говорили о вас! — поддерживая одной рукой наброшенный на плечи полосатый чапан, он обнял друга.

На пороге вслед за мужем появилась и Мархаматхон:

— Добро пожаловать, мулла-ака! Приятель ваш со вчерашнего дня только о вас и говорит.

— Здоровы ли вы тут?.. Прежде, бывало, если хоть разок не забегу к вам среди недели, жить спокойно не мог, а сейчас уже больше месяца… Соскучился, вот и приехал.

Файзулла Ахмедович, взяв приятеля под руку, повел его к дому.

— Мы с Мархаматой видели вас по телевизору, когда в Ташкенте отмечали праздник Урожая. Ваше величество читали стихи, поздравляя тружеников полей, собравших столько белого золота!

— Э-э, братец, поработал и я в страду в поте лица. Нет области, в которой бы я не побывал. Старался внести свою лепту в общенародную победу. Думаю, с одного поэта большого требовать и нельзя. В газете опубликовал два очерка о наших механизаторах — мастерах машинной уборки хлопка. Выступал по радио, — Амир Равнак рассмеялся, разведя руками. — Вот я и отчитался перед вами!

Они зашли в комнату. Приятели уселись на диван, а Мархаматхон поспешила на кухню.

— Будь я помоложе, может, сделал бы и больше, — продолжал Амир Равнак. — Однако меня крайне печалит, что некоторые наши молодые литераторы не написали за это время и малюсенькой информации, а на празднике Урожая так и старались выставить себя напоказ.

— Не надо печали! — улыбнулся Файзулла Ахмедович и дружески хлопнул его по колену. — Печалиться можно нам, а вам нельзя. Ибо свою печаль через ваши стихи вы посеете во всем народе. Мой дорогой, будьте оптимистом!

— Эх, божа, как же так? Сеяли — их не было, косили — их не было. А на току — они тут как тут. Когда идут торжества, то их с трибуны не сгонишь. А мы в тени остаемся. Это меня и гневит.

— Гнев усмирите. Если поддадитесь гневу, за двумя плохими людьми сотню хороших не разглядите. Перессоритесь со всеми…

— Не-ет, со всеми я не ссорюсь. А вот с такими, как тот начальник… «Зачем праздник Урожая проводить на окраине города, на ипподроме? — говорю ему. — Давайте эти торжества проведем в центре! А кто хочет посмотреть на скачки, пусть едет на ипподром. Скачки, купкари[11], кураш[12], конечно, тоже нужны. Но не пристало из-за них загонять к черту на кулички людей, прибывших из всех областей, чтобы показать нам лучшие образцы выращенного ими хлопка, дынь, свеклы, тыкв! Эти встречи надо устраивать в лучших театрах, дворцах!» Скажите сами, божа, для кого же беречь почетное место нашего дома, как не для богатырей, на лацканах пиджаков которых сверкают Золотые Звезды?

— Верно. Вы правы, дружище.

— Ну вот видите, и вы считаете меня правым. А знаете, что мне ответил тот начальник? «В центре, говорит, много туристов, им и так тесно». Вот высмею я этого начальника в стихах, пусть потом мне попадет, пусть говорят, что я «отстал от жизни»!

Файзулла Ахмедович, смеясь одними глазами, погладил Амира Равнака по плечу:

— Не следует этого делать, дорогой мой. Не надо. Ведь ваши стихи вечны. Зачем же делать достоянием потомков наши недостатки, которые будут исправлены завтра! Пусть об этом напишет какой-нибудь поэтишка, стихи которого через день забудут. А вам не к лицу. Сказанное вами — точно высечено на мраморе, не скоро сотрется. И вам надо глубоко подумать, прежде чем нанести на бумагу свое слово.

Мархаматхон поставила перед ними низенький столик, накрыла его дастарханом. Принесла большой фарфоровый чайник, вазу с конфетами и печеньем, чтобы они занялись чаем, пока она приготовит обед.

Амир Равнак положил в рот кусочек сахара и, почмокав, глубокомысленно произнес:

— Жизнь, к сожалению, не так сладка, как этот сахар. Скорее, в ней больше полынной горечи…

— Устали вы, — сказал Файзулла Ахмедович. — И я до приезда сюда, вот Мархаматой не даст соврать, очень нервным был. Да и тут в первое время кое-кто про меня говорил не без желчи: «Этот нервный наставник»… Теперь же от приступов раздражения и следа не осталось. Делом занят — не до того. Дорогой мой, вас постигла моя участь. И вам стоит полечиться уже апробированным мною методом.

— Хотите сказать, что я должен устроиться тут работать?

— Вот именно!

Поэт усмехнулся. Глядя в одну точку, молча выпил пиалушку чаю и, поставив посуду на столик, задумчиво сказал:

— Недалеко отсюда есть кишлак Хумсан. Оттуда вышел знаменитый поэт Машрик Юнус оглы Элбек. Увидел бы он сейчас эту стройку — как бы обрадовался! Стихи бы посвятил…

— Конечно! И дневал, и ночевал бы у нас на стройке!

— Я тоже не прочь тут поработать, но ведь я ничего не умею…

— Вам не придется месить цемент! — воодушевился Файзулла Ахмедович. — Будете при мне. А лучше определим вас внештатным сотрудником газеты «Огни Чарвака» — и ходите себе всюду, заглядывайте во все дыры, мотайте на ус… Жить — пожалуйста: мой дом — ваш дом!

— Если только не стесню…

— Да что вы! — воскликнул Файзулла Ахмедович, оглушительно хлопнув себя по коленям ладонями. — Мархаматой сегодня уедет в Ташкент. А мы, старички, заживем тут дружно, как говорят, «принявшись за плов, вкусный кусочек мяса будем уступать друг другу». Ба, а какой целебный воздух тут! В свободное время будем предаваться задушевным беседам, вспоминать наше прошлое, когда трудились в поте лица, не зная усталости. Зачем, право, вам спешить в Ташкент, где воздух пропитан гарью, — чтобы задыхаться, как рыба, выброшенная на берег, и хандрить?.. А тут поваритесь в рабочем котле — глядишь, и напишете что-нибудь не хуже самого Элбека! Ну, как?

— Когда вы рядом — и вдохновение рядом. Вы благотворно влияете на меня, дорогой божа. С тех пор, как вы покинули Ташкент, я словно лишился опоры. Нет, на свете нельзя жить без близкого друга.

— Нервные клетки не восстанавливаются, поэт. Помните об этом и поберегите себя. Вы призваны воспеть наш светлый мир!

— «Взявшись мир очистить, сам погряз в пороках», — сказал об одном своем современнике Абдулла Тукай. Как бы со мной не случилось то же…

— Вот видите, как мудры изречения поэтов!

— Не всех… Один мой знакомый выдал в стихах: «Брови надо гладить, а волосы причесывать». И возомнил, будто высказал глубоко философскую мысль. А я ему прямо заявил: «Если будете изрекать такие глупые афоризмы, я высмею вас!..» С тех пор он избегает меня.

— Ну вот, опять нервничаете.

— Хорошо, не буду. Налейте-ка чаю.

На кухне хозяйка постукивала ножом о разделочную доску, гремела шумовкой. В чугунном казане шипело мясо, и из приоткрытой двери доносились вкусные запахи…

После обеда Файзулла Ахмедович и Амир Равнак проводили Мархаматхон к автобусу. Она уехала в Ташкент, а друзья поспешили в управление стройки. Файзулла Ахмедович отпер свой кабинет, пропустил вперед Амира Равнака и плотно прикрыл за собой дверь. Усевшись за стол, он принялся кому-то звонить. Даже не спросив у поэта разрешения, он сказал, что из Ташкента прибыл Амир Равнак; если люди желают с ним встретиться, то по окончании смены пусть соберутся в главном корпусе ГЭС — там поэт почитает свои новые стихи.

Прижимая трубку к уху, Файзулла Ахмедович послушал, что ему ответили, потом весело проговорил:

— Я и не сомневался, что строители от души пожелают этой встречи! Благодарю. Значит, договорились.

Он положил трубку на рычажки и устремил на приятеля энергичный взгляд.

— Вот так. Что скажешь?

— Право, так неожиданно, — развел руками Амир Равнак, насупясь, и недовольно буркнул: — Мог же хотя бы посоветоваться со мной или, на худой конец, предупредить…

— А зачем? — Файзулла Ахмедович изобразил на лице искреннее изумление. — Будто привыкать тебе к таким выступлениям!

Файзулла Ахмедович знал: скажи он Амиру Равнаку заранее, тот ни за что бы не согласился, стал бы отказываться изо всех сил, ссылаясь на усталость, недомогание и черт знает на что еще. А сейчас, как говорится, тесто замешено — надо печь лепешки.

Пока приятель пыхтел, ерзая на рассохшемся стуле, и решал, как отреагировать на такой сюрприз, Файзулла Ахмедович позвонил еще Шишкину и Мингбаеву — сообщил, что в шесть часов в здании ГЭС состоится встреча с Амиром Равнаком, и просил их непременно прийти.

…Огромное помещение ГЭС, с застекленными почти от самого пола и до потолка высокими стенами, было битком набито людьми, одетыми в комбинезоны, замасленные телогрейки. Из-под ушанок, кепок, повернутых козырьками назад, торчали лихие чубы, кудрявые шевелюры. В этой толпе, пропитанной запахом масел, бетонного раствора, как цветы — девушки в спецовках и ярких платках. Скамеек не хватило. Многие устроились на автокарах, на станках, на штабелях свежепахнущих досок. Некоторые взобрались на подоконники и стояли там, чтобы лучше разглядеть знаменитого поэта. Дальние углы были погружены во тьму — и не разглядеть, как там разместились люди. Глухо доносился гул голосов и краснели огоньки сигарет.

Над столом, вынесенным на середину помещения, горела яркая лампочка; за ним сидели Садовников, Шишкин, Музаффаров и Амир Равнак.

Файзулла Ахмедович сделал короткое вступление и предоставил слово самому поэту.

Поэт читал свои стихи на родном языке, потом на русском. Приятный акцент, с которым он произносил русские слова, придавал его речи особое обаяние. Ему восторженно аплодировали. Просили прочесть некоторые произведения, написанные им еще пять-шесть лет назад. И он читал те, что удавалось припомнить, радуясь, что люди, оказывается, знают и любят его творчество.

Ему задавали много вопросов. Спрашивали о писателях, его товарищах, интересовались, над чем они сейчас работают. И Амир Равнак рассказывал, что знал: о книгах, недавно вышедших в свет, о произведениях, еще только задуманных его друзьями, о своих творческих планах.

Домой они возвратились довольно поздно. Амир Равнак был чрезвычайно доволен встречей. Он без умолку говорил. Даже за ужином, набив рот едой, не переставал восхищаться парнями и девушками, с которыми ему удалось поговорить. И, наверное, проговорил бы до утра, если бы Файзулла Ахмедович не приготовил постель и не погасил свет, сказав: «Рабочий человек должен хорошо выспаться…»

Амир Равнак ворочался, кряхтел, то взбивал подушку, то натягивал одеяло до подбородка, то отбрасывал его в сторону. Заметив, что приятель уснул и сладко посапывает, он потихоньку встал, в нижнем белье проследовал, словно призрак, по комнате, подсел к столу и включил настольную лампу.

Файзулла Ахмедович приподнял с подушки голову, посмотрел на него щурясь и, что-то недовольно проворчав, отвернулся к стене.

Когда утром Файзулла Ахмедович проснулся, в окно в упор светило яркое солнце, а его приятель все так же сидел, сгорбись, за столом и торопливо строчил что-то на бумаге. Кто знает, ложился ли он?

— Э-э, братец, так совсем не годится, — сокрушенно проговорил Файзулла Ахмедович, качая из стороны в сторону головой.

Поэт резко обернулся. Его горячие глаза сияли. И весь он светился, будто впитал с утра лучи восходящего солнца. Взмахнув в воздухе зашуршавшей бумагой, воскликнул:

— Послушай, что я написал!

Солнце — божество! Предки так считали.

Вез милостей его они выжили б едва ли,

Солнце грело их, посылало свет —

Трудилось в одиночку миллионы лет.

Но забот прибавилось. И как ты ни вертись,

Без подруги верной ему не обойтись,

Без помощи ее — машин не оживить,

Без помощи ее — и ночь не победить,

И гении задумали изваять среди гор

Наперсницу ему — прекрасную ГЭС,

Пусть Солнце воспылает, устремляя взор

На красавицу земли со своих небес.

Во тьме непроглядной огни засияют

От любви их вечной, великой, святой.

Над Чарваком карнаи, трубя, заиграют,

Сзывая людей на торжественный той!..

XXV

ЗДЕСЬ НАШ ДОМ

И впрямь шила в мешке не утаишь. Друзья прознали, что Караджан уже не холост, и в один из дней, когда к нему приехала Гулгун, неожиданно нагрянули.

— Хочешь не хочешь, а сегодня мы справим ваш той! — сказал Иван Шишкин.

— Ребята, той непременно справим. Только пусть Гулгун сначала окончит институт, — говорил Караджан, растерянно оглядывая друзей, набившихся в комнату.

— Той не помешает ей учиться, а на вашей свадьбе мы погуляем сегодня. Парни во дворе уже разделывают бычка, кровью которого окропим по обычаю ваш порог, — сказал Иван тоном, не терпящим возражений.

— Так что, дорогой, посылай-ка лучше машину за вашими родителями! — поддержал его Файзулла Ахмедович.

— Я за ними уже отправил микроавтобус, — вдруг заявил Никаноренко, пряча виноватые глаза от Караджана. — Наверно, через час-другой прибудут гости из Сиджака и Янгикургана.

— Так что, приятель, приготовься их встретить, — сказал Иван, хлопнув Караджана по плечу.

Весна уже была в разгаре. У подножий зазеленевших гор буйно цвели миндаль и урюк. Казалось, что эти вековые исполины купаются в бело-розовой, каждой весной их омолаживающей, волшебной пене. В воздухе витал легкий аромат. В палисадниках, в кронах деревьев жужжали, трудясь, пчелы.

Разровняли и полили водой площадку перед домом. Парни прошлись по всем квартирам, вынесли столы и стулья, составили их в ряд под молодыми тополями, ярко-зеленые и еще клейкие листья которых источали терпкий запах.

Затрещали поленья, охваченные огнем, в наскоро сложенной из кирпичей печи, задымилось, прокаляясь, в огромном казане хлопковое масло…

Мужчины засучили рукава и повязали передники. Каждому нашлось дело. Кто колол дрова, кто резал мясо, кто крошил морковь и лук, кто перебирал рис. А женщины накрывали столы скатертями, расставляли посуду. На подоконниках, на столах появились вазы с яркими цветами.

Все прибывали и прибывали гости. Подъехал и микроавтобус, битком набитый родичами из Сиджака и Янгикургана. Пришли музыканты. Загремела дойра, то ухая, то рассыпаясь дробью, запела зурна, зазвенели рубаб и кеманча. И разнеслась над Чарваком веселая музыка — как весть о тое, как приглашение всем, всем, всем.

Вскоре за столами сделалось тесно. Невесть откуда принесли два широких сури, накрыли их паласами. На них восседали пожилые люди.

Бабахали пробки шампанского и, взвившись, исчезали в кронах тополей, роняя на столы молодую листву. Парни, как заправские подавальщики, разносили плов, держа большие глиняные блюда на вытянутых руках.

Когда начало темнеть, над столами зажгли гирлянду электрических ламп. До поздней ночи продолжалось веселье. Караджан и Гулгун сидели за столом вместе с гостями. Так пожелали их друзья.

— Незачем красавицу невесту по старому обычаю прятать за гушангу[13], — сказал Иван Шишкин. — Сядьте рядышком на почетное место. И не расставаться вам с этой минуты всю жизнь!..

На следующий день Гулгун позвонила в институт — договорилась о недельном отпуске. Им хотелось хоть несколько дней после свадьбы побыть только вдвоем. Но разве друзья дадут насладиться одиночеством! В эти дни они, кажется, только тем и были озабочены, чтоб молодожены не заскучали. Уходили одни — приходили другие, не успевали проводить родственников из Янгикургана — приезжали из Сиджака…

И тогда Караджан увел жену в горы. Как же славно он сделал, и себя, и жену окунув с головой в весну! Хотя Гулгун и выросла в горном селении, она никогда не бывала далеко в горах. И даже не подозревала, что в их краю есть такие красивые места. Держа ее за руку, Караджан легко взбегал вверх по травянистым склонам и осторожно придерживал, когда спускались. Если замечал, что она устала, подхватывал ее на руки и скакал с камня на камень, как горный архар, пробирался краем бездонных провалов, куда Гулгун и взглянуть боялась. Зажмурившись, крепче обхватывала она мужа за шею, прятала лицо у него на груди. Когда опасные места оставались позади, Гулгун опять шла за мужем, стараясь ступать след в след. Прежде по этим местам, наверное, ходили только горные козы и барсы. Отсюда были видны нагромождения скал, реки, просторы степей с голубыми холмами. Гулгун казалось, что она находится на самой высокой точке земного шара. Вон даже на белый клин лебединой стаи, плавно летящей с юга, она смотрит сверху вниз. Не чудо ли! У нее закружилась голова, будто она ощутила вращение земли. Гулгун ухватилась за руку мужа, прижалась к его плечу.

— Я бывал в этих местах и ночью, — сказал Караджан. — Чудится: стоит протянуть руку — и сорвешь звезду. Или кажется: если посильнее оттолкнуться, можно вскочить на полную луну…

Перевалив на другую сторону горы, они спустились к альпийским лугам, сплошь покрытым цветами, от запахов которых захватывает дух и сладко кружится голова. Здесь в самых неожиданных местах били из-под земли родники и струились прозрачные, как слеза, ручьи.

Караджан показал Гулгун птицу дивного оперения, прыгающую по мокрым камешкам у ручейка.

— Это сигур, — сказал он. — Она живет только здесь, больше нигде не встречается.

— Какое чудо! Я в первый раз вижу такую красивую птичку! — воскликнула Гулгун, от восторга хлопнув в ладоши.

— Тогда загадай желание.

— Загадала.

— Что, если не секрет?

— Чтоб нам всегда было так хорошо, как сейчас.

Озоруя, они гонялись друг за дружкой, путаясь ногами в стеблях повилики и падая в траву, мягкую как ковер. И лежали, взявшись за руки, глядя, как в высоком ярко-голубом небе проплывают редкие белые облака и, распластав крылья, выписывает медленные круги орел.

— Как хорошо, что ваши друзья не дали нам сидеть дома, — сказала Гулгун, покусывая стебелек ромашки и задумчиво глядя ввысь.

Караджан обнял ее и увидел, что ее темные зрачки вмещают в себя все небо — с облаками, стаями птиц, белоснежными вершинами гор.

— Это наш дом, — сказал Караджан.

— Наш дом прекрасен, — ответила Гулгун и ласково провела рукой по его щеке, вдоль которой пролег неровный лиловый рубец. И глаза ее сделались сосредоточенно суровыми, будто она вспомнила сразу все недоброе, что пришлось перенести ее мужу на своем веку. Порывисто обвила рукой его за шею, притянула к себе, приникла горячими губами к его шраму, будто хотела вобрать в себя часть его боли.

Дул ветерок. С тихим шепотом колыхались, протягивали им свои листья и лепестки тюльпаны, маки, одуванчики, ирис. По их тонким стебелькам ползали рябые божьи коровки, муравьи. А неумолчный стрекот кузнечиков навевал покой.

Гулгун села, оправила платье на коленях и пригладила волосы. Трава почти достигала ее плеч. Вокруг, будто зазубренные края гигантской малахитовой чаши, возвышались горы. Между иными скалами, словно разрубленными фантастической саблей, курились серебристые брызги водопадов, пронизанных солнцем, и в них то появлялись, то исчезали павлиньи хвосты радуг. Из щелей этих каменных утесов бьют родниковые воды, журча устремляются вниз, сливаются в ручьи и впадают в могучий Чаткал. Буйный нрав тысяч родников передается Чаткалу, и он, пока домчит свои бурные воды от далекого Бештара до этих мест, немало творит бедовых дел — мечется от скалы к скале, хлещется с размаху об их подножья, рушит берега и несет играючи каменные глыбы, с треском ударяя их друг о друга, дробя на куски, растворяя в себе. Если вы выпьете пиалушку этой воды, насыщенной солями и минералами, то она проникнет во все клетки вашего организма и прибавит здоровья, продлит жизнь. Поэтому, если вам поднесут пиалушку кумыса и пиалушку воды из Чаткала, подумайте, какую из них выпить.

— Спасибо, что вы меня привели сюда, — восторженно сказала Гулгун, оглядываясь вокруг.

Караджан лежал на спине, заложив руки за голову и украдкой любуясь женой.

— Один час, проведенный тут, удлиняет жизнь на день, день — на год, — отозвался он. — Кто блаженствует здесь неделю, тот молодеет на семь лет.

Кто знает, на сколько им продлили жизнь два дня, проведенные в горах. Но они промелькнули как миг, как волшебный чарующий сон.

И когда Караджан проводил Гулгун к автобусу, она не выдержала и всплакнула, подумав, что их праздник кончился и опять начинается обычная жизнь с лекциями, зачетами, хлопотами о еде и приличной одежде. Она села у окна, водя по стеклу пальцем, что-то говорила Караджану, улыбалась, а глаза у самой были на мокром месте.

Автобус уехал, и Караджан вновь остался наедине со своей грустью. Вернувшись домой, он застал мать, сидевшую на скамейке у подъезда. Рядом с ней лежал пестрый узелок с гостинцами.

— Здравствуй, мать, хорошо, что приехала.

— Уж в третий раз приезжаю, сынок. Стучу, а вы не открываете. А шибко колотить в вашу дверь и неловко вроде бы. Я и уехала оба раза, чтоб не мешать вам миловаться. А сегодня думаю: нет дождусь, соскучилась по невестушке…

— Да что ты, мать, нас дома не было, — засмеялся Караджан.

— Как не было? Где ж вас носило? — удивилась мать. — После свадьбы не сидели дома?

— В горы ходили.

— В го-ры? Ты что ж это… молодую жену в горы таскать? Разве ж у вас крыши нет над головой? Уморил, наверно, бедняжку! Где моя милая невестушка?

— Уехала. Только что проводил.

— Как уехала? — ахнула Кандил-буви. — Куда?

— В Ташкент. Продолжать учебу.

Старушка умолкла, плотно сжала рот, опечалясь, отчего морщинистый подбородок ее заострился, выдался вперед.

Зашли в комнату.

Кандил-буви прошла в угол и опустилась на подстилку. Пока сын на кухне ставил чайник, ополоснул под краном пиалы, она прочитала короткую молитву. Потом сказала:

— Кое-кто из родственников нами недоволен, сынок… К тою обычно готовятся загодя, за месяц-два наметив точный срок. А ты так неожиданно справил свою свадьбу, что всех оповестить не удалось, времени не было. Кое-кого, правда, дома не оказалось. А в другие кишлаки и вовсе приглашений не послали. Вот и серчают некоторые…

— Что же теперь делать, раз так получилось, — сказал Караджан, присаживаясь рядом с матерью и кладя на дастархан кулечек с парвардой — ее любимыми конфетами.

— А ты вот что сделай, сынок. Возьми свою жену и свози ее в кишлаки, познакомь с родственниками.

Караджан заранее позвонил Гулгун и сказал, что в субботу за ней приедет.

Он подкатил к институту чуть раньше, чем было условлено. До конца последней лекции еще оставалось время. Караджан остановил машину на обочине, опустил стекло, чтобы поддувал ветерок, и стал читать газету. Но вскоре его отвлекли оживленные голоса, донесшиеся из институтского двора. Группа парней с портфелями и модно одетых девушек с сумками через плечо высыпала на тротуар. На автобусной остановке собралась толпа. Вот-вот должна была появиться Гулгун. И когда он увидел ее, у него взволнованно забилось сердце. Еще издали он узнал ее среди подруг, хотя она была в больших темных очках, светло-коричневом костюме-безрукавке, надетом на желтую блузку, в которой он ее ни разу еще не видел.

Девушки остановились у края тротуара и, весело переговариваясь, ели эскимо. Молодые долговязые парни, похожие на перья луковиц, выросших в тени, проходя мимо, оборачивались и отпускали им комплименты. Что ж, это в общем-то в порядке вещей. Ведь глаз молодого джигита не может не зацепиться за красивую девушку. И все же, несмотря на кажущуюся несерьезность, студенты — избранные люди любого общества, ибо именно среди них — будущие знаменитые ученые, конструкторы, поэты и даже президенты…

Заметив, что Гулгун ест мороженое, а сама беспокойно поглядывает по сторонам, Караджан включил мотор и подкатил поближе.

Гулгун тотчас заметила его. Быстро распрощалась с подругами и побежала к машине. Караджан открыл правую дверцу. Гулгун опустилась рядом с ним и еще раз помахала девушкам, которые вышли проводить подружку, чтобы увидеть ее мужа.

— Не заставила вас долго ждать? — спросила Гулгун, когда отъехали.

— Я специально приехал немножко раньше, чтобы со стороны полюбоваться, как ты щебечешь в своей стайке. Моя Гулгун всех красивее, всех умнее.

— Всех болтливее, — подхватила Гулгун. — Знали бы вы, о чем мы «щебетали», упали бы от смеха.

— О чем же?

— Разговорчики, не имеющие никакого отношения к медицине. Уж и не знаю, выйдут ли из нас когда-нибудь врачи! У старух, говорят, одна забота — моточки, клубочки, а у нас в голове — только тряпки, наряды.

Караджан улыбнулся.

— Женщине это не возбраняется.

— На днях должна была состояться свадьба одной девочки с нашего курса. Уже пригласила нас всех. А в последний момент раздумала… Купила себе сумочку, ждала, что жених восхитится, ее вкус похвалит, а он и говорит: «Зачем на пустяки деньги тратишь?» И сразу ей показались и уши его смешными — торчат из-под кепки, и рот слюнявым. Словом, раздумала.

— Ха-ха-ха! — зычно рассмеялся Караджан. — Молодец! Хорошо сделала!

Они свернули на Пушкинскую улицу, миновали автовокзал.

— А мы правильно едем? — спросила Гулгун.

— Да. Или тебе надо заехать…

— Нет-нет, я предупредила Мархамат-апа и Таманно, что сегодня поеду в кишлак. Они знают, почему я сегодня к ним не приду.

— Значит, все обстоит прилично и плов, так сказать, заработан честно?

— Конечно, я всегда говорю правду. Лгать — не уважать себя.

Караджан резко нажал на тормоз. Завизжали колеса. Едущая позади машина чуть не наскочила на них. Объезжая слева, водитель гневно сверкнул на Караджана белками вытаращенных глаз. Они остановились в тени тополей как раз напротив гастронома. Гулгун забеспокоилась, подумав, что, может, обидела мужа каким-нибудь словом. А он положил руку на спинку ее сиденья и сказал:

— Поцелую-ка я тебя за твои мудрые слова.

— Вы для этого остановили машину? Сумасшедший. Стыдно ведь. Вон люди ходят.

— Коль плов заработан честно, люди не осудят.

Запрокинув голову жены себе на руку, он стал целовать её и забыл обо всем на свете. У Гулгун замерло дыхание, ослабли руки. Она легонько отстранила его и смущенно опустила голову. Машина взревела, пробуксовав, сорвалась с места и помчалась по асфальту.

— Сперва заедем в Янгикурган, — сказал Караджан.

— Я сообщила родителям, что сегодня приеду. Если задержусь, будут беспокоиться.

— Я предупредил их. Сказал, что сегодня ты в Сиджак не попадешь.

— По тому принципу, о котором сказал наш знакомый поэт?

— Амир Равнак, что ли?

— Помните, как он сказал? «Я заранее скребу то место, что может почесаться!» Ха-ха-ха-а!.. — Гулгун прыснула.

— И вы так же… — она положила голову на плечо мужа. — А знаете, я волнуюсь. Вдруг не понравлюсь вашим дядьям и тетушкам…

— Понравишься.

— А сколько их у вас? Много?

— В одном только Янгикургане полкишлака.

— А это ничего, что я так одета, не по-деревенски?.. Может, мне все же стоило сначала заехать домой и переодеться?

— Ничего. Сейчас в кишлаках не хуже одеваются…

Гулгун действительно пришлась по душе всем янгикурганским родственникам Караджана. Она не смущалась общества мужчин, как большинство горянок, а вступала с ними в беседу. Предположив, что им хочется доподлинно узнать, с каким родом-племенем они породнились, она подробно поведала о своем отце, о том, как он воевал на фронте, а возвратись домой инвалидом, не стал бездельничать, как некоторые, а любимым делом занялся — сады выращивает, новые сорта фруктов выводит. Вблизи Сиджака почти каждое дерево его руками посажено.

— Самое благородное дело на земле — сажать деревья и копать колодцы, — заметил один из старцев.

Гости занимали тесную мехмонхану в доме Кандил-буви. Окна отворили настежь, но было душно. Девушки, заглянув в дверь, выманили Гулгун во двор. Показали ей ласточек, вьющих гнездо под навесом айвана, потом повели погулять по саду, сплошь заросшему цветами. Гулгун сразу подружилась с девчатами. Веселая, находчивая, она быстро завоевала их симпатии. Когда они возвратились с прогулки, Караджан заметил, что двоюродные сестры, племянницы уже подпали под обаяние его жены и пытаются подражать ее городским манерам.

Гулгун особенно понравилась одна бойкая девушка. Заливаясь звонким смехом, она рассказала ей про местную гадалку. Гулгун даже не сразу поняла, в самом деле живет здесь такая гадалка, или это просто смешной анекдот.

— Чтобы отличаться от всех, гадалка нарочно хромает и ходит с клюкой. А чтобы люди ее жалели и больше платили за ворожбу, прикрывает один глаз и притворяется слепой. Мы с девчонками однажды решили проучить ее. Ка-ак закричим все разом: «Прячьтесь! Собака! Бешеная собака!» — и сами врассыпную. Видели бы вы, как эта гадалка ноги уносила — через канавы прыгает, через камни перелетает, только лохмотья развеваются. Ни разу не споткнулась. Клюкой размахивает, будто бешеную собаку прочь отгоняет. Глазами так и стреляет по сторонам. И второй глаз открылся!.. Бежит во весь дух к дому, издалека мужа на помощь зовет…

Гулгун смеялась до слез.

— Кого же осчастливила такая красавица? Кто ее муж? — спросила она.

— Ее муж — суфи в мечети. И все время обращается к жене: «Моя прекрасная пери!» Хи-хи-хи…

— Вот видите, значит, верно, что не красивая любима, а любимая красива, — заметила Гулгун.

— Может, и так. Я еще этого не знаю.

— Узнаешь. А как тебя зовут?

— Зухра.

— Знаешь, Зухрахон, ты умница — достойна, чтобы учиться в Ташкенте.

— А вы — чтобы остаться в Янгикургане.

— Потому я и стала невесткой янгикурганских.

Девушки увели Гулгун на женскую половину.

Тем временем Караджан агитировал джигитов, заканчивающих в этом году десятый класс, идти работать на Чарвакское строительство. Подробно рассказал о специальностях, которые они могут там получить, о заработках. Но большинству парней не хотелось покидать свой кишлак.

— Недаром вошло в поговорку, что легче скалу расшатать, чем расшевелить янгикурганца, — горячился Караджан, окидывая оценивающим взглядом молодых односельчан, каждый из которых, как говорится, мог ударом гору своротить.

— Далеко-о, — скептически заметил один из них.

— Как же далеко? Стоит подняться вон на ту вершину, и вы сразу увидите строительные краны Чарвака!

Кандил-буви, воспользовавшись паузой, воцарившейся в беседе мужчин, вставила и свое слово:

— Я старая женщина, и то не раз побывала в Чарваке и не говорю, что далеко. Эй, джигиты, теперь уже отпустите подолы мам, большими стали. Пора узнать, что за пределами нашего кишлака делается. Или вы ждете, что придут добрые дядечки и сами построят вам электростанцию?

Один из седобородых старцев с голубой чалмой на голове, обмотанной вокруг черной тюбетейки, хихикнул, закрыв ладонью беззубый рот, проговорил:

— Браво, женщина! Ты права. Эти парни, прежде чем взяться за какое-то дело, сперва спросят разрешения у своих мамочек.

— Справедливые слова тут были сказаны, джигиты. Не приличествует вам в такую пору хорониться в своем кишлаке, — поддержал разговор другой аксакал.

Все понимали, что Караджан хочет собрать в Чарваке однокишлачников. Люди много раз слышали по радио, читали в газетах о том, как парни из соседних селений, став на этой стройке передовыми каменщиками, бульдозеристами, монтажниками, прославили свои кишлаки. Сколько раз повторяется в сводках имя передовика, столько раз упоминается название кишлака, откуда он родом. И родителей, воспитавших такого джигита, вспоминают. Поэтому аксакалы одобряли намерения Караджана.

— Идущий — как река: обновляется, молодеет; сидящий же — как циновка: истлевает, — сказала Кандил-буви, хотя в душе ей, сказать по правде, ну ни капельки не хотелось, чтобы сын, племянники покидали родной кров и жили вдалеке от родителей. Но знала: птице с крепкими крыльями нужно раздолье.

Аксакал с голубой чалмой подул в пиалу с горячим чаем и, отпив глоток, заметил:

— В прежние времена говорили: узбек, разбогатев, новый дом строит; казах, разбогатев, новую жену берет. Узбеки нынче очень разбогатели — строят и строят…

В этот момент в комнату вошли Гулгун с Зухрой. Присаживаясь рядом с Караджаном, Гулгун сказала, обращаясь к Кандил-буви:

— Ойиджан, давайте и вас увезем в Чарвак насовсем. Живите у нас.

— Ах ты, доченька моя, можно ли старое дерево пересаживать с места на место? — ответила ей свекровь. — Мудрецы в древности говаривали: «Для святых меж земным миром и загробным — один шаг: где хотят, там и могут пребывать». А нынешняя молодежь и святых превзошла: для нее теперь от Ташкента до Москвы — один шаг. Не-ет, пусть молодежь обживает новые места. А мы уж где состарились, там и помрем.

— Было бы здоровье, ойиджан, ездить не вредно, — сказала Гулгун.

— А я и езжу. В Чарвак в автобусе несколько раз ездила. Много диковинного повидала. В прежние времена через Чирчик был всего один мост, Эшак-куприк прозывался. Помню, с какими превеликими трудностями его строили. А теперь людям и железные мосты построить ничего не стоит. Пусть вечно живет наша Советская власть, очень могуча она в строительных делах.

Незаметно речь зашла о природе Чаткальской долины, и Гулгун с восторгом сказала о том, как красиво вокруг Янгикургана в эту весеннюю пору, на что аксакал с голубой чалмой ответил, что эти места не только весной, но и в любое время года прекрасны. Посмеиваясь, он говорил о том, что, когда здешние ребятишки идут в школу, их сумки и зимой оттопыриваются больше от сложенных в них груш, яблок, винограда, чем от книжек. И степенно, со знанием дела стал рассказывать, какие редкостные животные и певчие птицы здесь водятся, как целебны здешние травы, многие из которых еще не известны науке.

Обращаясь к Зухре, старик посоветовал ей утром повести Гулгун погулять по окрестностям, показать ей скалы причудливых форм. Тысячелетия находились они под воздействием ветра, дождя, солнца, снега. Рассыпались, выветрились, и одни стали похожи на страшных чудищ, другие — на отдыхающих овец. И опирающегося на посох чабана можно там увидеть, и льва, перед прыжком припавшего к земле. Да мало ли что еще можно в тех камнях разглядеть, если у вас богатое воображение!.. Ветер и птицы заносят в щели неприступных скал семена различных растений, и они пускают корни, разрастаются. Так и камни в этом благословенном краю обрастают травами, лесами.

— Неподалеку от нашего кишлака есть около двадцати пещер, — продолжал аксакал, видя, с каким вниманием его слушают. — Туда из Ташкента и из самой Москвы приезжали ученые и, поговаривают, нашли там каменные ножи, скребки, наконечники стрел, которыми пользовались наши далекие-далекие предки, пращуры янгикурганцев… На стенах пещер много всяких рисунков. Я как услышал про них, не поленился — пошел взглянуть. А сначала не поверил. Ведь столько раз был там — и мальчишкой, и когда джигитом стал и пас в тех местах овец, — а никаких рисунков не примечал. А нынче гляжу на них и удивляюсь. Ведь по ним, как по фотографиям, можно судить, как жили наши достославные предки, когда еще ни про железо не ведали, ни про порох и, стало быть, таких страшных войн не знали… На рисунках тех овцы, горные козлы — ну, поверите ли — точь-в-точь как наши, домашние. И люди — в точности как мы с вами. Охотники, видать. Только в руках у них не ружья, а луки да стрелы… И душа во мне затрепетала от волнения, словно не в пещере я, а в святое место вошел. Гляжу на каменные стены — и что же вижу? Одна овца недорисована. Что-то помешало первобытному охотнику дорисовать ей передние ноги. Стою, как чарами опутанный, и гадаю, что же могло помешать ему, тому талантливому янгикурганцу? И кем он мне доводился?

— Может, он увидел подкрадывающегося саблезубого тигра, — предположила Гулгун.

— Или незаметно подобравшийся враг выпустил в него отравленную стрелу, — сказала Зухра.

— Вы сейчас навыдумываете, хоть книжку с ваших слов пиши, — с улыбкой сказала Кандил-буви. — Принеси-ка лучше, дочка, нам еще чаю!

— Благодарствуем, хозяюшка, — сказал аксакал, жестом веля девушке оставаться на месте. — Уже время позднее. Если позволите, я прочту молитву и разойдемся с богом.

И все только сейчас заметили, что за окном уже ночь, а горы залиты серебристым лунным светом.

По просьбе старца, присутствующие подняли перед собой ладони, будто держали книгу, и по завершении молитвы провели ими по лицам, после чего все разом поднялись и стали прощаться.

Гулгун тихонечко шепнула на ухо мужу, когда они остались одни:

— Вы оказались правы, в Сиджак так и не попали.

— Весь завтрашний день проведем в Сиджаке, — пообещал Караджан.

XXVI

ХАЙРУШКА

Гулгун еще не совсем проснулась. Сквозь полусомкнутые ресницы увидела какой-то маленький предмет, излучающий свет, и открыла глаза. На тумбочке стоял флакончик духов. Гулгун выпростала руку из-под щеки и взяла флакон. «Зю-зю». Французские. Точно такие она видела в комнате невесты, когда была на тое. Тогда ей очень понравился хрустальный флакон. Больше, чем сами духи. Сейчас она держала такой же в собственных руках и опять любовалась. Неяркий утренний свет переливался, играл в полированных гранях. А приятный нежный запах что-то напомнил ей: может, родной кишлак, склоны гор, когда они по весне сплошь покрываются цветами. В эту пору ветерок, прилетающий с вершин, пахнет так же нежно и вкусно.

Таманно еще спала, вытянув поверх одеяла руки, разметав по подушке смолисто-черные волосы. «Наверное, ее духи», — решила Гулгун, чуточку завидуя подруге. Она подносила флакон к лицу, вдыхала полной грудью аромат и никак не могла насладиться. Когда жадно вбирала в себя воздух, ее упругие груди оттопыривали тонкую ночную рубашку, словно требуя свободы. Высокая шея и руки, оголенные до плеч, всегда скрытые от солнца и посторонних глаз, были нежны и шелковисто белы.

Она заметила, что Таманно уже не спит. Просто лежит не двигаясь и наблюдает за нею. И улыбается чему-то. Гулгун смутилась, запахнула на груди рубашку.

Таманно с наслаждением потянулась, разведя в стороны руки, зевнула и спросила глуховатым спросонья голосом:

— Что это у тебя?

— «Зю-зю»!

— Вижу. Откуда?

— Стояли на тумбочке. Разве не твои?

— Опять проделки моего братца. Как же, станет он из-за меня тратиться…

Гулгун села и мгновенно поставила духи, будто держала не флакон, а нечто такое, что могло ужалить.

— Тогда почему стоят тут?..

Таманно поднялась. Запрокинув руки, поправила волосы, заколола их на затылке шпильками.

— Тебе, наверное. Если дарят, бери… — с притворным равнодушием бросила Таманно, вдевая ноги в расшитые бархатные тапочки.

— Мне-е?.. С какой стати? Странно…

— Выходит, есть за что. Не рассуждай. Торгаши свое дело знают. Они из копейки рубль умеют делать. Думаю, моему братцу не так уж дорого обошлись эти духи. Он любит говорить: «Даже в самом захудалом магазине — дно золотое».

— Зря он…

Таманно села на пуфик перед трюмо, выжала на ладонь крем из тюбика и стала похлопывать себя по щекам, вызывая румянец. Потом взяла флакон, поглядела сквозь него на свет.

— Будем вместе пользоваться. Не возражаешь?

Гулгун дотянулась до халата, висевшего на спинке кровати, набросила на плечи.

— Таков уж мой братец Хайрушка!.. — посмеиваясь, продолжала Таманно. — Ого-о, с ним ухо держи востро!.. Отец с матерью в нем души не чают, балуют с малых лет. Они и не представляют всего того, что я о нем знаю. А я помалкиваю, чтоб их не расстраивать… Он и дружки его такое творят, что взяла бы наган и шлепнула каждого, не пожалела бы…

Гулгун задумалась, дивясь тому, что подруга говорит о брате такие слова. А что сама Гулгун знает о Хайрулле? Ему около тридцати. Высок, широкоплеч. Разговаривает складно, красиво: видать, начитан. В компании умеет привлечь к себе внимание девушек. А едва почувствует их интерес, напускает на себя солидность, «умные» мысли высказывает. Делает вид, что человек он знающий, постигший все тайны жизни. И до поры до времени нарочно не замечает девушку, не сводящую с него глаз и восторженно внимающую его речам. Всякий раз подчеркивает свою причастность к «высшему обществу» — к кругу ученых, кинематографистов, писателей, он с ними-де на дружеской ноге. Нередко, чтобы одолеть в споре, ссылается на их компетентное мнение, высказанное якобы тет-а-тет, «по секрету». Новые собеседники Хайруллы едва ли замечают, что он пускает пыль в глаза. А те, кто знает его давно, лишь усмехаются и помалкивают.

Вначале верила ему и Гулгун…

Махаллинцы как привыкли с малых лет называть его Хайрушкой, так и теперь зовут. Говорят, он когда-то недурно бренчал на дутаре, пел. Думали, артист выйдет. А что получилось? Отец вон какой известный, всеми уважаемый человек. А сын… Посмотришь со стороны — видный мужчина, а есть ли для него что-нибудь важнее бабьей юбки?..

По мнению Хайрушки, недоступных женщин нет. Недаром же говорят: если найдешь способ, и снег загорится. У Хайрушки таких способов масса. Перво-наперво он кружит женщине голову, откровенно хвастаясь и превознося себя до небес. «А еще у женщин загораются глаза, когда они видят, что твои карманы набиты вот этим», — делится Хайрушка опытом и с таинственным видом потирает большой и указательный пальцы. И, видимо, немало старается, чтобы его карманы были всегда оттопырены…

Два года назад он до того напугал свою матушку, что она чуть не слегла. Проворовался один из близких дружков Хайрушки — заведующий базой, из которой привозили товар в магазин, где он работает. Вызвали на допрос в качестве свидетеля и Хайруллу Музаффарова. И пока он отсутствовал, родители чуть с ума не сошли.

Мать ходила из комнаты в комнату, ломая руки, и с ужасом поглядывала на свой перстень с крупным бриллиантовым глазком — подарок сына в день рождения. Блеск его жег ей глаза и самое сердце. А камешек с горошинку казался тяжелым, как мельничный жернов. Она швырнула перстень на пол и хотела растоптать, но он закатился бог весть куда. И золотые серьги с гранатами казались ей повисшими на мочках скорпионами с блестящими глазами. Ей страшно было даже прикоснуться к ним… Она закричала, призывая на помощь мужа, упала, на диван и зарыдала, не помня себя…

Слава богу, Хайрушка вскоре вернулся. Он был не причастен к этому грязному делу. А не то… Трудно себе представить, что было бы тогда в доме Музаффаровых…

Один из бывших однокашников, Шокасим, однажды пригласил Хайрушку на банкет, устраиваемый в честь защиты диссертации. Домой Хайрушка вернулся не в себе: ему тоже очень захотелось получить научную степень. Понравилось, как уважительно все называют теперь Шокасима — «кандидат исторических наук». А почему бы и ему не стать кандидатом каких-нибудь наук?.. Многие знакомые давным-давно удостоились этого звания. А он разве хуже? Или у него изъян какой? Или котелок варит меньше? Ничуть не меньше. Тогда за чем же дело стало!.. Получение научных степеней нынче модно, как и костюм, сшитый по моде «чарльстон».

И стал Хайрушка сперва полушутливо, а потом все серьезнее намекать отцу о своем желании. А потом рассердился и сказал напрямик, чтобы Файзулла Ахмедович поговорил со своим приятелем профессором, заведующим кафедрой. Но Файзулла Ахмедович, лучше других знающий способности сына, вначале посмеялся, а потом сказал: «Брось, сынок! Кто-нибудь услышит, стыда не оберешься! Разве непременно всем надо становиться кандидатами?..»

Хайрушка с детства не отличался усидчивостью, не проявлял особого рвения к учению. А тут вдруг его одолело упрямство. Он заведовал секцией мужских костюмов в магазине «Одежда», а в свободное от работы время начал «строчить диссертацию». На отца он крепко обиделся тогда. Несколько дней ходил хмурый, ни с кем не разговаривал.

Мархамат-ая, подавая на стол чучвару, спросила, что же произошло между ними. Файзулла Ахмедович, посмеиваясь, рассказал ей о намерениях сына.

«Если хочет, пусть станет кандидатом! Вам-то что», — сказала Мархамат-ая и тоже обиделась за своего Хайрушку…

А Хайрулле хотелось во что бы то ни стало восстановить свой авторитет, который — он считал — пошатнулся после того, как выпроводил из дому жену с ребенком. А что может возвеличить больше, чем звание «кандидата наук»? Ничто! И Хайрушка решил действовать на свой страх и риск.

В один из дней узнал, что знакомый профессор, приятель отца, только что вернулся домой из больницы после операции аппендицита. Как не проведать уважаемого человека после болезни! Такой благоприятный момент вряд ли еще подвернется! Благо, и профессора иногда болеют…

Подговорив двоих дружков, Хайрушка купил на базаре упитанного барашка. И погнали они упирающееся изо всех сил животное к дому почтенного домуллы. Хайрушка тянул за веревку, а приятели подталкивали барашка в курдюк коленями. Баран и есть баран: никаких тебе «чух!..», «пошел!..» и понимать не хочет! А жены приятелей идут следом и покатываются со смеху, прикрывая рот ладонями.

С горем пополам притащили барашка к калитке профессора. Женщины первыми вступили во двор, направились к дому, чтобы сказать хозяину: мол, ученики — шагирды пришли проведать вас и ждут во дворе. За ними втолкнули в калитку и животное, будь оно неладно! Остановились на цементной дорожке около самых ступенек веранды, едва удерживая барашка, и ждали появления домуллы. Вскоре дверь отворилась и на веранде объявился сам хозяин. Он был в просторной пижаме, облегающей округлый живот. Казалось, будто здоровенный арбуз спрятан под одеждой.

Хайрушка мигом снял с шеи барашка веревку, опутал ноги животного и, свалив его прямо на ступеньки, полоснул по горлу ножом. Кровь хлестнула и, пузырясь, потекла по цементной дорожке. И Хайрушка, довольный содеянным — принесением жертвы в честь выздоровления домуллы, — ослабил руки. Барашек вдруг взбрыкнул ногами, вскочил, ударил Хайрушку головой и, истошно блея, кинулся через калитку на улицу, окропив и голубые резные створки, и дувал алыми пятнами. Хайрушка и его незадачливые приятели, обгоняя друг друга, спотыкаясь и оскальзываясь, бросились вслед за животным.

Около чайханы на травянистом берегу арыка паслись две привязанные овцы. К ним и подбежал бедный барашек, словно ища защиты. А следом с топотом мчались, тяжело дыша и вспотев, почитатели домуллы.

— Что за представление? — с негодованием спросил один из аксакалов, сидящих в чайхане.

— Домулла вернулся из больницы, а эти рохли пришли его поздравить с возвращением. Барашка решили зарезать у его ног, да не справились, видать… — сказал молодой чайханщик.

— Недотепы!.. Бывает ли позор хуже этого…

— Барашек мучается, бедолага…

— Поговаривают, этот Хайрушка и веревку завязать как следует не умеет.

— Видать, и мясник из него никудышный, — проговорил чайханщик и обратился к аксакалу: — Отахон, может, мне пойти зарезать им барашка?

— Сиди. Наверно, и барашек этот чем-то прогневил аллаха, если угодил в руки этих вахлаков. Иначе разве б выпало ему такое мучение… Сиди, не подходи к таким близко…

…Об этом случае, посмеиваясь и припоминая подробности, рассказывали соседи. А Гулгун и верила, и не верила, что Хайрушка такое мог отчебучить… Попадись людям на язык — они и не такое выдумают, из мухи слона сделают. Лишь бы потешиться в удовольствие и посмеяться всласть.

Гулгун сидела на мягком пуфике перед трюмо и причесывалась. Она считала, что Хайрулло Файзуллаевич совсем не рохля. Скорее наоборот: столь проворен, что многим завидно. Только одно беспокоит Гулгун: как-то странно он поглядывает на нее в последнее время. Уставится, глаз не отводит. Она не оборачивается, делая вид, что не замечает, а самой чудится, будто по спине мухи ползают. А обернется — он ухмыльнется и уходит прочь. А сердце ее будто кипятком обдали — долго еще успокоиться не может, пылает и жжет…

Может, придумать причину да найти для житья другое место? Так бы и поступила, если б не боялась обидеть Файзуллу Ахмедовича, друга отца. Ее поступок он примет как оскорбление. А они ведь ничего худого ей не сделали, добра хотят.

Впрочем, что это она себя заводит? Выдумала черт те что! Все это ей, наверное, только кажется. И Гулгун гнала прочь нелепые мысли. Ведь прошел слух, что Хайрушка заприметил какую-то девушку по-соседству. Мархамат-ая с таинственным видом шепталась об этом с дочерьми. Они расхваливали ее на все лады. Молили бога, чтобы у Хайрушки все обошлось благополучно… Да и вообще, есть ли мужчины, которые не засматриваются на интересных женщин и не делают им комплиментов. А Гулгун хороша, у нее этого не отнимешь. И что плохого, если на нее поглядывает молодой джигит.

Этими переживаниями она как-то поделилась с Назми. Славная девушка эта Назми. Она тоже из Сиджака. На текстильном комбинате работает. Гулгун и не знала, что она в Ташкенте. Неожиданно встретила ее во Дворце текстильщиков, где медики проводили свой студенческий вечер. Обрадовались друг дружке, как могут радоваться только сестры, долго прожившие врозь. Так до конца вечера и держались за руки, будто кто-то мог их опять разлучить. Пучук — это прозвище ее — сказала, что в махалле Кашгар она снимает комнату… После той встречи нет-нет и проведает Пучук подругу. Иногда вместе в парк, в кино ходят. Вот Гулгун и рассказала как-то Пучук и о Хайрушке, и о своей тревоге, а та хлопнула в ладоши и как рассмеется: «Разве лучше, если джигиты станут от тебя отворачиваться, морща нос? Пусть лучше любуются! Моя радость до небес бы взвилась, если бы на меня кто засмотрелся!.. Льстить женщине, делать подарки — разве это грех?.. И что это за мужчина, если прямолинеен как столб, и холоден как лед, не умеет ни шутки понять, ни комплимент сказать, если в ответ на улыбку женщины мрачнеет! Да это же чудовище, а не человек!.. Обходительность, чуткость в отношении к девушкам — лучшие качества мужчины».

Припомнила Гулгун слова подруги и успокоилась. Пора поторапливаться, чтобы не опоздать в институт. Она зашла на кухню и поставила на газовую плиту чайник. Застелила стол чистой скатертью и нарезала хлеба. Вынула из холодильника сыр, масло, казы. Расставила вокруг стола стулья, оставленные с вечера в беспорядке. Потом повязала фартук и помыла пиалы над мойкой. Тем временем и чайник вскипел. Заварила крепкий зеленый чай — по способу, которому отец научил. Гулгун не любила возиться подолгу, как Таманно, делала все быстро, ловко. В один миг приготовила завтрак, сделала бутерброды с казы — для себя и Таманно.

Порой, когда она спозаранок хлопотала на кухне, за ней исподтишка, чуть приоткрыв дверь, наблюдал Хайрушка. То ли любовался ее стройной фигурой, стянутой тесемками фартука, то ли с упоением слушал песню, которую она иногда пела вполголоса. А может, и то, и другое, кто знает…

Гулгун по-хозяйски придирчиво оглядела стол и пошла звать подругу.

Все еще спали, когда Гулгун и Таманно, позавтракав, встали рядышком перед трюмо, чтобы еще раз поглядеться перед уходом. Гулгун, открыв сумку, проверила, не забыла ли конспекты. Таманно вертела в руках хрустальный флакон «Зю-зю». Решившись, отвинтила пробку. Надушила ворот платья Гулгун, надушилась и сама.

— Вот так! — сказала она смеясь и закрыла флакон.

— Удивительный запах, — проговорила Гулгун, — французы знают толк в парфюмерии! Я слышала, что какой-то президент послал в Париж специальный самолет, чтобы его жене в день рождения оттуда доставили духи.

— Я тоже об этом слышала, — заметила Таманно. — Учти, мой братец — «президент» в этом доме. Ему здесь все дозволено! Разве президент не может потешить себя таким пустячным подношением?..

— В данном случае президент послал свой подарок не по адресу.

— Об-бо, подружка! Дареному коню в зубы не смотрят. — Таманно провела ладонью по плечам Гулгун и поставила флакон на место. — Бежим, а то опоздаем!

Они выскочили из комнаты и, стуча каблуками, сбежали по деревянным ступенькам веранды.

Занятия в институте порой пролетают — и не заметишь, а порой тянутся мучительно долго. Бывают лекции настолько интересные, что захватывают, и тогда не замечаешь, как бежит время. Такие лекции хватаешь на лету, усваиваешь, не давая особой работы мозгу. И тогда тебе легко, как бывает, когда слушаешь музыку… Но иногда то и дело поглядываешь на часы, ждешь не дождешься звонка. Нет, нельзя сказать, что Гулгун одним предметам отдает предпочтение перед другими. Она знает: все, чему здесь учат, — важно. Пригодится в практике. Но в большинстве случаев прослушивание лекций — труд тяжкий и мудреный. От твоего усердия зависит, не придется ли тебе краснеть на практических занятиях и зачетах. И когда становится почти невмоготу сидеть в аудитории, Гулгун вспоминает, как отец напоминал ей в назидание слова Суворова: «Тяжело в ученье — легко в бою…» И мысли о том, что впоследствии, когда она станет врачом, ей будет легче, чем теперь, утешали ее…

Из института подруги вышли вконец усталые. У обеих болела голова. А тут еще не менее получаса простояли на остановке. С трудом влезли в душный, битком набитый автобус. Ехали, стиснутые со всех сторон потными жаркими телами. Вышли, не доехав двух остановок — больше не было мочи, — и вздохнули свободно. Воздух был прохладен и чист, пах прелыми листьями, устлавшими тротуар шуршащим золотистым ковром. Трепетали на ветру и тревожно перешептывались последние листья на старых платанах, по одному, по два срывались и, кружась в воздухе, плавно опускались вниз. Подруги шли медленно, прислушиваясь к грустному шелесту под ногами. Бодрящий ветерок овевал их разгоряченные лица.

Перед калиткой стоял голубой «Москвич» Хайрушки. Таманно удивилась, что брат в этот час не на работе. Она отперла своим ключом калитку и пропустила Гулгун вперед.

Едва вошли в комнату, Хайрушка, отбросив журнал, вскочил с кресла и осыпал обеих упреками, что битый час ожидает их, а они прогуливаются невесть где. Велев поскорее занимать места в машине, он выскочил из комнаты. И спросить его ни о чем не успели. С улицы донесся шум включенного двигателя. Таманно удивленно выгнула брови и пожала плечами. Потом махнула рукой и улыбнулась: зачем дознаваться, когда и так видишь, что брат в прекрасном расположении духа, и знаешь, что на работе у него в последнее время лады, магазин перевыполняет план, и, по его же словам, фортуна повернулась к нему лицом. Отчего бы и не подчиниться брату, если это сулит что-то неожиданное и приятное.

Велев Гулгун поторапливаться, Таманно скоренько переодела платье и взяла импортную белую сумку. Она, конечно, догадалась, что братец приглашает ее из-за Гулгун. Как говорится, благодаря рису, и сорный курмак утоляет жажду. В другое время у Хайрушки и копейки не выпросишь. А сейчас… не поклянчить ли у него югославский костюм?..

— А куда? — спросила Гулгун, доставая из шифоньера выходное платье.

— Аллах его знает. Пусть везет куда хочет. Не вянуть же нам средь этих монастырских стен!

— А к семинару готовиться когда?

— Вечером успеешь.

Через некоторое время подруги вышли на улицу. Хайрушка выскочил из машины и, обежав ее, открыл перед Гулгун переднюю дверцу. Она поблагодарила и села на заднем сиденье рядом с Таманно. Та лукаво подмигнула ей, хлопнула по колену, и они весело рассмеялись.

— И куда вы нас повезете, братец?

— Приедем — увидишь! — важно проговорил Хайрушка и тронул машину.

А привез он их прямо к магазину, в котором работал. Выключил мотор и велел выходить. Открыв дверь, по-хозяйски пропустил их вперед и привел в отдел женской обуви. Высоко поднял руку и щелкнул пальцами — подал знак продавцу. Девушки с недоумением переглянулись. А Хайрушка почти насильно усадил их на скамьи и обеим дал в руки по картонной коробке.

— Примерьте-ка.

В коробках оказались белые чехословацкие туфли.

— Какая прелесть! — воскликнула Таманно. Она в один момент скинула свои еще новые желтые туфли и надела белые. — Как раз по мне!

А Гулгун медлила, растерянно поглядывая то на туфли, то на подругу.

— Не нравятся, что ли? — спросила Таманно.

Она вспомнила: Гулгун только вчера говорила, что сроду не носила белых модельных туфель, что белые, на высоком каблуке — ее мечта. И Хайрушка при этом присутствовал. Ну, хитрец! Не случайно, значит, отложил две пары и предупредил продавца, что съездит за покупательницами. Конечно, спасибо. Но не чересчур ли, братец, ты увлекся, а?..

Гулгун надела туфли и встала. Она казалась себе выше ростом, а ноги стали еще стройнее, красивее.

— И мне подходят… — проговорила еле слышно.

— Нравятся? — спросил Хайрушка.

— Еще бы! Конечно, нравятся! — ответила за нее Таманно, волнуясь как бы Гулгун не отказалась от туфель. А тогда и ей их не видать.

— Почем они? — спросила Гулгун.

— Об этом не спрашивайте. Нельзя спрашивать мужчину о цене, — покровительственно сказал Хайрушка и расплылся в улыбке.

— Сейчас у меня… Стипендия семнадцатого…

— Стипендия? Ха-ха-ха! — засмеялся Хайрушка. — Оставьте стипендию себе на конфетки, детка. Ладно, идемте. Можете не снимать.

Подозвав продавца, молодого парня с усиками, он распорядился, чтобы тот упаковал старые туфли девушек, и подмигнул: дескать, при случае рассчитаемся. Тот махнул рукой, что означало: «О чем речь! Стоит ли мелочиться!»

Когда Хайрушка вышел из магазина, девушки сидели в машине с сияющими от восторга лицами и обсуждали подвалившее счастье: попробуй-ка достань без связей такие туфли!

Хайрушка знал через сестру, что Гулгун любит бывать в музеях, осматривать памятники старины. Но, как говорится, голодный медведь не спляшет. Прикинув, что девушки не успели пообедать, он повез их в недавно открывшийся ресторан с экзотическим названием «Голубые купола». Восточные блюда там готовили отменно. Плова, кебаба, самсы вкуснее, чем там, он нигде не едал.

Ресторан напоминал старинные постройки с лазурными куполами. Зал оказался не очень просторным. Зато здесь было уютно и прохладно. Для пожилых людей подле стен стояли сури, застланные паласом, куда можно взобраться с ногами и удобно расположиться, скрестив ноги, или полулежа, подложив под локоть подушку. По другую сторону стояли столы. Они облюбовали место в углу. Таманно захотелось поесть кебаб. Брат вопросительно посмотрел на Гулгун. Она тоже кивнула…

Похоже, у Хайрушки и здесь дружки-приятели. Он кому-то подмигнул, кому-то подал знак рукой. Не прошло и двух минут, как на широкой тарелке принесли десяток шипящих на шампурах кебабов, присыпанных зеленым луком. Рядом положили горячие лепешки с маком, только что вынутые из тандыра, и поставили бутылку с уксусом.

— Вот это да! — проговорила Таманно, потирая ладони. — Берите скорее, пока не остыли.

Хайрушка жестом показал Гулгун на блюдо. Последовав примеру подруги, она взяла шампур; только после этого Хайрушка оделил и себя.

На подносе принесли маленькие фарфоровые чайники и синие пиалушки с изображением коробочек хлопка.

— Взял бы шампанского, да все равно не будете пить. Вам сегодня заниматься, — озабоченно сказал Хайрушка. Держался он с достоинством, важно поглядывал по сторонам, кому-то степенно кивал, кому-то, не глядя, делал знак рукой. Ему хотелось, чтобы его гостьи заметили, что он здесь — свой человек, со всеми накоротке, и вообще во всем городе нет таких, кто его не знает.

— Почему же, выпьем! Даешь шампанского! — смеясь сказала Таманно и пристукнула кулаком о стол.

— Нет, вам надо готовиться к семинарским занятиям. Ведите себя прилично, сестрица! Не компрометируйте меня перед авторитетными людьми. Вон, видите, сидит заместитель министра. А вон за тем столом — начальник главка. Все крупные руководящие работники любят обедать здесь, под сенью голубых куполов. Не пристало мне выпивать на виду у них. Завтра же по городу пойдет молва: вон, дескать, Хайрулло Файзуллаевич в рабочее время катает по городу красавиц и распивает с ними вино… Скажи спасибо, что выбрал часок для тебя, милая. Сегодня я добрый, вот и захотелось немножко поразвлечь вас. Ведь учеба, должно быть, так утомляет, ой-ей-ей… Нужно и развлекаться иногда…

— Спасибо, акаджон, — с плутоватой улыбкой, льстиво сказала Таманно. И тут же отвернулась: легко обидеть самолюбивого Хайрушку своей усмешкой — тогда и прогулке конец.

— Сейчас принесут мороженое, — сказал он, цедя в свою пиалу остаток чая, густо-зеленого и крепкого.

— Пломбиру, если можно, — попросила сестра.

— Да будет так! — Хайрушка, полуобернувшись, поднял вверх два пальца и бросил кому-то: — Пломбир!.. Два!..

Гулгун освоилась и незаметно поглядывала по сторонам. Ей нравилось тут. Но она чувствовала себя стесненно. Правда, не столько из-за покровительственных действий Хайрушки, сколько из-за того, что где-то в зале сидели заместитель министра и начальник главка. Она почему-то всегда робела перед учителями и большими начальниками.

Услужливый и верткий паренек принес мороженое.

— Ой, как бы не объесться! — Таманно похлопала себя по животу и рассмеялась.

Хайрушка посмотрел на сестру, округлив глаза, всем своим видом давая понять, что она позволила себе вопиющую бестактность. Потом глянул на Гулгун и, закатив глаза, пожал плечами, показывая, как ему неловко за Таманно.

На некоторое время воцарилось молчание.

Хайрушка, вытянув шею, обернулся к окну, кого-то там высматривая. Сказал, что в виноградной беседке, кажется, сидел знакомый ему поэт. Жаль — ушел. А то бы девчат познакомил с ним. Интереснейшая личность, сколько раз они здесь сидели с ним вдвоем!

Гулгун, конечно, много раз слышала имя этого поэта. И книги его читала.

Хайрушка, знаком велев им придвинуться поближе, шепотом рассказал несколько пикантных случаев из жизни этого знаменитого человека и, откидываясь на спинку стула, раскатисто захохотал.

А Гулгун было совсем не смешно. Наоборот, начало портиться настроение.

Таманно знала, что братец услышал эти притчи от кого-то или сам придумал, но помалкивала, не перебивала. Подарок обязывал ее относиться к нему с уважением. Она смеялась, делая удивленную мину, то и дело восклицала: «Надо же!.. Ну и ну!..» — хотя уже не раз слышала от Хайрушки эти сплетни.

Веселые и отдохнувшие вышли они из «Голубых куполов». Хайрушка предложил посетить музей искусств. Гулгун вопросительно посмотрела на Таманно. Та, смеясь, ткнула ее в бок:

— Похоже, нам все равно сегодня будет не до учебников. Давай уж повеселимся вволю! Разве у нас убавится знаний, если мы единственный разочек не откроем учебников?.. А завтра, так и быть, позанимаемся до полуночи. Ага?.. Когда еще повезет, как сегодня! Мой брат не часто бывает таким великодушным.

— Правильно, сестричка, — поддержал ее Хайрушка, посмеиваясь, и открыл дверцу автомобиля. — Вот я, к примеру, в школе не больно старался, а чем хуже других? Министры со мной за руку здороваются. Заведую ответственным отделом в огромном универмаге, и тригонометрия мне еще ни разу не понадобилась! Фи… Знал бы об этом, совсем бы не учился. Выучился бы на счетах костяшки перебрасывать — и довольно… Эх, девочки, была бы голова на плечах — жить можно!

Философствуя, Хайрушка то и дело оборачивался назад и чуть не выехал на красный свет. Резко тормознул, так, что девчат бросило на спинки передних сидений, и подал машину назад. Из боковых улиц с шумом неслись навстречу друг другу автомобили.

Гулгун, наверное, так и не научится понимать, когда Хайрушка шутит, а когда говорит серьезно. Иногда о вещах значимых он разглагольствует с усмешечкой, а о пустяках — говорит на полном серьезе. Но сейчас, похоже, он выкладывает то, что думает. Тогда почему же еще совсем недавно ему хотелось стать кандидатом?..

Таманно с недовольством посмотрела на брата. И ей его рассуждения пришлись не по душе. Но по другой причине. «Зачем так унижать себя перед девицей, если даже она тебе нравится? Уж лучше бы по своему обыкновению хвастался!» — думала она и хмурила брови. Гулгун смеялась, и ей казалось, что Гулгун смеется над ее братом. А кому это понравится?

А Гулгун действительно рассмешили откровения Хайрушки. Он в общем-то способный, но какой-то никудышный человек. Скоро тридцать, а семьи нет; вот и старается играть роль бравого джигита, так называемого первого парня в махалле, и не только в махалле, но и в городе. Хотя далеко уже не парень. Интересно все же, почему у него распалась семья?.. Таманно рассказывала как-то, что брат учился в Москве, а жена его в это время завела шашни с другим. Потому, дескать, Хайрушка и развелся. А недавно Гулгун узнала, что нигде Хайрушка не учился, ни в Москве, ни в Ташкенте. Поступал в один, в другой институт, но месяц-два спустя бросал учебу. Не нравилось. Никак не мог выбрать специальность по душе…

Соседка, близкая к семейству Музаффаровых, третьего дня разоткровенничалась с Гулгун и сказала, что у жены Хайрушки просто-напросто лопнуло терпение. Он часто приходил поздно, подшофе. А иногда и вовсе не ночевал дома. Потом узнала, бедняжка, что Хайрушка завел себе другую женщину, взяла ребенка и ушла…

Кто знает, так ли это. Люди всякое наплести могут. Хайрушка казался Гулгун каким-то непонятным. Порой и Таманно, когда не в настроении, отзывается о нем совсем непочтительно, хотя он может быть и внимательным, и обходительным. Правда, хвастлив больно. Но это вполне простительно. Идеальных людей вообще нет. Не может человек быть только плохим или только хорошим. Ему свойственно и ошибаться. Люди не ангелы и не дьяволы. Отец рассказывал, что во время войны был в их роте тихий и щуплый паренек, на вид даже трусоватый. Многие любили над ним подтрунить. Другого их остроты, может, и обидели бы, а этот паренек помалкивал и лишь снисходительно улыбался. Потому, видимо, и считали его тихим и несмелым. А в критический момент, когда фашисты в наши окопы прорвались, этот парень совершил подвиг. Погиб, а товарищей спас. «Не будь того парня, не беседовал бы я сейчас с вами… Нет, нельзя разделять людей на ангелов и дьяволов…» — говаривал отец и, вздохнув, надолго умолкал…

…Часа два ходили они по залам музея. Подолгу простаивали у картин. Рассматривали скульптуры. За большими высокими окнами уже начало смеркаться, в залах включили свет. К некоторым картинам Гулгун вновь возвращалась и рассматривала их то издали, то подходила вплотную. Вглядывалась в сочетание красок, цветов, пыталась понять, как могут живописцы сотворить такое чудо: передать зной летнего дня, прозрачность воздуха, шелковистость травы.

А вот исторический зал. Здесь представлены вещи, созданные еще до нашей эры. На стендах стоят амфоры, чаши, кувшины, собранные и склеенные из больших и малых кусочков. Археологи откопали их на месте древнего Самарканда — Афросиаба. Вся эта утварь украшена затейливым орнаментом, подобным кружеву. А краски какие! Пролежав в земле много веков, они сохранили и яркость, и свежесть. И тайна их изготовления до сих пор не найдена. Можно ли не восхититься уменьем древних мастеров!

Гулгун долго не могла отвести взгляда от ная, сделанного из слоновой кости. Пять тысяч лет назад неведомый мастер создал этот музыкальный инструмент, украсил его сказочно прекрасным узором. Прошли века, а он по-прежнему радует людей. А какой, должно быть, дивный звук у этого ная! Вот бы взять в руки и разочек дунуть в него!..

В большом зале Хайрушка стоял, оцепенев, перед картиной «Купальщица». Обнаженная, неописуемой красоты девушка, присев на камень и держась за него одной рукой, протянула к воде ногу — пробует, не холодна ли. Густые заросли, полные своей таинственной жизни, закрывают ее от всего мира. И только кувшинкам, плавающим у ее ног, и тому, кто перед картиной, доверчиво открыта ее целомудренная красота…

Поглощенный созерцанием, Хайрушка не заметил, как приблизились девушки. Смутился, отошел к другой картине, делая вид, что «Купальщицей» заинтересован ничуть не более, чем другими полотнами.

Таманно поведала Гулгун занятную историю «Купальщицы». Когда в Ташкенте утвердилась Советская власть, князь и его приближенные улепетнули из города. Видимо, из того, что имелось во дворце, князь более всего дорожил этой картиной. Вывезти ее не смог и решил спрятать, надеясь возвратиться. Картину вставили в огромную нишу, заложили кирпичами и замуровали…

Нашли ее случайно, уже в конце двадцатых годов.

Таманно отошла к другой картине. А Гулгун все стояла и стояла перед «Купальщицей». Хайрушка украдкой наблюдал за нею. «Одна красавица любуется другой, — подумал он. — Наверно, и ты столь же прекрасна. А может, и лучше…»

Этот день остался в памяти Таманно и Гулгун как один из самых счастливых. Они не раз напоминали друг дружке: «А помнишь, как в тот счастливый день…» Или: «Это было незадолго до того счастливого дня…»

Спустя неделю Хайрушка постучался к девушкам, зашел к ним в комнату и попросил напоить чаем. Гулгун сидела за журнальным столиком и читала конспекты. Она с готовностью вскочила с кресла, опередив Таманно, которая возлежала на кровати и, слюнявя палец, переворачивала страницы журнала мод.

— Сейчас! — сказала Гулгун и поспешила на кухню.

Хайрушке за его внимание и доброту, за то, что не отделяет ее от своих сестер, она готова не только заварить и подать чай, но и туфли чистить, и гладить брюки, стирать…

Когда Гулгун вышла из комнаты, на кровать рядом с Таманно упал увесистый сверток.

— Что это? — спросила Таманно, отрываясь от журнала.

— Хонатлас.

— И… кому же?

— Обеим.

— Эй, акаджон, опомнитесь. Что это значит? — сощурилась Таманно.

— Тебя не касается. Покажи, пусть выберет. Второй отрез — тебе. Только, чур, матери ни слова. Поняла? А то смотри мне.

— Гулгун же замужем, вы забыли? Она чужая жена, чужая невестка. Ее муж, Караджан-ака, на Чарваке вместе с нашим отцом работает. И верит нам, потому и согласился, чтобы жена у нас пожила… Подарили духи, туфли — и на том спасибо. Делать дорогие подарки чужой жене — неприлично. Я расскажу маме!

— Тогда отдавай обратно, — он приблизился к сестре и протянул руку.

Но Таманно с ловкостью кошки схватила сверток и спрятала за спину. Бумага распалась, и ей на колени, на пол хлынул золотистый, переливающийся всеми цветами шелковый поток.

— Коль принесли, назад уже не получите! — сказала Таманно, поспешно сворачивая оба отреза.

— Ты же собираешься продать меня!

— Ладно уж, не скажу. Рано или поздно сама узнает.

— Вот как? Сама?.. — усмехнулся Хайрушка. — В таком случае отдавай! Подарю тому, кто оценит.

— Фигушки! Вот еще!..

— Значит, отдашь отрез… ей? — Хайрушка показал глазами на дверь.

— Отдам, — буркнула Таманно, любуясь материей.

— Знаешь, сестрица… Намекни, что она мне очень нравится.

— И не думайте! Выбросьте из башки! Да она, если догадается, тотчас уйдет от нас, уж поверьте! Она не из таких, с какими вы привыкли иметь дело. Гулгун и ее муж любят друг друга! Вам это ясно? И не усмехайтесь. Может, вам этого не понять. Но не встревайте между ними. А станете приставать — уйдет! Мы окажемся в неловком положении…

— Куда она уйдет?.. — осклабился Хайрушка. — Не будет же из своего Сиджака ездить в институт…

За дверью послышались торопливые шаги, и разговор оборвался.

— Я все приготовила в столовой, — входя, сказала Гулгун. — Заварила свежий чай.

— Благодарю, — буркнул Хайрушка и вышел из комнаты.

Глаза Гулгун блеснули, задержавшись на Таманно, потонувшей до пояса в золотистых волнах хонатласа.

— Брат принес? Красотища-то какая!

— Он… Смотри, как переливается. Нам обеим по отрезу, — с деланным равнодушием проговорила Таманно, не поднимая глаз.

— Мне-то зачем? — смутилась Гулгун. Ее улыбка померкла. — Я и так вам задолжала.

— Мое дело маленькое. Поручено вот этот отрез тебе передать. Президент повелел — я исполняю. Для него ты и я — равны. Вот и решил порадовать обеих.

— Нет, что ты. Ты — сестра…

— А ты, видать, приворожила его. Он же у нас чокнутый малость. Если понравится кто, ради него готов в доску разбиться, лишь бы угодить. Да что там кривить душой… — Таманно отвела бегающий взгляд в сторону. — Ты ему, оказывается, нравишься…

— Как это понять? — Гулгун покраснела и в упор взглянула на Таманно. — Тебе не кажется, что ты меня ставишь в неловкое положение? Что будет, если о том, что ты сказала, узнает Караджан-ака? Про туфли я ему скажу, мы заплатим. А об этом…

— Об этом лучше помалкивать, подружка! У Хайрушки сегодня одно в голове, завтра другое. Во всяком случае, этот атлас мне, а этот — тебе. Я беру. А ты — как хочешь.

— Мне не нужно.

Давая понять, что говорить об этом больше не хочет, Гулгун села в кресло и открыла конспекты.

Таманно аккуратно сложила оба отреза, положила их на тумбочку и тоже взяла тетрадь с записями лекций. Некоторое время в комнате царила тишина. Таманно ерзала, вздыхала — ей никак не удавалось сосредоточиться. Уже в который раз перечитывает одну и ту же страницу! Взгляд скользит по строчкам, а в памяти не остается ни словечка. Старается вдуматься, но опять и опять видит себя в новом хонатласном платье свободного покроя. Улыбается, представив, как будут восторгаться ее новым нарядом подруги, а модницы их курса — поглядывать с завистью…

Вскоре она заметила, что и Гулгун давно не переворачивает страницу. Гулгун почувствовала на себе ее взгляд и обернулась. Они громко и весело рассмеялись…

…В среду Мархаматхон-ая с дочерьми поехала к родственникам. Они построили солидный дом в новом массиве, а Мархаматхон-ая все еще не была у них: не усладила их душу своими восторгами, не поздравила с новосельем. Она заранее приготовила подарки, да все было недосуг отлучиться из дому. Наконец Хайрушка согласился отвезти их на своей машине. Отправляя его обратно, Мархаматхон-ая наказала передать Гулгун, что ужин для нее оставлен в касе, а каса стоит в казане, накрытом крышкой. Гулгун после занятий пойдет в библиотеку и, видимо, припозднится. Мархаматхон-ая позаботилась, чтобы ужин ее не остыл.

Хайрушка кивал после каждого ее слова, обещая передать все в точности. Сказал, что приедет за ними, как только ему позвонят…

Дома Хайрушка некоторое время слонялся, не зная, чем заняться. В душе росло какое-то смутное беспокойство. Потом зашел в свою комнату, вытянулся на диване, закрыл глаза, стараясь расслабиться и успокоиться. Он, кажется, начал задремывать, когда в прихожей раздались легкие шаги. Ее шаги. Часы в столовой пробили семь…

Гулгун шуршала в прихожей плащом. Хайрушка приоткрыл дверь. Она была в хонатласном платье. Сегодня первый раз надела в институт свой лучший наряд и привела однокурсниц в неописуемый восторг. Откинув рукой локон со лба, она обернулась на скрип двери. Хайрушка сказал, где стоит каса с ужином.

— Спасибо. А где ая? — спросила Гулгун.

— В гостях.

— И Таманно?

— Все.

Гулгун зашла в ванную, умылась. Перекусила на кухне и, прихватив чайник с крепким чаем и пиалушку, ушла в свою комнату. До завтра надо успеть проштудировать «Гистологию». Прилегла с книгой на койку и подложила под локоть подушку. Налила чаю. Он все еще был горячий, над пиалушкой поднимался парок. Отыскала нужную главу и стала читать, временами отхлебывая крепкий чай. И все же сон сморил ее: слишком устала сегодня. Книга упала на пол. Так, в обнимку с подушкой, она и уснула.

В комнату тихо вошел Хайрушка. Он проходил по коридору и увидел просачивающийся из-под двери свет. Решил спросить, почему она так поздно не спит. Но Гулгун сладко спала. Ворот ее просторного халата расстегнулся. В комнате царил полумрак. И свет настольной лампы как бы приглашал полюбоваться девушкой. Не в силах противиться этому зову, Хайрушка неслышно прошел по ковру. Его сердце сильно колотилось. На нежной девичьей шее еле приметно билась жилка. Взгляд задержался на мраморно-белой груди, ярко освещенной лампой, скользнул вниз, к высоко оголившимся ногам. Опять промелькнула мысль: «Да, она прекраснее той купальщицы… Блажен, кто увидит эту красоту!..» От волнения закружилась голова и пол качнулся под ногами, как палуба. Еще несколько минут он владел собой, склоняясь над кроватью все ниже и тщетно пытаясь сглотнуть сухой ком, подступивший к горлу. Потом силы покинули его. Потихоньку, стараясь не разбудить, он прилег рядом. Но пружина прогнулась и скрипнула. Гулгун открыла глаза. Увидев на подушке рядом с собой лицо Хайрушки, испуганно вскрикнула, вскочила и резко оттолкнула его. Хайрушка скатился на пол и с глухим стуком ударился головой о тумбу. Но тут же встал. Гулгун сидела, все еще не понимая, сон ли это или явь, и дрожащими руками застегивала халат. Он протянул к ней руки, искривив рот в жалкой гримасе, похожей на улыбку, а глаза были мутны, как у хмельного. И тогда Гулгун размахнулась и изо всей силы ударила его по лицу.

Этим, кажется, привела его в чувство. С минуту он еще стоял, как лунатик, тараща на нее глаза. Трогал нос и подносил ладонь к глазам, размазывая по верхней губе кровь. Гулгун, напружинясь, как тигрица перед прыжком, не сводила с него злых, яростных глаз. И он понял: малейшее движение к ней — и она исцарапает ему лицо.

— Дикарка… — еле слышно пробормотал он и пошатываясь вышел из комнаты.

Гулгун упала ничком на кровать. Закусила губу, чтоб не издать ни звука. Тело ее сотрясали рыдания…

XXVII

ФОРТУНА НЕРАЗБОРЧИВА

Киемходжа Хазратов, всю неделю пропадавший в Чарваке, вернулся домой под вечер. Гульбадан, ожидавшая мужа еще вчера, обняла его в прихожей, обдав удушливым запахом арабских духов. А он отметил про себя, что жена за последнее время еще больше раздобрела, тело ее потеряло былую упругость, сделалось рыхлым. Он осторожно освободился из ее объятий и стал разуваться, боясь наследить. Из боковой комнаты выскочили сынишка и дочка, навалились сзади, едва не свалив отца на пол. Он шутя шлепнул обоих по мягкому месту, потом обнял, сидя на корточках, и вручил по плитке шоколада.

— Теперь ступайте, ступайте, не до вас, — сказал он, отпихивая детей.

— Вы чем-то расстроены? — спросила Гульбадан, почувствовав неладное.

— Нет, устал я, — ответил муж и хотел было сказать свою любимую, к месту и не к месту повторяемую пословицу: «Смерть осла — пир для собак», — но махнул с досадой рукой и крякнул.

— Ну и ладно, и слава богу, — сказала Гульбадан, просияв, хотя уже не сомневалась, что муж не в духе. Она прошла в ванну, пустила сильную струю воды и пригласила: — Пожалуйста, освежитесь — и усталость ваша развеется.

— Конечно. На этой проклятой стройке я весь пропитался пылью, — сказал Киемходжа.

Гульбадан расстегнула пуговицы, помогла раздеться. Шутками и ласковыми взглядами пыталась рассеять его грусть. А он будто не замечал этого. Легонько подталкивая жену в пышное плечо, выставил ее из ванной, сияющей кафелем, никелем и зеркалами.

Знала б она, чем расстроен ее муж!.. Настроение его испортилось уже у въезда в Ташкент.

В своей «Волге», управляемой молодым шофером, он проезжал мимо автовокзала. На площади стояло несколько красных, желтых, голубых автобусов, которые ходят в Андижан, Фергану, Наманган. Хазратов ленивым взглядом окинул толпу, стоявшую возле одного из автобусов. И вдруг промелькнуло красивое знакомое лицо. Сердце встрепенулось.

— Стой! — крикнул он шоферу.

Киемходжа представил, какой вечер, полный удовольствий, он может провести сегодня. Сладко засосало под ложечкой, даже слегка закружилась голова. И, как бывало в прежние, не столь уж и далекие времена, он велел шоферу:

— Вон там стоит Кимсанхон. Пригласи ее в машину.

Парень послушно направился к женщине. А Киемходжа одернул пиджак, поправил галстук, напустил побольше солидности. Шофер вскоре вернулся.

— Она не желает, — сказал он.

— Как… не желает? — удивился Хазратов. — Ты сказал, что тебя послал я?

— Сказал.

— А она?..

Парень замялся, не решаясь передать того, что услышал из прекрасных уст этой женщины.

— Что же она тебе сказала?

— Она сказала…

— Ну?.. — вскричал готовый взорваться Хазратов.

— Сказала: «Пошел он туда, откуда на свет появился!»

— Да как ты смеешь такое говорить, остолоп! — вытаращился Хазратов.

— Сами же велели.

— Она не может так сказать!

— Подойдите к ней сами, если хотите своими ушами услышать.

— Что ж, подойду! И не быть мне Хазратовым, если не приведу ее сюда, держа за руку!

И он решительно зашагал. Увидев его, Кимсанхон скривила рот в усмешке и отвернулась.

— Здравствуй, — проворковал Киемходжа, осторожно беря ее за локоть.

Но женщина резко вырвала руку и, гневно сверкнув глазами, сказала:

— Что вам надо? Не приставайте ко мне! А то сейчас позову милицию!

— Да ты что? — смутился Киемходжа и изобразил на лице сахарную улыбку. — Это же я. Не узнала, что ли?

— Я вас не знала и знать не хочу!

— Дорогушечка… Обакихон… Я все это время только о тебе и думал…

— Граждане! — обратилась вдруг Кимсанхон к стоящим вокруг людям. — Уберите от меня этого пьяного мужчину! Есть тут благородные джигиты, которые способны проучить нахала, который пристает к женщине?

Двое или трое здоровенных парней, которым хотелось в глазах очаровательной женщины выглядеть благородными, стали медленно подступать. Свирепое выражение их лиц не сулило Киемходже ничего хорошего. Опасливо оглянувшись по сторонам, он попятился и быстро зашагал к машине. Отворяя дверцу, заметил, что шофер с трудом сдерживает смех.

— Какого черта?! — процедил он сквозь зубы, плюхаясь на сиденье. — Гони!..

В пути Киемходжа вздыхал, пыхтел, ударял кулаком о колено, скрипел зубами — все никак не мог успокоиться. Он не мог взять в толк, как случилось, что какая-то Обакихон, которая еще недавно млела от его прикосновений, шептала, что любит, и умоляла не уходить, не оставлять ее одну, вдруг опозорила его перед незнакомыми людьми, да и перед собственным шофером!

Гульбадан несколько раз подходила к двери ванной, из-за которой доносились шум воды и покряхтывание ее мужа.

Она усадила детей обедать на кухне, а сама отправилась переодеться. Когда муж раз или два в неделю приезжал домой, она всегда надевала свое лучшее платье. Зачем наряды, если муж будет видеть ее в одном и том же… Так и надоесть недолго.

Хазратов появился в гостиной румяный и причесанный. Он был в зеленом махровом халате. Ступая босиком по бордовому ковру, подошел к раскрытому окну. Напротив рос пирамидальный тополь. Хазратов прежде всегда восхищался им, его быстрым ростом, стремлением возвыситься над другими деревьями. Что-то сродни себе находил в нем Киемходжа. А теперь от этого дерева осталось одно название. Над ним проходила линия электропередачи, которой Хазратов прежде и не замечал. Когда ветви дерева почти достигли проводов, вдруг появились электрики и обрубили его макушку. И стройный красавец превратился в уродца, растопырившего в стороны искривленные ветви. И сейчас Киемходжа почему-то сравнил его с собой…

Как и этот тополь, он пустил крепкие корни на стройке, быстро пошел в рост и вдруг — словно голова уперлась во что-то. Ему бы строительством плотины руководить! Вот тогда бы он был в ореоле славы! За первую плотину ему орден дали, за вторую могут и Золотой Звездой пожаловать. Но как вот эта электропередача для тополя, так для него этот выскочка Мингбаев. Другого бы Хазратов давно смел с пути. А этот стоит крепко. Такого в открытом кураше не свалишь. Тут хитрость нужна.

Связи у Киемходжи, конечно, еще те. Несколько раз Садовникову звонили из весьма высоких инстанций — то намеками, то прямо говорили об огромном опыте Хазратова по строительству плотин. Но Мингбаева поддерживают некоторые инженеры. Особенно Иван Иванович Шишкин и Файзулла Ахмедович Музаффаров. Вот бы лишить Мингбаева этой опоры!..

Где он, этот Мингбаев, был, спрашивается, когда Хазратов уже Чартакскую плотину возводил? Да в горах овец пас! Потом в совхозе простым мирабом работал. Так разве справедливо, что сейчас он — начальник такого участка, а Хазратов, с его опытом и авторитетом, сидит в стенах управления и чувствует себя на побегушках у начальника…

А вообще-то дела у Хазратова идут неплохо. Ему везет. И высокому начальству он нравится. Иначе разве б стали звонить Садовникову из Ташкента и говорить о деловитости Хазратова и прочих его достоинствах. Так неужели Садовников не понимает, что пора использовать его по назначению? В Чарваке нет другого такого специалиста, как Хазратов!..

Покручивая кисточку пояса, Киемходжа приблизился к трюмо. Повернувшись к зеркалу левым боком и приподняв округлый подбородок, принял горделивую осанку, покачался на носках. Внешностью своей он доволен. Правда, несколько усталый вид и веки припухли, но это ничего, даже хорошо. Так и должен выглядеть занятой человек, имеющий вес и положение в обществе. Да разве сравнишь с ним Мингбаева! И еще осмеливается дерзить ему, Киемходже Хазратову, заслуженному гидростроителю. Разве такое простишь?..

Полмесяца назад у Садовникова состоялось расширенное совещание, на котором присутствовали все ответственные специалисты Чарвакской стройки. Были представители из Ташкента и даже из Москвы. Выступали все, кто хотел. Говорили о текущих делах, вносили предложения, спорили. Но все были озабочены только одним — скорейшим завершением строительства плотины и электростанции. Взял слово и Хазратов. Кому и выступать на таких авторитетных собраниях, как не ему, человеку среди гидростроителей известному. Он говорил об использовании скрытых резервов, об экономии стройматериалов и государственных средств. И как бы между прочим упомянул о некоторых просчетах, допущенных при строительстве плотины. Пусть об этом узнают специалисты из Москвы!

— В нашем деле, товарищи, и маленькие ошибки могут привести к большим последствиям, — сказал он. — Если у некоторых инженеров не хватает практики — обращайтесь к нам. Всегда охотно поможем. Хотя плотину строят другие, не мы, пожалуйста, пользуйтесь нашим уменьем, нашим опытом, приобретенным на строительстве такой же плотины — Чартакской, за что мы удостоены высоких наград. Пора-пора, товарищи, кой-кому из наших специалистов научиться работать четче, без ошибок…

Мингбаев, конечно, понял, в чей огород летят камешки. Тем более что кое-кто поглядывал в его сторону, желая определить, как он реагирует. А он сидел, подперев щеку рукой, что-то выводил карандашом на бумаге, словно разговор этот его вовсе и не касается. И вдруг, не поднимая головы, бросил:

— Не ошибается тот, кто ничего не делает!

Киемходжа поперхнулся от неожиданности. До глубины души возмутила его эта реплика. Нетрудно понять, что Мингбаев хотел ею сказать. Но не на такого напал. Хазратов умеет парировать подобные наскоки и повернуть недобрые слова против того, кто их произнес. Он налил в граненый стакан воды из графина, медленными глотками выпил, чтоб оттянуть время и продумать ответ, потом с укоризной сказал:

— Ай-яй-яй, товарищ Мингбаев, не ожидал от вас такого. Это что же, по-вашему, выходит — если Иван Иванович Шишкин, Игорь Ильич Каминский, Георгий Исаевич Садовников не допускают в своей работе ни единой ошибки, то они ничего не делают?

Караджан поднял голову. Его глаза метали молнии.

— Вам сейчас ответить или потом, когда я возьму слово? — спросил он.

— Как хотите, — усмехнулся Хазратов, сверкнув золотыми зубами.

По залу пронесся гул голосов. Каминский, председательствующий на собрании, постучал о графин карандашом и обратился к Хазратову:

— Вы закончили?

Хазратов попросил еще три минуты, желая похвалить работу других инженеров, чтобы не выглядеть рассерженным дядей, который только и может ругать всех подряд. Кажется, у присутствующих не осталось впечатления, будто он необъективен, относится к Мингбаеву предвзято. Это-то ему и надо…

А Мингбаев, взяв слово, сразу начал с дерзости:

— Я считаю одним из самых опытных специалистов на стройке инженера Музаффарова. Нам всем хорошо известны и сложные объекты, которые этот человек построил за свою жизнь, и его труды по теории гидростроительства. Мы доверяем его опыту и постоянно с ним консультируемся… А вас, товарищ Хазратов, мне хотелось бы спросить: что конкретно сделано вами на нашем строительстве? Я повторяю — на нашем строительстве. Поэтому не ссылайтесь, пожалуйста, опять на Чартакскую плотину. Скажем прямо, ничего вами тут не сделано. Так почему же вы считаете себя вправе поучать других?

— Как вы смеете! Я заслуженный инженер! — шаркнув стулом, взвился Хазратов. — И потом…

— Я вас слушал с большим терпением. Наберитесь выдержки и вы, — сказал Мингбаев.

Озираясь по сторонам, словно ища у сидящих поддержки, Хазратов грузно опустился на место.

— Говорите по существу, товарищ Мингбаев. Здесь не место для споров, — заметил Каминский, водрузив на нос пенсне.

— Почему же? В спорах рождается истина, — возразил ему Мингбаев. — Кто умеет критиковать, тот должен и уметь выслушивать критику в свой адрес.

— Я не называл вашего имени, но вы меня прекрасно поняли, и это говорит о справедливости моих слов! — бросил с места Хазратов.

— Вы занимались самохвальством, — сказал Мингбаев. — У меня не возникает необходимости консультироваться с вами, ибо я не вижу вашего опыта. Даже наоборот, бросаются в глаза ваши заблуждения. Ведь вы не станете отрицать, что выступали против целого ряда рацпредложений, которые в конечном счете — после долгих хлопот, правда, — были приняты и принесли нам огромную выгоду. Ту самую экономию, за которую вы только что так ратовали… на словах.

— Товарищ Мингбаев, поменьше эмоций. Переходите к сути, — хмуро проговорил Садовников.

И Хазратов не без удовольствия отметил, что начальник стройки, видимо, недоволен Мингбаевым. В присутствии москвичей — и такие разговоры! Какому хозяину приятно, когда выносят сор из избы… Так-то, почтенный начальник участка, ты опять просчитался!

Мингбаев подробно рассказал о том, как были устранены упомянутые Хазратовым дефекты на плотине и за счет какой экономии были перекрыты непроизводительные расходы. Отчитался о том, что сделано на плотине за последний месяц. Перечислил имена передовиков и рационализаторов. Назвал сумму, сэкономленную в результате использования рацпредложений.

Но Хазратов уже не слушал его. Внутри у него все клокотало. В душе он последними словами ругал Мингбаева, после которого, кажется, выступал Музаффаров, говорил что-то о строительстве плотины и, конечно, хвалил начальника участка. Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку! Ха-ха!..

Хазратов предполагал, что вслед за стариком возьмет слово и Шишкин. Но тот помалкивал, сидел, опустив голову, словно не желая встречаться взглядом с Мингбаевым. Так и не выступил. «Отрадно, отрадно, — думал Хазратов, потирая ладони. — Хороший признак. Похоже, Сапчабашев сделал свое дело. Молодец! Если так, то вряд ли Шишкин еще когда-нибудь станет вступаться за дружка… Придется Сапчабашева пригласить в ходжакентскую чайхану и задать в его честь пир».

Музаффаров все ораторствовал, а Мингбаев делал торопливые записи в блокноте.

…«Между ними бы еще вбить колышек! Тогда бы я развернулся», — подумал Хазратов, глядя в зеркало.

Он крепко сжал кулак и пригрозил им:

— Я еще тебе покажу!

Отражение в зеркале повторило жест. Хазратов притопнул босой ногой. Полы халата мотнулись, обнажая голые волосатые икры.

— Ты кусаешься словно блоха, забравшаяся мне под рубашку. Я раздавлю тебя ногтем!

— С кем это вы беседуете, господин мой? — расхохоталась Гульбадан, появившись в дверях с подносом и увидев, как муж бранится со своим отражением. — Что с вами? Или репетируете какую-то роль для сцены?

— Наш мир — огромная сцена. А мы — актеры. Каждый играет какую-то роль, — сказал муж, принимая из ее рук поднос с чайником, вазами с вареньем и печеньем.

Он осторожно поставил поднос на стол, заметив, что жена заварила чай в его любимом чайнике. Затем она достала из серванта миниатюрную японскую пиалу, на донышке которой, если посмотреть на свет, появлялась обнаженная красавица. Чтобы напиток стал душистее и гуще, Гульбадан несколько раз перелила чай из одного чайника в другой и только потом протянула мужу пиалушку с чаем:

— Выпейте, мой повелитель. Пропадет усталость.

— Благодарю.

— Может, опрокинете стопочку коньяку?

Хазратов поморщился: после вчерашней гулянки у него еще до сих пор побаливала голова.

— Не стоит. В моем возрасте уже следует беречь себя, дорогая.

Гульбадан пошла на кухню за уже отцеженной чучварой, начиненной мясом и душистыми травами, — любимым блюдом мужа. И когда она вернулась, Хазратов вскочил из-за стола и предупредительно взял из ее рук глубокий ляган, исходящий паром.

— Ну, как ты тут живешь? — спросил Киемходжа, когда они сели друг против друга и наложили себе в тарелки чучвары, приправленной простоквашей и перцем.

— По вас скучаю, повелитель. Если б вы разрешили, я бы через день приезжала к вам в Чарвак.

— Там ничего интересного. Только измучаешься в дороге. Какие тут новости?

— Никаких… Говорят, жена вашего Мингбаева ушла от Музаффаровых.

— Как ушла? — Хазратов так резко опустил вилку, что едва не отбил край импортной тарелки.

— Так и ушла. Перешла жить на другую квартиру.

— Что же ты молчала до сих пор!

— Не думала, что это для вас так важно.

— А почему она ушла, не знаешь?

Гульбадан пожала округлыми плечами.

— Впрочем, нетрудно догадаться, — Хазратов засмеялся. — Такой жеребчик в доме — любую привязь порвет, если кобылку увидит.

Гульбадан залилась звонким смехом. Потом сказала:

— Соседи часто видели, как Хайрушка катал ее в своей машине…

Хазратов встал, пружинящей походкой подошел к столику с телефоном и стал названивать в Чарвак Сапчабашеву.

— Так что, Ишларбек, остальное за тобой! — посмеиваясь сказал он после того, как сообщил новость.

Положив трубку на рычажки аппарата, обернулся к жене:

— Доставай коньяк, гульнем!

Гульбадан, просияв, исполнила повеление.

Оглаживая свои белые пухлые руки, Хазратов подошел к столу; стоя, налил коньяк себе, жене и, высоко подняв хрустальную рюмку, провозгласил:

— Да служит  н а м  фортуна!..

XXVIII

ОШИБЛАСЬ, КАК УШИБЛАСЬ…

В тот злосчастный день Гулгун долго лежала неподвижно, уткнувшись лицом в подушку. Чтоб не разрыдаться в голос, закусила до боли ладонь. Веки ее покраснели и вспухли от слез, волосы растрепались. Она слышала, как Хайрушка ходил из комнаты в комнату. Потом прошел по коридору, хлопнула наружная дверь. Гулгун вздрогнула, как от выстрела. Со двора донесся звук мотора. Машина, зафыркав, выехала за ворота. Видимо, Хайрушка отправился за матерью и сестрами…

Гулгун ясно сознавала, что ей нужно сейчас же встать, собрать вещи и уйти. Неважно куда — лишь бы поскорее покинуть этот дом. Но она никак не могла заставить себя шевельнуться, — будто тяжкая скала придавила.

Наконец успокоившись, вышла во двор, умылась под краном, попила воды из ладони. И сразу полегчало.

Вернувшись в комнату, вынула из шифоньера свои вещи. Все ее платья и книги уместились в небольшой потертый чемодан. Подхватила его и, словно боясь раздумать, решительно направилась из дому. Чуть ли не бегом пересекла двор! Но как раз в тот момент, когда она вышла из калитки, к воротам подкатил голубой «Москвич». Отворились сразу все дверцы, высыпали Мархаматхон, Таманно, Тасанно. Окружили ее, преградив путь. Перебивая друг друга, что-то возбужденно говорили, успокаивая, гладили Гулгун по плечу. Значит, Хайрушка им обо всем рассказал. Сам он потупясь стоял возле машины и водил пальцем по полировке капота.

Таманно все пыталась взять из рук Гулгун чемодан. Гулгун с минуту молчала, боясь, что, едва откроет рот, разревется. Наконец проговорила:

— Не сердитесь, пожалуйста, но я должна от вас уйти… — Ей даже удалось изобразить нечто подобное улыбке.

— Вай, доченька, не делайте этого! Очень прошу вас, не уходите никуда! — уговаривала Мархаматхон. — Идемте в дом. Не навлекайте позора на нашу голову.

— Нет, аяджан, за все благодарю вас…

Мархаматхон обернулась к сыну и крикнула ему сиплым от волнения голосом:

— Проси прощения, негодный! Уговори остаться!..

— А что я ей сделал? Подумаешь, недотрога! Уж и пошутить нельзя… — огрызнулся Хайрушка.

— Вай, умереть мне! Вай, что же я буду делать! — стенала Мархаматхон, то царапая себе лицо, то ударяя себя по плечам. — Дорогая моя, умоляю вас, идемте в дом. Вай, умру-у-у я! Сейчас со мной случится сердечный приступ и я рухну наземь! Вай, мне плохо!.. Эй, Хайрушка, сдохнуть тебе!.. Если б на меня не нашло помутнение, разве бы я отправилась в гости, оставив вас тут одних! И вы, дочки, тоже хороши. Кому-нибудь из вас, проклятых, следовало остаться дома! Вай, вай…

Решив, что этому конца, пожалуй, не будет, Гулгун молча протиснулась между Таманно и Тасанно и быстро зашагала по тротуару.

Обливаясь слезами и причитая, Мархаматхон принялась проклинать своего непутевого сына, который отбился от рук и извел ее. Из калиток стали выглядывать соседи. Таманно с Тасанно начали успокаивать теперь уже мать и с трудом ввели ее в дом. Мархаматхон без сил свалилась в кресло. Дочери заметались, не зная, что делать. Таманно дала ей выпить валерьянки. Зубы Мархаматхон стучали. Тасанно с трудом смогла дать ей валидол.

Перепуганный Хайрушка топтался возле двери, не смея подойти. Мать выставила руку и с отвращением отвернулась:

— Уйди!.. Уйди, чтоб глаза мои тебя не видели!..

— Я пошутил. Нужна мне она больно, — пробубнил тот.

— Вай, пропади ты, мерзкий! Не человека я, оказывается, вырастила, а тварь! Вай, что я теперь скажу Санобархон? Какими глазами смотреть буду на нее? И все ты, ты, негодный! Все, опозорены мы перед ее родителями. Посеял ты раздор между своим отцом и Милтикбаем-ака. Ух, бессовестный, сгинь с моих глаз!

Дом Музаффаровых точно погрузился в траур…

А Гулгун доехала в трамвае до Урды. Выйдя на незнакомой остановке, спросила у людей, как пройти к махалле Кашгар. Там жила подружка ее, Назми, которую девчонки в кишлаке ласково прозвали Пучук (мячик) — за малый росток и пышнотелость. Но, несмотря на полноту, Назми была скорой, ловкой и очень веселой. Ни одна игра не обходилась без нее. Если не было слышно звонкого голоска и веселого смеха Назми, игра угасала быстро и кто-нибудь говорил, спохватясь: «А где же наша Пучук? Без нее нам, видно, не обойтись…»

Назми приехала из Сиджака в прошлом году. Поступала в институт, но провалилась на первом же экзамене. А потом, стыдясь своей неудачи, не захотела вернуться в кишлак. Растерялась сначала, но, как говорится, свет не без добрых людей — кто-то надоумил ее пойти работать на текстильный комбинат. С тех пор Назми и работает там мотальщицей. Ей даже обещают в скором времени комнату дать. Она с радостью сообщила об этом Гулгун, когда побывала у нее в последний раз.

Гулгун свернула в один из узких переулков. На столбах тускло сияли лампочки, но их свет едва достигал земли. Если бы в небе не светила полная луна, тут в темноте недолго и ноги сломать. Наконец Гулгун отыскала маленькую невзрачную калитку и постучала. Увидев Гулгун, бледную, с неприбранной головой, лихорадочным блеском в глазах, Назми испугалась, не заболела ли подруга.

— Что с тобой? — Она схватила Гулгун за руку и втащила во двор, взяла у нее чемодан. Гулгун обняла подругу, и тут нервы ее сдали — слезы так и полились из глаз.

— Что случилось? Ну, что?.. Что? — вскричала Назми.

— Сын их… — только и смогла промолвить Гулгун, глотая слезы.

— Ах, бесчестный! — хлопнула себя по бедру Назми. — Когда я была у тебя, видела, как он в твою сторону поглядывал, будто кот на сало! Чтоб пусто ему было!.. Не плачь. Не стоит из-за пустяков расстраиваться. Идем в дом, идем.

Назми, обняв подругу за плечи, ввела ее в комнату, усадила на табуретку, налила крепкого чаю. Заговорила о своей недавней поездке в Сиджак, о тех, кого видела. Нарочито смеясь, рассказала несколько смешных историй. И Гулгун постепенно успокоилась. Даже улыбнулась, узнав, что их кишлачный поэт Талиб, посвящавший ей когда-то стихи про любовь, теперь пишет записки другой девушке и, по-видимому, скоро у них свадьба.

Гулгун попросила у подруги конверт и листок бумаги, чтобы написать домой письмо и сообщить об изменении своего местожительства.

— Письмо будет идти целых два дня, — здраво рассудила Назми. — Лучше пойдем сейчас на главпочтамт и позвоним Караджану-ака.

— Ой, его же нет в Чарваке. Поехал на Урал за новым оборудованием.

— Тогда давай свяжемся с Сиджаком. — Назми уже сбросила старенькое платье и надевала новое. — Пошли!

Гулгун упавшим голосом сказала:

— У нас дома который день не работает телефон…

— Позвоним в сельсовет моему дяде. Он все передаст Милтикбаю-ака.

— И правда! — просияла Гулгун.

Они пришли на главпочтамт и заказали телефонный разговор. Не прошло и пятнадцати минут, как их пригласили в кабину. Дядя Назми был председателем сельсовета и часто задерживался на работе чуть ли не до полуночи. К счастью, и в этот вечер он оказался на месте. Девушка сразу узнала его голос. Расспросив о житье-бытье и здоровье своих родных и всех близких и дальних родственников, Назми попросила дядю пойти сразу же после их разговора к Милтикбаю-ака Койбакарову и передать ему, что дочка его сейчас живет у нее — пусть они не беспокоятся.

В Сиджаке все знали, что Гулгун живет у очень почитаемых людей. Поэтому председатель сельсовета поинтересовался, почему она вдруг перебралась к его племяннице.

— Да так, скучно ей там, — сказала Назми, взглянув на Гулгун. — Повздорила немножко с дочками Музаффарова.

— Когда живешь у людей, нужно быть немножечко скромнее, — заметил ее дядя.

Назми скоренько с ним попрощалась и положила трубку.

Уже на следующий день, около полудня, на квартиру Назми заявились запыхавшиеся и взволнованные Милтикбай-ака и Санобархон.

Назми чуть свет ушла на работу, и Гулгун была одна. Сама стала хозяйничать, чтобы чем-то угостить родителей с дороги. Но ни мать, ни отец даже не присели, пока не узнали, что случилось. А она, посмеиваясь, сказала:

— С такими ультрасовременными девушками, как Таманно и Тасанно, разве может ужиться какая-то кишлачная…

— Уфф, — облегченно вздохнула Санобархон, опускаясь на табуретку. — А я бог знает что подумала…

Милтикбай-ака сел на край кушетки и прислонил к стене костыль и палку. Испытующе посмотрев на дочь, спросил:

— Что же теперь?

— Ничего, — улыбнулась беззаботно Гулгун. — Поживу пока у Назми. А потом перейду в общежитие.

— Мы заехали в Чарвак, а твоего мужа дома нет. Куда-то уехал. Ему сообщить надо бы, — проговорила мать.

— Вернется из командировки — сообщу.

Родители пробыли с Гулгун до вечера. Дождались прихода Назми, передали ей поклон и подарки от родителей. Затем девушки проводили их до автобусной остановки.

XXIX

ПСУ НЕ ОПОГАНИТЬ МОРЯ

Более двух недель пробыл Караджан на Урале, в большом промышленном городе, где крупный машиностроительный завод выпускал оборудование для их стройки. В Чарвак он прибыл под вечер. Ему не терпелось поскорее отчитаться о поездке, и, зная, что Шишкин с Садовниковым обычно задерживаются в управлении допоздна, он хотел направиться прямо к ним. Но как только вышел из автобуса, передумал. Очень устал. Да и к чему пороть горячку? Сейчас он придет домой, приведет себя в порядок, отдохнет, а утром явится на работу и отчитается письменно. И уместно ли идти в управление с этим тяжелым саквояжем, набитым подарками для Гулгун… Как она тут? Караджан несколько раз звонил ей оттуда, но телефон Музаффаровых не отвечает.

Караджан поздоровался с сидящими на лавке старушками и вошел в тускло освещенный подъезд. Перекинул через плечо плащ, чтобы освободить руку, и, нашарив в кармане ключ, отпер почтовый ящик. В кипе газет лежало одно-единственное письмо. От Гулгун? У нее началась сессия. В эти дни в Чарвак она приезжать не будет. Нет, письмо не от нее. Почерк незнакомый, неряшливый. Нет ни обратного адреса, ни марок, ни штемпелей. Странно. Наверное, кто-то приходил и, не застав Караджана дома, опустил в ящик.

Караджан вошел в квартиру, включил свет и, стоя посреди комнаты, распечатал конверт. С трудом разобрал строчки, коряво выведенные карандашом. Их смысл дошел до него не сразу.

Твоя супруга с Хайрулло

Вечером пошла в кино,

Домой ночью не пришли,

У дружка приют нашли.

Милуются и пьют вино,

А у тебя — рога давно!

Не минуть Гулгун греха,

Над тобою — хи-хи-хи

да ха-ха-ха!..

Караджан отшвырнул листок, будто не бумагу держал, а скорпиона. Без сил опустился на стул. Нелепость. Вранье!.. И сразу в голову, как гвоздь: «Без ветра листья на деревьях не шевелятся…» Все плывет перед глазами, по вискам словно молотками колотят. Острая боль в груди — не продохнуть. Не предполагал Караджан, что клочок какой-то дрянной бумаги может ранить, как кинжал.

Если его жена бесчестна — кто дает ему знать об этом? Друг? Враг?.. Нет, друг не воспользуется таким мерзким способом. Не станет таиться, скажет прямо, без обиняков. А в записке каждое слово пышет злорадством. Неужели Гулгун дала повод радоваться моим врагам?.. Жена Цезаря должна быть выше подозрений!.. В прежние времена муж, заподозривший жену в неверности, заставлял ее выпить яд. Сейчас Караджан сам был готов принять отраву.

Он открыл холодильник, вынул бутылку водки, банку рыбных консервов. Взял из шкафа стакан…

Вспомнились слова одного случайного знакомого: «Дурак, кто доверяет жене. Нет ни одной честной женщины. Все они похотливы, как мартовские кошки!..» Караджан решил тогда, что этому человеку не повезло в жизни — он ни разу не влюбился, и его не любила ни одна женщина. А ведь они с Гулгун любили друг друга! Так неужто… Караджан опустил на стол тяжелый кулак.

В бутылке осталось на донышке. Караджан плеснул в стакан, но пить не стал, а резко отодвинул от себя посуду. Стакан опрокинулся и покатился по столу. Караджан без всякой охоты поковырял вилкой в банке с консервами. И вдруг, швырнув вилку, схватился за голову: «Как же так? Я думал, в доме у Файзуллы Ахмедовича, такого благородного человека, Гулгун ничто не грозит. Я обманулся! Недаром говорят: «Полностью не доверяй даже близкому другу». Эх-х!..»

Караджан встал и, неловко переставляя отяжелевшие, ватные ноги, подошел к висящему на стене календарю. Сегодня пятница. Файзулла Ахмедович скорее всего тут. Правда, иногда в пятницу вечером он уезжает в Ташкент. Но это бывает редко — если освободится пораньше…

Караджан вышел из дому и медленно направился в темноту. В голове назойливо звучала бесстыдная песенка, которую пела как-то Таманно, а он невзначай подслушал. Караджан приехал без предупреждения к Гулгун. Таманно не видела, как он вошел во двор, и пела не стесняясь. Окна были открыты, и Караджан все слышал. Гулгун с Таманно смеялись где-то в глубине комнаты. Наверное, им тоже нравилась эта пошловатая песня, придуманная кем-то беспутным:

— Ой, ака, еще совсем я молода!

Так страстно не целуйте…

Аллах свидетель, я невинна,

Прошу вас, не балуйте!..

— Не противься! Если вовремя

Грушу спелую не сорвать,

Что корова с полным выменем,

Будет дерево страдать…

Увидев Караджана, поднимающегося по ступенькам на айван, Таманно смутилась и убежала из комнаты.

Эх, глупец, почему же ты сразу не увел жену из этого дома? Более того — сделал вид, что ничего не слышал. А ведь каждому известно, что от слов до поступка один шаг. И вот чем все обернулось. Недаром Караджан с самого начала испытывал неприязнь к этому Хайрушке. А когда признавался в этом Гулгун, она словно бы обижалась за него: «Ах, оставьте, Караджан-ака. Вы к нему несправедливы. Парень как парень. Очень обходительный к тому же…» Вон чего он своей обходительностью добивался!

Караджан шел по тротуару, удивляясь и досадуя, что к нему то вплотную подступает стена и торчит перед глазами, пока он не оттолкнет ее рукой, то выступают навстречу деревья, растущие вдоль арыка. Прохожих было мало. Но в таких городках, как Чарвак, все друг друга знают в лицо. Кое-кто здоровался с Караджаном. Некоторые останавливались и глядели ему вслед, словно не веря своим глазам. Наплевать! Пусть думают что хотят! Караджану не до них. Он идет, чтобы потолковать с Файзуллой Ахмедовичем. Сейчас выскажет ему все, что в душе накипело. А иначе… Иначе взорвется, как паровой котел, — и не попадайся ему никто под горячую руку!..

Было поздно. Но в окне Музаффарова горел свет.

Файзулле Ахмедовичу час назад позвонила из Ташкента Мархаматхон. Едва она произнесла дрожащим голосом первые слова, он сразу понял, что дома стряслось что-то неладное.

— Что же вы, отец, не приехали сегодня? — спросила жена. — А мы ждем, ждем…

— Поздно освободился. Утром приеду… — начал было Файзулла Ахмедович, но Мархаматхон всхлипнула и перебила:

— Вай, отец, приезжайте сегодня. У нас несчастье!

У Музаффарова захолонуло сердце. Но он спросил как можно спокойнее:

— Что случилось?

— Нашего сыночка в милицию забрали!.. — Рыданья мешали Мархаматхон говорить.

— Что он натворил, непутевый?

— Не знаю. Приезжайте скорее!

— Не могли же они забрать твоего сына, ничего не объяснив!..

— Говорят, растрата в магазине…

— Ай, негодный… ай, поганец, — проговорил Музаффаров, держась рукой за сердце.

— Ну как, отец? — умоляюще спросила жена.

— Хорошо, сегодня приеду…

Время было позднее, автобус уже не ходил. Музаффаров позвонил в гараж и попросил прислать машину. В левой стороне груди все не отпускало, и он выпил валокордин. Стараясь успокоиться, сел на старый кожаный диван, но тут же вскочил и опять заходил по комнате.

В дверь позвонили. «Неужели так быстро подъехала машина?» — удивился Файзулла Ахмедович и поспешил в прихожую. Но пришел Хазратов и с ним еще двое — инженер с третьего гидроузла и заведующий столовой.

— Разрешите? — с располагающей улыбкой сказал Хазратов; во рту у него переливались золотые коронки.

— Заходите, заходите, — пригласил их Файзулла Ахмедович, открывая дверь. — Только прошу прощения — с минуты на минуту ожидаю машину. Жена позвонила, просит срочно приехать.

— Потому мы и пожаловали к вам, домулло. Моя «Волга» испортилась. Звоню в гараж, а мне говорят, что вы собираетесь в Ташкент. Не прихватите ли и нас с собой?

— Почему бы и нет. Вместе веселее будет. Присаживайтесь, угощу вас чаем, — сказал Файзулла Ахмедович и пошел на кухню зажигать газ.

В этот момент в прихожей опять раздался звонок.

— Не беспокойтесь, я открою, — сказал Хазратов, вскакивая с места.

Поставив чайник, Файзулла Ахмедович вернулся в комнату и увидел пятящегося из прихожей Хазратова, а в проеме двери, держась за косяк, стоял Караджан. Его взлохмаченный чуб упал на лоб, а взгляд был тяжелый, мутный. Музаффаров с минуту растерянно обозревал его, более чем холодно, видимо недовольный, что Караджан явился к нему, пожилому человеку, в таком виде, но потом произнес:

— Прошу. — И отступил, чтоб пропустить гостя.

— Не зайду, — пробубнил Караджан, и углы его рта изогнулись в презрительной улыбке. Его брови то приподнимались, то опускались. Он набычился и замотал головой, мыча что-то невнятное, будто не мог выговорить фразу: — Я пришел сказать вам…

— Ну, хорошо, входите, — сказал Файзулла Ахмедович, теряя терпение. — Поговорим за столом.

— Не-ет… Я хочу сказать… Ваш сын бесчестен!..

Музаффаров медленно распрямился и, бледнея, прислонился к стене. «Откуда ему известно обо всем, если мне Мархаматхон сообщила только что? А-а, жена позвонила! Дурная слава движется впереди человека», — подумал он, прижимая к левой стороне груди обе руки.

— Вы, наверное, правы… Но что поделаешь, — еле слышно проговорил Музаффаров, опустив глаза.

— Если он мне попадется, я его измордую!.. — цедил сквозь зубы Караджан, не сводя с него взгляда. — Пусть лучше не попадается…

— Зачем вы так? Ведь существует закон. Там разберутся.

— Зако-он?! — повысил голос Караджан и ударил себя в грудь кулаком. — Когда дело касается чести, я сам себе закон! Так-то! Передайте своему Хайрушке и Гулгун: пусть поостерегутся попадаться мне на глаза!.. И отцу, который не сумел воспитать своего сына, позор!

— Поделом мне, поделом… Но при чем тут Гулгун? — произнес Файзулла Ахмедович, с трудом шевеля непослушными губами, но и сам не услышал своего голоса.

Караджан отступил назад и хлопнул дверью. С притолоки посыпалась штукатурка. И в ушах Музаффарова долго не унимался звон. Дышать ему стало трудно, будто чьи-то твердые руки сдавили горло. Он растягивал обеими руками ворот, хватал ртом воздух и, скользя по стене спиной, стал медленно оседать. Наверное, упал бы, не выйди в этот момент Хазратов и не поддержи его. На испуганный голос Хазратова выскочили оба его спутника, подхватили Файзуллу Ахмедовича, довели до дивана, помогли прилечь. Хазратов заботливо подсунул ему под голову подушку, не переставая громко возмущаться:

— Какое бесстыдство! Вот нахал, а!.. Врывается пьяный к уважаемому человеку и ни с того ни с сего оскорбляет! До инфаркта доводит… Сколько раз я вам говорил, мой дорогой Файзулла Ахмедович, что этот человек лишь черной неблагодарностью ответит на вашу доброту. Больше не пускайте его к себе на порог, пусть дружит с себе подобными. А вы человек почтенный, благородный… Не-ет, ему это даром не пройдет. Давно следовало поговорить на партбюро о поведении Мингбаева…

Караджан намеревался сразу же устремиться в Ташкент. Но, поразмыслив, решил не ехать. Что скажет он Гулгун, встретясь с ней лицом к лицу? Разве сможет высказать те слова, которые так и вертятся сейчас на языке? Нет, не сможет. Увидит ее, услышит голос — и раскиснет, как хлеб, попавший в воду. Им лучше никогда больше не видеться. Это будет непереносимо — слышать ее признания в любви и знать, что она лжет; видеть ее улыбку, радостный блеск в глазах и знать, что все это — притворство. Караджан может не совладать с собой… Пусть не думает, что он ничего не знает, что ей удалось обвести мужа вокруг пальца.

А сейчас… Сейчас он отправится в Янгикурган. В свой родной кишлак. Пойдет напрямик через перевал, как хаживал в юности.

Над Чарваком лился свет электрических ламп. А когда Караджан вышел за окраину, его плотно обступила ночная мгла. Вдали шумел на перекатах Чирчик. Вскоре глаза привыкли к темноте, и он стал ясно различать скалы, похожие на хмурых дивов. Давно Караджан не ходил по этой тропе и все-таки узнавал знакомые повороты, спуски, подъемы. Он преодолел один перевал, потом другой. Тем временем и круглая луна выплыла из-за черных зазубрин и облила горы серебром. Увлажненные росой, будто рассыпанные в траве драгоценности, разноцветно засияли камни. Вдруг впереди промелькнуло что-то черное, бесшумно перескочило через тропу. Дух?.. Собака? Или шакал? А может, барс?.. По спине пробежали мурашки. Он пощупал голенище, за которым носил нож. К счастью, нож оказался на месте. Теперь ему даже хотелось, чтобы на него накинулся какой-нибудь хищник. Эх, отвел бы душу! Несколько мгновений он боролся с искушением кинуться вот на эти скалы, хватать их и зашвыривать в пропасть, вырывать с корнем деревья. Буйствовать, пока не выбьется из сил.

Когда он взобрался на следующую гору, вдалеке мелькнул слабый красноватый огонек. Это виднелся Янгикурган.

У въезда в кишлак находился небольшой дворик, огороженный низким каменным забором. Над воротами возвышалась балахана. Свет в маленьком оконце этой балаханы всегда гас последним. В этом доме живет молодой учитель Халмурад. В прошлом году у него умерла жена, и он остался один с пятью малышами. Уложив детишек спать, Халмурад взбирается на балахану и там допоздна готовится к урокам, проверяет тетради. А покончив с работой, снимает со стены дутар. И тогда трепетные струны стонут и плачут от прикосновений его пальцев. В эти минуты он, должно быть, вспоминает жену, которой не суждено было увидеть счастье своих детей.

И сейчас оконце балаханы было отворено и из него доносилась печальная мелодия дутара. Караджан некоторое время стоял, вслушиваясь в музыку. «Эх, дружище Халмурад, — подумал он. — Оба мы в одинаковом положении. Оба горюем, как олени, потерявшие своих подруг. Только печаль у нас разная — один потерял свою верную, другой — неверную…»

Осторожно ступая по шаткой лестнице, Караджан поднялся на балахану.

— Ия, Караджан, вы? — удивился Халмурад.

— Салам алейкум. Услышал звуки вашего дутара и не смог пройти мимо.

— Салам. Добро пожаловать. Давно вас не было видно.

— Сегодня возвратился из командировки. Решил мать проведать.

Халмурад хотел спуститься вниз и принести чаю, но Караджан остановил его:

— Не беспокойтесь. Лучше сыграйте мне «Чули ирок», нашу классическую мелодию, прошу вас. И ничего больше мне не надо.

Халмурад опять взял в руки дутар, задумался.

Издалека доносился глухой шум водопада. Где-то лениво тявкала дворняга, свиристели цикады. И вот струны под руками Халмурада запели, их звуки влились в волшебную музыку ночи.

И Караджан сразу представил себе Гулгун. То она была обворожительно игрива — подходила сзади и, закрыв ему ладонями глаза, тихонечко кусала за мочку уха; то вдруг отворачивалась от него и кому-то подмигивала. Кому же? Хайрушке! Ресницы и брови у нее, оказывается, густо накрашены, веки подмалеваны синим, а губы красные от помады. «Неужели ты так быстро изменилась — стоило мне отлучиться всего на две недели?..»

Халмурад и Караджан засиделись до первых петухов. Разговаривали мало. Больше звучал дутар. Хотя Караджан не сказал приятелю, какая тяжесть у него на сердце, тот сам все понял. Прощаясь, крепко встряхнул ему руку и сказал:

— Не отчаивайтесь, все будет хорошо.

Уже начало светать, когда Караджан подошел к своему дому. В это время мать уже вставала и начинала хлопотать по двору. Вот удивится сейчас, увидев сына, пришедшего ни свет ни заря. Сперва обрадуется, а потом, скрывай не скрывай, поймет, что беда у него. По глазам прочтет. Материнское сердце и на расстоянии чувствует боль детей…

Мать подметала на айване и встретила Караджана словами:

— Хорошо, что ты пришел! А я такой дурной сон видела. Думала, ты еще в отъезде, а то побежала бы к тебе в Чарвак, подхватись с постели. Все ли у тебя благополучно, сынок? — Обняла его сухонькими руками и с минуту стояла, похлопывая по спине.

* * *

С тех пор, как Музаффаров уехал в Ташкент, прошло несколько дней. Упорно ходили слухи, что старый инженер не едет в Чарвак из-за того, что его крепко обидел Мингбаев. Якобы Файзулла Ахмедович сказал: «Ноги моей не будет в Чарваке, пока там Мингбаев!» То и дело кто-нибудь из товарищей подходил к Караджану и спрашивал:

— Что у тебя с Музаффаровым произошло?

— А-а, — отмахивался Караджан, уже сам сожалея, что не сдержался тогда. Конечно, если бы не был крепко пьян, так бы не поступил.

В диспетчерскую на плотину позвонил Шишкин и попросил Исаака Райтмана разыскать Мингбаева.

— Говорят, ты Музаффарова оскорбил? — сказал он, даже не поздоровавшись.

Караджан запыхался и теперь шумно дышал в трубку.

— Ну, что молчишь? — спросил Иван.

— А что тут говорить, — пробурчал Караджан.

— Почему это случилось? В чем дело?

— Да… Пустяки…

— И из-за пустяка ты обидел старика? Нехорошо. Садовников тоже тобой недоволен. А я в этом случае вступаться за тебя не собираюсь…

— И не надо. Я не мальчик и не ищу у тебя защиты, — с горячностью проворчал Караджан.

Шишкин положил трубку.

В последнее время Шишкин стал вести себя как-то странно. Встреч с Караджаном избегает. А если невзначай где-нибудь столкнутся, он всегда хмур. Разговаривает и в лицо не глядит, будто они в чем-то виноваты друг перед другом. Двумя-тремя словами перемолвятся, и он уже спешит куда-то. Толком и поговорить-то не удается. Всегда у него неотложные дела. Причина, конечно, не в этом. У Ивана и прежде дел было не меньше, но всегда находилась минута-другая для разговора и шуток… А теперь за Файзуллу Ахмедовича обиделся. И знает ведь, что Караджан не меньше его старика любил. Если поссорился, значит, была на то причина. Но Караджан никому не говорил о ней. Только Ивану мог бы открыться. А он из-за чего-то дуется! Потолковать по душам не хочет. И какая муха его укусила?

Караджан размышлял об этом, шагая утром на работу. Дорога описала дугу и стала круто подниматься на плотину. Наверху уже слышались голоса рабочих, в отдалении рокотал бульдозер — начинался трудовой день. Вчера грунт для анализа отдали с некоторым опозданием. Караджан сам пошел, чтобы попросить Галину чуть-чуть задержаться после работы и срочно все сделать. Он уже не раз обращался к ней с такими просьбами, и она всегда шла навстречу. Караджану было неловко, что заставляет ее работать, когда все уже ушли домой, поэтому и сам задерживался, помогал.

Вчера работы было на полчаса, не больше. А Галина отказалась. Категорически.

— Нет, нет, уж извини, мой рабочий день окончился, — сказала она и убрала все со стола.

— Галя, ну как же?.. — растерялся Караджан. — Ведь результат с утра потребуется…

— А это не моя забота. Надо вовремя присылать, — отрезала Галина.

— Я бы тебе помог, — просительным тоном сказал Караджан.

— А в этом совсем нет необходимости, — ответила Галина и ушла, даже слушать не захотела.

Ночью Караджан часто просыпался и каждый раз вспоминал о Галине. Чем же он обидел ее, что она так изменилась?

Придя на плотину, он прежде всего справился у Никаноренко, поступили ли из лаборатории данные анализов.

Прораб развел руками:

— Я специально пришел пораньше. Жду вот…

— Не ожидал от Галины такого, — с досадой заметил Караджан. — Сейчас сам пойду в лабораторию, потороплю ее.

— Не стоит вам частить туда, Караджан Мингбаевич, — с укоряющей интонацией в голосе сказал Никаноренко и отвел в сторону бегающий взгляд.

— Почему это? — приподнял брови Караджан.

— А потому… И вообще на вашем месте я бы поменьше разговаривал с Шишкиной!

— Я не понимаю! Не могли бы вы выразиться пояснее?

— Все и так яснее ясного, — усмехнулся Никаноренко, но, напоровшись на пронизывающий взгляд Караджана, поспешно добавил: — Зачем лишний раз давать повод для разговоров…

— Каких разговоров, черт возьми? — вспылил Караджан, наливаясь кровью.

— А то вы не знаете… Не слышали, что ли?

— Да что вы все вокруг да около?! — Караджан уже понимал, что между туманными намеками прораба и вчерашним отказом Галины имеется какая-то связь.

— Или вы в самом деле ничего не знаете? — удивился Никаноренко и хмыкнул, качая головой: — Недаром говорят: тот, о ком перетолки, узнает о них последним. Давненько поговаривают, что между вами и Галиной того… любо-овь. Вот какие дела-то…

— Кто выдумал? — изменился в лице Караджан.

— А кто его знает. Разве такое выяснишь? Судачат, будто вы с ней… это самое… в лаборатории у нее встречаетесь.

Караджан вспомнил, как на днях заглянул вечером к Шишкиным. Дверь открыл Иван — туча тучей. Кажется, и на приветствие не ответил. На кушетке сидела заплаканная Галина. Увидев его, она отвернулась. Поняв, что они только что поссорились, Караджан решил разрядить обстановку. Смеясь сказал: «Вы что это, голубчики? Ну-ка дайте при мне друг дружке пять!» На что Иван раздраженно бросил: «Ладно, разберемся сами!» И Караджан ушел. Еще недавно их дом полнился счастьем, весельем. И сам он здесь всегда успокаивался, находил для души отраду. А сейчас — предоставил им возможность «разбираться самим».

— От кого лично ты об этом слышал, Никаноренко?

— Да разве упомнишь. От многих… Вчера, к примеру, Сапчабашев у пивной распинался. И вас, и Галину, и вашу жену склонял, извините. Милуются, говорит, и пьют вино, а у Шишкина — рога давно! Во каков, подлец, стихи сочинил…

— Как, как? — вскричал Караджан, вспомнив подброшенное ему письмо. — Повтори-ка про «рога»!

— Милуются и пьют вино, а у Шишкина — рога давно! А у бочки с пивом кто собирается? Все больше шофера, бульдозеристы — народ озорной. Им только дай повод позубоскалить. Гогочут что тебе гуси. Хотел было я их урезонить, да какой там резон, и слушать меня никто не захотел. Накачал их Сапчабашев за свой счет…

— Спасибо, Никаноренко! Спасибо, друг! — Караджан энергично потряс его руку. — Ты и сам не знаешь, как помог мне! Распоряжайся тут, пока я вернусь.

И Караджан размашисто зашагал к металлической винтовой лестнице, по которой кратчайшим путем можно спуститься к подножью плотины.

Сапчабашева Караджан застал на складе. Не входя, от дверей поманил его пальцем:

— Иди-ка сюда, голубчик!

Видимо, по выражению лица Мингбаева тот сразу же понял, что эта встреча ничего хорошего ему не сулит.

— Чем могу быть вам полезен? — расплылся Сапчабашев в улыбке, не решаясь приблизиться.

Караджан сделал шаг ему навстречу, схватил за грудки и потащил за собой.

— Ка-ра-у-ул! Убиваю-у-ут! — истошно завопил Сапчабашев, тщетно пытаясь разжать железные пальцы Караджана и часто-часто перебирая короткими толстыми ногами. — Склад грабя-а-ат! — И между воплями плаксивым голосом спрашивал: — Куда ты меня тащишь?.. Я же на службе!.. Ну, куда ты меня?..

Люди останавливались, глядели вслед им. Встречные испуганно шарахались. Через весь Чарвак протащил Караджан Сапчабашева. Не выпуская зажатый в кулаке ворот его рубахи, втолкнул в лабораторию. Испуганные девушки, загремев склянками, повскакали с мест. Галина побледнела и шагнула им навстречу, устремив на Караджана недоуменный взгляд. А Караджан подсек подножкой Сапчабашеву ноги и бросил его на колени.

— Вот, Галя!.. Я нашел того, кто лишает чарвакцев спокойствия. Этот тип пытается поганить доброе имя людей. Если он сейчас не извинится перед тобой, я извлеку из него внутренности, и мы узнаем, чего в них больше — дерьма или яда!

— Я не знаю за собой вины, видит аллах! — взвизгнул Сапчабашев.

— Вспомни, что ты вчера говорил у пивной! Вспомни, какое гадкое письмо ты опустил в мой почтовый ящик! Проси прощения, тварь! — процедил сквозь зубы Караджан и выхватил из-за голенища страшный нож. — Я любую кару сочту за воздаяние, если одним гадом на земле станет меньше.

— Караджан! — сдавленно произнесла Галина. — Опомнись!

Сапчабашев, всхлипывая и подвывая, как побитый пес, бухнулся лбом об пол подле ее ног.

— Простите меня, простите… Виноват я… Шайтан попутал. Каюсь… — приговаривал он, скосив глаза на руку Караджана, в которой холодно поблескивало лезвие чустского ножа. — Каюсь… Не по своей воле. Шайтан попутал…

— Найдем мы и того шайтана, — сказал Караджан, засовывая нож за голенище.

Схватив Сапчабашева за ворот, одним рывком поставил его на ноги и выволок на улицу.

— Это — за сплетни твои! — сказал он и треснул его головой об опорный столб крыльца.

Сапчабашев взвыл, схватившись за лоб.

— А это — за письмо твое поганое! — резко нагнув его, наддал коленом под дых.

— А это — за другие твои мерзости, о которых я еще не знаю! — коротким ударом в челюсть он опрокинул Сапчабашева наземь, и тот лежал, выпятив кверху округлый живот и не подавая признаков жизни.

— А это… — Караджан не смог бы отказать себе в удовольствии пнуть в этот вызывающе вздутый живот, но кто-то сзади обхватил его за плечи. Не помня себя, Караджан рванулся, но его держали крепко.

— Караджан-ака, довольно, — сказали ему мягким, но властным голосом.

Это был Абдуманноп. Только теперь увидел Караджан, что вокруг собралась толпа.

Галина вынесла ему воды. Он отстранил ее руку, расплескав воду. Люди перед ним расступились, и он зашагал прочь, и сам не зная, куда держит путь. Шел куда глаза глядят. Не заметил, когда и свернул с большой дороги на тропу, которая то сбегала вниз, то поднималась в гору, то исчезала вовсе среди камней, то вновь появлялась. Караджан уже еле передвигал ноги. Он не помнил, сколько времени идет. Вдруг позади услышал знакомый голос:

— Эй, Караджан, остановись наконец! Долго еще ты меня будешь мучить?

Обернулся и увидел друга своего Ивана.

Сели на камень. Иван протянул сигареты. Молча курили. Сигаретный дым смешивался с запахом цветущего над ними шиповника и казался особенно вкусным. Иван сказал:

— Я был на днях у Файзуллы Ахмедовича. Плох старик. Его сыну не миновать суда за растрату. Это окончательно доконало старика…

— И я хорош, — вздохнул Караджан. — Мало ему своего горя…

— Он о тебе спрашивал. Хочет тебя видеть. Съездил бы ты к нему. Чтоб потом не жалеть, если, не дай бог, что-нибудь случится…

— Надо поехать, — согласился Караджан.

— Не откладывай. Поезжай сегодня. И с Гулгун за одно повидаешься.

Они одновременно загасили окурки, раздавив их о камень, и встали.

К дому Музаффаровых Караджан подъехал уже под вечер. Солнце висело над крышами и плавилось в окнах домов. А ветерок спешил разнести по городу прятавшуюся под деревьями прохладу.

Файзулла Ахмедович лежал, вперив неподвижный взгляд в потолок, перед открытым окном, выходящим в сад. Когда Караджан в сопровождении Мархаматхон вошел в комнату, он чуть повернул к ним голову, и радость промелькнула на его озабоченном бледном лице.

— Салам, — тихо сказал Караджан, присаживаясь на стул, стоящий рядом с кроватью, и положил ладонь поверх руки Файзуллы Ахмедовича.

Тот еле приметно кивнул, прикрыв и открыв глаза. И чуть слышно проговорил:

— Спасибо, что пришли… Мне очень хотелось вас видеть… Пока я не лишился дара речи и способен слышать, понимать, я должен узнать, что вы на меня не сердитесь, что с этим недоразумением покончено…

— Покончено. Я пришел извиниться перед вами. Меня ввели в заблуждение — простите. Теперь я во всем разобрался… Я глубоко виноват…

— Узнав, что я болен, сегодня утром меня проведала ваша жена. Она мне как дочь. Душа ее чиста, как ключевая вода в ваших горах. Не обижайте ее понапрасну…

— От вас я поеду прямо к ней. Я обещаю.

— Она мне сказала, что вы у нее давно не были, и не смогла сдержать слез. Она чрезвычайно переживает этот разлад между вами. Я пытался успокоить, как мог…

Заметив, что разговор уже утомил Файзуллу Ахмедовича, Караджан отказался от чая, предложенного Мархаматхон, и встал.

— До свидания. Скорее поправляйтесь. А то нам трудновато приходится без вас.

— Буду стараться, — улыбнулся Файзулла Ахмедович, польщенный его словами.

Таманно стояла у приоткрытой двери и прислушивалась к разговору. Когда Караджан вышел в прихожую, девушка вызвалась проводить его и показать, где живет Гулгун. Караджан кивнул в знак согласия и поспешил к машине. Его охватила тревога: вдруг Гулгун получит его письмо раньше, чем они увидятся. Он написал ей сгоряча, когда свет ему казался не мил, когда день превратился в ночь. Нет, она ни в коем случае не должна прочесть этого письма…

Они проехали вдоль всей улицы Навои и свернули в сторону махалли Кашгар. Таманно смотрела вперед, вытянув шею, и повелевала: «Налево… Направо… Опять налево…» Переулки были настолько узкие, что Караджан не представлял, что бы он делал, если бы навстречу выехала другая машина или арба. «Стоп!» — скомандовала Таманно. Они остановились около маленькой калитки. Девушка отворила ее и вошла во двор. Караджан последовал за ней. Возле колонки они увидели Назми. Поставив на табуретку таз, она стирала белье.

— Проходите! — сказала она, стряхнув с рук пену и вытирая их о передник.

— Гулгун дома? — спросила Таманно.

— Недавно ушла, — с сожалением проговорила Назми и как-то недружелюбно и изучающе посмотрела на Караджана. — Вы ее муж, да?

Караджан кивнул.

— Что же вы… не жалеете жену? — упрекнула Назми. — Она столько раз звонила вам, а вас все дома нет…

— В кишлаке я был, — буркнул Караджан, раздражаясь, что перед какой-то незнакомкой приходится отчитываться.

— А она вас ждала, ждала…

— Куда ушла, не знаете? — быстро спросил Караджан.

— Не знаю, — пожала плечами Назми и вдруг просияла: — А ваше письмо почтальонша только сегодня принесла! Гулгун сразу узнала почерк и так обрадовалась! «От Караджана-ака!» — говорит, а сама сияет и чуть не пляшет. Распечатала конверт и побежала в дом читать… Не знаю, сколько времени прошло, гляжу — уходит. О каких-то срочных делах вспомнила. «Куда?» — только и успела я крикнуть вслед, а она и не ответила. Хлопнула калиткой и была такова…

— Где же она может быть? — уже всерьез забеспокоился Караджан.

Девушка опять приподняла и опустила округлые плечи:

— Может, заниматься пошла… Она любит заниматься на берегу Анхора. Там деревья густые и от воды прохладно…

— В каком месте? — нетерпеливо спросил Караджан.

— Я могу показать, если хотите.

— Скорее!

Они втроем сели в машину, и она, с завидным проворством лавируя по узким переулкам, вынеслась наконец на широкую улицу.

Назми ни на секунду не закрывала рта:

— Я ей однажды сказала: «Ведь есть и речка Салар, которая ближе к нам, и такие же липы возле нее. Почему ты любишь сидеть у Анхора?» А она рассмеялась и ответила: «Эта река ответвляется от Чирчика, куда вливаются воды Пискома и всех притоков Чаткала, протекающего через наш Сиджак!» А потом перестала улыбаться и грустно говорит: «Хотя воды Пискома и Чаткала сливаются, некоторые люди с их берегов вовек не могут соединиться. Или находят друг друга, а потом вновь теряют…»

Гулгун стояла на высоком мосту, облокотясь о парапет. Ветер трепал подол ее платья. Внизу, маслянисто лоснясь, спокойно нес свои воды Анхор. Гулгун, как загипнотизированная, смотрела на воду и видела в глубине реки свое отражение. Вода ее притягивала. Когда на ее гладкой поверхности вздымались гребешки волн, казалось, она делает знаки, манит… Метрах в ста поток, бурля и пенясь, врывался в горловины двух тоннелей.

Гулгун вспомнила, как в прошлом году какая-то молодая женщина на ее глазах бросилась под троллейбус, но водитель успел свернуть в сторону, и машина остановилась поперек улицы. Длинные рычаги троллейбуса, разбрызгивая каскады искр, сорвались с проводов и откинулись в разные стороны. Шофер выскочил и поднял женщину, а она билась в истерике. Прохожие останавливались, вскоре собралась толпа. Все ругали эту женщину. Некоторые с досады плевались и уходили. И только шофер, которого она подвергла опасности, жалел ее и успокаивал…

И Гулгун тогда осудила эту женщину. А сейчас ей так понятен ее поступок. Она тоже, наверное, обманулась в своих лучших чувствах. А разочарование в любимом разве не равнозначно разочарованию в жизни? Зачем жить, если не нужна любимому? Если он тебе не верит…

Не лучше ли закрыть глаза и… Только минуту или две будет мучительно, а там… Тут никто не спасет. И никто не будет за тебя в ответе… У Гулгун закружилась голова и ослабли руки. Она закрыла глаза, все больше клонясь вперед, плотнее прижимаясь животом к холодному твердому парапету. И вдруг она почувствовала в себе толчок. Нет, ей не померещилось. Она явственно ощутила его. И от этого мягкого толчка по всем клеткам ее разлилось странное волнение. В смятении Гулгун выпрямилась и взялась обеими руками за живот. Туман, застилавший глаза, рассеялся, и она ясно увидела темно-зеленые деревья, склоненные к воде, и сиреневое небо, на котором начали проступать первые звездочки, и освещенные окна домов, отраженные в безмятежной глади реки. Услышала шелест ветерка в кронах деревьев, и возню сонных птиц, примостившихся на ветках, и рев автомобилей, летящих по мосту, и говор, смех прохожих. Неутешное горе, переполнявшее ее несколько минут назад, сменилось радостью — у нее будет ребенок! Он должен увидеть всю эту красоту. О, какое это чудо — жизнь!

Вдруг позади нее раздался резкий скрежет тормозов. Какая-то машина почти въехала на тротуар и остановилась в метре от нее. Ослепленная светом фар, она не сразу узнала Караджана. Отдернула было руку, когда он схватил ее. Сон это или явь? Они стояли безмолвно и смотрели друг на друга. Потом Гулгун прислонилась лбом к груди мужа и произнесла:

— Караджан-ака, у нас будет ребенок… — И заплакала.

А он обеими ладонями взял лицо жены и стал покрывать поцелуями. Приникал губами к соленым глазам, полным тоски и счастья, к мокрым щекам, не обращая внимания на прохожих…

— Идем, — сказал он и, подведя ее к машине, открыл дверцу.

Гулгун увидела девушек и удивилась:

— Что вы тут делаете?

— А мы решили показать Караджану-ака, где ты занимаешься, — весело сказала Назми.

— Вряд ли бы вы меня нашли… Я шла в библиотеку и только случайно остановилась тут…

Девушки промолчали, хотя знали, что библиотека находится совсем в другой стороне.

Караджан отвез домой сначала Таманно, потом Назми. Гулгун тоже хотела выйти из машины, но Караджан взял ее за руку:

— Сиди.

Гулгун подчинилась. А Назми выпрыгнула из машины, улыбнулась им и помахала рукой. Газик взревел и, выбросив из-под колес щебенку, рванулся с места.

Как тигр, который, держа в зубах детеныша, перебирается со скалы на скалу, прыгает через глубокие расщелины — спешит к своему логову, так и Караджан устремился с Гулгун в сторону гор.

Часа через два они въехали в Чарвак.

Караджан отпер ключом дверь и сказал жене:

— Только не пугайся: хозяйки нет — и порядка нет…

Гулгун вошла. В комнате действительно царил кавардак. Стол был завален грязной посудой, бумажными свертками. На диване, на стульях валялись вещи. Оконные цветы никто не поливал, и они пожухли. По полу разбросаны журналы, газеты. И только ее кровать стояла прибранной, словно никто к ней не притрагивался с того самого момента, как она накрыла ее шелковым покрывалом. На ней лежали модное пальто с собольим воротником, такая же пушистая меховая шапка, отрез набивного крепдешина и красивая коробочка с дорогими духами. Гулгун растерянно обернулась.

— Это я тебе из командировки привез, — улыбнулся Караджан. — Подарки…

Гулгун подошла и крепко обняла его.

— Вы только что вернулись, правда?

— Да, милая, я только что приехал…

— Ну, здравствуйте!

— Здравствуй!

Караджан подхватил жену на руки и закружил по комнате.

XXX

СТРЕМНИНА

По всей стройке с быстротою молнии разнеслось известие, что начальник участка СУ-2 инженер Мингбаев по приказу начальника стройки Садовникова отстранен от работы…

Вызвав Мингбаева к себе в кабинет, Садовников сказал ему:

— Вам известно, что товарищ Сапчабашев подал на вас жалобу мне и в прокуратуру?

Караджан кивнул.

— Ну так вот… Из уважения к вам и учитывая ваш огромный вклад в наше строительство, я лично обратился к прокурору с просьбой не давать хода этому делу. Сказал, что сами примем по отношению к вам административные меры… Я удивлен вашим поступком, товарищ Мингбаев. Это беспрецедентно. Понять не могу, что с вами произошло. Ведь еще недавно я именно вас ставил в пример другим инженерам как знающего, деятельного, энергичного специалиста. И вдруг такое… Напившись до чертиков в глазах, избиваете своего коллегу!

— Я не был пьяным, — буркнул Караджан.

— Значит, сознательно избили? Но ведь это хулиганство?! Простите, иначе ваш поступок не назовешь.

— Сознательно.

— Что вас заставило? Что?

Караджан поморщился, как от зубной боли:

— Георгий Исаевич, мне не хочется об этом говорить. Лучше не спрашивайте.

— Сапчабашев в заявлении пишет, что вы были пьяны. И кое-кто это подтверждает.

— Какая теперь разница? Что случилось — случилось.

— Мне и прежде поступали сигналы, товарищ Мингбаев, о том, что вы зазнались, превышаете власть, грубы с рабочими, на службе появляетесь в нетрезвом виде. Я всему этому не верил. Теперь сожалею, что не принял мер сразу, как только от товарища Хазратова узнал, что вы пьяным ворвались ночью в дом нашего аксакала Музаффарова, оскорбили его и довели до сердечного приступа. Весьма сожалею… Мы в настоящее время очень нуждаемся в консультациях этого человека, а он по вашей милости до сих пор болеет и не может выйти на работу…

— В этом я виноват, Георгий Исаевич. Я специально ездил к нему, чтобы извиниться.

— Этим поступком вы очень многих восстановили против себя, товарищ Мингбаев. Думаю, теперь вам будет трудно работать в нашем коллективе…

Они еще беседовали какое-то время, но Караджан не привел ни одного довода в свое оправдание — не хотел, чтобы начальник строительства тоже узнал о грязных сплетнях, которые злоязычники распространили о нем, о Гулгун, о Гале Шишкиной. Если и узнает — то не от него…

Садовников сказал, что, если Мингбаев пожелает, его могут направить на озеро Сарез на Памире, где также началось строительство плотины. Огромное озеро, образовавшееся в тысяча девятьсот одиннадцатом году в результате оползня, предстояло превратить в источник энергии. Там очень нуждались в таких специалистах, как Караджан. Но он попросил:

— Георгий Исаевич, все-таки разрешите мне остаться на этой стройке. Привык тут. И еще… Еще доставляет удовольствие, что работаю среди родных гор…

— Кем бы вы хотели тут работать? — холодно спросил Садовников, насупясь и перебирая бумаги.

— Я могу управлять «МАЗом», «КрАЗом», бульдозером, чем хотите…

Садовников помолчал, раздумывая, потом согласился:

— Ну, хорошо. Я направлю вас в распоряжение гаражного хозяйства. Все.

Гулгун была в Ташкенте. Она сдавала последние экзамены. Чтобы не волновать ее, Караджан решил не сообщать ей о своих неприятностях. Он отправился к матери в Янгикурган и несколько дней кряду не выходил из дому. Словно больной, не поднимался с постели и не позволял матери открыть ставни — будто прятался не только от людей, но и от света. Видя, как сын переживает, Кандил-буви места себе не находила. Дел у нее, правда, было полным-полно, а дело, как известно, всегда отвлекает, успокаивает. Поэтому она прибегала к хитрости: заглянув в дверь, просила Караджана то пойти в сад и окопать деревья, то полить огород, то вязанку дров принести из арчевника. Но он что-то невнятно бурчал себе под нос и отворачивался к стене. Мать предлагала поесть чего-нибудь вкусненького, попить чаю — отказывался. Тогда Кандил-буви и сама теряла терпение, принималась ворчать. Ругала всех подряд, кто приходил на память: «Мой сын на фронте был, жизни своей не жалел, в танке горел, а теперь ненужным стал, да?.. Реку перегородил, плотину вон какую построил — и его за это с работы снимать?.. Умела бы я писать, я бы нашла на аферистов управу — в Москву бы самому главному начальнику письмо написала. Пусть приедет и посмотрит, кто больше для государства сделал — мой Караджан или Сапчабашев!.. Пропади они пропадом, все нечестные! Я знаю, из какого рода этот Сапчабашев. Из рода мошенников он, вот! Его дед Анбар-ходжа жил в Ходжакенте. Там этот плут распустил слух, будто семь раз совершил паломничество в Мекку, и присвоил себе таким образом звание потомственного Ходжи. А потом выяснилось, что он не бывал нигде дальше ташкентского и самаркандского базара. За обман правоверные однажды с позором выгнали его из мечети… И внук его такой же аферист! Ничего, настанет день, когда он тоже перед людьми оконфузится…»

Караджан лежал неподвижно, как сокрушенный батыр, у которого сломался меч и пробит щит. Прикрыв голову подушкой, чтобы не слышать однотонного ворчания матери, он уснул. И приснилась ему Гулгун. Они купались вдвоем в Чирчике. Вдруг бурлящий поток подхватил Гулгун и понес. Караджан бросился в стремнину, метался от берега к берегу, нырял, искал любимую — из сил выбился. И вдруг увидел среди волн ее зовущие руки. Кинулся к ним, успел схватить Гулгун одной рукой. Отчаянно работая ногами и свободной рукой, он переплыл реку и вытащил жену на берег… И тут появился откуда-то улыбающийся Файзулла Ахмедович. «Браво, — сказал он. — Только хороший пловец мог выплыть из этой стремнины. Если бы отдались воле волн, утонули бы оба…»

Утром Караджан встал и плотно позавтракал. Наливая ему чай, мать сказала:

— Не огорчайся, сынок. Каждый спотыкается. Важно — не расшибиться..

Тщательно сбривая с лица щетину перед зеркалом, Караджан увидел, как он похудел за эти дни. И постарел, что ли… На лбу стали резче выделяться морщины, и складки углубились по углам рта. А глаза… Глаза — как у барашка, приготовленного для заклания. Караджан растянул рот в улыбке, но выражение глаз не изменилось. Ну и ладно.

Надев отглаженные матерью брюки и свежую рубашку, Караджан отправился в Чарвак. Кандил-буви напутствовала сына добрыми словами и плеснула вслед ему кружку воды, окропив пересохшую землю влагой.

Караджан поднялся на плотину. Работа шла вовсю. Вокруг лязгало, шумело, грохотало. Пыль поднималась до неба. И Караджану сделалось немножко досадно, что люди могут обходиться без него. Конечно, ему вовсе не хотелось, чтобы с его уходом вся работа замерла, но все же чуточку обидно, что по сути ничего не изменилось. Так же сновали взад-вперед самосвалы. Так же уминали грунт тяжелые катки…

Водители, проезжая мимо, сигналили, приветствуя, или высовывались из кабины и махали рукой. Многие, отбросив лопату или кайло, подходили и здоровались за руку, справлялись о здоровье и житье-бытье. Но никто не сказал: «Несправедливо с вами обошлись, товарищ Мингбаев. Мы хотим, чтобы нашим начальником по-прежнему были вы!..» Караджан, правда, и не ожидал таких слов, но если бы услышал их от кого-нибудь, ему было бы приятно. Может, рабочие про себя так и думают, но кому охота портить отношения с новым начальником участка. Вот и Никаноренко тоже. С Караджаном разговаривает, а сам беспокойно посматривает в сторону возвышающейся неподалеку перемычки, по которой деловито расхаживает Хазратов — их новый начальник.

— Как работается? — спросил Караджан у прораба.

— Да так, ничего, — Никаноренко отвел взгляд, будто чувствовал себя виноватым. — Мне-то что… Приказывают, я выполняю…

— Правильно делаешь, Никаноренко…

К ним шел Киемходжа Хазратов, издали махая Караджану рукой, как бы подчеркивая, что остается верным старой дружбе, несмотря ни на что. Поздоровался за руку и, удрученно глядя, развел руками: мол, что тут я мог поделать… Назначили меня — я подчинился. Заметив, что Караджан не расположен к беседе, он перекинулся несколькими фразами с прорабом, дал ему инструкции и направился к группе электриков, которые никак не могли приставить к кузову машины салазки из бревен, чтобы скатить по ним огромные катушки с кабелем.

Караджан, не желая уподобляться собаке, которую прогнали, а она все-таки лежит у калитки, махнул рукой проезжавшему мимо «БелАЗу» и, почти на ходу вскочив на подножку, сел в кабину. За баранкой оказался молодой шофер Геннадий Смирнов.

— А-а, начальник, здравствуйте, — улыбнулся Геннадий, прибавляя газу. — Вся наша братва уже знает, что вы вернулись. Это же не правда, что вас сняли с работы?

— Правда, Гена, правда. Подбрось-ка меня до автохозяйства. С завгаром повидаться надо. Попрошу у него такой же «БелАЗ», как у тебя, и будем вместе вкалывать…

— Дело ваше, Караджан Мингбаевич. Только непорядок это — инженеру простым шофером работать. Я так считаю.

— А я с тобой не согласен, Гена. И инженер, и шофер одному и тому же делу служат. Какая же разница, кем работать? Лишь бы при деле быть. А заработок… Иногда шоферы зарабатывают больше инженера.

— Дело ведь не в заработке, — не сдавался Геннадий. — С вашими техническими знаниями вы можете принести больше пользы, чем простой шофер. Если не хотят, чтобы вы работали в СУ-2, пусть переведут в СУ-3…

Караджан улыбнулся. Можно было с этим пареньком поспорить, но он промолчал: ему очень хотелось услышать сегодня такие слова. Он протянул руку и похлопал Геннадия по плечу.

Когда Караджан уехал, один из пожилых электриков, посмотрев ему вслед, сказал:

— Чаткальский тигр, кажется, обходит свою территорию.

Слова его не понравились Хазратову.

— Не тигр он, а крыса, сбежавшая с корабля! — со злостью проворчал он.

Никаноренко, нахмурясь, поднес ко рту кулак и кашлянул. Однако в спор ввязываться не стал. А рабочий посмотрел на нового начальника и с укором покачал головой:

— Нехорошо так о своем коллеге… Нехорошо. Тем более вы учились вместе, я слышал. Друзьями были…

— Мало ли что было! Мы с ним совершенно разные!

— Оно и видно, что разные. Он — Чаткальский тигр, а вы… хм… — ввернул молодой паренек и, отвернувшись, прыснул.

Это не скрылось от внимания Хазратова. Он сделал Никаноренко знак следовать за ним и, отведя прораба в сторону, спросил:

— Как фамилия этих двоих? Никаноренко назвал.

— Таких надо гнать! — запальчиво изрек Хазратов, брызгая слюной. — Пусть отправляются в СУ-3, СУ-4, на цементный завод — куда угодно! Но чтоб я не видел тут их физиономий! Это люди вон того… горного грызуна!…

Промолчал прораб и в этот раз. Медленно направился он к площадке, где две поливочные машины увлажняли грунт по мингбаевскому методу.

С той поры, как начальником участка назначили Хазратова, на плотине не слышалось шуток, смеха, веселых возгласов, которыми парни обычно подзадоривали друг друга во время работы. Все были хмуры, из-за пустяков то там, то здесь возникали ссоры. Некоторые шпыняли Никаноренко: дескать, спелся с новым начальством. Спелся не спелся, а работать надо. Не он назначил сюда Хазратова, и не ему учить Садовникова. Есть люди поголовастее. Ты сетуй не сетуй, а как они захотят, так оно и будет. А эти, черти лопоухие, будто не понимают, в чем дело, на прорабе злость срывают. Да разве ж Никаноренко отпустил бы от себя Мингбаева, если бы от него это зависело?..

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

XXXI

ОЗЕРО С ДРАКОНОМ

Совещание в тресте закончилось к полудню. Время было обеденное, и Хазратов уговорил Садовникова поехать подкрепиться у него дома.

— Можно довольствоваться щепоткой еды в день, по все же пусть это будет плов! — смеясь сказал Киемходжа.

О, он был гурман, этот Хазратов. Садовникову было ведомо о его особом пристрастии к плову. Даже уезжая в Москву, Хазратов, говорят, клал в чемодан шумовку, заворачивал в маленькие пакетики специи, а в большой кулек насыпал девзирского риса, из которого это блюдо получается особенно вкусным.

Но рис рисом, специи специями, а вкус плова все же зависит от уменья того, кто его стряпает. А жена Хазратова — непревзойденная мастерица. Стоит ли отказываться от возможности поесть плова, приготовленного Гульбадан.

Садовников дважды бывал у Хазратова, и оба раза приветливая, гостеприимная хозяйка потчевала их бесподобным пловом. И вид он имел особенный — будто не рассыпчатый рис лежал на блюде, а горкой насыпали жемчуг. Да и сама Гульбадан была прелестна. Щеки у нее пылали, глаза блестели, как влажные виноградины. Она то и дело появлялась в комнате, где Садовников и Киемходжа сидели вдвоем, и справлялась, не надо ли им еще чего-нибудь. Слегка захмелевший, Садовников окинул ее с ног до головы пристальным взглядом и сказал, что она настоящая узбекская красавица, каких обычно воспевали поэты в дастанах.

Хозяйка сделала вид, что не расслышала этих слов или не поняла. Ушла, оставив их одних.

А когда муж, проводив гостя, вернулся, Гульбадан смеясь сказала ему:

— Ваш начальник мне сделал комплимент. А я не знала, как быть — то ли считать себя польщенной, то ли обидеться…

— Во-первых, ты действительно приглянулась начальнику, — строго сказал Хазратов. — А во-вторых, если еще раз будешь чужим мужчинам строить глазки, то твоя прекрасная головка может быть сорвана, как хандаляк!

— Спятили вы, что ли? Когда это я строила глазки? — возмутилась Гульбадан, втайне радуясь, что муж ревнует ее. — Об-бо-о, какая у вас душа черная!..

— Про Садовникова поговаривают, что он бабник. Поостерегись!

— Пожилой человек-то?

— Иногда пожилые и молодым могут мат поставить. Если конь лакомится ячменем…

— Ах, оставьте! Выходит, на свете уж и порядочных людей нет? А я-то думала, он ангелочек! — сказала Гульбадан и громко расхохоталась.

— Ангелочков увидишь на том свете, если не будешь осмотрительнее. Он такой же, как все мы.

— Тогда пусть вас всех заберет могила! И вы мне изменяете… думаете, не знаю? Наверное, в Чарваке завели себе женщину…

— Вот как? — притворно обиделся Хазратов. — Я там хожу по ямам, рвам, едва ноги не ломаю, лазаю в трубы, вожусь с цементом, купаясь с головы до пят в пыли! И все ради нее! Чтобы сделать ее богатой! А она мне вон что говорит!

— Да будет вам. Я же пошутила, — смягчилась Гульбадан. — Вы у меня лучше всех. Такой заботливый… — Она села к нему на колени и ласково погладила его по голове.

Садовникова, по словам ее мужа, «равно почтительного и к шаху, и к нищему», Гульбадан и на этот раз встретила любезно. Правда, здороваясь, чуть зарделась, вспомнив совет мужа «поостеречься». Киемходжа заметил это и хмуро буркнул:

— Займись проворнее своими делами. Мы посидим не более часа!

Гульбадан быстро выставила на стол разные яства. А на кухне в казане уже жарилось мясо. Хазратов вынул из бара армянский коньяк и налил в хрустальные рюмки.

Попробуй-ка удержись и не выпей по маленькой, когда на столе, застланном белоснежной скатертью, стоят тонко нарезанные ломти казы, магиз-халва из ядрышек урюка, ташкентская минеральная вода. Садовников чокнулся с Хазратовым. Раздался переливчатый звон.

— До дна, Георгий Исаевич, до дна, до дна-а, — приговаривал Хазратов, пока Садовников допивал рюмку. И разом опрокинул свою.

Вскоре разговор стал оживленнее, голоса громче. Мужчины шутили, смеялись. Но Садовников — так уж устроен — и во время застолий не мог не говорить о делах. Он припомнил выступления некоторых товарищей на совещании, радовался, что строителям в скором времени будут вручены награды. И тут же предложил тост за передовиков Чарвака, приумножающих славу рабочего класса.

— Нет, нет, дорогой Георгий Исаевич, вы меня только послушайте! Никто не сделал для нашей республики столько, сколько вы! — с чувством произнес Хазратов. — Вы человек, которого я больше всего на свете уважаю!..

Вся жизнь Садовникова действительно была связана с Узбекистаном. Он вырос тут. А потом поехал в Москву и, окончив политехнический институт, снова вернулся, принял активное участие в строительстве ирригационных сооружений в Мирзачуле. В годы войны работал заместителем главного инженера на строительстве Фархадской ГЭС. А после трагической гибели главного инженера Ивана Петровича Бабуна занял его место.

Руководители республики Акмал Икрамов, Файзулла Ходжаев, Усман Юсупов, Шараф Рашидов высоко ценили заслуги Георгия Исаевича перед народом.

— Если бы не вы, не было бы у нас ни Фархадской ГЭС, ни Чарвакской! — продолжал Хазратов. — Ваше здоровье, дорогой Георгий Исаевич!

Садовников крякнул. Про себя он отметил, что в похвалах сотрапезник слегка переборщил, но слушал его, скромно потупясь, — и ему, как и всем людям, не чуждо чувство тщеславия и гордости.

Разговор зашел о народных обычаях. Садовников похвалил узбекское гостеприимство.

— Такой щедрости нигде в мире не встретишь. Мне довелось побывать во многих странах, но людей более хлебосольных, чем узбеки, я не видел, — сказал он.

— Вы правы. Ради гостя мы готовы на все!

— Но нередко, сделав пышный той, задав богатое угощение, человек пускает в распыл все свои сбережения. Это крайность. Как хотите, но этого я уже не одобряю.

— Вы правы, Георгий Исаевич. Во всем должна быть мера.

— Мы принимаем у себя тысячи зарубежных гостей. Показываем им Самарканд, Бухару, Хиву, дарим чапаны, атласы. Но люди, раздающие столь щедро дары своей земли, попав в Нью-Йорк или Брюссель, принимаются ли с таким же почетом, сидят ли довольные за их дастарханами? Если бы так! Но, увы, тысяча сожалений…

— Вы правы. Господа миллионеры куда жаднее наших колхозников и рабочих.

Они громко рассмеялись.

Настроение у Георгия Исаевича было отменное. Хазратов давно уяснил себе, что в такие моменты и надо обращаться к начальству с просьбами. Тем более он вчера помог Георгию Исаевичу выполнить заказ его молодой жены, Марии Сергеевны. Через Сапчабашева достал для нее прямо с базы модное пальто и итальянские туфли на высоких каблуках. И вообще при усердии Сапчабашева Марию Сергеевну со всеми ее детишками можно обеспечивать кое-чем дефицитным. А как известно, удовольствие, доставляемое жене и детям, радует и отцов семейства. И Садовников тоже не стальной робот — человек…

Хазратов потянулся к начальнику через стол. Свалив бутылку с недопитым коньяком, молниеносным движением схватил ее, не дав пролиться, и отставил в сторону. Он обнял Садовникова и поцеловал в лысеющую макушку. Тяжело осев на свой стул, принялся рассуждать о душевной щедрости Георгия Исаевича и людской неблагодарности: сколько, дескать, вы сделали добра некоторым инженерам, бывшим начальникам разных там участков, а они, бессовестные, вместо того чтобы боготворить вас, еще и осуждают, позорят ваше доброе имя… И рассказал старую притчу о том, как некто пригласил людей на семейное торжество. И когда гости уходили, чтобы угодить им, дал каждому по овце. Желая усладить свой слух лестными отзывами о себе, хозяин окольной дорожкой забежал вперед гостей и спрятался под мостом. Гости, волоча овец через мост, поругивали их и вовсю честили хозяина: «Если ты дал каждому по овце, то мог бы не пожалеть и куска веревки! До чего же ты мелочный, жмот проклятый! Как же мы доведем этих овец до дому?..»

Садовников хохотал от души, вытирая платком выступившие на глаза слезы.

— Да-а, у нас на стройке тоже есть такие, — резюмировал Хазратов.

— Да разве ж всем угодишь, — согласился Садовников. — Всегда будут и благодарные, и обиженные, не без этого… Солнце и то вон не греет всю землю одинаково.

— А знаете, как некоторые продвигаются к высоким должностям? Это тоже поучительно, — сказал Хазратов, наливая в рюмки коньяк.

— Нет. Поделитесь-ка.

— Заместитель на все лады расхваливает своего начальника и способствует его повышению. А начальник, уходя, оставляет на своем месте заместителя, которого тоже в свою очередь расхваливает заместитель. И так далее…

— Значит, подсаживают друг дружку? — засмеялся Садовников.

— Что скажете об этом способе?

— А вы?

— По-моему, верный способ. Только ваш заместитель, к сожалению, не таков… Нет. Нет чтобы ваш авторитет умножать, а он продолжает водиться с Мингбаевым. Кто знает, что они там плетут против вас. Словом, остерегайтесь таких, как Мингбаев, Музаффаров…

— При чем тут Музаффаров? — быстро спросил Садовников, нахмурясь. — По-моему, он очень порядочный человек, на него можно положиться, как на себя. Наконец-то оклемался, бедняга. Теперь нам станет полегче.

— Сам-то, может, и порядочный, а сынка-то посадили. Народ верно говорит: возле казана потрешься — в саже выпачкаешься.

— Казаны бывают и без копоти.

— А этот с копотью, уверяю вас. С ко-о-опотью. Едва на работу вернулся, сразу же на меня накинулся. Вы с Мингбаевым, говорит, несправедливо обошлись.

— Он и со мной беседовал. Я ему выложил все факты. Мингбаев сам виноват. Прекрасный работник, но характер… Тигр и есть. Ладно, пусть погоняет пока свой «БелАЗ», а там видно будет. Участков у нас много, а таких работников мало…

— Вы правы, пусть гоняет себе свой «БелАЗ». План перевыполняет, другим водителям пример подает. Ведь не место красит человека, а человек место.

Садовников более резко, чем требовалось, отодвинул от себя рюмку. Его косматые с проседью брови нависли над глазами. Хазратов сразу же понял, что его слова пришлись не по душе начальнику, и поспешил перевести разговор на другое:

— Знаете что, дорогой Георгий Исаевич… На днях очень дефицитный товар должен поступить на центральную базу. Дружков у меня тут много, они сказали. А куда же посылать ценный товар, если не на такие стройки, как наша! Мы обеспечим своих красавиц жен самыми лучшими вещами. Только надо бы подготовить письмо от вашего имени. И тогда здорово обстряпаем это дело!

— Мы с вами инженеры, и у нас — свои задачи. Пусть каждый занимается своим делом. У нас Сапчабашев, кажется, занимается обеспечением. И сдается мне, он весьма проворен.

— Но если бы к его проворству еще и ваш авторитет… Сами о себе не подумаем, никто о нас не позаботится. Мы уже не столь молоды — пора и в свое удовольствие пожить. Эх, Георгий Исаевич, сколько мы с вами пережили за свою жизнь! Теперь вы на такой высокой должности, и следует воспользоваться этим. Разве вы этого положения достигли с такой легкостью, как, скажем, волосок вытаскивается из теста? Куда там, немало трудностей перенесли! А теперь и пожить можно. Не простофили же мы, роняющие лучший кусок изо рта. Иначе и жены перестали бы уважать. Ха-ха-ха!..

— Ваш мозг подобен электронно-вычислительной машине, — усмехнулся Садовников. — Но работает как-то наперекосяк…

— Ха-ха! Вы пра… Как это наперекосяк? — спохватился Хазратов.

— Прыткий вы очень. Пожалуй, не уступите в этом вашему Сапчабашеву.

— Сыграть вам на дутаре?

— Пожалуйста.

— Пока подоспеет плов, сыграю вам узбекскую мелодию. Хоть и не понимаете, а послушайте, Георгий Исаевич!

— Почему это я не понимаю? Очень даже понимаю. Мне узбекские мелодии нравятся. Когда я работал в Фергане, был очень близок с именитыми хлопкоробами Усто Гиясом, Кошчи-бобо, Умурзаком-ота. У них было много сыновей, внуков. Кто-нибудь из них да играл на рубабе или дутаре. Как только приду, бывало, к ним в гости, один из них берет в руки инструмент. И иногда сразу втроем, вчетвером играют. С той поры и люблю узбекскую музыку…

— Хвала вам, Георгий Исаевич, хвала!

Киемходжа настроил дутар и начал играть «Наво». Плавная обволакивающая музыка проникала в душу, туманила сознание. По задумчивым глазам Георгия Исаевича было заметно, что он слушает с наслаждением. Перед его взором возникла прекрасная долина — с водопадами, низвергающимися с отвесных круч, с цветущими садами и рощами, полными соловьев. А вот, как сапфир в зеленой оправе, засверкало озеро, окаймленное зарослями плакучих ив. Тиха, спокойна вода в озере. Но эта красота и безмятежность обманчивы. Нарастает тревога. В этом озере живет страшное чудовище. Оно затаилось, чуть высунув из воды нос. Стоит какому-то живому существу оказаться в воде — вмиг схватит его чудовище и утащит на дно. Даже по берегу надо ступать с опаской…

Как только Киемходжа доиграл мелодию, Гульбадан внесла в фарфоровом лягане плов.

Они выпили еще по одной и принялись есть.

Киемходжа ел руками, сказав, что только так можно по-настоящему ощутить вкус плова. А Георгию Исаевичу Гульбадан подала серебряную ложку.

Садовников хмуро помалкивал. Хозяина встревожило, что у его начальника ни с того ни с сего испортилось настроение. Пытался шутить, а на лице гостя не замечал и тени улыбки. После каждой ложки плова Садовников отхлебывал из пиалы чай. Внимание его привлекла какая-то заметка в лежавшей возле него газете. Он прочитал вслух заголовок:

— «На пути поисков новых цивилизаций».

В заметке говорилось о том, что центр по изучению космического пространства намеревается с помощью сложной системы антенн улавливать сигналы, посылаемые разумными существами из других миров. Уже и земляне послали во вселенную мощные сигналы…

— Наверное, имеются планеты, где, подобно нам с вами, тоже строят плотины, электростанции, — задумчиво проговорил Георгий Исаевич.

— Вряд ли, — сказал Киемходжа и ловко впихнул в рот ком плова с голову ягненка. — Там же нету нас с вами, кто этим будет заниматься! — невнятно произнес он.

Садовников будто и не слышал шутки.

Да что это с ним? Муху с пловом проглотил, что ли?..

Садовников вытер салфеткой губы и сказал:

— Кончилось время, когда мы ограничивались пределами нашей земли. Теперь хотим дотянуться до владений богов! Начинаю понимать Тимурленга, завоевавшего полмира. Как гласит предание, он перед смертью завещал: «Мою правую руку оставьте за пределами гроба».

— Восхищаюсь вами, Георгий Исаевич! Хвала!

Намереваясь посидеть у Хазратова всего часок, Садовников пробыл в его доме до вечера.

XXXII

ВЫ МОЯ ОПОРА, ГОРЫ!..

Говорят, хворый олень, чтобы исцелиться, лижет панты других оленей. Человеку, пережившему горе, необходимо общение с людьми. Лучше с друзьями. Но можно и с недругами. От друзей он услышит добрые слова, которые целительнее бальзама и пантов. А на недругов обрушит гнев, подобно грозовой туче, которая не уйдет, пока не отгремит, не разбросает своих огненных стрел.

А Караджан после свалившихся на него неприятностей замкнулся в себе. Избегал друзей — стыдясь их, избегал недоброжелателей — ненавидя. От всех отгородился тонкими, но достаточно прочными стенками кабины своего «БелАЗа». В карьере у экскаватора нередко выстраивалось в очередь несколько машин. И тогда водители, воспользовавшись передышкой, усаживались на зеленой травке, подставив ласковому солнцу и без того загорелые лица. Досадуя на шум работающей вокруг техники, они слушали песни жаворонков, висящих под шелковым куполом неба. Словно золотой дождь сыпали они свои трели. Шоферы обменивались новостями и неторопливо курили. Караджан тоже закуривал, однако из кабины не выходил. Когда в полдень джигиты, расстелив на траве дастархан, вынимали из карманов, из-за пазух нехитрый свой харч и звали его, обращаясь по старой привычке: «Эй, начальник! Идем подкрепимся!» — то слово «начальник» в их устах казалось ему насмешкой. Он разворачивал сверток — Гулгун с трудом заставляла взять его — и нехотя ел один. Кое-кто мог подумать, что он вознегодовал на весь мир. Ничего подобного. Просто ему надоело отвечать на одни и те же вопросы, которые неизменно сыпались на него, едва он оказывался в компании этих ребят: «Караджан Мингбаевич, что же это вы из инженеров и вдруг в шоферы?..», «А разве Хазратов опытнее вас?..», «Вы же плотину уже почти построили, а купоны славы будут стричь другие?..» А любители посудачить не стесняясь спрашивали: «Уж скажите честно, было у вас что-нибудь с лаборанткой?..» Караджан устал отвечать на бестактные вопросы. Только в работе он и забывался. С утра до вечера возил на плотину камень, гравий, песок. А если очень уставал, останавливал машину на обочине, возле подножья Конгир-Бука. Благо, до ее вершины теперь совсем недалеко. Плотина росла, и по склону горы приходилось прокладывать новую дорогу. Она шла все выше и выше.

В радиаторе от перегрузок часто вскипала вода. А тут из-под земли бьют родники — можно и самому напиться, и утолить жажду машины. Караджан карабкался вверх, садился на свой камень и вынимал из кармана сигареты… Отсюда в голубоватой дымке видны дальние кишлаки и пастбища, где пасутся овцы и табуны коней. На зеленых горных лужайках резвятся ягнята. А вон виднеется и то сказочно чудесное джайляу, где Караджан и Гулгун после свадьбы провели два памятных дня.

Как хорошо, что сейчас Гулгун дома. У нее каникулы. Не окажись ее в эти дни рядом с ним, Караджану было бы во сто крат тяжелее. Каждый день он пытается встать раньше ее, но она мгновенно просыпается, будто и не спала вовсе. Пока он умывается и бреется, она готовит завтрак. А потом провожает его до дверей. Достаточно одного ее нежного взгляда, чтобы Караджан полдня не чувствовал усталости. А по вечерам, когда он, изнуренный, возвращается домой, Гулгун, увидев его в окно, легко, как ветерок, выносится навстречу, сияющая, соскучившаяся. Обнимает у порога, не обращая внимания на то, что он с головы до ног покрыт пылью. И всю усталость с него как рукой снимает…

Как славно, что Гулгун сейчас дома!

Выходные дни они проводят в Янгикургане. Своим приходом они приносят праздник в дом Кандил-буви, у которой прибавилось за последнее время седых волос и морщин на лице. Она и раньше была сухонькой, а сейчас словно уменьшилась в росте, но по-прежнему энергична и горазда на шутку.

Эх, как плохо, что матери стареют. А Кандил-буви уже без малого восемьдесят. «Летят годы, будь они неладны! — сетует она иногда. — Весна и лето возвращаются, а молодость — никогда. Не выглядеть мне уже сочной налитой грушей или румяненьким гранатом. Старость — это только ахи да охи…»

Однако сама Кандил-буви почти никогда не ахала и не охала. Сидя в кругу сверстниц, которые часто приходят ее проведать, любит и пошутить, и посмеяться. Но и у нее, как у большинства старух и стариков, есть своя чудинка. Она, как это водилось в стародавние времена, старается еще при жизни запастись улимликом — всем необходимым для собственных похорон и поминок. Живет поверье: кто заранее готовит себя к переходу в следующий мир, тот непременно попадает в рай. Как-то она уже набрала восемь метров светло-желтого ситца, тридцать метров кисеи, пятьдесят платочков, несколько полотенец, туалетное мыло и прочее. Но в тот год в их кишлаке умерла женщина по имени Нугай-отин, у которой здесь не было никого из близких. Кандил-буви, творя благое дело, отдала весь свой улимлик на похороны этой бедняжки. Потом опять принялась собирать. К ее радости, вскоре в их сельмаг привезли кисею. Соседям же, ехавшим в Ташкент, она наказала купить ситца, ваты и прочего. Но и этот улимлик в скором времени перешел некоей старухе, приехавшей в гости в соседнее селение и неожиданно скончавшейся. Сердечная, отзывчивая на чужое горе, Кандил-буви тут же объявила убитым скорбью мужчинам, напрасно бегавшим по магазинам в поисках улимлика: «Есть у меня. Не ищите…» И повела к себе озабоченных людей. Отбросила тяжелую крышку старого сундука (сундук открывался с «музыкой», напоминавшей скорее скрип заржавленных петель), вынула одежду, одеяла, подушки и из-под них извлекла наконец похоронные принадлежности, пересыпанные нафталином. И мужчины, не зная, как и выразить свою благодарность, проворно унесли драгоценный узелок. Недаром говорят, и грошовая хна в праздник тысячу стоит. И в самом деле, бывает ли такое, чтобы в магазине оказалось все, что нужно человеку в данный момент? Кисея найдется — нету ситца, найдется ситец — нет кисеи, платочков. Разбегутся в поисках их сыновья и дочки — и то не найдут ничего. Если же не выполнить все точь-в-точь, как того требует обычай, и не отдать последний долг отошедшей в иной мир матери или другому близкому человеку, в сердце на всю жизнь останется боль. И люди скажут: «Это что же за дети у покойной! Не могли дать даже по платочку людям, которые на своих плечах несли гроб до кладбища!..»

Словом, у Кандил-буви улимлик этот, будь он неладен, не залеживается долго. И она снова и снова принимается за хлопоты.

Кое-кто из соседей иногда говорит ей: «У вас же есть достославный сын, равный по силе могучему герою дастана Алпомышу! Зачем вам обременять себя такой заботой?» На что Кандил-буви всякий раз отвечает: «Может, и так. Но я не хочу, чтобы моя кончина причинила слишком много хлопот людям, как своим, так и чужим. Улимлик и стоит-то всего несколько рублей, а времени на его поиски уходит уйма. Нельзя, чтобы господь дожидался, пока твои близкие рыскают по магазинам. Пусть уж лучше все будет под рукой. Старость — пора ненадежная…»

Собранный заново улимлик она аккуратно связывала в узелок и припрятывала на самом донышке сундука. Но, увы, на прошлой неделе, опять заскрипел проклятый сундук: внезапно умерла молодая многодетная жена младшего брата Кандил-буви. Горюя и воздыхая, своими руками отнесла старушка улимлик в дом брата…

И потому три дня спустя, едва Караджан и Гулгун переступили порог ее дома, она тут же спросила, не догадались ли они привезти ей ситцу или кисеи.

— Не нужно тебе этого. Лучше живи подольше! — сказал Караджан, на что Кандил-буви крепко обиделась. Старушку очень сердило, когда молодые не принимали всерьез ее важных забот.

Лишь когда Гулгун пообещала, что привезет ей все необходимое, как только побывает в Ташкенте, она просветлела лицом, спросила, не обижает ли ее Караджан, здоровы ли ее родители…

Сейчас, припомнив это, Караджан грустно улыбнулся. У каждого грусть свивает в сердце гнездо, когда мать стареет… И только величавая красота этих гор, сиянье огромного зеркала Чарвакского водохранилища, запахи родной земли, которыми пропитан сладостный ветер на этой вершине, могли ненадолго изгнать из сердца печаль. Караджан раздавил окурок о камень, быстро встал и спустился к машине, оставленной у обочины.

Огромный самосвал, кузов которого просел от тяжести, с легкостью иноходца вынес его на гребень плотины. Вокруг кипела работа. И Караджан замедлил бег своего ретивого скакуна, осторожно повел его по наезженной между грудами камня колее, стараясь ненароком не задеть пятящийся бульдозер или зазевавшегося товарища. Однажды из-за экскаватора неожиданно появился и чуть не угодил ему под колеса сам Хазратов, как раз водивший по своему участку корреспондента радио. Была бы потеха! Докажи потом, что случайно задел начальника участка. Тем более дня за два до этого Караджан с ним крепко поспорил…

С тех пор, как Хазратов стал начальником СУ-2, почти не было дня, чтобы на плотине не побывали корреспонденты газет, телевидения. Приняв участок, он на второй же день пригласил корреспондента, с которым был знаком еще с тех времен, когда строил Чартакскую плотину, Хорошенько угостил его, не жалея денег. И через три дня о Хазратове уже говорили по радио. Хазратов делал вид, будто прославляет передовых рабочих, а на деле выставлял напоказ себя. В областной газете появилась статья, рассказывающая о строительстве плотины, и его фотография. «Монтажники под моим наблюдением применили новый метод… Молодежная бригада на четыре дня раньше срока выполнила план благодаря тому, что я посоветовал им сделать то-то… При моем личном участии разработано такое-то рацпредложение…» Что и говорить, в скромности Хазратова не упрекнешь — статья пестрела подобными фразами.

Два дня назад, во время перекура, к рабочим, среди которых был и Караджан, специально подошел Киемходжа, чтобы сказать:

— Вот видите, о нас теперь и в газетах пишут, и по радио говорят. Про наши славные дела скоро вся страна узнает!

Это прозвучало как прямой намек: «При Мингбаеве, мол, вы тут копошились, никто о вас и доброго слова не сказал. А я прославлю!..»

Караджан не сдержался и брякнул:

— Хвалить самого себя — глупо! Торжествовать следует, завершив дело, а вы едва приступили к нему!

Эти слова прямо-таки взбесили Хазратова. Но он не подал виду, усмехнулся. И пока думал, как бы побольнее уколоть Мингбаева, Караджан уже сел в кабину и, захлопнув дверцу, тронул машину с места.

Хазратов, однако, не успокоился. Теперь, в отсутствии Мингбаева, о нем можно было говорить что угодно — отпора-то не встретишь. И он отвел душу, не стесняясь в выражениях.

* * *

Файзулла Ахмедович вышел из кабинета Садовникова разгоряченный. После долгой беседы с начальником стройки он добился от него обещания, что в скором времени Мингбаев опять возглавит какой-нибудь участок. «Такими опытными специалистами нельзя разбрасываться! — сказал напрямик Файзулла Ахмедович. — Государство столько средств потратило, чтобы сделать из него инженера! А чтобы водить автомобиль, не обязательно иметь в кармане диплом!..»

Еще в коридоре он услышал, что в его кабинете не переставая трезвонит телефон. Отперев дверь, быстро подошел к столу и схватил трубку:

— Вас слушают!

— Файзуллу Ахмедовича, пожалуйста! — послышался голос Таманно, приглушенный расстоянием.

— Это я, дочка, в чем дело?

— Папа, приезжай скорее! Хайруллу отправляют в другой город!

— Как — в другой?.. Почему?.. — Файзулла Ахмедович опустился на стул, обеими руками придерживая трубку, словно боялся уронить.

— Только что позвонила домой мама и попросила, чтобы я немедленно сообщила тебе. Она понесла передачу и неожиданно узнала. Свяжись, пожалуйста, с кем нужно! Может, ты еще что-нибудь изменишь, папа?..

— Сколько несчастий принес в наш дом, сукин сын, а… — упавшим голосом проговорил Музаффаров.

— Приезжай, папа!

— А что я могу поделать…

— Ну, пожалуйста! Мама вся изведется, если ты не приедешь.

— Ладно, приеду… — вздохнул Музаффаров.

После полудня Файзулла Ахмедович уже был в Ташкенте. До дому оставалось совсем близко, когда у самого центра города их машину остановили. Погруженный в невеселые мысли, Файзулла Ахмедович не сразу заметил, что по краям улицы стоит множество народу. Люди держат в руках флажки, шары и букеты цветов. Как выяснилось, ташкентцы вышли встречать какого-то высокопоставленного гостя из дружественной страны и заполнили тротуары вдоль всего проспекта. Файзулле Ахмедовичу ничего не оставалось делать, как разрешить привезшему его шоферу уехать обратно. Подумав, что до дому тут рукой подать и он дойдет пешком, Файзулла Ахмедович пробрался сквозь толпу людей и направился в сторону выходящей на этот проспект неширокой улицы. Однако его остановил молодой милиционер с тоненькими щегольскими усиками.

— Здесь нельзя! Вам придется обойти, гражданин! — сказал он строго.

— Пропустите меня. Я пожилой человек… Тут недалеко живу, — попросил Музаффаров.

— Сказано вам — идите в обход!

— Я себя плохо чувствую, укаджан. Пропустите…

— Не имею права!

— Послушайте же…

— Мне некогда выслушивать каждого. Не мешайте работать, гражданин!

— Я, я… академик Музаффаров, вот мое удостоверение! — сказал Файзулла Ахмедович, роясь в нагрудном кармане и озираясь по сторонам. Он испытал жгучий стыд, внезапно позволив себе эту легкомысленную выходку, достойную юнца. Но сновавшие вокруг люди, к счастью, не замечали их препирательства, и он опять обратился к щеголеватому милиционеру: — Мне нужно срочно домой…

— У нас полно академиков. Если пропускать каждого, порядка не будет! Гражданин, пройдите назад!

«Эх, какой же я глупец! — отходя, подумал Файзулла Ахмедович, терзаясь из-за того, что упомянул слово «академик». — На седьмом десятке лет — и такое мальчишество! Тьфу ты… Стоило ли горячиться, когда с минуты на минуту проедут машины и можно будет свободно пройти…» Но, вспомнив через некоторое время, с каким нетерпением, должно быть, его ожидают дома, он опять решительно направился к группе милиционеров. Того щеголеватого с тоненькими усиками тут не было. Неожиданно к Файзулле Ахмедовичу обратился полноватый, пышущий здоровьем сержант.

— Салам, домулла! Вы тоже вышли встречать гостей? — спросил он.

— Устал я… Старость… — растерянно сказал Музаффаров, силясь улыбнуться, но вместо улыбки на его побледневшем лице появилась лишь жалкая гримаса.

— Может, вас подвезти на мотоцикле? — предложил сержант, заметив, что Файзулла Ахмедович не совсем здоров.

— Благодарю. Я дойду, тут недалеко…

— Тогда я провожу вас, если позволите…

И Файзулла Ахмедович с помощью этого славного человека благополучно добрался домой. Но как ни просил он сержанта зайти на минутку и выпить пиалушку чаю, тот отказался, сославшись на службу.

Мархаматхон встретила мужа на пороге и тут же запричитала, словно в доме покойник.

— Уймись ты! — строго сказал ей Файзулла Ахмедович, который все еще был не в себе после пререканий с щеголеватым милиционером. — Пусть упекут твоего сынка на край света — и пальцем не пошевельну! Может, ты, по крайней мере, перестанешь таскаться с котомками! Наверно, от твоих харчей он разжирел как боров!..

— Ой, отец, как вы можете так о собственном дитяти? — сквозь слезы пролепетала Мархаматхон. — Лучше возьмите нож и убейте меня.

— Твой сын сведет в могилу нас обоих!

— Умоляю вас, похлопочите, чтобы его оставили здесь!

— Мало мне позора! Теперь я должен еще и обзванивать людей, рассказывать им, каков у меня сыночек. Нет уж, увольте!..

Музаффаров, дрыгнув ногой, скинул в сердцах один туфель, потом другой, порывисто распахнул дверь и ушел в свою комнату. Мархаматхон последовала за ним, придерживая у глаз влажный конец косынки, свисающей с головы.

— Оказывается, у вас еще есть верные друзья, отец. Сами предлагают свои услуги, — робко заметила она. — Только согласия вашего ждут…

— Кто это? — резко обернулся Файзулла Ахмедович.

— Сегодня утром приходил. Сказал, если вам самому неудобно бегать и хлопотать, он может взять это на себя. Недаром говорят: друзья познаются в беде…

— Кто это? — снова спросил Файзулла Ахмедович более громким голосом.

— Сказал, с вами работает. Сапчабашев…

— А-а, — протянул Файзулла Ахмедович. — Небось и цену своим хлопотам определил?

— Ну как вы можете так о хороших людях? Придется только кой-кого отблагодарить…

— Что же он, прохиндей, не пришел в мой кабинет и не сказал мне об этом?

— Сетовал, что вы очень нервный. Просил, чтобы я уговорила и подготовила вас. Говорит, у него есть друзья, которые могут помочь…

— С тех пор, как этот подлец появился в Чарваке, там покою не стало!

— Вы лучше о сыне подумайте. Он в тюрьме! С убийцами, ворами! Рядом с такими он пропадет, наш мальчик!.. — всхлипнула Мархаматхон.

Музаффаров поддернул на коленях брюки и опустился на подстилку. Понимая, что жене и так тяжело, сказал тихо, примиряюще:

— Принеси чаю. Горит внутри…

Мархаматхон вышла, утирая слезы.

Почему он на ней вымещает досаду? Грубит, будто она повинна в поступках Хайруллы. Вместо того чтобы успокоить, облегчить боль, сыплет ей соль на раны. А сам ведь только старается казаться суровым и безучастным к судьбе Хайруллы, которому, узнав про его махинации, сказал на суде: «У меня нету больше сына!..» Сказать-то сказал, а сам бы с радостью пошел вместо него в тюрьму. Да, сын точно нанес отцу ножевую рану… Когда Файзулла Ахмедович увидел за деревянным барьером своего Хайруллу, у него потемнело в глазах и он поспешил сесть, чтобы не упасть.

Хотя Файзулла Ахмедович и сказал, что палец о палец не ударит, чтобы вызволить сына из беды, он с утра до вечера звонил по телефону — препирался с официальными должностными лицами, просил влиятельных знакомых помочь, если возможно. «А в чем, собственно, дело?» — справлялись они. И он, пожилой человек, краснея от стыда, объяснял, что ревизия, произведенная в магазине, где работал сын, установила факт присвоения казенных денег и жульничества с отчетными документами. Мог ли Файзулла Ахмедович предполагать когда-нибудь, что будет так унижен?..

По улице приходится ходить с опущенной головой, стыдно смотреть людям в глаза. Дом Музаффаровых, в котором еще недавно было весело и многолюдно, превратился в прибежище горя.

Когда жене становилось совсем плохо, он пытался успокоить ее, говоря, что все обойдется, что их сына только напугают и отпустят. А сам думал, что наступили, видать, самые черные дни в их жизни…

Вернулась Мархаматхон с двумя пиалушками и чайником, поддерживая его снизу сложенной скатеркой.

— Вы говорили, что поругают и выпустят, не выпустили же! — начала она опять с порога. — Говорили, что следователь — ваш знакомый, хороший человек, что же он не помог? Засадили вашего сына!

— Э-э, жена, хоть чаю дай попить спокойно.

— Сперва хорошим обращением и уловками заставили его признаться и подписаться под бумагами, а потом вон какой срок дали!..

— Уйми-и-и свой язык! — снова вспылил Файзулла Ахмедович.

— А разве я не права? Все ваши друзья отвернулись от нас в трудную минуту. А нашелся добрый человек, хочет оказать помощь, так вы ругаете его… Я Сапчабашева попросила прийти завтра, когда вы будете дома…

— Хотя наш сын в тюрьме, он все равно во сто крат лучше этого типа! — с отвращением крикнул раздраженный Музаффаров.

И Мархаматхон умолкла, заметив, как набухли на шее и на висках мужа вены, как побелели его губы. Она расстелила дастархан и разлила чай.

Приотворив дверь, в комнату заглянула старшая сестра Мархаматхон и справилась, не нужно ли им чего-нибудь еще. Лишь эта пожилая женщина, муж которой погиб на войне, оказалась рядом с ней в эти тяжелые дни. Исчезли, испарились ее давние подруги, хваставшиеся мужьями, их авторитетом и возможностями. И только эта скромная женщина, которой в прежние времена никто из них не выказывал особого внимания, пришла и взяла на себя все заботы по дому. Мархаматхон нередко обходилась с ней пренебрежительно, а теперь, когда сестра пригодилась… О боже, неужто таков этот мир — перед злыми заискивают, за доброту унижают.

Сестра Мархаматхон принесла лепешку, две касы с горячей едой и, пожелав приятного аппетита, тихо удалилась.

Утром, проснувшись чуть свет, Файзулла Ахмедович обнаружил, что Мархаматхон уже нет дома. «Опять понесла передачу», — вздохнул он и стал неспешно одеваться. Подошел к окну и, отворив его настежь, с удовольствием вдохнул прохладный свежий воздух. В кронах деревьев в ожидании солнца чирикали воробьи. По тротуару уже сновали прохожие, доносились их голоса. Вдруг ему показалось, что кто-то, проходя мимо его ворот, проговорил: «Вот это дом того самого Музаффарова, который не смог воспитать собственного сына! Да-а, таковы нынче дети почтенных родителей!..» Ощутив покалывание в сердце, он дрожащей рукой торопливо вытряхнул на ладонь таблетку валидола и сунул ее под язык.

Однажды, когда махалле стало известно, что Хайрулло осудили на три года, Таманно и Тасанно, возвращаясь утром с рынка, увидели, как какой-то мальчуган написал на их воротах ругательство и убежал. Музаффаров, заметивший, что старшая дочь взяла тряпку и, вернувшись к калитке, стала с нее что-то стирать, вышел на улицу. По оставшимся следам он прочитал непотребное слово. «Почему так поступил этот глупый мальчишка? — спрашивал самого себя Музаффаров. — Неужели мы это заслужили?..»

Узнав, из-за чего он так переживает, Мархаматхон стала утешать: чего, мол, только не вытворяют дети, стоит ли придавать этому значение. А Файзулла Ахмедович никак не мог успокоиться. Он даже выяснил, что тот малец — сынишка рабочего Эргашали-ака, их махаллинца, Героя Социалистического Труда. Узнав об этом, Музаффаров еще больше расстроился. «Значит, в этой уважаемой семье плохо поговаривают о нас», — решил он.

Почувствовав слабость и головокружение, Файзулла Ахмедович оперся руками о подоконник. Мысленно обратился к Хайрулле: «Эх, глупец, глупец! Ну, чего тебе не хватало? Ведь ты сын не какого-то мошенника! Ведь ты сын Музаффарова, который, подобно Эргашали, проливая пот, добывал хлеб насущный и жил честно! Почему же ты, бессовестный, навлек на нас такой позор? За какие такие грехи мне послано это наказание? Ведь я ни разу в жизни не напился допьяна, ни с кем не подрался, никого не оскорбил!..» И подумал, что не случайно Бехбуди назвал свою драму «Отцеубийца». Чтобы убить близких людей, не обязательно заносить над ними кинжал…

Теперь каждый из тех мошенников и рвачей, которым Файзулла Ахмедович в прежние времена говорил: «Вы алчные байвачча, живущие за счет других, как трутни!..» — мог с презрением бросить ему в лицо: «Ага, попался! Ты считал меня бесчестным, но мой сын не угодил в тюрьму! Наша власть знает, кого сажать!..»

Но… не мерещится ли ему? От калитки в сопровождении Мархаматхон идет Ишларбек Сапчабашев и несет узел, оттягивающий ему руку.

Оказалось, гость принес килограммов десять парного мяса. Сестра Мархаматхон тут же разостлала в мехмонхане дастархан, выставила угощение, принесла еще пару курпачей, чтобы было мягче сидеть. Сапчабашев сразу же попросил налить ему водки. Сигаретный дым наполнил комнату, в которой не принято было курить. Сапчабашев нес всякий вздор, банальности. «После смерти, большой ли ты человек или маленький, шах или нищий, все будем в одном месте», — глубокомысленно заявил он, как бы желая подчеркнуть, что он, Сапчабашев, скромный труженик торговли, и Музаффаров, занимавший прежде высокие посты, теперь равны и могут быть друг с другом откровенны.

Заметив, что муж побагровел и сидит насупясь, еле сдерживая гнев, Мархаматхон незаметно сделала ему знак, чтобы он не придавал значения пустячным словам этого человека. Ведь главное — он пришел с добрыми намерениями. И кроме того, он — гость, ни в коем случае нельзя его обидеть.

Сапчабашев же после длинного «философского» вступления заговорил наконец о том, ради чего, собственно, и явился:

— Я как только узнал, что моего единственного дорогого братишку посадили, у меня чуть сердце не разорвалось! Еда сделалась горькой — не могу ни есть, ни пить. Не-ет, этого нельзя так оставлять. Если вы будете сидеть сложа руки, то я сам буду действовать!

После каждой его фразы Мархаматхон в знак согласия кивала головой. Наливала ему чай, заботливо придвигала угощения. Рюмку же себе Сапчабашев наполнял сам, и с каждой опрокинутой стопкой у него развязывался язык все больше.

— Вон сколько орденов вам надавали. А мой братишка пускай сидит в тюрьме, да? С одной стороны — давать ордена, а с другой — сажать?..

Файзулла Ахмедович, всегда чрезвычайно деликатный с гостями, не выдержал:

— Эй, думайте, что говорите!

— А что, разве я не прав? — всхлипнул Сапчабашев и, вынув из кармана платок, шумно высморкался, потом промокнул глаза. — Да я все свои сбережения отдам и вызволю братишку! Разве можно в такой момент жалеть деньги!

— К сожалению, нашего сына наказали поделом. И деньги тут ни к чему. Одно преступление не должно повлечь за собой другое…

— Э-э, домулло, хватит! Вы всю жизнь были правдолюбцем, — что это вам дало? Сына вашего посадили. В этом мире у кого больше денег, тот и прав. А за вашу честность я и копейки не дам!

Файзулла Ахмедович вдруг вскочил с места и, налившись кровью, закричал:

— Пошел отсюда! Во-он! Или разобью о твою башку этот чайник!

Сапчабашев, ошарашенно вытаращив глаза, отпрянул назад, по-обезьяньи вспрыгнул и юркнул за дверь, уронив по эту сторону порога засаленную тюбетейку.

Мархаматхон подобрала его головной убор и вышла следом.

— Ишь, каков подлец! Честность попирает бесчестьем! Хочет мир поставить с ног на голову! — доносился из комнаты гневный голос Файзуллы Ахмедовича.

Мархаматхон сунула под мышку Сапчабашеву принесенный им сверток и сказала, чтобы он поскорее убирался, пока Файзулла Ахмедович не вышел, прихватив свою тяжелую инкрустированную трость. Вмиг отрезвевший Ишларбек прижал к себе узелок и, на ходу напяливая тюбетейку, бросился бежать по дорожке.

Мархаматхон постояла в прихожей, прислушиваясь к бормотанью мужа, который все еще честил незадачливого прощелыгу, и быстро зашла в боковую комнату, позвонила Амиру Равнаку — попросила его поскорее приехать и успокоить своего приятеля, который разбушевался что тебе самум. Чего доброго, еще с сердцем плохо станет…

Минут через сорок Амир Равнак был уже здесь. Файзулла Ахмедович с грустным видом сидел на веранде в бамбуковом плетеном кресле. Амир Равнак, широко раскинув руки, громко и весело приветствовал его. Затем удобно расположился напротив в другом таком же кресле и попытался развлечь, приободрить своего божа, погруженного в море печали. Зная о чрезвычайном интересе Музаффарова к географии и особенно к астрономии, рассказал ему о нескольких любопытных гипотезах советских и зарубежных ученых, вычитанных им недавно из журналов и газет. И Музаффаров разговорился. Они стали обсуждать статью, напечатанную на днях в «Правде». В ней говорилось о том, что Крымская обсерватория и обсерватории, расположенные на островах Аресибо, что вблизи Пуэрто-Рико, недавно направили во вселенную мощные радиосигналы. Их продолжительность была три минуты. Но они несли в себе информацию о человеке и его мозге, о существовании жизни на земле и основных химических элементах. Сигналы нацелены в сторону планет, расположенных у ближайшего к нам края Млечного Пути. По расчетам ученых, этот сигнал, обладая скоростью света, достигнет их через двадцать четыре тысячи лет… Как говорят специалисты, есть все основания предполагать, что среди трехсот миллионов планет, расположенных в этом созвездии, может оказаться одна, где существует жизнь. Это — г и п о т е з а.

— Эх-ха! — воскликнул Музаффаров, хлопнув себя по коленям. — До той поры многое на Земле изменится. То ли еще более будет развита наша цивилизация, то ли исчезнет вовсе…

— Думаю, у человека все же хватит ума — не погубить всего, что он имеет.

— Если они столько времени будут лететь  т у д а, значит, столько же времени — о б р а т н о?

Мархаматхон, принесшая в это время чай, решила, что они ведут беседу об очередном полете космонавтов, и сказала со вздохом:

— До того времени, может, и наш Хайрулло вернется…

Файзулла Ахмедович ответил смеясь:

— Мы с тобой успеем не раз покинуть этот мир и возродиться вновь!

В те дни, когда душой Музаффарова владел зимний холод, Амир Равнак своим приходом вносил в нее весну. Лицо божа светлело, глаза оживлялись. Потому что друг, щадя его больное сердце, выбирал для беседы тему приятную, интересную им обоим и, не давая думать о горестном, сразу втягивал его в разговор.

— Да, чуть не забыл! — воскликнул Амир Равнак, шаря по карманам. Наконец нацепил на нос очки и развернул лист бумаги. — Прошу внимания! Это я написал вчера вечером. И он прочел стихи, в которых говорилось о сыне, утратившем честь.

— Хвала! — сказал Файзулла Ахмедович. — Хорошо написали. Вы почувствовали боль моей души и смогли ее выразить словами. Несмышленый Хайрулло вверг нас в печаль…

— Мой дорогой, ведь ваша печаль — это моя печаль. Однако надо мужаться.

Мархаматхон, с надеждой глядя на поэта, проговорила:

— Если это стихотворение опубликуете в газете, то, может быть, выпустят Хайруллу?

И тени улыбки не промелькнуло на лицах Файзуллы Ахмедовича и Амира Равнака при этих словах наивной женщины. Они лишь ненадолго умолкли, посчитав смех над чувством матери кощунством. Потом поэт сказал:

— Если одна половина суток темная, то другая — светлая. Не печальтесь, сестричка Мархаматхон. Выпустят вашего сына. Конечно, выпустят…

— Да сбудутся ваши слова, мулла-ака, сердце мое уже почернело от горя… Что же это натворил наш глупый сын, а!..

В это время зазвонил телефон. Файзулла Ахмедович нехотя снял трубку.

— Эй, домляджан, вы, домля, да?.. — послышался пьяный голос Сапчабашева.

— Что вы хотите сказать?

— А то!.. Я вырастил и воспитал четверых детей. Замечательные дети у меня! Ни один из них не сидит в тюрьме. Я настоящий отец…

— Что вам от меня нужно? — вскричал Музаффаров, сморщась как от зубной боли.

— Не орите! Прошли времена, когда вы могли орать!.. Я честный человек, в моей семье никто не был под судом! Ха-ха-а-а!..

Музаффаров с треском опустил трубку на аппарат. Но через некоторое время телефон зазвонил опять. У Музаффарова в душе еще все кипело, но, полагая, что это звонит кто-то другой, он вновь поднял трубку. Тот же гнусавый голос ударил в ухо:

— Алло, домляджан, я честнее вас…

Файзулла Ахмедович швырнул трубку на рычажки. Мархаматхон поняла, что этот мерзкий человек не оставит, видимо, ее мужа в покое, и, выйдя в другую комнату, выдернула штепсель из розетки.

— Я слышал, что этот подлец таким способом довел до гроба одного порядочного человека. Теперь, похоже, за меня взялся, — сказал поникший Музаффаров, посасывая валидол.

— Кто это? — спросил обескураженный Амир Равнак.

— Да один прощелыга. Предлагает мне свои услуги. А я не только знаться с ним — видеть его не могу! Может, он полагает, что я его боюсь?..

— И лев, и тигр избегают гиен. Конечно, не из боязни, а просто брезгают ими, питающимися гнилью и падалью. Лев не приближается к гиене, и более того — увидев издали, гордо уходит прочь. Как без собаки во дворе разводятся кошки, так без львов и тигров в степи господствуют гиены…

— Подумать — и слова-то его никчемны, бессмысленны. А слушать неприятно — будто вместе с едой нечаянно проглатываешь муху. И пока тебя не вывернет наизнанку, не успокоишься.

— Слово же, лишенное мысли — это скорлупа без зерен. Отметите их и не обращайте внимания, — посоветовал Амир Равнак.

XXXIII

У СОСЕДЕЙ — БЕДА…

Уже закатывалось солнце и от высоких пирамидальных тополей на дорогах пролегли длинные голубоватые тени, когда наманганский областной радиоузел вдруг на полуслове прервал передачу. Из всех репродукторов — и из тех, блестящих, что висели на столбах, и из тех, что находились в домах, — послышался хрип, писк и сквозь них неожиданно прорвался тревожный голос: «Граждане! Внимание! Внимание! Вдоль русла реки Чартаксай наступает поток воды! Скорее берите детей, больных и поднимайтесь на Кушанские холмы! Скорее!.. А те, кто находится далеко от возвышенностей, пусть немедленно взбираются на деревья! Скорее!..»

Не прошло и нескольких минут, как улицы Намангана заполнили толпы взбудораженных людей.

В кишлаки, расположенные на берегу Чартаксая, на мотоциклах мчались милиционеры. Они кричали что есть мочи в громкоговорители: «Скорее хватайте своих детей и спешите на холмы! Живее, товарищи, живее!..» Свалившееся как камень на голову страшное известие вмиг подняло на ноги население Чартака, Кораскона, Алихана, Карабага и других кишлаков. Перепуганные матери, отцы кинулись на улицу искать своих игравших невесть где детишек. А репродукторы между тем не умолкали, из них все раздавался и раздавался леденящий голос: «Граждане! Вода прорвала Чартакскую плотину. Срочно уходите из низин. Поднимайтесь на возвышенные места!..»

Люди несли на руках младенцев, кто-то помогал старикам и больным, поддерживая их под руку, кто-то тащил, взвалив на спину, свой скарб. Женщины метались из стороны в сторону, от улицы к улице, не находя своих детей, охрипшим голосом выкрикивали их имена, плакали. Милиционеры, пришедшие на помощь жителям, и присоединившиеся к ним джигиты, показывали дорогу в безопасные места, помогали многодетным семьям нести перепуганных насмерть малышей. Протяжно мычали привязанные в хлевах коровы, блеяли овцы — и они почувствовали приближение бедствия. Однако никто и не помышлял помочь бедным животным. Даже отвязать их никому не пришло в голову. До того ли…

Все холмы в округе, большие и малые, были облеплены людьми. Дети плакали: им казалось, что приближается страшный многоголовый дракон, о котором они слышали в сказках…

Нигде не зажглась ни одна лампочка, и темнота осмелела. Быстро наступила ночь.

По асфальтированной дороге вдоль реки на предельной скорости промчались автомобили с горящими фарами, проскочили по мосту через Чартаксай, исчезли за поворотом. Кто-то предположил, что это, должно быть, приехали руководители района и области. И напряжение сразу же спало. Люди поняли, что их в беде не оставят, о них позаботятся.

Одним из последних поднялся на холм председатель колхоза Юсуфджан-ака, держа за руки чьих-то мальчика и девочку лет шести-семи. За ним ковылял, постукивая костылями, инвалид войны Кучкар. На плечах у него, оцепенев и вцепившись ему в волосы, сидел какой-то мальчонка. Неожиданно из темноты появилась старуха Айша-биби. Она медленно шла по тропе и несла на голове большую плоскую корзину. Обгоняя ее, проследовал местный милиционер, с трудом втаскивая наверх двух упирающихся и орущих мальчишек. «Дяденька-а, я же ничего не сдела-а-ал!» — вопил сквозь слезы один. «Я больше не буду-у-у!..» — вторил другой. Проходя мимо Айши-биби, милиционер бросил не без досады: «Эй, старуха, бросьте корзину, жизнь надо спасать!» Старуха проводила его презрительным взглядом и пошла себе не торопясь, прямехонько держа свой стан, как молодая. В корзине, набитой листьями тутовника, копошились шелковичные черви, которых она с самой весны выхаживала.

И все. Больше ни один человек не поднялся на холм. Жалобный рев скотины и вой собак доносились со стороны кишлака. Вдруг слух примолкших, напряженно прислушивающихся к каждому шороху людей уловил отдаленный гул. Гул этот с каждой секундой нарастал, приближался. И суеверным, и тем, кто ни во что не веровал, показалось, что огненная колесница, в которой сам господь разъезжает по небу во время бурь и гроз, спустилась на землю и мчится по ней, не разбирая дорог, сметая все на своем пути. Темный вал высотой с шестиэтажный дом, обдав людей упругим влажным ветром, промчался мимо, грохоча и сотрясая горы, с шипением разлился вокруг, слизывая и поглощая все, что осталось внизу, в долине. Людям, собравшимся на холмах и на склонах гор, даже не верилось, что это разбушевалась вода — черная, страшная, с маслянистым глянцем, та самая вода, которую они копили, привыкли ценить выше золота. Вода, которая дает жизнь всему сущему, ныне, по чьей-то вине, грозила им гибелью. Людям казалось, что она затопила не только их кишлак, но весь мир, и жизни на земле вновь не возродиться. О боже, хотя бы двоим удалось спастись, как во времена Ноя, чтобы уж совсем не осиротела Земля…

А вода мчалась по руслу Чартаксая все дальше и дальше, сметая бетонные мосты, опрокидывая и унося с собой экскаваторы, бульдозеры, вырывая с корнем деревья, заливая хлопковые поля. Мысль о таком страшном бедствии и в голову не могла прийти жителям Чартака, Кораскона, Алихана, Карабага и других кишлаков, расположенных в долине реки. Недаром говорят испокон веку: «Нет ничего страшнее огня и воды!..»

* * *

В горах в тот день прошел сильный дождь. Такой, какого давно не видывали в этих краях. Со склонов по овражкам и впадинам устремились вниз желтые потоки. Земля сплошь покрылась огромной лужей, в которой плясали и лопались пузыри…

Инженер Инамджан Алиханов, обеспокоенный, сел в машину, стоявшую перед конторой, и поехал к водохранилищу. Газик несколько раз буксовал, грозя увязнуть по ступицы. Наконец Инамджан остановил его у берега. Выйдя из кабины, он наметанным глазом сразу определил, что уровень воды в озере значительно превысил запроектированную линию. Не теряя ни минуты, Инамджан помчался обратно. Однако начальника штаба уже не застал и позвонил ему домой. Пришлось долго убеждать его в необходимости спустить часть воды по отводному каналу. Тоном, не допускающим возражений, тот бросал в трубку: «Вы что, товарищ Алиханов, разве не знаете задания — беречь каждую каплю влаги? Вам же известно, что в прошлом году воды не хватило на полив хлопчатника! Сколько неприятных слов нам пришлось услышать из-за этого… Нет, нет, мы должны быть благодарны этому дождю! Если наберем воды достаточно, нас могут и наградить! А вы: «Спустить!» Да вы в своем уме? Это же вредительство! Чтоб я от вас больше не слышал таких слов!» — и начальник повесил трубку.

Да, этот человек действительно придерживался принципа, о котором он однажды шутливо сказал: «Пока скакун под тобой, скачи во весь дух. Не всегда же тебе гарцевать на нем. Так пусть он свои силы отдаст в услужение тебе. Придет день, и лишишься ты своего аргамака…»

Оттого, что он довольно часто выпивал, кончик его носа всегда был красный, будто вот-вот на нем вскочит фурункул. Волосы его уже поседели и поредели. При разговоре с подчиненными глаза его всегда оставались тусклыми, будто ему смертельно хочется спать. Они оживлялись, лишь когда он был среди «своих людей». Особенно легко находил с ним общий язык прежний начальник строительного участка Чартакской плотины Киемходжа Хазратов. «Философские» высказывания Хазратова были для этого лысеющего красноносого человека как бальзам на душу. Особенно запомнился ему тост, провозглашенный некогда Хазратовым: «Когда у человека есть деньги — не хватает ума; когда есть ум — не хватает денег. Но при деньгах любой человек кажется умным. Да не оскудеют наши карманы!..» Позже начальник Чартакского водохранилища и сам не раз произносил этот тост во время застолья среди «своих людей».

В одно мгновенье все это пронеслось в голове Инамджана. По интонации, по голосу начальника Инамджан понял, что в доме у него опять собрались «свои люди» и теперь его оттуда не вытащить. Не зная, что предпринять, он опять возвратился к водохранилищу. Озеро напоминало чашу, наполненную до краев. Дождь, правда, прекратился. Кое-где между клубящимися тучами уже проглянули голубые полоски — будто полог, затянувший небо, разошелся по швам. Оставив машину неподалеку от плотины, Инамджан направился к шлюзу отводного тоннеля, чтобы в случае чего успеть его открыть. К подошвам сапог прилипали комья грязи, и он с трудом выволакивал ноги. Слева от него плескалось серое, будто свинец, озеро; справа, далеко внизу, виднелись скреперы, бульдозеры, покинутые водителями из-за дождя. Неподалеку от них, рядом с черным зевом тоннеля, недвижно торчал схожий с гигантским жирафом подъемный кран; тускло поблескивало несколько вымытых дождем цистерн. Инамджан, оскальзываясь, шел по самому краю плотины. И вдруг он увидел бегущую вниз по откосу струйку воды. Вначале ему подумалось, что это, должно быть, стекают остатки дождя. Инамджан, рискуя упасть вниз и свернуть себе шею, приблизился к струе, подождал минуту-другую, надеясь, что она вот-вот ослабнет, — должна же истощиться лужа, из которой она вытекает. Но струя набирала силу — вот уже с шумом обрывался вниз целый ручей. И у Инамджана зашлось от страха сердце — он понял, что вода прошла сквозь плотину. Толща плотины в этом месте не менее ста двадцати метров — и все же осилила! На его глазах ручей ширился, через несколько мгновений он уже превратился в целый арык, уносящий огромные комья земли.

Инамджан с ног до головы вывалялся в грязи, пока выкарабкался наверх и бросился к машине. Примчавшись в штаб, он принялся названивать по телефону в райком партии, потом в милицию. Сообщив о возможной катастрофе, он опрометью кинулся обратно к плотине. Ему пришло в голову, что стоит попытаться заделать промоину. Он остановил встречную грузовую машину и позвал с собой молодого шофера. Они вдвоем побежали к бульдозерам и увидели, что прямо из-под плотины с шипением и ревом вырывается фонтан высотою в два телеграфных столба. Возможности подойти к нему не было. Вода подхватила цистерны, стоявшие на берегу Чартаксая, закрутила их в водовороте и понесла прочь. Не прошло и десяти минут, раздался грохот такой силы, будто рушились горы, — над промоиной просел огромный участок плотины, вода оторвала от нее несколько глыб, и стремительный поток помчался в Чартаксай, и без того уже переполненный.

Инамджан, остолбенев, застыл на месте: «Не страшный ли сон это?» Вот подъемный кран, точно стреноженный жираф, повертел по сторонам головой, медленно завалился набок и исчез в пене. Огромные глыбы бетона, камня, измятые бульдозеры и скреперы то показывались на поверхности бурлящей воды, то вновь исчезали. Шум и грохот слышался, наверное, над всей долиной Чартака.

Инамджан подумал, что плотина сейчас опрокинется прямо на него, но, будто околдованный, никак не мог тронуться с места. Если Чартак, Наманган и все кишлаки долины останутся под водой, зачем ему жить тогда? Если его дети с минуты на минуту захлебнутся и он ничем не может им помочь, зачем же ему спасать себя?

Шофер, прибежавший с ним к плотине, метнулся было обратно к своей машине, но она уже исчезла — поток слизнул ее с дороги. Шофер заметался и, спасаясь, бросился к холму, на котором уже стояли люди, махали ему руками и что-то кричали. Однако из-за шума воды голосов их не было слышно.

Придя в себя, Инамджан тоже зашагал к холму. Вдруг он явственно увидел перед собой Хазратова, который строил эту плотину. Заложив за спину руки, расхаживает Хазратов между строителями и твердит: «Давай, давай!.. Скорей, скорей!.. Сдадим плотину к юбилею республики!..» Вот и сдал. Вот и сделал праздничный подарок. Такой подарок, что надолго запомнится людям…

Странно, однако, устроена жизнь: иной раз бранят кого-то, чуть со света не сживают, а впоследствии, по прошествии многих лет, народ вспоминает этого человека с благодарностью; но случается и наоборот: поют дифирамбы, возносят человека до небес, а проходит время, и люди не могут произнести его имя без омерзения.

В предвоенные годы в Уйчинском районе работал секретарем райкома Иристов. По его инициативе от Уйчи до Намангана была проложена дорога, а обе ее стороны густо обсажены тополями. Но нашлись тогда умники, обвинившие Иристова в том, что «дорогу он проложил слишком широкой, затратив лишние средства, и обсадил деревьями, не приносящими дохода…». Теперь эта асфальтовая магистраль и тысячи красавцев тополей передают от поколения к поколению славу об Иристове, давно покойном.

А несколько лет назад, в день сдачи этой плотины в эксплуатацию, на все лады славили на митинге Хазратова, который якобы справился с делом «блестяще». Многие знали, как он работал. И Инамджан знал. Но никто и словом не обмолвился, что Хазратов все делал ради показухи и наград. Заставлял строителей спешить. На плохо утрамбованный грунт сыпали и сыпали новую землю и гравий. Хазратов никогда не контролировал работу трамбовочных машин. Чаще всего сидел в тени и поигрывал в домино…

Дела Хазратова, наверное, тоже надолго останутся в памяти людей.

Скоро начнет светать. Близился час, когда колхозники выходят на работу. Председатель колхоза Юсуфджан-ака стоял один на хлопковом поле. Любовно всматривался он в смутно различимые росточки хлопчатника, поднявшиеся от земли уже на пядь. А в обезлюдевшем кишлаке Кораскон, находившемся неподалеку в низине, волны рушили дома, прорывали насквозь бревенчатые стены. Круглая, как серебряный поднос, луна время от времени выглядывала из-за облаков и на краткий миг озаряла и кишлак, и поля в низинах, быстро затопляемые водой.

Председатель, человек собранный, решительный, заставил своих людей подняться на холмы, недосягаемые для воды, и теперь стоял один-одинешенек среди поля, точно хотел собой заслонить его от разбушевавшейся стихии, и бормотал невнятно, как в забытьи: «Эти земли не затопишь, не-ет!.. Эти опытные поля я тебе не отда-ам!» До его слуха доносились глухие всплески — это рушились глинобитные дома в кишлаке. Стихало постепенно мычание коров, жалобное блеяние овец, привязанных в хлевах у кормушек. Юсуфджан-ака представил свою отелившуюся недавно корову и ее теленка. Не его ли это коровник обрушился сейчас? Неужто погибла его Пеструшка, беспрестанно лизавшая своего теленочка?.. Юсуфджан-ака не почувствовал, как земля точно шевельнулась под его ногами, не заметил, что уже стоит по щиколотку в воде, а кустики хлопчатника покачиваются и клонятся от упругих толчков набегающих волн…

Да, уже не стало ни кишлака Кораскон, ни речки Чартаксай, едва струящейся между раскаленными валунами светлой водицы. Всю долину залила вода, и лишь там-сям торчали верхушки холмов, как острова в океане. На них, прижимая к себе детей, расположились люди, обессиленные, охваченные ужасом. Они видели влекомые волнами деревья, бочки, балки с перекрытий домов, одеяла, подушки. Разбитые арбы, раздутые туши животных то погружались вглубь, то вновь всплывали…

Уже перед утром поток умерил свою ярость и пошел на убыль.

Юсуфджан-ака, мокрый по пояс, ходил по полю, увязая по колено в грязи. Ощупывая перед собой дорогу длинным шестом, он медленно продвигался в сторону Кораскона. По его впалым небритым щекам скатывались слезы. Сколько труда было вложено в эти поля — и все насмарку! Юсуфджану-ака казалось, что росточки хлопчатника, которые так быстро набирали силу, теперь взывали к нему о помощи, захлебываясь, задыхаясь под слоем ила. То проваливаясь в вымоины, то выбираясь на твердь, вымокнув с ног до головы, он наконец добрался до кишлака, напоминавшего теперь пустырь, по которому прошла лавина враждебного войска. Вместо домов высились груды размокшей глины, похожие на свежие могилы, и всюду валялась домашняя утварь… Кто же виноват в том, что произошло? Схватить бы его за ворот, притащить сюда и показать ему все это. Пусть бы замучила, проклятого, совесть!..

* * *

Киемходжа Хазратов, однако, был не из тех, кого мучает совесть. Ему более присущ страх. Как только до него дошла весть о том, что плотина Чартакского водохранилища разрушена и многие кишлаки Наманганского района остались под водой, у него задрожали колени. Он всю ночь обзванивал приятелей, работающих в Узгидропроекте. Они подтвердили, что положение в Намангане критическое… До самого утра Хазратов не сомкнул глаз. А утром, явившись на работу, ходил по плотине как потерянный. Осунулся и был бледен, будто только что перенес лихорадку. К нему подходили бригадиры, о чем-то спрашивали, он отвечал невпопад. До них ли ему сейчас! Для виду отдав кое-какие указания Никаноренко, он сослался на недомогание, сказал, что его трясет и тошнит — вероятнее всего, отравился, — и решил отправиться в Ташкент. Направляясь к своей машине, он увидел, как на грохочущем «БелАЗе» стремительно въехал на плотину Караджан Мингбаев, и быстро юркнул за штабели бетонных труб, чтобы не попасться на глаза этому Чаткальскому тигру. Ну его, лучше в такой момент держаться от него подальше. Если этот неотесанный грубиян уже прознал о происшествии на Чартакской плотине, он может обойтись с ним так же, как с Сапчабашевым.

Будто убегая от кого-то, Хазратов вскочил в «Волгу» и велел шоферу везти его прямо в Ташкент.

Когда они достигли центра города, он попросил свернуть на одну из боковых улиц, где находилась сберкасса. Хазратов считал, что оказался как раз в такой ситуации, когда смогут выручить только деньги. Он снял с книжки такую сумму, что кассир потребовала паспорт и долго изучала документ, поглядывая то на фотографию, то на него, самого Хазратова. Наконец рассовав по карманам несколько пачек денег, он вышел на улицу, сделал знак шоферу…

Едва Гульбадан открыла дверь, он сразу же ей выложил все — и что неважно себя чувствует, и что у него температура, и что в Намангане рухнула Чартакская плотина.

— Вай, умереть мне, что же теперь будет? — испуганно воскликнула жена.

— Если станут меня спрашивать по телефону, говори, что я болен, что умираю!..

— Вас могут привлечь? — округлила глаза Гульбадан.

— Там же кроме меня работали и другие! Я и тогда часто болел! Только, черт меня дери, не сообразил запастись бюллетенями.

— Вы же были начальником на плотине, с вас и спросят!

— Заткнись, дура! Комиссия приняла же у меня работу! — крикнул Хазратов, срываясь на дискант, и поежился, как при ознобе.

Проберет озноб, когда вспомнишь, как поторапливал всех, заставлял бульдозеристов сгребать землю прямо с холмов, даже не подвергнув грунт лабораторному анализу. Прораб Инамджан ему не раз показывал места, которые, на его взгляд, были слабо утрамбованы. Но Хазратов только раздражался и высокомерно отвечал: «Сюда будут свалены еще тысячи тонн грунта и камня. Могут ли под такой тяжестью остаться «слабо утрамбованные места»? Надо чуть-чуть мозгишками шевелить, прораб! Иначе не получится из тебя никакого инженера!.. Всегда надо изыскивать способ, чтобы экономить время и государственные средства!..» Да и как не возмутиться, если человек, который еще только учится в политехническом институте, и то заочно, берется поучать, наставлять уму-разуму тебя, человека искушенного. Хазратов умел в таких случаях любого умника поставить на место.

В душе, конечно, он и сам понимал, что плотина строится недостаточно прочно. Да по-иному разве построишь в такие сжатые сроки! Правда, сроки эти он сам сократил до минимума, чтобы приметны были его старания. Но не мог же он предполагать, что вода в озере когда-нибудь поднимется выше дозволенной черты, превысит шесть миллионов кубометров! Пусть те и отвечают, кто не уследил за этим! А он ставил себе цель — сдать плотину в эксплуатацию раньше срока. И сдал. И награду за это получил…

Опять возник перед глазами взволнованный Инамджан. Вот наваждение! Как-то Хазратов решил уехать с плотины чуть раньше времени, а этот взбалмошный парень выскочил наперерез его «Волге», едва не угодив под колеса.

— Ака, трамбуют неважно! Вы что, решили: «После нас хоть потоп»… Да?

— Ты что болтаешь, молокосос? — взъярился Хазратов. — Ишь, какой рьяный нашелся! Мои ребята — молодцы, прекрасно работают. Ты знай следи, чтобы самосвалы успевали гравий подвозить!.. — Захлопнул дверцу и укатил к своей прекрасной Кимсанхон, с которой тогда еще только познакомился.

Да, выходит, прав был Инамджан, лопнуть бы ему — все работы выполнялись, как говорится, лишь кончиками пальцев. Теперь Инамджан там инженером работает — как бы, чертяка, не вывел Хазратова на чистую воду!..

Хазратов подсел к телефону и раз десять беспрерывно набирал номер, пока наконец дозвонился до одного из своих давних приятелей, который заведовал отделением в больнице. Хазратов без обиняков сказал, что болен и сегодня же ляжет, если ему будет приготовлено место в стационаре. Приятель, понимавший его с полуслова, повел себя молодцом — сказал, что место уже готово, хоть сейчас пришлет за ним санитарную машину.

Довольный принятыми мерами, Хазратов вышел из дому, чтобы отослать в Чарвак машину. Изобразив на лице страдальческую мину, он поговорил с шофером, ища сочувствия, и наказал передать Садовникову, что сам приехать не может, так как серьезно заболел.

А вечером, когда спала жара, Хазратов прихватил с собой огромное блюдо плова, приготовленного Гульбадан, и пожаловал в стационар. Заведующий отделением переговорил со своими коллегами и поместил его в палату-люкс. Хазратов переоделся в полосатую больничную пижаму и лег на кровать, положив на голову холодный компресс и натянув до подбородка простыню. Но едва остался один, отбросил смоченные полотенца и закурил свои любимые — «Золотое руно». Его мысли волей-неволей уносились в Наманган. Ему мерещились потопленные колхозные поля, разрушенные мосты, смытые кишлаки, разгневанные люди, оставшиеся без крова… Не иначе как будут искать теперь виновного. «О Фортуна, не отвернись! Помоги избежать позора! В твою честь я закажу такой пир, какого еще свет не видывал!..»

«Не единожды я выручала тебя. Но слишком тяжела в этот раз твоя вина», — вдруг явственно донесся до Хазратова голос Фортуны.

«Разве я это нарочно? Мы только чуть-чуть поторопились…»

«Признайся же — кто тебя заставлял торопиться?.. Молчишь? Тогда я скажу тебе. Тщеславие. Ты хотел отличиться во что бы то ни стало. И вот что из этого вышло».

«Я не только для себя старался. Для других тоже. Ведь не я один получил награду. Пусть и они отвечают!..»

«Ответят, — сказала Фортуна. — Но ты виновен больше всех. Это из-за твоей халатности разрушены кишлаки, погиб скот, затоплены поля…»

«Пусть простят меня, пусть простят… Я не пожалею денег…»

«Хочешь откупиться? А совесть?.. Тебя не будет мучить совесть? Она ведь неподкупна».

«Совесть… — усмехнулся Хазратов. — На одной совести далеко не уедешь. А если есть деньги…»

«Тогда я тебя сведу с людьми, которых ты оставил без крова. Послушай, что они тебе скажут».

«До-о-о-од!.. Помогите-е-е!..» — завопил Хазратов и проснулся от собственного голоса. Глядь — лежит на больничной койке, а край простыни начал тлеть от горящей сигареты.

— О аллах, убереги меня!.. — взмолился Хазратов, видя в этом дурное предзнаменование, и что есть силы стал колотить ладонью о постель.

XXXIV

ДЕВА КРАСНА ЛИЦОМ, ДЖИГИТ — ДЕЛАМИ

Караджан вел машину на одной скорости. Слева, теперь почти на одном с ним уровне, высилась вершина Конгир-Бука, похожая на зеленый шатер в бурых разводах камней и осыпей. Остановить бы сейчас самосвал и побрести к ней, своей вершине, посидеть на теплом камне да выкурить сигарету, обозревая с высоты гигантскую плотину. Но самосвал перегружен и слишком крута дорога. По правую сторону — откос, внизу блестит зеркало воды. Плотина строится, и одновременно заполняется Чарвакское водохранилище. Если при остановке не выдержат тормозные колодки, жди беды…

Караджан поддал газу. Двигатель взревел. Машина вкатилась на спину плотины. Осталось поднять ее всего на пять метров. Тогда она сровняется с Конгир-Бука. Караджан ждет этого дня как праздника. Да и не только он один…

К дощатому складу, где хранятся инструменты, приткнулась, прячась в тени, белая «Волга». В следующее мгновенье Караджан увидел поэта Амира Равнака, расхаживающего с блокнотом в руках между ревущими бульдозерами, в желтом облаке пыли. По пятам за ним, что-то рассказывая, следовал Никаноренко. Караджан остановил машину и подошел к ним. Амир Равнак с головы до ног покрыт пылью, галстук перекошен, даже трудно узнать. Он похудел, кожа на лице задубела от солнца и ветра. Из-под соломенной шляпы на затылке свисают колечками седые волосы.

— Добро пожаловать, дорогой наш поэт-аксакал! — приветствовал его Караджан.

— А-а, салам, салам! Как поживаете, укаджан? — обрадовался Амир Равнак встрече и сердечно потряс ему руку. — Все ли в порядке дома? Здорова ли ваша матушка?

— Благодарю. Мы часто говорим о вас. Как себя чувствует Файзулла Ахмедович?

— Не спрашивайте, дорогой. Наш божа не желал почивать на лаврах пенсионера, хотел в меру сил поработать, но собственный сын подкосил его. Наш божа теперь если день здоров, то два болеет. Сидит дома, никуда не выходя. Но все еще надеется вернуться сюда, на стройку.

— Пусть скорее возвращается. Нам Файзуллы Ахмедовича здорово не хватает. Давно собираюсь проведать его, да некогда. В выходные дни приходится возиться с этой машиной, — Караджан кивнул на громадой возвышающийся в стороне «БелАЗ». — Где надо подвинтить, где подтянуть… Ведь техника и та устает…

— Труд, большой ли, малый ли, одинаково почетен. Надо работать. Вы плотину воздвигаете не словами, как некоторые, а делом!

— Тружусь, как умею, — сказал Караджан и невольно посмотрел на свои руки, в которые въелось машинное масло.

— Мы постараемся в стихах воспеть тех, у кого на руках мозоли! О батырах-созидателях еще наш великий Алишер Навои сказал:

Луны и Солнца они тайны постигнут,

Дворцы семи раев на Земле воздвигнут,

И такими чудесами жизнь наполнят,

Что ахнет бог, себя не помня!..

Вот что значит истинный поэт, — он прямо в наш сегодняшний день глядел! Только таких вот «БелАЗов» — палванов не хватает в его газелях. Прославлять эту технику и батыров, которые на ней работают, он предоставил нам. И мы это сделаем! Обещаю!

— Хорошо, если все это вас вдохновляет!

— Когда настроение хорошее, вдохновение приходит быстро. А если оно не приходит, я спешу сюда, к вам!

— Вы давно у нас не были, — заметил Караджан.

— Я, мой дорогой, побывал в Армении. На юбилее их национального поэта Саят-Нова. Позавчера вернулся… Объездил их край, налюбовался их красотами. Посмотрел священный монастырь Эчмиадзин, где, по преданию, состоялось явление народу спустившегося с неба Моисея. Видел статуи богинь Гегарт и Гарни, воздвигнутые среди гор!.. Побывал на знаменитом озере Севан, как две капли похожем на наше Чарвакское водохранилище. А в Ереване посетил древнюю библиотеку — Матенадаран… Э-э, мой дорогой, много чего могу порассказать вам, если нам удастся посидеть вместе…

— Почему же не удастся? Я надеюсь, вы несколько дней погостите у нас, домулла.

— Я хочу встретиться и с вашим тестем Милтикбаем. Он замечательный человек! — проговорил Амир Равнак и спохватился: — Простите, что я своей болтовней отнимаю у вас время. Ступайте и занимайтесь своим делом, я тоже займусь своим. Покручусь тут малость, понаблюдаю…

— Ваша невестка Гулгун дома, — сказал Караджан. — Ступайте к нам и отдохните с дороги, а я приду часов в пять.

— Конечно, конечно. Пока я не выпью пиалушку чаю, заваренного моей любимой дочерью Гулгунхон и не благословлю ее, не уеду отсюда!

— Благодарю вас, — сказал Караджан и обратился к Никаноренко: — Показывай, прораб, где мне выгрузиться.

— Где вам удобнее, Караджан Мингбаевич! — смутился прораб.

— Ты сейчас за начальника, так что выполняй свои обязанности! Показывай!

Никаноренко засмеялся и указал место, где Караджану ссыпать груз.

Караджан разгрузился и, на ходу опуская кузов, вырулил на дорогу. И чуть не смял вынырнувший из-за скрепера прямо ему под колеса газик. От резкого торможения тяжелый кузов с грохотом улегся на место. Караджан распахнул дверцу и обругал как следует незадачливого водителя. Газик дал задний ход, из кабины вылез смущенный Шишкин.

— Такого красноречия я у тебя еще не замечал, — сказал он, переводя дыхание.

Караджан смягчился. Смеясь, спрыгнул на землю. Они поздоровались за руку.

— Я за тобой, — сказал Шишкин. — Тебя срочно вызывает Садовников.

— Я же на работе, у меня план, — попробовал возразить Караджан.

— Велено, чтобы бросил все и к нему…

— К добру ли?

— Думаю, да. Там обо всем узнаешь.

XXXV

ЕСЛИ ЛЮБИШЬ…

Садовников встал. Пошел навстречу Караджану, пожал ему руку. Затем предложил сесть в кресло. Шишкин расположился напротив Караджана по другую сторону длинного полированного стола, приставленного торцом к письменному столу.

Георгий Исаевич вернулся на место, налил в пиалу горячего зеленого чаю и, протянув Караджану, сказал:

— Вам предстоит поехать в Ташкент, Караджан Мингбаевич. В Центральный Комитет партии.

— Зачем? — вырвалось у Караджана, от неожиданности он даже привстал. Чего угодно мог ожидать он, только не это.

Садовников улыбнулся:

— Думаю, с вами хотят побеседовать относительно ремонта Чартакской плотины.

— Но Киемходжа Хазратович эту плотину знает куда лучше меня, — заметил Караджан не без желчи.

Шишкин поморщился, его покоробил плохо завуалированный упрек, и, поигрывая карандашом, он сказал:

— Когда спросили у нас, мы порекомендовали тебя как одного из лучших специалистов. А Хазратов… Хазратов болен. Он в больнице.

Караджан усмехнулся. «Прежде воры и мошенники, когда им угрожала расправа, бежали в мечеть, ибо в «божьем доме» не дозволялось нападать на человека и бить его, — подумал он. — А сейчас те, кто провинился и ждут справедливого возмездия, бегут в больницу, ибо знают, что, исходя из принципов простой гуманности, врачи не позволят обидеть больного человека».

— Когда ехать? — спросил Караджан.

— Прямо сейчас, Караджан Мингбаевич, прямо сейчас, — сказал Шишкин.

— Мой шофер отвезет вас, — заметил Садовников.

Караджан, ничего не говоря, встал и направился к двери.

Гулгун удивилась раннему приходу мужа. Узнав, в чем дело, тут же принялась готовить его в дорогу. Пока он умывался, еще раз побрился, она отгладила его сорочку и брюки. Несмотря на то что на дворе стояла жара, Караджан надел костюм и повязал галстук.

Под окном раздался сигнал автомобиля. Это прислал свою машину Садовников. Караджан неловко обнял встревоженную Гулгун и вышел из дому.

Хотя известно, что начальство не жалует слишком болтливых шоферов, молодой водитель Садовникова оказался весьма разговорчивым. Один за другим он выложил Караджану уйму анекдотов и сам же громко смеялся. Но его попутчик был погружен в раздумья, помалкивал, а если отвечал, то односложно, и разговор постепенно угас. Хорошее настроение Садовникова и Шишкина конечно же передалось и Караджану, но тревога тем не менее не покидала его. Из разговора с Садовниковым и Шишкиным он сделал вывод, что в Хазратове они наконец разобрались. Мысль об этом успокаивала, приносила такое облегчение, будто вынули из сердца занозу. Будто душу его окатил ливень, смывающий весь мусор, всю грязь, а затем озарило солнце, которое, поднявшись утром над горами, в первую очередь освещает Сиджак…

Задумавшись, Караджан не сразу заметил, что они уже въехали в Ташкент. Сколько раз он бывал здесь и всякий раз при виде этих прекрасных зданий, пышных садов, прямых и широких проспектов им овладевает тихое волнение. Вспоминается, как когда-то давно съехалась сюда вся родня провожать его на фронт; эшелон тронулся, а он даже не успел им руки пожать; мать обняла его и, не помня себя, не хотела отпускать… Потом учился здесь. Теперь и работа, и вся жизнь его нераздельно связаны с этим замечательным городом.

Они проехали вдоль улицы Ленина, по обеим сторонам которой огненной каймой алели клумбы с каннами, свернули направо и остановились у похожего на прозрачный кристалл здания, над которым развевалось красное знамя.

У входа Караджан показал дежурному милиционеру документ и поднялся в лифте на третий этаж. Отсюда его проводили в приемную секретаря ЦК. Секретарь как раз беседовал с заведующим отделом промышленности и строительства, министром водного хозяйства и мелиорации, но, узнав о приходе Караджана, сразу же пригласил его. С располагающей улыбкой поднялся с места, поздоровался с ним за руку; затем коротко расспросил о работе, самочувствии и, пока присутствующие внимательно присматривались к приглашенному инженеру, сразу же перешел к делу.

— Товарищ Мингбаев, вам известно, что разрушена Чартакская плотина и вода затопила обширную территорию Наманганской области?

— Да. Отчасти…

— Эксперты пришли к выводу, что плотину с самого начала утрамбовали слабо. Плотность массы оказалась недостаточной. Да и прочие работы выполнялись некачественно. Имеются и другие причины, приведшие к катастрофе, перечислять их сейчас, я думаю, не имеет смысла. Задача наша — в кратчайший срок ликвидировать последствия… Словом, вам, товарищ Мингбаев, придется поехать в Наманган, на место происшествия. Министерство, облводстрой и все мы готовы оказать вам любую помощь, которая потребуется. Такова суть дела. Что вы скажете на это?

— Мы — солдаты партии, товарищ секретарь…

В усталых глазах секретаря промелькнули веселые искорки, он удовлетворенно кивнул. Затем поднял трубку одного из телефонных аппаратов и попросил соединить с Наманганским обкомом партии. Не прошло и мгновения, сидящие услышали приглушенный расстоянием голос:

— Слушаю, товарищ секретарь!

— Начальником строительства Чартакского водохранилища назначен товарищ Мингбаев Караджан Мингбаевич. Он восстановит разрушенную часть плотины, а затем примется за третью очередь строительства. Как мы с вами во вчерашней беседе нашли целесообразным, он будет снят с Чарвакской плотины и направлен в распоряжение вашего обкома. Чарвакская плотина уже почти достроена, а на Чартаке в настоящий момент в таких специалистах нуждаются больше. Товарищ Мингбаев — опытный, хорошо знающий свое дело инженер. Я прошу создать для него все условия.

Караджану от последних слов секретаря ЦК сделалось жарко, у него запылало лицо. Боясь, что кто-нибудь это заметит, он поднялся сразу же, как только секретарь опустил трубку на аппарат. Задание ему ясно, а здесь дорожат каждой минутой. Секретарь тоже встал и пожал ему руку.

— Желаю успеха, — сказал он.

Караджан простился и с остальными товарищами и торопливо покинул кабинет.

Пока доехали до Чарвака, стемнело. Вдоль улиц, убегая, сияли гирлянды огней. На главном перекрестке шофер притормозил, намереваясь свернуть налево, к дому Караджана, но тот тронул его за плечо:

— Давай прямо на плотину.

На плотине при ярком свете мощных прожекторов работала вторая смена. С могучим ревом взад-вперед сновали «БелАЗы». Лучи их фар едва пробивались сквозь тучи пыли. В маслянисто-черной поверхности водохранилища отражались мириады огней — желтых, красных, зеленых, движущихся и застывших. И сквозь грохотанье могучих самосвалов, бульдозеров, трамбовочных машин Караджан словно бы услышал голос самой плотины. Впрочем, этот шум и был голосом плотины. Но он услышал тот, другой ее голос, исходящий откуда-то из-под земли: «Значит, уходишь, Мингбаев?.. Оставив и меня, и свою Конгир-Бука, которой поверял радости и печали? А ведь в этом море ты еще даже не сполоснул рук, которыми создавал его!.. Строительство почти завершилось, а ты нас покидаешь. Дастархан расстелил и плов поставил, а есть не будешь?..»

«Прости меня, плотина!.. Не сердись, Конгир-Бука!.. Знаешь же, я — солдат. Воля партии — для меня закон. Прощай!» — может, проговорил, а может, только подумал Караджан, шевеля губами. Голоса своего сквозь грохот он все равно не услышал.

Гулгун с нетерпением ждала возвращения мужа. Чем гуще становилась темнота, тем больше росло ее беспокойство. Хотела заняться чем-нибудь, но все валилось из рук. Несколько раз выходила из дому и смотрела в сторону ходжакентской дороги, обозначившейся в темноте движущимися огнями множества фар. Потом ушла на кухню и заставила себя заняться приготовлением ужина.

Едва Караджан открыл дверь, она бросилась к нему:

— Ну что?..

Караджан взял ее за влажные руки, усадил рядом с собой на диван и рассказал обо всем.

— Меня одно беспокоит, — сказал он после небольшой паузы. — Близится начало учебного года…

Гулгун прикрыла ему рот пахнущей луком ладошкой.

— Я возьму академический отпуск, — с улыбкой сказала она и, опустив глаза, смущенно добавила: — Ведь все равно мне уходить в декрет…

Караджан привлек ее к себе и нежно поцеловал в висок.

— Спасибо. С тобой я в два раза сильнее.

— Куда иголка, туда и нитка. Надеюсь, для меня тоже найдется занятие в Намангане?

— Конечно.

— Только я буду очень скучать по нашим родным местам, — печально проговорила Гулгун, и ее глаза заволокли слезы.

— Я тоже… Но партия меня посылает на тяжелый участок, и я должен оправдать это доверие. Ты должна понять…

— Я-то понимаю. А поймут ли наши родители? Не скажут, что мы покинули их?

— Поймут.

— А сможем ли мы сами без них? Без Файзуллы Ахмедовича, без Амира Равнака-ака, без Ивана с Галиной?

— Думаешь, они туда не доберутся? Приедут! А Амир Равнак поэму пишет — обещал каждую главу мне первому читать.

— Наверно, героем ее являетесь вы?

— Ну и ну, думай, что говоришь! Он пишет о строителях Чарвака!

Гулгун с тихим смехом обняла мужа и прижалась к его груди щекой, будто прислушиваясь к ударам его сердца.

…Утром Караджан вывел из гаража простоявший столько времени, словно никому не нужный, старенький газик, и они с Гулгун съездили в Сиджак и Янгикурган. Навестили родителей и друзей, простились с ними. К полудню вернулись в Чарвак. Караджан оставил Гулгун дома, а сам побывал в управлении, на плотине, в гаражах, на строительстве ГЭС — всюду, где работали его соратники, его друзья. Сказав, что уезжает, со всеми сердечно простился. Когда возвратился домой, Гулгун уже сидела на упакованных чемоданах. На машине Садовникова они отправились в аэропорт Ташкента. И в тот же день, через сорок минут лёта на легком самолете, они уже были в Намангане.

* * *

Мингбаевых временно поселили в небольшой и невзрачной гостинице в райцентре.

На второй же день Караджан вместе с женой прибыл на плотину Чартакского водохранилища. Их глазам предстало жуткое зрелище. На подступах к забетонированному обводному тоннелю произошел обвал. Вырвавшийся сквозь промоину поток воды, равный реке Чирчик, образовал глубокий овраг. Караджан в сопровождении Инамджана спустился к промоине и внимательно обследовал ее. По сравнению с Чарвакской плотиной эта казалась совсем миниатюрной, и все же было ясно, что работа тут предстоит немалая. Без трех-четырех «БелАЗов» не обойтись. С обыкновенными самосвалами тут возни на несколько лет. Инамджан стоял возле него и ждал, что скажет новый начальник.

— Это не плотина, а груда наваленной земли, — заметил Караджан. — Придется все отгрести в сторону бульдозерами и уложить заново, трамбуя как следует.

Лицо Инамджана оживилось, он улыбнулся.

— Вполне согласен с вами. На это потребуется три года, я подсчитал…

— Постараемся строить быстрее. У нас нет иного выхода. Да поможет нам современная техника! — весело сказал Караджан.

Караджан смотрел на голубую воду, которая, натворив столько бед, текла теперь тихо, спокойно. Огляделся, всматриваясь в хребты Чартака, возвышающиеся в отдаленье, и едва различимые среди покатых холмов кишлаки.

Инамджан напомнил, что в штабе, должно быть, уже собрались люди и ждут его. Караджан повернулся и, сделав Гулгун знак, чтобы не отставала, зашагал в штаб. Но бульдозеристы, экскаваторщики, водители самосвалов ожидали его не в помещении, где было тесно и душно, а в небольшом скверике перед зданием. Приехали и представители райкома партии и облводстроя.

Заведующий отделом райкома представил собравшимся нового начальника строительства. Караджан рассказал немножко о себе, о том, что всем им предстоит сделать тут. После знакомства с коллективом он дал каждому бригадиру конкретное задание. Люди разошлись по местам, и тут же взвыли двигатели автомобилей, зарокотали бульдозеры. С ветвей деревьев взмыли ввысь перепуганные птицы, уже привыкшие к тишине, к ровному звону цикад.

Караджан и Гулгун сели в машину и поехали вдоль Чартаксая, чтобы осмотреть места, подвергшиеся наводнению.

Большая часть кишлака Кораскон, расположенная в низине, лежала в руинах. Лишь на возвышении сохранилось несколько дворов с садами. В тени деревьев стояли палатки, в которых жили люди. Вязкое месиво покрыло улицы. Снося остатки обвалившихся стен, трудились бульдозеры. К расчищенным площадкам подъезжали грузовики и сгружали жженый кирпич. Люди выглядели хмурыми и работали молча.

Прослышав, что в кишлак приехал инженер с женой и осматривает окрестность, к ним поспешил председатель колхоза Юсуфджан-ака, измучивший себя думами о том, что катастрофа может повториться. Он передал одному из джигитов кетмень, который держал на плече, вытер руки о полу халата и поздоровался с инженером, затем с его миловидной женой. Юсуфджан-ака поведал им подробности потопа. Указывая рукой на пустырь, где вместо домов возвышались кучи засохшей глины и лишь кое-где едва держались на столбах-опорах просевшие крыши, он рассказывал, чьи дома там стояли… Но как ни велико было бедствие корасконцев, на улицах, еще покрытых влажным илом, уже с веселым криком и смехом бегали и играли дети. Гулгун улыбнулась, задумчиво глядя на них, и машинально, незаметно для остальных, легонько провела ладонью по своему животу. Да, никакие трагедии, никакие утраты не могут убить в детях жизнерадостность. Детство остается детством. Муж и председатель колхоза, разговаривая, отдалялись, а она все смотрела на резвившихся ребятишек. «Да не увидеть вам больше горя», — подумала она и пустилась догонять беседующих на ходу мужчин.

Приблизившись к ним, она услышала, как один из колхозников, видимо приняв ее мужа за большое областное начальство, решительно говорил ему:

— Нам нужны цемент, кирпич, лес! — перечислял он, загибая на руке пальцы. — Песок и щебень мы как-нибудь добудем сами. А стройматериалы, пожалуйста, присылайте поскорее! Пока не кончилось лето, мы должны успеть построить себе дома. Так ведь, председатель? — неожиданно обратился он к Юсуфджану-ака.

— Конечно, конечно. Только…

— Стройматериалы нужны и вам, и нам. Очень нужны! Сообща и будем их добывать, — сказал смеясь Караджан. — Не пошли бы вы работать на Чартакскую плотину? Мне нужен снабженец — такой, как вы, с хваткой.

— Не-ет, ака, мне и тут дел хватает, — пробурчал колхозник и, поняв, что слегка оплошал, зарделся и пошел прочь.

Юсуфджан-ака пригласил Караджана и Гулгун в свою машину и повез их в поля, показал огромные площади, с которых еще только недавно сошла вода. Хлопчатник исчез. Огромные пространства были покрыты черным илом.

— Где успело просохнуть, пашем и сеем заново, — сказал председатель, поняв, почему так тягостно вздохнул Караджан.

Возвратились на центральную усадьбу колхоза. Караджан взглянул на ручные часы и, заметив, что им пора, хотел было проститься с председателем, но тот категорически возразил:

— Без пиалушки чаю никуда не уедете. Таков наш обычай.

И Юсуфджан-ака повел их к своему дому, расположенному на взгорке. Его жилье почти не пострадало. Подступившая вода разрушила только сарай и коровник.

Жена председателя издалека увидела мужа, идущего с незнакомыми ей людьми, и вышла встретить гостей. Она оказалась очень приветливой, проводила Караджана и Гулгун на веранду, увитую виноградником. Хозяйка принялась хлопотать на летней кухне, а ее проворные детишки, ловя одобрительные взгляды отца, быстро расстелили дастархан, принесли крепкий чай.

Юсуфджан-ака передал Караджану и Гулгун по подушке, чтобы подложили себе за спину, и, расспрашивая о тех краях, где они жили, о их родителях, неторопливо разломил на куски румяные лепешки. Из беседы с гостями он узнал, что Гулгун учится в медицинском институте, но в связи с приездом сюда, видимо, возьмет отсрочку на год. Председатель сразу же пригласил ее работать в их сельской амбулатории.

— Заведующий райздравотделом мой племянник. Я поговорю с ним и все улажу, — сказал он. — Вот этот дом с верандой — ваш. Мы его построили недавно — для сына, который служил в армии. Невесту ему засватали. А он, шельмец, возьми и завербуйся после службы целину в Мирзачуле осваивать. Сами живем в старом, — Юсуфджан-ака кивнул на приземистое строение, видневшееся за яблонями и урючинами. — Живите на здоровье. Что вам делать в районном центре, у черта на куличках? Отсюда и до плотины рукой подать.

Доводы его показались Гулгун убедительными, и она незаметно пожала руку мужа, вопросительно посмотрев ему в глаза.

— Мне у вас нравится, — улыбнулся Караджан.

— Вот и превосходно! — воскликнул баском председатель и пригладил пышные усы. — Оставайтесь! Тут у нас прекрасные места! Вот приберем малость в кишлаке, новые дома отстроим, молодые сады насадим — лучшего места на всем земном шаре не найдете! В наш кишлак сам Гафур Гулям любил приезжать. Да-а, мы с поэтом были что названые братья, он — старший, я — младший. Эх, пусть пухом будет ему земля. Он не раз говаривал: «Вот построю себе хижину в твоем колхозе и останусь тут навсегда!..» А когда я приезжал в Ташкент, то останавливался в его доме. Здешние меня до сих про зовут «младшим братом» Гафура Гуляма…

Не только уговоры председателя, приветливость его жены, детей, но и что-то другое усиливали желание Гулгун остаться тут. Это «другое», наверное, и было чувством долга, о котором она не единожды слышала, но вдруг впервые ощутила сама. Впрочем, она сейчас не столько думала о себе, сколько о муже. Ему будет гораздо ближе и удобнее ездить на работу, если они снимут жилье в этом кишлаке. А предложение работать в амбулатории тоже показалось весьма заманчивым. Тут каждый от мала до велика занят делом, помогая поскорее ликвидировать последствия наводнения, а она, как изнеженная барышня, будет томиться дома? Нет, не для того она берет отсрочку, чтобы сидеть сложа руки. Работая в сельской амбулатории, она приобретет немалую практику. Именно здесь люди больше всего нуждаются в ней. И она постарается и мужу помочь, и жителям окрестных кишлаков. Иначе — какая польза от нее на земле?..

— Ну, как? — спросил Юсуфджан-ака, обращаясь к ней. — Согласны у нас работать?

— Как решит мой муж… — уклончиво ответила Гулгун.

* * *

Колхозная амбулатория являлась филиалом районной поликлиники. Поэтому непосредственным начальником Гулгун стал главный врач этой поликлиники Хефизхан, тучный мужчина, шумно дышавший при ходьбе. Ему было около шестидесяти. Он уже давно занимался больше хозяйственными делами, чем врачебными. Иногда в жаркие дни, всласть наевшись плова в чайхане Чартака, он растягивался на сури, поставленном в прохладной тени деревьев над арыком, и проводил тут в дреме многие часы. Корасконцы, чартакцы, карабагцы и жители других кишлаков давно позабыли его настоящее имя и между собой называли «толстый доктор», а обращаясь к нему, называли его «доктор-ака». Правда, многие поговаривали, что в этом «докторе» осталась одна полнота и ничего от искусства врачевания. Появление в поликлинике молодой стройной женщины с бровями вразлет, похожими на крылья ласточки, с искрометными глазами, ради которых не пожалеешь и жизни, чрезвычайно обрадовало Хефизхана. Не скрывая своего восхищения ею, он оглядел Гулгун с головы до ног, усадил напротив себя на стул и принялся в покровительственном тоне объяснять ей, в чем заключается главная сложность работы медика в сельской местности. А сам, специально надев по такому случаю свежий накрахмаленный халат и прикрыв лысину белым колпаком, с вожделением думал: «Пах-пах-пах, какая женщина! Экстра!.. Теперь незачем ездить в санаторий «Чартак», чтобы любоваться там загорающими у речки красотками! Они не стоят и одной реснички этой женщины. Пах-пах-пах, как только природа смогла создать такую, прелесть!»

Хотя Гулгун сидела, опустив голову, и внимательно слушала его наставления, по приторно-сладкой интонации и бегающим глазам она сразу поняла, что за человек перед нею. Поэтому смело посмотрела ему в лицо и бесцеремонно перебила, вставая:

— Я все поняла. Разрешите приступить к своим обязанностям?

— Конечно, конечно! — закивал Хефизхан и, расторопно поднявшись, протянул ей потную пухлую ладонь. — Желаю успехов. Если что-нибудь понадобится, обращайтесь прямо ко мне!

Проводив Гулгун до стеклянной двери парадной, Хефизхан прошагал по длинному коридору, застланному дорожкой, и зашел в кабинет заведующего райздравом. Заведующий являлся племянником его богом данной супруги, и отношения между ними были более чем дружескими. Свободно расположившись на обтянутом белой материей диване, Хефизхан поделился впечатлением о новой фельдшерице колхозной амбулатории. Заведующий райздравом задумчиво посмотрел в окно, в которое виднелся уголок сада и отдыхающий в тени пегий бычок, обернулся и с усмешкой заметил:

— Муж этой женщины — бывший фронтовик. Очень вспыльчивый. Так что не вздумайте выкинуть какой-нибудь номер, а то можете получить заряд дроби в одно место…

Хефизхан изобразил на лице ужас и поплевал себе за ворот.

— Мне почти шестьдесят, ука, а вы все еще так славно про меня думаете! — сказал он, посмеиваясь. — Эх, прошли те времена! Теперь вся наша сила и желание — в глазах. Глазам-то можно давать волю, или их тоже зажмуривать при встречах с ней?

— Пропади они, ваши глаза, никогда не насытятся! — рассмеялся заведующий. — Ладно, глазам разрешается. Но тоже в меру. Не будете же вы с утра до вечера сидеть и как лягушка таращиться! Глянете разок утром, и довольно.

— Хах-ха-ха-ха-а-а! Довольно, говорите? Да-а, теперь мы обречены только на это. Теперь и мартышки над нами смеются. А какие времена были, а!.. О-о-о!.. Только и остается предаваться воспоминаниям и, как вон тот пестрый телок жует жвачку, пережевывать прошлое…

— Значит, новая сотрудница вам понравилась?

— Ух-х какая она стройненькая — даже сейчас! Пах-пах-пах, прямо конфетка! И как только за такого замуж вышла? Видели ее мужа? Днем встретишь, и то испугаешься…

— Я имел в виду… Гм… Она как специалист вам понравилась?

— Да, да…

— А муж ее на фронте обгорел. Нельзя смеяться, Хефизхан!

— Вы правы, вы правы, дружище, ошибся я… Я и сам подумал, не напрасно же такая красавица уцепилась за этого инженера. Наверное, есть в нем нечто, чем не обладаем мы с вами…

— Вы же каждый день едите плов на бараньем сале. И безрезультатно? — съязвил заведующий.

— Хах-ха-ха-а! Не просто на бараньем сале, а на сале барана-самца! Барана-бойца! Результат неплохой, укаджан. Как встречаем рассвет — у вашей тетушки спросите…

— Об-бо, Хефиз-ака! — развел руками заведующий райздравотделом. — Разболтались мы с вами. Люди вдоль всей долины Чартака в палатках живут, необходимо проверить санитарные условия. Смотрите, чтобы не возникло каких-либо заболеваний. С вас строго спросим!

— Мы поняли. Все сказанное было шуткой, укаджан, — сказал Хефизхан, принимая серьезный вид, и вздохнул с грустью, глядя в открытое окно, где был виден привязанный к дереву пегий теленок, жующий жвачку.

Свою деятельность на Чартакском строительстве Караджан начал с составления новой сметы финансов и материалов, необходимых для исправления разрушенной части плотины и выполнения будущих работ. Все это приходилось делать самому. После случившейся катастрофы бухгалтер, учетчик, кассир, секретарь по учету кадров, делопроизводитель и даже машинистка, работавшие прежде в штабе строительства, под разными предлогами ушли с работы. Бухгалтер с перепугу удрал даже в другой город. Документы находились в хаотическом состоянии. Мингбаев прежде всего разыскал и привел из дому секретаря-машинистку. И остальные сотрудники штаба наконец разобрались, что им ничто не грозит, новый руководитель никого не собирается привлекать к ответственности, а даже наоборот, для улучшения работы налаживает дружеский контакт с людьми, знающими свое дело. И вскоре все они, вплоть до учетчиков и канцеляристов, собрались снова. И Караджан, обретший их доверие, узнал уйму полезных сведений. За короткий срок для обкома и министерства водного хозяйства и мелиорации он подготовил докладную, в которой доказывалось, что начатые работы должны предусматривать накопление в котловане девяти миллионов кубометров воды. Одновременно написал начальнику облводстроя, чтобы в распоряжение стройки предоставили несколько самых мощных «БелАЗов». Вызвал геодезистов и других специалистов и вместе с ними заново обследовал особенности этих мест. Много дней и ночей потратил Караджан, чтобы пересмотреть все данные, собранные прежде. Выяснилось, что земля, которую брали с ближних холмов и использовали для растворов, была рыхлой и массы бетона спаивались недостаточно прочно. К тому же под плотиной обнаружили слой щебня, сквозь который просачивалась вода. Уточнив все это, Караджан нашел целесообразным построить еще одну дамбу длиной в тридцать метров, но не очень высокую. Сообщил об этом авторам проекта. Вскоре из Узгидропроекта прибыли несколько специалистов, и здесь, на месте, состоялось обсуждение предложений начальника строительства. Все коррективы инженера Мингбаева комиссия сочла существенными и внесла в проект.

При сооружении тех или иных объектов постоянное участие авторов проекта в строительстве, конечно, вовсе не обязательно. Мингбаев же потребовал, чтобы один из авторов проекта постоянно находился здесь и наблюдал за работой строителей. «Мы будем анализировать в лаборатории все материалы, из которых строится плотина. Результаты этих анализов должны знать и авторы. На Чарвакской плотине это взято за правило, — сказал Мингбаев на совещании, в котором участвовали почти все бульдозеристы, шоферы, трамбовщики. — Мы должны сделать все для того, чтобы в районах, подверженных селю, подобные катастрофы вообще были исключены…»

Гулгун получила разрешение главного врача районной поликлиники Хефизхана и открыла в Корасконе амбулаторию. В ней ежедневно дежурили по очереди она и еще одна медсестра — местная девушка, недавно окончившая медицинское училище. А «толстый доктор» оказался вовсе неплохим человеком — не чинил никаких препятствий Гулгун и всегда был добрым и задушевным. Он часто наведывался в колхозную амбулаторию, сам принимал больных, укомплектовывал аптечку нужными лекарствами. И в Корасконе вскоре стали поговаривать, что «толстый доктор», оказывается, прекрасный доктор — как рукой снимает любую болезнь. И слух об этом распространился по окрестным кишлакам.

На территории, прилегающей к Карабагу, Алихану, Айкирану, ввели карантин на животных, на дорогах были расставлены комсомольские посты. Они следили, чтобы отары овец, стада крупного рогатого скота, табуны коней не перегонялись с одного участка на другой. Корм на пастбища доставлялся на машинах. На обратном пути автомобили, арбы проходили санобработку. Парни и девушки с красными повязками на рукавах ревностно наблюдали, чтобы никто не уклонялся от этой процедуры. Гулгун с сумкой, полной всяких медикаментов, целыми днями обходила эти посты и к вечеру изнемогала так, что с трудом волочила ноги.

А вскоре возникла опасность распространения желудочно-кишечных заболеваний среди живущих в палатках. Районный отдел здравоохранения обязал Гулгун за одну неделю сделать прививки населению нескольких кишлаков. Но так уж устроен человек: пока болезнь не схватит его за горло, он не желает думать о ней. Мало кто добровольно соглашался на прививку, считая ее пустой прихотью докторов. Тогда Гулгун вызвала в амбулаторию председателя колхоза Юсуфджана-ака и в присутствии нескольких колхозников сделала ему укол. И люди пошли к ней валом. В последующие дни Гулгун едва успевала управляться с делами.

— Наш Юсуфджан-ака тоже сделал прививку, — замечал кто-нибудь из дожидающихся своей очереди.

— Всем руководителям давно сделали. Наконец очередь и до нас дошла, — хмуро отвечал другой.

— Говорят, наша доктор-апа такой укол делает, что потом никогда болеть не будешь.

— Рука у нее легкая, совсем не больно…

— Добрая, видать…

Ласковым обращением с больными Гулгун очень скоро заслужила авторитет среди населения. Ранним утром приходила она в амбулаторию и до полудня делала уколы, перевязки, измеряла давление крови, давала лекарства, писала направления в районную поликлинику. Всю остальную часть дня она ходила от кишлака к кишлаку, от палатки к палатке, знакомилась с условиями, в которых живут люди, проведала многодетные семьи. Шофера, увидев ее на дороге, останавливали машины и подвозили. Иногда она ездила и на арбах, а чаще всего ходила пешком.

Проходили дни, недели, месяцы. На смену жаркому лету пришла осень с проливными дождями. Большинство семей въехало в новые дома. В садах уже убрали фрукты. Колхозники подбирали последние остатки хлопка с полей.

Гулгун все труднее становилось ходить по участкам: ныли ноги и ломило поясницу, а округлившийся живот тянул вниз. В Корасконе уже каждый знал, что доктор-апа ждет ребенка.

По вечерам, когда Гулгун и Караджан усталые возвращались домой, жена председателя Юсуфджана-ака приносила в их комнату две касы горячей еды и справлялась у Гулгун, не помочь ли ей чем-либо. Может, постирать что-нибудь или погладить?.. Ласково поглядев на Гулгун, она замечала: «Беременная женщина что бутон — как разрешится от бремени, так сразу же расцветет еще больше…»

Караджан видел, как самозабвенно отдается Гулгун своей работе, и только радовался этому. Наконец к нему пришла уверенность, что жене здесь не наскучит, и он перестал опасаться, что не сегодня-завтра она уедет обратно в Ташкент или к своим родителям. Население кишлаков души не чаяло в его жене, и ему это льстило. Люди уже считали Гулгун местной, и в разговорах между собой нахвалиться не могли ею. Караджан и не подозревал о способностях жены так легко сходиться с людьми, вызывать их на разговор. И надо было видеть, как они расстраивались, когда узнавали, что доктор-апа приехала сюда на временную работу, принимались ее уговаривать остаться тут навсегда.

Как-то вечером, придя с работы, Караджан спросил у Гулгун:

— Не можете ли вы, доктор-апа, завтра пройтись в сторону плотины? У нас заболел человек.

— Тот участок ко мне не относится, — сказала с улыбкой Гулгун. — Только на вас, так и быть уж, по знакомству, могу завести карточку.

— Но наши джигиты столько наслышаны о вас, что теперь хотят, чтобы их лечили только вы. Не отказывайтесь, доктор-апа, прошу вас.

— Тот участок Хефизхана-ака.

— Я поговорю с ним. Ведь у него нет серьезных причин для возражений.

— Что ж, поговорите, — согласилась Гулгун.

— Надо навести в нашем медпункте порядок. Позавчера один шофер поранил руку. Так в нашей аптечке даже йода не оказалось. Высох. Не смогли и бинта найти. Пришлось одному из джигитов разорвать майку, чтобы сделать перевязку. Как будто мы на фронте…

— Надо чтобы в вашем медпункте постоянно находился медработник. Поговорите об этом с райздравом.

— У меня по хватает на это времени. Эти переговоры я поручаю тебе. Думаю, лучшей кандидатуры, чем ты, в наш медпункт не подыскать.

— Вот к чему вы, оказывается, клоните, Караджан-ака! — засмеялась Гулгун.

— Ведь в твоем положении тебе будет удобнее у нас поработать.

— Вы мне позволите подумать?

— Конечно. И все же, я надеюсь, ты согласишься…

— Пожалуй.

— Благодарю тебя, моя прекрасная доктор-апа! — улыбнулся Караджан и осторожно привлек к себе Гулгун, погрузил лицо в ее душистые волосы.

— Тсс! Занавески не задернуты, — предупредила его Гулгун. — Жена председателя не одобрит наших вольностей. Наманган не Ташкент, акаджан, не забывайте об этом. Тут женщины не выходят на улицу, не прикрыв лица приспущенным краем платка…

— Если не нравится жене председателя, так я тебя и обнять не могу?

Гулгун улыбнулась, отстраняясь, взглянула из-под ресниц:

— Одну минутку.

Она подошла к окну и задернула шторки, потом повернула ключ в двери.

* * *

В вечернюю пору, когда колхозники уже возвращались с полей, кто-то постучал в калитку. Из дому выбежал младший сынишка Юсуфджана-ака. Увидев женщину, прикрывшую нижнюю часть лица концом белого шелкового платка, он решил, что это какая-то колхозница пришла по делам к его отцу, и сказал:

— А папа еще не пришел.

— Мне нужен не председатель. Лучше скажи, доктор-апа дома?

— Да.

— А ее муж пришел?

— Кажется, пришел, — сказал малыш, оглянувшись на их окна.

— Тогда, мой хорошенький, пойди к ним и скажи, что одна женщина пришла к ним по делу, можно ли войти?

Мальчик затопал босыми ногами по мощенной кирпичом дорожке, взбежал на веранду и исчез в доме. Он вернулся через минуту и сказал:

— Заходите.

Сопровождаемая мальчиком, женщина зашла в дом. Очутившись перед Караджаном и Гулгун, она открыла свое миловидное лицо, села на предложенную ей табуретку и устало перевела дыхание. После традиционных слов приветствия она сказала, обращаясь к Караджану:

— Вы обо мне слышали, наверное… Я Кимсанхон. Когда-то очень близко знала вашего однокурсника Киемходжу Хазратова… — При последних словах этой женщины Караджан и Гулгун недоуменно переглянулись. — Я из этих мест, — продолжала она. — Мои предки, родители все время жили в этом кишлаке. Когда я была маленькой, то играла на этих улицах… — Она внезапно всхлипнула и поднесла к глазам платочек.

Гулгун застелила стол свежей скатертью, поставила вазу с конфетами, печеньем и стала заваривать чай.

— Успокойтесь, — сказал Караджан, видя, что женщину душат слезы и она не может говорить. — Выпейте чаю.

— Благодарю.

— Я могу вам быть чем-то полезным?

Женщина отрицательно покачала головой, отрешенно глядя перед собой влажными глазами:

— Не знаю… Ничего не знаю… Я только хотела спросить… Что теперь ему будет?

— Хазратову?

Она кивнула и, опустив голову, снова поднесла к глазам платок.

— Почему вас это интересует? — усмехнулся Караджан, слышавший, что любовница Киемходжи давно уехала из Ташкента, вышла замуж.

— Мне жаль его… — еле слышно проговорила женщина. — Хотя я знаю теперь… каков он. Все-таки мы… не чужие… Нет, не смотрите на меня так, у меня нет ни капельки желания увидеть его. У меня хороший муж… Поймите правильно…

— Я вас понимаю, — тихо сказал Караджан и подумал: «Достоин ли ты, Киемходжа, такой любви?.. Столько мук приняла от тебя эта женщина, которую ты увел из родного гнезда ради своих утех! А она и поныне не может забыть тебя и терзается из-за того, что ты попал в беду, вместо того чтобы желать тебе в аду гореть!..» — Я понимаю, — повторил Караджан. — Только, по-моему, вы о нем напрасно беспокоитесь. Вы же знаете, Киемходжа из таких, которые в огне не горят, в воде не тонут…

Женщина благодарно взглянула на Караджана и улыбнулась:

— Благодарю. Только, пожалуйста, не говорите ему, что я была у вас.

Она поднялась и снова закрыла платком нижнюю часть лица.

— Куда же вы? Пожалуйста, чаю… — сказала Гулгун, входя в комнату с подносом.

— Нет, нет, спасибо. Спешу. Наверное, муж уже пришел с работы…

Кимсанхон поспешно попрощалась и ушла. И едва за нею затворилась калитка, на веранде послышались тяжелые шаги Юсуфджана-ака. Караджан открыл перед ним дверь.

— Вы поспели к накрытому столу, — значит, не таите против нас зла, — смеясь сказал он.

— О-о, от пиалушки чая не откажусь, — ответил Юсуфджан-ака, присаживаясь на табурет, жалобно заскрипевший под его грузным телом. — Зачем это к вам приходила наша Кимсанхон?

— Она жила некоторое время в Ташкенте, — замялся Караджан. — И вот пришла проведать…

— Она отзывчивая, добрая. Тут один подлец ей чуть жизнь не поломал… — проговорил председатель, нахмурив брови, и крутанул кончики усов. — Хорошо, она вовремя разобралась. Сейчас ее муж работает у нас бухгалтером. А сама Кимсанхон командует бригадой шелководов. Если бы не она, то при наводнении погиб бы весь наш шелкопряд. Не растерялась! Молодец! Мобилизовала молодежь, и за несколько минут они в корзинах перенесли почти всех червей в безопасное место. Во какие женщины у нас!.. Ее собственный дом смыло водой. А какую мебель она привезла из Ташкента, залюбуешься! Все пропало. Драгоценные украшения унесло. Другая женщина рвала бы на себе волосы, слезами обливалась, а она даже не переживает. «Заработаю», — говорит, и трудится. Хорошему человеку сумела счастье составить, как говорится, благоустроила сад его жизни…

Они долго сидели, беседуя. А Гулгун пошла на летнюю кухню помогать жене Юсуфджана-ака готовить ужин.

* * *

Гулгун с каждой неделей становилось все труднее двигаться. Лежала бы целыми днями дома не шевелясь. Благо, в отпуске себе это можно позволить. Но зная, что как раз в таком состоянии ей необходимо как можно больше ходить, она по нескольку раз в день наведывалась в амбулаторию, а то отправлялась пешком на плотину. Обратно ее подвозил кто-нибудь на машине.

В последнее время Гулгун сделалась задумчивой, вздрагивала от малейших звуков. В глазах появилось беспокойство. И однажды она призналась Караджану, что ее тревожит: «Хочу к маме. Мне трудно без нее. Когда она рядышком, я ничего не боюсь…» — «Если тебе так хочется, я сам отвезу тебя в кишлак», — ответил Караджан и в тот же день купил билет на самолет — с расчетом, что они вылетят в пятницу вечером, а в воскресенье он вернется обратно. Однако ночью накануне вылета Гулгун почувствовала себя неважно. Пришлось вызвать «скорую помощь». Ее увезли в родильный дом. Караджан, поехавший вместе с нею, до утра ходил взад-вперед под окнами больницы, не находя себе места. Уже на рассвете на втором этаже распахнулось окно. Высунулась медсестра в белом халате и, повертев головой из стороны в сторону, отыскала взглядом Караджана и сказала негромко:

— Сын! У вас сын! Поздравляю!

Караджану захотелось подпрыгнуть и поцеловать эту женщину за добрую весть. Он чмокнул свои ладони и помахал ими, посылая ей воздушные поцелуи. Словно окрыленный, почти бегом кинулся он со двора роддома. Сияющий, явился прямо в штаб и с порога сообщил о своей радости Инамджану и машинистке, что-то печатавшей под его диктовку. Через несколько минут новость облетела всех. Шоферы-джигиты сдвинули два письменных стола, застелили газетами, поставили несколько бутылок шампанского, насыпали груду яблок, гранат, шоколадных конфет. Произносились тосты один другого витиеватее — в честь нового жителя Земли.

Некоторое время спустя, изрядно охмелевший Караджан сказал Инамджану: «Вы-то хоть не пьяный, дружище? Нет? Тогда оставайтесь в штабе. А я вышел из строя, мне лучше отправиться домой…»

Караджану пришлось выйти к главной дороге, поскольку в такой светлый час не удержался от выпивки и его шофер. На попутной машине Караджан доехал до Кораскона. Распахнул обе створки калитки и вошел во двор председателя, шатаясь, с песней.

— Э-э, до чего же вы веселенький сегодня! — сказал Юсуфджан-ака, впервые увидевший своего жильца в таком состоянии.

— Раис![14] Наш уважаемый раис! — Караджан, пошатываясь, подошел и обнял его. — Знаете ли… Я удостоился сына!

— Ну-у-у! Поздравляю! — Юсуфджан-ака обеими руками потряс его жесткую ладонь. — Да будет щедра к нему жизнь! Пусть он будет бохадиром[15], похожим на вас!

— У меня сын! Моя верная, моя бесценная жена родила мне сына! Вы только что сказали, чтобы он у меня стал бохадиром? Так вы сказали? Так пусть же, раис-бува, будет по-вашему, назовем его Бохадир! Мне это имя нравится.

В тот же день почти все корасконцы узнали о причине необычайного ликования инженера, и до поздней ночи к нему приходили аксакалы с поздравлениями.

XXXVI

ТИГР НЕ ОТСТУПИТСЯ ОТ ТРОПЫ, МУЖЧИНА — ОТ СЛОВ

Видно, правду говорят, что добрый человек и о добрых делах первым узнает. Как бы то ни было, а в тот день Инамджану случилось прийти в штаб стройки первым. В пустом и длинном еще сумеречном коридоре гулко простучали его шаги. Он открыл дверь в кабинет начальника и вошел. Было прибрано. Значит, уборщица еще с вечера навела порядок. Инамджан послюнявил палец и перевернул листок на настольном календаре — 197… год, 28 октября. И тут увидел телеграмму. Лежит себе на краешке стола.

«Наманганская область. Штаб стройки Чартакской плотины. Инженеру Мингбаеву. Дорогой, от души поздравляю награждением орденом Ленина. Приглашаетесь на торжественный митинг, посвященный окончанию строительства и сдаче в эксплуатацию Чарвакской ГЭС. Садовников».

Сообщение было столь неожиданным, что Инамджан, лишь перечитав трижды, постиг его смысл. Почтальон Довдир-мирза, наверное, принес телеграмму поздно вечером и, никого не застав, оставил на столе.

Инамджана, как и всякого наманганца, даже маленькая радость могла растрогать до слез, а пустяковая неприятность ввергнуть в пучину горя. А тут такое! Он опрометью кинулся во двор. Схватил велосипед, прислоненный к стене, разбежался и с ходу впрыгнул в дребезжащее седло. И, как говорится, еще суфи не успел свершить омовения перед утренним намазом, он, изо всех сил скрипя педалями, уже въезжал в Кораскон. Промчался вдоль узкой каменистой улочки, свернул вправо, спрыгнул с велосипеда и, уподобясь тореадору, схватившему быка за рога, с трудом удержал его за руль, гася инерцию. Румяный от быстрой езды и возбуждения, с трудом переводя дух, ворвался во двор председателя, у которого квартировал его начальник.

Караджан как раз пил чай на айване. Скрестив ноги, сидел на курпаче за хонтахтой, набросив на плечи бекасамовый полосатый халат, и держал на коленях уснувшего сына. Увидев заместителя, выпрямился, отставив в сторону пиалу, и подался навстречу ему — во взгляде тревога. Из комнаты появилась Гулгун. Перешагнув порог, остановилась как вкопанная. Ее лицо сразу же стало бледным. Непривычно было видеть Инамджана у себя в такую рань.

— Радостная весть! Не беспокойтесь! Радостная! — воскликнул тот, спеша их успокоить. — Разве не видите, как я спешил! А хороший человек разве стал бы спешить, если несет плохую весть? — Он протянул телеграмму, достав из-под тюбетейки. — Поздравляю вас!..

Караджан пробежал глазами телеграмму раз, другой и протянул подсевшей Гулгун. Она только взяла — просветлела, на глазах заблестели слезы.

— Поздравляю… — пролепетала. Она так разволновалась, что и голос пропал.

Малыш, словно почувствовав, что произошло нечто необычайное, открыл большие черные глаза, завертел головой, смышлено поглядывая то на отца, то на мать.

— Идите сюда, Инамджан, присаживайтесь к дастархану! — пригласил Караджан.

— Глядите-ка, я и поздороваться забыл. Ассалам алейкум! — спохватился тот.

— Салам! — они смеясь обменялись рукопожатиями. — Ну что, пропустим по маленькой по такому случаю?

— Давайте оставим на вечер, ака. Нам ведь на службу…

— Так тому и быть, — согласился Караджан, подавая ему пиалку с чаем. — Гулгун все еще в отпуске. Она возьмет на заметку наше сегодняшнее мероприятие.

Гулгун весело заметила:

— Если, «пропуская», не потеряете вкуса к яствам, то украшу ваш дастархан по-королевски. Плов приготовлю, голубцы…

— Кажется, в добрый час мы ступили на наманганскую землю, — задумчиво сказал Караджан. — Ребенок здесь родился. Теперь — орден… Если б и мы наманганцам могли воздать тем же!

— Ака, вы уже столько времени, глотая пыль, носитесь по строительным участкам, возводите плотину, чтобы люди нужды не знали в самом драгоценном — воде. А сестрица Гулгун заботится о здоровье наманганцев. Люди ее так и зовут — «наш дохтур» и лечиться хотят только у нее. Эх, ака, наманганцы умеют разбираться в людях, будьте уверены. Они кого попало не станут так почитать. Точно говорю, ака!

Калитка со стуком распахнулась, и в ее проеме появился тучный и ворчливый, в последнее время всегда чем-то недовольный колхозный раис. Но на этот раз по его лицу расплылась добродушная улыбка.

— Эй, сосед, поздравляю!.. — закричал Юсуфджан-ака с порога, размахивая целой кипой газет.

Сидящие на айване поднялись, обмениваясь с ним рукопожатиями. Караджан бессвязно поблагодарил председателя и нетерпеливо выхватил у него всю кипу, еще пахнущую типографской краской. В утренних газетах уже было постановление Президиума Верховного Совета СССР. Арматурщику Садыкову Абдувахабу и экскаваторщику Можаеву Петру Петровичу присвоено звание Героя Социалистического Труда. Начальник строительства Чарвакской ГЭС Садовников Георгий Исаевич, начальник участка Мингбаев Караджан, шофер Пулатов Азамат, монтажник Соколов Сергей Исаевич награждены орденом Ленина. Среди удостоенных других орденов и медалей значились имена Ивана Ивановича Шишкина, Михаила Трофимовича Никаноренко, Абдуманнопа Чоршанбаходжаева и других.

Председатель вновь заворчал, хмуро косясь на Инамджана, выражая недовольство, что тот опередил его и суюнчи — подарок за радостную весть — теперь предназначалось не ему, хоть и бежал со всех ног с кипой газет.

Караджан зашел в дом, через минуту вышел одетым.

— Пошли! — сказал Инамджану. — Надо еще успеть зайти на почту и отправить телеграммы друзьям!

Едва они вышли за калитку и узким переулком стали спускаться на нижнюю улицу, позади послышался голос:

— Эй, Караджан!.. Эй, Инамджан!.. Погодите же!..

Шумно отдуваясь и прихрамывая, их догонял колхозный почтальон, мужчина пенсионного возраста.

— Я был у вас… Жена сказала: ушли. Я и бросился вдогонку… Получите и распишитесь. — И вручил Караджану телеграммы на цветных художественных бланках.

Поздравляли Файзулла Ахмедович, Шишкин с Галиной, поэт Амир Равнак, Никаноренко и тесть Караджана Милтикбай-ака.

Да, поистине так — и о горе твоем, и о радости друзья всегда узнают первыми. Раньше тебя самого…

…В канун праздника, пятого ноября, Караджан с женой и сыном собрался в милые его сердцу места, где, должно быть, уже приготовились к торжествам по случаю пуска Чарвакской ГЭС. Самолет мог их доставить только до Ташкента. Дальше предстояло добираться в машине.

Прослышав, что они уезжают, пришли Кимсанхон и ее муж. Принесли, насобирав в своем саду, целую корзину янтарного инжира и ведро винограда. Знали, что Караджан и Гулгун из всех фруктов больше всего любят инжир и виноград. И не какой-нибудь виноград, а именно чарас, «дамский пальчик», черный кишмиш.

Хоть они и жили неподалеку друг от друга, а не виделись давно. Они сидели за накрытым дастарханом, весело беседовали, будто никогда в их жизни не было неприятных минут. Караджан и Гулгун временами незаметно переглядывались. Их радовало, что Кимсанхон, когда-то прозванная Обаки за ветреность, теперь стала совсем иной. Не узнать ее. И взгляд строже, и манеры сдержаннее. Рассказывает о своей работе, о подружках, с которыми трудится. Что значит для человека среда! Как много зависит от того, кто тебя окружает!

Как-то, возвратясь с работы, Караджан застал Гулгун беседующей с Обаки. Это его неприятно покоробило. Но, не подав виду, прошел в другую комнату. Когда же остались одни, он рассказал жене притчу об избалованном сыне падишаха, который сбил с пути истинного целых сорок джигитов. «Что за подружку ты себе выбрала? Смотри же, дурной пример заразителен…» — полушутя-полусерьезно предупредил он жену.

Однако в жизни бывает всякое. Человек, оказавшись среди славных людей, постепенно может сам стать таким, как они. Еще не замечая в себе перемен, он старается тянуться до уровня тех, кто его хоть в чем-то превосходит. Это, пожалуй, и называется влиянием коллектива на личность.

То, что Кимсанхон теперь совсем иная, сельчане, кажется, впервые заметили в день наводнения. Сейчас вспомнишь — страшно становится. Люди едва успели повыскакивать из домов и подняться на возвышенность. Отставшие с плачем и воплями пробирались в темноте, то и дело проваливаясь в колдобины, ругаясь, вовсю проклиная невесть кого. А Кимсанхон и несколько ее подруг, осторожно ступая по колено в воде, несли на голове корзины с колхозными шелковичными червями — спасали от гибели то, что с таким трудом лелеяли с самой ранней весны…

До Ташкента долетели менее чем за час. Был уже поздний вечер, пришлось заночевать в гостинице. А утром на попутной машине доехали до центра города, где, как им казалось, легче поймать такси до Чарвака. Рассчитываясь, Караджан вынул из нагрудного кармана записную книжку, извлек из нее почти добела протертую трехрублевку и протянул водителю.

— Э-э, ведь и номера даже на ваших деньгах не разглядеть! — недовольно заметил тот. — На что мне эта бумажка! Уж лучше ничего не давайте…

Гулгун стрельнула взглядом. Конечно же она сразу узнала эту купюру.

— Укаджан, эти деньги мной честно заработаны, — смеясь сказал Караджан. — Какая разница, старые они или новые, цена им одна.

Смущенная Гулгун, щелкнув сумкой, поспешно вынула хрустящую трехрублевку.

— Пожалуйста, эти заработаны мной!

— Это другое дело, — сказал, смягчаясь, водитель и возвратил ей старую бумажку.

— Надо же, вы до сих пор хранили эти деньги? — сказала Гулгун мужу, когда они вышли из машины и ступили на тротуар. Взяв Караджана под руку, прижалась щекой к его плечу. — Теперь они будут у меня. Когда наш Бохадирджан вырастет, в день свадьбы я подарю эту купюру его невесте. Пусть она уплатит ими за такси, когда они будут возвращаться из загса.

— И у меня в голове были такие мысли, — улыбнулся Караджан и посадил сына на плечо. Мальчик вертел во все стороны кудрявой головкой, что-то восторженно лепетал, указывая рукой на проносящиеся по мостовой машины, на красиво убранные витрины с игрушками, на многоэтажные красивые дома, серебристо журчащие фонтаны, которые ему были в диковинку.

— Вот вы какой… — задумчиво проговорила Гулгун и улыбнулась, вспомнив, сколько натерпелась она страху, когда ужасный ливень заставил ее ночью сесть в машину незнакомца. Ее беспокойство усугублялось и тем, что дорога была дальняя, а расплатиться она могла лишь этой трехрублевкой… А «страшный» человек оказался впоследствии самым добрым, самым славным, самым… Да разве найдешь нужные слова. Таких слов нету на свете. Не убирая руки с мужниного локтя, она подалась чуть вперед и, слегка приподняв голову, посмотрела ему в глаза. Улыбнулась, счастливая, благодарная.

Им повезло: на стоянке такси стояла целая вереница машин с зелеными огоньками. Они попросили отвезти их в Сиджак, к Милтикбаю-ака — знатному аксакалу гор и деду их Бохадира.

Дорога пролегала мимо Чарвакской ГЭС серой извилистой лентой. На взгорье, на самом видном месте, возвышалась бронзовая фигура — могучий Фархад, раздвигающий гранитные утесы, чтобы открыть путь воде. Он виден далеко-далеко — с самого отдаленного края долины.

Вот и плотина. Вздрогнуло у Караджана сердце и взволнованно забилось. Сколько дней и ночей он здесь трудился — не счесть! Как свои ладони, знает каждый ее квадрат. Каждую выемку, каждый бугорок помнит на ощупь. Она вроде бы и не переменилась ничуть, его плотина, и все же не такая. Веселее, что ли, выглядит, праздничнее. В то время еще не было ни этих алых стягов, ни портретов. Во всю длину плотины, на равном промежутке друг от друга, выставлены огромные портреты руководителей нашей партии и государства. Правда, можно только догадываться, что портреты огромные. А с дороги они кажутся не более почтовой марки. И «БелАЗы», медленно движущиеся в тучах желтой пыли по хребту плотины, кажутся отсюда маленькими букашками.

Машина, как сложившая крылья птица, круто заскользила вниз — у пассажиров дух захватило, — проскочила Ходжакентский мост. И опять, теперь уже у самой дороги, они увидели портреты. Караджан без труда узнавал в них передовых строителей, своих товарищей. «Да, действительно, этот заслужил, чтобы все его знали в лицо. Самый рачительный хозяин в своем дворе так не трудится, как он трудился на этой плотине… И этот тоже… И этот…» На высоких мачтах полоскались флаги, лозунги.

Гулгун неожиданно толкнула мужа в бок и кивнула на один из портретов. И он узнал себя. Конечно, это он! Вот это да! А внизу еще и написано крупным шрифтом «Инженер К. Мингбаев». Ему стало немножко неловко — не думал, не гадал, что заслужил такую честь…

Все вокруг уже готово к торжеству. Идет последний штурм. Выстилая кучи гравия, трудяги бульдозеры выравнивают обочину дороги. А их машине то и дело приходится съезжать в сторону, уступая дорогу «МАЗам» да «КрАЗам», с оглушительным ревом выбрасывающим сизую вонючую гарь. На одних громоздится в железных кузовах арматура, из других выплескивается на рытвинах бетон. И всюду, куда ни глянь, вспыхивают и трещат огни электросварок.

Справа, внизу под обрывом, в тесном каменном ложе ворочается, пенясь, Чирчик. И он в труде, и он неутомим, как люди.

От рабочего городка боковой ветер доносит музыку, транслируемую по радио. Даже в воздухе чувствуется преддверие праздника.

Безмолвствовавшая веками долина в межгорье Чаткальского кряжа полна людей, грохота, движения. Эти люди, потные и чумазые, в запыленных спецовках — друзья Караджана. Его соратники. Вон сколько здесь ими наворочено и проделано! Сейчас они в едином порыве объединили усилия — плечо к плечу, рука к руке, — хотят во что бы то ни стало закончить стройку к великой дате. К празднику Октября. «А я столько жил в стороне. И сейчас сижу-посиживаю себе в машине!..» — ожгла Караджана мысль. Ему захотелось выскочить из душной кабины, схватить лопату, или кирку, или держак электросварки — что попадется под руку, смешаться с рабочими и трудиться без передыха, до пота, до той счастливой минуты, когда последний камешек будет положен на место, последняя пригоршня бетона будет вмазана в монолит плотины. И не будь рядом Гулгун и примолкшего, утомленного дорогой Бохадирджана, он бы наверняка так и поступил…

Как бы прочтя его мысли, Гулгун положила поверх его руки свою теплую ладонь, и он увидел в ее взгляде восхищение. Он научился без слов понимать ее. На этот раз она сказала: «Ведь ты и твои друзья все это создали!..» И он кивнул в ответ, улыбнулся.

Действительно, почему же он считает, что жил в стороне от этих мест?! Разве Чартак — сторона? Ничего подобного! Чартак и Чарвак — две щеки одного края. Они не могут обойтись друг без друга. Потому и имена их схожи. Обычно так называют близнецов, похожих как две капли воды. Караджан улыбнулся, подумав о том, что Амир Равнак уж наверняка но преминет воспользоваться рифмующимися именами Чартака и Чарвака, использует в своей поэме. Обрадуется, едва они придут на ум, как радуется строитель, когда под руку подворачивается камень, что впритык ложится на место.

Милтикбай-ака знал, что Караджан приглашен на митинг. И был почти уверен, что зять приедет с женой, с сыном и что сначала они непременно заедут к нему. Ведь старый аксакал еще и внука не видел, и подарка за смотрины не преподносил. Уж на этот раз молодые должны привезти внука. Во дворе он привязал золотисто-пегого жеребенка со звездочкой на лбу — подарок, достойный настоящего джигита. Наездник будет расти — и жеребенок вместе с ним. Внук станет джигитом, а жеребенок — резвым конем.

Вся улица побрызгана водой — сразу видно, что в этом конце кишлака готовятся к тою. Все знают, что той предстоит в доме у Милтикбая-ака. Он заранее оповестил односельчан: дескать, пятого или шестого ко мне приедут дети из Намангана — всех прошу в этот день ко мне… А в сарае давно блеют два откормленных барашка.

Почти неделю Милтикбай-ака что ни день созывал к себе сверстников, чтоб совет держать. Угощал, поил душистым зеленым чаем. Но это был еще не той. Той — впереди. И кому нынче праздновать и веселиться, как не ему, пожилому человеку о двух костылях, бывшему фронтовику, хлебнувшему за свою жизнь изрядно лиха, а нынче узнавшему, что такое настоящее счастье — ведь у него внук родился. Внук! А зятя орденом Ленина наградили! Так кому же, скажите, той играть, как не ему, Милтикбаю! «Пусть мы с вами сейчас не у дел — кто-то на костылях, у кого-то с печенью нелады, у кого-то барахлит в груди мотор. Но кто, как не мы, тридцать лет назад сберег страну? Это мы положили первый камень в фундамент огромных сооружений, теперь удивляющих нас же. И не только нас — весь мир! И мы в свое время получали ордена! — рассуждал Милтикбай-ака среди сверстников, разгорячась, покраснев от возбуждения. — И как не радоваться, если дети наши не хуже нас! Нет, друзья, с нас причитается той! И не какой-нибудь, а настоящий джамшидов пир! Коль я сказал, — значит, так и будет. Тигр не отступится от тропы своей, мужчина — от слов!..» Сверстники сидели задумавшись, не перебивали. Слушали. Потом осторожно предостерегали: «Непросто это будет…»

«А пять миллионов тонн хлопка вот этими руками дать стране — просто? Дали же! Мы хозяева своих слов, это у нас — в крови!» — с чувством говорил Милтикбай-ака. И никто не возражал. Потому что справедливы были слова его. А справедливым словам разве возразишь? Они красят того, кто их произносит.

У въезда в кишлак машина замедлила ход; шурша галькой, сворачивая вправо-влево, проследовала по улочкам Сиджака, то полого спускающимся вниз, то взбегающим в гору, и остановилась у калитки Милтикбая-ака. Неподалеку мальчишки играли в орехи. При виде такси вся их шумная ватага ринулась к дому Милтикбая-ака; застревая в калитке, втиснулась во двор. Каждому хотелось первым сообщить радостную весть и получить суюнчи.

Старики, сидевшие в чайхане и который день уже глядевшие в ожидании на дорогу, тоже степенно поднялись с сури, застланного паласом, и направились сюда же — поздравить доброго джигита с наградой, а хозяев — с прибытием детей.

Милтикбай-ака, хотя и ожидал гостей с часу на час, едва ребятишки ворвались с криками во двор — растерялся. Пока опомнился и провозился с костылем да палкой, Санобархон, опередив его, уже вышла из дому с большим медным подносом и сыпанула из него в толпу детворы кучу монет. Замелькали на солнце кругляши, зазвенели, падая на землю. Ребятня с криком, смехом кинулась подбирать. А она заспешила навстречу детям своим, уже ступившим во двор, обняла зятя с внуком и дочку. А тут и Милтикбай-ака поспел. Отбросил палку, обхватил сильной рукой зятя, потом дочку, прижал к груди и поцеловал, как в детстве, в щеку. Обернулся и крикнул в сторону сарая:

— Эй, Хикматулло, чего ты мешкаешь! Режь скорее барана! У ног моих детей режь. Пусть примет аллах жертву в их честь. Выпало же мне счастье дожить до таких радостных дней! Слава всевышнему…

Санобархон зажгла приготовленную на совочке траву-исырык. А шустрая соседская девочка подхватила совок и обошла с ним вокруг Гулгун и Караджана. Благовонный белый дымок разлился-закурился по двору, изгоняя из него все хвори и напасти.

Санобархон взяла Бохадирджана, уснувшего на руках отца, прижала крепко к сердцу, стала звучно целовать в румяные щеки и разбудила этим мальчика.

Гостей проводили на айван. Милтикбай-ака сел на краешек сури, отложив костыль, и жена усадила ему на колени внука. Мальчик, поблескивая большими черными глазами, с недоумением, но вполне дружелюбно взирал на незнакомых ему людей.

— Чует! Чует, верблюжонок, что свои, что родные бабушка и дедушка возле него!.. — приговаривал Милтикбай-ака, довольно ухмыляясь и приглаживая усы.

А Санобархон уже сняла с гвоздя чабарак — сосуд из тыквы, подвешенный на веревочках, налила из него простокваши в касу. И, как исстари ведется, напоила с дороги холодной простоквашей Караджана и Гулгун. И уже после этого все сели подле Милтикбая-ака, примолкли. И он поднял руки для молитвы.

— Куда ступила ваша нога, дети мои, да не ступит никакая беда. Будьте здоровы и счастливы. Да примет творец наше моление. Аминь! — и провел ладонями по лицу.

Не прошло и десяти минут, двор заполнили люди. И молодым, и старикам, и детям — всем хотелось воочию увидеть человека, награжденного орденом Ленина. Всё подмечали они — и что сказал Караджан, и какой жест при этом сделал, и как смотрит, и как сидит, и во что одет.

Гости сидели, тихо беседуя. Перед ними расстелили дастарханы, подали фрукты, чай. Караджан выпил пиалушку и попросил разрешения отлучиться на час-полтора. Пока он приносил извинения собравшимся, Гулгун с Бохадирджаном на руках вышла к машине. Они заранее, еще по пути сюда, так и запланировали — за Кандил-буви съездить втроем.

Дорога до Янгикургана в машине занимала не более получаса. Если б не эти бесконечные повороты, спуски и подъемы, доехали б еще быстрее. Преодолели последний перевал, и взору открылся приютившийся в межгорье кишлачок. Розовые глинобитные домики хорошо просматривались сквозь полуобнаженный сад, местами все еще объятый желтым пламенем осени.

У Кандил-буви от радости, что увидела сына, а вслед за ним и невестку с ребенком на руках, «чуть печень не лопнула». В последнее время много доброго она слышала о сыне. Да все от людей. А разве ж хороший сын не поспешит поделиться радостью с родимой матушкой? И верила, и не верила слухам. Все ждала. Надеялась, что Караджан скоро приедет. Да и сны, которые видела каждую ночь, вещали об этом. Вот и исполнилось!.. Вот и держит она на собственных руках внучка дорогого, ненаглядного!..

Когда поздоровались и закончились взаимные расспросы о здоровье, житье-бытье, Гулгун достала из кошелки шелковое платье, махси — мягкие сафьяновые сапожки с галошами, душистое мыло в яркой обертке и подарила все это свекрови со словами:

— Мама, носите на здоровье! Пусть одежда изнашивается, а здоровье множится.

— Только, чур, не прячь в сундук по своей давней привычке, дескать, до смертного дня, — смеясь заметил Караджан.

— Ой, сынок, этого прятать не стану, буду носить!.. В прошлую пятницу померла моя соседка Зумрадхон. Оказывается, ничего не припасла, бедняжка. Прибежали ко мне — попросили. Я и отдала что было. Теперь мой сундук пустой. Похоже, опять, в который уж раз, придется копить одежду и материю, чтоб достойно встретить последний час… Нет, этого прятать не буду. Изношу до того времени.

Сын с невесткой рассмеялись. Старушка прижала к себе внука и, внимательно его разглядывая, сказала:

— Очень мне хотелось увидеть тебя, детка, потому и зажилась на свете. О аллах, спасибо, что не обделил меня этой радостью!..

Стали собираться соседи. Кандил-буви захлопотала, чтобы приветить всех, как подобает хлебосольной хозяйке. Но сын сказал:

— Мама, мы приехали за вами. В доме у тестя той. Собирайтесь. И вас, гости дорогие, мы приглашаем на той. Выезжайте следом за нами.

Пока виновники торжества отсутствовали, никто из гостей не двинулся с места. Только сам Милтикбай-ака сходил тем временем в сельсовет и позвонил, как заранее условились, в Чарвак — своему приятелю Музаффарову. А тот, по теряя минуты, стал обзванивать других близких друзей.

На минуту раньше чем такси, в котором Караджан и Гулгун привезли Кандил-буви, к калитке подкатил микроавтобус «Латвия». Из него вышли Файзулла Ахмедович с Таманно, Амир Равнак, Иван Иванович с женой, Никаноренко, Абдуманноп. Словом, к моменту, когда Кандил-буви в сопровождении сына и невестки вступила во двор сватов, здесь уже были самые авторитетные люди Чарвака, имена которых передавались из уст в уста и — старушка не раз слышала — произносились даже по репродуктору. А улица вся забита машинами, черными, голубыми, красными. Она в жизни не видела столько машин. Да-а, сразу видать: и сын, и сват — уважаемые в округе люди.

Навстречу сватье заспешила Санобархон. Обнялись. Потом хозяйка, держа под руку, проводила ее к женщинам, на почетное место.

Файзулла Ахмедович, несмотря на возраст и недавно перенесенный инфаркт, выглядел молодцом. Высокий и статный, в строго пригнанном сером костюме, не по годам живой и веселый, он сразу был приметен среди гостей. Выбравшись из-за стола, он поздравил Гулгун с рождением первенца. Она справилась, как он чувствует себя после болезни, — он лишь отмахнулся, — пожелала никогда больше не хворать. Как бы между прочим спросила, почему не приехала Мархамат-ая.

— Эх, дочка, — вздохнул Файзулла Ахмедович, погрустнев. — Мархаматхон теперь не до увеселений… Поехала с нашей старшей туда… в те края… Обещали перед праздником разрешить свидание с сыном… Не близкий свет, но что поделаешь, мать… На край земли готова мчаться, чтоб повидать… — И тут же улыбнулся, стряхнув с себя печаль: — Давайте сегодня говорить о хороших людях и обо всем хорошем, — а глаза у самого оставались грустными, темные тени под ними выдавали усталость.

Подошла Таманно. Гулгун с ней сердечно обнялась. Разговорились. Таманно говорила обо всем, ничего не тая, — ведь Мархаматхон-ая, да и все они, очень любили Гулгун, считали ее своей, родной. И если б не Хайрушка, братец ее… Как мутит воду упавший в родник булыжник, так и он испортил их дружбу. Что там говорить — и отца до инфаркта он довел! А с матерью что творится с тех пор! Места себе не находит. По ночам ходит из комнаты в комнату как помешанная. Ездит куда-то, о чем-то кого-то просит, хлопочет — надеется хоть чем-то облегчить участь сына. Между матерью и отцом то и дело возникают ссоры. Она сетует, что он пальца о палец не ударяет, чтоб помочь сыну, ведет себя будто чужой.

Отец, конечно, тоже переживает. Но виду не подает. Старается веселым казаться. А когда сердит, то говорит: «По заслугам получил, стервец!.. Может, оттуда человеком выйдет…» Кто знает, может и оправдаются его надежды…

На второй день после получения письма от Хайрушки Мархамат-ая поехала к нему. Две корзины прихватила, битком набив их сладостями, казы, чесноком, сигаретами, цейлонским чаем. Добилась-таки свидания. А сама чуть не слегла.

Увидела сына, похудевшего, осунувшегося, с обритой головой, и расплакалась. От волнения и слова выговорить не может. И он молчит, лишь гостинцы уминает. Только и сказал: «Ничего, мама, не горюй… Сколько темных ночей в неделе, столько и светлых дней… Отбуду срок, а там жить начну иначе…»

«Кто знает, может, и исправится», — повторила Таманно, вздохнув, и с грустью подумала о матери, которая в эту минуту, в то время, как они тут веселятся, может, ходит вокруг тюрьмы, в одну дверь стучится, в другую, к воротам подходит, в щели заглядывает — сына увидеть хочет. А там ведь не санаторий, чтоб так часто дозволяли видеться…

Амир Равнак с Караджаном сидели за хонтахтой, беседовали и пили чай с изюмом, орехами. Поэт подробно выспрашивал обо всем: как работается Караджану на новом месте, как его встретили там, где нынче живет. И не скрывал, что рад-радехонек встрече с человеком, с которого писал главного героя своей поэмы. Встретил в такой день…

Караджан спросил: по-прежнему ли домулло полон сил и оптимизма?

Оптимизма, конечно, не убыло. Но какие могут быть силы в преклонном возрасте? В последнее время Амир Равнак, похоже, выдыхается. Заметно ослаб. Казалось бы, все есть теперь: окружен вниманием друзей и почитателей, книги издаются и переиздаются, дела, как никогда, пошли на лад, а вот сердце… Самый близкий друг, на которого более всего полагался в жизни, его сердце, — порой подводит. Иногда так колет, что он теряет сознание. Несколько раз ему делали кардиограмму, кололи — кажется, полегчало. Врачи советуют полеживать дома и не волноваться. Но может ли он следовать этим советам, если до сей поры не закончил поэму о строителях Чарвака? Пишет. А можно ли не волноваться, если пишет поэму?.. И пишет-то ведь в основном не в Доме творчества, а где придется. Порой — в гостях, за накрытым дастарханом, а порой — лежа в постели с компрессом на сердце.

— Правду говорят: когда брадобрей достигает наивысшего мастерства, у него начинают трястись руки, — с грустной улыбкой сказал Амир Равнак. Но тут же расправил плечи и поднял выше голову. И в эту минуту он опять казался бодрым, как в былые времена, и крепким, как старый платан.

Как только Файзулла Ахмедович передал ему по телефону приглашение на той, Амир Равнак тотчас согласился ехать. Хотя всего за несколько минут до этого дважды выпил сердечных капель. Мог ли он отказать себе в удовольствии увидеть Караджана Мингбаева, Гулгун и Милтикбая-ака в такой день! Ведь сегодня в доме этих людей праздник. Настоящий той!.. Той радости.

Вон как весел хозяин. Давно он не носил такой отрады в сердце. Со всеми старается словцом перекинуться. Тем, кто в хлопотах, дает поручения. Чтобы гости не заскучали, шутит с каждым, рассказывает забавные истории. Телевизор велел вынести во двор — чтоб молодежь не сидела в душной комнате. Показывали «фигурное катание». Милтикбай-ака постоял минуту перед телевизором, восхищенно щелкая языком, дивясь тому, как это можно на льду выделывать такие крендели. Потом подошел к Кандил-буви, сел рядом, отставив костыль:

— Эй, сватьюшка, быть мне жертвой за вас, берите вот эти фрукты, пробуйте. Они из нашего сада! Не надейтесь на радости потустороннего мира, не думайте, что там персики лучше, чем здесь, а инжир слаще, чем в моем саду! Глядите, какая дыня! Сок так и течет по рукам. Вот вам долька. Чувствуете, как пахнет? Берите скорее, пока пчелы не налетели, — смеясь говорил он старушке. Они оба ценили юмор и любили пошутить друг с дружкой. — Пользуйтесь благами этого света, сватьюшка! А там все это — дефицит. Такие, как наш знакомый Сапчабашев, скупают все, а потом перепродают — рубль за килограмм дерут!

— Ну и шутник вы, сват, — рассмеялась Кандил-буви, глядя на Милтикбая-ака из-под ладони, будто сидела напротив солнца. — Лучше скажите, уже подвели в ваш кишлак газ? Говорят, пища, приготовленная на газе, полезнее. Правда ли это?

— Если говорят, то, наверно…

— А вы слыхали, что вместо лекарства сульфидин выпустили валиддин? Сказывают, его можно сосать как конфету и запивать чаем. И польза, и удовольствие!..

— Э-э, сватьюшка, столько нового, разве про все узнаешь…

— Слышала я, что и насвай в таблетках будет!.. Сколь умелой, столь и расторопной оказалась наша власть, а! То одно придумает, то другое! Вот вы двор свой полили, чтоб пыли не было. Ровно, гладко полили. Из шланга, вижу, брызгали. А мы в прежние времена из ведра рукой плескали. Весь двор рябым становился, в одном месте лужи, в другом сухо. Ну и светлая голова у того, кто придумал этот шланг! Пусть долго живет наша власть, очень уж умелая и расторопная…

— Вы правы, сватьюшка! — весело отвечал Милтикбай-ака, успевший пропустить немножко беленькой и слегка захмелевший. — А ну их, все лекарства, забудьте о них! Лучше вкусите хоть половинку вот этого персика-луччак. Поглядите, какой гладкий да румяный. М-м… так и тает во рту.

— Этот персик, чтоб пусто ему было, хоть и вкусный, да вредный для меня. А врачи мне советуют есть только целебное.

— Тогда, пожалуйста, виноград!

— Такого добра — и обаки, и шакарангур, и дарои — у самой полон дом. Весь потолок увешан. И хоть бы одну ягодку когда съела. Аппетита нету. Опять ревматизм мучает. В прошлый раз, когда я была у вас, вы обещали раздобыть для меня медвежьего жиру. Или медведи перевелись в наших краях, а? Может, только диким кабанам и вольготно ныне? Провалиться им, прямо возле кишлака стадами разгуливают, окаянные. А вот медведей и барсуков уже много лет не видала. Парсо-домла сказал, что и барсучий жир полезно втирать. Проклятый ревматизм, знать, только медведя да барсука боится…

— Что бы этому ревматизму не цепляться к таким безобидным созданиям, как мы с вами?! По-моему, на свете только мы и остались верными подданными всевышнего. Что такое для нас барсучий жир! Разве господь не поможет нам раздобыть его! О повелитель вселенной, почему бы тебе не развести в наших горах побольше барсуков и медведей вместо бесполезных тварей!

— Вам все б шутить, уважаемый, — махнула рукой Кандил-буви и рассмеялась.

— Дорогая сватья, давайте перво-наперво сами не будем поддаваться хвори. А придет срок — перед нами сразу отворятся двери рая!.. Да ладно, сегодня у меня такая радость, и я немножечко навеселе, не сердитесь на мою болтовню, сватьюшка!

— Нет, нет, что вы! Не поеду я в ихнюю квартиру! — всплеснула руками старушка, не расслышав собеседника. — В их доме деревянный пол, под ним же тараканы и крысы заведутся. И в уборной ихней белые фарфоровые посудины стоят. Того гляди заденешь, разобьешь вдребезги. Не-ет, и заставлять станут — не поеду! Хочешь намаз совершить — не знаешь, в какой стороне восток!

Милтикбай-ака от души смеялся, вытирая кулаком заслезившиеся глаза.

Потом он подсел к другим гостям, оставив Кандил-буви беседовать с ровесницами. Сам распечатывал бутылки с водкой, коньяком, вином, наливал в рюмки и пиалы.

Двор, айван и все комнаты тоже были полны людей. На столах дымились в блюдах, исходя аппетитным запахом, горячие кебабы, самса, жаркое, шашлыки.

Музыканты чинно расселись на широком сури, застланном ковром, и, чтобы их пыл и задор не иссяк за вечер, поставили перед собой чайник с коньяком да блюдо с пловом. Переглянулись, кивнули друг другу — и грянула музыка. Зазвенел рубаб, залилась певуче флейта, дробью рассыпались удары бубна.

Первым вышел в круг сам Милтикбай-ака. От рождения он не видывал такого праздника — мог ли нынче не танцевать! Круг раздался шире. Музыка зазвучала рьянее. Опираясь одной рукой на костыль, другой на палку, неловко переставлял он с места на место единственную ногу. Враги, когда ранили, думали, что лишили его этого удовольствия. Кукиш им! Он будет танцевать!.. А вокруг уже замелькали парни и девушки в пестрых платьях. Им хлопали в ладоши, подзадоривающе кричали.

В это время напротив настежь отворенной калитки остановилась черная «Волга». Во двор ступили секретарь райкома, председатель райисполкома и Садовников.

Музыка смолкла. Хозяин поспешил навстречу гостям. Сопроводил их на почетное место, усадил рядом с Файзуллой Ахмедовичем. К ним подошел ладно одетый молодой мужчина, по-видимому преподаватель местной школы, и обратился к Файзулле Ахмедовичу:

— Не могли бы вы сказать что-нибудь собравшимся? Все вас очень просят, — и, получив утвердительный ответ, объявил: — Уважаемые гости! Слово для тоста предоставляется члену партийного бюро Чарвакской стройки, консультанту и члену-корреспонденту Академии наук Узбекистана, инженеру Файзулле Ахмедовичу Музаффарову!

Шум стих. Будто в кипящий котел плеснули холодной воды. Файзулла Ахмедович встал, высокий, статный, с посеребренными сединой висками. Резким движением отправил на место сползшие на нос очки и оглядел людей, притихших, ждущих.

— Кое-кто иногда упрекает нас, что мы часто говорим о войне. Дескать, минуло уже тридцать лет, как она кончилась, — пора забыть. Нет, мы не забудем. Мы еще многие и многие годы будем помнить о ней и говорить. Потому что, обновляя нашу жизнь и видя эти перемены, мы невольно думаем и о том, как нелегко дается нам каждая победа. Среди диких неприступных гор воздвигнуть Чарвакскую ГЭС — это ли не победа! Выходит, мы и сегодня каждый день в бою. А молодым бойцам-строителям есть с кого брать пример, у кого учиться… — Файзулла Ахмедович, поблескивая стеклами очков, отыскал среди сидящих за столом Милтикбая-ака. Кивнув в его сторону, продолжал: — Сегодня в доме бывшего фронтовика, славного воина Милтикбая Койбакарова большой той. Фашисты хотели убить Милтикбая и захватить наш Узбекистан. Но Милтикбай в жестокой схватке уничтожил самих фашистов, не дал им ступить на свою землю. Он вернулся домой с победой. И тогда в этом дворе, где мы с вами сидим, был большой той… А теперь, спустя тридцать лет, этот смелый боец опять справляет той. И опять — по случаю Победы! Его зять, Караджан, ставший ему сыном, на трудовом фронте одержал победу. Он награжден орденом Ленина. Жена Караджана — молодой медик. У них родился сын, внук Милтикбая. Для них, для грядущих поколений, создали мы этот прекрасный мир. Значит, мы вечны… И вечны три драгоценных качества человека: терпение, щедрость, справедливость. Из терпения рождается успех, из щедрости — величие, из справедливости — победа. Три порока лишают уважения: лживость, двуличие, высокомерие. В сердце моего друга Милтикбая свили гнезда терпеливость, душевная щедрость, справедливость. Он — садовод. Эти три качества необходимы садоводу, который мечтает всю землю превратить в сплошной цветущий сад. Он обещал это. А мы — хозяева своих слов. Тигр не отступится от тропы, мужчина — от слов. Это про нас сказано. Потому-то наши дела и венчают победы. Тост — за Победу!

…Давно сиджакцы не видывали такого тоя. Музыка и пляски сменялись аскией — состязанием острословов и взрывами смеха, песни — веселыми притчами о похождениях Насреддина-афанди. Гости начали разъезжаться, когда уже совсем рассвело…

Шестого ноября над освещенной солнцем долиной, где шелково голубеет извилистая лента стремительного Чирчика, раздались отрывистые звуки карнаев. На центральной площади Чарвака молодые карнайчи в полосатых бекасамовых халатах, повязанных расшитыми бельбагами, надувая щеки, изо всех сил дули в длинные трубы, плавно поворачивая их то вправо, то влево, то направляя ввысь, прямо к небу, держа на одних губах. Торжественные голоса карнаев подхватывал ветер, скользящий с окованных льдом вершин, и как добрый вестник во весь дух мчался в горные селения, оповещая людей о начале великого празднества. «Чарвакская ГЭС построена! Чарвакская ГЭС вступила в строй!.. По-бе-да-а!..» — вторили трубы.

К площади начали стекаться толпы людей. С флагами, плакатами. С песнями, весельем. В четыре часа пополудни начался митинг…

На трибуну взошли почетные строители, члены правительства и ЦК партии республики. Поднимаясь по ступенькам, Караджан вдруг заметил в толпе Ишларбека Сапчабашева. Тот стоял, прячась за чужими спинами. Надвинул кепку по самые глаза, чтоб не узнали. Может, кто-то и не узнал его. Но Караджан в многотысячной толпе всегда отличит Сапчабашева. Если в арбуз снизу воткнуть две палки, а поверх положить картофелину — вот вам и эта особа. Что он тут делает? Недаром говорят, у прощелыг не бывает совести. Разве сегодня таким здесь место? Собрались те, у кого еще горят ладони и ломит в плечах от работы, у кого окаменевшие мозоли не сходят с рук. А Сапчабашев всю жизнь лезет из кожи, чтобы делать поменьше, а получать побольше. И упавшего хлопка с дороги не поднимет, боясь надорваться. Пусть пыжатся другие — он же будет пожинать лавры. Не жалея энергии, разглагольствует он с трибуны. Не было собрания, чтобы Сапчабашев не выступил. В беседах с доверенными людьми он любил вспоминать, что история знает случаи, когда речами завоевывали целые города. Мня себя искусным оратором, стоял, вцепившись в трибуну, будто его кто-то собирался оттащить силком, и говорил, говорил, вытирая обильный пот, бегущий с красного лица. Говорил, не обращая внимания на хохот в зале и усмешки. Неспроста один из сотрудников управления как-то в шутку заметил, что в мозгу у заведующего отделом снабжения Сапчабашева непомерно развилась клетка, заставляющая его витийствовать.

Но беда в том, что поначалу многие верят таким прохвостам. На что проницателен Георгий Исаевич Садовников, и тот поверил ему, когда он вероломно оклеветал Караджана. Видимо, любая ложь до поры до времени кажется истиной, тем более если рядят ее в шелковые одежды правды и она блестит, переливаясь. Попробуй-ка разгляди, что под оболочкой! Только когда сабля времени рассечет шелковый покров клеветы и в пламени терпения сгорят муки, доставленные ею, человек вновь возрождается, как птица Феникс из пепла. Но в сердце его нет-нет да и заноет рубец…

С трибуны выступали секретарь ЦК партии, начальник управления Чарвакской стройки, передовые рабочие. Их голоса, усиленные громкоговорителями, звучали но всей долине. Горы откликнулись им многократным эхом.

Задумавшийся Караджан Мингбаев вздрогнул, когда произнесли его фамилию и дали слово. Он не продумал заранее, о чем будет говорить. Немного растерялся. Но на память пришли друзья, соратники, без которых он не смог бы свершить и толики того, что сделал. Стал говорить о них. Голос окреп. Глаза сияли. Откуда и слова брались! Сердце диктовало. Никогда еще не был он столь красноречив. Слова летели над заполненной людьми площадью, алой от транспарантов и знамен, над Чарваком, над горами. Как вольные птицы летели его слова. И навстречу ему, словно поток, прорвавший запруду, хлынули рукоплескания.

К микрофону подошел Амир Равнак. Люди сразу узнали полюбившегося поэта. Он был взволнован, лицо — вдохновенно. Ветер шевелил седые пряди. Придерживая микрофон одной рукой, он слегка прокашлял горло и негромким хрипловатым голосом стал читать отрывок из своей поэмы.

Кто воздвиг Чарвакскую ГЭС,

Светозарного солнца достойный дворец?

Потолок из стекла достигает небес!..

Нет, не аллах.

На земле Человек лишь — искусный творец…

Его голос временами тонул в громе аплодисментов. А когда над площадью вновь нависала тишина и становилось слышно, как ветер полощет знамена, тогда опять взмывали к заснеженным вершинам слова поэмы, как стройная вереница белых журавлей, подсвеченных рождающимся солнцем.

* * *

Праздники зависимы от будней. Если будни не потрачены зря, а были чем-то заполнены, то и праздники — в радость. На второй же день после торжеств Караджан собрался в обратный путь — в Наманган. Ведь на плотине ни на минуту не прерывалась работа.

Когда вещи уже были упакованы, уложены в чемоданы, он взял на руки сына, поманил рукой Гулгун и размашисто зашагал в ту сторону, где прежде журчал Наволисай. Жена едва поспевала за ним. На ее вопрос, куда же он ее ведет, не оборачиваясь, бросил:

— Сейчас увидишь…

Наконец они остановились на каменистом обрыве, у самого края водохранилища. На берег, шипя, набегали и уползали небольшие волны, оставляя на темном песке пену и мусор. Пахло мокрой землей, как после дождя. Они минуту вглядывались в зеленоватую толщу воды, пока не увидели в ней стены жилища, разбросанные кирпичи, а на краю двора, под огромной орешиной и шелковицей с обрубленными ветвями, остатки печи и тандыра. Чуть поодаль темнел под водой обширный сад. «Это же двор Чоршанбы-ота!» — догадалась Гулгун.

— Зачем вы меня сюда привели? — с волнением спросила она у мужа.

Караджан улыбнулся. Не отрывая взгляда от прозрачной, как хрусталь, воды сказал:

— Угадай-ка.

Гулгун пожала плечами.

— Таковы все женщины — все быстро забываете, — притворно вздохнул Караджан. — Я же в этом саду тебя увидел впервые! На тое. Помнишь?.. Именно в тот раз ты зажгла мое сердце, будто поднесла к нему факел. Всего два или три раза я взглянул на тебя. А ты заметила. Возмутилась. Тотчас ушла. А я дал слово себе: «Женюсь на этой красавице! Иначе мне счастливым не быть…» И вот… мечты мои исполнились… Скажи, ты счастлива?

Гулгун прижалась к плечу мужа, взяв его под руку:

— Да, милый…

— Когда наш Бохадирбек вырастет, я приведу его сюда и расскажу о нас с тобой. Пусть и его жизнь, и его любовь будут чистые, прозрачные, как вода этого рукотворного моря.

— Ох-хо-оо! Вы поэт! — воскликнула Гулгун смеясь. Обняла разом мужа и сына, поцеловала одного и другого. — Вы у меня удивительные оба!

Они стояли еще несколько минут и молчали. С гор потянуло ветерком, и по воде побежала рябь. Исчезли опрокинутые горы, жемчужно-белые облака. Водохранилище потемнело, стало синее, как настоящее море. Над ним, то взмывая ввысь, то касаясь грудкой самой воды, летали голосистые чайки.

— Идемте, — тихо сказала Гулгун. — Бохадирджан продрогнет…

Караджан прикрыл сына полой куртки. И та же самая тропа повела их к дому.

Недаром сказано, что радость и печаль расхаживают по миру рядом. Едва переступили порог, им сказали что умер Эшмат-бува, сосед и приятель Милтикбая-ака. Еще вчера сидел белобородый старец среди аксакалов кишлака, пил чай, вел беседу, смеялся. А сегодня человека уже нет… Пришлось отложить отъезд до завтра. Нельзя не отдать последний долг усопшему. Уважаемый был человек…

Как велит обычай, похоронная процессия двигалась быстро. Впереди, над головами мужчин, колыхался катафалк, обитый черной материей. Караджан несколько раз, подменяя других, подставлял плечо под ручку носилок. А когда тело опустили в могилу, бросил в нее горсть земли. Всего горсть. Невелик долг. Велик сам знак почтения к ушедшему из жизни.

Мир всегда в непрестанном движении. Это обновляет его. Кто-то рождается, а кто-то умирает. Проходят столетья, тысячелетья, а каждое рождение ребенка вновь и вновь омолаживает мир. Потому и бессмертна жизнь. И не будет ей конца. Рождаешься, учишься, работаешь, стареешь. Приходит время — и уступаешь место другим. Таков закон природы. Грустно. И все же здорово, что жизнь течет, уподобясь горному саю, — стремительно, бурно! Однако бойся — лишь бы не занесло в тихую заводь застоялой затхлой обыденности… Уже в самом конце пути ты спросишь себя: «Успел ли оправдать звание Человека? Или…» После этого «или» и начинается самое страшное. Все проходит в памяти, все, что имело место в прошлом. Да, когда приспело время, ты обвиваешь себя, как червь шелкопряда, шелковыми нитями самооценки. И если, завещая сей прекрасный мир грядущим поколениям, ты услышишь благодарность людей за труд свой и добродетель, то порадуешься тихо и уснешь. На веки вечные. Значит, выпало тебе счастье родиться на этот свет в радости, в радости же уйти из него. Но если ты проявил когда-нибудь низость, вероломство, двуличие, то угрызения совести, войдя в союз с твоим недугом, станут душить твою плоть, терзать и жечь ее. Чтобы найти облегчение, ты будешь желать одного — поскорее исчезнуть бесследно. И эти кратковременные муки обратят в копейку все твои триумфы…

* * *

Из Сиджака выехали в двух машинах. В первой — Караджан с семьей, в другой — Милтикбай-ака, Санобархон и Кандил-буви. Старики сговорились, после того как отправят своих детей из Ташкента самолетом, наведаться к Мархамат-ая и провести с ней денек-другой. Файзулла Ахмедович, уезжая, сказал: «После Октябрьских праздников Мархаматхон вернется из Учкудука. Непременно приезжайте. Она очень обрадуется…» Разве могли они не выполнить обещания, если выпал случай побывать в Ташкенте. Нужно справиться о самочувствии Мархаматхон. Обязательно нужно. Бедняжка измучена из-за своего непутевого сына…

Дорога стала огибать гору. Прямо впереди возвышались, сияя на солнце, снежные вершины Чаткал и Угам. Вдруг потемнело. Стекла закрыла липкая молочно-белая мгла. Они въехали в облако. Водитель притормозил и включил фары. Но вскоре навстречу опять хлынул яркий солнечный свет. И они увидели плотину. Серой громадой высилась она справа, почти вровень с горами, которые спаяла друг с другом накрепко и навечно. Караджану казалось, стоит она, как герой дастанов могучий Алпомыш, что плечами уперся в гранитные скалы и поддерживает спиной море. Они приблизились на расстояние голоса — плотина стала еще более неохватной, величавой. И Караджан отчетливо услышал слова ее, обращенные к нему: «Счастливо тебе!.. Мы с тобой славно потрудились. Теперь мы друзья. Доброго пути! И спасибо. Благодаря тебе я родилась и теперь веки вечные буду служить людям. За моей спиной кристально чистое море. Я буду беречь его. Сладчайшая вода его утолит жажду людей и садов, трав и животных, насекомых и птиц, гор и долин… И ты причастен к этому.

Караджан вздрогнул и, словно опомнясь, хлопнул водителя по плечу:

— Давайте направо, братец! На плотину! Гоните, я покажу дорогу…

— А не опоздаем? — забеспокоилась Гулгун. — Во сколько же самолет?

— Успеем! Плотина зовет меня, слышишь? Могу ли я не попрощаться с ней? Не найти мне тогда покоя. — Он с улыбкой посмотрел на жену. — Столько лет я работал на ней. Советовался, беседовал, делился радостями, горестями. Как же проехать, будто мимо незнакомца? Не могу я так, Гулгун…

Машина, не сбавляя скорости, взлетела на плотину и остановилась у края, огражденного парапетом. Караджан выскочил наружу, помог выйти Гулгун с ребенком. Подкатила вторая машина. Их накрыло облаком пыли, но ветер быстро подхватил его и отнес в сторону.

Слева, насколько охватывал взгляд, простиралась зеленая, мерцающая бликами гладь водохранилища. От воды дул свежий ветер. Чуть поскрипывали фонари дневного света, гирляндой тянувшиеся вдоль всей плотины. Волны, настоящие морские волны, глухо шлепались о ее бетонный бок и откатывались, шипя и пенясь.

А справа, далеко внизу, наполненная прозрачной синью, открывалась продолговатая чаша долины, окаймленной горами. На дне ее вилась серебряной лентой река. Ближе к основанию плотины виднелся корпус ГЭС, похожий на кубик кристалла. В его широких окнах, на застекленной крыше играли блики солнца. Чуть в стороне, у самого подножья гор розовели домики рабочего городка… И они смотрели на все это сверху вниз, с высоты, где парят орлы. А если задрать голову, глаза ослепляют сияющие под солнцем горные вершины, уже покрытые снегом.

— Можно ли еще где-нибудь увидеть такую красоту! Глядите вон туда!.. — восклицал Караджан то и дело. Он не мог стоять на месте. Подходил то к левому краю плотины, то к правому. Глядел вдаль, приставив ладонь к бровям, и — ну, сущий мальчишка! — восторгался всем, что видел, заставлял улыбаться Гулгун и всех остальных. Глаза его лучились счастьем. — Взгляни же туда!.. Там наши с тобой кишлаки! Эх, я буду скучать по этим местам. До свидания, горы мои! До свидания, долина! До свидания, Конгир-Бука!

Через несколько минут они опять мчались в машине. Дорога незаметно шла под уклон и была гладкая, как скатерть. Взглянешь на простертую внизу долину — и кажется, что не едешь, а летишь, как птица. Но мысли Караджана были и того стремительнее. Он уже находился в Кушанских горах, где осень уже обрядила сады в золотую парчу. В воздухе летела, блестя, паутина, а под ногами жестко шуршали листья. И он крепко жал руки Инамджану, Юсуфу-раису, Хефизхану, которые с утра, по древнему обычаю, пьют натощак простоквашу — чтоб, трудясь весь день, не ведать усталости.

1974—1977

Ташкент

Примечания

1

Курпача — тонкий матрац, подстилка.

2

Сборы — народный обычай: один из родственников собирает у себя всех родичей, чтобы время от времени они могли друг с другом видеться.

3

Ичкари — женская половина дома.

4

Шиларбек — от глагола «шилмок» — раздеть, обчистить, обобрать.

5

Дорпеч — род сюзане; ковер, вышитый цветными нитками.

6

Койбакар — чабан, пастух, скотовод.

7

Милтикбай — от милтик, винтовка, ружье.

8

Шифты — деревянные планки.

9

Анжуман — собрание людей одной профессии с угощением.

10

Контрольно-измерительная аппаратура.

11

Купкари — конноспортивные игры.

12

Кураш — национальная борьба.

13

Гушанга — полог, за которым сидит невеста во время свадьбы.

14

Раис — председатель.

15

Бохадир — богатырь.

Content

Чаткальский тигр

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I СЫН ГОР

II ЛИВЕНЬ

III СМЯТЕНИЕ

IV КОГДА ВЕРЯТ ДРУЗЬЯ…

V СЕМЬ РАЗ ОТМЕРЬ…

VI НЕУЖЕЛИ ЛЮБОВЬ?..

VII ХРАМИНА БЕЗ ФУНДАМЕНТА

VIII ЕСЛИ БЫ УВИДЕЛ ФАРХАД…

IX ЧУДО

X О ЧЕМ МЕЧТАЛ НАВОИ…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

XI ЗА ГОРАМИ — РАЙ

XII КОГДА ВЗРЫВЫ РАДУЮТ

XIII Я ВЕРНУСЬ…

XIV И ОНИ ТУТ КАК ТУТ…

XV ПЕРВЫЙ ЭКЗАМЕН

XVI «ОГНЕПОКЛОННИЦА»

XVII СЕРДЦЕ НЕ ХОЧЕТ ПОКОЯ

XVIII ЖИЗНЬ — ЭТО ДВИЖЕНИЕ

XIX ТРИДЦАТЬ ТРИ НЕСЧАСТЬЯ…

XX СКАЗАНО — СДЕЛАНО

XXI ЗЛОЯЗЫЧИЕ

XXII РЕВНОСТЬ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

XXIII В СЕРДЦЕ ТИГРА ОТВАГА СОРОКА ДЖИГИТОВ

XXIV ИСТОЧНИК ВДОХНОВЕНИЯ

XXV ЗДЕСЬ НАШ ДОМ

XXVI ХАЙРУШКА

XXVII ФОРТУНА НЕРАЗБОРЧИВА

XXVIII ОШИБЛАСЬ, КАК УШИБЛАСЬ…

XXIX ПСУ НЕ ОПОГАНИТЬ МОРЯ

XXX СТРЕМНИНА

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

XXXI ОЗЕРО С ДРАКОНОМ

XXXII ВЫ МОЯ ОПОРА, ГОРЫ!..

XXXIII У СОСЕДЕЙ — БЕДА…

XXXIV ДЕВА КРАСНА ЛИЦОМ, ДЖИГИТ — ДЕЛАМИ

XXXV ЕСЛИ ЛЮБИШЬ…

XXXVI ТИГР НЕ ОТСТУПИТСЯ ОТ ТРОПЫ, МУЖЧИНА — ОТ СЛОВ

Примечания