Стефан Петручо

Человек-Паук: Вечная юность

Роман

Stefan Petrucha

Spider-man: Forever young

© Д.А. Старков, перевод на русский язык, 2017

© 2017 MARVEL

© ООО «Издательство АСТ», 2017

Посвящается Стэну Ли, без которого…

…ну, сами знаете.

Часть первая

Юноша

Так молния, блеснув во мраке ночи,

Разверзнет гневно небеса и землю,

И раньше, чем воскликнем мы: «Смотри!» —

Ее уже поглотит бездна мрака —

Все яркое так быстро исчезает.

У. Шекспир, «Сон в летнюю ночь», пер. Т.Л. Щепкиной-Куперник

Глава первая

НАЖАВ пальцем на ладонь, Питер Паркер тут же ухватился за толстую нить паутины, вылетевшую из сопла паутиномета на запястье. Нить туго натянулась, он взмыл в воздух и понесся вперед с такой скоростью, что весь Нью-Йорк Сити внизу превратился во множество разноцветных расплывчатых пятен.

Смерть дяди была не единственной причиной, побудившей Питера встать на борьбу с преступностью в образе Человека-Паука. Ему просто нравилось все это. Летать, пикировать вниз, прыгать, подтягиваться, перескакивать с крыши на крышу, карабкаться по отвесной стене – все это было так здорово! Притворяясь обычным «среднестатистическим» Джо, он чувствовал себя точно бегун, вынужденный ходить в свинцовых башмаках. Нет, образ обычного человека не мешал ему быть самим собой – просто образ Паука предоставлял для этого куда больше возможностей.

Однако в тот вечер на душе было так тяжко из-за проблем с деньгами, что даже самые дикие взлеты, прыжки и падения не помогали расслабиться. Несмотря на остроту ума, сумевшего создать полимер, превращающийся в паутину, которой стреляли его паутинометы, несмотря на соответствующую уму силу, быстроту и ловкость, приобретенные еще школьником после укуса радиоактивного паука, Человек-Паук никак не мог отделаться от мыслей о том, что ему не удается.

«Поверить не могу, – думал он. – Я продал скутер, но все равно не могу позволить себе пойти на какой-нибудь убогий фильм – даже на утренний сеанс за полцены! Не говоря уж об учебниках, о еде, и тем более – об аренде жилья».

Описав в воздухе огромную дугу, точно маятник, он разжал пальцы и отпустил нить. Недолгое ощущение полета – и Питер прилип к белой кирпичной стене старого, еще довоенной постройки, здания.

«Хорошо, что в квартире Гарри есть вода, не то мог бы и умереть от жажды».

Устроившись на углу карниза, он одернул маску и расправил складку, из-за которой чесался затылок.

«Мужайся, Паркер! На свете полно тех, у кого нет даже чистой воды!»

Он оглядел безмолвные здания, улицы, ярко освещенные фонарями тротуары, но не нашел ничего примечательного. Как же так? Обычно, придя в настроение поболтать, он всегда мог рассчитывать на собеседника – на какого-нибудь негодяя с напыщенным «Я уничтожу тебя!», или уличного грабителя с отвисшей челюстью: «Обалдеть! Человек-Паук!».

Но сегодня, в ночной тишине, призвать к ответу было некого – кроме себя самого.

«И что же теперь? Надеяться на то, что кто-то нарушит закон, чтобы получить шанс сделать несколько снимков для „Бьюгл“? Ну, да… что-то вроде того».

Питер внимательно прислушался – вдруг сквозь шум большого города пробьется крик о помощи? Но даже поток машин двигался легко и свободно. Осмотр района не принес ничего, кроме пары неправильно припаркованных автомобилей. Больше, насколько он мог судить, в Нью-Йорк Сити – впервые за всю его историю – не наблюдалось ни единого правонарушения.

Мало-помалу пришло время окончания последних киносеансов и театральных представлений. На тротуары выплеснулись компании друзей и влюбленные пары…

«Пора направляться домой, пока Гарри не вернулся со свидания с Эм-Джей. Не стоит соседу с подружкой видеть, как я возвращаюсь домой через окно».

Выбрав кратчайший путь, Питер понесся над громадами складов Портновского Квартала. Приземлившись на крышу одного из самых старых, он почувствовал легкую дрожь, зародившуюся в кончиках пальцев рук и ног, растекшуюся по конечностям и слившуюся в одно целое у поясницы. Паучье чутье, предупреждавшее его о близкой опасности, обычно било тревогу куда сильнее, порой заставляя его прыгнуть еще до того, как он успевал понять, откуда грозит опасность. Но на сей раз это было больше похоже на мурашки по коже от прохладного бриза, на смутную тень беспокойства.

«Мне так не терпится взяться за дело, что вскидываюсь по поводу и без… Паркер, когда ты, наконец, повзрослеешь?»

* * *

СТОЯ в одиночестве внутри обветшалого здания, восьмидесятидевятилетний Сильвио Манфреди размышлял о том, что ему уже давным-давно ни к чему – да и некуда – расти. Уличной кличкой – Сильвермэйн, то есть «Седовласый» – было сказано все. Он был главой Маггии, крупнейшего преступного синдиката в городе. Он был доминантой, альфа-самцом, и – уже не первый десяток лет – желанной добычей для тех, кому не терпелось занять его место.

При его роде занятий любое проявление слабости означало смерть. Сильвермэйн не мог позволить себе просто быть наверху – тут требовалось, чтобы это видели все и во всем, вплоть до одежды. Правильно выбранный деловой костюм означает влиятельность. Правильно выбранное оружие показывает, что его хозяин умеет с ним обращаться. Вот почему он, в глубине души скучая по старой шляпе-хомбургу, темно-серому костюму в полоску и двуцветным ботинкам, носил последние модели костюмов от Бриони; вот почему вместо старого доброго томми-гана всегда таскал при себе симпатичную маленькую штучку, способную выпустить 420 пуль в секунду.

К тому же, жизнь научила его чуять опасность. Поэтому, когда его поверенный, Цезарь Цицерон, адвокат с лицом мопса, начал умолять его не ходить на этот склад самому, да еще без охраны, он лишь фыркнул, раздув ноздри. Добрый совет? Ага, конечно, вот только в словах адвоката всегда есть и второй смысл. Амбициозный Цицерон, правая рука Сильвермэйна, нащупывал слабину, выискивал признаки старческой слабости в ожидании своего часа.

Но Сильвермэйн не купился на это. Городские закоулки скрывали трупы сотен лопухов, имевших глупость доверить важные дела, наподобие сегодняшней встречи, какому-нибудь лакеишке. Уж Сильвермэйн-то знал. Половину этих лопухов он отправил на тот свет сам.

Поэтому, несмотря на боли, потрескивающий при ходьбе бедренный сустав и изношенное сердце, грозившее прикончить его вернее пули наемного убийцы, Сильвио Манфреди отправился сюда сам, один, наотрез отказавшись взять с собой хотя бы одного телохранителя.

Будь это ловушкой, он бы почуял опасность.

Но минуты шли, он ждал в одиночестве, и мало-помалу холод пробрал его до костей, заставив признать, что слабину, конечно, выказывать – не дело, однако смерть есть смерть. Рано или поздно наступит час, когда доверяться притупившимся с возрастом инстинктам станет не лучшей из идей. По пути сюда он трижды забывал адрес. А заглядывая в блокнот, в который записывал особую информацию, какую только дурак доверил бы всем этим цифровым как-их-там, едва мог разобрать собственные каракули.

Опасаясь, что у него опять трясутся руки, он вытянул руку вперед. Рука была достаточно тверда, но кожа на пальцах, когда-то способных переламывать кости, была так сморщена, что ему тут же вспомнилась бабка.

От одной мысли об этой ведьме сделалось тошно. Будь с Сильвермэйном кто-нибудь из его людей, он ударил бы его – только бы вытряхнуть из головы эти воспоминания. Когда его мать погибла, собственным телом заслонив сына от пули сицилийского мафиозо, явившегося свершить вендетту, маленький Сильвио был отослан к единственной живой родственнице. Эта старая карга никогда не была молодой, а к моменту их знакомства и вовсе окаменела, как надгробие. И ее первые слова были – точно плевок в лицо:

– Се нон фоссе пер те, миа филья сареббе анкора виво!

«Если бы не ты, моя дочь была бы жива!»

Не в силах сжать в кулак пораженные артритом пальцы, она била его деревянным черпаком. А по ночам, думая, что он не слышит, пела себе колыбельную – мелодию, памятную ей со времен сурового детства в деревне, где выживали только шустрые и сильные, а умение выжить ценилось превыше всего.

Нам говорят: мы рождены для смерти.

«Какая чушь! – отвечу я. – Не верьте!»

Кто правду знает, никогда не станет стар:

Он пьет и пьет чудесный юности нектар!

Со временем старый деревянный черпак сломался. Тогда бабка отняла у Сильвио несколько оставшихся от матери медяков и купила новый, стальной. Через год ежедневного битья сломался и этот.

И тогда бабка, потрясая сломанным черпаком, сказала:

– Анке сарай ла миа морте!

«Ты и меня сведешь в могилу!»

И когда она, наконец, умерла от обширного инфаркта, он от души надеялся, что это из-за него.

Сильвермэйн задумался, стараясь припомнить второй куплет, но за спиной послышался кашель. Он резко обернулся. Лицо стоявшего позади было укрыто под капюшоном плаща. Должно быть, он вошел, пока Сильвермэйн был поглощен дурацкими грезами. Такой ошибки больше нельзя было себе позволять: новоприбывший уже подошел слишком близко, и Сильвермэйн не мог чувствовать себя в безопасности.

– Ты опоздал, – не показывая удивления, усмехнулся Сильвермэйн.

Вошедший едва ли не пренебрежительно пожал плечами под ярким желто-зеленым плащом. Вероятно, его костюм должен был отвлечь внимание от лица, скрытого под слишком просторным капюшоном лишь частично.

Голос его звучал басовито и хрипло, определить по нему возраст оказалось затруднительно.

– По улицам прошел слух, будто ты приведешь с собой компанию. Мне требовалось убедиться, что ты один.

Манфреди изобразил обиду на лице.

– Думаешь, я стал бы нарушать слово?

В ответе презрение прозвучало яснее ясного:

– Судя по тому, что я знаю о твоем прошлом, ты до сих пор жив не в последнюю очередь потому, что держал слово только тогда, когда это было в твоих интересах. Рад, что тебе хватило ума понять, что это в твоих интересах и на сей раз.

Сильвермэйн едва заметно улыбнулся и шагнул ближе.

– Твоя информация о Кингпиновом графике перевозок оказалась чистым золотом. Тебе нечего бояться Маггии, э-э… как мне тебя называть?

– Махинатор.

Чтобы удержаться от смеха, Сильвермэйн пососал зуб – и высосал из дупла кусочек курятины, застрявший там за обедом.

– Окей. Хочешь – зовись хоть Леди Гагой. Итак, теперь, когда мы знаем друг друга лучше, что я могу сделать для тебя, Махинатор?

– Вопрос, скорее, в том, что я могу сделать для тебя, – человек в плаще протянул Сильвермэйну толстую папку. – Знаю, ты предпочитаешь распечатки.

Прочесть мелкий шрифт было тяжело, но, едва разобрав заголовки, Манфреди вновь почувствовал себя молодым.

– Это же вся дилерская сеть Фиска! Правильно разыграв это, я могу разделаться с ним навсегда! – Сильвермэйн сузил глаза. – Что тебе сделал Кингпин? Убил твою милую?

– Это мое дело.

– Конечно, конечно, твое. Вот только…

Кроме всего прочего, жизнь научила Манфреди не доверять никому, не зная его слабых мест. Поэтому он, изобразив старческую слабость в коленях, качнулся вперед, замышляя сорвать с головы Махинатора капюшон.

– …Я не люблю загадок!

Однако – либо Сильвермэйн переоценил собственное проворство, либо Махинатор двигался с невероятной быстротой. Пальцы Манфреди сомкнулись в воздухе: Махинатор успел отстраниться. Сильвермэйн напружинился в ожидании контратаки, но Махинатор, едва оказавшись на безопасном расстоянии, остановился, ожидая его следующего хода.

– Это было глупо, – сказал он.

«Он прав, – подумал Манфреди, – я наверняка выставил себя идиотом. Если этот олух развяжет язык в каком-нибудь баре, слух об этом разлетится по улицам через час. И, если он дойдет до Цицерона…»

Палец Сильвермэйна дрогнул на спусковом крючке пистолета в кармане. Одной его половине хотелось расправиться с Махинатором немедля. Но другая половина хотела сохранить источник информации о Кингпине. Как же разумнее поступить?

За нерешительностью последовал тошнотворный тягостный страх. Возникший из ниоткуда, он навалился на грудь, сдавил ее – будто невидимый слон уселся сверху. Со стоном схватившись за сердце, Сильвермэйн рухнул на колени.

Мыча от мучительной боли, главарь Маггии ударил себя в левое плечо – раз, другой, третий. Только после этого, убедившись, что сердечный приступ – не притворство, Махинатор подступил ближе.

– Помощь нужна? Может, врача?

Разозленный жалостью в его голосе, Сильвермэйн устремил взгляд слезящихся глаз вверх, в тень под капюшоном.

– Назад! Какая тебе разница, буду я жить или помру?

– Никакой, – в голосе человека в плаще вновь зазвучало презрение. – Просто хочу убедиться, что моей информацией воспользуются. Если не ты, то твой преемник.

– Преемник?! Не будет никакого преемника! Ей воспользуюсь я. А теперь иди. Проваливай. Проваливай!!!

* * *

ЗАЛ совещаний Кингпина в ухоженном офисном здании, возвышавшемся над Адской Кухней, был полон его доверенных советников и наемных мускулов. В большинстве своем мускулы знали, что здесь позволено говорить только советникам, но самому новенькому из них, недавно нанятому скуластому парню по имени Томми Татл, еще предстояло многому научиться.

– Так что ж мы здесь ищем, босс?

Сбитый с мысли, Уилсон Фиск по прозвищу Кингпин (или Большой Босс), повернулся к Томми и взглянул на него. При этом его кожаное кресло, сделанное по особому заказу, заскрипело, как обшивка новоанглийских шхун. Надеясь, что гневного взгляда довольно, чтобы выразить его мысль, Фиск вновь повернулся к спроецированному на стену кадру.

– Уэсли, эта резьба прекрасна. Просто завораживает. Понятно, отчего она так увлекла тебя. Но как этот… экспонат может помочь моей организации снова подняться наверх?

– Мистер Фиск, это же карта, указывающая, где зарыт клад, ключ к величайшей тайне всех времен. Люди умирали за нее тысячелетиями, но, помимо кое-каких диких домыслов, никто не знает точно, что это за тайна, поскольку никто не сумел найти ключ к шифру.

Ответ, очевидно, был неполон. Несомненно, этот очкарик ожидал, что его работодатель поймет все остальное сам. Эта черта Уэсли нравилась Кингпину.

– Полагаешь, что ты сумеешь?

– Речь не обо мне. Я подыскал ряд кандидатов и со всем тщанием выбрал из них одного. И его будет несложно… заполучить.

Фиск задумчиво побарабанил кончиками пальцев по подбородку.

– Где она сейчас?

– Национальный научный фонд отправлял ее во многие университеты, надеясь, что где-нибудь ее да смогут расшифровать. В данный момент она находится в Выставочном зале Государственного университета Эмпайр.

Томми опять раскрыл рот:

– Оттуда ее стырить – легче легкого. Ну, кто там у них – кучка бородатых академиков с залатанными локтями?

Несмотря на его новый проступок, Фиск не сводил глаз со скрижали. Жалкие усилия этого парня заработать прозвище «Томми-Говорун» не помогали. Но этот парень чем-то напоминал жене Фиска их собственного сына, и Кингпин снова сделал вид, будто не заметил его прегрешения.

К счастью, в разговор вступил Уэсли:

– Дело в том, сэр, что колледж обеспечивает охрану силами сторонней компании – «Тек-Уолт». С виду она вполне легальна, но на деле принадлежит Маггии. В девяноста случаях из ста они работают превосходно, хотя и вынуждают хозяев держаться начеку, когда по городу перевозится нечто ценное и уникальное.

Эти новости привлекли внимание Фиска.

– Продолжай.

– Насколько мне известно, Цезарь Цицерон, консильери Сильвио Манфреди, счел эту скрижаль слишком известной, чтобы она могла хоть чего-то стоить на черном рынке. Думаю, он даже ни словом не упомянул о ней Сильвермэйну.

– Но Маггия не имеет понятия, как ее расшифровать, в отличие от нас! – в глазах Фиска вспыхнули искорки. – Уэсли, ты превзошел самого себя. Я так давно искал возможность выставить их дураками! Свистнуть эту штуку из-под самого их носа – как раз то, что надо. А если эта легенда окажется правдой, в придачу нам достанется разгадка величайшей тайны мира, какой бы она ни была.

– Благодарю вас, сэр. Теперь нам нужно только…

Внезапно Уэсли умолк. Все взгляды устремились к дверям.

Кингпин обернулся, раздраженный новой помехой. Но когда он увидел, в чем дело, ярость на его лице тут же сменилась выражением детской незащищенности. Появление этой высокой, стройной женщины с безупречно черными волосами, разделенными столь же безупречно белой прядью в центре лба, было вполне уважительной причиной общего молчания его сотрудников.

– Ванесса, Любовь моя…

Ванесса Фиск ответила мужу более холодной версией его влюбленного взгляда.

– Прошу простить за вторжение…

Вспомнив о манерах (что с ним случалось нечасто), Кингпин поднялся. Под нажимом его брюха стол отодвинулся на дюйм назад.

– Нет. Тебе никогда не будет надобности просить у меня прощения.

Она собиралась коснуться его, но в последний момент сдержалась.

– Я старалась дождаться, но почувствовала, что вот-вот сойду с ума. Я только что разговаривала с одним из бывших одноклассников сына. Он сказал, что Ричард, отправляясь на лыжный курорт, выглядел подавленным, и я никак не могу перестать тревожиться о нем.

Их интимный разговор не удивил никого. Кингпин и его жена часто держались так, будто говорят наедине – не оттого, что остальной мир ничего не значил для них, а просто потому, что они обладали властью, достаточной, чтобы на время отодвинуть его в сторонку.

Кингпин умоляюще улыбнулся жене.

– Разве теперь каждый недоучка из колледжа – дипломированный психолог? У тебя такое большое сердце – я ведь сам видел, как ты плачешь, глядя на заходящее солнце. Ричард наслаждается отдыхом, вот и все – и думает о том, что обременяет всех юношей, прежде чем они вступят во взрослую жизнь.

Но немедленного ответа не последовало, и Кингпин был озадачен. Ванесса словно боролась с каким-то темным чувством – со страхом или сомнениями.

– Уилсон, не скрываешь ли ты от меня чего-нибудь?

Веки Фиска затрепетали.

– Конечно, нет, Ванесса. Я никогда не солгу тебе.

Томми-Говорун пробормотал что-то себе под нос, точно соглашаясь с этим. Фиск скрипнул зубами. Уголком глаза он отметил, что Уэсли схватил юнца за запястье и с силой сжал его.

– Как я могу быть в этом уверена, – возразила Ванесса, – когда ты так превосходно лжешь другим?

Фиска словно обожгло огнем.

– Что? Но я же люблю тебя. Ты и Ричард – самое главное, что у меня есть в жизни. Все, что направляет меня и ведет вперед…

Нахмурившись, словно не совсем удовлетворенная его ответом, Ванесса вышла. При виде ее бедер, качающихся под платьем, у Фиска заныло в груди. Ванесса смолоду была подвержена депрессии, а уж теперь в тревожном настроении и вовсе казалась серым призраком, который, ненадолго навестив мир живых, должен вновь удалиться прочь, за завесу непознанного. Он мог бы положить к ее ногам весь мир, но был не в силах вытащить жену из бездны ее собственных чувств.

* * *

В ЗАЛЕ было так тихо, что шепот Томми Татла помимо собственной воли услышали все:

– Ничего себе… Похоже, она – единственный в мире человек, которого боится сам Кингпин.

Развернувшись, как огромный глобус на оси, Фиск взглянул в глаза парня.

– Сейчас ты у меня узнаешь, что такое страх.

Он двинулся вперед, без малейшего напряжения смахнув в сторону стол для заседаний.

Когда-то Томми видел в видеозаписи атакующего бегемота и знал, насколько опасными могут быть эти неуклюжие с виду громадины. А Кингпин оказался вдвое проворнее. Однако первый удар не отправил Томми в блаженную отключку, и это позволяло надеяться, что взбучка будет не такой уж страшной. Томми понимал, что заслужил урок. Ему сроду не удавалось держать язык за зубами.

Только после пятого удара, едва не расплющившего его широкую скулу, он понял, что Фиск нарочно держит его в сознании, чтобы охранник как следует прочувствовал каждый миг боли.

– Никто не смеет ни словом заикаться о моей жене. Никто.

Глава вторая

УЖЕ ОПАЗДЫВАЯ на самую важную из назначенных на сегодня встреч, Питер бежал через центральную площадь Государственного университета Эмпайр. Он полностью сосредоточился на том, чтобы бежать не слишком быстро, и хлопок по спине застал его врасплох.

– Ты ведь Питер Паркер, верно?

Лицо приветствовавшего Питера парня было дружелюбным, но совершенно незнакомым.

– В общем, да, если ты – не по поводу оплаты счетов…

В ответ незнакомец подал ему руку.

– Рэнди Робертсон. Робби Робертсон – мой папа.

Улыбнувшись и пожав его руку, Питер попытался припомнить, говорил ли редактор отдела городских новостей, что его сын поступил в ГУЭ.

– Понятно!

– Папа сказал, что один из его внештатных фотографов здесь – особо важная персона.

– Особо важная? Да я даже опоздать на минуту не могу. Рад познакомиться, но… – слова «я опаздываю» застряли у Питера в горле. С виду Рэнди был в кампусе таким же новеньким, как его кроссовки. Ладно. Еще минута задержки уже ничего не изменит. – Как тебе здесь? Нужно помочь что-то найти? Кафе? Туалет? Первое всегда влечет за собой второе, верно я говорю?

Рэнди пожал плечами.

– Нет, все в порядке, просто хотел познакомиться лично. Ты ведь тоже на акцию протеста, да?

Он указал кивком головы на большую толпу, готовившую плакаты для акции всего в нескольких ярдах от них.

«Ух ты. Как я не заметил? Их же не меньше сотни».

В центре толпы стоял активист Джош Киттлинг, настоящая «особо важная персона». Стоило Питеру попасть под прицел его взгляда, звучный голос Киттлинга загремел, вырываясь на волю из тщедушной груди:

– Паркер, хватай маркер и пиши! Если ты не с нами, ты против нас!

Питер почувствовал себя так, будто минимум половина собравшихся уставилась на него.

– Э-э… а именно? За что я – или против чего?

– За студенческое самоуправление! – Киттлинг указал через площадь в сторону Выставочного зала. – Вот эти древние руины привлекают меньше пожертвований, чем рассчитывает администрация, и потому наше начальство планирует истратить десять миллионов на их ремонт. А мы хотим, чтобы эти деньги пошли на стипендии нуждающимся.

Обычно Киттлинг был прав – однако не всегда. Опасаясь дьявола, который вполне мог скрываться в деталях, Питер не спешил обещать ему полную поддержку.

– Ну, не знаю. Может, если отремонтировать старое здание, это принесет лишних денег на финансовую помощь. Вот и убьем двух зайцев одним выстрелом, разве нет?

– С раздумьями покончено, дружище. Настало время действовать.

«Тьфу ты! Он, конечно, хороший парень, но последний разговор с ним едва не привел меня на надувную лодку, гоняться за протекающими нефтеналивными танкерами. Я обеими руками за окружающую среду, но должен же кто-то и с суперзлодеями драться».

– Все это очень интересно, Джош, но я опаздываю.

– Да уж. Уверен, это куда важнее, чем помешать корпоративной культуре уничтожать наше образование.

На этот раз толпа шикала на Питера, пока не подал голос Рэнди:

– Легче, легче. Ты ведь не знаешь, куда и зачем он идет.

Но Киттлинг лишь с вызывающим ярость снисхождением покачал головой.

– С меня довольно того, что он отказывается отстаивать общие интересы.

Питеру, книжному червю, вдоволь натерпевшемуся нападок и притеснений в школьные годы, до смерти захотелось рассказать всем, что он отстаивает в качестве Человека-Паука, но это было невозможно. Стараясь не обращать внимания на возмущенные «бу-у!», он скрипнул зубами и пошел прочь.

Но как ни крепко были стиснуты его челюсти, когда он покидал площадь, он невольно разинул рот, едва завидев Гвен Стейси. Прислонившись к витрине кафе «Кофейное Зерно», она прижимала к груди стопку книг. Увидев, как прояснилось ее лицо при его появлении, Питер вдруг обнаружил, что погода на редкость хороша.

– Эй, милый! – окликнула она Питера.

Рысцой он подбежал к ней. Она выставила вперед щеку – для поцелуя, который он с радостью и обеспечил.

– Видал этот бурный протест?

– Ага, – пробурчал он. – Не хочешь составить им компанию? К тому времени, как мы вернемся из Квинса, Джош с остальными, вполне вероятно, успеют захватить Манхэттен, Бронкс и Стейтен-Айленд в придачу.

– И остаться без твоих цитат из старых песен? Ни за что! Кроме этого, я уже подписала их петицию и написала нашему декану.

– Они составили петицию? У нас есть декан?

Хлопнув Питера по плечу, Стейси потянула его к метро.

– И даже лекции. Я расскажу о них по пути к твоей тете.

Стремительный бег поезда был слишком громок, чтобы беседовать, и Питер довольствовался тем, что разглядывал Гвен. Он был влюблен навсегда – даже если забыть о ее платиновых светлых волосах, оленьих глазах и миловидной фигуре. Дочь капитана полиции, она унаследовала от отца твердые нравственные принципы и не менее твердый, когда дело доходило до отстаивания собственных убеждений, характер. В отношениях с ней Питера беспокоил только один вопрос: что она только, черт возьми, нашла в таком, как он?

Конечно, их отношения не были обычным танцем парня и девушки. Ему приходилось скрывать от нее оборотную сторону своей жизни, и суперзлодеи вторгались в их отношения на каждом шагу. То Метеор, то Носорог, то Расплавленный Человек, то Стервятник, то Зеленый Гоблин, то Шокер, то Ящер, то тот, то этот… Рано или поздно он столкнется с каким-нибудь проходимцем, который назовется просто «То».

Первую лекцию в ГУЭ он, отвлеченный паучьими делами, просидел, ссутулившись, с отсутствующим видом, и все решили, что он – сноб. Но та, что сидела рядом, прижавшись к нему плечом, оставила без внимания ухаживания Флэша Томпсона и первой подошла к Питу. Отчего? Может, унаследовала от отца и нюх на тайны? Однако, когда он «таинственно» сбежал от опасности, она вместе с остальными сочла его трусом и отвернулась от него…

На половине пути двери вагона со свистом разъехались. Пользуясь недолгим затишьем, Гвен наклонилась к его уху и что-то шепнула.

– Что ты говоришь?

– Говорю, что очень рада быть с тобой.

Он еще крепче прижал ее к себе.

– Ага, я и в первый раз слышал. Просто хотел услышать еще раз.

Когда Эм-Джей начала намекать, что Гвен питает к нему нечто большее, чем дружеские чувства, это просто не укладывалось в голове. И даже когда Гвен сама сказала, что «запала на одного застенчивого шатенистого байкера», он решил, что она шутит.

Толчок в плечо вернул его из прошлого в настоящее.

– Приехали, прекрасная мечтательница!

– А?!

– Думала, ты любишь старые песни[1]…

– А, да. Верно.

Они вышли на высокую платформу станции Форест-Хиллс в разгар обеденного времени. Питер вспомнил о галантности и постарался расчистить для Гвен путь.

Впрочем, хорошим кавалером он не был никогда. На их первом свидании он умудрился забыть даже о том, что Стейси – его коллега и сокурсница. Однако после того как Питер внезапно исчез, чтобы схватиться с Доктором Осьминогом, она не назвала его трусом – она крепко обняла его, искренне волнуясь, не ранен ли он.

Это заставило Питера призадуматься.

Вернее, это, наоборот, заставило выкинуть лишние мысли из головы.

Идя под руку с Гвен вдоль зеленых улиц своего детства, Питер думал, отчего до сих пор не рассказал ей обо всем. Они могли болтать на любые другие темы, какие только можно вообразить, но о другой, тайной стороне своей жизни он неизменно молчал. Дистанция, которую он вынужден был соблюдать в отношениях со всеми вокруг, сильно омрачала и его отношения с Гвен.

Конечно, и она чувствовала это. Отрицание очевидного стало его личным «пунктиком».

– Пенни за твои мысли?

– Прогадаешь, Гвен.

Конечно, он мог бы сказать, что беспокоится о тете Мэй. В общем, это было правдой. Когда Питер поселился в Вилледж, у Гарри, к вырастившей его женщине переехала Анна Уотсон, тетка Мэри Джейн. Несколько дней назад она сообщила, что тетя Мэй плохо себя чувствует, а возможность навестить ее появилась только сегодня.

Но его мысли были заняты не только этим, а рассказать Гвен лишь половину правды было все равно, что оскорбить ее.

– И отчего мне так везет на молчунов?

– А?

– Нет, ничего.

Стоило им подойти к крыльцу скромного двухэтажного домика, «больная» тетушка Питера распахнула дверь прежде, чем он успел постучать.

– Питер!

Лицо ее, несмотря на множество морщин, лучилось жизнью и весельем, улыбка сияла. Питер поцеловал ее в щеку.

– Кто-то уже надел бальные туфельки? А миссис Уотсон сказала, тебе нездоровится.

– Вздор, не слушай ее! Я сильна, как лев – особенно когда меня навещает племянник! – она перевела взгляд на Гвен. – Боже мой, да вы – чудесная пара!

Войдя в дом, Гвен обняла ее.

– Надеюсь, вы не будете возражать, миссис Паркер.

Тетя Мэй прижала ладонь к губам.

– Возражать? Похоже, ты серьезнее, чем мне кажется. Скажу одно: ты очень и очень порадовала глупую сентиментальную старуху!

Тут к ним присоединилась и странно сдержанная Анна Уотсон, и на несколько часов Питер выкинул из головы все свои тайны. За чаем с печеньем он вовсю наслаждался редким чувством – он был не сам по себе, он был членом семьи. А еще частью их семьи была и Гвен, и это было просто прекрасно.

Едва они вновь оказались на улице, Гвен взяла его под руку.

– Взгляд этой женщины чист, как у новорожденного. Если тебя вырастила она, неудивительно, что ты слегка не такой, как все.

* * *

КАК ТОЛЬКО единственная оставшаяся в живых родственница Питера закрыла за ним дверь, Анна Уотсон бросилась к ней, подхватила, не позволив упасть, довела до тахты и помогла лечь.

Устроив подругу поудобнее, Анна сердито заговорила:

– Мэй Паркер! Почему ты не сказала ему о результатах обследования? Нельзя же оберегать его всю жизнь – он уже взрослый. Он имеет право знать.

Мэй устало отмахнулась:

– Знаю, Анна, знаю, – она повернулась лицом к послеполуденному солнцу, сиявшему за окном. В ярком свете в белках ее глаз отчетливо проступила желтизна. – Но Питер еще в детстве достаточно настрадался, и с этой девушкой ему было так хорошо… Мне не хватило духу испортить ему настроение.

Анна Уотсон неодобрительно прищелкнула языком, но промолчала.

Глава третья

СОВЛАДАВ с кипучей смесью ярости, страха и чувства вины, омрачавшего его любовь к Ванессе, Кингпин заставил себя сосредоточиться на новостях.

– …и в данный момент их уже больше тысячи. По непроверенным слухам, студенты могут решиться на захват Выставочного зала. Захваты учебных зданий вошли в традицию студенческих акций протеста еще в шестидесятые, но…

Несмотря на всю наивность своих идеалов, демонстранты были восхитительно организованы. Постоянно поддерживая связь с единомышленниками, наподобие Американского союза защиты гражданских свобод, они за какую-то пару часов сумели привлечь к себе нешуточное внимание СМИ. Служба охраны кампуса, не ожидавшая такого размаха событий, уже едва справлялась с собравшейся толпой – а она увеличивалась с каждой минутой.

Как будто сами небеса расступились перед ним! События развивались так быстро, что вряд ли у охранного агентства «Тек-Уолт», служившего ширмой для Маггии, было время (не говоря о желании) усилить охрану Выставочного зала. В конце концов, эти детишки, несмотря на их численность, не представляли собой реальной угрозы для текущего положения вещей – тем более для древней скрижали.

А вот он, Уилсон Фиск…

Вынув из кармана атласный носовой платок, он стер с костяшек пальцев кровь Томми Татла и обратился к Уэсли:

– Все складывается даже слишком хорошо. Пришло время нанести удар. Собирай лучших из наших и приготовь мою машину.

Уэсли изумленно вытаращил глаза.

– Сэр, вы собираетесь пойти лично?

– Конечно, собираюсь. Сам знаешь, как размышляет Манфреди. Ему уже десятки лет назад следовало отойти от дел, но он до сих пор ходит на дело сам. Если нам нужно произвести впечатление на Маггию, я должен быть там лично.

* * *

НЕСМОТРЯ на все недавние тревоги и заботы, Питер ухитрился сберечь ощущение домашнего уюта даже после того, как Гвен вышла из вагона на несколько остановок раньше, чтобы успеть на вечерние лекции. Забылись и денежные затруднения, и акция протеста…

«Отчего бы не заглянуть в Выставочный зал? – подумал он. – Сделаю несколько фото этой скрижали для „Бьюгл“, а может, и с Киттлингом удастся поговорить по-хорошему».

Выходя из метро в Гринвич-Виллидж, он еще чувствовал плечом тепло щеки Гвен, будто свитер с одной стороны нагрелся у камина. Только свернув за угол и увидев толпу, он почувствовал, что к вечеру стало прохладнее.

Центральная площадь ГУЭ была полна народу. Охрана кампуса, оттесненная к ее краям, с трудом сдерживала собравшихся, не позволяя толпе выплеснуться на улицу и перекрыть движение. Микроавтобусы крупнейших информационных агентств со спутниковыми антеннами на крышах образовали линию, отгородив зону для прессы. Отряды сдерживания из полицейского управления Нью-Йорка только начали разворачиваться, но Питер не понимал, как они рассчитывают справиться с ситуацией.

Питер любил Большое Яблоко, но при виде густой толпы его охватил приступ клаустрофобии. Отряды сдерживания поблизости явно имели при себе слезоточивый газ. А среди студентов не было той организованности, которую он видел на других акциях протеста, наподобие «Захвати Уолл-Стрит». Все это было больше похоже на толпу зрителей на концерте, где в давке могут и затоптать.

Толпа была сосредоточена, если это можно было так назвать, вокруг небольшой группы, раздававшей плакаты и листовки неподалеку от входа в Выставочный зал. Воспользовавшись пресс-картой, чтобы добраться до площади, и студенческим билетом, чтобы проникнуть за пределы огороженной зоны для прессы, Питер протиснулся поближе.

«Пожалуй, от двойной жизни бывает и польза!» – подумал он.

Первым же знакомым, которого ему удалось разглядеть, оказался, конечно, Джош Киттлинг. Он – в буквальном смысле – стоял на ящике из-под мыла с мегафоном в руке. Вторым был Рэнди Робертсон. В выражении его лица странным образом смешались любопытство и недоумение.

При виде Питера лицо его прояснилось.

– Ты с нами, захватывать Выставочный зал?

«Захватывать?»

Прежде, чем Питер успел ответить, Киттлинг развернул в его сторону мегафон.

– Наконец-то набрался храбрости, Паркер?

– Джош, я полностью согласен насчет финансовой помощи. Я бы и через миллион лет не смог позволить себе учиться здесь, если бы не стипендия…

– Именно, вундеркинд! За эту стипендию тебя купили и продали, а остальные, кто жил впроголодь и копил, чтобы попасть сюда, вынуждены бросать учебу на полпути.

– Да, ты прав, но по пути сюда меня едва не затоптали. Если захватывать здание такой огромной толпой, начнется давка и может возникнуть паника. Люди могут пострадать. Ты хотя бы дал администрации время обдумать ответ?

– Время? Шутишь? Сейчас на нас смотрит весь мир. Если мы упустим гребень этой волны, к утру пресса рассосется, и с ней исчезнет главная из причин, способных заставить администрацию пойти навстречу нашим требованиям.

– Оглянись вокруг, Джош. Стоит ли рисковать?

– Мой ответ – да! А что скажешь ты? Ты – с нами? Или спрячешься за чужими спинами, как последний трус?

Питер понимал, что Киттлинг говорит все это скорее для демонстрантов, чем для него. Тем не менее его колкость здорово зацепила – особенно когда все вокруг, кроме смущенного Рэнди, разразились громкими «бу-у!».

Питер стиснул кулаки. Решив убраться подальше, пока его вспыльчивость не натворила бед, он протолкался сквозь плотную толпу и, точно пробка из бутылки, выскочил на свободное пространство за линией барьеров, ограждавших ступени, ведущие к входу в Выставочный зал.

У дверей стояли двое охранников из частного агентства в полном защитном снаряжении. Увидев Питера, один из них поднял руку:

– Назад. Студенты внутрь не допускаются.

Но Питер еще кипел от злости.

– Да ну? А я-то думал, это здание построено именно для студентов!

Охранник шагнул к нему. Питер выхватил из кармана пресс-карту и взмахнул ею перед его носом.

– Послушайте, я здесь только затем, чтобы сделать несколько снимков древней скрижали.

Хрюкнув, точно горилла, охранник отступил в сторону.

Видя это, часть студентов двинулась вперед, сквозь ограждения. Охваченные паникой, охранники прикрылись щитами и подняли дубинки. Питер напружинился, но тут Киттлинг заорал в мегафон:

– Назад! Назад! Рано! Идем внутрь небольшими группами, вместе, организованно!

«Уф! Может, он все же прислушался к моим словам насчет толпы. Но, в любом случае, захват вскоре начнется. Что же мне делать? Что я могу сделать?»

Не находя ответа, Питер просто вошел внутрь, прошел по длинному коридору и вошел в главный зал.

«Что ж, хоть посмотрю, из-за чего весь этот шум».

Единственным экспонатом в исполинском мраморном зале была скрижаль, окруженная еще четырьмя охранниками. Она оказалась неожиданно маленькой – может, фут в длину. Даже пояснительные таблички вокруг витрины превосходили ее в размерах. Питер скользнул по ним взглядом и прочел несколько предложений. Легенды о происхождении скрижали вызвали кое-какой интерес, но, в «-надцатый» раз наткнувшись на слово «неизвестно», он остановился.

«Конечно, того, о чем ничего не знаешь, в двух словах не описать».

Что до самой скрижали, письмена на ней выглядели весьма затейливо – как раз во вкусе тех, кому нравятся иероглифы. Тот факт, что она существовала не одну тысячу лет, внушал мимолетное ощущение чуда. Но в конце концов Питера больше всего заинтересовала витрина – возможно, потому, что он знал молекулярный состав этого сверхпрочного прозрачного полимера.

Наводя на скрижаль камеру, он вспомнил советы Робби Робертсона о композиции кадра (эти советы были намного полезнее, чем авторитетная критика главного редактора Джеймсона: «Омерзительно!») и сделал несколько снимков. Оставалось надеяться, что на них этот камешек выйдет более впечатляющим для неискушенного взгляда, вроде его собственного.

* * *

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ снаружи Киттлинг с небольшой группой координаторов изо всех сил старался держать демонстрантов в узде.

– Чувствуешь силищу? – сказал он Рэнди. – Мы как будто сдерживаем огромную волну! Внутрь пойдем только мы с координаторами, но вечно мы удерживать остальных не сможем. Рано или поздно придется пустить все на самотек.

При виде смеси страха с благоговейным восторгом на лице Джоша Рэнди стало еще тревожнее.

– Но как насчет того, что сказал Питер? Что, если будут жертвы?

Киттлинг окинул взглядом переполненную площадь и относительно спокойный вход в зал. Повернувшись к Рэнди, он понизил голос:

– Послушай, если полиция Нью-Йорка и охрана кампуса пустят в ход перечный газ и резиновые пули, то – да, толпа пойдет вразнос, и – да, будут жертвы. Но именно толпа мешает полиции добраться до нас. Сейчас между нами и залом – всего парочка топтунов, они нам не помеха. Хочешь, чтобы все прошло легко и быстро? Есть идея. Как только войдем внутрь, я отделюсь от остальных и заберу этот старый булыжник. Уж тогда-то им придется уступить и прислушаться к нам.

– Но мы же не за тем пришли, – возразил Рэнди. – Кроме того, этот предмет бесценен. Что, если ты повредишь его?

– Конечно, сейчас самое время выяснять, зачем мы пришли.

Киттлинг взмахнул рукой, подзывая толпу к ступеням, и закричал:

– Координаторы, за мной! Идем внутрь!

Толпа хлынула вперед.

* * *

УЖАСНЫЙ грохот заставил Питера ринуться к выходу. Добежав до середины коридора, он увидел, как двери распахнулись и внутрь ворвалась дюжина студентов с Киттлингом во главе. Охранники, пятясь, отступили в глубину холла, бросили полицейские дубинки и выхватили пистолеты. Увидев это, студенты замерли на месте.

Двигаясь чуть быстрее, чем положено обычному человеку, Питер поспешил к охранникам.

– Эй! Уберите оружие! Это же студенты! Это всего лишь демонстрация протеста!

Охранники оглянулись, и один из них крикнул в ответ:

– Мне плевать на их протесты! Нам платят за охрану этой скрижали, и мы ее охраняем!

Оба направили оружие на демонстрантов.

– Назад! Все назад! Быстро!

Но Киттлинг, несмотря на испуг, не дрогнул.

– Только выстрели – и те, кто снаружи, разнесут это место по камешку!

Тот из охранников, что оказался поспокойнее, направил ствол в пол и толкнул локтем напарника, чтобы и он последовал его примеру.

– Никто ни в кого не хочет стрелять. Просто освободите помещение!

– Мы никуда не уйдем. Освободите дорогу!

Питер слегка расслабился.

«Пока ситуация патовая. Можно переключиться на Паучка, но какой от этого будет толк? Минутку…»

Он поднял камеру и сделал снимок. Один из охранников тут же прикрыл лицо.

– Уберите камеру!

В ответ студенты демонстративно подняли телефоны и принялись делать снимки и записывать видео.

«Да я не только заставил охрану дважды подумать, прежде чем что-то предпринимать! Это же эксклюзивные кадры!»

Теперь Киттлинг глядел на Питера с восторгом, но тут здание вздрогнуло от оглушительного грохота. Хоровые лозунги снаружи сменились отчаянными криками. Выглянув в окно и увидев столб дыма, Питер понял: там, на дальней стороне площади, только что произошел взрыв.

Толпу охватила паника. Полицейские устремились к месту взрыва – и оказались еще дальше от Выставочного зала, чем прежде. Питер не мог разглядеть, есть ли пострадавшие, но, по крайней мере, толпа в том месте была реже, чем везде. Отчего именно это место? И именно это время?

«Как будто кто-то решил отвлечь общее внимание от…»

И тут прогремел новый взрыв – намного слабее и ближе.

Питер отвернулся от окна. Дверь запасного выхода в конце длинного коридора сорвалась с петель. Внутрь вошли шестеро. Все они были вооружены. Одеты они были так же, как демонстранты, но двигались с военной четкостью. Сквозь дверной проем за их спинами в служебном проезде виднелся огромный лимузин.

«Пока полиция занята взрывом на площади, они подорвали дверь со стороны улицы и вошли. Умно».

На рухнувшую дверь упала огромная тень. Вначале Питер решил, что сейчас войдут еще трое, но вошедший оказался всего один. Одетый в строгий пиджак и жилет, куда больше подходящие для светского раута, чем для налета, оставив позади своих бойцов, вперед вышел настоящий гигант. Его лысина блестела в свете неоновых ламп, точно чудовищный бильярдный шар. Пол вздрагивал от каждого его шага, точно от крохотного взрыва, наконечник увенчанной бриллиантом трости оставлял точки на мраморном полу.

– В главный зал, быстро. Противогазы держать наготове!

«Кингпин! Я видел его фото, но живьем он выглядит еще внушительнее. Что он здесь делает?»

Прежде, чем в голову Питера пришли хоть какие-то догадки, мощное, точно лосиное, плечо Уилсона Фиска смело его с дороги. Сохраняя инкогнито, Питер позволил оттолкнуть себя в сторону, и Кингпин, словно бульдозер, прошел сквозь группу столпившихся в холле студентов.

Прежде, чем кто-либо успел подумать, собирается ли охрана атаковать, люди Кингпина открыли огонь и уложили обоих охранников на месте. Не обращая внимания на крики студентов, злодеи подошли к входным дверям и заперли их на телескопические засовы, точь-в-точь подошедшие к скобам дверных ручек.

Оказавшись взаперти, дюжина демонстрантов устремила взгляды на своего вождя, Киттлинга. Тот, в свою очередь, немо взирал на тела убитых охранников.

– Нельзя же так просто…

Видя, с каким вниманием все отнеслись к словам потрясенного Киттлинга, Фиск сгреб его за ворот рубашки и рывком поднял в воздух.

В мгновение ока двое из демонстрантов – судя по виду, лайнбэкеры[2] из университетской команды – кинулись вперед, а следом за ними – разъяренный Рэнди Робертсон.

– Рэнди, стой!

Питер попытался схватить и остановить его, но прежде, чем все трое успели хотя бы приблизиться, вооруженные бойцы встали на их пути, отгородив от них Кингпина и Киттлинга. Один из бойцов выстрелил в воздух, и Рэнди с остальными замерли на месте.

Толстые губы Уилсона Фиска изогнулись в улыбке. Вырвав у Киттлинга телефон, он раздавил его в кулаке, отпустил Киттлинга и повернул бычью голову к группе охваченных страхом студентов.

– Не суйтесь под ноги, и у вас будет, о чем рассказать друзьям. Но если кто-то из вас вдобавок опишет мои приметы полиции, я найду его. Врать не придется – просто скажете им, что были очень испуганы и ничего не помните. От испуга всегда трудно запомнить детали.

Пока все, как завороженные, смотрели на Кингпина, Питер потихоньку отступил назад. Укрывшись от глаз бандитов за спинами студентов, он шмыгнул в боковой коридор.

«Может, политика – это и не мое, но вот эти клоуны – уж точно мое дело!»

Где бы переодеться? Он огляделся в поисках подходящего места, но обнаружил только запертый чулан. Чувствуя легкий укол вины, он сломал задвижку и втиснулся в тесное помещение. Спотыкаясь о ведра, метлы и бутылки с едкими моющими средствами, он избавился от обычной одежды и остался в красно-синем костюме, украшенном узором паутины.

Надев маску, он прыгнул на стену и быстро пополз по прохладным мраморным плитам. К тому времени, как он достиг потолка высокого холла, там не осталось никого, кроме студентов.

«Должно быть, Кингпин явился за скрижалью!»

Ошеломленный Киттлинг, все еще распростертый на полу, поднял руку и указал на него пальцем:

– Сначала Кингпин, а теперь и Человек-Паук! Это какой-то безумный суперзаговор! Они хотят вытеснить наш протест из новостей!

Выстрелив в потолок паутиной, Человек-Паук качнулся на ней и перемахнул через холл.

– Никому не вмешиваться! Ваш протест тут ни при чем! Если хотите принести пользу, бегите и сообщите полиции о бандитах, пытающихся похитить скрижаль!

Приземлившись на потолок широкого коридора, ведущего к главному залу, Питер услышал, как Рэнди виновато говорит Киттлингу:

– Чувствую себя трусом! Я должен был хоть попытаться остановить их.

Ответ Киттлинга произвел на Питера глубокое впечатление:

– Забудь. Как бы ты остановил пулю – собственной грудью? Давай-ка лучше вытащим эти засовы и откроем двери!

Услышав это, Человек-Паук облегченно вздохнул и остановился у входа в главный зал. Прежде, чем начинать бой, следовало дать студентам время покинуть здание – а еще установить автоматическую камеру. Кингпин и его люди в зале, похоже, тоже не слишком торопились. Укрывшись за информационным стендом, они натягивали противогазы, а четверо оставшихся охранников готовились отражать нападение.

«Это не к добру».

Оставаясь незамеченным, Человек-Паук пополз по потолку поближе, но прежде, чем он успел добраться до бандитов, Кингпин швырнул в сторону витрины со скрижалью горсть круглых капсул. От удара капсулы полопались, окутав витрину клубами зеленого дыма. Хватая ртами воздух, вцепившись в собственные глотки, охранники один за другим осели на пол.

– Убедитесь, что противогазы сидят плотно! – крикнул Кингпин. – Этот газ может свалить даже меня!

Пройдя мимо охранников на полу к витрине, Кингпин взмахнул тростью. Питер был уверен, что полимер выдержит удар, но не тут-то было. Под ударом бриллианта на конце трости Кингпина прозрачная поверхность дала трещину.

«У него там что – отбойный молоток спрятан? Еще один такой удар, и он разобьет витрину. Конечно, сигнализация уже верещит вовсю, но кто это заметит при такой суматохе снаружи? Он превосходно спланировал все, кроме одного момента…»

Человек-Паук отцепился от потолка и спрыгнул вниз.

– Извините, у вас на подбородке…

Сработало неплохо. Изумленный Кингпин обернулся как раз вовремя, чтобы поймать твердокаменной челюстью удар Человека-Паука.

– …мой кулак.

Удар был так силен, что костяшки Человека-Паука хрустнули. Потеряв равновесие, Фиск попятился и отступил от витрины на несколько шагов. Рассудив, что бандитского босса можно считать выбывшим из игры, Человек-Паук выпустил несколько нитей паутины и обездвижил двоих из людей Кингпина. Вновь повернувшись к их грузному предводителю, он с удивлением и даже легким испугом обнаружил, что тот еще на ногах.

– Э-э… в этот момент ты должен был упасть.

– Человек-Паук? – Кингпин подобрался, как тигр перед прыжком. – Быть может, ты слышал: делая то, чего от тебя ждут, наверх не пробиться.

К тому моменту, как Фиск закончил эту сентенцию, Человек-Паук уложил третьего из громил. Стоило Кингпину ринуться вперед, Человек-Паук схватил одного из спутанных паутиной гангстеров за плечи, вскинул вверх и ударил Фиска в грудь пятками связанного бандита. Этот маневр не остановил рывок Кингпина, но от сильного толчка его бессознательный прислужник, вращаясь в воздухе, отлетел в сторону и врезался прямо в уцелевших бандитов. Попадав с ног, последние бойцы Кингпина выбыли из игры.

Но у Кингпина имелся в запасе еще один сюрприз – быстрота. Стоило Человеку-Пауку кинуться к нему, исполин, в свою очередь, прыгнул вперед. На лету обхватив стенолаза поперек пояса, он приземлился прямо на ноги. Не пострадавший, но сбитый с толку, Человек-Паук извернулся, пытаясь освободиться.

– Многие противники принимают мои мускулы за жир, – сказал Кингпин.

Не прекращая попыток освободиться, Человек-Паук взглянул вниз, на блестящую, без единого волоска, вражескую лысину.

– Правда? А не принимают ли они твою голову за зад младенца? Знаешь, отсюда, сверху, очень похоже.

– Злить меня бесполезно, – откликнулся Фиск. Резко выдохнув, он, точно удав, сдавил Человека-Паука еще сильнее и сцепил руки за его спиной. – Я читал о твоей легендарной паучьей силе, но никому из живущих не выдержать моего захвата!

Питер уперся ладонями в его слоновьи предплечья и нажал, выталкивая себя кверху, но не сумел разорвать захвата Кингпина. Еще немного – и он сломает Фиску кости…

– Легендарной? Ух ты, я даже покраснел.

Кингпин сжал его еще сильнее.

– Это хорошо. Это первый признак твоей скорой смерти.

Не в силах вдохнуть, Человек-Паук только и смог ответить:

– Ы-ых…

Уверенный, что сможет застать Кингпина врасплох – вот только бы дух перевести, – Питер обмяк.

«К тому же, за кадры, где я будто бы проигрываю, Джеймсон всегда платит больше…»

Но вместо того, чтобы просто отпустить противника, Кингпин поднял его над головой и швырнул о твердый мраморный пол.

«Окей, это уже больно. Но теперь я свободен, и все, что мне нужно – это пара глубоких вдохов…»

По залу эхом раскатился пылкий юношеский крик:

– А ну, прочь от него!

«Какого черта… Рэнди?!»

Подошвы кроссовок с визгом скользнули по мрамору, и юноша с разбегу прыгнул Кингпину на спину.

– Должен же кто-то тебя обуздать. Почему бы не я?!

Вцепившись в мощный загривок бандита, Рэнди оседлал его, точно механического быка.

– Поверь, парень: лучше бы тебе не попадаться мне на глаза.

Точно смахивая с загривка назойливую муху, Фиск швырнул молодого человека о ближайшую стену. Рэнди врезался в мраморные плиты, сполз на пол и затих. Осколки мрамора посыпались на его обмякшее тело. Но через пару секунд плечи Рэнди шевельнулись, и Человек-Паук перевел дух.

«Он жив! Но тяжело ранен. Что ж, вместо двух вдохов удовольствуюсь одним».

Человек-Паук вскочил на ноги, отвлекая внимание Кингпина от поверженного юноши.

– А принимал ли кто-нибудь из твоих врагов все эти мускулы за боксерскую грушу – вот так?!

С быстротой молнии он обрушил на противника град ударов, не оставляя громадному криминальному лорду времени для ответа. Когда Рэнди сумел отползти на несколько футов в сторону, Человек-Паук нанес удар, от которого Фиск всем весом врезался в ту же самую треснувшую стену. Питер продолжал молотить его, точно грушу, каждый раз позволяя противнику отодвинуться от стены, чтобы тут же – как можно сильнее – шмякнуться о нее снова.

– Знаешь, по тебе нелегко промахнуться!

Человек-Паук бил и бил, не давая врагу ни секунды передышки, но тот все не падал и не падал. С потолка огромными кусками сыпалась штукатурка, опорная балка начала трескаться.

– Что? Ответа не будет? Не путают ли враги твою медлительность с тупостью?

Взгляд Кингпина полыхал злостью – не только на врага, но и на собственную беспомощность. Питер продолжал колотить его, пока странная звериная грация, чувствовавшаяся в каждом движении Кингпина, наконец-то – наконец-то! – не оставила его. Огромные, словно пушечные ядра колени дрогнули, подогнулись, и Фиск рухнул вперед, позорно приложившись лицом об пол.

«Уф! С ним покончено!»

Питер бросился к Рэнди, лежавшему ничком на полу.

– Ты в порядке?

– Думаю, да.

Рэнди кое-как сел. Судя по всему, у него было вывихнуто плечо. В несколько секунд Человек-Паук сделал для него из паутины перевязь, оглянулся – и замер от изумления.

Кингпин поднялся на четвереньки, кинулся вперед, точно взбесившийся белый бегемот, и протаранил головой поврежденную стену.

Питер моргнул.

«Что за?… Неужели от моей взбучки он повредился умом?»

Треснувшая опорная балка рухнула, а с ней рухнула и стена. На пол посыпались обломки мрамора – такие крупные, что любой из них вполне мог бы расколоть череп. Подхватив один из них, Кингпин ударил им по витрине.

Трещина в стене достигла потолка. Вниз хлынула новая лавина штукатурки и обломков камня. Ошеломленные бандиты Кингпина, шатаясь, устремились наружу.

Вовремя выпущенная паутина подхватила кусок падающей стены, и он навис над бесчувственными охранниками, прикрыв их от обломков. Теперь Питеру осталось только поскорее убраться в безопасное место вместе с раненым юношей. Конечно, таким образом скрижаль оставалась в руках Кингпина, но выбор между древним артефактом, пусть даже самым драгоценным, и человеческой жизнью был однозначен. Подхватив Рэнди под мышку, Питер выстрелил вперед паутиной, уцепился за нее, оттолкнулся и вылетел из рушащегося зала.

«Теперь деньги на ремонт уж точно не помешают!»

Он уложил Рэнди в холле. Тот снова был в отключке, но дышал. Опасаясь, что он мог пострадать сильнее, чем кажется, Человек-Паук похлопал его по щеке.

– Проснись! Вечеринке конец!

Веки Рэнди затрепетали.

– Что случилось? Кингпин сбежал?

«Да, смелости у парня – на целый полк, но вот смекалки…»

Входные двери распахнулись, и внутрь ворвались несколько человек в синих мундирах. За ними следовали подкрепления. Убедившись, что за Рэнди есть кому присмотреть, Человек-Паук воспринял появление полиции как намек на то, что ему пора.

Путь в Выставочный зал был завален обломками, поэтому он направился к взорванной бандитами двери запасного выхода. Ни лимузина, ни Кингпина в проезде, конечно, уже не было. Только теперь почувствовав боль от множества ушибов, Человек-Паук полез на крышу.

«Скорее всего, побило осколками мрамора. Но и Кингпин, конечно, руку приложил. Ну и бой – все равно, что драться с „русскими горками“!»

Первым, на что он обратил внимание после собственных синяков, оказалась площадь. Толпа не стала реже, но теперь она была разделена на группы. Ближайшая из этих групп находилась внизу, прямо под ним, перед входом в Выставочный зал. Здесь, под пристальным наблюдением прессы, демонстрантов – включая Киттлинга – дюжинами грузили в полицейские фургоны, припаркованные вдоль бетонных дорожек.

«Им предъявлены обвинения? В чем? Стоп. Они – что же, решили, будто во взрывах виноваты студенты?»

Из зоны, отведенной для прессы, за оцепление вышел человек в белой рубашке и галстуке. Подойдя к полицейским, он начал о чем-то расспрашивать их. Пит даже издали узнал Робби Робертсона – несомненно, тот беспокоился за сына. Полицейский отвел Робби к Рэнди. Несмотря на руку на перевязи, пострадавший юноша ждал погрузки в один из фургонов – и это была вовсе не машина «Скорой помощи».

«Ничего себе! Убойный первый семестр в колледже…»

Лучшее, что Питер мог сделать – это изловить настоящих виновников взрывов и вернуть на место скрижаль. Служебный проезд был пуст, но вдалеке мелькали габаритные огни восхитительно экстравагантного лимузина, уносившегося прочь вдоль Шестой авеню. Лимузин был достаточно велик для того, чьи мускулы можно принять за жир.

«Как сказал этот парень, должен же кто-то тебя остановить. Почему бы не я?»

Глава четвертая

ГОРОДСКОЙ шум не проникал внутрь звуконепроницаемого лимузина. Тишину в салоне нарушал лишь шорох колес, и голос Уэсли прозвучал в динамиках так отчетливо, будто он сидел рядом:

– Я стер записи камер наблюдения в зале, как планировалось, сэр, но, думаю, вы понимаете, что оставляете за собой след в целую милю шириной?

Фиск откинулся на спинку мягкого сиденья.

– Конечно. Вся полиция занята в кампусе, а лазеры малой мощности в моем лимузине ослепляют дорожные камеры на пути. Студенты слишком напуганы, чтобы опознать меня, а четверо оставшихся в живых охранников меня и вовсе не видели. Что до последнего свидетеля – этого паладина с шилом в заднице, – пусть идет по следу. Зачем тратить силы и охотиться за ним позже, если я могу уничтожить его сейчас, в уютной домашней обстановке?

– Как пожелаете, сэр.

Ответ на вопрос был дан, но Уэсли не прекращал связь.

– Чем я еще могу удовлетворить твое любопытство, Уэсли?

– Прошу прощения, мистер Фиск. Я понимаю, что скоро увижу все сам, но… как выглядит эта скрижаль?

Кингпин не видел вреда в том, чтобы доставить удовольствие верному помощнику. Он осторожно провел пальцем по затейливым письменам, выбитым в камне. Пиктограммы повторялись с такой точностью, словно гравировал их не человек, а машина.

– Она крепка, Уэсли – совсем как я. По прибытии я немедленно спрячу ее в хранилище, но это лишь временная предосторожность. Ты сможешь начать работать с ней уже через пару часов.

– Благодарю вас, сэр.

Уэсли дал отбой, но Кингпин продолжал рассматривать скрижаль. Эта вещь, хранившая «величайшую тайну в мире», напомнила ему о его собственных тайнах. Рано или поздно Ванесса узнает правду: Ричард мертв. Тогда она уйдет от него, а без ее любви – и без наследника – и он, и все, чего он добился, исчезнет, забудется.

А вот этот камень – совсем другое дело. Он существовал на протяжении многих эпох и будет существовать еще многие тысячи лет. Не сделав ничего, просто-напросто существуя, эта скрижаль превзошла его, самого Кингпина…

Ну что ж. Заманив паука в свою паутину, он, по крайней мере, хоть немного развеется.

* * *

КАРАБКАЯСЬ по гладкой, без единого окна, стене роскошного здания посреди Адской Кухни, Человек-Паук наблюдал за воротами частного гаража, распахнувшимися перед огромным лимузином.

«Как ни противно признавать, что это было легче легкого, но…»

Припав грудью к стене и по-паучьи перебирая руками и ногами, Питер полз наверх. Для его тела это было вполне естественно, но все равно Питеру всякий раз становилось слегка не по себе – стоило только представить себя со стороны.

«Такой самовлюбленный тип, как Кингпин, наверняка меньше чем на пентхаус не согласится – пусть даже это чересчур очевидно. Кстати, об очевидном…»

Окна верхних этажей были темны – все, кроме одного, под самой крышей. Его закрывали стальные жалюзи, но свет пробивался сквозь щель в них, словно маня внутрь. Даже без паучьего чутья было ясно: там, внутри, поджидает опасность. А уж когда Человек-Паук подобрался поближе, паучье чутье во весь голос подтвердило его догадку.

«Жалюзи задержат меня не более чем на пару секунд, но если Кингпин – это сыр, то мышь – я. Прежде чем шагнуть в мышеловку, посмотрим-ка, как там обстоят дела».

Повиснув над окном вниз головой, он заглянул в ту самую щель, сквозь которую свет пробивался наружу. За окном оказалось нечто вроде огромного тренажерного зала. Внутри, в огромном кресле – пожалуй, так мог бы выглядеть трон в представлении дизайнеров «Баркалонгера» – сидел Кингпин. Перед ним полукругом выстроились вооруженные телохранители. Задрав головы, они смотрели в запертое окно, точно на экран, где шло лучшее телешоу всех времен и народов.

Бандиты держались напряженно, неуверенно – то направляли стволы на окно, то опускали их, чтобы в следующую же секунду вскинуть вновь. Совсем как глупые собачонки, решившие, будто увидели белку, затем осознавшие, что это всего лишь опавший лист, но все еще сомневающиеся – вдруг все же стоит пуститься вдогонку?

Из чистого озорства Человек-Паук выстрелил паутиной, сдернул с крыши над головой кровельную плитку и пустил ее, точно камешек по поверхности воды, вдоль стены сбоку от окна. От неожиданности бандиты едва не выпрыгнули из собственных шкур.

– Босс?…

Фиск и не шелохнулся.

– Спокойно! Проявите терпение. Обещаю, вы не останетесь разочарованы.

«Честно говоря, я уже разочарован. Подумать только – он так не уважает меня, что думает, будто я куплюсь на такой дешевый трюк. Впрочем, это не помешает мне обернуть его убогую хитрость против него самого…»

Вскоре стальные жалюзи с душераздирающим, режущим уши скрежетом разорвались надвое. После мелодраматической паузы в окно влетела фигура со знакомым символом Паука на спине.

– Гляди!

– Вот он!

– Кингпин, ты был прав!

Стрелки открыли огонь. Фигура задергалась, завертелась в воздухе под ударами пуль, и бандиты с детским восторгом вскричали:

– Наконец-то! Готов!

Но Кингпин не разделял их восторга:

– Прекратить стрельбу! Вы что, оглохли все? Вам было сказано: взять его на мушку и ждать, пока я сам не доберусь до него!

Опустив дымящиеся стволы, гангстеры шагнули к телу. Тело не падало – безжизненно покачиваясь, оно висело в воздухе.

Оттолкнув с дороги своих прислужников, Фиск, наконец, увидел нить паутины, удерживавшую тело на весу. Сама кукла была сделана из клейкой массы, тягучими нитями стекавшей вниз из рукавов и от пояса. Онемев от ярости, Фиск снова повернулся к окну, а его люди продолжали разглядывать куклу.

– Что это? Манекен какой-то…

– Должно быть, он сделал его из этой своей паутины.

Нити паутины со свистом рассекли воздух и вырвали оружие из их рук. Увлекаемые нитями, пистолеты вылетели в окно, а в комнату влетел голый по пояс Человек-Паук.

– Бр-р-р! Холодно у вас! Забыли закрыть окно?

Еще на лету он протаранил ногами двух ближайших громил. Те отлетели назад через всю комнату – прямо в пустое кресло Кингпина, а Человек-Паук немедленно выбросил в стороны кулаки, ударив в лицо еще двоих, и приземлился на пол.

– Думаешь, тебе удастся выставить меня дураком? – в ярости взвыл Кингпин.

– Вынужден ответить: «да».

«Как, однако, легко оказалось вывести его из себя. Даже не думал, что кто-либо способен так покраснеть».

Один из бандитов прицелился, готовясь выстрелить, другой кинулся вперед в надежде сбить стенолаза с ног. Обрушив на них кулаки, Человек-Паук оттолкнулся от их макушек и снова взмыл в воздух.

– Оценив эту низкопробную западню, вынужден также спросить: никто из врагов не принимал за жир твои мозги?

Приземлившись на корточки, он замер в ожидании хода разгневанного Кингпина. Не потрудившись даже скинуть строгий пиджак, Фиск двинулся на него. Уцелевших гангстеров, оказавшихся у него на пути, он отпихнул в сторону с такой силой, что те врезались друг в друга и рухнули, как кегли.

– Легче, легче! Если ты так обращаешься со своими работниками, неудивительно, что мама с папой так и не купили тебе щенка.

Ожидая, что пышущий яростью Кингпин без оглядки кинется на него, Человек-Паук прыгнул, чтобы встретить его на полпути. Но Фиск внезапно, вопреки всем законам физики и силе инерции, затормозил. Не успел Человек-Паук приземлиться, как противник мертвой хваткой вцепился в его запястья. «Поздно!» – взвизгнуло его паучье чутье. Кингпин ухитрился дотянуться до него с таким проворством, какого Человек-Паук совсем не ожидал.

Раскрутив Человека-Паука в воздухе, Фиск швырнул противника прямо в скрученный из паутины манекен.

«Нет! Глупо, ах, как глупо! Я сам снабдил его этой штукой!»

Не успев извернуться, Человек-Паук почувствовал, что его руки вязнут в клейкой массе.

Мысленно проклиная себя самого, он потянул, рванулся, но только увяз еще сильнее. Разработанный им полимер, искусственный паутинный секрет, мог принимать три вида – прочной нити, ловчей сети и липких клубков. На открытом воздухе клейкость паутины быстро сходила на нет, но внутри клубков, из которых была собрана его кукла, сохранилась клейкая полужидкая сердцевина.

«Проклятье! Сколько раз я потешался над жуликами, застрявшими в моей паутине, и вот – теперь сам на их месте! Ничего. Нужно только расслабиться, и через несколько секунд я буду свободен».

Но этих нескольких секунд Кингпину было вполне достаточно. Он отвел назад правую руку, толстую, как бревно, готовясь к первому удару. Все еще не в силах высвободиться, Человек-Паук сумел качнуться в сторону вместе с манекеном и увернуться. Кулак размером с добрый окорок лишь зацепил край клубка паутины, и пойманный в ловушку стенолаз с головокружительной скоростью завертелся в воздухе.

– Только погляди на себя! Твой манекен – и то дерется лучше!

Следующий удар был нанесен с невероятной быстротой, но паучье чутье помогло Питеру увернуться и на этот раз. Кулак Кингпина просвистел в воздухе и обрушился на массивный дубовый стол, расколов его пополам. Потеряв равновесие, Фиск вынужден был податься назад, чтобы не упасть.

– Как ты считаешь, долго ли еще сможешь уворачиваться? – спросил Кингпин.

Уперевшись спиной в манекен и изогнувшись, Человек-Паук высвободил ноги.

– По крайней мере, пока ты не сменишь полоскание для рта.

С этими словами Человек-Паук неуклюже взмахнул левой ногой, позволив Кингпину поймать себя за лодыжку. Однако это отвлекло Фиска от его правой ноги, и второй удар враг заметил слишком поздно. От мощного пинка Кингпин отлетел прочь и рухнул на сломанный стол.

Тем временем клей под воздействием воздуха подсох, Питеру удалось освободиться и сорвать с манекена свою рубашку. Ничем более не связанный, он натянул рубашку, заправил ее в штаны, прыгнул на стену и стремительно пополз прочь.

Поднявшийся на ноги Кингпин пренебрежительно ударил наотмашь, чтоб расплющить его о стену, но, благодаря паучьему чутью, Человек-Паук вовремя спрыгнул на пол.

«Чуть не попал! Я все еще недооцениваю его. К счастью, он тоже еще не видел всего, на что способен я».

Крутанув в воздухе такое сальто, что обычный человек неминуемо сломал бы себе хребет, Человек-Паук обвил ногами едва различимую шею Кингпина и изо всех сил рванул его вниз – так, чтобы основной удар об пол приняла на себя крепкая голова врага.

Пол вздрогнул. Картины на стенах задребезжали.

– Что, больно? Прости. Я принял твой жир за мускулы.

Но Кингпин лишь безмятежно улыбнулся в ответ.

– На самом деле, это было совсем не больно, – его рука сомкнулась на запястье Человека-Паука. – Однако вот это – будет.

«Снова давить? Если он думает, что сможет переломать мне кости, то он…»

Большой палец, толстый, как боек молотка, нащупал нужную точку и надавил.

– Бой – это не только грубая сила, букашка. Тут нужно знать, куда нажать.

В ответ Питер занес свободную руку, чтоб нанести удар, но рука онемела от жгучей боли, прострелившей запястье, пронзившей спину и плечи. Паучье чутье отчаянно забило тревогу. Перед глазами поплыли темные пятна.

* * *

НО ЗА выбитым окном витал не только холодный вечерний ветер. Там, в воздухе, бесшумно вращая винтами, завис никем не замеченный беспилотник, транслировавший изображение злорадствующего Кингпина и его беспомощного противника в салон черного бронированного автомобиля внизу. Автомобиль напоминал грузопассажирский внедорожник, но был заметно длиннее и ниже.

Глядя на встроенный в приборную панель экран, сидевший за рулем Махинатор побарабанил пальцами по подбородку, на миг задумался и взялся за телефон.

– Сильвермэйн? Ты уже знаешь об ограблении Выставочного зала?

Хриплый голос Манфреди в динамике зазвучал так громко, что Махинатор поспешил отстранить телефон от уха.

– Конечно – об этом же трубят во всех новостях! Что ты?…

Надеясь, что главарь Маггии последует его примеру, Махинатор понизил голос:

– В эту минуту Кингпин бьется с Человеком-Пауком, и оборона второго серьезно ослаблена. Если ты передашь полиции присланный мной адрес, уверен, они легко найдут и его самого и улики, которых хватит, чтобы предъявить ему обвинение.

Престарелый гангстер заворчал в ответ, выражая благодарность. Махинатор повесил трубку и продолжил наблюдать за схваткой.

Глава пятая

НА ВТОРОМ этаже старинного кирпичного полицейского участка в нескольких кварталах от ГУЭ редактор отдела городских новостей Джозеф «Робби» Робертсон отвернулся от окна и посмотрел на сына. Снаружи, внизу, собралась лишь малая часть той самой толпы, что оккупировала университетскую площадь, но Робертсон опасался, что в скором времени толпа увеличится. Просто весть о местонахождении организаторов акции протеста дошла еще не до всех.

– Я понимаю, как тебе хочется помочь товарищам. Не понимаю другого: чем им поможет твой арест?

Всего лишь несколько месяцев назад Рэнди окончил школу и горел желанием начать учебу в колледже. Теперь негодование явно пересилило тягу к знаниям. Робби восхищался его порывом – таким знакомым, памятным со времен собственной юности. Но, как отец, он не разделял его негодования. Скорее, он был встревожен.

Рэнди поднял гневный взгляд на отца.

– А чем тебе помогает работа на расистов вроде Джей Джоны Джеймсона?

Робби окаменел.

– На расистов? Ты уверен? Может, этот человек – и полная задница, но расизм к его многочисленным недостаткам уж точно не относится. Ты понимаешь, что, если бы я не был его редактором и не имел здесь знакомств, ты бы не сидел тут со мной? А был бы в камере, вместе со всеми остальными?

– «Его редактором»? Вроде как – его собственностью?

– Вовсе нет!

– Значит, я должен быть благодарен за привилегии, ниспосланные тебе богатеньким белым хозяином? А все остальные пусть катятся к черту?

– Я имел в виду вовсе не это. Я…

Робби отвернулся к окну и вновь выглянул наружу, переводя дух. Внизу среди студентов шел какой-то спор. В толпе мелькнула копна платиновых волос, и он узнал среди собравшихся Гвен, дочь капитана Стейси.

Конечно, он не знал, какие разногласия могут существовать между Стейси и его дочерью, однако не сомневался, что они совсем не похожи на его собственные проблемы с Рэнди.

«Как бы там ни было, сегодня, похоже, всем и каждому есть на кого злиться», – подумал он.

* * *

ВСЕГО-НАВСЕГО заглянув к отцу – узнать, как у него дела, Гвен Стейси оказалась лицом к лицу с двумя десятками кипящих от негодования соучеников. Проще всего было развернуться и уйти. Но годы, проведенные в тревожном ожидании, вернется ли отец домой целым и невредимым, научили ее одной вещи: самый простой выход редко бывает правильным.

Когда долговязый тощий лидер группы, раздувшись от самодовольства, подошел к ней, она поднялась на ступеньку крыльца и встретила его глаза в глаза:

– Видишь ли, я понимаю, отчего вы здесь, но протесты у полицейского участка привлекут внимание к краже, а не к стоимости обучения! Так делу не помочь.

Прислушавшись к ее словам, он кивнул.

– Окей, понятно. Ты держишься собственных убеждений. Имеешь право.

Гвен решила, что на том делу и конец, но тут из толпы раздался еще один голос:

– А куда сбежал твой дружок Паркер? Чуть что – сразу в кусты?

Шагнув к щеголеватому юнцу в модном свитере, Гвен подняла палец к его подбородку.

– Это ты? Ты назвал Питера Паркера трусом?

В отличие от прочих демонстрантов, от этого явственно пахло спиртным.

– Да, я!

На этого идиота не стоило бы тратить сил и времени, однако Гвен от души хлопнула его по щеке. Хлопок пощечины привлек общее внимание. Все вытаращились на нее.

– Да будь он хоть вполовину таким, каков он есть, он стоил бы десятерых таких, как ты!

Юнец, потирая щеку, ошеломленно молчал. Развернувшись, Гвен стремительно взошла на крыльцо участка. Издевательское дружное «о-о-о», пущенное ей вслед, словно обожгло спину. Офицеры Фенуэй и Хантингтон, знавшие Гвен с детства, без лишних вопросов пропустили ее внутрь.

Взглянув через плечо дежурного, сержанта Мерфи, Гвен увидела снежно-белую макушку отца. Острый взгляд его синих глаз был прикован к распечаткам на столе, но, будто почувствовав ее присутствие, отец поднял голову и мягко улыбнулся ей навстречу.

– Не ожидал увидеть тебя здесь.

Скрестив руки на груди, Гвен шумно выдохнула сквозь стиснутые зубы.

– А почему бы нет? Я ведь тоже учусь в ГУЭ, не так ли?

Улыбка исчезла с лица капитана Стейси.

– Конечно, ты тоже озабочена этими протестами, другого я и не ожидал. Но ты вся дрожишь. Что тебя так взбесило?

Поджав губы, Гвен уставилась в пол.

– Один трепач там, снаружи.

Мерфи ткнул большим пальцем в сторону входа:

– Фенуэй говорит, ты здорово врезала этому парню. Эй, с одной стороны, и поделом! Но с другой – смотри, как бы тебя не обвинили в хулиганстве.

Отец нахмурился так, что его густые брови сомкнулись на переносице.

– Тебе кто-то нахамил?

Злость вмиг прошла, уступив место смущению.

– Ничего подобного. Он просто… сказал кое-что о Питере.

Отец окинул Гвен проницательным взглядом, повидавшим тысячи мест происшествий.

– Понимаю, обидно, но зачем же лезть в драку? Уж не решила ли ты, что его слова могут быть правдой?

Гвен любила отца больше всех на свете, но кому же понравится, когда читают твои мысли – да еще до того, как они придут в твою собственную голову? Тут же вспомнились все те случаи, когда Питер внезапно исчезал при первых же признаках опасности. Как она когда-то ненавидела его за это! Но ведь теперь все иначе? Разве ее сомнения не исчезли?

«Или я до сих пор считаю Питера трусом?».

* * *

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ в Адской Кухне Уэсли, со всеми удобствами расположившись в отделе службы безопасности, наблюдал за своим боссом, сцепившимся с отчаянно храбрым Человеком-Пауком. Объективы камер держали под наблюдением каждый дюйм пентхауса, кроме личных помещений, и обеспечивали Уэсли абсолютно полный – и совершенно безопасный – обзор.

Поначалу он счел решение босса заманить столь сильного противника прямо сюда опрометчивым. Противоборство с Маггией плюс напряженные отношения с женой – такое даже Кингпину могло бы затуманить разум. Однако инстинкты, похоже, не подвели босса и на этот раз.

Уэсли на его месте подержал бы стенолаза подольше, но, когда Кингпин разжал хватку, Человек-Паук мешком осел на пол и едва сумел скорчиться в комок, точно зародыш в утробе матери. Может, этот герой и был сильнее, независимо от весовой категории, однако он был юн, слишком нетерпелив и неопытен. И мистер Фиск в полной мере воспользовался этим.

Что до рядовых бойцов, валявшихся без чувств по всему тренажерному залу – подкрепление было уже в пути. Более всего Уэсли был озабочен сломанным столом. Если верить перекупщику, когда-то этот стол принадлежал самому Аль Капоне. Но Уэсли не сомневался, что сумет подыскать ему достойную замену.

Пожалуй, стол Сильвермэйна вполне подойдет.

Пока Кингпин торжествовал победу, Уэсли тоже – в кои-то веки – поддался радости. Скрижаль, на изучение которой он потратил годы, была совсем рядом. Пусть она принадлежала боссу, но расшифровкой надписи предстояло заняться ему.

Нет, он не собирался воспользоваться ее тайнами сам. Власть, слава, шум – все это его никогда не привлекало. Но мысль о разгадке древнего шифра, с которым не удалось справиться ни одному из многих и многих – да, вот это кружило голову!

На экране Фиск поднял половину сломанного стола, готовясь обрушить ее на беспомощного Человека-Паука. Несмотря на столь явную победу, Уэсли решил внять собственной паранойе. В конце концов, такова была его работа. Он проверил трансляцию с остальных камер, затем принялся прослушивать полицейские каналы связи в поисках необычной активности.

Поиски увенчались успехом немедленно.

– У нас «десять-тридцать четыре» на углу Сорок шестой и Девятой авеню, Адская Кухня. Всем свободным патрулям – ответьте. По данному адресу предположительно находится Кингпин и украденная скрижаль.

Уэсли замер. Это был их адрес. А код «десять-тридцать четыре» означал бой с применением огнестрельного оружия. Откуда полиция узнала? Пентхаус мало того, что имел звуконепроницаемые стены – он располагался так высоко над шумными улицами, что Кингпин однажды выстрелил из ракетной установки, и никто даже глазом не моргнул. Даже если тщательно проверенные жильцы снизу что-то и слышали, то побоялись доносить об этом в полицию.

Значит, утечка? Информатор?

Но размышлять над этим было не время. Служители закона были уже в пути. Уэсли хлопнул по клавише интеркома.

– Сэр?

Но линия была мертва – возможно, повреждена одной из пуль, выпущенных при появлении стенолаза.

Не успел Уэсли вскочить на ноги, как ситуация обострилась еще сильнее. «Поверженный» Человек-Паук на экране вскочил, точно пружина, и вновь взялся за дело. Быстрота метателя паутины напомнила Уэсли о пауках-скакунах из семейства Salticidae. Казалось, он не столько вскочил с пола, сколько исчез и тут же возник в воздухе, а кулак его глубоко погрузился в живот мистера Фиска.

– Если, чтобы застать тебя врасплох, достаточно лишь притвориться мертвым, понятно, почему ты думал, будто этот трюк с окном сработает.

Глядя на экран, Уэсли ожидал, что Кингпин немедленно ударит в ответ. Но вместо этого Фиск рухнул на спину.

– Мистер Фиск!

Однако крик Уэсли был бесполезен, с какой стороны ни взгляни. Он мог слышать дерущихся, но они-то его не слышали. Мало того, из динамиков системы связи послышался высокий пронзительный вой.

Сирены? Так быстро?

Благодаря недавним неудачам Уэсли удалось заранее обсудить с боссом возможность полицейского рейда и составить план на этот случай. Полагая, что сталкиваться с полицией лоб в лоб – чистое безумие, он посоветовал Фиску позволить взять себя под арест – по крайней мере, на время – и предоставить команде адвокатов разбираться с любыми возможными обвинениями. Согласно букве закона, мистер Фиск должен считаться невиновным, пока не будет доказано обратное.

А пока доказательств против него нет, преступник здесь один – Человек-Паук, со взломом проникший в частное владение.

Все это вполне могло сработать, если бы не одна-единственная улика – древняя скрижаль.

* * *

ЗАКРЕПЛЯЯ успех, Человек-Паук шагнул к распростертому перед ним Кингпину.

– На этот раз рядом нет раненых детишек из колледжа, лысик, и я весь к твоим услугам.

Но нажатие на уязвимую точку причинило Человеку-Пауку больше вреда, чем он полагал. Правая рука онемела от запястья до самого плеча. Он принялся растирать руку, восстанавливая кровообращение.

Удар тяжелой ноги Кингпина застал его врасплох. Этот удар оказался слабее прежних, но все-таки отбросил Человека-Паука на несколько ярдов.

«Либо оглушен, либо наконец-то начал уставать».

Человек-Паук мягко приземлился на пол возле каких-то плотных штор. Кингпин поднялся, по-бычьи склонил голову и бросился вперед. Сорвав со стены штору, Питер с изяществом тореадора взмахнул ею перед Кингпином.

– Оле!

Ткань захлестнула ноги Кингпина. Споткнувшись, он с размаху уселся на пол. Несмотря на очевидную уязвимость его положения, паучье чутье внезапно заставило Питера прыгнуть вверх и прилипнуть к стене. Поначалу он не понял, в чем дело, но в следующий миг увидел, что Кингпин подхватил с пола оброненный кем-то АК-47.

– А видел ли ты хоть раз настоящий бой быков, насекомое? Можешь поверить, коррида становится намного интереснее, когда побеждает бык!

Фиск поднял оружие, но прежде, чем он успел нажать на спуск, Человек-Паук метнул ему навстречу клейкий шарик из паутины, вогнав его точно в ствол.

Нет, оружие не взорвалось, как в каком-нибудь мультике, но ствол разошелся по шву, развернулся, словно цветок, и неожиданно сильная отдача вогнала приклад в брюхо Фиска. Моргнув, он отшвырнул автомат, поднял руки и принял защитную стойку.

Человек-Паук подобрался, выжидая, когда противник откроется, но тут же заметил кое-что еще.

– Э-э… Кей-Пи, у тебя из кармана действительно валит зеленый дым, или ты просто настолько рад меня видеть?

Кингпин в замешательстве опустил взгляд. Приклад автомата раздавил газовую капсулу, очевидно, забытую им в кармане. Разразившись руганью, он отчаянно рванул пропотевший пиджак с плеч.

Человек-Паук вскарабкался чуть выше, чтобы ненароком не глотнуть газа, и тут струйка зеленого дыма достигла ноздрей Кингпина.

– Я тебя!..

Глаза его закатились под лоб.

– Отложи эту мысль на потом.

Кингпин упал.

Как только газ рассеялся, Человек-Паук спрыгнул вниз, собираясь спеленать поверженного бандита паутиной, но тут его внимание привлек чей-то топот. Обернувшись, он увидел дверь в коридор, еще недавно скрытую за шторой.

«Наверное, кто-то из шестерок Кингпина решил смыться».

Но, выглянув в коридор, Питер обнаружил, что выход – в противоположной стороне.

«А может, спешит за краденой скрижалью?»

Поражение Фиска казалось полным и окончательным, но Питер уже не раз ошибался на его счет.

«Чтобы доказать, что взрывы устроены Фиском, а не студентами, без этой штуки не обойтись. Что же делать? Остаться здесь или бежать за скрижалью?»

* * *

ЧЕРЕЗ несколько секунд охваченный паникой Уэсли подбежал к хранилищу, где лежала скрижаль. Классическая бетонная дверь, окованная сталью, купленная у кредитно-сберегательного банка, пошедшего под снос, была вполне надежна. Но узнав о ее существовании, полицейские немедленно явятся с ордером и потребуют отпереть ее.

Тяжело дыша, он набрал код, известный только ему и Уилсону Фиску. Засовы тут же отодвинулись в стороны. Уэсли потянул массивную ручку на себя. Собрал все силы, дернул… но дверь даже не шелохнулась.

Недавно мистер Фиск заводил разговор о дополнительном укреплении двери хранилища биметаллическим сплавом… Конечно, для такого силача, как Кингпин, лишний вес не представлял никакой проблемы. А вот для Уэсли дверь оказалась все равно что заперта.

Зачем, зачем Фиск велел выполнить эту работу, не посоветовавшись с ним? От этой мысли сделалось больно. Да, учитывая сложившееся положение, лишние предосторожности не помешают, но Уэсли никогда не давал хозяину повода сомневаться в его верности. И теперь, чтобы открыть эту дверь, понадобятся еще трое – а все вокруг, благодаря Человеку-Пауку, лежат без сознания…

Вой сирен стал громче – так, что зубы заныли. Дав волю почти забытому инстинкту самосохранения, Уэсли развернулся и приготовился к бегству.

– Эй, приятель, ты куда?

Короткий шипящий свист – будто тонкая, мощная струя аэрозоля – и Уэсли почувствовал, как нечто непонятное шлепнуло его по спине чуть ниже загривка и вздернуло кверху так, что колени плотно прижались к груди. Клейкие нити паутины облепили лицо, и он обнаружил, что болтается под потолком, пойманный в паучью сеть.

– Я тебе ничего не скажу!

– Ну и хорошо. Ты повиси, а я попробую угадать, что ты здесь делал, окей?

Извернувшись, Уэсли увидел стенолаза, стоящего на потолке и пышущего самодовольством. Побарабанив пальцами по подбородку, Человек-Паук огляделся и указал на дверь в хранилище.

– Скрижаль там, верно?

Напрасно Уэсли надеялся, что дверь не поддастся. Стоило Человеку-Пауку спрыгнуть вниз, упереться ногой в стену и потянуть за ручку – и дверь легко распахнулась. Через несколько секунд драгоценная скрижаль оказалась в его руках.

– Нет! – застонал Уэсли. – Ты и понятия не имеешь, что у тебя в руках!

– Что ж, снова попробую угадать. Это… уж не таинственная ли скрижаль с загадочными письменами, которые до сих пор не удалось расшифровать никому, предположительно хранящая величайшую из тайн за всю историю человечества?

В довершение всех бед, эта отвратительная обывательская фраза прозвучала в точности как цитата из бессодержательных пояснительных табличек в Выставочном зале.

Человек-Паук поднял скрижаль и помахал ею в воздухе.

– Пора вернуть эту штуку в Выставочный зал, – склонив голову, он прислушался. Вой сирен сделался еще громче. – А еще лучше – передать полиции.

Уэсли стиснул кулаки.

– Подожди! Не можешь же ты просто так оставить меня здесь?

Похоже, под маской Человека-Паука мелькнула улыбка.

– Да, не каждый день встретишь такое простодушие, однако отвечу на твой вопрос – еще как могу. Не бойся, я сообщу ребятам в синих мундирах, что ты висишь здесь. Уверен, они отыщут тебя еще до того, как ты успеешь соскучиться.

* * *

ОЧНУВШИСЬ, Кингпин обнаружил, что окружен полицейскими. Горло пересохло, во рту горчило, ощущение собственного бессилия приводило в ярость.

«Им ни за что не выстоять против меня, но сейчас не время для драки. У меня есть идея получше».

– Входите, джентльмены. Мне нечего скрывать.

Окинув взглядом бесчувственные тела бандитов, старший из офицеров присвистнул:

– Так-таки и нечего?

Фиск протянул руки вперед, и на него надели наручники. Наручники огромного размера. Значит, причина появления копов – не просто какой-то паршивый телефонный звонок. Они заранее знали, кого обнаружат здесь.

Выходит, информацию слил кто-то из своих. Предатель.

Чтобы поднять «груз» на ноги, потребовались усилия трех полицейских. Пока Фиску зачитывали его права, он мысленно поздравил себя с тем, что успел уберечь самое дорогое.

«Хвала небесам, я отослал Ванессу в Лонг-Айленд. Сам-то я привык иметь дело со всяким сбродом, но ей никогда в жизни не доводилось переживать подобное бесчестие».

Наконец старший следователь перешел к делу:

– Где скрижаль, Кингпин?

Фиск усмехнулся.

«Как они все предсказуемы…»

– Если бы она и была у меня, неужели вы считаете меня настолько глупым, чтобы держать такую улику при себе? Пожалуй, именно это и привело к небольшому разногласию с моим стреляющим паутиной союзником.

– Человек-Паук – ваш сообщник?

В ответ Фиск широко ухмыльнулся. Эта ухмылка не могла считаться официальным признанием, однако говорила о многом.

Полицейский за спиной Фиска, все еще придерживавший его за предплечье, вздохнул.

– Джеймсон был прав: этот тип опасен для общества!

Общий горький вздох был просто очарователен.

Занюханный следователь схватился за рацию:

– Внимание всем! Обнаружив поблизости Человека-Паука, немедленно задержать! Мне нужно допросить его.

«Все вышло легче легкого. Как ни противно, но я должен сказать спасибо этому газетчику Джей Джоне Джеймсону, помешанному на бдительности».

* * *

ОСТАВИВ преступника болтаться под потолком, Человек-Паук отыскал ближайшее окно и прыгнул в темноту. Прохладный воздух облегчал боль от ушибов. Выстрелив нитью паутины в стену роскошного здания, он уцепился за ее конец и прыгнул, описав широкую дугу. Отсюда, сверху, открывался замечательный вид на полицейские машины с включенными «мигалками», окружившие въезд в гараж.

«А вот этот сияющий купол я уже где-то видел. Они взяли Кингпина!»

Приблизившись к полицейским настолько, что они смогли бы его расслышать, он выхватил скрижаль из-за спины и поднял ее вверх, словно трофей.

– Эй, парни в синем! Я вам кое-что принес!

Учитывая историю его взаимоотношений с законом, реакция полицейских не должна была удивлять его. Однако удивила.

– Это Человек-Паук!

– У него что-то в руке!

– Возможно, бомба!

– Погодите – что? Ребята, вы…

Пули высекли искры из фасада здания.

– Ничего себе! Я же только хотел…

– Внимание! Возможно, он явился освободить Кингпина!

Пули засвистели ближе. Пришлось прыгать с места на место, уворачиваясь от выстрелов.

– Какого дьявола я буду его освобождать? Я же только что поймал его!

Но грохот выстрелов заглушил его голос, а шансы попасть под удачный выстрел с каждой секундой росли. И чем безнадежнее становилось его положение, тем сильнее переполнялось адреналином его экстраординарное тело.

Выстрелив в верхушку высотного здания еще одной нитью, он стремительно качнулся вперед и, набрав скорость, выпустил нить. Следующая нить, пущенная в водонапорную башню через улицу, вынесла его из-под обстрела.

Уйти от полиции по крышам было легко, а вот избавиться от возмущения – намного сложнее. Долгий, тяжелый день брал свое. Приземлившись на асфальт, он скрипнул зубами и смахнул пот со лба.

«Неужели так трудно хотя бы сказать „спасибо“? Неужели все, что я делаю, не стоит даже того, чтобы полиция не открывала по мне огонь, когда я пытаюсь вернуть им бесценную реликвию? Каждый раз, каждый раз – одно и то же. Что ни сделай – ничего не меняется. Ничего!»

От копов следовало оторваться подальше. Но, выстрелив новой нитью паутины, он дернул за нее с такой силой, что штырь антенны на другом конце нити едва не сломался пополам.

«Чем подвергать себя опасности, как какой-то болван, я мог бы жить достойной жизнью! Достойной? Черт побери, с моими возможностями я мог бы быть богатым и уважаемым человеком, а не полуголодным фотографом с репутацией труса».

В высшей точке полета Питер еще раз с силой рванул нить. На этот раз штырь антенны сломался. В глубине души он надеялся, что скорость свободного падения избавит его от кипучей ярости.

Но не вышло.

Вторая нить остановила падение, но не бег мыслей.

«Ну и прекрасно. И провались оно все. С меня хватит. Если весь мир против меня, то спорить с ним просто глупо. Говорите, я опасен для общества? И обращаетесь со мной соответственно? Хорошо. Я вполне могу стать опасным для общества».

Глава шестая

ПИТЕР лежал в кровати, глядя в потолок. Сердце яростно билось в груди. То и дело поглядывая на древнюю скрижаль, он думал о том, как все это смешно и нелепо: величайшая тайна в истории человечества вот так запросто валяется на полу, торчит из-под кучи нестиранной одежды…

А в жизни требовалось что-то менять. Что именно и каким образом – он не знал, но что-то менять было нужно.

Когда-то он уже пробовал бросить жизнь Человека-Паука, но не тут-то было. Когда единственный человек, которого он считал отцом, дядя Бен, погиб от рук уличного грабителя, которого Питер вполне мог бы остановить, он дал слово использовать свои силы во благо людям. Однако он делал это далеко не первый год, и, похоже, ни одно из его добрых дел не осталось безнаказанным. И это ему надоело.

«Может, просто ограничиться мелкими воришками, удирающими от погони, если попадутся навстречу?»

Перед глазами возникли лица смеющихся врагов. Его босс, Джона Джеймсон, издевательски хохотал вместе с суперзлодеями – Ящером, Зеленым Гоблином и Доктором Осьминогом. Родные и близкие – тетя Мэй, Гвен, Гарри и Мэри Джейн – смотрели на него с болью и разочарованием. Они казались настолько реальными… Питер даже не понимал, что все это – сон, пока не услышал голос дяди Бена:

– Спокойнее.

Он словно вновь оказался в Квинсе, за старым кухонным столом, за работой над школьным научным проектом. Он трудился над неуклюжей моделью молекулы того самого полимера, что позже превратился в его паутину. Он дважды порезал палец, работая над мелкими деталями, но модель никак не выходила такой, как нужно. В конце концов, он поддался ярости, швырнул модель на пол и растоптал.

– Спокойнее, Питер!

– Без толку. Все равно этот тупой учитель, наверное, даже не знает, что такое полимер!

Одноклассники Питера уж точно не знали этого. Для них он был нердом – изгоем, ежедневно подвергавшимся нападкам Флэша Томпсона и насмешкам остальных. Казалось, все его старания бессмысленны.

– Главное, не спеши, действуй с умом. И все получится.

– Не могу! – огрызнулся Питер. – Я не умею не спешить!

Проснувшись, он понял, что не научился этому до сих пор.

Было утро. Питер чувствовал себя, будто с похмелья: ушибы болели, а главное – внутри до сих пор бушевала ярость, смешанная с чувством вины. Ночные видения не оставляли его – прилипли, точно его собственная паутина! Машинально, будто робот, он приготовил завтрак, едва не силой заставил себя проглотить кусочек-другой и потащился в ГУЭ.

Лучи утреннего солнца немного рассеяли его уныние, но настроение начало улучшаться только при виде Гвен. Она шла к нему через улицу, легкий ветерок играл ее волосами, а взгляд ее чудесных острых глаз был устремлен на него.

Но тут она заговорила:

– Питер! Я же везде тебя ищу! Где ты был?

К подобному обвиняющему тону Питер давно привык – но только не от нее.

– Прости, Гвенди. Наверное, просто устал.

– Настолько, что не мог ответить на звонок?

– Э-э… вроде того.

Рука Гвен уперлась в бедро.

– В самом деле? Что ж, наверное, это и вправду очень утомительно – удирать прочь, когда настало время постоять за себя!

– Погоди. Что?

Ну вот. Опять. Опять те же вопросы, опять те же оскорбления – и от кого? От единственного в мире человека, который, казалось бы, верил ему безоговорочно!

– А где ты был, когда арестовывали наших?

«Пытался доказать их невиновность, и в процессе мне чуть не вышибли мозги. Но вслух я этого сказать не могу».

– По крайней мере, мог бы выдумать хоть какое-то оправдание! – секунду помедлив, Гвен заговорила тише. – Окей, стой, жуй свою жвачку. Должно быть, для твоего исчезновения была причина. Может, я и больна на всю голову, раз не списываю тебя со счетов, но я подожду, пока ты не соблаговолишь все объяснить.

– Гвен… ты что, плачешь?

Действительно, она плакала. Все попытки сдержаться привели только к тому, что слезы градом покатились по ее щекам. Гвен отвернулась.

– Забудь. Просто противно терять голову от парня, который всегда ведет себя как трус!

Опять. Снова «трус»… Тягостное чувство, едва-едва начавшее рассеиваться, вновь накрыло Питера с головой. Отчаянно покраснев, не в силах вымолвить ни слова, он только и смог проводить ее взглядом.

– Я иду в полицейский участок навестить наших. По крайней мере, они не боятся постоять за свои убеждения.

Отойдя на несколько шагов, она не выдержала и пустилась бежать.

* * *

В ОТДЕЛАННОМ орехом конференц-зале полицейского участка декан Корлисс невозмутимо взирал на усталых организаторов протеста, испепелявших его гневными взглядами. Вооруженных полицейских в зале не было – за спиной декана стояли только капитан Стейси да Робби Робертсон.

Едва державшийся на ногах после долгой бессонной ночи в подвальной камере полицейского участка, Джош Киттлинг отказался сесть за один стол с Корлиссом.

– Мало того, что нам всем светит тюрьма, вы явились объявить об отчислении?

В ответном вздохе седоволосого декана чувствовалась давняя привычка к власти, а также – то, что терпению его вот-вот придет конец.

– Нет, мистер Киттлинг. Полицией установлено, что ваша группа не имеет никакого отношения к взрывам. И, несмотря на то самое видео с ютьюба, где вы лично угрожаете похитить с выставки экспонат, ГУЭ отказывается выдвигать против вас обвинения. Кроме этого, я пришел сообщить, что деньги, предназначавшиеся на ремонт Выставочного зала, будут пущены на финансовую помощь нуждающимся.

Декан сделал паузу, ожидая, когда его новости дойдут до всех.

Рэнди захлопал глазами:

– Значит… мы победили?

– Если вам угодно считать все это неким состязанием, то – да.

Киттлинг нахмурился.

– Но почему вы не сказали об этом сразу? Почему отказались встретиться с нами?

В новом вздохе декана явственно слышалось раздражение.

– Я не отказывал вам во встрече. Я отложил ее, так как пытался привлечь новые пожертвования, которых хватило бы и на те и на другие нужды. Признаю, мне следовало бы сообщить об этом вашей группе, прежде чем события вышли из-под контроля, но наши крупнейшие благотворители отказали, не желая, чтобы их пожертвования выглядели как результат вашего протеста.

– Значит, пошли на поклон к этим… двум процентам общества?

– Если угодно, да. Но не забывайте, что это их деньги и их добрая воля. Как бы то ни было, сделанного не воротишь. Ущерб, причиненный зданию грабителями, покроет страховка, что принесет нам достаточно средств для ремонта. Вот и все, что я хотел сказать, – декан поднялся, и капитан Стейси подал ему его трость, прислоненную к столу. – Надеюсь, в будущем мы сможем продолжить наш диалог в более конструктивной манере.

Декан прохромал к выходу, и Робби распахнул перед ним дверь.

– Спасибо вам, – сказал он.

Услышав это, Рэнди наградил отца испепеляющим взглядом.

* * *

КАК ТОЛЬКО студентов официально освободили из-под ареста, Робби вывел сына наружу, размышляя, как лучше повести с ним разговор – если момент вообще был подходящим для разговоров.

Остановившись на ступеньках у входа, они подняли взгляды к солнцу. Рэнди выглядел совсем усталым. Больше всего ему нужен был отдых и хороший домашний обед. Но Робби до сих пор не мог поверить, что так трудно стало объясниться с сыном, которого он растил и воспитывал восемнадцать лет.

Для начала он предпочел шутку:

– Итак, Рэнд, что тебе больше не дает покоя – что декан, которого вы обвиняли во всех грехах, оказался на вашей стороне, или что наша система в самом деле время от времени работает?

Рэнди презрительно усмехнулся.

– По-моему, Джош прав. Система работает только тогда, когда у нее нет выбора. Будь Корлисс в самом деле за нас, он первым делом поговорил бы с нами. Он – тоже часть этой системы и часть проблемы.

– Он половину жизни ходит с тростью, потому что заработал перелом бедра во время акции протеста, закончившейся настоящим побоищем. Понимаю, шестидесятые для тебя – дремучая древность, но ты даже не представляешь себе, насколько тогда было хуже. На все нужно смотреть объективно.

– Объективно? То есть, если законам Джима Кроу[3] настал конец, я должен заткнуться и слепо доверять любым властям?

Его отцу очень хотелось сказать: «Конечно, нет. Но тебе еще многое нужно узнать. Нужно научиться обуздывать свой нрав и трезво выбирать, на чьей ты стороне».

Но он не сказал этого, и оба молча тронулись в путь.

* * *

ЗА ПОДВАЛЬНЫМИ окнами, едва выступавшими над мостовой, находились промозглые камеры, где сидели взаперти Уилсон Фиск, арестованные вместе с ним телохранители и мрачный как туча Уэсли.

– Выпустите меня отсюда! – яростно взревел Кингпин.

На самом деле он был абсолютно спокоен, но дело требовало, чтобы полицейские приняли его за безмозглого дурака. В глазах Фиска охранявшие камеры полицейские были сущими ничтожествами – не в смысле роста, а в смысле разума. В ответ на его вопль двое из них привычно промолчали, будто надеясь, что за примерное поведение их когда-нибудь повысят по службе и поднимут им жалованье.

Но третий оказался полным невежей.

– А ну цыц там, в каталажке!

Развалившись в кресле и задрав ноги на стол, он читал «Бьюгл». Заметив взгляд Кингпина, он поднял газету и развернул ее к нему. Заголовок на первой полосе гласил: «Разыскивается Человек-Паук!».

– Согласно передовице редактора Джеймсона, твой дружок Паучок смылся с краденой скрижалью, а тебя оставил гнить в тюрьме. Но не волнуйся, скоро этот стенолаз составит тебе компанию.

Видя, как легко все купились на его обман, Фиск едва сдержал ухмылку. Ради сохранения злобного вида пришлось вспомнить о настоящих причинах для злости. Скрижаль в лапах Человека-Паука. Операция Фиска с треском провалилась. И самое худшее – его поражение, пусть даже временное, может заставить Ванессу усомниться в нем.

Фиск вцепился в прутья решетки.

– Вот увидишь – в самом скором времени я выйду отсюда!

Хам в синем мундире оскорбительно захохотал.

– Это уж точно! Выйдешь – как только в тюрьме подберут костюмчик по размеру!

Возможно, этот болтун впервые в жизни почувствовал, будто у него есть причина торжествовать. В одном он был прав: время уходило. Через несколько часов его перевезут на остров Райкер, в тюрьму для особо опасных, гораздо лучше оборудованную для содержания таких, как он, чем это столетнее здание с интерьерами 1920-х и камерами, отгороженными старомодными решетками.

Уэсли советовал положиться на то, что его вытащат адвокаты. Да, они были лучшими из тех, что можно найти за деньги, но Фиск вряд ли был единственным богатым преступником среди их клиентов. Если уж Маггии удалось внедрить шпиона в его собственную организацию, что помешает им перекупить его адвокатов?

Поэтому вместо того, чтобы довериться посторонним, Кингпин всю ночь хватался за одну и ту же пару железных прутьев, во всю глотку понося своих охранников и сами небеса – и в то же время расшатывая, выкручивая из гнезд старое хрупкое железо. Пока что прутья удалось провернуть на четверть оборота. Они еще не готовы были сломаться, но скоро, скоро…

– Вот подойди поближе, и я заставлю тебя сожрать эту газету, – прорычал он.

Этот идиот в самом деле поднялся на ноги:

– Вот как, босс? Вот эту вот самую газету?

Его напарники напряглись.

– Фрэнк…

Но тот лишь отмахнулся:

– Все окей. Все под контролем.

Когда этот Фрэнк приблизился настолько, что в камере повеяло вонью его пота, Фиск сделал вид, будто хочет дотянуться до него, прекрасно понимая, что его рука не протиснется сквозь прутья.

Взглянув в его налитые яростью глаза, невежа презрительно усмехнулся.

– Еще одна горилла угодила в клетку! Ну, что ты мне сделаешь?

Казалось, Фрэнк собирается вернуться на место, но вместо этого он наклонился ближе и прошептал – так, чтобы не слышали остальные:

– Сильвио Манфреди шлет наилучшие пожелания.

Адреналин ударил в голову. Кингпину даже не пришлось крутить прутья – он просто разорвал их пополам. Защемив между прутьями шею ошеломленного полицейского, он шагнул из камеры в коридор.

Двое остальных потянулись к оружию.

– Ни с места! Будем стрелять!

Но Фиск пинком перевернул стол, заслонившись им от пуль, а вторым пинком отправил его в сторону надзирателей.

Обернувшись к отчаянно верещащему Фрэнку, зажатому между железных прутьев, Кингпин поднял его в воздух. Багрянец на лице полузадушенного полицейского был просто восхитителен.

– Прошу вас! Я не хочу умирать!

Кингпин цокнул языком.

– С прискорбием вынужден сообщить, что здесь наши интересы противоречат друг другу. Но, возможно, тебе удастся переубедить меня. Говори, как Сильвермэйн узнал о моих планах?

По скрюченной шее полицейского текла кровь – шершавое железо расцарапало ему кожу.

– Не знаю. По слухам, он встречался с каким-то типом, скрывавшим лицо под капюшоном и назвавшимся Махинатором. Вам нужен он. Он…

Глаза полицейского закатились под лоб, веки сомкнулись, и он потерял сознание – скорее от страха, чем от сдавивших горло железных прутьев. Кингпин разжал руку: убить бесчувственного – невелика победа.

– Выпусти и нас! – зашумели его люди в соседних камерах.

Даже Уэсли сказал:

– Мистер Фиск, я мог бы вам помочь.

Всем прочим цена была – дайм[4] за дюжину, но Уэсли вполне заслуживал ответа.

– Прошу прощения. Сюда в любую секунду может ворваться полиция. Времени нет. Я позабочусь, чтобы наши адвокаты вытащили тебя, как только найду предателя.

Взяв разбег вдоль узкого коридора, он всем весом врезался в дверь аварийного выхода. Выбив ее, он ступил на лестницу, ведущую к тротуару, и тут между его лодыжек свистнула пуля. Осколки бетона брызнули в стороны. Похоже, кто-то из полицейских успел очнуться после столкновения с летающим столом.

Избегая широких улиц, где он оказался бы легкой мишенью, Фиск пустился бежать по узкой незастроенной полоске земли под стеной полицейского участка. Благодаря забегаловке напротив, торговавшей едой навынос, проход был завален грудами мусора, а воздух казался липким от густой отвратительной вони. Из-за спешки в сочетании со стремлением не вляпаться в отбросы он проехался плечом по стене полицейского участка, разрывая и пачкая белый пиджак.

За спиной пыхтел пустившийся в погоню коп. Из окна сверху грохнул еще один выстрел. Впереди, в надежде отрезать Фиску путь к бегству, выкатился из гаража полицейский автомобиль. Исцарапанный и грязный, Фиск вспрыгнул на крышу машины и перемахнул через ограду с колючей проволокой поверху.

Жестко приземлившись на тротуар, он исцарапал ботинки и порвал штаны. Как ни противно было спасаться бегством, теперь ему, по крайней мере, было куда бежать. Могучие ноги несли его сквозь переулки и скверики, но полицейские патрули на каждом углу главных улиц наводили на мысль о том, что бежать на своих двоих по меньшей мере глупо.

Отыскав укромное местечко за толстым дубом, Фиск вытащил крохотный телефон, который прятал в тяжелом каблуке ботинка. Раскрыв «раскладушку», он задумался. Вся его организация была скомпрометирована Махинатором. Кому же звонить?

Выбора не было. Только Ванессе, смыслу всей его жизни. Да, она увидит его слабость. Но, поддержав его дух, она поможет ему обрести силу. Она поймет! Конечно, поймет!

– Любовь моя, я… в беде. Шифрованный сигнал модуля Джи-Пи-Эс в этом телефоне поможет тебе найти меня. Приезжай за мной, и я все объясню.

Не прошло и десяти минут, как он увидел ее джип с темными, наглухо затонированными стеклами. Забравшись внутрь и увидев ее, он почувствовал немалое облегчение. Но как она воспримет все это?

Ванесса даже не повернулась ему навстречу, и опасения Фиска усилились.

– Вдоль линии Кросстаун, дорогая, а там – на север.

Ни одной патрульной машины вокруг… Фиск облегченно вздохнул.

Ванесса, не отрываясь, смотрела вперед. Он повернулся к ней, чтобы погладить ее по плечу, но, увидев жирное грязное пятно на рукаве пиджака, остановил руку на полпути.

– Нас предали. Этот… этот червяк, называющий себя Махинатором, сливал информацию о моем бизнесе Маггии. Не знаю, много ли он успел им рассказать, но в целях предосторожности нам лучше скрыться.

Выражение лица Ванессы оставалось все таким же – сухим и сдержанным, и страх Кингпина перерос в панику. Он коснулся ее плеча, испачкав ей рукав какой-то дрянью.

– Это только на время, обещаю, я все исправлю. Все будет, как было.

Он попытался стереть грязь с ее платья, но только размазал пятно еще сильнее. Она оттолкнула его руку, и Фиск почувствовал себя так, будто его ударили ножом в самое сердце.

– Прости, Ванесса. Я оказался слаб. Прости. Я не знал…

Ванесса наконец-то взглянула на него, и в ее взгляде – в первый раз в жизни – он увидел презрение.

– Ты думаешь, я злюсь из-за краха твоего бизнеса? Или из-за того, что ты снова влез в эту грязь, хоть и клялся, что нас с тобой она никогда не коснется? Нет, любимый, нет, мой единственный, все это не смогло бы разбить мое сердце. А вот это – смогло.

Ванесса протянула ему распечатку. Мельком взглянув на нее, Кингпин понял, что это документ с его личного сервера – тот самый, с описанием всех мер, принятых, чтобы новости об их сыне не просочились в прессу.

Словно неумолимая невидимая рука провернула нож в его сердце! Фиск раскрыл рот, отчаянно подыскивая слова – любые слова, что помогли бы убрать этот клинок:

– Они не знали точно, пострадал ли он! Они только предполагали, что…

– Предполагали? Наш сын пропал, попав под лавину! Все убеждены, что он погиб!

– Я… Я только хотел уберечь тебя от страданий…

Ванесса вдавила педаль газа в пол. Покрышки пронзительно взвизгнули на повороте. Фиск хотел напомнить ей, что им не стоит привлекать к себе внимание, но промолчал.

Казалось, она вот-вот заплачет, но ее ярость преградила слезам путь наружу.

– Ты клялся, что все это – ради него. Этим ты оправдывал все, что угодно: все ради него, все ради его будущего. Выходит, все было впустую. Впустую!

Она ударила по тормозам – так резко, что Кингпин, всем телом развернувшийся к ней, врезался плечом в приборную доску. Дверца с его стороны распахнулась.

– Убирайся.

Кингпин сцепил пальцы.

– Ванесса, ты должна простить меня. Должна!

– Убирайся!

Ее приказ словно обладал физической силой. Под действием этой силы Кингпин буквально выпал из машины, приземлившись прямо в лужу на мостовой. Ванесса помчалась прочь, не дожидаясь, пока захлопнется дверь, и даже не притормозив в ответ на его отчаянный рев:

– Ванесса!!!

Только поднявшись на ноги – мокрый, оборванный, насквозь провонявший гниющими отбросами – он осознал всю глубину своего провала.

Он не сумел уберечь ее от страданий.

Даже от этой вони уберечь не сумел!

Вокруг собралась небольшая толпа – точно мухи слетелись на гнилой банан. Благодаря «Бьюгл» лицо Фиска было широко известно в городе – не хуже, чем маска этого проклятого стенолаза. Зеваки держались на почтительном расстоянии, сторонились его, как дикого зверя, и Фиску удалось уйти прежде, чем его успели снять на эти проклятые вездесущие телефоны.

Что ж, он заляжет на дно, но ненадолго. Скоро он вернется и уж тогда отомстит – и Махинатору, и Маггии, и Человеку-Пауку. Всем и каждому!

Глава седьмая

ОПАСАЯСЬ не сдержаться и ударить любого, кто хотя бы бросит на него косой взгляд, Питер решил пропустить лекцию и направился прочь из кампуса. Переходя через площадь, он даже не заметил машущего ему Гарри и не услышал дружелюбного оклика Рэнди:

– Эй, Пит, куда направляешься?

Решив занять себя чем-нибудь, пока дурное настроение не пройдет, он вернулся домой и вытащил из-под кучи грязного белья скрижаль.

«Можно бы просто оставить ее где-нибудь – пусть тот, кто найдет, и ломает голову. Но Кингпин вряд ли так старался заполучить ее без веских причин. Если эта „величайшая тайна“ в самом деле существует и попадет не в те руки, от меня будет больше вреда, чем пользы, а я и без того уже кругом виноват».

Погладив шероховатый камень, он пригляделся к непонятным символам.

«Ага, это в самом деле письменность. По крайней мере, я так думаю. Но я не специалист – может, и просто каракули. Но – эй, это же Нью-Йорк! Найти водопроводчика в выходной? Даже не мечтай. А вот виднейшего специалиста по иероглифам – почему бы нет?»

Конечно, поисковый запрос тут же выдал несколько имен местных специалистов.

«Доктор Дженнифер Колье из музея „Метрополитен“, пожалуй, подойдет. Надеюсь, она на работе».

Питер быстро влез в красно-синий костюм, примотал скрижаль к спине паутиной и вышел в окно. Прыгая через улицу на крышу административного здания напротив, он надеялся, что эта прогулка поможет проветрить голову. Однако обида на лице Гвен все еще была слишком свежа в памяти и отвлекала от всего остального. Приземляясь, он хотел тут же вновь взмыть к небу, но пальцы ноги едва не сорвались с края, и он проехался по крыше на четвереньках.

«Вот так номер! Еще дюйм – и держись за воздух. Если уж я собрался прыгать по крышам в этих подштанниках, надо взять себя в руки. Но в этом-то и суть, разве нет? Почему я вообще занимаюсь всем этим? Да потому, что всякий раз, натягивая этот старомодный безвкусный костюм, беру свою жизнь в собственные руки. А толку?»

Он раздраженно хлопнул по вентиляционной трубе. Жест его был небрежен – так кто-нибудь мог бы шлепнуть газетой об стол. Но в этом случае труба согнулась пополам.

«Сосредоточься на скрижали, Паркер, пока действительно не натворил бед».

Заметно успокоившись, стараясь от нетерпения не забывать об осторожности, он добрался до Пятой авеню без новых происшествий. Устроившись на терракотовой крыше купола, венчавшего роскошный жилой дом на другой стороне улицы, он оглядел музей искусств «Метрополитен».

Питер всю жизнь был больше склонен к естественным наукам, но, как всякий нью-йоркский мальчишка, не раз бывал в музее «Метрополитен» со школьными экскурсиями. Обычно те места, где он не был с детства, казались меньше, чем их образы, сохранившиеся в памяти, но музей, наоборот, будто бы вырос еще больше прежнего. Непонятно отчего в голове застряли цифры – два миллиона квадратных футов.

«Вот об этом следовало подумать раньше. Конечно, доктор Колье где-то здесь, но в какое из окон стучаться? Если не ошибаюсь, та самая египетская гробница в натуральную величину – в северо-восточном крыле. Может, и кабинет доктора где-то там, поблизости».

Он прополз по стене вдоль вереницы высоких окон, но они либо были зашторены, либо за ними находились залы экспозиции. Спустившись ниже, к окнам поскромнее, он надеялся увидеть за ними какие-нибудь признаки рабочих кабинетов – перегородки, столы и тому подобное. Безуспешно.

Завернув за угол, он продолжал поиски, пока не увидел древний храм посреди огромной открытой галереи. Здесь был конец отдела древнеегипетского искусства. Надеясь, что в голову придет идея получше, он устроился отдохнуть, прицепившись к каменной колонне.

«Просто так не войти – меня разыскивает полиция. Может, купить одноразовый предоплаченный сотовый и позвонить? А как тогда доказать, что она разговаривает с настоящим Человеком-Пауком? Нет, хреновая идея».

Прежде, чем он успел понять, что происходит, паучье чутье заставило его прыгнуть на десять футов в сторону, на соседнюю колонну, едва увернувшись от пули. Повиснув на одной руке, он взглянул вниз. Он так увлекся поисками, что даже не заметил полицейского автомобиля, подкатившего к обочине Восточной 84-й. Молодой полицейский, стрелявший в него, стоял у пассажирской двери – ноги широко расставлены, пистолет в обеих руках, губы решительно сжаты.

Паучье чутье угомонилось. Значит, этот парень уже успел понять, как глупо ошибся. Но это вовсе не улучшило Питеру настроения.

– Эй, какого дьявола? А где же мое законное «не двигаться, или буду стрелять»?

– Отлично. Не двигаться, или буду стрелять. Снова.

Но тут его старший напарник, сидевший за рулем, обежал автомобиль, обеими руками ухватился за поднятый пистолет и вынудил неопытного новичка опустить ствол.

– Джо, ты что, рехнулся? Здесь же люди повсюду!

– Но он же там, наверху. В кого я еще мог бы попасть? В птицу?

– Убрать оружие! Быстро!

Джо недовольно поморщился, но подчинился.

Все еще раздраженный, Питер не смог устоять перед соблазном выпустить пар:

– Дайте-ка, угадаю: вы – добрый коп и тупой коп?

Старший из патрульных тоже скривился:

– У него мать в больнице, понятно? Послушай, мы не станем сшибать тебя пулями с этого здания, но полицейский спецназ уже в пути, и район уже оцеплен. Всем будет проще, если ты сдашься по-хорошему.

– С чего бы? Я не крал эту скрижаль!

Полицейский скривился еще сильнее.

– Паучок, я отсюда вижу: эта треклятая штука – у тебя на спине!

По крайней мере, под маской они не могли разглядеть, как он нахмурился.

– О. Верно. Но все не так, как вы думаете!

Новичок презрительно усмехнулся:

– Ой, да ладно? Ты же наверняка тащишь ее Кингпину.

– Ага, а как же. Запеку ее в торт и тайком передам ему на остров Райкер!

Полицейские изумленно уставились на него.

– Где ж ты был? Он уже час, как сбежал.

– Что?!

Тут воздух наполнился стрекотом обещанных вертолетов. К счастью, «Метрополитен» примыкал к Центральному парку. Восемьсот с лишком акров, густо засаженных деревьями – лучше места, чтобы скрыться, и не придумаешь.

Нить паутины взвилась вверх и захлестнулась за ветку высокого дуба. Оттолкнувшись от колонны, Человек-Паук понесся по воздуху над самой землей, делая вид, будто направляется прямо к полицейским. Те рухнули наземь.

– Ценю вашу рассудительность, господа полицейские, но мне нужно отыскать его, – как только ноги Питера пронеслись над их головами, его паутина захлестнула ветку следующего дерева. – И поймать! Потому что я ему не сообщник! Ясно?

С этими словами он понесся прочь, глядя в небо. Вряд ли они что-то расслышали – а если и расслышали, то вряд ли поверят.

«Если наш Лысик гуляет на воле, он заслуживает медали „За исключительную опасность“. Что делать со скрижалью – разберусь после: если она у меня, могу поспорить, он явится ко мне сам».

Скрываться от полиции в Манхэттене было для него старой, давно привычной игрой. Выждав пару часов, он принялся прочесывать самые неприглядные районы города, стараясь привлечь внимание тех, кто стоял по другую сторону закона. За день ему удалось лишь помешать нескольким уличным грабителям – настоящие профессионалы вышли на охоту после захода солнца. Вскоре Человек-Паук сорвал кражу со взломом, разнес вдребезги подпольную лабораторию, где синтезировали метамфетамин, и вытер пол несколькими громилами, собиравшими дань с торговцев. Он даже навестил парочку баров в южной части Манхэттена, где ошивались наемные киллеры – всего лишь затем, чтобы дать знать о себе всем и каждому. Особенно – чтобы весь этот сброд как следует разглядел скрижаль, примотанную паутиной к его спине.

Обычно от стремительных полетов над городом, с крыши на крышу, здорово прояснялось в голове. Но сегодня, стоило только остановиться передохнуть, в нем с новой силой вскипала злость на Гвен. Гвен, если уже остыла, наверняка гадает, куда он пропал. Плюс к этому, он опять – уже в который раз – прогулял все лекции…

Вечерело. Ему давно полагалось бы выбиться из сил, но кипучая ярость гнала вперед – казалось, он мог бы оставаться на ногах еще не один день.

Он в третий раз углубился в самые безлюдные закоулки Адской Кухни. Конечно, Кингпин не посмел бы появиться в своей берлоге – здание до сих пор было окружено полицией. Но его парни на улицах продолжали свое грязное дело, и тут Паучку могло повезти.

И повезло.

Первым, что привлекло его внимание к короткому пустынному бульвару, оказались уличные фонари – все они, кроме одного, были погашены. Вторым – грузовик-тягач, криво припаркованный в таком месте, куда он едва смог втиснуться. Подойдя поближе, Паучок увидел и водителя – тот стоял с поднятыми руками, прижавшись спиной к машине, под дулами пистолетов нескольких типов самой уголовной наружности. Неподалеку гудел на холостых оборотах черный фургончик.

Приземлившись прямо среди них, Питер с удовлетворением услышал возглас:

– Человек-Паук!

Он обвел взглядом встревоженные лица, выбирая, кого из этой ничтожной шпаны отпустить.

– Ух ты, классический разбой! Нечасто встретишь такое в наши дни!

Но сделать выбор он не успел: паучье чутье забило тревогу. Задние двери фургона распахнулись, и наружу выступила знакомая фигура.

Человек-Паук хрустнул костяшками пальцев, и неудачливые налетчики брызнули в стороны.

– О-о-о, дырку мне в ухо и сквозняк в голову, это же мистер Фиск! Тот самый, кого я ловлю! И почему всякий раз, как увижу тебя, вспоминается «Ночь на Лысой горе»?

Кингпин шагнул в конус света единственного фонаря. Жизнь в бегах – пусть всего день – заметно потрепала его. Он тяжело дышал, костюм его был грязен, изорван и измят.

– Ты ведь не думаешь, что я оставлю тебя на произвол полиции? Нет, я сам вышибу тебе мозги и заберу скрижаль.

Человек-Паук скрючился и развернулся к нему спиной:

– Вот это старье? О, просто так нацепил – ничего лучшего под руку не подвернулось.

Фиск бросился на него, но Человек-Паук завертелся волчком и прыгнул вверх. Приземлившись на широкие плечи гангстера, он обрушил оба кулака на его виски.

– Скрижаль, говоришь? Может, лучше аспиринчику?

Кингпин пошатнулся, и Питер вновь взмыл в воздух. На лету он выхватил скрижаль из-за спины, подбросил ее вверх и прилепил к высокой стене соседнего дома клубком паутины – так, чтобы никто не сумел дотянуться.

Приземлившись, он присел и уперся рукой в мостовую, готовясь начать настоящий бой. Фиск кружил вокруг него в ожидании удобного момента. Приняв боевую стойку, Питер почувствовал… облегчение.

– Не знаю, как ты, Зефирный Человек, а вот я весь день искал одного типа, действительно заслужившего трепку.

На лице Фиска мелькнула улыбка.

– Вполне разделяю твои чувства.

Взмахнув кулаками, они кинулись друг на друга. Помня о быстроте Кингпина, Питер блокировал удар огромной ручищи и ударил его в скулу правым боковым. Но это было все равно что бить пожарный кран. Фиск даже не мотнул головой, чтобы смягчить удар. Обхватив стенолаза, он попытался свалить его. Но Человек-Паук устоял – он уперся руками в широкие плечи противника и поднажал.

Оба напрягли все силы, стараясь свалить друг друга с ног. Ни один не поддавался, но под необычайно мощным натиском Человека-Паука подошвы огромных башмаков Кингпина заскрипели об асфальт.

Не разжимая захвата, Фиск рухнул набок, увлекая за собой Человека-Паука, и оба они рухнули на мостовую. Перекатившись, Фиск оказался сверху, всем весом навалился на Человека-Паука, прижал его к асфальту слоновьей ручищей и замахнулся другой.

– Меня никому не победить! Никому!

Первый удар попал Человеку-Пауку в нос, впечатав его затылком в асфальт. Но это только сильнее разозлило Питера. После этого он принялся отклонять голову, уворачиваясь от новых ударов, и бить в ответ. Чередуя левую с правой, он отвечал на каждый промах Кингпина четырьмя попаданиями.

Фиск бил быстрее и быстрее, но Человек-Паук не отставал. Наконец несгибаемая, точно пожарный кран, шея Кингпина начала подаваться – под очередным ударом его голова мотнулась вбок, потом еще и еще…

– А знаешь, как-то ты не похож на Большого Босса. Не пора ли сменить кличку? Как насчет Большого Мешка? Или Большой Груши. Что, не въезжаешь? Ладно, забудь.

Осознав, что проигрывает, Кингпин начал бить обеими руками. Улучив момент, Человек-Паук подтянул колени к груди и распрямил ноги, упершись пятками в брюхо гангстера. Тот был тяжел, как грузовик, но его грузная туша оторвалась от земли. Питер извернулся, чтобы отбросить врага в сторону, но сверхъестественное чувство равновесия помогло Кингпину приземлиться на ноги.

Избавившись от груза, Человек-Паук прыгнул и кувыркнулся в воздухе спиной вперед. Прежде чем Фиск успел защититься, нога Питера с разворота угодила ему в голову, но он и на этот раз устоял.

«Ему ведь уже конец. Вон какие синяки набухли. Что же не дает ему упасть?»

Они бросились друг на друга, как дерущиеся мальчишки – неважно куда, лишь бы попасть. Руки и ноги замелькали в воздухе. Лишившись своего преимущества, Фиск дрогнул и упал на колено. Еще удар ногой с разворота – и глаза его закатились под лоб. Огромное тело качнулось вправо, влево – и ничком рухнуло на мостовую, прямо вдоль двойной желтой линии.

«Наконец-то!»

Но бой еще не кончился. Кровоточащие губы Кингпина дрогнули. Пробормотав что-то вроде «принцесса», он вновь поднялся на ноги.

«Ничего. Еще немного – и ему конец».

Питер прыгнул на крышу черного фургона, чтобы набрать разгон для удара с лету, и кинулся вниз, но в последний миг инстинктивно извернулся в воздухе: паучье чутье отчаянно защекотало в затылке.

На бульвар на полной скорости, едва не сбив его, вывернул из-за угла микроавтобус со спутниковой антенной на крыше и эмблемами «Дейли Бьюгл» по бокам. Взвизгнув покрышками, машина остановилась в самом неудачном месте – прямо между Человеком-Пауком и Кингпином. Дверца микроавтобуса распахнулась, и наружу выступил не кто иной, как сам Джей Джона Джеймсон. Быстро оглядевшись, он заорал тому, кто сидел за рулем:

– Давай прямую трансляцию, Лидс! Я же говорил: этот звонок очевидца не липа! Это будет смотреть весь мир!

Когда-то Питер думал, что лицо главного редактора просто раньше времени покрылось морщинами. Но однажды он случайно застал его задремавшим. Во сне Джона выглядел на добрых двадцать лет моложе. Дело было вовсе не в преждевременных морщинах: этот человек просто был постоянно раздражен.

«Ну что ж, у меня денек тоже выдался на редкость поганый».

– Убирайтесь с дороги оба! Оставьте Кингпина мне!

– И позволить вам обоим снова смыться? – заорал в ответ Джеймсон, как всегда, потрясая в воздухе кулаком. – Даже не мечтай! Лидс, где трансляция?

Репортер Нед Лидс, сидевший за рулем, глянул в зеркало заднего вида и ахнул:

– Мистер Джеймсон, за нами еще одна машина!

– И что с того? – взревел Джеймсон. – Это будет сюжет года! Не будь таким…

Конец его фразы утонул в реве двигателя подъехавшего джипа. Взвизгнув покрышками, машина юзом затормозила возле Фиска. Джона заорал и замахал руками, перегородив путь ошеломленному Человеку-Пауку. Задняя дверца джипа распахнулась, и Кингпин – должно быть, из последних сил – прыгнул внутрь.

Прежде, чем дверца захлопнулась, Кингпин успел выдохнуть два слова, но Питер не смог их разобрать. Что-то вроде «любой маяк», но тон был еще более странным, совсем не подходящим для криминального босса, отдающего приказ своим шестеркам. Слова Кингпина звучали робко, едва ли не умоляюще.

«Не женщина ли там, за рулем? И… стоп. Он сказал… „любовь моя“?».

Сбитый с толку, разъяренный, оглушенный безумными воплями Джоны, Человек-Паук не знал, что делать. Водитель джипа ударил по газам. Взревел мотор…

«Спокойствие! Их несложно догнать. А заодно – уберусь подальше от криков Джей-Джей-Джей».

Питер нажал на ладонь, но паутиномет оказался пуст.

«Вот как? Серьезно? Ну, скажите же мне, что у меня с собой есть запасная обойма, пожалуйста…»

Пока он ощупывал пояс, машина набрала скорость и понеслась вперед, удаляясь с каждой секундой. Человек-Паук подобрался, готовясь к длинному прыжку с места.

«Должен достать. А если и не достану, то, по крайней мере, паучий маячок доброшу».

– Лидс! Человек-Паук тоже нацелился сбежать! Блокируй его машиной!

Лидс послушно завел мотор. Микроавтобус со спутниковой тарелкой обогнал взлетевшего в воздух Человека-Паука и встал впереди. Конечно, помеха была невелика, однако ее оказалось достаточно. Завершая великолепную череду неудач, Человек-Паук приземлился перед машиной. Тем временем джип, увозивший Кингпина, скрылся за поворотом.

Раздосадованный Человек-Паук набросился на Джеймсона:

– Что ты наделал, безмозглый истерик?! Я пытался остановить Кингпина, а из-за тебя он ушел!

– Меня не проведешь! – заорал в ответ Джона. – Притворяешься его врагом, но я-то знаю: вы затеяли все это вместе! На этот раз с тобой покончено. Уж я заставлю общественность требовать твоей крови! Я буду травить управление полиции Нью-Йорка в каждой редакторской статье, пока они не изловят тебя! Я…

Взбешенный Человек-Паук взлетел на стену прямо над головой газетчика.

– Что «ты»? Продолжай. Что «ты»?

Джеймсон поперхнулся.

– Лидс! Останови его! Он хочет напасть на меня!

Человек-Паук придвинулся к нему.

– Знаешь, что? Впервые за многие годы ты не соврал. Ты подвергал меня нападкам годами. Теперь – моя очередь.

С этими словами он схватил Джеймсона за лацканы плаща и поднял в воздух.

– Нет! Нет! – залопотал Джеймсон, оказавшись нос к носу со своим заклятым врагом.

Лидс выскочил из кабины.

– Человек-Паук, не надо!

Человек-Паук поднялся на несколько шагов выше, чтобы Лидс не смог дотянуться до болтавшихся в воздухе ног главного редактора.

– Отвали, Лидс. Тут дело личное – между мной и этим генератором ненависти.

Глаза Джеймсона едва не вылезли из орбит, вены на его висках вздулись.

– Ты хоть представляешь, как твое идиотское вранье исковеркало мне жизнь? Ты хоть раз подумал о том, что…

Но тут веки Джеймсона дрогнули. Тело его обмякло, голова свесилась на грудь, морщины на лице разгладились.

Человек-Паук легонько встряхнул его.

– Джеймсон! Эй, Джеймсон!

Тело Джоны закачалось в воздухе, точно марионетка.

Лидс внизу уже звал на помощь.

– Что ты с ним сделал?

Спустившись вниз, Человек-Паук осторожно опустил бесчувственное тело на тротуар.

– Просто хотел попугать.

Ошеломленный, он позволил Лидсу отпихнуть себя в сторону и схватить Джону за запястье.

– Перестарался. Пульса нет.

Человек-Паук вскарабкался на ближайшую крышу. Его била дрожь, все плыло перед глазами. Тело рвалось прочь отсюда – бежать, скрыться, но он подавил этот порыв. Сидя в тени, он дождался приезда «скорой» и проследил за тем, как санитары грузят так и не пришедшего в себя Джеймсона в машину.

«Не может быть. Это все не взаправду. Это какой-то кошмарный сон».

В надежде проснуться он продолжал наблюдать. Красно-белые вспышки «мигалки» давно исчезли в ночи, но он так и не двинулся с места.

Глава восьмая

НА СЛЕДУЮЩЕЕ утро Питер все еще продолжал прокручивать в памяти эту сцену, надеясь припомнить хоть какой-то признак того, что Джеймсон остался жив. Но все было напрасно. Он даже начал сомневаться, что действительно видел на лице редактора ужас, а не вообразил его в припадке самобичевания.

«А какая разница? Желал я ему дурного или нет – если он умрет, я и есть именно такой злодей, каким он выставлял меня все эти годы. Сам же говорил: если меня называют опасным для общества, я вполне могу стать опасным. Так оно и вышло – пусть всего лишь на несколько секунд».

Отчего-то в памяти вновь всплыл растоптанный научный проект. Ощущение крошек пенопласта на пальцах странным образом смешалось с другим – с ощущением лацканов плаща редактора в руках.

Двойной стук в дверь и поворот ручки заставили тревожно вскинуть голову.

– Эй, Пит!

«Гарри…»

Едва дверь начала отворяться, Питер вспомнил, что забыл снять штаны от паучьего костюма. Он дернул одеяло, укрываясь до пояса, так поспешно, что лежавшая на постели ручка перелетела через всю комнату и вонзилась в гипсокартон на стене.

Слышал ли Гарри стук ручки, Питер не знал. Хорошо, что хоть скрижаль была спрятана от посторонних глаз под грудой грязного белья.

К счастью, войдя, Гарри первым делом взглянул на Питера.

– Давненько тебя не видел, вот и решил заглянуть.

Подумав, будто друг намекает на то, что он увиливает от ответственности, Питер решил говорить прямо:

– Гарри, дружище, прости за просроченные счета…

Но кудрявый юноша успокаивающе поднял руки.

– Эй, не надо думать обо мне так! Заплатишь, когда сможешь. Какой смысл принадлежать к тем самым двум процентам общества, если не можешь даже дать послабление своему гениальному другу? Нет, просто зашел спросить: у тебя все в порядке?

«Да, верно. Нежелание быть халявщиком при Гарри – это, скорее, мое собственное. Сам-то он так вовсе не думает».

Гарри, богатый наследник, был первым, с кем Питер подружился в колледже. Остальные сторонились Гарри, считая его снобом, и только Питер прислушивался к его тревогам из-за странного поведения отца. Естественно, ни словом не обмолвившись о химическом составе, на время превращавшем Нормана Озборна в гнусного Зеленого Гоблина.

Гарри качнулся на пятках.

– Вчера я пытался сказать тебе «привет», но ты выглядел так, будто репетируешь роль зомби. А потом вообще пропал. Что стряслось? С твоей тетей все в порядке?

– Когда я навещал ее, она выглядела превосходно. – Питер нахмурился. – Ты слышал что-то другое? С ней все окей?

– Нет, нет. Просто предположение. А с Гвен у тебя как?

Гвен… Он ведь почти забыл об этой проблеме!

Видя его реакцию, Гарри кивнул.

– Ага, понял. Гляди, когда будешь готов рассказать, я рядом.

– Знаю, Гарри. Со мной все окей. Думаю, большая часть моей хандры – из-за простуды, от которой я стараюсь избавиться. Организм никак не может решить, лучше ему или хуже.

Притворный кашель прозвучал совершенно неправдоподобно даже для самого Питера. Конечно, Гарри не купился на его притворство, однако согласно кивнул и улыбнулся.

– Тогда выбери позицию и отстаивай ее! Либо лежи и болей, либо поднимайся, черт побери!

Понимая, что Гарри упомянул об отстаивании своей позиции совсем в другом смысле, чем Гвен, Питер слабо махнул ему рукой на прощание. Гарри закрыл за собой дверь, и Питер снова остался один. Снова…

«Отстаивать позицию… Постоять за свои убеждения… Когда я избегаю противостояний, меня называют трусом. А когда попробовал не избегать – отправил Джону в больницу. Насколько проще было без всех этих возможностей, когда я был вечной жертвой Флэша Томпсона! Тогда я хотя бы знал, что меня шпыняют ни за что».

Взгляд его наткнулся на цифровую камеру, лежавшую на письменном столе в паре футов от воткнувшейся в стену ручки. Вспомнив о том, как устанавливал камеру в Выставочном зале, Питер включил ее и принялся пролистывать кадры. При виде того, как он расправляется с бандитами и спасает Рэнди, настроение поднялось.

Немного, самую малость.

«Даже Джеймсон признал бы, что некоторые кадры просто превосходны. Но он сошел со сцены, и теперь их даже некому продать. Или есть кому?»

Появиться в «Бьюгл», кроме всего прочего, означало узнать последние новости о Джеймсоне. Питер сомневался, что готов к этому. Убедив себя, что рано или поздно он все равно узнает обо всем, он оделся и направился на угол Тридцать девятой и Второй авеню. Но когда древний лифт остановился на нужном этаже Бьюгл-билдинг, пришлось едва ли не выволакивать себя из кабины за шкирку.

План этажа – общее пространство, уставленное столами репортеров, окруженными кабинетами с внутренними окнами и старомодными остекленными дверями – не менялся многие годы. Придирчивый шеф-редактор «Бьюгл» был слишком скуп, чтобы менять хоть что-нибудь. Однажды Питер даже видел, как тот склеивает изолентой сломанную клавиатуру. Удивительно, но после этого она проработала еще полгода.

В некотором роде неизменная редакционная кутерьма была для Питера домом. Возможно, не слишком гостеприимным, но все же – домом. Теперь же здесь царила пугающая тишина.

«Неужели все настолько убиты горем? Или просто без воплей Джей-Джей-Джей все так и должно быть?»

Секретарша Джеймсона, Бетти Брант, была на месте, за столом у входа в его кабинет, и негромко разговаривала о чем-то со склонившимся к ней Недом Лидсом. Выражения их лиц были слишком нейтральны, и Питер не смог догадаться, о чем идет речь. Сглотнув, он подошел к ним.

– Я слышал, Джона в больнице. С ним…

Лидс поднял голову.

– С ним все хорошо.

Питер почувствовал невероятное облегчение.

Лидс продолжал:

– Когда Человек-Паук схватил Джону, у него, как сказали медики, проявилась «острая реакция на стресс», но это быстро прошло. Он все еще в больнице только из-за давления. Врачи уже много лет говорили, что ему нужен отпуск. Теперь они настаивают на постельном режиме. Через неделю вернется и снова будет ежеминутно орать на всех и каждого.

– Потрясающе!

Лидс изумленно поднял брови, и Питер понял, что это прозвучало слишком уж воодушевленно. Но прежде, чем он успел придумать достоверное объяснение, дверь с табличкой «Редактор отдела городских новостей» распахнулась, и Робби Робертсон махнул ему, приглашая войти.

– Питер, на два слова?

– Э-э… Да, конечно.

Закрыв за Питером дверь, Робби указал ему на кресло. Питер сел к столу, но Робби молча отвернулся к окну и сделал глоток из старой облупленной кофейной чашки.

Питер заговорил первым:

– И… каково это – быть за главного?

– Тишина… – Робби вздохнул. – Я уже забыл, что это такое. Но я хотел поговорить не об этом. Я знаю, ты познакомился с моим сыном. Как ни неприятно спрашивать об этом тебя, но со мной Рэнди почти не разговаривает, и я беспокоюсь. Конечно, он уже взрослый, и, не пойми меня неверно, я им горжусь. Но Кингпин едва не убил его, и с тех пор я уснуть не могу. Как объяснить ему, что в следующий раз ему может повезти куда меньше? И что перемены, к которым мы все стремимся, не наступят за одну ночь?

Редактор отдела городских новостей оперся на заваленный бумагами стол. Только сейчас Питер разобрал поблекшую надпись на его кружке: «Лучшему в мире папе».

– Э-э… мистер Робертсон, я с ним едва знаком, и к тому же представления не имею, что значит родиться и вырасти черным. Но, думаю, я понимаю, каково это – чувствовать, будто весь мир против тебя. Иногда это так бесит, что хочется все вокруг разнести вдребезги. Мой дядя, когда еще был жив, всегда старался успокоить меня – рассказывал, что помогает ему, что он считает правильным. Я не всегда прислушивался к его словам – и до сих пор, черт побери, не всегда прислушиваюсь, вспоминая его. Но я всегда помню его слова. И не сомневаюсь, что такой отец, как вы, уж точно поможет Рэнди остепениться и направит его на верный путь.

Приятно удивленный, Робби задумчиво улыбнулся.

– Спасибо. Похоже, твой дядя бы мудрым человеком.

Откашлявшись, он сменил тему:

– Но, как я понимаю, ты пришел не просто поинтересоваться здоровьем Джоны. У тебя для меня что-то есть?

«Более удобного момента и пожелать нельзя!»

– Ну, вот у меня тут…

Робби принялся просматривать снимки. С каждым новым кадром глаза его распахивались шире и шире. Наконец он захохотал и хлопнул по кнопке интеркома:

– Бетти, соедини с печатным цехом!

– Значит, как? Неплохо получилось?

– «Неплохо»?! Все записи камер наблюдения в Выставочном зале были уничтожены, а эти кадры не оставляют ни тени сомнений: Человек-Паук пытался помешать ограблению! Появись ты раньше – мог бы избавить этого стенолаза от многих проблем.

«Представляю…»

Не желая пользоваться хорошим настроением Робби, Питер подумал о более-менее приемлемой цене. Но прежде, чем он успел ее назвать, глава отдела городских новостей раскрыл чековую книжку – такую пыльную, будто Джона не платил ни единому внештатнику со времен президента Клинтона – и взялся за перо. Закончив писать, он с треском вырвал из книжки чек и протянул его Питеру.

Питер моргнул, сощурился и снова моргнул.

– Что? Мало?

– «Мало»? Да я за несколько лет столько не заработаю! Джона отгрыз бы себе руку, но не подписал бы ничего подобного!

Робби отечески хмыкнул.

– Не жди, сынок, что так будет каждый раз, но снимки, что ты принес сегодня, удвоят нам тираж минимум на два дня.

– Нет, сэр! Есть, сэр! Благодарю вас, сэр!

Размахивая чеком над головой, Питер выбежал из кабинета и рассмеялся так громко, что Лидс и Бетти проводили его недоуменными взглядами.

– Я думал, он как-то уж слишком рад за Джону, – заметил Лидс, – но, может, он просто в хорошем настроении.

– Да, – согласилась Бетти. – В кои-то веки он выглядит счастливым.

* * *

ДОМА, трижды перепроверив неоплаченные счета, Питер издал радостный вопль. Гонорара было достаточно не только на погашение всех долгов, но и на то, чтобы отправить тетю Мэй во Флориду, к морю и солнцу.

«Какой-то час назад я думал, что жизнь кончена. Надо же, как быстро все может измениться!»

Его взгляд упал на скрижаль.

«Ну, если не все, то кое-что. Не понимаю, отчего я решил, что знаю, как поступить с этой штукой, но разговор с Робби натолкнул меня на мысль о человеке, который вполне может это знать. Вот только Паучок все еще в розыске. Раз уж я взялся действовать разумно, нужно залечь на дно, пока мои снимки не опубликуют. Они помогут уладить дела с полицией».

День он провел за учебниками, пытаясь не отстать от соучеников и надеясь на телефонный звонок от одной светловолосой соученицы.

«Я бы и сам позвонил, но она так разозлилась…»

К концу дня его снимки наводнили Интернет. Не дождавшись ни звонка Гвен, ни официального признания Человека-Паука невиновным (а о снятии обвинений вообще объявляют официально?), он решил, что выждал достаточно. Облачившись в красно-синий костюм, он выбрался наружу, рассовал по почтовым ящикам преподавателей из ГУЭ просроченные домашние задания и направился к полицейскому участку. Несмотря на тишину, воцарившуюся возле участка с окончанием акции протеста, он устроился среди ветвей раскидистого вяза и принялся ждать.

Вскоре его терпение было вознаграждено: из участка вышел человек в плаще и взглянул в его сторону. Человек-Паук встревожился, решив, что его заметили, но, полюбовавшись редкими звездами в небе, человек водрузил поверх седых волос мягкую шляпу-федору и кивнул на прощание полицейскому, дежурившему у входа.

– Спокойной ночи, капитан Стейси, – сказал тот в ответ.

«Я доверяю отцу Гвен не меньше, чем всем остальным, но следует убедиться, что нас никто не услышит».

Стейси свернул на безлюдную улочку с двумя рядами деревьев, и Человек-Паук последовал за ним. Догнав его, он опустился ниже, повис перед ним вниз головой на нити паутины и протянул ему скрижаль.

– Я слышал, полиция ищет это.

Казалось, старый детектив, скорее, рад, чем удивлен.

– Человек-Паук?

– Как видите. Я уже чуть не свихнулся, стараясь уберечь эту штуку. У Кингпина повсюду свои люди, но я думаю, уж вы-то точно передадите ее в нужные руки.

Принимая камень, Стейси не сводил взгляда с Человека-Паука.

– Отчего же ты просто не пришел в полицию? Фото, опубликованные «Бьюгл», прояснили твою роль и сняли с тебя обвинения, но я хотел бы поговорить еще о нескольких вещах.

«Нет. Я даже не осмелюсь много говорить – он может узнать меня по голосу. Он слишком проницателен».

– Простите, капитан. Мое отношение к полиции далеко от сердечного.

– Ты прав. Пожалуй, это взаимно. Ну что ж, задержать тебя для допроса я не имею права…

– Благодарю.

Уносясь прочь, Питер мог бы поклясться, что кожей чувствует взгляд старого детектива, устремленный ему в спину.

* * *

НО за исчезновением Человека-Паука наблюдал не только капитан Стейси. Черный автомобиль, припаркованный на углу, казался пустым, однако в кабине, за рулем, сидел Махинатор.

Как только Человек-Паук скрылся, внимание Махинатора обратилось на того, кому была передана скрижаль. Стейси пошел пешком – прочь от полицейского участка. Это было вполне разумно. Капитан еще не подозревал, что некоторым из полицейских не стоит доверять, однако слишком медленная реакция некоторых патрулей на известие о побеге Фиска заставила его призадуматься. Махинатор же точно знал, что в участке имеется один платный агент Кингпина. Плюс двое агентов Маггии.

Махинатор знал многое.

Стейси пересек ближайшую авеню, и Махинатор завел двигатель. Объехав вокруг квартала, он вновь увидел капитана на другой стороне улицы и, держась в отдалении, последовал за ним. Наконец капитан свернул на улицу, застроенную таунхаусами, и вошел в один из домов.

«Он принес ее домой. Прекрасное место – если только никто больше не знает, что она здесь».

* * *

НА верхних этажах неоготического небоскреба Гэлби-билдинг, в шикарном кабинете, таком просторном, что здесь могла бы поместиться небольшая армия, Сильвио Манфреди поспешно придвинул к себе зазвонивший телефон. Узнав номер, он махнул рукой, приказывая всем выйти. Рядовые гангстеры повиновались немедля, но Цезарь Цицерон не спешил. Зажав ладонью наушник старомодной трубки, Манфреди гневно смотрел на него, пока Цицерон не понял, что его присутствию не рады.

– Если понадоблюсь, я рядом.

– Не понадобишься, – буркнул Сильвермэйн.

– Как угодно.

Как только дверь затворилась, он убрал ладонь с наушника и заговорил:

– Махинатор, Кингпина никто не видел с тех пор, как он сцепился с Человеком-Пауком. Скажи мне, что ты знаешь, где он.

– Не знаю. Но, возможно, у меня есть кое-что получше.

– Ничего лучше на свете быть не может, но считай, что я клюнул на приманку. Что это?

– Древняя скрижаль, за которой охотился Кингпин. Человек-Паук только что отдал ее капитану Стейси. Похоже, старый детектив больше не доверяет полицейскому участку – он отнес ее домой. Возможно, в эту минуту он уже звонит в ФБР, так что надолго она у него не задержится. Если она нужна тебе, поторопись.

– На что она мне? Орехи колоть? Такую известную штуку не сбыть. Или у тебя уже есть покупатель?

Презрительный вздох Махинатора немедленно испортил Манфреди настроение.

«Как только этот самовлюбленный кафоне[5] перестанет приносить пользу, он исчезнет, как многие до него».

– Дело не в деньгах, – объяснил Махинатор. – Совсем не в деньгах. Дело в Кингпине. Он похитил эту скрижаль, чтобы показать свою силу. Когда она окажется в ваших руках…

– Да, да. Понял. Это покажет, что мы сильнее.

Он дал отбой, но так и остался сидеть, прижимая трубку к уху и задумчиво глядя в прохладный полумрак пустого кабинета.

«Куда всех черти унесли? А, верно. Я же приказал им выйти».

– Цицерон!

Адвокат появился так быстро, словно стоял под дверью, прислонив ухо к замочной скважине.

– Ты читаешь новости культуры. Что можешь сказать о скрижали, похищенной Кингпином из ГУЭ?

Коротышка пожал плечами.

– Считается, что она хранит какую-то великую тайну. Ха! Грязь под моими ногтями тоже хранит немало великих тайн!

Сильвермэйн кивнул. Все это казалось напрасной тратой времени. Однако Махинатор до сих пор не подводил – возможно, у Фиска уже есть покупатель, раз он так интересуется этой штукой.

– Что за тайна? Какие-нибудь волшебные чары, от которых из задницы полетят единороги с крылышками?

– В том-то и штука. Этого не знает никто. До сих пор сумели перевести всего пару слов.

– Каких?

Вытащив телефон, Цицерон набрал запрос в Google и принялся просматривать результаты поиска.

– Так, посмотрим. Кто знает… что-то там, тот пьет… чего-то там. И еще всякая чушь типа «перед этим, после того, прежде чем и затем». Вот и все. – Он захохотал. – Одно могу сказать: я бы сейчас с удовольствием чего-нибудь выпил.

Взгляд Сильвермэйна затуманился. Он вмиг вновь стал слабым перепуганным ребенком, прячущимся в темноте и слушающим песню, которую бабка пела вовсе не ему, а самой себе: «Кто правду знает, никогда не станет стар: он пьет и пьет чудесный юности нектар…».

– Майкла Марко ко мне. Живо!

* * *

СИДЯ за ноутбуком в уютной спальне над отцовским кабинетом, Гвен Стейси пыталась написать еще несколько строк очередной работы по биофизике. Сдавать ее нужно было только на будущей неделе, но она всегда предпочитала оставить себе время на перепроверку работ. Это очень помогало точнее выразить мысли – и заодно прочищало голову.

А голову прочистить было нужно.

В конце концов, это было лучше, чем таращиться на телефон и спорить с самой собой – звонить или не звонить Питеру. После ее вспышки он, как всегда, исчез, оставив ее чувствовать себя симпатичной, но одураченной ассистенткой циркового фокусника.

«Почему он не звонит сам? Вероятно, думает, что я еще злюсь. А я ведь злюсь, разве не так?»

Конечно, она злилась на него, но в какой-то момент злость смешалась с неотвязной смутной тревогой о близких, знакомой ей, дочери капитана полиции, с детства. Именно из-за этой тревоги она так радовалась каждый раз, когда Питер, наконец, появлялся после очередного исчезновения; именно она помогла Гвен осознать всю глубину ее чувств к нему, именно она заставляла прощать его снова и снова.

Отец был дома, ему ничто не угрожало, и все тревоги Гвен сосредоточились на пропавшем возлюбленном. По мере того, как злость отступала, тревога росла. Взглянув на телефон, Гвен попыталась убедить себя, что ее упрямство просто смешно. Почему бы ей не позвонить ему первой?

«Наверное, ходит где-нибудь, хандрит. Хандрит? Скорее, празднует».

Она видела его подпись под фоторепортажем о битве Человека-Паука с Кингпином. Возможно, это была вершина его карьеры. Почему он не позвонил, чтобы поделиться с ней этой новостью?

«Потому, что я назвала его трусом».

Как ни гордилась Гвен успехом Питера, его снимки привели ее в нешуточное замешательство. Он же пройдет сквозь огонь, чтобы получить хороший кадр – так почему же не способен постоять за настоящее дело? Почему не объяснит ей все это? Неужели боится, несмотря на все, что их связывает?

Кстати, а что именно их связывает?

Решившись сдаться, Гвен потянулась за телефоном, но тут раздался звон разбитого стекла и глухой удар, от которого вздрогнул пол под ногами. Судя по звукам, кто-то вломился в окно отцовского кабинета. Схватив пистолет-шокер, всегда лежавший на тумбочке у кровати, она бросилась вниз, но, не добежав до дверей в кабинет, замерла. Без оглядки врываться внутрь не стоило: если это взломщики, она легко может превратиться из спасительницы в заложницу.

Пригнувшись, она подкралась к раздвижным дверям и прислушалась.

От громкого голоса отца стало немного спокойнее.

– На твоем месте я бы поспешил убраться. Даже если ты отключил сигнализацию. Уверен, соседи уже звонят в полицию.

Сообразив, что эти слова предназначены ей, Гвен коснулась нужной строчки на экране телефона, передавая в полицейский участок сигнал тревоги. Помощь должна была прийти через несколько минут, но за эти несколько минут могло случиться всякое. Придвинувшись ближе к дверям, она почувствовала бодрящую прохладу сквозняка. Из-за дверей дуло так сильно, будто грабитель не просто разбил стекло, а выломал раму целиком.

Двери были чуть приоткрыты. Сквозь узкую щель виднелся ковер, усыпанный щепками и осколками стекла. Подняв взгляд, Гвен увидела отца – мрачного, напряженного, но, к счастью, невредимого. Однако, учитывая габариты грабителя, трудно было сказать, надолго ли. Вначале Гвен решила, что это Кингпин, но голову преступника украшала роскошная шапка вьющихся черных волос, да и мускулы, едва не разрывавшие тесноватый костюм, выглядели куда внушительнее.

– Значит, соседи? Ладно. Объясню все по-быстрому.

Грабитель с пугающей легкостью поднял старенький бриджуотерский диван, памятный Гвен с самого детства – с тех пор, когда жива была мама.

– Не отдашь скрижаль, с тобой будет то же самое!

С этими словами грабитель разломил диван напополам.

– Я тебе уже сказал: ее здесь нет, – ровным тоном ответил отец.

– А я слышал другое.

Преступник шагнул к капитану Стейси. Гвен подняла шокер. Вряд ли его мощности хватит на такого великана, но Стейси без боя не сдаются. Она приготовилась ворваться в кабинет, но тут громила резко свернул к стене. Приподняв висевший на ней портрет Тедди Рузвельта, он увидел скрытую за портретом дверцу сейфа.

– Сейф за картинкой? Я колледжей не кончал – и то хватило ума догадаться.

Он был прав. Отец уже не раз говорил, что сейф нужно спрятать понадежнее, но так и не нашел на это времени.

– Код?

– Не дождешься.

– Да, да, храбрости тебе хватает, но мне код ни к чему. Просто не хотел, чтоб ты лишний раз тратился на ремонт.

Ухватившись за ручку на дверце, грабитель крякнул – и под громкий треск ломающихся бревен вырвал сейф из стены.

Несмотря на испуг, Гвен облегченно вздохнула. Грабитель получил то, за чем явился, и теперь ему было ни к чему причинять отцу вред. Но давние инстинкты заставили ветерана-полицейского кинуться к сейфу и схватить его. На миг оба замерли от удивления. Затем великан наотмашь хлестнул старика по щеке. От удара тот перелетел через весь кабинет, рухнул на обломки дивана и замер.

Забыв обо всем, Гвен бросилась к нему.

– Папа!!!

Снаружи донесся вой сирен. Грабитель взглянул на Гвен, на ее отца, повернулся к дыре в стене на месте выбитого окна, еще раз крякнул и прыгнул наружу.

Отшвырнув шокер, Гвен опустилась на колени перед отцом. Тихий стон подсказал ей, что отец жив, а его попытка подняться – что обошлось без переломов.

Но, судя по блуждавшему взгляду, отцу все же здорово досталось.

– Спокойно. Лежи. Помощь вот-вот придет.

Собравшись с силами, отец коснулся дрожащей рукой ее плеча.

– Со мной все в порядке, Гвен… просто дух перехватило. Обязательно сообщи им: здесь был Майкл Марко, он работает на Маггию. Кличка – Человек-Гора. Если здесь замешана Маггия, боюсь, мы в нешуточной беде. Я пока что прикрою глаза и отдышусь, но ты не волнуйся. Ты слишком часто волнуешься…

Гвен захотелось спросить: «Как же не волноваться?»

Но вместо этого она погладила его руку.

– Окей, пап. Окей.

Глава девятая

С УТРА Питер сделал зарядку, принял душ, переоделся в чистое и все сильнее и сильнее чувствовал себя не в своей тарелке. Все это время его не оставляло странное ощущение, будто вокруг не хватает чего-то важного. Наконец, взявшись готовить завтрак, он с удивлением осознал, что напевает себе под нос какой-то мотивчик, и понял, в чем дело.

«Напряжение. Оно прошло. Значит, вот как чувствуешь себя, хорошенько отдохнув?»

Он взглянул на часы. До отправления поезда тети Мэй оставалась еще куча времени, и вместо обычной спешки он сел к столу и позавтракал в компании не на шутку удивленного Гарри.

– Знаешь, Пит, – заметил Гарри, посыпая сахаром овсянку, – обычно, отдавая деньги электрической компании, люди так бурно не радуются.

– Шутишь? Да у меня как будто гора свалилась с плеч! Просто не терпится рассказать…

Вспомнив о Гвен, Питер вновь почувствовал давно знакомые угрызения совести.

– Гарри, а ты Гвен вчера не видел?

– По-моему, – жуя, ответил сосед, – она ушла домой пораньше, чтобы закончить какую-то работу. А вы что – еще не помирились? Нет? Слушай, почему ты до сих пор не позвонил ей? Или хотя бы не написал?

Питер бестрепетно вытер губы.

– Я сделаю лучше. Как только провожу тетю Мэй, разыщу Гвен и поговорю с ней лично. В таком настроении, как сейчас, я и тучи уговорю убраться с неба!

– Проще взять с собой зонтик. Сегодня обещали ливни.

Оказавшись на улице, Питер никак не мог понять, как тускло-серому, скучному небу над Манхэттеном удается выглядеть столь прекрасно.

* * *

ПИТЕР приехал на Пенсильванский вокзал на пять минут раньше срока и радостно замахал рукой, увидев такси с тетей Мэй. Подхватив одной рукой весь ее багаж, он едва не забыл сделать вид, будто ему тяжело.

– Ай! Мы же договорились, что ты не повезешь с собой все свои гантели!

Тетя Мэй улыбнулась с заднего сиденья:

– Не мучайся, дорогой. Позови носильщика.

– Нет-нет, я справлюсь. И даже ничего не уроню.

Встав, тетя Мэй пошатнулась и чуть не упала обратно на сиденье. Питер быстро опустил сумки и вовремя подхватил ее.

– Осторожнее, тетя Мэй! Давай помогу.

Он позволил тете немного передохнуть и помог ей выйти из машины, внимательно приглядевшись к ней прежде, чем отпустить ее.

– Ты уверена, что с тобой все хорошо?

В ответ тетя чувствительно ущипнула его за щеку.

– Ай!

– Видал? Сильна, как бык. Просто в моем возрасте не стоит так резко вставать.

Шагая рядом с Питером к перрону, она не переставала улыбаться.

– Питер, дорогой мой, я так горжусь твоими снимками. Но ты уверен, что все это тебе по карману?

– На те деньги, что заплатил мне Робби, я мог бы отправить тебя хоть на Луну. Но подумал, что во Флориде теплее.

Усадив тетю в вагон, Питер поцеловал ее в лоб.

– Не забывай о креме от загара и не слишком увлекайся скейтбордом!

– Все будет хорошо. Не волнуйся за меня!

Выпрямляясь, Питер заметил легкую желтизну вокруг ее глаз. Поезд тронулся, а он остался на перроне, гадая, вправду ли с тетей все в порядке.

Холодный осенний дождик, моросивший снаружи, усилился, и Питер еще сильнее обрадовался, что сумел отправить тетю туда, где потеплее. Солнце пойдет ей на пользу. Разве нет?

Отыскать Гвен оказалось легче, чем он рассчитывал. Вернувшись в Вилледж, он тут же увидел ее – она направлялась в «Кофейное Зерно». А вот обратить на себя ее внимание – другое дело.

Окликнув ее, он помахал рукой.

– Гвен!

И – ничего. Питер крикнул еще громче:

– Гвен!

Но она не останавливалась.

«Эх… Сколько раз я сам вел себя так с другими?»

Не сдаваясь, Питер подбежал к ней.

– Гвенди, что с тобой? Ты так обиделась, что даже говорить не хочешь?

Она подняла взгляд. На ее лице не было злости – одно лишь легкое удивление.

– Питер… Нет, сейчас я уже не обижаюсь. Просто так задумалась о вчерашнем происшествии с папой, что даже не слышала тебя.

– С папой? А что с ним?

Вместе они дошли до студенческой кофейни, и по пути Гвен рассказала Питеру о вчерашнем налете. С каждым ее словом его мускулы напрягались сильнее и сильнее, а сердце билось чаще и чаще. Капитан Стейси относился к нему, будто к сыну. К тому же, там ведь была и Гвен!

«Если бы она пострадала из-за моей беспечности…»

Гвен до сих пор била дрожь.

– Папа пытается сделать вид, что все это мелочи. Продолжает настаивать, что доктор велел ему оставаться в постели только ради моего спокойствия. Конечно, он заслужил свои медали не в кабинете сидя, но он уже немолод…

«А ведь я знал, что держать скрижаль при себе опасно. Я вполне мог бы помочь, если бы только догадался присмотреть за капитаном Стейси!»

– Эй, красавица и книжный червь!

Знакомый бас вернул Питера к реальности. Флэш Томпсон, сидевший в дальнем углу кафе, поднялся из-за столика и направился им навстречу. Уверенный в себе, в мундире с иголочки, он сиял, словно луч солнца среди мрачных туч.

Самовлюбленный, раздражающий луч. Из тех, что вызывают головную боль. Не обращая внимания на Питера, Томпсон не сводил глаз с девушки рядом с ним.

– Гвен! Я надеялся застать тебя здесь. Как же я рад тебя видеть!

Просияв, Гвен поднялась на носки и крепко поцеловала его в щеку.

– Солдатик! Почему ты не сообщил девушке, что едешь домой, в отпуск?

Томпсон блеснул глазами.

– А отчего ты не писала мне почаще?

– Я думала, об этом позаботится Мэри Джейн. И… – все еще сияя, она повернулась к Питеру. – И к тому же я очень часто вижусь с мистером Паркером.

Флэш едва удостоил его взгляда.

– Неужто после моего отъезда здесь стало настолько плохо с выбором?

Питер понимал, что это всего лишь безобидные шпильки, но нервы его были на взводе, и он приготовился к драке.

– Я думал, армейская служба пошла тебе на пользу. Когда я видел тебя в последний раз, мог бы поклясться, что ты почти похож на человека. Но если ты полагаешь, будто форма дает тебе право обращаться со мной, как…

Хмыкнув, Флэш небрежно ткнул большим пальцем в сторону выхода:

– Свали, головастик! Когда мне потребуются штатские, я вызову.

– Тут тебе не школа, – запальчиво ответил Питер. – И я не собираюсь позволять тебе унижать меня перед Гвен…

Ладонь Гвен мелькнула перед его глазами.

– Питер! Что на тебя нашло? Он же просто шутит!

Сердечная улыбка Томпсона угасла.

– Может, это я в тебе ошибся? Может, ты до сих пор тот самый дерганый нерд, за которого я тебя всегда принимал?

Но в усмешке Флэша не было былого высокомерия. Он в самом деле казался немного обиженным, и Питер опустил руки.

– Окей, может, я и вспылил понапрасну. Но кому понравится, когда другой распускает хвост перед его девушкой?

Флэш подался назад.

– Слышь, приятель, всякий нормальный парень, который не станет распускать перед ней хвост, считай, готовый клиент для похоронного бюро. Но не буду вам мешать. Пойду. Спасибо за теплый прием.

Как только его ладная фигура в новенькой униформе скрылась за струями дождя, пристыженный Питер повернулся к Гвен.

– Извини. Я… Перенервничал, узнав, что случилось с твоим отцом. Мне очень жаль…

Злость на него вновь накрыла Гвен с головой:

– И правильно. Странно видеть такую враждебность к мужчине, побывавшему в боях, в мальчишке, который всегда исчезает, почуяв беду!

Повернувшись к нему спиной, она тоже направилась к выходу. Дверь «Кофейного Зерна» затворилась за ней. Бронзовый колокольчик над дверью коротко звякнул.

Питер устало опустился на стул.

«Понятно. Я – мальчишка, он – мужчина. Я – трус, он – храбрец. Честно говоря, я вышел из себя не только из-за того, что случилось с ней вчера вечером. Я приревновал Гвен к Флэшу, опасаясь потерять ее. И глупые выходки вроде этой наверняка отпугнут ее».

* * *

ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, сквозь подвальные окошки полицейского участка в камеру проникало хоть немного дневного света. Лампочек на потолке было не так уж много, и вдобавок с момента побега мистера Фиска Уэсли пришлось сидеть в тени целой дюжины надзирателей.

Согласно законам, ему должны были предъявить обвинение в течение двадцати четырех часов с момента ареста. Если за это время у следователей так и не дойдут до него руки, это может послужить основанием для его освобождения. Но за полчаса до истечения суток дверь камеры распахнулась, и Уэсли упал духом.

Однако вместо судьи его отвели к окошку, за которым сидела особо суровая женщина в полицейском мундире. Вернув ему его вещи, она попросила расписаться в получении.

– Меня выпускают? Что это – какой-то трюк? Вы планируете установить за мной слежку?

Женщина за окошком подняла на него глаза. Взгляд ее оказался неимоверно усталым.

– Откуда мне знать? У меня нет допуска в кабинет, где планируют трюки. Я слышала, он спрятан в канализации – ну, там же, где люди-кроты.

Уэсли поморщился.

– Не понимаю вашего сарказма.

– И плевать. Выход сзади. Или вы предпочитаете вернуться в камеру?

Уэсли выпрямился, схватил пухлый конверт, в который как попало были сложены его ремень, бумажник и прочие личные мелочи, и вышел. Руки его были заняты, и у выхода из участка он остановился, ожидая, что дежурный полицейский откроет перед ним дверь, но тот лишь оскорбительно захохотал. Неловко зажав конверт под мышкой, Уэсли сам распахнул тяжелую дубовую дверь и вышел под проливной дождь.

У обочины стоял лимузин. При виде Уэсли шофер в парадном мундире подбежал к нему и раскрыл над ним зонтик.

– Позвольте принять ваши вещи?

Заподозрив подвох, Уэсли отказался и от помощи и от зонтика. Хотя за несколько секунд, потребовавшихся, чтобы дойти до лимузина, он успел промокнуть насквозь, садиться он не спешил. Вместо этого он наклонился и заглянул внутрь.

– Цезарь Цицерон? Что это значит?

– Почему бы тебе не укрыться от дождя? Поговорим со всеми удобствами.

Уэсли не двинулся с места, и Цицерон с досадой закатил глаза.

– Помнишь, как в кино всегда говорят? Ну, это: «если бы я хотел убить тебя, ты был бы уже мертв»? Эй, да ты и сам, наверное, не раз так говорил, а? Садись.

Как только дверь закрылась, шум дождя исчез – остался только стук капель, падавших с одежды Уэсли на роскошное кожаное сиденье.

Цицерон взглянул в окно.

– Забавно, как быстро все меняется… Друг оставляет тебя гнить в тюрьме, а через минуту является враг, чтобы вытащить тебя на волю.

Уэсли с трудом удерживался, чтобы не ежиться от холода, но промокшая одежда при каждом движении противно скрипела о кожу сиденья.

– Если ты думаешь, что я хоть что-то расскажу о мистере Фиске, ты жестоко ошибся.

Почти не обращая внимания на его слова, Цицерон полировал ногти о меховой воротник пальто.

– Да, да. Понятно. Ты не оставишь своих до самой смерти. Трогательная песня. Честь тебе и хвала. Расслабься. Настали дни, когда я сам могу кое-что рассказать тебе о Фиске. Но речь не о нем и не о его провале. Речь об одном древнем камне, который кто-то стянул из Выставочного зала.

От изумления глаза Уэсли распахнулись во всю ширь.

– О той самой скрижали?

Цицерон улыбнулся.

– Знаешь, паршивый из тебя игрок в покер. Надо бы когда-нибудь с тобой сыграть. В любом случае – да. Теперь она в наших руках.

Усталый, сбитый с толку, Уэсли поник головой.

– Для вас она бесполезна. Вы не имеете ни малейшего представления, что на ней написано.

– Бесполезна, бесценна – я всякое слышал. Суть в том, что ты тоже не знаешь, что там написано. В этом-то и загвоздка с настоящими тайнами: разгадки не знает никто.

Цицерон стукнул в перегородку. Лимузин тронулся с места и влился в поток автомобилей так мягко, что Уэсли почти не почувствовал этого.

– Зато я знаю другое: одна только мысль о разгадке этой тайны вгоняет такого умника, как ты, в дрожь. Откуда мне знать? У нас есть доступ ко всем серверам Кингпина. Ко всем документам и ко всей почте, неважно, насколько секретной. И к твоей тоже.

С этими словами Цицерон бросил на колени Уэсли распечатку. Уэсли начал читать, не обращая внимания на капли, падавшие на бумагу с его мокрых волос. Цицерон молча ждал, теребя безвкусный аляповатый перстень с рубином, украшавший его кургузый указательный палец. Закончив чтение, Уэсли замер с отвисшей челюстью.

– Картина ясна?

Уэсли кивнул. Цицерон улыбнулся и игриво толкнул его в плечо.

– Вот и хорошо. Признание – царица доказательств. Лично я думаю, все это – пустая трата времени, но не мне тебе объяснять, что такое уважение к причудам босса, верно? Мадонна миа, сказал бы я, что я думаю об этом ископаемом! – внезапно его круглая, как блин, физиономия сделалась предельно серьезной. – Но не стану. Ни за что. Я не только верен боссу, я – из команды победителей. В отличие от тебя. Я мог бы доказать дюжиной разных способов, что тебе больше нечего и некого предавать. Кингпину конец. Однако у тебя все еще есть шанс перевести надпись на этом камне.

Поравнявшись со странно зловещим неоготическим небоскребом, водитель резко свернул вправо. Прежде, чем лимузин скрылся в частном гараже, Уэсли успел узнать Гэлби-билдинг. Автомобиль мягко затормозил у лифта.

– А если откажусь?

– Тогда умрешь – как и все мы в свое время, конечно. Но ты, в отличие от прочих, умрешь, так и не разгадав загадку, не дающую тебе покоя.

На этот раз водитель проявил куда меньше почтительности. Буквально выдернув Уэсли из машины, он рывком поднял его на ноги. Вышедший следом Цицерон поправил воротник Уэсли и потрепал его по щеке.

– Не волнуйся. Мы не какие-нибудь варвары. Никто не требует от тебя ответа прямо сейчас – лифт поднимается наверх добрых тридцать секунд.

Лифт двигался так же плавно, как и лимузин – понять, поднимается ли он, без обзора из окон было невозможно. В тесноте кабины аромат Цицеронова одеколона раздражающе щекотал ноздри.

Адвокат Маггии снова толкнул Уэсли в плечо.

– Если тебе от этого будет легче, скажи себе: сделаю вид, что согласился, а там, может, сумею повернуть дело в свою пользу и помочь старому боссу. Мертвым-то ты уж точно никому ничем не поможешь!

Поначалу Уэсли думал, что грубый гангстерский говор Цицерона указывает на недостаток ума. Теперь он понимал: это – не более чем маска, за которой скрывался искусный манипулятор. Уэсли и сам мыслил в том же направлении.

Двери лифта раздвинулись, и Цицерон взмахнул рукой, как метрдотель, приглашающий клиента за стол.

– Хей, если останешься жив, сыграем как-нибудь в покер?

Кабинет оказался таким просторным, что в его полумраке свободно разместилась минимум дюжина мрачных, безмолвных телохранителей. В дальнем конце помещения стоял роскошный, искусно освещенный несколькими прожекторами стол из красного дерева. Уэсли тут же пришло в голову, что этот стол послужит прекрасной заменой уникальному столу самого Аль Капоне, уничтоженному Фиском в тренажерном зале.

За столом сидел еще один уникум – Сильвио Манфреди, последний из главарей Маггии старых времен. За ним явно ухаживали не хуже, чем за его столом, но с куда меньшим успехом. Оттенок кожи его лица почти идеально подходил к серому костюму. Рубашка и галстук, очевидно, должны были соответствовать синеве его глаз, но вместо этого лишь подчеркивали нездоровую желтизну белков. Все это, вкупе с тщательно подстриженными и уложенными сединами, придавало ему вид приготовленного к погребению мертвеца.

Честно говоря, Уэсли даже усомнился, жив ли он – так неподвижен был хозяин кабинета. Но вдруг Манфреди моргнул и перевел взгляд на Цицерона. Тот почтительно снял шляпу. Манфреди снова моргнул, взглянул на Уэсли и погрозил пальцем в сторону своего заместителя.

– Он думает, я – дряхлый старый дурень, раз допустил пешку Кингпина в свою штаб-квартиру. А еще он надеется, что этим я выставлю свою глупость всем напоказ, и тогда он сможет занять мое место. Я чую, чую все его грязные, предательские мыслишки.

Губы Цицерона дрогнули.

– Даже вы не можете так говорить обо мне.

Но Сильвермэйн либо не расслышал его, либо оставил его слова без внимания.

– Выйди вон и позови ко мне Марко.

Цицерон ехидно усмехнулся и вышел, оставив дверь открытой. Уэсли обнаружил, что на спине одежда еще мокрая, но ток горячего воздуха спереди высушил капли дождя на его лице. Прожектора, направленные на стол, служили не только для освещения – они, вдобавок, согревали старика.

Вскоре в коридоре показался человек. Он был так же широк в плечах, как Уилсон Фиск, но выше ростом. Входя в кабинет, пришлось пригнуть голову, чтобы не удариться лбом о притолоку.

Манфреди указал на вошедшего великана:

– Люблю огромных псов. Чем тупее, тем лучше. Погладь их по головке – и они будут защищать тебя до самой смерти.

Уэсли был сбит с толку. С кем говорит Сильвермэйн? Зачем оскорбляет своих людей? Старческое слабоумие?

Но вошедший вовсе не был оскорблен. Напротив, он был счастлив оттого, что его допустили в кабинет босса.

– Принес, Марко?

– Да, мистер Сильвермэйн.

Великан подал Манфреди скрижаль, завернутую в какую-то старую тряпку.

– Хороший мальчуган. Я знал, что ты меня не подведешь.

Марко брякнул скрижаль на стол с таким стуком, что Уэсли в ужасе зажмурился. К счастью, древний камень вроде бы не пострадал.

– Не стесняйся, подойди, взгляни поближе. Убедись, что она – та самая.

Один из гангстеров, возникший из полумрака, словно призрак, придвинул к столу кресло для Уэсли и подал ему сильную лупу. К стыду Уэсли, при виде искусно вырезанных в камне знаков все мысли об Уилсоне Фиске разом исчезли из его головы.

– Она подлинная. Я узнаю ее.

Сказав это, он тут же почувствовал укол вины. Впервые в жизни он усомнился в своей верности. Но, несмотря на весь сарказм своего совета, Цицерон был прав: смерть Уэсли не принесет Кингпину никакой пользы. А скрижаль – вот она, в его руках.

Сильвермэйн едва заметно улыбнулся.

– Все остальные переводчики думали, что это рецепт – вроде как из поваренной книги. Но ты считаешь, будто это – химическая формула.

– Да, моя гипотеза такова.

Взгляд Манфреди устремился вдаль, в никуда, как будто душа старика едва-едва держалась в теле. Когда он вновь заговорил, это впечатление только усилилось.

– Нет. Это не гипотеза. Не спрашивай, откуда мне знать, но это так.

– Но вы понимаете, что мне одному тут не справиться?

– Понимаю, – кивнул Сильвермэйн. – Тебе нужен биохимик – доктор Курт Коннорс. Скоро он тоже будет здесь.

* * *

ДЖОРДЖ Стейси полулежал на большой деревянной кровати – в выцветшей синей пижаме, под толстыми одеялами. Гвен обкладывала его подушками всевозможных размеров. Человек-Паук наблюдал за ними снаружи, сидя на ветке. Приоткрытое окно было так близко, что он мог видеть и слышать все, что происходило внутри, оставаясь незамеченным.

Подслушивать и подглядывать было как-то неудобно, но о том, чтобы шокировать Гвен внезапным появлением Человека-Паука, не могло быть и речи – он и без того заставил ее поволноваться. Оставалось только ждать, пока она не уйдет.

Капитан разрывался между стремлением успокоить дочь и желанием попросить ее прекратить хлопоты.

– Гвен, со мной все прекрасно. Правда. Я уже как новенький.

Но Гвен продолжала обкладывать отца подушками с такой нежностью, что сердце Питера заныло.

– Точно? Может, принести тебе чего-нибудь?

Рука отца опустилась на ее запястье.

– Нет, не нужно. Спасибо, милая.

Гвен погладила руку отца.

– Окей, но если вдруг что-нибудь понадобится, просто крикни мне. Обещаешь? – и, после некоторой паузы: – Э-э… А Питер не звонил на домашний?

Стейси явно обрадовался смене темы разговора, но у Человека-Паука засосало под ложечкой.

– Нет, а что? Ты ждешь его звонка?

– Я думала… а, ладно. В конце концов, он – не единственный парень на свете.

«Это точно. Есть еще, как минимум, красавчик Флэш Томпсон».

– Так почему же твои глаза так блестят, стоит тебе заговорить о нем?

Гвен нежно хлопнула отца по плечу.

– Ты можешь хоть на минуту забыть, что ты детектив? Я просто беспокоюсь, что он до сих пор злится на меня из-за вчерашней ссоры с Флэшем.

«Я? Вот как? Я-то думал, это она на меня злится».

– Так отчего ты сама не позвонишь ему?

– Потому, что я на него зла.

«Ну вот. Кто бы сомневался».

– Не стану притворяться, будто все понимаю, но, как я уже говорил, дорогая, ты ни за что не злилась бы на него так сильно, если бы не…

Не дослушав, Гвен повернулась к дверям:

– Извини, мне еще домашнюю работу делать.

Гвен вышла, закрыв за собой дверь. Выждав несколько секунд, Стейси взглянул в сторону окна.

– Она ушла, сынок. Зайдешь?

Под ложечкой засосало еще сильнее. Робко подняв раму, Человек-Паук перебрался на подоконник.

– Как вы?…

– Что значит «как»? – слегка удивился Стейси. – Я живу здесь давно и прекрасно знаю, как обычно ведут себя тени за окном.

– Жаль, что меня не было здесь вчера. С вами все в порядке?

Стейси вздохнул.

– Если тебя волнует только это, хватило бы и открытки с пожеланием скорейшего выздоровления. Незваные гости второй вечер кряду – это слишком.

– Простите. Мне очень жаль…

– Это ты уже говорил. Дальше что?

– Я хочу отыскать скрижаль. Что вы можете сказать о том, кто забрал ее?

Стейси наморщил лоб.

– От того, что я считаю тебя не настолько скверным, как пишут в прессе, мне не легче делиться с тобой подробностями текущего расследования, – сказал он с новым вздохом. – Ее забрал Марко, Человек-Гора, один из боевиков Маггии.

– Человек-Гора? Неужели настолько высок ростом? – но, видя, как окаменело лицо Стейси, Питер оставил шутки. – Э-э… А зачем Маггии все это?

– Не знаю, но это еще не все. Сегодня коллеги из Флориды сообщили о том, что доктор Курт Коннорс и его семья похищены известным…

«Док Коннорс?»

Не дожидаясь окончания фразы, Человек-Паук сделал сальто и скрылся в ночи.

– Тебе знакомо это имя? – крикнул Стейси ему вслед. – Сынок, может, тебе есть, чем поделиться с полицией?

«Если бы я и хотел, не могу же я сказать ему, что Коннорс – это Ящер. Если бы я не заманил дока в рефрижератор, где его первобытная сущность от холода погрузилась в спячку, он до сих пор разгуливал бы по парку Эверглейдс, пожирая мелких млекопитающих и замышляя восстание рептилий, которое вновь вознесет их на „должное“ место на вершине пищевой цепочки. От него-то Маггии что нужно?»

Глава десятая

– ЧТО вы сделали с Мартой и Билли? – спросил доктор Курт Коннорс.

Под кожей, в обрубках мышц округлой культи на месте его правой руки, чувствовался зуд. Любой другой принял бы это за шальной приступ фантомных болей. Для него это было предупреждением.

Старик – очевидно, главный – промолчал, предоставив отвечать Цицерону, коротышке в крикливо-ярком галстуке.

– Пока ничего, только немножко связали, ради их же собственной безопасности. Этот твой мальчишка – просто ходячий фейерверк.

От мысли о жене и сыне – связанных, с кляпами во рту – боль прострелила отсутствующую руку так резко, что Коннорс пошатнулся и едва не упал. Часть его мозга уже поддалась первобытным инстинктам. Хотелось одновременно и схватиться уцелевшей рукой за культю и опереться ею на что-нибудь.

Увидев, что он не притворяется, похитители переглянулись.

Цицерон подхватил Коннорса под локоть и довел его до стола, на который доктор смог опереться. Престарелый босс поманил кого-то пальцем, и Коннорс услышал журчание льющейся жидкости.

– Старая рана пошаливает?

Эти гангстеры полагали, будто выяснили о нем все, что им требовалось знать. Они знали достаточно, чтобы отыскать его уединенный дом в Эверглейдс, захватить его жену и сына и угрожать их жизни, чтобы принудить его к сотрудничеству.

Но они и не представляли себе, насколько он может быть опасен.

Потеряв руку под минометным огнем, он задался целью отыскать способ исцелить и самого себя и миллионы других калек. Он полагал, что ключ к этому – в регенеративных способностях некоторых видов ящериц. Известно, что красногорлые анолисы, саламандры, гекконы и хамелеоны способны отторгать свои цепкие хвосты и отращивать их заново. Почему бы генной терапии не помочь людям обрести такие же способности? Но вместо этого экспериментальная сыворотка изменила доктора, встроив в его мозг инстинкты древнего хищника, с точки зрения которого все прочие живые существа – не более чем источник пищи.

Быть может, в следующий раз стоит поработать с лабораторными мышами, как все нормальные ученые.

С той самой минуты, как его взяли в плен, его сердце и разум рвались в бой. Первобытное стремление спасти жену и ребенка боролось с пониманием: все, что бы он ни предпринял, вероятнее всего, приведет к их гибели. Как только частный реактивный лайнер доставил их всех в Нью-Йорк, похитители разделили их. Отсутствие Марты и Билли затмевало разум и разжигало злость.

В результате доктора все меньше и меньше волновало, останутся ли похитители в живых или умрут. Мысль о том, что их жизнь и смерть в его руках, внушала омерзительное наслаждение.

Еще один признак близкого превращения…

Перед доктором поставили бокал дорогого бренди. Пользуясь предоставленным временем, он еще раз постарался убедить свою темную сторону, что, как бы ни сладок был миг отмщения, это обречет его семью на смерть.

Даже оно, даже это пресмыкающееся понимало, что такое семья, и это на время помогло сохранить контроль над собой.

– Покончили с выпивкой? Вот и хорошо, – кто-то из гангстеров вынул из его руки бокал. – Теперь слушайте внимательно. Вы – ветеран войны, доктор. Я это уважаю. Поэтому объясню: мне не нужно от вас ничего незаконного, окей? Вы здесь затем, чтобы спасти жизнь. Мою. Сделайте это, и никто не пострадает. Черт побери, я прикажу доставить вас всех, куда пожелаете – домой, в Диснейленд, куда угодно – вместе с чеком на кругленькую сумму, которой хватит на самые несусветные исследования – хоть крокодилов, хоть кого другого. А? Так вам спокойнее?

В глазах старика что-то блеснуло. Рептилия узнала этот блеск. Любые слова, любые обещания этого человека имели только одну цель – исполнение его собственных желаний. Сложные сообщества млекопитающих, основанные на взаимовыручке и сочувствии другим, этому человеку были чужды.

В то, что Сильвермэйн пощадит его семью, Коннорс не верил ни на грош. Зато вполне верил, что он не убьет их, пока не получит то, чего добивается.

Поэтому доктор согласно кивнул.

– Вот и прекрасно. Марко, отведи его к Уэсли, в лабораторию.

Но рептилия, угнездившаяся в голове Коннорса, не оставляла его никогда. И сейчас, едва тяжелая рука великана легла на плечо, она встрепенулась:

– Вначале я хочу увидеться с семьей.

Марко схватил Коннорса за грудки. Этим гигантом явно двигали инстинкты примата.

– Ты будешь делать то, что говорит мистер Сильвермэйн.

Быстрота, с которой Сильвермэйн, до сих пор сидевший неподвижно, поднялся, весьма впечатлила рептилию в глубинах сознания Коннорса.

– Ты слышал, что я минуту назад говорил об уважении?

Сильвермэйн хлестнул великана по щекам – раз, другой, третий – и тот отпустил доктора. Покорно опустив взгляд, Марко потрогал покрасневшие щеки и насупился.

– У вас нет причин так унижать меня, мистер Сильвермэйн.

Вопреки смыслу слов, голос его звучал виновато.

Сильвермэйн отступил назад. Дышал он тяжело, колени его дрожали, руки шарили за спиной, тянулись к столу в поисках опоры.

– Здесь отдаю приказы только я. Только я и никто дру…

Старик закашлялся и схватился за грудь. Лицо его вспыхнуло румянцем – таким же нездоровым, как и прежний сероватый оттенок.

Цицерон тут же оживился, словно завсегдатай ипподрома, чья лошадь вдруг вырвалась вперед. Заметив взгляд Коннорса, он кивнул в сторону своего босса:

– У тебя больше причин надеяться, что все обойдется, чем у меня.

Не сомневаясь в этом, Коннорс кинулся к Сильвермэйну, дотянулся до его шеи и нащупал слабо пульсирующую сонную артерию. Криминальный босс смахнул с шеи его руку.

– Со мной все хорошо. Просто приступ. Уже прошло, – переведя дух, Сильвермэйн потрепал по плечу встревоженного Марко. – Успокойся, мальчик мой. Забудем об этом.

Цицерон снова подхватил Коннорса под локоть и поволок его к распахнутой двери. За дверью был коридор и лестница вниз.

– В лаборатории есть внутренняя кабельная видеосвязь. Через каждый час работы сможешь минутку поговорить с семьей.

* * *

РОББИ Робертсон обошел вокруг сидящего сына, то останавливаясь у книжных полок, то глядя в окно, то опираясь на стену своего кабинета.

– Хочешь быть активистом – прекрасно. Тут я с тобой целиком и полностью. Но мир задыхается от невежества, и спасение только одно – образование. Бросишь учебу – и ты все равно что солдат без оружия.

Но Рэнди был непреклонен:

– Я понимаю, о чем ты. Но вспомни, как много цветных доверились системе – и проиграли! Не понимаю, как можно бороться с системой, есть позволять ей промывать себе мозги.

– Промывать мозги? Послушать тебя, у вас там не колледж, а лагерь для военнопленных. Я всю жизнь воюю с несправедливостью – и как гражданин, и как журналист. Учеба не помешала мне в этом. Наоборот, помогла.

Рэнди покачал головой в поисках нужных слов.

– Много ли ты навоюешь, работая на этого…

Тишину прервал знакомый рев:

– Робертсон!!! Где этот Робертсон?!

Рэнди всплеснул руками.

– Ну вот. Помяни черта…

Из-за двери донесся приглушенный звук аплодисментов, и Робби расслабился.

– Не волнуйся. Он первый день, как из больницы. Пока еще доберется сюда мимо всех, кто будет поздравлять его с выздоровлением… Как знать, может, к тому моменту его настроение улучшится…

Без единого намека на стук дверь в кабинет распахнулась. На пороге стоял Джона во всей своей красе. Волосы и плечи его были усыпаны разноцветными конфетти.

– А может, и нет, – вздохнул Робертсон. – С возвращением, Джона. Я…

– Именно! Ты! Коллаборационист! Предатель, хуже Бенедикта Арнольда[6]! – отдых в больнице определенно пошел Джеймсону на пользу. Он взмахнул последним номером «Бьюгл» так энергично, будто помолодел лет на десять. – Стоило мне повернуться спиной – и ты сделал из Человека-Паука героя!

Робби поморщился.

– Остынь, Джона. Я никого из него не делал. Снимки говорят сами за себя, а мы должны доносить до читателя истину, разве не так?

– Чушь! Кто учил тебя журналистике? – смяв газету в кулаке, Джеймсон потряс ею перед Робертсоном. – Речь о точке зрения, о редакторском подходе! И тебе известно, какова позиция «Бьюгл» в отношении этого скользкого типа. Тебе известно, что о нем думаю я!

Рэнди не сводил глаз с отца, ожидая, что он ответит.

– Джона, это твоя газета, – ответил Робби. – Можешь писать все, что хочешь – в колонке главного редактора. Но городские новости – это моя епархия. Пишем, что наблюдаем. Чего не наблюдаем – не пишем.

Щеки Джеймсона задрожали и пошли пятнами.

– Думаешь, я не вышибу тебя за это вон? Думаешь, не имею права?

Рэнди подался вперед.

Робби спокойно скрестил руки на груди.

– И не потребуется. Если тебе угодно, чтобы я искажал действительность в угоду какой-то параноидальной вендетте, я ухожу.

Джеймсона передернуло. Злость на его лице тут же сменилась чем-то прямо противоположным.

– Стоп-стоп-стоп! Минутку! «Ухожу»! Что значит «ухожу»? Конечно, городские новости – это твое дело. Не понимаю, что вдруг на тебя нашло. С чего ты вдруг в бутылку полез? Хорошо. Прекрасно. Я принимаю твои извинения.

– Мои – что?

Но Джеймсон уже захлопнул за собой дверь.

– Я слишком мягок, слишком сентиментален для всего этого! – донеслось снаружи.

Как только сделалось ясно, что он не собирается немедленно вернуться, Рэнди широко улыбнулся.

– Он вправду считает, что ты извинился?

Робертсон махнул рукой.

– Нет. Но ни за что в этом не признается. Важно другое: новости, которые печатает эта газета, близки к истине настолько, насколько это вообще в моих силах.

Рэнди был впечатлен.

– Ты устоял перед ним и победил. Ведь ты в самом деле собирался уйти!

Поразмыслив, его отец кивнул:

– Да. Но еще я знаю этого человека достаточно хорошо и потому понимал, что до этого не дойдет. Конечно, он смотрит на вещи со своей точки зрения, но почитай, что он писал месяц назад о привилегиях белых. Джеймсон не расист – просто пустозвон, питающий какую-то странную враждебность к Человеку-Пауку. Хочешь стать настоящим бойцом – научись распознавать настоящих врагов.

– Окей, я все понял. Я останусь в ГУЭ, если только там меня научат одерживать верх в спорах с такими типами, как Джеймсон.

Робби хлопнул сына по спине.

– Тогда придется учиться до победного – до самой магистратуры.

* * *

ГЛЯДЕВШИЙ на них из-за окна Человек-Паук поспешил спрятаться, пока его не заметили.

«Похоже, Рэнди усвоил урок насчет важности терпения. Интересно, когда же я сам терпению научусь?»

Он пополз вдоль карниза, чтобы заглянуть в общий зал. Там, в окружении улыбающихся сотрудников, угрюмо стоял Джеймсон. Вид его был таким, точно он вот-вот разорется, приказывая всем вернуться к работе, но Бетти Брант и Нед Лидс осыпали его еще парой горстей конфетти. На секунду Питеру почудилось, будто главный редактор «Бьюгл» изо всех сил сдерживает улыбку.

«Этот тип способен затеять скандал даже в абсолютно безлюдном доме, и все же я рад видеть его. Однако я здесь не затем, чтобы любоваться его кислой физиономией. Раньше мне никогда не доводилось иметь дело с Маггией, и я потратил целую ночь на розыски их штаб-квартиры. Черт побери, я даже по имени никого из них не знаю, кроме Сильвермэйна. Однако узнавать новости первым – великая вещь. Надеюсь, свежие новости подскажут мне что-нибудь дельное».

Пока вся редакция смотрела на любимого начальника, Человек-Паук тихонько приоткрыл окно и стянул со стола стопку материалов, предназначенных для следующего номера. Повиснув на мачте антенны, он начал листать распечатки, пока не добрался до небольшой заметки, предназначенной для второй страницы.

«Значит, адвокат Цезарь „Большой Си“ Цицерон, подозреваемый в связях с Маггией, вытащил из тюрьмы правую руку Фиска? Должно быть, это как-то связано со скрижалью. И – надо же, здесь указан точный адрес адвокатской конторы этого Цицерона!»

Прыгая с крыши на крышу, Человек-Паук понесся над городом на высоте тридцати этажей. Он направлялся в район Мидтауна, отделенный от Бьюгл-билдинг несколькими кварталами небоскребов. На этот раз, добравшись до нужного этажа, он легко отыскал офис Цицерона – к тому же заметил внутри хозяина, поспешно надевавшего те самые пальто и шляпу, в которых его сфотографировал репортер «Бьюгл».

«Хоть в чем-то повезло. Еще несколько секунд – и я бы его упустил».

Цицерон стоял к окну спиной, и Человек-Паук, не удержавшись от соблазна, нажал кнопку на поясе. На стене перед Цицероном вспыхнул и тут же погас паучий сигнал. Цицерон резко повернулся к окну, и его маленькие глазки под густыми бровями едва не вылезли из орбит.

– Человек-Паук?!

Распахнув створку оконной рамы, Питер прыгнул внутрь.

– Рад, что ты так быстро заметил. Батарейки у этой штуки могут сесть в самый неподходящий момент. Должно быть, ты – Большой Си. Не обижайся, но Маггии не помешало бы навести порядок во всех этих кличках. Если уж тебя прозвали большим в шутку, то и Марко следовало бы звать не горой, а холмиком, а то и кучкой.

– Что тебе нужно?

Обычно даже рядовые громилы-мафиози при столкновениях с ним поначалу держались вызывающе, но Цицерон задрожал. Решив воспользоваться его испугом, Человек-Паук придвинулся ближе – и адвокат едва не выпрыгнул не только из пальто, но и из собственной шкуры.

– Всего лишь немного поговорить. Прыгая по крышам, порой чувствуешь себя так одиноко… Как насчет ответов на пару вопросов? Например, зачем ты вытащил на волю Уэсли?

Цицерон расправил плечи, но так и не смог унять дрожь.

– Это подпадает под положение об адвокатской тайне.

Человек-Паук придвинулся еще ближе, и Цицерон попятился прочь, шаря руками по книжным полкам, чтобы нащупать дорогу.

– Нет, кроме шуток, я что – похож на судью? Ну да ладно, тогда скажи, при чем здесь скрижаль? А еще лучше – где находится штаб-квартира Маггии?

Цицерон кое-как выдавил из себя усмешку.

– Если бы я и знал это, думаешь, я настолько глуп, чтоб выдавать тайны Маггии?

– Да. Именно так я и думаю, – ответил Человек-Паук, глядя в его блестящие, точно бусины, глазки.

Негромкий щелчок заставил его опустить взгляд. Палец Цицерона отчаянно жал на кнопку, спрятанную под одной из полок. Зная, что паучье чутье предупредило бы о близкой опасности, Питер сгреб адвоката за лацканы пальто и поднял в воздух.

– Ну, и зачем ты это сделал? Теперь придется рассказывать все, что знаешь, еще быстрее!

– Сказал же: я языком трепать не буду! – сощурился в ответ Цицерон.

Тут паучье чутье защекотало в затылке – и сильно. Отпустив адвоката, Питер обернулся, и в тот же миг стенная панель прямо напротив них отъехала в сторону. За ней оказался потайной ход. В проеме маячили силуэты вооруженных людей.

– Ложись, Большой Си! – заорал один из них. – У нас хватит сил прижать его к ногтю!

Цицерон бросился на пол, уходя с линии огня:

– Меньше слов, больше дела!

Прогремели первые выстрелы, но Человек-Паук уже оттолкнулся от стены и летел на врагов. Сколько их там? Четверо? Пятеро?

Одна из пуль угодила в окно.

– Что он вообще здесь делает?

– Какая разница? Мы можем стать теми, кто задаст трепку самому Человеку-Пауку!

Несмотря на весь свой пыл, враги не были совсем уж новичками. Двое бросились вперед, обходя Питера с флангов, остальные остались на месте, прикрывая их огнем. Прилепившись кончиками пальцев к гипсокартонной стене, Человек-Паук ударом ноги отправил одного из бегущих прямо во второго.

Но прежде чем он успел добраться до троицы в дверях, те рассредоточились. Приземлившись возле ближайшего гангстера, он сжал кулак.

– Как он узнал, что мы держим здесь эту дамочку Коннорс и ее щенка?

Человек-Паук сдержал удар на полпути.

– Погоди-ка. Семья доктора Коннорса здесь?

В отчаянье Цицерон закрыл лицо ладонью:

– Идиот! Он ничего не знал, пока ты не проболтался!

«Неудивительно, что он весь – как на иголках!»

Горя желанием исправить допущенную ошибку, громила открыл беспорядочную стрельбу. Вокруг засвистели пули. Выстрелив паутиной, Человек-Паук сдернул с полки увесистый том свода законов и выбил им оружие из рук стрелка.

В затылке вновь защекотало, и он прыгнул. Стена там, где он только что был, треснула под ударом тяжелого кресла. Обхватив ногами шею швырнувшего кресло громилы, Человек-Паук кувыркнулся и свалил его на пол.

– Обратите внимание, ребята. По-моему, это называется «бросок с захватом ногами шеи».

Из потайного хода появились новые гангстеры, и в кабинете сделалось тесно. Выбравшись из-под стола, Цицерон за их спинами пробрался к выходу и пустился бежать по потайному ходу, придерживая на бегу подбитую мехом шляпу. Новый выстрел паутиной вывел из строя еще троих гангстеров, но выдвижная панель уже начала закрываться.

«Проклятье! Он не должен уйти!»

Крутанувшись в воздухе, Человек-Паук уложил двоих ударами плеча, перехватил руку, сжимавшую пистолет, и швырнул стрелка в тех, кто еще оставался на ногах. Пробившись к закрывающейся двери, он рывком открыл ее и прыгнул в узкий потайной коридор.

Внизу, у основания длинной лестницы, с потолка, перекрывая путь, опускалась стальная дверь. Прежде чем она успела закрыться, Человек-Паук прыгнул вниз и подсунул под край двери пальцы. Сил едва хватило, чтобы тяжелый металл не переломал ему кости.

«Еще один добрый совет дяди Бена: поднимая тяжести, включай ноги!»

Присев, Человек-Паук вцепился в нижнюю кромку двери и выпрямился. Скрытый в потолке механизм пронзительно заскрипел. Несколько секунд напряженной борьбы – и шестерни механизма сломались. После этого поднять дверь было легче легкого. За ней оказалась новая лестница, уходящая вниз – множество пролетов, разделенных площадками через каждые пятнадцать футов. Вспомнив, как высоко располагалась контора Цицерона, Питер понял, что ему предстоит спуск минимум на тридцать этажей.

Для быстроты он прыгнул на стену. Гибкость суставов позволяла, прилепившись к стене ладонями, толкнуться ногами, кувыркнуться вниз и прилепиться к стене ступнями. Он устремился вниз, кувыркаясь все быстрее и быстрее. Впереди мелькнула тень – Цицерон был совсем рядом…

Но жалобный крик заставил Человека-Паука остановиться:

– Помогите! Прошу вас, помогите!

– Миссис Коннорс?

Неужели Цицерон отпустил их, чтобы легче было уйти? Обернувшись, Человек-Паук увидел на предыдущей площадке цифровой диктофон и понял, в чем хитрость. Трюк Цицерона задержал его всего на несколько секунд, но порой несколько секунд могут изменить целую жизнь.

Достигнув нижней площадки, он увидел перед собой короткий коридор. Впереди взревел мотор, лязгнули, раскрываясь, ворота гаража. Не желая повторять ошибку с Кингпином, Питер сорвал с пояса паучий маячок, со всех ног бросился вперед – и успел как раз вовремя. Черный седан, визжа покрышками, рванулся из небольшого гаража на улицу.

Не останавливая бега, Питер метнул маячок вслед автомобилю. Прежде, чем он смог увидеть, попал ли в цель, паучье чутье отчаянно забило тревогу – но бежать было некуда. В гараже и в коридоре взорвались множество бомб. Взрывная волна швырнула его к стене. Жарко полыхнуло пламя. Он заплясал, уворачиваясь от града осколков бетона, но тяжелая плита угодила в цель, едва не сбив его с ног, вывихнув плечо и сломав пару ребер.

Чудом избежав преждевременного погребения, Питер вырвался сквозь дымящийся пролом наружу. Насколько можно было судить, кроме него от взрыва не пострадал никто. На месте частного гаража осталась лишь дымящаяся воронка. Израненный, нервы на взводе, он едва услышал сквозь боль и шум в ушах тихий писк – что-то, кроме него, все же уцелело при взрыве.

В десяти футах от него, на островке бетонного пола, моргал красным огоньком паучий маячок.

«Ну вот. И след потерял».

Глава одиннадцатая

ПРОСНУВШИСЬ, Питер Паркер почувствовал, что и душа его, и тело поглощены лишь одним – болью.

«Я ведь силен? Конечно. Быстр? Хотелось бы верить. Однако сбрось на меня полтонны бетона – и утро уж точно будет хмурым. Сейчас ведь утро, не так ли?»

Из-за окна, сквозь щель между сдвинутыми шторами, в комнату пробивался дневной свет. Однако день вполне мог клониться к закату. Смутно вспомнился Гарри, заглянувший попрощаться по пути на лекции, однако с тех пор мог пройти не один час.

В конце концов он смог если не встать, то пошевелиться. Все тело было жестким, неподатливым, как доска. Питер попробовал выполнить несколько растяжек, но от этого только отчетливее понял, насколько сильно пострадал. Подумав, что под горячим душем может стать легче, он кое-как дополз до ванной. Но стоило струйкам воды коснуться ссадин и порезов – и он едва не взвизгнул от боли.

«Ай! Отчего паучье чутье не предупредило об этом?»

Через полчаса, хромая, точно древний старик, он все же сумел подняться на ноги.

Доктор Коннорс и его семья все еще пребывали в плену, но в таком состоянии Питер мало чем смог бы помочь им, если бы даже знал, где они.

Однако время шло, и ему становилось все лучше и лучше. Он взглянул на часы – 9:17, утро. Может, с наступлением ночи? К тому же, о похищении ему сообщил капитан Стейси – значит, Коннорсов наверняка ищет полиция.

«А я пока что доковыляю до ГУЭ и посещу хоть пару лекций. Только бы к доске не вызвали – если профессора вообще помнят, кто я такой».

Идти пешком оказалось затруднительно, и потому Питер сел в автобус. Выйдя на нужной остановке, он заковылял через площадь, опустив голову и ссутулив плечи. На ступенях у входа в корпус естественных наук в окружении приятелей стояли Джош и Рэнди. Питер сделал вид, будто не заметил их, чем заслужил презрительный взгляд Киттлинга.

– Что? Мы для тебя не компания?

– Легче, Джош, – заступился за Питера Рэнди. – Одно лишь то, что ты скажешь «прыгай», не значит, что все тут же кинутся спрашивать, насколько высоко.

– Ух ты, – фыркнул Киттлинг. – Что этот новенький съел за завтраком? Значит, заступаешься за друга? Ну, честь тебе и хвала.

Пробормотав «привет», но так и не оторвав взгляда от ступеней, Питер двинулся дальше, но, поднявшись до середины, увидел перед собой пару знакомых кроссовок.

– Гвен?

Поставив ногу на следующую ступеньку, Гвен заговорила, но спутанные мысли Питера понеслись вскачь с такой скоростью, что он пропустил все мимо ушей. Он замер, чувствуя себя точь-в-точь как пресловутый олень в свете фар.

«Когда я в последний раз видел ее? Нет, когда я в последний раз встречался с ней, как Питер Паркер? Я хоть СМС ей написал с тех пор, как она рассказывала о нападении на отца? За всем этим и в здоровом-то виде нелегко уследить. Вдруг сейчас все перепутаю и повторю что-нибудь из подслушанного Человеком-Пауком?»

– Питер! Ты хоть одно мое слово слышал?

Питер изумленно раскрыл рот.

«Вот черт! В том и дело, что нет! Чего она хочет? Расстаться навсегда или пойти в кино? Или только что сказала, что полюбила другого?»

Он вскинул было ладони, словно сдаваясь в плен, но это лишь вызвало новый приступ боли.

– Гвен, прошу тебя, прости, но я себя чувствую – хуже некуда. Правду сказать, лучше бы остался дома.

Гвен явно все еще дулась, однако протянула руку, чтобы поддержать его.

«Наши отношения. Она хочет поговорить о наших отношениях. Должно быть, так. Верно?»

– Знаю, нам надо поговорить. Но нельзя ли сделать это позже – скажем, в четыре, когда у меня кончатся занятия?

– Я не смогу, – помедлив, ответила Гвен. – Я буду занята.

Питер моргнул.

– Занята? Чем?

– Если тебе обязательно знать, я буду выполнять поручение отца.

– Прости. Я не хотел… Как насчет завтра? В любое время.

Гвен кивнула:

– В обед.

С облегчением проводив ее взглядом, Питер почувствовал себя слегка уязвленным.

«Она чем-то серьезно озабочена».

Он, хромая, двинулся вперед, надеясь добраться до аудитории и занять место в задних рядах без дальнейших происшествий, и едва не застонал вслух при виде подбежавшего к нему Гарри.

– Сосед! Я надеялся тебя встретить!

Питер взял себя в руки.

– Привет, Гарри.

– «Привет, Гарри»? И это все, что ты можешь сказать другу, только что отпустившему усы?

Питер прищурился, разглядывая едва заметный пушок под его носом.

– А раньше у тебя их не было?

Вопрос был задан безо всякой задней мысли, но, судя по реакции Гарри, для прямоты было не время.

– Ну вот, – протянул Гарри. – Теперь я понимаю, что чувствует Эм-Джей, когда я не замечаю ее новой прически.

Надувшись, он двинулся прочь.

Остановившись в дверях аудитории, Питер огляделся, гадая, нет ли поблизости еще кого-нибудь, кого он не успел обидеть – или, по крайней мере, еще кого-нибудь из знакомых. Он даже не замечал, что загораживает проход, пока кто-то, протискиваясь мимо, не зацепил его плечом. Легкое прикосновение вызвало новый приступ мучительной боли.

«Уй-я! Может, мои родители невзначай обидели злого колдуна, или еще кого-то в этом роде?»

* * *

УЭСЛИ восхищался тем, как быстро, не упустив ни единой мелочи, Маггии удалось организовать для него лабораторию и библиотеку, пока не сообразил, что они, скорее всего, просто руководствовались его же собственными заметками, добытыми из взломанного компьютера.

Но, как бы то ни было, последние достижения трехмерной визуализации тут же принесли результат. Все известные до сих пор формы письменности были двумерными, но специалистам уже удалось установить, что значение символов, изображенных на скрижали, может меняться в соответствии с вариациями глубины резьбы.

Однако все эти специалисты, предполагая, что скрижаль содержит некие инструкции, сосредоточились на вычленении из основной массы текста некоего рецепта, основанного на натуральных ингредиентах – травах и тому подобном. Уэсли же предположил, что все значительно сложнее, и искать следует нечто наподобие химических обозначений – не «соль», а «хлорид натрия», не рецепт, а формулу. Вот тут-то и мог помочь биохимик. Для этого и было нужно присутствие доктора Коннорса.

И в самом деле – они стали первыми, кому удалось вычленить эту формулу из основной массы текста. К несчастью, вычленить ее оказалось намного легче, чем понять. После первоначального прорыва дальнейшие исследования уже раз десять заводили их с доктором Коннорсом в тупик.

Уэсли так увлекся, что совсем забыл о Маггии. Но Коннорс не забывал о ней ни на миг. Тревога о судьбе семьи угнетала его настолько, что лишь отвлекала от работы.

«Кто же – не Сэмюэл ли Джонсон сказал, что грозящая человеку виселица прекрасно помогает сосредоточиться? Что ж, по крайней мере, в случае моего невольного партнера он ошибся».

Чтобы расслабиться, Уэсли принялся подбрасывать и ловить монетку, как Джордж Сандерс в одном старом фильме. Коннорс, то и дело стискивая кулаки, яростно метал в стену стилус.

– Вы хоть понимаете, что за последние несколько часов мы добились большего, чем все остальные – на протяжении веков? – заметил Уэсли, в очередной раз подбросив и поймав монетку.

– Да, – скривился в ответ Коннорс, – но ведь этого мало, не так ли? Я, конечно, его не осматривал, и могу судить только по внешнему виду и единственному сердечному приступу, но, если мои подозрения верны и его сердце настолько изношено, оно может остановиться в любую минуту. Даже если Сильвермэйн намерен сдержать свое слово, в чем я сильно сомневаюсь, он вполне может умереть задолго до того, как мы закончим.

Эта информация внушала двойственные чувства. Со смертью Сильвермэйна в стройных рядах Маггии возникнет хаос – хотя бы на некоторое время. С одной стороны, это было бы как раз то, что нужно мистеру Фиску. С другой – это могло стоить Уэсли и жизни и шанса раскрыть великую тайну.

Подобрав стилус, Коннорс принялся листать спроецированные на стену изображения вычлененных из текста химических символов.

– Вот. Формула перед нами, но переменных еще слишком много. Какие символы означают компоненты? Какие – пропорции? Какие – связи между компонентами?

Уэсли снова подбросил монетку. Глядя, как она вращается в воздухе, Коннорс умолк. Внезапно глаза биохимика распахнулись во всю ширь, и он вновь устремил взгляд к символам на стене. Символы, составлявшие формулу, были отмечены особым дополнительным элементом – загнутой на конце поперечной линией. Но кроме этого каждый символ также содержал кривую в различных положениях. Теперь Коннорс пошел от символа к символу, указывая на эти дуги – вертикальные, горизонтальные и наклонные.

Уэсли понял, о чем он думает, еще до того, как Коннорс раскрыл рот.

– Эти кривые имеются во всех символах – и в формуле, и в тексте – примерно в двенадцати различных вариантах. Однако в формуле вариантов всего три, и они вполне могут иметь отношение к искомым переменным – ингредиенту, количеству и химической связи. Прежде этого не замечали, потому что никто до нас не рассматривал формулу отдельно от сопутствующего текста. Думаю, мы у цели!

* * *

ДОБРАВШИСЬ вместе с заложниками до Гэлби-билдинг, Цицерон планировал посадить их под замок и хоть несколько минут посвятить себе. Всю эту долгую ночь ему даже некогда было принять душ. Но, едва узнав об их прибытии, Сильвермэйн потребовал всех троих прямо к себе, и Цицерон, как хороший солдат, подчинился.

Он вышел из переполненного лифта. Следом его люди вывели мать и сына – в наручниках, с надетыми на голову мешками. Опершись о стол шишковатыми кулаками, Сильвермэйн поднялся, подошел к Цицерону и навис над ним.

– Что это значит? Почему ты привез их в штаб-квартиру, не известив меня?

Цицерон понимал, что Сильвермэйн нависает над ним нарочно – подчеркивает разницу в росте, демонстрирует превосходство вожака стаи. Но адвокат так устал и перенервничал, что ответ его, хоть и должен был звучать, как просьба, прозвучал, скорее, как приказ:

– Успокойтесь!

Тут же осознав свою ошибку, он снизил тон и продолжал:

– Мистер Манфреди, ко мне в контору явился Человек-Паук. Пришлось оперативно принимать решение самому.

Но от его оправданий стало только хуже. Сильвермэйн грохнул кулаком по столу:

– Человек-Паук? Он не остановится, пока не отыщет их. И ты привел его прямо к нам на порог!

«Мы вообще не вляпались бы во все это, если бы ты, старая горилла, вовремя сдох».

Цицерон отер лицо ладонью и заставил себя сохранить почтительный тон.

– Во-первых, позвонить я не мог. Дело – не из тех, что можно обсуждать по телефону. Во-вторых, когда я видел этого стенолаза в последний раз, он был погребен под грудой обломков. В лучшем случае – мертв, в худшем – очень серьезно ранен. В-третьих, я провел ночь и половину утра, петляя по Джерси и Коннектикуту, чтобы убедиться, что за мной нет хвоста. Не вижу, что еще я мог бы предпринять.

В какой-то момент Сильвермэйн перестал слушать его. Ноздри старика брезгливо раздулись.

– От тебя воняет.

Этого Цицерон вынести уже не смог.

– Сожалею, но в седанах нет душа!

Казалось, в последовавшей за этим гробовой тишине было слышно, как дрогнули губы Сильвермэйна, растягиваясь в легкой улыбке.

– Если бы мне и требовался повод, чтоб выпустить твои предательские потроха, ты его только что обеспечил. Марко, возьми этого паршивого…

Но Человек-Гора внезапно поднес руку к наушнику в ухе.

– Мистер Сильвермэйн, звонят из лаборатории. У них там вроде прогресс.

У Сильвермэйна отвисла челюсть, и Марко вздрогнул.

– Простите. Вы говорили: я должен тут же вам сообщить, чем бы вы ни были заняты. Вы говорили: все прочие дела – побоку…

– Нет-нет, Марко, я не сержусь. Я волнуюсь, – колени старика задрожали. Он поманил великана к себе, чтобы опереться на него. – Мы должны немедленно спуститься туда.

По пути из кабинета Сильвермэйн остановился и смерил Цицерона взглядом, не сулившим адвокату ничего хорошего. При виде непоколебимой уверенности в его глазах и широкой, точно оскал черепа, улыбки Цицерон на миг встревожился. Что, если этот камень и вправду содержит какую-то невероятную великую тайну?

Но, стоило Сильвермэйну с Марко скрыться из виду, он отмахнулся от этой мысли.

«Э-э, старик просто тешит себя иллюзиями».

Сдавленный всхлип Марты Коннорс напомнил ему о том, что хоть кому-то из Маггии следует действовать разумно. Повернувшись к своим людям, топтавшимся у лифта, он махнул рукой в сторону заложников:

– Найдите свободную комнату и заприте их там.

Видя, что его люди колеблются, он заорал:

– Мне – что, и на это спрашивать разрешения у босса?! Они уже здесь, окей? Так нужно же их где-то держать! Живо!

* * *

ВНАЧАЛЕ Коннорс решил, что в коридоре, ведущем к лаборатории, вдруг погас свет. Но это был Марко – его широкие плечи заслонили дверной проем. Великан настороженно взглянул на него, но не проронил ни слова. Опираясь на его руку, в лабораторию вошел Сильвермэйн. Судя по всему, главарь Маггии был еще ближе к смерти, чем в тот момент, когда Коннорс видел его в последний раз. Но в то же время его мертвенно-серое лицо сияло странным – самым подходящим описанием этого состояния было бы слово «детским» – предвкушением чуда.

– Получилось?

Коннорс надеялся, что Уэсли возьмет на себя труд ответить, но тот молча отодвинулся к дальней стене лаборатории. Уверен, что Коннорс, будучи доктором, лучше сумеет объяснить, насколько это опасно? Или просто избегает внимания Сильвермэйна любой ценой?

Не видя иного выхода, Коннорс вздохнул и заговорил:

– Мы вычленили из текста формулу какого-то эликсира. Но и понятия не имеем, для чего он может быть предназначен, не говоря уж о том, действительно ли подействует. Далее необходимо провести серию экспериментов, и через пару недель…

В ответ Сильвермэйн погрозил ему скрюченным, дрожащим пальцем.

– Что сказано о нем на скрижали?

Чувствуя легкий укол вины, Коннорс кивнул на своего партнера. Оба они догадывались, отчего престарелый гангстер так интересуется этим эликсиром.

– Текст – это уже не моя область. Уэсли?

Прежде, чем ответить, Уэсли бросил на него восхищенный взгляд, будто воскликнув: «Туше!».

– У нас не было времени перевести текст полностью хотя бы вчерне – на это потребовались бы годы исследований. Если даже забыть о вариативности значений, являющейся проблемой любого перевода, есть мнение, что в этих письменах содержится – буквально! – вся космология.

Сильвермэйн согнул ладонь, свел пальцы в щепоть и изобразил щелкающего клювом гуся:

– Бла-бла-бла! Скажите проще, не говорится ли там что-то вроде этого…

Он запрокинул голову, прикрыл глаза, будто погрузившись в транс, и запел:

Нам говорят: мы рождены для смерти.

«Какая чушь! – отвечу я. – Не верьте!»

Кто правду знает, никогда не станет стар:

Он пьет и пьет чудесный юности нектар!

Стоило ему допеть – и нетерпеливое предвкушение чуда вновь овладело всем его существом.

Уэсли озадаченно взглянул на Коннорса. Сильвермэйн шагнул вперед.

– Есть там что-то вроде этого? Отвечайте! Есть?

Но Коннорс с Уэсли молчали. Марко скрестил руки на груди.

– Мистер Сильвермэйн задал вопрос.

– И да и нет, – наконец сказал Уэсли. – Кое-какое сходство имеется, но…

Лицо Сильвермэйна вновь озарилось детским восторгом.

– Ага! За работу! Сделайте мне этот нектар – немедля!

– Не могу, – возразил Коннорс. – Я не имею никакого понятия, как эти химикалии подействуют на ваш организм. Если этот состав убьет вас, погибнет моя семья. Я ведь не ошибаюсь?

Сильвермэйн кивнул – так, точно его голова едва держалась на шее.

– Самое сложное уже позади. Теперь я могу нанять любого из тысячи химиков – и он сделает мне нектар по этой формуле. Но время не ждет, и потому я облегчу тебе выбор. Ты немедленно создаешь мне этот нектар, или они умрут сейчас же. Вначале – сын. Для полной ясности: тебе остается только надеяться, что нектар подействует, как надо.

Марко повел своего босса к выходу. Рептилия в глубинах разума Коннорса встрепенулась.

– Сильвермэйн!

Старик оглянулся. Коннорс указал на Уэсли. Тварь, затаившаяся внутри, не доверяла партнерам – и, кстати сказать, вообще никому.

– Я рискую жизнями своих близких. Он – нет. Он мне здесь не нужен.

Некоторое время взгляд Сильвермэйна блуждал между двумя учеными и, наконец, остановился на Коннорсе.

– Окей.

* * *

ЛЕКЦИИ кончились, и лавина пихающихся локтей и плеч вновь напомнила Питеру обо всех его ушибах. Впрочем, боль утихла настолько, что ему удалось миновать переполненный студентами холл, не выглядя полным инвалидом. Однако едва он оказался снаружи, вечерняя прохлада проникла сквозь одежду, и утратившие гибкость суставы совсем онемели. О прыжках и полетах над городом все еще нечего было и думать.

Прогулка немного помогла, но острая боль в груди означала перелом одного, а то и двух ребер. К счастью, ребра болели только когда он определенным образом расправлял плечи или делал слишком глубокий вдох. Может, зайти в клинику и наложить тугую повязку? Но показавшееся впереди «Кофейное Зерно» отвлекло Питера от телесных мук.

«Может, и к лучшему, что Гвен занята. Сегодня я не гожусь для серьезного разговора».

При виде парочки, уютно устроившейся за столиком у окна кафе, Питер вздохнул.

«До сих пор чувствую себя полным придурком из-за того, как набросился на Флэша. Кстати, я хоть извинился?»

Подошедшая к столику официантка заслонила обзор, однако Питер успел увидеть блеск роскошных платиновых волос. Подумав, что это всего лишь игра света, он двинулся дальше, но что-то заставило его остановиться и шагнуть к окну.

«Минутку…»

Официантка все еще заслоняла лица сидевших за столиком – но не отутюженный военный мундир.

«Флэш? С Гвен? Не может быть».

Он придвинулся еще ближе.

«Не может…»

Но тут девушка подняла взгляд, благодаря официантку, и отрицать очевидное стало невозможно. Это действительно была Гвен. Она сидела за столиком вдвоем с Флэшем, и оба они, подавшись вперед, смотрели друг другу в глаза. Слов их Питер не слышал, но это было уже неважно. Гвен солгала ему.

Питер отвернулся от окна кафе и, не разбирая дороги, двинулся прочь.

«Вот, значит, как…»

Время шло. Звуки большого города – голоса прохожих, шум машин – постепенно утихали.

«Только полный идиот мог вообразить, что такая девушка, как Гвен, может…»

Взгляд его затуманился. Он даже не заметил, как стемнело.

«Но я ведь думал, что мы с ней…»

Тут он наткнулся на что-то – или что-то наткнулось на него, неважно. Во всяком случае, оно легко расступилось.

– Эй, недомерок, смотри, куда прешь!

Слова донеслись откуда-то издалека – словно из динамиков магнитофона или телевизора, включенного в одной из квартир наверху.

«Я бы и за миллион лет в это не поверил!»

– Да он и не слышит! Может, ему уши прочистить?

Двое здоровых парней заступили ему дорогу. Паучье чутье защекотало в затылке, но слабо, едва ощутимо. Питер отмахнулся от них левой:

– Прочь с дороги.

Глухой шлепок врезавшихся в кирпичную стену тел вернул Питера к реальности. Опираясь друг на друга, пострадавшие поднялись и пустились бежать.

«Нет! Неужели случай с Джей-Джей-Джеем меня ничему не научил? Ударь я самую малость сильнее – и…»

Все произошло так быстро, что нападавшие вряд ли смогли как следует разглядеть его. К тому же, они ни за что не признаются, что их отшвырнули с дороги, будто котят. А больше никто не видел? И, кстати, куда это его занесло?

Питер огляделся. Сам того не сознавая, он ухитрился забрести на одну из самых темных улиц Нижнего Ист-Сайда, одну из немногих, где до сих пор орудовали торговцы крэком.

«Да я будто сам напрашиваюсь на неприятности. Неудивительно, что Гвен предпочла Флэша такому кретину, как я».

Но от этого признания было не легче. И, когда сотовый Питера зазвонил, боль от измены Гвен была все так же свежа, как и несколько часов тому назад.

Ответив на вызов, Питер тут же пожалел об этом.

– Да?

– Питер? Это Гвен.

– Я знаю.

– Окей… – тон Питера явно смутил ее. – Сегодня утром ты был в таком скверном состоянии… Я хотела спросить: теперь тебе лучше?

– Нет.

Последовала долгая пауза.

– Вот как? Но, если тебя что-то мучает, я имею право знать что.

Голос ее звенел, исполненный знакомой смеси боли и тревоги, но сейчас Питер – в первый раз в жизни – не верил в ее искренность.

– Конечно, Гвен, у тебя есть все права. Надеюсь, ты с удовольствием воспользуешься ими в компании Флэша Томпсона, а я здесь больше ни при чем.

С этими словами Питер дал отбой, сел на край тротуара, уперся локтями в колени и подпер ладонями подбородок. Посидев так некоторое время, он оглядел улицу и поднялся на ноги.

Боль или не боль – пора было браться за дело.

Глава двенадцатая

ЧЕЛОВЕК-ПАУК несся вперед, бросая вызов высотным зданиям, сломанным ребрам и всему остальному миру. Выпуская паутину на всю возможную длину, он взлетал к небесам и стремительно падал к земле, чтобы в следующий миг вознестись еще выше. Да, он опасался за судьбу семьи Коннорса, но, когда израненное тело угрожало отказать, сил ему придавало не это. Его гнали вперед воспоминания о Гвен с Флэшем.

Впрочем, какая разница, что придает ему сил? Дядя сказал бы, что разница есть: поддавшись злости, утрачиваешь ясность мышления, и это скажется в самый неподходящий момент. Но Питер никак не мог справиться с чувствами, да и не время сегодня было для забот о душевном спокойствии. Оставалось одно: выпускать пар и надеяться, что от этого быстрее утихнет боль и прояснится разум.

«Хотя – кого я хочу одурачить? Я сам-то помню, когда в последний раз был спокоен и счастлив? Стоп, а ведь помню: когда получил от Робби чек. Ого! И сколько потребовалось, чтобы после этого испортить все, ополчившись на Флэша? Полдня? Или Гвен положила на него глаз еще до этого?»

Был вечер пятницы, и огромному Нью-Йорку не было никакого дела до разбитого сердца Питера. Горожане всех мастей праздновали грядущие выходные, и некоторым наверняка требовалось что-нибудь покрепче смузи. Силы полиции трех штатов были сосредоточены на Кингпине, а это значило, что любой наркодилер или курьер, попавшийся на улице, скорее всего, работает на Маггию. Все, что требовалось Питеру, – найти хоть одного и расколоть.

В таком настроении ему вправду очень хотелось расколоть что-нибудь.

Охотясь за информатором, он несколько раз ошибся: прерванные им беседы оказались хоть и не для чужих ушей, но абсолютно невинными. Только через час ему подвернулось нечто более перспективное – «порше» с открытыми окнами, битком набитый юнцами из богатеньких семей, орущими что-то вроде «щас зажжем». Не подозревая о присутствии Человека-Паука наверху и чуть позади, водитель свернул в тихую боковую улочку и цыкнул на расшумевшихся дружков. Под их сдавленное хихиканье он подрулил к запущенному крыльцу и мигнул фарами.

Человек-Паук перебрался на пожарную лестницу напротив. Сутулый тощий человек на крыльце ответил на сигнал вспышкой зажигалки.

«Могу поспорить, он не ответы на экзаменационные вопросы тут продает».

Из-за груды хлама у ног дилера выбралась фигурка поменьше – мальчишка, одетый явно не по погоде. Как только водитель передал ему свернутые рулоном купюры, Человек-Паук прыгнул на крышу «порше» и топнул ногой.

– Вам что, в школе ничего не задали?

Двое подростков в машине захихикали. Еще один поднял телефон.

– Это еще что? – рыкнул на него Человек-Паук. – Думаешь, мы тут селфи будем снимать? Объяснять нужно?

Водитель оказался понятливее своих дружков.

– Простите, сэр! – сказал он и нажал на газ.

Человек-Паук подпрыгнул, позволяя «порше» убраться из-под него. К этому моменту мальчишка с деньгами успел отбежать на полквартала, но Питеру был нужен не он. Метнувшись вдоль скользкой от копоти кирпичной стены, он догнал удирающего дилера, подцепил его за шиворот и поднял в воздух.

Стараясь не тревожить поврежденные ребра, Человек-Паук развернул жертву лицом к себе.

Дилер оказался парнем примерно того же возраста, что и Питер. Одет он был намного теплее и добротнее, чем сбежавший мальчишка.

– Втягиваешь детей в торговлю своей отравой? Сколько этому пацаненку? Лет восемь?

– Он прячется от социальных служб, пока его мать на реабилитации, – охотно ответил дилер. – Если подумать, я доброе дело делаю. Я его, вообще-то, не усыновлял.

– Ах ты, паршивый…

Покрепче сжав его ворот, Человек-Паук спиной вперед полез наверх и поволок пленника за собой. По пути прохвост, не отрываясь, смотрел вниз. Стоило ему поднять взгляд или закрыть глаза, Человек-Паук легонько покачивал его и кивал в сторону земли.

Четвертый этаж, пятый, шестой… Поднявшись до седьмого, Человек-Паук спросил:

– Где штаб-квартира Маггии?

Дилер поморщился.

– Так я тебе и сказал. Давай, вяжи паутиной, оставляй копам – все равно через неделю выпустят.

Человек-Паук встряхнул его – так, что ворот куртки затрещал по шву. Но дилер только презрительно хмыкнул.

– Меня на это не купишь. Ты ж не Каратель. Ты – Дружелюбный Сосед Человек-Паук!

Питер встряхнул его еще раз. На этот раз шов на вороте разошелся сильнее, и тело дилера резко опустилось на несколько дюймов.

– Только не для подонков, торгующих смертью.

Пойманный засучил ногами, отчего шов разошелся еще сильнее. Секунда – и он повис буквально на нескольких ниточках.

– Хорошо, хорошо! В Гэлби-билдинг! На том конце города. Но если проговоришься, что это я тебе сказал – я все равно, что покойник.

– А мне какое дело? Я тебя, вообще-то, не усыновлял.

Питер слегка толкнул его, и дилер рухнул прямо в мусорный бак, битком набитый кухонными отбросами.

Едва подняв голову, он заорал:

– Хулиган долбаный! Понятно, зачем рожу под маской прячешь!

– Эй, мы с тобой – не одно и то же. Ты – на стороне зла.

Спустившись вниз, Питер спеленал наркодилера паутиной и оставил лежать, пока на того не наткнется полицейский патруль. С залепленным ртом преступник не мог ничего сказать, но ужас в его глазах заставил Питера задуматься. Окей, он и вправду повел себя, как хулиган. Возможно, даже не без удовольствия. Но ведь этот подонок заслужил наказание, разве нет? Может, пусть теперь трясется и оглядывается в ожидании наемного убийцы?

Но от этой мысли на душе сделалось гадко.

– Не бойся, я преступникам никого не сдаю. Даже других преступников. А если бы даже и захотел – я все равно не знаю, кто ты такой.

* * *

КИНГПИН уверял Ванессу, что в доме на берегу им не грозят никакие опасности. Этот дом принадлежал холдинговой компании, которая содержала его в порядке, и потому здесь их было не найти. Система безопасности была лучшей из тех, какие можно купить за деньги, охрана снаружи – из самых доверенных…

Но каждую ночь, засыпая на огромном супружеском ложе, он попадал во власть одного и того же кошмара. Синяки и ссадины, полученные в бою с Человеком-Пауком, сошли, но невидимые шрамы никуда не делись. Во сне лицо его искажалось то гримасой ужаса, то яростным оскалом, руки и ноги отчаянно молотили по воздуху. В такие моменты Ванессе волей-неволей приходилось убираться подальше, чтоб не попасть под удар.

Обычно она будила его и старалась успокоить, но в эту ночь молча смотрела, как он бьется и мечется на простынях, надеясь, наконец, решить, как с ним быть, как жить с ним дальше. Он солгал ей о Ричарде, разбив ее сердце и подорвав доверие к себе… Глядя на его вздымающуюся грудь, она вдруг подумала о том, что произойдет, если его дыхание остановится – и сама возненавидела себя за эту мысль. Ведь смерть Ричарда – потеря не только для нее, но и для него самого. И в то, что он действительно пытался уберечь ее, она верила. Вот только от каких еще ужасных откровений он ее «бережет»?

Накинув халат, Ванесса вышла на балкон спальни, чтобы не слышать его отчаянных стонов и взглянуть на море. Небо было ясным, ночь – можно сказать, теплой. Кошмары Уилсона, не дававшие спокойно спать по ночам, не могли не подействовать на нервы. Однако жизнь приучила Ванессу к неожиданностям. Увидев человека, стоявшего в тени всего в нескольких ярдах от нее, она даже не ахнула.

– Иди сюда, – шепнул человек.

Ванессе захотелось закричать, предупредить Уилсона, что его кошмары вполне реальны. Но что-то удержало ее, и она позволила незнакомцу отвести себя в сторону – туда, где ее муж не смог бы их услышать.

* * *

ВОТ УЖЕ который час Сильвио Манфреди наблюдал за работой похищенного химика. Очень хотелось вздремнуть, но он боялся, что в этом случае его ждет вечный сон, что, закрыв глаза хоть на миг, он уже никогда не откроет их снова. Казалось, его дряхлое тело не покоится в кресле, принесенном в лабораторию Марко. Он словно очутился где-то далеко-далеко, перенесся через полсвета туда, где никогда в жизни не был, и сидел, скрестив ноги, на каменном троне. Внизу, на зеленом склоне, молодые самцы-обезьяны ковыряли соломинками в зубах, дожидаясь его смерти.

Услышав тихий звон стеклянной палочки для перемешивания реактивов, он поднял взгляд. Перед ним с мензуркой в руке стоял доктор Коннорс. Жидкость в мензурке была так прозрачна, что казалась простой водой, но над ее поверхностью искрилось серебристое облачко – точно пар над ванной.

Или и зрение уже начинает шалить?

Сильвермэйн потянулся к мензурке, но она оказалась дальше, чем он думал.

– Подойди ближе, – велел он. – Дай ее мне.

– Это может погубить вас.

В голосе химика явственно слышался страх, но это было неважно.

– И что с того? Ты же доктор! Давно должен был сообразить: я уже все равно что мертв.

Казалось, от низкого баса Марко вибрируют кости:

– Мистер Сильвермэйн, не надо! Мы же не знаем, что там за химия. Что, если это ловушка? Что, если он решил отравить вас?

Глупый верный пес… Лучше пусть пока будет доволен – вдруг его защита еще пригодится?

– Нет, Марко. Этого можно было ждать от Уэсли, но доктор Коннорс рискует своей семьей. Он боится за них, и его страху можно доверять.

До мензурки все еще было не дотянуться. С трудом поднявшись, Сильвермэйн обхватил ее пальцами и потянул к себе, но доктор не выпускал ее.

– Не испытывай мое терпение, – сказал Сильвермэйн. – Чтобы получить то, что нужно, я сожру и собственных детей.

– Охотно верю, – сказал Коннорс, выпуская сосуд.

Запрокинув голову, Сильвермэйн проглотил нектар. На вкус нектар ничем не отличался от прохладной воды. Сильвермэйн выдохнул, и ему показалось, что изо рта вырвалось сверкающее облачко, словно пар зимой. Жидкость достигла желудка – то же самое он чувствовал всякий раз, утоляя жажду. Но сейчас это ощущение желудком не ограничилось. Жидкость будто потекла еще ниже, до самых пяток, а после этого устремилась вверх, до самой макушки.

Манфреди почувствовал, что выпрямляется, словно бы растет, и вдруг очутился вне собственного тела. Паря в воздухе, он увидел, как его ладони прижались к вискам. Нет, он не чувствовал ни малейшей боли, но слышал собственный крик и видел, как его тело рухнуло на пол.

– Ты убил его! – закричал Марко. – Думаешь, это спасет тебя?

– Не толкайся! – заорал в ответ Коннорс. – Ты не знаешь, с кем имеешь дело!

Но тут они оба исчезли. Сильвио Манфреди вновь оказался посреди зеленеющего склона. Самцы горилл внизу – все как один – подняли головы. Каждый решил, что его час настал.

Но все они ошибались. Их время еще не пришло.

Глава тринадцатая

ЧЕЛОВЕК-ГОРА побледнел.

– Ты убил его! Убил босса! Но сейчас умрешь сам! – зарокотал он.

Сделав всего шаг, он дотянулся до Коннорса. Тот попятился назад и споткнулся. Но прежде, чем он успел упасть, Марко ухватил его за халат и поднял вверх.

Повиснув над полом, Коннорс забился в воздухе. Взгляд его расширившихся от ужаса глаз метнулся из стороны в сторону, и вдруг доктор замер.

– Пусти меня. Пусти, пока не поздно…

Не понимая либо не потрудившись понять, что он имеет в виду, Марко замахнулся, чтобы размозжить его голову о кафельный пол.

– Стой! – раздался строгий окрик сзади.

Марко послушно замер, будто услышав звонок академика Павлова. Голос был знакомым, но слишком глубоким и звучным.

– Мистер Сильвермэйн?

Обернувшись, Марко ахнул от изумления.

В центре лаборатории стоял человек лет пятидесяти. Одет он был так же, как и босс, но волосы его больше не были белыми. Седины его приобрели цвет перца с солью, морщины почти исчезли с лица.

– Это какой-то фокус! Вы… вы не босс.

Марко заглянул за спину стоявшего перед ним – туда, где полагалось лежать телу мистера Сильвермэйна.

– Взгляни на меня, Марко! Приглядись к моему лицу. Оно – то же самое, только моложе. А голос? Разве это не голос твоего хозяина? Вечная юность – вот в чем тайна этой скрижали. Раскрыв ее, я буду править этим городом еще шестьдесят лет!

Марко смотрел на него, точно завороженный, и не сразу заметил, что Коннорс тихонько ползет к двери.

– Док! Говори, что случилось с мистером Сильвермэйном, или я тебя на куски разорву!

Не обращая на них внимания, человек в костюме Сильвио Манфреди расправил плечи. Ткань его рубашки туго натянулась под напором мускулов.

– Шестьдесят? Ха! Да с этим нектаром я буду жить вечно!

* * *

ЕДВА УСПЕВ принять душ и переодеться, Цезарь Цицерон услышал чудовищный визг и выскочил из своих апартаментов в поисках его источника. Он от души надеялся, что это Сильвермэйн – умирает, а то и уже подох. На полпути к лаборатории он столкнулся с бегущим навстречу Коннорсом. Ни слова не говоря, доктор отпихнул его в сторону и побежал дальше.

– Что за?…

Цицерон хотел было пуститься за ним, но тут же передумал. Он никогда не был силен в беге, а семья дока находилась под присмотром его людей, так что далеко ему было не уйти.

«Кроме того, если Манфреди отравился этим дурацким снадобьем, то Коннорс оказал мне огромную услугу».

Рысцой подбежав к лаборатории, он остановился недалеко от дверей.

«Боже…»

Посреди сущего рая для любого фаната науки, одетый в костюм Сильвио, стоял человек, годившийся Сильвермэйну разве что в сыновья, но отдававший Марко приказы, будто сам Сильвермэйн. Сходство было настолько безумным и настолько полным, что Цицерон, сам того не заметив, ахнул. Стоявший посреди лаборатории – кем бы он ни был – обернулся. Притворщик он или нет – глаза его горели знакомым хищным огоньком.

– Входи, Цезарь! Я ждал тебя, как ты ждал моей смерти!

– Большой Си, он помолодел из-за этой скрижали! – сунулся с объяснениями Марко.

Как ни потрясен был Цицерон, его разум тут же принялся подыскивать наилучший ход.

«Окей, не понимаю, что за дьявольщина тут творится, но, в конечном счете, какая разница? Если это Сильвермэйн, он собирается меня убить. Если нет, то Марко должен бы убить его. Стравить их друг с другом – и я убью двух зайцев без единого выстрела».

– Марко, дурень набитый, это ловушка! Он не может быть Сильвермэйном. Он подослан к нам копами! Они хотят выведать наши тайны.

– Я так и подумал, но он сказал…

– И ты поверил? Ага, так он тебе во всем и признается! Вали его, пока не поздно!

Марко наморщил лоб так, что больно было смотреть. Ему требовалось принять решение, и быстро – хотя бы затем, чтоб разрядить обстановку. И он решил:

– Спокойно, Большой Си, я с ним разберусь!

Гордый тем, что его не сумели одурачить, Марко развернулся и нанес удар.

«Есть! Один удар – и с ним покончено!»

Но удар не достиг цели. Вместо того чтобы упасть, этот кто-он-там нырнул под длинную руку Человека-Горы и ударил его в челюсть.

– Безмозглая шавка! Я пробился в верхушку Маггии за много десятков лет до твоего рождения. Думаешь, тебе по силам меня одолеть?

Наглая похвальба прозвучала так знакомо, что у Цицерона задергалось веко. Возможно, это и вправду был Сильвермэйн. В новой, улучшенной версии.

Марко повторил свой удар, но только еще раз схлопотал в челюсть.

– Ха! Ты хороший пес, Марко, но фокусов знаешь маловато.

Человек-Гора остановился, широко раскрыв глаза.

– Как вы работаете кулаками… совсем как в этих историях…

Марко поник головой. Его обидчик резко схватил его за подбородок и взглянул ему в глаза.

– Говори! Знаешь, кто я?

– Ага. Это вроде как вы, только моложе. Я по глазам вижу. Это все – та штука, которую вы выпили… и она еще действует. Ваши волосы – седина совсем исчезла… Да вы на вид младше меня!

«Что?»

Но это было правдой. Соль с перцем исчезла, сменившись ровным темно-русым цветом. Волосы Сильвермэйна густели на глазах, оставшиеся морщины разглаживались. Мускулы налились упругой силой, лишний жирок исчез – пиджак и рубашка заметно обвисли. Сильвермэйн (да, невероятно, но это был Сильвермэйн) выглядел уже не на пятьдесят, а максимум на сорок.

Все надежды Цицерона стравить Марко со своим боссом пошли прахом. Теперь и лучшему адвокату в мире не удалось бы убедить Марко, будто все, что он видит и слышит, неправда.

Увидев, что о нем забыли, Цицерон попятился к выходу и рванул прочь по коридору во всю прыть своих коротеньких ножек. Последним, что он успел услышать, были слова Марко:

– Колдовство! Как будто на твоих глазах часы идут наоборот.

Неожиданно для самого себя, Цицерон оказался на удивление неплохим бегуном.

* * *

ЧЕЛОВЕКУ-ПАУКУ не пришлось даже искать нужный адрес. Темный кирпичный фасад четырнадцатиэтажного, увенчанного башенными часами Гэлби-билдинг, будто перенесшийся в наше время прямиком из ревущих двадцатых – эпохи расцвета гангстерских банд, можно было узнать за несколько кварталов.

«Будь благословенны эти высокие, узкие окна! Через них так удобно заглядывать внутрь!»

Питер решил начать поиски сверху и двигаться вниз, но его внимание привлекла роскошно оборудованная лаборатория за матовым стеклом – вернее, двое, находившиеся внутри.

«Вон тот Франкенштейн-переросток, видимо, Человек-Гора! Что до второго – конечно, фото в „Бьюгл“ было черно-белым, но будь я проклят, если он не вылитый Сильвермэйн».

Человек-Паук вломился внутрь сквозь окно. Едва он приземлился, израненное тело тут же напомнило о том, как ему плохо.

«Ай! Придется все делать быстро, сосредоточившись на главном, даже если придется на время оставить скрижаль здесь».

– Олл-райт, ребятишки, я пришел за доктором Коннорсом и его семьей. Поэтому, если вы просто покажете, куда пройти…

Тут он как следует разглядел человека, которого принял за Сильвермэйна, и заморгал.

– Погодите-ка, – сказал Человек-Паук. – Ого-го! Это как же?

«Этот тип слишком молод. Один из „капореджиме“, главарей нижнего звена?»

Стоявший перед ним скрестил руки.

– Пора доказать свою верность, Марко. Фас его!

«Да, либо кто-то из капо, либо дрессировщик Марко».

– Я так хотел, чтоб вы попросили об этом, мистер Сильвермэйн!

Обладатель меткого прозвища «Человек-Гора» двинулся к герою. Человек-Паук приготовился к бою.

– Сильвермэйн? На фото он выглядит, будто Хранитель Склепа. Неужели камера вправду так старит?

С виду Марко казался сильнее Кингпина, но был далеко не так быстр. Питер ушел от атаки простым прыжком «ноги врозь» с хорошим запасом времени. Удар прошел мимо, и тяжелый кулак Марко вдребезги разнес дисплей какого-то устройства – похоже, очень и очень дорогого 3D-сканера.

«Пожалуй, правду говорят: большие корабли медленно разворачиваются. С этим, несмотря на сломанные ребра, справлюсь легко».

Вскочив на потолок, Человек-Паук сгреб Марко за широкий воротник и поднял в воздух.

«От этого ушибы адски болят, но ему незачем знать об этом».

Человек-Паук выпустил великана, и тот испуганно взвизгнул. Падать было невысоко, не более десяти футов, но Марко жестко приложился широкой спиной о кафельный пол, а ноги его рухнули на стол, уставленный мензурками и пробирками. Задолго до того, как он сумел оправиться от удара, Человек-Паук налетел на него с занесенным для последнего удара кулаком. Но грубый, режущий ухо победный рев заставил их обоих обернуться.

– Я становлюсь еще моложе и сильнее! Мне будто снова двадцать!

С первого взгляда Человек-Паук и не понял, что перед ним тот же человек. Одежда висела на нем еще свободнее, чем прежде, лицо было лицом мужчины в расцвете сил. Но, сколь ни очевиден был вывод, принять его было нелегко.

– Это… это – Сильвермэйн? – спросил Человек-Паук, не веря своим глазам.

Марко кивнул.

– Это все из-за питья, которое ему сделали по рецепту с той скрижали.

Кулак Человека-Паука все еще был занесен для удара. Он обрушил его на голову Марко, и огромное тело разом обмякло.

– Спасибо за разъяснение.

Сильвермэйн сбросил пиджак и ослабил галстук, будто готовясь к уличной драке.

– Теперь даже тебе меня не побить!

– Ты так думаешь, Питер Пэн? Но, как бы мне ни хотелось побить тебя, мне тут надо кое-куда зайти, кое-кого спасти… – с этими словами он прыгнул к двери. – Вот если подождешь малость, я с радостью вернусь и побью тебя – минут так через…

Паучье чутье заставило дернуться назад. Пущенная вслед пробирка разбилась о стену в точности там, куда он должен был приземлиться. Краска на стене пошла пузырями, брызги кислоты прожгли костюм Питера и обожгли и без того пострадавшую спину. Судорожно извиваясь, он рухнул на пол.

Главарь Маггии засучил рукава.

– Твой пример послужит уроком для остальных. Как только по улицам разнесется весть, что я побил Человека-Паука, мне покорится весь Нью-Йорк!

«От боли чудится, или его голос вправду звучит еще моложе и тоньше?»

Паучье чутье вновь кольнуло в затылке, но жуткая боль помешала среагировать вовремя. Сильвермэйн схватил его за волосы и двинул коленом в подбородок. От сильного удара Питер рухнул на спину.

«Уй! Окей, он, конечно, силен – однако он всего лишь человек. Как только избавлюсь от этой невыносимой боли, я…»

Паучье чутье вновь забило тревогу, и вновь Питер не успел среагировать вовремя. Кулаки Сильвермэйна прошлись по сломанным ребрам Человека-Паука. Почувствовав, как жесткие костяшки вминают кости внутрь, чуть не до самых легких, Питер услышал, как ребра вновь треснули, возвращаясь на место, стоило Сильвермэйну разорвать дистанцию. Все тело пронзил новый приступ жгучей боли.

«Он как-то почуял уязвимое место. Может, то, как я двигаюсь, ему подсказало?»

Уже не настолько уверенный в себе, Человек-Паук перекатился набок, оберегая ребра. Помолодевший Манфреди шагнул следом и пнул его в обожженную кислотой спину.

– За мной – опыт десятков лет, – сказал Манфреди. – Я вышел победителем из тысячи драк. А отправляясь драться на ножах, всегда брал с собой ствол.

В голове помутилось. Не в силах встать или хотя бы ясно мыслить, Человек-Паук скорчился на полу в позе эмбриона. Сильвермэйн встал над ним на колени и пустил в ход кулаки, раз за разом вонзая жесткие костяшки в обожженные места.

– Ну, а ты кто такой? Просто не по годам наглый пацан? Чокнутый какой-то?

Человек-Паук попытался подняться, но… Один лишь взгляд в переполненные садистским наслаждением глаза Манфреди – и он застыл на месте. Ярость, гнавшая Питера вперед с той самой минуты, когда он увидел Гвен с Томпсоном, исчезла, унося с собой свою кипучую энергию. Осталась лишь давно знакомая неодолимая беспомощность.

Питер закрыл глаза. В памяти замелькали, закружились лица школьных хулиганов, издевательские ухмылки Флэша и его дружков. Гангстер продолжал молотить; острая боль от его ударов смешалась с черным, как тушь, водоворотом давнего унижения – всепоглощающим, необоримым, бездонным.

Через это он проходил не раз и не два – подвергаясь нападкам на школьном дворе, выслушивая вопли Джеймсона, вступая в бой с суперзлодеями куда сильнее Манфреди, а порой, казалось, воюя против всего мира. Тогда ему тоже было больно – и снаружи, и внутри.

Но тут Питер понял: та боль никогда его не останавливала.

«А я больше не жалкий школьник».

На этом копание в прошлом и кончилось. Осталось лишь настоящее: жесткий пол и кулаки, молотящие в спину. Боль – всего лишь ощущение, воспоминания – всего лишь призраки.

Замерев, Питер выжидал, собираясь с силами.

А удары Сильвермэйна словно бы ослабли.

– Отчего ты никак не сдашься и не сдохнешь?

Открыв глаза, Питер увидел, что теперь главарь Маггии выглядит, будто подросток. Да, неплохо развитый, однако его мускулы больше не были налиты той силой, какой обладали еще несколько минут назад. Грань была пройдена – теперь Сильвермэйн, молодея, становился не сильнее, а слабее.

Более того: его удары больше не были сосредоточены на ранах Человека-Паука.

«Раздражен. Теряя годы, теряет и терпение».

Дождавшись удобного момента, Человек-Паук резко выпрямился и врезался в Сильвермэйна плечом. Манфреди отлетел назад, поднявшись в воздух на добрую половину высоты коридора, и с грохотом рухнул на пол.

Гангстер лежал на спине. Глаза его были открыты, но он не шевелился, если не считать легкого подрагивания рук и ног. Теперь он выглядел еще младше, настолько, что на миг напомнил Питеру его самого – еще до того, как он стал Человеком-Пауком. Однако чувствовалась и разница: увидев в глазах Манфреди все тот же хищный блеск, Питер тут же забыл о каком-либо сходстве.

Питер не был школьным задирой. А Сильвермэйн не был ребенком.

– Где семья Коннорса? – спросил он, глядя в глаза главарю Маггии.

Ответа не последовало. Похоже, несмотря на открытые глаза, Сильвио Манфреди был без сознания.

Оберегая поврежденные ребра, Человек-Паук двинулся вперед по пустому коридору.

«И, кстати, где все остальные мафиози?»

Первые несколько комнат, куда он заглянул, оказались пустыми. В одной из них он обнаружил стационарный телефон и воспользовался им для анонимного звонка в полицию.

Где-то неподалеку захлопали выстрелы. Взбежав по лестнице наверх, Питер оказался в огромном кабинете, больше всего напоминавшем декорацию из «Лица со шрамом» – даже безвкусная вычурная люстра была такой же. У дальнего выхода сгрудились, заняв позиции и целясь в дверной проем, бойцы Маггии.

– Коннорс, следующая – не в потолок, а в тебя! Никто не войдет в ту комнату без приказа Сильвермэйна! Вернись сюда! Считаю до трех. Раз…

Клейкий шмат паутины залепил говорившему рот. Еще одна нить вырвала у него пистолет.

Остальные – общим счетом десятеро – резко обернулись и увидели повисшего на люстре Человека-Паука. Несмотря на все свои травмы, он был уверен, что справится с ними, но бой обещал быть нелегким, и доктор Коннорс вполне мог угодить под шальную пулю.

Если, конечно, он еще оставался доктором Коннорсом…

– Слушать меня! – крикнул Человек-Паук. – Вы дали доку шанс, и я отплачу вам тем же. Там, наверху, ваш жуткий босс – спит, будто… словом, он в отключке. Не знаю, куда его отправят – в тюрьму или в исправительную школу; в любом случае – полиция уже в пути, а выход – за моей спиной. Бегите – может, я буду так занят освобождением пленников, что упущу вас. Начнете стрелять – и… Ну, как? Кто хочет прибавку к сроку за покушение на убийство?

Двое вскинули стволы, но паутина обезоружила их прежде, чем они успели нажать на спуск. Видя это, остальные бросились к дверям.

Человек-Паук двинулся к коридору, но тут заметил Цезаря Цицерона, прятавшегося за огромным столом и решившего присоединиться к общему бегству. Захлестнув паутиной его лодыжку, Человек-Паук дернул. Нога Цицерона подвернулась, и он рухнул ничком в нескольких дюймах от спасительного выхода.

– Прошу прощения, на руководство мое предложение не распространяется.

– Отпусти меня! Мне нужно убраться отсюда. Я заплачу!

– Ну нет! Никакая плата не сравнится с удовольствием видеть, как ты тут корчишься, если вспомнить о том, сколько жизней ты помог Маггии разрушить.

Оставив Цицерона на полу, он вышел. Все трое оказались в одной из комнат в дальнем конце коридора. Сидя на полу, доктор Коннорс обнимал единственной уцелевшей рукой Марту и Билли. В ответ те обхватили его всеми четырьмя.

– Док, вы в порядке? Ну, вы понимаете… все под контролем?

Коннорс поднял взгляд, коротко кивнул и еще крепче прижал к себе жену и сына. Вскоре к их всхлипам прибавились звуки сирен вдалеке.

Невольно вторгшись в столь личную сцену, Человек-Паук почувствовал себя несколько неловко и отступил на пару шагов.

– Итак… Скоро здесь будет полиция. Думаю, до их приезда вам ничто не угрожает, но, если хотите, я могу побыть рядом и…

Но тут снизу донесся пронзительный, исполненный муки крик – будто этажом ниже мучили какое-то мелкое животное. Но в следующий миг Питер понял: кричит человек.

«Сильвермэйн?»

Человек-Паук кинулся обратно в огромный кабинет. Цицерон исчез – на полу остался лишь сверкающий ботинок да шелковый носок, облепленный паутиной. Поначалу Паучок решил, что Цицерон сбежал вместе с прочими мафиози, но, спустившись по лестнице, обнаружил адвоката Маггии в коридоре. Тот хромал к лаборатории, жмурясь и морщась всякий раз, когда ему приходилось ступать на холодный пол босой ногой.

– Старый идиото! Ты с этим камнем уничтожил нас всех! Если этот эликсир не убил тебя, я пущу тебе пулю в…

Но его угроза так и осталась невысказанной. Бесформенный ком одежды, в котором нетрудно было узнать костюм Сильвио Манфреди, стремительно вылетел из лаборатории и врезался в Цицерона, едва не сбив его с ног. Пыхтя и отдуваясь, ком метнулся в ближайшую комнату, хлопнул дверью и щелкнул замком.

Оглушенный, Цицерон привалился к стене и медленно сполз на пол. Спутывая его паутиной по рукам и ногам, Человек-Паук спросил:

– Другой выход оттуда есть?

Цицерон молча покачал головой.

Ухватившись за ручку двери, Человек-Паук с силой повернул ее. Замок сломался, дверь со скрипом распахнулась.

– Назад! – раздался детский голос изнутри. – Убью! Сердце вырву – вот этими треклятыми ногтями!

Сквозь окна в комнату проникали огни уличных фонарей, но их было недостаточно, чтобы осветить все помещение. Одежда Сильвермэйна лежала бесформенной, дрожащей грудой в самом темном углу. Человек-Паук осторожно приблизился к ней, и жестокие угрозы сменились хныканьем.

Из складок изысканного костюма выглянула розовая, безволосая головка младенца. Сильвермэйн молодел на глазах, становился все меньше и меньше. Но на каждом шагу вспять по жизненному пути его глаза сохраняли свой жуткий хищный блеск.

«Как будто какая-то часть его существа отказывается меняться – неважно, насколько он стар… или мал».

Возможно, то была лишь игра неверного света на брильянтовой запонке, но этот блеск не пропал даже после того, как Сильвио Манфреди, наконец, исчез.

«Ну что ж. В каком-то смысле, он добился своего».

Глава четырнадцатая

ОБСТАНОВКА в особняке на берегу Лонг-Айленда была великолепной. От морских красот захватывало дух. Открытая планировка обеспечивала простор даже такому гиганту, как Кингпин.

И все же здесь он не чувствовал себя как дома.

Вдали от Адской Кухни, неизменно напоминавшей Уилсону Фиску о том, как высоко он взлетел, он чувствовал себя королем в изгнании. Вплоть до сегодняшнего дня. Нет, он не терял надежды ни на минуту, но сегодня – впервые с того дня, как они с Ванессой скрылись – полученные новости оказались хорошими. Настолько, что, несмотря на натянутые отношения, ему не терпелось поделиться ими с Ванессой.

Стоя перед длинным рядом окон, она отрешенно смотрела в морскую даль. Кингпин расхаживал взад-вперед за ее спиной, то и дело победно потрясая кулаками.

– Кое-каких деталей не хватает, некоторые известны только по слухам, но важнейшие факты кристально ясны. Сильвермэйн исчез, признан погибшим. Хваленого адвоката Маггии ждет суд. Наши враги уничтожили сами себя! Вероятно, нужно найти Уэсли. Не сомневаюсь, у него уже есть соображения насчет того, кто из наших оказался предателем.

Надеясь на ответ, он умолк. Ванесса слегка отодвинула застекленную раму, и платье ее затрепетало, подхваченное солоноватым бризом. Она выглядела царственно, как всегда. Королева. Его королева. Вот только – королева в скорби, в печали…

– Понимаешь, любовь моя? Мы можем возвращаться домой!

Но Ванесса молчала.

– Я понимаю, со мной было тяжело. Я дрался с призраками, мне снилось, что я заперт в тюрьме, а ты – в опасности. Ты видела, как я метался во сне, и знаешь, насколько я силен. Я просил тебя перебраться в другую спальню только ради твоей безопасности. Но теперь всему этому конец!

Ванесса распахнула окно шире. Соленый ветер хлестнул его в лицо. В воздухе повеяло дыханием далекой зимы.

– Дело не в этом, Уилсон. Совсем не в этом.

Фиск поморщился.

– Ты выручила меня там, на улице. Не бросила меня. Но твое сердце – где-то далеко. Неужто мы так и останемся между небом и землей? Вместе, но порознь? Я знаю, как тяжело восприняла ты смерть Ричарда. Теперь я понимаю, что мой глупый обман только усилил твою боль. Но пока ты отказываешься говорить об этом, рассказать об этом мне, боль не пройдет!

Набравшись храбрости, он протянул руку и коснулся плеча Ванессы. От этого ее плечи затряслись так неистово, что Фиск решил, будто она плачет.

Но нет – Ванесса смеялась!

– Ванесса, что с тобой? Может, таблетку принести?

Она молча оттолкнула его руку, но Фиск не сдавался:

– Расскажи, что с тобой! Лучше бы ты злилась, била меня… Что бы там ни было, не молчи! Пусть не мы оба, но хоть ты – избавься от того, что тебя мучает!

Ванесса покачала головой.

– Я все еще слишком люблю тебя, чтобы решиться на это, но и оберегать тебя от жестокой правды тоже больше не могу.

– От правды? От какой правды?

Тут постоянно державшийся настороже в ожидании возможных опасностей Фиск заметил странное движение на берегу. Песок на поверхности одной из дюн завибрировал, будто под порывом сильного ветра. Вибрация усилилась, и через несколько секунд, отключив маскировку, на берегу возник черный автомобиль.

Наружу вышел человек в плаще с низко опущенным капюшоном.

Кингпин окаменел.

– Кто это? Как он пробрался сюда мимо нашей охраны?

Рука Ванессы легла на его грудь, удерживая его на месте.

– Это я его пригласила. Тебе пора выслушать его.

Кингпин взглянул в лицо жены и вновь перевел взгляд на приближавшегося.

– Пригласила? Кого? Это тот самый предатель? Махинатор?

Надежды, все это время придававшие ему сил, разом рухнули.

– Ванесса, неужели ты предала меня? Все это время выжидала, чтобы собственной рукой вонзить мне нож в сердце? Тебе достаточно было попросить. Я с радостью умер бы ради тебя.

Ванесса погладила Фиска по щеке, как делала всегда, стараясь успокоить его.

– Нет, нет. Я не смогла бы предать тебя, любимый, что бы ты ни сделал. Ты сам предал себя.

– О чем ты? Что это значит?

Человек в плаще подошел к крыльцу. Еще несколько секунд – и он войдет. Ванесса шагнула вперед, чтобы встать между ними, но Фиск отстранил ее.

– Я не позволю ему войти в наш дом!

Без оглядки рванувшись вперед, он устремился к незваному гостю у порога. Его широкие плечи врезались в створки дверей и сорвали их с направляющих, но он и не заметил этого.

Снаружи гремел прибой. Кингпин повысил голос, чтобы его наверняка услышали:

– Нам нужно свести счеты.

– Верно, – кивнул Махинатор.

Без лишних слов Кингпин нанес удар. Махинатор согнулся пополам, и лицо его еще глубже скрылось под капюшоном.

Ванесса завизжала.

– Твои мускулы – из тех, что накачивают в тренажерных залах, – прорычал Кингпин, – но ты явно не боец. Второго удара хватит, чтобы прикончить тебя. Но я не позволю тебе унести свои тайны в могилу.

С этими словами Фиск наотмашь хлестнул Махинатора по лицу, расцарапав камнем перстня его щеку.

– Говори! – потребовал он, рывком притянув врага к себе. – Откуда ты узнал обо мне так много?

– Я расскажу.

Фиск снова хлестнул его по щеке:

– Зачем ты бросил мне вызов?

– Я расскажу.

И снова:

– Что у тебя с моей женой?

– Уилсон! – крикнула Ванесса. – Выслушай же его!

– Я расскажу тебе обо всем. А потом можешь убить меня, если пожелаешь.

Кингпин толкнул Махинатора к стеклянной стене и придвинулся ближе, чтобы тот не сумел сбежать.

– Говори, да поживее!

Тяжело дыша, неизвестный еще ниже опустил голову.

– Возможно, некоторые сыновья опасаются, что им придется всю жизнь жить в тени влиятельных отцов, но я просто хотел быть как можно больше похожим на отца – пока не узнал, насколько кровава его тень. От отвращения и стыда я решил броситься вниз с самой высокой скалы, какую сумею найти. Однако попытка самоубийства закончилась ничем. Я даже уцелел под той самой лавиной.

Встряхнув Махинатора, Фиск ударил его спиной о стеклянную стену.

– Под лавиной? По-твоему, я дурак? Ты узнал о Ричарде из украденных у меня файлов!

– Нет. Будь ты всего лишь дураком, я бы не желал себе смерти. Так уж вышло: ужиться с самим собой я смог, только превратив свой стыд в неистовую ярость, подобие твоей собственной. И потому посвятил свою жизнь одной-единственной цели – уничтожить то, что раньше создавало мне комфорт. То есть твою проклятую кровавую тень. При твоей самоуверенности это оказалось несложно. Удивляет только одно – с каким трудом узнала меня родная мать, и как тебе трудно узнать собственного сына.

– Ложь! – Фиск снова хлестнул его по щеке. – Ты – просто один из прислужников Маггии, недостойный даже произнести имя моего сына!

Махинатор упал. Но прежде, чем Фиск успел ударить его еще раз, Ванесса бросилась к нему, опустилась на колени и погладила разодранную щеку врага – точно так же, как совсем недавно гладила щеку мужа.

Бросив на Уилсона Фиска предостерегающий взгляд, она откинула капюшон. На искаженном гримасой бессильной злости лице Махинатора набухли кровоподтеки, в рыжих волосах запутались песчинки, но не узнать Ричарда Фиска при свете дня было невозможно.

– Это он, Уилсон, – сказала Ванесса. – Он пришел ко мне несколько дней назад. Я имела возможность убедиться. Пожалуй, мы оба виноваты друг перед другом в одном и том же. Ты не мог заставить себя сообщить мне, что он мертв, а я не могла заставить себя сообщить тебе, что он жив.

Не отрывая глаз от сына, Фиск рухнул в уличное кресло.

– Ты ненавидишь меня…

Ричард утер кровь с разбитой губы.

– Нет. Я люблю тебя, хоть и желаю всеми фибрами души, чтоб ты не был моим отцом.

– Ты ненавидишь меня, – повторил Фиск.

Он погрузился в молчание. Жуткое ощущение из ночных кошмаров захлестнуло его с головой. Тело вновь будто оказалось где-то далеко-далеко – но уже не во сне, а наяву.

Послышались голоса – голоса жены и сына:

– Он умер?

– Не двигается!

Их голоса звучали тревожно, испуганно. На какой-то миг Уилсону Фиску захотелось сделать с этим хоть что-нибудь. Но в следующий миг он обнаружил, что больше не чувствует необходимости оберегать их.

Он больше не чувствовал ничего.

– Ричард, вызывай врача!

Голоса тех, кого он любил, затихли. Вскоре затих даже неумолчный рокот прибоя.

* * *

СКВОЗЬ грязное стекло в спальню Питера Паркера заглядывало утреннее солнце. Листать «Бьюгл», лежа в постели, а не повиснув на мачте антенны, было непривычно. Но, честно говоря, приятно. И, хотя тот уголок его сердца, что занимала Гвен, не прекращал болеть, все прочие боли после хорошего отдыха исчезли, как по волшебству.

«Неужели совсем недавно „плохие парни“ всего-навсего отправлялись в тюрьму? Теперь же Кингпин – в какой-то жуткой коме, а Сильвермэйн… даже вспоминать об этом не хочу. Конечно, рано или поздно появится какой-нибудь новый противник. Однако пока что Коннорс с семьей благополучно вернулся домой, крупнейшие в городе преступные организации потерпели крах, скрижаль – в каком-то суперсекретном полицейском хранилище, и борец с преступностью вроде меня вполне может снять костюм, задрать ноги и немного отдохнуть от тяжких трудов».

Но тут до спальни Питера донесся крепкий стук в наружную дверь.

«Или нет».

Он поднял голову и прислушался.

– Да, он у себя, – ответил Гарри. – Пит!

– Меня нет! – откликнулся Питер, не желая прерывать редкие минуты покоя. – Кто бы там ни был, я занят!

– Не настолько, чтобы не выслушать, что я тебе скажу.

Узнав этот голос, но от души надеясь, что ошибся, Питер отшвырнул газету, спрыгнул с кровати и добрался до гостиной как раз в тот момент, когда туда вошел Флэш Томпсон.

Разом нахлынувшее раздражение смутило самого Питера, но поделать с этим он не мог ничего.

– Тебе хватило совести показаться здесь?

– Вольно, Младший. Я просто хочу поговорить.

Томпсон даже головной убор держал в руках – наверняка в армии ему вдолбили, что таковы приличия. Жаль, держаться подальше от чужих девушек не научили.

Питер шагнул к нему.

– Поговорить? Говорить ты будешь только с моим кулаком!

«Вот на этот раз я его ударю. Не так сильно, чтобы отправить в больницу – просто чтобы запомнил».

– Пит, ладно тебе! – вмешался Гарри. – Остынь!

– Да пускай. Хоть в этот раз дохляк Паркер покажет характер.

Но Гарри снова попытался заслонить Флэша от Питера:

– Понимаешь, он просто хочет объяснить, что…

Но Питера уже было не остановить.

– Ну нет. На этот раз он словами не отделается.

С этими словами Питер отвел правую руку назад, а левой толкнул Флэша к стене и придержал, не давая увернуться. Остановился он лишь затем, чтобы объяснить причину:

– Я видел тебя с Гвен в тот вечер, когда она сказала, что занята и не может встретиться со мной. А насчет «показать характер» – сейчас покажу.

Флэш поднял руки:

– Послушай, книжный червь, хочешь подраться – пожалуйста, но дай сначала сказать. Я обещал одной блондинке сделать все, чтобы ты меня выслушал. Окей?

Судя по всему, Флэш не боялся драки, но и обычного нахальства в нем не чувствовалось. Не торопясь отпускать его, Питер сощурился:

– Ну, и что ты собрался говорить? Будешь просить меня отвалить в сторону?

Томпсон едва не рассмеялся.

– Нет! Ну и ну, ты же самый умный из всех, кого я знаю. Как ты можешь быть таким тупым? Она решила поговорить со мной только потому, что беспокоилась из-за тебя.

– Что?

– Ну да, – кивнул Флэш. – Меня это, конечно, в восторг не привело, но она думала, что я могу что-то знать о твоей нелюдимости и манере то и дело исчезать.

– Что?! – скривился Питер. – Она хотела поговорить с тобой обо мне?!

– Выходит, так.

Все еще сомневаясь, Питер слегка ослабил хватку.

– Почему не с кем-нибудь из моих друзей – хоть с Гарри или Эм-Джей? Или, раз уж на то пошло, вообще с кем-то посторонним?

– Вот и я спросил о том же. И Гвендолин сказала, что вся прочая банда знает тебя всего два года. А я с тобой еще в школе учился. Вот она и подумала, что я могу знать о тебе больше. Например – что раньше ты был не таким, а потом изменился. А что я мог сказать? Честно подтвердил, что ты всю жизнь таким и был – худосочным мрачным нердом.

Подняв руку, Флэш попытался отцепить пальцы Питера от форменного кителя, но это ему не удалось. Твердая, как сталь, рука не сдвинулась ни на дюйм, пока Питер не отвел ее сам. Изумленный Томпсон одернул мундир. В глазах его блеснуло невольное восхищение.

– Ну ладно, разве что стал не таким уж худосочным. Пусть так.

Мозг Питера вскипел, отчаянно пытаясь сопоставить только что услышанное с тем, что он видел.

– Так между вами ничего нет?

Флэш взглянул ему в глаза.

– Ты что, слов «только потому» не расслышал? Не буду врать, что никогда не пытался, но мы перешли во френдзону тыщу лет назад. Тебе нечего за нее волноваться. Если не считать того факта, что она, должно быть, чокнутая, раз так в тебя влюбилась.

Питер опустил взгляд, посмотрел по сторонам и снова взглянул на Флэша.

– Э-э… спасибо.

Томпсон неловко хлопнул его по плечу.

– Не за что. Только больше так не делай, окей?

Гарри с явным облегчением потер руки и отправился на кухню.

– Ну, вот все и уладилось. Может, кофейку?

Томпсон придвинул к столу кресло.

– Только не делай слишком крепкий. Этот книжный червь и без кофеина дерганый.

– Извините, ребята, мне нужно позвонить.

Флэш картинно закатил глаза.

– Да ты что?

Питер кинулся в свою комнату. Закрывая за собой дверь, он услышал слова Флэша:

– Эй, Озборн, а ты усы отпустил?

Гвен ответила после первого же гудка.

– Питер? Какой Питер?

– Гвенди, тут у меня Флэш. Я знаю, это ты его прислала.

– Нет-нет, вы ошиблись номером. Единственный Питер среди моих знакомых, похоже, удалил мой номер из списка контактов.

– Ладно, я это заслужил. Прошу прощения. Я чувствую себя полным идиотом. Когда я смогу увидеть тебя, чтобы извиниться лично?

Гвен замолчала, но ненадолго.

– Ну что ж, я всегда питала слабость к полным идиотам. Как насчет – прямо сейчас? Я – возле того, что осталось от Выставочного зала. Через полчаса начнется лекция, а до тех пор я вся твоя.

– Лечу!

Повесив трубку, Питер устремился к выходу. Гарри возился с кофеваркой, а Флэш сидел у стола, сцепив пальцы на коленях.

– Ты чего, даже кофе не выпьешь?

– Пусть идет, Гарри. Честно говоря, мне нравится, когда Паркер исчезает.

До ГУЭ было всего десять кварталов, но Питер, сгоравший от нетерпения, нырнул в ближайший переулок, переключился на Человека-Паука, домчался до университета и переключился обратно. Все это заняло меньше пяти минут. Перебежав площадь, он подошел к Выставочному залу, наполовину окруженному строительными лесами.

Двигаться со скоростью нормального человека было трудно – особенно когда он увидел Гвен, стоявшую у колонны. Увидев его, она пошла ему навстречу сквозь поток спешивших на лекции студентов.

Оказавшись на пару ступеней ниже нее, Питер взял ее за руку, точно предлагая ей руку и сердце.

– Как ты добрался так быстро? – скорее радостно, чем удивленно спросила Гвен.

Покосившись на толпу студентов, он потянул ее в сторону.

– Давай отойдем куда-нибудь, где потише.

Благодаря лесам между колоннами было еще спокойнее, чем обычно. Взяв Гвен за руки, Питер целую минуту смотрел ей в глаза.

Казалось, Гвен вот-вот покраснеет, однако она не отводила глаз.

– Отчего ты так на меня смотришь?

– Наверное, наконец-то понял, как я скучаю, когда тебя нет рядом. А может, мне просто не до слов…

Первый поцелуй продолжался целую вечность. Второй – еще дольше. Что же до третьего и четвертого… что ж, в какой-то момент пришлось отпустить Гвен на лекцию.

– Зайти за тобой через час? Или ждать здесь, витая в облаках, пока лекция не кончится?

– Как хочешь, милый. Как хочешь. Лишь бы увидеть тебя, когда я выйду.

– Увидишь, клянусь! – Питер начертил пальцем крест против сердца. – Крест на грудь и чтоб я сдох!

– Вот этого не нужно, мистер Паркер. У меня на вас большие планы.

Подмигнув ему, Гвен направилась внутрь университета. Питер даже не смог бы сказать, как долго простоял, глядя на затворившуюся за ней дверь. Но это было неважно.

«Значит, у нас есть будущее? Кто бы мог подумать?»

Все тревоги в мире разом забылись.

«Наверное, расти и взрослеть не так уж плохо. Если учесть опыт Сильвермэйна – намного лучше, чем обратное».

Часть вторая

Взрослый

Знающий знает, что помидор – это фрукт. Мудрый – не кладет его во фруктовый салат.

Майлз Кингтон, британский журналист, музыкант и радиоведущий

Два года спустя…

Глава пятнадцатая

НА КЛАДБИЩЕ Квинса было похоронено около трех миллионов человек – больше, чем проживало во всем районе. Здесь, среди длинных рядов надгробий, крестов, обелисков и склепов, все были равны – спортсмены, артисты, полицейские, военные, преступники, писатели, политики и прочие…

Но для Питера Паркера вовсе не все погребенные на этом кладбище были равны.

Здесь был похоронен дядя Бен. В его гибели Питер винил себя так давно, память об этом так износилась, что и сам дядя Бен мог бы сказать: «Хватит! Откуда тебе было знать?»

Но ответ Питера – «Должен был знать!» – оставался все тем же, что и раньше.

Он стоял перед могилой капитана Стейси. Капитан погиб, спасая из-под падающих обломков ребенка – мальчика, которого прежде никогда даже не видел. В сравнении с его самопожертвованием чувство вины, терзавшее Питера, казалось просто ничтожным…

Но лишь до тех пор, пока он не подошел к могиле Гвен. Вот тут чувство вины – ничтожное ли, нет ли – мигом сравнялось с болью утраты.

«Я должен был. Я должен был знать».

Но тогда он даже не думал ни о чем подобном. Он был так занят спасением мира, так погружен в собственные заботы, что не замечал очевидного – например, новых усов Гарри, не говоря уж о том, сколько таблеток принимает его сосед и как быстро эта привычка превращается в настоящую зависимость.

Конечно, это Питер отволок Гарри в больницу и спас от передоза, но – а потом-то что? Решил, что Гарри усвоил урок, и успокоился на этом. И вдруг – звонок от Гвен: у Гарри снова передоз и психотический срыв… Для Питера это оказалось полной неожиданностью, и Гвен назвала его наивным.

«Смешно… Последние слова, сказанные мне Гвен, были о Гарри: „Всю жизнь он получал все, чего бы ни захотел. Что же такого могло с ним случиться? Отчего он мог так… так отчаяться?“».

Вспомнился остекленевший взгляд Нормана Озборна, обвинявшего Питера в том, что его сын так опустился. Вот тут дело было не только в чувстве вины. Это значило, что единственный злодей, который знает тайну личности Человека-Паука, может вновь обрести память.

«Я должен был знать».

Но, опять же, откуда он мог знать, что Озборн снова превратится в Зеленого Гоблина, похитит Гвен и утащит ее на вершину башни Бруклинского моста? Зная, что она – девушка Питера, он дождался появления Человека-Паука, и… сбросил ее вниз.

Смерть капитана Стейси свидетельствовала: на свете есть вещи, которыми никто не может управлять. Но образ Гвен, падающей с огромной высоты, изгибающейся и кувыркающейся в воздухе, будто тряпичная кукла, возникал в памяти снова и снова.

Конечно, он прыгнул за ней! За ней он прыгнул бы в самое пекло. Но даже Человек-Паук не может одолеть закон всемирного тяготения. Он выстрелил паутиной – и успел захлестнуть ее лодыжку за миг до удара об одну из бетонных опор. Он поспешил отнести ее в безопасное место и какое-то время – почти целую минуту – считал, что с ней все в порядке.

Но это было не так. Она была мертва.

Когда оцепенение прошло и слезы полились свободнее, его начали мучить вопросы. Если бы он извернулся не так, а вот так, если бы прыгнул чуть быстрее, то смог бы спасти ее? А если бы был рядом с ней весь день? Если бы был внимательнее к Гарри? Если бы вообще никогда не был бы Человеком-Пауком? Если бы сделал то, и не сделал бы этого?

«Если бы я знал…»

– Хватит же! Откуда тебе было знать?

«И все же я должен был знать…»

Эти мысли едва не свели его с ума. Но в конце концов пришлось признать: да, теперь, после того, как дело сделано, ясно видно, что он мог бы сделать много разного, большого и малого – однако было поздно. Неизвестно, стал ли он взрослее, признав все это, но в процессе определенно почувствовал себя старше.

Был прекрасный весенний вечер. Но, несмотря на ясную погоду, Питер не стал возвращаться в Виллидж по крышам, а сел в метро, чтобы подольше побыть одному и не мешать Гарри. Он очень хотел быть внимательнее к своему другу и соседу на случай, если тот опять сорвется, и определенно не желал добавлять к проблемам Гарри еще и собственное мрачное настроение. Прежде, чем войти домой, Питер остановился, выдохнул и убрал грусть с лица.

В квартире было темно – горела только маленькая лампочка на захламленном кухонном столе. Гарри сидел в полумраке, сгорбившись над пачкой деловых бумаг, с которыми после смерти отца приходилось разбираться ему.

Питер помахал рукой:

– Привет, сосед!

Гарри даже не взглянул на него.

– А, Питер…

Питер кинул куртку на вешалку.

– Не хочешь проветриться, съесть пиццу?

– Не сегодня.

Собрав контракты в охапку, Гарри ушел к себе и хлопнул дверью.

Резкость Гарри не удивила Питера. Все попытки сблизиться с ним застревали в еще одной паутине лжи и совпадений. Ничего не зная о безумном альтер-эго Нормана, Гарри винил Человека-Паука в убийстве отца. Питер же делал вид, будто работает на пару со стенолазом и снимает его подвиги, поэтому Гарри злился и на него – за компанию.

В кои-то веки Питер был уверен, что в этом случае правда только повредит. Нет, в глубине души он действительно хотел убить Гоблина, однако так вышло само – обстоятельства просто не оставили ему выбора. Доведенный до отчаяния и измученный, Озборн направил дистанционно управляемый глайдер на полной скорости в спину Человеку-Пауку, надеясь расплющить его. Но в последний момент паучье чутье предупредило Питера об опасности, он прыгнул – и реактивный аппарат врезался Гоблину в грудь.

Питер до сих пор отчетливо помнил грохот глайдера, врезавшегося в бетон после того, как Норман Озборн упал…

Уйдя к себе, он оставил дверь в комнату открытой – на случай, если Гарри вернется и захочет поговорить.

Несмотря на все жизненные перемены, комната Питера выглядела почти так же, как и в день переезда к Гарри. Сколько всего в жизни течет своим чередом, как будто по инерции…

Он стал штатным фотографом «Бьюгл», но до сих пор с трудом оплачивал счета. Он все еще пытался окончить ГУЭ, но его студенческая карьера была на грани краха. Занятий было так много, что даже самый блестящий студент мог на чем-нибудь срезаться. А Питер из-за множества пропусков и не сданных вовремя работ уже дважды завалил углубленный курс экспериментальной физики, и помешанный на пунктуальности профессор Блэнтон дал ему самый-самый-самый распоследний шанс.

На самом деле учеба вовсе не волновала бы Питера, если б не тетя Мэй. Да, они нечасто говорили о своем общем горе, однако он знал, что смерть Гвен нанесла ей такой же удар, как ему самому. Она относилась к Гвен как к дочери, считала ее будущей матерью своих внуков, и теперь, когда Гвен не стало, Питер еще острее чувствовал, что обязан окончить университет, реализовать свой потенциал – хотя бы для того, чтобы единственная родная душа на всем белом свете могла гордиться им.

Какая разница, сколько жизней спас Человек-Паук? Если он разобьет нежное любящее сердце этой женщины, он никогда больше не сможет даже взглянуть на себя в зеркало.

Раз так, следовало корпеть над книгами – чем он и занимался, пока его не сморил сон. По крайней мере, он спал спокойно, крепко, без сновидений.

Через какое-то время его разбудил звонок. Поверх лица лежал тяжелый учебник, смятая страница прилипла к губе. Пытаясь не уронить продажную цену дорогостоящего тома, он осторожно отлепил ее и ответил на вызов.

– Питер Паркер?

Не узнавая голоса, он предположил самое очевидное:

– Что бы вы там ни продавали, мне не…

– Вы – племянник Мэй Паркер?

Питер сел и взглянул на часы. Полночь… Для телефонных продаж поздновато.

– Да?

– Говорит доктор Амелия Фент. Вашу тетю доставили в Пресвитерианский госпиталь в связи с ухудшением состояния. Она…

– С каким ухудшением? Что произошло?

– Она потеряла сознание, и ее подруга Анна привезла ее к нам. Я только что получила результаты анализа крови – печень функционирует далеко не так, как хотелось бы. Учитывая историю болезни…

Доктор говорила спокойно и ясно, но чем дальше, тем меньше он понимал.

– Болезни? Какой болезни? И где доктор Бромвелл, ее лечащий врач?

– Он уже едет. Пока что ее состояние стабильно…

– Пока что?

– Сейчас непосредственной опасности для жизни нет. Но было бы лучше, если бы вы приехали. Доктор Бромвелл вам все объяснит.

* * *

СИДЯ в самой просторной отдельной палате нового отделения, построенного на ее пожертвования, Ванесса Фиск наблюдала, как вздымается и опадает грудь мужа. Как и почти все вокруг, аппарат искусственного дыхания не был рассчитан на таких больших людей – чтобы обеспечить его легкие кислородом, давление пришлось увеличить втрое. Уилсон дышал мощно, но спокойно – так не похоже на быстрые, резкие вдохи-выдохи, к которым она привыкла… Огонь, то и дело превращавший его в полузверя, угас.

Врачи сказали, что если с ним говорить, он может ее услышать, но она не могла заставить себя вымолвить хоть слово. Даже взяв его за руку, она ощущала только боль: ее муж, Уилсон Фиск был вовсе не здесь, несмотря на доказательство обратного в виде его тела на кровати.

«Будь ты жив, я бы тебя любила. Будь ты мертв, я бы оплакивала тебя…»

Обычно помогали антидепрессанты. Иногда она обнаруживала, что напевает себе под нос, бродя в одиночестве по их дому на побережье Лонг-Айленда. Но стоило приехать сюда – и ей тут же начинало казаться, будто та же бездна, что поглотила Уилсона, вот-вот доберется и до нее, заявит и на нее свои права.

Последний «эксперт», осматривавший мужа, был еще моложе предыдущего. Держался он с профессиональной вежливостью, но его неискушенные глаза почти не выражали сочувствия, точно он решал кроссворд, а не спасал человеческую жизнь. Возможно, так оно и было. Ванесса наняла его ради его квалификации, а не доброй души.

– Даже в худших случаях кататонии к аппарату искусственного дыхания обычно не прибегают, но его дыхание замедлилось до критического уровня, и у нас не осталось выбора.

– Два года… Два года, и ни один из докторов даже не представляет себе, чем ему можно помочь.

– Признаться, я тоже в растерянности. Причиной комы могла бы послужить черепно-мозговая травма, но никаких признаков травмы нет. К кататонии могут привести также психические расстройства, но на бензодиазепины и другие психоактивные препараты он не реагирует. Я пробовал леводопу – на случай летаргического энцефалита, не показанного анализами, но ничего не помогает. Остается только электросудорожная терапия.

При этой мысли Ванесса поморщилась.

– Я знаю, электрошок сейчас применяется гораздо осторожнее, чем раньше, но… Вы полагаете, это поможет?

– Понятия не имею. В данной ситуации я бы сказал: не повредит.

Ей захотелось наградить его уничтожающим взглядом, но не хватило сил.

– То же самое можно сказать о курином бульоне.

– Вы говорили, что он пережил сильное эмоциональное потрясение, но не объясняли, что именно случилось.

– А это зачем? Это наше семейное дело.

– Как знать? Я не представляю, что еще можно попробовать.

– Вы знаете, что пишут в газетах о моем муже? Вы понимаете, почему я назначила консультации на такой поздний час?

Доктор кивнул.

– А если я скажу, что информация о случившемся с ним может подвергнуть некоторых людей опасности?

Его внезапный испуг был почти осязаем.

– В таком случае, лучше не говорите.

Конечно, доктор подумал о себе, но Ванесса имела в виду сына. Виня себя в случившемся с отцом несчастье, Ричард покинул страну. Да, она потеряла и сына, но, вероятно, это было к лучшему. Многие остались верны если не Кингпину, то организации, оставленной им в руинах. Какой-нибудь корыстный новичок, желающий поскорее сделать себе имя, без колебаний выследил бы Ричарда и отомстил…

– Могу сказать, что я присутствовала при этом, и видела, как вырвали сердце из груди великого человека, чье неистовство в гневе уступало только его неистовству в любви – пугавшему даже его самого. И все это оборвалось в одно мгновение, как будто он просто потерял волю к жизни.

Эксперт пожал плечами.

– Миссис Фиск, хотелось бы мне сказать вам что-нибудь более определенное, но эта метафора ничуть не хуже любого диагноза, который я мог бы предложить. Так вы не хотите попробовать электросудорожную терапию?

Ванесса положила руку на вздымавшуюся грудь мужа, надеясь, что биение сердца убедит ее в том, что он все еще здесь. Тщетно.

– Я подумаю об этом.

– Конечно. Время есть: он, э-э… никуда от нас не денется.

На этот раз она все же подняла голову, чтобы обжечь его гневным взглядом, но громкий, раздражающий визг подошв по полу заставил ее повернуться к двери.

По их частному коридору бежал довольно симпатичный молодой человек – встревоженный, бледный. Он вряд ли представлял собой угрозу, но, не обладая безошибочным чутьем мужа, Ванесса не могла быть уверена в этом. Однако немедленно появившийся охранник успокоил ее:

– Простите, миссис Фиск, этот парень, видимо, не туда свернул. Мы его выведем.

– Будьте с ним помягче. Похоже, ему хватает собственных бед.

* * *

ПОГОВОРИВ с седым усатым доктором Бромвеллом в холле, Питер был так ошеломлен, что дважды свернул не туда, прежде чем нашел тетушку. Вторая кровать в серой двухместной палате пустовала, но сиделка сказала, что в любой момент у нее может появиться соседка.

Кровать тети Мэй стояла у окна, возле радиатора. Изголовье матраса было приподнято, и тетя полулежала в постели. На подоткнутом под нее одеяле не было ни единой складки, словно она ни разу не шевельнулась с тех пор, как ее привезли.

Бромвелл предупреждал, что из-за повышенного уровня билирубина у нее изменилась внешность, но Питер и не представлял себе, насколько, пока не подошел поближе. В свете жужжащих флуоресцентных ламп все казалось слегка зеленоватым, но кожа тети Мэй была странно желтой, будто картинка в телевизоре со сбитой настройкой цветов.

Сглотнув, Питер присел на краешек кровати и положил руку на ее хрупкое плечо. Тетя подняла веки. Увидев желтизну даже в ее глазах, он подавил всхлип. К счастью, взгляд тети Мэй еще оставался сонным; когда она окончательно проснулась и узнала племянника, Питер успел взять себя в руки.

– Питер!

– Больная печень? Тетя Мэй, отчего ты молчала?

В ответ она поджала губы, будто в ее секрете не было ничего особенного – совсем как в тот день, когда она продала часть своих украшений, чтобы купить ему новый микроскоп.

– Эти глупые доктора уверяли, что до этого еще много лет. После всего, что ты пережил… У меня просто не хватило духу.

Слабо улыбнувшись, она взяла его руку. Ее тонкие сухие пальцы оказались холодными как лед, и Питер растирал их, пока они не согрелись.

– Как я могу помочь тебе, не зная, что происходит?

В ответ тетя закатила глаза.

– Молодой человек, то же самое я говорила тебе многие годы. В половине случаев я и понятия не имела, что у тебя на уме.

– Прости, тетя Мэй, я…

Она ущипнула его за щеку.

– Ч-шшш. Что сделано, то сделано. Если хочешь знать, как лучше всего мне помочь, я скажу так: помоги сначала себе. Не грусти. Учись. Работай.

– Но, тетя Мэй…

Ни Питер, ни тетя Мэй не замечали доктора Бромвелла, стоявшего в дверях, пока он не заговорил:

– Питер, на пару слов.

– Сейчас, – он повернулся к тете. – Так и лежи, хорошо? Никакой акробатики.

Она подняла брови.

– А я как раз собиралась на урок силового фитнеса.

Питер хихикнул, надеясь, что это звучит естественно.

– Гляньте-ка, кто в кои-то веки шутит. Ведь это хороший знак, правда, док?

– Безусловно, – доктор Бромвелл не засмеялся, но удовлетворенно кивнул. – Будь добр, выйди.

Совсем как в десятках мелодрам и мыльных опер, Питер вышел в коридор и прислонился к стене, а доктор встал перед ним, склонил голову и зашептал:

– Работа ее печени ухудшается уже много лет. Если станет еще хуже, потребуется пересадка. Операция несложная, но в ее возрасте любое хирургическое вмешательство – это большой риск, поэтому в очереди ожидающих донора она будет далеко не первой. С другой стороны, если ее родственник предоставит свою ткань, мы можем сделать операцию немедленно, как только она достаточно окрепнет. Возможно, уже на следующей неделе. Я знаю, что вы не кровные родственники, но, судя по твоей медкарте, ты подойдешь. Если ты согласен, мне хотелось бы сделать кое-какие анализы. Можем приступить прямо с утра.

Слушая доктора, Питер кивал.

– Конечно, конечно.

Но, стоило доктору объяснить, что такое биопсия, Питер тут же осознал весь ужас сложившегося положения.

«Моя кровь радиоактивна, ДНК изменена… Пересадка моих тканей может убить ее!»

Челюсть его отвисла. Прекратив кивать, он отрицательно покачал головой.

– Нет, нет, простите, я должен… Мне надо подумать над этим.

Если Бромвелл и удивился, он был достаточно опытен, чтобы не показать этого.

– Естественно. Сегодня ты уже пережил потрясение, а это решение не пустяковое. Подумай, прочти внимательно эту брошюру. Но не забывай: скорее всего, функции ее печени будут ухудшаться и дальше. Время не ждет.

Доктор продолжал объяснения, но у Питера голова шла кругом. Наконец он поблагодарил доктора, нетвердыми шагами прошел в приемную и тупо уставился в брошюру с описанием операции. Но в тот же миг в приемную ворвалась Анна Уотсон. Глаза ее покраснели от слез.

Взмахнув букетом цветов, как дубиной, она ударила Питера по плечу. Лепестки так и брызнули в стороны.

– Значит, тебе нужно подумать?!

Он поднял руку, защищаясь от следующего удара, но главным оружием Анны было отвращение и боль в голосе. Вот это ранило куда сильнее.

– Я все слышала, ты, себялюбивый трус! Ты собираешься просто дать ей умереть? Эта женщина сделала для тебя все, посвятила тебе всю жизнь, а ты собираешься позволить ей умереть?

И Питер, конечно, снова не мог ничего объяснить.

Глава шестнадцатая

ЕДВА покинув госпиталь, Питер поспешил отыскать укромное место и переодеться в красно-синее.

«Тетя Мэй умирает, а я ничего не могу сделать».

Он влез на крышу, качнулся над улицами и пробежался по городским лабиринтам и закоулкам, которые только он и мог отыскать. Но даже Нью-Йорк не мог отвлечь его, когда он в этом так нуждался. Город вонял так же скверно, как и его собственная жизнь.

«Ничего не меняется. Только хуже становится».

Как бы высоко он ни взобрался, как бы стремительно ни двигался, все это казалось бессмысленной рутиной.

«А что я еще могу сделать – сидеть и ждать? Куда еще мне пойти? Домой, в надежде, что Гарри пожалеет меня настолько, чтобы удостоить разговора? Эх… Не лучше ли сделать несколько новых снимков Человека-Паука?»

В последнее время он приносил в «Бьюгл» так мало снимков, что Джей-Джей-Джей грозился уволить его. А без этой паршивой зарплаты он не сможет позволить себе даже этих паршивых учебников для этой паршивой учебы. А тогда…

«А что тогда? Если я даже не могу уберечь тетю Мэй, какая разница, чем я занят?»

Приземлившись на крышу дома возле университета, он едва устоял перед соблазном разбить на куски кирпичную дымовую трубу. Огляделся, надеясь, что мир и покой вокруг хоть немного успокоят его…

«А сколько времени? Около трех утра?»

Он спикировал к бывшему полицейскому участку капитана Стейси. Когда в нескольких кварталах отсюда построили новое здание, старое было отведено под хранилище архивных бумаг и вещественных доказательств. За зданием больше никто не следил. Кирпичные стены украшали граффити, стекла в нескольких окнах потрескались. Даже лампы дежурного освещения уцелели только кое-где на верхних этажах. Но в подвальных окнах виднелся еще один огонек – слабый, мерцающий… И двигавшийся.

Спрыгнув вниз, чтобы разглядеть его получше, Питер увидел, что одно из окон не просто треснуло – оно было выбито.

«Рэнди говорил, что некоторые студенты думают, будто тут водятся призраки. Наверное, какой-нибудь первокурсник на спор охотится за привидениями… Однако взлом есть взлом».

Через разбитое окно он бесшумно проник внутрь. Весь этаж был уставлен полками и картотечными шкафами. О прежнем назначении здания свидетельствовали только несколько бетонных клетей – бывших камер. Без железных решеток все это напоминало лабиринт, и огонек двигался вдоль его дальней стены.

«Вроде мини-версии того склада в конце „Поисков утраченного ковчега“…»

Человек-Паук пристроил фотоаппарат повыше. Чем шире угол обзора, тем лучше будет виден импровизированный лабиринт. Включив камеру, он услышал удовлетворенное «Ага!».

«Кто бы это ни был, похоже, он нашел, что искал».

Мерцающий свет погас. К счастью, инфракрасная камера могла зафиксировать лицо хулигана даже в темноте.

«Похоже, он собирается уходить, и это наталкивает на мысль о неплохой фотосессии».

Затянув разбитое окно паутиной, он направил камеру в сторону единственного оставшегося выхода – подвальной двери. Затем он заблокировал дверь и стал ждать. И действительно, вскоре под окном появилась хрупкая фигурка. Черт лица было не разглядеть – просто из темноты возникла тень.

Фигурка влезла на подоконник. Выяснив, что путь наружу закрыт, жулик недовольно крякнул, огляделся и спрыгнул вниз.

«Отлично, иди к папочке».

Фигурка снова появилась прямо впереди, как и было задумано. В свете фар проезжавшей мимо машины они увидели друг друга одновременно.

«Это не студент, это ребенок!»

Неожиданно юный голос пробормотал несколько неожиданно недетских слов.

– Чувак, – укоризненно ответил Человек-Паук, – и этими же губами ты целуешь маму?

Паутина метнулась к цели, но мальчишка нырнул в лабиринт. Несколько шаркающих звуков – и все стихло.

– Приятель, я знаю: ты думаешь, тут можно поиграть в прятки, но этот выход единственный, а я довольно терпелив.

Терпеливо подождав целых пять минут, он добавил:

– Я тебя не выдам. Просто положи на место, что взял, и закончим на этом. Окей?

Еще через пять минут Человек-Паук понял, что вовсе не так уж терпелив.

Решив спугнуть мальчишку паучьим сигналом, он включил фонарь, направив луч вдоль прохода между стеллажами. Ничто не шелохнулось, однако луч высветил отпечатки подошв на пыльном полу, и Питер понял, где прячется мальчишка. Выключив свет, он беззвучно двинулся между высокими полками.

«Еще пара шагов, и…»

Негромкий шорох позади заставил развернуться.

«Ай! Этот щенок обошел меня со спины!»

Паучье чутье сообщило о нападении, но не о его быстроте и силе. Человек-Паук повернулся, вскинул руки и увидел стеллажи, волной падающие прямо на него. Отпрыгнуть времени не хватило – да и куда тут отпрыгнешь, если повсюду коробки и металлические полки – и он мигом очутился под завалом.

Но ненадолго. Согнув руки, Питер оттолкнул в сторону солидную стопку папок и увидел мальчишку у самого выхода. Держа под мышкой картонную коробку, он пытался подцепить дверь ломиком.

Человек-Паук попробовал подняться, но лодыжку зажало между стойками упавшего стеллажа. Он мог бы рвануться и освободиться, но острые стальные края наверняка повредили бы ногу, а залечивать хромоту, да еще объяснять ее происхождение окружающим, очень уж не хотелось.

Паутинометы на запястьях чпокнули. Одна из нитей прошла мимо, угодив в груду хлама, зато вторая надежно захлестнула коробку в руках мальчишки. Легонько потянув, Человек-Паук вырвал ее из рук воришки, чем вызвал новый поток «взрослых слов».

Подхватив коробку, Человек-Паук развернулся, разжал стальные стойки и высвободил ногу. Воришка на миг замер, оценил расклад, толкнул дверь и рванул в темноту.

За несколько секунд, потребовавшихся Питеру, чтобы освободиться и кинуться в погоню, мальчишка успел скрыться в одном из дюжины возможных направлений. Взобравшись на крышу, Человек-Паук осмотрел улицы и тротуары, но вокруг было пусто. Воришка исчез.

Человек-Паук взглянул на коробку с надписью «Вещественные доказательства». Печать была уже сломана, поэтому он открыл крышку… и обнаружил внутри знакомую каменную скрижаль.

«Опять эта штука? Не может быть!»

На мгновение он задумался.

«Эй, это уже не мое дело. Легче всего повесить ее где-нибудь на виду – пусть полиция разбирается. Верно?»

Глава семнадцатая

УТРОМ, вернувшись домой, Питер сидел за столом, разглядывал реликвию и вновь и вновь спрашивал себя: «Почему я попросту не оставил ее там? Что на меня нашло?»

Частично это объяснялось подписью на документе, найденном в коробке. Уверенный росчерк Джорджа Стейси тоже был в своем роде реликвией – он вызывал в памяти ровный, твердый почерк капитана.

Однако решающую роль сыграли снимки, сделанные камерой. На шести из них можно было различить лицо мальчишки. Кадры были далеки от идеала, но парочка вышла достаточно четкой, чтобы уловить смутное сходство с неким Сильвио Манфреди.

«Внук? Родственник? Или все намного хуже, и Сильвермэйн как-то ухитрился вернуться?»

Питер повертел табличку так и сяк, взвесил ее на ладони, спрятал обратно в коробку, а коробку сунул под кровать.

«Если так, пожалуй, стоит оставить эту проклятую штуку у себя и сделать из нее подставку для лампы».

Но, честно говоря, все это вовремя отвлекло его от мрачных мыслей. До начала занятий оставалась куча времени, а приемные часы в госпитале – только во второй половине дня. Последние новости от доктора Бромвелла гласили, что состояние тети Мэй стабильно, однако без зловещего уточнения «пока что» и на этот раз не обошлось. Что ж, по крайней мере, у Питера было время подумать, что сказать насчет пересадки.

«Может, стоит рассказать Бромвеллу всю правду, если без этого он не станет искать других способов помочь тете? Интересно, у врачей существует что-нибудь вроде адвокатской тайны? В крайнем случае, хоть посоветует что-нибудь… И, кстати, об адвокатах. Я знаю прекрасное место, с которого можно начать расследование этого странного взлома. Конечно, времени прошло порядком, но дорогу в контору Цезаря Цицерона я еще не забыл».

Питер преобразился в Человека-Паука и отправился в Мидтаун. Добравшись до нужного здания, он вскарабкался на тридцатый этаж, заглянул в окно и нахмурился. Несколько стен внутри почтенного небоскреба снесли, и теперь офис нового босса Маггии занимал не меньше четверти этажа.

«Похоже, все еще наслаждается своим новым положением. Потому этого очаровательного парня только проще найти».

В самом деле – ни более, ни менее, как целых двенадцать окон открывали прилипшему к стене герою прекрасный вид на приземистого человечка, восседавшего за самым огромным столом, какой он когда-либо видел.

«Вот и задумайся о компенсации! На эту штуку можно самолеты сажать».

Цицерон выглядел живым воплощением довольства жизнью. Сняв ботинки, он задрал ноги на стол и шевелил пальцами, блаженно щурясь на голубое небо и плывущие над городом облака. На его широком лице сияла беззаботная улыбка, словно весь мир был забавным анекдотом, который ему только что рассказали.

Улыбка не сходила с его лица, пока Человек-Паук не открыл окно и не прыгнул внутрь.

– Хорошо, что ты не заменил эти классические рамы чем-нибудь таким, чего я не смог бы открыть. Иначе пришлось бы выбивать окно.

Цицерон судорожно потянулся вперед – к тревожной кнопке, а может, и к спрятанному оружию – но тут же передумал. Цокнув языком, он откинулся на спинку кресла и вздохнул.

– Тут есть еще прекрасная новая дверь, которой, знаешь ли, и ты мог бы воспользоваться.

– И не увидеть этой замечательной гримасы страха и сожаления на твоем лице? Ни за что.

– Пф-ф-ф. Если она тебе так нравится, сделай снимок. Если уж на то пошло, вот тебе мои ключи – хоть все помещение снимай на видео.

Выпрямившись, он снял с пояса связку ключей и кинул ее на ковер перед Человеком-Пауком.

Человек-Паук взглянул на связку.

– А тот, от потайного хода, как помечен?

– Мне нечего прятать – ни от тебя, ни от кого другого.

– Правда? Честно-честно?

Цицерон накрест чиркнул коротеньким толстым пальцем через грудь, взметнув в воздух свой ярко-красный галстук.

– Вот те крест на грудь и чтоб я сдох! Теперь мы ведем исключительно законный бизнес.

– Да-а-а. Хорошая, добрая Маггия, я читал о ней в «Гангстерз тудей». Пишут, будто процветает – по крайней мере, на бумаге.

– А ты теперь адвокат? – толстые широкие губы Цицерона снова растянулись в блаженной улыбке. – Конечно, на бумаге. Как это нынче говорится?… Эпоха физических объектов миновала, – он взмахнул рукой. – Нынче все эфемерно. Нынче, пуская деньги в оборот, мы делаем больше денег, чем раньше имели… Прошу прощения, имели бы с любого незаконного промысла – если бы когда-нибудь занимались такими вещами. Чего мы, естественно, никогда себе не позволяли.

Совершенно не впечатленный его речью, Человек-Паук присел на край стола.

– Наподобие похищения людей? Мне до сих пор интересно, как ты из этого выпутался.

– Хочешь поболтать о старых добрых деньках? Ладно, поболтаем.

Цицерон встал, повернулся к Питеру спиной и налил себе скотча из хрустального графина в баре позади стола.

– Прости, тебе не предлагаю: это уж больно хорошее пойло, и ты его недостоин.

Отпив глоток, он причмокнул.

– Так, на чем мы остановились? Ах, да, похищение. Согласно свидетельским показаниям – да, я присутствовал в неких определенных местах одновременно с несчастными жертвами. Однако, в то время как против означенных жертв совершались преступления, они были лишены возможности видеть посредством мешков, надетых на голову, и, эрго ипсо факто, были не в состоянии отличить настоящих преступников от случайных свидетелей, одним из каковых был и я. Как было показано мной под присягой, я находился в пути, намереваясь сообщить о преступлении властям, но подвергся нападению и незаконному задержанию со стороны некоего стенолаза. Волею случая, этого последнего, за отсутствием такового, не удалось допросить, в силу чего его версия событий была оставлена без внимания.

Цицерон снова чмокнул губами.

– И, допустим – всего лишь допустим! – что некто с моими возможностями смог свалить оставшиеся обвинения на дружка Кингпина, Уэсли. Скорее всего, на суде, который состоится этак через полгода, он как-нибудь выкрутится. Поэтому, пока я не добавил незаконное проникновение и угрозы к длинному списку твоих прегрешений, составленному копами, почему бы тебе не покончить со всей этой праведной чушью и не сказать прямо, что, черт возьми, тебе нужно?

– Будь по-твоему.

С этими словами Человек-Паук бросил скрепку со стола Цицерона прямо в его бокал.

Бокал разбился, и адвокат отпрыгнул в сторону, спасаясь от осколков и брызг.

– Вот без этого было никак?

– Да, вроде того. Отвечая на твой первый вопрос: вчера ночью произошло покушение на кражу со взломом.

Притворившись, будто падает в обморок, Цицерон прижал ладонь тыльной стороной ко лбу.

– Ах! Покушение на кражу со взломом в Нью-Йорке! Какой ужас! Я же сказал: мы этим больше не занимаемся, – он наклонился, подобрал связку ключей и встряхнул ею перед носом Питера. – На! Посмотри сам.

Даже не коснувшись адвоката, Человек-Паук вскинул ногу и выбил связку из его руки. Перелетев через весь кабинет, связка ключей угодила прямиком в карман пальто с меховым воротником, висевшего в углу.

Цицерон уставился в белые круги вокруг глаз на маске Человека-Паука.

– Я говорю правду. Если это незаконно, я ничего об этом не знаю. Я даже Марко выставил вон. Поверь мне, с ним расстаться было нелегко. Этот огромный болван был так предан хозяину, что его даже стало жалко, но он не вписывался в новый корпоративный стиль, понимаешь? – Цицерон прищурился. – Так что же они пытались взять? Должно быть, что-то из ряда вон, раз уж ты лично вылез из своей паутины. Золотой слиток? Экспериментальные лучи смерти, превращающие хомячков в монстр-траки?

– Кто-то хотел украсть скрижаль.

Цицерон сморщился, будто глотнув уксуса.

– Скрижаль? Зачем?

«Хм-м… Может, он и не знает ничего?»

– Я надеялся, ты мне расскажешь.

Цицерон откашлялся.

– Если б я знал! Никогда не верил в проклятия, пока не столкнулся с этим булыжником. Кингпин хотел заполучить его – теперь он в коме. Стоило Маггии связаться с этим камнем, и ей едва не настал конец, а что стало с Сильвермэйном – ты видел сам. Учитывая все это, зачем мне – нет, зачем вообще кому-нибудь может понадобиться вещь, которая превратит его в… в ничто? Это же все равно что яд! Существует тысяча более простых способов самоубийства. Если б я только услышал, что кто-нибудь охотится за этой штукой, я бы первым позвонил в полицию.

С одной стороны, слова Цицерона вроде бы внушали доверие. С другой стороны, такова уж была его работа, а дело свое он знал хорошо. Питер хотел было показать ему лицо воришки на снимках, но что-то его удержало.

«Если за этим стоит Маггия, им незачем знать об имеющихся у меня уликах. А если нет, не стоит давать им повода вмешаться».

Вместо этого он решил зайти с другой стороны:

– У Сильвермэйна были родственники?

– Если и были, то от меня наверняка прячутся, – рассмеялся Цицерон в ответ.

* * *

СКЛАД был предназначен к сносу много лет назад, но не всегда все идет как назначено. Владельцы собирались построить на этом участке высотный дом, но их финансы пошли прахом вместе с судьбой и жизнью крупнейшего инвестора, Уильяма Фиска. Здание так и стояло заброшенным, время от времени роняя на землю куски ржавой стали или осколки стекла, будто гнилые зубы или выпадающие волосы. Постройка настолько обветшала, что природа, еще сохранившая часть своих владений в большом городе, вот-вот должна была поглотить ее целиком, оставив не у дел шаровой таран и человеческую волю.

Немногих, отчаявшихся настолько, чтобы не обращать внимания на предупреждающие знаки, отпугивал непрестанный треск и скрип, яснее слов говоривший о том, что здание может рухнуть в любую минуту. Все живое – даже крысы и тараканы – предпочитало держаться подальше от этого места. Все, кроме одного мальчишки.

Одного вечно злого мальчишки.

Он не мог бы сказать, бывал ли на этом складе раньше, но отчего-то чувствовал себя здесь своим. Полуразрушенная лестница в подвал нашлась довольно легко. Внизу бетонные стены и фундамент оставались прочными и безмолвными, словно склеп, а лучше – мемориал, святилище, которое он мог бы построить самому себе.

Своей непреходящей злобе.

Нет, даже не святилище. Дворец. Дворец памяти, как в найденной им книге «Риторика для Геррения». Написал ее какой-то Цицерон. Это имя для мальчишки было тесно связано с предательством. Впрочем, автором был какой-то другой Цицерон, древний римлянин. В книге говорилось: выбери место, которое хорошо знаешь, и клади туда все то, что хочешь запомнить. А когда потребуется вспомнить что-то, найдешь это там, куда положил.

Но, оказавшись здесь, мальчишка едва мог вспомнить хоть что-нибудь. Поэтому он решил переплюнуть этого римского умника – устроить себе настоящий дворец и заполнить его памятными вещами, которые взаправду можно потрогать. И вот он, его дворец, освещенный крадеными свечами и крадеными фонариками, меблированный крадеными стульями и краденой кроватью. Единственным, что не пришлось красть, были шлакоблоки. Их вокруг валялось предостаточно, и он сложил из них в центре своего дворца возвышение со ступенями. Ступенями к его трону.

Отчего все непременно должно быть краденым, он не знал. Может, потому, что ничего своего у него не было, а кража превращала в его собственность все что угодно. Красть отчего-то казалось важным. Этим путем он и пошел, выдирая страницы из газет и книг в библиотеках, когда только мог, а когда не мог – расплачивался за копии крадеными кредитными картами. Еще казались важными старые вещи, вроде пистолета-пулемета Томпсона 1928 года, украденного из лавки антикварного оружия. Старые вещи казались как-то надежнее, будто чем дольше они существуют, тем труднее их потерять.

Смысла в этом не было ни на грош, однако он примирился и с этим.

Мальчишка опустился на колени перед троном – нет, не затем, чтобы склониться перед великой властью, а чтобы легче было достать до изображений этой действительно старой вещи. Скрижали. Она еще не принадлежала ему, но получить ее хотелось больше всего на свете. После всех усилий, затраченных на ее поиски, ему помешал этот тип в дурацком костюме, Человек-Паук. Но прикосновение к изображению позволяло представить себе, что он прикасается к камню.

Иногда он настолько погружался в мечты, что ему казалось, будто он действительно сможет вспомнить свое прошлое.

Покончив с этим, он достал единственную вещь, которую, кажется, не украл – единственную, которая могла на самом деле принадлежать ему. Осторожно смахнув бетонную крошку и капельки влаги с обложки перекидного блокнота, он снял резинку и отыскал нужную страницу. Перечитав слова, он попытался пропеть:

– Он пьет и пьет…

Нет, не то. Голос не тот, и мелодия неправильная…

Он попробовал снова, повысив голос на первом «пьет» и понизив на втором:

– Он пьет и пьет…

Все равно не то. Слова он знал – выучил по блокноту – но мотива в блокноте не было, а если бы и был, мальчишка все равно не умел читать ноты.

Поэтому мелодию нужно было вспомнить.

Он попробовал начать ниже, а потом посмотреть, не выудит ли голос из памяти что-нибудь знакомое:

– Он пьет и пьет!..

Нет! Совсем не то!

Но ответ должен был где-то отыскаться. Если не в сооруженном им дворце, то под замком в его собственной голове. А уж замки его не пугали: сам не зная почему, он не сомневался, что сумеет взломать любой попавшийся.

Только бы найти нужную дверь…

Глава восемнадцатая

БЫЛО уже около часа ночи, а детектив Даррил Таннер все еще сидел за столом, зарывшись в бумаги. Он был так поглощен работой, что его напарнику, Майлзу Лэнгстону, пришлось дважды постучать по дверному косяку, чтобы Даррил поднял на него взгляд.

– Я закончил с документами и решил зайти сказать «спокойной ночи». Или с добрым утром, – оглядев кипы бумаг, Майлз присвистнул. – Чем ты умудрился так разозлить Конноли?

Они работали вместе уже несколько лет. Даррил всегда завидовал тому, как свистит Майлз – звук получался таким громким и насыщенным… Сам Даррил свистеть так и не научился.

– Ничем. Я сам вызвался. Дома дела плохи, сверхурочные пригодятся.

«Плохи» – это было мягко сказано, но подробности своих финансовых трудностей следовало держать при себе. С крахом Кингпина заработок Даррила уменьшился ровно вдвое. Теперь Маггия подбрасывала кое-что время от времени, но недостаточно, чтобы выплачивать ипотеку, не трогая денег на колледж для дочери.

Беззаботный холостяк Майлз сочувственно кивнул.

– Да уж, слышу. Хочешь, я поставлю чайник, пока не ушел?

– Нет, я почти закончил. Просто хочу приписать малость лишнего времени. Ну, сам понимаешь.

Майлз погрозил ему пальцем.

– А вот этого я не слышал. Привет семье!

«Вот болван… думает, это смешно».

В ответ Даррил легонько взмахнул рукой.

– Обязательно.

Проследив, как Майлз идет по коридору и входит в лифт, он продолжал наблюдать, пока лампочка над дверью лифта не показала, что напарник спустился в вестибюль.

Наконец-то оставшись в покое, Таннер вернулся к работе. На наведение порядка в хранилище после взлома ушло полдня. Большую часть этого времени потратили, раскладывая разбросанное по соответствующим коробкам. Теперь Даррилу предстояло сверить найденное со старыми бумажными описями. Пришлось повозиться: то бумаги составлены не по той форме, то почерк не разобрать…

Покончив со всем этим, он дважды перепроверил данные. Да, он не ошибся. Не хватало только одной коробки, помещенной в хранилище по распоряжению покойного капитана Стейси.

Отложив в сторону общий реестр, Даррил покопался в написанных под копирку бумагах, нашел нужный номер и вытащил лист. Описание не отличалось ясностью, но он знал, что имеется в виду. Сложив бумагу, Даррил сунул ее в карман, а потом вернулся к реестру и внес в него пустую коробку. Пусть весь мир продолжает думать, что она на месте.

Почти до двух ночи он читал новости, потом поднялся и направился в кабинет старшего детектива.

Даррил не знал, почему Конноли всегда работает допоздна, и не горел желанием узнать.

Перед ее дверью он откашлялся.

– Шеф?

Она устало улыбнулась.

– Закончил отчет, Даррил?

– Да, мэм.

– И?

– Шесть разных форм документов, три базы данных, все учтено. Думаю, мы должны благодарить Человека-Паука за спасение нашего хранилища.

С этими словами Даррил подал ей бумаги.

Конноли закатила глаза.

– Если только это не он сам совершил взлом и проник внутрь… – заметила она, пролистывая страницы. – Хорошо сработано, сразу видно руку старого профи. Запиши себе лишний час, но не больше!

– Спасибо, босс.

Вместо того чтобы поспешить домой, он прошел несколько кварталов и вынул анонимный телефон, которым пользовался в особых случаях. Абонент откликнулся после первого же гудка.

– Похоже, у меня кое-что есть. Помнишь скрижаль, похищенную Маггией пару лет назад? Все это время она лежала у нас, в хранилище вещественных доказательств – вплоть до прошлой ночи. Вчера кто-то стащил ее. Судя по паутине на месте происшествия, ее унес Человек-Паук, либо он знает, кто это сделал. Я подумал, информация о том, что она опять всплыла, чего-то стоит.

На другом конце линии засмеялись.

– И ошибся! Цезарь Цицерон не хочет иметь ничего общего с этой вещью.

– Почему? Боится? Я знаю, считается, будто она волшебная, но…

– Боится? Нет. Просто не хочет, чтобы хоть что-то напоминало ему о Сильвермэйне. Ты с нами уже довольно давно, поэтому тебе скажу, только ты от меня этого не слышал: наверху ходят слухи, что сегодня Человек-Паук нанес нам визит. После этого Большому Си понадобилось четыре часа массажа, чтобы суметь хотя бы задремать. Мой совет – забудь об этом.

Связь прервалась. Таннер тупо уставился на телефон.

«Проклятье. Столько возни – и всего двести долларов? Если бы я доложил о пропаже бесценного древнего артефакта шефу, мог бы хоть премию получить. А теперь даже дело по факту кражи не заведешь».

Тут его внимание привлек второй номер в списке контактов. Номер был стар и, возможно, уже бесполезен, но, вспомнив о деньгах на колледж для дочери, он решил попробовать.

Через три гудка на звонок ответил женский голос:

– Алло. Кто это? Откуда у вас этот номер?

Он видел ее всего раз или два, но этот грустный певучий голос трудно было забыть.

– Миссис Фиск? Это Даррил Таннер. Не знаю, помните ли вы меня…

– Детектив Таннер. Конечно, вы были у нас на праздничной вечеринке три года назад. Но… это так неожиданно. И уже очень поздно. Что случилось?

– Ничего страшного. Просто я работаю над одним делом, которое напомнило мне о вашем муже. Это насчет одной вещи, которую он, помнится, очень хотел получить.

По крайней мере, она слушала! Если провернуть все как надо, возможно, эта информация все же чего-нибудь да стоит.

* * *

НЕ БУДЬ Уэсли заключен в тюрьму, на этот звонок ответил бы он. Однако звонок попал к ней, к Ванессе Фиск. Она не знала, что надеялась услышать, что за бледный призрак прошлого мог бы говорить с ней. Не знала даже, зачем держала этот телефон при себе, не говоря уж о том, чтобы отвечать. Но она сделала это, и услышанное всколыхнуло ее дремавшую душу.

Сон настиг ее посреди колоссальной кровати, которую она когда-то делила с Уилсоном – пришлось сделать несколько шагов, чтобы добраться до края. В первый раз за последние шестнадцать часов она коснулась босыми ногами пола, не из скромности, а чисто механически накинула плотный зеленый халат, прикрыв неглиже… Вспомнив, каким взглядом смотрел на нее муж, Ванесса едва не отважилась улыбнуться.

Но это было в те времена, когда любовь была не только жестокой мукой. Когда любовь была сердцем мироздания.

Прижавшись лбом к стеклу, она устремила взгляд в волны прибоя. Вспомнилось, как муж остерегал ее, советовал держаться подальше от окон, постоянно опасаясь, что кто-нибудь из его многочисленных врагов может явиться по ее душу…

Теперь ни у кого не было причин угрожать ей. Единственной ценной вещью, которой она когда-либо обладала, было сердце Кингпина – и она лишилась его. Двоих охранников внизу, в доме, и еще двоих снаружи она оставила только из уважения к памяти мужа, никогда не бросавшего своих.

Зачем, зачем она ответила на этот звонок?

Когда Уилсон был здоров… нет, слово «здоров» не отражает его сути. Когда он был воплощением животной силы, когда каждое его движение было исполнено жизни, она совершенно не интересовалась его бизнесом. Даже теперь, когда необходимость должна была заставить ее взять дела в свои руки, она уделяла хитросплетениям агонизирующей империи мужа ровно столько внимания, чтобы счета за его лечение были оплачены. Подписывала бумаги, веря на слово юристам, и больше ни о чем не заботилась.

С тех пор, как муж впал в эту жуткую летаргию, она почти ничем не интересовалась. Нередко сама удивлялась тому, сколько времени могла провести, глядя в никуда.

Но скрижаль могла бы изменить все. Ванесса многое помнила об Уилсоне – его настроения, удовольствия, темные страсти. Но особенно отчетливо она помнила, как заблестели его глаза, когда он впервые решил, что эта реликвия должна принадлежать ему.

Среди того немногого, что ей было известно о преступном мире, имелись сведения о слухах, будто этот камень каким-то образом вернул Сильвермэйну здоровье и молодость. Слышала она и о том, как ужасно все это кончилось. Не вмешательство ли Уэсли было тому причиной?

Голова и сердце так давно опустели, что все вокруг утратило смысл. Любимые блюда стали безвкусны, точно пепел; картины, от которых когда-то захватывало дух, казались бессодержательной мазней, а музыка, некогда возвышавшая душу, – раздражающей какофонией где-то вдали.

Но эта новая мысль так взволновала ее, что жизнь вновь наполнилась смыслом.

«Может ли скрижаль сделать то же самое для моего любимого? Сделать так, чтобы он выздоровел?»

Если да, Ричарду будет не в чем себя винить. Верные слова помогли бы ей убедить гордого зверя-отца простить своего единственного сына. Ванесса не сомневалась: ей удалось бы. А потом они могли бы снова быть вместе.

Новая надежда – неважно, насколько отдаленная или призрачная – не давала улечься обратно в постель, даже если все это означало новые волнения и новые темные дела мужа…

Потому что когда-то любовь была сутью мироздания.

А мироздание может быть кровавой, очень кровавой штукой.

Глава девятнадцатая

НА СЛЕДУЮЩЕЕ утро Питер вышел поздороваться с Гарри. Его мысли были полностью заняты тетей и скрижалью, однако он все же решил попробовать.

– Привет, Гарри. Мне нужно в «Бьюгл» – сдать несколько снимков, а потом на занятия. А пока у меня есть время. Вот, думаю: погляжу, нет ли в «Кофейном Зерне» кого-нибудь из наших. Не хочешь со мно?…

Убийственный взгляд Гарри остановил его порыв на полуслове. Гарри поднял со стола тарелку с завтраком, еще наполовину полную, и швырнул ее в раковину – да так, что, судя по звуку, она треснула. Питеру доводилось видеть соседа и испуганным, и наглым, и раздражительным, когда он пытался отвыкать от наркотиков, но таким – еще никогда.

– Что с тобой стряслось?

Гарри оттолкнул Питера с дороги, сорвал с вешалки из благотворительного магазина свой кардиган и сунул его под мышку. От грохота захлопнувшейся двери стена вздрогнула так, что всколыхнулся висевший на ней крикливо-яркий плакат фильма «Большие глаза», когда-то в шутку подаренный им Эм-Джей.

– Гарри?…

Питер поразмыслил, вспоминая, что из сказанного и сделанного – или не сказанного и не сделанного – могло бы заставить Гарри так сорваться, но не смог припомнить ничего. Они ведь в последнее время почти и не разговаривали.

«Я мог бы проследить за ним в виде Паучка и убедиться, что с ним все порядке. Но не хочется подглядывать за беднягой, как за каким-то суперзлодеем, не имея на то веской причины».

Но когда Питер прибыл в «Кофейное Зерно», это соображение утратило актуальность. Гарри был там – сидел за столиком, угрюмо ссутулившись над чашкой кофе. Рядом сидели Мэри Джейн, Рэнди и Флэш Томпсон, отвоевавший свое и окончательно вернувшийся домой. Им тоже было невесело. Питер взял было стул, чтобы подсесть к ним, но все трое подняли на него те же убийственные взгляды.

– Да что с вами со всеми? Я во сне ограбил банк? Что происходит?

Лицо Гарри перекосилось. Флэш сжал кулаки. Рэнди отвел взгляд. Мэри Джейн поджала губы. Крутя вправо-влево стоявшую перед ней на столе кружку, она заговорила:

– Тигр, тетя Анна рассказала мне, что случилось в госпитале вчера ночью. Она ужасно злится.

Опять плохие новости о тете Мэй? Нет, ему бы позвонили из госпиталя. Питер нахмурился.

– Пересадка, – объяснила Эм-Джей, видя его замешательство. – Врач хотел взять у тебя анализы, но ты отказался.

Казалось, сердце Питер подпрыгнуло к самому горлу.

– О…

Флэш взглянул ему в глаза.

– Я два года пробыл под вражеским огнем ради тех, кого даже не знаю, а ты боишься спасти жизнь родной тетки из-за… из-за чего? Слишком труслив, чтобы лечь под нож?

Издавна привычное, обвинение не задело так больно, как раньше – в отличие от разочарования в их глазах.

– Н-не в этом дело, – заикаясь, пробормотал Питер.

– Тогда в чем? – спросил Рэнди.

Питер открыл рот – и не смог вымолвить ни слова.

Тишина тянулась, точно резина, до тех пор, пока Гарри не принялся царапать ногтем деревянную столешницу, стараясь отскрести старое пятно.

– Я знаю, в чем, – сказал он. – Мы все знаем. Наверное… Наверное, в том, что Питер – это Питер, и думает только о Питере, как Питер делал всю жизнь.

Мэри Джейн сердито глянула на него:

– Эй, полегче! Его тетя действительно больна.

Он поднял голову и обжег Эм-Джей ответным взглядом.

– А мой отец мертв.

Мэри Джейн вздохнула.

– Этот год был нелегок для всех нас, – она посмотрела на Питера. – Ты меня знаешь, я никогда не унываю. Это ты предпочитаешь оставаться угрюмым молчуном. Но, думаю, мы все уже достаточно взрослые, чтобы понимать: не всегда получается жить так, как хочется. С некоторыми вещами приходится просто примириться. Так что, Пит, объясни нам, пожалуйста, что происходит?

Питер задумался, пытался изобрести хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение, но ничего не вышло. А, может, просто не хватило духу.

Поэтому он только и сказал:

– Не могу.

И ушел.

Размышляя о том, что общение с Джоной хоть раз в жизни обещает быть не самой мучительной частью дня, Питер направился в редакцию «Бьюгл». Приболевшей Бетти на месте не было, в ее отсутствие на звонки пытался отвечать вежливый, но совершенно сбитый с толку практикант. Едва взглянув на Питера, он не сказал ничего.

По дороге в кабинет Джеймсона Питер столкнулся с Робби Робертсоном, и тот сочувственно положил ему руку на плечо.

– Рэнди рассказал мне, что случилось с твоей тетей. Надеюсь, она поправится.

Питер с трудом растянул губы в неестественной улыбке.

– Спасибо, мистер Робертсон.

Редактор раздела новостей прижал согнутый палец к губам, точно решая, стоит говорить, что у него на уме.

– Пит, прежде, чем ты пойдешь дальше, я хочу тебе кое-что показать.

Повернувшись спиной к остальным, он приподнял белую рубашку, обнажив пятидюймовый шрам посреди живота.

– Вырезали аппендикс, когда я был в старших классах, перед лапароскопией. Хирург «Скорой помощи» оставил некоторое кровотечение, и им пришлось снова лезть туда и прижигать его. Испугался ли я? Конечно. Но справился. И ты тоже можешь.

Не зная, что сказать, Питер тупо кивнул.

– Кто это там? Не наш ли неблагодарный бездельник, называющий себя фотографом?

«По крайней мере, хоть Джей-Джей-Джей будет говорить только о деле…»

Дверь распахнулась. Джеймсон наставил на него карандаш.

– Ну да, он и есть!

Питер показал ему камеру:

– Принес новые кадры с Паучком.

Джона прищелкнул языком.

– Значит, родная тетя в госпитале, а ты болтаешься с этим самоуправцем? Парень, я был о тебе лучшего мнения.

Питер всплеснул руками:

– В прошлый раз вы кричали, что выгоните меня, если я не принесу новых снимков как можно скорее!

– Конечно, теперь виноват тот, кто дает тебе зарабатывать на жизнь, – Джеймсон схватил камеру и начал листать кадры. – Пфе! Я мог бы заполнить этим всю первую полосу: грозный Паук побит десятилетним мальчишкой. Но не стану – и знаешь, почему?

– Потому что читателям давно надоели ваши нападки на Человека-Паука?

– Нет! Погоди-ка, этот новый практикант – что, показал тебе результаты последнего опроса? Ладно, но дело совсем не в этом! Я не возьму эти снимки по одной-единственной причине – чтобы преподать тебе урок о жизненных ценностях, – он погрозил пальцем перед самым носом Питера. – Главное в жизни – семья!

Учитывая госпиталь, лекции и скрижаль, Питер ожидал, что день выдастся насыщенным, но и не думал, что одно только утро покажется ему двумя неделями.

Поэтому, переодеваясь Человеком-Пауком и поднимаясь наверх, подальше от тротуаров, он не обманывался насчет того, что акробатика поможет развеяться. Его снедало не привычное чувство вины и даже не ощущение несправедливости мира.

И не «о нет, все меня ненавидят!».

И даже не «я нужен тете Мэй, но не могу быть с ней!».

Он просто с тошнотворной ясностью осознал: тетя Мэй действительно может умереть.

В глубине души он знал, что когда-нибудь это произойдет. Но она была ему как мать, она была единственной опорой в его жизни. Ему ненавистна была даже мысль, что у нее могут замерзнуть ноги, если ей не хватит одеял, не говоря уже о том, что однажды ее закопают в землю среди бесконечного поля камней.

Приземляясь на заднюю стену корпуса Медико-биологических наук, он все еще размышлял об этом, и далеко не сразу вспомнил, зачем явился сюда.

«Я так запутался, что не способен ясно мыслить. Неудивительно, что тетя Мэй не хотела говорить мне о своей болезни».

Он постучал в стекло. Однорукий человек, работавший в лаборатории в одиночестве, отвернулся от вычислений на доске и приветливо улыбнулся при виде Человека-Паука. На этот раз Питеру не пришлось искать специалиста по иероглифам в Интернете. Случилось так, что один из тех двоих, что сумели прочесть письмена на скрижали, доктор Курт Коннорс, был адъюнктом в Государственном университете и не сегодня-завтра должен был дорасти до профессора.

Он открыл окно и махнул рукой, приглашая Человека-Паука войти.

– Чем могу помочь?

Спрыгнув на пол, Человек-Паук снял со спины приклеенную паутиной скрижаль.

– Новости неприятные, но…

Коротко рассказав о вчерашнем происшествии, он показал Коннорсу снимки.

– Мог ли Сильвермэйн остаться в живых?

Помрачнев, Коннорс обвел пальцем лицо мальчишки.

– Сходство заметно, особенно глаза. Но, честно говоря, я понятия не имею, возможно ли такое и что все это может означать.

– На скрижали есть какие-нибудь инструкции? Типа: примите две и позвоните утром [7]?

Коннорс кивнул.

– Вычленяя из текста формулу, мы с Уэсли ограничились чисто химическими проблемами. Если с текстом поработать еще, думаю, я узнаю что-нибудь новое. Не хочешь оставить ее у меня?

Человек-Паук покачал головой.

– Док, вы один из очень немногих людей в мире, кому я доверяю, но, пока я не узнаю, кому и зачем нужна эта вещь, я не хочу упускать ее из виду. Исключительно в целях безопасности – и вашей, и остальных. Нельзя ли скопировать ее – ну, там положить сверху бумагу и потереть углем, или еще как-нибудь?

– Уголь не поможет: значение символов может меняться в зависимости от глубины резьбы, – доктор задумчиво постучал пальцем по подбородку и огляделся. – Трехмерного сканера у меня нет, но есть быстрозастывающий силикон. Я пользовался им, делая слепки с ископаемых остатков древних организмов. Сомневаюсь, стоит ли применять его для такого единственного в своем роде артефакта, но камень вроде бы прочен, да и выбор у нас небогат. Можешь подождать пятнадцать минут?

Человек-Паук взглянул на часы. До углубленной экспериментальной физики оставалась еще куча времени.

– Ради уникальной реликвии? Конечно.

Он положил табличку на стол. Коннорс покрыл ее смазкой, залил жидким силиконом и вдавил его в резьбу. Наблюдая за ним, Человек-Паук вновь задумался о тете Мэй.

«Он – один из немногих, кому я доверяю. Почему бы не довериться ему еще в одном?»

– Док, можно еще вопрос? Личный.

– Шутишь? – улыбнулся Коннорс. – Ты спас мою семью от смерти. Если бы не ты, я прожил бы остаток жизни хищником без малейших проблесков разума. Спрашивай, о чем хочешь.

– Окей, – вздохнул Питер. – Одному человеку, которого я люблю, нужна пересадка печени. Лучший донор – это я. Но мое тело и кровь, они… Для начала – они радиоактивны, из-за этого я и стал тем, кто я есть. Я очень хочу помочь, но боюсь, что по этой причине не подхожу.

Коннорс сочувственно кивнул.

– Сочувствую. Ты объяснил это врачам?

В ответ Питер молча показал на свою маску.

– Действительно. Тайна личности… Естественно, – закончив покрывать скрижаль силиконом, Коннорс выставил время на таймере и поставил его на стол. – Наверное, тебе неприятно будет это услышать, но, исходя из того, что я знаю о твоей физиологии, ты, безусловно, не подходишь. Современных хирургов учат справляться со многим, но не с радиоактивной кровью.

Человек-Паук замер.

– Но… должен же я сделать что-нибудь.

Коннорс положил руку ему на плечо.

– Я понимаю – лучше, чем кто бы то ни было. Не так давно я сам так и сяк баловался с ДНК других существ, потому что должен был сделать что-нибудь… Мы оба помним, чем это кончилось. Даже если они согласятся на твою кандидатуру, это будет первая в своем роде операция, и чудовищный риск, а случай и без того довольно сложен. Лично я не стал бы подвергать человека такой опасности, особенно – дорогого мне человека. Я… я поискал бы другой способ.

Человек-Паук со вздохом повесил голову.

– Вот этого я и опасался. Осталось понять, как объяснить им все это, не объясняя ничего. Спасибо, док.

В классе повисла тишина, нарушаемая только тиканьем таймера. Наконец таймер зазвонил, и Коннорс снял со скрижали затвердевший силикон.

– Как связаться с тобой, если я узнаю что-нибудь новое?

– А, да, – Человек-Паук схватил ручку и нацарапал на листке бумаги номер. – Это телефон Питера Паркера, он может со мной связаться. Он тут учится.

Коннорс поглядел на имя.

– А, тот самый парень, что снимает тебя. Если увидишь его раньше, чем я, передай: профессор Блэнтон упоминал о нем на заседании педагогического совета – и вовсе не в хорошем смысле.

«Ну, замечательно».

– Э-э… хорошо, передам.

– Погоди. Пока ты не ушел… У меня есть герметичный футляр подходящих размеров. Для скрижали. Ведь это единственная в мире реликвия исчезнувшей цивилизации.

– Ладно. Если только унести его смогу.

Плоский серебристый футляр был невелик, но как раз подошел. Человек-Паук надежно закрепил его на спине и оставил доктора Коннорса наедине с его изысканиями. Перебравшись на фасад здания, он взглянул через площадь на башню с часами в стиле ар-деко, венчавшую недавно восстановленный Выставочный зал. Времени до начала лекций оставалось еще много. Он рассеянно посмотрел вниз, на длинную очередь у входа.

«Долго же они делали ремонт, однако теперь зал привлекает кучу потенциальных спонсоров, которых декан…»

Тело метнулось вниз, сгруппировавшись в полете. Прямо туда, где он только что сидел, летела… садовая скамья. Кто-то сумел вырвать ее из асфальта и швырнуть в него. Это означало две вещи: тот, кто это сделал, был очень силен, но не слишком-то хитер.

– Ради всего!.. Замри на секунду, а?! – крикнул кто-то басом.

Человек-Паук узнал нападавшего даже издали.

«Этого Человека-Гору я уже где-то видел!»

Глава двадцатая

МАЙКЛ Марко стоял посреди тротуара, потрясая кулаками. Студенты, уличные торговцы с тележками и преподаватели разбегались от него во все стороны.

– Слезай давай!

«Надо задержать его здесь, чтобы все успели убраться подальше».

Человек-Паук выстрелил паутиной в верхушку фонарного столба, качнулся на нити и перемахнул через тротуар, слегка зацепив пятками густую шевелюру Марко.

– У тебя такая короткая память? Конечно, на крайний случай в драке и ты сгодишься, но неужели тебе хочется опять связываться со мной?

Прилепившись пятками к столбу, Человек-Паук сгруппировался, крутанулся туда-сюда вокруг столба и прыгнул на самый толстый сук ближайшего дуба. Тем временем Марко выдрал из асфальта еще одну скамейку.

– Эй, поставь на место!

Но Марко, конечно же, кинул скамейку в него. Человек-Паук подхватил ее на лету паутиной и опустил на газон.

А Марко уже выкорчевывал третью.

– Прекрати! Ну и ну! Я слышал, у Стейси ты сломал диван, а теперь за скамейки взялся? Чтоб людям сидеть было негде?

– Хочешь, чтобы я прекратил, так слезай и встань лицом к лицу со мной!

– Ничего личного, но ты сам-то давно видел свое лицо? И, кроме того, как думаешь, сколько у тебя еще времени до прибытия копов?

– Мне хватит!

Выворотив из асфальта третью скамью, Марко метнул ее во врага. Несмотря на неуклюжую форму, снаряд полетел в цель с поразительной точностью. Человек-Паук поймал скамейку, опустил ее поперек двух соседних веток и взглянул на медную табличку на верхней планке.

– Ой! Это же мемориальная скамья мисс Мэдди Блоштейн с Лонг-Айленда!

Человек-Паук встал. Марко радостно вскинулся – он жаждал драки. Но, вместо того чтобы спуститься к нему, Человек-Паук пересел на скамейку на дереве. Увидев, как это разозлило Человека-Гору, он закинул руки за голову и сделал вид, что зевает.

– Так что тебя сюда привело, человек? Или лучше обращаться к тебе «мистер Гора»?

«С безопасностью окружающих пока все в порядке. Площадь почти пуста, здания заперты, а охрана кампуса организует оцепление».

К несчастью, именно в этот момент какой-то тощий светловолосый очкарик решил покинуть свое убежище в кустах и выскочить на открытое место.

– Помогите! Ради бога, помогите! – завизжал он.

«Чокнутый».

Человек-Паук и Марко увидели студента одновременно, но великан оказался ближе. Марко рванулся к нему. На этот раз его шаги были куда длиннее и быстрее, чем в прошлый раз. Не успел Человек-Паук и шевельнуться, как Марко схватил бегущего, прижав обе его руки к туловищу.

– Помоги-и-те-е-е!

– А, чтоб тебя, прямо в ухо! – огромная ладонь Марко зажала студенту рот, закрыв почти все его лицо. – Еще раз пискнешь – я тебе башку в брюхо вобью; захочешь чихнуть – будешь ширинку расстегивать, понял?

Дрожащий пленник кивнул, и Марко повернулся к Человеку-Пауку:

– Так ты спустишься, наконец?

– Окей, окей! – спрыгнув с дерева, Питер припал к земле в нескольких ярдах от него. – Шустро бегаешь, здоровяк. Тренируешься?

Марко кивнул:

– Мне тренер помогает превратить недостатки в достоинства.

– Замечательно. Так, я пришел к горе, что тебе нужно?

– А ты не знаешь? Камень. Думаю, он в той коробке у тебя на спине. Есть клиент, он согласен заплатить, а мне совсем не помешают деньги.

Человек-Паук склонил голову набок.

– Если верить Маггии, их это не интересует. Кто же тебя нанял? Сильвермэйн?

Услышав это имя, Марко вытаращил глаза.

– Нет! Думаешь обмануть меня? Он же мертв!

«Ишь, как занервничал, едва услышав о бывшем боссе… Должно быть, работает на кого-то другого».

– Никакого обмана. Просто ты так потрясен, что грех этим не воспользоваться.

«Чпок!» – и глаза Марко залепило комком паутины. Ослепленный, он вскинул руки к лицу и выпустил напуганного студента. Человек-Паук тут же подхватил его пленника и оттащил на сотню ярдов в сторону.

Стоило ему остановиться, студент снова завизжал:

– Помогите! Помогите!

– Угомонись хоть на минуту, окей?

С этими словами Питер обернулся к Марко, но тот уже исчез.

«Уже избавился от моей паутины? Пожалуй, с прошлой встречи он прибавил не только в скорости, но и в силе».

Он осмотрел площадь и улицы за корпусом Медико-биологических наук, но не увидел ничего, кроме пешеходов и машин.

«Каким образом такой великан сумел так быстро скрыться? Может, мне повезло, что не пришлось с ним драться?»

Питер снова взглянул на часы на башне.

«А вот теперь точно пора переодеваться и идти на лекцию профессора Блэнтона».

* * *

ЛЕЖА на полу угнанного фургона, Марко пытался избавиться от остатков этой мерзкой паутины.

«Вот пакость! Хуже жвачки!»

Один из комков застрял даже в волосах. По слухам, паутина должна была раствориться сама, если только подождать, но Марко никогда не отличался терпением. Схватив комок, он дернул…

– Ай!!!

Зажав рот ладонью, он посмотрел сквозь ветровое стекло. Он успел влезть в фургон как раз перед прибытием копов. Теперь они были повсюду. Марко повезло, что его не услышали.

Голову саднило. Опустив взгляд, он увидел в руке окровавленный клок волос, вырванных вместе с кожей.

«Что за напасть! И, главное, все впустую! Та первая скамейка должна была попасть в него, а он как будто увидел ее, хотя никак не мог!»

Марко-то думал, что оказался умнее всех. Узнав, что Человек-Паук присутствовал при похищении скрижали, он долго слушал полицейскую волну и удивлялся: похоже, этот ряженый идиот даже не подозревал, что постоянно находится под колпаком у копов. Судя по их переговорам, за ним следила половина Департамента полиции Нью-Йорка.

Увидев за спиной Человека-Паука футляр, он понял, что попал в точку. И сам же все проморгал. Услышав имя Сильвермэйна, Марко перетрусил, точно увидевший буку ребенок.

«Не мог он вернуться. Это какой-то трюк. Но… если мистер Сильвермэйн все же вернулся, не разозлится ли он из-за того, что я работаю на кого-то еще?»

Впрочем, сейчас это не имело никакого значения. Человек-Паук со скрижалью исчез, а с ним исчез и шанс получить от Ванессы Фиск кругленькую сумму, а главное – произвести на нее впечатление.

Это было обидно – и не только потому, что ему нужна была новая работа. Да, с деньгами было туго. С тех пор как Цицерон выставил его, случайных приработков едва хватало на карманные расходы. Но Ванесса Фиск привлекала его еще с тех времен, когда он работал на Маггию и следил за Кингпином. Он даже повесил над кроватью ее фото, чтобы хоть как-то украсить свою убогую берлогу.

К тому же ему действительно очень хотелось прихлопнуть Человека-Паука.

* * *

ПО ПОНЯТНЫМ причинам телефон Питер в бой не брал. И, оставляя аппарат в кармане, всегда выключал его – на случай, если забудет переключить в беззвучный режим. Жужжание или звонок могли привлечь к его одежде в мешке из паутины внимание случайного прохожего.

До начала занятий по экспериментальной физике оставались считаные секунды. Питер включил телефон – посмотреть, не звонили ли из госпиталя. Подходя к аудитории, он увидел за застекленной дверью профессора Блэнтона. Тот помахал ему, призывая поторопиться. Питер уже взялся за дверную ручку, но прежде, чем успел повернуть ее, увидел строки пропущенных сообщений – и обмер.

Блэнтон за стеклом выжидающе кивнул. Но времени для объяснений не было. Пробормотав «простите», Питер рванул прочь.

Доктор Бромвелл и доктор Фент – та, с кем он разговаривал по телефону – встретили его в вестибюле Пресвитерианского Центра болезней и трансплантации печени. Питер взглянул на них, пытаясь понять, что произошло. Но их лица были непроницаемы.

– Что случилось? С ней все в порядке?

– С ней все хорошо, – ответил доктор Бромвелл.

Но доктор Фент добавила:

– Пока что. Ее состояние ухудшилось, поэтому сейчас она в отделении интенсивной терапии. Чтобы замедлить обмен веществ и стабилизировать ее состояние, мы погрузили ее в искусственную кому. Будем надеяться, это даст результат.

– В кому?! – ахнул Питер.

Доктор Фент кивнула.

– Сейчас она под капельницей. Пропанол. Она сознавала необходимость этого и дала согласие на любые процедуры, к которым мы сочтем нужным прибегнуть. Она хотела сначала увидеться с вами, на случай, если… в общем, мы посылали вам сообщения и ждали, сколько было можно.

Взгляд Питера вильнул в сторону.

– Мой телефон… батарея села. Можно увидеть тетю?

– Конечно, – Бромвелл чуть улыбнулся. – Питер, я знаю тебя с детства. Я хотел бы поговорить с тобой минутку о пересадке.

– На самом деле, док, я тоже хотел об этом поговорить, но с доктором Фент и наедине, если не возражаете.

– Вот как? – Бромвелл был огорошен, но возражать не стал. – Безусловно.

Отойдя к информационной стойке, он принялся проверять свой телефон.

Доктор Фент выжидающе глядела на Питера, но он не знал, с чего начать.

– Э-э… доктор Бромвелл очень близок к нашей семье, и он замечательный человек, но слишком любит поболтать с тетей. А я не хотел бы, чтобы она узнала обо мне то, что я сейчас расскажу.

Доктор Фент удивленно подняла бровь.

– Похоже, в вашей семье не любят рассказывать остальным о проблемах со здоровьем.

Питер, как смог, изобразил ироничную улыбку.

– Ну, пожалуй, да, слишком уж мы тревожимся друг о друге. В общем, моя кровь, э-э… состояние моей крови таково, что док Конн… э-э-э… мой другой доктор говорит, что в доноры я не гожусь. Иначе тетя может пострадать.

– Ваш доктор в этом уверен? Сейчас даже носителям ВИЧ разрешается быть донорами органов.

– Это не ВИЧ. И – да, он абсолютно уверен.

Доктор Фент взглянула на него с сомнением, но не стала проверять услышанное на прочность.

– Это состояние – оно контролируемо?

– Вполне. Во всяком случае, мне хотелось бы так думать. Я не заразен, если вы об этом. Но дело не во мне. Что еще можно сделать для тети?

– Ее внесли в очередь ожидающих донора, но, я уверена, доктор Бромвелл уже объяснил, что возраст ставит ее в невыгодное положение. Существует экспериментальное средство – «Обетихоль», оно показывает многообещающие результаты в восстановлении функций печени. Испытания проводятся здесь, в нашем госпитале, но, опять же, в силу возраста ее кандидатура вряд ли подойдет. К тому же это средство еще не одобрено, поэтому медицинская страховка его не покроет.

– А сколько оно стоит без страховки?

– Боюсь, более ста тысяч долларов.

Питер не знал, сколько времени он простоял с разинутым ртом, пока, наконец, не сумел вымолвить хоть слово.

– О-го-го…

Глава двадцать первая

По сравнению с серенькой двухместной палатой, где тетя Мэй лежала раньше, отделение интенсивной терапии было просторным и светлым, со светло-зелеными стенами и большими окнами. Между десятью кроватями были расставлены мягкие сиденья – на них сидели посетители, зашедшие всего на несколько минут, и члены семей, устроившиеся прочно и надолго. Нервно оглядевшись вокруг, Питер увидел тетю Мэй.

Мысль о том, что тете понравился бы вид на Гудзон за окном, принесла некоторое облегчение. Не тревожило даже постоянное механическое шипение… пока он не подошел поближе и не понял, что этот звук производит аппарат искусственного дыхания. Синяя трубка, подсоединенная к аппарату, была вставлена в горло тети.

Желтизна на ее лице немного поблекла. Сквозь едва различимый персиковый пушок на лице пробивался румянец. Судя по всему, о тете заботились хорошо: она была недавно вымыта, седые пряди ее волос – аккуратно зачесаны назад. Узоры на больничной пижаме выцвели, но пижама была чиста. Бледно-голубой как раз подошел бы к ее глазам, будь они открыты.

Стараясь держать себя в руках, он придвинул к кровати тети стул. Но, сев, вдруг почувствовал, что сейчас закричит или расплачется. Как ни мудрей с годами, на свете всегда останутся вещи, перед лицом которых чувствуешь себя беспомощным, как ребенок.

«Да, большая сила может означать большую ответственность, но может и оказаться чертовски бесполезной. У меня нет и десятой части тех денег, что нужны для спасения тети. Зато под кроватью хранится тайна вечной юности, за которой люди охотятся с тех пор, как стали ходить на двух ногах – и что в ней толку? Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Если только…»

Внезапно его осенила мысль.

«Если Сильвермэйн все еще жив, вдруг этот эликсир поможет и тете Мэй?»

Странное ощущение заставило его поднять взгляд. У входа, не решаясь ни войти, ни повернуть назад, стояла Анна Уотсон. Подумав о том, давно ли она там стоит, Питер поднялся, уступая ей место.

– Миссис Уотсон?

Будто готовясь к чему-то неприятному, она набрала в грудь воздуха и сделала шаг вперед. Заметив щетку в ее руке, Питер понял, что это она причесывала тетю.

– Вы были здесь все это время?

– Она моя лучшая подруга.

– Конечно… Как хорошо, что вы с ней.

– А ты… – начала она, но буквально прикусила губу. – Нет. Я обещала Мэри Джейн ничего не говорить, поэтому придержу свое мнение при себе. Думаю, мне лучше подождать снаружи, пока ты не уйдешь.

«Ай, как скверно. Вот и она думает обо мне черт знает, что».

– Нет, садитесь, пожалуйста, я уже собирался уходить.

Ее молчание было красноречивее всяких упреков.

Питер выскользнул наружу. До конца трехчасовой лекции профессора Блэнтона оставалось чуть больше часа, и он отправился обратно в ГУЭ.

Он надеялся тихонько пробраться в задние ряды аудитории, не привлекая к себе внимания, но дверь, конечно же, оказалась заперта. Питер тихонько постучал в стекло. Наконец студентка, сидевшая у прохода, сжалилась над ним и наклонилась, чтобы повернуть ручку. При этом она зацепила локтем учебник, и он упал на пол. Блэнтон немедленно замолчал. В довершение всего, дверные петли заскрипели, и все взгляды устремились в сторону Питера. Войдя, он прикрыл за собой дверь – и петли скрипнули еще громче. Несколько студентов смущенно захихикали.

Жилистый, лысеющий, вечно раздраженный Блэнтон постучал по кафедре, привлекая к себе внимание.

– Тишина!

Питер хотел пройти к незанятому месту, но профессор окликнул его.

– Не спешите садиться, мистер Паркер. Я хотел бы услышать, какие у вас оправдания на сей раз.

Угрожающее состояние тети – это мог бы понять даже Блэнтон, но объясняться было не время и не место.

– Понимаю, сэр, я виноват перед вами, но предпочел бы обсудить это наедине.

После многозначительной паузы Блэнтон коротко кивнул.

– Очень хорошо. Вернемся к правилам определения значащих цифр. Как я уже сказал, все нули между цифрами, не равными нулю, являются значащими…

Пробираясь через полосу препятствий из рюкзаков и скрещенных ног и стараясь не шуметь, Питер почти добрался до единственного свободного места, и тут дверь вновь со скрипом отворилась.

Появившийся на пороге доктор Коннорс озабоченно уставился прямо на Питера.

– Прости за вторжение, Джон. Не возражаешь, если я ненадолго украду у тебя Питера Паркера?

Блэнтон вскинул вверх руки.

– Вовсе нет, Курт. Пожалуйста, сделай одолжение! Забирай.

Сгорая от стыда, Питер поспешил обратно вдоль переполненных скамеек. Все это время Коннорс возбужденно махал рукой, призывая его поторапливаться, а Блэнтон сохранял убийственное молчание.

Едва не бегом оба устремились к корпусу Медико-биологических наук.

– Что стряслось, док? Человек-Паук сказал, что вы пытаетесь разобрать что-то на той древней скрижали. Неужели получилось?

– Да. Судя по всему, он был прав. Сильвермэйн жив!

– Но каким образом? Я думал, этот тип исчез с лица земли, или… вроде того…

– Проблема как раз во «вроде того». Сначала я занялся расшифровкой, но вскоре меня осенило: простейший эксперимент мог бы дать ответ гораздо быстрее. Пожалуй, лучше я тебе все покажу.

Войдя в факультетскую лабораторию и заперев за собой дверь, Коннорс включил электронный микроскоп.

– В обычных условиях потребовалось бы специально подготовить образец и держать его в вакуумной камере, но, к счастью, новый микроскоп, что нам подарила «Озкорп», не так привередлив.

Коннорс настроил прибор, и на экране появилась жуткая картина: нескладное крылатое существо с полупрозрачным панцирем охряного цвета и непропорционально большой головой, почти целиком состоящей из двух выпуклых красных глаз.

Питер не знал, что это.

– Оно как будто сбежало из ужастика пятидесятых годов! При чем же здесь скрижаль?

– Сейчас объясню. Это долания американа, один из видов поденок. Уникален тем, что продолжительность жизни самок составляет всего около пяти минут. Выпив состав, созданный мной по формуле со скрижали, Сильвермэйн начал молодеть. По мере развития процесс ускорялся, и всего за несколько часов он превратился в ребенка. Если продолжительность жизни человека – приблизительно семьдесят лет…

– Я понял. С поденкой это произойдет за секунды. Значит, вы сделали еще порцию эликсира?

Коннорс вынул из кармана халата маленький пузырек и показал его Питеру. Пузырек был до половины заполнен прозрачной искрящейся жидкостью.

– Честно говоря, я удивлен, что он подействовал на насекомое. Как будто химическая формула приспосабливается к конкретному организму.

Набрав крохотную порцию состава в пипетку, доктор капнул ею на насекомое. На экране микроскопа капля выглядела, точно настоящий потоп. Поденка забарахталась в жидкости и выбралась на поверхность.

– Жизненный цикл поденки состоит из четырех стадий, нам удобнее будет перечислять их в обратном порядке. Последняя, взрослая, стадия называется имаго.

Отряхивавшаяся от влаги мошка на глазах выцветала, становясь тусклее и светлее. Лапки и хвост ее укоротились, крылья приобрели голубоватый оттенок.

– Это субимаго…

Крылья приросли к туловищу, сделавшемуся длиннее и тоньше. На концах шести лапок насекомого появились маленькие коготки.

– Личинка…

В долю секунды туловище поденки сжалось, превратившись в крохотный овал, и замерло на дне контейнера с образцом.

– И яйцо.

Яйцо продолжало уменьшаться, и Коннорс увеличил изображение. Какое-то время на экране были видны черты эмбриона, затем сгладились и они.

– Мы наблюдаем развитие особи в обратном направлении.

Коннорс еще увеличил изображение. Отдельные клетки на экране стремительно слились в одну.

– …и вот теперь у нас осталась первоначальная зигота, или оплодотворенное яйцо. Теперь можно было бы предположить, что и оно исчезнет, превратится в ничто – что, как мы предполагали, и произошло с Сильвермэйном. Однако…

Миг – и клетка начала делиться.

– …цикл начинается заново, с самого начала. Поначалу развитие происходит с нормальной скоростью, но постепенно ускоряется, пока цикл не завершится.

Питер, не отрываясь, смотрел на экран. Появившаяся из яйца личинка превратилась в субимаго, потом в зрелое имаго… Еще миг – и мошка упала на спину, дернула лапками и замерла.

– Умерла?

Коннорс пожал плечами.

– Если и нет, то близка к этому, насколько возможно.

Лапки насекомого вновь дрогнули, и поденка приняла нормальное положение. За следующие полминуты она снова прошла весь цикл развития в обратном порядке – субимаго, личинка, яйцо, зигота.

Питер нахмурился.

– И что, она вот так вот и будет меняться туда-сюда… без конца?

– Насколько я могу судить, да.

– Но Сильвермэйн, выпив эту штуку, помолодел на десятки лет за несколько часов, и было это два года назад. А мальчику, которого видел Человек-Паук, было лет десять. Разве он сейчас не должен быть младше… или старше?

– Я не могу точно сказать, как именно и насколько стабильно это вещество действует на человека, но, судя по поденке, процесс начинается с нормальной скоростью и постепенно убыстряется. Возможно, ему, чтобы достичь состояния десятилетнего, потребовалось два года.

– Так вот зачем ему скрижаль! Должно быть, он понимает, что с ним происходит, и подозревает, что ждет его со временем. Наверное, он надеется, что на скрижали сказано, как остановить цикл. И как тут не надеяться? Это же все равно что проклятие!

– Да. Сильвермэйн-ребенок – это уже достаточно скверно, а скоро он станет взрослым… Думаю, нужно известить обо всем этом Человека-Паука.

– Я сообщу ему как можно скорее.

– Хорошо. А после постарайся успеть хоть на остаток этой лекции. Похоже, Блэнтон на тебя сильно зол, – щелкнув ручкой о колено, Коннорс быстро написал несколько строк на листке из отрывного блокнота с эмблемой ГУЭ. – Вот тебе записка. Здесь сказано, что мне нужна была твоя помощь для спасения некоторых лабораторных образцов.

– Вряд ли это поможет, но все равно спасибо.

И тут Питера осенило: «Если есть способ остановить цикл, то эликсир может помочь тете Мэй!»

– Что-нибудь еще? – спросил Коннорс.

«О пересадке ему сказал Человек-Паук. Значит, и этот вопрос должен задать он, а не Питер Паркер».

– Нет, просто все это так необычно… Еще раз спасибо за записку!

* * *

ДОЖДАВШИСЬ ухода Паркера, Коннорс решил уничтожить образец. Поденка уже четыре раза прожила свою жизнь. Не зная, как ее измененный организм скажется на экосистеме, он не мог выпустить ее на волю. Альтернатива – оставить ее снова и снова повторять жизненный цикл в тесном контейнере для образцов – казалась жестокой.

Он вымыл емкость в раковине, растер крохотное тело между пальцев и проследил, как его останки, кружась, исчезли в сливе для опасных отходов. Из глубин подсознания всплыл странный импульс – желание съесть поденку.

Ящерицы обожают насекомых.

Такие мимолетные мысли посещали его каждый день – точно так же у среднего человека на миг возникает желание придушить водителя, подрезавшего его в потоке транспорта. С момента похищения реальной опасности возрождения Ящера больше не возникало.

Все это лишний раз убеждало: совет, данный Человеку-Пауку насчет пересадки, был верен. Стенолазу повезло больше, чем Коннорсу: он мог использовать свои возможности на благо окружающих, но оба они чувствовали невидимую стену, отделявшую их от других представителей своего вида.

Тут он заметил уголком глаза гибкую фигуру, появившуюся на подоконнике.

Помяни черта…

– Человек-Паук? – спросил он.

Но костюм был не тот, а голос – слишком юн.

– Сильвермэйн!

– Это мое прозвище, верно? Рад слышать, что меня снова так зовут.

– А сам ты не уверен? – спросил Коннорс, внимательно следя за его лицом.

– Еще как уверен, – мальчишка взглянул на клочок бумаги, зажатый в руке. – Доктор Коннорс, правильно? Тот самый тип, что сделал меня таким. Смешно. Память то ускользает, то возвращается, но твоя болтовня с этим студентом восполнила кое-какие пробелы. Может, на секунду я и забыл свое прозвище, но большую часть вашей беседы понял. А ты, как бы ни был умен, кое-что упустил.

Долговязый подросток подошел ближе. Тело его выглядело слегка нескладно, будто он слишком быстро вытянулся из-за гормональных изменений в период созревания. Но Коннорса больше волновало другое: длинные пальцы мальчишки крепко сжимали старинный томми-ган. Вспоминая, чем когда-то угрожал ему этот гангстер, Коннорс с трудом сохранял спокойствие. Впрочем, воспоминания Сильвермэйна явно были разрозненны и спутаны, и без ущерба для его личности тоже не обошлось. У него просто не могло быть прежних возможностей и связей.

А Билли и Марта гостили у родственников во Флориде, и им ничто не угрожало.

– Хочешь рассказать, что я упустил? – спросил Коннорс.

Поначалу мальчишка смутился, затем пришел в ярость:

– Хочу ли я? Нет! Но вот ты наверняка захочешь послушать, потому что от этого зависит твоя жизнь.

С этими словами он качнул стволом перед лицом Коннорса, и Ящер в подсознании доктора насторожился.

– Во-первых, не так все гладко, как у той мухи, что ты смыл в раковину. Иногда ничего не происходит неделями и даже месяцами, а потом начинаешь расти, как бешеный, и корчишься от боли на земле, будто побитая собака. А потом приходишь в себя – уже на год старше и немного умнее.

Заметив свое отражение в оконном стекле, мальчишка потер щеку.

– Как думаешь, сколько мне сейчас? Лет четырнадцать? Скорей бы хоть усы приличные отросли… В общем, когда я впервые вернулся из этой… не знаю… темноты? Первое, что увидел – это толстые-толстые руки. Они поднимали меня – вверх, вверх, вверх, к огромному лицу. Нет, это был не лик господа, ничего такого, просто какая-то уборщица. Она отнесла меня в больницу, там меня всего истыкали и искололи, как подушечку для булавок. А я был – точно младенец. Не знал даже, кто я такой, но понимал, что должен же кем-то быть. Как будто сама идея меня никуда не делась, но спряталась где-то далеко-далеко. Как будто… как будто есть у тебя любовь всей жизни, ты думаешь, что знаешь о ней все, а потом оказывается, что тебе просто всю жизнь морочили голову. Из больницы я сделал ноги, как только смог, но не мог начать собирать себя по кусочкам, пока не выучился читать.

Наморщив прыщавый лоб, мальчишка тихонько заскулил, будто заблудшая душа, жаждущая, чтобы ее хоть кто-нибудь понял. Но, стоило Коннорсу сочувственно кивнуть, мальчишка снова направил на него оружие. В его черных зрачках сверкнул знакомый хищный огонек. Он опустил подбородок и наклонил голову в классической позе агрессии.

Коннорс осознал свою ошибку.

«Он описывает мне все эти симптомы только потому, что надеется, что я вылечу его. Иначе, как и всякий другой, держал бы свои переживания при себе. Я-то знаю, каково это».

Сильвермэйн ухмыльнулся.

– Я рад, что сумел наподдать под зад самой старухе с косой, но к тому времени как мне стукнет тридцать, все это должно прекратиться, и ты мне в этом поможешь. Не здесь, конечно. Не хочу, чтобы твои дружки – Человек-Паук или этот мальчишка Паркер – шныряли под ногами и вынюхивали. Бери все, что нужно, но – либо ты идешь со мной, либо я тебя в клочья разнесу, так что и хоронить будет нечего.

Коннорс принял позу покорности и опустил взгляд.

– Я сделаю, что смогу, но мне понадобится оборудование. У меня есть место неподалеку. Никто о нем не знает, клянусь.

Его похититель отчего-то захихикал.

– У нас у всех есть секреты, да? Ладно, чего мы ждем? Я ж пока еще не молодею. Пошли.

Пока Коннорс собирал свои записки и слепок с таблички, мальчишка ни на миг не отвел ствол в сторону. Стоило ему задуматься, что делать дальше, из темных глубин подсознания всплыл упрек.

«Ты должен был съесть ту букашку».

Глава двадцать вторая

ОНИ шлепали по сырому и промозглому канализационному тоннелю. Коннорс держал фонарь, а Сильвермэйн шел позади, уперев ствол ему в поясницу. Непрестанная опасность еще не разозлила тварь внутри до такой степени, чтобы превращение началось, но борьба с ней стоила Коннорсу все больших и больших усилий. Влажность напоминала Ящеру его дом, болота Эверглейдс. К несчастью, это также напоминало твари о том, как важно защищать свою территорию.

Дойдя до нужного места, Коннорс поставил фонарь на выступ над грязной жижей и ощупал стену в поисках потайного рычага. Только нащупав рычаг, доктор задался вопросом, почему, собственно, он так охотно раскрыл местоположение своей лаборатории? Какой-то смысл в этом был: здесь, внизу, есть оборудование и старые записи, а если автомат мальчишки выстрелит, никому больше не будет до этого дела. Но с равной вероятностью под этой бескорыстной личиной мог скрываться более примитивный мотив.

«Все думают, что Сильвермэйн мертв. Никто его не хватится».

Мысль, облеченная в слова, обрела силу. Задушить врага вдруг показалось настолько заманчивым, что Коннорс задрожал.

Но воскресший гангстер либо не заметил его дрожи, либо не придал ей значения. Его внимание было приковано к закругленному участку стены, с влажным чмоканием поднявшемуся над слизью. В унылую темноту хлынул полноспектральный свет, за потайной дверью открылось чистое белое помещение, обставленное высокотехнологичным оборудованием и десятками побулькивающих биорезервуаров, населенных редкими растениями и пресмыкающимися.

Сильвермэйн присвистнул.

– И все это на профессорское жалованье? Да ваш университет, похоже, купается в деньгах!

Тварь внутри вздрогнула: в ее гнезде появился чужак.

– На самом деле, – сказал Коннорс, – большую часть оборудования я собрал сам, а мои исследования принесли несколько патентов, которые уже раз десять оправдали мое жалованье.

Быстро обнаружив единственное удобное кресло, Сильвермэйн бесцеремонно плюхнулся в него. Это твари тоже не понравилось. Заметив выражение лица Коннорса, Сильвермэйн взмахнул оружием, словно почувствовал надобность напомнить о нем лишний раз.

– Я бы посоветовал тебе не терять времени и не кипеть понапрасну. Твоей умной голове и без того есть чем заняться.

Прыщей на лице Сильвермэйна поубавилось, его черты сделались чуть более взрослыми.

«Может, удастся запереть его здесь и связаться с Человеком-Пауком? Или лучше… оставить его здесь, пока он снова не превратится в беспомощного младенца, и позаботиться о нем самому».

– Извини, ты не мог бы не целиться прямо в меня?

Сильвермэйн хихикнул и опустил оружие.

Тварь немного успокоилась, хоть и не подчинилась полностью. Коннорс положил силиконовый слепок под большую линзу и спроецировал его изображение на стену.

– Ты слышал, я говорил, что расшифровал только химическую формулу, а чтобы продвинуться дальше, нужно исследовать остальной текст?

Сильвермэйн скривился, будто говоря: может, слышал, а может, и нет.

– И что?

– У меня есть некоторые догадки, но, чтобы подтвердить их, потребуется несколько часов.

Сильвермэйн заерзал и огляделся. Заметив на стене большую красную кнопку тревоги, он спросил:

– А это зачем? Ракеты запускать?

Коннорс испугался, что придется отвечать, но, не успел он раскрыть рот, как гангстер уже забыл об этом.

– А Интернет у тебя тут есть?

«Он не только выглядит, как подросток – он и есть подросток, во многих отношениях. Ему нужны развлечения».

Усадив его к одному из терминалов, Коннорс запустил браузер и вернулся к работе.

* * *

ПО РАСПИСАНИЮ до конца лекции оставалось еще десять минут, но, увидев Питера, крадущегося в аудиторию на цыпочках, Блэнтон внезапно отпустил группу. Пока студенты выходили в коридор, он пристально смотрел на Питера – молча и даже не шевелясь. Питер тоже замер – только плечи его опускались все ниже и ниже.

Когда все вышли, Питер со смятой запиской от доктора Коннорса в вытянутой руке подошел поближе. Он чувствовал себя, как малыш из начальной школы, а вовсе не как блестящий студент-физик, беседующий с одним из ведущих преподавателей.

– У меня для вас записка…

Блэнтон принял у него листок и скользнул взглядом по строчкам.

– Вам пришлось помогать доктору Коннорсу спасти ценные образцы. Что ж, хоть один преподаватель в ГУЭ должен быть счастлив, что может на вас полагаться.

Он скомкал записку и швырнул ее в сторону мусорной корзины. Ни один из них не заметил, попала ли она в цель.

– Мистер Паркер, представляете ли вы себе хоть приблизительно, сколько моих лекций вы пропустили в этом семестре?

Питер беспомощно пожал плечами.

– Сочувствую. Я тоже не представляю. Но зато я точно знаю, сколько раз вы присутствовали на них. Три. Три раза.

– Я очень сожалею, профессор Блэнтон, но моя тетя…

Профессор поднял руку, как регулировщик на перекрестке.

– Не сомневаюсь, что у вас есть причины. Как учит нас физика, без причин ничего не случается. Но есть нюанс: сама мысль о том, что кто-либо может выполнить строгие требования нашего факультета заочно, не имеет права на существование.

– Я понимаю. Я постараюсь, клянусь. Я с радостью выполню любые задания или другую дополнительную работу…

Блэнтон пренебрежительно отмахнулся.

– Я внес вопрос о вас в повестку дня заседания дисциплинарной комиссии. Начало завтра в 15:15, и я буду рекомендовать отстранить вас от учебы сроком на год. Таким образом, у вас будет время пересмотреть свои приоритеты.

С этими словами Блэнтон направился к выходу. Огорошенный, Питер последовал за ним в коридор.

– Сэр, прошу вас! Мне придется снова подавать заявку на материальную помощь, а с текущими оценками я ни за что не получу ту же стипендию. Я не смогу закончить университет!

– Мистер Паркер, на эти деньги есть множество не менее достойных претендентов, и я невольно думаю, что ни один из них не заставит пустовать дорогостоящее место в моей аудитории, в данный момент забронированное для вас.

– Но…

– Умоляю вас! – оборвал его Блэнтон. – Не сотрясайте воздух понапрасну! Поберегите силы до заседания дисциплинарной комиссии. Если, конечно, найдете возможность посетить его.

* * *

ОКОЛО пятнадцати минут взгляд Сильвермэйна метался между экраном компьютера и Коннорсом. Потом он успокоился, заинтересовавшись тем, что нашел в сети, и биохимику стало легче сосредоточиться на стоящей перед ним задаче.

Исчерпав свои скромные познания в лингвистике еще раньше, чем ожидал, Коннорс не стал спешить объявлять об этом. Вместо этого он воспользовался возможностью приглядеться к своему похитителю. Как ученый, он стремился лучше понять действие эликсира, а прятавшаяся в глубинах его подсознания тварь выискивала признаки слабости.

Похоже, Манфреди умел пользоваться компьютером. Но, в отличие от современных подростков, чьи пальцы просто-таки порхают по клавиатуре, Сильвермэйн каждый раз подолгу целился, прежде чем ткнуть в клавишу.

Поддавшись любопытству, Коннорс придвинулся поближе, почти не заботясь о том, чтобы не шуметь. На экране перед Сильвермэйном оказалась подборка статей и снимков из «Бьюгл», «Таймс», Си-Эн-Эн и прочих изданий. Некоторым материалам было не более года, другие вели в прошлое, вплоть до Второй мировой. Но все они были посвящены одной и той же теме: Сильвио Манфреди, родившемуся в городке Корлеоне на острове Сицилия, его карьере рэкетира, кровавому взлету к верхушке иерархии Маггии и таинственному исчезновению.

«Он пытается восстановить историю собственной жизни! Не имея прошлого, эгоцентрический тип вроде него должен чувствовать себя… беззащитным. Но от этого он становится только опаснее, как и любое другое животное».

Томми-ган лежал на столе, и свободная рука Сильвермэйна покоилась на его передней рукояти, словно на компьютерной мыши. Уверенный, что все еще не замечен, Коннорс перевел взгляд с экрана на подростка. Прошло больше часа, но лицо Сильвермэйна еще не очистилось от прыщей, и выглядел он не намного старше.

«Я должен съесть его сейчас, пока он еще слаб».

Возможно, Коннорс вздрогнул от этой мысли, и это выдало его присутствие, а может, Сильвермэйн все это время знал, что он здесь. Не сводя глаз с экрана, гангстер лениво поднял оружие и ткнул Коннорса под подбородок длинным стволом.

– Ну, как? Есть для меня новости?

«Бей его. Он не ждет этого. Защищай гнездо».

Коннорс с трудом подавил этот порыв.

– Да. Помнишь, легенды гласят, что на скрижали написана формула источника вечной юности?

Сильвермэйн указал на собственное лицо.

– Легенды оказались правдой. И что дальше?

– Нет, не оказались. Точнее, не совсем. Из того, что я понял, ясно: древние люди, создавшие скрижаль, преследовали более возвышенные цели. Их верования были похожи на индуизм и другие восточные религии – возможно, предшествовали им. В общем, они верили не только в переселение душ, они верили: на пути к совершенству душа должна пережить множество инкарнаций. Назначение эликсира – в том, чтобы ускорить этот процесс, быстрее провести душу через множество жизней, чтобы она очистилась и достигла того, что они полагали конечной целью жизни: совершенства, всеведения и всемогущества.

Сморщенное лицо Сильвермэйна напомнило Коннорсу старшеклассника, пытающегося разобраться в формулах высшей математики.

– Всемогущества? Как у бога? Звучит неплохо. Но почему тогда с памятью такой кавардак? Ведь чтобы учиться и совершенствоваться, нужно много чего помнить.

Чтобы объяснить все простыми словами, Коннорсу пришлось поднапрячься:

– Я не философ, но, по их представлениям, личность и все ее привязанности – только иллюзия. В идеале, чтобы достичь совершенства, нужно полностью избавиться от своего «я».

– Иллюзия? Вроде как в песенке: веселей, веселей, жизнь только сон?

– Вроде того. Точнее, твое «я» сделано из желаний, а желания – это только сон. А нирвана – это понимание, что все уже так, как должно быть, и менять ничего не нужно. И в этом высшем состоянии все желания, включая стремление к власти, исчезают, – он показал на экран. – Судя по тому, что я прочел, твои попытки собирать по кусочкам свое прошлое могут запереть тебя в круговороте перерождений навсегда.

На лице подростка отразилась смесь разочарования, негодования и недоумения. От этого он словно стал старше и сделался куда больше похож на того Сильвио Манфреди, которого Коннорс вспоминал с ужасом.

– Что? Значит, у меня будет все, что я хочу, как только я перестану чего-либо хотеть? Ерунда какая-то! Грязное жульничество! Вранье! Должно быть какое-то снадобье, какой-то способ остановить это!

Как педагог, Коннорс понимал: если просто сообщить Сильвермэйну, что он неправ, это только вызовет еще большее сопротивление. Но научная работа всегда давалась ему лучше, чем общение со студентами.

– Ты неправильно мыслишь.

Реакция оказалась еще более резкой, чем он ожидал. Сильвермэйн вскочил и закричал, размахивая стволом, набычившись и брызжа слюной:

– Чего?! Думаешь, это разумно – указывать мне, как я должен мыслить?

Ученый отступил на шаг, чтобы Манфреди не вторгся в личное пространство твари в его подсознании.

– Прошу тебя. Я не указываю тебе, что делать. Я просто пытаюсь объяснить, как размышляли они. Они не считали то, что ты сейчас испытываешь, проклятием или болезнью. Они считали, что это лекарство – средство избавления от всех мук нашей бренной жизни.

– Нет. Нет. Нет! Это все равно, как сказать, будто лекарство от жизни – смерть. Я таким манером многих вылечил и точно знаю: это не для меня. Эти древние были просто больны на всю голову!

Будь это научная дискуссия, на том бы ей и конец. Но для эго, воспринимавшего несогласие как неповиновение, на карту было поставлено много большее. Сильвермэйн резко качнул головой влево-вправо, будто физически отметая объяснения Коннорса.

«Значит, вот как вертятся шестеренки в его голове. Если факты его не устраивают, тем хуже для фактов».

И, конечно же, внутренняя убежденность в своей правоте стерла неуверенность с лица Сильвермэйна.

– Ты наверняка что-то пропустил, или на этом куске резины – не вся история. Должно быть, на скрижали еще много чего написано. И я ее добуду, – говоря все это, он продолжал надвигаться на Коннорса. – А ты – отсюда ни на шаг, пока я не вернусь!

Коннорс уперся спиной в стену. Бежать им обоим – ни ученому, ни твари – было некуда. Опасность – Сильвермэйн – оказалась так близко, что Коннорс не сумел одолеть рвавшуюся наружу тварь. И тварь ответила за него:

– Дурак! На этой скрижали больше ничего нет!

Сильвермэйн с силой ткнул стволом в челюсть Коннорсу. Ударившись затылком о стену, ученый сполз на пол.

– Думаешь, ты лучше меня, да? Что перерос свои личные привязанности? – отойдя к компьютеру, Сильвермэйн переключил вкладку в браузере. – Вроде жены и сына?

На экране появились фото Билли и Марты.

– Верно, Коннорс, печатаю я, может, и медленно, но вот это чертово бронирование номера в отеле выследить сумел. Я точно знаю, где они сейчас.

Курту Коннорсу хотелось остаться лежать, но его тело начало подниматься.

– Если ты тронешь их…

Сильвермэйн снова шагнул к нему.

– Если? Тут не может быть никаких «если». Но давай возьмем что-нибудь еще более личное. Как насчет ноги? Думаешь, ты перерос привязанность к ней?

Он ударил Коннорса чуть ниже колена. Все тело ученого пронзила боль. Если бы он упал, если бы выразил покорность, Сильвермэйн мог бы прекратить – но Ящер не был стадным животным и не понимал таких тонкостей. Отказываясь падать, отказываясь выказать хоть малейшую слабость, он изо всех сил держался на ногах, лишь слегка согнувшись, и это только сильнее разъярило бандита.

– А как насчет головы? К ней ты еще привязан?

Ствол снова взметнулся вверх, но Коннорс блокировал удар здоровой рукой.

– Прекрати! – умоляюще крикнул ученый. – Ты не сознаешь всей опасности…

Лицо Сильвермэйна побагровело.

– Все равно не падаешь? Отлично – ты научился жить с одной рукой, а что, если я позабочусь о второй? Может быть, тогда ты перестанешь мне указывать?!

Схватив Коннорса за руку, он вывернул ее. Все тело Коннорса вновь взорвалось болью, но на этот раз что-то внутри взорвалось в ответ. Коннорс взвыл, осел книзу и согнулся – но вовсе не потому, что это млекопитающее выкручивало ему руку.

– Наконец-то! Теперь говори: как связаться с этим парнишкой, Паркером, с которым ты разговаривал? Он может привести меня к Человеку-Пауку.

Похоже, Сильвермэйн не замечал, что из культи Коннорса вырастает новая конечность. Этот глупец не понимал, что происходит, пока кожа здоровой руки Коннорса не пошла рябью, покрываясь чешуей.

Как это было прекрасно! Будто скидываешь тесную сухую скорлупу и чувствуешь ветерок новой, свежей кожей…

– Я… с радостью дам тебе… его номер, – прошипел Коннорс. – Я даже запишу его… твоей кровью!

Не дожидаясь, пока морда Ящера окончательно отрастет, Коннорс щелкнул зубами, чтобы укусить Сильвермэйна в лицо. Но мальчишка оказался слишком быстр и вовремя отпрянул назад.

– Бог ты мой…

Лишь слегка разочарованный, Ящер вновь зашипел. Его позвоночник, уже вытянувшийся во всю длину, заканчивался мощным хвостом, придававшим могучему телу необычайное чувство равновесия, а заодно служившим пятой конечностью.

Теперь жертве не уйти.

– Мышонок, мышонок, не знающий ничего, кроме своего ничтожного голода… Посмотрим, хватит ли тебя, чтобы утолить мой!

– Не подходи!

Манфреди нажал на спуск, но очередь тут же захлебнулась, а пули отрикошетили от толстой шкуры Ящера.

– Вздор, – вырвав из рук мальчишки томми-ган, тварь отшвырнула его прочь. – Что может помешать мне подойти?

Сильвермэйн метнулся к выходу. Ящер неспешно склонил голову налево, потом направо, окинул жертву оценивающим взглядом, пригнулся и скользнул следом. Немного удивляло, что лицо млекопитающего все еще искажено яростью, а не страхом. Но, по крайней мере, еда прекратила болтать.

Манфреди пятился прочь, кидая под ноги твари все, что ему попадалось: контейнеры с образцами, терминалы, химические колбы…

Ящер не охотился так давно, что даже подумал, не открыть ли дверь, не выпустить ли жертву, чтобы продлить удовольствие, гоняясь за ней по тоннелям канализации. Но нет – этот теплокровный комок протеина угрожал не только его гнезду. Он угрожал мальчику и женщине.

Кидаться Сильвермэйну стало нечем, и тут его взгляд упал на большую красную кнопку на стене.

Вспомнив о мерах предосторожности, которые принял глупец Коннорс, тварь закричала:

– Нет!

Услышав панику в голосе Ящера, Сильвермэйн треснул по кнопке так сильно, что сломал ее пополам. Миг – и из спрятанных в потолке сопел с шипением ударили струи белого пара. Температура в помещении резко снизилась.

Сильвермэйн нырнул под стол, но Ящера больше не интересовала охота. Опираясь на хвост, он попытался подняться и отключить замораживающий газ. Его когти коснулись сопел, но сопла оказались невыносимо холодны, и от одного прикосновения к ним шкуру обожгло так, что ее чешуйки стали тускло-серыми. Принимая меры против превращения в Ящера, выключателя Коннорс не предусмотрел. Ящер извивался и хлестал хвостом по стенам, пока клубы жидкого азота не повергли его на пол. Воздух становился все холоднее и холоднее, Ящер свернулся клубком, потом был вынужден закрыть глаза. Сознание его помутилось, и он испугался, что Коннорс вот-вот возобладает над ним.

Но, когда тварь пришла в себя, ее тело все еще было телом рептилии. Вот только руки и ноги были закованы в цепи. Правда, хвост оставался свободным, но мальчишка, который должен был стать едой, стоял как раз вне пределов его досягаемости и ухмылялся.

– Круто! Каких только секретов у людей не бывает, а? Цепи тут в ящике лежали, а на стенах нашлись крюки, я и подумал, что они – как раз для таких случаев.

Мальчишка успел стать чуть старше и немного сильнее – но все еще был ничтожно слаб.

– Может, Коннорс и стремился уберечь своих теплокровных соратников, но у Ящера нет таких слабостей, – прошипела тварь. – Номер Питера Паркера есть в телефоне Коннорса – вон там, в кармане халата. Почему бы тебе не протянуть руку и не достать его?

– И остаться без пальцев? Нет уж, спасибо. Я лучше сам поищу. Много ли Питеров Паркеров может учиться в ГУЭ? А ты пока посиди на цепи. Обо мне писали, что я люблю собак… А ящериц у меня еще никогда не было – вот и поглядим, что из этого выйдет.

Взглянув на свое отражение в стекле одного из немногих уцелевших террариумов, Манфреди пригладил волосы и одернул пиджак.

– Кстати о собаках. Пожалуй, пора заново познакомиться кое с кем из моих старых приятелей. Начиная с… – он мучительно задумался, вспоминая имя. – Кучки? Нет. Горы? Точно. Марко, Человек-Гора. Ставлю что угодно: этот пес скучает по своему хозяину.

Глава двадцать третья

КАК НИ ПРЕКРАСЕН был Бруклинский мост, как ни сверкала в лучах утреннего солнца паутина его стальных тросов, от его вида щемило сердце. Сидя у основания башни со стороны Манхэттена, Человек-Паук сам не мог понять, отчего из всех мест на свете выбрал именно это.

«Подумать только, раньше я приезжал сюда на скутере. Как мне его сейчас не хватает… Как мне не хватает Гвен…»

С помощью паутинометов он соорудил воздушный мешок – точно такой же, какие помогали водяным паукам в документальных фильмах подолгу оставаться под водой. Закатав маску до переносицы, он накрыл мешком нос и рот, нырнул и поплыл вниз, в глубину, поглядывая на бетонный фундамент башни, чтобы не потеряться в мутном полумраке.

Неприятнее всего был не холод, а маслянистая речная вода. Наверное, он никогда не отстирает костюм от этой грязи. К счастью, воздушный мешок продержался до самого дна реки. Отцепив от спины футляр со скрижалью, Человек-Паук опустил его в ил у юго-западного угла массивной опоры и привалил сверху тяжелым камнем, чтобы не унесло течением.

«Посмотрел бы я на того, кто отыщет ее здесь».

Он оттолкнулся от илистого дна. Вокруг заклубилась взбаламученная грязь. Всплывая наверх, он поправил себя: «На самом деле нет. Не хочу видеть, как кто-нибудь ее найдет. Надеюсь, никто сюда даже не заглянет. Но, если за ней охотится Сильвермэйн, нельзя допустить, чтобы он проследил ее до дома Питера Паркера. Тайна личности и безопасность моих друзей – больше мне сейчас тревожиться не о чем».

Вынырнув на поверхность, он сорвал с головы воздушный мешок и вдохнул, надеясь на добрую порцию свежего воздуха. Но воздух над водой был напитан жуткой вонью, а вода, если ее можно так называть, липла к телу, будто мерзкая вторая кожа.

«Замечательно. Прежде, чем идти на заседание дисциплинарной комиссии, надо успеть принять душ. И не раз».

К счастью, он додумался загодя оставить у себя на крыше плотный мешок для мусора. Но это не помогло – даже когда костюм был снят и спрятан в мешок, вонь никуда не делась. Оставшись в одних трусах, Питер влез в окно, бросил мешок на пол, пулей метнулся в ванную и долго отмокал под душем.

Сложнее всего оказалось с волосами. Когда он начал отмывать голову, флакон шампуня был почти полон. Когда закончил, флакон опустел, но окончательно избавиться от вони так и не удалось.

«Может, оставить эту скрижаль там навсегда?»

Было еще довольно рано, и прачечная в подвале была пуста. Простирав свой костюм дважды, Питер успел изучить порядок приостановления обучения в ГЭУ во всех подробностях.

Прочитанное настроения не улучшило. Надежды на то, что он ошибся и на самом деле ему не придется повторно подавать заявку на стипендию, пошли прахом. Пособие он всегда принимал с благодарностью, но только теперь, сравнив число претендентов с общим бюджетом, понял, насколько степень его благодарности не соответствовала истинному положению дел. Новая стипендиальная программа «Озкорп» подошла бы идеально, но почему-то казалось, что Гарри будет не в настроении замолвить за него словечко.

«Может, остынет к тому времени, как приостановка обучения подойдет к концу… через год».

После двух циклов стирки у него не осталось ни четвертаков, ни стирального порошка, ни времени. Несколько липких черных пятен так и не отстирались, но в основном красно-синий костюм был чист.

«Ладно. Я и не претендую на звание самого нарядного стенолаза года».

Надев свою лучшую рубашку и галстук, он причесался. Оставалось надеяться, что волосы пахнут вовсе не так скверно, как ему кажется. Он кинул последний долгий взгляд на свое отражение в зеркале. Устроить несчастному растяпе, глядевшему оттуда, выволочку за то, что он настолько все запустил, Питеру не хватило духу. На слова ободрения просто не было сил.

Позвонив в госпиталь, он убедился, что состояние тети Мэй остается без изменений. За ней неотлучно ухаживала Анна Уотсон, и оттого, что сам он не может быть рядом, на душе сделалось хуже некуда.

«Может, мне действительно нужен перерыв? Нормальному человеку, столкнись он хоть с половиной всех этих проблем, точно не помешал бы. Я смог бы, в кои-то веки, больше времени проводить с тетей и заботиться о ней… если бы только нашелся донор».

«Если…»

Как ни удивительно, на этот раз Питер прибыл за целых десять минут до начала. Зная, что прежде чем пригласить его, преподаватели будут рассматривать его вопрос, он ожидал увидеть запертые двери, но двери оказались открыты, и члены дисциплинарной комиссии уже расходились.

Питер подбежал к первому же знакомому – своему научному руководителю.

– Профессор Уоррен! Я ведь не опоздал, я знаю… Что случилось?

Уоррен всегда был поразительно терпелив с Питером. Он потрепал его по плечу.

– Сегодня у вас счастливый день, мистер Паркер. Профессор Блэнтон отозвал свое требование.

Питер немедленно заглянул дареному коню в зубы:

– Правда? Почему? Ведь он был неумолим.

– Почему бы вам не спросить его самого?

Уоррен кивнул в сторону спешившего прочь Блэнтона. Только после этого Питер узнал его. Всегда державшийся прямо, Блэнтон так ссутулился, что узнать его и в самом деле было трудновато.

Он как будто хотел от кого-то спрятаться.

– Профессор Блэнтон! – Питер мог бы поклясться, что, услышав его голос, тот ускорил шаг. – Профессор!

Остановившись, Блэнтон вымученно улыбнулся.

– Мистер Паркер. Питер…

– Сэр, не хочу вас задерживать. Я только хотел поблагодарить и сказать, что не подведу вас, – он понимал, что на этом лучше и остановиться, но Блэнтон уж очень странно нервничал. – Э-э… признаться, мне очень любопытно, почему вы решили дать мне отсрочку?

Профессор откашлялся.

– Ну… я… я, э-э… я узнал о вашей тете. Вот почему. Вам с самого начала нужно было сообщить мне о ее болезни.

«Похоже на правду, но почему он оглядывается вокруг, будто боится, что за нами следят?»

– Не представилось возможности, сэр.

– Конечно! Я вас ни в чем не виню. Забудьте о сроках, работайте, готовьтесь, сколько потребуется. Нет, не так. Готовьтесь, сколько пожелаете.

– Профессор, с вами все в порядке?

– Да, почему бы нет? А теперь мне действительно пора идти. Вы довольны?

«Доволен ли я?»

– Да…

– Прекрасно. Увидимся на лекциях. Или… когда-нибудь.

Блэнтон заспешил прочь – едва ли не бегом. Питер провел ладонью по волосам и понюхал пальцы. «Может, в воде Ист-Ривер есть какой-то галлюциноген? На реальность это совершенно не похоже…»

День внезапно оказался свободным. Питер решил пойти в «Кофейное Зерно» и позаниматься там за чашечкой кофе. Но, как только он покинул кампус, паучье чутье закололо в затылке, предупреждая его о массивной фигуре, возникшей из переулка и заступившей ему путь.

– Марко?

– Читал обо мне, да? Молодец, парень, – ответил великан, польщенный тем, что его узнали. – Значит, должен смекнуть: будет гораздо проще, если ты не станешь подымать шум, – он показал большим пальцем через плечо, в сторону переулка, из которого появился. – Тут один большой человек хочет сказать тебе пару слов.

– Мне? Почему?

– Он сам тебе все объяснит.

Сопротивляться означало раскрыть свою тайну, и Питер позволил увести себя в переулок.

Как только широкие плечи и грудь гиганта Марко заслонили солнечный свет, из тени выступил человек – ровесник Питера или чуть младше. На нем был поношенный коричневый пиджак поверх белой рубашки без ворота; на макушке – серая кепка. Такой скромный костюм мог бы носить иммигрант из Европы много лет назад. Но от его самоуверенности по спине Питера пробежала дрожь.

«Сильвермэйн! Когда я дрался с Марко в ГУЭ, он вроде бы не поверил, что его бывший босс может быть жив – а теперь, похоже, они работают на пару. Не думал я, что эта дубина умеет так хорошо притворяться».

Манфреди взглянул через плечо Питера на Человека-Гору.

– Почему бы тебе не отвалить? Я не хочу, чтобы наш друг нервничал больше, чем нужно. Понадобишься – позову.

Марко крякнул и отступил за угол. В переулке стало заметно светлее.

Не отрывая глаз от томми-гана в руках Манфреди, Питер поднял руки, изображая испуг.

– Кто вы такой? Что вам нужно?

Сильвермэйн холодно улыбнулся.

– Как прошла эта академическая… комиссия? Все окей?

Питер моргнул. Понятно, отчего Блэнтон так нервничал…

– Так это вы? Вы угрожали моему профессору? Зачем?

– О, будем считать, что это подарок. Но мне нужно кое-что взамен. Услуга за услугу – и больше ты меня не увидишь. А если нет… скажу просто: я не из тех, кого стоит иметь во врагах.

– Чего вы хотите?

– Самую малость. Помоги мне связаться с Человеком-Пауком.

Питер подавил невольную улыбку.

«Парень, ты пришел как раз туда, куда нужно».

* * *

Пока Сильвермэйн был занят, Марко почел за лучшее укрыться на заднем сиденье необычайно большого внедорожника, стоявшего невдалеке. Сиденье прекрасно подошло к его габаритам, а близость к Ванессе Фиск и вовсе привела Марко в восторг. Закрыв дверцу, он почувствовал на себе ее взгляд. И в ее взгляде не было ни удивления, ни отвращения, – скорее, восхищение и грусть.

– Машину сделали специально для моего мужа. Надеюсь, вы находите ее удобной, Майкл?

«И она зовет меня Майкл!»

– Да, мэм. Очень удобная. Спасибо.

Шпионить за Сильвермэйном… Это было самым рискованным делом в жизни Марко. Когда-то Сильвио Манфреди вознес его к вершинам Маггии. С тех пор он думал, что ничто не заставит его предать этого человека – живого или мертвого. Но, преодолев первое потрясение от новой встречи с боссом, он почувствовал себя так, будто пришел в дом, где жил когда-то, в детстве: все то же самое, но выглядит куда меньше и совсем не страшным.

Конечно, Сильвермэйн и вправду стал меньше. Услышав, что из-за какого-то дурацкого проклятия он должен снова расти, Марко поверил ему, но сомневался, что в обозримом будущем мистер Манфреди снова возглавит Маггию.

А ради Ванессы Фиск стоило рискнуть. Разглядывая ее, он задумался, правильно ли назвать цвет ее глаз «изумрудным», какова на ощупь ее белоснежная кожа… Но тут он с испугом понял, что она ждет доклада.

– Простите. Все, как я и говорил – ему нужна скрижаль, чтобы перестать превращаться из младенца в старика и обратно, снова и снова, без конца. Он думает, что скрижаль у Человека-Паука, и что на стенолаза его выведет этот студент.

– Майкл, вы единственный, кому он все это объяснил?

– Насколько я знаю, да.

Ванесса Фиск не отводила взгляда.

– Прошу вас, подумайте хорошенько, прежде чем ответить. Как вы считаете, если, чтобы получить скрижаль, придется соперничать с мистером Манфреди, он… в состоянии представлять собою опасность?

Ответ был очевиден:

– Мистер Сильвермэйн всегда опасен, но сейчас – не так, как раньше. Думаю, он не станет и пытаться снова подмять под себя Маггию, пока не подготовится. А если он вздумает угрожать вам…

«Я уберегу вас от него. Умру, а уберегу».

– Да, Майкл?

– Ну… Можете положиться на меня.

Ванесса Фиск опустила пальцы на его огромную кисть.

– Благодарю вас. Вы и не представляете себе, как это для меня важно. Но пока что оставайтесь при нем и сообщайте мне обо всем, что бы он ни задумал. Вы сможете сделать это? Для меня?

Марко уставился на ее руку. Такая маленькая, такая хрупкая, такая красивая…

– Конечно.

– Прекрасно. А теперь, прошу прощения, мне пора заняться собственными планами.

И такая печальная… Откуда в ней столько печали?

Глава двадцать четвертая

ИЗБАВИТЬСЯ от Сильвермэйна было довольно легко. От Питера требовалось всего лишь передать Человеку-Пауку, что тот должен появиться в том же переулке в полночь. Было немного странно, когда гангстер ущипнул его за щеку, словно дед внука – но это мелочи. Теперь самое заковыристое – убедиться, что за ним не следят.

«В конце концов, зачем лезть в ловушку потом, когда я могу сцапать его сейчас?»

Легкой трусцой Питер пробежал несколько кварталов, лавируя в полуденной толпе. Найдя, наконец, безлюдное место, он скинул ботинки, взобрался на самый верх пожарной лестницы и прыгнул на крышу общежития ГУЭ.

«Питер Паркур, вот кто я такой. Какая досада, что об этом нельзя говорить вслух».

Оглядев улицу внизу и убедившись, что за ним никто не следит, он натянул костюм. Грязные пятна остались, но костюм был совершенно сух и даже пах после стирки приятно и свежо.

«Ну, это вряд ли надолго».

Прыгая с крыши на крышу, он пустился в обратный путь. С высоты удобнее было выследить Сильвермэйна. Конечно, он не ожидал, что гангстер будет торчать на том же месте, и принялся кружить над улицами, удаляясь от места встречи все дальше и дальше.

Не найдя Сильвермэйна, он взобрался на самое высокое из окрестных зданий и огляделся. Старомодная серая кепка обнаружилась в нескольких кварталах от него. Плоская и круглая, точно бутылочная пробка, она мелькала между рядами домов. Несколько прыжков – и Сильвермэйн оказался всего в сотне ярдов впереди.

«Как только найду насест покрепче, спутаю паутиной его ноги – и пусть повисит».

Но пожарная лестница, на которую он приземлился, заскрипела под его тяжестью, и Сильвермэйн поднял взгляд. Питер выстрелил паутиной с обеих рук, но Сильвермэйн схватил пустой мусорный бак и прикрылся им. Крякнув от натуги, Манфреди швырнул бак в Человека-Паука и пустился бежать.

Двигался он гораздо быстрее, чем там, в полицейском хранилище.

Отмахнувшись от мусорного бака, Человек-Паук окликнул его:

– Ты куда? А я-то думал, ты меня ищешь.

Питер кинулся вниз по узкому промежутку между двумя домами. Сильвермэйн удирал, огибая препятствия с пугающей легкостью и уверенностью. Нырнув за ржавый контейнер со строительным мусором, поставленный на шлакобетонные блоки, он вытащил телефон и набрал номер.

– Что за дети пошли – ни шагу без своих девайсов! – укоризненно сказал Человек-Паук. – Разве тебя не учили? Невежливо разговаривать по телефону, когда к тебе обращаются лично!

Когда Сильвермэйн закончил разговор, Человек-Паук висел вверх ногами прямо перед ним.

– Кто ходит утром на четырех ногах, днем на двух, а вечером на трех? – спросил Человек-Паук. – Это ты! Врубаешься?

– Как ты нашел меня так быстро?

– Скажем так: в младшей школе мне посчастливилось посмотреть документальный фильм про остров Эллис[8]. Без этого я ни за что не узнал бы тебя в таком прикиде. А костюмчик – будто только что с корабля!

Похоже, Сильвермэйн не понял, о чем речь, но это не помешало ему взмахнуть кистенем. Человек-Паук легко увернулся от удара, отклонив голову назад.

– Парень, вот это точно старая школа! Я таких штук не видел с тех самых пор, как… Хотя, пожалуй, я их вообще никогда не видел!

Манфреди развернулся и рванул обратно – туда, откуда прибежал.

– Кончай, Сильвио! Ты же знаешь, что я тебя догоню.

Сильвермэйн нервно оглядывался, отыскивая безопасный путь отступления. Не найдя такового, он бросился на грязный асфальт, словно бейсболист в последнем рывке к базе, проехался на животе и скользнул в единственное имеющееся укрытие – под мусорный контейнер.

– Какая гадость! – Человек-Паук спрыгнул на землю. – Тем более что все равно не поможет.

– Сперва достань!

– Окей. Хорошо.

Питер поднял контейнер над головой, и в тот же миг обезумевший Сильвермэйн треснул куском ржавой арматуры ему по коленной чашечке. Человек-Паук вскрикнул и чуть не выпустил огромный контейнер. Осознав свою ошибку, Сильвермэйн выпучил глаза: груда металла грозила вот-вот рухнуть прямо на него. Скрипнув зубами, Человек-Паук покрепче перехватил контейнер и отбросил его в сторону. Манфреди не стал дожидаться, пока враг придет в себя – на этот раз железная палка угодила не в колено, а по голени.

– Ай!

Сильвермэйн вскочил на ноги и снова бросился бежать с криком:

– Не могу так больше! Не могу!

Нога болела, но кости были целы. Человек-Паук прыгнул за ним.

– Так сдавайся! Может, власти найдут способ тебе помочь.

– Ха! Не купишь! Я это уже столько раз слышал…

На улице Сильвермэйн остановился, как будто чего-то дожидаясь. Миг – и Человек-Паук схватил его и прижал к земле.

– Ну, хватит, старина… то есть, молодой человек… или, э-э… в общем, хватит!

Манфреди сверкнул на него глазами. Его взгляд был полон такой безграничной ненависти, что Человек-Паук отшатнулся.

«Похоже, он зол на все вокруг – на меня, на себя, на жизнь, на весь мир. Из-за чего – это уже не мое дело. Спеленаю его паутиной, а дальше пусть с ним возится тюремный психолог».

Но, не успел он нажать на спуск паутинометов, паучье чутье забило тревогу. Муниципальный автобус, ехавший по улице, толкнул бортом машину, припаркованную у обочины, и та опасно накренилась, угрожая накрыть их обоих. Не успевая увернуться, Человек-Паук подставил плечо и оттолкнул машину в сторону – прямо в витрину прачечной.

Из промчавшегося мимо автобуса спрыгнул на ходу огромный человек. Упав на асфальт, он перекатился вперед и встал.

«Марко!»

Автобус несся к оживленному перекрестку. Водитель лежал без чувств, навалившись на руль, перепуганные пассажиры безуспешно пытались привести его в себя. Делать было нечего. Оставив Сильвермэйна, Питер стрелой метнулся вперед и приземлился на крышу автобуса.

Студент-физик, он понимал: мгновенно остановить восемнадцатитонную махину невозможно. Даже если привязать ее паутиной к чему-то достаточно надежному, остаточный импульс просто разорвет автобус пополам.

Но должен же быть способ предотвратить аварию!

В надежде изменить направление движения автобуса, он выстрелил в переднее правое колесо паутиной и захлестнул другой ее конец за пожарный кран. Автобус вильнул вправо, но продолжал нестись к перекрестку. Столбик пожарного крана согнулся и брызнул водой, готовый вот-вот переломиться…

Но при внезапном отклонении от курса левое колесо автобуса на миг оторвалось от асфальта. Человек-Паук выстрелил паутиной и в него, перекинул другой конец нити через фонарный столб и дернул. Столб согнулся, суставы и мышцы едва не лопнули, однако Человеку-Пауку удалось приподнять автобус и перевернуть его набок. Спрыгивая с опрокидывающейся машины, он успел кинуть на асфальт несколько слоев паутины, чтобы смягчить ее падение.

Даже рухнув набок, автобус проехал еще несколько ярдов и только после этого остановился. Питер распахнул дверь. Пассажиры были напуганы и помяты, но целы.

«Уф-ф! Марко – парень бесхитростный, он не настолько сообразителен и жесток, чтобы придумать такое. Наверное, он выполнял приказ Манфреди».

Конечно, ни того ни другого поблизости видно не было. Серая кепка и коричневый пиджак валялись рядом с перевернутой машиной – там, где Человек-Паук оставил Сильвермэйна.

«Похоже, он принял мой совет насчет одежды».

Глава двадцать пятая

Переодевшись в «штатское», Питер решил прогуляться и обдумать следующий шаг.

«С тех пор, как я столкнулся с Сильвермэйном в прошлый раз, он здорово изменился. Он все так же хитер и умен, но тычется из стороны в сторону и делает глупости. Я сам еще не так давно был таким же – только без этих постоянных перерождений со стиранием личности».

У «Кофейного Зерна» Питер остановился, удивленный темнотой и пустотой внутри. Дверь была заперта, стулья подняты на столы. Объявление за стеклом гласило: «Закрыто на неопределенный срок».

«Ого! Кстати об утраченной юности… Все на свете со временем меняется – или умирает. Кроме Сильвермэйна. Он так и будет стареть и молодеть без конца. Нет, я бы с ним местами не поменялся, но как много хотелось бы вернуть».

Он коснулся стекла, вспоминая часы, проведенные в этой студенческой забегаловке – все, что пережил здесь, хорошее и плохое; все решения, принятые и не принятые. Мысли все дальше и дальше уносились в прошлое, пока Питер не вспомнил добродушное лицо дяди, представив себе, что тот снова, как в детстве, стоит рядом.

– Питер, сосредоточься на настоящем. На самом деле ничего, кроме настоящего, у нас нет.

Образ дяди Бена в стекле витрины слился с отражением Питера, и Питер вдруг понял, что в последнее время его лицо изменилось, сделалось старше – настолько, что фамильное сходство, о котором все время говорила тетя Мэй, стало очевидным. Судя по фотографиям, дядя Бен и Ричард Паркер, его покойный отец, были очень похожи. От мысли о сходстве, роднящем их всех, стало неожиданно тепло на душе.

«Когда у тебя есть семья – это совсем другое дело. Единственной слабостью Нормана Озборна был его сын. И даже Ящер всегда стремится защитить Марту и Билли. Но у Манфреди вряд ли когда-нибудь будет что-то подобное, сколько бы жизней он ни прожил. Интересно, он таким и родился или сломался где-то по пути?»

Телефон завибрировал, высветив на экране сообщение. Может, это Мэри Джейн, или Гарри, или хотя бы Флэш – жалеют о потере любимого водопоя? Но сообщение – всего четыре слова – было из госпиталя и выглядело в лучшем случае загадочно.

«У вашей тети посетитель».

Обычно дежурные в госпитале выражались иначе. Первая же догадка – Сильвермэйн! – заставила кинуться в укромное место и переодеться.

«Проклятье! Что, если он решил добраться до Человека-Паука через родственников Питера Паркера?»

Он набрал номер сестринского поста и, прижимая телефон плечом к щеке, устремился наверх. Добиться, чтобы его выслушали, оказалось нелегко, но в конце концов издерганный медбрат, ответивший на звонок, подтвердил, что у тети Мэй посетитель – некто, не пожелавший подойти к телефону.

При этом – не Анна Уотсон.

Добравшись до госпиталя, Питер едва не полез к окну палаты по стене, но вовремя сообразил: там, наверху, ему не удастся проникнуть внутрь, не разбив окно. К тому же он рисковал не только собственной тайной: такой ход мог бы только подвергнуть тетю и прочих пациентов большей опасности.

«Кроме того, не похоже, будто тете что-то угрожает…»

Рассудив так, Питер переоделся в обычную одежду и, не в силах вынести медленной пытки ожиданием лифта, поскакал вверх по лестнице, перепрыгивая с площадки на площадку. К счастью, лестница была пуста. Добравшись до нужного этажа, он едва задержался, чтобы открыть дверь в коридор, и помчался в отделение интенсивной терапии.

Отмахнувшись от сестер, он влетел в палату и увидел высокую стройную женщину в длинном, напоминавшем оперную мантию пальто, склонившуюся над кроватью тети Мэй.

«Как бы там ни было, угрозы она не представляет, иначе паучье чутье уже дало бы знать».

Услышав торопливые шаги Питера, незнакомка обернулась и подала ему тонкую руку с длинными пальцами.

– Мистер Паркер?

Он пожал ее руку. Губы жгла дюжина вопросов, рвавшихся наружу.

– Я – Ванесса Фиск. Жена Уилсона Фиска.

Питер поспешно отдернул руку.

– Послушайте, мне все равно, что…

– Прошу вас! Я понимаю, сегодня вам уже угрожали, но, уверяю вас, это не мой метод, – придвинувшись на полшага, она понизила голос. – Хотя, для полной ясности, скажу: мне тоже нужна скрижаль. Думаю, положение моего мужа вам известно?

– В газетах пишут, что он в какой-то коме, а больше – почти ничего.

– Уже два года ему не могут помочь даже лучшие врачи. Скрижаль – моя последняя надежда вернуть его к жизни. Поэтому я прошу вас поговорить от моего имени с Человеком-Пауком.

Питер моргнул и недоверчиво покачал головой.

– Леди, я понимаю ваше горе, но Человек-Паук никогда не станет помогать такому проходимцу, как Кингпин.

Поджав губы, она опустила взгляд. Глаза ее были исполнены глубокой печали.

– Возможно, вы правы, но на наши деньги построено также это крыло госпиталя, спасшее множество жизней. И я могла бы употребить наше состояние на то, чтобы тайна скрижали послужила благу всего человечества. Власть и деньги меня не прельщают. Кажется, я поняла то, что еще предстоит понять Уилсону: все в жизни проходит, кроме того, что остается после нас.

– Что вы имеете в виду? Что такого остается после нас?

Ванесса Фиск взглянула на бесчувственную тетю Мэй.

– Семья. Ричард, наш сын, винит в случившемся с отцом себя. Он и раньше пытался уйти из жизни, а с тех пор, как это случилось, я даже не знаю, как с ним связаться. Остается только надеяться, что, если муж поправится, Ричард сможет простить себя и вернуться. Он – наше будущее. Наша семья могла бы воссоединиться. А потом… кто знает, что еще мы сможем изменить?

Питер попытался принять сочувственный тон:

– Я понимаю ваше горе и, поверьте, знаю, как может мучить чувство вины, но Уилсон Фиск оставил после себя столько трупов…

Она оборвала его, но даже это не произвело впечатления грубости:

– Простите, но я, как говорите вы, журналисты, уклонилась от темы. Если вы поговорите с Человеком-Пауком, и он согласится отдать мне скрижаль, я оплачу экспериментальное лекарство для вашей тети.

Питер был поражен.

– Вы спасли бы ей жизнь. Но я… я не знаю, поступится ли Человек-Паук справедливостью ради этого.

– Возможно, вы правы, но я навела кое-какие справки. Не знаю, считает ли он вас своим другом, но, очевидно, ваши жизни тесно связаны. Только не сочтите это завуалированной угрозой. Я просто надеюсь, что мое предложение поможет ему изменить мнение обо мне, понять, что мои побуждения далеки от низменных. Надеюсь, он хотя бы согласится встретиться со мной.

«Если отдать ей скрижаль, это спасет тетю Мэй. Но я не могу помогать преступникам, не так ли?»

– Я… я ему передам.

Глава двадцать шестая

ПИТЕР стоял в парке Бруклин Бридж, глядя в воду, и предложение Ванессы Фиск крутилось у него в голове, словно маленькие водовороты у бетонных опор.

Казалось, сделать выбор – проще простого. Это же не сиюминутное решение, когда от быстроты и сноровки зависит жизнь и смерть – скажем, как вернее победить злодея в бою, или каким путем вытаскивать человека из горящего здания!

Он мог бы отдать скрижаль Ванессе Фиск и спасти тетю Мэй – или нет. Мог бы вернуть к жизни одного из самых гнусных преступников, которых когда-либо видел этот город, ради жизни женщины, которая вырастила его – или нет.

Как ни странно, предстоящий выбор прояснил другие ключевые моменты его жизни. Сколько бы Питер ни терзался чувством вины, он в самом деле не мог заранее знать, что тот уличный грабитель убьет дядю Бена, или что Гоблин убьет Гвен. Он никак не мог знать этого заранее, а потом становилось слишком поздно.

Нельзя было даже сказать, какое из принятых решений окончательно определило его судьбу. Стань он героем раньше, мог бы спасти дядю Бена – но именно его геройство погубило Гвен. Думать, будто все было бы хорошо, если бы только он все сделал правильно – тоже своего рода самонадеянность. Как ни велики его возможности или ответственность – бывает в жизни так, что выбор не за тобой.

Однако – не в этот раз. Сейчас судьба тети Мэй действительно была в его собственных руках.

Он вновь взглянул на грязную речную воду. Скрижаль была там, на дне, и все, что от него требовалось, – это нырнуть и достать ее.

Но он еще ничего не решил. Пока – не решил.

Отвернувшись от реки, Питер направился обратно в Виллидж.

Сказать по правде, он был рад, что жизнь избавила его от некоторых решений. Долгое время он злился из-за того, что судьбу Зеленого Гоблина пришлось решать не ему, теперь же впервые понял, насколько ему повезло. Конечно, он предпочел бы не убивать Нормана Озборна. Став убийцей, он предал бы все, во что верил, и осквернил память Гвен. Но в тот момент ему было так больно, так хотелось выплеснуть злость… И в глубине души он спрашивал себя: а почему бы нет? Почему не переступить черту – один лишь раз?

Вот и сейчас он точно так же задавался вопросом: почему бы не отдать скрижаль Ванессе Фиск?

«Ведь есть же разница! Речь не о том, чтобы лишить кого-то жизни, а о том, чтобы вернуть к жизни двух человек! Однако миру снова придется иметь дело с Сильвермэйном – одно это уже достаточно скверно. Возможно, Ванесса Фиск и верит, будто Кингпин способен измениться, но я – нет. А вдруг отыщется способ совладать с действием эликсира, остановить цикл старения и омоложения? Тогда они оба станут еще сильнее прежнего – и, больше того, бессмертными! И будут бороться за контроль над городом… вечно. Конечно, можно дать себе слово изловить Фиска и сдать властям – пусть только попробует вернуться к своим преступным делам. Но это же только отговорка, предлог поступить нечестно. Вон – долго ли Цезарь Цицерон просидел в тюрьме?»

На углу Ист-Хаустон и Лафайетт на пластиковом ящике из-под молока стоял нечесаный, оборванный человек. Он не просил милостыню, не играл музыку и не пророчил надвигающийся конец света. Он просто читал стихи, показавшиеся Питеру смутно знакомыми:

Годы катятся… годы катятся…

Бахрома на брючинах лохматится…

А может, персика вкусить?

И прядь пустить по плешке [9]?

Питер кинул купюру в его шляпу и пошел дальше.

«А если и персик-то не твой?»

На ходу он размышлял, что сделал бы на его месте дядя Бен, но так ни до чего и не додумался. И даже если бы удалось угадать, что посоветовал бы дядя, принимать решение все равно должен был он сам. Потому что с последствиями придется иметь дело только живым. И это не изменится от того, что в мыслях полно призраков. Решение – за ним и только за ним.

По пути к дому он решил свернуть к закрывшемуся «Кофейному Зерну». Там, перед запертой дверью, кто-то стоял в одиночестве, засунув руки в карманы и глядя сквозь стекло в темный зал. Наверное, еще один постоянный посетитель горюет о прошлом…

Подойдя ближе, Питер узнал его.

«Гарри?»

Питер тихо подошел к нему и встал рядом. Увидев его отражение в стекле, Гарри тут же повернулся, чтобы уйти, но Питер схватил его за плечо.

– Погоди. Пожалуйста. Раз уж мы живем вместе, то нужно же хоть иметь возможность разговаривать друг с другом. Если, конечно, ты не собираешься меня выставить.

Гарри поморщился и оттолкнул руку Питера.

– Чтобы вся банда возненавидела меня за то, что выкинул бедняжку Питера Паркера на улицу? Нет уж, спасибо.

Некоторое время они стояли в неловком молчании, глядя в темноту за стеклом.

Питер решился завязать разговор:

– Могли бы предупредить постоянных клиентов заранее…

Гарри насупился.

– Объявление висит не первую неделю. Следовало ожидать, что ты и не заметишь.

Постояв еще немного в молчании, Питер попробовал еще раз.

– Послушай, я понимаю. Ты злишься, потому что я работаю с парнем, которого ты считаешь убийцей отца. Но я точно знаю: он не делал этого! Если б я хоть на секунду поверил, что это он, я бы с ним тут же расстался – даже если это означало бы потерять мой невеликий заработок.

– Мог бы работать у отца, он ведь предлагал.

«Да, пока не свихнулся…»

– Да, но я и так едва успеваю на лекции. Хотел подождать, пока не окончу университет.

Гарри искоса посмотрел на него.

– С твоими-то мозгами? Ты вполне справился бы.

Питер прищурился.

– Это что, комплимент?

– Просто факт. Я бы на твоем месте не делал далеко идущих выводов.

– Ладно, не буду, но почему бы нам не забыть об этом всем ненадолго? Вроде временного перемирия. Не знаю, как ты, а на меня свалилось столько, что дружеская поддержка очень бы пригодилась.

Глядя прямо перед собой, Гарри вздохнул и постучал пальцем по стеклу.

– А вон на том столе Флэш нацарапал свое имя… кажется, я даже вижу его! Как все меняется… даже не верится.

– И правда. Я всегда думал, что с возрастом приходит свобода, но, похоже, ничего подобного. Только принимать решения все труднее и труднее.

Гарри кивнул.

– Ты бы видел, как на меня смотрят, когда я вхожу в кабинеты руководства «Озкорп». Люди думают: раз я богат, значит, у меня нет проблем. А я только что с реабилитации – и вдруг должен решать, какие компании продать, какие купить… И знаешь, что меня заботит больше всего? Не то, кого уволят с работы или выгонят из дома. Нет. Другое: как бы не разочаровать отца.

Питеру очень хотелось сказать, что только Гарри удерживал Нормана Озборна в здравом уме, но это означало бы сказать слишком много.

– Наверное, лучше поступать так, как считаешь правильным. Но знаешь, я недавно понял: в больших делах может не быть правильного и неправильного, добра и зла… Только оттенки серого.

– Это точно. Порой так все осточертеет – просто уволил бы всех к чертовой бабушке, заглотил горсть таблеток, и гори оно все синим пламенем.

Питер нахмурился.

– Но ты же так не сделаешь?

– Я не загадываю наперед. Сегодня – нет, а завтра…

– Ты не забывай: я с тобой – в любое время, что бы ни случилось. Мы все с тобой.

Гарри пожал плечами.

– А с каким оттенком серого сегодня сражаешься ты?

– Ну, не знаю, как объяснить… Допустим, кто-то, кого ты любишь, умирает, и чтобы спасти его, нужно сделать что-то ужасное. Ты бы смог?

Гарри коротко рассмеялся.

– Думаешь, мы еще не выросли из игры в «Правду или действие» [10]? Пит, я не самый храбрый парень в мире. Надави на меня посильнее – сомнешь, как бумагу. Но если бы я был нужен тому, кого действительно люблю… Наверное, сделал бы что угодно – солгал, украл, убил, прошел по трупам – что угодно, только бы спасти его, – лицо его скривилось в странной ухмылке, словно откуда-то изнутри проступили черты отца. – На самом деле, если мне когда-нибудь удастся доказать, что к гибели отца приложил лапу Человек-Паук, то… Нет, не буду. Не буду загадывать наперед.

Усмешка исчезла.

– Но речь ведь не о чем-то этаком, верно? – продолжал Гарри. – Может, эта операция не так страшна, как тебе кажется? Сам знаешь, в жизни есть куча всякого намного страшнее.

«Он думает, я говорю о пересадке печени. Думает, я боюсь».

Не найдя подходящего ответа, Питер кивнул.

В последний раз взглянув на их любимый столик, Гарри собрался уходить.

– Рад был помириться, сосед. Очень помогло уяснить себе кое-что. Я – в отцовский пентхаус, на сегодня квартира в твоем полном распоряжении. Надеюсь, с твоей тетей все будет окей.

Питер не был уверен, что мир между ними продлится долго, не говоря уж о возобновлении дружбы. Еще один пункт в длинном списке того, чего он не знал… Но в одном он был абсолютно уверен – что едва держится на ногах. Нужно было выспаться.

Однако день странных встреч еще не кончился. В нескольких ярдах от входа в подъезд его кто-то ждал. Увидев Питера, он шагнул вперед, на свет фонаря.

Прошло меньше суток, но Сильвермэйн выглядел заметно старше. Он все еще безнадежно отставал от моды – только пиджак и жилетка сидели чуть лучше.

Он окликнул Питера, подолгу растягивая гласные:

– Пи-и-итер Па-а-аркер!

Питер остановился.

– Мистер Сильвермэйн? Но я, э-э… я выполнил вашу просьбу. Я передал Человеку-Пауку, что вы просили.

Манфреди кивнул.

– Ага, и несколько секунд спустя он появляется и едва не вышибает из меня все мозги. Я легко справлюсь с пятью обычными парнями и если говорю, что Человек-Паук силен, это что-нибудь да значит. Я даже про скрижаль спросить не успел. Но бывало и хуже, а я все равно побеждал. И знаешь почему? Потому, что умел найти слабое место. И сейчас это ты, Пи-и-итер Па-а-аркер.

– Не знаю, что вы могли слышать о наших с ним отношениях…

– О, я не верю и половине того, что слышу. Я верю своим глазам. Поэтому я проследил за тобой. И увидел вот что: ты исчезаешь в темном закоулке, а оттуда появляется Человек-Паук. Он мчится поверху к госпиталю, а к главному входу по земле тащишься ты. Видишь, что выходит? – он сделал в воздухе жест, будто вытаскивая из Питера ответ, но тот утратил дар речи. Сильвермэйн ухмыльнулся. – Да, ты точно знаешь, к чему я веду. Знаешь, нюхом чую. И понимаешь, что я знаю, кто ты такой. Или мне сказать это вслух?

Худший из страхов Питера словно возник в воздухе между ними. Видя, что Сильвермэйн полез в жилетный карман, Питер быстро снял с пояса паутиномет и нацепил его на запястье.

Вынув из кармана старомодный репортерский блокнот, Манфреди открыл его и зашуршал страницами.

– Ну-ка, поглядим, кто у нас тут… Гарольд Озборн, Мэри Джейн Уотсон, Юджин «Флэш» Томпсон… Ха! Юджин! Неудивительно, что он предпочитает «Флэш». Рэндольф Робертсон, его папочка Джозеф… Я никого не пропустил? Ах, да. Эта старая леди в госпитале, которую ты так рвался повидать – Мэй Рейли Паркер.

При каждом новом имени мускулы Питера напрягались сильнее и сильнее. Услышав имя тети, он скрипнул зубами.

– Ну как, расклад ясен? Либо я получу скрижаль, либо им всем…

В тот же миг Питер кинулся на него. Шмякнув Сильвермэйна о припаркованный рядом автомобиль, он занес руку. Один хороший удар, всего один – и его друзья и родные в безопасности. А в мире станет одним убийцей меньше.

Неужели всего час назад он еще раздумывал, что сделал бы с Гоблином в момент вроде этого? Теперь он знал это точно.

Кулак стремительно метнулся к цели. В последний миг Питер направил удар чуть в сторону, и его кулак вмял дверцу машины внутрь с такой силой, что одна из петель с треском лопнула.

Улучив момент, Сильвермэйн пнул противника в живот. Пинок не причинил Питеру никакого вреда, только отбросил его назад. Воспользовавшись паузой, Манфреди нацелил на него палец и заорал:

– Эй, успокойся! Я думал, ты поумнее!

Опасаясь, что какой-нибудь случайный прохожий запомнит его лицо, Питер поспешил скрыть его под слоем паутины – редкой, чтобы не мешала видеть. Буравя врага тусклым взглядом, Сильвермэйн одернул пиджак.

– Идиот! Я принял меры предосторожности. Случись что со мной – и во все крупные агентства новостей доставят запечатанные конверты. Так что пойди лучше пропусти стаканчик, или высоси кровь из мухи, или что там тебе нужно, чтобы смириться с очевидным: я выиграл, и ты ничего не можешь с этим поделать. А потом сходи за скрижалью и принеси ее сюда ровно через шесть часов, иначе известные тебе люди начнут умирать. Понятно?

Питер промолчал в ответ.

– Вот и хорошо.

Сильвермэйн развернулся и пошел прочь. Собрал в волю в кулак, Питер сдерживал чувства – ровно столько, чтобы хватило времени незаметно прицепить к пиджаку бандита паучий маячок. После этого он отбежал на несколько кварталов, встал посреди незастроенного клочка земли – и закричал.

Он кричал и кричал, но крик его остался без ответа.

Глава двадцать седьмая

КАК ТОЛЬКО руки перестали трястись от ярости, Питер снова переоделся в красно-синее. Под угрозой была не только жизнь тети Мэй. Опасность грозила всем, кого он знал. Однако и решение на этот раз было очевидным.

«По крайней мере, Уилсона Фиска держала в узде Ванесса. А этому монстру скрижаль отдавать нельзя. Нужно найти другой выход».

Сильвермэйн двигался быстро. Он успел уйти так далеко, что Питеру пришлось включить приемник, чтобы не потерять сигнал маячка. Сигнал привел его в Швейный Квартал, к обветшавшему остову старого склада.

При виде голого остова из стальных балок что-то всколыхнулось в памяти, как будто в нем было что-то знакомое. Не столько в самом здании, сколько в каком-то смутном побуждении, которым он когда-то пренебрег.

Сильвермэйн был близко – так близко, что Питеру уже не требовался приемник. Паучье чутье провело его сквозь все опасности чрева мертвого зверя, и он остановился над грудой старых досок на полу. Сигнал шел откуда-то снизу. Стараясь не шуметь, Питер принялся отодвигать доски. Вскоре открывшийся проход оказался достаточно широк для его гибкого тела. Соскользнув вниз, к полуразрушенным ступеням, Питер пригнулся и, крадучись, двинулся вперед.

Большая часть подвала была скрыта во тьме, но целая коллекция мерцающих свечей и угасающих фонарей отбрасывала причудливые тени на бетонные стены и балки. Ни в одном из чувств Питера, кроме паучьего чутья, не было ничего сверхъестественного, однако в остроте этих чувств он намного превосходил среднего человека. Поэтому он понимал: заметить его нелегко, если только он сам не выкинет какую-нибудь глупость.

В центре просторного помещения, на вершине какого-то сооружения из шлакоблоков, стоял на коленях перед старым листом фанеры сам Сильвио Манфреди. Он что-то бормотал себе под нос, сложив руки перед грудью, словно для молитвы. Выглядел он на удивление скромно.

«Окей, вот он. Что дальше? Если изловить его, он выдаст мою тайну. Ну что ж, он нашел, чем меня зацепить – быть может, мне удастся найти его слабое место?»

Лист фанеры – объект внимания бандита – был сплошь увешан фотографиями, газетными вырезками, вырванными страницами журналов и книг, предметами одежды и украшениями, приклеенными, приколотыми кнопками, прибитыми гвоздями на свои места. Общая тема всей этой выставки была ясна даже отсюда, издали.

«Это все о нем. О жизни Сильвермэйна».

Тут глаза Питера привыкли к полумраку, и он увидел, что такими же подборками данных заняты все стены вокруг. Приглядевшись, он понял и другое: все это представляло собой какой-то безумный каталог с системой перекрестных ссылок. Первый раздел был сгруппирован по годам и десятилетиям; во втором были перечислены все жертвы Сильвермэйна – убитые пулей, ножом, кулаком. Третий оказался реестром краденого – денежных сумм, золота, драгоценностей. В четвертом разделе были собраны только фотоснимки. В пятом, напротив, только текст – письма, газеты, журналы. Все вместе в неверном свете пламени свечей казалось странной мозаикой, причудливым абстрактным орнаментом.

«Что-то вроде храма… самого себя?»

Сильвермэйн прекратил бормотать. Голос его зазвучал громче:

– Нам говорят: мы рождены для смерти…

«Поет? И даже без караоке?»

Уверенный тенор эхом разнесся в темном подвале, но Сильвермэйн тут же осекся и снова забормотал:

– Нет. Опять не то.

«Одежда, манера разговора… Он будто заново, по кусочкам, проживает последние восемьдесят лет. Нет, он не молится – он пытается вспомнить!»

– Есть! Поймал!

Крик Сильвермэйна прозвучал так громко, что Человеку-Пауку на миг показалось, будто он чем-то выдал себя. Но нет, гангстерский босс всего лишь праздновал собственную победу. В восторге он выхватил из кармана новенький цифровой диктофон, сорвал с него упаковку и поспешно вставил в гнездо батарейки.

Затем он щелкнул кнопкой, прокашлялся и снова запел:

Нам говорят: мы рождены для смерти.

«Какая чушь! – отвечу я. – Не верьте!»

Кто правду знает, никогда не станет стар:

Он пьет и пьет чудесный юности нектар!

Допев, Сильвермэйн победно поднял диктофон вверх, точно спортивный кубок, затем снова поднес его к губам и заговорил:

– Мне – будущему: я наконец-то поймал ее, вспомнил эту песню. Благодаря этой штуковине она больше не ускользнет от меня. Человек-Паук вот-вот сдастся и принесет мне скрижаль. Осталось только понять, как превратить этого несговорчивого динозавра, сидящего в канализации на цепи, обратно в ученого.

«Динозавра? Проклятье! Он же – о Курте Коннорсе!»

От изумления Человек-Паук шаркнул подошвой по полу. Сильвермэйн молниеносно оглянулся на звук, но к тому моменту, как его пронзительный взгляд упал на ступени, Питер уже был наверху.

«Должно быть, речь шла о секретной лаборатории дока, – подумал он, возносясь над проломом. – А Коннорс привел бы его туда только перед лицом очень серьезной угрозы».

Выбравшись на вольный воздух, Человек-Паук выстрелил паутиной и взмыл в небо над городом.

«Если Коннорс снова стал Ящером, значит, тревожная кнопка его подвела. А раз так, по пути к нему надо кое-куда заглянуть».

Отпущенные Сильвермэйном шесть часов мало-помалу истекали. Добравшись до Медико-биологического корпуса ГУЭ, Человек-Паук разбил самое маленькое окно, какое сумел отыскать, втиснулся внутрь и постарался как можно аккуратнее взломать комнату с реактивами. Открыв дверь, он схватил один из больших сосудов Дьюара с жидким азотом, который Коннорс всегда держал под рукой.

«Интересно, как ему удалось вставить это в бюджет?»

Наружу он выбрался раньше, чем охрана успела хотя бы добраться до входа в здание. Держа массивный дьюар под мышкой, он направился к одному из канализационных люков невдалеке от кампуса. Большая часть люков после 11 сентября была заварена в целях противодействия возможным терактам, но этот люк, благодаря Коннорсу, открывался простым поворотом крышки.

В канализации было жарко и сыро. Да, здесь воняло, но далеко не так сильно, как на дне Ист-Ривер. Человек-Паук двинулся вперед вдоль скругленной стенки. Ему даже не пришлось вспоминать дорогу: тяжкие удары и шум, донесшиеся из-под слоя слизи на стене, сами привели его к нужному месту.

«Думаю, это не просто трубы гудят».

Прижавшись ухом к кирпичной кладке, маскировавшей вход, он услышал звон цепей.

«Значит, Ящер внутри. Это хорошо. Но как знать, надолго ли? С этой тварью все равно рано или поздно пришлось бы разбираться, и вряд ли потом это будет проще, чем сейчас. Кроме того, Коннорс мог успеть узнать что-нибудь полезное о скрижали».

Покрепче прижав к себе дьюар, он нажал на рычаг, открывавший двери в лабораторию. Внутри беспорядочно моргали поврежденные лампы дневного света. В их сполохах закованная в цепи тварь казалась движущейся куклой из аттракциона «Замок ужасов».

Впрочем, и без этого нелегко было бы поверить, что рептилия величиной с человека существует на самом деле.

Увидев Человека-Паука, Ящер забился в цепях еще яростнее. Он резко зашипел, будто его глотка была не приспособлена для человеческой речи:

– А-а! Жирный, сочный паук!

При каждом движении кости Ящера омерзительно потрескивали под чешуйчатой зеленой кожей, будто кто-то водил ногтем по зубьям расчески. Качнувшись вперед, он смерил взглядом разделявшее их расстояние и неожиданно метнулся к Питеру, как атакующая кобра. Тело Ящера взмыло в воздух, но цепи выдержали мощный рывок и врезались в руки и ноги твари так, что та рухнула на пол.

Пока Ящер поднимался на ноги, Человек-Паук окинул взглядом разгромленную лабораторию – перевернутые столы, разбитые резервуары для образцов, разбросанный по полу мусор.

– Вот поэтому тебе и не покупают красивых вещей.

– Пфе! Вы, млекопитающие, считаете себя царями природы, но без рептилий, без главной основы, ваш жалкий мозг не развился бы никогда.

Прижимая дьюар к груди, Питер осторожно обошел тварь стороной.

– Раз-два-три-четыре-пять, вышел Ящер погулять…

«Нужно понизить температуру тела Коннорса ровно настолько, чтобы началось обратное превращение. Толстая шкура Ящера защитит его, но лишь до определенного момента. Чуть переборщить – и он замерзнет насмерть. Чуть недожать – и целый дьюар жидкого азота будет истрачен впустую».

Он двинулся по комнате, выбирая позицию для выстрела. Ящер следил за ним, то и дело пробуя цепи на прочность. Самое грозное его оружие – хвост – было свободно, и Питеру приходилось держаться вне пределов его досягаемости, что вовсе не облегчало выход на линию огня.

– Мы – в каждом из вас, – прошипел Ящер. – Мы жаждем власти, жаждем пищи. Коннорс сам не знает, как ему повезло – он напрямую связан с самой Жизнью!

С виду все четыре цепи крепились к толстой стене надежно, но голодный блеск в вертикальных зрачках рептилии говорил о том, что стремление напасть придает ей сил. Туго натянутые цепи уже начали потрескивать.

– Ага. Я напомню ему, чтобы к тому моменту, когда ты снова разрушишь его жизнь, он приготовил тебе записку с благодарностью.

Груды обломков мешали выбрать позицию. Но чем дольше ждать, тем больше у Ящера времени на обдумывание ответного хода. К несчастью, самый свободный от хлама угол лаборатории был и самым дальним от выхода. Не видя иной возможности, Питер решил, что с этим придется смириться.

Но прежде, чем он успел открыть вентиль, паучье чутье заставило прыгнуть на стену, уворачиваясь от брошенного противником стола.

– Ты проиграл, Ящер. Промахнулся на целую милю, а дьюар у меня цел.

Цепи звякнули.

– Я целился не в тебя.

Увидев клубы пара, вырвавшиеся из сопл в потолке, Человек-Паук понял, что Ящер метил в красную тревожную кнопку на стене.

– В системе еще остался газ? От этого тебе больше вреда, чем мне.

– Вот как? Подумай снова.

Клубы белого пара окутали все помещение – за исключением того места, где стоял Ящер.

«Он уничтожил сопла у себя над головой! Умно…»

– Обезьяноподобный глупец, заковавший меня в цепи, воспользовался кнопкой, но сломал ее. И так и не понял, что выпустил лишь половину газа. Вот почему я сумел сохранить контроль над собой.

Человек-Паук не мог уйти от ледяных клубов газа, не угодив в когти Ящера, и потому он заскакал, завертелся между соплами в надежде хоть немного снизить воздействие холода. Конечно, рассеянный в воздухе газ – совсем не то, что удар струи жидкого азота из дьюара, но и он был достаточно холоден.

Красно-синий костюм Питера покрылся инеем. Холод пробрал до самых костей. Ящер заметно ослаб, но никак не терял сознания.

– Скажи, Человек-Паук, этот газ жжет твою теплую кровь так же, как мою?

Запасы газа в системе иссякли, клубы пара начали рассеиваться. И тут окоченевший от холода Человек-Паук подступил слишком близко. Цепкий хвост Ящера тут же взвился в воздух. Обвившись вокруг дьюара, он вырвал баллон из рук Человека-Паука.

Прежде чем Человек-Паук успел среагировать, Ящер обмотал дьюар цепью и принялся вращать его, растягивая звенья. Толстая сталь резервуара выдержала, но цепь с громким треском лопнула.

Откатившись на безопасное расстояние, Человек-Паук поднялся на колени и потер плечи, пытаясь хоть немного согреться.

– Бр-р-р! Неплохо задумано, ящерка, но газ у тебя кончился, а это только одна цепь из четырех. Ты вправду думаешь, что я не смогу отнять у тебя этот баллон?

– Как всякому зверю, попавшему в неволю, мне остается только думать об освобождении. Скажи, теплокровный, ты помнишь, что бывает, если схватить ящерицу за хвост?

Ящер уперся ногами, свободной рукой и хвостом в стену и изо всех сил дернул, растягивая закованную руку. Под тошнотворный треск костей конечность оторвалась от туловища, качнулась на цепи и шлепнулась о стену.

– О боже! Вот это мне совсем ни к чему было видеть!

Плечо Ящера вспухло: на месте оторванной руки тут же начала отрастать новая. Но тварь не стала дожидаться, пока рука закончит расти. Подняв дьюар, Ящер направил струю жидкого азота на одну из цепей, сковывавших его ноги. Жгучий холод заставил его взвыть от боли, но Ящер терпел, пока цепь не утратила прочность. Обернув ее вокруг баллона, он потянул. Дьюар завибрировал, едва не дав трещину, но первой не выдержала цепь.

Из четырех цепей оставалась целой только одна.

Человек-Паук выстрелил из паутинометов, опутав паутиной свободную ногу и руки Ящера. Но острые когти рептилии тут же разорвали паутину. Питер быстро взобрался по стене на потолок и потянулся к дьюару, но Ящер, взмахнув хвостом, отшвырнул его прочь.

«Если он вырвется…»

Человек-Паук удвоил усилия и опутал хвост рептилии длинной, толстой нитью паутины, но это только дало Ящеру время заняться последней цепью.

Помня о том, какую боль причиняет жидкий азот, тварь попыталась разорвать эту цепь так же, как и первую. Но баллон, распираемый изнутри сжиженным газом, утратил прежнюю прочность. И цепь, и стенки баллона заскрежетали – что поддастся первым, оставалось только гадать.

«Если баллон даст трещину, то взорвется. И зальет лабораторию сотней литров жидкого азота. Но если Ящер порвет цепь, то окажется на свободе, а этого нельзя допускать ни за что. Таким образом, выбор у меня невелик».

Оглядевшись в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы помочь одолеть Ящера, он остановил взгляд на тяжелой подставке от бунзеновской горелки, лежавшей на полу среди обломков.

– Простите, док! Будет больно, но толстая шкура вас защитит!

Не прекращая крутить обмотанный цепью баллон, Ящер обернулся к Человеку-Пауку:

– Что ты?…

Использовав последние капли паутинной жидкости, Питер захлестнул нитью подставку и метнул ее прямо туда, где поврежденный дьюар был готов вот-вот треснуть. Убедившись, что выстрел последней надежды угодил в цель, он прикрылся перевернутым столом, как щитом…

Баллон треснул и взорвался. Взрывная волна ужасной силы ударила в стол, за которым укрылся Человек-Паук, вышвырнула его сквозь раскрытую дверь лаборатории и ударила о противоположную стену тоннеля. Человек-Паук врезался спиной в осклизлую кирпичную кладку, и замороженная столешница, принявшая на себя удар, разбилась о его грудь, будто лист стекла. Несколько капель жидкого азота, попавшие на руку, обожгли хуже любой кислоты.

Но большая часть вырвавшегося на волю сжиженного азота накрыла лабораторию. Ящер взревел от невыносимой боли, и его вой – пусть совершенно нечеловеческий – заставил Питера страдальчески сморщиться.

Давление азота сравнялось с атмосферным. Превращаясь из жидкости в газ, он ледяным туманом потек из лаборатории в канализацию. Придерживая обожженную руку, Питер поднялся на ноги, шагнул к входу и заглянул внутрь.

– Доктор Коннорс?

В клубах ледяного пара показался силуэт Ящера. Трясясь всем телом, зажмурив глаза, он почти вывалился из лаборатории, двигаясь к Питеру. Паучье чутье предупредило о нападении, но, оглушенный взрывом и терзаемый болью, Человек-Паук не успел среагировать вовремя.

Когти сомкнулись на его груди, проткнув ткань и вонзившись в кожу. Но желтые глазки рептилии часто заморгали, жуткая вытянутая морда начала уменьшаться.

– Коннорсу никогда не освободиться от меня! Я буду с ним всю жизнь! Вс-с-сю ж-шшш…

Когти твари разжались. Превращение завершилось.

Некоторое время оба сидели на грязном полу тоннеля, тяжело дыша и осматривая свои раны.

Первым нарушил молчание Коннорс:

– Похоже, я снова в долгу перед тобой.

– Э-э… не стоит благодарности.

– В лаборатории где-то была мазь от обморожений… – опершись на единственную руку, доктор встал и заглянул в лабораторию. Система внутренней вентиляции успела очистить воздух от клубов ледяного газа, и больше ничто не мешало оценить масштабы разгрома, учиненного в лаборатории. – Если только удастся ее найти.

Пока оба они копались в обломках, Человек-Паук описал доктору логово Сильвермэйна.

Отыскав тюбик с мазью, Коннорс бросил его паутинометчику.

– А что, разумно. Под действием эликсира он эволюционирует, поднимается к той ступени развития, где память о прошлом ни к чему. Конечно же, человек вроде Сильвермэйна, всю жизнь живший и дравшийся только ради себя, сопротивляется этому всеми зубами и когтями. Выходит, что эликсир раз за разом уничтожает его личность, а Сильвермэйн раз за разом создает ее заново.

– Значит, без всех этих реликвий он снова все забудет?

«Например, тайну моей двойной жизни?»

Коннорс пожал плечами.

– А когда ему промывает мозги? – спросил Человек-Паук. – В конце цикла?

– Точно не знаю. Как ученый, могу сказать, что и до того, как мозг сформируется, и после того, как мозг от старости перестает функционировать, ни о какой памяти не может быть и речи. Как знать, что Манфреди вспомнит, а что забудет в этих попытках сохранить свое «я»?

Выжав на ладонь порцию мази, Питер начал втирать ее в обмороженную кожу. Вначале от этого стало только больнее, но вскоре боль утихла, сменившись приятным теплом, растекшимся по мышцам от кисти до плеча.

– Так прав Сильвермэйн или нет? Есть ли способ остановить все это?

– Судя по тому, что я прочел, – нет. Но чем больше я стараюсь понять, как именно действует этот эликсир, тем сильнее чувствую себя, будто Маккой из «Звездного пути». В конце концов, я биохимик, а не лингвист и… и не волшебник, – заметив на полу обрывки силикона, он подобрал то, что осталось от снятого со скрижали слепка. – И потому я не стану продолжать эти изыскания. Вероятнее всего, так будет лучше, – он пристально взглянул на стенолаза. – В какой-то момент процесс старения начинает ускоряться. Поэтому Сильвермэйн становится все отчаяннее и все опаснее, пока цикл не начнется заново. Почему бы просто не отдать ему скрижаль? Это ему все равно не поможет.

Человек-Паук покачал головой, взвешивая возможные последствия.

– Не обижайтесь, док, но – что, если вы ошибаетесь?

«Кроме этого, все намного сложнее. Если отдать скрижаль Сильвермэйну, Ванесса Фиск не станет помогать тете Мэй».

Пора было идти. Он поднялся.

– С удовольствием помог бы прибраться, но мне нужно принять кое-какое решение. И разобраться с кое-каким чокнутым самовлюбленным бандитом.

– Понимаю, – Коннорс окинул взглядом разоренную лабораторию. – Пожалуй, можно считать, что мои меры предосторожности частично оправдали себя. Вот только цепи определенно должны быть прочнее.

* * *

НА ЭТОТ РАЗ все старания Питера Паркера привыкнуть к тому, что жизнь – сплошная череда перемен, пропали даром. Новый спуск ко дну Ист-Ривер ничем не отличался от первого. И вонь, ударившая в ноздри, едва он вынырнул на поверхность, была той же самой. И тягостные чувства человека, оказавшегося – буквально – между двух огней, были все теми же. И, кстати, скрижаль, основная причина его невзгод, не менялась ни на йоту на протяжении многих тысяч лет…

Взобравшись на опору моста, он устроился на ее углу и уставился на реликвию. Какова же ее истинная ценность? На что она годна? Смотря для кого…

«Эти древние чудаки думали, что это путь к высшей ступени развития человечества. А Сильвермэйн думает, что это способ остаться таким, как есть. А Ванесса Фиск считает, что скрижаль поможет сделать так, чтобы в ее семье все стало как раньше. А я… А я так думаю: лучше всего сделать из нее пресс-папье. Или подставку для лампы».

Подняв взгляд, он вдруг вспомнил, как близко отсюда погибла Гвен. Перед глазами возникло ее лицо, а за ним, невдалеке – лица дяди Бена и капитана Стейси. Они не могли помочь Питеру хотя бы советом – ужасный выбор предстояло сделать ему самому. Но он чувствовал: все они верят в него и знают, что он сделает все, что только сможет.

«В каком-то смысле я понимаю отчаянье Сильвермэйна. Не потому, что у меня есть важная причина навеки остаться Питером Паркером – черт побери, как часто мне хочется побыть кем-то другим. Я просто очень не хочу забывать тех, кого любил».

Конечно, на свете всегда будет оставаться такое, чего он не в силах изменить. Но дядя Бен, капитан Стейси и Гвен – жизнь с ними, любовь к ним – изменили его самого. Они научили его сдержанности, терпению, умению вовремя отступить на шаг…

Оставалось только надеяться, что он достаточно изменился.

Глава двадцать восьмая

БЕЗВКУСНАЯ позолоченная рама местами облупилась, из-под позолоты проглядывало дешевое почерневшее дерево, но это не мешало зеркалу служить по назначению. Изучив свое отражение, Сильвермэйн щелкнул кнопкой диктофона и начал описывать то, что увидел, для самого себя – будущего.

– Пятый десяток. По-моему, сейчас я где-то на пятом десятке. Появились морщины вокруг глаз… как их там называют? Гусиные лапки. Больше новых морщин нет, но те, что были, стали глубже. Появилась «соль с перцем» в волосах. Но вот что забавно: физически я не ослаб. Наоборот, я вроде бы стал еще сильнее, – в доказательство он поднял шлакоблок и запустил его в полумрак. Ударившись о дальнюю стену, шлакоблок разлетелся вдребезги. – Сильнее, чем когда-либо. По крайней мере, насколько я помню. Вот таково мое тело, но есть еще кое-что. То, за что придется драться тебе, если я в этот раз не справлюсь сам. Эй, а стоит ли обращаться к тебе «ты»? Ты же на самом деле – я! Ладно, ты понимаешь, о чем я. Ты – мое будущее.

Еще раз взглянув в зеркало, он на миг позавидовал будущему Сильвермэйну – тому, у кого вся жизнь была впереди.

– Но вот в чем дело. Чувствую-то я себя прекрасно, но всякая всячина внутри, в голове, начинает исчезать. Нет, мозги в порядке, соображают, но вот воспоминания, слова, всякие мелочи – все это куда-то ускользает. Что останется, что забудется? Поди знай. Хуже всего то, что я сам не знаю, о чем забыл – как помнить о том, чего не можешь вспомнить? Приходится каждые минут десять обходить весь дворец памяти и смотреть, не покажется ли что-нибудь незнакомым.

Говоря, он переходил от реликвии к реликвии, от одной истории к другой, освещая их фонарем в поисках чего-либо незнакомого.

– В первый раз меня арестовали в двенадцать лет. Пырнул Микки Калисо в морду разбитой бутылкой. Его жирная рожа и без того была – вылитый гамбургер. А потом, в школе, в шестом классе, учительница была… была…

Память рассыпалась, точно обветшавшая стена. Раствор больше не держал кладку, и кирпичи вываливались из нее один за другим. Недалек час, когда вся стена рухнет…

Он даже песню опять забыл! Лихорадочно пролистав записи в диктофоне, Сильвермэйн нашел нужную и включил воспроизведение, но с трудом мог поверить, что голос – действительно его собственный. Все было так, как и сказал этот говорящий крокодил: эликсир пожирал его личность. И от этого он каким-то образом должен был стать совершеннее.

Сильвермэйн изо всех сил ударил себя в живот.

– Это никакое не совершенство! Нет! Я не позволю! Я не позволю!..

Но у эликсира не было ни ног, которые можно переломать, ни рожи, которую можно расквасить, ни сердца, которое можно вырвать.

Сильвермэйн и без того был напуган, а неожиданный скрежет дерева о бетон вызвал в нем такой глубинный, животный страх… Он и не думал, что кто-либо, кроме совсем уж маленьких детей, может испытывать подобное. Схватив томми-ган, он включил фонарь, примотанный к стволу изолентой, и развернулся к лестнице.

– Кто там? Федералы? Как вы меня нашли?

Двое пришельцев замерли в луче фонаря – стройная, безупречно одетая дама и… либо какой-то треклятый монстр, либо дверь, отрастившая руки, ноги и голову.

– Прекратите торчать на лестнице, – взревел Манфреди, – как пара… пара… – слово забылось. – Выходите на свет, а то… а то «тра-та-та» сделаю!

Женщина не шелохнулась, но мужчина шагнул вперед. По крайней мере, имени этого великана Сильвермэйн не забыл.

– Марко? Я тебя не звал. И… Эй, про это место не знает никто – даже ты! Ты следил за мной, глупый пес!

Марко протянул к нему руки ладонями вверх, словно показывая, что его нечего опасаться.

– Нет, мистер Сильвермэйн. Клянусь, я раньше никогда не видел этого места. Мы и не знали, что вы здесь!

Но Сильвермэйн не поверил в это. В этом просто не было никакого смысла. Марко явился сюда, и это само по себе означало опасность.

– Врешь! Думаешь, я дурак? Думаешь, ничего не помню?

Сам удивившись собственной прыти, бывший главарь Маггии рванулся к лестнице. Это было, как будто летаешь во сне. Почти не касаясь ногами пола, он домчался до лестницы и хлестнул тыльной стороной ладони по морде непослушного пса.

– Я все помню!

Пощечина вышла сильной – намного сильнее, чем он собирался ударить.

– И это помню! А ты?

Но Марко даже не дрогнул. Он оглянулся на даму, точно она могла ему чем-то помочь.

Раздосадованный, Сильвермэйн схватил Марко за подбородок и развернул его лицом к себе.

– Нет! Как смотрел на меня, так и смотри! Хоть весь сгнию, чтоб только глаза остались, а все равно не забуду, как обходиться с предателем!

Марко покраснел от стыда:

– Но я не заслу…

Сильвермэйн вновь хлестнул его по щекам. На этот раз голова Марко мотнулась вбок, и он рухнул на колени. Резкий звук эхом раскатился по подвалу.

– Вот чего ты заслуживаешь!

Женщина ахнула и кинулась прочь, но Сильвермэйн ухватил ее за тонкое запястье:

– А ты стой и смотри! Это мой пес! Мой! Я его честно украл!

Странно, но ее бледное лицо сделалось спокойнее. Казалось, она… жалеет его!

– Вы сами себе противоречите. Это совершенно неразумно.

Сильвермэйн задрожал. Мысль о том, что она может оказаться права, повергла его в ужас, но он не хотел, не мог показывать этого. Разжав пальцы, он оттолкнул ее. Она упала на ступени. Кто она? Его бывшая зазноба? А он опять был с ней слишком груб?

Вынув из кармана пачку денег, он швырнул ей полусотенную. Покружившись в воздухе, бумажка запуталась в складках ее роскошного плаща.

– Уматывай, цыпа. Вот тебе на такси. Я тебе потом позвоню.

– Прекратите.

– Кто это сказал?

Это был все тот же Марко. Голос его звучал вызывающе, но взгляд были покорно опущен. Нависнув над великаном, Сильвермэйн подбоченился.

– А что ты мне сделаешь? Заплачешь?

Сильвермэйн замахнулся, чтобы ударить его еще, но на этот раз Марко поднял руку.

– Нет! Только не при ней!

Огромная лапища вцепилась в локоть Сильвермэйна, но, стоило Манфреди поднажать – и огромное тело Марко подалось назад.

Он сделался безумно сильным. Неужели этот крокодил Коннорс и здесь был прав? Чем больше он забывает самого себя, тем могущественнее становится?

Марко поднял голову и взглянул ему в глаза.

– Клянусь, босс, я не знал, что вы здесь!

– Врешь! Тогда что ты здесь делаешь с…

Он знал эту женщину. Он знал, что знает ее! Сильвермэйн напряг умственные силы, словно мозг его был такой же мышцей, как все прочие мускулы. Если как следует поднапрячься, то это огромное белое пятно в голове поддастся, и…

И на этот раз оно поддалось.

Нужные слова тут же вернулись, и Манфреди вновь обрел свое место в мире.

– Ванесса Фиск! Баба Кингпина! Это ты привел ее сюда?

– Я просто ее охранник! Подрабатываю на стороне!

Сильвермэйн упер ствол томми-гана в висок Марко.

– Врешь. Вопрос только в том, кого убить первым – тебя или вдову, чтобы ты полюбовался, как я вышибу ей мозги!

Сверху раздался гулкий треск – такой громкий, что Сильвермэйн даже засомневался: может, ему это только кажется? На пол посыпались куски штукатурки и обломки дерева. В потолке появилась небольшая дыра. Гибкая, стройная фигура спрыгнула вниз, перевернулась в воздухе, как гимнаст, и приземлилась прямо на сложенный из шлакоблоков пьедестал.

– Мягкая посадка! Привет, ребята. У вас тут что – олимпиада?

– Ты в этом прикиде – вылитый придворный шут. Прочь с моего трона!

Шут примирительно поднял руки:

– Спокойно, дедуля. Да будет тебе известно: Марко не врет. Это я пригласил их сюда.

– Так я и поверил! Откуда тебе было знать…

Сильвермэйн сморщился так, что его лицо стало похоже на высохшую тыкву, готовую вот-вот треснуть. Что-то особенное, что-то важное насчет этого клоуна буквально вертелось в голове, но никак не давалось в руки. А! Вспомнил! Перехватив томми-ган левой рукой, он принялся хлопать себя по бокам, по спине, ощупывать одежду, словно пытаясь почесаться там, куда не мог дотянуться.

– Босс, что с вами?

– Заткнись! Не видишь – я занят!

Тем временем женщина Фиска окликнула взгромоздившегося на трон шута:

– Человек-Паук! Что все это значит? Я сделала так, как ты просил…

Но ряженый идиот поднял руку, призывая ее к молчанию.

– Минутку терпения, миссис Фиск. Доверьтесь мне.

Наконец Сильвермэйн нащупал то, что искал – небольшой бугорок на краю полы пиджака. Сорвав с себя паучий маячок, он швырнул его на пол и раздавил каблуком.

– Стенолаз, так? Нет, Человек-Паук! До сих пор мыслишь, как сопливый недоумок, да? Ты хоть понимаешь, что будет дальше? Знаешь, что я с тобой сделаю?

Сильвермэйн мог бы поклясться, что брови противника под маской дрогнули.

– Это вопрос или как? – спросил Человек-Паук.

– Имена, идиот! Я знаю имена всех твоих…

– Окей, окей, крестный папаша, я уже слышал предложение, от которого не могу отказаться. Тебе нужно это, верно?

Вскарабкавшись по стене на потолок и повиснув прямо над головой Сильвермэйна, Человек-Паук выдернул из-за спины серебристый футляр и вынул из него плоский, покрытый письменами камень. Сильвермэйн тут же понял, что это. Это он вспомнил бы, даже если бы Ванесса Фиск не выпалила:

– Скрижаль!

Камень был тускл, знаков было не разобрать в полумраке, но взгляд Сильвермэйна тут же прилип к нему, будто к драгоценнейшему из бриллиантов. Вот то, что он так хотел получить, то, в чем нуждался больше всего на свете. Последний камень в здании его дворца…

Неизвестно, сколько времени Сильвио Манфреди мог бы глазеть на него, если бы не шепот Ванессы Фиск:

– Последняя надежда моего мужа…

И этот вероломный пес тут же откликнулся:

– Миссис Фиск, если хотите, чтобы я добыл ее для вас, только прикажите.

– Нет! Она моя!

Сильвермэйн бросился вперед. Один удар в грудь поднял Человека-Гору в воздух и отшвырнул прочь. Врезавшись головой в шлакоблочный трон, гигант упал на пол.

– О-о! – воскликнул Человек-Паук. – Вот что значит хорошо кушать кашку! Как ты…

Манфреди хрустнул костяшками пальцев.

– Это все эликсир, Паучок. Он делает меня сильнее. Ты и не представляешь насколько. Может, не будешь понапрасну усложнять себе жизнь и просто отдашь мне эту штуку?

Человек-Паук помахал скрижалью перед носом Сильвермэйна.

– Можешь облизываться на нее, сколько хочешь, но она тебе ничем не поможет. Ты ведь не можешь даже прочесть ее, не так ли?

Ванесса Фиск рванулась вперед – нет, не к скрижали, но к упавшему Марко. Похоже, ее заботливость помогла этому псу оправиться от удара.

Но для Сильвермэйна это было уже неважно. Для него на свете не осталось ничего важнее скрижали. Только камень. Он был так близок! Сильвермэйн протянул руку и едва не схватил его, но в последнее мгновение Человек-Паук отдернул скрижаль и поднял ее над головой.

– Дай сюда!

Но Человек-Паук двинулся по потолку к лестничному пролету, ведущему наверх, в основную часть склада.

– Послушай меня. Ты в ловушке, приятель. Похоже, ты обречен стареть, молодеть и снова стареть… целую вечность. Типа этакого навороченного Питера Пэна, только уродливого, как задница, и без Венди, рассказывающей сказки.

– Ошибаешься. Все, все хотят меня одурачить! Думают, я стар, слаб, одной ногой в могиле, но никому не удастся одурачить… одурачить…

Марко навострил уши.

– Босс, вы… только что забыли свое имя?

Манфреди повернулся к нему и вновь устремил взгляд на скрижаль над головой. Скрипнув зубами, он напружинился.

– Мне не нужно имя! Я и так точно знаю, кто я!

С этими словами он прыгнул – быстрее и выше, чем когда-либо, даже в те времена, когда был мальчишкой – и схватил скрижаль.

* * *

– ДАВАЙТЕ! – вскричал Человек-Паук, махнув рукой Марко и Ванессе Фиск. – Действуйте!

Он собирался воспользоваться реликвией, чтобы выманить Сильвермэйна из подвала, но обезумевший босс преступного мира как-то умудрился прыгнуть с места вверх на целых десять футов. Конечно, Питер не выпустил скрижаль, но теперь на ней повис Сильвермэйн.

«Вот и конец плану А! Настало время импровизаций».

Он выстрелил паутиной вверх – высоко-высоко, к самым стропилам полуразрушенного склада. Пройдя сквозь бреши в перекрытиях верхних этажей, нить надежно захлестнула одну из уцелевших поперечных балок, поддерживавших крышу. Напрягая мускулы, Человек-Паук качнулся и взлетел вверх, увлекая за собой и скрижаль, и вцепившегося в нее мертвой хваткой бандита.

Пятьдесят футов, сто… Гофрированное железо колоссальной кровли угрожающе заскрипело. Сильвермэйн извернулся, пытаясь вырвать скрижаль из рук стенолаза. Похоже, он не замечал, с какой высоты ему предстоит падать, а может, просто плевал на это.

По лицу Сильвермэйна побежали морщины.

– Пусти! – прохрипел он.

«Да он стареет на глазах!»

– Нет, это ты пусти!

Волосы гангстера совсем побелели, но глаза сверкали, будто черные угли.

Перехватив скрижаль и освободив одну руку, Манфреди потянулся к Человеку-Пауку. Паучье чутье затрепетало в затылке. Но прежде, чем Питер понял, что происходит, острые, костлявые пальцы Сильвермэйна вонзились в его бицепс.

– Ай!

«Безумная силища! Как такое возможно?»

Человек-Паук выпустил нить паутины, и оба они понеслись вниз. Извернувшись в воздухе, он сумел вырвать камень из рук Сильвермэйна и растянул под противником клейкую паутинную сеть в надежде изловить гангстера, но в то же время не позволить ему разбиться.

Человек-Паук приземлился на ноги. Сильвермэйн угодил прямо в приготовленную для него сеть – и тут же разорвал ее в клочья!

«Моя паутина на разрыв прочнее стали. Ни одному нормальному человеку такое не под силу, не говоря уж о старике, которому на вид за семьдесят».

Но облик Сильвермэйна изменился не только из-за возраста. Нет, он не мерцал в темноте и не искрился, потрескивая разрядами, как Галактус. Но, несмотря на ночную тьму, казалось, что Сильвермэйн стоит в лучах полуденного солнца.

– Думал взять меня измором? Надеялся, что я ослабею и не в силах буду драться?

«Ага. Так и было задумано».

Сильвермэйн втиснул пальцы в щель между двумя ржавыми листами железа, из которых была сделана стена склада.

– Но я становлюсь все сильнее!

«Конечно, чем дальше он эволюционирует, тем меньше должно оставаться от его личности. Но сейчас-то что делать? Стоять со скрижалью в руках и ждать, надеясь, что он вот-вот возвысится духом и запоет „кумбайя“? Или все же попробовать одолеть его, пока он не прикончил меня?»

Здание загрохотало. Оторвав от стены лист металла, Сильвермэйн метнул его в Человека-Паука. Лист устремился к цели, со свистом рассекая воздух, грозя разрубить Питера надвое. Человек-Паук вспрыгнул на его ржавую поверхность, пробежал вперед и соскочил на пол – на то же самое место, где стоял до прыжка.

«Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте…»

Сильвермэйн бросился к нему. Увернувшись, Питер прыгнул на стену и поспешил взобраться повыше.

«Может, если отвлекать его достаточно долго, то?…»

Он помахал Сильвермэйну скрижалью.

– Похоже, ты уже набрал столько сил, сколько возможно. Зачем тебе этот древний камень?

Свет, окутавший Сильвермэйна, сделался ярче, блики на сморщенном лице сравнялись в белизне с его сединой.

– Чтобы закончить дворец. Чтобы быть… быть… быть…

Человек-Паук склонил голову набок.

– Или не быть? Ну, я просто пытаюсь помочь.

– Чтобы быть самим собой! Я – Сильвио Манфреди! Родился в Корлеоне, на Сицилии. Мать погибла, закрыв меня от пуль, а бабка возненавидела меня за это! У меня никогда не было ничего своего – я все отнимал у других! Я никогда не знал, не испытывал и не причинял людям ничего, кроме страданий!

Чем больше он говорил, тем слабее становилось его сияние.

Человек-Паук нахмурился.

– Поверь мне. Не мне бы об этом говорить, но… Если ты вправду так о себе думаешь, стоит ли цепляться за такую личность? Отчего бы просто… не расстаться с ней?

– Оттого, что я не хочу!

С этими словами Манфреди бросился бежать. Поначалу Человек-Паук решил, что он направляется наружу. Но гангстер затормозил у высокой внешней стены склада, возле основания опоры из двух двадцатифутовых стальных балок – одной из немногих, на которых еще держалась продольная несущая балка. Ухватившись за нижнюю часть опоры, Сильвермэйн потянул. Полностью вырвать балку ему не удалось, но боковая стена склада целиком накренилась внутрь, в сторону Человека-Паука.

– Эй, полегче! Сейчас все рухнет!

– Не указывай, что мне делать, букашка.

Остановившись, чтобы перевести дух, Сильвермэйн взглянул вверх. Сквозь дыры в кровле внутрь падал свет прожекторов с крыш небоскребов. Высоко в небе сияли несколько звезд, чьим лучам хватило упорства пробиться к земле сквозь завесу электрических огней большого города. Отрывисто хохотнув, Манфреди перехватил балку поудобнее, уперся ногами в пол и вновь потянул стальной брус на себя.

– Может, я и потерял немного сил, но их еще хватит, чтобы расплющить тебя этой штукой!

Манфреди оказался прав ровно наполовину. Ему хватило сил сорвать нижнюю балку с основания, но использовать ее как оружие или хотя бы удержать от падения он уже не смог.

Даже без паучьего чутья было ясно: если не предпринять чего-нибудь немедленно, склад рухнет. Невольно выпустив из рук скрижаль, Питер бросился к падающей опоре.

Стальной брус едва не размозжил его череп, но Питер в последний миг подхватил его обеими руками и удержал на весу.

«Осталось самое трудное – поставить эту штуку на место».

Казалось, мускулы рук, ног, спины вот-вот полопаются от натуги. Напрягая все силы, Питер попробовал вернуть нижнюю балку в вертикальное положение. От этого верхняя часть опоры, поддерживавшей продольную несущую балку, пришла в движение. На месте ее удерживали лишь несколько ржавых заклепок. Остальные опоры заскрипели. Склад, так долго простоявший без присмотра, обрушил вниз целую лавину обломков дерева и металла.

Выигрывая дюйм за дюймом, Человек-Паук толкал тяжелый стальной брус вверх. Подошвы его обуви протерлись о шершавый бетон до дыр, но в конце концов ему удалось вставить нижнюю балку опоры обратно в гнездо в основании верхней части.

Но этого было мало. Несущая балка опасно провисла. Огромный вес всего здания лег на нижнюю балку опоры, и она вновь начала крениться в сторону Человека-Паука. Однако ему хватило сил поднажать еще разок и вернуть ее в вертикальное положение.

Склад больше не угрожал рухнуть – но лишь до тех пор, пока Питер не отпустит опору.

Все тело взмокло. Стекая со лба, пот впитывался в маску и заливал глаза.

– Она моя!

Хриплый крик напомнил Питеру о том, что он потерял из виду Сильвермэйна. Окутанный сиянием, ссохшийся, согбенный, облысевший, он стоял на груде обломков, подняв над головой скрижаль.

«Он стащил камень!»

– Я никогда не забуду! Я навсегда останусь собой! Я – Сильвио Манфреди! Сильвио Манфреди!!!

Он мог бы выкрикивать собственное имя снова и снова, но оклик Ванессы Фиск перекрыл и хриплые крики старика, и треск готового рухнуть здания.

– Сильвермэйн!

Перепачканная пылью и известью, она ничуть не утратила величественной осанки. Рядом с ней стоял Марко с каким-то электронным устройством в руках.

– Все твои драгоценные экспонаты облиты бензином. Электронный запал соединен с детонатором, который держит Майкл. Приглашая меня сюда, Человек-Паук попросил сделать именно так. Насколько я понимаю, в обмен на скрижаль.

Ванесса Фиск окинула взглядом паутинометчика, продолжавшего удерживать на месте опору, затем перевела взгляд на скрижаль в руках тяжело дышавшего дряхлого Манфреди.

– Но, судя по всему, скрижаль сменила владельца. Этот камень – последняя надежда вернуть к жизни моего мужа. Посему я готова обменять на него детонатор. Как только мои люди осмотрят скрижаль и убедятся…

– Миссис Фиск, – предостерег ее Человек-Паук, – вы не понимаете. Взывать к его рассудку бесполезно!

В ответ она бросила на него усталый взгляд.

– Но он ведь все еще человек, не так ли? Мой опыт показывает, что любой человек способен прислушаться к доводам разума.

Но яростный рык Манфреди был непохож на человеческий. Разобрать слова в крике, с которым он кинулся к ней, было почти невозможно.

– Мой дворец! Моя земля! Мои стены! Мое небо!

Излучаемый им свет потускнел, заморгал, то угасая, то снова вспыхивая. Во мраке склада казалось, что старый гангстер то исчезает, то возвращается из небытия. Но, как бы он ни был быстр, благодаря разделявшему их расстоянию Марко успел выступить вперед и заслонить Ванессу Фиск от обезумевшего старика.

Манфреди ударил его в грудь. Марко упал. Детонатор выпал из его рук и покатился, отскакивая от обломков на полу. Вначале казалось, что он упадет набок и не причинит никакого вреда, но, пока устройство катилось по полу, его кнопка явственно щелкнула – и не один раз, а целых три.

Снизу ярко полыхнуло желтым и красным. Пламя вырвалось наружу, точно фонтан расплавленного металла.

– Нет!!!

Упав на четвереньки, Сильвермэйн перебрался через тело Марко и бросился вниз. Теперь уже невозможно было понять, что освещает его – внутренний свет или зарево разгорающегося пожара.

Марко поднялся на ноги. Широко ухмыльнувшись, он подал Ванессе Фиск скрижаль, которую сжимал в руке.

– О! Благодарю вас, Майкл.

– Для такой классной леди, как вы – все, что угодно!

Человек-Паук, все еще державший опору, скрипнул зубами.

«Она получила скрижаль и сейчас уйдет… но я не могу бросить Сильвермэйна умирать там, внизу. Пусть он чокнутый, пусть даже моя тайна будет раскрыта…»

– Послушайте, я не могу больше держать! Бегите отсюда, да поскорей!

Марко прикрыл Ванессу Фиск собственным телом, точно щитом, и оба пустились бежать. Как только они скрылись, Человек-Паук смерил взглядом расстояние до охваченной пламенем лестницы, развернулся и отпустил опору. Стоило тяжелому стальному брусу наклониться, Питер оттолкнулся от него обеими ногами и преодолел половину расстояния до лестницы одним прыжком.

Лишенная поддержки опора упала вбок, стена накренилась и начала падать прямо на него. Сжавшись в комок, Питер прыгнул еще раз. Как только вытянутые руки коснулись пола, он подтянулся вперед, подобрал под себя ноги, прыгнул в последний раз и нырнул в подвал, точно в адское пекло.

Наверху громыхнуло так, будто настал конец света. Внизу повсюду полыхал огонь. Языки пламени плясали вокруг, извивались, отбрасывая мириады причудливых теней, слизывая и пожирая все, кроме камня. Стоя в самом сердце пожара и все еще светясь странным внутренним светом, Сильвио Манфреди пытался выхватить из огня корчащиеся, чернеющие на глазах страницы.

– Пора убираться отсюда! – крикнул Человек-Паук, с трудом пробившись к нему.

Сильвермэйн оглянулся на его голос. Он стал неимоверно, невероятно стар. Лишь глаза его остались теми же – точно такими же, как у мальчишки, забравшегося в полицейское хранилище всего несколько дней назад.

Покачав головой, Манфреди бросился прочь, волоча за собой шлейф из пепла от зажатых в руке тлеющих страниц. Человек-Паук погнался за гангстером сквозь лабиринт его дворца, но тут сверху вновь раздался оглушительный грохот.

Предупрежденный паучьим чутьем, Человек-Паук отскочил в сторону за миг до того, как часть перекрытия над подвалом обвалилась. Сильвермэйн упал, и лавина бетона и стали рухнула на него, придавив ему ноги и одну руку. Не обращая внимания на опасность и боль, Человек-Паук метнулся к нему и принялся разбирать завал. Паучье чутье вновь встрепенулось: жуткий скрежет наверху означал, что складу еще не конец. Но Питер продолжал трудиться, освобождая старика из-под обломков.

Вдруг веки Сильвермэйна дрогнули. Открыв глаза, он поднял свободную руку и судорожно сжал пальцы, изо всех сил пытаясь вспомнить то, что когда-то слышал.

– Эй, Паучок, так как оно называется? Ну, помнишь? Что за зверь утром ходит на четырех ногах, днем – на двух, а вечером – на трех? Как он называется? Это какая-то великая тайна. Сдается мне, если я разгадаю ее, то стану так богат, что…

И тут веки его сомкнулись. Внутренний свет угас. Казалось, он мертв.

Человек-Паук сдвинул брови и продолжал откапывать старика.

Сверху вновь донесся грохот, на который будто отозвалось паучье чутье. Уцелевшие остатки потолка дрогнули, готовые вот-вот обвалиться. Прежде чем Питер успел освободить бывшего босса Маггии, Манфреди вновь открыл глаза. На этот раз в них не было ничего, кроме прежнего угольно-черного алчного блеска.

– Кто ты? – прохрипел он.

То были его последние – и в то же время первые – слова.

Остатки потолка рухнули. Человек-Паук хотел было остаться на месте, но на этот раз паучье чутье не ограничилось предупреждением и заставило его отпрыгнуть прочь. Многотонные стены и крыша рухнули, завалив подвал, погасив пламя, уничтожив обгорелые остатки дворца памяти – похоронив все.

* * *

В НЕСКОЛЬКИХ кварталах от опасного места Ванесса Фиск стиснула в руке скрижаль, глядя, как рушится, оседает вниз громада заброшенного склада. Пламя пожара вспыхнуло напоследок и погасло, оставив за собой огромное черное пятно – точно брешь на месте зуба, выпавшего из пасти гигантского чудища.

Она взглянула на человека исполинского роста, стоявшего рядом. Рана на его плече сочилась кровью, одежда превратилась в лохмотья, пока он оберегал ее от опасности. Голова его была покорно опущена, однако он то и дело искоса, украдкой поглядывал на Ванессу.

Он чем-то напоминал ей мужа, Уилсона – в обоих чувствовалась огромная сила. Но очевидные различия только усилили тоску по мужу.

– Майкл, я не знаю, какие чувства внушаю вам. Но, если бы речь шла о чувствах, я сказала бы, что в моей жизни есть место лишь одному мужчине.

– Понятно. Вам ничего такого не придется говорить. Правду сказать, мне очень хотелось бы, чтоб не пришлось. Мне пора.

С этими словами он двинулся прочь.

– Подождите, я ведь не расплатилась с вами.

Но он не остановился.

– Не-а. Мне не надо.

Чем дальше он уходил, тем меньше казалась его фигура. Вскоре она скрылась из виду, слившись с прочими темными тенями ночи. Ванесса печально вздохнула.

– Ага, мне тоже вроде как жаль этого дуболома.

Вздрогнув, она обернулась. За ее спиной в воздухе покачивался вниз головой Человек-Паук.

– Ты жив.

– По-моему, да, – он пожал плечами – застенчиво, как многие юноши, не успевшие с возрастом обрести уверенность в себе. – Впрочем, жизнь – только сон, верно?

– А Сильвермэйн?

– Его завалило, а может, он… Не знаю. Я не смог отыскать его. Поверьте, я пытался, но в огне не разглядел ничего, – он скрестил руки на груди. – А вот вас, в отличие от него, нашел легче легкого. За это время вы могли бы уже покинуть город.

Ванесса протянула ему скрижаль.

– Я решила отдать ее тебе.

Он принял древний камень.

– Я с самого начала именно это и предложил бы, но надеялся, что на вас, так сказать, снизойдет озарение.

Ванесса кивнула.

– Я не сомневалась в твоих словах, когда ты объяснял, как действует этот эликсир, но окончательно поняла, во что превратился Сильвермэйн, только когда он бросился в огонь. Такой судьбы я не пожелала бы никому, а мужу – тем более. Придется искать другой выход.

– Жаль, что не могу пожелать вам удачи в этом, но… Сами понимаете.

Ванесса понимала его. Прекрасно понимала. Однако она надеялась: когда-нибудь ей удастся доказать, что он неправ, когда-нибудь весь мир увидит мужа таким же, каким видит его она.

Повернувшись к ней спиной, Человек-Паук спрятал камень обратно в серебристый футляр. Усталость и боль так притупили его бдительность, что Ванессе легко удалось незаметно отступить в тень и скрыться.

Глава двадцать девятая

ТО БЫЛО далеко не первое утро, проведенное Питером Паркером в борьбе с болью во всем теле. И уж точно не последнее – на этот счет он не питал никаких иллюзий. Скрижаль он передал в Щ.И.Т. и решил, что даже знать не желает, куда они ее денут.

В конце концов, Ванесса Фиск была права. Эликсир древней скрижали был слишком опасен для любого, в том числе и для тети Мэй.

«Все Сильвермэйновы записи обо мне уничтожены вместе со складом. И, если он как-то ухитрился остаться в живых, то, скорее всего, даже не вспомнит о Питере Паркере».

Но облегчения от мысли о нерушимости его тайны хватило ненадолго – лишь до тех пор, пока Питера вновь не охватило беспокойство за тетю Мэй. К счастью, день был свободен от лекций, и Питер вполне мог посвятить его своим прямым обязанностям – заботам о ней.

«А если Анне Уотсон захочется все это время испепелять меня взглядом, пускай. Какая разница, что думают обо мне другие? Впрочем, разница, может, и есть… но я привыкну».

Вот только сначала ему предстояло нанести еще один визит, и откладывать это было нельзя.

Конечно, Питер был готов к неприязни со стороны профессора Блэнтона. Но, стоило ему постучать по косяку распахнутой двери в его кабинет, лицо профессора сделалось таким, точно он готов броситься в окно, лишь бы убраться подальше.

– Прошу прощения! Профессор, я не хотел вас напугать. Пожалуйста, уделите мне немного времени.

Блэнтон кивнул.

– Входите, Питер. У меня… через пять минут лекция, но… если хотите, я отменю ее. Боже милостивый, вы ведь не собираетесь оставить у меня на хранение выручку от торговли наркотиками?…

Говоря, он то и дело поглядывал через плечо Питера, словно опасаясь, что за его спиной вот-вот появится Сильвио Манфреди.

От изумления Питер вытаращил глаза.

– Нет! Ничего подобного! Совсем наоборот! Я хотел сказать, чтоб вы не волновались и не делали для меня никаких исключений! Мне ничего такого не нужно. То есть ничего сверх того, что вы сделали бы для любого другого студента.

Блэнтон поднял бровь.

– Что ж, Питер, это весьма… благородно, но – что, если… некоторые… не разделяют вашей этики?

– Об этом я и хотел сказать. Ни для кого не секрет, что я фотографирую Человека-Паука. Бандиты, угрожавшие вам, пытались воспользоваться мной, чтобы добраться до него. Поверьте, сэр: я и предположить не мог, что они вздумают давить на вас. Но Человек-Паук уверяет, что все кончено. Плохих парней больше нет, и я очень-очень сожалею, что эта история коснулась вас.

Блэнтон не спешил успокаиваться, но, по крайней мере, больше не выглядел так, будто готов спрятаться под стол.

– И, если вы хотите провалить меня на экзаменах или снова потребуете временно отстранить меня от учебы, я пойму вас целиком и полностью. Я бесконечно благодарен за предоставленные мне возможности, но понимаю, что был ужасным студентом, и готов понести заслуженное наказание.

Подняв красную ручку, Блэнтон постучал ею о стол.

– Их больше нет? Вы уверены?

– Абсолютно. Слово даю!

Блэнтон задумался, опустил взгляд к работе, которую проверял до прихода Питера, и крест-накрест перечеркнул красными чернилами решение первой задачи. Похоже, это доставило ему удовольствие: вновь подняв взгляд, он сделался гораздо больше похожим на себя прежнего.

«Минутку. Уж не моя ли это работа?»

– Мистер Паркер, ваша тетя серьезно больна, а я – не какое-нибудь чудовище. Кроме этого, в дисциплинарном комитете решат, что я выжил из ума, если я вновь обращусь к ним с требованием, которое сам же только вчера отозвал. Все останется без дальнейших последствий, и предоставленная мной отсрочка – в силе.

– Ура!

– Но учтите: больше отсрочек не будет.

– Я понимаю. Благодарю вас.

С этими словами Питер тихонько покинул кабинет, но не успел пройти и половины коридора, как в кармане зажужжал телефон. Сообщение из госпиталя… Немедленно перезвонить… Зачем? Неужели…

«Нет. Нет, нет, нет…»

Палец, потянувшийся к строке быстрого набора, будто увяз в густой патоке. Казалось, каждая пауза между гудками тянется целую жизнь. К счастью, объясняться с дежурной медсестрой не пришлось: трубку снял сам доктор Бромвелл.

– Хорошие новости, Питер! «Обетихоль» действует превосходно. Билирубин уже в норме, и завтра утром мы выведем ее из комы.

Питер встряхнул головой. Уж не ослышался ли он?

– То есть опасность миновала?

– Э-э… да.

Облегчение накрыло Питера с головой так внезапно, что он не удержался от радостного смеха.

– Фантастика! Но, док, я ничего не понимаю. «Обетихоль» – это ведь то самое экспериментальное средство, верно?

– Да, конечно. Твоя тетя подписала согласие на любые процедуры перед тем, как мы погрузили ее в искусственную кому.

– Но нам же нечем заплатить. Не могу поверить, что в страховой компании вдруг передумали.

– Нет. Лечение оплачено Ванессой Фиск. Она оставила тебе записку. Там сказано, что ты со своей стороны выполнил какой-то договор наилучшим образом, хотя результат и не оправдал ее надежд.

«Марко был прав. Она – классная леди!»

* * *

ВАНЕССА ФИСК не слышала ничего, кроме шипения аппарата искусственного дыхания, и не видела ничего, кроме мерно вздымающейся и опадающей груди мужа. Расправив плечи, выпрямив спину, она застыла в роскошном кресле у его кровати и думала лишь об одном. Быть может, он все-таки здесь? Быть может, вопреки всем ее сомнениям, сумеет услышать ее?

Нет, она не изменила прежнего мнения в какой-то определенный момент. Она просто заговорила:

– Уилсон… Без тебя мне хотелось умереть. Знаю, мы говорили это друг другу тысячи раз, но в этот раз все было иначе. Пустота, оставшаяся после твоего ухода, была так глубока, что хотелось закрыть глаза и броситься за тобой, в бездну. Остановило меня лишь одно: я знала, что Ричард и в этом будет винить себя. Поэтому я и живу дальше, двигаясь из одного дня в другой точно так же, как этот аппарат заставляет тебя дышать – механически, без смысла, без чувств.

– И вдруг, едва ли не случайно, у меня появилась надежда. И пусть она оказалась ложной – это заставило меня вновь обратиться лицом к миру. Чем дальше, тем отчетливее я понимала: ты здесь, со мной – в безответных зовах сердца, в лице Ричарда на фотоснимках, и даже в мужчинах, напоминающих тебя не столько сходством, сколько отличиями. Конечно, этого мне никогда, никогда не хватит для счастья, но это придает мне сил не сдаваться, не оставлять поиски способа вернуть тебя к жизни.

Скрип резины о плиты пола заставил ее встрепенуться и обернуться к дверям. Но это оказалась всего лишь нянечка, толкавшая перед собой тележку.

Вспомнив о некоем встревоженном юноше, по ошибке влетевшем в этот коридор всего неделю назад, Ванесса рассеянно улыбнулась.

Интересно, как сложились дела у него?

* * *

ЧЕРЕЗ полчаса Питер, окрыленный доброй вестью, примчался в отделение интенсивной терапии, к кровати тети. Едва увидев его, Анна Уотсон поднялась и направилась к выходу.

– Прошу вас, миссис Уотсон, останьтесь, – сказал он. – Вы ведь тоже член нашей семьи.

Смерив его уничтожающим взглядом, Анна Уотсон удалилась.

У постели тети Мэй Питер провел весь день и всю ночь – грел ее пальцы в ладонях, смотрел, как сходит с ее кожи желтизна. Вспоминал игры, в которые маленьким играл с дядей Беном, и сандвичи, которые готовила тетя, собирая его в школу. Вспоминал – и говорил самому себе: даже если Доктор Осьминог явится терроризировать весь Мидтаун, даже если Носорог снова решит взять банк, даже если начнется конец света, на этот раз пусть с этим разбирается кто-то другой. Он, Питер, должен быть здесь, и ничего важнее для него сейчас нет.

Незадолго до рассвета доктор Фент отключила пентобарбиталовую капельницу и начала готовить тетю Мэй к выводу из комы. Услышав, что через час-другой тетя придет в себя, Питер решил, что Анна Уотсон тоже должна быть здесь в тот момент, когда ее лучшая подруга откроет глаза. Он позвонил Мэри Джейн и попросил ее убедить миссис Уотсон вернуться.

Вскоре Эм-Джей вошла в палату, ведя за собой Анну Уотсон, а также Гарри Озборна и Флэша Томпсона.

Поднявшись, Питер поздоровался с ними.

– Ух ты! Эм-Джей, я знал, что ты умеешь убеждать, но…

Мэри Джейн ухмыльнулась.

– Просто я знала, что Флэшу до сих пор неловко оттого, что он обозвал тебя трусом. А еще, я считаю, друзьям надо держаться вместе. Все равно они ничем особенным заняты не были – всего лишь спали, верно, ребята?

В ответ Гарри буркнул что-то невнятное, а Флэш, подавляя зевок, пробормотал нечто вроде: «Рад, что твоей тете лучше».

Анна Уотсон была явно рада добрым вестям, но отвернулась от Питера:

– Твоей заслуги в этом нет.

– Анна Уотсон! – послышался голос с кровати.

Тетя Мэй, пришедшая в себя, изо всех сил старалась приподняться и сесть. Широко улыбаясь, Питер кинулся к ней.

– Давно проснулась?

Улыбнувшись в ответ, тетя погладила его руку.

– Минут пять назад. Просто было так тихо, спокойно, и ты рядом… Не хватило духу заговорить.

Тетя Мэй подняла взгляд на подругу, стоявшую за спиной племянника, и ее улыбка померкла.

– Анна, мне плевать, сколько лет мы дружим. Но больше я тебе в жизни ни слова не скажу, если ты сию же минуту не извинишься перед моим племянником!

Питер опустил руку на плечо тети, стараясь уложить ее обратно на подушку.

– Легче, легче! Она просто беспокоилась о тебе. Ей не за что передо мной извиняться.

Но тетя шлепнула его по рукам.

– Нет, есть за что! Все эти годы я молчала, когда тебя травили эти хулиганы в школе, потому что твой дядя сказал, что от моего вмешательства выйдет только хуже. Но травля может быть всякой, а хулиганы – не только твоими одноклассниками.

При слове «хулиганы» Флэш робко отступил назад.

– Ты, Анна, этого не знаешь, но он ни в чем не виноват. Это я заставила его поклясться, что он никогда и ни за что не станет рисковать собой из-за меня. Он всего лишь старался сдержать слово.

Анна Уотсон поджала губы.

– Мэй, я… Я даже не подозревала, что ты так к этому относишься.

Мэй откашлялась.

– Ну что ж, в следующий раз дважды подумай, прежде чем разинуть рот и вякнуть хоть слово о том, чего не знаешь!

Миссис Уотсон сглотнула и повернулась к Питеру:

– Прости.

– Невероятно, – шепнула Мэри Джейн, склонившись к уху Гарри. – Обычно, если попал в немилость к тете Анне, это на всю жизнь.

Анна Уотсон вновь повернулась к подруге. На глазах ее выступили слезы.

– Мэй, я просто так беспокоилась о тебе!

С этими словами она наклонилась и поцеловала Мэй в щеку. В ответ та улыбнулась и потрепала подругу по затылку.

– Понимаю, дорогая, понимаю. Я тоже люблю тебя. Мы с Питером принимаем твои извинения.

Анна выпрямилась, и Мэй строго взглянула на друзей Питера.

– А вам я вот что скажу: чтоб я никогда больше не слышала, как кто-то из вас называет Питера трусом! Вы и не подозреваете, чем он пожертвовал. Вам всем следовало бы устроить в его честь обед или вечеринку, чтобы он почувствовал, как вы сожалеете о том, что обидели его понапрасну.

Гарри с Флэшем смущенно потупились и кивнули. Мэри Джейн просияла:

– Эй, к вечеринкам я всегда готова! И миссис Паркер идет на поправку – целая куча поводов для праздника!

Старшая из Паркеров задушевно улыбнулась.

– Какая милая девушка. Верно, Питер? И как чудесно, что все вы здесь. Столько заботы… Но, если вы не против, мне бы хотелось минутку побыть наедине с племянником.

Мэри Джейн потащила всех в коридор, оглянувшись по пути и подмигнув Питеру:

– Увидимся позже, Тигр.

Как только все вышли, Питер снова подсел к кровати тети и облегченно улыбнулся, но тут же наморщил лоб.

– Тетя Мэй, о чем это ты? Ты никогда не требовала с меня никаких клятв.

Он приложил тыльную сторону кисти к ее лбу.

«Вот кто у нас настоящий тигр. У нее в крови наверняка еще полно барбитуратов».

– Цыц. Я в своем уме. Я прекрасно понимаю, что говорю и что делаю.

– Тетя Мэй, я только хотел, чтобы ты знала…

– Питер, я знаю одно: ты – лучшее, что у меня есть в жизни, и я буду любить и беречь тебя, пока жива.

Питер склонил голову ей на плечо. Потянувшись губами к его уху, тетя зашептала:

– Это лечение стоит кучу денег, ведь так? Деньги случайно никак не связаны с этим ужасным Человеком-Пауком?

– Тебе в самом деле нужен ответ? – шепнул Питер, не поднимая глаз.

Тетя легонько дернула его за волосы.

– Нет. Пожалуй, нет. Знаешь, я ведь очень волновалась о том, чем все это может кончиться.

– Я тоже.

– Пока не увидела твоего дядю.

– Ты видела дядю Бена?

– О, да. Он стоял прямо здесь, у кровати, во всей красе, а рядом – прекрасная женщина.

– Вот проказник! И ты приревновала?

– Ничего подобного, – хмыкнула тетя. – Не стал бы он являться ко мне аж с того света с какой-нибудь потаскухой. Скорее, она была похожа на ангела. Очень-очень печального ангела.

«Неужели она вспоминает Ванессу Фиск?»

– Но это чепуха. Важно другое. Он сказал, что ты – его будущее. И я поняла, что то же самое можно сказать обо всех нас. Во мне живут те умершие, кто любил меня, а я буду жить в тебе. После этого я больше не тревожилась, потому что поняла: да, смерть неизбежна, но ведь и жизнь – тоже.

– Я только что перестал беспокоиться о тебе. Давай сейчас не будем о смерти?

– Ну-ну, не волнуйся. Я знаю, нелегко тебе пришлось, но ты ведь уже не маленький. Самое время повернуться лицом к свету. Конечно, горевать о прошлом можно хоть всю оставшуюся жизнь, но много ли в этом проку дяде Бену, мне и бедняжке Гвен? По-моему, самое меньшее, что ты можешь сделать для нас, чтобы все мы продолжали жить в тебе, – это жить самому. Жить собственной жизнью. Растрачивать ее впустую было бы безответственно. Согласен?

– Да, тетя Мэй. Согласен.

Благодарности переводчика

Большое спасибо:

моей жене Светлане за помощь в работе;

поэтессе Наталье Фейгиной за помощь в переводе стихов;

косплееру Ивану Ильичу «Jibanyan» Крайко и сообществу «Каморка Человека-Паука» ВКОНТАКТЕ – за уточнение некоторых деталей из жизни главного героя;

а также всем энтузиастам, создавшим и поддерживающим сетевые ресурсы «Марвелпедия» и StrangeArts.ru.

Примечания

1

«Прекрасная мечтательница» (англ. Beautiful Dreamer) – популярная песня, написанная Стивеном Фостером в 1864 г. и входившая в репертуар многих исполнителей, в т. ч. Бинга Кросби, Роя Орбисона, Джерри Ли Льюиса и др. (Здесь и далее – примеч. переводч.).

2

Лайнбэкер (англ. linebacker) – полузащитник в американском футболе.

3

Законы Джима Кроу – неофициальное название законов о расовой сегрегации, действовавших в ряде штатов США до 1964 г.

4

Дайм – монета достоинством 10 центов.

5

Cafone (итал.) – невоспитанный человек, грубиян, невежа.

6

Бенедикт Арнольд (1741–1801) – генерал-майор, участник войны за независимость США, прославился в боях на стороне американских повстанцев, но позже перешел на сторону Великобритании.

7

Цитата из широко известного в США анекдота о враче, разбуженном ночным звонком пациента.

8

Остров в Нью-Йоркском заливе, где некогда находился крупнейший в США пункт приема иммигрантов. Сейчас там расположен музей истории иммиграции.

9

Т.С. Элиот, «Песнь любви Дж. Альфреда Пруфрока». Перев. В. Топорова.

10

Детская игра, в которой игрокам по очереди предоставляется выбор между «правдой» и «действием». Игрок, выбравший «правду», должен честно ответить на любой вопрос (часто неудобный). Игрок, выбравший «действие», должен выполнить желание другого игрока (часто связанное с чем-либо неприятным или опасным).

Content

Стефан Петручо
Человек-Паук: Вечная юность
Роман

Часть первая Юноша

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Часть вторая Взрослый

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Благодарности переводчика

Примечания