Макс Фон дер Грюн

Лавина

Это случилось жарким летом восемьдесят третьего года, которое в памяти людей так и осталось «летом века», хотя старожилы утверждали, что такая жарища в наших краях была уже не раз. Жители нашего предместья, где все перемешалось: сельское хозяйство и промышленность, индивидуальные дома и стандартные застройки, — часто после работы засиживались в своих садах, на террасах или балконах далеко за полночь, потому что в домах застаивалась духота, и даже самые усталые просыпались в поту после короткого забвения. Соседи приглашали друг друга на гриль или просто на кружку пива; Криста и я старались никого не приглашать и не принимать приглашений. Нам нравилось сидеть одним на террасе, а кто по ночам долго бывает на воздухе, тот в ночной тишине улавливает звуки, которым днем среди множества шумов не придает никакого значения.

Была среда, десятое августа. Комары и мухи так одолевали меня, что я спасался от них только с помощью мухобойки. Я собирался налить себе стакан вина из стеклянного графина, в котором плавал наполненный кубиками льда цилиндрический вкладыш — вино сохраняло постоянную температуру, хотя и не смешивалось со льдом, — как вдруг услышал странный звук. Он напоминал крик смертельно напуганной кошки и заставил меня на миг затаить дыхание. Криста тоже подняла голову и снова опустила ее, погрузившись в свое вязание, а я продолжал напряженно вслушиваться в ночь. Криста вязала свитер, который мне предстояло носить осенью. Она, бывало, распускала части сложного узора: то сбивалась со счета, то петли казались ей слишком плотными или слишком слабыми. Все это она проделывала с удивительным терпением, не раздражаясь. Мне иногда казалось, что ей даже нравилось по многу раз переделывать одно и то же.

— Такое впечатление, будто кошка где-то застряла, — сказал я и сел рядом с женой на мягкую садовую скамейку.

Криста только заметила:

— Не пей так много, подумай о своей печени, нельзя каждый вечер выпивать по литру вина. И во всяком случае, это не наша кошка.

Потом мы долго молча сидели рядом. Духота и однообразное позвякиванье спиц наводили сон, меня разморило, в точности как нашу кошку, которая разлеглась возле нас на скамейке. Только мухи, которых я порой бил, не давали уснуть.

И вот он послышался снова, этот жалобный звук. Кошка вскочила, спрыгнула со скамейки и растянулась на красных клинкерных кирпичах, которыми была выложена терраса.

— Это кошка, где-то там, на улице, — внушительно произнес я.

Был уже час ночи, а термометр за окном все еще показывал тридцать градусов жары. Криста прервала свое вязание и бросила на колени спицы и клубок шерсти.

— Ты прав, это кошка. Ловцы кошек снова при деле, я читала об этом вчера в газете. Хвала науке!

Утром я проснулся весь взмокший. Поднял жалюзи в гостиной: за окном — тишина и покой, ласточки не летали, солнце еще не взошло, а небо опять предвещало знойный денек. Я вышел на террасу прямо в пижаме. Наша кошка, гулявшая по ночам на улице, с громким мяуканьем прыгнула мне навстречу. Подняв хвост и мурлыча, она потерлась о мои ноги и потом через гостиную побежала в кухню, где ее ожидала миска с едой.

Я уже собрался было вернуться в дом, как вдруг заметил на колокольне католической церкви, метрах в двухстах от нас, какое-то светлое пятно. В колокольне два узких, выше человеческого роста незастекленных окошка, которые обычно закрыты коричневыми деревянными ставнями; но сегодня правая ставня была открыта, и в проеме висела большая, в человеческий рост, кукла. На ней была синяя рубашка, синие штаны, а на шее — петля.

Мне захотелось разглядеть ее получше, и я достал из шкафа в гостиной бинокль.

То, что висело в сводчатом окне колокольни, не было куклой. Там, наверху, висел человек, мужчина. Это был фабрикант Хайнрих Бёмер, мой шурин, брат моей жены.

Неожиданно для всех Хайнрих Бёмер решил съехать со своей феодальной виллы. Эта мысль возникла у него после того, как за три месяца ему трижды разбивали окна на первом этаже. Вилла, построенная в конце прошлого века и купленная его дедом во время инфляции в 1923 году, так сказать, за бесценок, расположена к югу от нашего города, в северной части долины Рура, она одиноко прячется среди столетних вязов, дубов и высоченных сосен; все это больше походит на дикие заросли, не тронутые рукой человека, нежели на парк. Девизом Хайнриха Бёмера было не вмешиваться. Пусть все разрастается. Природа сама себе поможет.

Полицейские расследования не дали тогда никаких существенных результатов. Обнаружили только камни, ничего не значащие для следствия отпечатки автомобильных шин и подошв на окрестных проселочных дорогах, следы ног на лужайке и на почве между густых кустарников, окружавших виллу, как заколдованный замок, оборонительным валом.

Когда июньской ночью восемьдесят второго при проливном дожде и шквальном ветре почти все окна и дорогие стекла в высоких дверях террасы в третий раз — меньше чем за пять минут — были разбиты вдребезги и жена Бёмера в паническом страхе бежала в котельную, Бёмер принял решение подыскать квартиру в городе, желательно в высотном доме, что дало бы ему возможность жить уединенно и все-таки как бы под защитой соседей.

Хайнрих Бёмер чувствовал, что ему грозит опасность.

Его сыновей-близнецов, Ларса и Саши, в ту бурную ночь не было дома. Когда на другой день после вечеринки у друзей они вернулись на виллу, то пришли в ужас и ярость от новых разрушений, но, узнав о намерении отца, стали упрашивать его еще раз пересмотреть свое решение. Переезд, как они считали, был бы бегством от насилия, от которого непозволительно убегать, с ним надо вступать в борьбу. Бёмер возразил, что одолеть можно только того противника, которого знаешь. А кроме того, расстаться с виллой — практично, ведь она стала слишком необитаема и велика для него и их матери с тех пор, как оба сына поступили в университет и уехали из дома. К тому же госпожа Бёмер довольно редко бывает здесь, шесть месяцев из двенадцати проводит в Южной Франции и свое пребывание там увеличивает с каждым годом. Ему одному просто жутковато в этом похожем на дворец доме, где даже кухарка и прислуга излишни, поскольку, весь день предоставленные сами себе, они едва ли нужны для каких-либо поручений.

Благодаря своим связям и деньгам Бёмер вскоре нашел большую, перешедшую в его собственность квартиру с круглым балконом, роскошную квартиру на четвертом этаже только что возведенного дома неподалеку от центра города. Виллу он собирался продать. Нашлось много желающих, но Бёмер вдруг передумал. Оказалось, что он сильнее привязан к этому дому, чем хотел себе признаться: здесь он родился и вырос, прожил счастливые годы.

В начале зимнего семестра в октябре восемьдесят второго в пустовавшую виллу самовольно вселились двадцать студентов из расположенного поблизости Дортмундского университета. Они кое-как залатали дыры, привели дом в порядок; спали они прямо на полу, поскольку всю мебель Бёмер перевез в город или отправил на склад.

Когда он узнал о произволе студентов, то хотел вызвать полицию и выгнать этих юнцов. Пусть этот сброд, как он их называл, получит хорошую взбучку. Сыновья его отговорили: надо сначала подождать, как будут себя вести студенты, может быть, они станут даже полезны, ведь незаселенный дом быстрее разрушается, чем заселенный.

Бёмер согласился неохотно. Он презирал, он ненавидел людей, которые обращались с чужой собственностью так, будто это снег, бесплатно падающий с неба на всех без разбора. Он был убежден, что люди подобного сорта лишь до той поры ополчаются против собственности и собственников, пока сами не становятся ими, а уж когда станут, то будут защищать свою собственность самыми жесткими методами. Уж он-то за последние двадцать лет приобрел кое-какой опыт!

Вторжение на виллу вызвало также недовольство тех, кто жил неподалеку в окруженных заборами особняках и чувствовал себя спокойно только среди равных, вдали от прокопченной реальности большого города. Вот туда-то и бежал Хайнрих Бёмер, единственный владелец электрозавода Бёмера с пятьюстами рабочих и служащих, бежал от неведомой ему опасности. Его завод, порой почти на девяносто процентов зависимый от экспорта, со времени основания давал неплохую прибыль. Экономического застоя предприятие пока еще не знало, к удивлению и зависти конкурентов, с которыми Бёмеру приходилось встречаться на конференциях Союза предпринимателей. Завистники приписывали ему неблаговидные методы; он даже стал политически подозрительным, потому что — и это не было секретом — большая часть его продукции шла в страны восточного блока. Самого Бёмера мало трогали все эти злостные измышления. Он слишком хорошо знал, что во все времена менее удачливые ищут прибежище в злословии, поскольку им не хватает ума и фантазии, и с презрением говорил: «Если бы продавались ум и фантазия, эти люди не купили бы ни того, ни другого, потому что скупость давно замуровала их мозговые извилины и только алчность — основа их жизни».

Сам Бёмер никогда не был ни в одной социалистической стране. Он приглашал к себе специалистов оттуда или посылал туда эксперта по экономическим вопросам д-ра Паульса, прокуриста, доверенного фирмы, Гебхардта, главного инженера Адама.

Особые политические опасения в Союзе предпринимателей, у коллег и конкурентов вызывало то, что Бёмер держал у себя на заводе одного левого социал-демократа, которого коллектив единогласно избрал в производственный совет, а производственный совет — единогласно своим председателем. На заводе и за его воротами этот человек, по имени Манфред Шнайдер, заявлял, что его политическое кредо таково: «В нашей стране только тогда что-нибудь изменится, когда в корне другими станут принципы владения недвижимостью и вопрос о праве собственности займет центральное место во всех партийных программах».

Этому человеку Бёмер предоставлял свободу действий. На все упреки он невозмутимо отвечал: «Мне бы хотелось иметь побольше таких квалифицированных сотрудников, тогда марка „Made in Germany“ снова обрела бы прежний блеск».

Таков был Хайнрих Бёмер, сводный брат моей жены, незаконнорожденной дочери его отца, Клеменса. Клеменс Бёмер всегда упорно отрицал свою любовную интрижку и не платил матери Кристы ни алиментов, ни отступного. «Платить, — говорил он, — значит во всем признаться».

Хайнрих Бёмер привел Кристу в свой дом, после того как его отец скончался в результате автокатастрофы неподалеку от Дюссельдорфа. Сын хотел загладить вину отца. И Криста стала жить в доме Бёмера, но не как сводная сестра богатого человека — она стала няней близнецов Ларса и Саши. Она помогла вырастить обоих мальчиков, может быть, даже оказала на них какое-то влияние.

Позднее, когда мы познакомились — в трамвае, я помог ей собрать апельсины, рассыпавшиеся из лопнувшего пластикового пакета, — она предложила мне сходить на завод к ее сводному брату и попросить у него подходящую работу. Я ведь двадцать лет проработал экономистом по сбыту и снабжению на промышленном предприятии, прежде чем стать фотографом; профессия свободного фотографа — я делал снимки для газет и журналов — казалась моей будущей жене слишком ненадежной. Я попал на прием к Бёмеру, но этот богатырского сложения мужчина любезно, но решительно отказал мне: «Я не беру на работу людей, которые намерены в недалеком будущем породниться со мной, в какой бы то ни было форме».

Получив от ворот поворот, я снова очутился на улице.

Я даже не разозлился, мне было стыдно. «Никогда не иметь больше никаких дел с Бёмером», — сказал я себе.

Это мое поражение чуть не привело к разрыву с Кристой. Она считала, что я вел себя не лучшим образом, держался не умно, но через несколько дней обида забылась, и Криста пошла на примирение: «Прости меня, Эдмунд, мне надо было все это предвидеть. Глупо было с моей стороны заваривать эту кашу, глупо было ставить тебя в ложное положение. Опять подтверждается старое правило: с родственниками нельзя вступать в деловые отношения».

Через восемь недель мы поженились, а поскольку у нас никогда не было детей, хотя мы очень их хотели, то Саша и Ларс, как бы само собой, стали для Кристы детьми. Они регулярно навещали нас, и от них мы узнавали о том, что происходило на вилле: о чем там говорили, какие строили планы, — ведь со дня нашей свадьбы Криста больше туда не заходила.

Я никогда особенно не интересовался Хайнрихом Бёмером и его миром. Но Криста оставалась для близнецов няней: они могли делиться с нами всеми малыми и большими заботами, признаваться в том, в чем не хотели открыться родителям: Ларс изучал производственную экономику в Боннском университете, Саша учился на юридическом факультете в Мюнстере. Насколько я знал, у них были сносные отношения с родителями уже потому, что отец редко вмешивался в дела сыновей и неизменно держал их подальше от своего завода. Госпожа Бёмер, урожденная Хорземан, каждый год проводила несколько недель и даже месяцев в Южной Франции, в Авиньоне, в небольшом, но комфортабельном домике, унаследованном ею от отца. Старик Хорземан немало способствовал процветанию завода Бёмера. Он дал своей дочери к свадьбе полмиллиона марок приданого наличными, которые госпожа Бёмер без малейших колебаний отдала мужу, а тот вложил этот капитал в свой завод. Хайнрих Бёмер смог приобрести самое современное технологическое оборудование, что позволило ему несколько лет быть вне конкуренции. Пока коллеги по отрасли поняли, что происходит на его заводе, Бёмер уже завоевал некоторое монопольное положение.

Хайнрих Бёмер был удачливым заводчиком. Не прибегая к грубости, он твердо отстаивал свои интересы, но при этом всегда оставался в рамках существующих законов: не больше, не меньше.

И вот он висел на колокольне католической церкви, омерзительно потемневшей от копоти и грязи последних девяноста лет, возвышавшейся, как заточенный с четырех сторон карандаш, над поселком «Новая родина».

Я положил бинокль на садовый столик, затянул потуже пояс купального халата и прямо в домашних туфлях побежал вниз, к церкви.

Несмотря на ранний час, на площади перед церковью уже стояло с десяток людей, которые пристально смотрели наверх. Старик пенсионер, с которым я часто встречался в пивной, подошел ко мне и сказал:

— Надо же, повесился. Прямо в церкви. Ничего святого у людей нет, штрафовать за это надо.

На какой-то миг меня заняла мысль, как можно оштрафовать покойника, но я тут же откликнулся:

— Надо известить полицию.

— Уже известили. Я первый обнаружил покойника. С четырех утра не мог больше уснуть.

Старик выжидающе огляделся. Одна молодая женщина плакала, закрыв лицо руками, на ближайшем магистральном шоссе взвизгивали автомобильные шины. Церковную колокольню хорошо было видно с автострады, по утрам и вечерам мимо без конца проезжали жители загородных поселков.

На холме, возле водонапорной башни, которая снизу казалась огромным яйцом на ходулях, я заметил синие вспышки, которые то появлялись, то исчезали; через несколько минут на площади перед церковью остановилась полицейская машина. Из нее вышли два сотрудника и как бы в испуге огляделись по сторонам; к ним поспешно подбежал пенсионер и взволнованно показал наверх, на колокольню.

Полицейский помоложе, лет двадцати с небольшим, тихо сказал:

— Что только не приходит людям в голову. Если так и дальше пойдет, уволюсь со службы. Каждый день покойники, этого ни один человек не выдержит.

Я тихо ушел. Мне вдруг стало стыдно, что я опустился до уровня зевак, хотя мне было известно больше, чем всем остальным.

Дома я достал из шкафа свой фотоаппарат, прикрепил к нему телеобъектив, уселся на террасе в плетеное кресло и несколько раз сфотографировал человека на колокольне. Я не заметил, как рядом оказалась Криста.

— Что это ты фотографируешь в такую рань? Не хочешь ли приготовить завтрак? — спросила она.

Я услышал, как она прошаркала по клинкеру по направлению к дому, остановилась и повернула обратно. Потом подошла сзади и положила руки мне на плечи.

Я сидел, будто окаменев, боялся даже вздохнуть. Криста нерешительно взяла со столика бинокль, поднесла его к глазам и посмотрела вверх, на колокольню. И тут же бинокль грохнулся на клинкер и разбился у моих ног.

— Как ты можешь так безучастно сидеть здесь и фотографировать? — простонала она. — Что же ты за человек!

— Может, мне надо пойти, подняться на колокольню и срезать его с петли? Но это сделают пожарники, полиция уже прибыла.

Я умолчал о том, что уже был там, внизу. Мне страшно было признаться ей в этом, но я не понимал почему.

Потом я наблюдал за тем, как из пожарной машины поднялась вверх длинная лестница, как двое пожарных полезли по ней и срезали или отвязали покойника. Я только удивился, что они приставили лестницу снаружи, а не поднялись по колокольне изнутри.

Я испытывал страх и не знал отчего.

На другой день местные газеты были полны материалов о добровольном уходе из жизни — слово «самоубийство» не употреблялось — предпринимателя Хайнриха Бёмера. Его, как писали газеты, любили и ценили, он был выдающейся личностью, его знали как благородного мецената культурных и социальных учреждений нашего города, хотя сам он редко принимал участие в общественной жизни. Он успешно вел свое образцовое предприятие через все экономические мели и рифы, поэтому его добровольный уход из жизни более чем загадочен: во-первых, сама его смерть, во-вторых, необычное ее место. Предприятие процветает, сам шестидесятилетний владелец духовно и физически был в прекрасной форме, что единодушно подтвердили все опрошенные, в первую очередь те, кто повседневно имел с ним дело. В этой связи вспомнились также не выясненные до сих пор происшествия на его вилле в прошлом году, которые вынудили Бёмера покорно покинуть свой прекрасный особняк в долине Рура. Его жену, которая по обыкновению находилась в Авиньоне, в Южной Франции, уже известили, обоих его сыновей, как заявил прокурист Гебхардт, давнее доверенное лицо Хайнриха Бёмера, еще не разыскали. Оба они находятся в туристской поездке по Северной Америке. Гебхардт отправил по маршруту телеграммы на их имена, однако ответа еще не поступало.

На другой день, когда я доставал утром из почтового ящика газеты, мне бросился в глаза напечатанный жирным шрифтом и подчеркнутый красной чертой заголовок: «Хайнрих Бёмер — жертва преступления». Чуть пониже мелкими буквами было набрано: «Есть ли связь с прошлогодними событиями на его вилле?»

Далее сообщалось, что судебная экспертиза установила, что Хайнрих Бёмер был уже мертв, когда его повесили на колокольне. Сильный удар тяжелым предметом в затылок вызвал мгновенную смерть.

— Этого он не заслужил, — сказала Криста. — Он был глубоко порядочным человеком и за мое появление на свет не несет никакой ответственности. А что будет теперь с его заводом?

— Прежде всего надо найти близнецов, — ответил я. — Они унаследуют все — разумеется, вместе с матерью. Боюсь только, что им не по плечу бремя такого наследства. Ларс играет Моцарта, а Саша — в теннис. Этого недостаточно, чтобы управлять предприятием, ведь даже лучший прокурист стоит не больше, чем его шеф. Пока близнецы закончат университет, пройдут годы. А чужаки предпочитают хозяйничать в свой карман.

— Не всегда, — недовольно возразила Криста и взглянула на меня чуть ли не со злостью.

— Не кипятись, — сказал я. — Пойду схожу в магазин.

Я прошел мимо церкви и остановился на церковной площади. Деревянные ставни на правом окне были опять закрыты, как будто ничего, абсолютно ничего не случилось. Колокольня, покрытая вековой копотью, будто краской, показалась мне еще более мрачной, чем раньше.

Лишь однажды я виделся и разговаривал с Хайнрихом Бёмером, с этим великаном. Он довольно вежливо, но твердо меня отшил, за что потом мне следовало быть ему даже благодарным, ведь его отказ взять меня на работу на свой завод стал для меня началом скромной, хотя и небезуспешной карьеры фотографа. И вот он мертв. Несмотря на родство, несмотря на регулярные визиты его сыновей, которые называли мою жену тетей Кристой, для меня он все эти десять лет оставался чужим человеком.

Мать Кристы была кухаркой в доме Бёмера, старик Бёмер сделал ей ребенка, в этом нет ничего необычного. Слуги в его доме были одновременно его подданными и, если речь шла о женщинах, — объектами удовлетворения его похоти. Когда мать Кристы забеременела, Клеменс Бёмер выпроводил ее из своего дома. Это было в 1943 году, в самый разгар бомбежек. Она потом так никогда и не вышла замуж, перебивалась с ребенком на черной работе в войну и послевоенные голодные годы, и только в 1963 году, когда Саше и Ларсу только что исполнилось два года, Хайнрих Бёмер привел свою сводную сестру в особняк на холмах Рура. Отец на смертном одре — после автокатастрофы он прожил еще три дня — признался ему в своем грехе и просил сына привести в дом Кристу, возместив ей все, в чем он отказал ее матери.

Клеменса Бёмера похоронили со всеми почестями. Федеральный крест первой степени за выдающиеся заслуги в восстановлении страны нес за гробом на черной бархатной подушечке господин в белых перчатках. Ничто так быстро не изглаживается из памяти, как нужда и голод.

Кто-то рядом со мной показал на колокольню и сказал:

— Вон там наверху он висел. Бесславная смерть для такого преуспевающего предпринимателя. Почему его повесили именно здесь, а не в другой церкви?

Произнося эти слова, незнакомец задыхался — наверно, был астматиком. Он был на полголовы ниже меня, стрижен ежиком, в белых кроссовках и брюках цвета хаки. За толстыми стеклами очков поблескивали юркие глазки; может быть, стекла искажали его взгляд. Жирное лицо было мокрым, и весь он источал кислый запах пота.

— Об этом вам следовало бы спросить тех, кто его туда затащил, — ответил я.

Я был уверен, что никогда раньше не видел этого человека. И в то же время он был мне чем-то знаком.

Конечно же, в магазинах люди говорили о происшествии, которое взбудоражило все наше предместье. Но я узнал немногим больше того, что мне было уже известно. Высказывались всякие предположения, ходили толки; выяснилось, что замок церковного портала вскрыли отмычкой. Но следы, которые могли бы повести дальше, пока не обнаружены — так по крайней мере компетентно заявил на пресс-конференции начальник полиции. Удалось установить лишь то, что преступников было несколько, ибо один человек был бы не в состоянии втащить на колокольню такого грузного мужчину, как Бёмер. Местные жители были огорчены тем, что именно нашу церковь избрали местом преступления, многие воспринимали это как личное оскорбление.

Мужчина, стриженный ежиком, еще стоял перед церковью, когда я возвращался с полной хозяйственной сумкой. Он фамильярно усмехнулся, вытер носовым платком лицо и затылок и шагнул мне навстречу.

— Странно, — обратился он ко мне, — почему именно в таком отдаленном районе преступники избавились от своей ноши. Здесь все так умиротворенно, так спокойно, так по-деревенски. Может быть, это и послужило причиной?

— Вам надо бы спросить об этом преступника, — сказал я. — Я вам ничем не могу помочь.

Пока я медленно поднимался по холму к нашему дому, я явственно чувствовал, как он сверлил меня колким взглядом.

Криста сидела в плетеном кресле на террасе.

— Мы должны пойти на похороны, — сказала она. — Думаю, этого требует элементарное приличие. Ведь я была его сводной сестрой. И он всегда был добр ко мне. Не могу на него пожаловаться.

— Для меня он посторонний человек, — ответил я.

— Для тебя — возможно. А я десять лет жила в его доме.

— Но уже больше десяти лет не разговаривала с ним. Он — Бёмер, мы — Вольфы, а ты урожденная Клаазен, хотя твой родитель тоже был Бёмером.

— К этому мой сводный брат не имеет никакого отношения. Если бы моя мать не захотела, меня и на свете не было бы.

— Я вовсе не упрекаю твоего отца в том, что он тебя зачал. Я упрекаю его в том, что он выгнал из дома твою мать, как собаку. Этот господин Клеменс Бёмер ни разу тобой не поинтересовался, ты была для него лишь досадной неприятностью.

— Может быть, моя мать мечтала о лучшей жизни, если уступила домогательствам хозяина. Я никогда ее об этом не расспрашивала, а сама она никогда ничего не рассказывала. Не исключено, что она и впрямь надеялась на лучший удел, нежели на жизнь простой кухарки. И не забывай, что она была молода, красива и неопытна, а он был боссом с большими деньгами. Ведь бывает так, что одна любезность влечет за собой другую.

— А, брось! Просто в нем взыграла похоть, и он скомандовал: марш сюда! Он спал с твоей матерью не потому, что любил ее, просто хотел удовлетворить свою страсть. А сейчас оставь меня, пожалуйста, в покое с этими похоронами. Если тебе так уж хочется, можем пойти вместе.

Саше и Ларсу было двенадцать лет, когда Криста покинула дом Бёмера. Оба они потом регулярно бывали у нас, но Криста никогда не навещала близнецов на вилле. Она упорно избегала посещать этот дом, да и господин Бёмер с женой никогда не заходили к нам. Никто из соседей не знал о наших родственных отношениях. Для любопытных Криста была раньше няней у Бёмеров, не более того.

И вдруг мне опять вспомнился мужчина, стриженный ежиком.

Я хотел было рассказать Кристе об этой встрече, но промолчал, сам не зная почему.

У моей жены до конца августа еще был отпуск, мы оставались дома. Не поехали, как бывало прежде, в маленький пансионат на юге Германии или Австрии, а решили насладиться в то «лето века» своим садом, да и растрачивать сбережения было жаль в такое время, когда неимущие разорялись, а обеспеченные обогащались еще больше. Мой сосед однажды сказал: «Да, экономика защищена законом, а рабочий объявлен вне закона».

Похороны Хайнриха Бёмера на Восточном кладбище были во всех отношениях необычны. Необычным было пекло, термометр уже в десять утра показывал двадцать четыре градуса в тени, необычным было такое множество участников траурной церемонии, необычным было такое множество знатных лиц во главе с обер-бургомистром, необычным было такое множество речей. Представитель Союза предпринимателей, лет сорока пяти, спортивного вида, весьма импозантный мужчина, патетически назвал покойного своим другом, представитель профсоюза воздал Бёмеру хвалу как безупречному партнеру, представители местных властей и земельного правительства уныло повторяли заученные, хотя и необходимые, фразы и поминали умершего как щедрого мецената, который великодушно поддерживал в этой земле культурные устремления. Кроме того, у открытой могилы собрались посланцы разных объединений, духовой оркестр в синей униформе и струнный квартет музыкантов в смокингах. Все это больше напоминало празднество, чем похороны.

Саша и Ларс с обеих сторон поддерживали свою мать под руки. Длинная черная вуаль почти по грудь закрывала лицо госпожи Бёмер; близнецы, темно-коричневые от загара, стояли с вытянувшимися лицами у могилы. У меня создалось впечатление, что они вообще не слушали речей, лишь отбывали повинность.

Но оба они вскинули головы, когда председатель производственного совета Шнайдер подошел к могиле и от имени коллектива возложил на гроб большой венок из красных гвоздик, а потом обратился к собравшимся. Он говорил медленно и взволнованно:

— Многоуважаемая семья Бёмер, уважаемые господа, я постараюсь быть кратким после такого множества надгробных речей. Сейчас здесь хоронят человека, утрата которого останется для нас, рабочих и служащих завода Бёмера, невосполнимой. Пусть другие выясняют причину его смерти, мы ничего не станем ворошить. Мы глубоко скорбим об этом человеке. Мне бы только хотелось, чтобы когда-нибудь были опубликованы и стали достоянием общественности его мысли, взгляды и выводы, которыми он делился со мной, имевшим честь в течение семи лет представлять интересы нашего коллектива. Он не был упрямцем и не стремился к наживе любой ценой, он был партнером, ценившим мнение собеседника. Со своими рабочими и служащими он всегда обращался по-человечески.

Потом Шнайдер возвысил голос:

— Хайнрих Бёмер, простирай и из могилы свою руку в защиту трудового люда твоего завода!

Дальше произошло неожиданное: пятьсот рабочих и служащих зааплодировали Шнайдеру. Такого, вероятно, еще никогда не случалось на немецких кладбищах.

Стоявшие у могилы вздрогнули. В воздухе запахло скандалом, я прочел это по многим лицам. В такую жару возмущение просто вскипало над головами. Близнецы же опять опустили головы и сделали вид, что все идет нормально. Они напряженно слушали, как духовой оркестр исполнял песню «О добром товарище».

Примерно в это время я заметил девушку, которая, как и мы, стоя немного в стороне, смотрела на похороны из-за кустов. Она была в черном брючном костюме и черных туфлях на высоком каблуке; она была изящна и на редкость красива. Девушка безудержно плакала. Ее нежный облик вызывал жалость и участие; содрогание плеч выдавало, что плакала она от боли и ничего не чувствовала, кроме этой боли. Это было впечатляющее зрелище, такое не мог бы придумать ни один театральный декоратор: в том, как стояла эта девушка за толпой людей в черном, было что-то вызывающее.

Когда стихло ларго, жалобное, но вместе с тем очищающее, и черные фигуры снова встрепенулись, девушка вытерла рукой глаза и подбородок и на какой-то миг беспомощно воздела над головой руки. Потом она убежала прочь, напрямик через кладбище. Лишь немногие из присутствовавших заметили ее: председатель производственного совета Шнайдер на секунду протянул руки, как будто хотел ее остановить или вернуть обратно.

Шестеро мужчин в белых перчатках опускали гроб в могилу. Толстые веревки равномерно скользили в их руках; когда гроб оказался внизу, а веревки снова лежали сверху, могильщики сняли перчатки и бросили их на гроб.

Кто была эта девушка? Сначала я подумал, не профессиональная ли плакальщица, но потом меня осенила мысль, что она могла быть незаконной дочерью Хайнриха Бёмера, как моя жена была незаконной дочерью его отца.

Криста схватила меня за руку и увела прочь. Мы покидали кладбище, ни разу не оглянувшись на участников похорон. Солнце палило немилосердно, раскаляло мостовую и асфальт.

У выхода нам встретился человек, в котором я сразу же узнал того типа с площади, стриженного ежиком. Он прятался от солнца под зонтиком и все-таки весь обливался потом. Пот стекал по его лицу и капал с подбородка.

Я растерялся, испытывая невольное отвращение. Человек слегка подобострастно поклонился Кристе; она непонимающе посмотрела на его мокрое лицо.

— Я работаю в одном иллюстрированном издании, — представился он. — Мы с вами уже как-то раз виделись, господин Вольф, перед церковью. Не могли бы вы что-нибудь сказать по поводу смерти вашего, э-э, в некотором роде шурина? В газетах напечатаны только предположения, а ситуация довольно загадочна. Моя газета в высшей степени заинтересована в разъяснении этой истории. Разумеется, я имею в виду раскрытие этого преступления. Вы понимаете, что я хочу сказать. Вы ведь тоже работаете для газет, правда в качестве фотографа.

— Оставьте нас в покое, — сказал я.

Я оттолкнул его, и мы с Кристой пошли к моей машине, стоявшей в трехстах метрах на Гамбургерштрассе.

Стриженый не унимался. Он шел за нами и вдруг остановился рядом со мной, когда я открыл дверь машины и подождал, пока салон немного проветрится.

— Вы знаете эту девушку? — спросил он.

— Какую девушку?

— Маленькую, в черном брючном костюме. Она ушла, когда исполняли ларго.

— Я не заметил никакой девушки.

— Странно. Мне казалось, что вы просто глаз с нее не спускали. Да, можно же так ошибиться. Не сердитесь. Извините, пожалуйста.

Он вытер большим носовым платком пот с лица и затылка; потом отвернулся и засеменил обратно на кладбище.

Криста вопросительно взглянула на меня поверх крыши автомашины. Я только пожал плечами и постучал указательным пальцем себе по лбу: очевидно, мы имеем дело с сумасшедшим.

На обратном пути я рассказал Кристе о моей первой встрече с этим господином.

— Я не придал этому столь важного значения, поэтому ничего и не сказал, — попытался я оправдаться.

— Ты и в самом деле не заметил этой малышки? — спросила жена.

— Нет, — ответил я.

— Зато я заметила и подумала: чего этот тип от нее хочет? Кто знает, какой грязный листок он представляет. Откуда он знает нашу фамилию и откуда ему известно о моем родстве с Бёмером? Мне кажется, здесь что-то не чисто. И мне противны люди, которые так потеют. Этим они пытаются вызвать к себе сочувствие.

— Меня беспокоит, что он знает о твоих отношениях с Бёмерами.

— Наверное, хочет сочинить какую-нибудь непристойную историю. Почему бы и нет, это его ремесло.

— Нам скрывать нечего. Хороший журналист должен иногда быть и хорошей ищейкой — в интересах общественности.

— Тебе видней, — заключила жена.

Перед дверью дома нас ждал сосед с полным ведром слив.

— В этом году у нас их избыток, — сказал он.

— Очень любезно с вашей стороны, господин Бляйхер, — поблагодарила Криста. — Я верну вам ведро сегодня же вечером.

— Знаете, у нас уже вся посуда переполнена, моя жена не успевает консервировать. Богатый урожай в этом году… Вы оба в черном? Были на похоронах?

— Да, к сожалению, господин Бляйхер, — ответил я.

— Родственник? Извините за нескромный вопрос.

— Нет, один знакомый, — поспешно вставила Криста.

— Уже в годах?

— Шестьдесят, — сказал я.

— Хороший возраст, господин Вольф, хороший возраст. Да, да, теперь уже не получить ему свою пенсию, жизнь несправедлива. Может быть, он всю жизнь вкалывал, а теперь его вдова будет как сыр в масле кататься. У моих родственников тоже был такой случай.

— Может быть, несправедлива не жизнь, а только законы, — заметил я.

— Раньше, знаете, после похорон устраивали шумные поминки, а теперь люди разбегаются, как куры перед грозой. Я всегда говорю, что у людей не осталось больше культуры. Ведь сегодня хоронили и того покойника с церковной колокольни. Я читал об этом в газете, броские объявления просто нельзя было не заметить. Наверное, был заслуженный человек. Ну да я всегда говорю: если имеешь много денег, легко быть заслуженным.

Я взял у Кристы ведро и пошел в дом.

На кухне она сказала:

— Я уже думала, что он никогда не кончит болтать.

— За полное ведро слив можно потерпеть и такое.

— Ты вынешь из слив косточки, а я законсервирую. Бляйхер позаботился о том, чтобы мы сегодня не скучали.

В восемь вечера зазвонил телефон. Это был Саша. Он заявил, что зайдет на следующий день.

— Надеюсь, ты что-нибудь унаследуешь, — сказал я Кристе.

— Упаси бог, я тоже об этом думала. Это было бы ужасно, — ответила она.

Саша застал нас на террасе. Таким мы его еще не видели: нервный, руки дергаются, взгляд блуждающий. Когда он подносил ко рту чашку, пальцы его дрожали, как у пьяницы, много раз он проливал кофе на блюдце. Он ел пирожное, не спуская глаз с колокольни. Даже когда Саша обращался к нам или отвечал на вопросы, в лицо он не смотрел.

— Телеграмму мы получили в Касабланке, — сказал он. — Ларс и я подумали, конечно, о естественной смерти, инфаркт или что-то подобное. Мы тут же приобрели билеты на самолет до Мадрида, а оттуда прямо до Франкфурта. Если есть деньги, то сложностей не бывает. — Дальше он рассказывал более спокойно, хотя и с паузами между фраз. — Знаете, господин Вольф, мой отец сказал как-то, еще до того, как у нас в доме в первый раз выбили оконные стекла: «Настанут трудные, скверные времена. Тогда мы покинем наш прекрасный дом и нам придется переехать в город, в самую обычную квартиру. Там мы будем по крайней мере чувствовать себя в безопасности, потому что здесь, за городом, на отшибе, мы не будем в безопасности, больше уже не будем. Накопившаяся ярость безработных разрядится в актах насилия. Я даже могу понять их ярость, ведь тех, кто внизу, всегда только увольняют, в то время как главные боссы отделываются мелкими уступками». Да, моему отцу приходили иногда в голову странные мысли… Господин Вольф, не сходите ли вы со мной как-нибудь в церковь? Может быть, проводите меня?

— Днем церковь закрыта. Нам придется тогда просить ключ у священника или у служки. Обоих я не слишком хорошо знаю, чтобы позволить себе их беспокоить. Но коль уж мы заговорили о безработных, то они, конечно, не убивали вашего отца, поскольку он никого не увольнял. Так что здесь вы заблуждаетесь.

— Кто же тогда, господин Вольф?

— Полиция это выяснит.

— Полиция? У полиции достаточно своих забот, к тому же она становится все более склонной к коррупции и насилию. Ведь вы читаете газеты, скоро даже у нас в городе будут американские нравы. Полиция — это и воры, и укрыватели, и правосудие, так что мы, можно сказать, уже стали американской колонией…

— Преувеличения не всегда помогают, господин Бёмер, — сказал я.

Я не был с близнецами на «ты» и поэтому всегда оставался для них господином Вольфом; слово «ты» никогда бы не слетело с моих губ. Криста сочла бы это вульгарностью.

— Смерть нашего отца была для нас большим ударом, — сказал Саша. — Может, он был для нас слишком стар, поэтому у нас с ним никогда не возникало никаких сложностей. Как, впрочем, и у него с нами. Вероятно, у нас в семье обходились без трений, потому что ни мой брат, ни я не интересовались заводом. У каждого была своя сфера деятельности. Теперь на нас сваливается то, в чем мы не разбираемся. Прокурист Гебхардт хотя и славный человек, верный и честный, но он всю жизнь только исполнял приказы. А кто научился только подчиняться приказам, тот уже не может приказывать сам. Так что Гебхардт не в счет. Господин Шнайдер? Говорят, что он вполне толковый и честный, но он идеолог. А идеологией можно лишь опьянять людей, но ее недостаточно, чтобы руководить заводом. К тому же у Шнайдера трудности даже в своей партии.

— Это, собственно, говорит в его пользу. Если человек думает, а не мычит, тут не обходится без трудностей.

— Мы продадим завод. Что нам с братом делать с эдакой «лавиной»? Она нас задавит. Мы были на заводе самое большее раз пять. В детстве нам разрешали дарить работникам на рождество маленькие подарки, изображать младенца Христа. Вот и все.

— Можно войти в курс дела, — сказала Криста.

— Можно свободно говорить по-испански и все же не быть испанцем… Я не люблю этот завод, тетя Криста, мой брат тоже. И никогда не любили. С ранних лет он был для нас чем-то вроде вавилонской башни: все вкалывают, а один снимает сливки. Вот каким мы представляли отца.

— Завод до сих пор гарантировал вам и вашему брату беззаботную жизнь, — сказал я. — Благодаря этому заводу, этой «лавине», как вы его называете, вы регулярно получали то, о чем миллионы только мечтают. Конечно, вы можете его и закрыть, в нашей стране каждый имеет право поступать со своей собственностью, как ему заблагорассудится. По мне, так совсем закройте, денег у вас хватит до конца дней. А можете и продать, для вас это, очевидно, более выгодно.

— Конкурентам? С некоторыми из них я познакомился у нас в доме. Я знаю, что некий господин Вагенфур гоняется за нашим заводом, как дьявол за человеческой душой. Это был бы реальный и состоятельный покупатель. Но мне кажется, что спустя некоторое время он передаст предприятие своему американскому концерну. Я могу даже сжечь завод, почему бы и нет, если это не нанесет никому ущерба, и я не потребую ни пфеннига страховки.

— Но все-таки это предприятие вашего отца, дело всей его жизни. Насколько я знаю из газет, оно вполне конкурентоспособно, продукция, которую производит завод, продается во всем мире. Солидная работа, превосходное качество.

— Мой брат играет Моцарта, а я не Бертольд Байтц.

— Между тем это замечательный человек и почетный доктор университета в одной коммунистической стране, в Грайфсвальде. Это что-нибудь да значит.

— Но я не хочу стать почетным доктором, тем более в Грайфсвальде. Я хочу… Господин Вольф, вы знаете, кто убил моего отца?

— Не имею ни малейшего понятия.

— А почему именно на вашей колокольне?

— Это не моя колокольня, я здесь только живу, — сказал я.

Под вечер Саша распрощался, как всегда корректно и любезно. Моя жена не могла удержаться, чтобы еще раз не напомнить:

— Саша, у тебя достаточно воли и чувства ответственности, чтобы войти в курс любого дела.

— Знаю, но в том-то и сложность. Ответственность? За что?

Чуть позже глухо и раскатисто взревел мотор его тяжелого мотоцикла «БМВ». Одетый во все черное, Саша сидел на мотоцикле, как персонаж из фильма ужасов.

— Молодым людям нельзя доверять такие мощные машины, — сказала Криста.

Вечер был довольно прохладным, «лето века» заканчивалось.

Саша не проронил ни слова о целях своего визита. О вилле или о городской квартире Бёмера он ничего не рассказал, не сообщил он и о планах семьи на будущее. Но ведь дело, в конце концов, шло не о мизерном имуществе, а о большом наследстве.

— Ребята еще подумают, — сказала Криста, — еще определятся. Они немного беспомощны, но не глупы.

Вечером господин Бляйхер пригласил нас на гриль. Угощали жаренными на углях сосисками, шницелем и картофельным салатом, а в придачу ко всему был маленький бочонок пива. В течение вечера к нам присоединялись и другие соседи, которых Бляйхер приглашал, через забор, помочь справиться с едой и питьем.

— Наверное, последний раз в этом году мы так уютно сидим в саду. Барометр падает, — произнес он.

Я наслаждался вечером, забыл и о Саше, и о колокольне. Темное небо внушало доверие, звезды мерцали, как тлеющие огоньки сигарет; раскаленные угли в гриле медленно покрывались белым налетом. Ночь как бы прощалась с летом, с лихвой возместившим нам радость поездки на юг. Криста вязала, я медленно потягивал свое вино.

Промозглая погода, иногда с сильными дождями, еще больше приводила нас в уныние в последующие дни, поскольку зной и безоблачное небо мы привыкли воспринимать как само собой разумеющееся. Казалось, мы переселились в страну, не знающую холодов. Во вторую неделю сентября на город обрушился ливень, грозивший большими бедами. Низвергавшиеся потоки воды были столь мощны, что дом соседа, стоявший в пятидесяти метрах, просматривался только в очертаниях. Подвалы в домах затопило, дороги были перекрыты из-за наводнения, с деревьев срывало толстые ветви, автобусы и трамваи больше не ходили, и в центре города движение приостановилось на несколько часов.

В нашем саду дождь тоже посвирепствовал. Все георгины были поломаны, розы сбиты, землю из палисадника вымыло сквозь щели забора прямо на улицу. Кошка, мурлыкая, терлась о мои ноги, погода ее не радовала.

Под вечер раздался пронзительный звонок в дверь. Я выбежал в кухню и сквозь жалюзи увидел, что к нашему дому подъехал зеленый «мерседес». Ларс, как вышколенный шофер, держал раскрытой заднюю дверь; из машины вышли две молодые женщины. В дверь звонил Саша.

Подруг близнецов мы раньше никогда не видели; очевидно, они были из хороших семей, как и водится. Криста чрезмерно восторженно поздоровалась с нежданными гостями, при этом она бесцеремонно смерила взглядом молодых женщин. Знакомясь, я узнал, что девушку с пепельными волосами зовут Сузанна, а черноволосую Нина. Обе были смущены; возможно, близнецы привезли их сюда против их воли — может быть, лишь для того, чтобы наконец представить Кристе.

Когда все четверо уселись в мягкие кресла в гостиной, нелепость ситуации стала очевидной: передо мной два молодых человека со своими красивыми подругами ждали, пока я начну их развлекать.

Девушки были в дорогих модных, но скромных одеждах; может быть, раньше им не приходилось бывать в доме рядовой застройки.

— Вам надо было предупредить меня заранее по телефону, — сказала Криста. — Я не рассчитывала на четырех дополнительных едоков.

— Мы пришли не ужинать, — возразил Ларс, который выглядел еще более юным, чем его брат. — Полчаса назад мы еще сами не знали, что окажемся здесь. Так что не беспокойся, мы не умираем с голода. Мы пришли, чтобы представить вам Нину и Сузанну, и не станем задерживаться. В последние дни у нас было много дел. Неожиданная смерть чревата неожиданными осложнениями.

Саша только кивнул головой в подтверждение слов своего брата, а я пытался представить, какие осложнения мог иметь в виду Ларс. Я хотел спросить его о судьбе завода, но он сам продолжал:

— Наша мать теперь окончательно переедет во Францию. Как говорится, снимается с якоря, но городскую квартиру для нас сохранит. Мать говорит, что задыхается здесь, что во Франции политический климат лучше. Она уедет, когда все будет улажено. Она мечтает уехать, очень мечтает, говорит только об Авиньоне.

Ирония в его голосе, да и тот факт, что отъезд легко осуществить, имея деньги, действовали мне на нервы.

— Виллу сдадут в аренду, а может, и продадут за бесценок, — добавил Саша и усмехнулся.

— А завод? — спросила Криста.

— Завод?

Ларс запнулся, обоим братьям этот вопрос был неприятен. Они переглянулись и кивнули друг другу.

— Решено, почти уже решено, тетя Криста, что мы его продадим, — ответил Ларс. — Наша мать в душе тоже с этим примирилась. Она заявила, что завод ее больше не интересует, что она хочет умереть в Авиньоне и там же быть похороненной. В ближайшие дни состоится оглашение завещания адвокатами и нотариусами, до того наша мать останется в городе. Мы не знаем в точности, как распорядился отец, но хаоса в делах он нам не оставит. Во всяком случае, завод работает сейчас так, будто отец с утра до вечера сидит за своим письменным столом.

— Небольшое для вас утешение, — сказал я.

— Смерть нашего отца была ошибкой, явной случайностью, — сказал Саша. — В этом мы все больше и больше убеждаемся.

— Случайностью? Ты имеешь в виду преступление против твоего отца? Разве может идти речь об ошибке? — возмутилась Криста.

— Смерть нашего отца бессмысленна, абсолютно бессмысленна. У нас была долгая беседа с компетентным лицом, начальником уголовной полиции, для него это тоже загадка. Полиция всегда в тупике, если не находит мотива для преступления. Знаете, господин Вольф, — сказал Саша, посмотрев мне прямо в глаза, — просто нет никакого мотива, и поэтому, как считают следственные органы, смерть нашего отца была случайностью, недоразумением. Отца если и не любили, то все-таки глубоко уважали. Он был удачлив и справедлив.

— Удачливым завидуют, — заметил я.

— Нашим отцом восхищались, ведь успех — единственное, что убеждает людей. Таков был девиз отца.

Меня удивляло, насколько холодно и по-деловому эти молодые люди говорили о своем отце, так, будто убийства и не было.

— Хорошо, пусть так, пусть это была ошибка. Но кто же тогда совершил эту ошибку? — спросил я.

Прежде чем Саша смог ответить, Нина и Сузанна встали и подошли к двери на террасу.

— Какой у вас прекрасный сад, просто загляденье, — сказала Нина. — Я в полном восторге.

— Буря его здорово потрепала, — заметил я.

— И вообще здесь все как в деревне, — сказала Сузанна. — Только вот куча навоза у вашего соседа дурно пахнет.

— Бывает, но не всегда. Во всяком случае, мы знаем: куча воняет к перемене погоды.

Обе женщины снова сели, растерянно глядя по сторонам. Может быть, они чувствовали себя неловко в непривычной для них обстановке, может быть, им хотелось уйти, но они не знали, как это сделать.

— Теперь мы долго не увидимся, — сказал Ларс Кристе. — Завод, университет, нам надо продумать, во всем разобраться, но в любом случае мы дадим о себе знать.

Я украдкой рассматривал всех четверых: с близнецами я был знаком уже немало лет, считал их честными и славными ребятами. Они и сами знали себе цену, благодаря своему отцу они имели вес в обществе; их спутницы производили впечатление статисток. А их мать, гранд-дама, как все ее называли, сбежит во Францию, где и собирается умереть. Господа сыновья больше всего боятся своего наследства, как лавины, которая погребет под собой все. Возможно, я просто завидовал их невозмутимости, а может быть, и их деньгам, которые позволяли им быть столь невозмутимыми.

— А что с заводом? — еще раз спросила Криста.

— Мы не станем из-за него портить себе будущее, — ответил Саша.

Я облегченно вздохнул, когда они наконец ушли. Женщины попрощались кивком головы, близнецы подали нам руки.

Потом я помог Кристе приготовить на кухне ужин. Она была целиком поглощена этим занятием и упорно молчала, поэтому я спросил:

— Ты поняла, зачем они приходили?

— Старая привязанность, не более того, — ответила она. — Я так понимаю: оба они теперь остались одни, эти их подруги просто эрзац. Близнецы одиноки, я думаю, что их мать поступит жестоко, оставив их здесь одних. В конце концов, они еще дети, хотя ростом и больше ста восьмидесяти.

— Но ведь они обычно живут врозь — один в Мюнстере, другой в Бонне.

— Это дело другое. К тому же с адвокатами и нотариусами они не могут разговаривать так, как со мной. Адвокаты хотят только подзаработать. Будут уговаривать ребят продать завод, ведь на продаже они сейчас заработают больше всего.

— Собственно говоря, их дела тебя не касаются, — сказал я. — И я только боюсь, что нас могут впутать во что-то такое, что не имеет к нам никакого отношения. Ты была няней, не больше и не меньше. Пойми же это наконец.

— Я была няней, да, и горжусь этим, ведь это я их воспитала, а не кто-то другой, не гранд-дама. Это сближает сильнее, чем ты можешь себе представить. Молодые мужчины привязаны к своим няням, так было всегда. У их матери никогда не было времени, она не пропускала ни одной вечеринки и так была занята своими воображаемыми болезнями, что вокруг ничего не замечала. А если что и замечала, то бежала на несколько недель на Юг Франции. Было бы у нее побольше времени для своих детей, и я была бы не нужна.

У Кристы пылало лицо, да, сейчас она чувствовала себя матерью.

Что мог я на это возразить? Я стал накрывать на стол.

Я поехал на Борзигплатц, чтобы сфотографировать несколько отреставрированных старинных зданий на самой площади и на разбегавшихся от нее звездными лучами улицах: детали орнамента, лепнина, оконные арки и карнизы, входные двери и задние дворы, все это для фотоальбома, на который я несколько недель назад подписал договор. Я был весь поглощен работой. Стоял ясный, но не слишком солнечный день — лучшего освещения для художников и фотографов не найдешь; я не жалел времени для определенных мотивов, используя разные объективы, фокусировку и диафрагмы. Я делал также снимки, которые не имели прямого отношения к полученному заказу, но которые, как я знал по многолетнему опыту, могли пригодиться для других целей. Случайные снимки всегда находили спрос.

Потом стало невыносимо душно, к тому же я был слишком тепло одет, и под вечер, когда свет стал рассеянным и глаза у меня начали слезиться, мне захотелось выпить пива. Обессилевший, вспотевший, но довольный своим рабочим днем, я оказался примерно в полукилометре от Борзигплатц, на Старом рынке, в небольшом ресторанчике под названием «Корона».

В ресторане было немноголюдно. Поскольку я был здесь хотя и не частым, но знакомым посетителем, официант, не дожидаясь заказа, принес мне бокал светлого бочкового пива. Я выпил его в два глотка. Официант опять без напоминания принес мне второй бокал. Только я собрался спокойно посидеть в своей нише, отдохнуть, закрыть наболевшие глаза, как вдруг мой взгляд упал на один из соседних столиков.

Я сразу же ее узнал: это была та молодая женщина, которая так безудержно рыдала на похоронах Бёмера. Она сидела, выпрямившись, на скамье у стенки и не сводила глаз с входной двери, будто ожидая кого-то. Ее обнаженные руки лежали на столе, в руках она держала наполовину отпитый стакан с кока-колой.

Я осушил второй бокал в два глотка и, подняв руку, заказал официанту еще один. При этом я ни на миг не спускал глаз с молодой женщины. Она была нежной, как подросток, но лицо выдавало волевую натуру.

Она медленно отвела взгляд от входной двери и вдруг пристально посмотрела на меня. Я не уклонился от ее взгляда, хотя почувствовал себя как бы застигнутым врасплох. Несколько секунд мы не сводили друг с друга глаз. Я ощущал на себе жар ее взгляда, это было мучительно, но почему-то необычайно приятно. Такую красоту и через тысячу лет не забудешь. Потом она слегка приподняла руку и помахала ею. Этот знак был адресован мне; завороженный, я подошел к ее столику. И там, будто под нажимом, сел напротив.

Ее неподкрашенные губы были темно-красными и сочными, глаза светились синевой, соски грудей просвечивали сквозь облегающую блузку, как пуговки. Мягкие блестящие локоны светлых волос падали ей на плечи. Тонкие пальцы, ногти, не покрытые лаком, — она вызывала волнение и все же казалась застенчивой и какой-то странно беспомощной.

— Вы ищете меня? — спросила она.

— Почему я должен вас искать? — устало ответил я. — Я вас вообще не знаю.

В старые времена, чтобы описать эту женщину, употребили бы слово «обворожительная». Какое-то волшебство исходило от нее, и я не мог разрушить эти чары; я чувствовал себя схваченным, связанным, до такой степени скованным, что утратил способность соображать. Я был увлечен, я, пятидесятилетний мужчина, чувствовал себя в ее власти.

— Почему вы так на меня смотрите? — спросила она. — Понимаю, вы не знаете меня, но я вас знаю. Я знаю и вашу жену, правда только по фотографии. Да не волнуйтесь же так!

— Откуда вы меня знаете?

— Это я вам объясню потом. Меня зовут Матильда Шнайдер. Останемся сидеть здесь? Может, лучше пойдем ко мне, там нам никто не помешает. Я живу недалеко, минут пятнадцать пешком. — Она поднялась, и я машинально последовал за ней.

— Мне всегда смешно видеть людей, обвешанных фотоаппаратурой, — сказала она, — но вам, очевидно, она необходима. Каждому нужен свой инструмент.

Едва уловимым движением руки Матильда предложила мне идти за ней. Я расплатился с официантом и пошел следом. Энергичным шагом она вышла из ресторанчика на Старый рынок.

По дороге она, будто это само собой разумеется, взяла меня под руку. Сначала я испытывал неловкость, но потом мне стало приятно; легким нажимом на мою руку она вела меня в нужном направлении. Мне хотелось, чтобы девушка рядом со мною была моей дочерью, так горд был я ею и собой. Есть ли в мире картина, художественное полотно, на котором прелесть и гармония, невинность и красота были сплавлены воедино столь же чувственно, как в живом существе, идущем рядом со мной?

На Принц-Фридрих-Карл-штрассе она открыла подъезд обновленного четырехэтажного старинного особняка, который я уже однажды фотографировал; дом был построен из желтого песчаника с фасадом в стиле модерн.

— Вам придется подняться на четвертый этаж, — сказала она. — Лифта нет. Он, когда приходил ко мне, всякий раз взбегал по лестнице через две ступеньки.

Будто ослепленный, остановился я на пороге ее квартиры. Я увидел большое, примерно в пятьдесят квадратных метров, помещение, обставленное со вкусом и изысканностью: белая мебель, широкие диваны и кресла темно-синего цвета, картины на стенах — подлинники или мастерски сделанные репродукции, — светло-розовые ламбрекены, белые газовые занавески. На бежевом ковровом покрытии пола лежали два больших бухарских ковра и три безбожно дорогие шелковые дорожки.

Такого я не ожидал. Но больше всего ошеломила меня, даже испугала цветная фотография в искусно и филигранно отделанной серебряной рамке высотой около полуметра. Фотография не висела на стене, а стояла на слегка наклоненной назад металлической подставке на полу, рядом с телевизором; к левому верхнему углу рамки был прикреплен черный бант. На фотографии был изображен лукаво улыбающийся мужчина, приложивший ко рту правый указательный палец. Палец доставал до кончика носа.

Этот мужчина был Хайнрих Бёмер.

Матильда улыбнулась и сказала:

— Я любила его, и все еще люблю, хотя его уже нет. Хотите что-нибудь выпить? Пиво? Джин? Вино? Возьмите себе там со столика, бокалы в маленькой горке.

Она скрылась в соседней комнате, на двери которой был приклеен широко известный плакат Мэрилин Монро в эротической позе. Как ни любил я эту фотографию, здесь она мне мешала, здесь она выглядела вульгарной.

Я провалился в глубокое мягкое кресло, в котором легко поместились бы двое, все еще не в состоянии поверить в реальность увиденного, и лишь подумал: он и она. Мир сошел с ума.

Матильда вернулась в скромном, доходящем до щиколоток домашнем платье цвета красного вина и босиком — ну прямо женщина-ребенок из сказки.

— Вы себе так ничего и не налили. Сейчас я вам принесу. Наш домашний напиток… Я рада, что вы здесь. Сегодня это не случай, а предопределение, ведь после смерти Хайнриха я больше не бывала в «Короне». Иногда мы сидели с ним там, не часто… Хайнрих вытягивал под столом ноги и курил сигару.

Пока она что-то смешивала за столиком, я не переставал думать об одном и том же: он и она. Он и она. Куколка в руке великана. Бёмер, весивший килограммов сто, наверное, мог носить ее на одной вытянутой руке.

Я пригубил приятный горьковатый напиток.

— Вы были знакомы с Хайнрихом? — спросила она без всякого умысла.

— Только шапочно. Только шапочно. Встречался с ним всего один раз.

— Это меня удивляет, ведь он часто говорил о вас. Вашу жену я однажды видела на фотографии, вместе с сыновьями Хайнриха, она, кажется, много лет была у них няней. У меня, знаете, хорошая зрительная память на лица. Вас я впервые увидела на кладбище, когда вы стояли рядом со своей женой. Хайнрих по-доброму отзывался о ней, не часто, но по-доброму. Знаете, у нас не было друг от друга секретов. Я знаю также, что близнецы регулярно навещают вашу жену и отводят с ней душу. Хайнрих всегда несколько иронически рассказывал об этом. Бедные близнецы, они продадут завод. Эти фантазеры ничего в таком деле не смыслят. Так бывает со всеми, кому дома слишком хорошо живется. Ведь по отношению к своим сыновьям Хайнрих не был скаредным.

— Судя по вашей квартире, по отношению к вам он тоже не был скупым, — сказал я.

Она подняла брови, бесцеремонно оглядела меня с головы до ног, потом слегка улыбнулась.

— Не слишком любезно с вашей стороны. Хайнрих однажды сказал мне, чтобы я, когда его не станет, в случае необходимости обратилась за помощью к вам…

— Ко мне? — воскликнул я. — Ко мне? Но ведь я разговаривал с господином Бёмером лишь раз в жизни, может быть, всего минут пять.

— Ну и что? Разве так важно, как часто и как долго? Я ведь только сказала, что Хайнрих вас ценил, иначе он не дал бы мне этого совета.

— Вы видите, я и так сбит с толку, — пробормотал я. — Хайнриха Бёмера больше нет. Почему же вы не последовали его совету и не связались со мной сразу?

— Неужели не можете этого понять? Я любила его и все еще люблю. Я хотела похоронить себя, но сегодня, когда вы неожиданно оказались рядом, вдруг поняла, что мне нужен человек, с которым я могу поговорить. Сейчас я уверена, что Хайнрих предвидел свою близкую смерть — или как там говорится. Ведь за день до смерти, будучи здесь и сидя в кресле, в котором сидите вы, он сказал: «Киска, — так он меня называл, — Киска, если со мной что случится, ты обеспечена по всем юридическим правилам. Когда меня уже не станет, ты услышишь об одном адвокате, так что за свое будущее не бойся». Я и не боюсь, но живу теперь с фотографией, а придет время, когда я опять заговорю с людьми. Поэтому я и попросила вас ко мне подняться. Мне хочется рассказать вам одну историю. Вы не торопитесь? Она довольно длинная. Прошу вас.

Я покорно остался, утратив всякую власть над собой.

Хайнрих Бёмер и Матильда Шнайдер впервые встретились более четырех лет тому назад в коридоре четвертого этажа административного здания перед дверью в святая святых Бёмера. Матильда несла кипу папок с бумагами в секретариат и была так поглощена своим делом, что не заметила крупного мужчину, вышедшего в этот момент из дверей, и натолкнулась на него. От неожиданности она выронила папки; несколько неподшитых бумаг закружились по коридору.

В тот день исполнился ровно месяц, как Матильда пришла ученицей в канцелярию фирмы Бёмера. Зачислением на службу она была обязана, с одной стороны, тому, что ее отец был председателем производственного совета, с другой стороны, прокурист Гебхардт поддержал просьбу Матильды о зачислении на службу, надеясь, что Шнайдер станет посговорчивей. При этом Гебхардт ссылался на принципы кадровой политики шефа: Хайнриху Бёмеру хотелось не только надолго привязать своих рабочих и служащих к заводу, но по возможности привлечь и членов их семей. По опыту он знал, что это оправдает себя. Он экономил на контролерах, потому что, согласно его принципу, лучше всего контролируют друг друга родственники: отец не спускает глаз с сына, брат с брата, дядя с племянника.

— Осторожнее, нескладеха! — отчитал Бёмер ученицу.

Матильда, опустившись на колени, спокойно собирала бумаги и при этом бесстрашно поглядывала на незнакомого мужчину.

— А что я должна делать, если вы торчите здесь, как пень среди поля, — вспылила она. — Я пожалуюсь на вас шефу.

На какой-то миг Бёмер просто онемел, потом крепко схватил Матильду за руку и, несмотря на сопротивление, повел через приемную в свой кабинет. Там он грубо швырнул ее в кресло, так что у нее из рук опять выпали папки и шлепнулись на пол. Вытянувшись перед ней во весь свой рост, он сказал:

— Ну, жалуйтесь. Шеф — это я. Как тебя звать?

— Матильда, — ответила она.

— Я буду звать тебя Киской, — сказал Бёмер.

И в тот же день Матильда Шнайдер стала любовницей своего шефа. Тогда ей было шестнадцать лет. Даже если бы Хайнрих Бёмер захотел, он не мог бы отступить, но он не хотел пойти на попятную, потому что бесконечно привязался к Матильде и покорился ей. Не долго думая, он по истечении трехмесячного испытательного срока расторг с ней договор как с ученицей. Отец Матильды, будучи председателем производственного совета, не видел никакой возможности опротестовать увольнение, поскольку юридически и с точки зрения трудового законодательства к нему было не придраться. Шнайдер мог бы просить Бёмера о снисхождении, но этого не позволяла ему гордость. Если бы уволили другого ученика, он бы лично заступился за него перед Бёмером, даже в самом безнадежном случае.

Об уходе Лапочки, как Матильду уже через несколько дней прозвали на службе, сожалели, однако решения Бёмера всегда считались правильными и справедливыми. Матильда как пришла, так и ушла, и скоро в заводоуправлении о ней забыли.

На Принц-Фридрих-Карл-штрассе Бёмер снял и обставил для нее квартиру. Когда Матильде исполнилось восемнадцать, он приходил к ней ежедневно, часто по многу дней не появлялся на своей вилле в долине Рура, особенно если гранд-дама находилась в Южной Франции, а близнецы — в Мюнстере и Бонне. Матильда прожила для вида в родительской квартире еще два года, а чтобы она без помех и уверток могла уходить из дома, Бёмер достал ей бумагу, свидетельствующую о том, что Матильда зачислена в частное коммерческое училище на отделение иностранных языков, где занятия проходят ежедневно с пяти до десяти вечера, кроме субботы и воскресенья.

Отец похвалил дочь за то, что она продолжала учиться, матери же это было безразлично. Она никогда не питала нежных чувств к дочери, которая, по ее выражению, украла у нее молодость. Уже тогда мать Матильды была всецело поглощена своими сердечными делами. Для Манфреда Шнайдера, напротив, женой были завод, партия, профсоюз, а кроме того, он был активным членом разных обществ.

Благодаря обману, придуманному Бёмером, Матильда могла тайно встречаться с ним в квартире на Принц-Фридрих-Карл-штрассе. В день своего восемнадцатилетия она окончательно уехала из дома, лишь изредка навещала родителей, скрывала свое новое местожительство, короче, просто исчезла. Она жила в городе свободно и открыто, но для всех, кто ее знал, оставалась недосягаемой. Она порвала дружбу со школьными товарищами и прежними соседями и целиком посвятила себя человеку, которого любила.

Хайнрих Бёмер находил и оплачивал квалифицированных преподавателей, которые обучали ее истории искусств, литературе, музыке, иностранным языкам, истории, экономике и организации производства. За четыре года она постигла больше, чем за то же время студент только по одному предмету. Одно собрание ее грампластинок стоило небольшого состояния. Бёмеру было у Матильды хорошо и спокойно; она стала для него и служанкой, и любовницей, и партнершей. Он доверял ей свои самые сокровенные планы, и если поначалу она не все понимала, то хотя бы чувствовала, что ему нужен человек, с которым он мог бы поговорить. Бёмер произносил монологи, она терпеливо выслушивала, он рассказывал о своем опыте, о своих планах и надеждах, о будущем завода, деле всей его жизни, говорил о своих заботах, явных и тайных. Он снова чувствовал себя молодым и любимым, в начале какой-то новой, другой жизни. Он даже начал ненавидеть свою виллу еще до того, как первые камни разбили в ней окна.

Чего он избегал, так это появляться с Матильдой в общественных местах. Когда он однажды взял ее с собой в служебную поездку, то для его деловых друзей она была секретаршей или девочкой на побегушках, без которой столь занятому шефу не обойтись. Никому и в голову не приходило, что Матильда может быть любовницей Бёмера, поскольку он был в том возрасте, когда уже не связываются с такими молоденькими. Бёмер вполне мог сойти за деда Матильды. К тому же они строго придерживались правил общения: он покровительственно называл ее «детка», она почтительно обращалась к нему «господин доктор».

Прошло немногим больше года. За это время Бёмер воспитал, вернее, выдрессировал Матильду так, что она стала для него больше чем только подружкой. Она излагала уже собственные идеи, а он поощрял ее и восхищался ею.

Матильда подошла к моему креслу и посмотрела на меня сверху вниз.

— У вас какой-то оторопелый вид, — промолвила она. — Я вас напугала? Моя история лишила вас дара речи?

— Не могу отрицать, что немного сбит с толку, — ответил я.

— Из-за моих отношений с Хайнрихом Бёмером?

— И из-за этого тоже. Но больше из-за вашей откровенности.

— Поскольку Хайнрих рекомендовал мне вас, было бы глупо не оказать вам доверия. А доверие, как известно, начинается с исповеди. Теперь я вас отпускаю. Спасибо, что слушали, не задавая вопросов.

С большим трудом я поднялся с кресла. У дверей Матильда не протянула мне руку, а изобразила поклон, обаятельно и обезоруживающе улыбнувшись.

По дороге домой я наткнулся в центре города на демонстрацию. Я был вынужден ждать в машине, пока казавшееся бесконечным шествие пройдет мимо, и сделал несколько снимков демонстрантов с транспарантами.

Прошло какое-то время, пока я понял, что́ послужило поводом для этой демонстрации. Безработные с женами и детьми пересекли Клеппингштрассе и направились к улице Остенхельвег; некоторые группы пели песни, другие хором выкрикивали: «Безработный — бесправный!», или «Снизьте налог на шампанское, богачи тоже хотят жить!», или «Берегите компьютеры, они дарят нам свободное время и освобождают от работы!». Некоторые дети были в масках, напоминающих череп. На одном из транспарантов можно было прочесть цифры: пособие безработного и из чего складывается семейный бюджет — квартплата, отопление, вода, свет, одежда, еда. Под чертой стоял большой ноль, а еще ниже было написано: «Для правительства и этот 0 — слишком много». Кукла в человеческий рост изображала круглого, как шар, министра труда. На носу у него были огромные очки, сделанные из двух стульчаков, под ними надпись: «Я не вижу безработных, я вижу только не желающих работать».

У большинства прохожих и водителей автомашин, прежде всего тех, кто имел работу и вовсе не задумывался о том, что, возможно, и их однажды выставят за дверь, шествие вызывало негодование. В нашей стране большинство населения все еще живет в уверенности, что перемена автоматически означает перемену к лучшему, а если оказывается, что все стало хуже, то каждый тут же надеется на новую перемену. Такая легковерность, граничащая с глупостью, становится трагичной, потому что она даже благоразумных сбивает с толку. Это как на карусели, где обязательно возвращаешься на исходное место.

Дома я рассказал Кристе о демонстрации, которая была причиной моего опоздания. Она с упреком взглянула на меня и сказала:

— Еду готовят не для того, чтобы она остыла.

Когда у нее был «неприсутственный день», как я это называл, она бывала несправедлива и раздражительна.

— Разве это плохо, что я больше не испытываю сочувствия к людям? — спросила она. — Пойди-ка, походи по магазинам за покупками, вот уж насмотришься чудес. Женщины покупают только готовые блюда, которые хоть и безвкусны, но зато дороги. Если бы наша гостиница хозяйничала так, как они ведут свое домашнее хозяйство, то мы бы давно прогорели. Нет, этим демонстрантам живется не так уж плохо. Им просто скучно, вот и все. У меня к ним нет ни малейшего сочувствия, нет и еще раз нет. Я знаю кое-кого, кто уже два года безработный, а берет в банке кредит на три тысячи марок — только для того, чтобы слетать на несколько недель на Сицилию. Если у меня нет денег, то я сижу дома или экономлю ради отпуска на еде, отказываюсь от других вещей.

— Не рассказывай этого мне и другим тоже, — отвечал я. — Расскажи это банкирам, которые делают на этом деньги и загребают немало.

— Моя мать стирала себе в кровь пальцы и колени — все время вязала и убирала мусор за другими. Всю жизнь ей приходилось гнуть спину, то за работой, то из благодарности. Она не покупала готовых блюд. Из полкило картошки готовила праздничное угощение, она даже ухитрилась оставить мне денег, один бог знает, как ей это удалось. На ее и мои сбережения мы купили этот дом. Правда, мы взяли ипотечный кредит на 150 000 марок, но этот кредит мы погасим — именно потому, что не покупаем готовые блюда и не пользуемся кредитами для поездки в отпуск.

— Даже когда мы оба умрем, наш долг будет еще далек от погашения, — сказал я. — Кто же тогда его погасит?

— Может, я виновата, что у нас нет детей?

Она схватила кухонный нож и свирепо посмотрела по сторонам, будто готова была ринуться на меня.

— Что это вдруг с тобой? — спросил я. — Положи, пожалуйста, на место нож. У тебя неприятности в гостинице?

Криста уронила нож на кафельный пол и выбежала из кухни, громко хлопнув дверью.

Все десять лет, пока Криста безбедно жила у Бёмера и наслаждалась свободой, как никогда раньше, она не забывала о своем происхождении. Ей и не давали забыть об этом. Напротив, ей каждый день напоминали, что она была не сестрой хозяина дома, а его прислугой, даже если в качестве няни объездила с семьей Бёмера полсвета. Криста всегда сравнивала два мира: тот, в котором она выросла, где кусок хлеба, как реликвию, сберегали на следующий день, и тот, куда ввел ее сводный брат. «Лучший дом» на площади, в котором она теперь работала, Криста причислила ко второму миру. Иногда она с грустью говорила: «Эдмунд, тем, что там выбрасывают и оставляют на тарелках гости, можно накормить половину Индии».

Это, как ни странно, делало ее по отношению к страждущим несправедливой и безучастной. Она уже не хотела или не могла различать настоящую и наигранную, или «долговую», нужду и нередко соглашалась с теми политическими группировками, которым особенно хотелось лишить безработных всякого пособия, заставить их питаться на благотворительных кухнях. Подчеркнуто безапелляционным тоном Криста однажды заявила: «В Германии нет нужды. Если кто-то терпит нужду, значит, он сам виноват, не умеет рассчитывать. Когда люди поймут, сколько стоит кусок хлеба, тогда с ними снова можно будет разговаривать. А так меня просто тошнит».

Так рассуждала она, ежедневно работавшая в доме, где в изобилии подавали на стол и убирали часто нетронутые блюда. Сама Криста наживалась на этом изобилии, она приносила домой кучу продуктов, на вполне законном основании, а могла бы притаскивать еще больше, если бы мы были в состоянии все это съесть. В магазинах нам приходилось покупать лишь немногое: овощи, молоко, кофе, йогурт[1], яйца. Те продукты, которые Криста приносила домой, в пересчете на деньги были существенным, не облагавшимся налогом приработком.

Криста была почти фанатично работоспособной женщиной. Меры она не знала; если бы можно было работать во сне, она бы делала и это. Но меня пугало то, что во время своих редких вспышек она могла воскликнуть: «У меня нет никакой жалости к бедным, меня тоже никто не жалел, кроме тебя».

О своей встрече с Матильдой Шнайдер я не сказал Кристе ни слова.

Это случилось в первый четверг октября, около девяти утра. От самого замка Каппенберга до старой водонапорной башни небо нависало над землей свинцовым куполом. Я пошел к газетному киоску, чтобы, как обычно по четвергам, купить «Штерн» и «Цайт». На площади перед церковью стоял красный «форд-фиеста», но я не обратил на него особого внимания. Здесь, хотя стоянка и запрещена, всегда можно видеть машины: напротив церкви находится банк, и клиенты заходят туда всего на несколько минут, чтобы совершить финансовые операции.

На обратном пути, когда я листал «Штерн», мне замигали автомобильные фары. Я остановился, посмотрел по сторонам. Сигналили фары красного «форда-фиесты», водитель упорно включал их с небольшими интервалами. Я поднял правую руку, подтверждая, что понял сигнал, и перешел улицу. Подойдя к машине, я заглянул в боковое окно и пришел в полное изумление: за рулем сидела Матильда Шнайдер.

Она тут же вышла из машины, протянула мне руку и улыбнулась, как будто мы уже много лет были друзьями и расстались всего лишь час назад. Движения ее были легки, как у танцовщицы. Так и подмывало взять ее на руки.

— Необыкновенное утро, — промолвила она. — Свет ослепляет при езде, хотя солнца нет. Пришлось надеть темные очки. А можно ли при таком свете фотографировать?

— Необыкновенный свет, вы правы, — ответил я. — Глаза режет.

— Я просто хотела побывать на месте преступления. Ведь это так говорится: место преступления. Как на телевидении. Мне давно пора было приехать сюда, хотя это не место преступления. Здесь место обнаружения. Или место финала.

Она говорила, как чиновник, составляющий протокол происшествия. Лицо ее не выдавало ни малейшего волнения.

Будто между прочим, не глядя на меня, она сказала:

— Значит, здесь вы его обнаружили. Неприятное должно было быть зрелище. И все-таки: вы были бы плохим фотографом, если бы упустили такой момент. Я с удовольствием выпила бы кофе. Есть здесь какое-нибудь кафе?

— Нет. Мы живем в заброшенном месте, да у здешних женщин не нашлось бы ни денег, ни времени, чтобы в такое прекрасное утро сидеть в кафе. Если хотите знать: здесь самый высокий в городе уровень безработицы. Но вы можете зайти ко мне, вы ведь знаете от вашего друга, где живет его сводная сестра.

Я повернулся и пошел, надеясь, что мое приглашение она воспримет лишь как пустую фразу. Я медленно поднимался в гору, на подъемах у меня всегда появлялась одышка.

У нашего дома уже стоял «форд-фиеста».

Матильда вышла из машины и молча пошла за мной в дом, в гостиную, как будто все здесь было ей знакомо. Перед большим окном на террасу она остановилась; потом по-хозяйски открыла дверь и вышла на террасу.

Оттуда она долго смотрела в сторону колокольни.

Я ждал посреди гостиной, пока Матильда не вернулась и тщательно не затворила за собой стеклянную дверь. Не ожидая приглашения, она уселась в кресло.

На ней были бежевые брюки, такого же цвета полусапожки, желтый пуловер, а на шее, по пуловеру, янтарные бусы; медленно, вызывающе медленно она закурила сигарету. Пуская дым из ноздрей, тихо заметила:

— У вас хороший вид на колокольню — вероятно, лучший во всей округе. Может, сварите кофе? Я сегодня еще ничего во рту не держала, выпила только стакан апельсинового сока. Вашей жены нет дома?

— Она на работе, — отрезал я, немного рассердившись, что она так бесцеремонно проникла ко мне в дом. — Есть люди, которым в самом деле приходится работать.

— Кому вы это говорите? Я бы тоже охотно пошла работать, но в последние годы из-за постоянных занятий просто руки не доходили. Хайнрих приставил ко мне слишком много учителей.

Пока я на кухне наполнял кофеварку водой и молотым кофе, я украдкой поглядывал на кресло, в котором сидела Матильда: будто в рассеянности, положив нога на ногу, она задумчиво глядела на тлеющий окурок своей сигареты в пепельнице. Я чувствовал, как она все больше и больше забирает надо мной власть, над зрелым и опытным мужчиной пятидесяти лет — ну и что с того? — ведь Бёмер был на десять лет старше меня! Я чувствовал, что Матильда тянет меня куда-то, а я не в силах противиться. Она не так уж проста, как можно было судить по ее внешности.

— На прошлой неделе меня пригласили к нотариусу, — сказала она. — Он зачитал мне длиннющий документ.

Она с наслаждением прихлебывала свой кофе, который пила без молока и без сахара.

— Моя квартира оплачена на десять лет вперед, от одного доверенного лица я буду получать ежемесячно три тысячи марок на текущий счет, который Хайнрих открыл для меня в сберкассе два года тому назад.

— Почему вы мне все это рассказываете? — перебил я ее. «Шлюха высокого полета, — мелькнуло у меня в голове. — Надо же, десять лет будет еще получать от своего покойного любовника щедрые вознаграждения».

— Почему я вам это рассказываю? Я думала, во всяком случае, так мне показалось при нашей первой встрече, что вы тоже заинтересованы в разъяснении его смерти. Или нет? Вы были одним из первых, кто увидел покойника в церковной колокольне, вы фотограф и, конечно же, запечатлели этот сюжет. Можно мне взглянуть на фотографии?

От таких слов у меня даже ладони вспотели; я уже готов был вскочить и убежать из квартиры, но ее невинный взгляд пригвоздил меня к месту.

— Я вас напугала? Сожалею. Я знаю, что эти фотографии не сахар, но и я не неженка, могу вынести и не такое. Я долго раздумывала о вашем визите ко мне и пришла к убеждению, что только вы смогли бы мне помочь и стать моим союзником.

— Союзником?

— Все эти годы я только и делала, что училась и видела себя лишь в зеркале, одетой и раздетой, а зеркало искажает реальность. Вы фотограф, вы видите все иначе, видите острее, заглядываете за зеркало. Покажите мне фотографии. Хайнрих внушил мне, что нужно быть беспощадной к самой себе, если не хочешь, чтобы тебя сожрали. Я была не только его любовницей, но и его способной ученицей. Вы видите, я вам доверяю, иначе бы всего этого не рассказывала.

Я встал и предложил ей пойти со мной в подвал, где рядом с темной комнатой в узком чулане, в котором могли поместиться лишь двое, был оборудован мой архив. Spotlight[2] позволял рассмотреть на фотографиях мельчайшие детали, вплоть до самых незначительных подробностей.

— Ну, наконец-то, — прошептала она у меня за спиной, как будто мы находились в каком-то запретном месте.

Я достал фотографии из пластикового пакета. Это были снимки шесть на девять; после того как я проявил их, я всего лишь раз на них взглянул. По идее, их следовало передать полиции, но это наверняка вызвало бы докучливые расспросы.

Матильда медленно перебирала фотоснимки.

— И это все?

— Все. Свет в то утро не особенно благоприятствовал съемке, а я был слишком взволнован.

— Могу себе представить. Ведь не каждый день можно увидеть покойника, висящего в колокольне, да к тому же перед самым домом.

— Что вы сказали?

— Ничего. Увеличьте их, пожалуйста. Мелкие детали легче разглядеть только на увеличенных фотографиях.

— Что вы собираетесь с ними делать? Хотите оклеить стены квартиры?

Глаза ее сверкнули недобрым огнем, она резко обернулась и прошипела мне прямо в ухо:

— Я считала вас более тактичным. Ваша шутка безвкусна.

— Извините.

Не спросив разрешения, она забрала фотографии из моего архива. Когда в гостиной я потребовал их обратно, она, не вдаваясь в объяснения, заявила:

— Для увеличения у вас есть негативы. Я вам позвоню. Мы можем где-нибудь встретиться, или вы просто придите ко мне. Вот мой телефон, его нет ни в одной телефонной книге. Вот так. Тогда — до скорого, но с увеличенными фотографиями.

В редакции газеты «ВАЦ» опять не хватило дневных фотокорреспондентов, тогда позвонили мне, чтобы я выполнил одно задание, хотя городские фоторепортажи не входили в круг моих профессиональных интересов — неблагодарное это занятие, да и гонорары жалкие. Но все же я иногда соглашался, чтобы на всякий случай иметь лазейку: в редакции покладистость вознаграждается с лихвой. Времена были трудные, а синица в руках лучше, чем журавль в небе.

Мне предстояло в одном западном предместье запечатлеть на групповом снимке вновь избранное правление местной организации СДПГ. Я терпеть не мог такого рода фотографий, на которых все участники с кеер-smiling[3] на американский манер таращатся в объектив. Им надо благодарить свою партию за эти отштампованные улыбки; надо уметь, как они, излучать оптимизм по команде. И все-таки часто через день-другой, когда фотография появляется в газете, кто-нибудь обязательно обращается в редакцию с жалобой, что он, мол, был неблагоприятно освещен.

В зале ресторана «Глюкауф» я, слава богу, еще застал всех членов правления СДПГ, довольных и самодовольных, пресыщенных собственной важностью, как всегда после выборов, когда избирают впервые или повторно. Чинно сидели они за столом президиума перед кружками пива и переполненными пепельницами. Я истратил двадцать четыре кадра, все время призывая этих людей вести себя совершенно непринужденно, как будто меня здесь нет. Но каждый пялился в объектив, словно без его ухмылки мир перевернется. Я записывал фамилии и должности членов правления, а они снисходительно угощали меня пивом; кто-то приставал ко мне, будто я ответственный редактор, и просил поместить фото в разделе общих, а не местных новостей.

Я обещал посодействовать и продолжал сидеть за столиком с кружкой пива. Задержаться на несколько минут для приличия важно, чтобы не оскорбить сфотографированных. Всегда кто-нибудь обижается, если после съемки сразу уходишь. Так бывает и на партийном собрании, и на встречах теннисистов, голубятников, кролиководов. Иногда кажется, что ты не фотограф, а священник, который перед конфирмацией детей навещает родителей. А те считают своим долгом угостить его кофе, пирожными, шнапсом и обижаются, если священник отказывается, поскольку не выносит спиртного.

За соседним столиком сидели двое мужчин моего возраста и вполголоса о чем-то разговаривали. Я мало чего понял, но по их намекам догадался, что тот, кого выбрали вторым председателем, обязан этим своему щедрому на пожертвования тестю. Один пожаловался, что такому человеку, как Шнайдер, даже не предложили выставить свою кандидатуру.

— Алчность начинается не наверху, а внизу, — добавил он и засмеялся.

— Шнайдер давно уже держится особняком, только издали за всем наблюдает, — сказал другой и показал головой на дверь, которая вела в вестибюль к туалетам.

Я обернулся: Шнайдер стоял, прислонившись к косяку двери, и смотрел в прокуренный зал, как судья на линии, который строго следит, чтобы никто не оказался вне игры. Он попытался пустить кольцами дым к потолку, но это ему не удалось, потому что работал вентилятор. Шнайдер был стройным и худощавым, с темными, коротко остриженными волосами; мне он вспоминался ниже ростом, более коренастым. От Матильды я знал, что он живет в одном из западных предместий, где-то здесь неподалеку.

Я поднялся и пошел прямо на него, как будто направлялся в туалет. При этом как бы нечаянно задел его, от легкого толчка у него выпала из руки сигарета. Он затоптал окурок каблуком. Я протянул ему свою пачку, он молча вытащил сигарету.

— В знак компенсации, — сказал я.

— Спасибо… Да, тоже нелегкий труд, — произнес он, показав на висевшие у меня на шее камеры. — Фотограф уж, конечно, каждый день на десяти свадьбах.

— Если бы только на свадьбах, — ответил я, стыдясь своей неуклюжей попытки завязать знакомство. — Я вас уже однажды видел… Постойте, постойте, припоминаю… Да, вот именно: на похоронах. Похоронах Бёмера. Вы там произнесли речь, а несколько сот человек зааплодировали. Меня пригласили сфотографировать…

— Не все аплодировали. Многие тихо скрипели зубами… Но вот фотографа я что-то не заметил.

Только теперь я постепенно стал понимать, что в самом деле разговариваю с отцом Матильды. Ему было примерно лет сорок пять, симпатичный мужчина, несмотря на слегка насмешливую улыбку у рта.

— Может быть, вы потому меня не приметили, что я стоял несколько в стороне, чтобы не мешать траурной церемонии. Я был не от газеты, — нагло соврал я. — Сыновья покойного попросили меня, так сказать, для семейного альбома.

— Из близнецов могло бы кое-что получиться, если бы они не были так ужасающе наивны.

— Все-таки они наследники не малого состояния, насколько мне известно из газет. Думаю, что оба они будут теперь вашими начальниками. Так ли это?

— За похоронные фотографии вам хотя бы хорошо заплатили?

— Как обычно.

Он казался раздраженным и отвечал с неохотой. Я чувствовал на себе его испытующий взгляд и разыгрывал простачка, хотя меня уже бросало в жар.

— А какое, собственно, вам дело до моих начальников? — спросил он.

— Никакого, конечно. Мне поручили сфотографировать здесь правление. Тем не менее я все еще под впечатлением вашей речи у могилы Бёмера. Не всякому удается сорвать аплодисменты всех участников похорон.

— Вы что, не слышали? Я же вам сказал, что некоторые втихаря скрипели зубами — так же как и здесь. При случае вы можете сами это услышать, ведь для тех, кто сидит за столом президиума, дело идет не о партии, а прежде всего о них самих. Держу пари, что никто из них никогда не читал Годесбергской программы[4]. Бедная Германия. Если они когда-нибудь взлетят на несколько ступенек вверх, что тогда будет! Пока опасности еще нет. Пока они еще на самой низкой ступеньке, где только расклеивают плакаты, но если они в самом деле окажутся наверху, в этой стране и в такой большой партии возможно все, тогда они наверняка спутают двадцатый век с восемнадцатым, поскольку именно туда их тянет… Пошли, пора уходить. Болтовни сегодня уже не предвидится, разве что увидим, как они варятся в собственном соку. Этот сок для муниципальных стратегов все еще самый сладкий. Жаль только, редко в нем кто-нибудь захлебывается.

Не долго думая, Шнайдер взял меня за руку и повел прочь. Уходя из зала, я заметил, что кое-кто из присутствовавших подозрительно смотрел нам вслед.

На улице было холодно и сыро. Я молча шел рядом со Шнайдером по поселку, каких существуют тысячи; хотя Шнайдер был на полголовы ниже меня, я с трудом поспевал за ним. Он даже не спросил, как меня зовут.

Шнайдер жил в трехэтажном доме уже устаревшей постройки. Краска с двери в коридор облупилась; когда я вытирал ботинки, с половика поднялась пыль. Его квартира располагалась на первом этаже слева. Это была самая обычная квартира с дешевой мебелью, все выглядело мрачно и неряшливо, убогая обстановка напоминала скорее ночлежку. Дверца стенного шкафа была распахнута, в нем стояли только два пивных стакана.

— Садитесь и не разевайте рот. Моя жена год тому назад ушла и забрала с собой все, что можно было унести.

— Сочувствую.

— Не стоит сочувствия, тем более ради меня, — сказал он и рассмеялся. — Тут уместней поздравления… Что-нибудь выпьете?

— Спасибо, нет. Мне надо еще вести машину.

Шнайдер принес из кухни бутылку коньяка и поставил ее перед собой на замызганный столик. Налил себе в стаканчик, который, вероятно, уже несколько дней стоял на столе, и выпил залпом, потом налил еще один и вытер рукой рот.

— Последний подарок Бёмера, бутылка осталась от рождества. «Наполеон», коллекционный. Вообще-то я не любитель коньяка, но иногда это чертовски здорово. Надо вам признаться, что моя жена всегда стремилась попасть в высшие сферы. Она обожала военные мундиры, просто опоздала родиться лет на сто. Ну, мундир она таки получила. А теперь этот бедняга сидит в камере предварительного заключения. Вы, наверно, читали о преступниках в военной форме, о том, что произошло в закрытой зоне «Вест». Скорее всего, он был одним из главарей. Вон оно что, потому вы так улыбаетесь… А что? Я человек не злорадный, но бываю таким, особенно по отношению к моим товарищам по партии, которые все еще верят в порядочность человека в военной форме — как в старые прусские времена.

Он упивался собственной речью, смаковал каждое слово, произнесенное больше для себя, чем для меня. Вдруг он поднял голову и с удивлением посмотрел на меня:

— Ах, вы все еще здесь?

— У вас нет детей? — спросил я, заранее боясь его ответа.

Он опрокинул третий стаканчик коньяка.

— А у вас есть дети? — настороженно спросил он.

— Нет.

— Счастливчик. У меня тоже нет. Ни жены, ни детей, я вполне счастливый человек сорока пяти лет, без финансовых проблем. Когда вы со мной заговорили, я сразу понял, что у нас с вами есть что-то общее, а именно ничего.

Он истерично захихикал.

— Но у меня есть жена.

— Надеюсь, у нее нет тяги к высшим сферам.

— Она готовит для высших сфер еду в гостинице, это лучший дом на площади.

— Прекрасно, как вам повезло с добычей. — Он погрузился в свои мысли, потом спросил: — Вы состоите в какой-нибудь партии?

— Нет, не состою.

— Вам надо обязательно вступить в партию, все равно в какую. Тогда вы скоро поймете, что они понимают под демократией. Получается так: они против любой диктатуры, если это не их собственная диктатура. Я больше двадцати лет в партии. И все еще охотно в ней состою, даже если меня и не пускают наверх, потому что боятся перемен. Для одних я прислужник капиталистов, поскольку всегда ладил с Бёмером, для других — левая свинья, поскольку не скрываю своего мнения. Да-да, в Германии нелегко иметь свое мнение. Этот Бёмер был еще и настоящим мужчиной. Имел голову, ум, притом и политический. Поэтому и был так удачлив. Однажды он сказал мне — конечно, с глазу на глаз: «Господин Шнайдер, если бы вы хоть раз побывали на собрании предпринимателей, то вам было бы ясно, почему отцы и деды нынешних сыновей и внуков так безоговорочно пошли за Гитлером, почему они его поддержали. Ведь им нужны были прибыли, как другим наркотики». Иногда у Бёмера действительно возникали абсурдные идеи. Я уже не помню, когда это было, во всяком случае, вскоре после выборов. Он сказал тогда: «Если бы народ имел возможность выбирать не политиков, а концерны, это было бы честнее. Каждый рабочий и служащий выбирал бы свой концерн, глава которого заседал бы в бундестаге концернов, там хоть и разыгрывали бы мнимые баталии, но скорее склонялись бы к компромиссам, поскольку всем участникам было бы известно, что ничто не наносит такого ущерба прибылям, как идеологическая борьба. Церковь была бы с ними заодно, профсоюзы тоже, а если нет, они были бы излишни…» Иногда у этого Бёмера рождались странные мысли. Он был умным человеком и справедливым, особенно когда ждал для себя выгод.

— Вы знаете, кто его убил? — спросил я.

Шнайдер несколько раз громко и широко зевнул, но потом, будто очнувшись, ответил:

— А над чем я, по-вашему, все время ломаю голову? Может, это чья-то ошибка, а может, и запланированная операция. Для его коллег-предпринимателей он уже много лет был бельмом на глазу. Но почему вас так интересует его смерть?

— Моя жена десять лет была няней у близнецов. Поэтому и интересует.

Он насмешливо посмотрел на меня, как будто хотел удостовериться, правду ли я говорю.

— Значит, вы Вольф. А я приглашаю вас к себе, не зная, кто вы. Каждому раз в жизни попадается троянский конь. Конечно, вы не случайно со мной заговорили.

— Может быть.

— Ну что ж. Жаль, что вы ничего не пьете, но ведь кому-то надо оставаться трезвым. Я вам кое-что расскажу. Я должен рассказать, даже если слушать меня будет только муж няньки. Завтра я смогу выспаться. Надеюсь, вы тоже. Эти остолопы, которых вы сегодня фотографировали, еще успеют вовремя попасть в газету.

Двадцатилетним юношей, закончив обучение на электрика и проработав подмастерьем на одном предприятии по производству установок для сильных и слабых токов, Манфред Шнайдер в 1960 году поступил на завод Бёмера. Вскоре произошли первые неприятности: мастер пожаловался на него Хайнриху Бёмеру. Дескать, Шнайдер заявил, что на заводе работают допотопными методами, а самому мастеру место в средневековом ремесленном цехе.

Бёмер вызвал к себе этого юного зубоскала, как он его назвал, и для начала хорошенько отчитал. Потом потребовал, чтобы тот точно объяснил, что ему не нравится на заводе. Шнайдер развернул целую программу развития производства и кадровой политики, которая противоречила сложившемуся порядку. Бёмер целый час внимательно слушал, лишь изредка перебивая, и то только затем, чтобы побудить его продолжить рассказ.

Позднее он сказал прокуристу Гебхардту:

— Этот человек — гений, но никто не должен об этом знать, и меньше всего он сам, иначе сгодится лишь на роль чернорабочего.

К тому времени Манфред Шнайдер уже женился на соседской девушке, которая была на три года его моложе. Когда ей исполнилось шестнадцать лет, он в садовом домике ее родителей лишил свою подружку невинности, и она забеременела. Родители девушки не захотели смириться с таким позором, поэтому пришлось узаконить отношения свадьбой. Жена Шнайдера уволилась из магазина спортивных принадлежностей, где числилась ученицей, и радовалась замужеству. С тех пор всю свою энергию она отдавала строительству семейного гнездышка, а поскольку Шнайдер в это время зарабатывал еще не слишком много, «строительство» шло туго. Позже, когда он стал пользоваться покровительством Бёмера и получать намного больше тарифной ставки, обустройство гнездышка сделалось для его жены легче. Она покупала все, что было дорого и безвкусно. Девочка, которую супруги назвали Матильдой, стала центром внимания в их квартире площадью девяносто квадратных метров. Семейная жизнь отвечала привычным канонам: муж зарабатывает деньги, жена ведет хозяйство.

Все шло хорошо до тех пор, пока Шнайдер не начал интересоваться политикой и не вступил в СДПГ. Его вечера и субботние дни стали все больше и больше принадлежать партии и профсоюзу, в который он вступил еще раньше. Прежде чем возникла необходимость, а во многих местах просто мода, он возглавил движение в защиту зеленых насаждений. Плакаты: «Срубить дерево — нет, благодарим покорно!» — оказали столь сильное давление на муниципалитет, что городским функционерам пришлось свернуть операцию по вырубке деревьев. В партии ему этого никогда не забывали. Большинство в ней выступали за рубку и за расширение двухполосной улицы до четырех полос. Кто же протестовал против городских властей, тот неизбежно выступал и против решений поддерживавшей эти власти партии.

Исключить Шнайдера не рискнули. Он завоевал слишком много симпатий. Но все сильнее и сильнее его оттесняли в сторону и клеймили как неисправимого склочника.

Его жена Герлинда, обладавшая соблазнительными формами, но не слишком далекая, скоро почувствовала себя в доме одинокой. Даже телевизионная программа не могла надолго заменить ей мужа. И поскольку ребенок был всем обеспечен, она начала погуливать. Иногда исчезала лишь на день, а как-то раз ушла на несколько недель к другому мужчине, пока наконец ей не встретился «зеленый мундир». Хозяин мундира был шофером начальника полиции в соседнем городе. Хотя в финансовом отношении он не мог дать ей того, что давал Шнайдер, однако он щедро компенсировал этот недостаток тем, чего лишал ее муж. И Герлинда была ослеплена важностью этого человека в мундире, который держал себя так, словно возил не начальника полиции, а себя самого.

Разумеется, это не осталось для Шнайдера секретом. Один раз он даже отлупил жену, потом смирился и сказал себе: или я буду исполнять роль мужа и уделять внимание жене, или займусь тем, что считаю правильным. И он сделал выбор в пользу своей профессии и партии, и чем больше распадалась семейная жизнь, тем успешнее шли у него дела на заводе, и наоборот: чем успешнее шли дела на заводе, тем быстрее рушилась семейная жизнь.

Даже имевшие ученую степень инженеры, даже сам главный инженер Адам шли к Шнайдеру за советом, и через несколько лет весь коллектив завода стоял за него горой, хотя он никогда к этому не стремился. Просто он был со всеми честен и защищал их права, не требуя для себя никаких привилегий. Но все шло бы не так гладко, если бы Бёмер благосклонно не расчищал ему путь, хотя открыто и не выделял среди других. Для Бёмера Шнайдер был на заводе джокером: всегда готов действовать, всегда на все пригоден, всегда надежен, всегда горит идеями.

Последовательность Шнайдера, а порой и его непреклонность в кадровых вопросах никоим образом не мешали Бёмеру. Напротив, он всегда заранее знал, как Шнайдер, будучи главой производственного совета, станет реагировать и аргументировать. Его требования можно было предугадать; он боролся за интересы коллектива и за авторитет завода. И то и другое способствовало тому, что на предприятии Бёмера, особенно за последнее десятилетие, когда экономический застой перестал быть тайной даже для легковеров и профессиональных оптимистов, не возникало серьезных конфликтов. В этом была заслуга Шнайдера. Каждый подчинялся ему, кое-кто неохотно, однако достаточно хорошо понимая, что без направляющей руки Шнайдера дело не пойдет.

Когда Шнайдера единогласно, что случается редко, выбрали председателем производственного совета, никто не обвинил его, как обычно бывает на других предприятиях, в приятельстве с заводским руководством. В свое время каждый убедился в том, что переговоры, которые вел Шнайдер, были на пользу всем. И все-таки его самоотверженность вводила в заблуждение немало людей. Всегда помогать другим — это задача врачей и священников, а не председателя производственного совета.

О связи своей дочери с Бёмером Шнайдер узнал случайно.

Шнайдер участвовал в конференции председателей производственных советов с профсоюзными функционерами в Доме профсоюзов в Бохуме; после конференции он с коллегами с других предприятий зашел выпить пива в закусочную, которая находилась напротив известной картинной галереи. В ту минуту, когда он хотел войти в закусочную следом за всеми, из двери в галерею вышли Бёмер с Матильдой, которая, смеясь, взяла его под руку. Оба они подошли к стоявшему рядом «мерседесу», Бёмер открыл машину, поднял Матильду, как ребенка, и посадил ее на переднее сиденье. Он закрыл дверцу, а когда выпрямился, то взгляд его уперся прямо в Шнайдера, который замер как остолбенелый. Несколько секунд мужчины смущенно смотрели друг на друга, потом Бёмер сел в машину и уехал.

Шнайдер не чувствовал ни гнева, ни ярости. Его охватила мучительная усталость и грусть. Не попрощавшись с коллегами, он поехал домой.

Весь вечер и всю ночь он провел в раздумьях за бутылкой водки. Первое, что пришло ему в голову, — немедленно уволиться, рассказать всем об этой порочной связи, поднять коллектив против Бёмера. Но, что бы он ни сделал, Матильду он окончательно потерял.

После этой бессонной ночи он пошел днем на прием к Бёмеру. Серьезный и спокойный вошел в кабинет и, проигнорировав жест Бёмера, предлагавшего ему сесть, сказал:

— Я прошу вас, господин доктор Бёмер, не разговаривать впредь со мной ни на заводе, ни вне его с глазу на глаз. Я настаиваю, чтобы на наших с вами беседах всегда присутствовал кто-нибудь третий.

После этих слов он повернулся и вышел.

На заводе о связи между богом-отцом, как все называли Бёмера, и дочерью Шнайдера никто не знал. Уже одна мысль об этом показалась бы нелепой. Если кто-нибудь из коллег спрашивал Шнайдера, что теперь делает его дочь, он вскользь отвечал, что она работает на компьютере в большой страховой компании и живет вместе с коллегой-ровесницей. Дескать, это хорошо, когда взрослые дети уходят из дома, тогда они быстрее становятся самостоятельными и достаточно рано начинают понимать, насколько дорога жизнь.

О крахе его супружества не догадывались.

Много позже описанных здесь событий, за три дня до смерти Бёмера, между ним и Шнайдером состоялся все-таки еще один разговор с глазу на глаз. Был один из тех вечеров, когда зной липнет к стенам, а у людей возникает искушение прыгнуть в первую попавшуюся лужу, тогда-то Бёмер и позвонил Шнайдеру в производственный совет, точно зная, что в это время на другом конце провода не будет посторонних. Он попросил Шнайдера зайти к нему в кабинет, а когда тот резко осадил его за нарушение принципа, который до сих пор строго соблюдался, Бёмер сказал: «Господин Шнайдер, дело чрезвычайной срочности и секретности. Прошу вас. Речь идет о судьбе завода. Вам этого достаточно?»

После некоторых колебаний Шнайдер согласился.

Дверь в приемную была открыта, обитые двери в святая святых лишь притворены. Заслышав шаги, Бёмер крикнул:

— Входите и закройте за собой дверь!

Он указал Шнайдеру на кресло в углу, а сам остался сидеть за письменным столом, не предложив ни напитков, ни сигарет. Шнайдера удивило смущение шефа: он сжимал руки под столом и, не глядя на него, смотрел в окно.

— Рабочий день давно закончился, — начал Шнайдер. — Что вам от меня нужно?

Бёмер распрямился за письменным столом и снова стал таким, каким его знал каждый.

— Можете снять пиджак, вы видите, я тоже в одной рубашке. Такую жару невозможно выдержать. А служащие заводоуправления еще ходят в галстуках.

— Вы хотите поговорить со мной о галстуках?

Шнайдер бросил свой пиджак на спинку соседнего кресла.

— Я позвал вас потому, что я уже в том возрасте, когда надо привести в порядок свои дела.

— А что должен делать при этом я? Может быть, выносить мусор?

— Вы хорошо знаете, что я не пригласил бы вас сюда, если бы этого не потребовали необычные обстоятельства. Слушайте меня внимательно и не перебивайте… Меня волнует дальнейшая судьба завода, об этом идет речь. Конечно, у меня есть наследники — два сына, они интеллигентны, но нерешительны. Мне нужен здесь человек, который бы все держал в руках, не был фантазером, рассуждал здраво и реалистично. Я хочу, заручившись вашим согласием, назначить вас директором завода со всеми полномочиями. Я предоставлю вам также права по отношению к моим наследникам, прежде всего сыновьям. Я должен принять это решение на тот случай, если меня не станет. Я должен принять это решение, поскольку пришел к убеждению, что мои сыновья продадут завод, и не потому, что они корыстолюбивы, а потому, что окажутся беспомощными, не выдержат конкуренции и суровых законов рынка. Они не имеют никакого понятия о руководстве людьми, поскольку ими самими надо еще руководить… Моя жена, разумеется, основная наследница и исполнительница завещания. Но она, насколько я ее знаю, передаст все дела нотариусу. Она, так сказать, «тихая» наследница и проводит свои дни в стране, где я никогда не чувствовал себя уютно, хотя и люблю французскую литературу… Вы здесь мой доверенный человек, который все возглавит. В общем, я решил так: после моей смерти пятьдесят процентов прибыли достанутся рабочим и служащим, пятьдесят процентов — моим наследникам. Это всегда будет больше той суммы, которую они могут истратить. Вы, господин Шнайдер, будете гарантом того, чтобы предприятие приносило прибыль и чтобы ее справедливо распределяли. Если вы согласитесь, я тут же извещу моих адвокатов и нотариусов, а потом поставлю свою подпись под уже подготовленными договорами и под моим личным завещанием. Если расшифровать, то это значит: не только пятьдесят процентов прибыли пойдет рабочим и служащим, но и пятьдесят процентов средств производства будут принадлежать им, то есть половина завода. Разумеется, все это будет подробно определено в договорах.

— Я должен все-таки вас перебить, господин Бёмер, по-моему, вы сумасшедший.

Бёмер усмехнулся.

— Поначалу я тоже так думал, когда вынашивал этот план. Но я знаю вас уже больше двадцати лет и поэтому подчеркиваю: вы единственный, кто может гарантировать, что плод всей моей жизни не будет после моей смерти продан какому-нибудь крупному концерну, который, ради приличия, позволит заводу года два функционировать, а потом под флагом концентрации производства прикроет его. Поверьте мне, это уж точно, как бог свят. Я не вертопрах, обо всем этом серьезно думал много лет, уже несколько месяцев обсуждаю это с моими адвокатами и с советником по экономическим вопросам. Вам нужно только сказать «да». Освоить это дело вам не составит труда. Хоть я и хочу прожить еще лет сорок, хочу дотянуть до ста, но, может быть, проживу недели три. Если сейчас все не уладить, то я оставлю после себя груду обломков, которую бросят на мою могилу. Решайтесь. Это не принуждение, это просьба человека, который не видит другого выхода, чтобы спасти дело всей своей жизни.

Вентилятор на курительном столике поднимал ветер, но приносил мало прохлады. Шнайдер утонул в своем кресле; он чувствовал себя так, будто в эту минуту кто-то попросил его срыть гору Эверест.

Едва слышно он произнес:

— Мне никогда бы не пришло в голову, что вы с вашим трезвым умом можете еще и сказки рассказывать. Я всегда считал вас серьезным деловым хозяином, и если вы все обдумали, как пытаетесь мне внушить, то, надеюсь, поразмыслили также и о том, что ваш шаг…

— Модель. Назовем это моделью, господин Шнайдер.

— …что ваша модель, если ее действительно воплотить на практике, вызовет большую шумиху — не говоря уже о том, по плечу ли мне такая задача вообще. Ваша модель приведет к тому, что вся страна затаит дыхание. Я не настолько наивен, чтобы поверить, будто немецкие предприниматели станут рукоплескать.

— Перестаньте! Немецкие предприниматели, слушать о них не хочу! За исключением нескольких, все недальновидные, сплетники и копеечные души. А профсоюзы им еще подыгрывают, болтая о партнерстве. Вы об этом знаете не хуже меня. Нет, мы — вы и я — могли бы создать такую модель, которая, пожалуй, найдет немало последователей. Я предлагаю вам руководство и осуществление этой модели. Ваши же слова: «В этой стране лишь тогда что-то изменится, если изменятся имущественные отношения, отношения собственности». Так, пожалуйста, чего вы еще ждете? Договор подготовлен к подписи, скажите просто «да».

— Почему сейчас? Почему не завтра или послезавтра?

— Я не способен вам объяснить, почему не могу больше ждать, поскольку сам этого не знаю. Но в конце концов вы ведь выросли здесь, на моем заводе, и этот завод благодаря вам, вашему трудолюбию и вашей находчивости стал тем, чем он сейчас является.

— Имеет ли это какое-нибудь отношение к моей…

— Нет. Мы же условились. Об этом мы никогда прежде не говорили, не будем говорить и сейчас, — сказал Бёмер.

Шнайдер поднялся и встал спиной к вентилятору. При этом он поднял над головой руки; рубашка его взмокла от пота.

— Допустим, я скажу «да», но последствия все равно нельзя предугадать. Вы это знаете не хуже меня.

— Последствия всесторонне обдуманы и проиграны. Как уже сказано, я серьезно занимался этой моделью больше четырех лет.

— В отрасли будут бесноваться. Начнется грандиозный скандал.

— Кто вносит новые идеи, всегда выбивается из общего хора. Он становится врагом предпринимателей, наносит ущерб профсоюзам, вред партии, оказывается еретиком. Перестаньте твердить мне об этих духовных евнухах. Почему, например, вы в партийной иерархии не продвинулись вверх, почему все еще ходите в рядовых? У вас есть на это ответ?

— Самый простой: потому что я этого не хочу. Я чувствую себя на своем месте.

— Вы святой. Рассказывайте это пигмеям, а не мне! Почему вы вдруг заговорили вопреки вашему давнишнему опыту? Хотите себя обезопасить и прикрываетесь провозглашенной вашим профсоюзом солидарностью? Поймите же наконец: мы создаем модель, которая многим будет поперек горла. Зато некоторые смогут возликовать, вот им-то и надо предоставить это дело.

— Мне кажется, что я в сумасшедшем доме, господин Бёмер.

— Называйте это, как хотите. Но моя модель и лично вам даст шанс.

— Я ноль без палочки, даже если и поведу за собой пять сотен рабочих. И пуще всего я боюсь, поддержат ли меня эти пятьсот человек, если вы однажды прикажете долго жить. Прошу извинения за прямоту.

— Оставьте при себе свои извинения. С изменением понятия о собственности изменится и сознание людей. Об этом я как-то говорил со своими ребятами, не называя вас лично. Они вовсе не избалованные сынки фабриканта, если вы так думали, они включились в идиотское движение сторонников мира, которое я ни в грош не ставлю. Ходят повсюду с этим сине-белым голубем, лепят его на свои мотоциклы, но они не наивны. Они понимают, что предприниматель сможет в будущем заработать лишь тогда, когда те, кто создает ему прибыль, сами будут соразмерно ею пользоваться. Именно в этом суть моей модели.

— Вы мечтатель, господин Бёмер. Если бы я не знал вас два десятка лет, то мог бы подумать, что передо мной чокнутый левак. Или богач, который ради своего каприза хочет и за гробом торжествовать: смотрите, без меня дело не идет! А что касается меня: как буду выглядеть я в роли председателя производственного совета, если однажды выяснится, что моя дочь — ваша подруга? Если хоть один человек узнает об этом, то пропадут не только ваше доброе имя и репутация вашей семьи, тогда вы можете забыть о своем заводе, да и мне придется лезть в петлю.

Не успел Бёмер хоть словом возразить ему, как Шнайдер пулей вылетел из кабинета.

Шнайдер вдруг в изнеможении замолчал. Он сидел в углу грязного дивана совершенно пьяный.

— Вот теперь я с удовольствием выпил бы коньяку, — сказал я.

Шнайдер потянулся, посмотрел на меня мутным взглядом, потом ухмыльнулся и показал на бутылку.

— Не повезло, господин фотограф. От щедрот бога-отца ничего не осталось…

Я ушел, не попрощавшись.

Возвращаясь к своей машине, которую поставил на стоянке ресторанчика «Глюкауф», я понял смысл речи, произнесенной Шнайдером у могилы Бёмера.

В одном кёльнском издательстве я заключил договор на фотоальбом под названием «Островные замки Вестфалии», под который получил аванс три тысячи марок. Чек в моем бумажнике действовал на меня успокаивающе; на обратном пути я вдруг вспомнил о вилле Бёмера в долине Рура. У Шверте я свернул с автострады и поехал по крутому серпантину дороги до ответвления, которое ведет к вилле. Я поставил машину на одном из поворотов и вышел, хотя стоило бы спросить себя, что мне здесь, собственно, надо? От Кристы, которая иногда перезванивалась с близнецами, я знал о том, что происходило на заводе. Шнайдер был практически директором завода, Адам занимался технической стороной дела, прокурист Гебхардт — коммерческой, хотя гранд-дама назначила своего личного опекуна. Но Клаазен, так его звали, мало беспокоился о текущих делах. О вилле вообще не было речи.

Я повесил на себя фотокамеру, поскольку странствующий фотограф не вызывает подозрений. Шел снег, густо падали мелкие хлопья, автомашины на ближайшей автостраде в долине Рура казались огромными жуками с сияющими глазами. На дороге к вилле виднелись на снегу свежие следы шин.

Я прошел почти половину пути, как вдруг с головокружительной скоростью в подъездную аллею въехала автомашина. Мне пришлось прыгнуть в кювет, но меня все-таки обрызгало мокрым снегом. Перед самыми воротами к вилле машина резко затормозила, потом дала задний ход и остановилась рядом со мной. Водитель, лет тридцати, опустил оконное стекло и крикнул:

— Вам кого? Здесь частное владение.

— Не спорю, — подтвердил я, — но я не заметил запрещающего знака.

— Чужих мы не любим, — неприязненно сказал водитель.

— Разве в этом доме не живут студенты? — поинтересовался я.

— Когда-то жили. Это отребье мы выгнали, не прибегая к помощи полиции. Они улепетывали, как зайцы.

Не произнеся больше ни слова, он включил газ и как сумасшедший снова помчался дальше.

Створки железных ворот были широко распахнуты вовнутрь. На правом столбе блестела большая прямоугольная медная табличка, на которой черными буквами было выгравировано: «Консультации по экономическим и организационным вопросам. Оборудование. Недвижимости. Капиталовложения за границей. Цирер и К°, коммандитное товарищество».

Войти в запущенный сад я не отважился. Пошел обратно к шоссе и прислонился к своей машине. Островки деревьев и кустарника вокруг виллы, холм и долина покрылись белой пеленой, но вскоре снег почернеет от копоти и ядовитых веществ, которые ежедневно сыплются с неба.

Кратчайшим путем я поехал домой.

— Тебе звонили, — сказала Криста, не спросив, заключил ли я договор и получил ли аванс. — Какая-то девушка спрашивала, не готовы ли наконец увеличенные фотоснимки. Очень нетерпеливая особа.

— У меня в кармане договор и чек на три тысячи марок, — перевел я разговор.

— Рада за тебя.

Она больше ничего не сказала. Равнодушие Кристы огорчило меня. В последние недели она не проявляла заметного интереса к моей работе, почти не спрашивала о моих планах. А ведь мы должны были ежеквартально платить три тысячи марок в погашение ипотеки и процентов по ней, которые висели на нашем доме, а заработок мой упал из-за решений коммунальных и земельных властей об экономии в области культуры.

Телефонный звонок оторвал меня от размышлений.

— Наверное, опять эта девушка, — сказала Криста.

Я поднял трубку.

— Не могли бы мы поговорить сегодня? Могу я к вам приехать?

— Нет, — торопливо бросил я.

Криста, растянувшись на тахте, листала иллюстрированный журнал.

— Значит, нельзя? Тогда приезжайте ко мне с увеличенными фотографиями. Но, пожалуйста, поскорее, если это возможно.

— Я буду у вас через полчаса.

Пять из десяти фотографий «человека в колокольне», как я называл покойного Бёмера, я увеличил форматом A4 и спрятал в бракованные листы, что было излишне, так как Криста никогда не заходила без спросу в мою рабочую комнату в подвале. Она ею не интересовалась.

Устоять перед голосом Матильды было свыше моих сил.

— Мне нужно опять отлучиться, Криста, — сказал я. — Закрутился с делами и забыл отвезти заказанные на увеличение фотографии.

— Какие фотографии? Поздно вернешься? Я хочу пораньше лечь спать. Сегодня был трудный день, а завтра мне уже в семь надо быть на ногах. В отеле у нас две конференции. Можешь мне завтра дать машину?

Я принес из подвала увеличенные фотографии, связал их, положив между двумя картонками, потом поцеловал Кристу в лоб. Она лишь мельком взглянула на меня.

— Впусти, пожалуйста, кошку в дом, если вернешься поздно.

По дороге в центр города я задавался вопросом: что произошло в нашем доме? Никогда еще Криста не проявляла такого безразличия к моей работе, как сегодня. «Рада за тебя», «Какие фотографии?» — ее слова обдали меня холодом. С тем же успехом она могла спросить: снег еще идет?

Едва я нажал на кнопку звонка, в замке послышалось жужжание, как будто Матильда поджидала прямо у двери. Я толкнул дверь в подъезд, на лестнице зажегся свет; я не сразу спохватился, что взбегаю по лестнице через две ступеньки, и только последний пролет преодолел степенно, как и подобает мужчине солидного возраста.

Матильда все в том же бордовом платье стояла в дверях и ждала меня. По тому, как судорожно она сжала в ладонях мою руку, я почувствовал, что она взволнованна.

— Я проявила назойливость? Вам было неприятно, что я позвонила? — Она провела меня в комнату и указала на кресло, в котором я уже однажды сидел. — Пожалуйста, покажите мне фотографии.

— Это не видовые открытки, — сказал я.

— За меня можете не опасаться.

Я опустился на колени и разложил на полу одна к другой все пять фотографий. Матильда склонилась над ними, так что я мог украдкой за ней наблюдать. Никаких признаков волнения не было заметно на ее лице, лишь на мгновение в глазах загорелся злой огонек. Она брала в руки одну фотографию за другой и рассматривала их, как покупатель товар, который хочет приобрести.

— Это не его костюм, но на все сто я не уверена. Еще на тех фотографиях небольшого формата это бросилось мне в глаза. Но я забыла вам сказать.

Она села на пол, по-турецки скрестив ноги, и снова стала перебирать одну за другой фотографии и откладывать их в сторону. Сохраняя самообладание, смотрела она на повешенного, который многие годы был ее любовником, ее отцом и дедом, нежно и ласково разглаживала фотографии правой рукой.

Этот жест напугал меня.

— И ботинки не его, и вообще все вещи чужие. Вы должны отнести эти снимки в уголовную полицию. Может, там они будут полезны.

— Слишком поздно.

— Разве не ваш долг передать фотографии в полицию?

— Я не могу. Как вы себе это представляете? Я со спокойной душой фотографирую человека в колокольне, несколько недель молчу, а потом прибегаю, вываливаю фотографии на стол и говорю: «Эти фотографии, может быть, помогут вам в расследовании». Тут уж в это дело впутали бы меня, вас, возможно, даже мою жену — нет, таких неприятностей я не могу ей причинить.

— Если вы не желаете передать снимки в полицию, значит, будем действовать сообща — ради него, — сказала Матильда, показав на полуметровую фотографию с траурным крепом.

Ее решительность, необычно суровый тон не предвещали ничего хорошего, но она могла бы потребовать от меня что угодно, и я бы повиновался.

Наше предместье разделено магистральным шоссе на два поселка: на так называемую Старую деревню, где еще живут семеро крестьян, разводят свиней и содержат молочную ферму, и город-спутник «Новая родина» с торговой улицей, почтой и сберкассой, двумя супермаркетами, столовой и цветочной лавкой, магазином аптекарских товаров и магазином электротоваров. Разнообразие вносят дома, похожие на бунгало, и пятиэтажные коробки, а между ними — многочисленные скверы, с кустарниками и деревьями, просторными лужайками, на которых даже разрешено играть детям. Уютное и спокойное предместье, которое могло бы быть самостоятельным городком, а не частью полумиллионного города.

За последние два года в предместье стали заметны признаки подкрадывающегося обнищания. Особенно бросаются они в глаза в магазинах, прежде всего в супермаркетах: возрос ассортимент дешевых товаров, исчезли дорогие сорта кефира и свежие импортные овощи, потому что покупателям они не по карману. Уже закрылся один хозяйственный магазин, а также две из четырех бензоколонок; круг завсегдатаев, собиравшихся по вечерам у стойки в пивной, поредел, мужчины уже не заглядывают сюда каждый вечер, чтобы провести время среди знакомых и даже полюбившихся лиц, самое большее — один или два раза в неделю; парикмахеры поувольняли своих подмастерьев, потому что их клиенты, особенно женщины, уже не так часто приходят навести красоту — свои прически приводят в порядок дома с помощью подруг или соседок. В нашем предместье свыше двадцати процентов безработных. Большинство из этих «сокращенных» или «освобожденных» вынуждены сводить концы с концами, имея меньше двухсот марок в неделю, и есть немало семей, у которых не хватает денег даже на детский сад. Они отпускают детей без присмотра играть на улице или в скверах или же просто усаживают их перед телевизором, чтобы не выпускать из-под контроля.

Меня пугает, как меньше чем за два года изменило облик наше предместье, где живут преимущественно семьи работавших в угасающей отрасли промышленности — производстве угля и стали, как меняется отношение людей друг к другу, как недоброжелательство и зависть к благополучию тех, кто имеет работу, переходят во вражду. К огорчению священнослужителей обоих вероисповеданий, звон кошелей и церковных кружек для сбора пожертвований по воскресеньям уже не вселяет былых надежд. Булочнику за углом пришлось сократить выпечку хлеба, потому что покупатели предпочитают относительно дешевые сорта; директор сберкассы озабочен уменьшением вкладов, поскольку снимают со счетов вдвое больше, чем вносят. Как-то в разговоре со мной, уже в дверях, он сказал:

— Неминуемо придет конец, все накопления будут израсходованы. Что тогда? По изменениям текущих счетов я могу видеть, насколько хорошо или плохо живется сейчас людям.

Криста на все это закрывала глаза. Когда я рассказывал, что пивная пустеет, она ворчала:

— Ну и хорошо, и так пьют слишком много.

Когда я говорил, что в КООП качество товаров снижается, она отвечала:

— Ну и хорошо, люди и так уж не знают, чего бы им сожрать.

А когда я сообщал, что магазин одежды возле торговой улицы закрылся, то слышал в ответ злорадное:

— Ну и хорошо, разве надо дважды в год следовать этой сумасшедшей моде, а в конце года выбрасывать за дверь обноски, чтобы их подобрал Красный Крест?

Криста никогда не заходила в пивную, не вступала ни в какие местные объединения, не ходила в церковь и на встречи прихожанок. Она курсировала от дома до гостиницы, от гостиницы до дома на автобусе и трамвае или ездила в машине, если мне она не требовалась. В городском транспорте Криста молчала, отрешенно уставясь в окно. Всегда ли она была такой? Или эта ее отрешенность стала проявляться только в последнее время? Когда я заметил в ней перемены? Только после смерти Бёмера, которая заставила меня пристальнее взглянуть на людей и вещи? Может, ей придали суровости события и обстоятельства последних месяцев и та новая роль, которую пришлось взять на себя после смерти сводного брата? Что произошло с ней, со мной?

Я удивлялся также, что за последние недели Криста распространяла всякие вымыслы о дальнейшей судьбе завода, и был уверен, что она знает от близнецов больше, чем рассказывает мне.

Я уединился в подвале, который оборудовал с помощью Кристы. Никогда она ни словом не упрекнула меня за расточительность, напротив, сама настаивала на дорогих покупках, уговаривала: «Покупай то, что тебе надо. Аппаратура должна быть самой совершенной». Правда, это было еще в то время, когда меня терзали сомнения: «Смогу ли я существовать как внештатный фотограф?» Криста неизменно подбадривала меня, и это дало свои результаты: я поставлял точно в срок добротные и оригинальные снимки. Мы стали жить ровно и беззаботно, если не считать выплаты кредита за дом.

Я пытался составить план моего фотоальбома «Островные замки Вестфалии», но не мог начать работу, потому что опять стал думать о Матильде.

«Хочет перехитрить полицию? Что у нее на уме? Раскрыть преступление или отомстить?»

Криста постучала в дверь:

— Тебя срочно просят к телефону. Поторопись.

— Это обязательно? — крикнул я. — Я сейчас не могу оторваться.

— Звонит Саша. Он хочет поговорить с тобой, а не со мной.

— Твоя родня меня просто преследует, — буркнул я.

В комнате я снял трубку и назвался.

— Господин Вольф, не могли бы вы завтра в пятнадцать часов прийти на нашу городскую квартиру?

Это был вопрос, но прозвучал он как приказ. Когда Саша почувствовал, что я колеблюсь, он быстро добавил:

— Это очень важно. Для нас и для вас.

— Могу ли я узнать…

— Завтра вы все узнаете.

Когда я клал трубку, Криста выжидающе смотрела на меня. Я только пожал плечами и неопределенно махнул рукой.

— Он хочет поговорить со мной завтра после обеда на городской квартире.

— А в чем дело?

— Понятия не имею. Он сказал, что завтра я все узнаю.

Четверо одетых в темные костюмы мужчин сидели напротив меня, тесно прижавшись друг к другу, хотя многосекционный диван был достаточно длинным и занимал всю стену огромной комнаты.

Саша сдержанно и официально поздоровался со мной, подвел к креслу, а потом сам сел на диван рядом с четырьмя мужчинами. Из соседней комнаты вышел Ларс. Он тоже официально, как с чужим, поздоровался со мной и уселся в кресло.

Четверо господ сурово и испытующе уставились на меня, как будто здесь предстояло обсудить и решить что-то такое, что касалось меня лично. Единственный, кого я, войдя, сразу же узнал, был доверенный Гебхардт, но и он держался отчужденно. Все господа проявляли холодную сдержанность, словно я был здесь хотя и нежелателен, но необходим, они оценивающе разглядывали меня, будто выясняли мою пригодность для какого-то определенного дела. Я все время интуитивно хватался за грудь, как бы намереваясь поддержать фотокамеру, но ее со мной не было.

Один седовласый господин, похожий на бывшего тренера национальной футбольной команды, взял с массивной яйцевидной столешницы из оникса лежавший на ней скоросшиватель и гнусавым голосом произнес:

— Наш долг, господин Вольф, проинформировать вас, что мы располагаем письмом, которое касается и вас. Это письмо покойного Бёмера своей жене, которое, к сожалению, слишком поздно было вскрыто.

Он снял очки и посмотрел на меня.

— Позвольте сперва выяснить, кто такие «мы»? — сердито спросил я. — Мне кажется, будто я предстал перед трибуналом. Господин Саша Бёмер просил меня явиться, я приехал сюда, даже не зная зачем. Если уж вы не хотите быть вежливыми, то объясните хотя бы, в чем дело. Пока еще я с вами не знаком.

Саша смущенно поднялся.

— Вы должны нас извинить, господин Вольф, суматоха последних недель всех немного сбила с толку. Это доктор Паульс, многолетний консультант нашего отца по экономическим вопросам, — и он показал на мужчину, похожего на тренера. — Это господин Гебхардт, прокурист нашей фирмы, это господин Вольфарт, адвокат и нотариус отца.

— А какое отношение имею я к этому сиятельному обществу? — спросил я. — Может быть, руководство фирмы закажет мне фотоальбом к ее юбилею?

— А это господин Цирер, — добавил Саша, — консультант по производственным вопросам и тоже друг нашего дома.

— Оставьте при себе ваши шутки, господин Вольф, — не удержался этот Цирер.

— Я не собираюсь ни от кого получать указания, — упрямо ответил я и пристальнее посмотрел на Цирера. Он был лет сорока пяти, с ниспадавшими на плечи каштановыми волосами, мясистыми губами и выдающимся вперед подбородком — тип преуспевающего человека, любезного, энергичного и беспощадного одновременно. И вдруг я понял, откуда он: на правом столбе ворот виллы Бёмера в долине Рура его фамилия красовалась на медной табличке.

— Позвольте мне теперь продолжить, — сказал доктор Паульс. — Господин Вольф, я должен официально известить вас об одном деле, которое касается непосредственно вас. Начать придется издалека, тогда вы поймете, почему господин Бёмер-младший пригласил вас сюда.

Доктор Паульс говорил ровным отеческим тоном; иногда он листал свой скоросшиватель и зачитывал оттуда. Сначала он зачитал отрывок из письма Хайнриха Бёмера своей жене в Авиньон:

— «Дорогая Клара, я собираюсь подписать договор, беспримерный в истории немецкого бизнеса. Ты всегда одобряла мои поступки, одобри и этот, который, возможно, будет последним, но самым успешным, самым дальновидным. Вместе с адвокатами и нотариусами я подготовил и разработал договор, равносильный завещанию. Он обеспечит существование фирмы, твои доходы и доходы наших сыновей. Твоя личная собственность не затрагивается».

Затем следовало пространное рассуждение об управлении заводом после смерти Бёмера, о распределении — пятьдесят на пятьдесят процентов — доходов между заводчанами и наследниками, потом перечислялись другие подробности плана. Последняя фраза гласила: «На завтра у меня назначена встреча с адвокатами и доктором Паульсом. Я поставлю свою подпись под этим договором, чтобы он мог вступить в силу после моей кончины».

Письмо было датировано 10 августа 1983 года, то есть вероятным днем смерти Бёмера, может быть, за день до нее.

Лишь после того, как зачитали постскриптум, мне стало ясно, почему меня сюда пригласили.

«Я хотел бы восполнить свои упущения перед моей сводной сестрой Кристой. Не деньгами, это было бы дешево. Поэтому я предписываю, чтобы вместо нее в создаваемое и точно определенное договором правление фирмы был введен ее муж, Эдмунд Вольф. Я надеюсь прожить еще долго, но умный человек приводит в порядок свои дела, не дожидаясь смерти».

Затем снова последовали комментарии доктора Паульса, но на сей раз он говорил запинаясь.

— Это письмо пришло в Авиньон в тот день, когда госпожа Бёмер уже летела в Дюссельдорф на похороны своего мужа. После возвращения в Авиньон она не сразу обратила на него внимание — очевидно, немного боялась прочитать его. Во всяком случае, опасалась вскрыть письмо от покойника. Сделала это через несколько недель. Госпожа Бёмер забеспокоилась, лишь когда из конторы Цирера ей позвонили и официально сообщили, что сыновья серьезно намерены продать завод американскому концерну «Уорлд электрик», чьим представителем в Дюссельдорфе является господин Вагенфур, старый друг господина Бёмера. Господин Цирер просил ее согласия на продажу, заверяя, что все они, разумеется, будут стараться получить самую высокую цену. Она посоветовалась с одним бывшим юрисконсультом, который доживал свои дни неподалеку, был связан узами дружбы с ее мужем и отцом, и этот юрисконсульт уговорил госпожу Бёмер считать последнее письмо мужа завещанием и потребовать исполнения его распоряжений, пусть даже юридически письмо и не имеет законной силы. Госпожа Бёмер переслала копии письма в контору Цирера и мне, господин Цирер поставил в известность Сашу и Ларса Бёмеров, а вскоре после этого госпожа Бёмер приостановила переговоры о продаже. Ее сыновьям этот шаг до сих пор непонятен.

Я заметил, что доктор Паульс неважно чувствует себя в официальной роли, но он исполнял долг перед близнецами. Вероятно, он, как и я, был удивлен переменой во взглядах этой гранд-дамы. Она, которой в прошлом завод был малоинтересен, вдруг воспылала желанием исполнить последнюю волю своего мужа. Близнецы в свою очередь осуждали нерешительность матери, но просто не считаться с ней не могли.

Доктор Паульс продолжал:

— Я лично считаю модель Бёмера, хотя и участвовал в ее разработке, неудачной и неосуществимой. У господина Бёмера были социально-романтические странности. Поэтому мы просим вас, господин Вольф, отказаться от должности, о которой шла речь в письме. И мы просим вас решить это сейчас, время не терпит.

«Черт побери, — подумал я, — попробуй-ка тут разобраться». От Кристы я знал, что вечно болезненная гранд-дама никогда не проявляла к заводу ни малейшего интереса, хотя ее подлинные или мнимые болезни не мешали ей посещать оперу в Париже или Милане или разыгрывать роль меценатки молодых художников и скульпторов. И вот теперь такой сюрприз.

— Мне понятно ваше желание побыстрее покончить с этой историей, — ответил я. — Такой поворот дел для меня совершенно неожидан. У вас было время для размышлений, мне тоже нужно время.

«Может быть, — подумал я, — Шнайдера уже приглашали сюда и он отказался, а может быть, с ним в этот час тоже беседуют».

Пока я раздумывал, Ларс сказал:

— Вы сделали бы нам большое одолжение, господин Вольф, если бы прямо сейчас без обиняков заявили, что отказываетесь от той миссии, которую предназначил вам господин Бёмер своим последним волеизъявлением. Тогда не подписанный им договор не вступит в силу.

— Так просто? — язвительно заметил я. — Как в церкви: повторяйте за мной?

Я испытующе взглянул на сидящих передо мной мужчин, потом обратился напрямую к Паульсу:

— Прежде всего, господин доктор Паульс, то, что было здесь сообщено, мне совершенно непонятно. Я встречался с господином Бёмером только раз в жизни, но тем не менее заявляю с полной ответственностью: я попробую исполнить волю покойного и его вдовы. Смогу я или нет, сейчас не знаю. Цыплят по осени считают. Во всяком случае, я не отказываюсь. Напротив. Я посоветуюсь с господином Шнайдером и войду в контакт с госпожой Бёмер. Так-то, господа.

Мне показалось, что на лице доктора Паульса промелькнула чуть заметная довольная улыбка, в то время как остальные господа, включая близнецов, смущенно переглядывались.

Уже на стоянке, открывая машину, я вспомнил, что распрощался со всеми только легким поклоном.

После этого неприятного визита смерть Бёмера, обстоятельства ее начали меня все-таки интересовать, во всяком случае больше, чем прежде. Если прежде я упорно держался подальше от всего этого, то теперь сознательно хотел проникнуть в круг лиц, от которого хоть и был далек, но с которым мне хотелось познакомиться поближе, пусть даже это и было чревато опасностью.

Из телефонной будки я позвонил Матильде; она пригласила зайти. Мне даже почудилось, что она обрадовалась моему звонку.

Матильда встретила меня в уже знакомом бордовом платье, которое доставало ей до щиколоток. Я подробно рассказал ей, что видел и слышал на городской квартире Бёмера: описал поведение господ, сидевших на диване, странную позицию близнецов, благосклонную и покровительственную — доктора Паульса. Я обрисовал портрет Цирера и те задачи, которые перед ним поставлены, а именно: организовать продажу завода. Но самое главное — я рассказал ей о том, какую роль отвел мне Хайнрих Бёмер в реализации своей модели.

Лицо Матильды ничего не выражало, если только красота вообще может быть невыразительной.

— А что говорил Хайнрих Бёмер об этом Цирере? — спросил я Матильду. — И как он относился к доктору Паульсу, к Гебхардту и Вольфарту? Прошу вас, подумайте хорошенько. Постарайтесь вспомнить мельчайшие детали, даже самые незначительные. Не замечали ли вы в поведении Бёмера в последние дни или даже недели до смерти что-то необычное, что-то не соответствующее его привычному облику? Никто другой, кроме вас, не может на это ответить. Ведь вы же сами предложили мне стать вашим союзником. Так давайте же!

От одного ее вида у меня перехватывало дыхание. На лице девушки застыло выражение легкого удивления, губы будто опухли, синие глаза затуманились. Она курила, глубоко и с наслаждением затягиваясь.

— Чем, по-вашему, я занималась в последние недели и месяцы? — промолвила она. — Я часами лежала на диване и вспоминала, вспоминала каждую минуту из прошедших четырех лет, и прежде всего дни перед его смертью. Я не обнаружила ничего необычного. Хайнрих был, как всегда, уравновешенным, спокойным, хотя энергия из него била ключом. Иногда он рассказывал о своих сложностях, но они были неотъемлемой частью его работы.

— Не называл ли он в последнее время имен, которых вы раньше не слышали?

— Он всегда называл какие-то имена. Чаще всего я их тут же забывала, поскольку для меня это были лишь имена.

— Упоминал ли он о вашем отце?

— Несомненно. Но мой отец — это человек, а не имя.

— А как он о нем отзывался?

— Что вы хотите услышать? О моем отце он всегда говорил хорошо, о Цирере — наоборот. Хайнрих считал, что Цирер агент, который улаживает дела разных фирм, своего рода маклер.

— Агент?

— «Есть агенты, состоящие на службе у правительства, а есть те, кто состоит на службе у концерна», — говорил Хайнрих. По-моему, он презирал этого человека, однажды назвал его мошенником, гангстером. Но то, что вас должны ввести в правление фирмы, меня все-таки удивляет. Об этом Хайнрих никогда не говорил. И я не верю в это правление, завод продадут, близнецы уговорят гранд-даму, что это лучшее решение.

— Вы попросили меня быть вашим союзником, — сказал я, — поэтому я и задаю столько вопросов. Сказать по правде, смерть Бёмера была мне поначалу безразлична. Я просто сильно разволновался, увидев его утром на колокольне. Это меня поразило — не столько сам человек, сколько его местонахождение. Он был для меня чужим, как были чужой и вы. В детективы я не гожусь, хотя фотографу иногда приходится выступать в качестве такового. Но теперь меня интересуют обстоятельства его смерти. Кто убил Хайнриха Бёмера? Кто так жаждал его смерти, что не побоялся пойти на убийство? Уголовная полиция не видит мотива преступления, пусть, но, если он есть, я хочу его найти.

Поскольку Матильда не отвечала, я заговорил грубее и откровеннее.

— Допустим, что убийцей был ваш собственный отец, потому что не мог вынести связи дочери с шефом. Что бы вы на это сказали?

— Я? Ничего бы не сказала. Я бы задушила отца собственными руками. С наслаждением.

Она произнесла это не ради красного словца, а на полном серьезе. Лицо ее пылало, она была красива, слишком красива.

— Что ж, если у вас есть план, говорите. Пойдемте на кухню, я сделаю нам бутерброды. В холодильнике есть пиво… Не смотрите на меня с таким удивлением, иногда мне хочется выпить пива, но целую бутылку я не могу осилить.

Пока мы сидели в кухне друг против друга и закусывали, я раздумывал, что бы такое ей предложить, поскольку не имел никакого плана. У меня не было даже наметки плана.

— Выкладывайте, — сказала Матильда.

— Кто знает о вашей связи с Бёмером?

— Мой отец, разумеется. Мать не знает ничего. Ей я вечно рассказывала всякие байки. Она верит любой лжи, поэтому всегда и попадается на приманку к вертопрахам, и потом она была так занята своими любовными интрижками, что моих просто не замечала.

— Кто еще об этом знал? Не могли же вы четыре года жить как отшельница, Бёмер был человек известный и при своих габаритах не невидимка. Его машина в определенные часы стояла около вашего дома.

— Он был известен тем, кто вел с ним дела. В газетах никогда не появлялись его фотографии. А здесь, в доме, меня считали, вероятно, за дорогую шлюху, ну и что с того. В общественных местах мы появлялись редко, это вы и так знаете. Нет, никто, кроме моего отца, не знал о наших отношениях. Может быть, кое о чем догадывался Гебхардт. Долгое время он занимался личными делами Хайнриха, но года два назад Хайнрих отобрал их у него. Я думаю, Хайнрих ему не доверял. Точно не знаю. Да я никогда об этом и не спрашивала, Хайнрих не любил, когда ему досаждали назойливыми расспросами.

— Ближайшие десять лет, которые вы сможете прожить без забот: как это будет выглядеть на самом деле, кто об этом знает? Кто будет оплачивать вашу квартиру? Ведь это может делать только человек, знающий о вашем существовании.

— В Цюрихе есть адвокат, который дает распоряжение тамошнему банку, и все идет как по маслу. Я абсолютно уверена, что в заводских бумагах нет обо мне ни строчки. Хайнрих был человек осмотрительный. Он сам сказал однажды: «Киска, я все уладил, после моей смерти ты не окажешься скомпрометированной, даже если рядом не будет никого, кто тебя оберегает». Между прочим, при этом впервые было названо ваше имя. Конечно, я зарегистрирована в полиции как проживающая в этой квартире, веду солидный образ жизни, не оскорбляю общественную нравственность, не являюсь обузой для социального обеспечения, убираю свою квартиру и подъезд, не нарушаю покоя, не имею ни детей, ни домашних животных, аккуратно плачу за квартиру, вернее, ее оплачивают, короче говоря, я идеальная немка. Подозрительным могло бы быть лишь то, что я не плачу налогов, поскольку нигде не работаю. Но я живу на пособия частного лица, состою, так сказать, на содержании у покойника, а это налогами не облагается. Ну как, довольны?

— Извините, — сказал я.

Она топнула ногой и крикнула:

— Кончайте с вашим лживым пустословием! «Простите, извините». Все это лицемерие. В конце концов, мы оба хотим одного и того же, хотя и по разным причинам. Смерть Хайнриха кое-что принесет вам, а у меня кое-что отняла.

— У меня есть одно подозрение, — сказал я, — и одно смутное представление кое о каком плане.

— Хайнрих всегда говорил: если строишь планы, должен знать, чего хочешь, иначе грош им цена.

— Если не секрет: чем вы, собственно, занимаетесь целый день?

— Слушаю музыку, читаю книги, журналы, делаю перед зеркалом гимнастику. Из дома я редко выхожу, потому что все мужчины таращатся на меня, будто хотят купить. Читаю газеты, но то, что в них написано, только раздражает.

— У вас в самом деле нет друзей, к которым вы могли бы пойти?

— У меня был Хайнрих, и этого было достаточно. Он до сих пор со мной, пусть даже его уже нет.

— Что вы собираетесь делать на рождество? — спросил я, поражаясь собственной смелости.

— Почему вас это интересует?

— Потому что рождество через три недели.

— Я не буду наряжать елку, буду слушать Баха.

— Я делаю сейчас фотоальбом об островных замках Вестфалии. Снимков у меня предостаточно, но мне нужны еще овеянные грустью зимние пейзажи. Приглашаю вас поехать со мной. Мне хочется забрать вас отсюда на один или два дня. Это моя просьба.

— Очень мило с вашей стороны, но в этом нет необходимости. Я принадлежу к числу людей, которые не скучают в обществе самих себя. Это тоже заслуга Хайнриха. Хотелось бы еще спросить, — насмешливо добавила она, — что скажет ваша жена, если я с вами поеду?

Будто между прочим, я ответил:

— Я свободный фотограф, много разъезжаю. А моя жена по праздникам работает. И после работы только довольна, если ей не нужно выходить из дома. Поймите меня, пожалуйста, правильно, я хочу лишь, чтобы вы не кисли на праздники здесь.

— Послушайте, господин Вольф, сочувствие — это самая отвратительная форма лицемерия. Лучше я останусь дома… может быть… а может, и нет. Соседи по дому, если вообще что-нибудь заметят, все равно скажут: «Один старый хрыч уже несколько месяцев не появляется, так она другого нашла».

Слова «старый хрыч» меня обидели. И все-таки я ушел от нее обрадованный.

Кошка встретила меня укоризненным взглядом: весь день она не могла зайти в дом, давно просрочив привычное время кормежки. Криста, как обычно после вечерней смены, вернется около полуночи.

Я уселся в гостиной и стал рассматривать фотожурналы. Листая страницы, пытался вспомнить увиденные лица, многозначительные жесты, восстановить в памяти обрывки фраз и разговоров. Матильда, очевидно, мне доверяла, поскольку не имела другого собеседника, к тому же нас объединяло подозрение, что смерть Бёмера как-то связана с делами фирмы. Разгадку нужно искать здесь. Но разве совершают убийство из-за торговых сделок?

Я был рад, когда Криста вернулась домой около половины двенадцатого; после работы ее обычно подвозила к нашему дому одна из сослуживиц.

— Ну, давай рассказывай! — потребовала она с ходу.

Запинаясь, я стал рассказывать, стараясь не опустить ни одной детали. Криста ни словом меня не перебивала. На лице ее отражалось удивление и недоверие, особенно когда я рассказывал о завещании Бёмера и о той роли, которую он уготовил мне в создаваемом правлении.

О Матильде я умолчал. Ее существование не должно быть известно Кристе, иначе о нем узнают и близнецы.

— Все это какой-то бред, — сказала она наконец. — Ты обязательно должен отказаться. Этот человек перед смертью лишился рассудка. А я, если ты согласишься, стану в глазах его семьи вымогательницей наследства. Кто я такая, что ради меня тебя выдвигают на должность, которая тебе совершенно не подходит? Я десять лет жила в доме Бёмера, десять лет была прислугой на правах члена семьи, но не больше. Ни при каких обстоятельствах ты не должен соглашаться. Иначе поставишь себя и меня в смешное положение. Ты фотограф, до завода еще не дорос. Бёмер продолжает выкидывать фокусы даже после смерти.

— Но я уже согласился, — сказал я. — Не могу же я отказываться от того, что вообще еще не решено.

— Ты не отказался? Ты не смеешь так меня обидеть! Ни в коем случае. И вообще, кто ты такой? Что за путаницу вносит во все эта смерть…

— Послушай, Криста: близнецы хотят продать завод одному американскому суперконцерну, который продержит его еще года два, а потом прикроет эту лавочку, во-первых, потому, что избавится наконец от конкуренции, а во-вторых, потому, что клиентура у него останется и цены он сможет тогда, не имея конкурентов, определять сам. Теперь что касается меня: ты сама сказала близнецам, что освоить можно все, в том числе и работу на заводе. Я тоже это могу.

— Ларс и Саша могут, но не ты же, фотограф…

— Я много лет был бухгалтером, прежде чем взялся за фотокамеру. Это ты знаешь не хуже меня. Я мог бы сегодня стать прокуристом, если бы моя фирма не обанкротилась…

— Что ты понимаешь в электромоторах?!

— Но многое в дебете и кредите. Пойми же, твой сводный брат просто хотел сделать тебе приятное, и ничего больше.

— Я не требую никаких подношений. Я хочу только покоя. Господин братец прекрасно все придумал: сначала использовать меня как няньку, а потом сделать моего мужа одним из главных надсмотрщиков на своем заводе. Даже из могилы он заставляет всех плясать под его дудку. Но я не кукла, меня нельзя дергать за шнурок.

— Завтра я поговорю с этим Шнайдером, — сказал я.

— Этого ты не сделаешь! — вскричала она и убежала на кухню.

Я слышал, как она разгружала сумки и открывала холодильник: очевидно, опять притащила кучу снеди из своего «лучшего дома».

— Тяжелый был день, — вздохнула она, снова усевшись рядом со мной. — Суета, сплошная суета. Давай поговорим обо всем завтра. Что ты подаришь мне на рождество?

— Я использую праздники, чтобы поснимать замки. Ведь ты все равно будешь на работе. Надеюсь, что пойдет снег, тогда мой альбом, можно считать, готов.

— Зато я буду свободна в канун Нового года и на сам праздник.

— Тогда давай поедем с тобой на три-четыре дня в Зауэрланд.

— Там все места в гостиницах распроданы еще несколько недель назад. Лучше останемся дома. Ты будешь работать над своим альбомом, а я буду спать. А в новогодний вечер зажарю нам роскошного гуся.

Она прижалась ко мне и тут же заснула. Я боялся пошевельнуться. Лишь когда у меня начали затекать ноги, я растолкал ее.

Вахтер был маленький лысый человек, лет шестидесяти, в толстых роговых очках, он немного волочил правую ногу. После того, как я заявил, что договорился сфотографировать господина Шнайдера для газеты, он любезно объяснил, как пройти в производственный совет. На предприятие можно проникнуть довольно легко, если предъявишь удостоверение представителя прессы и на шее у тебя висят две фотокамеры. Люди слишком охотно верят в собственную значимость, когда дают разрешения, которые давать не вправе.

Я пересек двор, пытаясь вспомнить, как выглядело все здесь десять лет тому назад. Мостовая, во всяком случае, была прежней.

Позади четырехэтажного здания заводоуправления я быстро отыскал вход в помещение производственного совета. На двери висела табличка: «Входить без стука». В коридоре с потолка свисал зеленый указатель с надписью: «Приемная». Убогая меблировка, на столе газеты и журналы, газета «Вельт дер арбайт» и журнал профсоюза металлистов. На торцовой стене, против входной двери, висели два черно-белых портрета: на одном был изображен Хайнрих Бёмер, в возрасте лет сорока, на другом — пожилой господин с бакенбардами, наверное отец Бёмера. Во всяком случае, сходство было налицо, а линии носа и рта на втором портрете напоминали Кристу.

Я сел и положил на стол фотоаппараты. Прежде чем я обдумал, что делать дальше, дверь открылась, и вошел какой-то молодой человек.

— Что вам угодно? Вы договаривались? — спросил он.

— Я жду господина Шнайдера.

— Он знает, что вы здесь?

— Нет, но тем не менее это важно. Моя фамилия Вольф.

— Он на складе готовой продукции, и не может оттуда уйти.

— Известите его, пожалуйста. Я подожду, дело неспешное.

Я закурил сигарету; голубоватый дымок кольцами поднимался к потолку. Чем дольше я ждал, тем сильней меня охватывало уныние. Уверенность, с какой я сюда вошел, исчезла, настроение у меня упало. «Чушь какая-то получается, — подумал я, — бог-отец умер четыре месяца назад, а на заводе все идет как по маслу, будто он все еще сидит в своем кабинете за письменным столом».

Чтобы отвлечься, я достал из бумажника листок и стал подсчитывать стоимость Матильдиной коллекции пластинок. Она сказала, что может целый год ежедневно по шесть часов слушать музыку, ни разу не ставя одну пластинку дважды. На одной пластинке, как правило, две записи по двадцать минут, даже чуть больше, значит, всего пятьдесят минут на одну долгоиграющую пластинку; шесть часов в день — это примерно одиннадцать пластинок. Если взять только по десять пластинок в день, то получится три тысячи шестьсот пятьдесят пластинок. Средняя цена одной долгоиграющей пластинки — двадцать марок, тогда стоимость всех пластинок около семидесяти трех тысяч марок.

«Черт побери, щедрый любовник!»

В дверях появился запыхавшийся Шнайдер.

— Вы?! — Он был искренне удивлен.

— Да, я, собственной персоной.

— Как вы сюда попали?

— С помощью маленькой лжи, будто я с вами договорился о встрече.

Он сел на другом конце стола, напротив меня, и положил на стул свою защитную каску.

— Но мы же не договаривались, — сказал он.

— А что нам мешает? Вы, конечно, знаете, что произошло, поэтому я к вам и пришел… Скажите откровенно: вы согласились? Отказались? Мне кажется, что вас тоже вызывали в трибунал.

— Это вы верно говорите, в трибунал. Может быть, вы согласились? Вы последний, кто мог бы быть нам здесь полезен.

— Если последней воле Бёмера суждено осуществиться, мы оба будем делать общее дело. Я не отказался потому, что не хочу, чтобы завод был продан. И предлагаю вам свою помощь.

— Помощь? Вы что же, хотите фотографировать нашу продукцию?

— Почему бы и нет. Хорошо разрекламировать — значит наполовину продать.

— Лучше достаньте мне заказы на ближайшие годы или не имеющий себе равных мотор. На полгода вперед бланки наших счетов заполнены — Бёмер был предусмотрительным человеком, — но у нас есть и не обеспеченные договорами заказы, семьдесят процентов из них из стран восточного блока. Эти заказы могут быть аннулированы в любую минуту. Что вы еще умеете делать, кроме как фотографировать?

— Я много лет был бухгалтером и, вероятно, стал бы прокуристом, если бы фирма не обанкротилась.

— Вы хотите сказать, что фирма обанкротилась потому, что вы были бухгалтером?

— Я видел как-то проспекты вашего предприятия, так просто плакать хочется. Они выглядят столь жалко потому, что вам нет необходимости заниматься рекламой, раз книги заказов и так заполнены. Но к чему я вам рассказываю, вы все это знаете не хуже меня.

— Если вы намерены меня поучать, то попрошу вас не делать этого.

— Значит, мы прекрасно понимаем друг друга.

— Что вас прельщает на заводе? Деньги? Власть? Лучше продолжайте щелкать затвором и честно зарабатывать свой хлеб.

— Бёмер поставил передо мной задачу, которую я хочу выполнить. Хотя я точно не знаю, какая идет игра, но кое о чем все же догадываюсь.

— А я вам скажу коротко и ясно: модель бога-отца — это мертворожденное дитя. Если вы сделаете полтысячи рабочих и служащих пайщиками, то произойдет полнейшая неразбериха. Каждый захочет только командовать, а работать уже не захочет никто. Бёмер правил, как удельный князь, милостивый, но беспощадный, каждый чувствовал у себя за спиной его недремлющее око и подчинялся ему. Если бы его модель стала реальностью, то всем пришлось бы подчиняться самим себе. Этого мы никогда не дождемся. Я давно здесь работаю, так что мог бы вам много чего порассказать, в том числе и о гранд-даме. В конце года она приедет сюда из Франции. С ее возвращением мы связываем особенно большие надежды.

— От кого у вас эта информация?

— Об этом мне сказал Гебхардт.

— А вообще она хоть раз была на заводе?

— Зачем это ей? У нее есть исполнительные сотрудники.

Шнайдер улыбнулся, он играл своей каской и насмешливо смотрел на меня.

— Ведь вы, господин фотограф, тоже предложили мне свою помощь. Я знал людей, которые, задавшись целью, могли прыгнуть выше своей головы. Может, гранд-дама тоже из таких.

— Значит, она твердо решила не продавать, если я вас правильно понял?

— Что она в самом деле решила, я не знаю. Но кажется, она вдруг воспылала любовью к заводу, точно, как и вы. Ведь вы тоже предлагаете мне спасти от суперконцерна пятьсот душ.

— Вы знаете гранд-даму? Я имею в виду — близко, не только по кладбищу?

— Знаю? Я сомневаюсь даже в том, что Бёмер ее знал. Однажды я видел ее на семидесятипятилетии завода. На складе готовой продукции был устроен большой буфет, метров тридцать длиной, и каждый мог там жрать и лакать вволю. Среди приглашенных присутствовала и гранд-дама, ростом на голову ниже бога-отца. Каждые две минуты с ее губ слетали слова восхищения: «Ах, Хайнрих, как здесь интересно, какие замечательные люди!» При этом кое-кто уже блевал за ящиками. И всякий раз с радостным возгласом она совала себе в алый рот синюю виноградину. После этого вытирала руки мокрым полотенцем, будто виноградины были отравлены. Можете себе представить, сколько раз она их вытирала! Теперь она появится здесь и захочет взять власть в свои руки — может быть, только для того, чтобы показать сыновьям, что профессия предпринимателя почетна и что деньги не пахнут. Я, во всяком случае, рад предстоящей комедии: близнецы в роли предпринимателей, позади них мамаша.

— Нам придется не только найти с ней общий язык, нам придется, если модель осуществится, с ней работать, господин Шнайдер, — сказал я.

— Вы знаете гранд-даму? — нетерпеливо спросил Шнайдер.

— Видел только на похоронах. И то она была под вуалью.

— Вы знаете, почему Бёмер именно вас включил в будущее правление? — спросил он.

— Понятия не имею. Может быть, из-за нашего злополучного родства. Есть люди, которые однажды вспоминают, что голос крови громче, чем шум воды.

— Почему вы, когда сидели перед этим, как вы его назвали, трибуналом, сразу не отказались? Все обошлось бы без осложнений и получилось так, как того хотят близнецы и, думается, те, кто стоят за ними.

— А вы отказались?

— Нет. Я буду делать то, что поручил мне Бёмер. Но в отличие от вас мне не надо менять профессию, и вообще я не из тех, кто пересаживается с одного поезда на другой. Вас в самом деле так беспокоит судьба пятисот заводчан? Вы меня не проведете, тут кроется что-то посущественнее.

— А если и так?.. А почему вы отрекаетесь от своей дочери?

Шнайдер побледнел и с трудом поднялся.

— Позвоните мне в ближайшие дни, господин Вольф. Хочешь не хочешь, а нам придется искать общий язык.

В первые два дня рождества я объехал с Матильдой самые знаменитые островные замки в Мюнстерланде. Оба раза я заезжал за ней домой и отвозил обратно.

Освещение было такое, что лучше не придумаешь, да и снегом все припорошило; белое покрывало на крышах и лугах создавало видимость зимней идиллии, хотя зима все не наступала. Пейзажи для моего альбома смогут передать людям такое очарование зимы, которого в действительности не было. Фотографии должны были отразить меланхоличную гармонию времен феодалов и крупной буржуазии, когда еще можно было позволить себе строить ради красоты, а не только ради пользы.

Я сосредоточенно работал, но лишь двумя камерами. Лучшую пришлось отдать в ремонт, и я ждал ее уже две недели.

Все вокруг было мне хорошо знакомо, ведь в последние годы я посещал эти замки и парки не только ради фотографирования. Замок Нордкирхен, вестфальский Версаль, как его называли, стал для меня и Кристы любимым местом прогулок, туда всего полчаса езды на машине. Сейчас на выгонах позади замка паслись лошади соседнего конного завода. Снег не резал глаза, а казался скорее темным, потому что сквозь него просвечивал темный фон. Голые дубы и буки, как незавершенные скульптуры, устремлялись ветвями ввысь, в затянутое облаками небо.

Матильда была одета элегантно и сдержанно: зеленые брюки и едва достающая до колен куртка из рыжих лис. Под курткой — пуловер цвета брюк. Я наслаждался восхищенными взглядами прохожих, а Матильда шла легко, делая вид, будто их восхищение ни в малейшей мере ее не трогает.

В то время когда я работал, она задавала лишь краткие вопросы, свидетельствующие о ее обширных познаниях в области фотографирования. При этом она призналась, что никогда не держала в руках фотоаппарата. Матильда знала толк в деталях, в самом обычном всегда находила что-нибудь необыкновенное. Она обратила мое внимание на какой-то камин, на украшенный вычурным орнаментом карниз, на перила лестницы, которые я оценил по достоинству лишь после ее подсказки.

— Возвращается гранд-дама, — сказал я. — Я узнал об этом от жены, а она от близнецов.

— Ну и что? Она в самом деле думает, что сможет верховодить на заводе?

— Во всяком случае, она вдова и может стать гарантом того, что завод не продадут. Я был также у твоего отца, заходил к нему в производственный совет, просто так. Предложил ему свою помощь.

— Ну и как он?

— Сначала не был рад моему визиту. Потом проявил здравомыслие, но без особого энтузиазма.

— А почему? Ведь он добился всего, чего хотел, и по идее должен теперь ликовать.

— Может быть. Но он боится, что пятьсот рабочих не будут ликовать, когда узнают обо всем, что содержится в подготовленных договорах.

Матильда задумчиво шла рядом, потом вдруг остановилась и выразительно взглянула на меня.

— Отец не зря тревожится, он знает, с кем имеет дело, — промолвила она. — Я помню, как он частенько возвращался домой с профсоюзного собрания и как заведенный метался по квартире, повторяя: «Разум — это большая драгоценность, поэтому мои коллеги так экономно его расходуют…» Давай зайдем куда-нибудь, мне холодно и хочется кофе с пирожным.

Мы сидели в каком-то кафе друг против друга, она задумчиво смотрела мимо меня в окно. Я не хотел мешать ее мыслям; потом она положила десертную вилочку на тарелку и, все еще не глядя на меня, сказала:

— Гранд-дама перевернет все вверх дном, и тебе придется свыкнуться с мыслью, что камеры засыпаны нафталином. Если мой отец поручит тебе что-нибудь в правлении, то ты будешь работать двадцать четыре часа в сутки. Кто служит у моего отца, тот должен забыть обо всем на свете, кроме работы.

Она обратилась ко мне на «ты», так это и осталось в дальнейшем.

Одно утешение — кошка. Я завидовал ее способности спать. Если Криста садилась, кошка, слегка помедлив, прыгала к ней на колени, заставляла себя гладить, мурлыкая при этом громко, как дизель. Слава богу, зимой она не линяла.

В канун Нового года Криста весь день хлопотала по дому. Она варила и пекла, занималась уборкой, шила и гладила до наступления вечера. Домашние заботы доставляли ей радость, не были обузой, и я не пошел работать в свой подвал. Не хотел лишать ее моего общества, ведь обычно за неделю едва ли выпадал один совместно проведенный вечер, а уж в дни ее вечерних смен и подавно.

Мы были счастливы остаться вдвоем. Мне позволили даже помогать на кухне, что случалось редко. Незадолго до полуночи мы подняли жалюзи. Новый год встречали красочным фейерверком, оглушительной трескотней разрывающихся в небе ракет и звоном церковных колоколов. Как только началось громыхание, кошка забилась под диван; потребовалось немало ласковых слов, чтобы выманить ее оттуда после окончания «спектакля».

— Вот идиоты! — возмущалась Криста. — Миллионы выпаливают в воздух, да, немцам все еще слишком хорошо живется.

Однако фейерверк она любила. Весь город светился, как во время бомбежки.

— Просто люди радуются, — заметил я. — И лучше такие ракеты, чем с боевыми головками.

— Радуются? А чему, скажи, пожалуйста?

— Будущему, — изрек я и понял, как глуп был мой ответ.

Бутылка вина «Помар», которую я достал, потому что Криста не переносила шампанское, к часу ночи опустела. Я хотел открыть вторую, но воздержался, заметив сердитый взгляд Кристы.

Первый день нового года проскользнул в безмятежном безделье. Я без конца думал о Матильде в ее золотой клетке, завидовал ее богатому собранию грампластинок; беседы с Кристой были повторением того, что мы уже давно обсудили. Мы ворошили старье, судачили о соседях и их чудачествах. Я молчал о том, о чем нам следовало бы поговорить. Чувствовал, как запутываюсь в этом молчании, и все-таки откладывал свою исповедь в надежде, что еще представится подходящий случай. Я был влюблен в свою мечту, но она была облечена в плоть и кровь и звалась Матильдой.

В новогодний вечер, когда я готовил ананасовый крюшон, Криста, не отрывая глаз от вязанья, спросила:

— Скажи, Эдмунд, ты очень страдаешь оттого, что у нас нет детей?

— Нет. Ты ведь знаешь, мы давно с этим смирились. И давай не будем бередить себе душу.

— А я не могу смириться и страдаю. Только пойми меня правильно. Я ненавижу свою работу в гостинице, сыта ею по горло, не могу даже описать тебе мое отвращение. Мечтаю о том, чтобы каждый день сидеть дома. Я хотела бы быть простой домашней хозяйкой, окруженной детьми.

— С чего это вдруг? Я всегда думал, что ты счастлива и довольна своей работой в «лучшем доме», во всяком случае, ты всегда так говорила. А теперь…

— Ничего не вдруг. Всегда. По-твоему, я должна каждый день ныть, что мне все осточертело, что работа и люди действуют мне на нервы? Я думала, ты давно догадался.

— Нет. Честно говоря, меня напугала твоя откровенность.

— Я считала тебя более чутким.

У Кристы бывали такие вспышки, они возникали из стремления самой распоряжаться своим временем. Но когда она несколько дней подряд оставалась дома и все, за что принималась, непременно доводила до конца, с минимальной затратой сил и без единого жалобного слова, она вдруг падала как подкошенная и погружалась в уныние, словно работы в гостинице ей все-таки не хватало.

Я обрадовался, когда она встала и, зевая, произнесла:

— Пойду спать. Праздничных дней в запасе еще много. Может, ты тоже?

Ни разу за последнее время мы не говорили о Бёмере и о заводе. Все оставалось в какой-то неопределенности. Жена отмалчивалась, хотя я был уверен, что оживленный обмен мнениями с близнецами уже имел место.

Через три дня мои предположения подтвердились. Как-то вечером Криста рассказала, что она узнала от Саши и Ларса и что Шнайдер уже сообщил мне: гранд-дама вернулась из Авиньона и имела долгий разговор со своими сыновьями.

В первый день нового года она прилетела из Франции в аэропорт Дюссельдорфа. Ее встречали Саша и Ларс. К своему большому удивлению, близнецы увидели женщину, которая лишь внешне походила на их мать. Прежде вечно болезненная, она возвращалась теперь загорелая, ненакрашенная, элегантно одетая, с решительностью человека, которому предстоит навести порядок. Своих сыновей она не обняла, как обычно, а приветствовала крепким рукопожатием.

— Ну вот я и здесь. Возьмите чемоданы, их у меня всего два. В городской квартире все в порядке?

Близнецы, ошеломленные напористостью матери, несколько растерянно отвечали, что квартира вся блестит, уборщица ее вылизала, а кухарка приготовила ужин.

— Я прямо истосковалась по простой немецкой кухне, мне уже приелась французская изысканность, — сказала гранд-дама.

В пути из аэропорта в Дортмунд она была немногословной. Слушала, что рассказывали близнецы о своей учебе, не проявляя, казалось, особого интереса. Ни словом не обмолвилась о причине возвращения. Только, выходя из машины, сказала:

— Странное вы поколение. Когда ваш отец был студентом, дни казались ему слишком короткими, а ночи недостаточно долгими. Но об этом мы еще побеседуем после ужина.

Ела она с аппетитом, хвалила повариху, а потом осмотрела все помещения в большой квартире, обставленной английской мебелью, с дорогими старинными коврами на полу и современными картинами на стенах. Иногда она останавливалась посреди комнаты, будто видела ее впервые.

Вернувшись в гостиную, она опустилась в кресло и внушительно произнесла:

— Я вернулась, чтобы исполнить волю вашего отца. Я знаю, что он не успел подписать подготовленные договоры, но считаю его последнее письмо ко мне завещанием. С юридической стороны, за исключением подписи, все безукоризненно, и я надеюсь, что вы не осмелитесь судиться со мной. Я душеприказчица отца, пребываю в твердом уме и добром здравии, пусть это будет заранее всем известно. В ближайшие дни мне необходимо перемолвиться с доктором Паульсом, с этим господином Шнайдером, а также с мужем вашей тети Кристы. О ходе переговоров я, разумеется, буду вас информировать, но не позволю со мной торговаться, тем более о продаже завода. То, что замыслил ваш отец и что я, надеюсь, смогу осуществить, действительно необычно, по меньшей мере в этой стране. Если бы мой отец был жив, он упрятал бы меня в психиатрическую лечебницу и объявил недееспособной, поскольку я изменила семейным традициям. Я очень плохо знаю этот завод и ничего не смыслю в технике, зато хорошо разбираюсь в финансах. На заводе работают высококвалифицированные люди, на которых я могу положиться: прежде всего этот Шнайдер, который произнес на похоронах столь необычную речь, потом Адам, главный техник… нет, я не боюсь сесть за письменный стол вашего отца. Он считал Шнайдера техническим и организаторским гением, который может работать как одержимый, да еще о чем-то думать во время работы, таким я доверяю… Вот пока вроде и все. Я буду сообщать вам по телефону о ходе дел, а в конце недели вы, конечно, станете приезжать домой, чтобы порадовать меня. «Мерседес» останется в моем распоряжении. Шофера мне не надо, даже если и полагается… Кстати, почему вы сдали в аренду виллу?

— Это сделал доктор Паульс по настоянию Гебхардта, — ответил Саша. — Оба ссылались на какое-то давнее указание папы. Они считали, что если на вилле не будет вскорости наведен необходимый порядок, то через два года она пойдет за бесценок.

— С виллой надо что-то делать, я вас не упрекаю. Но арендная плата три тысячи марок в месяц кажется мне несоразмерно низкой. Можно было бы запросить в два раза больше. Я еще раз хорошенько ознакомлюсь с договором об аренде, поскольку у меня теперь на этот дом несколько иные виды. Я хочу его снова вернуть — фирме нужна представительная резиденция… И еще кое-что мне не понравилось: почему вы пытались по отдельности уговорить господина Вольфа и господина Шнайдера отказаться от предложения отца? Я считала вас умнее, да и более тактичными.

— Доктор Паульс, господин Цирер и прежде всего господин Гебхардт настаивали на этом, — ответил Ларс. — Мы не хотели возражать, так как не могли себе представить, что ты, мама, действительно возьмешь бразды правления фирмы в свои руки.

— Во всяком случае, вы допустили большую глупость. В конце концов, с Авиньоном есть телефонная связь. Ведь вы ею пользуетесь, когда вас что-то тревожит? Я не могу избавиться от ощущения, что за моей спиной организован заговор с целью добиться продажи завода. Хорошо, я признаюсь, что тоже хотела избавиться от этого завода, но теперь, по зрелом размышлении, передумала. Прислушалась к советам сведущих людей… Так вот, господа сыночки, пришлось преподать вам этот урок. По-моему, вы несколько удручены и устали, но лучше головомойка сейчас, чем скандал потом. Мое упущение в том, что я никогда не интересовалась заводом, хотя Хайнрих в первые годы супружества побуждал меня к этому. Ваш дед основал этот завод, ваш отец, благодаря моему приданому, расширил его, посвятил ему жизнь, и было бы преступлением продать его. Я все это основательно продумала.

Приглашение было отпечатано на фирменном бланке: «Многоуважаемый господин Вольф, госпожа Бёмер просит Вас явиться 16.1.84 в 16.00 на совещание по касающемуся Вас лично вопросу. Совещание будет проходить на четвертом этаже заводоуправления по Ганновершештрассе. Обратитесь, пожалуйста, к вахтеру, он объяснит Вам, как пройти. С глубоким уважением Гебхардт, прокурист».

Приглашение пришло по почте за три дня до указанного срока. Шестнадцатого я остановил машину на Ганновершештрассе на служебной стоянке и, поскольку приехал слишком рано, подождал некоторое время в машине. Мысли путались в голове. Что бы я ни придумал, я снова отметал, потому что считал абсурдной всякую мысль о сотрудничестве на заводе, но, несмотря на это, давно уже начал вживаться в уготованную роль. Однажды у меня закралось подозрение, что Бёмер и в самом деле — кто теперь узнает? — хотел с лихвой воздать Шнайдеру за то, что увел у него несовершеннолетнюю дочь. Это было возможно, но не достоверно, а Бёмера уже не спросишь. Его вдова, во всяком случае, верила в завещание и в модель, разделяя, возможно, романтические фантазии своего мужа. У кого денег куры не клюют, тот может быть щедрым и придумывать сказочные модели.

Ровно без пяти минут четыре я вошел в проходную и показал вахтеру, которого уже знал, приглашение.

— Четвертый этаж, шестая дверь слева. Поднимайтесь на лифте.

В лифте я подумал: «Вольф, у тебя мания величия. Почему ты сразу не отказался? Лавина накроет и тебя».

Я прибыл минута в минуту и все-таки оказался последним.

За овальным столом сидели доктор Паульс, Шнайдер, Гебхардт, какой-то незнакомый господин и гранд-дама. Она была в небесно-голубом платье и шляпке того же цвета, выглядела молодо, хотя ей было под шестьдесят. Близнецы отсутствовали.

— Вот и вы, господин Вольф, — сказала она и протянула мне руку. — Прошу вас, садитесь вон там. — Она показала на кресло напротив Шнайдера и любезно мне кивнула. — Вы пунктуальны, господин Вольф, а я ценю пунктуальность. Все в сборе, можно начинать.

На мое появление Шнайдер сначала никак не отреагировал, потом вдруг ехидно улыбнулся.

Незнакомый мне господин оказался бывшим управляющим по фамилии Клаазен.

На столе стояли чашки, стаканы, бутылки с газированной водой и кофейник. Шнайдер ухмыльнулся, мое присутствие его, казалось, задевало. Я облегченно вздохнул, когда гранд-дама открыла совещание.

— Господа, я пригласила вас потому, что решила исполнить последнюю волю мужа. Договоры, которые он не успел подписать, имеют законную силу. Я этого хочу. То, что я здесь добавлю, относится к дополнительному тексту договора, который хранится у нотариусов Вольрабе и Гроссера. Требуется еще согласие моих сыновей и, разумеется, всего персонала. Если персонал не согласится, то поначалу все останется так, как есть. Однако я не вижу причин для отказа. В договоре определено, что каждый проработавший на заводе три года может быть пайщиком фирмы. Теперь дело за господином Шнайдером, которого мой муж безоговорочно назначил директором завода. Его задача — детально разъяснить персоналу договор. Каждый должен осознать свою ответственность. Нотариусы разработали с этой целью специальный документ, доступный каждому. В ближайшие дни он будет вручен всем рабочим и служащим. Потом состоится общее собрание и решит, получит договор законную силу или нет. Господина Вольфа, который пока еще неловко чувствует себя среди нас, нужно будет, согласно воле мужа, привлекать к участию во всех решениях, касающихся завода. Его работа будет соответственно оплачиваться, жалованье ему будет положено по согласованию с господином Шнайдером и господином Гебхардтом. Господин Вольф не знаком с производством, но у моего мужа были основания привлечь его к делам фирмы.

Затем перечислялись определения, параграфы, правила применения, компетенция компаньонов и многое другое, но все это проскальзывало мимо моих ушей, как незнакомая речь. Гранд-дама, которую я знал только по рассказам третьих лиц, прежде всего со слов Кристы, как избалованную, болезненную и экзальтированную особу, подверженную порой припадкам истерии, говорила спокойно и деловито. Конечно, все было заранее подготовлено юристами, и я сомневался, понимала ли она, как, впрочем, и я, значение всего сказанного. Тем не менее она выступала, как адвокат, убедительно отстаивающий перед судом интересы своего подзащитного.

В глубине души я восхищался ее спокойствием и решительностью, искоса поглядывал на Шнайдера, который серьезно и сосредоточенно сидел на своем месте и делал пометки в блокноте. Я пытался уяснить смысл происходящего: преуспевающий предприниматель дарит половину прибыли и предписывает, чтобы все работающие на заводе стали пайщиками, — невероятное событие в стране, правительство которой до сих пор не отказалось от попыток ликвидировать социальные достижения последних тридцати лет.

Гранд-дама замолчала. Она решительно захлопнула папку с бумагами и положила на нее обе руки.

— То, что не суждено было подписать мужу, я осуществлю на этой неделе как его правопреемница. Разумеется, вместе с двумя моими сыновьями. Есть еще вопросы?

Мы переглядывались, пока не взял слово доктор Паульс.

— Сударыня, все уже сказано. Теперь дело за господином Шнайдером. Предусмотрено, что договор войдет в силу первого апреля этого года.

Я набрался смелости и спросил:

— Позвольте, госпожа Бёмер, мне, хоть я здесь единственный, кто далек от производства, задать один весьма скромный вопрос: когда что-то дарят или получают в наследство, платят налог. Кто же, собственно, его заплатит в данном случае? Завещатель или пятьсот заводчан? Может, я что-то прослушал, а может, об этом действительно еще не было сказано?

Все посмотрели на меня удивленно, даже настороженно, настала такая тишина, что было слышно, как пролетит муха. Наконец гранд-дама откашлялась и, постукивая пальцами правой руки по папке с бумагами, сказала:

— Столько юристов, советников и прочих специалистов, которые все насквозь видят, а от дилетанта приходится выслушивать элементарные вещи. Спасибо, господин Вольф.

Шнайдер почтительно закивал мне, доктор Паульс старательно что-то записывал, Клаазен смотрел в окно, а Гебхардт беспокойно заерзал на стуле.

— Я полагаю, сударыня, что это надо заранее уладить, чтобы избежать потом неприятностей, — сказал я.

— Вы совершенно правы, господин Вольф. Разумеется, персоналу придется уплатить налог с наследства или с дара, или же адвокаты найдут какую-нибудь лазейку, чтобы этого избежать. На следующей неделе я все выясню. Даже если персоналу нужно будет уплатить налог с наследства, то получится не так уж много, если разделить на пятьсот человек. Во всяком случае, благодарю вас, господин Вольф, и вас, господа, — сказала гранд-дама и поднялась. — Все свободны. Господ Шнайдера, Вольфа и Гебхардта прошу задержаться и пройти в мой кабинет.

В кабинете госпожа Бёмер села не на диван, а за письменный стол бога-отца.

— Я должна еще объяснить вам, — сказала она, — вам, господин Шнайдер, и вам, господин Гебхардт, почему господин Вольф находится здесь, среди нас. Он будет заседать в создаваемом правлении как член семьи. Жена господина Вольфа — сводная сестра моего мужа.

— Госпожа Бёмер, я на это не напрашивался, тем более моя жена, — заметил я.

— Вам не следует извиняться, — с улыбкой ответила гранд-дама.

— Но вы все-таки берете предложенное, — сказал Гебхардт.

Это была наглость. Я не сразу нашелся, что ему ответить.

— Да, беру, — сказал я, — чтобы вы не смогли больше столь недостойным образом вызывать меня на судилище.

— Господин Гебхардт, — бросила гранд-дама, — было бы неразумно со стороны господина Вольфа отказаться от предложения моего мужа. А мой муж всегда преследовал далеко идущие цели, эффективность которых часто проявлялась много позже. Господин Шнайдер, мы займемся этим вопросом в ближайшие дни… Пожалуйста, господин Гебхардт.

— Несмотря на все мое почтение и глубокое уважение к вашему скончавшемуся мужу…

— Убитому мужу, — любезно, но с каменным лицом, перебила его гранд-дама.

— К вашему супругу, сударыня… несмотря на мое глубокое уважение, должен со всей откровенностью признаться, что я в интересах завода не могу одобрить готовящееся решение. Я должен это сказать, чтобы потом меня не упрекнули…

— В чем, господин Гебхардт? Вы сотрудник фирмы Бёмера, многолетний и заслуженный работник. После вступления в силу договора вам придется считаться с господином Шнайдером как с директором завода и сотрудничать с ним на основе полного доверия, так же как вы работали с моим мужем.

— Я уже сорок лет в этой фирме, госпожа Бёмер, и, не желая себя выпячивать, скажу, что был своего рода доверенным лицом вашего мужа. Я не хочу подвергать сомнению его последнюю волю…

— Давайте ближе к делу. Чего вы добиваетесь? — У гранд-дамы лопалось терпение.

— Я хочу только знать, кто станет моим шефом? Только и всего. Это надо выяснить. Не так ли? Я должен знать, кому буду подчиняться.

Воцарилось молчание, потом гранд-дама рассмеялась.

— Кто станет вашим шефом? Это единственное, что вас волнует?

— Сударыня, я не вижу в этом ничего смешного, я хочу уточнить, у кого будут полномочия. Не скрою: для меня было бы неприемлемо, если бы глубоко уважаемый мной господин Шнайдер лишь один имел право отдавать распоряжения.

— Сколько вам сейчас лет, господин Гебхардт?

— Почти шестьдесят. А что?

— Насколько мне известно, вы могли бы вскоре выйти на пенсию, через три или четыре года. Вы можете, конечно, оставаться и до шестидесяти пяти лет, если пожелаете.

Гебхардт изменился в лице, он хватался в поисках опоры за спинку кресла и растерянно глядел на гранд-даму.

— Поймите меня правильно, господин Гебхардт. Мы ни в коем случае не хотим от вас избавиться. Ваш опыт и ваша осмотрительность бесценны. Но господин Шнайдер будет директором завода с неограниченными полномочиями, он подотчетен только мне, стало быть, вы подотчетны ему. Но вот чего я не забуду и что самым решительным образом осуждаю, так это вашу роль на предварительных переговорах с господином Шнайдером и господином Вольфом. Вы обманули мое доверие и доверие моего мужа. Вам следовало бы отговорить моих сыновей от этого шага.

— Ваши сыновья дали мне такое указание, а доктор Паульс вызвал меня и сказал, что участие в переговорах с господином Шнайдером и господином Вольфом обязательно. Речь пойдет о судьбе фирмы.

— Вон там на письменном столе телефонный аппарат, вы могли позвонить мне в Авиньон.

— Допустим, сударыня, — возразил Гебхардт, — что персонал не согласится признать господина Шнайдера представителем ваших интересов, допустим, что персонал откажет ему в доверии и захочет другого директора, ведь теоретически это вполне возможно, не так ли?

Гранд-дама даже не постаралась скрыть недоумение. Прошло какое-то время, пока она взяла себя в руки и поднялась из-за стола.

— Совершенно правильно, господин Гебхардт, такая возможность в договорах не зафиксирована, но я распоряжусь, чтобы ее предусмотрели. Но вы забыли об одном: господин Шнайдер выполняет свои функции не потому, что он избран персоналом, он специально назначен для этого моим мужем, такова воля завещателя. При том доверии, которым пользовался господин Шнайдер у моего мужа и пользуется у персонала, всякие дискуссии излишни. Только если господин Шнайдер — как и любой из нас — выйдет из строя по причине несчастного случая, болезни или смерти, придется выбирать нового директора. До тех пор вы останетесь прокуристом с ограниченными полномочиями, если только не захотите уйти досрочно… Благодарю всех. А вас, господин Шнайдер, прошу остаться.

Она протянула мне руку и кивнула Гебхардту, который догнал меня уже за дверью. В конце коридора перед своим кабинетом он крепко схватил меня за руку и прошептал, словно раскрывая какую-то тайну:

— Поверьте мне, господин Вольф, эта женщина и господин Шнайдер такого нахозяйничают, уж я-то знаю и не хочу быть могильщиком.

— Вы не любите господина Шнайдера?

— Дело не в симпатии или антипатии, дело в принципах. Разве вы не чувствуете, что Шнайдер замаскированный коммунист? Я не боюсь сказать об этом, потому что знаю его лет двадцать. Он достаточно хитер, чтобы открыто признать свою принадлежность к компартии, он член СДПГ. Это безобидно. Поверьте мне, умные коммунисты числятся в СДПГ. Поэтому Шнайдера не схватишь, поэтому он опаснее, чем партия, к которой он принадлежит. Гранд-дама живет большей частью во Франции и не имеет ни малейшего представления о том, что у нас здесь действительно происходит. А я, видите ли, должен досрочно уйти на пенсию, я, который сорок лет жизни пожертвовал этому предприятию. Правильно говорится: берегитесь наследников, они в тысячу раз хуже основателей.

Гебхардт оставил меня и ушел в свой кабинет. Я несколько растерянно посмотрел ему вслед, мне было не до смеха. Даже более умные люди, нежели этот почтенный седой господин, без сомнения прекрасно знающий свое дело, думали так же, как он. Гебхардт страдал оттого, что привычная почва ускользала у него из-под ног.

На улице падал снег. Крупные хлопья, ложась на землю, тут же таяли. Вахтер в стеклянной будке подобострастно поклонился мне, и я кивнул ему в ответ.

Рядом с моей машиной, так близко, что невозможно было открыть левую дверь, пристроился красный «форд-фиеста». Не любивший подобных шуток, я хотел было открыть правую дверцу, как вдруг в «фиесте» показалось красивое, плутовски улыбающееся лицо — Матильда!

Я поехал следом за Матильдой, один раз потерял ее в сутолоке, а когда добрался до ее дома, она уже ждала у подъезда. На ней были черные, доходившие до колен, кожаные сапоги, мышиного цвета юбка-брюки, черная меховая куртка да еще белая фетровая шапочка с козырьком.

— Я знаю, что ты хочешь сказать. Потом. Поднимемся на минутку ко мне.

В квартире я попросил разрешения помыть руки. Ванная комната была до самого потолка облицована фиолетовой плиткой; еще в дверях я обратил внимание на зеркало над умывальником. Рядом с зеркалом висела фотография человека в колокольне, сделанная и увеличенная мной. Я застыл как вкопанный.

— Что такое? — спросила Матильда и похлопала меня по плечу. — Тебя напугала эта фотография?

— Сними ее, — сказал я.

— Я прочитала в одной книге, что если в течение долгого времени ежедневно всматриваться в лицо убитого, то оно постепенно исчезнет и на его месте проступит лицо убийцы.

— И ты веришь в эти бредни?

— Это не бредни, это известно от древних китайцев. Если у тебя слабые нервы, мой руки дома.

— Мы не китайцы.

В гостиной я опустился в кресло и закурил сигарету.

— Выпьешь чего-нибудь? — спросила Матильда.

— Благодарю, — сказал я.

— Возьми себя в руки, в конце концов, это ты его сфотографировал и увеличил фото. Видит бог, в этом нет ничего ужасного, так тебе только кажется.

— Ты уже, конечно, уловила изменения на снимке? — съязвил я.

— Да. Лицо Хайнриха с каждым днем блекнет, а лицо убийцы приобретает свои очертания. Но они еще не так отчетливы, чтобы можно было распознать определенную личность. Только когда Хайнриха станет вообще не видно, убийцу можно будет разглядеть вполне.

Я прикусил язык: ее серьезный тон свидетельствовал, что она верила в эту мистику.

— Хочешь узнать, почему я поставила свою машину рядом с твоей? — спросила она.

— Ради этого я сюда и пришел.

— Мы договорились, что будем союзниками. Так вот, я не бездельничаю, не слушаю по шесть часов в день Моцарта, если ты так думаешь, а езжу гулять, иногда хожу в кино, но только не здесь, не в городе. Несколько дней назад осматривала снаружи виллу Хайнриха, ведь я ее раньше не видела, и заметила одного выезжавшего из ворот человека, который показался мне знакомым. Я не могу сейчас сказать тебе определенно, где и когда видела этого человека, на фотографии или среди знакомых Хайнриха, но я абсолютно уверена, что знаю его. У меня хорошая память на лица. А сегодня, возвращаясь из Бохума — я была там в картинной галерее, — опять сделала крюк и проехала мимо завода. Я часто так делаю. Ставлю машину возле завода и представляю себе, что Хайнрих сидит за своим письменным столом и разговаривает со мной по телефону. Но я никогда не выхожу из машины. Сегодня рядом со мной остановился тот самый «порше», который я видела у виллы, и в машине сидел тот же самый водитель. Он все время посматривал в сторону заводоуправления. Одно это меня бы не насторожило. Подозрительным показалось лишь то, что человек время от времени подносил к глазам бинокль. Тогда я откинула спинку сиденья и так повернула зеркало заднего вида, что лежа могла видеть «порше», пока он вдруг не уехал. Потом, к моему удивлению, пришел ты. Минутой позже меня там уже не было.

— Можешь описать этого господина?

— В общих чертах: молодой, лет двадцати пяти, в желтых перчатках, курил трубку.

— Зачем, нужно было ему рассматривать в бинокль завод? — вслух размышлял я. — Ведь завод не голая женщина.

— А почему, собственно, ты был там?

— Гранд-дама созвала первое заседание правления и вела его весьма уверенно и энергично. Решено, что фирма не будет продана, если только близнецы в последний момент не расстроят планы матери, чему я лично не верю. Твоего отца утвердили директором завода, а какие обязанности будут у меня, еще не знаю, об этом пока речи не было.

— Я не уверена, справится ли мой отец со своей задачей. Он несдержан, нетерпелив и может быть фанатичен. Если он что-то вбил себе в голову, значит, так и должно быть, а не иначе. Может, он и переменится, выполняя новые обязанности. Но отцом он всегда был хорошим. Каждую свободную минуту отдавал мне, только их было у него слишком мало. Если бы у моей матери имелась хоть капля рассудка, она не ушла бы от него… Иногда я воображаю, что было бы со мной, если бы я не повстречала Хайнриха. Вероятно, осталась бы служить в заводоуправлении, вышла замуж и ходила бы с большим животом. А если нет, то таскалась бы с кассетным магнитофоном, чтобы все обращали на меня внимание или возмущались… Надеюсь, отец получит поддержку персонала, и люди поймут, что значит для них модель Хайнриха. Очень хотелось бы в это верить из любви к отцу. Хайнриху было легче. Он придумал свою модель, будучи богатым человеком. Ему не надо было кому-то завидовать. У кого все есть, тот не знает чувства зависти. Хайнрих никогда не понимал алчности других, ведь у него было все, включая меня.

Немного помолчав, она спросила:

— Ну а ты что скажешь, Вольф? Я тебе нравлюсь?

Я не сразу понял смысл ее вопроса. Лицо у меня горело, я почувствовал себя застигнутым на самых сокровенных желаниях. Невинно и бесстыдно она спросила меня, не хотел бы я стать преемником Хайнриха Бёмера.

Мое смущение развеселило ее. Она положила свою руку на мою и поцеловала меня в губы.

— Конечно, я тебе нравлюсь. Это я поняла с самого начала, такое чувствует каждая женщина. Меня бы даже обидело, если бы ты не испытывал ко мне влечения. Только убери руки, Вольф, мне не нужен никакой мужчина. У меня есть один, даже если ты этого не понимаешь. Хайнриху есть лишь одна замена — это он сам.

Она показала на портрет с траурным крепом в верхнем левом углу рамки.

— Конечно, ты можешь спросить, как такая молодая женщина, как я, обходится без мужчины. Мужчины всегда думают, что они необходимы. Ответ прост: если меня тянет к мужчине, я смотрю на портрет Хайнриха и нахожу в этом утешение. А большего мне и не нужно.

Уходя от нее, я почувствовал себя оскорбленным.

Криста вернулась домой в одиннадцать часов. Она выглядела очень уставшей, тут же выпила бутылку газированной воды, а потом достала из сумки ресторанную колбасу и ветчину.

— Мне надо пройти обследование, у меня, наверно, сахар, — сказала она. — Те, кого постоянно мучает жажда, могут быть диабетиками.

— Чепуха, просто ты слишком много работаешь. От беготни по горячей кухне обязательно захочешь пить. У меня тоже появляется жажда, когда я повсюду ношусь.

— Ты? Ты пьешь не потому, что хочешь, а по привычке.

— Я пью потому, что мне это нравится.

— Это то же самое. Ты и в гробу пил бы. Ты отснял свои островные замки? Такую красоту люди всегда купят, несмотря на цену. Тебе надо при случае нащелкать разных снимков, может быть, страшных.

— Их у меня никто не купит. Я должен поставлять то, что имеет спрос, конкуренция достаточна жестока. Молодые люди из заводской художественной школы делают за двадцать марок то, за что я требую пятьдесят и даже сто. Они хотят стать самостоятельными и сбивают цену. Я даже понимаю их, поначалу и мой путь не был усыпан розами.

— Зато теперь, — сказала Криста. — А у меня неприятности.

— Какие неприятности? Из-за меня?

— У нас уже три месяца служит одна семнадцатилетняя, по «льготному» закону об охране труда подростков ей приходится иногда работать до одиннадцати вечера. И тогда она не знает, как добраться домой, ведь живет она во Фролинде, на самом западе. Мопеда у нее нет, пока еще не может себе позволить, приятеля, который заезжал бы за ней, тоже нет. А в такое время успеть на трамвай, да пересесть в автобус, да от остановки идти еще минут десять, вот уже и далеко за полночь. Когда она мне рассказала об этом на кухне, я хотела сразу же пойти с ней к шефу, но она стала умолять: «Ради бога, не надо, госпожа Вольф, не хочу терять место. Я уже однажды вылетела, когда сослалась на закон об охране труда подростков…» Тогда я сама пошла к шефу, и знаешь, что он мне сказал? «Не вмешивайтесь, госпожа Вольф, это исключительно моя компетенция. Давно, дескать, пора кое-что изменить в нашей стране и дать понять этим молодым людям, за кем последнее слово. Предоставьте учеников мне. Жива еще старая поговорка: без муки нет и науки…» И это говорил, скажу тебе, тот самый человек, который раньше приветствовал новых учеников бокалом шампанского. А сегодня, если на девушку по пути домой нападут и изнасилуют, он равнодушно скажет: сама виновата, зачем виляет по ночам своим задом… Ты сегодня ел горячее? Почему не достанешь себе чего-нибудь из морозилки? Там лежат готовые блюда.

— Не беспокойся из-за этого, — ответил я. — Завод, между прочим, не продадут, модель Бёмера будет осуществлена.

— Ах, — воскликнула Криста и удивленно взглянула на меня. — И от кого ты это узнал?

— От гранд-дамы самолично. Сегодня после обеда я был на совещании на заводе. Приглашение я получил три дня назад, но забыл тебе сказать. Создано правление, куда вошел и я, хотя не знаю пока, чем буду там заниматься. Скоро созовут общее собрание заводчан, чтобы «благословить» модель.

Криста медленно подошла ко мне, остановившись в полуметре. И с каким-то испугом спросила охрипшим голосом:

— Ты был на этом совещании? И скрыл от меня? Забыл мне сказать? И я должна тебе поверить? Эдмунд, я тебя предупреждаю: ты впутываешься в какую-то историю, а потом будешь горько сожалеть об этом… Но таким образом я хоть раз узнаю что-то от тебя, а не от близнецов.

Криста отвернулась и пошла к лестнице.

Когда она поднималась в спальню, зазвонил телефон.

— Какая-нибудь неприятность, по звонку слышу, — крикнула она. — В такое время звонят только идиоты или пьянчуги.

Я слышал, как она закрывала за собой дверь в ванную; а когда дверь защелкнулась, поднял трубку и назвался.

Чей-то голос медленно и четко произнес: «Откажитесь, пока не поздно. Не принимайте предложения Хайнриха Бёмера. Если устранитесь, сможете вести спокойную жизнь. Мы не мелочны, шестизначная сумма вам гарантирована. Но помните: из вашего дома хорошо видна церковная колокольня».

Звонивший повесил трубку.

На свой страх и риск, поскольку Криста могла опять спуститься в гостиную и обрушиться на меня с упреками, я принес из подвала бутылку красного вина. Когда я открывал ее на кухне, то услышал, как Криста вышла из ванной, прошлепала по коридору и закрыла за собой дверь в спальню.

На диване в гостиной я пил маленькими глотками вино и пытался разгадать, кто звонил. Этот голос я уже однажды слышал, но где, при каких обстоятельствах? Я представлял себе разные лица, разные голоса, и, когда, казалось, почти угадал, кому принадлежал голос, снова зазвонил телефон. Было уже далеко за полночь.

— Вам сейчас звонили? — спросил Шнайдер.

— Да, почти час назад.

— Звонивший предлагал вам шестизначную сумму?

— Да, шестизначную.

— Это не ночные проделки. Мне он сделал такое же предложение. Все зашевелилось раньше, чем я думал. Теперь им надо торопиться, поэтому и вылезли из своих щелей. Никто из них не принимал в расчет гранд-даму, и теперь они хотят поймать нас на приманку, переманивают, как в футболе. Завод хотят продать, модель Бёмера сдать в архив, а мы им мешаем. Вы не могли бы зайти завтра вечером ко мне домой? В семь?

— Да, конечно.

— Ну тогда до завтра.

Я оставался в гостиной, пока не осушил всю бутылку. Я захмелел, ноги мои отяжелели, потолок в комнате закружился. И все-таки я попытался еще раз вспомнить, кто же это мог звонить. Я знал, что однажды уже встречался с этим человеком, однажды уже слышал этот голос.

Слегка пошатываясь, я поднялся по лестнице в спальню. Криста крепко спала, ее лицо дышало умиротворением.

Шнайдер открыл мне дверь, вид у него был, как и у его квартиры, неопрятный и мрачный, к тому же от него разило шнапсом. Не поздоровавшись, он пропустил меня и показал на коричневое кресло из искусственной кожи с засаленной спинкой.

— Если вас утвердят директором, вам здесь жить нельзя, — сказал я. — Это уронит престиж фирмы.

— Вы правы, — ответил он. — Я обитаю в жуткой дыре. Незнакомые могут подумать, что я свинья. У меня нет ни малейшей склонности к домашней работе, но из-за этого привести в дом женщину — нет. Лучше я останусь один, хотя меня и тошнит от грязи. Не смотрите на меня так изумленно, я только что вернулся с работы. Позавчера здесь была моя жена, она сидела на вашем месте и ревмя ревела, потому что ее полицейский, с которым она тогда сбежала, попал в тюрьму и не имеет даже права на условное освобождение. Она требовала, чтобы я чинно и благородно принял ее обратно, будто когда-то прогонял. Сначала я сохранял полное спокойствие, дал ей выговориться и нареветься, хотя и видел, что плачет она не искренне. Когда она теряет рассудок, если когда-нибудь вообще имела его, слезы у нее текут ручьем. Заметив, что это на меня не подействовало, она попыталась раздеться, и тогда я пришел в ярость. Вообще-то я человек, не склонный к насилию, но тут просто выставил ее за дверь и бросил ей вдогонку свитер, ведь надо же и для соседей время от времени устраивать представление. Уверен, что они были мне благодарны за этот спектакль. Никто из них не пожаловался и не выразил мне недовольства… И все-таки мне надо уехать отсюда — может быть, на служебную квартиру.

— Если вы имеете в виду виллу Бёмера, так ее уже сдали.

— Упаси бог, я бы тут же пал в глазах коллектива. Но о вилле я собирался с вами поговорить. Мне бы хотелось, чтобы вы туда проникли и кое-что утащили или хотя бы обнаружили.

— Вы, видно, с ума сошли! Просто проникнуть? Как заходят в магазин: выбирают и уносят с собой?

— Примерно так. Вы меня поняли.

— Тогда почему же вы сами не пойдете и не поищете там сокровища?

— Я не очень люблю, когда меня застают на месте преступления и арестовывают, а в нынешней ситуации и подавно. Для завода моя персона более важна, чем ваша, и вам легче отговориться, если вас схватят. Вы профессиональный фотограф, заинтересовались особняком… Но шутки в сторону: я уверен, что на вилле есть что обнаружить, может, даже следы, ведущие к разгадке гибели Бёмера. С тех пор как ее сдали Циреру, эта вилла кажется мне крысиным гнездом.

— И что я, по вашему мнению, мог бы там обнаружить?

— Я подозреваю, почти уверен, что Цирер получает информацию от людей, причастных к самому узкому кругу заводоуправления. Вопрос в том, кто его информирует и кому передает он эту информацию дальше. Сам он ничего собой не представляет, в этом я уверен, он скорее посредник, работающий на хозяина. Задание представляется мне таким: Цирер должен, несмотря на все препятствия, найти путь продать завод и, стало быть, при всех обстоятельствах помешать осуществлению плана Бёмера. Кто об этом знает? Кто знает о твердом намерении гранд-дамы претворить в жизнь последнюю волю мужа? Нотариусы Вольрабе и Гроссер, доктор Паульс, Гебхардт, близнецы, вы и я — и, вероятно, еще кто-нибудь. Поэтому все так туманно. Конечно, ваша жена все знает, от близнецов или от вас. Вы-то не болтун?

— Вы меня обижаете.

— Переживете. Но пока мы не узнаем, от кого получает задание Цирер и кто стоит за ним, до тех пор план Бёмера под угрозой, а мы с вами попали в список на отстрел. Вчерашний телефонный звонок подтвердил это вполне ясно. Вы поняли? Вы теперь замешаны в эту историю, уже не отсидитесь в сторонке.

— Я действительно был бы только фотографом, если бы уже давно этого не понял.

— Видите ли, господин Вольф, если долго работаешь на одном предприятии, то знаешь всю механику передачи информации. Не могу избавиться от ощущения, что на заводе есть человек, который работает на Цирера или на тех, кто за ним… Бред? Не возражаю. Это не вы, вы человек непосвященный, пока еще нет. Черт знает почему, но я не доверяю Гебхардту. Абсурд, конечно. Скоро я вообще никому не буду доверять, кроме самого себя. Но насчет Гебхардта у меня есть подозрение, а мои подозрения не фантазии, они продиктованы опытом… Это не Адам, верная и гениальная техническая душа, лишенная честолюбия… Потом долго не возникает никаких ассоциаций, потом все-таки опять Гебхардт, хотя это вздор. Гебхардт сорок лет на заводе, он был памятью и правой рукой бога-отца. Такие люди скорее дадут отсечь себе голову, чем совершат предательство. Если бы не было людей его склада, промышленным управлениям пришлось бы сворачиваться… Я знаю, что он недолюбливает меня, но это только способствует сотрудничеству.

Шнайдер расхаживал по комнате, заложив за спину руки: пять шагов от двери до окна, на широком подоконнике которого не видно было ни одного горшка с цветами, пять шагов от окна до двери.

— Я подозреваю, — сказал он, — что Цирер — агент «Уорлд электрик», а его фирма фиктивная. Да и близнецы не так наивны, какими кажутся. Все-таки они попытались за спиной своей матери продать завод. Прожженные ребята, хитроумные. Когда я вспоминаю, что нам, вам и мне, предлагали за отказ… Близнецам эта продажа принесла бы огромную выгоду. И мы должны наконец понять, что Бёмер предоставил нам единственный шанс: капиталист до мозга костей хотел доказать, что стране нужны акционеры по призванию, а не охотники за наживой. Аденауэр сказал однажды, что социал-демократы не умеют обращаться с деньгами, поэтому их нельзя допускать к власти. Так вот, у нас будут деньги, и мы сумеем с ними обращаться. Мы уже стоим в лифте, нужно только нажать на кнопку, и он пойдет вверх.

— Или вниз.

— У нас только вверх. Пришло время, господин фотограф, активно сотрудничать, а не просто подыгрывать. Давайте-ка сходим в забегаловку, выпьем по одной. У меня дома больше ничего нет, поскольку я не могу видеть полные бутылки. А в моем положении прокуренная забегаловка самая что ни на есть уютная квартира.

1 февраля 1984 года, в среду, каждому рабочему и служащему завода Бёмера был доставлен по почте договор пайщика с сопроводительным письмом, в котором без всякой юридической казуистики было сказано о последней воле владельца фирмы. Главная мысль письма заключалась в том, что каждый член коллектива становится совладельцем предприятия, если поставит свою подпись под договором. Общее собрание коллектива назначалось на 18 февраля, в десять утра, в товарном складе завода.

Хотя кое-что уже было известно и ходили всякие слухи, многие все же в некоторой растерянности держали в руках письмо, подписанное гранд-дамой и доктором Паульсом. Немало было и таких, кто подозревали, что их хотят надуть, но не могли понять, в чем состоит надувательство. Люди просто не хотели поверить, что кто-то раздаривает половину своего состояния. До 18 февраля завод напоминал дискуссионный клуб; Шнайдер даже опасался за бесперебойность производственного процесса. Ему приходилось изо дня в день успокаивать людей, собирать представителей производственного совета и разъяснять им смысл договора. Многие спекулировали на том, что производственный совет может оказаться излишним, если весь коллектив станет пайщиком, а сам председатель совета — директором. Большинству это казалось почти немыслимым. Рабочие были воспитаны в традициях, что слабые должны оказывать сопротивление сильным и что профсоюз необходим хотя бы для того, чтобы сохранить крошки от большого пирога. Теперь же получалось, что в будущем они уже не будут слабыми, а все будут одинаково сильными или одинаково слабыми. А может, в этом как раз и подвох, стремление натравить их друг на друга?

Главный инженер Адам консультировался даже у своего адвоката. После работы служащие созвали собрание, на которое пригласили Гебхардта. Но тот не был готов сказать ничего нового. Всем своим видом являя покорность судьбе, он выразился так:

— В сущности, ничего не изменится, только бухгалтер будет приравнен к дворнику и ученику, вахтер — к шоферу, главный инженер — к чернорабочему. Вы получите свое жалованье и премии к рождеству, как и в прежние времена, а в конце года еще и прибыль, за вычетом резервного фонда. А в остальном все пойдет так, как оно и было, с той разницей, что господин Шнайдер будет сидеть на месте господина Бёмера и определять стратегию заводской политики.

Он засмеялся над своим сравнением и самодовольно добавил:

— Впредь судьбу завода будет решать работающий по найму, а не компетентный предприниматель.

Один из участников собрания доверительно сообщил обо всем Шнайдеру, и тот клокотал от ярости, рассказывая об этом мне.

До самого дня общего собрания он не уставал обходить производственные цеха, разъяснял, заклинал, льстил, но в то же время с неукротимой энергией вел дела и даже вмешивался, к неудовольствию Гебхардта, в коммерческие операции. Он проявлял такое старание, что даже Адам, который принадлежал к числу скептиков, не мог скрыть своего к нему уважения. Оба они за эти дни сблизились: Шнайдер знал, что такого изобретательного человека, как Адам, трудно кем-то заменить, а Адам понял, что модель Бёмера принесет преимущества каждому и что никто не сможет руководить заводом лучше, чем Шнайдер.

За несколько дней до 18 февраля Шнайдер дома так напился, что утром голова у него гудела и ему пришлось четверть часа простоять под душем. На людях Шнайдер казался высокомерным и самоуверенным, как никогда, а наедине терзался сомнениями.

— Дни до решения будут стоить мне нескольких лет жизни, господин Вольф, — признался он мне по телефону, — я хорошо знаю, как непредсказуемо может быть мнение коллектива. Я даже не уверен в членах производственного совета. Только не притворяйтесь оптимистом, я, во всяком случае, лишь прикидываюсь им. Все может обернуться иначе. Но я полагаюсь на разум гранд-дамы и восхищаюсь этой женщиной. Если все пойдет вкривь и вкось, она сумеет найти верный путь.

Матильда сидела передо мной в белом, почти прозрачном домашнем платье, отороченном кружевами, закрывавшем ее ноги по щиколотку. Я избегал смотреть на нее и впился взглядом в большую фотографию с траурным крепом.

— Ну вот уже и официально известно, — сказала она и швырнула на пол прочитанную газету. — Сегодня известно в городе, завтра по всей стране. Я боюсь за отца. У него есть что-то общее с Хайнрихом: они гонятся за мечтой, ах, за прекрасной мечтой.

Она подтянула колени к груди и завернулась в свое платье. Сжавшись в комок и забившись в угол кресла, она являла собой унылое зрелище. Мне хотелось стать богатым и помолодеть на тридцать лет, чтобы иметь возможность дать ей то, что она давно уже принимала как само собой разумеющееся.

Вдруг она встала, подошла босиком к портрету Хайнриха Бёмера, сорвала траурный креп и швырнула в корзину для бумаг, которая стояла под откидной крышкой секретера.

— Хватит! Нельзя перегибать палку. Хайнрих однажды сказал мне: «Киска, если со мной что-то случится, не печалься. Жизнь продолжается».

Она снова села в кресло и добавила:

— К тебе это тоже относится: можешь посыпать нафталином свои замечательные фотокамеры. Ни одна газета, ни один журнал не дадут тебе больше заданий, можешь в этом не сомневаться. Твоя фамилия будет скоро упоминаться в каждой газете, но как профессиональный фотограф ты свое отпел. Будем надеяться, что завод станет платить тебе ровно столько, сколько ты потеряешь.

— Надеюсь, твой отец предложит мне такой договор, чтобы я мог жить хотя бы так, как раньше. А если мы найдем однажды убийц Хайнриха Бёмера, то…

— Что тогда? — быстро спросила она. И задумчиво добавила, обращаясь больше к самой себе: — Скоро я распознаю другое лицо и опишу тебе. Ты ведь не сможешь увидеть его сам, ты не суеверный. А теперь, пожалуйста, уходи. Хорошо, что ты заскочил ко мне, но у меня сейчас намечено одно свидание.

— У тебя? Ты же обычно ни с кем не встречаешься.

— Я что, обязана давать тебе отчет?

— Нет, конечно. Я только думал, что мы с тобой союзники и ты мне обо всем будешь рассказывать.

— Я твоя сообщница, но не рабыня. У меня свидание с отцом, если тебе так надо знать. Мы увидимся в ресторане «Римский император». Я заказала столик на вечер. Думаю, настало время наладить отношения с отцом. Пожалуй, это ему поможет. Я просто позвонила ему на завод, и он тут же согласился сегодня со мной поужинать. Он придет в своем лучшем костюме и отвратительном галстуке. Вкуса у него никогда не было. И сидеть будет, не зная, куда девать свои огромные руки. И все-таки я боюсь этого разговора. В конце концов, я четыре года была любовницей его шефа, и если об этом кто-нибудь узнает, то может погубить отца и тем самым поставить крест на модели Бёмера. Достаточно заявить, что отец ради собственной выгоды способствовал моим связям с Хайнрихом. Никто не поверит правде, никто, все подумают только о постельной истории. В такое верят больше, чем в смену дня и ночи. Может быть, мне надо исчезнуть из этого города, уехать куда-нибудь, где никому не придет в голову меня искать, а потому никто и не найдет?

В последние недели я начал вести дневник: события на заводе развивались стремительно, как лавина, я делал записи о разговорах и встречах, в которых участвовал лично или о которых узнавал от других. Я записал рассказ Матильды о встрече с отцом в «Римском императоре»; Шнайдер, к которому я дважды заходил на завод, тоже сообщил мне с потрясающей откровенностью о свидании с дочерью. У меня даже создалось впечатление, что он лишь того и ждал, чтобы в подходящий момент поговорить обо всем с подходящим человеком.

— Ты стала еще красивее.

— Знаю, отец. Можешь мне этого не говорить, я каждый день вижу себя в зеркале.

— Этому способствует роскошь… Он позаботился о тебе? С того света?

— Да, с того света. В ближайшие десять лет мне не о чем беспокоиться.

— Если бы каждый мог о себе это сказать. Но через десять лет тебе будет за тридцать. Что тогда?

— Если через десять лет у меня возникнут проблемы, то я продам все ценное. Этого опять хватит лет на десять.

— А потом?

— Потом мне будет за сорок, вероятно, я уже отцвету. Тогда и жизнь утратит свой смысл.

— Другие в сорок лет только начинают жить.

— Я не другая. Могу я тебе предложить что-нибудь из меню?

— С удовольствием. Я люблю, когда меня балуют. Когда еще дочь пригласит отца в дорогой ресторан!

— Как мать?

— Ты же знаешь, ее полицейский… Ты, конечно же, читала в газете.

— Мне жаль ее.

— Пожалуйста, не устраивай демонстрации чувств. Когда она уходила, то меня не жалела.

— Око за око?

— Нет, она мне безразлична. Никакой ненависти, никакого злорадства, вообще никаких чувств. Понимаешь?

— Тебя всегда было трудно понять. Не собираешься ли развестись?

— Я об этом пока серьезно не думал. Хотя почему бы нет? Если разошлись, то уж по-настоящему, честь по чести.

— Хочу тебя предостеречь, отец. Если мать вдруг поймет, какую должность ты займешь в будущем, то пристанет к тебе как репей. Деньги она никогда не презирала.

— Как и ты.

— А разве это было надо?

— Извини. Но я бы хотел, чтобы ты исчезла из нашего города.

— Я ждала, что ты это скажешь. Хотеть ты можешь что угодно, но не более того.

— Матильда, это в твоих же интересах.

— Неправда! В интересах завода, в интересах твоей должности.

— Язвишь.

— Взаимно. И попадаю в цель, потому что прошла хорошую школу. Много лет училась разбираться в людях и распознавать суть событий. Я не столь наивна, как ты думаешь.

— Иногда я забываю, что ты прошла такую школу, хотя слишком хорошо знаю, что это была за школа.

— А теперь ты будешь директором, исполнителем того, что задумал Хайнрих. Как перекрещиваются пути-дороги.

— Или заводят в тупик… Когда я вижу тебя вот так перед собой… Ты подозреваешь кого-нибудь?

— Нет. Я знаю только то, что было в газетах. Иногда я думала, что это сделал ты, хотел отомстить ему.

— Отомстить? Какое ребячество. У меня никогда не было причин. Пусть это тебя не обижает, но ты таковой не была. Иногда у меня чесались руки, когда я вспоминал, что он тебя совратил, но из-за этого убивать кого-то, нет.

— Может быть, я его совратила. Разве такое невозможно? Но оставим это. Филе здесь превосходное.

— За такую цену можно кое-что и требовать.

— Ты когда-нибудь замечал, что большинство людей уже не едят, а только питаются?

— Большинство не могут себе позволить поесть здесь. А твои претензии возросли.

— Могу тебя успокоить: дома я тоже ем бутерброды с сыром, а иногда готовлю себе салат из колбасы, по бабушкиному рецепту, с луком, растительным маслом и уксусом, да еще полдольки чеснока.

— Похвально, ты хоть не отрываешься от большинства.

— Насмешничать тебе не к лицу. Я не состою в твоей партии, поэтому твои издевки не производят на меня никакого впечатления.

— Твоему отцу любопытно узнать, почему его дочь после четырех с липшим лет вдруг вспомнила о том, кто ее сотворил.

— Бабушка любила повторять: если нищего посадишь на лошадь, то его уже не удержишь. Вот об этом я и хотела с тобой поговорить.

— Бог-отец действительно многому тебя научил, ничего не скажешь. Может быть, он и модель свою придумал ради тебя? В договорах об этом ничего не сказано.

— Это по́шло, дорогой отец… Будешь пить пиво? Попробуй разок вино, оно замечательное.

— Лучше пиво. В этом городе можно пить только пиво, и ничто другое.

— Понимаю. И к пиву подходит эта страшная синяя рубашка, которая на тебе, страшный красный галстук и этот немыслимый коричневый костюм. Ты образец безвкусицы. Если ты в таком стиле будешь управлять предприятием Хайнриха, то скоро оно обанкротится. На тебя хоть и соберется много зрителей, но они будут только смеяться над тобой. Я знаю в городе хороший магазин мужской моды — «Бэр и Айхенауэр». Зайди туда и приоденься. Чудеса начинаются с внешнего вида. Рабочие знают о твоих добрых намерениях, твои костюмы внушат им к тебе уважение.

— Меня уважают не за мои костюмы, дорогая дочь.

— Тогда посмотри хотя бы по сторонам. Посмотри на этих бравых бюргеров, как они таращатся на меня, похоть так и брызжет из их глаз. С такими типами тебе придется иметь теперь дело. Подбери себе подходящий костюм, подходящий галстук, никогда не гоняйся за последней модой, это смешно, и обзаведись хорошенькой секретаршей, которая умеет держать язык за зубами и иногда думать о тебе. Это уже половина успеха, разумеется, если ты действительно решил взять на себя руководство заводом.

— Мне поручили определенные обязанности, которые я буду выполнять, если только ты не скажешь мне без обиняков, что Хайнрих придумал свою модель лишь ради тебя, а меня запряг, как быка, наверное, затем, чтобы загладить свою вину.

— Нельзя быть таким примитивным, отец. Ты недооцениваешь этого человека, которого знал гораздо дольше, чем я. Ты ведь знал его еще тогда, когда меня и на свете не было… Что хочешь на сладкое?

— Яблочный компот.

— Этого тут не бывает.

— Тогда вообще ничего.

— Я возьму ассорти из сыра, хватит на двоих… Как мать?

— Недавно заходила ко мне. Обычный номер: слезы рекой. Потом хотела раздеться, но я выставил ее за дверь.

— Деликатностью ты никогда не отличался. Всегда относился к матери только как к объекту своих желаний.

— Ты живешь одна?

— Я никогда не бываю одна.

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. Даже если сейчас ты и не признаешься, то все равно убежден, что я была шлюхой Хайнриха Бёмера. А если бы и так? Это бы ничего не изменило, потому что он вложил мне мозги. Это был человек, который мог понять все. Во всяком случае, старался и обо мне заботился.

— Не очень-то лестно выслушивать такое от собственной дочери.

— Вот именно, но я могу оплатить любой счет, а ты сегодня мой гость. Вскоре и ты сможешь питаться в счет накладных расходов, фирма оплатит. Но при этом не спускай глаз с Гебхардта.

— Почему ты о нем вспомнила?

— Долгие годы он вел личные дела Хайнриха, а я была номером счета, который он знал. Два года назад Хайнрих отобрал у него все приватные дела — перестал доверять Гебхардту. Почему, я не знаю. Свои личные дела Хайнрих передал доктору Паульсу. Я бы пригляделась к Гебхардту поближе. Постаревшие прокуристы честолюбивы и властолюбивы.

— Спасибо за совет. Надеюсь, что смогу им воспользоваться.

— И подумай о костюме. Белая рубашка и синий галстук тебе к лицу. Магазин называется «Бэр и Айхенауэр».

За несколько дней до общего собрания мне позвонила гранд-дама и попросила прийти к ней на городскую квартиру. Она любезно поинтересовалась, когда у меня будет время; время у меня было, и к вечеру я поехал к ней. Гранд-дама встретила меня в дверях, провела в большую гостиную, которая была уже мне знакома, и предложила на выбор кофе, чай и алкогольные напитки. Я попросил чаю, и, когда мы сели напротив друг друга, она стала непринужденно разглядывать меня, а потом улыбнулась.

— Я просто хотела познакомиться с вами неофициально, — сказала она, — прежде чем мы будем регулярно встречаться в правлении.

— Сударыня…

— Моя фамилия Бёмер… Я тогда очень сожалела, что ваша жена после свадьбы полностью прервала связи со мной и моим мужем, очень сожалела. Она была человеком долга, но, впрочем, кому я это рассказываю.

— Полностью связи не были прерваны. Близнецы регулярно навещали мою жену и сейчас еще навещают, если им позволяет время.

— Разумеется, они совершенно без ума от нее… Видите, как неожиданно перекрещиваются наши пути, таким вот необычным образом, лучше и мой муж не мог бы придумать. Вы верите в успех его плана?

— Да. Верю, иначе я отказался бы с самого начала.

— Господин Шнайдер — дельный человек.

— В этом я убежден, иначе ваш муж не назначил бы его своим преемником.

— Да, у моего мужа, конечно, были на то свои основания. Жаль только, что у сыновей нет ни малейшего интереса к заводу. Моему мужу следовало бы раньше привлечь обоих к производству.

— Не все еще потеряно. Они молоды, понятно, что для них университет дороже, чем завод, выпускающий электромоторы.

— Может, это и хорошо… Как поживает ваша жена? Я уже давно ее не видела.

— Мы были на похоронах.

— Знаю, мне рассказывали. Тем не менее нам надо возобновить личные контакты. Я всегда ценила вашу жену, хотя бы потому, что, когда я начала болеть, она взяла на себя материнские обязанности.

— Моя жена очень загружена работой. Ей часто приходится работать по воскресеньям и в праздники.

— Господин Шнайдер подготовит для вас договор, который позволит вашей жене оставить работу. Ведь она уже не так молода. Если я не ошибаюсь, ей теперь за сорок.

— Совершенно верно. Но раз вы знаете мою жену, то вам должно быть ясно, что она не может жить без работы. Дома она будет скучать.

— Мой муж тоже был увлечен своей работой. Собственно говоря, это счастливые люди.

— Если знаешь, ради чего работаешь… Я очень надеюсь, что в правлении получу обязанности, которые доставят мне удовлетворение.

— Об этом позаботятся. А пока подождем, к какому решению придет собрание. Я настояла, чтобы мои сыновья тоже пришли на собрание, это мой долг перед персоналом.

— Коллектив обеспокоен, госпожа Бёмер. Всё новое люди встречают без восторга.

— Иногда надо подталкивать людей к счастью. Вернувшись в машину, я закурил и задумался. Чего же хотела гранд-дама? Почему вдруг такой интерес к Кристе после того, как обе больше десяти лет не обменивались ни единым словом?

Был пасмурный февральский день, все тонуло в тумане и мелком дожде, улицы и тротуары покрылись грязью, город напоминал сырой подвал; Ганновершештрассе затянуло молочно-белой пеленой, за которой прятались многочисленные здания мелких и средних предприятий. Напротив проходной завода на тротуаре стоял цветочный киоск с букетами в пластиковых кадушках. Краснощекая толстушка в пестром платке приветливо улыбнулась мне из-за прилавка и крикнула:

— Господин, цветы. Пять марок любой букет. Для супруги, для подруги, для секретарши.

Я кивнул ей, проходя мимо, она в ответ помахала рукой, как будто я был ее постоянным покупателем.

Вахтер у проходной молча показал мне дорогу к складу готовой продукции. Там встретила меня обволакивающая теплота, которую излучали пятьсот человеческих тел. Три четверти персонала сидели на деревянных складных стульях, бог весть откуда взятых, остальные расположились на стеллажах и ящиках, прислонились к нишам или устроились на подоконниках. Были смонтированы громкоговорители, сооружена небольшая деревянная трибуна с микрофоном.

В первом ряду сидели близнецы, нотариусы Гроссер и Вольрабе, доктор Паульс, гранд-дама, Шнайдер, Гебхардт и Адам, в следующем ряду — коммерческие и технические служащие. Для меня оставили место в первом ряду — Шнайдер, заметив меня, показал на свободный стул рядом с ним, — но я не воспользовался предложением и прислонился к опорному столбу: отсюда было лучше видно.

Стояла необычная тишина. Я не слышал шарканья ног, разговаривали не громко, только шепотом; вся атмосфера напоминала театр, когда после третьего звонка ждут поднятия занавеса. Последний звук замер, когда поднялся Шнайдер, вышел на трибуну и встал перед микрофоном. Ему не надо было просить тишины, тишина сама встретила его. В руках он держал текст своего выступления, которое я уже знал. Он много раз советовался со мной по телефону, просил внести поправки и дополнения.

— Многоуважаемая госпожа Бёмер, многоуважаемый господин Ларс Бёмер, многоуважаемый Саша Бёмер, дорогие коллеги! Я не намерен произносить длинную речь и объяснять, почему мы здесь собрались. Это каждому слишком хорошо известно. О необычности нашего собрания все вы узнали из письма, посланного вам восемнадцать дней тому назад вместе с договором, которому сегодня, если будет общее согласие, мы хотим вашими подписями придать законную силу. У вас было достаточно времени обо всем подумать, посоветоваться с друзьями и сведущими людьми. Многие из присутствующих здесь за последние дни и недели вели и со мной оживленный обмен мнениями. Кое у кого сомнения отпали, у кого-то они, наоборот, возникли. Многие из вас — я это хорошо знаю — сбиты с толку, растерянны, полны подозрений, настолько необычно то, что мы хотим сегодня утвердить. И все-таки мы хотим сегодня претворить в жизнь завещание всеми нами высоко ценимого и слишком рано от нас ушедшего Хайнриха Бёмера, хотим, чтобы оно приобрело юридическую силу: коллектив станет на пятьдесят процентов владельцем завода электромоторов Бёмера. Госпожа Бёмер перед этим собранием заверила и уполномочила меня объявить здесь, что если наш опыт оправдает себя, то с течением лет она и ее сыновья совсем откажутся от участия в делах фирмы и постепенно передадут оставшиеся в собственности семьи пятьдесят процентов заводчанам с тем, чтобы когда-нибудь — это ее настоятельное желание, выходящее за рамки завещания, — завод полностью перешел в руки коллектива. Тогда мы все станем владельцами предприятия, со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями.

Это, уважаемые коллеги, разумеется, не значит, что отныне каждый может делать или не делать на заводе все, что захочет. Работа будет продолжаться, как и прежде, с той разницей, что каждый будет работать уже не на единоличного владельца, а на себя самого и на других. Будем хорошо хозяйничать, будем много и получать, будем нести убытки, значит, придется разделить их поровну. Я произнес слово «убытки», но хочу сразу же оговориться, что зарплату и жалованье это не затронет. Только в том случае, если убытки перекроют допустимое, чего, разумеется, никто не хочет, каждому придется раскошелиться. Надеюсь, что такого никогда не случится.

Правление нашего предприятия, согласно последней воле Хайнриха Бёмера, возглавлю я в качестве директора завода с неограниченными полномочиями. В правление войдут также госпожа Бёмер, которая вместе с тем представляет интересы обоих сыновей, разумеется, господин Гебхардт, ответственный за коммерческую часть, господин Адам, ответственный за техническую часть, и председатель производственного совета, которого нам предстоит заново избрать. Кроме того, в правление войдет не работавший раньше на предприятии господин Эдмунд Вольф, который стоит вон там, прислонившись к столбу, поскольку не выносит длительного сидения. Он, я должен это подчеркнуть, включен в правление по настоятельному желанию Хайнриха Бёмера. Правление, как правило, будет собираться один раз в неделю по понедельникам в пятнадцать ноль-ноль. После семнадцати часов каждый может прийти ко мне с любым вопросом.

Мы стоим на пороге большого, нового эксперимента. Я прошу вашего доверия. Если каждый будет помогать по мере своих возможностей, то наш эксперимент осуществится, несмотря на все препятствия. У нас нешуточные конкуренты — крупные концерны, мы зависим также, и об этом нельзя умолчать, от благосклонности банков, но наша работоспособность, наша изобретательность и качество нашей продукции опровергнут лживые утверждения, что эта модель абсурдна и заранее обречена на провал, опровергнут насмешки и проклятья, а также смехотворные и гнусные измышления — некоторые из вас могли прочесть подобного рода писания в газете, — будто модель инспирирована коммунистами.

Надеюсь, вы не оставите мои слова без внимания. Буду и впредь к вашим услугам.

Почти никто не зааплодировал. Внятно захлопали лишь я и сидевшие в первом ряду, громче всех — гранд-дама. Пятьсот рабочих и служащих молча глазели на трибуну, на одинокого человека перед микрофоном, который бесстрастно, но поэтому особенно убедительно прочитал по бумажке свое выступление. Гранд-дама забеспокоилась, заерзала на стуле, несколько раз оборотившись назад; близнецы сидели как изваяния, Гебхардт будто окаменел. Нотариусы Вольрабе и Гроссер смотрели в потолок. Доктор Паульс беспрерывно сморкался в большой носовой платок, а Адама, казалось, придавили к стулу.

Шнайдер сложил свои бумаги. Он смущенно оглядывал собравшихся, хотел сойти с трибуны, сделал уже три шага, потом снова вернулся к микрофону и сказал:

— Теперь перейдем к прениям. Я распорядился, чтобы здесь поставили четыре микрофона, тогда каждому, кто захочет выступить, не придется выходить на трибуну. Прошу помнить, что регламент для выступлений ограничен тремя минутами. Если каждый пожелает воспользоваться своим временем, то получится тысяча пятьсот минут, значит, двадцать пять часов.

— Хороший математик, — услышал я чей-то голос.

Кое-кто засмеялся, Шнайдер тоже это услышал и заметил:

— Да, я хороший математик, потому что не собираюсь здесь ночевать.

Потом решительно встал Адам и подошел к микрофону. Он долго откашливался, прежде чем начать говорить.

— Уважаемые коллеги по работе, тот факт, что речь господина Шнайдера не вызвала общих аплодисментов, еще раз наглядно доказал, насколько робко и недоверчиво вы все еще относитесь к модели. У вас было восемнадцать дней, чтобы получить информацию, переговорить, я охотно признаюсь, что и сам ходил к адвокату. Но сегодня мы должны принять решение. Хайнрих Бёмер отличался дальновидностью, умом и мужеством, его модель — это вызов всем нам. По зрелом размышлении я безоговорочно отдаю свой голос за это начинание. Я не только признаю господина Шнайдера директором, но буду поддерживать его всеми силами и всем своим опытом. Я буду сотрудничать с ним так же, как сотрудничал с господином Бёмером, на благо всех здесь собравшихся.

Теперь зааплодировали все, хотя и сдержанно. Кое-кто встал и начал протискиваться к микрофонам; какой-то седой мужчина, лет под шестьдесят, ухватился обеими руками за стоявший микрофон, будто ища в нем опору, и заорал так, что в динамиках раздался писк:

— Есть здесь хоть один разумный человек, который может правдоподобно объяснить, почему предприниматель раздаривает половину своего состояния? Я еще не спятил, поэтому говорю прямо и открыто: здесь что-то кроется, о чем нам не хотят говорить. Бога-отца, извините, господина Бёмера я хорошо знал. Он был справедливым, признаю, но он был и неумолимым, когда речь шла о деньгах. А теперь что? Нет, я не позволю себя околпачить. Здесь каждый меня знает, я сорок лет работаю в фирме и слишком хорошо усвоил, что ни один человек, а уж тем более предприниматель, не выпустит ничего из рук, если не будет уверен, что получит за это вдвойне. Такая моя логика, она всегда бесспорна. Поэтому я не буду подписывать договор. Он умалчивает — а это важно для меня и для других — о причине благодеяния.

Шнайдер возразил чуть ли не весело:

— Дорогой коллега, мы уже не можем спросить об этом Хайнриха Бёмера. Вы все были на его похоронах. Мы должны просто принять его завещание к сведению, даже если оно кажется непостижимым. Во всяком случае, так мы вперед не продвинемся. Слово просит коллега Бауман, прошу.

Бауман сказал:

— Я считаю, что это выгодная сделка для владельцев: оставшиеся наследники получат половину, пятьсот наших работников — вторую половину. Ведь это очковтирательство. Говорите что угодно, но здесь торчат чертовы рога, которые однажды боднут нас в зад, а мы покорно упадем мордой о землю и выбьем себе зубы. Таково мое мнение.

— Коллега Бауман, — возразил Шнайдер, — ты хотел бы, чтобы нам вдруг подарили весь завод? Мы не имеем на это никакого права. Я вновь подчеркиваю: мы ни на что не имеем права. Кажется, некоторые коллеги все еще не совсем понимают значение этого завещания. Мы собрались здесь не для того, чтобы защищать свои права, а чтобы проголосовать, принимаем мы это завещание или нет. Оно каждому из нас принесет выгоду, а со временем даже большую.

— Половина подарка! — крикнул кто-то.

— Даже если это пятьдесят процентов, — ответил Шнайдер. — Для нас они — сто. То, что оставил нам Хайнрих Бёмер, — это не его выгода, нет, это наша выгода. Поймите же наконец!

— А сколько, собственно, будешь получать в месяц ты как директор? Наверное, самый большой кусок от подаренного пирога! — крикнул кто-то.

Прежде чем Шнайдер ответил, вскочила гранд-дама и буквально штурмом овладела трибуной. Она просто оттолкнула Шнайдера и схватила микрофон. Медленно и убедительно она сказала:

— Господин выкрикнувший, я хотела бы самым решительным образом отмести ваши подозрения. Господин Шнайдер будет получать жалованье в рамках выполняемых им функций, как и каждый работник предприятия. Ни пфеннигом больше, ни пфеннигом меньше. Это я заявляю со всей определенностью. Господин Шнайдер не рвался к своей новой должности, он был назначен моим мужем. Конечно, вы можете отказать господину Шнайдеру в доверии, если назовете веские доводы, по которым он не способен руководить предприятием, или приведете доказательства, что он лично обогащался или обогащается за счет завода. Кроме того, я со всей определенностью уверяю вас, что закон не заставляет меня выполнять последнюю волю мужа. Я могла бы с согласия моих сыновей продать этот завод. Но я считаю, что подавляющее большинство персонала поддерживают завещание моего мужа, стоят и будут стоять за господина Шнайдера.

После этих слов, которых никто не ожидал услышать от гранд-дамы, раздались наконец долгожданные аплодисменты.

Когда все снова стихло, какой-то мужчина лет тридцати выкрикнул:

— Все это кажется мне слишком прекрасным, чтобы в это поверить. Господин Бёмер вдруг превратился в человеколюбца. Ни один человек не раздаривает своего состояния шутки ради. Я знаю только одну истину, и она вечна: у кого ничего нет, тот хочет что-то иметь, а кто что-то имеет, тот ничего не хочет отдать. У кого есть миллион, тот хочет получить второй. Вот так!

Кто-то подхватил:

— Конечно, Шнайдер будет за эксперимент, он ведь получит самый большой куш!

Другой воскликнул:

— Пусть семья Бёмера сохранит завод за собой! До сих пор дела шли хорошо, пойдут хорошо и дальше!

И снова кто-то:

— Почему вдруг хотят перевернуть все с ног на голову? Мы выполняем свою работу и не желаем перегружать себя разной ерундой. А то нам, чего доброго, придется возмещать и банкротство.

После этих реплик поднялся большой шум. Шнайдер подождал, пока страсти улягутся, и потом, чуть ли не заклиная, произнес:

— Повторю еще раз: то, что сегодня здесь происходит, — такого в нашей стране не бывало. Может быть, потому у некоторых это в голове и не укладывается. Понятно и простительно. Непростительно только аргументировать с помощью подтасовок и подозрений. Давайте же, коллеги, примем этот подарок наперекор всему. Положение с заказами у нас неплохое, по сравнению с общим положением в экономике наши дела обстоят блестяще. На следующий год мы полностью обеспечены заказами. Производственные мощности загружены, мы опережаем конкурентов, предприятие наше крепкое. Я взываю, стало быть, к вашему большему благоразумию и прошу, пока только в порядке пробы, сделать знак рукой. Кто за договор, прошу поднять руку. Для подписания договора подготовлено помещение отдела заработной платы, где каждый может спокойно поставить свою подпись.

Почти три четверти персонала проголосовали «за». Гранд-дама встала, близнецы тоже, и вслед за ними покинули товарный склад те, кто сидел в первом ряду. Постепенно разошлись все собравшиеся, кроме нескольких мужчин, стоявших в оконной нише и оживленно что-то обсуждавших.

Когда я подходил к маленькой дверце в больших раздвижных воротах склада, то заметил за выступом стены какую-то фигурку в синем пальто и синем платке. Я побежал обратно, мимо возбужденно разговаривавших мужчин, но девушка уже исчезла, будто сквозь землю провалилась. Если я не ошибся, это была Матильда.

На другой день результаты голосования были опубликованы: за исключением одного шестидесятилетнего рабочего, которому немного оставалось до пенсии, договор подписали все.

Эксперимент должен был начаться с 1 апреля 1984 года.

В магазине фототоваров, услугами которого пользовался много лет, я получил наконец свою отремонтированную камеру. При этом хозяин уговорил меня взять телеобъектив, последнюю новинку из Японии, сказав, что покупать его не обязательно, он предоставит его мне на несколько недель бесплатно, просто для пробы. Такое, дескать, он предлагает не каждому, но я его постоянный клиент, а постоянным клиентам он всегда желает сделать что-то приятное.

Я прикрепил телеобъектив и, довольный, ушел из магазина. Такое обслуживание меня вполне устраивало.

Потом я заглянул в книжный магазин в Крюгер-пассаже, чтобы посмотреть новые фотоальбомы, но при всем широком выборе не обнаружил для себя ничего подходящего и вскоре ушел оттуда. Я возвращался к своей машине, которую поставил на улице Остваль. Возле церкви св. Райнольда меня, не заметив, обогнал какой-то человек, сбежал по лестнице к светофору на Брюкштрассе, пересек проезжую часть и тут же затерялся среди прохожих. Я узнал его с первого взгляда, его нелегко было с кем-то спутать: это был стриженный ежиком толстяк, который впервые встретился мне перед нашей церковью, на второй день после убийства.

И вдруг я вспомнил и распознал тот самый голос, который ночью по телефону шантажировал сначала Шнайдера, а потом меня. Несколько недель он звучал у меня в ушах, но тщетно я пытался установить его владельца.

На всякий случай я сбежал вниз по Брюкштрассе и снова увидел стриженого возле главпочтамта. Пока он, часто оборачиваясь, с противоположной стороны Остваля поднимался к почтамту, я успел сделать три снимка при помощи телеобъектива. Потом подождал минут пятнадцать, пока он снова вышел и направился к главному вокзалу. На нем было пальто из верблюжьей шерсти, которое делало его еще более бесформенным, чем обычно. Я перебежал на красный свет улицу и трамвайные пути, следуя за ним до самого входа в здание вокзала, там опять его потерял и остановился перед железнодорожным табло, делая вид, будто ищу нужное направление поезда. Потом метался с платформы на платформу, но прибывавшие и отправлявшиеся поезда загораживали мне поле зрения, и человек, которого я искал, скрылся.

Дома я сразу же спустился в подвал и проявил пленку. К моему удивлению, снимки получились четкими, но не настолько, чтобы кто-то, не знавший стриженого, мог опознать его с первого взгляда. Я еще занимался увеличением этих снимков, как в железную дверь постучала Криста.

— Ты там? А где кошка? — крикнула она.

— Сейчас выйду, еще несколько минут. Кошку я сегодня не видел.

— Бедный зверь умрет от голода…

На кухне я выложил на стол увеличенные снимки.

— Ты знаешь этого человека?

— Думаю, что нет, — сказала Криста, внимательно рассмотрев снимки.

— Ты раньше его не видела? Подумай.

— Не уверена. Подскажи.

— Похороны Бёмера.

— Правильно. Ведь это тот самый журналист, который бежал за нами и весь обливался потом. Настырный тип. Где ты его сфотографировал и зачем?

— Случайно увидел его сегодня перед главпочтамтом.

— Это не причина, чтобы кого-то фотографировать.

— Я почти уверен, что это тот человек, который недавно, не назвав себя, звонил по телефону. Ночью. Ты как раз легла спать. Он звонил и Шнайдеру, требовал от нас, чтобы мы отказались.

— Отказались? От чего? Что происходит за моей спиной?

— Звонивший предлагал шестизначную сумму, если я откажусь стать членом правления фирмы.

— Боже мой, во что ты впутался… И скрываешь от меня? Ты мне и о собрании на заводе ничего не сказал…

— Ты и так об этом знаешь.

— От близнецов. Но я хотела бы услышать об этом от своего мужа.

— Все состоялось. Я в правлении, дал слово гранд-даме и Шнайдеру, договор со мной подготовят. Вот и все, и на сей раз ты слышишь это от меня, а не от близнецов.

— Так-так, Шнайдер тоже, — сказала Криста, будто в рассеянности. — А теперь я тебе кое-что расскажу, о чем хотела умолчать, считала, что не стоит и говорить, я и подумать не могла, что мой муж однажды с этим соприкоснется. Ты должен наконец понять, почему я не могу быть рада, что ты сидишь в этом правлении… Помнишь, полтора года назад я помогала нашей основной фирме в Дюссельдорфе — там многие заболели гриппом. Восемь дней жила в мансарде для персонала, ездить туда-сюда было для меня утомительно. Однажды вечером в ресторане я увидела Бёмера, он, очевидно, был в Дюссельдорфе на какой-то конференции. Меня он не заметил, зато я его узнала. Кто работает за кулисами, тот видит все много лучше. Он нервничал, то и дело посматривал на дверь и на свои часы. Потом появился, нет, не деловой компаньон, а молодая женщина, которая, как вихрь, ворвалась в ресторан, подбежала к Бёмеру и бросилась ему на шею. Даже слепому было ясно, что их отношения не походили на отношения деда и внучки или дяди и племянницы. Я бы тоже не заинтересовалась этой парой, если бы это не был мой сводный брат. Многие начальники приводят к нам своих секретарш на ужин, это дело обычное. Потом я посмотрела у портье бланки для регистрации — все же захотелось узнать, с кем он сюда прикатил. На бланке было написано: Матильда Шнайдер, личная секретарша, — у меня прямо в глазах потемнело. Меня просто ошарашило, как все звенья выстроились в одну цепочку. Чистый балаган, да еще с участием такого умного человека, как Бёмер. Его Матильду я потом видела на похоронах, а этот стриженый спросил тебя, не знаешь ли ты, кто эта плакса. Ты ничего не смог ответить или сказал лишь, что не знаешь ее. А я знала, но скорее откусила бы себе язык, чем призналась. Душераздирающие рыдания этой особы свидетельствовали о ее блестящем мастерстве, которому могла бы позавидовать лучшая актриса… В общем-то, мне жаль эту малышку. Она, признаться, прелесть. Но если об этой непристойной комедии еще кто-то узнает, то я боюсь самого худшего. Для тебя тоже. Особенно для тебя. И поэтому было бы лучше продать завод, а не трубить о вашей модели на весь мир. Началась она в постели.

— Почему же ты раньше мне этого не сказала?

— Разве я могла себе представить, что однажды ты станешь партнером господина Шнайдера? Это было просто немыслимо. Теперь думай, как тебе выпутаться. Вылезай, забудь о завещании. Что зачато в распутстве, родится лишь уродом. Если ты этого не понимаешь, значит, ты или слеп, или тебе уже так нравится новая должность, что ничего не хочешь понимать. Ведь Шнайдер подсунул ему свою дочь. Можешь не рассказывать мне, что отец не знает, с кем общается его дочь на протяжении нескольких лет. Для меня, во всяком случае, ясно, что Шнайдер просто сводник, за что и получил свой куш. Теперь он директор. Должна признаться, блестящая сделка. Моего сводного брата я считала умнее, чем других стареющих мужчин. Но у тех не стоит на карте завод, самое большее — крах семейной жизни… Одумайся, пока еще есть время. Когда произойдет катастрофа, никто не поверит, что ты был не в курсе.

— А кто убил Хайнриха Бёмера и повесил его на колокольне? Тебя это вообще не интересует?

— Почему же. Но это дело полиции, а не твое.

Газеты на сей раз оказались правы, когда писали, что у нас самая холодная весна за последние пятьдесят лет. Каждое утро мне приходилось все выше поднимать регулятор отопления, кошка не слезала с теплой мраморной скамейки под большим окном в гостиной, зевала от скуки и щурилась под редкими лучами солнца, первые ласточки задержались в пути. Соседи орудовали что было сил граблями и лопатами, так как по календарю работа в саду должна была уже закончиться. Их недовольные лица подавляли во мне искушение тоже выйти в сад.

30 марта, в пятницу, около полудня я зашел в редакцию газеты "ВАЦ" и встретил в коридоре редактора. Он подошел ко мне, всплеснув руками, и с бьющим через край дружелюбием закричал во всеуслышание:

— Вот это да, господин Вольф! Какой блеск в нашей хижине! Ведь вы стали персоной — как это прекрасно, да еще в вашем возрасте! Жаль только, что мы теряем такого заслуженного фотографа. Вы были у нас лучшим, всегда добросовестным и надежным. Кто в вашем возрасте меняет профессию, тот заслуживает уважения. Таков мир: теперь уже не вы будете давать материалы нам, а мы будем давать материалы о вас.

Уходя, он похлопал меня по плечу и добавил:

— Пока! Больших успехов вам и нашему городу. Высокие задачи требуют жертв.

Смущенный, я стоял в узком коридоре и думал: «Ну что ж, значит, теперь остаются только фотоальбомы, каталоги универмагов и почтовые бланки. Как-нибудь обойдемся».

Матильда жила недалеко от редакции, по дороге домой я к ней заехал. Она холодно поздоровалась со мной, как с человеком, который пришел не вовремя и от которого хотят поскорее избавиться.

— Я только хотел тебе что-то показать, — начал я. — А также узнать, почему ты была на общем собрании. Это было легкомысленно и опасно, прежде всего для твоего отца.

— Оставь свои назидания. Что ты хочешь мне показать? Поторопись, у меня нет времени.

Я раскрыл свою папку и протянул ей фотографии стриженого, сделанные у главного почтамта.

Матильда лишь мельком на них взглянула, потом отвела от себя подальше, застонала и опустилась на колени. Если бы я не подскочил к ней, она упала бы на пол. Я отвел, вернее, отнес ее к креслу и усадил.

— Это он, — сказала она, — это он. Откуда у тебя эти фотографии?

— Я увидел его несколько дней назад в городе, а потом сфотографировал у главного почтамта.

— Почему? Ты его знаешь?

— Он заговорил со мной перед церковью, когда Бёмер висел в колокольне, и на похоронах он тоже был.

Матильда с трудом поднялась, потом стала ходить взад-вперед по гостиной и спросила:

— А потом?

— У церкви он представился репортером, после похорон увязался за нами с женой и шел до самой Гамбургерштрассе, где я поставил машину, спрашивал о тебе, не знаком ли я с тобой. Тогда я мог честно ответить отрицательно. Он знал также, что моя жена — сводная сестра Хайнриха Бёмера. Это меня здорово озадачило. А потом, несколько недель тому назад, ночью мне кто-то позвонил, между прочим, твоему отцу в ту же ночь тоже звонили. Незнакомый голос обещал шестизначную сумму, если я откажусь войти в правление, а несколько дней назад я увидел в городе этого типа и сразу понял, что звонил он. Я преследовал его, пока не потерял в здании главного вокзала.

Матильда повела меня за руку в ванную. Там она включила все лампы. Поцеловала портрет Бёмера рядом с зеркалом, потом накрыла его фотографией стриженого. Бёмера уже не было видно, на стене висел стриженый.

— Ты понял?

— Думаю, да.

— Это тот человек, которого я искала.

Из шкафа в уборной она достала рулон клейкой ленты и прикрепила стриженого поверх портрета Бёмера.

— Много недель я наблюдала, как это лицо возникало из лица Хайнриха. Я уже почти могла точно его описать. Не хватало лишь самой малости. Теперь ты ее принес, эту малость. Этот человек убийца, нет сомнения. Я проникла на общее собрание в надежде найти его, но там его не было. Теперь все ясно. Ты мне очень помог.

— А как ты докажешь, что этот человек убийца?

— Я не знаю, кто он, но знаю, что Хайнрих у него на совести. Нам надо только найти его. Может быть, он даже живет здесь, в Дортмунде. Возможно, я его уже видела, на фотографии, может быть, рядом с Хайнрихом, во всяком случае, он кажется мне знакомым. Ладно, может, я все это внушаю себе, потому что много недель искала это лицо, и все-таки верю, что мы его найдем.

— Ну а если найдем, тогда что? Отправимся в полицию и заявим: вот человек, которого вы безуспешно ищете уже несколько месяцев?

Я попытался рассмеяться, но смог лишь фыркнуть.

— Никакой полиции, — сказала Матильда. — Я хочу повесить этого человека там, где висел Хайнрих: на колокольне, в том же самом окне. А ты мне поможешь.

Она выскочила обратно в гостиную и звонко ударила кулаком по ладони. Я понял, что это уже не игра, что здесь запахло смертоубийством. Я уже представил себя стоящим на террасе, с фотокамерой в руках, и фотографирующим стриженого в окне колокольни так же, как фотографировал Бёмера. Радость заключается в повторении.

— Ты мне поможешь, — сказала Матильда. — Для меня одной он слишком тяжел. Судя по фото, весит килограммов сто с лишним.

После вступления в силу договора первое заседание правления было назначено на понедельник, 2 апреля. Я испытывал внутреннюю напряженность и беспокойство, оттого что уже несколько дней не слышал от Шнайдера ни одного слова; только подписанное Гебхардтом и носившее личный характер письмо уведомляло меня о собрании.

Мое беспокойство передалось и Кристе.

— Желаю хорошего старта, — напутствовала она, — однако ты врешь, что согласился войти в правление только ради меня. Сам знаешь, что сделал это ради самого себя. Ты всегда хотел быть не тем, кто ты есть. На фотографирование смотрел как на промежуточную ступеньку, а на самом деле всегда искал что-то другое. Даже когда стал хорошим фотографом, то никогда не был доволен своей профессией. Надеюсь, что теперь ты не разочаруешься, не разрушишь то, что создал с таким трудом, ценой таких лишений. Мне хотелось тебе еще раз это сказать.

В коридоре административного корпуса мне встретился Шнайдер, взял меня за руку и, проведя в свой кабинет, показал на письменный стол.

— Здесь лежит ваш договор, — сказал он. — Спокойно прочтите его и, если что неясно, спросите. Это, если не ошибаюсь, своего рода льготный договор. Бог знает какие муки принял старик, когда решил ввести вас в правление.

Договор гарантировал мне ежемесячное жалованье в шесть тысяч марок. Обязанности были определены не совсем точно, говорилось только, что я должен присутствовать на всех заседаниях, касающихся производства, и выполнять особые задания, которые время от времени буду получать от правления или директора завода. Шнайдер не ошибался: это был льготный договор, который вызывал тысячу вопросов, но не было причин его не подписывать.

В кабинете Бёмера находились Шнайдер, гранд-дама, опять сидевшая за письменным столом своего мужа, Гебхардт и заместитель председателя производственного совета Хётгер, у которого был такой вид, будто он присутствует на похоронах. Когда Шнайдер начал читать отчет о состоянии дел, вошел главный инженер Адам, уселся и стал скучающе слушать: факты, приводимые Шнайдером, были ему известны.

Дела на заводе шли хорошо, даже отлично. Поступление заказов, особенно из стран восточного блока и третьего мира, было более чем удовлетворительным, а партнеры из соцстран всегда отличались надежностью. Тем не менее риск сохранялся, поскольку приходилось считаться с необычно длительными рассрочками платежей, а это порой вызывало необходимость в краткосрочных банковских кредитах с нестабильными процентами.

На эту тему Шнайдер зачитал статью из одного экономического журнала под заголовком: «Всемирно известный электромоторный завод в руках рабочих». А ниже более мелким шрифтом: «Социалистическая модель?»

Все факты в статье были верны, но истолковывались они превратно, в ущерб модели: своего рода объявление войны со стороны влиятельных промышленных кругов, разумеется, под личиной объективности и согласованности. Последняя фраза гласила: «Предоставят ли банки кредиты этому предприятию?»

— Конечно, за этим кроются интересы определенных групп, — сказал Шнайдер. — Статья написана, несомненно, по заказу, чтобы поставить нас на место. Что ж, неплохо, теперь мы знаем, что делать. Одно все же мне непонятно: ни один журналист со мной не говорил, а в статье все абсолютно точно. В ней можно прочитать и о таких вещах, о которых знают только посвященные.

Он пытливо оглядел всех: гранд-дама кивнула, Гебхардт рисовал чертиков на листке бумаги, Хётгер слегка растерянно смотрел то на одного, то на другого.

— Надо надеяться, — сказала гранд-дама, — что нам не придется сразу прибегать к долгосрочным кредитам, ведь мы не можем больше полагаться на доброе имя моего мужа. Его никогда особенно не любили определенного толка люди, но он пользовался их уважением потому, что был удачлив. С другой стороны, может быть, теперь банки будут навязывать нам свои кредиты, если захотят получить к нам доступ.

— Господин Гебхардт, — сказал Шнайдер, — вы старым испытанным способом позаботитесь о том, чтобы у нас всегда были деньги.

— Это легче сказать, чем сделать, — возразил Гебхардт. — Проще изменить платежные принципы наших заказчиков.

— Я, как пожарники, всегда наготове, — бросила гранд-дама. — Добавлю только, что ни в коем случае не поручусь моим личным состоянием, оно причитается моим сыновьям. Но я вижу, что у господина Хётгера еще кое-что на душе. Прошу!

Хётгер долго откашливался, ища подходящие слова, и глядел на Шнайдера, как бы надеясь на ободрение и поддержку. Шнайдер кивнул ему.

— Говори напрямик, Клаус. Чем проще, тем лучше.

— Я думаю вот что, — наконец произнес Хётгер, — потому как у коллеги Шнайдера теперь другие обязанности, он уже не все слышит, я имею в виду то, о чем болтают на заводе. Многие боятся с ним откровенничать, разговаривают осторожно…

— Так скоро? — перебила его гранд-дама. — Собственно, я ждала такой реакции значительно позже. Рассказывайте же, господин Хётгер.

— Я хотел только сказать, что на заводе царит странная атмосфера, которой я раньше не чувствовал, а я здесь с шестнадцати лет. Не знаю, как описать эту атмосферу. Люди работают, как всегда, они, как всегда, усердны, еще более добросовестны и сознательны, чем прежде. И все-таки появилось что-то, не знаю точно что.

— Странная атмосфера? Прошу вас, господин Хётгер, изъяснитесь поточнее, — попросила гранд-дама.

— Такое, значит, дело. Мне кажется, будто люди чего-то боятся, будто их кто-то запугивает или подстрекает. Такое у меня впечатление. Но доказать ничего не могу.

Некоторое время длилось смущенное молчание, пока Шнайдер не спросил:

— Боятся? Подстрекают? Кого же они должны бояться?

— Ничего определенного не знаю и не хочу никого подозревать, я только наблюдаю. Ведь не случайно же при пересменках посторонние люди слоняются вокруг завода, особенно на автостоянке. Они заговаривают с нашими людьми, когда те открывают свои машины.

— Что за посторонние? Ты их раньше видел? Говорил с ними? — спросил Шнайдер.

— Может быть, журналисты? — предположила гранд-дама. — Вынюхивать — их профессия.

— Старик Хильферт, что с протезом, который работает на складе запасных частей, пришел сегодня утром ко мне в производственный совет и спросил меня, потому как коллеге Шнайдеру нельзя уже докучать всякой ерундой. С Хильфертом, значит, заговорил один человек, представился, что он из института по изучению общественного мнения, и спросил, что Хильферт думает обо всем этом — извините за выражение — дерьме. Прошу прощения, госпожа Бёмер, но так рассказывал Хильферт. Спросили, значит, его, что он думает об этой дерьмовой и пустой затее Бёмера, ведь это надувательство, сказал человек из института. Хильферт рассказал также, что на автостоянку то и дело приходят какие-то люди и спрашивают, не разбогатели ли мы уже как совладельцы, приходится ли нам еще работать, имеем ли мы сорокачасовую неделю, а почему не двадцатичасовую, как чувствуем себя в роли совладельцев завода, почему боссом стал Шнайдер, а не кто другой, — такая вот чепуха. Но она нервирует людей. Они боятся.

— Чего? — спросила гранд-дама.

— Этого я и не знаю, госпожа Бёмер. Подобные расспросы вселяют в людей страх, это чувствуется, на заводе происходит что-то такое, чего прежде не было. Скажу так: говорят не о том, что заговорили все. То есть вслух не говорят. Между прочим, со мной на автостоянке еще никто не заговаривал.

— Господин Вольф, — сказал Шнайдер. — По трудовому договору на вас возложены особые поручения. То, о чем рассказал сейчас коллега Хётгер, относится к этой области. Выясните, что за люди слоняются по нашей автостоянке, даже если для этого потребуется дежурить круглые сутки. В конце следующей недели или в начале второй я созову общее собрание, чтобы успокоить заводчан.

— Я не хотел говорить, — сказал Адам, — но теперь все-таки скажу, потому что, возможно, это связано с тем, о чем доложил господин Хётгер. Вчера, хотя было воскресенье, мне по телефону предложили должность с окладом двенадцать тысяч марок в месяц — завидная сумма, почти вдвое больше, чем я получаю здесь. Я повесил трубку, даже жене ничего не рассказал. Звонил какой-то аноним.

— Да, крысы засуетились раньше, чем я думал, — сказал Шнайдер. — С сегодняшнего дня докладывать мне обо всем, даже об отвергнутом предложении, господин Адам. Благодарю всех и закрываю совещание. Разумеется, с вашего согласия, госпожа Бёмер.

Уходя из кабинета, он дружески похлопал меня по плечу; в приемной я еще раз обернулся. Гранд-дама все еще сидела за письменным столом и ворошила бумаги. Потом взяла свою сумочку и достала оттуда пузырек с таблетками; от Матильды я знал, что у гранд-дамы больное сердце и она не может обойтись без таблеток.

После совещания я поехал к Матильде; она внимательно выслушала мой рассказ.

— Твой отец держался независимо, — сказал я, — многообещающее начало, а гранд-дама восседала за письменным столом бога-отца с такой непринужденностью, будто там всегда было ее место.

Я повторил то, о чем поведал Хётгер, не забыв упомянуть и об особом поручении, которое дал мне ее отец.

— Фотограф и детектив в одном лице, может быть, я еще сделаю карьеру, — саркастически заметил я.

— Тебе придется поднапрячься, — сказала Матильда. — Я была сегодня в Дюссельдорфе, в гостинице «Штайгенбергер-парк».

— А зачем? — спросил я, несколько удивившись.

Она достала из стенного шкафа сафьяновую шкатулку величиной с несессер с цифровым замком. Шкатулка была до самого верха наполнена фотографиями. Первым лежал групповой портрет форматом с почтовую открытку: десять мужчин в темных костюмах сгруппировались вокруг Бёмера и подняли перед фотокамерой высокие бокалы с шампанским. В крайнем слева я узнал человека, стриженного ежиком.

— Когда и где был сделан этот снимок? — спросил я.

— В прошлом году во время заседания или конференции клуба «Ротари»[5]. Хайнрих получил какую-то награду за свою благотворительность, он опять сделал крупный взнос на социальные нужды. Празднество устроили в гостинице «Штайгенбергер-парк», сзади есть пометка. Но я нашла еще один снимок.

Она дала мне его в руки: Бёмер в плавках, Матильда в бикини на фоне пальм.

— Это был отпуск в Шри-Ланке, в усадьбе одного из компаньонов Хайнриха. Этот компаньон есть и на дюссельдорфском снимке. Обе фотографии доказывают, что стриженый был знаком с Хайнрихом, что он знает компаньона из Шри-Ланки, а тот знает меня. Значит, стриженый мог узнать от того человека из Шри-Ланки, что я была любовницей Хайнриха… Когда я обнаружила эти снимки, то села в машину и поехала наудачу в Дюссельдорф. Это было как наваждение, будто кто-то стоял рядом и нашептывал: поезжай, поезжай! Я прождала в холле гостиницы два с половиной часа. Потом в самом деле появился стриженый. У него была назначена в холле встреча с двумя мужчинами; я сидела за колонной, он не мог меня видеть. Когда он наконец ушел, я пошла за ним, потом поехала за его машиной, за «порше». На Берлинер-аллее — номер дома уже не помню, но легко найду его снова — он свернул в большой открытый задний двор. С улицы я могла видеть, как он вышел из машины, запер дверь и исчез. Когда он вошел в дом, я въехала на задний двор. На двери, в которую вошел этот человек, есть вывеска из латуни, и на ней написано: «Йохен Зиберт. Доверительные услуги. Прием только по телефонной договоренности». Ведь я поехала наобум! Назови это случайностью, что я его нашла, назови как хочешь, во всяком случае, удача меня оправдывает… Поедем туда?

— Куда?

— В Дюссельдорф, на Берлинер-аллее.

— Ты рехнулась!

— Печальный случай. Я постоянно встречаю умных людей, но когда от них требуешь сделать что-то естественное, то в ответ только и слышишь: рехнулась. К сожалению, ты не исключение.

— Может, предложишь съездить в Дюссельдорф, позвонить в известную дверь и сказать, что мы пришли по договоренности и ищем убийцу Хайнриха Бёмера? Ты смотришь по телевизору чересчур много детективных фильмов.

— Я почти никогда не смотрю телевизор. А теперь соберись с мыслями, мы едем.

Она набросила на плечи замшевую куртку, доходившую до колен, схватила лежавшую на столе сумку и стала ждать меня у двери. Какое-то время я продолжал сидеть: не мог поверить, что Матильда всерьез задумала поехать в Дюссельдорф.

Мы поехали в моей машине; перед Берлинер-аллее я свернул на задний двор, на который указала Матильда, и подкатил к двери доверительных услуг Зиберта, как будто мы были клиентами и заранее условились. Матильда вышла первой, я за ней и запер машину. Перед дверью я посмотрел на Матильду, но она лишь кивнула и сказала:

— Ну что? Звони!

— Если даже мы войдем, толку не будет, — сказал я. — Стриженый вызовет полицию.

— Побереги свои силы на потом, тебе еще представится возможность поговорить. Давай!

Я позвонил, и, к нашему изумлению, сразу зажужжал дверной замок. Из-за двери крикнули:

— Кристоф, ты опаздываешь!

Голос был мне знаком. Я открыл дверь, перед нами стоял стриженый.

— Вы господин Зиберт? — спросил я. — Думаю, мы с вами уже встречались.

— Что вам здесь нужно? — Зиберт отпрянул и взмахнул рукой, будто хотел на нас накинуться.

— Фройляйн Шнайдер вы тоже знаете, во всяком случае с похорон, — сказал я. — Тогда вы еще выдавали себя за репортера одного иллюстрированного журнала.

— Убирайтесь! Иначе я позову людей, которые мигом вас выставят.

— Мы только хотим взглянуть, как выглядит бюро доверительных услуг, — сказал я. — А госпожа Шнайдер просила меня, поскольку я фотограф, сфотографировать человека, который убил Хайнриха Бёмера. Вот и все.

Зиберт улыбнулся, сочтя мои слова за шутку. В этот момент Матильда захлопнула ногой дверь, повернула в замке ключ и втолкнула Зиберта в кабинет.

— Я хочу кое о чем побеседовать с этим господином, — сказала она. — Сядьте за письменный стол, положите на стол руки и не двигайтесь.

Она скрестила на груди руки, сумка болталась у нее на сгибе локтя.

Зиберт сел, улыбка исчезла с его лица. Он вспотел и достал из кармана брюк носовой платок.

— Господин Зиберт, — сказала Матильда, — я хотела бы получить ответ на следующие вопросы: кто вам поручил это дело? Как вы убили Хайнриха Бёмера? Кто помогал вам втащить на колокольню такого грузного мужчину?

— Вы с ума сошли! — воскликнул Зиберт.

— Может быть, но это нисколько не помешает вам сейчас подробно обо всем рассказать. Мы готовы слушать всю ночь, выпить здесь нечего, поэтому будем сухими до конца.

— Поезжайте со своей спутницей домой, господин Вольф, и поскорее забудьте об этом визите. Я вас предупреждаю, — сказал Зиберт.

— А я жду, — напомнила Матильда. — Жду, но могу и потерять всякое терпение.

— Вызовите полицию, если можете меня в чем-то уличить.

— Что вы, господин Зиберт, неужели я кажусь такой глупой? А то полиция еще отнимет у меня работу. Вы будете висеть, как висел Хайнрих Бёмер, на той же колокольне, в том же окне.

— Вы не только сумасшедшая, вы гораздо опаснее. Вы чудовище!

Зиберт вскочил с такой легкостью, которую нельзя было ожидать от толстяка, и хотел наброситься на Матильду. И вдруг у нее в руке блеснул маленький револьвер, который она уверенным движением вытащила из сумочки.

— Сядьте опять на стул и сидите смирно. Это оружие Хайнриха Бёмера. К сожалению, он не взял его с собой в тот день, когда вы его убили.

Зиберт растерянно пялился на револьвер и снова послушно сел за письменный стол. Теперь он хорошо понял, что Матильда не шутит.

— Господин Вольф, — с трудом выговорил он, — вы представляете себе последствия того, что вы и эта… эта дама здесь устраиваете?

Я не успел удержать Матильду — она уже подняла руку и влепила Зиберту пощечину.

— Вы хотели сказать «шлюха» или как? И чтобы у нас не было недомолвок, предупреждаю: я готова даже пойти на убийство. Несколько лет, которые мне дадут, я охотно отсижу. Ну так выкладывайте же наконец!

Она вдруг встала позади Зиберта и прижала револьвер к его затылку так, что ему пришлось опустить голову. С подбородка Зиберта на письменный стол стекал пот; я даже за него испугался.

— Уберите эту штуку, — взмолился он. — Мне надо принять таблетки, у меня больной желудок.

— Я все еще жду, — сказала Матильда.

Тут я выглянул из окна: двое молодых людей сели в одну из двух стоявших во дворе синих машин «фольксваген» с надписью «Доверительные услуги» и уехали.

— Мне в самом деле надо принять таблетки, — умоляюще произнес Зиберт; вид у него был жалкий.

— Глотайте свои таблетки, — сказал я.

Он полез в левый ящик письменного стола, но Матильда оттолкнула его руку и выдвинула ящик, не опуская револьвера. Зиберт показал на синюю квадратную упаковку, Матильда протянула ему ее; он торопливо взял из коробки две таблетки и жадно проглотил, не запивая водой.

Может быть, мне только показалось, но после принятия таблеток лицо его посвежело, он уже не выглядел таким обрюзгшим и вспотевшим. Он то и дело косился на дверь и прислушивался, будто ожидая кого-то.

— Я все еще жду, — сказала Матильда.

— Спрашивайте не у меня, спрашивайте у господина Вагенфура из «Уорлд электрик», — пробормотал Зиберт.

— Это по его поручению вы звонили ночью мне и господину Шнайдеру и предлагали шестизначную сумму, если мы откажемся войти в правление? — спросил я.

На миг мне показалось, что я вижу на его лице удивление; потом он поднял голову и несколько секунд молча смотрел на меня.

— Отвечайте! — прикрикнула Матильда и слегка надавила револьвером ему на затылок.

— У меня фирма, я выполняю поручения. Я выполняю их конфиденциально и не спрашиваю моих клиентов о мотивах. Бизнес есть бизнес, а мой бизнес основан на доверительности. Я получил от фирмы «Уорлд электрик»…

— От господина Вагенфура? — перебила его Матильда.

— …поручение позвонить господину Вольфу и господину Шнайдеру. Но откуда вы это знаете? Кто дал вам мой адрес?

— Здесь задаем вопросы мы, господин Зиберт, — сказал я. — Это ваши люди докучают рабочим и служащим фирмы Бёмера на служебной автостоянке в качестве, например, исследователей общественного мнения? И кто вам это поручил? Тоже «Уорлд электрик»?

— Хайнриха Бёмера вы убили и повесили на колокольне тоже доверительно? — спросила Матильда. — Давайте выкладывайте, а то я могу доставить большие неприятности, особенно когда держу оружие. Стрельбе я обучалась.

— Спросите у господина Вагенфура, по мне, так и у господина Цирера, он был при этом.

— При этом? При убийстве Хайнриха Бёмера?

Матильда на миг опустила револьвер, но потом еще более энергично приставила его к затылку Зиберта.

— Я могу сказать только то, что знаю.

— Этого нам вполне достаточно. Что вы знаете?

Несколько секунд, которые прошли, пока не заговорил Зиберт, показались мне вечностью.

— Тогда произошло несчастье, — наконец произнес он. — Трагический несчастный случай.

— И как произошел этот трагический несчастный случай? Говорите же, не заставляйте вытягивать из себя каждое слово!

Матильда отвела револьвер в сторону, но продолжала держать его в руке дулом вниз.

— Господин Вагенфур и господин Цирер посетили господина Бёмера на его городской квартире в Дортмунде, предприняли последнюю попытку отговорить его от намерения подарить завод персоналу…

— А какое отношение имеет к этой истории господин Цирер? — спросил я.

— Цирер? Ну ведь он посредник фирмы «Уорлд электрик», и в случае продажи завода этой фирме ему перепал бы немалый куш за комиссионные услуги… Во всяком случае, там возник страшный спор, но я могу сказать только то, что знаю.

— От кого? — спросила Матильда.

— От… от господина Цирера.

— Продолжайте, господин инкогнито, я вся внимание.

Матильда внимательно посмотрела на обливавшегося потом Зиберта.

— Господин Бёмер не дал себя переубедить, сказал, что договора, готовые к подписи, находятся у нотариуса, и говорить об этом излишне. После какого-то неосторожного заявления господина Вагенфура дело дошло до драки. И господин Бёмер так неудачно упал, что ударился затылком об угол стола. Он умер сразу. Трагическая случайность, ковры на натертом паркете коварны.

Матильда и я растерянно переглянулись через голову Зиберта.

— А как же ваша трагическая случайность оказалась на колокольне? — удивилась она.

— Этого я не знаю, об этом я узнал лишь из газеты.

— Из газеты? Разве вы никогда не были на городской квартире Хайнриха Бёмера? Об какой же стол он ударился? — Вопрос был явно с подвохом.

— Об стол с ониксовой крышкой.

— А я-то думала, что вы никогда не были в квартире. Почему же тогда Цирер вам все рассказал? Ведь это лишено всякого смысла, он изобличил бы лишь самого себя.

— Я сказал то, что знаю. Большего не знаю. Уходите же наконец и оставьте меня в покое.

— Думаю, я поняла, — сказала Матильда и опустила револьвер. — То, о чем вы знаете якобы от Цирера, он рассказал вам потому, что вам пришлось унести покойника, разумеется доверительно… Допустим, что так оно и было. Допустим, что вы были незаменимым. И вы убрали покойника — как, это я еще выясню. Труп, по какой бы то ни было причине, не должен был быть найден в его собственной квартире, поэтому вызвали вас. Так это было?

Зиберт уставился в пространство, забыв, казалось, о нас.

— Так это было? — настаивала Матильда.

Зиберт молчал, будто ничего не слышал.

— А я знаю, — сказала Матильда. — Это должно было выглядеть как самоубийство, поэтому покойника надо было втащить на колокольню.

Кивком головы я дал ей понять, что нам пора отсюда исчезнуть, поскольку из Зиберта в ближайшие часы не вытянешь больше ни слова. Даже револьвер его больше не пугал. Матильда медлила. Наконец она убрала револьвер обратно в сумочку и решительно направилась к двери. Я пошел вслед за ней, не оглянувшись на Зиберта.

По дороге домой, когда мы уже выехали из Дюссельдорфа, она сказала:

— Вольф, все намного хуже, чем я думала. И самое скверное в этом деле то, что мы знаем почти все, но ничего не сможем доказать.

— Мы могли бы нажать на Цирера.

— Он станет все отрицать и назовет нас фантазерами.

— Еще раз — Зиберт?

— Этого можно взять на заметку. За деньги он сделает все, к тому же привычен к каким-то таблеткам. За деньги он не только утащит труп, но, я убеждена, притащит парочку и сюда, если это будет надо и если клиент соответственно заплатит. Все доверительно. Я хотела еще спросить его о прейскуранте на услуги. Вероятно, устранение трупов стоит на самом верху.

Я обернулся: Матильда плакала.

Я высадил Матильду перед ее домом, на прощание хотел сказать еще что-нибудь утешительное, но не нашел подходящих слов.

Дома в спальне я застал безмятежно спящую Кристу.

Криста грубо растолкала меня. Я был в таком помрачении, что долго не мог прийти в себя, хотя накануне не выпил ни капли.

— Вставай же, Эдмунд! Тебя к телефону, срочно!

— Который теперь час?

— Уже седьмой.

— Какой идиот звонит в такое время? Пьяный?

— Шнайдер.

— Шнайдер?

Я сразу очнулся, выскочил из постели и босиком, без халата побежал вниз по лестнице. Жалюзи были еще опущены, но наступившее утро заявляло о себе громким щебетанием птиц перед домом.

— Да, — произнес я в трубку.

— Садитесь в машину и кратчайшим путем мчитесь на завод, ко мне в кабинет. Немедленно!

— Но послушайте…

— Немедленно! — закричал Шнайдер. — Чтобы через полчаса были здесь! — И более тихим голосом добавил: — Гранд-дама мертва.

Встав с корточек после телефонного разговора, я спросил себя, не сон ли все это. И только широко раскрытые глаза Кристы вернули меня в реальность.

— Я все слышала. Какой ужас! — сказала она. — Пойдем, оденься. Побриться можешь и позже. И сразу же позвони мне, до обеда сюда, а позже в гостиницу.

Не умывшись, не побрившись и не позавтракав, я поехал на завод. Путь от стоянки машин до заводских ворот показался мне бесконечным. Я устал, свистел ледяной ветер, приближения пасхи не чувствовалось. Два грузовика с прицепами выехали из заводского двора, один из ГДР, другой мюнхенский. Двор был пуст. Только доносившийся шум выдавал, что в цехах шла работа.

За стеклянной дверью административного корпуса меня ждал Гебхардт. Казалось, он не спал всю ночь; поднимаясь в лифте на четвертый этаж, мы не обменялись ни словом. Каждый старался отвести взгляд.

В кабинете Бёмера Шнайдер уже сидел за письменным столом. Адам и Хётгер вошли вскоре после меня; усталым жестом Шнайдер предложил нам сесть. Гебхардт остался стоять у окна и смотрел вниз, на двор.

— Сегодня в два часа ночи госпожа Бёмер найдена мертвой за рулем своей машины в гараже дюссельдорфского аэропорта, — без обиняков начал Шнайдер. — Ее обнаружил какой-то господин, искавший свою машину. Сначала он подумал, что даме плохо или она заснула, но потом все же сообщил в полицию. Полицейские нашли в сумке у гранд-дамы записную книжку с номерами телефонов. Заводской телефон, мой домашний, а также телефон близнецов были подчеркнуты красным. Мне позвонили без четверти шесть утра. Мне неизбежно придется ехать в Дюссельдорф, господин Вольф поедет со мной. Остальные останутся здесь, и чтобы был полный порядок. Сегодня надо отправить берлинский автопоезд, его еще вчера должны были оформить. Господин Адам, внушите наконец людям, что точность помогла созданию нашей доброй репутации.

Немного помолчав, он продолжал:

— Мне не надо объяснять, чем может обернуться эта смерть для нас, для завода. Близнецы теперь — единственные наследники пятидесяти процентов. Сегодня утром их тоже известили, и сейчас, как я узнал, они находятся в городской квартире.

— У госпожи Бёмер был в машине багаж? — спросил я.

— Какое это имеет значение? — сказал Шнайдер.

— Если госпожа Бёмер собиралась лететь, с ней должны были быть ее вещи. По крайней мере косметичку она бы взяла.

— Об этом я ничего не знаю. С перепугу не расспрашивал о деталях. Мы все узнаем в Дюссельдорфе.

В эту минуту зазвонил телефон. Разговор шел почти односторонний. Шнайдер только слушал, повторяя каждые несколько секунд: «Да, понимаю».

Я пытался прочесть что-нибудь по его лицу, но он повернулся ко мне спиной. Минут через пять он осторожно, будто что-то хрупкое, положил трубку на рычаг аппарата, какое-то время молча и неподвижно сидел на краю письменного стола, а потом сказал:

— Вскрытие, как сообщил мне сейчас советник уголовной полиции, который занимается этим делом, совершенно точно показало, что госпожа Бёмер умерла от сердечной недостаточности. Но смерть, что весьма загадочно, наступила, возможно, не в гараже, а девятью часами раньше. Гранд-даму обнаружили через девять часов после ее смерти, в машине не было ни одного чемодана, только сумочка с паспортом, авиабилетом в Париж и записная книжка с номерами телефонов… Пошли, господин Вольф, пора ехать. Господин Адам, вы лично проследите, чтобы берлинский грузовик был сегодня же отправлен.

По дороге я много раз собирался рассказать Шнайдеру о нашей поездке в Дюссельдорф, но так и не решился, ведь о моих близких отношениях с Матильдой он ничего не знал. Но я решил когда-нибудь во всем ему признаться.

В кабинете на пятом этаже управления полиции, куда нас провел полицейский служащий, уже сидели Ларс и Саша. Оба они встали при нашем появлении, изобразив нечто вроде поклона, и снова уселись на свои места. Вскоре вошел молодой, спортивного вида прокурор. Он подал всем руку, сел за письменный стол, пересказал то, что мы уже знали, и добавил, что полицейская практика не знает случаев, чтобы умершая в течение девяти часов не была обнаружена в столь многолюдном месте, как гараж. Когда подоспела полиция, мотор машины был еще теплым.

Саша и Ларс сообщили, что их мать собиралась во Францию. Но раньше она никогда не оставляла свою машину в гараже. Она ездила на такси или пользовалась служебной машиной, которая отвозила ее в аэропорт. Вчера днем мать сказала, что перед отлетом навестит одну свою подругу в Изерлоне. Оба они вернулись домой часов в одиннадцать вечера, выпили по коктейлю, а потом разошлись по своим комнатам и только после звонка из дюссельдорфской полиции узнали об исчезновении матери, иными словами — о ее смерти. Ларс тут же позвонил ее подруге в Изерлон, но мать туда вечером не заезжала. В дортмундской квартире, в спальне у матери, они нашли уложенный чемодан.

Саша спросил еще прокурора, когда тело матери будет выдано для погребения. Несколько лет назад она купила себе место на кладбище в Авиньоне, рядом с могилой ее дяди, от которого получила в наследство и другое тамошнее владение.

Прокурор ответил, что выдаче ничто не препятствует. Но сыновьям, как единственным родственникам покойной, придется еще выполнить массу формальностей. Он вновь подчеркнул, что, хотя госпожа Бёмер и умерла своей смертью, остается неустановленным, каким образом она оказалась в гараже. Это требует выяснения.

На обратном пути я спросил Шнайдера:

— Вы хорошо знакомы с господином Вагенфуром? Я имею в виду человека, который произнес у могилы бога-отца торжественную речь?

— Конечно, я знаю Вагенфура, — ответил тот. — Но речь была не торжественной, а высокопарной — сотрясение воздуха. Вагенфур — влиятельная фигура в Союзе предпринимателей. К сожалению, он хороший человек, к сожалению, он наш самый опасный конкурент, и, к сожалению, он был очень близким другом бога-отца, если я правильно информирован. А почему вы спрашиваете?

— Просто так.

Шнайдер вдруг тихо заговорил сам с собой, будто забыв о моем присутствии:

— Нашли ее в два часа ночи, но не там, где она умерла. По словам врача, к моменту обнаружения она была мертва уже девять часов. Значит, кто-то отвез покойницу в аэропорт, посадил там за руль автомобиля и скрылся на второй машине, которой управлял другой. Одному такое не под силу, разве что у него была в аэропорту своя машина. И хотя смерть была естественной, кому-то было нежелательно, чтобы гранд-даму обнаружили там, где она умерла. Так где же она умерла? Кто-то знал, что она собиралась лететь во Францию, ее авиабилет был в сумочке. Все хорошо продумано, только исполнитель или исполнители допустили несколько ошибок: у гранд-дамы не было с собой чемодана, а медики смогли почти абсолютно точно установить, когда наступила смерть. Ясно, что она хотела еще раз заехать домой.

Спустя некоторое время он продолжил:

— А мы теперь в отчаянном положении. Смерть гранд-дамы — это крах. Об этом раструбят все газеты, снова разворошат старое и не преминут напомнить, что в расследовании убийства Хайнриха Бёмера полиция не продвинулась ни на шаг. Я ищу то, что стоит за этими смертями. Ясно одно: кое-кому из политиков, почитающих коррупцию и взяточничество за добродетель и проповедующих другим мораль о бережливости, не выгодна популярность нашей модели. Благодаря стойкости гранд-дамы это начинание смогло осуществиться, но именно сейчас, после вступления в силу договора, она умирает естественной и одновременно мистической смертью. Если эта смерть естественна, то наши опасения, что за ней кроется чей-то умысел, ложны. Бог-отец должен был исчезнуть, его смерть была кому-то нужна, но гранд-дама?

— Вопрос в том, где она умерла и кто отвез ее в гараж? В любом случае ее смерть на руку нашим врагам, — сказал я. — Не забывайте, господин Шнайдер, что в договорах записано: после смерти одного из наследников договор о половинной доле должен быть составлен заново по истечении двухгодичного срока. Близнецы хотели продать завод, теперь через пару лет они получат возможность продать свои пятьдесят процентов.

— Как вы думаете, что у меня не выходит из головы с сегодняшнего утра? У нас теперь будет передышка на два года. Может, близнецы будут столь великодушны и сперва предложат свою долю нам? Но кто ее оплатит? У нас не было бы денег даже на выкуп основного капитала в два миллиона марок.

— Если бы можно было назвать по именам тех, кто ставит нам палки в колеса, близнецы могли бы изменить свое намерение насчет продажи. Ведь им и пальцем не надо шевелить, им и так потечет немалая прибыль.

— Это распрекрасная мечта, господин Вольф. Прибыль мы должны еще заработать. Теперь самое главное — успокоить людей. Я созову завтра в семнадцать часов общее собрание и официально объявлю о смерти гранд-дамы. А правление соберется у меня в пятнадцать часов, чтобы заранее все обговорить… Как же можно так ошибаться! Я помню гранд-даму как особу экзальтированную, не от мира сего, и вдруг такая решительность, такая энергия, и все это даже наперекор собственным сыновьям!

— Может быть, она делала это из любви к своему мужу, а не к нам.

— Что ею двигало, господин Вольф, лучше не знать. Это могло бы испортить мне всю обедню.

Возле завода Шнайдер предложил снова на минутку зайти к нему в кабинет. Мне это было только на руку. Секретарша при виде нас прямо глаза раскрыла, но Шнайдер не обратил внимания на ее немой вопрос.

Шнайдер сел за письменный стол, а я закрыл за собой дверь и вдруг стал рассказывать ему то, что давно откладывал.

— Думаю, должен наконец вам сказать… — начал я. — Гранд-дама умерла своей смертью, но ведь и Хайнрих Бёмер не был убит, как мы думали и как все еще думает полиция. Он погиб в результате несчастного случая. Общее лишь то, что покойники были обнаружены не там, где они расстались с жизнью.

Шнайдер слушал с возрастающим удивлением. Потом, прищурившись, тихо спросил:

— А от кого вы все это знаете? Вы были у гадалки?

— Нет, у вашей дочери.

— У Матильды? — не поверил он, медленно поднялся и уставился на крышку письменного стола, потом так же медленно опустился на стул. — Откуда вы знаете мою дочь? С каких это пор?

— Я увидел ее впервые на кладбище, на похоронах Бёмера. А несколько дней спустя мы совершенно случайно встретились в одном ресторане в центре. Вот тогда-то мы и познакомились, и с тех пор я знаю историю вашей дочери. Для меня большой неожиданностью было ее откровение, что Бёмер сам рекомендовал меня ей, если с ним что-либо случится.

Я выложил Шнайдеру все с самого начала, но о своих чувствах к Матильде промолчал. Рассказал о ее трюке с портретом и как мы таким манером нашли человека, который, вероятно, повесил Бёмера в колокольне, сообщил о нашей поездке в Дюссельдорф, на фирму доверительных услуг. Исповедь моя была долгой, но под конец я почувствовал облегчение.

— Вот и все, теперь вы в курсе дела. Мы не можем преподнести вам на блюдечке виновников смерти Бёмера, не можем сказать, кто отвез гранд-даму в гараж, не можем назвать убийц, поскольку их нет. Но я перечислил вам имена людей, которые, несомненно, принадлежат к числу виновников во всем случившемся.

— Вы водили меня за нос, — тихо сказал Шнайдер.

— Я только выполнял просьбу вашей дочери.

— Что важнее, завод или моя дочь?

— В данном случае — ваша дочь, так как она оказалась беспомощной.

— Ну и чудак вы. Но запомните на будущее: прежде всего завод, потом опять завод, потом еще раз завод.

— Я не разделяю вашего мнения. Но теперь давайте поговорим не о вашей дочери, а о том, что мы узнали в Дюссельдорфе. Невероятно: в центре большого города находится контора, владелец которой выполняет конфиденциальные поручения, возможно, даже перевозит покойников в другие места по разным причинам, которых мы не знаем, еще не знаем. Это пока мое предположение, но иначе я не могу объяснить все происшедшее. Мы только знаем, что за спиной Зиберта стоит фирма «Уорлд электрик», а за ней — человек по фамилии Вагенфур.

— Я все еще не могу поверить, что вы несколько месяцев знакомы с моей дочерью и не сказали мне об этом ни слова. Я считаю это чудовищным… А что еще вы от меня утаили?

— Ничего.

Шнайдер встал, прошелся по кабинету, потом остановился передо мной. Взял меня за лацкан и сказал:

— Вы правы. Нам надо каким-то образом навести справки об этом Зиберте. Но как?

— Пойти в полицию?

— Нет. Там нам никто не поверит, а уж без веских доказательств тем более. А кроме того, моя дочь оказалась бы замешанной в скандальную историю, а этого мы не можем себе позволить.

Он подошел к окну и стал смотреть на заводской двор.

— Ваша жена знает, что вы уже несколько месяцев знакомы с моей дочерью?

— Нет, но она знает об отношениях вашей дочери с Хайнрихом Бёмером. Она сама мне об этом рассказывала.

— Как вы думаете, серьезные намерения были у моей дочери, когда она взяла в руки оружие?

— Не сомневаюсь.

— Она, очевидно, потеряла рассудок, или бог-отец ее околдовал… Что касается Вагенфура: человек в его положении не станет марать руки, иначе его песенка спета. То, что он хочет заполучить конкурирующую фирму, — это нормально, такое в нашей стране в порядке вещей. Такой человек, как Вагенфур, открыто бы в этом признался, да еще с гордостью растрезвонил повсюду.

— Если бы все было так, то зачем ему обращаться за услугами в фирму, представитель которой звонил нам по ночам и предлагал шестизначную сумму, посылал своих людей на автомобильную стоянку, чтобы взбудоражить рабочих? Я думаю, Вагенфур будет разжигать страсти до тех пор, пока мы не капитулируем. Ему нужно, чтобы с моделью было покончено.

— Может быть, — сказал Шнайдер, — но меня угнетает другое. В ближайшие дни мне не избежать разговора с близнецами. И еще — в этом случае я буду беспощаден, — если вы снова встретитесь с моей дочерью, передайте ей, чтобы впредь она не вмешивалась ни во что, даже отдаленно связанное с заводом. А то я могу очень разозлиться.

Я ехал к центру города подавленный и вместе с тем испытывал облегчение оттого, что во всем признался Шнайдеру.

Я заехал по дороге к Матильде, хотя знал, что Криста с нетерпением ждет моего звонка. Дверь открылась не сразу, мне пришлось несколько раз нажимать на кнопку, пока не послышалось жужжание замка. Матильда стояла в дверях — глаза красные, шея обмотана толстым шарфом. Она недовольно спросила:

— Чего тебе надо? Я плохо себя чувствую.

Усталым жестом она предложила мне войти, а сама опять завернулась в толстый синий плед, лежавший на диване.

— Ну что? — спросила она без особого интереса.

— Я не хотел, чтобы ты узнала об этом из газет; гранд-дама умерла. Сердечный приступ.

Матильда медленно приподнялась.

— Бедняжка, — сказала она. — Рассказывай.

Я рассказал о звонке ее отца, о нашей поездке в Дюссельдорф и о встрече с близнецами. Она внимательно слушала и, когда я закончил, произнесла лишь два слова: «доверительные услуги».

— Что?

— Вольф, если гранд-дама умерла не там, где ее нашли, значит, ее кто-то перевез. Ведь покойники не водят машины. Значит, она умерла в таком месте, где ее не следовало обнаружить. Наверняка это было так, иначе транспортировка в аэропорт не имела бы смысла.

После некоторой паузы она добавила:

— Я знаю гранд-даму только по фотографиям и по рассказам Хайнриха. Сожалею о ее смерти, но по отношению к ней совесть моя чиста. Я не уводила ее мужа — когда мы с Хайнрихом познакомились, они уже были далеки друг от друга.

— Да, вот еще что, пришлось признаться твоему отцу, что мы знакомы уже несколько месяцев. Я не мог скрыть от него встречу с Зибертом в Дюссельдорфе.

— И как он на это отреагировал?

— Во всяком случае, до потолка от радости не подпрыгнул, проглотил эту новость на редкость невозмутимо.

— А теперь, пожалуйста, уходи, — сказала она, — я себя действительно плохо чувствую.

— Сам вижу. Напоследок еще вот что: твой отец просил передать, чтобы ты не вмешивалась ни во что, связанное с заводом.

— Принимаю к сведению.

Дома я ожидал упреков, но Криста лишь нетерпеливо потребовала:

— Рассказывай…

Опять пришлось повторять все сначала, и я призвал на помощь все свое терпение.

Общее собрание опять было созвано на складе готовой продукции, только на этот раз стульев не было. Многие стояли, но большинство сидели на ящиках, деревянных каркасах и подоконниках.

Входя в складское помещение, Хётгер, которого три недели назад выбрали председателем производственного совета, сказал мне:

— Бог-отец лично заботился о всякой ерунде, а вот построить достойный актовый зал не додумался. Он руководствовался принципом: выслушивать приказы лучше всего стоя.

Шнайдер с волнением сообщил собравшимся о смерти гранд-дамы. В такой переломный момент, как сейчас, эта потеря особенно болезненна, ее смерть не уменьшила, а увеличила наши трудности.

— Но не давайте, ради бога, себя запугать, — продолжал он. — Предприятие наше процветает, положение с заказами хорошее, рабочие места обеспечены. Тем не менее я подчеркиваю, что есть силы, которые заинтересованы в крахе нашей модели. Эти люди действуют по давно известному методу: не может быть того, чего быть не должно. Чтобы достойно противостоять конкурентам, требуется ваша безусловная помощь. То, как работает правление, важно, но дело зависит от нас всех. Каждый должен всегда помнить, что завод на пятьдесят процентов принадлежит ему. Еще раз повторяю: сообщайте мне или коллеге Хётгеру обо всем, что предлагают вам посторонние, даже если кто-нибудь захочет вам продать на автостоянке автомобильную политуру. Пока не будем знать наших врагов, не сможем дать им нужный отпор. А в остальном наш девиз остается прежним: производительность, качество, точность, дисциплина и солидарность. «Единение придает силы» — это не громкие слова, а прописная истина, которую должен знать каждый. Спасибо.

После выступления Шнайдер весь обмяк, он сходил с трибуны и смотрел вперед невидящим взглядом.

Хётгер открыл прения. Спустя некоторое время кто-то из зала робко попросил слова.

— Хотелось бы знать, останется ли все после смерти госпожи Бёмер как есть или договор будет расторгнут наследниками?

— Ничего не изменится, — ответил Шнайдер, снова подойдя к микрофону. — Пусть каждый еще раз перечитает дома договор: через два года он должен быть пересмотрен или дополнен только потому, что от половины состояния, причитающегося наследникам Бёмера, еще десять процентов акций отойдут персоналу. После кончины госпожи Бёмер единственными наследниками являются ее сыновья.

— А если они не захотят больше придерживаться договора и продадут завод?

— Они не продадут завод, а продлят договор, дорогой коллега, это всего лишь юридическая формальность.

То, что последовало затем, значения не имело: мелкие придирки, боязнь оказаться обманутыми, безысходность и зависть к чужим кошелькам, недовольство давно забытыми производственными событиями. Кое-кого из ораторов перебивали, провожали возгласами неодобрения. Потом встал один двадцатилетний и спросил:

— А как относится новое руководство к тридцатипятичасовой неделе, которой добивается наш профсоюз? Как нам быть, если профсоюз призовет к забастовке именно наш завод? Что тогда? Я бы хотел получить на этот счет рекомендацию руководства, поскольку все это не так просто. Ни в коем случае я не хотел бы стать штрейкбрехером.

Бурные аплодисменты показали, что эта проблема волнует всех.

Шнайдер, чтобы выиграть время, несколько раз вытирал платком лицо и затылок, хотя в помещении было не жарко, а скорее прохладно, тщательно поправлял стойку микрофона.

— Я не хочу ничего приукрашивать, ты затронул серьезную проблему, коллега, сам того не сознавая. Ты сказал: наш завод. Да, это наш завод, поэтому вы должны сами решать, хотите ли вы в сомнительных случаях бастовать против самих себя или нет. Если профсоюз потребует, чтобы завод объявил забастовку, вы должны решать: за или против профсоюза, за или против завода, в конечном итоге за или против самих себя. Я хотел бы еще добавить, чтобы не возникло недоразумений: лично я поддерживаю требование профсоюза о тридцатипятичасовой неделе. Может ли наш завод перейти на такую норму труда, это я предлагаю обсудить всем присутствующим. По моему убеждению, заводу в настоящее время это не под силу. По самым простым подсчетам: пятьсот человек персонала по пять часов, это в неделю две тысячи пятьсот часов, в месяц около десяти тысяч часов, которых бы нам не хватало. Кто может посоветовать, чем возместить этот урон, не повышая цен на нашу продукцию или не снижая причитающейся каждому прибыли?

Некоторые рассмеялись, зал забеспокоился.

— Коллеги! — продолжал Шнайдер. — Смеяться — это самое простое, думать — труднее. Так что давайте начнем думать. Я должен представлять ваши интересы и интересы завода, что теперь одно и то же, я пытаюсь — и пока все шло гладко — быть ко всем справедливым. Тридцатипятичасовая неделя — это не символ веры, а требование профсоюза на благо работающих по найму; профсоюз полагает обеспечить таким образом большее количество рабочих мест. В правильности этого осмелюсь усомниться. Для нашего предприятия вопрос о рабочих местах вообще не стоит. Даже при введении тридцатипятичасовой недели мы не возьмем на работу ни одного человека. Если же о сокращении рабочего времени в самом деле договорятся, то нам придется заново калькулировать нашу продукцию, и, хочу откровенно признаться, я не знаю, как мы тогда выйдем из положения. Или нам надо будет заняться рационализацией, а что это значит, вам очень хорошо известно. Тогда мы зайдем в полный тупик. Поэтому подчеркиваю: никто не будет виноват в несолидарности со своим профсоюзом, если не последует призыву нашего предприятия к забастовке, потому что это его предприятие, а не какого-нибудь хозяина или акционера. Во всяком случае, своя рубашка ближе к телу.

— Коллега Шнайдер, ты уже давно перебрался в лагерь работодателей! — крикнул кто-то из глубины склада. — Ты был когда-то председателем нашего производственного совета, хорошим председателем, должен признаться, но теперь хочешь быть хорошим боссом. Как же быстро меняются люди!

— Дорогой коллега, прошу без подтасовок! Ты ведь знаешь, цыплят по осени считают. Конечно, наше предприятие входит в объединение «Металл», мы можем исполнять директивы Союза предпринимателей, можем принимать его рекомендации, но не обязаны этого делать. Это значит: как вы не обязаны бастовать под давлением профсоюза, так и я и правление фирмы не станем слушаться Союза предпринимателей, если он решит объявить локаут. Ведь мы же не будем объявлять локаут самим себе, это было бы смешно.

— Коллега Шнайдер, ты член профсоюза, а в качестве директора завода член Союза предпринимателей, ты, во всяком случае, хорошо подстраховался.

— Завод подчиняется Союзу предпринимателей, это абсолютно ясно. И нет веских причин выходить из этой организации. И я, как и ты, член профсоюза металлистов. Ты спрашиваешь, как это можно сочетать. Отвечаю: наше предприятие молодое, у нас еще нет необходимого опыта. Но мы непременно накопим его в ближайшем будущем, хотя и не избежим конфликтов. Больше мне добавить пока нечего.

Собрание зааплодировало.

«На сей раз, — подумал я, — сошло».

Цветы звездчатой магнолии раскрылись белыми зонтами, цвели тюльпаны, желтые нарциссы и обриеты, которые светящимся гобеленом раскинулись над палисадником. Розы выпустили первые побеги, а рододендроны обещали в этом году окружить сад пышными гирляндами.

С тех пор как я ввязался в новое дело, мысли мои и дни текли иначе, представления сместились. Заботы, которые прежде лишали меня сна, стали казаться ничтожными, а то, чему я не придавал значения, раскрылось передо мной во всей своей сложности. Я восхищался Шнайдером, который любой работой овладевал играючи; только оставалось непонятным, как после шестнадцатичасового рабочего дня он находил еще время для себя.

Криста выпалывала в саду сорняки, время от времени выпрямляясь во весь рост.

— Бедная женщина, — сказала она. — Такой кончины она не заслуживала. Я-то думала, что ее смерть не будет такой страшной. И что только не ждет человека! Хорошо, что он заранее об этом не знает. Я тоже не хочу знать.

Помогая жене разрыхлить землю и удобрить розы, я наслаждался нашим уединением в саду, который был так безмятежно красив и возделывание которого стоило нам немало пота и денег. Мне хотелось теплых ночей минувшего лета, холодного белого вина в стеклянном графине и тихого выразительного упрека Кристы: «Не пей так много, нельзя же каждый вечер пить по литру вина».

— Почему, собственно, она не захотела быть похороненной рядом со своим мужем? — вдруг спросила Криста. — Ведь там, на Юге Франции, нет даже протестантских священников, которые могли бы прочесть молитву над ее могилой. Что только не приходит людям в голову! Если при жизни она не ладила с богом-отцом, зачем усугублять все после смерти?

Я не хотел говорить ей, что все, знавшие гранд-даму, были рады, что ее похоронят далеко отсюда. У Шнайдера просто камень с души свалился, ведь ему пришлось бы заниматься всем, а вторично после столь небольшого перерыва работников завода было не затащить на кладбище. Похороны же в узком семейном кругу задали бы общественности еще больше загадок, и без того эта история была у всех на устах.

— На второй день пасхи я свободна, давай поедем куда-нибудь, — сказала Криста. — Только на один день, ладно?

— Хорошо, согласен. Мы могли бы, если удержится теплая погода, поехать на велосипедах в Мюнстерланд.

— На велосипедах? У меня опять онемеет весь зад, ну да пусть, такая поездка нам на пользу.

Подъехал зеленый «мерседес», который принадлежал когда-то Бёмеру, а потом его жене.

После официального разговора у прокурора в Дюссельдорфе я меньше всего ожидал визита близнецов. Ларс и Саша, когда вышли из машины и увидели в саду меня и Кристу, замешкались. Может быть, не знали, звонить им в дверь или просто подняться по узким ступеням рядом с палисадником, которые вели наверх, к террасе. Дверь на террасу Криста в шутку называла «черным ходом».

— Можете пройти через черный ход, — крикнула им Криста, потом сняла рабочие рукавицы и бросила их в заросли вереска.

Близнецы неловко и чопорно переминались на террасе, Криста смущенно протянула им руку.

— Печальный повод, — сказала она. — Добрый день вам обоим.

Мне они, как всегда, слегка кивнули. Оба были в вязаных водолазках.

Я пытался украдкой прочитать что-то по их лицам, пока Криста приглашала их пройти в гостиную. Когда мы входили, кошка проскользнула у меня между ног и залезла на вишню.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, тетя Криста. Мы ненадолго. Надеемся, что нам не придется здесь задерживаться.

Саша сказал это, бросив взгляд на меня.

— Мы перевезем нашу мать в страстной четверг в Авиньон. Во вторник после пасхи похороны, — сказал Ларс. — Формальности улажены. Саша и я теперь полностью переключаемся на свою учебу. Для завода у нас не останется ни одной минуты, поэтому мы хотели бы, господин Вольф, просить вас представлять наши интересы в правлении фирмы, то есть взять на себя обязанности нашей матери. Разумеется, все будет нотариально оформлено, чтобы в правлении фирмы не возникло споров о компетенции. Но это чистая формальность.

— Это делает мне честь, господа, но не забывайте о том, что шеф здесь господин Шнайдер.

— Господин Шнайдер не является владельцем нашей доли, — сказал Саша.

На какой-то миг я почувствовал себя польщенным этим предложением, но сомнения взяли верх. Я уже представил себе, как будет потрясен Шнайдер.

— Наше предложение остается в силе, разумеется, только на следующие два года, как обусловлено договором, — заметил Ларс.

— А потом? — с любопытством спросил я.

— Потом посмотрим, — ответил Ларс. — Это еще не скоро.

— Два года пролетят быстро, особенно для такого завода и такого коллектива, который по понятным причинам беспокоится о будущем.

— Два года — срок долгий. Может многое произойти, — сказал Саша.

— Вот именно, господин Бёмер, именно потому, что произойти может многое, надо теперь располагать достоверными данными. Предприятие должно иметь возможность планировать и калькулировать на длительный период, а коллектив должен знать, что сулит ему будущее. А если вы через два года захотите совершить продажу, то коллектив не сможет выкупить у вас оставшиеся сорок процентов, и уж подавно не сможет погасить стоимость основного капитала. Даже через два года прибыль будет не столь велика, чтобы приобрести вашу долю. Вы это так же хорошо знаете, как и я.

— Через два года посмотрим, а к тому времени мы с братом накопим и своего опыта, — холодно заметил Саша.

— Во всяком случае, мы должны посоветоваться с господином Шнайдером, — сказал я.

— Эдмунд, какое отношение имеет к этому делу Шнайдер? — перебила меня Криста. — Ведь речь идет об имуществе Саши и Ларса, а не об имуществе господина Шнайдера.

— Господин Шнайдер не наш человек, — добавил Ларс. — Вы, господин Вольф, имеете с ним дело. Наше предложение — свидетельство большого доверия. Вы были бы равноправны в правлении фирмы с господином Шнайдером, по крайней мере ближайшие два года.

— Такое равноправие меня мало интересует. А чем я заслужил ваше доверие?

— Господин Вольф, может, это вас удивит и покажется странным, — ответил Саша, — но мой брат и я остались сиротами. Прошло много времени, пока мы это поняли. Тетя Криста наша родственница и единственный близкий нам человек, хотя это и не проявляется внешне так, как вам бы хотелось. Мы доверяем вам так же, как и ей, поэтому и просим представлять наши интересы. Мы говорили об этом с доктором Паульсом, советовались с ним. Он одобряет наше решение, потому что тогда в правление войдет человек, который, благодаря родству, сможет оказывать большее влияние. Мы всегда думали лишь о том, чтобы продать завод и, пусть вам это покажется не столь важным, сосредоточиться на учебе. В ней наше будущее, а не в заводе. Вы человек достойный доверия, мы не знаем никого другого, к кому могли бы обратиться. Доктор Паульс только рад, что мы не обратились к нему.

— У вашего отца, у вашей матери были хорошие адвокаты и опытный советник-экономист, который продолжает оставаться в распоряжении фирмы, — сказал я. — Они более сведущи, чем я. Ведь я только случайно оказался назван в завещании вашего отца. И вот вдруг мне надо будет соблюдать какие-то ваши интересы, в которых я разбираюсь не намного лучше, чем другие дилетанты. Обратитесь к господину Шнайдеру, он нужный вам человек. Ведь вы знаете, где у нас телефон. Без его согласия я вашего предложения не приму. Я не позволю вбить клин между мной и господином Шнайдером.

— Хорошо, — сказал Ларс и поднялся. — Я позвоню на завод.

Пока он звонил из передней, Саша рассказывал, что полиция еще теряется в догадках, хотя и испробовала все розыскные возможности. Они говорили с дортмундской и дюссельдорфской полицией, но так ничего и не выяснили. Следственные органы оказались довольно беспомощными, разве только не утверждали, что покойники сами добирались до мест обнаружения.

Ларс вернулся и заявил:

— Господин Шнайдер ждет нас на заводе. Я сказал ему, что мы будем там через полчаса.

— А мне надо ехать с вами? — спросил я.

— Об этом он ничего не сказал, — ответил Ларс, даже не взглянув на меня.

— Тогда я остаюсь.

Близнецы распрощались как обычно: Кристе протянули руку, мне кивнули.

Кошка поскреблась в дверь террасы, требуя, чтобы ее впустили, и, когда я приоткрыл дверь и снова обернулся, Криста стояла посреди гостиной, отрешенно уставясь в сад. Она сказала:

— Я могу понять, что они пришли к тебе. Ведь они же сироты. Они стараются держаться, но потерять в столь короткий срок и отца и мать… да, нужно время, нужно набраться сил. Они потеряли не только родителей, но и половину завода. Не удивительно, что они сыты им по горло и хотят все с себя спихнуть.

— У них есть адвокаты, есть советник по экономическим и финансовым вопросам, есть доктор Паульс — почему все-таки им нужен именно я?

— Почему? Они сказали тебе об этом совершенно открыто. Я объясняю себе это тем, что ребята больше верят родственникам, чем хорошо оплачиваемым посредникам, разве это так противоестественно? Для меня нет. Иногда близнецы восполняют мне то, в чем отказывали мне их отец и дед.

— И все-таки через два года они продадут свою долю, в этом я сегодня убедился больше, чем когда-либо.

— Они имеют полное право, если я все правильно поняла. Никто не может заставить их этого не делать.

— Право? Да если бы в нем было дело! Из-за их права пятьсот человек могут остаться без куска хлеба.

— С каких пор, Эдмунд, ты сделался филантропом?

Я молча вышел в сад и продолжил прерванное занятие.

Пасхальная неделя одарила нас лучезарным солнцем и первыми в этом году по-настоящему теплыми днями. После обеда уже можно было сидеть на террасе. Я достал из подвала садовую мебель и чувствовал полное умиротворение. Я стал теперь хранителем целого состояния, поскольку по просьбе Кристы принял предложение близнецов, но сомнения и угрызения совести не покинули меня, я сдал также заказанный фотоальбом, и мои финансовые дела шли лучше, чем когда-либо прежде, и это в такое время, когда многие ежедневно испытывали страх оказаться назавтра безработными.

Пасхальные дни с Кристой были одними из лучших в нашей супружеской жизни, не слишком пылкой, но державшейся на нежности и постоянстве. Криста излучала свое обычное спокойствие и очарование, которое привлекало меня с самого начала совместно прожитых дней и вселяло в меня чувство защищенности. Мы резвились часами, и все-таки меня охватывало беспокойство; сидели в саду на скамейке и грелись на солнце, я нежно поглаживал спину Кристы и теснее прижимал ее к себе, но при этом перед глазами возникала сцена в Дюссельдорфе, Матильда с ее способностью «проявлять» фотографии и вилла в долине Рура.

Я вел двойную жизнь.

Утаивал от Кристы слишком многое, и прежде всего то существо, которое околдовало меня, в которое я был влюблен так, как ни в кого за всю свою жизнь, но прикоснуться к которому никогда бы не отважился.

Это меня волновало и временами приводило в ярость, я испытывал чувство унижения, признаваясь себе в сокровенном желании — занять место Хайнриха Бёмера. Я ревновал Матильду ко всему, что окружало ее, и порой приходил в такое неистовство, что тащил Кристу в спальню, и мы занимались там любовью, как в лучшие дни молодости. Я получал наслаждение от того, как Криста погружалась в истому, а потом, когда, обессиленные, мы лежали рядом, меня мучил стыд, ведь я домогался ее не ради ее самой — перед моими глазами витал облик другой женщины.

— Эдмунд! Тебе звонят! — крикнула Криста, выйдя на террасу. — Какая-то девушка, себя не назвала.

Был второй день пасхи; я решил ни о чем не думать, плыть по течению, забыться, наблюдать за полетом первых пчел и шмелей.

— Иди же! Что случилось? Почему ты не встаешь?

— Да иду…

Я боялся этого звонка.

— Да, слушаю, — произнес я в трубку наигранно скучным голосом.

— Немедленно приезжай! — крикнула Матильда.

— Сейчас? Пойми же, пожалуйста…

— Конечно, понимаю. Расскажи своей жене какую-нибудь сказку!

— На второй день пасхи?!

— Скажи ей, что американцы сбросили атомную бомбу и тебе надо сфотографировать убитых.

Она истерично рассмеялась, да так громко, что мне пришлось отодвинуть от себя трубку. Ее смех был для меня пыткой.

— Послушай, час назад я получила письмо с курьером. Хочу, чтобы ты на него взглянул… Кто знает мой адрес? Даже отец не знает. Для корреспонденции у меня на почте есть специальный ящик. Приезжай сейчас же!

— Еду, — прошептал я и повесил трубку.

Я повесил на себя две фотокамеры и вышел на террасу, где на садовой скамейке сидела Криста.

— Мне надо поехать в центр, на демонстрацию. Демонстрация, не санкционированная властями.

— Так неожиданно? Я думала, что в редакциях не хотят больше иметь с тобой дело. Хотя, наверно, на второй день пасхи второго такого дурака не найдешь. Как можно устраивать демонстрации на пасху…

Но я уже открыл дверь гаража, и объяснять больше не понадобилось.

Матильда с заплаканным лицом и растрепанными волосами прямо в дверях бросилась мне на шею. Она была в застиранных джинсах и сером грубой вязки свитере до колен. Я не мешал ей выплакаться, только крепко прижал к себе этот трясущийся комочек, наслаждаясь ее телом, ее беспомощностью. Всхлипывания не прекращались, тогда я поднял ее и отнес в кресло. Там она успокоилась и наконец указала на письмо, лежавшее на секретере.

— Читай, — только и сказала она.

Это было распечатанное на гектографе письмо без указания отправителя и без подписи.

«Персоналу фирмы Бёмер, Ганновершештрассе, Дортмунд.

Многоуважаемая дама, многоуважаемый господин!

Настала пора поставить вас в известность о гнусном обмане. Хайнрих Бёмер в своем завещании назначил господина Манфреда Шнайдера директором завода только потому, что дочь последнего, Матильда, долгие годы была любовницей Хайнриха Бёмера вплоть до самой его смерти. Нет сомнений, что господин Шнайдер подсунул свою несовершеннолетнюю дочь Хайнриху Бёмеру с намерением его шантажировать. Результат вам известен. Господин Шнайдер теперь главенствует в фирме Бёмера, и он будет заправлять вами строже, чем сам Хайнрих Бёмер. Покойная жена Бёмера и его сыновья тоже участвовали в этой грязной игра, потому что господин Шнайдер грозил им предать огласке отношения своей дочери с шефом. Семья Бёмера, опасаясь за свое доброе имя, уступила этому новому нажиму. Дочь господина Шнайдера нагло продолжает жить в нашем городе.

Не поддавайтесь шантажу. Держитесь подальше от этой грязной игры, иначе станете ее соучастниками и понесете наказание. Есть только один честный выход из этой клоаки: порвите договор! Только продажа фирмы гарантирует вам стабильное рабочее место и освободит от участия в грязных махинациях. Задумайтесь! Шнайдер вам не друг и будет вас по-своему обманывать и эксплуатировать потому, что он отлично замаскировавшийся коммунист, хотя официально состоит в СДПГ. Одумайтесь! Действуйте!»

Я сидел будто окаменевший, только руки дрожали.

— Извини, что позвонила, но я не знаю, что делать, и не знаю, кому можно довериться. У меня никого нет. Кроме тебя.

Матильда понемногу успокаивалась, и я тоже взял себя в руки.

— Вольф, я боюсь. Кто знает мой адрес?

— Давай спокойно все обсудим. Кто знает твой адрес? Твоя корреспонденция поступает в твой почтовый ящик. Но курьеров к тебе посылают. Кто же?

— Адресный стол.

— Постороннему там едва ли удастся что-нибудь узнать. Частным лицам там справок не дают. В телефонной книге твоего номера нет, разве что добавочный номер на имя Хайнриха Бёмера.

— Хайнрих в свое время еще сумел его пробить.

Я обнял ее за плечи, подвел к кушетке и сел рядом.

Она прильнула ко мне. Я был в такой же растерянности, как она в отчаянии.

— Давай обсудим все здраво, — сказал я. — Это письмо отправлено всем сотрудникам. Катастрофа несомненная. Чего хотел добиться отправитель или отправители — тоже ясно. Зиберт? По заданию Вагенфура? Я дошел уже до предела и готов верить всему. Но одно знаю точно: твой пистолет в конторе доверительных услуг не продвинул нас ни на шаг. В полицию мы тоже не можем обратиться, да это было бы и не в духе твоего отца. Зиберт разгуливает на свободе, но боюсь, что письмо отправил не он. Кто-то другой… У меня есть одно страшное подозрение. Одна фраза, уже слышанная прежде, навела меня на него. Во всяком случае, ясно, что тебе надо отсюда уехать. Ты живая улика.

— Ты прав, мне надо уехать. Но куда? Если я останусь в городе и кто-то меня встретит — ведь в письме все сказано, — то отцу крышка и заводу тоже. Я сама виновата, тешилась иллюзией, что в таком большом городе можно прожить четыре с половиной года незаметно, но это было роковое заблуждение. Наверняка есть хоть один человек, кто обо всем знает. Да, прежде эти люди не смели сунуться — ведь я была под защитой Хайнриха… Ладно, мне надо уехать. И немедленно.

— А куда?

— При случае я тебе об этом сообщу. Там, куда я сейчас уеду, меня никто не найдет. Пошли!

Она принесла из спальни свою сумочку, огляделась еще раз в гостиной, будто хотела распрощаться со всеми красивыми вещами, потом бережно подтолкнула меня к двери и тщательно заперла ее.

У подъезда стояла ее машина. Матильда кивнула мне, и я понял, что удерживать ее бессмысленно, а расспрашивать бесполезно. Я смотрел ей вслед, пока она не свернула у светофора, а потом почувствовал даже облегчение от ее поспешного бегства.

Не долго думая, я сел в машину и поехал на квартиру к Шнайдеру. Я звонил долго, но никто не открывал. Был праздник, и он мог уехать. Но это было не в его привычках. Он наверняка уже знал об этом письме, кто-то должен ведь был сообщить ему: Адам, Хётгер или кто другой.

Я ехал по почти безлюдному городу к Ганновершештрассе, а когда приблизился к заводским воротам, то увидел во дворе того, кого искал. Шнайдер как раз выходил из своей машины перед административным корпусом. Вахтер поднял передо мной шлагбаум, забыв поздороваться, и посмотрел мне вслед с некоторым смущением.

Шнайдер заметил меня и стал ждать у лестницы; мы молча вошли в заводоуправление, поднялись на лифте на четвертый этаж. Коридоры были пустынны, все кабинеты открыты вовнутрь, пахло чистящими средствами.

В своем кабинете Шнайдер сел за письменный стол и, не глядя на меня, уставился через распахнутую, обитую дерматином дверь в приемную. Весь съежившийся, он казался постаревшим лет на десять и постанывал, будто от боли. Наконец он поднялся и стал быстро ходить от стола в приемную и опять к столу.

— Если бы все это было сплошной клеветой, — сказал он. — Скверное в этом письме то, что оно наполовину правда.

— Знаю, — сказал я.

Шнайдер остановился передо мной, удивленно взглянул на меня, положил письмо на письменный стол и спросил:

— Вы тоже получили эту пачкотню? Не случайно же вы оказались здесь в чудесный праздничный день.

— Я узнал обо всем от вашей дочери. Она позвонила и попросила подъехать. Она была в полном смятении, боялась за вас. Потом я поехал к вам домой, а оттуда — сюда, потому что думал найти вас тут.

— Где сейчас моя дочь?

— Она села в свою машину и уехала.

— И вы ее не удержали?

— Было бы бесполезно. Честно говоря, я и не хотел. Считаю, что будет лучше, если она на какое-то время исчезнет с горизонта.

— Может, вы и правы. А кто стоит за этим письмом?

— Знаю не больше вас, хотя у меня есть одно подозрение.

— Намерение отправителя ясно. Если о письме узнают газеты, начнется светопреставление. Между прочим, это Хётгер позвонил и сообщил мне новость. Бедняга был в полной растерянности. Потом пришел ко мне и принес письмо… Не знаю, что будет завтра на заводе, знаю только, что уже не будет так, как раньше… И все-таки меня кое-что успокаивает, а именно поведение Хётгера. Он сказал, что это письмо — свинство. Если бы его сочинитель мог доказать все, что утверждает, то поставил бы под этой бумажонкой свою подпись… Знаете, господин Вольф, для простых людей нет ничего более отвратительного, чем анонимные обвинения, в этом я всегда убеждался. Пойдемте, выпьем пива. В конце концов, не можем же мы сидеть здесь до утра и предаваться унынию.

Мы шли рядом по коридору к лестничной площадке. Немного не дойдя до стеклянной двери, Шнайдер на ходу заглянул в кабинет Гебхардта и вдруг остановился. Вошел в кабинет, сел на край письменного стола и огляделся, будто впервые увидел этот кабинет, отличавшийся от других только вдвое большим размером и более солидной обстановкой.

— Вам ничего не бросается в глаза? — спросил он.

— Нет, ничего. Все как обычно, в полном порядке.

— Да, в порядке. И все же чем-то этот порядок нарушен. Не знаю чем. Черт побери, не могу точно сказать. Может, мне все только мерещится и у меня уже начинаются галлюцинации?..

Он слез со стола и медленно повернулся вокруг себя, внимательно рассматривая каждую мелочь. И вдруг заметил то, что нарушало обычный порядок: из-под кожаного бювара высовывался белый треугольник. Шнайдер вытащил его, схватив двумя пальцами. Это был листок бумаги, вырванный из маленького блокнота. Шнайдер поднял бювар и нашел еще два листочка; держа их в руке, он снова уселся на стол.

— Подойдите и прочтите вместе со мной, — обронил он.

На всех листках были написаны от руки варианты письма, отправленного с курьером пятистам заводчанам.

— Почерк Гебхардта, — определил Шнайдер. — Мы гадаем, строим предположения, а эта гнида даже и не чешется. Гебхардт, просто поверить не могу! Но почерк, несомненно, его. Так что вы теперь скажете? Кого вы подозревали?

— Я не так удивлен, как вы, мои подозрения были вполне справедливы.

— А почему вы подумали именно на Гебхардта?

— По одной-единственной причине. В его письме сказано, что Манфред Шнайдер отлично замаскированный коммунист, хотя официально состоит в СДПГ. По смыслу это то же самое, что сказал мне о вас Гебхардт после первого заседания правления.

Шнайдер сунул листки в карман пиджака и сказал:

— Ну и кретин! Ведь он сам подписал себе смертный приговор. Гебхардт просто ослеплен ненавистью.

— Почему же он не написал это письмо дома?

— Очень просто: люди его склада чувствуют себя в форме только на работе. Дома у них головы нет, только шлепанцы на ногах.

Потом Шнайдер позвонил вахтеру.

— Проверьте в своем журнале, — потребовал он, — кто после окончания смены в страстной четверг приходил на завод и сколько времени здесь провел.

От вахтера, который обстоятельно зачитал записи, мы узнали, что, кроме охранников из караульной службы, господин Адам был здесь в страстную пятницу с одиннадцати до тринадцати часов, господин Гебхардт в страстную субботу с четырнадцати до девятнадцати часов, а в пасхальное воскресенье господин Хётгер провел полчаса в помещении производственного совета.

Шнайдер задумчиво положил трубку. Потом, не долго думая, снял со стены фотографию: на праздновании сорокалетия службы Гебхардта Бёмер вручает ему грамоту и золотые карманные часы.

Шнайдер вынул фотографию из рамки, вложил ее в целлофановый пакет, который нашел на столе для хранения документов, и вышел из кабинета. Будто одержимый, он помчался вниз по лестнице, а я за ним, не спрашивая, куда он так устремился. Во дворе он открыл свою машину и крикнул мне поверх крыши:

— Поезжайте со мной, господин Вольф, давайте сразу же установим истину. Нам надо выяснить, проделал ли все это Гебхардт один, или у него были помощники.

По дороге Шнайдер сказал:

— Согласно почтовому штемпелю, срочные письма были сданы вчера между двадцатью и двадцатью двумя часами. Есть служебный график, и можно легко выяснить, кто в это время дежурил в ночной смене.

— Почтовые служащие не обязаны давать справки посторонним, — сказал я.

— Предоставьте это мне. Я что-нибудь придумаю.

У окошка главпочтамта Шнайдер спросил у дежурного чиновника, бородатого мужчины лет сорока, кто дежурил вчера ночью. Чиновник холодно смерил его взглядом, но Шнайдер, смеясь, добавил:

— Знаете, я вчера вечером отправил с курьером кучу писем и заплатил пятисотмарковой купюрой. И только дома обнаружил, что ваш коллега переплатил мне сдачи на целую сотню. Хочу вернуть ему эти деньги, чтобы он спал спокойно.

— Ну, раз так, — ответил чиновник. — Конечно, я знаю этого коллегу. Подождите минутку, я напишу вам его адрес, он определенно сидит дома.

Минуты через две он вернулся и протянул Шнайдеру записку.

— Вот его адрес. Передайте ему от меня привет, пусть сегодня примет рюмочку, у него есть на то все основания.

Мы нашли почтового курьера в районе Дорстфельда, в своем саду за домом. Он удивленно посмотрел на нас, когда мы вошли через узкую садовую калитку. Шнайдер сунул ему прямо в лицо фотографию и спросил:

— Господин на фотографии, слева, вчера вечером сдал вам кипу срочных писем для отправки. Не припомните ли его?

— Да, — сказал почтовый курьер, бросив взгляд на фотографию. — Да, припоминаю. Такое количество срочных писем так скоро не забудешь. Разве что-нибудь не в порядке?

— Спасибо, — ответил Шнайдер, и мы ушли из сада так же стремительно, как и явились сюда. Почтовый курьер, ничего не понимая, смотрел нам вслед.

По дороге на завод Шнайдер тихо рассмеялся.

— Как видите, — сказал он, — нападение врасплох всегда ведет к успеху. Теперь у нас есть бесспорное доказательство, и остается только узнать, почему Гебхардт это сделал. Зиберт, кажется, к этому не причастен. Вы сегодня вечером дома?

— А что?

— Если вдруг я еще что-нибудь надумаю. Сегодня мы больше ничего не сможем сделать. По праздникам город вымирает.

Он остановился на заводском дворе рядом с моей машиной и, когда я выходил, добавил:

— Хорошо, что близнецы уехали во Францию на похороны гранд-дамы. О письме Гебхардта они узнают, но к тому времени, я надеюсь, страсти улягутся, а Гебхардту — каюк. А теперь пойду повешу фотографию на место.

Когда поздно вечером перед самым ужином я вернулся домой, Криста даже не спросила меня про демонстрацию, о которой я ей наврал. Она была так поглощена стряпней, что вся раскраснелась и приветливо поздоровалась со мной. Я уклончиво промолчал, прикинувшись усталым. Была приготовлена баранья нога с артишоками.

За ужином Криста спросила:

— Были неприятности?

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так. Потому что ты уж слишком неразговорчив.

— Разве?

— А как демонстрация?

— Ничего значительного.

— Почему ж тогда тебя так долго не было?

— Встретил знакомых. Ты ведь знаешь, как бывает, так скоро не отделаешься.

— Тебе нужна завтра машина?

— У нас, правда, завтра заседание правления, но можешь ее взять. Поеду на трамвае.

— Собственно говоря, за тобой должны бы прислать служебную машину, ведь ты не для собственного удовольствия поедешь на завод.

— Ты права. Попрошу Шнайдера.

— Попросишь? Нет, потребуешь. Ведь, в конце концов, ты представляешь интересы близнецов.

— Ты права. Но в любую роль надо еще вжиться.

— Когда ты подпишешь договор? Близнецы давно уже подписали.

— Завтра. Перед заседанием.

— Будет мало времени. Возьми такси, пусть его тебе оплатят.

Глупо было выдумывать эту демонстрацию, но я надеялся, что Криста не узнает о моей лжи. Продолжавшаяся уже несколько недель забастовка печатников могла бы мне помочь: ежедневные газеты, если они вообще выходили, печатались только на четырех страницах, давая лишь краткий обзор международных новостей, местная хроника почти начисто отсутствовала.

Во вторник еще сохранялась прекрасная погода. В десять утра я подписал у нотариуса Гроссера договор, уже подписанный Ларсом и Сашей. Все формальности заняли минут десять. Гроссер распрощался со словами:

— Желаю вам счастья и успеха, хотя у меня лично нет повода для веселья.

По дороге на завод я раздумывал над его странной фразой и нашел ее оскорбительной.

Я ожидал увидеть изменившийся, неспокойный, незнакомый завод, возбужденно дискутирующих людей, стихийное собрание коллектива. Ничего подобного. Внешний вид завода был самым обычным, производственный шум убеждал, что работа идет ритмично. Такая нормальная обстановка настолько сбила меня с панталыку, что я остановился перед административным корпусом, изумленный тем, что после письма Гебхардта все шло своим чередом, будто ничего и не случилось.

В приемной Шнайдера секретарша попросила меня минутку подождать. На ее письменном столе на самом виду лежало роковое письмо. Я сел и стал листать сокращенный выпуск газеты.

Потом вошел Гебхардт и вопреки своей привычке чуть ли не восторженно поздоровался со мной, спросил, как я провел праздники, заметил, что наконец-то погода меняется и теперь установится. Он взял письмо со стола, протянул его мне и спросил:

— Читали уже?

— Читал, — ответил я.

Наконец Шнайдер открыл свою дверь и сказал:

— Госпожа Кёрбер, пожалуйста, в течение часа ничем не беспокойте. Прошу пройти, господа.

Адам и Хётгер уже сидели в кабинете и кивнули нам, когда мы вошли.

— Прошу садиться, — сказал Шнайдер, — мы не задержимся дольше обычного, хотя повод не совсем радостный. Каждый из вас ознакомился с анонимным письмом, с начала смены я только и делал, что успокаивал рабочих и убеждал их в том, что это дело рук замаскировавшегося клеветника, за спиной которого, я уверен, стоят влиятельные круги, стремящиеся погубить нашу модель. Клеветник действует испытанным методом: того, кто мешает, легче всего дискредитировать с помощью какой-нибудь постельной истории. Такой метод насколько стар, настолько и подл. Слава богу, коллектив отреагировал на письмо так, как я и ожидал, а именно по принципу: кто пишет анонимки, у того у самого рыльце в пушку. Ну а теперь к делу.

Шнайдер взял в руки письмо и с кажущейся непринужденностью продолжил:

— В дни праздников, по данным вахтера, на завод приходили три человека. Господин Адам в страстную пятницу…

— Я забыл чертежи, и мне пришлось искать их в конструкторском бюро. Потом я взял работу домой.

— А коллега Хётгер? Чем ты занимался на заводе в течение получаса?

— Я писал дома доклад для очередного общего собрания, для этого мне понадобился последний протокол. Он лежал в шкафу, в комнате производственного совета.

— А вы, господин Гебхардт? Вы были здесь в страстную субботу. Что вы делали на заводе?

— Господин Шнайдер, хотел бы попросить, ведь это как допрос.

— Если угодно — да. В конце концов, это письмо не первоапрельская шутка. Причем речь идет не обо мне лично, речь идет по меньшей мере о судьбе фирмы, это, видимо, ясно каждому. И я уверен, что в случае с письмом, пусть это даже дело рук одного человека, без подстрекателей не обошлось. Нас хотят задушить и нашли кого-то, кто прекрасно осведомлен о наших внутренних делах. Недурно! Этот человек хорошо знает адресную картотеку. Он предусмотрел, чтобы членам правления письма не посылали. Или, может, вы получили письмо с курьером, господин Гебхардт?

— Я? Разумеется, нет. Почему вы спрашиваете?

— Ведь я спрашиваю не только вас, но вас особенно.

— Ничем не могу объяснить это письмо.

— В самом деле не можете, господин Гебхардт?

Шнайдер вынул из синей папки, лежавшей перед ним на письменном столе, три листка с рукописными набросками и поднял их над головой, будто мы не знали, в чем дело. Потом он встал и аккуратно положил листки на курительный столик, возле которого сидел Гебхардт.

Гебхардт побледнел и вдруг резко схватил и скомкал листки.

— Господин Гебхардт, это всего лишь фотокопии, — сказал Шнайдер. — Оригиналы я передал адвокату, который от моего имени привлечет вас к суду. Обычно вы сама осторожность. И вот впервые изменили своим привычкам. Зачем же вы оставили эти листки у себя на письменном столе? Почему не уничтожили их? Ваши покровители будут очень раздосадованы. Это господин Зиберт, господин Цирер, господин Вагенфур?

Гебхардт растерянно оглядывался по сторонам, потом сделал вид, будто хочет на кого-то наброситься. Хётгер и Адам смущенно уставились в пол. Все молчали, и вдруг Шнайдер расхохотался, пряча за смехом горечь разочарования и гнев.

— Господин Гебхардт, — наконец произнес он, — прошу вас немедленно покинуть территорию завода. В свой кабинет вы больше не войдете. Я велел его запереть, пока вы здесь сидели. Личные вещи вам отвезет курьер. А теперь отдайте мне ключи. Все остальное уладит потом полиция или суд.

— Только не полиция, прошу вас, — почти шепотом произнес Гебхардт.

— Слишком поздно, — сказал Шнайдер. — Вы дожили здесь до почтенных седин, господин Гебхардт, вы живой экспонат этой фирмы. Что же побудило вас швыряться теперь грязью? Со вчерашнего дня я пытаюсь найти логику в вашем поступке, в самом деле пытаюсь, но не нахожу никаких объяснений. Может быть, вы дадите их нам?

Шнайдер ходил взад-вперед по кабинету. Я видел, что в нем происходило. Потом его гнев прорвался наружу.

— Я не хочу больше никого щадить, меня уже тошнит. Я не хотел этой должности. Бог-отец навязал ее мне, а я принял ее потому, что видел в этом шанс для завода и для рабочих. А теперь раз уж я занимаю эту должность, то буду защищать ее клыками и когтями и не позволю погубить ее таким людям, как вы, господин Гебхардт, да и другим тоже, кем бы они ни были и каким бы влиянием ни пользовались в этой стране. Вы можете потом назвать полиции или суду ваших покровителей, я их и так знаю и знаю даже, где они находятся. После смерти Бёмера я должен был чувствовать, что вы не остановитесь и перед убийством.

— К этому я не имею никакого отношения! — воскликнул Гебхардт, чуть не плача.

— Я готов верить вам на слово, господин Гебхардт, но Хайнрих Бёмер не забрался бы сам на колокольню. Я верю также, что вы неподкупны, деньгами разумеется. Вы все делаете по убеждению, как те промышленники, которые жертвуют миллионы разным партиям и тем самым обеспечивают собственную власть. Вот что делает столь опасными таких типов, как вы. Разве не по убеждению вы пресмыкались перед «Уорлд электрик», с тех пор как поняли, что Бёмер не продаст завод? Потом вы надеялись на гранд-даму, но ее действия захватили вас врасплох и совершенно расстроили планы ваших покровителей. Конечно, гранд-даму не повесили, как ее мужа, все-таки леди, но, впрочем, и она у вас на совести, поскольку покойники не ездят на машинах. Ведь вы принимали в этом участие, не так ли?

— Нет-нет! — вскричал Гебхардт. — У нее отказало сердце, это было ужасно, ужасно!

После этого признания наступила гробовая тишина, вряд ли можно было смутить нас сильнее. Гебхардт попался в ловушку, которую, вероятно без умысла, подстроил ему Шнайдер. В этот момент Гебхардт мог спокойно уйти из кабинета, никто из нас не сумел бы его остановить. Хётгер вытаращил на него глаза, будто перед ним чудовище.

Тогда Гебхардт начал тихо плакать и вдруг зарыдал неудержимо.

Адам вопросительно уставился на Шнайдера, как будто тот мог что-то объяснить.

— Господин Гебхардт, — Шнайдер обрел наконец дар речи, — сейчас уходите, но мы с вами обязательно еще встретимся — в суде.

Гебхардт встал и покинул кабинет.

Немного помедлив, Шнайдер открыл окно и глубоко вздохнул.

— В нашем городе не очень чистый воздух, но все равно чище, чем здесь, в кабинете, — сказал он. — Господин Адам, мы потеряли много времени, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы три автопоезда были загружены еще сегодня. Хётгер, ты вернешься на завод. Послушай, что говорят, и, если возникнет хоть малейшее волнение, за словом в карман не лезь. Теперь ты можешь прямо сказать людям, кто написал это письмо. Я все равно прикажу вывесить на доске объявление, чтобы с моей стороны все было официально, и не скрою также, что возбужу против Гебхардта дело за клевету, гнусные сплетни, нанесение производственного ущерба и поношение покойника. Адвокат найдет и того больше. На заводе же нам нужен порядок, порядок и еще раз порядок.

Хётгер и Адам ушли подавленные, не попрощавшись. Я хотел пойти за ними, но Шнайдер удержал меня.

— Мне нужно еще обсудить с вами один принципиальный вопрос, господин Вольф. Меня удручает не полуправда, которой исподтишка обстреливают меня, нашу модель и фирму, мне важно знать: кто вдохновители? Об этом нам слишком мало известно, и, конечно, Гебхардт на суде, если до этого дойдет, не назовет ни одного имени, потому что может и должен рассчитывать на заступничество этих людей. Но что меня больше всего беспокоит, так это условия, в которых наша модель должна функционировать и приносить прибыль. Хотя наше правительство всячески поддерживает предпринимателей, но с нашим заводом дело особое — пятьсот акционеров на одном предприятии, — тут мы в одиночестве. Гебхардт однажды сказал, что наша модель коммунистическая. Это, конечно, чепуха, но тем более опасная, что в этой стране миллионы людей верят и охотно будут верить в такие глупости… Вы не хуже меня знаете, что мы кто угодно, только не коммунисты. Наш эксперимент обещает лишь немного больше справедливости, а этого можно достичь и капиталистическими методами. Поэтому мне надо строже руководить предприятием, если мы не хотим потерпеть крах по своей вине. Я хочу по возможности предотвращать назревающие конфликты, короче говоря, я хочу с согласия правления выйти из Союза предпринимателей, а также из профсоюза металлистов. Причина одна. Если начнутся забастовки, а к тому идет, предприниматели призовут к локауту. Забастовку на нашем заводе я сумею предотвратить. О локауте не может быть и речи. Спасибо мне не скажет никто. В профсоюзе меня заклеймят как предателя, у предпринимателей тоже. Наша модель не укладывается ни в какие рамки. Поэтому мне наплевать и на тех, и на других. В мае я доведу до сведения коллектива, что уже к тридцатому июня мы подсчитаем прибыль, а потом приступим к ее распределению. Для бухгалтерии это не сложная проблема. И тогда каждому будет выплачена его часть прибыли за полгода вперед, это успокоит людей.

— Подкуп?

— Называйте это как угодно, не возражаю. Я бы назвал это укрощением огня. Зато на заводе будет порядок, ведь после этих писем в коллективе происходит брожение. А когда начинается брожение, то недалеко и до взрыва. Но вы могли бы помочь мне предотвратить его.

— Но как?

— Мне бы хотелось, чтобы вы были здесь целый день. Повесьте свои камеры на гвоздик, фотографов у нас хватает. А здесь речь идет о нашей модели…

— Я не смогу заменить Гебхардта, если вы на это намекаете, но я могу представить себе жизнь без фотокамер, если мои обязанности на заводе будут четко определены.

— Господин Вольф, откровенность за откровенность: у меня сейчас и в личной жизни большие неприятности. Обычно говорят: тот, кто не может решить свои личные проблемы, тем более не справится со служебными. В этом есть доля правды. Не знаю, как все получилось. Неожиданно от меня ускользнула дочь и переехала к человеку, который годился бы ей в деды. Он баловал ее, как голливудскую кинозвезду. Но есть кое-что еще, что угнетает меня и о чем я не могу молчать. С тех пор как я стал директором завода, мне время от времени звонит моя жена. Требует денег, думает, что я купаюсь в деньгах. Если я ей что-нибудь дам, то никогда от нее не избавлюсь, если ничего не дам, то она станет мстить, подтвердит, например, под присягой все, что сказано в письме Гебхардта. А оно когда-нибудь наверняка попадет ей в руки. Тогда на мне можно будет поставить крест, а вместе со мной, что весьма вероятно, погибнет и дело. Во сне я отчетливо слышу смех наших противников и грохот разрушающейся модели.

— Может, адвокат сумеет договориться с вашей женой?

— Когда люди не знают, что делать, они бегут или к адвокату, или к священнику. Я хочу уладить все без адвокатов. Для этого мне нужна моя дочь. Прошу вас, поговорите с ней. Она должна засвидетельствовать правду, если в этом будет нужда. И вы бы сослужили заводу хорошую службу. Поговорите с моей дочерью. Она не только красива, но и умна. Теперь мне нужен ум, который вложил в нее Хайнрих Бёмер.

— А как насчет моих обязанностей в правлении?

— Они определены.

— Какие же?

— Пожарная охрана и аварийная служба.

— Не самое худшее.

«Привет, Вольфик! Может быть, ты пытался отыскать меня, я вот только спряталась и нахожусь сейчас в квартире Хайнриха в Дюссельдорфе-Оберкасселе. Если сможешь, приезжай, пожалуйста, ко мне первого мая. Привет! Матильда».

Ниже стояли название улицы и номер дома в Оберкасселе.

Я несколько раз перечитал это коротенькое письмо; кошка мурлыкала у моих ног, уже проявляя нетерпение оттого, что я не сразу наполнил едой ее миску.

Указанный Матильдой адрес я нашел с трудом; на табличке рядом со звонком стояла фамилия Бёмера. Квартира, обставленная без всякой роскоши, состояла из одной большой комнаты, ванной и кухонной ниши. Она напоминала скорее стандартное жилище, которое за большие деньги сдают одиноким людям.

— Я уже столько дней волнуюсь за тебя, а ты сидишь здесь и наслаждаешься прекрасным видом на Рейн, — сказал я.

— Вид — это не главное. Здесь жил Хайнрих, когда приезжал в Дюссельдорф в театр или в оперу. Он не жаловал гостиниц, останавливался в них только, если было необходимо по деловым соображениям… Не сверли глазами стены, садись наконец. И если ты думаешь, что Хайнрих снял это для меня, то ошибаешься. Я, правда, была здесь с ним несколько раз, и у меня есть свой ключ, но квартира нужна была Хайнриху главным образом для себя. Он не любил ездить после театра домой.

Я не мог удержаться, чтобы не заметить:

— Когда есть деньги, можно оплатить любую прихоть.

— Уже известно, кто написал письмо?

— Твой отец случайно это открыл. В моем присутствии. Это был — держись! — Гебхардт.

Но Матильда лишь утвердительно кивнула, как будто давно об этом знала.

— Так я и думала. Круг неумолимо смыкается, — тихо сказала она. И, помолчав, добавила: — Теперь я вернусь к отцу. Надеюсь, он еще хочет этого… Что предпринял он в отношении Гебхардта?

— Решил с помощью своего адвоката заявить об оскорблении, подлых сплетнях, клевете и многом другом, но особенно о поношении покойника.

— Хайнриха все это уже не обидит. Он, если бы узнал обо всем, пожалел бы только меня. А я спрашиваю себя: что происходит с таким человеком, как Гебхардт? Он служил еще у отца Хайнриха и считался верхом скрытности. Иногда он обделывал личные дела Хайнриха так, будто они были производственными, или, наоборот, в зависимости от обстоятельств. Главное, охмурить финансовое управление. Два года назад Хайнрих отобрал у него все свои личные дела. Что-то тогда произошло. Хайнрих не распространялся об этом, хотя рассказывал мне обо всем, не таясь, но, по-моему, я тебе уже говорила об этом… Ты знаешь новый адрес моего отца?

— Да. И номер его домашнего телефона, ведь члены правления фирмы должны быть досягаемы в любое время. Позвонить ему?

— Вольфик, давай поедем. Может быть, я ему сейчас нужна и смогу помочь. Конечно же, если дело дойдет до судебного процесса против Гебхардта, то мои показания будут иметь вес. Я дам такие показания, которые помогут отцу. Вообще было глупо уезжать. Хайнрих всегда мне говорил: «Киска, прежде чем что-то предпринять, подумай, чем это может кончиться». А я сбежала, не подумав. Сейчас уже не могу объяснить себе этой паники, а ты в тот момент оказался плохим помощником. Ты, Вольф, весь был во власти жалкого страха, которым заразил и меня.

— Близнецы поручили мне представлять их интересы в правлении фирмы. Я, выходит, стал преемником гранд-дамы, сижу теперь вместо нее в правлении. Я принял предложение, оформил, как полагается, у нотариуса, а твой отец не протестовал.

Садясь в машину, она сказала:

— Ты теперь представитель близнецов? Кто мог бы подумать! Хайнрих все прекрасно предусмотрел, но такого, ей-богу, не мог предвидеть.

Целый час по пути из Дюссельдорфа в Дортмунд мы почти не разговаривали. Матильда, пристегнутая ремнем, сидела неподвижно. Она ни разу не повернула головы, тупо уставясь через ветровое стекло на стремительно бросавшуюся под колеса автостраду. На какой-то миг мне показалось, что она постарела.

Когда мы возле Вестфаленхалле сворачивали на Крюкенвег, она прошептала:

— Мой отец фанатик, может, даже сектант, а такие плохо кончают. Ему обязательно надо завести себе подругу, несколько другую, чем мать, умную, с которой он мог бы поговорить. Моя мать всегда считала отца чокнутым. Боже мой, если бы я не попала в руки к Хайнриху, то мыкалась бы сейчас по свету, как копия матери, только помоложе.

— Твоя мать начинает шантажировать отца. Об этом он сам мне рассказал и очень этим обеспокоен.

— Стоило ожидать. Когда она чует деньги, у нее отказывают все тормоза, даже если при этом она сама падает в пропасть. Она такая. Ее уже не исправишь. Но разве это удивительно? Каждому человеку нужны в жизни деньги. Ее полицейский сидит за укрывательство краденого, а когда выйдет, то подыщет себе женщину помоложе или просто другую, главное — с деньгами… А поскольку мать умом не блещет, то воображает, будто отцу принадлежит теперь весь завод. Ее можно пожалеть, однако я бы не хотела с ней встречаться, не потому, что она злая, нет, она не злая, она просто глупая. Раньше мать часто била меня, и теперь я понимаю, почему она так делала — у нее не хватало слов.

Я остановил машину в районе Шёнау в тени университета перед импозантным, чистеньким домом на одну семью.

— Приехали. Выходи, он дома.

Матильда открыла дверцу, но продолжала сидеть.

— Я боюсь.

— Не бойся. Он тебя ждет.

— Ждет меня?

— Говорю же.

— Спасибо, Вольфик.

Я не хотел присутствовать при их встрече: это было бы неприятно мне, да, пожалуй, и ему. Я подождал, пока она позвонила и пока открылась входная дверь, а потом уехал.

Май обрушился на нас прохладой и холодным дождем. В сокращенных выпусках газет можно было прочесть, что у нас самый холодный май за последние пятьдесят лет. Сомнений не возникало, ведь ежедневно у меня перед глазами был наш сад, имевший жалкий вид.

Я заметил, что с некоторых пор соседи по-другому стали на меня смотреть, здороваться, по-другому разговаривали со мной. Раньше я был для них человеком свободной профессии, теперь же стал одним из руководителей на предприятии, которое казалось им, вероятно, подозрительным. Я не мог даже упрекнуть их за это, поскольку то немногое, что писали о нашей модели, было полно недомолвок.

Уважение соседей, особенно старожилов, мы с Кристой заслужили не в последнюю очередь тем, что оригинально разбили свой сад, ухаживали за ним и вкладывали в него кучу денег. Это их восхищало. Летом люди останавливались перед нашим садом и почтительно покачивали головами.

Когда я, напевая себе что-то под нос, смотрел на наш мрачный сад, ко мне подошла Криста и молча положила на подоконник свернутый листок бумаги. Я вопросительно взглянул на нее, и меня изумило ее застывшее лицо. Я осторожно поднял листок и, уже разворачивая, узнал письмо Гебхардта заводскому коллективу.

— Откуда оно у тебя? — спросил я.

— И это все, что ты можешь сказать? Конечно, ты давно обо всем знал, но скрывал от меня.

— Откуда оно у тебя? — снова спросил я.

— Мне подсунули его в отеле. Теперь угадай, кто — доброжелатель или недоброжелатель? Во всяком случае, я обнаружила письмо в кармане пальто.

— Я не счел этот инцидент столь важным, чтобы непременно рассказать тебе. Анонимки смердят, все равно, кто их написал.

Криста гневно взглянула на меня, и вдруг ее как прорвало:

— Не важным? Эдмунд, ты впутываешься в высшей степени скандальную историю. Нет, ты уже по уши погряз в ней. И я должна спокойно смотреть, как моего собственного мужа засасывает трясина? То, о чем сказано в письме, я давно знала или могла догадываться. С самого начала это было болото. И я, как твоя жена, имею, наверное, право знать, чем занимается мой муж, с какими людьми поддерживает знакомство. Согласна, что написавший и отправивший это письмо — гнусная свинья, согласна, но то, о чем он пишет, все точно, тютелька в тютельку.

— Послушай, Криста. Шнайдер…

— Дай мне договорить. Мне хотелось провалиться от стыда, когда я читала письмо. Эдмунд, ты должен уйти оттуда. Эта вертихвостка может и до тебя добриться, ведь она извращена и предпочитает иметь дело только с мужиками, которые на тридцать или сорок лет ее старше. Уходи!

— Но я подписал договор. Взял на себя обязательство перед близнецами… Автор письма Гебхардт, если тебя это интересует. Шнайдер случайно это обнаружил. Он подал на него в суд и сразу же уволил.

— Прокурист Гебхардт? — переспросила Криста.

— Кажется невероятным, но факт остается фактом. К сожалению. Дожил в почете и уважении до седин.

— Я его знаю. Он часто бывал у бога-отца на переговорах на вилле. Ведь ему сейчас под шестьдесят. Почему же он так сделал? Неужели этот бедолага не подумал о том, что он подло клевещет на всю семью Бёмеров, на покойников и на сыновей?

— Клевещет? Но ведь ты только что сказала, что все написанное в письме правда.

— Не переиначивай мои слова… Да, ты подписал договор. Но ведь его можно и расторгнуть.

— Нет, Криста, этого я не сделаю.

— Хочешь остаться в этом гадюшнике? Может, я ослышалась? Очевидно, ты крепко там застрял, если уже не можешь вылезти.

— Мочь-то я могу, но не хочу. Пойми же наконец: я принял обязательства.

— Ты еще пожалеешь об этом, — сказала Криста. — Я тебя предупредила. Потом не приходи ко мне со слезами.

На следующий день я поехал в центр развлечься. После разговора с Кристой хотел расслабиться. В музыкальном магазине Шлютера купил долгоиграющую пластинку с этюдами Шопена. И у выхода прямо столкнулся с Матильдой. С тех пор, как я высадил ее у отцовского дома, она не давала о себе знать.

— Вот ты, оказывается, где, — сказала она недовольным тоном. — А я все утро ловлю тебя по телефону.

— Зачем?

— Затем, что ты мне нужен. Я хочу кое-кого посетить, но для этого визита мне нужен свидетель.

Пока мы шли по городу к ее дому, она рассказывала:

— Хорошо, что ты тогда не зашел со мной в дом. Отец вел себя так, будто он мой начальник. Устроил мне, что называется, разнос. Я полчаса слушала его проповедь, не возражая ни словом. Он бросал мне в лицо бог знает какие упреки, еще чуть-чуть — и упрекнул бы меня в отношениях с Хайнрихом. Потом мне это надоело, я встала и пошла к двери. Увидев, что я собираюсь уйти, он смягчился и показал мне комнату на втором этаже. Не комната, а убожество.

— Не у всех такие роскошные дворцы, вроде твоего, — заметил я.

— Я опять живу в своей квартире. Не хочу оставаться с отцом, у него мне тоже будет одиноко. Он просто влюблен в свой завод, такого самозабвения я никогда не замечала даже у Хайнриха… Конечно, у меня нет ни малейшего желания играть при отце роль прислуги, прачки и уж тем более кухарки. Но теперь мы хотя бы снова стали разговаривать друг с другом. Отец сказал, что мне надо заняться наконец чем-нибудь полезным. Так вот я сразу и начну, хотя он строго-настрого запретил мне вмешиваться во все, что имеет отношение к заводу. Но я вмешаюсь, тем более теперь. Если мой отец не сдвинет все с места, то это сделаю я, это мой долг перед Хайнрихом. А теперь мы начнем. Ты поедешь со мной.

— Нет. Я дал слово твоему отцу.

— Ты что, забыл свои обещания, раз стал представителем близнецов? Это было бы подло.

— В мои обязанности, если ты запамятовала, входит также защита предприятия от ущерба.

— Бесподобные обязанности. Поэтому ты и отправишься со мной. Пошли, мы поедем к Гебхардту.

Мы дошли до Принц-Фридрих-Карл-штрассе, где на тротуаре перед домом стояла ее машина. Матильда открыла правую дверцу и жестом пригласила меня сесть; уже в машине я подумал: «Ох, и натворит она бед, а Шнайдер откажет мне в доверии».

Мы поехали в район Крукеля. День был неласковый и холодный. Матильде пришлось включить отопление, чтобы мы не замерзли.

Дом Гебхардта стоял последним в одном из тупичков. Возможно, из-за сырой и холодной погоды палисадник с высокими тисами и разными вечнозелеными кустарниками казался запущенным.

Матильда вышла из машины и позвонила в дверь. Она даже не стала терять времени, чтобы запереть машину.

Нам открыла маленькая полная женщина лет пятидесяти пяти.

— Что вам угодно? — спросила она.

— Мы хотели бы поговорить с вашим мужем. Я — Матильда Шнайдер. Дело срочное.

Госпожа Гебхардт преградила нам вход своим тучным телом. Матильда, видимо почувствовав, что женщина хочет выпроводить нас, не пустить в дом, прошмыгнула под ее вытянутой правой рукой в коридор, а оттуда прошла прямо в гостиную, дверь которой была широко открыта. Госпожа Гебхардт пришла в такое замешательство, что с трудом повернулась и последовала за Матильдой.

Гебхардт стоял посреди гостиной. Когда я вошел, он крикнул:

— Вон, оба вон! Что вам от меня нужно? Врываетесь просто как разбойники. Да, именно такой я вас всегда себе представлял, фройляйн Шнайдер. Убирайтесь! Немедленно! Вы и так уже причинили достаточно бед!

— Я? Пожалуй, вы, господин Гебхардт, — ответила Матильда. — Давайте-ка сядем, сидя разговаривать удобнее. Господин Вольф пришел, только чтоб охранять меня и как свидетель. Так что прошу.

Матильда предложила Гебхардту сесть, будто хозяйкой здесь была она. Гебхардт и вправду сел, хотя и нерешительно. При этом он взглядом просил о помощи свою жену, которая стояла в дверях и тяжело дышала.

— Вы, конечно, тоже можете присесть, госпожа Гебхардт, — сказала Матильда. — Поскольку, как я полагаю, вы все знаете, то можете спокойно слушать. Садитесь, пожалуйста.

Госпожа Гебхардт послушно подошла к своему мужу, погладила его по голове, как гладят маленьких детей, и села рядом. Его правую руку она, будто утешая, обхватила обеими ладонями.

— Уходите, — тихо произнесла она. — Вы ведь видите, что нервы у моего мужа на пределе. Уходите, прошу вас.

Я прислонился к двери на террасу, стараясь ни во что не вмешиваться.

— Мы уйдем, как только все выясним, — ответила Матильда. — Прежде всего меня интересует, при каких обстоятельствах умерла госпожа Бёмер. Ведь вы были при этом, господин Гебхардт?

— Из-за вас и начались все несчастья, — твердил Гебхардт. — Уходите же наконец!

Гебхардт смотрел на носки своих ботинок; его жена с трудом поднялась, принесла из кухни чашку кофе, налила в нее молока и, прежде чем подать мужу, медленно размешала.

— Выпей, это тебе поможет. — Потом, будто она только ждала удобного случая, добавила: — Скажи ей все, Ганс, чтобы мы успокоились… Фройляйн, мой муж, как видно, потерял рассудок. Позволил использовать себя в преступных целях из ложного честолюбия… Человек в его возрасте, с его опытом, я все еще не могу понять… Если бы не было этого господина Вагенфура, не зашло бы все так далеко. Мой муж буквально лизал ему пятки, кланялся, даже когда говорил с ним по телефону… Вот так это было, фройляйн. По совету моего мужа близнецы, даже не подумав как следует, сдали в аренду виллу своего отца. А потом госпожа Бёмер захотела получить виллу обратно — как видно, она была привязана к этому большому особняку на южной окраине города. Поэтому она условилась обсудить этот вопрос с господином Цирером и поехала с моим мужем на виллу. Там, к своему изумлению, они встретили господина Вагенфура. Произошло бурное объяснение. Госпожа Бёмер тут только узнала, что арендатором виллы в действительности является господин Вагенфур и что он уже многие годы противодействовал коммерческим интересам ее мужа и любой ценой хотел купить его завод, чтобы избавиться от конкуренции. Госпожа Бёмер до последнего момента верила, что господин Вагенфур был лучшим другом ее мужа. Вынести правду у нее не хватило сил. Ведь со здоровьем у нее было неважно, об этом я знала от моего мужа. Она так прямо и рухнула. Это было страшно. Мой муж вернулся домой совершенно подавленный. А что ему было делать, что нам было делать? Ведь госпожа Бёмер взяла туда моего мужа только потому, что он лучше других разбирался в деловых вопросах.

— А как же покойница оказалась в гараже дюссельдорфского аэропорта? — спросила Матильда.

— Госпожа Бёмер упала со стула на пол. Мой муж хотел вызвать врача, но господин Вагенфур запретил, под предлогом, что врач обратится в полицию, если засомневается в естественной смерти гранд-дамы. «Это было бы весьма некстати», — сказал господин Вагенфур. А потом, нет, я все еще не могу в это поверить, хотя это и правда.

— Ваш отец, — грубо прервал жену Гебхардт, — доведет завод до ручки. Вот о чем речь, а мне никто не хочет верить. Он впустит политику с черного хода, а сам заделается диктатором, для меня это ясно как божий день. Какая это будет политика, я тоже слишком хорошо знаю. Он протянет заводчанам бутерброд, но позволит его только лизнуть.

— Вы ведь и сами этому не верите, — возразила Матильда. — Лучше расскажите, каким образом покойница попала в гараж… Видите ли, я была близка с Хайнрихом Бёмером четыре года, и вы знали об этом с самого начала. За два года до смерти он лишил вас своего доверия. Во всяком случае, отобрал свои частные дела. И я была не только его забавой, коль скоро вы так считали, в моем распоряжении остались его записки. В них, например, упоминается, что если он умрет насильственной смертью, то его наследники прежде всего должны заняться человеком по фамилии Гебхардт, который в течение многих лет плетет за его спиной интриги в пользу Вагенфура с целью продажи завода и при посредничестве господина Цирера.

— Расскажи наконец обо всем, иначе это сделаю я, — не вытерпела госпожа Гебхардт. — Прошу тебя, ничего не скрывай. Можешь спокойно это сделать, ведь ты не виновен.

Поначалу запинаясь, потом все живее и уверенней Гебхардт рассказывал:

— Когда госпожа Бёмер без сознания лежала на полу, мы от ужаса будто окаменели, даже господин Вагенфур. Мы так растерялись, что не знали, как быть. Через несколько минут господин Вагенфур опомнился, подошел к телефону и набрал какой-то номер. Говорил он с кем-то очень решительно, а когда положил трубку, сказал нам: «Никакой паники, придется подождать около часу. Прошу набраться терпения». Потом он сел в углу и стал курить одну сигарету за другой. Я смежил веки, потому что не мог больше смотреть на покойницу, а спустя некоторое время встал на колени и закрыл ей глаза… Через час с небольшим подъехала машина. В дом вошли трое мужчин, которых я никогда прежде не видел. Двое молодых парней с носилками и толстяк, стриженный ежиком. Вагенфур поздоровался с ним кивком головы, показал на госпожу Бёмер и сказал: «При ней сумочка, на улице стоит ее машина, зеленый „мерседес“. Надеюсь на вас!» Стриженый взял сумку, парни вынесли госпожу Бёмер из дома. Вот и все.

— А потом, — добавила госпожа Гебхардт, — господин Вагенфур объяснил моему мужу, что в Дюссельдорфе есть фирма доверительных услуг…

— Спасибо, это мы знаем, — сказала Матильда. — Фирма доверительных услуг устранила и Хайнриха Бёмера.

— Об этом я узнал чисто случайно, — сказал Гебхардт. — Вагенфур назвал как-то эту фирму фирмой по вывозке «отбросов». Это он сказал в шутку.

— И это у нас, у нас! — воскликнула госпожа Гебхардт и закрыла лицо руками.

— Фирма по своему усмотрению…

— Ликвидирует «отбросы», — добавила Матильда с редким самообладанием, — я понимаю, что заказчик никоим образом не влияет на способ ликвидации. Он платит деньги и избавляется от «отбросов».

— Примерно так, — сказал Гебхардт.

— Если бы господину Вагенфуру удалось купить бёмеровский завод, — сказала Матильда, — то вы бы стали директором. Правильно?

— Откуда вы это знаете?

— Вы же сами это подтвердили.

— Мой муж, видимо, всю жизнь мечтал стать директором завода, — сказала госпожа Гебхардт. — Но ведь нам этого совершенно не надо. У нас полностью выплаченный дом, а обе наши дочери удачно вышли замуж. Мой муж мог бы досрочно выйти на пенсию. Мне трудно его понять.

— Я его, наверное, понимаю, — сказала Матильда. — Если человек сорок лет подряд подчинялся, то у него появляется соблазн хоть раз сказать что-то самому. И ваш муж не мог пережить, что Хайнрих Бёмер назначил своим преемником моего отца. Отсюда и письмо персоналу.

— Я и теперь считаю несчастьем то, что ваш отец руководит заводом, — ответил Гебхардт. — И еще большим несчастьем, что каждая туалетная уборщица стала совладелицей завода. Я достаточно хорошо знаю рабочих, чтобы понять, что в один прекрасный день они перегрызутся, а потом загубят и всю фирму. Я это знаю, я сорок лет проработал здесь и имел дело с этим сбродом. А поскольку ваш отец убежден в своем политическом призвании и одержим идеей социальных преобразований, как, впрочем, и господин Бёмер, то все пойдет вкривь и вкось, обязательно пойдет вкривь и вкось — в противном случае ваш отец должен править так, как правил бог-отец. Но тот делал это по традиции, у вашего же отца нет традиций, только одно мировоззрение.

Матильда спокойно и, как мне показалось, забавляясь все это выслушала.

Когда Гебхардт замолчал, она сказала:

— Господин Гебхардт, благодарю вас за ваши предсказания. Но ведь это вы в течение нескольких лет информировали Вагенфура обо всем, что происходило на заводе, и если бы вы не преподносили ему все самые свежие новости, то господин Бёмер и сегодня был бы жив, и, конечно, его жена — тоже. Мне жаль, госпожа Гебхардт, что в вашем присутствии приходится такое сказать: Хайнрих Бёмер на совести вашего мужа. Разумеется, он его не убивал, и ни один суд в мире никогда не признает его виновным. И все же… Пусть ваш муж до конца своих дней ковыряется у себя в саду и вспоминает о Хайнрихе Бёмере… И еще: все началось с разбитого окна на вилле. Я уверена, что это тоже было сделано по поручению Вагенфура и не без помощи известной фирмы.

Матильда и я уже подходили к двери, когда Гебхардт крикнул нам вслед:

— Если хотите, приезжайте завтра в тринадцать часов на виллу. Там будет господин Вагенфур и еще кое-кто. Может, это вам поможет в дальнейшем.

Не включая зажигания, Матильда несколько минут неподвижно сидела за рулем.

Потом заплакала.

Она плакала так, что судорогой сводило у нее горло, а я сидел рядом, не находя слов для утешения. Наконец она вытерла платком слезы и сказала:

— Если бы только Гебхардт был таким, жить еще было бы можно.

На следующий день в половине первого мы остановили машину перед большой ступенчатой террасой, ведущей наверх, к входу в виллу. Матильда откинула спинку сиденья, будто хотела поспать. Закрыв глаза, она сказала:

— Хайнрих, конечно, никогда не вел дневника, у него не было ни времени, ни желания. Да это было и не в его характере. Если бы я завела дневник, он бы меня высмеял.

— Я так и подумал, что ты блефуешь.

— А что оставалось делать? Постепенно усваиваю методы противной стороны… Ведь стоит только зайти в контору на Берлинер-аллее в Дюссельдорфе и сказать, что дома лежит труп, который мешает, все пожелания будут за соответствующий гонорар исполнены доверительно по принципу: мы сделаем ваши трудности нашими и устраним их с вашего пути. Я уверена, что существует прейскурант, в котором все учтено: от разбивания оконного стекла до трупа на колокольне… Пошли, выходим. Уже скоро час.

Матильда приподнялась и открыла дверцу машины; едва мы успели выйти, как к нам медленно подъехал белый «мерседес».

За рулем сидел Зиберт. Он остановился, опустил оконное стекло и спросил:

— Вы кого-то ищете?

— Да, — ответил я. — Некую гранд-даму, более известную под фамилией Бёмер.

— А вообще все в порядке?

— Покорнейше благодарю.

И тут же позади него затормозил красный «БМВ», в котором сидели Вагенфур с Цирером. Улыбка Вагенфура мне не понравилась — она была слишком красивой, чтобы быть безобидной.

— Не можете ли вы мне объяснить, что тут за переполох? — спросил он, выходя.

Цирер оставался в машине; зато Вагенфур разглядывал Матильду с нескрываемым восхищением, а та стояла, засунув руки в карманы брюк.

— Я вам нравлюсь? — спросила она. — Вы меня уже оценили? Сколько же я, по-вашему, стою? Может быть, вы захватили для меня рукопись вашей надгробной речи?

Улыбка Вагенфура расплылась в широкую ухмылку. Он был весьма сильный, спортивного вида мужчина, а я человек не самого храброго десятка. Да и Зиберт продолжал сидеть в машине, барабанил пальцами обеих рук по баранке, но напряженно вслушивался в наш разговор и посматривал по сторонам. Вдруг он схватился за руль двумя руками; казалось, из машины вот-вот выпрыгнет бульдог.

— Что вам от меня нужно, уважаемая? — спросил Вагенфур. — Я думаю, вам от меня что-то нужно, иначе вас бы здесь не было.

— Мы с господином Вольфом просто хотели взглянуть на этот прекрасный запущенный сад, — ответила Матильда. — Но раз уж вы здесь, то я хотела бы убедительно рекомендовать вам оставить моего отца в покое.

— Вы переоцениваете меня, уважаемая. Я знаю вашего отца только со стороны, как человека, который произнес на могиле моего друга Хайнриха речь, вызвавшую аплодисменты этого сброда.

— А у вашего друга, как вы столь мило изволили выразиться, была жена, у которой здесь, на вилле, случился инфаркт и которую вы с помощью вон того господина в белом «мерседесе» отправили в гараж в Дюссельдорфе. Мы тоже хорошо знаем того господина…

В эту секунду медленно подъехал Зиберт, который не выключал мотора, потом он так газанул, что из-под колес вылетели мелкие камешки и забарабанили по стоявшему сзади «БМВ». Матильда стремительно выхватила из кармана брюк револьвер и двумя выстрелами пробила задние колеса машины, в которой сидел Зиберт. Машину занесло; почти у самого въезда во двор она остановилась.

Это произошло так неожиданно, что поразило нас всех. Даже Вагенфур ошеломленно взглянул на Матильду. Все еще держа в руке револьвер и улыбаясь, будто ни в чем не была виновата, она сказала:

— Эту игрушку, господин Вагенфур, вы несколько лет тому назад подарили Хайнриху Бёмеру ко дню рождения, разумеется, вместе с разрешением на оружие. Вы тогда сказали, что она может пригодиться, ведь в нынешние времена предпринимателей похищают и убивают. Сегодня эта штука выстрелила в первый раз. Но это не значит, что в последний. Знаете ли, подарки иногда удивительным образом возвращаются к дарителю, только иным путем.

Зиберт вышел из машины. Пошатываясь, будто пьяный, он обошел ее вокруг и схватился за голову. Но вдруг ни с того ни с сего сорвался с места и хотел наброситься на Матильду. Я рванулся ему навстречу и изо всех сил так ударил в грудь, что он упал. Валяясь на гравии, Зиберт кричал:

— Я вызову полицию! Я вызову полицию!

— Это доставило бы мне удовольствие, — ответила Матильда и засмеялась.

Вагенфур склонился над Зибертом и помог ему встать на ноги.

— Идите домой, остолоп! — приказал он. — Вы здесь только мешаете.

Пошел дождь, вода с намокших волос стекала мне на лицо и затылок, клочья тумана из долины Рура тянулись навстречу холмам и исчезали на гребне темного леса. Держа в руке револьвер, Матильда не сходила со своего места, по ее лицу тоже бежали струйки дождя.

— Так что же вы в самом деле хотите, уважаемая? — спросил Вагенфур.

— Я уже сказала, — ответила Матильда. — Предлагаю вам сделку. Вы прекращаете вмешиваться в заводские дела и тем самым в дела моего отца, а я забуду, каким образом гранд-дама попала в гараж в Дюссельдорфе, а Хайнрих Бёмер на колокольню.

— А где доказательства ваших обвинений?

— Гебхардт может это подтвердить под присягой.

— Этот фантазер и пустомеля? И вообще жалкая личность.

— Однако вы обещали этому пустомеле, что сделаете его директором завода. Сомневаюсь, понравилось бы это вашей головной фирме в Америке. Но ей, бесспорно, не понравится — если она об этом узнает, — что вы взяли на службу Цирера и под его именем основали собственную фирму. Американцы не любят шуток в делах, это вы сами знаете.

Сырость и холод проникали сквозь одежду, пальцы у меня окоченели. Дождь хлестал в лицо, порывистый ветер гнул кусты и ветки; Матильда, казалось, ничего этого не замечала. Она стояла, как изваяние, которому нипочем ни жара, ни холод. Она уже не выглядела изящной, привлекательной, желанной: ее волосы космами свисали на лицо, она сурово разглядывала Вагенфура и все еще держала в руке револьвер.

И тогда произошло нечто невероятное: Цирер, сидевший в машине Вагенфура будто сторонний наблюдатель, пересел на место водителя, включил зажигание и поехал. Перед террасой он повернул, медленно проехал мимо нас, выехал из ворот и скрылся на дороге, ведущей к реке.

— По-моему, один уже за бортом, — сказала Матильда.

Вагенфур сделал два шага к воротам, как будто хотел догнать свою машину, потом повернулся к Матильде.

— Я не имею никаких дел с заводом Бёмера, — сказал он. — И не хочу больше их иметь. Передайте это вашему отцу. А теперь оставьте меня в покое.

— А какие вы даете гарантии?

— Я же вам только что сказал.

— Вы что, считаете меня дурочкой? Ваши устные гарантии оборачиваются колокольней и гаражом.

— Уберите наконец револьвер. То, что вы делаете, — это вымогательство. Я вас предупреждаю.

— Можете мне не угрожать, ведь вы конченый человек, — ответила Матильда. — Я расскажу в Совете предпринимателей о ваших методах. Те из ваших коллег, кто еще не утратил хоть каплю порядочности, больше никогда уже не появятся рядом с вами, во всяком случае на виду у всех. А ваша американская головная фирма выбросит вас как отребье, если узнает правду… Пошли, Вольф, оставим его. Я думала сначала, что имею дело с серьезным противником, а встретилась с ничтожеством. Передайте от меня привет Зиберту, и пусть он пришлет мне свой прейскурант. Может, он мне еще понадобится.

Матильда сделала мне знак рукой, в которой все еще держала револьвер. Пока мы медленно шли к машине, она спрятала оружие в сумочку; мы сели и тронулись в путь.

В лесу на гребне холма, откуда в хорошую погоду можно видеть весь город, я остановился и выключил мотор. Дождь барабанил по крыше и заливал ветровое стекло. Матильда хотела включить радио, но я слегка отстранил ее руку.

— Пожалуйста, не надо сейчас музыки, — сказал я.

— Без музыки все равно не легче, — ответила она.

— И что теперь? — спросил я.

— Не знаю, — сказала она. — Вагенфур достаточно умен, он точно знает, что проиграл. Цирер удрал, Зиберт скроется. Спорю, что, если завтра мы поедем в Дюссельдорф на Берлинер-аллее, его фирмы там уже не будет, переехала неведомо куда. Но Вагенфур знает также, что у нас в руках мало бесспорных доказательств.

— Значит, он выкрутится?

— Почему бы и нет? Если только он оставит завод в покое, — ответила Матильда.

Нависшие над Дортмундом облака вдруг разорвались. Солнце высушило дождь, но оно было бессильно разогнать смрад, поднимавшийся из заводских труб.

— Звонил Шнайдер, этот пройдоха, — сказала Криста, когда я вскоре после обеда вернулся домой. — Он показался мне очень взволнованным. Сказал, что по важному делу. И просил тебя сразу же позвонить. Если бы ты вышел из этого дела, Эдмунд. Ты еще об этом пожалеешь. Ни один человек не скажет тебе спасибо за старания.

В смятении я пошел к телефону и уже хотел набрать номер Шнайдера, как раздался звонок.

— Где вы, собственно говоря, пропадаете, черт побери! Я уже мозоль на пальце набил, — крикнул Шнайдер. — Вы получили письмо?

— Какое письмо? От кого?

— От близнецов.

— Нет.

— Тогда слушайте меня внимательно, — сказал Шнайдер. — Они официально сообщают, что по истечении установленного договором срока продадут свои сорок процентов. Они великодушно предлагают правлению купить эти сорок процентов, если мы выложим ту же сумму, которую заплатил бы банк или другой солидный покупатель. Ну да ладно, это бы мы осилили. Большая часть, шестьдесят процентов, остается все равно у нас, и нам безразлично, кому вытачивать доходы, близнецам или банку. Но самое неприятное впереди. Близнецы упрекают меня и правление, что мы не поставили их в известность об анонимном письме и увольнении Гебхардта. Это письмо подтолкнуло их к окончательному решению продать свою долю, поскольку им претит все, о чем сообщалось в письме, и они не сомневаются в правдивости этих обвинений. А теперь самое потрясающее: близнецы рекомендуют снять фамилию Бёмера с названия фирмы и дать заводу другое наименование. Вы поняли?

— Понять-то понял.

— Я сейчас приеду. Через полчаса буду у вас, но в одном я уже убедился: наследники куда хуже, чем основатели фирмы.

— Вы тоже наследник.

— Знаю, — возразил Шнайдер. — Но один из наследников печального образа.

Криста прислушивалась к нашему разговору; когда я положил трубку, она вопросительно взглянула на меня.

— Через полчаса приедет Шнайдер, — сказал я.

— Не возражаю, если это надо. Но, пожалуйста, не устраивай из нашего дома проходной двор. Для деловых встреч есть контора.

— Близнецы хотят продать…

— Могу их понять, — сказала Криста.

— Что ты можешь понять? То, что они подвергают опасности нашу модель, а с ней пятьсот человек?

— Ну и что? Они поняли только, что своя рубашка ближе к телу. И не хотят быть затянутыми в это болото. Они оба умнее тебя. Они люди моральные и знают, что в постели не рождаются серьезные идеи.

— Это чистое лицемерие, — сказал я. — Ведь и тебя они называют тетей, хотя ты родилась вне брака. Двадцать лет кряду это их не шокировало.

Криста покраснела и хотела было открыть рот, чтобы возразить мне, но не успела ничего ответить, так как в дверь позвонили. Ее свирепый взгляд красноречиво показывал, что я наговорил лишнего. Я открыл дверь. Оказалось, что Шнайдер привез с собой Хётгера. Криста подала обоим руку, но тут же скрылась у себя в комнате на втором этаже.

В гостиной Шнайдер сказал:

— Мы опять оказались по горло в дерьме… У нас на редкость удачное положение с заказами. Новый мотор Адама идет нарасхват, и вдруг являются два инфантильных наследника и хотят все погубить, поскольку они морально возмущены, эти тупицы. Ведь не могу же я выйти к заводчанам и заявить, что они по меньшей мере следующие десять лет не могут рассчитывать на выплату прибыли, потому что мы должны вернуть близнецам их долю. У нас человек двадцать за эти десять лет уйдут на пенсию. Они захотят получить до этого хоть какие-то деньжата.

— Давайте не будем волноваться, — сказал я. — Дела у нас не так плохи. Вчера мы с Матильдой побывали у Гебхардта дома, и он нам кое в чем признался. А сегодня мы были на вилле, там встретились со всей шайкой. На следующем заседании правления я подробно доложу обо всем. Нам надо было что-то предпринять, чтобы избавиться наконец от вмешательства в заводские дела. Если угодно, мы провели необходимую оборонительную операцию по защите модели. Между прочим, Матильда у Гебхардта и Вагенфура держалась великолепно.

Шнайдер выкатил глаза и до хруста сжал пальцы. Хётгер, который мало что понимал, сидел с раскрытым ртом и без конца теребил нос. Оба они выглядели забавно, но мне было не до смеха. Я боялся возражений со стороны Шнайдера, и они не заставили себя ждать.

— За моей спиной и вместе с моей дочерью! — гневно вскричал он. — Что сказал Гебхардт? Что было на вилле?

Хётгер посмотрел на меня так, как смотрит ребенок на своего отца, ожидая от него объяснений; Шнайдер бегал по комнате и бил кулаком по ладони.

— Может, мне еще благодарить вас за то, что вы злоупотребили моим доверием? — сказал он. — Может, похвалить вас за заслуги перед заводом, как хвалят политиков за заслуги перед отечеством?

— Все случилось так внезапно, что я не мог вас проинформировать, — ответил я. — По правде сказать, я и не хотел вас уведомлять, поскольку вы запретили Матильде вмешиваться в дела фирмы. Но мы сделали решающий шаг вперед, мы теперь знаем, кто наши противники. Мы знаем почти все, за исключением того, почему Хайнриха Бёмера повесили на колокольне. Кто это сделал — ясно, прислужники Зиберта. И мы знаем также, кто стоит за его спиной — вот именно, «чистенький» господин Вагенфур… Мы можем теперь, господин Шнайдер, убедить близнецов не продавать свою долю человеку, который был якобы другом их отца, а на самом деле его злейшим врагом и бессовестным конкурентом. По мне, так лучше, чтоб они продали банку, это еще полбеды, но с таким человеком, как Вагенфур, даже если у него окажется меньшая часть акций, справиться будет трудно.

Шнайдер смотрел в окно на сад и будто бы безучастно возразил:

— Как я могу руководить предприятием, если член правления проводит политику фирмы на свой страх и риск, да еще толкнул на это мою дочь.

— Она меня толкнула, а не я ее, — ответил я.

— Проклятье, я не хочу семейных предприятий, мы уже вполне вкусили их прелесть.

Он сел рядом с Хётгером на диван, положил ему на плечо руку и сказал:

— Хоть ты у нас добрая незамутненная душа! Что делал бы мир без таких людей, как ты? Погиб!

Потом, постукивая правым указательным пальцем по столу, он обратился ко мне:

— Так вот, больше всего мне хотелось бы выйти из игры. У меня на пределе и нервы, и силы. Когда бог-отец доложил мне о своих планах, я поднял его на смех, но потом я понял, что он не дурак, а дальновидный предприниматель. Но я не мог себе представить, что в нашей стране дальновидность не пользуется спросом. Я был слишком наивным.

Немного помолчав, я сказал:

— Нам с вами хорошо известно, что модель еще должна завоевать себе место под солнцем. Ведь не случайно же вы клюнули на брошенную Хайнрихом Бёмером наживку, а число безработных…

— Оставьте ваши проповеди. Все это я знаю лучше вас.

— И поэтому хотите теперь выйти из игры? Пятьсот человек благодаря Бёмеру стали хозяевами «в своем доме», даже если они это не совсем еще понимают, но без домоправителя им не обойтись.

— Вы закончили, господин фотограф? — спросил Шнайдер и издевательски ухмыльнулся.

— Чего вы боитесь? Самого себя?

— Нет, не себя. Я боюсь коллектива, — ответил Шнайдер.

Едва Шнайдер и Хётгер уехали, по лестнице спустилась Криста с кошкой на руках. На кухне она опустила кошку перед миской, но кошка не хотела есть, просилась в сад, а когда я открыл дверь на террасу, она передумала и залезла под батарею.

Криста вымыла на кухне руки и стала готовить ужин. Она гремела кастрюлями и посудой — верный признак дурного настроения.

Я остался в гостиной и ждал. Не прождал и получаса, как она вышла из кухни, держа в руке картофелечистку, и сказала:

— Я обижена. Оскорблена. Я все слышала, ты и Шнайдер так орали, что не спасли и закрытые двери.

Она демонстративно села напротив меня, громко и тяжело дыша, при этом играла картофелечисткой, которая несколько раз выпадала у нее из рук.

— Что сегодня на ужин? — спросил я.

— Не перебивай меня, — ответила она. — Почему ты называешь по имени эту… эту особу, как ты дошел до того, что называешь ее Матильдой, а не фройляйн Шнайдер, как полагается? А как ты произносил ее имя — Матильда… Я и сейчас еще слышу, каким тоном ты произносил… У тебя с ней что-то было? Что у тебя было с этой особой?

Чтобы не смотреть ей в глаза, я встал, подошел к большому окну и стал разглядывать унылый сад.

— Что у меня могло с ней быть, — сказал я.

— Этого я не знаю. Если у тебя что-то с ней было, то я не думаю, что в этом есть твоя вина. Ведь это такая особа, к которой льнут все мужчины, особенно с седыми висками. Для них она самый подходящий объект. Это мне хорошо знакомо, каждый день вижу в гостинице, как седовласые старцы забывают перед такими красотками о своем возрасте и достоинстве. Не то слово забывают, просто теряют разум.

— У Шнайдера и у меня сейчас другие заботы, некогда обсуждать твою ревность.

— Я не ревную. Разве у меня есть на то причины?

— Прошу тебя, Криста…

— Эта особа довела Бёмера до того, что он составил безумное завещание, ввел в заблуждение свою жену и сыновей, почти лишил их наследства. Ты что ж, все еще этого не понял?

— Хайнрих Бёмер мертв. Не он, а его жена осуществила его волю. Матильда не имеет к этому ни малейшего отношения.

— Матильда! — вскричала Криста, вскакивая с места. — Почему ты называешь ее Матильдой, почему не фройляйн Шнайдер? Почему не потаскушкой, гоняющейся за наследством…

— Ведь ты ее вообще не знаешь.

— Зато ты знаешь, теперь я понимаю, — сказала Криста и снова села в кресло. — Если бы не было этой особы, то не было бы и тех забот, которые теперь терзают тебя и Шнайдера. Так ему и надо. Так оно и есть, и больше тут нечего добавить. Это она поставила вас в такое положение, а у тебя с ней что-то было, это я чувствую. Я чувствую, что уже несколько месяцев за моей спиной что-то происходит.

— Чушь! Между мной и ею ничего не было, нет и не будет.

— В самом деле ничего? Думаешь, я такая дура? Хайнрих Бёмер назначил Шнайдера своим преемником на заводе, а тебя преемником в постели — это факт. Слепой я была. Слепой…

— Все совсем не так, — ответил я. — Бёмер поручил мне заботиться о Матильде в случае, если ей нужна будет помощь, не более того.

— Что ты называешь помощью?.. Я уверена, что ты бежал к ней, высунув язык и задрав хвост.

— Криста, прошу тебя…

— Прекрати оправдываться. Ты все это делал только ради завода, я знаю! Как благородно! Но при этом обманывал меня так, что я и слов не подберу. Я все время чувствовала, что с тобою что-то происходит, но даже представить себе не могла, что мой муж развлекается с девицей легкого поведения в постели покойника.

— Теперь ты ударилась в пошлости.

— Я? А ты? Ты ходячая добродетель, самоотверженно приносишь себя в жертву, крадешься в фирму через постель! Из-за потаскушки все твои фотокамеры потеряли для тебя ценность, из-за потаскушки все твое маленькое состояние в подвале стало тебе безразличным. И все это лишь потому, что в штанах у тебя пробудилась весна…

— Хоть ты и женщина, но не имеешь права так меня оскорблять.

— Правда оскорбляет? Я всегда думала, что правда может причинить лишь боль.

— Но это неправда! Это только вздорные обвинения и подозрения. Я мог бы с таким же успехом утверждать, что мы впутались в эту историю лишь потому, что ты дочь отца Хайнриха Бёмера. Не будь этого родства, мы никогда не оказались бы в теперешнем положении.

Не пойму, как у меня с губ слетело это слово «дочь» — мне не следовало его произносить! Криста растерянно взглянула на меня и медленно отвернулась. Потом вдруг побежала на кухню, хлопнула дверью и повернула в ней ключ.

Мне надо было постучаться в дверь и попросить у Кристы прощения, но я в смятении вышел из дома и побрел в свою излюбленную пивную, в которой не был уже несколько недель.

Когда я вошел в зал, десяток стоящих у стойки мужчин обернулись и посмотрели на меня, как на какую-то знаменитость или на прокаженного. В самом конце стойки я нашел свободное место, где надеялся спокойно, в одиночестве, выпить кружку пива, и сделал хозяину знак, чтобы он налил мне пльзеньского из бочки.

При моем появлении мужчины прервали свои разговоры. Я сделал вид, что не замечаю их любопытных взглядов, и начал пить пиво, но они все еще глазели на меня. Тогда я отодвинул кружку и посмотрел каждому прямо в лицо; они один за другим опускали голову или отводили взгляд.

Как бы нехотя они продолжили свои разговоры. Большинство присутствовавших знали меня, и я знал их, хотя и не всех по фамилии — в пивных обращаются друг к другу по именам. Почти все они приходили сюда в определенные часы, большой толпой или маленькими группами; время этих посещений зависело также от телевизионных программ. За последние месяцы ряды постоянных посетителей поубавились. За стойкой появлялось все больше пустых мест, так как неуклонно растущая безработица вынуждала многих покупать пиво в супермаркете подешевле и пить его дома. В результате такой экономии мужчины лишались общения друг с другом в пивной.

Вдруг один из них крикнул:

— Гляньте-ка, господин заводовладелец опять появился в гуще народа.

Картофельный Шмидт раскрыл было рот, он уже не твердо стоял на ногах. Даже когда я тупо смотрел на свою кружку, то чувствовал на себе их любопытные и выжидающие взгляды. От меня требовали ответа, но я не хотел его давать. Я хотел покоя.

Но картофельный Шмидт не дал мне его:

— Посмотрите, с тех пор как он стал генералом, он уже не разговаривает с пехотой. Я всегда говорю, мир устроен несправедливо: один становится безработным, другой получает в подарок завод. И это называется социальной справедливостью. Эй, Эдмунд, не хочешь ли ты нам что-нибудь сказать?

— Я хочу спокойно выпить мое пиво и чтобы ко мне не приставали, — ответил я.

— Оставь его в покое, — крикнул другой. — Теперь у него по крайней мере есть определенное рабочее время и ему не надо постоянно фотографировать голых баб. Я бы не хотел с ним поменяться. Лучше иногда голые, чем постоянно одетые.

Все громко рассмеялись такому сопоставлению.

Выручил хозяин: он поставил передо мной вторую кружку пльзеньского и начал вполголоса разговаривать со мной. Жаловался на отсутствие посетителей, особенно из числа «постоянных», которые прежде обедали у него или ужинали. Раздача пищи сократилась на половину, а вечером на две трети. И нередко посетители битый час сидят за неполной кружкой пива.

— Если так пойдет дальше, — продолжал он, — то я скоро прикрою свою лавочку. Я за стойкой и моя жена на кухне, мы работаем практически уже задаром, если подсчитать почасовую выручку. Собственно говоря, мне надо объявить себя банкротом.

Ранний вечер перешел в позднюю ночь. Один за другим посетители расходились по домам. Пришло еще несколько человек, в основном парочки, но вскоре пивная опять погрузилась в скуку. В конце концов остался я один. Я чувствовал, как пиво ударило мне в ноги, хозяин все чаще и пристальнее поглядывал на часы над полкой с посудой.

Наконец я распрощался, помахав хозяину рукой, а он крикнул мне вслед:

— Заходи еще, хоть ты теперь и стал рангом выше. Пиво у меня всегда вкусное.

Подняться сто метров в гору оказалось нелегко. Я не шатался и шел все еще прямо, но голова у меня кружилась. Я тихонько открыл дверь и тихонько закрыл ее за собой, а когда зажег в коридоре свет и поискал глазами, за что можно ухватиться, мне померещилось, будто в коридоре кто-то есть. На несколько секунд я затаил дыхание, но ничто не шевельнулось. В гостиной все было на своих местах. Криста никогда бы не легла спать, если бы хоть один стул или кресло были сдвинуты со своего места. На кухне тоже все было убрано. Ничто не говорило о том, что здесь готовили несостоявшийся ужин.

И все-таки что-то нарушало привычный порядок, что-то беспокоило меня. Неужели я так опьянел, что готов был встретить зеленых чертиков?

В животе ныло. Я сел на стул и попытался привести в порядок свои мысли, сидел будто в оцепенении, прислушивался, но не замечал ничего необычного. Все стояло на своих местах, как и прежде. Тогда я встал и выключил все лампы, остался бледный отблеск — в подвале горел свет.

Мы часто забывали гасить в подвале свет. Нередко он горел всю ночь, в этом тоже не было ничего исключительного. Я подошел к перилам и посмотрел вниз: на ступеньке лестницы лежал топор, который обычно висел в гараже на кожаном ремне, свет же шел из лаборатории, дверь в нее была полуоткрыта. Я спустился по лестнице, взял топор и распахнул дверь.

Зрелище было ужасное.

Лаборатория, моя мастерская, была разгромлена, фотокамеры валялись на полу, все, что с финансовой помощью Кристы я приобрел и из года в год приумножал, все неоценимое для человека, который зарабатывает этим на жизнь, было разломано, измято, изрублено на куски, раздроблено, раздавлено. Будто в трансе я поднял свою «Лейку»; самый лучший специалист уже не мог бы ее спасти.

Я прислонился к косяку двери и не пытался сдержать слезы. Какой-то безумец буйствовал здесь. Но кто? Ни один человек, даже Криста, не мог так крепко спать, чтобы не проснуться от этого сумасшествия. Вспомнился Зиберт, от его людей всего можно было ожидать. Хотел меня проучить? Но такое разрушение нельзя произвести бесшумно и за несколько секунд, Криста должна была услышать. Разве что ее не было дома?

На негнущихся ногах я прошелся по мастерской, волоча за собой топор, отбрасывая носком ботинка осколки стекла и разбитые инструменты, и когда у меня под подошвами что-то скрипело, меня пронизывала боль. Потом я поднял над головой топор и изо всех сил обрушил его на треногую табуретку. Удар расщепил сиденье и принес мне облегчение. В пивной они называли меня господином директором, в самом деле, зачем директору фотолаборатория, фотокамеры и разное техническое барахло? Я поднялся в гостиную, поднял жалюзи на двери на террасу; кошка тут же вынырнула из мрака. Я вышел на террасу, ночь была темная, прохладная, а воздух невыносимо влажный. Я вновь вернулся в гостиную, опустил жалюзи и покормил на кухне кошку. Я протрезвел и чувствовал себя плохо. Поднялся на второй этаж, а когда хотел открыть дверь в спальню, оказалось, что она заперта изнутри.

И тут меня осенило. Никто из посторонних не проникал в дом — преступник заперся в спальне. Это была моя собственная жена.

Я опять спустился в гостиную и сел в кресло; кошка тут же прыгнула мне на колени и позволила себя погладить. Что же делать? Хорошо бы Криста пришла на следующее утро к завтраку и сказала: «Сожалею, мы купим тебе новое оборудование». Или: «Радуйся, ведь все это тебе уже не нужно». Или: «Как фотограф ты свое отпел, теперь больше не поддашься искушению взять фотоаппарат».

Я не шевелился, чтобы не потревожить кошку, которая растянулась у меня на коленях, заснула и видела, наверное, сны, потому что лапы у нее подрагивали.

Может, мне надо собрать свои вещи и уйти из дома? Но куда? Ведь это и мой дом.

Спустя какое-то время я заснул в кресле.

Утром я проснулся от шагов Кристы по лестнице. Она уже была одета, на руке несла плащ. Жалюзи Криста не поднимала; я слышал, как на кухне она выскребала из консервной банки кошачий корм и наполняла им миску. Пока я собирался с духом заговорить с ней, она ушла.

— Цирер позвонил моему отцу, отец мне. Я договорилась с Цирером о встрече: сегодня вечером, в девятнадцать часов, в загородном ресторанчике «У оленя», возле трамплина. Я за тобой заеду, если ты будешь один.

— Буду один, только…

— Не бойся, все делается с согласия моего отца, даже то, что ты поедешь со мной. В восемнадцать часов я буду у тебя, — сказала Матильда.

Я положил трубку, не зная, что теперь делать. Прибрать в подвале? Выбросить в помойку целое состояние? Нет, я решил оставить подвал в том же виде. Пусть Криста увидит, когда вернется домой. Мне стало ясно, что потеря аппаратуры причиняет мне меньшую боль, чем сам этот поступок.

Я взял газету и стал читать страницы под заголовком «Квартирный рынок», которых никогда в жизни не открывал. За этим занятием прошла половина утра. Я не нашел ничего, что могло бы соответствовать моим желаниям, а вернее сказать, я несерьезно изучал эти объявления.

Какое-то время я думал о том, чтобы предложить Кристе продать дом, а выручку поделить. Но кто же купит дом в такое время, когда только в нашем пригороде пустуют десятки квартир, потому что люди не могут платить большие деньги за их аренду, а квартиры в собственность предлагаются за половину их фактической стоимости.

Я снова спустился в подвал и стал смотреть на учиненный разгром — боли мне это уже не причиняло. Я взял на руки кошку, которая шла за мной, и погладил ее, а она поблагодарила меня громким мурлыканьем.

Потом я вышел пройтись. Но скоро потерял всякое желание гулять по такой промозглой погоде и сказал себе, что теперь мне так или иначе надо все забыть: пивнушку с ее веселым хозяином, любезную девушку в сберкассе, жизнерадостную, всегда готовую пошутить продавщицу в булочной, владелицу цветочного магазина, которая давала мне советы для сада, ворчливого и добродушного почтового чиновника, женщину в газетном киоске, которая тем больше боготворила свою трехлетнюю дочку, чем чаще та все подряд смахивала с полок, и которая считала этот хаос признаком того, что ребенок растет. Конечно, придется забыть и моих соседей, которые всегда были готовы помочь, и сад, где за долгие годы пролил немало пота. Забыть придется и нашу спокойную, невозмутимую кошку.

В шесть часов я уже стоял у двери. Матильда была точна. Когда мы ехали по городу, я спросил:

— Что от тебя надо Циреру?

— Это мы узнаем, — ответила она.

В ресторане, красиво отреставрированном старом крестьянском доме, мы сразу нашли тихий уголок. Несколько посетителей сидели в разделенном нишами зале. Цирер явился около семи. Он явно не ожидал встретить меня, замялся, не решаясь сесть, пока Матильда нетерпеливо не указала ему на стул.

— Господин Вольф приехал по моей просьбе, — сухо сказала она. — Фирма Зиберт слишком доверительна, поэтому с ней надо держать ухо востро.

Наконец Цирер сел и углубился в меню, которое протянула ему Матильда.

— Начинайте, — сказала она. — Я вся внимание.

— Вот так, с ходу?

— А мне что ж, плакать или танцевать, чтобы вы заговорили?

Цирер скрестил руки, так что кончики его пальцев коснулись кончика носа; потом положил руки с обеих сторон тарелки и, тяжело дыша, сказал:

— Я буду краток.

— Только не торопитесь, — заметила Матильда.

— Вы, конечно, знаете, что моя фирма — это фирма Вагенфура, я лишь подставное лицо. Вернее сказать, о моих делах, которые я веду для Вагенфура, его основная фирма в Кливленде до сих пор ничего не знала. Теперь об этом стало известно. Три дня тому назад в Дюссельдорф прибыл некий мистер Брайтон, который, между прочим, ни слова не говорит по-немецки.

— Вы слишком многого требуете от американца, — съехидничала Матильда.

— В общем, он приехал, чтобы сменить Вагенфура, поскольку заметили, что тот здорово гребет себе в карман. Теперь они от него избавились.

Официант принес еду; Цирер чуть ли не с жадностью накинулся на свою порцию, а Матильда только поковырялась в тарелке, сморщила нос и съела всего несколько кусочков.

— А какое дело этому мистеру Брайтону до меня или до фирмы Бёмера? — спросила она деловито.

— Никакого, а может быть, и очень большое, — ответил Цирер.

— Послушайте, — сказал я, — вы договорились встретиться с госпожой Шнайдер здесь, за городом, госпожа Шнайдер попросила меня поехать с ней. Не проще было бы встретиться прямо на Ганновершештрассе, у господина Шнайдера? Что вам, в самом деле, надо?

— Я хотел бы договориться о передаче вам кое-каких сведений, которые были бы для вас полезны.

— Что вы хотите получить за эти сведения? — спросила Матильда.

— Но я ведь не собираюсь вам что-то продать, фройляйн Шнайдер. Я хотел…

— Вы упомянули о договоренности, господин Цирер. Что вы хотите? Денег?

— Как можете вы обо мне так думать?

— А на что вы рассчитываете? Мы знаем, кто чего стоит.

— Я думал…

— Сначала информация.

— Сыновья Бёмера хотят продать свой пай господину Вагенфуру, — сказал Цирер. — Я знаю это от самого Вагенфура, братья на прошлой неделе были у него в конторе в Дюссельдорфе.

— Но вы ведь только что сказали, что Вагенфура сняли, — искренне удивилась Матильда.

— Да. Но ведь Вагенфур не собирается покупать для «Уорлд электрик», он хочет купить пай себе.

— А откуда у него такие деньги? — спросил я.

— За десять лет, как он управляет дюссельдорфским филиалом «Уорлд электрик», он хорошо нагрел руки, и не без помощи разных побочных делишек, в том числе и не без содействия моей фирмы.

— Пусть покупает, все равно он останется в меньшинстве, — сказал я. — Вершить все будет правление во главе с господином Шнайдером.

— Так оно представляется на первый взгляд. Но Вагенфура с его сорока процентами нельзя потом будет отстранить от участия в любых решениях. Он усядется вместе с вами за один стол, а это не доставит вам большой радости. Хотя он и останется в меньшинстве, но сможет грозить правлению: купите у меня мой пай или…

— Или? — спросил я с некоторым беспокойством.

— И все-таки это проблема правления, а не моя, — сказала Матильда. — Так чего вы хотите от меня? Ведь здесь я, а не правление.

— Этой продаже господину Вагенфуру можете помешать только вы, — ответил Цирер.

— Я? — удивилась Матильда. — Каким же образом?

— Сыновья Бёмера читали, конечно, письмо Гебхардта персоналу. И вы, только одна вы, должны поехать к ним и пригрозить, что обнародуете деликатные подробности об их отце, если они продадут свой пай Вагенфуру. Вы должны дать им ясно понять, что Вагенфур косвенно виновен в смерти господина Бёмера. Ведь из-за вас, фройляйн Шнайдер, возник тогда спор и Хайнрих Бёмер потерял самообладание, только поэтому он так неудачно упал, что тут же скончался. Ведь не кто иной, как Вагенфур, сказал Бёмеру прямо в глаза, что он совратил не только несовершеннолетнюю, но и подчиненную ему по службе девушку. Все это вам надо объяснить сыновьям. Может быть, тогда, боясь скандала, они откажутся от продажи акций Вагенфуру.

Цирер говорил с таким деловым видом, будто предлагал своим партнерам серьезную сделку. Пока он говорил, он медленно и с наслаждением ел сыр, который заказал на десерт. Резал сыр на маленькие кусочки, нанизывал их на нож, совал в рот и уплетал за обе щеки.

Матильда смотрела в потолок. Я видел, как все в ней кипело. Потом она с силой стукнула по столу кулаком.

— Знаете, — сказала она, — за последние месяцы я пережила так много, что сейчас ничто не может вывести меня из равновесия. Напротив, если вы будете утверждать, что делаете все это только из любви к моему отцу и к заводу, то я слепо в это поверю и сочту своим долгом возликовать… А теперь выкладывайте, чего вы требуете взамен?

— Сущие пустяки, — ответил Цирер. — Может быть, у вашего отца найдется для меня местечко, соответствующее моей квалификации. Ему нужен, например, дельный прокурист.

— Сомневаюсь, — заметил я.

— Сколько бы вы хотели получить, если на заводе не найдется для вас места? — спросила Матильда.

— Вы имеете в виду деньги?

— Именно это.

— Если вас, как вы сказали, ничто не может уже удивить, — ответил Цирер, — то, может быть, вас удивит то, что я ничего не хочу. Если не найдется места, то тогда вообще ничего.

— Это действительно меня удивляет, — сказала Матильда.

Лицо Цирера расплылось от удовольствия, и он стал добиваться от Матильды благосклонности, постоянно кивая ей и бросая на нее восхищенные взгляды.

— Значит, — продолжала она, — я должна последовать вашему гнусному совету и опозорить многолетнего спутника моей жизни в глазах его детей. Сомневаюсь, чтобы это увенчалось успехом. Но раз уж мы сидим вот так душа в душу, то меня интересует еще кое-что: вы знаете о темных делишках господина Вагенфура и еще более темных некоего господина Зиберта и знаете также, насколько впутан в эти делишки Вагенфур. Почему же вы не обратились в полицию? От скольких трудов были бы избавлены мы с господином Вольфом.

— Я работал раньше прокуристом в «Уорлд электрик», и последствия до сих пор еще сказываются. Я имею в виду, что бывают происшествия, о которых нельзя рассказывать, не уличив при этом самого себя.

— Понимаю, — сказал я. — Вагенфур держит вас в руках и может заставить вас всю жизнь держать язык за зубами.

— Примерно так.

— Больше я ничего не хочу знать, — сказала Матильда. — Пошли, Вольфик, поехали. А вы уж, господин Цирер, пожалуйста, заплатите, ведь это вы назначили нам встречу. Может быть, когда-нибудь из вас еще получится джентльмен.

По дороге обратно Матильда презрительно фыркнула:

— Информация в обмен на должность! Цирер не хочет быть вахтером, а только прокуристом, преемником Гебхардта.

— Он просто хочет спасти свою шкуру, вот и все, — ответил я. — Кто знает, что он натворил в «Уорлд электрик». Во всяком случае, Вагенфур держит его в своих лапах. И все-таки это возможность не выдать обманщика, а заставить его работать на себя. И Цирер проинформировал нас только затем, чтобы самому избавиться от Вагенфура.

— Ты думаешь, я этого не поняла? Его предложение нажать на близнецов неплохое, хотя и неслыханно грязное.

Через какое-то время я сказал:

— Преподносить сюрпризы способен не только Цирер, но и я. Мне нужна квартира, Матильда.

— Ты переезжаешь? — спросила она таким тоном, будто давно уже об этом знала. — Или тебя выгнала жена?

— Переезжаю.

— Значит, все-таки выставили за дверь.

Потом она рассмеялась. Смех ее причинил мне боль; больше всего мне хотелось выйти сейчас из машины и побыть одному. Радостно, чуть ли не шаловливо, она сказала:

— Вольфик, у меня есть идея. Можешь переехать в мою квартиру, а я, пока ты найдешь что-нибудь подходящее, пристроюсь у отца.

— Откровенно говоря, я не собираюсь оставлять мой дом, — ответил я. — Хочу только уехать на несколько дней, а может, и недель.

— Вы поссорились? Больше, чем обычный семейный скандал?

— Она учинила погром в моем подвале, все изрубила топором — фотокамеры, все приспособления, абсолютно все. И это лишь из-за того, что в разговоре с твоим отцом я назвал тебя Матильдой.

— Твоя жена не глупа, — ответила Матильда. — Она знает, что ты ее обманываешь, хотя никогда еще не обманул на самом деле. Ты слишком долго утаивал от нее, что знаком со мной, а это хуже, чем просто лечь в постель с другой женщиной. Она знает, конечно, что это я вытеснила ее из твоего сердца. Женщина это чувствует, ей не надо объяснять.

— Я люблю тебя, теперь моя жена это знает.

— Лучше бы ты помолчал, — отрезала Матильда. — Ты мне симпатичен, но что касается любви, то она отдана покойному. Пошли, не печалься. Я высажу тебя у твоего дома, можешь порыдать вдоволь о своих фотоаппаратах. А можешь переехать в мою квартиру. Предложение остается в силе.

Криста в своей обычной позе сидела напротив меня в гостиной, терла ладони, зажатые между колен, и смотрела мимо меня на террасу.

— Значит, уходишь совсем?

— Ты же знаешь почему, и нет смысла еще раз говорить об этом. Все давно уже сказано. Так что не будем сентиментальны.

— Сентиментальны? Я? Я только удивлена, с какой легкостью ты отрекаешься от совместно прожитых нами лет.

— Если я так легко от них отрекаюсь, то только потому, что ты взяла в помощники топор… Но оставим это. Ясно одно, из-за тебя я попал в такое положение, которого мы оба не могли предвидеть и которого не хотели. А теперь я, собственно говоря, даже рад, что ты взяла в руки топор. Ты дала мне понять, где мое настоящее место, а именно на заводе… Наш дом останется за тобой, если ты захочешь. Я готов хоть сейчас переписать его на твое имя.

— Переписать? Да. Это упростило бы дело, за это я была бы тебе благодарна… Где ты будешь жить?

— Подыщу себе квартиру. Это не трудно, в Дортмунде хватает пустующих квартир. А пока на время перееду к Матильде, сама она поживет у отца.

— Даже если она будет жить у отца, это ведь ничего не меняет. Ты всегда думал о ней, ты постоянно о ней думаешь. Мужчины в твоем возрасте жадны и трусливы. Они просто не хотят признаться, что для молодых девушек уже не годны. А девушки просто хотят попробовать, как это бывает с мужчиной зрелого возраста, лучше всего с субботы на воскресенье. О том, что будет потом, мужчины не думают. Женщина же, напротив, хорошо знает, когда она становится старой для амурных дел. Мужчина этого никогда не знает. И не хочет знать, поэтому делается смешным. Мужчина даже в гробу считает себя неотразимым.

Криста поднялась с места, будто хотела попрощаться с засидевшимся гостем. Я не встал. Может быть, ждал чуда, может быть, надеялся, что она все-таки предложит еще раз попытаться жить вместе, в нашем доме. Но она стояла передо мной, непреклонная и нетерпеливая, будто говорила: «Уходи же». Криста оставалась верна себе: она была оскорблена. И не было никакого прощения, никакого оправдания и поэтому никакого примирения.

В дверях я сказал:

— Вот мои ключи. Я позвоню тебе, и мы договоримся, в какой день я смогу забрать вещи.

— Это ни к чему, — сказала она. — Я упакую твои вещи и отправлю через экспедиционную контору на адрес этой дамы, у которой ты теперь живешь. Это сэкономит тебе время и труды. Для сборов ты слишком неряшлив и нетерпелив. Напиши мне, пожалуйста, адрес этой дамы.

Я написал адрес на блокноте, лежавшем возле телефона. Кошка скреблась в дверь террасы, я видел и слышал это, но Криста лишь сказала:

— Кошка — это кошка, а человек — это человек. Я впущу ее, когда ты уедешь.

Потом она громко захлопнула за мной дверь. Я не был даже уверен, впустит ли она меня когда-нибудь как посетителя. И вдруг, когда я отпирал машину, у меня перед глазами возникла картина из далекого прошлого: я собираю в трамвае катящиеся по полу апельсины и складываю их в пластиковый пакет, принадлежащий молодой, красивой и несколько смущенной женщине.

Я не оглядывался, но знал, что Криста стояла у окна на кухне и смотрела мне вслед. Я надеялся, что кошка прибежит через сад ко мне на улицу, но она не пришла. Очевидно, Криста впустила ее, как только я ушел из дома. Я чувствовал потребность попрощаться с соседями, но не стал этого делать. Криста постепенно сообщит им правду, и я уже слышал слова утешения: «Ваш муж стал теперь большим человеком, и кухарка в жены ему уже не годится».

Наконец решившись, я поехал. Перед церковью притормозил: когда-то здесь на колокольне висел человек, он давно уже обрел свой покой. А оставшиеся в живых до сих пор мучились из-за наследства, которого не ожидали.

Перед очередным заседанием правления я рассказал Шнайдеру об изменениях в моей личной жизни; слегка ироничное выражение его лица выдало, что он уже обо всем знает. Ведь Матильда не могла бы вдруг без всяких объяснений перебраться из своей роскошной квартиры в комнату в его доме, которую несколько недель тому назад она с презрением отвергла.

Потом я вкратце доложил о встрече с Цирером, умолчав о том, что предложил он, чтобы удержать близнецов от продажи их пая Вагенфуру. Благодаря своему жизненному опыту, накопленному за долгие годы общения с людьми на производстве, Шнайдер почувствовал, что я что-то утаил, тем не менее он не задал мне ни одного вопроса даже тогда, когда я повторил свое сообщение на заседании правления. Он сказал только:

— Несколько жидковато все это, новости Цирера не столь грандиозны. Удивляюсь, почему он не пришел с ними сразу ко мне.

Хётгер кивнул, Адам, будто в забытьи, что-то рисовал на листке бумаги; я не был уверен, что он вообще слушал.

Шнайдер продолжал:

— Благодарю вас все же, господин Вольф. Мы должны серьезно подумать, как покрепче связать вас производством. Гебхардта вы заменить не сможете, у вас не хватает опыта, в коммерческом деле много мелких и вроде бы второстепенных вещей, которые надо детально изучить. С другой стороны, неопределенность вашего положения нетерпима, мы производственная единица, а не благотворительное общество. Поэтому я предлагаю: вы возглавите отдел рекламы внутри нашей страны и за рубежом. Вы человек, обладающий богатой фантазией, обслуживание клиентов не составит для вас труда, я не возражаю, если вы найдете и новых клиентов. Ну как, согласны?

Хётгер и Адам ободряюще мне кивнули, при этом Адам не переставал что-то царапать на бумаге. У него было такое сосредоточенное выражение лица, будто он решал важную техническую проблему.

После того как мы при полном взаимопонимании обсудили все пункты повестки дня, Хётгер постучал по столу костяшками пальцев и попросил внимания. Мы недоуменно посмотрели на него. Обычно он предпочитал отмалчиваться, и даже приходилось тянуть его за язык.

— Коллега Шнайдер, — сказал он, — добился, чтобы мы работали сверхурочно: по десять часов в месяц, пока в течение квартала. Правление одобрило это, производственный совет одобрил, оба из опасения, что мы не выполним обязательства по поставкам.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Шнайдер.

— Я хочу сказать, что это ненормальная ситуация. Профсоюз борется за тридцатипятичасовую неделю, устраивает ради этого демонстрации, объявляет ради этого забастовки, а что делаем мы? Мы работаем больше часов, чем имеем право по коллективному договору. Я не вижу смысла в переработке.

— А я вижу, — возразил Шнайдер. — Если мы задержим поставки, это может стоить нам потери клиентуры.

— Народ ропщет. Когда я иду по заводу, мне хамят. Я думаю, что недовольство рабочих может повлечь за собой худшие последствия, чем невыполнение поставок.

— И что ты предлагаешь? Что вы предлагаете?

Шнайдер оглядел всех. Не трудно было понять, что наше мнение не особенно его интересует. Главным для него было благополучие завода, и он знал, что в настоящее время сверхурочным часам не было никакой альтернативы.

— Предлагаю покончить с этой темой, — сказал он. — Правление решило ввести сверхурочные часы, производственный совет, хоть и со скрежетом зубовным, поддержал. Мы не можем каждую неделю менять свои решения, люди должны знать, что им делать.

— Это так, — вмешался тогда Адам. — Наше решение было правильным, но возражения Хётгера тоже правильны. Поэтому предлагаю компромисс: производственный совет контролирует выполнение решения в последующие три месяца, а потом мы обсудим все заново.

— Мы могли бы, например, нанять новых людей, — сказал Хётгер.

— А что будем делать, если перестанут поступать заказы? — спросил Шнайдер. — Увольнять?

— Именно в этом и проблема, — поддакнул Адам.

После окончания заседания, когда я вместе с Адамом и Хётгером вышел в приемную, секретарша Шнайдера сунула мне в руки какую-то записку.

— Вас просят позвонить по этому номеру, — сказала она. — Вас соединить?

— Пожалуйста, — ответил я.

У телефона был Саша. Еще никогда он не звонил на завод, тем более во время заседания правления.

— Господин Вольф, — сказал он, — не могли бы вы прийти сегодня на нашу городскую квартиру? Мой брат тоже там будет. У нас к вам неотложное дело. Вас не затруднит? Может быть, сегодня в восемь вечера?

Я согласился и положил трубку.

Шнайдер наблюдал за мной из своего кабинета; когда я клал трубку, он медленно вошел в приемную.

— У вас смущенный вид, — сказал он. — Какие-то личные дела?

— Нет. Это был Саша Бёмер.

— Смотри-ка. Юноша вернулся на родину.

— Оба брата. Они просят меня прийти сегодня вечером на городскую квартиру. У них ко мне неотложное дело.

— А что тут необычного? Они оба поручили вам блюсти их интересы.

— Вероятно, до этого они звонили моей жене. Она послала по моему адресу не самые лестные слова.

— Тем не менее надо пойти. И тут же расскажите мне, как только вернетесь, все равно в какое время.

— Хорошо. Если не возражаете, я попрошу вашу дочь меня сопровождать.

Шнайдер только кивнул, как будто предугадал мою просьбу, и показал на телефон.

— Позвоните. Она должна быть дома.

Он даже не старался изобразить, что не слушает. Наоборот, сел на край стола и ждал, пока я наберу номер Матильды.

— Я договорился с близнецами прийти в восемь на городскую квартиру, — сказал я как можно более непринужденно, — и хотел бы, чтобы ты поехала со мной. Я звоню с завода, твой отец сидит рядом, он не против… Ты же знаешь, почему я хочу, чтобы ты была со мной…

— Конечно. Где мы встретимся? Лучше всего я за тобой заеду.

Шнайдер насмешливо смотрел на меня, когда я клал трубку и не знал, что сказать. Меня обидело его замечание:

— Не перестаю удивляться, как легко смутить мужчин в вашем возрасте; я считаю неразумным брать с собой мою дочь, но думаю, у вас есть на то свои причины и моя дочь их знает. А сейчас ничего мне не рассказывайте, расскажете, когда все будет позади. Надеюсь, вы не испортите все вконец.

По дороге домой, который не был моим домом, я купил рубашки и нижнее белье. Криста пока еще не прислала мои вещи, а я был слишком горд, чтобы напоминать ей об этом по телефону. Ее медлительность я объяснял желанием отомстить.

Матильда позвонила снизу в половине восьмого. Она не поднялась, сказала только по переговорному устройству, что будет ждать у подъезда.

Едва я сел в машину, как Матильда затараторила, вовсе не обращая внимания на мое настроение. После звонка Саши у меня в животе заныло; я был не в состоянии проглотить ни кусочка, хотя холодильник был полон.

— Я должна тебе что-то рассказать, Вольфик, это забавно, да нет, грустно. Позавчера на Клеппингштрассе я попала в объятия моей матери. Просто случайно, даже не смогла увернуться. Тип в военном мундире, рядом с которым она шествовала, тупо пялился по сторонам. И посмотрел на меня так, будто я восьмое чудо света, у него глаза чуть не вылезли из орбит. Да, моя мать опять подцепила военного, иначе она никак не может. А знаешь, как она со мной поздоровалась? «Вот неожиданность, дорогая соседка! — воскликнула она. — Ведь мы не виделись целую вечность!» «Какой случай!» — подтвердила я, ведь я сразу поняла, что она не хочет признаться своему военному, что у нее взрослая дочь. Она хладнокровно отреклась от меня, и в ту минуту я была ей за это даже благодарна. «Это мой друг», — представила она мне своего спутника, поглядев на мундир как на дар божий. «Желаю счастья», — только и обронила я. Мужчина — настоящий великан, не меньше ста девяноста сантиметров роста.

— Ну и что? — спросил я без особого интереса.

— Ничего. Мы распрощались и пожалели, что уже не соседи, а ведь наше соседство долгие годы было так гармонично. Но все-таки я не удержалась, чтоб не съязвить: передала сердечный привет ее мужу. Но мать только кивнула и улыбнулась. Она была красива, со вкусом одета, и она все еще принадлежит к тем женщинам, на которых мужчины засматриваются на улице… Скажи, ты знаешь, чего от тебя хотят близнецы?

— Скоро мы это узнаем, — ответил я. — Если они продадут пай, то в моих услугах уже не будут нуждаться.

Саша открыл нам дверь. Он удивленно вскинул брови, увидев рядом со мной Матильду.

— Добрый вечер, господин Бёмер. Я привел гостя, это Матильда Шнайдер.

Не припомню, чтобы когда-нибудь в жизни я видел такое растерянное лицо. Саша стоял в дверях как чурбан; рукой он автоматически пригласил нас войти, но сам загородил вход. Наконец он отошел в сторону и пропустил нас. В большой гостиной ждал Ларс. Он тоже взглянул на Матильду округлившимися глазами.

— Конечно, мне надо было заранее предупредить вас, что я приду не один, — сказал я. — Но все произошло так поспешно, ведь и ваше приглашение было неожиданным.

Поскольку они оба не двигались и не предлагали нам сесть, я несколько грубовато спросил:

— Не предложите ли нам сесть? Или дело настолько серьезно, что его можно обсуждать только стоя?

Матильда между тем бесцеремонно рассматривала обстановку огромной комнаты. Когда ее взгляд упал на ониксовый столик, она нахмурила лоб.

— Прошу вас, — сказал Саша, указав на знакомые мне кресла. Я с облегчением уселся, Матильда опустилась рядом. Она не сводила глаз со столика, вытащила из сумки пачку сигарет и, немного помедлив, запихнула ее обратно. Саша и Ларс пододвинули себе по креслу. Они упорно молчали, пока я не потерял терпение.

— Вы просили меня прийти, — сказал я, — могу я спросить — зачем? Речь пойдет о вашем письме господину Шнайдеру?

— Мы просили прийти вас, господин Вольф, но не эту даму.

В словах Ларса явственно прозвучало презрение. Я постарался сохранить спокойствие и ответил:

— Вы правы, эта дама, как вы ее называете, сама собиралась в ближайшие дни посетить вас, поэтому я и взял ее с собой.

— Мы считали вас более тактичным, — заявил Саша. Он посмотрел на своего брата и продолжил: — Во всяком случае, у нас нет желания говорить о производственных вопросах в присутствии посторонних, тем более в присутствии персоны, которая, как бы это выразиться, связана с фирмой Бёмера не самым приличным образом. Мы черпаем сведения не только из письма персоналу.

Матильда вскочила, как будто давно уже ждала этого оскорбления, подошла прямо к Саше, влепила ему звонкую пощечину и тут же улыбнулась своей очаровательной, по-детски неотразимой улыбкой. Но я знал: раз у нее такой невинный вид, значит, она сейчас взорвется и никому не поздоровится. Наступила зловещая тишина. Близнецы в растерянности молчали, Матильда медленно подошла к столу и постучала каблуком своей туфли по ониксовой пластине.

— У этого стола, господа, скончался Хайнрих Бёмер, ваш отец, — сказала она. — У него вышла острая размолвка с человеком, которому вы хотите продать свой пай, тот толкнул его, и удар пришелся как раз об этот стол. Господин Вагенфур, о нем я сейчас говорю, упрекнул вашего отца в том, что он живет с проституткой, содержит проститутку. Он имел в виду меня. Ваш отец упал, ударился о край стола и тут же умер. Гебхардт утверждает, что это был несчастный случай. А я утверждаю, что не несчастный случай, а убийство. Потом Вагенфур вызвал людей из фирмы, называющей себя «бюро доверительных услуг». Они увезли труп, а через день он уже висел на колокольне. Уж это-то вам известно. И дальше. Ваша мать умерла на своей вилле, как известно, от сердечного приступа. Она поехала на виллу, чтобы аннулировать договор с Цирером об аренде. После ссоры с Вагенфуром — фирма Цирера принадлежит ему — она упала замертво. Но врача, как полагается у нормальных людей, не вызвали. Снова приехали молодчики из «доверительных услуг», а на следующий день вашу мать обнаружили в гараже дюссельдорфского аэропорта. Полиция до сих пор пытается выяснить обстоятельства этих смертей. В обоих случаях свидетелем оказывался человек, который был когда-то доверенным лицом вашего отца, а потом написал письмо персоналу — это прокурист Гебхардт. Как и почему ваш отец очутился именно на колокольне, а ваша мать в гараже, мы еще не знаем. Может быть, хотели запугать господина Вольфа, который живет напротив церкви, ведь Вагенфур знал о модели Хайнриха Бёмера. Может быть. А вы хотите продать пай этому человеку. Это я считаю противоестественным. Если вы это сделаете, то, значит, продадите пай убийце вашего отца, даже если по закону он и не убийца.

Матильда, обессилев, снова присела рядом со мной. На лице ее лежала глубокая печаль. Руки на коленях дрожали. Больше всего мне хотелось взять ее на руки и крепко прижать к себе.

— Каждое слово из того, что вы слышали, правда, — подтвердил я. — Каждое слово. Вероятно, все было куда страшнее.

Близнецы вдруг очнулись. Ларс, перед тем смотревший в пространство, вскочил и, заложив руки за спину, стал быстро, как одержимый, расхаживать по гостиной, будто искал, на чем сорвать свою ярость. Саша тоже встал и подошел к Матильде. Она не обращала на него внимания и делала вид, будто рассматривает одну из картин на стене. На ней было изображено распятие, но на кресте висел не страдающий, а весело поющий Христос.

— По какому праву вы вмешиваетесь в наши дела? — наконец спросил Саша. — Может, потому, что повисли на шее моего отца и выжали его как лимон? Может, потому, что сумели обернуть его вокруг пальца, а может, потому…

— Вы безмозглый кретин, господин Бёмер, — ответила Матильда и откинулась на спинку кресла. — Вы не хотите выслушать правду, потому что боитесь уронить свое достоинство. Вы считаете меня проституткой, а не хотите понять, что ваши родители были бы сейчас живы, если бы не Вагенфур. Ладно, я вижу, что вы нацелились на продажу. Но если вы это сделаете, я выступлю на процессе Гебхардта. Встану и выложу все. Слушайте внимательно, что я скажу: ваш почтенный господин отец изнасиловал меня в своем кабинете, когда мне было шестнадцать лет. А что я должна была делать? Вы знаете, каков был ваш отец, шансов на избавление у меня не было. Кричать? Вы ведь знаете эту обитую дверь, через которую не услышишь даже пистолетного выстрела. Четыре года он держал меня в плену на квартире, угрожая, что выставит моего отца на улицу, если я от него уйду. Хайнрих Бёмер был извергом, ежедневно унижал меня, каждый день брал меня, словно какое-то животное. Эту историю, мою историю, газеты с удовольствием опубликуют. Все смогут прочесть, кто на самом деле скрывался под личиной процветающего предпринимателя и высокочтимого мецената.

— Это настоящий шантаж! — вскричал Ларс.

— Знаю, — с улыбкой заметила Матильда, — но вы не оставляете мне другого выбора. Мы уходим. Мы сказали все; от вас зависит, какое решение принять. Мою угрозу вы знаете, и я осуществлю ее в случае необходимости. И не забудьте: свидетелей у меня достаточно… Пошли, Вольф.

Она встала, взяла меня за руку и вывела из квартиры.

Когда мы спускались в лифте, нервы у меня были на пределе. У машины Матильда сказала:

— Поезжай, поезжай ко мне, чепуха, к тебе, конечно. Твоя жена все еще не прислала тебе вещи? Я уверена, что близнецы ей сейчас позвонят. Ведь тете Кристе они всегда могут поплакаться в жилетку… Садись, поехали. В подвале есть шампанское, Хайнрих выписал его прямо из Франции, он всегда говорил, что оттуда, если это касается еды и питья, никогда не поступает ничего плохого. Шампанское урожая шестьдесят девятого года, редкий экземпляр. Мы его заслужили.

Ее радостное настроение вселило в меня грусть.

— Матильда, — сказал я. — Ты с самого начала запланировала свое выступление на сегодняшний вечер?

— Да, но только не на сегодня. Сегодня я была просто в ярости из-за того, что мой рассказ о Вагенфуре и о том, как погибли их родители, почти не произвел впечатления на близнецов. Ну а Хайнрих был, конечно же, самым нежным любовником на свете. Только у меня не осталось другого выбора, кроме как унизить себя, а его изобразить зверем. Хайнрих мне это простит.

Шампанское было отменным.

После второго бокала Матильда расслабилась. Она много смеялась, хлопала себя по коленям, но, когда я хотел ее поцеловать, она грубо оттолкнула меня и прошипела:

— Вольфик, хочу, чтобы в будущем у нас было полное взаимопонимание: есть только один человек, которого я буду любить до конца жизни, и ты его знаешь. То, что он мертв, не имеет никакого значения!

Был вторник, десятое июля. Солнце расцветило узорами стены кабинета, который был когда-то кабинетом бога-отца; Шнайдер по обыкновению сидел на краю стола и вертел в руках какое-то письмо. Он задумчиво смотрел в окно, будто забыв о всех нас — о Хётгере, Адаме и обо мне, — и улыбался улыбкой победителя; в ней были одновременно облегчение и усталость.

Все еще улыбаясь, он медленно повернулся и произнес довольно деловым тоном:

— Так вот, господа, близнецы не будут продавать свой пай третьему лицу, а если продадут, то только заводу. Срока они не называли, но подчеркнули, что предложат нам свой пай только тогда, когда мы сможем собрать деньги. Вы знаете, что для этого может потребоваться несколько лет, даже при хорошем положении с заказами, которое мы сейчас имеем. Такому повороту дел мы обязаны господину Вольфу. Он заходил к ним, конечно с моего ведома, и объяснил, что продажа в настоящее время имела бы лишь негативные последствия… Ну, кажется, это препятствие мы преодолели.

Адам и Хётгер кивнули мне с искренней радостью на лицах. Адам казался даже растроганным, так как несколько раз доставал носовой платок. Я был благодарен Шнайдеру за то, что он не упомянул о Матильде. Это была лестная ложь — приписать все заслуги мне. Во всяком случае, ни Матильда, ни я и словом не обмолвились Шнайдеру о том, как она шантажировала близнецов. Мы с ней условились молчать об этом, и можно было быть уверенным, что и близнецы никогда ничего не расскажут.

— А теперь мы со спокойной совестью можем напиться, — сказал Шнайдер, положил письмо на стол и довольно потер ладони. — В ближайшие дни я приглашу членов правления в наш лучший ресторан, к Ленхофу, на праздничный ужин. Такую малость мы можем себе позволить.

Он замолчал, будто мы его перебили, потом стал напряженно прислушиваться к тому, что происходило за окном.

— Ничего не слышите? — спросил он. — Множество людей бегут по двору.

Я подошел к окну и посмотрел вниз: внизу перед входом в заводоуправление полукругом стояла толпа, насколько я мог судить, тут собралась половина персонала. Все они молча смотрели вверх, на меня.

Я уперся обеими руками в подоконник, сзади подошли Шнайдер, Адам и Хётгер. Я отодвинул предохранитель и широко распахнул окно вовнутрь. Когда народ во дворе увидел Шнайдера, раздался чей-то крик:

— Шнайдер, давай вниз!

И тут же многие подхватили хором:

— Шнайдер! Спускайся вниз!

Мне казалось, что их крики, как волны, обрушивались на наши головы. В требовании спуститься звучала угроза.

Шнайдер побледнел. Тем не менее он спокойно взял со стола письмо близнецов, сложил его и спрятал во внутренний карман пиджака.

— Закройте окно и пошли за мной, — приказал он.

Не торопясь, он вышел из кабинета, медленно прошел по коридору, медленно спустился с четвертого этажа. Мы молча следовали за ним. Внизу он открыл внутрь двери флигеля, укрепил их шпингалетами, чтоб не захлопнулись. Потом вышел во двор.

Толпа окружила нас плотным кольцом. Люди смотрели на нас не враждебно, напротив, их лица были вполне дружелюбны. Довольно самоуверенный мужчина лет тридцати, которого я не раз видел раньше, вышел из первого ряда, прямиком направился к Шнайдеру и молча передал ему какую-то газету. Потом он вернулся на прежнее место и какое-то время стоял опустив голову, будто хотел собраться с мыслями. Наконец он рывком поднял голову и сказал громогласно:

— Коллега Шнайдер, мы требуем объяснения. Мы хотим знать, что́ в газетной статье, которую я тебе дал, правда, а что́ нет. Мы убеждены, что правление как раз обсуждало эти вопросы. В статье сказано, что наследники Бёмера после окончания двухгодичного срока обязательно продадут свой пай. Мы хотим знать кому.

Шнайдер сделал движение, будто хотел вернуться обратно. Потом опомнился и ответил:

— Я не знаю, что написано в этой статье, узнал только то, что ты сейчас сказал. Но сегодня вечером я ее прочту. В конце концов, ее напечатала, — насмешливо добавил он, — ведущая экономическая газета страны. И все-таки ни одно газетное сообщение не может быть настолько важным, чтобы его нельзя было прочитать днем позже. Для меня важнее вопрос, почему столько народа скопилось здесь из-за какой-то газетной статьи? В начале нашего пути мы решили четыре раза в год проводить общие собрания коллектива, на которых каждый имеет право, нет, даже сочтет своим долгом взять слово, высказать свои сомнения, недовольство и тому подобное, и правление должно будет дать разъяснение. Кто не придерживается этого правила, тот выражает недоверие руководству. Хуже того, тот не верит в себя и в свою работу на заводе.

— Коллега Шнайдер, — сказал тот, кто передал газету, — но в статье сказано, что наследники продадут свой пай или конкурентам, или, может быть, нам. Но если они продадут нам, то мы не получим ни пфеннига прибыли, потому что нам придется сначала купить этот пай. Такая солидная газета не может все это высосать из пальца.

— Правление только что заседало, — ответил Шнайдер, — и могу вас заверить, что основным пунктом повестки дня было сообщение о том, что сыновья Бёмера не продадут свой пай третьему лицу. Вот у меня письменное подтверждение, — сказал он, достав письмо близнецов из пиджачного кармана и подняв его над головой. — Если они и продадут, то только нам и только тогда, когда у нас будут необходимые деньги. Никто из чужих в наши дела вмешаться не сможет.

— Значит, выплаты прибыли у нас не будет? — спросил тот же мужчина.

— Дорогой коллега, как мы достанем деньги, об этом еще надо будет поговорить, ясно. В ближайшее время правление разработает свои предложения, которые всем нужно будет сначала обсудить, а потом утвердить. Было бы глупо проявлять опрометчивость. Во всяком случае, эта статья доказывает, что все еще действуют силы, которые хотят нас удушить. Нам придется считаться с этим, пока они сами поймут, что мы сильнее. А мы сильнее, потому что зарабатываем прибыль не для других, а для себя.

Шнайдер спустился на три ступеньки и решительно пошел на мужчину, который передал ему газету. Тот посторонился, потом следующий, потом следующий за ним; через образовавшийся проем Шнайдер прошел к воротам и дальше на стоянку к своей машине.

По дороге домой, который не был моим домом, я купил вышеупомянутую экономическую газету и прочел статью. Она была отвратительно злобной; я знал, что, даже если Вагенфур капитулирует, найдутся другие Вагенфуры, которые не оставят нас в покое.

Криста, хоть и с опозданием, сдержала слово. Фирма по перевозке грузов доставила на квартиру Матильды восемь картонных коробок, в которых я обнаружил свое имущество; двое крепких мужчин поставили их одна на другую посреди гостиной, с удивлением осмотрелись, взяли чаевые и, уходя, сказали, что пустые коробки увезут, если я условлюсь с их фирмой о дне и часе.

Когда грузчики ушли, я свалился в кресло и стал рассматривать коробки. С одной стороны, жалкая малость, с другой — слишком много у меня имущества. В этой квартире места для него было маловато. Я утешал себя тем, что здесь лишь временное мое пристанище. Долго я не мог бы жить в такой роскоши, я сомневался также, что Матильда задержится у своего отца и действительно станет ему опорой, какой она хотела быть.

Криста не послала ни одной грязной вещи. Она все выстирала и выгладила; в коробках я обнаружил больше вещей, чем предполагал. В одной из них под рубашками и нижним бельем лежали три мои разбитые фотокамеры. Мне было безразлично, из каких побуждений отправила их Криста — из чувства долга или по злобе.

И вот я, мужчина пятидесяти одного года, стоял перед грудой картонок в квартире, в которой чувствовал себя хорошо только потому, что в ней жила самая очаровательная женщина, какую я только встречал в своей жизни, и размышлял о том, как я сюда попал.

Я опрометчиво упрекнул свою жену в незаконном рождении, упрекнул в том, что причина перевернувших нашу жизнь событий заключена в ней, и не мог признаться, что все это время думал только о Матильде. Сделалась ли жизнь с Кристой для меня слишком душной? Во всяком случае, она была из тех женщин, которые не признают жизни без порядка.

И вдруг я засмеялся, хотя все во мне противилось этому. Я смеялся, сам не зная почему, катался по полу и смеялся, а когда наконец взглянул вверх, то увидел перед собой огромные глаза Матильды.

— Что с тобой, Вольфик? — спросила она.

Я сел на пол и ответил:

— Да нет, ничего. Мне просто хорошо, никогда не было так хорошо.

Это не был сон, Матильда на самом деле стояла рядом.

— Ну, давай разберемся, — сказала она. — Вставай и веди себя, как подобает мужчине твоего возраста.

За несколько минут она навела порядок, разложила мое имущество по шкафам и ящикам. Я был в восхищении, но не отваживался сказать об этом, только заметил:

— Хотя это твоя квартира, Матильда, но это не значит, что ты можешь так просто приходить и уходить, пока я здесь. Я буду платить тебе за аренду, чтобы между нами была полная ясность.

— Не важничай. Кто-то должен о тебе заботиться, а я делаю это из чистого эгоизма. Заводу не нужны люди, которые оплакивают рухнувшую семейную жизнь… На кухне стоит стиральная машина, посудомойка и гладильный автомат. Если твоя жена не совсем тебя испортила, то ты один со всем справишься.

— А где машина, которая разложит за меня вещи и расставит посуду?

— Значит, совсем испорчен. Я всегда говорила: цель домашних хозяек сделать своих мужей от них зависимыми. Тогда их господство безгранично.

Она поставила пластинку и была настолько тактична, что надела наушники, легла животом на ковер и дирижировала обеими руками, опершись на локти. Я ничего не слышал, поэтому ее движения казались смешными.

«Если она не уйдет сама, — подумал я, — я выставлю ее за дверь».

Потом я лег рядом с ней. Она повернулась на бок, неподражаемо улыбнулась, сняла наушники и положила их между нами. Теперь я услышал Моцарта.

Когда музыка смолкла, Матильда погладила меня по лицу и сказала:

— Знаешь, Вольфик, я, наверное, опоздала родиться лет на двести. Чудесное было время, когда сочиняли такую музыку.

— Но люди тогда голодали, — возразил я.

— Родилась слишком поздно, но раз уж это так, то я хотела бы умереть в тридцать шесть лет, — сказала Матильда. — А сегодня я пришла только затем, чтобы передать тебе, что вечером члены правления собираются в доме моего отца.

Она поднялась и весело посмотрела на меня сверху вниз.

— Встань, лежа ты смешон… Сегодня вечером горячего не будет, только холодные закуски. Служебная машина заедет за вами и всех соберет. Отец так распорядился, чтобы можно было выпить.

— Почему же ты просто не позвонила?

— Ты не слишком галантен. Думала, ты обрадуешься, если я явлюсь собственной персоной… Шоферу я сказала, чтобы он заехал сюда сегодня вечером. В конце концов, моя квартира уже не засекречена.

— Это было неумно. Шофер станет рассказывать, что позвонил фройляйн Шнайдер, а вышел Вольф. Через пару дней об этом будет знать весь персонал.

— Ну и пусть, — отмахнулась Матильда.

— Я не собираюсь вечно оставаться в твоей квартире. Она для меня слишком фешенебельна, действует расслабляюще, а ты не долго продержишься у отца. А что ты вообще собираешься впредь делать?

— Нашел о чем волноваться! Может, я открою магазин грампластинок или соблазню одного из близнецов, а может, совершу чудовищную глупость.

Мы пили вино и черпали ложками вкуснейший густой овощной суп, который по заказу Матильды доставили из ближайшего итальянского ресторана. Шнайдер, бойко жестикулируя, изображал веселость; его болтливость наводила на мысль, что перед заводом открылось безмятежное будущее. Мы говорили о футболе, немного о политике и много о смысле и бессмысленности забастовок, о холодном лете и об ожидаемом плохом сборе винограда — неисчерпаемая тема, поскольку все мы, за исключением Хётгера, были любителями вина. О заводе и о недавних событиях почти не упоминали. Собственно говоря, мы вели себя как случайно собравшиеся в баре гостиницы люди, боящиеся скуки. Не хватало только неизбежных в таких случаях мужских анекдотов.

Матильда олицетворяла домашнюю хозяйку, внимательную и сдержанную. Она участвовала в разговорах, если только к ней обращались. Адам, сидевший рядом со мной, рисовал в блокноте круги и линии. Иногда он извинялся, говорил, что просто не может жить без работы, что обуревающая его жажда деятельности частенько приводит в ярость его жену. Когда-то на одном заседании он сказал: «Дайте мне хороший мотор, и я пошлю землю на солнце».

Наискосок от меня сидел Хётгер. По его лицу было видно, что он задавался вопросом: что означает это семейное празднество? Он просто отбывал повинность, наш председатель производственного совета, симпатичный, несколько неуклюжий мужчина, который давно постиг все науки и добился своей цели, он был порождением своего профсоюза, который в этой стране всегда заботится о мире и покое.

Разговор все еще продолжался, когда Шнайдер неожиданно посерьезнел.

— Мне жаль Гебхардта, — сказал он, — но отступать не могу, это уже не в моей власти. Он был заслуженный человек, но помочь я ему не могу. Так вот, чтобы вернуться к происшествию на заводском дворе — людей надо защищать! Они еще не так зрелы, как нам бы хотелось, еще живут с сознанием, что работают для одного или нескольких боссов. То, что внушалось на протяжении многих поколений, не искоренишь за одну ночь, мы только начинаем свое дело. Модель открывает для этого возможность. Бог-отец был умным человеком.

Уверенность Шнайдера напугала меня.

Потом он прошелся по гостиной, держа в левой руке бутылку шнапса, в правой — рюмку, но себе ничего не налил.

— Наше предприятие назовут лавиной, — сказал он, — а лавины имеют особенность скатываться вниз. И с нами может однажды такое произойти. Будем трезво смотреть на вещи, господа, мы еще не преодолели вершину. Пустячный повод, вроде этой злобной газетной статьи, может опять все пошатнуть. Нам постоянно грозит опасность, потому что наше предприятие необычно по своей структуре и многим мешает. Малейшая оплошность, и мы пропали. Тогда все набросятся на нас, визжа от радости. Иногда по ночам я отчетливо слышу хохот. Но мы не доставим им этого удовольствия, не будем совершать ошибки. В ближайшее время надо четко распределить обязанности. Если возложить на людей ответственность, то можно уже не беспокоиться об их надежности. Это тоже одна из прописных истин Хайнриха Бёмера. Вот что я еще вспомнил: Бёмер несколько лет лелеял мысль о том, чтобы построить при заводе приличную столовую, с кухней и поваром. У нас есть старое складское помещение, годное только на слом, там можно устроить столовую. Давайте найдем предприимчивую семейную пару, которая займется осуществлением этого проекта и разработает приемлемое меню, чтобы цены на еду и напитки были по карману даже ученикам.

— Хорошая идея, — сказал Хётгер. — Я — за. Но если уж строить, то с размахом, чтобы там поместились все пятьсот человек.

— Полностью разделяю твое мнение, — сказал, улыбаясь, Шнайдер.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Предисловие, как представляется, — это своего рода «инструкция по восприятию» книги, с которой читателю предстоит познакомиться. Нередко — особенно для зарубежных или не слишком широко известных авторов — оно является и «литературной визиткой». Послесловие — это прежде всего беседа с читателем, только что перевернувшим последнюю страницу романа, попытка предугадать его впечатление, поделиться с ним собственными мыслями и чувствами, вызванными книгой, ответить на вопросы, которые могли у него возникнуть.

Макс фон дер Грюн в Советском Союзе хорошо известен — пожалуй, не меньше, чем у себя на родине в ФРГ, и наверняка больше, чем в Западной Европе и в США. Вот уже более 20 лет его романы регулярно переводятся у нас, появляются и в журналах, и отдельными изданиями, обсуждаются, комментируются. «Светляки и пламя», «Люди в двойной ночи», «Жар под золой», «Местами гололед» и другие романы фон дер Грюна давно уже занимают почетное место на полках наших библиотек — публичных и частных.

Еще бы! Макс фон дер Грюн — единственный в ФРГ крупный писатель, которого без каких-либо оговорок и с полным правом можно удостоить эпитета — «рабочий». Несмотря на свою звучную аристократическую фамилию, фон дер Грюн пришел в большую литературу в буквальном смысле слова из угольной шахты. Солдат-десантник на Западном фронте в последние годы войны (фон дер Грюн родился в 1926 г.), он, вернувшись из американского плена, стал простым рабочим, сначала каменщиком, потом шахтером в Руре. В забое проработал долгих 13 лет, хотел стать штейгером, помешала тяжелая травма, полученная во время аварии под землей, переучился на машиниста шахтного электрокара и так и «въехал» на нем в литературу. Редкий на Западе, да и у нас не частый случай, когда одаренный писатель добивается успеха и признания, не имея не только законченного образования, но и каких-либо семейных «корней» в писательской среде. Этот выходец из обедневшего дворянского рода — настоящий рабочий.

Классового сознания Максу фон дер Грюну не занимать. Он с первых же написанных им строк во всеуслышание заявил, что считает капиталистическую систему несправедливой и давно уже созревшей по меньшей мере для радикального переустройства, что сытая и благополучная жизнь в ФРГ — это лишь фасад, а относительно высокий уровень жизни западно-германских тружеников, имеющих работу, но рискующих ее потерять тем быстрей и безвозвратней, чем старше они становятся, отнюдь не избавляет общество от социальных язв. «Заявил» — это, конечно, метафора, литературно-критический штамп, если угодно. Грюн не политик, а писатель-романист, чей голос слышен только тогда, когда читают его книги. А романы фон дер Грюна простые труженики в ФРГ чаще всего читают не отрываясь, на одном дыхании.

Не приходится особо говорить о том, что писатель, прошедший первую политическую школу в «производственном совете» — то есть низовой профсоюзной организации своей шахты, — с самого начала определил и свою политическую позицию: он тяготеет к левому крылу СДПГ, коммунистов не только не чурается, но относится к ним с явной симпатией, считая лишь, что при существующей в ФРГ системе и антикоммунистической заданности общества у них пока нет шансов. Но в основном и главном — в том, что капиталистическая форма собственности бесчеловечна и при всей ее экономической эффективности должна быть коренным образом преобразована, а может, и ликвидирована, — у Грюна с коммунистами нет разногласий. Он убежденный и непоколебимый социалист.

Естественно, что его книги быстро нашли путь и к нашему читателю. Спору нет, фон дер Грюн — писатель, близкий нам по духу и в ФРГ весьма популярный; но именно этот новый роман вроде бы не лучший из написанных им. С виду — средненький «триллер», не слишком захватывающий, даже убийство тут на поверку не убийство; главная жертва предпринимательских интриг — заводчик Бёмер — образ малоправдоподобный; откуда у него столько дальновидности, понимания рабочих нужд и пороков капитализма? А уж его адюльтер с юной Матильдой Шнайдер, бывшей рабочей девчонкой, дочерью профсоюзного вожака на его заводе, словно взят напрокат из американского «литературного ширпотреба».

Правда, это не слишком-то страшные ужасы, сцены «сладкой жизни» развертываются на вполне реальном фоне, противоречия современного капитализма в такой развитой и зажиточной стране, как ФРГ начала 80-х годов, вскрыты в книге убедительно и с подлинным знанием дела. Но все же трудно уйти от вопроса: а могут ли в произведении мирно уживаться столь разноплановые и, казалось бы, несовместимые жанровые линии, не умаляя тем самым художественных достоинств этого литературного произведения?

Так или примерно так скажет, возможно, иной читатель, перевернув последнюю страницу, и добавит тут же: уж коль скоро издательство решило побаловать нас западным детективом, выпустило бы лучше что-нибудь позабористей.

Что ж, прямо скажем, от подобных вполне допустимых вопросов и сомнений так просто не отмахнешься, поначалу они даже звучат убедительно. И все же с ними, на мой взгляд, нельзя согласиться. Попробуем разобраться, действительно ли «Лавина» — всего лишь средненький «триллер» на «рабочем фоне» или нечто гораздо более значительное. Начнем с одного, как представляется, многозначительного факта: книга фон дер Грюна, вышедшая без малого два года назад скромным тиражом в левом западногерманском издательстве Лухтерханд, одновременно несколько месяцев подряд печаталась в продолжениях в массовом иллюстрированном журнале «Штерн» — одном из самых мощных периодических изданий такого рода в ФРГ.

Тираж «Штерна» намного больше полутора миллионов, цена общедоступная. Лучшей мультипликации не придумаешь. Пожалуй, не сыщешь на Западе писателя, даже среди самых именитых, кто бы не мечтал, чтобы его новая книга печаталась с продолжениями в «Штерне» еще до выхода в свет в том или ином издательстве.

Надо отдать должное нынешней редколлегии «Штерна» — им чаще всего удается сделать безошибочный выбор и популяризовать какой-либо новый роман, который одновременно обеспечивает кассовый успех и привлекает внимание читателя в ФРГ своей злободневностью и остротой поставленных в нем проблем. В то же время «Штерн» не изменяет завоеванной им в последние годы левой направленности — откровенно реакционных опусов, сколь бы ни были они занимательными, или «романов действия», смакующих насилие, журнал не помещает.

И на сей раз чутье не подвело редколлегию журнала — «Лавина» сразу же оказалась в центре литературной и общественной жизни ФРГ, стала предметом острых дискуссий. По части занимательного чтива западно-германский читатель — гурман: «Штерн» мог бы напечатать и нового Кинга, и Форсайта, и мало ли еще кого, вплоть до одной из последних повестей Ю. Семенова, отрекомендовав его как «русского Ле Карре». А вот остановил же свой выбор на «Лавине» — и не ошибся. Успех и резонанс превзошли все ожидания. Дело в том, что читатели в ФРГ в подавляющем большинстве оценили роман фон дер Грюна не по занимательности, не по хитросплетениям сюжета, не по напряженности действия. Они — и в первую очередь лица наемного труда — восприняли «Лавину» как социальную утопию сегодняшнего дня и в то же время как удар в набатный колокол, сигнал тревоги, знамение глубочайшего социального и душевного дискомфорта, вызванного тем, что над столь благополучным и зажиточным государством благоденствия, как ФРГ, над его тружениками начинают сгущаться «грозовые тучи». А быть может, и того пуще, назревают социальные и экономические катаклизмы, справиться с которыми даже такой гибкой системе, как капитализм наших дней, если и удастся, то очень дорогой ценой, как минимум снижением уровня жизни трудящихся на один, а то и на несколько порядков.

Форма развлекательное романа была избрана автором для того, чтобы обеспечить общедоступность книги, сделать ее близкой и понятной даже тем рабочим, которые, кроме местной газетки, ничего не читают. (Грюн, строго говоря, и раньше тяготел к сюжетной динамике, к «детективизации» своих романов. Но на сей раз — и в этом я глубоко убежден — он видел в остром сюжете лишь инструмент, позволивший достичь народности книги в подлинном смысле слова.)

Роман фон дер Грюна ставит проблему, которая и для нас в начальный период перестройки имеет огромное значение, — проблему соотношения эффективности экономики и меры социальной защиты, относительного достатка большинства общества за счет социальной слабости и даже беззащитности меньшинства. Но об этом ближе к концу, а сейчас пора вернуться в Западную Германию 80-х годов.

Преимущество послесловия в сравнении с предисловием именно в том, что подробно говорить о содержании романа нет необходимости и можно всерьез побеседовать о нем с читателем, который уже вполне в курсе дела. Итак, в «Лавине» место и время действия указаны предельно точно, с многочисленными достоверными приметами: 1983–1984 гг., ФРГ, город Дортмунд, один из главных промышленных центров Рейнско-Вестфальского района, в котором писатель живет уже почти 30 лет и в котором знает каждый камень.

Волна неоконсерватизма и неолиберализма, захлестнувшая Запад в 80-е годы, была вызвана прежде всего новой научно-технической революцией. Это и определило общие и основные признаки экономического и политического развития в ведущих капиталистических странах, при всех различиях и оттенках, характерных для соответствующих процессов в каждой из них («рейганомика» в США, «тэтчеризм» в Англии, «неоконсервативный перелом» в ФРГ, провал политики социалистических реформ во Франции в годы «коалиции левых сил»).

Несколько слов о «неоконсервативном переломе» в ФРГ. «Неоконсервативный перелом» в ФРГ, который в данном контексте привлекает внимание прежде всего, можно считать западноевропейской моделью развития в высокоразвитом капиталистическом государстве 80-х годов. В начале десятилетия модель эта в основном определилась: стало ясно, что Западной Германии, самой развитой стране в ЕЭС, для того чтобы выдержать свирепый напор своих главных конкурентов на мировых рынках — Японии и США, — придется переориентировать мощную промышленность на производство наиболее современных и наукоемких технологий и товаров. Для ряда ведущих, так называемых «новых» отраслей — электроники, информатики, биохимии, индустрии космоса — это означает бурный подъем, для большинства же «старых» (в первую очередь горнодобывающей, металлургической и легкой промышленности) — упадок, а в перспективе и смертный приговор. Нет смысла выпускать, скажем, дорогие мужские сорочки или стальные трубы в ФРГ — в пороговых странах Юго-Восточной Азии с их недорогой рабочей силой производить эти товары намного рентабельнее и дешевле.

В начале 80-х годов истинные хозяева ФРГ — «бундесконцернтаг», как ядовито называет их в романе бог-отец Бёмер, — пришли к выводу, что теперь уже не обойтись без «серьезных жертв в социальной области» — сокращения всех социальных выплат, всякого рода пособий, пенсий и т. д., не говоря уже о повышении налогов на доходы работающих по найму, и что дальнейший рост безработицы, как результат рационализации, а также свертывания ряда «старых» классических отраслей, неминуем.

В этих условиях дальнейшее пребывание у власти социал-демократической партии — этой «мастерской по текущему ремонту капитализма», по меткому выражению одного из лидеров левого крыла СДПГ, — западногерманских предпринимателей больше не устраивало. Они понимали, что социал-демократы не могут возглавить процесс социального демонтажа при непрерывном росте безработицы, не скомпрометировав себя окончательно в качестве «партии работающих по найму». А «демонтировать» в социальной области предстоит куда как много — кто знает, быть может, еще лет через пять вслед за гонконгскими рубашками европейский рынок заполнят южнокорейские автомобили, еще более дешевые, чем японские, а сборку компьютеров концерна Никсдорф придется целиком перенести в его филиал в Сингапуре.

Под таким знаком начался и проходит по сей день период «неоконсервативного перелома» в ФРГ. Где-то к 2000 году западногерманский финансово-промышленный капитал рассчитывает справиться с вызовом научно-технической революции и ликвидировать лавиноопасную ситуацию в экономике ФРГ, которая вместе с США и Японией станет тогда одной из главных «технологических лабораторий» мира. Но какой ценой! Часть избыточной рабочей силы — подрастающей, высвобождающейся из погибающих отраслей промышленности или ставшей жертвой технического прогресса — перекачают в сферу услуг, а оставшуюся, гораздо большую часть, загонят в прокрустово ложе пресловутого «общества двух третей», идущего на смену «обществу благоденствия»: двум третям живется хорошо, а одна треть перебивается либо в бедности, либо на границе оной — во всяком случае, по европейским масштабам.

Такой исход и не приемлет умом и сердцем Макс фон дер Грюн, талантливый западногерманский рабочий писатель, по образу мыслей близкий левой социал-демократии. В этом разгадка популярности его нового романа, задуманного как вызов неоконсерваторам, среди широкой читательской публики в ФРГ. Фон дер Грюн написал социальную утопию в лучшем, благородном смысле этого слова, облекши ее во имя доступности, народности в форму остросюжетного романа.

Писатель глубоко верит в возможность победы социализма даже в такой высокоразвитой капиталистической стране, как ФРГ. Он убежден, что в социалистических условиях — при изменении формы собственности — западногерманская экономика смогла бы справиться с вызовом века без тяжелых социальных жертв, неминуемых на пути, избранном неоконсерваторами. Более того, он считает, что социалистические модели могут оказаться привлекательными не только для рабочих ФРГ, но и для всех западногерманских тружеников, в том числе и для интеллигенции, и для служащих, и для выходцев из средних мелкобуржуазных слоев — недаром повествование в «Лавине» ведется от лица Эдмунда Вольфа, бывшего бухгалтера, «переквалифицировавшегося» в «свободного фотографа». Оказавшись по воле судьбы в руководстве солидной фирмы Бёмера, незадолго до смерти разработавшего в своем завещании новую кооперативно-социалистическую форму собственности для своего завода, Вольф, недавно еще типичный мелкобуржуазный индивидуалист, готов, невзирая на риск, взять на себя роль одного из основных участников этого необычного экономического и социального эксперимента.

Фон дер Грюн исходит из того, что лучшие, наиболее сознательные представители западногерманского рабочего класса — такие, как выписанный им с величайшей симпатией Шнайдер, — готовы будут возглавить сложный и долгий процесс преобразования частной собственности на средства производства в коллективную. И судя по образу Бёмера — жизнелюба и удачливого предпринимателя, решительного и полного неукротимой энергии, — автор верит и в то, что к такому процессу могут примкнуть и наиболее дальновидные представители капитала, в ком жажда наживы не привела к атрофии ответственности перед своим народом, перед тружениками. Утопия? Безусловно. Но утопия, не лишенная черт достоверности и, по твердому убеждению автора, в перспективе имеющая определенные шансы на реализацию, хотя бы частичную, экспериментальную.

Душевное благородство писателя-социалиста не нуждается в дополнительной рекламе. Вся книга — убедительное тому свидетельство. Но, предлагая читателю свою социальную утопию, фон дер Грюн не превращается в строителя воздушных замков. Реализм его проявляется прежде всего в анализе исходных данных экономического и социального развития ФРГ 80-х годов. Желая всем сердцем возвращения к власти своей «рабочей» партии СДПГ, писатель в то же время отлично понимает, что в государстве концернов она не сможет избавиться от половинчатости в своих действиях до тех пор, пока в западногерманской экономике, точнее, в промышленности постепенно не начнет развиваться и крепнуть другая форма собственности — коллективная. Это — главная мысль, главное послание читателю.

Надо отдать должное фон дер Грюну — он стремится всеми силами приблизить свою утопию к реальности. В самом деле, самостоятельная и средняя по размерам фирма Бёмера, производящая электромоторы, — типичное предприятие «старой», классической, если угодно, обреченной в ФРГ отрасли. Рынок для ее изделий сужается, в рамках крупных транснациональных корпораций производства такого рода все чаще выносятся в страны третьего мира. Удачливость и предпринимательские таланты Бёмера позволяют ему до поры до времени держаться на поверхности; но он чувствует, что дни его фирмы сочтены. Скорее рано, чем поздно его более мощные конкуренты — в романе вымышленный американский концерн «Уорлд электрик» — купят фирму на корню и по истечении недолгого, подобающего для приличия срока закроют ее и уволят рабочих, которые, проев вскоре выходное пособие, пополнят собой 2,5-миллионную армию безработных и пойдут обычным путем — от сносного еще пособия по безработице до грошовых выплат по социальной помощи, обрекающих их на бедность пусть и не столь вопиющую, как в развивающихся странах, но для высококвалифицированного западногерманского труженика непереносимую и материально, и морально.

Фон дер Грюн не теряет, если можно так выразиться, чувства реального в своей утопии. В качестве полигона для своего эксперимента он избирает не предприятие из перспективной отрасли и не предприятие с уникальной продукцией (таких в ФРГ немало), выпускающее два-три, а то и одно изделие, не знающее конкуренции на мировом рынке, и даже не хиреющую фирму с «классическим» производством, входящую в состав крупного концерна. Нет, в центре повествования — обреченная в процессе научно-технической революции самостоятельная средняя фирма Бёмера, которая вскоре лишится возможности сбывать на рынке свои электромоторы, пусть и сработанные добротно, надежно и по последнему слову техники, ибо в сложившихся условиях это стало нерентабельно.

Значит, конец? Нет, убеждает нас автор, именно в такой ситуации и появляются новые шансы на социалистический эксперимент в капиталистических условиях. Бёмер, отдавший своему делу всего себя и не желающий, подобно своим собратьям-промышленникам, к которым испытывает нескрываемое презрение, уходить от ответственности перед рабочими, разрабатывает план передачи, для начала 50 %, имущества фирмы в коллективную собственность рабочих и служащих. На членов своей семьи он по завещанию возлагает обязательство не продавать принадлежащей им доли никому, кроме нового коллективного собственника фирмы, не без основания рассчитывая, что так оно и случится.

И модель начинает действовать, вопреки интригам и козням могущественных конкурентов Бёмера, а в более широком плане и прочих западногерманских предпринимателей как класса — для них она, понятно, стала бельмом на глазу, опасной ересью, которую надо удушить в колыбели. Жизнеспособность модели, по Грюну, должна обеспечить поддержка коллектива, и прежде всего его наиболее сознательных представителей, таких, как председатель производственного совета Шнайдер, этот столь близкий автору западногерманский рабочий и профсоюзный вожак современной формации, истинный и признанный руководитель трудового коллектива и «замаскированный коммунист» — в глазах конкурентов Бёмера и подкупленного ими управляющего фирмой Гебхардта.

Фон дер Грюн верит, что рабочие, осознав себя — не без колебаний, недоверия и сомнений в первое время — хозяевами своего завода, будут работать не за страх, а за совесть, пойдут на некоторые материальные жертвы, а при умелом руководстве — свои Шнайдеры найдутся на каждом предприятии — и при поддержке технической интеллигенции, таких лучших ее представителей, как главный инженер фирмы Адам, преодолеют все трудности и сумеют удержаться на рынке. Характерно в этой связи, что фирма Бёмера в «Лавине» имеет прочные позиции на неисчерпаемых «восточных рынках» — в Советском Союзе и других социалистических странах Европы, которые считают ее надежным и выгодным партнером. Представляется весьма важным, чтобы рабочие западноевропейских стран и их политические отряды именно с таких позиций подходили к новым перспективам, которые перестройка в Советском Союзе открывает перед международным разделением труда.

И все же, несмотря на приближенность к действительности, модель Бёмера, вернее, самого фон дер Грюна пока остается в условиях Запада явной утопией. Оптимистическая нотка, на которой заканчивается роман, не убеждает. Отдельные предприятия типа фирмы Бёмера, даже будучи переведены в коллективную или кооперативную собственность с рабочим самоуправлением, не выдержат массированного давления капиталистической экономики. Она поглотит их, как океан — вулканические островки, и даже в маловероятном случае выживания такие «рабочие фирмы» будут в итоге отличаться от своих частнокапиталистических соседей так же, как отличаются от них немногие государственные, лишь по названию, предприятия в той же ФРГ, или переродятся в уродливые формы «народного капитализма», сводящиеся к рассредоточению небольшого пакета акций в руках рабочих и мелких служащих, которых это, конечно же, не превращает в «совладельцев».

Кстати сказать, в экономике ФРГ в прошлом действительно был случай, подобный описанному в «Лавине»: предприниматель-марксист Порст, владелец известного и в свое время процветавшего концерна «Фотоквелле», передал свой капитал коллективам производственных и торговых предприятий, сделавшись их платным генерал-директором. Конец известен: фирма не выдержала мощного давления конкурентов, боровшихся против нее не только с экономических, но и с классовых позиций, перешла в чужие руки, сохранив лишь старое название, а сам Порст был предан остракизму своими бывшими собратьями за «ренегатство». Единственной успешно действующей в ФРГ подлинной моделью коллективной собственности является, насколько замечено, редакция влиятельного гамбургского еженедельника «Шпигель» — товарищества на паях, большая часть капитала которого принадлежит сотрудникам журнала. Но «Шпигель» — не промышленная фирма, а высокооплачиваемых представителей журналистской элиты уж никак не сравнишь с рабочими фабрики Бёмера.

«Лавина», конечно, социальная утопия, но утопия крайне актуальная. Новые силы в руководстве западно-германской социал-демократии, «внуки Брандта», как их называют, разрабатывают сейчас стратегию своего возвращения к власти. Быть может, широкие эксперименты с новыми коллективными формами собственности, которые с такой страстью пропагандирует в своем романе фон дер Грюн, в сочетании с созданием новых рабочих мест в «экологической отрасли» и с партнерством с социалистическими странами все же открывают здесь определенные перспективы. Так или иначе, многие представители левого в широком смысле слова политического лагеря в ФРГ хотели бы в это верить, и социальная утопия фон дер Грюна в обличье современного «общедоступного романа» способна укрепить их в этой вере, а заодно заставить задуматься над новыми историческими путями и простых людей в ФРГ. Это безусловная заслуга автора, объясняющая тот живой и неподдельный интерес, с которым «Лавина» была встречена в ФРГ.

В заключение хотелось бы вернуться к затронутому выше вопросу о том, чем особо интересна и поучительна для нас утопия фон дер Грюна. Прежде всего ясно, что раздумья видного рабочего писателя Запада о формах коллективной собственности на средства производства и рабочем самоуправлении не могут не вызвать у нас самого живого и благожелательного отклика, особенно сейчас, в период перестройки. Но это далеко не все. Я уже упоминал выше о проблеме оптимального соотношения между экономической эффективностью и мерой социальной защиты, проблеме, которая также поставлена в романе фон дер Грюна.

Сейчас у нас во главу угла ставится достижение эффективности экономики (ее рентабельной самоокупаемости, самофинансирования, подлинного хозрасчета и т. д.). Еще бы — администрирование и «затратный механизм» привели нас на грань экономического, а следовательно, политического кризиса. Но некоторые убежденные сторонники перестройки заходят при этом опасно далеко, абсолютизируя силы рынка и провозглашая их единственной гарантией эффективности. В результате, несмотря на сохранение социалистической терминологии в иных проектах, разработанных некоторыми нашими публицистами, приходится уже с лупой выискивать различия между тем, что они предлагают, и реально существующим в капиталистической экономике на Западе. Между тем правильное соотношение между эффективностью экономики и гуманной социальной политикой и есть гарантия торжества подлинного социализма. Одними инвестициями в социальное страхование тут не обойдешься, по этой части и развитому капитализму есть что показать. Сама экономика социализма должна разумно ограничивать рынок там, где этого требуют интересы малообеспеченных слоев населения или коллективные нужды (коммунальный транспорт, например). Отголоски этих проблем встречаем мы и на страницах романа фон дер Грюна.

Последняя книга Макса фон дер Грюна дает импульс многим актуальным для нас сегодня размышлениям, когда ведутся жаркие дискуссии о путях обновления общества, совершенствования его экономических структур. В этом ключе она, без сомнения, может быть адресована широкому кругу советских читателей.

Н. Португалов

Примечания

1

Напиток из кислого молока, род кефира. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Прибор специального освещения (англ.).

3

Зд.: с улыбками (англ.).

4

Программа СДПГ, принятая в 1959 г. в Годесберге.

5

Международный клуб бизнесменов.

Content

Макс Фон дер Грюн
Лавина

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания