Джим Крейс

Мелодия

Jim Crace

The Melody

Copyright © Jim Crace, 2018

© Крылов Г., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

…но мы уже устали от благочестия галерей и кричащей безвкусицы церквей. Теперь мы идем по Аллее славы, где среди бюстов и бронзовых изваяний малой ценности видим обнаженное тело в натуральную величину, помещенное сюда путем добровольного пожертвования в 1939-м. Гид заверяет нас, что мальчик спускается со своего пьедестала по ночам и бедокурит в городе. Он сам был тому свидетелем – бедокурству и пьедесталу, хотя ребенка и не видел.

Ален Танкред. «Сто городов с характером и обаянием» (исправленное издание, 1952) в переводе автора

Часть первая

Сад Попрошаек

1

Альфред Бузи – мистер Ал – нередко просыпался посреди ночи и слышал какофонию звуков, производимых животными, которые искали еду в его и соседских металлических мусорных бачках или пили воду из открытого водостока, уже использованную воду, в которой обитатели двух домов почистили зубы, постирали белье и помыли посуду. Когда он был женат, рассказывал он мне, такие сомнительные происшествия ничуть его не беспокоили. Ему нужно было только снова прижать нос к теплой материи ночной рубашки жены в его постели, а там хоть пара минотавров приходи к мусорному бачку, его бы это ничуть не взволновало. Он больше тридцати лет был абсолютно счастлив с Алисией, миссис Ал, его женой, и сверх этого почти ничего не хотел. Но в безлюбовные тусклые времена, которые наступили с вдовством и возрастом, ему приходилось спать одному, а потому его могли беспокоить мусорные бачки и водостоки, или по меньшей мере они отвлекали его от сна. И тогда он поднимался с кровати, шел на цыпочках босиком выглянуть в высокое окно, которое выходило во двор и отчасти на западную часть города. За два года после смерти Алисии он перевидал – и составил список в ежедневнике на письменном столе – целый бестиарий собак и кошек. Помимо них один раз заявилась обезьяна, приходили олени обыкновенные, прилетали пчелиные рои обыкновенные, заглядывали дикая свинья, птица, слишком черная и неотчетливая, чтобы ее можно было назвать с уверенностью, рептилии, голуби, грызуны самых разных видов – не только крысы, хотя крысы сбегались целыми полчищами, – и, естественно, бедняки. Если он бывал расточителен, выбрасывая обрезки и куски, вполне приличные, которые и сам бы мог съесть, то делал это ради бедняков.

В ту майскую ночь, когда Бузи получил порезы и синяки на шее и лице – мы видели фотографии, – погода стояла влажная, бесшабашный ветер был исполнен намерения никому не дать уснуть. Но Бузи, вероятно, так или иначе мало спал. Он выпил чуть больше обычного, три или четыре сладкие порции ликера «Булевар», любимого дамского напитка Алисии, а потому головная боль, воодушевляемая тревогами грядущего дня, была неизбежна. Он согласился нацепить свои медали, надеть костюм и произнести речь. Такая перспектива могла встревожить кого угодно, даже человека, который в свое время пел в лучших театрах и концертных залах, а один раз, много лет назад, неподалеку отсюда, почти для всех жителей города. Его пение передавалось со сцены на уличные громкоговорители; «скромный дар для нуждающихся и безбилетников», сказал он, в надежде, что скромность ниспослана не только ему, но и его дару.

Бузи не пытался обманывать себя, когда дело касалось музыки. Он знал, что его певучий голос в последнее время потерял некоторую долю гулкости и верхов. Возраст ослабил его и ухудшил, как и положено. Но то, что он утратил в диапазоне, он добрал в мастерстве, в умении скрывать большинство своих недостатков, использовать новейшие микрофоны, чтобы усилить звучание и объем, пританцовывать и вибрировать всем телом, сохраняя неподвижную позу, приборматывать, словно любовник или наперсник, а не мощно сотрясать воздух, что у него неплохо получалось в молодости; «маэстро акустики с грудью бочкой», «площадной глашатай песни», человеческий мегафон. Так что даже в возрасте шестидесяти с чем-то лет он ничуть не волновался перед представлением. Кроме того, местá, где он продолжал время от времени давать представления своего знаменитого, опробованного репертуара верным поклонникам и случайным слушателям, которых мог привлечь его голос, были в большинстве случаев малыми залами или барами недалеко от дома, а не просторными залами где-нибудь за границей. Ему было все равно – он даже приветствовал это, – что иногда его теперешний гонорар состоял из одних аплодисментов. У него были кое-какие накопления от самых его успешных лет, и он владел семейным домом. Когда он стал вдовцом, его привязанность к дому стала единственной любовью, которой он мог похвастаться. Тот факт, что он не продавал его, не «доил рынок», как его вынуждали, подталкивали поступить, и в последнее время все чаще, был предметом его скромного удовлетворения.

Предложения от посредников, архитекторов и агентов – ни один из них не имел намерения жить в этой вилле и наслаждаться жизнью, они всего лишь собирались снести ее – доставлялись к его двери в жестких рельефных конвертах, но по большей части оставались непрочитанными. Бузи знал, что с финансовой точки зрения это было недальновидно, но мудро со всех других сторон. Он легко мог убедить себя, что быть преданным месту, в котором живешь, и защищать его не является проявлением собственничества, а всего лишь правовой титул и владение совокупностью стен и потолков. Нет, комнаты не могут быть утешительными компаньонами, в особенности если они были увешаны и обставлены твоей женой. Выбор и решение всегда принадлежали ей. Ее тело отпечаталось в подушках и креслах; в ее обществе состарились и посеребрились зеркала; эта завитушка, образованная кольцевыми отметинами на столешнице, образовалась там, где жена тысячу раз ставила свою чашку; к этим старинным хрустальным стаканам прикасались ее губы; это одеяло укрывало ее в тот день, когда она ушла. Смерть не убирает за собой, не подметает, уходя. Все мы оставляем следы не только в виде праха и костей. Ее прах все еще находился дома в урне из латуни и розового дерева, стоял на крышке рояля; она – Алисия – слегка дребезжала с fortissimo[1]. Ее прах давно следовало развеять в каком-нибудь мирном месте, но ее мужу невыносима была мысль об окончательном расставании с нею.

Их дом (одна из немногих сохранившихся прибрежных вилл в старом конце набережной, за новыми отелями, ресторанами, модными, выстроенными полумесяцем и отделанными мрамором многоквартирными домами с их дорогостоящими щелками вида на океан) был их общей любовью. Из великолепного – величественного – окна второго этажа с его овальным кованым балконом и шелушащейся краской открывалось три контрастных и отчетливых вида, которые добавляли ценность тому, что за последние годы, после Алисии, стало «разваливающейся собственностью». На западе открывался узкий вид на город – прибрежная улица с магазинами, несколько современных фасадов, захудалый аквариум и небесная линия, резко поднимающаяся от бухты, линия, которая главным образом представляла собой нетронутый фриз исторических башен, куполов и шпилей. На востоке с балкона виднелись проблески поросших лесом склонов и противящихся прогрессу остатков леса вдали, единственная тень среди дня, которая была рядом с нашим городом, чуть ли не дикие места, ограниченные защитной полосой деревьев, втиснутой между зданиями и прибрежными утесами. Это было то, что французы назвали бы garigue[2], но мы, родившиеся здесь, знали как лесок, путанный, благовонный, солеустойчивый лабиринт облепихи, рожковых деревьев и низкорослых сосен. А что касается фасада? Мощеная площадь для разворота машин и экипажей и аляповатый искусственный сад со скамейками, с которых прохожие могут видеть ослепительное кино моря.

Здесь днем по воскресеньям и в летние вечера наиболее осторожные горожане в отполированных туфлях заканчивали свои прогулки по набережной и направлялись в город по плитам мостовой, а не по опасному для щиколоток галечному берегу; не рисковали они и углубляться в лес по заросшим тропинкам. Те, кто постарше, поднимали взгляд на дом, они, вероятно, знали, что их мистер Ал всю жизнь прожил здесь. Не он ли собственной персоной стоит у окна с романом в руке? Неужели это он, старый и обнаженный от поясницы и выше, балансирует на стуле, меняя лампочку? Неужели это певец демонстративно завтракает в одиночестве на своем балконе? А потом они, возможно, ловили себя на том, что напевают себе под нос «Вавилон, Вавилон» или «Тонущий моряк говорит о любви». Эти названия все еще приносили Бузи скромные роялти и поддерживали его репутацию – хотя и не героя его песни – на плаву, так что голова торчала над водой.

Да, Бузи был скромно процветающим человеком, процветающим во всем, кроме, давайте скажем это, любви. Пусть у него больше не возникало настоятельной потребности спеть перед ужином, но он всю жизнь был предан музыке, а потому надеялся, что будет петь до последнего часа жизни. И он хотел сообщить публике, что на собственных похоронах присоединится к псалмам и литургии. Они будут прижимать уши к крышке гроба, чтобы уловить его несмолкающий голос или услышать пение из маленькой урны с его прахом. Это будет его собственным вознаграждением. И их. Да, мистер Ал будет держать всех в напряжении до самого конца. Никто из тех, кто знал его, не сомневался в этом. Он сам никогда в этом не сомневался. Тем не менее произнесение официальной речи в галстуке и даже без рояля у него под боком, что он попытался прорепетировать в полдень, будет тяжелым испытанием. То, что он называл своей «отсутствующей конечностью», будет выставлено на всеобщее обозрение; у него никогда не было дара смешить людей, способности развлекать – только пением. А потому одна мысль о том, что он будет стоять и говорить, а не петь, завязывала его желудок жестко и плотно, словно туфли шнурком. Бузи отчаянно требовалось шесть или семь часов спокойного сна, если он хотел встретить этот день хоть с какой-то долей уверенности.

Но в ночь перед произнесением речи банкет зверья во дворе был необычно шумным. Обычно ночные мародеры начинали с водопоя у дренажного стока, а потом брали то, что могли, самое легкое, обрезки, ошметки и все, что можно схватить и утащить через вентиляционные отверстия и дыры в мусорных бачках. Потом они очень быстро уходили в какое-нибудь другое место, и Бузи оставался в тишине, отдыхал, а то и спал. Но на сей раз ветер помог более крупным иждивенцам, голод придал им силы и смелости настолько, что они стали переворачивать бачки, вываливая содержимое. Контейнеры были полны и готовы к вывозу отходов, так что там хватало добра, чтобы задержать иждивенцев во дворе и довольно долго не давать уснуть соседям.

Бузи второй раз за эту ночь посмотрел из окна спальни. Тучи заволокли луну и звезды. Единственный свет от фонарных столбов на набережной с фасадной стороны дома был слишком слабым и далеким, чтобы проникнуть во двор. Он повернул ухо к четырем стеклянным панелям. В эти темные часы всегда можно было больше услышать, чем увидеть – не только животных, но и порывы ветра, шорох и потрескивание деревьев, постукивание расхлябанных ворот, а еще дальше – море.

Мародеры у бачков обычно следовали по протоптанным звериным тропинкам через лесок и приходили к каменистому известняковому откосу с задней стороны его виллы. Бузи не поднимался по этому откосу со времен детства, но он до сих пор помнил растянутые связки щиколоток и руки в синяках, едкое жжение мази, которой растирала его мать. Лесок за его домом и к востоку от него был опасным и располагался на крутом склоне, а потому любое существо, спускавшееся во двор и выходившее на открытое пространство, неминуемо сообщало о своем появлении либо ползущей вниз известняковой щебенкой, либо падающим камнем, либо треснувшей веткой, и Бузи мог ожидать в шумные ночи жестяную симфонию мусорных бачков и звуки драк, лая и остерегающего рычания животных.

Были, конечно, и обычные звуки. И движение. Теперь, когда его глаза привыкли к сумраку, Бузи видел неотчетливые очертания своих гостей и сверкающие глаза котов, но больше почти ничего. Когда Алисия была жива, он не раз видел факелы во дворе и тогда понимал, что на трапезу собрались люди, какие-то бродяги, надеясь на подачку богача, нищие из сада Попрошаек, которые пришли во двор, чтобы попинать своими драными ботинками всякую дрянь – может, под ней обнаружится что-то съедобное, или полезное, или ценное, или яркое. Бедняки вели себя тише, чем животные, и воинственнее. Эти люди были одновременно и хищниками, и жертвами и понимали, чем им грозит незаконное проникновение на чужую территорию, если они будут пойманы. Они поднимали крышки и переворачивали бачки с той же осторожностью, с какой служанки распаковывают фарфор. Только раз один из них попытался проникнуть на виллу, но он – а может, она – перетрусил, как только увидел два лица, смотревших сквозь стекло высокого окна. Бузи и Алисию разбудили звуки силой распахнутых ворот во дворе – не тихое проникновение на их территорию, доведенное до совершенства животными, – теперь они увидели испуганного гостя и его отступление, услышали стихающие шаги на улице.

Но сегодня, насколько об этом мог судить Бузи, пришедшие поживиться были слишком маленькими, уверенными в себе и шумными – нищие такими не бывают. Он знал, что бесполезно разбивать костяшки пальцев об оконную раму в надежде распугать этих гостей. В лучшем случае несколько влажных и настороженных лиц (если, конечно, у животных есть лица) повернутся в сторону звука и продолжат рыться в отбросах. Но по существу он будет проигнорирован. Он даже не заслуживал того, чтобы показать ему клык. Раздраженный стук стариковской кости по окну был не тем языком, который мог их обеспокоить. Еда была важнее страха.

«Купи себе дробовик», – не раз советовал ему племянник; его племянник Джозеф по линии жены и человек щедрый в том, что касается советов. «Продавай, дядюшка, – говорил он. – Этот дом слишком велик для одного». Или: «Почему бы тебе летом не пускать постояльцев? Если ты, конечно, не добиваешься того, чтобы у тебя в доме стоял спертый воздух». Или: «Ты должен найти себе честную горничную». Джозеф понятия не имел, как его дядюшка надеялся доживать свои дни, да и не хотел иметь. Джозефу дробовики нравились, а потому должны были нравиться всем. А Бузи, как он любил говорить друзьям, поклонникам и журналистам, которые посещали его дом, был – по крайней мере, с тех пор когда обнаружил микрофоны – одним из «голубков природы». Алисия часто его так называла – Голубок Шансона, Певец с Крылатым Голосом (оба титула использовались для гастролей и его записей). Она говорила, делая это, на его взгляд, слишком часто, что он не «ор фей», а Орфей; и он, автор изящных песенных текстов, не мог одобрять таких аляповатых словесных вывертов, независимо от того, кто был их автором, пусть даже и обожаемым. Он был Певцом Счастья, как будет сказано в некрологе, который напечатают после его смерти. Низкие ноты Бузи были его «успокоительными средствами» и «афродизиаками». Его репутация – даже его самовосприятие и его тщеславие – покоились на кажущемся спокойствии и самообладании. Его достоинство было доказано его скромностью. Так что Бузи никак не мог быть человеком – как бы его ни потревожили, – который открыл бы окно и выставил оружие в ночь, уже не говоря о том, чтобы обеспокоить соседей выстрелом, а тем более навредить кому-нибудь.

Но у него имелось и более щадящее оружие за дверью его спальни: не совсем чтобы дубинка, но кое-что покрепче, чем обычная прогулочная трость, оружие, которое только раз пролило кровь. Кровь мальчишки, если быть точнее. Он взял его, прежде чем выйти на площадку. Бузи прекрасно знал, что не уснет, если немедленно не предпримет усилия, во-первых, чтобы помочиться, растворить вечернюю выпивку водой из крана в ванной, найти аптечку с болеутоляющими таблетками, дабы прогнать усиливающуюся головную боль, а потом спуститься по лестнице, сдвинуть щеколду и собственной персоной выйти во двор и вернуть бачки в стоячее положение. Ему придется посмотреть, не найдется ли чего-нибудь тяжелого или какой-нибудь веревки, чтобы закрепить на них крышки.

Он убедил себя, что трость только для самообороны, на случай, если на него набросится какая-нибудь собака во дворе. Загнанная в угол собака, в отличие от обезьяны или кота, скорее покусает невооруженного человека, чем откажется от еды. Но все собаки, даже дикие, которые никогда не знали хозяина и домашнего очага, понимали смысл палки. Откуда им было знать, что в этом дворе и в эту ночь человек с палкой может разве что погрозить ею с расстояния?

Бузи не предполагал, что его нынешние и единственные соседи предложат ему какую-либо помощь или хотя бы пальцем шевельнут, независимо от того, насколько громким будет лай во дворе. Их съемная вилла «Кондитерский домик» – прежде дом, принадлежавший семье, не менее знаменитой своей выпечкой, чем Бузи своим пением, пребывала в еще большем разорении, чем дом певца. Обитатели были гораздо моложе его, веселая компания из десяти человек; студенты, думал он, хотя так никогда и не спросил. Они явно были глухи по ночам и слепы днем и почти не демонстрировали желания защищать двор, который с ним разделяли. Пусть их старый сосед прожил в этом доме всю жизнь, как его родители и бабушка с дедушкой, пусть он родился в той самой комнате, в которой теперь спал, – их это не касалось. Он любит свой дом – флаг ему в руки; они были свободны и могли жить своими бесноватыми жизнями. Поэтому подметал и убирал во дворе всегда Бузи, он возвращал горшки с фессандрой[3] – посаженной Алисией – на их пьедесталы, выравнивал бачки, смывал из шланга фекалии разной формы, оставленные в качестве благодарности прихлебателями. Как-то утром, после их особенно металлической ночи, ему даже пришлось затаскивать мотоцикл одного из соседей на место его стоянки. Мотоцикл лежал на боку во дворе, и Бузи ошибочно принял его в полутьме за животное, кровоточащую маслом лоснящуюся мертвую тушу с рогами, на концы которых были надеты резинки. Время от времени ему хотелось засунуть под дверь соседей записку с просьбой, чтобы они – хотя бы – не выбрасывали рыбные и мясные объедки, пусть заворачивают их, упаковывают. Нет, в самом деле, ведь это была их обязанность сделать так, чтобы пища, которую они не могут съесть сами, не могла с такой легкостью доставаться из бачков животными или обсиживаться мухами. Но он держал эти печальные соображения при себе. Ему нужно было думать о своей репутации спокойного, почтенного человека, человека слишком уравновешенного, чтобы жаловаться. К тому же он немного нервничал, общаясь с молодежью, потому что у него не было ни дочери, ни сына, да и сестры или брата тоже.

Но была и еще одна причина, почему Бузи хотел вооружиться, пусть хотя бы и более щадящим оружием, причина, которая пренебрегала всяким здравым смыслом. Он никогда не был смел, с самого своего детства в этом доме, когда боялся выходить на площадку в темноте. Семейный дом с наступлением сумерек становился пугающим. Он не был обжитым домом, несмотря на возраст, и производил собственные стуки, которые любого человека с воображением тревожили не меньше, чем мог встревожить любой дикий зверь. Дом был построен в стиле искусств и ремесел, вручную, отчего во всех соединениях и швах имелся незначительный люфт. Даже объемистые расписные обои на стенах были пухлые и отслаивались, они пахли то песком, то солью, в зависимости от сезона и приливов, и были незаменимы в том смысле, что представляли собой в некотором роде часть наследства; но в то же время только они и не допускали крошения стареющей штукатурки. И потому они оставались и помогали поглощать и смягчать бескомпромиссное старение дома. Деревянные рамы и полы виллы, лестницы и перила, инкрустированные тарбони[4] и липой, веранда и балкон, тяжелые двери – все это ворчало, сопело и волновалось, как корабли, в особенности в тропические ночи вроде этой, когда с моря задувал ветер, и вилла изо всех сил напрягалась всеми стенами. Любой человек наверху, нервный, издерганный, у которого сна ни в одном глазу, мог принять потрескивание дерева за шаги незваного гостя, который ковыряется в чем-то, или шарит внизу, или ступает, даже не утруждая себя осторожностью, по скрипучим доскам. По полу. Ни один счастливый ребенок, родившийся в богатой семье, и определенно ни один вдовец в блеклые дни, преследуемый терпкими, тягучими печалями одинокой жизни, не смог бы вернуться после этого ко сну, не вообразив, что его посетили гости человеческой породы с намерением сократить различия между умеренно процветающим и бедняком.

Бузи, держа в руке за бескровный тонкий конец то, что он называл колотушкой, вышел на площадку вооруженным, отдавая себе отчет в том, что выглядит глупо. Что бы подумали эти студенты, увидев его сейчас? Бесшумный, как перо, босиком, с глазами, еще слепленными сном, и ноющими от боли икрами, в одном лишь летнем ночном облачении, чувствуя себя слабым и несуразным, наш прославленный городской певец осторожно продвигался к лестнице. Внутри дома царила неумолимая темнота. Если бы он был слепым, это ничего бы не изменило. Рассвет, если бы рассветы случались так рано в низине, еще не высветил вершины близ виллы, не смягчил ночное небо серым войлоком. На сей раз в доме совершенно отсутствовали тени, таким насыщенным был мрак, и настолько полной была кротость конфузливой луны. Здесь стояли только трескучая темнота и запах чего-то, что он вроде бы узнавал, но пока не мог определить.

Бузи не был человеком суеверным. Он редко думал о том, что существуют призраки, хотя дом и был жутковатым, но жутковатым только в том смысле, в каком жутковаты пещеры или леса; его грызло подозрение, что каждый его шаг, каждая мысль видны и известны какой-то темной наблюдающей жизни там, внутри. Он тогда не считал, что призраки посещают лестницу и что это призраки людей, которые жили здесь в прошлом, – скажем, предки Бузи, или девушка-служанка, к которой не очень хорошо относились, или самоубийцы. Но он всегда думал, что лестница была запятнана – более точное слово «окрашена» – воспоминаниями. В темноте осталась и теперь всегда будет оставаться там его жена, которую он любил и потерял.

Несколько секунд Бузи взвешивал, не включить ли ему свет. Выключатель был совсем рядом. Но он знал, что, включив свет, он вернет тени, а вместе с тенями – все слепящие ясности страха. Кроме того, на свету он будет виден всем и вся внизу. Поэтому он оперся на перила и, хотя сон все еще смыкал ему глаза, изо всех сил стал всматриваться в темноту на лестнице. Он не рискнул бы сделать еще один шаг, не удостоверившись, что дом принадлежит ему одному и ему не нужно бросаться к верхней ступеньке и бить человека или животное, которое пытается проникнуть наверх. Но в конечном счете он начал спускаться, держась за перила.

Если снаружи были какие-то животные, то они должны были услышать, как Бузи открывает защелки тяжелой кухонной двери. Он старался производить как можно больше шума. Давал им время и достаточно оснований, чтобы бежать. Выглянув наконец во двор, ничего живого он там не увидел – прогонять было некого, кроме обычной шайки тощих нахальных котов, и тревогу здесь ничто не вызывало, кроме далеких движений на откосе за домом и в более глубоком, низинном лесу на мысу. Вероятно, всего лишь ветер колыхал заросли. Не более чем естественная история.

Он стоял и ждал возле двери своей кухни. За спиной у него для компании была одна темнота, а в руке – только трость для придания смелости, но даже минуту или две спустя за дверью дома все еще ничего не было видно, ничто не ощущалось, кроме запаха и следа тени чего-то, проскользнувшего мимо, внутрь, причем недавно. Он ухватил покрепче трость и шагнул наружу босой ногой на пропитанную росой и дождем плитку, влажную и скользкую, как слизняк. Снаружи света было лишь чуть больше, чем внутри. Пальцами ног он чувствовал мусор на земле, кожуру вареных овощей, мякоть печенья и хлеба, личинок и всякую дрянь. Что он мог сделать в такой темноте, да еще босиком – только отложить все до утра.

Бузи видел лишь очертания бачков для мусора. Он определенно чуял их запах – выброшенные объедки двух домов и одиннадцати душ. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы поставить бачки ровно, на их металлические ножки, найти крышки и надежно захлопнуть их, придавить всякими камнями, валявшимися во дворе. Он уже поднял ногу, чтобы встать на единственную ступеньку, ведущую в кухню, – иными словами был полон решимости вернуться в дом, – когда услышал звон колокольчиков. Он безошибочно узнавал этот звук, связанный с его женой. Алисия всегда была менее тщеславной, чем ее муж, и не мучилась мыслями о своем весе. Какое имело значение, что она выглядела полноватой, если она чувствовала себя хорошо и была довольна жизнью? Ей не требовалось угождать публике. Не требовалось бегать марафонскую дистанцию. Она не искала себе другого мужчину. А потому, если у нее иногда просыпался аппетит, пусть даже и посреди ночи, то ничто не мешало ей спуститься по деревянным ступеням, чтобы порыскать в кладовке или в морозильной камере в поисках какой-нибудь легкой закуски. И каждый раз, когда она открывала дверь кладовки, несколько изящных персидских колокольчиков, висевших на цепочке посреди двери и над ней, приветствовали ее звоночком, как при входе в ресторан. Бузи сверху слышал веселый и одобрительный звук признания голода и его утоления; потом он слышал, как закрывается кладовка и знал, что вскоре его жена вернется в кровать и от нее будет пахнуть, отдавать тем, что она съела. Когда они познакомились, она была сладкоежкой, а потом стала предпочитать острую еду. Он, бывало, чувствовал вкус сахара на ее губах, в их медовые годы; потом, когда их супружество созрело, он стал чувствовать соль и приправы. Ближе к концу он чувствовал их, когда она еще не успевала открыть дверь спальни.

Теперь он не чувствовал никакого вкуса, а вот звон колокольчиков слышал. На мгновение он забыл, что она мертва, и чуть ли не ожидал увидеть ее у дверей кладовки, где она грызет клинышек сыра, может быть, холодную картошку, тонкий ломтик копченого окорока, маринованный огурчик на кукурузном хлебце. В браке нет ничего нежнее, чем увидеть супругу не в кровати посреди ночи и чтобы ее тело пахло вами обоими.

В тот момент, когда оно покинуло богатство его кладовки и набросилось на него, Бузи не мог точно сказать, что оно такое. Что-то свирепое и опасное, это точно, что-то, вероятно, проскользнувшее в дом, когда он наводил порядок во дворе. Но что это был за вид? Он понятия не имел. А самка или самец? Ну, запах явно был не женский. Запах не мог принадлежать ни одной кровати и ни одной женщине. Не сладкий и не острый. Нет, поначалу он был резким, туалетный, потом стал мягче. Запах не экскрементов. Не пота. Скорее смесь земли, плесени и крахмала. Картофельной кожуры. Кожа существа на ощупь была такой же ровной, такой же влажной, такой же чуть шершавой, как картофельная кожура. И обнаженной. Обнаженной, как кожура картофеля.

Очень скоро, возможно, через секунду, но точно до того, как зубы этого существа вонзились в его руку справа и что-то влажное и теплое – плоть к плоти – начало сдавливать его горло, Бузи знал уже достаточно, чтобы не сомневаться: это существо было ребенком. Детенышем рычащего, злобного существа, одержимого одним желанием: парализовать его, а потом бежать. Атака была решительной и молниеносной. Бузи все еще держал свою трость-колотушку, но не пытался ею воспользоваться, даже в качестве рычага, чтобы оттолкнуть от себя это животное, даже когда его зубы стали вонзаться ему в щеки и губы, а его руки – нет, не руки, когти – стали рвать его шею. Он не стал пользоваться колотушкой, потому что (хотя он сразу же почувствовал расчетливость и силу в этом тощем теле и его первобытную ярость, которая делала ребенка способным убить за корку хлеба) на самом деле не испытывал особого страха и даже ненависти. Одно только мельтешение мотыльков и вихрящийся, рычащий ореол влажного воздуха. Бузи казалось – по крайней мере задним числом, – что он просто стал частью чего-то дикого, древнего и вымирающего. В этом не было ничего личного. Они не были врагами. Да и во всем этом в некотором роде не было ничего человеческого. Ни чувства, ни сознания, ни злости, ни бешенства в хватке или укусе, хотя они и оставляли следы. Ни какой-либо ненасытности. Или безнравственности. Только чувство голода и та разновидность страха, которая бывает у любого животного, если оно собралось поесть, а его спугнуло более крупное существо.

Через мгновение ребенок исчез. Он выскочил в дверь под звон колокольчиков, пробежал через общий двор в такой спешке, что ему было не до бачков, которые он задел, и те, падая, снова ударились друг о друга, а потом понесся через колючий кустарник, через заросли в леске, назад за холм, в глубокий гулкий грот, образованный деревьями.

2

Фотографию Бузи в костюме и бинтах первыми опубликовали «Хроники», а в конце недели – «Личности». Позднее тем летом она пробилась на шутливые страницы «Нью-Йорк таймс», «Бавариан», «Лондон иллюстрейтед ньюс», «Л’Экспресс», «Дайджест ов Валлетта»… А потом? Потом – повсюду. Кто не видел этой фотографии? Она распространялась через агентства и передовицы, как летняя лихорадка, принося небольшие деньги и вызывая либо недовольные сомнения, либо приступы возбуждения каждый раз при своем появлении за рубежом. Официальному фотографу нашего города, снимавшему светские события, хватило чувства и предвидения признать, насколько она странная и красноречивая и, вероятно, взывает ко всем, кто предпочитает преувеличивать, а потому он заявил, не вполне в рамках правил, авторские права на нее. Для него это изображение превратилось в нечто подобное песням Бузи «Вавилон, Вавилон» или «Тонущий моряк говорит о любви», источнику карманных денег на двадцать или больше лет.

Неподобающее изображение, которое было фарсовым или зловещим в зависимости от доверчивости зрителя в годы, следовавшие за атакой на Бузи, в журналах подвергалось ретушированию и глянцеванию. То, что в газете было нечетким, становилось более резким и очерченным. Лицо Бузи – хотя не всегда его имя, которое часто писалось с ошибками или не включалось в заголовок – снова стало узнаваемым даже молодыми. Если какой-то незнакомый человек здоровался с ним, когда он прогуливался по набережной, это с такой же вероятностью объяснялось как тем, что случилось у двери в кладовку и, конечно, катастрофической неделей после этого, так и тем, что возродилась его слава мистера Ала. Репродукция, которую большинство туристов таскают с собой даже теперь в «Путеводителе Бома и Ганне» – пока они, отправившись из порта в экипажах или таксомоторах, мотаются между набережной и фортом, базиликой и несколькими муниципальными музеями, ботаническими пастбищами и сувенирными галереями в городе, перед тем как отправиться в дальнее путешествие на запад в леса, кишащие дикой жизнью, – представляет собой обкорнанную фотографию с лицом посередине за свежими белыми бинтами недавно обработанных ран. В заголовке стоял вопрос: «Не отсутствующее ли это звено?», вопрос, конечно, относился в большей степени к нападавшему, а не к Бузи. За этим следовало развязное краткое изложение «обезьяньей атаки» на пострадавшего и рассуждения о том, что нападавший являет собой живое свидетельство – для крипто-антропологов по всему миру и всех других, интересующихся всякими диковинками – того, что популяция первобытных антропоидов, возможно, выжила в наших проклятых глубинках вдали от города. «Эти девственные леса теперь стали доступными для посетителей. Экскурсии по дикой природе ежедневно отправляются с проводниками на рассвете и с наступлением сумерек из порта в лесные массивы и поля парка Скудности, названного так не из-за нехватки красоты или искусственной ухоженности, а из-за неплодородной почвы, непригодной для пахоты. Там, под древними пологами, выживают только самые примитивные. Участники могут питать надежду увидеть представителя самых редких видов человека, возможно, последних неандертальцев» – так кончался текст путеводителя, за которым следовали контакты и перечень других видов, которых с большей вероятностью можно было увидеть, сфотографировать, покормить.

Но утром, после произнесения Бузи его речи – ему это удалось, хотя он и нервничал, хотя у него болели голова и его раны, – сам певец не чувствовал ни фарса, ни пагубности. Он разложил «Хроники» на столе перед окном, где свет и увеличительное стекло позволили ему внимательно изучить страницы, он пролистал списки выставленных на продажу объектов недвижимости, судебные сообщения, передовицы и, наконец, нашел фотографию, которую и надеялся увидеть. Он в этот момент не стал тратить время на чтение отчета о его принятии в Аллею славы в саду при здании муниципалитета, не стал искать одобрения или чего-либо иного, вызванного его речью. Его не волновало, что сочетание его официального костюма, медалей на груди и лацканах и «поля сражения» в виде бинтов – а они были у него на лице, на запястье и торчали из-за воротника – может показаться странным и унизительным.

На фотографии, воспроизведенной без всякого редактирования, певец восседал в мэрском кресле с высокими подлокотниками, резным гербом и ножками, более прочными и лучше обработанными, чем его собственные ноги. По просьбе фотографа Бузи удалось напустить на себя вид бодрый и гордый, насколько это позволяли обстоятельства (и синяки, и мучительные повреждения). Он сумел удержать на лице довольно убедительную улыбку. Кожаный тубус, который он сжимал с такой же силой, с какой сжимал свою трость-колотушку несколько часов назад, содержал выполненное каллиграфическим почерком описание медали «За достоинство», которую он только что получил. Кресло расположили стратегически под недавно открытым мраморным постаментом с недавно отлитой скульптурой, изображающей мистера Ала с запрокинутой назад в песне головой. Темечко живого Бузи с его живыми волосами почти касалось его бронзового подбородка. Нужно сказать, что скульптура была – по крайней мере, в этом единственном случае – больше похожа на оригинал, чем сам оригинал.

Но Бузи искал другое лицо. Вовсе не лицо молодого бизнесмена, который стоял справа от кресла и с избыточной непринужденностью улыбался на камеру, положив одну руку на плечо певцу, но вовсе не для того, чтобы как-то ограничить его. Это был его племянник Джозеф, тот самый, который так настаивал, чтобы дядюшка обзавелся горничной и жильцами. А еще дробовиком. Он этим утром уже дважды повторил свое предложение. Дядюшка одним выстрелом смог бы отпугнуть всех этих беспокоящих тварей от своей двери, сказал он после получения затребованного им объяснения – смущенного – насчет бинтов, и тогда не было бы никаких ран с бинтами, по крайней мере, полученных от человеческого существа.

– Ты должен тщательнее дисциплинировать себя, – сказал он в конце Бузи. – Читай, например, письма, которые получаешь. Оставайся на связи. Попытайся отвечать на них.

Этакое странное непоследовательное замечание.

Бузи не находил у себя в сердце любви или хотя бы привязанности к племяннику. Внимание Бузи к странице приковала мать Джозефа, Катерин, старшая сестра Алисии. На фотографии она стояла чуть сзади, слегка опираясь на постамент и не касаясь сестриного вдовца, разве что своей тенью, которая невесомым саваном ложилась на его плечо. По выражению его лица невозможно было понять, что Бузи – не впервые в жизни, далеко не впервые – в этот момент был одержим желанием, неодолимой страстью поцеловать эту женщину, эту сестру Алисии, прижать свои покусанные губы к ее губам. (Меня тоже иногда одолевало подобное желание… но нет, это его, а не моя история; не моя скульптура выставлена в один ряд с мэрами и генералами.)

Именно Катерин (или Терине, как ее называли в семье) Бузи позвонил посреди ночи, чтобы попросить о помощи. Это было непросто. В физическом смысле. Ребенок-животное впился зубами в его плоть между мизинцем и запястьем правой руки. Набирать номер ему пришлось левой, и это было нелегко и даже унизительно, потому что он чувствовал себя неловким, к его потрясению добавлялась дрожь в руках. Ему пришлось прикладывать умственные усилия, чтобы перенаправлять пальцы, убеждать их действовать по часовой стрелке на его старом и капризном стоечном дисковом телефоне, невзирая на их импульсивное желание крутить диск в другую сторону. Он чуть не со слезами на глазах чувствовал, что его мир сменился на свою зеркальную противоположность. Он чуть не впал в детство, стал неуклюжим, жалким, косноязычным. Но еще он странным образом чувствовал возбуждение не только оттого, что сестра его жены на свой действенный манер примется опекать его, но и от ощущения, что его синяки и раны знаменуют окончание траура. Все подлежало переменам или по меньшей мере послаблению. Теперь его вдовство начнет расцветать. Нет, это было неподходящее слово. Может быть, созревать. Или закаляться.

Она нашла его у дверей кладовки, он пытался навести порядок, разбирал хаос перевернутых контейнеров и разорванных пакетов. Он собрал рассыпанную муку и немного риса в ладонь раненой руки, а потому их объятие получилось неловким – ему пришлось обнимать ее вытянутой рукой, чтобы защитить другую и сохранить расстояние между телами. Она следила за своей одеждой и не хотела, чтобы та испачкалась едой или кровью. Но все же это было утешение почувствовать подобие жены, пусть и на короткое время, в своих объятиях. Он тут же отвернулся, смущенный тем, что у него случилось восстание плоти. Он был бос и в ночной рубашке, и хотя кровь на его лице, горле и руке засохла и потемнела, она все еще оставалась липкой, как сливовый сок, и раны не затянулись.

– Что ты сделал? – спросила она, словно повреждения, полученные им, были его виной, будто он сам нанес их себе ради ее общества и внимания. Она и в самом деле могла так подумать; он понял, что это первые слова по меньшей мере за три дня, обращенные напрямую к нему. И потом, когда он рассказал, что, по его мнению, произошло у двери кладовки, она спросила:

– Так ты его, значит, вовсе и не видел?

Опять этот тон. Так оно и было. Он вообще не видел ребенка. Ему достались от него только укусы, царапины, запах.

– А в полицию звонил?

Бузи отрицательно покачал головой – то, что случилось, не было преступлением. Она с этим не согласилась, тоже отрицательно покачала головой.

Терина усадила его на кухонный стул и, крепко, как давно, когда он был мальчишкой, это делала его мать, ухватила за подбородок и повернула голову то в одну, то в другую сторону, разглядывая повреждения.

– На мой взгляд, это похоже на кошачью работу. Поверхностные повреждения. На глубину кожи, – сказала она решительно, с ноткой нетерпения в голосе. И из-за этого ее подняли с кровати? Да, неприятно, да, кроваво, но повреждения вовсе не такие серьезные, как он давал ей понять по телефону.

– Животное, – сказал он. – Но при этом ребенок.

Она снова покачала головой.

– Не знаю, – сказала она, и это могло означать как то, что она обескуражена повреждениями его лица, так и то, что она ни на секунду не поверила объяснению. – Ты этому котяре очень не понравился, это я тебе точно могу сказать.

Бузи знал, что со свояченицей лучше не спорить. «Это точно был не кот», – подумал он, но ничего не сказал, а она принялась оттирать засохшую кровь шерстяной материей, намочив ее, потом стала очищать раны той же жгучей целебной мазью, которой пользовалась его мать, когда он выходил из кустарника с царапинами и ссадинами.

– Коты или собаки, – сказала она наконец. – Так или иначе, тебе нужны инъекции.

– Зачем?

– Укусы, слюна, вирус. От столбняка для начала. И, конечно, от бешенства. А теперь вытяни губы. Дай-ка я тебе их почищу. Я могу тебе доверять – ты не укусишь меня своим бешеным зубом?

Бузи подумал, что он бы на ее месте доверять ему не стал.

Терина с семейной тщательностью исполняла роль брюзгливой медсестры, обращаясь с пациентом как с ребенком. Бузи воспользовался предоставившейся ему возможностью, по крайней мере, не стал ей противиться: пока она залечивала раны, он сел прямее на стуле и уперся руками в ее бедра. Ее изящный, крепкий торс придал ему устойчивости. А когда она наклеила на худшие из ран лейкопластыри, он уперся лицом в ее живот и испустил вздох, который выражал скорее томление, чем передавал горесть или боль. От запахов у него перехватывало дыхание, и не только от запаха Терины, который был почти неотличим от запаха его жены, но и от паров карболового обеззараживающего средства, которое она использовала, и это – по причинам, на которых он не желал останавливаться, – он счел провоцирующим коктейлем своих сексуальных воспоминаний.

Бузи можно было простить его необычную слабость. Эта ночь захватила его в свой поток, выбросила на камни, выбила из колеи. Он не мог заставить себя отпустить ее. Он не мог заставить себя отказаться от безрассудства. Два года прошло с того дня, когда он прикасался к женщине, прижимал к себе. Он был в таком возрасте (и до сих пор остается, говорит он, несмотря на мои пустые протесты), когда большинство его знакомых предпочитают вежливо пожать ему руку, чем обнять при случайной встрече, как это, кажется, происходит у молодых, или поцеловать в щеку, как это принято. Что говорить, в последний раз он обнимал женщину на кремации и панихиде Алисии, и опять же той женщиной была Терина. Ее объятия, ее поцелуи, однако, были не более чем обязательными в такой ситуации и естественными между свояченицей и вдовцом. Все пришедшие на похороны смотрели на нее, оценивали, конечно. А как иначе? Ему казалось, что одета она была так искусно, так хитроумно: в нечто не совсем синее и не совсем черное, смесь скорби, уважения и изящества, что было скромно и одновременно подозрительно. Он до сих пор помнил, как позвякивали ее сережки – как его персидский колокольчик на двери в кладовку, когда при виде катафалка в дальнем конце тополиной аллеи она взяла его под руку, наклонилась к его голове и прошептала что-то утешительное. После этого он с трудом мог сосредоточиться на том, что говорил оратор, и не смотреть на нее, как мальчишка, которому снятся сны наяву. Будь Алисия жива, стой она здесь, она сказала бы: «Терина снова берет первое место. Лучшая кобыла на выставке», но без малейшей ревности или негодования. Обе сестры были довольны быть тем, кем они были, – Телом и Сердцем.

Но Алисия, вероятно, не была бы довольна, если бы увидела эту немую сцену на кухне ее виллы, две чуть покачивающиеся фигуры через несколько часов после нападения неизвестного существа. Бузи уже пора было отпустить ее, Алисия заметила бы, что его рука обхватывала сестру за талию, что его нос уткнулся в ее грудь. Это всего лишь нежность, говорил он себе. Но Терина яснее представляла себе, что происходит. Это было своеобразное приятное подтверждение того, что, несмотря на возраст, – они с Бузи были почти ровесниками, чуть не день в день, – у некоторых мужчин она еще вызывает желание. Она обнаружила, что в основном это женатые мужчины. По правде говоря, она изо всех сил старалась быть привлекательной – не только хорошо одевалась, но и принимала меры, чтобы не выглядеть старой, выдерживала нечто среднее между жеребячьей худобой, непривлекательной в женщине за шестьдесят, и женской полнотой, той полнотой, в которой была виновата Алисия и которую она, старшая сестра, считала уступкой возрасту. Помогали, конечно, и духи. И косметика. Но самыми большими ее помощниками были жакеты, платья и туфли. Мода была ее латами, защищавшими ее от внешнего мира.

Терина не позволяла себе появляться на публике, прежде чем ей удавалось найти что-то, в чем она смогла бы хорошо выглядеть, льстящее ей и дорогостоящее. Даже в ночное время, когда ее вытащил из постели лихорадочный звонок Бузи, молившего о помощи, она нашла время одеться должным образом до прибытия такси. Ее не устраивали ни полотняные слаксы, ни домашняя одежда, ни уличная, выбранная по принципу удобства, ни повседневная, рабочая. Нет, юбка, на которой лежала рука Бузи, блузка, на которой покоилась его голова, даже пояс, за который он засунул большой палец, – все это было частью тщательно подобранного ансамбля, который выставлял в максимально благоприятном свете ее фигуру, цвет кожи, рост. Она была – ах, как она хотела, чтобы это было иначе! – невысока ростом.

– Я думаю, мы должны обратить внимание на твою руку, – сказала она Бузи, отойдя от него.

Терина провела рукой по своей одежде спереди, чтобы разгладить ее, но и подать себя в лучшем виде, позволить ему оценить выбор, который она сделала, после его звонка: подобрала серые и пастельные тона, текстуру тканей. Покрой и движения юбки чуть подчеркивали очертания ее фигуры под одеждой. Материал и ткани оставались мощным средством воздействия, даже когда старела кожа. Мужчины лишь делали вид, что их не волнует, как одеваются женщины, но на самом деле, как она обнаружила, некоторые вещи их еще волновали. И тем не менее в ее намерения не входило сексуально возбуждать ни зятя, ни какого другого мужчину, если уж на то пошло. Очаровать – да, но не более. В ее время телесное соревнование не было приоритетом, когда она выходила из дома. Она главным образом искала изящества, надеялась привлекать и взгляды женщин, хотела, чтобы женщины поворачивали ей вслед головы, замечали и одобряли ее манеру одеваться. Любовно выбранная одежда позволяла ей оставаться молодой – так думала она. И все же ей кружило голову, когда ее изучали с таким желанием, как Бузи, даже если восторженным поклонником был этот ее несносный зять, которого она хороша знала. Ей не нужно было смотреть на его пах, чтобы понять, какое влияние ее демонстрация оказала на него. Она видела это по его лицу, слышала в тишине комнаты. Она чувствовала его взгляд на своей спине, когда повернулась, чтобы взять дезинфицирующее средство, мазь, бинты из кухонного ящика. Она ни за что в жизни не разденется для него, но ведь она могла насладиться воображением, представляя, как он ее раздевает, правда? В ее возрасте куда как благодарнее было оставаться одетой и желанной, чем позволить овладеть собой.

Бузи переполняло и тревожило не столько желание обладать ею, сколько размышления, всего лишь размышления об упущенных возможностях, отдаленных и тающих возможностях, о том, что могло произойти когда-то, а не более волнующем и героическом том, что могло случиться сейчас или в будущем. В последние годы, еще до смерти Алисии, Бузи заметил, что его вожделения медленно теряют остроту. Ну и бог с ним, думал он иногда, потому что в его годы, вероятно, ждать с нетерпением чего бы то ни было расточительно, бесполезно и саморазрушительно. Ждать чего бы то ни было означало без толку тратить жизнь в надежде на конец зимы, потому что стремиться к весне значит подгонять и без того малое оставшееся тебе время. Даже его сексуальная жизнь стала сплошным оглядыванием назад. Да что говорить: в особенности его сексуальная жизнь. Неужели это возраст, спрашивал он себя? Или просто ностальгия, сентиментальная тоска по тому, что потеряно? Или это его вдовство? Он наверняка мог представить, как занимается сексом со свояченицей в прошлом, но он откровенно не мог припомнить, чтобы они целовались там и тогда. Была черта – и не одна, – за которую он никогда не мог зайти, как хотелось ему думать. Он не был такого рода вдовцом. Не был такого рода дураком. В песнях, конечно, он пересекал эту черту тысячу раз. Он пел о любовницах и о страсти: «Тсс, тсс, не торопись, вот тебе мой час» и «Стой, стой; стой, прощай». Его песни говорили о страсти, вожделении, желании – он все пускал в ход. Но его непубличная жизнь была скучной. «Благонамеренной», наверное, более мягкое слово. Бузи в целом не был одержимым человеком, он был человеком увлекающимся, иными словами, его преданности коренились глубоко. Изменить им было бы против его природы, а может быть, и против Природы вообще. И все же он улыбался и одобрительно кивал, глядя, как Терина разглаживает на себе одежду на свой трогательный манер, и при этом он все же чувствовал брожение крови. Он мог позволить себе фантазии: как он, помоложе, лежит в ее более молодых объятиях.

Мягкая часть правой руки Бузи – ведущей руки пианиста – получила более глубокое ранение, чем его лицо, где царапины и укусы были поверхностными. Кожа на руке была разорвана и расцарапана чуть не до кости. Были все еще видны и отметины, оставленные плоскими зубами, и форма раны в виде раскрытой пасти, но очистить ее и забинтовать не составляло труда. Терина подтащила второй стул и поставила лицом к нему, но чуть сбоку, положив себе на юбку полотенце. Он уперся ладонью в ее колено, как она и сказала ему, позволил ей очистить рану и нанести мазь.

– Типичный кот! – сказала она. – Кот с хорошими зубами, судя по виду раны.

Он все еще размышлял, каковы были шансы – нет, какими могли быть шансы много лет назад, если бы только он мог повернуть время вспять, – на то, чтобы свояченица ублажила его другим способом. Она сделала это – или что-то похожее – один раз в его гримерной после концерта, но то было много десятилетий назад, когда они были молоды и не обременены заботами. И до того, как Терина представила его своей «не настолько уж маленькой сестренке».

– Ты отремонтирован, – сказала она, делая шаг назад, чтобы восхититься своей работой.

Только рана на его верхней губе (его певчей губе, той, которую он так незабываемо выгибал, когда смирял и держал ноту) все еще была видна с первого взгляда. Губы трудно обрабатывать и бинтовать. Терина только почистила ранку, но губа теперь распухла и казалась ободранной. Чертова ранка почернела, что было особенно заметно на фоне «стеганого одеялка» хирургических пластырей, которые чуть ли не комически пестрели на его лице.

– Я выгляжу идиотом. И завтра буду выглядеть идиотом, – сказал он.

Через шесть или семь часов ему придется предстать перед честной компанией в выходном костюме и произносить речь.

– Ты похож на героя битвы, военного, как и все другие на постаментах.

Они рассмеялись над этими словами: генерал Ал. Генералиссимус.

– Мы с Джозефом, конечно, тоже придем. Гарантируем вежливые аплодисменты. Ну, могу я еще что-то, что-нибудь для тебя сделать… прежде чем уйду?

«Ну, могу я еще что-то, что-нибудь?…» – он уже слышал эту фразу прежде. Неловкая фраза, всегда думалось ему. Дразнилка. Что это было сейчас – рассчитанная провокация, завуалированное приглашение? Бузи сомневался, вот только он всегда подозревал, что все слова и поступки Терины – провокация, рассчитанная или нет. Она не говорила, не садилась и не вставала, не выходила из комнаты, не входила, не присоединялась к группе, не покидала ее без явного желания взбудоражить присутствующих. Так было ли еще что-нибудь, хоть что-то? Что могла она иметь в виду? На что надеялась? Эта женщина была загадкой.

Терина вздернула бровь, явно ошеломленная и удивленная его молчанием.

– Ответь, – сказала она.

Он поднял голову, посмотрел на нее, но помедлил еще секунду. Что она может подумать и сказать, если он предложит ей остаться на ночь, или на то, что осталось от ночи, «просто для компании»? Если только для компании. Он может приготовить кровать в соседней комнате или предложить ей собственную, хотя она вся переворошена, скомкана, а он мог бы лечь на диван для чтения. Она могла бы остаться хотя бы до завтрака, даже если ни один из них не будет пытаться уснуть. Они могут посидеть у балконного окна, посмотреть, как занимается заря, как врезается своим плугом в море. Вид становился лучше и сильнее задевал за живое, если им наслаждаться в компании. Она могла бы даже снова держать его за руку. Это, конечно, было возможно, хотя у него разыгрывалась похоть в таких ситуациях, чреватых чем-то более женственным и более нежным, чем-то мило невинным, чем-то более дружелюбным. Но больше всего ему, конечно, хотелось не встречать очередной рассвет в одиночестве.

– Ты помнишь? – сказал он, удивляя себя самого. – Ты помнишь в тот раз, вечером, когда я пел «Колючую розу», а ты поднялась в мою гримерную?

– Нет, не помню.

Она сразу же припомнила то, о чем он говорил.

– Не помнишь? – Он пропел последние строки: – Добьюсь я поцелуя, / Не угрозой, / Я заманю тебя / Колючей розой. / Она всегда со мной, / Когда не спится, / В такие вечера / В моей петлице. – Ему всегда нравилось то, что ему удавалось и в жизни соответствовать словам «добьюсь» и «заманю». Другие авторы не позволяли себе такой откровенности. – Ну, эта песня тебе ничего не навевает?

– Есть какие-то причины, по которым я должна ее помнить?

– Освежить тебе память? Нет, пожалуй, не стоит.

Они оба улыбнулись, но про себя, не глядя друг на друга, не идя на бóльшие риски. Опасность и страсть остались в прошлом. Бузи не мог читать ее мысли, но для себя он понял, что старость не так уж и плоха, если он хотя бы может думать, как молодой. Еще он понял – и вовсе не к сожалению, – что ничего предосудительного, ничего неправильного, ничего, скажем, бестактного и физического не может и не должно произойти в этом доме, любимом доме его жены. Ему придется искать удачу где-то в другом месте, найти маленькое пристанище, номер в отеле, если он и в самом деле снова хочет любви, если он и вправду хочет освободиться от любви. Он все еще улыбался, когда приехало такси, чтобы увезти его искушение – на юбке которого появилось маленькое пятнышко крови Бузи – в отступающую темноту города, ставя точку в этой самой необычной из ночей.

К тому времени, когда первые блики восхода разгрузили небо над склоном за виллой и стих ветер, освободив место дню его введения на Аллею славы, Бузи уже принял душ и оделся, хотя еще и не в торжественный костюм, который пока – вместе с планками медалей – лежал на кровати, выглаженный и безжизненный, как манекен. Он не пытался уснуть после ухода Терины. Какого отдыха мог он ожидать? Вместо этого он, несмотря на ранний час, сел за рояль в репетиционной и в полутьме попытался проделать несколько простых упражнений. Главным образом его интересовало, насколько тверда его рука, насколько сильно повреждена и выведена из строя правая, но ему хотелось также и отобрать у ночи с помощью звука комнаты и лестницы, и не важно, как неловко будут при этом вести себя его руки. Вилла казалась более зловещей, чем когда-либо раньше.

Рука болела гораздо меньше, чем Бузи опасался или даже хотел, впрочем, она все еще оставалась негибкой и давала о себе знать. Плавность движений отчасти была утрачена, пальцы растягивались до предела медленно и неохотно, аккорды давались нелегко, цеплялись за свежие бинты. Он подумал, что было бы хорошо растягивать руку и пальцы, прежде чем раневая ткань затянется и затвердеет, но, с другой стороны, может, он нанесет руке больший ущерб, не давая ране зажить. И все же он хотел быть искалеченным. Он хотел чего-нибудь длительного, чего-то физического, что он мог бы показывать на протяжении недель как знак и доказательство того, что случилось этой ночью. Насмешливая реакция Терины расстроила и раздразнила его. Как же – коты. Кот на ощупь все равно что коврик, плотно сплетенный, ворсистый. Он знал, что человеческая кожа изменчива, она не всегда чистая, чувственная или глянцевая, как лоснящаяся материя, не всегда чуть теплая, как кожа Терины, а иногда – липкая, холодная, шершавая, как картофельная кожура. Но она никогда не бывает покрыта шерстью. Он знал разницу. Его раны могли быть свидетельством того, что это не была атака кота. Он выгнул правую руку, чтобы вызвать боль и убедить себя в том, что повреждения серьезны, в особенности для человека, который играет на рояле для города, а теперь, вполне вероятно – хотя жалел об этом только он, – больше не сможет играть так же технично, как прежде.

После нескольких тактов Бузи театральным жестом положил правую руку на поднятую крышку клавиатуры и принялся играть только левой более глубокие и меланхоличные ноты. Доски и балки виллы дрожали при ударах по клавишам, поглощая и усиливая их. Низкие тона распространяются лучше всего и быстрее всего, по крайней мере, в деревянном доме, хотя на открытом воздухе лучше всего разлетаются высокие. Когда Бузи, будучи моложе, репетировал ранними утрами, сопровождая пение аккомпанементом, Алисия, которая в это время еще крепко спала, нередко говорила, что ее будили бас и баритон, а не высокие частоты и сопранные звуки мелодии. Бузи мог представить ее в постели в такой момент, как она воспринимает эти ноты, и ее ничуть не тревожит отсутствие более высоких нот правой руки. Иногда в лучшие свои дни она ему подпевала, до него издалека доносился ее контральто, хотя она и не могла похвастаться лучшим из голосов. Она всегда пела, пела песни, которые запоминала по кинофильмам или дневным исполнениям в кафе. Песни, которые не могли понравиться Бузи, но подслушивать их он любил.

Он закрыл глаза и поиграл еще немного вслепую. Теперь все было, как оно и должно быть. Он добавил веса и громкости нотам. Он проталкивал их вверх по лестнице, через площадку и в спальню, на подушки под ее головой, к ее образу: первому – дышащему, просыпающемуся под ноты, и второму – мертвому, глухому и недоступному. Как бы ему хотелось все еще быть в состоянии выклянчить у нее поцелуй, добиться любви.

Теперь – чуть ли не со слезами во второй раз за этот день – он оставил Алисию в бесконечном покое и аппетитно вытолкал музыку в коридор, ведущий в кухню, и к двери в кладовку. Мог ли он левой рукой пробудить крохотные персидские колокольчики и вызвать ответный звон, хотя ему и не хотелось думать о том, чей это мог быть ответ? Он после нападения, конечно, закрыл на щеколду дверь, выходящую во двор, но не исключал вероятности того, что в доме есть какое-то животное, теперь загнанное в угол, ошеломленное и опасное. Он спрашивал себя, как этот ребенок-животное, никогда не слышавший инструментальную музыку прежде, воспримет ее мрачность, гулкие и громкие звуки, которые выходили сейчас из-под его пальцев? Ему пришлось открыть глаза и проморгаться от этой мысли. Что могло бы случиться, скажем, тремя годами ранее, когда Алисия все еще чувствовала себя неплохо, когда к ней вернулся аппетит, если бы она спустилась посреди ночи, невооруженная, босая, беззвучно ступая, с глазами, еще не разлепленными от сна, чтобы найти, чем бы перекусить, и тут обнаружила бы, как Бузи всего несколько часов назад, это существо у дверей кладовки? Тварь. Животное. Кота без шерсти. Ребенка. Туземца. Бузи услышал бы с их кровати высокие металлические нотки Персии, музыку правой руки на цепочке колокольчиков, уличную дверь ресторана, и счел бы это абсолютно нормальным: еще одна брачная ночь в любви, и вскоре его жена вернулась бы к нему, пахнущая своей едой. Или иначе – ночной кошмар, а не сон – она возвращается поцеловать его с разорванной и окровавленной губой. Или ему приходится самому спешить вниз, где он обнаруживает, что так долго задерживало ее у дверей кладовки: она лежит на полу, на ее шее зияет рана, кожа холодна, как плитка пола.

Бузи в голову пришла идея новой песни, которая вернула его к роялю низкими нотами, наигранными им прежде, и высокими нотами, которые он надеялся услышать в ответ. «Персидские колокольчики», раненый дзинькающий плач о… да, трудно было понять, кто из двух будет объектом его жалости. Жена или ребенок? Может быть, оба. Он вернул поврежденную правую руку на клавиатуру, давая отдохнуть левой, нашел последовательности, которые более всего напоминали колокольчики. Он искал фразу, которая может подсказать мелодию, если он начнет над ней работать. Найдет ли он энергию, чтобы работать над этим? Он не писал ничего достойного уже целый год и больше, так зачем начинать теперь? Он осознавал, что в недавнем прошлом каждый раз, когда он объявлял на концерте, что следующая песня – новая, в зале слышалось скорее сожаление, чем возбужденное ожидание. Публика приходила на встречу с известной ей музыкой. Репертуар Бузи напоминал его нынешнюю сексуальную жизнь: ретроспективный, пожилой. Они будут лучше слушать дурацкие игривые припевки «Любовь подобна мотоциклу,/ Обоим нужны два колеса», или смеяться под «Мы завтра там были», или присоединяться к хору «Сделай или умри», а потом уже будут готовы снести последнюю скорбную песню «Персидские колокольчики».

Несмотря на боль в руке, Бузи некоторое время еще искал последнюю фразу на клавишах, подумал, что она многообещающая, хотя, что получится – то ли песня любви к жене, то ли что-то более широкое и более дикое (спальня или дверь в кладовку), – он пока не мог сказать. Возможно, ответ дадут стихи, но они придут только с пением, а Бузи пока не мог ни петь, ни тренировать голос. Верхняя его губа для этого слишком болела. Сейчас она слишком болела даже для разговора. Слишком болела, может, для произнесения этой чертовой речи всего через несколько часов. И уж чтобы жевать – точно. Слишком болела, чтобы целоваться? Безусловное да. Он снова тряхнул головой, чтобы прогнать воспоминание о свояченице и ее недавних заботах о нем. Оно возвращалось и возвращалось, хотя он теперь был одет, и рассвет отрезвил его, рассвет, худший за много недель.

Что, если бы Терина ответила на его чуть ли не громогласные домогательства и провела с ним время до рассвета, чтобы не оставлять его одного? Не было бы никаких поцелуев, никаких клевков. Да и нежности никакой тоже не было бы. Он слишком давно знал свою свояченицу, чтобы предположить, что между ними возможно что-то глубокое, кроме пропасти, но они встречались, и между ними всегда возникало трение, эхо тех мгновений в гримерной на концерте, когда, после того, что было кратчайшей из связей, она – только игриво, сказала бы она, чтобы потом хвастаться, что она была со знаменитым певцом, мистером Алом, и получила кое-что побольше, чем его автограф, – расстегнула его пояс, засунула под него свою узкую ручку с длинными ногтями и непростительными колечками, засунула в глубь его трусов. Ничто в его жизни, в его сокровенной жизни, то есть до и после, не потрясло его с такой силой. Или не испугало его. Какие бы песни он ни пел, он был неопытен в делах соблазнения. Даже тогда ее знаки внимания были клиническими и больничными, без обязательств, нетребовательными и удивленными. Впоследствии, озадаченный ее холодностью, отсутствием щедрости, он небрежно – но не беззаботно – пригласил ее прогуляться на следующий вечер по набережной, а потом выпить аперитив в одном из полуподпольных баров, теперь уже давно уничтоженных, где моряки и солдаты ожидали своей очереди. Он чувствовал: это тот минимум, который он может сделать, чтобы отблагодарить ее. Он был в долгу перед ней. Но она отклонила его предложение, как он того и хотел.

– Ну, могу я еще что-то, что-нибудь?… – спросила она в тот вечер «Колючей розы», стоя у полуоткрытой двери гримерной и оглаживая на себе одежду.

Он так никогда и не расшифровал, что она имела в виду этой неоконченной фразой – ни тогда, ни теперь.

– Нет, ничего, – ответил он тогда, ответил слишком поспешно. Она смутила его. И он фактически (хотя она никогда не признавалась в этом даже самой себе) оскорбил ее.

Уход от него Терины в тот вечер в концертном зале, с точки зрения Бузи, был не менее неожиданным и пугающим, чем ее дерзость. Он всегда думал, что она действовала по плану. В те времена она была красавицей и, возможно, приходила в восторг, видя то желание, которое может пробуждать в мужчинах. От одного ее взгляда они могли лишиться чувств. Она могла как провоцировать, так и укрощать их, всего лишь сложив руки на груди, или закинув ногу на ногу, или (ее привычка, которую Бузи хорошо запомнил) коснувшись кончиком языка впадинки на верхней губе. Каждое ее движение завораживало мужчин. Счастливчиков она удивляла своими услужливыми руками, думал Бузи. Он сомневался, что был единственным, кто столько претерпел от этого.

И в то же время она была безумно целомудренна. У нее были свои представления о поведении с мужчинами и ее манипуляциях, ни одна из которых не нарушала ее одежды, не размазывала помады или румян. Ни одна из них – и это самое важное – не требовала использования контрацептивов и не была чревата для нее никакими опасностями. Если Терина была женщиной, которая «кормилась» мужскими слабостями, как без всякого неодобрения говорила Алисия, то ее старшая сестра не имела свойственного женщинам желания настоящей близости с мужчинами. Ее неожиданный брак – с Пенсиллоном, предпринимателем, торговавшим лесом, старше ее на двадцать лет, чье здоровье стремительно ухудшалось, – поразил всех. Это случилось в лето ее короткой интрижки с Бузи в его гримерной; но брак продолжался недолго – чуть больше года, по истечении какового срока инфаркт поставил на браке и на Пенсиллоне жирную точку. Ходили слухи, подтвержденные двумя горничными, которые работали в доме, что брак так никогда и не был консуммирован. Они сообщали приснопамятное: у пары даже общей спальни не было или кровати, не говоря уже о ласках или нежностях. «Лес» предпринимателя больше не стоял, когда дело касалось любви, – так они говорили. Мистер и мадам Пенсиллон клали свое грязное белье – полотенца, одежду и простыни – в разные корзинки, при этом требовали, чтобы белье не находилось вместе даже в тазу для стирки.

Но если эти двое никогда не «делили ложе», то это, как гласила уличная мудрость, означало только одно: Джозеф, сын Терины, появился на свет божий благодаря трудам не больного предпринимателя, а кого-то другого. Но Алисия неизменно утверждала, что это не так, муж ее сестры, безусловно, был родителем мальчика, у которого с самого детства чувствовалась предпринимательская жилка, говорила она, а как это получилось, никого не касается. Невзирая на разные корзинки для белья, Джозеф, как и лесоторговец, был высок, имел крепкое сложение, говорил с теми же интонациями, хотя его отец и умер до рождения сына.

Тем не менее было немало мужчин, которые, убедившись, что их матери и жены не слышат их, любили намекать, что они и есть отцы Джозефа… только, пожалуйста, между нами; они не рассказывали – ха-ха – о подробностях того, что случилось в той кровати, или машине, или номере отеля. Другие задумывались об этом надолго и всерьез, они думали о радостях пребывания в одной постели с Катерин Пенсиллон, думали о восторге обладания ею, воображали, как собственным языком касаются этой соблазнительной впадинки на верхней губе. И неизбежно находились такие, кто связывал имена Альфреда и Терины любовными узами, они никогда не сомневались в том, кто отец ребенка. Они слышали, что по меньшей мере в одном случае певец с «крылатым голосом», «голубок шансона», использовал седативное средство и афродизиаки его обезоруживающих песен, чтобы иметь интимные отношения с целомудренной и прекрасной Катерин в его гримерной. Но если был один раз, то почему не десяток, спрашивали они себя, почему этого не происходило постоянно за спиной лесоторговца?

Бузи познакомился с Алисией в то время, когда слухи эти ходили особенно активно, но она, если и слышала их, с ним на эту тему не говорила. Она знала, что ребенок, Джозеф, конечно, высокий, требующий к себе внимания мальчик, который рано начал ходить и говорить, с густыми темными волосами и страстью к собирательству – монет, марок, бабочек. Они были близки. Время от времени, может быть, пока сестры ели, дядю Альфреда и его племянника можно было увидеть вместе на прогулке в городе или в Такс-музее, как его называли (Институт таксономии и таксидермии). Дядя Альфред помогал как мог. Но никто не мог всерьез подумать, что Бузи с его аккуратно уложенными волосами отец мальчика. Он ведь почти не прикоснулся к Терине, это она прикасалась к нему.

Знала ли Алисия об этом его единственном, на одну скорую руку контакте с ее сестрой? Бузи сомневался. Он сразу же решил, что умнее всего не говорить ей. Подробности не льстили ему. Но впоследствии, когда их брак укрепился, он счел, что его скрытность – это ошибка, которую исправлять теперь поздновато. Конечно, с Териной всегда оставалась потенциальная опасность: если между сестрами вспыхнет ссора, между стройной и пышной, то старшая может бросить гранату – рассказать о том, как ее домогались, когда она была молодой невинной женщиной, доверчивой поклонницей, и домогался не кто иной, как муж Алисии, этот волокита, ее не такой уж безупречный мистер Ал. Признание в этой короткой встрече жене много лет назад купировало бы, конечно, эту опасность, устранило бы его тревогу. Но Бузи был человеком осторожным. Расчетливым, он бы сказал. Осмотрительным. Как же он мог признаться: «Твоя старшая поиграла со мной разок. Я до сих пор краснею, вспоминая об этом (в то же время я все время об этом думаю)»?

И теперь с первым лучом солнца нового дня, упавшим на крышку рояля, Бузи опять попытался сосредоточиться на упражнениях, посмотреть, сможет ли он перевести мелодию «Персидских колокольчиков» в более трогательную последовательность нот и тонов. Такое напряжение было ему не по силам. Его сосредоточенность рассеивалась – ее рассеивали ребенок, а также прошлое, – и практически бессонная ночь вымотала его.

Еще раз поднялся он по лестнице на площадку, где этой ночью неуверенно стоял в ослепительной темноте. Теперь тени, которые пугали его своей глубиной, своими контурами и формами, тянулись по лестничному пролету и по площадке, длинные и низкие. Ночи его не пугали. Солнечный свет тоже. Но вот эти утра, скупо освещенные начинающимся днем, были для него совершенно невыносимы. Не совсем утро. Не совсем вечер. Но этот серый и уступчивый час в промежутке, когда только погода должна производить звуки и только смертные грехи обитают на улицах.

И опять он взял свою трость-колотушку и всматривался в углы комнаты, заглядывал под столы и стулья. Он должен был проверить все места, убедиться, что вилла принадлежит только ему, что в здании никого другого нет, что он здесь один. Бузи готов был расправить плечи и бить по всему, что попытается на него напасть.

Дом был пустее пустого. И насколько он мог судить, глядя из маленького окошка в ванной первого этажа, двор внизу был тоже пуст. Он был бы не прочь глянуть – спокойно, ободряюще, бескровно взглянуть на ребенка, но не увидел даже ни одного кота, слизывающего влагу с плиток двора, ни одной птицы, ни одного грызуна, пьющего из дренажного стока или ворующего из мусорного бачка. Он прижал ухо к стеклу и услышал лесок, раздраженный стон деревьев, распевки шаманских жаб, но больше ничего.

Спальня была последней комнатой, которую он проверил на присутствие животных или обнаженного ребенка. Он, завершив свои упражнения на рояле, все еще не мог войти в комнату в это время дня, не представив, что Алисия сидит среди подушек, а он несет ей кружку кофе, теплые бриоши и абрикос или виноградную гроздь. «Я точно знаю, как возбудить и удовлетворить женщину в постели, – любил говорить он. – Завтрак на подносе». В это утро он ничего не мог с собой поделать – мысли его имели противоположное направление: на самом-то деле, несмотря на возраст, он никогда не знал, как удовлетворить женщину сексуально. Вероятно, даже Алисию. Неужели для него слишком поздно играть на этой сцене? С кем-то другим – не Алисией? Он вспомнил одного своего знакомого музыканта, трубача, который в позднем возрасте, когда дыхание стало подводить его, попытался перейти на игру на аккордеоне. «Это был адюльтер, – сказал его знакомый. – Я так никогда и не освоил его. Слишком поздно. Слишком старый».

Последнее место, которое предстояло проверить Бузи, чтобы окончательно успокоиться, было под кроватью. Он не стал опускаться на колени – суставы у него не работали, и на ногах он нетвердо держался; спаси Господь его суставы – он поколотил своей тростью в темноте, укрытой лоскутным одеялом, только на миг испуганно подумав, что оттуда может появиться пара рук, ухватить его за щиколотки, и еще на более короткий миг пожелав и найти там прячущегося ребенка, которого он смог бы приручить, накормить, цивилизовать, даже усыновить, любовно воспитать. Если мужчины и женщины могут сходить с ума по коту, несмотря на его неприручаемые когти, или обожать собаку, несмотря на ее жестокие клыки, то почему не ребенка, даже если этот ребенок одичал? Нашел он там только чемоданы, коробки с нотами и липкое скопление паутины. Он покачал головой, осуждая собственную глупость и собственное одиночество. Чем скорее он выйдет из дома на улицу, тем лучше. Пусть начнется день.

Его лучший дневной костюм благородной синевы сидел на нем чуть свободнее, чем обычно. Он мог легко засунуть руку под пояс брюк, а сзади они были мешковатые. Ему пришлось потуже затянуть пояс, так что пуговицы оказались сбоку. Его шея, подумал он, торчала из воротника, как цыплячья, в особенности после того, как он завязал узел галстука, и плечи его ощущали необычный простор в пиджаке. Но теперь, полностью одетый, он чувствовал себя более сильным духом. Ему оставалось только сунуть в карман пиджака свой ископаемый талисман на удачу и надеть медали, подобающие случаю, его ряд полированного тщеславия. Медалей у него был целый ящик. Таковой была застоялая привычка города уже на протяжении нескольких сотен лет – раздавать эти украшения (то есть раздавать мужчинам) за какие-либо достижения, не важно, если они незначительные или низкие: за, скажем, завершение строительства здания, или за длившуюся всю жизнь работу в ресторане, или на золотой юбилей свадьбы. Носить их означало вывесить на своей груди сверкающую краткую биографию.

Избранная биография Бузи в то утро его речи заявляла о нем как о члене Троянской публичной лиги, на протяжении сорока лет благотворителе «Граждан», а также почетном докторе Музыкальной школы, победителе Афинского фестиваля песни в своей категории и «полномочном представителе в области искусств на всех торжественных представлениях и симпозиумах мира». Он прицепил пять наград к своему лацкану и повернулся к зеркалу в полный человеческий рост, находившемуся в спальне, – такими вещами редко пользуются в нынешние времена. Нет, что бы он ни надел, что бы ни сделал, ему не скрыть наклеек и бинтов, не спрятать распухшую, кровавую соплю шрама на губе. Вообще-то он ничего не имел против. Это были его видимые глазу извинения за плохую речь или за неважный подбор благодарственных слов. Люди начнут волноваться за него, будут спрашивать подробности. Он скажет, что коты тут ни при чем, проливая свет на случившееся с ним. Как ни при чем и другие животные. На него напал голодный ребенок. Нет, даже точнее, на него напал мальчик. Он знал достаточно о своем городе и его исконном похабстве, а потому сразу же хотел исключить всякую вероятность того, что его поцарапала и покусала девочка, свирепая и абсолютно голая девочка. О да, о да, мы слышали это и раньше, скажут они. Нет, это был ребенок, и определенно это был мальчик. Мальчик будет более безопасным выбором. А еще он с нетерпением ждал возможности рассказать аккуратно причесанную историю.

Альфред Бузи вышел на улицу, покинув виллу не через двор, покрытый слизью кашеобразной еды и отходов, которые надлежало вымести, смыть из шланга, а через высокие двойные двери с их уникальным тяжелым ключом, как то и подобает человеку в костюме и с медалями. Было рано. Времени ему хватало, и он мог обойтись без такси или одного из экипажей с пони, которые все еще обслуживали туристов на набережной. Он решил пойти пешком. До Аллеи славы было недалеко, даже если идти обходным безопасным путем – по многолюдным бульварам и проездам, избегая трущоб и многоквартирных домов. Бузи двинулся в путь к городу, и солнце светило ему в спину, а он наступал на собственную тень, подгонял ее. Он выбрал представительную сторону улицы, поближе к магазинам и офисам, на которой уже начались ранние ежедневные труды. Он надеялся, что его узнают, остановят, будут расспрашивать: «Что это за бинты, мистер Ал? Что с вами сделали?»

Его и в самом деле вскоре поприветствовали. Он едва отошел десять шагов от своей двери. Коренастого сложения женщина в простецкой одежде лет двадцати с лишком, и он сразу же предположил, что это одна из «студенток», живущая в доме по другую сторону двора. Она обратилась к нему скорее с оживлением, чем с тревогой. Ах, как молодые любят неожиданные перемены.

– Она идет на снос, – сказала она и показала на виллу, в которой жила, а на Бузи почти и не посмотрела. Когда он подошел к ней, она взяла его под локоть с легкой, детской фамильярностью, но не назвала по имени и не пожала его руку, уж не говоря о том, что ни слова не сказала о его бинтах или травмах, как и не спросила, почему он весь в медалях и так строго одет. Ее явно куда больше волновало поскорее сообщить о своей новости, чем соблюсти формальные социальные условности. Но нет, он не стал указывать ей на невежливость, не стал демонстрировать свою неловкость, освобождая локоть.

– Что идет на снос? – спросил он, глядя на балкон без подпор и на всю деревянную конструкцию. С ремонтом и восстановлением виллы – обеих вилл – уже давно запоздали.

– Наш домохозяин согласился на продажу. Она идет на снос, – повторила она.

– Ваша вилла? – Неожиданный прилив пота хлынул ему под мышки. – Вся?

– «Кондитерский домик». Это сплошные пыль и мусор. Я бы сказала, сплошные кондитерские крошки. Все уже подписано, – заметила она. – И нас выселяют. Без крыши над головой.

Эта новость явно не тревожила ее. В городе имелось немало крыш.

– И когда это произойдет? Вам уже сказали? – Теперь он сдерживал дыхание и весь покрылся липким холодным потом, как сыр моцарелла.

– Я думаю, скоро. Нет, я не знаю. Они с нами не хотят говорить. До того как к делу приступят кувалды и динамитчик, я надеюсь. Как вы думаете, нам выплатят компенсацию? – Она снова взяла его под локоть, словно они были старые друзья, и наградила печальной шаловливой улыбкой. – Нет платы – наши палаты; нет платы – надеваем латы.

Он видел, что она подыскивает другой девиз или новые рифмы. Он зарабатывал на жизнь, находя рифмы.

Наконец она отпустила его локоть и изобразила грядущее разрушение, надув щеки и воспроизведя звук взрыва, при этом энергично раскинула руки. Солнце, которое спряталось за узкий шарф облака, появилось в тот миг, когда она кончила говорить, и осветило фасады обеих вилл, словно девица своим представлением вызвала более яркую подсветку.

– А жаль, – сказала девица. – По виду приятные сооружения, правда? При свете? – И теперь наконец она повернулась и посмотрела на Бузи, может быть, даже почувствовала, что ее новость ранила его. – Черт меня побери! – сказала она наполовину себе и добавила: – Что вы с собой сделали?

У Бузи уже не осталось достаточно мужества и энергии для ответа. Он мог только стоять у плеча своей соседки, глядя на два здания, на лесок и перспективу крутого, голубого дня, и желать снова вздохнуть полной грудью, почувствовать нормальную температуру и исчезнуть в направлении Аллеи славы. За их спинами волновалось море, утаскивая на глубину гальку, подтачивая высокий и могучий берег.

3

Суббота предстояла нелегкая. Она могла начаться и кончиться болью. Бузи набросал список дел и встреч на день. Он мог все их вычеркнуть, кроме одного – последнего. Он согласился ранним вечером после торжественной церемонии открытия его бюста дать концерт в шатре в городском саду ратуши за Аллеей славы, где его бюст уже белел голубиным пометом – этими пятнистыми бинтами и повязками природы; теперь бюст в большей степени стал походить на оригинал. Это будет ответственное событие, с билетами, и высокопарное, для важных людей и городских чиновников, где не будет ни одного его поклонника. Простой народ тоже, конечно, допускался, но нам – да, я был в задних рядах этой толпы – пришлось стоять снаружи и слушать музыку вслепую, сидя на лужайках и стенах сада. Бузи надеялся, что мистер Ал сможет выступить, полностью освободившись от бинтов.

Но сначала он собирался купить экземпляр недельного журнала «Личности». Там должна была появиться еще одна его фотография и статья о нем побольше, посвященная его речи и открытию бюста. Перед церемонией он дал довольно пространное нервное интервью одному из их наиболее опытных и боевых журналистов – писателю, который скрывался за презабавным прозвищем, представьте себе, Субрике[5] – и, согласно договоренности, воспользовался возможностью разъяснить ситуацию с его повреждениями: голый мальчик и никакой не кот, ногти – не когти. Он опасался, что повел себя с ним слишком открыто. Бузи всегда относился к людям так, как ему хотелось, чтобы относились к нему, впрочем, последнее случалось довольно редко. Будет интересно увидеть, во что превратит журнал историю с нападением, но больше всего Бузи жаждал увидеть несколько абзацев похвалы в свой адрес. Было чего ждать с нетерпением. Он после посещения газетного киоска собирался сходить в рыночные галереи, присмотреть какой-нибудь подарочек Терине. Он поднял ее среди ночи, чтобы она обработала его раны, и она на него не сетовала. Напротив, была спокойна и добра. Он подумал, что узорный темно-оранжевый шелковый шарфик будет ей очень к лицу. Он бы хотел увидеть, как она набросит его себе на плечи, завяжет на шее. Он был бы рад, подумал он, увидеть ее в шелке с головы до ног, когда они были молоды, а он – свободен.

На ленч Бузи сел за своим любимым столиком в углу маленького ресторана в саду у городских ботанических пастбищ, расположившись поудобнее, чтобы почитать, выпить и, возможно, набросать названия песен вечернего репертуара на полях меню: одинокий клиент, сидящий спиной к декоративной перегородке. Но в некоторых отношениях сидеть там в одиночестве не равнялось сидению без общества. Это был любимый ресторан Алисии для ленчей. Есть в саду, на открытом воздухе – у их столика почти всегда подкармливались зяблики и воробьи, даже чайки и бабочки – это всегда ее вдохновляло. Да что говорить: здесь начинались их шуры-муры, здесь они признались – сознались – во взаимной любви.

– И какая же это любовь? – спросил он в тот первый раз, имея целью скрыть смесь смущения и радости.

– Длинная. Широкая. Глубокая, – осторожно и поддразнивая его, сказала она. (У него была такая песня, еще не законченная, хотя он уже испробовал свое творение на Алисии.)

– Ах, это как Дунай? – Он помнил, что написал Мондаци: «От Черного до Черного Дунай любовь несет: от леса, где исток его, до моря, где исход[6]».

– Как сточная канава, – поправила она. – Глубокая, длинная и широкая. И полная…

Поэтому слова «как сточная канава» стали их тайной, дразнилкой-эвфемизмом для обозначения их любви.

Одни только мысли об этом нагоняли на него тоску, может быть, поэтому он так редко захаживал в садовый ресторан. Обычно летом днем он ел в уличных киосках на набережной, неподалеку от его дома. Компанию ему составляло само солнце. Готовить для себя на вилле ему надоело. Одиночество делало еду безвкусной. В последнее время он слишком часто ел холодное и наспех, как животное, питался из пакета или контейнера, слишком мало было у него мотивов, чтобы поставить на плиту сковороду или накрыть на стол. И у него выработалась печальная привычка включать на ночь свет в кладовке, тот синеватый свет, который не давал тепла. Ему приходилось хватать и удерживать персидские колокольчики, чтобы они не звенели, когда он открывал дверь, потому что от их звука он чувствовал одиночество еще острее.

Но сначала, до галерей и кафе на пастбищах, Бузи пришлось без малейшего желания сходить в приемную доктора Бандела. Среди страхов и забот, среди смущения, которые не давали ему покоя со дня атаки в кладовке, и после новости, которую он узнал утром в среду, о том, что «Кондитерский домик» будет снесен, внешне игривое предупреждение Терины теперь казалось ему самым насущным. «Тебе нужны инъекции», – сказала она.

Бузи считал маловероятным, чтобы ребенок, настолько явно невинный, не наделенный человеческой злостью, жертва мира, а не переносчик инфекций, может быть носителем чего-то столь гнусного и опасного, как смертельная болезнь вроде столбняка или бешенства. Но когда он заглянул в «Домашнюю энциклопедию здоровья и поведения» Алисии, ему стало трудно игнорировать подозрение, что уже по прошествии всего нескольких дней после нападения у него появились почти все ранние симптомы бешенства: головная боль и бессонница, смятение и тревога, зуд в ранах и общее ощущение слабости. И даже состояние у него было какое-то лихорадочное; он вспомнил, как бешено прыгала его температура, когда он разговаривал с плохо одетой студенткой-соседкой, как его рубашка пропиталась потом, как его трясло, несмотря на майскую жару. И слюновыделение у него увеличилось. Это ведь очевидный симптом, да? Как и рвота. Его пока еще не рвало, но тошноту он ощущал чаще, чем это можно было бы считать нормой. То, что его грудь тревожно вздымалась при одной только мысли о питьевой воде, вероятно, было следствием параноидальных страхов, но это его не успокаивало, потому что паранойя тоже числилась среди симптомов. Бузи сначала обратил внимание на это последнее – волнение, которое вызвали у него текущий кран и водоворот в раковине, когда он чистил зубы этим утром. Ему пришлось вытащить щетку изо рта и дождаться, когда пройдут рвотные позывы. «Водобоязнь, – предупреждала энциклопедия, – один из наиболее очевидных индикаторов начала действия лиссавирусов, за которым следуют конвульсии и паралич».

Бузи знал, что ему нужно было начать действовать раньше. Прошло три дня после нападения, и наилучшим ему советом было бы как можно скорее обратиться к доктору и пройти неприятный курс лечения, который все же лучше, чем риск «умереть одной из самых жестоких смертей, какие существуют в природе»: респираторы и смирительные рубахи, а потом безумные, с пеной изо рта, часы агонии. После того как вирус начал проявляться физически, сделать уже ничего невозможно, разве что приготовить гроб и клочок земли и прослюнявить прощальные слова.

Но наш мистер Ал боялся уколов не меньше, чем болезни, и тому были причины. Его отца пятьдесят лет назад укусила летучая мышь – крылан. Она застряла среди швабр и велосипедов в том же дворе, где стояли мусорные бачки и куда даже тогда из леска приходили животные, чтобы умять объедки и напиться из водостока. Она махала крыльями и изгибалась, как самая черная из выброшенных на берег рыб, отчаянно пытаясь спастись, но ее странным образом гибкие крылья, на ощупь как сухие, так и маслянистые, были слишком широкими и плоскими, чтобы обеспечить ей подъем и полет без посторонней помощи. И вот отец спас ее и заплатил за это: два аккуратных прокола на кончике пальца, из которых и вытекла всего-то капелька крови.

Бузи играл на рояле – рояль тогда находился наверху, – когда пришла медсестра, чтобы сделать инъекцию антисыворотки. Он мог видеть через коридор и через чуть приоткрытую дверь родительской гардеробной, как отец задрал на себе рубашку и, необычно послушный, встал лицом к медсестре, положив руки ей на плечи. Это показалось Бузи не вполне подобающим. Ему было неловко смотреть. Папа громко что-то напевал себе под нос – и вовсе не ту мелодию, которую наигрывал его юный сын, – а сестра приготовилась ввести ему через брюшную стенку вакцину, полученную из кроличьей сыворотки (заячьей юшки, как ее называли). Ее орудие, высвеченное ярким лучом хирургической лампы, казалось похожим не на что-то медицинское, а на металлическое приспособление, с помощью которого мама выдавливала кремовые украшения на торты. Бузи достаточно отчетливо видел иглу, чтобы понимать, что она слишком толстая, чтобы быть эффективно острой.

Отцовская боль была нескрываемой и громкой, хотя Бузи приложил немало сил, чтобы сдержаться и не прореагировать на потрясенное «ох!» своего отца и последовавшую за этим гримасу стойкости. Ему удалось не пропустить ни одной ноты и не сбиться. То, что он увидел, было делом слишком интимным – такие высокие страсти на лице отца, такие темные непостижимые муки. Музыка – бойкая аранжировка «Карнавального каприза» Дэлл’Овы – должна была казаться сыгранной без ошибок. Родитель не должен был поймать сына на подглядывании.

Царапинка на кончике пальца отца едва ли заслуживала бинтов и зажила через час, а вот синяки на его животе были иссиня-фиолетовыми почти неделю, потом стали сочиться, на них образовалась корочка, после чего они покоричневели и пожелтели. Папа снова поднял рубашку после ужина на второй день, так что его сын в более полной мере мог проникнуться сочувствием к его страданиям. «В следующий раз летучей мыши придется выбираться самой, – сказал отец. – А вообще-то я предпочту умереть, чем еще раз позволю накачивать себя этой дрянью».

Поэтому Бузи подошел к приемной доктора с опаской и с еще одним симптомом заражения – у него тряслись руки. Он пришел раньше назначенного и ждал на набережной, где наш город более всего был открыт морю и – имейте в виду – часто омывался и освежался солеными брызгами. Влюбленные парочки приходили туда помокнуть. Бузи и сам не возражал бы, если бы на него плеснуло волной, поскольку это было бы хорошим предлогом развернуться и отправиться домой. Но море не откликнулось на его желание. Он ушел от него в тепле и сухости. Сел на чугунную скамейку с другими мужчинами его лет, принялся черпать мужества у солнца в преддверии предстоявшего ему испытания, попытался успокоить нервы, наблюдая за детьми и их родителями, выстроившимися в очередь близ базилики, чтобы полетать на монгольфьере. Хоть раз увидеть наш океан и наш город, как их видят летучие мыши и скворцы, мелкими и разграфленными, как на карте. Может, и ему встать в очередь, подумал он, бежать от иглы через облака.

Более двадцати пяти лет назад Бузи отважился на это путешествие в таком же монгольфьере. Он узнал крашеных купидончиков на плетеной корзине и изображения облаков на парусине оболочки, сейчас наполнявшейся и разбухавшей разогретыми пропановыми парами. Прогулка – или «пролетка», как назвал это пилот – была подарком на день рождения его племяннику, Джозефу, но мальчику тогда было всего восемь или около того, слишком мало, чтобы получить удовольствие. Он сказал, что от запаха и раскачивания его тошнит, и он пугался, когда горелки производили астматический драконовский звук. Но Бузи получил удовольствие от полета. Наконец-то он смог воочию увидеть, почему Виктор Гюго назвал наш городок «городом с четырьмя легкими». Мы должны предположить, что Гюго тоже побывал наверху и собственными глазами видел расцвеченное стеганое одеяло. Наши четыре выживших лоскута зелени расположились, как драгоценные камушки гагата или мерцающие изумруды среди лоскутов черепичных крыш и покрытия проездов.

Ближе всего к северу от старых коммерческих кварталов расположились ботанические пастбища, где на землях, пораженных в Средние века чумой и считавшихся слишком загрязненными для проживания, была ровными рядами высажена предположительно тысяча разных видов деревьев (хотя полевой путеводитель называл только шесть сотен). Дальше располагался сад в регулярном стиле близ ратуши с его розовыми кустами по краям и его Аллеей славы; дальше располагался сад Попрошаек, куда даже в те времена никто не заходил, кроме бедняков, – на этих крутых и узких улочках с их многочисленными ступеньками никогда не появлялись приличные автомобили; и наконец, на востоке черное и колючее легкое леска, легкое курильщика, липкое, бронхиальное, слишком густое, чтобы считаться садом или парком. Это были кустарниковые заросли, куда по ночам, чтобы сразиться с колючками, направлялись кошки и демоны.

Судя по всему, день обещал быть неплохим, на небе ни облачка, а ветерок достаточный для неторопливого полета. Молодые пассажиры монгольфьера будут рады. Они увидят горизонты, о существовании которых и не подозревали. Бузи вспомнил, что погода не была так расположена к нему и Джозефу. Тогда не было ни ветерка, чтобы монгольфьер отлетел подальше от места старта или чтобы рассеять утреннее раздражение. Они горизонтов не видели. Они даже не видели сквозь дымку бóльшие, бесконечные легкие загородных земель – виноградники, сады и семейные фермы, оливковые плантации, заросли лаванды, миртовые рощи, поляны и древние деревья парка Скудности. Этот пейзаж был накрыт дымкой. Что, впрочем, не вызывало особого сожаления. Тогда Бузи казалось, что наш город с его квартетом зеленых и открытых пространств и какофонией крыш – это все, что в тот день может представлять интерес, и все, что следует увидеть. Любить это место было легко. Остальное было только туманом.

Короткое чувство удовлетворенности было разрушено звоном колоколов базилики, отбившим очередной час. Его ждали во врачебном кабинете. Он поднялся с более жесткой спиной, чем обычно, кивнул на прощание своим сосидельцам по скамейке, а уходя, не мог удержаться и помахал детям в очереди. Он желал им всем спокойного и приятного полета без всякой тошноты. Вероятно, они с недоумением смотрели на бинты старика. Один из отцов помахал ему своим журналом, и Бузи почувствовал глубокое удовлетворение – простой жест. Жест признания. Ему помахали журналом «Личности».

Случилось так, что экземпляр «Личностей» – в знак признания его частых шокирующих откровений переименованный преданными читателями в «Неприличности» – оказался и в приемной доктора. Бузи пребывал в страхе и приветствовал бы отвлечение в виде возможности познакомиться раньше, чем он рассчитывал, с тем, что написал о нем Субрике, – но единственный другой клиент – женщина – уже положила журнал себе на колени и листала его, вытягивая шею с расстояния, подходящего для человека, которому пора приобрести очки. Она вежливо улыбнулась, когда Бузи, кивнув, занял стул напротив, но явно не узнала певца и даже не удивилась все еще остававшимся на его шее и лице бинтам и повязкам, хотя уже неряшливым и ослабленным. Покалеченный человек не был редкостью в приемной доктора, даже такой, которого, казалось, пробирала дрожь. Она поднесла платок ко рту – вдруг второй посетитель являлся носителем инфекции или заразы, что было весьма вероятно, судя по его виду, и сосредоточилась на журнале.

Бузи вытащил ископаемый талисман на удачу, идеальную грифею[7], которую нашел в парке Скудности, когда был мальчишкой, и потер ее поверхность большим пальцем. Обычно такие не имевшие никакой цены штуки называли «чертов коготь», но для певца она за пятьдесят лет превратилась в талисман, без которого он не мог петь, не решился бы произнести речь, он даже не набрался бы мужества вынести пронзительный способ доставления в организм средства от бешенства. Женщина в приемной – Бузи решил, что у нее проблемы с мочеиспусканием – на мгновение оторвала глаза от журнала, поерзала на своем неудобном стуле, устраиваясь поудобнее, и плотнее прижала платок к губам. Он смотрел, как она переворачивает, разглаживает страницы, просматривает содержание, фоторепортаж в черно-белых фотографиях, снятых на борту лайнера (для экипажа), статью о птицах, содержащихся в клетках, еще одно обещание леденящего кровь прихода замороженной пищи и пива в металлических банках, рассказ о шеф-поваре (обвиненном в адюльтере обеих разновидностей), страничку главного редактора и карикатуры, а потом наконец на развороте в середине знакомую официальную фотографию Бузи и его бюста. Там была – вызывающая тревогу – и иллюстрация неандертальцев, голых перед мерцающим костром, обгладывающих кости; мужчин, женщин и ребенка. Бузи попытался сверху вниз прочесть некоторые заголовки и подзаголовки, набранные более жирным, темным шрифтом. Он не предполагал, что там будут неандертальцы – какое они имеют отношение к нему, Певцу Счастья? – но и удивило его это тоже не слишком. Наш городок всегда полнился слухами, обычные обывательские мифы, недоказуемые и неопровергаемые, пришедшие из далекого прошлого. «Берегись призраков, неандертальцев… и собак», – предупреждали его, когда он был молод, словно эта троица имела какое-то отношение к реальности и представляла собой некую опасность. Всегда так. И безбедные предместья, и глухие районы обречены мечтать о жизнях более чувственных и страстных, менее сонливых, чем их собственные, тех жизнях с кострами и костями, которыми жили первобытные люди. Бузи должен был бы догадаться, что его ребенок будет низведен до «неандертальца», слóва, которым тогда не только называли легендарных дикарей, наших предшественников, но еще и пользовались в других целях: как удобным оскорбительным именованием любых грубых простолюдинов, живущих в нашем городе. Многим нашим жителям, которые никогда не отваживались далеко выходить за границы своих районов, любая дикая жизнь представлялась угрозой. Пещерные пауки, пещерные люди, троглодиты, вульгарные бедняки? Никакой разницы. Возможно, Бузи сам навлек на себя эту издевку. Дурак он был, что сказал Субрике, будто его обидчик был «невинный и дикий». Для любого захудалого журналиста в нашем городке это было бы эвфемизмом, за которым могло стоять только одно.

Наконец женщина в приемной перевела взгляд на Бузи, реагируя на его волнение и покусывание того, что казалось устрицей в его руке (это объясняло запах), а потом вернулась к странице. Потом она посмотрела на него еще раз, широко раскрыв глаза. Она узнала не столько человека, сколько бинты.

– Ой, – сказала она через платок, показывая на статью, а не на предмет статьи, и скорчила гримасу, словно говоря «Боже мой!» То, что она прочла у Субрике, вызвало у нее сочувствие или жалость. Она откинулась на спинку стула и снова обшарила его глазами. Если у нее были какие-то сомнения насчет такого странного совпадения – лицо, названное в статье и запечатленное на фотографии, оказалось во плоти всего лишь в шаге или двух от нее, – то вскоре они развеялись. В тот момент, когда забинтованный человек взвешивал, как ему прореагировать на неозвученные слова «Боже мой!», в приемную вышла медсестра и позвала: «Альфред Бузи, пожалуйста!» Она была без медицинской маски.

Медсестра оказалась неопытной в том, что ей предстояло сделать. Прежде ей не приходилось вводить вакцину от бешенства, а потому она заставляла себя казаться оживленно убедительной и внимательной, а не нервной и неуверенной. Она видела этим утром статью в «Личностях», сказала она, и полна симпатии к нему. Она считает, что «в таких странных обстоятельствах» разумно принятие пациентом мер предосторожности, пусть и запоздалых. Царапина или укус животного всегда подозрительны, по ее мнению, «независимо от того, кем может оказаться это существо». Бузи только отрицательно покачал головой, но предположил, что она имеет в виду кота. Возможно – опять же, – он поступил глупо, когда сказал журналисту, что не исключается и другой подозреваемый, кроме мальчика.

Сестра прочла инструкцию из медицинского журнала, а Бузи обнажился до пояса и ослабил брючный ремень, открыв живот, как это сделал за полвека до этого его отец. Он казался себе одновременно жилистым и брюхастым под ее взглядом, а к этому еще нескладно пожилым, когда она предложила ему прилечь на кушетку в процедурной. Он чувствовал, что лишился мужественности из-за нее, стал тщедушным дуралеем, а потому теперь постарался вернуть себе некоторое самообладание, некоторое достоинство, вообразив ее версией Терины, поразительно эффективной и близкой, его другом. Но она была слишком отстраненной, чтобы и в самом деле занять место той медсестры, которая побывала у него ночью в среду. Как бы он ни поедал ее взглядом, когда она нагнулась, чтобы достать маленький пузырек с вакциной из холодного ящика и приготовить шприц, – к счастью, более сверкающий и с более тонкой иглой, чем тот, который заставил охнуть его отца, – ожидать от нее удовольствия не приходилось. Она была слишком молода, а потому Бузи вблизи нее не чувствовал никакого возбуждения, даже хотя бы нежности. Будь он ее возраста, подумал он, у него бы и желания не возникло уткнуться лицом в ее живот или ожидать, что из него вырвется какой-нибудь вздох, кроме разве что вздоха страха или боли. Боль и страх сильнее желания. У него даже не было порыва положить руки ей на плечи, как это сделал отец с такой стоической покорностью, не подозревая, что по другую сторону коридора есть свидетель происходящего.

Эта медсестра тянула время, и Бузи видел, что ей в большей мере свойственна неуверенность, чем решительность. Она измерила ему пульс, температуру, проверила гортанные узлы – не опухли ли. «Прекрасно», – говорила она после каждой проверки. Она приподняла края его бинтов, чтобы убедиться, что ранки заживают. «Прекрасно», – повторила она, хотя в данном случае похвала в большей степени могла быть отнесена на счет Терины, а не ее зятя. Он обратил внимание, что ее ногти, когда она принялась вдавливать пальцы в его живот, пальпировать и проверять его тело, недавно были покрашены в веселенький красный цвет, потом быстро очищены для работы. Под кутикулами остались следы. Он поначалу подумал, что это сухая кровь.

– Это продлится десять дней, – как здесь написано, – сказала она ему, еще раз заглянув в брошюру. – Каждый день по такой инъекции. Мы будем делать на следующий день укол с другой стороны, чтобы ваш живот имел сорок восемь часов, чтобы прийти в себя от… – Она хотела сказать «прийти в себя от шока, прийти в себя от такого удара», но ухватила себя за язык.

– Десять дней, – повторил он. – Вы не ошибаетесь? Одна доза. Мой отец получил одну дозу.

– Ну, сегодня другие… – сказала она и подняла руку, признавая неизбежный ход времени, потом подошла, уперлась коленями в кушетку. – Вы почувствуете вход иглы. С этим ничего не поделаешь. Вы не должны шевелиться. Постарайтесь не напрягать мышцы. Оставайтесь расслабленным. Я сделаю это максимально быстро. У меня есть обезболивающая мазь – можем ее попробовать. Вам лучше не смотреть на… – И опять она ухватила себя за язык. Слово, которое она почти произнесла, слово, которое не раз использовалось в инструкции, было «прокол».

– Мне отвернуться?

– Да, отверните голову, смотрите в стену, если вам так лучше. Думайте о каком-нибудь другом месте, где вы бы хотели оказаться. Так, с какой стороны начнем? Выбирайте. Под печенью или под сердцем?

Как выяснилось, Бузи предпочел обойтись без второго прокола, не говоря уж про десятый. Но пока он попытался напевать себе под нос, он готовился к боли, защищаясь мелодией, определить которую поначалу даже не смог. Но, конечно, это снова был «Карнавальный каприз» Дэлл’Овы. История повторяется, ее репертуар ограничен. Но это было слишком бойко даже для медсестры. Она вскинула брови, отошла чуть-чуть, подождала, когда ее вид утихомирит его.

– Найдите себе картинку, – предложила она, имея в виду: «Найдите себе успокоение не в звуке, а в месте».

Бузи старался как мог, чтобы последовать совету медсестры и смирить растущую тревогу, вызвав перед своим мысленным взором иную сцену, чем холодная стена процедурного кабинета, к которой он теперь прижал нос, ожидая холодного, металлического давления иглы и шприца. Он быстро остановился на общественном лесе в часе езды от города. Что привело его к такому выбору, а не, скажем, к галечному пляжу или ботаническим пастбищам, где он собирался перекусить днем, или даже к Венеции, где он провел медовый месяц с Алисией, по щиколотку в воде – «как сточная канава!» – в объятиях запахов и любви? Явно это чертов коготь, все еще зажатый в ладони, навел его на эту мысль – общественный лес. Там он и свой ископаемый талисман нашел. Только позднее появится у него уточняющий ответ, целый вихрь уточняющих ответов. Дело было, конечно, в мальчике. Голом мальчике. В изображении неандертальцев. В будущем «Кондитерского домика». В напоре неопределенностей, которые сегодня досаждали ему. В его усиливающемся страхе перед жизнью и смертью. В том факте, что сегодня была суббота. В его вдовстве. Все это толкало его на то, чтобы снова со всеми его тревогами он перенесся в лес на западе и в неутомимые, сложные дни детства, которые растранжирил там.

Когда мистер Ал был Крошкой Альфредом, мальчиком, только начавшим ходить в школу, сосед их семьи из «Кондитерского домика» стал возить его и собственных детей-близнецов, Саймона и Гилада – Сая и Ги, в одно место к западу от города, которое сегодня известно под названием парка Скудности, а в те дни называлось просто «поляны». Он сажал детей в захудалую повозку, и они отправлялись в путь. Там в свое время рубили деревья, из которых были построены их виллы. Они ездили туда по субботам, во второй половине дня, в то время когда уже прекращалась всякая торговля, но еще и не наступала темнота, потому что пекарь – Клайн, человек еврейского происхождения, но не испытывавший ни малейшего почтения к чему бы то ни было, кроме тортов и хлеба, – должен был избавиться от всех недельных остатков трех своих городских магазинов. Ему была невыносима сама мысль о том, чтобы выбросить свою продукцию несъеденной. «Это святотатство», – говорил он. Эти черствеющие изделия жизни и невостребованные, не первой свежести сласти были в конечном счете урожаем с его кухонь и его духовых печей, продуктами его труда и его любви. Он впек в них сердце и душу. Он не выкидывал их в отбросы, в никуда, а складывал в плетеные лотки и увозил, чтобы скормить диким животным. «Среди тех деревьев живет голод», – говорил он. Он надеялся – хотя и не молился, – что его еженедельная благотворительность, его разбазаривание богатств будет компенсацией за его торгашеское пренебрежение шабатом. «Цдака»[8] – такое еврейское слово он использовал для обозначения того, что делает, а не более талмудистское «мицва», означающее благодать и благожелательность к существам менее радостным, чем мы, более бестолковым и беззаботным. «Есть, блеять и спать – такими словами обозначал он суть их жизней. – А потом наступает суббота, когда живот у них набит тортами. Шабат шалом»[9].

Три мальчика в некотором роде путешествовали вслепую, не понимая, где они находятся. Толстенная собака мистера Клайна по кличке Хоник всегда занимала единственное место для пассажира, а Альфред и близнецы ехали в темноте задней части вместе с открытыми лотками с лежалым товаром. Запах там стоял невыносимый, приторный и тошнотворный, запах грибов в подлеске, ног спортсмена, крахмала и плесени, а спереди, с большего комфорта извозчицкого места, к ним поступал неизменный затхлый запах псины, потного паркá, поднимающегося над лошадьми, удушливого дымка сигар мистера Клайна. В повозке не было подушек, чтобы смягчить тряску. Если только мальчики не предпочитали разлечься на гниющих булочках и баранках или сидеть в подносах среди хлебов, то им не оставалось иного выбора, кроме как подпрыгивать на дощатом полу, подобно перепеченным рогаликам.

Пара лошадей довольно ровно тащила повозку по мощеным дорогам вокруг города и по дороге, проложенной через высокий холм под названием Пилястра, откуда мистеру Клайну и Хонику открывался вид на море, но после этого мальчиков начинало болтать, и они вскрикивали на каждой рытвине и борозде как от боли, так и от смеха. Они получали то, что и требовалось им по субботам, когда заканчивались занятия в школе, – что-нибудь, что угодно, чтобы появился цвет на наших щеках. Имелись в виду все четыре щеки. Когда они добирались до неровной и непредсказуемой лесной дороги, синяки на их ягодицах и шишки на головах были неизбежны. Но Альфред и близнецы не жаловались. Когда распахивались дверцы и мальчики могли выбраться наружу, чтобы размяться, сразу оказывалось, что путешествие стоило всех этих мелких неприятностей.

Поляны представляли собой поросшие кустарником проплешины в лесу, слишком каменистые и с очень тощим слоем почвы, чтобы здесь могло расти что-то более занятное и цветастое, чем ладанник и дрок. В основном даже по весне здесь преобладали камни и полынь, хотя, когда шел дождь, появлялись недолговечная гадюкина травка и желтый щавель-однодневник, которые пробивались в трещинах, конкурируя за летучих насекомых-опылителей. За ними на крутых склонах и в лощинах, где земля была богаче и плодороднее, росла огромная серая масса тарбони и перечных дубов, тамарисков и сосен, казуарин и рожковых деревьев, которые соперничали за влагу, свет и жизнь и хранили свои тайны при себе. Это были древние влажные леса, куда ни одно разумное и дышащее существо никогда не приходило ночью. Конечно, леса эти кишели животными, но были богаты и всевозможными монстрами, демонами, покойниками, призраками и – да – неандертальцами.

Мистер Клайн стоял с лошадьми, держа вожжи на тот случай, если они испугаются при виде того, кто появится из леса на субботнее пиршество. Они могли понести, если бы появились свиньи, кустарниковые кабаны или олени. Они бы наверняка понесли, появись рыси или медведи. При нем была небольшая оловянная фляжка с ее содержимым, чтобы не замерзнуть, и заряженный дробовик наготове на всякий случай. Его устраивало, когда его Сай и Ги вместе с нервным Бузи вытаскивали из повозки плетеные лотки и относили их подальше от лошадей.

Мальчики всегда просили его добавить остроты их ощущениям – вести обратный отсчет, и мистер Клайн удостаивал их просьбу, называя числа задом наперед от десяти до одного, и тогда они с криками радости переворачивали лотки с сокровищами еды. То были моменты расточительства, которые нравились детям больше всего – выворачивание продуктов пекарни на землю. Верхние хлеба, твердые и сухие, вываливались без проблем, но более старые, оставшиеся от понедельника и вторника, лежавшие на дне лотка, нередко за неделю становились такими влажными и вязкими, что мальчикам приходилось выскребать их оттуда палками, стараясь изо всех сил не запачкать одежду и сдержать рвоту, которую вызывали необычные запахи.

Наконец они опорожняли лучшую корзину – ту, в которой были торты и прочие сласти с клубникой, кремом и запахом спиртного, разноцветные, с выложенными украшениями в стиле современного искусства. Они вываливали ее содержимое, которое создавало мягкое одеяло из эклеров, штруделей и пирожных, пока из зарослей полакомиться человеческими роскошествами не выходили дикие свиньи всех разновидностей, не боявшиеся по субботам людей и повозок, которые сразу начинали принюхиваться, оценивая запахи трапезы. Хоник лаял, но бросаться на них не осмеливался.

Мальчики, а больше всех Альфред, радовались, что у них есть дубинки для самозащиты. Отец позволял Альфреду брать в эти субботние поездки его трость-колотушку. (То самое «более щадящее оружие», которое Бузи – готовый и сейчас почувствовать вход иглы в брюшину – так цепко держал в руке всего три ночи назад, спускаясь к бачкам.) Свиньи были непредсказуемыми и нахальными. Они не желали, чтобы к ним приближались, поэтому разумным было вооружиться. «Не отходите далеко от повозки», – наставлял их мистер Клайн, и они с радостью подчинялись, но не потому, что боялись кабанов. Перед ними стоял лес, которого они боялись: его звуков, его глубины, его влажных темных низин, порожденных ими историй, которые отступали туда к ночи.

Почти всегда к тому времени, когда Альфред и близнецы заканчивали выворачивать сласти, а всевозможные свиньи заканчивали их поедать, над ними сгущались сумерки. Когда свет отступал, а тело леса сгущалось и мрачнело, мальчики спешили назад к повозке, чтобы встать рядом с лошадьми в ожидании ночных животных, которых призывали запахи еды, но пугал свет. Приходили лань, дикая кошка и лиса, иногда барсук, еще ласки. Один раз они видели ковыляющие тени каких-то животных и решили, что это семейство медведей; видели они и силуэты крупных оленей.

Чего они боялись, но хотели увидеть больше всего (впрочем, так никогда и не увидели), так это дикарей, которые, как ходили разговоры, тайно обитали в лесу. Людей, которые не приручались, питались насекомыми, семенами и червями, а раз в неделю, когда повозка наконец уезжала, когда исчезали янтарные лучи ее фонарей, набрасывались на хлеб, бисквиты, торты, сласти. Как бы им хотелось хоть краем глаза увидеть также людей, которых мы любили и потеряли, бессмертных, живых трупов, существовавших там, усохших и уменьшившихся в размерах, легких, как газовая ткань, тех, кто – даже сейчас – вероятно, по ночам отдыхает в гамаках из паутины, спит вечным сном на лесных матрасах из листьев под пуховым одеялом тумана.

– Хоник их чует. Диббуки[10], големы, джинны, – поддразнивал ребят мистер Клайн, поднося фляжку ко рту. – Вот почему он лает и поджимает хвост. И вот почему я его никогда не отпускаю. Он загрызет там какого-нибудь обезьяньего мальчика. Словит полтергейста. Когда вернется, с его клыков будут капать призраки. Которых никто из нас не видел. И которые не имеют другого вкуса, кроме вкуса… – Он помолчал, снова поднял фляжку, а потом добавил с пугающей уверенностью человека, который лично пробовал призраков и ни в коем случае не хочет попробовать их еще раз: – Голубого сыра.

Когда Альфред в последний раз сопровождал Клайнов на кормежку зверей (прежде чем умолил родителей не отправлять его больше туда; он лучше будет играть гаммы, сказал он, хотя и сам кондитер уже решил, что «при сложившихся обстоятельствах» маленький Альфред соседей не должен присоединяться к его близнецам в будущем), темнота опустилась слишком неожиданно. Море наслало одеяло грозовых туч на ложе деревьев. В тот день трапезничающих набежало много, больше обычного. Словно зверям требовалось утешение хлебом и сластями, чтобы вынести дождь. Ворóны и вóроны спускались, чуть не касаясь друг друга матерчатыми крыльями; притрусили лисы, грациозные, как танцоры; несколько оставшихся кабанов были пугливы, они всегда не любили грозы. Пришла одна-единственная остроухая свинья. Явились два барсука. Одичавшие хорьки, беглецы. Дикие собаки. Разновидность крыс, обитающих в малонаселенных местах. Но все животные образовали одну кучу и по отдельности были едва различимы. Когда наступила темнота, они превратились в колышущуюся кучу-малу из шкур и костей. Мальчики слышали, как работают их челюсти, слышали их недовольное лопотание, нетерпеливое и озлобленное, страсть к корочке и сластям.

Мальчики вздохнули с облегчением, когда фляжка мистера Клайна наконец опустела и он решил, что пора возвращаться.

– Поспешите, – предупредил он. – А то оставлю ваши глупые головы здесь ночевать, посмотрим, что будет. Кого из вас они загрызут первым?

Альфред остановился, чтобы поднять и сунуть в карман оберег, грифею, откопанную минуту назад кабаньим рылом. Нам говорят, что такие вещи не обладают никакой магической силой. Окаменелость вещь инертная, как, например, трость. Но двенадцатилетний Альфред Бузи, почти юноша, думал иначе. В то мгновение, когда он почувствовал в своих пальцах эту окаменелость, он тут же признал ее могущество. Он не хотел показывать находку близнецам или делиться с ними. Талисман принадлежал ему одному. Талисман не допустит, чтобы с Альфредом что-то произошло, он сделает его сильным, что бы сейчас ни случилось.

Альфред почти дошел до повозки и стоял у задка, ждал своей очереди запрыгнуть внутрь, когда что-то – просто движение воздуха или, может, взмахи крыльев летучей мыши – словно коснулось его лица. Он провел пальцами по щеке, но то, что он смахнул, теперь, казалось, переместилось выше и потянуло его за волосы, сначала сбоку, потом сзади. Это могли быть кончики пальцев. Это мог сделать кто-то из других ребят, этакий вышедший из берегов задира с детской площадки. Но Гилад Клайн уже сидел в темноте освободившейся от выпечки повозки, его брат не отстал от него. Кто бы ни дергал Альфреда за волосы, это были не братья – что-то иное. Сработали все эти разговоры-дразнилки о джиннах, кадаврах и призраках, големах и неандертальцах, этот преобразователь всего необъяснимого в страх – он напрягся и приготовился к худшему. Смесь волнения и инстинкта, тогда юношеского инстинкта, а теперь уже давно утраченного – в панике и из страха перед словами мистера Клайна, говорившего, что их могут загрызть, из страха перед демонами, которые развлекались тут, перед чудовищами и мертвецами, которые пришли, чтобы забрать у него талисман, – все это заставило его нанести удар тростью-колотушкой по всем этим страхам, по чудовищам. Он промахнулся. Промахнулся три раза. Его щадящее оружие, казалось, рассекает что-то более плотное, чем воздух, и тем более существенное благодаря своей призрачности.

То был первый, но не единственный случай, когда он почувствовал, что его обволакивает подвижная, неустойчивая оболочка влажного воздуха. Он ощутил и чрезмерный запах – смесь земли, плесени, крахмала и – мистер Клайн не ошибся – пахучего сыра. Его мир никогда не был таким предательским или опасным. Он ударил еще раз, сделал четвертую попытку. Опять в пустоту. Близнецы теперь смеялись над ним. Старший из них, Сай, выпростал руку из повозки, чтобы затащить внутрь своего младшего несносного дружка. Он тоже спешил уехать отсюда. Как и лошади. Они тащили вперед, несмотря на натянутую узду, и напрягали деревянные тормозные колодки на колесах, хотели домой. Запахи леса пугали их, так же как и ночные бабочки. Густой зыбкий налет ночных бабочек атаковал уши и волосы всех, собаки, лошадей, Клайнов – не одного Альфреда. Ночь клевала их в голову. Близнецы потешались над ним: «Да это всего лишь маленькие бабочки, хлюпик». И Альфред еще раз рассек воздух отцовской тростью-колотушкой. Он не мог сказать, что это случайность. Его насилие теперь было решительным и целенаправленным. В первый раз, мальчишкой, уже почти подростком, он дал волю своей ярости и на мгновение стал ее рабом. Ему хотелось почувствовать на конце трости настоящую кровь и плоть. И он обрушил семейную трость на правую щеку Сая, крестил свое оружие кровью.

В процедурной Бузи теперь сжимал кулаки с такой силой, что в ладонях остались следы ногтей. Он почти не заметил поначалу, когда сестра подошла к нему, чтобы подготовить его живот ваткой, обмакнутой в карболовую кислоту. Он все еще оставался погруженным в ту последнюю бесславную субботу с Клайнами, ехал с Саем, подранным и окровавленным близнецом, в подпрыгивающей повозке, спешно возвращавшейся в город; Сай больше не смеялся, дружба между ними кончилась, а передняя сетка от насекомых потемнела после метели бабочек, слетевшихся на ежегодную конференцию чешуекрылых. Альфреда тоже трясло, тошнило. Сердце его порхало собственными неустойчивыми флуктуациями. Тогда и теперь. Он чувствовал давление на стенку брюшины – давил не только шприц, но и успокаивающая рука сестры. Сделав глубокий решительный вдох, она вонзила иглу, которая проколола его кожу с негромким хлопком, – сестра продавила иглу сквозь жировой слой в мышечный и впрыснула сыворотку.

4

Субрике позволил себе вольности. Его издатель просил у него тысячу восемьсот «развлекательных» слов – «сделайте из этого что-нибудь, Су!» – а просить сделать что-либо из материала, добытого им на Аллее славы, означало просить слишком много. Ему поставили задачу написать хвалу мистеру Алу, певцу и композитору, и объяснить молодым читателям, которые, возможно, ничего про него не слышали, почему его так любили современники и почему он заслуживает того, чтобы оказаться в одном ряду с бюстами и статуями полковников и генералов, уроженцев нашего города.

Что он сделал, чтобы заслужить медаль «За достоинство»? Выяснять это было работой для какого-нибудь серенького подмастерья, и Субрике подготовился к скучному разговору. К тонкому действу, которое он утолщит за письменным столом.

Но как только утром в день церемонии он увидел Альфреда Бузи, который в одиночестве шел в направлении возбужденного собрания имевшихся в наличии важных персон, семьи и прессы, пришедших на открытие бюста, он почувствовал, что может обнаружить, там и тогда, более богатую историю, воистину кровавую. Певец был обмотан бинтами. Он являл собой комичную одинокую фигуру с полускрытыми ртом и носом, в большом не по размеру костюме с вульгарным тщеславием медалей – поколение певца при любом удобном и неудобном случае выставляло свои награды напоказ. Кажется, был какой-то немой фильм, детский мультик, – названия Субрике не мог вспомнить, – в котором был представлен скорбный комичный герой, чем-то похожий на этого ободранного типа, ходячая жертва неудачного бритья. «Капитан Йод» – вот как он назывался.

Человек из «Личностей» предположил поначалу, что Бузи стал жертвой пожара, может, несчастного случая на кухне, в особенности когда увидел к тому же, что у него забинтованы запястье и рука. У старика, вероятно, загорелось растительное масло. Субрике тут же сочинил аккуратную метафору о краткой вспышке знаменитости и более корявую о выгоревшем таланте, ибо он не был автором, старавшимся держаться подальше от штампов и театральности. Тем не менее, когда он представился, за те полчаса, что отводились для интервью перед речами и открытием бюста, ему все же удалось узнать правду или по меньшей мере версию правды, которую предлагал Альфред Бузи. Он заявлял, что его атаковал ночью внутри его дома голый ребенок. Мальчик, чтобы быть точным. Бузи не сомневался в том, что это было не животное. Например, кот. Или даже обезьяна. Он не то чтобы видел мальчика, нет. Но столкновение было настолько тесным, что он ощутил его кожу, отсутствие волос на ней, ее… он затруднился в выборе слова, но все же сказал «человеческое происхождение». «Ни малейших сомнений в том, с кем или чем я столкнулся, – сказал он. – Я узнал его запах. Это запах детей, мальчиков».

Что ж, это было достаточно любопытно, гораздо лучше, чем скворчащая сковородка с раскаленным маслом, но то, что Субрике имел к настоящему моменту, хватало на двухстраничный разворот. Или все же это можно было растянуть на тысячу восемьсот слов? Он сомневался. Нет, этому всему понадобится улучшение, слой бриолина, чтобы придать блеск. К счастью, смазка для волос была при нем: капельки, натекшие из заготовки этюда, который, по словам его редактора, сказанным только сегодня утром, «не имел точки опоры», что означало «годился только для мусорной корзины». Что ж, если ты Субрике, то вздор может пригодиться для другого дела. Сев за стол этим вечером в своей нелюбимой квартире, в которой, кроме него, обитал лишь его нелюбимый кот Сарки, он достал эти отвергнутые заметки и положил рядом с записями о его встрече с мистером Алом. Вот тема, которой требовалось добавить немного блеска: «Беспорядки на наших улицах». В нашем городе, а вернее, в его наиболее престижных районах, уже наблюдался кризис, вызванный нашествием нищих, воров, насилием и общим беспокойством… нет, больше чем простым беспокойством, страхом, неподвластным времени всеобщим страхом перед всеми, кому в жизни повезло меньше, чем нам. Этот страх укоренился в нас так глубоко, полагал Субрике (и сделал об этом пометку карандашом), как укоренились «умученные и окаменевшие в лаве» тела в Помпеях. Бедность была вулканом, вполне способным уничтожить наш город. Таким будет тезис автора. Тоже, вероятно, пустая болтовня и вздор. Но теперь у него имелась точка опоры, которая требовалась заготовке и редактору. Альфред Бузи, мистер Ал, мог бы с добавкой толики сладкого и капли бриолина стать символом города, страшащегося нападения. Разве можно было придумать для этого иллюстрацию лучше, чем раны и бинты? И разве не идеально, что на нем были медали и мешковатый костюм?

«Неужели наш к гда-т сп к йный и счастливый г р д находится в саде?» – спрашивал Субрике. У его машинки отсутствовала буква «о» в обоих регистрах. «Неужели в круг г р да смыкаются клещи, в руженные, с дн й ст р ны предрассудком ксен ф бии, а с друг й бесп лезн й н стальгией п б лее сп к йным и менее бурным временам, к т рые в б льшей степени принадлежат худ жественн й литературе, чем ист рии?»

Субрике устроился за своим столом и быстро написал свою богатую гласными статью «Смятение». По некоторым причинам, объяснение которых было бы щекотливым, а подавление их затруднительным, процесс этот показался ему стимулирующим. В сексуальном плане. Именно таким образом он почти успевал к срокам. Порыв, усилие и вознаграждение. Лучше всего у него это получалось с материалами на тысячу восемьсот слов, который следовало подготовить к середине вечера, после чего он с оригиналом и вторым экземпляром, сделанным под копирку, отправлялся в офис «Личностей» в дальнем углу Нэшн-сквер. Там располагались не только бары и рестораны, но и притоны, где одинокий возбужденный человек, который не любил свой снятый в аренду дом (кроме того времени, когда он в нем работал), мог найти себе женщину на час. Он любил женщин своего возраста – это действовало на него успокаивающе – или постарше; Субрике перевалило за пятьдесят, в браке он не состоял, жил одиночкой и смирился с этим. Да что говорить, идеальной для него связью на вечер был бы спортивный вариант женщины, присутствовавшей на открытии пафосного бюста Бузи. Кто она такая – любовница или друг певца? Трудно было сказать. Он обратил внимание, как она перевязала рану Бузи у него на запястье. По меньшей мере они были если не в интимных, то близких отношениях. И явно существовала какая-то связь между ними и этим жутким парнем, Джозефом… как там его – не сын ли он? – у которого доля во всех городских бизнесах: туризме, финансах, недвижимости. Визитка, которую он вручил Субрике на торжественной церемонии, бесстыдно называла его международным биржевым брокером и лесоторговцем.

Журналист сунул визитку в блокнот, стараясь не ввязываться в разговор с этим типом – «Лесоторговец? Господи, какая скука», – а скорее еще раз сосредоточиться на женщине, которая стояла в такой близости от него, что ее духи щекотали ему горло. Она напомнила Субрике его тетушку, к которой он вожделел в юности. Обе были стройными и, хотя и невысокого роста, обе были очаровательными, с гораздо более оформленными фигурами, чем у молодых, гораздо более кошачьими и интригующими.

Хорошо одетая подруга Бузи предпочитала держаться подальше от официальных лиц и знаменитостей, поэтому ее почти не оказалось на черно-белых фотографиях, которые он перебрал тем днем в «Личностях» и принес на свой стол. Он видел только ее коротко стриженные волосы и плечико «от портного» ее искусно скроенного жакета на заднем плане на одной или двух фотографиях. Но даже без фотографии с более крупным планом, которую он мог бы изучить за своим столом, он легко вспомнил бело-голубой бандок, легко, словно прядь тумана, наброшенный на плечо, и маленькие цветные туфельки с изогнутыми каблуками. В особенности ему понравилось выражение тихого недоумения, которое сохранялось на ее лице, и ее юбка, кайма, то, как она трепыхалась на ветру, почти не сопротивляясь ему, но и не сдаваясь полностью. Сосредоточиться на ком-то другом было затруднительно.

Теперь ему было уже трудно сосредоточиться на статье для «Личностей». Субрике пришлось принести на стол стаканчик кларета – с бутылкой, – а еще он по своей привычке, действовавшей, когда он работал один, расстегнул пуговицы на ширинке и ослабил ремень. Чтобы можно было пошире вздохнуть, говорил он. Может быть, по этой причине его статье, несмотря на ее поспешную публикацию и сомнительную полемичность, удавалось к тому же казаться похотливой и хищной, не уступающей тем существам, которые были названы в тексте. Он сплел историю взволнованной версии нападения, изложенной Бузи, и уверенности пострадавшего в том, что повреждения ему нанес ребенок. Но причесанный отчет Субрике избегал указания на то, что это был мальчик, чего требовал Бузи. Воздействие на его читателей будет, скажем, более сильным, если образ, который должен возникнуть перед их мысленном взором, будет образом обнаженной девочки, если они будут воображать, ее маленькие конечности, обвившиеся вокруг состарившихся конечностей мистера Ала в любом месте, которое читатели дадут себе труд вообразить, ее зубы и ногти, вонзившиеся в его плоть, ее тело, влажное, упругое, пахнущее (подробность из описания Бузи, понравившаяся Субрике) картофельной шелухой. К этому он добавил последние новости, источником которых были попрошайки и бродяги, которые (поскольку сон среди кустов, под тряпьем и подшофе не воспрещался только в дневное время) были вынуждены покидать сад Попрошаек и наводнять («оккупировать» – сказал бы он) богатые, приличные, более теплые кварталы нашего города в надежде по меньшей мере устроить банкет из остатков наших трапез, пообедать в «Ресторане отходов».

Бузи был не единственным, кто подвергся нападению бездомных, диких бродяг, заморышей, писал он, а его вилла была не единственным взломанным домом. Ограбления и нападения совершались на прежде респектабельных улицах, возвращение домой по которым вечером с бумажником в кармане и на чуть нетвердых после выпивки ногах вместо удовольствия могло теперь обернуться неприятностями. К одиноким женщинам и семьям приставали нищие, требующие подарков и услуг всякого рода, включая и те, что не поддаются описанию. Туристам докучали, на них нападали. Торговцам приходилось укреплять двери и окна своих заведений. Наблюдался всплеск ограблений. И опять Бузи оказался не единственным человеком, кому в последнее время пришлось в темноте с тяжелой тростью и бьющимся сердцем спускаться по лестнице, чтобы прогнать незваных гостей. И он был не единственным, у кого после этого остались шрамы. Что-то следовало предпринять, чтобы остановить разложение («чт – т не тл жн е, чт – т эффективн е, чт – т радикальн е»); в противном случае наш город будет контролировать не полиция, а племя рычащих городских дикарей, «одетых двуногих», для которых наши современные улицы и проулки станут тем, чем овраги и тропинки были для естественных дикарей древности: «Эт т г р д стал их джунглями».

Конечно, эти соображения не принадлежали Субрике лично. Ему нравилось думать, что природа наделила его щедрым сердцем, но не настолько щедрым, чтобы из принципа замотать увлекательную историю. Он считал своим долгом сообщить (хотя и не подкрепляя сообщения никакими свидетельствами), что среди жителей районов, близких к саду, начинается движение за то, чтобы взять закон в свои руки. Нищие будут изгнаны из города вместе со всеми голоштанниками и бродягами, которые стали источником беспокойства на улицах. Если среди горожан, писал он, и раньше были «экстремисты», которые не могли не видеть в этой голытьбе, обитающей в парках, «чел веческие тбр сы, к т рые ср*т и сс*т, как с баки», то какое право имел он, – человек, у которого, как это ни печально, нет семьи или средств, которые нуждались бы в его защите, – говорить, что этих людей не следует изгонять из города, подобно собакам, вместо того чтобы привлекать угощениями и лакомыми кусочками? Он процитировал одну из песен Бузи (очень кстати, как показалось ему): «Вчера ты объедки давал собаке, / К утру она изголодалась до драки», хотя Бузи имел в виду мужей или любовников, а не каких-то там дворняжек.

Субрике нужно было поговорить теперь с кем-нибудь из горожан, чтобы придать некоторый вес своему заявлению, выступить от имени человека со скупым сердцем. Он по наитию вытряс из блокнота визитку, врученную ему ранее, и набрал номер на рычажковом телефоне, установленном недавно в его квартире редактором «Личностей». Да, фамилия была Пенсиллон. Джозеф Пенсиллон. Вот уж кто наверняка был «экстремистом». И брокеру Пенсиллону – как он просил его называть – почти не требовалось никаких подсказок, когда он отвечал на просьбу разделить гражданскую озабоченность, высказанную Субрике. Да, город, на его взгляд, с появлением так называемых попрошаек утратил изысканность.

– А вы бы согласились с тем, что они не многим лучше, чем… как говорят некоторые, не многим лучше, чем животные?

Субрике откинулся далеко на спинку его кресла и запустил свободную руку в ширинку и под трусы: приглашение – явно – Сарки спрыгнуть с подоконника, где он выгибал бровь своей спины на каждого прохожего, и устроиться на удобных коленях хозяина.

– Я бы согласился, – сказал Джозеф, брокер Пенсиллон. – С этим, по крайней мере, согласился бы.

– Не многим лучше, чем собаки?

– Чем дикие собаки. Не домашние любимцы, конечно. – У Джозефа была пара мальтийских мастифов, они охраняли его склад леса и были, как он считал, безукоризненны, в отличие от тех незваных гостей, которых они ловили.

– А не готовы ли вы выразить сочувствие тем, кто предлагает прибегнуть к более кардинальным мерам?

– Например?

– Например… я смущаюсь, говоря это, но, возможно, к переселению. – Субрике порадовался, что Пенсиллону не видны ни его улыбка, ни срамные части, которые теперь, когда Сарки решил переместиться и вытянулся в просиженном кресле, могли вздохнуть полной грудью.

– Вы имеете в виду вывоз нищих?

– Насколько я понимаю, есть такое предложение. Переселить их, как бешеных собак, о которых вы говорили. Предложение четко выражено. У нас в конечном счете есть полицейские силы, которые устраивают облавы на…

– Вероятно, в этом предложении есть резон.

– Переселение может быть более человечным, лучше, добрее, чем некоторые… менее умеренные решения, – допустил Субрике, с трудом скрывая свои удовольствие и нетерпение. Пенсиллон попадался во все ловушки, но были и другие радости, манившие его этой ночью. – С жестокими тварями, которые доставляют больше беспокойства, чем стая собак, можно, как я слышал, поступать, как со стаей собак, – к ним можно применить кнут.

– Я бы не стал поддерживать кнут. Зачем, если у вас есть дробовик или охотничье ружье. Одного заряда свинца хватит, чтобы обратить их в бегство. – Джозеф те же слова дважды говорил сегодня утром дядюшке Альфреду, а теперь рад был процитировать сам себя.

– Вы представляете это как гражданскую войну?

– Не надо заходить так далеко, я думаю, не хочу преувеличивать проблему, которой не следует придавать большее значение, чем досаждающим нам комарам.

Брокер Джозеф опробовал теперь мэрский голос; он питал надежду занять выборную должность.

Субрике не сдержался – добавил:

– Но не обязательно открывать огонь по комарам!

– Совершенно верно, – продолжил наш будущий кандидат в мэры. – Цель состоит не в том, чтобы пролить заслуживающую того кровь, но чтобы защитить растущий город, прежде чем мы потеряем контроль над ним. Формировать нас должно богатство, а не нищета. Я предприниматель. У вас есть моя карточка?

Бизнесы, в особенности туристические компании, отели и рестораны, по его мнению, страдали от всех этих «растопыренных локтей и стоптанных каблуков», которые дикими стаями бродили по улицам.

– Мой дядя Альфред – мистер Ал, известный исполнитель, – подвергся нападению. Вот этой самой ночью. В собственной вилле на набережной, – продолжил он. – Вы видели его раны, когда говорили с ним сегодня. Неужели мы можем пройти мимо этого случая? Кто может сказать, что следующей жертвой не станет человеческий ребенок и с более тяжелыми последствиями? Люди должны вооружаться, защищать свои дома, иначе вскоре наш город захватят голоштанники. Современный город не может позволить себе кормить неандертальцев.

Неандертальцев? Подарок, подарок. Субрике нашел не только коммерческие обоснования, гражданское сочувствие в поддержку своей статьи, он нашел еще и немного неожиданной дополнительной приправы. Он напечатал на машинке «несдержанные» ответы Пенсиллона со всей их стрельбой, дикими собаками и гражданской войной. («Мы д лжны надеяться, эт т бизнесмен будущего не вп лне тражает чувства всех нас».) Он не забыл написать фамилию этого человека с одним «л»: Пенсилон.

Теперь Субрике наполнил свой стакан и сосредоточился на неандертальцах, которых с таким простодушием упомянул лесоторговец. Эти неандертальцы вызвали у него некоторые воспоминания. Не сделал ли мистер Ал ту же аллюзию, когда говорил о том, что было странного в напавшем на него ребенке? Ребенок был одновременно «невинный и дикий». Неандертальский, иным словом. Тут наблюдалась счастливая закономерность. Статья становилась важной… и занимательной. Воистину неандертальцы. Были существа, являвшиеся соединительным звеном между животными и человеком.

Субрике просмотрел свои записки, чтобы вспомнить, что точно говорил певец. И нашел – запись темно-синими чернилами, не оставлявшую сомнений. Бузи говорил о поездках на поляны в западных лесах, которые он совершал в детстве. Его искушала мысль о том, что там обитают древние гоминиды. И теперь Субрике спрашивал себя – он добрался до заключительной части в тысячу шестьсот из общего числа в тысячу восемьсот слов, – не была ли «девочка», поранившая мистера Ала, родом из того клана, древним и первобытным ребенком, который случайно вышел из леса, был ослеплен светом города и вынужден, как и множество городских животных, либо похищать еду из открытых кладовок, либо ужинать содержимым мусорных бачков? Не могли ли все эти бродяги, все попрошайки, на которых «брокер Пенсилон» предлагал нам направить наши ружья, быть не одичавшими, а дикими существами леса, не города, приживалами, не гражданами? Не пора ли нам проявить по отношению к ним доброту и вернуть их на деревья?

При этой мысли Субрике про себя вскинул бровь, но история была захватывающая, из нее могли родиться драматические финальные строки, в особенности если он подкрепит их уличными слухами, которые то появлялись, то исчезали на протяжении десятилетий. Говорилось (хотя в основном поздно вечером в барах), что некоторые уважаемые люди, банкиры, брокеры, торговцы, мэры (пусть это вас не удивляет) посещали парк Скудности (те самые поляны, о которых говорил Бузи) и либо выманивали гоминидов, или лесных людей, – называйте их как хотите, – подношениями в виде еды или всяких побрякушек, либо ставили на них ловушки. То, что там происходило, возможно, не называлось изнасилованием, но было зоофилией, которая наказывалась по закону. Предположительно, были и женщины (хотя и в прошлом), которые, как говорилось, спали с гоминидами и даже рожали от них младенцев, или «полунидов», как их называли. И тогда им приходилось убеждать родителей или мужей, что они в своих ночных кошмарах стали жертвами грубого внимания одного из тех отвратительных инкубов, которые приходят в темноте совокупляться с женщинами. Они не пробуждались ото сна. Опылить их мог обычный мотылек, насилие над ними было весьма мирным и спокойным. Они всего лишь невинно заснули, а проснулись возбужденными и взволнованными, с синяками на отяжелевших телах, с выжатыми как лимон языками. Свидетельства тому во плоти разгуливали по улицам во всей красе. Даже теперь попадались малолетки, больше похожие на приматов, чем на людей. Они были меньше размерами, чем мы, лучше переносили холода и имели коренастое сложение и грудь колесом. Подбородки у них не выступали, а были скошены книзу на лицах, странно широких и неподвижных, которые явно не способны были выражать такие эмоции, как любовь и радость. А то даже и страх. «Мы д лжны стерегаться их, – напечатал Субрике, довольный своей проделкой. – И беречь себя».

«В зм жн, – написал он в заключительных предложениях, – что Альфред Бузи, если п верить его ист рии, имел кр вавое ст лкновение с дним из реликт в, дним из наших древних предк в, которые, если их не остановить, угр жают утащить наше бществ в дикое пр шл е, пр шл е, за к т рым, как нас учили, мы закрыли наши двери и страхи ст летия назад, н к т р е вернул сь с св ими к шмарами в наши когда-то с нные края».

«Личности» к субботе выпустят на улицы свои тысячу шестьсот развлекательных слов. Он подписался залпом клавиш пишущей машинки – «Субрике», а закончил предложением (которое написал на рукописи карандашом), рекомендующим в качестве иллюстраций использовать фотографию Бузи в бинтах и рисунок с пещерными людьми, сидящими вокруг костра, и предпочтительно, чтобы вокруг лежали кости и было «много дыма!». Теперь захмелевшему журналисту оставалось только (хотя у него и было искушение заставить своих коллег по «Личностям» помучиться) найти хорошее перо и вставить отсутствующие буквы «о». После чего Субрике будет готов для притона и, если повезет, для этой спортивной версии женщины, которая, насколько он понял, была невезучей матерью лесоторговца. Он станет ее мужем на ночь.

Субрике допил вино из стакана, застегнул ширинку, схватил за шкирку Сарки, чтобы выпустить его на ночь на улицу – пусть себе ловит крыс, – и направился в центр города. Порыв, усилие и вознаграждение.

5

Терина увидела Бузи в крытых галереях, ведущих к рынку с его огромной арочной крышей из стекла и металла. Она узнала его голову – не заметить бинты было трудно – в обычной толпе, но не вышла из кондитерской, где пила мутный чай с мятой и разглядывала пару туфель, которые только что купила для себя. Желания поговорить с зятем она не испытывала; она вышла в город, чтобы побродить по магазинам в одиночестве, а не проводить время в разговорах, пусть даже и с родственником. Все равно она вскоре его увидит – она была в числе приглашенных на концерт. Она наденет туфли и что-нибудь элегантное, но теплое – ветерок разгулялся. Монгольфьер, который она уже видела немногим раньше, несся над городом с солидной скоростью.

Увидев Бузи во второй раз, Терина почувствовала, что должна оставить свой чай недопитым, – она кивнула, принося извинения хозяину, и поспешила за родственником. Двигался он как-то неловко, раскачивался, как пассажир, который неделю провел в море, а теперь был отягощен двумя тяжелыми чемоданами: такое зрелище в навигационные месяцы с апреля по октябрь не было в диковинку, хотя, насколько она видела, Бузи был отягощен всего лишь номером «Личностей» и небольшим пакетом, завернутым в бумагу от несчастного лавочника, у которого древние старухи покупали платки и дешевые украшения. Свободную руку он прижимал к животу, словно его мучила боль. Впечатление возникало такое, будто его кто-то лягнул в живот. Тяжелая, мучительная неповоротливость Бузи обеспокоила ее – оставить это без внимания было невозможно. По крайней мере для Терины. Она по характеру была человеком отзывчивым и заботливым, хотя люди посторонние сказали бы, что она вежлива, но без теплоты. Тут сказывалось всего лишь ее одиночество. Слишком много часов проводила она наедине с собой, слишком много лет. Она хотела казаться элегантной и доброй, но в глазах других людей выглядела скорее утонченной, высокомерной и строгой.

Когда толпы покупателей остались позади, и Терина оказалась в более спокойной деловой части города, Бузи был уже достаточно близко к ней – она вполне могла его окликнуть. Но она подозревала, что ему могло не понравиться, если бы кто-то увидел его в таком жалком виде. Возможно, он хочет сохранить свою приватность, анонимность. Любой не желает быть узнанным, если он не в себе. Поэтому она не стала пока обращаться к зятю – решила посмотреть, что будет дальше. Она просто приглядывала за ним с безопасного расстояния. Может, спазм в его желудке, или колотье, или приступ несварения пройдут, он распрямится, походка у него станет более нормальной. И тогда она сможет и дальше получать не то чтобы радость, но по крайней мере удовольствие от возможности побыть с собой наедине.

Возможно, прежде и было время, когда незаметная прогулка следом за докучливым родственником стала бы для Терины соблазнительным приключением. Она видела фильмы (например, «Влюбленный Неаполь»), в которых элегантные женщины преследовали красивых и подозрительных мужчин по касбам[11] и людным проулкам – точно так, как делала это теперь она. Альфред был красивым мужчиной – это она могла представить. И в самом деле, когда она впервые увидела его на сцене, она чуточку влюбилась в него, в его голос, чарующие любовные истории, о которых он пел. Она тогда думала, что они могли бы стать парой. Но тут вмешалась сестра, и он необъяснимым образом предпочел ее, Алисию. Подглядывание за мужем Алисии в прошлом могло бы доставить ей удовольствие, этого она не исключала. Но в ту субботу она не могла себя убедить сыграть на глазах у всех кинозвезду, и точно так же она не могла, к своему удовольствию, представить, что Альфред в его старческие годы стоит того, чтобы за ним подглядывать. Ее миссией в большей мере, чем любовная история из фильма, была забота о вдовце сестры, долг, наследство. После посещения виллы в ночь нападения беспокойство не отпускало ее. В доме, который Алисия всегда содержала в идеальном порядке, не только царили беспорядок и ветхость, там поселилась и грязь. Немытая посуда, невскрытая почта, всюду паутина. И экскременты древоточцев. Неудивительно, что тут были и животные – не только во дворе, но и в комнатах. Потрясло ее и то, что она обнаружила прах сестры все в той же безвкусной урне, водруженный на крышку рояля, словно его значительность не превосходила таковую метронома или подсвечника. Как муж покойной может так долго с этим тянуть? Джозеф, который большую часть времени оставался для нее загадкой, этот несуразный кукушонок в ее уютном гнезде, на сей раз был к месту со своим советом: дядя Альфред должен нанять горничную. Или переехать куда-нибудь, поближе к благам цивилизации и где будет поменьше комнат; и это была чистая правда.

Бузи знал, что за ним наблюдают, не догадывался, правда, что это Терина, пока по крайней мере не знал. В галерее и на рынке он почувствовал, что привлекает больше обычного внимание прохожих. Много лет уже его персона не притягивала столько взглядов, впрочем, в те времена за взглядами следовали улыбки, просьбы автографов и нередко слова «браво». Все, казалось, радовались, видя его. Как-то днем он прошел мимо бара (неподалеку от места, где он шел теперь, хромал, по правде говоря) в сторону более безликого делового района, и все посетители высыпали на террасу или сгрудились у двери, чтобы чокнуться стаканами в его честь и устроить ему овацию. Иногда за ним неотвязно шел кто-нибудь из поклонников – они не отваживались заявить о себе, просто хотели побыть рядом со знаменитостью. Никогда прежде не ловил он на себе такие холодные, такие тяжелые взгляды, как в эту субботу в городе. Не такие взгляды он искал и ценил в качестве мистера Ала, когда робкое узнавание часто сопровождалось негромким произнесением его имени. И тогда у него оставался приятный выбор: либо не обратить внимания, как сделал бы это скромный человек, либо повернуться и ответить на их улыбки своей, как обычный гражданин, чьи манеры не смогла испортить слава. Эти новые взгляды, что сопровождали его, пока он неуклюжим зверем волочил по городу свои ноги, были не то чтобы враждебными, но и теплыми он бы их не назвал. Как бы он хотел, чтобы рядом был друг, чтобы кто-то держал его под руку, делая его более незаметным. Алисия или кто-то вроде Алисии. Может, эта соседка-студентка. Она брала его под руку несколько дней назад. Он ненавидел растворенность в толпе. Ненавидел скандальную известность. Он жаждал поддержки в виде нескольких улыбок.

Поначалу Бузи, конечно, объяснял это холодное внимание к себе своим ужасным видом: он не только все еще щеголял в бинтах и повязках, к этому времени уже изрядно загрязнившихся, его еще мучила боль. Утренняя игла просверлила в нем туннель. На животе уже появились синяки, повышенная чувствительность передалась спине, паху, опустилась на связки ног. Вот и вся чувствительность, какая мне осталась, подумал он. Он больше не мог считать свое тело чем-то мужеским, способным производить силу и скорость, хотя бы мимолетно вызывать желание. Напротив, он превратился в мешок гримас и рефлексов, тиков и подергиваний, спазмов и конвульсий. Чем больше он пытался сохранять равновесие, идти с уверенностью, тем в большей мере чувствовал себя никуда не годным и нелепым. Вот оно, значит, что такое чувствовать себя старым и в некотором роде, который он еще не до конца осознал, осрамленным, хотя он и не мог сказать чем. Это наверняка не может быть связано с бешенством. Бешенство было его вторым объяснением холодных взглядов. Может быть, все на улице видят пену на его губах и боятся, что он их покусает. Он теперь стал переносчиком заразы. Но как слухи дошли до горожан так быстро? Возможно, женщина с экземпляром «Личностей» развязывала язык в каждом магазине, в каждой лавке, куда заходила: «Никогда не догадаетесь, кого я видела у врача и по какой причине он там оказался». Или медсестра заговорила? Нет, это вряд ли. Она была не из трясогузок. Если откровенно, то он был ошарашен и выбит из колеи; человек, потерявший себя. От доктора ему бы надо было идти прямо домой и отдохнуть, может быть, подготовиться к концерту, а не обманывать себя: разве мог он после мучительной инъекции ожидать, что в силах с удовольствием прогуляться по городу.

И тут он понял. Да, «Личности». Конечно, конечно. Его узнают и воспринимают с явным беспокойством из-за того, что написано о нем в журнале. Картинка с неандертальцами не могла не породить опасения. Да и сам этот термин был как проклятие: грязная обезьяна, глупый примат, «Эй, ты, неандерталец недоделанный!» Эти оскорбления теперь направлялись в его адрес. Какие еще провокации могли содержаться в статье? Бузи резко остановился, открыл журнал, купленный им в киоске на рынке. Он принялся читать там, где остановился, напрягая глаза, даже не озаботившись поисками очков по карманам. И то, что он читал, обескураживало. «Неандерталец» оказалось не худшим из того, что он прочел. Его выставили дураком, и сделал это не только Субрике, но и его жуткий племянник, чьи неприемлемые мнения приводились со всей обстоятельностью и имели целью замарать дядюшку через кровные узы. Терина произвела на свет горлопанящий денежный мешок без мозгов.

Бузи вдруг понял, что находится всего в сотне шагов от сооружения с округлым фасадом, где размещались студии архитектора и агентство по торговле недвижимостью, а над ними – офис Джозефа. Идея ему не нравилась, но в пылу раздражения от прочитанного в «Личностях» он решил не упускать возможность и сказать молодому человеку с глазу на глаз, что он думает об его огнестрельных разговорах, предчувствии гражданской войны, его очевидной уверенности в том, что людей нужно изгонять из города, как стаю собак. Бузи обычно был человеком миролюбивым. Но он постарается не выходить за рамки. Он должен высказаться. В конечном счете статья была посвящена ему, а не его племяннику. Они могут высказывать свои мнения, но при этом не обязательно переходить на личности. Он поведет разговор в доброжелательном русле. Когда он выскажется, мальчику придется предложить дядюшке кофе или что-нибудь покрепче, а это даст им время согласиться на различия во мнениях, как это делают кошка и собака в доме. Потом Бузи сможет, скажем, с полчасика отдохнуть в офисе Джозефа, остыть, а потом предпримет десятиминутное усилие, чтобы добраться до ботанических пастбищ и ленча.

Вообще-то он очень скоро начал надеяться, что его племянника не окажется на месте, что он где-то филателизирует, или разглядывает своих безжизненных бабочек, или изучает биржевые сводки. «Собирает бабочек с помощью дробовика! – подумал Бузи. – Собирает долги с помощью трости-колотушки». В любом случае он устал, и ему требовалось прийти в себя в тихой комнате, мягком кресле. Он поднял голову, оглядел кабинеты первого этажа – есть ли там какие-то признаки жизни. Если повезет, то в субботу тут окажется одна секретарша. Милая молодая женщина, вовсе не такая злыдня, какой она могла показаться: она не расположена к разговорам, когда ей нужно напечатать письма, расставить по порядку папки, а дома ее с кормежкой ждет обожаемая собака. Ему будет достаточно сказать ей: «Пожалейте мои колени» (выражение его матери; как быстро пролетело время!), и она посадит его в приемной Джозефа, наверно, в это кресло с потрескавшейся кожей, в котором сто лет назад восседал Пенсиллон-старший. Она будет заниматься своими делами, не замечая его. В этом варианте офис превращался в покойную кроличью нору и давал возможность восстановить физические силы без выматывающего спора. Он был слишком зол для спора. Слишком стар и зол и к тому же весь изранен.

Повернувшись спиной к этим слишком уж любопытным улицам, Бузи вздохнул с облегчением и направился к двери. Прежде чем позвонить, в окне агентства по торговле недвижимостью он заметил – не мог не заметить – то, что явно было, хотя и не могло быть, фотографией его собственного дома, виллы на набережной. Во второй раз за неделю его подмышки принялись обильно выделять пот. Его одновременно бросило в жар и холод. Он подался вперед, чтобы получше разглядеть фотографию, и в стекле увидел отражение свояченицы. Она смотрела на него, стоя на противоположной стороне улицы в одном из своих потрясающих летних облачений, подол которого был слегка прозрачен и украшен каймой с изображением звездного неба. Он повернулся, чтоб поздороваться с ней, но она вошла в дверь магазина, явно не желая, чтобы ее поймали с поличным. И это тоже озадачило его. В эту субботу даже Терина его отвергала.

Бузи снова принялся разглядывать свою семейную виллу, одновременно используя отражение, чтобы наблюдать за Териной. Сейчас она исчезла, и потому он прижал нос к стеклу и без помощи очков для чтения пытался разобраться, почему его дом выставлен в окне продаж под офисом Джозефа. На витрине дом Бузи был, конечно, не единственным, но он выделялся среди других. Фотография представляла собой чуть подкрашенную панораму выходящих на море строений в дальнем конце набережной, включая «Кондитерский домик» и справа – семейный дом Бузи перед древней тенью деревьев. Из фотографии было неясно, что до океана за спиной фотографа всего несколько шагов через дорогу, точно так же вряд ли кто-то мог бы сказать, что снимок сделан весной в ветреный день. Но Бузи знал это. Он узнавал сезоны и настроения города.

Вызывало тревогу и удивление слишком ветхое состояние зданий. Бузи знал, что дома пришли в упадок, но не думал, что его собственный дом дошел до такой степени дряхлости. Черно-белые тона фотографии и едва уловимые оттенки обнажали изъяны, которые при дневном свете и в полноцветье растворялись в невидимости. Его вилла чуть наклонилась на восток, а ее крашеный фасад казался расслоившимся, облезшим и словно тронутым лишаем. Высокие деревья на обрыве нависали над виллой, как жуткие хищники, пальцы их ветвей чуть ли не сжимали черепицу крыши, вырывая ее из гнезд. Если сильный порыв ветра обломает одну из этих громадных древесных конечностей, то в постель Бузи упадет лесина. Им всем требовалось лечение.

Рядом с фотографией висела стильная красочная иллюстрация ряда многоквартирных домов в стиле лайнеров, их балконы и ростры были выровнены, словно у армады, в их закругленных окнах отражались волны. Бузи, возможно, не дал бы себе труда взглянуть на картинку, если бы художник на тенистом заднем плане этих новых строений не изобразил чуть ли не полные копии деревьев, которые своими пальцами касались виллы Бузи. Теперь они больше напоминали догоняющие друг друга волны на японской гравюре, чем растительность. Их конфигурация точно повторяла формы на фотографии, но цвет был изменен с серовато-зеленого на голубой. Выписанный заглавными буквами текст на иллюстрации гласил: КВАРТИРЫ В РОЩЕ НА БЕРЕГУ ОКЕАНА.

Бузи отступил и охнул с такой силой, что все его тело вздрогнуло. Ему пришлось опереться рукой о входную дверь. Он был потрясен. Его собственный дом и соседний «Кондитерский домик» были снесены и заменены, по крайней мере, на этом плане, чем-то лихим и откровенно корабельным. Он не увидел здесь ни одной прямой линии. На множестве заполненных людьми балконов в этих квартирах, выходивших на море, стояли коктейльные столики и виднелись стройные фигуры, облаченные в костюмы и платья из волокна рафии, которые поднимали бокалы с искрящимся вином. Архитектор, творец домов, изображенных на картинке, создал флот зданий, состоявших из кают и палуб, а не комнат, и населил их персонажами, изображавшими капитанов.

Бузи сразу же понял, что видит и какое будущее ему уготовано. Вот почему неухоженная студентка из соседнего дома сказала ему: «Она идет на снос». А здесь он видел планы – продвинутые планы, судя по виду, не подлежащие изменениям, – начать строительство на том месте, где он живет и где еще в комнатах витает дух Алисии. Как же оно получилось и почему он ничего не знал об этих планах? Нынешние владельцы «Кондитерского домика» продали свой дом. Это ему было известно. Архитектор и агентства, видимо, создали логическую цепочку – основываясь на заверениях его племянника Джозефа, – согласно которой Бузи намеревался сделать то же, что владельцы «Кондитерского домика». Когда его спросят. Если спросят. Эти жесткие нераспечатанные конверты у него дома почти наверняка содержали предложения от девелоперов. А то и что-то еще, более угрожающее: ловушку, из которой ему не выбраться.

Наконец Бузи нашел очки и прочел мелкий шрифт. Справа вверху от чертежей архитектора в небесах над изображениями деревьев витали логотип компании и список из пяти ее партнеров. Имя «Дж. Ф. Пенсиллон» стояло четвертым. Бузи даже не удивился. От людей вроде Джозефа иного и ожидать не приходилось, от людей, для которых на пути к реализации бизнес-проекта можно было презреть кровные узы и даже пренебречь вкусом. Джозеф заявлял, что ему нравился дом Бузи, он даже находил его «очаровательным». Теперь Бузи стало ясно, что мальчишку очаровывала цена виллы, а на цену очарования он был готов наплевать.

За фотографией обеих старых вилл и рисунком новых корабельных апартаментов располагалась модель в масштабе всего проекта, незаметная с первого взгляда. Она была сделана умно и во всех подробностях. Художественно, что и говорить. И реалистично, хотя ничто и не двигалось, даже белые барашки волн, набегающих на берег. Каждый выставлявшийся на продажу дом имел кодовую раскраску в соответствии со стоимостью и количеством комнат – в диапазоне от серого, обозначавшего «весьма доступное жилье» до золотого. Казалось, что «Роща» являлась не просто стройкой на берегу океана, а обширным проектом, распространявшимся и на территории за крутым склоном над виллами, на то, что было единственным диким местом, остававшимся в городе, на низкорослый лесок с его древними шрабами и деревьями, его подлеском, множеством диких животных, его мальчиком. Большинство деревьев, видимо, подлежало вырубке и использованию, где возможно, для сооружения каркасов (в этом, несомненно, и состояло участие Джозефа: «по предварительной договоренности», «лесоторговец для столпов общества»), хотя часть деревьев вроде бы еще стояла зубчатой кромкой в качестве украшения и для создания тени обитателям «специальных коттеджей» и «семейных владений», которые будут завершены, как обещалось, в течение двух лет. «Строения будут разрешены к продаже после первого сентября. Советуем не откладывать заявки. Мы предполагаем структуру цен от…» И опять тело Бузи сотряслось от тяжести и громкости его «оха». Сколько-сколько? Это что за люди могут позволить себе такие расходы? Какие доходы имели в виду застройщики и его племянник?

«Роща», судя по модели, имела широкую центральную улицу, которая через охраняемые ворота вела прямо в город. Коттеджи и дома располагались в тупичках, исключительно приватных и расположенных под таким углом, чтобы из каждого открывался вид на океан, но панорамные виды открывались только из наиболее крупных вилл (ценовой диапазон «Золотой плюс»), расположенных на возвышенностях. Лучшие виды можно было получить за дополнительную плату. Менее заметная служебная дорога петляла вокруг всех зданий. Еще одна узкая приватная полоса с реверсивным движением шла по крутому склону и мимо ухоженного символического леска из раскрашенного «Фоамекса»[12] и через другие охраняемые ворота. Она выходила в классический сад у берега перед тем местом, где прежде стояла вилла Бузи.

Бузи еще раз подался вперед разглядеть, где на макете находится его дом. Вернее, где находился. Он видел перед собой такое изобилие подробностей, такую законченность авторского замысла, что на мгновение подумал, не вышел ли он только что из состояния комы – возможно, еще одно подтверждение того, что у него бешенство, – и обнаружил, что потерял полгода или около того, а за это время его дом снесли. «Она идет на снос, – сказала студентка. – Она идет на снос». Его вилла теперь прибавила в высоте, обрела крышу-палубу и балконы. Квартиры, купаясь в солнечных лучах, плыли в сторону океана. На парковке набережной стояли макеты автомобилей. И не каких-нибудь, а либо мощных седанов «паначе», либо выставлявших себя напоказ спортивных кабриолетов.

Но изготовитель макетов в одном случае переборщил. Только наделенные грандиозным поэтическим воображением архитекторы могли надеяться, что им под силу облагородить океан, а потому океан остался цел и невредим. Правда, галька на этом идеальном берегу была убрана и вывезена. Вместо нее волшебным образом, добытая со страниц жульнической туристической брошюры, протянулась полоса соломенно-желтого песка и возник ряд многоцветных солнцезащитных зонтов на коктейльных соломинках. Будущие обитатели «Рощи», кто бы они ни были, никогда не проснутся ночью и не услышат звук перекатывающихся камушков на берегу, как много раз в своей жизни слышал его Бузи, как его слышала Алисия на протяжении их совместных более чем двадцати лет. Он театрально покачал головой, давая понять зонтикам и песку, насколько они неуместны здесь. Он был поражен и подавлен, но еще и неожиданно испуган: это был знак. Изображение крылатого амурчика на корзине воздушного шара под огненной печатной полосой туч вследствие какой-то хитрости преломления отражалось в зеркальном стекле за макетом, хотя стоило ему чуть шевельнуть головой, как амурчик исчез и небо стало необитаемым. Но Терина продолжала отражаться в стекле. Она выглядывала из двери магазина под навесом, шея ее была чуть вытянута вперед, словно она опасалась дождевых капель, хотя и находилась под защитой навеса. Она смотрела на спину Бузи, словно отряженная сыном подглядывать за зятем. Мамочка и сынок действовали по какому-то плану, имея целью отделить владельца от его собственности, это ему было очевидно. Он ни секунды не сомневался. Теперь ей предоставлялся шанс. Какой? Возможно, соблазнить его. Одежда на ней явно была неподходящей для смены бинтов на ранах. И потом, она держалась с ним более интимно, чем подобало родственнице ее лет, – все эти дела с его руками на ее коленях, близость ее тела к нему, изысканная одежда, умопомрачительный запах. Все эти нежные услуги, целебные мази и бинты – она накладывала их с чем-то меньшим, чем любовь. Это были смягчители, увлажнители, примочки, призванные склонить его к продаже.

Он сразу же представил себе ее убедительные аргументы в пользу того, что он должен продать семейный дом: «Ты вырос из него, дорогой Альфред»; «Ты получишь за это кучу денег»; «Тебе следует переехать сейчас, пока силы есть»; «С возрастом тебе будет все труднее справляться со всеми этими лестницами»; «Дом пора отремонтировать; его съели ветер и соль»; «Здесь небезопасно – так близко к лесу»; «В следующий раз твое лицо расцарапает не кот, а кто-нибудь похуже. Почему ты не хочешь его продать? Джозеф наверняка с радостью тебе поможет. У твоего любящего племянника есть план сделать твою жизнь безопасной и удобной».

«Но мне и так безопасно и удобно», – громко сказал Бузи.

Его слова отлетели от стекла с чуть выпуклым отражением на мгновение располневшей, одетой слишком ярко для тайного наблюдения Терины, которая все еще пряталась на противоположной стороне улицы. Он театрально-отвлекающим маневром – ударил по стеклу и повернулся, чтобы бросить ей вызов, но пока он ударял по стеклу и поворачивался, она исчезла, как волшебница. Он только услышал постукивание ее каблучков, но решил непременно встретиться с ней через день-другой. Теперь он будет охотиться на нее, а не она на него. Пройдет не так уж много времени, и постукивающие каблучки придут к его двери. Бузи предвкушал то упоение, которое охватит его, когда он ответит ей «нет», откажет, не примет ее предложения. Лесок не станет «Рощей», ответит он ей. Пока он жив и в силах не дать свою подпись.

На самом деле он пока не был оснащен или подготовлен к ведению боевых действий против Терины и ее сына. Ему требовалось получить информацию, вооружиться фактами, узнать все подробности этой мошеннической и воровской махинации, имеющей целью разлучить Бузи с его семейным домом. Он еще раз повернулся и принялся внимательно разглядывать макет. Если бы не стекло, он смог бы протянуть руку (и протянул бы) и смял бы все эти картонные строения кулаком, разорвал бы в клочья рисунки. Он еще раз ударил в раздражении костяшками пальцев по стеклу, опять не так чтобы очень сильно. Его забинтованная рука все еще болела, и сотрясать ее было нежелательно.

Бузи не мог вынести больше ни мгновения пребывания здесь. Еще он знал, что никакого ленча переварить сейчас не в состоянии. Больше всего ему хотелось теперь вернуться на виллу, убедиться, что она еще стоит, что есть еще замок для его старого тяжелого ключа. Потом, если наберется мужества, он примется за конверты, которые много недель лежали на полке в кухне нераскрытыми. Он отошел от двери агентства, не осмеливаясь бросить взгляд на другую сторону улицы, не желая взбадривания никаким монгольфьером, и поспешил прочь, стараясь шагать как можно ровнее – прочь от Терины, от всех этих любопытных толп, которые исцарапали его своими взглядами. «Вон мистер Ал. Смотри – мистер Ал. Помнишь его? Он раньше пел. Стареет. Ты только посмотри на него. Что с ним такое? Что, черт побери, он с собой сделал?»

6

Бузи избрал самый короткий путь от офиса его племянника до места, где он родился и прожил более шести десятков лет. Он не пойдет долгим маршрутом праздношатающихся, который выбрал, выйдя утром от доктора, – тем, что шел через галереи и авеню, все еще кишевшими праздными толпами, откуда гуляющим открывался собственный, пусть и дальний, вид на океан. В одной из своих ранних песен – «Голубой шартрез» – Бузи уподобил манящий полумесяц океана порции ликера в линзе бокала. Выпивающий поднял его к свету и поймал цвета залива, шартрезную зелень океана на восходе солнца весной, шартрезную желтизну океана в осенних сумерках, шартрезную голубизну летнего дня, когда небо и вода имеют «одинаковое облачение». Он иногда слышал, что люди в городских барах и бистро заказывают «голубой шартрез», но им отвечают, что такого спиртного напитка не существует ни для кого, кроме мистера Ала, или же его можно получить обманом с рюмкой кюрасао или даже фиолетовой «вакханалии», метамфетамином богачей, который не может передавать цвета океана, пока бутылка не будет опустошена полностью. И тогда все может приобрести голубизну моря. Тогда все становится небесно-голубым.

По крайней мере выбранный Бузи в тот день маршрут не должен был составить труда для его ног. Путь почти все время шел вниз и вначале по безжизненным серым кварталам, а потом по более рискованным зонам над садом Попрошаек, известным в нисходящем порядке респектабельности и восходящем – нищеты – как Хламы, Хамы, обитатели которых, несмотря на нищету, имели жилье, и, наконец, Срамы, где ни у кого не было ничего, кроме кашля и вшей. Там его никто не заметит, никто не будет показывать на него пальцем. У певца всегда были благополучные поклонники. А если за ним кто-нибудь следил – например, Терина, то ей придется постараться, чтобы превратиться в невидимку. Эти нечистые кварталы города стали бы указывать пальцем и кричать на любого, кто в столь солидном возрасте умудрялся выглядеть так изящно. Она не осмелится последовать за ним в этот район, какой бы пронырой она себя ни демонстрировала прежде. Он не мог представить, чтобы кто-то, столь сметливый и внимательный, как его свояченица, пошел бы по этим улочкам и проулкам или стал рисковать своими изящными щиколотками на этих обочинах и ступеньках. Она бы разодрала на себе чулки. Ее изысканные туфельки не смогли бы остаться незамаранными.

Никто за ним не шел. Мистер Ал наконец оторвался от хвоста, от подельника и попустителя его коррумпированного племянника в лице его матушки. Терина, успокоенная неожиданным рывком Бузи и его чувством здоровой целеустремленности, которую она увидела в его походке, когда он наконец вернулся на улицу, отправится по своим делам, но только после того, как увидит собственными глазами, что такое разглядел Бузи за стеклом под кабинетом Джозефа, что заставило ее зятя так раздраженно молотить по стеклу. Потом, поскольку день стоял прекрасный – шартрезно-голубой, она пройдет по ботаническим пастбищам, посмотрит, может, что новое появилось в доме орхидей и саговниковых, зайдет в «Бристольские павильоны» на поздний ленч с аперитивом, а потом – на вечерний концерт с некоторым предубеждением против заезженных песен и нынешней слабости ее зятя, склонного читать проповеди перед публикой. Она успеет вернуться домой так, чтобы рано лечь спать с подносом вкусностей, позволенных на выходные, и с пластинкой Карузо на фонографе. Она может представлять себя Лючией ди Ламмермур[13], любимой и умирающей среди подушек и шалей. Она может лечь спать трагической героиней, а проснуться дивой, помолодевшей от сновидений. А то, что на кровати нет других подушек, кроме ее, не имеет значения – она к этому привыкла.

Прежде столь знаменитый мистер Ал наконец остался один в городе. Он много лет не заходил в эти места и теперь удивился, какими тихими и спокойными они стали. Богатство имеет собственный звук, шумливую показушность, но бедность – или по крайней мере благопристойная нужда, которую он видел на этих невзрачных безыскусных улицах, – была приглушена днем, когда людям требовалось улаживать свои дела или добывать хлеб насущный. Нищета в основном становится громкоголосой с наступлением темноты, а днем она либо промышляет, либо дремлет. Крыши здесь были из гофрированной жести, далекой от аккуратности черепичной или изразцовой «елочки», полы в домах были земляными, стены имели толщину в полкирпича; воду брали из колонки общего пользования у задней стены общественного туалета; освещались дома масляными лампами или свечами; тротуары, если и представляли собой нечто большее, чем утоптанную землю, были растрескавшиеся и неровные. По улицам бегали стаи собак, тащились рабочие лошадки, дети обходились без школ и без обуви, мужчины и женщины без работы, на окнах, не имевших стекол, не висели занавески. Здесь попадались проулки, из-за своей узости недоступные для солнечных лучей. Жестяные крыши днем разогревались, а стоило начаться шторму, как их срывал ветер, но в каньонах улиц погода казалась умеренной; то была одна из разновидностей мира, в целом предназначенного для более богатых. Это место было так не похоже на город, который мы знали, город, описанный в туристических брошюрах, город котов и тортов, террас и балконов, веранд и садов на подоконниках. И город песни.

В этих кварталах не имело значения, что знаменитый мистер Ал с его шаркающей походкой, разлохматившимися бинтами, тяжелым, трудным дыханием казался больше похожим на нищего, чем на яркую городскую звезду, только что загоревшуюся на Аллее славы. Те немногие люди, что встречались ему на тропинках и в проулках, не удостаивали его и вторым взглядом, хотя если бы удостоили, то, вероятно, сочли бы необычным, что этот прохожий нес пакетик из лавки торговца шарфиками и журнал – и то, и другое указывали на жизнь, которая им и не снилась, а его одежда тоже говорила о другой жизни, она была чистой и сшитой на заказ, так одеваются только на похороны или если тебе предстоит предстать перед судьей.

Конечно, Бузи чувствовал себя уязвимым, как это чувствовал бы любой из нас, оказавшись в этой части города, но более всего, с учетом всех событий этой сумасшедшей, надрывной недели, чувствовал он себя глупым, обманутым и – он не сразу нашел это слово – «перезрелым», он словно гнил на лозе своего вдовства, слишком засох, чтобы его можно было сорвать, слишком засох и посеребрился плесенью, чтобы иметь какую-то ценность. Он прежде видел в городе людей вроде себя, уже немолодых, слабых, почти всегда в одиночестве, и удивлялся отсутствию у них величественности или, по крайней мере, скорби по ее утрате. Глупые старики, думал он. Не стоит им выставлять себя напоказ. Сидели бы лучше дома. Он никогда и подумать не мог, что может стать похожим на них или что будет вести борьбу поколений с обеих сторон и два раза потерпит поражение.

Бузи спешил к дому, шел опустив голову, засунув одну руку в карман пиджака, чтобы ласкать грифею. Если он не заблудится в лабиринтах, то этим маршрутом выйдет к средней части городской набережной (неподалеку от громадного аквариума, куда выпускались – для скорой смерти – всякие диковинки, пойманные на берегу или вытащенные из сетей) за половину того времени, которое понадобилось бы ему, выбери он более безопасный и благолепный маршрут. А оттуда ему хватит нескольких минут, чтобы под утешительный плеск океана справа от него добраться до собственных дверей и вздоха облегчения, который он издаст, увидев, что его дом в целости и сохранности стоит на своем месте.

Он посмотрел на часы. Через четыре часа он выйдет на сцену и будет изображать жизнерадостность. Но сначала ему нужно вздремнуть. Он приляжет внизу, на читальном диване в своей репетиционной. Он чувствовал, что ни сил, ни воли подниматься по лестнице у него нет. Чем раньше он отключится, тем лучше. Его будущее представлялось ему слишком сложным и даже слишком опасным, чтобы думать о нем, пока он не восстановит сном силы. А когда это произойдет, его состояние, возможно, улучшится настолько, что он сможет обдумать предстоящие ему сражения с бешенством, жуликами и городом, который, благодаря «Личностям», явно теперь рассматривал его не столько как певца, исполнителя любовных песен, сколько как старого дурака, который посреди ночи схватился с маленькой голой девочкой и попытался выдать это за встречу с неандертальцем. Субрике – черт бы его подрал – написал только о похотливости. То, что было трагедией, облачилось в комические одежды. И все же в трагикомическом сердце происшествия находился ребенок, истинно ребенок, и ребенок, который нуждался в спасении.

Нам не следует удивляться тому, что Бузи (по бесшабашному капризу, как сказали бы некоторые, но он и по сей день продолжает утверждать, что следовал всеподавляющему чувству долга) остановился перед когда-то великолепными воротами сада Попрошаек, сделал глубокий вдох, чтобы укрепить свою решимость, и вошел внутрь. Вероятность того, что мальчик, который напал на него в кладовке, мальчик, который нуждался в спасении и искуплении, мог жить или выживать здесь вместе с другими уличными мальчишками, чумазыми беспризорниками, кормившимися из мусорных бачков, столь ненавистными (спасибо Субрике за подробности) племяннику Джозефу, была невелика, очень невелика. Бузи понятия не имел, как бы он мог узнать ребенка. Может быть, по запаху. По запаху картофельной шелухи. По некой общности разделенного опыта, по крови певца под его ногтями. По взаимной симпатии, если симпатия может возникнуть, несмотря на огромное различие в возрасте, состоянии и происхождении? Но кто знает, что может произойти? По крайней мере будет доказательство во плоти того, что рассказанная Бузи версия событий той ночи абсолютно правдива. Ребенок может стать его свидетельством, а также подтверждением того, что певец – открытая душа, сострадательная и щедрая (за урок этики приходится платить дорогую цену), готовая даже к усыновлению. Мистер Ал, певец и филантроп. Перед мысленным взором Бузи неожиданно возник его обидчик, вымытый и вычищенный, одетый и цивилизованный, у дверей кладовки посреди ночи, он спокойно разглядывает еду внутри, его палец сковыривает крышку с банки маринованных огурцов или варенья, как это сделал был любой мальчишка его лет. Как любой сын. Бузи, лежа в кровати наверху, будет слышать позвякивание персидских колокольчиков и знать, что мальчик наконец дома, что его сын – у него в горле запершило от этого слова – спасен и в безопасности.

Бузи вдруг понял, что не входил в сад Попрошаек более тридцати лет, с тех пор как сад стал неофициальным местом обитания всех, у кого нет ключа от дверей или крыши над головой, всех, кого раздавила судьба или потрясли превратности жизни. Сад, конечно, находился в самой захудалой части города, а потому не являлся ценной гражданской достопримечательностью или такой, которую богатые люди пожелали бы спасти или подвергнуть реновации. Где здесь были панорамные виды на океан? Где деревья? В саду их точно не было. Те места, которые могли претендовать на то, чтобы называться садом, и все еще сохраняли поредевшие клочья травы и некоторые стойкие кустарники, были неухоженными и замусоренными. Несколько оставшихся кустарниковых зарослей – шерстянку и лавр убить практически невозможно – были похожи на кладбищенские кусты, к которым слишком занятые семьи привязывали и оставляли там выцветать затрепанные молитвенники. Слишком занятые, чтобы провести часок со своими покойниками. К затхлому запаху деревьев и листвы добавлялся запах экскрементов, мочи, парафина и обгоревшего дерева. Бузи пришлось поднести руку к носу – иначе его бы вырвало. Неудивительно, что у этого сада были и другие названия – «Писсуарня» и «Сортир». Ему следовало купить сигару для этой прогулки, чтобы освежать себе воздух.

Однако запахи не обескуражили Бузи. Он чувствовал целеустремленность. Должна же быть причина, по которой он забрел в сад, а не вернулся тем путем, которым шел в город, по богатым городским кварталам, что было бы разумнее. Он сегодня вечером поднимется на сцену, зал перед ним будет заполнен городской элитой, и он произнесет речь, обратится к ним с призывом. Они будут пристыжены, когда сравнят свою буржуазную жажду наслаждаться миром (и владеть им) с желанием певца сделать мир лучше. На них будет их лучшая одежда. А он должен не забыть одеться по-простецки. И бинты он снимать не собирается.

Он бесстрашно провел этот день в одиночестве, чтобы исследовать состояние сада Попрошаек, скажет он, не сомневаясь в эту секунду, что преодолеет свой страх перед публичными выступлениями. Нет, он возьмет храбрую ноту, чтобы смягчить впечатление от того, что они, вероятно, прочли этим утром в «Личностях». И то, что он обнаружил, скажет он, было позором. Вполне порядочные люди – с некоторыми он поговорил – живут в условиях, непригодных даже для собак, это такая разновидность убожества, в которой могут процветать только крысы и свиньи. Да, теперь Бузи понимал свое назначение. Все, что случилось с ним за ту неделю, привело его в сад, чтобы он мог стать их престарелым заступником. Он сделал несколько глубоких вдохов и поднял голову, чтобы увидеть то, что он может найти, и того, кого сможет обнаружить.

Те немногие крепкие дома, которые он видел, имели крыши либо из гофрированных листов жести, придавленных украденными дорожными плитками, чтобы их не унесло ветром, либо сырыми досками из срубленных в леске деревьев. Более ветхие сооружения, по большей части самодельные, изготовленные из картонных коробок и деревянной тары и покрытые листвой и бумагой, скорее напоминали гнезда, чем дома. В этом саду обитали люди-грачи.

Накурившаяся девица Грачиха разгребала ногой объедки на земле. Один из местных бакалейщиков вывалил гниющие фрукты прямо перед воротами, и она рылась в осклизлой массе, запускала в нее руки в надежде найти что-нибудь посвежее и поплотнее (может быть, комок жира, кость, обгоревшую корочку хряща), чем кожура апельсина, шкурка яблока, сердцевина сливы, которые она уже испробовала: эти помои были слишком черные и гнилые, чтобы сойти за настоящую еду. Если не считать девицы, то сад казался Бузи необитаемым, пока он не прошел вглубь и не увидел больше открытые взору обиталища. Там спали попрошайки. Или старались изо всех сил уснуть на своих жестких лежбищах, несмотря на дневной свет и тесноту. Многим приходилось дремать сидя. Они спали днем, потому что город недавно (в своем пароксизме тревоги о кризисе нищих, на который ссылался Субрике) решил, что бездомным нельзя позволять спать по ночам. Приходили констебли с длинными тростями и мигающими фонарями и прогоняли спящих. С сумерками место пустело, а с рассветом ворота открывали. Кто знает, какая административная логика заполняла улицы беспокойными нищими, когда остальные из нас спали? Следующим логичным шагом должен был стать запрет появляться нищим на улицах и в дневное время. Приближались времена – я почти видел их собственными глазами, – когда будет появляться банда людей с ломами и кувалдами, чтобы предъявить свои требования на землю; потом появится другая банда с землей для засыпки, и таким образом, никаких следов этой отталкивающей нищеты не останется.

Как того ожидал и желал Бузи, в саду было много детей, они либо спали с родителем, сестрой, братом или с другом, тесно прижавшись друг к другу телами, чтобы было потеплее и ради компании, а некоторые спали одни, беспокойные в своем уединении, обхватив себя руками, как вдовцы. То, чем они укрывались, грубая холстина, было серым от насекомых, тяжелым от грязи при жизни на холоде, и они скорее напоминали зверей, чем жителей города. Он не думал, что кто-то из них окажется тем ребенком, которого он ищет, мальчиком, который преследовал его, не давал ему покоя. В его мысленном взоре приукрашенное настолько, насколько это позволяло малое время, пройденное с той ночи, его атаковало что-то грациозное и прекрасное, раздетое – существо как физическое, так и легендарное. Ни один из этих грязных мальчишек не был ни грациозным, ни прекрасным, а скорее уж жилистым и худым. Он не отваживался подойти поближе, боясь разбудить их, боясь, как бы его не заподозрили в том, что он следит за ними – круглоглазая амбарная сова в их лежбище. И к тому же, подумал он, как минимум возникнет неловкость. Или он услышит ругательства. Откормленный богатый человек вроде него – пусть и явно раненный, грузный и растрепанный – не может рассчитывать на то, что найдет себе дружбу в таких местах. Им сто раз плевать, что он собирается выступить в их защиту сегодня вечером. Они надеются получить от него еду и деньги, а не политические речи. Какая польза им от того, что он посвятит им песню и споет ее богачам в их павильоне, куда не проникнет ни дождь, ни ветер? И все же, хотя он и опасался приглядываться к детям слишком внимательно, он достаточно оценил их состояние, чтобы сделать вывод: его мальчик не принадлежал к этому содружеству. Он потянул носом воздух. Запах был не тот – городской, а не дикий душок, который донесся до него у дверей кладовки. Что он испытал – разочарование или облегчение? Что ж, по крайней мере, он предпринял какие-то усилия. Теперь он уверенным шагом поспешил назад, к воротам и улице.

У нас в городе есть поговорка: «Повернись спиной к беде, и она дернет тебя за рукав». Мистер Ал даже написал песню под названием «Прощальное слово», вроде как посвященную этой теме, хотя, как и обычно, в песне слышалось больше бахвальства, чем это было свойственно Бузи в жизни. Песня представляла собой завистливое воспевание не столько увлечения или даже любви, сколько минутной интрижки. «Крадись поосторожней прочь, / Спеши скорей в слепую ночь, / Но только правило блюди: / Смотри ее не разбуди. / Проснется – умолять начнет, / Чуть-чуть замешкался, и вот – / Уж за рукав тебя беда, / Уж тянет за рукав беда. / И вот уж ты с бедою навсегда», – написал Бузи. Музыка живее слов, всегда думал он, и это создавало удовлетворительное напряжение между светом и тьмой, между любовью и жестокостью.

Алисии «Прощальное слово» вовсе не нравилось, а потому в последние годы ее внимательный муж и даже еще более внимательный вдовец редко исполнял «Прощальное слово». Но он нередко напевал бойкую мелодию себе под нос, в особенности (как теперь) когда он был целеустремленным, пребывал в восторженном настроении, но к тому же оставался необъяснимо взволнованным. Основания быть настороженным и красться прочь у него были, он не хотел, чтобы его увидели или услышали. Он удовлетворенно напевал мелодию себе под нос (эта минута была лучшей за весь день, наиболее близкой к тому, что называется счастьем), и в этот момент Альфред Бузи во второй раз за неделю подвергся нападению.

И снова он не мог точно сказать, кто был нападающий, вот только и на этот раз он знал, что этот некто – свирепый и опасный. И мужского пола. Да, определенно мужского. Взрослый мужчина, и одетый. Ткань и запах не могли принадлежать ни одному другому живому существу. Здесь он имел дело с тканью, а не картофельной шелухой. Уже не было запаха земли, плесени и крахмала – он чувствовал запах труда и табака. И уж точно, никакие персидские колокольчики не звонили. И все же это нападение было более аккуратным повтором того, что случилось у кладовки и бачков, жутковатым и обескураживающим в своем сходстве с предыдущим, гнетущим в этой кажущейся регулярности. Сколько еще раз на этой неделе беда схватит его за рукав?

Но опять в этом не было ничего личного. В саду Попрошаек не было врагов Бузи. Любой случайно забредший сюда стал бы легкой добычей. И ничего нового в этом не было. Бедные всегда побирались и воровали просто для того, чтобы жить. Рука всего лишь обхватила певца за горло и принялась наклонять его тело назад, пока оно не уперлось в колено нападающего, а потом не соскользнуло на землю. Он почувствовал, как его брюки пропитались грязью. Какой позор – в намокших брюках, с вымазанными руками, торчащими из грязных манжет, потерять равновесие, а вместе с ним и достоинство.

Бузи знал: ему нужно подняться. Но напавший был человеком слишком умелым и опытным, чтобы позволить жертве привести себя в порядок, не говоря уже о том, чтобы оказать сопротивление. Он на мгновение показал Бузи лезвие – бритву в дешевой костяной ручке, – которым он легко отрезал бы нос и уши Бузи, а затем и член, если Бузи не продемонстрирует желания к сотрудничеству. Потом он еще раз ловко нагнулся и толкнул Бузи, и правая щека певца оказалась в той самой грязи, в которой он недолго находился в сидячем положении. Теперь его одежда и спереди была в грязи. Человек поставил ботинок на спину Бузи и нагнулся, чтобы опустошить карманы жертвы. Он, конечно, собирался забрать все, что было в карманах старика. А почему нет? Бузи, вероятно, казался ему тем, чем корзина зачерствевших хлебов мистера Клайна казалась существам на полянах парка Скудности – легкой поживой. Единственной радостью в жизни таких людей были случаи, когда им удавалось что-нибудь стащить. Добыча этого человека оказалась, однако, жалкой: карманные часы и древний ключ, пара очков, немного мелочи и бумажник с визитками, несколькими банкнотами (может быть, достаточно, чтобы купить, скажем, октаго вина или две бутылки ликера, но недостаточно, чтобы иметь какое-то значение) и фотографией Алисии в раздуваемом ветром голубом платье, которое так нравилось Бузи. Она держала туфли над головой, стоя по щиколотки в воде на покатом спуске в Венеции, – веселая, хорошенькая девица в медовый месяц. Грабитель, этот предприимчивый охотник-собиратель, нашел и чертов коготь, талисман певца и карманный друг на протяжении более чем полувека. Напавший не зашвырнул его куда подальше, а только откинул в сторону. Его удача закатилась в кустистый подлесок и осталась лежать среди мусора и отходов. А для Бузи то же проделало Время. Если последние два дня промчались как один миг, то последние две минуты словно остановились.

Потом он услышал, как грабитель пытается вытряхнуть из номера «Личностей» то, что – кроме Истины – Бузи мог спрятать среди страниц. Маленький пакет, в котором лежал шарфик, купленный им Терине, был выхвачен из его руки. Он почувствовал, как выкручивают его голени, снимая туфли. Потом его лицо с открытым ртом уложили на левую щеку. Он чувствовал на своем лице дыхание грабителя, который оттянул его губы так, словно они были из резины, и сунул ему палец в рот. Это озадачило Бузи и было больнее, чем все, что ему довелось вынести в этот день (а день выдался мучительный). Позднее он сообразил и поблагодарил свою счастливую судьбу за то, что у него нет золотых зубов, а то их бы вывернули из его десен или вырезали бритвой. Бузи подумал, не укусить ли ему грабителя, хотя бы сустава мизинца его лишить, как сделал бы это герой фильма, но не решился. Всегда лучше – простите за банальность – не класть в рот больше, чем сможешь пережевать.

Всех подробностей того, что было после, он не запомнил. Он определенно получил несколько ударов по голове, чтобы замолчал, – вероятно, он начал кричать, – но по существу, когда его рот освободился, боли почти не было, кроме той, что он принес с собой в сад: болели синяки после утреннего прокола, укусы и царапины, оставленные мальчиком, боевые шрамы старости. Никто не вонзал зубы в его руки, никто не царапал ему лицо когтями. Новых заплаток из пластыря или бинтов не понадобится. Возможно, тот факт, что Бузи и без того был в бинтах и с царапинами на лице, вызвал у грабителя сочувствие, и он проявил снисходительность. В противном случае он бы обошелся с Бузи более жестко. Пустил бы ему кровь, повредил кости, нанес больший ущерб его достоинству.

Несмотря на бескровность, второе нападение оказалось похуже того, что сделал с ним мальчик. Оно было неестественным, несоседским, недобрым, выходящим за рамки даже звериных норм. И оно было удручающе анонимным в отличие от нападения мальчика, хотя и прежнее не имело лица. Единственное, в чем Бузи не сомневался (если он когда-нибудь преодолеет стыд и смущение и обратится в полицию), так это в том, что попрошайка, который уложил его в грязь, любил табак и был неаккуратен, когда мочился. Ему было бы проще описать бритву человека с ее ручкой из кости, чем строить догадки о его росте, весе, возрасте. Или даже о том, использовал ли он эту бритву на себе – носил бороду или брился. Терина наверняка решила бы, что на него напал еще один кот. Нет, на сей раз нападавший определенно был человеком, хотя и принадлежал к наихудшей разновидности. Больше всего он желал и искал денег, а это свойственно только человеку. Коту, собаке, дикому мальчику без пользы бумажник, набитый деньгами, или карманы, полные мелочи. Или даже туфли. Господь знает: туфли им ни к чему. Как и темно-оранжевые шарфики. Или карманные часы, очки и ключи. Им требуются только тепло и еда, тупое, звериное счастье набитого живота и место для отдыха, когда они устают от беготни на свободе.

Но было и кое-что, что Бузи запомнит навсегда: кода, которая будет преследовать его до самой смерти. Когда его голова была откинута назад, чтобы пальцам грабителя удобнее было шарить у него во рту, он увидел две пары туфель, переминавшихся в грязи и мусоре в нескольких шагах от него. Значит, их было как минимум трое: вожак и два пособника. У одной пары туфель отсутствовали носки, она была почти не зашнурована и так исцарапана, что Бузи тут же понял, куда отправятся и на чьих ногах износятся его красивые туфли. Вторая пара черного цвета сверкала новизной, и даже из глазка для шнурка все еще торчала магазинная бирка. За те несколько секунд, что Бузи смотрел на эти туфли и удивлялся их немыслимой чистоте, владелец поднял одну ногу и потер верх туфли о брючину сзади – либо чтобы она заблестела еще ярче, либо чтобы почесаться после укуса насекомого. Потом второй из пособников походкой молодого человека подошел к Бузи и легонько стукнул его по лбу ногой – попрощался: все кончилось, старик, можешь идти, куда тебе надо.

7

День уже клонился к вечеру, когда Бузи, лишенный туфель и всего своего карманного достояния, добрался до дверей своей виллы и достал второй – спрятанный в выемке за дверной рамой – ключ. Спасибо Алисии за ее предусмотрительность; она последняя и держала в руках запасной ключ. Он сомкнул пальцы на ключе, к которому прикасались ее пальцы, и ощутил ее тепло, единственное тепло, которое не проходило. Он подумал о ней – и она заговорила, сказала, что ему следует поменять замок, ведь теперь основной ключ в нечистых руках. И еще ему нужно сменить его мокрые носки и не гулять в такую погоду. И вообще сменить все. «Я тебя люблю, как сточную канаву», – произнес он свою утешительную мантру, которую непременно вспоминал, когда она удивляла его своим бездыханным голосом, когда он искренне жалел себя.

А кто бы и не пожалел себя в такой день? Для него это была суббота потрясений и синяков, началась она с прокола, а завершилась грязной лужей. В последние минуты неустойчивого волочения Бузи от сада к вилле день натянул на себя сумку грубых плотных туч, а потом расстегнул ее, и она пролилась сильным дождем. Мы в нашем городе привычны к неожиданным небесам, как это у нас называется. Вот мы наслаждаемся голубым шартрезом небес, погода одевает нас в шорты и рубашки. И вдруг, через мгновение, ты и шага еще не успел ступить, как свинец, олово и сланец опускаются тебе на голову, внезапные, как смерть, и опорожняют свои ведра на наши головы. И потом, не успеваем мы еще стряхнуть с себя воду, как возвращается солнце, жилистое и тяжелое, и то, что мы могли счесть за насилие дождем, превращается в причину для свежеликого счастья. Мы облизываем наши губы. Их вкус изысканно прекрасен.

Сам Бузи не мог чувствовать этого промозглого счастья, хотя прежде испытывал его много раз и узнавал сейчас в улыбках немногих ищущих убежища прохожих на набережной и парочки на велосипедах, радующейся лужам, на лице повара из рыбного ресторана, который по своей традиции выкинул под дождь кусок черствого хлеба, чтобы «напитался». Никто не протянул Бузи руку, не спросил, не требуется ли ему помощь, хотя его повреждения и немочь наверняка бросались в глаза. Они замечали только еще одного древнего горемыку, а горемыки всегда медленно волочат ноги, всегда в грязи, в крови, пьяны, неухожены. Дождь умоет и протрезвит его. А что могут сделать они?

Бузи, однако, был рад, что в эти последние минуты своего бегства не попался на глаза соседям или знакомым. Сумерки помогли ему, защитили его приватность и скрыли от прохожих то, о чем он не мог не думать в этот момент как о своем позоре. Его свинец и олово не уйдут, не пустят в город солнце. У него украли счастье вместе с его талисманом и ключом от дома, а он был стар и достаточно мудр, чтобы позволить своему огорчению выветриться полностью. Он вымарался в грязи, промок и устал, но, чтобы излечиться от этого, имелись простые средства. Его многочисленные царапины и синяки со временем исчезнут, даже самые последние. Его макушка пульсировала с частотой в двенадцать долей в такте. Он провел рукой по виску, поморщился от боли, ощутил содранную проплешину кожи от удара ногой человека в саду, такой бессмысленный удар изношенной туфлей; кровь уже, несмотря на дождь, начала сворачиваться в кружевных складчатых ссадинах. Голова у него была холодна, как глина. «Все кончилось», – сказал ему человек в саду. Но он ошибался. Его удар – в отличие от ограбления – был ничем не оправдан, излишен, а потому его последствия останутся навсегда.

В эту минуту, если Бузи и надеялся найти какое-то скудное утешение в ограблении и избиении, то вот оно, вот что он понял на пути между садом и набережной, вот что подразумевал прощальный пинок: его публичная жизнь достигла критической точки. Позади была слава, впереди – забвение. И, вероятно, ничтожность. Неужели пришел конец мистера Ала? То была не худшая перспектива – логика того расклада, который он получил в жизни при сдаче, при рождении и который будет побит козырями в его старости. С картами всегда так и было. Беда с талантом (а также с красотой, что, несомненно, обнаружила Терина) состояла в том, что он выплачивался вперед, единовременно. Используй его на полную, и день, когда он будет растрачен, неминуем. Но хотя мистер Ал с большой долей вероятности навсегда сойдет со сцены после вечернего концерта в шатре и занавес опустится за его последней песней, у Альфреда Бузи, что бы он ни чувствовал на ступенях своей виллы, останутся его стихи для исполнения без публики, останутся его частные мелодии.

Ветерок с океана усилился, добавив мускулов приливу и разбудив галечные литавры на берегу. Ветер взывал к вниманию, дребезжа ставнями виллы и оконными рамами. Шелестели листья на деревьях – шепчущий хор для солиста-океана. За мощеной площадью, где могли разворачиваться автомобили, развлекающийся шквал мусора создал на какое-то время иллюзию невесомости мира, он подбирал и расшвыривал обрывки водорослей и бумажных пакетов, даже чью-то сорванную шляпу, словно все это весило не больше пены. Капризные порывы ветра очистили от мусора один конец набережной, а другой (тот, где стояла вилла Бузи) этим мусором забросали. Его вилла казалась теперь не безопасным местом, а осажденным замком, причем (отрицать это и дальше Бузи уже не мог) требовавшим некоторого внимания. Он остановился, чтобы разглядеть ее – дом, такой важный для него, и увидел сквозь другие, более жестокие, очки. Снаружи вилла выглядела убогой, это не оставляло сомнений, и, возможно, нелюбимой. В чем-то походила на него. Даже входная дверь, изготовленная еще до его рождения из прочнейшего тарбонового дерева (которое, как говорили, переживет и металлическую плиту), была настолько изъедена солеными ветрами и столетием штормового моря, что разбухла, стала грубой на ощупь, как ствол живого дерева.

Длинный запасной ключ вошел в скважину не без сопротивления – старческие запястья Бузи потеряли гибкость, – механизм замка повернулся неохотно, словно чувствуя, что его дни сочтены. Даже центральная прихожая была мрачной и неприветливой. Бузи вдруг вспомнил, что, когда он был мальчиком и возвращался домой из школы, его всегда приветствовали. Мать выкрикивала его имя своим бодрым, но «меня-не-беспокоить» тоном, или же горничная Кла (он так и не узнал ее полное имя, и – вот что было позорно – его родители тоже) спешила по коридору, протирая на ходу своей тряпкой стакан фруктового сока, отчего первый глоток нередко пахнул жидкостью для полировки дерева. Или же выбегал их маленький терьер, работая одновременно зубами и хвостом: лаял, требуя внимания, и махал хвостом от радости. Или же – что случалось редко – его отец мог рано вернуться с работы и тогда кричал ему: «Альфред, Альфред, покажи свою мордочку. Расскажи мне все, что с тобой случилось сегодня. Нет, лучше скажи мне одно. Что лучшего с тобой случилось».

Потом была Алисия. Она никогда не разочаровывала его, не говорила голосом «меня-не-беспокоить», когда он возвращался домой. Не имело значения, уезжал ли он на гастроли на месяц или уходил в город на час, она всегда целовала кончики пальцев и прикладывала их к его губам, потом позволяла ему коснуться губами линии волос на ее лбу, не совсем чтобы поцелуи чопорной, все еще влюбленной, но сдержанной пары. Это малое пространство за шелушащейся дверью между ревом океана и спокойствием комнат предназначалось только для пальто, зонтов и туфель, но было тысячекратным свидетелем их объятий и воссоединений, а потому хранило для Бузи нежные воспоминания. Они, держа друг друга за талии, шествовали в коридор дома, где никогда не было тишины, даже если его звуки были самыми обыденными: скворчание сковородки, треск поленьев в водонагревателе, хлопки штор, потрескивание досок виллы, позвякивание персидских колокольчиков, приведенных в действие кем-то подошедшим к двери кладовки, или просто звуки сквозняков – объект ненависти современных архитекторов и в то же время дыхание дома.

Сегодня, в эту катастрофическую субботу, еще далеко не закончившуюся, никто не встречал его в прихожей, и в коридоре не было ничего, что приветствовало бы его, кроме гулкого бремени вдовства и страха перед тем, что он постепенно утрачивает связь с любовью. Потому что любовь, как талант или красота, выплачивается единовременно и может быть растрачена. Она похожа на дом: нуждается во внимании и ремонте, а иначе приходит в негодность.

На полке в кухне лежали более дюжины нераспечатанных конвертов. Бузи перебрал их дрожащими руками. Что там предлагал ему племянник всего несколько дней назад, когда открывали его бюст? «Читай, например, письма, которые получаешь. Оставайся на связи. Попытайся отвечать на них». Этот сомнительный совет тогда не имел никакого смысла, но теперь казался уместным. Терина, вероятно, видела непрочитанные письма, когда приезжала той ночью, и сообщила об этом своему нетерпеливому сыну. Теперь Бузи наконец сможет узнать, что в них. Найти то, которого он опасался; впрочем, поиск не потребовал никаких трудов. Оно было самое представительное, набитое документами, а на конверте значилось название компании-отправителя. Адресовано оно было – немного странно – АЛЬФРЕДУ БУЗИ, горожанину. «Дорогой мистер Бузи, – начиналось письмо. – Простите нас за нашу самоуверенность, но…» Он никогда не видел «но», начиненного такой лестью и понуждением.

Бузи уже видел планы и чертежи в окне агентства по продаже недвижимости, но каким образом вилла и ее нынешний единственный обитатель будут играть свои роли в этом, все еще оставалось тайной. Ему пришлось прочитать письмо дважды, напрячься, чтобы ухватить смысл его витиеватых формулировок, прежде чем он смог понять предложение, которое ему делают. Как «ценному другу» они могут «предложить» ему в виде своеобразного воздаяния (вместо выплаты наличных) «постоянное проживание» в том трехэтажном девятнадцатиквартирном здании, которое будет построено на месте его виллы и «Кондитерского домика» и которое все еще может стать его домом. Это будет «очень представительный» ряд комнат с видом на океан («как и прежде»), но с дополнительной привлекательной чертой в виде «коммунальных услуг» и «общественного надзора». Мистеру Бузи будет не только предоставлена возможность совершенно свободно выбрать и вступить в право полного владения любой из квартир, которая ему приглянется, кроме верхней, пентхауса с палубой-садом и панорамным видом, но и кроме того (и здесь он чуть ли не услышал, как застройщики затаили от удовольствия дыхание, удвоив посреди предложения свои соблазны), они предоставят еще одну квартиру в его «полное пользование». Вторая квартира не будет в его собственности, но он сможет ее сдавать и получать средства от аренды до последнего дня жизни. У него появится своя дойная корова. Расчет был на то, что он не заживется на этом свете, чтобы их показушная щедрость не обернулась долгосрочными обязательствами. Он, однако, не мог не признать, что перспектива съехать и остаться одновременно, как они предлагали, была начисто лишена изобретательности или притягательности.

И вишенкой на торте их обольщения было личное послание, начертанное синими чернилами в виде постскриптума. «Дядя, это замечательное предложение, – гласило оно. – Все твои проблемы решены. Добро пожаловать в „Рощу“. Твой любящий Джозеф». Бузи вернулся к заголовку с его списком партнеров, заранее зная, что увидит. Да, он увидел там ее еще раз – фамилию «Пенсиллон». А чего он не ожидал увидеть, так это фамилию «Клайн», появлявшуюся два раза. Только этим утром в процедурном кабинете доктора он впервые за многие годы вспоминал (с некоторым сожалением) близнецов. И теперь получалось так, будто он вызвал их, поставил в заголовке письма, чтобы этот заговор против него и его дома выглядел более зловещим и встроенным в его прошлое, каким-то образом связанное с полянами парка Скудности. Он зажмурил и снова открыл глаза, но нет, он не ошибся. Имена остались перед ним: «Саймон и Гилад Клайн», Сай и Ги. Он знал, что близнецы богаты и влиятельны, что их магазины и рестораны славятся многолюдностью и учтивостью (торты их родителя, слава богу, остались с ними), но он не знал, что они запустили свои лапы и в недвижимость. Но, конечно, они ведь жили неподалеку и явно оставались владельцами «Кондитерского домика» и теперь без всяких там сентиментальностей стали продавцами.

Что ж, с этим все было ясно. Джозеф не унаследует торты дядюшки. Бузи пока не составил завещания. Он предполагал жить и петь еще долгие годы. Но если бы он умер сегодня от удара ногой этого брыкливого обитателя сада Попрошаек, все, что он любил и чем владел, законным образом перешло бы Джозефу Пенсиллону, его единственной кровной родне, при этом выиграла бы и Терина. А его собственность включала виллу или любую квартиру с видом на океан, замещавшую ее. Вот уж в самом деле: «Добро пожаловать в „Рощу“». Нельзя было не признать, что «Твой любящий Джозеф» хитер. Но Бузи будет хитрее. В понедельник он отправится к адвокату и обустроит свои дела – музыка на его похоронах, погребение праха, слова на маленькой медной табличке, специальные подарки и воздаяния, которые он сделает после смерти, нотный архив его произведений, передача в наследство его дома, некоторые соображения относительно его бюста на Аллее славы, его сбережения и поступления роялти… нет, никому из Пенсиллонов… хотя никого ближе их у него не было. У него были только Пенсиллоны. Теперь они превратились в его врагов, оба. От племянника он ничего другого и не ожидал, хотя предательство Терины не только по отношению к Бузи, но и к памяти сестры удручало и стало потрясением. Джозеф заманил ее в свои сети, решил Бузи, как сыновья всегда заманивают в сети своих матерей.

Не состояла ли еще одна шутка времени, дополнительная шутка возраста, в том, что родители, по мере того как седели и слабели умом, были счастливы становиться наследниками своих детей? То есть наследовать их привычки и убеждения, не состояние. Сначала ты наследуешь от своих собственных чад. Потом от внуков. И учишься у них. Теперь они набрались мудрости. Молодые первыми обращают внимание на новинки. Они наши предшественники из будущего, и мы должны подражать им. Ему пришло в голову, что Терина подражала сыну. Она с каждым днем все больше походила на Джозефа, начинала напоминать его внешне – тот снисходительный жест рукой: «Почему бы тебе не?…» Этот вопрос исходил от одного и от другой. Она во всем следовала ему, вместо обычного и ожидаемого противоположного, когда ребенок становится зеркалом своих родителей. Нет, теперь она стала ребенком. Она сдалась и подчинилась Джозефу, как этого можно ожидать от любой любящей матери, делала все, что могла, чтобы походить на него, угождать ему, хотя он в это же время изо всех сил старался не стать похожим на нее. Что ж, Бузи нет нужды хлопотать на сей счет. Он, Бузи, не попадется ни в чью ловушку. Он не станет ничьим наследником. И они не станут его наследниками.

Бузи нужно было стряхнуть с себя угрюмость. Он прошел назад по коридору в прихожую, опять открыл большую дверь на улицу, чтобы вернуть запасной ключ Алисии на его место в нише – в понедельник он закажет себе другой – и посмотреть на уже начинающую темнеть набережную и посчитать свои подарки судьбы. Как ему повезло в жизни, что из его дома открывался этот вид – через залив, через океан, достаточно широкий и большой, чтобы чуть изгибаться дугой вместе с колоссальной кривизной Земли, как ему всегда хотелось верить. Никто никогда не построит на этом месте ничего, что бы ни случилось с его домом или леском, где он так часто играл мальчишкой. Его город сохранит этот вид, что бы ни требовали от него эти письма. Он прислонился к внутреннему косяку двери, наблюдая за тускнеющим днем, – справа светлее, слева темнота наступает активнее. Вечерний ветер, набиравший силы на набережной, разогнал то малое тепло, что оставалось, потом пересек наш знаменитый залив, расшевелив его воды, волнистые и яйцеобразные, как меренги, чтобы окончательно прогнать свет. Теперь не было видно ничего, кроме мигающих навигационных буйков, собравшихся в кучку оранжевых фонарей заякоренных лодок и рассекающих ночь белых лучей маяка на острове Форт. Никаких иных звуков, кроме журчания расшевеленного приливом галечника на берегу и отрывистых вскриков стихоплетствующих чаек.

Несмотря на ужасы дня – а точнее ужасы недели, – Бузи не чувствовал того возбуждения, в котором пребывал, когда вернулся домой, стал разбираться с письмами на кухонной полке и задумался над тем, что произойдет после его смерти. По правде говоря, письма его успокоили. Он слышал, что чем больше несчастий переносит человек, тем меньше они его волнуют, тем меньше досаждают ему. Напротив, они делают его сильнее, а потому каждое несчастье следует торопить и приветствовать. А злость была «предвозвестником мужества», продуктивным сотрудничеством ненависти и сердца, которое превращает цыпленка в боевого петуха. Что ж, подумал Бузи, он получил свою долю злости и несчастий, а потому теперь вправе ждать притока бесстрашия и силы. Его микрофону снова придется превратиться в мегафон. Ну и хорошо. Он глубоко вздохнул и усмехнулся в знак признания переделки, в которую попал, и решений, которые ему предстоит принять.

Вздохи и усмешка, конечно, причинили ему боль. Под перепачканной, мокрой одеждой Бузи чернели его ребра и живот. Ноги болели от тягот прогулки босиком домой из сада Попрошаек. От неожиданного ливня он промок до нитки. Царапины на его лице напряглись, они натягивались и жгли кожу, когда он открывал рот. Он пока еще не стал боевым петухом. И певчей птицей тоже не стал. Как бы он ни старался, он никому не мог обещать выступления, которым можно гордиться, или хотя бы приличествующего внешнего вида. Он собирается вернуть медаль «За достоинство». Нет, ему было ясно, что он не должен появляться на сегодняшнем концерте и не появится (точно так же он не мог бы вынести второго прокола и инъекции сыворотки против бешенства; два этих решения, казалось, были связаны каким-то образом, вот только он пока не мог понять каким). Как он сможет петь? Как сможет играть? Как он сможет произнести благородную и героическую речь об ужасах, которые видел сегодня, всем этим важным шишкам и влиятельным персонам в шатре и толпам снаружи, когда он едва может стоять, не опираясь на дверной косяк, когда он вообще не выносит публичных выступлений?

Это признание было постыдным, трусливым, но после избиения, которому он подвергся, – в особенности после того последнего прощального пинка – он стал чувствовать, что эти люди в саду, какими бы несчастными они ни были, не вполне достойны его поддержки. Не сейчас. А может, и никогда. Ему ни к чему говорить или петь в их пользу. Он толкнул тяжелую дверь виллы и закрылся от внешнего мира, от погоды, от вечера, от недели, которая приближалась к концу. Он чувствовал себя съежившимся, словно отсек от себя половину. Теперь он в полном смысле этого слова был один. Мистер Ал остался снаружи, на улице и только в виде записей, грампластинок, и не вживую.

Бузи уселся на свой широкий рояльный табурет, двойной табурет, который когда-то он делил с матерью, разучивая аккорды, потом со своими учителями музыки и наставниками, а потом – с женой. Она садилась на табурет слева от него, когда он репетировал или сочинял, и прижималась своим плечом к его плечу. Она никогда не прикасалась к клавишам, разве что для того, чтобы стереть с них пыль, но пела, если были слова. И теперь Бузи в темноте, ища совета Алисии, положил руки на урну, в которой покоился ее прах. «Тебе нужно позвонить», – сказала она ему, говоря в его ладонь. Он кивнул во тьме. Да, конечно, он должен позвонить, принести извинения, объяснить свои трудности, выразить сожаления. Это было ужасно, да? Человек двести, наверное, купили билеты на места в шатре, надеясь услышать его пение, все они важные люди, а некоторые, возможно, его давние поклонники. Он немедленно должен позвонить организаторам концерта, чтобы они успели разослать оповещения об отмене наиболее почетным гостям. Некоторые из них будут благодарны, что их известили заранее и они имеют возможность сделать приготовления к чему-то другому в этот субботний вечер. Может быть, ему следует написать заявление, чтобы его зачитали или опубликовали позднее в «Хрониках»: «Прославленный отец песни нашего города был слишком болен…»

Но что он может сказать им сейчас? Что его побили и ограбили нищие точно так, как предупреждал его племянник в «Личностях»? Или что он опасается, не заразился ли он бешенством? В конечном счете у него были симптомы, и они только ухудшаются. Он за неделю постарел на десяток лет. У него тело горит. Они его поймут. Должны понять. Или лучше оставить эти подробности при себе, а сказать, что он был слишком расстроен тем, что этот клоун Субрике написал в своей статье? Выставил его дураком. Как он теперь может выступать перед публикой, которая прочла этот выпуск журнала? Слово «неандерталец» будет у всех на языке. Или лучше ему сказать, что повреждения на его верхней губе, запястье и руке не позволяют ему толком ни играть, ни петь (что отчасти правда)? Они наверняка прочли известие о происшествии с ним в «Хрониках» и видели его фотографию, даже если еще не купили «Личности», а потому должны знать, что он получил повреждения. Или ему возложить вину на Джозефа? И Терину? Они – а также городские богачи, предприниматели и агенты по торговле недвижимостью среди публики – уничтожают его своими грандиозными и эгоистичными планами. Он не хочет петь для них. Для него это вопрос принципа не выступить на концерте. Его отсутствие на сцене следует истолковать, сказал бы он, протестом против «Рощи».

Во всех этих его извинениях содержалось, конечно, зерно правды, потому что Бузи был человеком честным. Но, несмотря на истекающее время – гости и поклонники к этому времени уже должны надевать пальто и туфли, – он не мог заставить себя снять трубку телефона. Певец знал, что ни одно из его объяснений недостаточно, чтобы оправдать то, чего он прежде никогда не делал: не проявил должного уважения к зрителям, заранее приобретшим билеты, не появился в назначенное время на сцене. Он выступал на уличной сцене, выступал во время грозы, с трещиной голени, больной малярией, с головной болью, с диареей, в тот день, когда у его матери случился удар, в день, когда он врезался в телегу, которую тащила лошадь (лошадь пришлось усыпить, но Бузи пел), даже на следующий вечер после смерти Алисии, потому, что за несколько месяцев до этого он дал слово и потому, что всегда оставался профессионалом. Он, несмотря ни на что, приходил заранее и держался до конца. Он выступал во время наводнений и беспорядков на улицах у концертных залов, выступал, когда вырубалось электричество. (Петь в темноте без усилителя было нелегко, но в то же время доставляло ему радость.) Он не прекращал выступления даже когда чувствовал, что публика настроена враждебно, что ей скучно, когда в зале постоянно кашляли. Он выступал даже в тех случаях – в Белладжио, – когда ему перед началом концерта сообщали, что организаторы обанкротились и он не получит гонорара. И за номер в отеле ему придется платить самому. «Публика заплатила, значит, я должен петь», – подвижнически сказал он, хотя и не смог не поддаться искушению и объявил после первого номера под благодарные аплодисменты о том, что он сделал ради них: «Для меня куда большим вознаграждением будут ваши аплодисменты и красоты вашего озера».

Так что решение отказаться от концерта было для Бузи нелегким, в особенности если – что казалось теперь весьма вероятным ввиду его нерешительности – он даже не известит их заранее с соответствующими извинениями. А извинения были слишком неубедительными и недостаточными. Каждое из них выставляло его еще большим дураком. Но неужели он не может сказать чистую правду, самую главную правду – и они наверняка должны понять это – о том, что со смертью Алисии он лишился внутренней опоры в жизни? Он старался изо всех сил, чтобы оставаться на плаву. Но в конечном счете вдовство раздавило его. Да, ему потребовалось два года, чтобы признать это: жена унесла с собой все его песни. Страсть к пению сгорела вместе с ее костями. И опять он положил руку на урну с ее прахом и во второй раз за день сказал жене: «Как сточная канава». Но нет, он и этого не мог им сказать. И вообще ему начало казаться, что он предпочел бы, чтобы его непоявление осталось тайной. Пусть они соберутся; пусть почувствуют ностальгию по нему и его песням, погадают, что случилось с их мистером Алом.

Бузи свернулся клубком, сложил руки на крышке клавиатуры и использовал их как подушку для своей ушибленной головы. Он был в ужасе от собственной трусости и слабости. Будь он человеком получше, более гордым, подумал он, более смелым и возвышенным, он мог бы взять нож и перерезать себе горло. Или поискать в аптечке таблетки. Или найти какие-нибудь пестициды в сарае, чтобы не выносить унижения, ожидающие его в будущем. Наверное, он правильно поступил, не последовав совету Джозефа и так и не купив себе дробовика, потому что для певца было бы слишком легко разнести все его проблемы в мелкие осколки. И тогда отпала бы всякая необходимость в объяснениях. Его тело нашли бы на вилле, представил он, через месяц или около того, слишком разложившееся и в личинках, чтобы его можно было опознать. Может, даже объеденное. Зверье, питавшееся из мусорных бачков, привлеченное запахом, наверняка устраивало бы драки за его мясо. На мгновение он представил себе мальчика – его мальчика, – присевшего у мертвого тела, а потом вонзающего зубы в самые деликатесные части – щеки и губы.

Бузи, конечно, не покончит с собой. И не только потому, что не хочет, чтобы его дом и состояние достались Пенсиллонам. И не потому, что единственные имевшиеся у него таблетки он уже проглотил, спасаясь от головной боли в день нападения. И не только потому, что единственное имевшееся оружие было щадящим – прогулочная трость его отца, – которое, насколько он знал, лишь раз пустило кровь – Саймону Клайну. Даже если бы ему хватило ловкости и силы забить себя тростью до смерти или даже облиться чем-нибудь горючим и поджечь – ликер «Булевар» Алисии мог бы подойти для этого, он горел зеленым пламенем, – он бы не стал этого делать, и даже не из собственной трусости, а скорее потому, что он позволял себе эффектные жесты только на эстраде, во время концерта. В жизни он не был склонен к театральности. Самоубийство было действом драматическим, чрезмерным. Непристойным и дешевым, подходящим для Алов, а не для Альфредов этого мира.

Альфред Бузи уснул, сидя на рояльном табурете, но уснул не настолько глубоко, чтобы уйти от кошмаров или сновидений. Он часто просыпался, хотя и ненадолго, каждый раз, когда затекали руки или голова на жесткой крышке, а однажды его разбудил звонок телефона. Он знал, что должен ответить, потом найти кровать, кушетку или даже свернуться калачиком на коврике у него под ногами, но только он пытался собраться с силами для этого, как тут же снова засыпал. Он в своем близком к ступору состоянии заново переживал избиение в Саду, возвращался в тот день, когда отца укусила летучая мышь, терялся в лабиринте проулков и оскорблений, похорон и гроз, он чувствовал пальцы матери на своем лице, а потом жжение мази, он раскручивал свою трость-колотушку над головой и отправлялся на охоту за чужаками на улицах. И он приходил к Джозефу Пенсиллону. Его сновидения были выматывающими и недобрыми.

Это было необычно для него, но Бузи запомнил свои сны, по крайней мере какую-то их сумбурную часть, когда больше часа спустя проснулся и оторвал голову от рояля. Он помнил, что приходил в шатер в городском саду и пел для публики, помнил, что вообще не появлялся там и никто этого не заметил. Он помнил свист и аплодисменты. Он помнил далекий треск и запах, которые прервали его первую песню и заставили его почитателей и поклонников встревоженно заерзать в своих креслах. Это всего лишь микрофонные помехи, сказал он, бесстрастный, как камень. От страсти его песен загорелись провода. Но он знал, он всегда знал, что эта последняя суббота должна быть охвачена пламенем, поэтому он и вызвал пожар в своих снах.

В течение более чем часового беспокойного сна на рояльном табурете Альфред Бузи, более решительный, чем в реальности, выходил во двор виллы, расталкивал мусорные бачки. Может быть, он перевернул их; кажется, пара котов выгибала спины, видя его приближение, и шипела ему свои проклятия. Впервые более чем за пятьдесят лет и только во сне он поднимался по осыпи крутого склона к леску. В какой-то момент он оказался голым, в другой – без обуви, избитым и старым; в какой-то момент он был мальчиком, маленьким Альфредом Бузи, жившим приключениями, пока спят его родители. То ночь, то день, то весна и деревья в цвету, а потом вдруг щипучий ветер и брызги, а потом свет, то ли лунный, то ли солнечный, то ли свет фонарей в руках констеблей с их дубинками, отыскивающих спящих бедняков.

Когда он обнаружил звериную тропу, хорошо утоптанную теми, кто приходил полакомиться из бачков, дикий древний лес за виллой начал исчезать. Альфред, синьор Бузи, мистер Ал – кем бы он ни оказывался в этом фрагменте сна, был уже ограблен, изодран и избит; его одежда была изрезана, а подошвы исколоты острыми камнями. Морская колючка и сосновый кустарник умножали тот унизительный ущерб, который был нанесен ему за прошедшую неделю со всеми ее проколами, побоями и порезами. Но эти раны, полученные среди деревьев, были благородными, нанесенными ему живым миром, который никогда не желал ему зла.

И потому, когда Бузи достал спички из кармана и предложил частичку света и тепла этой холодной сцене, он осознавал, что это можно было счесть за неблагодарность с его стороны. Он явно имел намерение причинить вред. Он добрался до центра того, что должно было стать «Рощей» его племянника, необработанной древесиной вилл и жилищ, которые они собирались построить. До него доносился его собственный далекий голос из шатра, в котором он пел богатым и знаменитым. Он даже аплодисменты слышал. Пламя поедало спичку в его руке. Оно почти подошло к его пальцам, и потому он, не думая, отпустил ее. После дневного дождя дерево занималось медленно. Но когда он уронил почти полную коробку со спичками, отдал ее слабому огоньку, сера вспыхнула. Пламя, получившее подмогу, подпалило ковер тонкой коры и окрепло. Опускаться на колени и раздувать огонь не потребовалось. Лесок потянулся к жару, обнял его. Огонь быстро распространялся, ширился, подбирался к шатрам.

Бузи уже не спал. Сновидение полнилось треском горящих деревьев и отчасти разбудило его. Но он хотел его досмотреть. Он его холил, приходя в себя и позволяя древнему лесу города подвергнуть всех наказанию. Не требовалось большого воображения, чтобы представить, что произойдет, если огонь разгуляется. Ему достаточно было закрыть глаза и снова прижать лицо к подушке из рук, чтобы стать свидетелем того несчастья, которое может принести одна спичка. Его гости в шатре и понятия не будут иметь о наступающем бедствии, а те, кто снаружи – слишком бедные, чтобы платить, слишком непримечательные, чтобы быть приглашенными, – непременно почуют едкий запах дыма и услышат звук трескающегося дерева, идущие с восточной части города, спускающиеся из леска. Они увидят красно-коричневое сияние на небесах и поймут. Это был не рассвет. Еще даже полночь не наступила.

Конечно, кто-нибудь закричит «Пожар!» – это волнение необоримо – и достаточно громко, чтобы его услышали в шатре, где на сцене стоит и не стоит мистер Ал. Когда пожар, всегда лучше находиться вне помещений, поэтому люди в этом сне наяву, который все еще не отпускал Бузи, встали и начали выходить, возможно, посреди песни, не в панике, но и не сказать, чтобы терпеливо. Не в первый раз за этот вечер возникла толкучка. Гости наступали друг другу на пятки. На многих чулках петли будут спущены. Пальто будут оставлены на спинках кресел.

В этом субботнем видении певца Джозеф покидал шатер первым. Ему придется всего лишь пройти по пустому пространству между сценой и первым рядом к выходу, который вел в сад. Когда он выйдет, паника в основном уже спадет. Да, пожар был, но так далеко, что пока он не представлял угрозу. Он скорее был зрелищем, чем опасностью, и вряд ли мог иметь серьезные последствия, вот только вид горящего леса всегда вызывал печаль. Джозеф, конечно, на этот счет имел другое мнение. Мальчика, воспитанного на деньги, сделанные на убийстве деревьев, не так-то легко было победить. Он все сразу же увидит и поймет. В лесу, где он со своими компаньонами – Пенсиллоны и Клайны – собирался построить «Рощу», сейчас бушевал пожар. И что? Смола рожковых деревьев и тарбоновых деревьев, растущих там в изобилии, и всякий валежник в кустарнике и подлеске не требовали наставлений – они прекрасно знали, как подхватить огонь и как гореть. Пожар мог начаться от неосторожно брошенной сигареты. Кто-то мог зайти в лес с масляной лампой. Кто-то решил приготовить там барбекю. Сам Джозеф мог стать причиной пожара, если бы додумался до этого. Никому не приходило в голову ни тогда, ни потом, что такое быстрое освобождение пространства от деревьев, очистка земли и освобождение ее от листвы не является трагедией для тех, кто имел грандиозные строительные планы. Труды природы не требуют оплаты. Остававшийся городской лес либо выгорел бы в тот же вечер, либо был бы вырублен со временем. И кто не предпочтет скоротечную драму ночного пожара бесконечному жужжанию и гудению пил? Уж точно не Джозеф Пенсиллон. Нет, во сне наяву дяди Альфреда – хотя теперь больше похожем на ночной кошмар – голова племянника была откинута назад, и он хохотал, радуясь этой огненной улыбке удачи.

Бузи должен был перенаправить свой сон, отозвать его. В его планы входило замедлить строительство «Рощи», а не ускорить его. Он не мог допустить, чтобы его племянник еще раз одержал победу и к тому же сэкономил деньги. Как не мог он – понял он это слишком поздно – бросить на произвол судьбы всех животных, которые питались у него во дворе, а теперь будут уничтожены адом, который затеял он сам. Он не мог допустить, чтобы они зажарились или задохнулись. Он должен быть их Ноем и вывести их в Землю Обетованную не по морю, а через пламя, и на запад, в город.

В соответствии с последним сном, события которого он сохранил в таких подробностях, потому что менее чем через час ему предстояло пересказывать их, приукрашивать для неожиданного посетителя, эти существа, чьи дома находились на деревьях и под ними, добрались до безопасности вымощенных и огнеупорных улиц и проулков, только когда слушатели с концерта уже разошлись по домам или, воодушевленные музыкой, которую они слышали, и драмами, свидетелями которых были до и после выступления мистера Ала (если знаменитый певец и в самом деле появился на сцене), нашли себе удобные местечки в уголках баров. Первыми появились лесные птицы. Огромные клинья скворцов, грачей и воробьев. Птицы редко становятся жертвами пожаров. Как и летучие мыши. Но есть более крупные животные, серебряный олень, автохтонные кошки, собаки и лисы, дикие свиньи. На сей раз все эти существа обрели ненадежную юрисдикцию нашего города. Их было слишком много – не остановить. Они могли делать, что хотели. Улицы заполнились неистовством и буйством, незнакомыми человеческим существам. Это был мультипликационный фильм из Голливуда; какие-то идиоты забыли запереть зоопарк, и на улицы хлынули толпы освобожденных животных, ошеломленных прямыми улицами и огнями.

Поздним водителям приходилось притормаживать, потом недоуменно протирать глаза. Они еще никогда не видели диких животных на улицах, если, конечно, не считать полчищ крыс, которые жили среди нас во все времена, и кошек. Один водитель такси был настолько взволнован и встревожен появлением этих полуночных стай, надвигавшихся на него сквозь дым, что включил стеклоочистители. Другому пришлось остановиться и ждать, поскольку впереди все было запружено представителями отрядов и таксономических групп, еще более низких, чем те, к которым принадлежал он. Еще один, едва избежав столкновения с существом, которое он описал бы как нечто, напоминающее голого ребенка, который мчался со скоростью ветра, чего не смог бы ни один ребенок, покраснел от стыда, когда, затормозив, увидел, что его пассажиры съехали вперед и оказались на заплеванном и закиданном окурками полике его авто. Семейство голодных взбесившихся кабанов, привлеченное запахом свинины, ворвалось через открытую дверь в ресторан, но потом, когда посетители в поисках безопасности принялись запрыгивать на столы, было испугано звуком попадавших тарелок, ножей и вилок. Парочка кустарниковых котов спряталась за амурчиком среди мягких подушек в корзине монгольфьера. Барсук, приведенный в недоумение танцевальным ковром густого плетения на лужайке перед отелем, нору вырыть в нем не сумел, но зато кучу наложил без проблем.

Ко времени появления мелких животных, а с ними и других беженцев, слишком редких, чтобы их можно было опознать (кишащая масса живых существ, которые не любят огня: от змей и жуков до блох и плоскатиков), почти все мы уже лежали в своих постелях, не имея ни малейшего представления о том, что город вовсе и не отдыхает, а переполнен перьями, мехами и шкурами. И отчасти картофельной кожурой. Когда таксисты и их последние пассажиры отправились на покой, единственными, кто остался на улицах в одежде, были попрошайки, изгнанные с их стоянок и привычные делить то, что у них есть, с другими живыми существами. Вдали от улиц, на кромке леса, команды пожарных с их волонтерами были главным образом заняты тем, что позволяли пожару заниматься своим делом – сжигать лес до последнего дерева. Они поигрывали своими шлангами на кромке пожара, позволяли гидрантам свободно подавать воду. Не было людей, нуждавшихся в спасении, считали они, так зачем рисковать жизнями пожарных? Нужно просто дождаться – пожар погаснет сам. Пусть природа сама положит ему конец.

Они своим терпением демонстрировали мудрость. Сон Бузи сходил на нет. Поначалу воображаемые небеса плясали под сполохи огня и на короткое время горели достаточно ярко, чтобы окрашивать океан в оранжевый и золотой цвета. Но очень скоро – такой уж была бедность каменистой земли, таким тонким и слабым был подлесок, таким тонким и слабым оказалось сновидение, – языки пламени начали поглощать сами себя, стали неуверенными и сморщились. К утру не останется ничего, только пелена дыма и почерневшие стволы, хотя дома, ближайшие к пожару, будут в отметинах и почернеют от огня и тяжелых туч сажи. Дождь – а дождь должен прийти обязательно, – когда он придет, будет тяжелым и целеустремленным, довольным предстоящей ему работой: вымыть наши окна, очистить машины, подмести улицы, промыть ливневки и дренажные трубы, поставить точку в разыгравшейся ночью драме, в кошмарах и воспоминаниях. Вот почему мы спим. А почему нам не спать? Наш город видел сны и похуже, чем нынешний, но при этом не отказывался от отдыха.

В этот момент хозяин сна выпрямился наконец и протер глаза. Пуговицы на рояльном табурете оставили пульсирующие отпечатки на его голенях. Шея и плечи Бузи так затекли от неудобной позы, в которой ему пришлось спать, что даже встать ему удалось не сразу. Выпрямиться он определенно пока не мог. И потому, сгорбившись, он прошлепал до двери и в первый раз за вечер щелкнул выключателем, после чего комнату залил свет. Он посмотрел на часы. Концерт уже начался – и закончился, как он предполагал, – без него. Опять его подмышки затопил пот. Шанс был упущен. Он проявил себя трусом и дураком, когда не позвонил с извинениями, но зато ни трус, ни дурак сегодня не выступали с концертом. Он был слишком слаб и непривлекателен. В этом он не сомневался. Но что будет дальше? Бузи был уверен, что либо Джозеф, либо Терина скоро начнут колотить в дверь виллы. Они, возможно, придут вдвоем и примутся уговаривать его в два ствола. Что ж, он не впустит их в дом. Пусть себе стучат в дверь хоть всю ночь, ответа все равно не дождутся.

Голода Бузи не чувствовал, но вот холод определенно его пробирал. Ему необходимо было подкрепиться, поэтому он открыл дверь кладовки и взял то, что оставалось от ликера «Булевар», и один из изящных зеленых бокалов, которыми пользовалась Алисия для вин и чего-нибудь покрепче. Немного алкоголя может смягчить его боль и укрепить дух. Он наливал себе изрядную порцию, когда кто-то или что-то начало колотиться в кухонную дверь менее чем в пяти шагах от того места, где он сидел. Это не могли быть Пенсиллоны, подумал он. Калитка, ведущая во двор, была заперта от посторонних, а он не мог себе вообразить, чтобы Джозеф или Терина перебрались через высокий забор. В любом случае никакой гость, вежливо-неуверенный, не мог так стучать, гость хочет, чтобы его услышали, но опасается побеспокоить. Второй его мыслью было, что его мальчик наконец-то вернулся, став теперь поспокойнее. Все будет решено. Третья его мысль была такой: кто бы это ни стучал, открывать не следует, по крайней мере, пока в руках у него нет дубинки. Может, это пришли грабители из сада докончить свое дело. Ключ от двери у них есть, но главная входная дверь слишком хорошо освещена и видна отовсюду. Они наверняка без труда смогли проникнуть во двор. Но его дубинка была наверху, стояла за дверью в спальню. Если бы он пошел за ней, то тем самым обнаружил бы себя, а потому он стоял неподвижно, как цапля, почти невидимый в сумерках кухни. Кто бы это ни был, что бы это ни было, он или оно уйдет, если не получит ответа.

Когда стук раздался снова, Бузи пригнулся, насколько позволила ему боль в брюшине, и отступил из кухни. Он бесшумно поднялся по лестнице к окну своей спальни, из которого мог посмотреть на мусорные бачки и в общий двор. Он ожидал увидеть попрошаек. Но у его дверей стояла женщина. Лица ее он не видел, но по непокорным волосам и экстравагантной одежде он понял, что это соседка-студентка – ей и нужно-то было всего пересечь двор от «Кондитерского домика», – та самая, которая сказала: «Она идет на снос», даже не подумав о том потрясении, которое вызовут ее слова, та самая, которая бесцеремонно спросила у него на улице: «Что вы с собой сделали?»

8

Терина заранее прибыла в сад, где должен был состояться концерт. Она пришла прямо из «Бристольских павильонов» чуть навеселе и отнюдь не в терпеливом настроении. Водитель такси, прежде чем уехать, дождался, когда она пересечет улицу в лучах предзакатного солнца и исчезнет за кустарниками и монументами Аллеи славы. Запах ее духов некоторое время еще оставался в машине, как и ее образ в зеркале заднего вида. Терина всегда знала, когда за ней наблюдали. Внимание, которое она привлекала к себе, было иного рода, чем то, которое прежде на протяжении многих лет сопутствовало Бузи. Внимание к нему было вниманием узнавания, ее же разглядывали глаза незнакомцев, мужчин и женщин; они оценивали ее фигуру, одежду, удивлялись. Она была мимолетным зрелищем, опровержением времени. Но она понимала, почему у Джозефа на этот счет может быть другое мнение. С его подросткового возраста она была причиной его непреходящей неловкости. Потому что для Терины – как и для многих женщин – акт соблазнения состоял не в раздевании, а в одевании, вот почему у сына ее одежда вызывала чувство неловкости. У Джозефа вид выряженной Терины вызывал такое же чувство стыда, как и тогда, когда он случайно застал ее в чем мать родила, увидел, на его взгляд, нечто столь же непривлекательное, худое и невыразительное, как палка швабры. «На тебя никто не смотрит, мама, – сказал он ей не так давно. – Тебе нравится думать, что тебя замечают, но это не так». Но Джозеф только обманывал себя и ставил мать в неловкое положение.

Иногда знать, что на тебя смотрят во все глаза, становилось тяжелым бременем. Ее тело напрягалось. Она с трудом могла идти естественной походкой. Но по большей части ей нравилось, когда за ней наблюдали, и ее не очень заботило, что ее могут счесть хорошо одетой старухой или фальшивой и неестественной, как бумажная роза. Пристальные чужие взгляды ободряли ее, подтверждали ее красоту и придавали самоуверенности. А потому она неторопливо – ее новые туфли немного жали при быстрой ходьбе – прошла мимо ряда почетных граждан в бронзе, читая – часто в первый раз – лаконичные надписи под многочисленными бюстами: ученый, инженер, генерал, человек, который был послом в Вашингтоне и Риме, редактор, мэр, шеф-повар.

Ни одной женщины в этом ряду не было. Она никогда не могла представить себя отлитой в бронзе или установленной на пьедестал, пока – что случится довольно скоро – ее прическа не перестанет быть модной, а ее платье не состарится в костюм. Что она сделала за прожитые десятилетия, кроме того, что родила единственного ребенка и была доброжелательной, когда могла? Впрочем, Джозеф, черствый и вызывающий у нее ярость сын, может в будущем и забраться на пьедестал: ДЖОЗЕФ ПЕНСИЛЛОН, лесоторговец, застройщик, богатейший до сего времени мэр города. Джозеф уже сказал – когда они проходили мимо пустой ниши на Аллее славы в день торжественной церемонии открытия бюста дяди Альфреда, – что здесь зарезервировано место для него. Словно наш город признавал только славу и таланты мужчин, какими бы беспринципными они ни были, а все женщины походили на нее – оставались женами или матерями, или просто мимолетными зрелищами, на которые пялились, дивясь, незнакомые люди, не больше.

Терина подошла к бюсту певца, все еще блестевшему новизной и не опороченному патиной, хотя птички вовсю постарались, чтобы оставить белые разводы на его черепе. Скульптор подмолодил его, придал беззаботный вид, тогда как ее зять, насколько она знала, почти всегда нес на себе груз забот. Терина не могла забыть, каким видела его несколько часов назад. Он казался хромым и медлительным, сколько сил ему приходилось тратить, чтобы одолеть несколько ступенек или даже подняться на низенький поребрик, как его, казалось, мучила боль, как он был сначала странно вздорным, а потом необычно возбужденным, когда стучал костяшками пальцев по стеклу под кабинетом Джозефа. Она была потрясена, когда сама подошла посмотреть, что там выставлено в окне, и увидела, что вывело из себя Альфреда. Ее бы тоже вывело.

Она, покачивая головой, разглядывала изображения «Рощи» в окне. Она даже сама постучала по стеклу тонкими пальцами. Этот ее сынок-комбинатор, это маленькое хранилище секретов, имел свои тайные планы – по крайней мере тайные от нее – заработать на этом дорогом ее сердцу доме, столь любимом Алисией; и вдовец ее сестры весьма недвусмысленно сказал, что не хочет его покидать. Она краснела, вспоминая, как часто и сама она думала, что даже если Альфред и не станет счастливее, продав виллу и найдя себе что-нибудь поменьше, поаккуратнее, то хотя бы помогать ему будет легче. Чтобы было поменьше комнат, чтобы было поближе к городским удобствам, как и предлагал Джозеф. Но у нее никогда и в мыслях не было присваивать дорогие для него владения, что явно собирался сделать ее сын. Она никогда и мысли не допускала, что в таком деле может участвовать кто-то из семьи Пенсиллонов. Она могла только догадываться о том, что обо всем этом известно Альфреду, но и вообразить не могла, что он захочет быть игроком на этой сцене, хотя…

…хотя, как часто говорил Джозеф, становясь при этом похожим на отца: «Деньги – это такая песня, которой любой подсвистывает». Что ж, она сегодня же поговорит с сыном, потребует от него объяснений… и извинений. Пусть люди, с его оскорбительной точки зрения, не замечают ее, но слушать они будут, если она решит выложить им душу. У них обоих были места на концерт Бузи, и никто из них не станет распаляться, пока будет петь Альфред. Он будет видеть их со сцены и почувствует, если между ними возникнет какое-нибудь напряжение. Нет, она дождется, когда концерт закончится и они оба отаплодируют мистеру Алу, а потом она пройдет с Джозефом в пустую нишу на Аллее славы и спросит, что у него в голове, как он мог строить интриги за спиной родственника, чтобы сделать его бездомным? «Ты не обзаведешься здесь пьедесталом, если и дальше будешь вести себя таким образом», – скажет она. И еще: «Это интервью, которое ты дал „Личностям“. Тебе должно быть стыдно. Ты выставил себя дураком». Она кивнула, репетируя эту головомойку. Ее сыну. Ее ребенку. Она его любила, но ей не нравились его принципы, впрочем, то же самое она могла сказать и о Пенсиллоне-старшем. Она вышла за него не за его принципы, а потому, что он относился к ней как к королеве, достойной всего лучшего, и был в состоянии дать ей это. И он обожал ее на свой грубоватый, прагматический манер. И все же она не могла понять, почему Джозеф – имея выбор – стремится подражать отцу, который не играл никакой роли в его воспитании, и ни в коей мере не стремится подражать ей. На этот раз она помотала головой из стороны в сторону и выдохнула. «Ну что ж, давай покончим с этим», – подумала она.

Теперь Терина почувствовала, что на нее смотрит идущая следом пара пришедших на концерт, и в данном случае не потому, что они нашли ее элегантной или опрятной. Не только волосы у нее, казалось, растрепались от того, что она столько трясла головой, она к тому же разговаривала сама с собой, напрягала руки, как человек, пытавшийся сбросить оковы. Она проявила неосмотрительность, публично демонстрируя раздражение и недовольство таким сыном, как Джозеф. Она зарделась, слегка приветственно – ничуть не в ярости, – кивнула им и поспешила, насколько позволяли ее туфли, вперед к Распутью.

Сад, который вел к концертному шатру, был разделен на две части по половому признаку, как разделяются общественные туалеты. Женщины шли налево по Женской тропе, мимо светло-красных и желтовато-красных роз. Их мужья или сопровождающие шли направо (по Мужской тропе) между цветами лаванды и кустами голубой фессандры. Это разделение продолжалось всего пятьдесят шагов, но было на свой манер довольно романтичным. Парам нужно было разделиться, иначе они рисковали навлечь на себя неудачу. «Переступишь через правило, переступишь через ее сердце» – так они говорили. Мужчина отпускал ее руку и смотрел, как женщина исчезает за листвой, потом в одиночестве шел дальше по своей тропе. Если он бежал, чтобы прийти первым, ждать ее, когда она появится, это не считалось чем-то необычным. Они могли снова соединить руки или разыграть сцену экстравагантных приветствий, словно не видели друг друга год. Терина услышала, как пара, которая наблюдала за ней, демонстративно распрощалась, а потом у нее за спиной раздался хруст гравия – женщина приблизилась к Терине. Она явно хотела заговорить.

– Мне нравятся ваши туфли, – сказала она наконец, хотя на самом деле имела в виду: «У вас все в порядке? Вы мне показались расстроенной».

Терина улыбнулась.

– Они новые. Жмут немного, – сказала она, словно это могло объяснить мотание головой, напряжение в руках и состояние легкого похмелья.

– Но они вам идут. Разносятся со временем.

Женщина теперь, услышав, как говорит Терина, казалось, перестала волноваться и отважилась оглядеть ее с ног до головы, больше того, восхититься ее тонким, сшитым на заказ платьем, украшенным звездами по кайме. Украшения в порядке, подумала Терина, если не слишком цветастые и перегруженные и остаются только на кайме и отворотах. В отличие от женщины, стоявшей перед ней, она не рискнула бы использовать материал с узорами. Такие ткани хороши для молодых. Этой женщине нужно дать совет. «Клетка», «огурцы», «шахматная доска», все слишком плотные рисунки толстят женщину, если она не совсем худышка. Ткани и покрой должны быть простыми, тона и оттенки продуманными и не походить на палитру, каждый цвет должен играть особую и самостоятельную роль. Она, например, «веселеньким» тканям предпочитала нежно-голубой или цвет ночного неба. Терина улыбнулась и попыталась скрыть снисходительность, которая нередко была ей свойственна, когда речь заходила о тканях. Однако снисходительность другой женщины была плохо замаскирована, хотя поначалу и вводила в заблуждение. Она обогнала Терину, сказав ей «всего доброго», и последние десять шагов Женской тропинки преодолела чуть не бегом. Муж уже ждал ее там с распростертыми руками и подготовленными к поцелую губами. Украшения на платье и рисунок материала его не волновали. Терина продолжала идти в прежнем темпе – ни объятия, ни поцелуи в конце пути ее не ждали, зато ее ярость возрастала с каждым шагом.

Шатер в саду близ ратуши был изготовлен из оранжевого полотна и разукрашен флагами, с натянутых тросов свисали светильники, а с каждого столба – бумажные серпантины. Зрелище было веселое как внутри, так и снаружи. Терина села одной из первых. Место для нее было зарезервировано в первом ряду под микрофонной стойкой и роялем, последний в этот момент настраивали после передряг, которые он претерпел, когда дюжина человек водружали его на деревянную сцену. Она всегда не любила это время, когда ей приходилось сидеть в одиночестве, но надеяться на то, что Джозеф хоть раз в кои-то веки придет рано, она не могла. Он был из тех, кто считал проявлением мужественности опоздать, стоять на виду у всех, когда все уже расселись. В этом отношении, пожалуй, он был сыном своей матери.

Терина заставляла себя дышать медленно. Те последние секунды в саду, когда встречались пары, были для нее унизительными. Каждой вдове приходилось идти между роз в одиночестве к концу тропинки, где ее никто не ждал, никто не брал за руку, не целовал, не обнимал. Неудивительно, что эта жена в узорчатом одеянии была так довольна собой. Она понятия не имела, что такое одиночество. Терина должна была являть миру счастливое лицо, иначе любому, кто увидел бы его, оно показалось бы кислым. А кислый вид, на ее взгляд, был ничуть не лучше пестроты в одежде. Может быть, потому, когда появился Субрике в своем настораживающем костюме а-ля Джимми Кэгни и целенаправленно двинулся сквозь толпящуюся публику к ее креслу, она приветствовала его одной из самых своих обворожительных улыбок – той, при которой она показывала только верхние зубы меж чуть разведенных губ – не показывать же всем свои пломбы или ослабевающие десны?

Терина не узнала Субрике, хотя лицо показалось ей знакомым. Он был с ней сама галантность, даже поцеловал ее руку, компенсировав (для тех, кто смотрел на нее) то, что она не получила на выходе с Женской тропы. Она прокрутила в голове события последних нескольких дней, пытаясь датировать их встречу или хотя бы вспомнить место, где они пересеклись. Он назвал свое имя – Субрике, – но и это не помогло; слово это она знала – когда-то она хорошо говорила по-французски и теперь недоумевала, с какой стати этот незнакомый ей человек начал разговор – да еще таким загадочным словом – с достоинств женского подбородка. Sous briquet; sous le menton[14]. Она чуть наклонила голову и снова улыбнулась, стараясь не показать своего недоумения. Но, наклонив голову, она словно подстегнула свою память. Теперь она вспомнила – и очень вовремя, – где они встретились (не то чтобы встретились, потому что они не разговаривали), а после этого быстро расставила все на свои места. Она присутствовала на торжественной церемонии открытия бюста Альфреду на Аллее славы. Увидев их оживленный разговор, она тогда спросила себя, что такого мог сказать ее зять, чтобы его слова стоило записывать. Значит, этот неряшливый человек с кошачьими волосками на рукавах был журналистом из «Личностей», который выставил дураком Джозефа в последнем номере, позволил ему публично выпустить пар. Она не знала, стоит ли ей на него сердиться. Не могла же она винить этого человека в убеждениях ее сына. Невозможно вложить свои слова в рот другому человеку, и она полагала, что журналист не выдумал их, потому что голос Джозефа звучал слишком убедительно. Поэтому она решила не сетовать на статью, уж как оно есть, так есть. К тому же ей следовало радоваться, что, кем бы ни был этот неловкий незнакомец, она больше не сидит одна и есть человек, который может ответить на ее улыбку несколько удивленной собственной. И потому – и как только эта мысль пришла ей в голову? – она протянула ему вторую руку для поцелуя. И он бы поцеловал ее (эта женщина, на его вкус, оказалась даже лучше при втором, более внимательном рассмотрении, и он был бы не прочь еще раз ощутить запах ее кожи), если бы не появление и вмешательство лесоторговца Пенсиллона.

Ее сын не то чтобы ударил этого человека, но жестко толкнул его в грудь и направил плечом прочь.

– Не смейте прикасаться к моей матери, – сказал он так, словно ее честь нуждалась в спасении, хотя он уже к этому времени, вероятно, понял, что на страницах «Личностей» пострадала его честь. – Что вам от нее надо?

– Я пытаюсь ее очаровать. – И опять эта язвительная улыбка. Субрике, хотя и разменял шестой десяток, был выше ее сына и тяжелее.

– Убирайтесь. Она не очаровывается. – Мужчины снова встали в воинственные позы, уперев пальцы в грудь соперника, как мальчишки в школьном дворе. – Моей матери это ничуть не нравится, – сказал Джозеф, отступив назад всего на полшага; теперь он пытался очистить свою рубашку от чернильных отпечатков, оставленных пальцами Субрике.

Тут Джозеф был прав. Ей не нравилось поведение как одного, так и другого. Если бы они оба отошли, она, возможно, смогла бы вернуть себе присутствие духа. По непонятной причине больше всего ее озаботило то, что женщина в узорчатом платье наблюдала за этим конфузом, и теперь у той появлялось второе основание, чтобы почувствовать свое превосходство. Терина чувствовала, что половина разговоров в шатре смолкла на полуслове – пришедшие на концерт замерли в предвкушении настоящей драки или обмена еще большими оскорблениями. Но Джозеф почувствовал, что окажется побежденным, и снова отступил. В следующий раз он вооружится чем-нибудь твердым и острым, ключами, например. Теперь, когда между ними двумя появилось какое-то расстояние, Субрике напустил на лицо скучающее выражение и побрел прочь, засунув руки в карманы и сардонически выставив напоказ кончик языка в уголке рта. Он оглянулся один раз, чтобы чуть-чуть поклониться Терине. Она могла только надеяться, что слух о случившемся не дойдет до Альфреда в гримерке.

– Мама, как ты? – спросил Джозеф, когда журналист занял свое место. Но она отвернула голову и не произнесла ни слова. Она даже смотреть на него не могла.

Если он и почувствовал ее ярость, его это ничуть не взволновало. Он пришел не один, а в компании двух других бизнесменов, их она узнала, узнала их жен, словно приведенных на аркане, и двух пожилых мужчин, близнецов Клайн, владельцев галереи и нескольких ресторанов, они сидели один за другим справа от Джозефа. Он не представил им мать, и ее это вполне устраивало. Она с нетерпением ждала начала концерта, даже его окончания, а потом – конфронтации с сыном с неизвестным исходом. Терина не любила ссор, так же как и Альфред. В чем тут было дело – в их возрасте? Когда она раздражалась, ей казалось, что ее лицо становится заостренным и глупым, а не властным. В редких случаях, когда она находила в себе силы сказать все, что у нее на уме, она расстраивалась сильнее, чем тот, с кем она говорила, или, как в данном случае, не говорила. И тем не менее она считала своим долгом сказать, что думает. В конечном счете она ведь была матерью, а потому была обязана предупредить Джозефа, когда его планы распространялись на дорогих ей членов их семьи, как живых, так и мертвых, или когда он позорил себя в прессе, или когда публично проявлял свою невоздержанность. Значит, сначала концерт – пусть Альфред поочаровывает публику, – а потом, после него, откровенный обмен мнениями. Она повернулась к сцене, ей так хотелось, чтобы публика в шатре смолкла, а потом, когда мистер Ал появится на сцене, взорвалась аплодисментами. Прославленный мистер Ал.

Но шум в шатре только нарастал и никак не уменьшался, а разговоры длились и усиливались с каждой минутой задержки. Гости, усевшиеся в предвкушении песен, устали смотреть на сцену, на открытую крышку рояля, они вставали, чтобы покурить, поприветствовать знакомых. Группа молодых людей протиснулась мимо ряда коленей сидевших и встала у сцены, откуда они могли видеть любую женщину, достойную второго взгляда, и, в свою очередь, были видны всем. Толпа снаружи – неприглашенная и безбилетная – подобралась к самому входу в шатер, заглядывала внутрь, чтобы узнать причину, почему мистер Ал еще не начал выступления.

Когда прошли двадцать минут, кто-то снаружи начал свистеть, и свист был подхвачен внутри шатра некоторыми наименее видными из видных людей города, непривычными к тому, чтобы их заставляли ждать. Более вежливая публика или те, кто не освоил свиста, начали саркастически, но заразительно аплодировать. Вскоре пространство шатра пульсировало нетерпеливыми хлопками, а растущая толпа в темноте открытого пространства присоединилась к хлопкам с еще большим неистовством. Дети в своих кроватях вдали, вероятно, зашевелились, недоумевая, что это за шум. Все, находившиеся тогда на улице, даже на солидном расстоянии, например, на набережной, не могли понять, что за сыр-бор творится на холме, не пропустили ли они каких-либо беспорядков или футбольного матча. Если бы Бузи вышел из дома во двор к бачкам, а не спал на табурете, он бы тоже услышал этот гвалт.

Наконец администратор вечернего мероприятия, человек, который в состоянии стресса начинал краснеть и заикаться, отправил помощницу на сцену принести извинения. Она должна, сказал он, потребовать от них чуточки терпения и сдержанности. Бузи их не подведет. Но публика вовсе не пришла в восторг от ее обращения. У себя дома, в своих кабинетах они сами выступали предъявителями требований; они не подчинились и не продемонстрировали ни малейшей сдержанности. Почему они должны вести себя иначе в особенности еще и потому, что хлопать с двумя сотнями других представителей своего класса – это такое удовольствие.

А теперь толпа безбилетников в саду стала еще плотнее обступать входы в шатер, привлеченная благородным шумом, – как мотыльков привлекает свет лампы «Мона»[15]. Некоторые вошли внутрь. Когда капельдинеры попросили их удалиться, те не тронулись с места. Ведь в конечном счете сад был городской. В этом шатре нарушались их права. Началась толкотня и обмен тумаками. Супружеская пара из Хламов, страдавшая болями в коленных суставах, увидев два пустых кресла, только что освобожденных молодыми людьми, стоявшими и демонстрировавшими себя у сцены, устремилась туда – дать отдых ногам. Какой-то человек – один из попрошаек, которого недавно вышвырнули из его убежища в другом саду, чтобы он провел ночь на улицах, – увидел возможность (и воспользовался ею) пошарить по сумочкам и карманам пришедших на концерт. Другой, щеголявший в повязанном на шее женском темно-оранжевом шелковом шарфике, протискивался между рядами в надежде приглядеть на потом кого-нибудь столь побитого и беззащитного, как тот человек, которого он ограбил днем и которого никогда больше не рассчитывал увидеть. Рубежи шатра были прорваны. Внешний мир направлял внутрь свои усталые, несчастные, скученные массы, никому не нужный мусор наших многолюдных берегов.

Бóльшая часть публики, ближайшая к самодельной сцене, теперь встала и повернулась, чтобы видеть потасовку, происходившую сзади. «Им бы нужно вызвать полицию», – сказал кто-то. И Джозеф повторил – к счастью, так, что его мать не слышала этих слов, – ту фразу, которую сказал Субрике раньше на этой неделе: «Бешеные собаки. Исхлестать кнутом». Молодые люди, лишившиеся своих мест, теперь проталкивались к ним локтями, чтобы востребовать их, кулаки уже были подняты на тот случай, если старики не пожелают подчиниться. Две горячие головы, сидевшие на переносных стульях, подняли их и принялись размахивать ими над головами в знак солидарности.

Мы должны поблагодарить молодого музыканта, известного тогда – и теперь – под одним лишь именем: Седрик, который положил конец этим беспорядкам. Седрик играл на аккордеоне и получал лишь ученическую оплату, когда аккомпанировал, если Бузи отходил от рояля и становился у микрофона, поближе к слушателям. Аккордеон, по мнению Седрика, был самым душевным из инструментов, к тому же таким инструментом, который (в отличие от других, известных ему, за исключением, пожалуй, волынки и некоторых наборов ударных) требовал от музыканта или музыкантши одновременных движений в трех направлениях. Попробуйте одновременно постукивать себя по голове, гладить по животу и трясти членом, говорил он, и тогда вы поймете, что это такое. Вот только на аккордеоне трудность состояла в том, что ты одновременно должен был нажимать на клавиши, раздвигать мехи, выбирать кнопки клавиатуры аккомпанемента и, делая это, не терять темпа.

И теперь у Седрика появился неожиданный шанс сделать себе имя. Ремни его инструмента, этой большой и тяжелой штуковины, были надеты на его плечи. Так что ничто не мешало ему начать играть. Отсутствие певца и композитора взволновало и самого Седрика. У Бузи была репутация надежного человека, приходившего рано и никогда не спешившего уйти, повторявшего номера по просьбам зрителей и раздававшего автографы всем желающим. Администратор шатра звонил певцу домой, но никто ему не ответил. Организаторы, конечно, понимали, что маэстро человек немолодой. Им не требовалось напоминать – в отличие от большинства читателей «Личностей», – что Бузи пережил жуткую неделю. Да что говорить: они, увидев его фотографию в ужасных бинтах и ранах, были готовы к тому, что Бузи отменит концерт еще раньше. Но Бузи ни о чем не предупредил. Их уверенность в нем еще больше выросла. То, что он не появился и ни о чем их не предупредил, было необычным и тревожным. Видимо, с ним что-то случилось.

Что-то должно было случиться и в шатре. Когда начался переполох, Седрик ждал сбоку от сцены, где его никто не видел. Когда администратор увидел, что молодые люди устремились к своим местам, занятым хламниками из города, а потом увидел людей в возрасте, обменивавшихся ударами в первом ряду, он с силой толкнул Седрика в поясницу и сказал: «Бога ради, иди и играй! Громко!»

Терина, конечно, была встревожена и информирована больше, чем кто-либо другой из публики. То, что Бузи не появился, не было такой уж неожиданностью, подумала она. Она видела, в каком плачевном состоянии он пребывал днем в городе. Она разглядывала то, что разглядывал он в окне, и легко могла вообразить гнев, который, вероятно, обуял его, если эти строительные планы раньше не были ему известны. Ее не удивило бы, если бы он после этого улегся в постель и захандрил. Неделя, вероятно, была для него ужасной. Он бы не пожелал стоять на сцене и петь о любви, когда душа его пребывала в смятении.

Она приняла решение: прежде чем беспорядки в шатре из шума перерастут в нечто большее, она, как только сумеет выбраться, найдет такси и поедет на виллу на набережной. Запланированная ссора с Джозефом постоит на медленном огне, подождет до лучших времен. Если по-честному, то, приняв это решение, Терина почувствовала, что у нее гора свалилась с плеч. Может быть, Альфред уже уснул, выключил свет и дает отдохнуть своим старым костям, но, если в какой-то из комнат горит свет, она подойдет к парадной двери и постучит. Если никто не ответит, то она знает, где ее сестра держала запасной ключ. Она откроет замок и войдет в эту влажную мрачную прихожую, захламленную старыми пальто и зонтами. Потом она представила, как снимает свои изящные новые туфли и осторожно, бесшумно крадется наверх, как маленькая девочка, играющая в прятки, или как девчонка лет под двадцать, надеясь не разбудить родителей, хотя она прекрасно знает, что родители не уснут, пока их ребенок не вернется домой. Она представила забинтованное лицо Бузи, прижатое к подушке. Вытянет ли она шею, чтобы получше прислушаться: жив он, дышит ли? Возможно, он будет храпеть, и тогда она успокоится. А если нет – пройдет ли она по комнате босиком, чтобы убедиться, что Альфред Бузи жив?

Терина не могла заставить себя не думать о том, что Джозефу на самом деле наплевать, дышит его дядюшка или нет. Он даже, может, обрадуется, если не дышит. В конечном счете она и ее сын были единственной семьей Бузи, и если в мире существует какой-то порядок, то они будут его наследниками. Вилла перейдет к ним. Вероятно, это соображение играло свою роль в планах Джозефа – довести дядюшку до смерти и завладеть его собственностью, а также, конечно, получать роялти за его песни. А сама она, спрашивала себя Терина, сильно ли она расстроится, если найдет Альфреда мертвым в кровати? Осмелится ли прикоснуться к его лицу или руке, чтобы убедиться, теплый он, или холодный, или пребывает где-то посредине? Прикоснется ли она тогда губами к его рту в надежде своим дыханием вернуть его к жизни? Разве не это делают в таких случаях? Задерет ли она на нем одежду, чтобы надавить ему на грудь, пока хриплое дыхание не начнет вырываться из его рта, пока синюшное лицо не станет розоветь? Однажды она уже вызывала у него это хриплое дыхание, задрав на нем одежду, она прекрасно помнила это; секс и смерть в равной мере воздействуют на дыхание и лицевые мышцы и в равной степени унизительны. Но нет, она искренно хотела, чтобы он жил, хотя бы для того, чтобы узнать, что она не предала ни его, ни свою сестру, не имела никакого отношения к планам затеять строительство на том месте, где он прожил всю жизнь. Ей необходимо было сосредоточиться, несмотря на этот отвратительный шум в шатре, несмотря на крики и хлопки, отрепетировать, что она скажет ему этой ночью, составить список, что ей следует объяснить.

Она не успела ничего толком обдумать, когда снова появился человек по имени Субрике. Он возник из ниоткуда и теперь стоял у ее коленей, так близко к ней, что его брюки затеняли звездную кайму ее платья. Он дал ей визитку и сказал:

– Я бы хотел взять у вас интервью.

Джозеф пока не заметил его. Он и его друзья-мужчины, включая близнецов, стояли, упершись коленями в сиденья, спиной к сцене, и наблюдали за кулачным боем и неуправляемой ситуацией в конце и по сторонам шатра. Этот концерт оказался более завлекательным, чем они могли надеяться. Но через мгновение он заметил журналиста. Его мать даже не успела спросить: «Какое интервью?»

Все, кто был свидетелем этого второго акта столкновения между прессой и предпринимательством в ту субботу (а в это число входило и немало безбилетников), могли поклясться, что кулаки подняли оба. К тому же обнаружилась фотография, сделанная какой-то женщиной на дешевую камеру «Роллз Роллакс», которая подтвердила этот факт. Джозеф Пенсиллон с головой, закинутой назад и повернутой в сторону от камеры, был снят в тот момент, когда занес для удара руку. Его пальцы были сложены в кулак, тем более смертельный, что на них сверкали кольца, а ладонь сжимала цепочку с ключами. На снимке можно было увидеть и сияющие запонки. Голова Субрике была повернута в сторону от объектива, но все его тело устремлялось навстречу схватке. Лица его видно не было – позднее он заявлял, что его вообще не было на концерте, – однако на фотографии был виден его опускающийся кулак. Правда, никто не мог с уверенностью сказать, что удар того или другого участника драки достиг цели. Джозеф – сожалея, что не мог шарахнуть по черепу негодяя прикладом дробовика, – держался той версии, что сбил Субрике с ног одним аккуратным ударом. Если и так, то доказательств у него не имелось. Терина со своего места не видела – ей мешало крупное тело журналиста. И, откровенно говоря, больше потасовка уже никого особенно не интересовала.

Вдруг раздался пугающий взрыв музыки, и от неожиданности у многих кровь чуть не застыла в жилах. Шум в шатре мгновенно стих. Молодой человек, которого никто не узнал, хотя некоторые из тех, что помоложе, решили, что это и есть мистер Ал собственной персоной, подошел к краю сцены, отягощенный аккордеоном, сверкавшим, как карусель на ярмарке, и воспроизвел безошибочно узнаваемую мелодию для горна из захватывающей песни Бузи «Вавилон, Вавилон». Концерт наконец начался. Молодой человек был герольдом звезды. Теперь все ждали, что сам мистер Ал драматически выйдет на сцену в тот момент, когда должно начаться пение. Танцующей походкой подойдет к стойке с микрофоном и чуть ли не поцелует мембрану всеми этими мягкими соблазнительными «в»: «Вавилон, Вавилон, адский бедлам…»

Но мистер Ал так и не появился, не взял бразды правления в свои руки. Никто не пел в тот вечер. Единственным развлечением был Седрик Бесфамильный, который выдавал свой репертуар песен Бузи, отвечал на аплодисменты, потом принес из-за кулис свой меньшего размера «кордеонет», чтобы сыграть несколько собственных композиций. Он не пел, но сопровождал музыку соответствующим выражением лица, давая мастер-класс восторга и воодушевления. К тому же стихи не сделали бы мелодии богаче. Мелодии уже и без того были пропущены через легкие аккордеона и имели такой разговорный характер, что не уступали любому голосу. Его инструмент напоминал пульсирующую, вдыхающую грудь, грудную клетку, творящую чудо на сцене. Кто бы мог подумать, что какая-то жалкая гармошка может стать источником волшебства? Производимому им эффекту способствовало и то, что его привлекательная внешность была экспрессивна, что он был молод и высок. Но даже если бы публика оставалась слепой к его физическим данным, никто из них не мог бы сказать, что вечер был погублен или что отсутствие маэстро всех разочаровало. Нет, они сказали бы, что присутствовали при рождении нашим городом еще одного, более молодого маэстро, которому могли отдать свою любовь. Никто не торопил с окончанием концерта – субботы созданы для исполнения на бис; никому не нужно тащиться на работу на следующий день – и Седрик, Седрик Миротворец, Седрик Волшебник – живота, головы и члена – отправился тем вечером домой в свою маленькую комнату, зная, что его талант признан.

9

Они сидели вместе в гостиной, в той, что под балконом. В последнее время сюда почти никто не заходил, хотя в дневное время из нее открывался наилучший и самый яркий вид с цокольного этажа, то есть открывался для тех, кто стоял. Кресла и диваны здесь были просиженными и такими низкими, что подоконники закрывали вид на набережную, галечный берег, море. Бузи приволок свой двойной табурет из репетиционной и поставил у них в ногах маленький столик с двумя зелеными бокалами Алисии и бутылкой «Булевара». Он, однако, принял меры, чтобы соседка не заняла места Алисии слева от него, а расположилась у его правого плеча. Она села по-мужски, расставив ноги – ее колени находились далеко друг от дружки. Бузи, наоборот, скрестил ноги и подался вперед, сжав руки коленями. Он подумал, очень кстати, что они разговаривают в полутьме. В том коротком коридоре света и времени, пока он впускал гостью через кухонную дверь, вел по дому до гостиной, он вспомнил, в каком разбитом состоянии пребывает. Он все еще был в дневной грязи, без туфель, расцарапанный, в синяках, замотанный бинтами, которые уже давно нужно было сменить или постирать.

Она сказала, что ее зовут Александра, хотя так ее называют только малознакомые и ее тетушки и дядюшки. Она же предпочитала, чтобы ее звали Лекскскс. Она сказала, что ей нравится, когда в ее имени присутствуют поцелуи[16]. Конечно, пояснила она, невозможно произнести такое окончание, «так что никто ничего не поймет». Но ей знание того, что в ее имени целых три поцелуя, доставляет удовольствие, объяснила она и заставила Бузи попытаться произнести Лекскскс со всеми звуками. Он сразу же признал ее правоту, ошеломленный пулеметной речью женщины. Она пришла так поздно, чтобы рассказать ему об этом? Произнося буквосочетание «кс», ты его не сможешь ни растянуть, ни укоротить, ни даже удвоить. Он не мог придумать ни одной ноты, которую он не мог бы при желании растянуть, хотя слова такие, которые нежелательно растягивать, существуют: например, любовь; смерть. Прежде, за почти пятьдесят лет создания песен, ему это не приходило в голову: музыка – это вода, слова – камень.

Лекскскс, конечно, сразу же обратила внимание на состояние, в котором пребывал ее сосед, но решила придержать это при себе. Она не попыталась привести Бузи в порядок прямо у кухонной двери или устроить суету вокруг него, как это сделала бы Терина, накладывая на него свои кусачие мази или обрезая разлохматившиеся бинты, а потом устраивая ему головомойку. Она видела, как он ковылял без обуви сегодня днем по набережной под неожиданно хлынувшим дождем, и вид у него был такой, словно он выходил из тяжелого запоя, шел оглушенный и измордованный то ли алкоголем, то ли наркотиками. Это точно не мог быть тот самый человек, которого она видела несколькими днями раньше – с медалями, в мешковатом костюме, но и с добавленной странностью царапин и бинтов на лице. «Этот старикан – мистер Ал, – сообщила ей одна из студенток, с которыми они жили в соседней вилле, когда она рассказала ей о той первой встрече с ним. – У него концерт в ратуше в субботу. Можешь постоять снаружи без билета, послушать». Но ей это имя ничего не говорило. Ее музыкальными предпочтениями были вокальный джаз и опера, лучше всего в исполнении див, а не какого-то шута с окровавленной физиономией.

Но поскольку она знала, что побитый и растрепанный сосед, ковылявший под дождем, когда-то был кем-то вроде знаменитого певца, трубадура, хотя и старомодного, ее обуяло любопытство. Она не могла вообразить, что он сможет прийти в себя настолько, чтобы выйти вечером на сцену, если только, конечно, эти исполнители не готовят себя к концертам таким образом, не успокаивают нервы, подвергая себя воздействию стимуляторов и стихии либо напиваясь в стельку. Что бы она о нем ни подумала в этом его новом убогом обличье, ею определенно овладело любопытство, и она решила сунуть нос в его жизнь. Если он не вызывал у нее интереса в благопристойной одежде, он даже слегка дернулся, когда она дотронулась до его руки на улице близ «Кондитерского домика», то теперь он являл собой загадку, которую надлежало разгадать, и тайну, которой можно будет поделиться. Она решила на сей раз зайти чуть дальше собственной музыкальной арены и отправиться на концертную площадку. А как еще ей следовало провести вечер? День прошел скучно, а потому ничто из того, что мог предложить ей мистер Ал, не испортило бы его. Другие студенты, как всегда, избегали ее, и кто мог их в этом винить? Она была не то чтобы совсем сумасшедшей, но, как она прекрасно знала – даже культивировала это, – ее общество обескураживало. Она говорила залпом, слишком много смеялась, слишком легко знакомилась и слишком быстро переходила от дружбы к вражде.

Только с обменом первыми ударами в шатре и за некоторое время до появления на сцене молодого Седрика Лекскскс поняла, что ее захромавший сосед не будет петь этим вечером. Глупо с ее стороны было считать, что он появится. Ей не приходить сюда нужно было, а спасать его.

И потому юная Лекскскс, самая несносная из обитательниц «Кондитерского домика» (по крайней мере, для других его обитателей), слезла со стены городского сада, откуда она могла видеть, что творится внутри концертного шатра, хотя и под углом, и всего лишь узкую полосу, и протиснулась через толпу безбилетников, давивших вперед в надежде посмотреть вблизи потасовку, а может, и принять в ней участие. Она знала короткий путь на набережную через Хламы и Хамы – не совсем тот маршрут, которым шел Бузи, но похожий. Она вышла бы этим путем на набережную в то же место у старого аквариума. Путь ей предстоял нелегкий. Уже опустилась темнота. Уличных фонарей в тех местах не водилось. А тот свет, который был (из окон), располагался низко, мигал и почти не проливал своего сияния наружу.

Конечно, ей нужно было держаться подальше от таких мест. Эти улицы были опасны. Она не только могла упасть и ушибиться, она рисковала подвергнуться нападению, ограблению, в особенности в такой вечер, частично освещенный луной, когда ее силуэт будет время от времени виден. Но Лекскскс никогда не боялась нападения. В школе ее никто никогда не задирал, хотя она была странной девочкой, а такие часто становятся объектом насмешек и приставаний. У нее был острый язычок, и она вполне могла им себя защитить. Любые синяки, которые она получала, заживали быстрее, чем раны, которые она могла нанести словами, если ее доставали. И в любом случае, чего ей бояться горожан, которые обитают на этих темных улицах? Не больше, чем богатых молодых людей, которых она видела в шатре – с жирными лицами, перекормленных и ухоженных. Она уж предпочтет провести вечер с семейством из Срамов, чем приблизится к одному из этих залитых светом баров, у дверей которых стоят мужчины с карманами, набитыми деньгами, и смотрят на проходящих мимо женщин. Этого удовольствия она имела достаточно, проходя мимо, выносила их суждения насчет ее внешнего вида и фигуры. «Нет, спасибо, Толстушка», – сказал ей мужчина всего несколько дней назад, когда она появилась в поле его зрения. «Найди себе белочку», – сказала она под смех его товарищей. Нет, она уж лучше будет избегать широких улиц и бульваров, на которых, в особенности по субботам, попадаются не знающие берегов мужчины.

Всего за двадцать минут Лекскскс добралась до сада Попрошаек. Перед садом стояли машины с включенными фарами и городские автофургоны. За воротами она увидела фонари констеблей с длинными ночными и более короткими дневными дубинками наготове. Этим вечером подходили к завершению выселения. Вскоре сад будет закрыт для всех, кроме летучих мышей. Она перешла на темную сторону улицы – появляться на виду у констеблей никогда не разумно. Перед ней семья попрошаек с пакетами и одеялами в руках направлялась к набережной, а там, если позволит прилив, они смогут выкопать углубления в гальке за ветрозащитой, где, как они надеялись, их не будет видно. Всего несколько сотен шагов – и она сама будет дома и в безопасности.

На что надеялась Лекскскс или чего опасалась, когда вошла на общий двор между «Кондитерским домиком» и виллой Бузи и принялась стучать в дверь его кухни? На то, что он не умер, конечно, хотя вероятность этого не исключалась. И это определенно было бы его наиболее основательным предлогом для того, чтобы не явиться на концерт. На то, что он, вероятно, улегся в кровать и его нужно согреть и накормить? С этим она могла бы справиться. Что он сумасшедший старый хрыч, которому нравится, когда его ждут, а он находит дешевое удовольствие в том, чтобы не появиться? Она могла бы понять такое поведение. У нее отец был таким. На то, что его поразила какая-то болезнь? Она тогда вызовет ему врача или «Скорую». Но больше всего надеялась она на то, что найдет старого и интересного человека, которому всего-то и нужно, что чье-то общество. И что он пригласит ее выпить. От прогулки по городу у нее пересохло во рту, и от алкоголя она бы не отказалась.

Бузи не стал спускаться вниз, чтобы впустить ее, когда она простучала в его дверь в последний раз. Чувствовал он себя недостаточно хорошо, чтобы снова таскаться по лестнице. Он открыл маленькое окошко в спальне, окликнул ее, спросил, чего ей надо. Она полусидела на его мусорном бачке в ожидании ответа на свой стук и гладила одного из котов – тощего и серого. Она подняла голову на дребезжащее окно и одарила его своей странной улыбкой. Он ничего не мог с собой поделать – вспомнил последнее дикое существо, которое видел там, и почувствовал, что эта молодая женщина и мальчик как-то связаны.

– Так в чем дело? – крикнул он.

– Я хочу посмотреть внутренности, – сказала она. Ей пришлось на ходу выдумывать причину своего появления. Может быть, причин для беспокойства никаких и не было. – У вас такие же, как и у меня? Я имею в виду дом. Не ваши внутренности. – При одной мысли об этом на ее лице появилась гримаса.

Бузи, конечно, удивился и заподозрил что-то неладное. Зачем ей видеть его дом изнутри? Он вполне мог допустить, что коварства Джозефа Пенсиллона хватило на то, чтобы подослать ее для… для чего? Попытаться внушить ему, что человек столь старый и немощный, каким он должен казаться в этот вечер, будет иметь преимущества, живя в меньшем доме? Его племянник мог подкупить кого угодно. Поэтому он почти не говорил с ней, когда они переходили из комнаты в комнату. Она, на его взгляд, демонстрировала преувеличенный интерес. Дело обстояло так, словно, готовясь сделать то, за что ей было обещано вознаграждение, она осматривала виллу, отмечала ее высокие потолки и тяжелые двери, древние поскрипывающие половицы и прогибающиеся оштукатуренные стены, ее призрачную солоноватую влажность, общее ощущение заброшенности и неухоженности, запах, трудные лестницы, полузабытые комнаты и, наконец, огромные затраты, которые потребуются, чтобы придать всему этому современный вид.

– Я сам собираюсь съехать отсюда, – сказал он, испытывая ее реакцию, когда они дошли до коридора между тем, что в его мальчишеские годы было его музыкальной комнатой, и гардеробной родителей. – По крайней мере, подумываю об этом.

– Что, хотите продавать?

– Да, как и виллу «Кондитерский домик». – Он почти повторил слова, которые она сказала ему несколько дней назад на улице. – Ее сносят. Под строительство. Место великолепное, как крошки печенья.

– Но ведь вы здесь родились, правда?

– Да, родился – в этой самой спальне, которая выходит в коридор, где мы стоим. На этой самой кровати.

– Тогда я бы сказала, что вам хочется остаться… чтобы закончить ваши дни… – Пожалуй, она зашла слишком далеко.

– …на той же самой кровати?

– Жизнь лучше всего, когда она закольцована, верно?

Она прочла об этом только сегодня утром в «Книге трюизмов» Мондаци. Так наш городской философ смог искупить ее неделикатные слова.

Бузи кивнул, потому что теперь, хотя и не вполне понял смысл ее слов, был уверен, что Джозеф ее не присылал.

– Давайте выпьем за это, – сказал он, обрадовавшись вдруг ее обществу. – Выпьем за мое иссушенное тело на этой старой кровати.

– И пусть это кольцо не сомкнется слишком скоро, – сказала она и рассмеялась, радуясь чеканной четкости своей фразы.

Теперь они сидели в полутьме гостиной на его длинном табурете, и бутылка была почти пуста. Лекскскс никогда прежде не пила ликер «Булевар» и вряд ли стала бы пить в будущем. «Вкус, подсказанный природой», – прочла она этикетку. Каков бы ни был его вкус, ликер был крепким. Она не могла разобрать, на какой основе он был приготовлен: то ли на инжире, то ли на резине, вываренной в сахаре.

– Это шелковица, – сказал ее сосед.

– А по виду не похоже, – сказала она, поднимая бутылку в лунном свете. – Он не красный, а зеленый.

– Зеленое стекло.

– Но у него и запаха шелковицы нет. – Она демонстративно понюхала, потом допила остатки.

– На этикетке написано: шелковица.

– Ну, этикетке, конечно, лучше известно. – Ей пришлось рассмеяться. У нее и прежде случались такие бессмысленные разговоры, но благодаря гашишу, а не шелковице.

– Но я смотрю, что вы допили, несмотря на резиновый вкус.

– Я люблю резиновый вкус.

Теперь смеялся и ее сосед, хотя рот его при этом кривился. Их болтовня была какой-то нелепицей, так говорили между собой молодые люди, но редко мужчины его возраста.

– В этом вы похожи на мою жену Алисию, – ответил Бузи. – Она любила свой ликер «Булевар». Ее нет вот уже почти два года. То есть она умерла – не убежала. И мы допили последнюю бутылку, оставшуюся от нее. Адьё.

И поэтому Лекскскс спросила про Алисию, как оно и полагалось, и была очень любезна, внимательно слушая, хотя темнота и алкоголь вместе с необычным теплом пышного тела справа развязали Бузи язык, и он начал повторять свои воспоминания, а потом позволил себе заплакать, очень тихо, так что и не услышать, но она чувствовала, как сотрясалось его тело и дрожали колени. Немного спустя, чтобы вернуть его к действительности, она спросила, как, вопреки предсказаниям отца, состоялась его карьера. («О да. Отец всегда говорил: „Песнями кладовку не наполнишь“».) Потом они повздыхали о виллах: Лекскскс не знала о планах застроить не только этот участок, не знала о «Роще». Наконец она почувствовала, что они сблизились достаточно, чтобы спросить у него, откуда все эти раны, откуда его заброшенность. И его грязь. И он рассказал ей обо всем: о бачках, мальчике, укусах, избиении, Пенсиллонах. Он рассказал, в каком месте его прокололи и где это делали. А закончил пересказом последнего сна, упорядочив его и придав ему больше осмысленности.

– Наши улицы кишели животными, – сказал он. – И шагу нельзя было ступить, не рискуя наступить на чей-нибудь хвост.

Она кивала, смеялась и улыбалась всему, что он говорил. Она сама сто раз слышала шум по ночам от бачков. Видела животных. Содержание его снов не было таким уж странным для нее. Его еще никто не выслушивал так внимательно со времени смерти Алисии, даже когда он находился на сцене. Эта молодая женщина и их бокалы, наполненные резиной, восстановили его душевную энергию.

– Я перед этим была на концерте, – сказала она. – Но не осталась. Поняла, что вы не будете петь.

Бузи не отваживался спросить, что случилось в его отсутствие. Не начался ли там хаос? Не расстраивались ли из-за того, что его нет? Собралась ли публика или были пустые места? Может быть, люди говорили, что он не оправдал их ожиданий, опозорил себя? Он не успел задать эти вопросы, потому что Лекскскс взяла его за локоть и показала на улицу.

– Там кто-то есть, – сказала она. – Кто она?

– Не двигайтесь, – сказал он ей. – Нас оттуда не видно. Здесь ее никто не ждет.

Терина приехала на такси, как только Седрик завершил первую часть концерта. Она осталась бы и на вторую, если бы только чувство долга не обязывало ее снова начать слежку за Альфредом. Ей доставляла некоторое удовольствие и мысль о том, что ее поспешный, необъясненный отъезд заставит, возможно, поволноваться Джозефа. Возможно, он подумает, что она ушла в дамский туалет или прогуляться по саду в перерыве, но теперь, во второй части концерта, будет, если повезет, сидеть рядом с ее пустым местом, не зная, что случилось с матерью. Он был слишком консервативен, чтобы уйти из шатра, пока молодой музыкант играет на своем аккордеоне. Он уже этим вечером выставил себя полным идиотом, бодаясь с журналистом, и не захочет оказаться в центре внимания в третий раз, делая что-то нарочитое, нарушая правила. Он предпочтет остаться на месте – в этом она была уверена. Что ж, пусть покипит. Пусть сам сообразит, как он оскорбил ее.

Ее встревожило и удивило, что в доме Бузи не горел свет. Пока она ехала в такси по заполненным людьми бульварам и набережной, она не позволяла себе думать о худшем, о том, что с ее зятем случилось что-то нехорошее: удар, приступ, инфаркт или – что более вероятно с учетом его недавних настроений – срыв или взрыв. Не явиться на, вероятно, самый важный концерт в его карьере – этому могло помешать только что-то по-настоящему нешуточное. Концерт был устроен в честь принятия мистера Ала на Аллею славы. И теперь отсутствие света во всех комнатах встревожило ее. Где он мог быть, если дома его не было? Насколько она знала, друзей, у которых он мог бы укрыться, у него не было, в особенности в субботний вечер. Все его коллеги и знакомые – другие музыканты города, владельцы кафе, где он пел в последнее время, эти близнецы, которые жили рядом, когда все они были детьми, даже журналист из «Личностей» – все были приглашены на концерт и, похоже, все пришли. Ни одного пустого места она не видела. И снаружи собралась толпа в надежде послушать бесплатно.

Что ж, тогда Альфред наверняка должен быть в доме, он либо умер и лежит в одной из темных комнат, либо ему слишком плохо, даже до выключателя не дотянуться. И виноват в этом – что бы там ни было – Джозеф. И еще, как опасалась Терина, виновата она сама. Так что она приготовилась к худшему, но встретиться с ним не спешила. Последнее мертвое тело, которое она видела, было тело ее мужа много лет назад, да и то после того как его нашли, потом приготовили и одели две горничные. Ей никогда прежде не приходилось иметь дело с покойниками. А что, если ей придется делать ему искусственное дыхание «рот в рот»? Эта мысль не вызывала у нее восторга.

Она пересекла дорогу и встала спиной к галечному берегу и океану, пытаясь получше разглядеть комнаты виллы. Лунного света хватало, чтобы слегка рассеять тьму. Терина разобрала посверкивание зеркал, призрачный саван штор, очертания каких-то ваз Алисии на подоконниках. Она даже прислушалась в надежде, что Альфред в задней комнате (где он обычно играл на рояле), дверь в которой всегда была плотно закрыта и света не пропускала. Но слышала она только шум машин, погоду и море. И только снова перейдя дорогу, она вроде бы уловила какое-то движение в окне гостиной цокольного этажа под балконом и резко остановилась. Если бы в этот момент по мостовой ехала машина, то наверняка сбила бы ее. Но больше она ничего не увидела. Никаких признаков жизни. Она могла разглядеть только высокую спинку дивана или две фигуры, сидящие тесно, плечом к плечу, и неподвижные, как мебель.

У Алисии и Бузи был претенциозный медный колокольчик с латинским изречением по кромке: QUI ME TANGIT VOCEM MEAM AUDI – «Кто меня ударит, услышит мой голос». Алисия привезла его из Венеции, где они проводили медовый месяц. Продавец сказал, что колокольчик этот древний, что он висел на дверях разрушенного монастыря на берегу моря в Триесте. Но в городе обнаружились и другие такие же колокольчики, купленные не в Венеции, а в Алжире, или Бейруте, или Амстердаме. Он, с утяжеленным языком, покачивался теперь на их двери и в сильные шторма звонил сам по себе, как судовой колокол. «Это Никто ищет убежище от ветра», – говорила Алисия, но не успокаивалась, пока не подходила к двери и не открывала ее, а потом возвращалась со словами: «Никто опять ушел».

Терина слишком сильно дернула за медную цепочку колокольчика и сама удивилась его громкому звучанию. Звук разнесся по улице. Колокольчик не предназначался для скромных посетителей, надеющихся, что их прихода не заметит никто посторонний. Впрочем, единственными, кто его мог услышать, были молодые люди из «Кондитерского домика».

– Глухая и шумливая, – сказал Альфред.

Никто не ответил, и она позвонила во второй раз, замерев в ожидании, когда звук стихнет и загорится свет в коридоре и прихожей. Она не была суеверной женщиной, но сейчас, сжимая большие пальцы в кулаках, досчитала до сотни и обратно, начав с числа своих лет, после чего неохотно засунула пальцы за раму и нащупала запасной ключ. Когда она вставляла его в скважину, ее руки дрожали. Да и как ей было не бояться? Ничто не говорило, что все будет в порядке.

Терина не стала закрывать за собой дверь. Напротив, она заклинила ее, чтобы не закрылась, подперев медным ведерком для зонтиков, так, чтобы в крайнем случае ее бегству в безопасность ночи ничто не препятствовало. Она даже себе не признавалась в этом, но нападение на Бузи у дверей кладовки несколькими днями раньше выбило ее из колеи. Она старалась как могла, убеждая себя и зятя, что такие царапины вполне мог оставить кот – ничего другого, хотя про себя думала иначе. Альфред сам уточнил, что следы укуса были плоские и имели форму человеческого рта и челюсти. Так что не исключено, что этот человек вернулся, чтобы довести нападение до ума, и, возможно, поджидает ее в доме. Она предупредила его о своем приходе звуком колокольчика, а теперь ее выдают новые туфельки своим постукиванием о деревянные полы Альфреда. Она скинула их с ног и, оставшись в чулках, кончиками пальцев подвинула туфли в сторону открытой двери, а в руки взяла самый тяжелый из зонтов, который ухватила за тонкий конец, чтобы защищаться увесистой ручкой. Терина пошла вперед, стараясь не производить ни звука, хотя и дышала тяжело, испуганно, а свободной рукой вела по стене коридора, пока не нащупала первый выключатель. Вилла вдруг предстала перед ней огромной и в два раза более пугающей. Она напрягла слух и услышала то, что всегда слышали Альфред и Алисия: беспорядочные звуки живого дома, похрипывание и егожение, бормотание, потрескивание. Все здесь казалось полным дыхания и крови.

Терина на цыпочках сначала прошла на кухню. Дверь в кладовку была закрыта, но задвижка наружной двери, которая вела на общий двор и к мусорным бачкам, отперта. Возможно, Альфред вышел во двор, подумала она. Она представила его – по какой-то причине в пижаме – ушибленного, в крови, едва живого, лежавшего на дворовых плитках. И что-то находилось у его горла. Животное. Она чуть приоткрыла дверь, но никого во дворе не увидела. Подбежал кот, попытался прорваться в дом, но Терина наклонилась, подставила ладонь перед его головой и не впустила внутрь, потом закрыла дверь и заперла засов, смыла влагу, оставленную на ее руках котом, и пошла по дому, щелкая выключателями в ближайших к кухне комнатах. Дом, насколько она пока могла судить, был пуст, необитаем, хотя снаружи любому прохожему могло показаться, что на вилле Бузи происходит большой прием невидимок. В большинстве комнат цокольного этажа, а вскоре и второго теперь горел свет. В кровати никаких следов Альфреда она не обнаружила. Постель была аккуратно и плотно застелена. В остальных комнатах она тоже никого не нашла, похоже, в них давно никто не заглядывал. На полах повсюду лежал слой пыли. Никто здесь не подметал, хотя бы даже и своими носками, уже много недель. Она оставила свет гореть и заполнять дом. Теплый желтоватый узор его распространялся через окна на половину улицы.

Тревога не покидала Терину, но теперь она чувствовала и облегчение. Вилла пока казалась безопасной; ей оставалось только проверить две комнаты в конце коридора на цокольном этаже – репетиционную, где Альфред держал ноты, инструменты – и прах Алисии, – и эту неудобную гостиную спереди, куда никто никогда не заходил, но где, как ей показалось, она прежде видела движение. И тут она услышала шепот.

Поначалу Терина вообразила, что шепот доносится с улицы, потому что голос был женский. В жизни Альфреда не было других женщин, кроме нее. А потом она разглядела пару в темноте дальнего конца коридора, между репетиционной и гостиной. Они смотрели прямо на нее, и даже их лица казались темными, застенчивыми и смущенными. Не удержавшись, Терина вскрикнула и шумно уронила зонт. Тот ударился об пол, и это так ее удивило, что она вскрикнула еще раз, теперь потише. Две фигуры стали для нее потрясением. Они казались призрачными, ирреальными. Ей пришлось прижать обе руки к груди, чтобы страх не вырвался наружу, чтобы не потерять равновесия. Не воображает ли она их? Не воображает ли она, что ее сестра вернулась к жизни и стоит рядом с мужем в своем доме? Она посмотрела на них еще раз, полная надежды в той же мере, что и страха. Нет, это была не Алисия. Фигура слишком коренастая и молодая. Но Альфреда она узнала.

– Что тебе надо? – спросил он. Раньше она никогда не ощущала в его голосе столько агрессии. Но это точно был его голос. Но кем была она, эта объемистая масса рядом с ним, которую она приняла за призрака, Терина могла только догадываться. Она явно застукала их. Значит, у Альфреда есть «юбка», так, кажется, говорят? Не исключено, что эта женщина была его настоящей любовницей, будущей женой, которую ее зять скрывал, чтобы никто не узнал, что он все же предал Алисию. Но это тело было слишком молодым. Кто же тогда? Проститутка? Какая-нибудь бесшабашная поклонница? Случайная шлюшка из бара, которая за выпивку и еду готова делать то, что сделала и сама Терина много лет назад, и покрутить любовь с мистером Алом?

Тайна покрылась еще большим туманом, когда она протянула руку и щелкнула выключателем. Она не была готова к тому, что увидела. Альфред был еще растрепаннее, чем днем у офиса Джозефа, еще неряшливее. На лбу у него появилась новая рана, содранная кожа, сильный кровоподтек. Бинты, которые она когда-то приготовила для него, которые завязала так аккуратно, стали темными от грязи и сместились. Одежда покрылась коркой грязи. Босые ноги тоже чистотой не отличались. Даже его тело изменило форму. Оно как-то просело. Из него словно вынули рабочие кости. Женщина рядом с ним была чистой, но какой-то несуразной, подумала Терина. По крайней мере, она не застала ее раздетой. Представить только! На ней была пара тирольских ботинок и этакий бесформенный балахон вместо платья с бретельками на плечах – одежда, столь любимая студентками консерватории и крупными девицами. У одежды был цвет необожженной глины, который не подошел бы никому. Волосы, будь они распущены или стянуты, возможно, были бы неплохи, если бы дать им хотя бы один шанс. Но с такой прической она выглядела так, словно у нее на голове лежала хала. Она отправляла миру коричневое послание. Она была раза в три моложе Альфреда. Более того, оба, кажется, были пьяны. И голоса у них звучали пьяновато.

– Что тебе надо? – снова спросил он. – Кто тебя впустил?

– Я воспользовалась ключом сестры – тем, спрятанным, – сказала она, не желая предъявлять каких-то претензий на виллу, а просто чтобы объясниться. – А кто это с тобой? Я, конечно, приношу извинения, что побеспокоила вас.

Терина готова была развернуться и покинуть виллу, не дожидаясь ответа. Она чувствовала атмосферу злости в доме и даже догадывалась о ее причинах. Объяснения – и извинения – с обеих сторон будут позднее, она не сомневалась. Теперь же ей хотелось одного: поскорее надеть свои хорошенькие туфли и исчезнуть. На граммофоне ее ждала пластинка Карузо. Она найдет некоторое утешение в его голосе после вечера, в котором не оказалось никаких утешений. Она уже вскрикнула дважды этим вечером, а теперь у нее еще пролилась и маленькая слеза. Грубость Альфреда была удручающей и несправедливой.

Прежде чем она успела уйти, глиняная девица с халой на голове быстро прошла по коридору в своих нескладных ботинках и положила руки на плечи Терины. Именно Лекскскс всегда утешала своих младших сестер и плачущую мать. Она поняла – она узнала об этом на рояльном табурете, – почему ее сосед так не доверяет свояченице, но слезы – прежде всего. Боль всегда оказывается сильнее злости.

10

На двойном табурете Бузи едва хватало места для троих, но именно там они все и оказались: Лекскскс восседала величественно, широко расставив колени, словно никого, кроме нее, в этом мире не существовало, она расположилась между тощими задницами соседа и его свояченицы. Никаких словесных разборок между ними не было. Да никто по-настоящему ничего такого и не хотел. Женское объятие в коридоре вернуло Бузи в его обычное дружелюбное расположение, теперь он не был погружен в обиды своего «я», а проникнут сочувствием к кому-то другому. Терина казалась такой потерянной и, господи, такой маленькой без своих туфель, как бездомный ребенок. Ему пришлось самому сократить расстояние между ними – он подошел к Терине в коридоре и положил руку ей на плечо, хотя место отыскалось с трудом – почти все было занято руками Лекскскс. Если бы была жива Алисия, она бы подтолкнула мужа сзади и сказала ему: «Иди». Да что говорить, за неделю до смерти она сказала ему: «Не забывай Терину. Заботься о ней». Это была ее единственная просьба, а потому Альфред и в самом деле должен был исполнить долг перед женой, присоединившись к объятию.

Неловкая шестирукая смычка образовала карман теплого воздуха и сплетение любви, не замечающее мира. Они, все трое, закрыли глаза – так касание стало проводником прощения. Бузи заливался краской стыда, вспоминая, каким тоном он говорил с Териной, каким он был непримиримым, когда увидел ее в своем доме несколькими минутами раньше с зонтом в руке, съежившуюся от страха, каким был и сам он в тот день, когда пустил кровь Саймону Клайну. «Кто тебя впустил?» – грубо кричал он, когда и нескольких дней не прошло с той ночи, когда он позвонил ей в самый темный час, разбудил ее, умолял о помощи. Он порадовался, что никто не видит стыда на его лице, потому что прижимал его к расшитому плечу пальто Терины. Он сделался невидимым.

Она, конечно, все объяснила, предъявила скоропалительный список того, чего не делала и не знала. Никакого семейного заговора, никакой тайны не существовало. Мир – точнее, деловой мир – просто вращался вокруг своей оси и менял то, что есть, на то, что должно быть. Она не понимала его ценностей, но признавала силу. Без перемен не может быть прогресса. Но ей было трудно признавать, что в этом участвует и ее сын, в особенности еще и потому, что в сердце своем она стыдилась его, а стыд – это такое состояние, которое мать ни с кем не хочет делить. И потому Бузи старался делать вид, что его ничуть не взволновало увиденное в окне офиса утром. Вообще-то он давно об этом знал, сказал он. Компания не раз писала ему о «Роще» во всех подробностях. Она может сама посмотреть вскрытые письма, если захочет. Ему предложили «очень привлекательную квартиру с видом на океан – точно таким, какой у меня сейчас». Они предложили ему целых две квартиры: одну во владение, другую для сдачи внаем. Джозеф даже приложил заботливую приписку от руки: «Дядя, это замечательное предложение».

Оно и в самом деле казалось замечательным в переработанной версии Бузи. Он даже мог обмануть себя, заставить поверить, что все его отношения с «Рощей» и ее несколькими партнерами были открытыми и доверительными. Однако теперь с уверенностью можно было сказать: его столь щедрая ради Терины ложь о застройке леска привела к тому, что он загнал себя в тупик, из которого нет выхода. Он в какой-нибудь другой, менее напряженной ситуации уже не сможет сказать: «Да, кстати, эти жулики держали меня за дурака. Я солгал тебе – мне было стыдно за то, что я сомневался в тебе и повысил на тебя голос». Теперь он уже не смог бы выразить ни племяннику, ни свояченице тот гнев, который чувствовал, всю свою ненависть. Он сам прельстился корзиной, сплетенной для змеи, и приоткрыл крышку. Остатки порядочности заманили его в ловушку. Что там сказала Терина? Что-то вроде «мы все желаем прогресса, но не выносим перемен». Хотим, дескать, сохранить то, что у нас было, что мы любили, и получить что-то новое и привлекательное. Вот почему, в соответствии с ее словами, вращается мир.

– Не могу тебе предложить выпивку, – сказал он наконец Терине, выпутываясь из объятий двух женщин в коридоре и моргая на свету. – Мы все выпили. – Вообще-то он ничего не мог ей предложить, потому что его кладовка вдовца была почти пуста.

– Жаль. Суббота выдалась жаркая – жажда мучит. – Она сделала шаг назад и разгладила складки на одежде, появившиеся, решила она, в результате объятий. – Может быть, у тебя есть чай?

– У меня есть бутылка вина, – сказала Лекскскс. – Вернее, у одного из нашей компании. Наверно, что-то дешевое и горлодерное. Я принесу, хорошо? Надеюсь, его нет дома, и он не увидит, как ее украли. – Она испустила громоподобный смешок. – Черт меня побери!

Бузи прошел по коридору в прихожую закрыть дверь и выключить часть ламп, зажженных незваной гостьей. Ему хотелось вернуть темноту в дом и снова сесть – с друзьями и семьей – на этот широкий табурет, смотреть на океан в окно виллы. Он вернулся с туфлями Терины – принес их, держа за изящные каблуки. Он не хотел видеть ее босой. Этот изъян не льстил ей, в противоположность Лекскскс, которой изъяны шли. Пусть господь не дал этой молодой женщине изящества или красивой фигуры, пусть она ничего не понимала в моде, но ее достоинства заключались в другом: своим невзрачным видом, непритязательностью в одежде она бросала вызов и доставляла удовольствие глазу. Надеть на такую женщину туфли на каблуках было невозможно. И тут Бузи вспомнил о собственных босых ногах, подумал о том, каким он может казаться своей чувствительной к деталям свояченице – оборванец, которого окунули в грязь.

Он хотел было сказать ей: «Мне нужно помыться и переодеться», но тут услышал, как распахнулась кухонная дверь и его соседка вышла во двор за бутылкой вина. И сразу же раздался ее недоуменный, может быть, даже испуганный крик, и Бузи с Териной успели заглянуть за плечо Лекскскс в почти полную черноту двора. И они оба увидели на слишком краткое мгновение то, что не могло быть ни собакой, ни котом, ни даже какой-нибудь огромной птицей, спустившейся с небесной тверди гигантов. И другим гостем, облаченным в одежды, оно не могло быть. За ту долю секунды, что они его видели, они прониклись абсолютным убеждением, что перед ними была обнаженная плоть. Невозможно перепутать мелькнувшее голое тело с одеждой, перьями и шерстью.

Они за мгновение преодолели расстояние до открытой кухонной двери и встали у плеча Лекскскс, вглядываясь во двор, обводя взглядами крутой склон, откуда до них доносились хруст и шуршание в подлеске босых бегущих ног. Несколько камушков скатились по склону, потом на какое-то время наступила тишина, которую нарушила где-то далеко за виллой сова, проухав: «Кто? Кто?»

– Он убежал, – сказала Лекскскс.

– Вы думаете, это был мальчик?

Терина больше не могла говорить о котах. Она собственными глазами видела то, с чем вот уже во второй раз сталкивался Альфред.

– Это совершенно точно был мальчик. Я его прекрасно видела.

– И голый?

– Голый, как плешивая лысина. – Она сделала шаг во двор. Бачки, перевернутые, лежали на боках. Что-то вытащило из них содержимое, разбросало по плиткам двора и дренажным стокам. Повсюду виднелись фекалии десятков животных – от мышей и котов до оленей. Лекскскс в ее громоздких ботинках пришлось на цыпочках пробираться через этот хаос.

– Тут сегодня было пиршество, – сказала она, потом посмотрела на деревья и покачала головой, но что бы или кого бы она ни увидела, ее это явно не потрясло. Позднее, разговаривая с друзьями, она скажет им: «Мы переходили с ликера „Булевар“ на алкогольный уксус. Было темно. И кто знает, чью жопу я увидела?» Но на самом деле она знала: то был не сон и не галлюцинация, потому что – она сохранила это в тайне даже от своего старика соседа – мальчик, животное, прикоснулось к ней, бросившись наутек, передав ее руке страх и надежду. Его кончики пальцев прошлись по ее костяшкам, очень мягко прошлись, словно умоляя сохранить его существование в тайне.

Они провели этот вечер бок о бок на табурете Бузи, разговаривая обо всем на свете, кроме мимолетного зрелища, которое видели они все, хотя и не были уверены в том, что это было. Говорили о грядущих переменах, о том, что все сносят, что все, известное тебе с молодости, исчезает, когда ты седеешь, о том, что грустно будет потерять все эти деревья, что океан не удастся обуздать, несмотря ни на что, о том, что весь сегодняшний мусор метелью заметает подступающая старость. Они допили красное вино, украденное Лекскскс из «Кондитерского домика», хотя за зеленым стеклом бокалов Алисии у него был коричневатый цвет и вкус – торфа. Терина описала побоище в шатре, случившееся этим вечером, рассказала о том, что концерт был спасен молодым человеком с огромным аккордеоном. Когда Бузи спросил, стал ли молодой человек достойной заменой мистера Ала, ей пришлось сказать, что тот был посредственностью. «Ничего музыкального; он даже петь не умеет».

И наконец, когда ни пить, ни говорить (кроме того, о чем они не хотели говорить) было уже нечего, Терина вызвала такси и уехала домой, приняв на выходе у старинной двери братский поцелуй в обе щеки от Бузи, и еще одно тесное объятие от Лекскскс. Потом и сама Лекскскс ушла через двор в свою незастеленную кровать во влажной комнате, а Бузи снова остался один. Бузи хотел было закрыть дверь на щеколду от существ во дворе, от насилия в нашем городе, от ветра и всякого дождя, но более сильное желание, усиленное выпитым, заставило его оставить заднюю дверь распахнутой.

Он ничего не должен бояться, ничего хуже того, что произошло с ним на этой неделе, уже не случится. Он, уходя, открыл и дверь в кладовку, испытывая мрачное довольство собой, дернул цепочку персидских колокольчиков, все еще подвешенных на петле и защелке, выслушав никем не написанную мелодию, песню без слов, воду, которая ждала своего камня.

На этом мы оставим его в гостиной, полуночного вдовца. Весь широкий табурет теперь принадлежал ему. Он сидит, глядя на море и звезды, потом роняет голову от усталости, подбородок его упирается в грудь. Он – между сумерками и рассветом, между будущим и прошлым. Он может либо уснуть и видеть сны, а может не засыпать и видеть сны весь день, всю ночь. Вот что мы свободны сделать. Мы. Мы. Мы – животные, которые видят сны.

Часть вторая

Парк Скудности

11

Мой сосед и домовладелец предпочел бы, чтобы я называл его Альфред или Ал, но эти имена застревают у меня во рту. Он даже старше – сегодня ему исполняется семьдесят – моего отца, который блюдет формальности и не хотел бы, чтобы его сын снова игнорировал протокол. Я, как говорит отец, «слишком уж готов распахнуть перед каждым свои объятия». Он считает, что объятия – это для женщин. А потому я делаю, что могу, чтобы успокоить его, даже в его отсутствие, держусь на расстоянии от старших, уважительно наклоняю голову на градус-другой, надеясь выглядеть человеком сдержанным, но не без обаяния. И поэтому, я думаю, мой сосед сдался – согласился быть мистером Бузи, когда я захожу и сажусь у панорамного окна его квартиры, защищенной от непогоды современным, упрочненным звуконепроницаемым стеклом, смотрю, как набегают на берег и откатываются волны океана. Ни один из нас не позволяет себе быть с другим на короткой ноге.

Но Лекс – она выкинула поцелуи из своего имени, ее жизнь свободна от поцелуев, говорит она, – не смущают фамильярности. Она общительная и смелая. Для нее он всегда Ал. И потому в тех, не столь уж редких случаях, когда мы вдвоем сидим у мистера Бузи, в наших речах возникает неловкое раздвоение, словно я молодой наемный работник, опасливый и уважительный, а она доверенная наперсница. Тогда как на самом деле верно другое. Я – наперсник, когда ее нет поблизости, это мне мистер Бузи рассказывает историю своей жизни, историю, которую я изложил здесь. Время от времени, когда он чувствует, что всех его соседей нет дома, мне удается убедить его поднять крышку его старинного рояля и исполнить несколько песен, ну или просто сыграть, петь он не хочет. И он показывает мне фотографии и ноты. Я приглашаю его к откровенности. Несмотря на мои почтительность и формальность, я могу спрашивать у него о чем угодно – как раз благодаря почтительности и формальности, – и он отвечает. «Мы должны обменяться историями наших жизней», – сказал он, когда мы познакомились, соблазнительная фраза. Но на самом деле он имел в виду: «Позвольте мне рассказать вам свою».

Когда приходит Лекс, он становится слушателем. Она любит говорить и рассказывать, что с ней случилось за день. Один или два раза я слышал, как она назвала его «папа», и отметил, что он всегда надувается от удовольствия и гордости, услышав это. Я подозреваю, что он видит в нас своих детей, приемного сына и приемную дочь, хотя я ума не приложу, как это согласуется с другим моим сильным подозрением в том, что он хотел бы видеть в нас пару. Он явно не задавался вопросом, почему мы оба, уже далеко не дети, так и не нашли себе пару и, по крайней мере публично, не имеем любовников. Я не могу представить такое стечение обстоятельств и желаний, которое бросило бы нас в объятия друг к другу. Но она мне нравится. Мне легко относиться к ней по-братски. Мы, конечно, не обнимаемся, и я могу только коснуться щекой ее щеки так называемым мертвым поцелуем, в противоположность страстному. Я не должен казаться «слишком уж готовым распахнуть перед каждым свои объятия», молодым или старым. Но у меня нет и искушения объяснять этот страх контакта, в особенности человеку возраста мистера Бузи и столь влюбленному в свою жену. Но все же он, вероятно, заметил, что семейный стол, который он накрыл для меня и Лекс, для меня не очень удобен.

Третье подозрение состоит в том, что мой сосед намерен в своем завещании отписать нам деньги или какие-то ценности в своем завещании. Я не раз слышал его слова о том, что его роялти хватит, чтобы она не голодала. И его слова «это будет твоим», сказанные как-то раз, когда я восхитился литографией святого Марка, которая висит у него в кухоньке. Я иногда спрашиваю себя, не хочет ли он таким способом поддерживать общение; и еще: не основана ли моя готовность легко соглашаться на общение на этом моем предположении. Не могу делать вид, будто перспектива стать наследником мистера Бузи не искусительна. Если бы я был уверен в вознаграждении, я бы сидел у него с утра до вечера, хотя, надеюсь, рассчитываю на то, что оно не ограничится одной только мутной литографией. Но я бы пришел в ужас, если бы кто-то подумал, что выгода и наследство были единственными причинами с того дня, как я снял у него квартиру около десяти месяцев назад, по которым я регулярно переходил коридор, чтобы помочь ему вспоминать прошлое. Мои комнаты темные и тесные. Моя узкая открытая «палуба» выходит на высокую стену крутого склона, на котором огромные когти строительных машин застройщиков проекта «Роща» превращают ландшафт в ровный и голый. В трещинах и разрытых участках уже поселились папоротники и мхи. Иногда какая-нибудь мелкая ящерица поднимает голову и кивает в мою сторону, а еще есть ночные голуби, но в остальном ощущение такое, будто я живу в тюремном дворе, и яркий свет в мое окно попадает только в течение двадцати минут на рассвете. Все остальное время мне приходится включать лампы, если нужно читать или даже проверить цвет одежды. Если бы я захотел, то через минуту мог бы плескаться на мелководье нового, засыпанного песком берега, но из моих окон океан кажется далеким.

Только раз совершил я ошибку, оставив мое белье сушиться на «палубе». Оно лишь стало еще влажнее, когда я его снял, к тому же его изгадили птицы. Я всегда рад по утрам в выходные или по вечерам, когда я возвращаюсь из Академии от моих гнетущих педагогических обязанностей, заглянуть к мистеру Бузи и попользоваться час-другой его светом, его креслом, его видом из окна, его воспоминаниями. Он позволяет мне украсить его маленький, защищенный сеткой балкон моим стираным бельем. Там гуляет ветерок и светит солнце.

Сегодня суббота и годовщина мистера Бузи. Его годовщина, которую он называет «на выход». Он исчерпал «дней лет наших – семьдесят лет»[17] и теперь должен шагнуть (это его слова из одной из ранних песен) «В луга за стенами града, / Где реки спешат к водопадам / И низвергаются». Мне выпало – по просьбе его свояченицы – организовать маленькое празднование, хотя меня за этим делом и могут подстерегать всякие западни. Я должен быть дипломатом. Сама миссис Пенсиллон чувствует себя неважно, а потому может позволить себе лишь самый легкий ленч. Ее сын, конечно, тоже должен быть приглашен, но только на короткое время. Его дядюшка будет любезен, но нельзя ожидать, что он придет в восторг или даже просто будет чувствовать себя в своей тарелке, пока Джозеф изображает из себя хозяина и проявляет снисходительность по отношению ко всем нам, хотя я не понимаю, с чего бы ему вести себя таким образом; может, потому, что его чуть не выбрали мэром год или около того назад. Я ловлю на себе его взгляд, когда мы встречаемся: он словно видит во мне загадку или угрозу. Может быть, он смутно помнит меня по той ночи, когда он воспользовался своим дробовиком.

Потом еще Лекс. С ней нелегко. Терине – в лицо я бы ее так никогда не стал называть, – непонятно, почему, нравится эта женщина, ее, кажется, веселят безумные разговоры, и она не устает проявлять интереса к цыганским одеяниям девушки, но на всех более широких семейных собраниях между Лекс и брокером неизменно завязывается спор. Они оба одинаково воинственны и упрямы. Мистер Бузи называет их «два столкнувшихся континента» – я думаю, он имеет в виду Антарктику и Африку, – которые не могут иметь ни общих границ, ни температур.

Поначалу я хотел было всех их пригласить куда-нибудь, где разговоры и столкновения будут ограничены. Летний концерт казался мне неплохой идеей. Седрик, наш выдающийся аккордеонист, «Миротворец», как его представляют, выступает сегодня, играет на подмостках в ботанических пастбищах в рамках фестиваля Летнего солнцестояния. Мы могли бы все поесть в ресторане в саду, развернув стулья в сторону музыки и отвернув их от столиков, за которыми споры и разногласия; дай им хоть малейший шанс и минуты две тишины – начнут выстраиваться, как враждующие армии друг против друга. Но я видел, что мистер Бузи не хочет быть поклонником чьего-то чужого таланта, в особенности молодого. «А, это мой узурпатор», – сказал он, когда я предложил ему такой вариант, и отрицательно покачал головой. Я думаю, ему так или иначе не хочется, чтобы его видели в городе: а вдруг его узнают, а вдруг его не узнают.

И тогда я предложил: поскольку за окном июнь, погода предсказуемо недождливая и теплая, нанять шофера, чтобы он отвез нас в какое-нибудь место, которое укажет мистер Бузи, устроить там пикник и подышать загородным воздухом. Он сказал «конечно» – я теперь знаю его историю, – сказал, что хотел бы побывать, может быть, в последний раз на полянах парка Скудности, где – никогда не забуду эту постыдную историю – он опозорил себя, ударив Саймона Клайна, и куда любила выезжать на пикники его жена. «Мы ездили туда незадолго до ее смерти», – говорил он мне. Лицо мистера Бузи смягчается – становится губчатым, я бы сказал, – когда он вспоминает эти последние дни с Алисией. «Она была слишком больна, чтобы вставать с заднего сиденья машины, но мы опускали все окна и заворачивали ее в одеяла, чтобы она могла почувствовать ветер». К тому времени, когда они возвращались домой, на ее коленях лежала гора листьев, говорил он. Она сказала мужу, что они должны съездить туда снова в менее ветреный день. Он воспринял ее слова как восхитительно оптимистичный план, словно будущее могло обещать ей какие-то «снова». Но потом он понял, что она имела в виду свой прах, а не себя. И потому не хотела, чтобы день был ветреный.

И вот что я организовал по его предложению: прогулку и развеивание праха. Но мистер Бузи сказал, что выезд был бы для него предпочтительнее, если бы гостями были только я и Лекс. Это кажется мне лестным и в то же время невежливым. Жаль, что он хочет дистанцироваться не только от сына, но и от матери. Тем не менее мы договорились с Пенсиллонами, что посетим их тем утром, но саму поездку и ее вторую, наиболее важную, цель сохраним в тайне. Мы не можем рассчитывать на то, что Терина с ее слабыми ногами справится с неровностями поляны или перенесет злобную мошкару, а у Джозефа Пенсиллона не найдется и пары туфель, пригодных для чего-то другого, кроме как выйти из офиса и сесть в такси или дойти от его «паначе» до банка. Он, однако, настоял на том, что «достанет» – не купит – корзину с едой, пусть дядюшка считает это подарком на день рождения. Еще он «предоставит» своего водителя и свою машину.

Когда мы приезжаем, Терина не лежит в кровати, она одета и сидит в плетеном кресле в тени флотерии и оплетенной лозой перголы в патио резиденции Джозефа, где у нее комната на цокольном этаже. Апартаменты, по словам ее сына. Никто бы и не догадался, что она больна или не состоянии встать без посторонней помощи, если бы под шерстным пледом у нее на коленях ее руки не растирали постоянно колени, массировали воспаление. В некоторых отношениях она с каждой неделей становится красивее. Ее лицо выточила немилосердная боль, которая не отпускает ее ни ночью, ни днем. Она не лишена достоинства и благородства, которых я не разглядел при нашем первом знакомстве. Я могу представить ее в мраморе или бронзе – женой Цезаря, императрицей Екатериной. Поначалу она казалась мне манекеном, не больше, одной из тех женщин, которые приносят свою жизнь в жертву стройности. Она все еще великолепно одевается. Она могла бы быть иллюстрацией для эссе, посвященного современному обществу, или даже представлять возрастное изящество в журналах «Modenschau» или «C’est la Mode»[18].

Сегодня на ней палантин с лисьим мехом, искусно скрывающий сутулость, накинутый на коричневого цвета блузочку. Она умело подбирает косметику и драгоценности. Безупречно и сдержанно. Терина целует обоих – Лекс и зятя, кладет им тонкие руки на плечи, когда они наклоняются к ней, но мне только протягивает руку, которую я должен пожать, но не поцеловать. Она видит меня насквозь. Ее доброта – благодать для меня. Незнакомый человек, увидев ее в первый раз и приняв ее одежду за кожу, и не догадался бы, как она щедра и богата нежностью, несмотря на свое неприветливое, навязчивое изящество. Я в течение последних нескольких месяцев по два раза в неделю сопровождал мистера Бузи к ее постели и полюбил ее, если позволите. Не как мать или тетушку. И не как крестную. Или какую-нибудь милашку из прошлого, которые мне никогда не нравились. Нет, тут что-то другое – не вызывающее соблазна и забытое. Как музу. Так ли? Махарани[19] и музу, хотя пока я не могу сказать, на что она вдохновит меня и что я из нее сотворю.

Лекс хочет верить, что это она придумала, чтобы мы отвезли прах Алисии на поляны парка Скудности. Не буду похищать у нее эту иллюзию. Мистер Бузи вдовствует вот уже около восьми лет, напоминает она ему, подзуживает его, ведь, как он сам говорил, его жена просила, чтобы ее прах развеяли не на берегу, у набережной, – она бы ни за что не согласилась на этот привезенный песок – и не в море, а под деревьями, вдали от города, чтобы она стала еще одним опавшим листом среди миллионов. «День для этого пришел, Ал, – настойчиво сказала она сегодня утром. – Давайте поедем втроем, проводим ее, как она того хотела». Ведь не хочет же он, чтобы бренные останки Алисии вечно стояли на рояле, «как забытая коробочка с чаем», в особенности еще и потому, что вилла, которую она когда-то любила и делила с ним, снесена, а на ее месте построено что-то другое.

Лекс не набожна, но ей нравится церемонность, она любит ставить драмы. Она считает, что именинная загородная прогулка мистера Бузи ее – и только ее – стараниями превращена в прощание с прахом: честь воздается не одной жизни, а сразу двум. В том, что касается нагнетания страстей, мы всегда можем положиться на Лекс. Она приготовила молитву, говорит она. И цветы кое-какие купила.

– Мы должны сделать из этого настоящее… – Я думаю, что она хотела сказать «шоу», но вовремя остановилась. – Вы ведь хотите, чтобы день этот стал памятным.

– Чтобы мы не забыли, – сказал мистер Бузи.

Но Лекс глуха к иронии.

– Мы сделаем его незабываемым, – пообещала она ему. – Мы отнесем в лес несколько подношений. Чтобы ей не было одиноко, понимаете, как в пирамидах…

Похоже, ее не смущает, что мы смеемся.

– Ушебти[20] для загробной жизни, ты это имеешь в виду? – сказал я. – То, что хоронили с мумиями?

– А почему нет? Мы можем похоронить то, что выберем, в земле, над которой вы развеете ее прах, Ал.

– И что это за подношения? – Мистер Бузи положил руку ей на плечо, скорее чтобы успокоить ее, а не остановить.

– Я вам помогу выбрать. Хорони со смыслом, – сказала она и, отвечая на его жест, протянула и подставила сложенную чашечкой ладонь под его локоть.

Я отошел в сторону. Я в этом не участвовал. Объятия для женщин – так мне говорили. Не стал я им помогать и в поисках по ящикам и коробкам «подношений» в его тесных комнатах. Я только смотрел. Как это говорят по-английски? Сколько на суп ни смотри, он лучше не станет? У нас есть своя пословица: «Слишком много пальцев мешают расстойке теста». Я мог бы выкрикивать им мои предложения, но предпочитал оставаться свидетелем и прогнозировать, что выберет мистер Бузи без моей помощи. Первым его выбором стал – трудно найти что-либо более подходящее – запасной ключ от дверей виллы.

– Вполне подойдет, на нем есть ее отпечатки, – сказал он. – И в любом случае замка под него уже нет. Как и двери. Даже дома нет. – Он отказывался думать о своей новой квартире как о доме, хотя она, как и моя, напротив по коридору, занимает почти такое же пространство, что и средние комнаты второго этажа старой виллы, и из них открывается тот же вид на океан. – Я тоскую по месту, которое знал прежде, – сказал он, хотя и жил ровно в том же месте.

Лекс извлекла из-под раковины деревянный ящик от продуктов, выложенный внутри – и опять так кстати – нотными записями, и положила ключ на дно. Потом она взяла тяжелый медный колокольчик с латинской надписью, кампанелло, который прежде звенел на ветру перед парадной дверью виллы. «Кто меня ударит, услышит мой голос», – произнес мистер Бузи и рассказал, что жена купила его в Венеции, где они провели медовый месяц, «за гораздо большую цену, чем он стоил. Можно было подумать, что он из золота, а не из меди». Он стукнул по колокольчику своим обручальным кольцом, но не смог извлечь хорошую ноту. «Мы возьмем ее персидские колокольчики, – сказал он решительным тоном. – Они должны быть с ней. К тому же у меня здесь нет кладовки, только идиотский ледник в моем камбузе». Он положил связку колокольчиков в ящик – на ключ и кампанелло. Они звякнули – звуком и зайчиком света. Однако он не согласился на предложение Лекс, которая хотела, чтобы он символически разбил и положил в ящик осколки одного из старинных бокалов, которые Алисия так ценила, что не решалась использовать («она бы не захотела, чтобы я разрушил комплект из шести»). Или чтобы он включил в число подношений шарф, который она носила и который он повесил на зеркало в ванной («его лучше отдать Терине, как ты думаешь?»). Или хранившуюся на кухне тетрадь с рецептами, записанными рукой его жены («мне она понадобится, если я когда-нибудь соберусь приготовить одно из ее блюд»).

– Возьмите тогда что-нибудь свое, – предложила Лекс. – Что-нибудь, что напоминало бы Алисии о вас.

– У меня есть такое. – Он выдвинул один из ящиков комода, наполовину заполненный медалями с их цветными планками, и присоединил его содержимое к остальному. Если у него и возникло искушение еще раз просмотреть эти награды, отмечавшие публичные взлеты его жизни, прежде чем похоронить их, то он ему не поддался. – Алисия всегда смеялась над ними, – сказал он. – Она их называла «гонги славы», а ко мне обращалась «высочество», когда я их надевал.

– А теперь вы хотите, чтобы она упокоилась с ними на веки вечные?

– Почему нет? Мне всегда нравилось слышать ее смех.

Лекс расположила выбранные мистером Бузи вещи более ровно и привлекательно в ящике, покрыла все упаковочной соломой, оставшейся от переезда с виллы на квартиру в «Роще» с видом на океан после десятимесячной остановки в «Бристольских павильонах», оплаченной Джозефом, и десятимесячной борьбы с совестью.

– Просто идеально. Невозможно подобрать… церемониальные подношения лучше, – сказала она. – Ключ. Два вида колокольчиков. Финтифлюшки человеческого тщеславия… извините, но вы сами это говорили!

Мистер Бузи отрицательно покачал головой и улыбнулся. На нее он не мог обижаться.

Миссис Пенсиллон понятия не имеет о наших планах. Она желает мистеру Бузи всего лучшего в этот день и на многие годы вперед. «Да будут они многочисленными». У нее есть подарок для него, отдельный от подарка Джозефа, антология работ Мондаци с гравюрами на дереве и шелковой закладкой. Надпись ее рукой – она явно довольна смелостью стиха – знакомые им обоим строки из песни «Колючая роза»: «Добьюсь я поцелуя, / Не угрозой / Я заманю тебя / Колючей розой. / Она всегда со мной, / Когда не спится / В такие вечера / В моей петлице». Ей все еще хватает присутствия духа, и она не прочь подразнить его. Мистер Бузи даже заливается краской и держит закладку так, чтобы я, его секретарь, мог прочесть; он знает, что смысл этих строк мне известен.

Терина оживилась. Увидеть покрасневшего Альфреда – это явно доставляет ей удовольствие. Теперь она жалеет, что чувствует себя неважно и не может присоединиться к нашему пикнику.

– Не расстраивайся – ничего особого ты не потеряешь, – обещает мой сосед. Он, невзирая на ее подарок, намерен сохранить в тайне цель нашей поездки не в последнюю очередь потому, что церемония, подготовленная Лекс, с ее языческим подтекстом, не отличается высоким вкусом. Но саму Лекс это ничуть не смущает, или же она ничего такого не чувствует.

– Тогда вы должны ехать с нами, – говорит она, беря всю ответственность на себя. – Мы сделаем так, чтобы вам было удобно, не сомневайтесь. Вы не можете не поехать. Ведь она же ваша сестра.

Я чуть не делаю шаг вперед, чтобы оборвать ее и спасти ситуацию, и на лице мистера Бузи появляется мучительное выражение; игла снова прокалывает его кожу. Но уже слишком поздно.

– Вы говорите об Алисии?

– Конечно об Алисии.

Не дав себе труда задуматься – это так на нее похоже, – Лекс рассказывает о развеивании праха и церемонии, которая будет иметь место в лесу, о молитвах, которые будут прочитаны, и о «печальном ликовании».

– Принесите мне ее, – говорит Терина, внезапно оживляясь, цвет разливается по ее щекам. Мы не сразу понимаем, что она имеет в виду. Ей приходится объяснить. – Мою сестру. Принесите ее сюда.

Я выхожу во двор к машине, которую предоставил нам Джозеф, и возвращаюсь с урной из латуни и розового дерева, в которой проводила Алисия свою жизнь после смерти.

– Дайте я подержу ее, – говорит Терина. Чтобы взять урну, ей приходится вытащить руки из-под шерстяного пледа на ее коленях и перестать массировать суставы. Она ставит ее себе на колени, гладит крышку с медной инкрустацией – птица в полете, – и, наконец, слеза прошибает ее. Она сидит теперь перед нами в слезах, хотя ей хватает такта – и, возможно, практики – плакать беззвучно. Она не может скрыть морщины, ее губы вытягиваются – она пытается подавить рыдания. Ей приходится поднести пальцы ко рту и глазам; не соленые слезы, думаю я, а сладкие и печальные, слезы из глубины колодца.

И в этот момент я должен бы нарушить чертов протокол и разочаровать моего отца. Я должен был отблагодарить ее доброту моей собственной и обнять махарани своими руками. Но я опять не спешу распахивать объятия. Я не могу пошевелить конечностями. И с объятиями к ней бросается Лекс. Даже мистер Бузи находит в себе силы подойти поближе к свояченице, кладет руку ей на плечо, на меховой шарф. Мы все бормочем: «Ну-ну. Ничего-ничего. Тише-тише». Все эти бесполезные слова утешения. Наш вид и наши голоса, вероятно, кажутся нелепыми Джозефу и его новой невесте Марианне. Они выходят в патио как раз вовремя, чтобы увидеть наше неловкое шоу сочувствия: «человеческие фигуры», обхватывающие друг друга руками, словно некая скульптурная триада Родена: застенчивый мужчина, дядюшка и сумасшедшая девица. Джозеф, гордо щеголяющий новой складкой на подбородке, ухоженной пушистой бородкой, но без усов, не видит праха давно умершей тетушки, стоящего на больных коленях матери, как коробка с шоколадными плитками.

Жаль, что я не чувствую себя более самоуверенным в этом именинном путешествии мистера Бузи, но я не выспался. Да, конечно, я постоянно не высыпаюсь. Вечером в пятницу я обычно ищу развлечений в нашем городе и ложусь в этот день поздно. Я стараюсь быть максимально очаровательным, когда Джозеф представляет нам Марианну, но я уверен, ее жених смотрит на меня так, будто знает, почему мои веки такие тяжелые, где я был, с кем. Мне очевидно, что он испытывает ко мне неприязнь. Возможно, причина в том, что ему невыносимо внимание мужчин к его матери. Но должен сказать, что его Марианна кажется мне приличной женщиной, она рада делать приятное окружающим и явно более чем довольна человеком, за которого весной выйдет замуж. Я бы сказал, что если он любим, то значит, у него есть достоинства, а потому должен быть достоин восхищения так же, как и те, кого он близко подпускает к себе. Но что касается меня, то я только побаиваюсь его и его глаз-буравчиков, которые в сочетании с бородой странным образом тревожат меня еще сильнее. Когда я пожимаю ее руку, я думаю: есть ли какой-нибудь способ передать ей мою тревогу, может быть отстучать пальцем СОС по ее ладони. Но по тому, как она смотрит на меня – на всех нас, кроме миссис Пенсиллон, – я вижу, что она уже предупреждена; самим Джозефом. «Ты с ними поосторожнее, в особенности с женщиной, – такие слова он наверняка сказал ей. – Они прихлебатели дяди Альфреда, он стал их персональным дураком».

По правде говоря, мистер Бузи и в самом деле кажется чрезмерно игривым в нашей компании, он словно чувствует себя обязанным, как и многие старики, сбросить годков тридцать, когда в комнате с ним Лекс или кто-нибудь молодой, кроме меня. Она часто говорит ему, как он хорош для своих семидесяти, как энергичен, умен, открыт для новейших увлечений. Он подыгрывает ей. Но в одиночестве он становится – я это знаю – другим человеком. Внутренние стены наших квартир довольно тонкие. Я нахожусь от него всего в нескольких шагах через коридор, это то же пространство и расстояние, что было между мальчиком за роялем, разучивавшим «Карнавальный каприз» Дэлл’Овы, и его отцом с задранной рубашкой в ожидании иглы шприца. Не то чтобы до меня доносится каждый его шаг, но я слышу достаточно, чтобы знать, когда он принимает ванную, когда кашляет, готовит, идет в туалет (слишком уж часто, я бы сказал) или открывает буфет или ящик. Я даже слышу, когда он рыскает по своим двум крохотным комнаткам – человек, которому нечем заняться. И я вижу свет из-под двери в его квартиру. Выключает он его теперь рано. Мой сосед ложится в постель, кажется, как только стемнеет, хотя явно не может заснуть допоздна. Пружины его кровати скрипят, как скворцы. Они снова начинают свои хоровые песни перед моим уходом на работу, а в выходные могут продолжать их далеко после рассвета. Он, кажется, не находит оснований, чтобы вставать. Иногда я слышу, что он встает чуть не в полдень – он открывает жалюзи, начинает говорить сам с собой.

У меня сложилась привычка: если я свободен, то составляю ему компанию, стучу в дверь костяшками пальцев – новый электрический звонок ему не нравится – и просто кричу «Пять!», словно я администратор концерта и веду отсчет минут, оставшихся до его выхода на сцену. Это дает ему время подняться, или одеться, или побриться, в общем, привести себя и свою приемную в порядок. И еще, должен сказать, это дает ему время открыть окна и проветрить помещение. И что это такое происходит со стариками?

Когда я только стал арендатором у мистера Бузи, он часто играл на рояле, и я каждый день слышал, как он репетирует, даже пытается – безуспешно – найти слова для его «Персидских колокольчиков», этого скорбного позвякивающего плача по Алисии, начатого в ночь нападения на него у дверей кладовки, а еще и причитаний по мальчику. Но кто-то из верхних комнат явно пожаловался на него или по меньшей мере попросил в письменной форме, засунув записку под дверь, играть только «в рабочее время», держа ногу на педали модератора. «Если музыку слышите вы, то слышим и мы», – написали они. Поэтому он закрыл крышку рояля и сидел в тишине своей комнаты. «Некоторым мелодиям никогда не найти слов для себя», – говорит он. Это самая печальная фраза.

Но когда я прихожу посидеть с ним, он оживляется. В его комнате снова люди. Он даже пробегает пальцами по клавишам – нажав, конечно, педаль модератора, – вспоминает концерты, которые давал когда-то, и положение, которое занимал. Если не считать ту неделю преследования и хаоса, укусов и побоев, он прожил счастливую жизнь, это трудно отрицать, но никакое долгое счастье не приготовит тебя к одиночеству старости, говорит он.

– Ты – это все, что у меня есть, – говорит он, обескураживая меня. Я почти не осмеливаюсь смотреть на него. – И Лекс, конечно.

– И миссис Пенсиллон?

– Да, и она.

Я пытался взбадривать его, отвлекать от разговоров об одном только прошлом и о нем самом, пытался заставить его послушать о том, что происходит сейчас в нашем быстро меняющемся и буйном городке. Он теперь почти не выходит из квартиры, разве что посещает миссис Пенсиллон, поэтому я – его глаза, уши и нос. Если племянник Джозеф полагает, что ему известно, отчего мои веки кажутся такими тяжелыми этим утром, то мистер Бузи знает это доподлинно, если только слушает. Я рассказываю ему, что делаю пятничными вечерами, по крайней мере рассказываю бóльшую часть. Каждую неделю это что-то новое, какой-то свежий опыт. В городках вроде нашего – и это то, что мы любим, – мы можем выбирать себе компанию, мы можем оставаться безымянными и при этом быть частью компании – делать то, что нам хочется. Я опробую для него бары и клубы, посещаю старое и новое, то, что разоряется, и то, что богатеет, то, что превращает наш городок в крупный город, что в большом мире привлекает нас, к чему мы должны повернуться спиной, рассказываю ему о закваске и тесте повседневной жизни.

Тем утром, за час до прибытия Лекс с ее безумными приготовлениями к предстоящему дню и поиском подношений, мы с ним сидели там, где нередко сидим по субботам – на двойном табурете мистера Бузи близ окна и света.

– Вот как я провел вечер и ночь пятницы, – сказал я ему, зная, что странный и последний эпизод моих приключений должен выбить его из колеи, точно так же, как он привел в беспокойство и меня.

– Сначала, – сказал я, ведя отсчет вчерашним событиям на пальцах, начиная с большого, – я сидел на стуле чистильщика обуви в гавани и наблюдал, как на берег сходят моряки и портовые рабочие, пахнущие соленой рыбой и смолой, а мои цвета морской волны оксфордские туфли сияли не хуже новых, вычищенные одним из этих милых уличных мальчишек. Да, я ему заплатил. По-королевски. Ну, скажем, как младшему принцу.

Потом – я перешел к указательному пальцу – я прошел по бульвару к старому городу, я чувствовал себя этаким хлыщом и выглядел как джентльмен. И пахло от меня неплохо – смесью бензина и воска от полированных туфель. И позвольте мне заверить вас, что я заслуживал аперитива с закуской; неделя выдалась нелегкая, и потому я час провел на террасе бара, обхаживаемый официантом, у которого даже имя спросил. Морис. Что я пил и ел? Ел такие маленькие печеньица с сыром и каштанами, а запивал «Мускатом де маки».

Теперь третья часть моих городских приключений (средний палец): я видел сообщавший о боксерском турнире постер на заборе того здания, что строится на месте мясницкого рынка. Постер обещал, что бои будут проводиться «в присутствии прошедших специальную подготовку больничных медсестер», что имело скорее завлекательный, чем предупредительный смысл. Я должен был увидеть это своими глазами. Кто такие мы, люди, если мы не любопытны в обоих смыслах этого слова? И вот я отправился туда и увидел, как молодые люди в трусах молотят друг друга ради серебряного кубка и недельных синяков.

А закончил я – безымянный палец – в полночь в кабачке за кружкой моряцкого пива; люди там пели и танцевали, те, у кого были какие-то мнения, рвали глотки, чтобы их выслушали, и я видел там безумные, прекрасные и молодые лица. Что еще, что еще? Чего не сказал? В полночь наш город предстает перед вами во всей красе. В темноте может случиться что угодно. Но вы знаете это, мистер Бузи. Знаете, как никто другой.

Он согласно кивнул: он и сам в мои годы побезумствовал в городе, и самое странное, что с ним случалось, происходило под луной и звездами.

– Но осталось кое-что нерассказанное, – сообщил я ему наконец; мы сидели и смотрели, как море и песчаный берег за его окном купаются в солнечных лучах, предвестниках безоблачного дня. Я поднес правую руку к своему лицу и обхватил левой рукой одиноко торчащий мизинец. – Вот она вишенка на моем вчерашнем торте, – сказал я. – Когда я уходил из дома вчера, я оставил – не смейтесь – два банана на кухонном столе и еще кое-какие овощи. Собирался съесть их потом. Моя одинокая полуночная трапеза. Бананы оказывают отрезвляющее действие и помогают уснуть. Это действие калия, кажется. А может, просто сахара. Но когда я добрался до дома, слегка пьяный, должен признать, я обнаружил, что кожура валяется на коврике, выброшена, как пара грязных желтых носков. Коврик был скручен, собран в складки, словно что-то или кто-то задался целью испортить его. Окно моей комнаты было приоткрыто, а стул на «палубе» лежал на боку. Там еще стоял и едкий запах, не то чтобы жуткий, но стойкий. – (Здесь я не сдержался, повторил некоторые фразы, слышанные прежде от мистера Бузи – он ими описывал собственную странную встречу у двери кладовки.) – Он был не приятный и не аппетитный, а скажем, землистый, с привкусом крахмала и плесени.

Я шмыгнул носом, словно вызывая тот запах и проверяя, правильно ли его описал, после чего кивнул, потому что сказал верно.

Теперь мистер Бузи наклонил голову, его губы разошлись в вопросе, которого он не задал. Я думаю, он не был уверен, честен я или поддразниваю его.

– Картофельная шелуха, – пробормотал он, отрицательно покачав головой, себе под нос, но достаточно громко, чтобы я услышал.

– Вот вам и рассказ о моих городских приключениях, – сказал я, шутливо грозя ему мизинцем, – и о том, что я увидел, когда вернулся, как я показал на пальцах – на всех, включая и мизинец. И что мы с этим будем делать?

Мы некоторое время просидели в молчании, пытаясь понять, что случилось ночью с пропавшими фруктами.

– Есть вещи необъяснимые, – сказал я наконец и рассмеялся, потому что тысячу раз прежде утверждал, что таких вещей нет, что есть только то, что уже объяснено, и то, что еще ждет объяснения. Никакие бездны не лежат вне пределов досягаемости – такой точки зрения я всегда держался. Мы всегда держались. Потому что мы оба рациональны от природы. Нас утешает только материя вселенной, тело, существо, содержимое.

– Может быть, лесок или те огрызки, что от него остались, не так уж необитаемы, как мы считали, – ответил мистер Бузи. – Но не говори об этом моему племяннику. А то он придет сюда с ружьем.

12

Вообще-то мне уже доводилось видеть Джозефа Пенсиллона с ружьем в руках, правда, у меня не было желания говорить об этом мистеру Бузи, сообщать, что и я сыграл крохотную роль в том, что лесок, который он любил и исследовал в детстве, превратился сегодня в безжизненное пространство. Это было вечером четыре года назад или пять, когда чуть не убили Субрике. Можно сказать, что он сам вызвал на себя огонь, проводя частную вендетту на публичных страницах «Личностей» (теперь, к моему прискорбию, закрытых ввиду падения доходов от рекламы).

Конечно, когда «Хроника» наконец опубликовала планы и подробности проекта «Роща», тревожная дрожь прошла по городу. Горожане хотели быть уверены, что наши потери будут менее существенны, чем наши приобретения. Два вида слоганов – СЕМЬИ, А НЕ ЛЕС; ПРЕЖДЕ КРЫШИ, ПОТОМ КРОНЫ и СПАСИТЕ НАШИ ЛЕГКИЕ – говорят об уровне разногласий. Субрике стал самоназначенным лордом-хранителем легких. «Если бы воскрес Виктор Гюго и посетил нас, то он бы разочаровался, узнав, какими мы стали одышливыми из-за недостатка кислорода, который, как известно любому ребенку, подарен нам растениями и деревьями, – писал он. – Прежде мы были его „Городом с четырьмя легкими“. Вскоре, если не остановим эту так называемую „Рощу“, мы превратимся в „Город всего с тремя легкими“, станем людьми, которые забыли о своем долге и своем наследии».

Неприязнь Субрике к брокеру Пенсиллону не уменьшалась с вечера дебюта Седрика в саду, скажем об этом такими словами. Однако он сдерживался и в своих колонках и сообщениях не называл его «Пиноккио», хотя этот ярлык напрашивался сам собой. Считается, что журналист должен быть аргументированным и объективным. Однако Субрике не мог забыть драку в шатре тем вечером, когда мистер Ал оказался стерт с карты, обмен ударами и его унижение перед соблазнительными коленями Катерин Пенсиллон.

Она исчезла в тот вечер, как только Седрик завершил первую часть своего импровизированного концерта, а потому у Субрике не было возможности реабилитироваться. Целый час после перерыва он не сводил взгляда с ее пустого места, убежденный в том, что сам виноват в ее раннем исчезновении – фактически бегстве, – хотя те слова, которые он успел ей сказать тогда и вообще, были безобидными и профессиональными: «Я бы хотел взять у вас интервью». Он пользовался этой фразой тысячи раз и не всегда с целью соблазнения. И все же он понимал, что поставил ее в неловкое положение, а потом, когда в шатре началась ужасная заваруха, она оттуда исчезла.

Субрике не мог не связывать два этих события и не желать – нет, не принести извинения, а спасти лицо. Ему пришлось возвращаться в свое отвратительное жилище и к неблагодарному коту, пребывая в самом черном из своих настроений. В тени ратуши, на аллее, которая ведет к бульварам и барам, откуда-то сзади появился человек и нанес Субрике удар по голове чем-то не столь твердым, как стекло, или камень, или даже дерево, а потом бросился бежать вперед. Удар не нанес ему никаких повреждений, но он был шоком, покушением, главным образом на его самооценку. Покушавшийся был молод и беден. Он явно – судя по прыжкам его бега – считал свой поступок шуткой, оплаченной дерзостью, профинансированной, возможно, Пенсиллоном: «Я тебе плачу, чтобы ты шарахнул по черепу этого типа, но не слишком сильно, чтобы он не стал вызывать полицию». Субрике после концерта не раз задумывался об этой истории. Теперь, когда появился проект «Роща», он мог отомстить за оскорбление. Он решил делать все, что в его силах, чтобы остановить этого воротилу и его строительные махинации, но при этом самому рядиться в одежды всего лишь Благородного спасителя леска.

Но борьба была нелегкая. Многие его статьи выхолащивались или делались безжизненными. Редактор не мог допустить, чтобы его еженедельный журнал наживал себе слишком много врагов в среде того класса, к которому принадлежали его влиятельные читатели или инвесторы. «Рощу» невозможно было атаковать политически или как свидетельство еще большего неравенства, проявлявшегося в том, как в нашем городе относились к беднякам и как прикрывали и защищали богатых. Архитекторов нельзя было подвергать критике за то, что они работали только на богатых и влиятельных. Ни один город не будет процветать, если не идет навстречу богатым и привилегированным, как не будет процветать и никакой журнал.

Субрике разрешалось защищать растительность и животных, «с которыми мы жили так тесно со времени обнаружения нашего рыночного камня в 1382 году. У нашего порога всегда были густые и низкорослые леса на скалистом мысу к востоку от города», – сообщал он своим читателям.

«Некоторые из наиболее высоких деревьев в леске старше нашего самого старого горожанина и могли прожить еще сотню лет. Посмотрите на планы и лживые модели, которые они изготовили, – печатал он на своем новом „Ундервуде“ с его одобрительным звонком каретки, брюки он ослабил, чтобы нанести сокрушительный удар, – и вы увидите наши прежде непроходимые пригородные леса, сведенные до декоративных полумесяцев растительности, безжизненных, прирученных и искусственных, как кустик мяты в горшке или лавр на кухонной веранде».

У застройщиков было обязательство перед городом, который их финансировал, и перед самой ботаникой, говорил он, спасти те деревья и растения, которые можно спасти. Нельзя срубать и срезать все под корень, нужно ввести режим спасения и сохранения. Некоторые деревья – самые редкие, самые старые, самые величественные – должны оставаться «строго на своих местах» и иметь вокруг себя достаточно пространства, чтобы их корни получали достаточно влаги от дождей. Мы не можем допустить, чтобы спроектированные виллы и апартаменты «Рощи» убили эту землю; строители должны прокопать траншеи и уложить в них трубы где-нибудь в другом месте. ПРИРОДА ВАЖНЕЕ ВОДОПРОВОДА И КАНАЛИЗАЦИИ – таким был его остроумный (на собственный его взгляд) лозунг.

Многие из малых эндемичных деревьев должны быть не срезаны, – предлагал Субрике, – а выкопаны и перенесены со всей корневой системой, завернутой в мешковину, в другое место, где они смогли бы «по-прежнему доставлять удовольствие», в сад Попрошаек, например. В последнее время деревья, которые прежде там изобиловали, были почти уничтожены (сообщал он) бездомными бедняками, которые либо использовали ветки для костров, либо варили листья на обед. Очистите сад от его обитателей-людей, давал он робкий, как ему казалось, но в то же время хитроумный совет. Но предоставьте им какую-нибудь приемлемую альтернативу. «Я уверен, что „Роща“ отведет какие-то площади для строительства дешевых общежитий». Тогда они смогут пересадить растения и небольшие деревья, и все обитатели этих небогатых районов останутся в выигрыше, так как получат открытый, ухоженный парк, в котором можно будет гулять, несмотря на исчезновение леска.

Субрике, конечно, не писал о том, что его план защиты природы потребует от застройщиков – включая Пенсиллона – кучу дополнительных денег и времени. Он мог представить огромную очередь тележек на краю леска в ожидании, когда рабочие начнут копать землю для спасения деревьев. Он мог представить брокера Пенсиллона, который из своей дорогой машины наблюдает, как дерево за деревом, куст за кустом тают его доходы. Да, Субрике, привлекший на свою сторону Виктора Гюго, превратился в настоящий геморрой, как он надеялся, для Пенсиллона.

Джозеф Пенсиллон был не из тех людей, которых можно победить весомыми аргументами. Он пригласил редактора Субрике на ленч и к концу трапезы сумел сделать предложение, от которого никто не смог бы отказаться. «Но вам придется дать моему журналу основания, чтобы…» Редактор не хотел использовать слово «отступить». «Согласовать точки зрения», – предложил лесоторговец; это была идеальная формула для того, чтобы его новый союзник в чувствительном мире журналов отправился в этот день домой с обещанием временного обиталища в городе, хотя и «не бесплатного»; впрочем, по зрелом размышлении он понял, что вовсе не уверен, провели его или нет – «не бесплатно» могло означать именно то, что стояло за этими словами, то есть без всяких скидок или уступок. Но Пенсиллон, поедая свой ленч, нашел легкий способ назвать Субрике шулером и спасти лицо издателя.

В эту субботу в статье, под которой не стояло имя Субрике, «Личности» сообщали о плане «одного уважаемого бизнесмена и застройщика» заново засадить сад Попрошаек «именно так, как предлагалось это сделать на страницах нашего журнала неделю назад», и вернуть им зеленую красоту прежних дней. Земля сада будет днем и ночью закрыта для бездомных и защищена от повреждений, которые они уже успели ей нанести. «Преимущества этого очевидны, – писал сообщник редактора. – Даже мсье Гюго одобрил бы такую реанимацию легкого. Нездоровая часть города, где в последнее время стало слишком опасно просто появляться, снова станет привлекательной для посетителей и наших более уважаемых горожан. Прилегающие к саду районы тоже окажутся в выигрыше благодаря близости к ним этого нового городского объекта общего пользования».

Посадка в саду «небольших растений» не составит труда и не повлечет крупных затрат, но будет иметь вид благотворительности, объяснил Джозеф своим коллегам и партнерам на еженедельном заседании в городском офисе первого этажа. «Какие для этого потребуются затраты? Три фургона, четыре человека, пять дней – максимум». Зато их планы по «Роще» не изменятся ни на йоту. Приоритет будет принадлежать строительству. И определенно не появится никаких общежитий для оборванцев. Одна только мысль о каких-то общежитиях вызывала у всех присутствующих в комнате для заседаний усмешку. И, конечно, деревья из того, что прежде называлось леском, не останутся на своих местах. Ни одно не сохранится. Бензопила, вжжик-вжжик – и они лежат. Давайте не будем тратить на них наши эмоции, сказал он. Их древесина пойдет на стропильные фермы и окна. Это единственное продолжение, которое он может пообещать «любителям легких».

Но и этого было недостаточно. Джозеф собирался перехитрить Субрике и другими недорогими способами. «Большинство горожан и слезинки не прольют из-за этих деревьев, – сказал он. – Но они всегда будут стоять за спасение животных. Так что наш лозунг должен быть таким: „Дикая жизнь важнее водопровода и канализации“, верно? А растения по большому счету никого не волнуют». Он предлагал: пусть Пенсиллон и компания действуют, как Ной со своим ковчегом, пусть отловят всех «диких животных» леска, чтобы переселить их в какое-нибудь другое безопасное место.

– Перевезти их в парк Скудности? – предложил кто-то.

– Именно. Это идеальное место. – Сам Джозеф не смог сдержать улыбки. Он войдет в историю как спаситель животных. – Мы устроим всеобщее гулянье, – продолжал он. – Выделим для этого выходные. Пригласим волонтеров. Бесплатные рабочие руки лучше всех других. Могут и дети прийти. Я пришлю фургоны с едой. Вы только представьте: еще до начала строительства, даже до начала очистки земли мы выстроим огромную шеренгу с колокольчиками и сетями, загоним диких животных в садки, даже пресса останется довольна. Всех животных, которые будут представлять опасность, я застрелю. Я буду рад сыграть такую скромную роль. У меня для такой оказии готово и заряжено оружие. Остальные переедут в парк, где им самое место. Затрат почти никаких – ни по деньгам, ни по времени. Но мы, джентльмены… – Он распростер руки, приглашая коллег закончить за него предложение, и громко рассмеялся, услышав, как они говорят: «Мы будем защитниками города», «филантропами», «поборниками гражданского общества» и «добрыми самаритянами».

– Pro bono publico[21], – сказал он, надеясь произвести на них еще большее впечатление и думая, что пустая ниша на Аллее славы теперь стала еще ближе к нему.

И вот в один из уик-эндов, после того как мистер Бузи был принят на Аллею славы, к берегам нашего города приплыл Ноев ковчег в виде двадцати или около того грузовиков и фургонов и нескольких сотен радостных волонтеров. Мне стыдно признаться, что я был среди тех студентов, которые пришли создавать шум и, может быть, увидеть какие-нибудь существа, о которых до этого мы только слышали или читали? Почему я решил поучаствовать? Из любопытства, думаю, и юношеской наивности. Я понятия не имел, что эта выходка навсегда изменит природу нашего города. Многие из нас не были трезвы, и никто не чувствовал себя отдохнувшим. Мы провели вечер в поздних барах, а потом перешли в ранние кафе, где за кое-какие деньги в наш кофе добавляли алкоголь. Нас просили прийти в крепкой обуви, перчатках, плотных брюках – потому что там было полно змей и грызунов, которых требовалось загнать в ловушку, и колючек, которых следовало избегать, – и с чем-нибудь металлическим, чтобы производить шум. На рассвете мы, полные алкоголя и воодушевления, прошли по набережной, запасаясь всем, что при ударе могло произвести громкий звук. Крышки мусорных бачков идеально подходили для этой цели, как и эмалевые рекламные вывески многих магазинов, ресторанов, покачивающиеся на цепях перед входом. Несколько крепких рычагов легко срывали их. Мне стыдно признаться, что я украл дистилляционную бадью и водопроводный кран из кузова стоявшего на улице грузовика, успокаивая себя тем, что верну их на место по пути домой. Если бы мой отец к этому времени уже умер, он бы перевернулся в гробу. Мы прошли по набережной, колотя по тому, что нашлось, ничуть не думая о жителях города или о тех, кто спит на берегу, надеясь только разбудить город. Мы хотели, чтобы все пришли посмотреть на животных и поучаствовали в том, что могло стать самым замечательным событием их жизни.

Я никогда прежде не заходил так далеко по набережной, а потому и не знал о существовании виллы мистера Бузи и «Кондитерского домика». Если бы я был наделен даром заглядывать в будущее, я бы рассмотрел их получше, уделил больше внимания оставшимся старым сооружениям в том пространстве, в котором мне придется жить в качестве любезного арендатора мистера Бузи на месте встречи «Рощи» и океана. Но, по правде говоря, я их практически не заметил, хотя наверняка если бы дал себе труд поднять взгляд на окна спален за балконами, то, возможно, увидел бы моего нынешнего домохозяина, выглядывавшего на улицу, дергавшего шторы. Он говорил, что помнил, как проснулся тем утром. Конечно, его нередко пробуждал звук крышек мусорных бачков. Но на сей раз шум производили не невинные животные, а одичавшие люди. Потом, когда мы закончили наши труды с бадьями и гаечными ключами, все существа, которые когда-то обедали в этом дворе отбросами с его кухни, были изгнаны или отловлены, приведены в бесчувственное состояние и вывезены. Мистер Бузи не знал – и до сих пор не знает, – стало ли это событие тем, что погубило и разрушило его до той степени, при которой восстановление невозможно, но он уверен: случившегося тем утром было более чем достаточно, чтобы изгнать его из дома, запятнать его любовь к своему жилищу. Вместе со всеми животными леска он потерял свою естественную среду обитания. К ленчу в тот день он подписал все документы, которые разрешали снос семейной виллы.

Я помню нависающее присутствие деревьев, подсвеченных наступающим днем, и – нечто такое, что я слышал прежде, но чего никогда не боялся, а теперь знаю, что я этого больше никогда не услышу в том пространстве – рассыпчатую угрозу прилива.

Мы ждали в месте сбора – на вымощенной площадке с регулярным садом и скамейками, пока нас не собралось человек сто, а то и больше; мы все колотили по нашим металлическим штуковинам, являя собой самый неблагозвучный оркестр. Это было здорово. Мы чувствовали себя как дети. Среди нас попадались лица, знакомые мне: несколько преподавателей, родственник, которого я не видел несколько лет, группка, знакомая мне по барам. Но Субрике я не знал – он должен был обратить на себя внимание, чтобы я его заметил. Я, конечно, знал его статьи. Читал все, что он писал про «Рощу». Он оказался гораздо старше, чем я думал, более потрепанным. Он выделялся из толпы: не заметить его ярость было невозможно, как и тот факт, что он был либо пьян, либо накачан наркотиками в гораздо большей степени, чем я или кто-нибудь из моих друзей. Его лицо в раннем свете утра было зеленым на сером, или «плесенью на сланце», как сказал он, когда мы случайно встретились у высоких стульев чистильщиков обуви всего год назад, и он с горечью рассказал мне то, что мог вспомнить о своих днях в роли «любителя легких».

Теперь я знаю – но в то утро выселения и понятия об этом не имел, – что его предыдущим днем вышибли с работы.

– То был вопрос принципа, – говорил он. – Независимость журнала никогда не должна выставляться на продажу. Я вручил им ультиматум, а они приняли его.

Но я подозреваю, что ультиматум исходил от редактора, а не от Субрике. Перед редактором стоял легкий выбор: либо он сохраняет скандального журналиста, либо получает уютное жилище. Субрике, очевидно, узнал об этом и еще, вероятно, узнал, кто стоит за требованием его увольнения. Иначе зачем бы он явился волонтером на устроенное Джозефом «переселение» («выселение», по-видимому, было бы более точным термином), если бы он не собирался прижать в угол человека, ненавидеть которого у него были все основания, и устроить сцену, переигровку потасовки в шатре.

Продираться через заросли было делом нелегким. У нас ушел час на то, чтобы добраться до обнажений наверху. Утренняя прохлада, соленый ветерок, рассвет, усилия, необходимые чтобы карабкаться к вершине, – все это отрезвило нас. Вскоре нам стало скучно, мы начали проявлять нетерпение. Я не помню, чтобы нам попалось что-нибудь крупнее кабана или какое-нибудь существо, более редкое, чем голубь, или какой-нибудь зверь, более опасный, чем мои сотоварищи по охоте и, конечно, Субрике. Драма, как мы слышали, происходила на дальней стороне от шума, куда бежали стада, стаи, табуны и рои испуганных животных и где их ждали ловушки, садки или сети для птиц. Лучшее, что мы могли сделать, как нам сказали, это заарканить крупных испуганных оленей, потом стреножить их. Или наловить змей, надев рукавицы, какими пользуются литейщики. Хуже всего обстояло дело с поимкой куньих, которые могли защищаться отвратительными зловонными струями. Были сообщения о том, что кому-то попадались обнаженные человеческие существа, даже говорили об их поимке, говорили и о каких-то безымянных, неизвестных животных, новых для науки, о мифологических невероятных существах, обязательных монстрах наших снов, от которых мы должны запираться по ночам, о гигантских крысах размером с овцу, прямоходящих обезьянах, ленивых кроликах, кустарниковых прыгунах с липкими руками и клейкими языками.

Прошел слух, который оказался столь же правдивым, сколь и жестоким, что под прикрытием металлического боя и смертоубийства в кустарниках и зарослях целые фургоны солдат, идущих следом, или полицейские без формы обыскивали бульвары и проулки – нет ли там попрошаек, которые осмелились показать свои грязные физиономии или с наступлением рассвета попытались вернуться в свои развалюхи-дома в саду. Все крики тонули в вое животных и шуме, который производили мы, пьяные волонтеры. Об этом никогда не говорили во весь голос, нигде об этом не сообщалось, но с тех пор до меня доходили передаваемые шепотом истории про облавы, разделение семей, про констеблей, которые запихивали детей в открытые грузовики, про попрошаек, исчезнувших с углов улиц, к которым прежде их фигуры казались приросшими, про беззаботных бездельников, которых за их неряшливый или нищенский вид уволакивали, словно преступников, о побоях, пинках, сломанных костях, о спавших в скатках, которых тащили куда-то по проулкам, словно скот на бойню.

Я не могу сказать, что был свидетелем этому. Возможно, есть какие-то филантропические объяснения, о которых нам не известно, но в одном я не сомневаюсь: когда исчезли животные, в нашем городе вдруг словно не стало и людей в обносках, и нищих. Люди на бульварах были теперь лучше одеты и лучше накормлены, они стали менее шумными и буйными, менее экспансивными и застенчивыми. И больше никто не селился в саду Попрошаек среди недавно разбитых клумб, даже не пытался. Обитатели сада исчезли и забрали с собой свою раздражительность. Наши «бродяги и паразиты» оказались – в зависимости от того, кто рассказывал об этом – на борту сухогруза, направлявшегося на Эллис-Айленд в Нью-Йорке, или застрелены, а затем использованы как пугала – повешенные на ветвях деревьев, слишком далеко от города, почему это никого и не волновало, или работали где-то на шахте в качестве рабов, или в качестве трупов были похоронены в общей могиле, или теперь в качестве утопленников покачиваются на волнах где-то в море – их отлавливают рыбаки, а потом снова бросают в воду в виде наживки для рыб, или же вместе с животными вывезены как изгнанники в парк Скудности. Кто знает? Наш город больше никогда не будет таким, как прежде, хотя никто не может толком сказать, к чему это изменение – к лучшему или худшему. За каждый прибыток приходится платить утратой.

В одном я, однако, уверен, потому что был тому свидетелем. Происшествие, о котором все потом говорили совершенно открыто и со злобной радостью, случилось тем утром не в саду, а в леске. Мы продвигались вперед через заросли, выстроившись в шеренгу. Я думаю, все мы в той или иной степени кровоточили – кто руками, кто лицом, кто под продранными рукавами. И мы все чесались от мошки, которая если забиралась под одежду, то предпочитала подмышки, подколенные впадины и пах. Мы испытали облегчение, когда вышли на вершину леска – с ее скалистой породой и открытым пространством, а еще панорамным видом на океан и город. Там застройщики «Рощи» обустроили пункт первой помощи в палатке и столовую с горячим питьем и сандвичами крок-мадам, политыми теплым соусом бешамель. Джозеф не упускает случая, чтобы подать себя с лучшей стороны. Щека у меня была исцарапана, и я ждал, когда меня обработают йодом и мазью, – я теперь не могу не вспомнить мистера Бузи и Катерин, – когда появился мистер Пенсиллон собственной персоной. Ему выдали по такому случаю армейский автомобиль общего назначения без стеклянных окон и крыши, чтобы проехать по зарослям, и одет он был соответствующим образом: полевая военная форма тускло-оливкового цвета, на руке охотничье ружье, и выражение торжества на лице. Вечер прошел просто прекрасно. Он прибыл, чтобы произнести скромную благодарственную речь. Мы не должны думать, что пролили кровь и порвали одежду ради чего-то нестоящего.

Джозеф встал перед своим автомобилем и попросил нашего внимания, но мы уже давно смотрели не на него. Субрике подошел к крылу, оперся руками на капот, словно собирался поднять машину и выкинуть водителя. Его лицо, как и на набережной, было зеленым на сером. Он почему-то не протрезвел, несмотря на влажный воздух, утреннюю прохладу, несмотря на усилия, затраченные на подъем. Я не все его слова улавливал. Но большая часть того, что он кричал, все равно была исковеркана. Он глотал не гласные, а согласные. Этот человек выставлял себя шутом перед «вонючим» Пенсиллоном. Мы чувствовали смущение, хотя и не были уверены, что нам стоит вмешаться: останови мы его – и половина смешного происшествия, возможно, будет потеряна; оттащи мы его – он обратит свою ярость на нас. Но конец этой драме положил сам Пенсиллон. Когда Субрике принялся раскачивать машину, его противник поднял ружье и прицелился ему в голову. «Посмотрим, есть ли там мозги, неандерталец», – сказал он. Я не буду здесь передавать то, что сказал Субрике, только отмечу, что такую речь удивительно было слышать от человека, который зарабатывал себе на жизнь, выстраивая слова с изяществом и целенаправленно. Следующее, что мы услышали – звук выстрела и летящей пули.

Не могу не отдать должное лесоторговцу. Чтобы так выстрелить, нужно быть превосходным стрелком, хотя тогда мы этого не поняли. Субрике рухнул на землю, как заколотый хряк. Слышали бы вы вопль, который он издал. Мы почти не сомневались, что он убит, но продолжает двигаться по тем же причинам, что и обезглавленный угорь: потому что мышцы его тела конвульсивно сжимаются. А еще мы почти не сомневались, что он может выжить с кровавой дыркой в голове. Но в конечном счете мы – то есть я имею в виду медсестер из палатки первой помощи – не нашли на нем ни царапинки. Он плохо – и это правда – слышал, и его трясло от пережитого шока. Возможно, он обмочился, но этого никто точно не знал. Кто-то сказал, что Пенсиллон выстрелил холостым, но другие утверждали, что видели полет пули – крохотной кометы с серебряным хвостом, не огненным, как вы, возможно, подумали – и слышали, как она ударилась и вошла в ствол одного из обреченных деревьев леска. Пенсиллон послал пулю так, что она пролетела в волоске от уха противника. Где-нибудь в одном из шикарных особняков «Рощи» наверняка есть дверная рама или балка, в сердце которой сидит пуля.

Я полагаю, мы не должны удивляться тому, что о стрельбе в леске, как и об очистке сада, не сообщалось в нашей прессе (хотя слухи об этом, как я слышал, поставили точку в амбициях Джозефа стать мэром). Происшествие это оказалось слишком сенсационным для «Хроники», а «Личности» уже были подкуплены. Сообщение в «Личностях», опубликованное неделю спустя, было выверенным и сдержанным. Я его вырезал и сохранил как напоминание о крохотной роли, которую сыграл в той истории. Вырезка все еще хранится в моей комнате по другую сторону коридора от квартиры мистера Бузи.

«Скопище животных, – гласила статья, – которым слишком долго, вопреки их природе, пришлось мародерствовать по ресторанным дворам и в наших мусорных бачках, наконец-то получило свободу. Координированными усилиями по очистке и отлову, организованными ведущими гражданскими структурами и профинансированными исключительно застройщиками будущей „Рощи“, около тысячи волонтеров, преимущественно студентов колледжа и академии, а также жителей, заинтересованных в том, чтобы их дети и домашние питомцы не подвергались опасности, встретились в шести пунктах сбора по границе старинного городского леска и погнали его обитателей к лучшей и более подобающей им жизни.

Множество главным образом кабанов и оленей вместе с дикими собаками и котами, а также несколько более редких существ были вывезены на автомобилях в наш парк Скудности, где их естественные корма и жизненные ресурсы будут не столь ограничены, как прежде. Другие совершили переселение в лес, воспользовавшись собственными средствами передвижения, так сказать, – либо крыльями, либо ветром. Там они смогут существовать в спокойствии и гармонии, не зная страха смерти или уходящего времени, но освобожденные – в отличие от нас, владеющих развитым самосознанием, но отягощенных грузом повседневных забот – от назойливых шумов городской жизни; они будут жить в некой разновидности примитивного рая, вероятно, более предпочтительного, чем наши тесные и душные обиталища.

Читатели не ужаснутся, узнав, что змеям и крысам не был предоставлен бесплатный транспорт до этих райских мест, они более быстрым способом были переправлены в „Землю Обетованную“, „Область Вечного Сна“. По завершении переселения Джозеф Пенсиллон, выступая от имени девелоперской группы „Роща“, выразил облегчение в связи с тем, что „его город“ (мистер Пенсиллон в начале этого месяца объявил о том, что выдвигает свою кандидатуру на выборах мэра) наконец-то освободился от всех своих „дикарей и животных“. „Мы можем безопасно ходить по улицам вечером, не боясь животных, в штанах или без“, – сказал он.»

Был у статьи и еще один абзац, добавленный издателем.

«Администрация нашего города советует всем, желающим избежать в будущем засорения нежелательными животными территории вблизи их жилищ, внимательнее относиться к утилизации объедков или несъеденных продуктов. Домашние бачки следует регулярно обрызгивать сильными дезинфицирующими веществами, а объедки обсыпать известью или ядами».

Теперь издателю оставалось только разместить иллюстрации на странице: оттиски из архивов, подготовленные к использованию. Тогда лицо Альфреда Бузи и появилось в «Личностях» в последний раз. Подпись гласила: НЕДАВНЯЯ ПОЖИЛАЯ ЖЕРТВА НАПАДЕНИЯ ЖИВОТНОГО, однако имени под перевязанным лицом напечатано не было.

13

Это перевязанное лицо вернулось к своему нормальному состоянию месяц спустя после двух нападений – в саду и у дверей кладовки, произошедших шесть лет назад. Но сам он так и не пришел в себя, говорит мой сосед. Та неделя пинков и царапин изменила его жизнь как в лучшую, так и в худшую сторону. В доказательство этого он может предъявить плоский шрам на верхней губе. Сохранился и его страх перед бешенством. Или, по крайней мере, перед иглами. Хотя мистер Бузи не делает вида, будто сожалеет, что отказался от полного курса из десяти инъекций антисыворотки, вынеся всего одну, его по сей день мучают кошмары – ему снится, что вирус возвращается, чтобы его прикончить. Он слишком часто обращался к «Домашней энциклопедии здоровья и поведения» Алисии, мучительно присутствовавшей в его книжном шкафу, где написано, что вирусы бешенства могут оставаться в организме в спящем состоянии в течение нескольких месяцев и даже лет, а потом, восстановившись сном, проявляются в самой своей агрессивной форме, множатся в теле жертвы с такой скоростью, что та даже не успевает попрощаться. Бессонница и время от времени головные боли, от которых он все еще страдает, а также ознобы, испарина, общее ощущение слабости, свойственные большинству людей пожилого возраста, могут быть восприняты как симптомы, которые спустя неделю водобоязни грозят ему неминуемой смертью. Он все еще испытывает слабый страх, каждый раз когда поворачивает ручку крана. Он спрашивает себя, не подходят ли его дни к концу.

– Я выгляжу стариком? – спросил он сегодня утром, когда мы отправились к Пенсиллонам; правду он не хотел знать.

– Это ваш пятидесятый? – спросила Лекс, и это доставило ему удовольствие.

Потом он спросил у меня.

– Для семидесяти лет вы выглядите неплохо, – сказал я, не желая показаться фальшивым. Но я видел – он ждал от меня другого ответа. Неплохо выглядеть для своих лет – это своего рода констатация факта, я думаю, но не одобрение, не заверение, которые нужны каждому, дожившему до семидесяти. Мне нужно было сказать ему: «Вы далеко не старик».

Я подумал, что, возможно, расстроил его в еще более широком смысле, потому что в машине, предоставленной нам Джозефом, он сидел молча, даже когда к нему завалилась Лекс и в третий раз за утро поцеловала его, как дочь, в лоб. И тут я вспомнил, что было сказано ему, когда мы спускались в новомодном лифте с упрямой дверью, которая плохо слушалась его негнущейся руки и не закрывалась без моей помощи. В кабине находились уже две другие обитательницы дома, две женщины с верхнего этажа, вероятно, те, которые просили его играть потише. Увидев, что на соседе одежда для пикника, а в руке старинная прогулочная трость, одна из них сказала: «У вас сегодня такой щегольской вид». Мистер Бузи и улыбнулся, и поморщился. Он, само собой, ненавидел такие слова, как «щегольской», или «ухоженный», или «опрятный». Их обычно говорили старикам, которых не брали в расчет, а не знаменитому певцу, пусть и удалившемуся на покой, но удостоенному Аллеи славы. От таких слов он чувствовал себя менее мужественным, человеком неполноценным, низкого положения. Будь я уверен, что правильно понял мучительное выражение на его лице, когда он услышал про щегольской вид, я бы подсказал ему, как он должен ответить: «Эта трость, эта дубинка в моих руках пускала кровь. Я не слишком стар, чтобы пустить кровь снова. Я не слишком стар, чтобы громко играть на рояле».

Может быть, не так уж и плохо, что миссис Пенсиллон присоединилась сегодня к нам, по крайней мере, мистер Бузи не будет чувствовать себя самым старым, несмотря на свой возраст. Как она могла не поехать с нами? Как она могла допустить, чтобы прах ее сестры развеяли без нее, чтобы она не могла поднять руку в знак прощания? Как могли мы оставить ее сидеть в том плетеном кресле, одну и в слезах? Нам пришлось вести ее по тропинкам двора на улицу. Она даже взяла меня под руку, и я принял на себя часть ее птичьего веса. Но вот она сидит на троне из подушек на переднем сиденье рядом с Альбертом, шофером, которого Джозеф нанял на сегодня. Ее настроение снова изменилось. Она с удовольствием смотрит в окно – как и все мы – на наш древний меняющийся город, на его шпили и башни с зубцами, перекрытыми теперь более мощными строениями, на его тротуары, суженные, чтобы улицы могли вместить больше машин и трамваев, на окна вровень с улицей, выходящие на море, которое казалось мне побольше, когда я был маленьким, на постепенную утрату городом деревьев, на его ритм. Суета и число бизнесов в нашем городе, конечно, выросли. Сегодня я не стал бы пересекать бульвар, не посмотрев в одну и другую стороны, а потом еще и подумав: «Дважды посмотри, дважды помедли, дважды помолись, потом несись стрелой» – так теперь говорят. Но я по-прежнему люблю мой город, люблю то, как он гордо держится между океаном и небесами, несмотря на все «улучшения» и «обновления», исходящие из ратуши.

Когда мы выехали за окраины и достигли самой высокой точки нашего региона – холма Пилястра, Альберт остановился на обочине, чтобы он – и любой из нас, мужчин, – мог по своему усмотрению воспользоваться кустиками, а потом обозреть ландшафт, не стукаясь лбами и носами об окна машины.

Здесь – хребет нашей земли, здесь даже в ясные дни, как пишут путеводители, вы можете развернуться на триста шестьдесят градусов и не увидеть «ни одного колпака на дымовой трубе». Я разворачиваюсь, как разворачивался здесь десятки раз прежде, вытянув в стороны руки, раздвинув пальцы, чтобы поймать ветер солнцестояния, и не вижу ни одного колпака на дымовой трубе. Левее, повернувшись на юг, мы моргаем от солнца, разглядываем мысы и далекие бухты, песчаные отмели, заросли водорослей, галечные завалы, остров Форт с маяком, нечеткий на разогретом воздухе, причалы и лодки, а там, насколько видит глаз, уменьшающиеся и бледнеющие к горизонту островки, сланцевые берега, канальные рифы.

Сегодня в гавани стоит лайнер, пароход «Красный Кадис[22]», наш частый гость. На горизонте виднеется сухогруз, трюмы у него пустые, посадка высокая. На севере мы видим кустистую разновидность леска, хотя заросли здесь жиже и суше, погнутые ветрами просоленные вязы едва выживают в трудных условиях высоких холмов. Впереди извечный запад фермерских хозяйств, фруктовых садов, полей зерновых, выгонов, пастбищ и лугов, распростершихся с надеждой до тех мест, где слой почвы становится слишком тонким и каменистым для пахоты. Все еще остаются древние леса, старый высокий мир подлеска и пологов. Можно разглядеть серо-зеленый туман далеких деревьев и парк Скудности, хотя мы всего в получасе езды от города.

Ястребы этим утром парят в воздухе, проводя время высоко над Пилястрой. Мы выгибаем шеи, следя за их полетом, но ничто не может сократить расстояние между нами или уменьшить их глубокое безразличие к нам. Они надменны, они не враги, не друзья, они необщительны и безучастны. Созерцание ястреба не самое радостное занятие. Но вот мы осчастливлены, нам даже предлагается дружба. Спускаются стрижи. Редкое событие. Их привлекли поближе к земле мухи и жуки, вспугнутые нашим движением, нашим автомобилем. Они и в самом деле близко, как мошкара, ближе к нашим головам, чем когда-либо осмеливается подлетать любая летучая мышь, любой скворец. Несколько мгновений мы подвергаемся бомбардировке их пикированием и нырками, парусами их крыльев, их нездешними, резкими криками, но вот они взяли все, что смогли, и снова уходят вверх выше ястребов, превращаются в точки. Но они подняли нам настроение, благословили наш выезд. Они удивительные птицы. Говорят, они приносят удачу. Мы чувствуем себя немного освященными ими, мы полны надежды. Именинное путешествие мистера Бузи начинается с веселой ноты.

Но мистер Бузи тих и задумчив в дороге. Кажется, присутствие свояченицы и Альберта, совершенно чужого человека, испортили ему настроение, несмотря на стрижей. Терина и шофер – на сегодня наши родители, они сидят спереди, не дают нам свободно видеть, что впереди, как взрослые в кино. Мы втроем сзади молчим, слушаем рев автомобиля. Я не могу не вспомнить то, о чем рассказывал мне мистер Бузи – о субботах, которые он мальчишкой проводил с Клайнами, совершая именно такое путешествие, только в том случае взрослыми из кинофильма были сам пекарь и Жирный Хоник, его собака. Только в те времена дороги, ведущие из города, были ухоженными, ровными, а после Пилястры, когда начинались фермерские земли, дорога покрывалась рытвинами, становилась неровной. Мальчишки подпрыгивали на ухабах среди булочек и батонов в одуряющем запахе дрожжей и тортов – как он сказал? – «перепеченных рогаликов». Рогалики подпрыгивали? Казалось, это было тысячу лет назад, в волшебные времена, такие ожившие рогалики, которых мог выдумать мистер Дисней, с мордочками, вырезанными в тесте, волосами, обозначенными в корочке, и коктейльными соломинками вместо ног. Мальчишки сталкивались головами, падали, кричали на каждой рытвине, словно картонные клоуны, наслаждались этими неудобствами.

Мы же разбалованно сидим на мягких сиденьях. Автомобиль – это гостиная на колесах. Можно закрыть глаза, и тогда ты даже не почувствуешь, что едешь. Даже лесная дорога, которую мистер Бузи описывал как изматывающую, теперь выровнена и имеет покрытие, ее ширины достаточно, чтобы в сухую погоду здесь мог проехать туристический автобус. А вот сами поляны, на которых мы должны остановиться, почти не изменились, говорит он, когда мы наконец выходим из машины на затекших ногах и начинаем разминаться, но у них теперь прирученный и освоенный вид, и, как и везде в наши дни, повсюду валяется оберточная бумага и то, что тебе поначалу показалось каким-то необычным листом или диким цветком, а на самом деле – пустая коробка от сигар, или обрывки журнала, или кожура апельсина. Тут есть садовые жаровни, скамейки для пикника, сколоченные из упавших деревьев, солонцы для оленей и других копытных, переполненные канистры из-под масла, предположительно, слишком высокие для животных, зацементированные в земле, чтобы туристы кидали туда мусор и отходы, отрезки веревок с завязанными узлами, чтобы детям удобнее было подниматься на ветки. И на многих деревьях и кустарниках ботанические бирки и обтрепанный «Указатель цветов» – все это для того, чтобы можно было идентифицировать пахучий куст, гелиотропы и асфодели, ладанники и дрок, а также менее изысканные гадюкину травку и желтый щавель-однодневник. Тут же есть закрепленная на высоте и датированная доска, обозначающая «Место выпуска» более чем полутора тысяч животных, спасенных из тесных городских границ и вывезенных сюда на свободу, многих с цветными опознавательными ярлычками. Это было, как написано на доске, «общественной инициативой, поддержанной…» Имя Джозефа – третье в списке.

Альберт подъехал максимально близко к относительно чистому и травянистому участку, но между его автомобилем и столами со скамейками, где мы намерены устроить пикник, неровная земля и подлесок. Я должен взять подушки и одеяла с переднего сиденья и положить на скамейку, чтоб сделать пикник удобным для миссис Пенсиллон. Лекс и мистер Бузи с его прогулочной тростью, с его знаменитой тростью-колотушкой, которую он на время засунул себе под мышку, стараются изо всех сил – помогают миссис Пенсиллон пробраться через ухабистый подлесок, хотя получается это у них не лучшим образом. Альберт подходит к ним сзади и просто поднимает ее, словно она из пробкового дерева или худенький ребенок. Она немного ошарашена, как мне кажется – когда Катерин Пенсиллон в последний раз поднимал мужчина? – но все же смеется смущенно и с девичьей радостью. Голоса некоторых женщин умеют оставаться молодыми. В конечном счете ее все еще замечают. Теперь я должен разгрузить машину и принести то, что нам нужно – корзинку с продуктами и деревянный ящик с подношениями, – по открытому пространству к тому месту, где мы собираемся провести день. Сам мистер Бузи несет урну с прахом Алисии.

Шофер Альберт не хочет оставаться, чтобы не смущаться самому и не смущать нас. Он заявляет, что ему нужно посетить родственника неподалеку. Но о месте говорит туманно, а это значит, что либо Альберт надеется повидаться с какой-то знакомой, либо знает бар, где можно выпить; либо же он дипломатически обманывает нас. Я уверен, он предпочел бы провести время в одиночестве, подремывая в машине за счет Джозефа, чем скучать в нашей компании. Он обещает приехать и спасти нас сразу же с началом сумерек. Мы сказали, что хотим увидеть заход, огромное светило солнцестояния, хотим увидеть первую звезду и луну.

Завтра, в воскресенье, сюда понаедут отдыхающие, а сегодня поляны полностью в нашем распоряжении… но ненадолго. Приезжает маленькая итальянская машина с туристами. А после еще пара автомобилей с «женами на уикенд» и с собачками. Потом появляется туристический автобус. Некоторые из богатых пассажиров с «Красного Кадиса» последовали за нами в нашей гостиной на колесах, чтобы увидеть лесные существа, а потом поставить галочку против парка Скудности в своих «Путеводителях Бома и Ганне», чтобы направиться дальше и ставить галочки против других достопримечательностей. Мы можем точно сказать, что они читают, пробираясь с открытыми у всех на одной странице книгами между деревьев. Мы знаем также, чья фотография помещена в их путеводителях – раненая, забинтованная жертва «обезьяньей атаки». Мистер Бузи отходит в тень и не отвечает, если ему кивают или если его приветствует кто-то из пассажиров лайнера, делая это из чувства вежливости, ничуть не озабочиваясь вопросом, кто он такой. Он просто старик в летней одежде, сидит со своим собственным домашним хозяйством – женой и двумя взрослыми детьми, думают они, – вокруг стола для пикника, идеальная, полная современная семья. Он вовсе не то дикое голое существо, которое они надеялись увидеть, не один из «представителей редчайшей человеческой расы в мире».

Представитель редчайшей человеческой расы, тот, которого я бы хотел увидеть своими глазами, хотя бы ради того, чтобы развеять миф, тот, с которым дважды сталкивался мистер Бузи, один раз в обществе Лекс и один – Терины, может находиться где-то поблизости, если только этот он, она или оно существует. Часть туристов, прочтя путеводители или выслушав рассказы экскурсоводов, продававших им билет, явно прониклась убеждением, что в лесу и в самом деле обитает выжившая колония «гумазьян». У них бинокли и камеры, они пребывают в состоянии напряженного ожидания. Те, кому очень хочется, непременно найдут подтверждение, хотя и не научное. Этот кашель вдалеке – и чихание – вполне могут быть звуками, издаваемыми гоминидами. Волокнистые экскременты с бугорками семян – именно то, что может оставить неандерталец или отвратительный дикарь. Этот плоский и нечеткий отпечаток ноги в грязи, в такой удобной близости от их автобуса, наверняка оставлен прямоходящей обезьяной. Вдавленность пятки и отпечатки пальцев с промежутками между ними, сквозь которые поднялись пирамидки грязи, фотографируются всеми туристами. Им и в голову не приходит, что каждый день сразу после рассвета местный парень, которому платят экскурсоводы, приходит, чтобы увлажнить эту землю своей мочой, а потом, сняв ботинок и носок, оставить в жидковатой массе отпечаток ступни. Экскурсоводов награждают благодарностями.

И все же, даже я со всей моей рациональностью и уверенностью в том, что все истинное вразумительно и доказуемо, не могу полностью списать со счетов тех, ради кого заявились сюда туристы, – «людей», вызванных из прошлого. Есть то, что случилось с мистером Бузи у бачков виллы; есть слухи, оставшиеся с того рассвета, когда выселяли животных; есть фольклор (всегда основанный на чем-то реальном); есть то, что случилось – я упоминаю об этом, хотя по большей части и в шутку, – с моими бананами сегодня. У меня есть ощущение, хотя и не доказательство, – ощущение, вероятно, ничего не стоит, – что существует нечто, кроме нас. Нечто более дикое и более проворное, но все же похожее на нас. Нечто такое, что должно, присев голышом на корточки, откапывать коренья, срывать ягоды, орехи, листья, есть тараканов, личинок, лягушек и падаль, воровать яйца и мед. Нечто такое, чему, возможно, недостает «десяти признаков человека», которые делают нас венцом творения: речь и огонь, орудия и бусы, колеса и одежда, смех, любовь, стыд и, конечно, понимание нравственности. Но я не могу не задаваться вопросом: когда мы все полетим в тартарары вместе с нашими городами и городками, как непременно это должно произойти, когда наши квартиры и бульвары заполонят крысы и сорняки, кто выживет? Не те из нас, кто путешествует в автомобилях, подобных гостиным, а те, кто каждый день подбирает объедки, кто может найти воду по запаху и наделен даром бедности.

В каком бы настроении ни пребывал мистер Бузи сегодня утром и позже у Пенсиллонов, теперь он – лучший из хозяев. Он даже поет, хотя и только себе под нос, пробираясь по каменистым известняковым террасам, ищет, как он говорит, замену своему талисману. Он и так слишком долго жил без своего оберега, своей грифеи. На следующее десятилетие ему понадобится другая. И удача улыбается ему. Он достает ее из земли – достойную, весомую, хотя и не столь изящную, как та, что была украдена у него в саду, – и кладет ее в карман. Удача еще может вернуться к нему.

Пикниковый участок целиком в нашем распоряжении, несмотря на хождение туда-сюда туристов из еще двух автобусов и других, самостоятельных, посетителей, которые целый день толкутся на полянах. Все мы, кроме Терины, которой всегда холодно, независимо от температуры воздуха, сняли куртки и ботинки. Лекс сидит, скрестив ноги, в своих юбках, из которых хоть паруса делай, и с удовольствием курит сигареты в коричневой бумаге. Я сижу на скамье рядом с Териной, а мистер Бузи открывает корзинку, предоставленную Джозефом и достает из нее содержимое – по одному предмету зараз, довольно многословно восхищаясь каждым ради матери Джозефа. Я помогаю, отгоняя мошку, которая прилетела узнать, что мы собираемся есть. Как и можно было ожидать, всего слишком много. Джозеф хочет, чтобы мы восхищались его щедростью. И мы восхищаемся. «Он был очень добр и предусмотрителен», – заверяем мы его мать, которая явно смущена его чрезмерной широтой души. Столовые приборы из стали с медным покрытием, лучше тех, что есть дома у многих людей. Шампанские бокалы из превосходного стекла. Тарелки «Мезон Мари Коссе» украшены – явно не только чтобы польстить дядюшке – цифрой 70, выписанной различными шрифтами. На каймах салфеток тоже украшение в виде цифр возраста мистера Бузи.

– Фуа-гра, из Франции, – говорит мистер Бузи, ставя лепной кувшинчик на скатерть. – Зеленые оливки, консервированные в прованском вине. И, конечно, икра. Русская красная икра, которая ничуть не хуже оливок и определенно ярче. А это что? Даже и представить себе не могу. «Радость спортсмена». А это? Тут сказано: пюре из утесника. Кто-нибудь слышал о таком? – Он подносит к носу, принюхивается. – Пахнет кокосовым орехом и горохом.

Мы испытываем облегчение – ради Терины; ее сын не предмет для насмешек, – когда мистер Бузи заканчивает перебирать баночки с их экзотическим содержимым и вытаскивает несколько шуршащих пакетов с хлебными треугольниками, ближайшее изделие к сандвичам, которое есть у нас. Хлеб пропитан апельсиновым соком, и вкус у него не неприятный, просто наполнители непривычные. Мы никак не можем решить, из чего сделан один из паштетов. Может быть, рыбный, а может, что-то японское. Имеются также десерты, пирожные, печенье – больше, чем мы способны съесть. Такие пикники годятся для королей и королев в саду со скульптурами при каком-нибудь дворце, но мне трудно представить что-нибудь более не соответствующее этой грязной поляне парка.

– Может, предложить туристам из следующего автобуса присоединиться к нам? – предлагает Лекс.

Мистер Бузи отрицательно качает головой.

– Я бы не стал беспокоиться на их счет, – говорит он и поднимает голову к лесу. – Голод обитает среди этих деревьев, по словам кондитера. Как говорил мистер Клайн, имея в виду и своих клиентов в городе, и здешних потребителей? Спеки им пирог – и они придут.

День проходит прекрасно, мы взбодрены шампанским и приправами, хотя нам всем чуть неловко, мы слишком часто улыбаемся и рассыпаемся вежливостями, а не получаем удовольствие по полной. Мы знаем, что нам предстоит что-то вроде похорон; с наступлением сумерек, после того как поедим и расслабимся, мы развеем прах и захороним прошлое в нескладном продуктовом ящике. Нам не стоит быть слишком фривольными, нам не стоит быть слишком агрессивными, хотя я чувствую некоторое раздражение за столом, исходящее от стариков. Но в воздухе не должно быть напряжения, пока Алисия ждет в урне и слушает нас, хотя она и не слушает. Просто это наша игра, по крайней мере, игра Лекс. «Пятеро за столом», – сказала она, имея в виду, что прах в некотором роде одушевленное существо. Лекс даже наливает бокал шампанского для нее, давно ушедшей жены, и поднимает его вместо Алисии, когда произносится тост за новорожденного. Я думаю, он начинает то, что, скорее всего, станет его последним десятилетием. Возможно, в недалеком будущем мы будем развеивать его, знаменитого певца, ставшего прахом.

– Прогуляйтесь, если хотите, – говорит мистер Бузи, когда мы отодвигаем от себя тарелки, наполнившись настолько, что нам уже не до пирожных. – Мы с Териной какое-то время будем рады немного расслабиться, но вы двое не должны отказывать себе ни в чем.

И тут я понимаю, что раздражение, которое я чувствовал, – это его раздражение по отношению к Лекс и ко мне. Он хочет, чтобы мы ушли. И потому я делаю то, что хочет он, и иду к деревьям, ссутулившись, словно ребенок, получивший выговор. Лекс уходит вперед, радуясь свободе. Мой домохозяин, конечно, хочет что-то сказать миссис Пенсиллон, чтобы не слышали мы, хочет предложить ей некоторое перемирие, некоторую передышку, которая должна быть заключена за этим столом, в этот день, когда урна Алисии все еще не открыта и стоит между ними двумя. Не думаю, что он хочет обсудить с ней какие-то бытовые проблемы – это явно не завещание или, может быть, отлучение Джозефа от наследства; не то, что она может пожелать от него на свадьбе сына; не какие-нибудь юридические вопросы. Нет, что-нибудь более тонкое, подозреваю я, что-то ставшее ценным для них теперь, в старости. Я не буду спрашивать. Не отважусь.

Должен сказать, что я – городское животное. Я никогда еще так не удалялся от города, разве что на корабле или самолете, но и то лишь для того, чтобы оказаться в другом городе, где, если я говорил немного по-английски и чуть-чуть по-французски, чувствовать себя в своей тарелке было довольно легко. Но здесь, среди деревьев, я чувствую вокруг себя не то чтобы враждебный мир, но мир, не приемлющий меня, не приспособленный для моих потребностей или эмоциональности, непригодный по большому счету для моих (и Джозефа, если уж говорить об этом) отполированных до зеркального блеска туфель. Мои уже грязные. С тоской оборачиваюсь я на моих стариков и вижу, что они наклонились друг к другу над столом и погружены в разговор, ничуть не заботясь, что рукава их уже запачканы маслянистой плесенью со столешницы и скамеек. Не постели мы на скамьи несколько салфеток из корзинки Джозефа, места пониже спины у них тоже давно покрылись бы слизью. Терина поднимает ноги над землей. Она изо всех сил старается не контактировать с мусором или почвой. Альфред поднимает руки ладонями наружу, уступая ей или принося извинения. А затем, будто по тайному сигналу, они протягивают руки и одновременно касаются урны кончиками пальцев.

Моя невольная экспедиция в лес не совсем чтобы бесцельна. Я должен освободиться от влаги. Все мы животные в том, что касается желудков и мочевых пузырей. Земля пугающе проседает подо мной, трескается под моими ногами, когда я ступаю в подлесок. Я не доверяю ни моим ногам, ни туфлям. Не могу сказать, что мне трудно добраться до выбранного мной дерева, но путь до него обременителен и коварен. Кажется, будто лес хочет ухватить меня за щиколотки. Запахи, которые высвобождаются из-под моих подошв с каждым шагом, кажутся мне ядовитыми. До моих ушей доносятся незнакомые звуки. Должен признаться, мне страшновато – насколько рационален этот страх? – не могу дождаться, когда помочусь, после чего сразу же поспешу на открытое пространство.

Ствол выбранного дерева имеет достаточный обхват, чтобы скрыть меня от моих спутников – могу я назвать их моими друзьями? – и скрыть их от меня. Ничего не могу с собой поделать – вспоминаю слова из песни Бузи: «Ты говоришь, а ну, найди-ка, / Но ты не невидимка, / Пусть ты не на виду, / Но я тебя найду./ Слежу я за тобой, / Как за моей судьбой». У меня такое ощущение, что за мной следят, и мне приходится оглядеться, прежде чем расстегнуть ширинку. Миссис Пенсиллон и мистер Бузи все еще со счастливым видом ведут разговор, хотя оба уже отодвинулись от урны Алисии и теперь, кажется, смеются. А Лекс продирается где-то через заросли довольно далеко. Нет, мой страх не связан с ними – боюсь я того, что за мной наблюдают какие-то существа. Я чуть ли не чувствую тяжесть их взглядов на моей спине. Чуть ли не предвижу их зубы и когти. Как бы я хотел находиться сейчас в обычном туалете за закрытой дверью, за шторой, закрывающей меня от мира, а не на виду, как здесь: справляющее нужду животное, не защищенное от мира. Поэтому я спешу. Я опираюсь одной рукой о ствол дерева, которое ни идентифицировать, ни назвать не могу, и наблюдаю за строем древесных муравьев, которые колонной маршируют по каньонам и ущельям коры. Моя струя прерывает их восхождение, смывает часть их, а еще извлекает из коры неожиданный и сладковатый запах, похожий на лакричный.

Даже закончив мочиться и застегнув ширинку, я все еще странным образом опасаюсь нападения, в большей степени, чем когда-либо в городе. Истории, которые мистер Бузи рассказывал мне о нападении на него в саду Попрошаек, не поселили во мне чувства тревоги на улицах и проулках и даже на набережной, когда я прогуливаюсь там вечером. Я хожу там часто, и никто мне не угрожает. Я и вообразить не могу, что кто-то исцарапает, изобьет или ограбит меня, будь то человек или животное. Лесок вырублен, улицы очищены, никакой дикой жизни там нет – бояться нечего. Но здесь, в тени леса с его непрекращающимся звуковым сопровождением, опасности словно давят на меня, будто сам воздух насыщен безразличием. Я чуть ли не радуюсь, слыша человеческий голос. Это Лекс. Она окликает меня. Пора, говорит она. Наступило время годовщин и похорон, важнейших ритуалов жизни, которых никто из нас не избежит. Я вижу ее – она стоит в подлеске, высота которого доходит ей чуть не до пояса, возбужденная предвкушением некоторых обрядов, на плече у нее связка персидских колокольчиков мистера Бузи, словно нитка четок.

Мой домохозяин дал Лекс разрешение организовать развеивание. Пока я мочился в лесу, она нашла какую-то штуковину – кусок металла от разобранного грузовика или легковушки, с помощью которого вырыла уже яму чуть не по колено в мягкой земле, где осени нанесли толстые слои лиственного перегноя. Она уже выложила ямку папоротником и поставила открытый ящик в центр, он готов к… тому, что она собралась делать. Медали, старинный ключ от виллы, венецианский колокольчик кажутся заряженными энергией и исполненными смысла теперь, когда их вывезли из города, из их среды обитания. Здесь они не на месте и бесполезны, а потому и символичны. Они медали, ключи и колокольчики жизни, наши пороги и тщеславные помыслы, наше быстро истекающее время.

Лекс нашла дерево, на которое можно забраться. Если бы вы видели ее, то решили бы, что она часто бродит по лесу и в какой-то тайной своей жизни обитает на деревьях. Она явно без труда переносит свой вес с ветки на ветку, используя четыре конечности по очереди, и это кажется естественным и рискованным. Она хочет добраться до излома одной высокой ветки, которая нависает ровно над ямкой, которую она выкопала в земле. Ей приходится далеко выкидывать руку, вытягиваться, другой рукой держась за плеть плюща, которая обвилась вокруг ствола, но, как мне кажется, может легко обломиться. Ветка сгибается под ее весом, трещит. Она держит персидские колокольчики пальцами другой руки, и ей приходится взмахивать ими несколько раз, прежде чем удается повесить их на узелок ветки.

– Если ты их там оставишь, то какая-нибудь птица унесет их в свое гнездо, – говорю я, полезный уличный зевака, который никогда не залезал на дерево, да и желания такого никогда не имел.

Ей приходится снять колокольчики с ветки и, рискуя в еще большей степени, снова попытаться опутать нитью ветку, чтобы ни одна птица или животное не смогли бы унести их как трофей без помощи пальцев или инструмента. Наконец она довольна достигнутым результатом. Она откидывается назад к стволу и только с помощью верхних конечностей опускает себя на землю. Персидские колокольчики покачиваются под собственным весом и позвякивают на летнем ветерке.

– Ну вот, – говорит она, вытирая руки о юбку. – Начинаем.

– Я их приведу, хорошо?

– Нет, – говорит она. – Мы должны вызвать их колокольчиком.

Она берет тяжелый – и дорогой – кампанелло из ящика и крепко, хотя и не очень мелодично, ударяет по нему куском металла, которым выкапывала ямку. Мне приходится взять его за цепочку, чтобы она ударила во второй раз, и на сей раз он издает более громкую, чистую ноту. Потом мне нужно идти к столу, чтобы предложить руку миссис Пенсиллон и помочь ей пройти небольшое расстояние до места, где будет развеян прах сестры. Когда мы подходим поближе – мистер Бузи замыкает шествие, Лекс зачитывает латинскую надпись: «Qui me tangit vocem meam audi» – «Кто меня ударит, услышит мой голос». Такой будет наша языческая литургия сегодня. Она будет постоянно повторять эти слова и извлекать глухие ноты из колокольчика, пока вдова и вдовец не откроют урну, не погрузят несколько раз пальцы в останки Алисии и не развеют ее прах – его хлопья парят в переломленных солнечных лучах, падают на землю. И теперь Лекс читает приготовленную ею молитву – цепочку из «да будет она» «пусть же» и «навечно». Ее молитва ничуть не бессмысленнее, чем те, что вы слышите в крематориях и церквях, она по крайней мере называет нас всех по именам, включая и – несколько раз – Алисию. «Аминь», – не может она удержаться в конце, и ничего не может поделать со своим лицом – на нем сконфуженное выражение.

По очереди – мистер Бузи последним – мы бросаем комья лиственного перегноя в ямку, вырытую Лекс, пока продуктовый ящик с его медалями и колокольчиком не исчезают полностью из вида, укрытые сначала растительностью, потом землей. Над нами у дверей кладовки стоит жена мистера Бузи. Мы слышим, как скрипят петли, потом слышим звон персидских колокольчиков, которые в последний раз выдают ее. Они наигрывают песню, слова для которой еще не придуманы.

– Как сточная канава, – говорит мистер Бузи и с самой спокойной из своих улыбок встречает недоуменные взгляды Лекс и миссис Пенсиллон. – Как сточная канава, – повторяет он. – Глубокая, длинная и широкая.

Солнце уже опускается на лес, и мы слышим у нас за спинами, как на поляны въезжает наш шофер Альберт на своей машине. Он глушит двигатель, но оставляет фары, чтобы дать нам знать: он приехал и готов отвезти нас в город. Глаза у мистера Бузи сухие, в отличие от глаз его свояченицы, но я вижу, как он тронут и доволен. Я набираюсь смелости, видя, что он так близко от меня, протягиваю руку и кладу ладонь ему на плечо, как сын. Потом то же делает миссис Пенсиллон – кладет ему руку на другое плечо, как сестра, как друг. У него теперь эполеты из рук вместо медалей, с которыми он расстался.

– Осталось еще одно, – говорит он наконец.

По его просьбе мы с Лекс приносим корзину со скамейки и раскладываем еду, которую не осилили сами, на рыхлом пятачке земли, где покоится продуктовый ящик и где был развеян прах его жены. Колокольчики над нами неустанно держат мелодию.

Джозеф перестарался с провизией на нас четверых, но никто не может перестараться, когда речь заходит о голоде парка. Мы оставляем изысканные сандвичи и сыр, ломтики холодного мяса и лосося, содержимое шести дорогих баночек, к которым почти не прикоснулись, паштет, оливки и фуа-гра. И, конечно, остаются пирожные, печенье, тот необычный хлеб и недоеденные куски. Мы возвращаемся в машину, в которой безопасно, и – спрашивая себя, просто спрашивая, что мы увидим на кромке леса, – останавливаемся там в свете фар и ждем, когда появятся на трапезу существа из чащи.

Благодарности

Я выражаю свою признательность книгам «Мистер Ал, певец и песни: личные воспоминания» Ричарда Винса и «Celui qui doit vivre[23]» Виктора Гюго, архиву журнала «Личности», хранящемуся в Техасском университете в Остине, ранчо Доби Пейзано, тоже в Остине (где и была завершена эта книга), и поместью миссис Марианны Пенсиллон. Я также должен поблагодарить жителей.

Примечания

1

Здесь: при громких звуках инструмента. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Гарига (гаррига) – низкорослые заросли вечнозеленых кустарников и низких деревьев.

3

Крейс признавался, что для достоверности изобретал некоторые детали к своим романам; читатель найдет в «Мелодии» несколько таких изобретений, одно из которых – растение фессандра.

4

Дерево тарбони – еще одно изобретение Джима Крейса.

5

Английское слово soubriquet (от французского sobriquet) означает «прозвище», «кличка».

6

Исток Дуная находится в альпийском лесу, который называется Черный лес, а впадает Дунай в Черное море.

7

Грифея – род двустворчатых моллюсков.

8

Благотворительность (иврит).

9

Буквально: «мир на шабат», или «да будет мир с вами в этот день отдыха».

10

Диббук – злой дух в ашкеназском еврейском фольклоре, являющийся душой умершего злого человека.

11

Здесь: касба (араб.) – старая часть города.

12

«Фоамекс» – одно из торговых названий пенополиуретана.

13

«Лючия ди Ламмермур» – трагическая опера итальянского композитора Гаэтано Доницетти (1797–1848).

14

Терина, очевидно, основательно забыла французский; имя «Субрике» она услышала как sous briquet, перепутав это искусственное словосочетание со словом sous-barbe, которое действительно означает подбородок, только лошадиный. Поэтому для нее sous briquet синонимично словосочетанию sous le menton, означающему «под подбородком».

15

Имеются в виду светильники известного немецкого производителя для акцентного освещения квартир, витрин и т. д.

16

В английском написании имени Lexxx троекратно присутствует буква «х», которая в конце письма традиционно символизирует поцелуй. К тому же при произнесении его концовка воспроизводит звучание английского слова kiss – «поцелуй».

17

Библейское выражение, определяющее среднюю продолжительность жизни. См. псалом 89, стих 10.

18

«Выставка моды» (нем.) и «Это мода» (фр.).

19

Махарани – супруга махараджи.

20

Ушебти – погребальные статуэтки в Древнем Египте.

21

Ради общественного блага (лат.).

22

Кадис – город в Андалусии, на юге Испании.

23

Тот, кто должен жить (фр.). В «Благодарностях» упомянуты вымышленные источники, что наряду с последней незаконченной фразой входит в авторский замысел, становясь частью «воображаемых миров» Крейса. (См. Katy Shaw. Jim Crace: Into the Wilderness; Palgrave Macmillan, UK, 2018.) Несуществующая книга Виктора Гюго – отсылка к начальным строкам его известного стихотворения из сборника «Возмездие» (1853): «Ceux qui vivent, ce sont ceux qui luttent…» («Кто борется – живет…», пер. с фр. Г. Шенгели).

Content

Джим Крейс
Мелодия

Часть первая Сад Попрошаек

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая Парк Скудности

11

12

13

Благодарности

Примечания