Вадим Смиян

Месма

Глава 1. Час мертвых

Месма

… Возможные отрицательные качества: беспокойность, неудовлетворенность жизнью, переменчивость настроений, критиканство, вспыльчивость, неусидчивость, резкость, нервозность, нетерпеливость, импульсивность, разбрасывание.

Цвета: вишневый, светло-вишневый, розовый, малиновый, темно-красный

Город Краснооктябрьск, лето 1965 года…

— Послушай, Галка, ты хоть чуть-чуть скучать по мне будешь? — спросил Виталик, украдкой взглянув на свою спутницу.

Девушка потупилась. Ее свежие щечки мягко порозовели, она явно была смущена, и как же она была восхитительна в своем смущении! Виталику безумно захотелось обнять ее, страстно поцеловать, но — нельзя. Они на улице, и — люди ведь кругом! Но это даже не главное: главное в том, что Галка подобных вольностей не потерпит, может взять и убежать! Ищи ее потом, прощения проси…

— Скучать буду… — тихо произнесла она.

— А не врешь?.. — Виталик как бы невзначай приобнял ее сзади за талию. Галка остановилась. Повернувшись, она посмотрела парню в глаза.

— Руку только убери, ладно? — сказала она миролюбиво, но твердо. Виталик руку убрал, но вот взгляда ее не выдержал и опустил глаза.

— Врешь ты, Галка! — сказал он с легкой горечью. — Вы, девчонки, всегда врете, на вас положиться нельзя. Говорите одно, делаете другое…

— А ты не полагайся! — весело отвечала девушка. — Я тебе не кровать, чтобы на меня ложиться…

— Ну причем тут кровать! — с досадой воскликнул Виталик. — Какая там кровать, ты даже поцеловать себя не разрешаешь! А я между прочим, через три дня в Москву уезжаю! Мне экзамены вступительные сдавать, и не куда-нибудь, а на физмат. Это тебе не хухры-мухры!

— Ты сдашь, — улыбнулась Галя. — Ты умный и способный, я в тебя верю.

— Если не сдам, в армию пойду, — вздохнул юноша, — а сдам, так буду ведь учиться! И так, и этак не представляю, как мы с тобой видеться-то будем…

— Очень просто, — спокойно заметила Галка. — Во-первых, ты поступишь, я уверена! И нечего себе запасные варианты заранее забивать! Поступишь! — произнесла она так, будто приказала. — После вступительных вернешься домой, ведь занятия начнутся не раньше сентября! А может, и в октябре даже. И у нас с тобой получится неделя, а то и больше здесь, дома! Ты про это что же, забыл?

— Ой, Галка, ты такая прелесть! — Виталик взглянул на нее с восхищением. — Я и правда, как-то не подумал… Все боюсь, вдруг завалюсь или по конкурсу не пройду… Ни о чем больше не думаю.

— Пройдешь, я сказала! — строго заявила Галя. — Пройдешь, запомни это… — Она снова взглянула ему в глаза и добавила мечтательно: — Я так тебе завидую… Ты счастливчик, Виталька… В университет поступишь, в Москве учиться будешь…

— Да ладно тебе, Галочка! — Виталий склонился к ее очаровательному ушку с простенькой сережкой в мочке. — Не грусти, милая… Еще год поучишься, школу закончишь, и сама в Москву поедешь, тоже в институт поступишь… — Он незаметно коснулся губами мочки ее ушка, как бы невзначай.

— Москва не Краснооктябрьск, там можно всю жизнь прожить и ни разу не встретиться, — грустно заметила она.

— Ну, это если друг о друге не знать… — возразил Виталий. — А мы-то друг про друга знаем! Я после поступления сообщу тебе, где жить буду, чтобы ты могла в гости приехать…

— Ты сумасшедший, Виталька: какие гости, ты ведь в общежитии жить будешь, там народу полно! — рассмеялась Галя, — и как же я к тебе в гости-то приеду?

— Ну и что? Народ-то там какой? Все студенты, такие же как я… — он осекся и мечтательно добавил: — Эх, вот только бы студентом стать! А остальное приложится.

Галя повернулась к парню и ласково провела кончиками пальцев по его щеке. Он заглянул в ее большие, серо-голубые глаза, и сердце его сладко сжалось: такая в этих глазах светилась любовь…

— Станешь, — тихо сказала Галя. — Непременно станешь, Виталик.

Они стояли посреди улицы, смотрели друг другу в глаза, и казалось, забыли обо всем на свете. Прохожие косились на них, кто с одобрительной улыбкой, кто с родительской лаской, а кто и с завистью…

— Не хочу расставаться с тобой, — тихо сказал Виталий.

— И я не хочу… — словно эхо, отозвалась девушка. — Но ведь надо… Виталик… милый…

— А я все равно не хочу…

Галя вдруг встрепенулась.

— А знаешь что? — вдруг воскликнула она весело. — Хочешь, я сфотографируюсь, и, когда ты поедешь в Москву, у тебя будет моя фотография?

Она так искренне радовалась посетившей ее идее, как будто внезапно нашла какое-то оригинальное и простое решение, и Виталий невольно улыбнулся ей в ответ.

— Фотографию твою будут делать дня три, — сказал он. — Ты не успеешь мне ее отдать.

— А не успею, так подарю ее тебе потом, когда ты после вступительных экзаменов домой вернешься! Поедешь осенью учиться, тогда и возьмешь ее с собой. И получится, что мы и не расстались с тобой вовсе…А если сделать снимок прямо сейчас, то наверняка можно успеть получить его и до твоего отъезда! Хочешь, я сделаю?..

— Прямо сейчас? — недоверчиво пробурчал он.

— Прямо сейчас! — задорно воскликнула Галя. — У меня ведь все в порядке, правда? — и она критично оглядела себя.

— Все у тебя в порядке, Галк, да вот только никакого фотоателье я поблизости не наблюдаю, — заметил молодой человек, — а ближайшее из них, по-моему, далеко отсюда, в центре, около памятника Ленину. Пока мы туда дойдем, оно как раз закроется, сейчас ведь почти семь часов уже…

— Да перестань! — Галя беззаботно махнула рукой. — Наверняка где-нибудь неподалеку есть и другое фотоателье. Не может такого быть, чтобы на всей улице Свободы, которая через весь город проходит, работало только одно фотоателье в центре! Давай вот кого-нибудь спросим…

Мимо молодой парочки как раз проходил седой старичок с палочкой и хозяйственной сумкой в руках, одетый в старый, но аккуратный пиджак с орденскими планками на груди.

— Простите, дедушка, — обратилась к нему Галя, — вы не подскажете, нет ли поблизости фотоателье?

Старичок остановился и взглянул на девушку живыми и очень молодыми глазами.

— Фотоателье? — переспросил он с интересом. — Ой, внученька… давно я не снимался-то, могу и соврать ненароком, — он озабоченно огляделся по сторонам. — Хотя постой… помню! Есть тут совсем рядом старенькое фотоателье…Вернее сказать, было!

Старичок обошел вокруг высокой и стройненькой Гали и замер, устремив взгляд вдоль улицы Свободы, словно вождь, указующий путь.

— Вон там видишь, перекресток? — спросил он, показывая вперед своей палкой. — Это улица Коммуны. А сразу за ним — старый двухэтажный дом… Вот в нем-то и есть фотоателье, только находится оно во внутреннем дворике: надо на улицу Коммуны свернуть и войти в арку, что ведет во двор. Там еще вывеска висит, увидишь! Вот только не знаю, девонька, работает ли оно — сам я там давным-давно фотографировался, еще когда с войны пришел. Так что прости старика, если что не так.

— Ну что вы, дедушка, спасибо, что подсказали, — тепло улыбнулась Галя. — здоровья вам!

— Храни тебя Господь, милая, — отвечал дедок и деловито заспешил дальше по своим делам.

Галя повернулась к Виталику.

— Ну, слышал? — спросила она. — Совсем рядом есть фотоателье… Давай сходим!

— Да слышал, — довольно кисло отозвался парень, — только сто раз я тут проходил и проезжал, и ни какого ателье здесь не видел. Напутал что-то старина! Может, и было оно там когда-то, но теперь уж давно нет. Этот дед, вишь, аж после войны там снимался… Лет этак двадцать назад.

— Да тут пройти десять шагов, сходим, да посмотрим! — не унималась Галя.

— Знаешь, Галк, не хочется мне, — буркнул Виталик. — голову даю на отсечение, если и было там фотоателье, то давно его уже нет. Не веришь мне, ну сходи… а я лучше вот на лавочке посижу, физику почитаю. Первый экзамен-то у меня — физика устная! Почитаю, да тебя подожду…

Виталий отправился на сегодняшнюю прогулку прямо из-за стола, за которым готовился к вступительным экзаменам. Галя позвала его на улицу, чтобы немного «проветрить мозги», но он все-таки прихватил с собой учебник физики…

— Ну как хочешь, — Галя пожала плечами. — Можешь и посидеть, а я схожу и посмотрю, что там за фотоателье. Если оно работает — сфотографируюсь для тебя, а нет — значит, сразу вернусь. Хорошо?

— Хорошо! — отозвался Виталик беззаботно, усаживаясь на лавочку, стоявшую у входа в небольшой зеленый скверик, и раскрывая учебник. — Только давай там не очень долго…

— Уж постараюсь! — бодро отвечала Галя, направляясь по тротуару в сторону перекрестка.

Ей понадобилось несколько минут, чтобы дойти до указанного старичком места. Галя остановилась на перекрестке: улица Коммуны уходила вниз, в сторону реки, и была вся застроена старыми одно-и двухэтажными домами. А на углу, прямо перед Галей, возвышался двухэтажный дом, сложенный из красного кирпича и покрытый железной крышей с давно облезшей краской. Прямо по углу здания сверху свисала ржавая водосточная труба, уже вся покореженная временем и давними дождями. Каждое окно старого дома было обрамлено кирпичным выступом, выкрашенным в белый цвет и тянущимся по периметру своего окна. От дедушки Галя узнала в раннем детстве, что так строили давно, еще до революции. И дом этот явно был возведен в прошлом веке, когда еще Краснооктябрьск носил совсем другое название… И его уже мало кто помнил.

Галя постояла немного, созерцая старинное здание — почему-то дом произвел на нее какое-то необъяснимо угнетающее впечатление. И действительно, со стороны улицы Коммуны в стене виднелась приземистая темная арка, уводящая во двор, как и сказал старичок… Только Гале почему-то вдруг захотелось повернуться и уйти туда, где при входе в скверик ожидал ее друг. Она так бы и сделала, поддавшись вдруг навалившемуся какому-то подспутному страху, только как раз открылась дверь магазинчика, располагавшегося по соседству с аркой, и на крыльцо вышли две бойкие тетки, груженые тяжелыми сумками. Они трещали без умолку, шумно обсуждая свои дела, в курс которых мог войти любой желающий, ибо их голоса далеко разносились по улице. Галя немного успокоилась при виде их, и взгляд ее скользнул по вывеске над входом: «Продукты». А чуть дальше, прямо у входа в арку, висела старая потрескавшаяся табличка с надписью «Фотография»…

Между тем тетки, переваливаясь по-утиному, слезли с крыльца и направились к улице Свободы.

Гале они показались забавными, и она улыбнулась. А когда на крыльцо магазина поднялся и вошел в помещение молодой мужчина, все непонятные Галины страхи растаяли как дым. Ничего особенного, а тем более страшного. Магазин как магазин. Дом как дом. И фотоателье, наверное, такое же.

Галя перешла улицу, поравнялась со входом в продуктовый магазин и остановилась перед аркой. Табличка с надписью «Фотография» явно висела тут много лет, но чтобы никто не сомневался в достоверности предлагаемой ею информации, под табличкой кто-то намалевал стрелку, указывающую как раз под арку. Галя робко заглянула в проход: он был низок и узок настолько, что лишь какой-нибудь «Запорожец» и то с трудом мог бы въехать в этот злосчастный двор. А еще там было мрачно и сыро, и как будто несло пронизывающим холодом, словно со старого заброшенного кладбища.

Девушка несмело вступила под темный и холодный каменный свод и пошла по проходу, вымощенному старой, местами повыщербленной брусчаткой. Ее каблучки неуверенно скользили по влажным камням, пронизывающий холод забирался под легкую ткань девичьей блузки. Она испытала явное облегчение, когда миновала этот внушающий оторопь переход и очутилась в небольшом квадратном дворике, напоминающем колодец.

Здесь царило какое-то мрачное и печальное запустение. Ни единый звук с улицы не долетал сюда, и Галя стояла посреди безмолвной и зловещей тишины. Даже лучи вечернего солнца не проникали в это угрюмое место, и у девушки возникло впечатление, будто она находится на дне глубокого сырого колодца, хотя ее окружали стены высотой всего-то в два этажа.

Она подняла взгляд на окна, безмолвно смотревшие во двор — ни в одном окне не было ни малейшего движения, ни на одном стекле не мелькнул солнечный отблеск. Все окна оставались плотно закрытыми, хотя вечер стоял по-летнему теплый. Весь двор был засажен старыми липами, которые обрамляли его по периметру и поднимали свои кроны выше домовой крыши. Может, это из-за их густой листвы было так сумрачно и прохладно здесь? Галя опустила взгляд и прямо перед собой увидела деревянное, покосившееся от старости крыльцо, ведущее ко входу, наглухо закрытому массивной облезлой дверью. Над нею висели неровно прибитые буквы, образующие слово «Фотография». Еще выше к стене дома крепился почерневший деревянный козырек, защищавший крыльцо и дверь от дождя. Никакой другой таблички, как-то обозначавшей время работы этого заведения, или же уведомляющей посетителей о его закрытии, Галя не увидела.

«Да тут, наверное, и нет никого! — подумала Галя с некоторой досадой. — Эта шарага, судя по всему, давным-давно закрыта…»

Чтобы не оставалось никаких сомнений, Галя поднялась на крыльцо и решительно постучала в дверь. Как она и ожидала, в ответ не последовало ни звука. Постояв под дверью с минуту и безуспешно постучав еще, девушка убедилась в бесполезности своих попыток и повернулась, чтобы спуститься с крыльца и отправиться восвояси. И вдруг в этот самый момент тяжелая дверь совершенно неожиданно с легким скрипом приоткрылась.

Галя уже стояла одной ногой на нижней ступеньке, а другой на земле, когда услышала за спиной этот слабый скрип. Она резко повернулась: из раскрывшегося черного проема двери на нее хмуро смотрел седой, слегка сгорбленный старик, и взгляд его холодных и цепких глаз был пронзителен и насторожен. Последовала пауза: Галя попросту онемела от неожиданности, она уже решила, что помещение старого фотоателье необитаемо, и внезапное появление похожего на призрак старика привело ее в состояние легкого оцепенения.

— Что вам угодно? — с легкой хрипотцой произнес старый человек как-то уж совсем по-старомодному.

— Да вот… — смущенно ответила Галя, — сфотографироваться хотела… стучала, стучала, и подумала уже, что тут нет никого…

— Сфотографироваться хотели? — спросил старик, оценивающе разглядывая девушку. Ей подумалось вдруг, что несмотря на преклонный возраст, глаза у этого старца видят отлично, впору молодым позавидовать. — Ну что ж… это можно. Пожалуйста, заходите…

Он подался назад и пропал, оставив приоткрытой дверь. Гале сделалось немного не по себе при виде этого черного провала: из приоткрытой двери ей в лицо несло каким-то замогильным холодом. Она даже невольно поежилась в своей летней блузке, чувствуя, как по коже побежали мурашки. Девушка заглянула в дверной проем, но увидела в полумраке лишь неопределенные очертания стен и потолка узкой и тесной прихожей.

— Ну что же вы? — донесся откуда-то из глубины помещения слегка дребезжащий голос. — Я же сказал: заходите! Чего вы там топчетесь на пороге: боитесь, что ли? Здесь вас никто не съест.

Галя робко вошла и скорее машинально, нежели осознанно прикрыла за собой входную дверь.

Она очутилась сразу в темноте, и ей пришлось подождать, пока глаза привыкнут к мраку. Откуда-то издалека пробивался слабый свет. Галя увидела впереди себя темный коридор, уводящий куда-то в недра старого дома: именно оттуда доносился голос старика. Она пошла вперед, передвигаясь почти наощупь, при этом девушка ощутила, как опасно прогибаются старые половицы под ее ногами.

«Ну и берлога! — подумала она с недоумением. — ремонта тут сто лет, наверно, не было… Того и гляди, провалишься в подвал или какую-нибудь яму…»

Темный коридор привел ее в еще более темную квадратную комнату, в которой старик хлопотал вокруг аппарата, установленного на высокой треноге. За спиной у него слабо угадывались в темноте очертания шкафов с полками, заставленными какими-то ванночками, реактивами, мешочками…

Сбоку на стене висела старая лампа — она была включена, и поэтому Галя могла хоть что-то видеть вокруг себя. В свете этой лампы бледное сморщенное лицо старого фотографа казалось совершенно бескровной восковой маской; скулы и лицевые кости выпирали из-под кожи, а глаза выглядели двумя черными провалами, так что все лицо старика казалось похожим на череп. Гале на какие-то секунды сделалось жутко, и снова неудержимо захотелось уйти прочь, однако фотограф как-то очень буднично и незатейливо спросил:

— Как вы желаете сфотографироваться, барышня? На паспорт, на другой документ, или хотите сделать домашнее фото?

— Домашнее, — просто ответила Галя и добавила: — хочу парню своему подарить. Он уезжает…

— А, понимаю… — старик-фотограф покачал своей лысовато-седой головой. — Ваш молодой человек, вероятно, отправляется на воинскую службу…

— Нет, — поспешно возразила девушка. — Он едет поступать в университет… В Москву!

— Ну что ж, это дело тоже хорошее, — одобрительно произнес старый фотограф, — нашей стране нужны образованные люди, с университетским образованием… Все вполне понятно.

Последнюю фразу, высказанную стариком, Галя нередко слышала в старых кинофильмах. Она невольно улыбнулась столь забавному совпадению. И при этом подумала: «И чего я вдруг задрейфила? Фотограф как фотограф, только старенький совсем. Вот помрет он, бедненький, в этой своей норе темной, так даже и знать никто не будет…»

Ей стало внезапно жаль старика, усердно копающегося в своей допотопной аппаратуре. Неожиданно для себя, она вдруг спросила:

— А вы что… один здесь совсем?

— Один, милая барышня, — скрипнул в ответ старик. — А кто мне нужен? Да никто… Я давно уже один. Вот разве что зайдет кто снимок сделать, все небольшое развлечение… Вот вы взяли и зашли, и уже хорошо…

Старик говорил тихо, устало и даже как-то смиренно, и юной девушке вновь сделалось его жалко.

— И не скучно вам здесь одному? — несмело спросила она.

— Нет, не скучно… Это вам, молодым, нужна компания, танцульки там всякие, шлягеры модные. А мне, старику, что?.. мне покой только нужен.

Слово «покой» в его устах прозвучал как-то двусмысленно, даже зловеще. Гале вновь сделалось немного не по себе. И она вновь ощутила этакий леденящий холод, как будто по комнате время от времени прокатывались слабые, но ощутимые порывы зимнего ветра. Девушка невольно поежилась.

— Вы озябли? — предупредительно заметил фотограф. — Да, к сожалению, у нас здесь не жарко… Дом, видите ли, старый, везде щели, сквозняки гуляют. Но что-то заболтался я сегодня! Давайте мы с вами немного ускорим наш фотографический процесс… Как будем сниматься — во весь рост или крупным планом?

— Ой, даже не знаю, — смутилась Галя. — Я как-то не думала…

— Так давайте подумаем, — отозвался старик. — Вот станьте пожалуйста перед аппаратом, — и он поправил лампу, озарившую Галю снопом неяркого света.

Галя повернулась вокруг своей оси, глядя при этом в черный глаз объектива. Высокая, гибкая, с сильными стройными ногами, покатыми бедрами и мягко очерченной грудью, она была удивительно хороша в своей простенькой легкой блузочке и черной юбке до колен. Озорно блеснув глазами, девушка тряхнула головой, и ее густые длинные волосы — светлые, с пепельным оттенком, хлынули по ее плечам и спине, вьющимися кольцами устремились вниз, закрывая приоткрывшуюся грудь…

— Красавица… — одобрительно заметил старик. — Просто чудо! Знаете, барышня, вашему молодому человеку несказанно повезло, что такая девушка будет его ждать дома. А простите, сколько вам лет?

— Шестнадцать, — ответила Галя, опуская взгляд.

— Шестнадцать! — мечтательно произнес старый фотограф. — Какой чудесный возраст…

Снимок получится неплохой, но… видите ли, я бы сказал, парадный слишком, что ли. Не на выставку же мы его делаем. Хотелось бы создать фото более личное, чтобы ваш возлюбленный глядел на него и представлял вас рядом с собой, видел бы только вас и себя… Правда?

— Правда, — согласилась Галя, слегка смутившись, услышав из уст чужого человека это манящее, и такое сладко-пугающее слово «возлюбленный».

— Давайте попробуем крупный план, — деловито предложил мастер. — Не возражаете?

— Нет, — ответила девушка, которая стала уже ощущать себя будто на фотосессии. Ей сделалось очень интересно, что из всего этого выйдет.

— Присядьте вон туда, — старик показал костлявым пальцем на старый обшарпанный стул возле противоположной стены.

Стена оказалась завешанной плотной тканью — видимо, для создания фона. Когда Галя приблизилась к стулу, тканевой занавес неожиданно качнулся, создавая стойкое впечатление, будто за ним кто-то прячется. Галя испугалась этого движения, но уже в следующую секунду взялась рукой за край занавеса и резко приподняла его. Ее пытливому взору открылась вполне обычная темная стена, в которой имелся дверной проем с плотно закрытым и видимо заколоченным дверным полотном. Одного лишь взгляда было достаточно, чтобы понять: этой дверью не пользовались уже много лет.

Старик встревоженно приподнял голову от фотоаппарата. В свете лампы его черные глаза неожиданно ярко блеснули — злобно и подозрительно.

— Что вы делаете? — довольно резко спросил он.

Галя аккуратно опустила ткань. Она явно растерялась.

— Мне показалось, — нерешительно ответила она. — Мне почудилось, будто там, за тканью, кто-то есть… Извините.

Фотограф улыбнулся вымученной и слегка насмешливой улыбкой, но глаза его оставались холодными, словно зимняя ночь.

— Барышня… Я, кажется, сказал вам, что я здесь совершенно один! Это просто сквозняк…

Похоже, в детстве вы весьма боялись темноты? А впрочем, вы и сейчас еще совсем ребенок…

Пожалуйста, успокойтесь: мы с вами заняты очень важным делом. Нам надо сделать ваш фотопортрет для вашего друга. А как, кстати, его зовут?

— Виталик… — пролепетала в ответ Галя.

— О-о! — фотограф уважительно поднял взгляд к потолку. — Весьма символично! Вы знаете, что это имя означает?

— Нет… — призналась девушка.

— А я вам скажу. Оно происходит от латинского «Вита», что означает — Жизнь! Замечательное имя…

Галя захотела было спросить, а что означает ее имя, но почему-то промолчала. Этот старый фотомастер, который, казалось, знал все на свете, снова начал внушать ей неопределенный страх. И страх этот словно окружал ее со всех сторон, будто бы наползал из всех углов старого темного дома.

— Но не будем отвлекаться, — сказал решительно старик. — Пожалуйста, присаживайтесь!

Галя несмело присела на стул, словно опасалась, что он под ней может подломиться. Чуть склонив голову, она внимательно наблюдала за стариком. Тот еще немного повозился у аппарата, потом прильнул к нему, как боец к пулемету.

— Смотрите в объектив пожалуйста! Голову чуть влево… вот так… внимание! Снимаю!

Мелькнула ослепительная вспышка, и Галя невольно вздрогнула. Фотограф распрямился и поднял голову от аппарата.

— Послушайте, барышня… — прозвучал его скрипучий голос. — Вы, похоже, не только темноты боитесь, но и света! Придется повторить — вы мигнули! Выйдете на снимке с закрытыми глазами.

Галя не помнила, действительно она мигнула или нет. Но раз мастер говорит, значит, так оно и есть.

— Давайте повторим, — сказала она охотно, с легким недоумением пожав плечами. Насколько она знала, фотомастер всегда делает несколько снимков, чтобы потом выбрать наиболее удачный. Старик снова прильнул к аппарату с таким видом, будто ложился в засаду в ожидании приближающеегося противника. Гале неожиданно стало смешно.

— Не надо улыбаться, ведь вы в разлуке с любимым! — назидательно заметил старик из полумрака. — Мне кажется, более уместна будет легкая печаль и грустинка в глазах. Вы согласны?

— Да, — ответила Галя, едва сдерживая совершенно неуместный смех. Она сама не могла понять, что ее так забавляло. Возможно то, что фотомастер казался ей слишком уж серьезным — он вел себя словно художник, собирающийся запечатлеть на холсте первую светскую красавицу.

— Голову слегка опустите… взгляд на меня… вот так… Хорошо! Внимание…

Галя неожиданно хихикнула именно в ту секунду, когда произошла вспышка и щелкнул аппарат. Старик шумно вздохнул и приподнял голову, устремив на девушку укоризненный взор.

— Не понимаю, что смешного, — сурово заметил он. — Вы что же, рады предстоящей разлуке?

— Нет, конечно, нет… — смущенно ответила Галя.

«Господи, я выгляжу полной дурой», — с тревогой подумала она.

— Тогда чему вы смеетесь? Нельзя ли вести себя посерьезнее? — спросил мастер чуть ли не с угрозой.

— Я постараюсь. Пожалуйста, извините меня… — произнесла она виновато.

— Что ж, повторим попытку еще раз, — сказал старик. — Садитесь в ту же позу, голову немного опустите… Вот так, хорошо… Смотреть в объектив не нужно, чуть прикройте веки…

Вот, замечательно! Теперь пойдет… А чтобы не было смешно, возьмите-ка в руки вот это…

Фотограф вынул из ящика стола какую-то фотографию и сунул ее прямо в руки девушке.

— Держите фото перед собой на коленях и смотрите на него! — крикнул он от аппарата, будто командовал на поле боя. — Вот так, очень хорошо!..Снимаю!..

На этот раз Галя не видела вспышки и не слышала щелчка. Он не отрываясь смотрела на фотографию. И на какой-то миг совершенно зыбыла, где она и зачем она здесь.

Действительно, фотография, врученная ей мастером, никак не способствовала смешливому настроению. На ней была запечатлена покойница, лежавшая в гробу, при этом фото было выполнено крупным планом, и лицо умершей очень хорошо просматривалось. Оно выделялось на фоне мрачных окружающих тонов контрастным светлым пятном. Даже на фото было заметно, что женщина была очень красива при жизни — этого факта не могли скрыть и заметные признаки смерти: запавшие глаза, заострившийся нос, мертвенная бледность …Голову покойной покрывал черный плат, из-под которого сбоку выбивалась прядь густых волос. Тело тоже было облачено в черное, и на этом фоне резко выделялись кисти белых рук, сложенные на груди. Между необычайно длинными пальцами с короткими и плоскими ногтями торчала вставленная кем-то горящая тонкая свеча…

Галя смотрела и не могла отвести глаз: мрачное, ужасающее фото не отталкивало ее, а наоборот как-то странно притягивало, завораживало, влекло туда, в тот неведомый и страшный мир, в котором была эта незнакомая умершая женщина. Порой Гале казалось, что пройдет секунда, другая, и покойница медленно повернет голову, откроет глаза и встретится взглядом с ней…

Из состояния оцепенения ее вывел старый фотомастер, резко выхвативший фотографию из ее пальцев.

— Ну довольно, — сухо заметил он, бросив беглый взгляд на мрачную фотографию. — Давайте ее сюда…

Галя даже не шевельнулась, молча проводив глазами гробовой снимок, который старик небрежно бросил в приоткрытый ящик старого покосившегося стола.

— А…простите… кто это? — пролепетала девушка чуть слышно, даже не подумав, насколько неуместен и бестактен ее вопрос.

Старый фотограф молча задвинул скрипнувший ящик. Затем медленно повернулся к Гале.

— Это женщина, которая… — произнес он как бы в полузабытьи, но вдруг словно испугавшись чего-то, прервал сам себя и раздраженно воскликнул: — А впрочем, какая разница! Это не имеет сейчас никакого значения… Вы чрезмерно любопытны, барышня…

Старик отошел от треноги, увенчанной фотоаппаратом, и вплотную приблизился к старому шкафу, почти что слившись с его очертаниями во мраке темной комнаты. Если бы не знать, что он там есть, то его легко было не заметить вообще.

— Извините, пожалуйста, — тихо сказала Галя, как бы медленно выходя из полуобморочного состояния и постепенно вновь обретая способность мыслить. — Я не хотела… не подумала…

— Кажется, ваш снимок вышел вполне удачно, — раздался голос фотомастера из темноты, — мы добились-таки нужного эффекта. Так что теперь можете идти…

— Да, да, конечно… — пролепетала Галя в ответ. — Спасибо вам большое…А когда можно за снимком прийти?

— Ну… через два дня приходите, — отозвался старик. — Будет готово. Устроит?

— Ну конечно, ведь Виталик уезжает через три дня… Устроит, — бодро ответила Галя. — А квитанцию дадите?

— Квитанцию? — старик сухо и как-то недобро хихикнул, словно Галя задала совершенно идиотский вопрос. — А зачем вам квитанция?..Ко мне сейчас народ почти не ходит — так, раз в год если заглянет кто… А потому не нужна никакая квитанция: что, без квитанции я вас не узнаю разве?

— Раз в год… — растерянно пробормотала девушка, но тут же решила, что это не более, чем метафора: просто старик хотел сказать, что народ нечасто к нему заглядывает. Это неудивительно — многие даже и не подозревают, что на главной улице, в тесном довоенном дворике все еще действует старое фотоателье, где по-прежнему работает еще более старый фотомастер…

— А заплатить? — спросила недоуменно Галя. — Сколько я должна вам за снимок? Или деньги вы берете потом, когда выдаете готовые фотографии?..

В темной комнате повисло тягостное молчание. Несмотря на мрак, царивший в помещении (старик выключил лампу, когда убрал в ящик стола фото покойницы), девушка увидела, что мастер стоит возле стола, повернувшись к ней спиной, словно не хотел, чтобы она и дальше видела его лицо.

— Ничего ты мне не должна, — скрипучим голосом произнес старик, не оборачиваясь, и Галя заметила, что впервые за все время общения он сказал ей «ты». — А заплатишь потом, милая барышня… Сполна заплатишь…

И снова наступило молчание. Гале внезапно сделалось жутко.

«Нет, у этого деда точно не все дома! — подумала она с невольным состраданием. — И неудивительно: годами сидеть в этой холодной темной норе, света белого не видеть, и все один… Да тут любой на его месте свихнулся бы! Пойду-ка я, пожалуй, отсюда…»

— Спасибо вам, — робко сказала она. — До свидания…

Мастер не ответил и даже не шелохнулся в ответ. Галя поспешила к выходу: ей вдруг стало по-настоящему страшно. Она стремительно вышла из комнаты и направилась по темному коридору к выходу. Распахнув наружную дверь, Галя вышла на крыльцо и с невыразимым наслаждением вдохнула теплый и мягкий вечерний воздух.

Торопливо сбежав по ступеням крыльца, девушка, не помня себя, пересекла дворик и, провожаемая редкими огнями, светившимися в окнах, вошла под мрачную, сыроватую арку. Почти бегом Галя миновала ее, стремясь на улицу, к свету. И вот арка позади. Сердце Гали учащенно колотилось, ей хотелось дышать и дышать, наслаждаться этим чудесным, свежим, теплым воздухом, словно это было дыхание самой жизни…

Выйдя из арки, она остановилась на улице Коммуны и огляделась по сторонам, словно попала в место, где давно уже не была. Неприятный озноб скоро перестал донимать ее — она быстро согрелась, успокоилась, сердечко снова стало биться спокойно и ровно, как и подобает биться сердцу здоровой юной девушки…

«Все равно, как из могильного склепа вышла!» — мысленно сказала Галя самой себе.

Она снова огляделась. Что-то вокруг показалось ей необычным. По улицам Коммуны и Свободы спешили с работы люди, их поток был заметно гуще, нежели в тот момент, когда она входила в фотоателье. На улице Свободы появилось больше машин… и прямо перед ней вдруг быстро пробежала лошадь, запряженная в гремящую по асфальту телегу; мужик в кепке, сидя боком и свесив ноги, лихо управлялся с вожжами — такой транспорт еще можно было встретить на улицах Краснооктябрьска, особенно вечером. Галя подняла к небу лицо и увидела, что высоко-высоко на темно-синем небосводе мерцают далекие звездочки. Вдоль улицы Свободы горели фонари на столбах уличного освещения…

«Боже мой… — с тревожным недоумением подумала Галя. — Что такое происходит?»

Она, непонимающе озираясь, вышла на улицу Свободы и остановилась на тротуаре. Мимо нее проходил мужчина средних лет, по виду — рабочий, похоже, спешащий на смену.

— Простите, — робко обратилась к нему Галя, — вы не скажете, который час?

— Как не сказать? — охотно отозвался мужик, остановившись и подняв к глазам левую руку с часами. — Девять двадцать пять! — лихо доложил он, не преминув окинуть высокую красивую девушку многозначительным и любопытствующим взглядом.

— Девять?.. — растерянно пролепетала Галя.

— …Двадцать пять! — демонстративно показал ей часы мужик. — Поздновато, красавица! Домой уже пора, а не то мамка заругает…

— Спасибо, — только и смогла пролепетать Галя и вдруг с ужасом подумала о Виталике. Где он?..

Она вспомнила, как оставила его на улице Свободы, в ближайшем к перекрестку скверике, он собирался подождать ее там и почитать учебник физики…Он там сейчас? Ведь читать уже невозможно, настолько вокруг стемнело!

Галя, будто очнувшись, опрометью бросилась в сторону скверика, туда, где она оставила своего друга. Через несколько минут она уже стояла возле той самой скамеечки, где рассталась с Виталиком. Скамеечка была пуста, и вообще, скверик уже покидали последние гуляющие парочки.

Девушка застыла на месте в полном недоумении, ее серо-голубые глаза постепенно наполнялись слезами. Она только озиралась по сторонам в растерянности, кусая губы от охватившей ее обиды. Галя уже собралась отправляться домой в одиночестве, как вдруг издалека донесся громкий окрик:

— Галя!..Галка!..

Девушка встрепенулась и пристально вгляделась в мелькающие мимо лица спешащих по тротуару людей. А чуть погодя увидела, что со стороны, противоположной перекрестку, к ней бежит молодой парень, озаряемый светом уличных фонарей. В этом парне она сразу узнала Виталия.

— Виталик! Милый… — задыхаясь, крикнула Галя.

Молодой человек подбежал к ней, и остановился как вкопанный, приблизившись к девушке почти вплотную. Глаза его безумно блуждали, волосы были взъерошены, губы нервно тряслись.

— Галка… — прохрипел он, едва переводя дух. — Послушай! Ты что, с ума сошла? Ты… Ты…

— Что?.. — отозвалась Галя в полнейшем замешательстве. — Я ничего не понимаю, Виталик!

Что случилось?

— Ничего не понимаешь? — зловеще прошипел юноша. — Что случилось? Тебя не было два с половиной часа — вот что случилось! Я с ног сбился, разыскивая тебя! Где ты была?

— Ты что, забыл? В фотоателье я была! Я пошла фотографироваться, а ты захотел подождать меня здесь, на скамейке, учебник полистать…

— Я ничего не забыл, — озлобленно ответил Виталий. — Я ждал здесь тебя, как проклятый…

Прошел час, пошел второй… Я отправился за тобой. Увидел вывеску — «Фотография», зашел в эту чертову арку… А там во дворе… — он едва перевел дух. — Нет там никакого фотоателье!

— Виталий, опомнись: что ты несешь? — вскричала Галя. — А где же я была, по-твоему?

— Я не знаю, где ты была! Я облазил этот пустой двор, и ничего, кроме старой перекошенной двери и продавленного крыльца, не увидел…

— Так это и было фотоателье, Виталик! — воскликнула Галя. — Там и вывеска висит, между прочим. Надо было просто постучать, и тебе открыли бы…

— Кто открыл бы?! — молодой человек почти кричал. — Там и так видно, что никого в этом фотоателье лет сто уже не было!

— Там фотограф есть, один-одинешенек, очень старенький! — с обидой воскликнула девушка. — Я тоже сперва подумала, что никого нет, постучала, он и мне-то открыл не сразу… Он такой старенький, что еле-еле ходит.

— Не строй из меня дурака, — холодно заметил Виталик. — Я видел своими глазами, что фотоателье это давным-давно закрыто. Я носился, как идиот, всю эту улицу Коммуны пробежал, не знал уже, куда обращаться — в милицию, что ли? До реки дошел, по набережной бегал туда-сюда… Всюду спрашивал, не видел ли кто девушку такую высокую, симпатичную, в голубой блузочке… На меня глазели как на придурка! А она — на тебе, выходит из подворотни, здра-а-сьте! Как ни в чем не бывало…

Он кричал, говорил обиженным тоном, нервно размахивал руками… Галя ничего не понимала.

— Ты дошел до реки? — оторопело переспросила она. — До какой реки?..

— До великой русской реки, что через наш городок протекает! — исступленно заорал Виталий. — Совсем сдурела, что ли?…

Прохожие начали оборачиваться на них — кто недоуменно, кто укоризненно. Галя ощутила себя так, будто ей публично отвешивают пощечину за пощечиной.

— Я не знаю, зачем ты бегал к реке, — холодно сказала она, глядя в глаза своему парню, — и нечего на меня орать! Я ни в чем не виновата перед тобой. И ты сам виноват, что не пожелал постучать в дверь фотоателье: если бы постучал, то нашел бы меня в два счета!

Ее серо-голубые глаза словно полыхнули пламенем. Виталик слегка растерялся и как-то сник…

Однако замешательство молодого человека длилось недолго.

— Значит, ты была в этом фотоателье? — вкрадчиво спросил он. — Ну и как, сфотографировалась?

— Да, сфотографировалась! — с вызовом ответила Галя.

— Отлично! — воскликнул Виталик. — А квитанцию покажи-ка!

— Квитанцию? — растерянно протянула девушка. — Нет квитанции…

— Да что ты говоришь! Это почему же?

— Не дал мне старик квитанцию… Сказал, посетителей у него очень мало, и так снимок мне потом отдаст… Без квитанции.

— Вот оно что? Это значит, два с половиной часа он с тобой возился, и даже бумажку не выписал? Два с половиной часа он делал твой один-единственный снимок?! — Виталий снова вышел из себя и снова начал кричать. Но Галя ничего не могла ему объяснить при всем желании. Она чувствовала только, что произошло действительно нечто совершенно непонятное.

— Виталик, — виновато и растерянно пролепетала она. — Я сама не понимаю… Не знаю, как так получилось… Вроде я и была-то там недолго…

— Ну хватит! — резко оборвал ее парень. — Довольно из меня дурня-то лепить! Завралась совсем, а теперь мне еще и хрень всякую порешь, ждешь, поди, что я и уши развешу? не знаю я, где ты болталась, с кем и где ты обжималась, да и знать не хочу! Не хочешь говорить, ну и пес с тобой… Счастливо оставаться! А я пошел!

Он резко развернулся и торопливо зашагал прочь. Галя с ужасом смотрела, как он уходит.

— Виталик!.. — отчаянно крикнула она. — Как ты мог подумать…

Но он только рукой нетерпеливо махнул и даже не обернулся. Горячий ком обиды перехватил горло девушки, из глаз полились слезы… Ну за что он ее так? Чем она перед ним провинилась? Ведь она говорила правду!..

Ей даже подумалось, а не вернуться ли к фотомастеру и не потребовать ли у него квитанцию? Но потом решила — поздно! Надо было сразу настаивать, чтобы квитанция была выписана как положено. Да и зачем она теперь ей? Если любимый парень способен вот так — взять и обругать ее, не поверив ни единому ее слову, чем может помочь жалкий клочок казенной бумаги? И должна же у нее быть девичья гордость, в конце концов? Об этом она столько слышала от старших, более опытных подруг, да и мать не раз ей говорила…

Вспомнив о матери, Галя совсем расстроилась. Надо скорее идти домой, ведь уже почти темно, и от матери ей точно влетит! Она ведь требовала, чтобы дочь возвращалась домой не позднее девяти. Как будто она еще ребенок совсем…

Галя тяжко вздохнула и вытерла выступившие слезы. Как все мерзко и до обидного глупо получилось! Странно, конечно: неужели она и вправду провела столько времени в фотоателье? Она помнила, как старик усаживал ее, пересаживал, просил голову повернуть и все такое… Но не могло все это длиться два с половиной часа! Никак не могло! Несколько минут от силы… И почему Виталик не догадался постучать в дверь? Сам виноват, а на нее все свалил без зазрения совести! Какая муха его укусила? Понятное дело — перед экзаменами волнуется, но она-то здесь при чем? Зачем же на ней зло срывать — ведь она и так за него переживает. А если он не поступит, ну — скажем, по конкурсу не пройдет? Что тогда — ей вообще нельзя будет на глаза ему показаться?

«Ну и ладно!» — подумала Галя. Если Виталик думает, что она сама придет к нему, станет бегать за ним, как собачонка, то он заблуждается. Никогда такого не будет… гордости у нее хватит.

Одолеваемая всеми этими невеселыми мыслями, Галя и не заметила, как дошла до своей улицы.

Эта улица, на которой находился ее дом, носила название — Пролетарская… Вообще, в Краснооктябрьске все улицы носили сугубо революционные названия: либо именовались в честь революционеров, в свое время устанавливавших здесь власть Советов, либо запечатлевали революционные понятия — Свобода, Коммуна, Пролетарская… это не мешало однако Пролетарской улице быть зеленой и вполне ухоженной, хотя по одной ее стороне тянулись фабричные общежития для молодых рабочих, а по другой стороне — частные домики об одном, редко — о двух этажах.

Галин дом располагался в самом конце улицы Пролетарской, имевшей некое подобие изогнутого хвоста, отсекаемого от нее пересекающей Пролетарскую улицей Восстания. Там, где стояло Галино жилище, не было асфальтированной дороги — только грунтовая. Да и не был нужен здесь асфальт, ибо машины сюда наезжали редко, разве что если к кому-то из жильцов пяти расположенных здесь домов наведывались гости. Чтобы грунтовую дорогу не слишком разбивали и не поднималось чересчур много пыли, ее периодически устилали шлаком, вывозимым из ближайшей котельной.

Галя жила в добротном двухэтажном деревянном доме со сложной крышей, устланной железом, и имевшей четыре конька, смотревшие в разные стороны с четырех фасадов. Квадратный в плане, дом имел восемь квартир — четыре на первом этаже и четыре на втором. Пару лет назад сюда подвели бытовой газ, и всем жильцам установили двухкомфорочные газовые плиты, заменившие громоздкие печи. Это был праздник, потому что теперь не надо было заниматься заготовкой дров. Однако горячий водопровод в эти дома, расположенные в самом хвосте Пролетарской, так и не провели, несмотря на ежегодные обещания городских властей.

…Девушка пересекла пустынную в этот час улицу Восстания и сразу же оказалась посреди ночного мрака: уже совсем стемнело, но этот участок Пролетарской, как всегда, освещен не был: единственный фонарь ночного освещения горел на столбе, расположенном через дорогу как раз напротив Галиного дома. Сноп света озарял некоторое пространство вокруг столба и пару старых тополей, соседствующих с ним с обеих сторон. Главный поток света приходился на долю стола, сколоченного местными умельцами и врытого в землю под столбом. За этим столом пенсионеры летними вечерами увлеченно «забивали козла», и расположение уличного фонаря как раз над ними позволяло им засиживаться за этим увлекательным занятием до глубокой ночи. Но для освещения темной, засаженной старыми деревьями улицы одного столба было явно недостаточно.

Галя прошла мимо одинокого источника света, громко стуча каблучками по видавшей виды асфальтовой дорожке, и торопливо вошла в подъезд. Здесь из небольшого тамбура вела деревянная лестница — сначала на площадку первого этажа, куда выходили двери нижних квартир, а затем и дальше наверх, на второй этаж. Лестницу эту Галя помнила с детства — она была прочная, массивная, с гладкими перилами, установленными на резные фигурные опоры, напоминавшие девочке каких-то сказочных рыцарей в боевом строю. Казалось, что они надежно охраняют каждого, кто передвигается по этой лестнице… Но — не сейчас. Сейчас на лестнице было темно — опять соседские мальчишки побили лампочки, — а Гале было надо подняться на второй этаж, преодолев два крутых пролета с промежуточной площадкой.

С детства в ней жил страх перед этой лестницей, когда на ней бывало темно. Хорошо еще — уличный фонарь приходил на помощь: свет его падал прямиком в лестничное окно, и можно было хотя бы видеть ступени, что давало возможность бежать наверх, не слишком рискуя расколотить себе лоб.

Постояв несколько секунд у тамбурной двери, девушка набрала полную грудь воздуха, а потом опрометью бросилась вперед. До первой площадки она добралась в два прыжка, но впереди предстоял еще долгий путь наверх! Пугаясь звука своих же шагов, Галя помчалась дальше, громко стуча каблуками по деревянному полу. Ей казалось, вся улица слышит этот шум. Мгновенно преодолев два пролета, она очутилась наверху. Еще прыжок, и она перед дверью своей квартиры. Она ударила в дверь вытянутыми руками и, распахнув ее, ввалилась в прихожую — к счастью, мать не имела привычки запираться вечерами — соседи частенько заглядывали друг к другу по всякой мелкой надобности, или же — просто поболтать. Но сейчас, похоже, гостей не было, и Галя тут же плотно заперла за собой входную дверь.

Едва она успела скинуть туфли, как из комнаты донесся зловещий голос:

— Ну и где же ты шлялась столько времени, зараза этакая?..

Галя распрямилась и недобро взглянула на мать. Женщина в домашнем халате и стоптанных тапочках стояла перед ней, расставив голые ноги и озирая ее с головы до ног злобными глазами.

— Мама… — примирительно отвечала Галя, избегая встречаться с матерью взглядом. — Во-первых, никакая я не зараза. А во-вторых, я гуляла с Виталиком. Кажется, я тебе говорила…

— Да плевала я на то, что ты там говорила! — в голос закричала мать. — Время-то одиннадцать почти!..Я тебе не наказывала разве, когда ты должна домой приходить?! А что это ты дух-то никак не переведешь? — вдруг спросила она уже другим тоном. — Черти за тобою гнались, что ли?

— Там, на лестнице света нет, — потупилась девушка. — Темно очень… я бежала…

— Ах, темноты, значит, ты боишься, а вот шляться с мужиками допоздна не боишься! — вскричала женщина. — Я все глаза в окна проглядела, а ее все нет и нет! Где ж тебя, проклятущую, черти-то носили?!

— Мама! — напористо возразила Галя. — Я не шлялась с мужиками. Я гуляла с Виталиком, а с ним я давно дружу! И ты его знаешь. Он, между прочим, уезжает в Москву в университет поступать…

— А что, твой Виталик, не мужик, что ли? — насмешливо отозвалась мать. — Виталик не Виталик, у них у всех одно лишь на уме… Я тебе сто раз, дуре этакой, говорила: мужику одно только надо — в койку тебя заволочь! А потом, когда окажется, что тебя обрюхатили — ищи его, свищи!…Но ты не слушаешь матери. Ждешь, когда гром грянет…Смотри, Галька: мое слово твердое — принесешь домой в подоле — на порог не пущу! Как придешь, так и уйдешь.

— Мама, ну что ты такое говоришь? — негодующе вскричала девушка. Подобные речи она слышала от матери не раз, особенно если случалось действительно поздно вернуться домой. — Ничего я тебе в подоле не принесу… и вообще, Виталик не такой…

— Все вы, дуры, так говорите: ах, мой не такой, ах он добрый, благородный, нежный…

А потом остаются с носом, да с детьми-ублюдками, и остается только, что реветь белугами, да уже поздно! И твой Виталик ничем не лучше… Такой же кобель, как и все остальные!

Галя ничего не ответила, только закусила губу. Сегодня, между прочим, Виталик обошелся с нею далеко не лучшим образом: наорал на нее, обвинил черт знает в чем, да еще сбежал, бросив ее посреди улицы, а ей, между прочим, пешком добираться оттуда до дому — целый час! Автобусы даже на эту Пролетарскую улицу не ходят по вечерам… Такого поведения от своего друга Галя совсем не ожидала! Неужели же мать не так уж и неправа?..

— Мама… — робко заметила она, проходя в комнату и стягивая с себя блузку через голову. — Я уже не маленькая… Мне шестнадцать лет!

— Ишь, не маленькая она! — едко отозвалась мать, правда, уже скорее ворчливо, нежели озлобленно. — Толку-то, что тебе шестнадцать! Да, действительно, не маленькая: смотришь, чуть не под самый потолок вымахала, а мозгов у тебя — как у курицы! Жизни не знаете, старших не слушаете… Хоть школу-то закончи, работать устройся, да первую зарплату получи хотя бы — вот тогда и скажешь, что ты уже не маленькая! А пока ты на моей шее сидишь, ноги свесивши, меня слушаться будешь… поняла?!

В раздраженной реплике матери снова зазвучала угроза, и Галя не стала больше возражать — что проку! Спорить с нею бесполезно — она только еще больше разозлится, начнет оскорблять…

— Поняла, — хмуро буркнула Галя в ответ.

— Вот и хорошо! — сурово заметила мать. — Ужинать будешь? Там на плите сковорода стоит, в ней пара котлет тебе. Картошку возьми в холодильнике — сама разогреешь. А я спать иду ложиться — мне вставать завтра рано. Это тебе сутки напролет взлягивать можно, а мне вот некогда — я нас обе их кормить должна…

— Спасибо, мама, — отвечала Галя, застегивая на груди домашний халат.

Мать, что-то недовольно продолжая ворчать себе под нос, направилась в спальню, а дочка — на кухню. Гале было очень обидно — мать всегда говорит с нею так, что Галя постоянно испытывала чувство вины. Вины абсолютно за все: за то, что ей уже 16 лет и ей пора уже хоть иногда встречаться с мальчиками; за то, что она еще не закончила школу, и матери приходится ее кормить и одевать; за то, что в доме мало денег, и они с матерью постоянно нуждаются; за то, что она вообще родилась на свет! Ну что она может? На работу ее пока не примут, кто возьмет малолетку, за которой нужен глаз да глаз? А случись с нею что — кто будет отвечать? Надо достичь хотя бы совершеннолетия… Галя не хотела, чтобы детство ее быстро заканчивалось, но постоянные упреки матери делали ее жизнь порой просто невыносимой. Галя и так старалась уже и есть поменьше, и одеваться попроще, но все равно мать постоянно попрекала ее, что она «съедает» слишком много денег.

Галя пришла на кухню, открыла холодильник, выложила на сковороду жареную картошку, поставила на огонь разогревать вместе с остывшими котлетами. Пока разогревался ужин, Галя открыла окно кухни, впуская теплый и свежий ночной воздух. Она оперлась локтями на подоконник и высунулась наружу. Окно выходило в сад, расположенный между ее домом и другим точно таким же, находившимся по соседству. Из сада поднимался целый букет древесных и цветочных ароматов, который Галя с наслаждением вдыхала на высоте второго этажа; а улица в этот поздний час была совершенно пустынна — ни души, лишь одиноко горит ночной фонарь… Галя поежилась от сладкого ощущения, что в этот поздний час она уже дома, в тепле, а не там, на пустынной темной улице, где за каждым углом, за каждым кустом может поджидать неведомая опасность… И сразу на душе стало теплее и лучше, хоть немного поднялось настроение.

Ужин призывно заскворчал на плите, и Галя с сожалением отошла от окна. Так хорошо было дышать ночным воздухом! Однако и голод давал о себе знать. Галя подсела к столу, взяла тарелку.

А хорошо все-таки, что мать оставила ее одну. Можно спокойно поесть, не выслушивая упреков, что ее не прокормишь, и что она только и знает, что ездить на матери; и так далее, и тому подобное… И вообще, можно в тишине обдумать впечатления минувшего дня.

Как ни обидно было Гале за сегодняшнее поведение ее молодого человека, обсуждать это с матерью она не стала бы ни за что. Было слишком предсказуемо, во что вылилась бы такая попытка. Виталий вел себя просто безобразно, с ее точки зрения. Но что же явилось причиной его такого поведения? Ведь Галя сама убедилась, что он действительно ждал ее невероятно долго, и разумно объяснить факт своего столь долгого отсутствия Галя не могла — ни Виталику, ни себе самой. Да и рассказать об этом крайне странном случае было некому — не матери же! Ничего хорошего из этого уж точно не получится… Вот если бы у нее был отец! У всех Галиных подружек были отцы: у кого хорошие, работящие и любящие; у кого — похуже, способные доставлять неприятности своим семьям, главным образом, своим пристрастием к зеленому змию, но тем не менее — были! Отцы, которые любили своих детей, и с которыми можно было поговорить, которым можно было рассказать, у которых можно было спросить совета. Но вот у Галки отца не было…

При мысли об отце голубые глаза Гали сами собой наполнились слезами. Она всхлипнула, рассеянно ковыряя вилкой не до нутра разогревшуюся котлету.

Своего отца Галка помнила плохо, а мать никогда не рассказывала ей о нем. Даже когда Галка просила ее об этом, мать только отмахивалась. Если девочка становилась слишком настойчивой, мать начинала кричать на нее, и Галка сконфуженно умолкала. Но про отца все равно думала часто. Только от дедушки, которого уже не было на свете, и от некоторых не слишком близких родственников подросшая Галка кое-что узнала… и не столько об отце, сколько о прошлом своей матери. Мать вышла замуж перед самой войной, вышла за высокого, красивого парня по имени Леонид. Многие девушки сгорали от зависти — какого славного парня себе отхватила Тонька! Сама Антонина тоже была не из последних в городе: высокая, гибкая, голубые глаза, темно-русые волосы, брови вразлет… Очень хороша собой была будущая Галкина мать… Родные, знакомые считали их прекрасной парой, искренне желали им счастья, хотя и завистников с завистницами тоже хватало. Но счастье длилось недолго: не прошло и месяца, как июньским утром все репродукторы объявили о всеобщей беде, постигшей всех и каждого. Леонид простился с молодой плачущей женой и ушел на войну. С войны он не вернулся…

В 45-ом краснооктябрьские мужики, кому довелось остаться живыми, пришли с фронтов к родным семьям. Антонина осталась одна, как и сотни других молодых вдов. Но молодой красивой женщине разве можно век вековать в одиночестве? Через пару лет она снова вышла замуж, и в 49-ом родилась Галка…

Мать с отцом жили тогда в рабочем общежитии при местной фабрике. Первые годы Галкиной жизни прошли там, среди таких же рабочих семей. Но вот беда: Галке не исполнилось и года, как ее отец серьезно заболел, и никто не мог даже толком поставить диагноз. На него временами что-то находило, и он становился буйным и опасным. Порой выгонял мать из дому, даже зимой, на мороз.

Приступы бешенства накатывали неожиданно, могли случиться в любой момент. Потом отец впадал в полнейшую апатию и валился с ног, проваливаясь в бессознательное состояние. Его возили в областной центр, и там какой-то известный профессор сказал матери, что это — последствия контузии, полученной на фронте. И ничего тут поделать нельзя, надо с этим жить… или разводиться.

Однако разводиться Антонина не спешила. Несмотря на болезнь, муж на фабрике был одним из первых. За свой труд получал грамоты всякие, вымпелы, его фото висело на доске почета.

Конечно, практичной Антонине вся эта макулатура и мишура на дух была не нужна, она терпеливо ждала, когда мужу выделят квартиру вне общей очереди. По болезни ему были положены дополнительные метры… И — дождалась-таки! Галке исполнилось четыре года, когда семья отпраздновала новоселье. Так появилась двушка на Пролетарской улице.

Конечно, дом был деревянный (но при этом очень добротный!), без горячей воды, с печью для готовки, но газа тогда вообще не было нигде, а в сравнении с конурой в общежитии и общей кухней на полдюжины хозяек отдельная квартира, пусть и со смежными комнатами, представлялась хоромами! В этой самой квартире Галка и выросла — сама не заметила как! Но только росла уже без отца: он во время очередного приступа куда-то ушел и пропал.

Его искали долго, искали всем домом, и со двора многие мужики искать помогали, но — безуспешно. И только спустя неделю Антонину вызвали в милицию, а оттуда — в морг на опознание. Труп ее мужа выловили в реке уже за городской чертой — никто так и не узнал, что же с ним случилось. Было ли то самоубийство, или несчастный случай, или же спихнули лихие люди в реку контуженного на войне мужика — так и осталось мрачной тайной. Антонина убивалась страшно, рыдала в голос, выла по-волчьи, и соседки толпами приходили утешать ее, обнимали, целовали, плакали вместе с ней, но безутешная вдова не слышала их…

Маленькая Галка, о которой все, казалось, попросту забыли, забивалась в угол и только смотрела на происходящее непонимающими голубыми глазками-пуговками, ибо она впервые видела такое отчаяние. Она не понимала, зачем в их доме столько этих полузнакомых и незнакомых бабок и теток, а больше всего ее поражало и пугало безудержное отчаяние матери. Галка была уже достаточно большой, чтобы сопоставить в своем детском уме две вещи: отношение матери к отцу, в котором она не замечала ни любви, ни сочувствия, ни ласки; и вот это безбрежное проявление горя, в котором маленькая Галка безотчетно ощущала что-то неестественное, показное…

«В мой дом горе, горе лютое пришло-о-о! — дурным голосом завывала Антонина. – Володенька-а! На кого же ты меня, горемычную, остави-и-л!»

И все тетки вокруг нее тоже начинали плакать и стенать, а маленькой Галке при этом казалось, что мать убивается не столько по ушедшему мужу, сколько по себе самой. Галке было очень жаль отца, а кроме того, его смерть была первой потерей близкого человека в ее едва начавшейся жизни. Тогда она впервые узнала, что близкие не вечны, и в любой день и час они могут уйти. Только вот куда? Этого она, конечно, не знала…

Впоследствии Галка нередко вспоминала ушедшего отца, особенно те памятные мгновения, когда они вместе гуляли, или когда отец водил ее в лес и показывал, как растут грибы, и как надо наблюдать за лесными обитателями; особенно Галке запомнилось, как шустрая белочка спустилась с дерева и брала орешки прямо с его ладони — кто-то из взрослых потом сказал ей, что к недоброму человеку белочка не подойдет. Значит, отец был добрый… Галке с ним было хорошо и интересно, только длилось это счастье так недолго…

И особенно остро вспоминала она отца потом, когда видела, как та или иная дворовая подружка прямо посреди игры вдруг бросается к идущему по улице мужчине, хватает его за натруженную, крупную руку и идет дальше уже бок о бок с ним, гордо сообщая всем вокруг:

«Это мой папа!» Галка такого счастья была отныне лишена…

С тех пор и жили они с матерью вдвоем в двухкомнатной квартирке на Пролетарской улице, и Галка, подрастая, практически не слышала от матери ни ласковых слов, ни доброго материнского совета; никогда между матерью и дочерью не было душевных отношений, и Галка все время ощущала себя одинокой, никому не нужной. И она была уверена — если бы жил отец, все было бы по-другому. А теперь, когда она становилась взрослой, все чаще появлялось у нее желание — закончить школу и уехать в Москву, поступить в хороший вуз (а в школе Галка училась хорошо!), а там самой строить свою жизнь — строить самостоятельно, без материного занудства, незаслуженных упреков и хронического нытья вперемешку с жалобами на ее загубленную жизнь.

…Галя доела свой незатейливый ужин, поставила разогреть немного воды для мытья за собой посуды. Ну что же, как-никак, а жить надо. Вообще она сильно расстроилась из-за этой тупой ссоры с Виталиком. Этот молодой человек был фактически ее единственным другом. Ей всегда было с ним хорошо. Его отъезд в Москву одновременно и радовал и удручал ее. Ей было приятно, что Виталик будет учиться в университете, но с другой стороны — ей предстояла разлука с ним на неопределенное время! И это означало, что заканчивать школу ей придется без Виталика, то есть целый год она его не увидит, разве что он приедет на каникулы…В таких условиях следовало беречь каждый час, проведенный вместе, а у них вышло черт знает что… Надо бы помириться с ним! Только как?

Галка не знала. Решив, что утро вечера мудренее, она постаралась не думать об этом. Помыла посуду, убрала за собой на кухонном столе, умылась разогретой водой, как всегда делала на ночь, и отправилась спать.

…Среди ночи Галя внезапно пробудилась: смутное беспокойство донимало ее. Она открыла глаза, устремив в потолок встревоженный и неподвижный взгляд. Оставаясь лежать под одеялом, девушка пыталась понять, что именно разбудило ее. За окном была кромешная тьма, в комнате — немного светлее оттого, что через оконное стекло падал свет одинокого фонаря на уличном столбе. Ничто не нарушало тишины…

Галка резко поднялась, отбросила одеяло, свесила ноги с кровати.

Неподвижно посидела так, склонив взлохмаченную голову. Громко тикали настенные часы-ходики. Черной громадой возвышался в изножье кровати старый, довоенный еще платяной шкаф. На стуле возле окна висел небрежно брошенный ею домашний халат, скинутый перед сном. Все вроде в порядке, все как всегда… Отчего же вдруг ей сделалось так страшно?

В соседней комнате, где спала мать, вдруг раздалось шипение, от которого Галка невольно вздрогнула. Потом — щелчок, а за ним последовали два протяжных печальных перезвона: то были настенные часы с боем, которые Галка помнила с раннего детства.

В ночи этот бой раздавался всегда куда отчетливее, нежели днем; он всегда действовал на нее успокаивающе, успокоил и сейчас — ей сразу подумалось — все хорошо, она дома, ей ничто не угрожает, и надо просто спать! Часы пробили два раза, что означало два часа ночи. Галя решительно улеглась на правый бок и натянула на себя одеяло. Смежив веки, она мысленно сказала себе: «Спать… надо спать…»

Постепенно девушка впала в блаженно-дремотное состояние, стало хорошо и покойно. Она как будто бы спала, и в то же время каким-то непонятным образом осознавала все происходящее вокруг. Хотя, собственно, ничего вокруг и не происходило… внезапно Галка ощутила присутствие рядом с ней кого-то или чего-то: густая тень пала ей на лицо, и она пробудилась в одно мгновение.

— Мама?.. — испуганно и удивленно спросила она. — Это ты?

Девушка открыла глаза и приподнялась в постели, опершись локтем на подушку. Она испуганно уставилась в окружающую тьму: никого нет в комнате, не ощущается никакого движения. Все тихо, спокойно, безмолвно. Однако девушка чувствовала, как бьется ее сердце — бьется так трепетно, так неистово, как будто ощущает рядом присутствие чего-то неотвратимого и страшного. Неожиданно Галя ощутила леденящий холод, словно от порыва зимнего ветра, хотя ночь была теплой и безветреной, да и окно было закрыто, только форточка оставалась распахнутой, но даже легкая тюль, свисавшая до полу, совершенно не колыхалась. Откуда же этот холод, от которого, кажется, мерзнут кости и кровь стынет в жилах? Она снова улеглась, свернувшись в комок и поджав под себя ноги. Несмотря на плотное одеяло, накрывающее ее всю целиком, Галка никак не могла согреться — ее зубы стучали, все тело тряслось мелкой дрожью.

Девушка промучилась до предрассветного часа, когда серые сумерки за окном постепенно сменили непроглядную ночную тьму. Около четырех утра она услышала, как снаружи посреди полной тишины громко хохотали и орали на всю улицу женщины-ткачихи, идущие на фабрику к первой смене. «Бабы пошли на зачин»,, — говорила обычно на это мать. Этот бабий визг, пронзительный хохот, напоминающий мяуканье спаривающихся кошек, оглушительные окрики типа «Машка! Ты идешь или нет?» постоянно будили Галку под утро (тетки словно не понимали, что час очень ранний, и вся улица еще крепко спит), но сегодня она восприняла эти звуки с облегчением: они как будто свидетельствовали, что ночные кошмары улетучились, и за окном снова началась обычная повседневная жизнь. Эта мысль подействовала на нее успокаивающе, и Галка наконец буквально провалилась в глубокий и беспробудный сон.

Проснулась Галка поздно: за окном давно уже стояло солнечное утро. Девушка быстро соскочила с кровати и вышла в смежную комнату — матери уже не было, и ее кровать стояла аккуратно застеленной. Галя находилась в квартире одна — мать, судя по всему, давно ушла на работу, и девушка этого даже не услышала. И не мудрено: эту ночь она спала крайне скверно. Вероятно, сказались неприятные и пугающие впечатления вчерашнего дня, и конечно же — пустая и нелепая ссора с Виталиком.

На столе Галя увидела смятый листок бумаги, на котором прыгающими крупными буквами было начертано материнское поручение: «Сходи на рынок!..» Далее следовал перечень продуктов, которые ей надлежало купить, состоявший не менее, чем из дюжины пунктов. Рядом с листком валялась сложенная вдвое замусоленная десятка.

Галка сокрушенно вздохнула: на рынок идти вовсе не хотелось. Ее гораздо больше занимал вопрос — как ей помириться с Виталиком. Увидит ли она его до того, как он отправится в Москву? ее сердце рвалось к нему, она готова была забыть и простить своему другу вчерашнюю грубость, лишь бы увидеть его, поговорить с ним… Она понимала, что Виталик сейчас должен быть очень занят — ведь он едет на экзамены! Наверняка в этот самый момент штудирует учебники, свои конспекты, и ему теперь просто не до нее. И как бы ни хотелось Галке увидеть своего парня, услышать его голос, но делать этого было нельзя… И больше всего Галка боялась, что она придет к нему домой, чтобы мириться, а вместо этого нарвется на грубость. Да и гордость девичью забывать тоже не стоит — он мужчина, он первым должен к ней подойти и сказать:

«Галка, давай помиримся — я не хочу уезжать, когда мы поссорились. Я был неправ, я погорячился… Просто очень испугался, что тебя нет».

Такие слова он произнесет или не совсем такие — Галке было неважно: главное, чтобы слова эти были произнесены! Однако сейчас она их не дождется — ни сегодня, ни завтра. Эти дни ее друг занят, и он вряд ли о ней вспомнит. Разве что потом…

Галя тяжело вздохнула и взяла в руки материну записку. Не забыть бы завтра ближе к вечеру сходить в «Фотографию», к этому странному старику и забрать у него ее фотопортрет.

Вдруг Виталик зайдет к ней все-таки, чтобы попрощаться перед отъездом? А старик обещал готовое фото через два дня! И если Виталик придет, она подарит ему свой портрет, и все образуется — воспоминание о ссоре исчезнет без следа… да и какая это ссора!

Так, недоразумение какое-то, основанное на дикой нелепице.

Галка умылась холодной водой, наскоро позавтракала на кухне и надела свое любимое летнее платье, которое шила сама всю зиму. На платьице имелся кармашек, почти незаметный, куда она и сунула оставленную матерью денежку. Взявши хозяйственную сумку, девушка забрала из ящика стола свои ключи и вышла на лестницу, захлопнув входную дверь.

До рынка идти надо было довольно далеко — сначала по улице Восстания, потом свернуть на грунтовую дорожку, ведущую вдоль частных стареньких домов и огородов, потом вдоль железной дороги по усыпанной шлаком стежке, которая и приводила на городскую площадь, большую часть которой занимал колхозный рынок. Будучи маленькой, Галка каждую неделю ходила сюда с матерью за продуктами. Ей всегда было здесь интересно — ведь Красноооктябрьск был городок тихий и сонный, а здесь всегда было столько людей!

Многолюдно на рынке было и сейчас. Торговые ряды ломились от товаров. В одном на столах возвышались груды овошей, фруктов, ягод — заканчивался август, а урожай выдался хороший. В другом предлагалось к продаже мясо: говядина, свинина, баранина, а продавцы все как на подбор ходили в белых фартуках. На толстой колоде здоровенный мужик разделывал топором туши. Галя встала в небольшую очередь — мать наказала ей купить два кило свинины. Она молча смотрела, как мясник раскладывал куски на прилавке, мельком поглядывая на покупателей. Галка вдруг ощутила никогда ранее не испытываемое странное волнение при виде этих свеженарубленных кусков, из которых еще сочился красноватый сок. Внезапно захотелось попробовать…

— Ну, что смотришь, красавица, будем выбирать? — весело обратился к ней торговец.

Девушка вздрогнула: она и не заметила, как подошла ее очередь! словно очнувшись, она рассеянно оглядела разложенные перед ней куски.

— Мне два кило, пожалуйста… И посочнее, — смущенно произнесла она.

— Они у нас все тут сочные, — заметил мужик, деловито перебирая один красный шмоток за другим. — Вот этот подойдет?..Как раз на два кило и будет!

Мясник поднял слабо сочащийся кусок и поднес почти к лицу девушки. Галя взглянула и… обомлела. Ей показалось, будто она видит каждую клеточку этого сочного шмотка, ощущает, как еще живая кровь продолжает медленно перетекать по густой сетке тоненьких сосудов…

Аромат при этом был таким пьянящим и небывало острым, что девушка испытала легкое головокружение…

— Девушка! — окликнула Галю стоявшая за нею тетка в синей кофте. — Ты заснула, что ли? Чай, не одна здесь, очередь ведь ждет! И вот стоит, вылупила глазищи-то!..Прямо как неживая.

Галя бросила на тетку досадливый взгляд сверху вниз, ибо тетка — полная и приземистая — была ниже ее на целую голову. Она сразу же замолчала, когда Галя взглянула ей в глаза — будто чего-то испугалась. Галя снова повернулась к торговцу.

— Подойдет… — почти шепотом сказала она.

— Вот и ладненько! — бодро отозвался мужик, бросая шмоть на весы.

Галя расплатилась, положила завернутое в целлофан мясо в сумку и отошла от прилавка. Она медленно двинулась дальше вдоль торговых рядов, рассеянно глядя по сторонам и чувствуя, как страстно-неистово бьется ее сердце. Пройдя с десяток-другой шагов, девушка успокоилась и занялась поисками других продуктов, обозначенных в ее списке. Когда обход прилавков близился к концу и Галя уже с нагруженной сумкой засобиралась домой, внимание ее привлекли три торговки, расположившиеся у прилавка возле выхода и на разные голоса зазывающие покупателей. Делали они это весьма примечательно.

— Пирожки — и — и!.. — напевно призывала одна высоким голосом.

— Пирожки-и! — тонко подпевала другая.

— Горячие, печеные, домашние!.. — пронзительно вставляла между их напевами третья.

Затем певуньи делали резко паузу, после которой на разные голоса выкрикивали одна за другой:

— С мясом!..С капустой!..С яйцом и луком!..

— С курятиной!..С картошкой!.. С сыром и латуком!

Выпалив скороговоркой данные о начинках, тетки вновь умолкали на пару-тройку секунд, и вся песнь начиналось заново:

— Пирожки-и-и… Пирожки-и-и!..

Галя остановилась и невольно улыбнулась, глядя на них. Торговки так старались, а из их огромных утепленных бидонов шел такой аппетитный аромат свежей выпечки, что девушке непреодолимо захотелось отведать такого пирожка… и непременно с мясом! Едва она подумала о мясе, как внутри нее словно все напряглось, она судорожно сглотнула. Галя и не подозревала даже, что так голодна… Она купила один пирожок и, не успев даже толком отойти от торгующих женщин, жадно впилась в него зубами. Откусывая большие куски, она принялась с аппетитом поедать пирожок, наслаждаясь его изысканным вкусом и одновременно испытывая легкую досаду от того, что начинка все же была не совсем такой, как ей хотелось… Хорошо прожаренная и — без кровяного сока…

«Что, любишь пирожки?..А знала бы ты, какие я пирожки, бывало, пекла! Настоящее объедение.»

Галя ошеломленно перестала жевать и замерла прямо возле прилавка. Кто это сказал? Она непонимающе огляделась: кругом сновал туда-сюда народ, мужики в пиджаках и кепках, бабульки в кофтах и платочках, но никому из них услышанная ею фраза принадлежать не могла. Голос, ее произнесший, принадлежал какой-то женщине — явно молодой и сильной…

Галя перестала озираться и затаилась. Может, почудилось ей? Ничего странного вокруг нее не происходило, никто подозрительный рядом с ней не находился. Однако таинственный женский голос она слышала совершенно отчетливо!

Галя продолжила доедать пирожок, жевала осторожно, словно опасаясь, что ей в любую секунду могут помешать. Но все было спокойно, и девушка заработала челюстями быстрее. Когда она доедала последний кусок, то вдруг отчетливо услышала:

«Не бойся… Скоро мы с тобой будем вместе.»

Девушка вновь содрогнулась от испуга и неожиданности: на сей раз ей показалось, будто голос прозвучал прямо у нее в голове! Но ведь такого не могло быть, ну — так не бывает! И кто это может вот таким образом разговаривать с ней?

Галка взглянула прямо перед собой, и вдруг внимание ее привлекла странная женщина, стоявшая напротив нее возле рыночных ворот. Женщина была высокая, худощавая и слегка сутулилась, как показалось Галке. Она была одета в длинное, до самых пят, черное платье, а голову ее укрывал черный платок. Издали ее можно было принять за монахиню, но Галя разглядела, что это сплошь черное одеяние ничего общего не имеет с монашеской рясой. Женщина неподвижно стояла у ворот и внимательно смотрела на Галку. Вокруг нее, ростом своим превышающей всех окружающих, сновали люди, но она ни на кого не обращала внимания, и у Гали создалось странное впечатление, будто бы и саму эту женщину никто из толпы не замечал…

Галя нахмурилась и пристально пригляделась к этой очень странной женщине. Она была весьма красива лицом — черты правильные, словно точеные… большие темные глаза, брови вразлет, округлый подбородок. Лицо было очень бледным, выделяясь белым пятном на фоне черного одеяния.

Галя не могла глаз отвести от этого лица и от этих темных глаз, похожих на бездонные черные озера. Как завороженная смотрела она на стоявшую у ворот рынка женщину, и в ее правильных, будто отточенных чертах угадывалось нечто неуловимо знакомое…

Галю не покидало ощущение, что это прекрасное и бледное лицо она видит не впервые.

— Отойди, дочка, а то ведь зашибу ненароком! — вдруг раздался над ее плечом грубый и хрипловатый голос, прозвучавший на удивление ласково.

Галя вздрогнула и поспешно посторонилась. Оказалось, что она стоит прямо возле входа в овощную палатку, и два дюжих грузчика попеременно заносили в помещение мешки с картошкой и свеклой.

— Ой, простите… — ошеломленно прошептала девушка.

Когда же Галя вновь поглядела в сторону рыночных ворот, то странной женщины в черной одежде там уже не было. По-прежнему у входа на рынок бурлила оживленная толпа, суетливо проходили люди, но высокая красивая женщина в черном как сквозь землю провалилась. Вышла за ворота, пока Галю отвлекали грузчики?..Девушка недоуменно пожала плечами. Ей-то что за дело! Мало ли тут по городу странных людей шатается! Непонятно только, с чего это незнакомка так внимательно и пристально на нее смотрела? И этот голос… Что за голос звучал у нее в голове?

Постояв немного и подумавши, Галя решила, что скорее всего, она слишком долго пробыла на рынке среди гомонящей толпы, да еще и ночью спала очень беспокойно. Вот и чудятся ей сегодня всякие чужие голоса — бывает от недосыпа, да еще если на солнышке немного перегреться. А день сегодня выдался жаркий на удивление, будто и не конец августа стоит, а конец июля! Устала просто… пора домой идти! Еще ведь до дому-то тащиться сколько, да еще сумку здоровенную на себе волочить!

Галка вздохнула и двинулась в сторону местной железной дороги, которую надо было пересечь прежде, чем выйдешь на тропинку, ведущую мимо огородов в самый конец Пролетарской улицы.

По дороге она еще несколько раз оглянулась на рыночные ворота, словно опасаясь вновь увидеть там эту женщину, от которой веяло чем-то зловещим… Она рассеянно переступила через стальные рельсы, прошла немного по шпалам и свернула на тропу, ведущую к дому. Сделала несколько шагов и вдруг стала, как вкопанная, охваченная смятением.

Галка внезапно отчетливо вспомнила, почему лицо неведомой женщины показалось ей странно знакомым. Это было лицо с фотографии, которую ей вчера сунул в руки старый мастер в фотоателье. Лицо запечатленной на снимке покойницы!..

* * *

Оставшуюся часть дня Галка провела сама не своя — все валилось из рук, ничего не хотелось, ею овладела полная апатия. Мать ругалась на нее, но этим Галку уже давно было не удивить, и не пронять. Бесполезно было что-то рассказывать матери — ничего, кроме ругани и попреков, она от нее все равно бы не услышала. Вот если бы ей удалось поговорить с Виталиком… Но Виталик наверняка занят, ему же уезжать в Москву, и у него остался всего один день! А еще он на нее сердит, и разговаривать с ней не станет.

Подумаешь, ерунда какая — мало ли что ей могло почудиться! Сама Галка отлично понимала, что он скажет именно это или что-то в этом роде; она пыталась сама все свалить на свое разыгравшееся воображение. А что еще это могло быть? Уже десятый год в школе ей вдалбливали в голову, что ничего сверхъестественного не бывает, все необычное имеет свое объяснение и никаких там призраков, оборотней, упырей и оживающих покойников не существует — все россказни о них есть не более, как былички либо суеверия. Но как Галка ни пыталась успокоить себя, все ее доводы казались неубедительными, а самое главное состояло в том, что ей было очень страшно… Лицо этой зловещей женщины каждый раз вновь вставало перед ней, стоило ей только закрыть глаза.

Ночь она спала как убитая, однако поутру убедилась, что сон ее, казалось бы, крепкий, не принес желанного отдыха. Когда глянула на себя в зеркало, ужаснулась: как будто ночь вообще не спала! Потом Галка вспомнила, что ночью ей снилась какая-то чертовщина, но что именно — она не могла восстановить в своей воспаленной памяти.

Ну, и слава Богу…

Матери уже не было: Антонина ушла на работу, оставив Галке на столе очередную записку с перечнем поручений на день. Галя равнодушно пробежала его глазами и отбросила обратно на стол.

Она поймала себя на мысли, что ей решительно не хочется делать ничего, о чем писала мать. Более того: хотелось назло ей ничего не делать, а потом вечером с удовольствием понаблюдать, как мать будет беситься и орать на нее… Она представила себе эту сцену и злорадно усмехнулась: неожиданно для нее самой такое развитие событий показалось ей забавным! Никогда такого не было.

Однако потом в ней заговорила совесть: конечно, мать — женщина сложная, неласковая, даже недобрая, но все же в главном она права. Она работает, а Галка учится и, нравится это Галке или не нравится, но она — иждивенка. Мать ее кормит и одевает, и ей как дочери следует ей всячески помогать. А чем она может помочь? Естественно, делая домашние дела, особенно сейчас, когда у нее большие каникулы, от которых, правда, остались считанные дни… Поэтому Галка, поразмыслив, со вздохом отправилась выполнять материны задания.

К вечеру она управилась со всеми делами и чувствовала себя весьма утомленной. Между тем потребность увидеть Виталика многократно усилилась. Ей казалось, что только он способен развеять это постоянное гнетущее ощущение страха, навалившееся на нее со вчерашнего дня, когда она увидела на рынке женщину-покойницу, разгуливающую в толпе живых людей как ни в чем не бывало. А ведь завтра Виталику уезжать! Причем рано-рано утром, как он ей говорил.

И тут ей вспомнилось, что у нее есть прекрасный повод навестить Виталика сегодня вечером. И плевать на их дурацкую ссору, и к черту эту девичью гордость!..Надо только пойти и получить у старого фотографа свой фотопортрет. Ведь сегодня как раз два дня и прошло! Снимок наверняка уже готов, надо только пойти и получить его. А потом с этим снимком она сама сходит к Виталику. Тогда от их ссоры не останется и следа — ведь он поймет, что она его не обманывала. А заодно она обсудит с ним этот странный и зловещий случай на городском рынке…

Задумано — сделано. Уже подходя к улице Коммуны, Галя подумала о том, что хорошо бы спросить старого фотомастера, почему после того, как он всунул ей в руки эту проклятую фотографию с покойницей, ей стали чудиться голоса и та самая покойница является ей прямо средь бела дня! Пусть ответит старый хрыч, что это он такого сделал? наколдовал, что ли?

Каким-то шестым чувством она ощущала, что в жизни ее произошло нечто, от чего ничего хорошего ждать не приходится. Но что именно, Галка не понимала, и от этого ей было очень страшно. Уже два дня состояние необъяснимой тревоги упорно не покидало ее.

…Когда она вошла в уже знакомый арочный проем — сырой и холодный — состояние беспричинного страха резко усилилось. Галка осторожно ступала по сырым камням, вздрагивая от звука собственных шагов. Ей чудилось, что кто-то незримый пристально наблюдает за ней — то ли с улицы Коммуны, то ли с внутреннего двора старого дома. Она даже остановилась и с испугом огляделась по сторонам, словно ожидая кого-то увидеть. Однако все было тихо, но страх ее только усиливался. Хотелось повернуться и убежать, но девушка все же переборола себя — надо было забирать снимок, и не время предаваться необъяснимой тихой панике.

Дворик поразил ее какой-то неестественной тишиной и странно промозглым воздухом, хотя вечер стоял теплый: сюда, в этот внутренний замкнутый дворик как будто пришла осень. И еще Галю не покидало ощушение, будто она находится на старом кладбище.

В дворике словно что-то неуловимо изменилось за прошедшие два дня. Галка не могла понять, в чем состояли эти изменения. Так же, как и два дня назад, по всему периметру стояли старые липы и так же были плотно закрыты все окна, выходящие во двор. Так же висела над обшарпанной входной дверью скособоченная вывеска и нелепо возвышалось над травой просевшее крыльцо… Вот разве что трава вокруг крыльца стала вроде погуще! Хотя — с какой это стати? Ей просто кажется, наверное… А вот откуда этот зеленоватый мох на двери, выбивающийся из щели между полотном и косяком? Он совсем нетронут, как будто дверь эту давным- давно не открывали…

Решив не обращать внимания на эти мелочи, Галка поднялась на заскрипевшее крыльцо и решительно постучалась в ателье. В ответ — ни звука. Да и стук получался какой-то приглушенный, будто Галя колотила в давно забитую и отсыревшую дверь. Она постучала сильнее, но результат был тот же. Что там старик — уснул, что ли? Девушка начала раздражаться и, повернувшись к двери спиной, настойчиво заколотила в нее пяткой…

Ответа и на сей раз не последовало, зато теперь хлопнуло окно на первом этаже и наружу высунулась толстая физиономия какой-то тетки в белом платке на голове.

Галя поняла, что это продавщица из продмага, что располагался в этом доме и имел вход с улицы Коммуны.

— Ты чего стучишь?! — дурным голосом заорала тетка. — Тебе какого черта здесь надо? Ишь, гром и треск подняла какой — хоть святых выноси! По голове лучше сама себе постучи!

Трескучий голос вздорной бабы разлетался по всему дворику и, многократно усиливаясь, словно уносился невидимым вихрем куда-то вверх. От его раскатов Галке сделалось не по себе.

— Извините, — робко отозвалась она, — но я пришла в фотоателье. Мне надо…

— Нет здесь никакого фотоателье! — обрубила тетка. — Дверь заколочена: сама не видишь, что ли?

— Как заколочена? — удивилась Галка. — Я тут фотографировалась… я за снимком пришла!

Маленькие глазки продавщицы округлились от изумления.

— Эй, девка, ты что за брехню несешь-то? — воскликнула она уже помягче. — Ты здесь фотографировалась, говоришь? И когда же?

— Два дня назад, — удивленно пролепетала Галя.

— Ну вот что, — сурово сказала продавщица. — Нечего мне голову морочить! Ступай-ка отсюда подобру-поздорову! Два дня назад — ишь чего удумала! Да это фотоателье уже три года как закрыто!

Тетка помолчала немного, наблюдая, как девушка в крайнем изумлении уставилась на нее.

— Какие три года?.. — очумело воскликнула Галя. — Меня здесь два дня тому назад фотографировали! Старенький такой мастер, сгорбленный…и сегодня за снимком прийти велел.

— Да что ж это такое! — возмутилась тетка. — Ты издеваешься надо мной, что ли, шалава малолетняя? Было тут фотоателье много лет назад, и работал в нем старенький мастер такой, помнится, Прохор Михайлович его звали… да только умер он три года как уже! Ты русский язык-то понимаешь, девка: У- МЕР! Что ж ты мне тут брешешь про какие-то два дня, оторва ты бессовестная, а?..

От изумления и шока Галка лишилась дара речи. Она только хлопала глазами и растерянно взирала на грубиянку из магазина, не понимая — то ли тетка эта все на свете перепутала, то ли это она сама спятила… Между тем продавщица решительно свернула разговор:

— Ну чего глазищи-то вылупила?! Простых слов не разумеешь? А ну, вали отсюда к черту, я сказала! А не то милицию позову, они разберутся, чего ради ты тут по дворам шныряешь и чего на самом-то деле ищешь!.. Пошла вон, говорю! У-у, рожа твоя бесстыжая!

Встреча с милицией Галке была совсем ни к чему.

Она поспешно спустилась с покосившегося крыльца и не оглядываясь, быстро пошла к темному и сырому арочному проходу. За спиной у себя она услышала стук закрываемого окна, и сразу наступила тишина.

Галка не помнила, как она миновала полутемную арку, как вышла на улицу Коммуны. Потом медленно пошла по улице Свободы — сама не зная куда. Услышанное от вздорной продавщицы совершенно ошеломило ее. Как все это можно объяснить? Во что она вляпалась? Что же получается: и женщина на фотографии, которую она увидела живехонькой на рынке, и старый мастер, что так кропотливо ее фотографировал… оба они на самом деле — мертвые?..

Но ведь такого не бывает, такого не может быть! И что же получается — эти покойники ходят себе среди живых, а их никто не видит? Кроме нее — одной? Бред какой-то, просто сумасшедший вздор!

Но — откуда тогда эти ее видения? Она что — реально сошла с ума?

Галя вдруг отчетливо вспомнила, как сказал ей Виталик во время их объяснений два дня назад по поводу ее более, чем двухчасового отсутствия:

«Я отлично видел, что это фотоателье давным-давно закрыто!»

Тогда она не обратила внимания на эти его слова, а сейчас очень ярко вспомнила…

Выходит, прав был Виталик? А что же тогда увидела она, и вообще — где же она побывала два дня назад?

Голова у Галки шла кругом, она совершенно не знала, как объяснить это странное происшествие, случившееся с ней. Дойдя до тихого скверика, девушка присела на скамеечку, чтобы хоть немного прийти в себя.

Кругом кипела жизнь: спешили домой задержавшиеся на работе горожане, тихо и молча прогуливались молодые парочки, мирно обсуждали свои дела на лавочках старушки из близлежащих домов. И никому не было дела до Галкиных страстей. Хуже того: расскажи она сейчас кому-нибудь о том, что с ней случилось, никто и не поверит! В лучшем случае поднимут на смех, а в худшем — в психушку заберут…

Заканчивался август — незаметно подкрадывалась прохлада, темнело быстро. Галку начал донимать озноб: она зябко поежилась. Пора домой идти! Но ей так не хотелось сейчас домой — там наверняка пришла с работы мать, снова будет ругаться… Вот если бы ей можно было увидеть Виталика! Если бы она могла рассказать ему… Нет, она вовсе не думала, что он ей что-то растолкует, объяснит; нет, скорее всего он только посмеялся бы над ней, сказал бы, что она просто «глючит», что ей отдохнуть надо, что она сама себе вообразила невесть что! Но все равно бы ей стало легче: кроме Виталика у нее не было никого, с кем бы она могла поделиться своими мыслями, надеждами, желаниями, страхами…

Галка сидела на скамье, зябко съежившись и уставившись взглядом в землю, как вдруг ощутила невероятно плотную волну воздуха, стремительно приближающуюся к ней. Она в испуге приподняла голову, и в тот же миг ее как будто накрыл порыв необычайно холодного воздуха, словно среди августа внезапно дохнула зима! От холода у Галки перехватило дыхание, все ее тело сразу же оцепенело. В ту же секунду девушка заметила, как мимо нее стремительно прошла высокая фигура, облаченная в черное одеяние… Она мелькнула совершенно бесшумно, как бесплотная тень. Вне себя от ужаса, Галка вскочила со скамьи и опрометью бросилась к выходу из сквера.

— Господи, да куда ж это тебя несет, оглашенная!.. — раздался в ушах у нее визгливый женский голос.

Галка не сразу сообразила, что с разбегу налетела на прохожую — пожилую женщину в вязаной кофточке, с холщевой сумкой в руке. Девушка в испуге отшатнулась от нее.

— Извините меня, пожалуйста, — пролепетала она виновато.

— Извините… — недовольно повторила за ней обиженная прохожая. — Вымахала такая кобыла, а ведет себя, как малое дитя! С ног ведь чуть не сшибла! Смотреть же надо, куда летишь-то! Ненормальная…

Галка попробовала улыбнуться напуганной ею женщине, но вышла какая-то жалкая гримаса.

Прохожая обиженно фыркнула что-то себе под нос и пошла прочь.

Галя проводила ее безразличным взглядом, а затем посмотрела на скамеечку, с которой только что опрометью сорвалась. Скамейка как скамейка, и вокруг нее все тихо-мирно: листик ближайших кустов не шелохнется, и на дорожке следов никаких, кроме Галкиных…

Чудится ей? Девушка постояла с минуту, не сводя глаз со скамьи, словно ожидала что-то увидеть либо на ней, либо рядом с ней… Ничего. Но возвращаться ей не хотелось, да и поздно уже. Хочешь не хочешь, а надо идти домой, а то мать будет волноваться.

Вечер стоял необычно теплый, а потому, несмотря на то, что уже стемнело, во внутреннем дворе за Галкиным домом, возле пары врытых в землю столов, собрался народ; там играла музыка, несколько парочек танцевали в сиянии уличного фонаря. Еще с раннего детства Галка помнила эту добрую традицию — теплыми летними вечерами во дворе собирались люди из близлежащих домов, заводили патефон, ставили старые добрые пластинки. Кто-то танцевал под любимую музыку, кто-то просто слушал, посиживая на деревянных скамеечках — места здесь хватало всем, и молодежи, и пенсионерам!..И такие вот танцы с посиделками продолжались ежевечерне до наступления холодов, если только позволяла погода. Особенно многолюдно в тихом уютном дворике становилось в выходные.

Сейчас, когда Галка подходила к дому, и мысли ее витали вокруг Виталика и их нелепой ссоры, старенький патефон наигрывал трогательную мелодию о ссоре двух любящих молодых людей, и приятный голос известной певицы мягко расплывался по полутемному дворику:

А мне до тебя только шаг всего,

Только шаг… небольшой!

Но как, научи, прошагать его,

Чтоб сказать: «Мой родной…

Галка невольно замедлила шаг, а потом и вовсе остановилась — так исполняемая песенка отвечала ее мыслям и душевным порывам. Ей снова неудержимо захотелось к Виталику…

Она скажет ему, что их ссора была зряшной, что он был прав, а с ней случилось нечто совсем непонятное и нелепое.

Вот только — что? И как она объяснит ему это несуразное происшествие? А вдруг Виталик начнет над нею смеяться? И потом — она ведь не врала ему! все так и было! Ей снова придется это подтвердить, и при этом у нее и фотографии-то нет… Галка только вздохнула сокрушенно в ответ своим мыслям — она сама себе не в состоянии объяснить случившуюся с ней нелепицу, где уж рассказывать Виталику! Ладно, надо идти домой… Господи! Мать поди извелась уже вся — ох, сейчас начнется!..Галка медленно пошла к своему подъезду, провожаемая душевным напевом, льющимся из старенького патефона:

Давай никогда не ссориться, никогда, никогда!

Пускай сердце сердцу откроется навсегда, навсегда!

Пусть в счастье сегодня не верится — не беда… не беда!

Давай еще раз помиримся — навсегда… навсегда!»

Она вошла в подъезд, где к ее удивлению горели сегодня целых две лампочки, и поднялась по лестнице, медленно переставляя тяжелеющие ноги, будто шла на эшафот. Едва она открыла дверь, как мать, хлопотавшая на кухне, сразу же обернулась к ней.

— А! — злобно вскричала она. — Явилась!..Снова шлялась где-то допоздна! Тебе ремня, что ли всыпать надо?!

— Мама, — Галка постаралась говорить кротко, хотя в груди у нее все кипело. — Я нигде не шлялась. Я ходила по делам…

— Ах, по делам! — закричала мать в ярости. — Теперь это так называется… По делам, значит, ходила?!

— Мама, — произнесла девушка, набирая полную грудь воздуха, — пожалуйста, не кричи на меня. Я ведь сделала все, что ты мне на листке написала… Что еще ты от меня хочешь?

— Я хочу, чтобы ты домой вовремя приходила, а не шаталась по ночам! — заполошно закричала мать. Галке показалось, что от ее крика вот-вот посыплется посуда с полок, а оконные стекла повылетают из рам. — Я не хочу, чтобы тебя обрюхатили или на распыл пустили и в реку бросили! Хватит с меня твоего отца, которого…

Упоминание об отце неожиданно вызвало у Галки приступ бешенства. В голосе Антонины звучала неприкрытая фальшь, и девушка мгновенно ее ощутила. Не о ней заботится мать, как никогда не заботилась и об отце: нет! Антонина печется лишь о себе самой, о своем покое — больше ее ничто не волнует! Зловеще сверкнув своими серыми глазами, Галка мрачно заметила:

— Отца лучше не трогай, тебе до него как до Луны! Был бы жив отец, все у нас сейчас было бы по-другому…

— Что?! — воскликнула Антонина в ужасе. — Что ты сказала… дрянь! Как ты со мной разговариваешь, мерзавка!..

— Я сказала, чтобы ты отца не вмешивала сюда, поняла? — угрожающе отозвалась Галя. — И вообще — заткнись уже! Я давно устала от твоих истерик…

Антонина ошеломленно замолчала. Широко растаращив глаза, она только судорожно открывала рот и вновь закрывала его, словно выловленная из воды рыба. Затем опрометью метнулась в комнату, рывком выдвинула ящик комода и выхватила оттуда узкий длинный ремень, которым потчевала Галку в детстве, когда дочка приносила из школы плохие отметки.

— Ну, я тебе сейчас устрою… — злобно зашипела Антонина, кидаясь обратно к дочери.

Подлетев к Галке, презрительно смотревшей на нее, Антонина с размаху хлестнула ее ремнем, вложив в удар всю свою необузданную злость. Галя попыталась увернуться от взбешенной матери, и удар ремня пришелся по ее голым стройным ногам, оставив на их гладкой коже длинный красноватый след. Обжигающая боль привела Галку в ярость. Она протянула руку и схватила мать за плечо — да так сжала его своими длинными сильными пальцами, что Антонина невольно взвыла от боли. Одновременно другой рукой Галка ухватилась за ремень и без особых усилий вырвала его из руки пораженной матери.

— Ну что… кажется, мы стареем, да? — издевательски бросила Галка в лицо Антонине. — Не справиться тебе со мною… И не смей больше поднимать на меня руку, слышишь? Никогда! А не то… — Галка помолчала, смерив Антонину взглядом, полным лютой злобы, — я сама тебя избивать стану. Да по-настоящему, смертным боем, поняла? Мало не покажется… так-то… мамаша!

С этими словами она отшвырнула мать в комнату, да так, что Антонина завалилась спиной на застеленную кровать. Антонина, потрясенная всем случившимся, не могла вымолвить ни слова. Такой она свою дочь никогда не видела! Галка всегда была с ней тихой, кроткой, никогда не дерзила, покорно выслушивала все ее упреки, молча сносила материны грубости…

И вдруг — такое! А больше всего Антонину поразили два момента: Галкины глаза, полные настоящей ненависти, и непомерная сила в ее руках. Дочь действительно выросла и стала крепкой девушкой, но такой невероятной силы мать от нее не ожидала. Антонину внезапно охватил ужас при одной только мысли о том, что с нею станет, если вымахавшая под потолок дочь выполнит свою угрозу и всерьез наложит на нее руки!

…Среди ночи Галина вдруг пробудилась от всхлипывания за стеной. Мать плакала, лежа в своей постели в соседней комнате. Острая жалость как иглой пронзила доброе сердце Галки, она ощутила себя безмерно виноватой. Конечно, мамаша у нее далеко не подарок, но ведь — мать! Несмотря на свой вздорный нрав, она не заслужила того отношения к себе со стороны единственной дочери, которое Галка продемонстрировала вчера в ответ на упреки за позднее возвращение.

Галя полежала еще немного, вслушиваясь в наступившую тишину, и уже собралась снова погрузиться в сон, как опять услышала громкий всхлип.

«Надо пойти успокоить ее, — мысленно сказала себе Галка. — Заодно и прощения попросить. А то ведь как переживает, бедненькая…»

Галка уже приподнялась было в постели, чтобы отправиться в комнату матери, как внезапно в голове ее отчетливо прозвучал строгий и холодный голос:

«Не ходи! Она того не стоит.»

Девушка застыла неподвижно, даже не успев свесить ноги на прикроватный коврик. Что опять происходит с ней? Это ей мерещится?..

«Кто вы?..» — мысленно она задала вопрос, ожидая, что ответом будет лишь молчание, и она сможет быть уверенной, что все это лишь слуховые глюки… Однако ответ пришел к ней мгновенно:

«Скоро узнаешь, когда придет время. А пока будешь делать все, что я тебе прикажу…

За непослушание буду тебя карать. И очень жестоко.»

Голос принадлежал женщине и был на удивление чистым и даже вкрадчивым, хотя звучал весьма зловеще. Галке сделалось нестерпимо страшно. Одновременно со страхом ее вдруг охватил лютый холод, который мгновенно пронизал ее до костей. Галка порывисто вновь накинула на себя сброшенное было одеяло. Она свернулась в клубок всем телом, закуталась в одеяло, как в кокон, но все равно — никак не могла согреться: ее колотил озноб, зубы стучали, и она отчетливо слышала этот стук. Страх продолжал душить ее, и сердце билось в совершенно безумном ритме — Галка боялась даже пошевельнуться.

Но время шло, и ничего больше не происходило. Постепенно Галка успокоилась: дыхание ее сделалось ровным и глубоким, ноги перестали леденеть. Ей неудержимо захотелось спать… Всхлипывания за стеной тоже прекратились. Галке вдруг сделалось покойно и хорошо.

«Я сплю, — мысленно сказала она себе, — я уже сплю… крепко! Надо просто спать…

Надо спать…»

Чьи-то очень длинные прохладные пальцы мягко коснулись своими кончиками ее лица, словно ночная бабочка задела ее нежные щечки легкими бархатными крыльями.

Галка улыбнулась во сне.

— Мама… ты пришла ко мне? Так хорошо, — прошептала она в полузабытьи. — Прости меня…

Пожалуйста, прости…мама.

Но это была совсем не ее мама…

Глава 2. Отведай моей кровушки

Город Краснооктябрьск. Осень 1965 года.

Первое сентября в Галкиной школе ознаменовалось не только началом учебного года, но также и еще весьма радостным и примечательным событием: в вестибюле организовали выставку художественного творчества учащихся. Здесь, в обширном помещении, между раздевалкой и стеной актового зала, теперь разместились разноформатные листы бумаги, развешанные в нарочитом беспорядке — они занимали и стены вестибюля, и массивные квадратные колонны по центру помещения, и поверхность стены, отделяющей актовый зал от гардероба: по этому случаю с нее даже временно сняли массивный плакат с моральным кодексом строителя коммунизма, и теперь место плаката занимали игривые детские рисунки. Любой желающий, вошедший в школу, мог пройтись по вестибюлю и поглазеть на плоды школьного изобразительного творчества, среди которых были представлены работы авторов, обучающихся как в первом, так и в десятом классах. Неудивительно, что в первый день занятий после торжественной линейки, едва только группа оборотистых восьмиклассников успела развесить все картинки, вестибюль заполнился шумной толпой, состоявшей не только из учащихся разных классов, но и учителей, и членов пионерской школьной дружины, и даже представителей технического персонала. Все собравшиеся шумно и весело обменивались впечатлениями. Из разных концов вестибюля, напоминавшего в этот день веселую пародию на художественную выставку, доносились то азартные споры, то искрометные взрывы смеха…

— Глядите, глядите, а у Петьки-то груша на дирижабль похожа!

— Не на дирижабль вовсе, а на подводный батискаф!

— Много вы понимаете! Разве бывает батискаф желтый?..

— Зато смотрите, как он здорово ракету нарисовал!

— Ракета? А я думал — это акула!

— Ну ты даешь! Акула в космосе, среди звезд?

— Ну и что? Ракеты, как и корабли, должны иметь названия. А Петькина ракета пусть называется «Акула»!

Раздался взрыв оглушительного хохота.

— Пиратский межзвездный корабль «Акула»! — выкрикнул кто-то.

— Да вы что, мальчики! Вам бы все пираты да разбойники… Когда люди будут строить межзвездные корабли, на Земле давно победит коммунизм, и не будет никаких пиратов — ни морских, ни космических! Думайте хоть немного, когда о таких вещах говорите…

Стройная учительница, сделавшая это замечание расшалившимся пятиклассникам, ласково положила руку на плечо Петьки, раскрасневшегося от обиды на товарищей, и тепло заметила:

— Не обращай внимания, Петя. У тебя прекрасные рисунки… А они так нарисовать не могут, вот и смеются! У них только и на уме — акулы, дирижабли… Ишь, негодники!..

…Галка стояла молча в сторонке, возле гардеробной стойки. Она тоже принесла сегодня несколько своих рисунков. С раннего детства она обожала рисовать, и занималась этим при каждом удобном и не слишком удобном случае. Минувшее лето также не составило исключения, и Галка много рисовала — особенно в дождливые и прохладные дни, когда из дома выходить не слишком хотелось. И когда в пробный день 30 августа им на общешкольном собрании сказали, что 1 сентября следует принести свои рисунки для школьной выставки, Галя очень живо откликнулась на это предложение. Накануне она долго и тщательно подбирала, какие работы ей следует взять в школу. Галка прекрасно владела разными способами рисования, свободно действуя карандашом, тушью, сангиной и даже темперой, которую однажды раздобыла в областном центре, ибо в Краснооктябрьских магазинах о такой диковине и не слышали. Однако рисовала Галка исключительно в стол, потому что никому ее работы не были интересны. Мать никогда не обращала внимания на талант дочери, а когда однажды Антонина ворчливо заметила, что Галка занимается ерундой, и лучше бы об учебе больше думала, а то деньги только зря переводит на альбомы, карандаши, ластики там разные(а теперь, вишь, краски ей подавай!), девочка вообще перестала с ней заговаривать о рисовании, а показывать ей свои рисунки зареклась напрочь!

И вдруг — такое: в школе сказали, рисунки принести! Неудивительно, что Галя отнеслась к этой акции со всей серьезностью.

И вот теперь она скромно держалась в стороне, с бьющимся сердцем наблюдая, как школьники, учителя и родители прохаживаются среди разномастных картинок, шумно и весело обсуждая увиденное. Сначала ей казалось, что ее работы вообще не вызывают никакого интереса. Однако стоило ей присмотреться и прислушаться к происходящему, как оказалось, что это не так…

— Ой, посмотрите только, какая прелесть! — воскликнула чья-то мама, — какие чудные краски…

— Рисунок называется «Закат на реке»! Да, неплохо…

— Да не неплохо, а талантливо! — вмешалась в беседу родителей учительница географии. — Это не рисунок даже, а настоящая картина! Вот видите, дорогие товарищи, какие одаренные дети учатся в нашей школе! Наши с вами дети…

— А кто автор этого «Заката…»?

— А вот читайте: Санкина Галя, 10-ый «В», — заметила учительница. — Вот вам и автор…

— Десятый класс! Ну, это уже большая девочка. Считай, взрослая…

— Да, взрослая. А вот ты давно уж взрослый, а так не нарисуешь!

— Да, это серьезная девочка, и учится хорошо. Кстати, она где-то здесь, я ее недавно видела. Высокая такая, сероглазая… Стеснительная только очень…

Услышав такое, Галя поспешно спряталась за колонну: ей не хотелось объяснять незнакомым людям, почему она изобразила закат на реке так, а не иначе. Ее больше интересовало, как люди вообще отнесутся к ее работам. Позже она несколько раз подходила к той же колонне и смотрела украдкой, какое впечатление производят ее рисунки.

— Гляньте-ка, карандашом ведь нарисовано, а как замечательно! Настоящий портрет!

— А это и есть портрет: вот написано: «Портрет подруги»…

— И кого же он изображает?

— Девушку какую-то, класса из девятого-десятого… Вы ее случайно не знаете?

— Я знаю! Это Светка Петракова из 9-го «В»…пардон, теперь уже из 10-го!

— Надо же, как ее чудесно нарисовали! Просто чудо… На оригинал-то похожа?

— Еще как похожа! Один к одному!

— Автор кто?…

— Санкина Галя… А, Галка! — воскликнул всеведущий шустрый мальчуган. — Ее я тоже знаю. Длинная такая, нескладная… Но вот рисует и вправду здорово!

Стоя за колонной, Галка с обидой закусила губу. «Убью!» — ожесточенно подумала она. Галя знала этого парня — Васька Яценко из параллельного класса. Это почему же она нескладная?..Надо бы разобраться с ним! А впрочем, Васька — известный насмешник: вечно над всеми смеется, прозвища ребятам выдумывает всякие… Однако делал он это всегда настолько беззлобно и легко, что Галка вообще не помнила, чтобы кто-то на него обижался. Что же касается портрета… Света была ей не подругой, а попросту одноклассницей, доброй знакомой. Иногда они давали друг другу списывать, иногда в кино после школы хаживали вместе. Могли наведаться друг к другу домой — за домашним заданием. Вот, собственно, и все. А однажды в конце 9-го класса, когда на дворе стоял солнечный и теплый май, в классе во время какого-то скучного урока, Галка вдруг «увидела» Свету. Та сидела от нее через парту, и Галя четко видела ее в профиль. В снопе лучей весеннего солнца Света показалась Галке по-волшебному красивой.

Так трогательно смотрелся ее чуть вздернутый носик, так нежна и невинна была линия мягких губ и точеного подбородка, и такие дивные разноцветные искорки мерцали в ее густых светло-каштановых волосах, озаряемых майским солнышком, что Галка, забыв об уроке и обо всем на свете, почти машинально взяла лист бумаги и тут же сделала набросок, на что потратила всего несколько минут. Потом уже, дома, Галя тщательно перенесла набросок на плотный белый лист из альбома и несколько вечеров трудилась над ним.

Вышел настоящий портрет, хотя и выполненный обыкновенным карандашом. Галка убрала его в альбом и никому не показывала, доставая иногда только вечером перед сном, чтобы еще и еще полюбоваться своей работой. Порой она даже шепотом разговаривала с портретом: «А я и не знала, что ты такая красивая…» А потом сама себе задавала вопрос: «Неужели это я нарисовала?»

А когда было объявлено о выставке рисунков, приуроченной к началу учебного года, Галка ни секунды не сомневалась, что непременно выставит портрет Светы на всеобщее обозрение. Надо было каждой картинке дать название, и Галя тщательно вывела в низу листа крупными буквами: «Портрет подруги». И ей действительно искренне хотелось, чтобы Света стала ее подругой… Поэтому на выставке Галка особенно ревностно вслушивалась в замечания зрителей по поводу именно этой ее работы. И портрет действительно оказался замечен если не всеми, то многими.

Первый день учебного года, насыщенный и богатый событиями, пронесся шумно, весело и быстро. Уже на второй день сентября наступили школьные будни, а на третий день классный руководитель Нина Семеновна, преподававшая русский и литературу, объявила, что после уроков состоится классный час, где будут подведены итоги школьной выставки рисунков.

Вроде бы и не слишком примечательное событие, но Галка почему-то ждала окончания уроков с бьющимся сердцем. Несколько раз в течение дня она ловила на себе загадочные взгляды Светы, но при этом девушки не обменялись ни словом. Галя даже не спросила подружку, понравился ли ей портрет… молчала и Света.

Когда же наступило время классного часа, Нина Семеновна торжественно обратилась к притихшему классу:

— А теперь, ребята, я рада сообщить вам, что сегодня подведены итоги нашей художественной выставки. Определены победители — те учащиеся, чьи работы заслужили самую высокую оценку зрителей! И вот — в категории старших классов, то есть от восьмых до десятых, общепризнанной победительницей стала наша одноклассница Галя Санкина!

Все радостно закричали, неистово захлопали. Галка сильно смутилась — она не привыкла к таким проявлениям всеобщего внимания. Ее искренне удивило это шквальное неподдельное ликование по поводу ее успеха, который она сама считала вполне скромным. Даже те ребята, которых Галя числила в своих тайных недоброжелателях, радовались ее победе, как своей собственной. Или это было проявление некоего коллективизма, этакое выражение принципа «один за всех — все за одного», в который склонная к уединению и необщительная Галка слабо верила?

— Галочка, пожалуйста, выйди к доске, — ласково обратилась к ней учительница. Галя поднялась из-за парты и направилась к учительскому столу. Все взгляды были обращены на нее, и девушка ужасно стеснялась — стеснялась своего высокого роста, своей длинноногой и длиннорукой фигуры (ведь назвал Васька ее нескладной!), этого румянца, так некстати залившего ее нежные щечки, стеснялась самой себя. Она стала между классной доской и столом, чувствуя, как предательски дрожат ее колени; а непомерное смущение она пыталась безуспешно скрыть за вымученной улыбкой, совсем не сочетающейся с ее испуганными глазами…

Не обращая внимания на испытываемую Галкой неловкость, Нина Семеновна сказала:

— Первое место нашей Гале присуждено за две работы, имевшие наибольший успех на выставке. Это «Закат на реке», выполненный темперой, и «Портрет подруги», сделанный простым карандашом, но при этом так талантливо, что все были просто поражены. И очень похоже… правда, Света?

Света Петракова радостно кивнула в ответ на обращение классной. Между тем Нина Семеновна продолжала:

— А теперь давайте поздравим нашу победительницу.

Все вновь захлопали, радостно закричали: «Ура!» Некоторые ребята наперебой выкликали:

— Молодец, Галка! Так держать! Ты у нас талант!..

— Нос только не задирай… — донесся до нее чей-то возглас, словно бы выпавший из всеобщего восторженного хора. Но Галка не обратила внимания. Подумаешь! Пусть завидуют…

Нина Семеновна взяла со стола довольно толстую увесистую книгу в суперобложке и торжественно вручила ее Галине со словами:

— От имени педсовета школы передаю тебе приз за первое место! Читай, обучайся и совершенствуй свой талант! А мы всем классом от души желаем тебе успехов — и в учебе, и в творчестве.

— Спасибо, — чуть слышно пролепетала Галка, принимая подарок дрогнувшими руками. Ее неуверенный голосок потонул в громе аплодисментов ее одноклассников.

— Ребята, может, у кого-то будут вопросы к победительнице? — обратилась учительница к классу.

— Пусть расскажет, кто ее рисовать учил! — выкрикнул Мишка Птицын.

Нина Семеновна ободряюще улыбнулась Гале:

— Расскажешь, Галочка? — спросила она по-матерински тепло.

Не успела Галка и рот приоткрыть, как за нее уже ответили.

— Дурачок, это талант, а он от Бога дается! — сказала Вера Брагина.

— Ну, не от Бога, разумеется, — назидательно заметила Нина Семеновна, — все вы прекрасно знаете, что никакого Бога нет… Талант дается человеку от природы — кому талант создавать картины, кому писать романы или поэмы, кому — строить корабли или спутники…

— А кому — шиш, а не талант! — воскликнул Пашка Алексеев, известный на всю школу оболтус. Многие удивлялись, зачем он пошел в 9-ый класс, когда можно было вполне ограничиться восьмилеткой. На его реплику все засмеялись, однако учительница не смутилась, а тут же ответила:

— Правильно, Алексеев: кому-то действительно шиш… к сожалению. И все же вам, ребята, следует помнить: каким бы талантом ни наделила человека Природа, талант этот так и останется в зародыше и никогда не разовьется, если сам человек не будет над ним упорно трудиться. И очень хорошо, если при этом рядом окажется взрослый близкий человек, наделенный помимо таланта, еще и жизненным опытом; такой человек мог бы существенно вам помочь… А у тебя, Галя, был такой взрослый? — повернулась Нина Семеновна к победительнице выставки.

— Был! — не колеблясь, отвечала Галка. — Это папа. Когда я была маленькой, он меня рисовать учил.

— Ах, папа… — слегка растерянно произнесла учительница. И в классе повисла тягостная и неловкая тишина. Все Галкины одноклассники помнили трагическую историю с ее отцом: и о его странной болезни помнили, и о загадочной гибели. Нина Семеновна тоже, разумеется, помнила, но сегодня она слишком увлеклась темой классного часа и…забыла!

Учительница быстренько посадила Галку на место, еще раз выразив радость по поводу ее победы, а сама обратилась к представлению и награждению других участников. А Галка села на место и ничего уже не слышала. Сердце ее радостно билось, душа ликовала. Даже неуместное воспоминание об отце не смогло испортить ей ощущение праздника…

А еще Галке было радостно от того, что она заметила, как смотрела на нее Света: в ее глазах светилась искренняя благодарность, восторг… а возможно, и еще нечто неразгаданное. Когда классный час закончился, и ребята шумно засобирались домой, Света оказалась с нею рядом и шепнула Галке чуть слышно:

— Понимаешь, я даже не знаю, как благодарить тебя… Это волшебно! Но мне кажется, ты меня изобразила лучше, чем я есть.

— Я так не думаю, — полушепотом отвечала Галя. — Разве может быть рисунок лучше натуры?

— Может, — отвечала Света. — У тебя именно так получилось.

— А тебе это…не нравится? — спросила Галка дрогнувшим голосом.

— Девушке такое не может не нравиться, — улыбнулась Света. — Но все же на твоем портрете — не я… То есть, нет, это все-таки я, только сильно улучшенная, идеализированная что ли…

— А я так надеялась, что тебе понравилось… — Галка осеклась, ощутив, как горькая обида сдавила горло. Она судорожно подхватила в одну руку сумку, а в другую подаренную ей книгу и стремительно направилась к выходу из класса. Света растерянно смотрела ей вслед.

— Галя! ты меня не так поняла… — крикнула она запоздало. — Подожди, Галя!..

Но Галка уже вышла из классной комнаты и почти бежала по школьному коридору.

Дома она сидела одна, переживая события уходящего дня, а потом взяла наконец в руки подаренную ей книгу. Это было чудесное издание, и можно было только удивляться, где могли найти такой великолепный подарок, чтобы вручить… ей! Книга называлась «В мире прекрасного», была отпечатана на меловой бумаге, богато иллюстрирована и облачена в суперобложку. Правда, цветными были лишь некоторые репродукции, отпечатанные на отдельных листах, а непосредственно в тексте присутствовали исключительно черно-белые картинки. Но и у них качество печати было восхитительным, и Галка поймала себя на мысли, что никогда в жизни не листала такой книги.

Она сидела в комнате на стареньком диванчике, помнившем Галку совсем малышкой — как она сиживала на нем вместе с отцом, и тот читал ей вслух стихи и сказки. Теперь Галка, уже взрослая и большая, сидела на этом диване одна, уносясь мыслями в далекую и загадочную эпоху Возрождения. Картины старинных мастеров, творивших четыреста-пятьсот лет назад, теперь вставали перед ней во всем своем великолепии. Галка рассматривала чудные картины, видела лица людей, живших в давние времена, такие разные лица — молодые и старые, веселые и хмурые, добродушные и злобные, но все — удивительно живые; разглядывала их диковинную одежду — длинные складчатые платья, странные головные уборы, сверкающие сталью оружие и доспехи…

И вдруг Галка невольно застыла, тотчас позабыв обо всем на свете: перед ней была картина, выполненная в необычной манере — формат был вытянут сверху донизу, во всю страницу, а в горизонтали намеренно заужен, отчего у Галки возникло ощущение, будто она смотрит на происходящее через высокое узкое окошко вроде бойницы. Прямо перед ней за столом восседала красивая и царственная женщина: на голове ее возвышалась массивная прическа, сужающаяся кверху вроде конической пирамиды и украшенная множеством жемчужных нитей. Голова женщины была чуть наклонена, веки полуприкрыты, взгляд направлен вниз, на губах замерла странная и загадочная полуулыбка… На столе перед этой величественной дамой стояло большое блюдо, ободок которого отливал металлическим блеском, а на блюде лежала отрубленная мужская голова, обрамленная густым ореолом черных волос и бороды.

Галку поразило, с какой тщательностью было выписано бледно-восковое лицо мертвой головы: эти запавшие глаза, прикрытые веками; заострившийся нос, сведенные предсмертной судорогой губы, едва заметно раздвинутые, будто в немом крике… Имелась и еще деталь, поразившая девушку до глубины души: в бледный выпуклый лоб головы было воткнуто лезвие ножа, рукоять которого держала эта царственная женщина — держала легко и непринужденно, зажав ее меж своих изящных пальцев, унизанных перстнями. То ли эта роскошная дама собиралась разрезать голову ножом на части, то ли таким образом просто глумилась над ней, для Галки оставалось загадкой…

Галя взирала на открывшуюся ей картину как завороженная. Картина завладела всем ее существом, пугала и одновременно притягивала и не отпускала…

Разительный контраст между живым и прекрасным лицом торжествующей женщины и бледно-неподвижнымым ликом мертвой головы был столь ошеломителен, что Галя ощутила, как на глаза навернулись слезы — слезы странного, неведомого прежде восторга, и сердце ее сжалось в сладостно-зловещем томлении… Ее поразило, что всего лишь в одном небольшом и сильно зауженном поле старинной картины гениальный художник столь потрясающе изобразил, как порой встречаются лицом к лицу Жизнь и Смерть…

Ей страстно захотелось узнать, какое событие изображено здесь, кто эта прекрасная и волнующе жестокая женщина, и чья голова преподнесена ей на блюде в качестве предмета для унизительных издевательств. Тут же под репродукцией Галка прочитала имя автора и название его картины:

«Квентин Массейс. Пир у Ирода. Створка триптиха.»

Так вот почему картина такого узкого формата! Створка триптиха… Что такое триптих, Галка представляла. Имела она и некоторое понятие, кто такой Ирод: еще в детстве ей приходилось слышать от знакомых бабушек или теток такое слово, высказанное в адрес какого-нибудь незадачливого мужика: «У-у, Ирод!..». Сначала она думала, что это просто ругательство, обозначавшее дурного человека, этакого злодея… Но позже уже в школе, Галка с удивлением узнала из уроков истории, что, оказывается, существовал такой царь Ирод, которому приписывали избиение младенцев, отчего, собственно, имя его и сделалось нарицательным. Еще позже Галке стало известно, что Иродов было даже два: один царь, а второй носил какой-то странный титул, пожалованный ему римским императором. Какой титул — Галка не помнила, а художественных книг на эту тему не существовало. Да и не интересовал ее никакой Ирод до сей минуты, когда она увидела эту картину, совершенно ошеломившую ее. Зато теперь Галя просто должна была узнать об этом пире у Ирода хоть что-нибудь!

Она принялась лихорадочно листать книгу — ведь в книгах по искусству нередко пишут кое-что о сюжетах картин, чьи репродукции представлены в издании. И вот — нашла: но до чего же скупо освещалось в книге это зловеще-притягательное событие, представленное на картине!..

«Эта загадочная и щемящая пленительность женских персонажей заметна даже в картинах с трагическим сюжетом, как например в антверпенском полотне «Пир у Ирода», изображающем юную красавицу Саломею, подающую своей матери Иродиаде блюдо с отрубленной головой Иоанна Крестителя, обличавшего пороки царя и царицы…»

И это было все! Больше ни слова…

Получив эту минимальную информацию, девушка снова взглянула на репродукцию. Теперь она увидела и других персонажей, упомянутых в тексте: справа от роскошной Иродиады за столом восседал несомненно сам Ирод, не поместившийся целиком — художник изобразил лишь половину его лица, плечо и руку, согнутую в локте. Ирод подался вперед, сладострастно наблюдая, как Иродиада вонзает лезвие в мертвую голову… Глаза его алчно пылали, а лицо почему-то было очень темным — видимо, так художник хотел подчеркнуть его дьявольскую сущность. Внизу были изображены еще две фигуры — юная девушка в длинном шелковом платье, державшая блюдо со страшным подношением за днище (художник не владел еще секретом построения перспективы, и потому казалось, что блюдо стоит на столе!), и юный паж, в ужасе шарахающийся от стола, над которым происходила эта сцена… Девушка, как легко поняла Галка, звалась Саломеей.

Об Иоанне Крестителе Галя слышала что-то краем уха, он вроде бы являлся предшественником Христа, но больше о нем она ничего не знала. А имена Иродиады и Саломеи не говорили ей вообще ничего. Она поняла одно: раз Иоанн Креститель, значит картина изображает евангельский сюжет и, стало быть, искать каких-то объяснений в литературе бессмысленно — вся евангельская тематика строжайше табуирована. Разве что в энциклопедическом словаре посмотреть… но такой книги в доме не было.

В последующие дни Галка ходила в школу как во сне. Увиденная в книге картина не выходила у нее из головы. Даже когда она смотрела на классную доску и вроде бы слушала объяснения учителя, перед глазами у нее стояла картина, словно наблюдаемая ею в узкое вытянутое окошко: прекрасная женщина, вонзающая лезвие ножа в мертвую голову, и юная девушка в длинном расшитом затейливыми узорами платье, так непринужденно держащая на полусогнутой руке блюдо со зловещей ношей… Иродиада… Саломея… Имена, такие непривычные, звучные, таинственные — они завораживали Галку, манили ее, внушали доселе незнакомый трепет…

И в эти же дни Галина вдруг начала замечать странные и неприятные вещи. Ей стало казаться, что отношение к ней одноклассников странным образом изменилось, и далеко не в лучшую сторону. Внешне казалось — все было как и раньше. Однако стоило присмотреться, и многое начинало бросаться в глаза. Галка замечала, например, такое: вот стоит группа ребят, что-то оживленно обсуждают, но стоит ей подойти — все они умолкают, как по команде. Если Галя что-нибудь скажет, они никак не реагируют, но стоит ей повернуться и направиться своей дорогой, как за спиной у нее раздается дружный взрыв смеха… Галина не понимала, что происходит. Любой из одноклассников, к кому она обращалась по какому-либо делу, старался ее избегать, всячески уклоняясь от общения. Нередко она замечала также, что два-три человека(неважно — юноши или девушки) шушукались при виде ее, но как только ловили ее недоуменный или настороженный взгляд, сразу же умолкали и расходились.

В чем дело? Чем она вызвала подобное отношение к своей персоне? Ответа Галка не находила, однако с каждым днем нарастало ее недоумение, а вместе с ним тревога: ей все явственнее казалось, что над ней смеются, перешептываются за ее спиной, обсуждают ее слова и поведение, злословят, издеваются… Галка замкнулась в себе, стала нелюдимой, ощущение непробиваемого одиночества давило ее; все чаще смотрела она на окружающих исподлобья, и взгляд ее прекрасных серых глаз становился подозрительным и затравленным…

Но особенно тяжко восприняла Галка замеченную ею Свету, находившуюся в компании ребят и веселившуюся вместе с ними, при этом Галке было очевидно, что одноклассники потешаются над ней, и в этом глумливом заочном издевательстве Света принимала самое активное участие… Галка была шокирована, унижена, раздавлена: она сорвалась с места, выбежала из класса(дело происходило сразу после последнего урока), пробежала по коридору и разрыдалась прямо в полупустом вестибюле. Как она могла?..И за что? такое поведение Светки Галина восприняла как предательство, хотя умом она понимала, что Света не была ей подругой и, следовательно, предавать ей было некого… Однако сердце ее говорило другое, оно изнывало от боли и тоски. Кое-как успокоившись, Галка отправилась домой.

Мать еще не вернулась с работы, и Галина оказалась наедине с собой, в полной тишине. Даже обедать ей не хотелось… Она вспомнила о Виталике. Он ведь обещал появиться в Краснооктябрьске, едва закончатся экзамены, но — так и не появился. Только от его матери Галка узнала, что в университет он поступил, но остался в Москве дожидаться начала занятий. Сейчас он учится на 1-ом курсе и, наверное, не вспоминает о ней. Галя радовалась за своего друга, она всей душой желала ему успеха, но… ей так не хватало его именно сейчас! хотя она вполне могла понять его — Виталик увидел Москву, ему предстоит там учиться шесть лет, ну и зачем теперь ему этот богом забытый Краснооктябрьск? И все же, как ни крути, а он обманул ее. Письмо хотя бы мог ей написать…

Когда вернулась Антонина, Галка почти не разговаривала с матерью. Так, перекинулись парой-тройкой фраз, поужинали, посмотрели старенький «Рекорд», купленный еще отцом, и легли спать.

А ночью Галка в полудреме услышала голос. Она знала уже, кому он принадлежит…

«Тебе надо наказать Светку, — вкрадчиво и злобно сказала женщина. — Сурово и немедленно…»

«Наказать? — изумилась Галя. — Что значит наказать? Кто я такая, чтобы ее наказывать?»

«Кто ты такая? — покойница усмехнулась. — Пока я тебе не скажу… Ты сама ответишь на свой вопрос. И уже скоро…»

«И за что я должна ее наказать? — мысленно спросила Галя.

«За то, что она смеется над тобой… Издевается… Ты что — сама не видишь?»

«Нет… — Галка заметалась в постели, ей было нехорошо, грудь неимоверно сдавило, будто на нее властно и свободно уселся кто-то тяжелый… — Нет! — выдохнула она. — Вы все врете! Я не буду…»

«Будешь… — прошипел голос, словно удаляясь. — Я тебе приказываю… и не тебе мне перечить.»

«Нет… Нет!» — снова в отчаянии произнесла про себя Галка и стремительно провалилась в беспробудный тяжкий сон…

Утром Галя поднялась с тяжелой головой, и почти ничего не помнила.

В черепе стоял гул, словно там проезжал товарняк, груженый лесом… Она попросила у матери, собирающейся на работу, таблетки от головной боли. Антонина велела ей самой поискать в домашней аптечке и ушла. Галка разыскала цитрамон, проглотила его и отправилась в школу.

На уроках она сидела, почти не слушая, и время от времени поглядывала на Свету. Та несколько раз за день оборачивалась на Галку, с робким удивлением встречая ее тяжелый и пристальный взгляд. Когда закончились уроки, Галка, избегая встречи со Светой, быстро собралась и поспешила домой. И снова ей казалось, что некоторые из одноклассников все шушукаются и пересмеиваются у нее за спиной… И при этом глаза у них у всех хитрые, злобные…

Дома голова у Галки разболелась так жестоко, что она не могла заставить себя делать домашнее задание. Приняла еще таблетки, но эффект вышел нулевой. Прилегла на диван, и вроде как чуть задремала… «Хорошо себя чувствуешь?» — издевательски спросил вкрадчивый голос. «Опять вы… — с трудом отвечала Галя. — пошла прочь!» «Ну что ж… сделать тебе еще больнее?» «Что вам от меня нужно?..» «Я тебе уже говорила… Поднимайся! Иди к Светке!» «Нет!» «Ну, тогда пеняй на себя…»

К вечеру Галка уже совершенно одурела от головной боли. Словно длинные стальные захваты обхватили ее голову и сдавливали ее как в тисках. И когда эти «захваты» сжимали ее лоб и затылок, девушке хотелось криком кричать от невыносимой боли. В конце концов, Галка сдалась…

Она накинула плащ и выбежала из дома. Света жила от нее через двор — тот самый, где летними и осенними теплыми вечерами играл патефон и лились задушевные мелодии. Но сегодня моросил дождь, и двор был удручающе пуст. Галке хотелось, чтобы кто-нибудь ей встретился, чтобы кто-то остановил ее. Но ни единой души не попалось ей навстречу. Только в голове, в промежутках между накатывающими волнами одуряющей боли, звучал голос: «Не тяни… Бей сразу… Ты очень сильная, она перед тобой ничто. Но не убивай… пока! Пусть поживет еще, но знает свое место! Она — твоя рабыня, ты одна будешь решать, сколько ей жить, и когда ей умереть. Уложи ее в больницу… а потом сама решишь, что тебе с ней делать… решишь сама… ты одна…»

Галка уже выла от головной боли, все плыло у нее перед глазами. Только когда она осознала, что стоит возле двери Светиной квартиры, изнуряющая боль немного притупилась.

Галина нажала пальцем кнопку звонка и долго не отпускала. Дверь открыла Света и, увидев на пороге одноклассницу, округлила глаза от изумления.

— Галя?..Ты?..Что случилось?

— Света, — прерывисто прохрипела Галя. — ты дома одна?..

— Одна… Да ты заходи! Плащ вешай на вешалку и проходи в комнату.

Света отступила на пару шагов, пропуская подружку в тесную прихожую. В ее взгляде, жестах, голосе было столько доверия и гостеприимства, что Галка совершенно растерялась. Она застыла в прихожей, как столб, растерянно хлопая глазами. А Света между тем ушла на кухню.

«Чего ждешь? — прозвучал голос. — Запирай дверь, чтобы никого не принесло, и действуй!»

«Пошла ты к черту! — мысленно ответила Галка. — Не будет по-твоему…»

Едва она подумала так, боль в голове усилилась так резко и внезапно, что девушка вскрикнула.

«Делай, что велено, — произнес голос, — если не хочешь, чтобы тебе стало совсем плохо…»

— Галь, ты кушать будешь? — донесся из кухни голос Светы. — Я тут обедать собралась, давай садись к столу со мной!..

— Не хочу, Света… спасибо… не до еды мне… А что так поздно обедаешь?

— Да вот так получилось! Мамины поручения выполняла, — Света вышла в прихожую, где Галка, повесив на крючок усыпанный дождевыми бусинками плащ, неловко топталась на коврике. — Ты еще здесь? я же сказала — в комнату проходи.

— Да ладно, пойду я… Тебе обедать надо, — виновато сказала Галка и сразу же скривилась от накатившей волны невыносимой боли.

— Господи, да что с тобой? — озабоченно воскликнула Света.

— А что?.. — исподлобья глянула на нее Галина.

— Да на тебе лица нет! Ты не заболела?..

— Голова раскалывается! Не могу больше… Никакого терпения нет уже.

— Так погоди, я таблеток сейчас тебе дам! У меня анальгин есть…

— Не надо, Свет! Не помогут таблетки… Ты прости…Ты лучше обедай, а я пойду себе…

Галка повернулась к двери, стиснув зубы, чтобы не заорать от нового приступа боли…

— Так зачем приходила-то, Галь? — с искренним удивлением спросила Света. — Ты чего хотела-то?

— Чего хотела? — Галка полуобернулась и пристально посмотрела на одноклассницу. От боли в голове удивленное и встревоженное лицо подружки расплывалось перед ее взором мутноватым пятном. Она ощутила слабую, но заметную дрожь в пальцах — вдруг возникло мучительное желание схватить Светку за горло, ударить головой о стену… увидеть брызги ее крови, разлетевшиеся по цветастым обоям, заглянуть в ее закатывающиеся глаза… и самое жуткое было в том, что Галка откуда-то знала, что проделай она это — и боль как рукой снимет, а ей станет удивительно хорошо и умиротворенно. Но… нет, она не сделает этого. Ни за что!..

— Я хотела спросить… — чуть слышно прошептала она. — Ты знаешь, кто такая Иродиада?..

Лицо Светы вытянулось от удивления.

— Иро…диада? — произнесла она так, что Галка сразу поняла — Света никогда не слыхала такого имени. Она лишь недоуменно и чуть виновато покачала головой.

— А Саломея?.. — спросила Галина.

— Саломея?.. — Света наморщила лоб. — А вот это что-то знакомое… А, помню! Блок!

— Какой еще блок? — опешила Галя.

— Господи… да не блок, а поэт Александр Блок! — воскликнула Света очень воодушевленно. — У него есть стихи про Саломею! Я сейчас…

Девушка выпорхнула из прихожей, а Галка, морщась от боли, принялась надевать еще не просохший плащ. Голова трещала так, что она боялась грохнуться в обморок прямо здесь, в Светкиной прихожей.

«Дрянь… ты еще пожалеешь…» — прошипел голос очень спокойно, но с такой запредельной злобой, что Галке сделалось по-настоящему страшно… Между тем Света вернулась с томиком Блока в руках.

— Галочка… вот послушай! — она стала посреди прихожей и раскрыла книгу на заложенной странице. — Вот что есть у Блока про Саломею…

Холодный ветер от лагуны.

Гондол безмолвные гроба.

Я в эту ночь — больной и юный,

Простерт у львиного столба.

На башне, с песнею чугунной,

Гиганты бьют полночный час.

Марк утопил в лагуне лунной

Узорный свой иконостас.

В тени дворцовой галереи

Чуть озаренная луной,

Таясь, проходит Саломея

С моей кровавой головой.

Все спит — дворцы, каналы, люди,

Лишь призрака скользящий шаг…

Лишь голова на черном блюде

Глядит с тоской в окрестный мрак.

Закончив читать, Света виновато взглянула на Галку.

— Это стихотворение называется «Венеция». Ты уж извини, но больше я про Саломею ничего не знаю…

Галя посмотрела на нее с грустной задумчивостью.

— Ладно, Светик… Спасибо тебе, — она попыталась улыбнуться, несмотря на боль, разламывающую голову. — Пойду я… А тебе приятного аппетита.

Света смотрела на нее серьезно и настороженно.

- Галь… скажи честно, у тебя ничего не случилось? может, помощь какая нужна?

- Нет, Света, ничего не нужно, — ответила Галка. — Вот скажи только: ты ведь надо мной не смеялась, правда?..

- Я? Над тобой? — Света опешила. — Не упомню, чтобы в тебе я видела что-то смешное… Нет, конечно, Галя… бог с тобой! Я никогда над тобой не смеялась.

- Честное слово?

- Честное слово…

…Потом Света смотрела в окно, как Галкина фигурка пересекает пустынный двор, затянутый серой сеткой нудного осеннего дождя. Смотрела долго, и сердце ее сжималось от смутной давящей тревоги… Что с ней такое творится? Непонятно…

Когда Галка дошла до дому, боль в голове, как ни странно, немного поутихла. Она еще подумала — может, стоит более решительно сопротивляться велениям голоса?..Галя поднялась по лестнице и вошла в квартиру.

— Привет, мам! — крикнула она из прихожей, снимая плащ.

Ответа не последовало, хотя Галка поняла, что мать дома.

— Мама! — повторила она, проходя по коридору на кухню.

Она увидела Антонину, сидевшую в комнате на диване и внимательно разглядывающую Галкину книгу. Само по себе это удивляло, ибо Галка не помнила, чтобы мать что-либо читала: если выдавалось свободное время, она пялилась в телевизор, либо чесала язык с соседками. Возможно, однако, что ее просто привлекли красивые картинки.

- И что это такое? — сурово спросила мать, окидывая взглядом Галку, остановившуюся в коридоре перед входом в комнату.

— Как что?.. — растерянно спросила дочь. — Книга…

— Вижу, что книга, не слепая! — резко заметила Антонина. — Разве я разрешала покупать книжки? А тем более такие — вот написано: два рубля десять копеек! Ты что, с ума сошла? дорогущая какая!

— Успокойся, я не покупала ее: книгу мне подарили, — со злостью отвечала Галка.

— Да-а? И кто же делает тебе такие щедрые подарки? Твой Виталик, что ли?..

— В школе мне ее подарили первого сентября, ясно? — выкрикнула Галка, стремительно проходя мимо матери в малую комнату. Антонина проводила ее мрачным взглядом, но снова обратила взгляд в раскрытую книгу. Тон дочери ей не понравился, но ответ ее вполне удовлетворил. Подарок — это можно. И она продолжила листать подаренную дочери книгу. На одной странице задержалась.

— Ишь, жуть какую рисуют! — воскликнула она. — А еще назвали «В мире прекрасного»… Что ж тут прекрасного — кошмар, да и только!

— Ты это о чем, мама? — Галка выглянула из смежной комнаты.

— Да вот! — мать повернула к ней развернутую книгу на странице с картиной Массейса. — Смотри, голову притащили прямо на стол! Да еще на блюде… Ужас!

— Мама, — с обидой заметила Галка, — эту картину написали пятьсот лет назад… Да, сюжет страшный. Но ведь как мастерски нарисовано! Даже на черно-белой репродукции это заметно. А представляешь, как бы это смотрелось в цвете?

— Все равно, когда она написана. Баба эта — идиотка, ясно?

— Это почему? — Галка опешила от такого неожиданного суждения.

— А как же? — напористо сказала Антонина. — Вот, приказала отрубить бедному мужику голову… Отрубили, принесли. Ну, и зачем она ей?

— Историю знать надо, — хмуро заметила Галка. — Тогда все понятно будет.

- А я вот не знаю и знать не хочу твою историю, — заявила Антонина, небрежно бросая книгу на стол. — зато знаю другое: вредные книжки дарят у вас в школе! Что за безобразие? Я вот с Ниной Семеновной поговорю! Куда только она смотрит?

Галка только пожала плечами. Ну, и что ты ей скажешь?

Просто продемонстрируешь свое дремучее невежество учительнице… Выбрось лучше из головы этот вздор. Не ходи, не позорься! И дочку свою не позорь…

Все это Галя хотела высказать матери. Однако не стала. Зачем нарываться на скандал? Все равно никуда она не пойдет, и ни с кем говорить не станет. Так, болтовня одна.

Мать сказала ей, что неважно чувствует себя, а потому посмотрит телевизор немного и ляжет спать. Если дочь хочет есть, пусть идет на кухню и приготовит себе что-нибудь. Галка есть не хотела, ибо головная боль хоть и утихла вроде, но аппетит отшибла напрочь. Но на кухню Галя пошла — для того лишь, чтобы побыть одной и не слышать материных нотаций. Однако насладиться одиночеством ей не удалось…

«Так ты, девонька, похоже, вздумала побороться со мной? — вкрадчиво спросил голос. — Думаешь вот так взять и победить меня?»

«Что тебе от меня нужно? — мысленно отвечала Галя. — Оставь меня в покое…»

«Что мне нужно, тебе знать не обязательно, — отозвался в голове ее голос. — Просто делай то, что я тебе приказываю…»

«Ты не можешь мне приказывать… Не можешь!»

«Могу! — мерзко хихикнул голос. — еще как могу…»

И в ту же секунду словно могучие стальные пальцы сдавили ее голову так, что девушка вскрикнула. Она чуть не потеряла сознание…

«Что я должна сделать? — простонала Галя, с трудом обретя дар речи.

«Вот это другое дело… Ты у меня станешь шелковой, а будешь и дальше дурить, как со Светкой, так я просто возьму и сломаю тебя…»

Между тем боль нарастала, она словно стрелами пронзала Галке мозг, выматывала душу… Девушка без сил рухнула на заскрипевший стул. Глаза закрывались сами собой, перед взором расплывались огненные круги. Она едва не теряла сознание.

«Что нужно от меня — говори!» — мысленно простонала она, и ей казалось, что она готова на что угодно, лишь бы эта сумасшедшая боль прекратилась.

«Поднимайся, — приказал голос.

«Не могу… — отвечала Галя.

«Поднимайся!!»- яростно заорала нежить, и Галка вскочила на ноги, будто подброшенная пружиной. Ей показалось, что дикий вопль покойницы слышен на весь дом, и вот-вот сбегутся люди. Однако слышала страшный голос только она.

«Вперед, — приказал голос. — В комнату!»

Галка пошла вперед по коридору. Голова разрывалась, казалось, она готова взорваться изнутри и разлететься во все стороны мелкими брызгами.

«Пусти…» — простонала Галя, едва шевеля губами.

«Сейчас… Смотри в комнату. Что видишь?»

Галка увидела мать, сидевшую перед телевизором и опирающуюся локтем на стол. Ко входу в комнату Антонина была обращена спиной.

«Подойдешь сзади, — зловеще прошептал голос, — схватишь ее за волосы и ударишь лицом об стол! Ударишь со всей силы… Да не о поверхность стола, а о его край, чтобы рассечь ей лоб и всю морду, чтобы хлынула кровь потоком, чтобы кровь была везде — на столе, на полу, на стенах… Поняла?! Ну, вперед!..»

«Я не могу… — отозвалась Галка. — Это моя мать…»

«Ну и что?..Плевать на нее!..Иди!»

«Нет… Нет!»

«Я уничтожу тебя… Упрямая дрянь… Делай, что говорю!»

Галка вдруг с изумлением почувствовала, что воздух у нее за спиной сделался плотным настолько, что напоминал невидимую упругую стену, не позволявшую ей сделать хотя бы шаг назад. Кто-то невидимый как будто закрыл дверь за ее спиной — столь же невидимую…

«Пошла на х…!» — исступленно закричала Галя все также мысленно, хоть и не была уверена, что не кричит в голос. Ей вдруг вспомнились слова одной знакомой бабульки о том, что если хочешь прогнать нежить, следует от всей души на нее выматериться… А еще она задергалась всем телом, упершись обеими руками в стойки дверной рамы и отчаянно сопротивляясь той неодолимой силе, что упорно и неудержимо впихивала ее в комнату, где сидела перед телевизором ни о чем не подозревавшая мать. — Б…дь издохшая, не боюсь я тебя!..Пропади пропадом, х…соска гнутая!»

Галка и не подозревала, что способна так забористо материться. Она и слов-то матерных толком не знала: слышала, как порой во дворе ругаются матом подвыпившие мужики, и в школе доводилось краем уха услыхать сквернословящих мальчиков (случайно, ибо при девушках молодые люди не позволяли себе такого), но о том, чтобы самой употреблять подобные выражения, она не могла и помыслить. Но тут матерная брань полилась сама собой… Неожиданно плотная воздушная завеса за спиной ее исчезла, и Галка со всего маху грохнулась задом на пол, при этом больно ударившись локтем о дверной косяк входа в туалет, отчего туалетная дверь распахнулась настежь.

Перепуганная грохотом Антонина вскочила со стула и бросилась в коридор.

— Что такое? Галка, ты чего?.. — вскричала она.

— Ой, упала… — Галина беспомощно ворочалась на полу, комкая и сминая ковровую дорожку.

— Да что ж это такое, а? — причитала мать, хватая Галку одной рукой за запястье, а другой приобнимая ее за спину, чтобы помочь ей подняться. — Ты что же, бабка столетняя, чего ж тебя ноги-то совсем не держат?..

— Мама, плохо мне… — простонала поднявшаяся с полу дочь, потирая ладонью ушибленный локоть. — Голова так жутко болит, что все перед глазами раздваивается… Помоги мне!

— Ну и как я тебе помогу, дочь? — с досадой отвечала Антонина. — эка невидаль: голова у нее болит. Я в твои-то годы знать не знала, что это такое — головная боль! А теперь вот у меня голова-то каждый божий день болит. Таблетку выпей, вон цитрамон в аптечке возьми.

— Да не поможет цитрамон, у меня уж который день голова раскалывается, — упавшим голосом сказала Галка.

— Анальгин прими! — был ответ.

…Ночь Галка спала плохо, чередуя бессонные ночные часы с короткими периодами полуобморочного сна. Боль стала не такой острой, как раньше, однако тупой и ноющей, изнуряющей, и от этой боли у Галки в глазах стояли слезы. А поутру ее поднял с постели испуганный крик матери:

— Галя! Галка! скорей иди сюда…

Девушка вскочила и, прямо как была в ночнушке, бросилась на кухню. Было еще очень рано, и сентябрьский рассвет далеко не наступил. Антонина стояла посреди кухни и показывала куда-то наверх, в потолочный угол. Галина взглянула туда и обомлела: весь угол на потолке был черным, и с него ручьями лилась на пол зеленовато-бурая вода, источавшая омерзительный запах. Совершенно растерявшаяся мать ошеломленно взирала на этот ужас.

— Ну что смотришь, дубина? — закричала она на Галку так, словно та была прямой виновницей происходящего. — беги живо на чердак, оттуда ведь говно это льется нам на головы! Посмотри, что там такое случилось!

Галка опрометью бросилась к двери, по пути набросив на плечи пальто и схватив старый фонарь.

Лестница на чердак вела с лестничной площадки и висела на стене как раз напротив Галкиной квартиры. Высокая и сильная, Галка мгновенно взлетела по лестнице и, упершись обеими руками в тяжелый, обитый железом люк, одним рывком отбросила его. Затем поднялась на чердак и зажгла свет.

Тусклая лампочка осветила широкую поверхность перекрытия, аккуратно усыпанную ровным слоем серого шлака. Косыми тенями девушку со всех сторон окружали мощные стропила. Галя пригнулась, зажгла фонарь и, крадучись, прошла в ту сторону чердака, под которой находилась их квартира. Здесь было чисто и сухо.

Она постояла, недоуменно озираясь по сторонам, полазила еще вдоль периметра чердачного перекрытия, однако нигде не обнаружила даже мокрого пятна! Только ровный серый, совершенно сухой шлак. Ни сырости, ни вони… Она спустилась по лестнице на площадку и вернулась в квартиру.

На кухне мать собирала тряпкой с пола зловонную жидкость и, отжимая тряпку, сливала ее в ведро. А с потолка в углу продолжала литься дурнопахнущая вода.

— Мама, там наверху все чисто и сухо! — доложила Галя. Мать хмуро обернулась.

— Ничего не понимаю… Откуда же тогда льется?

— Не знаю! — отвечала дочь. — И если бы даже лилось, вода не могла бы так вонять и быть такой грязной! Но на чердаке течи вообще никакой нет!

- Что за чудеса, — пробормотала мать, устало вытирая пот со лба выпачканной рукой. — Ладно, давай иди в школу… Я все равно уже опоздала, мастер теперь выволочку мне устроит. Объяснительную писать придется… Иди быстрее, хоть ты не опоздай!

В школе Галка сидела с головой, будто налитой свинцом, ничего не воспринимала, толком не соображала, урока не слушала. На перемене к ней подошла Света.

— Галь, что с тобой? — спросила она встревожено. — Ты не заболела?

— Да нет, просто плохо спала ночь, — отвечала Галка.

Она не стала рассказывать Свете о жутком и непонятном утреннем происшествии у нее дома, объяснение которому лежало где-то за пределами любых ее представлений о действующих физических законах.

— Галочка, — проникновенно заметила Света, — если тебе нужна какая-то помощь, ты только скажи, и я… — она вдруг смутилась и замолчала. Галка взглянула на нее с удивлением.

— Спасибо тебе, Света… Однако не нужно мне никакой помощи. Вот если только…

— Что? — встрепенулась Света, заглянув Галке в глаза.

— Когда я приходила к тебе, ты стихи мне читала. Блока… Дай мне эту книжку домой почитать, можно?

— Конечно, можно, Галя! Спрашиваешь еще! Завтра принесу! Или нет… Хочешь, сегодня после школы зайдем ко мне домой, и я тебе ее дам! Читай, пожалуйста…

— Хорошо, давай к тебе зайдем, — улыбнулась Галка.

Света смотрела на нее во все глаза, и эти глаза так и светились от счастья… Галя весьма этому удивилась.

Вечером мать задержалась на работе, и Галка коротала вечер с книгой Блока в руках. Она медленно перелистывала ее, наслаждалась романтическими образами, созданными гением поэта, а когда нашла «Венецию», с настоящим вдохновением перечитала ее еще раз… А потом еще. И вдруг почувствовала, что головная боль, изнурявшая ее все последние дни, вдруг исчезла. Боль ушла!

Галка была потрясена. Она и не думала, что поэзия способна вылечивать от подобных недугов.

Она бережно и благоговейно листала Светкину книгу, и вдруг перед ее глазами вновь мелькнуло уже знакомое имя… Что же это была за женщина, которой Блок посвятил даже не одно стихотворение? Саломея… Новое для Галки стихотворение, в котором вновь упоминалось это имя, носило название «Антверпен». И в нем Галка нашла такие строчки:

Тревожа водяную гладь,

В широко стелющемся дыме

Уж якоря готов отдать

Тяжелый двухмачтовый стимер:

Ему на Конго курс держать…

А ты — во мглу веков глядись

В спокойном городском музее:

Там царствует Квентин Массис;

Там в складки платья Саломеи

Цветы из золота вплелись…

Здесь уже не упоминалась «моя кровавая голова», зато говорилось о платье. Роскошное, богатое, расшитое золотыми узорами платье Саломеи…

Галка вдруг подумала о том, что у нее-то нет не только платья с золотыми узорами, а и вообще сколько-нибудь приличной одежды. Любые ее попытки приобрести себе что-нибудь модное или просто симпатичное натыкались на жесткое противодействие матери. У Антонины на подобные запросы выросшей дочки был всегда готов ответ: «Это дорого» или «У нас сейчас нет денег». Денег не было никогда, а не только «сейчас». В результате Галка шила себе сама. Делала она это весьма недурно, однако сравнивать ее работу с произведениями модельеров-профессионалов, естественно, было нельзя.

А на картине Массейса, которую Галка при каждом удобном случае рассматривала с потаенным сладко-томительным восторгом, Саломея тоже была облачена в роскошное шитое золотом платье, очень похожее на то, про которое она сейчас вычитала у Блока! И Галке мучительно захотелось себе такое же… захотелось до слез! Хотелось быть такой же, как эта таинственная Саломея, так вдохновлявшая Александра Блока. И ее рука сама потянулась к цветным карандашам: если ей не дано быть Саломеей в жизни, что ж, она создаст свой мир, пусть на бумаге, но свой, где она будет властвовать, как Саломея, и где у нее будет и роскошное платье, и мертвая мужская голова…

…Она так увлеклась процессом рисования, сидя в малой комнате за своим столом, что совершенно забыла про уроки, и про поручения, которые, как обычно, накануне вечером оставляла ей мать. И когда Антонина вернулась с работы позднее обычного, Галя едва успела торопливо спрятать в ящик стола свои едва начатые рисунки… А затем разразился жуткий скандал по поводу невыполненных материных заданий…

…Томик Блока Галка «проглотила» за три вечера — ей не хотелось долго задерживать Светкину книгу. Два стихотворения — «Венеция» и «Антверпен» — она тщательно и любовно переписала в свой личный альбом для рисования. А потом с чистой душой вернула книгу Свете.

В субботу рано утром Галку разбудил испуганный крик матери и звон разбиваемой посуды. Девушка мгновенно прибежала на кухню, где раздавался визг Антонины, от которого, казалось, дребезжали стекла в оконной раме. На кухне она застала мать, бледную как смерть, стояшую спиной к кухонному столу: глаза ее были выпучены, зубы стучали… Из ее сбивчивых слов Галка узнала следующее: у матери сегодня выходной, но она по привычке встала рано и пришла на кухню завтракать. Когда накрывала на стол, вдруг услыхала стук на посудной полке, доносившийся из-за плотно закрытых дверец. Перепугалась: подумала, никак мышь забралась в посуду и теперь наружу рвется? Только к полке повернулась, а дверцы как распахнутся, и оттуда тарелка вылетает сама по себе, перемещается по воздуху и зависает прямо перед лицом ошеломленной Антонины! Висит так несколько секунд, после чего падает на пол, как ей и положено, и разбивается вдребезги. Антонина хотела бежать с кухни, а тут и вторая тарелка вылетает. Эта посудина описала вокруг нее петлю по воздуху, тоже зависла на одном месте, повисела, покачиваясь, и тоже упала на пол, разлетевшись на осколки. Вот тогда Антонина с перепугу и закричала дурным криком…

Мать колотила истерика, и Галка уложила ее в постель, пытаясь всячески успокоить. Потом накормила ее завтраком, согрела молока, дала успокоительного. Когда Антонина мало-мальски успокоилась и заснула, Галя отправилась в школу, опоздав к первому уроку напрочь! Классной она объяснила, что у нее внезапно заболела мать.

Придя со школы, Галка сбегала в магазин, приготовила обед… Мать весь день провела в постели, хотя, как показалось Гале, вполне оправилась от утреннего потрясения. Но… мать есть мать. Плохо ей, пусть отдыхает. В конце концов, она работает всю неделю, и в субботу имеет право не вставать с кровати вообще. И весь остаток дня Галка провела в хлопотах, самоотверженно ухаживая за Антониной и всячески пытаясь ей угодить.

Уже был глубокий вечер, когда Галя заметила на себе странный взгляд матери — взгляд тяжелый, недобрый. Галка спросила, почему она так странно на нее смотрит.

— Да вот хочу понять, как ты все это делаешь? — вопросом на вопрос отвечала Антонина.

— Что я делаю? — не поняла Галина.

— Ну вот это все… тарелки, сами по себе слетающие с полок; гнилая вода, что с потолка на голову льется… Как ты все это сделала? А главное — зачем?

Галка просто растерялась от таких безумных обвинений. Она, конечно, слышала от матери всякое, но такого!…

— Мама! — воскликнула она в ужасе, — что ты такое говоришь? Ты сама-то поняла, о чем меня спросила?

— Галь! — сказала мать тоном всезнайки. — Ну ты из меня дуру-то не делай: мы с тобой тут одни. Я такими фокусами не занимаюсь. В домовых и всякую там нечистую силу я не верю. И что получается? Только ты и можешь маяться такой дурью! Вот я и спрашиваю: как ты это делаешь? Ты же меня напугала до смерти. И на работе у меня из-за этой чертовой воды скандал был… Ты что же, в гроб меня хочешь загнать?..Ты чего творишь-то? Сама головой-то хоть немного думаешь?

— Мама! — в ужасе вскричала Галка, и тут же ощутила, как горло перехватило от накатившей нестерпимой обиды. — За кого ты меня держишь, мама? Я тебе враг, что ли? Или я настолько дура, чтобы вот так тебя разыгрывать?

— Я уже сказала: кроме тебя некому!..Рассказывай лучше честно — как ты все это вытворяешь?..

Слово за слово — мать с дочерью крепко поругались. Скандал завершился, когда Галина в сердцах воскликнула сквозь слезы:

— Господи, как же хорошо, что в школе я последний год! Закончу школу, и больше ты меня не увидишь! И никогда не попрекнешь, что я на шее твоей сижу…

— Ой, напугала-то ежа голой жопой! — отвечала мать. — Не увижу я ее… Да куда ты денешься!

— В Москву поеду. В институт поступлю… Своей жизнью жить буду.

— Как Виталик твой, что ли? Я говорила тебе — кобель он, как и все! Обещал потом приехать, да адрес свой оставить, а сам хвостом вильнул, и был таков! Нужна ты ему, как коню пятая нога… У него там в Москве таких, как ты, теперь навалом! Он и думать про тебя забыл! Уедет она…

Галка вдруг разрыдалась. Мало того, что мать в самой грубой форме обвинила ее черт знает в чем, в таких вещах, которых Галя сама совершенно не понимала, так она еще и задела самую больную рану в ее душе, ведь дня не проходило, чтобы Галка не вспоминала о Виталике, не задавала себе вопросов: где он? почему не приезжает, не пишет? все ли у него в порядке? Порой чувствовала себя покинутой, даже плакала по ночам в подушку. Матери, конечно же, ничего не говорила. А тут она сама ей и сказала. Да как сказала — будто ножом по живому… И сделала так нарочно, чтобы дочке было как можно больнее.

Почему так? за что? Чем она такое отношение заслужила?

Плачущая Галка опрометью бросилась в малую комнату и упала на кровать, обильно орошая подушку горючими слезами. Антонина даже не посмотрела вслед дочери, откинувшись спиной на свои подушки, заботливо взбитые Галиной. Через некоторое время лениво позвала:

— Галк, хватит там сопли распускать! лучше чаю мне принеси — я чаю попью и спать буду. А то самой вставать уже ни сил, ни охоты нет… Слышь, что ли?..

…Той ночью Галке долго не спалось. Душа болела, изнывая от горькой незаслуженной обиды. Один раз ей показалось, что мать тоже не спит, что стоит только подойти к ней, как Антонина позовет ее к себе, протянет к ней теплые материнские руки, обнимет нежно, скажет: «Ну прости меня, прости… Я не хотела тебя обижать, не хотела делать тебе больно… Прости!» И она, конечно же, непременно простит — все простит, самую горькую обиду. Галка даже подошла в полной ночной темноте к дверному проему, соединяющему две их смежные комнаты, и тщательно прислушалась. Но до ее напряженного слуха донеслось только ровное сопение и глубокое дыхание матери. Антонина спала сном невинного младенца. Галка постояла немного в дверях, потом тихо вернулась в свою кровать.

Через какое-то время она заснула, и спала как-то странно: понимала, что спит, и в то же время осознавала происходящее вокруг. Слышала, как ритмично тикают настенные ходики над ее столом. Непонятным образом «видела», как в окно падает сноп желтого света от одинокого уличного фонаря…

Тишина, ночное безмолвие.

Галке тоже сделалось очень покойно и умиротворенно: обида на мать, тревога за Виталика, тяжесть на сердце — все ушло куда-то вглубь и далеко.

Галка словно бы парила в черном и мягком мраке, похожем на ласковый бархат, и просыпаться совсем не хотелось. Сквозь дрему ей вспомнилось, что сегодня уже воскресенье, и в школу не идти, а потому не надо вставать затемно. И это хорошо… Воскресенье… Она каждый выходной ждала, что из Москвы приедет Виталик и непременно навестит ее, чтобы узнать, как у ней дела. Он непременно приедет! Она ведь так ждет…

Вдруг Галка заметила, что возле дверного косяка напротив окна, скрываемая мраком, возвышается высокая черная фигура. Это была женщина… Сперва Галине подумалось даже, что это мать все же проснулась и пришла к ней в комнату, чтобы приласкать ее… Но она тут же поняла, что это не так: слишком высока для матери была эта женщина. А в следующую секунду Галка вдруг «увидела», что женщина в черной и длинной одежде уже сидит на ее кровати, прямо подле нее. Ошеломленная Галка вскочила, словно подброшенная пружиной, ей сделалось нестерпимо страшно…

«Тихо, тихо, — успокаивающе зашептала женщина, — не бойся, милая… Меня не надо бояться…»

На ее голову был наброшен черный платок, сейчас он распахнулся, и прямо перед Галкой предстало ее лицо — иссиня-бледное, но такое красивое, будто выточенное из белого мрамора. Глаза — большие, чуть запавшие, были почти черными и смотрели на Галку нелюдским взглядом — пристальным, немигающим, страшным…

Конечно же, Галина мгновенно узнала ее. Все та же покойница с проклятой фотографии, втиснутой ей в руки покойником-фотомастером. Никогда еще она не видела ее так близко…

Галке мучительно захотелось проснуться. Надо было, чтобы кошмар кончился, а для этого необходимо прервать этот тяжкий мучительный сон — немедленно и решительно. Девушка билась, дергалась, извивалась всем телом, глухо стонала… Однако сон не уходил, не прерывался, и она все глубже погружалась в леденящий душу кошмар. А между тем в ушах продолжал звучать вкрадчивый, мягкий и такой сладостный шепот:

«Ну что ты, лапушка… Что ж ты бьешься-то, горлица моя нежная… Не бойся же меня, не страшная я и не злая… Ну, иди ко мне… приласкаю, пригрею тебя.»

Женщина длинными тонкими руками мягко обняла Галку за плечи, ласково притянула ее к своей груди. Галка вдруг ощутила столь неодолимую силу в этих руках, что сопротивляться им она совершено не могла, даже если бы захотела. А она и не хотела… возникло страстное желание отдаться во власть этих рук, раствориться в их теплой уютной силе, предоставить этим рукам делать с собой все, что им будет угодно. Галя ощутила себя маленьким человечком, этаким младенцем, только что явившимся на свет. Она доверчиво прильнула к упругой груди этой высокой и сильной женщины, совершенно не замечая, что от ее тела веет пронизывающим холодом. Ей только смутно подумалось, что подобным образом чувствовал себя арденсеновский Кай, оказавшись в убаюкивающих объятиях Снежной Королевы…

«Иди же ко мне… Милая… славная… я ведь не такая, как все они… Я никогда не брошу… никогда не предам тебя… Тебе ведь хорошо, правда?..милая…»

«Мне… хорошо… — мысленно отвечала Галка. — Мне так хорошо!..»

Она прижималась головой к телу женщины, наслаждаясь упругостью ее крепких грудей, ей было так блаженно и удобно! Прижимая голову Галки ладонью одной руки к себе, пальцами другой руки она нежно перебирала ее волосы. И девушке казалось, будто она устроилась на руках доброй и ласковой матери… И что никто никогда так сильно ее не любил.

Только однажды мелькнула у нее странная мысль — а почему она не слышит, как бьется сердце этой такой сильной и такой ласковой женщины? Ведь она прильнула к самой ее груди! Но — мысль эта мгновенно куда-то исчезла, ушла, где-то затерялась… Галке было хорошо. И страха никакого она больше испытывала…

«Ты… будешь мне мамой?.. — спросила Галка. — Будешь?»

«Ну конечно, Галочка! Конечно, мой птенчик… Я буду с тобой. Я буду твоей мамой. Ты только слушайся меня, ладно? А я стану тебя любить и оберегать…»

Галка сладостно улыбнулась в блаженной полудреме. Ее будут любить и оберегать! Счастье какое… такого в ее жизни и не было никогда.

«А как тебя зовут?.. — спросила она. — Ты будешь мне мамой, а ведь я даже имени твоего не знаю. Или это твой секрет?..»

«Ну почему же, горлинка моя… Нет у меня от тебя секретов… Августой меня зовут…»

«Августа… имя какое странное…»

«Что же в нем странного? Есть ведь имя — Юлия! От него прозывается июль месяц… А от Августы — август месяц. Есть даже и такое имя — Октябрина…»

«Ну, такое имя придумали давно! — радостно сообщила Галя. — После Октябрьской революции.»

«Правильно! После революции, — женщина улыбнулась ей, и ее черные глаза лукаво блеснули. — А вот Августа — это придумали еще раньше! Намного раньше! Когда люди в древних богов верили. Августа — означает божественная…»

«Ты — Августа… Божественная… — счастливо улыбнулась Галка. — Ты только не уходи, ладно?»

«Ладно, милая… Но мы с тобой должны сейчас одну вещь сделать. Ты только не бойся, хорошо?..»

«Хорошо, Августа… Мне с тобой ничего не страшно! Ты ведь любишь меня…»

«Конечно, люблю… — Августа снова провела ладонью по ее волосам и нежно поцеловала ее. — Я тебя безумно люблю… Мы с тобой похожи… Иногда я смотрю на тебя и думаю, что ты — это я. Только такой я была очень давно — до войны еще…»

«Неужели правда? — совсем по-детски восхитилась Галя.

«Правда… А сейчас полностью доверься мне. Я ведь твоя мама! настоящая мама…»

Августа вдруг извлекла откуда-то из складок своего черного одеяния короткую блестящую трубочку, один конец которой был срезан наискось и остро заточен. Затем женщина непринужденно взяла Галкину руку в свою узкую ладонь с очень длинными пальцами. Галя почувствовала, как эти точеные красивые пальцы ласково сжали ее запястье, но ласка эта была такой, что девушке сделалось очевидно — ей ни за что не вырваться из их мощных тисков. При этом страха она по-прежнему не испытывала.

Женщина вытянула Галину руку перед собой и поднесла к ней отточенную трубочку.

«Будет немного больно, — сказала она, ласково взглянув на Галку. — Совсем немножечко… придется потерпеть.»

«Я потерплю… — блаженно отвечала Галя. — Я очень терпеливая…»

«Это я знаю, — ответила Августа и резко воткнула острый конец трубки в Галкину руку. Сделала она это одним движением, без малейшего колебания, словно вонзала металл в неживую плоть… на долю секунды Галке вспомнилась картина Массейса и нож Иродиады. Иродиада таким же движением вонзала нож в мертвую голову… Острая боль мгновенно пронзила все Галкино тело, но она даже не ойкнула, с интересом наблюдая за тем, что будет дальше. Только вздрогнула и поморщилась. А потом ей стало снова покойно и хорошо…

«Ты молодец,» — прошептала Августа и припала к другому концу трубочки своими бледными губами. Галка с некоторым недоумением смотрела на женщину-покойницу, которая сошла непостижимым образом со страшного фотоснимка, и теперь вот пребывала рядом с ней, склонившись над ее вытянутой рукой. Так невероятно и захватывающе… Галке постепенно делалось томительно и сладостно, хотелось лечь и расслабиться, вытянувшись во весь рост…

«Что ты делаешь, Августа?..» — невольно спросила она.

«Пью твою кровь, — отвечала женщина так естественно, будто пила вишневый сок. — Так надо, Галочка… поверь мне, милая — так надо.»

Галя ощутила, как ее начало покачивать, словно она плыла по мягким и теплым волнам куда-то в неведомые и манящие дали. У нее закружилась голова…Неудержимо захотелось в сон, беспробудный и сладкий сон.

«Я хочу спать… Августа!»

«Тебе плохо?..» — с мягкой озабоченностью спросила женщина.

«Нет, мне хорошо… Но я очень… очень устала…»

«Сейчас, милая… сейчас мы с тобой закончим, и ты будешь отдыхать.»

Августа отпустила Галкину руку и теперь подняла свою руку, обнажившуюся по локоть. Отогнув длиннопалую кисть, она поднесла свою руку прямо к лицу девушки. Затем острым концом трубки решительно разрезала иссиня-белую кожу вблизи собственного запястья. Галка, будто завороженная, наблюдала, как по ее поднятой руке от запястья вниз медленно потекла полоса черной крови… Августа приставила к ней свою трубочку, направляя ее кончик к Галкиному рту.

«Теперь твоя очередь, — сказала она торжественно. — Пей, милая… Пей, не бойся..»

Галя, немного поколебавшись, прильнула к трубке. Черные глаза Августы смотрели на нее спокойно и властно, не мигая, словно заглядывали в самую душу, и Галка чувствовала, что у нее нет сил противиться ее воле. Она сделала глоток… и в горло стремительно полилась холодная солоноватая кровь — такая опьяняющая и живительная…

«Пей… пей… — звучал у нее в голове чарующий полушепот Августы. — Отведай моей кровушки. Пей, милая… Это для тебя, моя горлинка…»

И Галка пила — жадно, с хищным наслаждением, пила взахлеб. И ей стало даже чуть досадно, когда Августа с мягкой властностью отстранила ее голову от своего запястья.

«А теперь спи… — раздался ее ласковый шепот. — Спи, милая… Тебе отдохнуть надо…»

Галя блаженно вытянулась на постели всем своим гибким и длинным телом, сладостно вздохнула.

Длинные гибкие пальцы Августы коснулись ее лица своими прохладными, чуть подрагивающими кончиками.

«Спи, мой птенчик… Спокойной ночи тебе…»

Галка улыбнулась, не поднимая век.

«А ты ведь не уйдешь от меня, правда?..»

«Не уйду… Я всегда буду с тобой, моя милая…»

«А ты не обманешь? Меня всегда все обманывают…»

«Да ну? А ты, глупенькая, всем и веришь?..Кто ж обманул-то тебя?»

«Вот Виталик… Виталик меня обманул… Уехал в Москву, не пишет, не едет…»

Ответа не последовало. Наступила долгая пауза. Галка испуганно спросила:

«Августа!..Ты здесь?..»

«Я здесь, милая, здесь… Забудь ты про своего Виталика. Не будет его…»

«Как не будет? — испугалась Галя. — Он ко мне больше не приедет?»

«Приедет, приедет… только не будет он у тебя…»

«Почему?! Другую девушку найдет — там, в Москве?..»

«Ну почему другую… Все куда проще. Ты убьешь этого Виталика, вот и все…»

«Я убью Виталика?..Августа… Как такое может быть! Я… люблю его…»

«Ну и что? — голос Августы звучал леденяще холодно. — Это ничего не меняет… ты убьешь его».

«Но почему?..За что?..А если я не захочу?»

«Захочешь… Очень захочешь. Он — всего лишь твоя жертва, и не больше. Большего он не стоит. Потому-то ты и убьешь его… И очень жестоко».

…Галка постепенно проваливалась в тягучий, обволакивающий сон. Слова Августы почему-то не произвели на нее сколько-нибудь пугающего впечатления. Она убьет Виталика? Ну и что? Странно, конечно, очень необычно… но разве в последнее время она сама не предавалась каким-то непрошенным мыслям об этом? И не просто предавалась — она наслаждалась ими! Особенно, когда садилась рисовать… или когда поздно вечером ложилась в постель. Эти мысли сперва пугали ее, но с течением времени обрели некую сладострастную направленность, завораживали ее, томили… Она носила их в себе, лелеяла их, переживала — и вдруг кто-то другой взял и так просто, так буднично заговорил с ней об этом, как о деле давно решенном! Удивительно… И этим другим была она — Августа! Как хорошо, что она теперь знает ее имя! Августа не бросит, не оставит ее… И не предаст.

Галина улыбалась во сне, и была при этом потрясающе красивой! А в окно ее комнаты грустно смотрела выглянувшая из-за туч луна…

Глава 3. Превращение

Утро воскресенья выдалось не по-осеннему теплым и солнечным. Галка, поднявшись с постели, подошла к окну и залюбовалась прекрасным видом, открывшимся ей. Небо поражало нежнейшей голубизной, а деревья… Несмотря на последнюю декаду сентября, желтизна совсем еще робко коснулась ярко-зеленых крон, и при утреннем безветрии все они замерли в особо чарующей сонной неподвижности.

Галка ласково улыбнулась ясному осеннему утру.

Мать уже встала, и до слуха Гали доносилось уютное звяканье посуды. Девушка сразу вспомнила вчерашнюю острую обиду и нахмурила брови. Однако, стоило ей только взглянуть снова за оконное стекло, как настроение сразу улучшилось. Знакомый с раннего детства фонарный столб с покрытым трещинами стволом, так же, как и одинокий дощатый столик под ним, где пенсионеры любили забить вечернего «козла», еще по-летнему густо-зеленые старые липы, стоящие вдоль дороги аккуратным рядком — вся эта картина вызвала у нее приступ умиления.

Она прошла на кухню. Антонина уже сидела за столом в домашнем халате, и приготовилась чаевничать — перед нею стояли чашка, заварной чайник на блюдце, плетеная корзинка с овсяным печеньем…

— О! — оживленно воскликнула она при виде входящей дочери. — Картина называется «Явление Христа народу»! Ты вовремя, доча: чайник как раз вскипел…

Галка с удовольствием вдохнула аппетитный аромат горячей заварки и свежего печенья. Она вдруг очень остро ощутила, что голодна, хотя при этом не могла сообразить — чего именно ей хочется. Наверное, еще не пробудилась как следует. Но ничего — крепкий чай ее взбодрит.

— Давай садись! — доверительно сказала мать, прихлебнув из чашки. — Чай заварен, как раз настоялся! И хороший чай, индийский, черный и мягкий, а не этот грузинский, который наполовину с палками да сучьями…

Галка взяла с полки чашку, неторопливо присела на стул, расположившись напротив матери. Она внимательно взглянула на Антонину, ожидая заметить хоть бы тень какой-либо неловкости или сожаления… Почему-то Галка надеялась, что, отдохнув и выспавшись, мать осознает, что была груба и несправедлива к ней, а потому если и прощения не попросит, так хотя бы скажет ей что-нибудь ласковое. Однако Антонина лишь сосредоточенно пила горячий золотистый чай маленькими глотками, заедая печеньем — ее ничто не беспокоило, и ощущала она себя вполне комфортно.

— Я смотрю, ты чувствуешь себя неплохо? — спросила Галя, наливая чай себе в чашку.

— Да слава Богу, — отозвалась Антонина. — А ты, поди, думала, что своими фокусами с говенной водой и ожившей посудой надолго меня уложишь, что ли? Ничего, я баба крепкая. Всякого повидала.

Заварной чайник едва не выскользнул из Галкиных пальцев. Она устремила отчаянный взгляд своих прекрасных серо-голубых глаз на мать. Антонина спокойно встретила ее обжигающий взор, продолжая попивать свой чай, и смотрела на дочь совершенно безмятежно, даже с некоторым любопытством. Галка едва перевела дыхание…Господи, какая же непрошибаемая дура! И вот эта вздорная и непроходимо тупая баба, что сидит напротив — ее родная мать?!

Галке совершенно нестерпимо захотелось ударить ее. И не просто ударить, а врезать ей со всей силы, наотмашь — так, чтобы у нее изо рта вылетели зубы и рассыпались по кухне во все стороны! Желание неожиданно оказалось настолько сильным, ярким и страстным, что Галка ощутила дрожь в пальцах и мучительное томление в сердце. Ей стоило невероятных усилий справиться с нахлынувшей на нее необычайно сильной эмоцией.

Она наклонила голову, уставившись взглядом в стол и внимательно разглядывая узор на клеенке.

— Мама, — произнесла девушка как могла спокойнее. — Допустим, ты вбила себе в голову что-то несуразное и не желаешь меня слышать. Но у тебя самой есть мозги — должны быть, во всяком случае. Ну, и как, по-твоему, я могла бы устроить, чтобы с потолка ниоткуда вдруг полилась вонючая вода? Как я могла бы заставить тарелки самих летать по кухне, зависать в воздухе, а потом падать и разбиваться? За ниточки тянула, что ли? Так ведь я в это время в своей комнате была! Или я, по-твоему, колдунья? Или фокусница?..

Антонина подозрительно уставилась на дочь, а потом опустила-таки взгляд.

— Значит, точно не ты? — спросила она нерешительно.

— Точно не я, — сердито отвечала Галина.

— Но тогда кто же?

— Не знаю… Откуда я знаю?! — Галка уже не могла перебороть закипающий гнев.

— Ну вот и я не знаю, что с этим делать, — хмуро сказала мать. — Специалиста какого-нить позвать?

— Какого еще специалиста? — недобро усмехнулась Галка. — Ну какого?

— Сантехника, наверно, для начала… Вода-то ведь с потолка лилась!

— Мама! — Галина уже потеряла терпение. — Вода была зловонная, гнилая, будто из болота! Ни в каком водопроводе такой воды не бывает! Да и трубы-то все целы! А тарелки, которые по воздуху летают? Чем тебе поможет сантехник?..А на пол-литра ему дашь, коли позовешь…

— Это уж точно, — согласилась мать с досадой.

Вдруг кто-то требовательно постучал в дверь, и раздался пронзительный голос:

- Антонина, ты дома?

- Ой, Маруська пришла! — всполошилась мать. — Дома я, дома, давай заходи…

Дверь распахнулась, и в коридор влетела тетя Маруся, соседка по лестничной площадке, — разбитная толстенькая тетка лет сорока пяти. Галка по-соседски знала ее с детства. В руках у нее был большой сверток, заботливо завернутый в газету. Прямо с порога она ломанулась на кухню, словно завершала стометровую пробежку.

- Привет, — сказала Антонина.

- Здорово! — весело отозвалась соседка. — О, да ты с дочурой… Красавица-то какая Галка у тебя выросла! Всем парням на загляденье! Вот тебе и Галчонок…

Галя только в смущении опустила глаза — она не привыкла, чтобы ее хвалили.

- А чего ей красавицей-то не быть, — отозвалась Антонина. — Плохо живется, что ли? Мать работает, кормит-поит-одевает, забот нет никаких…

- Ладно, не ворчи! — оборвала Маруся начавшееся было занудство. — А ты как хотела? Детей так и надо — поить, кормить, одевать… Пока не вырастут!

- Садись с нами чай пить! — пригласила Антонина.

- Ой, спасибо, Тонь, да некогда мне! Ты вот что…свининка свежая нужна? Мой-то в ночную смену работал, с комбината притащил, да много оказалось, в холодильник не влезло! Вот я и подумала — а Тоньке с Галкой снесу! Где такое мясо купишь? Не в магазине же? Там кроме жил, да костей с хрящами и нет ни хрена: продают отбросы какие-то; собака — и та жрать не станет…

- Ну как же не нужна, Маруся! — отвечала Антонина, покосившись на сверток. — Еще как нужна! Не духом же святым мы с дочкой питаемся…Вот только денег у меня сейчас не…

- Ой, да перестань! — Маруся шлепнула сверток на кухонный стол. — Деньги-то, когда они бывают? С получки и отдашь, чай, я не помру от этого… Здесь аккурат три кило, я взвешивала…

- Ой, спасибо тебе, Марусенька! — воскликнула Антонина. — Ты меня так выручила! Правда, потерпишь до получки?

— Потерплю, — сказала тетя Маруся, — ты вон лучше дочку корми как следует. — Она улыбнулась потупившейся Галке. — Жениха присматривать уже пора, чтобы умен был, хорош да пригож! Уже есть небось на примете кто?

Антонина рукой только махнула. А Галка вымученно улыбнулась соседке, но та уже понеслась к выходу. У нее и вправду, видно, имелись срочные дела.

- Ой, как хорошо-то! — удовлетворенно воскликнула Антонина. — Повезло нам с тобой, дочь! А вот Маруське еще больше повезло! мужик у нее на мясокомбинате работает, домой жратву приносит, и сам-то почитай непьющий… Так что с голоду Маруська не помрет!

Галка невольно поежилась на эти слова: мать всегда всем завидовала по всякому поводу и без повода, и если существует вообще зависть белая, как ее называют, то Антонине она уж точно была неизвестна. Ее реплика прозвучала так, будто бы сам факт, что Маруська с голоду не помрет, вызывал у Антонины досаду.

— Ну да ладно, — довольно продолжала мать. — Давай-ка мы это мясцо прямо сейчас и приготовим, чтобы не замораживать… Ты этот кусок порежь как для гуляша, а я схожу на рынок — куплю там морковки, салатику, приправ всяких — укропу, петрушечки. А вернусь — мы мясо и потушим…

— Хорошо, мама, — согласилась Галка.

Антонина принялась готовить хозяйственную сумку, а Галина вытащила из ящика стола большой хозяйственный нож и подступила к лежащему на столе мясу. Сначала она собралась его вымыть и отложила нож в сторону. Но едва Галя развернула промокшую от мясного сока газету и увидела сочный мягкий шмоть красноватой плоти, как у нее мгновенно голова пошла кругом и сердце стремительно заколотилось…

Галка вдруг отчетливо увидела множество прожилок внутри куска, и в них еще оставались кровяные шарики. Они слабо перемещались по крошечным трубочкам, некоторые зависали на месте — как будто они еще хранили в своей неугасшей памяти те минуты, когда мощный бесперебойный насос резво разгонял их по венам и артериям. А в ноздри Галке ударил такой опьяняющий аромат, что девушка невольно отшатнулась. Похожие ощущения она испытала месяц назад, когда покупала мясо на рынке, только тогда эти переживания были неизмеримо слабее и уже успели почти забыться. Галка зажмурилась, чтобы как-то унять головокружение.

— Что с тобой? — встревоженно спросила мать. — Тебе дурно, что ли?

Нет, Галке не было дурно. Ей напротив, было как-то необычайно хорошо. Вот только нестерпимо хотелось большего. Сначала она не могла сообразить, чего именно, однако очень скоро поняла: ей хочется взять остро отточенный нож, отрезать от шмотка тонкий, сочащийся кусок, положить его в рот и съесть, тщательно пережевывая. Галка понимала, конечно, что проделай она такое, как Антонину тут же «кондрат» хватит — прямиком и сходу, но чувствовала, что бороться с этим нет сил.

Ей так мучительно и страстно возжелалось сочного сырого мяса, что у нее затряслись руки, когда кончики ее пальцев лишь слегка прикоснулись к упруго-мягкой, словно бы еще живой плоти…

— Мама… — хрипло отозвалась Галка, — знаешь, я не могу…

— Чего не можешь-то? — недовольно крикнула Антонина.

Девушка с трудом перевела дух. Но сказать матери о том, что с нею происходит, она, конечно, не могла, да и сама этого совершенно не понимала.

— Мам… только ты не сердись, ладно? — нерешительно попросила Галка. — Мне и вправду не по себе… Голова кружится. Давай так сделаем: ты займись этим куском, а на рынок я сама сбегаю… У меня быстрее ведь получится — одна нога здесь, другая там!

Последний довод прозвучал вполне убедительно, но мать все равно осталась недовольна.

— Вот еще нежности! — проворчала она. — И что это вы, молодые, все какие-то дохлые! Голова у нее кружится…Ну ладно, — сказала она, как будто делала дочке великое одолжение. — Вот тебе сумка, и ступай. Кошелек — там, на дне, да смотри — деньги на ерунду всякую не трать!..

Галка отправилась на рынок с легким сердцем. Погода была слишком хороша, чтобы такой день провести дома, и странная реакция на кусок мяса почти сразу же стала забываться. Но когда Галка вышла на грунтовую дорожку, что вела мимо частных домиков и дворов на станцию, а оттуда прямиком на рынок, она внезапно почувствовала, что происходит нечто странное.

Этой дорогой Галка ходила множество раз, и она всегда казалась ей самым тихим и спокойным местом в округе. А сейчас… Девушка остановилась посреди тропы, недоуменно оглядываясь по сторонам. Со всех сторон ее окружали звуки — целое море звуков! И это при том, что лето кончилось давно уже, а растительный мир погрузился в сонное предзимнее молчание. Галка же слышала сейчас, казалось — все. Она каким-то образом замечала, как под большим лопухом возле ближайшего дома из земляной норки высунул нос крот, и как он забавно шевельнул усами. По опавшим листьям, не убранным с тропинки, пробежал большой жук(каким-то непонятным чувством она его заметила, и даже услышала, как шуршат его лапки!). А из-под крыльца вылезла мышь, посмотрела на Галку бусинками глаз, а потом кинулась прочь, шустро вспрыгнула на фундамент дома и скоро исчезла в какой-то щели. Галка больше не могла ее видеть, но точно ощущала, что зверек засел там и внимательно наблюдает за нею…

«Что происходит? — подумала Галина в смятении. — Что это со мною творится?»

Впечатление было таким, как будто Галка вдруг стала видеть и слышать гораздо лучше, больше и намного ярче, чем раньше. Сначала это испугало ее, но постепенно она стала успокаиваться. Вроде бы хуже-то ей не стало! Чего же бояться? Стало только лучше…

До рынка Галка добралась вдвое быстрее, чем делала это раньше, причем не заметила, чтобы она как-то особенно торопилась. Ноги сами несли ее, работая слаженно и быстро. За это время девушка проходила обычно с половину пути.

Рынок оглушил ее гулом голосов и своим обычным многолюдьем. Но сейчас Галка заметила, что ощущений у нее заметно прибавилось. Она чувствовала настроение окружающих и их сиеминутное отношение к себе… Это было так чудно! Вот прошедший мимо мужчина скользнул по ней взглядом и прошел дальше, унося с собою какие-то добрые мысли. Он подумал: «какая красивая девушка… Эх, сбросить бы годов двадцать, уж я бы…» Дальше Галка не «услышала» — мужчина ушел слишком далеко. Задержавшись у прилавка, она так же прочла мысли оказавшейся рядом низенькой полноватой девушки, которая вроде бы и не смотрела на нее, но при этом думала: «Какие у нее длинные и сильные ноги…(«это она про меня!» — с неподдельной радостью подумала Галка.) — Будь у меня такие, Петя на эту гадкую Верку и не взглянул бы…» Девушка исчезла в толпе, оставив после себя словно повисшую в воздухе тоску, которую Галка мгновенно уловила, но тотчас отбросила как вредную и ненужную ей чужую грязь. Сделала она это непонятным самой себе образом, но совершенно легко и непринужденно. А вот этот парень за прилавком, похожий на грузчика, старается не смотреть на нее, но… следит за каждым ее движением! Галка пристально взглянула прямо ему в лицо… Глаза парня мгновенно зашмыгали туда-сюда, потом он резко повернулся и чуть не бегом кинулся к груженой машине, с которой его товарищи начали уже стаскивать тюки…

«Так-то лучше, — удовлетворенно подумала Галка. — Займись делом и мешки поворочай, пока без глаз не остался, козел блудливый…»

Она вдруг ярко представила себе, как глаза этого парня, вырванные ее пальцами из его глазниц, валяются на земле, в дорожной пыли, и она легко наступает на них ногой — сначала на один, потом на второй, и они лопаются под ее стопой, как белые пузырьки… Сам парень с лицом, залитым кровью, судорожно корчится, опрокинувшись спиной на прилавок, потом мешком сваливается на землю, а кругом — смятение, крики, беготня… Галке вся эта картина явилась так ясно, что захватило дух… Она даже сделала несколько стремительных шагов вслед удаляющемуся молодому человеку, столь неосторожно взглянувшему на нее — шагов бесшумных и упругих, как у хищника, выслеживающего добычу. Но тут же опомнилась и остановилась: эка ее захватило! И откуда вдруг появился столь странный, но такой волнующий и зловещий инстинкт?..

Она еще побродила между прилавками — присматриваясь и прислушиваясь. Галка поняла, что непостижимым образом улавливает все — кто как пахнет, кто о чем думает, кто что говорит. Даже если окружающие говорили друг с другом очень тихо, Галина все прекрасно слышала. А еще временами сквозь эту лавину информации до нее доносились какие-то непонятные звуки — то редкие глухие удары, то некий гул, похожий на нестройный рокот далеких барабанов… Никакого ладу в этих звуках не было и в помине — полный разнобой! Сперва Галка не обратила и внимания на эти звуки — они ничуть ей не досаждали, не более, чем скажем стрекотанье холодильника… Но потом все же заинтересовалась — что это такое? И вдруг отчетливо поняла: это сердца! Она «слышит», как стучат сердца толпящихся вокруг нее людей!

Галина остановилась — смятенная и растерянная. Что все это значит? Что еще за напасть на нее свалилась? Будет теперь так всегда или же в какой-то момент она «отключится» и вернется в свое обычное состояние?..Одновременно Галка заметила, что и видит она теперь значительно лучше — не в том смысле, что зрение стало острее (зрение у нее и раньше было прекрасное), а в том, что она стала замечать вокруг себя неизмеримо больше, чем раньше, словно мир вокруг нее вдруг сделался разнообразнее, богаче, заиграл новыми, доселе неведомыми ей красками и оттенками… Это одно временно пугало Галку и приятно завораживало…

В какой-то момент Галка испытала нечто сродни эйфории, откуда-то пришло ярчайшее ощущение бесспорного и безграничного превосходства ее над всеми людьми, что сейчас оказались в непомерно расширившемся поле ее зрения. Решительно над всеми! Она чувствовала себя совершеннее всех окружающих: она была сильнее, быстрее, выносливее, хитрее…Словно кто-то неведомый и благой вот так взял и возвысил ее над прочими людьми. Видела она ярче и больше, слышала лучше, обоняла тоньше… и даже могла «прочесть» их мысли! Она только не могла себе уяснить — что же происходит, откуда столь сногсшибательные изменения? И еще — хорошо это или плохо?

Никто не мог ей ничего подсказать, а сама она не понимала. Оставалось ждать, что будет с нею дальше. Быстро купив на рынке все необходимое, она собралась уже в обратный путь, но тут внимание ее привлек большой магазин одежды, стоявший через дорогу. Раньше Галка только бросала на него алчные взгляды — она знала, что в этом магазине отовариваются некоторые ее одноклассницы из более-менее состоятельных семей, а самой Галке вход туда был заказан. Мать вообще ее туда не водила, считая продаваемые там шмотки слишком дорогими. Но теперь Галка вдруг ощутила непреодолимое желание туда сходить, хотя денег у нее, как обычно, не было. И все же она пошла.

Поднявшись на второй этаж, Галина вошла в салон женской одежды и принялась ходить между рядами с висящими на плечиках женскими платьями. Одно из них пришлось ей сильно по душе, и Галке страстно захотелось примерить его. Да, она не в состоянии купить его, ну и что? Примерять ей не возбраняется, и никто ведь не знает, сколько у нее денег.

Снимая платье с длинной металлической трубы, Галка заметила двух продавщиц, что украдкой наблюдали за нею. Обе женщины находились у нее за спиной и при этом — в дальнем конце торгового зала, но Галка каким-то образом видела обеих хорошо, даже не оборачиваясь. Одной из них было около сорока, вторая молоденькая, наверняка недавно закончившая школу. Они стояли рядышком и посматривали на Галку с момента ее появления; при этом если старшая продавщица поглядывала с добрым сожалением, то молодая пялилась на нее с нескрываемым презрением.

— Смотри, смотри, — сказала она старшей подружке, — вот чего она сюда приперлась? И вот бродит тут, вот блуждает! все равно ведь в кошельке ветер свистит…

— Откуда ты знаешь, — усмехнулась старшая. — А может, у нее в этой сумке аккурат пара-тройка сотенных как раз припасена.

— Ой, тетя Фима, скажете тоже! В такой сумке-то только сотенные таскать! Я бы такую сумку и в лес по грибы не взяла, а она — вишь, в универмаг притащилась… Надо приглядеть за нею, а то как бы не стащила чего ненароком! Ходят тут всякие! лучше б на паперть пошла, благо церковь неподалеку!

— Пригляди, Клава, пригляди, — со вздохом отвечала тетя Фима. — У тебя глаз наметанный…

Женщины переговаривались почти шепотом и находились за дюжину шагов от нее, но Галка слышала их совершенно отчетливо — как будто они шептались прямо у нее за спиной. Естественно, обе болтушки и не подозревали об этом…

Галина помедлила несколько секунд, прижав платье к груди, будто боялась, что его отнимут. За тем резко повернулась и направилась к примерочной. По дороге бросила косой взгляд на доброжелательных тружениц советской торговли — Фима отвлеклась на беседу с другой покупательницей, но Клава продолжала следить за ней с почти нескрываемым злорадством. До Галки донеслись обрывки ее мыслей — гадких, злобных и черных. Ее даже передернуло, словно ей в спину выплеснули целый горшок испражнений.

Стараясь не обращать внимания, Галка резко отдернула занавеску и вошла в крохотную каморку с висящим на стене зеркалом и облезлым, истоптанным ковриком на полу. Став перед зеркалом, она быстро сбросила с себя старенькое, видавшее виды платье, и аккуратно облачилась в новое.

…Она долго и самозабвенно разглядывала себя в зеркало, поворачиваясь и так и этак; поглаживала себя по талии, по крутым и сильным бедрам… платье действительно было сшито на славу, и сидело так, как будто мастера шили на нее! Галка поражалась самой себе — до чего же она красива!

И сколько же стоит такое чудо? Господи, лучше вообще не спрашивать.

Когда Галка подумала о том, что ей необходимо всю эту красоту с себя снять и вновь обрядиться в свое старенькое, вышедшее из моды платье, она едва не разрыдалась от горькой обиды. Но — делать было нечего: волшебная сказка длилась всего несколько минут. Платье пришлось снимать. Окинув себя напоследок еще раз восторженным взглядом, бедная девушка постаралась по возможности быстро снять с себя платье. При этом Галя пыталась не глядеть на свое отражение, но когда платье было-таки снято, взгляд ее невольно упал на зеркало, и она внезапно поняла, что с ее отражением что-то не так.

Сначала Галина просто не поверила своим глазам. Потом она решила, что ей показалось: ну, расстроилась ужасно, испытывая эти Танталовы муки, чуть не расплакалась, слезы глаза застилают, вот и мерещится всякая чертовщина…

А потом ей сделалось страшно. Да так страшно, что захотелось сломя голову выбежать из магазина и бежать, бежать прочь — куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда…

Она попыталась перебороть свой запредельный страх и снова взглянула на свое отражение в зеркале. Сейчас она стояла в одной комбинашке и растерянно смотрела перед собой. Потом набрала полную грудь воздуха и медленно подняла руку, а подняв ее, задержала навесу, не сводя глаз с зеркала. Ее отражение помедлило секунду-другую, и только потом тоже подняло руку и задержало ее в том же положении. Теперь Галка и ее зеркальный двойник снова были неотличимы. Девушка так же медленно опустила руку, и она повисла вдоль тела. Отражение чуть подождало, затем также опустило руку, и она также повисла вдоль его бедра — расслабленно и свободно.

Галина решила, что она сходит с ума. Отражение в зеркале, как ему и было положено, копировало все ее движения, но при этом запаздывало на две-три секунды!

— Девушка! — послышался из-за полога требовательный голос Клавы. — Вы там ночевать собрались, что ли? Вы ведь не одна здесь…

— Одну минутку… — растерянно отвечала Галя.

Стараясь не смотреть в зеркало, она торопливо повесила недоступное ей платье на плечики, и быстро облачилась в свое обычное одеяние. Потом резко отбросила занавеску, оказавшись нос к носу с молодой продавщицей, с явным нетерпением дожидавшейся ее выхода.

— Ну что? — насмешливо бросила Клава. — Берете или как?..

— Н…нет, — Галка с трудом произнесла это слово. — Мне очень жаль, но…

— Ах, не подходит! — заметила продавщица с нескрываемой издевкой. — Ну что же, давайте его сюда! На такое платье охотников много…

Галка отдала ей платье, и краем глаза увидела, что в зеркале, к которому она сейчас была повернута в профиль, ее отражение видно в анфас. К счастью, Клава этого ужаса попросту не заметила. Галка со вздохом отдала ей платье и поспешно вышла из примерочной.

— Заходите еще, девушка! — гадко улыбнулась Клава. — Видите ли, это платье югославского производства, а мы ожидаем скоро партию платьев французского пошива… Так что, милости просим…

Галка взглянула на насмешницу тяжело и хмуро. До ее слуха вдруг донесся странный звук: ритмичные глухие удары, слышимость которых быстро нарастала…

Внезапно Галина поняла: это бьется сердце Клавы… Ей показалось, что она каким-то странным образом увидела его — небольшой комочек красной плоти, разгоняющий кровь по артериям этой злобной девки… Галине страшно и мучительно захотелось вырвать из груди Клавы это сердце: она как бы увидела со стороны, как она резко выбрасывает вперед руку, пробивает Клавину грудную клетку, хватает сердце всей пятерней и, плотно сжав пальцами, выдергивает его наружу. Она видела себя с зажатым в руке Клавиным сердцем, видела перед собой изумленное застывшее лицо Клавы, которая продолжала еще стоять перед ней несколько секунд, пока не подогнулись колени; потом она рухнула на пол, как разорванная тряпичная кукла… повсюду была кровь — на занавеси, на висящих поблизости платьях, на лицах и одежде покупателей… а потом поднялся всеобщий многоголосый вопль, люди ударились в бегство, в то время как Галину охватило безудержное ликование: она ощутила в себе невиданную силу, невероятную мощь…

И — сколько свежей ароматной крови! Можно упиться ею… Досыта!

…Только сейчас Галка заметила, какими глазами смотрит на нее продавщица — в них застыл животный испуг. Она что-то почувствовала?

— Спасибо за приглашение, — холодно сказала Галя, не отводя взгляда от Клавиных глаз. — Возможно, я зайду… в ближайшее время.

Клава вздрогнула, будто бы очнувшись от странного оцепенения. Огляделась по сторонам, как человек, которого резко разбудили. Медленно опустила голову перед Галкой, как провинившаяся ученица перед учительницей. Галина еще «подержала» ее возле себя несколько секунд.

«Ступай прочь, ничтожество… — мысленно приказала она. — Живи… пока!»

Клава тотчас повернулась и стремительно направилась к Фиме, беседовавшей с покупательницей.

А Галка заторопилась к выходу. Возле дверей она чуть задержалась, услышав за спиной разговор продавщиц, находившихся шагов за двадцать от нее.

— Ну что, не берет? — спросила старшая.

— А то! тетя Фима… шутите? Как она возьмет, коли щебенки-то нет?

— Щебенки? — Фима хихикнула. — Тут не щебенка, тут бумажки нужны.

— Бумажек нет тем более, — презрительно бросила Клава. — Обещала на днях еще зайти, нищебродка чертова… я сказала ей про платья из Франции, так она даже не поняла, что я попросту издеваюсь.

— Это ты зря, Клава, — заметила старшая продавщица неодобрительно. — Издеваться нехорошо. Что у нас, бедных мало, что ли? А эта девчонка и школу поди не закончила, так за что над ней издеваться? У нее и радости-то всего — хоть зайти сюда, да платье заморское на себя прикинуть…

- Ну и нечего! — злобно прошипела Клава. — Нечего сюда шляться и время у нас отнимать попусту! Пускай знает свое место…

Их диалог заглушился посторонним шумом — в магазин ввалилась целая толпа молодых людей и девчат. Галка улыбнулась своим мыслям: ей было ясно, отчего бесится продавщица — Клава сильно проигрывала Галке во внешности, росте… а уж ноги-то ее в сравнении с ногами Галки! Вообще… Галя прямо-таки читала эти Клавины мысли, когда та всячески пыталась досадить ей. А главное было в том, чего эта несчастная продавщица и не заметила: несколько минут Галина держала ее в полной своей власти! Без ее позволения Клава не могла и пальцем шевельнуть! И отойти от нее она смогла лишь после того, как Галка отпустила…

Это было так странно и удивительно! Так захватывающе… Галка даже почти забыла про собственный испуг, связанный с ее отражением в зеркале! Было так сладко наблюдать жуткий страх в Клавиных глазах, видеть, как сползает с нее спесь, как уходит почва у нее из-под ног! Это жалкое создание незаметно для себя оказалось на волосок от своей лютой смерти и… даже не подозревало об этом! А Галка ощушала себя так, словно парила в облаках — высоко-высоко…

* * *

Виталий шагал к Пролетарской улице в прекрасном настроении. Предвкушая предстоящую встречу с Галей, он несколько раз прикидывал в своем воображении сценарий этого события. Интересно, как она себя поведет? Обрадуется? А может, надуется? Виталий понимал, что виноват перед нею: ведь отпускала она его тяжело, и было видно, что в его отсутствие она будет жить только ожиданием их встречи. Он видел это, он обещал, что после поступления непременно навестит ее еще до начала семестра! И — не навестил! Не приехал… Обманул! И что теперь? Виталий знал, насколько Галка добра и бесхитростна, как она склонна к пониманию и прощению… и грешным делом, порой он злоупотреблял этими ее качествами, за что потом испытывал угрызения совести, но всякий раз успокаивал себя: мол, подумаешь! мелочи какие… А теперь, сподобившись наконец навестить давнюю подругу в их родном городе, Виталий наряду с радостью по поводу свидания с нею, испытывал и смутную тревогу: при всей своей доброте Галка могла порой быть жесткой и непреклонной, причем повод к такой ее жесткости мог оказаться весьма незначительный. А потому, вернувшись в Краснооктябрьск через сорок с лишним дней после обещанного, новоиспеченный студент при всем своем желании увидеть Галю ощущал еще и не слишком приятное чувство неуверенности, не представляя себе четко — как следует ему себя вести с нею…

И вот теперь Виталий нес с собой большую коробку шоколадных конфет, купленную в Москве. В Краснооктябрьске такое лакомство не купишь! Можно облазить все городские магазины и магазинчики — на большее, нежели «Ласточка», «Буревестник», «Ромашка» или в лучшем случае, «Ну ка, отними!» — рассчитывать не стоит. Ассортимент шоколадных конфет на красноооктябрьских прилавках, мягко говоря, небогат и незатейлив… А тут — «Ассорти»! Фабрика «Красный Октябрь». Каждая конфетка в своей ячеечке, и форма у них разная: есть и круглые, и овальные, и кубические! Начинки тоже у всех разные: есть шоколадная начинка, есть сливочно-помадная, есть пралиновая… На любой вкус! Даже коробка — большая, прямоугольная — поражала своим дизайном: вечерняя панорама Кремля, набережной Москвы-реки, Василия блаженного… Красота! Галка всегда лакомкой была — наверняка такому подарку обрадуется…

Полный радужных надежд, Виталий зашел во двор Галиного дома со стороны улицы Восстания.

Первая декада октября выдалась на удивление комфортной и теплой; и хотя уже на городок спустился вечер, не ощущалось сколько-нибудь заметного похолодания. А потому в соответствии с давней и доброй традицией во дворе, как летними теплыми вечерами, играл старенький патефон, а вокруг стола и скамеечек собрались жители из окрестных домов. Виталик задержался на несколько секунд, вглядываясь в присутствующих здесь девушек — а нет ли и Галки среди них? Может, нашла себе дружка в его отсутствие, и теперь танцульки дворовые посещает… Однако, к своему облегчению, он воочию убедился, что Гали здесь не было. А с крутящейся пластинки лилась задушевная, немного грустная песня, и нежная мелодия, как бы зовущая присутствующих к плавному и спокойному танцу:

Ты не грусти — может быть, еще встретимся!

Я от тебя не сбегу никуда.

Сколько б в пути ни пробуду я месяцев,

А возвращусь хоть на вечер сюда…

И опять во дворе — нам пластинка поет

И прости-и-ться с тобой все никак не дает!..

Виталик невольно замедлил шаг: сердце сладко защемило, и он сполна ощутил, что вернулся домой, вернулся на свою маленькую, невзрачную, но такую уютную и добрую родину… Ведь он хорошо помнил, как летними вечерами сам посещал такие дворовые танцы; здесь встречались, знакомились, назначали свидания! да и с Галкой прошедшим летом они сюда ходили. Вроде бы недавно совсем, а почему-то кажется, что так давно! Словно бы в какой-то другой жизни…

Виталий медленно пересек двор, затем обогнул по старенькой асфальтовой дорожке прилегающий к Галкиному дому сад, и вышел на Пролетарскую улицу. Здесь он увидел, что в Галиной квартире горит свет на кухне.

«А вдруг ее дома нет? — внезапно подумалось юноше. Каким-то образом эта мысль до сих пор не приходила ему в голову. — А может, мамаша там на кухне трется, а Галка ей помогает или занята чем?..Ну и ладно! Если ее нет, хоть спрошу тогда у матери — где она и когда будет, да уйду… Не укусит же она меня. в конце концов.»

Галкину мать Антонину Васильевну Виталик видел мельком пару раз, и она ему не понравилась.

Не то, чтобы она показалась ему некрасивой там или еще что: нет, женщина была вполне приятная и весьма симпатичная даже, но смотрела она на молодого человека, мягко говоря, крайне нелюбезно. Говорила с ним сквозь зубы — как будто он ей должен был денег, а отдавать не торопился. Виталик еще тогда спросил у Гали:

— Чего это она?.. Вроде я ей ничего такого…

— А, не обращай внимания! — Галка только махнула рукой. — Она всегда такая…

И теперь перспектива повстречаться с Галкиной мамашей, что называется, нос к носу и наедине его совершенно не радовала. Поэтому по лестнице на второй этаж он поднимался со смешанным чувством. Но когда решительно постучал в дверь (звонков дверных на площадке не было вообще, и в двери не звонили, а стучали), из квартиры донесся звонкий голос:

— Входите, не заперто!

Голос явно принадлежал Галке! Виталик с радостно бьющимся сердцем распахнул входную дверь и ступил в полутемный коридор.

— Добрый вечер! — нарочито серьезно сказал он. — К вам можно?..

— Можно… — слегка растерянно отозвалась Галка из кухни. Мужской голос явно смутил ее. Но, увидев вошедшего, так и застыла возле кухонной мойки с тарелкой и полотенцем в руках.

— Ой! — воскликнула она, махнув на Виталия полотенцем, словно хотела отогнать наваждение.

— Ну… я это! — в тон ей отозвался Виталик.

Отбросив вытираемую после мытья посуду, девушка стремглав бросилась к молодому человеку и совсем по-детски кинулась ему на шею.

— Галка… задушишь! — прохрипел Виталий, мимоходом отметив про себя, что его подружка вроде как сделалась крупнее и крепче телом… И это за полтора месяца! А может, это он сам отощал за время их разлуки?..

Галя принялась неистово целовать его щеки, губы, шею… Заглядывая ему в глаза, она мечтательно шептала:

— Ты все-таки приехал… А я так ждала тебя! Сразу, после поступления! А тебя не было… Но ты все же приехал…

И она вновь и вновь осыпала его раскрасневшееся лицо жаркими поцелуями.

— Почему ты не приехал сразу? Я думала, что умру без тебя… Ты же обещал! и не приехал… — тихо, но горячо говорила Галя.

— Не мог я, Галчонок! — виновато произнес Виталик, совершенно ошеломленный ее столь бурным проявлением радости. Он помнил ее стеснительность, даже холодность и вдруг… столько страсти! Настоящий ураган! Галя всегда была щепетильна в вопросах личных отношений, и даже позволения поцеловать от нее было не добиться! А тут… неужели даже недолгая разлука способна так изменить человека? Юную девушку… — Понимаешь, не мог, честное слово! Как экзамены сдал, так и понеслось… Туда надо, сюда надо! А потом семестр начался! ты уж прости, Галчонок: не виноват я. Вот только сейчас и вырвался!..Повидался со своими — и сразу к тебе! Ты уж не сердись, ладно?..

— Я не сержусь, — просто ответила Галина, не сводя с него восторженно сияющих глаз. — Иди сюда, милый… Дай мне хоть посмотреть на тебя поближе.

Она схватила его за руку и резко потянула в комнату. Виталий слегка растерялся, ощутив ее недюженную силу, ранее ему незнакомую… Только сейчас он вспомнил о своем приготовленном подарке…

— Это вот тебе, — неловко заметил он, протягивая ей коробку с конфетами.

Галя схватила коробку одной рукой, но при этом продолжала держать Виталика другой рукой за запястье… да так крепко, что молодому человеку показалось, будто на руку ему надели стальной браслет.

— Какая прелесть! — воскликнула Галя, восторженным взглядом окидывая цветную коробку. — Спасибо, Виталик!

— Пожалуйста… — пробормотал он. Его смутили Галкины глаза… Он хорошо помнил ее глаза, их небесно-бирюзовую синеву, когда светило солнце, и серо-стальной оттенок, если погода была пасмурной… Но сейчас ее глаза отливали странной чернотой — а может, это оттого лишь, что в коридоре тускло горела одна лампочка, а в комнате, куда она втолкнула его, свет был выключен вообще?

— Как же я соскучилась по тебе…Виталик! — страстно прошептала она. Голос ее был слегка приглушен и на удивление эротичен. — У меня уже сил не осталось ждать тебя! просто уже не было сил…

— Как же ты будешь меня получше рассматривать? — немножко нервно усмехнулся молодой человек. — Здесь же темно! Может, свет включим?

— Не надо свет… — почти шепотом произнесла Галка. — Не надо… Я и так хорошо тебя вижу.

Последняя фраза прозвучала как-то двусмысленно и даже зловеще. У Виталия внезапно появилось ощущение, будто он попал в какую-то ловушку.

Галка отбросила подаренную ей коробку конфет на стол таким небрежным жестом, как будто эта коробка была ей совершенно не нужна и только мешала. Это тоже поразило Виталия — он знал свою подругу как самую неисправимую сластену.

Она положила ладони ему на плечи и пристально заглянула в глаза. В ее же глазах, смотревших на него из полумрака, мелькнули отблески пламени. Впрочем, возможно, ему это только показалось с перепугу. Виталий чувствовал, что он и вправду испугался. Галина вела себя очень неожиданно и совершенно непредсказуемо.

— Послушай, Галя, — сказал он осторожно, — а мы с тобою здесь одни?..

— Нет, не одни, — простодушно отвечала девушка, — мать еще дома… Но она к соседке ушла, а это надолго… Виталик…

Это прозвучало весьма двусмысленно, но Виталию показалось, что она чего-то ждет от него. Но чего?..Ему безумно захотелось поцеловать ее, но что могло последовать за этим, он весьма ярко себе представил. В ответ Галка набросится на него, повалит на диван… Начнет сама срывать с себя платье…

А затем откроется входная дверь и припрется мамаша, возможно, что и вместе с соседкой. Ему это все надо?

Он попытался взять себя в руки. Похоже, надо как-то охладить пыл подружки, ей совершенно не свойственный. Направляясь в гости к Галке, он был готов к чему угодно, только не к этому. Похоже на то, что Галка и вправду его несколько «переждала»…

Такой Виталик ее никогда не знал. Этой метаморфозе можно было бы только порадоваться, но проблема состояла в том, что Галина попросту не контролировала своих эмоций и, соответственно, своего поведения. Виталик был бы совсем непрочь, но не сейчас и, естественно, не здесь… Он решил попытаться отвлечь ее от опасных и неуместных мыслей и намерений.

— Ну ладно, Галчонок, — сказал Виталий как можно спокойнее. — Я вижу, ты и вправду без меня скучала. Ну, а чем ты все это время занималась? Что у тебя произошло новенького?..

Галка немного поскучнела, странный и волнующий огонь в ее глазах померк.

— Что новенького? — переспросила она. — Да что тут может быть новенького! Вот в школу хожу, учусь… И жду с нетерпением, когда учебный год закончится, чтобы собраться и уехать отсюда. Навсегда…

— Серьезное намерение! — отозвался Виталий. — Ты, я помню, хотела ведь тоже в Москву поехать? В институт поступить?

— Да, хотела.

— А институт выбрала?

— Пока нет еще, — Галя слегка смутилась.

— Галчонок, а выбрать уже пора! Если, конечно, ты твердо решила… Я и раньше замечал, что тебе с твоей мамашей очень нелегко. Скажу прямо — плохо тебе с ней. Ну, и валить надо отсюда, в этом ты права. Такой девушке, как ты, в этой дыре делать нечего. Только имей в виду: в Москве придется трудно — Москва город большой и суровый. Там надо быть с кулаками и локтями, иначе — пропадешь, у разбитого корыта останешься, и придется тогда опять сюда возвращаться.

Виталий говорил покровительственно и важно — он ведь уже преодолел первый барьер, самый серьезный! и теперь имел право поучать младшую подружку. Пусть слушает его, опытного и умного, и сама набирается уму-разуму…

— Виталик, — робко сказала Галя, вновь кладя ладошку ему на плечо. — Скажи… а ты мне поможешь? Ну, там… в Москве?

— Я? — Виталик слегка растерялся. Вопрос был задан ему с обезоруживающей трогательностью. — Галь, а чем я тебе помогу? да и ведь учиться мы в разных местах будем…

— Ну и что? — трепетно возразила Галя. — Разве это помешает нам встречаться?..Видеться… Я не стану тебе мешать, честное слово! Да и у самой у меня будет полно всяких дел. Но… мне будет так приятно знать, что в этом большом и чужом городе, в этой шумной и суровой Москве, я все-таки не одна… что где-то там же есть и ты! И что ты не забываешь про меня… думаешь обо мне… хоть иногда…

Виталик повернул к ней лицо. Галка была сейчас так трогательна и до того беззащитна, что ему на глаза внезапно навернулись слезы. Он порывисто обнял ее и притянул к себе. Так было приятно вдохнуть аромат ее густых, светлых с пепельным отливом волос, как бы невзначай коснуться губами ее нежной, гладкой кожи… Чуть бархатистой, словно только что снятый с ветки персик! Она не отстранялась, не противилась его порыву — наоборот, прильнула к его груди, будто это было самое уютное и безопасное место на земле…

— Галка, милая! — растроганно прошептал Виталий, нежно обнимая ее сильное, теплое и упругое тело. — Галчонок… Ну конечно, мы будем с тобой видеться! И я буду тебе помогать… Ты, главное, поступи в институт, а там мы определимся…

— Правда? — Галка взглянула ему в глаза с недоверием и одновременно с надеждой.

— Правда! Клянусь тебе… — он и впрямь был искренне уверен в правдивости своего обещания. — Разве я могу оставить тебя одну? Галочка…

Они постояли в полумраке комнаты, крепко и нежно обнимая друг друга. Виталию показалось, что подруга вообще не желает его отпускать.

— Ну, Галчонок… — тихо сказал он. — Хватит, наверное, а то вдруг мамаша твоя войдет, а мы тут с тобой обнимаемся в темноте…

— Ну и что? — напористо спросила Галя, откинув голову.

— Ну как что? Ругаться станет…

— Не станет, — решительно отвечала Галка, — что я ее, спрашивать должна, кого и когда мне обнимать? Перебьется… Ну что, — продолжила она, выпуская все же друга из своих жарких объятий, — будем с тобой чай пить? Ты ведь такие классные конфеты принес…

— Галчонок, конфеты эти тебе, ты же у нас главная лакомка! — нежно возразил Виталик. — А я, если мне захочется, себе еще куплю — в Москве всяких конфет навалом… Так что, чаи я распивать не буду, я ведь к тебе ненадолго забежал — мать просила не задерживаться. Ты лучше про себя расскажи.

— А что тебе рассказать-то? — немного смущенно улыбнулась Галя. — Жизнь тут у нас скучная, сам знаешь… школа — дом, уроки — домашние дела, а наутро все по новой… и так каждый день.

— Да ладно… — заметил Виталик, — ты не из тех, кто скукой мается. Всегда ведь что-нибудь придумаешь, правда?

— Ну, в кино иногда ходила… Книжек пару прочла. Рисовала еще… А вообще, Виталик, я все тебя ждала. Каждый день ждала — все мне казалось, что ты где-то уже близко. Все думала — ты непременно придешь ко мне… но тебя так долго не было!

— Ну ладно, Галка, не начинай… Я ведь пришел все-таки, хоть и не так быстро, как обещал, но ведь пришел! Уж как получилось… Так ты говоришь, рисовала еще? Я помню, как ты рисуешь! Это у тебя и вправду талант! А что рисовала-то?

— Природу… — уклончиво отвечала девушка. Раньше она не очень спешила показывать Виталику свои работы — он всегда с чисто мужской придирчивостью норовил найти в них изъяны, а ей это было неприятно, ибо в каждый рисунок она вкладывала частичку своей души, и тот, кто выискивал в ее работе недостатки, тем самым как бы лез к ней в душу. С ревизией! Но сейчас Галка поймала себя на мысли, что ей страстно хочется показать Виталику свои последние работы. Показать и услышать его отзыв… увидеть его изумленно-восторженное лицо…

- Природу рисовала, — повторила она. — А еще портреты разные…

- Да ну? — поразился Виталий. — Портреты? И чьи же?..

- Школьных подруг, — отвечала Галя. — Ты знаешь, у нас в сентябре выставка была в школе, и я тоже свои работы туда принесла! Заняла первое место!

- Ну ты молодец! — воскликнул Виталик с искренней радостью. — Вот видишь, а говоришь, жизнь у тебя скучная!..

— Мне даже приз вручили! — гордо сообщила Галка. — Книгу такую шикарную… Показать?

— Ну конечно, — улыбнулся Виталик. — Конечно, покажи…

Галя зажгла наконец свет и отправилась в свою спальную комнату, оставив своего друга сидеть за круглым столом в гостиной(если так можно было назвать эту комнатушку, из двух немногим большую). Через минуту она вернулась с увесистой книгой и бережно положила ее на стол перед Виталиком.

— О-о! — уважительно протянул он. — Вот это да!«В мире прекрасного»!Классная книга! И где только достали такую…

Он начал бережно листать плотные белые страницы, с интересом разглядывая репродукции, а Галка стояла над ним, время от времени давая краткие пояснения:

— Это вот итальянские мастера… А это немецкие…

— Шикарная гравюра! — заметил Виталик. — «Рыцарь, Смерть и Дьявол»…

— Да… это Альбрехт Дюрер, — отозвалась Галя. — Смотри, как четко все выписано, правда?

— Ну да, у рыцаря на доспехах каждая заклепка видна! Законно…

— А Дьявол какой! — воскликнула Галка. — Каждую шерстинку видно! А страшный до ужаса…

— Галчонок, ну как же ты хотела, — улыбнулся Виталий. — Что это за Дьявол, если он не страшный? Дьявол должен быть таким страшным, чтоб кровь стыла в жилах!

— А как нарисовано! Я вот смотрю, и мне кажется, что художник сам его видел! — сказала Галка.

— Видел кого? — удивился Виталик.

— Дьявола!

— Ну, Галк… Это все твои богатые фантазии. Дьявола нет, так же, как нет и Бога… И Дюрер видеть его, естественно, никак не мог.

— А как же он сумел так подробно его изобразить? — не сдавалась Галя.

— Знаешь, Галчонок… Есть такое понятие — воображение. Тебе, как способному начинающему художнику это должно быть известно! Включи воображение — и тогда кого угодно увидишь, хоть Дьявола, хоть Бога…

— Скажешь тоже! — воскликнула Галка, игриво кладя свою ладошку с широко расставленными пальцами Виталию на голову. — Ты способен вообразить себе Бога?

— Ну причем тут я? — невинно отозвался Виталик из-под ее руки, возлежавшей у него на голове. — Я-то ведь не художник… — ему не хотелось, чтобы она убирала руку, но она ее все-таки убрала, чтобы самой перевернуть еще страницу.

— Ого! — воскликнул Виталик. — А это что? Квентин Массейс… «Пир у Ирода»…

— Тебе нравится? — невинно спросила Галя.

— Нарисовано здорово, только вот сюжет уж очень мрачный. Не повезло мужику… А народ-то кругом и в ус не дует! Как будто им каждый день на тарелках отрезанные головы подносят…

— Виталик, а ты эту историю знаешь? — спросила Галка.

— Не-а… Вижу только, что произошло это давно. Да, времена были суровые, жестокие…

— Хочу себе такое платье! — сказала Галя, уперев палец в изображение Саломеи.

— Ну ты даешь! Да таких платьев давно уже никто не носит! сейчас все совсем по-другому…

— А я все равно хочу! Знаешь, а я сама себя нарисовала в таком платье! — воскликнула Галка.

— Правда? — искренне заинтересовался Виталий. — А покажешь?..

— Прямо сейчас? — улыбнулась Галка.

— А почему нет? Когда же еще…

— Хорошо. Только пошли в другую комнату, а то вдруг мать вернется, а я ей никогда свои рисунки не показываю…

Виталий почувствовал, как неосознанный страх шевельнулся в его груди. Как-то не очень ему хотелось удаляться в другую комнату. Чем здесь плохо — он сидел за столом, под старенькой люстрой, и было бы вполне удобно посмотреть здесь же Галкины работы. Но — Галя была у себя дома, и следовало ее слушаться: хозяйке виднее! Да и не скажет ведь он ей, что ему страшновато идти за ней в другую комнату!

Впрочем, комната была и не комната даже, а так — комнатушка! Прямо перед дверью размещался стол, противоположным краем упиравшийся в стену; слева от стола находилось окно, справа — Галкина кровать, в ногах которой стоял платяной шкаф. Вот и все нехитрое убранство этой так называемой комнаты, которое дополняло два стула — один возле стола, другой у кровати.

Галка усадила своего гостя за стол, включила настольную лампу, а потом вытащила из шкафа(явно прятала — от мамаши, что ли?) большую чертежную папку. Эта папка предназначалась именно для черчения, а не рисования, и бумага в ней была высочайшего качества — гладкая и белая. Положив папку перед Виталием, Галка открыла ее, и молодой человек сразу же увидел цветное изображение девушки в длинном расшитом золотом платье, на котором и рисунок, и россыпи драгоценностей весьма были схожи с теми, что он только что видел в книге.

С первого же взгляда легко было заметить, что Галя изобразила саму себя: портретное сходство с оригиналом угадывалось без сомнений, хотя очевидным являлось и то, что юная художница главное внимание уделила не своему портрету, а роскошному платью, каждая складка которого была выписана с особой тщательностью. Оно и получилось весьма ярким и красочным, оставив позади черно-белую репродукцию картины, с которой была списана. Галка нарисовала себя в виде Саломеи: об этом напоминала и словно бы танцующая поза изображенной на листе девушки, и большое блюдо в ее руке, на котором лежал некий округлый предмет, показанный весьма приблизительно; однако нетрудно было догадаться — что это такое.

— Ну и как? — заинтересованно спросила Галя, наклоняясь над сидящим Виталием.

— Классно! — с неподдельным восхищением воскликнул молодой человек. — Слушай, Галк, я и раньше знал, что у тебя талант рисовальщика, но теперь вижу, что это очень серьезно! А не пойти ли тебе в художественное училище?..Такие в Москве тоже есть.

— Нет, в училище я не пойду, — слегка насупилась Галя.

— А почему? Из тебя сделали бы настоящего профессионала!

— Понимаешь, Виталик, для меня важно не только — как рисовать, но и что рисовать! Я рисую то, что хочу сама… А в училище меня заставят изображать всякие там горшки, натюрморты, архитектурные детали и прочую дребедень. Я такого не выдержу…

— Ну и что? — горячо возразил Виталик. — Потерпишь! Настоящий художник должен и горшки рисовать уметь. Зато потом, когда выучишься, диплом получишь, у тебя будут персональные выставки… Будешь ездить по всей стране, выступать по телевизору, прославишься, денег заработаешь. Может, и за границу поедешь! Плохо разве? Ты подумай, Галчонок…

— Виталик, я давно уже подумала! — оборвала его Галка с явным нетерпением. — Ну о чем ты говоришь! Какие выставки, какие деньги, какая заграница! Если будет у меня диплом, мне придется работать на заказ: рисовать портреты партийных деятелей, ветеранов труда, изображать колхозные поля с комбайнами, рабочих в их спецовках — понимаешь? Это если я захочу открыть хоть самую дохленькую выставку… А мне это неинтересно, понимаешь?

— Ну… книжки можно иллюстрировать всякие, — неуверенно заметил Виталик.

— Какие книжки? Ты когда последний раз в книжный заходил? Ты видел, какими книжками там полки завалены? Их никто не покупает! Продавцы подыхают со скуки за прилавками! А хорошую книгу и днем с огнем не сыщешь…

— Ну ладно, — сдался Виталик. — А что же тебе интересно?

— Вот это! — Галка указала на лист, что лежал перед Виталиком. — Хочу видеть себя в таком платье… Пусть это зовут мещанством или еще как угодно, мне наплевать! Я хочу…

— Послушай, — спросил Виталий, — я вот смотрю, у тебя тут на блюде голова нарисована… Это просто подражание той картине из книги, или же голова эта чья-то конкретно…

— Конкретно! — резко бросила Галка, не дав ему закончить фразы.

— Неужели? — удивился Виталий. — Тогда чья же она?

Галка с милой улыбкой на устах наклонилась к его лицу и шепотом сказала ему на ухо:

— Твоя…

Виталий ошеломленно помолчал несколько секунд, после чего нервно заерзал на стуле и мрачно хмыкнул:

— Ну знаешь… Не смешно!

— А разве кто-то смеется? — Галина непринужденно положила руку ему на темечко, длинными пальцами слегка сдавила лоб… — Это ТВОЯ отрубленная голова. Просто я не дорисовала ее. Фотку твою никак не могла найти. А по памяти твое лицо рисовать оказалось очень трудно. Вот и получился только набросок…

— Слушай, Галка, ну что ты несешь! — возмущенно воскликнул Виталик. — Фантазии у тебя какие-то дикие… Понимаешь, ненормальные фантазии!

— Жаль… — разочарованно вздохнула Галина. — А я думала, тебе понравится…

— Я уже сказал, что нарисовано отлично, великолепно! — сказал назидательно Виталик. — Но вот такие мотивы… — он кивнул на лист, лежавший перед ним, — никуда не годятся. Ты уж извини… И хорошо, что ты фотку мою не нашла…

— А я нашла, — вкрадчиво улыбнувшись, тихо заметила Галя, — ты мне в новогодние каникулы подарил… не помнишь разве?

— Что подарил? — опешил Виталик.

— Ну как что? Фотографию свою! И я ею дальше очень удачно воспользовалась…

С этими словами Галка, так и не убрав руки с головы своего ошеломленного друга, своей свободной рукой вытащила из папки следующий лист. Виталий взглянул и обомлел. Здесь сюжет рисунка был уже куда серьезнее! Галка изобразила себя тоже в длинном платье, но теперь она была не одна — здесь же присутствовал и еще один персонаж, в котором Виталий легко узнал себя. Он сидел у Галиных ног и смотрел на нее снизу вверх, задрав голову. У Галки в руке был огромный нож с широченным лезвием, с острия которого стекала кровь. Галка же смотрела на Виталика с высоты своего роста, держа его за волосы другой рукой. Похоже было, что она собиралась отрезать ему голову.

Это впечатление усиливалось еще и такой существенной деталью: на рисунке у Виталия были по локоть отрублены руки, и обрубки валялись тут же, на полу, возле Галиных ступней.

Картину дополняли лужи крови, разлитые вокруг сидящего Виталия и тщательно раскрашенные…

— Что это?.. — сдавленно произнес Виталий.

— Не узнаешь разве? — отвечала Галина, нимало не смущаясь. — Это вот я… А это — ты! По-моему, очень даже удачно получился…

— Откуда… — Виталий от негодования не находил слов. — Ну вообще!..Откуда у тебя в голове такой бред?..Ты это в приступе горячки рисовала?..

— Да не было у меня никакой горячки, — серьезно отвечала Галя. — Просто я очень много думала о тебе…

— Ты думала? — вскричал Виталий, все более распаляясь гневом. — Думала обо мне? А что думала? Вот это?!

Он схватил со стола рисунок и потряс им перед Галкиным лицом. Но Галина и глазом не моргнула.

— Послушай… — сказала она спокойно. — Я очень долго ждала тебя. Ты не приезжал, не писал… Ты обманул меня! И я начала сердиться… Очень сильно сердиться, настолько сильно, что мне хотелось убить тебя. И я стала рисовать… а потом, когда начала, уже не могла остановиться. Знаешь, было так безумно приятно… Мне еще никогда не было так хорошо… Словами не передашь.

Несколько секунд Виталий ошалело смотрел на нее, потом пролепетал в смятении:

- Так ты хотела меня убить?..

Взгляд его упал на папку с рисунками, лежащую на столе. Он ведь посмотрел только лишь два рисунка!

А в папке было много листов, и даже если не все они использованы, все равно дальше может быть прямое развитие сюжета… Виталий порывисто выхватил из папки еще один лист и… чуть не выронил его из рук! Мысль его работала в правильном направлении — перед ним было продолжение…

Теперь Виталий увидел посреди листа свою девушку все в том же длинном платье, но на сей раз вооруженную топором с длинной рукоятью… нечто вроде средневекового бердыша, виденного им еще в детстве в местном краеведческом музее. Широкое лезвие было все в крови, а он сам теперь лежал у ног Галки, только не он лежал, а его расчлененный труп. Прямо перед нею на боку валялось тело без рук и без ног, причем кисти рук и ступни ног были разбросаны по всему полю листа, что создавало сильнейший эффект правдоподобия. Была отрублена и голова — она валялась возле Галкиных ступней, обращенная лицом к зрителю. Вполне узнаваемым лицом! И повсюду была кровь — вверху, внизу, на мертвом застывшем лице Виталия, на подоле Галкиного платья — большой, крупного формата лист прямо-таки изливался потоками нарисованной крови! Виталий с отвращением отбросил лист от себя.

— Ну довольно! — закричал он в ярости, — с меня хватит! Не знаю — с чего бы это, но ты явно рехнулась! Видите ли, сердилась она… Да это же клиника, черт тебя побери! Шизофрения! Ты к врачу обращаться не пробовала?..

— К врачу? — Галина в недоумении вытаращила свои большие серые с тьмой глаза. — К какому еще врачу? Разве я…

— К психиатру! — в бешенстве заорал Виталик. — Тебе обследоваться надо! Ты — ненормальная…

— Что ты, Виталик! Я совершенно здорова…

— Вот это ты ему и скажешь! Только не забудь захватить свою мазню, чтобы показать ему, а то еще не поверит… Все, я пошел!

На лице Галки отразился неподдельный испуг.

— Виталик! Ну что ты так рассердился, милый!..Это всего лишь рисунки! Карандаши и краски…

— Вот и пошла ты к черту со всеми своими рисунками! Психопатка хренова…

Виталий решительно прошел в гостиную, а из нее в коридор, сорвал с вешалки свою куртку, кое-как натянул ее на плечи и вышел из квартиры, оглушительно хлопнув входной дверью. Галка осталась стоять посреди большой комнаты — ошеломленная и растерянная.

— Виталик!.. — отчаянно и беспомощно крикнула она.

Сорвавшись с места, Галка кинулась в прихожую, распахнула дверь…

— Виталик!.. — крикнула она на лестнице.

В ответ снизу только донесся шум сбегающих по деревянным ступеням шагов и удар подъездной двери. Затем наступила тишина.

Галка со слезами на глазах вернулась в квартиру, прошла на кухню, распахнула окно. В кухню ворвался холодный воздух ясного октябрьского вечера. На улице было уже совсем темно, и Галка успела только мельком увидеть смутную во мраке фигуру, стремительно удаляющуюся по асфальтовой дорожке.

— Виталик… — горестно прошептала она, и крупные слезы, сами собой хлынувшие из ее прекрасных глаз, часто-часто закапали на подоконник.

А со стороны двора, где еще продолжались вечерние танцы, величаво и плавно струились звуки очередного шлягера, издаваемые неутомимым, хоть и стареньким патефоном:

На вечернем сеансе, в небольшом городке

Пела песню актриса на чужом языке…

Сказку венского леса я услышал в кино!

Это было недавно — это было давно…

Галка всхлипнула и пальцами вытерла свои горючие слезы…

— Ф…фу, ну и сквознячище ты устроила! — воскликнула Антонина, входя в квартиру. — Окно закрой, поди — не май месяц! Тараканов вымораживаешь, что ли?

— Сейчас закрою, — отозвалась Галка, не оборачиваясь. Она не хотела, чтобы мать увидела ее заплаканные глаза. — Душно у нас, проветрить вот решила…

— Проветрила и хватит! — крикнула мать, проходя в комнату. — Ого! — донесся оттуда ее удивленный возглас. — Ничего себе! Это откуда же конфеты такие диковинные?..

Галке не хотелось слышать Антонину так же, как и объяснять ей что-либо. Куда приятнее было слушать сочный, сильный голос известного певца, плавно и мягко растекающийся по дворовой округе. Прекрасная и лиричная мелодия действовала на нее весьма умиротворяющее…

Этим дням не подняться и не встать из огня.

Что же вальс этот старый всюду ищет меня?

Будто вновь мы с тобою в полутемном кино…

Это было недавно — это было давно-о-о…

— Закрывай окно, черт тебя побери-то! — закричала мать, входя на кухню с коробкой конфет в руке. — Квартиру выстудишь совсем, безмозглая! Раз сказала, два сказала — нет, не понимает! Хоть кол на голове теши!..

— Да закрываю, — с досадой воскликнула Галина, — вот на шпингалет заперла, успокойся уже!

Она повернулась к матери, оказавшись к ней лицом к лицу. Сразу наступила мертвая тишина, и звуки мелодии со двора больше не проникали в помещение. И мгновенно навалилась лютая тоска…

- Я спросила, конфеты откуда? — сурово спросила Антонина. — Сколько они стоят?..

- Не знаю я, сколько они стоят. Это Виталик из Москвы привез…

- Виталик привез?.. — туповато переспросила мать. — А-а…

Тут Галка заметила, что мать, побывав в гостях у соседки часа три, домой вернулась слегка навеселе — ну, не пьяная, конечно, однако явно раздавила там рюмашку-другую, и это очевидно. Галя даже обрадовалась — будучи под хмельком, Антонина не заметит, что дочь плакала, и не надо будет ей отвечать на ненужные вопросы. Так оно и вышло: Антонина интересовалась прежде всего дармовыми конфетами, а не душевными переживаниями дочери.

— Значит, Виталик?..Это тот самый Виталик… ну, который твой, да?

— У меня один Виталик, — сказала Галина. — Который мой…

И ей вдруг подумалось: «Сколько бы ни бегал от меня, все равно он мой… Виталик принадлежит мне, и я сделаю с ним все, что мне вздумается… хоть из-под земли достану его!»

Мысль о Виталике как-то пришла сама собой, совершенно бесспорная и абсолютно ясная. Галку сразу охватило приятное возбуждение, и настроение у нее сразу же улучшилось.

— Ишь, какой молодец, — удовлетворенно заметила Антонина. — А я-то думала, что он…

— Мама! Не начинай пожалуйста, ладно?..

— Ладно, не буду! — Антонина благодушно взглянула на дочь. — А где же он сам-то?

— Ушел, — сухо сказала Галя. — Некогда ему… забежал на часок, и все.

— Да? Ну и черт с ним… — Антонина грузно плюхнулась на стул. — Давай с тобой чай пить… С конфетами!

— Мама… Ты пей, а я не хочу, — отозвалась Галка.

— Как не хочешь? Это с такими конфетами — и не хочешь? Зажралась совсем, что ли?

«Как же — зажрешься тут с тобою! — беззлобно подумала Галка. — У тебя и снегу-то зимой не вы просишь… никогда никому ничего не дарила, только брала.»

— Да, не хочу! — сказала она с легким раздражением. — А ты ешь себе эти конфеты на здоровье. Если хочешь, можешь их все съесть…

— Иди ты! — Антонина вытаращила глаза от изумления. — Да ты никак на диету села? ну-ну… как говорят, укрепи тебя Господи…

И мать принялась с удовольствием пить чай, заедая его конфетами. А Галка ушла в малую комнату, где так и оставались валяться на столе листы с рисунками и сиротливо стоял стул, в гневе отодвинутый убегавшим Виталиком так далеко, что очутился прямо в дверях. В полумраке комнаты Галка долго еще перебирала свои кроваво-цветные рисунки, мрачно раздумывая о чем-то сугубо своем… Она даже свет не зажигала: Галка еще не успела осознать, что с некоторых пор она стала весьма неплохо видеть и в темноте.

Мать распивала чаи допоздна, смолотив половину конфетной коробки, что называется, и не поперхнувшись. Затем, когда уже соседкино угощение и Виталиковы конфеты наполнили ее желудок чуть ли не до глотки, Антонина, сытно и довольно отрыгивая, отправилась спать. Затаившись в комнате, Галка тихо ждала, когда она уляжется. Вскоре раздался мерный негромкий храп с присвистом — сытный ужин и выпитое спиртное быстро сделали свое дело.

Тогда Галка бесшумно вышла из маленькой комнатушки, черной тенью проследовала мимо материной кровати и безмолвно прошла на кухню. Там она, все так же не зажигая света, открыла ящик стола и вытащила оттуда большой, остро отточенный нож.

Несколько секунд Галина стояла посреди кухни молча и неподвижно, и лунный свет, падающий в окно, тускло серебрился на длинном стальном лезвии ее ножа. Затем она подошла к холодильнику, присела на корточки и рывком открыла дверцу.

Там на решетчатой полочке на широком подносе лежал шмоток сырого сочного мяса, который соседка тетя Маруся занесла матери сегодня утром. Антонина не стала прятать его в морозилку, а оставила на нижней полке, намереваясь заняться им вечером; однако не получилось — сходила в гости. И мясо так и осталось лежать на подносе в холодильнике.

Некоторое время Галина вожделенно смотрела на сочащийся кровяницей кусок, потом, не вынимая подноса, протянула руку с ножом и отрезала тонкую длинную полоску. Захлопнув дверцу, она поднялась на ноги и, запрокинув голову, положила красноватую полоску себе в рот. Стоя возле окна и глядя сквозь стекло на ясную осеннюю луну, Галина тщательно пережевывала сочный кусочек, время от времени закрывая глаза от наслаждения.

* * *

Галя со Светой молча шли по усыпанной павшими листьями дорожке городского сквера. Совсем недавно закончились уроки, и когда Галина засобиралась домой, Светлана сама подошла к ней, предложив пойти вместе. Галка сперва вроде бы призадумалась, а потом согласилась, даже с радостью. Как раз в эту минуту она вдруг ясно поняла, что ей и поговорить-то совершенно не с кем — разве что со Светой.

— Погода сегодня хорошая, — сказала Света, озираясь по сторонам и щурясь от непривычно яркого октябрьского солнца.

— Да… — отозвалась Галка довольно рассеянно.

— Галь, а можно я тебя спрошу? — с некоторой робостью поинтересовалась Светлана.

— Спрашивай, — разрешила Галя.

— Знаешь, с тобой что-то происходит, — уверенно заявила Света. — У меня такое впечатление, что тебе очень трудно сейчас. Галя… понимаешь, я, конечно, мало что могу, но… — Света смутилась и задумчиво посмотрела в землю. — Может, ты мне расскажешь, что с тобой не так? Вдруг я помогу чем? Можешь быть уверена, я никому…

— Я знаю, Светик, — Галя грустно улыбнулась, склонив голову и прислушиваясь, как шуршат палые желтые листья под ногами. — Ты никому не расскажешь. Только помочь ты мне вряд ли чем-то сможешь, только себе сделаешь хуже — будешь маяться, что не в силах что-то изменить…

— А давай попробуем? — Света задорно заглянула подруге в глаза. — Вдруг да что-нибудь и получится? Что мы с тобой теряем-то? Ничего…

От этих ее слов «мы с тобой» Галке вдруг сделалось на душе очень уютно. И она подумала: «Может, и вправду рассказать? Действительно, ну с кем я еще могу этим поделиться?»

— Ну хорошо, Света… Я расскажу тебе, только ты не смейся, ладно?

— Га-а-ль! — протянула Света с укоризной. — Ну ты опять! Да когда же это я над тобою смеялась? В жизни такого не было… Между прочим, ты не впервые спрашиваешь меня об этом.

— Ну да… Я не то сказала, прости. Давай присядем, что ли… вон скамеечка свободная.

Девушки присели на скамью, слегка усыпанную кленовыми листьями, рядом с собою положили школьные сумки. Света выжидательно молчала.

Галка вздохнула, набрала полную грудь воздуха и, собравшись с духом, произнесла:

— Знаешь, Света… Тут ко мне с некоторых пор покойница приходит…

Глаза Светланы заметно округлились, он даже всем корпусом слегка подалась назад.

— Прости, я не поняла. Кто к тебе приходит?..

Галина повторила как можно более твердым и спокойным тоном:

— Женщина, которая умерла… Покойница.

Светлана молча обдумывала услышанное, на лице ее отразилась полная растерянность. Молчание длилось долго, и Галка уже подумала, что следует прекратить на этом едва начавшийся разговор, но подруга мягко положила свою теплую ладошку ей на руку.

— Подожди, Галя… А кто она? ты ее знала раньше? ну, при жизни?

— Да не знала я ее никогда! — с досадой сказала Галка. — И умерла она, по-моему, давно… Но знаю совершенно точно: это — страшная женщина! настоящее чудовище.

— И что ей от тебя нужно? — осторожно спросила Света.

— Я не знаю, Светик… Ей-богу, не знаю. — Галя вдруг как-то сникла, словно прямо сейчас, здесь, ее охватил неодолимый ужас. — Она не говорит прямо, все как-то вокруг да около… Сперва она хотела заставить меня ей подчиняться… чтобы я выполняла все ее приказания… я сопротивлялась ей, и тогда она устраивала мне дикие головные боли… просто адские! Я на стенку лезла, но все равно — не покорялась ей. Боролась изо всех сил! А потом она стала по-другому… с лаской, с любовью. Так ты не поверишь, Светик — я стала радоваться, когда она приходила! Я ждала ее… а потом мне становилось так страшно, что порой хотелось убить себя…

— Галочка… — Светлана несколько виновато посмотрела на подругу. — Ты только не сердись, ладно? Я спрошу… Ты сказала про жуткие головные боли. А ты не думала, что ты заболела? Вдруг у тебя что-то с головой… Я слыхала, при некоторых болезнях мозга человек испытывает ужасные головные боли, и тогда, возможно, твоя покойница — всего лишь галлюцинация, вызванная болезнью? Может, тебе ко врачу надо?..

Галка молча уставилась на Светлану пристальным и недобрым взглядом.

- Света… — сказала она холодно. — Я похожа на помешанную? Я плохо соображаю?.. у меня путаются мысли? Нет, Светик… Все не так. Скажу тебе больше, я никому этого не говорила… Я стала какой-то другой. Я стала лучше видеть и слышать. Вот сейчас я слышала, как за моей спиной с ветки упал сухой лист. У меня за спиной! Я не могла его видеть… Но он упал, и я это слышала.

— А лист и вправду упал… — пролепетала ошеломленная Света. — Только мне казалось, это было совершенно бесшумно…

— Да, бесшумно! — горько усмехнулась Галя. — Для тебя… для других людей.

А я слышала его шуршание, и вполне отчетливо. У меня стало другое зрение, другое обоняние… Это так удивительно, так интересно! Но — это меня пугает… Откуда, почему? Я не знаю. Я стала намного сильнее, чем была. Вот мы с тобой сидим и разговариваем, а ты знаешь, что я легко могла бы прямо сейчас взять и задушить тебя? Одной рукой… В несколько секунд…

При этих словах у Галины заметно изменился голос, она стала говорить глуше и с какой-то чарующей хрипотцой. Света слушала ее, не перебивая, и не могла отвести глаз от подружки — словно прочные незримые нити притягивали ее к ней! Неожиданно Галка улыбнулась:

— А хочешь… я скажу, о чем ты подумала только что? Хочешь?

— Скажи… — как-то безвольно прошептала Света.

— Ты подумала: «Если тебе от этого станет легче, задуши. Я все равно люблю тебя. И я — готова.»

— Галя!.. — испуганно вскрикнула Светлана и отшатнулась.

— Тихо, тихо, тихо… — Галина обняла ее за плечи и притянула к себе с силой, которой невозможно было сопротивляться. — Тихо, милая… Я ведь угадала, верно?

Света не ответила, она только взволнованно дышала в воротник Галкиной куртки.

— Знаю, угадала… — прошептала Галка. — Вернее, не угадала, а услышала твои мысли. Прости меня, Светик, я не хотела… Это останется между нами, ты не бойся! Спасибо тебе, милая… только об этом не сейчас, ладно? Сейчас мы с тобой о другом… Вот видишь, какая я стала? А теперь сама скажи — похоже все это на болезнь мозга? Или вообще на какую-нибудь болезнь?

— Нет… — покачала головой Светлана. — не похоже.

Она смотрела на Галку со смешанным чувством восторга и страха. Глаза ее при этом были полны слез.

— И головных болей у меня давно уже нет, — продолжала Галина, — с тех пор, как покойница эта перестала меня мучить, а начала ко мне ласкаться. И меня это пугает — значит, я все не так делаю, если она довольна, понимаешь? А что до этих, как ты сказала, галлюцинаций… — Галя закатала рукав куртки и показала обнажившуюся руку. Света увидела на белой гладкой коже подруги короткий, но хорошо заметный шрам. — Видишь? это она мне сделала. Только не надо говорить, что я сама где-то поцарапалась. Я и сама так думала, вернее, пыталась так думать. А это она мне руку порезала, и крови моей напилась! Я пыталась себя убедить, что мне это приснилось, а шрам-то вот он! И не проходит, хотя и не беспокоит особо — так, только немного чешется иногда…

Подруги немного посидели молча, думая каждая о своем. Людей в скверике становилось все меньше, незаметно опускался тихий и сумрачный октябрьский вечер. Наступали сумерки…

— Знаешь, Светик… — снова заговорила Галя, — мне часто бывает так страшно, что сердце чуть ли не останавливается. И мне все время кажется, что она за мною наблюдает… Ни на секунду не отпускает от себя! Все, что со мной происходит, — это она! Ее работа. Я не знаю, зачем это ей, знаю только, что все это очень плохо, и добром не кончится. Она или убьет меня, или… — Галя прервала сама себя и опустила голову. Немного помолчав, заговорила снова: — Только бороться с нею я больше не могу! Сил никаких нет, и я уже смирилась — будь что будет… И за что такое проклятье на мою голову? За что — если бы знать! Но — я не знаю. А ты говоришь — помочь! Разве кто-нибудь может здесь помочь? Ко врачу пойти… — Галина горько усмехнулась. — Да только заикнись я про все это, как меня тут же в психушку запрут! До конца жизни.

— Ну почему в психушку? — нерешительно возразила Света. — У тебя такие способности проявляются… Такими способностями крупные ученые заинтересуются…

— Ага, и будут изучать меня, как лабораторную крысу, — злобно ответила Галка. — Все в той же психушке! Я такие вещи не раз по телевизору видела, и в газетах читала… Будут про меня спорить — одни скажут, что я феномен, другие станут утверждать — мошенница! Шизофрения, истерия — и все такое… Знаю, знаю! Нет уж, лучше пусть все так остается — это будет лучше.

— Лучше для кого, Галя? — спросила Света, вновь приникая к подруге. — Для тебя? Для других? Для твоей мамы, может быть?

Галка в ответ лишь горько усмехнулась.

— Моей маме на меня решительно наплевать. Она живет своей жизнью, я ей только мешаю. Про меня она вспомнит потом, когда ей от меня что-нибудь понадобится… Света, — вдруг сказала Галина озабоченно, — я тебе тут как на духу много чего рассказала… Сама не заметила как. Скажи, ты ведь про это никому не …

— Галочка, да ты что! — воскликнула Света, и в глазах ее блеснули слезы обиды. — Чего уж там скрывать, ты ведь меня как раскрытую книжку читаешь!..Я ведь люблю тебя, Галя… Мне плевать, что это неправильно, что мы с тобой девушки… я люблю тебя, понимаешь? И мне от тебя ничего не надо, лишь бы тебе было хорошо… Как же я расскажу кому-то хоть слово из того, что ты сама мне доверила! Я скорее умру…

Галина мягко положила свою ладонь Светлане на щеку и провела по ней — задумчиво и нежно.

— Понимаешь, Светик… Стоит только кому-то сказать, сразу начнутся пересуды, домыслы… И кончится это тем, что меня и впрямь заберут в психушку, и без моего согласия. Ты не обижайся, но я скажу тебе прямо: если что-то из того, что мы сейчас с тобой говорили, я услышу со стороны… то я тебя убью. Я сделаю это легко, и ты от меня не скроешься…

Она говорила, медленно гладя подругу по щеке, и Света порывисто поцеловала ее руку.

- Не беспокойся, Галочка… Я никому ничего не скажу! Ни слова… А так — я вся твоя, я полностью в твоей власти… только не прогоняй меня, ладно?

- Ладно, Светик… — Галка ободряюще улыбнулась ей, будто у нее самой и не было никаких проблем, и решительно поднялась со скамейки. — Ну пойдем, что ли? А то боюсь, ты замерзнешь ненароком. Холодно становится.

— Подожди, Галя… — Света бережно взяла ее за руку. — Присядь, пожалуйста… Я знаю, куда тебе нужно.

— Неужели? — Галка недоверчиво пожала плечами, но на скамеечку присела. — И куда же?

— Галя… — серьезно сказала Светлана. — Тебе в церковь идти надо…

— Светка, да ты с ума сошла, что ли? какая еще церковь, я сроду в церкви не была, и в Бога никогда не верила… и что я там буду делать?

— Как что? Молиться!

— Глупости это все, Света! — безнадежно заметила Галка. — Молитвы всякие, обряды…

— Глупости? Прости, но это ты говоришь глупости! — запальчиво возразила Светлана. — Ты сама-то подумай, люди веками в церковь ходят, молятся, и что же, по-твоему, это не более, чем глупости? Так не бывает. А потом скажи — если сходишь в церковь, ты на этом что-то потеряешь?

— Да нет, конечно, — ответила Галка слегка рассеянно. — Хуже вряд ли будет. Только ведь не положено мне… А вдруг в школе узнают, что я в церковь ходила?

- Ну и что? Тебе на это должно быть наплевать, тебе надо свою проблему решить.

- Да ведь я в комсомол вступала! — не сдавалась Галя. — Меня исключить могут! Сраму тогда не оберешься…

Света посмотрела на нее, как на ненормальную, горько вздохнула.

— Ну ты даешь… Что ж, попробуй сходить со своей проблемой в комитет комсомола! Придешь и скажешь: так, мол, и так — ко мне покойница приходит, житья мне не дает. Может, на бюро твой вопрос вынесут…

Галка невольно представила себе эту картину и втянула голову в плечи. Сейчас она стала похожа на затравленную серую мышку.

— Света… Да ведь я вообще не знаю, как там себя вести! И молитв никаких не знаю. Вдруг меня в церковь попросту не пустят?

— Да что ты, Галочка! — Света даже руками всплеснула. — В церковь ее не пустят — вот еще выдумала! Хватит отговариваться. Моя бабушка, знаешь, как говорит? Дом Божий открыт для всех! А она у меня бабуля заслуженная, в войну партизанкой была! Так что верить ей можно и нужно! А то, что молитв не знаешь — не беда! Я тебе молитвенник дам. И сама с тобой пойду… Хочешь?

— Спрашиваешь тоже! — совсем по-детски отозвалась Галка. — Конечно, хочу!

— Вот и хорошо. Завтра у нас суббота, да? Вот завтра с тобой и пойдем. После школы…

И Галка согласилась. В самом деле, что она теряет?..

На следующий день после занятий в школе подружки собрались в церковь. Сначала они пошли домой, переоделись по-простому… В эту субботу Антонина работала, поэтому Галке не пришлось отвечать на всякие ненужные вопросы. Встретились возле подъезда Галкиного дома, как договаривались.

— Платок взяла? — спросила Света, критически оглядывая Галкин нарочито скромный прикид.

— Нет, — растерянно ответила Галя, — а зачем?

— Как зачем? Женщинам в храм не положено с непокрытой головой входить, ясно? Это мужикам надо шапки и кепки снимать. А нам, наоборот, голову покрывать нужно. Так что вернись домой и платок возьми…

Галке пришлось исполнить требование Светланы, которая вела себя уверенно и деловито, будто осознавала свою особую ответственность за подругу. А вот Галя — напротив, чувствовала непривычную робость, как всякий человек, столкнувшийся в своей жизни с чем-то весьма сложным и неведомым.

Когда пришли к церкви, Светлана остановила Галку на входе, заставила перекреститься на икону, установленную над стрельчатым входом. Галя неуверенно и неумело осенила себя неким подобием креста.

— Господи, да не так! — испуганно прошептала Света. — Посмотри на меня — вот как надо…

Галка внимательно проследила, как делала крестное знамение Света, потом тщательно повторила ее движения.

— Хорошо, — сказала подруга. — Теперь пошли…

Они вошли в храм. Здесь Светлана велела Галке взять одну из свечей, которые она купила при входе за несколько копеек, и показала — как ее зажечь, куда поставить, какую молитву при этом прочитать. Текст она ей прочла тут же три раза, чтобы подруга запомнила. Галка взирала на Светлану с неподдельным изумлением.

— И откуда ты сама-то все это знаешь? — шепотом спросила она Свету.

— Какая разница? — отозвалась та. — Бабушка меня научила…

— Это партизанка?..

— Ну да… партизанка. Мою бабушку молитва и заступничество Матери Божьей на войне дважды от смерти спасли и один раз от плена! Вот она меня и учила. А ты, похоже, вообще ничего не знаешь.

— Не знаю, Светик… Меня никто не учил и в храм не водил, — сказала Галка, чувствуя себя до крайности неуверенно и неуютно.

— Тогда меня слушай. Я сама многого не знаю, но как о помощи попросить, смогу подсказать…

В храме Света вручила Галке прихваченный с собой молитвенник и велела ей подойти к иконе, которая ей больше всего приглянется.

— Смотри, вот Николай Угодник, а вон там Богоматерь с младенцем, а это вот святой Пантелеймон… К кому пойдешь?

— К Пантелеймону, наверное…

— Это почему? Пантелеймон целитель, а ты не от телесных недугов страдаешь, а от душевных. К Богоматери лучше иди…

— Хорошо, — покорно отвечала Галка, чувствуя мелкую дрожь в коленях.

— Стань перед ней, осени себя крестом, и прочти перед ней вот эту молитву, — и Света раскрыла перед Галей молитвенник.

Галка сделала все, как ей сказала подруга. Читать молитву перед иконой было непривычно и трудно, она часто сбивалась и то и дело поднимала глаза на икону, словно желая убедиться, как Богородица реагирует на ее обращение…

У Богоматери были очень ясные и добрые глаза, но смотрели они не на Галку, а вроде бы сквозь нее. Младенец Иисус, сидя на руках у Матери, тоже взирал на девушку с совсем не детской серьезностью.

Витиеватый язык молитвы утомил Галю, и она неожиданно для себя обратилась к Божьей Матери по-своему…

— Матерь Божья… Царица Небесная… умоляю Тебя, спаси меня от демонов… укрой меня, святая Заступница… помоги мне, дай силы и терпения…

В какой-то миг она подняла глаза на икону и обомлела: Богородица теперь смотрела так, будто заглядывала ей прямо в душу. А глаза ее при этом выражали такую доброту и такое глубокое сопереживание, что у Галки сами собой потекли из глаз слезы. Она страшно перепугалась — а вдруг кто увидит? Этот липкий и навязчивый страх мгновенно овладел ею, и она, не дочитав молитвы, быстро отошла в сторону, незаметно утирая глаза краешком головного платка. Ее место перед иконой сразу же заняли другие…

Некоторое время Галка стояла в стороне, пытаясь справиться с охватившим ее смятением. Светлана подошла к ней так неожиданно, что Галя вздрогнула, когда подруга коснулась ее руки.

— Теперь к батюшке пойдем, — тихо шепнула она.

К священнику пришлось стоять очередь. За это время Светлана давала Галке подробные наставления — как следует себя вести и что говорить. Галя слышала еее плохо: силы с каждой минутой оста вляли ее. Безумно хотелось на воздух…

Когда же она наконец подошла к священнику, и тот накинул епитрахиль ей на голову, Галке сделалось дурно. Невероятным усилием воли она сдержалась, чтобы тут же не грохнуться в обморок! Все плыло перед глазами, разум помутился, колени подкашивались, голова пошла кругом… Едва священник отчитал ее, как Галя чуть ли не бегом бросилась вон из храма. Ошеломленная Света кинулась за нею и догнала ее уже на улице, возле ближайшего к церкви старого деревянного дома…

— Галя! — отчаянно крикнула она. — Ты куда?

— Ой, Светка… плохо мне, плохо! Я не знаю, что…

И Галку тут же начало выворачивать наизнанку. Светлана обхватила подругу за плечи и потащила ее в глубь старого заросшего бурьяном двора, подальше от людной улицы. К счастью, дом оказался заброшенным, с заколоченными окнами, а замусоренный двор давно облюбовали местные алкаши и бродячие собаки — так что места здесь хватало…

Уткнувшись головой в заросли борщевика, Галка отдавала наружу содержимое желудка, как водосточный желоб во время грозы. Ее неудержимо рвало какой-то темной слизью, при этом из горла вырывался хриплый прерывистый стон, а глаза едва не вываливались из орбит. Перепуганная Света крутилась рядом, не зная, куда бежать и что делать — она могла только мучиться сознанием своей беспомощности. Народ, проходя по улице, косился на происходящее — кто с испугом, кто с недоброй усмешкой, а иные смеялись и показывали друг другу пальцами… Две тетки деревенского вида в теплых платках и стареньких пальто даже остановились, чтобы обменяться впечатлениями, и до Светланы отчетливо доносился их разговор:

— Фрось, а, Фрось! Ты глянь-ка, девку-то как нечистый ломает… А, ба-а-тюшки!

— Какой там нечистый — нажралась до одури, стерва, вот теперь и мается… Стыдобища-то какая, ведь молодая совсем, школу, поди, только вчерась закончила…

— Да знаем мы нынешних молодых, ни стыда, ни совести! Водку, что грузчики, ведрами хлещут, в пятнадцать лет рожают, по пять абортов делают! Ни Бога, ни черта не боятся… Вот одна как раз такая и есть — хошь, так полюбуйся на нее!

— Чего уж любоваться-то…Нечего пить, коли не умеешь! Гляди, как ее скрутило!

Света чуть не расплакалась от обиды.

— Как же вам не стыдно! — крикнула она сквозь подступающие слезы. — Взрослые люди, а такую чушь несете! Моей подруге плохо, ей помощь нужна, а вы только грязью поливать и можете! Это у вас и нет ни стыда, ни совести…

— А нам-то чего стыдиться, голубушка? — усмехнулись бабы. — Это вам стыдиться надо, да только весь стыд вы давно уж порастеряли — срам один, да и только! Войну бы на вас, проклятущих, надо, а то ведь глаза б на вас не глядели, бесстыжих…

— А чтоб глаза не глядели, так и ступайте, куда шли! — яростно крикнула Света.

— И впрямь, пойдем, Фрося, а то, неровен час, швырнет в нас с тобой какой-нибудь железякой, с них-то, проб…дей подзаборных, станется…

И тетки ушли в сторону церкви, по пути то и дело оглядываясь.

Когда Галку перестало наконец выкручивать, она едва держалась на ногах от ужасающей слабости. Вся она сделалась бледной до синевы, руки стали холодны, как лед, на лбу высыпала испарина. Света больше всего боялась, что с подругой случится обморок, ибо тащить потерявшую сознание Галку у нее просто не хватило бы сил, а рассчитывать на людскую помощь явно не приходилось.

Телефон-автомат, чтобы вызвать скорую, надо было еще найти, да и найдешь — он как пить дать, раскурочен и вывернут наизнанку.

Поэтому Света бережно подхватила Галку и закинула одну ее руку себе на шею — она не раз видела в фильмах про войну, что так выносили в войну раненых с поля боя.

— Галочка, миленькая, ну ты как? — спросила она сквозь слезы.

— Ох, Светик… Сил нет совсем, — отвечала Галя, еле ворочая языком.

— Ты только держись, я тебя вытащу… Держись, милая…

С горем пополам добрались до Пролетарской улицы — благо, церковь была недалеко. Здесь Галке стало немного лучше, и она смогла идти сама. Поэтому во дворе она предложила Свете оставить ее.

— Светик, ты иди домой, я в порядке, — сказала она со слабой улыбкой.

— Какой уж тут порядок, — возразила Света, — ты себя бы видела!

— А что?…

— А ничего! Краше в гроб кладут… Тебе врача вызывать надо!

— Да не надо никакого врача… Ну, таблеток выпишут, вот и все…

— Не надо врача? А что это с тобой было-то, знаешь?

— Знаю… это все она.

— Кто?

— Августа… — глядя куда-то в пустоту, обреченно сказала Галя.

— Кто?..Какая еще Августа? — ошеломленно спросила Светлана.

— Светик, милая… Я тебя умоляю, иди домой! Ты и так со мною намучилась. Спасибо тебе…

Галка говорила слабым голосом, как будто бы умирала. Но в ее словах ощущалась такая нежная забота о подруге и такая мольба, что Света невольно уступила и действительно отправилась домой. Она пообещала только заскочить к ней завтра.

— Не стоит, — вымученно улыбнулась Галя. — Ты иди отдыхай, в понедельник в школе увидимся. Все будет хорошо… Вот увидишь, Светик! Иди себе с Богом…

Шатаясь, как пьяная, Галина добралась до своего подъезда, цепляясь за перила, поднялась к две ри своей квартиры. Войдя, разделась в прихожей, переоделась в домашнее платье, потом кое-как умылась и без сил рухнула на диван. Через несколько минут она забылась тяжелым сном, больше похожим на обморок.

Пробудилась она только вечером. Мать уже вернулась с работы и ожесточенно громыхала на кухне посудой. Галка приподнялась, посидела немного неподвижно, потом поднялась и пошла на кухню. Сон немного придал ей сил — по крайней мере, теперь ее не шатало из стороны в сторону.

Войдя на кухню, Галка тихо и робко сказала:

— Мама, ты прости… мне было очень плохо, я поэтому ничего не приготовила.

Не глядя на нее, мать угрюмо спросила:

— Плохо тебе было? Никак переработала сегодня?

— Не знаю… Рвало меня так, что думала наизнанку вывернет. И сейчас еле живая.

— Ужинать будешь? — отрывисто спросила Антонина, и не подумав спросить, с чего это дочку так нещадно рвало… может, отравилась чем? Или заболела? Но ей это было, похоже, неинтересно.

— Одна морока с тобой, черт тебя подери-то! Такая оглобля выросла, а проку с тебя — ноль! И за что мне наказание такое…

— Ужинать не буду… — тихо сказала Галя, прерывая начинающиеся материны излияния, слушать которые у нее не было ни сил, ни терпения. — Сейчас пойду, разденусь и спать лягу. Может, полегчает к утру…

— Полегчает! — крикнула мать. — Тебе-то полегчает, это я могу въе…вать каждый день, без выходных и проходных! А она — вишь, развалилась! Полегчает ей…

Галя взглянула на мать исподлобья тяжелым пристальным взглядом. Антонине повезло, что она этого не заметила, углубленная, как обычно, в свои собственные переживания. Галка резко повернулась уже, чтобы идти в комнату, как вдруг Антонина остановила ее:

— Постой-ка, ты мне вот что скажи. Мне сегодня сказали, будто бы тебя видели в церкви… ну, той, что у нас недалече от рынка стоит… Ты действительно там была?

— Ну была… — отвечала Галка равнодушно.

— Ах, значит, была? И какого черта ты там делала?

— Молилась…

— Молилась?! — заполошно закричала Антонина. — Ты, дура безмозглая, понимаешь, что делаешь? Какое ты имела право туда ходить? Ты в комсомоле не состоишь разве?! Разве комсомольцам разрешено ходить в церковь и молиться?

— Дом Божий открыт для всех… — тихо сказала Галина.

— Что? Что ты сказала, идиотка? Ты совсем сдурела, дубина стоеросовая?! Ну хорошо, тебя, дуру, бабки наши дворовые там увидели, а если бы увидал кто-то из нашего фабричного партийного комитета, как ты из церкви выползаешь, змеюка ты подколодная? Да ведь меня с работы попереть могут — это ты понимаешь или не понимаешь?! На партком вызовут, жопу мне за тебя надерут — скажут, что я дочь богомолкой темной вырастила — значит, сама политически отсталая, незрелая… Ты что же такое творишь-то? Хочешь, чтобы я с волчьим билетом без работы сидеть осталась? И что мы с тобою делать-то будем тогда — об этом ты подумала?!

Распаляясь все больше и больше, мать почти уже перешла на визг, и у Галки аж зазвенело в ушах. Сначала она даже испугалась материнского крика, но очень скоро испуг сменился поистине звериной ненавистью. Галка смотрела на мать в упор, и в глазах ее полыхал огонь. Антонине бы остановиться и замолчать, но она слышала только себя, упиваясь собственным возмущением. Между тем, Галку начало мелко трясти, руки ее словно налились свинцом, длинные пальцы скрючились, как когти хищной птицы, а волосы странно приподнялись на голове, будто сделались вдруг наэлектризованными.

Из горла девушки вырвался странный звук, напоминающий глухой звериный рев…

«Убей эту мра-а-зь!!!» — исступленно и страшно закричала в ее голове Августа.

В следующую секунду Галина без колебаний бросилась на мать.

Одной рукой она схватила Антонину за горло, а вытянутые пальцы другой руки вогнала ей в живот, достав до самых ребер. Могучим, нечеловеческой силы рывком Галина взметнула мать вверх и припечатала ее спиной к потолку, а затем со всего маху швырнула ее тело на пол.

От сокрушительного удара кухня сотряслась, как при подземном толчке. Дверцы настенного шкафа распахнулись, и на стол посыпались чашки и блюдца. Из щелей между досками пола вверх вынырнули струйки полупрозрачной застарелой пыли.

В квартире на первом этаже соседка тетя Даша расположилась на кухне пить вечерний чай. Страшный удар, раздавшийся сверху, казалось, расколол потолок надвое. Дарья вскинула голову: с потолка посыпалась побелка, замигавшая люстра раскачивалась, как взбесившийся маятник. Перепуганная соседка выскочила из-за стола и бросилась к входной двери.

«Господи, да что творится? Дом рушится, что ли?..»

Дарья выбежала из квартиры и сломя голову помчалась вверх по лестнице. Поднявшись на площадку второго этажа, она нос к носу столкнулась с Марусей, также перепуганную страшным грохотом и выскочившую на шум из своей квартиры.

— Что такое? Что стряслось? — испуганно закричала Дарья.

— Ой, не знаю, Даш!.. — в смятении отвечала Маруся. — Это у Антонины…

Обе женщины бросились к двери квартиры Санкиных и попытались ее распахнуть, но дверь не поддавалась ни на миллиметр, как будто изнутри ее заварили стальными скобами. Маруся и Даша принялись отчаянно колотить в дермантиновую поверхность.

— Антонина! Галка! Откройте, откройте!..Что там у вас?..Откройте!

В этот самый момент на кухне Галка стояла над распростертой на полу Антониной и, крепко сжимая ее голову своими длинными и сильными пальцами, собиралась свернуть матери шею. Еще секунда-другая, и она сделала бы это, но ее остановил неистовый стук в дверь и громкие крики перепуганных женщин.

Галина остановилась, не выпуская из рук голову матери, и уставилась неподвижным взглядом в дверь. Она сообразила, что впустить соседок все равно придется, и предстать перед ними с трупом матери у своих ног было бы совсем некстати.

Галя отпустила голову Антонины и перешагнув через нее, направилась к двери. Подойдя, она спокойно открыла ее, и обе соседки ввалились в прихожую, едва удержавшись на ногах.

— Галка! — вскричала Маруся. — Что тут у вас творится?

— Тетя Маруся, — ответила Галя спокойно, глядя на приземистую соседку с высоты своего приличного роста. — Извините: мама у нас тут упала с табуретки…

Ее вид был на редкость успокаивающим и даже умиротворяющим. Так, легкая тревога на лице, и не более того. Дарья с Марусей в замешательстве остановились в коридоре, не решаясь пройти на кухню, всю засыпанную осколками блюдец и чашек. Дарья с опаской оглядела стены, потом перевела взгляд на Антонину.

— Тонь! — отрывисто воскликнула она. — Ты чего валяешься-то?..

Антонина в ответ лишь промычала нечто нечленораздельное и попыталась только слабо покрутить затекшей шеей, едва не свернутую железными руками ее собственной дочурки.

— Мама! — с легкой укоризной сказала Галина. — Подай голос-то, видишь, как женщины испуганы!

— Ой, упала я… — хрипло отозвалась Антонина. — На шкаф полезла сдуру, голова закружилась, да как шмякнулась на пол!..Уж простите меня, милые…

— Да чего уж там — простите! — воскликнула Дарья, — так ведь и убиться можно! Кости-то целы?

— Целы, целы… — отвечала Антонина сдавленно.

— С ней все в порядке, — сказала Галка, подходя к матери и помогая ей подняться. — Видите, стоит на ногах нормально. А ушибами ее я сейчас сама займусь…

Соседки убедились, что Антонина и впрямь сносно держится на ногах и засобирались на выход, по-бабьи охая и качая сокрушенно головами.

- Я уж думала, у меня потолок сейчас рухнет прямо мне на голову! — поделилась впечатлением Дарья. — Ужас, как испугалась!

Антонина провожала соседок с вытаращенными от испуга глазами, но не могла сказать ни слова. Женщины же приняли такой ее вид за проявление шока от случившегося. К тому же Галя так мило им улыбалась и прямо-таки излучала спокойствие и трогательную заботу, что соседкам и в голову не пришло, что от нее может исходить какая-то опасность. Да и обе они знали Галку с детства, обе любили ее за кроткий нрав и покладистый характер, ее всегдашнюю готовность помочь… Да и что может быть естественней, нежели оставить мать наедине с заботливой, повзрослевшей дочерью?

Когда дверь за Дарьей и Марусей закрылась, Галина подошла вплотную к Антонине и, глядя ей прямо в глаза, тихо сказала:

— Я все равно тебя прикончу, проклятая сука… ты меня давно уже достала. Больше тебе не придется изводить меня, будешь сидеть тихо, как мышка в норке. Я непременно тебя убью, только еще не придумала, когда… Сейчас отправляйся в постель и хорошо подумай над тем, сделаю ли я это уже сегодня или же завтра, а может быть, когда-нибудь потом… Так что — спокойной ночи…

Говоря это, Галина игриво хихикнула, совсем, как в детстве. И нежно погладила остолбеневшую от ужаса Антонину по подбородку мягкими подушечками своих длинных точеных пальцев…

…В понедельник Антонина отправилась на работу с перевязанной шеей. На вопросы коллег она сдержанно отвечала, что простудилась и у нее болит горло. На самом же деле ей было нужно спрятать от посторонних глаз следы, оставленные на ее горле стальной хваткой Галкиных пальцев.

* * *

Виталий приехал на станцию во вторник рано утром. Он купил билет в кассе и отправился на перрон ждать электрички. Пришло время возвращаться в Москву; поезд из захолустного Краснооктябрьска ходил редко, а потому Виталий решил прибыть на станцию заранее. Попрощавшись с родителями, отправлявшимися на работу, он покинул родной дом одновременно с ними, пообещав не забывать их, писать письма — ну и постараться навестить родных в ближайшие ноябрьские праздники…

Погода для октября стояла прекрасная: ярко светило октябрьское солнце, деревья вокруг маленькой станции были одеты золотом осенних листьев, однако дыхание приближающейся зимы уже ощущалось в холодных порывах налетающего ветра, хотя в голубом небе не было ни облачка. Виталий задумчиво разгуливал по перрону, щурясь в солнечных лучах, и предавался приятным воспоминаниям о нескольких днях, проведенных дома… Все эти дни мать пекла ему пироги — любимые Виталиком с детства пироги с грибами. Ну, и в дорогу, конечно, тоже снабдила его нормальным количеством пирогов, тем более, что путь в столицу предстоял неблизкий: из Краснооктябрьска местная электричка примерно минут сорок ехала через густые леса до узловой станции в Зеленогорске, а там уже Виталия ждала пересадка на поезд дальнего следования, делающий в районном центре получасовую остановку. Этот поезд и должен был доставить Виталия в Москву спустя примерно семь часов…

А пока студент пребывал в ожидании, любуясь красотами осени. Опершись на ограждение перрона, Виталий с любовью разглядывал знакомый с детства пейзаж: тропинка, уводящая в лес, — по ней всегда отправлялись на промысел грибники; автобусная площадка, откуда автобусы отъезжали в город и привозили будущих пассажиров из города; небольшой магазинчик перед станцией, где всегда можно было купить нехитрый припас на дорожку… Именно в этом уютном и милом магазинчике всегда продавались маленькие бисквитные рулетики с джемом, которые Виталик обожал еще с раннего детства.

И сейчас он не отказал себе в удовольствии приобрести парочку таких рулетиков, несмотря на наличие материнских пирогов; просто эти нехитрые лакомства так трогательно напоминали ему годы счастливого детства…

— Виталик, — вдруг прозвучал у него за спиной тихий, с чуть заметным придыханием голос.

От неожиданности студент вздрогнул и резко обернулся. Перед ним стояла Галя…

Первой мыслью его почему-то было некое робкое признание того факта, что его подруга стала совсем уже взрослой. Высокая, стройная, статная… даже надетая на нее старомодная куртка не могла скрыть этих ее достоинств. Распущенные волосы так эротично разметались по воротнику и плечам… А глаза… Эти чудесные, серо-голубые глаза, так часто в разлуке посещавшие его в снах! Сейчас в них не было той загадочно-зловещей тьмы, что так смутила его в их последнюю встречу; это были именно они, незабываемые Галкины глаза…

Слегка оправившись от непрошенной робости, Виталик задал довольно-таки нелепый вопрос:

— А ты разве не в школе?..

— Меня отпустили, Виталик, — ответила Галя, улыбнувшись краешком губ. — Я сказала, что мне надо проводить моего друга, отъезжающего в Москву на учебу… и представь себе, меня сразу же отпустили!

— Вот как? — Виталий недоверчиво надул губы. — Весьма сомнительно, надо признать. Кроме того, не припомню, чтобы я говорил тебе, когда уезжаю. Откуда ты узнала день и час моего отъезда?

— Хочешь это знать? — улыбнулась Галя.

— Было бы желательно, — усмехнулся он.

— Я почувствовала.

— Почувствовала что?

— День и час твоего отъезда…

Виталий взглянул на девушку осуждающе. Она стояла перед ним и смотрела на него со странной улыбкой на устах. Виталия охватило не слишком приятное ощущение — перед ним будто была прежняя Галка, и в то же время вроде бы и не она… В ней явно что-то изменилось, и он никак не мог уловить — что же именно.

— Послушай, — сказал он, избегая смотреть ей в глаза, ибо они затягивали его, как в омут, — я уже по горло сыт твоими странностями, загадкими и прочими закидонами. Я устал от них… И мне пора. Вон уже моя электричка подходит.

И действительно, из тупика показался электропоезд, медленно подползающий к перрону. Народ на платформе засуетился, подбираясь ближе к местам посадки в вагоны. Виталий тоже подхватил со скамьи свою увесистую сумку.

— Прости, Галка… но я полагаю, нам не стоит больше видеться. Мы друг другу не подходим — ни характерами, ни интересами. Так что спасибо тебе за все, спасибо, что пришла… в общем, прощай. Между нами все кончено, и думаю, это будет правильно.

Он ожидал, что Галина станет возражать, упрашивать или даже заплачет, но она спокойно и ласково смотрела на него и загадочно улыбалась. Между тем, поезд уже подобрался к перрону и медленно тормозил, готовясь принимать пассажиров.

Виталий перекинул ремень сумки через плечо и шагнул к краю платформы.

— Счастливо! — сказал он, не глядя на Галку.

— Ты даже не поцелуешь меня на прощание? — спросила она.

Виталий внимательно посмотрел в ее дивные серо-голубые глаза.

— Думаю, не следует этого делать, — сказал он сухо.

— Ладно, — согласилась Галина. — Тогда я тебя поцелую…

Прежде, чем он успел возразить или отстраниться, она протянула руки и властно взяла его за голову. Виталий ощутил на своих щеках и скулах ее прохладные ладони, а на затылке — ее длинные сильные пальцы… В ее руках оказалась такая невероятная мощь, что у него и мысли не возникло ей противиться: любое сопротивление было бесполезно… Губами она приникла к нему, только целовала она его не в уста, а почему-то в шею, под подбородком, при этом непринужденно запрокинув его голову. Виталий не успел удивиться, но ощутил такое наслаждение, что на какой-то миг забыл обо всем. Удивительное тепло захлестнуло его, и волна приятного возбуждения разлилась по всему телу. Ему захотелось, чтобы этот поцелуй никогда не заканчивался… Еще!..еще… потом стало отчего-то больно, однако боль была не острой, а словно отдаленной, и не вызывала неприятие, а напротив, порождала ранее неведомое ему сладостное томление.

Галя отстранилась от него, слегка оттолкнув от себя его голову.

— Ну все, — сказала она просто. — Теперь иди…

Он смотрел на нее растерянным, слегка ошеломленным взглядом, будто разом забыл, зачем он здесь и куда вообще собирается.

— Ну, иди же! — воскликнула она с шутливой строгостью. — Тебе надо ехать…

Виталий словно очнулся от забытья и поспешил ко входу в ближайший вагон. Галка молча наблюдала, как он загружался в тамбур…

— Говоришь, между нами все кончено, Виталик? — мягко и лукаво улыбнулась она. — Ты неправ, милый. Между нами все только начинается…

Виталий уселся на сиденье, предварительно забросив сумку на верхнюю полку. Он старался не смотреть в окно, ибо там на перроне оставалась она. Но когда поезд тронулся, Виталий не утерпел и бросил-таки взгляд сквозь оконное стекло…

На платформе суетился народ, провожающие какое-то время еще шли за медленно движущейся электричкой. Виталий увидел Галю, она неподвижно стояла у лесенки, ведущей вниз с платформы, и не отводя глаз, смотрела на него. Виталию пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы отвернуться.

Электричка быстро набирала ход, и вот уже за окном замелькали деревья и кустарники густого осеннего леса. Вот теперь около сорока минут этот величественный златолиственный лес будет сопровождать поезд до самого Зеленогорска. По дороге будет только два-три маленьких полустанка…

Виталий огляделся по сторонам. Это на платформе казалось, что народу много: на самом деле свободных мест было полно. Виталий еще с детства помнил, что поезд Краснооктябрьск-Зеленогорск всегда ходил практически полупустым, исключая разве что лишь дачный сезон.

Ему почему-то стало душно, захотелось на воздух. Виталий встал и направился в тамбур, насквозь продуваемый свежим встречным ветром. Остановившись у оконца в двери, он с наслаждением вдохнул холодный воздух, наполненный лесными ароматами. Прислушиваясь к ритмичному перестуку вагонных колес, он вернулся мыслями к оставшейся на платформе Гале.

«А может, я все же погорячился? — подумалось ему. — Смогу ли я вот так просто забыть ее? Наверное, мне не стоило быть столь категоричным…»

И сразу на сердце ему легла беспросветная тоска. Он уже пожалел о том, как вел себя всего несколько минут назад… Действительно, он вел себя излишне категорично, если не сказать- грубо. И с кем? С ней, Галкой… Из-за чего? Сам не знает… началось все из-за каких-то несчастных рисунков. Кому сказать — умрут со смеху. Мало ли что люди порой рисуют! Ну не понравилось ему, и что? Есть масса способов выразить свое неприятие, а он — сразу устроил истерику, хлопнул дверью… Придурок — вот и жалей теперь, когда уже поздно! А какой же сказочный был поцелуй!..Никогда ничего похожего не случалось…

Остекленные двери раздвинулись, и в тамбур вышел крепкий мужчина предпенсионного возраста с портфелем в руке; бросив беглый взгляд на Виталия, он молча встал напртив него, только с противоположной стороны тамбура.

Не смущаясь надписью на стальной стенке «Не курить», мужчина вытащил из кармана пиджака сигарету и, ловко чиркнув спичкой, закурил. Впрочем, оконца в дверях не имели стекол, и воздуха в тамбуре было полно, так как весь дым уносился в оконный проем наружу. Смерив курильщика недружелюбным взглядом, Виталий отвернулся и вновь погрузился в свои невеселые мысли.

Тоска и запоздалое раскаяние донимали его.

Несколько минут ехали молча, и вдруг курящий мужчина нарушил это обоюдное молчание.

— Молодой человек, — вдруг сказал он, — извините… но у вас кровь на горле!

Виталий вздрогнул и чуть наклонил голову, инстинктивно подняв руку к собственной шее.

— Осторожней! — крикнул мужчина. — Вы сейчас заляпаете кровью всю свою новую рубашку. Одну минутку…Я вам сейчас помогу. Постойте немного, не двигаясь. Голову запрокиньте…

Он говорил вежливо, но весьма решительно, невольно хотелось его слушаться. Мужчина выбросил недокуренную сигарету в окно, а из портфеля извлек белоснежный пластырь и какой-то пузырек с кусочком ваты. Став против Виталия, он умело и деловито смочил ватку влагой из пузырька и аккуратно протер кожу на шее парня, и Виталий тут же увидел, как вата насквозь пропиталась кровью. Мужчина выбросил ее в окно.

— Вам повезло — вы нарвались на врача, — улыбнулся он, — и у меня кое-что есть с собой. Сейчас мы приложим вам вот это… — но тут он умолк, и брови его сурово сдвинулись.

— Что там такое? — сдавленно спросил студент, вытягивая шею еще больше.

— Юноша, да у вас здесь укус! Интересно… кто же это вас так?

— Укус? — опешил Виталий. — Может быть, какое-то насекомое?

— Насекомое? — доктор усмехнулся, будто услышал несусветную глупость. — Ну, если вам известно насекомое, обладающее челюстями размером с человеческие и вдобавок снабженные крепкими здоровыми зубами… то я, возможно, соглашусь, что это было всего лишь насекомое.

Он оторвал от пластыря прозрачную пленку и осторожно приложил белую полоску к шее нежданного пациента.

— Придержите рукой, но не давите сильно, — сказал врач, разглаживая пластырь. — Вот так…

— Но послушайте, — недоуменно сказал Виталий, — меня никто не кусал! Разве что… моя девушка поцеловала меня на платформе… перед посадкой в поезд…

— Вот как? — доктор оживленно поднял брови. — У вашей девушки странный способ целоваться. И я еще не забыл, что девушки обычно целуют молодых людей в губы… А вас поцеловали в горло?

— Да, — пролепетал Виталий, — именно… в горло.

Мужчина пожал плечами.

— Ну что ж, нынешние молодые люди бывают весьма изобретательны. Вы все же скажите своей девушке, чтобы она в следующий раз как-то умеряла свою экзотическую страсть… подобные игры могут иметь печальные последствия. Вы поняли?

— Да, — отвечал Виталий, ощущая легкое головокружение. — Скажите, я могу идти? Мне хочется присесть…

— Конечно, конечно! — живо отозвался доктор. — Все необходимое мы сделали. Только мой вам совет — по приезде покажитесь врачу, пусть посмотрит ваши ранки, а то — мало ли что…

— Спасибо вам, — сказал парень, отодвигая дверь в вагон.

— Не стоит. Всего хорошего.

Виталий прошел к своему месту и тяжело плюхнулся на скамью. Вот чудеса! Что это было? Галка его укусила? Бред какой-то… А если и так, почему он ничего не почувствовал? Так разве бывает?

Поезд достиг первого полустанка, затерянного в лесу, и резко затормозил, замедляя ход. На платформе замелькали проносящиеся человеческие фигуры, проплыла толстенькая тетка с лотком и в белом халате. Электричка остановилась, несколько человек вошли в вагон. Через пару минут поезд вновь тронулся. Набирая ход, он постепенно оставлял полустанок, и все быстрее бежала за окном платформа. Вдруг Виталий вздрогнул: на краю перрона, возле лестницы, ведущей вниз, к тропинке, стояла… Галя!

Он ошеломленно смотрел на нее, и она была точно такой, как в Краснооктябрьске — так же одета, в такой же позе… и точно так же зачарованно смотрела на него через оконное стекло! У Виталика не оставалось никаких сомнений: это была она!

Он тряхнул головой, потом вновь поднял голову и глянул за окно. Поезд уже миновал станцию и стремительно бежал дальше, однако платформа еще не пропала из виду. Виталий вгляделся — на перроне никого не было…

«Я что — схожу с ума?» — смятенно подумал он.

Поезд все так же стремительно летел сквозь осенний лес, ритмично стучали колеса, а в голове Виталия под этот стук перекликались и повторялись странные слова:

— Все только начинается, милый… Все только у нас начинается…

Глава 4. Отзвуки прошлого

Ближнее Подмосковье. Осень, 1971 год.

В самом конце августа молодой человек по имени Влад, успешно сдавший вступительные экзамены и зачисленный на первый курс архитектурно-строительного факультета, впервые появился здесь. Весь комплекс студенческого городка состоял из нескольких зданий, два из которых представляли собой очень старинные строения, построенные в этих местах еще до нашествия Наполеона. Видом своим они напоминали фамильные усадьбы: одно было о четырех этажах, второе о двух. У обоих имелись пристроенные к ним портики с колоннами и широкими крыльцами; когда Влад приехал сюда с направлением из института, в котором администрации предписывалось предоставить новоиспеченному студенту соответствующее место в одной из комнат данного общежития, ему показалось, что он стоит перед входом в храм или как минимум, в музей. И действительно, так величественны были белые колонны портиков, и так широки и длинны ступени, что невольно казалось, как вот-вот из распахнутых дверей, скрывающихся за колоннами, на крыльцо выйдет процессия священников в причудливых парадных одеяниях. На самом же деле, конечно, никаких священнослужителей Влад не увидел: вместо них из дверей здания то и дело выскакивали молодые ребята и девушки в спортивной одежде, бодрые и веселые; либо выходили иные обитатели общежития, чопорные и серьезные, направлявшиеся в Москву по своим серьезным студенческим делам… Внутри сооружения, именовавшегося первым корпусом, оказался просторный полутемный холл с довольно обшарпанными стенами, давно не видевшими ремонта; из холла на более высокий уровень первого этажа вела еще одна лестница — значительно меньше наружной, но похожей архитектурной формы. Здесь было сумрачно и прохладно.

Едва Влад появился в дверях, как на него сурово взглянул старый вахтер, сидевший за колченогим столом, обтянутым потертым кожезаменителем. Сам же старик был одет в видавший виды пиджак с орденскими планками на груди. Несмотря на почтенный возраст, страж ворот, видимо, обладал зорким глазом и цепкой памятью, ибо молодой парень, нерешительно просочившийся в приоткрытую массивную дверь, мгновенно вызвал у него подозрение… Не успел Влад и глазом моргнуть, как его тут же настиг короткий вопрос, заданный скрипучим голосом:

— Ваш пропуск?

— Пропуск?.. — слегка опешил Влад, по своей наивности искренне полагавший, что после зачисления все институтские двери для него всегда и везде открыты. — А… нет у меня пропуска.

— Нет пропуска? — скрипнул в ответ старик без всякого дружелюбия. — Ну, тогда прошу на выход, молодой человек! Вы не имеете права находиться здесь.

— Но погодите, — несмело возразил Влад, — я же первый день сегодня… я вселяться приехал!

— Вселяться? — старик усмехнулся, будто Влад просил о какой-то невероятной милости. — Но тогда у вас направление должно быть…

— Есть направление! Вот…

Вахтер долго и внимательно разглядывал протянутую ему бумажку, изучая ее сквозь очки, извлеченные им из нагрудного кармана. Видимо, убедившись в ее подлинности, он вернул направление Владу и сказал озабоченно:

— Что ж… тогда вам к коменданту надо. Вон по коридору вторая дверь направо…

Влад отправился в указанном направлении и постучал в нужную дверь с табличкой «Комендант». В комнате оказалась женщина средних лет, темноволосая, с усталым и недовольным лицом. Влад вообще не представлял, как должен выглядеть комендант студенческого общежития, но наверное все-таки не так. Перед ним была самая заурядная тетка, одетая в простое темное платье и в сиреневую кофточку поверх него. Таких женщин Влад встречал во множестве в очередях продмагов и на колхозном рынке своего родного города.

Комендант сидела за столом перед кучей бумаг и бланков; она что-то торопливо писала, время от времени щелкая костяшками бухгалтерских счетов, лежавших у нее под рукой. На углу стола стоял массивный арифмометр, но женщина не удостаивала вниманием этот неуклюжий и сложный прибор.

Влад несмело поздоровался и остановился у двери, ожидая, пока комендант, и не подумавшая ответить на его приветствие, соблаговолит поднять на него взгляд. Наконец она подняла глаза от своей писанины и уставилась на него.

— Ну чего тебе? — небрежно спросила комендант, как будто они расстались минут пять назад.

— Мне?.. — Влад повертел во вспотевших руках направление. — Да мне бы место надо. Вот направление… из института.

Женщина- комендант вперила в него красноречивый взгляд, сам собой говоривший — ну вот, еще один бездомный олух на мою голову! Неприязненно мотнув головой, она глухо буркнула:

— Давай сюда…

Сделав пару шагов к столу, Влад протянул ей направление. Комендантша взяла его с таким видом, как будто бумажка могла быть заражена опасным вирусом.

— Вот черт! — ругнулась она, пробежав глазами направление. — Ну что они, в самом деле! Дуры безмозглые, сидят там в Москве, чаи гоняют, трусы протирают, и не знают ни хрена! Архитектор… — она окинула Влада злобным взглядом и отбросила направление от себя. — У меня этаж с архитекторами давно уже забит под завязку! Друг на друге и так сидят! Что они там, совсем охренели, обленились вконец, позвонить-спросить, и то ума не хватает! Сучки чертовы…

Она орала уже в голос, как будто стоявший перед ней парень был виноват в том, что ему дали направление именно сюда. А Влад только растерянно хлопал глазами — до него дошло лишь то, что своим появлением он создал комендантше некие проблемы, и решать их, скорее всего, придется ему же.

Яростный монолог комендантши был прерван внезапным появлением молодой стройной девушки, приоткрывшей дверь снаружи и заглянувшей в комнату.

Влад заметил, что она даже не постучалась.

— Зоя Алексеевна, — крикнула с порога вошедшая, — я сделала, что вы просили. Мне в институт пора собираться, а бумаги вам Татьяна занесет…

— Спасибо! — нелюбезно огрызнулась комендант, — только не надо Татьяны, дура она, всегда что-нибудь не так сделает. Сама лучше занеси… вечером сегодня, или утром завтра. Мне не к спеху…

— Ладно! Как скажете, — бодро отозвалась девушка. — Могу и сама, коли не срочно… — тут она заметила Влада, нелепо торчавшего в углу кабинета и доселе скрываемого от нее дверным полотном. — Оп-па! А это у нас новенький, да?

— Новенький, да! — усмехнулась комендантша. — Эти дуры из институтской АХЧ опять прислали парня, которого селить некуда. Ни звонка, ни письма… Направление ему всучили, и все! И ни одна б…дь не спросила, а место для него хоть есть?! А места ведь как раз и нет!

Влад нервно вздрогнул, услышав матерщину из женских уст — к такому он еще не привык.

— Как так места нет? — задорно спросила девушка.

— А вот так! Нету места! Вот куда я его дену? Куда?..На четвертом этаже и так живут по четверо в комнате… Теснотища страшная! В коридор, что ли, койку ему выставлять?

— Ну так давайте заселим его на другой этаж, — сказала девушка. — Вот на нашем этаже есть еще места…

— Да что ты говоришь? — воскликнула комендантша. — Это откуда же?

— Ну как же, Зоя Алексеевна! У меня Пашка Ратнев один в комнате живет! Комнатка, правда, тесновата, но… для двоих-то в самый раз! А он там один как король! Непорядок!

— Как один, Валь, ты что? — спросила комендантша. — Они вдвоем с Фетисовым живут…

— От жизни отстаете, товарищ комендант! — весело воскликнула Валя. — Фетисова Сашку уже неделю как отчислили!

— Правда, что ль? С третьего-то курса? А он белье-то постельное разве сдавал?

— Не ко мне вопрос — кастеляншу спрашивайте…

— Ну дела! — комендантша была изумлена. — Ну почему я всегда узнаю все последней! Хренота какая… Ты вот что, — повернулась она к стоящему столбом Владу, — давай-ка иди вот с Валей, — она кивнула на девушку, — она тебя отведет. Место забьешь, придешь ко мне зарегистрироваться, карточку заполнишь. Поживешь пока с водопроводчиками… архитектор! А там видно будет.

— Ну пошли… страждущий! — весело обратилась к нему Валя.

Влад смущенно опустил глаза — уж очень откровенно она улыбнулась ему. Да и сама она была какая-то открытая, что ли: белобрысая прическа в виде двух коротких косичек, перетянутых ленточками, светло-голубые, даже прозрачные глаза, задорно вздернутый аккуратный носик. И улыбалась она очень ясно и тепло, показывая ровные крепкие зубы, а глаза при этом светились добротой.

Такая улыбка будто говорила: я добрая и пушистая, но будь осторожен…Одета Валя была в спортивный тренировочный костюм, волнующе облегающий ее крепкую и стройную фигуру и при этом не стесняющий ее движений — энергичных, быстрых и порывистых..

Валя с Владом вышли из кабинета в коридор, и она, полуобернувшись, ободряюще сказала ему:

— Ну давай за мной!..

Словно собиралась бежать с ним наперегонки! Она так стремительно шла по длинному коридору, что Влад, будучи значительно выше ростом и обладавший более длинным ногами, с трудом поспевал за нею. Навстречу попадались молодые люди, девушки, некоторые с интересом косились на него, угадывая в нем новенького, а он даже не успевал их толком разглядеть, так как боялся потерять свою провожатую. Валя же успевала здороваться, улыбаться и даже перебрасываться репликами на ходу — если не на бегу. Впереди открылась широкая и крутая лестница, ведущая наверх и обрамленная вычурным каменным ограждением. Поверх пузатых столбиков, сработанных явно в давние времена, тянулся вполне современный деревянный поручень, истертый до блеска сотнями рук. Валя единым духом промчалась по первому маршу, затем по второму… Влад торопился следом, стараясь не отстать от нее, и моля Бога, чтобы марш скорее кончился. Он считал себя вполне тренированным парнем, но тут понял, что до Вали ему далеко…

Поднявшись в заданном ею темпе до третьего этажа, он почувствовал, что задыхается.

И вот они очутились на площадке третьего этажа этого огромного старинного здания. Высокая остекленная дверь вела в коридор, оказавшийся сумрачным и довольно широким. Коридор был почти пуст, и шаги Вали и Влада гулко раздавались в нем, как будто отскакивая от стен, незатейливо выкрашенных масляной краской в темновато-бежевый цвет. Изредка попадались навстречу молодые люди и девушки, здоровавшиеся с Валей подчеркнуто уважительно, как это показалось Владу. Они миновали множество комнат, чьи двери тянулись по обе стороны коридора; наконец коридор резко сузился, и Влад понял, что они пришли в боковое крыло здания. Еще несколько десятков шагов, три ступеньки, спускающие идущего на более низкий уровень пола, и вот наконец Валя остановилась перед обычной, слегка обшарпанной дверью в стене. По глухому шуму воды, доносящемуся из помещения, следующего далее по коридору, Влад догадался, что здесь самый конец всего этого мрачного строения, и далее в его торце располагаются умывальник и туалет.

Валя требовательно постучала в дверь.

— Да! — недовольно ответили из комнаты.

Валя толкнула дверь и вошла. Влад нерешительно задержался на пороге, заглядывая в помещение. За столом, установленным по середине комнаты, сидел крепкий белобрысый парень в темных очках, одетый в несвежую футболку и спортивные штаны. При виде Вали он поднял голову от толстого учебника, лежавшего перед ним.

— Привет! — бодро воскликнула Валя, подходя к столу.

— Привет, — отвечал постоялец, с любопытством взглянув на гостей поверх темных очков.

- А ты чего не в институте? — спросила она, останавливаясь перед ним.

- Некогда мне, — сурово ответил парень, кивнув на учебник. — Вот к зачету готовлюсь.

- К зачету? трепло! Еще и занятия не начались, а у тебя зачет? Врать даже толком не умеешь! Или с прошлого семестра хвост остался? Смотри, вылетишь вслед за Фетисовым! Вы ведь вместе с ним дурака валяли вместо учебы — и это на третьем-то курсе!

- Валь, — с легкой досадой заметил парень, — ты мне помогать пришла? Нет? Тогда не мешай.

- Ладно, деятель, — усмехнулась Валя. — Работай себе. Я только отвлеку тебя на минутку: вот, соседа тебе привела! А то слишком хорошо тебе тут одному, как бы морда-то не треснула!

- И ты решила сделать хуже… да? — парень повернул ко входу светловолосую голову. — Кого привела-то?

- Первокурсника привела! — вызывающе отвечала Валя. — Архитектор, между прочим, не то, что ты — водопроводчик! — И повернувшись к двери, позвала: — Ну, входи уже!..

Влад несмело вошел — суровый бывалый третьекурсник внушал ему невольное почтение.

- Фу ты, — буркнул «водопроводчик», — мало того, что зелень, так еще и архитектор! Временный, стало быть. У меня тут что, перевалочный пункт, что ли?..

- Ишь ты! — воскликнула Валя. — У меня! Ты комнату общажную купил разве? Она тебе временно предоставлена, чтобы ты учился и крышу над головой имел! Кого подселят, с тем и будешь жить, понял?

— Понял, понял… — пробурчал парень, морщась, как от зубной боли. — Кончай занудствовать, а?

— Вот и ладно! — бодро отозвалась Валя. — Ну, некогда мне тут с вами, побежала я! Давайте, мальчики, знакомьтесь, устраивайтесь… ты, Паш, помоги товарищу-то! Новенький ведь, и он не виноват, что на четвертом этаже мест нет! Освободится место — переселим! А ты, — обратилась она к Владу, — не забудь к коменданту зайти, там карточку заполнишь, пропуск получишь — временный пока! Ну все, я пошла…

Эта девушка внушала Владу все больше уважения: она искренне заботилась о постояльцах. И судя по всему, Валя просто выполняла некие общественные обязанности — ведь она тоже была всего лишь студенткой. Когда дверь за нею закрылась, хозяин комнаты встал из-за стола и протянул новоселу руку:

— Павел, — представился он. — Фамилия Ратнев.

— Влад, — отозвался Влад, — а фамилия Силин.

— Влад? — улыбнулся Павел. — Это Владислав, значит?

— Нет, — смутился молодой человек. — Владилен… Только не называй меня так, ладно? Пусть будет Влад.

— А почему? — удивился Павел. — Это же твое имя…

— Мне оно не нравится.

— Не нравится? — Павел усмехнулся. — Ну так поменяй его к чертовой матери! Раз не нравится.

— А разве можно? — настороженно спросил Влад.

— Можно, дружок… как только ты выпорхнул из домашнего гнездышка, все стало можно…

Павел оказался вполне обязательным парнем. К своей роли наставника молодых он отнесся со всей серьезностью. От него Влад узнал многое уже в самые первые дни своего пребывания в студенческом городке.

Паша рассказал ему и об особенностях распорядка в городке, дал характеристику коменданту Зое Алексеевне, а также кастелянше и другим сотрудникам. Это были весьма полезные сведения. Также от своего нового соседа Влад узнал, что Валя Портнова, приведшая его сюда — старшая по этажу, и что ее требования следует неукоснительно выполнять. Павел объяснил молодому парню, что здесь можно делать, а что нельзя; и как уберечь себя от всяческих недоразумений, и какие вещи можно делать тайно, если нужно очень, а какие делать нельзя ни в коем случае…

Когда Влад получил у коменданта временный пропуск(а это случилось лишь на третий день его пребывания в общежитии) и показал Павлу картонный квадратик со своей маленькой фотографией, бывалый третьекурсник сурово заметил:

— Ты смотри, карточку эту пуще глаза береги. Потеряешь — хлопот не оберешься. Лучше всего — положи ее в нагрудный карман и при себе носи; без нее Харон тебя в корпус ни за что не пустит.

— Кто не пустит? — не понял Влад.

— Ну, старика видел, что на первом этаже у входа сидит, пропуска проверяет?

— Видел, конечно…

— Так вот у него кликуха такая — Харон, — пояснил Павел. — Греческую мифологию помнишь? Там был такой перевозчик через реку в страну мертвых — Харон. Он перевозил только души умерших, а если приходил кто живой — гнал в шею! Только Орфея он перевез, когда тот очаровал его своей игрой на лире.

Но нашего Харона никакой игрой не прошибешь: не будет у тебя пропуска — не пустит, хоть ты тресни! Даже если ты выскочил из корпуса просто на минуту, обратно не попадешь. Поэтому всегда носи при себе пропуск, даже когда выходишь в столовую или в киоск за газетой, или там сигарет купить, или в буфете пива попить… И никогда его не забывай.

Владу сделалось смешно: это же надо — до чего веселый народ студенты! Придумают же такое — Харон! Он спросил:

— А по-настоящему этого привратника как зовут?

— Да не знаю я, — отмахнулся Павел. — Оно мне надо?..Я с ним в кабак не хожу.

…Институт был очень большой, и в Москве его факультеты размещались в трех корпусах, расположенных в разных краях мегаполиса. Поэтому в институте Влад с Павлом практически не пересекались. В институте Влад общался либо с ребятами-москвичами со своего факультета, либо с теми из общежития, кто обитал на заветном четвертом этаже, куда незадачливый Влад не попал. И хотя Павел его как сосед по комнате и как товарищ весьма устраивал, все же в своей группе Влад ощущал себя как бы отщепенцем. Ему хотелось и жить и учиться с ребятами своего факультета.

Тем не менее, встречи соседей по комнатушке в шумных и заполненных разноголосой толпой коридорах институтских корпусов время от времени происходили. Такое случалось, если занятия двух разных факультетов согласно расписанию назначались в аудиториях одного и того же корпуса. Видя Павла в толпе, Влад испытывал искреннюю радость, и тут же начинал окликать его, махать руками, а Павел в ответ всегда приветливо улыбался, и тоже махал рукой — только более сдержанно. Третий курс все-таки — Павлу подобало вести себя более солидно.

В один из солнечных октябрьских дней такая встреча пришлась на обеденное время: соседи-товарищи столкнулись на институтской лестнице, что называется, нос к носу. После теплого рукопожатия Павел предложил первокурснику сходить вместе в буфет перекусить.

В институтском буфете можно было не просто перекусить, а нормально отобедать при желании. Ребята взяли по супу, две порции шницелей с гарниром, ну, и как водится, по компоту из сухофруктов. Не роскошь, конечно, но для студента — вполне приличный обед!

Когда сидели за столом посреди буфетного небольшого, но уютного зала, Влад обратил внимание на двух девушек, сидевших за таким же столиком возле окна. Они также обедали, судя по стоявшими перед ними тарелочкам с капустным салатом и блюдами с горячим. Вместо компота девушки пили минеральную воду из бутылочки, наливая из нее в свои стаканы поочередно.

Влад не мог бы сказать, чем именно привлекли они его внимание — девушки сидели тихо, неторопливо обедая и негромко беседуя. Возможно, его привлекла их внешность: обе были высокие, симпатичные, а одну Влад смело назвал бы красавицей — овальное лицо с большими серо-голубыми глазами, аккуратный носик и полноватые губы весьма гармонично смотрелись со слегка взбитыми на голове густыми с пепельным отливом волосами, каскадом спадавшими ей на плечи и спину… Правда, Владу она показалась несколько излишне бледной… а может быть, впечатление это создавалось мерцанием потолочных ламп дневного освещения, а также одеждой девушки: на ней была белоснежная сорочка с длинными рукавами, с накрахмаленными воротником и манжетами. Поверх сорочки она носила темный костюм, состоявший из жилетки и облегающей бедра юбки, спускающейся ниже колен. Такой строгий костюм, представляющий контраст в стиле «белое и черное», вполне мог усиливать общее впечатление о чрезмерной белизне кожи его обладательницы.

Вторая девушка смотрелась не так броско и контрастно: тоже высокая, с каштановыми волосами, с живыми и темными глазами, она что-то увлеченно рассказывала подруге, которая с вниманием слушала, временами вставляя в беседу одно-два слова. Влад смотрел на красавицу в черно-белом как завороженный, пока девушка не начала замечать на себе чей-то взгляд. Она непринужденно повернула голову и мимолетно взглянула на него; Влад тотчас отвернулся, едва не поперхнувшись.

— Ты чего? — усмехнулся Павел, ловко разделываясь со шницелем, — на девушек красивых начал заглядываться, так и обед не идет впрок? Между прочим, это твои будущие коллеги — с твоего факультета! Скажу больше — обе живут в нашем студгородке… На четвертом этаже, прямо у тебя над головой! Так-то, дружок… Это я сказал тебе плюсы, однако есть и большой жирный минус!

— Какой?.. — сдавленно спросил Влад, чувствуя что ворот рубашки становится ему тесным.

— Видишь ли… Ты у нас на первом курсе, а они на четвертом! Через год им диплом писать, а там защита, распределение, ну и далее по списку. А ты останешься здесь и будешь прилежно дальше учиться. Не обижайся, приятель, но — салажонок ты у нас, и двух месяцев еще не учишься, а такие девушки салажат не очень привечают! Так что шансы твои стремятся к нулю! Лучше пошарь глазами в своей группе, или на своем курсе… Больше проку будет. Только аккуратно: а то увлечешься, нахватаешь хвостов, да и неровен час, вылетишь после первой сессии в компании с дубами, которые случайно сюда попали, и с бездельниками, которые с зачетами зашиваются. Такое, знаешь ли, с вашим братом частенько бывает.

— Да ладно, Паш, я ничего… — пробурчал Влад неловко, — я так…

— Что ничего? — заметил Павел, отставляя пустую тарелку и берясь за компот. — Вижу, как ничего: вон, пунцовый весь сделался! Да ты не стесняйся, Владик: что естественно, то не стыдно. Просто по-дружески тебя предостерегаю, чтобы сердце себе не разбивал, и время попусту не тратил. Ты вон ешь лучше, да сил набирайся, и по сторонам меньше зыркай!

Пока Павел вразумлял своего молодого товарища, девушки закончили трапезу и ушли, по пути поставив на специальный стол подносы с использованной посудой.

Пару недель спустя Владу повезло: проходя по коридору уже другого институтского корпуса в компании товарищей по группе, он неожиданно встретил этих двух девушек, идущих навстречу. Его спутник Виктор, парень оборотистый и бывалый(он был старше Влада на пять лет), поздорвался и заговорил с ними как со старыми знакомыми. Вот что значит жить на одном этаже даже с теми девушками, которые учатся на другом курсе! Растерявшийся Влад смущенно отошел в сторону, мучительно завидуя Виктору, с которым, улыбаясь, любезничали две высокие красавицы… Он чувствовал себя обиженным и покинутым: девушка, так поразившая его в институтском буфете, здесь не взглянула на него ни разу! Она целиком была поглощена беседой с Виктором. А тот и не подумал представить его — тоже мне, друг называется… Наверное, Виктор, подобно Павлу, считает его салажонком! Да-а, похоже, большая разница в годах между двумя даже добрыми товарищами ничего хорошего в себе не несет! Когда Виктор и девушки наконец расстались, он вспомнил-таки про оставленного наедине с собой сокурсника.

— Ты извини, — заметил Виктор, — я отвлекся: это девчонки с нашего этажа… Так что мы с тобой обсуждали?..

— Познакомил бы, что ли! — с досадой отозвался Влад.

— А зачем тебе? — искренне удивился Виктор. — Они с четвертого курса! Тебе-то подружку помоложе, наверное, надо! В группе-то у нас никого не приглядел еще?

Влад обиженно надул губы. Сговорились они, что ли? Разве это не его личное дело — кого именно себе приглядывать? Заладили уже: помоложе, постарше… Умники хреновы!

— Ладно, ты не дуйся, — миролюбиво заметил Виктор. — Переберешься на наш этаж, будешь видеться с обеими. Тебе какая больше нравится?

— Та, что посветлее… — слегка стесняясь, ответил Влад.

— С серо-голубыми глазами? — улыбнулся Виктор. — Та, что повыше? Это Галя… Да, девушка очень симпатичная, красивая даже. А подружку ее зовут Света. Тоже ничего. Девчонки хорошие вообще-то, только немного странные…

— Чем странные? — насторожился Влад.

— Поживешь, увидишь… — сразу посерьезнев, отвечал Виктор.

Спустя еще несколько дней Владу довелось познакомиться с Галей, хоть и при несколько необычных обстоятельствах. Случилось то, от чего предостерегал его Павел: Влад забыл в комнате пропуск. Пропуск был новенький, красивый с тиснеными буквами, только что выданный взамен серенькой картонки. И Влад его забыл! Утром спешил на лабораторную, выскочил из корпуса, побежал на автобус…

А пропуск остался в комнате. При выходе из общежития его не спрашивали.

Он вспомнил о своей оплошности, когда возвращался с занятий и сошел с автобуса на остановке.

Влад утешал себя тем, что привратник по прозвищу Харон не так уж, наверное, непробиваем: ведь Влад уже два месяца живет здесь, он не может его не помнить! Объяснит, в чем дело, и тот его пропустит. С такими мыслями он подошел к дверям корпуса и, вежливо поздоровавшись с суровым стариком, попытался пройти в холл, но — не тут-то было!

— Ваш пропуск! — грозно воскликнул страж ворот, выходя из-за стола и заступая ему дорогу.

— Понимаете, — с глупейшей улыбкой отвечал молодой человек, — я сегодня забыл пропуск там, наверху… В институт торопился и забыл. Вы уж так пропустите меня, пожалуйста…

— Не положено! — Харон упрямо мотнул головой. — Будьте добры на выход.

— Но поймите! Есть пропуск, только он в комнате! Хотите, я поднимусь наверх, возьму его, спущусь обратно и вам покажу?

— Молодой человек, я ничего от вас не хочу. У вас нет пропуска. Вы не имеете права входить в это здание. Что тут непонятного?

— Но вы же наверняка меня помните! — в отчаянии воскликнул Влад. — Я каждый день прохожу мимо вас, и показываю свой пропуск! А сегодня забыл, понимаете, но ведь он у меня есть!

— Не имеет значения. Выходите… Прошу на улицу! Вы меня что, не слышите?

В голосе привратника явственно прозвучала угроза. Влад чувствовал себя прескверно: но не драться же ему с этим упертым стариком! Вот уж действительно — Харон чертов!

На улице заканчивался хмурый октябрьский день, было темно, сыпал мелкий дождь. Дул холодный резкий ветер. Выходить обратно на улицу, конечно же, не хотелось, однако больше всего Влада шокировала вопиющая нелепость сложившейся ситуации. В нем закипало раздражение. Всякой же тупости должен быть предел! И все же он собрал последние остатки терпения.

— Но послушайте, — сделал он очередной заход, — можно же как-то решить этот вопрос? Мне на улице теперь ночевать, что ли?

— Не знаю, — бесстрастно ответил старик. — Вы можете пройти только с разрешения коменданта.

— Ну так позовите ее!

— Я никого звать не буду. Это не моя обязанность…

Тут подошли несколько студентов — три девушки и два парня. Все они были незнакомы Владу. Компания предъявила Харону пропуска и была благополучно пропущена в холл. Влад с завистью смотрел им вслед, чувствуя себя последним идиотом. Молодому парню было в диковину, что на свете, оказывается, бывают столь непрошибаемые люди. А ведь Паша его дружески предупреждал!..

Раскрасневшийся от досады и ярости, Влад вышел на крыльцо. На улице совсем стемнело, а холодный дождь усилился. Мимо него проходили молодые ребята, девушки… они вынимали прямо на крыльце пропуска и, пересмеиваясь, проходили в корпус. Как же все было просто! А вот он…

Оставалось ждать Павла. Только он мог пройти на третий этаж в их комнатушку и вынести ему пропуск. Кажется, Влад оставил его на застеленной кровати…

Вдруг он увидел в мерцающем свете уличного фонаря быстро приближающуюся высокую фигуру, идущую под зонтом. Это была девушка в плотном сером пальто с поднятым воротником. И хотя Влад в полумраке не мог разглядеть ее лица, каким-то иным чувством он сразу понял: это Она! Влад не мог отвести взгляда от идущей прямо к нему красавицы… мозг лихорадочно искал повод заговорить с ней. На какой-то миг он даже забыл и про свое дурацкое положение и про свой оставленный в комнате пропуск. Она подошла к ступенькам крыльца, опустила зонт, встряхнула и сложила его. Затем поднялась на крыльцо и уже собиралась было войти в двери, как Влад неожиданно для самого себя вдруг выдохнул, страшно волнуясь:

— Здравствуйте… Галя!

Девушка бросила на него слегка удивленный взгляд. На секунду он увидел прямо над собой ее прекрасные серые глаза, казавшиеся сейчас совсем темными, но овладевшее им напряжение сразу же было снято ее легкой и дружелюбной улыбкой.

— Привет! — ответила она непринужденно. Видимо, девушка его все-таки узнала, хоть и видела в институте всего несколько раз, и то мимоходом. — А ты здесь свежим воздухом дышишь, что ли?

В ее вопросе проскользнула явная насмешка, и Влад снова смутился.

— Да нет, — ответил он, чувствуя, что краснеет. — Вот… пропуск забыл. Теперь не пускают.

— А-а, вот оно что! — взгляд Галиных глаз стал сразу сочувственным и серьезным. — Да, это плохо. Харон свое дело туго знает…

В корпус прошли еще несколько человек, и Галя отступила от двери, пропуская их. При этом она невольно приблизилась к Владу, и тот как-то сразу растерялся: она была повыше его ростом и смотрела на него, чуть наклоняя голову, что его сильно смущало.

— Да уж… — тоскливо сказал он, мучительно сожалея, что она сию же минуту уйдет. — Дед такой упертый попался, настоящий придурок. Просто не знаю, что и делать.

— А ты ведь не на нашем этаже живешь, да? — поинтересовалась Галя. — Я тебя что-то ни разу там не видела.

— Не на нашем, — ответил Влад, — места не хватило мне на четвертом этаже, вот и поселили на третий.

— Хочешь, я сейчас зайду на третий этаж и скажу твоим соседям, что ты здесь прохлаждаешься? они вынесут тебе твой пропуск… Говори номер комнаты.

- Понимаете, — жутко стесняясь, заметил Влад, — мы живем вдвоем, и моего соседа, скорее всего, еще нет. Он всегда приходит поздно. Так что мне придется тут его ждать, — ее предложение настолько ошеломило Влада, что он даже не сообразил поблагодарить ее за любезность.

— Вот как? — слегка нахмурилась Галя. — Нет, торчать здесь, на холоде — это не дело! Ты простынешь. Сделаем по-другому. Иди за мной!

— Что?.. — ошеломленно переспросил Влад.

— Я смотрю, уже и уши у тебя заложило! — усмехнулась Галя. — Иди за мной, говорю!

И она решительно распахнула дверь, одновременно переступая через порог. Владу не оставалось ничего иного, как последовать за ней. Харон тотчас поднялся ей навстречу, как солдат, встающий из окопа при сигнале боевой трубы.

— Пропуск ваш! — обратился он к девушке.

— Пожалуйста… — Галя раскрыла свой пропуск и сунула его привратнику едва ли не к носу. Тот даже слегка отшатнулся.

— Проходите, — буркнул он.

— Спасибо! — отвечала Галя. — Только вот со мной пройдет еще этот молодой человек. Свой пропуск он забыл в комнате, но вы его все равно пропустите.

Влад между тем заметил, что она пристально глядела Харону прямо в глаза, ни на секунду не отводя взгляда.

— Как? — воскликнул старик негодующе. — На каком основании? Нет, без пропуска нельзя…

Галя немного подалась вперед, оперлась руками на стол. Харон как-то неловко выпрямился, словно собирался принять строевую стойку. Глядя в его застывшее лицо, Галя повторила, четко выговаривая каждое слово:

— Вы его пропустите… Прямо сейчас, вместе со мной.

Старик медленно опустил голову. Воцарилось тяжелое молчание. Растерявшийся Влад неуклюже переминался с ноги на ногу — он чувствовал себя весьма неловко. Прошло несколько томительных секунд…

— Ну хорошо, — вдруг произнес Харон глухо, будто говорил против воли. — Раз уж вы так настаиваете… Пусть проходит без пропуска… С вами.

— Вот и замечательно, — сказала Галя. И, не оборачиваясь, бросила Владу через плечо: — Проходи…

Влад моментально проскочил в холл. Старик даже не взглянул на него, продолжая стоять, виновато опустив голову. Галя продолжала опираться ладонями на стол и смотреть на Харона. Влад остановился посреди холла, поджидая ее.

— Вы присядьте, — просто сказала Галя. — У вас же стул сзади…

Харон безропотно сел. Галя выпрямилась и спокойно пошла вслед за Владом, ожидавшим ее. Ему все казалось, что бдительный страж вот-вот вскинется и громко закричит, но привратник продолжал сидеть за столом, уставившись глазами в одну точку, будто о чем-то напряженно думал…

— Как вы это сделали? — изумленно спросил Влад у подошедшей Гали.

— Ерунда, — улыбнулась она в ответ, хотя Владу она показалась немного бледной. — Детская игра.

- Спасибо вам огромное! — восхищенно воскликнул он. — Не знаю, чтобы я без вас…

- Не стоит, — сухо заметила она. — Пойдем-ка лучше наверх.

Влад восторженно зашагал рядом с ней. Он чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Они начали подниматься по широкой лестнице.

— Вы владеете гипнозом, да? — спросил он, страстно желая говорить с ней, и неважно, о чем, лишь бы говорить. — Галя…

— Ты что-то знаешь о гипнозе? — отозвалась она довольно хмуро.

— Честно сказать, практически ничего!

— Тогда, пожалуйста, не суй свой нос в те вещи, в которых совершенно не разбираешься. Хорошо?

— Хорошо… — пробормотал он в ответ совершенно машинально.

В ее реплике не было и тени грубости; скорее — мягкая, хоть и строгая забота старшего о младшем, желание предупредить, от чего-то предостеречь. Влад не ощутил никакой обиды… он лишь досадовал на то, что они уже дошли до третьего этажа, и у него нет видимых причин сопровождать Галю дальше…

— Ну, вот я и пришел, — беспомощно заметил он, останавливаясь перед дверями, ведущими в коридор. Как бы он хотел, чтобы она задержалась хоть на минуту, сказала бы ему хоть пару слов!

Но, похоже, у нее не было подобного рода желаний.

— Вот и хорошо, — мягко улыбнулась она, — счастливо тебе!

— Спасибо вам преогромное! — снова сказал он с восторженной теплотой, но Галя лишь рассеянно кивнула в ответ.

- Больше пропуск не забывай! — бросила она ему, поднимаясь дальше по лестнице.

- Ладно…

И Влад остался на площадке один. Весь остаток дня он был под впечатлением этой встречи, а когда поздно вечером вернулся Павел, Влад не стал ничего ему рассказывать. И ночью долго не мог заснуть. Он вспоминал ее глаза, ее улыбку, ее голос — то мягкий и чарующий, а то вдруг такой властный и повелительный, не терпящий возражений…

И всякий раз, когда теперь Владу доводилось встречать Галю в институте, он тепло и сердечно здоровался с нею, как с доброй знакомой.

И, к его сумасшедшей радости, она отвечала ему всегда ласковой улыбкой и долгим, странно задумчивым взглядом. От этого взгляда на душе его становилось удивительно хорошо и одновременно сладостно-тревожно…

Незадолго до ноябрьских праздников в жизни Влада произошли важные изменения: на четвертом этаже освободилось место в одной из комнат, и ему было предложено перебраться к своим собратьям по факультету. Влад чрезвычайно обрадовался, хотя расставаться с Павлом ему было грустновато. Но… ведь там была Галя!

И у него появилась надежда видеть ее чаще, а чем больше проходило времени, тем больше он осознавал, как желание видеться с нею постепенно перерастало в насущную потребность. Пусть между ними и не будет ничего никогда — их разница в возрасте составляла почти пять лет, — но ему это было неважно: главное — видеть ее хоть иногда, восхищаться и любоваться ею! А кроме того, он избавлялся от этого крайне неприятного ощущения — осознавать себя среди своих сокурсников этаким отщепенцем, изгоем, что ли…

Он поселился в комнате, расположенной почти над той комнатушкой, где они обитали с Павлом. Только новая комната была побольше, и в ней жили не два, а три парня. Помимо Влада здесь располагались еще два студента с первого курса, их звали Евгений и Валерий. Евгений был ровесником Владу и представлял собой высокого худого парня, создававшего впечатление человека, углубленного в себя.

Он мало говорил, мало улыбался, все время о чем-то думал, однако компаний отнюдь не сторонился. Валерий же был старше своих товарищей на шесть лет: у него за плечами был еще какой-то институт, название которого Влад запомнить был не в силах; Валерий не закончил его, бросил и поступил вот сюда… Этот парень чем-то напоминал Владу Петю Трофимова из чеховского «Вишневого сада» — такой же вечный студент. Валерий был чудаковат, из тех, про которых говорят «не от мира сего», его поведение порой поражало нелогичностью и легкомыслием; он часто попадал в дурацкие ситуации, мог на лекции задать вопрос, вызывающий шок у преподавателя… при этом был искренне уверен, что превосходно знает любой предмет. Для этого были некоторые основания, ибо Валерий великолепно разбирался в математике и мог в два счета решить любую математическую задачу. Влад в этом не раз убеждался, когда обращался к нему за помощью…Только Валерий не объяснял ему решение, а просто читал условие и тут же погружался в размышления, забросив все другие дела. Поиски решения могли занимать от получаса до нескольких часов, после чего он протягивал Владу листок, испещренный труднопонимаемыми знаками и символами, и сообщал, что это и есть правильный ответ. И как потом убеждался Влад, найденное чудаковатым гением решение оказывалось действительно правильным!

Эти два таких разных парня были одновременно и очень похожи: Валерий тоже был высок и худ, как и Евгений, только он носил очки, а Евгений нет. Даже фамилии их были созвучны. Они учились в той же группе, что и Влад; и оба порой вели себя весьма странно. Так, не раз бывало, что они вставали ни свет ни заря, хотя первая пара занятий начиналась в тот день в половине одиннадцатого. При этом Евгений отчаянно торопил своего товарища, а Влад мирно спал, хотя лихорадочные сборы соседей, конечно же, будили его. Он лежал с закрытыми глазами и ждал, когда же черти их напрочь унесут. После того, как за ними наконец закрывалась дверь, он кое-как досыпал оставшийся час. А самое удивительное было в том, что в такие дни Влад не заставал на лекциях и семинарах ни того, ни другого, и куда они исчезали, оставалось тайной, раскрывать которую у Влада не было, впрочем, никакого желания.

Оба появлялись вечером и о своих похождениях не говорили. Видимо, это были важные дела, ибо Валерий в другие дни мог запросто проспать первые занятия. Как-то раз Влад не услышал будильника и вскочил с опозданием; в то утро они с Валерием были вдвоем, а Евгений ночевал в Москве.

— Валер, вставай! — в ужасе закричал Влад. — Мы проспали!

— Да?.. — равнодушно поднял голову от подушки его товарищ. — Как же это…

До института предстоял долгий путь — сначала на автобусе, потом на электричке, а потом еще на другом автобусе…

— Вставай, вставай! — вскричал Влад, торопливо натягивая брюки.

— Я не поеду… — устало протянул Валерий, смежив веки. Ну прямо как в кино: «Брось меня, комиссар…»

— Ты с ума спятил? Лабораторная ведь по физике! Отчет кто будет потом писать?..

— Все равно опоздали… — вздохнул Валерий, уткнувшись в подушку.

— Не дури, Валерка: можно еще успеть! Ну, опоздаем минут на десять. Вставай же!

— Нас не пустят… Опоздавших не пускают.

— Пустят! — не отставал Влад. — Вставай!

— Да ну… торопиться, спешить… голодный… Я лучше высплюсь. Езжай один.

Влад плюнул и действительно поехал один. А Валерий появился в институте лишь потом, когда хорошо выспался. А что лабораторная? Да ничего… И ему, и Женьке все как-то сходило с рук.

С этими двумя чудаками Влад теперь делил стол и кров. И хоть с Павлом ему было много спокойнее, эти двое были-таки славными ребятами, и жаловаться Владу было не на что.

Самым мучительным для Влада было выполнять проекты, связанные с черчением, а таких было большинство. В общежитии не было никаких условий, чтобы студенты могли выполнять качественные чертежи. А одни работы по начертательной геометрии чего только стоили! И делать их надо было весьма качественно.

Со временем Влад приспособился действовать следующим образом. Он брал чертежную доску, кнопками крепил к ней ватманский лист; затем придвигал стол к своей кровати и клал доску на стол. Садился на кровать, затем сдвигал доску так, что нижний край ее располагался у него на коленях, а верхний зависал в воздухе. Получалось нечто вроде кульмана. Затем он брал в руки рейсшину, клал возле себя ластики, карандаши, кучу линеек и лекал… и чертил! Так его научили старшие товарищи, с годами приспособившиеся в таких жутких условиях создавать столь качественные чертежи, что у неискушенного Влада захватывало дух от восхищения при одном только взгляде на них.

— Ты тоже научишься! — напутствовали его старшие ребята. — Наберешься опыта, и все получится.

Однако на первых порах у Влада, естественно, получалось немногое. Но он очень старался и трудился весьма упорно.

Как-то в конце ноября Влад сидел в комнате один и корпел над очередным чертежом, и тут вдруг раздался осторожный стук в дверь.

— Войдите! — отозвался он не слишком приветливо.

Дверь в ту же секунду открылась и вдруг вошла…

— Галя?.. — воскликнул ошеломленный Влад.

Она была в длинном, до самых пят домашнем халате, разукрашенном яркими цветами. Это одеяние облегало ее стройный стан весьма элегантно, при этом совершенно не стесняя движений.

Влад почувствовал необходимость встать ей навстречу, но быстро выбраться из-под сооруженной им же конструкции было совершенно немыслимо.

— Привет, — улыбнулась ему гостья. — Ты меня извини, пожалуйста… но мы со Светкой забыли купить хлеба. Я тут обошла всех, но как назло ни у кого нет, либо остался последний кусок. А у вас здесь не будет немного хлеба? Не в ущерб себе, конечно…

Хлеб в комнате был — Влад сегодня только купил два батона. Так, на всякий случай, взял про запас, ибо Валерий вечно забывал покупать хлеб.

— Конечно, будет! — загорячился Влад, порываясь встать, но Галя тут же остановила его:

— Ой, да ты сиди… Просто скажи, где взять, и я сама отрежу.

— Вон там… Справа от входа — закуток между стеной и шкафом. Там занавеска, а за ней полка с посудой. На одной полочке лежит хлеб в целлофановом пакете. Можете взять целый батон…

Он говорил, торопясь и волнуясь, и вдруг заметил, что Галя, стоя возле стола, вроде бы не слушает его, а внимательно смотрит на его работу.

— Ясно… — рассеянно сказала она, когда Влад замолчал. — Интересно, а что это ты делаешь?

— Да вот… черчение…

— Вижу, что черчение, а вот это что такое? — и ее длинный палец небрежно скользнул по гладкой поверхности листа.

— Это… надписи, — смущенно ответил Влад. — Я делаю надписи.

Красивое, немного бледное лицо Гали оставалось холодным и бесстрастным. Серьезные серые глаза пристально и задумчиво изучали лист.

- Это ты называешь надписи? — спросила она небрежно. — Вот это… твои надписи?

- Ну да… а что? — Влад совершенно растерялся.

- Ужас! Вот что! — Галя скривила свои мягкие губки. — Курица лапой нацарапала бы и то лучше.

— Ну как же, — опешил первокурсник. — Вроде бы ничего… Мне кажется.

— Когда сдавать? — перебила Галя, даже не глядя на незадачливого чертежника.

— Завтра вечером или в крайнем случае послезавтра утром…

— Ужас… ужас! — Галя скорбно покачала головой, окидывая взглядом лист. — Да… пара тебе обеспечена, дружок… Обидно так стараться, а надписи наскрести на двойку. И времени у тебя уже совсем не остается. А ну-ка, клади доску на стол, а сам вылезай оттуда. Попробуем что-нибудь сделать.

Она говорила мягко и доброжелательно, однако тон ее не допускал возражений. Влад покорно вылез из-под доски, а саму ее положил горизонтально поверх стола.

Галя взялась за края доски, без видимых усилий повернула ее к себе нижней частью чертежа и присела к столу. На Влада она не обращала внимания, а он беспомощно стоял рядом и смотрел, что она станет делать. Он не верил своим глазам: эта потрясающая девушка, на которую он и взгляд едва смел поднять, и вдруг — у него в гостях, в его комнате! Да еще над его чертежом!..

Между тем Галя взяла ластик и безжалостно стерла с ватмана весь нанесенный им текст, а заодно и всю его разметку, которую он готовил под будущие буквы. У Влада пресеклось дыхание: как же теперь писать? Но Галя взялась за рейсфедер и неторопливо заправила его черной тушью. Затем спросила:

— Текст у тебя есть? Давай его сюда…

Он протянул ей листок с написанным техническим текстом, и Галя положила его перед собой. Затем она принялась сноровисто и быстро заполнять словами оставленные для надписи места. Влад был просто потрясен, как уверенно и четко она это делала: буквы получались ровные, одинаковых размеров и четкие; они выстраивались на листе одна за другой, как солдатики на игрушечном параде…

Галя работала сосредоточенно и старательно. Чуть наклонив голову над листом, она стремительно выводила на ватмане строчку за строчкой. Влад стоял рядом и не мог отвести от нее глаз… Он смотрел на ее светлые, с пепельным отливом густые волосы, и ему хотелось припасть к ним губами; он взирал с благоговением на ее левую руку, лежащую на белой поверхности листа — крупную округлую ладонь с длинными белыми пальцами, и ему безумно хотелось целовать эту руку — целовать эти пальцы и эти длинные, отточенные ногти, похожие на маленькие лезвия алого цвета; он мучительно хотел сказать ей что-нибудь страстное, нежное, восхитительное… но боялся это делать, чтобы ненароком не рассердить ее! Он только стоял рядом, глядя на нее — такую прекрасную, сильную и недоступную ему, и на глаза его невольно наворачивались непрошенные слезы.

Галя добралась до чертежного штампа, где надо было указать данные автора.

— Как твоя фамилия и инициалы? — спросила она небрежно.

Влад робко назвал их, при этом с горечью подумав, что за все время их знакомства, пусть даже и шапочного, она и не подумала поинтересоваться, как его зовут.

Галя тут же вписала его фамилию в штамп. Его охватил какой-то смутный восторг, когда он увидел, как она старательно и четко выводит тушью его фамилию…

— А… вообще, меня Влад зовут, — сказал он как бы между прочим.

— Владислав, значит? — спросила Галя, не поднимая головы от листа.

— Да нет… Владилен, — сказал он смущенно. — Но я не люблю, когда меня так называют. Пусть будет лучше Влад…

— А Владик — можно? — вдруг спросила Галя.

Владик? У него даже дух захватило! Владик — это как-то совсем по-свойски, даже интимно!

— Конечно, можно! — радостно воскликнул он.

Галя не ответила. Она дописала последние буквы, и поднялась из-за стола, критично взглянув на свою работу.

— Ну вот, — сказала она удовлетворенно, — не ахти, конечно, но… сдавать можно! Вполне прилично…

Влад был поражен до глубины души. Не ахти? Он в жизни не смог бы написать столь аккуратно и красиво… А время? За какие-то тридцать — сорок минут она сделала работу, которую он не осилил бы и за полдня! Не говоря уже о качестве. Просто ошеломляюще…

— Спасибо… Галя! — воскликнул он в порыве благодарности. — Не знаю, как вас и благодарить…

— Прежде всего, перестань мне выкать, хорошо? — строго заметила она. — Я не доцент и не профессор, а такая же студентка, как и ты, только постарше. Ну, и все мы здесь свои, и у нас принято друг другу помогать… Понял меня, Владик?

— Понял! — воскликнул он вне себя от восторга.

— Так что там… насчет хлеба?

— Ой, Галя… Простите, то есть прости… я совсем забыл. Сейчас.

Влад метнулся за шкаф и вынес батон свежего хлеба, который и протянул ей.

— Ну куда мне столько? — очаровательно улыбнулась Галя. — Мы не съедим, а вам самим пригодится. Нож у тебя есть?

Влад снова кинулся за занавеску и вернулся с ножом.

Галя взяла нож и, положив батон на стол, аккуратно отрезала чуть меньше его половины. Сделала она это как-то по-особенному, этаким царственным движением — так, что Влад невольно залюбовался… Ее вид — в облегающем халате, с ножом в руке — привел его в трепет.

Ему показалось, что более прекрасного и завораживающего зрелища он никогда не видел. Забрав себе отрезанный кусок, Галя вернула ему нож.

— Я завтра принесу вам хлеб, — сказала она.

— Ну что ты, Галя! — горячо возразил он. — Ты же сама сказала — все друг другу помогают… — он вдруг прикусил себе язык: ведь она сама обозначила повод прийти к нему еще раз, а он сам же этот повод взял и устранил! Глупец…

— Ну хорошо, — отозвалась Галя, — большое спасибо, Владик. Ты нас выручил.

И она шагнула к двери. Влад запоздало сказал ей вслед:

— Будет у нас нужда, так и мы к вам заглянем… за хлебом.

Галя уже приоткрыла дверь, но остановилась на пороге и улыбнулась.

— Конечно, — просто ответила она. — Заходи… Комната четыреста вторая.

Влад машинально отметил: это в противоположном конце коридора. Но сам факт, что она назвала ему номер комнаты, уже говорил кое о чем… Или — ни о чем не говорил, а он слышит лишь то, что хочет слышать? И все же, когда дверь за нею закрылась, он вдруг почувствовал, что счастлив!..

С того самого дня Влад практически постоянно думал о Гале. Где бы он ни находился, чем бы ни занимался, его мысли всякий раз возвращались к ней. К его большому сожалению, он не имел возможности видеть ее так часто, как ему хотелось. И дело было не только в том, что они учились на разных курсах — его не покидало ощущение, будто Галя попросту не воспринимает его сколько-нибудь всерьез, не видит в нем мужчину. Для нее он был младший товарищ по факультету, и не более. Умом Влад понимал, что такое снисходительное отношение к нему с ее стороны было вполне естественным; однако сердцем принять такое положение вещей никак не мог. И это его сильно удручало.

И тем не менее, всякий раз, когда он встречал ее в институтском коридоре или на шумной толкучей лестнице, и он видел ее задумчивые серо-голубые глаза и завораживающую, загадочную улыбку, его охватывала волна ликования, он испытывал настоящую эйфорию, и ему хотелось смеяться и петь. Но стоило ему расстаться с нею до следующей такой же мимолетной встречи, как он впадал в тяжкую и беспросветную тоску.

Обнаружилась и еще одна странная особенность: Влад заметил, что всякие попытки его хоть что-нибудь узнать о ней — ее пристрастия, привязанности, какие-то привычки, знание которых было ему интересно не только само по себе, но и могло быть полезно в его попытках сближения, неизменно наталкивались как на невидимую стену: он ничего не мог разузнать о ней. Долгое время даже ее фамилия была ему неизвестна… но не мог же он прямо задать ей вопрос: «А как твоя фамилия?» Такая прямота неизменно вызвала бы и реакцию соответствующую:

«А зачем тебе это знать, такой ты и разэтакий?» Спрашивать же товарищей Влад тоже не хотел во избежание насмешек в свой адрес и непрошенных советов уже знакомого ему содержания.

И все же фамилию ее он-таки узнал, причем от человека, на которого никогда и не рассчитывал, от Валерия, своего соседа по комнате.

При этом Влад наслушался вдоволь гадостей от своего доброго товарища.

Валерий однажды вечером сказал за скромным ужином, что видел на днях чертежную работу Влада и случайно услышал, как ее хвалил преподаватель. Особенно ему понравились надписи.

— Ну и что? — отозвался Евгений. — Радоваться надо за товарища, а ты вроде как с издевкой говоришь об его успехе…

— А чего радоваться? — хохотнул Валерий. — Ты думаешь, это он надписи делал?

— А кто? — спросил Женя.

— Спроси его, может, он скажет…

Влад почувствовал себя прескверно: его будто бы вынуждали раскрывать сокровенное. Не хватало еще, чтобы его вынудили обсуждать Галю с комнатными соседями. Но в этом вопросе отпираться он не видел смысла: все равно правда выплывет наружу.

— Девушка со старшего курса зашла к нам… я один тут был, — проговорил он, отводя глаза, — ну и увидела, как я надписи выцарапывал… вот и помогла мне. Что тут такого?

— Вот видишь? — хихикнул Валерка.

— Девушку-то как зовут? — добродушно спросил Евгений.

— Галя…

— А, знаю! — воскликнул Валерий примерно так же, как Архимед выкрикнул когда-то «Эврика!» — Знаю, знаю… Это Санкина надписи ему сделала. Она очень красиво рисует и пишет…

— Ты-то откуда знаешь? — сдержанно спросил Женя.

Валерий в ответ лишь пожал худыми плечами, как бы говоря: «А вот знаю! Это вы ни черта не знаете… Бестолочи!»

— А кто это — Санкина? — снова спросил Евгений, недоуменно вылупив свои любопытные глаза.

— Не знаешь? — Валерий явно разохотился. — Ну, Галка Санкина, с третьего курса, кажется… а может, с четвертого. Да видел ты ее сто раз — длинная такая!

— А, видел, видел, — закивал Евгений, — и вправду, высокая очень. Волосы у нее еще такие вроде как блондинистые, но с таким сероватым оттенком, да? Ничего, симпатичная девушка… А чего она у нас-то забыла? — он повернулся к Владу. — Ты ее позвал, что ли?

— Да нет, — буркнул Влад, которому этот разговор становился все более неприятен. Они обсуждали женщину, перед которой он благоговел, и обсуждали так непринужденно, будто речь шла о скаковой лошади. — Она сама заглянула. Случайно.

— Случайно? — усмехнулся Евгений. — Ну-ну… Бывает.

Валерий прыснул в кулак. Влад начал не на шутку злиться.

— Что смешного?

— А? — Валерий хитро взглянул на него сквозь стекла очков. — Да ничего, ничего… Ты не злись только, ладно? Я же не в насмешку, я по-дружески. Послушай, Влад, эта девчонка не для тебя. Ты как-нибудь стань рядом с нею и посмотри на нее и на себя. Только критически…

— А в чем дело? — набычился Влад. — Я что, какой-то уродец или, может быть, карлик?

— Ну не карлик, конечно, — снисходительно улыбнулся Валерий, — но рядом с такой девчонкой ты совсем не смотришься… уж поверь мне.

— Может быть, ты смотришься?! — угрожающе прошипел Влад.

— Э! — предостерегающе крикнул Евгений. — А ну, перестаньте! вы тут поссорьтесь еще из-за девчонки, которой наверняка на вас обоих наплевать! А то — ишь, как ерши все равно…

— Да при чем тут я? — отмахнулся Валерий. — Рядом с Галкой я тоже не смотрелся бы… Но ведь это не я ее в комнату в отсутствие соседей приглашаю, а ты!

— Ты глухой? Или дурак? Я же русским языком сказал — она сама заглянула! Мимо шла и…

— Мимо шла, — передразнил Валерий. — В мужской туалет, наверное?

— Придурок, — злобно процедил Влад сквозь зубы.

— Валер, оставь его в покое, — снова вмешался Евгений. — Влад большой мальчик, и сам разберется. А если наше мнение ему понадобится, вот тогда он нас и спросит. А то разговор у вас пошел нехороший… Дурацкий какой-то разговор.

Валерий в ответ лишь пожал плечами и замолчал. А Влад еще раз убедился, что о Гале лучше ни с кем не заговаривать вообще. Даже с друзьями. Ничего хорошего из этого не выйдет.

Получив столь лестный отзыв о себе в сравнении с Галиной Санкиной, Влад спустя всего несколько дней случайно раздобыл еще одну весьма странную информацию об этой девушке. Источником оной выступил не кто-нибудь, а Толя Ликин, студент 4-го курса и старший по этажу, знающий Галю уже несколько лет.

С Анатолием Влад случайно встретился в электричке, когда вечером ехал из института в общежитие. Поздоровались, присели у окна, разговорились… Была суббота, и народу в вагоне собралось немного. Разговор пошел сперва ни о чем, а потом как-то непринужденно съехал на обитателей 4-го этажа. И прекрасную половину их вспомнили, естественно, в первую очередь. Про жительниц 402-ой комнаты Анатолий рассказал немного, но занимательно.

— Они вдвоем живут: Галка и Светка. Галка, конечно, посимпатичнее будет, хотя впрочем, кому как. Только вот с Галей что-то, похоже, нехорошо…

— Ты это о чем? — спросил Влад, тщательно пытаясь скрыть от собеседника свой явно завышенный интерес.

— По-моему, болеет она чем-то. И серьезно.

Влада такое известие словно огнем обожгло. Этого только не хватало! Что значит — болеет?..

— Да я никогда бы не подумал, — пробормотал он как можно безразличнее. — Красивая, высокая…

— Ну вот видишь, внешность бывает обманчива, братец, — заметил Толя. — Красивая, высокая, а с ней что-то не в порядке. Года полтора назад мы пикник как-то устроили по весне. У нас тут лес ведь замечательный, многие там гулять любят. Пошли веселой гурьбой, человек пятнадцать… Май месяц, солнышко светило вовсю, и очень тепло! Прямо по-летнему. Так вот Галка наша там взяла и в обморок грохнулась! То ли тепловой удар был, то ли еще чего… Может, на солнце перегрелась? Ну не знаю, я не врач. Мы тогда ее до корпуса чуть не на руках несли. От врача отказалась, только Светка ее потом несколько дней выхаживала. Вот тебе и на! Красивая, высокая… А здоровье-то, похоже, слабенькое! Здоровые девчонки в обморок не шмякаются, да еще при такой-то погоде…

Влад был весьма озадачен такой новостью. Он вспоминал, что когда он находился близко около Гали, он будто бы чувствовал, как от нее исходят волны могучей и теплой силы. И вдруг — обморок! Перегрелась на солнце… Несуразица какая-то. Неприятно, конечно.

— Да и вообще они со Светкой странные, — продолжал Анатолий, а Влад вспомнил, что уже слышал точно такое же суждение от своего сокурсника Виктора. — Будто не от мира сего.

— Чем же они странные? — осторожно спросил Влад, и Толя охотно пояснил:

— Ну чем… Учатся обе хорошо, но вот впечатление такое, что кроме друг друга и знать никого не хотят. Всегда они вместе и всегда вдвоем… Ну ладно там, подруги не разлей вода и все такое… Но парней-то уж могли бы себе завести! А я вот не упомню, чтобы… (Влад отметил про себя, что вот это сообщение его нисколько не огорчило. Скорее, наоборот…). В стройотряды не ездят, а ездят куда-то там к себе домой. Они-то из одного города вроде бы… У нас все тут в стройотрядах побывали, а многие и не один раз! А эти — ни в какую. Ну сам посуди, как же можно учиться в институте, и при этом в стройотряд студенческий ни разу не съездить? И страну посмотреть, и деньги заработать нехилые!

Их обеих несколько раз звали! Нет, не едут!

— А может, просто работать не хотят? — предположил Влад. — В стройотряде ведь пахать и вкалывать надо…

— Да нет, тут что-то не то… — ответил Толя. — У нас, знаешь ли, субботники иногда устраиваются здесь, воскресники… Праздники труда, в общем. Так тут они обе — пожалуйста! Впереди всех… что Галка, что Светка! Нет, лентяйками их не назовешь… Тут другая причина, а какая именно — так черт ее знает!

За разговором оба товарища доехали до нужной станции и отправились на автобусную остановку. Беседа незаметно перешла в другое русло… Но полученную информацию Влад намотал на ус: действительно, странно, что красивая и вполне здоровая с виду девушка падает в обмороки от прогулок по весеннему лесу. Возможно, он когда-нибудь узнает причину этого… Все, что так или иначе имело отношение к Гале, вызывало у него живейший, даже какой-то болезненный интерес. А вдруг и вправду эта потрясающая девушка страдает какой-нибудь незаметной с первого взгляда болезнью? Но ведь ее саму об этом не спросишь… Подружка-то наверняка знает, конечно, но ведь она тем более не скажет! А он так хотел бы знать правду! Вдруг он чем-нибудь может помочь? Хотя если действительно имеет место некая болезнь, от него-то какой может быть прок? Не кудесник же он и не чудотворец… И не врачеватель даже.

А с Галиной подружкой Влад неожиданно встретился через пару дней и получил от нее нечто вроде отповеди — тем более странной, что он ее явно не заслуживал! И загадок в результате стало только больше.

В холле, перед лестницей на второй этаж, висел на стене большой ящик, разделенный на множество ячеек по буквам алфавита. В этот заветный ящик сотруд- ники почтового отделения городка складывали письма, получаемые студентами. Причем тем, кто имел фамилию на букву «А», их корреспонденцию клали в ячейку, обозначенную буквой «А»; кто носил фамилию на букву «Б», должен был искать свои письма в ячейке с буквой «Б»… ну, и так далее. Влад имел фамилию на букву «С» — соответственно, адресуемые ему конверты прямиком попадали в ячейку с буквой «С».

Возвращаясь декабрьским вечером из института, Влад подошел к ящику и принялся перебирать конверты в своей ячейке: он ждал письма от родителей, которое, по его представлениям, несколько задерживалось, вызывая у него смутное беспокойство. На сей раз в ячейке оказалось немало писем, и Влад вынул целую пачку, чтобы быстренько просмотреть адреса…

Семенову… Самохвалову… Силкиной… Струковой… Неужели опять ничего? — подумал он с нара стающей тревогой. Мать всегда писала аккуратно и вовремя, а тут молчание… Уж не случилось ли чего? Может, заболели, и мама не пишет, чтобы его не огорчать и не беспокоить?..Неужто придется идти на телефонную станцию и заказывать междугородний разговор? Он с мрачным видом перебирал конверты дальше.

Селиванову… Стадневой… Сарычеву… И вдруг Влад застыл без движения. В руке он держал конверт, от взгляда на который мгновенно испытал трепетное волнение.

«Санкиной Галине Владимировне…» — гласила надпись на конверте в строчке «Кому».

Влад ощутил легкую и сладостную дрожь в пальцах. Он нерешительно переместил конверт в общую пачку, которую держал в другой руке, а затем продолжил перебирать те, что еще оставались в ячейке. Симакову… Солдатовой… О! Силуяну! Это ему… Наконец-то… И надо же, самое последнее лежит! На донышке… Ну, слава Богу! Дождался все-таки письма из дома.

Влад бережно положил вожделенный конверт в сумку, а затем взгляд его вновь обратился к письму, адресованному Гале. Галине Владимировне… Он засунул обратно в ячейку пачку чужих писем и, бережно взяв Галин конверт в правую руку, еще раз перечитал ф.и.о. адресата, словно заучивал стихи: Санкиной Галине Владимировне… И тут его осенило: адрес! Ведь он может просто так, случайно узнать ее домашний адрес! Конечно, это ему абсолютно ничего не дает, но все же… Это же так прекрасно: знать ее адрес… письмо отправлено явно из ее дома, ведь в графе «Адрес отправителя» значится «Санкина А. В.» Мать, наверное, или, может быть, сестра?.. Влад несмело, но в то же время жадно взглянул на обратный адрес: «город Краснооктябрьск N- ской области, улица Пролетарская, дом…»

— А ну-ка, дай сюда, — вдруг раздался приглушенный голос у него за плечом, и в ту же секунду письмо было ловко выхвачено из его пальцев.

Влад вздрогнул от неожиданности и быстро обернулся. Перед ним стояла Светлана — подруга и соседка Гали.

— Чего уставился? — спросила она неприязненно. — Не тебе ведь письмо!

Влад страшно смутился и мгновенно покраснел. Действительно, вышло как-то не очень красиво.

— Да я вот тут письмо получил… — попытался он объяснить Светлане, — от родителей… а потом смотрю, вот и Галино письмо лежит… Ну, я взял — думаю, может, передать ей…

— Не заморачивайся, — холодно посоветовала Света. — Я сама и передам, — и она ловко убрала письмо в свою сумку с конспектами. Затем повернулась и направилась в сторону лестницы. Владу оставалось только растерянно смотреть ей вслед, хлопая глазами и ушами заодно.

Воображение вмиг нарисовало ему неприглядную картину: Света передаст подружке письмо, а при этом не преминет ей сказать, что застала его, Влада, возле почтового сборного ящика с ее письмом в руках! Ишь, он, видите ли, передавать ей собрался… Его кто-нибудь об этом просил?

Нет, этого допустить было нельзя! Кто знает, как отреагирует Галя на подобную вольность с его стороны? Вдруг здороваться с ним перестанет?

И Влад кинулся догонять Светлану.

— Света, постой! — воскликнул он в крайнем смущении. — Честное слово, я ничего такого…

— Я понимаю, что ничего такого, — примирительно ответила Света, — только я думаю, что ты уже большой мальчик, и тебя мама учила, что чужие письма трогать неприлично.

— Это произошло случайно. Я давно ждал письма из дома, а когда перебирал конверты, попалось в руки Галино письмо.

— Послушай, — Света оставалась строга и непреклонна. — Я же прекрасно видела, как ты стоял и внимательно читал обратный адрес на Галкином конверте… И зачем это тебе?

За разговором они незаметно дошли до четвертого этажа, и Влад галантно пропустил Свету вперед, открыв ей дверь в коридор. Здесь их пути расходились в прямо противоположные стороны.

- Да ни зачем, — спокойно ответил он. — Просто посмотрел, и все! Городок этот Краснооктябрьск — не слыхал такого названия… Стало интересно, где это.

- Болтун, — беззлобно заметила Света, но при этом улыбнулась, хоть и весьма скупо. — Никогда так больше не делай. Это нехорошо…

- Я не буду… Только, пожалуйста, не говори Гале, ладно? Вдруг ей это… не понравится.

Света внимательно взглянула на него.

- Ладно, не скажу, — просто сказала она. — Расслабься и успокойся. И вот еще что… Постарайся позабыть про Галю, а вообще лучше тебе ее видеть как можно меньше… так, мимоходом разве.

Влад уже сделал пару шагов по коридору, но слова Светы заставили его остановиться. Он вновь повернулся к ней.

— Не понял… Это лучше для кого? — спросил он не слишком любезно.

— Для тебя, — сурово отвечала Света, и взгляд ее вдруг сделался таким пронзительным, что Владу сделалось как-то нехорошо. Он ничего не ответил, опустил глаза, потом резко повернулся и зашагал в сторону своей комнаты.

Краснооктябрьский район, село Подгорное. Декабрь, 1971 год.

В селе Подгорное этот большой и вполне богатый с виду дом знали все… Впрочем, не только в Подгорном. Его хорошо знали во всех окрестных селах, и в ближайших городах, включая Краснооктябрьск и Зеленогорск. В этом доме жила местная колдунья по прозванию Самсониха.

Самсониха была известна тем, что гадала, врачевала, предсказывала будущее. За свои труды брала как-то нерегулярно и бессистемно: могла взять деньгами, причем цен никаких не назначала, а брала сколько давали; не отказывалась от подношений в виде продуктов — яичек, масла или домашней сметаны, доброго куска говядинки или свининки; а могла и вообще ничего не взять с посетителя, отработав с ним задарма несколько часов кряду, и чем она руководствовалась при столь разном подходе к своим подопечным, что порой собирались возле ее дома в длинные очереди, не ведал никто, кроме разве что Господа Бога и самой Самсонихи…

Колдунья занималась своим ремеслом давно уже, лет двадцать пять, если не более. За это время кто у нее только не перебывал — наверняка вся округа, а бывало, наезжали и из дальних районов области, а то и из других областей даже. Наведывалась к ней и милиция: на каком, мол, основании тут мракобесие разводите, да еще деньги за это берете? Но Самсониха никого не боялась, дело свое знала туго, а нрава она была крутого: не понравившийся ей посетитель легко мог вылететь со двора, как пробка из бутылки! Все помнили историю с одним участковым, который все ходил к ней и грозил ее «привлечь» за незаконную деятельность, от которой за версту разило махровой антисоветчиной; а у самого участкового дома лежала больная жена, и болезнь ее длилась много лет, и все врачи давно от нее отказались, выписав ее из всех больниц «под домашний уход», то есть — медленно умирать. Кто-то убедил милиционера не грозить колдунье попусту, а просить ее жену исцелить лучше. Отчаявшийся мужик отбросил свою гордость и неверие, попросил Самсониху…Р езультат ошеломил всю округу: жена милиционера стала поправляться, ходить начала, и даже — к хозяйству вернулась! И с тех пор участковый этот не то что грозить Самсонихе перестал — пожелай она только, так сам во дворе бы ее дежурил, покой ее охранял бы пуще самого верного пса!

Неудивительно, что Самсониха жила в достатке и в почете, окруженная всеобщим благоговением и молчаливой признательностью, и хотя злых дел за нею никто и не помнил вроде, тем не менее многие Самсонихи побаивались… Почему? Видно, были люди, которым она беспричинный страх внушала, хотя, по правде сказать, без причины не происходит ничего…

Стоял декабрь, снегу намело до самых крыш, и несмотря на это, во дворе колдуньи собрался народ. День выдался хмурый и для зимы теплый — градуса два-три с минусом. А потому люди ожидали прямо во дворе — благо мороз особо не донимал. И когда Антонина вошла в высокую калитку, она сразу увидела несколько человек, сидевших на лавочке у входа в сени, да еще один мужик пристроился возле поленицы дров, подставив себе в качестве сиденья толстый чурбан. Антонина окинула взглядом посетителей, поздоровалась смиренно, спросила — кто последний будет.

— Я последний! — отозвался мужик на чурбане.

— Так я за вами буду… — робко сказала Антонина. — А много ли времени ждать, никто не знает?

Никто не ответил, одна женщина в ответ лишь неприветливо хмыкнула. Пожилой мужик, сидевший ближе ко входу, покачал седой головой, ответил добродушно:

— Так кому то ведомо, голубушка! С одним она за десять минут управляется, а с иным и час, и два может просидеть! Пришла, так уж жди себе, а озябнешь — ножками потопай, ручками похлопай, или в другой раз приходи! Тут все со своими нуждами сидят, праздных-то никого здесь нет.

— Новый год скоро, так потому и народ подобрался, — участливо заметила Антонине благообразная старушка. — А то в церкву сходи, там отстоишь, потом к батюшке подойдешь либо без очереди, либо с малой очередью… Авось поможет батюшка-то…

— За совет добрый спасибо, — холодно отозвалась Антонина, — да только была я в церкви, и не раз. Не помогло мне… Видать, Бога прогневала я сильно. Или попы такие — ничего сделать не могут.

— Так тут собираются как раз те, кому попы помочь не могут! — сказал мужик на чурбане. — Может, оно и грешно к ворожее-то обращаться, так что делать, коли священник не помогает, только даром денежку берет!

— Сиди уж! — осадила мужика старушка. — Грешно ему! Коли грешно, так и нечего торчать здесь, только время у добрых людей отнимать! Матушка Самсониха все делает с Божьей помощью. А не от лукавого, ясно? Если веры в силу ее нет, так и нечего тут сиднем сидеть, дьявола тешить…

— А по мне неважно, с чьей там помощью, лишь бы помогла! — вызывающе крикнул мужик с чурбана.

Антонина молча слушала эти незатейливые споры, и лицо ее, и без того хмурое, становилось еще мрачнее. Она только плотнее застегивала у горла телогрейку, да то и дело поправляла на голове пуховый платок…

Ждать пришлось долго, однако и ее долгому ожиданию пришел-таки конец. Мужик с чурбана времени занял хоть и немало, но ушел довольный, подмигнув Антонине: мол, не боись, сестренка! Антонине сразу сделалось даже как-то повеселей… Однако, едва она вступила в теплые сени, как ее сразу же одолела привычная уже робость.

Осторожно постучала в дверь, несмело вошла… Оказалась в чисто убранной горнице, устланной мягкими дорожками. В двух шагах впереди нее стоял стул для посетителей. Напротив за столом, убранным белой скатертью, восседала хозяйка. На окнах — чистые светленькие занавески, в красном углу несколько икон. И все… Никаких тебе там черепов, перевернутых крестов, черных котов, черных свечей и прочих колдовских штучек. И невольно думалось — почему же Самсониху называют колдуньей? В слове-то этом изначально заложен явно негативный смысл!

Однако ничего этого Антонина подумать просто не успела, ибо вниманием ее всецело овладела хозяйка… И хотя Самсониху она видела не впервые, бедную женщину мгновенно охватил страх. Господи, ну до чего же она огромна! Перед Антониной восседала женщина громадного роста, которая даже сидя, производила впечатление этакого колосса — большая голова с тяжкой темно-русою косой, переброшенной за спину; плечи словно бревна… а руки! Антонине показалось, что кулаки у Самсонихи величиной едва ли не с ее, Антонинину голову каждый! Пальцы длинные, могучие, с квадратными плоскими ногтями. Казалось, Самсонихе ничего не стоит взять голову Антонины в одну только руку, да сдавить этими пальцами, и голова ее тут же треснет и расколется, как гнилой орех.

Самсониха молча смотрела на вошедшую тяжким, немигающим взглядом, и глаза ее будто прожигали огнем — да так, что все заранее заготовленные слова вмиг вылетели из головы Антонины прочь, не оставив и следа! Испуганная женщина ощутила себя жалкой, никчемной букашкой, не способной даже слова вымолвить, пока ей того не позволят! Она так и замерла под взором этой великанши, смиренно ожидая, пока та первая скажет ей свое слово…

— Зачем пришла? — грозно спросила Самсониха без какого-либо намека на вежливость. Голос ее был под стать ее облику: будто гром небесный рокотал вдалеке. Она не предложила Антонине даже раздеться, хотя в горнице было очень тепло, и сама она сидела в домотканном платье. Сесть на стул для гостей тоже не предложила.

— За помощью… пришла! — задыхаясь, вымолвила Антонина, чувствуя, как душа ее уходит в пятки. Дабы обрести хоть какую-то уверенность, она торопливо развязала платок, расстегнула пуговицы на телогрейке. Самсониха не обращала на ее суетность никакого внимания.

— За помощью? — спросила она с недоброй усмешкой. — Так ведь ты уже, милая, приходила ко мне за помощью… В шестьдесят седьмом, тоже зимой это было. Али запамятовала? Приходила ко мне, дочку приводила… пригожую такую. Галкой ее звали, — голос Самсонихи неожиданно потеплел, но тут же снова сделался грозным и холодным. — Ты может, и забыла, а я вот помню! Ты тогда ответ от меня получила! Ну, и чего опять приперлась? Зачем время отнимаешь? Или что другое услышать от меня хочешь? Не будет тебе ничего другого…

Глаза Антонины забегали по углам горницы, как встревоженные мыши. Она совсем растерялась. Не думала она, что Самсониха запомнит первую их встречу, ведь она была четыре года назад! За это время столько народу у нее перебывало, и на тебе — помнит! И дочку помнит, даже имя не забыла! Вот уж действительно, ведьма — она и есть ведьма! Спаси Господи…

— Матушка… — слезливо простонала Антонина, — не погуби! Не к кому мне больше идти-то, кроме тебя! Ну что мне делать-то, горемычной, научи, подскажи! Ты ведь если поможешь, так поможешь! Что же такое творится с моей дочурочкой, с моей кровиночкой… Ведь взнуздал ее нечистый, сил никаких нет, как взнуздал! Страшно мне жутко как… И за нее, и за себя страшно! Сейчас она в Москве у меня… в институт поступила, на инженера-архитектора учится… уже годок учиться осталось, и закончит. А я ее боюсь, как чумы… Коли порча на ней, так помоги, защити, отведи беду неминучую… я никаких денег не пожалею, что хошь для тебя, родимой, сделаю, служанкой-рабыней твоей стану, только помоги, матушка!..На коленях тебя молю… Не погуби отказом-то, не оставь меня, горемычную…

Антонина тут же рухнула на колени и поползла по ковровой дорожке, норовя припасть к Самсонихиной ноге, приложиться к ней, будто к иконе. Но великанша не дала ей дотянуться до себя.

— Довольно! — рявкнула Самсониха громовым голосом, да так хватила кулаком по столу, что старое дерево загудело-застонало от удара. — Встань! Нечего мне тут коленками по полу елозить, у меня и без того чисто… Подымайся, говорю!

Антонина, перепуганная ее громовым криком, торопливо вскочила на ноги. По щекам женщины обильно бежали слезы. Она не сводила с колдуньи полных ужаса и неподдельного отчаяния глаз, и Самсониха, кажется, немного смягчилась.

— Вон стул стоит, видишь? — сказала она хмуро. — Присядь, не торчи перед глазами, как бельмо.

Это был уже добрый знак. Антонина робко присела на краешек. Не сводя глаз с хмурого, как декабрьский день, лица колдуньи, заискивающе прошептала:

— Я ведь не с пустыми руками-то пришла… Вот денежку принесла тебе, матушка… — Антонина залезла рукой в карман кофты, прыгающими пальцами достала несколько десятирублевок, сложила их вместе, аккуратно положила на середину стола. — Это задаток пока… Все, что дома у меня было…

— Заткнись! — прозвучал короткий ответ, будто кнутом щелкнули.

Антонина испуганно умолкла.

Пока Самсониха угрюмо и сосредоточенно молчала, уставившись глазами в стол, Антонина немного успокоилась. Она вдруг погрузилась в воспоминания о своем первом визите в этот дом…

Мытарства Антонины начались еще в 1965 году, после того, как Галка чуть не убила ее, так шмякнув о кухонный пол, что сбежались соседи. После этого она стала панически бояться дочери. Поведения Галки теперь никак нельзя было предсказать: то она вела себя кротко и покорно, как это всегда было раньше, а то вдруг становилась грубой и жесткой; да ладно бы только это! Она всерьез говорила матери, что хочет ее убить. При этом не вызывало сомнений, что сделать это ей — раз плюнуть! И откуда только у Галки сила бралась такая нечеловеческая… Антонина знала, что стоит Галке только пожелать — и она ее, Антонину, в бараний рог скрутит, веревку из нее совьет! Антонина жила в вечном страхе, ночами не спала с перепугу. Часто ночью просыпалась и видела дочку, сидевшую рядом с ее постелью и смотрящую на нее… молча! Да смотрящую такими страшными глазами, что у Антонины сердце останавливалось; и даже если Галя утром была ласкова и терпелива, ее жуткие глаза, увиденные ночью, преследовали Антонину весь день. Антонина и задабривала дочку, и по душам говорить с нею пыталась, и так вокруг нее вертелась, и этак… Галя не спорила, не возражала, даже утешала ее! Но спокойнее Антонине не становилось. В Галке будто уживалось две души — одна была Галкина, добрая и чуткая, совершенно незлобивая, а другая… Антонина и представить себе не могла, кто эта другая… И тогда Антонина чувствовала себя на грани жизни и смерти, будто ходила над пропастью.

Мать с дочерью стали ходить по врачам. Все без толку, врачи ничего не находили — Галка была совершенно здорова! Один профессор высказал подозрение на шизофрению… но дальше дело не пошло. Если Галку положат в психбольницу, кто ее потом в институт-то примет? Ее попросту к экзаменам не допустят, и останется она дома, на шее у матери… и чем это для Антонины закончится, не ведает никто. От больницы отказались, стали ходить по бабкам, да знахаркам…

Те и воду какую-то пить ей давали, и заговаривали девушку, и снадобьями всякими-то ее пичкали — все было бесполезно! Становилось даже хуже: припадки у девушки участились, и как-то зимним утром она едва не выкинула Антонину из окна. Стекло разбили, и этим все кончилось: Галка вовремя успокоилась — так же внезапно, как и внезапно вышла из себя.

Потом пришел черед церкви. Антонина в Бога никогда не верила, смеялась-издевалась над верующими, и мысли не допускала, что сама пойдет когда-либо молиться; но — вот пришла беда, и стала она ревностной богомолкой.

И на исповедь ходила, и земные поклоны в церкви била, и службы долгие стояла… все окрестные храмы объездила, что в округе сохранились еще после давних большевистских погромов, и что же? А ничего. То ли священники попадались ей бесталанные, знающие только, как деньги с просящих брать, то ли Господь не желал слышать ее — бывшую атеистку воинствующую. Никакого проку.

Антонина осунулась, похудела, стала пугливой, как робкая лань, боялась даже собственной тени! Стала нервной, вспыльчивой… то плакала тихо в углу, то срывалась на крик без видимой причины.

Тогда-то кто-то и рассказал ей про Самсониху, которая, оказывается, живет недалеко совсем, тут же, в их районе, в селе Подгорное! Рукой подать до нее. Галка закончила школу в 1966 году, и еще год жила дома — в институт побоялись соваться, ибо приступы следовали один за другим. Открылась у Галины и еще одна особенность: неутолимая жажда крови, да не просто крови, а живой, настоящей, человеческой! Особенно она жаждала крови молодых мужчин, в чем как-то легко и призналась ошеломленной матери… В общем, вскоре после встречи нового, 1967 года, поехали мать и дочь в Подгорное к Самсонихе…

И тут Антонину ожидал еще один кошмар.

Приехали, отстояли длиннющую очередь. Правда, времени даром не теряли, много чего наслышались про Самсониху: и там она помогла, и тут она исцелила, и от порчи избавила, и будущее кому-то предсказала, от кого-то беду отвратила… Все делала, разве что мертвых из могил не поднимала. И тогда Антонина поняла: не поможет Самсониха, стало быть — никто уже не поможет.

Колдунья приняла их приветливо, и хоть напугала она Антонину своим громадным ростом и суровым видом, но Галка ей понравилась. Угостила ее Самсониха яблочным пирогом и сказала ей ласково:

— Ты, милая девонька, выйди-ка в сени… а я с мамашей твоей одной поработаю.

Галка послушно вышла, стояла в сенях, кушала пирог. Самсониха же усадила Антонину перед собой, сняла с ее головы платок, расстелила на столе. Долго-долго смотрела то на платок, то на Антонину… А потом вдруг как закричит:

— Вон! Вон пошла!! Прочь уходи, и не оскверняй моего дома! Пошла вон!

Перепуганная Антонина пулей вылетела из горницы. За нею выбежала из сеней не менее испуганная Галка: гнев такой огромной тетки, способной, наверное, убить человека одним ударом, мог привести в трепет кого угодно.

— Пошла вон! — орала с крыльца Самсониха. — И никогда больше не приходи! Тварь! Мразь… Как же тебя земля до сей поры носит? Во-о-н!..

Люди в очереди шарахались от Антонины, как от зачумленной. Бывало, что Самсониха отказывала кому-то в помощи, и по разным причинам, но такого шумного изгнания просящего здесь не видели никогда…

Недоумевающая Антонина вместе с насупившейся Галкой вернулись домой. Всю дорогу ехали молча. Вечером за ужином Галка сказала Антонине ни с того, ни с сего:

— Мать, ты успокойся… Я тебя убью, и не просто убью, а стану мучить долго и страшно. Рассказать тебе, как я это сделаю? Ты умрешь, и Господь за муки твои лютые примет тебя к себе. Мученицей станешь! И все кончится, тебе будет хорошо…

И запила свое высказывание горячим чаем, заела свежим печеньем… Как будто рассказала, какие таблетки от головной боли матери купит! А Антонина уже тогда едва не умерла от одних этих слов своей милой и доброй дочурки.

Однако потом — странное дело! Вроде бы все стало налаживаться… Припадки у Гали как будто прекратились, она снова стала внимательной и доброй. К лету она сделалась такой, как была раньше! Антонина думала — как же так? А может, то, как повела себя Самсониха, не что иное, как особый ритуал, которым нечисть из человека изгоняют? И ее слова адресованы были не ей, Антонине, а бесу, что в ее дочери сидел?… Антонина не знала, что и думать.

Но факт оставался фактом: Галка шла на поправку, причем быстро! В конце лета она поехала в Москву вместе с подружкой Светланой; обе успешно сдали экзамены, поступили на первый курс. Антонина была счастлива, летала как на крыльях, будто вновь обрела жизнь… Хотела поехать к Самсонихе, отвезти ей в благодарность продуктов, да гостинцев, да денег дать; тогда-то она ей ничем не заплатила!..Собиралась, да все никак. А следующим летом Галка со Светкой домой приехали. Антонина не могла на дочь налюбоваться: какой же она стала красавицей — рослая, пригожая, статная… Всем на загляденье! И в эти каникулы Галка вдруг ей сказала, что приехала не навестить ее, а убить. И по ее глазам поняла Антонина, что дочь — или кто там в ней «сидел» — не шутит! Ей пришлось валяться у Галины в ногах, умолять ее о пощаде, выпрашивать себе жизнь, как великую милость, хотя бы до следующего раза… Галка все-таки вняла ее мольбам. Сказала:

— Ну ладно, уговорила… Умеешь уговаривать. Поживи еще… пока.

На другой день Антонина попала в больницу с нервным расстройством. Галка уехала в Москву как ни в чем не бывало… а мать отвалялась в больнице три месяца, и домой вернулась уже полной развалиной.

И снова жизнь Антонины превратилась в сплошной ад. Спасало лишь то, что дочь жила вдалеке… Но Антонина с ужасом ждала дня, когда Галина приедет. Каждый ее приезд мог означать для Антонины конец жизни. Она не могла понять, откуда у дочери такое навязчивое желание — убить ее. Да, она была не самой лучшей матерью, но ведь бывают и куда хуже! Их-то не убивают! А может, все-таки "эта" Галка ей и не дочь вовсе, а вместо нее к ней приезжает кто-то неведомый в Галкином образе? Антонина хотела кричать от ужаса, хотела спасаться, но куда бежать, где прятаться — она не знала.

Она писала Галке письма, полные слезных признаний в материнской любви, пыталась разжалобить ее, пыталась в письмах вспоминать какие-то волнительные эпизоды из их прошлой жизни, из Галкиного детства… и приходила в еще больший ужас, осознавая, что вспомнить-то было особо и нечего…

Она промучилась еще три долгих года, за это время Галина приезжала три раза, и всякий раз у Антонины добавлялись седые волосы… Она ждала Галку не как дочь, а как судью и палача в одном лице… Антонина усыхала после приезда дочери даже, если ее визит проходил вполне благополучно. Но ожидание лютой расправы со стороны дочери, ожидание — вечное, мучительное, изнурительное совершенно уничтожало ее. Порой она желала, чтобы Галина ее наконец-то убила… и все бы закончилось. Может, тогда наступил бы наконец покой…

В конце концов Антонина не выдержала: Галке оставалось учиться чуть больше года, и как повернется все дальше, не знал никто. Антонина все же решилась вновь поехать в село Подгорное…

…Самсониха словно бы очнулась. Приподняла голову, устремила на Антонину немигающий и пронизывающий взгляд. Женщина почувствовала, как пересыхает в горле, и страх сжимает сердце. Теперь она ждала слов колдуньи, как подсудимый ждет своего приговора.

- Ну вот зачем ты пришла? — тихо спросила Самсониха. — Разве я тогда не сказала тебе — больше не приходи? Разве не сказала? Не могу я помочь тебе! Даже если бы и хотела.

- Господи! — вскричала Антонина тяжким стоном. — Ну кто ж тогда мне поможет? Кто меня от смерти лютой защитит? Что ж мне теперь делать-то?..

- Не знаю я, что тебе делать, — пожала Самсониха могучими плечами. — Видит Бог, не знаю. Грех на тебе страшный… неискупаемый грех. Никто тебя от него не избавит. До конца его и неси.

- Да неужто?..Да что за грех-то такой? Кому я худо сделала-то?

- А ты… не помнишь? — Самсониха даже откинулась на стуле, и он жалобно скрипнул под ее могучим телом. — Не знаешь, кому? Так может — тебе напомнить?

- Не знаю… не знаю я, какой за мной грех! — рыдая и мотая головой, стенала Антонина. — видит Бог, не знаю, не ведаю…

- Ну так давай вспоминать, — зловеще сказала Самсониха. — У тебя дочка Галя есть… которую ты нынче боишься пуще смерти. А отцом ее кто был?

- Владимир… — прошептала Антонина.

- А до Владимира… был у тебя муж?

- А-а? — протянула Антонина, кинув на Самсониху взгляд, полный смятения.

- Был, спрашиваю?! — закричала Самсониха в голос.

- Был… — проскулила Антонина.

- Где он? — жестко спросила великанша.

Антонина завыла по-звериному, зарыдала, переходя на истошный бабий вой.

— Матушка-а! Это было так давно-о! Так неужто мне погибать теперь через то-о…

— Ну вот… Вижу, что вспомнила, — сухо сказала Самсониха. — Могу и дальше сказать-напомнить то, что в первый твой приход ко мне узрела… Сорок седьмой год… Зеленогорск… вокзал… оркестр военный… Дальше говорить надо?

— Не надо!не надо… — Антонина корчилась на столе, будто ее пытали каленым железом. — Ой, матушка!..Не погуби!..Помоги!..Спаси меня… До самой смерти грех тот замаливать буду-у!..Только спаси меня, от демона в дочкином образе только спаси-и!..Христом богом…

— Что? — воскликнула Самсониха, наклоняясь над ней. — Замаливать будешь? Грех замаливать будешь? Да перед кем же?..

— Перед Богом… Он милостив, Он простит, только спаси-и!..

— Да с чего ты взяла, дура безмозглая, что Он тебя простит-то? — гневно усмехнулась Самсониха. — Бог, Он тебе кто, добрый дедушка, что ли? Ты сопли распустишь, помолишься, да попросишь хорошенько, а там, глядишь, Он тебя и простит? И дальше грешить можно — так что ли? Это вас попы, видно, так учат… Не-е-т, моя милая! Все не так! Кто есть Господь? Порядок вселенский, вот кто! И у порядка этого законы есть непреложные! И если законы эти нарушить, то и жизнь твоя порушится, ясно? Ты закон тяготения знаешь? Из дому выходя, не в окно вылетаешь, а в дверь выходишь, ибо ведаешь: в окно полезешь, шею себе свернешь! По закону тяготения… И ты этот закон свято соблюдаешь! А есть еще законы Божеские! И если их не соблюдать — тоже шею себе свернешь! И никто не поможет… Так что не Господь тебя, сама же себя и наказываешь! Попрала закон Божеский, грех совершила тягчайший, все плоды греха твои! По воле своей поступала, никто не неволил! И неча на Бога теперь вину свою возлагать. Сама нарушила — вот тебе последствие! Дочкой твоей демоница завладела…! Вот и неси теперь грех свой до самого конца… А теперь уходи! Довольно я с тобой тут рас- сусоливала, а там люди добрые от меня помощи ждут …

— Матушка-а!.. — вновь завыла Антонина. — Родимая, милая!..Помоги, спаси-и!..

— Вон пошла! — закричала Самсониха так страшно, что Антонина с перепугу опрометью метнулась к двери, ибо ей показалось, что великанша хочет ее ударить, да так ударить, что только мокрое место останется.

— Больше не приходи! — крикнула Самсониха вслед. — А ну, стой! — Самсониха махнула ладонью по столу, и четыре красные купюры замелькали в воздухе, кружась и плавно опускаясь на пол горницы. — Деньги свои забирай! Не надо мне твоих поганых денег…

…Антонина выскочила на крыльцо, сбежала по ступеням, воя, как раненый зверь, бросилась к высокой калитке. Люди, ожидающие в очереди, смотрели ей вслед испуганно и недоуменно…

Ближнее Подмосковье. Декабрь, 1971 год.

Стремительно и незаметно приближался Новый год, а у Влада еще не хватало одного зачета по черчению. Его надо было во что бы то ни стало получить до праздников, ибо первый экзамен был назначен уже на четвертое января. А без зачета по черчению Влад не мог заиметь заветного штампа в зачетной книжке с надписью «Допущен к сессии»…

Он привычно корпел над последним чертежом в своей комнате, работая все тем же ужасающим способом — сидя на кровати за чертежной доской, полулежащей на столе. Чертеж надо было сдавать завтра! И еще надо было сделать надписи… а он вообще не приступал к ним!

И дело не в том, что необходимо было провести за доской предстоящую ночь. К этому Влад уже был привычен, хотя и не любил практику ночных бдений.

Но что поделаешь! Еще в школе мама частенько замечала ему, что он страдает неорганизованностью. Нечто подобное говаривала ему и классный руководитель… Он мог бы проработать всю ночь и сегодня, но надписи оставались его слабым местом до сих пор, и даже потратив на них ночь, он не смог бы их сделать качественными. А стрелки часов неумолимо приближались к полуночи…

И вдруг его осенило: Галя! Вот кто мог ему действительно помочь!

Конечно, было одно «но» — позднее время. Правда, Влад уже давно усвоил, что полночь в студенческом общежитии негласно считалась детским временем, так что можно было особо и не стесняться. Но есть еще и закон подлости, который никто не отменял, а по этому закону девушки вполне могли лечь спать пораньше именно сегодня… И тогда — пиши пропало!

После некоторых колебаний и взвесив все «за» и «против», Влад все же решился. Он вылез из-под доски, откнопил от нее почти готовый чертеж и, бережно свернув его в рулон, направился в противоположный конец длиннющего коридора. Подойдя к двери 402-ой комнаты, Влад с облегчением заметил, что из-под дверного полотна пробивается свет(в коридоре царил полумрак, и полоска света отлично и четко просматривалась). Постояв немного возле двери, молодой человек прислушался: из комнаты доносился негромкий говор. Тогда Влад совсем уже успокоился. Он вполне уверенно постучал.

— Да-да, входите! — ответили изнутри. Голос принадлежал Свете.

— Девушки, добрый вечер! — Влад толкнул дверь. — Вы, я вижу, еще не спите…

Он вошел в комнату. Галя сидела за столом ко входу спиной, а Света стояла перед ней и наливала подруге в чашку янтарный чай. У старшекурсниц в комнате было так тепло и уютно, что Влад невольно мысленно сравнил этот уют с вечным беспорядком в его комнате, который регулировался лишь регулярно инспектирующими этаж санитарными тройками. И сравнение это было явно не в пользу мужской комнаты. У девушек была даже наряжена маленькая елочка с гирляндой.

— Вообще-то ночь уже, — довольно хмуро заметила в ответ Света. — Надеюсь, у тебя есть серьезная причина беспокоить нас в такое время?

Влад покорно выслушал эту маленькую отповедь.

— Прошу прощения, милые дамы, — смиренно ответил он, — но причина и вправду серьезная.

Галя повернула голову к двери и приветливо улыбнулась.

— Ну, входи, раз серьезная, — сказала она. Света при этом бросила на подругу предупреждающий взгляд, но тут же пожала плечами, будто говоря, что ей все равно.

— Давай к столу, — пригласила Галя. — Чаю с нами выпьешь.

Влад бросил мимолетный взгляд на накрытый стол — чашки, заварной чайник, ложечки, плетеное блюдо с печеньем, простенькие, но вкусные конфеты… «Василек», кажется. Чистая голубая скатерка… Уютный стол так и манил к себе, но Влад был вынужден лишь сокрушенно покачать головой.

— Я бы не отказался, да вот… в общем, беда у меня.

— Да ладно! — беспечно бросила Галя. — Что еще за беда?

— Зачет последний завтра сдать надо, — пояснил Влад виновато. — Черчение… А у меня с надписями полный абзац… А если черчение завтра не сдам, так меня к сессии не допустят… А если к сессии не допустят, так…в общем, понятно. Об этом ни думать, ни говорить не хочется.

— Подумаешь, — фыркнула Света. — Отчислят, ну так поедешь домой, только и всего…

Влад метнул на Светлану раздраженный взгляд. Она явно мешала разговору и, судя по выражению ее темных глаз и многозначительным паузам, делала это намеренно. Владу было только непонятно, с какой целью… Понятно было одно: с ее стороны это было продолжение их недавнего разговора на лестнице и в коридоре.

— Да погоди ты, Светка! — одернула ее Галя. — У парня и впрямь проблемы, а ты тут со своими замечаниями… Это мы с тобой можем отчисляться и еще поступать снова аж до 35-ти лет, а у него такой возможности не будет. Вылетит пробкой из института, так его в армию тут же и заберут…

— Галочка, забирают в милицию! — отозвалась Светлана с издевкой, — а в армию у нас призывают! Ему это только на пользу пойдет, хоть дисциплине научится, ответственности…

Влад раздражался все больше и больше — он уже с трудом сдерживал себя. Однако он явился сам, его никто сюда не звал. Так что придется терпеть… Он ограничился только злобным взглядом, но от Светланы получил ответный взгляд, который будто бы говорил ему: «Идиот… я для тебя стараюсь! Какого черта ты пришел?..»

Влад понял это по-своему.

«Ну чего она бесится? — подумал он. — Что за язва такая… Ревнует она Галю ко мне, что ли? Это можно было бы понять, если Светка была бы парнем. А так… ну чего она?..»

И ему вдруг вспомнилось, как еще в школе он слышал, что бывают такие девушки, которые… ну в общем, испытывают к другим девушкам чувства, которые подобает испытывать мужчине к женщине или женщине к мужчине…Такие девушки даже именуются как-то мудрено, кажется, по названию какого-то острова… греческого вроде… Лемнос… или Лесбос… точно он не помнил. Зато помнил, что девушки эти крайне нетерпимы к лицам мужского пола, если те начинают оказывать внимание их возлюбленным. Даже убить иногда могут! А может быть, Галя со Светой как раз и есть такие вот… как их там… ну, в общем, такие девушки? При этой мысли Владу сделалось как-то нехорошо. Надо бы поаккуратнее с этой Светланой, а то неровен час, подстережет где-нибудь за углом, да и вломит по башке чем-нибудь тяжелым… Черт знает, какие там тараканы у нее в голове!

Галя-то всегда любезна, улыбчива, снисходительна, а эта — бука какая-то, смотрит исподлобья, неприветливо, настороженно… Можно подумать, она охранницей при Галине состоит…

А вслух он сказал:

— Галь… я подумал, может, поможешь надписи на листе сделать, а?..Я могу конечно и ночь просидеть, но ведь все равно у меня надписи-то вкривь и вкось получатся…

— Помогу, — просто сказала Галя. — Ясно, дело-то не шуточное, как же не помочь! Только мы со Светкой чаю сперва выпьем, ладно? А то у нас уже налито, не оставлять же…

— Конечно, конечно! — поспешно согласился молодой человек. — Я подожду…

— Свой лист можешь положить вон туда в закуток, — и указательный палец Гали с длинным ярко-красным ногтем указал Владу на цветастую занавеску. — Там у нас чертежный уголок…

Влад сунулся, куда ему было указано. В закутке и вправду оказалось все для удобного черчения: стоял еще один столик, на нем была закреплена чертежная доска и кульманское приспособление с рейсшиной. На стене висело большое зеркало, так что Влад увидел себя в нем почти целиком. Зачем тут зеркало, ему было не очень понятно, однако… женщины есть женщины! Но чертить было весьма удобно: можно было делать это стоя, как в бюро, только немного наклонившись вперед, и присесть можно было тоже; оставалось только гадать — кто это все так удобно устроил? Неужели они сами?

— Может, выпьешь все-таки чаю? — донесся до него голос Гали. — Все равно ведь сидишь там, томишься в ожидании, так лучше иди к нам уже!

Влад согласился не без колебаний. Присутствие Светы с ее взглядами, полными молчаливого упрека, сильно стесняло его. Он подошел к столу, присел с краешку… Света по знаку Гали тотчас налила ему чаю, при этом лицо ее выражало только кроткое смирение. Он взял конфету и выпил чашку крепкого ароматного чаю без сахара.

— Ну вот! — удовлетворенно заметила Галя, довольно потирая свои красивые белые ладошки. — Чаю попили, теперь можно и делом заняться! Света, ты, пожалуйста, убери здесь все… а я помогу нашему гостю.

— Хорошо, — смиренно отозвалась Света. Владу показалось даже, что она всегда готова выполнить любое распоряжение Гали, в чем бы оно ни состояло. Однако он тут же подумал, что это всего лишь мимолетное впечатление.

— Ну что ж, — сказала Галя, поднимаясь из-за стола. — Пойдем… студент!

Она прошла за занавеску, Влад последовал за нею.

— Садись, — Галя указала рукой на табуретку перед доской.

— Мне садиться? — слегка удивился Влад.

— Да, тебе, — отвечала Галя. — Ты думал, я сама сделаю тебе надписи, голубчик? Нет, дружок… если я и делаю такое для кого-то, то лишь один раз. Я буду тебе только помогать, а писать будешь сам.

Влад был немного разочарован: по его мнению, ситуация была слишком серьезна, чтобы устраивать подобного рода эксперименты. Он надеялся, что Галя сама быстренько напишет все, что нужно, и останется только провести кое-какие линии. Но Галя, видно, решила по-другому, и у него не было ни желания, ни воли возражать ей. Ведь это он пришел к ней за помощью, а не она к нему.

Она стояла над ним, почти к нему вплотную — такая высокая, статная, прекрасная… Занавеска была плотно задернута, и в этом крошечном закутке они были только вдвоем. В какой-то момент Владу показалось, что сейчас она наклонится к нему, возьмет его голову обеими ладонями, сдавит ее и вопьется в его губы долгим, упоительным поцелуем… От этой безумной фантазии все вдруг поплыло перед его глазами, на лбу выступила испарина.

— Вот тебе рейсфедер, — донесся до него голос Гали. — Я его заправила…

Только сейчас он заметил, что принесенный им лист уже прикноплен к доске… Когда Галя успела это сделать, он не представлял. Или он отключился на несколько секунд?

Галя пристроилась позади него и склонилась над ним. Она была одета в спортивные брюки и видавшую виды темно-синюю футболку. Когда Галя наклонилась над его головой и плечами, ее упругие груди подались вперед и коснулись его затылка… Она накрыла его сверху своим телом, и у него плавно закружилась голова. Во рту тотчас пересохло, как в пустыне.

Галя положила перед ним листок с текстом.

— Ну же… начинай! — сказала она. А вернее — приказала!

— Галя, да ты что? — попробовал он возразить Влад. — Я боюсь… Я же испорчу лист с уже готовым чертежом!

— Не испортишь, — сказала она, как отрезала. — Начинай писать! Я кому сказала?

Влад неуверенно провел тонкую линию первой буквы. Она получилась неровной и дрожащей.

— Что у тебя руки-то трясутся? — возмутилась Галя. — Кур воровал, что ли?

Она склонилась над ним еще ниже и положила правую ладонь на его руку, в которой был зажат рейсфедер. Сжав своими пальцами его кулак, она завладела его рукой и принялась водить ею по поверхности листа — медленно, методично и равномерно. При этом Галя не сжимала его руку, а просто держала ее; однако Влад всей спиной ощущал идущую от нее такую волну теплой и грозной силы, что от этого сердце его задрожало; ее грудь по-прежнему касалась то его затылка, то его шеи… и тут его мужской орган, что доныне мирно пребывал в положенном ему месте, вдруг резко ожил, воспрянул и начал неистово рваться наружу, словно хотел пробить плотную ткань тренировочных штанов. Влад перепугался до смерти: а вдруг Галя это заметит — как она отреагирует? Отвесит ему мощную пощечину и выпроводит вон? К счастью, видно, от испуга хозяина "приятель" Влада несколько поубавил пыл, остановился в своем росте и вроде как малость успокоился, при этом оставаясь, впрочем, в полной боевой готовности.

«Вот черт! — подумал Влад, чувствуя, как по шее катится капля пота. — Очень-очень вовремя…»

Похоже, Галя ничего не заметила. Она сосредоточенно водила рукой Влада по листу ватмана, тихонько приговаривая ему в ухо:

— Вот так… хорошо… молодец… видишь, как у нас хорошо получается? А говорил — не можешь…

Ее мягкий теплый голос завораживал, вводил в некое подобие транса и сильно возбуждал одновременно. Влад ощущал себя так, словно его несли ласковые волны, несли в какие-то неведомые дали, и он как бы растворялся в этих волнах. Казалось, никогда ему не было так хорошо… И буквы получались на удивление ровные, одинакового размера, с одинаковым наклоном — все одна к одной!

И трудно было понять, кто же их все-таки выводит: он или она?..

Работа над чертежом продолжалась не менее двух часов. Когда была закончена последняя буква, Влад чувствовал себя совершенно вымотанным, но невероятно довольным.

— Ну вот, — удовлетворенно заметила Галя, кладя рейсфедер на подставку. — А говоришь, не можешь! Смотри, как хорошо получилось!

— Галя, но ведь это ты водила моей рукой! — воскликнул Влад. — Сам я никогда бы так не написал!

— Но ведь писал ты! — с улыбкой возразила Галя. — Я только направляла и поддерживала… У-у, безобразник… — она, будто играючи, положила ладонь ему на голову, слегка сдавив при этом его лоб своими длинными белыми пальцами…

Влада мгновенно охватило непередаваемое ощущение восторга и сладкого томления; но когда взгляд его случайно упал на висевшее перед ним зеркало, он вдруг увидел в отражении совершенно ошеломляющую и жуткую картину…

Сначала он увидел Галю, возвышающуюся над ним и держащую руку на его голове: при этом ее пальцы обхватывали его лоб. Потом увидел самого себя… и вот тут-то возникло нечто ужасающее…

Он увидел свое лицо, но не такое, каким оно было. Перед его взором маячило неподвижное лицо, принадлежавшее, несомненно ему, но бледное и застывшее, как посмертная маска; веки были скорбно опущены, четко обозначены складки, а из-под Галиных пальцев, чьи длинные ногти, как ножи, немилосердно впивались в его бледный лоб, вниз стекали длинные полоски темной крови, похожие на гигантских дождевых червей… Они пересекали лоб, тянулись по щекам, достигали скул и подбородка; в какой-то миг он испугался, что кровь накапает на лист и неминуемо испортит его, но он не смог наклонить голову — он совершенно не владел ею! И кровавые полосы ползли по его лицу очень медленно, как будто это была… мертвая кровь!

Влад издал горлом некий странный звук, и Галя тотчас склонилась над ним, убрав руку с его темени и опершись ладонью на стол.

- Что с тобой, Влад? — спросила она с легкой озабоченностью. — Тебе нехорошо?

- Н-не знаю! — отвечал он, с трудом ворочая онемевшим языком. — А что?..

- Да ничего… — ответила Галя. — Только ты вдруг побледнел, как полотно, хрипеть начал. А я всего лишь положила руку тебе на голову. Это было… неприятно?

— Господи… да что ты, Галя! — горячо возразил он. — Мне еще никогда не было так приятно…

— Правда? — спросила Галя с чуть лукавой улыбкой. — Значит, все в порядке?

— Да, конечно… Все в порядке… Спасибо тебе, Галя! Но я пойду. Похоже, я немного перенапрягся.

— Бедненький… — и Галя слегка погладила его по голове, причем Влад мелко задрожал всем телом, едва только ее пальцы коснулись его волос.

Она не заметила этой нервной дрожи, или сделала вид, что не заметила.

— Вообще-то тебе и вправду пора: уже два часа ночи. Но мы не зря потратили время. Надеюсь, завтра твоя сдача пройдет успешно… Вернее, уже сегодня.

— И я надеюсь…

Галя отдернула занавеску и пропустила Влада вперед. Со свернутым рулоном под мышкой он направился к выходу.

В комнате был полумрак, горел только маленький ночник, и Влад налетел на стул, отозвавшийся резким грохотом.

— Осторожно! — шепотом воскликнула Галя. — Светка давно спит.

— Извини… — прошептал в ответ Влад, выходя в коридор.

— Доброй ночи, — мягко улыбнулась Галя, закрывая за ним дверь. Ее глаза необычно влажно и даже будто призывно блеснули в темноте.

Влад остался один в громадном длиннющем коридоре, где тускло мерцал дежурный свет. Он постоял несколько минут, приходя в себя, и ощутил, как мелко-мелко трясутся его колени. На лбу высыпали мелкие капли пота.

«Господи… — смятенно подумалось ему. — Что это было?..»

А еще он был совершенно уверен, что Галина этой ночью спать не будет.

И — мучительно захотелось назад, за эту невзрачную, старенькую дверь. И ему стоило невероятных усилий побороть в себе это безумное, дикое, сумасшедшее желание… Влад медленно побрел к себе в другой конец коридора, и этот коридор никак не кончался — он был поистине бесконечен…

Глава 5. Кровный раб

Ближнее Подмосковье. Зима — лето,1972 год.

Новый год Влад встретил в студенческом общежитии, в компании своих соседей по комнате и присоединившихся к ним друзей и однокурсников из двух соседних комнат. Стол накрыли в комнате этих друзей, а для увеличения площадей под снедь и выпивку на столы примостили две чертежные доски, которые вместо скатерти накрыли старыми, когда-то запоротыми чертежами. Так как компания подобралась исключительно мужская, то всякие там изыски полностью отсутствовали: ядром праздничного угощения служила жареная картошка, приготовленная сразу на двух глубоких сковородах; Шурик Волков, один из членов компании и обучавшийся в параллельной Владу группе, был известен на всем этаже своим особым умением жарить картошку — он-то и играл главную скрипку в процессе приготовления этого сугубо студенческого блюда.

Шурик как никто умел порезать сырую картошечку так ловко и рационально, что она никогда не подгорала и всегда хорошо прожаривалась; в ходе жарки Шурик ее подсаливал, периодически заправляя блюдо маслом и сдабривая заранее порезанным лучком и приправами. К новогоднему столу Шурик от души расстарался, и его фирменная картошка оказалась выше всяких похвал — Владу показалось, что такой вкусной жареной картошки он не едал даже дома. К Шуриковой стряпне подавались вполне обычные вареные сосиски под названием «молочные». Других сосисок — немолочных — в ближайших гастрономах не было, как впрочем, и не в ближайших тоже… Хорошо хоть, их вообще удалось достать! Из холодных закусок студенческо — мужской стол украсили присланные кому-то из дома соленые огурчики, маринованные помидорчики, палочки черемши… ну, и конечно, традиционные шпроты в масле, несколько баночек сайры тоже в масле и кильки в томатном соусе. Порезали даже немного варено-копченой колбаски и кусок отхваченного где-то по нечастому везению голландского сыру. Один из ребят принес на общий праздничный стол присланную из дома — зауральского северного города — копченую рыбу.

Все это роскошество пошло «на ура», ибо для обычного советского студента вся эта нехитрая снедь представляла собой истинно праздничное угощение, да если еще под водочку… Водку, кстати, пили не все, и для таких «неженок» были закуплены три литровые бутылки первоклассного вермута. Ну, и конечно, «Советское Шампанское» — так, символически — одна бутылка. Исключительно для того, чтобы достойно проводить год минувший и как следует встретить год наступающий.

За столом посидели хмельно, шумно, весело. Однако Влад все больше пребывал в некотором унынии. К счастью, захмелевшие сотрапезники не слишком обращали внимание на его настроение. Сам же он вряд ли мог вразумительно объяснить свое подавленное состояние, даже если бы его об этом спросили. Возможно, причин было несколько. Прежде всего, Влада совершенно не устраивала погода — она была совершенно не новогодней. Выпадавший в конце декабря снег неизменно таял, образуя во дворе и перед крыльцом обширные лужи; и вот сейчас, прямо в новогоднюю ночь, за окном с черного неба сыплет отвратительный холодный дождь. Совсем не так представлял себе Влад столичную зиму. Где метели, где сугробы?..Как пелось в известной песне:

На краю городском, где дома-новостройки,

На холодном ветру распахну пальтецо,

Чтоб летящие к звездам московские тройки

Мне морозную пыль уронили в лицо…

И что же? нет ни троек, ни морозной пыли…Одна только слякоть, раскисший грязный снег, пронизывающий ветер. Ну и Новый год! Ну что ж — погода есть погода! Ничего тут не поделаешь.

Да и расслабляться особенно было нельзя… Через три дня зкзамен! Первый в жизни Влада экзамен в институте. А он едва-едва успел перед праздником получить зачет и соответственно — допуск к сессии. Галя помогла… А если бы не ее помощь — что тогда? Эта мысль также угнетала Влада.

А уж она, эта самая мысль, выводила его на совсем не веселые размышления о Гале. Вот он сидит сейчас в тесной, шумной дружеской компании. Ребята все такие расчудесные, милые, открытые… Друзья, одним словом. Но — грустно ему среди этих друзей. Кажется, он отдал бы все, чтобы встретить этот промозглый и сырой Новый год не с ними, а с Галей. Вдвоем… Да что там — вдвоем! Ради такой возможности он был готов терпеть и ее подругу Светку — эту вредину, которая смотрит на него косо и постоянно дуется на него, как мышь на крупу. Будто это только у нее одной есть такое исключительное право — быть рядом с Галей. Всегда! Влад не раз ловил себя на мысли, что он мучительно и безнадежно завидует Светлане. Ему не было дела — какие там у них отношения, подруги они, или любовницы, а может — еще кто; он хотел лишь одного — видеть Галю чаще, любоваться ею, слышать ее неповторимый чарующий голос… И вот он лишен такой возможности, зато у Светки она не просто есть, а как говорится — ее выше крыши! Разве это справедливо? И вот сегодня, среди шумной компании, особенно остро он ощутил свое одиночество и собственную беспомощность что-либо изменить. Ведь Гале он был вполне безразличен — так, младший товарищ по учебе, и не более. На этот счет Влад старался не обольщаться.

К нему подсел Евгений.

— Ну, что закис, Владька? Да, погодка дрянь, но… Новый год все-таки! Давай лучше выпьем…

— Давай… — безразлично ответил Влад.

И, опрокидывая в себя стакан водки, подумал с тоской: «Где она сегодня? С кем отмечает?..Я так давно не видел ее…»

Еще вечером, когда шла полным ходом подготовка к застолью, он улучил момент и сходил в противоположный конец коридора — вроде как поздравить двух неразлучных подружек, а на самом деле лишь бы увидеть ее. Но — ее дверь оказалась наглухо запертой… Где гуляли девушки, осталось для него нераскрытой тайной.

После веселой, сугубо мужской встречи Нового года быстро наступило отрезвление: надо было спешно готовиться к экзаменам. За время сессии Влад ни разу не встретил ни Гали, ни Светы. Ничего удивительного в этом не было: разные курсы сдавали экзамены на разных этажах, в разное время, а то и в разных корпусах. А в общежитии приходилось много заниматься — между экзаменами по разным предметам времени давалось три дня. Порой не было возможности даже поесть как следует, не то чтобы заниматься посторонними делами. А после последнего экзамена Влад спешно уехал, ибо предстоящие каникулы были до обидного коротки и конечно же, пролетели стремительно, как один день. Возвращаться в столицу из уютного дома, из родного города, от заботливых родителей было трудно и тяжело… но Влада согревала одна только мысль: он вернется в студенческий городок, в этот огромный старинный корпус, чем-то похожий на позднесредневековый замок, а там он снова увидит Ее! И он старался не вспоминать о том, что ей оставалось учиться полтора года, а ему — еще четыре с половиной…

С февраля жизнь в студенческом городке вошла в обычное русло. Все вернулись с каникул отдохнувшие и посвежевшие. Влад по возвращении в общежитие не пытался искать встреч с Галей, он предпочитал подождать, пока удобный случай представится сам. А вдруг она и сама заглянет по какой-либо надобности?

Но однажды вечером он-таки встретил ее в коридоре корпуса, когда сам ожидал этого меньше всего.

Влад возвращался после занятий в институте и приехал в общежитие довольно поздно. Он деловито шел по полутемному коридору, направляясь к своей комнате, как вдруг впереди открылась дверь одной из мужской комнат, сноп света упал на пол и стену коридора, а затем из комнаты вышла Галя! За нею выглянул Виктор, сокурсник Влада — тот самый, что был старше его на пять лет… Галя с Виктором весело пересмеивались, и Владу издали показалось, будто бы они смотрят прямо в глаза друг другу. Видеть такое ему было крайне тяжело…

Влад невольно замедлил шаг; благо в коридоре было так сумрачно, что разглядеть и узнать его было вряд ли возможно. Между тем, он видел очень хорошо Галю — видел ее во весь рост, ибо она стояла в полосе света, и частично Виктора, который оставался в комнате, высунув нос в коридор, но переступать порог, судя по всему, не собирался. Они мило поболтали еще с минуту, причем слов их Влад различить не мог( дорого он дал бы, чтобы слышать, о чем они так весело болтают!).

Галя была одета в клетчатый брючный костюм светло-серого оттенка… выглядела она потрясающе! Владу пришлось все же идти вперед, ибо, остановившись, он только привлек бы к себе излишнее внимание. К счастью, беседа закончилась, и Галя пошла по коридору в сторону женских комнат, а Виктор закрыл дверь. Коридор погрузился в темноту.

Галя с Владом двигались навстречу друг другу, и Влад видел только ее высокую, стремительно приближающуюся тень.

Когда они поравнялись друг с другом, Галя бросила на него мимолетный взгляд, в котором не было ничего, кроме вполне естественной заинтересованности — кто это идет ей навстречу. Однако Владу на какую-то секунду показалось, что ее глаза при этом как-то странно сверкнули в темноте.

Неподалеку в коридоре висела потолочная лампа, тускло освещавшая проход, и Владу подумалось, что этот отблеск в ее глазах не более, чем игра света в темном коридоре…

— Здравствуй…Галя! — сказал он, с волнением произнося ее имя.

— Привет! — отозвалась девушка, открыто и радостно улыбнувшись Владу.

Секунда, другая… Галя стремительно прошла мимо него, и он даже ощутил тугую волну воздуха, невидимо катящуюся по коридору вместе с нею и ласково коснувшуюся его. Пройдя несколько шагов вперед, он остановился и медленно обернулся, чтобы хотя бы проводить глазами ее высокую статную фигуру. Она быстро удалялась, постепенно сливаясь с окружающей темнотой, и через несколько мгновений вообще исчезла из виду. Влад тоскливо смотрел в пустой черный коридор, из которого больше не доносилось ни звука…

Он медленно пошел дальше, и ему страстно хотелось добрести до кровати, раздеться и завалиться спать. Галя промелькнула мимо него как молния — стремительная, прекрасная и недосягаемая для него, оставив после себя только ощущение воздушной ласки, слегка коснувшейся его лица, и очаровательную, загадочную улыбку. Эта улыбка потом возникала перед его мысленным взором всякий раз, когда он поздно вечером ложился в кровать, чтобы отойти ко сну.

А потом снова потянулись один за другим серые и скучные будни — без Гали.

Он снова перестал встречать ее и в институте, и в студенческом городке. Неприятные и тревожные мысли донимали его. А вдруг она уехала куда-нибудь? А вдруг — заболела? Светки тоже что-то не было видно — Влад не собирался с нею общаться, однако сам факт ее присутствия означал бы, что и Галя где-то здесь. Но он изо дня в день нигде не встречал обеих, а кого-либо спросить о них не решался.

Тревога и тоска росли и ширились, постепенно полностью охватывая его: Влада все раздражало, на всех ему было наплевать. Может быть, так проявлялась зимняя депрессия — Влад не знал. Но когда в один из выходных дней, когда уже проглядывало солнышко, и в его лучах даже начиналась первая предвесенняя капель, Влад неожиданно увидел в столовой городка их обеих — и Галю, и Свету, его охватило ощущение истинного счастья. Тогда он окончательно понял, что для него главное — видеть ее хотя бы иногда, и знать, что у нее все в порядке.

И тревога отступила.

А потом, уже в первых числах марта, с Владом произошел некий странный и даже — в некотором роде зловещий случай…

Он внезапно пробудился среди ночи, как будто от толчка. Некоторое время полежал в постели с открытыми глазами, прислушиваясь к мерному сопению соседей по комнате. Возникло непреодолимое желание подняться; оставаться в кровати, лежа под одеялом, попросту не было сил. Влад отбросил одеяло, сел, потом резко поднялся на ноги… и подошел к окну.

Дворик был совершенно пустынным, все окна в корпусе напротив были без огней и зияли черными проемами. Одиноко и тускло горел уличный фонарь, освещая некоторую часть дворовой площадки, укрытой мягким и пушистым снежным ковром. Тишина и покой… И — ни души.

Влад ощутил новое очень отчетливое желание — непременно выйти из комнаты и отправиться… куда? Такой вопрос вроде бы невзначай возникал в его мозгу, но тут же куда-то улетучивался, словно был совершенно не важным. В глубине души он осознавал, что стоит все-таки определиться — куда и зачем он пойдет среди ночи, но стоило ему попытаться сосредоточиться на этом, как все мысли плавно ускользали от него, оставляя после себя хаос и лишь одно желание — непременно идти! Ему не надо думать, достаточно следовать своему порыву…

Он и сам не заметил, как уже покинул комнату и размеренно зашагал по полутемному пустынному коридору. Горело несколько дежурных ламп, свет от них падал на линолеумный пол колеблющимися желтыми эллипсами, а он шел медленно и ритмично, как-то механически переставляя негнущиеся ноги и — то появляясь в световом поле светильников, то вновь пропадая во мраке. Влад передвигался вдоль закрытых комнатных дверей, голова его была повернута влево, неподвижный взор устремлен на верхнюю часть дверных полотен. Именно там висели таблички с номерами. 432… 430… 428… 426… Он шел и шел, как заведенный механизм, отсчитывая четные номера комнат, расположенных по левой стороне. Если бы кто-то спросил его, какую комнату он ищет, едва ли он смог бы ответить. Это было ему не нужно, он поймет, когда в тусклом свете лампы проявится нужный номер. 410… 408… 406… 404… 402… Вот он, нужный ему номер! Четыреста второй.

Влад остановился перед дверью, постоял немного, опустив голову. Прошла секунда, другая… Его взгляд скользнул по дверному полотну вверх-вниз, и Влад заметил, что дверь прикрыта неплотно.

Дверь была не заперта, а это значит, что его здесь ждут.

Но Влад не двинулся с места, он все также стоял неподвижно, опустив голову, будто ожидал команды. И вдруг в ночной тиши ему послышалось зовущее:

«Влад?..»

Это был шепот — нежный и призывный, заставивший дрогнуть его сердце. Но он не ответил, он ждал. И снова тот же голос, но теперь уже без вопроса, трепетный и тягучий, как талая вода, скопившаяся на кончике висящей сосульки и под собственной тяжестью внезапно соскользнувшая вниз:

«Вла-а-а-ад…»

Тот же голос! Незабываемый, завораживающий, неповторимый… Он забыл обо всем на свете, протянул перед собой руку и переступил порог, сразу очутившиясь в полнейшей темноте. Но он знал — Она здесь! И Она ждет его, одного только его…

…Влад очнулся от сна и в испуге отпрянул, увидев над собой сразу две физиономии, внимательно и тревожно разглядывавшие его. Одна из физиономий была в очках, и он узнал в ней Валерия. Вторая физиономия имела сверху куст взъерошенных волос — это был Евгений. Глаза у обоих были испуганные. Впрочем, Влад испугался ничуть не меньше, когда увидел себя не лежащим на кровати, а сидящим на полу и привалившимся к раме кроватной сетки спиной. Его ноги были вытянуты по полу, одеяло съехало, подушка скомкана… Руки Влада беспомощно свисали вдоль тела, и ему показалось даже, будто они вовсе и не принадлежат ему.

— Что за черт? — воскликнул он в полнейшем недоумении. — Что случилось?

— Да вообще-то мы у тебя хотели спросить, что случилось, — отвечал Валерий. — Ты нас разбудил, да еще перепугал спросонья…

— Я не понимаю, — растерянно пробормотал Влад.

— Похоже на то, что ты упал с кровати, — озабоченно заметил Женя. — Надеюсь, ничего не сломал?

— Да нет вроде, — Влад ощупал руки и ноги, почувствовав при этом, что рука плохо слушается его, а пальцы сковывает странная немощь. — А… который час? — спросил он первое, что пришло ему в голову.

— Начало пятого, — ответил Евгений. — Еще можно спать и спать…

— Ну да, — нелюбезно отозвался Валерий, — вот только некоторые тут вместо сна под кроватями чего-то ищут и на полу валяются! Сами не спят и другим не дают!

Он улегся в свою кровать и демонстративно накрылся одеялом. Влад продолжал ошеломленно сидеть на полу. Женя сочувственно взглянул на него.

— Владик, ты, может, с полу-то встанешь, да ляжешь в постель? — спросил он.

— Да, да, конечно… — торопливо отвечал Влад. — Ребята, простите меня! Кажется, мне что-то приснилось.

— Возможно, — сухо заметил Евгений. — И похоже, сон у тебя был очень яркий и бурный, коли ты досматривал его лежа на полу!

— Может, хватит п…деть? — озлобленно выкрикнул Валерий из-под одеяла. — Ночь все-таки! Ложитесь уже! И погасите свет!

— Сейчас ляжем, не возникай! — сердито отвечал Женя. — Помочь надо Владику, а не дрыхнуть, как бревно!

— Помочь? — Валерий выпростал из-под одеяла взлохмаченную голову. — Ему меньше о бабах думать надо и больше об учебе, вот тогда и спать будет нормально, и с кровати падать перестанет! А то вишь, здоровый мужик вымахал, а подростковые сны до сих пор видит!

— Валерка, не гундось! — отозвался Евгений. — Спи уж лучше…

— Заснешь тут с вами!..

Между тем, Влад попробовал подняться на ноги и лечь в постель, но вдруг с ужасом обнаружил, что ноги не слушаются его. Из них будто выкачали всю силу — они только беспомощно шаркали пятками по полу, но были не в состоянии даже приподнять его тело. Влад попробовал помочь себе, ухватившись руками за спинку кровати, но и руки тоже висели как плети, а пальцы вообще не слушались…

— Ну ты чего? — спросил Евгений, наблюдая за его беспомощными попытками занять вертикальное положение. — Совсем ослаб, что ли?

— Не пойму… что за чертовщина творится со мной? — растерянно отозвался Влад. — Руки-ноги как ватные… И голова кружится…

— Эй, да у тебя на лбу испарина! — заметил Женя озабоченно. — Влад, ты не заболел ли часом?

Он потрогал лоб своего товарища.

— Холодный вроде… Температуры точно нет.

— У него вся сила в половой орган ушла, — серьезно заметил Валерий профессорским тоном. — Не видишь разве? Влад увидел эротический сон, его напрягшийся член уперся в кроватную сетку, она спружинила и откинула его вверх, в результате чего наш приятель оказался на полу! Ну, там удар об пол, легкий шок от падения, но заметь — он даже не проснулся! Небось напускал в кровать целое ведро, Жень, ты глянь там — поллюции у него были сегодня?

— Экий ты злобный, Валерка! — воскликнул Женя с досадой, но все же откинул одеяло и посмотрел в кровать. — Чисто у него тут все. А тебя за язык надо бы подвесить! Парень в шоковом состоянии, ни жив ни мертв, а ты над ним издеваешься! Ну, чего зубы-то скалишь? Встань лучше, помоги…

— Не буду, — буркнул Валерий. — Не ребенок, пусть сам поднимается. Не хватало еще в постель его укладывать! Может еще, манной кашки ему сварить, соску в рот засунуть?

— Ну и черт с тобой, — недовольно сказал Евгений. — И без тебя управлюсь.

Он наклонился над Владом и попытался приподнять его, обхватив его за спину и просунув руку ему под мышку. Однако Влад провисал всем телом, как набитый мешок, лишь беспомощно шаркая по полу ногами. Валерий, приподняв голову, неодобрительно следил за возней своих товарищей.

— Владик, ты помогай мне поднять-то тебя, я все-таки не Геракл, а ты парень не мелкий! — покраснев от натуги, прокряхтел Женя.

— Извини, Жень… не могу! — отвечал Влад в испуганном недоумении. — Тело все как не мое…

— Ну не на полу же тебе валяться! — отозвался Женя. — На четвереньки встань, что ли…

— Ты скажи ему: стань раком, тогда он поймет! — хихикнул Валерий.

— Заткнись! — огрызнулся Евгений. — Не хочешь помогать, так не мешай хотя бы…

Он сделал еще одну безуспешную попытку поднять товарища и уложить в постель. Ничего не получалось: Влад валился на пол, как сноп. Тогда Валерий все-таки вмешался. Слезши с кровати и что-то бурча под нос о детишках, которых набирают в институты вместо детского сада, он пришел на помощь Евгению. Вдвоем они с трудом приподняли крупного и тяжелого Влада и уложили в кровать. Затем Евгений заботливо укрыл его одеялом.

Влад удивленно глянул на друзей сквозь полуприкрытые веки, пару раз всхрапнул и… мирно засопел. Соседи по комнате в растерянности стоя ли над ним.

— Что это за хрень с ним приключилась? — недоуменно спросил Евгений.

— А черт его знает… — отозвался Валерий. — Послушай, а не пьян ли он?

— Так не пахнет от него совсем! И потом, вечером он был как стеклышко. Что он, среди ночи налакался? Никогда за ним такого не замечал…

— Все когда-то бывает впервые, — философски заметил Валерий. — Мы спать будем, в конце концов? Или ты собираешься весь остаток ночи над ним стоять?

— Будем, будем! — спохватился Женя. — Ложись. А я уже в постели…

— Свет погаси! — крикнул Валерий, укладываясь в кровать и накрываясь с головой одеялом. — Ишь, в постели он… совсем оборзели, сопляки несчастные…

— Это я сопляк?! Я?..

— Заткнись, наконец! Затрахал уже со своим чертовым лунатиком, а теперь болтать еще вздумал! Перевозбудился, что ли — так пойди подрочи!

Евгений обиженно засопел и, протянув руку, выключил свет.

Комната погрузилась в темноту…

Когда Влад пробудился, было совсем светло. Он приподнял голову и глянул в окно: сквозь серую пелену пробивалось скупое мартовское солнце. Он окинул комнату беспокойным взглядом и убедился, что в помещении он один. Кровати его соседей стояли аккуратно застеленные.

«Что за черт… — подумал он в замешательстве. — И сколько же сейчас времени?

Дотянувшись до будильника, стоявшего на столе, он посмотрел на циферблат, и мгновенно вскочил, как ошпаренный.

«Какого черта они меня не разбудили? — смятенно подумал он. — Что еще за идиотизм?..»

Влад стоял перед столом и разобранной постелью, недоуменно и тупо уставившись на бесстрастно тикающий будильник, неумолимо свидетельствующий, что он проспал все мыслимые сроки пробуждения.

Вдруг Влад пошатнулся: он с изумлением почувствовал, как у него кругом идет голова, а колени мелко-мелко трясутся. Лоб его был влажным, а дыхание прерывистым, будто он не встал с постели, а только что пробежал стометровку. Легкая тошнота подкатила к горлу, неудержимо за хотелось обратно в постель.

На столе валялся оторванный листок бумаги с начертанными на нем письменами. Влад взял его влажными и трясущимися пальцами, с недоумением прочитал:

«Влад, мы с Валерием так и не смогли тебя добудиться, как ни старались…

И трясли тебя, и водой брызгали, ничего не помогало — ты только мычал, тряс головой и снова засыпал. Нам пришлось уехать в институт без тебя. Ты подумай — не пойти ли тебе ко врачу? С тобой что-то не так, все это ненормально. Женя…»

Влад раздраженно бросил записку обратно на стол.

«Вот придурки!» — подумал он в ярости. «Ненормально»! Если тут что и ненормально, так это уехать и оставить непробудившегося товарища дрыхнуть дальше, когда надо мчаться на занятия. Он себе с ними подобного не позволял, даже если они орали на него и тапками швырялись… Влад с тоской вспомнил, что он пропустил серьезную лабораторную по строймату, которую теперь придется отрабатывать, лекцию по термеху(в этой науке он ни черта не понимал, и этот факт беспокоил его все больше), и на десерт — семинар по английскому.

С английским у него было все в порядке, более того, преподавательница всегда выделяла его среди прочих, и его отсутствие будет ею непременно замечено; а вот спуску она не давала никому, пропусков своих уроков не терпела принципиально, и теперь ему предстояла выволочка… Это стопроцентно, можно и не сомневаться! Теперь ему придется униженно просить англичанку о прощении и выдумать какой-нибудь бред, хоть как-то оправдывающий его разгильдяйство, иначе в следующий раз она просто выставит его за дверь, и придется идти в деканат, ну а там… понятно, что его ожидает! И все из-за этих двух ослов — видите ли, не добудились они его! Ну, и кому он поведает такую бездарную лажу?

Крайне раздосадованный, Влад отправился было в туалет. Однако едва он сделал пару шагов, как его шатнуло в сторону так, что он чуть не упал. С трудом вписавшись в дверь, он на трясущихся ногах кое-как добрел до туалета, и там ему стало дурно настолько, что он едва не упал головой в унитаз. К счастью, время было таким, что все соседи по комнатам были в институте, и Влад никого не встретил, иначе его приняли бы за мертвецки пьяного. Случалось, конечно, что ребята выпивали, однако не до такого же состояния, чтобы не держаться на ногах! И кому он будет потом объяснять, что он в рот не брал ни капли, а ему просто сделалось очень плохо…

В умывальнике Влада ждало еще одно открытие. Умываясь, он заметил, как дрожат от слабости руки. Но это было бы еще ничего…Когда Влад принялся утирать полотенцем умытое лицо и шею, он с недоумением заметил кровяные пятна на белой «вафельной» ткани. Он посмотрел на себя в зеркало и сразу застыл от изумления: на верхней части его шеи, прямо под нижней челюстью с левой стороны неведомо как появилась короткая и глубокая царапина, из которой и сочилась кровь.

«Этого только не хватало! — с досадой подумал Влад. — Откуда такое?..»

Он приблизился к зеркалу почти вплотную и внимательно рассмотрел царапину. Это была и не царапина даже, а самый настоящий шрам, как будто сделанный острым ножом или лезвием. Причем впечатление было таким, будто сначала ему аккуратно сделали надрез, а затем попытались расширить его, и теперь шрам приобрел некое подобие приоткрытого безгубого рта, что действовало особенно пугающе. Кто это сделал и зачем — он не имел ни малейшего представления. Одно он мог сказать с полной уверенностью: когда он вчера поздно вечером ложился спать, ничего похожего на это безобразие у него на шее не было! Кровь, заполняя царапину изнутри, свернулась, образовав характерную корочку, но он по неведению содрал ее во время умывания, и кровь выступила снова. Не случись этого, Влад мог бы и вообще не заметить наличия неведомо как образовавшейся раны.

Он даже посмотрел на свои руки, чтобы убедиться, не мог ли он сам пораниться своими же ногтями: однако ногти его были коротко острижены, а кроме того, чтобы нанести себе похожий шрам ногтями, ему следовало крепко схватить самого себя за горло, чего он, естественно, не делал.

Ошеломленный и недоумевающий, Влад вернулся в пустую комнату. Он попробовал одеться, но очень скоро убедился, что даже на одевание у него совершенно нет сил. О том, чтобы ехать в институт, дорога в который представляла собой настоящее многоборье (автобус, электричка, троллейбус), не могло быть и речи. Он с ужасом представил себе, что могло бы с ним произойти в дороге, решись он на такое безумие.

Помыкавшись туда-сюда, Влад решил, что лучшее из всего, что он мог бы сделать, это лечь в постель. Найдя в своих запасах лейкопластырь, он заклеил шрам на горле, который упорно продолжал кровоточить, и улегся в кровать. Полежал немного, устремив взор в потолок и раздумывая над всем случившимся. Однако мысли его блуждали, разбегались, наслаивались друг на друга, и он никак не мог собрать их воедино. В конце концов, он впал в дрему и вроде бы заснул.

Спал он плохо, беспокойно, пребывая в неком полусне — когда человек вроде бы спит, и при этом осознает окружающую обстановку. Потом он все-таки отрубился — как будто провалился в омут!

В себя он пришел поздно вечером, когда Валерий с Евгением вернулись из института и включили свет. Сноп света ударил ему под прикрытые веки, и он, вздрогнув, мгновенно пробудился. Приподняв голову, он увидал обоих друзей, вешавших в платяной шкаф верхнюю одежду.

— Ну как ты? — спросил Евгений, бросив на него озабоченный взгляд.

— Ничего, — произнес Влад, заметив попутно, что голос его дрожит от слабости.

— Записку мою читал?

— Читал…

— Ты на нас не сердись, но мы просто не знали уже, что и делать! Не железом же каленым тебе пятки прижигать!

— Да все нормально, ребята… Я все равно бы никуда не поехал, — сказал Влад, слабо улыбаясь. — У меня совершенно нет сил. Как там… институт?

— А что ему станется! — Евгений опустился на стул перед кроватью Влада, в то время, как Валерий переодевался в трико и футболку. — Стоит наш институт!

— А как… англичанка? — озабоченно спросил Влад.

— Англичанка-то? — Женя усмехнулся. — Сразу заметила, что тебя нет. «А где, — говорит, — Силуян?» Я ответил, что ты приболел… Так веришь ли, она расстроилась! Силуяна нет, говорит, так и спрашивать некого. Представляешь, ты у нее лучший! А мы — так, мусор всякий… Чего нас спрашивать!

Валерий, услышав это, рассмеялся. Сказанное его не касалось, ибо он изучал французский.

— В общем, ты не переживай, — заверил Евгений, — она на тебя не сердится. Придешь, она только об радуется… Главное тебе — выздороветь скорее! Ты хоть определился, что с тобой случилось-то?

— А черт его знает, — тоскливо ответил Влад. — Ума не приложу. Вчера вроде все было нормально, а вот сегодня утром меня будто выпили! всю энергию словно выкачали. Никогда раньше такого не было.

— Может, съел что-нибудь не то? — предположил Валерий. — В здешней столовке травануться можно так, что лапти запросто сплетешь! Туда лучше вообще не ходить…

— Да не ел я в здешней столовке! Обедал накануне в институте, там все нормально. Не знаю, ребята… Но вот — весь день провалялся, так мне сейчас намного лучше!

— Да? — улыбнулся Женя. — А пластырь на шее под челюстью откуда взялся?

— Порезался… когда брился, — ответил Влад. — А вот сейчас… ребятки, я с удовольствием съел бы что-нибудь! И завтра буду уже на ногах. Что-нибудь поесть дадите?..

— Вот это другой разговор! — обрадовался Женя. — Мы с Валеркой как раз тут на ужин прикупили кой-чего: и колбасы, и сыру, и рыбных консервов! Вот… кильки в томате… сайры две банки… Сейчас макароны сварим, макароны хорошие, яичные… — Евгений извлек из сумки ярко-красную пачку. — И будет у нас добрый ужин! Валер, будь добр, сходи на кухню, воду в кастрюле на газ поставь! А я буду макароны варить, когда вода закипит…

- Эка вы потратились-то! — воскликнул Влад, чувствуя, как во рту скапливается слюна при виде таких яств.

— Да ерунда! — буркнул Женя. — Мы ведь знали, что у нас теперь дома больной…

— Ребята, спасибо! я вот встану на ноги, деньги отдам! Стипендия скоро…

— Да перестань! От болезни никто не застрахован, так что ж теперь…

Хорошо поужинав — с аппетитом, что называется, от души — Влад захотел спать и заснул быстро. Спал как убитый, без просыпу и сновидений. Утром Влад ощущал телесную слабость, однако не настолько, чтобы проводить новый день в постели. Вместе с товарищами он поехал в институт.

В течение дня Влад «разгулялся» и чувствовал себя вполне прилично.

В перерывах между лекциями он внезапно встретил на одной из лестниц Галю, которая шла ему навстречу, как всегда в сопровождении Светы. Галя спускалась по ступеням, а он поднимался, но так как старинная лестница была весьма крута, ему пришлось смотреть на приближавшуюся девушку не просто снизу вверх, но и еще задравши голову… При этом Влад испытал наряду с привычным уже восхищением какой-то странный и томительный восторг…

— Здравствуй… Галя! — дрогнувшим голосом сказал он.

— Привет! — Галина как всегда была не только неотразима, но и весьма приветлива.

Они разошлись на лестнице, и он испытал досаду от того, что встреча их была столь мимолетной. И вдруг Галя, спустившись на площадку, чуть отстранилась к стене, сделав ему знак — приблизиться. Не веря своему счастью, Влад мгновенно вернулся на несколько шагов назад и очутился прямо перед ней. Краем глаза он заметил, как неодобрительно наблюдала за ним Света — будто он был виноват в том, что попался им на лестнице. У-у, бука несчастная… Ну и черт с ней!

— Ты что-то неважно выглядишь, — произнесла Галя с заботливой улыбкой.

— Да? — настороженно ответил Влад. Ему совсем не хотелось, чтобы обожаемая им девушка заметила его недомогание. — А что такое?

— Да так… ты чересчур бледен.

— Да вот… вчера приболел немного.

— А сегодня как? — поинтересовалась Галя. Ее серо-голубые глаза оказались неожиданно близко к нему, и Влад невольно заглянул в их бездонную глубину… ему показалось, что его затягивает в эти глаза как в омут.

— Сегодня… нормально, — пролепетал он.

— Ну смотри, — Галя вновь улыбнулась. — О здоровье забывать нельзя! А если что — обращайся… У меня есть разные лекарства… — она скользнула взглядом по его шее, серо-голубые глаза задержались на пластыре, но она ничего не сказала, только вновь пристально взглянула на него. Неожиданно Влад ощутил чуть заметное головокружение. Но в этот миг Галина улыбка сделалась лучезарной, а глаза заискрились, как солнышки. И Влад совершенно ясно понял, что разговор закончен, и он может быть свободен.

— Спасибо, Галя… — прошептал он будто в полусне.

Некоторое время Влад еще оставался на площадке, провожая глазами высокую Галину фигуру, продолжавшую спуск по крутой лестнице; за нею неизменно следовала Света… Они на ходу переговаривались, и Влад не сомневался, что Галя уже забыла об их встрече. Последняя фраза Гали о лекарствах прозвучала для ушей Влада как-то двусмысленно, однако он не стал фиксировать внимание на этом, а с радостью подумал о том, что она поинтересовалась его состоянием! Значит, он Ей все- таки небезразличен, и от этого открытия ему делалось удивительно хорошо на душе…

И только немного позже, когда эйфория от мимолетной встречи и краткого разговора уже улетучилась, он вдруг вспомнил, что его вчерашнему приступу невероятной слабости предшествовало некое странное состояние, в котором он вроде бы куда-то шел по коридору…

Влад смутно помнил, как он переставлял слегка одеревеневшие ноги, будто повинуясь посторонней силе; он также помнил, как искал на коридорных дверях номер комнаты… Ее комнаты! но вот что произошло дальше, Влад сказать не мог. Дальше следовал черный провал в памяти, какие-то смутные образы, невероятная смесь эмоций — от восторженного состояния до настоящего страха… Как ни пытался он восстановить в памяти ход событий или хотя бы вспомнить — что же произошло после того, как он дошел до Галиной комнаты — все оставалось покрыто как туманом. Он мог сказать лишь одно — состояние, пережитое им в ту ночь, было непосредственно связано с Галей…

В конце концов Влад решил, что он увидел сон, главным персонажем которого была Она. Некий сумбурный, нелогичный и весьма яркий сон, поутру полностью улетучившийся из его памяти. Досада жестоко терзала душу Влада: как же он мог напрочь забыть сон, в котором была Она! Вот, бывало, приснится какая-нибудь галиматья, и отлично помнится после пробуждения, совершенно при этом ненужная! А тут — Она явилась ему во сне, а он ни черта не помнит!..

Правда, такая версия о виденном сне никак не объясняла вопиющих побочных эффектов, как-то: изнуряющей слабости после пробуждения, а также появления загадочного шрама на шее под нижней челюстью. Ну что тут поделаешь! бывают порой в жизни вещи необъяснимые…

Шли дни, Влад чувствовал себя все лучше, и странная история с непонятным сном, имевшим столь неприятные последствия, стала постепенно им забываться.

Но вот недели через две после случившегося у Влада состоялся разговор, снова вернувший его блуждающие мысли к этому загадочному происшествию…

На одном этаже с ним жил некто Лешка Барковский, учившийся на втором курсе. Парень был вполне безобидный и толковый, однако из тех, про кого говорят — «без царя в голове». Он слыл к тому же большим шутником и любителем розыгрышей. Солнечным мартовским днем, когда уже весеннее солнышко начинало впервые подтапливать набирающий влагу снег, Владу довелось обедать вместе с Лешкой за одним столом в институтском буфете. Они усердно принимали пищу, порой перекидываясь ничего не значащими фразами, как вдруг Лешка с усмешкой заметил:

— Слышь, Влад, я вот все собирался тебя спросить — у тебя с головою все в порядке?..

Влад совершенно опешил от такого вопроса. Впрочем, Барковский был известен своей прямотой и полнейшим пренебрежением к любым формам дипломатии. Вот как сейчас.

— Не понял… Это ты о чем? — спросил Влад.

— Да знаешь ли, я тут видел тебя как-то ночью в коридоре! — хихикнул Лешка. — Это было… ну как тебе сказать… короче, это было нечто! Вообще…

— Что было-то? — угрюмо поинтересовался Влад, чувствуя подступающее к горлу раздражение.

— Что было-то? — заговорщически произнес Лешка и тут же прыснул.

Влад перестал даже есть и сумрачно глядел на него, ожидая, пока Барковский отсмеется.

— Да вот я и хотел у тебя узнать, что это было! — сказал он наконец. — Ты, может быть, у нас лунатик, а, Влад?

— Толком можешь сказать, что увидел? — сердито спросил Влад.

— А ты сам-то не помнишь?

— Как я могу помнить, если не знаю, о чем речь?

— Ладно, — сказал Алексей, — будет тебе толком… Ну в общем, вышел я ночью в коридор — в туалет приспичило, знаешь ли. Вдруг слышу — из темного коридора звук доносится. «Шарк… шарк» — тапками по линолеуму, как будто дед тащится столетний! «Что за хреновина? — думаю, — кого это по ночам тут носит?» Остановился и жду — кто сейчас ко мне из темноты навстречу выйдет? И вышел!

Угадай с трех раз, кто это был…

Лешка глубокомысленно глотнул из стакана вишневый компот.

- Это был… я? — ошеломленно спросил Влад.

- Точно! — воскликнул Барковский, ставя стакан перед собой. — Представь себе… Ты, Владик, собственной персоной! Только был ты очень странный, ну чисто ненормальный …

- Чем это я был странный? — отозвался Влад, постаравшись добавить в свой тон беспечности, хотя внутри у него все напряглось.

- Чем странный?.. — Лешка чуть помедлил, размышляя, как бы точнее ответить. — Ошалелый какой-то, что ли!глаза вытаращены, волосы взъерошены, будто бы тебя только что за них таскали, и брел ты не просто еле-еле, а так, будто кто-то шел за тобой и толкал тебя в спину! Одежды на тебе никакой — только майка и трусы! Даже штаны не надел. Ну ладно бы, в туалет вышел, но брел ведь ты совсем с другой стороны! С женской половины коридора! Или — от выхода на лестницу…

В общем, удивил ты меня изрядно. Даже напугал… Такое не каждую ночь увидишь.

Влад насупился и мрачным взглядом уставился на собеседника.

- Выходит, ты испугался? А заговорить со мной ты не пробовал? Обратно в щель свою зашмыгнул, как мышь, да?..

— Я тебя умоляю… — Лешка флегматично допил компот и принялся вилочкой выковыривать из стакана ягодки. — Заговаривал я с тобой… Окликал… А ты на меня — ноль внимания. Доковылял до своей комнаты, дверь толкнул и как провалился. Впечатление было такое, что ты ничего не видишь и не слышишь, спишь на ходу. Вот я и подумал, что ты лунатик. Так ведь называются эти типы, которые спят и при этом блуждают по ночам?..Будто бы по крышам даже бродят…

Эта новость вновь взбудоражила Влада, к тому времени почти успокоившегося и начинавшего забывать об этом происшествии. Конечно, Барковского нельзя было назвать надежным источником информации, однако в сочетании с его собственными обрывками смутных впечатлений сведения Лешки давали вполне цельную картинку. Выходит, что ночное хождение ему не снилось. Он действительно ходил во вполне конкретное место, оставшееся в его памяти — комнату 402.

Но вот дальше что было? Заходил он туда или все ограничилось тем, что он лишь постоял под дверью, а потом вернулся — Влад не помнил напрочь. Не помнил также, что происходило в комнате и вообще — виделся ли он тогда с Галей. Откуда появился шрам на шее, откуда эта изнуряющая неестественная слабость, заставившая его сутки проваляться в постели? Таким образом, получалось, что он вдруг начал впадать в состояние, в котором полностью утрачивал контроль и над самим собой, и над окружающей ситуацией… Причины такого явления оставались вне его понимания. Этот факт был чреват самыми непредсказуемыми последствиями, и это обстоятельство пугало Влада больше всего…

* * *

Студенческий городок (он же бывший когда-то загородный замок какого-то столичного нувориша) располагался вблизи местного шоссе, по которому студенты на автобусе добирались до узловой станции большого подмосковного города; на другой стороне этой дороги была небольшая деревенька дворов в пять-семь. Через эту деревеньку пролегала неширокая тропа, начинавшаяся на остановке автобуса и уводящая путника прямиком в большой и казавшийся бесконечным лес.

Ребята нередко в хорошую погоду ходили по этой тропинке через деревеньку в этот самый лес — как летом, так и снежной зимой. Тропу, естественно, никто никогда от снега не чистил, и местные лыжники из тех же студентов прокладывали по ней лыжню. Лыжи можно было взять напрокат в пункте, размещавшемся здесь же, в городке — на первом этаже первого корпуса. Однако и без лыж любители зимних прогулок вполне могли позволить себе погулять в лесу среди заснеженных елей и кустов, одетых в белые покровы — надо было только запастись валенками или на худой конец, прочными зимними ботинками с высокой шнуровкой. Что же касается поздней весны и лета… В этот сезон лесные прогулки становились просто незабываемыми, являя собой настоящую терапию и от столичного шума, и от каждодневных стрессов.

Влад обожал такие прогулки. Едва сошел снег, как он стал регулярно бывать в лесу — каждый выходной. Тропа уводила его в таинственные лесные дебри, и он медленно шагал по ней, пока время не вынуждало его в конце концов поворачивать назад. И хоть всякий раз ему приходилось подавлять сожаление по поводу необходимости возвращения, одно-двухчасовой прогулки хватало вполне для того, чтобы прочистить мозги и впрок надышаться волшебным лесным воздухом, наполненным ароматами наступившей уже весны…

…Быстро пролетел март, в трудах и заботах промчался звонкий апрель, наступил бурный, зеленеющий, богатый солнечным теплом май. После майских праздников резко наступила напряженная пора — надо было готовиться к летней сессии, уже второй в студенческой практике Влада. Но, не смотря на занятость, Влад не упускал случая еще и еще погулять в лесу, не пропуская ни одного выходного дня. А немного позже, когда подобные лесные прогулки стали для него насущной потребностью, Влад стал их совершать теплыми майскими вечерами после возвращения из института — благо, что световой день становился все длиннее…

Не стал исключением и прекрасный солнечный будний день в середине месяца. Еще в институте Влад затосковал по лесному воздуху — ароматному, чистому и прозрачному. Отправляясь на очередной зачет, Влад дал себе обещание — сегодня вечером он непременно побывает в лесу! Как бы поздно ни приехал…

Однако все прошло на отлично — зачет был сдан, он отправился «домой» в прекрасном настроении, и даже путь на электричке показался ему короче, чем обычно. Придя в свой корпус, он быстренько сбросил с себя все «городское» и чуть ли не бегом отправился в свой любимый лес.

Стоял чудесный, теплый, прямо-таки летний вечер! Влад скоро миновал маленькую деревеньку, отделяющую шоссе от лесных массивов, и наконец очутился среди своих любимых елей, сосен, лиственниц, кустарников… Тропа приятно пружинила под его шагами, вокруг буйно зеленели молодые листья.

Тишина и покой…

Ни тебе городского шума, ни смрада с дорожных трасс. Он остановился на тропе, вслушиваясь в ритмичное пение какой-то вечерней птички. До чего же хорошо здесь! Хочется дышать, наслаждаться, всматриваться… Вообще у Влада еще со школы были проблемы со зрением: еще тогда оно начало портиться, и в восьмом классе врач предписал ему очки. Правда, носил их Влад только в институте — на занятиях, снимая даже на переменах, когда надо было всего лишь перейти из одной аудитории в другую. Очков Влад стеснялся. Он понимал, что это по-ребячьи, скорее, даже — по-девчоночьи. И все же — стеснялся. Не хотел, чтобы его видели в очках — особенно девушки. Особенно — Галя…

Но на очередную прогулку он отправился один — Влад всегда ходил в лес один, в такие минуты уединения с природой ему никто не был нужен; единственная, кого он желал бы видеть рядом с собой, вроде бы не проявляла интереса к лесным хождениям, а пригласить ее составить ему компанию Влад не решался. Да и занятия у них были построены так, что Галя приезжала обычно в студгородок куда позже, нежели он… Ну что поделаешь! Четвертый курс!.. Поэтому Влад без всякого стеснения взял с собой очки, и оказавшись в лесу, водрузил их на нос, чтобы лучше видеть, что происходит вокруг него, тем более, что начинался майский вечер, и среди деревьев и кустов постепенно скапливался сумрак, хотя до темноты оставалось еще немало времени.

Все дальше и дальше уходил Влад по грунтовой тропинке, вслушиваясь в пение птиц и всматриваясь в густые зеленеющие заросли.

«А вот интересно — эта тропинка куда-нибудь выводит? — подумал он с улыбкой. — Должна же она где-нибудь кончаться…»

Шло время, и возвращаться Владу не хотелось совершенно; между тем уже начинало постепенно темнеть. Да и время, что называется, поджимало! Завтра ведь снова в институт, снова предстоит нелегкий день… Дай Бог, чтобы он оказался не менее удачным, нежели день уходящий. А сейчас пора назад, домой! Перед сном еще предстоит почитать кое-что к завтрашнему зачету.

Влад со вздохом сожаления развернулся на 180 градусов и неторопливо зашагал в противоположном направлении. По-прежнему кругом царила торжественная тишина, воздух сделался более прохладным и каким-то тягучим. Солнышко садилось за вершины леса, и небо над головой постепенно становилось темно-синим. Мысль о предстоящем обратном пути приятно грела душу — еще оставалась возможность немного насладиться лесной прогулкой до наступления темноты.

Вдруг впереди на тропинке появилась высокая темная фигура.

«Вот тебе и на! — весело подумал Влад. — Еще кто-то здесь прогуливается на ночь глядя. Наверное, кто-нибудь из городка тоже…»

Человек неторопливо шел ему навстречу, явно прогуливаясь. Влад продолжал идти вперед, внимательно вглядываясь в контуры фигуры, которые словно бы чуть расплывались перед его взором, несмотря на то, что он был в очках. И тем не менее, чем меньше становилось расстояние между Владом и загадочной одинокой фигурой, тем больше охватывало Влада смятение. Это невероятно! Неужели…

Еще через несколько шагов он окончательно убедился, что навстречу ему шла Она!..Галя…

— Привет, Влад! — воскликнула она еще издали, одарив его ошеломляющей улыбкой.

— Здравствуй… Галя! — ответил он с обычной робостью, которая овладевала им всякий раз, когда она заговаривала с ним. И зачем-то добавил: — Добрый вечер…

— Добрый вечер, — она снисходительно усмехнулась, явно довольная тем впечатлением, что она производила на него. — Не ожидала встретить тебя здесь.

Галя была одета в темно-синюю футболку с длинными рукавами, спортивные брюки, на ногах у нее были видавшие виды полукеды… Обычный студенческий прикид для лесной прогулки.

— Я, признаться, тоже не ожидал, — смущенно проговорил Влад, — что увижу тебя на этой тропинке… да еще одну, без Светланы. Или Светлана где-то здесь?

— Ну конечно! — Галя рассмеялась — просто и от души. — Щщас!..Вон в кустах прячется. Как выскочит!

Влад тоже улыбнулся.

- Просто я никогда еще не видел тебя без нее, — сказал он, будто оправдываясь. — Вы неразлучны.

— Ну, в этом я не вижу ничего плохого, — заметила Галя. — Мы из одного города, учились в одной школе и вообще — дружим с детства. Это во-первых. А во-вторых, ты сказал неправду. Помнишь, в прошлом году ты забыл пропуск и мок под дождем на улице? Я тогда тебя провела, заморочив голову Харону… Тогда я тоже была одна, если помнишь.

— Конечно, помню… — тихо сказал Влад. Звуки ее певучего голоса завораживали его. Ему хотелось слушать и слушать ее голос бесконечно… Как дивную небесную мелодию.

Они стояли на тропинке друг против друга и смотрели друг другу в глаза. За Галиной спиной садилось солнце, и ее светло-пепельные волосы искрились золотом перед восхищенным взором Влада.

— Никогда не видела тебя в очках, — улыбнулась Галя.

— Ах, да… — растерялся он. — Совсем забыл… Снять?

И Влад взялся дрогнувшими пальцами за дужку очков.

— Зачем? — с легким удивлением спросила Галя, останавливая его руку. — Не надо. Ты ведь носишь их не по пустой прихоти, правда? кроме того — очки тебе к лицу. Становишься солиднее.

Влад смутился и опустил руку. До него дошло, что он выглядит просто глупо. Но тут Галя пришла к нему на помощь сама.

— Я так понимаю, ты уже погулял и возвращаешься? — заинтересованно спросила она.

— Вообще-то… да. Время уже, а мне еще к зачету подготовиться бы не мешало…

— Понятно, — сказала Галя. — Ну, а я вот пока только туда иду… В лес.

— Темнеет уже! — предупредительно заметил Влад. — не страшно одной?

Быстрый обмен взглядами, затем улыбками…

— Я темноты не боюсь, — просто сказала Галя. — Тем более вечером в лесу. Чего здесь бояться, Владик? Но… — она сделала многозначительную паузу, — если ты пожелаешь составить мне компанию, возражений от меня не последует.

От радости Влад едва не подпрыгнул. Ему показалось, что он счастлив!

Дальше они пошли по тропе вдвоем. Влад с восторгом чувствовал рядом с собой приятное тепло ее упругого тела, вызывающее в его душе волнующее томление…

Как бы он хотел, чтобы эта их совместная прогулка никогда не кончалась!

Надо было что-то говорить, и Влад тихо спросил:

— Галя… а ты из города Краснооктябрьска, да?

— Да! — охотно отозвалась Галя. — А ты откуда знаешь?

— Видел как-то конверт с твоим домашним адресом… У нас с тобой письма в один и тот же ящик попадают с буквой «С». Вот и смотрю — конверт, тебе адресованный, из Краснооктябрьска… А где это?

— Ну знаешь ли, — улыбнулась девушка, — думаю, по всей России наберется не меньше полусотни Краснооктябрьсков, а если по Союзу взять — так вообще… Но мой Краснооктябрьск — это на Вятке. Симпатичный такой городок, тихий, зеленый…

— А тебе он нравится? — спросил Влад.

— А тебе твоя родина нравится? — в тон ему спросила Галя.

Влад смутился. Он хотел бы сказать ей, что к ее родному городу уже сейчас испытывает некие особые чувства, хоть никогда в нем не бывал… но не сказал. А она даже не спросила, откуда он сам родом — похоже, ей это было совсем неинтересно…

Вдруг он заметил, что тропка, по которой они теперь шли, ему явно незнакома.

— Где это мы идем? — спросил он с легкой тревогой.

— Мы просто свернули с главной тропы, — ответила Галя. — А ты не заметил?

— Нет!

— Ты не слишком внимателен… — сказала Галя, задумчиво взглянув на него. — Боишься заблудиться? Ну так не бойся — я знаю эту тропинку! всегда здесь гуляю…

— Одна?.. — невольно вырвалось у Влада.

— Вообще-то, иногда со Светкой — Галя улыбнулась с лукавинкой в глазах. — А чаще — одна. Одной гулять хорошо: идешь куда хочешь, ни с кем не считаешься…

— Со мной ты тоже можешь идти куда хочешь, — сказал Влад чересчур поспешно.

— Неужели? И ты будешь безропотно следовать за мной, как верный пес, да?..

— Буду… Галя! — неожиданно для самого себя ответил Влад и тут же густо покраснел.

— Ну, тогда не задавай вопросов, Владик, а шагай за мной! — с шутливой строгостью сказала Галя. — Молча!

Они прошли еще несколько шагов. Влада все больше охватывало страстное возбуждение. Еще никогда он не оставался с Галей вот так, наедине, да еще — в густом лесу! Он испытывал некоторую растерянность и молчаливый, потаенный восторг… Не сделать бы только ненароком какую-нибудь глупость, которую потом он сам себе не простит.

— Здесь есть небольшое лесное озерцо, — доверительно сообщила Галя. — Очень красивое… Мы с тобой на него посмотрим, полюбуемся — и тут же пойдем назад.

А то и вправду скоро стемнеет. Хорошо?

— Хорошо, — восторженно ответил Влад. Она говорила с ним так открыто, так любезно, будто они знали друг друга целую жизнь! Одно это вызывало у него ощущение эйфории…

Еще через несколько минут ходу деревья и кусты раздались в стороны, и Влад действительно увидел идеально ровную гладь небольшого лесного озерца, в котором, как в зеркальной поверхности, отражались верхушки красавиц-елей. Галя остановилась, уперев ладони в свои крутые сильные бедра. Влад настолько был восхищен ее высокой стройной фигурой, что на глаза ему неожиданно навернулись слезы.

«Как же она прекрасна…невероятно просто!» — смятенно подумал он.

— Хорошо здесь, правда? — сказала Галя, полуобернувшись к нему. — Смотри, Влад: какая тишина! Безветрие… безмолвие… просто чудо! И даже птичек не слыхать, как будто они затаились! Будто и не под самой Москвой, а где-то далеко-далеко… ну, скажем, в заволжских лесах… А ты что же, не знал про это озеро?

- Не знал, — признался Влад смущенно. — Я ходил дальше по главной тропе, никуда не сворачивая.

- Вот видишь… Не встретил бы ты меня сегодня здесь, и не знал бы, что тут, прямо под боком у нас, такая красота!

— И даже никем не загаженная, — заметил Влад. — Смотри, Галь: ни тебе пустых бутылок, ни рваной бумаги! Удивительно просто. Это, наверное, оттого, что сюда на машине не подъедешь, а пешком идти далековато! Да и мало кто знает про это озеро… Разве только местные из той занюханной деревеньки.

- Нет, Владик… Это оттого, что я не хочу, чтобы сюда приходили. Это мое озеро…

Влад взглянул на нее с удивлением, но Галя оставалась совершенно серьезной. Он не знал, что ответить. Но Галя и не ждала ответа. Она позвала его немного пройтись по берегу, густо поросшему молодой травой.

Он смотрел на нее украдкой, с обожанием, бережно и робко поддерживая ее на сложных участках их пути, делая это так, будто хотел оградить ее от малейших неудобств, которыми изобилует весенняя непроторенная дорога в лесу… В одном месте они остановились перед странными на вид, не знакомыми Владу цветами.

— Странно, что здесь растут цветы. — заметил Влад. — Я думал, что цветочки будут позднее…

— Так ведь уже середина мая! — засмеялась Галя. — уже почти лето! Ты, вероятно, не заметил… А впрочем, видишь, они еще только набухают… Правда, они очень похожи на заостренные ногти?

— Правда, — шепнул он ей прямо в ее округлое очаровательное ушко. — Только твои ногти куда длиннее и… красивее!

Галя вытянула руку и, раздвинув пальцы, критично осмотрела свои длинные, тщательно заточенные ногти, покрытые нежно-красным лаком.

— Да, — улыбнулась она, — и не только красивее, но несравненно тверже и острей.

Владу страстно захотелось поцеловать эту прекрасную, белую и такую красивую ладонь, маячившую прямо перед его глазами, словно бы дразнящую его; и эти такие великолепные, блестящие ногти… и он уже потянулся к ним губами, как вдруг Галя спросила:

— Хочешь сам в этом убедиться?..

Он не успел ответить, как она внезапно и резко взмахнула рукой перед его лицом… Он даже не понял, что произошло! В первый миг ощущение было таково, будто прямо в лицо ему ударила струя пламени. Его очки, мгновенно сделавшись ненужными, отлетели прочь, блеснув стеклами в мягком сиянии заходящего весеннего солнца. На его лбу и щеках проявились тонкие красные царапины, которые мгновенно начали набухать, приобретая темно-сиреневый цвет, а затем все в одно мгновение прорвались, заливая его лицо темно-красными кровавыми ручейками… Ошалевший от боли и неожиданности Влад невольно подался вперед, чтобы не забрызгать кровью одежду. Рвущийся из его груди крик застрял в его враз пересохшем горле. Он просто не ожидал от нее столь неожиданного и стремительного броска — броска свирепой хищницы, коварной и невероятно жестокой пантеры…

— Ну, как тебе? — раздался над ним бесстрастный Галин голос. — А хочешь, я сниму с твоей головы скальп? И мне совсем не понадобится нож…

— Не думаю, — сдавленно произнес Влад.

— Ты сомневаешься?..

Она спросила это таким тоном, что его охватил настоящий ужас. Господи, что это она творит?..

— Нет, нет! — воскликнул он умоляюще. — Ты не так поняла!..

Но Галя уже не слушала ни его криков, ни его мольбы. Она просто схватила его за лицо левой рукой, и теперь ее острейшие ногти вонзились ему в щеки, скулы и под нижнюю челюсть, оставляя на коже глубокие борозды.

Он не представлял себе, что это может быть так больно!

Она мгновенно закогтила его голову одной рукой, как орлица, вонзающая когти в бегущего зайца! Он не мог ни отстраниться, ни даже шевельнуться. От болевого шока Влад всем телом обмяк, колени его подогнулись, и он беспомощно сполз к ее ногам.

Склонившись над ним, Галя сдавила его голову в своих ладонях с невероятной силой — так, что он едва не потерял сознание. Она сжимала, сдавливала его голову в руках, словно это был спелый плод, из которого выжимают сок… Ему казалось, что в любую секунду она раздавит его череп в мощных прессах своих гладких и на удивление сильных ладоней. Кровь же из порезов на его лице лилась все обильнее.

Мягко, но решительно повергнув его на траву, она уселась на него верхом и крепко зажала его слабо подрагивающее тело между своими твердыми, как гранит, коленями. Затем склонилась над ним, уперевшись руками в его прижатые к земле плечи. Приблизив свое лицо к его лицу, Галя жадно вдыхала терпкий аромат его свежей крови трепещущими ноздрями, то припадая грудью к его груди, то пружинисто приподнимая свое гибкое тело над его распростертым телом… при этом глаза ее вспыхивали каким-то странным мрачным огнем.

— Ты… убьешь меня… — прошептал Влад одними губами.

— Потом… — коротко ответила она и улыбнулась ему обещающей улыбкой.

Угасающим сознанием он еще ловил последние мгновения ускользающей реальности; он слышал, как уходит из тела энергия, как замирает во всех членах жизнь, и он уже перестает ими владеть…

И ему внезапно сделалось совершенно ясно, что не будет уже никакого «потом»; он чувствовал, как его уносит в страшное и сладостное небытие стремительный и сумасшедший вихрь, противостоять которому у него не было ни сил, ни воли!

И этим вихрем была — Она! Галя…

Он еще чувствовал, как она держит его голову в своих ладонях, как пристально и нежно смотрит в его гаснущие глаза, словно желая запечатлеть в своей памяти его последние мысли, умирающие эмоции. Она целовала его залитое кровью лицо, подолгу и трепетно припадая губами к тем кровавым ранам, что сама же ему и нанесла — так жестоко и беспощадно.

— Мне было так больно… — прошептал он ей. — Было так больно… Галя…

— Но ведь сейчас тебе хорошо? — ласково спросила она. — Тебе хорошо?..

— Да… мне хорошо, Галя… никогда еще мне не было так… хорошо…

Невидимые ласковые волны — мягкие, как шелк, баюкая и покачивая, уносили его в туманные и неведомые дали, навевая волшебный сон.

А в глубинах призрачного тумана сияли чарующие серо-голубые глаза, зовущие к себе и втягивающие его в себя, как в бездонный синий омут…

* * *

— Ну что… никак? — спросил Евгений.

— Никак! — Валерий безнадежно махнул рукой. — только бормочет что-то нечленораздельное. Вроде пробурчал «хорошо… мне так хорошо», а может и нет. Не поймешь! Совсем парень спятил…

Женя с явным сожалением посмотрел на спящего Влада, которого они никак не могли добудиться.

- Слушай… его реально врачу показать надо, — сказал он неуверенно.

- Ну, и кто его будет показывать? — едко спросил Валерий. — Ты, что ли?

- А хоть бы и я! Мы же с ним вместе живем! Подумай, Валер: с Владькой что-то не так. А ну как что с ним случится, нам же потом скажут: а вы-то, бараны, куда смотрели? Вы же с ним в одной комнате жили! Где ваша комсомольская совесть? ну, и так далее и тому подобное! Да и просто по-людски если рассуждать — помочь надо Владику! Ты со мною не согласен, что ли?

- Согласен, — бесстрастно кивнул Валерий, щуря на него свои глаза сквозь стекла очков. — Надо помочь. У нас остается один только пустяковый вопрос: как? Может, скажешь?

— Не знаю! — выкрикнул Женя. — Откуда я знаю…

— Ну, раз не знаешь… тогда поехали, а он пусть дрыхнет. Пока он спит, ничего с ним не случится.

А вечером потолкуем с ним… О! — вдруг воскликнул он совсем другим тоном. — Ты смотри-ка! глаза открыл!..

— И впрямь… — изумленно протянул Евгений. — Смотрит…

Влад действительно — совершенно внезапно открыл глаза и уставился на товарищей непонимающим взглядом.

— Ребят… а вы чего? — пролепетал он непонимающе.

— Нет… ты только посмотри! — Валерий взглянул на Женю. — Как вам это понравится, а? Влад, мы тебе тут не слишком мешаем?

— А что? Вставать пора?.. — Влад резко поднялся и сел на кровати.

— Скажите пожалуйста! прямо младенец! вставать пора было час назад!

— Влад, мы уже битый час пытаемся тебя разбудить! — строго заметил Евгений. — Повторяется та же история, что была в марте. Но слава Богу, сегодня ты очухался. Собирайся, и вперед быстро! Мы уже опаздываем…

— А ты что, ждать его собрался? — возмутился Валерий. — Ну уж нет! Мне еще перекусить надо, я и так с ним кучу времени потерял.

— Езжай, перекусывай, — обреченно отозвался Женя.

Влад посидел немного на кровати, отходя от обморочного сна. Он чувствовал неприятную слабость по всему телу, и от резкого перехода от лежачего положения к сидячему у него слегка кружилась голова.

— Нет, Женя… Валерий прав. Езжайте, езжайте… — торопливо сказал он. — Не надо из-за меня опаздывать. Я за вами… я и сам доеду. Один!

— Ты уверен? — пытливо спросил Женя.

— Конечно! А что?

— Да ничего… Выглядишь неважно.

— Жень, не волнуйся, я в порядке. Езжайте себе.

Ребята быстро собрались и ушли. Влад посидел еще немного, собираясь с силами. Наконец он поднялся на ноги, и хотя колени его мелко подрагивали, все же состояние его было не в пример лучше, чем тогда, в марте. Во всяком случае, мысли о том, чтобы не ехать на занятия, у Влада не возникло.

Конечно, ехать! И немедленно…

Влад решительно взял полотенце, туалетные принадлежности и направился в общий санузел. Там все умывальники были свободны — час пик закончился. Влад включил воду и принялся умываться.

Вдруг он в нерешительности остановился, тупо уставившись на воду, льющуюся из крана. А что это было с ним вчера?.. Кажется, он гулял в лесу… Потом появилась Галя!..Потом озеро… А далее? Дальше что было?

Все события вчерашнего вечера вдруг восстановились перед его мысленным взором одно за другим! Галя… ее роскошное, упругое тело… Оно как живое вновь стояло перед его глазами, и он вспомнил то пугающе неземное блаженство, что он испытал вчера! Неужели это… случилось? А что потом? Дальше был черный провал, и он ничего не помнил. Не помнил, как все закончилось, как он добрался домой, как вообще оказался в своей постели! Не Галя же приволокла его на себе!

А может, это был всего лишь… сон?

Влад ошалело смотрел на себя в настенное зеркало и чувствовал, что голова у него идет кругом. Что это было? Происходила ли ошеломляющая история на озере в реальности, или это все-таки сон, а может, его вконец расстроенное воображение, грезы молодого человека, свихнувшегося от любви?

Пораженный внезапной мыслью, он поднял голову и придирчиво осмотрел свое горло. Ничего…

Зато на лице — на щеках под глазами, на подбородке и скулах он вдруг заметил несколько мелких царапин. Влад вспомнил, как там, на берегу озера, Галя впилась ногтями ему в лицо, и он чуть не заорал от боли. Не это ли были следы ее длинных ногтей?..

Он рассмотрел их внимательнее, приблизив лицо к зеркалу: царапин было немало, но все короткие и глубокие, будто от маленьких лезвий… Точно — это ее ногти! Однако сейчас они были почти незаметны, словно находились в стадии заживания. А ведь были нанесены только вчера! Такое возможно?..Или прикосновение ее ногтей на самом деле было незначительным, хотя и очень болезненным? Ведь у Гали и вправду были очень длинные ногти… Она легко могла не слишком заглубить их кончики в его лицо, чтобы не оставлять чересчур заметных следов; но все равно, это наверняка было бы больно… Очень больно!

Так было ли вчерашнее приключение с Галей реальным событием, или это все же был не более, чем сон — пусть настолько яркий, что на коже его обозначились следы ее воздействия — воображаемого? Такое бывает, кажется, он об этом слышал или читал где-то… Называется это явление этаким мудреным словом… как же их… Влад призадумался, напрягая память… латинское слово… А, вспомнил — таки! Стигматы! Это когда у человека на руках и ногах вдруг появляются реальные раны от гвоздей распятого Христа, или там — царапины на лбу как след от тернового венца. Правда, Влад тут же вспомнил, что такое происходит не со всякими людьми, а только с фанатично верующими, которые в молитвах доходят до исступления, или же с людьми психически ненормальными. Ни к тем, ни к другим Влад вроде бы не имел отношения… или он все-таки рехнулся, только пока еще не осознает этого?

Влад заткнул за пояс полотенце, чтобы освободить обе руки, намылил ладони и принялся сноровисто мыть себе шею. Когда же он взялся смывать мыло с рук струей воды, то с ужасом увидел, что мыльная пена на ладонях имеет розоватый цвет. Кровь!.. Влад вновь тупо посмотрел на руки, потом смыл остатки мыла и пощупал свою шею. Пальцы ощутили сразу два небольших шрама, даже наощупь совсем еще свежих. Влад метнулся через коридор в комнату, взял там настольное зеркало и, вернувшись в умывальную, повернулся спиной к настенному зеркалу, а малое зеркало при этом поднес к лицу. Таким образом он узрел собственный затылок и шею. На шее у себя он легко заметил два глубоких шрамика, расположенных прямо под скобочкой его короткой прически. Эти царапины действительно были свежими! Намыливая себе шею, он задел их, содрав неокрепшую корочку, и потому потекла кровь…

Выходит, тогда, в марте у него появились странные шрамы на горле, а теперь, в мае, очень похожие шрамы на шее под затылком?

Совсем сбитый с толку, Влад наскоро закончил умывание и поспешил в комнату одеваться. Надо было поспешить, если он не хотел безнадежно опоздать на занятия.

Когда Влад выходил из корпуса, бдительный страж у двери, как обычно, взглянул на него сурово и неприветливо. Однако по выходе он не имел обыкновения спрашивать пропуск у проживающих; но один только вид его красноречиво свидетельствовал, что обратно в корпус без оного они не пройдут, даже если успеют отойти от крыльца хоть на шаг! так что если забыл пропуск в комнате, стоит тут же вернуться за ним. Влад пропуск не забывал, однако при взгляде на твердокаменного сторожа он вдруг решил разговорить его — как ни странно, Харон мог помочь разобраться со вчерашним происшествием. Вежливо поздоровавшись, Влад спросил его:

— Послушайте… Не могли бы вы мне сказать, видели вы меня вчера вечером, когда я проходил мимо вашего стола в корпус, или не видели?

— Странный вопрос! — с едкой усмешкой отвечал Харон. — А что, вы сами не помните — когда и куда вы проходили? Или вчера пьяны были изрядно?..

— Ну почему пьяны? — Влад с трудом подавил возмущение. — Может, у меня провалы в памяти случаются… и я просто хотел уточнить, пришел ли я в корпус вчера вечером с прогулки, или же я вечером вообще не выходил.

— Вы сами себя послушайте, какую чушь несете, — важно заметил Харон. — Если вы сейчас из корпуса выходите, значит, вчера вы сюда вошли и, естественно, через вход, мимо меня. Значит, предъявили пропуск, и все было в порядке. Или вы вчера вообще никуда не выходили, в своей комнате в беспамятстве лежали?

Влад почувствовал, что быстро тупеет. Впрочем, такое случалось не впервые при диалоге с Хароном, поэтому он вообще старался общаться с ним как можно меньше.

— Я только хотел уточнить, проходил ли я вчера мимо вас вечером с прогулки, а не из института! — сказал он с легким раздражением. — Я знаю, у вас отличная память, и если я проходил, да еще одетый в спортивную одежду, то вы могли это запомнить…

- А вы что же, проверить мою бдительность решили? — произнес старик угрожающе.

— Я все понял, спасибо, — поспешно бросил Влад, выходя на крыльцо.

«Твердолобый болван! — с досадой подумал он. — Надо было просто сказать: помню тебя или не помню, так нет, он бодягу развел на полчаса и так ничего и не ответил… Бдительность твою проверять — да на кой хрен ты мне сдался! Глуп, как пробка, старпер чертов!»

На улице Владу сначала сделалось нехорошо: голова закружилась, колени задрожали, на лбу выступила испарина. Он даже прислонился к фонарному столбу, чтобы унять головокружение и восстановить сбившееся дыхание. Усилием воли преодолев навалившуюся слабость, он весь собрался в кулак и решительно направился на шоссе к автобусной остановке.

В институте ему пришлось отвлечься от своих мыслей, и это, похоже, пошло ему на пользу; в обед он поел с особым аппетитом, а ближе к концу дня ему стало лучше — силы не только вернулись, но их как будто даже прибавилось.

На одной из перемен в коридоре он увидел Галю, но только издали; на несколько секунд взгляды их встретились, но Галя словно и не заметила его, и снова сердце Влада сжалось при мысли о том, что лесная прогулка и случай на озере были не более, чем сном… Он неожиданно ощутил, что несмотря на некую зловещую странность происшедшего, сам страстно желает, чтобы все это было явью.

«Я ее сам спрошу, — обещал он себе. — Спрошу непременно!»

Однако ни в этот день, ни на следующий он ее больше не встретил. Галя не попалась ему ни в институте, ни в общежитии. Он всячески продумывал, как стоит к ней обратиться — он уже понимал, что его лобовой вопрос Харону был ошибкой. С Галей следовало вести себя совершенно иначе.

Зачетная сессия, постепенно набиравшая обороты, закружила его, переключила внимание на текущие вопросы. И когда спонтанная встреча с Галей все же произошла, он оказался к ней абсолютно не готов.

Они встретились в фойе одного из корпусов института, куда Влад приехал сдавать очередной зачет, а Галя собиралась покидать здание и кого-то ожидала в фойе. Влад как раз проходил мимо и невольно остановился, пораженный ее великолепием: рослая, статная, красивая, она была облачена в белоснежную сорочку с длинными рукавами и строгий темно-синий брючный костюм…

При виде Гали у него сладостно-тревожно защемило сердце. Галя тоже заметила его и улыбнулась той своей улыбкой, которая всегда сводила его с ума: возникало такое чувство, будто она ждет здесь только его, его одного! Влад с замирающим сердцем приблизился к ней.

«Вот сейчас и спрошу…» — упрямо подумал он.

— Привет! — весело сказала Галя. — Ты как оказался здесь?

— Да вот… Техмет наша группа сдает. Сюда было велено прибыть.

— Ах, вон что! Наверно, Нелюбина принимает?

— Да… именно Нелюбина, — рассеянно ответил Влад.

— Нелюбина это серьезно, — с улыбкой заметила Галя. — Хорошо подготовился? Ну, держись… Удачи тебе!

— А ты сама-то… что здесь делаешь? — Влад несколько неуклюже попытался сменить тему. Но Галя ничуть не смутилась.

— Да вот… тоже зачет сдала, Светланку жду, — сказала она беззаботно. — Поедем с ней в главный корпус штампик заветный ставить! — и Галя развернула перед его взором зачетную книжку. Влад невольно смутился: у него самого в книжке полагалось иметь всего шесть зачетов, тогда, как у нее, четверокурсницы, обе странички были исписаны сверху донизу.

— Ну… — уважительно произнес он. — Поздравляю… — при этом он подумал, что следует поторопиться: если придет Света, то Галя тотчас уйдет с нею и поговорить не получится…

— Галь… а не сходить ли нам с тобой в лес… сегодня или завтра… скажем…

— В лес? — Галя была явно удивлена, и ее серые глаза вдруг начали быстро синеть, приобретая яркие цвета летнего неба. Влад понял, что это оттого, что солнышко заглянуло в высокое окно, возле которого они стояли…

— Ну да… мы с тобой на днях так чудесно погуляли там, — проговорил он, стараясь смотреть прямо в ее небесно-голубые глаза. — Так хорошо… и тропинка, и озеро…

— Мы с тобой погуляли?.. — искренне изумилась Галя. — А ты, оказывается, фантазер, Владик…

— Ну как же? — он начал нервничать, услышав такое. — Там, на озере… мы с тобой…

— Что «мы с тобой»? — спросила она.

— Галя… ты не помнишь?.. — Влад был совершенно сбит с толку. — Ты еще за лицо меня так резко схватила… ногтями мне в лицо впилась… — он бормотал нечто, чувствуя себя при этом последним идиотом.

— У меня вот и царапины на коже остались, посмотри сама!

Галя и вправду внимательно осмотрела его лицо. Влад не мог отвести взгляда от ее глубоких, как северные озера, синих глаз, но она не обращала внимания на его смущение: она разглядывала его лицо с таким вниманием, как строгая любящая хозяйка рассматривает морду своего пса, сунувшего нос куда не надо. Наконец Галя отстранилась от него с недоверчивой усмешкой.

— Ты меня пытаешься разыграть, что ли? — задорно спросила она. — Я впилась тебе в лицо ногтями?..Вот, посмотри, какие у меня ногти, — Галя протянула ему руку с расставленными пальцами; в солнечном луче блеснули кроваво-стальным бликом ее длинные, аккуратно и тщательно заточенные ногти, покрытые свежим ярко-розовым лаком. Они напоминали собой ножи…

— Видишь? если бы я вонзила такие ногти тебе в лицо — ты остался бы вообще без лица! Я сняла бы с твоей физиономии кожу, как чулок со ступни! Проткнула бы тебе глаза, разорвала губы… крови было бы море! А у тебя всего несколько едва заметных царапин, неведомо откуда взявшихся! Сам подумай, что говоришь-то, Влад!

Влад в ответ только судорожно сглотнул, глядя на ее белые красивые пальцы: возразить ей было нечего. Галя с улыбкой убрала руку.

— Я готова, — вдруг раздался откуда-то сбоку женский голос.

Влад полуобернулся. Незаметно к ним подошла Светлана. Она взглянула на Влада явно неодобрительно.

— Здравствуй, Света, — сказал Влад как можно более приветливо.

— Здравствуй… — отвечала девушка весьма прохладно. Впрочем, ему было все равно.

— Вот и хорошо, — откликнулась Галя, повернувшись к подруге. — Готова, так пойдем! А то я тебя тут заждалась… Пока, Влад!

Она с легкой улыбкой помахала ручкой оторопевшему Владу и в сопровождении своей подружки, с которой они были неразлучны, направилась к выходу из фойе. Влад остался один.

Так что же это было? Галя морочит ему голову? Однако непонятно — зачем? Или — он действительно спятил, и ему прямая дорога на прием к психиатру? Но ведь он вполне нормален, и его неадекватность почему-то весьма избирательна: она проявляется лишь в его отношениях с Галей… Во всем остальном он совершенно нормальный молодой человек.

Влад решительно не представлял, что ему делать и как относиться ко всему происходящему. Однако ломать голову над всем этим сейчас не было времени — его ждал серьезный зачет. И Влад, тяжко вздохнув, угрюмо побрел в нужную ему аудиторию, где собиралась его группа…

Сложный зачет Влад сдал на ура — он даже сам удивился!

Суровая дама-преподаватель даже во просов особо не задавала — молча взяла зачетку и расписалась. Влад покинул аудиторию в приподнятом настроении. Оставалось получить последнюю запись в книжке, и можно было отправляться в деканат за штампом о допуске к экзаменам…

На улице Влад отметил про себя, что чувствует себя куда лучше, нежели утром; некоторая слабость в теле еще оставалась, однако то были сущие мелочи. Сейчас он поедет в свой городок, переоденется и пойдет погулять в лес — от легкого телесного недомогания не останется и следа! Прогулки по лесу всегда действовали на него благотворно…

Вдруг Влад замедлил шаг и совсем остановился: весьма рациональная мысль пришла ему в голову. Есть прекрасная возможность найти разгадку… Галя ведет себя так, будто никакой их совместной прогулки не было, сам он прекрасно помнит, что между ними произошло, но не помнит, как он вернулся в корпус и в свою комнату. Однако ничто не мешает ему по приезде не просто погулять в лесу, а поискать то самое озеро, на котором они с Галей так неожиданно оказались. Он хорошо помнил дорогу туда. Возможно, ему даже удастся найти там следы собственной крови на траве — тогда не останется никаких сомнений в реальности его странного приключения! Приняв решение, Влад заспешил на вокзал, чтобы успеть на электричку, а то потом ждать пришлось бы полчаса.

Благополучно добравшись до городка, Влад поднялся в свою комнату (друзей не было, они после зачета собирались посидеть в какой-то кафешке), надел спортивную форму и поспешил в лес.

Сначала он бодро шел по знакомой тропинке, внимательно глядя на левую обочину, чтобы не пропустить знакомый теперь поворот. Долго ничего не попадалось, и он стал уже недоумевать — и вот наконец, под сенью кустов мелькнула грунтовая проталина. Влад шагнул в сторону и очутился на узкой полузаросшей тропе. Точно! Это она… Неудивительно, что раньше он ее просто не замечал: кусты росли здесь очень густо, и если бы Галя не открыла ему этой тропинки, он и сейчас не догадывался бы о ее существовании.

Теперь оставалось только дойти до озера. Окрыленный успехом, Влад быстро пошел вперед. Сейчас все и разъяснится. Откроется озеро, он найдет место, где они остановились с Галей, где полюбовались на странные цветы… ну, и где между ними случилось это самое… весьма необычное, о чем рассказать даже никому нельзя, но о чем вспоминать ему становилось все более и более приятно.

При этом воспоминании его охватывал настоящий восторг — очень особенный, томительный, странным образом замешанный на сладостном и необычном воспоминании о собственной беспомощности…

Но — странное дело! Влад шел и шел, а озеро и не думало показываться: напротив, лес как будто становился гуще! Тропа приобрела незнакомый вид — она то горбатилась, то петляла, хотя он отлично помнил, что когда они шли с Галей, тропинка все время была вполне прямой… Может, он свернул с дороги не в том месте? Однако он не помнил, чтобы где-то основная тропа имела еще какие-то повороты — хоть налево, хоть направо.

Когда вокруг начало смеркаться, и между деревьями протянулись полосы белесого тумана, Влад окончательно понял, что забрел не туда. Никакого озера в ближайшей округе не было и в помине.

Он в смятении повернул назад — возвращаться домой в полной темноте ему не хотелось. В лесу смеркается куда быстрее, поэтому Влад решил поторопиться. Он передвигался быстрым шагом и сохранял такой темп, пока не достиг главной тропы. Здесь он перешел на обычный шаг и немного успокоился, хотя в душе его царил полдный разлад — он снова был совершенно сбит с толку и ничего не понимал. Так существует это таинственное лесное озеро, или не существует?

Если существует, то и происшествие с Галей на его берегу имеет шанс оказаться реальностью. Если не существует, то все это не более, чем сон или, как в старину называли такое явление, — морок… наваждение. Но если оно существует, тогда почему он его не нашел? А если озера все-таки нет… тогда напрашивается единственный вывод: он на самом деле спятил с ума?

Терзаемый этими смятенными мыслями, Влад шагал по тропе, как вдруг ему показалось, что в лесу, на тропинке, он не один. Он не смог бы сам себе объяснить — откуда вдруг возникло такое ощущение. Замедлив шаг, Влад внезапно и резко обернулся… Далеко позади высокая, гибкая фигура мгновенно исчезла с тропы, скрывшись среди зарослей. В какую-то долю секунды Влад успел заметить ее. Но он разглядел, что это явно была женщина.

Он остановился, пристально вглядываясь в сгущающийся сумрак. Кто это? Почему она следует за ним в отдалении и почему не желает, чтобы он увидел ее? Может, стоить пойти обратно, встретиться с ней и выяснить, кто она и что ей нужно?

В следующую секунду внутренний голос подсказал ему, что если он пойдет ей навстречу, то непременно найдет свою смерть — лютую и безжалостную. Сама мысль об этом представлялась совершенно дикой, нереальной, неправдоподобной! Но при этом она была непреложной аксиомой, не допускающей иного исхода!

И он абсолютно точно знал — кто эта таинственная женщина…

Влад прислушался к окружающей тишине. Ни звука, ни дуновения ветерка…

Даже птицы молчали, отчего это всеобъемлющее безмолвие казалось оглушающим. И тогда он внезапно ощутил волну страха, накрывшую его с головой…

Где-то ранее он слышал или читал, что страх — не что иное, как проявление инстинкта самосохранения, он срабатывает до того, как организм начинает осознавать — откуда исходит опасность. Именно в этот момент Влад всем своим существом понял — насколько же справедливо это утверждение.

Влад попятился, потом повернулся и побежал. С каждым шагом он бежал все быстрее и быстрее, пока бег его не стал напоминать галоп. Он бежал, судорожно хватая ртом воздух, бежал, ничуть не следя за дыханием, не глядя под ноги, словно за ним гналась сама Смерть! Бежал, думая только об одном — как бы скорее оставить позади лес, выглядевший сейчас таким враждебным и мрачным.

Он задыхался, сбивался с ноги, он чувствовал, как рвется из груди его сердце, сжимаемое леденящим, беспощадным страхом… все его трепещущее от страха существо стремилось лишь к одному — скорее оказаться среди людей.

Когда впереди мелькнули редкие огни в окнах деревеньки, Влад немного успокоился: это означало близость жилья и конец мучительному изнуряющему бегу. Войдя в деревню, он сразу сбавил темп и с бега перешел на быстрый шаг; несколько раз оглянулся, будто загнанный зверек, но тропа, уводящая в сумрачный и безмолвный лес, оставалась пуста…

Из ближайшей подворотни послышалось звяканье цепи, затем озлобленный псовый лай. Влад с изумлением почувствовал, что никогда еще в жизни он не слушал с таким облегчением и с такой радостью, как лает собака…

Поднявшись на четвертый этаж, он помедлил в коридоре, раздумывая, а не заглянуть ли в 402 комнату узнать — дома ли Галя… Однако после некоторого колебания Влад отказался от этой затеи.

Если она дома, то он просто выставит себя дураком; если же ее нет — то это еще ни о чем не говорит: мало ли, где она бывает! Кроме того, в этом случае была перспектива встретиться со Светой, испытав на себе ее осуждающий, неприязненный взгляд. Оно ему надо?..Поэтому Влад решительно зашагал в сторону своей комнаты…

Ребята были дома. Валерий по своему обыкновению читал толстую книгу, Женя готовился ко сну.

— Привет спортсменам! — весело воскликнул он. По блестящим глазам друга Влад понял, что сосед немного поддавши: однако он знал заранее, что ребята были в кафе.

— Привет, — отвечал Влад, сбрасывая с себя спортивную одежду.

— В лесу был? — последовал вопрос.

— Да… вот побегал немного.

— Немного? — Валерий подал голос, оторвавшись от книги. — Если немного, то чего ж ты дышишь так, будто бы дюжина чертей за тобою гналась?..

— Видно, больше тренироваться надо, — миролюбиво отозвался Влад.

Он разделся по пояс, взял полотенце и отправился в умывальник.

— Опять ты к нему цепляешься, — укоризненно заметил Евгений, укладываясь в постель.

— А что я? Я ничего, — усмехнулся Валерий. — Мне жалко, что ли… пусть себе по лесу бегает! Лишь бы на пользу! Глядишь, и дурь-то всю из головы выветрит…

Влад вошел в умывальную, повесил полотенце на крючок, придирчиво оглядел в зеркале свое отображение, потом повернул кран и принялся умываться. Вода была холодная и освежающая(здесь была только холодное водоснабжение; горячей водичкой можно было побаловаться только на первом этаже — в душе) и принялся с наслаждением умываться. Между тем, в умывальник вошел Леша Барковский, тоже раздетый по пояс, с вафельным полотенцем в руке.

— Привет! — небрежно бросил он, пристраиваясь по соседству.

— Здравствуй, Леш… — отвечал Влад сквозь плеск льющейся воды.

— Как зачеты? — спросил Леша, открывая кран.

— Нормально… один остался. А потом — сессия.

— Сдашь, коли с зачетами порядок, — пообещал Барковский. — А что осталось?

— Физкультура!

— Прогуливал, что ли? — покосился на него Леша.

— Да нет… один пропуск всего, — ответил Влад, обмывая шею и крепкую грудь.

— Ну, тогда проблем не будет.

— Я тоже так думаю, — отозвался Влад. — Послушай. Леш… — Влад наклонился ниже над умывальником, чтобы вода не стекала с локтей на пол. — А ты в лес гулять ходишь?

— Хожу, когда время есть, — ответил Барковский, намыливая лицо и шею. — А что?..

— Да вот хотел спросить… места тут в округе знаешь?

— Ну, немного…

— А вот скажи, пожалуйста… — Влад выключил воду и взял в руки полотенце. — Тут поблизости есть в лесу озеро… небольшое такое, но вполне симпатичное?..

Задав этот вопрос, Влад весь напрягся, трепетно ожидая, что скажет бывалый товарищ. Лешка между тем продолжал намыливаться.

— Озеро? — переспросил он, размазывая мыло по щекам и шее. — Есть тут одно… и совсем неподалеку. Для купания летом вряд ли подходит, но вот на пикник мы туда ходили… Да и зимой на лыжах можно покататься, бережок там есть высокий…

У Влада отлегло от сердца: бережок высокий там и вправду имелся — аккурат напротив того берега, по которому прогуливались они с Галей. Значит, озеро все-таки есть, и он там был! И не один…

Влад вытер шею и лицо. Взгляд его случайно упал на висевшее перед ним зеркало, он увидел свое отражение и… остолбенел от ужаса.

Все его лицо было как изрезано бритвой или стальным лезвием — две незажившие до конца царапины пересекали наискось лоб от корней волос до бровей, под глазами имелись две глубокие рытвины, как от вонзившихся ножей, обе синеватого отлива — и по одной под каждым глазом, и от них вниз по щекам тянулись неровные царапины-борозды… несколько более мелких, но глубоких шрамов виднелись на скулах. Все царапины давно перестали кровоточить, однако оставались еще вполне свежими и резко выделялись на светлой и гладкой коже его лица! Влад даже отшатнулся от зеркала.

«Жуть какая… — в смятении подумал он. — Что это?..»

К счастью, Лешка только еще начал смывать со своего лица мыло, и не мог видеть этой кошмарной личины своего соседа. У Влада оставалось еще несколько секунд…

— А ты что, на озеро сходить хочешь? — беспечно спросил Барковский, освобождаясь от мыльной пены. — Ну так давай сходим! Вот в перерывах между экзаменами… я дорогу покажу! Лесной воздух хорошо мозги прочищает…

Барковский закончил умывание, вытер лицо и шею и повернулся к соседу.

— А ты что за лицо-то схватился? Потерял свое лицо? — Лешка по своему обыкновению рассмеялся. Потом спросил уже серьезнее: — Или кровь носом пошла?..Дай-ка гляну…

— Не надо!.. — взмолился перепуганный Влад.

— Ну… как хочешь… — Барковский отступил на шаг, перекинул полотенце на плечо и пошел на выход. Влад еще долго прислушивался, как его пляжные шлепанцы щелкают по коридорному линолеуму.

Затем он снова посмотрел в зеркало и… вздрогнул. Лицо было как лицо… только оставались местами белесые полоски как следы от заживших царапин, постороннему глазу незаметные. Страшное видение его исполосованной физиономии исчезло.

— Господи!.. — воскликнул Влад вслух. — Да что же такое со мною творится?!

И все-таки озеро есть… стало быть их с Галей прогулка туда имела место быть, равно как и все, что там с ним произошло. Вот только помнил он это событие как-то избирательно… Почему? Влад не знал и не понимал…

* * *

Наступил теплый и небесно-голубой июнь, а с ним — экзаменационная сессия.

Влад заметил, что после лесной прогулки, когда он чуть не обезумел от страха и бегом мчался в городок, словно спасался от смерти, характер его мыслей о Гале претерпел изменения. Раньше он даже засыпая, воссоздавал в памяти ее образ и проваливался в сон с ее именем на устах, а вот теперь… теперь он смертельно боялся случайно встретить ее в коридорах и на лестницах институтских корпусов. Любое, даже непрошенное воспоминание об обожаемой им женщине, как и прежде, приводило его в восторг, но теперь восторг этот сопровождался ужасом. И с каждым разом ужас этот становился все сильнее, Влад не мог им управлять — это ужас управлял Владом.

Однажды в институте он увидел ее в коридоре издали. Влад прервал на полуслове диалог с кем-то из сокурсников, быстро развернулся и чуть не бегом направился к лестнице, по которой поспешно спустился на два этажа ниже и, пройдя по коридору, забился в один из холлов, которыми изобиловало старое здание. Здесь он услышал, как неистово бьется его сердце, как коченеют руки. А потом пришло раскаяние — ну чего он так испугался? Разве покинула его всегдашняя мечта — хоть раз в день видеть ее? Нет, не покинула! Так откуда же этот всепоглощающий страх, с которым он совершенно не мог бороться?..

Его хороший товарищ Саша Тимофеев, живший в Москве и учившийся с ним в одной группе, неожиданно предложил ему готовиться к экзаменам вместе, и для этого пожить пока у него.

— Понимаешь, Владик… мы с тобой вдвоем дружно одолеем и термех, и начерталку… Предки мои на даче, дома только я и Пунька(Пунькой звали его домашнего песика — черного, как ночь, и очень привязавшегося к Владу, когда тот в течение года заезжал три-четыре раза в гости). Еды нам хватит, деньги есть, рядом магазин цековский! Что еще надо-то?..

Сашка даже опешил, насколько бурно Влад отреагировал на его приглашение. Он не просто согласился, а крепко обнял верного друга! О таком предложении Влад не мог и мечтать: не надо было бояться встречи с Галей в студгородке! А в институте во время сессии бывают редко — разве что на консультации накануне экзамена. Саша давал ему шанс не увидеться с нею вообще в течение всего июня, чему Влад обрадовался чрезвычайно. Да и сами экзамены были хорошим отвлекающим фактором. Поэтому в тот же вечер Влад приехал в городок, забрал кое-какие вещи и прямо с утра поехал к Тимофееву. Соседей по комнате предупредил, что на время сессии переезжает к Сашке в Москву.

У Саши Владу было хорошо — весело и уютно. Порой он ловил себя на мысли, что с удовольствием жил бы у него месяцами. Сашка был очень компанейским парнем, и при этом вполне серьезным. Вдвоем они занимались весьма усердно, всякий раз, когда была в том нужда, приходя на помощь друг другу. Всего в летнюю сессию у них было шесть экзаменов. Совместно готовясь, они успешно одолели четыре из них. Оставалось два — химия и история. Ну… история КПСС, то есть.

В студенческом городке Влад не был уже почти три недели.

Накануне экзамена по химии Влад приехал в институт на плановую консультацию. Когда она закончилась, Влад вышел из аудитории и присел на лавочку в холле подождать Сашу, который заскочил в библиотеку, чтобы взять нужные пособия. Влад полностью расслабился, прикидывая, как он будет использовать последний день перед экзаменом, как вдруг услышал прямо над ухом знакомый бархатистый голос:

— Привет…

Влад вздрогнул и вскинул голову. Над ним возвышалась Галя — такая высокая, стройная, прекрасная сегодня особой, этакой — академической красотой…

Он не предложил ей сесть — он сам вскочил на ноги и стал перед ней, как школьник, застигнутый строгой учительницей во время прогула занятий.

— Здравствуй… Галя! — сказал он как всегда робко и восторженно.

Она пристально взглянула ему в глаза, и он сразу почувствовал, как душа уходит в пятки. Неудержимо захотелось броситься бежать… Но позволить себе такого он, разумеется, не мог.

- Куда это ты пропал? — с мягкой озабоченностью спросила Галя, все также заглядывая ему в глаза. — Я тебя уже недели три не видела… Что-то случилось?

Голос ее звучал как божественная музыка. Владу сделалось нестерпимо стыдно — и за свое исчезновение из городка, и за то, что избегал ту, о которой грезил уже почти год, и за свои нелепые страхи. Одной участливой фразой, тихой музыкой прелестного голоса она разбила вдребезги все его дурацкие заморочки, мгновенно развеяла все смутные и мрачные мысли.

— Нет, ничего… — пролепетал он, — просто я сейчас живу у друга… в Москве. Так легче готовиться.

— И что тебе осталось сдать? — спросила Галя со снисходительной улыбкой.

— Завтра химию… а через четыре дня историю.

— Ты сегодня же вернешься в городок… в свою комнату, — сказала вдруг Галя. При этом губы ее улыбались, но глаза вдруг сделались из голубых свинцово-серыми. Влад ощутил колючий ледяной ком у себя в горле.

— Но… Галя, послушай, я ведь сегодня… — попытался сказать он, но не успел.

— Я так хочу, — холодно сказала она, и он сконфуженно поник головой. Она приказывала ему! И он не находил в себе сил не то, чтобы не подчиниться, но даже как-то возразить… Она все решила без него, и ему оставалось только смиренно принять любое ее решение. Галя повернулась, чтобы уйти, и тогда он робко окликнул ее.

— Галя… Завтра экзамен, у меня мало времени. Мне некогда сегодня переезжать обратно.

— Ну и что? — Галя пренебрежительно пожала великолепными плечами. — Это всего лишь химия. Ты успешно сдашь ее завтра, и она больше тебе не понадобится. Никогда!

— Я плохо ее знаю… Да и перед другом будет неудобно! как я объясню ему свой внезапный отъезд? Он решит, что я обиделся, либо обидится сам. Пожалуйста… умоляю тебя! Только не сегодня.

Галя смотрела на него исподлобья, однако взгляд ее постепенно потеплел, на уста вернулась скупая улыбка.

— Ну хорошо… — милостиво согласилась она. — Завтра после экзамена.

— Благодарю… Галя! — радостно воскликнул он.

Но она уже уходила прочь — четко печатая шаг и гордо подняв голову.

Он смотрел ей вслед, слезы застилали ему глаза… Какой же он болван, все-таки! Эта женщина… нет, не женщина… эта богиня снизошла до него, призывает его к себе, уже без намеков даже, в открытую, а он… Да как ему вообще пришла в голову эта дурацкая идея — свалить из городка, если там — Она! Просто идиотизм с его стороны, и полнейший!..

Весь остаток дня они с Сашей усердно готовились к завтрашнему экзамену по химии. А вечером непосредственно перед сном Влад начал методично собирать сумку.

— Ты чего это, Владик? — недоуменно спросил Саша.

— Да вот… завтра возвращаюсь в городок, — пожал плечами Влад. — Сколько же можно тебя стеснять — пора и честь знать уже!

— Ну ты даешь! Ни с того, ни с сего… С чего ты взял, что ты меня стесняешь? Может, обиделся за что-нибудь?

— Ну что ты, что ты, Саша! — Влад посмотрел на него даже с испугом. — Да Бог с тобой! Спасибо тебе, дружище, за прием, за уют… но сессия кончается, и завтра я прямо с экзамена поеду уж к себе. Не историю же КПСС нам с тобой вместе зубрить.

— Ну, как знаешь… — слегка разочарованно отозвался гостеприимец Саша. — Не смею задерживать! А то вон смотри… Пунька. видишь, какой грустный? Любит он тебя…

— Ничего! — улыбнулся Влад. — Я его тоже люблю… Но у нас все впереди! Едва только первый год отучились…

— Ладно, давай спать, — грустно заметил хозяин. — Решил — значит, решил. Завтра день тяжелый.

На другое утро ребята поехали в институт, и Влад захватил сумку с вещами. Экзамен прошел успешно, только Влад проявил досадную несобранность, и химичка вкатила ему в зачетку тройку. Он был несколько разочарован таким результатом, но — махнул рукой: Галя ведь правильно заметила: химия сдавалась окончательно, и больше этого предмета ни на каком курсе не предусматривалось. Трояк — значит трояк, и черт с ним… Не смертельно.

Прямо из института Влад направился в городок. Стоял прекрасный июньский день, и когда он ехал в электричке, невольно подумал, что в такую погоду просто необходимо сходить в лес. Вот только как там Галя? не зря же, наверное, она настаивала на его возвращении! Стоит подождать встречи с ней там, в городке — вдруг у нее какие-то планы, связанные с ним…

Ребята встретили его радостно, даже тепло. И Владу подумалось, что он значит для них гораздо больше, чем он это представлял. Как, впрочем и они для него…

Остаток дня он провел в комнате, выходя только пару-тройку раз — все ждал, что Галя каким-то образом даст о себе знать: позовет, пригласит… Но она так и не объявилась. И в лес Влад в тот вечер так и не пошел. Может, она просто забыла о нем? Это было странно — особенно после того, как в институте она столь категорично сообщила ему, что желает видеть его в городке. И вот — ничего!

А наутро пришлось впрягаться в работу. Последний экзамен — он, как последний бой. И расслабиться уже хочется (особенно летом), и сам факт, что последний — действует на психику очень болезненно, и усталость уже накопилась. Сама история КПСС для Влада проблемным предметом не была, ибо он вообще любил историю, и памятью обладал хорошей, но вот для Валерия, например, толстенный учебник с датами многочисленных партийных съездов и конференций, которые никак не хотели запоминаться, был сущим проклятием…

День пролетел как один час, но Галя снова никак не проявила своего присутствия. Влад недоумевал, а к вечеру недоумение переросло в тревогу. Наконец, он решился и отправился сам в 402 комнату…

«А вот будет штука, если ее там вообще нет… А еще хуже, если есть только эта занудная селедка Светка…», — размышлял он, но не идти уже не мог: не было сил больше ждать.

В ответ на его робкий стук раздался бесстрастный отзыв «Войдите»!

Влад узнал сразу голос Светланы, но, досадливо стиснув зубы, упрямо толкнул дверь. Очутившись на пороге, он с огромным облегчением обнаружил, что Галя тоже дома. Она сидела за столом, одетая в синюю футболку и домашние брюки, и что-то быстро писала. Она подняла голову, но в ее взгляде Влад не увидел ничего обнадеживающего — он понял лишь одно: сейчас на его месте мог оказаться кто угодно. Галя при виде его не обрадовалась и не удивилась. Он застенчиво поздоровался с обеими девушками. Галя скупо улыбнулась и ответила:

— Привет.

Светлана многозначительно промолчала. Так как Влад не говорил ни слова, Галя сама спросила его:

— Ты что-то хотел? Ну говори, не молчи…

— Галя… видишь ли… я… — Влад совершенно растерялся под ее ясным и слегка недоуменным взглядом.

— Так ты ко мне пришел, что ли? — воскликнула Галя с нескрываемой насмешкой, прерывая свою работу и повернувшись к нему, но не поднимаясь из-за стола. Влад только сейчас сообразил, что ведь у обеих девушек тоже экзамены, и если у него остался последний в эту сессию, то у четверокурсниц их гораздо больше. Но отступать ему было поздно.

— Вообще-то, да… к тебе… — промямлил он.

— Света, — Галя откинулась на стуле и мельком взглянула на подругу, — пожалуйста, выйди.

Влада поразило, насколько жестко и холодно прозвучал ее голос. Распоряжение было облечено в безупречно вежливую форму, но это было именно распоряжение, а отнюдь не просьба. Возражать было совершенно невозможно… и Света, которую никак нельзя было назвать робкой или застенчивой, поспешила беспрекословно выполнить команду подруги. Только позволила себе сурово поджать губы и бросить на Влада недружелюбный взгляд, когда проходила мимо него.

— Я тебя слушаю, — сказала Галя, когда они остались вдвоем.

— Галя… вот я вернулся, — тихо произнес Влад.

— Я вижу, — улыбнулась она. — И что?

— Ну как что? — Влад слегка опешил. — Ты велела мне вернуться в городок, в наш корпус! И я вернулся…

— Я что-то не пойму, — заметила Галя. — Ты вернулся, это очень хорошо… Но насколько я помню, мы ни о чем больше не договаривались. Разве не так? — ее голубые глаза выражали искреннее недоумение.

— Так… — буркнул он, а сам подумал: «Ничего себе…»

— Так чего же ты хочешь от меня, Влад? — спросила Галя с легким раздражением.

— Но ведь для чего-то ты меня вызвала сюда… Галя? — он задал этот вопрос, будучи близок к отчаянию. — Я не собирался возвращаться вплоть до последнего экзамена… Но ты сказала, чтобы я…

— Я тебя вызвала, — отозвалась Галя холодно и сурово, — для того лишь, чтобы ты всегда был у меня под рукой. Вот и все. Так что возвращайся к себе, в свою уютную комнату, и жди.

— Ждать? Но чего ждать?.. — с обидой воскликнул Влад.

— Ждать, когда я о тебе вспомню, — был ему ответ.

По тому, как была сказана эта фраза, и как Галя отвернулась от него, Влад понял, что разговор закончен. Он как во сне открыл дверь и вывалился в коридор. Ощущение было таково, будто на него вылили ушат холодной воды… Влад медленно побрел по коридору, шаркая ногами, а Света тотчас появилась из женского умывальника и злобно посмотрела ему вслед.

— Придурок, — громко прошипела она.

Влад услышал это оскорбление и мгновенно повернулся; ему неудержимо захотелось ударить эту зануду! Однако Света уже скрылась за дверью…

Владу пришлось потратить немало усилий, чтобы заставить себя не думать о Гале — хотя бы в самые ближайшие дни. В конце концов, надо было готовиться. И он остаток вечера потратил на занятия, с хмурым видом листая учебник и штудируя конспекты ленинских работ. Впереди оставалось еще два дня подготовки.

Утром следующего дня Валерий неожиданно получил телеграмму — в Москву приехал его старший брат. Он остановился у какого-то московского приятеля, и Валерий, напрочь забыв про историю и про КПСС вообще, поехал на встречу с ним. Евгения и Влада он заранее предупредил, что ночевать сегодня не приедет. Приятели остались вдвоем.

Влада удивило, как легко Валерий задвинул работу по подготовке к последнему экзамену.

— Будто ты его не знаешь, — усмехнулся Женя. — Этот парень ничего не боится! На все наплевать…

— Но как же, — недоумевал Влад, — ему история дается куда труднее геодезии, математики, термеха…

— Далась ему эта история! — беспечно заметил Евгений. — Выкрутится. Он же у нас математический гений — все ходы заранее просчитает! Ты за него, Влад, не волнуйся. Лучше поволнуйся за себя.

Влад в ответ только усмехнулся. Математический гений! Что верно, то верно! Зачем ему история…

Подошел к концу и этот день, а Галя снова никак не дала знать о себе. Влад с Евгением занимались допоздна. Вечером они хотели выйти прогуляться перед сном, однако пошел довольно сильный дождь, который к ночи перешел в проливной. Пришлось остаться дома и лечь спать.

…Ночью Влад проснулся и открыл глаза. В темноте комнаты он смутно разглядел перед собой контуры чьего-то лица. Оно было довольно близко — человек сидел на краю его кровати и как будто ждал, когда Влад проснется. По мере того, как сон покидал просыпающегося Влада, он начинал осознавать ситуацию. Ночной дождь ровно шумел за окном, отдельные капли ударяли в стекло; временами тревожно всхрапывал во сне крепко спящий Женя… Наконец Влад сообразил, что в комнате находится некто посторонний — тот, кто сейчас сидит на его постели! Осознав этот вопиющий факт, он судорожно дернулся всем телом и попытался привстать…

— Тише, тише… — раздался в полумраке успокаивающий шепот. — Не шевелись.

Влад чуть не закричал от изумления!

— Галя?.. — едва успел выдохнуть он, как Галя тотчас зажала ладонью его рот. Влад мог теперь чуть слышно мычать.

— Я же сказала — тише! — произнесла она с легким нетерпением. — Ты что, хочешь поднять на ноги весь этаж? Неужто так меня испугался…

Влад притих — ее рука оказалась не просто сильной, она была как из железа, и он прекрасно это ощутил. Он только смотрел на нее широко раскрытыми от шока глазами, недоумевая — как она очутилась здесь и — зачем? Среди ночи?

— Как… как ты вошла?.. — смятенно прошептал он.

— Взяла и вошла, — просто ответила Галя. — Это так важно?

— Но ведь дверь была заперта… — воскликнул он.

— Неужели ты думал, что меня остановит какая-то жалкая дверь? — улыбнулась Галя. За окном горел фонарь, свет его сквозь сетку дождя падал в комнату, и ее улыбка показалась Владу зловеще-торжествующей, а глаза — абсолютно черными, испускающими странное свечение. Владу сделалось страшно. Подобных действий с ее стороны он никак не мог ожидать.

— Галя… что ты хочешь делать? — спросил он дрожащим голосом.

— Овладеть тобой, — просто сказала она. — Разве это не прекрасно: ночь… шумит дождь… постукивание капель по стеклу… колеблющийся свет с улицы… И ты мой — весь, до последней клеточки! Да ты не бойся, глупыш… я все сделаю сама…

— Галя… но послушай, — попробовал возражать Влад, — здесь спит Женька. Он проснется, услышит… ты понимаешь, что будет?

— Он не услышит, — уверенно сказала Галя будто о чем-то вполне очевидном. — Он не проснется.

Было нечто пугающее в этой ее непоколебимой уверенности и в том спокойствии, с которыми она говорила это. У Влада даже мелькнула жуткая мысль — а жив ли Женя? Что значит — он не услышит? Не услышать такое может разве что мертвый…

Между тем, Галя, не поднимаясь с кровати, медленно навалилась грудью на лежавшего на спине Влада. Непринужденно взявши одну его руку в свои ладони, она вытянула ее и засунула между прутьями верхней кроватной спинки; то же самое она сделала и с его второй рукой. Теперь обе его руки оказались закинутыми за голову, уложенными крест-накрест и заблокированными железными прутьями так, что фиксировались в этом положении намертво, и любая попытка хотя бы пошевелить руками сразу причиняла резкую боль… Приподнявшись, Галя отбросила с него одеяло и, воспользовавшись ремнем от его же собственных брюк, скрутила его ноги в щиколотках, притянув их к задней кроватной спинке.

Обездвижив парня таким образом, она снова присела на кровать, только теперь уже не возле его ног, а рядом с его телом, и с очаровательной улыбкой на устах сказала:

— Лежи спокойно, Владик… веди себя смирно, и не будет больно…

— Галя! — испуганным шепотом произнес он. — Что ты делаешь… Галя…

Она приблизила к нему свое лицо, обрамленное слегка вьющимися густыми волосами. Ее глаза все также маняще светились в полумраке.

— Я сказала: тише, — шепнула она доверительно. — Не бойся ничего… и слушай, как шумит дождь.

Влад не мог отвести от нее восторженно-испуганных глаз.

Он невольно поразился, насколько Галя была прекрасна… При этом все происходящее представлялось ему совершенно нереальным, лежащим за некой гранью, обозначающей конец привычного мира и начало мира грез и фантазий. Это ощущение не покинуло его даже когда Галя резким движением распахнула на себе длинное платье и сбросила его с себя, небрежно закинув его на спинку стоящего рядом стула.

Под платьем на Гале не было абсолютно ничего… Даже белья!

Она взобралась на его кровать, став на четвереньки таким образом, что его обездвиженное тело оказалось под ней и между ее расставленных рук и ног. Стальная кроватная сетка громко тренькнула, будто сразу несколько натянутых струн; Влад испуганно вздрогнул всем телом — он услышал, как Евгений громко всхрапнул во сне и завозился на постели — ему показалось, что сосед сию минуту поднимет над кроватью взлохмаченную голову и все увидит…

— Ну что ты дергаешься, — добродушно сказала Галя. — Расслабься… он ничего не заметит.

Но Влад продолжал то и дело выворачивать шею и отчаянно бросал испуганные взгляды в сторону Женькиной кровати.

Галя снисходительно улыбнулась, покровительственно взирая на него сверху вниз.

— Знаешь, мне это уже надоело, — тихо сказала она. — Ты слишком возбужден, только не тем, чем нужно… И вот что я скажу: если не перестанешь дергаться, я сейчас встану и разорву горло твоему приятелю. Может быть, тогда ты успокоишься?

Услышав такое, Влад сразу замер без малейшего движения. Галя с улыбкой поднесла к его глазам свои вытянутые пальцы и показала ему длинные ногти, похожие на стальные лезвия. Влад как-то очень отчетливо представил себе, как она вонзает эти ногти в горло спящему Евгению, как бурным фонтаном бьет вверх кровь… Ему сделалось не по себе, и он почему-то ни секунды не сомневался, что Галя говорит серьезно. Да разве так шутят? Ничего себе шуточки…

- Так что жизнь твоего друга зависит от твоего поведения, Владик… — произнесла назидательно Галя, склоняясь над ним. — Ну, и от моей прихоти, разумеется.

— Не надо…Галя! — испуганно сказал он.

Вместо ответа она приподнялась на руках и непринужденно оседлала его таким образом, что полностью накрыла ему рот своей вакханкой, в то время, как его нос упирался в ее лобок. Голова Влада оказалась в мощных тисках, а воздух едва поступал через ноздри, вплотную прижатые к Галиному лобку. Разгоряченная солоноватая плоть обжигала ему губы, и он быстро понял, чего Галя от него ждет: раскрыв рот до боли в челюстях, Влад глубоко запустил язык в ее лоно. Галя как бы в ответ, плавно и энергично начала двигать задом, при этом своими тяжелыми и округлыми ладонями массируя свои упругие литые груди. Влад глухо взвыл от возбуждения, увидев, как она делает это; он рванулся, но зажатые промеж прутьев кровати руки тотчас дали знать об их пленении резкой стреляющей болью. Влад снова застонал — только в этот раз от бессилия и досады.

Галя перестала ласкать ладонями свои груди и наклонилась к его лицу, едва виднеющемуся меж ее мощных бедер.

- Пока я не разрешаю тебе прикасаться к моему телу, — прошептала она. — Не разрешаю! Это я беру тебя — всего, без остатка… Беру тебя так, как мне захочется…

В ответ Влад еще энергичнее заработал онемевшим языком, Галя вздрогнула и всем своим гибким и длинным телом откинулась назад, выгнув его наподобие боевого натянутого лука. Глубокий и сладостный стон вырвался из ее груди…

Ее ладони медленно провели по постели, пока пальцы не нащупали голову Влада и не вцепились ему в волосы. Влад услышал, как затрещали корни его волос, схваченных ее пальцами, он предостерегающе промычал из-под ее массивного зада, но Галя в ответ не только не ослабила хватку, но и вонзила лезвия своих ногтей ему в голову с обеих сторон и провела ими по его вискам. От нестерпимой режущей боли Влад закричал, но крик его получился сдавленный и беспомощный, словно предсмертный стон схваченного и терзаемого хищником животного…

А у Гали на лице мгновенно появилась торжествующая улыбка, глаза же на мгновение полыхнули мрачным огнем, только ничего этого Влад видеть не мог, и это было благом для него.

Через какое-то время Галя немного ослабила хватку и освободила его рот, переместившись на его теле немного ниже. Затем выгнулась всем телом, словно гигантская кошка, и низко склонилась над ним. Галины округлые налитые груди оказались прямо над его лицом. Влад понял без слов, что ему следует делать: он взял губами один из сосочков и принялся нежно и сладострастно посасывать его, временами лаская его кончиком языка. Улыбка на лице Гали послужила ему наградой, однако при этом глаза ее, совершенно темные в полумраке, оставались холодны, при этом словно бы излучая пламя; она чего-то ждала, но это ожидаемое было чем-то непостижимым для Влада, оно совершенно не зависело от его воли…

Чтобы не рассердить ее, он взялся губами за второй ее сосок, и скоро уже этот сосочек постепенно набух и затвердел, и ему не хотелось отпускать его… Когда же Галя оседлала его давно вздыбившийся фаллос, Влад едва не лишился сознания. Будучи обездвиженным, Влад тем не менее изо всех сил начал двигаться всем тазом вверх-вниз, насколько это было возможно. Его глаза закатились, ноздри раздулись, из горла вырывался прерывистый хрип. Галя двигалась всем телом в ответном порыве страсти, иногда испуская громкие сладстрастные стоны, забиравшие у Влада последние капли рассудка.

Когда он уже неудержимо приближался к оргазму, над ним прозвучал эротичный полушепот Гали:

— Будешь торопиться, оторву тебе голову и выброшу в окно… прямо под дождь…

От легкого шока, вызванного этими ее словами, Влад замер на мгновение и застыл в ступоре; волна приближающегося блаженства начала медленно спадать…

Отчего-то с удивительной ясностью перед взором его предстала эта картина: его оторванная голова вылетает из окна и по длинной дуге стремительно несется вниз, падая с четвертого этажа; ударяется о мокрый асфальт, подпрыгивая, катится по лужам и наконец замирает, лежа лицом вверх, и дождевые струи падают в приоткрытый рот, капли разбиваются об открытые в предсмертном страдании остекленевшие глаза…

Эта картина, ужасная сама по себе, наряду со страхом неожиданно подняла в его душе мощную волну мрачного Эроса! Тела их вновь переплелись в порыве безумной страсти, сопровождаемой незримым присутствием смертельной опасности — он будто убегал, а она его ловила, и ему порой казалось, что он сам готов быть ею пойманным, хотя знает, что на этом все и закончится. Хрипя и задыхаясь, оба стали кончать — вместе и одновременно. Он бился, как в агонии, его скрюченные пальцы судорожно хватали воздух, все его тело билось и содрогалось в конвульсиях. Галя склонилась над его телом так, что он мог видеть только ее макушку и сияющие плечи; в ту же секунду она вогнала свои мощные ногти в его тело, и он содрогнулся от пульсирующей боли, как будто раздирающей его изнутри; теряя сознание, он невольно спрашивал себя, откуда же идет это ошеломляющее блаженство, если боль, которую он должен испытывать, способна вызвать болевой шок?..Сладко улыбнувшись своим мыслям, он провалился в небытие, и огонек сознания, теплящийся в нем, мгновенно угас, как угасает огонек свечи под резким порывом ветра…

…Утром Влад поднялся по будильнику. Одновременно пробудился и Женя — он и заглушил отвратительный трескучий звонок, способный поднять и мертвого. Евгений сидел на кровати, водя вокруг себя мутным взглядом, постепенно освобождаясь от сна. Влад первым делом оглядел комнату — никаких заметных признаков пребывания посторонних — тем более женщины.

«Может, это мне все-таки приснилось? — подумал он тревожно. — Я ведь уже который день только о ней одной и думаю…»

— Женя! — окликнул друга Влад. — А зачем ты будильник-то завел?

— Как это зачем? — отозвался сосед. — Завтра экзамен… сегодня консультация. Забыл, что ли?

— Нет, не забыл. Только я на нее не пойду. Мне консультация не нужна, я лучше здесь позанимаюсь.

— Вольному воля, — Евгений пожал плечами. — А вот я съезжу. Может, что дельное скажут, а то ведь все равно эту книгу-буханку за три дня не осилить…

— Ну съезди, — отозвался Влад. — А если и вправду чего дельное, так может поделишься потом? По-дружески…

— Может, и поделюсь, — Евгений встал, собрал мыло, пасту, зубную щетку и потопал в умывальник. Влад остался один.

Разговаривая с товарищем, Влад внимательно приглядывался к нему и прислушивался к его ответам. Однако ни во взгляде Жени, ни в интонации его голоса он не заметил ничего странного или тревожного. И все же, когда Евгений вернулся после помывки, Влад как бы невзначай, спросил его:

— Жень… скажи, а как ты спал ночью сегодня?

— Прекрасно спал, — с легким недоумением отвечал Евгений. — А в чем дело?

— Да ни в чем… но все-таки, ничего такого не слышал?

— Чего «такого»? — подозрительно спросил Женя.

— Ну… шумы там посторонние… — неуверенно сказал Влад.

— Слышал, как дождь шумел за окном. Но спать он мне не мешал, скорее — даже убаюкивал! А больше — вроде ничего. А ты плохо спал, что ли?

— Нет, все в порядке. Так просто спросил…

— А если все в порядке, чего валяешься? Давай вставай уже — последний ведь экзамен остался!

— Да вот лежу, чтобы тебе не мешаться. Сейчас уйдешь, я и встану…

Евгений быстро собрался и ушел. Влад полежал еще немного — он ощущал общую слабость, а временами даже легкое поташнивание. Но ведь Евгений и вправду ничего не слышал — это было совершенно очевидно! И совершенно невозможно, если бы Галя действительно явилась ночью к нему в комнату для любовных утех, обычно сопровождающихся некоторым шумом…

Однако действительно — пора было вставать. Он вздохнул, сел на постели и, нашарив под кроватью тапки, отправился по утренним делам.

В умывальнике, едва он приступил к чистке зубов, ему сразу бросилось в глаза зловещее «новшество» — его руки оказались от запястий и по локоть покрыты синими полосами. Но это было еще ничего: Влад знал за собой привычку лежа на спине, закидывать руки за голову, и они попадали между прутьями кроватной спинки. А вот под грудью с правой стороны на голом теле виднелся короткий и ровный шрам, будто след от ножа. Он был совершенно свежий и даже не перестал кровоточить… Чуть ниже он увидел еще один — потоньше и подлиннее.

Влад наклонился и внимательно осмотрел рану. Это действительно была настоящая рана — к тому же еще и открытая! И она была точно такой же, как он получил неведомо как в минувшем марте, после чего лежал полумертвым целые сутки.

Влад поднял взгляд на свое отражение в зеркале и задумался. Тогда ведь он так и не выяснил происхождения подобного шрама! Да и как выяснишь-то? Непонятно было и откуда эти раны взялись сегодня — целых две! Однако Влад впервые крепко задумался о том, что всякий раз появление на его теле таких вот более чем странных следов непременно связано с Галей… В первый раз все происшедшее осталось в памяти Влада куда более похожим на сон, нежели на явь, но вот происшествие на озере в мае уже, как он смог убедиться, куда более походило на реальное событие… Теперь вот — что сейчас?

Ему приснилась Галя (или все-таки не приснилась?), и вот наутро он имеет новые кровавые следы на своем теле… Да что же все это означает, черт возьми?

Влад еще раз потрогал засыхающую кровавую корочку и, вздохнув, направился в комнату. Там разыскал пластырь и заклеил шрамы — сначала один, затем второй. Потом оделся и сел к столу заниматься.

Он просидел над книгой и конспектом около часа, когда послышался осторожный стук в дверь.

— Войдите! — откликнулся он не очень любезно: ну кому понравится, когда его отрывают от дела накануне экзамена?

Дверь приоткрылась, и вошла… Галя!

Влад даже вскочил на ноги при виде ее и тут же ощутил, как подрагивают его колени.

Она величественно вступила в комнату и остановилась перед его столом — такая высокая, стройная, одетая в длинный, расшитый золотистыми цветами халат. Галя была слегка бледна и… невероятно красива! Ее глаза имели сегодня серый оттенок, но при этом излучали странное чуть заметное сияние… словно маленькие темные солнышки!

— Галя… — выдохнул Влад восторженно, подвигая ей стул. — Садись, пожалуйста…

Его сердце быстро и трепетно заколотилось — то ли от радости, то ли от томительного страха…

— Спасибо, — Галя присела на стул и бросила взгляд на окно, за которым ярко светило летнее солнце, взошедшее после долгого ночного дождя.

— Я не очень помешала? — спросила она, чуть игриво наклонив голову набок.

— Ты? помешала? Мне? — Влад даже задохнулся от таких слов. — Хочешь, чаю или кофе налью?

— Не нужно… я не надолго. Ты сегодня один?

— Пока один…

Галя снова взглянула на окно, чуть сморщила свой аккуратный носик.

— Ты не мог бы задернуть занавеску? — попросила она. — Солнце бьет мне прямо в глаза…

Влад мгновенно бросился к окну. Он задернул занавесь, хотя про себя отметил, что утреннее солнышко отнюдь не било по глазам, а напротив — давало мягкий рассеянный свет. Но желание такой гостьи — закон! В комнате наступил полумрак, и Влад снова сел к столу.

— Ну… как ты после сегодняшней ночи? — напрямик спросила Галя.

Она совершенно открыто смотрела ему в глаза пристально, без тени смущения… и он совершенно ясно понял: это был не сон.

— Да ничего… — пробормотал он смущенно. — Вот только слабость в теле, и голова немного кружится…

— Это нестрашно, — бодро заметила Галя. — Это пройдет еще до вечера. Так я к тебе поговорить пришла… Владик! Есть у меня предложение, подкупающее своей новизной.

— Предложение? Ко мне? — Влад даже затрепетал от восторга. — И какое же?

— Помнишь, ты спросил меня о моей родине? — сказала Галя. — Краснооктябрьск?

— Как не помнить, — Влад слегка нахмурился. — Я спрашивал тебя о твоем городе, когда мы гуляли с тобой по лесу. Только потом в институте ты мне зачем-то внушала, что никакой прогулки в лесу не было… Зачем ты это делала, я так и не понял, но если ты хотела, чтобы я почувствовал себя дураком, то у тебя вполне получилось.

Галя поставила локти на стол, положила свой округлый подбородок на сплетенные длинные пальцы и чарующе улыбнулась Владу. И от этой улыбки его так и бросило в жар…

— А ты и вправду дурачок, милый Владик, — нежно сказала она. — Ты завел такой разговор в фойе института, во время экзаменов, посреди густой толпы… Как ты, вероятно, помнишь, наша прогулка завершилась не совсем обычно, правда? А при разговоре в фойе ты был так возбужден, что вот-вот мог пуститься в подробные воспоминания обо всем, что там случилось… А ты не заметил, сколько вокруг было развешано ушей? И мне волей-неволей пришлось остудить твой пыл, уж извини…

Влад задумался. Что ж, это было действительно так, он потерял тогда контроль над своими мыслями и словами. Похоже, Галя была права, его тогда занесло, а вот она поступила вполне логично.

— Так вот, — продолжала Галя, — мой дом в Краснооктябрьске. Там живет моя мать… — при этих словах голос девушки посуровел, что не ускользнуло от внимания Влада. — Однако неподалеку в лесах есть небольшая деревенька, а в ней домик, где раньше жили мои бабушка и дедушка. Славные такие старички, я их любила очень. Но вот умерли они — сперва дедушка, а через год бабушка. А домик свой мне отписали в наследство. Кроме меня, там никто не бывает. Что ты скажешь, если я приглашу тебя туда ну… скажем, на пару недель? Побудем там с тобою вдвоем — только ты и я! Нет, не так… — Галя с улыбкой поправила себя: — Я и ты…

Влад не верил своим ушам. О подобной перспективе он не мог и мечтать даже в самых смелых своих мыслях! Вдвоем с Галей… Целых две недели! Он даже боялся представить себе такое…

— Галя… — тихо спросил он, подняв на нее умоляющий взгляд. — Ты это серьезно?

— Совершенно серьезно, — Галя взглянула на него с покровительственной улыбкой. — Кстати, лес там такой, что не чета здешнему. И река есть… Ну так что? Каков твой ответ?

— Галя! — Влад почти задыхался от счастья. — И ты еще спрашиваешь? Я согласен…

— Вот и хорошо, — Галя опустила руки на стол. — Теперь конкретнее… У тебя дальше с занятиями как? Я-то уж забыла, как на первом курсе…

Влад, волнуясь и слегка запинаясь, начал объяснять:

— Завтра последний экзамен. Потом — практика две недели. Лекции на 2-ом курсе начинаются с 1-го октября… В общем, половину июля и весь август я свободен!

— Так… — деловито заметила Галя. — А у меня по-другому. Экзамены до начала июля… Потом практика — месяц. Пятый курс занимается с 1-го сентября. Я свободна весь август. Значит, август?

— Ну да! — радостно вскричал Влад. — После практики съезжу на две недели домой, к родителям… А в начале августа приеду сюда! И мы с тобой поедем…

— Хорошо, — сказала Галя. — Я жду тебя здесь, в городке, после первого августа — так?

— Так!

— Ну, и не надо объяснять, что это наша с тобой тайна… да?

— Галя!..Ну конечно!

— И когда домой поедешь, родителям не говори… Родители есть родители — еще не пустят!

— Ну что ты, Галя! Я взрослый человек.

Галя только улыбнулась на эти слова — недоверчиво и немного лукаво, а Влад чувствовал, как сладко поет у него душа! Девушка поднялась, чтобы уйти. Тут Влад вспомнил о своей ране.

— Галь, скажи пожалуйста… У меня после ночи появились шрамы на теле…

— Да? — серые глаза Гали выразили удивление. — Покажи…

— Я их пластырем заклеил… — признался Влад. — Но они как следы от ножа…

Галя укоризненно взглянула на него.

— Я приходила к тебе без ножа, — сказала она спокойно. — Это абсолютно точно.

— Я знаю, Галя… Но у тебя есть ногти… У тебя такие длинные ногти!

— Ногти у меня и вправду есть, — Галя распрямила свои гибкие пальцы, и перед глазами Влада блеснули ее ногти, похожие на отточенные лезвия. Влад судорожно сглотнул. — Вполне могут сойти за ножи… Так что вполне возможно.

Галя опустила руку и очаровательно улыбнулась ему.

— Но ведь это такие пустяки, правда? — невинно спросила она. — Может, я слишком увлеклась. Впредь обещаю быть осторожнее… Хорошо?

— Хорошо… — машинально отвечал Влад.

— Ну… тогда пока! — Галя помахала ему рукой и скрылась за дверью.

Оставшись один, Влад едва не пустился в пляс от радости. То, что произошло, казалось ему слишком невероятным, чтобы быть правдой. И тем не менее — это случилось! И сразу все недоумения, все страхи куда-то ушли, рассеялись, как дым… Глупости какие, разве стоило обращать на все это внимание! Вот и со шрамами все прояснилось. Галя просто дала понять — это она его оцарапала. А он даже не замечал, как это происходило — только в лесу, когда она в порыве какой-то сумасшедшей страсти впилась ногтями ему в лицо. Вот было больно так больно! Но — она ведь обещала быть осторожней? Значит, так оно и будет.

Окрыленный надеждой на две сказочные недели в августе, Влад с удвоенной энергией принялся за подготовку. От телесной слабости и легкого головокружения не осталось и следа уже к середине дня: Влад с аппетитом пообедал в студенческой столовой, и стал чувствовать себя прекрасно, и это заметил даже Евгений, вернувшийся после консультации, а затем и Валерий, явившийся поздно вечером, чтобы хоть немного полистать учебник. Весь остаток дня Влад ощущал себя на седьмом небе, и не было во всем студенческом городке человека счастливее его.

Назавтра он отправился в институт в прекрасном настроении; экзамен сдал на «отлично» и вышел из здания института фактически студентом 2-го курса.

Окончание сессии ребята дружно отметили в кафе; впереди было два дня выходных, а потом двухнедельная полевая практика.

Практика была хороша тем, что не надо было никуда ездить: теперь ребята, жившие в Москве, ездили сюда, в подмосковный городок. Неподалеку от студенческого комплекса находился институтский полигон, там и проводились полевые занятия. Так что ребятам оставалось встать поутру, позавтракать и пять-семь минут потратить на пешую прогулку до полигона. Там происходила встреча всей группы, подходила женщина-преподаватель и начинались занятия по геодезической практике, которые и сами по себе были интересны, а еще были хороши тем, что происходили на воздухе — в поле и частично в лесу.

Время летело быстро… миновала неделя практики, началась вторая. Влад уже подумывал о покупке билета на поездку домой, как вдруг все внезапно переменилось, и планы нарушились. А началось все с весьма незначительного эпизода.

В один из дней студенты пришли на полигон и долго ждали прибытия московской части группы.

Что-то случилось с электричками, и ребята здорово запаздывали, поэтому местные практиканты слонялись без дела возле входа на полигон. Тут к Владу подошла одна из девушек из студенческого городка и сказала ему, что его ждет девушка с четвертого курса.

«Галя?» — подумал сразу Влад. Он встревожился: что-то случилось? Изменились обстоятельства?

— Где она? — спросил он девушку.

— Там, возле проходной, — был ответ.

Влад почти бегом бросился к воротам полигона, возле которых стоял домик, через который осуществлялся пропуск на объект. Ему указали на комнату ожидания. Когда же он вбежал туда, то с изумлением увидел… Светлану!

Влад буквально остолбенел.

«Это еще что такое? — с досадой подумал он. — Зачем я понадобился этой сушеной селедке? Уж не нотации ли приперлась мне читать?»

А вслух он сдержанно сказал только:

— Здравствуй, Света!

— Здравствуй, Влад, — сухо отвечала Света. — У меня к тебе разговор, и очень серьезный. Я нарочно выбрала такое место, где бы нас никто не потревожил. Но времени у меня мало: я должна возвращаться в городок.

— Вот как? — шутливо насупился Влад. — Я заинтригован.

— Заткнись, — беззлобно ответила Света. — Заткнись и слушай. А еще — быстро отвечай на вопросы, которые я стану тебе задавать. Договорились? Иначе я просто уйду.

Влад недоуменно посмотрел на девушку. В ее глазах стоял страх, она заметно нервничала, и он почувствовал, что решение о встрече с ним далось ей нелегко. Значит, дело действительно серьезное.

— Договорились. Я слушаю, Света. Тут нам действительно никто не помешает.

— Присядем, — предложила Светлана. Они сели на скамейку, установленную возле стены.

Света глубоко вдохнула воздуха, словно боялась, что ей его не хватит.

— Ты должен знать кое-что о Гале, — взволнованно сказала она. — Я ее давняя и единственная подруга, так что можешь мне верить… У тебя действительно нечто серьезное с нею?..

Влад напряженно засопел: начало беседы не понравилось ему сходу.

— Света, — сказал он. — Хоть ты и ее лучшая подруга, не кажется ли тебе, что такие вещи я не должен обсуждать за Галиной спиной даже с тобой?

— Не должен, — сухо ответила Света, — но сейчас не тот случай. Ладно, спрошу прямо: у вас уже было?

— Было что? — спросил Влад.

— Совсем дурак, что ли? — резко отозвалась Света. — Я спрашиваю — были у тебя с ней отношения? Ты ведь ходишь вокруг нее уже целый год!

— Ну допустим! — вызывающе ответил Влад. — И что дальше?

Света сразу помрачнела и опустила голову. Некоторое время она подавленно молчала.

«Господи, — подумал Влад, — да она меня просто ревнует! Вот дура-то еще свалилась на голову! Как бы не натворила каких-нибудь гадостей мне или Гале…»

— Ну и как? — горько спросила Света. — Понравилось? Никаких странностей не замечал?

Влад хотел было ответить резко, но последняя реплика Светы заставила его воздержаться от резкостей. Уж чего-чего, а странностей было хоть отбавляй…

— Что ты имеешь в виду? — настороженно спросил он.

— Что я имею в виду? — спросила Света, приподняв брови. — Ну скажем, провалы в твоей памяти …Неведомо откуда взявшиеся следы на теле. После Галкиных ласк ты чувствуешь себя больным, разбитым, словно бы высосанным. Вот что я имею в виду, ну и тому подобные мелочи. Например, когда ты, как сумасшедший, готов на все, лишь бы увидеть ее или услышать… не способен думать ни о ком и ни о чем, кроме нее…

Влад напряженно и хмуро молчал.

— Ладно, можешь не говорить, — сказала Света. — Я все поняла. Ты знаешь, что такое месма?

— Месма? — удивленно переспросил Влад. — Впервые слышу такое слово.

— Я так и думала. Ладно, я тебе расскажу… Месма — это вампирский гипноз. Галя очень хорошо владеет этим гипнозом. И прекрасно им пользуется…

— Погоди, погоди… — Влад даже немного отпрянул от Светы. — Какой гипноз?..

Света наклонилась к самому его уху и отчетливо повторила:

— Вампирский!

— Света, — Влад внимательно оглядел ее лицо, будто видел впервые. — Ты с ума сошла? Или ты меня разыгрываешь? Это очень и очень глупо с твоей стороны, попросту неприлично!

Света еще раз глубоко-глубоко вздохнула.

— Влад… я все понимаю. Иной реакции я и не ожидала. Но у меня нет времени тебя убеждать. Честно говоря, желания тоже нет. Но… я не смогла спокойно наблюдать, как ты лезешь в пасть собственной смерти. Не смогла — и все! Я никогда бы себе не простила, если бы не предупредила тебя. Верь мне или не верь, но ты ходишь по лезвию ножа! Она уже вплотную занялась тобой. Ее месма так сильна, что во власть ее попадаешь не только ты сам, но и окружающие тебя люди. Они смотрят на тебя, и видят тебя не таким, каков ты есть, а таким, как это нужно ей…

— Света!.. — воскликнул Влад, совершенно потрясенный. — Но вампиров не бывает! Это сказки, суеверия, и еще — дешевые западные кинострашилки, которые в наших кинотеатрах даже не показывают! И ты полагаешь, что я поверю в такие глупости?

— Книжек правильных начитался, да? — с горькой улыбкой заметила Света. — Знаешь, я ведь тоже так думала. Но оказалось, что в книжках твоих только часть правды. Действительно — не бывает мертвецов, поднимающихся из могил; не бывает такого, чтобы укушенный вампиром человек сам становился вампиром — укушенный человек обычно погибает. Истинных вампиров крайне мало, они встречаются так редко, что никто попросту не верит в их существование — вот и все! Но тебе "повезло": ты попал как раз на одного из них. Вернее, на одну…

Влад только сокрушенно покачал головой. Разумеется, он не поверил ни единому слову этой сумасшедшей девицы.

— Ну хорошо, — заметил он с издевкой, — если Галя (твоя подруга, между прочим) на самом деле такой жуткий монстр, что же ты сама делаешь возле нее? Живешь с нею в одной комнате… всюду ее сопровождаешь?

Света несколько секунд пристально смотрела ему в глаза, а потом с вызовом ответила:

— А вот это не твое дело!

— Ясно, — примирительно отозвался Влад. — Ну вот ты сообщила мне такую ошеломляющую информацию, поверить в которую нормальный человек просто не в состоянии. И что ты мне предлагаешь? Как я должен поступить? И вообще — что мне угрожает? Какая опасность конкретно?..

— Влад… ты действительно не понимаешь, да? — Света обратилась к нему как к слабоумному. — Какая опасность тебе угрожает? Ты и вправду веришь, что у вас с Галей любовь или что-то в этом роде? Да ведь она убьет тебя — вот какая опасность тебе угрожает!

— Что значит «убьет»? — опешил Влад. — В каком смысле?

— В прямом смысле, придурок несчастный! — похоже было, что Света потеряла терпение. — Ты ее очередная жертва! Не первая и не последняя… Их было столько, что я давно сбилась со счета! Ей нужна лишь твоя кровь, понимаешь? И еще — сексуальная энергия… Ты для нее не друг, не любовник, ты — ходячий мешок с кровью! Она возьмет от тебя сколько ей надо, а потом убьет в любой момент, когда посчитает нужным. За ненадобностью! Это у них называется — кровное рабство. Я не знаю еще, как далеко у вас зашло, но… ты уже попался! С помощью месмы она овладевает тобой, ты думаешь только о ней, ты делаешь то, что хочет она, мыслишь так, как хочет она… Галя — вампирша, а ты — ее кровный раб! Теперь понял? Вот и думай сам, как ты должен поступать…

— Ну хорошо… я понял, — сухо ответил Влад, а сам подумал:

«Ну и бред! Уж не наглоталась ли она каких таблеток сдуру, или, может, чем-нибудь колется? Надо избавиться от нее поскорее.»

Еще немного они посидели вдвоем молча. Светлана смотрела на него выжидающе.

— Света… я все понял! — повторил он, как обычно говорят психбольному, лишь бы успокоился.

— Ладно, я пойду… — Света поднялась, однако уходить не спешила. — Я тебе советую очень настоятельно подумать над моими словами. И еще, Влад. Ты мне не поверил — я не слепая и не дура, прекрасно это вижу… Но должна предупредить тебя: не дай Бог… — она помедлила немного, словно желая убедиться, что он слушает ее, — не дай Бог, если ты скажешь ей хоть слово о нашем разговоре! Не дай Бог тебе при встрече с нею хотя бы подумать о том, что я тебе сказала! Галя прекрасно читает чужие мысли, так что тебе необходимо следить не только за языком, но и за своими мыслями. Не уследишь — скажешь ей или подумаешь при ней — все: ты исчезнешь в тот же день! И я исчезну с тобой вместе. Если нас и найдут, то закопанных в лесу или плавающих в реке, и это будет много позже, да и не нас даже найдут, а лишь наши расчлененные останки… И никто ни до чего не дознается, так было уже не раз, как например, с Виталиком…

— Это с каким-таким Виталиком? — сразу поднял голову Влад.

Света осеклась, как человек, вдруг осознавший, что сказал лишнее.

— Неважно, — отозвалась Света хмуро, — проехали… Но, ты хоть понимаешь, что с такими вещами, о которых я тебе сейчас сообщила, не шутят? Ведь получается, что я тебе жизнь свою доверила!

— В общем, да… — хмуро отозвался Влад. — Получается…

— А прежде, чем уйти, — Света понизила голос, — я все-таки скажу, как тебе надо поступить… Немедленно пиши заявление…

— Какое еще заявление? — Влад удивленно поднял на нее глаза.

— Заявление на добровольное отчисление, — сухо пояснила Света. — Пишешь заявление, отчисляешься, собираешь свои манатки и жмешь домой, и надолго… Нам с ней учиться осталось год, а там одному Богу известно, куда ее распределят и где она окажется… А еще будет лучше, если ты не домой поедешь, а куда-нибудь подальше, чтобы никто не знал — куда. Может быть, и забудет она про тебя… Но если она решит тебя найти, ты от нее и под землей не скроешься! Отыщет и убьет.

— Света… — Влад еле перевел дух от столь невероятного предложения. — Ты в своем уме? Я только что сдал сессию, и вполне успешно… Вот, прохожу практику, мне нравится учиться, у меня появились друзья… И как я объясню свой поступок? Тем, что связался с девушкой-вампиром, и теперь скрываюсь от нее? Чтобы меня закрыли в психушке и, как ты выражаешься — надолго?

— Речь идет о твоей жизни и смерти, а тебя волнует, кому и как ты объяснишь свое отчисление? — вопросила она. — Ты ничего не понял! Ты оказался куда глупей, чем я думала… Сопляк… Ничтожество, обычный самовлюбленный эгоист! У тебя одно на уме — что подумают, да как я объясню… Да как я буду выглядеть!..Чертов придурок… Я чувствую уже, что совершила роковую ошибку, затеяв этот разговор с тобой. И тебя не спасла, и себя погубила… Я тебе все сказала!

И Светлана стремительно пошла прочь. Через минуту Влад остался один, и он никак не мог прийти в себя после того, что ему поведала Светлана…

Что это было? Бред сумасшедшей, обезумевшей от ревности экзальтированной особы? Или же в ее сведениях, таких невероятных и сбивчивых, все же есть зерно правды? А он просто не готов и не желает эту правду принимать? И как ему теперь быть с этой чудовищной, просто ошеломляющей информацией?

Он вышел на улицу и огляделся. Светлана давно исчезла, словно ее и не было, зато оказалось, что московские ребята наконец-то добрались сюда, и теперь вся группа собралась у ворот полигона в ожидании тех, которые разбрелись кто куда. В том числе и его. Все шутили, смеялись, рассказывали веселые случаи из тех, что произошли на последних экзаменах. Все были такие веселые, жизнерадостные! И так беззаботно светило солнце!

А у него в ушах все еще звенел нервный, едва не плачущий Светин голос: «Я тебе все сказала!..»

Нет, все это не более, чем несусветный вздор! Ну не бывает такого! Не бывает, и все. Ведь подумать только, в каких жутких делах эта придурочная обвинила Галю — девушку, которая была для него всем, как-то незаметно стала главной в его еще такой короткой жизни! Что эта Светка наплела? Просто уму непостижимо! Горячечный бред… фантазии больного воображения. Месма какая-то…

И где она только слов таких набралась! Вампиры… Кровное рабство… Чушь невероятная! Она еще боится, как бы он Гале не передал, что за бесовщину распространяет про нее лучшая подружка! Надо бы Гале рассказать про такое, только как-то поделикатнее… Как именно — он еще подумает. А пока — надо молчать. И наплевать на всю эту ересь, которой Светка здесь ему мозги засоряла! Наплевать и забыть!..

Однако, когда прошел день, за ним вечер и подоспела ночь, Влад стал размышлять несколько по-иному. Умываясь перед сном, он снял с одной своей раны пластырь и осмотрел ее. Глубокая царапина несколько подзатянулась, но оставалась еще свежей и заметно побаливала. Что это? Случайная царапина? Или действительно рана, нанесенная ему Галей для каких-то своих целей?

Улегшись в постель, Евгений с Валерием заснули быстро — день, проведенный в активной работе и на воздухе, быстро погрузил их в безмятежный сон. И только Влад не мог заснуть. За окном ярко светила луна, ритмично и напористо тикал будильник на столе… А он ворочался с боку на бок и думал.

Разговор со Светланой никак не выходил из головы.

Сейчас, посреди ночной тишины и покоя, слова Светланы уже не казались ему сплошным абсурдом. Некоторые вещи, которые с ним происходили, и которые он не мог себе объяснить, Света обозначила на удивление точно! Возможно ли такое, если бы Света все эти россказни попросту выдумала? Вряд ли возможно… Когда она объяснила ему, что такое месма, он четко вспомнил те тайны, что долго не давали ему покоя и были связаны с Галей…

Все о чем говорила Света, действительно имело место быть!

«Ее месма так сильна, что во власть ее попадаешь не только ты сам, но и окружающие тебя люди. Они смотрят на тебя, и видят тебя не таким, каков ты есть, а таким, как это нужно ей»… Так ведь она сказала? Так не этим ли объясняется то страшное видение, что посетило его в умывальной, когда он болтал с Барковским? Он увидел в зеркале свое лицо, каким оно было- исполосованным Галиными ногтями в кровь, увидел на одно мгновение, тогда как все остальные видели его вполне обычное лицо… А эта его изнуряющая слабость после встреч с Галей? А связанные с ними же необъяснимые провалы в памяти? Ведь обо всем этом Света сказала ему! Могла бы она сама такое выдумать? И Влад сам себе отвечал — нет…

Кроме того, ему вдруг мучительно стало жаль Светлану. Влад не мог забыть ее последней фразы, в которой звучало неприкрытое отчаяние:

— Я чувствую уже, что совершила роковую ошибку, затеяв этот разговор с тобой. И тебя не спасла, и себя погубила… Я тебе все сказала!

Разве так говорят, когда заведомо лгут?

Но что же ему оставалось? Поверить в то, что любимая и боготворимая им девушка — вампир?

Невозможно! Это противоречило всему его небогатому пока опыту жизни, многому из того, чему его учили… И не мог он поверить! Он действительно любил Галю… нет, он просто обожал ее! И это была любовь, а никакая не месма!

Решение пришло неожиданно, как будто кто подсказал.

Он, кажется, собирался после практики поехать домой, к родителям? Провести дома около двух недель, а потом в начале августа приехать сюда, чтобы встретиться с Галей и отправиться с ней в Краснооктябрьск и далее, в ее деревню… Пожалуй, в этот план придется внести изменения. К родителям он съездит позже, а вот после практики поедет в Краснооктябрьск! Один! А Галя пусть думает, что он уехал домой. Остановится в гостинице, и сходит по Галиному домашнему адресу, на Пролетарскую улицу. Повидается с матерью Гали… Чтобы она не шарахалась от него, возьмет с собой несколько студенческих фотографий, которые они с ребятами тут делали во время вылазок на природу, тех снимков, где есть Галя и есть он. Он поговорит с ней — кому как не матери знать лучше всех, что происходит с Галей? Скорее всего, у его любимой какая-то диковинная и редкая болезнь, которая проявляется таким вот странно-зловещим образом. Мать самый близкий человек, и она наверняка знает, как помочь своей дочери! А уж он поможет, он все сделает, чтобы избавить Галю от ее недуга… надо только знать, что же случилось с ней! Каким расстройством она страдает, и как ей помочь…

А узнав эту ее тайну, он определится, что ему необходимо сделать.

Но в любом случае — он поможет своей любимой! Как бы ни было трудно, он вытащит ее. Он спасет Галю!..

Приняв такое решение, Влад очень быстро и спокойно заснул…

Глава 6. Ведунья

город Краснооктябрьск. Июль, 1972 год.

Неповторимо и незабываемо очарование маленьких российских городков, разбросанных по гигантским просторам нашей огромной страны! здесь совершенно другой мир, нежели в шумных, душных, прокаленных солнцем и прокопченных выхлопными газами мегаполисах.

Даже воздух здесь совершенно иной — он насыщен не ядовитыми парами, а дыханием ближайших лесов, ароматом полевых трав, свежим дуновением мягкого ветерка с большой русской реки, несущего на улицы городка приятную прохладу… Невозможно забыть этой бодрящей свежести, этого сладостного состояния, которое возникает у приезжего при каждой новой встрече со старинным русским городком, когда хочется дышать глубже, когда глаз радуется буйной летней зелени, и когда кажется, что именно в этих местах твоя измотанная душа действительно отдыхает от всех тревог и неприятностей…

В этом еще раз убедился Влад, когда шагал по выстланной теплым асфальтом зеленой улочке, где по левую руку тянулись добротные двухэтажные дома с многоскатными черепичными крышами, а по правую — росла небольшая рощица, состоявшая из ив и тополей; дальше виднелся ручеек, вдоль которого росли старые ветлы… И видно было, что здесь ничего не менялось много лет, что и пять, и десять лет назад эта улочка была такой же — ну разве что асфальтовое покрытие положили недавно, и оно выглядело совсем еще новым.

Влад с интересом оглядывался по сторонам. Принятое бессонной ночью после тяжкого разговора со Светланой решение он начал претворять в жизнь незамедлительно, сразу же после окончания летней полевой практики. Домой отправил короткое письмо, в котором уведомлял родных, что сдал сессию успешно, однако в силу изменившихся обстоятельств, о которых поведает при встрече, свой визит домой он откладывает на месяц — до середины августа, о чем сообщит дополнительно. Разумеется, он и словом не обмолвился, куда и зачем едет сейчас; ведь он давно уже взрослый и сам принимает решения.

Улица была непривычно пустынна, что особенно бросалось в глаза после столичной сутолоки и тесноты. Из ближайшего дома на улицу вышла старушка в цветастом платочке, и Влад даже обрадовался — наконец нашелся человек, которого можно спросить…

- Скажите, пожалуйста, как мне пройти на Пролетарскую? — обратился к ней Влад.

Бабуля с интересом взглянула на него удивительно синими глазами.

— На Пролетарскую? — удивленно откликнулась она. — Так ты по ней-то, милок, как раз идешь! Тебе какой дом нужен?

Влад назвал номер Галиного дома.

— Тебе надо идти до самого конца, — предупредительно сказала старушка. — Вон там, видишь — улицу другая дорога пересекает? Это улица Восстания. Как ее перейдешь, там двухэтажные деревянные дома пойдут. Вот там и найдешь этот дом… У них там во дворе в хорошую погоду музыка завсегда играет, так что блуждать не придется!..

Поблагодарив бабушку, Влад направил свои стопы в указанном ему направлении. Когда дошел до улицы Восстания, услышал, как откуда-то из ближайших дворов льется песня — явно с поставленной на патефон пластинки, которая не только ориентировала приезжего, но и по-настоящему волновала душу:

Над землею птицы белые летят,

Собирает их в большие стаи осень…

А за нею холода идут опять,

Наше счастье гуси-лебеди уносят…

Влад решительно ускорил шаг и свернул прямиком во дворы, по которым петляли пешеходные дорожки, ведущие мимо дворовых зеленых насаждений. Ориентируясь на разливающуюся по округе песню, студент вышел на довольно обширный двор, со всех сторон окруженный двухэтажными домами. Он остановился на краю площадки и огляделся. Посреди дворика возвышался телеграфный столб, а под ним находился деревянный стол с двумя скамеечками; на столе-то и стоял старенький патефон, наигрывающий надрывающую сердце мелодию…

«Вот где росла Галя…» — с трепетным вниманием подумал Влад.

У стола на скамеечках собирались постепенно люди — подходили парочками и в одиночку. Пока еще никто не танцевал, но видно было, что за этим дело не станет — вечер только начинался. Видимо, прекрасный напев, исполняемый популярной певицей, казался собирающимся слишком грустным…

Будут весны…будет талая вода,

Из-за моря гуси-лебеди вернутся…

Жаль, что снова не вернутся те года,

Только в сердце сладкой болью отзовутся — а-а…

…Влад заметил на углу дома, чьи окна смотрели прямо на стол с патефоном, висевшую жестяную пластину с нужным ему номером. Вход в дом находился со стороны улицы, и ему пришлось обойти добротное жилое строение. При мысли о том, что в этом доме жила Галя, что в этом зеленом и уютном дворике прошло ее детство, на сердце у Влада становилось особенно тепло…

Влад вошел в дом и поднялся по деревянной гулкой лестнице на второй этаж. Лето в этом году стояло нестерпимо жаркое, и, несмотря на вечер, на улице было душновато, а вот здесь, на лестнице и на площадке, куда выходили двери четырех квартир, ощущалась приятная прохлада. Поравнявшись с дверью, имеющую табличку с цифрой 5, Влад хотел уже нажать кнопку старого облезлого звонка, как вдруг на него накатила внезапная робость. Он нерешительно опустил руку.

«Интересно… — с легкой растерянностью подумалось ему. — А что же я скажу ее маме?..»

Как ни странно, до сих пор он не давал себе труда обдумать этот вопрос. Главное было — доехать до места и найти нужный адрес. Влад не сомневался, что с Галиной мамой он быстро найдет общий язык, но вот теперь, когда он стоял перед дверью дома обожаемой им женщины, он вдруг совершено растерялся.

Ничего толком так и не придумав, Влад нажал-таки тугую кнопку.

Сначала за дверью было тихо, но потом послышались торопливые шаги, что-то царапнуло по двери изнутри, и Влад уже ожидал, что дверь откроется, однако вместо этого из запертой квартиры донесся нервный, с истеричными нотками, женский голос:

— Кто?!

Влад растерялся еще больше. Ему не понравился ни вопрос, ни тон, каким его задали. Похоже было, что гостей тут не слишком привечали…

— Извините… — довольно громко ответил он, — я друг вашей дочери Гали. Я приехал из Москвы… Мне нужно поговорить с вами…

Он понимал, что начало контакта было положено явно неудачное, однако ничего лучшего упорно не лезло в голову.

— Какой еще друг? — спросили из-за двери. — Как звать?

— Меня зовут Влад…

— Не знаю никакого Влада! — с необъяснимой яростью закричала невидимая женщина. — Убирайтесь к черту, пока я соседей не кликнула!

Бедный Влад, долго тащившийся из самой Москвы в этот захолустный городишко и встретивший такой неласковый прием, просто остолбенел от неожиданности. Разумеется, он не надеялся, что его будут встречать хлебом-солью, однако и того, чтобы его вот так гнали прочь с порога, тоже не ожидал.

Между тем соседи уже услышали, что на площадке появился чужак, которого не желают пускать.

Тихо приоткрылась дверь седьмой квартиры, и в образовавшуюся щель выглянула пожилая женщина с остреньким носом и пытливыми глазами. Она с настороженным любопытством смотрела на совершенно расстроенного Влада.

— Молодой человек! — требовательно спросила она. — А вы что хотели?

Влад повернулся к ней. Соседка вышла из квартиры, но приближаться к нему не спешила. Это была невысокая полная женщина, вполне добродушная на вид. Это впечатление усиливали мохеровый домашний халат и шлепанцы с белыми мягкими шариками.

— Понимаете, — сказал он растерянно, — я друг Гали Санкиной… мы учимся вместе, только на разных курсах… Мне надо с ее мамой поговорить, а вот видите… — он беспомощно кивнул на дверь.

— А в чем дело? Или с Галочкой что-то случилось? — тревожно спросила женщина.

— Нет, не беспокойтесь, — поспешно заверил ее Влад, — ничего с ней не случилось… но есть обстоятельства, которые мне надо обсудить с ее мамой…

— Так это Галя вас прислала?

— Нет, Галя меня не присылала, — смущенно ответил Влад. — Я сам приехал. Галя об этом не знает.

Соседка смотрела на столичного студента весьма подозрительно. При этом можно было заметить, что парень внушает ей доверие — возможно даже, что против ее воли. И все же она колебалась: ее одновременно одолевали и житейское любопытство, и вполне объяснимая настороженность к незнакомому человеку.

— Я что-то не пойму… — проговорила она. — Галя вас не посылала… Мы про вас и слухом не слыхивали… И вот вы являетесь неведомо откуда, говорите — друг ее, мол… Чудно как-то! Кто вас знает, вдруг вы вор или аферист какой! Вот мамаша ее вас и не пускает! Чего ж вы хотите? время нынче такое, не то, что раньше! У нас, бывало, и двери-то днями не запирались, а теперь вот совсем не то! Много всяких проходимцев развелось, надо ухо держать востро…

— Господи… — невольно вырвалось у Влада. — Ну почему сразу аферист, проходимец… Я ведь приехал аж из самой Москвы, значит, дело, наверно, достаточно серьезное, как вы считаете?

— Я не знаю, — пожала полными плечами женщина, принимая бесстрастный вид. — Что у вас за дело к Галочкиной мамаше… откуда мне знать?

Влад вынул документы и шагнул к ней, стараясь, однако, не делать резких движений.

— Вот посмотрите, — сказал он. — Мой паспорт… — он пролестнул несколько страничек перед настороженным взглядом соседки. — А вот студенческий билет. Видите?..Здесь написано, что я студент того же факультета, что и Галя… А вот у меня несколько фотографий… Это мы в лесу снимались на 8-е марта… Вот Галя… А вот это я, перед ней сижу. Она руку мне на голову положила… видите?

И смеется… Я друг Гали, а никакой не проходимец! теперь верите?

Женщина слегка растерянно захлопала глазами.

— Ну ладно… друг, значит друг. Только как же вы, без Галкиного ведома, вот так взяли и приехали к ее мамаше-то? Неужто так сейчас делают? Какие-такие у вас к ней дела?..

— Очень серьезные дела, — сказал Влад, убирая документы. — Вы меня извините, конечно… только вот про дела я только ее маме скажу! А вам могу лишь сообщить: с Галей ничего не случилось, но сказать, что у нее все благополучно, тоже нельзя… Вот поэтому мне нужна ее мама.

Соседка с досадой покачала круглой головой на коротенькой шее, будто говоря: «Вот еще свалился на мою голову!» Однако похоже, она была доброй и отзывчивой женщиной. Коротко вздохнув, она сказала:

— Ну что же… давай попробуем вместе к ней достучаться.

Она вплотную подошла к двери Галиной квартиры и требовательно нажала кнопку звонка. После трезвона наступила тишина, а затем раздалось чуть слышное шевеление. Соседка довольно громко крикнула:

— Тоня, открой! это я…

В ответ осторожно звякнул отодвигаемый засов, после чего дважды повернулся ключ в открываемом замке, и дверь приоткрылась. Влад увидел прямо перед собой женское лицо со злобно горящими глазами и судорожно сжатыми тонкими губами. Волосы ее были в беспорядке и нечесанными космами свисали по бокам головы. Одета она была в домашнее мятое платье и видавший виды клеенчатый фартук.

Было совершенно очевидно, что открыла она исключительно на знакомый ей голос соседки, ибо, увидев чужого парня, тотчас попыталась прикрыть дверь.

— Погоди, Тоня! — укоризненно воскликнула соседка. — Ну что ты, как дикарка, в самом деле! Вот, мальчик из самой Москвы приехал, он Галку знает, поговорить о ней с тобой хочет… Документы свои показал…

Женщина сверкнула безумными глазами и отрывисто выкрикнула:

— Документы? Какие еще документы? Они тебе нынче каких хочешь документов нашлепают… Чего он сюда приперся-то?

Кто такие таинственные «они», эта полусумасшедшая женщина пояснять не стала. Влад смотрел на нее почти с ужасом: только сейчас он с большим трудом начал угадывать в чертах ее искаженного лица весьма отдаленное сходство с чертами Гали, столь ему дорогими. Это действительно была ее мать!

Влад пережил ошеломляюще неприятное потрясение.

— Тоня! — снова вмешалась сердобольная соседка. — Ну кто ж так делает? Ты хоть на порог-то нас пусти, тогда и расспрашивать будешь!

— Щ-щас! Пустила — как же! Мало ли их тут шляется, мальчиков всяких… с документами. Говори, зачем пришел! — истерично заорала она.

— Вы ведь Галина мама? — спросил Влад, чувствуя, как язык его прилипает к небу, и как влажнеют ладони.

— И что?!

— Значит, я к вам… поговорить с вами мне надо… о Гале.

Произнося эти слова, Влад уже не был уверен, действительно ли надо ему с ней говорить. Едва увидев ее, он подумал, что дама просто вдребезги пьяна, однако очень быстро понял, что ошибся. Эту с виду безумную женщину, чьи нервы были в полном расстройстве, судя по ее поведению, терзал непрерывный и бесконечный страх!

— А где она? — с какой-то нервной опаской спросила женщина, как будто ожидала, что ее дочь вот-вот появится из-за спины приезжего парня и схватит ее.

— Как где… — опешил Влад от столь странного вопроса. — В Москве, конечно… У нее сейчас практика летняя началась.

— Она приедет? — отчужденно спросила мать Гали, будто речь шла вовсе не о родном человеке.

— Не знаю… наверное, приедет.

— Когда? — выкрикнула истеричная тетка так, словно с приездом дочери должно было случиться нечто ужасное.

— Послушайте, я не знаю. Мне она об этом не говорила… — ответил Влад уже с плохо скрываемым раздражением.

— Не знаешь?! — злобно заорала тетка и тут же добавила: — Ну, так и пошел к черту!

Дверь с грохотом захлопнулась перед самым носом оторопевшего студента, затем сердито проскворчал закрываемый замок и коротко громыхнул засов. Наступила пронзительная тишина.

— Вот так поговорили! — сокрушенно качнула головой соседка, которая во время всего диалога стояла тут же, возле Влада. — Похоже, ты зря потратил время, касатик! Не хочет Антонина знаться с друзьями своей дочки-то!

От обиды и разочарования Влад чуть ли не плакал. Ну и мамаша у Гали! То-то девушка всегда при общении с ним тщательно избегала любых разговоров о своей матери… Жаль, что он не придавал этому ее нежеланию вспоминать о доме серьезного значения. Не торчал бы сейчас перед этой проклятой дверью, как оплеванный.

— Не знаю даже, как мне быть, — горестно вздохнул он, обращаясь не то к участливой соседке, не то к самому себе. — Ну что же… Прямо как у Гоголя — «Нечего делать, ваше превосходительство! Поедемте назад!» — Влад горько усмехнулся тому, как кстати пришлись к сложившейся ситуации слова любимого классика.

Он тщательно застегнул сумку, куда убрал документы и небрежно закинул ее на плечо.

— Извините, что побеспокоил вас, — Влад грустно улыбнулся доброй женщине и сделал пару шагов к лестнице. — Пойду я…

— Ну и куда же ты пойдешь на ночь-то глядя, сердешный? — спросила соседка. — Ночевать у тебя есть где?

— Конечно, есть! — бодро отвечал студент. — Я в гостинице остановился. «Вымпел» называется…

— А-а, знаю… — кивнула женщина. — Это на Краснослободской улице. Почти в центре…

— Именно, — отозвался Влад. — Ну, всего вам доброго.

— Ты погоди прощаться-то, парень, — сказала соседка, понизив голос. — Ты лучше ко мне загляни-ка! Коли ночлега искать тебе не нужно, стало быть, время у тебя есть. Я тебя хоть ужином покормлю…

— Да что вы!.. — Влад смутился и покраснел. — Что ж это я вас еще напрягать буду! Спасибо вам огромное… но я отлично и в столовой какой-нибудь поужинаю.

— Ох, вот и еще одно дитя неразумное, — вздохнула женщина, по-доброму улыбнувшись. — В столовой он поужинает! Привык небось к столичным харчам-то? Здесь тебе не Москва, сынок: так ненароком можешь откушать, что потом и света белого не взвидишь! Столовая… А у меня пироги вон напечены, да с мясом, и с капустой, и с луково-яичной начинкой! Да еще ватрушки с творогом! Чаю тебе горячего налью… Ну, чего столбом стоишь-то? Пошли, говорю!

Влад мучительно колебался. Только сейчас он ощутил, насколько сильно проголодался. А тут — пироги домашние, что же может быть лучше? С другой стороны, ему было неловко перед этой доброй и милой женщиной: не для него же пекла она свои пироги с ватрушками! Как же он есть их станет…

— А удобно ли?.. — беспомощно улыбнулся он.

— Тьфу, глупости какие! Удобно-неудобно… На потолке спать — вот что неудобно! А коли зовут по-доброму, так идти надо. — Она строго взглянула на него и повернулась к своей двери. — И еще: пироги пирогами, а я тебе про Галку не менее материного рассказать могу… Пошли уже!

И, не обращая больше на него внимания, направилась к себе в квартиру, хлопая на ходу своими шлепанцами. Смущенный Влад последовал за ней.

Соседка ввела его в узкий, но уютный коридорчик, и он сразу ощутил дразнящий аромат свежей выпечки, долетающий с кухни.

— Ботинки тут сымай, — распорядилась хозяйка, — вот тебе тапочки… И — давай, проходи на кухню.

— Вы, наверное, гостей ждали… — виновато заметил Влад, заходя на уютную чистенькую кухню. — А тут я со своими проблемами — как снег на голову.

— Хватит глупости-то болтать! — осуждающе воскликнула женщина. — Никаких гостей я не ждала, только мужа свово с работы! Мой-то на мясокомбинате работает, а сегодня он во вторую смену! придет за полночь… Вот и попросил: спеки, грит, пирогов, жена… чтой-то больно пирожков хочется! Ну, коль мужик просит — как не спечь! Вон сколько понаделала! — она кивнула на стол, где возвышалась широкая и глубокая посудина, доверху груженая пирогами, накрытыми белоснежным полотенцем. — Ни в жисть нам с муженьком-то столько не съесть! А их кушать надо свеженькими.

— Да уж, наверное… — растерянно пробормотал Влад.

— Вон там рукомойник, — она показала на эмалированную раковину с единственным краником в углу кухни. — Руки быстро мой — и за стол!

Влад взял кусок мыла и принялся мыть руки под струей холодной воды; а хозяйка шустро хлопотала за его спиной, при этом бормоча себе под нос:

— Ишь, чего удумал! В столовую он пойдет… я т-те покажу столовую!..

Влад невольно улыбнулся, и настроение у него сразу улучшилось. Что ни говори, а тетка попалась славная! Не то что… Он постарался прогнать нехорошие мысли. Не хочет пускать — и черт с ней! Недаром, насколько он помнил, Галя про свою мамашу не вспоминала ни разу, а все вопросы о ней, если таковые он задавал, сразу же заворачивала.

— Простите… — сказал Влад, вытирая руки полотенцем, — а как мне вас величать?

— Ах, я ведь не назвалась еще? — всполошилась хозяйка. — Марусей меня зовут… ах, ну да! — тут же спохватилась и поправила себя: — Мария Андреевна…

— Спасибо вам огромное, Мария Андреевна…

— После, после благодарить будешь! Садись вот за стол и ешь! А я пока чайник поставлю… Чай-то сподручнее со сладкими ватрушками пить, ведь правда?

Она быстро поставила на плиту наполненный чайник, а на стол перед гостем водрузила тарелочки с колбасой, с маринованными помидорчиками, с огурчиками. Поставила бутылочку домашней наливки.

— Белой наливать не буду, говорю сразу, — заметила хозяйка строго. — Небось не праздник у нас. Вот наливочки отведай…

— Да что вы, Мария Андреевна! — воскликнул Влад, уже положивший в рот добрый кусок пирога. — Какая там белая… Я вообще не очень употребляю, а тут настоящий пир горой, да еще вот наливка.

- Ты ешь, ешь! — улыбнулась хозяйка, садясь за стол напротив гостя. — Небось, как в городок-то наш приехал, во рту и росинки маковой не было! так ведь?

Влад только кивнул ей и промычал нечто в ответ с набитым ртом.

— Ну вот и кушай… — Мария Андреевна смотрела на него добрыми глазами, как на родного. Владу сделалось даже неловко, а при этом пироги оказались такими вкусными, что подобных им он в жизни не пробовал…

— Знаешь, ты мне как-то сразу приглянулся, — просто и непосредственно сообщила хозяйка. — А у меня глаз-то наметанный! Я недоброго человека сразу распознаю… А ты хороший. И не за себя ведь приехал, а за Галочку… Давно я ее не видела! Соскучилась по ней очень… Ты тут говорил, что о невзгодах ее только матери расскажешь. Наверное, это и правильно, поэтому я приставать-выпытывать не стану, хоть мне интересно очень. Я ведь Галочку с малолетства знаю! Она мне почти как родная… и больше скажу, — Мария Андреевна подняла палец, словно призывая Влада к особому вниманию, — уверена я, что мне Галочка рассказывала поболе, чем мамашке-то своей! Антонина, мать Галкина, она человеком всегда была тяжелым, да неуживчивым…

— Да уж это я понял! — не смог удержаться от замечания Влад.

— Это она последние год-полтора вот так взаперти сидит, никого не пускает, — продолжала рассказывать хозяйка. — При Галочке было не так… Такая девочка была — всем на загляденье: и умная, и красивая, и высокая, училась хорошо… чудо, а не девочка! Все ее любили. Да как не полюбить — у нее и характер-то золотой был, а уж терпение — дай Бог каждому! Мать на нее то и дело орала, каждым куском ее попрекала… — Мария Андреевна замялась и с опаской покосилась на Влада — стоит ли говорить такое незнакомому практически парню? но потом махнула рукой в сердцах: — Чего уж греха таить! Никакого секрета тут нет — все соседи про то знают. Нет, Галка голодной у матери не ходила, однако скандалы ей Антонина едва ли не каждый день закатывала — и все со слезами, да истериками.

— А по каким же поводам скандалы, если у Гали характер золотой был? — спросил Влад.

— А по любым! — запальчиво ответила женщина. — Тройку из школы принесет — скандал! Купит себе сладость какую-нить, или не дай Бог, платочек там или ручку новую — опять скандал! «Ты меня разоришь, — Антонина кричит, — мы с тобою по миру пойдем… Ты на шее у меня сидишь…» Господи, да сколько раз я крики эти слышала! И так жалко Галочку становилось — хоть плачь! А пройдет Галка с мальчиком каким по улице — дело ведь молодое, сам понимаешь, ну так с Антониной вообще припадок случался! Крику было — хоть святых выноси! «А-а! — кричала, — ну смотри: принесешь в подоле, из дому выгоню!» Ну разве это по-божески? — расчувствовалась Мария Андреевна. — Разве это по-людски?..Я, конечно, в чужие семейные дела не лезла, однако видеть, как такая хорошая девочка с мамашей вздорной мается… э-эх! — Мария Андреевна горестно вздохнула, — видеть такое сил никаких не было! Ну что тут поделаешь… Не скажешь ведь матери — мол, неправильно с дочкой поступаешь! Она ответит просто: «Не твое дело, и не лезь!» — и весь разговор.

Но Галочка сама ко мне частенько заходила. Я всегда с ней ласкова да приветлива была. Забежит бывало за каким-то пустяком — спички там кончились, или пачку соли взаймы попросить — мол, купить забыла, слово за слово, а там смотришь — а ей-то, бедненькой, и уходить не хочется! Ну, посадишь ее чаю попить… Вот она и говорила мне, и не раз говорила: «Так я устала, тетя Маруся, от материных скандалов! Скорее бы уж школу закончить, и уеду я тогда в Москву, в институт поступать буду.» Слушала я ее, слушала… а сама думала: вот, разве это дело — так дочку растить, что она, сердешная, спит и видит, как бы из дома-то родного поскорее уехать и никогда не возвращаться?

Мария Андреевна скорбно покачала головой и сама себе ответила:

— Не дело…

- А отец у Гали был? — спросил Влад, беря еще один пирог из посудины. И тут же смутившись, спросил: — Можно?..

— Ты не спрашивай… ты ешь! — воскликнула хозяйка радушно. — Ишь, оголодал ведь как! Отец-то? Был у нее отец, да помер, когда Галка совсем малышкой была… Не своей смертью помер, в реке утонул. То ли свалился ненароком в реку, то ли помог кто, а может — утопился, никто не знает. Отец у Галочки на войне контужен был… А с такой бабой-то, как Антонина… — Мария Андреевна безнадежно махнула рукой, — и здоровый-то мужик запросто утопится, с нею и святой не уживется.

— В общем, плохо Галка с матерью своей жила, — продолжала свой рассказ соседка. — Не ладно жили, не по-доброму! А в последний-то год Галочкиной учебы вдруг какие-то странности у нее начались.

— Какие странности? — пытливо спросил Влад. — Вот я как раз сюда и приехал, чтобы хоть как-то разобраться — откуда взялись у Гали странности, и что тут можно сделать…

— А странности очень нехорошие, просто жуткие! — трагично воскликнула Мария Андреевна. — Вот приходит ко мне как-то сама Антонина, ну вроде как по-соседски. Обычное дело… Поболтали мы с ней, и смотрю я — вроде как с Тоней что-то не то. Будто хочет сказать мне что-то, да не решается. А в глазах у нее — страх! Ну я и спросила: «Тонь, ты вроде кого-то боишься, что ли? Здесь тебя никто не тронет!» Ну вроде как в шутку сказала! А она — в слезы! Я ее утешать, да успокаивать, да выпытывать — кто да что, а она мне говорит: «Марусь, меня Галька-то убить задумала!» А я-то чуть ли не в смех: Галка? — говорю. Да ты рехнулась, что ли, Тоня? Галка — она же мухи не обидит, всегда сама доброта была, котят да щенят бездомных жалела да в дом волокла — прикормить, обогреть…

Тогда я и сказала ей-то, что на душе было: давай без обид, подруга, но дочку свою ты на одних запретах растила, скандалами да придирками ее изводила, а она тебе и слова поперек ни разу не молвила! Вот, говорю, Господь каким терпением Галку твою наделил! А ты — убить она тебя хочет. Бога ты не боишься — такую напраслину на родимую дочку, на девку молодую возводить! А Тоня мне в ответ: ну да, плохой я матерью была, но ведь одна ее почти всю жисть растила, так что ж меня — убивать за то? «Да кто ж тебя убьет — кому ты нужна, прости Господи?» — говорю. А она: «Так Галька сама мне про то сказала! Боюсь я ее, Маруся… Может, хоть ты поговоришь с ней? Она тебя завсегда слушает…»

Ну, я тогда всерьез ее причитания особо не приняла. Подумала, совсем чтой-то Тонька головой поехала. Утешила ее как смогла, и домой спровадила. А сама-то с той поры стала я за Галкой понемногу приглядывать. Да и бывало, идешь по лестнице и слышишь, как за дверью Галка с Антонииною собачатся. Первый раз я прямо оторопела — никогда не слыхала, чтобы Галочка орала дурным голосом! А потом — и второй раз, и третий… Что за напасть, думаю?

А один раз, — Мария Андреев на понизила голос, — во время такой ссоры Галка как кинется на мать, и давай ее душить! Меня тогда дома не было — муж зато был. Он на шум туда кинулся, да еще Клава из 8-ой квартиры прибежала, они-то и спасли Тоньку от смерти неминучей! Из рук Галкиных еле-еле ее вырвали! И вот еще что скажу: мой-то до сих пор мужик еще крепкий(на мясокомбинате-то заморышей ведь не держат!), и Клава тетка здоровая, на голову меня выше! Так вот они вдвоем еле-еле Тоньку из дочкиных рук вырвали! Силища в Галкиных руках была — страшная! И не справились бы с ней, кабы Галка мамашку свою сама вдруг не отпустила. Антонину после этого насилу откачали! Ну, а после этого случая Галка с матерью вроде как помирились; стали по врачам-по больницам мотаться… да все без толку: здоровая девка, доктора говорят, и с головой полный порядок, так что не ездите понапрасну и от больных нас не отвлекайте.

Мария Андреевна перевела дух. Влад внимательно слушал, попутно отдавая должное хозяйскому угощению. Женщина встала и налила себе и гостю в большие чашки горячий янтарный чай.

— А то еще случай был чудной, — продолжала соседка, вновь усаживаясь за стол. — Приходит Галочка ко мне — так, по какой-то надобности. А у меня на столе шмоть мяса лежит — муж принес, и собралась я его готовить. Галка как мясо-то увидела, так глаза у нее стали… не знаю, как и сказать, касатик — будто волчьи! Мне аж не по себе сделалось… «Тетя Марусь, — говорит так мне ласково, — простите меня, конечно, но можно мне мясца кусочек… малюсенький!»

А сама прямо дрожит от возбуждения! Я как стояла — прямо так и остолбенела! «Галь, — говорю ей, — да Господь с тобой, оно же сырое!» А она мне: «Вот и хорошо, что сырое… такое сочное, нежное, кровавое… ну чисто живое!» Представляешь? Я и слова вымолвить не успела, как она нож со стола взяла, да ловко так отрезала полоску мясную — и в рот! «М-м! — грит, — ну и вкусно же! Спасибо, тетя Марусь!» Съела кусочек и ушла! Ну, думаю, и дела! Явно с Галкой что-то не так!

Был, правда, профессор один, он посмотрел ее и сказал, что у нее вроде как шизофрения. Положили даже в больницу нашу Галочку-то… Она из-за этого и в институт после школы сразу не поехала поступать. А потом вроде все нормально стало — девушка как девушка, да какая красивая, да ладная! Мать сумела добиться, чтоб диагноз ей поправили, с шизофренией разве в институт-то сунешься? А мамаша больше всего боялась, что Галка с нею останется — к тому времени Антонина стала бояться с нею вдвоем в квартире ночевать — грит, она мне ночью горло перережет, как курице, или удушит! А Галка — как ночь, так вообще становилась очень активной, даже буйной! Антонина говорила как-то, что проснулась ночью, а Галка сидит возле ее постели и злыми глазами на нее пялится. Тоня спрашивает с перепугу: «Ты чего?» А Галка ей: «Ничего. Вот прикидываю, как и когда тебя лучше прикончить». Представляешь себе? С таких ночных разговоров поседеть можно! А теперь самое главное, касатик… внимательно слушай.

— Я вас и так очень внимательно слушаю, — отозвался Влад.

— Вот и хорошо. Когда Антонина поняла, что по врачам Галку водить без толку, вспомнила она и о Боге. А сама-то сущая безбожница была, в церкву никогда не ходила, а когда Галка с подружкой своей туда разок наведалась, так — о, какой скандал опять был! это было еще до того, как Галка на мать набрасываться стала. Ну, а тут начала Антонина сама ходить в храм и Богу молиться. И там ее надоумил кто-то к одной ведунье пойти. Сперва Антонина отнекивалась, а потом — ну куда деваться? собрались они с Галкой и поехали.

А ехать надо было в деревню одну — в нашем, Краснооктябрьском районе… Подгорное называется — село такое, довольно большое! Было это лет этак пять тому назад, Галка, кажись, только школу закончила. Приехали они, очередь длиннющую отстояли, а как до них дело-то дошло, ведьма эта Галку приняла хорошо да ласково, а на Антонину зыркнула по-злобному, и как закричит: «Вон пошла, стерва, тварь проклятая… никогда не приходи!» Так и уехали ни с чем, перепуганные, да оплеванные. Ну что тут поделаешь…

А Галка-то все больше хужела! Антонине уж и житья не стало никакого с ней, жила как под топором! Полегчало лишь, когда дочка в Москву-таки уехала, в институт поступила… Но с тех пор Тоня всегда приезда Галкиного ожидала, как Страшного Суда! Как получит письмо, что Галка собирается приехать, так сразу и в плач, да ко мне вся в слезах — мол, Маруся, помоги… А чем я помочь-то могу? Со мной-то Галка смирно себя вела! Пробовала я с нею говорить о матери, а она сразу насупится только и молчит. Исподлобья так смотрит прямо по-волчьи! Мне тут же и нехорошо становилось — поди узнай-ка, что у нее на уме!

Соседка снова прервалась, чтобы перевести дух. Влад хмуро молчал, обдумывая полученную информацию.

— Мария Андреевна, — спросил он, — скажите… а друзья-подруги были у Гали?

— Подруги-то? — оживилась женщина. — Вообще Галка необщительная была, замкнутая какая-то… Но подружка у нее была все же! Светланкой звали. Захаживала она к Галочке частенько. Учились в одном классе, и в институт вместе поступать уехали. Не знаю только, поступила ли эта Светлана вместе с Галкой-то…

— Поступила, — заметил Влад, — они и сейчас вместе учатся, в одной комнате живут, и я эту Светлану знаю… Ну, а мальчики?..

Влад внутренне напрягся, задавая этот вопрос. Имя Виталика, упомянутое вскользь Светой, врезалось ему в память. Но соседка поняла его по-своему и хитровато улыбнулась.

— Ну а как же! — она ласково взглянула на парня. — У такой видной девушки, как Галочка, и чтобы мальчиков не было? Был у нее один… года на два ее постарше. Виталиком звали. Он раньше Галки в Москву уехал, в институт поступил. Они такой красивой парой были! Мы уж все тут думали — женихом с невестой станут…

— И что же такое случилось? — поинтересовался Влад, стараясь выглядеть невозмутимо.

— Да вишь, незадача… — ответила Мария Андреевна. — Несчастье случилось. Приехал как-то Виталик этот домой к родителям, из Москвы, значит. С Галкой они тут виделись, встречались, гуляли… Галочка школу уже тогда закончила, но в институт поступать не собиралась еще. У нее тогда обследования шли всякие, помнится, в больнице она лежала… А потом Виталик и пропал. В милицию заявили, принялись искать, да все без толку. Парень как в воду канул! Так и не нашли… Мать бедная, потом умом тронулась, отец вскорости умер. А Галка… вся бледная ходила, ничего вокруг не замечала, как во сне жила.

Мария Андреевна рассказывала увлеченно и заинтересованно, и не заметила даже, как сильно и внезапно вдруг побледнел Влад. Он только машинально отодвинул от себя тарелку.

— Ты что это? — вскинулась хозяйка. — Неужто пироги мои не по душе пришлись?

— Да помилуйте, Мария Андреевна! Пирогов таких сроду не едал… Только наелся я до отвала, честное слово даю! Вправду, не могу больше. Да и пора мне — засиделся я у вас! Пойду себе в гостиницу, надо придумать, что дальше делать…

Женщина задумчиво смотрела на парня.

— Самого главного тебе так не сказала, — заметила она с сожалением.

— Да? — отозвался Влад. — И что же это?

— Ты, касатик, Тонькиного порога попусту не обивай, — доверительно сообщила Мария Андреевна, глядя ему прямо в глаза. — Я тебе и так много поведала, и если ты даже каким-то чудом разговоришь Тоню, вряд ли она тебе больше мово расскажет. Галочка-то больше со мною всем делилась, нежели с матерью, которая только и знала, что на нее орать, да к ней цепляться.

— А что же мне тогда делать? — слегка растерялся Влад. — Не в Москву же возвращаться ни с чем. Может, посоветуете?

— Посоветую… — спокойно сказала знающая соседка. — Поезжай-ка ты прямиком в Подгорное… К ведьме этой поезжай. Самсонихой ее люди зовут. Вот и спроси ее, как можно Галочку из беды-то вызволить!

— К ведьме? — Влад опешил. — Мария Андреевна… да не верю я в этих… ведьм, колдунов, знахарей разных… все это суеверия и сказки! Пустая трата времени…

Мария Андреевна сурово поджала губы — даже лицом вроде помрачнела.

— Сказки? — спросила она, взглянув на парня исподлобья. — А ты вон к Антонине достучись, и скажи ей, что напрасно она смерти от Галки-то боится: мол, все это сказки! А то, что к ведьме этой народ круглый год валом валит — тоже сказки? И не только со всей округи, но и с дальних городов?

Даже какой-то партийный деятель к ней приезжал… тайком, конечно.

Влад безнадежно махнул рукой:

— Простите, конечно, но вот это уж точно вранье! Сама же ведьма такие слухи о себе и распускает.

Мария Андреевна никак не отреагировала на его замечание.

— А то, что она Антонину-то при всем честном народе с крыльца свово погнала — тоже сказки? — напористо спросила она. — Да не единожды, а дважды! Первый раз пять лет назад, когда она Галку к ней возила, а второй раз Антонина к ней в декабре прошлого года моталась, одна уже — и опять ведунья ее с криком, да с проклятьями выгнала! Тоня вся в слезах домой приехала, сердешная… А ведь ведьма эта всем помогает, кто к ней обращается! Ну, почти что всем… Почему же она с Антониной так оба раза поступила? И это совсем не сказки!

— Ну мало ли, почему, — равнодушно бросил Влад. — Не понравилась Антонина ей. А скорее всего, денег мало с собой привезла — вот и весь ответ на ваш вопрос…

— Знаешь что, молодой человек? — женщина сказала с нескрываемой жесткостью. — Я, конечно, знаю, что времена нынче безбожные, ни во что люди не верят, ни Бога, ни черта не боятся… Только ты сам спросил совета. Я тебе его дала. Не нравится — твоя воля… Только зря ты тогда сюда приехал — кроме ведуньи этой, никто тебе ничего путного сказать не сможет. Вот тебе мое слово, а ты как хошь, так и поступай.

Влад внимательно посмотрел на нее. Мария Андреевна явно обиделась, и парню стало неловко. Некрасиво как-то получилось: тетка к нему со всей душой, встретила как родного, напоила, накормила, все подробно рассказала, а он… в душу ей плюнул! Ну необразованная она, темная… так что ж теперь! Это однако не дает ему права вести себя, как невоспитанная свинья.

— Мария Андреевна, пожалуйста, не обижайтесь! — миролюбиво сказал он. — Просто я уверен, что у Гали какая-то болезнь, возможно, очень редкая, если врачи ее обнаружить не могут. Я потому-то с мамой ее и хотел поговорить, мало ли чем смогу Гале помочь! А вы тут — ведьма, ведунья… К ведьме поезжай… Поймите меня правильно: ну никак я не ожидал такую рекомендацию услышать! Вы меня, как в сказке, будто за Кощеевой смертью посылаете: только сначала дорогу у Бабы-Яги узнай! Согласитесь, Мария Андреевна — это просто несерьезно.

— Да нет, дорогой мой, все это очень серьезно, — вздохнула женщина тяжко. — И я тебе сказала, что делать надо. А твое дело — слушаться или не слушаться… Вы, молодые, нынче все своим умом богаты. Только выбор тебе один, касатик: или в Подгорное к Самсонихе ехать, или прямиком на вокзал, да и вертаться в свою Москву! Третьего пути у тебя нету…

На другой день еще до полудня Влад приехал в Подгорное.

Это село оказалось не слишком далеко от Краснооктябрьска. Надо было просто сесть на автовокзале на старенький ПАЗик и потрястись по окрестным дорогам около часа. Что Влад и сделал. Приехав в Подгорное, автобус остановился на конечной остановке и некоторое время стоял в клубах поднятой пыли, чихая видавшим виды двигателем. Народ подождал с пару минут, когда уляжется пыль, густым облаком окутавшая автобус, потом неспешно начал выходить.

Влад с любопытством огляделся по сторонам.

Село было действительно немаленькое! И гора, покрытая густым лесом, была налицо — она полого вздымалась над домиками и сельскими улочками-переулочками. Была видна и зеркальная гладь реки, огибающей село с одной стороны и убегающей дальше, за гору, в необозримые лесные дали. Места здесь были очень красивы! Российская глубинка…

Приехавший народ неторопливо расползался с остановки, тогда как опустевший ПАЗик подкатил к убогонькому зданию с одним входом; водитель вышел из кабины с путевкой в руке и пошел к диспетчеру отмечаться. Влад неторопливо отправился по дороге, ведущей, вероятно, прямиком к центру селения. Навстречу попалась женщина с коромыслом и пустыми ведрами, идущая к колодцу, расположенному прямо на середине улицы.

— Скажите, пожалуйста, — обратился к ней Влад, — а где у вас тут… Самсониха проживает?

Он хотел сказать «ведьма» или «ведунья» Самсониха, но у него язык не повернулся произнести это слово. Но женщине такое уточнение было совершенно ни к чему. Она доброжелательно улыбнулась приезжему парню.

— Да вот по этой улочке идите прямо, — с готовностью ответила она. — Аккурат к дому ее и придете. Там увидите сразу, не ошибетесь…

Влад поблагодарил селянку и направился по улочке, которую ему указали.

«Похоже на то, что ведьма эта — местная достопримечательность, — подумал он не без ехидства. — А вот интересно — что это я должен «увидеть сразу»? Небось ведунья хоромы себе выстроила на денежки облапошенных ею просителей! Вот эти хоромы-то, наверное, я и должен увидеть…»

Однако вскоре Влад понял, что ошибся. Дом Самсонихи он действительно узнал сразу — да только не по тому, что являл он собою хоромы, а по толпе людей, заполнявшей двор. Немало посетителей кучковалось и на улице перед воротами.

А дом у ведьмы оказался вполне обычным. Ничем не лучше, но и не хуже, чем многие другие дома, располагавшиеся на этой же улице.

От неожиданности Влад даже растерялся. Он не думал, что ему придется томиться в очереди. Однако делать было нечего — приехал, значит, надо теперь стоять, как за билетом на зарубежный фильм с эротикой…

— Простите, а это все очередь к Самсонихе? — несмело спросил он у людей перед воротами.

— К ней, милок, к ней, родимый! — ласково ответила ему пожилая женщина.

— Ну, и кто тут последний будет?

— А хоть бы и я! — бодро отвечал седой мужик, чем-то напомнивший Владу председателя совхоза из старых фильмов про освоение целины.

— Я за вами… — уныло сказал Влад.

Столичный студент не мог подавить донимавшую его досаду. Мало того, что он притащился сюда, в это забытое Богом селение, так еще в очереди настоишься! Вот же угораздило, черт побери! Ему придется потратить целый день, а каков будет результат? В результате Влад не сомневался — старая карга наговорит ему какой-нибудь вздор, в котором смысла будет не больше, чем в блеянии шелудивой козы, а потом сдерет с него денег и выпроводит восвояси! Чего еще тут можно будет дождаться? Ничего. Интересно, есть ли в этом Подгорном милиция? Куда она только смотрит? Или ей наплевать, что в их селе средь бела дня старая аферистка оболванивает советских тружеников села, забивая им головы всяческой чертовщиной и при этом выворачивая карманы? А может, местная милиция состоит в доле с этой так называемой ведьмой?..Потому ее и не трогает?

Чтобы как-нибудь скоротать время, Влад принялся наблюдать за поведением посетителей местной ведуньи. Прежде всего он отметил, что в очереди к Самсонихе пребывают отнюдь не только сельские жители, как правило, не отличающиеся добротным образованием. По мнению московского студента, именно они должны были составлять главный контингент клиентов этой самой ведуньи. Именно среди них она должна была находить малограмотных и впечатлительных людей, готовых верить как в религиозные чудеса, так и в ее личные мистические способности. Но, к его удивлению, в очереди Влад заметил немало людей далеко не старых и явно не местных жителей; если судить по их облику, это были приезжие из города, да не маленького захолустного Краснооктябрьска, а из больших городов — возможно, из Ульяновска, Кирова, Волгограда…Вероятно, кто-нибудь был здесь даже из самой Москвы! Во всяком случае, Влад отметил несколько посетителей, весьма солидных и респектабельных. Таких, которых куда уместнее было бы встретить в столице, нежели в никому не известном селе, затерянном в лесах российской глубинки.

Надеясь получить какую-то предварительную информацию о Самсонихе, Влад попытался прислушиваться к разговорам, которые вели люди в очереди. Однако народ большей частью помалкивал: каждый был погружен в свои мрачные думы.

Это было понятно — к ведуньям люди испокон веку ходили с делами отнюдь не веселыми. И все-таки он сумел подслушать кое-что из тихой беседы двух пожилых женщин, что ожидали приема через одного человека от Влада. И хоть говорили они весьма тихо, ушлый студент понял, что одна из них была местная жительница, а вторая — приезжая из Ульяновска, и первая рассказывала второй что-то из истории того, как Самсониха стала ведунь ей… Из обрывков доносившихся до него фраз Влад уловил, что вскоре после окончания войны Самсонихе, тогда еще молодой девушке по имени Женька, было видение. Явился ей Ангел небесный и предложил выбор дальнейшего жизненного пути: быть в зрелые годы ей либо председателем местного колхоза, либо — провидицей, ведуньей, которая станет помогать людям. Женька и выбрала второе. И вот уже много лет она несет свой тяжкий крест помощи страждущим, который сама же избрала…

Услышав такой вздор, Влад едва не расхохотался в голос. Ангел небесный! Да неужто в небесных чертогах ангелы вникают в такие земные дела, как руководство колхозом? Ну и бред… А эта тетка из Ульяновска вроде как образованная, а смотрит на врущую ей аборигенку так серьезно и слушает ее вранье так внимательно… Ужас, просто ужас! Или здесь собираются одни сумасшедшие? как же можно верить в наши время подобным бездарным россказням?

"Ну, а я-то что здесь забыл? — сам себя спросил Влад. — Эх, Мария Андреевна… Хорошая ты тетка, конечно, добрая, душевная… только зачем же ты меня в этот дурдом затискала-то? Может, уйти восвояси отсюда, да времени впустую больше не тратить?"

Он взглянул на крыльцо Самсонихиного дома.

От этого заветного места, откуда посетители проходили в дом ведьмы(как в омут кидались!), Влада отделяло уже всего лишь девять человек. Еще шестеро пристроились в очередь позади Влада. Вроде как и немного осталось… Ладно уж, черт с ним, досижу! — решил он. Но больше сюда — ни ногой!

Время обеда давно миновало, и Влад почувствовал нешуточный голод. Как же хорошо, что Мария Андреевна насовала ему в дорогу пирогов! И он догадался взять их с собой в это треклятое Подгорное! студент достал из своей дорожной сумки мешочек с пирогами и принялся с удовольствием их поглощать. Как же все-таки вкусно! И как хорошо, что живут на свете такие душевные женщины, как тетя Маруся… Так, кажется, в детстве звала соседку Галя?

Утолив голод, Влад почувствовал себя веселее. Ему показалось даже, что и очередь пошла быстрее. Просидевши еще часа полтора, Влад дождался-таки своего «выхода на сцену»…

Дверь приоткрылась, выпуская предыдущего посетителя, и на порог выглянула девушка в головном платке. Она озабоченным взглядом окинула очередь.

— Кто следующий… заходите! — прозвучал ее нежный голосок.

Влад поспешно встал и поднялся на крыльцо.

«Наконец-то! — подумал он с облегчением. — Слава Богу… Дождался все-таки!»

Девушка окинула его оценивающим взглядом, пропустила вперед кивком и прикрыла входную дверь. В сенях она остановилась.

— Подождите здесь, — сказала она почти ласково. — Я сейчас доложу…

«Ишь ты! — подумал Влад саркастически. — Доложит она. Будто бы я в райком пришел…»

Девушка словно уловила его мысли и посмотрела на него с недоумением.

Влад ответил ей слегка вызывающим взглядом. Девушка была совсем молода, возможно, еще и школу не закончила. Доверчиво распахнутые карие глаза, носик пуговкой, аккуратные губки… Одета в застегнутую у горла кофточку, длинную ситцевую юбку, головной платок — и это несмотря на жару, которая нынешним летом просто била все рекорды! Владу она чем-то неуловимо напомнила девушку с картины Маковского «Дети, убегающие от грозы»…

— Я сейчас, — сказала она, будто оправдываясь. — Я всегда матушке докладываю о следующем посетителе. Она устает сильно, вдруг ей надо будет отдохнуть?

— Давай докладывай, — с легкой досадой заметил Влад. — От меня-то что надо: фамилия, имя, город?

— От вас? — девушка смерила его изумленным взглядом. — Ничего…

— А ты давно у ведуньи этой работаешь? — спросил Влад.

— Я не работаю. Я помогаю.

— Ну, помогаешь… какая разница?

— С нынешней весны, — ответила она и скрылась за дверью, ведущей в горницу.

Влад остался в одиночестве. В сенях было сухо и прохладно, после удушающей уличной жары даже уходить отсюда не хотелось. Он прислушался, надеясь уловить, о чем говорят в горнице. Но из-за двери не доносилось ни звука. Через минуту дверь приоткрылась, и девушка вышла в сени.

По ее растерянному виду Влад сразу определил: что-то явно пошло не так.

— В чем дело? — глухо спросил он.

— Видите ли, — девушка смотрела на него умоляюще, будто была виновата, — матушка велела вам передать, чтобы вы вышли обратно на улицу, спросили в очереди, кто последний, и встали бы за ним. А если кто еще подойдет, то говорили бы, чтобы больше не занимали… вы сегодня самый последний будете…

Влад не верил своим ушам.

- Что еще за хрень! — воскликнул он негодующе. — Моя же сейчас очередь!..

Девушка взглянула на него с неподдельным ужасом — так, как будто он прямо у нее на глазах пристроился в сенном углу справить нужду.

— Не ругайтесь! Молодой человек, да вы что? — воскликнула она. — С матушкой не спорят… если она сказала, как вам следует поступить, так и поступайте! Не можете если, тогда и ступайте себе с Богом!

— Как же так? — не мог успокоиться Влад. — Что это тут за дискриминация… Безобразие! Я еще…

— Пожалуйста, выйдите на улицу, — вежливо предложила ему девушка, и в голосе ее неожиданно прозвучала непоколебимая твердость. — И если у вас действительно серьезное дело, то лучше послушайтесь матушку. Она никогда ничего не говорит и не делает просто так.

Девушка распахнула входную дверь и взглянула на него выжидающе и требовательно. Владу ничего не оставалось иного, кроме как отступить.

Не затевать же здесь скандалов, в самом деле!

Страшно раздосадованный, он вышел на крыльцо. Десятки любопытных глаз сразу же уставились на него — недоуменно и подозрительно. Ясное дело — с этим с виду симпатичным парнем что-то не так, коли матушка его сразу же выставила за дверь! Девушка позвала следующего, а Влад на ватных ногах направился в конец очереди, чувствуя себя при этом последним дураком. Больше всего ему хотелось хлопнуть калиткой и уйти прочь, а потом забыть вообще дорогу сюда. Искушение было невероятно сильно, и все же он сдержал свой порыв: он провел здесь почти целый день, и что же — уйти просто так, не солоно хлебавши?

Нет, так не годится. Ладно, он подождет еще — терпения хватит. Но если эта так называемая ведунья станет ему не говорить ничего по делу, а только лишь мозги пудрить, ну — он ей задаст! Устроит такой скандал, что мало не покажется. Пусть только даст добраться до себя…

Пристроившись в хвосте длиннющей очереди, Влад приготовился тупо ожидать еще пару часов, пока его наконец-то примут. Однако скучать ему не пришлось. Народ продолжал подходить, и каждому Влад должен был сообщать, что он сегодня последний на прием к ведунье, и дальнейшую очередь занимать не велено. Но если одни посетители, выслушив его, благодарили за информацию и тут же исчезали, то попадались еще и граждане другой категории: кто-то начинал возмущаться — мол, я приехал из такого-то города, и куда ж мне теперь? Иные предавались приступам отчаяния, как будто от сегодняшнего приема зависела вся их жизнь; попадались и такие, которые начинали горько причитать и упрашивать Влада уступить им очередь, либо разрешить занять-таки за ним, ибо их проблема не терпит отлагательств. Первым Влад решительно отказывал, заявляя, что он сидит здесь с самого утра и места уступить не может, а вторым предлагал занимать очередь, коли хотят, но только потом не обижаться, когда их не примут. Поохав и поахав, незадачливые посетители уходили, не забывая, однако, осведомиться у очереди, когда состоится следующий прием у матушки Самсонихи… Влад смотрел на них с горьким сожалением.

«Подумать только — сколько же людей желают быть обманутыми, да еще готовы выложить за это деньги!» — подумал он с горечью.

Такая чехарда продолжалась примерно час; но с наступлением сумерек поток вновь приходящих наконец иссяк. Больше никто не подходил, и Влад остался в очереди замыкающим. Человек, за которым он занял свою повторную очередь, представлял собой рабочего мужика лет тридцати трех; он сидел всю дорогу молча, глядя прямо перед собой безразличным взглядом. Но когда люди перестали прибывать, и с приближением темноты нервозная суета улеглась, мужик вдруг заинтересовался своим соседом.

— Послушай, ты вроде как был далеко впереди… зачем же вернулся в самый хвост? — спросил он у Влада. — Или ждешь кого, кто еще подойти должен?

— Никого я не жду, — хмуро отозвался Влад. — Это ведьма ваша ни с того ни с сего меня развернула с порога и велела встать обратно в конец. Не знаю, что это ей пришло в голову… а может, просто издевается, зараза…

Мужик покосился на студента недобрым и настороженным взглядом. У него были темнорусые волосы, открытое и широкое лицо, светло-голубые глаза. Настоящий, исконно русский мужик из российской деревни.

— Ведьма? — усмехнулся он. — Не надо так о матушке… — в его голосе Влад уловил благоговение. — Лучше звать ее ведуньей… В общем, это одно и то же, ведьма или ведунья, только первое слово как-то утратило свой смысл, им стали обозначать вздорную и злую бабу… Матушка не такая, так что обзывать ее не надо.

В его голосе — тихом и благожелательном — Владу почудилось… нет, не угроза, конечно, скорее суровое предостережение. Он с опаской взглянул на крепкого кряжистого мужика.

«Надо поаккуратнее с языком, — мысленно сказал он сам себе. — Народ здесь темный, полудикий. Ненароком брякнешь что не так, неровен час — морду разобьют…». А вслух сказал:

— Да никого я не обзываю! Обидно просто… целый день почти прождал, и вдруг вот так — раз! и в хвост. Еще жди! Тебе такое обращение, наверное, тоже пришлось бы не по нутру! Скажешь, не так, что ли?

— Наверное, — терпеливо ответил мужик. — Только тебе знать бы не мешало: матушка Самсониха ничего зря не делает. И если она с тобой так поступила, значит, так и надо.

— Кому надо? — запальчиво спросил Влад. — Ей надо?

— Тебе, — спокойно сказал мужик. — А ей-то… ей от тебя ничего не надо.

— Да ладно… Ей что же, и денег моих не надо?

— Ты видел, сколько к ней приходит народу? неужто она не проживет без твоих несчастных нескольких рублей?

«Дураков много, — заметил мысленно Влад. — Этим ваша матушка и пользуется».

— А потому тебе не ершиться следует, а принять волю ее смиренно и без обид, — продолжал мужик. — Радоваться должен, что она тебя прочь не погнала, а то ведь и такое бывает! А раз велела снова в очередь встать, стало быть, поможет! Вот сиди и жди, думай лучше о своем деле.

— Тебе бы проповедником быть, — буркнул в ответ Влад.

— Мне? Проповедником? — мужик расхохотался, явно не заметив сарказма в словах собеседника. — Да куда уж мне! Я простой механизатор из местного совхоза. Восемь классов школы, да училище при управлении механизации, армия — вот и все мое образование! Какой же из меня проповедник?

— Зато говоришь убедительно, прямо соловьем поешь!

— Да перестань. Что есть, то и говорю! а вот ты, видать, парень ученый! Из Москвы, наверное?

— Из Москвы, — не без гордости ответил Влад. — Студент вуза.

— Эка тебя куда занесло! — покачал головой мужик. — Видно, нужда заставила! — в его голосе не было ни любопытства, ни иронии, одно лишь сопереживание. — Ну так тем более, терпения набраться должен! В такую даль притащился…

— Да причем тут терпение! Просто я не люблю, когда меня унижают…

— Бывают случаи, когда любые унижения вытерпишь, лишь бы от беды избавиться! А тебя всего лишь попросили еще разок в очереди подождать. Это разве унижение?

— Для меня — да! — заявил Влад. — Это было сделано без всякой причины, просто в порядке издевательства.

— Ошибаешься, дружок… Видать, была причина.

— Какая? — вскинулся Влад.

— Откуда же мне знать? Про то лишь матушке одной известно. А я не Самсониха, я совхозный механизатор по имени Николай. А тебя-то как величать, гордый ты наш?

— Меня зовут Влад, — отвечал студент не очень охотно.

Заводить здесь знакомства как-то не входило в его планы. С другой стороны, не было причин скрывать свое имя.

— Комсомолец, наверное, а, Влад? — спросил Николай с участием.

— Ну… да, — несколько смущенно ответил Влад. И подумал: «Зачем еще такие вопросы?»

— Я к тому спросил, — пояснил мужик, будто отвечая на его мысленный вопрос, — что если твое институтское руководство узнает, как ты тут в лесной провинции торчишь в очереди на прием к ведунье, то ведь тебя из института и попросить могут, ведь так? Да из комсомола, кстати, тоже!

— А меня здесь никто не знает! — воскликнул Влад. — Встретить знакомого из Москвы нереально.

— Ну почему же? — отозвался Николай. — Из Москвы тут народ бывает каждый матушкин прием! Так-то… Конечно, маловероятно, что встретишь знакомого, но… чего только не случается! Мир ведь широк, да вот тропка узка. А бдительных доброжелателей у нас всегда было немало.

— Послушай, а к чему ты об этом заговорил? — Влад тревожно взглянул на мужика.

— Да к тому, что, отправляясь сюда, ты должен был об этом подумать. Не подумал, значит — глупый. А подумал, но все равно приехал, значит — дело настолько серьезное, что ты пренебрег этим риском. На дурака ты вроде непохож. Значит, остается второе… А раз так, стало быть, сиди, жди, терпи и не рыпайся! Небось, воду на тебе не возят! От ожидания еще никто не умирал. Сиди себе, да воздухом дыши! Воздух-то чуешь, какой чистый, да терпкий… Не чета московскому.

Это была правда. Воздух и вправду был расчудесный, и особенно это ощущалось при воспоминании о загазованных столичных улицах, которые к тому же нынешним невероятно жарким и сухим летом еще и заволакивало дымом от горящих подмосковных лесов.

Уже стемнело, а на сельской улочке зажглись редкие фонари, когда выглянувшая девушка позвала в дом Николая. Влад остался один в опустевшем дворе.

Он невольно задумался над состоявшимся только что разговором.

Николай производил впечатле ние мужика хоть и малообразованного, однако вполне здравого умом и уверенного в себе. Влад никак не мог взять в толк — а что, собственно могло привести его в дом местной ведуньи. Мужиков-то в очереди было немало, однако ведь и среди сильного пола есть люди слабовольные, впечатлительные и внушаемые; они-то и могли ходить по ведьмам да ворожеям, а этот… Его присутствие здесь среди старушек и личностей, явно страдающих повышенной восприимчивостью к так называемым чудесам, вызывало у Влада недоумение…

И тем не менее разговор с Николаем произвел на Влада странно успокаивающее действие. Исчезло воинствующее неверие, пропала железобетонная уверенность в безрезультатности своего здесь присутствия. Напрочь улетучилась агрессия, переполнявшая душу Влада с того момента, как его вывели обратно во двор, грубо и произвольно отложив прием. Сейчас Влад просто спокойно и даже отрешенно дожидался своей очереди… А может, все это было ерундой, и сказывалась просто накопившаяся усталость, когда человеку становится на все наплевать?

Но вот хлопнула дверь, и на крыльце появился Николай. Он был задумчив, но не хмур. За ним выглянула девушка-помощница.

— Ну вот, — сказала она доброжелательно. — Остались вы. Заходите, пожалуйста!

И зачем-то добавила:

— Матушка вас ждет…

Влад поднялся и шагнул к крыльцу.

— Ну, счастливо тебе! — напутствовал его Николай. — Меньше говори и больше слушай. И помни: матушка не говорит ничего зря. Так что если чего не поймешь, лучше спроси еще раз… С Богом!

И Николай поспешно перекрестил его.

«Фи, да он просто верующий! — подумал Влад. — Тогда все ясно… А может, еще и сектант какой-нибудь. Среди сектантов есть люди и профессий разных и всех возрастов. А самое главное — языки у них хорошо подвешены. Вроде простые вещи говорят, а люди попадаются в их словеса как в липкую паутину. Вот и этот, небось, такой же…»

И ему сразу стало скучно. Ничего необычного. Интрига пропала.

Он вошел в уже знакомые прохладные сени. На сей раз девушка не стала докладывать ведунье о нем, а просто открыла перед ним дверь в горницу, тихо сказав: «Проходите…»

Влад вошел, с порога произнеся:

— Здравствуйте…

И тут же остолбенел от неожиданности.

Перед ним за столом, устланном белой скатертью, сидела совершенно необычная с виду женщина. Влад ожидал увидеть древнюю, согбенную старуху с крючковатым, как у Бабы-Яги, носом, окруженную висящими на стенках горшками, пучками сушеных трав, связками выпотрошенных жаб и прочей колдовской чертовщиной. Ничего похожего не оказалось и в помине, только на столе перед хозяйкой горели две белые свечи, а в углу стояли образа, перед которыми висела лампада. Сама же ведунья попросту ввела его в состояние шока. Она была совсем не старая — женщина за сорок, в полном расцвете своей могучей зрелости! Широкое округлое лицо, темные брови вразлет, прямой нос, плотно сжатые губы… мощная, стройная шея. Она сидела, непринужденно подперев голову рукой, и Влад сразу заметил, какая у нее массивная тяжкая ладонь и длинные, могучие пальцы… Голова ведуньи была покрыта широким узорчатым платком, из-под которого выбивались и спадали по вискам темно-русые волосы…

И еще — она была огромна! Даже когда ведунья сидела, это бросалось в глаза, и Влад понял, что если она встанет, то окажется его выше ростом почти на голову, хотя сам Влад был вполне высоким и крепким парнем.

Но больше всего поразили заезжего гостя ее глаза! Большие и темные в вечернем полумраке, они словно притягивали, околдовывали, не позволяли собеседнику отвести взгляда. Они пронизывали насквозь, и казалось, что от их пронзительного взора ничто не может ускользнуть. О таком, наверное, взгляде в народе говорят — заглядывает прямо в душу.

Ошеломленный Влад неподвижно застыл на пороге, совершенно сбитый с толку несоответствием того образа, что заранее сложился в его воображении, и тем, что он узрел в реальности. Вот это да! Вот тебе и Самсониха…

— Здравствуй, милок, — ответила ведунья на его приветствие. — Проходи…

Голос у нее был глуховатый, глубокий и с раскатами.

Влад неспешно сделал несколько шагов, остановился возле стула, предназначенного для посетителей. Бедный студент никак не мог прийти в себя, пораженный совершенно неожиданным впечатлением, произведенным на него этой женщиной.

— Ты садись, садись! — сказала она приветливо. — В ногах правды нет…

Влад аккуратно присел на край стула, словно опасался, что тот под ним развалится. Все заготовленные заранее слова мигом улетучились из головы, а под тяжким и пронизывающим взглядом Самсонихи и мозги его ничего не соображали.

— Ты на меня не серчай, что долго ждать заставила, — сказала великанша дружелюбно. — Испытать тебя поначалу хотела…

Влад удивился настолько, что сам неожиданно для себя заговорил:

— Испытать? В чем же вы хотели меня испытать? — спросил он в недоумении.

— В твоем терпении… в смирении… в стойкости… все это тебе понадобится, — серьезно ответила Самсониха. Голос ее звучал твердо и уверенно.

— Откуда вы можете это знать? — искренне удивился Влад. — Я, кажется, не говорил, зачем к вам пришел…

— А и не надо тебе говорить, — просто отозвалась ведунья. — И так сама вижу.

От таких ее слов парню стало не по себе. Она что же, и вправду видит людей насквозь?

— Скажу проще, милок, — заметила Самсониха. — Вижу, что не со своей бедой ты пришел. С бедой другого… А знаешь, как это бывает? Когда человек ради себя ко мне приходит, помощи для себя просит, он готов сколько угодно ждать. Хоть сутки у порога просидит, хоть двое… ради себя-то, болезного, чего не вытерпишь! Уж коли беда приперла… А ко мне-то только с бедами и приходят, да с такими бедами, когда уже и деваться больше некуда. Такого народу видимо-невидимо. А вот таких, кто идет ради помощи ближнему — намного меньше. Их я сразу подмечаю. Они мне завсегда больше по сердцу были. Но тут есть такая закавыка: бывает, человек соберется кому-то помочь, приходит вроде как с охотой, а потом глядишь — наскочил на первое же препятствие, увидел, что не так все просто, да и подумал: о как! да тут, оказывается, народу полным-полно! Неужто ждать столько придется? Да и чего дождешься — тоже неведомо! А пойду-ка я восвояси: пускай такой-то или такая-то сам или сама о себе порадеет. А у меня и своих забот полон рот. Ну, и что проку с таким благодетелем на час работать? Нет проку. Только попусту силы терять и время тратить. Вот я таких пришлецов завсегда испытываю, чтобы сами не мучились, да и мне не досаждали. По-разному испытываю… Для тебя выбрала самую малость. Так что — не серчай. Никакой обиды тут нет.

В словах ведуньи Влад усмотрел определенную логику, вполне разумную.

— Так я прошел ваше испытание? — спросил он без всякой иронии.

— Прошел. Но это только первое! Оно нужно, чтобы я решила: стану тебе помогать или нет.

— Первое? Значит, и дальше меня испытывать будете?..

- Дальше ты сам себя испытывать будешь! — жестко сказала ведунья. — Только сам.

— Простите… но зачем это нужно? Вы же правильно сказали: я не ради себя пришел…

— А затем нужно, что ты сам не представляешь, с чем связываешься, парень! — сказала Самсониха, непроизвольно понижая голос. — Не ведаешь, куда буйну голову свою суешь! девушке любимой помочь хочешь, и хочешь по-настоящему, да вот какой из тебя помощник выйдет — тебе самому-то и неведомо.

Влад совершенно опешил. Самсониха ошеломляла его все больше и больше.

- Откуда вы… знаете? — пролепетал он растерянно. — Про девушку?..

- Откуда знаю? — ведунья усмехнулась. — Да ничего тут тайного и нет. Я же сказала — тех, кто за других радеть приходят, немного, я их сразу и подмечаю. Ты таков и есть. Пригляделась — любовь в сердце твоем узрела… значит, забота о девушке привела! Чего ж тут удивительного? И загадки-то никакой нет! Так, забава детская…

«Ничего себе — забава, — подумал Влад. — Ей, наверное, и врать-то бессмысленно, если она сама все каким-то чудом видит…»

Он и сам не заметил, как походя употребил это почти всюду запретное слово — чудо.

- Так вам, похоже, и рассказывать ничего не нужно, если вы и так наперед все знаете? — спросил он не очень уверенно.

- Все наперед один Господь знает, — строго заметила ведунья. — А мы с тобою — всего лишь люди. А потому, что в своем деле наиглавнейшим считаешь, то мне и говори. Только коротко…

- У моей любимой девушки, — начал Влад неуверенно рассказывать, — имеется, судя по всему, какое-то редкое заболевание. Она ведет себя странно… мне кажется, что она способна убить. Я ее очень люблю, но после общения с нею я сам делаюсь вроде как больным. И по-моему, она…

Влад смутился и замолчал. Язык не поворачивался сказать то, что он собирался. Но под тяжелым и выжидающим взглядом ведуньи он все же вымолвил:

— По-моему, она пьет кровь. Света, то есть подруга ее, сказала, что она вампир. Но я в этот вздор не верю. Не бывает вампиров… У нее какая-то болезнь, это факт. Просто ее обследовать и лечить надо. Но этим никто заниматься не хочет. Вот я и приехал в Краснооктябрьск. Хотел с матерью ее познакомиться и поговорить… Но разговора не получилось, и я говорил с соседкой, которая знает ее с детства. Она-то рассказала мне, что моей девушки собственная мать боится, потому что она уже несколько раз за последние годы нападала на нее. Эта же соседка и настояла, чтобы я к вам обратился. Сказала — только вы помочь можете. Больше никто…

— Как звать твою девушку? — угрюмо спросила Самсониха.

— Галя…

— Галя, — задумчиво повторила ведунья. — Галка, то есть… Знаю я твою девушку, и уже давно. И мамашу ее знаю. Были они у меня лет пять назад. А потом мамаша ее еще раз приходила, с полгода тому назад, только ничего из этого не вышло.

У Влада чуть не сорвалось с языка, что ему известно, как Самсониха дважды выгнала Антонину со своего порога при всем честном народе. Но он промолчал, решив дождаться, что она скажет сама.

— Так вот, милок… — сказала Самсониха. — Заболевание, говоришь? Да, можно и так сказать. Вот только у девушки твоей такое заболевание, которое врачи ваши не лечат! Одержание называется.

— А что это такое? — изумленно спросил Влад.

— Долго объяснять, да и незачем, — хмуро отвечала Самсониха. — Если сил и воли у тебя достанет дальше свою девушку спасать, то сам и увидишь, что это такое. А я уже решила: мамашу ее я дважды вон погнала, а вот тебе помогать стану. Только ты все делать должен точь-в-точь, как я тебе скажу. Иначе, милок… — ведунья выразительно помолчала. — Иначе я за жизнь твою гроша ломаного не дам… Понял?

— Если честно… пока не очень, — смущенно признался Влад.

— Что не очень?

— Пока не понял, что делать-то надо? И с чего начинать…

— С чего начинать? — Самсониха усмехнулась. — А ты уже начал! И теперь главное, чтобы ты сдюжил и закончил начатое.

— Да я ведь еще ничего не сделал! — искренне изумился Влад.

— Почему же не сделал? — мягко возразила ведунья. — Первое, что ты сделал, это решил приехать в Краснооктябрьск, и при этом Гале ничего не сказал об этом. Это было очень верно, иначе головы бы тебе не сносить.

Влад судорожно сглотнул: разве не об этом же не так давно говорила ему Светлана? А ведь она с Самсонихой никак сообщиться не могла!

— Второе, что ты сделал, — продолжала Самсониха, — это пришел к Антонине. Это тоже было нужно. И третье, что ты сделал — это приехал ко мне и выдержал испытание… пусть маленькое, но даже такого очень многие не выдерживают! Вот видишь? Ты уже кое-что сделал, и все это было правильно! Если и дальше ты будешь делать все как надо, то сможешь действительно спасти свою любимую девушку.

- Так говорите, пожалуйста, что делать дальше надо! — горячо воскликнул Влад. От его недоверия как-то незаметно не осталось и следа — весь его скепсис вмиг улетучился. — Я на все готов, чтобы спасти Галю!

Самсониха внимательно посмотрела на парня. Некое подобие улыбки мелькнуло на ее суровом и усталом лице. Но вот это лицо вновь сделалось непроницаемым.

- Ишь, на все он готов… — пробурчала она. — Ты одно запомни, милок: главный в этом деле ты, ибо сердце твое любовью полнится! Истинные чудеса одна любовь только делает… Я же только твоя помощница и наставница, понял?

— Понял, — бодро отвечал Влад.

— Ну, а раз понял, разговор этот закончим с тобой, — сказала ведунья. — И теперь о деле… Слушай, что делать станешь. Вертайся обратно в Краснооктябрьск… Завтра иди к Антонине домой. Не с ее соседкой говори теперь, а с ней самой, понял?..

— С ней?! — Влад опешил. — Так ведь она дверь мне даже не открыла! На порог не пустила! Как же я смогу…

— Не перебивай! — крикнула Самсониха, да как хлопнет растопыренной ладонью по столу!

Массивная столешница застонала от удара, а Влад невольно вздрогнул и заморгал испуганно, неотрывно глядя на руку великанши, лежавшую перед его глазами на покрытой скатертью поверхности. На ее мощные большие пальцы… А ну-ка, такой вот рукой — да по голове! Наповал ведь убьет… Одним лишь ударом!

— Не перебивай… — уже спокойнее сказала великанша, устремив неподвижный взор в стол. — Никогда не смей перебивать меня, когда я говорю!..Не на рынок, чай, пришел…

— Извините… — смущенно и испуганно пробормотал Влад. — Я слушаю вас внимательно…

— Вот и слушай! Разговоришь Антонину, мамашку, стало быть, Галкину. Знаю, непросто, но без этого нельзя… Никак нельзя! Грех на ней тяжкий… С него-то все и началось. Про тот грех ее только Господь ведает, да она сама, да я еще… Больше никто! А теперь и ты знать должен.

Влад сперва выждал время, чтобы убедиться, что ведунья закончила говорить. Потом несмело сказал:

— Но если вы про грех тот сами знаете, почему бы вам самой мне о нем не рассказать?

— Нельзя! — сказала Самсониха, как отрубила. — Господа прогневаю… Дара Божьего лишусь. Ее это тайна, понимаешь? И только она одна может ее кому-то поведать… знаешь, сколько я тайн сокровенных от людей выслушиваю? Могу ли я их кому-то поверять, сам-то как думаешь?

- Не можете… — согласился Влад.

- Вот то-то! — сказала Самсониха. — Дар-то Божий, мне даденный, хоть и бремя тягчайшее, однако лишиться его не могу — многим еще помочь должна! Сам-друг к Антонине иди и добивайся, чтобы она тебе сама рассказала, чем Господа прогневала! Как ты это сделаешь — тебе решать!

Влад угрюмо опустил голову. Задача представлялась ему совершенно невыполнимой. Самсониха взглянула на него с насмешкой.

— Ну, и чего нос повесил? — спросила она. — Это только начало, дальше-то куда труднее будет!

— Труднее не труднее, — хмуро отозвался Влад. — Не представляю, как я с ней такие вещи обсуждать стану. Да еще через дверь… Пошлет она меня куда подальше, вот и все…

- Ну пошлет раз, а ты снова приди! Вдругорядь пошлет, в третий раз приходи! А ты как думал? Зато Антонина ничего тебе не сделает, а вот Галя твоя легко могла бы тебя убить, а ты, голубчик, даже об этом не подозревал! Так-то вот…

А чтобы не через дверь у тебя с Антониной разговор был, скажешь ей, что от меня пришел. Так и скажи — мол, был у Самсонихи, к вам послала!

— Думаете, она меня впустит? — поднял Влад на ведунью глаза.

— Впустит, — ответила Самсониха. — Деваться-то ей некуда. А теперь ступай… Сегодня больше ничего не скажу. Довольно с тебя… Поговоришь с Антониной, снова ко мне приедешь, тогда у нас с тобой другой уже разговор пойдет.

Влад, однако, не мог заставить себя встать и уйти. Ему казалось, что его бросают в опасный омут и предоставляют самому себе. А он — ничего не знает, не умеет, не может! Ведунья глянула на него снова и теперь уже с сочувствием.

— Не бойся! — сказала она вдруг очень мягко, по-матерински. — Знаешь пословицу: глаза боятся, а руки делают? Вот иди и делай! А Бог тебе поможет, ты, главное, сам не оплошай…А теперь иди себе, милок! ступай с богом. Устала я.

Она и вправду говорила с трудом, утомленным и все более слабеющим голосом. Однако в голосе этом, где-то в глубинах его, таилась такая внутренняя сила, что не подчиниться ей было невозможно. Влад попрощался и ушел. На улице было совсем уже темно, и в краснооктябрьскую гостиницу он мог вернуться уже только за полночь…

На следующий день была суббота. Для визита к Антонине это было весьма удобно, наверное, хотя Влад ощущал смутную досаду — ему хотелось, чтобы оставался еще хоть день на раздумья. С другой стороны, каждый прошедший день нес с собой только дополнительное беспокойство, даром потерянное время, плюс еще чисто денежные затраты. Все это было ни к чему, тем более, что Влад не представлял себе, сколько времени ему предстоит провести в этом городишке, чтобы из его поездки сюда вышел хоть какой-нибудь толк.

Влад, приехавший накануне из Подгорного очень поздно, от души выспался в одиночном гостиничном номере, и наутро чувствовал себя вполне отдохнувшим. Правда, за завтраком он поймал себя на мысли, что при вчерашнем общении с ведьмой (или там — ведуньей; да какая разница!) потерял бдительность и дал поймать себя на крючок, то есть оказался не менее внушаемым, чем те малообразованные люди, что собирались во дворе ее в очередь, и на которых он поглядывал свысока. Ведунья была хитра: она не пыталась запугать его бесами, чертями и прочей нечистью, зная, что современный молодой человек эту пургу не воспримет. Она заговорила с ним о самом для него важном и сокровенном. Самсониха, видимо, умела говорить с каждым посетителем на самом близком тому языке — это и было основой ее популярности! Не поддался ли он ее внушению, ее психическому воздействию? Только вот вопрос: ей самой-то зачем это было нужно? Неужели для того лишь, чтобы содрать с него несколько рублей? Вот уж на хапугу или вымогательницу Самсониха меньше всего была похожа! И если бы ей нужны были от него деньги, уж точно не стала бы откладывать прием и отсылать по новой в конец очереди!

Нет, размышлял Влад, что-то есть тут явно не похожее на шарлатанство! А вдруг он и вправду наткнулся на самую настоящую ведьму? Одну на целые тысячи псевдоколдунов и псевдознахарей?

Гадать тут бесполезно. Можно верить, можно не верить… Но разве у него есть выбор? Выбора нет. Он зачем приехал? говорить с Галиной матерью? Значит, надо идти и говорить! Тем более, что и ведунья это же самое ему сказала…

И еще до полудня Влад уже стоял на лестничной площадке Галиного дома перед дверью ее квартиры. На его настойчивые звонки никакой реакции не последовало.

Поняв наконец, что Антонины нет дома, Влад решил ее дожидаться и присел на верхнюю ступеньку лестничной площадки. К счастью, ждать пришлось не слишком долго. Примерно через четверть часа хлопнула входная дверь в подъезд, и кто-то начал тяжело подниматься по лестнице. Каким-то чутьем Влад уловил, что это не кто иной, как Антонина. И когда поднимающийся по лестнице человек ступил на промежуточную площадку, отделяющую первый этаж от второго, и попал в его поле видимости, Влад увидел, что не ошибся.

Антонина тащила сразу две хозяйственные сумки.

«Наверное, на рынке была», — подумал Влад.

Увидев сидящего на ступеньке парня, женщина остолбенела, вытаращив глаза.

— Вам помочь с сумками? — осторожно спросил Влад.

— Опять ты? — отрывисто спросила она. — Тебе чего надо?

На сей раз вид у нее не был таким сумасшедшим, как в его первый приход, однако приветливости отнюдь не прибавилось.

— Я вам уже говорил, что мне нужно поговорить с вами.

— Ах, тебе нужно? — вскричала Антонина. — А вот мне — не нужно! И пошел к черту!

Она подхватила обе увесистые сумки и ринулась преодолевать последний лестничный марш с таким видом, словно перед ней была осадная лестница, ведущая на стену осаждаемой крепости.

Демонстративно проскочив мимо сидящего Влада, она бросила сумки на пол, и принялась поспешно отпирать дверь. Влад поднялся на ноги и приблизился к ней. У Антонины тряслись руки, и ключ никак не попадал в замочную скважину.

- Антонина Васильевна, успокойтесь, пожалуйста, — мягко сказал он. — Вы можете сломать ключ…

- Отстань, я сказала! — огрызнулась Галина мамаша. — Милицию позову!

- Послушайте… я ведь приехал не просто так. Мне надо поговорить с вами о Гале, понимаете?

- А мне плевать, о чем ты хочешь говорить, понял? — Антонина наконец справилась с дверью, отперев замок, но приоткрыла дверь очень умеренно, чтобы высокий и крепкий парень не мог бы вломиться в квартиру вместе с ней. Однако Влад демонстративно не делал никаких резких движений.

- Вам плевать на то, что происходит с вашей дочерью? — спросил Влад с искренним недоумением.

- А это не твое собачье дело! — прорычала в ответ Антонина. — Вон пошел, говорю!..

Она просочилась в приоткрытую дверь, прихватив за собой волоком сразу обе сумки. В следующую секунду дверь с грохотом захлопнулась перед его носом.

«Вот ненормальная! — подумал Влад. — Настоящая психопатка…»

Он постоял немного перед запертой дверью в тяжком раздумье. Ощущение было такое, будто на него выплеснули ведро помоев.

«Ну погоди же, — сказал он сам себе. — Ты тетка, видно, упрямая, но я еще упрямее!»

Он нажал кнопку звонка и не отпускал до тех пор, пока из-за двери не раздался заполошный вопль:

— Хватит!!! Я все равно не открою! Пошел на х…!

Влад убрал руку от звонка. Наступила тишина, но он чувствовал, что женщина притаилась за дверью и прислушивается. Тогда он сказал вполголоса:

— Послушайте… мне и вправду надо поговорить с вами! Меня к вам матушка Самсониха прислала, понимаете?..Вы меня слышите?

Последовала долгая пауза, затем заскворчал открываемый замок, и дверь неожиданно распахнулась. Галина мать предстала перед ним с всклокоченными волосами и широко раскрытыми глазами. Губы ее мелко дрожали, как будто она вот-вот готова была разрыдаться.

— Что ты сказал? — спросила она растерянно. — Ты был у Самсонихи?

— Да, — ответил Влад. — И она велела мне к вам прийти…

— Заходи… — тихо сказала женщина, без колебаний пропуская его в прихожую.

Влад зашел в полутемное помещение, плавно переходящее в коридор, ведущий на кухню. У него возникло ощущение, что свет здесь вообще никогда не зажигается.

— Проходи на кухню, — сказала Антонина. — В комнате у меня не прибрано…

«Мне-то какая разница?» — подумал Влад. Войдя на кухню, он присел возле стола, застеленного узорчатой клеенкой. Антонина плотно закрыла входную дверь и пришла вслед за ним.

- А что же ты сразу не сказал, что был у Самсонихи? — спросила она, глядя на него теперь уже с явным интересом.

- Извините, конечно, — ответил Влад, — но вы мне рта открыть не давали, только я пикну — сразу «пошел прочь»… даже матом на меня ругались.

- Ну ты прости меня, милок… — Антонина присела рядом с ним, явно смущенная. — Прости… Извелась, измаялась я… Сил никаких уже нет. Ну говори, что сказать-то хотел.

- Да что сказать, — ответил Влад. — По всему выходит, что мне больше слушать вас надо, а не вам меня! Я-то всего лишь дочке вашей помочь хочу. Потому и приехал.

- А ты сам-то кем моей Галке приходишься? — спросила мамаша. — Она про тебя никогда не говорила, ничего о тебе не писала… Ты ей кто?

- Друг, — коротко ответил Влад.

- Друг… — женщина отвела взгляд. — Теперь это так называется, да? Ну ладно… Так ты к Самсонихе зачем ездил?

- Спрашивал, как можно Гале помочь. Иногда… ведет она себя странно и непредсказуемо.

- Это как? — Антонина настороженно взглянула на гостя, как человек, желающий что-то узнать, но не решающийся спросить.

- Как? — Влад задумчиво устремил взгляд в окно. — Опасной делается ваша Галя время от времени. Не знаешь, чего от нее можно ожидать. На людей как-то необычно влияет… Иногда мне кажется, что она меня запросто убить может. Просто так, поддавшись какому-то порыву! Поневоле испугаешься…

- Вот! Вот! — засуетилась Антонина, явно почувствовав самую больную свою тему, — так оно и есть. Вот и я боюсь того же! Который год в страхе вечном живу…

И Антонина вдруг начала рассказывать. Ее словно прорвало — говорила много, подробно, обстоятельно. Влад сначала слушал с большим вниманием, но чем больше говорила женщина, тем тяжелее ему было ее выслушивать. Он понимал, что женщине необходимо выговориться, что, уже не один год она носит свою беду в себе, что ей просто не с кем все это обсудить, но при этом сам удивлялся — почему он не ощушает в душе своей ни сочувствия, ни сопереживания? Сбивчивая и отчаянная исповедь Антонины Васильевны представляла собой развернутую версию того, о чем ему уже рассказывала Мария Андреевна! Только с позиции самой Антонины…

И вдруг Влад понял, по чему откровения Галиной матери воспринимаются им с досадой и глухим раздражением. Ответ оказался весьма незатейлив: в ее исповеди практически не было места Гале. Антонина говорила исключительно о себе и своих переживаниях — как она страдала, как она недосыпала, как ее терзал и терзает страх перед дочерью; много говорила и о том, что она не заслужила такой вот участи… А о Гале почти ничего! В ее страстном, надрывающем душу монологе Галка играла роль лишь некоего агрессивного фактора, несущего в себе грозную опасность именно для нее — Антонины.

К своему несказанному удивлению, Влад так и не услышал от Антонины Васильевны ни слова тревоги по поводу странно-зловещего состояния дочери. Безудержная и безбрежная жалость к себе — вот что составляло главное и единственное содержание ее исповеди, и об этом Антонина говорила взахлеб и, судя по всему, не собиралась останавливаться. Когда наконец у Влада кончилось терпение, он довольно решительно прервал ее:

— Простите, Антонина Васильевна! Я думаю, этого достаточно. Это все, конечно, важно, но все это далеко не главное.

— Как не главное? А что же главное? — Антонина уставилась на парня с искренним изумлением. — Разве не об этом Самсонихе говорить надо?

Влад мрачно поглядел на нее.

«Как же! — подумал он. — Нужны Самсонихе твои сопли… Кажется, она решила, что она мне про свои проблемы расскажет, а я все это нытье ведунье и передам! А она научит, как от Галки избавиться…»

Ему стало так противно, что он ощутил подступающую к горлу тошноту. Неудержимо захотелось встать и уйти. Никогда еще Владу не доводилось встречать человека, который бы так искренне и безоглядно любил самого себя.

- А главное совсем в другом, — сказал он, превозмогая отвращение. — Самсониха сказала, что все, что происходит с Галей, имеет началом некий грех, некогда совершенный вами, Антонина Васильевна. С него все началось, остальное — только последствия. И чтобы Гале помочь, я должен знать — в чем этот грех состоит. Не знаю, для чего это нужно, но — Самсониха так сказала. — «Пусть, — говорит, — Антонина сама тебе все расскажет, а потом снова ко мне приедешь. Я тогда и скажу, что дальше делать надо.»

Антонина какое-то время ошалело таращилась на Влада, черты ее лица неуловимо исказились, челюсти застыли в озлобленном оскале. Владу показалось, что она вот-вот готова его укусить.

— А что же она сама тебе не сказала? — спросила женщина совершенно другим голосом, нежели тот, которым она повествовала о своих страданиях, — как будто говорили два разных человека! — Ей ведь самой все это ведомо! Когда я первый раз к ней пять лет назад приехала, она меня, как открытую книгу, прочла!

— Я тоже ее попросил — расскажите, мол, мне сами, — ответил Влад. — А она ответила, что не может. Не имеет права, если расскажет, Бога прогневает! Ее это тайна (ваша то есть), вот пусть сама и рассказывает. Так сказала ваша местная ведунья…

- Как же! Стану я тебе ТАКОЕ рассказывать! — снова окрысилась Антонина. — С какой это стати? Я тебя и знать-то не знаю!.. И буду тебе рассказывать?

Влад повернулся к ней. На какой-то миг он забыл даже о том, что перед ним мать Гали. Эта женщина внушала ему сейчас просто омерзение. Он с удовольствием задушил бы ее прямо здесь, сейчас, а потом с особой тщательностью вымыл бы руки…

— Послушайте… — сказал он, с огромным трудом подавив в себе желание убить эту так называемую мамашу. — Ведь это не я придумал. Это сказала ведунья, к которой вы сами же ездили дважды, но она не стала с вами разговаривать. А со мной она разговаривает! Но при условии: вы должны мне рассказать, что это вы такое совершили.

— Ничего я никому не должна! — Антонина сходу полезла в бутылку.

— От этого зависит судьба Гали, вашей дочери, — с горечью сказал Влад. — Неужели неясно? Вы хотели, чтобы Самсониха помогла Гале… Но она прогнала вас. Теперь к Самсонихе пошел я… Дело вроде бы сдвинулось. Но все уперлось в это ваше нежелание говорить о своем поступке. Давайте назовем ЭТО так, если вас смущает слово «грех»! Я пытаюсь сделать то, что ранее не удалось вам.

Я ничего за это не прошу! Но без вашей помощи у меня ничего не получится… Вы же мать!

Что-то похожее на сожаление мелькнуло в настороженных глазах Антонины… она явно заколебалась. Но тут же опять начала огрызаться:

— Вот только не надо мне указывать — кто я! Молод еще слишком меня поучать! Ты сопляк! Сам детей родишь, да вырастишь, вот тогда и будешь рассуждать — кто мать, кто отец… Сказала — ничего говорить не буду! Не хватало только, чтобы я какому-то заезжему аферисту тут исповедывалась.

— Я не аферист, — сухо отозвался Влад. — Исповедываться мне тоже не надо — я не священник. Честно признаться — мне ваши тайны совсем неинтересны. Нисколько! Однако Самсониха — похоже, единственный человек, кто знает, как помочь Гале… Она поставила мне условие — узнать от вас об этом случае, с которого будто бы все и началось. Только поэтому я здесь! Прошу вас, Антонина Васильевна — говорите! Только так мы можем помочь вашей дочке. Я никогда не поверю, что вы ее не любите. Не может такого быть… не бывает! Ни по каким законам и заповедям. Не бойтесь ничего: обещаю, что никогда и никому об этом рассказывать не буду… Ваша тайна так и останется тайной!

Антонина сидела, насупившись и сгорбившись, как пойманный зверь. Владу показалось даже, что за несколько минут эта женщина постарела лет на десять! Но она продолжала упорно молчать.

— Как вы не поймете, — разочарованно заметил он, — ведь только если мы поможем вашей дочери, исцелим ее или освободим — не знаю, как это называется, то мы сможем и вас освободить от вашего бесконечного, изнуряющего страха! Вы разве не устали — жить в постоянном страхе? Вы только что подробно рассказывали мне, как вы страдаете! разве стоит ваш секрет таких вот пожизненных страданий? и никакого шанса на избавление впереди — только смерть! Страшная и лютая — от руки собственной дочери… Я, кажется, ясно вам сказал, что Галя легко может убить. Может, потом она и станет сожалеть о том, что сделала, только вам уже будет все равно… к сожалению.

Антонина внезапно и резко вскинула голову и недобрым взглядом уставилась на Влада. И он понял по ее глазам: на сей раз он попал в самую точку.

— А ты однако, далеко не глуп, молодой человек! — с мрачным видом признала женщина. — И язык у тебя подвешен на совесть… Ладно! Расскажу я тебе про свой грех, коли это Самсонихе зачем-то надо. Не возьму в толк, правда, чем это может делу помочь, но… — она горестно вздохнула. — Деваться-то все равно некуда!

город Зеленогорск. Июнь, 1947 год.

Наступило второе уже лето после войны. Вернулись с фронтов те, кому суждено было вернуться. Но многих из краснооктябрьских мужиков матери и жены до сих пор не дождались. Кто-то имел какие-то сведения о своих, что, мол, лежит в госпитале, зачастую за тридевять земель от дома, или же получил куда более страшное сообщение: «Ваш муж(сын, брат) такой-то пропал без вести…и т. д.».

В общем, жестокая и неумолимая неизвестность. А многие вообще ничего не получили, не имели никакой информации, и пребывали в мучительном неведении. И все же это было куда лучше, чем письма, нашедшие своих адресатов среди сотен других женщин, и начинавшиеся стандартным и жестким: «Извещаем вас, что ваш муж(сын) пал смертью храбрых…» Таким вдовам и матерям ждать было некого. А у первых еще была какая-то надежда…

Антонина тоже ждала с войны своего любимого Леонида. Ведь их счастье было таким недолгим! Меньше месяца… Леонид уехал на фронт, оставив молодую и красивую жену одну-одиношеньку. Молодые супруги даже съехаться не успели. Антонина жила в доме у своей матери. Так ей было легче. Сначала Леонид писал довольно регулярно и часто. Называл в своих письмах любимую супругу разными ласковыми словами: ладушка моя, солнышко мое, цветочек мой ненаглядный…

Признавался ей в вечной любви, вдохновенно писал, что будет любить всегда, рассказывал о том, как приходит она к нему во снах в те короткие часы, когда доведется вздремнуть между боями где-нибудь во фронтовой землянке… писал, как ждет момента их встречи.

«Я вернусь, Тонечка! Ты только жди меня, люби меня, и я непременно вернусь! Твоя любовь хранит меня всегда и везде… ты любишь меня, а это значит, что со мной ничего не случится… Я выживу! Непременно выживу…»

Антонина, хоть и жила в глубоком тылу, тоже хватила горя сполна. Все перенесла: и голод, и безмужье, и изнуряющий сверхурочный труд на прядильной фабрике… Не знала ни выходных, ни отдыха. А видя, как другие бабы мучаются с малыми детьми, как дети болеют и умирают с голоду, как мрут, словно мухи, слабые и больные, и невольно ловила себя на мысли: хорошо, что они с Леонидом не успели завести детей… Как бы она жила, будь у нее ребенок, Антонина не представляла.

Особенно страшным был 42-ой год: враг отчаянно рвался к Волге, фронт неумолимо приближался, голод усиливался, работы прибавлялось, пайки урезались… И это все было еще ничего! Могло быть куда хуже: а ну как немец захватит Сталинград? Да сюда нагрянет? Вот уж навалится беда, так беда!..Об этом старались не думать.

Сталинград отстояли, врага отбросили, фронт покатился на запад. И хотя вблизи Краснооктябрьска порой появлялись немецкие самолеты, немцы сюда не пришли. Было несколько бомбежек над Зеленогроском, несколько раз бомбили эшелоны с людьми, ехавшими за хлебом, бомбили паромы на Вятке, но после 42-го года эти ужасы кончились. Немец в эти края не добрался… помиловал Господь!

А Леонид писать перестал… Не было и фронтового «треугольника», которого каждая семья боялась, как чумы. Ничего не было! Месяцы, потом и годы… Леонид замолчал, никаких вестей не приходило. Антонина уже ждала самого худшего, ночами плакала в измятую подушку. Молодость неумолимо уносилась прочь, ее молодые годы были наполнены лишениями и невзгодами, а что дальше? пустота и неизвестность. А ведь жизнь только начиналась!

Молодой и красивой женщине было безумно жаль себя.

И вот пришел день, которого так ждали все — и стар, и млад. Победа! Берлин взят, красное знамя водружено над поверженным рейхстагом! И — хотя время оставалось тяжелым, голодным, страшным, это был действительно праздник. Краснооктябрьск теперь жил ожиданием возвращения победителей.

Эшелоны с фронтовиками, возвращавшимися с войны, периодически шли через Зеленогорский вокзал, и краснооктябрьские женщины мотались в Зеленогорск в надежде встретить своих прямо там, на узловой станции. Антонина тоже ездила с ними. Это вначале. А потом, когда поезда привозили отцов, мужей и братьев кому угодно, только не ей, она ездить в Зеленогорск перестала. Не хотела рвать душу… Если Леонид приедет на каком-нибудь поезде, дорогу найдет! А писем от него по-прежнему не было. А может, и писал он, да письма не доходили, терялись где-то на фронтовых дорогах? Антонина терзалась бесплодными ожиданиями, извелась вся, похудела… И когда миновала победоносная весна, пролетело лето, затем отшумела осень, завьюжило, заметелило, на нее стали посматривать как на солдатскую вдову. Она все также плакала ночами, изнывала в тоске, а Леонид все не возвращался.

Так прошел целый год после Победы, за ним покатился, отсчитывая недели и месяцы, второй. Леонид по-прежнему не подавал о себе никаких вестей. Антонина уже задумывалась — а стоит ли ждать? Знакомые женщины — и те, к кому мужья вернулись, и те, что стали вдовами, наперебой советовали ей начать поиски, посылать запросы там всякие… Но Антонина в таких делах была совсем несведуща, присутственных мест боялась как огня. Она жила как в оцепенении, а время неумолимо шло.

К лету 47-года Антонина уже смирилась, что больше не увидит мужа. Смирилась и умом и сердцем. Что ж, таких неприкаянных вдов тоже было немало. С одной стороны, у них оставалась хоть какая-то надежда… такая вдова всегда думала — а вдруг все-таки вернется? Сегодня, завтра, через неделю? И другие вдовы, которые точно знали, что они вдовы, даже в чем-то завидовали им: «Вот, мол, к ней муж, может, еще и возвратится, а вот ко мне — никогда!..» Вроде бы что-то похожее на преимущество даже… Но чем больше проходило времени, тем неумолимее такое «преимущество» превращалось в настоящий кошмар. Каково это — жить бесконечным ожиданием, нервно вздрагивать от каждого стука в оконное стекло или от звонка в дверь, настороженно приглядываться к каждому прохожему в военной форме… «А вдруг он»?..Нет, не он… И снова разочарование, снова тоска, снова беспросветное отчаяние. И сколько лет можно выдержать такую пытку?

Наступил светлый и теплый июнь. Продовольственные карточки уже отменили, но время оставалось голодным, суп детям варили из воды, в которой плавал одинокий капустный лист. С хлебом тоже бывали частые перебои. А потому повадились краснооктябрьские женщины ездить на поезде в Зеленогорск за хлебом. Там недалеко от вокзала имелась хлебная лавка, и раз в неделю они ездили туда, вставая с петухами, чтобы, отстояв длиннющую очередь, разжиться караваем хлеба и отвезти его семье на недельный прокорм.

В послевоенные годы из Краснооктябрьска в Зеленогорск ходил маленький паровозик, к которому цепляли шесть дощатых вагончиков, выкрашенных в ярко-зеленый цвет. В Краснооктябрьске этот единственный состав, соединявший городок с узловой станцией, называли хлебным поездом.

В тот солнечный и ясный день тетки ехали в Зеленогорск целым гуртом, занявши сразу два вагона. Приехали в город, шумной толпой высыпали на перрон. Чтобы попасть в заветную лавку, надо было перейти на другую платформу — туда, где находилось здание вокзала, а дорога проходила по высокому узкому пешеходному мостику, что поднимался над железнодорожными путями. Антонине нравилось с этого мостика наблюдать за приходящими и уходящими поездами, но при этом она всегда испытывала безотчетный страх: ей всегда казалось, когда она проходила по этому мостику, что он под нею чуть заметно раскачивается. А вдруг возьмет, да и рухнет? Но когда она шла по мостику вместе с подругами и соседками, этот страх куда-то исчезал.

Лавка была еще закрыта, когда гомонящая толпа краснооктябрьских женщин подвалила к ней и пристроилась в хвост уже имевшейся там очереди. Предстояло несколько часов ожидания. Чтобы не тратить зря время, двух женщин отрядили на вокзал купить обратные билеты на всех, пока еще народу собралось не слишком много. За билетами были посланы Антонина и ее соседка Авдотья Семенова, две самые молодые и легконогие. Несмотря на утренние часы, на вокзале уже царила давка, и когда они встали в очередь в кассу, Антонине сделалось нехорошо. Она пожаловалась товарке на дурноту.

— Ну так здесь дышать нечем! — понимающе заметила Авдотья. — Не мучайся, ступай на улицу, воздухом подыши! Я постою…

— А ты как же? — несмело спросила Антонина. — Тебе-то каково здесь задыхаться?

— А мне ничего не будет, — бодро отозвалась та. — Я баба крепкая…

Антонина застенчиво улыбнулась: Авдотья была права — она была старше Антонины на шесть лет, у нее было две дочки, которых она сумела прокормить в войну, ее муж с фронта вернулся без одной ноги и с изуродованной другой… И впрямь крепкая! глядя на нее, Антонина думала не раз, что таких тягот, какие выпали на долю Авдотье, ей никогда бы не выдержать.

Она вышла на улицу. Разгоравшийся июньский день обещал быть жарким. Народу перед зданием вокзала собралось немало — разношерстная толпа с узлами, мешками, потертыми чемоданами… Судя по всему, в скором времени ожидался поезд на Москву. Где-то за вокзалом, в черте близлежащих городских дворов, невидимый отсюда армейский оркестр исполнял военные песни. Дружный хор молодых мужских голосов раскатисто запевал:

Горит в сердцах у нас любовь к земле родимой,

Идем мы в смертный бой за честь родной страны!

Пылают города, охваченные дымом,

Гремит в седых лесах  суровый бог войны!

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Артиллеристы, зовет Отчизна нас.

Из сотен грозных батарей за слезы наших матерей,

За нашу Родину — огонь! огонь…

Антонина вдохнула всей грудью теплый бодрящий воздух. Толпа на платформе густела прямо на глазах: люди все прибывали и прибывали. Надо было спешно уходить отсюда — тошнотворная вонь, исходящая от множества вспотевших тел, немытых рук, нестиранных одежд и пыльных мешков захлестнула ее с головой так, что молодая женщина едва не хлопнулась в обморок. Увидев издали приближающийся поезд, Антонина поспешно и неловко попыталась отойти подальше от вокзала и встать поближе к противоположному краю платформы. Народ сновал по перрону туда-сюда, и у нее начало уже рябить в глазах.

Остановившись у оградки, Антонина с трудом отдышалась, пытаясь прийти в себя. И вдруг…

— Тоня! — раздался за спиной у нее робкий мужской голос.

Женщина вздрогнула и резко обернулась: голос показался ей не просто знакомым, а скорее родным! Но в первую секунду она никого не увидела, ибо обращавшийся к ней человек оказался настолько низко, что головой доставал ей только до пояса. Антонина не сразу сообразила, в чем причина: нет, это был вовсе не карлик! Просто у мужчины не было ног, и передвигался он на низенькой тележке, катившейся на четырех колесиках…

— Здравствуй… Тоня! — выдохнул хриплым голосом безногий. — Я вернулся! Я так давно уже добираюсь к тебе… Ненаглядная моя… Здравствуй!

Антонина смерила калеку безумным взглядом. Он взирал на нее широко распахнутыми серыми глазами, глядя снизу вверх, как смотрят на икону в церкви. Да, это были все те же глаза, его глаза, которые она вспоминала долгими бессонными ночами. Разве могла она их забыть — их, всегда смотревших на нее с безграничной любовью? Конечно, она узнала их сразу, с первого же мгновения. Также, как узнала и его лицо, пусть и задубевшее, покрытое грязью и копотью; как узнала его всего — и некогда роскошные волосы, теперь совершенно седые; и этот богатырский разворот плеч, и этот голос — внушительный и нежный…

Сердце ее всколыхнулось, затрепетало, дернулось, как птица, попавшая в силки, и тут же… замерло, будто остановилось! Она чуть было не бросилась обнимать этого изуродованного, перемолотого войной человека, который когда-то был ее мужем! Но — не двинулась с места, глядя на него сверху вниз… Волна невыносимого ужаса и брезгливости нахлынула на нее, как полевой смерч. Будто чей-то ехидный голос вкрадчиво шепнул ей:

— Что ты творишь, безумная? кого обнимать кидаешься? тебе нужен ТАКОЙ муж?..нужен?

Антонина остановилась, остолбенела, застыла как вкопанная. В самом деле… Этот вот обрубок на тележке — ее муж, ее Леонид? Это его возвращения она ждала столько мучительных лет? И что теперь будет дальше? Как она собирается жить с этим полумертвым инвалидом? И все внутри ее всколыхнулось, вздыбилось, закричало надрывным отчаянным криком: «Нет! Нет! Я не хочу… Не хочу! Это неправильно, несправедливо, чудовищно! Я молодая, я красивая, я хочу жить! Я еще не жила на свете, в моей такой еще молодой жизни было одно только горе! И что? Мне теперь до самой смерти мыкать это горе горькое, лелеять его? Нет! Я не могу, я не хочу, я не готова… у меня еще будет мое счастье… только мое!» Взрыв кричащего протеста, обида на жестокость судьбы, осознание жуткой, беспросветной несправедливости — все это смешалось в ее сердце, овладевая всем ее существом, заглушая душевную боль, отключая рассудок, напрочь сметая сострадание, жалость, память о прошлом… Антонина отшатнулась.

— Ты что, гражданин? — воскликнула она совсем чужим голосом, будто и не она это говорила. — Никакая я не Тоня…

Леонид несколько секунд смотрел на нее ошалелыми, полными беспомощного недоумения глазами. Антонина шарахнулась назад, будто слепая, наткнулась на ограду, метнулась прочь…

— Тоня! — отчаянно крикнул безногий. — Что ты говоришь… Это же я, Леонид… Твой Леня… Разве я виноват?.. Тонечка…

Антонина полуобернулась к нему, мгновение пристально разглядывала его и, постаравшись придать своему голосу необходимую жесткость, ответила вновь:

— Ты ошибся, гражданин… Понятно? Я не Тоня. Ты обознался… гражданин…

Продолжая пятиться, она повернулась и побежала. Он попытался последовать за ней, неуклюже отталкиваясь от платформы обеими руками, но скрипучая тележка не могла угнаться за резвыми и крепкими ногами Антонины. Он задыхался, обливался потом, но передвигался так медленно! Несколько медалей, выстроившихся в ряд на его тертой-перетертой давно выцветшей гимнастерке, тихо и скорбно позвякивали в такт его беспомощным толчкам… Бросив свои отчаянные попытки, он остановился — в беспомощности и растерянности, и вдруг заплакал…

— Тоня! — прокричал он ей вслед. — Куда же ты? Постой… Солнышко… Ладушка… Тоня-а — а!..

В этот самый момент к перрону подкатил идущий состав, с визгом тормозящий и стремительно сбавляющий ход. Что-то заставило убегающую Антонину все-таки оглянуться… и как раз прибыващий паровоз с оглушительным свистом выпустил клубы белого дыма, и в этом густом молочном облаке в один миг бесследно исчез Леонид на своей скрипучей тележке, со своими звякающими медалями, со своими отчаянными призывами… Исчез, пропал, будто и не было! Как будто освободил Антонину от себя, открывая ей путь к новой, еще неизведанной жизни, в которой ее несомненно ожидало ее личное, безоблачное счастье…

И она продолжала бежать. Она убегала не от безногого калеки, от которого легко было уйти неспеша; она убегала от прежней, беспросветной, наполненной бедами и невзгодами жизни, жутким воплощением которой был этот беспомощный инвалид, который когда-то давным-давно назывался ее мужем, ибо теперь она одним своим словом положила той жизни конец. В ее жизни последующей безногому и переломанному Леониду не оставалось места.

Наперерез ей к остановившемуся поезду хлынула гомонящая толпа, спешащая заполнить вагоны, но Антонина словно не замечала ее. На нее ругались, орали, осыпали проклятьями, но она будто и не слышала. Ее едва не сбили с ног, наставили ей синяков углами ящиков и чемоданов, но она не ощущала ни ударов, ни боли. Она помнила лишь одно: ей надо бежать… Бежать!

Прорвавшись сквозь людской поток к зданию вокзала, она наконец-то остановилась и обернулась. Люди штурмовали вагоны, над платформой стоял неумолчный ор, отдельные выкрики, стоны, женский визг, детский плач… Антонина подумала, что Леонид на своей низенькой тележке ни за что не сможет пробиться сквозь такую толпу, а значит, ей можно немного успокоиться: в этой ужасающей давке он ее не найдет ни за что.

- Тонька! — раздался прямо над ухом женский голос. — Ты чего, бежала, что ли, как угорелая?

Антонина содрогнулась, оборачиваясь на голос, и облегченно вздохнула: перед ней стояла Авдотья.

— Да вот… бежала, — пролепетала Антонина. — Мужики пьяные приставали…

— Ну ты и даешь! — Авдотья покачала головой. — Тебя и отпустить-то одну никуда нельзя! И где это ты в такую рань пьяных-то нашла?..Ладно, пошли уже: билеты я на всех купила…

— Ох, спасибо тебе, Дуся! — воскликнула Антонина. — И прости меня, ради Бога, что одну тебя стоять заставила! Лучше бы я от тебя ни на шаг не отходила!

Авдотья смотрела на нее изумленно: что-то в товарке показалось ей странным.

— Да ладно тебе, — буркнула она. — Тебе полегчало хоть?

— Да вроде…

— Ну пошли… а то бабы заждались, наверное…

И обе женщины направились за вокзал, в сторону хлебной лавки. Откатывался назад гомон вокзальной толпы, но зато все отчетливее доносился хор невидимого военного оркестра:

Пробьет Победы час, придет конец похода!

Но прежде чем уйти к домам своим родным,

В честь Родины своей, в честь нашего народа

Мы радостный салют в полночный час дадим!

Артиллеристы, Сталин дал приказ!

Артиллеристы, зовет Отчизна нас.

Из сотен грозных батарей за слезы наших матерей,

За нашу Родину — огонь! огонь…

Вернувшись домой из той ужасной поездки, Антонина не находила себе места. По ночам она спала плохо — вздрагивала при малейшем звуке: все ждала, что безногий Леонид постучит в дверь, а то и в окно, и что тогда делать? Ведь при всем честном народе вернувшегося с войны мужа с порога не прогонишь! Придется впустить… а при мысли о том, что станется с нею дальше, она содрогалась от ужаса. А то ей становилось безумно жаль Леонида, она начинала вдруг жестоко переживать — как он, где он, что с ним? надо было хотя бы хлебушка ему дать… и вдруг, понимая все убожество подобных своих переживаний, разражалась горькими слезами, оплакивая свою горькую и жестокую долю.

Но дни сменялись ночами, ночи днями, а Леонид не объявлялся.

Видно, решил-таки не тревожить ее. Она-то помнила, что и раньше, до женитьбы еще, он всегда заботился сначала о ней, а потом уж о себе. Ей порой стало казаться даже, что вся эта встреча ей пригрезилась, что не было этого на самом деле, что Леонид не приезжал вовсе, а все это было какое-то наваждение. Во всякие чудеса, видения и прочее Антонина никогда в жизни не верила, также, как не верила ни в Бога, ни в черта.

А тут стала вдруг склоняться к подобного рода мыслям. Впрочем, возможно, так ей было удобнее и на душе спокойней.

На следующую поездку в Зеленогорск Антонина решилась только через две недели. Ехала насупившись, нахохлившись, как будто ожидала, что ее вот-вот ударят. Когда шли по мостику через железную дорогу, она все глядела — не мелькнет ли на платформе нелепая фигура инвалида на тележке. Нет, не мелькала…

А когда стояли в хлебной очереди, Антонина прислушалась к разговорам местных баб. Они судачили о том, что несколько дней тому назад здесь, на узловой станции, под колеса прибывшего поезда попал безногий калека. Было непонятно, случайно ли оказался он на путях, или же сам бросился под товарняк… Из этих же пересудов узнала Антонина, что опознать беднягу не удалось: поезд разрезал его пополам, а безногое изуродованное тело проволок по путям еще метров двести, оставив от него сплошное окровавленное месиво. Не нашли ни документов, ничего, что помогло бы определить его личность. Каким-то чудом уцелели лишь несколько медалей — единственное и неопровержимое свидетельство того, что погибший калека был храбрым солдатом и доблестно защищал Родину…

И Антонина поняла однозначно: больше никогда в жизни Леонида она не встретит.

Шло время, Антонина всячески старалась забыть случившееся… Иногда на нее наваливалась такая ужасающая тоска, что становилось противно жить. Она терзалась муками, пытаясь определиться — как называется то, что она совершила. Она искала себе оправдания, и находила, вроде все получалось логично и правильно — она молода, красива, ей надо нормального мужа, ей надо родить детей… А как бы она родила от безногого? Каким кормильцем он стал бы?

Да никаким! И с этими трезвыми мыслями наступал душевный покой. Но ненадолго, и жуткая тоска возвращалась вновь — и давила, давила ее беспощадно…

А однажды Леонид ей приснился. И сон-то был такой яркий! Снилось Антонине: будто бы гуляют они с Леонидом где-то в лесу, по стежке извилистой, петляющей среди деревьев, и вокруг — вроде как туман предрассветный. А Леня при обеих ногах, да такой ладный и красивый, ну — как перед войной был! И говорили они о будущем — как поженятся, как детей заведут. И вдруг подумалось Антонине — а ведь ничего этого не будет, а случится бедствие великое, и она, Антонина, Леню-то своего предаст! Откажется от него. И так ей стало муторно на сердце и страшно! И говорит она Леониду:

«Ленечка, ты меня прости! Грех я ужасный совершила… Только, когда будешь там… ну, куда мертвые уходят, ты зла на меня не держи, ладно? Прости меня, слаба я оказалась…»

А Леонид посмотрел на нее так печально и грустно, и молвил:

«Да будет тебе, Ладушка… Живи и будь счастлива! А я… Ну что я? Я так ждал нашей встречи…»

Он еще раз грустно посмотрел на нее, повернулся и пошел. Ни слова не сказал, не поцеловал даже! Он уходил, а она смотрела ему вслед, и вдруг поняла, что это уходит ее счастье. Навсегда уходит.

«Леня! — за кричала она отчаянно. — Не оставляй меня… Леня!»

Но он не повернул головы, как будто и не слышал. А потом растворился, будто бы растаял в наползающем белесом тумане.

Антонина тогда проснулась в слезах. И тогда она впервые подумала — откуда вообще приходят сны? И что означает ее сновидение? И будто кто-то подсказал ей: Леонид ее простил. Он смотрит на нее «оттуда» и продолжает ее любить, и желает ей счастья. Странно, но неверующей Антонине такой вывод из ее сна представлялся совершенно бесспорным, не подлежащим сомнению.

Или, может быть, ей просто хотелось так думать?

А Леонид больше ей не снился. Никогда.

Она поспешила устроить свою жизнь по возможности скорее. Подходящий парень нашелся довольно быстро. Молодой, работящий, серьезный… тоже фронтовик, но с руками и ногами. Звали его Владимир. В 48-ом Антонина вышла за него замуж, а еще через год родилась у них очаровательная девочка… Галкой назвали. И все стало хорошо. Как она мечтала…

Краснооктябрьский район, село Подгорное. Июль, 1972 год.

Влад вернулся в Подгорное на следующий день после визита к Антонине. На дворе у Самсонихи снова толпился народ, что не могло не вызвать у него приступ досады. Но делать было нечего: приходилось дожидаться приема, как и в первый раз. Влад безропотно занял место в длинной очереди.

Перед ним оказались две пожилые женщины, которые, сидя на поваленном бревне, вели меж собой неторопливую беседу. Влад рассеянно слушал их разговор, не вникая в смысл оного, ибо вовсе не стремился к этому. А еще потому, что до сих пор находился под давящим впечатлением исповеди Антонины Васильевны. Не так-то просто оказалось заглянуть в чужую личную трагедию…

Чтобы как-то отвлечься от тягостных мыслей, он решил поговорить со случайными соседками. И не просто поговорить, а узнать еще что-нибудь о ведунье или ведьме, как ее здесь называли.

— Простите, что спрашиваю, — обратился он к пожилой женщине, сидевшей рядом с ним, — не могли бы вы сказать — почему матушку зовут Самсонихой? Это как-то связано с ее настоящим именем или фамилией?

Обе женщины как-то странно переглянулись — мол, вот чудак, таких простых вещей не знает! Но затем соседка участливо спросила его:

— А вы, молодой человек, конечно, нездешний?

— Нет, — ответил Влад.

— А здесь первый раз?

— Второй.

Женщины снова многозначительно переглянулись, а затем соседка доверительно обратилась к нему:

— Нет, это никак не связано с ее именем: нашу матушку зовут Евгения. А почему Самсониха… Вы Библию вообще читали? Кто такой Самсон — знаете?

— Да где же я прочитаю Библию? — с некоторой досадой спросил Влад. — Она в книжных магазинах не продается! Но про Самсона немного знаю. Это был библейский герой, вроде греческого Геракла. Он голыми руками одолел льва — разорвал ему пасть! Под Ленинградом, в Петродворце есть скульптура такая — Самсон, раздирающий пасть льва. А еще я читал или слышал где-то, будто бы сила Самсона заключалась в нескольких волшебных прядях его волос. Если их обрезать, то он становился обычным человеком. Именно так его и выдали заклятым врагам… Такая вот легенда.

Обе женщины снисходительно улыбнулись: так улыбаются умудренные знанием люди, услышав неожиданно здравые суждения от ребенка. Но затем соседка сказала ему:

— Ну что ж, неплохо: многие молодые люди сейчас и этого не знают. Но тогда вам будет понятно, почему нашу матушку называют Самсонихой…

И она поведала Владу удивительную историю. Во время войны в здешних местах расплодилось много волков. Особенно лютовали они зимой, а зимы в сороковых годах стояли невероятно холодные, не то, что нынче. Обнаглевшие серые хищники захаживали и в деревни, наводя страх и ужас на жителей. Всюду свирепствовал голод, и людям приходилось отчаянно бороться с волками, отнимающими у них последнее. Это была настоящая борьба за выживание, особенно, если учесть, что все трудоспособные мужики воевали на фронте, а в деревнях оставались женщины, старики, да малые дети…

И вот в Подгорное пришла беда. Объявился в окрестных лесах волк-людоед. Это был здоровенный матерый волчище, который предпочитал охотиться в одиночку. Только весь ужас был в том, что охотился этот зверюга на людей. Он приходил прямо в деревню, выслеживал неосторожного прохожего, подкрадывался и нападал. Благо, сопротивления зверю оказать толком и не могли — жертвами его нападений становились изнуренные голодом женщины и малые дети. Людоед загрыз с десяток человек зимой 43-го года, а по весне исчез. Но на следующую зиму он явился снова и нагнал такого ужаса на все село, что люди вообще боялись из дома выйти. Даже к колодцу за водой сходить было страшно.

Матушке нашей Самсонихе в ту пору и шестнадцати лет еще не было. И даром Божьим отмечена она не была. Только выделялась ростом большим, красотой несказанной и силушкой богатырской! Не было в округе парня сильнее ее! Женькой ее тогда звали. И она одна не боялась лютого зверя — и в лес по грибы ходила, и к колодцу за водой, и дрова сама возила. Ей говорили, бывало, а как же волк? Неужто не боишься? А Женя в ответ:

«Боюсь не боюсь — какая разница! Дело надо ведь делать? Волк за меня дров не натаскает, воды не принесет, печь не затопит… Да и негоже в вечном страхе-то жить!»

Ну, и делала свои дела! И вот в феврале 44-го приключилась такая история. Пошла как-то Женька вечером из дома да на улицу. Всего — то на двор свой вышла! Не знаю уж, по какой надобности. Зашла в сарай, чего-то там поделала, потом сарай заперла, и домой! Снегу было много, и к дому только стежка узкая вела. Вот идет она по этой стежке, как вдруг в спину ее кто-то толкнул. Да сильно так — еле на ногах устояла! Девка-то обернулась — а перед ней волчище этот, здоровущий, свирепый, стоит и зубы оскалил, словно на бой ее вызывает! А потом — как бросится! А у Жени-то и в руках ничегошеньки — голыми руками отбиваться от зверюги пришлось! Но девушка не растерялась — даром, что ли, настоящей богатыршей в округе слыла! Ухватила она волка… за язык! И держала крепко, не выпуская. Волчище боролся, дергался, но ничего поделать не смог. К счастью, на Женьке полушубок был зимний, теплый — он и уберег ее от волчьих когтей.

Долго боролись, пока волк не обессилел! А когда упали девушка с волком на снег, сумела она зверюгу за обе челюсти ухватить, да и рванула что было сил! Пасть ему напрочь разорвала… А потом встала со снегу и пошла себе домой. Как ни в чем ни бывало! А ведь матерого волка такого одними руками убила…

Народ сбежался отовсюду — глядь, а убитый Женькой волчище и есть тот самый людоед, что много душ загубил, да все окрестные села в страхе держал! Вот диво-то было дивное! По всей округе молва о Женькином подвиге пошла! В дом к ней отовсюду сходились поглядеть на нее, да гостинец какой-никакой подарить, но Женька ничего не брала, говорила — детям своим гостинцы эти несите, а мне не надо ничего, Господь силу мне дал, вот силой Божьей я зверя-то и одолела! Во всех церквях за здравие ее молились! Это еще до обретения ею Дара небесного было! А саму ее с той поры называть стали Самсон-девица! А потом, с годами-то, и попросту — Самсонихой…

Влад лишь не очень доверчиво головой покачал. Уж очень похожа была эта история на местную легенду, вроде той, где рассказывалось о том, как молодой Самсонихе Ангел явился, да выбор ей жизненный предложил…

Однако распространяться на эту тему он посчитал неуместным.

— Ну хорошо, — заметил он только, — однако, как ни крути, но волк, даже самый крупный, все-таки не лев!

- Львы в наших краях не водятся, — назидательно ответила ему вторая женщина, — однако окажись бы на месте волка того самый настоящий лев, наша Самсониха и льва голыми руками бы разорвала!

На это Влад ничего отвечать не стал. Подумал только о том, что ведунья эта не просто местная достопримечательность, а предмет поклонения, и вера людей в ее возможности поистине беспредельна.

Между тем, открылась дверь, и на крыльцо из дома вышел мужчина, только что побывавший на приеме, а за ним выглянула уже знакомая Владу девушка.

На мгновение их глаза встретились. А потом девушка прикрыла дверь и исчезла в сенях.

По очереди прошелестел беспокойный приглушенный говор — помощница ведуньи никого не пригласила.

Но вот девушка появилась вновь. Ни на кого не глядя, она спустилась с крыльца, подошла к сидевшему довольно далеко еще от входа Владу и остановилась перед ним.

— Пойдемте, — сказала она негромко. — Матушка вас ждет.

Слегка ошеломленный Влад с готовностью поднялся на ноги, смущенно оглянувшись на сидевших и стоявших вокруг людей, которые в полном молчании смотрели на него, не отводя взглядов, как будто он был избранный!

Однако молодому человеку было перед ними как-то неловко.

Но девушка уже шла обратно к крыльцу, не оглядываясь, и Владу не оставалось ничего иного, как молча последовать за ней. Никто из ожидающих в очереди не проронил при этом ни слова: по всему было видно, что Самсониха сама определяла — кому и когда к ней входить. Порядок очереди ее ничуть не занимал.

Войдя в горницу, Влад снова поразился тому, какая непомерная сила исходила от этой красивой и такой необычной женщины-великанши! Он как будто впервые увидел ее… и ему невольно подумалось:

«Такая женщина и вправду льва голыми руками, наверное, победит…».

Как и в первый раз, под прямым и пронизывающим взглядом ведуньи он ощутил непрошенную робость и растерянность. Влад поздоровался — смущенно и негромко.

— Ну, здравствуй, — отозвалась Самсониха своим рокочущим голосом, в котором, однако, явно ощущалось материнское тепло. — Присаживайся… милок!

Влад поблагодарил и присел к столу. Девушка-помощница неслышно прикрыла чуть скрипнувшую дверь.

— Был у Антонины, — не то спрашивая, не то утверждая, сказала Самсониха.

— Был, — отвечал Влад.

— И она тебе все рассказала.

— Все ли, не все… не знаю. Однако рассказала, — вздохнул в ответ Влад.

— Ну и… что скажешь? — спросила ведунья пытливо.

Влад немного смущенно опустил глаза.

— Так ведь что тут сказать-то? Я только внимательно выслушал.

— Выслушать-то выслушал, — заметила Самсониха. — Как ты отнесся к тому, что она поведала тебе? Как воспринимаешь Антонину теперь? Дочке-то ее помогать не раздумал?

— А при чем тут Галя? — Влад поднял глаза на ведунью. — Галя тут совершенно ни при чем. Грех этот или там, если сказать конкретнее — предательство, не она, а мать ее совершила! Вот пусть мать за это предательство и отвечает. Это будет справедливо.

Самсониха лишь скупо улыбнулась в ответ, только улыбка ее вышла какой-то суровой.

— А вот и неправда твоя, милок, — мягко, но решительно сказала она. — Это справедливо, но лишь с позиции человеческой! Это еще большевики такой лозунг выдвигали: «Сын за отца не отвечает». Только выдвигать-то выдвигали, а делали все по-другому! У них сын за отца всегда отвечал, да как еще отвечал-то!

И сыновья, и дочери отвечали, даже порой и внуки… Но речь у нас с тобой не о том. Речь о том, что Галка за грех матери сейчас расплачивается. Ибо там, — она подняла свой длинный и могучий палец, — законы не человеческие, а Божеские. И справедливость Божеская порой не всегда нам, людям-то смертным, понятна, ибо немощны мы умишком своим.

— Где же тут справедливость? — возмущенно спросил Влад. — В чем Галя-то виновата? Почему она должна…

— Я тебе еще раз говорю, — жестко перебила его Самсониха, — Справедливость небесная отлична от справедливости земной, а потому не всегда понятна уму человеческому! И устроено так того ради, чтобы люди законы Божеские исполняли не из страха перед карой за их неисполнение, а по совести! Каждому воля свободная дана, и у каждого выбор есть — надо только глас Божий слушать! А он в душе каждого человека звучит.

— Даже если… я не верующий? — спросил Влад.

— Верующий ты или не верующий — Божьи законы все равно действуют. Разница между верующим и неверующим — как между зрячим и слепым. Первый видит, второй не видит, а мир-то ведь вокруг обоих один и тот же! Только незрячий глазами слеп по несчастию своему, а незрячий душою слеп по собственному хотению.

Влад помолчал немного, обдумывая слова ведуньи. Потом нерешительно заметил:

— И все же мне не очень понятно, зачем мне было узнавать от Антонины Васильевны эту ужасную и неприглядную историю…

— Не очень понятно? — слегка удивилась Самсониха. — А разве сама она тебе не объяснила?

— Ничего она мне не объяснила…

— Ну как же! Что она сказала тебе, когда рассказывать-то закончила? Не помнишь?

— Да нет, помню! — ответил Влад. — Сказала… будто полегчало ей сильно! Будто скала тяжкая с души свалилась! Кажется, так и сказала.

— Ну вот! — Самсониха удовлетворенно кивнула. — Это и было нужно. Душу Антонины от тяжести и гнета освободить, дабы своей озлобленностью и обидой не мешала тебе в радении твоем. Если дочку спасешь, то и матери поможешь, ибо связаны они узами родства, а узы эти самые прочные. Антонина-то сперва на тебя волком смотрела, а когда ты уходил, все ведь по-другому было — так?

— Да, действительно, — с легкой растерянностью сказал он. — Провожала она меня совсем не так, как встречала. Только я был под впечатлением — уж очень она страстно рассказывала, я как будто своими глазами все увидел! Потому и не слишком обратил внимание…

— Ну, это неважно, — отозвалась Самсониха. — А теперь внимательно меня слушай, милок! Я расскажу тебе, что и как дальше тебе делать нужно.

— Я внимательно вас слушаю, матушка Евгения… — Влад впервые назвал ведунью так, как называли ее другие люди.

— Так вот, — сказала ведунья, понизив голос и глядя парню прямо в глаза. — Возвращайся в Краснооктябрьск. Улицу Свободы там знаешь?

— Теперь знаю, — ответил Влад. — Это главная улица в городе…

— Правильно, — подтвердила Самсониха. — А улицу Свободы пересекает улица Коммуны. На перекрестке этих двух улиц находится дом — старый, двухэтажный, дореволюционной еще постройки. Найдешь этот дом… Там на первом этаже раньше было фотоателье. Оно давно уже закрыто. Тебе попасть надо в помещение этого фотоателье и спуститься в подвал. В подвале, возле той крайней стены, что располагается дальше от улицы Коммуны, есть последняя по коридору комната. Посередине ее вскроешь старый деревянный пол и вытащишь коробку — не то из металла, не то из жести… Плоская металлическая коробка. Заберешь ее оттуда.

— А в коробке этой — что? — спросил Влад.

Самсониха взглянула на парня сурово и даже как бы осуждающе.

— Там лежат бумаги, — сказала она. — Старые, никому не нужные бумаги… Но от них исходит главное зло! Очень сильное зло, понял? Смотреть тебе на них нельзя… Читать их нельзя! Оставлять себе хоть один клочок — тем более нельзя! Погубишь всех — и девушку свою, и Антонину, мамашу ее непутевую, и самого себя… Коробку эту заберешь к себе в гостиницу и спрячешь, чтобы никто ее у тебя не видел.

Затем отправишься на городское кладбище. В Краснооктябрьске оно одно. Найдешь там сектор, где похоронены люди, умершие в 50-ых годах. Среди могил разыщешь одну-единственную. Только она тебе нужна! Там похоронена женщина… по имени Августа! Очень редкое имя, другой могилы с таким именем на всем кладбище больше нет. Запомнил? Августа…

— Запомнил, — серьезно ответил Влад. — Августа… странное имя! Последний месяц лета…

— Следующей же ночью вернешься на кладбище с той коробкой, придешь к могиле Августы и возле этой могилы сожжешь все, что находится в коробке.

До последнего листка сожжешь! Не читая и не глядя! Запомни: не читая и не глядя! Это главное условие… Пока бумаги эти гореть будут, ты будешь читать вслух молитву «Да воскреснет Бог…» Закончишь читать ее, когда бумаги дотла сгорят. Пепел соберешь и закопаешь прямо на могильном холме. Все понял?

— Понял, — кивнул Влад. — Только я молитв сроду никаких не знал!

— Самое время узнать, милок! — грустно улыбнулась Самсониха. — Найдешь у какой-нибудь бабушки. У них-то молитвенники завсегда есть. Все запомнил?

— Запомнил, матушка… А потом что делать?

— После этого тебе можно будет возвращаться в Москву. Там встретишь Галю свою и постарайся привезти ее ко мне. После того, как ты все это сделаешь, что я сказала, дальше я сама с нею поработаю.

— Так это будет еще не все? — удивился Влад.

Самсониха взглянула на него с укоризной.

— Нет, милый, не все, — назидательно заметила она. — То, что ты сделаешь, это лишь самое главное. Так ты отведешь только внешнее воздействие от своей Галки. А дальше уже моя работа…

Влад нахмурился. Действительно, все оказывалось так сложно, муторно, непонятно и необычно, что он и представить себе не мог.

— А теперь ступай, — сказала Самсониха. — У меня еще народу — видал, сколько? Иди, и храни тебя Господь!

Влад, повинуясь ее молчаливому взгляду, молча поднялся. Уже возле двери обернулся и вновь посмотрел на ведунью, провожавшую его тяжелым и сочувственным взглядом.

— А можно спросить? — обратился он к ней.

— Ну? — не слишком охотно отозвалась Самсониха.

— Августа… — произнес Влад задумчиво. — А кто это?

Самсониха чуть поколебалась, будто раздумывая — стоит ли ему говорить. Но все-таки сказала:

— Это женщина, во власти которой пребывает твоя любимая девушка.

— Но ведь она умерла! — искренне изумился Влад. — Как же можно…

Самсониха не дала ему закончить фразу.

— Да, она умерла! — сказала ведунья жестко. — Но при жизни она творила такие страшные дела, что после смерти ТОТ мир ее не принимает! Поэтому она здесь. Все на этом… ступай и делай!

Последние слова Самсониха выкрикнула Владу прямо в лицо, словно приказала. Ошеломленный таким ответом и такой реакцией ведуньи, Влад поспешно вышел в сени, где его встретила девушка-помощница, проводившая его на крыльцо…

Находясь будто во сне, Влад прошел мимо людей, ожидающих своей очереди, и медленно направился к автобусной остановке.

«Ну и ввязался я в историю! — размышлял он. — Просто нелепица какая-то… Давно умершая женщина воздействует на Галю? Что за ерунда? Вот уж не думал, что придется иметь дело с покойниками! И вообще — все это похоже на какую-то дурацкую игру: старый дом, подвал, коробка с бумагами, которые читать нельзя… кладбище, молитва… расскажи кому — да ведь на смех поднимут! Да ладно на смех — правильно тогда сказал Николай: из института попереть могут за милую душу! Ну что ж теперь поделаешь: если даже это игра — придется играть до конца, если уж начал…»

Глава 7. Дверь во Тьму

Город Краснооктябрьск. Июль, 1972 год.

Найти место, в котором сходились улица Свободы и улица Коммуны, для Влада не составило никакого труда. Достаточно было поутру выйти на главную городскую улицу и спросить первого встречного — в какой стороне находится улица Коммуны, а потом просто идти по тротуару прогулочным шагом до искомого перекрестка. Весьма скоро Влад дошел до него, располагавшегося почти сразу же за живописным зеленым бульварчиком, где играли дети и сидели на лавочках аккуратные старушки. Выйдя на перекресток, Влад остановился, пытаясь сориентироваться. Это также оказалось несложно: прямо на углу двух улиц возвышался кирпичный старый дом в два этажа — явно дореволюционной еще постройки. В стене дома, выходящей на улицу Коммуны, зияла низенькая арка, уводящая во внутренний двор. Перейдя улицу, Влад вошел под сень арки и сразу же увидел на стене старую-престарую вывеску с полустертой надписью «Фотография». Под вывеской когда-то кто-то намалевал еще стрелку-указатель, указывающую во двор; сегодня эту стрелку еще можно было разглядеть… Все эти приметы подсказали Владу, что он на верном пути.

Студент решительно прошел под мрачным каменным сводом и очутился во внутреннем дворике. Здесь он неожиданно застал странное оживление: внутри квадратного двора вполне тихого снаружи дома кипела работа! Прямо перед собой Влад увидел старое покосившееся крыльцо с еще сохранившейся большой вывеской «Фотография»; однако над вывеской, на втором этаже здания, полным ходом шла разборка внутреннего интерьера. Это легко было заметить по вынутым из проемов оконным рамам, которые теперь валялись на земле, превращенные в груды обломков; по сваленным в кучу дверным коробкам и выброшенным на улицу старым, побуревшим от времени сантехническим трубам. В пустых оконных проемах второго этажа мелькали силуэты рабочих, а возле дома, около кучи строительного мусора, томился в ожидании грузового автотранспорта ковшовый гусеничный погрузчик. Территория, непосредственно прилегающая к внутренней стене дома, была обнесена временным забором, а навстречу Владу были радушно распахнуты настежь широкие створки металлических ворот.

Влад остановился в замешательстве, пытаясь оценить представшую его взору картину. Судя по всему, демонтаж интерьеров был затеян недавно, и начали его со второго этажа. Первый этаж оставался нетронутым — там были совершенно целы оконные блоки, и никакого движения за полувыбитыми оконными стеклами заметно не было. Тем более, оставался, видимо, вне рабочей зоны и подвал, представлявший для столичного гостя непосредственный интерес. Постояв немного перед внутренним фасадом здания и убедившись, что никому из работающих здесь никакого дела до него нет, Влад двинулся было в сторону крыльца, но едва он миновал ворота и оказался непосредственно на площадке, как его тут же окликнул чей-то голос:

— Эй, молодой человек! А вы куда идете?

Он вздрогнул и обернулся. От ворот к нему спешил, припадая на правую ногу, седой старичок с прищуренными глазами, одетый в потертую рабочую куртку и старые кирзовые сапоги. На голове его красовалась видавшая виды измятая кепка, которую смастерили, наверное, еще до войны.

Только сейчас Влад заметил, что прямо за воротами к забору прилепился снятый с колес и поставленный прямо на землю старенький строительный вагончик, откуда и выскочил бдительный старичок. Влад легко догадался, что перед ним местный сторож-привратник.

«Господи, — с тоской подумал он, — а это здешний Харон! неужели же пропуск потребует?»

— Вы к кому? — спросил сторож, приблизившись к Владу на расстояние двух шагов.

— Да я, собственно, ни к кому, — просто ответил Влад, — мне нужно попасть в подвал этого здания и кое-что найти…

— Найти? — удивился старик. — А чего там искать-то, мил человек? Клад там точно не спрятан, а стройматериалы отсюда тырить не положено! Я на то здесь и поставлен, чтобы не волокли ничего из дома.

— Стройматериалы? — удивился Влад. — Вот этот хлам, который ваши рабочие выбрасывают из окон, этот деревянный лом и кучи дробленого камня вы называете стройматериалами?

— Ну знаете! Может, это и хлам, однако растаскивать его запрещено, потому как социалистическая собственность, — назидательно заметил сторож. — Кому положено, те и разберутся, как и где этот хлам использовать.

— Простите, — спросил Влад, — а как вас зовут?

— Макар Петрович, — ответил сторож, — а что?..Вам-то зачем?

— Да чтобы знать, как вас называть, — отозвался Влад. — Макар Петрович… мне эти стройматериалы не нужны совершенно. И ничего тырить я не собираюсь…

— А чего ж тогда пришли? — в глазах старика, вполне дружелюбных (не то, что у Харона!), мелькнуло любопытство.

— Видите ли, в этом доме в конце войны жила сестра моей бабушки, — начал прямо на ходу сочинять Влад. — Сейчас бабушка при смерти… Я-то в вашем городе проездом. И вот бабушка просила меня наведаться по этому адресу и поискать здесь семейные документы, которая сестра спрятала в одной из подвальных комнат. Так, никому не нужные бумаги… письма старые, фотографии — ну, нечто вроде семейного архива. Бабуля старенькая — как не уважить! Вот я и пришел… а тут, смотрю, стройка идет вовсю!

— Ну, мил человек! — воскликнул сторож. — Что ж так долго собирались-то! Дом почитай лет десять бесхозным стоял, все, что могли, оттуда уж давно повыгребли! Стекла все повыбили… Какие там бумаги! А теперь вот — здешний магазин расширить задумали, и давай эту часть дома обустраивать. Сам-то я сторож магазинный, магазин стерегу! А теперь вот подвесили нам и стройку эту, будь она неладна!..Приглядывайте, мол! Посторонних не пускайте… Вот и выходит, что пускать мне вас не положено! Так-то, мил человек…

— Вот незадача, — сокрушенно вздохнул Влад. — Что ж теперь я бабушке скажу? Что пришел по адресу, а меня сторож не пустил?

Он пытливо взглянул на старика. Владу было жаль врать пожилому человеку, но что поделаешь! Не мог же он сказать, что в подвале дома спрятана коробка, из которой исходит страшное зло! И ее необходимо оттуда извлечь…

— Да будет вам, — сторож сочувственно глянул ему в глаза. — Ну какие там могут оставаться письма? Давно уж все там бичи, да шпана всякая повывели да разорили… да еще пожар тут дважды случался! Ну как мог там сохраниться этот ваш… архив?

— Так все в коробочку спрятано было! — заметил Влад. — И под полом спрятано. Бабушкина сестра очень аккуратная была… Она тут среди чужих людей жила, а как заболела сильно, так и спрятала бумаги семейные, и бабушке написала. Да вот бабушка-то об этом вспомнила только сейчас, как помирать собралась…

Старик угрюмо молчал, внимательно наблюдая, как двое рабочих вытаскивают через окно ржавую покореженную трубу. Влад снова спросил:

— Ну так как, Макар Петрович? Может, пройду я в подвал-то, да поищу коробочку? Ну, а если и нет ничего, так бабуле и скажу — да хоть совесть у меня будет чиста!

— Мил человек, — старик скривился, как от боли. — Ну как вы не поймете! Пущу я вас, а тут начальство нагрянет, и что? Вы хотите, чтоб меня из-за вас с работы попросили?

— Боже упаси! — Влад невольно улыбнулся. — Не хочу. Но вы скажите: вам-то за ваш дополнительный пригляд, начальство это строгое, конечно же, зарплату добавило?

Мутно-голубые глаза сторожа негодующе сверкнули.

— Как же! — злобно воскликнул он. — Добавит оно! От начальства только и жди: догонит, да как еще добавит! Мало не покажется… Даром с напарником приглядываем! За просто так… Приглядите, сказали, Петрович да Андреич: что вам, трудно? Чего уж там! Нам, старикам, всю жисть было не трудно…

— Ну так вот вам, держите… — и Влад протянул сторожу смятую пятирублевку.

Старик глянул на него чуть ли не с ужасом.

— Да ты чего, парень? — воскликнул он, сразу перейдя на «ты». — Пять рублей!…Да за что ж такие деньжищи-то! Или ты этот… как его… Рок… Рок… Рокфиллер, что ли?

Влад даже смутился: действительно, он как-то подзабыл, что он не в Москве. Пять рублей в Краснооктябрьске, видать, немалые деньги, на которые можно смело жить целую неделю…

— Ну хорошо, — сказал он. — Дам три рубля, чтобы не пугать вас, Макар Петрович… Только пропустите меня в подвал! Очень надо! По-человечески вас прошу…

Он убрал пятерку в карман и вынул трешку. Старик выразительно скользнул по ней взглядом.

— Мне и рубля бы хватило, — сказал, — да вот старухе моей лекарства нужны! Давай…

Сторож с оглядкой взял денежку и быстренько убрал ее в карман.

— Так я пойду? — воскликнул Влад.

— Нет, погоди… Не могу я вас сейчас пропустить, понимаете? Вас там, не дай Бог, пришибут чем-нибудь ненароком, или балка какая на вас упадет, а я потом отвечай! Видите вон, табличка висит?

И он показал Владу на плакат при входе на площадку: «Посторонним вход запрещен! Опасно для жизни». Влад недоуменно уставился на сторожа, но тот строго заметил:

— Ты, мил человек, вечером приходи. А еще лучше — к ночи, когда совсем стемнеет! Я-то сутки здесь дежурю, меня только завтра в восемь утра менять будут.

— К ночи? — опешил Влад. — Так что я там увижу, в подвале-то ночью!

— Увидишь, милок! — улыбнулся старик. — Дам тебе свой фонарь — настоящий, армейский, не то, что нынешние, которые и так ни черта не светят, а еще и через полчаса гаснут… С этим фонарем все-все разглядишь! Каждый камешек увидишь. Возьмешь фонарь, ломик и ступай себе! Здесь ночью ни одной живой души не будет, вот и ковыряйся в своем подвале хоть всю ночь напролет.

Влад вернулся во дворик ближе к полуночи, когда действительно было совсем темно. Правда, ночное небо, как и днем, оставалось почти безоблачным, а потому ярко светила луна.

Он прошел темной жутковатой аркой и вышел прямиком к забору и воротам. Массивной громадой перед ним возвышалось старое здание с разгромленным вторым этажом. Прямоугольные проемы окон смотрели во двор черными провалами, производя зловещее и даже жуткое впечатление.

Лунное сияние, плавно и мягко растекающееся по ночному небосводу вокруг серебристого диска, ничуть не проникало в этот угрюмый замкнутый двор, который оставался угрюм и мрачен, будто подземное царство теней.

И только над входом в сторожевой вагончик уютно горел ночной фонарь, хоть как-то рассеивая окружающий кромешный мрак. Подойдя к ступенькам, Влад постучал. В ответ из вагончика раз дался короткий выкрик:

— Открыто!..

Влад толкнул дверь и вошел. Внутри вагончика было тепло и уютно.

Сторож, одетый в старую, но чистую клетчатую рубаху, сидел за столом и выжидающе смотрел на дверь. Его седые волосы стояли торчком на круглой голове, морщинистое лицо при виде ночного гостя расплылось в доброй улыбке.

— Добрый вечер, — поздоровался Влад.

— Добрый, — отвечал старик, — только скорее уж ночь уже. Заходи, мил-человек, присаживайся. Тебя как величать-то?

— Влад…

— Присаживайся к столу, Влад…

Макар Петрович повернулся на стуле к маленькому холодильнику, открыл дверцу и выставил на стол банку маринованных огурцов, заранее открытую банку килек в томате, пару сырков «Дружба» и батон свежего белого хлеба. Влад мгновенно понял, что именно за всем этим последует, и сразу же запротестовал:

— Макар Петрович… спасибо, конечно, только не за этим ведь я здесь. Мне надо скорее в подвал попасть. Вы, помнится, хороший фонарь мне обещали!

— Да ты погоди, погоди, мил человек! — горячо воскликнул сторож, доставая початую «Столичную» и два маленьких граненых стакана. — Ты садись лучше — поснедаем немного! Ты меня уважил, а теперь я тебя уважу! И не думай — я тут напиваться не собираюсь, я ведь на работе! Да и тебе пить много не следует, дело у тебя непростое. А это так — для сугреву! По сто грамм, и все, как на фронте у нас бывало… садись, садись, столбом-то не стой! У меня здесь чисто.

Влад присел к столу. Вообще-то подкрепиться перед копанием в подвале действительно не мешало, ибо обедал он давно, и пищу принимал в очень незатейливой харчевне — из тех, которые у них в студенческой среде характеризовали точным понятием «рыгаловка». А потому непритязательное угощение хлебосольного сторожа было отнюдь не лишним. Разве что водка… вряд ли она была уместна здесь и сейчас.

Но старик шустренько плеснул ему и себе в стаканчики действительно граммов по сто — и не более. Похоже, рука у него на такие действия была набита.

— Ну какой тут сугрев, Макар Петрович! — сказал Влад неодобрительно. — Смотрите, и так на улице по ночам аж двадцать три градуса! Впору квас холодный пить, а не водку.

— Да-а, — протянул старик, закупоривая бутылку и убирая ее. — Зной стоит таков, какого отродясь не упомню. А про Москву-то слыхал? Сообщают, там улицы гарью и дымом заволакивает, совсем дышать стало нечем! По всей области торфяники горят… А дождей-то нет как нет! Ну да ладно, Москва-матушка и не такие беды видала! И нынешнее лето переживет. Для сугрева не пойдет, тогда, стало быть для храбрости! Она тебе, милок, понадобится… Ну, будем здоровы!

Сторож и студент дружески чокнулись и выпили. Влад с удовольствием ощутил, как по телу начало растекаться приятное тепло.

— А что, — спросил Влад, с хрустом откусывая маринованный огурец, — у вас тут есть, кого можно ипугаться? Храбрость мне тут зачем? Я уже мальчик большой, темноты вроде как не боюсь.

— Не боишься? — одобрительно заметил старик, — Это хорошо! Вот только прежде, чем ты в энтот подвал-то полезешь свои там письма или еще чего искать, я тебе, милок, кое-что поведать должен!

— А! — усмехнулся Влад, у которого слегка повеселело на душе, — нечто вроде инструктажа…

— Как хошь, понимай, — отозвался сторож. — Но, как я понимаю, знать это тебе надо.

Он внимательно посмотрел на парня, тщательно при этом пережевывая закуску.

— И что же я должен знать?

— Место здесь нехорошее, парень… Прямо скажем, дурное место!

— Макар Петрович! — укоризненно заметил Влад. — Ну что вы… неужто попугать меня решили? Сейчас я услышу какую-нибудь страшилку, да? Знаете, лучше не надо, а то я удивлюсь, как это вы, человек бывалый и опытный, войну прошедший, и вдруг во всякие байки старушечьи верите…

— Ты, милок, к моим словам относиться волен как хочешь, — ответил Макар Петрович. — Считаешь байки — ну, пусть будут байки! Однако предупредить тебя я должен, чтобы, как ты сам давеча сказал, совесть была чиста! Так-то…

— Ну хорошо, — снисходительно отозвался Влад, — рассказывайте! Чем же так нехорошо это вполне заурядное место?

— Ну как сказать, — заметил старик. — Вообще дом этот, точнее, эта вот часть его, уже лет десять как пустует. Не чудно ли? Дом добротный, стены прочные. И столько времени стоял бесхозный…

— Ну, это неудивительно. Мало ли в городах наших бесхозных домов стоит, — ответил Влад. — Бесхозяйственность отдельных руководителей, отсутствие средств… Причин много.

— Не-е-т, тут дело в другом! — решительно возразил сторож. — Совсем в другом…

— И в чем же? — хмыкнул Влад.

— А в том, что все это время люди добрые это место стороной обходили. Трудно сказать, почему. Неуютно здесь, как-то стремно, в общем — нехорошо! Вот лето на дворе, жара стоит несусветная, а как во двор этот зайдешь — так холод прямо до костей пробирает! Откуда?.. Сам-то вот приходил сюда — не замечал?

— Да нет вроде, — ответил Влад, — а может, просто не обратил внимания.

— Может, и не обратил… Но это мелочи. А вообще тут частенько всякие заморочки случались за прошедшие десять лет…

— Это какие же? — спросил Влад.

— Да не буду говорить, все равно не поверишь, скажешь — спятил Макар на старости лет!

— Ну все-таки? Вы меня заинтриговали!

— Ну, например… — старик несколько смутился, — бывало так, что человек во дворик-то заходил, а потом возвращался из него, глядь — а уже два или три часа прошло! А он и был-то здесь ну от силы минут десять — пятнадцать. Как такое объяснить?

— Как объяснить? — улыбнулся Влад. — А вот как: поддал мужик изрядно, забрел во дворик, да и соснул в кустиках часика два-три… Проспался, вышел на улицу и думает: мать честная, я же минут десять дремал-то! Ан, глядишь, три часа прошло! Вот вам самое простое объяснение.

— Что ж, сюда только пьяные заходят, что ли? — спросил сторож.

— Преимущественно, — улыбнулся студент. — Тихо, спокойно… Можно проспаться без помех.

— Ну хорошо… Но подобное случалось не только с мужиками! Вот с сотрудницей нашего магазина была похожая история. Она вообще не пьет.

— Да? А у нее часы с собою точно были? Или у нее обостренное чувство времени?

— Вот этого я не знаю…

— Ну вот видите, Макар Петрович. Все эти случаи — скажем так, сомнительны. Кто-то куда-то вошел, кто-то откуда-то вышел! Простите, но все это вздор, чушь и выдумки! Существуют законы физики. Они действуют всегда и везде, и бывает полезно их знать, вот и все. Физика — она все объяснит.

— Да ты погоди, погоди, Влад! Я ведь тебя не запугиваю, а только предупредить хочу: место, куда ты залезть рвешься, — оно нехорошее! От него надо бы — подальше…

— Да ладно… место как место, ничем не примечательное, — отозвался Влад, с аппетитом доедая свой бутерброд с килькой.

— А вот с моим напарником тут знаешь, какой случай был? — таинственным голосом сказал старик. — Он чуть не спятил со страху, увольняться хотел! Насилу отговорили…

— И что же так напугало вашего напарника? — спросил Влад.

— Совершает он, значит, плановый обход вверенной территории. Сначала снаружи дом обходит, а потом надо и вовнутрь зайти. Время — к полуночи: ну вот, как сейчас. Зашел Андреич, стало быть, в дом. Идет по первому этажу, фонариком светит… А было это вот в июне месяце, еще никаких работ здесь и не велось. Забор только поставили и нас с Андреичем за огороженным участком надзирать обязали. И вдруг слышит Андреич: в подвале, прямо у него под ногами, вроде как голоса слышатся! Удивился он, прислушался — будто бы женщина говорит, а ей детский голос отвечает. «Что за напасть! — думает напарник. — Откуда такое?» И впрямь — ну ладно там, пьянь подзаборная забралась переночевать, такое еще понять можно, но чтобы женщина с ребенком! Им-то что в заброшенном доме делать, да еще среди ночи? Стоит он, значит, как вкопанный, прислушивается, а голоса-то все громче. Будто бы женщина и мальчик не то спорят, не то ругаются, а слов Андреич не разберет! Решил он, стало быть, в подвал этот спуститься, да посмотреть — что к чему. Спускается по лестнице-то, а там — темнотища, хоть глаз выколи! И голоса оттуда доносятся! Тут Андреич-то и подумал: что за дела? Ну ладно, кто-то в подвал забрался, так людям-то какой-никакой свет там нужен! Неужто в такой кромешной тьме сидят? Он и крикнул в темноту: «Кто это здесь балует? А ну-ка выходи!..» В ответ — ни звука. Подождал Андреич немного и опять спрашивает: «Есть тут кто-нибудь живой? Отзовись!..» И — опять молчание. Ну, думает Андреич, затаились заразы! Сейчас я их на свет божий выведу… Пошел он дальше, фонариком туда-сюда светит. Идет, значит, по подвалу-то… И вдруг — снова голоса, только вроде как вдалеке, а потом — рядом будто, в полной тьме вдруг как закричит: «Тетя, тетя!..Не трогай! Не надо ножика, тетя!..» И голос как мальчишеский — ну чисто мальчик-подросток кричит! Эти вот слова Андреич четко разобрал, и на всю оставшуюся свою жизнь запомнил! Как рванет Андреич оттуда! Да из подвала наверх, да с первого этажа на улицу! До вагончика в три прыжка добежал, вовнутрь — прыг, и дверь на замок!..Так и сидел до конца смены, носа наружу не казал! Пришел я к восьми утра его менять, а он — бледный, как простыня, а у самого зуб на зуб не попадает.

Я его спрашиваю: «Андреич, ты чего?» Грешным делом подумал — неужто водяру глушил ночью? Такого за ним не водилось. А он только дрожит, как осиновый лист, и на все мои расспросы одно твердит: «Петрович, тут такое, знаешь ли… Сегодня же заявление напишу, и пропади оно все пропадом!» Таким напуганным я никогда его не видел!

Все это Андреич мне потом, спустя неделю, во время пересменка рассказал! А тогда я ничего и не понял. Тогда в обед сам начальник СМУ ко мне вдруг пожаловал! Пришел и говорит: «Слышь, Петрович, а ты в курсе, что напарник твой заявление подал на увольнение? И как я ни пытался выяснить у него, в чем дело, он так ничего и не сказал. Что тут у вас случилось-то?» А я-то что мог ему ответить? Сказал, что Андреича ночью вроде как напугал кто-то до полусмерти. Начальник говорит: «Вот дивлюсь я на вас, мужики: люди немолодые, опытные, фронтовики оба — а ведете себя как дети! Что значит «напугал»? Вы же на работе находитесь, между прочим, а сами форменный детский сад тут развели!

Ты поговори с ним, постарайся его переубедить — пусть заяву свою заберет и в сортир с нею сходит! У меня реконструкция на носу, начальство торопит, а мне еще придется сторожа другого искать… Поговори, Петрович, а то самому, глядишь, по две смены в сутки дежурить придется! Поговори, он тебя послушает. А я вам, так и быть, зарплату обоим подыму… Много не обещаю, конечно, но подыму!»

Уговорил я тогда Андреича! Остался он на службе… Но с тех пор в подвал энтот — ни ногой! «Пусть увольняют, пусть стреляют, а я туда — под автоматом не пойду!» Вот так вот, мил человек. Это сказал Андреич, который на Курской дуге воевал, и Прагу от немца освобождал! А здесь — в подвал спуститься боится! Как думаешь — с чего бы такое? Физика твоя сей казус тоже объяснит?

— Тут, Макар Петрович, вопрос уже не физики, а психологии, — заметил Влад назидательно. — И опять заметьте: ведь ничего определенного! Ну ходил по дому ваш напарник ночью, что-то там услышал! Мало ли каких странных звуков ночью-то в заброшенном доме можно услышать? Ветер в щелях воет, скрипнет старый пол, когда доски разбухают… Да птица какая-нибудь ночная залетит, кричать начнет! И вправду можно сильно испугаться! Тут что угодно почудится — и шаги чьи-то, и стоны, и крики предсмертные… А остальное довершит собственное воображение, особенно если…

Влад хотел было сказать, особенно если перед обходом хватить стаканягу доброй водки, однако в последнюю секунду остановился. Не хотелось ему обижать ни Макара Петровича, ни напарника его. Однако в том, что Андреич совершал свой обход будучи под водочными парами, он ничуть не сомневался.

«Мальчишки ночью в дом залезли, играли тут в войнушку или в пленных партизан, а Андреич этот появился некстати, да гонять их начал — вот они и пуганули старика! Много ли ему надо, да еще поддатому!.. — так подумал Влад. — Тоже мне, тайна! Ясно все как день! Прав был ваш начальник — детский сад тут развели! Впрочем, понять их можно — жизнь тяжкая была, молодость прошла на войне, потом одна только работа, а сейчас старые стали, никому и не нужны оказались — так чего тут со скуки, да с тоски не навыдумываешь! Бедные славные старики…»

— Ну…может, ты и прав, может, ты и прав, Влад, — будто сдаваясь, вымолвил сторож. — Сейчас-то все кругом дюже грамотные стали, все как на духу знают, все ведают! Но я тебя предупредил, чтоб ты знал, куда лезешь-то! А дальше дело твое, хозяйское, сынок! Я, конечно, инструкцию грубо нарушаю, что запускаю тебя туда… но пришелся ты мне по душе, Владик! Вижу, парень ты серьезный, и стало быть, за делом пришел, а не дурью маяться… Так что — в добрый час, только смотри, осторожнее там!

— А вы, Макар Петрович, вроде как фонарь мне обещали! — напомнил Влад с улыбкой.

— А как же! — вскинулся сторож. — Правильно обещал! Как же там без фонаря-то…

Он извлек из ящика с инструментом большой фонарь с прикрепленным кожаным ремнем, что позволял надеть его на себя и освещать дорогу, оставляя свободными руки. Лампочка фонаря была защищена толстым рифленым стеклом, которое не могло разбиться даже при падении носителя.

— Солидная штука, — уважительно заметил Влад. — Надеюсь, он там у меня не погаснет?

— Этот не погаснет даже при землетрясении, милок! Фонарик этот был со мной в Ашхабаде в сорок восьмом и ни разу не подвел! Так-то…

Влад надел ремень на себя.

— Возьми еще ломик и кувалдочку, — напутствовал старик. — Пол старый чем вскрывать будешь, пальцами, что ли? Ну вот, теперь хорошо… — он одобрительно оглядел подопечного. — И куртку рабочую надень!

Он снял с крючка на стене рабочую прочную куртку с логотипом организации и протянул ее Владу.

— Куртку-то зачем? там и так душно…

— В подвале, милок, будет не душно. Надевай куртку, меньше разговаривай!

Влад не стал возражать и надел куртку. Сторож вывел его на улицу и довел до самого крыльца.

Студент направил фонарь на просевший вход бывшего здесь когда-то фотоателье и нажал кнопку. Яркий сноп света мгновенно разорвал окружающую темноту, озарил вросшие в землю ступени, на которых стали сразу же видны каждая выщербинка, каждый сучок.

— Ух ты! — невольно восхитился Влад. — Здорово!

— А я тебе что говорил? — гордо отозвался Макар Петрович. — Ну, а теперь послушай… Как войдешь в дом-то, прямо перед тобой тамбур будет, а из него два хода: прямо и налево. Прямо не ходи, там раньше фотоателье и было, и комнат там несколько — заплутаешь! Сразу налево поворачивай: раньше там стенка была, и в подвал только из фотоателье можно было попасть. А потом стенку сломали, и теперь прямо из тамбура на спуск в подвал и выйдешь! Увидишь там дыру в полу и лестницу вниз. Только смотри ноги не поломай: лестница из ателье прямо-то вела, а из тамбура ведет как бы вбок! В общем, под ноги гляди. Ну, ступай себе с Богом…

Влад направил фонарь прямо в распахнутый дверной проем входа — мощный сноп света словно растворился в беспросветном мраке. При мысли о том, что ему надо войти в эту кромешную тьму, парню неожиданно сделалось не по себе.

— Макар Петрович… а вы-то сами туда не пойдете? — несмело спросил он.

— Нет, милок. У меня все по времени: ближайший обход в час ночи. И сначала территория, потом дом сверху вниз — второй этаж, потом первый, потом подвал. Вот так-то! А сейчас только без чет верти двенадцать! — старик взглянул на старенькие наручные часы. — Так что рановато мне еще…

— А вы в подвал-то этот ходили, или, как напарник, туда не спускаетесь? — спросил Влад, чувствуя, что решимость его куда-то быстро улетучивается вместе с его же скепсисом по поводу ночных страхов Андреича.

— Ходил, конечно! В каждый обход хожу, — отвечал сторож. — Так положено по инструкции.

— Ну, и… ничего там особенного или странного… не видели, не слышали?

— Не видел, милок, и не слышал — врать не буду, — добродушно отозвался Макар Петрович. — Подвал как подвал — темно и холодно. А вот в войну и после войны в подвале этом, говорят, беженцы жили! Семьями… Там комнатушки ихние так и остались. Кухня большая… Ну, шпана там двери-то потом повыломала, понятное дело. Так что гулять там можно туда-сюда сколько хочешь…

Он взглянул на Влада и вдруг спросил:

— Да ты, может, раздумал спускаться-то? Ну и слава Богу! Пошли назад в вагончик. Целее будешь…

— Нет, нет, я пойду! — поспешно возразил Влад. — Мне надо… к сожалению…

— Ну коли надо — так давай! А то подожди моего обхода — вместе и сходим.

— Нет, Макар Петрович, — жестко ответил Влад. — Чего ж я стану вас напрягать? Вы действуйте по своему плану, а я по своему. Да и времени у меня не так много.

Парню очень не хотелось обнаруживать перед сторожем свой страх, который охватывал его все больше и больше. Вот ведь пустяк — в подвал старого дома сходить! Эка невидаль. Только почему же вдруг стало так страшно, нехорошо как-то, и откуда такая напасть, вот ведь черт возьми?..

Он глубоко вздохнул и, направив свет фонаря прямо в черный проем входа, шагнул на крыльцо.

В лицо пахнуло затхлостью и пронизывающей сыростью. Влад посветил себе под ноги — на дощатом, местами продавленном полу валялся строительный мусор. Он вошел в помещение, когда-то бывшее прихожей. Прямо перед ним обозначился следующий дверной проем. Влад резко повернул вправо и при мощном свете фонаря увидел остатки некогда стоявшей здесь перегородки, отделявшей прихожую от подвальной лестницы. Теперь стенки не было, и в полу зиял огромный проем, в котором световой эллипс мгновенно выхватил несколько каменных ступеней, круто уходивших вниз.

«Выходит, раньше-то эта лестница вела в подвал прямо из какой-то комнаты фотоателье, — отметил мысленно наблюдательный студент. — Но если раньше в подвале кто-то жил, вряд ли эти люди ходили в свое жилище через комнаты фотографа! Выходит, лестница потайная? Или фотографы тоже имели в подвале свою комнатушку? Возможно…Но вход в подвал должен быть отдельным, и наверняка был. Наверное, сейчас он просто завален строительным мусором…»

Ступив на лестницу, Влад начал осторожно спускаться.

В полной тишине он прошел по ступенькам (лестница оказалась довольно длинной) и очутился наконец в самом низу. Приподняв фонарь, он посветил прямо перед собой. Взору его предстал длинный коридор, уводящий в непроницаемый мрак; по обе стороны коридора тянулись старые кирпичные стены, в которых зияли дверные проемы, ведущие в помещения, некогда бывшие жилыми комнатами.

Владу стало явно не по себе. Окружающее его полное безмолвие действовало на него пугающе и угнетающе. А еще у него вдруг начало постепенно и неотвратимо назревать ощущение, будто кроме него здесь, в этой зловещей и безмолвной темноте, притаился кто-то еще, кого он не видит и не знает…

«Чепуха и ересь, — подумал Влад, — здесь никого нет и не было уже много времени. Правду сказал Макар Петрович: подвал как подвал… Так куда мне надо идти? Ах, да — к той стене, которую Самсониха назвала крайней и находящейся возле дальней от улицы Коммуны стены. Выходит, вон там! Значит, туда мы и пойдем…»

Тишина вокруг него сделалась пронзительной, совершенно невыносимой.

Ему захотелось хоть как-то нарушить это неестественное безмолвие, и Влад при ходьбе подсознательно начал тяжело топать ногами. Пол под ним отзывался на его шаги жалобным скрипом.

Осторожно ступая по скрипучим доскам, Влад медленно продвигался вперед, пока не увидел, что свет фонаря уперся в шершавую каменную стену.

Выходит, он дошел до места? И где же эта крайняя комната?..А вот и она. Эта комната имеется только с одной стороны коридора, ибо наружная торцевая стена представляет собой не прямую линию в плане, а зигзаг с прямыми углами.

Вероятно, в этой крайней комнатушке было раньше нечто вроде кладовки…

Влад направил луч света в зияющий проем, где когда-то была дверь. В глубине комнаты виднелись покрытые вековой пылью доски пола. Круг света обозначил середину помещения — именно здесь, по словам ведуньи, следовало искать эту чертову коробку… Влад вошел в комнату. Из темноты навстречу ему метнулась большая рыжеватая крыса. Парень невольно содрогнулся от неожиданности и омерзения. Напуганный ярким светом фонаря и шагами человека, грызун бесшумной тенью прошмыгнул мимо ноги Влада и в ту же секунду исчез во мраке коридора, напоследок мелькнув своим голым длиннющим хвостом.

«Черт побери! — подумал Влад, чувствуя испарину на лбу. — До чего ведь жуткое место! Неудивительно, что этому Андреичу мерещилась тут всякая чертовщина! Скорее бы найти эту коробку и убраться подальше отсюда…»

Стараясь не думать ни о чем, кроме предмета своих поисков, Влад выбрал три доски, проходящих как раз по середине помещения. Положив фонарь в угол так, чтобы сноп света падал на место вскрытия, он вооружился ломиком и принялся отрывать первую доску.

Старое прочное дерево отозвалось на его попытки протяжным тоскливым скрипом. За десятки лет доски не только не прогнили, но, казалось, напротив — обрели прочность металла. Влад все глубже забивал ломик под доску, создавая рычаг, и наваливаясь на него всем своим весом, но дело шло крайне медленно. Пронзительный скрип разносился далеко по темному коридору, воздух в помещении наполнился старой едкой пылью, которая не давала дышать. Промаявшись минут сорок, Влад все же сумел отодрать от лаг, уложенных под полом, первую доску. Из дерева торчали толстые и длинные погнутые гвозди. Студент с отвращением отбросил снятую доску к стене комнаты. Она упала с оглушительным грохотом.

Влад взял фонарь и внимательно осмотрел вскрытую полосу. Под полом между толстыми лагами лежал старый, серый от пыли и мусора утеплитель. В свете фонаря было видно, что над ним в воздухе висит плотная пылевая завеса.

Влад пошарил ломиком среди уложенных лаг, надеясь наткнуться на коробку, но стальной ломик либо натыкался на дерево, либо бесшумно царапал утрамбованный земляной пол. Никаких следов металлического предмета здесь не было.

Тогда Влад принялся отдирать соседнюю доску. Теперь дело пошло быстрее, и Влад стал действовать помимо ломика еще и кувалдочкой. При этом, когда он забивал кувалдой ломик под дерево, звон поднимался такой, что парню казалось, будто звон этот не только заполняет подвал, но и разносится по всей улице Свободы… Когда Влад стучал, из другого конца подвала ему отвечало эхо. Наконец он оторвал еще две доски, обнажив широкую полосу утеплителя, но никаких признаков искомой коробки по-прежнему не обнаруживалось.

Почувствовав сильную усталость, он присел на сложенные у стены доски. Дышать было трудно, кровь ритмично ударяла в виски.

«Неужели придется вскрывать весь пол? — с отчаянием подумал он. — Или эта Самсониха что-то перепутала? Если так — то я рискую вообще ничего не найти!»

Он посидел немного на досках, с каждой минутой чувствуя, что вся эта затея не стоит и выеденного яйца. Нет здесь никакой коробки! И, скорее всего, никогда не было. В самом деле: если даже она здесь когда-то и была — откуда же Самсониха могла знать об этом? Или ей сказал тот, кто ее и спрятал? Влад только головой покачал в ответ собственным мыслям.

Ну до чего же он легковерен! непонятно, зачем это было нужно Самсонихе, но на сей раз эта так называемая ведунья его попросту надула! А может, это снова ее непонятные испытания? Ну, поковырялся он в старом подвале — впустую, естественно… и дальше что?

Влад поднял голову и… вздрогнул от удивления. В дверном проеме, выходящем в темный коридор, прямо перед ним стоял мальчик — подросток лет четырнадцати.

На нем был надет какой-то старый пиджак явно с чужого плеча, а на голове — мятая кепка.

«Ничего себе! — подумал студент, — что это, Макар Петрович еще и пацана сюда пустил? Интересно, с какой это стати? Уж не мне ли на помощь? Мы так не договаривались…»

— А ты чего здесь забыл, пионер? — крикнул он насмешливо, обращаясь к подростку.

Паренек не ответил и даже не шевельнулся. Он продолжал неподвижно и молча стоять в черном дверном проеме.

— Ты язык проглотил, что ли? — спросил Влад с неудовольствием. — Когда старшие спрашивают, надо…

И вдруг Влад осекся. Он внезапно обратил внимание на странную вещь. Фонарь лежал на полу и, будучи невыключенным, ярко освещал место вскрытия и противоположную стену. А мальчик находился в неосвещенном дверном проеме, абсолютно темном, но при этом Влад видел его очень хорошо — не только лицо, но и каждую складку на одежде. Кроме того, лицо, открытая шея и руки подростка поражали поистине мертвенной бледностью. А вглядевшись в странного гостя, Влад задрожал от ужаса: у паренька не было глаз! На их месте зияли две черные дырки. И еще Влад заметил, что на шее у подростка хорошо заметен черный поперечный надрез, как будто след от ножа, причем надрез — открытый, а не затянувшийся…

И тогда в одну какую-то секунду Влад внезапно со всей ясностью осознал — перед ним вовсе не человек!

Ужас, охвативший Влада во мгновение ока, сковал ему руки и ноги, стальной хваткой стиснул горло так, что он был не в состоянии ни шевельнуться, ни вздохнуть. Одновременно в комнате сделалось невероятно холодно, и это был не тот холод, от которого мерзнут зимой; это было нечто цепенящее, пронизывающее, вползающее во внутрь тела, сердца, головы… От старых и бывалых людей Влад раньше не раз слышал, будто бы при встрече с потусторонним надо читать какие-то молитвы; но так как он полагал все это не более, чем суевериями, то никогда и не вдумывался в подобные рекомендации, а уж молитв вообще никаких не знал. И сейчас в голову ему ничего не лезло — мозг его был как отключенный.

Наконец Влад вздумал взять фонарь и направить сноп яркого света на возникший перед ним фантом. Но едва он протянул руку к фонарю(не преминув однако заметить, что рука его была тяжелой, будто налита свинцом!) и отвел на секунду взор от фигуры подростка, как пугающий пришелец в то же мгновение исчез.

Когда же студент сообразил, откуда у него явилось ощущение, что в этом чертовом подвале он не один, его охватил такой леденящий душу страх, что он едва не лишился рассудка. Схватив фонарь, ломик и кувалду, Влад, не помня себя, выскочил из помещения в коридор и пустился бежать со всех ног к лестнице, ведущей наверх. Но едва он достиг нижних ступенек лестницы, как снова увидел жуткого мальчика! На сей раз его словно бы светящаяся изнутри фигура маячила в конце прохода, прямо у капитальной стены, делящей помещение подвала на две части.

При виде его Влад остановился как вкопанный — у него отнялись ноги! Как ни пытался он сделать шаг на лестницу — ноги не слушались, они словно вросли в пол… Влад направил на фантом совершенно безумный взгляд, и вдруг заметил, что призрачный подросток сделал рукой некий жест, как будто звал его за собой!

В ту же секунду Влад с потрясающей ясностью осознал, что фантом маячит именно у той стены, которая являлась дальней от улицы Коммуны. Именно там следовало вести поиски, а он каким-то непостижимым образом принялся ломать пол на противоположной стороне! Как же он мог перепутать? Ведь Самсониха сказала предельно ясно — стена дома, наиболее удаленная от улицы Коммуны… А он, спустившись в подвал, пошел совсем не туда, направившись в самый дальний конец подвального коридора. Как завороженный, Влад миновал лестницу и шагнул туда, где находился мальчик. Между тем тот внезапно сместился в сторону ближайшей комнаты и пропал в ней — будто облако белесого тумана плавно втянулось в проем. Влад почувствовал, как ноги сами несут его! От свинцовой тяжести в коленях и ступнях не осталось и следа. В несколько секунд он достиг крайней комнаты и заглянул в нее, с трепетом ожидая узреть там страшного гостя. Но комната была пуста…

Тем не менее Влад ощущал непоколебимую уверенность, что искомая коробка находится именно здесь, в этой комнате. Казалось невероятным, что он не понял этого сразу, когда спустился сюда, почему вообще поперся в противоположную сторону…

С новым приливом сил Влад принялся за поиски. Ему оказалось достаточно выдернуть из пола две доски, чтобы заметить тусклый блеск металла среди покрытого серой пылью утеплителя. Еще немного усилий, и он с помощью ломика извлек наружу плоскую металлическую коробку, заделанную в плотный утрамбованный грунт. Взяв ее в охапку, Влад подхватил инструмент и поспешно направился к выходу из подвала: он торопился как можно скорее покинуть это страшное место.

Выйдя наверх, Влад вздохнул с огромным облегчением. До последней секунды ему казалось, что его вот-вот схватят чьи-то невидимые цепкие руки. Но здесь, на улице, было удивительно хорошо и тихо. Удушающий зной уступил место приятной ночной прохладе. Приветливо сиял в ночном сумраке желтый фонарь над входной дверью сторожевого вагончика.

Пошатываясь на ослабевших ногах, Влад направился прямиком к обители сторожа. Макар Петрович оказался однако на улице, но увидев, что его подопечный пытается войти в бытовку, тотчас вернулся к воротам. В сторожевой вагончик они вошли бок о бок.

— Ну что? — спросил старик. — Нашел-таки свой архив?

— Нашел наверное, — отозвался Влад не слишком радостно.

— Ты гляди-ка! — искренне удивился сторож. — Я, признаться, и не думал, что такое вообще возможно: столько лет пролежала коробочка! Ну поздравляю… присядь, отдохни, парень! Что-то ты вроде как и не шибко рад.

— А чего мне радоваться? — сказал Влад. — Мне никакого проку с бумаг этих нет, это все для бабушки…

Владу приходилось придерживаться своей же версии, выдуманной им сходу.

— Ну как же! Порадуешь старушку-то, разве плохо? Много ли радостей у нее осталось! Только ты уж совсем бледный какой-то, будто с того света вернулся! Будто кто тебя там напугал до полусмерти! Или случилось чего?

Влад пристально и задумчиво взглянул на старика.

— Да ладно, Макар Петрович! Что там может случиться…

В бытовке повисла пауза, но затем Влад прервал установившееся молчание.

Он как-то отчужденно посмотрел на сторожа и вдруг неожиданно спросил:

— Макар Петрович… а у тебя водка еще есть?

— Водка-то? — старик явно опешил. — Как же ей не быть… есть родимая! Да ты вроде говорил, что не пьешь?

— Обычно не пью. А сейчас вот хочу.

Старик покачал головой, однако с готовностью полез в холодильник, вынул початую «Столичную» и налил парню полный граненый стаканчик. Влад выпил единым духом все до последней капли.

— Спасибо… Макар Петрович! — поплывшим голосом сказал он. — Ну… пойду я!

— Постой… вот хоть огурчиком закуси! — заботливо отозвался сторож. — Не рукавом же занюхивать…

Он поставил на стол банку с маринованными огурцами, и Влад с удовольствием закусил захрустевшим огурчиком. Затем подхватил найденную в подвале коробку, еще раз поблагодарил сторожа и покинул гостеприимный вагончик.

Макар Петрович вышел его проводить. Поглядев, как парень не очень уверенно пересекает полутемный внутренний двор, старик удрученно покачал головой и тихо произнес:

— Ну и дела…

До гостиницы было не слишком далеко, транспорт давно не ходил, и Влад пошел пешком. Ночь стояла теплая и душная, и прогулка пришлась Владу весьма кстати. Когда он шел по безлюдной улице Свободы, с удовольствием вдыхая бодрящий ночной воздух, ему постепенно сделалось легче на душе. Теперь этот жуткий подвал с его загадочным призрачным обитателем казался ему чем-то далеким и нереальным, однако где-то в глубине подсознания таилось ощущение, будто он действительно побывал на том свете…

В гостиницу добрался во втором часу ночи. Даже пускать его не хотели; хорошо хоть, за время ночной прогулки запах спиртного напрочь выветрился, а не то пришлось бы Владу возвращаться обратно, да проситься у Макара Петровича на ночлег в его вагончике. Но все закончилось нормально, и в конце концов к двум часам Влад очутился в своем уютном одноместном номере на третьем этаже.

Только теперь он почувствовал, насколько же он устал. Да и страху натерпелся изрядно! Однако главная цель была-таки достигнута — он нашел эту злосчастную коробку, в которой, по словам ведуньи, было заключено главное зло.

Теперь, следуя ее указаниям, Владу предстояло отнести эту коробку на кладбище, извлечь из нее эти таинственные бумаги и сжечь их на могиле некой женщины по имени Августа. Да… еще при этом надо читать молитву с каким-то мудреным названием… вот, вспомнил: «Да воскреснет Бог!..» Чуть не позабыл… странное название, однако, совершенно нелогичное. Бог — это высшее существо, которое по определению бессмертно, а потому умереть Бог не может, соответственно — не может он и воскреснуть! Он вечен… Так, по крайней мере, подсказывает элементарная логика. Однако Влада с детства учили, что церковные доктрины и всякие там религиозные постулаты с логикой как раз и не дружат! видимо, совершенно правильно учили.

Ну, да ладно. Не его дело в этом копаться. Его дело — выполнить все указания Самсонихи. Надо отправляться на кладбище, разложить на старой могиле костер, сжечь там эти рукописи… или что там за бумаги в коробке? Вот ведь напасть! Похоже, ведунья понуждает его исполнить какой-то старый магический ритуал… Вот уж никогда не думал, что он, студент престижного вуза, представитель передовой советской молодежи, станет заниматься подобными вещами! Однако — что поделаешь! Он сам взялся за это дело… Сам выразил готовность сделать все, что велит ведунья. Вроде только так можно спасти Галю, ее мать… да и себя самого! Так ведь прямо и сказала Самсониха! Ему тоже грозит смертельная опасность — и от кого! От обожаемой им женщины! Конечно, он может не верить во весь этот вздор, но исходящую от Гали опасность он действительно ощущал на себе не раз. Всей кожей ощущал! И других вариантов спасения как своей возлюбленной, так и самого себя, кроме предложенного Самсонихой, у него просто нет. Поможет — не поможет, это уже другой вопрос.

Донимаемый всеми этими невеселыми мыслями, Влад разделся и встал под душ. Теплая вода быстро успокоила его, смыла не только пыль и пот, но и как будто унесла прочь все тревоги и темные сомнения. Он долго стоял, склонив голову, под струями воды и смотрел, как прозрачные струйки, извилисто скользя по его голому телу, спадают на дно ванны и, закручиваясь водоворотом, исчезают в горловине слива. Вода умиротворяла, расслабляла, завораживала…

И тут он внезапно нашел очень простое объяснение необычному и зловещему случаю в подвале. Вернее, оно как-то само собой пришло ему в голову. Дом-то ведь старый, не то, что довоенный — дореволюционный еще! Где располагаются инженерные коммуникации? В подвале, естественно… Хоть он никаких труб там не увидел, они, несомненно, там имеются. Трубы очень старые, ремонта не знали много лет, а потому имеют микротрещины и, как следствие, всякого рода утечки. Эти ядовитые испарения воздействуют на органы чувств человека, вошедшего в подвал — отсюда у него возникают как слуховые, так и зрительные галлюцинации. Как всегда и бывает в подобных случаях — все довольно просто! Сочетание нескольких вполне обычных факторов дает отнюдь не обычный эффект.

Правда, объяснение имело слабое место. Уж очень разумно вел себя фантом — и сейчас у Влада все холодело внутри, когда он вспоминал его пронзительный взгляд, полный неизбывного отчаяния и недетской боли! Да и, если честно, стоило признать — ведь именно призрачный мальчик указал ему место, где надо было искать эту зловещую и загадочную коробку! Неужели такие яркие впечатления, пережитые Владом, основаны на одной только галлюцинации, вызванной несвежим и слегка подпорченным подвальным воздухом?! Возможно ли, чтобы все объяснялось так легко? Трудно все же было представить, чтобы у него до такой степени разыгралось воображение.

После душа Влад почувствовал намного лучше. Исчезла без следа усталость, тело сделалось чистым и легким. Он с удивлением заметил, что и спать ему вроде не слишком хочется, хотя стрелки часов подбирались к трем. Вместо усталости его донимало теперь любопытство — что же такое заключено в этой металлической коробке, что это за бумаги, которые ведунья назвала злом? В них содержится какая-то роковая тайна? И почему Самсониха строго запретила в эти бумаги заглядывать?

Влад с удовольствием опустился в мягкое удобное кресло и призадумался, внимательно разглядывая коробку, лежавшую на столе под висящим на стене большим зеркалом. Коробка притягивала его к себе как магнитом. В самом деле, столько из-за этой коробки мытарств — и что же? Он должен сжечь ее содержимое, даже не ознакомившись с ним? только потому, что так велела местная ведьма? И это правильно? Это логично?

Влад заметил, что поведение Самсонихи безупречно логичным назвать нельзя. С одной стороны, она вынудила его выпытать у Галиной матери ее сокровенную историю, и это было очень непросто! А с другой — запрещает ему заглянуть в бумаги, которые он раздобыл с такими трудами… Не странно ли? Почему так? Кажется, она сказала, что если он ее запрет нарушит, то погубит и Галю, и мамашу ее, и самого себя… Господи, ну что за вздор?

Как могут погубить Галю, ее мать и его самого какие-то старые бумаги, пролежавшие в подвале несколько десятков лет? Что в них может быть такого губительного? Пусть даже они содержат какую-то информацию — ну и что? Кому эта информация может причинить вред спустя столько времени?

«В них содержится главное зло…» Вот ведь чушь собачья! Это надо же придумать такое…

Влад заметил также, что при общении с Самсонихой он словно попадал в некую сферу ее влияния, и ее слова, ее поступки казались ему воплощением разумности и правды. Но вдали от нее в его голове тотчас просыпался критический подход к ее словам и запретам, и тогда она представлялась ему вполне обычной шарлатанкой — ну разве что несколько более способной, чем прочие.

Ему даже хотелось сделать что-нибудь наперекор этой здоровенной тетке, возомнившей себя не то святой, не то дохристианским божеством… Как она заорала на него: «Не смей меня перебивать! Никогда не смей…» Кто ей дал право так разговаривать с ним? И вообще — кто она такая?

И еще: чтобы эти бумаги сжечь, он должен открыть коробку и вытащить их на свет Божий. И при этом — даже не взглянуть на них? Глаза зажмурить, что ли?

В общем, Самсониха, похоже, сама не знает, чего хочет. Или наоборот, знает слишком хорошо. А вдруг в этой коробке есть нечто такое, что каким-то образом касается самой ведуньи? И она очень не хочет, чтобы это всплыло наружу? Какая-нибудь горькая правда, совсем не похожая на лубочную сказочку про явление молодой девушке Евгении Ангела небесного? Не отсюда ли растут ноги у ее запрета?..

В конце концов, какая разница — ознакомится он с этими бумагами или нет? Все равно ведь он должен их уничтожить.

Не в силах больше бороться с искушением, Влад сорвался с кресла и пересел к столу, на котором лежала вожделенная коробка. Поколебался еще с минуту, вертя ее в руках и внимательно осматривая со всех сторон. Включил настольную лампу…

«Ну что ты колеблешься! Все равно тебе придется ее вскрывать! Если не здесь — так на кладбище! Разве есть разница?..»

Разницы, похоже, не было. Влад сидел перед зеркалом и видел свое отражение прямо в упор — видел самого себя с коробкой в руках. Пальцы его слегка дрожали. Кругом царила замогильная тишина, и ее не нарушал ни один звук…

«Будь, что будет, но я ее открою! — решил он наконец. — Действительно, все равно ее придется открывать! И лучше здесь, а не на кладбище…»

Он принялся с помощью ножа отрезать окаменевшие лоскуты какой-то прочной ленты, охватывающей металлический корпус. Справившись кое-как с ней, начал вскрывать крышку тем же ножом, будто консервную банку. Наконец после долгой возни крышка с громким металлическим щелчком открылась.

Влад положил открытую коробку перед собой. Внутри лежал плоский, подогнанный по форме контейнера, сверток, завернутый в пожелтевшую ветхую газету, покрытую слоем серой пыли.

— И что? — заметил Влад самому себе вслух. — Здесь и заключено главное зло? Именно это я должен сжечь на местном кладбище такого милого и тихого провинциального города?

Он незаметно для самого себя начал юморить, потому что внезапно ощутил в душе растущую тревогу. Так бывает у человека, совершающего нечто заведомо запретное.

«Ерунда, — подумал Влад, — это всего лишь нервы… Сверток все равно придется развернуть и посмотреть — что же в нем находится! Хоть одним глазком…»

Стараясь меньше пылить, он осторожно развернул газету и сбросил ее со стола на пол. Из свертка Влад извлек плотно сложенные тонкие листы бумаги, исписанные мелким, четким и аккуратным почерком. Их было много, они были тщательно подогнаны друг к другу и спрессованы.

«Интересно, — подумал Влад. — Кто-то вел какие-то записи, потом запечатал их в коробку и спрятал в подполье… Но вопрос — зачем? А главное — почему мне нельзя их прочитать? Какую опасность могут в себе нести эти старые, никому не нужные бумажки? Или они содержат чью-то тайну? Уж не тайна ли здесь нашей Самсонихи? Иначе с чего бы она стала меня предостерегать от их чтения? Возьми, мол, и сожги! Не глядя, не читая… Ну уж — дудки! Я не стану сжигать незнамо что. Вдруг эти бумажки содержат что-то очень важное?..А ну-ка посмотрим…»

Он положил перед собой первый листок. На нем имелся заголовок, гласивший: «Записки мастера-фотографа. 1941–1961 годы. Город Краснооктябрьск.» А дальше шли записи, разделенные по главкам, и каждая из них предварялась определенной датой. Это было нечто вроде дневника, только содержавшего не все календарные даты подряд, а видимо, лишь такие, с которыми были связаны какие-то примечательные для автора события.

«Ишь ты! — подумал Влад. — Записки… Сейчас вообще модно писать мемуары или там разного рода воспоминания. Интересно, о чем может поведать миру скромный мастер-фотограф?»

Владу была хорошо известно, что мемуары и воспоминания нынче пишут многие: писатели и артисты, театральные деятели и художники, военачальники и известные спортсмены. Но тут перед ним были воспоминания скромного обывателя, городского фотографа. О непритязательности автора свидетельствовало и будничное название — «Записки…»

Влад быстро пробежал глазами первые несколько листков, не особо вникая в суть прочитанного. Автор сообщал кое-какие подробности о городской жизни Краснооктябрьска предвоенных месяцев, плавно переходя к событиям первого года войны. Автор хорошо владел языком, явно умел излагать свои мысли и впечатления. Однако в самом изложении Влад не заметил ничего примечательного, никаких значимых событий, ничего достойного внимания потомков. Такие записи могли представлять интерес разве что для сотрудников местного краеведческого музея, собиравших материалы для экспозиции на тему «Наш родной город в годы войны. Свидетельства очевидцев.» Совершенно нейтральные дневниковые записи городского обывателя, живущего сугубо своими личными, волнующими лишь его самого заботами. Ну, и где тут место так называемому «главному злу»?..

Влад коротко зевнул и хотел уже засунуть сложенные листки обратно в коробку, как вдруг взгляд его случайно выхватил из убористого текста написанное женское имя — Августа… Он сразу же насторожился: вот оно, это имя, принадлежавшее некой женщине, на могиле которой он должен совершить аутодафе над этими бумагами! Так велела Самсониха. И еще она сказала, что эта Августа каким-то образом влияет на Галю… вроде как даже власть над ней имеет!

Чушь несусветная, разумеется. Эта женщина давно умерла! Есть ее могила на городском кладбище. Как же может быть, чтобы…

Продолжая рассуждать, Влад машинально перелистнул еще с десяток исписанных страниц и вдруг наткнулся на фотографии. Мастер-фотограф не просто написал свои воспоминания о жизни в Краснооктябрьске в военные годы — он еще снабдил их своими фотоиллюстрациями!

Влад с интересом разложил на столе несколько стареньких, тронутых желтизной фотографий. А фотограф и вправду был мастером своего дела! Похоже, это были фото людей, посещавших фотоателье во время войны. Чем-то они приглянулись мастеру, и он их оставил для потомков. И — не просто оставил: спрятал! Что в этих людях примечательного? А может быть, фотограф считал их фотопортреты просто наиболее удачными своими работами? Их было немного, этих фотографий — с десяток, не больше. Влад неторопливо принялся их перебирать, все еще надеясь увидеть нечто пусть не необычное, но хотя бы стоящее хоть какого-то внимания. Подросток лет 12-ти… Девочка лет 7-ми… А вот — бравый офицер в форме 41–42 годов, без погон еще, два кубаря в петлицах… Взгляд суровый, решительный, брови вразлет, квадратный подбородок… Наверняка фронтовик! Красавец военный…

А вот женщина во весь рост почти… Влад присмотрелся к фото внимательнее: Молодая, лет тридцати, высокая, статная… Великолепные руки — длиннопалые, породистые, красивые… Весьма впечатляющее лицо — чуть удлиненное, с большими темными глазами, и взгляд такой чарующий! а на губах чуть заметная улыбка. Длинные, темные волосы, тяжелыми полукольцами падающие на плечи. Неужели во время войны, в голод и холод, возможно было встретить такую роскошную женщину? Великолепный фотопортрет! Прямо шедевр… Интересно, кто это? Может быть, именно это и есть та самая Августа?..Странно, но глаза женщины на старой фотографии неожиданно показались Владу знакомыми! Это было совершенно невероятно…

Он продолжал разглядывать фото — оказалось, что оно содержит в себе нечто такое, чего Влад сразу и не заметил. А когда разглядел — невольно содрогнулся от ужаса! И ему почудилось даже, что он ощущает, как волосы на голове его поднимаются дыбом…

Город Краснооктябрьск, апрель, 1942 год.

Тимка слез с поезда на товарной станции и сразу же пошел за немногочисленной толпой приезжих по узкой, раскисшей от дождей тропке, ведущей в город. За время своих скитаний он уже успел усвоить, что следует всегда придерживаться людского потока, ибо он непременно приведет туда, где можно раздобыть хоть какую-то еду. Когда группа худых и оборванных людей, к которым он прибился, обогнула дышащий белым паром паровоз, Тимка понял, что и на этот раз не ошибся: еще издали он увидел здание старинной церкви, окруженное низенькими жилыми домами, а возле церкви — обширное пространство, обнесенное потемневшим от дождя деревянным забором. Даже отсюда было видно, что там стоят столы и шевелятся крошечные людские фигурки… Несомненно, это был рынок! Это было место, где наверняка удастся чем-нибудь поживиться.

Тропа вела прямиком к церкви через поле. Наверное, летом здесь было жарко и хорошо — особенно, когда светило и грело яркое солнце. Но сейчас солнышка не было — по небу, гонимые ветрами, мчались мрачные клочковатые тучи, в любую минуту готовые пролиться холодным ледяным дождем. Идти по тропе также стоило Тимке немалых усилий: его ноги, ослабевшие от постоянного недоедания, расползались в стороны на тропе, политой жидкой грязью, а пронизывающий ветер нещадно трепал его ветхий зипун, словно намеревался его сорвать и унести. К тому же Тимке приходилось еще всеми силами удерживать рукой старый картуз, нахлобученный на его русоволосую голову, ибо порывы ветра то и дело свирепо дергали его, норовя умчать в чисто поле, а Тимка слишком хорошо знал, что гоняться по мокрому от талого снега полю за картузом, у него, голодного и замерзшего, сил точно не будет…

Но вот наконец и городская окраина. Вот синий забор, за которым виден рынок, а дальше — вычурное здание церкви. Купола, когда-то бывшие золочеными, не чищены уже много-много лет, имеют какой-то ржавый оттенок, и над высокими крестами, воздетыми в грязно-серое поднебесье, с карканьем вьется воронье.

Добравшись до распахнутых и перекошенных ворот, Тимка попал на толкучку. Здесь топтались, переминаясь с ноги на ногу, люди, чем-то похожие на тени. Кто-то сидел на дощатом ящике, разложив перед собой на тряпице какой-то скарб, кто-то подпирал стены дровяного сарая, расположенного тут же, кто-то расхаживал из стороны в сторону в надежде, что кто-нибудь подойдет. Здесь царил натуральный обмен. Можно было обменять краюху черствого хлеба на пару валенок(для будущей зимы товар поистине бесценный), или пачку махорки на пяток дешевых конфет для голодного ребенка, или пуховый платок на бутылочку молока для больного… Сюда приходили люди в поисках самого необходимого, приходили в призрачной надежде на то, что предлагаемый ими предмет обмена будет жизненно нужен кому-то другому, а у этого другого найдется именно то, что жизненно необходимо им… Потолкавшись среди меняющихся граждан, Тимка скоро понял, что ничего съедобного он здесь не найдет; а кроме того, чтобы что-то получить, надо и что-то предложить. А ему предлагать было нечего. Не зипун же! И не картуз… Они еще ему самому пригодятся. А так как на толкучке ловить было нечего, он перебрался за внутреннюю ограду, разделяющую территорию рынка на две части. Там и был собственно рынок. Тимка пошел вдоль торговых рядов, тоскливым взором окидывая длинные дощатые столы, потемневшие от сырости. По всему было видно, что раньше здесь кипела торговля, и на этих самых столах можно было увидеть любой товар — и молоко, и мясо, и колбасы, и россыпи овощей… Столько всего вкусного! Раньше — это до войны. А сейчас всюду царил голод. И поэтому базарные столы были удручающе пусты, а торговцы, стоящие за ними, отделялись друг от друга расстоянием в восемь-десять метров. И предлагаемый ими товар был ужасающе скуден.

Пройдя один за другим несколько рядов, которые и торговыми-то назвать было нельзя, Тимка остановился наконец неподалеку от одного мужика, стоявшего за прилавком с грозным и неприступным видом, и пригляделся к нему. И было из-за чего: на столе перед торговцем лежали буханка хлеба, накрытая рушником, рядом с нею — баночка с желтым медом, а еще рядом — крынка, наполненная сметаной. Тимка, как завороженный, смотрел на эти невиданные яства — и откуда такое роскошество! Он почувствовал, как голод железной рукой сдавил и начал выворачивать его пустой желудок. Ну что делать? За ломоть хлеба с медом Тимка отдал бы сейчас все на свете, если бы только было, что отдать. А купить не на что… В его карманах давным-давно гулял ветер. Даже стянуть невозможно — для этого нужно, чтобы кругом толпился народ, а здесь везде пусто — люди ходят одиночками и редкими парами. Не подкрадешься даже, а если и подкрадешься, то потом и не убежишь. Если торговец не схватит, так он ведь закричит, и прохожие точно поймают, да бока наломают — такое с Тимкой уже не раз случалось. Может, лучше попросить? Мужик с виду хоть и хмурый, да вдруг добрым окажется? Мальчик несмело приблизился к неприветливому торговцу и робко обратился к нему:

— Дяденька… пожалуйста…

Но договорить он даже не успел, ибо мужик тотчас повернул к нему свою угрюмую физиономию и злобно зашипел:

— А ну пош-шел отсюда, засранец! Чтобы духу твоего здесь не было!

Тимка мгновенно отскочил назад, слегка припадая на ушибленную ногу, как подбитая птица. Ногу он ушиб при высадке с поезда, когда спрыгивал с подножки.

— Неужели вам не стыдно! — раздался вдруг сильный женский голос. — Мальчик голодный, видно, беспризорный, а вы его гоните, как собаку шелудивую! Неужто обеднеете, если дадите ему кусок хлеба!

Тимка несмело поднял голову: голос принадлежал женщине, расположившейся за этим же столом, только с другого краю. Она была одета в потертый полушубок с отложным овчинным воротником, а голову ее покрывал черный платок, окутывающий горло и заправленный на груди под воротник. Женщина была молода — не более тридцати трех-тридцати пяти лет. Ее бледное, чуть удлиненное лицо показалось Тимке невероятно правильным и красивым, как у доброй волшебницы из детской сказки.

— А вы, барышня, не лезьте, куда не просят! — агрессивно отозвался мужик. — Я-то здесь не так просто торчу: у меня самого детки голодные, а их четверо, и всех надо кормить, и хлебушек этот я сэкономил и сюда принес, потому как деньги нужны! Понимаете, барышня: деньги! Мед так вообще с довоенных еще запасов, а сметанка из деревни, видать, последняя! Коровенка-то совсем отощала, того и гляди падет, на мясо пустить придется… Так что нечем мне сирых да убогих кормить, поняла? Этот беспризорник сопрет у меня чего-нибудь, и с чем я к семье-то приду?

— Так ведь не крадет он у вас ничего, просто попросить хотел — не видите разве? — возразила женщина. — А вы его сразу ругать, да оскорблять, гнать да обзываться… Неужто креста на вас нет?

— Вон они, кресты-то! — мужик поднял палец, указывая на церковные купола. — Проку с них — ноль… На стол кресты эти не положишь, суп из них не сваришь. Разве что на шею повесить, да в омут! Для того только и годны нынче кресты ваши…

— Мерзость какую-то говорите, — укоризненно сказала женщина, — злобой лютой прямо-таки исходите! Вы свою злобу лучше бы для фашиста приберегли, чем на голодном ребенке ее выказывать! Все мужики на фронте кровь проливают, живота не жалеют, а он тут на рынке приторговывает, да с детьми голодными воюет…

- Ты бы заткнулась, барышня! — злобно ощерился торговец. — Раз я не на фронте, стало быть, Родине в тылу я нужен, ясно?

- Нужен ты Родине, как собаке пятая лапа! — едко бросила женщина. — Скажи еще, голодаешь, последнее Родине отдаешь! Вон морду-то какую отъел — поперек себя шире! Голодающий чертов!

- Да ты сама-то на голодающую не шибко похожа! — парировал мужик. — Вон, вишь какая ладная да гладкая… так и щипнул бы за жопу-то…

- А я тебе щипну! Я тебе так щипну, что зубья свои все порастеряешь напрочь, скалиться нечем будет! А то вон палку возьму, да тебя, ирода, поучу хорошенько, чтоб знал, как с бабами да детьми баталии тут разводить, пусть весь народ честной на позорище твое посмотрит! Вовек больше с рожей-то своей бесстыжей сюда не сунешься…

Тимка молча следил за перебранкой двух рыночных торговцев, ожидая, чья же возьмет, и перепадет ли ему что-нибудь съестное. Голос женщины зазвучал грозно и уверенно, да и сама она была видом крепкая да высокая — выше мужика, что с нею вздорил! И торговец, похоже струхнул: с такой бабой лучше не связываться: неровен час, огребешь по полной и мало не покажется…

— Ты, барышня, — сказал он миролюбиво, — стоишь и торгуешь здесь? Вот и торгуй себе! Чай, не лаяться сюда пришла! А коли тебе беспризорных жалко, так вот сама их и потчуй! Или продать самой нечего — не вижу, что у тебя там, в мешке-то…

— Пирожки у меня в мешке, — вызывающе ответила женщина, — пирожки подовые, свежие да румяные. Не то что у тебя — хлеб черствый…

— Пирожки? С лебедой поди, али с тошнотиками?

— Ты сам-то и есть тошнотик, — сказала женщина. — А у меня пирожки с мясом, понял? Как бывало до войны…

— А, понятно, — кивнул мужик. — Небось, в магазине работаешь, или в здешней столовой, вот и натаскала себе домой жратвы-то! Пирожки у нее! Спекулянтка хренова…

При упоминании о пирожках Тимка прямо весь затрясся — даже голова у него будто кругом пошла. Пирожки! Да с мясом…

— Иди сюда, мальчик! — вдруг позвала женщина. — Иди ко мне, я тебя покормлю.

Тимка ушам своим не поверил. Он уставился на торговку изумленными глазами.

Так как женщина была росту высокого, смотрел он на нее снизу вверх. Она же смотрела на него, улыбаясь, и ее большие красивые глаза были добрые-добрые…

— Тетя… — пробормотал голодный мальчик. — Это вы… мне?

— Тебе, конечно, — женщина коротко рассмеялась. — А разве здесь есть еще какой-то другой мальчик?

Тимка несмело приблизился к ее торговому месту, глядя на женщину с опаской, будто ожидал какого-то подвоха.

— Иди сюда… — ласково сказала женщина. — Вот тебе пирожочек. Маленький, конечно, но что поделаешь! Столько смогла мучицы-то наскребла… Вот, поешь!

Она вынула из мешка пирожок и протянула его Тимке. Тот нерешительно принял его немытыми пальцами. Однако положить в рот и надкусить его Тимка никак не мог решиться.

— Тетя… — опустив глаза, прошептал он. — А вы меня бить не будете?

— Бить? — опешила женщина. — Миленький, да за что же это я должна тебя бить?

— Ну, если… я его съем?

— Господи! — воскликнула торговка. — Да ведь я же сама тебя угостила! Бить я его, видишь ли, буду… Выдумал тоже… Ешь, не бойся!

И Тимка с жадностью набросился на пирожок. Ничего более вкусного он, кажется, в жизни еще не едал! Пирожок был еще даже теплый(плотный холщовый мешок сохранил остатки тепла печи), с мясной начинкой — такой нежной, чуть-чуть даже сладковатой совсем по-домашнему. Тимка со второго надкуса стал есть аккуратно и помаленечку, растягивая удовольствие, зная, что второго пирожка добрая тетя уж точно не даст…

Мужик-торговец завистливо поглядел на осчастливленного Тимку и демонстративно отвернулся. Может, сам стоял голодный и знал, что угощение не про него, может, о своих детях вспомнил, которым не то, что пирогов, а и простого хлеба часто не видать; а может быть даже, стало ему стыдно за свое поведение… Впрочем, от мрачных раздумий его отвлекли вдруг подошедшие покупатели, похоже, приезжие и, по виду, люди с деньгами. Торговец сразу оживился и обо всем прочем забыл.

Между тем женщина с трогательной улыбкой на устах наблюдала, как Тимка поглощал предложенное ему угощение. Видя, как неторопливо и размеренно он ест, как смакует пищу прежде, чем ее проглотить, она решила, что с ним вполне можно поговорить, не мешая ему наслаждаться вкусной едой.

— Как тебя зовут, мальчик? — спросила она.

— Тимка, — отвечал юный скиталец.

— Тимофей, значит, — улыбнулась женщина. — И сколько же тебе лет, Тимка?

— Тринадцать…

— Очень хорошо, — заметила хозяйка вкусных пирожков. — А меня зовут Августа…

— Августа? — Тимка удивленно поднял на нее глаза.

— Да, Августа, — она улыбнулась. — Так меня назвали в детстве мои родители. Немного непривычное имя, правда? Зато хорошо запоминается.

Тимка вежливо промолчал. Мало ли какие имена встречаются на свете! Не ему и судить — какие из них привычные, какие — не очень. Женщина взглянула на мальчика очень внимательно и как-то вроде заинтересованно, что ли.

— Тимофей, — спросила она очень серьезно, — а где твои родители?

— Папку на фронте убили, — угрюмо сообщил мальчик, — а мамка заболела и умерла.

— Да… — сумрачно отозвалась Августа и, немного помолчав, спросила еще: — А братья и сестры у тебя есть?

— Был у меня брат, но умер от голода, — сказал он, — еще мамка была жива… Один я вот и остался.

Августа как будто о чем-то крепко призадумалась. Чуть склонив голову, она терпеливо дожидалась, пока мальчик, закончивший есть, тщательно соберет с почерневшей поверхности стола последние хлебные крошки.

— Смотрите, а дядька этот ушел! — сказал Тимка, мотнув головой в сторону противоположного края.

— Какой дядька? — слегка удивилась женщина.

— Ну этот… с которым вы тут поругались из-за меня!

И действительно, торговое место, занимаемое мрачным мужиком, теперь пустовало. На раскисшей от снежного месива земле виднелись только следы сапог.

— Ну, так пришли покупатели, купили у него весь товар, вот он и ушел! — беззаботно заметила Августа. — Ну и пусть себе идет! Злой дядька, никогда его раньше тут не видела и видеть не хочу. Однако… — она сокрушенно вздохнула. — Мне, наверное, тоже пора!

— Вы тоже сейчас уйдете? — спросил мальчик грустно.

— А что делать, Тимка? — снова вздохнула женщина. — Видишь, наступает вечер, темнеет уже. Покупателей и так мало, а в потемках они вообще не ходят. Вот осталось у меня несколько пирожков, понесу обратно домой! Будет хотя бы, чем поужинать.

Августа деловито начала завязывать мешок. Тимка как завороженный, следил за ее движениями: пальцы у Августы были очень длинные, такие гибкие, сильные… они сноровисто и быстро завязали горловину мешка узлом. И там навсегда исчезли для Тимки эти такие вкусные, волшебные пирожки… Женщина свернула расстеленную на столе газету, на которой располагался ее товар, и убрала ее в сумку вместе с мешком.

— Спасибо вам большое, — тихо сказал Тимка.

Августа взглянула на него со скорбной улыбкой.

— Куда же ты теперь, Тимофей? — спросила она тихо. Голос ее звучал мягко, ласково и немного вкрадчиво…

— Не знаю, — подросток потупился. — Поел вот, теперь на вокзал, наверное, пойду, а там на какой-нибудь поезд сяду. Куда-нибудь да привезет…

— Сиротинушка ты горемычная, — сказала женщина сочувственно. — И давно ты так мыкаешься?

— С начала зимы… как мамку похоронили.

Августа помолчала, глядя на него сверху вниз — скорбно и задумчиво. Тимка думал, что она сейчас повернется и уйдет, но женщина вдруг сказала:

— А знаешь что, Тимка? Пошли ко мне домой…

Бедный Тимка ошеломленно уставился на женщину. За время своих скитаний он ни от кого не слышал ничего подобного.

— Да что вы… тетя Августа! Как же я могу…

— Очень просто, — улыбнулась женщина. — Берешь и идешь ножками! Прямо ко мне домой. Я тебе там еще пирожков дам. Помоем тебя… Ну, а там посмотрим, как с тобой быть. Загадывать пока не станем.

Мальчик не знал даже, что и сказать. Ему казалось, что он просто видит какой-то дивный сон. Он кому-то нужен! Его зовут домой, обещают накормить…

— Ну так что? — ласково улыбнулась Августа. — Пойдем же, а то скоро совсем стемнеет!

И она с доброй улыбкой протянула ему руку.

Тимка дрожащей рукой схватил ее длинные теплые пальцы — такие гладкие, такие сильные. И сама Августа была вся такая высокая, красивая, сильная! Тимке сделалось так хорошо и покойно на сердце, как не было уже много-много дней!

Они пошли по рынку, с которого исчезали прямо на глазах последние редкие посетители, вышли из ворот, потом двинулись по узенькой грязной улочке мимо церкви и дальше, в город. Отсюда открывался величественный вид на реку, только сейчас вода в реке была свинцово-серой, а по-над речной гладью быстро неслись угрюмо-зловещие и грязно-серые тучи. На пологих черных берегах еще лежал сероватый снег. Навстречу попадались порой редкие одинокие прохожие, которые перемещались в сгущавшемся полумраке, словно бесплотные тени. Ослабевшие от недоедания люди передвигались мелкими шажками, покачиваясь под резкими порывами холодного ветра. И только тетя Августа шагала широко и уверенно, твердо ступая своими высокими ногами, и ее длинная черная юбка шелестела в такт ее размеренным и решительным шагам. Тимка с немалым трудом поспевал за ней: он был очень слаб, да еще побаливала нога, ушибленная при высадке с поезда. Однако подросток боялся признаться своей вожатой, что ему тяжело: вдруг женщина рассердится, да и раздумает вести его к себе? Возьмет, да и пошлет его куда подальше — ступай, мол, куда хочешь, коли идти не можешь! И Тимка терпеливо молчал, стиснув зубы.

Однако женщина сама заметила, что мальчику тяжело.

— Что с тобой, Тимка? — заботливо наклонилась она к нему. — Ты вроде как прихрамываешь?

— А, ерунда! — отозвался Тимка совсем по-взрослому. — Ногу ушиб немного… пройдет, не в первый раз!

— Что ж ты сразу не сказал? — спросила Августа. — Я шла бы помедленней! Не надо молчать, если тяжело, ты ведь не маленький!

— Простите, тетя Августа… Я боялся.

— Боялся? — искренне удивилась женщина. — Чего боялся-то?

— Что вы рассердитесь… и меня прогоните…

Августа рассмеялась ему в ответ. Ее смех показался Тимке не очень-то добрым: губы ее раздвинулись, обнажив крепкие здоровые зубы, но глаза при этом сощурились, и в них не ощущалось никаких признаков веселья… На какой-то миг мальчику стало не по себе, но все тотчас прошло, когда вновь зазвучал ее голос — такой сочувствующий, такой ласковый…

- Ну какой же ты глупый, Тимка! — сказала она. — Почему я должна рассердиться?

Разве я не понимаю, что ты усталый, голодный… Пойдем потише! Ты уж извини меня — я привыкла быстро ходить! Работа у меня такая.

— А где вы работаете? — спросил Тимка.

— Я сторожем работаю, — охотно объяснила Августа. — Охраняю магазин, да не один, а сразу два! Магазины-то продуктовые, вот и надо их то и дело обходить, да смотреть, чтобы окно не выбили, чтобы замок не вскрыли, да не залезли с улицы-то! Мне на это и винтовку с патронами выдают, да и зарплату хорошую платят…

— А стрелять вам приходилось? — с уважением спросил Тимка.

— Приходилось, родной, приходилось, — сокрушенно вздохнула женщина. — Только в людей я не стреляю — они же от голода спастись пытаются, как же я убивать-то их буду! А с другой стороны — нельзя допустить, чтобы в магазин воры влезли, продукты украли! Вот и палишь в воздух! Крикнешь еще: «Стреляю на поражение!» Обычно этого хватает, и они разбегаются.

- А если не послушаются? — спросил Тимка.

- А если не послушаются, тогда убью, — сказала Августа уже без всякой улыбки. — А что же делать? Но пока, слава Богу, таких случаев не было…

— Опасная у вас работа, — заметил Тимка. — А вдруг бандиты придут?

— Конечно, опасная, милый, — согласилась женщина. — Так ведь на то и война…

— А сегодня тоже магазин охранять пойдете?

— Сегодня — нет! Сегодня не моя смена, — ответила Августа и добавила как-то очень серьезно: — Сегодня ты у меня в гостях, и я тобой заниматься буду…

И Тимке стало так хорошо-хорошо! Им будут заниматься сегодня! Он — гость…

День был сырой, холодный и хмурый, а потому и темнело рано. Женщина и подросток вышли на довольно широкую улицу, ведущую от набережной к центральным районам города. Дорога шла в гору, кругом блестели грязные лужи, местами широкими языками залегал подтаявший съеживающийся снег. Идти было нелегко, но Августа почти все время держала Тимку за руку, и от постоянного ощущения тепла ее узкой и сильной ладони сил у мальчика словно прибавлялось…

Наконец пришли к довольно внушительному двухэтажному дому, стоявшему на пересечении двух больших улиц. Не доходя до него, Августа свернула в проулок, разделяющий двухэтажный дом и одноэтажные домики, стоявшие вдоль дороги. Здесь было особенно темно и мрачно. Впрочем, темно было везде — уличное освещение давно не работало, и лишь в некоторых окнах домов местами едва брезжил тусклый свет. А в проулке росли черные и голые деревья, простиравшие к серо-свинцовым тучам свои голые тощие ветки, как будто взывали о помощи… картина была жутковатая, и Тимке совершенно не хотелось идти в этот проулок. Он невольно замедлил шаг.

— Ну ты чего, Тимофей? — ободряюще улыбнулась Августа. — Устал сильно, да? Но ничего, ведь мы с тобой почти пришли…

Подростку вдруг сделалось страшно. Куда он идет? И зачем? Ощущение какой-то смутной опасности начало давить его — его пугал этот чужой, незнакомый город с его темными, мрачными домами и запущенными улицами; его вдруг стала смутно настораживать эта высокая красивая женщина, выглядевшая так, будто бедствия военной поры обходили ее стороной… даже отзывчивость ее и сопереживание ему вызывали у Тимки смутную тревогу. Ему вдруг остро захотелось сбежать…

— Вот это и есть мой дом! — бодро сказала Августа, кивая на двухэтажное здание. — Пойдем, Тимка, я тебя накормлю пирожками, помоем тебя, ну и — хоть ночь спать будешь в постели, по-человечески! Пойдем, милый…

Эти слова, а также душевный тон, каким они говорились, развеял все его страхи. В самом деле, ну чего он испугался? Повезло ему, что встретилась такая добросердечная женщина — тетя Августа… Когда еще похожая удача выпадет? Такой момент ловить надо. А еще Тимке ужасно не хотелось, чтобы тетя Августа заметила его совсем еще детские страхи. А ведь он уже большой!

Они прошли немного вдоль стены дома, пока не добрались до лестницы, уводящей круто вниз. Спустившись по ступеням, они очутились перед большим проемом в стене, закрытым массивной дверью. Августа достала из кармана полушубка ключ и отперла замок.

— Ну, Тимка, входи, — и женщина распахнула дверь.

Юный гость очутился в длинном широком коридоре, тускло освещенном несколькими лучинами, установленными вдоль стены. По обе стороны коридора Тимка увидел закрытые двери, за которыми угадывалось какое-то движение. Из-под некоторых дверей пробивался слабый свет. Доносились чьи-то голоса, приглушенный говор.

— А кто там, в этих комнатах, тетя Августа? — полюбопытствовал Тимка.

— Соседи наши, — просто ответила женщина, — в нашем подвале сразу несколько семей живут. И тоже не здешние, как и ты… как и я! Все мы беженцы.

— Им хоть есть где жить… — с грустью произнес мальчик.

Августа положила руку ему на голову.

— Ничего, Тимофей! — ласково сказала она. — Когда-нибудь кончатся твои скитания, и все будет хорошо. А там — глядишь, и война кончится, и настанет новая, счастливая жизнь!..Ну, пойдем! Наша комната в самом конце.

Августа повела Тимку по коридору мимо дверей. Пройдя весь коридор, они остановились перед кирпичной оштукатуренной стеной, в которой имелась еще одна дверь — прямо напротив коридора.

— Вот мы и пришли, — бодро заметила Августа и тут же постучала в дверь.

Сначала за стеной было тихо, затем послышалось слабое шевеление, возня, и приглушенный женский голос спросил:

— Кто?..

— Я это, я, — ответила Августа несколько нетерпеливо. — Открывай быстрей!

Изнутри заскрежетал замок, дверь распахнулась. Тимка увидел в проеме темный массивный силуэт. В комнате царила густая тьма, хоть глаз выколи.

В эту самую секунду одна из ближайших по коридору дверей начала открываться, выпуская кого-то из комнаты в коридор. Тимка не успел даже оглянуться, как стоявшая за ним Августа коротким и сильным толчком своего тела впихнула его в комнату и сама протиснулась следом. Поспешно закрыв дверь за собой, она подтолкнула Тимку дальше — было похоже на то, что ей не хотелось, чтобы соседи увидели, что Тимка пришел к ней домой. Наверное, она просто стеснялась его. Тимке сделалось очень стыдно за свой бродячий вид.

— Что у тебя за темнотища такая, Пелагея? — спросила Августа женщину, встретившую их в комнате. — Ни зги не видать…

— Свет только в десять включат, сама знаешь, — отвечала та недовольно. — Электроэнергию, вишь, экономить им надо…

— Ну, так керосиновую лампу зажги! Не впотьмах же сидеть!

— Сейчас зажгу… Керосин-то у нас, тоже, чай, не казенный…

Женщина, которую звали Пелагеей, разожгла керосиновый светильник, и стало понемногу светать, а по стенам поползли черные изломанные тени.

— Так лучше? — спросила Пелагея.

— Знамо дело, лучше! — отозвалась Августа. — Вот видишь, какого мальчонку домой привела! Можешь на него посмотреть.

Пелагея приблизилась к Тимке, внимательно его разглядывая. В свою очередь Тимка не менее внимательно разглядывал ее. Пелагея ему не понравилась: плотная, коренастая, она была на целую голову ниже Августы ростом; лицо ее было грубым и некрасивым — если тетя Августа лицом была похожа на сказочную волшебницу, то у Пелагеи физиономия была будто вырублена топором. Ее узкие мерцающие глазки смотрели на Тимку настороженно и подозрительно. Тимка даже слегка испугался, когда она мрачно улыбнулась ему, показав широкие желтоватые зубы.

— Ну, и как он тебе? — задала ей Августа странный вопрос.

— Хороший мальчик, — осклабилась Пелагея.

А Тимка подумал, что встреть он на рынке вместо Августы Пелагею, то ни за что не пошел бы с нею, как бы она ни приглашала.

— Воды хоть приготовила? — спросила Августа деловито.

— Воды-то? Приготовила…

— Ну и то хорошо. Парнишку-то помыть надо, а то чумазый весь.

— Сейчас и помоем, — согласилась Пелагея. — А ну, пойдем-ка со мной… отрок!

И она протянула к Тимке свою широкую тяжелую пятерню.

Тимка хотел было возразить — ему не нравилось, что Пелагея трогает его, ибо делала она это довольно неаккуратно, даже грубо, будто он был неживой! Помыться, конечно, это — дело необходимое, но ему хотелось бы, чтобы с ним была тетя Августа. Но, похоже, у этих женщин все уже заранее оговорено, да и Августа как-то перестала обращать на него внимание, полностью предоставив его в распоряжение своей товарки. От этого Тимке стало даже немного обидно.

Пелагея положила Тимке на плечи обе свои ладони, и они словно придавили его к земле. Он как-то сразу понял, что выражать недовольство, а тем более сопротивляться ей нельзя — этой женщине лучше сразу покориться. Она развернула его спиной к себе и подтолкнула вперед. Тимка с удивлением увидел, что здесь есть еще одна дверь, ведущая в другую комнату. Сперва, да еще в темноте, это было незаметно, так как дверь была закрыта от посторонних глаз зимней одеждой, развешанной на стене. Еще Тимка успел заметить, что у одной из стен комнаты, в которой они все сейчас находились, имеется крутая лестница с каменными ступенями, ведущая наверх. Лестница была отгорожена от остального пространства комнаты кирпичной стенкой, затянутой потертой цветастой тканью.

— А куда эта лестница ведет? — полюбопытствовал он.

— На первый этаж, — буркнула в ответ Пелагея.

— А вы по ней не ходите?

— Ходим, ходим, — отозвалась она. — Только она не на улицу ведет. Там, наверху, люди живут, вот к ним и ходим, если надо бывает. Ишь, любопытный какой! Все узнаешь, как придет срок…

Придерживая его одной рукой за плечо, Пелагея толкнула дверь и ввела Тимку в другое помещение. Здесь было очень тепло, и ему сразу захотелось раздеться. Это помещение было похоже на кухню: в углу стояла печь, и от нее в окно выходила труба, просунутая в форточку. Помещение имело окно, выходящее в световой колодец, выложенный из кирпича; окно было высоким и довольно широкое. Сквозь стекло Тимка увидел оштукатуренную стенку колодца и лишь на самом верху узкую полоску черного неба.

В этой комнате было светлее, чем в большой, потому что здесь находилась печь, и в ней еще тлел очаг, дававший тусклый красноватый свет. Поэтому Тимка разглядел большую лохань, стоявшую посреди помещения, а также объемистую кастрюлю на плите, установленную над печью. Между печью и окном были сложены дрова, а вдоль стены тянулся узкий кухонный стол, над которым на крючках и гвоздиках, вколоченным в стену, была развешана кухонная утварь.

Пелагея зачерпнула черпаком воду в кастрюле, размерами больше похожей на бак, в котором кипятят белье, и плеснула в стоявшую на полу лохань.

— А ну попробуй, не слишком горячо ли? — сказала она.

— Нормально, — отвечал Тимка, сунув в воду палец. Вода была в меру теплой, чуть-чуть даже горячей. Тимка и не помнил даже, когда в последний раз мылся горячей водой.

— А коли нормально, так раздевайся быстро и становись сюда ногами! — велела Пелагея.

Тимка стал снимать с себя ветхую, ношенную-переношенную одежду.

Пелагея брала из его рук вещи и, почти не глядя, швыряла их на сложенные дрова с таким видом, будто они годны были только в печь. Тимке это не понравилось.

— Тетенька, вы не кидайте их как попало, — робко попросил он. — Мне ведь их еще носить и носить.

— Носить и носить? — женщина вскинула на паренька острый взгляд своих узких мрачных глаз. — Ишь ты! Носить ему и носить. Да не понадобится тебе больше это старое тряпье!

Тимка смутился. Он захотел спросить — не собираются ли они с тетей Августой выдать ему новую одежду? И еще было странно — почему у Пелагеи оказалась приготовлена вода для мытья? Не могла же она знать, что Августа приведет его сегодня к ним домой… Чудно это все как-то! Однако он ничего так и не спросил: угрюмый вид Пелагеи совсем не располагал к разговорам.

Раздевшись догола, Тимка ступил в лохань. Теплая вода так приятно омывала стылые ноги! Он даже зажмурился от удовольствия. Между тем Пелагея подхватила обеими руками бак с водой, стащила его с плиты и водрузила его на пол рядом с лоханью. При этом даже не охнула… Это ж какую силищу надо иметь!

— Вы такая сильная, тетя Пелагея, — невольно вырвалось у Тимки.

— Да, я сильная, — самодовольно ответила женщина, — я очень сильная, мальчик, и чтобы я не захотела силу свою приложить к тебе, ты должен слушаться меня и пошевеливаться! Некогда мне с тобой тут разговоры разговаривать. Понял?

— Понял… — тихо прошептал в ответ Тимка. Пелагея пугала его все больше и больше. Она чем-то напоминала людоедку из сказок, которые ему папа читал в раннем детстве.

Женщина дала ему обмылок и мочалку, а сама стала поливать его водой, забирая ее из бака черпаком. При этом Пелагея бесцеремонно вертела его перед собой свободной рукой, поворачивая его к себе то передом, то задом, ничуть не смущаясь, что он стоял перед нею голый. Тимке было очень стыдно, но в руках Пелагеи ощущалась такая мощь, что противиться ей было бессмысленно и страшно…

И он покорно терпел, когда она то клала свою ладонь ему на голову, будто это была не голова мальчика, а пустой жбан; или когда поворачивала его, впившись могучими пальцами ему в плечо так, что он кривился от боли; или когда наклоняла его одним движением руки с такой властной силой, что он боялся, как бы она не переломила его пополам. Но он молчал, ибо Пелагея внушала ему неподдельный ужас… Тимка с нетерпением ждал, когда это мучительное мытье завершится, и он снова увидит тетю Августу — такую добрую и ласковую с ним…

Наконец, дверь открылась, и Августа вошла в кухню.

— Ну, как у вас дела? — бодро спросила она.

— Порядок! — ответила Пелагея. — Мы заканчиваем.

Она подала Тимке полотенце, расшитое затейливыми узорами, и тот начал вытираться.

— Вот какие мы чистые! — пропела Августа, играючи запуская свои длинные гибкие пальцы в его вымытые вихры. — Какие мы хорошие… правда, Пелагея? Очень красивый мальчик…

Пелагея вдруг сунула свои мощные пальцы Тимке под ребро, словно проверяла мясную тушу на наличие в ней жирового покрова, и Тимка невольно вскрикнул от резкой, пронзающей боли.

— Красивый-то, может и красивый, — деловито заметила она, не обращая внимания на его болезненную реакцию, — да на кой черт нам его красота? Смотри вон, худой какой!

— Ну, уж извини! — воскликнула Августа вызывающе. — Я его только сегодня нашла, откормить как следует не успела. Давай-ка лучше оденем его поприличней…

Вдруг лампочка, висевшая прямо у Тимки над головой, судорожно мигнула, а потом зажглась, засиявши довольно ярким, почти домашним светом.

— О! — радостно воскликнула Августа. — Видишь, Тимка, вот и свет дали! Теперь аж до часу ночи будет у нас электричество… Одеваться-то будешь?

И добрая женщина протянула ему рубашку и штаны — вполне чистые и приятные наощупь. Тимке было непонятно только, откуда же здесь, где живут две женщины, взялась мужская одежда? А впрочем, ему-то какая разница? Дают — значит, надо брать. Он торопливо начал одеваться, явно смущаясь своей наготой перед двумя взрослыми женщинами. Впрочем, что Августа, что Пелагея будто совершенно не замечали этого.

— А что-нибудь поесть дадите? — робко спросил мальчик.

Ему было неловко просить о еде, но голод слишком явно давал о себе знать, да и пирожок, что он отведал на рынке, вспоминался как самое изысканное лакомство. Обе женщины обменялись быстрыми многозначительными взглядами.

— Ну конечно, дадим! — заверила его Августа. — Дадим, дадим… скоро будем ужинать. Только вот у меня какое предложение к тебе, Тимка. Знаешь, у нас тут наверху, прямо над нами, есть фотоателье, и в нем фотограф живет. Хочешь, пойдем сфотографируем тебя? Электричество есть, аппаратура у него работает! Будет у тебя фото на память! Уж больно ты парень красивый у нас — всем девкам будешь на загляденье!

Тимке идея тети Августы понравилась. Почему бы ему и не сфотографироваться? А фотку он возьмет потом с собой и будет по вечерам внимательно и долго ее разглядывать… Ведь скоро ему придется уйти отсюда и снова таскаться по рынкам, да вокзалам. Как говорится — не все коту масленица…

Он надел на себя выданные ему рубашку и штаны.

Это была одежда явно на мальчика, который был ростом поменьше Тимки: штанины оказались коротковаты. Тимка попросил свои штаны обратно, и Августа отдала ему его изношенные, но такие привычные порты.

— Ну вот, — сказала она довольно, причесывая его вихры щербатой расческой. — Вот ты и готов…

— Тетя Августа, — несмело попросил Тимка, — а может, сперва покушаем? Так сильно есть хочется…

— Ну Тимочка, ну мальчик! — Августа с сожалением вплеснула красивыми руками. — Понимаешь, если будем время тянуть, фотограф может лечь спать! Не станем же мы будить его, правда? Да и свет у нас скоро опять отключат… А так хочется сфотографировать такого красивого мальчика! Поэтому надо идти сейчас. Это же так быстро — чик! И все… А потом сядем ужинать, и тогда покушаешь вдоволь. Голодным точно не останешься.

Тимка заколебался. Сфотографироваться очень хотелось, но есть хотелось еще больше. Однако тетя Августа смотрела на него так умильно, с такой нежностью… Так когда-то смотрела на него мама, подбирая ему в универмаге новую одежду! Как давно это было! Будто вовсе и не с ним…

Он взглянул на стоявшую чуть поодаль Пелагею, смотревшую на него выжидающе. Неожиданно она улыбнулась ему вполне приветливо.

— Ну да, — сказала ободряюще Пелагея. — Чик! И… все!

— Хорошо, тетя Августа… — сказал Тимка. — А куда идти-то надо?

— А никуда! Вот лесенка — по ней и пойдем.

Августа взяла Тимку за руку и повела его за собой. Лестница была узка, и здесь она вывела Тимку вперед, а сама пошла сзади, держа мальчика за плечи. Тимка преодолел с десяток очень крутых ступеней, ощущая на своих плечах ладони тети Августы и ее необычно длинные пальцы. Эти пальцы держали его очень цепко, и пареньку показалось, что вырваться из них невозможно, как бы ни старался. Но он и не думал стараться — ему было диво как хорошо! Никогда еще после смерти мамы о нем так не заботились…

Наверху оказалась запертая дверь, возвышавшаяся прямо над верхней ступенью. Августа решительно постучала в нее.

— Прохор! — позвала она. — Прохор Михалыч! Мы к вам…

И снова Тимке показалось странным: кто же это «мы»? По идее, фотограф не должен был ждать посетителей так поздно. Или они тут по-соседски ходят друг к другу в любое время? Ну что ж… вполне возможно. Соседи же! Добрые люди…

— Иду, иду… — раздался из-за двери мужской голос.

Послышался звук шагов, щелкнул замок, и дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина в домашней рубашке и глаженых брюках; на вид ему было за пятьдесят.

У него были внимательные прозрачные глаза, смотревшие на Тимку настороженно и проницательно. За его спиной Тимка увидел какие-то шкафы, плотно стоявшие вдоль стены.

— Добрый вечер, — мягко сказала Августа из-за Тимкиной спины. — Дядя Прохор! А мы вот сфотографироваться хотим! Видите, какие мы красивые! Уважьте нас, пожалуйста, сделайте снимок…

Прохор Михайлович оглядел Тимку с головы до ног и улыбнулся. Лицо фотографа было худощавым и хмурым, а потому улыбка вышла какой-то вымученной, словно улыбался он через силу. А впрочем, какие тут улыбки, когда идет война, когда кругом такое творится! Тут явно не до улыбок…

— Ну заходите… — сказал он по-простому, отстраняясь от двери.

Августа легонько впихнула Тимку в комнату. Здесь было довольно прохладно — видимо, хозяин лишь недавно затопил буржуйку. Но в этой комнате, куда вошли женщина и мальчик, печки не было: вероятно, она находилась в другом помещении. Эта комната была маленькой, в плане квадратной; по стенам стояли шкафы с какими-то папками, книгами, а напротив двери располагался стол, придвинутый к стенке. Стол был заставлен всякими колбочками, ванночками, баночками.

Над столом висела лампа, дававшая мягкий рассеянный свет.

- Вот Тимка хочет сфотографироваться, — торжественно объявила Августа. — Видите, какой он у нас чистый, да красивый! Как такого парня да не сфотографировать!

Дядя Прохор быстро оглядел Тимку, потом бросил на Августу взор, в котором мелькнуло нечто вроде сожаления. В ответ Августа одарила фотографа долгим пристальным взглядом. Дядя Прохор опустил глаза. Тимка понял этот немой диалог по-своему.

— Тетя Августа, — обратился он к женщине. — А ведь у меня денег-то нет ни копейки! Платить за фотку мне нечем…

— Знамо дело, нет! — отозвалась Августа. — Какие там у тебя деньги… Дядя Прохор тебя бесплатно сфотографирует. А я с ним потом рассчитаюсь. Правда ведь, Прохор Михалыч?

— Правда, — сухо ответил фотограф, регулируя по высоте свою треногу, стоявшую аккурат напротив двери, в которую ввели Тимку.

— Ну, вот и хорошо… — весело заметила женщина. — Ну, не стану вам мешать. Вы тут снимайтесь, а я пойду себе. Как закончите, позовите…

— Хорошо, хорошо, — проговорил Прохор Михайлович, колдуя вокруг аппарата.

Августа вышла. Фотограф прикрыл за нею дверь, а затем задернул занавеску, висевшую над этой дверью. Занавес представлял собой плотную и монотонную по цвету ткань, свисавшую с карниза, висевшего над дверью, и до самого пола. Она не только полностью скрывала дверь, но и создавала хороший ровный фон.

— Ну-с, молодой человек, — сказал Прохор Михайлович, — сейчас будем вас снимать! Вот вам стул, берите его, ставьте перед занавеской и садитесь.

Тимка послушно взял стул, поставил его перед занавешенной дверью и торжественно уселся, будто царь на троне. Он чувствовал себя совершенно счастливым. Его сейчас будут фотографировать! При том — бесплатно! Раньше он об этом и мечтать не мог. Как же ему повезло, что он встретил в этом городке тетю Августу! Какой же замечательный, просто невероятный сегодня день! Настоящий праздник, да и только.

А вот завтра… Завтра уже наступит день другой. И ему придется отправляться дальше. Куда — он еще не думал, да и думать не хотел! Об этом лучше и не загадывать. Пусть только этот незабываемый, праздничный день подольше не кончается…

— Внимание! — громко провозгласил Прохор Михайлович. — Снимаю!..

Тимке показалось, что фотограф крикнул это чересчур громко, словно хотел, что бы его услышал не только Тимка, а и кто-то еще, находящийся в другом помещении. Но мысль эта мелькнула в его вихрастой голове лишь на долю секунды. Все его внимание было обращено на волшебный сверкающий объектив. И заботило Тимку лишь одно — как бы не мигнуть в эту решающую секунду…

И в тот же миг занавес за его спиной резко отбросило в сторону. За плечами Тимки выросла высокая, под самый дверной косяк, фигура тети Августы.

Она схватила парнишку левой рукой за голову — да так цепко, что ее длинные гибкие пальцы, обхватив Тимкин лоб, достали ему до самых глаз! Резко рванув Тимку на себя, Августа опрокинула подростка на спину вместе со стулом. Сделав пару шагов назад, вниз по ступеням, Августа протащила Тимку через порог далее по лестнице. Запрокинув мальчику голову, Августа одним резким взмахом тяжелого остро отточенного ножа, зажатого в ее правой руке, развалила подростку горло. Прохор Михайлович в эту самую секунду высунулся на лестницу, поймал трясущейся рукой дверную ручку и резко захлопнул распахнутую дверь.

Тимка, лежавший навзничь на лестнице, ступени которой были заботливо укрыты клеенкой, бился в судорогах; кровь сильными толчками изливалась из перерезанного горла и пузырилась на губах — он хотел крикнуть, но не мог: в груди булькало, изо рта вырывался лишь приглушенный хрип. Августа пристально оглядела распростертое у ее ног длинное худенькое тело, никак не успокаивавшееся и продолжавшее сотрясаться в конвульсиях. Она наклонилась и одним ударом тяжелого ножа перерубила тонкую Тимкину шею. Отрубленная голова, орошая кровью расстеленную клеенку, подпрыгивая по ступеням, скатилась вниз, где ее остановила Пелагея, ловко придавив ее к полу своею тяжкой ступней.

— Ну и куда ее теперь? — тупо и бесстрастно спросила она, подняв глаза на Августу, продолжавшую стоять на лестнице.

— Не знаешь, что ли? — небрежно бросила Августа со ступенек. — Кидай вон в кастрюлю, накрывай крышкой и — в подпол! Завтра ею заниматься будем.

Пелагея послушно прошла на кухню, взяла там большую кастрюлю и, взявши Тимкину окровавленную голову за волосы, засунула ее туда лицом вверх. Накрыла крышкой и понесла назад.

— На стол поставь и возвращайся, надо скорее убрать все это в кухню, — крикнула вдогонку Августа, — Пошевеливайся, черт тебя подери-то! Спишь прямо на ходу…

— Сейчас, сейчас, — пробормотала Пелагея, заметавшись от печки к столу с кастрюлей в руках. Наконец поставила кастрюлю на стол и вернулась к своей товарке.

Вдвоем они подхватили за четыре угла клеенку с лежащим в ней телом, плававшем в луже крови, и потащили его на кухню. Там быстро уложили на пол, внимательно следя, чтобы кровь не пролилась из клеенки наружу. Пелагея вытащила еще клеенку и принялась сноровисто устилать ею весь пол. Августа молча наблюдала за нею, так и не выпустив из правой руки окровавленного ножа.

Августа поднесла к своему лицу левую руку, растопырила свои вытянутые длинные пальцы. По ним, обвивая их маленькими красно-бурыми змейками, медленно ползли струйки крови. Она высунула длинный язык и упоенно и самозабвенно стала слизывать свежую кровь со своих пальцев.

— Знаешь, Пелагея, — сказала она, — я раньше никогда не думала, что кровь — теплая, только что пролитая, настолько вкусна! Даже нет, это неправильное слово… вкус тут ни при чем. Это нечто другое, что-то неведомое, завораживающее…

Ничто не может сравниться с тем чувством, которое я испытываю, когда пью теплую кровь!

— Ох, и выдумщица ты, Августа! — усмехнулась в ответ Пелагея. — Кровь как кровь, такая же, как у поросенка, например… Нормальная еда.

- Ничего ты не понимаешь… Сперва я тоже этого не замечала. А вот потом стала испытывать нечто такое… словами просто не передать. Это ведь какой у нас с тобой по счету?

— Не знаю, — хмуро отозвалась Пелагея, продолжая аккуратно расстилать по полу клеенку. — Я их что, считала, что ли? Может, девятый, а то и десятый… Какая разница! Возни вот с ними тьма, да что поделаешь! Жить ведь как-то надо — время такое пришло! Люди-то, они ведь как звери: есть те, кто ест, и есть те, кого едят! Вот и весь сказ! А ты про чувства какие-то, наслаждение… Еще стихами заговори! Сразу видать, что ты из бывших…

Августа метнула на свою товарку огненный взгляд.

- А ну-ка, умолкни, пролетарская морда! — зловеще произнесла она. — Лучше вспоминай почаще, где бы ты была сейчас, кабы не я! Гнить бы тебе в расстрельной яме, да червей могильных кормить! И нечего языком молоть попусту, мне ли не знать, что ума у тебя меньше, чем у курицы!

— Да что ты, матушка! — испуганно вскинулась Пелагея, умоляюще взирая на Августу. — Прости Христа ради, коли что не так сказала… Ну, ляпнула, не думавши, ну с кем не бывает, чего ж ты сразу на меня и вызверилась-то! Я ведь ничего дурного не хотела, Господь с тобою…

— Не знаю я, с кем Господь, а вот рот свой тебе надо пореже открывать, как только ты вякать начинаешь, мне сразу дурно становится. А может, — Августа взглянула на нее исподлобья и выразительно повела окровавленным лезвием, — может тебя лучше немой сделать… а?

На грубом и простоватом лице Пелагеи отразился неподдельный ужас.

— Да помилуй, кормилица, не гневайся, родимая! — искренне взмолилась она. — Хочешь, на коленях пред тобой стоять буду как пред иконой! Как же не помнить, чем я тебе обязана! Да я за тебя… — Пелагея не могла найти нужных слов в своем скудном словарном запасе. — Я за тебя кого хошь насмерть забью! Только слово скажи — удавлю любого, даже не пикнет у меня! Только не сердись! А разговор мой не нравится, так молчать стану, рта не раскрою без твоего дозволения!

— Вот так-то лучше! — удовлетворенно заметила Августа. — Так уже лучше. Эх, Пелагея, силища у тебя и впрямь такова, что на четверых крепких мужиков хватит, а вот ума менее, чем у младенца невинного! Обделил-таки умишком тебя Господь, ох, как обделил! А потому следует тебе пасть свою на запоре держать! И ты вот истину сказала: говорить по дозволению моему тебе пристало, чтоб от греха подальше было! Поняла?

— Поняла, благодетельница, поняла! — смиренно ответила Пелагея.

— А коли поняла, бери вон таз, налей в него воды-то мыльной, да на лестницу ступай! Кровь там наверняка осталась, набрызги на стенах, да на ступенях. Пока свежая еще, стереть, да вымыть надо! Паренек-то вроде худой попался, а кровищи с него, как с борова, натекло! Все брыкался да дергался, сердечный, никак умирать не хотел…

— Хотел не хотел, а вот пришлось! — удовлетворенно ощерилась Пелагея. — Ничего не поделаешь, Господь так судил, да видать — доля его такая… Хоть и худой уж больно парнишка-то был — ан, глядишь, недели на полторы нам мясца хватит!

Она забрала с кухни таз, налила в него воды, в которой перед тем мылся Тимка, и, забравши щетку и тряпку, отправилась убирать лестницу.

Город Краснооктябрьск, 1972 год, июль.

Влад поднял голову от разложенных на столе листков и посмотрел в окно. Светало, и на ветвях деревьев весело щебетали птички, приветствуя поднимающееся солнце… Тишина и покой. Мир и безмятежность… Тем чудовищнее представлялось ему то, о чем он только что прочитал. Вот так «записочки»! Краеведческий музей такие воспоминания никак не примет! Да и сам Влад, много слышавший и читавший о минувшей войне, просмотревший о ней немало фильмов, никогда ничего подобного не встречал. Да, он знал, что в тылу было тяжко, что работали на износ, что малые дети стояли у станков, заменив ушедших на фронт отцов и старших братьев, что голодали, умирали… обо всем этом много писали, рассказывали, показывали. Но чтобы творили такое! Да еще женщины! для Влада это было поистине ошеломляющим откровением.

Однако — не выдумал же это старый краснооктябрьский фотограф! разве такое выдумаешь… Тем более, что и сам он, оказывается, был замешан в этих дьявольских преступлениях! Видимо, незадолго до смерти старик решил-таки написать нечто вроде исповеди, дабы облегчить свою черную душу! Понятно теперь, почему он закопал свои жуткие воспоминания в подвале собственного дома! Видимо, все-таки хотел, чтобы люди узнали правду о том, что в этом доме происходило! Только узнали потом уже, когда его самого на свете не будет.

А Самсониха велела эти бумаги сжечь, не читая. Может, это правильно? Нужна ли потомкам вот такая правда?

Влад все же решил не заморачиваться. Его цель совсем другая. Ему надо спасти Галю. Для ее спасения надо эти записки сжечь. И он их сожжет. Поможет это Гале, или не поможет — как знать! Это уже остается на совести ведуньи…

А ему, видимо, стоит подумать о том, где найти молитвенник. Ведь он должен не просто сжечь эти бумаги на могиле женщины по имени Августа. В процессе сожжения оных он должен еще читать молитву под названием «Да воскреснет Бог…» Но вот — где ее взять? Та еще проблема…

Но пока Владу было необходимо выспаться. И хотя чтение, которое он себе устроил на сон грядущий, едва ли располагало к безмятежному отдыху, усталость он ощущал неимоверную, хотя совсем недавно ему казалось, что он достаточно бодр. Оказалось, что бодрость после душа была не более, чем иллюзией, и отдых ему крайне необходим. А потому Влад торопливо сложил листы в стопку и засунул их обратно в коробку. Больше он их доставать не станет.

Влад торопливо помыл руки, разделся и улегся в постель. Утомление взяло свое, и он быстро заснул.

Он собирался проснуться часа через два-три, однако сон, похожий на глубокий обморок, навалился на него и не отпускал несколько часов. Влад безбожно проспал и завтрак, и обед, и пробудился только к вечеру. Он стремительно отбросил одеяло и сел на постели. Часы показывали начало шестого. Выходило, что он проспал все утро и почти целый день.

«Надо было завести будильник, — с досадой подумал Влад. — Я ведь в этот маленький городишко не отсыпаться приехал.»

Умываясь и одеваясь, Влад с еще большей досадой подумал о том, что времени сегодня у него осталось лишь на поиски молитвенника. На кладбище он сегодня никак не попадет. Ведь нужную могилу ему предстояло еще найти, и поиски ее устраивать надо было, естественно, при свете дня.

Наскоро перекусив в гостиничном буфете, Влад отправился в город.

Он и сам не знал, куда ему отправляться за этой пресловутой молитвой. Он ведь никого в городе не знал. Единственными знакомыми были Галина мать, ну и конечно, Мария Андреевна — гостеприимная и хлебосольная. Только к Антонине Владу обращаться не хотелось, да и вряд ли есть у нее молитвенник — на верующую она совсем не похожа. Вот разве что у Марии Андреевны… Однако тревожить добрую женщину, да еще вечером, Владу показалось неудобным. Разве что в самом крайнем случае — если сам ничего так и не найдет.

Он вышел на улицу Свободы и огляделся по сторонам. И почти сразу в глаза ему бросилась вывеска на противоположной стороне: «Букинистическая книга». Вот в таком магазине и вправду могла оказаться нужная ему книга — сборник молитв!

Влад перешел улицу и оказался прямо напротив дверей книжного магазина. Раскалившееся за день асфальтовое покрытие улицы дышало нестерпимым жаром. Войдя в массивные двери магазина, Влад невольно испытал облегчение — здесь было значительно прохладнее. Прямо за входным тамбуром открывался проход в небольшой торговый зал, где находилось несколько человек; за прилавком стояла молодая девушка-продавец, по виду — вчерашняя школьница.

— Скажите, пожалуйста, — обратился к ней Влад очень тихо, чтобы не услышали другие посетители. — Нет ли в вашем магазине молитвенников?

— Простите… нет ли чего? — девушка буквально вытаращила на него свои еще совсем детские глаза, явно не осознавая, о чем это ее спросил молодой человек.

— Ну… молитвенник, — повторил Влад. — Мне нужна книга, где собраны молитвы.

— Ах, вон что… — девушка бросила на него подозрительный взгляд и опустила глаза. — Нет, извините, однако молитвенников у нас нет.

— А где можно его найти, не подскажете? — спросил Влад без всякой надежды.

— Понятия не имею, — сухо отвечала продавец.

— Жаль, — коротко бросил Влад и повернулся к выходу.

Однако тут его окликнули:

— Молодой человек! Вы что хотели?..

Он обернулся. Рядом с молодой девушкой за прилавком стояла женщина явно предпенсионного возраста, с аккуратной строгой прической и в массивных очках.

— Видите ли, — несколько смутился Влад, — мне нужен молитвенник… хотя бы самый маленький!

— Молитвенник? — женщина заметно удивилась. — Ну… в нашем магазине они не продаются. Как и в других, впрочем, тоже… Могу вам посоветовать обратиться в церковную лавку. Там вы можете найти священную литературу, в том числе и молитвенники. Если повезет, конечно… но имейте в виду, в церковной лавке книги очень дорогие и зачастую изложены старославянским языком. А у нас подобной литературы не бывает. У нас есть книги только атеистические.

И женщина показала ему на ряд полок, сплошь заставленных книгами, над которыми виднелась броская надпись: «Атеизм и атеистическая философия».

Он удивился, как много было этих книг! Однако Влад решил не сдаваться.

— А скажите… вот в этих книгах по атеизму не может содержаться молитв? — спросил он. — Дело в том, что часто в таких книжках приводятся большие цитаты из священного писания, которые потом критикуются. Может, и в этих книгах тоже цитируются молитвы?

Женщина в ответ только улыбнулась.

— Так вам молитвенник целиком нужен или какая-то определенная молитва? — спросила она.

— Определенная…

— И какая именно?

— «Да воскреснет Бог…»

Молодая девушка-продавец с изумлением следила за их разговором, то и дело переводя распахнутые глаза с одного на другую и наоборот. Наконец ее отвлек на себя кто-то из покупателей.

— Господи… — сказала женщина. — Так бы сразу и сказали! Тогда все намного проще. Пойдемте.

Она подняла подвижную крышку прилавка, приглашая Влада последовать за ней. Он вошел за прилавок не без робости, и женщина повела его по полутемному коридору. Остановившись перед дверью с надписью «Заведующий магазином», женщина отперла дверь и вошла в кабинет. Влад последовал за ней.

— Садитесь, — заведующая показала за стол, стоявший посреди комнаты, и стул, задвинутый под него. Влад присел, а женщина открыла дверцу книжного шкафа, расположенного у стены. Порывшись там, она извлекла толстую книгу в черном переплете и положила ее на стол перед Владом. На обложке молодой человек увидел позолоченный крестик с косой перекладинкой в его нижней части.

— Вот вам бумага, вот ручка, — сказала заведующая, кладя перед ним на стол письменные принадлежности. — Находите в книге нужную вам молитву и переписывайте.

Влад осторожно приоткрыл книгу. Страницы были тонкие, чуть ли не прозрачные. Текст набран мелким, но хорошо читаемым шрифтом. Влад открыл том в самом конце, и там по оглавлению нашел требующуюся ему страницу.

— Никогда не встречал такой книги, — заметил Влад с уважением.

— Это неудивительно, — отозвалась заведующая, — ведь молитвенник этот зарубежного издания. У нас подобная литература не переиздается уже лет пятьдесят. Так что переписывайте, здесь вам никто не помешает…

Женщина поднялась из-за стола и вышла из кабинета.

Оставшись один, Влад взялся за копирование молитвы. Он старался писать аккуратно и отчетливо, чтобы непривычный текст не создал ему проблем при зачитывании его в нужный момент, но дело подвигалось не слишком быстро: витиеватые обороты и выражения вынуждали то и дело обращать взор на книжную страницу. Писать было непривычно и довольно трудно.

Он уже почти закончил, когда заведущая вернулась из торгового зала.

— Ну, как у нас дела? — спросила она заботливо, словно учительница начальных классов.

— Нормально, — ответил Влад, — уже заканчиваю…

— Простите, конечно, но почерк у вас незавидный, — заметила она, садясь в свое кресло за столом. — Вы напрасно торопились… но ничего: главное, чтобы вы сами разобрали свою… — она запнулась на секунду, потом сказала осторожно: — свою писанину…

Влад невольно улыбнулся: добрая женщина никак не хотела задеть его самолюбие, но почерк посетителя вызывал у нее слишком стойкое неприятие, чтобы она могла промолчать. Молодой человек и сам знал за собой такую слабость — почерк его всегда был просто ужасным.

Закончив, он попробовал перечитать написанное. Это ему вполне удалось.

— Как же мне повезло, что у вас оказалась эта книга! — воодушевленно воскликнул он. — Спасибо вам огромное!

— Не стоит, — сказала заведующая. — А оказалась у меня эта книга потому лишь, что мне ее подарила моя давняя подруга. Она по роду своей деятельности иногда выезжает за рубеж, причем без сопровождения…

— Что это вы имеете в виду? — заинтересовался Влад.

— Да ничего особенного, — сказала женщина. — Абсолютно ничего… Знаете ли, в прошлом году дочка моей подруги (а живут они в Ленинграде) поехала в туристическую поездку в Финляндию. От своего учреждения! Повезло, скажем так. Группа состояла из десятка женщин и девушек, а с ними поехал в качестве сопровождающего некий активист из профкома.

— А это зачем еще? — не понял Влад.

— Так положено, молодой человек, — усмехнулась в ответ заведующая. — Это чтобы вели себя правильно, не дали себя сбить с правильных идеологических позиций. Ну и чтобы по сторонам не слишком глазели! А то мало ли всяких соблазнов может встретиться. Так вот. Поселили их в гостиницу по двое в номер. Стала дочка моей подруги вещи раскладывать — глядь, а в ящике стола книга лежит! Поглядела — Бог ты мой, а это — Новый Завет! Да на русском языке… Стали они с соседкой книгу листать (сами-то они сроду Библию не то, что не читали, а не видели даже!), а там все четыре Евангелия — знаете, наверное, — от Марка, Матфея, Луки, Иоанна! И еще — послания апостола Павла! Удивились девушки страшно, даже читать попробовали… Язык там, конечно, мудреный, для восприятия нашим советским читателем непривычный… Пошли они к соседкам, поселившимся в другом номере — и у них там такая же книга! И у всех остальных тоже… в общем, в каждом номере оказался Новый Завет на русском языке.

Заведующая откинулась на спинку кресла и устремила взгляд в стол.

— В общем, растерялись девчонки, — продолжала она. — Как такое понимать? Ну ладно. Легли они спать, а наутро, когда пошли на завтрак, обратились к своему сопровождающему с вопросом: что мол, сие означает? И как на такое реагировать? И знаете, что этот умник от профсоюза им ответил?

— Интересно, что же? — спросил Влад.

— Он им ответил: «Девушки, это самая настоящая провокация! Как вернетесь в номера после завтрака, соберите эти вредные книжки и выбросьте в мусорное ведро! Пусть эти финны знают, что советским туристам вся эта библейская макулатура не нужна…»

— И что же девушки? — невольно поинтересовался пораженный Влад.

— Ну что девушки! — отозвалась заведующая. — Как сказал им профсоюзник, так и сделали! Выбросили все книжки в мусорные ведра…

- А как на это действие отреагировала администрация? — спросил Влад.

- Да никак! Видимо, ни с чем подобным сотрудники отеля попросту никогда не сталкивались. Ну какая там провокация! Просто традиция у них такая: в каждом доме есть Новый Завет. Стало быть, должен он быть и в гостиничном номере. А если там живет русский турист, то и книга должна быть не на еврейском, не на финском, а именно на русском. Все очень просто и логично. Но… у наших сограждан, похоже, какая-то своя логика, совершенно отличная от нормальной, человеческой.

- Да уж, — Влад только головой покачал. — Дикость какая… Этот профсоюзный деятель — полный идиот.

— Вы так считаете? — тонко улыбнулась заведующая.

— А разве можно считать как-то по-другому? — негодующе воскликнул Влад. — Пусть у нас Новый Завет рассматривается лишь как сборник религиозных текстов, зачастую нелогичных и малопонятных, которые так любят критиковать наши доморощенные философы-атеисты. Но для финнов, например, это — священная литература. Кто же дал право этому залетному придурку выбрасывать в помойку книги, близкие и дорогие каждому финну? Да за такие фокусы всю компанию могли попросту выселить из гостиницы, а то и в полицию сдать! И между прочим, это было бы логично. За дикарское поведение и злостное хулиганство полагается наказывать. Ну не положено нашим людям читать Евангелие — так оставьте его в покое! Пусть так и лежит в ящике стола! Как же можно его выбрасывать! В конце концов — это же книга!..

Влад понял, что слишком увлекся и смущенно пробормотал:

- Извините… если что сказал не так.

- Да нет, молодой человек, — отозвалась женщина, — извиняться не за что, тем более, что я полностью согласна с вами. Вот таких людей у нас выпускают за границу… К сожалению. Нам мало своей идеологической зашоренности, нам еще нужно учить других, как правильно жить и какие ценности признавать, а какие нет. Хамство и мракобесие, возведенное в ранг идеологической политики. Лично мне никогда такого не понять… Да я и понимать не хочу.

Она взглянула на записи Влада и спросила:

— Так вы закончили?

— Да, — бодро отвечал молодой человек, — я закончил и могу идти. Еще раз большое спасибо.

- Пожалуйста. Рада была помочь. Пусть эта молитва принесет вам удачу…

Влад вышел из магазина и направился обратно в сторону гостиницы.

С молитвой все получилось на удивление удачно — проблема решилась быстро и легко. Он только слегка удивился — почему заведующая не спросила его, а зачем, собственно, понадобилась современному студенту какая-то древняя христианская молитва? Впрочем, по некоторому размышлению Влад понял, что удивляться нечему. Заведующая оказалась не просто тактичной женщиной. Она явно решила, что если парню потребовалась молитва, значит, есть на то причина, и это дело сугубо личного свойства, не терпящее постороннего вмешательства, пусть даже из самых благих побуждений…

Он вернулся в гостиницу аккурат к ужину. После принятия пищи поднялся в номер и присел в кресло, машинально включив телевизор. Однако вскоре заметил, что совершенно не воспринимает ничего из того, что происходит на экране. Мысли его то и дело возвращались к прочитанному накануне — к жутким воспоминаниям заурядного городского фотографа. Все, о чем Влад успел прочитать, вставало перед ним с такой ужасающей ясностью, как будто бы он сам присутствовал в том страшном доме, в далеком и сумрачном 42-ом году… Словно перед ним внезапно открылась какая-то таинственная дверь, и он вышел через эту дверь прямиком в то голодное и ужасное время, шагнув в беспросветную Тьму, где обитают жуткие чудовища…

Стоило Владу прикрыть веки, как перед его взором немедленно возникало лицо женщины, запечатленной на старой, тронутой желтизной фотографии. Эта женщина притягивала его, неумолимо влекла его к себе. Эти чудные, спадающие тяжелыми полукольцами на плечи, волосы, эти породистые руки с необыкновенно длинными пальцами… И — эти глаза, смотревшие на него с какой-то загадочной, затаенной усмешкой, — почему они кажутся ему такими знакомыми?

Глядя на фото этой женщины, Влад совершенно забывал о других деталях этой же фотографии — о тех самых, которые повергали его в ужас, вызывали оторопь…

Он смотрел прямо в ее глаза, и казалось невероятным, что эта женщина с таким непривычным именем — Августа, давно не живет на этом свете, что она умерла много лет назад… Неужели это он завтра отправится на местное кладбище и станет разыскивать там ее могилу?

…Влад сам не помнил, как он оказался за столом, перед зеркалом, как раскрыл металлическую коробку и разложил перед собой исписанные тонкие листки.

Как достал эту страшную и невероятно прекрасную фотографию, и как долго-долго смотрел в эти темные, чуть-чуть лукавые глаза. Августа…

«При жизни она творила такие дела, что теперь ТОТ мир ее не принимает!»

Ну и пусть! Он имеет право знать о ней все… И — эти ее бездонные, такие удивительные глаза… Как будто бы он видел их где-то! Но ведь он никак не мог встречаться с нею! Это же совершенно невозможно…

Но — здесь не было места законам логики, не существовало таких понятий, как возможно или невозможно… Он смотрел в ее глаза. А она смотрела на него.

И не просто смотрела! Она как будто вбирала его в себя. Завораживала… Околдовывала… И сопротивляться ее невидимой непреодолимой силе он никак не мог…

Город Краснооктябрьск, 1942 год, январь.

В этот хмурый и холодный зимний день Мария собралась за хлебом. Была среда — по средам в городской пекарне продавали хлеб. Очередь за ним собиралась километровая, и чтобы досталось что-нибудь, нужно было занимать место в очереди как можно раньше, а потому народ начинал собираться перед воротами уже с трех часов ночи.

Жила Мария вдвоем с дочкой Полей семи лет: муж воевал на фронте. Оставлять девочку дома одну Мария боялась — жили они в фабричном общежитии барачного типа, и в соседях у них значились люди все больше незнакомые, да подозрительные, невесть откуда понаехавшие! Как бы беду не нажить! Но особенно напугал Марию жуткий случай, произошедший с одной из соседок по бараку в конце декабря — тогда на ее маленького ребенка, оставшегося в комнате без присмотра, напали голодные крысы и едва его не съели. С той поры Мария и не помышляла оставлять Поленьку одну — даже на работу ее порой брала, а нет — так отдавала под присмотр кому-то из соседок.

Наступившая зима оказалась лютой, как никогда. К голоду прибавился холод — отопление работало плохо, часто отключалось, и люди обогревали свои убогие жилища печками-буржуйками. После наступления нового, 1942-го года, смерть принялась косить горожан, как застоявшуюся траву. В течение полутора месяцев, декабря-половины января, соседки Марии, женщины в основном пожилые и крепким здоровьем не отличавшиеся, поумирали одна за другой. Так что присматривать за Поленькой в отсутствие Марии стало просто некому. Поневоле приходилось повсюду брать ее с собой.

Мария подняла дочку около трех часов. Стоял трескучий мороз, тьма была кромешная, и Поля, естественно, вставать не хотела. Она капризничала, терла глаза кулачками, и никак не хотела просыпаться. Марии было безумно жаль Полю, но что поделаешь? Оставить ее спящей в бараке на произвол судьбы, когда вокруг повсюду шныряют голодные крысы, мать, естественно, не могла.

— Поленька, доченька, — упрашивала Мария. — Ну пожалуйста, вставай… мы без хлеба с тобой останемся, понимаешь? Лучше недоспать, чем без хлеба остаться… ты же не хочешь помереть с голоду, правда? Вон как Яшенька Рыжкин, что на днях взял и преставился, бедненький… Царствие ему небесное!

Яшка Рыжкин был соседским мальчиком, с которым Поля часто играла во дворе еще до войны.

— А Яшка умер разве? — сонно спросила девочка, продевая руки в рукава рубашки, что пыталась надеть на нее мать.

— Умер, детка, умер… — отвечала торопливо Мария. — Болел долго, вот и умер. Все голодовка проклятая… Такой мальчик был хороший! А я не хочу, чтобы ты у меня умерла. Поэтому надо идти…

О смерти говорили просто и буднично, а людей, ушедших в мир иной, вспоминали, как о тех, кто уехал куда-то в дальние края, причем навсегда.

С огромным трудом Мария одела дочку, и они наконец вышли из дома, в лютую непроглядную ночь и на трескучий мороз. Когда же пришли к пекарне, то увидели огромную очередь, которой, казалось, не будет конца. Мария ощутила приступ непрошенной злости.

— Ну вот видишь! — с досадой сказала она. — Теперь несколько часов стоять на морозе придется! А если бы ты слушалась, да одевалась быстрее, мы могли бы у самых ворот сразу оказаться!

Поля вместо ответа только обиженно поджала губы. Мария заняла очередь и стала отрешенно глазеть по сторонам. Между тем народ продолжал прибывать, и очень скоро за Марией вырос длиннющий людской "хвост". Она даже подумала, что им еще повезло, и могло оказаться гораздо хуже. Тем же, кто придет к самому открытию, хлеба просто не достанется вообще.

Однако возникла новая проблема: как уберечь ребенка от обморожения? Мария держала Полю за руку, а сама то и дело озиралась по сторонам. Тут многие были с детьми, и Мария хотела знать, как другие решают этот вопрос. Наконец какая-то женщина подсказала ей, что в соседнем доме топят большую общую печь. Люди, занимающие очередь, отводят детишек туда, и они там спасаются от стужи. Можно вполне последовать их примеру.

Мария послушалась совета и отвела Полю в соседний дом. И хоть из очереди она теперь не могла видеть дочки, но через некоторое время она, покидая свое место в очереди, отправлялась к заветной печи, видела там дочку в компании других детишек, и даже успевала погреться сама. А потом возвращалась на свое место.

Ближе к шести утра веселая и совсем не замерзшая Поля прибежала к матери и сообщила ей, что они с детишками пойдут кататься на фанерках с ледяной горки.

— А где горка? — напряженно спросила мать.

— А вон там, в конце дома! — Поля беззаботно махнула ручкой.

— Ну сходи… — неодобрительно отвечала Мария, понимая, что ребенка все равно не удержишь. — Только не замерзни, смотри! Скоро уже и очередь наша подойдет…

— Не замерзну, мама! — весело закричала дочка и умчалась на горку с другими детишками. Мария озабоченно смотрела ей вслед.

— Война не война, а дети есть дети, — заметила стоявшая за Марией женщина. — Им игры подвижные нужны, компания веселая…

— Да уж… — рассеянно ответила Мария, продолжая смотреть за удаляющейся фигуркой дочери.

— Да не волнуйтесь вы! — ободряюще сказала женщина. — Я всегда прихожу сюда с детьми, и они на той горке играют! У меня двое мальчишек, разве тут, в очереди, их удержишь? Пусть покатаются, там всегда детей много…

— Спасибо вам на добром слове, — Мария даже нашла в себе силы улыбнуться.

Между тем впереди возникло какое-то движение, толпа качнулась, подалась вперед. Откуда-то понеслись предостерегающие окрики. По очереди быстро понесся приглушенный говорок: «открыли, открыли…» Мария крепче сжала пальцами кошелек, лежавший в кармане пальто — в очередях очень часто лихо орудовали карманники, так что глядеть надо было в оба. Вдоль людской колонны прошел милиционер в серой дубленке и черных валенках, с кобурой на поясном ремне.

- Товарищи, соблюдайте порядок! — громко говорил он. — Постройтесь в колонну, не толкайтесь, не напирайте! Хлеб сегодня есть, всем достанется…

Но голодных людей вразумить было трудно. У ворот возникла толчея, потом давка. Кто-то нагло и упорно пытался протиснуться без очереди, кто-то заполошно орал, будто его резали. Люди стояли плотно плечом к плечу, и если бы кто-то вздумал покинуть очередь, то это ему не удалось бы; а если бы даже удалось, то попасть обратно было уже невозможно. Мария, с трудом держась на ослабевших от вечного недоедания ногах, думала лишь об одном: как бы не упасть. Свалиться под ноги голодной и обезумевшей толпе означало одно — принять лютую смерть…

В то же самое время Поля каталась на ледяной горке, и ей было хорошо. Здесь были и еще детишки, чьи родители стояли в хлебной очереди. Время от времени к ним подходили их родные взрослые, осчастливленные покупкой, и забирали своих, и тогда освобождалась фанерка, с которой так здорово съезжать с горки. Именно так Поле досталась ее фанерка, оказавшаяся такой удобной, что девочка захотела взять ее себе домой. Надо только дождаться мамы…

Съехавши с горки в очередной раз, Поля сходу влетела прямо в ноги проходившей мимо женщине, и та пошатнулась, с трудом удержав равновесие, чтобы не упасть.

— Ой! — испуганно воскликнула девочка. — Простите, пожалуйста…

Сидя на фанерке, девочка с робостью взирала на женщину, которая стояла перед ней и оказалась такой высокой, что Поле показалось, будто бы она глядит на нее с самого неба.

— Ничего страшного, миленькая! — ласково сказала женщина, присаживаясь на корточки и тепло глядя на Полю. — Тебя как зовут?

— Поля… — несмело ответила девочка.

— А сколько тебе лет?

— Семь…

— Очень хорошо, Поля… — сказала высокая женщина.

Глаза у нее были большие, темные и очень добрые! И лицо такое прекрасное, что таких лиц Поля никогда ни у кого не видела. Женщина была одета в черный полушубок и длинную, до самых пят, теплую юбку, а голову и шею окутывал черный платок. Наверное, от этого, а еще из-за окружающего зимнего мрака изумительно красивое лицо ее казалось очень бледным.

— Полечка, — мягко обратилась к ней женщина, — а что же ты в такую рань и такой холод катаешься здесь одна? Тебе не страшно?

— А я здесь не одна! — охотно пояснила Поля, — у меня мама тут есть.

— А где же твоя мама?

— Вон там, в очереди! — девочка показала в сторону гомонившей толпы. — Она за хлебом стоит.

— Бедняжка… — сочувственно заметила женщина. — И долго ей еще стоять?

— Долго, — деловито сказала Поля. — Мы уже и так два часа, наверное, стоим! Ну, и еще не меньше часа стоять будем. Вот я и катаюсь, чтобы не замерзнуть…

Девочке было приятно, что незнакомка ведет с нею совсем взрослые разговоры.

— Понятно, — вздохнула женщина и печально улыбнулась.

Поля чуть внимательнее пригляделась к ней. На плечах и волосах женщины, выбивающихся из-под платка наружу, лежал свежий иней. Она напомнила девочке прекрасную Снежную Королеву из сказки Андерсена. Поля обожала эту сказку…

В уголках темных, как зимняя ночь, глаз незнакомки Поля вдруг заметила влажный блеск… Что это? Льдинки?

— Тетенька… — спросила девочка сочувственно. — А почему вы плачете?

— Я? Это ничего, Полечка, — ответила женщина, глядя на девочку с трогательной нежностью. — Ничего, ничего… не обращай внимания.

— Но я вижу… у вас слезы! — сказала Поля. — Вам плохо?

— Нет, мне хорошо… — женщина попыталась улыбнуться. — Просто была у меня дочка… на тебя очень похожая. Она умерла в прошлом году, осенью. Вот смотрю я на тебя, вспоминаю свою дочку и плачу…

— А как ее звали? — спросила Поля.

— Галя… ее звали Галя.

Женщина достала из кармана длинную конфету, завернутую в прозрачную цветастую обертку, и протянула ее Поле.

— Вот возьми! Моя Галочка очень любила такие конфеты…

— Ой, спасибо! — Поля даже не поверила своим глазам. — Я тоже такие люблю! Но у меня их не было давным-давно! Спасибо, тетенька…

Это был сладкий, разноцветный леденец, и Поля, развернув часть обертки, принялась с аппетитом сосать его. Женщина с доброй улыбкой наблюдала за ней.

— А знаешь, Поля… — сказала она приглушенно. — От Галочки у меня осталась кукла. Очень красивая, и когда ее кладешь, она сама глаза закрывает, а когда поднимаешь, открывает! Я на нее смотрю, и всегда плачу! А ты так похожа на мою дочку… Хочешь, я тебе ее подарю?

— Ой, хочу, конечно… — ответила Поля и тут же смутилась. — Вы такая добрая…

А где она, эта кукла?

— Дома у меня! Надо сходить ко мне домой… Это недалеко: вот по этой улице дойти всего лишь до третьего дома.

Поля взглянула вдоль мрачной неосвещенной улицы с угрюмыми стенами домов. Дорога была обильно занесена снегом.

— Ой… я не могу! Вдруг мама вернется, а меня нет. Она станет волноваться!

— Не станет, — успокоила ее женщина. — Ты же сама сказала — ей еще час в очереди стоять! А мы с тобой обернемся за десять минут: туда и обратно! А там у меня еще такие конфеты есть, я тебе их тоже подарю.

— Правда?.. — Поля подняла на женщину широко открытые глаза. — Только мне страшно туда идти… Вы не могли бы сюда принести и куклу и конфеты?

— Не надо бояться, миленькая! — улыбнулась женщина. — Я ведь буду с тобой! И обратно тебя приведу… А если я пойду сама и принесу тебе куклу и конфеты, то — видишь, сколько здесь ребятишек? — она показала Поле на детей, катающихся с горки. — Они тоже голодные… Они увидят твои гостинцы и захотят и себе таких же, а у меня, Полечка, на всех леденцов не хватит… Так-то, милая!

— Ну хорошо… — согласилась Поля. — Мы ведь быстро, правда?

— Правда, Полечка… — женщина заботливо положила руку ей на плечо. — Мы с тобой быстро! А там и мама твоя придет — глядь, а у Полечки такие подарки!

Девочка радостно засмеялась.

Высокая незнакомая женщина повела ее в сторону мрачной, занесенной пологими сугробами улицы. Поля восторженно улыбалась, и ей было хорошо.

Примерно через полчаса Мария выбралась наконец из сумасшедшей толчеи, судорожно прижимая к груди только что купленный небольшой каравайчик свежего хлеба. Господи, повезло-то как! Теперь надо порадовать голодную дочку…

Она поспешила к горке, где все также катались по ледяной дорожке дети, и еще на ходу пыталась высмотреть среди них свою Полю, но… дочки она не увидела. Мария с замирающим сердцем подошла к подножию горки и растерянно огляделась.

— Поля! — громко позвала она.

Ответа не последовало. Вокруг суетились другие ребятишки, но ее дочки среди них не было.

Предчувствие непоправимой беды сдавило Марии горло, как стальной петлей.

— Ребята, — обратилась она к детям прерывающимся голосом. — Тут с вами девочка была… в серой шубке, синем шарфике… вы видели, куда она пошла?

Ребятишки хмуро и настороженно смотрели на незнакомую тетю.

— Вы Полю, что ли, ищете? — спросил один шустрый мальчик.

— Да, да! — вскричала Мария. — Поля ее зовут… Где она?

— Так ее какая-то тетя увела, — сказал мальчик деловито, но, взглянув на мгновенно исказившееся лицо Марии, тут же сам изменился в лице.

— Мы думали, это ее мама… — растерянно пояснил мальчик.

— Куда они пошли?! — отчаянно закричала Мария безумным голосом.

— Вот по этой улице… кажется…

Мария, не помня себя от ужаса, бросилась в направлении указанной ей улицы. Проваливаясь по колено в снегу, не обращая внимания на сбившийся с головы платок, она в распахнутом пальто кинулась бежать вдоль темных стен угрюмых домов. Хлеб выпал из ее рук, покатился по снегу прочь, и тотчас его подхватил какой-то неприметный человек, попавшийся навстречу и похожий на тень; припадая к земле, он совсем по-шакальи потрусил к ближайшей подворотне, где и пропал в темноте.

Но Мария ничего не видела и ничего не замечала. Она продолжала мчаться по улице, надрывно крича дурным, срывающимся на визг голосом, в котором не оставалось уже ничего человеческого:

— Поля!..Девочка моя, где ты? Поля-а-а!!!

Глава 8. Страсть людоедки

Город Краснооктябрьск, апрель, 1942 год.

Прохор Михайлович сидел в жилой комнатушке фотомастерской и уныло смотрел в окно на серую и грязную улицу. Настроение было подавленное, да и самочувствие неважное — как всегда бывало по весне, старые болячки давали себя знать. Отвратительному его состоянию способствовала к тому же и погода — сырая, пасмурная, промозглая…

В дверь, ведущую из подвального помещения, резко и требовательно постучали. Прохор Михайлович невольно содрогнулся — его всегда охватывала дрожь, когда он слышал стук в ЭТУ дверь. Впрочем, стук в дверь наружную вызывал у него приступ настоящего ужаса, ибо он постоянно жил в тягостном ожидании, что за ним вот-вот придут.

— Войдите… — вяло откликнулся он, хотя прекрасно знал, кто именно к нему пожаловал. В эту дверь всегда входила исключительно одна женщина… Вот только женщина ли она или какое-то иное создание, чуждое человеческой природе и обладающее лишь обличьем человека, Прохор Михайлович нередко определить с достаточной точностью не мог.

Дверь приоткрылась, и в комнату шагнула Августа. Прохор Михайлович отвернулся от окна и поднял на нее глаза. И как это бывало почти всегда, невольно замер при взгляде на нее — Августа всякий раз вызывала у него шок!

Ну не было на свете женщины столь же великолепной, как она!

По крайней мере, он не встречал… Она встала, выпрямившись во весь свой высоченный рост, посреди комнаты и бросила на сидевшего перед нею и собравшегося в комок соседа снисходительно-полупрезрительный взгляд. Под этим ее взглядом из-под полуопущенных век Прохор Михайлович показался самому себе каким-то жалким, слабым и ничтожным.

- Здравствуй, Прохор, — сказала Августа мягким и немного вкрадчивым голосом.

Для него этот ее голос всегда звучал прекраснее любой музыки.

— Здравствуй, Августа… — пролепетал он в ответ чуть слышно.

— Что-то выглядишь ты неважно, — заметила женщина с легкой озабоченностью. — Заболел, что ли?

— Заболел? — Прохор посмотрел на соседку со злобой, но взор его тотчас потух. — Да я уж и не упомню, когда здоровым был.

— Сам виноват, — с насмешкой сказала Августа. — Крепкий еще мужик, а разложил себя совершенно, как старая баба! Стыдно ведь должно быть… бывший царский офицер, как-никак …

Последнее слово Августа произнесла, чуть подавшись вперед, наклоняясь над сидящим Прохором. Голос ее при этом звучал зловеще и приглушенно, словно не человек говорил, а змея прошипела. Прохор поднял на нее глаза, мгновенно расширившиеся от ужаса.

— Господи… откуда тебе это известно?

— Известно что? — Августа игриво склонила голову. — Что ты бывший царский офицер? Ну так мне много чего про тебя известно, Прохор. Да и ты про меня много чего знаешь, разве нет?

— Что именно? — Прохор взглянул на соседку очень недружелюбно.

— Ну например, что я потомственная дворянка, ты ведь знаешь?..Из бывших, по большевистской революционной терминологии…

Прохор угрюмо заметил:

— Ну, это можно и так заметить, стоит только приглядеться к тебе. Просто людям нынче не до такого рода наблюдений, они заняты вопросами собственного выживания. Но я все же немножко отличаюсь от обычных обывателей. Как-никак, а фотомастер профессия творческая, требует особой наблюдательности.

— Давай-ка не будем об этом, — сказала Августа, ласково проведя кончиками своих длинных пальцев по его редеющим волосам. — Наблюдательный ты наш… Мы с тобой очень крепко повязаны, Прохор. Так повязаны, что крепче не бывает…

И она поставила перед ним тарелку, которую принесла с собой. На тарелке лежали два печеных пирожка и две продолговатые мясные котлеты. При виде их Прохор Михайлович сморщился, будто от приступа зубной боли.

— Господи… — прошептал он.

— Что «Господи»? — вкрадчиво заметила Августа, покровительственно взирая на него с высоты своего роста. — Именем Господним сыт не будешь. Так что кушай вот… пока и впрямь не заболел.

Прохор Михайлович с ужасом смотрел на принесенные ему "изделия". Августа перехватила его взгляд и ехидно усмехнулась.

— Батюшки, переживаем-то как… — мелодично пропела она.

— Как… — хрипло выдохнул фотомастер и тут же замолк, так как ему перехватило горло.

— Что «как»? — бросила Августа небрежно.

— Как его… звали? — выдавил из себя Прохор Михайлович.

— Ну… Тимкой его звали! — с улыбкой отвечала Августа. — Вырос бы до мужика, стал бы Тимофей. Да хватит сопли-то распускать, мужик ты или нет? Сирота был, никому не нужен, по городам и весям скитался, как голь перекатная! Все равно где-нибудь бы сгинул! А так хоть польза от него будет, да немалая…

— Польза? — поднял на нее глаза Прохор. — Это ж кому польза?

— Ну как кому? Мне польза. Пелагее польза. Тебе, дураку, польза — с голоду не подохнешь! Я уж про недуги твои давно знаю… На вот, ешь, сказала! Ты мне еще живой пригодишься, а дохлый ты мне совсем не нужен.

Она резко придвинула тарелку ближе к фотомастеру. В этот самый момент вдруг ожил маленький черный репродуктор, что стоял на тумбочке возле кровати. Хриплый дикторский голос откуда-то издалека сурово и звучно заговорил, четко выговаривая каждое слово:

— Внимание!..Говорит Москва… От советского Информбюро… Передаем последнюю сводку о положении на фронтах…

— Надо же! — не то уважительно, не то насмешливо заметила Августа. — Ты еще радио слушаешь, Прохор! Впору тебе политинформации проводить…

— А как же не слушать? — укоризненно взглянул на нее Прохор Михайлович. — Не в чужой стране ведь живем…

— Это твоя страна, Прохор? — ледяным тоном спросила Августа.

— Моя! — озлобленно отвечал фотомастер. — И твоя, между прочим, тоже…

Августа ничего не ответила на такое замечание. Между тем металлический дикторский голос продолжал трагически вещать из репродуктора:

— В соответствии с приказом Верховного Главнокомандующего с конца марта наши войска вели наступательные бои по фронту от Ленинграда в районе Демянска, на льговско-курском направлении, на смоленском направлении, в районе Харькова, а также в Крыму. В результате героических действий наших войск планы германского наступления на южном участке фронта в направлении Воронежа были сорваны и отложены на неопределенный срок. Немецкие дивизии несут большие потери в ходе наступления наших войск…

— Несут большие потери! — саркастически заметил Прохор Михайлович. — А о наших потерях ни слова! болтуны… трепачи…

— Переживаешь, да? — сочувственно спросила Августа, склоняясь над фотографом и заглядывая ему прямо в глаза. Но Прохор Михайлович был целиком погружен в передаваемую фронтовую сводку и только нетерпеливо сделал ей знак, призывающий к тишине.

— В течение 5-го, 6-го и 7-го апреля войска Крымского фронта вели упорные и ожесточенные бои на западном направлении, — продолжал информировать диктор. Сделав паузу, он скорбно добавил: — Несмотря на самоотверженность и героизм наших воинов, наступательная операция, проводимая советским командованием, существенных результатов не принесла…

— Говоря проще, наше наступление было отбито немцами, — прокомментировал Прохор Михайлович. — Захлебнулось наступление. А сколько при этом положили этих наших самоотверженных воинов, никто, разумеется, посчитать не удосужился…

— У тебя там сын воюет, что ли… или брат? — усмехнулась Августа.

— Как ты не поймешь… — Прохор Михайлович даже задохнулся от негодования. — Там люди русские воюют! И дела у них плохи, Августа! Очень плохи! Похоже на то, что Крым не удержать…

— И что? — отозвалась Августа. В ее кратком вопросе содержалось столько презрения и цинизма, что Прохор Михайлович не на шутку вскипел.

— И что? — вскинулся он. — А я тебе скажу — что! Если Крымский фронт падет, немцам откроется прямая дорога на Воронеж, а далее — на Сталинград. А коли возьмет фашист Сталинград, нам конец — это ты понимаешь? И придется нам бросать все это, — он обвел глазами комнату, — и драпать на восток, за Урал, в тайгу… Возьмут немцы Сталинград, и все — не бывать больше России…

— Значит, Россия такую участь заслужила, — равнодушно заметила Августа.

Прохор Михайлович взглянул на нее с неподдельным ужасом.

— Господи, Августа… что ты несешь? — пролепетал он.

— Что слышал! — грубо ответила женщина. — Крыма не удержать? И правильно! Сталинград немцы возьмут? И пусть возьмут! Зато ни одной большевистской гадины на земле не останется!

— Ты ненормальная! Что ж, по-твоему, немецкие фашисты лучше советских большевиков?!

— Не знаю, Прохор… — неожиданно мягко ответила Августа. — Этого я не знаю. Фашистов в действии я не видела. А вот большевиков — видела! Они мне такой цирк устроили, что на десять жизней вперед впечатлений хватит! Так-то, Прохор…

— Какой еще цирк? — с досадой спросил Прохор Михайлович. — Где? О чем ты?..

— Где? да в Крыму, о котором ты так сокрушаешься! — ответила Августа. — Сама ведь я родом оттуда. Моя семья в Ялте тогда жила…

— Ты никогда не говорила… — глухо пробормотал Прохор Михайлович.

— Стало быть, повода не было! — резко отвечала женщина. — А нынче смотрю — разохался, да расстонался — Крыма ему не удержать!..

Фотомастер мрачно молчал, глядя на нее выжидающе. Затем растерянно заметил:

— Я ничего плохого не хотел сказать, Августа… Прости, если что не так.

Она не ответила, молча отошла к кровати, стала между окном и сидящим у стола Прохором высокой узкой тенью. Задумчиво глядя сквозь немытое стекло на серую промозглую улицу, негромко, но отчетливо заговорила:

— В двадцатом году это было. Врангель из Крыма уходил… Мой отец был капитаном в Белой армии. Он не захотел родину покидать, вместе с соратниками в горы подался. Мы с мамой и сестренкой в Ялте оставались. Нас в заложники захватили вместе с тысячами других офицерских семей. А потом большевистский ревком Крыма объявил амнистию всем офицерам, воевавшим против большевиков. Объявили, что все, кто добровольно прибудет в распоряжение новой власти, получит прощение, сохранит звание, выслугу; ну и все такое. Надо было только явиться в один из сборных пунктов и зарегестрироваться. Сообщить имя, фамилию, звание… ну и адрес семьи.

Те офицеры, кто не хотел покидать родину, попались на этот дьявольский крючок. Мой отец оказался среди них. А впрочем, выбора все равно не было: за уклонение от регистрации полагался расстрел! Вот он и явился в такой пункт! Зарегистрировался вместе с прочими…

Августа замолчала и долго смотрела в окно. Прохор Михайлович осторожно спросил:

— И что было потом?..

— Что потом? — резко повернулась к нему Августа. — А потом все было просто… Ночью папу арестовали. Сверили фамилию, звание, адрес по регистрационному списку и увели. Утром мы узнали, что его вместе с сотнями других офицеров заперли в какой-то казарме. Помню, сестренка тогда еще спросила: «А когда папа к нам вернется?» А мама ответила: «Папы у нас больше нет…» После этого мать отчаянно пыталась уехать с Крыма. Но ей это не удалось. Ей удалось только договориться с какими-то знакомыми англичанами, которые покидали этот кромешный ад, где шли повальные аресты, расстрелы и расправы надо всеми, кто бы ни попался, без разбору… В чем была виновата моя мать? Только в своем дворянском происхождении. Она едва успела передать меня на руки иностранцам, которые садились на корабль, отплывающий в Европу. После этого ее сразу схватили. Промедли она хоть десять минут еще, то вместе с ней схватили бы и меня. Мне повезло, Прохор…

Эти слова Августа произнесла таким ледяным тоном, что Прохор Михайлович содрогнулся. Между тем, Августа продолжала говорить так, будто и забыла о его присутствии:

— Меня повели на пристань, и оттуда я видела, как маму схватили. Она ни на что не обращала внимания, словно не чувствовала, что ее бьют, срывают с нее пальто, одежду: она смотрела только на меня, желая убедиться, что я уезжаю, что я избежала рук этих нелюдей… Потом ее раздели донага и повели к уличному фонарному столбу. Эти мрази — полупьяные матросы и красногвардейцы — накинули ей на шею петлю и повесили на столбе вместе с прочими женщинами, стариками, детьми… знаешь, Прохор: тогда на каждом столбе висели трупы. Висели гроздьями! К ним присоединили и мою мать. Я все видела! Мне еще восьми лет тогда не было.

Стоял ноябрь месяц, дул резкий холодный ветер. И я подумала: маме должно быть очень холодно. Как же ей холодно, ведь ее оставили совсем без одежды, без белья даже! я хотела бежать к ней, закутать ей хотя бы ноги своим пальтишком. Но люди, которые взяли меня с собой, меня, конечно, не пустили туда…

Прохор Михайлович поражался, с каким леденящим душу спокойствием Августа рассказывала ему о страшных впечатлениях своего детства. О том, что она назвала «цирком». Она не плакала, не прерывалась в горестном молчании; ее голос звучал холодно и ровно. Он подрагивал лишь изредка, когда она заговаривала о своем детском восприятии той страшной трагедии.

— А на корабле я услышала от других людей еще новость. Говорили, что вчера здесь, в заливе, затопили баржу с офицерами, арестованными на днях. Кто-то рассказывал, а кто-то не верил, переспрашивали, задавали вопросы… Я помню, как они восклицали: «Как затопили?! Не может такого быть! Что вы говорите… это же средневековье какое-то! И позвольте: офицеров обычно расстреливают!» А потом какой-то господин сказал: «Военно-Революционный Комитет постановил — патроны надо беречь — а потому арестованных утопить в море!» На него зашикали: «Что вы несете? Да как вы можете…» А я тогда поняла совершенно отчетливо: там, на той барже, был и мой отец. Мой любимый папа, русский офицер, на которого большевистские палачи пожалели даже пули!

Все еще долго ругались, сомневались, ужасались… А потом с кормы кто-то закричал: «Смотрите, смотрите!» И люди толпой кинулись к бортам. Я тоже протиснулась к борту, хотя чувствовала, что сейчас увижу нечто страшное. И я действительно увидела…

Выглянуло солнце, оно разогнало тучи, и его лучи стали пронизывать толщу морской воды. Вода была холодная, зеленоватая и прозрачная-прозрачная! Как слеза. И тогда я увидела на морском дне сотни и тысячи мертвецов! Только они не лежали и не всплывали, как подобает утопленникам. Они стояли! Я сразу поняла, что среди них были в основном офицеры: поняла по их прическам, по усам, а еще по белому офицерскому белью. Все они были раздеты, Прохор… до белья! Когда их топили, то к ногам каждому привязывали либо камень, либо железную болванку. Груз тянул утопленника вниз, залегал на дно, а человек, привязанный за ноги к нему, оставался как бы в стоячем положении, и только подводные течения слегка шевелили его, поворачивали легонько… туда и сюда…Этих стоячих в воде утопленников было так много, что всех увидеть было невозможно — они просто исчезали в подводной синеве, как бы растворяясь в тумане. Я стояла на борту и смотрела… ведь там, среди этих стоячих мертвецов был и мой отец! Я это твердо знала…

Августа отвернулась от окна, медленно обошла сидящего за столом Прохора Михайловича и остановилась перед ним. Обвела взглядом маленькую, но вполне уютную комнатенку. Ей как будто внезапно стало нестерпимо тесно здесь. Потом снова опустила глаза…

— А знаешь, Прохор, о чем я тогда подумала? — продолжала она все так же спокойно. Фотомастеру почудилось даже, что на ее устах мелькнуло нечто вроде слабой улыбки. — Я подумала вот о чем. В детстве, когда я еще не умела читать, папа иногда читал вслух мне книжку, в которой излагались греческие мифы для ребятишек. Мне безумно нравились эти чарующие истории — героические, поэтические, познавательные… Но почему-то особенно меня завораживали те легенды, в которых описывалось мрачное Аидово царство… Страна Мертвых! Я так живо представляла себе, как души умерших людей неприкаянно блуждают по асфоделовым лугам подземного мира, среди ползучих туманов и вечного сумрака. Царство мрачного Аида и прекрасной Персефоны… И вот тогда, в тот самый день, когда корабль увозил меня за границу, я и увидела с его борта это самое Аидово царство! И населяющих его мертвецов!

Эта картина была так похожа на то видение, что посещало меня в детстве! Но тогда я об этом, конечно, не думала. Я смотрела с борта на толпы стоящих на дне людей, я наблюдала, как они слегка шевелятся, как неспешно поворачиваются туда и обратно вокруг собственной оси… Я могла даже различать их лица! И я смотрела, как завороженная, мне казалось, что я вот-вот увижу своего папу… Ведь он тоже был там, в этой толпе стоячих мертвецов! Я смотрела, и мне порой чудилось, что вот он, и сейчас я увижу его! но очередной мертвец медленно поворачивался ко мне лицом, и я видела, что это не папа… это другой человек…

А потом на палубе кто-то закричал: «Уведите ребенка от борта! Девочке нельзя на это смотреть! Чей это ребенок?!» И меня быстро увели… Но я уже и так все увидела.

Августа снова устремила неподвижный взгляд в окно. Потом сдавленным и приглушенным голосом сказала жестко:

— И тогда я отчетливо поняла: я непременно вернусь в эту страну! Обязательно вернусь. Я понимала уже тогда, что конкретных убийц моих родителей найти невозможно. Понимала также, что до тех, кто организовал этот ад на земле, никогда не добраться… И я приговорила их всех! Их самих, и все их отродье… И не надо говорить мне, что справедливо, а что несправедливо! У меня свой суд! И пока я хожу по этой земле, которая была когда-то моей родиной, я буду их убивать… поедать… пить их кровь… А ходить я буду долго, Прохор! Очень долго! И даже сама смерть меня не остановит! Не остановит меня смерть! Понял?..

Прохор Михайлович содрогнулся, услышав ее слова. Некоторое время он подавленно молчал, будто ожидая возможного продолжения ее монолога… но Августа молчала. Да и что еще могла она сказать? само по себе было удивительно, что она вообще заговорила об этом с Прохором, человеком, который был ей по сути никем.

— Мне очень жаль, Августа… — наконец с трудом вымолвил Прохор Михайлович. — Все это крайне прискорбно, однако… сейчас идет война. Наша Родина истекает кровью! А я русский человек…

Прохору Михайловичу вдруг почудилось, что его с размаху хлестнули по физиономии плеткой-пятихвосткой: это Августа внезапно ударила его по лицу! Ударила наотмашь одними только пальцами — такими длинными, гибкими, словно хвосты плети! Прохор вскинулся, сидя на стуле, затрепетал всем телом; его лицо пылало, будто охваченное пламенем. Он осекся на полуслове — резкая, жестокая, жгучая боль пресекла способность говорить, прервала дыхание…

— Заткнись! — вскричала Августа, склоняясь над ним и пронзая его страшным взглядом своих пылающих глаз. — Чтобы я не слышала этого! Наша Родина… русский человек… Никакой ты не русский человек! И нечего тут корчить из себя патриота передо мной! Ты — обыкновенный людоед, понял? Каннибал! И когда твои дела раскроются, никто не спросит тебя ни о Родине, ни о национальности. Тебя поставят к стенке… ясно? Пуля в затылок — этим и закончится твой патриотизм!

Она отступила на шаг, глядя на него с нескрываемым презрением, словно он был и не человеком даже, а слизняком. Прохор Михайлович весь как-то сник, голова его втянулась в плечи, и он стал похож на старый мешок, кем-то небрежно брошенный на стул.

— Людоедом я стал поневоле… — процедил он, мрачно блеснув глазами. — По твоей милости… Это ты меня сделала людоедом. И нечего тыкать мне этим в глаза…

Августа оперлась одной рукой на спинку его стула, а другую руку положила себе на бедро, выставив согнутый локоть. Сейчас она напоминала учительницу, издевательски вразумляющую бестолкового ученика.

— Ах, как мило! — воскликнула она. — Послушайте только: я его сделала!

Она низко наклонилась к нему, приблизив свое идеально гладкое лицо к его лицу — хмурому и попорченному складками. Едко и насмешливо сказала почти шепотом:

— Ну конечно, Прохор. Это я тебя сделала. Для себя… Только ты не забудь сказать там, на следствии, если таковое вообще будет, что ты не виноват, что это я тебя сделала таким! А они, конечно же, разберутся! как я могла об этом не подумать? Разберутся, и поймут, что ты ни при чем! Что ты ни в чем не виноват! Ну, и отпустят тебя на покаяние… естественно…

Она засмеялась, а Прохор Михайлович готов был расплакаться. Августа резко выпрямилась.

— Ну хватит уже… — произнесла она совсем другим тоном. — Распустил тут нюни! Не бойся, Прохор: пока ты меня по-настоящему не разозлишь, ничего с тобой не случится. Это я тебе обещаю. Пойду я к себе… А ты ешь давай, ешь, пока теплые! Сил набирайся… Здоровье восстанавливай! оно тебе еще пригодится.

И Августа пошла к подвальной лестнице, оставив на столе у Прохора принесенную ею тарелку. Хлопнула дверь, и Прохор Михайлович оказался в полном одиночестве. Наступила мертвая тишина, как на заброшенном кладбище.

Стареющий фотомастер погрузился в свои мрачные думы. В голове возникали, сменяя друг друга, давние и терзающие сердце воспоминания…

Когда-то давно, еще в царское время, он был храбрым офицером. Когда началась империалистическая война, подпоручик Петр Михайлович Вакулевский был в действующей армии и командовал взводом. В пятнадцатом году он оказался в самом пекле мировой бойни: ему довелось принимать участие в героической обороне крепости Осовец. Там была действительно настоящая бойня. Взвод Вакулевского стоял насмерть, будучи в составе гарнизона крепости, ставшей поистине камнем преткновения для германских войск. Но в августе произошло событие, которое повернуло жизнь храброго боевого офицера, что называется, вспять…

В начале августа немцы впервые применили газовую атаку, используя химические снаряды. Ядовитые облака стремительно распространились на русские окопы. Оружие было совершенно новым, поистине варварским, и у русских не было никаких средств для противодействия ему. Только позже, уже в госпитале, Вакулевский смог узнать, что газы эти представляли собой адскую смесь хлора, брома и вроде бы еще какой-то дряни… впрочем, это было уже не столь важно! Важно было то, что ему еще повезло: он, конечно же, отравился, однако остался при этом живым. Те же солдаты и офицеры, которых накрыло, как говорится, с головой, погибли если не мгновенно, то лишь немногим позже. Петру Михайловичу довелось самому увидеть, как его однополчане погибали в страшных мучениях, как они корчились в судорогах, как заходились рвущим нутро кашлем, выплевывая из горла куски собственных легких… по сравнению с этими смертниками он оказался просто счастливчиком! Его не накрыло, а лишь задело… совсем немного! Можно сказать, чуть-чуть.

Отвалявшись в полевом госпитале, Петр Михайлович вернулся в полк. К тому времени оборона крепости Осовец давно закончилась, и подпоручик Вакулевский попал на другой участок фронта. А вскоре выяснилось, что рано он радовался по поводу своего чудесного спасения от германской газовой атаки. Последствия отравления долго ждать себя не заставили. Для начала крепкий здоровый боевой офицер вскоре осознал, что практически полностью утратил мужскую силу. Раньше он планировал после войны женитьбу; была на примете и невеста, но теперь о семейной жизни следовало забыть. Не успел подпоручик пережить этот поистине чудовищный удар судьбы, как подоспел и следующий — весьма ощутимо пошатнулось здоровье. Выражалось это в том, что Вакулевский почувствовал, как резко упала выносливость, как постепенно уходила физическая сила; стала появляться одышка; нередко наваливалась такая слабость, что подпоручик еле передвигал ноги! Естественно, что все эти «подарочки», полученные от нового немецкого оружия, очень скоро создали ему массу проблем на службе, результатом чего и явилось его увольнение из действующей армии по состоянию здоровья. Случилось это знаменательное в его жизни событие в конце 1916 года…

Вернувшись домой, подпоручик замкнулся в себе, поселился в отцовском имении и начал было вести жизнь затворника. Погрузился в хозяйские дела, занялся чтением книг, а также принялся осваивать ремесло художника, к которому тяготел с детства, но был вынужден забросить художественные занятия ради военной службы, к которой его обязывало происхождение и боевые традиции семьи — все предки Вакулевского служили в русской армии со времен аж Первого Самозванца! Но теперь, когда армейская служба осталась в прошлом, отставной подпоручик, казалось, мог отдаться своему давнему пристрастию — ну, прямо по пословице: не было бы счастья, да несчастье помог ло! Однако не тут-то было! все планы Петра Михайловича в пух и прах разнесли ветры революций — сначала февральские, за ними — октябрьские…

Это оказалось пострашнее Осовецкого пекла и германских химических снарядов! В стране после февраля воцарился невиданный хаос: солдаты толпами дезертировали с фронтов, превращаясь на ходу в банды грабителей и убийц; взбунтовавшиеся мужики громили помещичьи усадьбы, не щадя ни старого, ни малого, и все предавая огню; города были охвачены забастовками, бунтами, повальной митинговой чумой… Никто не работал — пока одни занимались говорильней и демагогией, другие — мародерством и грабежом. Начались перебои с продовольствием, за ними — голод, за ним — всеобщее неповиновение властям, повсюду шли стихийные расправы, царили внесудебный произвол и тотальное беззаконие. Имение Петра Михайловича было разграблено и сожжено, в огне погибли, помимо всего прочего, отцовская библиотека и прекрасная коллекция картин… Сам Вакулевский спасся от погромщиков просто чудом.

Спасая свою жизнь (повсюду шла повальная охота на царских офицеров — как настоящих, так и бывших), Петр Михайлович был вынужден удариться в бега. Кочуя из города в город, из села в село, он нигде не задерживался более, чем на двое-трое суток. Но тут удача все же улыбнулась ему: он встретил бывшего однополчанина, который не только сумел войти в доверие у революционных властей, но и занял даже административный пост в местном ревкоме! Однополчанин не только приютил беглеца у себя, но и сделал для него бесценное благодеяние: выправил бывшему царскому подпоручику новые документы. В результате этой операции Петр превратился в Прохора (было решено, что Прохор все-таки более "народное" имя, нежели царское — Петр!), а бывший подпоручик царской армии Вакулевский сделался простым городским обывателем Вакулиным.

После этого Петр (теперь уже Прохор) Михайлович почувствовал себя более уверенно, однако не надолго. Наведение революционного порядка достало его и здесь. Личностью Вакулина заинтересовалось местное ОГПУ, и бывший однополчанин посоветовал ему бежать дальше на восток. Упрашивать новоиспеченного гражданина Вакулина не пришлось, и Прохор Михайлович отбыл в восточном направлении. Несколько лет он мотался по европейской части Красной России, исколесив ее с севера на юг и, с юга на север, и негде ему было преклонить свою неприкаянную голову; пока наконец, в начале уже 30-х годов судьба не забросила Прохора Михайловича в небольшой провинциальный городок, стоявший среди густых лесов на берегу большой русской реки. Этот ничем не примечательный городишко, каких по просторам разрушенной империи насчитывались сотни, если не тысячи, носил с некоторых пор гордое и тенденциозное имя — Краснооктябрьск.

Здесь изгнанник и вечный беглец наконец-то осел на месте. Ему повезло даже с работой и жильем! Первоначально бывший герой обороны Осовца снимал жалкую конуру у какой-то доброй старушки, с которой расплачивался частью своих случайных заработков. Такое уродское и ужасающее существование он влачил около года, а потом все изменилось. Как-то в поисках работы Прохор Михайлович забрел в фотомастерскую на пересечении улиц Коммуны и Свободы; всем заправлял здесь шустрый и бодрый старичок по имени Иван Яковлевич Семенов. Он работал один. Прохор понаблюдал, как он вертится, точно белка в колесе, и попросился к нему в помощники.

— А вы имеете опыт обращения с фотоаппаратурой? — спросил Иван Яковлевич.

— Нет, — смущенно признался Вакулин.

— Тогда чем же вы мне будете помогать? — удивился хозяин. — Полы, что ли, мыть станете? Так у меня на то приходящая техничка имеется…

— Видите ли, — сказал на это Прохор, — фотографировать я не умею, однако, как мне представляется, хороший фотограф сродни художнику… Наверное, вы согласитесь с этим? Ну, а опыт по художественной части у меня имеется, хоть я и не заканчивал никаких училищ…

— Вот как? — хозяин фотомастерской был явно заинтересован. Вероятно, ему пришлась по душе логика и речь незнакомца, выдававшая в нем человека образованного.

— И что же вы можете изобразить? — спросил он. — Какие-нибудь ваши работы — рисунки, наброски, эскизы вы не потрудились с собой захватить? Или вы изображаете в основном символику новой власти: молоты там всякие с серпами, снопы колосьев, которые бывают только в бредовом сне на голодный желудок, и прочие финтифлюшки, не имеющие ничего общего с жизнью?

— Да Бог с вами, Иван Яковлевич, — смутился Прохор, — какие эскизы… я уже много лет живу как кочевник, и все, что у меня было, давно порастерял! Ну, а что до финтифлюшек… то знаете ли, никогда не испытывал тяги к подобного рода псевдоискусству. Мастер по агитплакатам из меня никакой.

— Я вас понял, — отозвался фотомастер. — Ну хорошо… А что вы изобразить можете? Вот графин, например, можете нарисовать?

— Ну зачем же графин… могу вот хотя бы вас нарисовать… а графин неинтересно.

— Меня? — старичок опешил. — Это было бы крайне занимательно, молодой человек, только мне, к сожалению, позировать вам недосуг. Мне вот работать надо — клиентов много! Так что извините, но придется мне вам отказать…

— А вам не надо позировать, — невозмутимо заметил Прохор Михайлович. — Пожалуйста, занимайтесь своим делом, а про меня просто забудьте. А я сяду вон там в уголке и сделаю с вас несколько набросков. Бумага, карандаши у вас найдутся?

— Найдутся, конечно, — сказал Иван Яковлевич. — Ну что же, попробуйте! Только ради Бога, не делайте с меня шаржей! Я их терпеть не могу…

— Понял, — сухо ответил Прохор и, взяв карандаши и несколько листов бумаги, отправился занимать местечко в углу помещения.

Через три часа Прохор Михайлович подошел к фотомастеру и протянул ему изрисованные листки. Иван Яковлевич придирчиво посмотрел на представленные наброски, задумчиво поскреб седую бородку, после чего изрек:

— Сносные рисунки, весьма сносные… Не берусь судить о вашем мастерстве рисовальщика, голубчик, но вот глаз у вас действительно хороший! Я бы даже сказал — цепкий глаз! А для фотографа это очень важно. Ну, а с технической стороной, я думаю, вы совладаете… Так что — как вас, простите?

— Прохор… Прохор Михайлович.

— Оставайтесь, Прохор Михайлович! Попробуем работать с вами вместе…

И бывший царский офицер остался работать помощником хозяина фотомастерской, в скором времени приобретшей вполне советское название — фотоателье. Такое определение жутко бесило Ивана Яковлевича, и он упорно отказывался менять вывеску. Однако приходившие инспекторы предупредили: не смените вывеску, уважаемый фотограф, вообще прикроем ваше заведение! И не по глядим на ваш почтенный возраст — пригласим на станцию уголь с вагонов выгружать! Так что думайте, пока вы еще при деле.

Упрямому старику пришлось подчиниться. Однако ненавистное слово «фотоателье» он все равно не употребил ни разу, упорно именуя свое заведение мастерской, а себя фотомастером. Само определение «мастер» имело для него глубокий, пожалуй, даже — сакральный смысл.

А мастером старик был и вправду отменным. От клиентов не было отбоя. Это было самое известное фотоателье в городе: сюда шли все, люди всех сословий и любого достатка, как взрослые, так и дети… Иван Яковлевич делал фотографии любого предназначения — и на документы, и семейные, и памятные(как он их называл — лирические), и прочие, но всех их объединяло одно — они были всегда превосходного качества и высокого мастерства. Прохор Михайлович наблюдал, как Иван Яковлевич обращается с людьми, как он их рассаживает, что им говорит — это была целая методика, если не наука! В свою очередь Иван Яковлевич щедро передавал своему пытливому и старательному помощнику свой богатейший опыт и знания в области фотодела. И скоро уже Прохор Михайлович мог и подменять старика, если это бывало необходимо.

Одно огорчало Прохора: фотомастер был весьма невоздержан на язык, и нередко высказывался очень резко по всякого рода неудобным вопросам. Свое резко отрицательное отношение к советской власти он никогда не скрывал, и порой делал едкие замечания и выпады в отношении властей в присутствии клиентов, ожидающих своей очереди. Прохор Михайлович, которого жизнь давно научила держать язык за зубами, приходил в ужас от такой беспечности. Он делал своему учителю замечания, убеждал, предупреждал… Но Иван Яковлевич как будто и не слышал его. Терпеливо внимая наставлениям своего помощника, Семенов благодарил его за заботу, а затем изрекал нечто вроде этого:

— Я вас понял, коллега… а теперь пойдемте в нашу каморку! Пора печатать карточки…

Порой Прохору казалось, что старик сознательно нарывается на неприятности. Только не мог понять — зачем? Вместе с тем Иван Яковлевич так поспешно обучал его фотографическому искусству, как будто предчувствовал, что скоро его не будет рядом со своим учеником. А иногда в его речи проскакивали весьма примечательные обороты:

«Вот когда вы станете работать самостоятельно, голубчик, вам надо будет помнить, что…» или «Ну что же вы наделали? Соображать надо, батенька! Работать не только руками, но и головой иногда! А вот когда меня уберут от вас, кто вам станет подсказывать?»

Прохору Михайловичу от подобных разговоров становилось не по себе.

Как-то раз в мастерской перед годовщиной революции собралась немалая очередь, и оба фотографа крутились, как могли. Среди присутствующих вдруг зашел разговор о недавнем голоде на Украине и в Казахстане, прокатившимся по этим республикам смертоносной волной, и о том, насколько меры, принимаемые партийным руководством этих республик для спасения населения, оказались эффективны.

— Да что вы говорите! — горячился пожилой человек интеллигентного вида, обращаясь к своим случайным собеседникам. — Вы здесь в те годы сидели, ели-пили, а вот я сам в Казахстане жил в начале тридцатых… сам видел: люди как мухи мерли! Ведь последнее забирали подчистую, понимаете, последнее! Ничего не оставляли людям! казахи бедные толпами валили через китайскую границу! Так их догоняли верхом — представляете? Как волков, догоняли и расстреливали!

— Ну и правильно делали! — отозвался мрачный детина, видимо, из рабочих. — Нечего за границу драпать — вот с ними и поступали, как с предателями!

— Так ведь казахи люди кочевые — они от своего скота кормятся! А у них все отобрали — лошадей, баранов, овец… Они от голодной смерти спасались! Вам тут легко судить — вы там не были.

— Ну не был! А у меня родители на Украине живут, так там даже людоедство процветало… вы об этом слышали? Не лучше, чем в Казахстане было! Однако за границу никто не удирал! Все вытерпели…

— Не удирали, потому что сил не осталось… Когда люди с голоду мрут, им не до заграницы.

Прохор Михайлович слушал весь этот спор крайне настороженно. Будучи весь в делах, он и не заметил, а кто, собственно, начал этот провокационный разговор. Возможно, отнюдь не случайно.

— Уважаемые товарищи, — заметил он спорщикам вежливо, но при этом строго. — Не могли бы вы сменить тему? Видите ли, у нас тут фотомастерская, а не площадь для митингов.

— А мы не митингуем, мы просто высказываемся, — возразил рабочий, исподлобья глядя на Прохора. — У нас, между прочим, свобода слова и собраний…

— Вот и собирайтесь свободно на улице или в зале заседаний! — жестко парировал Прохор Михайлович. — Высказывайтесь там сколько угодно, хоть до хрипоты! А здесь вы нам мешаете! Это вам, надеюсь, понятно?

В глубине души Прохор Михайлович оставался офицером, а потому при случае мог и командный голос применить. Спорщики сразу стихли, как по команде. Так бы, глядишь, все и закончилось, но здесь встрял Иван Яковлевич — не иначе, как сам черт дернул его за язык.

— Зря спорите, граждане! — заявил он. — Не о чем тут спорить… Все эти безобразия исключительно от наших властей, которые совести отродясь не знали. Недаром в народе пословица сложена: «Серп и молот — смерть и голод!» Вот и ответ на все ваши вопросы… Так кто сейчас следующий?

От этих слов Семенова Прохора Михайловича кинуло в жар. Разговор на этом завершился, а вернее, как-то незаметно перешел на другие, менее острые темы. Но Прохор Михайлович никак не мог успокоиться. Когда они в процессе работы пересеклись наедине, он шепнул своему учителю:

— Господи, что ж вы такое несете? Вы хоть чуть-чуть соображаете? Людям куда за более безобидные высказывания реальные сроки наматывали! Молчите уж лучше!

Семенов в ответ лишь рукой махнул:

— Голубчик, это не я говорю — это народ говорит!

Однако дальнейшие события показали, что старик отмахивался зря. Беда ждать себя не заставила.

К тому времени Прохор Михайлович давно уже переехал в фотомастерскую к Семенову, и они вместе делили маленькую жилую комнатушку, которая была и спальней, и гостиной. Прошли всего сутки с того неприятного разговора, как посреди ночи обоих фотомастеров поднял на ноги оглушительный стук в дверь.

Открыв дрожащими руками входную дверь, Прохор увидел на пороге нескольких сотрудников местного отдела НКВД в шинелях и фуражках с синим верхом.

Он невольно попятился от них.

Незваные гости вошли в тесную прихожую, по-хозяйски огляделись.

Прохор Михайлович подавленно молчал, исподлобья глядя на ночных визитеров.

— Кого там принесло в такой час? — недовольно крикнул из комнаты Семенов. — Поздние клиенты?

Он вышел в прихожую, сонно прищуриваясь, и вдруг остановился как вкопанный. Последовала долгая пауза. Старший лейтенант смерил старика взглядом с головы до ног и спросил:

— Гражданин Семенов? Иван Яковлевич?

— Да… Я Семенов, — проговорил фотомастер. — Чем обязан?

— Это не наше дело, гражданин Семенов. Наше дело — доставить вас по назначению в целости и сохранности. А потому — собирайтесь! Даю вам десять минут.

— Как, простите… — пролепетал Иван Яковлевич. — Так ведь ночь на дворе…

Он беспомощно огляделся, словно ожидая, что все происходящее — всего лишь шутка, что сейчас все рассмеются, будут хлопать друг друга по плечу и перемигиваться: «Вот как мы вас разыграли, дражайший вы наш фотомастер! Что, испугались?..» Он пытался вглядеться в лица пришедших, надеясь узнать в них кого-либо из постоянных клиентов, со многими из которых у него сложились дружеские отношения… но эти каменные лица были ему незнакомы, и они хмуро и выжидающе смотрели на него пустыми холодными глазами.

— Выходит… я арестован, — упавшим голосом произнес старик.

— Точно так, гражданин Семенов! — отозвался молодой офицер. — Вот у меня и ордер на ваш арест имеется. Повторяю еще раз: собирайтесь! У вас остается уже только семь минут.

Иван Яковлевич машинально взял документы, кое-какие вещи… Прохору показалось, что у него уже заранее все было припасено. Направляясь к двери, фотомастер сказал ему:

— Послушайте, голубчик… ну, вы тут сами постарайтесь, хорошо? По-моему, вы уже многому научились. Дальше валяйте сами… как-нибудь…

Прохор Михайлович сорвался с места.

— Послушайте… это какое-то недоразумение! — взволнованно воскликнул он. — Иван Яковлевич ни в чем не виноват! Это ошибка… нелепая, вопиющая ошибка!

Старший лейтенант благодушно взглянул на него.

— Да не волнуйтесь вы так! — сказал он. — Если тут ошибка, то его немедленно отпустят. Вы что, маленький? без подельника не проживете? Отойдите в сторону и не мешайте.

Он так и сказал — подельника! Это слово как ножом резануло слух, но Прохору было не до слов.

— Я поеду с ним! Слышите? Возьмите и меня… пожалуйста! Я хочу ехать с ним… прошу вас! По-человечески прошу…

— Экий вы… — усмехнулся офицер. — Обычно к нам не просятся! Да и взять мы вас не можем, гражданин! Не имею на то указаний! ждите своей очереди… вдруг и вам повезет?

Он гадко хихикнул и пошел прочь с крыльца. Прохор Михайлович тупо наблюдал, как старика запихнули в черную машину, как хлопнули двери кабины, и как машина поехала прочь со двора. Вскоре она нырнула в мрачную арку, что вела на улицу Коммуны, и сразу наступила замогильная ночная тишина.

Прошел день, второй, третий. Семенов не возвращался. Прохор Михайлович работал один.

Кто-то из клиентов посоветовал ему обратиться в местную приемную НКВД. Там он застал длиннющую очередь, не уместившуюся в здании и выползшую наружу.

В ней томились мужчины, женщины, старики, старухи… некоторые были с детьми, которые капризничали и хныкали. Лица у всех были скорбные и сосредоточенные.

Очередь двигалась довольно быстро. Она вела к раскрытому окошку, за которым сидел некий сотрудник, выдававший информацию. После краткой беседы с ним люди отходили от окошка с такими красноречивыми выражениями на лицах, что на них было больно смотреть. Некоторым прямо здесь, в приемной, становилось дурно.

Когда пришел черед Прохора Михайловича, он сунул голову в квадратное окно и увидел бледного человека в форме. Прохору он запомнился своими какими-то бесцветными волосами и неподвижным, будто оловянным взглядом. Не успел Прохор и рот открыть, как человек этот лениво бросил:

— Фамилия…

— Вакулин, — ошарашенно ответил Прохор Михайлович.

Человек принялся листать лежащий перед ним на столе журнал. Пробежав глазами открытую страницу, он безразлично заметил:

— Нет такого… Следующий!

— Ой, простите! — смутился Прохор Михайлович. — Я же вам свою фамилию назвал! А фамилия человека, который меня интересует, — Семенов! Иван Яковлевич Семенов.

- Так что ж вы мне голову морочите? — сразу же взъелся сотрудник комиссариата. — Вы что, в поликлинику пришли?! Видите, сколько у меня народу, а вы тут еще время отнимаете!

- Извините… — пробормотал Прохор Михайлович, ощущая себя полным ничтожеством, посмевшим отвлекать важного чиновника от государственных дел. — Пожалуйста… извините.

Человек принялся листать списки в обратном направлении с таким видом, словно делал посетителю неслыханное одолжение.

— Семенов… их тут целых четверо, Семеновых! Как вы говорите? Иван?..

— Яковлевич, — подсказал Прохор Михайлович.

— Да… есть такой, — сказал сотрудник, даже не глядя на посетителя. — Вернее, был! Дело его закрыто.

— То есть как — закрыто? А где он? Что с ним?

— А он вам кто? — человек поднял на Прохора Михайловича свой оловянный взгляд.

— Простите? — фотограф не сразу понял суть вопроса.

— Ну кто вам этот Семенов — брат, сват, в общем, родственник?

- Да нет… Он мой друг, учитель… а несколько лет назад он спас меня от голода, дал приют и работу. Он мне больше, чем родственник!

— Очень трогательно, — хмыкнул субъект за столом. — Ваш учитель или там — спаситель, осужден на пять лет лагерей. Приговор вынесен и вступил в силу.

— Как пять лет? — Прохор Михайлович был шокирован. — Господи… да за что?!

— За антисоветскую агитацию! — с нажимом отвечал чиновник. — Все, больше не занимайте время!

— Но это… это чудовищно! О какой антисоветской агитации может идти речь? Это же бред! Семенов — фотограф! Вы понимаете — обыкновенный фотограф! Он не занимался политикой! Он делал прекрасные фотоснимки людей! К нему полгорода ходило, понимаете?..

— Не ко мне вопрос! Приговор вынесен. Читайте Уголовный Кодекс, статья пятьдесят восьмая… Там все написано! Все, свободны! Пока… — криво улыбнулся этот бездушный и непробиваемый тип. — Следующий!

Прохора Михайловича оттеснили от окошка. Совершенно ошеломленный и раздавленный, он некоторое время подпирал стену в приемной, а потом побрел домой. С некоторых пор он стал считать эту фотомастерскую своим домом! Другого дома у него не было. И он всегда чувствовал себя в этом доме не просто спокойно и уютно; он испытывал ощущение надежной защищенности всякий раз, когда приходил туда с той самой поры, когда Семенов оставил его у себя. И вот теперь оказалось, что все это не более, чем самообман: никакой защищенности нет и в помине. И в любой момент, хоть средь бела дня, хоть среди ночи могут прийти в этот дом и забрать человека — прямо из-за стола или из нагретой постели…

Это памятное и печальное событие случилось в 36-ом году. Прохор Михайлович прикинул тогда дату возвращения Ивана Яковлевича: получался октябрь 41-го… Это теоретически. А практически выходило, что Семенов уже никогда не вернется — на момент ареста ему было 69 лет, крепким здоровьем он не отличался, и такой срок в лагерях где-нибудь на Колыме, или в Магадане, или в Сиблаге выдержать едва ли мог. И Прохору Михайловичу оставалось практически одно: достойно продолжать дело своего учителя. А там — вдруг случится чудо, и Ивана Яковлевича отпустят? Но годы шли, и чуда не происходило… Прохор так и работал в одиночку.

Его организм, отравленный в годы первой империалистической войны, все чаще давал сбои, здоровье стремительно ухудшалось. Жизнь в состоянии вечной тревоги и страха также не способствовала доброму самочувствию, медленно и постоянно подтачивая его. Прохор Михайлович стремительно старел, и в 50 лет выглядел лет на десять старше своего возраста. При этом работал он крайне добросовестно, себя не жалел, и нередко принимал клиентов даже и во внеурочное время.

Не из-за денег, а потому что искренне хотел принести пользу людям. Его работы неизменно отличались высоким качеством, художественным вкусом, и его фотомастерская приобрела заслуженную известность не только в самом городе, но и за его пределами…

Так бежали дни, складываясь в недели и месяцы, проходили годы… И вот грянула война. Начались невзгоды уже военного времени. К осени Краснооктябрьск наполнился беженцами. Их селили по подвалам, по заброшенным и пустующим домам… Между тем все хуже и хуже становилось снабжение, начались постоянные перебои с хлебом, с водой, с электроэнергией, а с наступлением холодов — и с теплом. Реально надвигалась, становясь все ощутимее, угроза всеобщего и повального голода. Медленно и неуклонно, исподволь ползли слухи, что фронт все ближе и ближе, что Красная Армия терпит поражение за поражением, и что немцы вообще скоро сюда придут! За ведение подобных разговоров полагалось 10 лет лагерей или расстрел — по законам военного времени. Однако зловещие слухи, несмотря ни на что, не пресекались, не исчезали, а все ползли и ползли из дома в дом, из кухни в кухню, как невидимые змеи…

И вот в это тяжелейшее, муторное, голодное и страшное время в жизни Прохора Михайловича появилась Августа… Ангел и демон в одном лице! Только это была уже совершенно отдельная история.

Город Краснооктябрьск, июль, 1972 год.

Влад опять лег спать уже глубокой ночью, когда глаза стали слипаться, и он с трудом держался на стуле. Заснув, как убитый, он в этот раз спал аж до часу дня, и проснулся раздосадованный. Будильник он заводил с установкой его на 10 часов утра, однако благополучно проспал звонок, и пробудился лишь, когда организм его сам того пожелал. Влад заметил, что никогда и нигде он не спал так крепко и беспробудно, как здесь, причем после такого полуобморочного сна он вовсе не чувствовал себя отдохнувшим.

Тем не менее надо было вставать и заниматься делом. Он аккуратно собрал листки тонкой бумаги с записями фотографа, уложил их в коробку… Постоял немного, раздумывая. Уже не впервые поймал себя на мысли, что начавши читать эти воспоминания, он уже не в силах бросить это чтение, не добравшись до последней страницы. Он уже давал себе слово: все, больше читать не будет! Необходимо разыскать на кладбище нужную могилу, запомнить к ней дорогу, и ближайшей ночью отправиться туда и сделать то, что изначально велела Самсониха. Только и всего! Но наступал вечер, и он не мог совладать с тягой к этим запискам… Ему было мучительно интересно, что же будет дальше? Ведь старый фотомастер писал свои воспоминания вплоть до своего смертного часа! Они включали в себя не только войну, но и послевоенное время. Как и когда завершились кровавые злодеяния Августы? При каких обстоятельствах настигла ее смерть? Что стоит за этой ее фразой, брошенной в лицо фотомастеру: «Смерть меня не остановит?» Это просто слова, высказанные в запальчивости и гневе, или же в них сокрыт некий зловещий смысл? сказала ведь Самсониха вскользь, что Августа имеет над Галей некую власть! сперва Влад отмахнулся от этого предупреждения ведуньи, но отмахнуться ведь легко… а что дальше? Может, эти записки содержат ответ? Так разве не должен он этот ответ узнать, прежде чем уничтожит и записи, и фотографии?

Накануне он проспал чуть ли не до вечера, но тем не менее сумел раздобыть необходимую молитву. Сегодня он встал много раньше, чем вчера, а потому у него хватит времени, чтобы засветло доехать до городского кладбища и разыскать нужную ему могилу…

После обеда Влад наконец-то собрался на кладбище. Он был преисполнен решимости сегодня же разыскать захоронение Августы. Непременно сегодня!

Путь предстоял неблизкий: как он выяснил, надо было сначала на городском автобусе доехать до автостанции, а уже оттуда ходил другой автобус, конечной остановкой которого было Краснооктябрьское городское кладбище. Поэтому дорога заняла немало времени: сначала до автовокзала, там — почти час ожидания, ибо нужный автобус имел весьма щадящее расписание своего движения… ну и потом Владу пришлось долго трястись на стареньком ПАЗике по крутой и неровной проселочной дороге, которая долго и муторно вилась сначала через пару довольно больших деревень, потом шла бескрайним полем, затем по берегу величественной и широкой реки… панорама открывалась поистине незабываемая, по-настоящему великолепная, однако сердце Влада она ничуть не радовала. Автобус тащился медленно, движок гудел и рычал надрывно и переутомлено, угрожая в любой момент заглохнуть. Окна салона были открыты, и вся пыль, поднимаемая из-под колес, летела прямиком на колени и плечи сидящим пассажирам; закрыть же окна не позволяла изнурительная, уже целый месяц не ослабевающая жара — это обстоятельство бодрости также не прибавляло.

«Черт побери! — с досадой думал Влад, тоскливо наблюдая, как неумолимо ползут вперед стрелки его наручных часов. — Неужели же не было возможности устроить кладбище поближе? Ведь это же городское кладбище, в конце концов!»

Однако всему, как известно, рано или поздно приходит конец. Пришел конец и долгому, выматывающему все нервы пути. Влад испытал огромное облегчение, когда автобус наконец-то сделал почетный круг на асфальтовом пятачке, и в окна стали видны капитальная кладбищенская ограда и торчащие за ней кресты… Наконец-то! Чтобы добраться сюда, Владу на все про все понадобилось без малого три часа! Если положить столько же на обратный путь, то даже если он сравнительно быстро найдет могилу, в гостиницу он приедет не раньше одиннадцати вечера! Это в лучшем случае. По-хорошему сюда надо было приезжать не позднее десяти утра! кто же может знать, сколько времени продлятся его поиски!

Выгрузившись из автобуса, Влад достал из дорожной сумки бутылку с водой и отпил немного. Вода оказалась перегретой и жажду практически не утоляла. Тем не менее, даже теплая и потому невкусная вода все же принесла облегчение, ибо заметно смягчила резь в горле, вызванную проглоченной Владом дорожной пылью.

Кладбище показалось ему необъятным. Это впечатление усиливалось еще и тем, что располагалось оно на вершине гигантского покатого холма, поросшего сосновыми массивами. Захоронения размещались в виде своеобразных «островов», этаких скоплений могил, соединенных между собой извилистыми тропами, по которым, будто муравьи, перемещались посетители. Само кладбище было расположено в очень живописном месте, а могилы — сплошь среди вековых сосен. Влад сразу же оценил ситуацию: такое кладбище, разбросанное на гигантской площади, даже за день просто обойти было вряд ли возможно.

К счастью, у Влада имелось вполне конкретное указание: могилу надо искать среди захоронений 50-х годов. Без этого ориентира найти ее среди такого количества погребений было просто немыслимо. Определить же, когда именно захоронены люди в том или ином месте, было возможно исключительно по датам на их надгробиях.

Влад узнал у встретившихся ему на одной из тропинок людей, где размещаются места погребения людей, усопших в 50-ые годы, и отправился в указанном направлении. После продолжительного блуждания в сосновом бору, среди высоких деревьев и старинных крестов, он добрался наконец до захоронений 40-х, а затем и 50-х годов. Последних оказалось очень и очень много — Влад даже удивился. Впрочем, потом он понял причину — ведь в годы войны умирали куда больше и чаще.

Смерть была массовым явлением… и могилы этого времени бросались в глаза своей неухоженностью. Причина этого тоже была вполне очевидна: присматривать за могилами было элементарно некому. Большинство из тех, чьи родные были здесь похоронены в войну, сами уже давно переселились в лучший мир; иные же просто уехали в другие края навсегда. Могильные холмики, оставшиеся без ухода, постепенно зарастали травой и бурьяном, проседали, кресты над их могилами чернели от дождей, снега, солнечных лучей… Влад медленно шел вдоль рядов могил военного времени, пока наконец не добрался до захоронений 50-ых годов. Здесь, согласно Самсонихе, и должна была упокоиться Августа!

Выходит, она благополучно пережила военное лихолетье и смерть настигла ее уже в мирное время? Интересно, с чего бы это? Может быть, ее злодеяния раскрыли, а саму людоедку расстреляли? Но тогда могила ее была бы явно не здесь! Ведь она — военная преступница, так, наверное? Если же Августа погребена где-то на этом кладбище, стало быть, ее похоронили как вполне законопослушную гражданку, и никто ничего не узнал бы, если бы не записки ее сообщника-фотографа…

Влад прошел один ряд могил, затем — уже в обратном направлении, второй, далее — третий… Его встревожило одно обстоятельство: некоторые могилы не имели никаких обозначений: просто над холмиком возвышался деревянный столбик, вбитый в землю лет этак 15–20 тому назад. Это означало, что здесь покоится неизвестный. Ни таблички с именем и фамилией, ни дат жизни и смерти… Просто кого-то закопали здесь, и случилось сие прискорбное событие в 50-ые годы. А что, если и Августу похоронили подобным образом? В безымянной могиле? И как же он ее узнает?

Владу сделалось нехорошо. А между тем, время неумолимо бежало вперед, солнышко стремительно спускалось к горизонту. Его косые лучи, словно бесконечные золотистые шпаги, пронизывали пространство между стволами вековых сосен, зажигали огненные сполохи на верхушках старых крестов, сверкали скоплениями огоньков на каменных надгробиях. Картина являла собой печальное и завораживающее зрелище, однако Владу было вовсе не до кладбищенских мрачных красот: он начал уже заметно нервничать. Все его блуждания среди могильных холмиков и крестов оставались безуспешными. Могила Августы никак не желала показываться ему.

Уже начало смеркаться, когда Влад вдруг обнаружил, что попал в сектор, где лежат мертвые, упокоившиеся в начале уже 60-ых годов. Он немедленно вернулся обратно. И снова последовало упорное хождение между могильными рядами. Многие из захоронений стали уже ему знакомы, и Влад с раздражением замечал, что проходит по одному и тому же месту в третий, а то и в четвертый раз! Как будто какая-то неведомая сила водила и водила его вокруг да около, причем совершенно впустую; его не оставляло ощущение, будто искомое захоронение находится где-то здесь, совсем рядом, и он проходил мимо него несколько раз, упорно не замечая… и хождениям этим не было конца.

Становилось темно, дневная жара давно исчезла, ее сменил какой-то жуткий, леденящий все члены холод. Влад начал элементарно зябнуть — и это нынешим знойным летом, когда днем плавился асфальт, а ночью рубашка прилипала к телу, промокая от пота! Но здесь оставаться дольше было невозможно… Владу пришлось смириться с неудачей, и он, выбравшись с территории сектора, уныло побрел к автобусной остановке.

В гостиницу он приехал в половине двенадцатого, пребывая в самом отвратительном настроении. Влад был твердо убежден, что обошел весь нужный ему сектор — пядь за пядью. Но могилы, обозначенной именем Августы, там не было и в помине! Что это значит? И как ему теперь быть? Он все больше и больше склонялся к мысли, что людоедка обрела свой покой под одним из холмиков, обозначенных скромным деревяннным столбиком. Возможно, кому-то было нужно, чтобы ее захоронение оставалось неизвестным. Кому? Разве только самому фотографу — этому самому Прохору Михайловичу. При одном, правда, маленьком условии — он должен был сам преставиться несколько позже Августы! Это условие как будто выполнялось: воспоминания писались еще в 1961 году, а Августа похоронена в 50—ых… Если только это не заблуждение Самсонихи. Из записей пока не очень понятно, какие между Августой и Прохором были отношения. Возможно, это станет яснее из дальнейшего изложения, возможно, оно прольет какой-то свет на вопрос о местоположении ее могилы? Иного источника и путеводителя, кроме записок старого фотографа, в распоряжении Влада нет…

Он принял горячий душ, смыв с себя весь пот, всю пыль и весь негатив минувшего дня. Затем присел к столу напротив настенного зеркала, зажег настольную лампу и вновь погрузился в чтение…

Город Краснооктябрьск, август, 1942 год.

Часы на стене показывали начало одиннадцатого вечера, и Прохор Михайлович уже приготовил треногу, наладил фотоаппарат — в общем, сделал все необходимое для очередной встречи очередной юной жертвы. Около часа тому назад он наблюдал в окно, как Августа прошла по улице в сопровождении паренька лет двенадцати, как подвела его к площадке лестницы, ведущей в подвал… Прохор заметил также, как Августа пустила подростка впереди себя, а сама задержалась на верхней ступеньке входа и огляделась по сторонам — вероятно, убеждаясь, что не привлекла ничьего внимания, после чего поспешно спустилась к подвальной входной двери вслед за мальчиком.

И вот теперь Прохор Михайлович ожидал условного стука в дверь, ведущую в подвальное жилище своей сообщницы. Медленно-медленно ползло время. В комнатах фотоателье стояла зловещая тишина, нарушаемая только мерным тиканьем настенных часов. Прохор присел к столу, пытаясь успокоиться и унять сильное непрошенное сердцебиение. С чего это он так разволновался? Все идет так же, как и всегда. Да и по времени… он бросил взгляд на часы: до того, как Августа должна привести свою очередную жертву, остается примерно полчаса! А жертвы попадаются тоже разные — с одной возни надо больше, с другой меньше… Главное, чтобы электричество не отключили, однако до планового еженочного отключения времени еще вполне хватает, даже с солидным запасом. Беспокоиться не о чем…

Вдруг фотомастер нервно вздрогнул: в дверь внезапно резко и громко постучали. Августа стучала совсем не так! Прохор Михайлович и не сразу сообразил, что стук был произведен вовсе не в подвальную дверь, а во входную.

Он вскочил на ноги, будто подброшенный мощной пружиной. Несколько секунд стоял, прислушиваясь, словно надеялся, что незваные гости сами уйдут. Тишина длилась несколько секунд, а затем стук повторился — резко и настойчиво. Нетрудно было догадаться, КАКИЕ посетители стучат в дверь подобным образом. Фотограф ощутил на лбу выступившие капли холодной испарины.

«Кого же это черт принес в такое время? — с испугом подумал он. — Неужели это… конец?»

И снова раздался стук, на сей раз особенно нетерпеливо. Прохор Михайлович на негнущихся ногах направился к входному тамбуру. В дверь опять ударили, похоже — теперь ногой.

— Иду, иду! — раздраженно крикнул Прохор Михайлович. — Хватит барабанить…

Дрожащей рукой он отодвинул засов, отпер замок и приоткрыл дверь, выходившую на крыльцо. В сумраке ночи он увидел за порогом контур высокой плотной фигуры в военной форме — гимнастерка, фуражка, сапоги… От ужаса у фотомастера даже дыхание перехватило.

«Вот и пришли за мной,» — с неожиданным равнодушием мелькнула в голове страшная мысль, и Прохор вдруг с изумлением ощутил, что ему вроде стало как-то легче дышать, что ли…

Однако пришедший офицер не стал ему тыкать в нос документом, не стал также произносить обычной в таких случаях фразы: «Гражданин такой-то? Собирайтесь…» Вместо всего этого он вполне приветливо произнес:

— Добрый вечер…

Ошеломленный таким нетипичным для людей в форме обращением, Прохор Михайлович машинально нажал кнопку выключателя наружного света. Этой лампой он пользовался с начала войны крайне редко — за ненадобностью. Вспыхнуший фонарь над входной дверью осветил странного гостя с головы до ног.

Перед Прохором действительно стоял армейский офицер лет двадцати восьми — тридцати, опоясанный широким ремнем с висевшей на нем кобурой. Открытое волевое лицо, квадратный подбородок с ямочкой — как нередко бывает у мужественных людей, спокойные светло-карие глаза, довольно широкие крепкие скулы. Одним словом, красивый, мужественного вида офицер, настоящий военный. Прохор Михайлович разглядел также по два кубаря на обеих его петлицах, из чего сразу определил воинское звание позднего посетителя — лейтенант.

— Добрый вечер… — рассеянно ответил он на приветствие. — Чем обязан столь неурочному визиту?

Осознав, что офицер прибыл вовсе не за тем, чтобы его арестовывать, фотомастер сразу же почувствовал себя значительно увереннее.

— Лейтенант Гущин! — представился офицер, четко отдавая ему честь. — Прошу меня извинить за позднее вторжение, но… не могли бы вы меня сфотографировать? Понимаете, очень нужно…

А вот это было уже совсем неожиданно! Если бы лейтенант заявился хотя бы часа полтора-два назад, Прохор Михайлович сфотографировал бы его без вопросов. Однако сейчас, в одиннадцатом часу, когда с минуту на минуту… в общем, первая мысль, пришедшая в голову Прохору Михайловичу, была четкой, ясной и единственной — отказать! Под любым предлогом! И выпроводить бравого лейтенанта Гущина обратно в темноту наступающей ночи, откуда он так некстати появился…

— Това-а-рищ лейтенант… — с укоризной потянул фотомастер. — Ну как же…

— Я понимаю, что сейчас поздно, — предупредительно перебил Гущин. — Но видите ли… очень нужно! Уважьте фронтового офицера — у меня поезд в час ночи!

— Понимаете, дело в том, что у меня сейчас… — попытался возражать Прохор.

— Я все понимаю… — сказал лейтенант. Он вытащил из вещмешка банку тушенки и протянул ее фотомастеру. — Я расплачусь! — выразительно взглянул прямо в глаза Прохору Михайловичу. — Вот, возьмите… и сделайте снимок! Пожалуйста! Очень нужно.

Прохор Михайлович окинул неожиданный подарок тяжелым взглядом, затем перевел этот взгляд на лейтенанта. Мастер оказался в непростом положении: отказываться от такой платы среди царившего кругом голода было крайне рискованно — очень легко вызвать подозрение. А оно ему надо? А если принять тушенку — тогда надо делать снимок. Сказать, что аппаратура не в порядке? Можно, конечно, однако несомненно, что офицер наделен напористым характером и представляет собой человека, привыкшего идти напролом; он может затеять спор, может выразить стойкое желание самому убедиться в неисправности аппаратуры, начнется базар — а ведь Прохору Михайловичу это совершенно не нужно! Ему нужно поскорее выпроводить незваного посетителя — да так, чтобы он больше не возвращался! Мгновенно оценив ситуацию, мастер сделал шаг назад.

— Ну входите уж, коли пришли…

— Вот спасибо! — улыбнулся лейтенант, переступая порог и плотно прикрывая за собой дверь.

Прохор Михайлович заторопился к своему аппарату. В конце концов, у него ведь все готово к процессу фотосъемки! Ничего страшного. Сейчас он сфотографирует этого настойчивого офицера, выпроводит его, и пускай себе отправляется куда ему надо. А там и Августа придет… Наверное, минут пятнадцать у него в запасе точно есть.

Фотомастер подошел к своей треноге, лейтенант Гущин следовал за ним по пятам, на ходу рассказывая свою историю:

— Мне на фронт возвращаться, понимаете? Поезд в час ночи… Времени в обрез, я вас не задержу! Баночку-то… возьмите в качестве платы, пожалуйста!

— Поставьте на стол, — угрюмо сказал Прохор Михайлович. — А если времени у вас так мало, с чего это вам фотографироваться вдруг приспичило?

- Ну как же? — отозвался Гущин. — У меня в этом городе невеста, знаете ли…

А я на фронт еду! Кто знает, вернусь ли? Ну и попросила она меня непременно сфотографироваться… На память и на счастье! Я тут к ней всего на трое суток заехал! А сегодня она меня провожает и вдруг говорит:

«Знаешь, Федя: сфотографируйся для меня! Ты уедешь, а я на твое лицо смотреть буду и молиться за тебя! Может, от этого моего взгляда любящего тебя на фронте и пуля минует, и снаряд не достанет!» А я ей говорю: «Милая, да ведь мне прямиком на вокзал сейчас бежать! Где ж я сфотографируюсь-то?» Так верите ли, невестушка-то моя прямо лицом изменилась! Посмурнела вся…

Ну, и обещал я ей где-нибудь по дороге сняться при первой же возможности! И фотку свою по почте выслать… Так она обрадовалась — вы бы только видели! Прямо расцвела вся… Ну вот! А тут иду я на вокзал — немного раньше вышел, чтобы не опоздать — ведь эшелон ждать не будет, а на вокзале вашем он на пять минут останавливается всего! Иду мимо дома вашего — гляжу, написано «Фотография»! Стрелка-указатель во дворик ваш показывает… Вот, думаю, повезло так повезло! Ну, я сразу и к вам сюда…

Молодой офицер был радостно возбужден и говорил охотно и много.

Прохор Михайлович бесцеремонно прервал его излияния:

— Вон берите стул и садитесь перед занавеской…

Фотограф вдруг осекся: он только сейчас увидел, что занавес, создающий фон, был отодвинут, открывая взору неурочного гостя дверь, из которой должна была появиться Августа с приведенным ею подростком. В любую минуту! Ведь она была уверена, что Прохор Михайлович в такой поздний час пребывает в одиночестве и ждет лишь ее прихода. Из своего подвального окна она никак не могла видеть, что в фотоателье кто-то пришел, а подать ей какой-нибудь знак он не мог…

Буркнув себе под нос какое-то ругательство, Прохор Михайлович суетливо подскочил к занавеси и резко задернул ее, затем заботливо расправил вертикальные тканевые складки, чтобы фон был предельно ровным.

— О, я смотрю, у вас тут еще какая-то дверь? — с интересом заметил Гущин.

— Да, — весьма нехотя ответил фотомастер. — Это старая дверь, она осталась еще с тех времен, когда у дома были хозяева.

— И куда она ведет? — спросил офицер.

Прохор Михайлович взглянул на Гущина крайне недружелюбно.

— Во тьму она ведет, товарищ лейтенант, понимаете? — ответил он резко.

Прохор Михайлович и без того был в страшном напряжении, а этот офицер — мало того, что заявился так не вовремя, так еще начал задавать неудобные вопросы! И он совершенно не обязан на них отвечать…

- Извините, конечно, но я ведь просто спросил… — произнес Гущин с недоумением в голосе. — Вижу, вот за занавеской дверь…

— А я вам просто ответил! — нелюбезно воскликнул Прохор Михайлович. — Дверь как дверь, ею давно не пользуются, и она вообще заколочена, ясно? Так что умерьте ваше неуместное любопытство… будьте так добры!

— Ну хорошо, хорошо… — примирительно отозвался лейтенант, приподнимая обе ладони, будто собирался сдаваться. — Я больше ни о чем не спрашиваю… Говорите, что я должен делать!

— Я вам, кажется, уже сказал: берите стул и садитесь перед занавесом! Вам не мешает включить свое внимание, лейтенант, если хотите, чтобы снимок понравился вашей невесте. Это, надеюсь, понятно?

— Понятно! — по-военному четко отвечал Федор Гущин. — Уже сел…

Он подхватил стул одной рукой с такой легкостью, словно тот был сделан из бумаги, поставил его со стуком на пол перед задернутым занавесом, и присел, положив руки на колени и уставившись в черный объектив. Прохор Михайлович внимательно пригляделся к нему. По всему было видно, что офицер чувствует себя неловко: ему неудобно за свое позднее вторжение, и он понимает вполне естественное раздражение хозяина. Это было весьма на руку Прохору Михайловичу…

«Этот бугай так громыхнул стулом, что Августа не могла не услышать, — подумал он тревожно. — Возможно, это ее насторожит, и она повременит со своим приходом».

Он еще раз взглянул на Гущина. У лейтенанта были прекрасные, черные и густые волосы, волнисто лежавшие надо лбом наподобие казацкого чуба. В душе Прохора Михайловича неожиданно проснулся художник. Все-таки он был настоящим фотомастером, и свою работу всегда делал тщательно и добросовестно.

— Вон на столе справа от вас лежат зеркало и расческа, — сказал он уже намного спокойнее. — Возьмите их и причешитесь. Надо, чтобы волосы лежали поровнее.

Пока лейтенант приводил в порядок свой растрепавшийся чуб, Прохор Михайлович продолжал говорить:

— Если я вас правильно понял, вы уезжаете в течение ближайших двух часов. Но вот вопрос: ведь мало вас сфотографировать; мне необходимо еще проявить пленку, напечатать карточки… Это вовсе не так быстро, а учитывая то, что электричество включают всего лишь на три часа в сутки, все эти процедуры займут от двух до трех дней! Как же вы заберете фотографии? Или вы предлагаете мне их хранить до вашего возвращения с фронта?

— О, не беспокойтесь, пожалуйста! — быстро отвечал лейтенант. — Я напишу невесте с дороги, расскажу про ваше фотоателье! Она зайдет к вам и заберет мои снимки. Я напишу сегодня же ночью в поезде, и отправлю ей письмо с первой же станции! Так что долго лежать они у вас не будут — ну, неделю, максимум — две.

— Вот как… ну ладно, хорошо, — сказал Прохор Михайлович. — Вполне разумно… Только как я узнаю вашу невесту? Как ее зовут хотя бы?

- Ее зовут Варя… Варвара Петровна Тупицына, — сказал Федор Гущин.

Он бросил на фотографа несколько смущенный взгляд, видимо, чтобы посмотреть, какую реакцию вызовет не слишком благозвучная фамилия его невесты.

Однако Прохору Михайловичу было недосуг обращать внимание на подобные пустяки. Он шагнул к столу, взял листок бумаги и карандаш и быстро записал сообщенные ему сведения. Лейтенант смущенно добавил:

- Когда мы поженимся, она возьмет мою фамилию… Будет Варвара Петровна Гущина.

Прохор Михайлович положил листок под чернильницу, чтобы не забыть про него.

- Ну… это ваше сугубо личное дело, — пробормотал он рассеянно, возвращаясь к аппарату. — Так вы готовы?

— Готов! — бодро ответил Гущин. — Как мой чуб?

— Нормально… Так, внимание!..Не надо напрягаться! Вы не на строевом плацу… Смотреть в объектив! Снимаю!

Последовала секундная вспышка, и фотомастер удовлетворенно сказал:

— Готово!..

Гущин хотел было привстать, но Прохор Михайлович остановил его:

— Погодите! Надо сделать еще пару снимков… Теперь чуть-чуть повернитесь!

Совсем чуть-чуть! Подайтесь вперед… вот так. Взгляд немного в сторону… Смотрите на угол стола, не надо больше пялиться в объектив, мы вас не на личное дело снимаем! Вот! Очень хорошо… Не напрягаться! Так… Снимаю!

Снова последовала вспышка, потом еще одна.

Прохор Михайлович приподнял голову от фотоустановки.

— Ну вот, теперь все… Мы закончили.

— Ой, как хорошо! — радостно воскликнул офицер. — Спасибо вам огромное! Сколько я вам должен?

— Нисколько, — хмуро отвечал мастер. — Вы со мной уже расплатились…

— Ну, это так, подарок был! — весело сказал Гущин. — А вообще за снимок, за работу?

— Ничего вы не должны! — раздраженно ответил Прохор Михайлович. — Вы едете на войну, с вас я не возьму никаких денег… да и зачем мне ваши деньги?

— Ну спасибо! Офицерское вам спасибо… — Гущин поднялся уже со стула, как вдруг раздался громкий стук в дверь за его спиной.

— Прохор Михайлович! Откройте! — раздался из-за двери мелодичный женский голос. — Мы к вам…

— Я занят! — злобно рявкнул фотомастер, нервно поправляя фотоаппарат на своем штативе.

За дверью послышалась какая-то возня — видимо, такого ответа пришедшие не ожидали. Лейтенант метнул на фотомастера весьма подозрительный взгляд.

— Что это? — спросил он напряженно. — Кажется, вы сказали, что дверь эта заколочена, и ею не пользуются очень давно? Видимо, пока мы тут у вас фотографировались, дверью этой вновь вздумали воспользоваться?

— Лейтенант, вы опоздаете на поезд, — угрюмо ответил Прохор Михайлович. — Ваш эшелон стоит на станции всего пять минут — вы сами говорили.

— Погоди, погоди, фотограф! — воскликнул Гущин настороженно. — За мой эшелон беспокоиться не надо… Давай лучше поглядим, куда же все-таки ведет эта твоя таинственная дверь.

С этими словами Гущин резким рывком откинул занавес и, взявшись за дверную ручку, второй рукой повернул защелку. Дверь тотчас открылась, и Гущин толкнул ее. В тот же миг за распахнувшейся дверью возникли две фигуры, стоявшие на узкой каменной лестнице — впереди мальчик с испуганными глазами и с аккуратно причесанными волосами, а за ним — высокая красивая женщина, с недоумением глядевшая прямо в глаза невесть откуда взявшемуся чужаку. Голову женщины покрывал домашний цветастый платок, спадавший ей на плечи. Обе ладони она держала на плечах подростка, и было хорошо видны ее необычайно длинные, гибкие пальцы.

— Вот так неожиданность! — воскликнул Гущин. — Похоже, у тебя сегодня гости, а, фотограф? Я бы подумал, что барышня заявилась к тебе, однако на вечерние и ночные свидания мальчиков с собой обычно не берут — не так ли?

— Черт побери! — воскликнул Прохор Михайлович, уже оправившийся от шока. — Да что же вы себе позволяете? Кажется, вы не у себя дома! Вы получили что хотели — так пожалуйте к выходу! Кто ко мне приходит по вечерам — вас совершенно не касается. Дверь на улицу вон там — туда и прошу!..

— Минуточку, — зловеще произнес офицер. — К двери мы всегда успеем. А пока мне крайне интересно, зачем ты мне врал, фотограф…

— Вы что, ослепли, лейтенант? — отвечал Прохор Михайлович. — Видите, ко мне пришла женщина! Или я должен был вам доложить о ее приходе? Вы в своем уме? Немедленно уходите!

По тому, как прищурились холодные глаза офицера и как плотно сжались его тонкие губы, можно было легко предвидеть, что просто так он не уйдет.

— Да ты не торопись, фотограф! — едко заметил он. — С чего это ты так разнервничался? Вон даже испарина на лбу появилась! Не надо волноваться — ничего страшного не происходит. Просто надо выяснить кое-что… А ну, боец, иди-ка сюда!

И он, резко схватив мальчика за руку, буквально выдернул его с лестницы на порог фотографической комнаты. Стоявшая за ним женщина просто была вынуждена его выпустить из своих рук.

— Отвечай мне быстро: как тебя зовут? — резко спросил Гущин.

— Меня?..Миха! — растерянно ответил подросток. — Он был явно напуган грозным видом боевого офицера в полной военной форме и с кобурой на ремне.

— Очень хорошо, Миха, — сказал лейтенант. — Сколько лет?

— Десять.

— Так… А скажи, Миха: ты знаешь этих вот людей?

— Дяденьку не знаю… А тетю знаю! Это тетя Августа…

— Августа… — Гущин подозрительно взглянул на женщину. — Интересное имя! Явно не наше — буржуйское какое-то имя! И давно ты знаешь тетю Августу?

— Сегодня… — мальчик запнулся.

— Ты с ней познакомился только сегодня? — удивился Гущин. — Где и как?

— На улице… — мальчик стыдливо опустил глаза. — Мамка у меня заболела… на работу ходить не может…Дома больная лежит, а у меня еще две сестренки младшие! Голодные, есть просят… папку на фронте немцы убили! Мы в Боровцах живем — деревня такая тут неподалеку! Ну, я в город и пришел — думал, чего поесть найти, мамке и сестренкам принести! Стал на улицах просить — может, хлеба кто подаст. А на улице тетя Августа ко мне подошла, со мной поговорила… К себе позвала — обещала пирожков дать. Ну, я с ней и пошел…

— Пирожков, значит, обещала дать? — Гущин поднял свои пронизывающие глаза на женщину.

— Что же вы прицепились-то к ребенку? — негодующе воскликнула Августа. — Правду он вам говорит, все как на духу! Шла я по улице, смотрю — мальчик есть у прохожих просит! Все отворачиваются, отмахиваются, а иные и огрызаются, что твои собаки! Жалко мне его стало; подошла к нему, поговорила, к себе позвала. Помыла его, причесала, покормить хотела, а потом — гляжу, мальчик-то уж больно симпатичный! А у нас наверху фотоателье вот есть, да мастер знакомый, Прохор Михайлович, вот и решила я его сфотографировать! Потому и пришли… а тут вы! Налетели на ребенка коршуном, перепугали его до полусмерти… Чего вы от него хотите?

Гущин пристально и очень внимательно поглядел на женщину. Говорила она весьма складно да ладно, и все вроде бы правильно выходило. Да и глаза у нее были прямо волшебные — будто втягивали его в себя, завораживали… глядеть бы в них да не наглядеться! А сама-то — красавица каких поискать… В такой-то захолустной дыре, да такая дивная женщина! Эх, кабы не война!..Да не невеста… Впрочем, у нее, небось, тоже муж на фронте… Да неужто она с этим старым хмырем-фотографом путается?

И Гущин ощутил в глубине души даже нечто вроде зависти к этому пожилому фотомастеру! Зависть от того, что живет вот этот невзрачный фотограф под одной крышей с такой невероятной красавицей, даже пусть и просто по-соседски живет, однако — может видеть ее каждый день, голос ее чарующий слышать, да в эти глаза волшебные смотреть… Гущин невольно отвел взгляд от этих глаз, словно затягивающих его в глубокий черный омут. Усилием воли он прогнал от себя все эти неправедные и несвоевременные мысли. Не до того сейчас. Война…

— А ты на меня не напирай, краса ненаглядная, — сказал Гущин со зловещей усмешкой. — С тобой тоже разберемся, когда черед придет! Пока я вот с парнишкой разговариваю, не с тобой…

Лейтенант пребывал в настороженном ожидании: как будто все выглядело довольно логично и благопристойно; однако смутные сомнения не покидали его.

Что-то здесь было не так… От его опытного взора не ускользнуло то, что женщина и фотограф обменялись мимолетными понимающими взглядами во время его беседы с Михой. Всего на секунду… на долю секунды! Но он сразу этот мгновенный обмен взглядами заметил. Не зря ведь его, боевого офицера, всегда неустанно учили бдительности! И — ему стало ясно: эти двое не просто соседи. Между ними — сговор. И похоже на то, что Михе в их сговоре отведена едва ли не основная роль, и сам он, конечно, об этом не подозревает…

Он снова обратился к мальчику:

— А теперь внимание, боец… Одежда на тебе чья?

— Тетя Августа дала… после мытья, — отвечал Миха.

— Она тебе нравится, лучше, чем твоя была?

— Лучше…

— Вот и хорошо! Теперь слушай мою команду: вон видишь — дверь на улицу? Ноги в руки и — тикать отсюда! Быстро, понял? Бегом — к мамке, да сестренкам, и нигде не задерживаться! Мамка твоя места себе не находит, что сыночка нет, а он, вишь, по чужим людям шляется! Быстро — чтоб я тебя тут больше не видел!

Глаза Михи широко округлились от изумления, он готов был заплакать.

Мальчишка поднял на Гущина умоляющий взгляд.

— Ну как же так, дяденька офицер? — спросил он плаксиво. — Тетя Августа пирожков обещала дать… Что ж я мамке больной да сестренкам-то принесу?

Лейтенант сурово посмотрел на мальчика сверху вниз и хмуро заметил:

— Нет для тебя пирожков здесь, сынок! Обманули тебя, Миха…

— Как обманули? Почему обманули?..

— А вот так! А потому — к мамке бегом! Не выздоровеет твоя мамка, коли с тобой что случится. Беги, боец, птицей лети! Домой, только домой… ночь на дворе, и так лишь за полночь успеешь. И никогда больше добрых теть и дядь не слушай, понял? Среди них могут оказаться слишком уж добрые…

Что-то в голосе офицера показалось Михе очень серьезным — таким, к чему не прислушаться было никак нельзя. Да ведь — офицер все-таки, он знает, что говорит. Миха вытер выступившие было слезы и послушно направился к двери.

— Сопли не распускать, боец! — крикнул вслед ему Гущин. — Ты ведь мужик, солдат будущий… Быстро пошел! Одна нога здесь, другая дома! Понял?

— Понял, дяденька офицер! — как мог бодрее отвечал Миха и скрылся за дверью.

В комнате повисла напряженная, глухая тишина.

Прохор Михайлович первым нарушил тягостное молчание.

— Вы с ума сошли, лейтенант? — сказал он с затаенной угрозой в голосе. — Вы спятили? Кто вам дал право распоряжаться и командовать здесь? Командовать на фронте будете, в своем подразделении, а здесь…

— Тихо, — беззлобно перебил его Гущин. — А вот теперь я и с вами разберусь, голубки сизокрылые! Сейчас вы мне все расскажете и покажете — и что это у вас за пирожки здесь пекутся, когда люди в городе лебеду да очистки картофельные жрут; и откуда одежонка берется, которую вы на мальцов надеваете, прежде чем их сфотографировать… якобы! Все как на исповеди расскажете! Ну, так кто начинать будет?

— Нам нечего вам рассказать кроме того, что вы уже узнали, — сухо ответил Прохор Михайлович. — Вы уже выгнали мальчишку на улицу в ночь… Что с ним там случится — это останется на вашей совести, а теперь потрудитесь покинуть наш дом! Вы и так уже наломали дров изрядно!

— Молчать! — рявкнул Гущин, злобно сверкнув глазами.

И тут, к ужасу Прохора Михайловича, офицер выхватил из кобуры пистолет и направил его прямо в лоб фотомастеру. — Молчать, контра недобитая… Лицом к стене… Быстро!

— Боже мой… — пробормотал Прохор Михайлович, неловко приподнимая руки. — Да неужто вы станете стрелять?

— Я сказал: лицом к стене! Или ты плохо слышишь, фотограф?

По тому, как дико исказилось лицо Гущина, фотомастер понял, что лейтенант не шутит. Он повернулся к стене и уперся в нее лбом. И тотчас ощутил ствол пистолета, ткнувшийся ему в затылок.

— Послушайте, лейтенант, — спокойно заметил Прохор Михайлович. — Вы сейчас совершаете очень серьезную ошибку… Такую ошибку, исправить которую будет уже невозможно.

— Ты мне еще и угрожаешь, гнида? — прорычал Гущин. — Посмотрим, как ты запоешь, когда я погляжу, что у вас интересного там, внизу, откуда вы привели мальца сюда! А то знаешь ли, я в этом городишке пробыл всего-то трое суток, а уже слышал от добрых людей, будто бы в вашем милом городке с некоторых пор детишки невесть куда пропадать стали! Были вот детишки — а потом раз! и нет!

Ты не знаешь часом, где они — а, фотограф? А вдруг сидят у вас в подвале? Ждут своей очереди, чтобы сфотографироваться…

Прохор Михайлович подавленно молчал. Его начала бить мелкая нервная дрожь. К счастью для него, в этот момент Гущин отвернулся и обратил все свое внимание на Августу.

— А ты что столбом-то стоишь, лебедушка дивная? Не скромничай, красавица: веди-ка ты меня лучше в хоромы свои подземные, да похвастайся, что у тебя там за диковины запрятаны… Любопытно мне очень.

- Дурак ты, лейтенант, как есть набитый дурак! — сказала Августа бесстрастным и спокойным голосом. — Сам не ведаешь, что творишь…

Прохор Михайлович содрогнулся от ее слов. Крайне опрометчиво так себя вести, когда перед твоим носом размахивают пистолетом.

— Августа!.. — предостерегающе крикнул он. — Молчи лучше: видишь, человек не в себе, забыл, видать, что до фронта еще не доехал… С нами, грешными, воевать прямо тут вздумал!

— Хохмишь, фотограф? — криво улыбнулся Гущин. — Ну-ну… Ладно, некогда мне тут брехню вашу слушать. Пошли вниз, хозяева гостеприимные! Покажите, где и как детей, на улице подобранных, привечаете. Ты говорил вроде, будто дверь эта во тьму ведет, да? Ну, так мы сейчас тьму эту вашу рассеивать будем… Пошел вперед, живо! Или ноги уже не ходят?

Гущин отступил назад и в сторону, давая дорогу хозяину к означенной двери. Прохор Михайлович с приподнятыми руками неуклюже двинулся на негнущихся ногах в направлении подвального входа, пока не наткнулся на Августу. Та смотрела на него сверху вниз презрительно и даже брезгливо. Прохору показалось, что на устах ее появилась чуть заметная улыбка.

— Дверь открывай — быстро! — крикнул Гущин, обращаясь к Августе. — Пошли, пошли! Резвее ноги переставляйте, а то — ишь, обезножили разом оба! А ну, вперед!

И он снова взмахнул пистолетом прямо над головой фотомастера. Прохор Михайло вич нервно вздрогнул и качнулся вперед, едва не упавши на женщину. Он живо напоминал охваченного паникой солдата, сдающегося в плен — в иной ситуации это могло бы показаться даже смешным.

Августа хладнокровно открыла дверь и широко распахнула ее.

Взору Гущина открылся черный провал подвального входа.

— И впрямь темнотища… — буркнул он недовольно.

— А вы что ожидали увидеть? — озлобленно отозвался фотограф. — Праздничную иллюминацию?

— Заткнись, — сухо сказал Гущин. — Эй, хозяйка, свет зажигай!

— Электричество экономить велено, — хмуро заметила Августа. — А выключатель у нас возле двери. Я к двери пойду, а вдруг ты палить начнешь? Лучше уж я тут побуду, а то мужик ты шибко горячий, страху нагнать, видно, любишь… Сам-то, поди, со страху шум такой поднял?

— Августа!.. — предостерегающе вскричал Прохор.

— Ладно, ладно, языкастая ты моя, — с ласковой угрозой промолвил Гущин. — Вон смотрю, свет у вас из-под какой-то двери вроде как пробивается? Это что?

— Кухня у меня там! — ответила Августа вызывающе.

— Кухня? — изумился Гущин. — Хорошо устроились, коли у вас тут своя кухня есть. Ну что же… ведите на кухню.

Августа, шедшая впереди, подошла к узкой прикрытой двери и открыла ее. Гущин дулом пистолета пихнул в спину Прохора Михайловича, и тот тоже переступил порог. Лейтенант, пропустив на кухню хозяйку и ее соседа, сам остановился в дверях.

Помещение кухни было освещено тусклой лампочкой, свисавшей с закопченного потолка. Она давала достаточно света, чтобы можно было осмотреть помещение. Гущин внимательно оглядел стол, печь в углу, заготовленные дрова возле окна, лохань с мыльной водой, стоявшую на полу посередине комнатушки.

— А это что? — коротко спросил он.

— Наша ванна, — просто ответила Августа. — Мальчика я здесь мыла.

— Так… ясно. К стене, быстро! Оба!

Лейтенант повел в воздухе дулом пистолета. Августа с Прохором молча отошли к перегородке, отделяющей кухню от комнаты: Августа неспешно и величаво, Прохор Михайлович суетливо и по-шустрому. Августа встала в паре шагов от приоткрытой двери, ведущей в комнату.

Гущин внимательно посмотрел на них, убедился, что все в порядке, и негромко сказал:

— Стоять и не двигаться. Кто будет дергаться — застрелю! Поняли?

— Как не понять… — буркнул в ответ Прохор Михайлович.

Лейтенант принялся осматривать кухонный стол. Открывал ящики, придирчиво осматривал содержимое. Наклонился, открыл дверцу кухонной тумбочки, присел на корточки, осматривая внутреннюю полость. Потом переместился, открыл другую дверцу. Заглянул во внутрь…

Гущин не видел, как из темной комнаты бесшумно показалась еще одна тень, и чья-то рука в полумраке протянула Августе некий длинный и узкий предмет, который Августа ловко приняла и быстро спрятала в складках своей длинной черной юбки. Лейтенант резко повернул голову к женщине.

— Я сказал — не двигаться! Что непонятно?!

— Все понятно… понятно! — быстро сказал фотомастер.

Августа бросила на него уничтожающий и презрительный взгляд.

Гущин несколько секунд смотрел на обоих, потом опять отвернулся. Пошарил в тумбочке, потом поднялся с корточек, оглядел утварь, висящую над столом на стене. Шагнул к печке, резко открыл дверцу. Посмотрел на тлеющие обгорелые поленья. Дверцу закрыл, бросил взгляд на поленицу. Поверх поленьев валялись чьи-то порты, скомканная рубашка, потертая фуражка с треснувшим козырьком…

— Что за барахло? — спросил Гущин.

— Миху раздевала перед мытьем, от него осталось! Вы же его в другой одежке на улицу-то отправили! — ответила Августа.

— А одежка-то у тебя откуда взялась, красавица? — спросил офицер. — Откуда одежка для мальчиков? Или с тобой сынок живет, а ты его одежку раздаешь?

— Был у меня сынок, да помер, — глухо сказала Августа. — От него и одежка осталась, царствие ему небесное…

На угрюмом лице лейтенанта мелькнуло нечто вроде сочувствия, взгляд суровых глаз слегка потеплел. Он ничего не ответил.

Гущин еще раз оглядел поленицу, скользнул взглядом по стенам, по окну, выходящему в каменный колодец. На его лице появилось выражение откровенной скуки.

— Ну и долго вы будете издеваться над нами? — с негодованием спросил Прохор Михайлович. — Пушку-то хотя бы уберите! Неровен час — выстрелит!

Гущин внимательно посмотрел на фотографа.

— Уберу, когда сочту нужным, — жестко ответил он. — А где пирожки-то у тебя, а, хозяйка? Ты ведь обещала мальца пирожками угостить?

— Али проголодался, касатик? — игриво отозвалась Августа. — Не обессудь, не напекла еще! Только собиралась…

— Собиралась, значит… Что-то я у тебя припасов никаких не увидел. В комнате хранишь, что ли?

— А хоть бы и в комнате!

— Ну так пошли теперь в комнату… Хотя погоди… А ну, стоять!

Гущин вдруг обратил внимание на участок пола перед высоким окном.

Там лежал половик, но угол его топорщился как-то неестественно. Да и сам половик пребывал явно в сдвинутом положении…

Лейтенант шагнул к половику и носком сапога отбросил его.

Взорам присутствующих предстала квадратная крышка, собранная из половых досок и закрытая на навесной замок… Он-то и заставлял топорщиться накрывающую его часть половика.

— Ну вот и подпол — так ведь, хозяйка? — обратился Гущин к Августе. — А там и припасы для пирожков, видать! А может, кто и сидит у тебя там, под замком-то? Что молчишь, голубушка? Язык проглотила?

Августа молчала и смотрела на Гущина глазами, полными лютой, испепеляющей ненависти. Прохор Михайлович снова решил вмешаться.

— Нет, вы точно сумасшедший! — воскликнул он. — Вы что, никогда погребка не видели? Обычный погребок, в котором еду хранят, чтобы не испортилась… как же там может кто-нибудь сидеть? Да ведь в нем и кошку спрятать нельзя!

— Я тебя не спрашиваю… фотограф! — грубо оборвал его офицер. — Молчать! Я хозяйку спрашиваю.

Он вновь повернулся к Августе.

- Ну что… сама откроешь или как?

Августа отвернула свое прекрасное, бледное лицо к стене. Резко выдохнув, сказала прерывисто:

— Тебе надо… ты и открывай!

Суровое лицо Гущина исказилось как судорогой, тонкие губы плотно сжались. Он резко ткнул стволом пистолета прямо в горло женщине. Августе даже пришлось немного откинуть голову назад.

- Открывай свой погребок, красавица, — с леденящим спокойствием произнес Гущин, — а не то я тебе враз мозги вышибу! Прямо по стенке так и разлетятся…

- Мозги-то людям вышибать — на это вы мастера, — с горечью отозвалась Августа, — а вот как ты потом на суде объяснишь, за что бедную женщину порешил? Или если война, так вашему брату все можно?

Гущин грозно посмотрел в ее темные бездонные глаза, но пистолет все же убрал. Августа говорила ровным, бестрепетным голосом — не чувствовалось ни страха в ней, ни бабьей плаксивости!такая женщина, да еще с такой ошеломляющей внешностью не могла не восхищать!

— Ладно, — многообещающе сказал Гущин, сверля женщину огненным взором, — я открою сам. Только потом уж не обижайся.

Он отвернулся от пленников, присел над крышкой погреба и сильно ударил рукоятью пистолета по замку.

Замочек был довольно хлипкий — так, что называется, от мух. Со второго удара он сломался, и черная дужка раскрылась. Гущин вытащил замок из петель и небрежно отбросил его прочь.

— Ну и что тут у нас? — бодро спросил он, поднимая и отбрасывая крышку, закрепленную на скрипнувших петлях.

Его взору предстало несколько свертков, убранных в оранжевую клеенку. Чуть ниже стояли три большие кастрюли, накрытых крышками, которые в свою очередь, стояли под гнетом больших черных камней.

Гущин начал отбрасывать камни в сторону, чтобы освободить крышку…

— Богато живете, однако! — бросил он небрежно. — Явно наворованное…

Прохор Михайлович откинул голову так, что она затылком прижалась к стене. Он прикрыл глаза. Спазм тошноты скрутил все внутренности, пополз к горлу.

«А вот и конец, — в смятении подумал он. — У этого лейтенанта нюх как у собаки-ищейки. Все, Прохор, вот и закончил ты свою такую неудачную, никому не нужную жизнь! Впереди — ничего больше… только расстрел!»

Тем временем лейтенант добрался до кастрюль и, сняв крышку с первой же попавшейся, заглянул в нее.

Секунду-другую он пристально смотрел на ее содержимое, потом смог только сдавленно выдохнуть:

— Ч-черт! Это же… Да я вас прямо здесь расстреляю, людоеды проклятые!..

В ту же самую секунду Августа, стоявшая сбоку от него, с размаху вонзила нож лейтенанту в спину — точно между лопаток. Удар был столь силен, что длинное широкое лезвие пробило насквозь грудную клетку и вылезло спереди из нижней части шеи… Гущин страшно захрипел и тут же захлебнулся кровью, хлынувшей у него изо рта и полившейся ручьем прямиком в погреб. Он попытался приподняться, но Августа ударила его коленом в бок, опрокинув на пол. При падении лейтенант попал локтем в наполненную лохань, стоявшую на полу, и опрокинул ее; вылившаяся мыльная вода залила лежавшего офицера, смешиваясь с его кровью. Он попробовал приподнять руку с пистолетом, направив ствол на Августу, но нажать курок не успел: Августа решительно и жестко наступила ногой на его запястье, припечатав его к полу. Пистолет выпал из разжавшихся пальцев, и Августа отбросила его ударом ноги прочь. Склонившись над поверженным, она левой рукой запрокинула ему голову назад, полностью оголяя шею, а затем одним взмахом ножа, зажатого в правой руке, перерезала лейтенанту горло.

— Ну вот и все, — заметила Августа бесстрастным голосом, распрямляясь и стоя во весь свой рост над распростертым телом, утопающем в луже воды и льющейся крови.

Прохор Михайлович взирал глазами, широко раскрытыми от ужаса, на все происходящее. Его трясло с такой неодолимой силой, что в наступившей тишине было слышно, как легонько стучат его зубы.

— Боже мой… — прошептал он, не сводя глаз с Августы. — Ты убила его!

Женщина взглянула на него с уничтожающей усмешкой.

— А ты очень наблюдателен, Прохор! — сказала она. — Я рада, что ты это заметил.

— Это же офицер… Его станут искать! Нас накроют сегодня же, как сурков в норе, возьмут тепленькими…

— О, заткнись! — резко перебила его Августа, — как же я устала от твоих истерик! И перестань трястись, как хвост заячий… смотреть противно, когда мужик дрожит при виде крови. Никто нас не накроет, если правильно вести себя. Понял?

Прохор Михайлович сник, весь как-то обмяк, обвис… из глаз его внезапно полились слезы. Он ничего не ответил — попросту не смог.

— Не слышу! — грозно воскликнула Августа.

— Понял… — со всхлипом просипел Прохор Михайлович.

Августа внимательно посмотрела на него. Тяжелый взгляд ее бездонных, почти черных глаз, казалось, пронизывал Прохора насквозь, как лезвие ее ножа; она стояла, глядя на него сверху вниз, глядела как на убогого — скукоженного, жалкого… с лезвия ее ножа стекала кровь, капая на распростертый у ее ног труп лейтенанта, и Прохору с беспощадной ясностью открылось, что прямо сейчас наступит и его черед… Он слезно проговорил сдавленным тонким голосом:

— Понял! Господи… я все понял!

— Вот и хорошо, — спокойно заметила Августа. — Побыстрее приходи в себя…

Пожалуйста! Прохор…

В дверь из темной комнаты неслышно вошла Пелагея и молча стала у двери. Она как будто ожидала распоряжений.

— Пелагеюшка, — обратилась к ней Августа с тонкой улыбкой на устах, — ты меня уж прости… я недооценивала тебя! Ты оказалась далеко не так глупа, как я уже много лет думала. Куда умнее вот этого… — она кивнула в сторону Прохора Михайловича. — Вишь, никак в себя не придет, как будто мертвецов никогда не видел! Вон посмотри: зуб на зуб у него не попадает с перепугу!

Пелагея бросила на Прохора беглый взгляд.

— А он нас не выдаст? — вдруг спросила она. — Ишь как его колотит, видно, не в себе человек-то! Не опасно ли такого в живых оставлять? Ты только скажи, благодетельница: я его быстро приберу, без всякого шума и пыли! Голыми руками так и задавлю насмерть, что твово куренка. Обоих энтих на мясо-то и пустим! Запасу надолго будет…

Прохор Михайлович сделался бледен, как выбеленное полотно…

Он, как затравленный зверь, переводил безумный взгляд с Августы на Пелагею и с Пелагеи на Августу. Он словно беззвучно спрашивал себя: а в своем ли уме эти страшные тетки?

— Энтот тощеват, правда, — сказала между тем Пелагея, ткнув в сторону Прохора Михайловича своим могучим пальцем с обломанным ногтем. — Но ничего, холодец все равно добрый получится…

— Эй, да вы что… — пролепетал фотомастер ошалело. — Августа… что она несет?

Августа весело и задорно рассмеялась. Маленькая комната наполнилась жутким смрадом, от которого у Прохора шла кругом голова, но она будто не замечала этого.

— Вот видишь… мотай на ус, Прохор! — воскликнула она. — Вот Пелагея… женщина темная, безграмотная, но… невероятно сильная, из тех, что коня на скаку остановят! И мне предана, как собака! Лучше даже… Я была уверена, что она полная дура, ан нет! Пелагея, ведь ты нас всех из большой беды выручила! Кабы не ты… нам бы всем конец! А Прохор нас не выдаст, ты не беспокойся! Он у нас ручной, Прохор-то! И мне он пока нужен… А потому ты его не трожь даже пальцем, поняла?

— Поняла, матушка! — отвечала Пелагея. — Как же не понять! Твое слово закон для меня! Ты как пошла наверх с Михой-то… Я уж хотела клеенку расстелить на лестнице, и слышу вдруг, шум там у вас какой-то! Значит, думаю — не заладилось чего-то! Чую — чужой кто-то у вас там! Ногами топочет, кричит дурным голосом… Наверное, думаю, сюда сейчас придут! Взяла я на кухне нож-то энтот, а сама свет в комнате погасила, да за лестницей спряталась! А потом слышу — сюда спускаются! Да на кухню прямиком пошли… Эх, думаю, беда пришла неминучая! Стала я значит, слушать, да выглядывать помаленьку! Смотрю — батюшки! Офицер пришел, ругается, да пушкой размахивает. Подошла я к двери, момент улучила, да тебе-то, матушка, нож энтот и сунула в руку потихоньку. Ну, а дальше ты сама, кормилица, все как надо, и сделала! Стало быть, помог нам Господь, в который уж раз помог, всемилостивый…

— Да уж, помог Господь, — благодушно согласилась Августа. — Вот видишь, Прохор, у нас с Пелагеей все как налажено! А ты боишься, да дрожишь как листик осиновый! А у меня на юбке вот сбоку пришита петелька особая, специально для ножа — мало ли, нужда какая придет! Я в эту петлю нож и засунула! И в складках юбки, да в потемках не видно его совсем, и притом руки свободны! Ну, а дальше ты сам все видел…

Прохор Михайлович угрюмо и затравленно молчал.

Постепенно он начал успокаиваться.

— Ну ладно, — сурово молвила Августа. — Потрепались — хватит! Делом пора заниматься! Сбежал от нас Миха, да зато вот целый лейтенант к столу пожаловал! Нам с тобой, Пелагея, возни с ним, поди, до утра хватит — вон кабан какой здоровенный! Ты все сетовала — мол, худенькие одни попадаются! Этот уж точно не худенький. Сейчас мы с тобой разденем его для начала. Давай-ка, сюда подойди… Я пока с формы у него все эти побрякушки посрезаю, а ты бери клеенку и расстилай.

Прохор Михайлович тупо наблюдал, как две убийцы-людоедки на глазах у него деловито и сноровисто принялись готовить жертву к разделке. Ему казалось, что он видит жуткий, невероятно дурной сон, и никак не может проснуться.

— Ну, чего стоишь? — озлобленно сверкнула глазами на него Августа. — Наломал дров, так нечего теперь тут под ногами путаться…

— А что я? — пролепетал фотограф. — Я ничего…

— Прочь ступай! — брезгливо бросила ему Августа. — Все одно проку от тебя здесь никакого! Наверх иди! Дверь-то входная у тебя не заперта — неровен час, опять черти кого-нибудь принесут! Мальчишка убежал ведь, а дверь за ним открытая осталась! И ночь на дворе! Всю твою аппаратуру к черту вынесут…

«А ведь и правда…» — подумал Прохор Михайлович.

Кроме прочего, это был повод покинуть этот жуткий подвал, в котором он в любую секунду мог хлопнуться в обморок. Шатаясь, как пьяный, фотомастер направился к лестнице, поднялся наверх и наконец-то очутился в своей такой уютной и родной фотомастерской. Здесь было тихо и спокойно, совсем по-домашнему тикали ходики на стене. Господи, как же здесь хорошо!

Прохор Михайлович запер дверь в подвал, затем подошел к входной двери. Открыл ее, высунулся на улицу, жадно ловя ртом свежий ночной воздух… Было еще по-летнему тепло, однако уже ощущалось приближение осенних холодов: долго снаружи оставаться не хотелось — быстро становилось зябко. Фотограф закрыл дверь, запер ее на замок, задвинул засов.

Он умылся под рукомойником, тщательно вытер лицо и шею.

Двигаясь, как механический робот, машинально разделся и без сил рухнул в постель. Спать, скорее спать… Мысли одна ужасней другой роились у него в голове, то и дело возвращаясь к страшному подвалу; но о том, что сейчас происходило в этом подвале, Прохор Михайлович изо всех сил старался не думать…

Город Краснооктябрьск, июль, 1972 год.

Влад поднял голову от записей и взглянул на часы. Половина второго ночи! Давно пора бы спать, но вот что делать завтра? А если точно, то уже сегодня? Снова ехать на кладбище, искать могилу? Но где? Почему-то он постепенно начинал приходить к мысли, что надо заглянуть в сектор захоронений не 50-ых, а 40-ых годов. Скорее всего, ошиблась Самсониха… Владу представлялось, что не могла Августа пережить голодные военные годы. Не могла — и все тут! Не имела права их пережить. Ни Божьего права, ни человеческого.

Он посмотрел на свое отражение в зеркале.

Оттуда на него смотрел взъерошенный молодой и крепкий парень с выпученными глазами. Нет, все-таки надо лечь в постель… Надо выспаться, а днем на светлую голову принять решение. И если ходить искать могилу в секторе 40-ых годов, то сил понадобится — ой, как много! Потому что могил там немерено и, наверное, не только краснооктябрьские: наверняка и с ближайших деревень покойников туда возили…

Влад начал было складывать бумажные листки в коробку, и вдруг взгляд его снова упал на висящее перед ним зеркало. Странно, но почему-то сейчас он не увидел там своего отражения… Влад изумился: в зеркале отражался вовсе не интерьер его скромного гостиничного номера! Вместо него Влад увидел каменную лестницу, уводящую куда-то вниз. По обе стороны лестницы поднимались стены. Лестница была узка настолько, чтобы по ней мог пройти только один человек. Впрочем, могли бы пройти и двое, если следовать строго друг за другом…

На какой-то миг Влад почувствовал, будто он находится в том кошмарном доме, на пороге съемочной комнаты фотоателье и собирается спуститься в подвал, как он это уже сделал однажды. Вот только хоть и было в подвале очень темно, эта темнота разительно отличалась от той, которую он наблюдал, когда спускался в подвал за спрятанными там бумагами. То была темнота запустения и неподвижности. А здесь он смотрел в совсем иную темноту… В этой темноте явно кипела жизнь — очень страшная, неведомая, опасная! Владу показалось даже, будто он слышит какие-то звуки: чьи-то отдаленные голоса, женский смех, беготню по коридору, хлопанье дверей… Он словно бы уловил отзвук далекого и чуждого, давно ушедшего в небытие мира; и хотя мир этот много лет уже не существовал, Влад ощутил его присутствие необычайно отчетливо: даже воздух вокруг как будто изменился: сделался плотным, даже осязаемым. Владу сделалось так страшно, что он едва не закричал от нахлынувшей на него волны ужаса…

Влад резко вскочил на ноги и отпрянул от зеркала, словно боялся, что оттуда кто-то может высунуться и схватить его. Прошло какое-то время, пока он смог вновь поднять голову и посмотреть в так испугавшую его зеркальную поверхность. На сей раз все выглядело вполне обычно: Влад увидел самого себя, а у себя за плечами — внутреннюю обстановку номера. Вот платяной шкаф, вот кресло в углу комнаты, а вот, между прочим, угол кровати… Он напомнил Владу, что давно пора ложиться спать. Он остро нуждался в неотложном отдыхе.

«Господи… — подумалось ему. — Нервы совершенно вымотались… Нет, так нельзя! Сейчас будем ложиться спать… А то уже мерещится незнамо что!»

Он отошел от стола и приблизился к постели, чтобы разобрать ее и наконец-то улечься. Однако едва Влад наклонился, чтобы отбросить с постели покрывало, как вдруг его до полусмерти перепугал резкий и невероятно громкий звук, раздавшийся в помещении с внезапностью и жесткостью ружейного выстрела.

Влад содрогнулся всем телом и, оправившись от мгновенного шока, принялся озираться по сторонам в поисках источника непонятного и пугающего шума.

Все вокруг было как обычно, ни чего ненормального он не заметил… Он даже откинул штору и внимательно осмотрел окно — а не швырнул ли кто-нибудь с улицы камень в оконное стекло? Но и здесь было все в порядке: на улице царили тишь да гладь, никого не было видно, улица совершенно пустынна… по дороге промчался ночной грузовик, приглушенно урча работающим двигателем. И — все! А самое очевидное состояло в том, что оконное стекло было совершенно целым!

Влад в крайнем недоумении огляделся по сторонам. Ну не могло же такое ему попросту послышаться! Что же это было?

Но когда Влад взглянул на зеркало, по-прежнему висящее на стене над столом, он сразу понял, в чем дело. Словно гигантская паутина появилась на зеркальной глади: прямо в середине обозначилась сверкающая точка, из которой во все стороны ломаными лучами разбегались трещины… Потрясенный увиденным, Влад подошел к зеркалу почти вплотную и внимательно пригляделся к нему. Впечатление складывалось такое, будто зеркало треснуло от сильного и резкого удара чем-то тяжелым — только удар был нанесен не снаружи, а как бы изнутри, со стороны стены! Внешняя поверхность не несла никаких следов, на ней были только трещины. Но кто мог нанести удар с другой стороны? Из соседней комнаты? Однако за стеной царила мертвая тишина: тамошний постоялец наверняка давно и сладко спал и, конечно же, не помышлял о том, чтобы колотить в стены. Да и чем таким тяжелым надо было ударить в стену, чтобы лопнуло зеркало в соседней комнате? Стеновым тараном, что ли?

Влад еще довольно долго непонимающе взирал на совершенно непонятное ему явление. Как могло произойти такое? Вопрос без ответа… Вдруг он заметил, что его отражение в лопнувшем зеркале рассекается трещинами в разных направлениях и по разным частям тела — по плечам, груди, по рукам и шее… Как будто его отражение кто-то невидимый разрезал на куски… При виде столь зловещей картины Владу сделалось нехорошо, и он поспешно отошел от стола.

Теперь ему подумалось: а ведь за расколовшееся зеркало администрация гостиницы предъявит ему претензии, и придется платить! Причем зеркало было большим, и наверняка стоит немалых денег… А у него деньги вообще-то уже на исходе. Да и с какой стати он должен оплачивать это чертово зеркало, если он даже ни разу не прикасался к нему? Вот еще напасть… Вероятно, внутри зеркала давно имелись какие-то микротрещины, и оно могло лопнуть в любую секунду.

И по закону подлости оно выбрало именно то время, когда Влад занимал этот номер. Да еще ночью! Влад почувствовал себя настолько возмущенным этой вопиющей несправедливостью, что решил немедля подойти к дежурной по этажу и объяснить ей, что к случившейся неприятности он не имеет ни малейшего отношения…

Влад открыл дверь номера и высунулся в коридор. Мягкий ровный свет освещал бежевые стены и ровную, будто по линеечке, ковровую дорожку, тихо жужжали светильники, в коридоре не было заметно никакого движения. Гостиница спала крепким сном. Влад вышел из номера и направился к столику дежурной, который располагался в небольшом уютном холле посреди длинного коридора. Но придя в холл, он убедился, что там никого нет: место за столом дежурной пустовало. Влад потоптался в нерешительности, ожидая, что она просто куда-то отлучилась и должна вот-вот подойти. Но время шло, а дежурная не появлялась. Видимо, она просто где-нибудь отдыхает на диванчике — одном из тех, что стоят в гостевых холлах: ну не пойдет же он разыскивать ее, в самом деле! Пожилой женщине наверняка непросто высидеть целую ночь за столом, да и никакой нужды в этом нет: в конце концов, на столике стоит телефон специально для экстренных случаев…

Владу почему-то сделалось стыдно, и он направился обратно в номер, вполне резонно решив отложить решение этого неприятного вопроса до утра.

Однако желание лечь спать моментально как рукой сняло. И снова взор его обратился к запискам старого фотомастера. Так может, все-таки они подскажут, как ему разыскать могилу Августы? Он чувствовал, как трепещет и бьется его сердце, словно просясь наружу. И у него внезапно появилась странная мысль, что дальнейшее знакомство с воспоминаниями Прохора Михайловича должно подействовать на него умиротворяюще… Очень странная мысль, ничего общего с логикой не имеющая.

И он снова сел к столу, разместившись прямо перед лопнувшим настенным зеркалом. Достал и разложил на столе листки…

Город Краснооктябрьск, август, 1942 год.

В дверь, ведущую из подвала, резко и нетерпеливо постучали.

— Войдите! — с досадой ответил Прохор Михайлович.

В комнату вступила Августа. А впрочем, кто же еще, кроме нее, мог вообще прийти — да оттуда? Разве что Пелагея? Только Пелагея к нему никогда не ходила. Даже при случайных встречах за пределами фотоателье она с ним не здоровалась. Первое время Прохор говорил ей «Здравствуйте», но Пелагея никогда не отвечала на его приветствие, словно он был пустым местом. Тогда и Прохор здороваться с нею перестал. А после вчерашнего происшествия, да еще жуткого разговора по поводу холодца, который можно было бы приготовить из Прохора Михайловича, ошеломленный фотомастер старался вообще не вспоминать об этой жуткой бабе, которую даже назвать женщиной у него язык не поворачивался.

Августа вошла в комнату, по-хозяйски огляделась по сторонам.

— Ну? — спросила она. — Как самочувствие? Оклемался?

— Самочувствие паршивое… — признался Прохор Михайлович. — Бывало куда лучше.

Ну да ладно… Чем обязан, Августа? Час-то поздний…

Часы на стене мастерской показывали без четверти одиннадцать ночи.

— Да вот, — усмехнулась Августа, — поддержать тебя пришла. Очень уж ты впечатлительный, Прохор. Прямо как барышня кисейная.

— Поддержать? — Прохор горько усмехнулся. — Премного благодарен. Ты меня вчера уже поддержала… вместе с товаркою своей.

Августа прыснула в кулак. Лицо же фотомастера оставалось непроницаемым.

— Да ты не обращай внимания! — сказала она благодушно. — Пелагея и есть Пелагея, у нее что на уме, то и на языке! Видать, подумывала она о том, как бы холодец из тебя справить… ну, что ж поделаешь! В душу-то к ней не влезешь! Не обращай внимания, Прохор, без моего ведома она ничего не сделает.

— Золотые слова, — едко заметил Прохор Михайлович. — Видимо, я должен тебя благодарить за столь твердые гарантии моей безопасности?

— Как хочешь, — небрежно ответила Августа. — Мне наплевать. А я к тебе по делу пришла.

С собой Августа принесла увесистый холщовый мешок и длинный узкий тряпичный сверток. И то и другое она положила на стол.

— Пироги, что ли, принесла? — спросил Прохор Михайлович.

— А ты пирогов захотел? Будут тебе пироги, только чуть позже… Больно ты быстрый, бабьими-то руками… Сначала кое-что сделаешь для меня.

— Господи… что же такого я могу для тебя сделать?

Августа оставила вопрос без внимания. Своими длинными, сильными пальцами она развернула тряпицу и вынула оттуда несколько тонких «корочек».

— Вот документы вчерашнего гостя нашего, — пояснила она. — Пришел как гость и ушел бы как гость — и все было бы нормально! Так нет же — ему понадобилось инспекцию у меня проводить! Вот и угодил прямиком ко мне на стол…

Августа развернула книжечку и прочла почти нараспев:

— Гущин Федор Иванович… лейтенант… третий пехотный батальон одиннадцатого особого мотострелкового полка… вот отпускное удостоверение… вишь, офицеры-то наши в отпуска даже ездят! Отпуск в город Краснооктябрьск на трое суток…

— Августа… — тихо спросил Прохор Михайлович. — Зачем ты это мне читаешь?

— Как зачем? — Августа подняла на него свои чарующие и глубокие, как осенние омуты, глаза. — Как зачем? Чтобы ты знал, Прохор, из чьего мяса пироги да котлеты будешь лопать! Чай, не беспризорник нынче попался, а целый лейтенант! Боевой офицер. Вот, кстати, и награды у него имеются… Имелись, то есть! Смотри-ка… медаль «За боевые заслуги»… орден Красной Звезды! Во как! Геройский лейтенант-то был! На фронт возвращался, за Родину хотел воевать. Да не доехал, вишь, он до фронта! Вместо окопов да полевых блиндажей придется теперь ему по моим кишкам круговороты совершать! Вот ведь какие выкрутасы-то судьба порой с людьми вытворяет — правда, Прохор?

Прохор Михайлович содрогнулся. Он даже не знал, что и ответить на такое… Фотомастер ощутил, как его снова начинает колотить нервная дрожь. Чтобы как-то успокоить себя, он спросил как мог непринужденнее:

— Ну и что ты собираешься делать с этим?..

— Документы в печь брошу вслед за формой и бельем! — сказала Августа просто. — А награды… награды сохраню! На память… а пока спрячу. Это трофеи мои будут…

Прохор Михайлович только головой покачал.

Между тем Августа продолжила разворачивать длинный сверток, и вытащила из него пистолет — тот самый, которым лейтенант угрожал им обоим вчера.

— А это… тоже твой трофей? — сдавленно спросил Прохор Михайлович.

— О, еще какой! — восхищенно воскликнула Августа. — Видишь, Прохор? Пистолет ТТ-33… Прекрасное оружие, между прочим! Тридцать восьмого года выпуска. И даже патроны к нему есть! Два магазина! Все себе заберу…

— Да ты обращаться-то с ним умеешь? — с некоторым негодованием спросил Прохор Михайлович. — Это же боевое офицерское оружие…

— Умею, Прохор, ты главное, не беспокойся, — ответила Августа, задумчиво глядя на него. — Я много чего умею из того даже, что тебе и не снилось! Понял?

— Будем считать, что понял, — сказал Прохор Михайлович, решив, что возражать будет по крайней мере неблагоразумно. — Но ты так и не сказала, по какому делу пришла…

Августа убрала пистолет обратно под тряпицу. Потом повернулась к Прохору Михайловичу.

— У тебя входная дверь надежно закрыта? — спросила она.

— Вполне… — отвечал фотомастер, не понимая еще, куда она клонит.

— Это хорошо, — сказала Августа. — Я хочу, чтобы ты меня сфотографировал. Сейчас, пока электричество еще не отключили…

— Ну так в чем проблема… давай я тебя сейчас и сфотографирую, — с легкой растерянностью отозвался фотомастер. — Прошу, мой аппарат готов…

— Ты не понял, — Августа улыбнулась такой улыбкой, от которой у Прохора Михайловича вмиг пересохло в горле. — Я хочу, чтобы ты сфотографировал меня… вот с этим!

Она запустила руку в принесенный ею холщовый мешок и вытащила оттуда за волосы отрубленную голову лейтенанта Гущина.

Прохор Михайлович невольно шарахнулся назад. От поразившего его шока он не мог вымолвить ни слова.

Августа небрежно помахала отрезанной головой своей жертвы прямо перед носом ошалевшего фотомастера. Прохор Михайлович едва перевел дыхание. Он не мог отвести взгляда от мертвенно-бледного, обескровленного лица, мотнувшегося перед его взором подобно маятнику. Оно было ужасно: зрачки остекленевших глаз были устремлены вверх и почти полностью закатились; черный провал рта зиял будто в предсмертном отчаянном крике…

— Ну? — зловеще спросила Августа. — Чего застыл? Быстро к аппарату!

— Погоди, погоди. Августа… — Прохор Михайлович успокаивающе приподнял руки, словно отстранялся от нее. — Давай лучше успокоимся…

— А чего мне успокаиваться? — слегка удивилась Августа. — Я и так спокойна.

— Ладно… допустим. Для начала давай с тобой уточним: зачем это тебе нужно?

Августа взглянула на него исподлобья, и сейчас взгляд ее был из тех довольно редких взглядов, которые неизменно вызывали у Прохора Михайловича оторопь.

— А вот это не твоего ума дело! — грубо ответила она. — Тебе достаточно знать, что мне это просто нужно. Для чего, как, зачем — тебе знать необязательно и ни к чему.

Прохор Михайлович лихорадочно соображал, пытаясь распознать хоть какое-то рациональное зерно в этой сумасшедшей затее своей соседки-сообщницы. Что она задумала? И не с этим ли связаны ее частые высказывания о том, что он ей для чего-то нужен? Для чего? И чем это может ему угрожать? А впрочем… какое это имеет значение! Для чего он ей нужен… Вчера им просто повезло, если можно так вообще сказать. В следующий раз, когда обнаружатся следы деяний этих двух дьяволиц, фортуна уже не будет так к ним благосклонна, их арестуют и поставят к стенке! И его вместе с ними. И никто разбираться даже не будет. Так что вопрос, для чего он нужен Августе, просто потеряет всякий смысл. Автоматически…

— Августа… но ты пойми, наконец, — все же попробовал Прохор Михайлович воззвать к ее благоразумию. — Такая фотография — это неопровержимая улика. Если ее найдут у меня или у тебя — нам всем конец! Это разве неясно?

— Прохор, — с обезоруживающей улыбкой отозвалась Августа. — Ты сам дурак или меня за полную дуру держишь? Ну конечно же — когда-нибудь нас раскроют!

Устроят обыск и найдут — не фотографии, так человеческие останки… Может быть, нам удастся удрать, если не всем, то кому-то из нас — мне, тебе или Пелагее, но это маловероятно. Мы могли бы дотянуть до той поры, когда кончатся война и голод и не надо будет больше жрать человечину, но — не знаю, как ты, но я уже не могу жить без человеческого мяса… без человеческой крови… Обыкновенная еда для меня уже просто непригодна. Но — я знаю, что делаю. Я спасаю себя, Прохор. Скажу честно — ты для меня пустышка. Ты ничто. Ты для меня и не человек даже; ты — мой раб в самом примитивном значении этого слова, ты лишь средство для достижения мною моей цели! Ты стал моим рабом с самой первой минуты, когда я тебя увидела… Моей цели тебе не понять — это за пределами твоего восприятия; и не только твоего — за пределами восприятия человека вообще. Но при этом — я могу тебя спасти, Прохор. Спасти от ответственности и даже от смерти… Спасти вместе с собой — попутно! А ведь ты… ты же хочешь спасти себя, Прохор?

- Честно сказать, не знаю, — отвечал Прохор Михайлович в полной растерянности. — Я как-то не думал об этом…

- Врешь, — усмехнулась Августа. — Не думал об этом! Ты думаешь об этом каждый день, каждый час… порой ночей не спишь от этих мыслей! Ты неустанно думаешь о спасении своей жалкой жизни и не видишь пути к этому спасению! Ты можешь его получить, Прохор, но только — через меня! Хотя мне это не нужно… но, если так получится, то я буду не против! А потому — не перечь мне и лучше не зли меня понапрасну! Становись к своему аппарату и делай, что я говорю.

Прохор Михайлович ошеломленно глядел вытаращенными глазами на женщину, рассуждавшую на какие-то малопонятные темы и при этом державшую в своей руке отрубленную человеческую голову… За свою бурную жизнь он повидал немало, но такого — никогда!

«Нет, — подумал он как-то отрешенно, — она все-таки явно сумасшедшая, а с сумасшедшими спорить бесполезно и опасно. Что же до этого несчастного горе-лейтенанта, то ему уже все равно…»

— Ну хорошо, — сказал он угрюмо. — Тогда сейчас и приступим… Садись на стул.

— Не нужен мне стул. Я стоять буду…

— Ну, как тебе угодно.

Прохор Михайлович подошел к своему аппарату, водруженному на штатив-треногу, внимательно осмотрел его, что-то потрогал, что-то подкрутил… Аппаратура была в полной готовности.

Между тем Августа пододвинула к себе тяжелую тумбочку — одним рывком, без видимого усилия (Прохор Михайлович передвигал эту тумбочку мелкими «шажками», чтобы не стрельнуло в спине), крышка которой была на уровне ее бедер. На эту крышку она водрузила голову Гущина, положила ей на темя свою левую руку, а в правую руку взяла длинный нож — тот самый, которым она убила лейтенанта и который принесла с собой в свертке.

— А это еще зачем? — насторожился фотомастер. — Нож для чего?

— Увидишь, — улыбнулась Августа мрачно.

Прохор Михайлович счел благоразумным промолчать. Он приступил к работе.

— Так… Августа, голову немного наклони! Чуть-чуть. Вот так! Плечи развернуть… Пожалуйста, смотри сейчас в объектив… Так… Снимаю!

Сделав снимок, Прохор Михайлович хотел было по своему обыкновению сказать «Хорошо!» или что-то в этом роде, однако язык у него не повернулся.

— Все… — буркнул он неопределенно. — Ты довольна?

— Погоди… Еще не все, — сказала людоедка. — Я хочу еще! Теперь сделаем вот так…

Августа занесла нож над мертвой головой жертвы и слегка погрузила кончик лезвия в бледный гладкий лоб. Из пореза показалась кровь, которая медленно начала выступать, выползая на лоб и потянувшись к глазной впадине. Это была мертвая кровь. Она выглядела почти черной и ее нехотя растягивающаяся по бледно-неподвижному лицу мертвой головы полоска все больше напоминала большого ползущего дождевого червя. Августа повернула свое безупречно правильное лицо к фотографу.

— Ну, чего застыл? — спросила она резко. — Снимай.

Прохор Михайлович послушно щелкнул фотоаппаратом.

На лбу у него обильно выступил холодный пот, и он, вынув из кармана платок, судорожно обтер лоб и виски.

Августа повернула голову Гущина лицом к объективу. Теперь она положила свои длинные пальцы на лоб мертвой головы, придавив ее к крышке тумбочки, а нож, зажатый в правой руке, воткнула голове в затылок. Стальное лезвие пронизало голову насквозь и вылезло изо рта, звякнув по зубам и раздвинув мертвые посиневшие губы. Нож торчал теперь изо рта убитого лейтенанта, будто блестящий острый язык.

— Снимай! — приказала Августа остолбеневшему от ужаса фотографу.

— Августа… — пролепетал Прохор Михайлович. — Что ты делаешь… Августа…

— Играюсь, Прохор! — весело воскликнула она. — Не видишь, что ли? Я играюсь со своей жертвой, и никто не сможет помешать моей забаве — правда, Прохор? Ты тоже не можешь…Снимай!

Прохор Михайлович снова безропотно выполнил ее команду. Августа еще немного побаловалась мертвой головой, вонзая в нее нож то с одной стороны, то с другой, то спереди, то сзади. В результате лицо лейтенанта оказалось истыканным и изрезанным ее ножом до полной неузнаваемости. Крови однако было очень мало, ибо принесенная Августой голова уже оказалась практически обескровленной. Когда же все эти жуткие манипуляции с куском мертвой плоти наконец-то наскучили Августе, Прохор Михайлович пребывал уже в предобморочном состоянии. И вообще к концу этой дьявольской фотосессии он был ни жив, ни мертв.

Наконец Августа засунула изуродованную голову лейтенанта в принесенный ею холщовый мешок и небрежно бросила его на пол возле подвальной двери.

— Ну довольно, — благодушно заметила она при этом. — Где тут у тебя рукомойник?

Прохор Михайлович только кивнул в сторону комнаты, служившей ему спальней.

Августа вошла туда, и вскоре послышался звук льющейся воды.

Она вышла из комнаты, вытирая свои длинные пальцы Прохоровым полотенцем как своим собственным. Но фотомастеру было не до таких пустяков. Он еле-еле держался на ногах. Августа остановилась и внимательно посмотрела на него.

— Ты что-то очень уж бледен, Прохор! — сказала она озабоченно. — Прямо как неживой! Тебе, видать, нехорошо?

— Ну что ты, Августа! — отозвался фотограф с ядовитой иронией. — С какой это стати? Мне чудо как хорошо… Давно уже так хорошо не было.

Августа только усмехнулась в ответ на его слова. Она скомкала в своих сильных пальцах полотенце и небрежно бросила его на спинку стоявшего у двери стула.

— А вот это ты точно заметил: и мне давно уже не было так чудесно! — она взглянула на Прохора Михайловича с какой-то странным выражением, словно размышляя — стоит или не стоит воплощать в реальность внезапно пришедшую ей мысль. — Ну ладно. Попробуем, пожалуй, тебя немного взбодрить, Прохор…

Она медленно стала приближаться к нему.

Прохор Михайлович не сразу сообразил, а что, собственно, должно сейчас произойти… Между тем, Августа продолжала медленно, но неотступно надвигаться на него. Прохор Михайлович невольно попятился от нее в глубину своей комнаты-спальни.

— Ты что задумала… Августа? — выдохнул он, нервно облизнув пересохшие губы.

Августа в ответ только рассмеялась, показав ему крепкие, ровные и белые зубы. Темные глаза ее при этом сощурились, и оттого смеющийся рот ее приобрел вид звериного оскала, заставивший Прохора Михайловича оцепенеть.

— Господи, испугался-то как! — воскликнула она со смехом. — Да не пужайся, Прохор: убивать и есть я тебя сейчас не стану… Я с тобой лучше другим делом займусь. Ты не против? Или есть возражения?

Прохор Михайлович продолжал неловко пятиться от нее, пока не наткнулся на край своей собственной кровати. Это вынудило его остановиться, и тогда Августа со смехом ткнула его растопыренной ладонью в грудь, и толчок ее был столь резким и сильным, что Прохор завалился спиной на кровать.

Августа неспешно, и в то же время сноровисто расстегнула бывшую на ней кофточку, одним резким движением сбросила ее с плеч. Затем расстегнула и скинула лифчик. Перед глазами Прохора Михайловича трепетно всколыхнулись ее не очень большие, но идеально очерченные груди, ошеломляющие своей упругостью и такой живой, такой ясно ощутимой силой. У Прохора Михайловича все поплыло перед глазами, он попытался приподняться на кровати, но — не смог! Так и взирал на нее снизу вверх, как изнуренный путник взирает на неприступную горную вершину.

Августа плавным движением руки вынула заколку, скрепляющую прическу, и бурные волны густых, блестящих, темно-каштановых волос ее устремились вниз по ее гибкой белой шее, по сияющим плечам; они каскадами упали на груди, пленительно скрывая их в своих дремучих зарослях… Затем она расстегнула пальцем свою черную длинную юбку… Одно резкое движение крутых беломраморных бедер, и кусок черной ткани, плавно скользнув по ее ногам, сполз прямиком на пол с легким чарующим шелестом. Рядом на спинку стула упали трусики и повисли на ней, игриво покачиваясь прямо перед лицом фотографа.

— Ну? — Августа улыбнулась Прохору совершенно необычной, явно вакхической улыбкой. — А ты будешь раздеваться? Или твоя одежка с кожей срослась?

— Августа… — едва слышно пролепетал Прохор Михайлович. — Боже мой… что же мне делать… Августа…

— Что делать? — Августа расхохоталась ему в лицо. — Очнись, Прохор! Что ему делать… Ты никогда голой бабы не видел, что ли?

— Такой, как ты — нет… — вожделенно прошептал Прохор Михайлович. — Никогда…

— Я знаю, — Августа улыбнулась ему призывной улыбкой. — И не увидишь.

— Августа… но ведь ты знаешь, что я… что я…

— Знаю, Проша, знаю… Свою мужскую силу ты уже давно отдал родине! Ну что ж тут поделаешь! А французы говорят так: мужчина остается мужчиной, пока у него есть руки и язык! Понятно? Так что доставай свой язык, Прохор…

Между тем Прохор Михайлович торопливо скидывал с себя одежду, о чем всего пару минут назад и помыслить не мог! Августа опрокинула его на спину, и он упал ничком на кровать. Женщина уселась сверху — без малейших колебаний, совсем по-хозяйски, но и без какой-либо суетливости. Взгромоздившись ему на грудь, Августа со снисходительной улыбкой смотрела на него сверху вниз, наблюдая, как его растерянное лицо мотается влево-вправо между ее мощными белокожими бедрами. В свою очередь, Прохор Михайлович, совершенно вдавленный в собственную кровать всей тяжестью ее длинного, налитого зрелой силой тела, взирал на нее снизу вверх испуганно-затравленным и в то же время — сладострастным взглядом.

Он смотрел на ее склонившееся над ним лицо, на длинные волосы, спадавшие ему на плечи, как черные водопады; на выпуклые умопомрачительные груди, и ему казалось, что он грезит или бредит, и что это все происходит вовсе не с ним даже; из этого ошеломленного и зачарованного состояния его внезапно вывела сама Августа: могучим и неожиданным рывком она свела свои сильные бедра, намертво зажав между ними его голову… Прохор Михайлович только смешно всхрапнул, ибо его дыхание было перехвачено в одно мгновение!

Августа выгнулась всем телом, запрокинув голову так, что ее густые волосы оказались отброшены назад и накрыли всю ее спину; затем она резко переместилась на поверженном Прохоре таким образом, что оказалась своим лоном прямо на его лице. Прохор Михайлович не успел даже глотнуть воздуха, как она схватила его за голову и засунула ее еще глубже под себя. В его судорожно приоткрытый рот мгновенно ворвалось нечто горячее, как будто солоноватое… и он почти инстинктивно запустил в эту раскаленную пещеру свой язык, подсознательно стремясь, чтобы он проник как можно глубже! Прохор самозабвенно работал языком, и порой до его ушей, сдавленных ее бедрами, все же долетали ее громкие сладострастные стоны, наполняющие его сердце бурным ликованием…

Его язык вскоре онемел, сделавшись будто деревянным, но вот он наткнулся на твердый бугорок, провел по нему… и Августа мгновенно содрогнулась всем телом, громко вскрикнула, затрепетала, и Прохору Михайловичу почудилось, будто он одним только этим прикосновением затронул каждую ее мышцу, каждый ее нерв, каждый сантиметр ее сильного, гибкого, упруго-мощного тела!..

Мгновенно сердце его наполнила настоящая эйфория: он словно играл на этом невероятно прекрасном теле, как на волшебном музыкальном инструменте! Столь фантастичного ощущения Прохор не переживал ни разу в жизни…

Однако Августа мгновенно показала ему, кто из них исполняет ведущую партию в этом необычайном дуэте…

— Соси его… Прохор! — хрипло приказала она. — Соси, как… леденец… Ну же…

Прохор Михайлович моментально подчинился. Августа снова пронзительно и сладостно вскрикнула, затряслась всем телом, но в то же время бедра ее взяли голову Прохора в такие сокрушительно-мощные тиски, что разноцветные круги замелькали перед его глазами. Прохор хотел предостеречь ее, но это было уже невозможно: Августа не осознавала, что делает… Ее ноги продолжали сжимать голову мужчины, и Прохору казалось, будто он слышит, как лопается и расползается по швам его череп — противостоять стихийной мощи этих ног у него не было ни сил, ни воли! Он только судорожно заколотил по кровати рукой, беспомощно торчавшей из-под ее голени… с ужасом он понял, что она не слышит, не видит, не замечает подаваемых им жалких сигналов — этих безмолвных мольб о пощаде. Он только успел подумать, что если ее бурный оргазм будет продолжаться еще хотя бы пару минут, то ему неминуемо настанет конец. Прохор Михайлович уже начал терять сознание… Он чувствовал, что умирает…

Но Августа все же остановилась. Внезапно и резко — когда Прохор уже почти испустил дух. Она мгновенно выпустила из тисков его голову и сместилась назад, освободив его лицо и горло, но оседлав его трепещущую грудь. Прохор Михайлович судорожно поймал ртом живительный воздух; сгущавшаяся перед его взором глухая тьма исчезла, и он снова увидел Августу над собой — ее лицо, плечи, волосы, ее великолепные руки…

Августа затмила собой перед ним весь мир! Она в порыве сладостной неги упала на него; волны ее волос накрыли его лицо, а согнутой рукой она властно оперлась на его содрогавшуюся грудь… угасающим взором он увидел прямо перед собой ее сказочно прекрасные, бездонные глаза! Этот кошмарно-дивный сон…

А затем услышал ее голос, полный блаженства и ленивой сытости утомленной смертоносной игрой хищницы:

— Ах, как чудесно… — Августа сладко простонала, и затем стон ее плавно перешел в счастливый смех. — Так хорошо… я убью тебя, Прохор! Наверное… я все-таки тебя убью…

Прохор Михайлович не мог ответить, он продолжал медленно приходить в себя, дыхание его постепенно налаживалось, становясь спокойным и ровным. Он сам удивился тому, что ее слова, за которыми несомненно стояли реальные намерения, подействовали на него умиротворенно, будто чарующая, дивная, такая желанная музыка! И он понял, что еще никогда в своей горькой жизни не испытывал такого безумного счастья…

Счастья, вслед за которым неминуемо приходит Смерть.

Глава 9. Притяжение Бездны

Город Краснооктябрьск, июль, 1972 год.

На этот раз Влад пробудился утром и точно по заведенному будильнику.

Он немного полежал в постели, глядя в окно. На него ласково смотрело утреннее солнышко, за оконным стеклом ветерок мерно покачивал ветками деревьев.

Влад поднялся и подошел к окну. Было приятно наблюдать эту идиллическую картинку. Приятно до тех пор, пока он не обратил внимания на то, что листики на веточках не зеленые и сочные, какими им подобает быть в июле, а какого-то ржавого цвета и совсем сухие: многие из них даже посворачивались в трубочки. Некоторые ветки вообще потеряли все листья, и они лежали у подножий деревьев густым рыжим ковром. Влад подумал о том, что эти ковры из опавших листьев настолько высушены, что стоит кому-то бросить на них горящую спичку или непогашенный окурок, как все вокруг вспыхнет в одно мгновение ярким пламенем.

«Как же нужен дождь! — подумал он, глядя в безмятежно голубое утреннее небо. — Совершенно необходим нормальный, грозовой ливень! А на небе все также ни облачка…»

От этой мысли настроение у него сразу испортилось. И снова встал извечный вопрос: что делать дальше? Где искать могилу Августы? И существует ли вообще эта могила в природе — ведь он ее так и не нашел? Неужели придется ехать в Подгорное к Самсонихе и просить ее о помощи в этих поисках? Или все-таки ведунья на сей раз сама что-то напутала?

И вдруг Влад вспомнил об Антонине… За поисками, разъездами последних дней, а также будучи под впечатлением от чтения ужасающих воспоминаний старого городского фотографа, он как-то совершенно забыл о ней. А ведь она — лицо заинтересованное в деле спасения Гали от неведомой напасти, связанной каким-то образом с Августой; по крайней мере, она должна быть таковым лицом — как ни крути, мать все-таки! Пусть и она поможет ему хотя бы чем может!

Краснооктябрьск — город небольшой. История Августы в свое время наверняка наделала здесь много шума, когда ее леденящие душу подробности стали достоянием городской общественности. Антонина жила тогда здесь, наверняка должна об этом помнить… А может, она знает что-либо об обстоятельствах смерти кровожадной людоедки и о месте ее захоронения? это вполне вероятно…

И еще вопрос, пожалуй, наиважнейший: каким образом пересеклись пути Августы и Гали? Ведь Галя была еще совсем ребенком, когда Августа вроде бы должна была уже уйти в мир иной…

И вдруг ужасная мысль пришла ему в голову: а что, если Августа вовсе не умерла? что, если она и сегодня еще жива и здорова?

От этой мысли Влада пробил озноб, хотя в комнате было весьма душно, несмотря на утренние часы. Ладно, гадать тут не о чем: надо навестить ГАлину мамашу. Пусть напряжет свою заржавелую память и вспомнит о тяжких и голодных военных днях.

Влад отвернулся от окна, и тут его взор упал на треснувшее зеркало, висевшее на стене над столом. Вот еще напасть, о которой он едва не позабыл. Необходимо было решить вопрос с зеркалом, прежде чем куда-то отправляться.

Влад умылся, побрился, оделся и вышел в коридор. Женщина, дежурившая на этаже, сидела за столом в холле и, водрузив на нос очки, увлеченно вязала детский носок. На кофточке у нее красовался бэджик с надписью:

«Тамара Павловна.»

- Доброе утро, — обратился к ней молодой человек. — Извините за беспокойство, но у меня в номере сегодня ночью произошла странная и неприятная вещь…

- Доброе утро, — приветливо отозвалась женщина. — И что же случилось сегодня ночью в вашем номере?

— А вот пройдемте ко мне, — ответил Влад. — Это надо увидеть…

Дежурная, поколебавшись секунды две, с сожалением отложила свое вязание: видимо, должностная инструкция обязывала ее откликаться немедля на обращения постояльцев, и поэтому отказаться от предложения она не могла.

Поднявшись из-за стола со скорбным вздохом, она последовала за Владом, довольно неуклюже переваливаясь на своих затекших от долгого сидения ногах.

Влад приоткрыл дверь номера и пропустил дежурную вперед. Тамара Павловна переступила порог, окинула взглядом комнату и застыла неподвижно, в полном недоумении уставившись на зеркало на стене, рассеченное длинными ломаными трещинами.

— Господи… — только и произнесла она. — Да как же такое могло получиться?

— Вот и я не знаю, — пожал плечами Влад. — Как такое могло получиться? знаю лишь одно: я собирался ложиться спать, и вдруг ни с того, ни с сего зеркало на стене лопнуло, да с таким треском, как будто из пистолета пальнули!

Я перепугался не на шутку… не понял вообще, откуда раздался этот звук!

А потом только увидел, что зеркало над столом безнадежно испорчено. Хотел сразу к вам подойти, но — поздно было очень, и я не стал вас беспокоить: ночь — она и есть ночь…

Дежурная подозрительно покосилась на молодого человека, затем с опаской приблизилась к зеркалу и, вытянув шею, попыталась рассмотреть точку, из которой по зеркальной поверхности разбегались трещины. Никаких следов удара снаружи она, естественно, не обнаружила.

- Действительно… очень странно! — сделала вывод Тамара Павловна. — Вы, молодой человек, подождите, пожалуйста: я схожу позову завхоза сюда…

Она вышла, а Влад с досадой присел в кресло у окна и стал дожидаться завхоза. Дежурная ходила долго, очень долго! Влад просто изнывал от тупого ожидания, но что поделаешь: в малых провинциальных городах жизнь течет в ином темпе, нежели в столице. Но вот наконец дежурная вернулась в сопровождении худощавой женщины средних лет, одетой в форменный темно-синий халат. Она взглянула на вставшего ей навстречу Влада так, словно в чем-то подозревала его.

— Доброе утро, — приветливо сказал Влад.

— Здрассте, — отозвалась завхоз сквозь зубы. — Ну и как же вы сумели так расколотить зеркало?

Влад сразу сообразил, что ему понадобится все его терпение. Он как мог сдержаннее и подробнее повторил для завхоза всю историю с треснувшим зеркалом.

— А вы, Тамара Павловна, ничего не слышали? — спросила завхоз у дежурной.

— Нет, нет, ничего… — поспешно ответила та.

Ответ завхоза не устроил, и это было видно по ее лицу. Однако обвинить постояльца было как бы и не в чем: вел он себя тихо, посудой не швырялся, компаний в номер не водил… Ну вот лопнуло зеркало, что тут поделаешь! Бывает…

Завхоз внимательно осмотрела точку, из которой шли трещины.

— Смотрите-ка, — сказала она дежурной, — тут явно виден бугорок, как будто зеркало лопнуло от удара изнутри. Очень странно… Может, в соседнем номере что-то происходило? Кто у нас там живет?

— Профессор-историк из Ульяновска, — ответила дежурная. — Тоже тихий, спокойный, очень милый старичок…

- Милый старичок! — хмыкнула завхоз. — Эти милые старички порой, знаете, какие номера выкидывают — хоть стой, хоть падай!

- Ну в стену он точно не колотил, Мария Тимофеевна: я бы непременно такое услышала! — сказала дежурная.

Владу сделалось смешно от таких разговоров.

- Вы представляете, с какой силой надо ударить в стену с той стороны, чтобы здесь лопнуло зеркало? — спросил он. — У старичка-профессора сил явно будет маловато для такого удара, если только у него в комнате не установлено стенобитное орудие.

- Ну хорошо, — не очень любезно сказала Мария Тимофеевна, — а сами-то вы как такое объясните?

- Трудно сказать, — пожал плечами Влад. — Можно предположить, что зеркало было изначально вставлено в раму с некоторым перекосом, из-за чего зеркальное полотно постоянно испытывало напряжение. До поры до времени это было незаметно; однако у каждого зеркала имеется так называемая критическая точка, то есть самое слабое место, и оно постоянно подвергалось деформации. А дальше имело место явление резонанса: достаточно бывает легкого сотрясения — ну, скажем, от проехавшего за окном грузовика! и если колебания самого зеркала совпадут с вибрациями от двигателя машины, то произойдет разрушение. Так порой разрушаются даже мосты, не то что какое-то настенное зеркало…

— Вы, наверное, большой ученый, молодой человек, — уважительно заметила дежурная.

— Спасибо, — улыбнулся Влад, — но я пока всего лишь студент.

— Ладно, — подвела итог завхоз. — Будем считать, что теоретическая конференция закончена. Ясно только одно: постоялец тут ни при чем… Ну что ж: зеркало надо поменять! Тамара Павловна, позвоните по дежурной связи вниз: пусть Василий Петрович придет, аккуратно вынет осколки и унесет раму в подвал; а я пойду выпишу со склада новое зеркало…

— Так Вася в отпуске у нас со вчерашнего дня! — возразила дежурная.

— Ах, да… — нахмурилась Мария Тимофеевна. — Вот черт, а я и забыла! А Гришка на сегодня отпросился по семейным делам! Выходит, некому и работу сделать?

— Господи, вот незадача! — развела руками дежурная. — Ну придет Гриша завтра, да и сделает! Повисит треснувшее зеркало до завтра, всего-то и делов! Что с ним станется…

- Нехорошо как-то… — буркнула завхоз. — А вы, молодой человек, потЕрпите, если зеркало повисит у вас еще сутки? А то видите: у нас только два плотника, и как назло, ни того, ни другого сегодня нет…

— Конечно, потерплю! — беспечно отозвался Влад. — Мне это зеркало вообще без надобности, висит оно или не висит — мне без разницы. Для меня главное, чтобы мне претензий не предъявляли, ведь я к нему и не прикасался ни разу.

— Нет у нас к вам претензий… хотя случай очень странный: я и не упомню такого! Ладно, случилось — значит, случилось! Завтра вам зеркало поменяют: положено зеркало в номере, значит, должно быть! Только уж вы не трогайте его, пожалуйста: не дай Бог, осколки посыплются!

— Да вряд ли, — возразил Влад. — трещины очень тонкие… да и напряжений в поверхности наверняка больше никаких нет! Ну, а трогать зеркало я, конечно, не буду…

На том и порешили. Женщины ушли, а Влад стал собираться в гости к Антонине.

Владу на сей раз повезло: Антонина оказалась дома. И встретила она его достаточно приветливо.

Может быть, оттого, что прониклась благодарностью за то, что он занимался поисками способа помочь ее дочери, а возможно, почувствовала облегчение после своей исповеди и подсознательно была благодарна ему за это. Впрочем, Владу было все равно.

На кухне у хозяйки что-то готовилось, и прямо с порога Влад уловил вкусный запах свежей домашней стряпни.

— Здравствуй! — довольно бодро ответила Антонина на его приветствие. — Опять от Самсонихи пришел?

— Да нет, — отвечал Влад, — ни при чем тут Самсониха. После беседы с вами был я у нее, получил задание. Вот сейчас над этим и работаю… А к вам пришел, чтобы уточнить кое-что.

— Хорошо, уточняй! — отозвалась Антонина. — Только сначала давай-ка мой руки и садись за стол! Обедать будем…

— Ой, спасибо, Антонина Васильевна! Не до обеда мне…

— Знаешь, ну-ка прекращай! — требовательно заметила Антонина. — На голодный желудок разговор не пойдет! Быстро за стол!

Влад невольно улыбнулся: в ее голосе послышались знакомые нотки. Он впервые подумал о том, что ее манера говорить чуть-чуть напоминает Галину манеру… Мать же все-таки! Да и сама Антонина немало изменилась — посвежела как-то, похорошела даже; и Владу стало сразу легче на душе. Он испытал благостное ощущение от того, что имеет непосредственное отношение к такому позитивному преображению.

— Ну, садись! — сказала Антонина, когда Влад помыл руки и подошел к кухонному столу.

Он несмело присел на стул. Шикарный аромат дразнил обоняние, возбуждая острый аппетит. Владу подумалось, что он уже давно и не обедал как следует, все больше перебиваясь всякими перекусами от случая к случаю.

Антонина поставила на стол кастрюлю, взялась за половник и принялась разливать по тарелкам свое угощение. У Влада даже голова закружилась: борщ с мясом и черносливом! Налив гостю полную тарелку, хозяйка взяла ложку и положила Владу мощную порцию густой белой сметаны…

— Спасибо, Антонина Васильевна, — смущенно пробормотал он.

- Ешь, парень, ешь, — благодушно отозвалась Антонина, садясь напротив него. — Ты, сердешный, ради дочуры моей стараешься, как же мне тебя не попотчевать? кушай, милый… вот хлеба бери, свежайший хлебушек-то, сегодня спозаранку в пекарне купила!

— Спасибо, — пробурчал Влад с набитым ртом.

Антонина тоже взяла ложку и принялась за борщ.

«Надо же, как она изменилась! — подумал Влад. — Совсем другая женщина! даже заметно стало, что она и впрямь на Галку похожа! Удивительно… неужели только оттого, что тяжкий камень с души сняла? Я-то ведь толком и сделать ничего не успел! даже еще и не решил окончательно, что вообще надо будет сделать…»

Воздав должное борщу, Влад получил второе — вареную картошку с котлетами в сопровождении поданных на стол помидоров, огурцов и палочек черемши. Все было очень вкусно, и Влад сам не заметил, как наелся доотвала.

Во время трапезы Антонина, сидя напротив, неотрывно следила за парнем задумчивым взглядом серых глаз, так похожих и в то же время непохожих на Галины глаза. Этот взгляд несколько смущал Влада, и в течении всего обеда он испытывал постоянное внутреннее напряжение. ГАлина мамаша уже была ему знакома своей непредсказуемостью, а потому Влад знал, что от нее можно в любой момент ожидать чего угодно.

— Я вот все думаю, — прервала обеденное молчание Антонина, — отчего ты влез во всю эту историю? Вроде бы тебя это никак не касается… а надо же, приехал аж из Москвы, чего-то ищешь, к ведунье здешней ездил, ко мне вот который раз приходишь, хоть и гнала я тебя… Чудно мне все это!

— Понимаете… Галя оказалась в серьезной беде, — осторожно отвечал Влад. — И мне представляется, что сама она даже не осознает этого. Я хочу ее из этой беды вытащить. Но для этого мне необходимо во всем разобраться здесь, на месте. Потому-то и приехал. Только вот июль уж заканчивается, а я так и не уяснил себе, что же с ней произошло, и как ей конкретно следует помогать.

- Так разве Самсониха тебе не сказала, что делать надо? Для чего-то заставила она тебя из меня самую мою сокрытую тайну вытянуть?

— Я из вас ничего не вытягивал, — сухо сказал Влад, — я вам просто объяснил, для чего это нужно, и вы сами мне все рассказали. Да, Самсониха сказала мне, что дальше делать. Но мне все это кажется чем-то несерьезным, что ли… Нечто вроде какого-то старинного обряда, шаманство какое-то. А я, знаете ли, во всякие там потусторонние силы не верю! Их нет, а все, что с людьми происходит, имеет вполне реальные, чисто физические причины. Вот я и пытаюсь до этих реальных причин докопаться. И вообще, я привык всегда понимать суть того, что я делаю! А того, что велела мне сделать Самсониха, ведунья ваша местная, я пока еще решительно не понимаю…

Антонина продолжала внимательно смотреть на молодого человека.

- Вот и я не пойму, — промолвила она, — действительно ли ты так крепко мою доченьку любишь, или у тебя к этому делу какой-то свой, личный интерес есть.

- А какой же, по-вашему, у меня тут может быть интерес? Денег мне за мои поиски и поездки ведь никто не платит.

- Вот это верно… А откуда мне знать, какой у тебя интерес? Слыхал небось, как люди говорят: чужая душа потемки.

— Антонина Васильевна… — сказал Влад настойчиво, — давайте эту тему оставим, у нас есть куда более важные вопросы. Главное, что я хочу сделать, это — помочь вашей дочери. А вы помогите мне, чем сможете. К кому же мне еще обращаться, как не к вам!

— Ладно, обращайся, — снисходительно заметила Антонина. — Надеюсь, я тебя накормила?

Она говорила совсем по-свойски, как будто Влад был ей родственником.

- О, конечно, Антонина Васильевна! — искренне воскликнул он. — Я давно уже так не наедался… Все было просто чудо, как вкусно!

- Ну коли так, — Антонина вздохнула, но при этом было заметно, что похвала ей по душе, — тогда пошли в комнату. Там и поговорим.

Хозяйка и гость поднялись из-за стола и перешли в большую комнату, где присели на старенький, но вполне удобный диван.

— Так чем я могу помочь, милок? — с готовностью спросила Антонина

- Я сейчас покажу вам одну старую фотографию, — ответил Влад. — Только сразу предупреждаю: она… ну, скажем так — необычная. Страшная, правду сказать, фотография… поэтому приготовьтесь, пожалуйста…

Влад открыл сумку, с которой пришел, и вынул оттуда газету, которую положил на диван. В газете лежала чуть тронутая желтизной давняя фотография довольно внушительного формата.

Это был фотопортрет Августы — тот самый, который сам Влад подолгу и тщательно разглядывал, сидя вечерами за столом над записками старого фотомастера…

Та самая фотография, что всякий раз поражала его несравненной красотой представленной на ней женщины и в то же время ужасала его своим содержанием, ибо женщина эта держала в одной руке сверкающий нож, а в другой — отрубленную человеческую голову с жутко и страшно изрезанным лицом…

— Вот посмотрите, — тихо сказал Влад, протягивая Антонине ошеломляющее фото, — посмотрите внимательно и скажите — вы знали когда-нибудь эту женщину?

Антонина медленно взяла в руки фотографию и стала ее разглядывать широко раскрывшимися от ужаса глазами.

— Господи… — чуть слышно проговорила она. — Кошмар какой…

— Эта фотография сделана в сорок втором году, — пояснил Влад. — Женщину, чье изображение вы здесь видите, звали Августа… Это имя вам ни о чем не говорит?

Антонина растерянно покачала головой, однако фотографию из рук не выпустила, как будто у нее не доставало сил отвести от нее взгляд.

— Нет… никогда не видела такой бабы… Уж очень она красивая, такую вряд ли забудешь. Но что же она такое творит, прости Господи? Чью-то башку на куски собирается разрезать, что ли?

— Антонина Васильевна… — Влад собрал в единый кулак все свое терпение. — Посмотрите получше. Эта женщина жила в вашем городе во время войны. Вы могли ее встречать на улице, могли увидеть на рынке… Она заманивала в свой дом детей и подростков, убивала их и пускала их мясо в пищу. Вместе с подельницей она готовила пироги и котлеты из своих жертв, а потом продавала эти изделия на рынке. Вспомните: вы никогда с ней не встречались? Вы что-нибудь о ней знаете?

— Нет… нет! — воскликнула Антонина. — Ничего я об этом не знаю. Только зачем ты рассказываешь мне такие ужасы?

Она отбросила от себя фотографию, словно та вдруг внезапно обожгла ей руки.

— Зачем? — переспросил Влад. — Постараюсь объяснить. Голова, которую держит эта женщина, принадлежала одному лейтенанту Красной Армии, случайно попавшему к ней в дом и обнаружившему следы ее злодеяний… Августа убила его вот этим самым ножом, труп разделала и тоже пустила на пироги и котлеты. А потом некий фотограф, живший с нею по соседству и бывший ее сообщником, сделал вот этот снимок…

— Господи, Владик, но с чего ты взял, что я могу ее знать? — с нотками истерики в голосе воскликнула Антонина. — В жизни ее никогда не видела! И слава Богу… Фотограф сделал этот страшный снимок, так почему бы тебе не спросить фотографа? Уж он точно ее знает…

— Антонина Васильевна, — Влад посмотрел на нее с укоризной. — Вы думаете, что говорите? Фотограф этот умер лет десять назад, а фотоателье этого давно не существует. Это я разыскал его записки и некоторые фотографии…

— Ну и зачем ты их искал? Какое отношение имеет эта жуткая баба-убийца к…

— А вот какое! — перебил Антонину Влад. — Самсониха, ваша местная ведунья, которой вы все верите безоговорочно, велела найти эти бумаги и фотографии…

А самое главное, она сказала мне, что вот эта женщина имеет власть над Галей, понимаете? При этом сама же Самсониха заявила, что Августа умерла в 50-ые годы и похоронена на вашем городском кладбище. Но если это так, то Августа должна была встретиться с вашей дочкой, когда Галя была почти что младенцем. Так?

Ведь Галя родилась в 49-ом? И если такая встреча была, то она не могла произойти без вас — разве не правда? И вы такой встречи не помните?

— Да не было никакой встречи, никогда в жизни я этой бабы не видела! — решительно заявила Антонина. — И упаси Бог с такой ведьмой свидеться!

— Тогда выходит, что это ваша дочь с нею знакома? — спросил Влад. — Ну, если верить Самсонихе, конечно.

- Об этом, наверное, саму Галочку надо спросить, — неуверенно сказала Антонина.

— А вот я не знаю, надо ли, — заметил Влад. — Если они знакомы были, то что именно их связывает? И не в этой ли взаимосвязи кроется причина Галиного странного и зловещего душевного состояния?

Антонина задумалась. Затем сказала мрачно:

— Я точно никакой Августы никогда не знала… тем более, убийцы и людоедки! А Галочка мне о таком знакомстве никогда не рассказывала…

Влад с горечью подумал о том, что Галка с самого своего детства много чего своей матери не рассказывала. Чему же тут удивляться…

— Но если даже эта Августа и видела Галочку, та была совсем ребенком! — заметила Антонина. — Разве могла она как-то на нее повлиять, если сама умерла в 50-ых годах?

— Дело в том, — отозвался задумчиво Влад, — что я пытался разыскать на городском кладбище могилу этой женщины… и не нашел. Похоже на то, что ее там нет. А это может означать, что Августа — убийца и людоедка — благополучно жива по сей день. Вы это понимаете?

Антонина даже отшатнулась от него.

— Да ты что? Но ведь Самсониха сказала, что она умерла… в 50-ых годах?

— Да, сказала, — пожал плечами Влад. — Стало быть, ошиблась ваша ведунья-вещунья Самсониха. Вот и подумайте сами: в сорок втором году Августе было лет тридцать. Выходит, сейчас ей примерно шестьдесят… Возраст, конечно, немолодой, но — вполне дееспособный. И если Галю действительно что-то с ней связывает, то… трудно даже представить, что это может быть, и каковы будут последствия такой связи. Ведь Галя давно уже не ребенок, а взрослая женщина.

Очень возможно, что вот эти, скажем так, атрибуты в руках Августы — мертвая человеческая голова, большой нож, которым она наносит порезы на лицо своей жертвы, — имеют некое ритуальное значение. И сама фотография, вероятно, сделана неспроста. То есть не «на память», а с какой-то вполне определенной целью, смысл которой нам неизвестен…

Антонина обеими руками обхватила себя за плечи, будто ей резко сделалось холодно.

- Ты думаешь… эта баба ведьма, и она заколдовала мою девочку? — спросила она с опаской.

- Простите, Антонина Васильевна, но я не разбираюсь ни в ведьмах, ни в колдовстве, — сухо заметил Влад. — Однако, если судить вот по этой фотографии, то смело можно сказать, что пристрастия у Августы были очень своеобразными…

Они вам ничего не напоминают? Относительно Гали…

Он взял фотографию с дивана и подбросил ее ближе к Антонине.

- Может быть, Галя говорила вам что-нибудь о ней вскользь, или хотя бы хоть раз упоминала имя Августы? Пожалуйста, вспомните…

Антонина снова взяла фотографию и принялась разглядывать ее.

Владу показалось, будто она хочет отложить от себя этот вызывающий оторопь фотопортрет, но никак не может этого сделать. Эффект, уже хорошо знакомый самому Владу…

— Я вот смотрю в ее глаза… — задумчиво произнесла Антонина. — Какой у нее взгляд…Послушай, Влад… вот так смотрела на меня Галка, когда я как-то ночью пробудилась и увидела, что она сидит возле моей постели и смотрит на меня, не отрываясь! У нее были точно такие же глаза!.. — голос Ан тонины перешел в крик, а в крике зазвучали явно истеричные нотки. — Вот такими точно глазами Галка на меня тогда смотрела, слышишь?! Убери это от меня! Мне страшно…

Антонина отбросила фотографию, и Влад успел вовремя подхватить ее, не дав ей упасть на пол.

В широко раскрытых глазах Антонины стоял дикий, животный испуг, ее начала колотить мелкая дрожь, да и самому Владу внезапно показалось, будто бы в комнате сделалось пронизывающе холодно! Приглядевшись к перепуганной и трясущейся женщине, Влад понял, что дальнейший разговор совершенно бесполезен…

Он сокрушенно вздохнул и убрал фотографию в папку. Похоже на то, что ему остается только немедленно откланяться.

Вдруг в наружную дверь часто-часто застучали, и высокий женский голос прокричал:

— Тоня! Ты дома?..

— Дома я, Маруся! — сразу же отозвалась Антонина, не вставая с дивана. — Давай, заходи…

Дверь распахнулась, и в прихожую ввалилась соседка Мария Андреевна, уже хорошо знакомая Владу.

— Привет, соседка! — с порога закричала она весело и сразу же остановилась, изумленно уставившись на Влада. — Ох, батюшки! Да неужто Влад?

— Он самый, Мария Андреевна, — улыбнулся молодой человек. — Здравствуйте…

— Здравствуй, здравствуй, милок… — приветливо улыбнулась женщина. — Ну, как твои дела? ты у Самсонихи-то был? И я смотрю, мамашка Галкина тебя в доме своем привечает? это, наверное, уже хорошо.

— Наверное, Мария Андреевна, — отвечал Влад. — И у Самсонихи я был, как вы советовали… и даже не один раз!

— Ну и как? — с интересом воскликнула соседка. — Неужто не помогла?

— Пока сказать трудно, — ответил Влад. — Что делать — объяснила вроде… вот я и делаю, как могу. А к Антонине Васильевне пришел сугубо по делу — по какому именно, вы и так прекрасно знаете.

— Знаю, милый, знаю… — заверила Мария Андреевна, — только вот вижу — хозяйка сидит мрачнее тучи! никак новости нехорошие? Что с Галочкой-то?..

— Да пока ничего, Мария Андреевна. Дела у нас продвигаются, только медленно, к сожалению, результатов пока нет. Хотел вот у Антонины Васильевны уточнить кое-что, да похоже, не получилось. Не может она мне помочь…

— Вот как? — соседка глянула на Антонину со строгостью. — Что ж, бывает! Тонечка у нас женщина не слишком разговорчивая, особливо, когда дело дочки касается… сейчас хоть немного развеялась, будто отпустило ее что-то, не такая злыдня, как раньше-то, когда с порога тебя, сердешного, гнала!

Так что у тебя, Владушка? Если не Тонька-то, может, я чего ни то помогу?

— Может, и поможете, — согласился Влад. — Вот только… у вас с нервами все в порядке, Мария Андреевна? Простите уж великодушно за такой вопрос…

— С нервами? — насторожилась женщина. — Да не жалуюсь вроде… А что?

— Если нервы в порядке, то вот — взгляните, пожалуйста… — Влад вынул из папки и протянул ей фотографию.

Мария Андреевна бережно взяла фото и начала рассматривать его.

— Прекрасная фотография, хоть и довольно старая, — заметила она и вдруг осеклась.

— Да, старая… — небрежно вставил Влад, — ей без малого тридцать лет.

— Господи… — пробормотала женщина, и лицо ее сразу стало серым и будто бы окаменевшим. — Это что за ужас такой? И кто это?

Она хотела отдать фотографию Владу, но он слегка отстранился от нее.

— Вы приглядитесь к этой милой женщине, — сказал он настойчиво. — Вам ее лицо случайно не знакомо?

— Да Господь с тобой, Владушка… что ты такое говоришь? — в ужасе воскликнула Мария Андреевна. — Знакомо… Упаси Бог от таких знакомых!

Она еще раз взглянула на старый снимок.

— А надо сказать, очень красивая женщина! Такую увидишь, не забудешь… Чисто Ангел, только с ножом! Недаром однако, сказано в Писании, что демоны Тьмы людям являются в образе Ангелов Света! И кого же это она убила?..

— Она убила офицера Красной Армии, — сухо ответил Влад, — имевшего большую неосторожность попасть к ней в дом и обнаружить следы ее злодеяний. Женщина эта была людоедкой: во время войны она заманивала, убивала и поедала детей…

И если действительно демоны существуют, а не являются плодом суеверий, то одного из самых страшных таких демонов вы и видите на этом старом снимке.

- Ужас, просто ужас… — прошептала Мария Андреевна, возвращая Владу фотографию.

- Так вы ее не знаете? — спросил Влад. — Краснооктябрьск ведь город далеко не большой, здесь многие друг друга знают. Может, встречали ее где? Сами ведь говорите: такую встретишь — не забудешь.

- Так пойми, милок: ты сам сказал, что она жила здесь в войну, а я в Краснооктябрьск приехала только в пятьдесят третьем. Как же я могла ее видеть? Ее уж давно, еще в войну, расстреляли поди за такие-то дела страшные…

- Да нет, Мария Андреевна… никто ее в войну не расстрелял. Вот Антонина Васильевна тоже эту женщину не знает. А между тем, Самсониха мне сказала, что она имеет над Галей некую таинственную власть. Стало быть, Галя с ней хорошо знакома?

— Да не может быть, Влад! — всплеснула руками Мария Андреевна. — Что может быть общего у нашей Галочки и этой… — она не могла подобрать нужного слова, — этой… ну, с этой людоедкой, прости Господи!

— Я не знаю, Мария Андреевна, — сухо отвечал Влад. — Я только повторяю вам слова Самсонихи: эта женщина имеет над Галей власть! А с другой стороны та же Самсониха мне сказала, что людоедки этой нет в живых, и она похоронена на местном кладбище. Я пытался найти ее могилу, но не нашел. Нет ее там!

— Ну, милок, кладбище здешнее очень большое, могилу найти трудно, — заметила соседка.

— Так ведунья мне сектор назвала — захоронения 50-ых годов. Но могилы ее там нет… Я весь сектор облазил. Вот и получается: людоедка умерла и похоронена аж в 50-е годы… И она же имеет над Галей власть — нынче, когда на дворе 70-е.

Вот как прикажете такое понимать?

— Как понимать? — пробормотала Мария Андреевна.

- Да, как? Ошиблась ваша ведунья? Если бы людоедка умерла пятнадцать-двадцать лет назад, никакой власти над Галей она не могла бы иметь. Это несомненно. Однако могилы ее нет. А если еще и власть над Галкой имеет, то напрашивается один только вывод: она жива и сегодня! И если Галя находится под каким-то ее влиянием, то людоедку надо найти и обезвредить!

— Да как же ты ее обезвредишь? — изумилась Мария Андреевна.

— В милицию заявить! — горячо откликнулся Влад. — В городе преспокойно живет преступница, которая в войну уничтожала и пожирала детей! Доказательств — у меня полно! Самсониха помогла их раздобыть, тут надо отдать ей должное. Тогда людоедка пойдет под суд и под расстрел, и Галя от ее влияния освободится… Вот я и спрашиваю вас, как найти это затаившееся чудовище, а вы… ну ничегошеньки не знаете!

- Ну так может, тебе самому в милицию-то и пойти? — заметила Мария Андреевна. — Предъявишь им эту фотографию и еще что там у тебя есть… вот пусть они и ищут!

— А кто поручится, что они будут искать? — возразил Влад. — Заберут вещдоки, наобещают с три короба, я уеду в Москву и… что? Все и остановится! А ставка непомерно высока: жизнь и психическое здоровье Гали! Нет, я так не могу…

Я должен это чудовище разыскать. Сам!

— Упорный ты парень, Владик, — с уважением произнесла соседка. — Видать, по-настоящему Галочку любишь… Я уж думала, такой любви нынче вообще не бывает.

— Любит не любит, — вдруг подала голос до сих пор молчавшая Антонина. — Какая здесь разница! Главное в том, что сказала Самсониха. Если она говорит, что людоедка умерла — значит, она умерла! Самсониха не ошибается…

- Так ведь я могилы ее не нашел! — возмутился Влад.

- Значит, плохо искал… — угрюмо произнесла Антонина.

- Ну допустим, умерла… И как же она на Галю тогда влиять может? Как власть какую-то над ней может иметь?

— Стало быть, может!

— Как?! — Влад чуть не задохнулся от негодования. — С того света, что ли?

— Да… с того света.

- Да опомнитесь, Антонина Васильевна! — воскликнул Влад. — О чем вы говорите? Нет никакого того света! Есть один только свет — тот, в котором мы живем с вами! Наш общий живой мир!..

— Нет того света? — Антонина вдруг устремила на Влада леденящий взгляд своих глаз, и ему стало не по себе. — Да что ты понимаешь? Что ты можешь знать об этом, ты… щенок?!

Влад остолбенел от неожиданности. На какой-то миг он вообще лишился дара речи. У Марии Андреевны глаза полезли на лоб.

- Господи… Ты что несешь, Тоня? — заполошно вскричала она. — Ты беленой объелась? С ума сошла? Парень старается, мается, горит желанием Галку спасти, из самой Москвы приехал, всего-то немного помочь просит, как же ты можешь такие мерзости ему говорить? Мне так вообще жуть как неловко, что мы, две клуши старые, даже подсказать ему ничего не можем, а как же ты…

- Ничего он не сделает! Ничем Галке не поможет! И пускай убирается обратно в Москву, нЕхрена ему тут нам пороги обивать! Пусть вон убирается — не жалко…

К черту его! К черту…

Антонина исступленно орала, глаза ее вдруг стали почти черными, жилы на шее натянулись, как веревки, голос сделался словно чужим. Владу даже показалось, будто все это выкрикивает и не Антонина вовсе, а кто-то другой — чужой, незнакомый, страшный… Он даже в испуге отступил на шаг, бросив беспомощный взгляд на Марию Андреевну. Но та и сама лишь стояла столбом, разинув рот от изумления.

Вдоволь наоравшись, Антонина как-то резко сникла, обмякла и без сил рухнула на заскрипевший диван. Голова ее поникла, бессмысленный взгляд потухших глаз уставился в одну точку.

— Оставь ее в покое пока, — сказала соседка. — Эка на нее накатило! Пожалеть надо Тоньку-то, уж извелась вся, нервы стали совсем ни к черту… А дай-ка мне еще раз этот фотоснимок.

Влад с готовностью протянул ей фотографию. Мария Андреевна вновь принялась ее рассматривать очень внимательно.

— Знаешь, вот я сейчас вспоминаю, — сказала она после некоторого раздумья. — Показывала Галочка мне одну книжку. Ей, кажется, в школе ее подарили, она тогда в десятом классе училась. И в этой книге была картинка очень напоминающая вот это фото! Там была женщина в длинном таком платье… и голова отрубленная была, и нож тоже был! Я бы и не запомнила, да только Галка от картинки этой глаз отвести не могла! Все говорила, ей тоже платье такое нужно, и нож тоже у нее будет. В этом было что-то странное, непонятное, даже пугающее… Я бы и не запомнила этой книги, да вот уж больно странно Галя к ней относилась… как к живой! Смотрела на картину ту, как завороженная! Привязалась прямо к ней!

А вот сейчас смотрю на этот фотоснимок и вижу — похоже ведь!

— И как вы думаете… что нам это может дать? — спросил Влад. — Ну нравилась Гале эта книга, картинка в ней чем-то нравилась… Но к Августе это не имеет никакого отношения.

— Августа? — вдруг насторожилась Мария Андреевна. — Ты сказал — Августа?

— Да… эту женщину-людоедку на фотографии зовут Августа. Вам знакомо это имя?

— Кажется, слышала… — сказала женщина. — От Гали!

— Ну так, Мария Андреевна! — взмолился Влад. — Вспомните, пожалуйста! Где, когда, при каких обстоятельствах!

— Где? Да у меня дома! Я тебе рассказывала, что Галка частенько ко мне домой приходила! — отвечала соседка. — Вот и в тот раз пришла… А когда… Ну, школу она заканчивала. Получается, лет этак шесть тому назад… Вела она себя странно, помнится. Какая-то рассеянная была… Все о чем-то рассказывала, что-то спрашивала, очень возбужденная была! А потом умолкла вдруг, сникла вся и словно бы испугалась чего! Я ей говорю: «Ну ты что, Галчонок, говори, милая… я слушаю!» А она мне вдруг: «Если я этого не сделаю, Августа меня уничтожит… не станет меня, тетя Марусь…» Я так и обомлела! «Какая еще Августа? — спрашиваю ее. — Кто это? Что ты сделать-то должна, Господь с тобой?..» А она мне вдруг: «А? — будто со сна очнулась! — Ничего, ничего… Пойду я, тетя Маруся. Спасибо вам.» Поднялась и тотчас ушла. Я так и не уразумела ничего. А вот случай этот был — я точно помню! Поняла только я одно — камень тяжкий у Галочки был на душе… Но ничего никому она не рассказывала. Вот так только и обмолвилась…

Антонина вдруг неожиданно вскинула голову.

— Но Галка у меня всегда очень миленькая была! — воскликнула она с таким напором, будто кто-то с нею спорил. — Такая душевная, добрая девочка… Всем несла добро, лаской всех одаривала, сама любила всех, и ее все вокруг любили!

Она повернулась к Владу, протянула к нему руки, словно умоляя его о чем-то.

— Владик, ты знай — Галочка чудо, как хороша! Она делала только добро… это я виновата в том, что с нею случилось. Я больше о себе думала, дочке внимания мало уделяла, все больше ругала ее, никогда не ласкала, каждым куском ее попрекала! А Галочка все терпела, всегда добрая и кроткая была, всем улыбалась, каждому дню радовалась! Не веришь? А ты вот хоть бы Марусю спроси — она соврать не даст! Скажи ему, Марусь: видишь, он не верит? Ну, скажи… а то он думает, я просто так говорю, ведь какая мать про свое дитя плохое говорить будет? Так ты ему скажи, Маруся! Вот про котенка помнишь?..

— Какого котенка? — пролепетала ошеломленно Мария Андреевна.

— Ну как же? — вскинулась Антонина. — Помнишь, день такой ненастный был, дождь лил целые сутки напролет! А Галочка из школы пришла и принесла с собой котеночка… маленького такого, как комочек пушистый! Сказала, возле подъезда его нашла. Он такой мокрый был, грязненький весь. Я — давай ругаться на нее, а она его отмывать скорее, потом тряпочкой вытирать, молочка ему в блюдце налила… Помнишь, Маруся! Ну… ты должна помнить… Он, когда обсох, такой чистенький, хорошенький стал! Галочка так меня просила, чтобы он у нас дома остался… Даже имя ему придумала, бантик голубой на шейку надела! Но я не разрешила, помнишь? животным, сказала, в доме не место! Не в деревне, чай, живем. Подрастет, гадить везде станет, мебель когтями обдирать… Ты, говорю, новую мебель в дом купишь? Вот то-то… В общем, не разрешила я ей котенка оставить. Ой, такая я дура все-таки была, — Антонина истерически захихикала, вынудив своих слушателей озабоченно переглянуться, — всего и пожил у нас котенок пару дней. И Галочка отнесла его потом к нам в сарай, что во дворе-то стоит, думала в сарае его поселить: пусть мол, там растет, да мышей ловит.

А котенок пожил в сарае с недельку, а потом и убежал куда-то, а может — украл кто! Галочка бедненькая потом целую неделю проплакала… Ну помнишь, Марусь?

— Помню, помню… — сумрачно отвечала соседка. — Как не помнить…

— Ну вот! — продолжала Антонина. — Так что ты, Владик, знать должен: Галочка у меня очень добрая! Очень-очень! Это я злобная всегда была, как сука последняя, а вот Галочка — не-е-ет! Она всех жалела, всем помочь всегда старалась… Правда, Марусь? Ну чего молчишь-то? Видишь, он не верит… Скажи ему, ну же!..Как на духу, как на исповеди, скажи!

— Да верю я вам, Антонина Васильевна! — громко ответил Влад. — Верю, ведь Галю-то я сам лично знаю! Верю я вам, верю… успокойтесь, пожалуйста!

- Тонь! — воскликнула Мария Андреевна, наконец-то пришедшая в себя. — Тоня… да верит, верит он тебе. Ты не переживай, главное: сядь вот на диванчик, успокойся, давай я тебе водички налью…

— Нет-нет-нет! — Антонина замахала руками. — Ну что ты мне говоришь! Вижу, что не верит. Вот погоди-ка… я сейчас Галкины рисунки ему покажу…

Она упала на колени перед кроватью и полезла под нее.

— Я тут как-то уборку делала, — крикнула она, ползая на коленях и неудобно вывернув голову к своим оторопевшим слушателям, — и нашла кучу малу Галкиных рисунков… Галочка с самого детства рисовала! Вот и сложила я их в коробку большую и под кровать задвинула. Вот…

Антонина с натугой выдвинула из-под кровати огромную картонную коробку, доверху набитую старыми тетрадями, альбомами для рисования, отдельными листами…

— Вот, пусть посмотрит! — удовлетворенно воскликнула Антонина. — Посмотрит и сам поймет, какая Галочка была добрая! Она и сейчас такая же… Миленькая моя… Галочка…

Маруся наклонилась и обняла подругу за плечи.

— Тоня! — сказала она ей прямо в ухо. — Тонечка… Послушай… Владику идти надо, некогда ему рисунки-то разглядывать! Понимаешь? Человек серьезным делом занят, доченьку твою от беды избавить хочет, от напасти лютой. А ты тут с рисунками… вот дело он справит, придет к тебе с самой-то Галочкой, вот все втроем рисунки эти и посмотрите… А сейчас — не время!

Лицо Антонины выразило крайнее изумление, как будто ей сообщили нечто недоступное для понимания.

— Ну как же… — пробормотала она в крайней растерянности. — Это же Галочка рисовала… в детстве. Вот, посмотри, Владик… видишь?

Антонина принялась торопливо перелистывать альбомные листы, изрисованные наивными детскими каракулями, в которых, однако, уже можно было заметить явные признаки способностей к рисованию.

- Вот речка… деревца на берегу… солнышко светит… птичка на ветке сидит… — Антонина говорила свои пояснения с какой-то трогательной беспомощностью в голосе. — А вот кораблик плывет! А вот здесь герои сказочные! Вот Иван-царевич из лука стреляет! А это царевна-лягушка со стрелой… А вот Баба-Яга в ступе и с помелом… Ух, как страшно! Это все Галочка моя рисовала!

Антонина поднесла альбом прямо к носу Влада, как будто он мог сомневаться в авторстве этих рисунков. Влад выразительно взглянул на Марию Андреевну.

Та незаметно сделала ему знак — мол, все, пора уходить…

Но от Антонины оказалось не так-то просто отделаться. Она продолжала торопливо говорить:

— Видишь, Влад? ты люби мою девочку — она очень добрая, умненькая такая, талантливая! Ты ведь спасешь ее, правда? И меня тоже спасешь…

— Антонина Васильевна, конечно! — искренне отозвался Влад. — Я спасу и Галю и вас, тем более, что это на самом деле одно и то же… Только успокойтесь! Спасибо вам за обед и за помощь вашу посильную… А мне пора…

Он попятился к входной двери, не забыв прихватить свою папку, в которую он торопливо засунул фотографию, наделавшую немало шума. Антонина рванулась было за ним, но Мария Андреевна обхватила ее руками и прижала к себе.

— Все. Тоня, все, Владу пора, и он уходит! Успокойся, Тоня! Все будет хорошо…

— До свидания, Антонина Васильевна! — бодро крикнул Влад уже с порога.

— Спаси меня, Влад… Меня и Галочку спаси! — пронзительно вскричала Антонина, тщетно пытаясь вырваться из крепких рук соседки. Мария Андреевна не выпускала ее из своих объятий. — Мне так страшно, Влад! спаси нас с Галочкой…

Влад торопливо вышел из квартиры и плотно прикрыл за собой дверь.

Постоял немного, прислушиваясь к звукам из-за двери, за которой соседка пыталась успокоить Антонину.

Он вспомнил замечание Марии Андреевны о расшатанных нервах Антонины. Но, похоже на то, что имеет место нечто более серьезное, нежели расшатанные нервы. Антонина, в начале их встречи поразившая его своим радушием, далее вела себя как сумасшедшая. С нормальным человеком подобных метаморфоз не происходит. Однако Влад не упустил одно явно позитивное изменение в ее образе мышления: Антонина, прежде говорившая с ним исключительно о самой себе, стала теперь воспринимать себя неотрывно от своей дочери, как единое целое…

Но раздумывать о причинах этого Владу было недосуг: он попытался подвести итог сегодняшнего визита к Антонине. К сожалению, эти две в общем-то славные тетки, из которых одна явно не дружила с собственной головой, ничем ему реально помочь не смогли.

Влад вышел из прохладного подъезда на улицу, где его привычно обдало дневным жаром; от раскаленного воздуха даже пресекло дыхание… Влад побрел по Пролетарской улице, направляясь к центру, где размещалась его гостиница, продолжая размышлять.

И все-таки признать сегодняшний визит в Галин дом совершенно бесполезным было нельзя. Кое-какую полезную информацию, пусть хотя бы и косвенную, он-таки раздобыл.

Прежде всего, ему стало ясно, что Галя знает Августу. Или знала в недавнем прошлом. Именно в знакомстве с ней заключается тайна всех ее зловещих странностей.

Еще он узнал, что Августа жива и по сей день, несмотря на утверждение Самсонихи о ее смерти. Здесь ведунья точно дала маху.

Искать могилу кровожадной людоедки бессмысленно. Она живехонька и неприметно обитает в тихом, полусонном, симпатично-зеленом Краснооктябрьске.

Вот уж действительно — в тихом омуте черти водятся!

Скорее всего, Августа возглавляет какую-то религиозно-мистическую секту с явно сатанинским уклоном, и в ее сети, вероятно, в последние годы школьного обучения, и попала Галя! Несомненно, и кровь пить Августа ее научила! Вот и вся тайна… никакой мистики, никакого потустороннего тумана! И не молитвы надо на кладбище читать, не старые фотографии вместе с записками фотографа на заброшенной могиле сжигать, а разыскивать страшную преступницу, выводить ее на чистую воду и отдавать в руки правосудия. Ее давно ожидают суд и расстрел. Женщин вроде как в Советском Союзе не расстреливают, однако к военным преступлениям это правило не относится. Августа же является махровой военной преступницей, от злодеяний которой волосы встают дыбом!

Это единственный путь, чтобы воздать людоедке по заслугам и полностью освободить Галю от ее так называемой «власти»…

Вернувшись в гостиницу, Влад направился прямо в свой маленький уютный номер. Итак, он нашел должное объяснение всему происходящему. Вот только где искать Августу? Ни Антонина, ни Мария Андреевна помочь в этом ему не смогли.

И единственным источником сведений об Августе остаются записки-воспоминания фотографа. Они ведь охватывают период аж до начала 60-ых годов… возможно, дальше в этих записках найдется хоть какая-нибудь информация, где может сейчас находиться Августа? Из подвала она выселилась, конечно… Но вот куда потом делась? И еще вопрос неясный пока: стали ее деяния известны городской общественности или нет? Неужели все это так и осталось тайной, которую поведал миру перед самой смертью ее сообщник-фотограф? Если нет, почему Антонина с Марусей об этом даже не слышали? Возможно, об этом знали соседи по дому, но где их сейчас найдешь… Больше половины, наверное, поумирали уже давно…

Сплошные вопросы… Что-то знает Самсониха, и видно, немало знает, но она почему-то не хочет, чтобы это узнал он, Влад! Это само по себе тоже представляет отдельный вопрос. А пока единственная ниточка — эти страшные записки. Их надо читать не выборочно, как он делал до сих пор, а буквально изучить — до последнего листа! Если есть хоть какие-то ответы на все эти вопросы, то они — там…

В номере ему сразу же бросилось в глаза лопнувшее зеркало — критическая точка с разбегавшимися от нее ломаными лучами производила вполне жуткое, даже пугающее впечатление! Он уже успел как-то подзабыть об этом досадном и более, чем странном происшествии. И вот снова увидел эти длиннющие трещины, похожие на тонкие, отточенные клинки… Когда там завхоз обещала прислать другое зеркало на замену? Кажется, завтра. Сегодня, видите ли, плотника нет… Влад усмехнулся: поменять зеркало в номере — нужен плотник! Тоже мне мастера… Он и сам мог бы снять со стены испорченное зеркало и повесить вместо него новое. Загвоздка лишь в том, что ему это совершенно не нужно. Плотник — значит, плотник! Тем более, что новое зеркало надо принести со склада, а это отнести туда — да так, чтобы осколки не рассыпались! А это не так-то просто.

Влад достал коробку, раскрыл ее, начал раскладывать по столу листки…

Он сидел напротив зеркала, и вдруг заметил, что ломаные лучи-трещины словно бы рассекают ему лицо… разделяют его на несколько частей-лоскутов. Как будто кто-то острым, как бритва, ножом расчертил его лоб, виски щеки…

Владу сделалось нехорошо от такой зловещей ассоциации. Он резко поднялся, прошел в санузел, сорвал там с вешалки банное полотенце и аккуратно набросил его на зеркало, стараясь при этом ненароком не коснуться лопнувшей зеркальной поверхности. Кто знает, ведь осколки могут посыпаться при малейшем движении, толчке, колебании…

Убедившись, что большое полотенце полностью закрывает от него зеркало, и не дает ему отражаться в поврежденном зеркальном поле, Влад неожиданно для самого себя вздохнул с явным облегчением. Теперь можно было продолжать изучение записей… но прежде всего он в который раз положил перед собой ЭТУ фотографию, так ужасающую и вместе с тем так завораживающую и притягивающую его. Долго смотрел в темные, бездонные, подобные омутам глаза…

Взгляд их был словно живой! Будто и не фотоснимок лежал перед ним, а смотрела живая женщина!

Внезапно он вспомнил слова Антонины: «…вот точно такими глазами смотрела на меня Галка!»

И он мгновенно понял, почему до сей поры взгляд Августы, устремленный на него с этого старого фотоснимка, казался ему странно знакомым… Влад вдруг осознал, что этот взгляд был тем же самым взглядом, каким порой одаривала его Галя…

Неожиданно он почувствовал озноб и нервно передернул плечами. Потом взял фотографию и убрал ее под стопку исписанных листов. Резко обернулся: возникло ощущение, будто бы кто-то бесшумно прошел мимо за его спиной. Он внимательно оглядел помещение, но, в комнате кроме него, естественно, никого не было.

«Нельзя быть таким впечатлительным», — сам себе строго заметил Влад и погрузился в чтение…

Город Краснооктябрьск, осень 1941 — январь 1942 гг.

Начиная с октября, в городе стали появляться беженцы. Их было много, они прибывали на поездах, их привозили на машинах, а многие приходили пешком.

С узлами, чемоданами, с тележками, набитыми нехитрым скарбом, люди, бежавшие от наступавшего по всем фронтам немца, все прибывали и прибывали — тем самым подтверждая слухи о поражениях Красной Армии и о том, что сам фашист в скором времени заявится сюда. Да и без всяких слухов было известно, что оставлены врагу Киев и Минск, что жесточайшие бои идут под Мурманском, откуда прямая дорога на Ленинград, что немец отчаянно пытается прорваться к Москве, и это ему, похоже, вполне удается. Угрюмые, исхудалые, рано постаревшие лица беженцев лучше всяких сводок Информбюро свидетельствовали лишь об одном: дела на фронтах были плохи! Очень плохи…

В конце октября Прохор Михайлович узнал, что городские власти заселяют подвал здания, с некоторых пор ставшего ему родным домом. Естественно, никакой радости это ему не доставило, хоть он и понимал: эти люди лишились крова и самого необходимого, что им надо где-то жить. Хорошо хоть, к нему-то никого не вселили. Впрочем, сделать этого было нельзя: его фотоателье занимало две крохотные комнатушки и прихожую, где размещались ожидающие очереди клиенты. Сами же комнатки служили: одна спальней и фотолабораторией(часть ее отгораживалась ширмой, где проявлялись пленки и печатались фотографии), а вторая — собственно мастерской, где Прохор Михайлович фотографировал клиентов, и одновременно кухней, в которой хозяин готовил себе нехитрые завтраки, обеды и ужины. С начала войны эти трапезы неуклонно сокращались, становясь все более скудными, так что вскоре и готовить стало особенно нечего.

Из фотомастерской одна дверь вела в подвальное помещение: у Ивана Яковлевича в подвале хранились старые реквизиты, остававшиеся еще с дореволюционных времен, и некоторые архивные материалы. Этой дверью Семенов нередко пользовался, особенно когда занимался обучением своего подопечного. Оставшись один, Прохор Михайлович редко наведовался туда.

И вот пришли рабочие оборудовать жилье для беженцев. Они вычистили весь хлам, скопившийся в подвале, а заодно вышвырнули и весь реквизит, оставшийся от Семенова, а заодно и весь его фотоархив. В подполье первого этажа были оборудованы комнаты с одной большой кухней и общим коридором. Фотомастерская Прохора Михайловича примыкала к одной из капитальных стен, разделявшей здание на две секции; под полом фотоателье устроили комнату, выходившей дверью в конец коридора. Эта комната была вдвое шире остальных, так как занимала пространство от стены до стены, и в ней еще находилась лестница, ведшая из фотоателье в подвал, занимавшая немало места. В то же время эта комната была много Уже остальных, но преимуществом ее было в том, что одна ее сторона являла собой капитальную стену.

Прохора Михайловича в общем-то ничуть не интересовало, кто теперь живет в подполье его фотомастерской. Он только врезал новый замок в полотно двери, ведущей в подвал, и надежно запер ее на ключ. Кто их знает, этих беженцев — среди них тоже попадаются разные люди. А у него здесь все-таки мастерская: здесь и реактивы, и дорогое оборудование, а потому необходимо исключить всякое сообщение с подвалом и его обитателями — от греха подальше…

В начале ноября все проблемы с новосельем вновь прибывших вроде как утряслись, и жизнь продолжалась, пусть даже и в условиях военного времени.

Главной проблемой являлась проблема продовольственная. С началом зимы она встала во весь рост. Чтобы купить хлеба, Прохору Михайловичу приходилось вставать в три часа ночи и отправляться занимать длиннющую очередь в местную пекарню. Ассортимент других продуктов резко уменьшился, а с наступлением холодов практически иссяк. Иногда выручали клиенты: приходившие в фотоателье люди, как правило, фотографировались перед расставанием с близкими, просили мастера сделать фото получше и вместо денег порой расплачивались продуктами — куском сушеного мяса, десятком яичек или крынкой молока. Это помогало Прохору Михайловичу как-то выживать в условиях неуклонно надвигающегося голода, ибо состояние его здоровья делало даже незначительное голодание для него смертельно опасным…

Этот факт не являлся для него новостью. Открылось это в первые послереволюционные годы, когда бывший царский офицер Петр Вакулевский сделался обывателем Прохором Вакулиным. После фронтового отравления ядовитыми газами он долго болел, и как-то раз посетил советскую клинику, где прием вел бывший профессор старого дореволюционного закала. Осмотрев Прохора Михайловича, старичок спросил его, откуда в его организме столько ядовитых веществ.

— Авария была… — нехотя отвечал пациент, — на производстве.

— На производстве? — старый профессор поднял на Вакулина свои ясные и проницательные глаза. — Ну хорошо… пусть будет на производстве. Однако дела ваши неважны, гражданин Вакулин. Образно выражаясь, можно сказать, что в вашем организме запущен механизм саморазрушения… время работает против вас.

— Вот как… — грустно отозвался Прохор Михайлович. — И сколько же мне осталось?

- Эка вы хватили, молодой человек! — усмехнулся профессор. — Я врач, а не прорицатель. Возможности вашего организма мне неведомы. От Бога вам дан прекрасный и крепкий организм, но он подорван случившемся отравлением, однако он борется, и сколько времени будет длиться эта борьба — сие сказать весьма трудно. Впрочем, вы можете помочь своему организму и тем самым продлить себе жизнь.

- Так скажите, что мне следует делать! — воскликнул Прохор.

- Да ничего особенного. Старайтесь по возможности лучше питаться. В нынешнее время хорошее питание весьма проблематично, однако именно в этом моя главная рекомендация. Вам необходимы прежде всего белки, этот строительный материал организма. Налегайте главным образом на мясо… оно обязано быть в вашем рационе! Если поможете своему организму восстанавливаться, снабжая его белками, то вполне можете прожить достаточно долгую жизнь, хотя скажу прямо: прежнее здоровье к вам уже никогда не вернется…

Совет старого доктора Вакулин запомнил очень хорошо, и всю дальнейшую жизнь старался ему следовать — по возможности, конечно. Во время многолетних скитаний по охваченной смутой и невзгодами стране Прохор не раз терпел лишения и голод; и всякий раз его организм отзывался на такие испытания долгим изнурительным заболеванием, из которого Прохор выходил неизменно более слабым физически, чем был до болезни. И восстанавливался он потом с большим трудом.

Тем не менее, как ни тяжела была его жизнь, жить Прохор Михайлович страстно хотел. Пусть слабым, неполноценным, пусть больным, но — жить! Единственное, чего он панически боялся, так это превратиться в живую развалину. Для Прохора Михайловича такая перспектива была хуже смерти.

И вот теперь, когда разразилась война, принесшая с собой повальный голод и сплошные лишения, давняя рекомендация старого профессора приобрела для Прохора Михайловича совершенно особенное, поистине фатальное значение. Голодовка несла ему неминуемую гибель, и он предпринимал все возможное и невозможное, чтобы ее избежать или хотя бы максимально смягчить…

Впервые он увидел ее промозглым ноябрьским утром, когда вышел из фотоателье по каким-то делам; Прохор Михайлович пересек внутренний двор, миновал арку и очутился на улице Коммуны. На эту улицу выходила наружная лестница из подвала. Как раз по этой лестнице поднималась женщина, и Прохор Михайлович невольно замешкался, взглянув на нее. Она была одета во все черное: черный платок на голове, черное пальто, длинная черная юбка, спускавшаяся до щиколоток черных сапог… Женщина была очень высока и на редкость стройна, и Прохор Михайлович ощутил непреодолимое желание смотреть на нее и смотреть!

Поднявшись по ступенькам на тротуар, женщина замешкалась и полуобернулась — то ли просто оглядываясь, то ли почувствовав на себе чей-то взгляд… И тогда фотомастер увидел ее профиль — четкий, истинно классического очертания. Лицо ее было бледно, особенно на фоне черной одежды, но при этом невероятно красиво, ошеломляюще прекрасно — настолько, что Прохор Михайлович никогда бы не поверил, что в жизни встречаются такие лица, если бы не увидел сам.

Она сразу заметила Прохора Михайловича и улыбнулась ему такой приветливой и завораживающей улыбкой, как будто давно ждала этой встречи именно с ним. Прохор Михайлович давно не помнил вообще, чтобы ему улыбались подобным образом, особенно в последние месяцы: кругом всегда были только хмурые, унылые, угрюмые лица… оно и понятно: война — вещь невеселая. Тем более отрадно подействовала на него эта улыбка — словно луч солнца озарил скованную холодом землю, согревая при этом и его окоченевшую душу…

— Здравствуйте, — мелодично сказала незнакомка, глядя на него своими темными глазами так, будто бы они с ним давно знакомы и встречаются по утрам ежедневно.

— Доброе утро, — смущенно отозвался Прохор Михайлович.

Он ощутил жуткую неловкость за свой непрезентабельный вид: ему сделалось вдруг стыдно за свое старое, потертое пальто, и до чего же, наверное, нелепо смотрится эта дурацкая шапка-пилотка, что топорщится сейчас у него на голове!

— А вы в этом доме живете? — спросила красавица в черном.

Трудно было поверить, что такое дивно-прекрасное создание появилось из полутемного, доселе вообще необитаемого подвала. Такой женщине подобает жить в особняке! Или в шикарной многокомнатной квартире…

— Да… я живу здесь, — смущенно ответил Прохор Михайлович.

— А может быть, вы подскажете тогда, где можно купить немного хлеба? — слегка виновато улыбнулась прекрасная незнакомка. — У нас дома нет ни крошки…

— Видите ли, — несмело отвечал Прохор Михайлович, — здесь буквально за углом есть хорошая пекарня… хлеб продают только там. Надо выйти на улицу Свободы и пройти вдоль вон того длинного двухэтажного дома старинной постройки в сторону центра. Потом свернете в первый переулок и по нему придете прямиком к дверям пекарни…

— Большое спасибо, — сказала женщина и сделала уже пару шагов в сторону названной улицы, но фотомастер остановил ее:

— Постойте… боюсь, что вы зря потеряете время. Дело в том, что за хлебом надо идти часа в четыре утра, после чего придется отстоять огромную очередь. Уже часам к семи хлеб раскупают весь. А сейчас там ничего нет, к сожалению.

Прекрасное лицо незнакомки сразу же приняло скорбное выражение, и Прохору Михайловичу стало не по себе оттого, что он расстроил такую роскошную, сказочно красивую женщину.

— Вот оно как… — грустно заметила красавица. — Ну что ж поделаешь, значит, не судьба… Спасибо, что предупредили.

Она улыбнулась ему благодарной улыбкой, но лицо ее сразу же затуманилось. Женщина повернулась и направилась обратно ко входу в подвал.

Однако очарованный ее величественной красотой Прохор Михайлович уже не мог ее просто вот так отпустить.

— Подождите! — дрогнувшим голосом воскликнул он.

Женщина остановилась и полуобернулась. В ее взгляде угадывалось легкое удивление.

- Постойте… — уже тише сказал фотограф. — Не поймите меня превратно, однако… в общем, у меня дома есть хороший ломоть хлеба. Я купил его сегодня.

С удовольствием готов поделиться с вами.

Женщина явно смутилась и опустила свои большие темные глаза в землю. Прохор Михайлович ощутил, что его бросило в жар.

- Ну что вы такое говорите! — сказала незнакомка, вновь поднимая на него свой чарующий взор. — Поделиться… разве могу я объедать вас? Ничего, как-нибудь перебьемся. Не в первый и не в последний раз…

- Голубушка… ну что вы, как можно? — воскликнул Прохор Михайлович. — Слово-то какое ужасное: объедать! У меня достаточно хлеба, уверяю вас — мне вполне хватит! Короче, пойдемте…Да не стесняйтесь вы, ради Бога! Прошу, прошу за мной!

Он повернулся и направился обратно к арке, ведущей во внутренний двор. Сделав два-три шага, обернулся.

— Ну что же вы? Бросьте вы эти условности: кругом война, голод, не до всяких благоглупостей сейчас! Пожалуйста, пойдемте! Ну не выносить же мне хлеб вам сюда на улицу, в самом деле…

- Да как же я приду к вам домой, за хлебом… — еще больше смутилась красавица. — Что скажут ваши домочадцы…

- Да какие там домочадцы! Нет у меня там никого, я живу один, как перст…Идемте же!..Ну, я очень прошу вас…

Женщина благодарно улыбнулась и действительно пошла за ним. Со стороны было бы интересно наблюдать, как они пересекают засыпанный нестойким ноябрьским снегом внутренний двор: впереди суетливо семенящий Прохор Михайлович, а за ним — загадочная незнакомка в черном… почти на голову выше его, такая статная, величественная, красивая…

Прохор Михайлович поднялся на обледеневшее крыльцо, отпер дверь и распахнул ее. Сам повернулся к прекрасной гостье и протянул ей руку.

— Аккуратней, пожалуйста… здесь довольно-таки скользко.

Женщина приняла его руку с поистине королевским достоинством и величаво поднялась на крыльцо. Прохор Михайлович с сильно бьющимся сердцем пропустил гостью в маленькую прихожую. Закрыв тотчас дверь, чтобы не напускать холода, он хлопотливо принялся зажигать лучину.

— Электричества у нас пока нет, — бодрым голосом пояснил он, — свет дают только к ночи на три-четыре часа… Но мы и сами какой-никакой свет сделать можем!

Прихожая озарилась тусклым сиянием зажженной лучины, по стенам запрыгали темные тени. Женщина огляделась вокруг себя — с неподдельным интересом, но и без излишнего любопытства. Из прихожей, где стояло вдоль стен несколько стульев, открывался проход в маленькую комнатку, в которой виднелась тренога с водруженным на верхушку фотоаппаратом. Рядом расположеный другой дверной проем вел в соседнюю комнатушку, в которой при свете дня, проникающего через окно, был виден накрытый скатеркой стол и угол кровати, стоявшей под окном.

— Так у вас здесь фотоателье, да? — спросила красавица, окидывая взглядом маленькие и тесные помещения мастерской.

— Да, сударыня! — отозвался Прохор Михайлович. — У нас здесь фотоателье… Правда, клиентов сейчас немного, к сожалению, и причины вполне понятны. А вот до войны, бывало, отбою нет! Крутишься целый день, как белка в колесе… Ну, что поделаешь: всему приходит конец, и войне он тоже когда-нибудь настанет. И все вернется на круги своя…вот дожить бы только…

При этих словах женщина внимательно посмотрела на него, и Прохор Михайлович заметил, какие у нее глаза: темные, глубокие, словно бы поглощающие того, на кого устремлен их взгляд… Ему вдруг стало не по себе от этих ее завораживающих глаз, и он постарался переключиться на то дело, за которым вернулся домой.

Прохор Михайлович наклонился и достал из тумбочки хлеб, завернутый в чистую и мягкую тряпицу. Положив его на столешницу, быстро развернул, гордо показав гостье черную краюху, покрытую поблескивающей корочкой.

— Вот! — сказал он, протягивая ей кухонный нож. — Это настоящий хлеб. Отрезайте сами, сколько вам нужно.

— Что значит «сколько нужно»? — воскликнула женщина изумленно. — Покажите сами, пожалуйста… тогда я и отрежу!

— Нет, нет… голубушка, режьте, не стесняйтесь.

— Право, вы ставите меня в неловкое положение. Разве вы этого не понимаете?

— Послушайте… — Прохор Михайлович взглянул ей в глаза.

Он поймал себя на мысли, что она сейчас отрежет кусок хлеба и уйдет, и больше он ее, возможно, вообще не увидит. И ему сделалось так тоскливо, что сильно захотелось кричать…

Он даже слегка рассердился на нее за то, что ей было невдомек: он с радостью отдаст ей весь свой хлеб, лишь бы она побыла у него подольше! Или хотя бы еще как-нибудь зашла…

— Послушайте, — повторил он. — Я человек больной, и болезнь моя тесно связана с тем, чем я питаюсь. И прежде всего мне нужны белки, то есть — нечто мясное… А хлеб — это так, для заполнения желудка. Так что берите — сколько вам нужно! Вы молодая, здоровая, и вам надо беречь ваше здоровье… и конечно, вашу красоту тоже.

Женщина смущенно повела в воздухе ножом. Ей было неловко, и фотомастер ей ободряюще улыбнулся. Она несмело улыбнулась в ответ, но наконец-таки решилась: взяла хлеб одной рукой, а второй принялась отпиливать себе ломоть. Прохор Михайлович впервые обратил внимание на ее руки: у нее были тяжелые узкие кисти и очень длинные пальцы… Они обхватили всю краюху так цепко и так властно, что Прохор Михайлович только судорожно сглотнул.

Он никогда не видел таких красивых рук — подобные им руки он встречал только на картинах мастеров эпохи Возрождения, однако полагал, что в жизни таких кистей и пальцев у женщин просто не бывает! Оказалось, что бывает, и не где-то в далекой Италии, а здесь, в голодном и холодном Краснооктябрьске. Это было нечто совершенно невероятное.

Женщина отрезала кусок хлеба и положила нож на стол.

— Благодарю вас… — тихо и проникновенно сказала она. — Вы так добры…

— Не стоит благодарности, — просто ответил Прохор Михайлович. — Мало ведь отрезали-то!

— Нам достаточно, — возразила гостья. — Детей у нас нет, так что перебьемся.

Голос ее прозвучал твердо и непоколебимо; Прохор Михайлович понял, что настаивать бесполезно: больше она не возьмет.

— Простите, а вы сказали, что детей с вами нет, — промямлил он, чувствуя, что задает бестактнейший вопрос, но сдержаться не было сил. — И с кем же вы тогда живете?

— С компаньонкой, — улыбнулась женщина. — Мы с нею вдвоем сюда приехали аж с самого Харькова.

- Вот как… — Прохор Михайлович чуть было не спросил ее и о муже, но вовремя сдержался — такие расспросы выглядели бы сущим свинством. — Понятно…

- Ну, я пойду! — сказала незнакомка так решительно, что возражать ей было нельзя. Она завернула хлеб в полотняную ткань, бывшую у нее с собой. — А вы… может, скажете, как вас зовут?

- А? Меня-то? — фотограф неожиданно растерялся. — Прохор Михайлович… Впрочем, для вас можно просто Прохор.

- А меня зовут Августа, — приветливо сказала она, и ее темные глаза чуть-чуть блеснули как бы с лукавинкой, однако наверное, это просто показалось Прохору Михайловичу.

- Очень приятно… — пролепетал он, и тут же подумал, как же нелепо и пошло звучит эта шаблонная фраза применительно к ней.

- Ну тогда… до свидания, Прохор Михайлович! И еще раз огромное вам спасибо…

- До свиданья… Августа! — прошептал совершенно очарованный Прохор.

Он вышел на крыльцо и долго еще смотрел, как ее высокая черная фигура пересекает внутренний двор. Непрошенные слезы застилали ему глаза. Самое время было вспомнить о своем давнем недуге, доставшимся в наследство еще с первой империалистической: о мужском бессилии.

«Ну и что ты разволновался так, старый дурак? — мысленно спросил он себя. — Все равно нужен ты такой женщине примерно, как летошний снег! Ты старый уже, а ей не более тридцати… Да и муж, наверное, на фронте. Так что нечего распускать слюни… В конце концов, это просто смешно! А вот ей беречься бы надо… Беречься от всякой начальствующей сволочи, что спряталась от войны в тылу за высокими административными заборами! Храни же тебя Господь… Августа!»

Он дождался, пока женщина скрылась в мрачном арочном переходе, и только тогда плотно закрыл входную дверь…

После этой встречи в жизни Прохора Михайловича что-то неуловимо изменилось. Вроде бы все оставалось по-прежнему, однако сама мысль о том, что в этом же доме, совсем рядом с ним, живет Августа, уже согревала душу. И хотя тяготы военного времени ему было переносить все тяжелее и мучительнее, фотомастера не оставляло ощущение, что в его серой и беспросветной жизни появился какой-то смысл. И хотя после первой памятной встречи он в течение нескольких недель ни разу не встретил Августу, все равно он как бы ощущал ее постоянное незримое присутствие возле себя. А нехитрые события их встречи, связанные с краюхой хлеба, Прохор Михайлович вспоминал и прокручивал в голове всякий раз, отходя ко сну. И для него это были самые волнующие, самые восторженные воспоминания за последние годы.

К началу декабря Прохору Михайловичу сильно похужело, и он почти перестал выходить на улицу. Голод сказывался на нем самым беспощадным и жестоким образом. Большинство ближайших магазинов постепенно позакрывались по причине отсутствия продуктов; а производственный паек Прохору был не положен, и он с ужасом осознал, что фактически предоставлен сам себе. Его попросту оставили наедине со своей бедой — он может умереть в своей конуре от слабости и голода, и никто не вспомнит о нем. Уже в ноябре желающих фотографироваться было крайне мало, а с началом последнего месяца года клиент вообще перестал идти. Впервые Прохор Михайлович осознал — что это такое: остаться больным и беспомощным в полном одиночестве. И неоткуда ждать помощи. Впереди — жестокая и мучительная смерть. Вот тогда его и охватил настоящий предсмертный ужас!

Однажды ненастным вечером, когда он лежал в постели, совершенно обессиленный, и находился в какой-то мутной полудреме, внезапно раздался стук в дверь.

Прохор Михайлович вздрогнул и прислушался. Было тихо, и он уже подумал, что у него попросту начались звуковые галлюцинации. Но стук повторился — на сей раз более настойчиво.

«Неужели клиент? — с надеждой подумал он, с трудом приподнимаясь. — Господи, может, хоть немного поесть чего принесут…»

Он начал сползать с кровати, когда в дверь постучали уже в третий раз.

— Иду!.. — слабым голосом прокричал фотограф. — Минуточку… Подождите!

Он сунул ступни в теплые поношенные тапки и, шаркая по полу, подошел к двери.

Слабеющими пальцами отодвинул засов. На пороге стояла… Августа! Одетая все в тот же головной платок, длинную черную юбку и в старенький полушубок, она с порога приветливо улыбнулась ему.

— Господи! — только и вымолвил больной. — Это… вы?

— Здравствуйте! — мягко, почти ласково сказала женщина. — К вам можно?

— Конечно, конечно, можно! — засуетился Прохор Михайлович, шире открывая дверь. — Входите, пожалуйста…

Августа вошла в прихожую, впустив с собою морозное облако.

Прохор Михайлович зябко вздрогнул, быстро прикрыл дверь и задвинул засов.

— Вы уж извините, — сказала красавица с некоторым смущением. — Смотрю, вы чего-то не появляетесь на улице вообще. Вот, проведать вас пришла…

Прохор Михайлович был ошеломлен. Она помнила о нем, думала, беспокоилась…

В это ему было трудно даже поверить.

— Господи… голубушка, да вы проходите! Полушубок, платок снимайте… вот сюда на вешалочку, пожалуйста! У меня прохладно, конечно, но не улица все же!

С самого утра вот печку топил…

Августа степенно сняла полушубок, повесила на крючок; также неспешно она размотала платок с головы, повесив его поверх полушубка. На плечи ей темными тяжкими полукольцами упали прекрасные, густые волосы. Затем повернулась к хозяину, посмотрела на него с высоты своего роста.

От слабости и смущения Прохор Михайлович еле держался на ногах.

— Прошу извинить меня, — сказал он виновато. — Я сегодня крайне скверно себя чувствую… вот с утра сползал за дровами во двор, и все… дальше все больше лежу. Сил совсем не осталось. Уж простите меня великодушно… Августа!

Ему было крайне приятно произносить ее необычное и звучное имя. Как будто оно, имя это, обладало некой исцеляющей силой…

— Вам, наверное, просто есть нечего, — заметила Августа озабоченно. — Коли на улицу не выходите, так откуда еда-то возьмется! Так ведь и ноги протянуть недолго!

— А хоть бы и выйти, что проку! — Прохор Михайлович только рукой махнул. — Все равно ничего не купишь. Даже за хлебом такую очередищу надо отстоять! А у меня сил на это уже нет…

— А хлеб-то у вас сейчас есть?

— И хлеба нет…

Августа протянула руку и вынула из обширного кармана своего висящего на вешалке полушубка довольно увесистый сверток.

— Хлеба тоже нет… — повторила она его слова. — Ну, а тарелочка чистая у вас найдется?

Она улыбнулась ему — загадочно и немного лукаво.

— Найдется… — буркнул в ответ фотограф. — Они у меня давно все чистые. Вон, на полочке стоят. Видите, над столом…

Августа сняла с полки тарелку и поставила ее на небольшой кухонный стол.

— Фу, — сказала она брезгливо. — И это вы называете чистые? Да на этой тарелке пыли полным-полно! Слой в полпальца толщиной! Ужас просто… Вода у вас есть?

— Есть немного…

Он дал ей плошку, наполовину наполненную водой, и Августа сноровисто вымыла тарелку над металлической раковиной. Затем поставила чистую тарелку на стол. Прохор Михайлович завороженно следил за ее проворными красивыми руками.

Августа положила на стол сверток, развязала чистую белую тряпицу и вынула оттуда один за другим пять небольших печеных пирожков, похожих на румяные расстегайчики.

— Господи! — воскликнул фотограф. — Откуда такая роскошь?

— Какая там роскошь? — отозвалась Августа. — Это настоятельная насущная необходимость! Самые обычные пирожки… Прохор Михайлович, это — вам…

— Ну что вы… голубушка, да Господь с вами! Я уж и не упомню, когда в последний раз…

— А вам и не надо ничего помнить! Берите и кушайте. Пирожки с мясом… вы же говорили, что вам мясо нужно! Вот и угощайтесь…

— Да помилуйте… — Прохор почувствовал, как дрожат его колени. — Право, я не могу принять от вас такое…

— Вы хотите, чтобы я обиделась? Садитесь к столу и ешьте. Они еще теплые.

— А как же вы?..

— А что я? — сказала Августа. — У меня еще есть. Кроме того, я сегодня уже кушала. А вам просто необходимо поесть… простите за откровенность, но вид у вас тот еще: краше в гроб кладут.

Прохор Михайлович не мог более сдерживать себя. Его ведь угощали от чистого сердца! Он подвинул стул, присел к столу и взял пирожок. Надломил его, с наслаждением вдыхая аромат свежей выпечки. Потом с жадностью принялся за еду…

Августа стояла над ним, словно заботливая мать над больным ребенком, который за время долгой болезни наконец-то проявил аппетит.

А Прохор Михайлович с завидной готовностью съел один пирожок, а затем сразу же за ним и второй. Хотел было взяться за третий, но… смущенно отвел руку.

— Ну что же вы? — спросила Августа с милой усмешкой. — Кушайте на здоровье! Или не нравится?

— Не нравится? — он поднял на нее глаза. — Вы смеетесь, что ли? Да я, кажется, в жизни не едал ничего более вкусного! Это просто невероятно… Но я так не могу — я тут пироги трескаю, а вы стоите и не кушаете ничего.

— Уверяю вас, я уже поела и совсем не голодна! Вам поклясться, что ли? Ешьте…

— Но помилуйте, откуда такое лакомство? В городе повальный голод, а тут такое…

— Вы серьезно заблуждаетесь, если думаете, что в вашем городе голодают решительно все, — серьезно заметила Августа. — Такого просто не бывает! Может случиться все, что угодно: революция, мор, эпидемия, война, землетрясение… Да, многие будут умирать с голоду, но всегда найдутся люди, которые не то что голодать не станут, но и будут по-прежнему есть сытно и вкусно.

И ваш Краснооктябрьск вовсе не исключение. Если вы этого не осознаете, значит, вы крайне наивный человек.

— Ну… я понимаю, конечно… есть такие должности, которые обеспечивают своих обладателей всем необходимым. Но ведь вы… беженка! Как же так получилось, что вам удалось…

— Вот именно — удалось! — улыбнулась Августа. — Мне действительно удалось удачно устроиться на работу. Наверное, сыграла роль моя внешность, чего уж там! Опять же — обаяние… Ну и навыки обращения с оружием! Знаете ли, я неплохо стреляю. Вот и устроилась сторожем в продуктовом магазине! Да не в один, а сразу в два! Один от бывшей кооперации, а второй городской, под номером четырнадцать. Знаете, наверное, такой?

— Как не знать! — отозвался Прохор. — До войны в нем всегда продавалось чудесное печенье с корицей… Бывало, к чаю такое угощение! Прямо таяло во рту…

— Ну, печенье нынче неактуально, — усмехнулась Августа. — А вот мясо — очень даже! Мужиков сейчас почти нет, а тут работа чисто мужская! И вот баба пришла, которая ружьем хорошо владеет! Ну, меня и взяли. Хлопотно, конечно, но жить-то надо! Зарплату хорошую положили — сто двадцать рублей! Правда, деньги нынче не в особой цене, так часть зарплаты продуктами дают. Муки, крупы немного, ну и мясца, чтобы работник ноги-то таскал… Так что не забивайте себе голову, Прохор Михалыч, а лучше кушайте и поправляйтесь. Не то помрете ненароком, и некому будет в городе людей фотографировать…

- Но ведь не можете вы меня пирогами-то все время кормить! — воскликнул Прохор Михайлович. — В конце концов, паек ваш, а не мой. А мое ремесло сейчас вообще не востребовано…

- Бросьте вы чепуху-то нести, в самом деле, — небрежно бросила Августа, — или вы меня всерьез рассердить хотите? Доедайте лучше, пока не остыли совсем!

— Извините, голубушка… но это я себе лучше наутро оставлю. А то напрусь на ночь пирогами, и мне плохо станет.

— Ну как желаете, — Августа неторопливо свернула тряпицу и убрала ее. — Как говорится, чем богата, тем и рада…

Прохору Михайловичу показалось, что она обиделась. Он почувствовал себя настоящей свиньей.

— Августа… голубушка! — горячо воскликнул он. — Ну что вы, право…Спасибо вам огромное, поклон вам низкий! Может, вы сегодня от смерти меня спасли. Но… я их лучше понемножку есть буду, хорошо? А остынут — ну так я их разогрею.

Он говорил так искренне, что женщина, казалось, расчувствовалась.

Она улыбнулась ему, будто ребенку, на которого невозможно долго сердиться.

— Господи, какой вы, однако… впрочем, все мужчины таковы, — сказала она.

— И каковы же мужчины? — Прохор Михайлович даже попытался улыбнуться. И ему это даже удалось: ведь поевши, он сразу почувствовал себя чуть-чуть лучше. Правда, чтобы восстановиться хоть как-то, понадобится немало времени, и питание полноценное понадобится, но сейчас он старался не думать об этом.

— Беспечны, как малые дети! — сказала Августа. — У вас вода хотя бы есть?

— Вода?.. — Прохор Михайлович слегка растерялся. — Есть немного…

— Это то, что осталось от мытья тарелки? Вон в той плошке?

— К сожалению, да…

— К сожалению, — Августа только усмехнулась, потом вздохнула. — Ладно, на сегодня обойдетесь, а поутру Пелагея принесет вам ведро… Емкость приготовьте.

— А Пелагея… это кто? — ошеломленно спросил Прохор Михайлович.

— Компаньонка моя, — ответила Августа, — с которой мы вместе сюда приехали. Мы с нею вдвоем живем… Ну ладно, Прохор Михалыч. Пойду я, как говорится, пора и честь знать! Негоже молодой женщине у мужчины допоздна гоститься.

— У мужчины! — невольно вырвалось у фотографа. — Скажете тоже… Какой же я мужчина! Одно название…

— Вот тебе и на! Это как же прикажете вас понимать? — Августа была искренне удивлена. По крайней мере, так ему показалось.

— Да ведь я, голубушка, еще в первую империалистическую под Осовцем… — он вдруг осекся и махнул рукой. Потом сам удивился: с чего это его вдруг понесло? И только потом сообразил: Августа влияла на него таким образом, что хотелось рассказать ей о себе все, до самых личных подробностей. Она была из тех женщин, перед которыми мужчина неспособен корчить из себя ни героя, ни принца; эти женщины настолько выше подобных кривляний, что остается волей-неволей представать в их глазах таким, каков есть. Однако не стоило рассказывать Августе о своих многолетних, изматывающих тело и душу недугах — едва ли это было ей интересно.

К счастью, она не стала развивать эту тему и приняла везапное молчание Прохора вполне естественно, не проявляя неуместного любопытства.

— Ну до свидания, Прохор Михайлович, — ободряюще улыбнулась она, снимая с вешалки полушубок и платок. Прохор был так слаб, что не мог даже поухаживать за нею. Он только стоял и беспомощно смотрел на эту высокую и великолепную женщину, предоставляя ей самой надевать полушубок. Проводить он ее тоже не мог…

— Будьте умницей, — сказала она назидательно. — Хорошо питайтесь, и все у вас наладится. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи… — прошептал он в ответ.

Она ушла, а Прохор Михайлович еще долго неподвижно стоял перед закрытой дверью, вслушиваясь в завывание декабрьской снежной метели…

А наутро Прохора Михайловича ожидало волнующее открытие: оказалось, что Августа со своей так называемой компаньонкой не просто живут в подвале, а занимают то самое помещение, что располагалось непосредственно под фотоателье! То есть получалось, что дверь, находившаяся в фотографической комнате, вела на лестницу, ведущую прямиком в их комнату… И не было необходимости обходить дом и пересекать внутренний двор, чтобы попасть в жилище Прохора Михайловича: куда проще оказывалось воспользоваться лестницей и дверью. Этот проход был опробован в тот же день. Августа сдержала слово, и Пелагея принесла ведро воды фотографу, поднявшись по лестнице прямо в его мастерскую. Быстро и удобно…

Странно, но сам этот факт подействовал на Вакулина весьма благотворным образом. Получалось, что от Августы его отделяла всего лишь одна-единственная дверь. Это было так необычно, так волнующе…

Через неделю примерно Августа снова навестила его: на сей раз она принесла ему не пирожки, а пять хороших, поджаристых котлет. Прохор Михайлович только ахнул от изумления.

— Послушайте, Августа, голубушка… — взволнованно пробормотал он. — Но так же нельзя. Меня не оставляет мысль, что я вас объедаю, если использовать ваше собственное выражение.

— Прохор Михайлович… — она смущенно улыбнулась. — Пожалуйста, перестаньте! Лучше кушайте на здоровье. Вот сегодня вы смотритесь значительно лучше, должна вам сказать! А то в прошлый раз я даже испугалась, подумала — уж не помирать ли вы собрались! Прямо будто прозрачным становились, еле-еле ноги таскали!

И вот — совсем другое дело! Ешьте и поправляйтесь.

- Да я и чувствую себя сегодня намного лучше, — бодро отозвался Прохор. — Даже легкость в ногах появилась. Кстати, пироги ваши были просто отменны, настоящее объедение, честно признаюсь: в жизни таких вкусных пирогов не едал!

- Спасибо на добром слове, Прохор Михалыч, только раньше бывали у меня пироги и повкуснее! — скромно ответила Августа. — Но ничего не поделаешь: война! Муки мало, дрожжей мало, специй вообще нет, как тут добрые пироги справишь! Но, как говорится, что Бог послал…

— И все же мне неловко очень, голубушка! Вы меня, можно сказать, к жизни возвращаете, на ноги вот поднимаете, а я? Ну что я для вас могу сделать? Ровно ничего! А мне, знаете ли, неприятно перед вами в долгу оставаться…

- Ой, да не заморачивайтесь вы! — Августа беззаботно махнула рукой. — Ерунда все это! Жизнь долгая, сочтемся еще с вами…

Прохор внимательно посмотрел на нее — серьезно и печально.

- Как вы сказали… жизнь долгая? — заметил он задумчиво. — У вас, наверное, да… И дай вам Бог долгих лет, голубушка! Знаете, вот когда вы появились в моей жизни, у меня словно перевернулось все — вы озарили мое убогое существование, как солнце! Да, да, так оно и есть — не смейтесь, пожалуйста. А впрочем, смейтесь, если хотите: у вас такая дивная, лучистая улыбка! И как светятся ваши лучезарные, такие прекрасные, темно-карие глаза… Посмотришь на вашу улыбку, и так жить хочется! Вот жаль только, осталось мне, наверное, немного… Я, к моему величайшему сожалению, больной и старый человек.

— А вот так о себе говорить не надо, — мягко заметила Августа. — Знаете ли: давно известно — человек представляет из себя то, что он сам о себе думает.

Вы сами себе задаете программу, понимаете?

— Если честно, не очень, — сдержанно улыбнулся Прохор Михайлович. — Какую еще программу?

— Жизненную! — охотно пояснила молодая женщина. — Если убедите себя, что вы старый и больной, то таким и будете по жизни: старым и больным. А если станете себя представлять сильным, здоровым, позитивным, то сами увидите, как болезни ваши исчезать начнут… Попробуйте! Я знаю, что говорю.

— Эх, милая Августа… К сожалению, далеко не все так просто. В вашем возрасте легко убеждать себя, что ты здоров и силен. У меня несколько иная ситуация… Но все равно, спасибо за участие, за доброту вашу…

— Ну ладно, пойду я… а то гляжу, утомила я вас! — сказала Августа.

— Что вы, что вы, голубушка! — запротестовал Прохор. — Вы утомили? Господь с вами! Если б вы только знали, как мне с вами хорошо…

Августа благодарно улыбнулась, и было вполне очевидно, что ей приятно такое услышать.

— Ну ладно, — вздохнула она, — все-таки не буду вам мешать. Вам поесть нужно… Кушайте, и постарайтесь думать о хорошем. До свидания…

— До свидания… Августа…

Она скрылась за дверью, ведущей в подвал, а Прохор Михайлович все никак не мог отойти от этой двери.

Здесь так явственно ощущалось ее незримое присутствие, некое невидимое поле, оставленное ею и действующее на него так благотворно. Когда же чуть заметная дрожь в коленях напомнила, что он еще очень слаб, Прохор Михайлович взял со стола тарелку с котлетами и присел к кухонному столику.

Он с огромным аппетитом съел сразу две котлеты — тепленькие, толстенькие, покрытые вкусной поджаристой корочкой… Он хотел съесть и третью, но решил все же повременить. Неизвестно, когда же еще выпадет случай поесть также добротно.

Он убрал котлеты в маленький ледничок, отложив до завтра. Сам собрался и улегся в постель. На сытый желудок заснул быстро, и сон его впервые за долгое время оказался ровным и глубоким.

Незадолго до Нового года Августа появилась снова и принесла Прохору Михайловичу тарелку с тремя пирожками и двумя котлетами. Фотограф уже чувствовал себя почти что хорошо! При этом вполне отдавал себе отчет, что если бы сердобольная соседка его не подкармливала — вкусно и регулярно — неизвестно, был бы он теперь жив вообще! В мирное время на сколько-нибудь сносное восстановление после долгого отсутствия белковой пищи его организму требовалось примерно четыре месяца. А сейчас, во время голода? Об этом фотомастер даже и задумываться не хотел. Становилось попросту страшно.

Прохор принял Августу радушно, усадил ее на единственный у него имевшийся мягкий стул, на котором сиживал когда-то Иван Яковлевич.

— Августа… голубушка, пожалуйста, скажите — чем я мог бы ответить на вашу доброту? Я не могу ведь так: вы кормите меня выпечкой и котлетами, а я — просто не знаю, что мне для вас сделать… Ну хотите, я стану для вас регулярно ходить за хлебом? Вам тогда не придется вставать в три часа ночи и тащиться в пекарню, чтобы отстаивать несколько часов кряду на морозе… Для такой красивой женщины, как вы, даже один лишний час сна имеет немалое значение.

— Ну что вы, Прохор Михалыч! — благосклонно улыбнулась ему Августа. — Мне неудобно принимать от вас подобные жертвы…

— Неудобно? — Прохор посмотрел на нее с нежной укоризной. — Боже мой… ей неудобно! Жертвы, видите ли… Августа, милая вы моя… Да ведь тем, что я сейчас ногами хожу, я целиком и полностью обязан вам и только вам! Это вы меня к жизни вернули! Если бы не вы, лежал бы я сейчас пластом совершенно без сил! При смерти. Так что с моей стороны ходить для вас за хлебом — никакая не жертва, а всего лишь выражение признательности…

— Но помилуйте, Прохор… У меня Пелагея за хлебом ходит. Она и в очереди стоит.

— Ну… Пелагея ваша еще чем-нибудь займется! Мало дел по дому разве?

— Прохор Михалыч… Вам в вашем состоянии необходим и сон, и спокойный режим. Если вы, конечно, поправиться хотите. А вы мне предлагаете гонять вас по морозу в три часа ночи… Что ж на мне, креста нет, что ли?

- Какая вы, однако… — Прохор Михайлович сокрушенно покачал головой. — Кстати, хотел вас спросить… На днях слышал, как у вас в подвале вроде как детский голос раздавался. Я еще подумал, откуда у вас там дети? Вы же с вашей компаньонкой прибыли без детей сюда, верно? Или к вам еще кто-то приехал из родных — ваших или Пелагеи?

Августа как-то странно поглядела на него, затем бросила подозрительный взгляд на подвальную дверь, через которую вошла сюда; этим взглядом она будто бы оценивала эту дверь на звуконепроницаемость…

— Нет… никто к нам не приезжал, — ответила она с неожиданной холодностью. — А детский голос… это соседский ребенок к нам забегал, и я его цветным леденцом угостила.

— Вы очень добрая, милая Августа… Ведь теперь этот голодный ребенок возьмет за правило к вам забегать, — Прохор Михайлович мягко улыбнулся. — Вы при вашей доброте, вероятно, об этом не подумали…

— Да, не подумала… Ну и пусть забегает, — сказала Августа. — В другой раз пирожком его угощу.

— Простите, конечно, но в следующий раз он приведет к вам целую ватагу голодных ребятишек. А всех вы не прокормите… Я все прекрасно понимаю, преклоняюсь перед вашей добротой и вашим большим сердцем, но подумайте сами, чем это все обернется для вас и вашей компаньонки. Я говорю жесткие вещи, но такова суровая правда жизни… особенно актуальная сейчас.

— Хорошо, Прохор Михалыч, я подумаю… — смущенно пообещала Августа. — Обещаю вам. Вы вот скажите лучше… Можно спросить?

— Конечно, можно, голубушка! — улыбнулся в ответ Прохор. — Вам все можно…

— Откуда у вас такая странная болезнь… как только нет полноценной еды, вы сразу прямо-таки угасать начинаете, и очень быстро?

Прохор Михайлович помолчал немного, обдумывая свой ответ.

- Видите ли… есть люди со слабым врожденным иммунитетом, — сказал он мрачно. — Чуть подул сквозняк — и все, они уже заболели! Такой человек может помереть от простуды! Ну, а у меня нечто похожее: я заболеваю при отсутствии белковой пищи, и если мой организм хоть немного не поддерживать, я тоже могу умереть — только не от простуды, а от недоедания. Организм начинает забирать белок у самого себя и попросту саморазрушается. Так мне объяснил один доктор еще в 20-е годы. Или, если точнее — так я его понял. Крайне неприятная штука, я вам доложу…

- Так это у вас… врожденное? — пытливо спросила женщина.

- Нет… приобретенное. Был у меня такой случай еще до революции. Я отравился.

Августа смотрела на него пристально и бесстрастно, будто изучала.

- Ядовитых газов надышались?.. — неожиданно спросила она.

Прохор Михайлович даже вздрогнул от такой ошеломляющей проницательности.

- С чего это вы взяли? — спросил он. — Но… в некотором роде… можно и так сказать. Была производственная авария… ну, я и попал. К сожалению, такие вещи не вылечиваются.

- Авария… — повторила Августа задумчиво. — Ну ладно, можете не рассказывать. Вам это неприятно, да это и естественно. И не мое это дело, надо заметить, вы уж меня простите! Сами знаете: бабы — народ любопытный.

Прохору Михайловичу сделалось неловко: Августа была ему спасительницей, а он даже признаться ей не хочет в таких вещах, туман на себя напускает. Однако ему совершенно не хотелось признаваться, что он — бывший офицер царской армии, да еще нынче, в военную пору! Это абсолютно излишне, просто безрассудно! Пусть эта женщина сводит его с ума, пусть она для него как свет в окошке, но… мало ли что! Трагический пример Ивана Яковлевича был слишком свеж в его памяти.

При всем этом он видел, что Августа отлично поняла, что он чего-то не договаривает. Либо он врать толком не умеет, либо она и так видит его насквозь! Ну и ладно. Она вольна думать и предполагать все, что ей угодно. А о своем прошлом он никому рассказывать не обязан. Даже ей…

Августа поднялась со стула и сделала шаг к двери.

— Вы что же… так просто и уйдете? — робко спросил Прохор, чувствуя себя почему-то виноватым. Ему хотелось как-то загладить свою чисто воображаемую вину.

— А как я должна уйти? — улыбнулась Августа. — Вообще-то мне пора! Надеюсь, кипяток у вас есть… так что чайку как нибудь попьете.

— Знаете, что? — вдруг сказал доверительно Прохор Михайлович. — А давайте я вас сфотографирую!

Августа смутилась, однако было прекрасно видно, что предложение ей приятно.

— Бесплатно? — с трогательной наивностью спросила она.

— Боже мой, ну о чем вы говорите! Конечно же, бесплатно…

Он тут же засуетился, устанавливая аппаратуру. Весьма тщательно установил штатив-треногу, закрепил на ней фотоаппарат; самолично притащил стул и установил его в нужное положение перед объективом. Прохор Михайлович был еще очень слаб, и все эти действия давались ему не без труда, однако Августа прекрасно видела, насколько ему нравится стараться ради нее, а потому решила не лезть с предложениями помощи. Фотомастер все обустраивал сам, всем своим видом стараясь показать ей, что ему нисколько не тяжело… Ведь это для нее!

Он сделал несколько снимков Августы в разных ракурсах, с каждым разом вновь и вновь поражаясь необычайной красоте этой женщины.

Она с нескрываемым удовольствием позировала ему. Вдохновение у Прохора Михайловича било, что называется, через край. В заключение он сфотографировал ее во весь рост, с волнующим наслаждением запечатлев ее необычайно высокую и царственно-статную фигуру.

Когда Августа ушла к себе, Прохор Михайлович с удовольствием поужинал, ибо чувствовал, что испытываемое при работе напряжение забрало у него последние силы. Но при этом он ощущал себя необыкновенно счастливым…

Он очень надеялся, что Августа придет к нему на Новый год. Как было бы чудесно — посидеть с нею вдвоем за столом, пусть даже практически пустым… с каким волнением он вглядывался бы в ее чарующие темные глаза, любовался бы ее великолепными руками! Он предвкушал это непередаваемое ощущение счастья, которое испытывал всякий раз в ее присутствии. Это было незабываемо и чудесно. При этом Прохор боялся сделать ей такое предложение. И все-таки за несколько дней до конца декабря фотомастер решился. А случай представился, когда он случайно столкнулся с Августой на улице, когда она возвращалась откуда-то, направляясь в свой подвальный «дом».

— Здравствуйте, Августа… — смущенно пролепетал он.

- А… Прохор Михайлович! Добрый вечер! — ответила она весело.

Его всегда изумляла ее неиссякаемая приветливость. Она никогда не была ни мрачной, ни озлобленной…В отличие, например, от той же Пелагеи, которая всегда ходила с таким угрюмым видом, что от нее хотелось шарахаться. Это, впрочем, было понятно и естественно — трудно сохранять хорошее настроение, когда кругом царят голод, разруха и тягостное немое ожидание грядущей вражеской оккупации.

— Августа… Я хотел бы пригласить вас к себе на Новый год, — торопливо высказал свое заветное желание Прохор Михайлович. — Только, пожалуйста… не думайте, что я рассчитываю, что вы принесете что-нибудь вкусное. Нет, уверяю вас — нет… Мне было бы очень приятно встретить праздник вместе с вами… просто посмотреть на вас, послушать ваш голос… вы придете? Хоть на часок-другой?

— Прохор Михайлович! — проникновенно улыбнулась Августа. — Вы такой милый…

Я все прекрасно понимаю, разумеется, вы далеки от каких-то корыстных стремлений, и мне тоже приятно общение с вами! Однако не могу я принять ваше предложение, и причина весьма проста: у меня в новогоднюю ночь смена!

Я работаю…

— Ах, вот оно что… — упавшим голосом заметил Прохор Михайлович. — Понятно… смена… ну что ж — работа есть работа! Ничего не поделаешь… как говорится…

— Но вы не расстраивайтесь, Прохор Михайлович! — воскликнула Августа. — Пожалуйста… я вас очень прошу… хорошо?

— Хорошо… раз вы просите…

— В новом году мы опять увидимся! — улыбнулась ему чаровница. — Я к вам сама зайду еще.

- Правда? — Прохор Михайлович взглянул на нее с трогательной недоверчивостью.

- Я вам обещаю…

- Благодарю вас… И знаете что? Зовите меня просто — Прохор! Не надо по имени-отчеству, а то какой-то официоз получается.

— Ладно, Прохор… Я согласна. Давайте без официоза. Ну… до свидания?

— До свидания… Августа!

Они расстались, и Прохор Михайлович отправился по своим делам, совершенно счастливый, хотя и получил отказ в своей просьбе…

Новый год он встретил в одиночку, а впрочем, ему было не привыкать — так было всегда после трагедии с Иваном Яковлевичем. Но Августа сдержала слово: в первой декаде января она появилась у него… принесла расстегайчики. Прохор Михайлович отдал ей фотографии, в которые вложил всю свою душу. Августа на них вышла просто великолепно… Фотомастер с гордостью сделал ей этот подарок. Он пообещал ей фотографировать ее всегда, как только она пожелает, и естественно, совершенно бесплатно. Августа пришла в восторг и сердечно благодарила его…

Однако на этом его идиллии пришел конец. Следующий визит очаровательной соседки оказался для Прохора Михайловича поистине ужасающим…

* * * *

В конце января Прохору Михайловичу снова сильно нездоровилось. Весь месяц он кое-как перебивался с хлеба на оладьи из картофельных отходов, с лепешек из мелко нарезанных книжных переплетов на жидкий суп, заправленный горстью перловой крупы… После Нового года Августа зашла к нему один только раз, принеся с собой пару аппетитных котлет, которые он съел в тот же вечер, однако их эффекта хватило очень не надолго.

В очередной раз получилось так, что в конце месяца Прохор Михайлович едва волочил ноги. Большую часть суток ему приходилось проводить лежа на кровати.

Холодным январским вечером, когда за окном уже царила глухая тьма (уличное освещение было давно отключено), едва только он прилег после утомительной возни в фотолаборатории, где печатал фотоснимки для нескольких залетных клиентов, в подвальную дверь настойчиво постучали.

«Господи… — подумал он со смешанным чувством радости и досады (ему было всегда мучительно стыдно, когда Августа видела его в беспомощном состоянии), — это же Августа!..»

— Сейчас, сейчас! — крикнул он слабым голосом.

Кряхтя, он с трудом слез с постели и подтащив свое изнуренное голодом и болезнью тело к двери, отпер и распахнул ее. На лестнице стояла Августа.

— Можно? — спросила она.

— Можно, голубушка, можно… — он попытался улыбнуться, но вышла лишь какая-то жалкая гримаса. — Проходите… пожалуйста.

Августа переступила порог и вошла в съемочную комнату.

Остановилась и огляделась, словно искала, где присесть. Она была как всегда, ошеломляюще великолепна. Прохора Михайловича охватил страх при мысли о том, каким же старым, жалким и беспомощным, должно быть, смотрится он рядом с этой высокорослой, царственно-великолепной женщиной. В доме было холодно, и Августа была одета в теплую кофту, неизменную длинную юбку и головной платок, плотно укрывающий шею и грудь. Еще Прохор заметил, что она принесла с собою холщовый мешок, в котором лежало что-то округлое вроде крупной свеклы или небольшого кочана капусты.

— Прохор… — сказала она как бы нехотя. — Надо поговорить.

— Ну так ради Бога! Августа… — Прохор обрадовался как обычно ее появлению. Однако его несколько смутил ее суровый и хмурый вид, полное отсутствие улыбки на устах, какой-то доселе незнакомый ему холод в ее бездонно-темных глазах.

Он поспешил в комнату, подвинул к столу стул, предлагая его гостье, а сам неловко засуетился, пытаясь застелить постель.

Августа присела к столу; принесенный с собою мешок она положила на пол возле своих ног. Сама поставила локти на стол и, сплетя свои необычайно длинные пальцы, опустила на них подбородок, наблюдая за суетившимся фотомастером.

— Хватит мельтешить перед глазами, сядь наконец! — резко сказала она.

Прохор застыл на месте, как громом пораженный. Подобное обращение он слышал от нее впервые.

— Я… я только хотел вот застелить… — растерянно пролепетал он, повернувшись к ней всем корпусом. — Неудобно же как-то…

— Неудобно? — хищно улыбнулась Августа, и Прохору показалось, что она готова его укусить. — Сядь, я сказала! Сядь к столу, чтобы стало удобно… Нам надо поговорить …или ты не понял?

Прохор послушно присел и заглянул ей в глаза. Его постепенно охватывало смятение: видимо, случилось нечто страшное и непредвиденное. Она так резко перешла на «ты», и этому можно было лишь порадоваться, если бы не этот леденящий холод в ее прекрасных глазах…

— Августа… — почти прошептал он. — У вас что-то случилось?

— Помолчи, Прохор, — хмуро сказала она. — Сейчас слушай меня, а говорить будешь, когда я тебя спрошу.

Он покорно замолчал. Перечить ей у него не было ни сил, ни воли.

- Ты вот все переживал, что я тебя подкармливаю, а тебе нечем меня отблагодарить, — заговорила Августа, — все мучился, что я тебя от голодной смерти спасаю, ну и все такое. Настало время избавить тебя от этих ненужных переживаний…

— Говорите, Августа! — воодушевленно ответил Прохор. — Для вас я все, что угодно, сделаю… Только прикажите!

— Заткнись! — Августа хлопнула ладонью по столу так, что фотограф вздрогнул и замигал часто-часто. Ее глаза, казалось, метнули молнию…

— Так вот, Прохор… — продолжала она. — Ты, наверное, не раз спрашивал себя, откуда у меня берутся пирожочки да котлетки… Да много, ведь я и тебя угощать могу периодически! И вообще, почему я так роскошно выгляжу, правда? Красивая, сильная, крепкая — будто и нет вокруг меня ни войны, ни голода… ведь спрашивал себя, правда, Прохор?

— Да… спрашивал, — пролепетал Прохор Михайлович. — Но я и тебя спрашивал, Августа… ты сказала, что часть твоей зарплаты тебе дают продуктами… ведь так?

— Ты, правда, такой легковерный, Прохор? Я всего лишь сторож — кто же мне такие пайки-то выдавать будет? Спустись на землю: сытно сейчас живут только партийные чиновники, да верхушка вашей городской администрации, это у них хорошие пайки, они себя не ограничивают ни в чем. А мы простые смертные, выживаем как можем! Вот и я живу охотой… понимаешь, Прохор?

— Прости… не очень. Какой еще охотой? На кого?

— На людей… Все, что ты кушал, Прохор, с таким аппетитом, благодаря чему ты худо-бедно дожил до сегодняшнего дня, все эти пирожки, котлетки, расстегайчики — все это мы с Пелагеей сделали из человеческого мяса…

Воцарилось долгое напряженное молчание. Прохор Михайлович сидел перед ней как пришибленный: похоже, до него никак не доходил страшный смысл ее слов.

— Постой, Августа… что это значит? — пролепетал он. — Это что… метафора у тебя такая?..

— Метафора? — Августа едко усмехнулась. — Ну что ж… чтобы до тебя лучше дошло, я вот принесла с собой одну такую метафору…

Августа наклонилась, подхватила с полу принесенный с собой мешок, положила его себе на колени и вытащила оттуда тот самый округлый предмет, который Прохор принял сначала за свеклу или капусту…

Августа подняла его рукой, удерживая своими длинными пальцами сверху, как держат очень крупное яблоко. Прохор даже не сообразил сперва — что это за предмет перед ним. И только потом заметил, что на «яблоке» имеются глаза, прикрытые веками, маленький носик, ротик, искаженный мукой и чуть приоткрытый. Разглядел даже маленькие уши с обеих сторон головы, с которой из-под пальцев Августы свисали спутанные белесые волосы… Это было нечто вроде оторванной головы куклы… и только когда Августа выразительно повертела предметом перед его глазами туда-сюда, Прохор Михайлович понял, что Августа держит в руке маленькую человеческую голову! Голову ребенка…

Прохор Михайлович отшатнулся, хрипло выдавил из себя что-то нечленораздельное. Он не мог ничего сказать, только тупо смотрел на Августу выпученными глазами…

— Уразумел? — насмешливо спросила Августа и поставила голову прямо на стол.

Прохор шарахнулся, сидя на стуле, будучи не в силах смотреть на застывшее обескровленное лицо маленькой незнакомой девочки.

— Эту девочку звали Поля, — невозмутимо сообщила ему Августа, — я поймала ее на улице вскоре после Нового года. Ей было семь лет… ее мать стояла в очереди за хлебом, а Полечка каталась на горке с другими детьми. Я увидела ее, подошла, приманила… она оказалась такой доверчивой, так трогательно наивной! Один леденец, обещание подарить куклу якобы умершей дочки — и все! Этого оказалось достаточно… Между прочим, пара котлет, что я тебе приносила после Нового года, была вот из этой самой Полечки! Помнится, они пришлись тебе весьма кстати…

Прохор Михайлович наконец-то обрел дар речи.

— Господи… — пролепетал он сдавленным голосом. — Убери это… немедленно!

Августа со снисходительной улыбкой подхватила бледную головку и засунула ее обратно в мешок.

— Августа… ты ненормальная? И зачем ты мне показываешь, рассказываешь…

— Зачем? — Августа улыбнулась, как улыбаются явной детской нелепице. — Чтобы ты не витал в облаках, Прохор… Чтобы знал, какой ценой мне приходится поддерживать в тебе твою жалкую жизнь… И наконец, чтобы ты уяснил себе, раз и навсегда: отныне ты мой, Прохор, понимаешь? Ты — мой весь, с потрохами, и с этой минуты ты будешь делать все, что я тебе прикажу… Абсолютно все!

— Неужели? — Прохор Михайлович ощутил в себе поднимающуюся волну протеста против столь безапелляционной претензии на него как на собственность. — И откуда же такая наглая уверенность, точнее — самоуверенность, что я стану тебя слушаться? А ты не подумала, что я прямо сейчас вот соберусь и пойду куда следует?

На прекрасном лице Августы отобразилась невероятная скука. Похоже, она была вполне готова к подобным заявлениям.

— Да ну? — она даже всплеснула длиннопалыми кистями, словно в испуге. — Уж не в милицию ли?

— Да… в милицию! — напористо отозвался Прохор.

— Ой, как страшно… Вот напугал-то! Ну, во-первых, ты вряд ли доползешь до милиции, Прохор… мясца давненько не едал, силенок у тебя мало, свалишься по дороге в какую-нибудь канаву, да замерзнешь. А во-вторых… позволь спросить тебя, а что ты скажешь там, в милиции?

- Да просто расскажу о том, что тут произошло сейчас, и что ты тут мне показывала.

Августа прыснула в кулак.

- Прохор, до чего же ты глуп… как малое дитя! Ты в зеркало на себя давно смотрел? Глаза у тебя, как у окуня, сам — тощий и обрюзгший, руки трясутся… Ужас, да и только! А как пасть свою раззявишь, да начнешь про головы детские трепать, да про соседку-людоедку, ну — точно за сумасшедшего примут! Знаешь ли, от голода люди не только как мухи дохнут, но бывает, что и с ума сходят! Вот за такого спятившего с ума враз и сойдешь! Но допустим, и тут тебе повезет: до милиции добрался, встретил там следователя — вдумчивого, добросовестного… они, между прочим, тоже голодные там, как волки! Расскажешь ему про меня. Придут они ко мне… и что? Запасов у меня нету, головку Поленькину я сегодня же уничтожу, никаких следов не останется, будь уверен, и они увидят, что нет на меня ничего, кроме твоего бессвязного бреда! А я скажу, что ты меня домогался — грязно, да напористо… а когда я послала тебя куда подальше, ты на меня и наговорил! Как думаешь, кому они поверят: мне, женщине молодой и красивой, да одинокой, или тебе, сморчку старому да моченому? И еще, мой милый Прохор: следователь непременно тебя спросит — сам ты мясо-то человеческое жрал? Ты, конечно, скажешь, мол, что вы, как можно? Я вообще этой бабы знать не знаю… А у меня отличные фото мои есть, тобою сработанные! Вот и откроется, Прохор, что врешь ты, как сивый мерин, и отлично меня знаешь, и слюни на меня, горемычную, распускал! И вот тогда они не мной, а тобой заниматься станут! Ну, а если признаешь, что питался человечиной, мол, по своему неведению… надо мне тебе рассказывать, что с тобою дальше будет?

Прохор Михайлович угрюмо молчал: самое страшное состояло в том, что Августа была права! Он замаран в крови невинных жертв с головы до ног, сам того не ведая. Только — кто станет разбираться в таких тонкостях?

Он — людоед; к стенке его, и все! Или в лагерь — это в лучшем случае, где он и пары дней не проживет…

- Так что забудь ты о милиции, Прохор: они для тебя теперь страшнее фашистов! А если станешь артачиться, Прохор, — доверительно продолжала вещать Августа, — да вздумаешь передо мной права свои качать, да не слушаться… я тебя в тот же час и убью! А впрочем, мне и рук своих об тебя марать не придется, тебе хватит, если я тебя не покормлю этак с недельку… сам лапти враз и сплетешь! На меня никто даже не подумает — я беженка бездомная, что с такой взять? А ты… эка невидаль, с голоду фотограф помер! Нынче с голодухи да по болезни мрут целыми пачками.

Прохор продолжал молчать. Возразить на такое было нечего. К тому же шок, который он испытал, так внезапно обнаружив — кем обернулась боготворимая им женщина, оказался столь силен, что напрочь лишил его способности вообще что-либо соображать.

— Ну… и что ты от меня-то хочешь? — прохрипел он с явным усилием.

— Ну вот… наконец заговорил дело! — удовлетворенно заметила Августа. — А то, вишь, пошел тут передо мной хрень какую-то пороть! В общем так: мне твоя помощь нужна, Прохор. Видишь ли, трудно мне с детьми-то приходится: каморка маленькая, тесная. Надо жертву-то привесть, да так, чтобы соседи по подвалу не видели, а у них глаза-то завидущие! А потом в комнатке добычу завалить надо, разделать, по подполу рассовать, в общем — заготовку сделать. Попадаются мне все больше подростки — сироты, беглые всякие… а они народ шустрый, умирать, знаешь ли, никто не хочет, и такого сорванца зарезать, как гуся, бывает не так-то просто! Они всегда сопротивляются, и порой очень отчаянно.

Сам понимаешь, поднимается шум, а не дай Бог, закричит во всю глотку, тут и конец всему может настать. Вот чтобы этого не было — что я придумала. От меня к тебе чудненькая лестница ведет. И за дверью — твоя фотографическая комната. Я буду знак тебе подавать, что я веду кого-то, а ты после этого начинаешь готовиться — будут гости! Я там с Пелагеей пока покормлю его, помою, чтобы чистенький был, ну и все такое — а ты ждешь. Потом я ему предлагаю фотоснимок сделать — мол, на память! Ну какой же малый не захочет. Приодеваю его, веду к тебе по лестнице, в дверь стучу. Ты впускаешь нас, и я тебе паренька-то на руки и сдаю. Сама обратно за дверь… Тебе же надо его усадить спиной к двери, и все внимание его на свой аппарат отвлечь. А когда он про что другое уже и не думает — знак мне подавать станешь. Например, голосом: крикнешь два слова — «Внимание, снимаю!» В такой момент парень ни о чем другом и думать не будет! А я-то уже за дверью… Ну, а дальше мое дело!

Прохор Михайлович едва не задохнулся от негодования.

Августа придумала поистине дьявольский алгоритм своих действий! И у нее все должно пойти как по маслу! Никто из соседей и не заподозрит, что за стенкой творится кровавое душегубство. Но он ведь фотограф! Человек искусства! И эта с позволения сказать, женщина, отвела ему в своем плане детоубийств роль столь гнусного пособника, да еще с помощью святого для него дела?! Ну и гадина…

Да как же ее вообще земля-то носит?!

— Я никогда этого делать не буду, — резко заявил он.

Августа даже не обратила внимания на его слова.

— Таким образом и получится, что я и дальше смогу тебя подкармливать, а ты не будешь переживать, что даром мой хлеб ешь, ибо станешь его зарабатывать… то есть, не хлеб, конечно, а…

- Ты что, не слышишь? — оборвал ее разглагольствования Прохор. — Я же сказал: я никогда не буду этого делать — что еще непонятно?

Августа посмотрела на него с искренним удивлением.

— Послушай, Прохор… не родился еще на свет Божий мужик, который не стал бы делать то, что я ему прикажу. Сколько бы ни артачился, все равно по-моему будет!

Я ведь не таких, как ты, ломала! Ты ж для меня так — мелочь, которая и доброго слова не стоит! Повыкобениваться захотел! Ну что ж, давай… Повыкобенивайся. Но я ведь тебя и не спрашиваю: я так решила, и все! Будешь делать, как я говорю, и не сомневайся!

— Ты меня не заставишь, — твердо сказал Прохор Михайлович. — Я лучше умру с голоду, но помогать тебе убивать детей никогда не буду! Слышишь — никогда!

— Очень красивые слова, Прохор, — спокойно заметила Августа. — Тебе на сцене бы впору выступать! Только пустое все это… Я ведь правду сказала — запасов у меня нет, а Поленька уж больно маленькой оказалась — очень быстро мы ее оприходовали, да еще и ты помог… Так что время не трать на свое пустобрехство и театральщину, а давай-ка заниматься делом…

- Уходи, Августа, — выдохнул Прохор, которому неожиданно сделалось невыносимо ее присутствие. — Немедленно уходи! Давай считать, что этого разговора не было. Нашего знакомства — не было! Никогда больше не приходи сюда… Никогда!

- Сильно сказано, Прохор! — с деланным уважением отозвалась Августа. — Очень сильно. Я это запомню. Значит, не хочешь со мной вместе охотиться. Ладно. Гонишь меня прочь. Стерплю… Но посмотрим, что дальше с тобою будет. Посмотрим…

Она поднялась, забрала с полу свой мешок с его страшным содержимым и направилась к подвальной двери. Прохор глядел ей вслед… Августа остановилась перед дверью и обернулась. Взгляд ее чудных глаз был таков, что Прохор едва не разрыдался. У него в душе возник бурный порыв — броситься за ней, пасть к ее ногам, целовать подол ее юбки, умолять о прощении… Сказать ей — да, он сделает все, что она прика жет… только не уходи! Останься со мной, Августа!

Он лишь невероятным усилием воли сдержал себя. Остался сидеть, угрюмо и сосредоточенно глядя перед собой.

— Счастливо оставаться, Прохор! — насмешливо сказала Августа. — Что у тебя на ужин сегодня? небось баланда из горсти старой крупы вперемешку с червями? Какое-никакое, а все-таки мясо…

— Уходи, Августа… Я не желаю знать тебя больше… и не буду!

— Ну и черт с тобой! Оставайся! Может, крысами питаться начнешь? У нас тут уже многие крыс едят… кошек и собак-то больше не осталось! Только крысу, милый мой Прохор, еще поймать надо! Ну, ладно, зла не держу… удачи тебе!

И она вышла, хлопнув дверью. Прохор Михайлович остался один…

Город Краснооктябрьск, июль, 1972 год.

Влад, как обычно, засиделся до глубокой ночи, и утром встал довольно поздно. Сегодня он не планировал куда-либо ехать: он собирался провести день в номере за изучением записок городского фотомастера. Ну — разве что выйти прогуляться вечерком, когда спадет удушающая дневная жара. А ехать или идти было решительно некуда.

За чтением, рассматриванием фотоснимков, размышлением над прочитанным день проскочил на удивление быстро. И только к вечеру Влад вспомнил, что сегодня к нему должны были прийти заменить лопнувшее зеркало.

«Интересно, — подумал он, — обещали вроде как сегодня поменять, а уже вечер подходит, а они даже и не чешутся. У них есть хоть какое-то представление о времени? Придется сходить к дежурной и напомнить.»

Он направился к столу дежурной, но там сидела уже совершенно другая женщина. На заданный Владом вопрос по поводу замены зеркала он недоуменно вытаращила глаза — оказалось, что ей об этом ничего неизвестно. По настоянию гостя она принялась звонить завхозу, и по их содержательному разговору Влад понял, что и та ничего не помнит о лопнувшем зеркале. Он попросил дежурную передать ему трубку и спросил напрямик, почему к нему в номер до сих пор не пришли.

— Уж вы извините, — сказала ему завхоз, — но я задергалась с утра и совсем забыла про вашу проблему…

— Да нет, собственно, никакой проблемы, — ответил ей Влад, — Просто мы договорились вчера, что зеркало будет заменено сегодня. День почти прошел, однако никто и не рыпнулся! Если бы я сам не стал беспокоиться, ваш персонал так и забросил бы все это дело…

— Вы знаете… у нас скопилось так много работы, а людей мало, и плотник нынче один всего…

— Это прекрасно, что ваши люди не сидят без дела, — холодно отозвался молодой человек, — но, согласитесь, меня все это не касается. И я, кажется, говорил вам, что меня вполне устроит, если я не получу новое зеркало, но пусть хотя бы унесут треснувшее: меня беспокоит, что эта его рама напичкана битым стеклом, которое может посыпаться на меня в любую секунду! Поэтому пусть его унесут из моего номера — это все, о чем я прошу…

— Да-да, я вас понимаю… — извиняющимся тоном пролепетала трубка.

— А если понимаете, будьте добры — пришлите любого рабочего, совсем не обязательно плотника, и пусть он заберет расколовшееся зеркало. А новое могут повесить и позже, когда у вас будет на то возможность и желание.

— Давайте мы завтра… — неуверенно начала было трубка, но Влад сразу же перебил ее:

— Нет, сегодня! Завтра у нас с вами уже было — вчера! Я имею такую привычку — работать за столом допоздна, и сидеть, имея у себя перед лицом скопище острейших осколков, держащихся лишь на честном слове, мне совсем не хочется. Так что пусть зеркало забирают сегодня…

После некоторой паузы трубка неуверенно сказала:

— Ну хорошо… Подождите еще немного, плотник подойдет к вам… вечером.

— Вот и отлично, — ответил Влад. — Я жду.

Он положил трубку на рожки аппарата и отправился обратно в номер.

Ему не хотелось возвращаться к запискам Прохора Михайловича в то время, когда к нему должны были прийти. Почему-то хорошо запомнилось наставление Самсонихи — принести коробку с бумагами в номер и спрятать, чтобы никто их у него не видел. Как будто для людей они представляли какую-то неведомую опасность…

Влад отметил про себя, что некоторые запреты Самсонихи он нарушал с каким-то даже ощущением удовлетворения, а иным ее указаниям следовал неукоснительно. Странно, конечно…

Он включил телевизор и принялся смотреть в мерцающий экран, совершенно не понимая, а что он вообще смотрит. Мыслями и чувствами он неизменно возвращался в далекий и страшный сорок второй год, в фотомастерскую на пересечении улиц Свободы и Коммуны, в самую пучину ужасающих воспоминаний старого фотомастера. Владу подумалось о том, насколько тяжело было старику писать эти воспоминания — чувствовалось, что он вновь и вновь переживает все эти ужасные события. Для кого он оставил свои записи? Для потомков? или просто изложил вроде исповеди, как немой крик исстрадавшейся души, и закопал в подвале, чтобы никто не нашел? А возможно, у старого фотографа была какая-то иная цель, ему, Владу, доселе непонятная и недоступная? Он ведь пока не добрался до последней страницы… Самсониха велела ему их сжечь; но вот имеет ли он право поступить с ними таким образом? Может, их необходимо предать гласности, чтобы потомки тех, кто пережил военное лихолетье, знали и помнили — какие страшные дела творились тогда в их таком милом и уютном небольшом городе? Этого Влад пока не знал. Необходимо было прочесть бумаги полностью.

Между тем, плотник или кто там еще из рабочих, упорно не появлялся. Когда за окном оконча тельно стемнело, Влад уже перестал ждать. В самом деле, в такое позднее время никаких рабочих в гостинице уже нет — все они разошлись по домам. Да и завхоз, лихо надувшая его во второй раз, небось тоже давно ушла! Хорошая гостиница.

А впрочем, это неудивительно — не зря же говорят о советском сервисе, самом ненавязчивом в мире! Этого вполне следовало ожидать.

Он подумал было о втором звонке завхозу, или какому-нибудь старшему дежурному (если есть дежурные по этажам, наверняка есть и старший над ними), но, поразмыслив, отказался от этой мысли: если сильно давить, могут вернуться к вопросу — а по какой все-таки причине разбилось зеркало! То есть — от обороны перейти к наступлению… «Молодой человек, а потрудитесь-ка объяснить, как это вы умудрились расколоть зеркало? Дорогое, между прочим! Говорите, само по себе оно лопнуло, да? Весьма сомнительно, ведь чудес-то не бывает! А кроме вас в номере никого и не было! Пожалуй, выставим мы вам счет на возмещение стоимости гостиничного имущества… Если не согласны, обращайтесь в суд, а пока — извольте расплатиться за причиненный вами ущерб…»

И так далее и тому подобное! Влад представил себе такой диалог с каким-нибудь здешним чиновником, куда более дотошным и вредным, нежели вполне доброжелательная и простоватая завхоз, и ему сразу же расхотелось куда-то звонить, о себе напоминать… Да черт с ними, в конце концов! Ничего не случится, если лопнувшее зеркало повисит над столом еще ночь. Он его раньше не трогал, а сейчас и подавно не станет. А утром, если будет надо, позвонит снова этой забывчивой не в меру завхознице…

Но — едва только Влад принял это разумное и компромиссное решение, как кто-то вежливо постучал в дверь.

— Войдите! — крикнул постоялец.

— Можно? — в номер вошел молодой человек лет тридцати с простодушной круглой физиономией и белобрысой челкой. Он был крепкого телосложения и румянощекий, что явно указывало на хорошее физическое здоровье. Парень был одет в рабочую куртку с нашитым на рукаве гостиничным логотипом «Вымпел» и темные рабочие штаны, заправленные в массивные, видавшие виды башмаки. В руке он держал черный чемоданчик с инструментом.

— А-а, вы, наверное, плотник? — Влад поднялся ему навстречу. — Признаться, не ожидал вас сегодня увидеть! Поздно ведь уже…

Парень замер на пороге.

— А что? — насторожился он. — Вы уже спать ложитесь? Ну тогда я завтра приду…

— Нет-нет, заходите, коли пришли уже! — воскликнул Влад. — Я ложусь поздно. Ничего страшного.

— Вот и Тимофеевна мне говорит: «Сходи, Гриш, в триста восьмой номер, там зеркало у постояльца лопнуло, надо заменить… Обязательно сходи! Я еще вчера обещала.» Вот я и пришел…

— А домой-то когда попадете? — вежливо спросил Влад.

— А чего мне? Мой дом в деревне, а я в общежитии при гостинице живу. Потому и прийти могу когда угодно… Так что тут у вас случилось?

— Да вот… — Влад показал на стену. — Сами видите.

Григорий остановился посреди комнаты и уставился на испорченное зеркало.

— Вот это да! — с изумлением заметил он. — Нормально…

— Понимаете, — пояснил Влад, — мне лично это зеркало вообще не нужно, я не барышня, чтобы перед зеркалом вертеться. Мне достаточно и того зеркала, что в умывальнике висит. Но это вот стекло треснуло, и представляет опасность: видите, какие в нем осколки? Как ножи и ятаганы! Того и гляди, посыплются…Если целое зеркало само собой лопнуло, то треснувшее вообще неизвестно, как себя поведет. Вот я и просил, чтобы его убрали, а то страшно к столу подойти.

— Да уж… действительно, — заметил озадаченно плотник. — Ладно, сейчас все сделаем. А то ведь и впрямь — негоже возле разбитого зеркала сидеть! далеко ли до беды…

Гриша поставил на пол свой чемоданчик и, раскрыв его, извлек наружу свернутую полиэтиленовую пленку. Он расстелил ее на столе непосредственно под зеркальной рамой. Затем вынул из чемоданчика рабочие перчатки и натянул их на руки. Владу понравилось, как деловито и сноровисто плотник готовился к работе. Было очевидно: перед ним профессионал.

Влад вспомнил, что профессионалы не любят, когда во время работы у них стоят над душой, а между тем, номер был настолько скромного размера, что ему и деваться-то особо было некуда. Находиться же здесь сразу двум людям, из которых один работает, а второй наблюдает, было явно некомфортно. Поэтому Влад предупредительно спросил:

— Может быть, мне выйти пока в коридор, чтобы не мешать? Закончите — позовете…

— А? — с легкой рассеянностью отозвался плотник. — Да вы, собственно, мне не мешаете…

Гриша аккуратно принялся вынимать из деревянной рамы острые и кривые, как восточные кинжалы, осколки и осторожно складывать их на расстеленную пленку.

— А впрочем… — добавил он, не оборачиваясь, — может, и впрямь вышли бы, погуляли немного в коридоре. А то ведь комната маленькая, тесновато здесь, а тут — битые стекла.

Влад охотно вышел в коридор и принялся расхаживать по ковровой дорожке.

Здесь царили уют и покой. Дежурная сидела за столом и читала книжку.

Сам коридор был практически пуст, лишь изредка попадался кто-нибудь из постояльцев, направлявшихся либо в свой номер, либо из него, да еще в холле на диванчиках расположилась компания пенсионеров, увлеченно смотревших по телевизору какой-то старый добрый фильм.

Влад дошел до холла, повернулся и направился обратно ровным прогулочным шагом. Вдруг до него донесся отчетливый стеклянный звон, и сердце его дрогнуло от дурного предчувствия: звук был явно ненормальный! А вслед звону тут же раздался сдавленный, но пронзительный крик, а точнее, даже — вопль!

Влад со всех ног кинулся к своему номеру, дверь которого была им оставлена приоткрытой.

Заскочив в свою комнату, Влад так и застыл на пороге: Гриша стоял перед висящей на стене рамой, которую успел на две трети освободить от стекла, и вынутые осколки лежали сложенными на расстеленной по столу пленке. Сам же плотник, согнувшись в три погибели, судорожно зажимал правую руку, по которой ручьями струилась кровь. Кровь была везде: на пленке, на стеклянных осколках, на столе… несколькими тонкими прерывистыми ручейками она стекала со столешницы вниз, скапливаясь на полу в быстро разрастающиеся лужицы.

— Ч-черт! — выдохнул Григорий, тщетно зажимая поврежденную руку, из которой обильно изливалась кровь. Он обратил покрытое испариной лицо к Владу, в оцепенении замершему на пороге. — Я сильно порезался… Крикните дежурной по этажу, пусть позвонит вниз, врача позовет! Только скорее…

Влад наконец оправился от шока и выскочил обратно в коридор.

- Дежурная! — пронзительно крикнул он. — Вызовите врача…

Перепуганная тетка уронила на пол книгу, вскочила на ноги, порываясь бежать к распахнутой двери комнаты Влада. Но молодой человек криком остановил ее.

— Да не бегите вы сюда! Звоните по телефону, зовите врача! Плотник сильно поранился стеклом, пусть врач захватит бинты, что там еще… перевязочный материал, в общем…

— Господи! — дежурная заметалась вокруг стола, — вот несчастье-то… Так нет врача, поздно уже!

— Дежурная медсестра в медпункте должна быть? — выкрикнул Влад.

— Должна вроде… Видела я ее сегодня. Ее разве что позвать?

— Парень истекает кровью! Не теряйте времени, быстрее звоните! — почти приказал Влад.

Трясущимися руками дежурная ухватилась за телефон, с трудом накручивая диск прыгающим пальцем, кое-как набрала внутренний номер. Ждала ответа несколько секунд, которые показались Владу веками…

— Валя? Валя! — истошно заорала в трубку дежурная. — Слава Богу, ты на месте… Валюша, у нас тут беда случилась! Гриша поранился битым стеклом… Да… Беги сюда, ради Бога, скорее! Кровищи море уже натекло! Ужас просто! Давай, давай… поторопись, Валечка!..

Она положила трубку.

— Сейчас придет… — с облегчением доложила она Владу.

Влад вернулся к распахнутой двери своего номера.

— Сейчас будет медсестра, — сообщил он Григорию.

Между тем крови становилось все больше и больше. Лицо плотника сделалось неестественно бледным, он с трудом держался на ногах. Влад совершенно растерялся и не знал, что ему делать. Ужасающий смрад наполнял комнату, и Влад ощутил легкое головокружение, а к горлу подступил комок. Одновременно с этим возникла какая-то омерзительная слабость в коленях. Вообще, Влад с детства очень тяжело воспринимал вид крови, особенно — чужой…

«Ну вот, — подумал он смятенно, — не хватает только в обморок опрокинуться! тогда еще и со мной придется возиться…»

По коридору катился приглушенно-тревожный гул голосов, и Влад вышел из номера. Навстречу ему по ковровой дорожке спешила женщина в белом халате и с белой косынкой на голове — она почти бежала, держа в руке сумку с медикаментами. Постояльцы, потревоженные непривычной для вечера суетой, гурьбой повысыпали из номеров, однако предупредительно уступали дорогу бегущей медсестре, провожая ее тревожными взглядами и хмуро переговариваясь между собой.

- Это здесь! — крикнул Влад, став спиной к раскрытой двери. — Сюда, пожалуйста!

Подбежавшая медсестра ничего ему не ответила. Женщина рослая и внушительного телосложения, она едва не впечатала его в дверное полотно своим могучим плечом, когда затормозила перед входом в номер. Влад едва-едва устоял на ногах под ее сокрушительным напором.

Медсестра ворвалась в комнату, совершенно заслонив плотника от взора Влада своей широкой спиной, при этом помещение, и без того маленькое, показалось Владу вообще похожим на мышиную норку.

— Ну что же вы? — воскликнула Валя, поворачивая истекающего кровью Григория так, чтобы он оказался спиной к кровати. Она подняла пораненную руку плотника так, чтобы рука оказалась выше уровня сердца. — Даже посадить на что-нибудь человека не догадались? Он ведь того гляди — на пол грянется!

Влад не сразу понял, что негодование грозной медсестры, оказывается, направлено на него! Об этом он догадался, когда ощутил на себе гневный и обжигающий взор ее суровых серо-стальных глаз.

— Простите… — растерянно пробормотал он, — но я вообще-то не медик…

— Какая разница! — отрубила сходу Валя. — Такие вещи любой человек понимать должен! не медик он, тоже мне…

Она усадила бледного, как смерть, Гришу на Владову кровать (к счастью, неразобранную) и решительно занялась его рукой. Сумку она поставила рядом на пол.

Влад растерянно и недоуменно наблюдал, как Валя, зажала вытянутую руку плотника у себя под мышкой(при этом она своим мощным локтем едва не своротила ему с плеч голову), и крепко сдавила рану длинными могучими пальцами. Влад увидел на руке Григория порез, источающий ручьи крови и напоминающий собой чей-то уродливый широкий рот, приоткрывшийся в гадкой ухмылке. Продолжая удерживать руку пациента своей мощной дланью, Валя свободной рукой вынула из медсумки плотную тканевую прокладку(она, похоже, была заготовлена загодя!) и положила ее на рану; затем извлекла рулон бинта и принялась сноровисто прикручивать прокладку к руке бинтом. Влад ошеломленно наблюдал за ее сноровистыми и четкими движениями.

— Что столбом стоите? — снова обратилась к нему Валя, сверкнув глазами. — Помогайте лучше!

— А что мне… — начал было Влад, но сестра перебила его:

— Держите вот здесь! Пальцами зажмите! Вот так…

Рука пострадавшего быстро превращалась в плотно забинтованную конечность. Влад украдкой глянул на медсестру, чье широкое лицо со вздернутым носом находилось в опасной близости от его губ. Валя была молодой девушкой возрастом не более 22-23-ех лет; от ее могучего налитого тела исходила теплая сила этаким густым незримым потоком; в общем, она явно была из тех женщин, которые коня на скаку… Владу вдруг страстно захотелось поцеловать ее в тугую щечку, до которой так легко можно было дотянуться вытянутыми губами!..

— Крепче держите! — резко крикнула Валя. — У-у… руки-то как крюки!..

И Влад мгновенно понял, что именно последует за его невинным возможным поцелуем, причем последует незамедлительно.

— Смотрите, прокладка, что вы положили ему, насквозь пропиталась кровью, — заметил он предупредительно. — Надо поменять, наверное…

— Не надо ничего менять, — Валин тон не допускал возражений, — просто сейчас же положим еще одну…

Она достала вторую прокладку, пристроила ее к уже закрытой ране и точно также начала прикручивать бинтом. Влад убрал свои руки, его помощь больше была не нужна. Прямо на глазах у него рука плотника приобрела вид белоснежного муляжа, пусть неуклюжего с виду, но явно непробиваемого. Теперь Валя взглянула наконец на Гришино лицо.

— Ну как ты, Гриш? — заботливо спросила она. — Все, кровь остановили…

— Ой, Валюша, спасибо… — отвечал плотник, едва ворочая языком.- Как я?.. да бывало и получше…

— Я уж вижу! — сурово отозвалась медсестра. — Натворил делов… так и помереть можно! Смотри вон, крови-то сколько! Или нет, не смотри лучше, а то дурно станет. Не пойму только, и как тебя угораздило? Первый раз, что ли, стекла меняешь?

— Да не менял я ничего! — с досадой отозвался Гриша. — Всего-то и делал, что осколки собирал. И вообще — не пойму, как такое случилось: никуда не спешил, в перчатках работал! И вдруг — рраз стеклом, да по руке! как будто кто-то взял осколок, да как маханул мне! словно бритвой…

Валя покачала головой с горькой улыбкой.

— Ох, и выдумщик ты, Гриша! — сказала она. — Ладно, пошли ко мне! Скорую вызвать надо…

Она поднялась и посмотрела на пострадавшего:

— Идти-то сможешь?

— Смогу, конечно, что ж я — совсем инвалид, что ли…

Он встал на ноги и слегка пошатнулся. Валя немедленно подставила ему свое литое плечо, а сама обхватила его рукой за талию.

— Ну пойдем, пойдем, — сказала она ласково, — страдалец ты мой…

Выводя пострадавшего в дверь, она обернулась и с улыбкой бросила Владу:

— Спасибо вам… за помощь!

Улыбка у нее была такова, что враз согревала душу. Смущенный Влад лишь смог прошептать:

— Пожалуйста… впрочем, не за что…

Он еще слышал, как уже за дверью Гриша робко спросил:

— Валюш… а может, не надо скорую?

— Надо, Гриша, надо! — строго отвечала Валя. — Тебя в больницу надо — рану обследовать, продезинфицировать, швы наложить…руку-то почти до кости распорол! Увалень несчастный… А у меня здесь кроме бинтов, йоду да зеленки и нет ничего, сам знаешь…

Влад остался один.

Он беспомощно огляделся: в номере царил настоящий разгром. На столе грудой лежали вынутые стеклянные осколки, из-под них выбивалась прозрачная пленка, на полу — раскрытый чемоданчик с инструментом. Кровать была смята и даже сдвинута с места. Рама от зеркала была почти освобождена от битого стекла — только над нижней планкой оставался большой кусок с зазубринами, но он сидел в раме достаточно крепко, и выпасть самопроизвольно явно не мог.

В комнате стоял ужасный запах пролитой крови. Ее зловещие пятна темнели повсюду — на осколках, на столе, а на полу зловеще поблескивали целые лужицы. Даже покрывало на кровати оказалось забрызгано кровью…

«До чего же скверно все обернулось, — с горечью подумал Влад. — Знал бы, что будет такое, молчал бы уж: висело бы себе это колотое зеркало, да и висело — ни черта бы с ним не случилось. А теперь вот — беда стряслась какая! Да и в номере черт те что творится: будто бы свинью зарезали…»

Он чувствовал себя виноватым в том, что случилось. Пусть и косвенно, но виноватым, и от этого настроение его еще больше ухудшилось.

«Надо инструмент собрать, что ли, — рассеянно подумал он. — Нашему Грише сегодня он явно не понадобится…»

Он наклонился и принялся подбирать инструменты, часть которых лежала на пленке, а часть на полу. Когда он сложил их в чемоданчик и поставил его к входной двери, чтобы удобно было забрать, в комнату заглянула дежурная.

- Я позвонила… сейчас техничка придет, — доложила она предупредительно. — Она приберет здесь все: не будете же вы спать посреди кровавых луж, в самом деле!

- Спасибо вам большое, — тепло ответил Влад. — Да, это было бы весьма кстати…

А то мне и так неловко, а тут еще такое!

— А что вам-то неловко? Вы здесь ни при чем — мало ли, какие неприятности случаются! Гришеньку жаль, конечно, но он сам виноват: надо быть аккуратнее, когда работаешь со стеклом. В общем, подождите немного, техничка уже сейчас подойдет.

И дежурная удалилась. Влад прикрыл за нею дверь и подошел к окну. На улице давно стемнело, дул сильный ветер, раскачивающий старые деревья, ветки которых время от времени задевали оконное стекло. Похоже, их давно пора было обрезать, но эта идея просто никому не приходила в голову.

Он постоял немного, прислушиваясь к стонам ветра и шуршанию листьев — эти звуки производили на него неожиданно зловещее впечатление. Так как много листьев посохли от непрекращающейся жары, то при порывах ветра сотни пожухлых листьев слетали с ветвей и разносились во все стороны, устилая землю грязно-желтым ковром.

«Ну и где же наша техничка? — спросил себя Влад. — Здесь, как всегда, никуда не торопятся, а между тем — уже без пяти одиннадцать! Самое время убрать все это…»

Он повернулся лицом к столу, сложенной на нем груде осколков и кровавым лужам на столе и на полу. Вдруг произошло нечто совершенно неожиданное и пугающее.

Влад обратил внимание на лужицы крови, разбросанные на столе. Ему показалось, что их поверхность как-то странно подрагивает. Сначала он решил, что это всего лишь обман зрения, возможно, вызванный отражением электрического света в их маслянистой поверхности, но далее начало твориться нечто невообразимое: лужа крови на столе прямо у него на глазах начала делиться на более мелкие лужицы, которых становилось все больше и больше! В течение нескольких секунд обширная лужа превратилась в дюжину маленьких, различных по очертаниям лужиц! А затем эти лужицы принялись постепенно исчезать одна за другой, словно растворяясь в воздухе!

«Черт побери, что происходит? — в недоумении подумал Влад. — У меня начались галлюцинации или я попросту спятил?!»

Такая же совершенно необъяснимая чертовщина происходила с другой кровавой лужей, растекшейся по лакированному паркету. Эта лужа была больше, но и она тоже непонятно как разделилась на множество мелких лужиц и больших набрызгов, после чего также принялась стремительно исчезать, оставляя после себя чистый, совершенно не замаранный пол…

«Господи, да что ж такое творится»? — чуть не закричал Влад в голос.

Его охватил такой ужас, что он едва удержался от того, чтобы не выскочить в коридор и не кинуться опрометью бежать по коридору куда глаза глядят — только подальше от этой чертовой комнаты. К тому времени, как пришедшая техничка заглянула в его номер, кровавые лужи на полированной поверхности стола и на паркете исчезли полностью, не оставив и следа. Забрызганными кровью оставались стеклянные осколки, да еще несколько маленьких лужиц темнели на пленке.

В кровавых пятнах, впитавшихся в ткань, оставалось также и кроватное покрывало.

— Вот тебе и на! — воскликнула уборщица, в растерянности останавливаясь посреди комнаты с ведром и мешками в руках. — А где же кровь-то? Мне Клава сказала, что тут кровищи натекло, как после Мамаева побоища!

Она вопросительно взглянула на постояльца, который был бледен, как полотно, и никак не мог прийти в себя после увиденного.

— Какая еще Клава? — процедил он непонимающе.

- Дежурная по этажу ваша! — отвечала техничка. — Я вот ее послушалась, теплую воду притащила, порошки чистящие, щетки… А тут — всего ничего…

- Вам что, крови мало? — нелюбезно отозвался ошеломленный Влад, — вон смотрите, осколки кровью залиты, на пленке кровь… потом, покрывало видите? Наверное, его заменить надо — вы как полагаете?

Техничка с опаской взглянула на молодого человека, который был возбужден явно сверх всякой меры.

— Да нет, конечно, — растерянно пробормотала она, — сколько есть, столько и есть. Просто сказали мне, что Гришка тут весь номер кровищей залил…

— Значит, не весь! — отрезал Влад. — И будьте любезны — приберите то, что есть, а то поздно уже, знаете ли…

— А я сейчас, сейчас, — засуетилась тетка, — быстренько все приберу! И вы отдыхать ляжете… понятное дело, натерпелись страху такого… ничего, сейчас отдыхать будете. А вот с покрывалом не ко мне, молодой человек, покрывало вам горничная завтра заменит. А я только сверну его аккуратно и в уголок ванной комнаты положу. Вы бы вышли в коридорчик-то, погуляли бы немного, пока я здесь приберусь…

Это пожелание Влад выполнил незамедлительно: оставаться в номере ему хотелось все меньше и меньше. Женщина взялась убирать битое стекло в плотный мусорный мешок. Влад задержался на пороге и сказал ей:

— Вы меня извините, я немного не в себе, потому и не слишком вежлив…

— Да будет вам, миленький, ну что вы? Понятное дело, расстроены — вишь, какая неприятность случилась! Ничего, ничего, все у нас в порядке…

— А вам хочу сказать — будьте очень аккуратны с этим проклятым стеклом! — добавил Влад. — Возможно, с ним что-то неладное…

— А что тут неладного? — улыбнулась техничка. — Стекло оно и есть стекло! Что ж я, битых стекол не видела?..Но все равно, спасибо за заботу, милок: нечасто таких добрых постояльцев встретишь…

Влад вышел в коридор, а техничка продолжила уборку. Через полчаса она вышла из номера, волоча за собой мешок с мусором и стеклянными осколками.

-Ну, все там у вас, милок! — весело доложила она. — Можете отдыхать… спокойной вам ночи!

- Спасибо вам большое… — произнес Влад с рассеянной улыбкой. — И вам спокойной ночи.

Он вошел в номер и прикрыл за собой дверь. Кругом царил идеальный порядок, все вокруг прямо-таки блестело! О произошедшем свидетельствовала только зеркальная рама, по-прежнему висевшая на стене и на две трети освобожденная от стекла. В оставшемся внутри рамы обломанном куске зеркала Влад частично увидел свое отражение.

Влад прошелся по комнате, огляделся по сторонам. Он так и не оправился от шока, вызванного совершенно необъяснимым происшествием с пролитой на столе и на полу кровью. Что это было? Во всяком случае никакой галлюцинацией такое не объяснишь…

Какой-то странный городишко этот Краснооктябрьск, малая родина Гали!

И происходят здесь вещи страшные и необъяснимые. Почему именно здесь? А может, здесь зона какая-то особенная, нечто вроде невидимой грани, разделяющей миры — наш, материальный, для нас вполне привычный, и — тот, иной мир, который люди веками называли потусторонним или загробным? Вообще Влад никогда в подобные вещи не верил, считая их древними суевериями или в лучшем случае — ненаучной фантастикой… Однако, можно верить или не верить, а как относиться к тому, если встреча с этим «потусторонним» происходит у тебя на глазах, и не просто происходит, а прямо оказывает воздействие на твою жизнь, причем воздействие явно не позитивное…

Ему было не по себе. Кругом царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем будильника, которое показалось ему сейчас излишне громким и даже агрессивным. Влад включил было телевизор, пощелкал по всем имевшимся четырем каналам; смотреть и слушать ничего не хотелось, и он выключил его.

Мерцающий серебристо-серый экран погас.

Влад пошел в санузел, умылся, разобрал постель и лег отдыхать.

Комната погрузилась во тьму.

Какой сегодня был тяжелый, невероятно утомительный день! Влад ощущал себя опустошенным и вымотанным. За окном в ночи все также выл ветер. По небу проносились черные рваные тучи, но долгожданного дождя они так и не приносили. На улице горел фонарь наружного освещения, свет его проникал в номер, падая на постель Влада. Колеблющиеся под порывами ветра ветви деревьев огромными тенями порой заслоняли этот свет, и потому вся комната то озарялась на короткие мгновения, то вновь погружалась во тьму.

Влад смежил веки и постарался заснуть. Перед закрытыми глазами мелькали темные и слабые световые полосы. Он подумал было встать и занавесить окно, однако решил, что так будет лучше: ему не хотелось оставаться в кромешном мраке.

Он не помнил, сколько времени он так лежал, пытаясь забыться тревожной полудремой, как вдруг ощутил, что очередная темная полоса, накрывшая его постель, слишком долго не сменяется световым бликом. Как будто кто-то бесшумно задвинул оконную занавеску. Далеко не сразу, но Влад все же внезапно и четко сообразил: между ним и окном кто-то стоит!

Он растаращил глаза и увидел на фоне оконного проема высокий черный силуэт женщины, неподвижно стоящей в двух-трех шагах от его постели и смотревшей через окно на улицу. Она словно прислушивалась к вою ветра за стеной.

Влад успел разглядеть, что женщина была облачена в какое-то длинное покрывало или большой платок, спадавший с головы; также на ней было надето нечто вроде длинной юбки.

— Эй!..Вы кто? Что вы здесь делаете?.. — в смятении вскричал молодой человек.

Женщина не ответила, даже не шелохнулась. Она лишь медленно повернула голову, и хотя Влад не увидел ее лица, так как оно оказалось погружено во мрак, но он явственно ощутил на себе ее взгляд — холодный, страшный, преисполненный лютой злобы… Влад почувствовал, как от ужаса волосы на его голове встают дыбом.

Он стремительно вскочил, одним рывком сбросив с себя одеяло, и с размаху хлопнул по выключателю. Комната засияла ярким светом, казалось, проникавшим во все, самые темные уголки. Влад окинул свой номер безумными глазами. Естественно, кроме него, в помещении никого не было.

Он кинулся к окну, заглянул за темные шторы… никого.

Влад растерянно огляделся по сторонам: гостиничный номер был слишком мал, чтобы в нем можно было спрятаться, да еще за одну-две секунды. И все же он еще некоторое время постоял неподвижно, пока окончательно не убедился, что в комнате он действительно один.

Тем не менее Влад был так напуган, что ни за что не согласился бы остаться в номере на ночь. Он решительно оделся, еще раз оглядел комнату и, погасив свет, вышел в коридор, заперев за собой дверь.

Пройдя мимо дремлющей дежурной, Влад по лестнице спустился на первый этаж и вышел на крыльцо гостиницы. Перед входом был разбит небольшой уютный сквер, где вдоль посыпанных каменной крошкой прогулочных дорожек были установлены изящные резные скамеечки с вполне удобными спинками. Влад выбрал ближайшую и присел, откинувшись на спинку и вытянув ноги.

Ветер постепенно утих, черные ночные тучи рассеялись, на черном небе ярко светила луна… Влад сидел довольно долго, охваченный смятением, недоумением и страхом. Несколько раз он проваливался в тревожную дремоту, но всякий раз вновь и вновь приходил в себя. Когда тело уставало от неудобного и долгого сидения, Влад поднимался на ноги, совершал один-два обхода вокруг гостиницы и снова садился на скамейку, чтобы немного подремать. В номер он вернулся около четырех утра, когда солнце еще не встало над горизонтом, однако ночная тьма уже отступила.

Город Краснооктябрьск, февраль, 1942 год.

Вскоре Прохор Михайлович вполне смог оценить по достоинству слова этой страшной женщины по имени Августа… Слова, сказанные ею на прощание, о крысах.

Раньше, до войны, Прохор Михайлович крыс в доме вообще не встречал. Разве что иногда, когда они с Иваном Яковлевичем в подвале лазали, разыскивая в сваленном там хламе что-нибудь полезное для работы. Высунется грызун из какой-нибудь щели и тут же — шмыг! И пропадет. Прохор Михайлович о них даже никогда и не думал. Чего о них думать-то! Мерзкие хвостатые твари…

А теперь все изменилось. Первой военной зимой крыс в городе развелось очень много. Они были дерзкие, наглые и совершенно не боялись людей, словно четко понимаали, что голодные истощенные двуногие опасности не представляют, и с ними можно успешно конкурировать в борьбе за выживание.

Первую крысу у себя в доме Прохор Михайлович увидел еще в декабре поздним вечером, когда в своей каморке печатал фотоснимки. Увидел краем глаза, так как смотрел в ванночку с раствором, где лежали карточки. Внезапно в поле его зрения что-то беззвучно мелькнуло в углу и в ту же секунду исчезло, будто и не было. В первый момент он даже подумал, что у него просто рябит в глазах от перенапряжения. Однако уже в следующую секунду фотограф вспомнил, что ведь он успел увидеть, как в темном углу исчезал массивный круп, покрытый серо-бурыми волосами, а за ним следом во тьму втянулся длинный голый хвост.

«Господи, да ведь это же крыса! — в ужасе сообразил он. — И преогромная…»

Тогда он облазил все углы (электричество в этот час было) в поисках норы или проделанной в стене щели, но ничего не нашел. А отодвигать от стен старую тяжелую мебель у него просто не было сил.

А в течение января крысы стали все чаще и чаще навещать жилище одинокого фотомастера. Сначала по одной, а позже по две и по три… Прохор швырял в них чем-нибудь тяжелым, и они мгновенно исчезали, и казалось, что все в порядке, что ничего не происходит… Однако теперь Прохор Михайлович знал, что это было обманчивое ощущение. Помимо голода пришла еще одна беда — страшная, темная и омерзительная…

Поначалу он переживал за сохранность фотоснимков и пленок — боялся, что крысы их погрызут. А ведь их клиентам отдавать надо! А без пленки и фотобумаги — какой он фотограф? Так, одно только название.

Потом Прохор Михайлович стал бояться за свои жалкие продуктовые запасы. Он тщательно убирал их в металлические коробки, хотя понимал, что крысиным зубам прогрызть тонкую жестянку ничего не стоит. Рассовывал по тайникам, устроенным еще в свое время Иваном Яковлевичем, закладывал коробки всяким старым хламом, надеясь, что крысам туда не добраться или они не смогут учуять запах его продовольственных «складов». Одновременно вел «борьбу» с грызунами заочно: запихивал в подозрительные щели куски битого стекла, обломки кирпичей, по углам рассыпАл крысиный яд, который за давностью лет давным-давно утратил свои отравляющие свойства. Больше фотомастер сделать ничего не мог. Действительно, а что тут поделаешь?

Самое страшное началось, когда наступил тот момент, в который крысы тоже поняли это. Они сообразили, что этот одинокий стареющий двуногий, чью нору они постепенно осваивают, серьезно болен, помощи ему ждать неоткуда, а потому опасаться его вовсе не стоит. Наоборот, это он вполне сгодится им самим в качестве добычи. Надо только немного подождать, пока он совершенно ослабеет. Поэтому они особенно на глаза ему не лезли, лишь время от времени напоминая о себе, будто бы желая дать ему понять: мол, смотри, мы здесь, мы никуда не делись, и мы терпеливо ждем… Ведь все равно ты наш… Наш!

Расчет наглых грызунов с течением времени оправдывался с самой неумолимой неотвратимостью. В начале февраля Прохор Михайлович настолько ослаб от вечного недоедания и постоянных попыток обмануть свой организм, что почти сутками не покидал постели. И тогда крысы стали вытворять совершенно дикие, невероятные вещи. Они вели себя так, что невольно стоило задуматься — а не разумны ли эти зловещие хвостатые твари?

Днем еще было ничего… самое жуткое происходило по ночам. Прохор Михайлович боялся оставаться в полной темноте. А так как электричество после часу ночи отключали, то он зажигал несколько лучин и расставлял их по комнате в разных местах, благодаря чему спальня озарялась тусклым, мерцающим сиянием.

Так еще можно как-то было скоротать ночь, время от времени забываясь тяжелым, тревожным, то и дело прерывающимся сном. Теперь уже Прохор Михайлович опасался не за пленки и фотобумагу и даже не за свои запасы, которые еще как-то поддерживали едва теплящуюся в нем жизнь; теперь он боялся, что заснет или потеряет сознание, а крысы нападут на него ночью — спящего и совершенно беспомощного…

Впрочем, сами же крысы и не давали ему возможности ночью крепко заснуть. Они устраивали какие-то сугубо свои, крысиные пляски, жутко напоминающие некие вполне разумные ритуалы.

В комнате Прохора Михайловича, служившей и гостиной и спальней, на круглом столе всегда стояла высокая вазочка, бывшая еше при Иване Яковлевиче. Из ее узкого горла всегда торчал искусственный цветок весьма тонкой работы: с первого взгляда его легко можно было принять за настоящий. Когда-то и Прохор так «купился», когда Иван Яковлевич впервые пригласил его в комнату за стол.

В дальнейшем он был к этому цветку совершенно равнодушен — ну стоит он себе на столе, и пусть стоит. Однако после ареста Семенова Прохор стал относиться к цветку и вазочке по-другому: теперь это была память об ушедшем друге…

Казалось невероятным, однако с января 1942 года этот цветок облюбовали крысы. Выражалась эта крысиная привязанность самым невероятным и зловещим образом. Когда фотомастер ложился отдыхать, страшные грызуны бесшумно вылезали из всех углов и рассаживались на полу вокруг стола. Их собиралось не менее полутора дюжин, они не проявляли ни агрессии, ни беспокойства, просто располагались на полу и ждали — ну, прямо как зрители в зале оперы перед началом представления. Все это время Прохор Михайлович, естественно, бывал весьма далек от сонного состояния и с ужасом наблюдал за ними с кровати, боясь пошевелиться, чтобы не привлечь внимание настоящей стаи хищников. Но это все была только прелюдия.

Далее начиналось собственно представление: пять-шесть самых крупных крыс лихо взбирались на стол по свисающим с него краям скатерти, некоторое время беспорядочно шныряли по белой поверхности, словно бы примериваясь и принюхиваясь, после чего выстраивались друг за другом подле вазочки с цветком, образуя круг: нос последующего грызуна «смотрел» в хвост предыдущего. А затем жуткие твари начинали бегать по этому кругу, имеющем в центре пресловутый искусственный цветок в вазочке. Их бег все убыстрялся, темп движения нарастал, но при этом образуемый ими круг всегда имел почти правильную форму, а скорость грызунов вырастала до того, что их тела и хвосты порой сливались в сплошную линию окружности, как будто вазочка с цветком оказывалась в центре темного бешено вращающегося колеса. При этом стол содрогался от этих крысиных скачек, а топот стоял такой, что можно было подумать, что где-то неподалеку слоны бегут.

Первое время Прохор Михайлович попросту цепенел от ужаса при виде этих крысиных забегов и совершенно не знал, что ему делать. Конечно, ни о каком сне не могло быть и речи. Но со временем он научился хоть как-то унимать пугающую ретивость хвостатых тварей. На этот случай у него возле кровати стоял теперь обломок водопроводной трубы, подобранный на улице для этих целей. Когда крысиная беготня вокруг вазочки становилась невыносимой, фотомастер хватался за трубу и начинал что было сил колотить ею по металлической ножке кровати. Грохот поднимался неимоверный, но на грызунов он действовал магически: замерев неподвижно на секунду-две, все они разом бросались врассыпную. Разбегались все: и те, которые бегали по столу, и те, что исполняли роль зрителей, сидя на полу на задних лапах, подобно сусликам, и задравши кверху свои остренькие морды. Наступала тишина, которая длилась часа полтора-два, но затем крысы собирались вновь, и вновь возобновлялись ритуальные пляски вокруг цветка, прерываемые тяжкими ударами трубы по металлической ножке… И так за ночь повторялось несколько раз.

Естественно, что спать в таких условиях Прохор Михайлович никак не мог. Он попробовал убрать эту вазочку к чертям собачьим вместе с цветком. Но крысы все равно приходили и рассаживались на полу и вокруг стола. И хотя по столу они не бегали, однако тихо сидели на полу, поглядывая на него красными бусинками хищных глаз. Прохору в такие минуты хотелось кричать от ужаса. Это было невыносимо, и он вернул вазочку на стол. Пусть лучше бегают вокруг цветка, нежели начнут осаждать его кровать…

Ну, и конечно, добром этот крысиный цирк кончиться не мог, что и сам Прохор Михайлович прекрасно понимал. Но думать об этом не хотелось, тем более, что ничего с этим поделать он не мог. С каждым днем он слабел все больше и больше, а грызуны становились все смелее и наглее. Рано или поздно должен был наступить неминуемый и страшный конец.

К концу февраля Прохор Михайлович слег и практически не вставал с постели. И крысы несомненно это почувствовали. Они приходили уже средь бела дня, рассаживались по полу и ждали. Они ждали! И Прохор отлично понимал, чего именно они ждут. Недаром, как вспомнилось однажды ему, в средние века, когда во время чумы невиданно размножались крысы, жители городов называли их не иначе, как собачками самого Дьявола…

Ночами крысиные бега по столу вокруг вазочки регулярно продолжались.

И однажды Прохор, взявшись колотить трубой по ножке кровати, выпустил свое орудие из ослабевших разжавшихся пальцев после первых же двух ударов. Труба отлетела прочь, и фотограф мог только беспомощно помахивать свесившейся с кровати рукой. Однако и эти два удара сделали свое дело — грызуны разбежались: металлический грохот по-прежнему распугивал их. Прохор забылся на какое-то время в мутной тревожной полудреме…

Пробудился он почти в полной темноте: тускло горела лишь одна лучина, что стояла на тумбочке в изголовье кровати. Остальные давно погасли. Изнуренный голодом и бессонными ночами организм все же взял свое — Прохор Михайлович заснул, и надолго. Но пробуждение было поистине ужасным — он проснулся от лютой, страшной, ошеломляющей боли. Ощущение — будто к пальцу на ноге вдруг резко приложили раскаленный стальной прут! Прохор закричал — хрипло, протяжно, дико…

Он судорожно дрыгнул ногой, всовывая ее под одеяло и одновременно вскинул голову. Тлеющая лучина давала достаточно света, чтобы он смог различить темную массу, сидевшую у него в ногах на краю кровати.

Прямо на него смотрели маленькие, красные, невероятно злобные и… разумные глазки! Прохор Михайлович содрогнулся от ужаса, омерзения и нестерпимой боли: это была огромная, толстая крыса! Его за палец на ноге укусила крыса…

Первобытный ужас и жуткая боль словно на какой-то момент придали ему сил.

Он лягнул тварь в бок другой, неповрежденной ногой, но удар оказался слишком слабым — крыса лишь злобно пискнула, однако и не подумала убираться с кровати! Прохор Михайлович дернулся всем телом, кое-как приподнялся на матрасе и попытался встать, опираясь на согнутый локоть; это ему в какой-то мере удалось. Ухватившись за спинку кровати, он резко поднялся, однако в то же мгновение у него закружилась голова, колени подогнулись, и он мешком рухнул на пол. Оглушенный падением, фотомастер неподвижно лежал несколько мгновений, и в эти мгновения вокруг него происходило какое-то суетливое, суматошное движение.

Мягкий топот множества лапок надвигался со всех сторон. Прохор Михайлович поднял голову и… ужаснулся: вокруг него было полно крыс! Своим внезапным падением он испугал их, и они разбежались по всей комнате, словно освобождая ему место на полу, рядом с ними. А теперь они окружали его со всех сторон и не сводили с него глаз. Их было множество — их мордочки, усы, их бусинки-глаза смотрели на него отовсюду… Даже на столе, где возвышалась вазочка с цветком, Прохор Михайлович заметил нескольких крупных грызунов: расположившись по самому краю столешницы, они свесили вниз усатые морды и наблюдали за его беспомощными движениями, словно дозорные со смотровой площадки сторожевой башни. Каким-то чутьем Прохор Михайлович вдруг осознал, что это и есть самые настоящие дозорные: стоит им подать некий знак своим сородичам, и вся стая в то же мгновение набросится на него со всех сторон…

При одной этой мысли Прохор Михайлович оцепенел. Лучше сто раз сдохнуть от голода, чем один раз оказаться пищей для этих омерзительных тварей, истинных собачек Дьявола!

«Надо двигаться… надо ползти!» — мысленно приказал он самому себе. — И звать на помощь…»

Он попытался встать на четвереньки — занять вертикальное положение сил не было. А затем пополз к подвальной двери, волоча за собой пораненную ногу и оставляя на полу прерывистый кровавый след. Грызуны копошились вокруг него, приглушенно пищали, толкали друг друга, некоторые подбегали к умирающему человеку совсем близко и заглядывали в глаза… Они явно проявляли нетерпение — словно спрашивали: ну где же условленный знак? Разве еще не пора?

— Помогите!.. — во все горло закричал Прохор Михайлович. — Эй, люди!..

Но кругом стояла непроницаемая тишина. Он полз и полз вперед, волоча по полу свое непослушное, цепенеющее тело, а смертельное кольцо вокруг него становилось все более узким… Если он не доползет до двери в подвал, ему конец. И если эти твари вообще позволят ему туда доползти!

— Помогите!!! — из последних сил снова закричал умирающий.

К счастью, под руку ему попалась труба, отлетевшая сюда, когда он выпустил ее из руки, стуча по кровати; Прохор Михайлович судорожно схватил ее и попытался колотить ею по полу. И хотя удары оказывались очень слабыми, однако крысиная стая попятилась: хвостатые твари сообразили — этот двуногий крайне слаб, но он вооружен и не намерен сдаваться без боя.

Этих выигранных минут Прохору хватило, чтобы доползти до двери… Из последних сил он приподнялся на руках и ухватился за дверную ручку.

— Помогите… — прохрипел он. — Господи, помоги…Августа! Августа… — исступленно начал звать он. — Спаси меня! Они… нападают… Спаси меня, Август…

Он почувствовал, как крысы принялись напрыгивать на него. Одна пробежала по спине. Другая по ногам, сразу две забрались ему на лопатки, а оттуда на плечи…

— А-а-а!! — в ужасе заорал Прохор Михайлович, переворачиваясь на спину. — Господи, помилуй… Помогите!! Спасите!! Августа-а-а!!!

Еще секунда-другая, и крысиные зубы вопьются в его тело сразу и везде.

Он еще раз приподнялся, стряхивая с себя нескольких крыс и с размаху ударив в дверь обломком стальной трубы. Дверь заходила ходуном, и крысы сразу невольно замешкались.

И тут — Она пришла…

Прохор очнулся и с трудом попытался приподнять голову.

— Лежи и не двигайся, — раздался над ним в темноте строгий женский голос.

Он разлепил непослушные, будто налитые свинцом, веки. Прямо над собой он увидел прекрасное бледное лицо, темные волны длинных волос, спадающие вниз по обе стороны его…увидел огромные, темные, с глубинной чернотой глаза под дугами черных бровей — как на древней византийской иконе. Она… Августа…

Он лежал на кровати, а она сидела на ней же, рядом с его грудью и смотрела на него сверху вниз. На ней была только ночная рубашка — белая и длинная; сквозь тонкую ткань он ощущал волнующее и живительное тепло ее сильного, гибкого и упругого тела. Это тело было так близко к нему! Так близко…

— Ты пришла… — прошептал он чуть слышно. — Ты пришла… Августа! А где они?

— Кто? — Августа показалась слегка удивленной.

— Как «кто»? Крысы!

— Ах, крысы… Да, здесь действительно было полно крыс. Я подоспела вовремя… Они уже ползали и бегали по тебе, как по своей добыче.

— Но где же они? Они… здесь?

И Прохор попробовал повернуть голову, чтобы оглядеться, но Августа не дала ему сделать этого. Она положила свои длинные пальцы ему на лицо.

— Я же сказала: не двигайся! Ты на волоске от смерти, Прохор… Довел себя до полного истощения. И сам едва не пошел на обед крысам… Вот до чего тебя довело твое идиотское геройство.

— Прости меня, Августа… Пожалуйста, прости!

Августа убрала ладонь с его лица и отвернулась. Ее сильные роскошные плечи едва серебрились в полумраке в тусклом свете лучины.

— Как твой палец на ноге? — спросила Августа. — Сильно болит?

Прохор только сейчас вспомнил о нем. Боль, конечно, осталась, однако сделалась тупой и во много раз слабее — настолько, что он мог о ней забыть хоть на время.

— Болит, но не очень… — тихо ответил он.

— Я обработала укус, — сообщила Августа, — Наложила мазь… сделала повязку. Завтра ее надо будет поменять.

— Спасибо тебе… — прошептал Прохор со слезами на глазах. — Августа… Ты…

Ты волшебница… моя спасительница… моя богиня…

Августа снова повернулась к нему и наклонилась над ним. Ее спадающие волосы приятно защекотали его подбородок и губы.

— Неужели? — спросила она насмешливо. — Но если так, почему же ты меня не слушаешься, Прохор?

— Я… буду слушаться. Только ты не уходи, ладно? Пожалуйста, побудь со мной… Ведь они вернутся!

— Они не вернутся, Прохор, — уверенно заявила Августа. — Они ушли.

— Как? — опешил Прохор Михайлович. — Как не вернутся? Ведь это же… хищники! Они знают уже, где добыча… Они страшные, умные, прожорливые…

Августа, склонившись над ним, загадочно улыбнулась, заглядывая ему в глаза.

- Они боятся меня, Прохор, — спокойно сказала она. — И потому не вернутся.

Прохор ошеломленно молчал, обдумывая ее странные слова.

Августа выдержала паузу и продолжила:

- Но я все равно побуду с тобой, Прохор! Я посижу здесь… мне приятно с тобой.

- Неужели правда?..

Она не ответила, только улыбнулась ему еще раз.

Он смотрел в ее бездонные, отливающие тьмой глаза, и было такое ощущение, будто он заглядывает в бездну. Возникло даже чувство стремительного полета — вниз, все время вниз… Он прикрыл глаза, но ощущение не исчезло. Он словно летел во мраке, и бездна властно и неумолимо притягивала его, забирала его, поглощала, растворяла в себе… Но ему при этом было удивительно хорошо. Пусть же никогда не кончается эта ночь… пусть она длится вечно!

А крысы и вправду больше не вернулись. Каким-то непостижимым образом они все исчезли — не сразу, конечно, однако уже с конца марта и впредь Прохор Михайлович не увидел больше ни одной! То ли их всех переловили и съели голодающие жители, то ли сами они сбились в стаи и организованно покинули погибающий город…

Глава 10. Безмолвие Смерти

Город Краснооктябрьск, январь, 1943 год.

С января месяца в городские дома начали подавать электроэнергию по новому графику. Помимо трех часов, охватывающих поздний вечер и начало ночи, теперь ввели еще и утреннюю подачу: свет включали от 8 до 10 часов утра. И хотя новшество вносило в сумрачную и тяжкую жизнь горожан не ахти какие ощутимые изменения, все же это было знаковым событием: ведь пять часов в сутки с электричеством лучше, нежели три часа! С этим никто не спорил. Но главное состояло все же в другом: это не слишком серьезное улучшение явилось для людей робким предвестником лучших времен, напоминанием о том, что война постепенно уходит на запад, и настанет день, когда она закончится и наконец-то наступит долгожданный мир! Вот тогда начнется совершенно другая, по-настоящему счастливая жизнь: и электричество будет доступно сутками напролет, и снова заработает центральное отопление, появится вода в водопроводных трубах, и не будет больше никто умирать от голода, ведь в магазинах и на рынках появится всё! Конечно, это будет не сразу, но ведь непременно будет! И вот эти лишние два часа послужили всем 6лагим напоминанием о том, что счастливые времена уже приближаются, так же, как неминуемо приближается и неизбежный конец проклятой войне!

А у Прохора Михайловича неожиданно прибавилось клиентов! Появились люди, желавшие запечатлеть себя на фотоснимках, и хотя делали они это для различных своих нужд, но тем не менее — делали! И этот факт служил еще одним свидетельством приближения мирной жизни…

Однажды около девяти утра, когда за окном выла посленовогодняя метель, швыряя в окна целые тучи жесткого колючего снега, Прохор Михайлович вдруг услышал нерешительный стук в дверь, прозвучавший столь робко, что он решил сперва, что ему послышалось. Однако стук повторился, и фотомастер пошел открывать.

«И кого же это Бог принес в такую метель?» — с недоумением подумал он, отодвигая засов.

На крыльце стояла молодая девушка, закутанная в теплый платок до самых глаз; даже лица ее не было видно, и то, что перед ним именно молодая девушка, фотограф определил по широко распахнутым, почти еще детским глазам. Они смотрели так доверчиво и так трогательно, что Прохор Михайлович невольно умилился.

— Здравствуйте! — приглушенно прозвучал юный и робкий голосок. — А к вам можно?..

— Здравствуйте, — в тон ей отвечал Прохор Михайлович, — здравствуйте, голубушка… ну конечно можно, даже нужно! Вон какая метель, того и гляди занесет вас снегом, как девушку из сказки про Морозко! Входите, входите скорее: я с утра печку топил, холоду в дом не напускайте…

Девушка переступила порог, и фотограф поспешно закрыл дверь. Он снова невольно улыбнулся: впечатление было таково, будто в его прихожей неожиданно появился очаровательный снеговичок.

— Ну что, сударыня, — спросил он с теплом в голосе. — Раздеваться будем?

Гостья кивнула, и Прохор Михайлович начал помогать ей снимать платок и старенькую, но теплую шубку. Он брал одежду из ее рук, стряхивал снег прямо на пол в прихожей и тут же вешал вещи на крючки, заделанные в стену. Вскоре перед ним предстала стройненькая девушка с прекрасными темно-русыми косами и чудесными светло-карими глазами. Ее можно было бы смело назвать красавицей, если бы не бледность, из-за которой кожа ее казалась слегка отливающей синевой, и не худоба, являвшаяся отнюдь не особенностью ее конституции, а банальным следствием хронического недоедания.

— И что же привело в мою нору такую симпатичную барышню? — спросил Прохор Михайлович.

— А вы не могли бы меня сфотографировать? — спросила девушка.

— Голубушка, вы ведь пришли в фотомастерскую! — бодро заметил фотограф. — Стало быть, попробуем вас сфотографировать… И непременно! Только нам надо поторопиться, а то меньше чем через час должны отключить электричество. А без него фотографироваться неудобно, да и просто нежелательно. Свет при фотографировании имеет, знаете ли, немалое значение.

— Да я быстро! — девушка махнула тоненькой ручкой. — Мне всего-то один снимок сделать…

— Ну, барышня… Один снимок я никогда не делаю, это просто неприлично. Снимков подобает делать несколько, как минимум — три! видите ли, человек — он ведь живой, он постоянно во власти своих мыслей, эмоций, внутренних переживаний — и все это неминуемо отражается на его лице! Задача фотографа — тонко передать эти чувства или же наоборот — скрыть! Зачастую фотопортреты получаются таковы, будто на них запечатлены разные люди… внешне очень похожие, но — разные! Вы никогда таких вещей не замечали?

— Нет, — девушка в ответ мотнула головой. — Вернее, я просто об этом не думала… Но ведь три снимка куда дороже стоят, а у меня денег немного…

— Ох, барышня, — вздохнул фотомастер, — разберемся мы с деньгами! Да и много ли они сейчас стоят, наши с вами деньги… печку, что ли, топить этими бумажками? Идемте, голубушка, идемте! Давайте займемся делом, время у нас ограничено. Дайте-ка, я на вас посмотрю…

Девушка встала посреди фотографической комнаты, повернулась вокруг своей оси. На ней было простенькое клетчатое платье светло-серого цвета с отложным белоснежным воротом. Сама она была стройненькая, тоненькая, с круглым очаровательным личиком и забавно вздернутым носиком. Она носила великолепные косы, в которые заботливо вплетались голубые банты. Было совершенно очевидно, что, отправляясь в фотоателье, девушка тщательно подготовилась и, вероятно, надела свое любимое платье, да и с плетением кос потратила немало времени…

— Прекрасно, барышня, просто прекрасно! — вдохновенно воскликнул Прохор Михайлович, — вы у нас по-настоящему очаровательны! Ну что ж… мне теперь остается максимально полно передать на снимке все ваше юное и неповторимое очарование. Будем стараться… Прошу вас сюда!

Он провел ее к запертой подвальной двери, сам задернул занавес, заботливо разгладил тканевые складки. Снова повернулся к девушке.

— Вот видите, стульчик! — сказал фотограф. — Присаживайтесь поудобнее, а я пойду стану за аппарат и буду вам оттуда говорить, что и как надо делать. Договорились?

— Договорились! — улыбнулась девушка.

— Вот и хорошо… Зеркальце у вас, конечно, есть?

— Да… только я его в кармане пальто оставила…

— Так возьмите! Посмотрите на себя перед фотографированием — мало ли что! Вдруг что-то потом не понравится — ну, там прядка не так на лбу лежит или коса уложена не должным образом… Идите и возьмите зеркало. А впрочем, и мое, возможно, подойдет — вон оно лежит на столе, прямо перед вами!

— Спасибо… — робко ответила девушка, — я вашим воспользуюсь, если можно.

— Ну конечно, можно! Это зеркало всегда там лежит, оно предназначено для посетителей. Среди них, знаете ли, нередко встречаются очень забывчивые товарищи! Придут, словно и не знают, за чем пришли, а волосы не в порядке, или ворот у рубашки сбит… Вот для таких забывчивых и лежит у меня зеркало. Вы, конечно, не из их числа, однако, почему бы и вам не воспользоваться, нежели шарить по карманам своего пальто на вешалке… Прошу вас, прошу!

Девушка взяла со стола довольно большое зеркало, критически и внимательно оглядела свое лицо, немного поправила волосы надо лбом.

— Все в порядке? — озабоченно спросил Прохор Михайлович.

— Пожалуй, да… — отвечала она, откладывая зеркало.

— Ну, тогда присаживайтесь, голубушка, на стул, и начнем…

Девушка присела на стул, предназначенный для клиентов, а фотомастер принялся поправлять свою треногу и настраивать фотоаппарат на ней.

— Аппаратец у нас, конечно, старенький, но еще ни разу не подводил… не подведет и на этот раз. Ну-с, начнем! — торжественно объявил Прохор Михайлович. — Какую фотографию будем делать, милая барышня? На документ? В семейный альбом? Кому-то на память?

— Понимаете… — девушка несколько смутилась, и на ее бледных щечках появился слабый румянец. — Я хочу сделать фото для своего жениха. Хочу послать ему свою карточку, чтобы носил в нагрудном кармане, чтобы не забывал меня…

— Так… это же замечательно, голубушка! — одобрительно заметил фотограф. — Я вас очень хорошо понимаю. Дело весьма ответственное, никакие проколы в нем недопустимы, так что придется нам с вами поработать. Сядьте, пожалуйста, прямо… Так… смотрите вот сюда, на мою поднятую руку… вот так, умница!

А теперь чуть-чуть подбородок вперед… отлично! Внимание!..Снимаю…

Раздался характерный щелчок, и девушка даже слегка вздрогнула.

— Готово! — воскликнул Прохор Михайлович.

— Ой, — сказала барышня, — а я, кажется, мигнула!..

— Вы действительно мигнули, голубушка, только я успел весьма удачно сделать снимок до того, как вы произвели это крайне нежелательное действие. Знаете, у меня бывало раньше много клиентов, и многие моргали и мигали в самый неподходящий момент! Так что я давно уже навострился ловко избегать таких недоразумений… особенно, когда фотографирую молодых девушек. Они самые большие любительницы моргать и мигать во время съемки! Пугливы, понимаете ли, как лесные газели из восточных сказок…

Девушка задорно рассмеялась — похоже, шутка фотомастера пришлась ей по душе.

— Значит, я не выйду на снимке с закрытыми глазами? — поинтересовалась она.

— Нет, не выйдете… — сказал фотограф, осматривая аппарат и явно готовясь продолжать съемку.

— Уже все? можно вставать? — спросила девушка.

— Голубушка, я ведь вам сказал — снимков должно быть несколько! Тем более, если речь идет о подарке для вашего жениха! Отправите ему сразу три фотоснимка, ну… если есть причины ограничиться только одним, выберете для него самый лучший! По крайней мере, будет из чего выбрать! А о деньгах не думайте: я не ростовщик, а фотомастер… Так что — прошу: садитесь, мы еще с вами не закончили.

Девушка снова опустилась на стул, сложив ладошки на коленях — совсем, как примерная школьница. Прохор Михайлович увлеченно давал указания — как держать голову, как ее повернуть, куда направлять взгляд; молодая клиентка постепенно втянулась в процесс, увлеклась им, и когда Прохор Михайлович сказал наконец «Ну, теперь все!», на ее милом личике появилась даже некоторая тень сожаления по поводу окончания столь интересного действа…

— Спасибо вам огромное! — воскликнула она. — А карточки когда можно забрать?

— Карточки? — Прохор Михайлович задумчиво погладил свой старенький фотоаппарат. — К сожалению, голубушка, быстро не смогу… Электроэнергию дают крайне дозированно, а без электричества, сами понимаете, фотоснимков не напечатаешь. Зайдите денька через четыре…

— Хорошо! — бодро отвечала девушка. — А сколько я вам должна?

Прохор Михайлович накинул мешок на свой аппарат, чтобы он не пылился попусту.

— Вот придете за снимками, тогда и сочтемся, — сухо ответил он. — Сожалею, голубушка, но ваших фотопортретов вашему жениху придется подождать. Уж не обессудьте… как говорится — все, что могу.

— Ой, да что вы! Я все прекрасно понимаю… все война проклятая, куда от нее денешься? — веселые глаза девушки сразу затуманились, а на симпатичное, очень милое лицо набежала скорбная тень. — Конечно, ему придется подождать. Я-то от него все жду его фотографии, жду… а ее нет и нет. И не только фотографии, а как уехал на фронт, так с тех пор ни одного письма не прислал…

— Ну что же вы хотите, голубушка, — отозвался Прохор Михайлович, — война есть война… Бывает, с фронта письма месяцами идут… Но не теряйте надежды: отсутствие письма — это еще не трагедия, вот когда похоронка приходит — вот тогда беда! А если же только письма нет, всегда остается надежда. Надо ждать!

— Это, конечно, правильно, — отвечала девушка, — однако тревога-то не отпускает! Все гложет и гложет: где он, да что с ним? Жив ли? Извелась прямо вся…

Прохор Михайлович почувствовал, что девушка не торопится уходить — ей хочется сочувствия, поддержки, вероятно, дома ей поговорить просто не с кем, или же там ей самой приходится кого-то поддерживать. Как раз в эту минуту снаружи в окно ударил мощный порыв ветра, по стеклу дробно застучали жесткие снежные крупинки. Фотомастер тактично заметил:

— Гляньте-ка, метель как разыгралась! Так метет, того и гляди — стекла высадит! И куда же вы в такое ненастье пойдете? Посидите лучше у меня полчасика-часик, поутихнет хоть немного, а не то занесет вас, голубушка, снегом…

— Да что вы, — смутилась девушка, — неудобно как-то…

— Что неудобно-то? — спросил фотограф. — Вам куда идти?

— Да на Песчаную…

— Господи! Да ведь это на другой конец города! — всплеснул руками Прохор Михайлович. — Ну как же вас отпустить! Такая вьюга лютует, транспорт не ходит… да что вы, барышня! Посидите в тепле, ну — относительном, конечно, однако не улица все же! У меня вот кипяточек есть… сейчас, пока электричество не отключили, подогреем его… Электроплитка-то у нас на что?

Он засуетился возле кухонного стола, а девушка растерянно стояла в сторонке, беспомощно наблюдая за его хлопотами. Ей было ужасно неловко. Прохор Михайлович повернулся к ней.

— Ну что ж вы стоите? — укоризненно спросил он. — Проходите в комнату, за стол садитесь… Вот вам свеженький кипяток…

Девушка подошла к столу, робко присела. Прохор Михайлович поставил перед ней стакан с кипятком в мощном металлическом подстаканнике, плетение которого изображало серп и молот на фоне скрещенных налитых колосьев — символику, которую терпеть не мог незабвенный мастер Семенов Иван Яковлевич…

— Подождите немного, он быстро поостынет, — напутствовал хозяин, — а пока ладошки-то на подстаканник положите, пусть они у вас погреются! Не бойтесь, о подстаканник не обожжетесь!

Девушка послушалась и обняла подстаканник своими небольшими округлыми ладошками. На ее щечках появился слабый румянец. Прохор Михайлович невольно умилился.

«А ведь у меня вполне могла быть вот такая милая дочка! — подумал он неожиданно. — Вот было бы хорошо! Однако не судил Господь: стало быть, не судьба…»

— А хотите сахару? — вдруг вскинулся он. — У меня знаете ли, немножко сахару есть…

— Да что вы… Сахар вам самому нужен! Не надо, не надо…

Прохор Михайлович только рукой махнул.

— Ой, да прекратите! Считайте, что вы у меня в гостях…

Он поднялся, подошел к полке над кухонным столом и вернулся с двумя кусочками сахара и с металлической ложечкой.

— Вот вам, — он положил перед девушкой сахар. — Можете в кипяток бросить, а желаете — так вприкуску…

— Я вприкуску… можно? — совсем по-детски спросила девушка.

— О, господи! — фотограф едва не рассмеялся. — Ну конечно, можно! Как хотите, так и ешьте.

Девушка аккуратно откусила белый кусочек. У Прохора Михайловича на глаза навернулись слезы умиления. Он почувствовал испуг, что может не совладать с нахлынувшими эмоциями и расплачется. Чтобы как-то уйти от столь зыбкого внутреннего состояния и вновь обрести душевное равновесие, он как мог бодрее спросил:

— А жених-то ваш на каком фронте воюет? Я, между прочим, все фронтовые сводки внимательно слушаю…

— Да видите ли, — отвечала девушка, отхлебывая кипяток, — я сейчас и сама не знаю, где он может быть. До отпуска воевал на Северо-Западном фронте… А после отпуска я от него никаких известий так и не имела…

Девушка положила на скатерть ложечку и уставилась в одну точку неподвижным взглядом. Ее глаза стали медленно наполняться слезами.

— Голубушка, вы не расстраивайтесь! — поспешно сказал фотомастер, — тяжело вам говорить, так не говорите! Я ведь вас спросил интереса для… Только об одном вас прошу: не отчаивайтесь! не теряйте надежды никогда! знаете, мне вот случаи известны, когда человек с фронта после похоронки на себя домой возвращался! Вот так… Так что вам надо ждать! Ждать, и надеяться!

Девушка благодарно улыбнулась ему сквозь слезы.

— Вы такой добрый… — прошептала она. — Спасибо вам большое. Нет, мне не трудно говорить… лучше рассказать кому-то, чем в душе-то одной носить. Был у него отпуск — несколько денечков всего-то! А потом уехал… Обещал мне фотографию свою прислать, чтоб я ее хранила, с собой всюду носила и о нем вспоминала… «С первым же письмом, — сказал, — фото свое пришлю!» Уехал он, а я стала ждать письма… с фотографией. Месяц прошел, другой… от него — ни слуху ни духу. А потом к нам из военкомата пришли — спрашивают, где тут у вас такой-то? Оказывается, они из его войсковой части запрос на Федю получили! Мы с мамой до смерти перепугались… «Как где? — говорим. — Отбыл свой отпуск и уехал обратно на фронт!» А военкоматчики мне: «Так вот сообщают — не дождались еще там, в полку, вашего Федю!» Представляете, как я растревожилась? И так душа не на месте, а тут еще военкомат приходит узнавать — где он! Я в слезы, так они меня утешать начали даже: «Не плачьте, — говорят, — разберемся: убыл из города — значит убыл! С временного учета снялся, кстати, как положено!» «Конечно, снялся! — говорю им. — Федя всегда очень обязательный и добросовестный был…» Ну, ушли они, обещав мне сообщить, если что им известно станет. Это все еще осенью было, в сентябре где-то…

И вот с тех пор — ничего! Ни Федя не пишет, ни военкомат никаких вестей не подает. Я к ним ходила — нет сведений, говорят, не знаем ничего…

Вот и я ничего не знаю — где он, что с ним, доехал ли вообще до части-то своей? Ничего так и не известно… До сих пор! Вот и живу все это время, как на угольях. Решила сама фото свое загодя сделать — а ну, как от Феди письмо придет, так я сразу ему ответ напишу, да и свою фотку в конверт вложу! Ведь должна когда-нибудь весточка от него прийти, правда?..

Прохор Михайлович молча слушал ее сбивчивый, не очень связный рассказ, становясь при этом все бледнее и бледнее. Она еще не успела закончить, как он вдруг обмяк на своем стуле, руки его задрожали, голова бессильно свесилась на грудь.

— Что с вами? — перепугалась девушка, привстав из-за стола. — Вам плохо?..

— Ничего, голубушка… ничего! — произнес Прохор Михайлович, огромным усилием воли пытаясь прийти в себя. — Ничего, все… все в порядке! Просто я не совсем здоров, знаете ли. Вот… Уже прошло…

— Так давайте я за врачом сбегаю! у вас тут поблизости живет какой-нибудь врач?

— Да что вы, голубушка! Господь с вами… не надо врача. Ерунда это все, мне уже лучше.

Девушка продолжала тревожно смотреть на него. Прохор Михайлович попробовал ободряюще улыбнуться, однако вышла только жалкая, словно бы извиняющаяся гримаса.

— Вы скажите… — Прохор Михайлович говорил тяжело и хрипло. — А вас случайно не… Варя зовут?

Глаза девушки широко округлились, в них отразилось глубокое изумление.

— Варя… — пролепетала она. — А простите… вы откуда знаете?

Фотомастер не ответил. Он с натугой поднялся и, с трудом волоча отяжелевшие ноги, подошел к кухонному столу. Здесь, прямо под стенкой находилась тяжелая старинная чернильница, из-под которой торчал уголок белой бумажки. Фотограф приподнял чернильницу и вынул листок.

— Варвара Петровна… Тупицына, — скрипуче произнес Прохор Михайлович, повертев листок в узловатых пальцах. Он повернул голову, глядя на девушку через плечо тяжким, пронизывающим взглядом. — Это… вы?

— Да, да, я это! — вскричала юная посетительница, в тревоге и недоумении стискивая свои руки. — Но ради Бога… откуда вы знаете мое имя, фамилию…

— Подождите… — Прохор Михайлович резко повернулся к ней лицом. От слабости его слегка качнуло, и он привалился к столешнице. — Подождите, Варя! Я вас знаю… ваш жених говорил мне о вас, и я записал ваши данные…

— Федя?! — вскричала девушка не то в крайнем недоумении, не то в порыве бурной радости. — Федя рассказывал вам обо мне? Так вы и Федю знаете?!

— Да нет… ну откуда мне его знать? — Прохор Михайлович изобразил на лице нечто вроде улыбки — виноватой и жалкой. — Все куда проще… Варенька. Ваш жених… он заходил ко мне. В конце лета это было. Время стояло позднее, часов одиннадцать, наверное. Зашел такой высокий, красивый лейтенант… с чубом почти что казацким… попросил его срочно сфотографировать.

— Господи… это он! — воскликнула Варя. — Это был он! Мой Феденька…

— Ну, сфотографировал я его… — хмуро продолжал Прохор Михайлович, — а он мне сказал, что невесте своей отпишет, и она ко мне за снимками готовыми зайдет… Я спросил, как мне ее узнать, вот тогда он и оставил мне ваше имя, отчество, фамилию… а я записал себе на листочке. Вот и всё, собственно…

— А дальше? Ради Бога, скажите: дальше что было? — Варя смотрела на него умоляюще, словно от его ответа зависела вся ее жизнь!

Прохор Михайлович опустил голову и отвел в сторону глаза…

— Ну… что дальше… — глухо сказал он с трудом выдавливая из себя слова. — Сфотографировал я его… как обычно, несколько кадров сделал.

- А потом?

- Потом?.. — Прохор Михайлович судорожно сглотнул, будто бы в горле у него образовался колючий комок. — А потом он на станцию пошел. Помнится, сказал, что в час ночи его эшелон должен через станцию проследовать… вот на него он и отправился…

Варя смотрела куда-то вдаль своими затуманенными от подступивших слез глазами.

- Значит, вы видели моего Федю… — грустно сказала она. — Сфотографировали его… Милый Феденька, он хотел быстрее выполнить данное мне обещание! Но вот письма я от него так и не получила. И я даже не знаю, где он сейчас, что с ним…

Прохор Михайлович угрюмо и подавленно молчал. Порой ему казалось, что он чувствует, как его живьем поджаривают на раскаленной сковороде. Оставалось только чертей вокруг себя узреть! С вилами да ухватами…

— А скажите! — встрепенулась Варя. — Фотоснимки Федины… они тогда ведь у вас так и должны были остаться?

— Должны… — как эхо, отозвался Прохор Михайлович.

— Так отдайте их мне! — порывисто воскликнула девушка. — Они же не просто так у вас лежат, они меня ждут… Пожалуйста…

— А? — Прохор Михайлович словно очнулся, осознав Варину просьбу. — Да, да… ну конечно, они у меня! Ваши фотоснимки. Я их в свое время напечатал и положил в ящичек для хранения невостребованных фотографий. Знаете… некоторые клиенты иногда месяцами не заходят за своими снимками. Время нынче такое, не до фотографий сейчас. Вы подождите пару минут, я ваши фотографии сейчас поищу…

Фотомастер прошел в свою лабораторию и открыл там ящик стенного шкафа с литерой «А». Порывшись в нем, Прохор Михайлович извлек черный пакет, на котором имелась наклейка с надписью «Август 42 год». Задвинув ящик обратно, он немного постоял посреди тесной каморки, держа пакет в руках и ощущая противную дрожь в пальцах.

Вернувшись в комнату, фотограф положил перед своей гостьей пакет с несколькими снимками, а сам молча присел рядом. Варя судорожно схватила черный пакетик, вытряхнула из него на стол несколько фотокарточек и принялась их жадно рассматривать. Прохор Михайлович в напряженном молчании наблюдал за ее реакцией. Лицо девушки словно озарилось мягким сиянием, оно прямо-таки засветилось от счастья — как будто ее любимый вдруг неожиданно вошел в комнату и предстал перед ней: высокий, красивый, здоровый…

— Мой Феденька! — воскликнула она, держа фотоснимок перед собой и, видимо, забыв на мгновение — где она вообще находится. Потом вспомнила и как-то странно покосилась на фотографа.

— А скажите, пожалуйста… как вас зовут? — спросила Варя.

— Меня?.. — слегка опешил тот. — Прохор Михайлович…

— Огромное вам спасибо, Прохор Михайлович! — горячо воскликнула девушка. — Вы даже не представляете, какую радость вы мне подарили! Отличные снимки, просто дивные… Как же я вам благодарна… Если б вы только знали!

— Да полно, голубушка… ну что вы, право… Я всего лишь сделал свою работу!

— Нет, нет, Прохор Михайлович… не отрицайте! — Варя возбужденно вскочила на ноги. — Да если б вы знали, что для меня значат эти Федины снимки! Простите… а можно, я вас поцелую?

— Да что вы… Варенька… — пролепетал ошеломленный фотомастер, но обрадованная девушка не стала дожидаться его разрешения и порывисто обняв его за шею, быстро поцеловала его в сморщенную, плохо выбритую щеку.

— Ну как же это… — беспомощно пробормотал он.

Варя с улыбкой отпрянула от него, вышла в прихожую и бережно спрятала заветный пакетик в карман своего пальто. Прохор Михайлович оставался сидеть возле стола, будучи не в состоянии по шевелиться.

— А смотрите, метель вроде как поутихла! — бодро сообщила Варя, бросив взгляд за окно. — Посветлело даже. Вполне можно домой идти…

— Да… пожалуй, — рассеянно отозвался Прохор Михайлович.

— Ну… я пойду! — Варя снова широко улыбнулась, будто сообщала некий секрет.

— Идите, Варенька… — пробормотал в ответ фотограф чуть слышно. — Идите, голубушка… храни вас Господь!

Варя поспешно сорвала с вешалки свой теплый платок, накинула его на голову, начала закутывать шею и грудь…

— А вы знаете, Прохор Михайлович? — доверительно заметила она. — У меня сейчас такое возникло чувство, что все теперь с Федей будет хорошо! И письмо от него вот-вот должно прийти… и вообще война скоро кончится! Ведь правда? А как Феденька ко мне вернется, то мы с ним вместе к вам придем, хорошо? Просто зайдем в гости… хоть на несколько минут, от всей души поблагодарить вас! А вы нас тогда со скорой свадьбой поздравите… ладно?

Прохор Михайлович смотрел на нее исподлобья — этаким мутным, как будто невидящим взглядом. Похоже, ему было сильно не по себе…

— Прохор Михайлович, милый… — Варя, уже одетая, бросила на фотомастера озабоченный взгляд. — Вы точно уверены, что вам сейчас не нужен врач?..

— Точно, — твердо отвечал фотограф. — Врач мне не нужен…

— Ну тогда я пойду, — сказала девушка, словно спрашивая дозволения.

— Да… идите, Варенька… счастливо вам.

Варя уже была на пороге, как вдруг фотомастер воскликнул:

- Постойте, Варя! Одну минутку… я совсем забыл!

Варя повернулась на его оклик. Прохор Михайлович поднялся со стула, суетливо подошел к кухонному столу и, наклонившись, извлек из ящика небольшую баночку, завернутую в пожелтевшую газету. Фотомастер протянул баночку девушке:

— Вот… пожалуйста, возьмите!

— Что это, Прохор Михайлович? — спросила Варя.

— Понимаете… дело в том, что ваш… э-э… Федя оставил мне баночку тушенки! Ну, вы понимаете… Как благодарность за услугу! он приходил ведь почти ночью, а я его принял, обслужил… так она и лежала у меня в тумбочке, будто бы вас ждала! Возьмите, прошу вас… меньше голодать будете.

Варя с грустной улыбкой отвела его руку.

— Ну что вы… Прохор Михайлович! Федя вам ее оставил — вы и кушайте себе на здоровье!

Фотомастер решительно замотал головой.

— Нет, нет, голубушка… возьмите вы, умоляю вас! Вам она нужнее, вы молодая, вам еще жить и жить! А у меня — видите: аж с августа месяца лежит…

— Нет, — твердо ответила Варя. — Если Федя вам ее подарил, то какое же я имею право ее у вас забирать? Феденька ругать меня станет! Он вас от души поблагодарил — так что оставьте ее себе! Это вам от Феди подарок за доброту вашу и участие… Считайте, что и от меня тоже, хорошо?

И Варя — радостная, веселая, словно весенняя птичка, выпорхнула на крыльцо. Тяжелая входная дверь, впустив в прихожую маленькое снежное облачко, плотно закрылась. Прохор Михайлович остался один.

Он еще некоторое время стоял, тупо уставившись на закрытую дверь и машинально вертя в пальцах маленькую баночку тушенки. Затем медленно повернулся и, шаркая ногами, направился в комнату. Тяжело и неуклюже опустился на старенький заскрипевший стул.

Громко тикали часы на стене. В окно метель резко швырнула пригорошню снежной крупы с такой силой, что оконное стекло тоненько затренькало под внезапным ударом вьюги. Стоявший на тумбочке старенький репродуктор внезапно ожил и начал хрипло говорить:

— От советского Информбюро… Передаем сообщение ТАСС о положении на Сталинградском фронте. В течение 17-го, 18-го и 19-го января наши войска вели тяжелые наступательные бои в направлении позиций 6-ой армии немецко-фашистской группировки… После многочисленных атак, предпринятых силами 65-ой ударной армии, советским командованием было принято решение о временном приостановлении наступления. Наши войска понесли большие потери…

Репродуктор говорил что-то еще, голос диктора с трудом пробивался сквозь многочисленные трескучие помехи, но Прохор Михайлович ничего не слышал, хотя с самого утра ожидал этой передачи. Он продолжал неподвижно сидеть, неловко навалившись грудью на стол и уставившись застывшим взглядом в окно, за которым продолжала бушевать лютая январская метель…

Город Краснооктябрьск, июль, 1972 год.

После происшествия с разбившимся гостиничным зеркалом и последовавшим за ним странным и страшным явлением Влад так и не смог окончательно прийти в себя. Несколько последующих дней он провел словно во сне. Он никуда не ездил и не ходил, проводя время в гостинице, либо в зеленом скверике вблизи нее; все попытки его самому себе как-то объяснить происшедшее успехов не имели. Влад чувствовал лишь одно — случилось нечто такое, что переворачивало все его представления об окружающем мире с ног на голову. Все эти чудеса с зеркалом, в котором он порой видел совсем не то, что должен был видеть; непонятное и кровавое травмирование плотника; исчезновение на его глазах следов пролитой крови; наконец, явление ему зловещего, по виду совершенно реального призрака — весь этот набор чудовищных, страшных, не поддающихся здравому осмыслению явлений наполнял его сердце недоумением и абсолютно животным страхом. И хоть последующие ночи Влад проводил все-таки не на улице, а в номере, в гостиничной постели, он не рисковал засыпать в полной темноте, и на ночь оставлял гореть настольную лампу.

Каким-то особым чутьем Влад осознавал, что образ женщины, представшей его взору после жуткого случая с плотником, совершенно реален! Всякая мысль о возможной галлюцинации (с чего бы это? не пил, и галлюциногенных грибов не пробовал) или о каком-либо еще притянутым за уши объяснении случившегося представлялась ему жалкой и беспомощной.

Вечером третьего дня Влад решил-таки продолжить дальнейшее изучение попавших в его руки записок краснооктябрьского фотомастера. Но когда он взял в руки все ту же заветную фотографию Августы — притягательную и отталкивающую одновременно, то едва не выпустил снимок из рук: ее глаза показались ему настолько живыми, и столько было в них ненависти и злобного презрения, что Владу сделалось по-настоящему страшно…

Он положил фото на стол и попытался смотреть прямо в эти темные, бездонные глаза, что взирали на него со старой фотографии. Влад собрал в кулак всю свою волю…

Августа смотрела на него осмысленно и пронизывающе. Ее левая рука, властно лежащая на мертвой голове несчастной жертвы, с нарочито элегантной небрежностью придавливала ее к маленькой столешнице и при этом казалась совершенно живой. Эта рука, своей узкой длиннопалой ладонью закрывавшая бОльшую часть бледно-неподвижного лица убитого, выглядела непринужденно и вольготно, тогда как на ее правой руке, сжимающей нож, был напряжен каждый мускул… Владу чудилось, что он видит даже тоненькие жилки, проступившие под белой гладкой кожей на ее запястье! Острие стального ножа рассекало на мертвой голове висок, пронизывало податливую сероватую щеку и останавливалось, уперевшись в выступающий подбородок. На скулах, щеках и на лбу четко виднелись черные порезы, чем-то напомнившие Владу ломаные трещины, образовавшиеся на расколовшемся гостиничном зеркале.

В какой-то миг Владу почудилось, что смотрящие прямо ему в душу глаза Августы злорадно и ликующе искрятся, а на губах проявляется презрительная усмешка…

«С тобой, жалкий и дерзкий щенок, будет то же самое!..» — как будто предвещал ее страшный, пронзающий и такой странно знакомый взгляд.

Резким движением дрожащей руки Влад отбросил в сторону невероятно «живую» фотографию, но уже в следующую секунду ощутил мучительно-томительное и страстно-непреодолимое желание вновь и вновь смотреть на нее.

Влад взял фотографию, порывисто засунул ее в коробку и накрыл сверху стопой исписанных листов. Коробку закрыл крышкой и убрал в стол. Только сейчас ощутил, как трепетно и тревожно стучит его сердце. Ему даже показалось, что он слышит, как кровь ударяет ему в виски, издавая звуки, похожие на отдаленный шум волнующегося моря.

Нет, сегодня он читать эти записи дальше не сможет!

Надо сделать перерыв, отвлечься, поразмыслить о чем-нибудь другом — легком и приятном…

Завтра он пойдет и просто погуляет по городу. Сходит к пристани, пройдется по большому мосту, перекинутому через реку в 60-ых годах, полюбуется величественной панорамой реки и одетых в зелень берегов… Успокоится, все обдумает на свежую голову… Но это все будет завтра. А сейчас он ляжет спать.

Однако спал Влад неважно: неопределенное беспокойство не давало ему расслабиться и отойти к спасительному сну. Ему постоянно чудилось, словно кто-то незримо присутствует в комнате: то как-то слишком уж явно колыхнулась оконная штора; то он чувствовал вроде как чье-то постороннее дыхание, то ему казалось, что он слышал приглушенный смешок, причем явно женский…

Он вздрагивал всем телом, вскидывал голову и тщательно прислушивался и приглядывался. Не обнаружив ничего подозрительного, опускал голову на подушку и вроде как засыпал, но только до следующего своего пробуждения — внезапного и тревожного.

Все-таки усталость взяла свое, и ближе к утру Влад заснул беспробудным сном, похожим скорее на беспамятство.

Проведя ночь без происшествий, поздним утром Влад, как и собирался, отправился совершать прогулку по этому небольшому и такому странному городу, полному зловещих тайн.

Он действительно пошел на пристань, полюбовался на чаек, реющих над речной гладью, подивился на величественный мост, по которому с легким шуршанием проносились машины. Затем прогулялся по мосту — здесь было не так жарко: дул свежий ветерок и хорошо ощущалось могучее дыхание реки… Получив хороший заряд бодрости, Влад направился обратно в город. Он не пошел улицей Коммуны (ему не хотелось проходить внеочередной раз мимо зловещего дома), а свернул с пристани на улицу Профсоюзов и пошел по ней.

На углу, где эта улица пересекалась с улицей Свободы, внимание молодого человека привлекло старое здание с фасадом, украшенным затейливой лепниной в стиле позапрошлого столетия. Вход в него, спрятанный под вычурным козырьком, располагался точно на углу пересекающихся улиц. На козырьке красовалась вывеска, набранная из букв, стилизованных под славянское письмо: «Краеведческий музей».

«О! — подумал Влад с интересом. — Вот куда, пожалуй, стоит зайти! Если он открыт, конечно.»

Музей оказался открыт. Влад прочитал расписание его работы, вывешенное возле входа, и вступил под сень массивного козырька, откуда через тамбур попал в уютный и сумрачный холл. Здесь было прохладно и тихо. В кассу в очереди стояли три человека, и Влад пристроился четвертым. Получив за тридцать пять копеек маленькую бумажку, похожую на трамвайный билет, он отдал ее аккуратной старушке возле остекленной двери, выводящей из холла, и переступил порог довольно внушительного зала, с которого начинался обход экспозиции.

С первых залов Влад оказался в царстве местной природы. На стенах были развешаны картины с изображениями зверей и птиц, обитающих в местных лесах; в середине помещений были установлены чудеса таксодермистского искусства: чучела косуль, лисиц, волков, зайцев, куниц и белок, искусно размещенные среди настоящих древесных ветвей, взирали на посетителя искусственными стеклянными глазами. Особенное впечатление произвело на молодого человека чучело рыси: крупная пятнистая кошка была запечатлена в позе, как будто она готовилась к прыжку. Это застывшее движение казалось таким естественным, глаза смотрели с такой яростью, а звериный оскал выглядел столь натуральным, что неискушенному зрителю могло стать не по себе. Влад с уважением обошел вокруг чучела, и даже потом, когда отошел от него, все оглядывался через плечо. Далее Влад имел возможность созерцать безукоризненно выглядевшие макеты, в которых на переднем плане были представлены панорамы окрестностей реки, а на заднем — картины, служившие как бы продолжением этих панорам. Стоило отдать должное настоящему мастерству неизвестных макетчиков, создавших такие замечательные изделия, точно передающие истинную картину окружающей местности.

Здесь же Влад увидел лежащие под стеклом документы, рассказывающие о работе местных лесничеств, о том, как строго по плану вырубаются леса, а вместо них высаживаются (пренепременно!) новые лесопосадки… Молодой человек узнал, сколько площадей лесных болот осушили в прошлом году краснооктябрьские мелиораторы, какой урожай с полей ежегодно собирают сельские хлеборобы… Насчет осушения болот тема показалась ему странно неуместной: нынешним летом дождей нет уже второй месяц и, похоже на то, что в обозримом будущем их ожидать не стоит. Странно, что в таких условиях местные власти осушают лесные болота — зачем? Чтобы леса горели лучше? Чтобы огонь распространялся быстрее? Может быть, напротив, стоило принять меры к расширению площади болот, чтобы было хоть, откуда брать воду для тушения лесных пожаров?

Чтобы существовал естественный заслон их распространению?

Экспозиция, посвященная особенностям природы и производственно-хозяйственной деятельности жителей родного края, занимала весь первый этаж. Закончив осмотр, Влад поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Здесь его вниманию была предложена экспозиция, рассказывающая об истории Краснооктябрьского района.

Сначала Влад ощутил некоторое разочарование — подумаешь, невидаль: под витринными стеклами лежали какие-то древние осколки глиняной посуды, иголки, смастеренные из рыбьих костей, рубила, каменные наконечники стрел и копий… Возле каждого экспоната лежала аккуратная табличка с надписью — что за экспонат, его возраст, кем найден… Порядок здесь царил настолько идеальный, что навевал смертную скуку, и Владу захотелось уйти. Ведь он забрел в музей развеять тоску, а здесь наоборот, тоску на него нагоняли. Однако Владу сразу стало интересно, когда он набрел на макет древнего захоронения юноши и девушки: почти половину комнаты занимал застекленный макет, представлявший раскопанную археологами двойную могилу. Влад увидел кости двух скелетов среди песка и камней, разную утварь, заботливо уложенную вместе с теми, кого провожали в царство умерших, а возле макета также под стеклом были выставлены скульптурные портреты усопших, восстановленные по черепам. Влад обомлел: если девушка имела вполне славянские черты лица, то парень явно обнаруживал все характерные особенности негроида! При жизни этот юноша был темнокожим! И это в центральных областях России? Влад взглянул на дату захоронения — могильник относился к ХХ тысячелетию до н. э. Какая бездна времен! Царство мамонтов, шерстистых носорогов, саблезубых тигров… И в те времена здесь бок о бок жили европеоидные и негроидные племена? Он был поражен этим открытием. Оставалось только гадать — каким образом эти юноша и девушка оказались в одном захоронении? Или, может быть, подлинная история Ромео и Джульетты на самом деле неизмеримо древнее ее классической версии, воспетой великим Шекспиром?..

Отправившись далее, Влад узнал еще немало интересного об истории города, давшего ему приют в последний месяц и не устававшего грузить его тайнами и загадками. Оказалось, что до революции Краснооктябрьск именовался Ясногорском. Название было дано древнему городищу по наименованию горы, где находилось языческое капище, верховного волхва которого звали Ясноок. Так это место и называли — гора Ясноока, а с течением веков и город стал прозываться — Ясногорск. Пришедшие сюда княжеские дружинники сожгли языческий храм и привели мастеров, которые срубили на священной горе церковь Иоанна Предтечи. Эта церковь позже многажды разорялась и сжигалась степными врагами Руси — ее жгли печенеги, половцы, потом — татаро-монголы; горела она и в ходе межрусских феодальных войн, погибала от княжеских междоусобиц… Но всякий раз народ воссоздавал ее вновь и вновь. Окончательное разорение Иоанн Предтеча претерпел в 30-ые годы ХХ века: храм взорвали, а в его руинах устроили склады и конюшню. Так христианская церковь в точности повторила судьбу языческого храма — своего давнего предшественника.

С немалым интересом Влад узнал о том, что город принимал у себя таких известных устроителей земли Русской, как Андрей Боголюбский и Александр Невский; здесь бывал проездом великий князь Московский Василий Дмитриевич; приезжал поохотиться в здешних лесах сам Иван III, освободитель России от ордынского ига… В годы польско-литовской интервенции отсюда в Москву отправилось местное ополчение под командой храброго воеводы Ивана Никитича Полесского… Поистине — этот провинциальный городок обладал богатейшей и славной историей, о которой можно было бы написать потрясающую книгу! А впрочем, у других русских городов история была не менее героической, только далеко не во всех городах чтили, берегли и свято помнили эту самую историю…

Очарованный сделанными открытиями, Влад поднялся на третий этаж, экспозиция которого была целиком посвящена Великой Отечественной войне. Она так и называлась — «Наши земляки в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов.» Влад поразился тому, с какой тщательностью были оформлены парадные стенды, с какой любовью и аккуратностью были выставлены на них военные фотографии… Каждый из фотодокументов был снабжен подробным комментарием.

Было очевидно, сколько старания, кропотливого труда и любви вложили создатели военной экспозиции в свое детище. Оружие, награды, письма с фронта, военная форма и другие реликвии — все это было тщательным образом подобрано, рассортировано, прокомментировано и выставлено на обозрение в назидание потомкам.

Но и это было еще не все! Едва Влад переступил порог зала, посвященного начальному периоду войны, как невольно вздрогнул от раздавшихся как бы со всех сторон звуков музыки и слов знаменитой и общеизвестной песни:

Вставай, страна огромная! вставай на смертный бой…

С фашистской силой темною, с проклятою ордой!

Пусть ярость благородная вскипает, как волна,

Идет война народная!

Священная война!..

От этой суровой и грозной мелодии Влад ощутил, как на глаза сами собой наворачиваются слезы, а по спине бегут мурашки! Он не сразу сообразил, что это прокручивается магнитофонная запись, источник которой располагается в каком-то помещении под самой кровлей (возможно, на чердаке!), и она включалась автоматически, едва в первый зал экспозиции вступал посетитель. Выходило, что если даже в залах был всего один человек, на всем протяжении обхода его сопровождала магнитофонная запись песен военных лет. Задумка была поразительной, не виданной Владом никогда и нигде!

Экспозиция, представленная в следующем зале, называлась «Дорогами войны». Из представленных здесь экспонатов и документов Влад узнал, что бОльшая часть мужского населения Краснооктябрьска ушла на фронт, что воины-краснооктябрьцы участвовали в битве за Москву, в Сталинградском сражении, в танковом сражении под Прохоровкой. Они были также в составе армий, форсировавших Днепр, принимали участие в Ясско-Кишиневской операции, многие из них входили в состав частей, прошедших походом по Европе и штурмовавших Берлин — «логово фашистского зверя», как именовалась в экспозиции столица гитлеровской Германии.

Влад также мог прочитать очерки, посвященные наиболее известным в городе участникам войны. Все они были составлены с трепетной любовью и безмерной признательностью к каждому краснооктябрьскому солдату и офицеру, о которых шла речь, подробно рассказывалось об их подвигах, за которые эти люди были удостоены воинских званий и наград.

«Иван Афанасьевич Рыжухин 18-летним юношей пришел в районный военкомат днем 22 июня 1941 года. Молодой солдат участвовал в боевых действиях при обороне Смоленска, воевал на Северо-Западном фронте, на Карельском фронте, участвовал в битве за Днепр. Трижды был ранен, но всякий раз возвращался в строй. Войну прошел от звонка до звонка, а Победу встретил в поверженном Берлине! После 9-го мая вернулся на родину в наш Краснооктябрьск, и снова пошел работать на авторемонтный завод, стал к своему станку!

Вот какие славные люди живут и работают сегодня нами, дорогие наши земляки-краснооктябрьцы…»

Или вот небольшой очерк об отважной краснооктябрьской женщине-воине, действительно поразивший Влада до глубины души! В нем рассказывалось следующее:

«В ее наградном листе написано:

«В схватке с врагом уничтожила из автомата пятнадцать солдат и одного офицера, четырех солдат убила прикладом, отбила у немцев раненых командира и восемь бойцов…»

В каждой краснооктябрьской семье знают почетного гражданина города Марию Климовну Байдину. Ее имя связывают и с самыми счастливыми событиями в жизни! Долгие годы она заведует городским ЗАГСом, с ее напутствия начинают свою жизнь молодожены. А потом они приходят регистрировать своих детей. И снова их встречает высокая, статная женщина с золотой звездой Героя на груди!»

«Вот уж действительно! — подумалось Владу. — Поистине женщина-легенда! И можно вот просто так зайти в ЗАГС и… увидеть ее? Невероятно…»

И таких подробных и ярких экскурсов в историю войны Влад перечитал немало, совершенно позабыв о времени. Все этот было удивительно и интересно, вселяло в сердце настоящую гордость за своих земляков и безграничную благодарность им за совершенный ими великий подвиг. Весь обход этой экспозиции Влада сопровождала уже другая военная песня — задушевная и лиричная…

Соловьи…соловьи! Не тревожьте солдат…

Пусть солдаты немного поспят!

Немного…пу-у-сть поспя-а-а-т…

А завтра снова будет бой — уж так назначено судьбой…

Не спит солдат, припомнив дом, и сад зеленый над прудом,

Где соловьи всю ночь поют…

А в доме том солдата жду-у-т…

Соловьи… соловьи! Не тревожьте солдат…

Пусть солдаты немного поспят…

На стене зала висел большой экран, на котором Влад мог наблюдать кадры военной кинохроники, сменявшие друг друга без всяких комментариев: танковая колонна на марше; фашистские бомбардировщики, сбрасывающие бомбы на городские кварталы; советский комбат, поднимающий в атаку своих бойцов; штыковая атака и ожесточенная схватка во вражеских окопах…Увидел Влад и многое другое, и от кадров этих то замирало сердце, то кровь застывала в жилах, то вновь и вновь на глазах выступали непрошенные слезы… и снова подробный показ сопровождался незабываемой песней военных лет:

С дерев неслышен, невесом слетает желтый лист.

Старинный вальс, осенний сон играет гармонист…

Вздыхают, жалуясь, басы — и словно в забытьи

Сидят и слушают бойцы — товарищи мои…

Последние залы военной экспозиции были посвящены самоотверженному труду тех, кто в войну оставался в городе, чтобы обеспечивать фронт всем необходимым; кто стоял у станка дни и ночи, сеял и убирал хлеб; кто выпускал снаряды, патроны, отправлял на фронт новенькие танки и боевые самолеты. Здесь рассказывалось о тех, кто самозабвенно и вдохновенно дни и ночи ковал победу в тылу…

Эта экспозиция называлась «Все для фронта, все для победы!»

Здесь Влад узнал многое о краснооктябрьских женщинах, что шили одежду, рукавицы, тачали валенки для бойцов; о мальчишках и девчонках, вставших к станкам вместо ушедших на фронт отцов и братьев — о том, как многим приходилось подставлять ящики под ноги, чтобы доставать до рукоятей и кнопок… И много чего узнал Влад о тружениках краснооктябрьского тыла — невероятного, самоотверженного, истинно героического…

В конце экспозиции организаторы любовно разместили материалы о ветеранах, проживающих и ныне в родном городе и щедро передающих свой бесценный опыт молодому поколению. Здесь Влад узнал, что среди «ныне здравствующих» ветеранов (он с трудом понимал — как может быть здравствующим человек, прошедший страшную мясорубку войны?) Краснооктябрьска имеется три Героя Советского Союза, четверо кавалеров ордена Суворова трех степеней, трое кавалеров ордена Богдана Хмельницкого — тоже трех степеней; и пятеро кавалеров ордена Александра Невского… число же обладателей боевых медалей было обозначено как просто «много». Вызывало некоторое недоумение, почему Краснооктябрьску до сих пор не присвоено звание «город-герой»…

Покидая последний зал, Влад слышал за спиной песню о ветеранах…

Пушки молчат дальнобойные, залпы давно не слышны…

Что ж мне ночами спокойными снятся тревожные сны?

Молнией небо расколото, пламя во весь горизонт…

Наша военная молодость — Северо-Западный фронт!..

Влад вышел на улицу и остановился. После прохлады в залах музейной экспозиции особенно остро ощущалась городская духота.

Несмотря на спустившийся на город вечер, дышать было почти невозможно. Влад медленно направился в сторону гостиницы.

Впечатление, вынесенное им с музейной экспозиции, было поистине ошеломляющим. Интересно было все — люди, организовывающие такой показ, не просто обладали истинным талантом, но и крайне ответственно отнеслись к своему делу! Военная экспозиция поразила его до глубины души, однако при этом Влад не мог отделаться от чувства подспутного разочарования.

Казалось, экспозиция была устроена так, что сделать лучше невозможно.

И экспонаты, и фотоматериалы, и кинохроника, и — конечно же, музыкально-песенное сопровождение. Но… сначала Влад никак не мог понять — чего же не хватает экспозиции, почему он испытывает ощущение смутной неудовлетворенности, что в ней было не так? И вдруг понял: этой безупречной экспозиции не хватало, пожалуй, самого главного — жизненной правды.

Во время обхода он прочел много очерков о краснооктябрьских героях — о тех, кто прошел дорогами войны отсюда и до самого Берлина; о тех, кто поднимался в атаку и насмерть дрался с врагом в окопах; о тех, кто денно и нощно «ковал победу» в тылу… Читал и искренне поражался всеобщему мужеству, самоотверженности, героизму. Но — его не покидало ощущение, что он читал и смотрел не подлинную повесть о войне, а просмотрел всего лишь сборник победных реляций.

Влад шел по улице и мрачно размышлял о том, как, в сущности, однобоко представлена война в этой замечательной экспозиции — представлена как гимн массовому героизму, представлена с таким пафосом, что возникало чувство сожаления от того, что самому ему вот не довелось жить в то героическое время и не пришлось принимать участие в делах тех славных дней. Он просто родился на свет позже этих событий, и только от этого простейшего факта в душе его тлело ощущение некой ущербности.

Войну экспозиция представляла как славное и героическое событие эпохального масштаба, но отнюдь не как всенародное бедствие.

Ознакомившись с записками городского фотографа, простого обывателя, совсем не героя, а больного и надломленного человека, по трагическому неведению ставшего людоедом, Влад особенно остро почувствовал это вопиющее несоответствие между истинным лицом войны и ее парадным портретом, предлагаемым зрителю прекрасной музейной экспозицией.

В этих записях война представала совершенно иной.

Безмерные страдания людей, повальный голод, километровые очереди за хлебом, полчища голодных крыс, нападавших на обессиленных, изнуренных голодом людей, безысходное отчаяние и жестокая борьба за выживание, выливавшаяся в такие чудовищные формы, как охота на детей и людоедство — обо всем этом в парадной экспозиции Влад не прочел ни единого слова.

А что участники боевых действий? Те самые люди, которым страна обязана своим существованием, те «наши славные герои-земляки», — что конкретно узнавал посетитель о них? Он узнавал об их подвигах, наградах, послужном списке… И всё. На этом человек как бы заканчивался. Как он живет сегодня, чем занимается, в чем нуждается, каково состояние его здоровья, — об этом экспозиция, как правило, умалчивала.

И не нашлось на парадных стендах места ни для краснооктябрьского парня Леонида, вернувшегося домой без ног, преданного любимой женой и погибшего под колесами поезда; ни для Макара Петровича, который после возвращения с фронта успел еще побывать в Ашхабаде, где спасал людей и восстанавливал город после страшного землетрясения, а ныне работает сторожем на заурядной стройке; ни для его напарника Андреича, храбро освобождавшего от фашистов Прагу, но боявшегося призраков в подвале… Всем этим участникам войны не было уделено ни строчки! Почему? Неужели этим людям нечего было предложить из своего военного опыта музею? Конечно, обо всех не расскажешь… Но не такой уж большой город Краснооктябрьск, чтобы в музее нельзя было разместить полный список его жителей-фронтовиков, как погибших, так и ныне «здравствующих»! И не просто список — а нечто вроде мемориала! Он грел бы душу каждому ветерану, напоминал бы каждому из них о причастности и его тоже к всенародному подвигу, говорил бы ему о том, что его знают и помнят персонально в родном городе.

Но даже и не в мемориале дело. Как живут «ныне здравствующие» фронтовики, Влад уже составил себе представление на примере того же Макара Петровича. Старик ведь не от хорошей жизни сторожил стройку за грошовую зарплату.

Влад вспомнил, в какой ужас пришел Петрович, когда увидел предложенную ему пятерку — да за что ж такие деньги? Но трояк все же взял, хоть и скрепя сердце: не себе же, а «старухе на лекарства»! Такую ли старость заслужил бывший фронтовик и спасатель-восстановитель Ашхабада?

От острого ощущения столь вопиющей несправедливости Влад едва не заплакал! Он даже остановился и промокнул платком вдруг увлажнившиеся глаза — не хватало еще, чтобы люди увидели плачущего на улице здорового парня… Срам какой! Надо взять себя в руки — ишь, как расчувствовался! Не дело…

Нет, что-то здесь было не так.

Ведь экспозицию явно делали под присмотром городских и районных партийных чиновников, которые давали свои «рекомендации», высказывали «пожелания». Их, эти пожелания должны были делать участники войны, но их вряд ли спрашивали, а если и спрашивали — то скорее приличия для… Но сделали все равно не так, как хотели ветераны, а так, как надо! По-чиновничьи. Вот и получилась экспозиция парадной, пышной, броской, впечатляющей и при этом — мертвой. Несмотря на сопровождение кадрами кинохроники и прекрасными, незабываемыми песнями военных лет.

Она была такой же мертвой, как были мертвы звери и птицы с первого этажа музея, чучела которых смотрели на Влада неподвижными стеклянными глазами; как были мертвы мастерски сделанные на панорамных макетах деревья и реки…

Все эти пейзажи и просторы с лесами и озерами, с реками и холмами были безнадежно мертвы. Застывшее безмолвие Смерти…

Нет, все же неправа была ведунья Самсониха! Документы, попавшие ему в руки — записки и фотографии — нельзя уничтожать! Надо, чтобы люди знали не только о людском подвиге; они должны знать и помнить еще и людское горе! Должны помнить и уважать.

И Влад принял решение — отнести записи умершего фотомастера в городской музей. Это — достояние города! Вот пусть город и решает, как с этим достоянием следует поступить.

Город Краснооктябрьск, май 1943 год.

Прохор Михайлович увидел сквозь оконное стекло, как Августа вела по улице мимо его окна паренька лет тринадцати — четырнадцати; подойдя вместе с ним ко входу в подвал, она даже оглядываться по сторонам не стала: просто пустила мальчишку впереди себя, а сама стала спускаться за ним следом. Вытянув шею, фотомастер проследил, как Августа спустилась ко входной двери, задержалась на секунду, а потом исчезла в дверном проеме. Дверь плотно закрылась.

Прохор отошел от окна и посмотрел на часы, висящие на стене. Господи, опять…

С тех пор, как электричество стали подавать еще и по утрам, Августа начала приводить своих потенциальных жертв не только вечерами, но и рано утром.

От Прохора она требовала, чтобы фотоустановка была готова не позднее десяти… хорошо еще, что все это происходило не каждый день и даже не каждую неделю! Однако Прохору Михайловичу и одного-двух раз в месяц такого кошмара хватало за глаза.

Он со вздохом отошел к столу и оперся на него рукой.

Постоял, в скорбной задумчивости опустив голову. С каждым разом вся эта адская церемония, в которую он был вовлечен, давалась ему все труднее.

И выхода никакого Прохор для себя не видел. Много раз он задавал себе один и тот же мучительный вопрос — что ему делать? Как остановить это жуткое колесо, которое в своем безумно-кровавом вращении неумолимо перемалывало одну за другой детские жизни? И оборотной стороной этой дьявольской разменной монеты служило не что-нибудь, а его собственная жизнь. Он мог пойти в городской отдел милиции и донести на свою соседку, увлеченно практиковавшую людоедство. Но это неминуемо означало — подписать и себе смертный приговор.

Однажды Прохор Михайлович случайно в хлебной очереди подслушал разговор двух женщин. Одна из них приехала из блокадного Ленинграда. Она вполголоса рассказывала своей родственнице, что в Ленинграде процветает повальное людоедство, и человечину можно без особых проблем купить на рынках под видом колбасы или сосисок, или пельменей с соответствующей начинкой. Часто похищают детей с целью их поедания, поэтому горожане, отправляясь куда-либо со своим ребенком, не спускают с него глаз! Создаются целые отряды из милиционеров и добровольцев, которые выявляют затаившихся людоедов. Обнаруженных каннибалов расстреливают на месте без суда и следствия. Прохору Михайловичу нетрудно было догадаться, чтО именно последует за его обращением в милицию или в органы. После такого обращения он и дня не проживет.

К такому варианту событий Прохор был не готов. Зачем же он выживал все эти долгие мучительные месяцы и годы до сих пор? Чтобы потом в один прекрасный день в одночасье стать к стенке?

А с другой стороны Прохору Михайловичу было невыносимо участвовать в этой нескончаемой, поистине дьявольской трагедии, конца которой не предвиделось так же, как не предвиделось конца войне. Подчас он искренне желал самому себе смерти. Для него смерть явилась бы настоящим избавлением.

Накануне Августа жестко предупредила его, что завтра отправляется на охоту — именно так она называла ЭТО! А значит, чудовищный алгоритм вновь запущен, и Прохор должен быть готов к исполнению отведенной ему роли…

Перечить Августе у него не было ни сил, ни воли. И не только потому, что Прохор Михайлович осознавал, что своей жизнью (если можно было это так назвать; скорее — существованием!) он обязан исключительно ей! И еще — тем несчастным подросткам и детишкам, которых Августа жестоко убила, и счет которым шел уже на десятки. Он не мог ей ни перечить, ни возражать еще из-за некоего воздействия, которое она оказывала на него. Если бы Прохор Михайлович верил в магию, он сказал бы, что это магическое воздействие. Но в магию и в потустороннее он не верил, а потому относил этот феномен исключительно на счет ее воли… Хотя объяснить, а что такое эта самая воля, Прохор тоже не смог бы. Но стоило Августе посмотреть ему в глаза, как Прохор Михайлович неминуемо терялся, становился как будто меньше ростом, у него начинали трястись руки, потеть ладони… и вот он уже готов был исполнять любое ее повеление, даже самое чудовищное!

Даже когда Прохор Михайлович не видел ее, когда он находился явно вне зоны ее наблюдения, он все равно ощущал на себе ее пристальный, чарующе-страшный, затягивающий взгляд. Было стойкое впечатление, что Августа незримо сопровождает его повсюду и всегда. И он нередко чувствовал себя не самостоятельной личностью, а всего лишь ходячим подобием человека, созданным и приспособленным исключительно для исполнения каких-то ее ужасающих замыслов. Порой в его душе и мыслях начинался бунт против такого положения вещей, но длился он лишь до следующей встречи с Августой с глазу на глаз, после чего всё снова становилось на свои места, и Августа легко могла вить из него веревки.

Тяжко вздыхая, Прохор Михайлович начал готовиться. Установил треногу, протер объектив фотоаппарата. Он заметил, как дрожат его пальцы. И вдруг ему подумалось: этому кошмару должен рано или поздно настать конец.

Видимо, Августа не боится Бога, либо попросту не верит в Него; однако Прохор Михайлович, несмотря на житье в сугубо атеистической стране, где считалось нормой устроить в порушенном Божьем доме склад или общественный сортир, все же подсознательно был убежден в существовании некой Высшей силы, перед которой придется держать ответ после окончания земного пути. И чем ближе становилось это окончание, тем чаще Прохор задумывался об этом. Считая россказни об аде и рае всего лишь людскими суевериями, в могущество этой Высшей силы он все-таки верил, и ему казалось, что гнев этой силы многократно страшнее всех этих баек о чертях с вилами и адских смоляных котлах…

Неспешно готовя аппаратуру и помещение под предстоящее действо, он вспомнил, с какого именно момента вдруг осознал, что необходимо покончить с этим ужасом, причем любой ценой! Этот момент наступил зимой с приходом к нему девушки Вари, невесты убитого Августой лейтенанта Федора Гущина.

Тогда, после ее ухода, Прохор Михайлович несколько суток кряду не мог опомниться. И когда Августа пришла к нему и поинтересовалась причиной его необычно угрюмого вида, Прохор без обиняков спросил ее, а куда, собственно, дела она останки убитого и съеденного ею офицера.

— А тебе это зачем знать? — сурово спросила его убийца-людоедка.

— Пожалуйста, скажи… — робко попросил Прохор Михайлович. — Мне так будет спокойнее…

— Ишь, какой беспокойный стал, — мрачно усмехнулась Августа. — А знаешь такую поговорку: меньше знаешь, лучше спишь?

— Поговорки-то я всякие знаю, — сухо заметил Прохор, — вот только тошно мне, и предчувствия нехорошие одолевают! Тебе надо быть осторожнее, Августа…

— Нам, Прохор! — мягко улыбнулась в ответ Августа. — Это нам надо быть осторожнее! Осторожность и вправду никогда не помешает. А с чего ты вдруг вспомнил об осторожности? У нас с Пелагеей все четко отлажено, работает, как швейцарский хронометр, можешь быть уверен. И шел бы ты к черту со своими предчувствиями — засунь их лучше себе в задницу.

Прохор Михайлович безропотно проглотил оскорбительное пожелание — в последнее время Августа была с ним откровенно груба, порой орала на него, как на нерасторопного раба, и он покорно терпел, будучи даже не в силах ей что-либо возразить. Слишком хорошо понимал он, что Августа поддерживает его существование, но она же легко может это существование прервать, стОит лишь ей этого пожелать. Для него Августа была вроде богини Мойры, которая, согласно верованием древних греков, обладала властью в любую секунду перерезать нить человеческой жизни; именно так воспринимал он эту страшную и демонически прекрасную женщину, отдавая себе отчет в том, что живет он до тех пор на этом свете, покуда позволит ему Она…

— Можешь не волноваться, — все же ответила ему Августа снисходительно, — никаких останков или объедков этого горе-лейтенанта не существует. У Пелагеи это все хорошо отработано. На железнодорожной станции есть отстойник… когда она на работу ходит, то по необходимости и относит туда кости, ну и то, что не пошло в пищу. Там все исчезает навечно, потому как попросту растворяется. Так что, Прохор, нет давным-давно ни твоего лейтенанта, ни формы его, ни документов, ни костей… Даже могилы нет! Сгинул лейтенант, как будто и не было его никогда.

Прохора всегда поражал тот откровенный цинизм, с которым она говорила о своих жертвах. Ведь Августа не просто убила Гущина; она расчленила его труп, отрезала ему голову, над которой потом жестоко глумилась (и заставила Прохора в этом участвовать!), употребила в пищу его мясо, угостив им же своих подельников: Пелагею и его, Прохора. Но даже после этого всего говорила о своей жертве со снисходительной усмешкой, даже с этакой веселостью!

Прохор невольно содрогнулся, но посчитал за благо воздержаться от каких-либо замечаний.

— А почему ты спрашиваешь? — спросила его Августа. — Чего-то удумал или же случилось что?

В ее вопросе Прохор явно уловил настороженность и угрозу. Ему сразу сделалось страшно.

— Да нет… ничего вроде не случилось. Вот только… ну, в общем, невеста этого несчастного лейтенанта ко мне тут на днях приходила.

Темно-бездонные глаза Августы смотрели настороженно и вопросительно.

— Зачем? — тихо и жестко спросила она, вперив в Прохора свой пристальный, змеиный взгляд.

— Да вот… сфотографироваться хотела… чтобы свой фотоснимок жениху на фронт послать. Все жаловалась, что Федя как уехал, так и вестей никаких от него нет…

— И это всё? — спросила Августа.

— Всё, — ответил Прохор Михайлович.

— Ну, и чего ты встревожился? — усмехнулась она. — Эка невидаль — невеста за жениха, ушедшего на войну, беспокоится! Испокон веку так было… Пусть себе и дальше ждет, покуда терпения у нее хватит! Ты-то здесь причем?

Прохор Михайлович взглянул на свою собеседницу с неподдельным ужасом.

— Августа… — почти шепотом произнес он. — Ну как же ты можешь… Ведь это же люди, как ты не понимаешь… Живые люди! И ничего плохого тебе они не сделали…

— Заткнись… — прошипела людоедка. — Уши вянут слушать твой жалкий лепет. Говорено уже об этом сто раз!

— Но я не могу так больше, понимаешь! — воскликнул Прохор. — Я не могу! Если даже нас не раскроют и не поймают… как дальше-то жить с ЭТИМ? Ты об этом никогда не думала? Хотя бы однажды?

Августа смотрела на него своим ужасным и неподвижным взглядом.

Прохор Михайлович ощутил, как замирает в груди сердце, как слабеет под ее взглядом его дыхание… словно защищаясь, он отвел в сторону глаза.

Его начинала бить мелкая дрожь.

— Не твое собачье дело знать, о чем и когда я думала, — сказала она почти ласково. — Твое дело — исполнять то, что я тебе говорю. Не больше и не меньше. А вообще… в последнее время ты все меньше и меньше устраиваешь меня, Прохор… Вот уж о чем я все чаще подумываю — а не убить ли мне тебя?

Прохор Михайлович вскинул на нее глаза, полные ужаса.

— Да полно… Августа… ну что ты… я что? Я ничего…

— Вот это ты верно заметил, Прохор: ты — ничего! Проще сказать, ничто!

Мой тебе настоятельный совет: гони ты такие мысли от себя — как дальше жить, это живые люди… Напрочь гони! Лучше о себе самом подумай. Я ведь без тебя легко обойдусь. Ну, что-то придется, конечно, поменять, изменить… но в целом обойдусь! А тебе без меня обойтись будет куда как сложнее. А главное…

Ты смотри, Прохор! Я с тебя глаз не спущу. А коли замечу, что ты и дальше раскисать будешь, да задумываться о чем не надо… тогда берегись, Прохор!

Прохор Михайлович подавленно молчал. Августа смотрела на него своими темно-лучистыми глазами и улыбалась. Голос ее звучал ровно и даже с нежностью, от которой у Прохора кровь застывала в жилах.

— Я тебя самого на отбивные пущу, — доверительно сообщила Августа, — а из черепушки твоей ночной горшок для себя сделаю… Потому как голова у тебя все равно без мозгов, и ни на что другое не годная.

Разговор этот имел место быть еще в январе, вскоре после знакомства Прохора Михайловича с Варей, но фотограф помнил каждое слово своей спасительницы-мучительницы, каждый ее жест, каждую интонацию в мягком и вкрадчивом голосе. После этого он действительно старался ни о чем другом и не помышлять, ибо прекрасно знал — Августа не шутит. Она, кажется, вообще никогда не шутила. А сейчас — тем более.

После этого разговора с Августой Прохор Михайлович помог ей совершить еще несколько убийств, действуя по раз и навсегда придуманной ею схеме; и в награду исправно получал от нее ту самую снедь, которая помогала ему выживать посреди все общего голода. Но чем дальше, тем чаще вспоминалась ему простая и непосредственная девушка Варя, так трогательно ожидавшая своего пропавшего жениха. Когда Прохор вспоминал ее радостную улыбку при виде дорогих ей фотографий Федора, когда он вновь и вновь переживал то теплое и мучительное чувство, охватившее его в момент ее неловкого и благодарного поцелуя, на глаза его наворачивались слезы, а при этом хотелось кричать…

Как же мудро устроил Творец, что не дал человеку возможности угадывать мысли своего ближнего! Что стряслось бы с Варей, если бы ей в тот самый момент вдруг открылось — о чем он думал и что вспоминал, когда она так искренне и бурно выражала ему свою признательность…

И вот миновала еще одна голодная и мучительная весна. За окном шумел зеленый и солнечный май. Открылась давно навигация на реке… Распустились молодые листики на деревьях… Дни стояли теплые и солнечные… Невольно хотелось думать, что все-таки близок конец проклятой войне! И сообщения с фронтов приходили все более оптимистичные — после Сталинградской-то победы, о которой с восторгом говорил весь мир! Закончится война — ну пусть не в этом году, так в следующем обязательно! И не будет ни голода, ни повальных смертей, ни лишений… и так хотелось жить! Так хотелось дождаться той счастливой и радостной жизни, что непременно наступит после войны!

А что Августа? Она никак не желала останавливаться. И вот — опять. Сейчас, когда он размышляет о грядущей жизни, мечтает о скорой победе над врагом, в которую всегда верил, несмотря ни на что, там, в подвале, готовилась к закланию очередная юная жертва.

А что он? Неужели и сейчас он ничего, абсолютно ничего не предпримет, чтобы этому помешать, чтобы остановить этот чудовищный маховик детских смертей, что бы как-то пресечь этот кошмар? Неужели Августа была права, когда прямо в глаза сказала ему, что он — ничто? А ведь когда-то он, теперь больной, слабый, надломленный человек, был храбрым офицером и доблестно сражался с куда более страшным врагом! Тем самым, что сейчас топчет его многострадальную родину…

Так что же ты можешь сделать сейчас, бедный и несчастный Прохор Михайлович?

Фотомастер поднял глаза на настенные часы: четверть одиннадцатого!

С минуты на минуту они придут… И он откроет! И весь ужас повторится, как это уже бывало много раз.

У него всё готово. Прохор представил себе, как вновь посмотрит в наивные и восторженные детские глаза, как вымученно улыбнется подростку тринадцати-четырнадцати лет, которому остаётся жить на этом свете всего несколько минут. Как затем скажет ему фальшиво-приветливо:

— Здравствуй, мальчик! Хочешь сфотографироваться? Ну так садись вот на этот стул… Сейчас мы тебя сфотографируем…

А потом крикнет так, чтобы его было слышно там, на лестнице, что находилась за дверью:

— Внимание!..Снимаю…

…Прохор Михайлович с напрягом подтащил к штативу табуретку и присел на нее — у него мелко дрожали колени и стоять на ногах не было сил. Он сидел и молча смотрел на роковую дверь, что была перед его глазами — смотрел так, как будто из-за нее должны были вырваться демоны Ада, а ему необходимо их остановить.

Мучительно медленно тянулись бесконечные секунды.

Прохор Михайлович прислушался: вроде бы за дверью раздались какие-то звуки… Он замер, боясь шевельнуться. Точно, поднимаются по лестнице! Вот, уже прямо за дверью! Пришли…

Раздался громкий стук в дверь. Стучали так, как обычно стучит вернувшийся домой хозяин, когда его ждут нерадивые слуги, — настойчиво и напористо. Вслед за стуком послышался мелодичный голос:

— Прохор Михалыч, откройте!..Мы к вам…

Фотомастер не шелохнулся. Он только крепко стиснул зубы и молчал.

Августа выдержала паузу и постучала снова — на этот раз куда настойчивее и нетерпеливее. Прохор не двинулся с места.

— Откройте, Прохор Михалыч!..

Фотограф не отвечал. Он пристально смотрел на дверь, словно надеялся наглухо запечатать ее своим пламенеющим взглядом. Снова пауза…

— Открывай, Прохор, ты там оглох, что ли?! — с яростью закричала Августа.

В дверь ударили с такой силой, что она сотряслась и заходила ходуном. Прохор Михайлович нервно вздрогнул, но по-прежнему не двинулся с места, хотя у него разом пересохло во рту, а на лбу выступили мелкие капли пота.

— Не надо ломать дверь, Августа! — крикнул он как мог спокойнее. — Я все равно не открою тебе…

— Ах ты… слизняк! Чтоб тебе… — злобно прошипели за дверью.

Голос приумолк, и Прохор даже не понял толком, к кому было обращено это не вырвавшееся до конца проклятие — к нему или к будущей жертве.

За дверью послышалась какая-то приглушенная возня.

— Я не открою! — нарочито дерзко крикнул фотограф, чувствуя, что дерзость прибавляет ему отчаянной решимости. — Не открою ни за что… Хватит, Августа!

— Прохор, тебе конец! — голос Августы напоминал рев раненой пантеры.

— Мальчик… беги! — как можно громче закричал Прохор Михайлович.

За дверью снова завозились, потом последовал удар, как будто в дверь ударили чем-то тяжелым, далее раздался мальчишеский вскрик — голос боли и отчаяния. За дверью явно завязалась упорная и жесткая борьба.

Наконец до слуха фотографа донесся голос парнишки:

— Тётя, пусти… Мне больно!

— Скоро будет куда больнее, щенок, — угрожающе прошипела в ответ Августа.

Затем Прохор услышал приглушенные стоны, тяжкие удары в стены, злобные выкрики. Возня и голоса борющихся начали отдаляться от двери, скатываясь вниз.

«Я должен ему помочь», — подумал Прохор Михайлович.

Он поднялся с табуретки и прянул к двери со всей стремительностью, какую позволяли ему оставшиеся силы. Судорожно трясущимися руками отперев дверь, Прохор Михайлович рывком распахнул ее…

— Тётя, не трогай! — отчаянно закричал паренек. — Тётя, не надо ножика…

Глазам фотографа открылась ужасающая картина. На лестнице паренек отчаянно боролся с озверевшей от ярости людоедкой. Она прижала его спиной к кирпичной стене одной рукой, а в другой руке у нее был все тот же огромный нож, которым она отсекала головы своим жертвам. Теперь Августа пыталась острием этого ножа дотянуться до лица парнишки, чтобы проткнуть ему голову, пригвоздив ее к стене…

Как раз в тот момент, когда Прохор распахнул дверь, отчаянно сопротивлявшийся мальчишка ухитрился выбить нож из руки Августы, и страшное орудие убийств со звоном упало на каменные ступеньки. Блеснув в полумраке серебристо-стальным лезвием, клинок стремительно заскользил вниз подобно уплывающей рыбе.

— Пелагея! — страшным голосом закричала Августа. — Нож!

Она продолжала прижимать паренька к стене, запрокинув ему голову, а тот отчаянно вырывался. Прохор Михайлович бросился было вниз по лестнице, но в этот самый миг увидел, как Августа вонзила два своих длиннейших пальца в глаза мальчишке. Тот лишь сдавленно захрипел, так как его рот был намертво зажат ее ладонью.

Августа выдернула из глазниц паренька свои пальцы, покрытые кровью и сероватым мозговым веществом. Прохор так и замер на лестнице, остолбенев от ужаса. Он ощущал себя жалким и совершенно беспомощным.

Тем временем внизу Пелагея подобрала с полу нож и вернула его Августе.

Та еще крепче придавила запрокинутую голову подростка к стене и в одну секунду рассекла ему горло длинным стальным лезвием. Подросток мешком сполз по стене и тяжело завалился на ступени, беспомощно свесившись с лестницы вниз головой.

Августа повернулась к Прохору, стоявшему на верхних ступенях.

Взглянув в ее глаза, словно бы извергающие пламя, Прохор однозначно понял, что сейчас он будет неминуемо и жестоко убит…

Однако поднявшийся шум привлек внимание соседей по подвалу: до слуха фотомастера донеслись тяжкие удары в дверь комнаты Августы и Пелагеи, а также приглушенный гул взволнованной толпы. Услышал Прохор и отдельные возгласы:

— Откройте! Откройте! Чем вы там занимаетесь?..

Потом поднялась суетливая беготня, дверь комнаты под напором многих людей распахнулась, шум голосов резко приблизился. Кто-то отчаянно воскликнул:

— Тут парнишку убили!..

А затем раздался чей-то заполошный крик:

— Милиция!..

Августа бросила окровавленный нож себе под ноги и стремительно рванулась наверх, в помещение фотоателье. Прохор Михайлович инстинктивно попятился от нее, тем самым давая ей дорогу. Августа оттолкнула его с такой невероятной силой, что Прохор отлетел прочь, наткнулся на штатив и повалился на пол, увлекая его за собой.

Августа бросилась в комнату, служившую хозяину спальней, где над кроватью находилось окно; одним прыжком вскочив на кровать, она мгновенно подняла оконный шпингалет и, распахнув оконную раму, выпрыгнула на улицу, тотчас пропав из виду.

Тем временем Прохор, кряхтя и охая, с трудом поднялся на ноги.

Снизу, из подвала доносился гул многих голосов — было очевидно, что в комнату Августы и Пелагеи набилась целая толпа. Прохор Михайлович не успел опомниться, как через распахнутую подвальную дверь к нему ввалился угрюмый мужик с горящими лихорадочно глазами, в милицейской форме и с пистолетом в руке.

— Где убийца?! — с порога закричал он.

Прохор Михайлович знал его: это был местный оперуполномоченный капитан Василий Шатохин. Не говоря ни слова, фотограф мотнул головой, показывая на кровать и распахнутое настежь окно.

Милиционер в два прыжка добежал до кровати, вскочил на нее с разбегу, оставив на покрывале грязные следы своих сапожищ, оттуда вспрыгнул на подоконник и соскочил на улицу. Створка окна сиротливо болталась над кроватью, прохладный весенний ветер надувал пузырем легкую светло-зеленую занавеску…

Прохор Михайлович подошел к дверному проему и заглянул вниз. Подросток лежал на ступенях в неестественно-скорченной позе; его голова, свесившаяся почти до полу, была практически отрублена и держалась на нескольких позвонках и еще уцелевших мышечных волокнах.

Вместо глаз его Прохор увидел две зиявшие кроваво-черные дыры и невольно отвернулся в немом ужасе.

- Помогите кто-нибудь! — нетерпеливо воскликнул милиционер, находившийся в комнате среди толпы соседей.

С помощью двух женщин он приподнял тело паренька и положил его на ровное место. Соседи с ужасом и смятением взирали на то, что осталось от несчастного подростка.

Прохор Михайлович не стал спускаться по лестнице в комнату. Оттуда донесся нестройный хор яростных и возмущенных криков. Затем раздался испуганный и взволнованный голос Пелагеи:

— Это не я! Не трогайте меня! Я ничего не знаю…

Люди закричали, завозмущались, из подвала неслись проклятия и ругань.

Наконец старший из милиционеров потребовал от всех покинуть помещение, оставив лишь двух или трех человек в качестве понятых. Прохор Михайлович понял, что в комнате Августы и Пелагеи начался обыск.

Фотомастер устало отошел от входного проема и прикрыл за собой дверь, не запирая ее, так как знал, что сейчас из подвала к нему наверняка придут.

Он постоял немного посреди фотографической комнаты, с нежностью и душевной болью оглядывая все вокруг, как будто прощаясь.

Сколько же здесь было прожито дней — светлых и темных, горьких и радостных! Здесь когда-то он обрел настоящего друга, который не только положил конец его скитаниям, но и подарил ему радость обретения любимого дела; здесь он встретил невероятную женщину-демоницу, которую полюбил совершенно безумной, абсолютно безнадежной и сладостно-мучительной любовью… эта женщина, будучи убийцей и людоедкой, неоднократно спасала ему жизнь, жертвуя при этом другими жизнями; и при всем том ужасе, который Прохор испытывал при одной только мысли о ней, он был ей благодарен всем сердцем за те мгновения блаженства, которые он переживал всякий раз в минуты общения с нею…

И вот всему этому теперь настал конец, ибо Прохор не мог далее продолжать так жить, и он совершил поступок, на который она изначально считала его неспособным, а совершив поступок, он неминуемо погубил и Августу и самого себя… Никогда он уже не вернется к своему ремеслу, никогда больше не увидит ни своей старенькой, но такой милой аппаратуры, ни этих тесных каморок-комнатушек, в которых провел самую главную часть своей неприглядной и суровой жизни.

* * * *

Догнать беглую преступницу по горячим следам Шатохину так и не удалось.

Выпрыгнув из окна фотоателье, он кинулся бежать в сторону улицы Свободы, и тут ему показалось даже, что он увидел высокую фигуру в черном, скрывшуюся за углом ближайшего дома. Капитан бросился вдогонку со всех ног, однако вскоре убедился, что это — не она. На улице людей было немного, поэтому сама улица хорошо просматривалась вдаль и в обе стороны; никого похожего на преследуемую видно не было, и разочарованный оперуполномоченный повернул назад. Нет, так гоняться по улицам не годится. Он просто погорячился, решив, что злобная тётка не сможет убежать от него далеко… Но она смогла. А потому гоняться за нею придется основательно.

Шатохин заспешил обратно в подвал дома на углу улиц Коммуны и Свободы.

Пройдя полутемным коридором, где на него из полуоткрытых дверей комнат смотрели испуганные глаза жильцов, Шатохин вошел в комнату, где произошло убийство. Здесь находились задержанная Пелагея под охраной двух милиционеров, а также производивший обыск старший лейтенант милиции Павел Коростылев.

В комнате пребывали еще трое понятых из числа соседей.

При виде начальника Коростылев сразу понял, что погоня не удалась.

Он деликатно отвел глаза. Шатохин бросил угрюмый взгляд на тело парнишки, лежавшее у подножия лестницы, накрытое потертой рогожкой. Шатохин поймал взгляд своего напарника.

— Парень мёртв? — хмуро спросил он.

— Мёртв, Вася, мёртв, — вздохнул в ответ старший лейтенант. — Мертвее не бывает…

— Что-нибудь нашли? — снова спросил оперуполномоченный.

Коростылев отозвался не сразу. Шатохин заметил, как мгновенно напряглись и словно бы сгорбились понятые.

— Говорите, ну? — резко вскричал он.

— Да нашли, Василий, нашли… — явно нехотя ответил старший лейтенант. — Мало не покажется… Волосы дыбом встают!

— Может, толком скажешь? — рассердился начальник. — Времени нет на твои дурацкие прибаутки!

- Да не шуми ты, Вася, не шуми… — вздохнул Коростылев примирительно. — Лучше сам вон туда загляни… А то скажу я тебе, а ты и не поверишь.

Старлей кивнул на распахнутый люк подпола. Шатохин покосился на задержанную Пелагею, которую охраняли двое милиционеров, затем на понятых, испуганно смотревших на него, после чего шагнул вперед и заглянул в подпол.

Там стояло несколько больших кастрюль, с которых были сняты крышки.

Шатохин наклонился и посмотрел: в ближайшей к нему кастрюле лежали две отрубленные скальпированные головы, а в эмалированном баке, что стоял рядом, капитан узрел отрезанные кисти рук и ступни ног. Милиционер застыл от ужаса, будучи не в состоянии вымолвить ни слова. Жесткий спазм намертво сдавил ему горло.

— Людоеды, — буднично пояснил Коростылев. — Все остальное сожрали, а вот это добро, похоже, прибрать за собой не успели. А свежего мясца, видать, — ой, как хочется! Потому-то нового мальца и привели, да он шибко бойкий оказался, вырывался сильно, вот и осечка вышла! Шум слишком большой подняли…

Шатохин провел ладонью по лицу, приходя в себя. Потом резко повернулся к задержанной Пелагее.

- Ну, и сколько же таких мальцов вы с твоей соседкой загубили? — с угрожающим спокойствием спросил он. — Отвечай… мразь!

Пелагея волком глянула на милиционера.

- Да что же я, считала их, что ли? — усмехнулась она презрительно, будто бы речь шла о мышах или лягушках. — Не мастерица я считать. Вот готовить я хорошо умею.

— Готовить умеешь? Ладно! Будешь теперь и дальше готовить… Только не здесь!

В приоткрытую дверь заглянул еще один офицер — молодой парень в милицейской фуражке и с кобурой у пояса.

— Разрешите, товарищ капитан? — спросил он.

— Черт побери, ну где же тебя носит, Панкратов? — раздраженно обратился к нему Шатохин. — Сколько можно ждать?

— Так Василий Петрович, как мне сказали про убийство на улице Коммуны, я сразу бегом сюда! Ни секунды не мешкал! Ну так ведь пешком же…

— А тебе что — виллис подать надо было? Сколько людей с собой привел?

— Двоих: сержант Бондаренко и рядовой Иванов…

— Двоих?! — вскричал Шатохин. — Ты к теще на блины приехал, мать твою?..

— Так товарищ капитан! — воскликнул, оправдываясь, Панкратов. — Нет людей же! Где людей-то взять? Кто попался под руку, тех и прихватил…

Шатохин злобно выругался себе под нос.

— Тут сбежала опасная преступница, — сказал он сурово. — Ну и как мы ее ловить будем? Нас всего-то раз, два и обчелся! А она может спрятаться где угодно — в любом подъезде, в любом доме! Относительно точно могу сказать лишь то, что на улице Свободы ее не было…

— Я извиняюсь, — вмешался в разговор один из понятых, пожилой мужчина с седой шевелюрой и в старой форменной фуражке инженера-железнодорожника, — но хочу сказать, что женщину… ну, которая сбежала, я немножко знал. Она магазин тут неподалеку охраняла. Так вот она обмолвилась мне как-то, будто иногда ездит по реке в Серебряные Ключи! То ли есть у нее там кто-то, то ли еще чего… но думается мне, что в такой ситуации ей прямая дорога в Ключи! Так что…

— А ведь и правда, — отозвался Шатохин, — как же я сразу не сообразил, что она скорее всего попытается рвануть из города! Черт меня носил на эту улицу Свободы…

— А я всегда говорил, Вася, что ты сначала делаешь, а потом думаешь! — с добродушным ехидством заметил Коростылев. — А обычно добрые люди как раз наоборот поступают…

— Ох, помолчал бы ты, Паша! — бросил ему в ответ Шатохин. Коростылев был старше своего начальника лет на десять, и в милицию пришел после фронтового ранения, и хоть слыл мужиком едким и языкастым, его слушали все, и позволялось ему многое, в том числе и дружеская критика. — И без тебя тошно…

— Да не медли ты, Вася! — сказал Коростылев. — Бери ребят, и давай на пристань! А я тут все, что нужно, доделаю…

— И эту… эту тварь в отдел к нам доставишь? — спросил Шатохин.

— А то как же!..Только жизни ей не гарантирую, вишь, какая здоровенная! Отожралась, упыриха, на человечине, а ребятки-то наши поди уж третий день ничего и не едали, кроме супа, в котором крупина за крупиной гоняется с дубиной! Они на ногах с трудом держатся, а эта людоедка, небось, и бегает, как лошадь! Так что, если она от нас удрать надумает, то мы оружие применим. Лучше грохнуть ее на месте, нежели дать ей скрыться. Но мы постараемся, Василий Петрович… такие экземпляры обычно живьем нужны. Их впору изучать, как диковину! Так что — давай, лови ту, что удрала, она и есть главная, а эта — так, на подхвате! А мы тут закончим, все обыщем, опечатаем, соседей опросим…

— Ну спасибо, Паша! — сказал Шатохин. — Иванова с Бондаренко я тебе оставлю в помощь — неизвестно, что эта гадина выкинет, а упускать ее нельзя: вишь, глазищами так и зыркает по сторонам! Вчетвером-то оно у вас вернее будет…

— Ну так я ведь еще тоже с руками! — возразил старший лейтенант.

— Руки — это они, — хмуро улыбнулся Шатохин, кивая на милиционеров, — а ты у нас голова, Паша! Ты голову свою светлую береги.

— Ладно, ладно, нечего тут! — отозвался Коростылев. — Только как вы вдвоем с Панкратовым по пристани бегать за нею будете? Там народу полно, поди ее найди!

— Там у нас пост еще на пристани, и дежурят сегодня Денисенко с Королевым, — сказал оперуполномоченный. — Ребята верные, помогут… Ну, я пошел! Панкратов, за мной!..

- Ты погодь, Вася, секунду… — приостановил его Коростылев. — Возьми-ка с собой вот это…

И он протянул Шатохину небольшого формата карточку.

Капитан взглянул и обомлел: это была фотография Августы — настоящий фотопортрет! Она была заснята во весь рост — высокая, статная… с элегантной небрежностью она опиралась рукой на тумбочку и, чуть игриво наклонив голову, чарующе и с некоторой лукавинкой в темных очах улыбалась прямо в объектив…

— Где взял? — отрывисто спросил Шатохин.

— Василий Петрович! Так ведь я обыск производил на месте преступления, пока ты улицу Свободы ногами-то мерил! Вот и нашел…

— Павел Иваныч… да тебе цены нет! — воскликнул начальник, не обращая даже внимания на обычное ехидство Коростылева. — Отличное фото! Работа мастера…

— Ну, так ведь здесь наверху фотоателье имеется, — заметил старший лейтенант. — А в нем фотомастер. Вот он-то наверняка фотку эту и смастерил! Баба-то уж больно хороша, красавица писаная — как такую не сфотографировать!

— Знаю я этого мастера, — отозвался Шатохин, — Вакулин его зовут! Прохор Михайлович… Действительно, настоящий мастер: другого такого во всем городе и в области не сыщешь! С ним тоже поговорить надо… Ладно, Паша: побежал я!

— Давай, Вася, с Богом! Удачи тебе…

Шатохин с Панкратовым выбежали из подвала и почти бегом направились по улице Коммуны к реке. И чем ближе продвигались они к пристани, тем плотнее становился встречный людской поток.

— Что это народу так много, товарищ капитан? — спросил Панкратов.

— Это плохо, Леша! — озабоченно отвечал Шатохин. — Это очень плохо!

— Почему?

— Не соображаешь? Мозгами-то пораскинь — раз народ навстречу нам толпой валит, стало быть, паром к пристани причалил, причем довольно давно! А это значит, преступница, возможно, уже на пароме… И он скоро уйдет.

— Она так же точно может и не на пароме быть, а где-нибудь на пристани, или еще куда-то податься — вдоль берега, и в лес, например… не зима ведь!

— Может, лейтенант, может… Но железнодорожник был прав: ей сейчас самое время удрать из города! Она понимает, что в городе ее так или иначе найдут!

С ее-то приметами — сам по фото видишь, какова она! И скорее всего, она там, на пристани… Хватит языки чесать, пошли быстрее!

Милиционеры перешли на бег. Наконец оба добрались до широкой площади, за которой начинался причал. На площади толпился народ — здесь были те, кто прибыл в город и еще не успел покинуть пристань, и те, кто опаздывал к посадке, что бы отправиться в путь по реке… Обстановка была напряженной и нервной: повсюду мелькали женские платки, мужские кепки и пиджаки, орали и плакали дети, толклись тут и там чемоданы, сумки, узлы… Большой неуклюжий паром стоял у причала, едва заметно покачиваясь на волнах, уже готовый к отплытию.

— Мать честная! — воскликнул Панкратов. — Да тут не протолкнуться!

— Помолчи, — одернул его Шатохин. — Лучше смотри внимательней: если она в толпе отъезжающих, то ее трудно не заметить — в ней росту сто восемьдесят пять сантиметров!

— Да ну? — поразился лейтенант. — Вот уж и правда, такую сыскать будет нетрудно, если только она вообще находится где-то здесь!

— Вот и разыскивай, а не языком болтай!

Оба милиционера вклинились в толпу и тут же смешались с нею. Один людской поток медленно перемещался от причала к улице, другой так же медленно полз ему навстречу. Милиционеров толкали, теснили; кое-кто пытался уступать им дорогу, что мгновенно создавало заторы. Шатохин все яснее понимал, что к причалу им долго еще не пробиться. Между тем, никакой женщины высокого роста, хоть отдаленно подходящую по имеющимся приметам, в обозримом пространстве не наблюдалось. Шатохин с тоской подумал, что они снова попусту теряют время: преступницы здесь нет и, возможно, не было никогда.

— Василий Петрович! — вдруг тревожно крикнул Панкратов.

— Ну?.. — раздраженно отозвался оперуполномоченный.

— Смотрите! Паром…

Шатохин глянул поверх толпы, вытягивая шею.

Паром уже находился в нескольких метрах от причала и продолжал медленно, но неумолимо удаляться. Судно отдало швартовы и теперь постепенно выходило на рейд. На палубе, снабженной ограждением, толпился народ; многие из счастливчиков, кому удалось попасть на судно, прощально махали руками тем, кто остался на берегу.

— Проклятье! — в сердцах воскликнул Шатохин.

Словно издеваясь над ним, паром дал хриплый, прерывистый гудок, из трубы интенсивно повалил черный дым. Посудина прямо на глазах набирала скорость.

— Все-таки опоздали… — злобно выдохнул он. — Черт бы побрал этот паром…

С досадой крутя головой по сторонам, Шатохин увидел на краю причальной площади небольшое кирпичное строение с оконцем на фасаде. Над оконцем висела вывеска с надписью: «Билетная касса».

— Панкратов! — крикнул Шатохин напарнику. — Давай туда!

Оба милиционера начали пробиваться к кирпичному домику. Толпа между тем скопилась вдоль края причала, над людскими головами стоял приглушенный многоголосый гул. Людям теперь предстояло ждать не менее трех часов, пока паром снова вернется с того берега. Естественно, никому это не нравилось.

Изрядно помятые и потрепанные, милиционеры выбрались из толпы и поспешили к домику. Оконце было плотно закрыто, однако народ уже создавал перед кассой новую очередь. Продажа билетов должна была возобновиться примерно за час до следующего отплытия.

Шатохин с Панкратовым подошли к служебной двери, и она тут же открылась им навстречу, выпустив на порог седенького старичка в черном пиджаке и ветхих брюках, годных разве что на ветошь. Прямо на ходу билетер надевал на голову форменную фуражку речного флота.

— А ну, стоп! — резко бросил Шатохин. — Давай-ка назад, в будку.

Увидав перед собой двух милиционеров, чуть ли не вталкивающих его обратно в помещение, старик обомлел. В его мутно-белесых глазах отразился явный испуг.

— А в чем дело, товарищи? — опешил он. — У меня сейчас перерыв…

— Погоди ты с перерывом, отец, — примирительно сказал Шатохин. — Нам с тобой потолковать надо…

— Господи, да что случилось-то?..

Он суетливо заспешил обратно в свою тесную каморку, растерянно оглядывая ее бегающим взглядом.

- Проверка какая, что ли? У меня все тут в порядке, сами видите…

- Видим, старина, видим, — заметил Шатохин успокаивающе. — Мы не с проверкой к тебе. У нас куда более важное дело…

Оперуполномоченный вытащил из кармана фотографию Августы и положил ее на стол.

— Посмотри внимательно, отец, — сказал Шатохин требовательно. — Не видал ли ты вот эту женщину? Только внимательно смотри!

Старик растерянно бросил взгляд на снимок, нерешительно взял его в руки.

В комнатушке повисло напряженное молчание.

— Погодите-ка, — сказал билетер. — Погодите… Эта самая женщина покупала у меня сегодня билет! Вот недавно совсем, в последней очереди!

— Ты уверен? — сурово спросил Шатохин.

— Уверен, уверен! — поспешно заверил билетер. — Понимаете, — заметно волнуясь, стал он объяснять. — У меня окошко когда открыто, я могу видеть только лицо того, кто покупает билет. Каждый из очереди подходит и сует мне в окошко свою физиономию. Ну, а потом руку еще, когда денежку кладет и билет забирает. Так что я вижу лицо каждого, кто по очереди подходит! Вот и ее лицо я точно видел! Разве такое лицо можно забыть… Я хоть и старый, но… — он виновато улыбнулся и опустил голову. — Уж больно хороша! Как волшебница из сказки. Глаза такие большие, темно-карие, и голос такой чудный! Как музыка… «Будьте добры, один билет… до Серебряных Ключей». Так она сказала… Чудо, а не женщина! У меня прямо, знаете, сердце словно остановилось! Я еще пожалел, что мне нельзя вот скинуть годков этак тридцать… М-да-а…

— А тебе очень повезло, отец, что ты не можешь скинуть годков тридцать! — едко усмехнулся Шатохин. — А не то эта волшебница из сказки сердце твое навечно бы остановила! И валялось бы сейчас оно у нее в подполе, в добротной эмалированной посудине…

Старик непонимающе вытаращил глаза на оперуполномоченного.

— Что?… Боюсь, я не очень понял…

— Не понял — ну и ладно! — беспечно заметил в ответ Шатохин. — Спасибо, отец, ты нам здорово помог! Родина тебя не забудет… пошли, Леша!

— Рад стараться, — растерянно пробормотал старый работник пристани.

Оба милиционера вышли на улицу. Паром уже почти добрался до середины реки. Народ на пристани угрюмо собирался в кучки, люди негромко переговаривались, обменивались последними новостями. Многие складывали чемоданы и сумки в нечто вроде штабелей и рассаживались на них, готовясь к долгому ожиданию. День стоял теплый, солнечный и светлый: по голубому благостному небу над рекой неспешно проплывали редкие белые облака… Весна была в самом разгаре.

Молодой лейтенант Панкратов с наслаждением вдохнул полной грудью свежий майский воздух. Солнышко припекало уже почти по-летнему, а с речного простора тянуло приятной прохладой.

— Как думаете, Василий Петрович: войне в этом году настанет конец? Я вот так мыслю, что все-таки нет… А вы?

Оперуполномоченный пропустил вопрос мимо ушей. Взглянув на своего начальника, Алексей понял, что тот вовсе не склонен ни задумываться о конце войны, ни тем более любоваться красотами майского дня: Шатохин провожал удаляющийся паром угрюмым и недобрым взором.

— Ушла-таки, ведьма проклятая, — озлобленно пробормотал он себе под нос. — Но ничего: мы теперь знаем, где ты есть. Далеко не уйдешь… Пошли, Панкратов!

— Куда?.. — слегка растерянно спросил тот.

— К начальнику пристани!

Шатохин решительно зашагал в сторону одноэтажного приземистого здания, что тянулось вдоль дороги, пролегающей между участком хозяйственных построек и речным берегом. Панкратов еле поспевал за ним.

Они вошли в ближайшую дверь и, пройдя несколько шагов по коридору, остановились перед кабинетом с табличкой: «Начальник пристани». Шатохин без стука распахнул дверь и вошел в помещение. Посреди кабинета стоял стол, за которым сидел седой мужик лет шестидесяти с ясными голубыми глазами, одетый в черную кожаную куртку. Перед ним были разложены какие-то бумаги, чуть поодаль находился телефонный аппарат. Тут же лежала белая фуражка с кокардой в виде якоря.

— Здорово, Михаил Денисыч! — с порога крикнул Шатохин.

Начальник пристани взглянул на вошедших с непоколебимым спокойствием, как будто милиционеры врывались к нему в кабинет по нескольку раз на дню.

— Здравы будьте, хлопцы! — отозвался он приветливо. — Чем обязан?

— Дело срочное, — ответил Шатохин. — У тебя есть связь с Серебряными Ключами?

— С утра была, — сказал начальник, бросив взгляд на телефонный аппарат. — А в чем дело-то?

— Сейчас отчалил паром, на котором уплыла опаснейшая преступница, — сказал Шатохин, кладя перед ним фотографию. — Ее надо задержать во что бы то ни стало.

Михаил Денисович взглянул на фотоснимок. Его седые брови удивленно дернулись вверх.

— Преступница? — сказал он. — Такая роскошная женщина, и — преступница? Политическая, что ли?

— Нет, Денисыч, ничего политического, — криво улыбнулся Шатохин.

— Неужто воровка? Но с такой внешностью воров не бывает: вор должен быть неприметным и незапоминающимся, а эта… я и не знал, что у нас в городе встречаются такие красавицы! И что же она натворила?

— Убийца… людоедка, — просто ответил милиционер. — Этого достаточно?

Начальник пристани поднял на него хмуро-недоверчивый взгляд.

— Ничего себе… — пробурчал он в свои седые усы. — Это ж надо же… Ну и ну!

Он взял трубку, приложил ее к уху, сосредоточенно набрал номер. Подождал с угрюмым видом, пока ему кто-то ответил.

— Петр Сергеич! Здравствуй, дорогой, это Сизов… Да… У нас тут че-пэ. Помощь твоя нужна! Примерно через полчаса к тебе подойдет рейсовый паром… набит до отказа! Давно столько народу не плавало… Так вот: там на борту — опасная преступница! Трубку передаю нашему милиционеру, он все лучше объяснит…

Начальник протянул трубку Шатохину, заметив вполголоса:

— Начальник пристани в Серебряных Ключах…

Шатохин приложил трубку к уху.

— Капитан Шатохин… да… Послушайте меня внимательно. К вам направляется паром, на борту которого находится опасная преступница… ее необходимо срочно задержать и доставить в Краснооктябрьск. Значит, вы ее задержите, а мы за нею приедем позже! Да… убийца и людоедка… Да, вы правильно поняли — людоедка! Ее приметы…

Пока Шатохин вел телефонные переговоры, Панкратов сосредоточенно смотрел в окно. Из кабинета хорошо просматривалась площадка перед пристанью, край причала и болтающийся по площадке народ. Некоторые расположились даже спать под теплым весенним солнышком.

— …может быть вооружена! — продолжал передавать по телефону Шатохин. — Сотрудникам оперотдела напомните, чтобы соблюдали крайнюю осторожность — она способна на самые решительные действия и отлично понимает, что терять ей нечего. Всё, конец связи…

Шатохин положил трубку.

- Сейчас тамошний начальник пристани вызовет местный наряд, — доложил хмуро капитан. — Времени для сбора им хватит. Дождутся парома, задержат высадку… Так что, когда наша красавица доберется до Серебряных Ключей, ее там будут встречать! С распростертыми объятиями… Спасибо тебе, Михаил Денисович! А я уж грешным делом подумал, что все — упустили… Ан, не тут-то было! Не уйдет…

— Всегда пожалуйста, ребята, — отозвался Сизов. — Как не помочь в таком деле! Время нынче суровое — без взаимопомощи никак и никуда…

— Там, на улице, что-то случилось, — вдруг заметил Панкратов встревоженно, напряженно глядя в окно. — Шум какой-то нехороший поднялся, народ по пристани чего-то забегал… Не пойму, в чем дело?

— Что там еще стряслось? — Сизов привстал из-за стола. — Побудьте-ка здесь, хлопцы, а я выйду посмотрю…

Он надел фуражку и вышел в дверь. Милиционеры остались в кабинете, стоя у окна и встревоженно глядя через стекло на улицу.

Там царило нездоровое оживление: по площадке бегали люди, многие побросали даже сложенные на пристани вещи, доносились беспорядочные испуганные крики…

— Черт, что там происходит? — спросил Шатохин. — А ну-ка пойдем…

— А как же Сизов? — возразил Панкратов. — Он просил побыть…

Однако не успел лейтенант закончить фразу, как начальник пристани уже ворвался обратно в кабинет с улицы.

— Быстрее в укрытие! — с порога закричал он. — Сейчас здесь все разнесут! Налёт!

— Что? — Шатохин не поверил своим ушам. — Как налёт… Какой еще налёт?!

— Петрович, очнись! — крикнул Сизов взволнованно. — Война на дворе, ты, часом, не забыл? Не понимаешь, что ли? Немцы!

Начальник пристани бросился к столу, поспешно стал хватать какие-то документы, папки, бумаги… Оба милиционера ошалело следили за его сборами.

— Какого черта стоите?! — закричал на них Сизов. — Я же по-русски сказал: в укрытие! Прямо с нашего крыльца сворачивайте направо, бегите вдоль здания, дальше увидите подземное хранилище, у нас там оборудовано укрытие…Бегом туда!

— А как же ты, Денисыч? — выдавил из себя Шатохин.

— А что я? — отозвался начальник. — Я сейчас за вами…

Оба милиционера опрометью бросились на выход…

Они выбежали на крыльцо и замешкались, недоуменно и встревоженно оглядываясь по сторонам. По площади в беспорядке бегали люди, с пристани доносились истошные крики женщин, зовущих своих детей. Шатохин вскинул голову и увидел прямо над ними, на фоне голубого майского неба уродливый черный силуэт пикирующего бомбардировщика с крестами на борту и на крыле. В ту же секунду его слух резанул пронзительный, ужасающий рев воздушной сирены…

— "Юнкерс"! — в ужасе и недоумении вскричал Панкратов. — Василий Петрович, видите: это же настоящий «ревун»!

Так в тылу именовали фашистские «юнкерсы» за их наводящую ужас сирену.

- Откуда здесь «юнкерс»?.. — воскликнул лейтенант. — Откуда немцы? Их не должно здесь быть, товарищ капитан… ну никак не должно!

Парень был явно растерян и не на шутку испуган.

- И что теперь? — озлобленно оборвал его Шатохин. — Не должно его здесь быть? Так может, подпрыгнешь повыше и скажешь ему об этом?..

С площади понеслись беспорядочные крики: «Бегите!..» и «Воздух!..» Толпа беззащитных людей на пристани качнулась, заволновалась и разом бросилась врассыпную. А еще через секунду Шатохин увидел в воздухе второй «юнкерс», стремительно приближающийся к пристани со стороны реки…

Он метнулся было в ту сторону вдоль здания, которую указывал Сизов. Задрав голову, Шатохин поймал в поле зрения самолет, который входил в полубочку на фоне небесной синевы непосредственно над зданием администрации пристани. В ту же секунду капитан заметил, как из-под корпуса «юнкерса» отделилась черная точка, на бесконечно долгий миг как бы повисла в воздухе, а затем стремглав устремилась вниз…

— Панкратов! — во все горло заорал Шатохин. — Ложись!..

Длинное, облезлое здание администрации с черепичной двускатной крышей внезапно содрогнулось всем своим бревенчато-дощатым телом; раздался ужасающий рев, перешедший в оглушительный грохот и треск ломающихся конструкций.

Капитан сбил Панкратова с ног и вместе с ним ничком упал на землю…

Весь дом как-то вздыбился, словно некий чудовищный зверь пытался выбраться наружу из-под земли, выгибая горбатую спину. Взметнулись клубы пыли и черного дыма, нестерпимым жаром обдало лица… Прямо над Шатохиным с гудением пролетела охваченная пламенем часть обломанной деревянной балки.

Когда он снова поднял голову, то увидел прямо перед собой сплошную стену полыхающего огня. Оглушительный треск горящих балок, перекрытий и деревянных стен служил жутким, звуковым фоном всепожирающему пожару.

— Денисы-ы-ч!!! — исступленно закричал Шатохин.

Ему все еще казалось, он все еще тешил себя безумной надеждой, что начальник пристани все-таки выйдет ему навстречу из этой сплошной огненной бури, выйдет — пусть израненный, пусть обгорелый, но… живой! Но, конечно же, из этого огненного ада никто не вышел и никогда уже не выйдет…

Капитан повернул голову назад, в сторону пристани. Оттуда, одержимо крича, беспорядочно бежали перепуганные люди.

— Вставай, Панкратов, — сказал Шатохин. — Надо идти в укрытие…

Народ и валил толпами в это самое укрытие — теперь Шатохин видел это блочное здание, по самую кровлю вросшее в землю. Сквозь пелену дыма и серовато-бурой пыли он видел, как люди, толкаясь и сбивая друг друга, ломились в распахнутые ворота. Ужасающий шум катился оттуда — жуткая смесь криков, матерщины, плача, заполошных воплей и настоящего звериного воя…

— Леха, ты цел? — спросил Шатохин, поднимаясь на ноги.

— Целый я, товарищ капитан! — отвечал Панкратов.

— Пошли к укрытию, — сказал Шатохин. — Видишь, что там творится? Надо порядок какой-то навести, пока они там друг друга не передавили…

Оба милиционера побежали к убежищу. Тем временем большая толпа народа продолжала оставаться на пристани. Один из «юнкерсов» сделал в сияющем голубом небе мертвую петлю, и с оглушительным воем понесся вниз, пикируя прямо на площадь перед пристанью. Толпа людей, воя от ужаса, бросилась врассыпную во все стороны. Сверху это повальное бегство выглядело, наверное, подобно тому, как если бы некий гигант вздумал мощным дыханием сдуть песок с плоской каменной поверхности, только роль песчинок в этой картине исполняли люди… Когда черная тень от крыльев самолета пала на быстро пустеющую площадь, началась яростная, неистовая пальба с воздуха.

Оглянувшийся Шатохин увидел сначала ослепительные вспышки на крыльях «юнкерса» (именно на крыльях у фашиста располагались пулеметы), и только спустя несколько секунд до слуха его донесся зловещий сухой треск. Свинцовый град щедро поливал площадку и саму пристань, вздымая множество пылевых фонтанчиков. Нестройный многоголосый вопль расстреливаемых с воздуха людей мог свести с ума кого угодно; в ту же секунду на земле запестрели быстро возникающие черные лужи крови, следом за ними стали образовываться целые кучи мертвых, изрешеченных пулями тел…

«Юнкерс» спикировал над пристанью и, пролетев над нею, стремительно и молниеносно взмыл вверх. Однако навстречу ему уже шел второй «юнкерс». Разминувшись с первым, он повторил маневр своего напарника, только в обратном направлении. Теперь толпы людей, убегавших от первого самолета, сбиваясь в кучи, оказались под прицельным огнем второго. Нависнув над пристанью, второй «юнкерс» открыл ураганный огонь из всех бортовых пулеметов по беззащитной, лишенной всякого укрытия толпе.

Шатохин и Панкратов в ужасе и недоумении наблюдали всю эту кровавую страшную бойню, остро и беспощадно чувствуя всю глубину своей беспомощности и бессилия хоть чем-то помешать убийцам с воздуха. Леша Панкратов только время от времени повторял как в забытьи:

— Господи… ну зачем? Зачем это все?..Что ж вы творите… Господи!

Оба стервятника не жалели патронов, расстреливая безоружных, никак не могущих защитить себя людей методично, расчетливо и хладнокровно. От пристани до убежища добежать успели немногие. Однако все равно перед воротами образовалась страшная давка. Шатохин встал у входа и, размахивая пистолетом, громогласно объявил:

— Первыми в укрытие проходят женщины и дети! Все слышали: женщины и дети! Остальные — после!

Но обезумевшие от ужаса люди плохо понимали происходящее. Они были охвачены паникой — каждый думал лишь об одном: как бы спастись. На Шатохина напирали со всех сторон: здоровые мужики, тесня и толкая плачущих детей и исступленно орущих женщин, упорно и неудержимо лезли вперед. Капитан выбрал наиболее ретивого мужика, яростно расталкивающего и пихающего всех, и выстрелил почти в упор. Кепка, насквозь пробитая пулей, слетела с головы и упала на землю под ноги напирающих отовсюду людей. Мужик побледнел, как полотно, и невольно осадил назад; на какое-то время возникло замешательство.

— Охренел, что ли?.. — растерянно пробормотал мужик в наступившей тишине.

— Следующая пуля ляжет тебе аккурат промеж глаз, — сурово и твердо произнес среди окружающего безмолвия Шатохин. — Кому еще неясно? Первыми идут женщины и дети! Остальные — назад!

— Пушку взял и доволен! — озлобленно выкрикнули из толпы. — А мы что — не такие же люди?..

— Вот и пропустите вперед себя детишек, если вы еще люди! — резко отвечал капитан. — А коли добрых слов не понимаете — буду стрелять! Всем ясно?!

— А сдюжишь против всех? — едко заметил кто-то. — Как бы кишка не лопнула…

— Против всех не сдюжу, — хладнокровно отвечал Шатохин. — Но если кто хочет попасть в первую десятку тех, кто получит свинцовый гостинец в морду, таких милости прошу за угощением! Охотники есть?..

Охотников не было.

Недовольно переругиваясь, большинство мужиков пропустили женщин с детьми вперед; некоторые даже помогали им, поддерживая и закрывая своими телами от толчков и напора толпы. Создалась некая видимость порядка, позволившая значительной части женщин и детей благополучно миновать ворота, не способные одновременно пропустить всех.

Неожиданно трескотня пулеметов и вой сирен обоих «юнкерсов» как бы отдалились, и Шатохин подумал даже, что немцы покидают пристань. Однако, бросив беглый взгляд на реку, капитан понял, что ошибся. Теперь мишенью обоих стервятников сделался уплывающий по речной глади паром, битком набитый людьми…

— Панкратов! — крикнул капитан. — Посмотри, кто тут еще остался! Некоторые попрятались по щелям, а их надобно в укрытие! Пока немцы над рекой летают, оставшихся людей надо до убежища довести…

— Есть, товарищ капитан…

Лейтенант побежал по направлению к пристани, по пути заглядывая под перевернутые лодки и оставшиеся после бомбежки стены. Там, в развалинах, оказалось немало людей — в основном женщин и детей, которых страх парализовал настолько, что они были просто не в состоянии вообще идти куда-либо. Панкратов обращался к ним со словами поддержки и одобрения; на многих это сразу действовало благотворно, и они выходили сами и выводили перепуганных, почерневших от ужаса и лишений детишек… Другие же, сжимались, словно их собирались бить, и, упорно мотая головами, отказывались покидать свои сомнительные убежища. Таких приходилось еще и уговаривать.

Тем временем оба «юнкерса» продолжали кружить над паромом, как два хищника, примеривающихся к добыче. Шатохин, пропустивший в укрытие всех, кто на сей момент оказался поблизости, отошел наконец от ворот и направился вслед за Панкратовым, чтобы помочь ему собрать отставших и прячущихся.

При виде пристани сердце капитана сжалось от ужаса и отчаяния — весь причал и площадь перед ним были завалены трупами… а он еще переживал, что места в убежище не хватит! На самом-то деле прятать в укрытии приходилось лишь тех, кто каким-то чудом уцелел при обстреле, а таких было не так уж и много в сравнении с тем количеством людей, какое милиционеры застали по прибытии на речную пристань.

Между тем, паром на реке дал длинный, тревожный гудок — то ли попытка отпугнуть воздушных пиратов, то ли последний отчаянный призыв о помощи… Шатохин даже с берега видел, какая на судне царит паника. Толпа людей, разместившаяся на палубе в ужасающей тесноте, видимо, судорожно искала хоть какое-то укрытие; однако паром, имевший лишь вполне обычный навес, защищавший от дождя, да несколько хозяйственных надпалубных сооружений, предоставить сколько-нибудь серьезное убежище попросту не мог. Густая масса пассажиров волновалась и билась на палубе, а над рекой разносился неумолкающий многоголосый вой, похожий на мучительный стон… Вероятно, те, кто был на пароме, понимали свою обреченность, но никак не могли и не желали с нею мириться, до последней секунды уповая на чудо, которое принесет им спасение…

Однако чуда так и не произошло.

Один из «юнкерсов» сделал над паромом круг, а затем, зайдя с разворота, стремительным бреющим полетом пронесся низко над палубой, донельзя заполненной людьми. С берега Шатохин смог увидеть огненные вспышки на изломах его распростертых крыльев, и только позже до слуха его донесся зловещий сухой треск пулеметов! И в туже секунду глухой вой толпы преобразился в ужасающий, раздирающий уши, многоголосый вопль. Толпа раздалась во все стороны, на палубе запестрели тела убитых… «Юнкерс» с оглушительным воем взмыл высоко вверх и ушел в поднебесье, но его место уже занимал второй стервятник, заходивший с другой стороны. Он тоже низко спикировал над паромом, пронесшись прямо над головами людей и осыпая обезумевшую толпу свинцовым градом… На этот раз под напором охваченной смятением толпы палубные ограждения проломились, и люди посыпались с борта, как горох. Над поверхностью реки замелькало множество черных точек — головы тех, кто пытался теперь добираться до берега вплавь.

— Сволочи! — услышал Шатохин рядом с собой чей-то надломленный голос.

Обернувшись, он увидел старика с седой бородой, мятой кепке и в поношенном пиджаке. — Ироды проклятые… да что ж они делают! Товарищ капитан… что ж они такое делают!

— Здесь опасно находиться, отец, — сурово отозвался Шатохин. — Иди скорее в укрытие, немцы сейчас сюда вернутся…

- Да на что мне укрытие, сынок! На кой ляд мне укрытие, ведь там, на пароме этом — дочка моя с двумя внуками!..Я их только что провожал, в Серебряные Ключи поплыли… Выходит, я их сам на верную смерть отправил, да? Как же так, скажи мне, капитан? Зачем же они людей-то безоружных с воздуха, как полевых мышей, расстреливают? Война войной, я понимаю, сам воевал с немцами в первую империалистическую, но в ту войну так не поступали! Слышишь, не делали такого! На войне тоже свои законы есть! Как же можно…

- Нет для них никаких законов, дед, — угрюмо отозвался Шатохин. — Понимаешь, нету! Ни законов, ни правил… Сами себя они поставили вне всякого закона…

- Но ведь там дочка моя… внуки мои! Двое… Павлик и Мишутка… Что ж с ними-то будет?

- Ты им ничем не поможешь, дед, — мрачно заметил Шатохин. — Ступай в укрытие лучше, не то сам ни за что пропадешь…

Однако дед уже не слышал его. Не отрывая взгляда от гибнущего парома, он сорвался с места и неуклюже побежал к причалу, чуть покачиваясь на слабых старческих ногах…

— Старик, ты куда?.. — крикнул Шатохин, но тотчас замолк.

Слишком было очевидно, что здесь, на пристани — только телесная оболочка этого деда и отца, а душа его и сердце его сейчас там, на пароме. И слишком ясно понял Шатохин, что взывать к этой телесной оболочке бессмысленно… Она не услышит.

Между тем один "юнкерс" оставался летать вокруг парома, осыпая его пулеметными очередями, а второй сделал широкий круг и полетел обратно к пристани. Увидев этот маневр, Шатохин невольно попятился.

— Товарищи! — обернулся он к уже немногочисленным людям, что находились вокруг него, повылазившим из случайных укрытий и подобравшимся на площадку. — Он возвращается! Вон там, сразу за зданием администрации — он показал на дымящиеся руины, оставшиеся от здания, — есть убежище. Хорошее, надежное убежище! Бегите туда — там есть еще место…

Окружающие с ужасом смотрели на приближающуюся с воздуха смерть. Они не двигались, оцепенев в ожидании нового кошмара. Шатохин выхватил пистолет и пальнул в воздух.

— Все меня слышали? Я сказал — в укрытие!

Грохот выстрела привел обезумевших людей в чувство. Они бросились бежать в том направлении, куда показывал капитан.

Шатохин проследил, чтобы на площадке никого не осталось, и вновь глянул на паром. Оставшийся там "юнкерс" как раз пролетал над речной поверхностью, где вода бурлила от скопления людей, оказавшихся за бортом и теперь беспомощно барахтающихся на стремнине. Стервятник застрочил из всех пулеметов с такой бешеной яростью, что Шатохин невольно прищурился от огненных вспышек. Когда немец взмыл вверх и пошел на разворот, на поверхности реки оставалось всего несколько людских голов, чудом уцелевших от шквального воздушного огня. Пока еще уцелевших!

Самолет развернулся и снова перешел в пикирование.

Фашист утюжил беззащитную плавучую платформу с поистине немецкой тщательностью и усердием…

На краю причала виднелась одинокая фигурка несчастного старика. Он стоял во весь рост и махал руками. До слуха капитана донесся его далекий крик:

— Анафема на вас!..Будьте вы навеки прокляты…

Он и не попытался даже уклониться от нависшей над ним громады фашистского самолета, накрывшего его своей тенью… "Юнкерс" открыл огонь по пристани, едва только долетев до причала. Старик, пронзенный пулеметными очередями, нелепо взмахнул руками и упал с пристани прямо в воду.

— Ложись! — исступленно закричал Шатохин, обращаясь ко всем, кто еще находился поблизости от него.

Черная тень от крыльев закрыла солнце, и Шатохин бросился на развороченную от взрыва землю. Сверху застрочили пулеметы, и капитан увидел, как вокруг него градом посыпались пули, взметая множество фонтанчиков…

Когда он поднял голову, то увидел впереди себя лишь несколько фигур, поднимающихся с земли. Остальные, кто минуту назад бежал вмести с ними, продолжали теперь лежать неподвижно.

— В укрытие… — хрипло приказал Шатохин. — Все… в укрытие…

Самолет, смертоносной химерой пронесясь над пристанью и площадкой, уже брал новую высоту, чтобы сделать разворот.

— Быстрее, пока он не вернулся! — закричал вслед бегущим Шатохин.

Его крик потонул в оглушительном взрыве. Капитан повернулся в сторону реки: там над паромом высоко вверх взметнулся столб огня, а сама платформа вздыбилась над водой и тотчас разломилась пополам. В воздух повалил густой черный дым, образовавший клубящееся облако, которое поползло в голубое поднебесье, закрывая веселое майское солнце. На месте парома возник столб воды и пены, с грохотом обрушившийся обратно в реку и поднявший большую волну, устремившуюся к обоим берегам. Громадный водоворот возник на месте погибшего судна, затягивая в свою гигантскую воронку обгоревшие остатки парома и последних уцелевших его пассажиров.

— Выблядки фашистские… — угрюмо выругался Шатохин.

С каким бы наслаждением он сейчас расстрелял бы этих нелюдей, этих упырей, что летали сейчас над пристанью на своих смертоносных машинах! Как упивался бы он их агонией, наблюдая, как корчатся они в предсмертных судорогах! Почему они живут на свете — кто дозволил такое? Капитан даже зубами заскрежетал от собственного бессилия и удушающей ярости…

— Дяденька! — вдруг донесся до него тоненький голосок.

Шатохин встрепенулся и начал озираться по сторонам. Кто кричал? Все вокруг было застлано пеленой дыма и пыли, только местами кое-где мелькали неясные тени. Но Шатохин чувствовал, что звали именно его.

— Дяденька милиционер… — снова раздался голос ребенка откуда-то снизу и сбоку.

Шатохин бросился на голос.

Сверху уже приближался рев немецкой сирены, который все нарастал и ширился, неся с собой очередную порцию свинцовой погибели.

Тем временем Шатохин увидел маленькую девочку, стоявшую среди тлеющих балок и беспомощно моргающую большими глазами. На голове ее был цветастый платочек, она была одета в летнее платьице с передником и легкую вязаную кофточку.

За руку девочка держала куклу.

Казалось невероятно нелепым само присутствие этого маленького создания здесь, среди разгула и полного торжества всеобщего смертоубийства. Обезумевшая от страха малышка только плакала и, видимо, потеряв мать, звала теперь на помощь любого, кто мог оказаться поблизости.

Задыхаясь и надрывно кашляя от проникающего в легкие дыма, Шатохин бросился к девочке. Но до нее оставалось еще с два десятка шагов, а проклятый «юнкерс» уже нависал своей черной массой над разрушенной пристанью…

Состязаться в скорости передвижения с самолетом капитан никак не мог…

— Девочка! Ложись! — изо всех сил закричал он. — Падай!..

Малышка непонимающе смотрела на него, обратившись спиной к приближающемуся самолету.

— Девочка… — снова крикнул было Шатохин, но тут внезапно из пелены дыма и пыли возник Леша Панкратов.

— Товарищ капитан! — крикнул он бодро, — я возьму, мне ближе!

Лейтенант и впрямь находился всего в нескольких шагах от малышки.

Он молниеносно схватил девочку за подмышки, прижал ее к груди и вместе с ней бросился ничком на землю. Упал на землю и Шатохин.

В ту же секунду сверху обрушился свинцовый ураган. Тяжелая волна горячего воздуха ударила, обжигая спину сквозь гимнастерку, прошлась по земле, вздымая волны рыжеватой пыли. С оглушительным ревом черная тень пронеслась над Шатохиным, пули звонко щелкали по камням и вздыбленным обломкам. Пронесясь над площадкой, самолет начал взмывать к небу… Шатохин поднял голову.

— Панкратов!.. — позвал он. — Ты цел?

— Цел, товарищ капитан, — отозвался Панкратов. — А вы?..

— И я цел… — отвечал капитан. — А девочка?..

— В порядке…

— Ну… бегом в укрытие! — приказал Шатохин. — Бегом!

Панкратов вскочил на ноги и, прижимая девочку к груди, большими прыжками побежал в сторону убежища. Шатохин с трудом поспевал за ним, хоть лейтенант и был отягощен ношей, но вот ноги у молодого резвого парня явно были длиннее.

А ноша смотрела поверх лейтенантского плеча на Шатохина своими вытаращенными перепуганными глазенками…

На какой-то миг Шатохин словно забыл обо всем… Он даже смог улыбнуться.

— Товарищ капитан! — вдруг отчаянно закричал Панкратов. — Воздух!..

В ту же секунду Шатохин услышал над головой оглушающий, невероятно мощный рев. Он не успел даже понять, что происходит; он бросился на землю ничком, и в тот же миг раздался страшный треск пулеметов. Капитан не сразу сообразил, что их настиг второй «юнкерс» — тот самый, что разделался с паромом, а теперь возвращался с реки вслед за своим напарником.

Шатохин выждал несколько секунд после того, как самолет пролетел над ними и пули перестали звенеть и щелкать вокруг него. Затем он поднял голову.

И увидел впереди себя лежащего недвижимо Панкратова, своим телом накрывшего спасенную им девочку. На спине лейтенанта виднелось такое, что капитан сразу понял всё.

— Лё-ё-ха! — неистово закричал Шатохин.

Он вскочил на ноги, не помня себя и не видя ничего вокруг, бросился к лежавшему лейтенанту. Парень лежал ничком, уткнувшись в развороченную пулями землю остановившимся и остекленевшим взглядом.

— Ну… как же так… Леха… — только и смог выдавить из себя Шатохин.

Капитан наклонился и помог девочке-малышке выбраться из-под враз ставшего неподъемным тела убитого Лехи. Взял ее на руки. Постояв секунду-другую, он направился в сторону укрытия, передвигаясь словно во сне.

Навстречу ему бежали люди, но он остановил их криком:

— Все назад! В укрытие…

— Они улетели! Слышите? Они улетели… Ушли… немцы! Их больше нет!

Кто это сказал? Ему что-то кричали, прыгали вокруг него даже, а он ничего не воспринимал. Улетели? Как — улетели? А как же тогда Леха? Почему… Леха?

Молодая женщина бросилась к нему, выхватила из его рук девочку, неистово закричала:

— Катя! Катенька… Господи, ты жива!

Потом повернулась к Шатохину, бросилась ему на грудь, осыпая поцелуями его покрытое копотью и размалеванное грязевыми разводами лицо…

— Спасибо вам, огромное спасибо! Боже мой, да хранит вас Господь… Как вас зовут, скажите! Имя ваше назовите! Я до конца своей жизни молиться за вас буду.

- Леха его звали, — с бесконечной усталостью отвечал Шатохин. — Вашу девочку спас Леха… Алексей… Вон там он лежит. За него и молитесь…

Оглушенный, вконец изнуренный, капитан опустился на вывороченный из земли обломок стены и уставился недвижным взором на реку и на пристань, которая показалась ему сейчас намного обширней, нежели была раньше. Группа оставшихся в живых людей куда-то отдалилась от него, пропала из поля зрения. Их голоса словно бы пропали, растворились в плотном воздухе.

Шатохин огляделся. Все вокруг было разрушено.

От здания администрации пристани остались одни руины.

С глухим потрескиванием продолжали гореть деревянные балки и обрушившиеся стропила. От домика с надписью «Билетная касса» не осталось вообще ничего. По-над пристанью стелился серый удушливый дым. Сама пристань была сплошь завалена мертвыми телами. По реке плавали десятки и сотни трупов, медленно разносимые течением. Кое-где на речной глади можно было увидеть плавающие обломки парома, над которыми еще стелился дым от пожара. Высоко над рекою и лесом майский ветер развеивал остатки дымовой тучи, но яркое солнце светило сквозь белесую пелену, отчего речная вода, с утра еще отливающая яркой бирюзой, теперь была свинцово-серой.

Его поразила окружающая тишина. Она была оглушающей, какой-то совершенно неправдоподобной, как будто остановилось время, замерло всякое движение.

Всё вокруг окутывала эта тишина, и не тишина даже, а самое настоящее безмолвие. Страшное безмолвие царства Смерти. Фашист пролетел…

* * * *

Ужасающая трагедия, так внезапно разыгравшаяся на речной пристани, разом всколыхнула весь город. Люди были ошеломлены, потрясены, раздавлены. После великой Сталинградской победы, одержанной всего три месяца назад, в народе стали распространяться слухи о скором конце войны; потихоньку говорили о том, что фашистская армия выдохлась, что после Сталинграда она будет все время отступать, а вот наши войска ждут теперь сплошные победы… Людям всегда было свойственно принимать желаемое за действительное. И так хотелось мира!

Так хотелось дождаться наконец возвращения с фронта отцов, сыновей, братьев…

И вдруг — такое…

Этот кошмарный случай красноречиво свидетельствовал — война никуда не делась, она по-прежнему продолжается, она везде и всюду, и все так же несет людям горе и смерть как на фронтах, так и здесь, в глубоком тылу.

А это значило, что мечтать о скором конце войны — значить тешить себя пустыми иллюзиями; это значило, что до победы еще далеко, скорее всего — целые годы; что впереди ждут новые страдания, новые лишения и новое горе…

Счет погибших шел на многие сотни. Точное количество, естественно, подсчитать было невозможно. В тот же день городскими властями были организованы работы по сбору и опознанию убитых и утонувших. Тела раскладывали рядами на пристани так, чтобы родным и знакомым было удобнее их опознавать, и люди медленно передвигались между этими рядами, вглядываясь в мертвые лица, разыскивая своих. По всей пристани и прилегающей к ней площадке стоял сплошной стон и горестный плач.

С теми, кто погиб на пароме, было еще сложнее. Река разнесла трупы по всей близлежащей округе — их вылавливали еще два дня. Некоторых из погибших принесло даже к противоположному берегу, и там их подбирали жители ближайшей прибрежной деревеньки.

Шатохин не покидал пристань ни на час. Он и здесь был одним из первых, кто занимался вылавливанием мертвых тел и организацией их опознания.

Его оперативно назначили старшим над всеми милицейскими подразделениями, брошенными на выполнение этой трудной и горестной миссии.

На фоне всеобщего горя, охватившего весь город, совершенно потерялась еще одна трагедия с сопутствующим ей поистине ужасающим открытием — убийство 14-летнего паренька в доме на пересечении улиц Коммуны и Свободы и обнаружение в подвале этого же дома тайного логова местных людоедов. Это страшное событие обсуждали лишь те, кто жил по соседству с двумя людоедками, кто более менее знал их лично или же работал вместе с ними. В городской же газете этой трагедии уделялось несколько строк, где сухо сообщалось, что одна из людоедок задержана прямо в доме, а второй удалось бежать, и ведутся ее поиски. Естественно, тут же возникали и слухи: по одним выходило, что вторую людоедку всё же поймали и она находится в местном отделе милиции; по другим — что она погибла во время бомбежки на пристани, и милиционеры ищут ее труп; по третьим — что она жива, и скрывается в городе, представляя собой страшную опасность для всех, ибо способна питаться исключительно человеческим мясом. Людей призывали к особой бдительности, предлагая им не доверять всякого рода нищенкам и якобы беженкам, вызывающим сочувствие и просящимся на ночлег. Среди них могла легко оказаться та самая людоедка… О подобного рода незнакомках, появившихся незнамо откуда, предписывалось незамедлительно заявлять в милицию.

…Вдоль берега рядком были уложены мертвые люди — последняя партия тех, кого удалось выловить из реки. Они лежали все сплошной, кажущейся бесконечной чередой — старики, женщины, подростки, малые дети.

Были здесь и мужчины средних лет, только их было заметно меньше, так как основная часть мужского населения как города, так и ближних деревень воевала на фронтах.

Шатохин ходил вдоль этой мрачной череды трупов взад и вперед, сопровождая тех, кто приходил сюда на опознание. Поддерживал, утешал, успокаивал как мог. От всего пережитого, от вечного недоедания и бесконечной, хронической усталости капитан едва ли не валился с ног.

Вдруг капитан заметил пожилого человека, одетого в старый потертый плащ песочного цвета и видавшую виды шляпу. Он медленно перемещался вдоль череды мертвых тел и, слегка сутулясь, вглядывался в лица погибших.

Иногда останавливался и, распрямляя спину, смотрел в голубое майское небо — подолгу и сосредоточенно, будто там, в поднебесье, пытался найти ответ на какой-то мучивший его вопрос. Затем вновь продолжал свой путь вдоль скорбного ряда усопших.

Когда он приблизился, Шатохин узнал в нем известного городского фотомастера Прохора Вакулина. Капитан изумился — с чего это фотограф заявился сюда. Может быть, собирался запечатлеть весь скорбный ритуал на фотопленку? Возможно, кто-то из городских партработников пригласил его сюда? Однако при фотомастере почему-то не было фотоаппарата. Что же тогда ему здесь нужно?

Когда Вакулин поравнялся с милиционером, Шатохин тотчас обратился к нему сдержанно и уважительно:

- Здравствуйте, Прохор Михайлович… Вы здесь кого-то разыскиваете?

- А? — Вакулин вздрогнул, как будто вопрос вывел его из состояния тревожного полусна. — Ах, простите… я задумался. Здравствуйте, Василий Петрович…

— Разрешите узнать — что вы здесь делаете? — спросил Шатохин. — Насколько я знаю, вы живете один и у вас тут не может быть близких. Может, ищете кого-то из своих знакомых? Назовите фамилию — у нас составляются списки опознанных…

— Да я, собственно… — фотограф замялся. — Видите ли… я ищу свою соседку.

— Это вы о ком? — после некоторой паузы угрюмо спросил Шатохин.

— Ну… о той самой… за которой вы гнались.

— Вы ищете… людоедку? — спросил капитан в искреннем изумлении.

— Выходит, что так! — отвечал Вакулин твердо.

Шатохин помолчал в недоумении и некоторой растерянности.

— А с чего вы решили, что она может быть здесь? — спросил он наконец.

— В доме говорят, что она побежала к пристани, — отвечал фотограф, — ну а тут случилась бомбежка, расстрел… Да и вы, кажется, именно здесь ее пытались поймать, правда?

— Послушайте, Прохор Михайлович, — сказал капитан, пропустив мимо ушей его вопрос, — вы напрасно это делаете. Вам лучше не привлекать внимания к своей персоне. Чем меньше будут вспоминать о том, что вы проживали в соседстве с людоедкой, да еще фотографировали ее в своей мастерской, тем для вас лучше.

— Фотографировать людей — это моя работа, — сухо заметил Вакулин, — но тут дело не в этом. Дело в том, что эта самая людоедка спасла мне жизнь… Понимаете? Я обязан ей жизнью.

— Вот как? И как же она спасла вам жизнь?

— Прошлой зимой на меня напали крысы. Целая стая голодных крыс…

Это случилось ночью, когда я был болен и лежал беспомощный в своей постели.

Я звал на помощь, но никто не услышал моих криков. Услышала только она… Августа! Она единственная пришла мне на помощь и прогнала крыс, а также залечила укусы, которые я успел получить. Если бы не она, крысы просто сожрали бы меня. Заживо.

Шатохин молча выслушал его. Потом также молча достал из кармана пачку папирос, вынул одну, размял ее в пальцах. Чиркнув спичкой, угрюмо закурил.

— Думаю, что я понимаю вас, Прохор Михайлович, — сказал он, пуская облачко сизого дыма. — По крайней мере, хотел бы понять. Но и вы поймите меня.

Женщина, спасшая вам жизнь — преступница. И ее преступление таково, что ему не может быть никаких смягчающих обстоятельств. Если мы найдем ее, то вашу спасительницу ждет неминуемый расстрел. Неминуемый и немедленный. Это если она, конечно, каким-то образом осталась жива…

— Так скажите мне… — взволнованно заговорил Вакулин, — вы поймали ее или все-таки нет? Действительно ли она жива, или… Пожалуйста, Василий Петрович! Обещаю вам, я никому ничего не скажу… Никому!

Шатохин подозрительно взглянул на него из-под козырька своей милицейской фуражки. Ему вдруг показалось, что фотограф взволнован куда более, чем можно было ожидать, если бы его вдохновляло одно лишь чувство благодарности за свое спасение…

— Есть такое понятие — тайна следствия, — сказал Шатохин сурово. — Вы о нем не слышали?

— Конечно, я слышал, — отвечал Прохор Михайлович упавшим голосом. — И вы ничего мне не скажете… Очень жаль.

Капитан докурил папиросу и выбросил окурок.

— Знаете… — сказал он, сумрачно глядя вдоль реки. — У меня тут во время бомбежки напарник погиб. Лейтенант Панкратов. Парню было всего девятнадцать лет… Он был моим подчиненным, и я теперь ругаю себя — мне все время кажется, что я был с ним излишне суров, резок. А он… ведь он был совсем еще мальчик! Всё на фронт просился. Героем хотел стать. А вышло вот так… Лешка девочку спасал, понимаете? Сначала вытащил ее из руин, а потом закрыл своим телом от фашистского пулемета. И не стало теперь Лешки…

Шатохин взглянул на фотографа исподлобья и осуждающе, как будто тот имел отношение к трагической гибели его напарника. Вакулин подавленно молчал.

— Вот видите, как оно в жизни случается? — горько усмехнулся Шатохин. — И люди-то какие все разные. Одни детей ценою своей жизни спасают, а другие — их с аппетитом едят! Лешка погиб, и это несправедливо. Так неужели было бы справедливо, если бы эта ваша… как вы ее назвали? Августа? Если бы она осталась жива?

Вакулин окинул капитана долгим, словно бы изучающим взглядом.

— Скажите, — вдруг сказал он, — а вы в Бога верите?

— Я член партии.

— А-а… понятно. И в загробную жизнь не верите?

— Нет. Поповские сказки все это — черти, котлы, вилы и все такое. Людей пугать — вот для чего все россказни эти созданы.

— Василий Петрович, — заметил Вакулин, — я вот, знаете ли, тоже не могу считать себя верующим. Я даже в церковь почти не хожу… Но вот вы! После того, что вы пережили здесь, на пристани, неужто вас можно напугать сказками про чертей с вилами и котлами?

Шатохин одарил его недобрым взглядом и достал вторую папиросу.

— А вы это к чему? — хмуро спросил он.

— А к тому, что не следует путать понятие настоящего Ада с теми убогими представлениями о нем, которые бытуют в головах несведущих людей — это раз.

И не нам с вами, уважаемый капитан Василий Петрович, судить о высшей справедливости — это два. А жизнь бывает порой куда страшнее смерти, которая несет с собой настоящее избавление от мучений — это три. Вы никогда об этом не задумывались?

— Не задумывался, — признался Шатохин. — Недосуг, знаете ли, было.

— Доживете до моего возраста, голубчик, задумаетесь, — сказал Вакулин. — Но чем раньше вы задумаетесь, тем для вас лучше.

— Я смотрю, вас на философию потянуло? С чего бы это?

— Да никакой философии, — ответил Прохор Михайлович. — Просто жизнь…

Тяжелая, изнуряющая, страшная. Вам никогда не казалось, что вот эта наша жизнь на земле, это наше бренное, порой невыносимое существование, — это вот и есть настоящий ад? Такой ад способен изобрести только изощренный ум самого Дьявола! А всякий вздор о поджаривании на сковородах грешников есть убогие фантазии вполне обычных людей, созданные по принципу — слышим звон, да не знаем, где он. Вот и подумайте: ваш напарник погиб, спасая ребенка… для него это адское существование закончилось, и где он теперь? Не знаете… Может, он рядом с вами сейчас и старается вас утешить, но вы его просто не слышите, не воспринимаете. А людоедка, если она жива, осталась здесь, в аду. И ей предстоит дальше мучиться. Ну, и как тут расценить: что справедливо, а что несправедливо?

— Ерунда все это, — небрежно заметил Шатохин, затягиваясь папиросой. — Мелкобуржуазный бред. Жизнь — это жизнь, даже если она порой невыносима. Смерть — это смерть, провал в небытие. После смерти ничего нет. И там, наверху, — он показал глазами в небо, — там тоже никого нет. Если бы Он там был, то не допускал бы такого.

— Если всё так просто, почему же люди творят все это? — с горечью возразил фотомастер. — Разве человек рождается не для того, чтобы быть счастливым и радоваться жизни? Почему люди сами создают себе ад на земле? Что или кто ими движет?

- Я не знаю, — хмуро отозвался Шатохин. — И давайте на этом закончим, Прохор Михайлович… мне, видите ли, некогда. А вы ступайте себе домой.

- Хорошо, — сказал Вакулин примирительно, — конечно, я пойду. Но вы, Василий Петрович, все же скажите мне, пожалуйста, одну вещь…

— Ну? — спросил капитан недружелюбно.

— Вы тут сами обмолвились: «Если мы найдем ее, то вашу спасительницу ждет неминуемый расстрел.» Из чего я все же делаю вывод: на сей момент вы ее так и не нашли? И не поймали?

— А от вас ничего не скроешь! — криво усмехнулся Шатохин. — Схватили-таки меня за язык. Да, пока мы ее не нашли. Но мы знаем, где она была. Она успела купить билет на паром и попыталась удрать из города. Ну, а что произошло дальше с этим паромом, вы и так прекрасно знаете.

Вакулин медленно опустил голову. Глаза его наполнились слезами.

— А как вы думаете, — спросил он дрогнувшим голосом. — Есть хоть какая-то надежда, что из тех, кто плыл на пароме, хоть кто-то мог уцелеть?

— Нет такой надежды, гражданин Вакулин, — сурово ответил капитан. — Нет ни малейшей надежды. Если только ваша соседка-людоедка не умела превращаться в птицу, чтобы улететь в небеса. Но я подобного явления не наблюдал и никаких птиц над паромом не видел. Так что ступайте домой, Прохор Михайлович, и не терзайте себе душу понапрасну. Примите всё, как есть. Это мой вам добрый совет.

Фотограф сразу весь как-то скрючился, обмяк и как будто стал выглядеть много старше своего возраста. Не говоря больше ни слова, он медленно повернулся и неспешно потащился прочь. Шатохину вдруг сделалось его по-настоящему жалко.

— Прохор Михайлович! — позвал капитан.

Вакулин обернулся.

— Да?.. — неопределенно отозвался он.

— Если будет все-таки найдено ее тело, я дам вам знать. Я обещаю.

Вакулин пристально и хмуро посмотрел на него, а потом медленно произнес:

— Благодарю вас, Василий Петрович… Спасибо вам.

Он отвернулся и направился дальше своей шаткой и неуверенной походкой.

Ему следовало собрать самые необходимые вещи. Ведь не сегодня, так завтра за ним непременно придут…

Глава 11. Кладбищенский кошмар

Город Краснооктябрьск, май, 1943 год.

Прохор Михайлович широко распахнул окно в комнатушке, что служила ему спальней. Теплый ночной воздух ворвался в душное помещение. Дышать сразу стало намного легче. Господи, ну до чего же хорошо! Какая чудесная пора стоит на дворе! Хочется дышать и дышать этим воздухом, пронизанным ароматом молодых трав, весенних цветов и черемухи… А еще — соловьи. Сразу стало слышно, как заливисто и звонко поют соловьи, как каждый из этих маленьких пернатых певунов старательно и тщательно выводит свою мелодию… Настоящий птичий хор! Какая прелесть…

Фотомастер сел возле стола и стал ожидать, когда проветрится всё помещение мастерской. Оставлять окно распахнутым на ночь он не решался: не дай Бог, влезут! кроме того, ночью и простудиться недолго — и сам не заметишь. Так что надо аккуратнее с окнами-то… Еще не лето, и с реки дуют холодные ветры, тем более по ночам. Майское тепло обманчиво.

Он слушал соловьиные запевки и улыбался. Отчего-то на душе сделалось как-то странно легко и светло. С чего бы это вдруг? Поводов для радости вроде как не было. Скорее наоборот… Вот он совершил то, что давно должен был совершить. По крайней мере — так ему казалось. Ну и что из этого вышло? Августу, женщину, которую он безнадежно и мучительно любил до умопомрачения, он фактически сам и загубил. Она смогла убежать от милиции, но попала под обстрел на речном пароме. И теперь ее нет. Мальчишку, которого он пытался спасти, она все равно успела убить, причем куда более жестоко, нежели убивала предыдущих своих жертв… сначала она вырвала ему глаза пальцами, потом перерезала горло… ужас! Вообще жестокость обожаемой им женщины была какой-то запредельной, даже инфернальной, она всегда вызывала у него оторопь, переходящую в паралич мыслей и тела! Как он мог любить такую женщину — Прохор сам не понимал, да и не хотел понимать. Он любил — и всё! И без нее никакого смысла в своей жизни совершенно не видел. И ему было наплевать на то, что с ним дальше произойдет. Ну, короче говоря, мальчишку он не спас. Августа убила его, и Прохору было жаль паренька до слез! Но что проку от этой жалости…

Так что от того, что он сделал, Прохору Михайловичу легче не стало.

Вот таков итог его «героического» деяния: мальчика не спас, Августу сам и погубил, а под занавес и себя погубил тоже… И что? В чем утешение? В том, что он остановил-таки череду подростковых и детских смертей? Пожалуй… Он это действительно сделал, ведь сама Августа никогда бы не остановилась: так бы убивала и поедала детей до самого конца! И сколько невинных душ спас Прохор Михайлович, сказать, конечно, не мог никто. Но никакого удовлетворения своим поступком он не испытывал — те, кого он спас, об этом и не подозревают, и для него самого они — некая абстракция. Так что утешение выходило весьма слабым, убогим каким-то. А вот Августу он никогда больше не увидит. Вот это и был единственный реальный результат его действий.

Он думал, что вот не откроет Августе дверь, и весь кошмар закончится. Но Прохор ошибся, хотя и сознавал, что иначе поступить всё же не мог! Не в этот раз, значит, — в другой…

Он еще раз глянул в окно, в ночную тьму. Пожалуй, окно пора прикрыть, а то становится зябко.

Фотограф закрыл оконные створки, опустил шпингалеты, а потом снова присел у стола и замер в неподвижности. Тягостное предчувствие чего-то неотвратимого изматывалло душу, давило на сердце.

Издалека донесся звук работающего мотора. Затем сноп света разорвал ночной мрак, блики горящих фар скользнули по затемненным окнам фотоателье и резко ушли куда-то в сторону. Прохор понял, что во внутренний дворик въехал какой-то автомобиль. И он даже догадывался — какой…

«Ну вот и всё, — мысленно сказал он себе. — Наступает последний акт вашей драмы, Прохор Вакулин! Или нет, Петр Вакулевский! Поручик русской армии, один из героев обороны Осовца, а при нынешней власти — скромный фотограф. И по совместительству — людоед. Кто еще может щегольнуть такой биографией!..»

Звук мотора приближался. Машина подъехала к входному крыльцу и остановилась. Прохор Михайлович бросил взгляд на часы. Половина первого ночи.

«И что за идиотская манера — приезжать за людьми по ночам? — подумал он с тоской. — Дня не хватает, что ли? Или это у них один из способов психического воздействия?..»

Машина продолжала стоять возле крыльца с приглушенно работающим двигателем. Мучительно медленно тянулись минуты…

«А может, не ко мне»? — вдруг подумал Прохор, и вдруг необычайно остро осознал, что какое же это счастье — ложиться по вечерам в свою постель и спокойно засыпать, зная, что за тобой не придут! Так неужели сегодня все-таки минует его чаша сия?

Хлопнула дверца кабины, затем послышались голоса… Громко топоча сапожищами, несколько человек поднялись на крыльцо. Через секунду раздался требовательный стук в дверь.

Прохор Михайлович тяжко вздохнул, резко поднялся со стула. Чему быть — того не миновать!

Он направился к входной двери, с трудом волоча одеревеневшие ноги.

Их было трое — все в форме, в фуражках и шинелях. Они вошли в его мастерскую как хозяева — вольготно, нагло, без всякого стеснения. Остановились посреди прихожей, принеся с собой омерзительный запах сыромятины и табака, начали непринужденно озираться по сторонам, будто на рынок пришли. Сапогами грохотали так, словно и не ночь на дворе: половицы глухо стонали под их тяжкой поступью.

— Гражданин Вакулин? — хмуро спросил старший лейтенант, возглавлявший всю команду.

Прохор Михайлович хотел было ответить, но оказалось, что в горле у него стоит ком, так что вместо слов изо рта вырвался только придушенный хрип.

— Вы Вакулин? — с нажимом спросил офицер, как будто здесь ночью мог быть кто-то еще.

— Да… я Вакулин, — выдавил из себя фотомастер, — Прохор Михайлович.

— Мы произведем у вас обыск, гражданин Вакулин, — просто заметил старший лейтенант. — Вот постановление…

Он вынул из-за отворота шинели бумагу и небрежно махнул ею перед лицом хозяина. Однако глаза фотографа застилала мутная пелена, строчки прыгали перед ним, и он всё равно не мог прочесть ни слова.

— Что ж… производите, — беспомощно ответил он, хотя его мнения никто и не спрашивал.

— Харитонов, — обратился старлей к одному из сопровождавших, — ты давай пошуруй в комнате и в кухонном углу, а ты, Василенко, возьми-ка себе фотокомнату.

Солдаты принялись за обыск. Офицер повернулся к хозяину.

— А где тут у вас пленки, фотоматериалы?

— Вон в той каморке, — безразлично отвечал Вакулин. — Я называю ее лабораторией.

Старлей шагнул туда, начал выдвигать ящички с литерами и вытаскивать их содержимое, вываливая его на стол. Тем временем солдат, обыскивающий фотокомнату, с грохотом повалил на пол штатив-треногу, небрежно отбросил ногой ящичек со звякнувшими фотообъективами…

— Осторожнее! — предостерегающе крикнул фотомастер. — Здесь же не дровяной склад, граждане! Это оптика, она требует к себе бережного отношения…

Старлей прервал свое рытьё в ящиках и угрюмо посмотрел на хозяина.

— Вы лучше подумайте о себе, гражданин Вакулин, — с мрачной ухмылкой заметил он. — Скорее всего, вся эта оптика вам уже не понадобится.

— Не понадобится мне — понадобится кому-то еще! — в тон ему возразил Прохор Михайлович. — Если меня забирают, это не значит, что всё здесь надо разгромить! Это имущество не моя личная собственность, между прочим.

— Помолчите, гражданин Вакулин, — отозвался офицер. — У вас еще будет возможность поговорить, только не с нами. А сейчас лучше помолчите.

Вакулин ничего не ответил.

«Господи, да о чём с вами можно говорить! — подумал он с глухой досадой. — Лучше действительно рот поменьше открывать, хоть спокойнее будет.»

Ему вдруг сделалось ужасно тоскливо и противно до тошноты. Страстно захотелось скорее закончить всю эту дурацкую трагикомедию, напоминающую дешевый и бездарный балаган. Какого черта они здесь роются? Зачем они вообще пришли? Кому он понадобился — беспомощный, больной, дряхлеющий человек с мирным ремеслом фотографа; человек, который и так едва ли протянет на этом свете еще хотя бы год, от силы — два… Неужто он представляет собой какую-то опасность?

— Могу я задать один вопрос? — спросил он, обращаясь сразу ко всем троим.

Рядовые, естественно, промолчали, продолжая сосредоточенно рыться в его выдвижных ящиках и в тумбочках, а старлей, выдержав долгую паузу, не глядя на него, небрежно бросил:

— Задайте…

Его тон был столь безразличен, будто к нему обращался и не живой человек вовсе, а бесплотная тень, которую можно было и не заметить. Прохор Михайлович, конечно же, не обиделся: снявши голову, по волосам не плачут! И задал свой вопрос:

— Хотелось бы понять — а что вы, собственно, ищете? Если бы я знал, я, возможно, попытался бы сократить ваши поиски и сэкономить ваше время.

Офицер ехидно поджал губы и покачал головой.

- Вы очень любезны, гражданин Вакулин, — со вздохом ответил он. — Ну что же, я вам отвечу. Мы ищем любые свидетельства вашей связи с двумя женщинами-людоедками, что обитали в подвале прямо под вашим фотоателье. Это могут быть прежде всего фотографии, на которых вы могли запечатлеть этих преступниц за "работой", а также письма, записки, какие-нибудь предметы… короче говоря, улики, подтверждающие ваши с ними отношения и, возможно, даже сотрудничество. Если вы сами нам такие материалы и вещи покажете — вы действительно сэкономите наше время.

— Я действительно запечатлел одну из них на фотографии, — отозвался Прохор Михайлович, — ну и что? Простите, однако… но ведь я фотограф! У меня не было оснований отказывать ей в просьбе сфотографировать ее. Насколько мне известно, этот снимок нашли в ее комнате, и с его помощью милиция разыскивала эту женщину. С чего вы взяли, что я мог с ними, как вы выразились, сотрудничать? Какое тут может быть вообще сотрудничество? В чём?

— На этот вопрос можете ответить только вы, гражданин Вакулин, — сухо отвечал офицер. — Но не нам, а следователю. Он с вами будет работать, вот ему вы и расскажете о своем сотрудничестве с убежавшей преступницей, а заодно и о том, как вы помогли ей скрыться…

— Я?? — вскричал Вакулин, остолбенев от такого нелепейшего обвинения. — Я помог скрыться? Господи… что за вздор?! Как я мог ей помочь? Да ведь я еле ноги таскаю! Просто нет слов…

Старлей равнодушно отвернулся от него и снова углубился в процесс поиска улик. А Прохор Михайлович так и застыл посреди помещения, как громом поражённый. Это ж надо так все перевернуть с ног на голову: помог скрыться! Он сдал людоедку, обожаемую им женщину, переступив через свои чувства, сдал ее с потрохами представителям правопорядка, а они ее бездарно упустили, а теперь — он, оказывается, помог ей скрыться! Вот почему они роются в его скарбе и фотоснимках! У них уже всё раскрыто, все взвешено, все решено, и дело теперь за малым: найти улики! Каковыми могут выступить и вполне обычные фотографии…

Вакулину на душе стало так мерзко, что даже голова кругом пошла. Словно его взяли и окунули головой в общественный нужник. Ну и времена… «Он с вами будет работать» — весьма многозначительная фраза! Нетрудно догадаться — что это будет за работа. А ему-то много ли надо? Он и без того давно уже еле-еле душа в теле.

Между тем, улика, которую искал старший лейтенант со своими подручными, действительно была. У него хранилась та фотография, на которой Августа была запечатлена с ножом и отрубленной головой убитого ею Гущина. Вот уж улика так улика! Одного этого снимка было достаточно, чтобы сразу же отвезти его автора в подвал местного отдела, поставить лицом к стенке и пустить ему пулю в затылок. И не надо ни следствия, ни допросов, ни физического воздействия с целью выбить признание в «сотрудничестве» — ничего не надо! Один этот снимок — и всё стало бы ясно… ну разве лишь только осталось бы установить личность жертвы Августы. И эта улика лежала у них под носом — в нижнем ящике стола, в котором имелось двойное дно: между двумя тонкими фанерками днища имелся зазор, а там-то и находился роковой фотоснимок. В свое время Августа велела Прохору оставить снимок у себя. Зачем — не пояснила, а приставать к ней с расспросами он не осмелился. Но — смастерил в ящике двойное дно и убрал фотографию туда. Себе Августа снимок не взяла(если бы она это сделала, сейчас он был бы уже найден в ее комнате, и Вакулин, возможно, уже был бы расстрелян). И вот теперь, когда они рылись в его каморках в поисках «неопровержимых» улик, Прохор Михайлович сперва хотел даже сам показать, где лежит снимок, чтобы всё закончилось как можно быстрее (Августы ведь больше нет, и жить ему дальше все равно незачем). Однако, услышав столь нелепое обвинение, высказанное ему без малейшего сомнения, фотограф резко передумал. Пошли они к чертовой матери! Он не станет им помогать — пусть ищут сами, и сами отрабатывают свой забрызганный кровью хлеб. Пинкертоны хреновы!

Найдут — значит, найдут! Вот и пусть будет то, что будет.

Обуреваемый всеми этими мрачными мыслями, Прохор Михайлович угрюмо наблюдал за ходом обыска. Старший лейтенант обшарил стол в лаборатории, внимательно осмотрел его со всех сторон — чуть ли не обнюхал! Затем присел перед ним на корточки и принялся выдвигать ящики один за другим, выбрасывая на пол их содержимое — фотобумагу, бракованные снимки, старые карточки… Вскоре он добрался до самого нижнего ящика. Прохор Михайлович внимательно следил за каждым его движением. Вот сейчас… сейчас! А далее — конец! И слава Богу! Всё на этом и закончится.

Офицер привычно вышвырнул из ящика бумажный «хлам», среди которого имелись и фотографии Семёнова, а также Семёнова и Вакулина вместе, затем выдвинул ящик доотказа. Сунул нос прямо в него, пристально осмотрел обнажённое дно… Прохор Михайлович ощутил, что ворот рубашки стиснул ему горло, как петлей; на лбу высыпали бисеринки пота… Секунды казались ему часами. Наконец старлей раздраженно задвинул пустой ящик и поднялся на ноги.

Он повернулся, взглянул на хозяина как на пустое место, и, тяжело ступая, вышел в фотокомнату.

— Харитонов! Что у тебя?

— Тут чисто, товарищ старший лейтенант! — отозвался рядовой.

— Василенко! — крикнул офицер. — А у тебя?

— Да вот… — сказал тот нерешительно. — Снимки…

Старлей равнодушно просмотрел протянутые ему карточки, затем небрежно бросил их на стол.

— Как часто вы фотографировали свою соседку снизу? — спросил офицер, цепким взглядом окидывая стены, словно там могли прятаться под выцветшими обоими эти самые «улики».

— Точно не помню… раз, может, два, — отвечал Вакулин нехотя.

— А почему нет фотографий других жильцов подвала? Почему вы их не фотографировали?

Вопрос просто ошеломил Прохора Михайловича своей вопиющей нелепостью.

— Они не обращались, вот и не фотографировал, — довольно резко ответил он. — Я никого на фотосъёмки к себе не приглашаю. Люди ко мне приходят сами.

Офицер ничего не ответил. Он засунул пачку фотографий за отворот шинели и отвернулся от хозяина фотоателье.

— Собирайтесь, гражданин Вакулин, — хмуро бросил он. — Поедете с нами.

— Кто бы сомневался! — саркастически заметил Прохор Михайлович.

Старший лейтенант покосился на него подозрительно и недобро.

— На сборы вам дается семь минут, — сказал он предупредительно.

— А мне без надобности ваши семь минут, — отозвался Вакулин. — Я уже приготовился… Вот и узелок с вещами собрал.

— Тогда выходите!

Прохор Михайлович натянул на себя старенькую куртку и взял узелок в руки. Постоял немного, окидывая свою мастерскую прощальным взглядом. Столько здесь прожито лет — трудных, порой по-настоящему страшных, но оказалось, что это были лучшие годы в его жизни! И вот — всё кончилось. Впереди один только мрак и дорога на эшафот. Возможно, он и заслужил такую участь, и всё же было обидно до слёз! И так не хотелось навсегда покидать эти малюсенькие, неуютные, но такие дорогие сердцу комнаты-каморки! Боже… какой все-таки разгром учинили здесь эти «народные» жандармы! У него-то всегда здесь царил идеальный порядок…

— А ну, пош-шёл! — толкнул его в загривок Харитонов.

Прохор Михайлович молча вышел на крыльцо.

— Ноги резвее можно переставлять? — рявкнул старлей.

— Вам бы, молодой человек, не мешало понюхать немецкой газовой смеси, как это довелось мне, когда вы еще пешком под стол ходили и в штанишки писали, — спокойно заметил фотомастер. — Посмотрел бы я на вас, как ВЫ переставляли бы свои ноги! это вам не квартиры мирных граждан вверх дном переворачивать и чужие шкафы потрошить…

— Заткнись, вражина! — прорычал Харитонов. — Топай к воронку лучше, а не то мы прямо здесь вырвем твой ядовитый язык! А то храбрый чегой-то стал, недобиток буржуйский…

— Тихо, Харитонов, — неожиданно мягко заметил офицер. — Гражданину, видишь ли, не терпится языком помолоть, следствию помочь шибко хочется… Потерпите немного, гражданин Вакулин! Скоро вам дадут возможность высказаться, сколько захотите. А сейчас — прошу! Карета подана, как говорится, всё для вас!

Прохор Михайлович понял — их просто бесит то, что им так и не удалось найти сколько-нибудь серьезные улики. Готовых нет — стало быть, фабриковать придется! Начальство за это не по хвалит.

«Вот и пусть работают! — с удовлетворением подумал Прохор Михайлович, садясь в машину. — Дырка им от бублика, а не улики!»

Его отвезли в местный отдел НКВД и засунули в подвал, где уже сидело немало других арестантов с узелками. Вакулин впал в жуткую тоску при виде этих серых измученных лиц, уставившихся на него со всех сторон — угрюмо и обреченно.

«Боже мой, ну зачем это всё? — подумалось ему. — Какой в этом смысл?

Не проще ли было бы закончить одним махом, ведь конец-то известен заранее!

Так нет же, им надо еще поиздеваться, жилы из людей повытягивать, кровушки людской попить… Кровососы проклятые!»

Ему указали место в полутёмном углу на охапке какого-то тряпья.

Вакулину уже было все равно. Он мечтал лишь о том, чтобы весь этот балаган закончился как можно скорее.

Город Краснооктябрьск, август, 1972 год.

Влад аккуратно сложил записки городского фотомастера в стопку и положил сверху несколько фотоснимков. Общий объём записей Прохора Михайловича был весьма велик, и он подумал, что не следует тащить в музей все сразу. Достаточно взять своего рода образцы и записок, и снимков. А то — вдруг его пошлют куда подальше, скажут: мол, что это вы, молодой человек, какую-то макулатуру нам принесли? Забирайте-ка ее себе, да несите куда хотите! Никакой ценности эти записи не представляют… И придётся ему действительно всё тащить обратно, да по такой-то жаре! А если в музее заинтересуются, тогда он первую часть им сразу оставит, а потом уже и остальное занесёт.

Самую страшную фотографию он решил не брать, чтобы ненароком не испугать музейных сотрудников, с которыми будет общаться. К таким впечатлениям людей следует подготовить заранее… Отобрал нейтральные снимки, на которых видны индивидуальные особенности людей, замечательно запечатлённые талантливым и умелым фотомастером. А вот текстовой материал собрал до мая 43-го года, то есть до описания фашистской бомбежки…

В музей Влад явился около половины одиннадцатого. На входе попросил пропустить его к директору.

Ему пришлось около получаса дожидаться в приёмной, слушая через фанерованную дубовым шпоном дверь долгий и не слишком предметный разговор директора по телефону. Когда наконец наступила тишина, прошла еще четверть часа, пока директор вспомнил, что его дожидается посетитель.

Строгая женщина-секретарь подняла трубку на резкий звонок местного телефона и, выслушав короткое указание, глазами показала Владу: проходите, мол.

Влад вошёл в кабинет, сжимая в руках плотный, завернутый в газету свёрток с бумагами. Директор сидел за столом, удерживая телефонную трубку возле уха. При виде посетителя он широким жестом показал ему место за столом напротив себя. Влад присел.

Директор вскоре закончил разговор, положил трубку и выжидающе посмотрел на Влада.

— Ну-с, молодой человек, я вас слушаю очень внимательно. С чем пожаловали?

— Понимаете, — нерешительно начал Влад. — У меня тут есть некоторые документы… это записи-воспоминания вашего земляка, жившего в вашем городе много лет. Своего рода дневник… Записки охватывают период с конца 30-ых годов до конца 50-ых, более двадцати лет. Я подумал, они могут представлять интерес для вашей экспозиции, посвященной истории города. Как-никак, а это личные воспоминания очевидца многих событий…

- А как к вам попали эти записи? — спросил директор.

- Я их случайно нашёл в подвале одного старого дома. Тут и фотографии, между прочим, есть. Автор записок был известным в городе фотографом. ПосмОтрите?

Директор подозрительно взглянул на впечатляющий сверток, лежавший перед Владом на столе, и Влад сразу понял, что ему совершенно наплевать на все эти бумаги, записки, фотографии… Они ему были просто неинтересны, а рассматривать их, хоть бы даже бегло, ему не позволяла элементарная лень.

Директор потянулся к аппарату местной связи, взял трубку.

— Слушаю, Николай Борисович! — раздался голос секретарши.

— Вера Алексеевна, соедините меня с Варварой Петровной…

— Минуточку…

Последовала пауза, затем приятный, немного усталый женский голос ответил:

— Я слушаю…

— Варвара Петровна! — оживленно воскликнул директор. — Вот хорошо, что вы у себя… Понимаете, тут у меня молодой человек сидит. Он нашел какие-то документы и фотоснимки 30-ых и 40-ых годов… Да… нечто вроде личных записей какого-то фотографа. Давайте уважим нашего посетителя! Пожалуйста, посмотрите, что он там принес. А мне через десять минут в Зеленогорск на партактив убывать надо. Поглядите, Варвара Петровна! сами понимаете, ну кто здесь лучше вас разберётся и определит ценность этих материалов! Только вы… Примите решение, а я заранее с ним согласен. Полностью полагаюсь на ваше мнение!

На том конце провода немного помолчали, затем женский голос ответил без особого энтузиазма:

- Ну хорошо… пусть приходит ваш молодой человек.

- Вот и ладушки! — воскликнул Николай Борисович. — Сейчас он к вам подойдёт.

Директор положил трубку местной связи и выразительно посмотрел на Влада.

— Вот как мы с вами сделаем, — сказал он рассудительно. — Вы забирайте ваш сверточек… и ступайте-ка прямо по коридору. Найдете дверь с табличкой «заместитель директора по научной части». Там сидит очень милая дама… она вас ждет с нетерпением, как вы только что слышали. Ей и покажете вашу находку… Всего доброго!

— До свидания, — рассеянно ответил Влад, забирая сверток со стола.

От того, насколько непринуждённо и даже изящно его отфутболили из директорского кабинета в другой кабинет, он невольно испытал некое чувство, похожее на восхищение.

Проходя по узкому пустому коридору, Влад бегло читал все попадавшиеся ему дверные таблички.

Наконец ему встретилась табличка с надписью «Печёнкина В.П., заместитель директора по научной работе». Остановившись перед дверью, Влад постучал и, услышав приглашение войти, переступил порог кабинета.

За столом, заваленном бумагами и периодическими изданиями, сидела очень милая женщина лет пятидесяти в деловом костюме серого цвета и с аккуратной скромной прической. Она что-то торопливо писала, но когда к ней вошёл посетитель, подняла голову, приветливо улыбнулась и отложила ручку.

— Здравствуйте, — сказал Влад, приближаясь к столу.

— Добрый день, молодой человек, — сказала замдиректора. — Пожалуйста, присаживайтесь…

— Благодарю…

Влад присел на стул для посетителей, стоявший напротив хозяйки кабинета.

Замдиректора внимательно посмотрела на него сквозь свои очки в роговой оправе.

— Вы, вероятно, приезжий? — спросила она.

— Да… а что, заметно? — с улыбкой отозвался Влад.

— Заметно, — улыбнулась в ответ женщина. — Я всю жизнь прожила в этом городе, и сразу узнаЮ человека из других мест. Постоянное общение с людьми, жизненный опыт, знаете ли… И откуда же вы к нам?

— Из Москвы, — ответил Влад.

— Ого! — Варвара Петровна даже откинулась на спинку кресла. — Интересно… Видимо, были весьма серьёзные причины, побудившие вас приехать в наши края аж из самой столицы!

— Действительно… весьма серьёзные, — рассеянно ответил Влад, чувствуя, что инициатива в разговоре уплывает из его рук прямо на глазах.

— Вероятно, вы студент? — продолжала расспрашивать женщина. — Может быть, вы у нас тут местный фольклор собираете?

— От вас ничего не скроешь, — с кисловатой улыбкой заметил Влад, — я действительно студент, только к фольклору не имею никакого отношения.

— Но, как я поняла, вы хотите предложить нашему музею некие письменные материалы и фотодокументы, — сказала замдиректора. — Что же это за документы, и как они к вам попали?

— Попали они ко мне совершенно случайно, — невинно ответил Влад, — а представляют собой личные записи одного человека, долгое время жившего в вашем городе. Он был фотографом, а потому снабдил свои записки немалым количеством снимков. Вот…

Влад положил перед собой на стол увесистую пачку бумаг, завернутых в газету.

Женщина бросила на свёрток беглый взгляд и снова взглянула на Влада поверх очков.

- Вы не ответили мне, — сухо напомнила она, — как они к вам попали?

- А это важно? — наивно спросил Влад.

- Да. Чтобы оценить ценность этих материалов для нашего музея, я должна знать — откуда они взялись. Кроме того, у них может оказаться наследник или иной законный владелец, и если мы решим пополнить ими музейную экспозицию, необходимо получить его согласие.

- Нет у них владельца, — уверенно заявил Влад. — Фотограф был одинок, и он умер лет десять назад. А попали они ко мне просто. На углу улиц Свободы и Коммуны реконструируют старинный дом. Я шёл мимо и увидел, как рабочие выбрасывали из подвала всякий хлам, а среди него оказался чемоданчик, набитый бумагами… из чемоданчика выпало несколько листков и фотоснимков. Я поднял чемоданчик и отнес в гостиницу. А ознакомившись с его содержимым, подумал, что эти записи могли бы заинтересовать сотрудников вашего музея. Вот так я и очутился здесь. Правда, перед этим я побывал в вашем музее и прошёлся по всей экспозиции.

— Вот как? — Варвара Петровна слегка удивленно приподняла брови. — И каковы же ваши впечатления?

— Очень понравилось… Скажу прямо: подобной экспозиции я даже в Москве не встречал! Всё сделано превосходно, но вот эти записи фотографа рассказывают о событиях вашей городской повседневной жизни во время войны; этот человек обладал хорошим даром рассказчика, он писал живо и образно, и должен вас предупредить — его записки порой повествуют о страшных вещах. Ничего похожего в музейной экспозиции нет, и я подумал, что в музее этими материалами могут заинтересоваться.

- Страшные вещи, говорите? — спросила женщина. — Это какие же?

- Автор пишет о голоде, царящем в Краснооктябрьске, о налётах фашистской авиации, приводящих к огромным людским жертвам, и даже — о людоедстве…

— Да что вы… — замдиректора взглянула на Влада с озабоченностью. — И вы полагаете… вы считаете, что с такими материалами можно знакомить посетителей нашего музея?

— Это не мне решать, Варвара Петровна, — сухо ответил Влад. — Я всего лишь нашел эти записи и фотографии и, повторюсь, нашел случайно. Они принадлежат вашему городу, и как ими распорядиться, следует решать вашему городу, точнее, его людям, пережившим войну. Вот что я полагаю…

Женщина посмотрела на него с неподдельным уважением.

- Как вас зовут, молодой человек? — спросила она.

- Влад…

- Я вам заранее благодарна, Влад, — сказала замдиректора, — за ваши старания и ваше неравнодушие. Вы очень серьёзный и ответственный человек. Не хочу никого обижать, но среди нынешних молодых людей подобные качества встретишь нечасто… Но, к сожалению, у меня сейчас очень мало времени. Оставьте, пожалуйста, эти материалы — я непременно ознакомлюсь с ними. А теперь извините — у меня много работы.

Влад понял, что его вежливо выпроваживают, как вполне достойного гостя, явившегося, однако, не ко времени и не к месту. Он поднялся со стула, знаменуя тем самым конец беседы.

— А как я мог бы узнать результат вашего ознакомления? — поинтересовался Влад. — Хотелось бы знать дальнейшую судьбу этих материалов.

— Можете зайти дня через три? — спросила замдиректора.

— Видите ли, — ответил Влад не очень уверенно. — Мне вообще-то уезжать пора. Денег на гостиницу уже нет.

— Ну ладно, — сказала Варвара Петровна. — Послезавтра, примерно в это же время. Хорошо?

— Хорошо…

— Тогда до встречи! — улыбнулась ему Печёнкина.

— До встречи… — машинально отозвался Влад и направился к выходу.

Он уже взялся за дверную ручку, как вдруг его кто-то словно бы толкнул. Влад застыл на несколько секунд, потом прикрыл снова дверь и повернулся к заместителю директора. Женщина подняла голову и вопросительно посмотрела на посетителя поверх очков.

— Что-нибудь еще? — спросила она. — Кажется, мы обо всем договорились…

Влад пристально смотрел на нее. Варвара Петровна… Так ее зовут! Он прикинул ее возраст — лет 50 или около того. Вполне подходит! Неужели… она? Варвара Петровна? Варя?..

— Да, мы договорились, — взволнованно отвечал Влад, — но Бога ради, Варвара Петровна, простите мне один бестактный, но крайне важный вопрос.

— Ну… — женщина явно была удивлена и насторожена. — Спрашивайте…

— Там, на двери кабинета висит табличка — Печёнкина Варвара Петровна. Скажите, пожалуйста, это ваша настоящая фамилия?

— В смысле? — замдиректора откинулась на спинку кресла. — Боюсь, я не понимаю…

— То есть, я хотел спросить: это ваша фамилия по мужу или девичья? — выпалил Влад.

— Господи, да вам-то какое дело? — воскликнула женщина. — Какое это имеет значение?

— Очень большое имеет значение, просто огромное! — напористо ответил Влад. — Очень вас прошу: пожалуйста, ответьте!

— Ну, если вы так настаиваете… Это моя фамилия по мужу.

Она ему ответила, так как странный вопрос и взволнованный вид молодого человека привели ее в полную растерянность. Влад смотрел на нее так, что ей сделалось не по себе.

— А раньше, до замужества, — Влад понизил голос, продолжая сверлить ошеломленную женщину взглядом, — ваша фамилия была… Тупицына?

В кабинете повисло тяжелое недоуменное молчание.

Заместитель директора медленно сняла с лица очки и положила их на стол.

— Мы с вами что… знакомы? — спросила она в полнейшем недоумении. — Но вы же не здешний! Откуда вы знаете мою девичью фамилию? И вообще — кто вы такой?

Она резко поднялась на ноги. Теперь они смотрели друг на друга — оба пристально и оба напряжённо, только причины этой напряженности у них были различные. Вдруг Влад быстро опустил глаза и, словно бы извиняясь, скороговоркой произнес:

— Ничего… ничего, Варвара Петровна… Кто я такой — совершенно неважно.

А теперь я попрошу вас только об одном: забудьте о моем визите! забудьте напрочь! И будем считать, что я у вас никогда не был. Не был — и всё!

Варвара Петровна не успела опомниться, как Влад резко прянул вперед и ловко подхватил со стола увесистый сверток с бумагами. Женщина успела только едва приподнять свои руки в беспомощной попытке ему помешать.

— Что вы делаете? — воскликнула Варвара Петровна негодующе. — Вы с ума сошли?

— Возможно, — торопливо ответил молодой человек. — Думайте обо мне что угодно… только запомните одно: нашей встречи не было, понимаете? Я к вам не приходил и никаких бумаг и документов не приносил…

Он прижал сверток к груди, будто опасался, что его у него могут вырвать, и опрометью кинулся к двери. Открыв ее, Влад выскочил в коридор и плотно прикрыл дверь за собой, так и оставив ошарашенную женщину стоять над столом с лежащими на нем очками.

- Всего вам доброго! — крикнул он на прощанье.

- Вот сумасшедший… — пробормотала в недоумении заместитель директора. — Просто ужас! И откуда такие вообще берутся… А с виду казался таким серьёзным, деловитым, вежливым! И вот — здрасьте! Обернулся черт знает кем!

Варвара Петровна водрузила на нос очки и снова присела в свое служебное кресло. Вернувшись к обычной рутинной работе, она и не подозревала — от чего только что избавил ее этот странный молодой человек, задававший ей такие нелепые и бестактные вопросы…

Между тем, Влад выскочил из фойе музея на улицу, словно ошпаренный.

Он пробежал несколько метров от крыльца и остановился.

Сердце бешено колотилось в груди, и, несмотря на царящий вокруг удушающий зной, по его лбу и шее градом катился пот…

Вот так случай! Черт бы побрал эти маленькие провинциальные городки! Здесь необычайно велик шанс встретить в самом неожиданном месте человека, которого ну никак не дОлжно было бы встретить! А впрочем, даже хорошо, что так вышло. Было бы куда хуже, если бы…

Влад с трудом перевёл дух и быстро зашагал в сторону гостиницы.

Свёрток с записками старого фотографа, казалось, обжигал ему руки.

Это была весьма скверная идея — стаскать записи Прохора Михайловича в местный музей! И как же оказалось кстати, что директору было элементарно лень заниматься с ними, и он отослал Влада к своему заму! А если бы он принял их? И попросил бы всё полностью? А потом только отдал всё вместе на изучение Варваре Петровне? Что сталось бы с ней, с Варей — бывшей невестой лейтенанта Гущина, когда бы она прочитала эти записки, увидела бы ЭТУ фотографию? При этой мысли молодому человеку едва не сделалось дурно. С бедной женщиной могло бы случиться самое страшное, а он, Влад, сделался бы невольным виновником этой трагедии…

Нет, недаром Самсониха строго-настрого запретила ему совать нос в эти бумаги! Недаром она настоятельно велела их сжечь, непременно уничтожить!

Не читая… Но он не послушал ее, решил поступить по-своему. И с того самого момента всё у него пошло вкривь и вкось, начались странные и зловещие происшествия, и нет им конца…

Вот же — действительно не зря говорят, мол — черт попутал!

Но — еще не поздно! Он исполнит волю Самсонихи, уничтожит эти записки, спалит их все — до последнего листка! Он это сделает — и как можно скорее. Вот только…

Влад даже остановился на раскалённом солнцем тротуаре, неприятно пораженный внезапно пришедшей в голову мыслью. Легко сказать — сжечь! Но ведь Самсониха велела ему не просто их сжечь, но сжечь непременно на могиле Августы!

И с молитвой! Ну, и где она, эта чертова могила? Ее нет…

И что же теперь ему делать?

Может быть, махнуть на эту деталь рукой и просто сжечь наследие фотографа-людоеда в каком-нибудь заброшенном овраге, раз и навсегда покончив со всем этим? А если этого будет недостаточно? Что тогда? Ведь заднего хода уже не будет, а он не раз уже убедился, что Самсониха — ведунья подлинная, настоящая, и все ее указания следует исполнять в точности.

А с другой стороны, могилы-то Августы нет, а вместо нее есть все основания сомневаться в ее существовании вообще.

Остается одно: тщательно изучить записки до последней строчки! Он ведь потащил их в музей, даже не дочитавши до конца! Возможно, там все-таки найдется какое-либо указание на то, где искать могилу Августы. В любом случае только записи фотографа являют собой единственный источник любых сведений об этой женщине-монстре, каким-то образом связанной с Галей. И он выжмет из них всё возможное. А потом — в огонь! С молитвой… И — больше никаких музеев.

Город Краснооктябрьск, июнь, 1943 год.

- Вакулин! — донёсся от обитой листовым железом двери ленивый голос конвоира.

Прохор Михайлович нервно вздрогнул. Он медленно поднял голову.

Дверь была приоткрыта, и солдат заглядывал в нее, мутным от скуки взглядом оглядывая сидевших и лежавших вповалку арестантов.

— Эй, фотограф, это тебя! — хихикнул лежавший рядом с фотомастером крайне неприятный тип, всё время досаждавший Вакулину то придирчивыми расспросами, то дурацкими розыгрышами. За время пребывания в этой вонючей берлоге, которое перемежалось только вызовами на очередной допрос, Прохор Михайлович так и не узнал — кто этот тип и за что оказался здесь. В этот подвал ведь можно было угодить за что угодно. Например, за кражу. Или — за опрометчивое высказывание, которые расценят как антисоветское…

— Благодарю, — ответил Прохор Михайлович со сдержанной вежливостью, — я и так слышу.

— Вакулин! — в голос закричал конвойный. — Кто здесь Вакулин?

Арестованные недовольно озирались по сторонам, недобро косились на тюремщика, который своим появлением вывел многих из состояния тяжёлой полудремы.

— Это я… — произнес Прохор Михайлович.

Он попытался сказать это как можно громче, но даже сам испугался, насколько слаб и незвучен сделался его голос.

— Ты что, не слышишь? — злобно заорал тюремщик. — Тебя двадцать раз надо звать?!

Прохор Михайлович в ответ не сказал ни слова, на лице не дрогнул ни один мускул. Он уже привык, что к человеку здесь относились как к ошмётку грязи.

— Я Вакулин, — тупо повторил он.

— Вакулин он, б…дь! — рыкнул конвоир. — На выход! С вещами…

Прохор Михайлович взял свой узелок и пошел к двери.

— Ну прощай, фотограф, — напутствовал его кто-то из сидящих. — Видать, больше не свидимся.

— Пожалуй, — пожал плечами фотомастер. Он скупо улыбнулся всем, кто сидел и лежал вокруг него. — Наверное, и местечко мне уже присмотрели теплое… где-нибудь в Сиблаге… Уж лучше бы сразу к стенке! Надоело маяться.

— Вы не хороните себя раньше времени, — заметил немолодой мужчина с воспалёнными глазами, священник одной из районных церквей, арестованный за проведение литургии по погибшим на фронте мужьям своих прихожанок. — Господь решит… Воля Его нам с вами неведома. Так что положитесь на волю Господа и ступайте себе с Богом!

— Спасибо вам, — тепло ответил фотомастер. — Большое спасибо… Мне было очень интересно и полезно беседовать с вами…

— Вакулин!! — заорал вновь тюремщик. — Ты идёшь, мать твою ё…?!

— Я иду, — отвечал Прохор Михайлович с достоинством. — Простите, у меня больные ноги…

— Больные ноги у него! А тебе тут санаторий, что ли? Сказано — на выход, значит должен быть как штык, понял? Доходяга хренов!..

Вакулин не ответил. Конвоир вывел его в коридор, с лязгом захлопнув за ним тяжелую дверь.

- Лицом к стене!

Прохор Михайлович повиновался. Тюремщик обшмонал его карманы, похлопал по заду и по бедрам. Вакулин почувствовал раздражение. Снова издевательство! Господи, да когда же конец?

— Вы всякий раз это делаете! — бросил он в сердцах. — Пулемет, что ли, ищете? Нет у меня в карманах ничего!..Ничего, понимаете?

— Молчать! — рявкнул конвоир. — Вперед по коридору… пошёл!

Прохор Михайлович поплелся вперед. Сил у него оставалось совсем мало, временами он опасался, что свалится возле стены, а этот бугаище, вместо того, чтобы позвать врача, окончательно забьёт его своими пудовыми сапожищами…

До кабинета кое-как доплелся. Конвоир втолкнул его в дверь и встал за его спиной.

— Арестованный Вакулин доставлен! — доложил он следователю.

— Хорошо, — отозвался сидящий за столом человек в сером костюме. — Свободен.

Конвойный вышел.

- Проходите, гражданин Вакулин, — со вздохом сказал следователь, даже не взглянув на вошедшего. — Присаживайтесь…

Прохор Михайлович угрюмо присел к столу. Следователь что-то быстро писал в лежащем перед ним толстом журнале, и Вакулин молча наблюдал, как перо его ручки порхает над страницей, нарушая замогильную тишину кабинета лёгким шуршанием. Затем следователь взял какую-то бумажку и на ней тоже чиркнул несколько слов.

- Так-с! — весело сказал чиновник, с довольным видом оглядывая свою писанину. — Стало быть, вы у нас Вакулин Прохор Михайлович?

- Да, я Вакулин… — глухо отозвался фотомастер, ожидая новой порции отборных издевательств.

Следователь сосредоточенно пробежал глазами запись в журнале, затем повернул его так, чтобы Вакулин видел строчки в нужном ракурсе.

— Распишитесь здесь! — сказал он, ткнув пальцем в пустую графу.

Прохор Михайлович расписался, не глядя.

— И еще здесь… — следователь подвинул ему невзрачную серенькую бумажку.

Вакулин расписался и на ней.

— Всё! — просто сказал следователь. — Можете идти.

Фотомастер поднял на него затравленный взгляд.

— Простите… А куда идти?

Чиновник поглядел на него с удивлением.

- Как куда? — спросил он недоуменно. — Куда хотите… Домой, наверное!

В ваше родное фотоателье… Вы ведь у нас известный в городе фотограф? Вот и ступайте себе, занимайтесь своим делом.

Вакулин не верил своим ушам. Он тупо смотрел на следователя, непроизвольно пытаясь угадать, какой же вид подвоха ожидает его на этот раз.

- Что смотрите? — снова поднял на него глаза следователь. — Что-нибудь непонятно?

- Я… свободен? — пролепетал фотомастер.

- Представьте себе, да! — чиновник улыбнулся, показав жёлтые от частого курения зубы. — Вас это удивляет? Какие-то грешки за собой знаете? Ну так расскажите — решение может быть пересмотрено. Или вам у нас так понравилось, что и уходить не хочется?

Он рассмеялся — весело и добродушно, будто приглашал собеседника на пирушку в компанию друзей, а тот, видите ли, колебался.

От его смеха Прохор Михайлович невольно оцепенел.

— Нет… Конечно же, нет! — растерянно пробормотал он.

— Ну что ж, гражданин Вакулин… Тогда мы вас больше не задерживаем.

Вакулин с трудом поднялся и, пошатываясь от слабости, направился к двери.

— Справку-то возьмите! — насмешливо крикнул следователь. — При случае может пригодиться.

Прохор Михайлович бережно сложил бумажку и спрятал в карман.

На улице стояло лето — благоухал и цвел июнь. Прохор Михайлович поднял голову и долго смотрел в бездонное синее небо, на котором не было ни облачка. Он вдохнул полной грудью свежий живительный воздух, который после затхлого следственного подвала казался ему волшебным, и он чувствовал, как каждый глоток этого насыщенного июньскими ароматами воздуха словно вливает в него новые силы. Он так и не мог до конца поверить в то, что его освободили. Как такое вообще могло случиться? Из этого подвала люди выходили разве что для того, чтобы отправиться дальше по этапу в края куда более суровые, нежели Краснооктябрьск и его окрестности… Или не выходили вообще, находя успокоение на отдельном кладбище, где хоронили расстрелянных врагов. Но чтобы кого-то из арестованных вот так взяли и отпустили… таких случаев Вакулин не знал вообще.

Он постоял еще немного, с опаской оглядываясь на захлопнувшиеся за ним двери: ему казалось, что вот-вот они раскроются, и выскочат гогочущие тюремщики, чтобы уволочь его обратно в застенок. Однако двери стояли закрытыми, никто из них не выскакивал, а над головой фотомастера ласковый ветерок шелестел зелёными листьями деревьев и пели на все голоса птички… Вакулин наконец опомнился и торопливо засеменил в сторону улицы Свободы.

Он шел долго — к ногам его словно привязали пудовые гири; дыхание часто сбивалось, на лбу вы ступал пот… Но вот наконец и заветный перекресток двух улиц — Свободы и Коммуны. Вот заветный дом, где уже прожито столько тяжких и незабываемых лет. Прохор Михайлович постоял немного перед домом, склонив голову, как будто вернулся к доброму старому другу. Он отсутствовал немногим более месяца, но ощущение было таково, словно он уезжал куда-то как минимум на год. Наконец он справился с нахлынувшим волнением и вошёл в арочный проем, ведущий во внутренний дворик.

Дрожащими руками открыл дверь в свою фотомастерскую. Тихо вошел и остановился в прихожей. Здесь царил полумрак и какая-то затхлая влажная прохлада. Ага, понятно: помещения не проветривали больше месяца! Ну ничего, теперь это легко исправить. Весь погром, который учинили при обыске сотрудники органов, естественно, сохранился: по затоптанному полу были разбросаны фотоснимки, бумаги, пустые черные конверты… Возле кровати на полу лежал опрокинутый ящичек с фотообъективами — стеклянные кружочки раскатились во все стороны и теперь валялись под столом, под кроватью. Некоторые были разбиты… Где сейчас найдёшь хорошие стекла для объективов! Он ведь их предупреждал, но они не слушали… Варвары!

Прохор Михайлович опустился на скрипнувший стул и, опустив голову, задумался.

В фотомастерской стояла глухая, могильная тишина, как будто здесь остановилось время… Да, конечно, надо открыть окно и впустить сюда свежий воздух, пение птиц, голоса улицы… Но фотограф тут же понял, что у него сейчас просто нет сил. Ему необходимо немного отдохнуть.

Безмолвие однако раздражало, угнетало и подавляло его. Ну почему так тихо? Ах да: остановились часы! Их ведь никто не подзаводил… Он взглянул на стену: старые часики служили теперь просто в качестве украшения, а гиря висела на вытянувшейся цепочке, едва ли не достигая пола. Прохор Михайлович приподнялся и, сгорбившись, приблизился к стене. Подтянул на цепочке гирьку, легонько толкнул маятник… тик-так! тик-так! — весело отозвались часы. Фотомастер улыбнулся: надо теперь уточнить время, поставить правильно стрелки! Кстати, а когда он вообще улыбался в последний раз? Прохор Михайлович не помнил…

Но сейчас на душе сразу потеплело! Как будто с пробудившимся тиканьем стареньких настенных часов в это затхлое, пустующее помещение вдруг вернулась малая частичка жизни.

Ну, коли уж поднялся, надо заодно и окно открыть! Вот так… В комнату ворвалась волна живительного воздуха. Стало заметно легче дышать… И стало слышно, как весело во дворе щебечут птички.

Прохор Михайлович посмотрел через распахнутое окно в голубое летнее небо, затем медленно и как бы нехотя вернулся в комнату. Снова присел к столу.

Так что же все-таки произошло? Как могло случиться, что его отпустили? или произошла какая-то процессуальная ошибка, и ему следует ожидать повторного визита людей в форме, разъезжающих на воронке? Однако ведь и справку следователь ему выдал! Вот…

Прохор Михайлович судорожно потрогал сложенную вдвое справочку, которую он спрятал в кармане на груди. Надо ее вынуть и переложить в ящик с самыми важными документами…

Мало того, что его освободили совершенно неожиданно. Само следствие велось как-то ни шатко, ни валко — словно бы поверхностно. За пять недель пребывания в следственном подвале на допрос к следователю его вызывали всего четыре раза. Или нет — пять раз… Он ожидал, что его будут избивать, выколачивая нужные показания. Но его ни разу не били. Орали, оскорбляли, издевались, даже кулаком по столу следователь стучал, но самого его и пальцем не тронули! Может, видели, что он и так едва живой, а потому боялись пришибить ненароком до смерти? Да полно! Когда это их смущали подобные пустяки! Но вот не били — и всё тут. А между тем многие арестанты не могли после допроса вернуться самостоятельно — их доставляли волоком по полу, как мешки с навозом! Выбивали зубы, ломали носы, отбивали почки… а вот его не тронули!

Далее… Вопросы, которые ему задавали, были из тех, про которые говорится — вокруг, да около.

Его спрашивали, как давно он знал Августу, какие между ними были отношения… Как будто между нею, роскошной, статной, высокорослой красавицей и ним — загибающимся от многолетней болезни, скрюченным и стареющим не по годам мужиком, утратившим давно мужскую силу, могли существовать еще какие-то отношения, кроме добрососедских! Его даже не спросили, а не разделял ли он часом гастрономических пристрастий людоедки? Ему не устроили очной ставки с ее подельницей Пелагеей, о которой во время допросов его спросили только один или два раза, да и то как-то вскользь… И никаких обвинений в том, что он якобы каким-то образом помог Августе скрыться, Прохор Михайлович также не услышал.

В общем, можно было сказать, что если другие арестанты подвергались избиениям и получали годы лагерей по куда более ничтожным поводам, то Вакулин в сравнении с ними отделался всего лишь легким испугом. Складывалась странная ситуация — если допрос принимал опасный для Прохора Михайловича оборот, то непременно случалось какое-нибудь с виду мелкое событие, после которого следователь плавно отходил от опасной темы. Как будто кто-то невидимый, но могущественный, тщательно оберегал его, уверенно и неуклонно ведя дело к развалу. Но кто? Ведь никаких покровителей в органах вполне заурядный фотомастер никогда не имел… Заступаться за него было элементарно некому.

А финалом всего этого невероятно странного следствия и явилось ошеломившее его нежданное освобождение, в которое он всё никак не мог поверить. И то, что он сейчас сидел в своей квартире и своей фотомастерской, казалось ему каким-то фантастическим сном. Его освобождение никак не вписывалось в правила той логики, которой придерживались нынешние власти.

Прохор Михайлович бросил взгляд на закрытую дверь, выходящую на подвальную лестницу. Из нее раньше появлялась Августа… появлялась то как демон — жестокий, лицемерный и кровожадный, а то как настоящий ангел-спаситель.

Но сейчас дверь была заперта и опечатана. И теперь в подвале под фотоателье никто не жил. Это и неудивительно: кто же поселится в помещении, где совсем недавно две людоедки резали людей, как баранов, и готовили из них пирожки да котлеты? Дверь была плотно заперта, и через нее с лестницы не доносилось ни звука.

Ну что же… А ведь Прохор сумел-таки сделать то, что считал себя обязанным сделать: остановил запущенную Августой машину смерти, работающую с постоянством вечного двигателя! Он сделал это! только вот какой ценой…

Легче на душе почему-то не становилось.

Прохор Михайлович резко поднялся с места и направился к фотокомнате. Открыл выдвижной ящик и вытащил из сдвоенного дна фотографию. Молча принялся разглядывать ее — в который уже раз.

Вот с чего начались чудеса! первое и самое поразительное чудо состояло в том, что нагрянувшие к нему сотрудники органов так и не смогли отыскать главную улику — вот эту самую фотографию Августы, державшей в руках длинный нож и мертвую голову Гущина! А между тем одна только эта фотография моментально подвела бы его под расстрел. И никакие чудеса бы тогда не помогли…

Но они эту фотографию так и не нашли, хотя, несомненно, в своем деле были специалистами и всё в доме перевернули вверх дном. Не нашли! как же такое могло случиться? Кто или что спасло Прохора от неминуемой гибели?

Вакулин долго-долго смотрел в лицо Августы на снимке, в ее бездонные темные глаза… Сейчас ему показалось вдруг, будто она чуть заметно усмехается, взирая на него с фотографии. Сейчас ее взгляд словно говорил безмолвно:

«Как же ты все-таки глуп, мой бедный Прохор! Ты так и не понимаешь, почему остался живым и вернулся домой? Разве я не говорила тебе…»

Прохору Михайловичу сделалось как-то не по себе, и он с усилием отвёл взгляд от пронизывающих глаз Августы. И в тот же миг вспомнил те слова, которые не раз обращала к нему Августа в их личных разговорах:

«Ты — мой, Прохор! Весь, с потрохами, мой. Ты принадлежишь только мне. Ты живешь, пока я это допускаю, и только я буду решать, когда и как ты умрешь…

Ты мне еще нужен, Прохор, а значит, ничего с тобой не может случиться помимо моей воли…»

При этом она улыбалась ему этакой потаённой, зловеще-сладострастной улыбкой, и Прохора мгновенно охватывала оторопь, и одновременно — некий глубинный восторг, взращенный на остром чувстве первобытного страха; он пугался и опускал глаза, страстно осознавая простую истину: да, он принадлежит ей, и безропотно выполнит всё, что она ему повелит. Вот только никогда ему в голову не приходило, что эти слова Августы могут иметь отнюдь не образное, а буквальное значение. А вдруг это были не просто слова? А своего рода — заклятие? Что, собственно, знал он об Августе и об ее оккультных способностях? О себе она рассказывала ему крайне мало, а расспрашивать ее он никогда не решался.

Потом Прохор Михайлович перевёл взгляд с величественно-прекрасного лица Августы на мёртвое застывшее лицо ее жертвы. На челе убитого Гущина замерло выражение невыразимой муки, а опущенные веки и спутанные на лбу волосы создавали у зрителя впечатление смиренной скорби — воинствующий дух, присущий живому Гущину, на его бледно-неподвижном лице отсутствовал напрочь. Снимок был прекрасного качества, и длинные порезы, оставленные ножом Августы на мёртвом лике жертвы, были хорошо видны…

Прохор Михайлович вдруг чётко осознал, что расположение этих резаных линий далеко не случайно. Он никогда не мог взять в толк, зачем Августа делала это, зачем глумилась над человеком, которого так жестоко убила? Но теперь вдруг понял, что в этом ужасающем действе был заложен смысл, недоступный его пониманию! Изрезанное ножом Августы мёртвое лицо несчастного лейтенанта, запечатленное на фотоснимке, несло на себе некий тайный знак, какое-то послание… или заклятие, выраженное в «графической» форме. Потому-то Августа и оставила фотографию Прохору, а не взяла ее себе, как он ожидал; потому-то и велела спрятать и бережно хранить…

Прохор Михайлович ощутил, как на его лбу выступил обильный холодный пот.

Да нет… такое решительно невозможно!

Он слишком перенервничал, переутомился, недоедал, не досыпал, и вот теперь у него не на шутку разыгралось его больное воображение. Не бывает такого! Какое еще послание, какое заклятие? Не может этого быть! не может — и всё!

Прохор Михайлович слегка дрожащими пальцами бережно убрал снимок на место — в сдвоенное дно выдвижного ящика, и закрыл его. Долгое время сидел перед ним, уставившись на ящик неподвижным и невидящим взглядом.

Неужели Августа оберегала его и сейчас — вот через эту страшную, завораживающе-притягательную фотографию? Если хоть на миг допустить такое, то можно не сомневаться: она делала это отнюдь не ради него, а исключительно для каких-то собственных целей. Она не раз повторяла ему, порой со смехом: мол, ты мне еще нужен… Но вот для чего нужен — этого она никогда не говорила.

И вот теперь Августы нет. А оставленное ею фото продолжает оберегать его? Страшное, таинственное заклятие продолжает действовать? Он, Прохор, предал Августу ради спасения ее будущих жертв, но при этом некое таинственное действо, которое она предназначала ему и ради которого каким-то мистическим образом оберегала его, осталось невыполненным? И что же это за действо?

Прохор Михайлович не знал… Зато он вдруг совершенно внезапно и отчётливо уяснил себе: вот сожги он эту зловещую фотографию или просто потеряй ее, и тогда… за ним снова приедут! И на сей раз уже никакие мистические чудеса его не спасут!

Фотомастер втянул голову в плечи, ему сделалось жутко. Чтобы как-то отвлечь себя от этих тяжких размышлений, Прохор Михайлович принялся наводить порядок в помещении, действуя с тем энтузиазмом, который допускали его подорванные силы…

А через несколько дней Прохор Михайлович сходил в милицию. Он хотел увидеть Шатохина. Это ему удалось лишь с третьего посещения — оперуполномоченного было весьма нелегко застать в служебном кабинете.

— А-а, Прохор Михайлович! — с хмурой улыбкой приветствовал его капитан. Синеватые круги под глазами, исхудавшее, осунувшееся лицо красноречиво свидетельствовало о том, что, по крайней мере, минувшую ночь Шатохин провёл на ногах. Вакулину стало неловко за свой визит: человек с ног сбивается, ловит преступников, мародёров, воров, которых в войну развелось, как тараканов, а он тут еще лезет со своими сугубо личными расспросами…

— Ради Бога, простите меня, Василий Петрович, но я не займу у вас много времени. У меня к вам лишь один вопрос…

— Не нашли, — хмуро отозвался Шатохин, кладя на стол свою форменную фуражку.

— Что?.. — опешил от неожиданности Вакулин.

— Я говорю: вашу соседку не нашли! — с нажимом повторил капитан. — Я ведь верно угадал ваш вопрос?

— Да-да… совершенно верно…

— Все трупы, собранные на пристани, по берегам и выловленные в реке, были опознаны, выданы родным и захоронены, — жёстко сказал Шатохин. — Были и неопознанные — их похоронили в братской могиле. Но вашей… э-э… знакомой среди них не было.

— Я понял, — кивнул в ответ Прохор Михайлович. — Понял… спасибо вам большое и еще раз простите.

— Как ваши дела? — с участием спросил милиционер. — Вас ведь освободили из-под ареста?

— Да… вы представляете? это было так неожиданно… даже поверить трудно!

— Ну почему же? — усмехнулся Шатохин. — Соседство с преступниками не есть преступление. Даже, если вы их фотографируете в силу своей профессии. Кстати, ваша фотография с ее портретом очень нам помогла. Правда, поймать людоедку так и не удалось, но мы хотя бы знаем, где она приняла свою смерть, вполне заслуженную, между прочим.

- Но если она погибла на пароме, почему же среди мертвых ее нет? — рассеянно спросил фотограф.

— Прохор Михайлович! — укоризненно заметил капитан. — Никто не знает точно, сколько людей было на пароме! Вы что же, думаете, мы выловили всех? Чьи-то тела унесло течением, или затянуло в омуты, или прибило под коряги и прибрежные кусты; кого-то вообще разорвало при взрыве в клочья! Даже, если где-то и когда-то всплывут еще чьи-то останки, опознать их уже не удастся. Больше месяца прошло! Так что могилы вашей соседки не существует, и перестаньте мучить себя понапрасну. Подумайте лучше о себе! Вы и так чуть не были признаны соучастником! а это очень серьёзное обвинение. Всё обошлось, и слава Богу, живите себе дальше.

Вакулин еще раз поблагодарил капитана и ушел.

А еще через несколько дней Прохор Михайлович узнал совершенно случайно, что Шатохин свидетельствовал в его пользу, принимая участие в предварительном разбирательстве. Именно благодаря показаниям Шатохина поистине идиотское обвинение Вакулина в том, что он будто бы способствовал бегству людоедки, не получило дальнейшего развития и развалилось…

Так может быть, именно в этом и заключалась причина его нежданного освобождения? А он тут уже начал ударяться в мистику, хотя всё объяснялось вполне логичными и земными причинами. Но по зрелом размышлении Прохор Михайлович понял, что всё здесь далеко не так просто.

Огромное спасибо Василию Петровичу, дай Бог ему здоровья, да вот только свидетельства такого было явно недостаточно для освобождения из-под ареста. Следствие непременно заинтересовалось бы вопросом — не играл ли Вакулин какой-либо роли в организации убийств и в процессе приготовления пищи из жертв Августы; не разделял ли он вкусов людоедок, отделённых от его обители одной лишь подвальной дверью (голод же царит в городе!); не помогал ли он каким-то образом обеим преступницам скрывать следы своих жутких преступлений… может быть, занимался утилизацией отходов? Вопросов к Прохору Михайловичу у следователей должно было возникнуть немало! Однако они не возникли, и этому вопиющему факту рациональных объяснений никак не находилось.

Единственное объяснение лежало за пределами рационального: это была Августа! Даже если она погибла, то и при этом каким-то мистическим образом она могла влиять на ход событий, от которых зависила дальнейшая судьба Вакулина, и не просто судьба: само его существование! При этом в самом факте гибели Августы у Прохора Михайловича были самые серьезные сомнения.

То, что тело ее найдено не было, только усиливало эти сомнения. В глазах Вакулина Августа уже давно превратилась в некое сверхъестественное существо; ее поистине ошеломляющая, неземная красота, ее запредельная, подчас инфернальная жестокость, ее поразительная, словно бы нечеловеческая сила — как телесная, так и духовная, ее способность оказывать влияние на поведение других людей и даже бессловесных тварей — всё это однозначно свидетельствовало в глазах Прохора Михайловича о её нечеловеческой природе. Она была демоницей, богиней — пусть даже и явившейся на землю хоть из Преисподней. И поэтому Августа не могла погибнуть, как обычные люди. Искать её тело изначально было бесполезно, ибо она — жива!

Постепенно Прохор Михайлович свято уверовал в то, что Августа жива. Сама эта мысль, эта непреложная уверенность вызывала в его душе безудержный восторг, придавала ему силы, создавала ощущение счастья. Августа жива…

И он вновь увидит ее, надо только набраться терпения и подождать.

Неминуемо возникал вопрос — если Августа действительно жива, чтО она сделает с ним, когда вернётся? При этой мысли Прохор Михайлович весь цепенел и начинал трепетать всем телом; но как ни странно, ужас быстро сменялся настоящей эйфорией. Пусть она делает с ним всё, что пожелает — он готов. Жизнь без Августы всё равно лишена смысла — лишь бы увидеть ее, а потом можно и умереть. Если она пожелает, он безропотно примет самую мучительную смерть от ее рук; такая смерть — это своеобразная разновидность счастья, пусть и со знаком «минус». Как она с ним поступит, каким мучениям его подвергнет — это решать только ей одной, на то она и богиня его! Пока она его только спасала и отводила смерть от него…

Все эти обстоятельства уже не пугали Прохора Михайловича. Главное — Августа жива, и он верит в это, он твёрдо знает это…

Город Краснооктябрьск, август, 1972 год.

Вернувшись из музея в свой гостиничный номер, Влад сразу же присел к столу и разложил записки перед собой. Это было нетрудно — Вакулин, как человек весьма аккуратный, тщательно пронумеровывал страницы. Толстая стопка листов в руках Влада теперь постепенно приобретала упорядоченный вид, а фотоснимки он складывал отдельно. Сегодня его интересовало одно: есть ли в записях Прохора Михайловича хоть какие-то указания на существование могилы Августы, и если да, то как ее возможно найти.

Однако после подробного описания бомбёжки на реке Влад наткнулся на пространные рассуждения автора по поводу его неожиданного освобождения из-под ареста, и эти рассуждения перемежались неуемными дифирамбами по адресу людоедки, из которых следовало, что Августа вообще не человек, а некое сверхъестественное создание, которому Вакулин должен преданно служить и выполнять все ее приказания. Свое освобождение фотомастер также связывал исключительно с вмешательством Августы. При чтении этих панегериков у Влада создавалось впечатление, что всё это писал сумасшедший человек.

Осуждать за это Прохора Михайловича было нельзя. Как можно осуждать человека, замученного долгими лишениями, измордованного жизнью и пережившего голодные и холодные годы военной поры? Однако и читать эту галиматью Владу становилось все труднее. А когда она закончилась, начались пространные описания жизни города после 43 года, пронзительный рассказ о болезни автора, спровоцированной голодом, о том, что он выжил не иначе как чудом — это чудо Вакулин опять же приписывал Августе, из которой он постепенно создал себе настоящего Ангела-хранителя. И конечно, ни о какой могиле Августы речи здесь не было и быть не могло.

Влад терял терпение. Неужели опять ничего? И вдруг он остановился в недоумении — через несколько страниц записки неожиданно заканчивались!

Они обрывались на 45-ом годе, на описании ликования, царившего в городе по случаю Победы. Далее фотограф писал об отмене карточной системы, о тяжкой послевоенной жизни, о детях-беспризорниках, оставшихся сиротами… Это был уже конец 40-ых и начало 50-ых годов. Но как же так? Он отчетливо помнил, что записи фотографа изначально доходили до начала 60-ых годов: свой дневник Прохор Михайлович вел, по-видимому, до конца жизни, вплоть до того самого дня, пока мог еще держать в руке перо…

Влад непонимающе уставился на стопу исписанных страниц. Что еще за чертовщина? Он никогда не разделял записки, держал их в одном месте, и первый раз отделил часть их только сегодня, когда нелёгкая понесла его в музей…

Где же недостающие бумаги? Куда они могли деться? Влад даже зубами заскрипел от досады — ведь если Августа все-таки умерла в 59-ом году, то именно там, в записках за тот год должно было находиться упоминание о ее могиле! И они были у него, эти записки, а теперь исчезли! Что это могло означать? Их у него украли?

Он сорвался с места, выскочил в коридор и, кинувшись к столу дежурной, спросил весьма темпераментно — кто в его отсутствие входил в номер.

Но перепуганная его наскоком дежурная, недоумённо хлопая глазами, сообщила ему, что в номер заходила только дежурная горничная, которая делает это каждый день, когда убирает номера постояльцев в соответствии с графиком уборки.

Подозревать горничную в краже старых записей было, конечно же, верхом нелепости. Да и держал он бумаги в железном ящике — том самом, в котором их нашёл; ящик всегда убирал в платяной шкаф, где и находил его всякий раз нетронутым, и мог бы поклясться, что никто, кроме него, этим ящиком не интересовался. И тем не менее, часть записей исчезла…

Совершенно ошеломленный Влад вернулся в комнату.

Рассеянно пошарил по столу, заглянул в выдвижные ящики… Может, часть листов завалилась куда? Сунулся под стол, под прикроватную тумбочку, но нигде не обнаружил ни одного листика! И это было совершенно естественно — откуда им было там взяться?

«Кто же, черт побери, обшмонал мой номер? кто унес записки? Или кому-то нужно, чтобы я так и не нашел эту проклятую могилу?..» — подумал он в крайней досаде.

В полной растерянности молодой человек вновь присел к столу. Потеря части записей просто не укладывалась в голове. Кто мог их похитить и зачем? Он вспомнил даже о происшествии с травмой плотника, о чертовщине с лопнувшим зеркалом, исчезающих каплях крови и появлением последующей ночью жуткого привидения в его комнате… Вспомнил, что боялся потом оставаться один в номере, и провел остаток ночи в сквере перед гостиницей; но если даже этот призрак являлся объективной реальностью(может, не зря люди верят в их реальность на протяжении тысячелетий?), а не плодом его расстроенного воображения, можно ли было хоть на миг представить, чтобы привидение похитило бумаги?! такого Влад даже в самых отчаянных сказках-страшилках ни разу не встречал. Призраки не способны на такое по причине своей физической бесплотности.

Он даже подумал: а были ли эти записи изначально? Он ведь не проводил детальной ревизии ни записей фотографа, ни его фотоснимков. Ему помнилось только, что при беглом осмотре он определил, что Вакулин добрался в своих воспоминаниях аж до 61-го года… Мог ли Влад ошибиться? Наверное, мог… Почему бы и нет? Он всего лишь человек, к тому же не блещущий особой аккуратностью и собранностью, о чем ему не раз напоминали знающие его люди.

По крайней мере, это было самое простое, хоть и не слишком убедительное объяснение. Значит, записи, относящиеся к 59-му году, изначально отсутствовали?

Вопреки его памяти факты свидетельствовали в пользу именно этого вывода. Наверное, следовало именно его и принять.

Понемногу Влад успокаивался, всячески убеждая себя, что так оно и было. Напоследок он вздумал еще раз перелопатить имеющиеся в его распоряжении бумаги и убедиться, что недостающие листки не затесались случайно между других страниц довольно объёмистой рукописи. И когда он принялся увлеченно перетряхивать записки, внезапно из них выскочила невзрачная сероватая бумажка, которая плавно соскользнула с поверхности стола и медленно спланировала прямиком под стол, где и улеглась на паркетном полу.

Влад резко наклонился и вытащил бумажку из-под стола. Раньше она вроде бы ему не попадалась… Он поднял ее и прочитал отпечатанный заголовок, гласящий: «Справка об освобождении…»

Далее в справке сообщалось, что некая Кривошеева Мария Фёдоровна, 1910 года рождения, освобождается из заключения по окончании присуждённого ей срока и следует самостоятельно по месту постоянного проживания… Рукой лагерного чиновника не слишком разборчиво был указан адрес убытия(какой-то городок, затерянный в тайге Западной Сибири) и дата выдачи документа — 12 мая 1953 года… Похоже было на то, что сам акт освобождения женщины из лагеря был приурочен к очередной годовщине великой Победы.

Влад повертел записку в руках и небрежно отложил в сторону.

Он уже продолжил было своё копание в бумагах, как вдруг остановился и вновь устремил взгляд на записку. Что-то в ней неуловимо привлекло его пристальное внимание. Влад только не мог сообразить — что именно.

До сих пор в записях Прохора Вакулина никакая Кривошеева ни разу не упоминалась. Кем она была, какое отношение имела к автору и почему ее документ, несомненно, в своё время являвшийся для нее наиважнейшим, вдруг оказался среди вакулинских бумаг, — все это оставалось совершенно неизвестным. Случайность? Возможно, конечно… Вот только почему-то у Влада возникло стойкое впечатление, что у него перед глазами лежит ключ к той самой загадке, над которой он безуспешно бился весь последний месяц…

Кривошеева… Почему ему кажется знакомой эта фамилия? где он встречал ее? Влад мог поклясться, что никогда не бывал знаком с женщиной под такой фамилией, и тем не менее чувствовал, что встречает именно такое сочетание — Кривошеева Мария Фёдоровна — не впервые.

Кроме того, он чувствовал, что ему крайне необходимо вспомнить… Где? где именно он увидел такое сочетание фамилии, имени и отчества?

Прозрение пришло совершенно внезапно и ударило Влада как обухом по голове.

Неужели вот он — ключ к разгадке? Молниеносную догадку было необходимо срочно проверить.

Влад порывисто сорвался с места, сделал зачем-то круг по комнате и начал торопливо переодеваться в уличную одежду. Он выбежал из номера, не забыв, однако, плотно запереть за собою дверь, и стремительно помчался по гостиничному коридору, провожаемый испуганно-тревожным взглядом недоумевающей дежурной.

Автобуса пришлось ждать мучительно долго. Время стояло обеденное, на небе, как обычно, не наблюдалось ни единого облачка, и солнце палило нещадно — так, что казалось, асфальт вот-вот расплавится и потечёт по улице медленно-тягучей серой рекой.

Автобус оказался заполненным лишь наполовину (будний день, середина дня), окна в нем стояли раскрытые, и во время движения горячий ветер гулял по салону, обжигая лёгкие. Но держать окна закрытыми тем более было нельзя — даже немногочисленные пассажиры просто поумирали бы от теплового удара.

Никогда еще в жизни Владу не казалось, что транспорт может тащиться настолько медленно. Он буквально изнывал от нетерпения — то ему чудилось, что двигатель машины захлёбывается и вот-вот может заглохнуть, то он полагал, что на каждой остановке водитель держит автобус неоправданно долго, как будто нарочно тянет время. Влад с трудом сдерживал свое возмущение, готовое в любую секунду выплеснуться наружу. Долгая дорога обернулась настоящим мучением.

И когда наступил долгожданный миг, когда автобус вырулил наконец на разворотную площадку и за окнами промелькнули широкие кладбищенские ворота под кирпичной аркой, Влад почувствовал себя почти счастливым…

Он выскочил из салона, заметил на остановке время обратного отправления автобуса в город, и решительно направился к воротам. Предстоял еще неблизкий путь по территории кладбища, широко раскинувшегося в сосновом лесу на нескольких пологих холмах.

Но вот наконец и сектор с захоронениями 50-ых годов.

Запыхавшийся Влад остановился, чтобы отдышаться.

Он огляделся по сторонам, окинув пытливым взглядом близлежащие могилы. Кругом царила какая-то напряжённая тишина, солнечные лучи пробивали сосновые кроны и, достигая земли, усыпанной опавшими иголками, давали ровный рассеянный свет. Этот мягкий свет сам по себе действовал успокаивающе, однако этот благостный эффект сводился на нет зрелищем рыжего ковра из сосновых иголок и сухих хрупких листьев, плотно устилавшего иссохшую без дождя землю. Стоило только уронить горящую спичку на столь питательную для огня почву, и опустошающий лесной пожар был бы обеспечен всего за несколько минут.

Как и в первый раз, Влад медленно двинулся по пыльной дорожке, ведущей вдоль края сектора, пристально вглядываясь в надписи на памятниках и крестах. Грунтовая дорожка, то и дело пересекаемая выступающими из земли узловатыми корнями, постепенно уводила вниз по склону, в то время, как ряды старых захоронений оставались на том же уровне. Потом тропа делала поворот, огибая холм, на котором располагался сектор. Вот здесь, прямо на повороте, под склоном холма и обнаружил Влад неприметную могилу, которую уже видел в своё первое посещение погоста, и которая тогда совершенно не привлекла его внимания…

Да и сейчас мимо нее можно было пройти и не заметить. Небольшой холмик, густо поросший пожухлой от засухи травой. Какая бы то ни было оградка захоронения отсутствовала. Над холмиком возвышался массивный крест, вырезанный из твердого дерева достаточно небрежно. Крест был установлен так, что его лицевая сторона смотрела от дорожки в сторону сектора, поэтому надпись на табличке не бросалась в глаза. Тем не менее Влад еще на подходе к могиле смог разглядеть эту надпись:

«Кривошеева Мария Федоровна. 1910–1959 гг.»

И всё…

Неудивительно, что в первый раз Влад оставил это захоронение без всякого внимания. Но вот теперь… Теперь было совсем другое дело. У него имелись все основания полагать, что тайна могилы Августы наконец-то разгадана. Однако в этом ему еще предстояло убедиться.

Влад внимательно осмотрел старый, массивный, почерневший от времени, солнца и дождей крест. Его покрывали мелкие трещины, но он был еще достаточно прочен, глубоко врыт в землю и мог простоять еще долгие годы. Влад подёргал его рукой, но крест даже не шелохнулся.

Обследовав деревянный крест, Влад переключился на могильный холмик. Наружный осмотр практически ничего не дал — холмик как холмик. Густая трава покрывала его целиком — было видно, что никто не подстригал ее уже много лет. У подножия креста лежали две сравнительно небольшие, но массивные плиты — одна спереди креста, другая — позади его. Обе плиты так глубоко вросли в землю, что их не сразу можно было и заметить… Поверхность плит была серой от времени, а раствор, которым они были покрыты, давно потрескался и частично облупился. Влад долго рассматривал их. По логике вещей, их назначение было вполне ясно — они защищали холмик от расползания и одновременно усиливали основание креста, не давая возможности столбу раскачиваться и жёстко фиксируя его в гнезде. Но Влад всем своим существом чувствовал, что этим только назначение плит не исчерпывается. Ему живо вспомнились слова Самсонихи:

«На всем кладбище больше нет захоронения покойницы с именем Августа!» Значит, должно было быть нечто такое, что позволяло точно определить — кто же все-таки погребён в этой могиле! И это самое нечто должно находиться именно под плитой! Только там оно может храниться сколь угодно долго…

Влад попробовал подцепить край плиты рукой, но из этого ничего не вышло: плита слишком глубоко и прочно вросла в землю за долгие годы. Тогда он отошёл от могилы и начал блуждать вокруг сектора в поисках какого-нибудь инструмента. Ему повезло — вскоре он наткнулся на брошенный кем-то обломок металлического уголка, подобрал его и вернулся к могиле. С этим орудием дело пошло куда быстрее: после не слишком продолжительной возни ему удалось зацепить плиту и приподнять ее. Подкопав еще немного плиту по всему периметру и действуя уголком, как рычагом, Влад с натугой, но вполне успешно поставил бетонный прямоугольник на торец…

На влажной, годами нетронутой земле он сразу же обнаружил искомое: большая прямоугольная табличка, вырезанная из стального листа, лежала перед ним на утрамбованной земляной поверхности, и на ней очень аккуратно и тщательно была сделана легко читаемая надпись:

«Аватурова Августа Никитична, 1912–1959 годы. Покойся с миром, любовь моя!»

Влад некоторое время пристально глядел на табличку — не было никаких сомнений, кто являлся ее автором. Подержав еще немного на весу тяжелую бетонную плиту, пока в затекших руках не проявилась дрожь, он аккуратно опустил ее на место. И могила снова приобрела вид захоронения Кривошеевой Марии Фёдоровны, женщины, чьи Ф.И.О. абсолютно ничего не говорили Владу.

А впрочем, ему это было совершенно не нужно.

Важно было другое — могила Августы найдена! И можно теперь не сомневаться — среди живых этой женщины-монстра нет. Значит, никакого фатального воздействия на жизнь Гали она оказывать никак не в силах! Если и была между ними некая связь, то это имело место в прошлом, когда Галя была ребенком… А сегодня никакой связи существовать уже не может, ибо Августа давно умерла.

Влад почувствовал на душе огромное облегчение — в этот самый момент он впервые осознал глубокий смысл давней поговорки — «будто гора с плеч»!

Он ощущал себя как человек, наконец-то выполнивший тяжкую и невероятно трудную работу. И вот — победа! И сейчас он с искренней благодарностью подумал о Самсонихе… Ведунья и здесь оказалась совершенно права: Августа оставила этот мир именно в 1959 году, как Самсониха и говорила. И надпись с ее именем также изначально существовала — только она оказалась надежно запрятанной, совершенно скрытой от людских глаз, и лишь Самсониха смогла ее «увидеть» каким-то иным, ведомым только ей способом! Что ж, не зря к ней на прием выстраиваются сумасшедшие очереди! Народ знает, к кому следует обращаться за помощью… А ведь он Самсонихе все-таки не верил! Сомневался в каждом ее слове, то и дело перепроверял, и в результате — тратил напрасно свои усилия и терял драгоценное время. И теперь молодому человеку сделалось невыносимо стыдно…

Выходило, что Прохор Михайлович принимал личное участие в похоронах этой страшной женщины, которую он называл своей богиней, своей любовью… и в смерть которой просто не верил! несчастный старик. Можно себе представить его страдания, когда он писал эту табличку и хоронил свою любовь, никогда его не признававшую, и хоронил под чужим именем. Выходило также, что Августа действительно не погибла во время фашистской бомбёжки и массового расстрела с воздуха; она явно где-то скрывалась и объявилась вновь спустя годы…

Наверняка объявилась тайно, вот и пришлось Вакулину хоронить ее тоже тайно.

Но — теперь всё это было неважно. Важным представлялось завершить дело до конца — в точности как учила ведунья… и тогда можно ехать за Галей! Он и так слишком задержался в ее городе — месте поистине зловещем и странном… А ведь Галя его ждёт! там, в студенческом городке…

Итак, ему остаётся завершить последний акт краснооктябрьской эпопеи. Сегодня он придет сюда, на эту могилу вместе со всеми этими дьявольскими рукописями, фотоснимками и предаст их огню. Естественно, с чтением молитвы «Да воскреснет Бог…», как наказывала Самсониха. И со всей этой историей будет наконец-то покончено. А уже завтра можно будет выехать в Москву, встретиться с Галей! А потом вместе с нею вернуться сюда, чтобы провести время до конца августа в ее деревенском домике… ну, и заодно навестить Самсониху на сей раз вместе с Галей, поблагодарить ее.

Влад сейчас нисколько не сомневался в том, что с Галей теперь будет всё в порядке. Надо только всё закончить. Раз и навсегда. И он сделает это сегодня ночью. Конечно, ехать на кладбище затемно нет никакого удовольствия… однако по-другому нельзя. Не может ведь он средь бела дня забраться на могилу и разложить на ней костер! Его тотчас повяжут и отвезут либо в милицию, либо в психушку! А ночью на кладбище никого нет, сторож, скорее всего, поддаст и будет спать без задних ног, и никто не помешает Владу провести ритуал от начала до конца.

Он сошёл с могильного холмика и, как сумел, ликвидировал следы своего здесь пребывания. Обрезок уголка спрятал под ближайшим кустом — вдруг еще пригодится! Затем осмотрел еще раз могилу, убеждаясь, что она не привлечет внимания признаками чьего-то на ней присутствия; оставшись вполне удовлетворенным осмотром, Влад покинул сектор.

Он избрал другую дорогу к выходу с кладбища. Влад сообразил, что на погосте наверняка есть сторож, возможно — даже два, и если он среди ночи попытается пройти через главные ворота, то неминуемо привлечёт к себе внимание и будет остановлен. Такой встречи совершенно необходимо избежать. Поэтому Влад должен был найти другой путь к нужному сектору, и таких путей существовало несколько. Кладбище занимало весьма обширную территорию, каждый сектор располагался в лесу, и попасть на погост, минуя главные ворота, было нетрудно. Владу предстояло только запомнить избранный им путь, чтобы не блуждать ночью в темноте среди могил…

Обогнув сектор Августы(про себя он теперь так называл эту часть кладбища), Влад по тропинке вышел прямиком к другому сектору и пошел вдоль него. Не прошел он и десяти шагов, как невольно замедлил шаг: во втором от тропинки ряду Влад увидел металлический крест, выкрашенный синей краской, в значительной мере облупившейся; могила была ничем не примечательна — поросшая травой, без ограждения, однако внимание Влада привлекла табличка, прикрепленная к перекладине креста. Табличка непритязательно сообщала имя и фамилию погребённого:

«Вакулин Прохор Михайлович. 1892–1962 годы».

И всё!

Никаких «скорбим и помним», никаких «любимому мужу и отцу» — что там еще принято писать на крестах и могильных памятниках… Ничего этого не было. Только имя, фамилия и две даты. Влад неподвижно стоял и отрешенно смотрел на этот массивный синевато-бурый от ржавчины крест, и его охватывало странное чувство — как будто он случайно обнаружил место вечного упокоения старого доброго знакомого. Пожалуй, только сейчас Влад со всей остротой ощутил — как безумно одинок был в своей изломанной безрадостной жизни этот несомненно талантливый, симпатичный и вполне добрый человек, искренне стремившийся своим трудом и своим мастерством приносить радость людям… Он жил один и умер, конечно, в полном одиночестве… было неясно даже, а кто же похоронил его? Вероятно, представители домовой общественности. А вот каковы были последние часы и минуты этого несчастного и бесконечно одинокого мастера, он сам ни описать, ни поведать никому уже не мог.

Влад ощутил горький комок в груди, а также тяжкую волну скорби, неожиданно нахлынувшую на него. За время чтения вакулинских воспоминаний, так живо и наглядно представивших ему тяжкие военные годы маленького провинциального города, Влад постепенно как бы сжился с Прохором Михайловичем, как с добрым соседом, которого он будто бы знал всю свою жизнь. Странное ощущение таинственной связи с этим непростым человеком давно уже было знакомо Владу, а вот здесь, на тихом кладбище, на склоне дня, перед его неприметной заброшенной могилой вдруг проявилось в душе Влада с неожиданной и даже пугающей силой…

— Покойся же и ты с миром, Прохор Михайлович, — вполголоса произнес Влад и сам нежданно-негаданно осенил себя крестным знамением.

А впрочем, почему неожиданно? Читать молитву ему предстояло уже сегодня ночью, всего-то спустя несколько часов…

* * * *

Около десяти вечера Влад вышел из гостиницы, дождался автобуса и отправился на городское кладбище.

Молодой человек был одет по-простому, а с собой вёз некоторый набор вещей, необходимых для своей миссии: саперную лопатку, купленную загодя в спортивном магазине; небольшой фонарик, дававший узкий, но довольно яркий луч света; бутылочку с бензином, найденном по случаю, чтобы без помех устроить костёр; ну, и конечно, железный ящик с рукописями и фотоснимками, уложенный в дорожную сумку, дабы не привлекать излишнего внимания к своей персоне.

Не забыл Влад, естественно, и шпаргалку с необходимой молитвой, которая была им заготовлена уже давным-давно.

Автобус, как всегда, тащился медленно. На каждой остановке из салона выходило по нескольку человек, и практически никто не входил: время было позднее, середина недели, и попутчиками Влада являлись только припозднившиеся горожане и жители пригорода, державшие путь домой. Долгая дорога, мерное покачивание машины при движении, наконец — быстро наступавшая темнота за окном автобуса, сделали свое дело, и Влад к концу пути задремал, прикорнув на мягком кожаном сиденье.

Очнулся он от громкого голоса, звучавшего из громкоговорителя:

— Эй, парень, давай выходи, приехали! Или ты проспал свою остановку?

Влад ошалело огляделся: в салоне ПАЗика он был один.

Водитель, еще оставаясь за рулем, отложил микрофон и молча ждал, когда вытряхнется последний пассажир. Влад глянул в окно: там стояла кромешная тьма, и только где-то далеко позади, откуда приехал автобус, мерцала полоска редких огней, обозначавших ближайший населенный пункт.

— А это кладбище?.. — спросил Влад растерянно.

— Кладбище, кладбище! — с легким нетерпением отозвался шофёр. — Выходи, говорю, если тебе сюда! если же обратно поедешь, то плати снова… до Нижних Вешек довезу.

Нижние Вешки — так называлась деревня, ближайшая к кладбищу, и там же располагалась диспетчерская автобусного парка. Влад порывисто сорвался с места и, закинув на плечо тяжелую сумку, направился к выходу. Едва он коснулся ботинками земли, как водитель закрыл двери, и тронулся с места. Автобус сделал полукруг по асфальтовой площадке и быстро поехал обратно, направляясь в сторону далеких огоньков. Надсадный рокот его мотора постепенно замирал вдали и наконец, умолк совсем, когда силуэт автобуса полностью растворился в ночной тьме.

Влад остался совершенно один вблизи кладбища, посреди глухой ночи.

Первое, что бросилось ему в глаза — это испортившаяся погода. Причём испортилась она за то время, пока он добирался до кладбища на автобусе.

В течение пары часов поднялся сильный ветер, плавно перешедший в настоящий ураган. Сейчас, когда Влад находился вблизи главных кладбищенских ворот, стрелки его наручных часов показывали без четверти полночь. По открытому пространству разворотной площадки вихрь гнал густые клубы пыли, ветер грозно шумел в кронах вековых деревьев. По темно-синему небу мчались черные тучи, прямо на глазах менявшие свои очертания; их причудливые подвижные контуры, похожие на взлохмаченные хвосты и гигантские раскинутые крылья, то закрывали луну, создавая густой мрак, то внезапно открывали ее, давая возможность лунному свету на короткое время озарить своим бледным сиянием ночную землю. Висячий фонарь, держащийся на цепи, подвешанной над каменной аркой ворот, под резкими порывами шквального ветра угрожающе раскачивался, бросая в разные стороны снопы желтого света и создавая причудливые пляшущие тени.

Влад огляделся: кругом не было ни одной живой души. Это, конечно, хорошо: Владу не нужны свидетели. Однако полное отсутствие людей в сочетании со зловещим воем ночного ветра и пляшущими вокруг световыми бликами производило весьма жуткое впечатление. Влад чувствовал, как его медленно и неумолимо сковывает страх…

Особенно стало не по себе, когда он приблизился к проёму в кирпичном заборе, через который намеревался попасть на территорию кладбища. Проём находился метрах в ста от центрального входа; он был полностью открыт, и даже элементарная калитка в нем отсутствовала. Видимо, народ охотно пользовался этим путём, и администрация неоднократно запирала проём в заборе, но всякий раз люди открывали его вновь. В конце концов работники погоста плюнули и после очередного сноса очередной калитки оставили всё как есть. Пусть ходят, коли охота…

Вот и Влад решил тоже воспользоваться этим проёмом. Тропа, начинавшаяся за ним под сенью густых кустов и вековых деревьев, вела его как раз в нужном ему направлении.

Оказавшись за забором, Влад погрузился в непроницаемую тьму. Здесь уже его едва ли мог кто-нибудь заметить, поэтому он включил фонарик, чтобы светить под ноги и не расколотить ненароком себе лоб, споткнувшись о корень, один из тех, что торчали здесь из-под земли в изобилии. Чтобы лучше видеть в темноте, Влад надел свои очки, которые брал с собой в особо ответственных случаях, и, пристально следя за овалом желтоватого света, резво бегущим по земле впереди него, решительно зашагал вперед по извилистой кладбищенской тропе.

Никогда раньше ему не доводилось бывать ночью на кладбище. А нынешняя ночь была не просто по-августовски темной — она еще была и штормовой! Ветер угрожающе шумел где-то вверху, высоко над его головой, а со всех сторон до его слуха постоянно доносились зловещие звуки беспрерывного движения. Кладбищенский лес явно жил какой-то своей ночной жизнью — неведомой и страшной. Влад старался идти быстрее, его шаги приглушённо звучали в темноте, а в окружающей парня лесной чаще все время что-то возилось, шипело, щёлкало, ухало… Иногда Владу казалось, что со всем рядом кто-то перешёптывается, а порой он будто бы слышал прямо у себя за спиной чей-то тихий издевательский смех. В испуге Влад оглядывался, но никого за собой не видел — лишь мелькали, порывисто перемещаясь вверх-вниз, огромные черные тени…

«Будь я проклят, если когда-нибудь еще добровольно пойду в такое жуткое место ночью!» — мысленно поклялся он самому себе.

Он испытал некоторое облегчение, когда тёмная тропа вывела его на довольно широкую дорогу, пролегающую между скоплениями могил и ведущую к сектору Августы… Эту дорогу Влад заприметил минувшим днем, запомнив в качестве ориентира несколько захоронений, что располагались близко к месту выхода из леса тропы. Он направил свет фонарика на ближайшие кресты… Точно! Те самые могилы. Влад вздохнул с облегчением — он на правильном пути! Больше всего он боялся случайно, в темноте, сбиться с правильной дороги и заплутать… Это было бы действительно самое ужасное: на такой обширной территории, в лесу, среди множества могил блуждать можно было бы до самого утра…

Влад выключил фонарик — дорогу освещал свет луны. И лес здесь был куда более разреженным — деревья стояли удаленно друг от друга, а между их стволами располагались могилы усопших… Много-много крестов и памятников. Зато ураганный ночной ветер дул здесь с удвоенной силой, и по дороге с тихим шорохом неслась, извиваясь по земле, пылевая позёмка. Её поток распадался на струи, и в лунном сиянии казалось, будто по дороге извиваются и стремительно ползут сразу несколько гигантских змей бесконечной длины. Эти приземлённые вихри были настолько сильны, что несли в себе помимо песка и пыли множество мелких камешков, которые ощутимо били Влада по щиколоткам и голеням. Ночной шквал широко гулял здесь не только на земле, но и высоко в кронах деревьев. Под его могучими напорами деревья зловеще шумели, роняя отломанные порывами ветра сухие ветки; эти ветки падали на дорогу со слабым треском и, гонимые надземным вихрем, мчались дальше, своим видом напоминая то фрагменты гигантских разломанных скелетов, то каких-то неуклюже подпрыгивающих фантастических монстров.

Влад шел по дороге, всё больше убыстряя шаг; дыхание его заметно участилось, по шее катились капли пота, сумка с железным ящиком как будто становилось всё тяжелее, угрожая оборвать руки. Шум леса и непрерывный вой ветра порождали массу ужасающих звуков, создавая иллюзию чьих-то шагов или тяжкого топота, отчего Владу постоянно казалось, будто кто-то невидимый и страшный всю дорогу преследует его и вот-вот догонит. Эти жуткие ощущения были так сильны, что Влад поймал себя на мысли — увидь он сейчас перед собой настоящего упыря или вурдалака, восседающего на могильной плите, то зрелище это показалось бы ему вполне естественным. Более подходящее место для подобной леденящей душу встречи найти было вряд ли возможно…

Внезапно Влад очутился во власти кромешной тьмы, наступившей так резко, как будто где-то там, в поднебесье, кто-то выключил свет. Он задрал голову: несущиеся по небу чёрные тучи закрыли луну, словно непроницаемым пологом. Влад снова включил свой фонарик — луч желтого света озарил дорогу, близстоящие деревья, несколько надгробий и пару-тройку давно заброшенных могил… А вот и развилка — дорога разделялась на две ветки, одна из которых продолжала вести прямо, в бездонную черноту леса, а другая резко уходила влево, а затем вниз…

Место было хорошо знакомо Владу, ибо подробно обследовано им не далее, как минувшим днем. Влад похолодел — в темноте и под шум ураганного ветра он едва не проскочил нужный поворот! Если бы не фонарик, он ушел бы сейчас далеко вперед… черт побери! Похоже, ему все-таки повезло. Влад свернул на уходящую влево дорожку. Здесь и ветер был заметно тише, зато еще непрогляднее мрак. Пройдя немного вперед, он вышел на обочину и поднялся на край сектора. Луч фонаря заскользил по крестам и могильным холмикам… А, вот и она… Сноп света выхватил из темноты надпись: «Кривошеева Мария…» Ну, слава Богу! наконец-то! Пришел…

Влад сбросил на траву тяжёлую сумку и, наклонившись, начал вытаскивать ее содержимое. Ветер по-прежнему зловеще выл и гнал по дороге клубы пыли и отломанные у деревьев сухие ветки. Влад отложил в сторону включённый фонарик, и вдруг… Световой луч на секунду озарил чью-то высокую узкую фигуру, чей-то чёрный силуэт, возвышающийся прямо на главной дороге… Влад остолбенел от неожиданности и мгновенного испуга. Ему почудилось, что он увидел не только силуэт, но и глаза, взиравшие на него. Они светились!..Кто это может быть? Кого еще здесь носит в такую пору и в такое зловещее ненастье? Влад мгновенно выключил фонарик и застыл на месте, стараясь не производить никаких звуков. Может, это один из кладбищенских сторожей? Черт же его принес именно в это время, именно в это место! Влад внутренне напрягся, в любой момент ожидая настороженного окрика: мол, кто это здесь среди ночи шляется?..А ну, выходи!

Однако бежала секунда за секундой, и ничто не нарушало безмолвия, кроме гудения ветра и шума деревьев, сопровождаемого сухим треском падавших наземь голых веток. Да и какой может быть сторож со светящимися во тьме глазами?

У людей глаза впотьмах не мерцают… Но кто же тогда? Некий обитатель кладбища — из тех, в существование которых полагается не верить?

Выждав некоторое время, Влад подобрал фонарик и включил его. Направленный на дорогу луч разорвал темноту, выхватив из мрака гнущиеся под напором шквального ветра деревья; с их волнующихся ветвей тучами слетали листья, засохшие за небывало знойное лето, и в свете фонарика они напоминали некий фантастический снегопад. Влад поводил лучом туда-сюда, однако никаких признаков чьего-либо присутствия не заметил. Померещилось, наверное… Нервы стали ни к черту! Ну конечно, показалось! Надо делать дело, а не по сторонам смотреть…

Влад вооружился сапёрной лопаткой и, взобравшись на могильный холм, сноровисто выкопал в слое дёрна широкое углубление, в котором он разместил железный чемоданчик. Убедившись, что ящик лежит плотно, он раскрыл его. Бумаг было много, и Влад часть их вытащил наружу. Отложив кипу в сторону, придавил листы лопаткой, чтобы не разнесло ветром. Достал бутылочку с бензином, полил бумаги, сложенные в чемоданчике, склонившись над ним, чиркнул спичкой…

Огонь удалось развести лишь с третьей попытки. Когда бумаги занялись, и пламя начало разгораться, Влад извлек из кармана бумагу с текстом молитвы и принялся читать нараспев:

— Да воскреснет Бог…

С первых же слов он почувствовал, что язык еле-еле ворочается у него во рту, словно ему там стало тесно. Ветер неистово рвал листок с молитвой, зажатый в его пальцах, как будто хотел выхватить бумажку из рук и унести ее во мрак. Влад с досадой на себя подумал о том, что мог бы выучить текст наизусть, однако не потрудился сделать это… Впрочем, ему тут же подумалось, что это не самая главная ошибка из тех, что он успел за это время совершить…

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его… Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут бесы от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих…

Он читал текст при свете фонаря и лишь краем глаза вдруг заметил, как на тропе, в нескольких шагах от него надземный вихрь начал кружить на одном месте, увлекая за собой сухие листья и обломки черных веток; постепенно вихрь закручивался в черный жгут, который становился всё выше и выше, достигая в высоту человеческого роста и своей верхней воронкой сливаясь с ночной чернотой. Быстро образовывающийся смерч стал приобретать очертания высокой человекоподобной фигуры.

Влад ощутил в груди небывалый ужас…

«Это всего лишь обыкновенный смерч, и маленький к тому же…» — мысленно сказал он себе и тут же продолжил читать, при этом голос его становился громче и крепче — Влад почти кричал:

— Радуйся, Пречестный и Животворящий Крест Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятого Господа нашего Иисуса Христа, во ад сошедшего и поправшего силу диаволову…

Между тем огонь, разведённый в железном ящике, бушевал вовсю — бумаги весело полыхали, и ветер разносил вокруг черные хлопья, в которые превращались листы. Прервавшись на несколько секунд, Влад бросил в разгоревшийся огонь вторую кипу записок вместе со снимками… Прерывающимся и чуть охрипшим голосом он продолжал читать:

— … и даровавшаго нам тебе Крест Свой честный на прогнание всякого супостата. О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми…

И тут кто-то цепко и жёстко схватил его за руку, державшую листок.

От неожиданности Влад выронил фонарь из другой руки, и он упал куда-то вниз, отскочив в темноту. Он поднял глаза и узрел прямо перед собой человеческое лицо — его мертвенно-бледный овал в обрамлении волнующихся густых и чёрных волос находился так близко, что он ощутил пахнувший ему прямо в лицо запах кладбищенского тлена… Одновременно всё его тело пронзил лютый замогильный холод, от которого враз закоченели и онемели пальцы, руки, ноги… Лицо перед его глазами было женским — огромные, непроницаемо-черные глаза под бровями вразлет, идеально прямой нос, чуть приоткрытые чувственные губы…

Столь совершенных лиц Влад никогда не видел, оно было так прекрасно, что только от вида его становилось страшно; это лицо внушало дикий, сумасшедший ужас! Но главный кошмар был в том, что лицо это было Владу хорошо знакомо: перед ним стояла… Августа!

— Господи помилуй!.. — закричал в смятении молодой человек.

Никогда в жизни Влад не произносил этого словосочетания, а если слышал его из чьих-либо уст, то лишь язвительно усмехался.

Но сейчас это восклицание вырвалось из его сердца само собой — как отчаянный предсмертный крик…

Длинные гибкие пальцы схватили его за глотку — жестоко, беспощадно, с силой поистине нечеловеческой. Влад не успел ни помешать ей, ни даже испугаться — его онемевшие ноги подогнулись, как пластилиновые, и он сполз вниз, к ногам явившейся перед ним демоницы, а затем она непринуждённо швырнула его наземь с такой чудовищной силой, что при ударе оземь Влад едва не вывихнул себе руки! Он попробовал перевернуться на спину, и Августа мгновенно очутилась у него на груди, усевшись на его теле верхом… Ее тяжелое, как бревно, колено уперлось ему в горло, из которого вырвался лишь слабый, беспомощный хрип. В ее правой руке Влад увидел огромный сияющий нож, который взметнулся над его лицом и повис в воздухе на одно лишь бесконечное мгновение… остриё блеснуло во тьме, как холодный небесный огонь, как звезда, готовая пронестись вниз по небу, леденящим пламенем рассекая ночную тьму…

- Не-е-ет!!! — закричал он из последних сил, но могучие пальцы, как белые змеи, обхватили его лоб и затылок, а стальная рука вбила его голову в землю с таким сокрушительным напором, что Влад мгновенно потерял сознание.

Краснооктябрьский район, деревня в лесу, август 1972 год.

Влад с напрягом приоткрыл отяжелевшие веки.

Сквозь пелену, медленно рассеивающуюся перед глазами, он увидел некое белое пространство, раскинувшееся над его головой. По углам этого широко распростертого квадрата он увидел какие-то выпуклые затейливые узоры… Что бы это могло быть?..Влад некоторое время напряженно всматривался в странную картину, открывшуюся его взору, пока не сообразил, что это не что иное, как хорошо выбеленный потолок.

Потолок этот не имел никакого отношения к его номеру в городской гостинице «Вымпел». В его гостиничной комнате потолок был совершенно иной — без всякой лепнины по углам и прочих архитектурных излишеств. Но если это не гостиница, тогда… где он находится?

Он приподнял голову и посмотрел прямо перед собой.

Он увидел окно, частично задёрнутое белой занавеской. Обрамление окна было выполнено в исконно славянском стиле и украшено искусной резьбой. Сквозь оконное стекло ему открылся чудесный вид на зелёную лужайку и сплошную стену густого леса, начинающегося прямо за ней… Как удивительно и хорошо!

Он захотел приблизиться к этому окну, которое сейчас показалось ему неким выходом в какой-то иной мир — прекрасный и обновлённый, мир зелёных лесов, свежих ароматных трав и мягко рассеянного солнечного света. Однако в голове его при первом же малейшем движении неожиданно пошёл отдалённый гул, а затылок внезапно отозвался острой пульсирующей болью. Со слабым стоном Влад откинулся назад и…упал на подушку. Лишь сейчас он увидел, что лежит в постели — только это была совсем другая постель, добротная, широкая, на мощных деревянных опорах, — не имеющая ничего общего ни с казённой кроватью в гостиничном номере, ни тем более с металлической кроватью студенческого общежития, снабжённой растянутой пружинящей сеткой.

«Где это я? — подумал он в крайнем изумлении. — И как я сюда попал?..»

Он снова внимательно огляделся по сторонам.

Он находился в квадратной комнате, на стенах которой висели красивые узорчатые ковры. В помещении имелось одно окно и одна дверь. Дверь сейчас была нараспашку, и Влад видел только глубокий, абсолютно черный проём.

А рядом с его кроватью стоял добротный деревянный стул, явно кого-то ожидающий и свидетельствующий о том, что здесь Влад находится не один.

Очень скоро Влад в этом действительно убедился.

За дверным проёмом послышалось лёгкое движение, шуршание ткани и вот… в комнату вошла высокая женщина. Влад поднял на нее глаза и — обомлел. Женщина была облачена в длинный домашний халат, скрывающий и одновременно подчеркивающий ее стройную фигуру; Владу показалось, что он уже видел такой халат, причем не так давно. Подняв взгляд выше, он встретился глазами с хозяйкой. На него смотрели серо-голубые очи, спутать которые с какими-либо другими было невозможно… Эти очи словно бы смеялись, излучая таинственный свет, напоминающий сияние вечернего летнего неба, когда еще сохраняется глубокая синева, уже однако подернутая бархатистой тьмой надвигающейся ночи… Бледное овальное лицо, мягко очерченное густой копной золотисто-пепельных волос, спадающих на плечи длинными завитками. Эту роскошную, бесконечно желанную женщину он не мог не узнать даже в полубессознательном состоянии… Такая была только одна! На всем белом свете…

— Галя!.. — воскликнул Влад в совершенном смятении.

— Тише, тише… — послышался в ответ такой волнующий, такой эротичный шепот. — Тише, милый… Не надо волноваться. Ты еще очень-очень слаб…

Влад с трудом приподнялся в постели, не сводя глаз с бесконечно милого и дорогого лица, и тут сразу же понял, насколько Галя была права: он оказался совершенно без сил. Даже простое движение, сопряжённое с самым незначительным напряжением мышц, вызывало у него моментальное чувство тяжкого утомления.

— Галя… — прошептал он, все еще не веря своим глазам. — Как ты оказалась здесь? Откуда ты? Из Москвы?..И вообще… где мы находимся?

Галя неспешно приблизилась к его постели и грациозно поведя бедрами, присела на стоящий возле кровати стул. Это было совершенно естественное движение ее упругого, сильного и гибкого тела — тела молодой восхитительной женщины, достигшей расцвета своей мощной и бесспорной красоты, в этом жесте напрочь отсутствовал элемент соблазнения, так же, как и признаки желания… тем не менее, Влад явственно ощутил, как вся кровь мгновенно бросилась ему в лицо.

Галя села рядом с ним, чуть подавшись вперед и оперев согнутые локти на свои колени. Она смотрела на него с непередаваемой нежностью, и в ее глазах мелькали лукавые огоньки. Ну до чего же дивными были ее глаза! Галя…

— Где мы находимся? — переспросила она со своей очаровательной улыбкой. — Ну, какой же ты все-таки странный, мой милый Влад! Ты что же, всё забыл?

Я нахожусь в своем доме… ну, а ты — надо понимать, у меня в гостях…

Влад немного помолчал, собираясь с мыслями. У него слегка закружилась голова от приступа слабости, и он в изнеможении откинулся на подушку.

— Ну как же… — беспомощно произнес он, глядя на Галю виноватыми глазами. — Как же так? Я плохо понимаю… Что вообще со мной произошло?

— А знаешь, Владик, — с лёгкой иронией отозвалась Галя, — вот это я хотела узнать у тебя, а что же, собственно, с тобой произошло? Похоже, ты пережил не то стресс, не то глубокий шок… вообще, я не знаю, как это по-медицински называется. Но то, что провал памяти имеет место, совершенно точно! Ну-ка, давай вспомним — о чём мы с тобой договаривались? Там, в нашем славном студенческом городке? Ну-ка, напряги свою память…

Влад попробовал сосредоточиться, но у него так ничего и не получилось. Мысли в голове путались, разбегались, никак не желая выстраиваться в сколько-нибудь стройную логическую цепочку.

— Галя… извини, — беспомощно прошептал он. — Я не помню. Помню только одно — я тебя, наверное, сто лет не видел! И теперь безумно рад тому, что мы опять наконец-то встретились…

Однако Галя оставила это его восторженное замечание без внимания.

Она только ниже наклонилась к нему и приблизила свое лицо к его лицу и заглянула ему в глаза.

— Ну, хорошо, — сказала она, обращаясь к нему, словно к больному ребенку. — Давай вспоминать вместе. Помнишь, там, в нашем студгородке, во время твоей практики, я пришла к тебе в комнату? О чем мы тогда с тобой говорили? Ну-ка, вспомни.

Влад сосредоточенно наморщил лоб. Действительно, какие-то смутные картины начали как будто оживать в его памяти. И то, о чем Галя говорила сейчас, действительно произошло. Только… Господи, как же давно это было! Словно в какой-то другой жизни.

— Кажется, я вспоминаю, — пробормотал он нерешительно. — Ты и вправду ко мне приходила… и мы с тобой договаривались встретиться после первого августа в нашем городке, а оттуда поехать к тебе в какую-то деревеньку под Краснооктябрьском. У тебя там домик… И раньше в нем жили твои бабушка и дедушка…

— Правильно! — обрадованно воскликнула Галя, и ее серо-голубые глаза заискрились от радости. — Вот видишь… вспомнил! Ну, слава Богу, начал-таки приходить в себя. Вот и молодец. А теперь послушай, что дальше было… Ты, кажется, собирался навестить родителей после своей практики, а к первому августа приехать в общежитие. И мы там должны были встретиться. Наступает первое августа, а тебя нет. Я жду второго, третьего августа… но ты не появляешься! Сначала я беспокоилась, а потом рассердилась. Решила, что ты просто обманул меня! Я ужасно обиделась, Влад! Ну ладно там, всякое бывает, но хоть письмо-то мог бы прислать! С извинениями, что ли… В общем, поняла я наконец, что ты меня попросту надул. Ну, вполне обычная история — мало ли парни доверчивых девушек надувают! Ничего особенного. И собралась я ехать домой одна. К маме надумала съездить… Дома зашла к соседке тете Марусе, а она-то мне и сказала, что ты здесь, в Краснооктябрьске! Ты, оказывается, с нею познакомиться успел — это надо же! Она еще пирогами тебя угощала…

Влад внимательно слушал, и в душе у него поднималась волна недоумения. Он взволнованно перебил Галю:

— А еще тебе Мария Андреевна ничего не рассказывала? Относительно моего приезда?

— Так ты послушай, — Галя весело хлопнула его своими длинными пальцами по руке, — как тётя Маруся мне такое сказала, так я ушам не поверила! Вот уж чего не ожидала, так тебя здесь встретить. Вот я и говорю тёте Марусе:

«Мы с Владом действительно собирались приехать вдвоем, но только вместе, из Москвы! Я его в студенческом городке ждала!» А она мне хитро так:

«Ну, Галчонок, видать, так он тебя любит, что никакого терпежу не хватает! Вишь, сам сюда примчался. Ты это ценить должна…»

И я вправду сердиться на тебя перестала! Ведь ты ко мне приехал! Тётя Маруся мне сказала, что ты остановился в гостинице «Вымпел». Я в гостиницу, и там мне сказали, что да, проживает такой — Силуян Владилен Викторович… как же я обрадовалась, милый Владик, никакими словами не передать! Только вот не оказалось тебя в номере. Я несколько часов в скверике перед гостиницей прождала. Но ты так и не появился… Я очень обеспокоилась, но поехала домой. А поутру вернулась, и узнала, что ты не ночевал в номере! Вот тут я не на шутку испугалась за тебя… Стала дежурную расспрашивать, и она сказала мне, будто ты накануне на кладбище собирался. Я скорее на кладбище! Там ходила, всё тебя высматривала, а потом — нашла в каком-то старом секторе, куда вообще мало кто ходит; ты там возле старых могил без чувств лежал! Подобрала я тебя и к себе привезла! Вот так ты у меня и очутился…

Чем дальше рассказывала Галя, тем больше удивлялся Влад. Канва излагаемых ею событий в целом была знакомой ему, однако смысл их оказывался совершенно иной.

— Я действительно ездил на кладбище, — растерянно заметил он, — и ездил ночью, вот только я не помню, чтобы кому-то говорил об этом — хоть дежурной, хоть кому-то еще! Очень странно…

— Не помнишь? — с улыбкой отозвалась Галя. — Что ж тут удивительного! Ты вот только что с большим трудом вспомнил, что мы с тобой договорились встретиться в студгородке, чтобы вместе оттуда ко мне поехать. Ты, видимо, забыл о своем разговоре и с дежурной, но я именно от нее узнала, что ты собирался на кладбище. А так бы я тебя никогда не нашла! И ты мог бы попросту умереть там, на этом мрачном погосте!

— А на чём ты меня привезла с кладбища? — спросил Влад в полном недоумении. — На автобусе, что ли? Но я такого не помню, а от кладбища в город ехать и ехать…

Галя улыбнулась ему с укоризненным вздохом.

— На машине я тебя увезла, Владик… на машине! У меня ведь машина есть.

«Москвич»! Старенький, правда, дедушкин еще. Он-то и водить меня учил…

В Москве на нём, конечно, ездить сложно, но вот по здешним дорогам еще вполне бегает.

Пока Влад с трудом соображал, что ему на это ответить, Галя непринужденно добавила:

— К тому же, я, кажется, сказала — мы не в городе, а в моём деревенском домике! Тоже не помнишь? А от кладбища до моей деревеньки от силы полчаса езды… ну, если, конечно, дорогу хорошо знать.

Влад еще растерянно помолчал, обдумывая услышанную информацию.

— Так ты, значит, заглядывала к Антонине Васильевне? — спросил он.

— Ну да, — с лёгким удивлением ответила Галя.

— И как она тебе?

— А что? Нормально…

— И она тебя не боялась?

— Влад… Прости, конечно, но — что ты несёшь? — Галя казалась искренне изумленной и несколько встревоженной. — Да, с мамашей моей мы не ладили, но не до такой же степени! Чего ей меня бояться… я кусаюсь, что ли?

— А про меня она тебе ничего не говорила? — спросил Влад с напрягом в голосе.

— Про тебя?! — Галя даже привстала со стула. — Нет, конечно… Как же она может про тебя говорить, если она тебя не знает?

— Но ведь я у Марии Андреевны был… и к маме твоей заглядывал.

Галя посмотрела на него с некоторой подозрительностью.

— А ты, оказывается, довольно шустрый, Владик… И у матушки моей побывать успел! Нет, она про тебя мне ничего не говорила. Вот только непонятно мне это… ну, допустим, ты так хотел меня увидеть, что приехал в мой город раньше, чем мы договаривались. Верится в такое с трудом, однако допустить это можно. По крайней мере, хотелось бы. Остановился в гостинице. Ладно! Но к мамаше-то моей ты зачем ходил? И к соседке тоже? Что ты забыл у них, не скажешь ли?

В чарующем голосе Гали послышались жёсткие нотки.

Влад почувствовал себя неловко и виновато.

— Вообще, милый Владик, это неприлично! Без моего ведома навещать моих родственников… ты не думал, что я могу попросту рассердиться?

— О, Галя… пожалуйста, извини…

— Зачем ты у них был? — напористо спросила Галя.

Влад только виновато поджал губы. Он лихорадочно соображал, что бы ему ответить на это.

— Понимаешь… так хотелось посмотреть на места, где ты росла, на твой дом, маму твою повидать. Мне ведь все про тебя интересно, — промямлил он неуверенно.

Галя взирала на него сверху вниз с затаённой насмешкой.

— Так, — сказала она строго. — Дежурный ответ принят. А теперь давай честный ответ. Как на духу.

— А если как на духу… то разреши, я тебе немного позже отвечу… ладно?

Галя продолжала смотреть на него сверху вниз строго и вопросительно.

— Вообще, мне казалось, что у тебя нет от меня секретов, — заметила она холодно. — По крайней мере, таких, которые надо выведывать у моей матери и соседки, знающей меня с детства. Честно сказать, мне это ужасно не понравилось, Владик! Просто ужасно… такого я от тебя не ожидала.

— Галя, милая! — горячо воскликнул Влад. — Клянусь, я ничего не выведывал! Ну, кое-что я спрашивал, конечно, но самое обыденное, простое — про твоё детство, например, про учебу в школе, увлечения… Возможно, это и впрямь не очень прилично, но… я как-то не подумал об этом. Пожалуйста, прости! И не сердись…

Он не мог признаться ей в том, что когда он принимал свое решение ехать в Краснооктябрьск, то меньше всего думал о приличиях, ибо его занимали совсем иные заботы. И заботы эти нашли понимание и у Марии Андреевны, а чуть позже и у Антонины Васильевны. Но сейчас всё выходило так, будто бы все тревоги Влада оказались беспочвенны! Выходило, что Светлана тогда, на практике, просто наплела ему про свою подругу черт знает что! Кстати, где она сейчас, эта истеричная трепачка? Жаль, что ее здесь нет, пусть посмотрела бы, что Галя ведёт себя совершенно адекватно, задаёт разумные вопросы, а вот он вынужден теперь изворачиваться — как уж на горячей сковороде!

Но ведь, если с другой стороны посмотреть, там в студенческом городке, странности у Гали действительно были! И весьма необычные, даже зловещие странности…

И сказывались они именно на Владе самым непосредственным образом.

А может быть, всё и вправду закончилось? Он ведь выполнил наказ Самсонихи — сжёг эти проклятые бумаги вместе с фотографиями!

Вот только… до конца ли сжёг? И что все-таки произошло там, на кладбище?

Но бумаги эти горели — он сам видел. И, судя по всему, результат налицо — Галя, похоже, в полном порядке! Только как вот теперь объяснить ей мотивы своих действий… О! надо будет отвести ее к Самсонихе! Ведунья ведь об этом тоже говорила. Самсониха собиралась поработать с ней…

Влад ощутил ужасающую слабость и снова в изнеможении откинулся на подушку.

На лбу его выступила испарина.

— Ты ведь не сердишься, правда, Галя? Пожалуйста, не надо… — произнес он слабым голосом.

Она задумчиво смотрела на него своими серо-голубыми глазами.

— Да чего уж там, — сказала Галя со снисходительной улыбкой. — Видел бы ты себя со стороны… Как можно на чуть живого человека сердиться?

— Послушай… а что со мною случилось? — спросил Влад. — Может быть, ты что-то видела?

— Ничего я не видела, — Галя отвела в сторону взгляд. — Я просто нашла тебя в кустах на куче прошлогодних листьев. Похоже на то, что тебе вдруг стало плохо, или же… — Галя сделала паузу, затем закончила свою мысль, — или на тебя напали! Ты сам-то так ничего и не помнишь?

Влад напрягся, пытаясь хоть как-то собрать разбегающиеся мысли, обрывки воспоминаний. Перед мысленным взором мелькали какие-то смутные картины, но общая нить событий по-прежнему ускользала от него.

— Знаешь, Галь… а ты права! — сказал он наконец. — На меня действительно напали. Это была женщина… Женщина с фотографии!

— Какая женщина? — Галя бросила на него удивлённый взгляд. — С какой еще фотографии? Что ты такое говоришь, Владик? Я ничего не понимаю…

— Женщина… ее зовут Августа! Она жила в твоем городе во время войны и была людоедкой. Ты должна ее знать… Галя!

— Господи, что за бред ты несёшь, Влад… Ты сам-то себя слышишь? Я боюсь, что ты повредился рассудком, мой бедненький, — Галя выглядела всерьёз озабоченной. — Просто не знаю, что с тобой делать… может, к врачу тебя отвезти?

— Не надо меня к врачу… мне нужно просто отдохнуть. В последнее время я почти не спал, и со мной произошло столько несуразных, необъяснимых событий! Неудивительно, что я перестал отличать реальность от кошмарных видений! Всё в голове перемешалось, знаешь ли…

Галя в ответ только недоверчиво покачала головой.

— Необъяснимые события? — сказала она. — Ты просто фантазёр, Владик: сроду не наблюдала в Краснооктябрьске каких-либо необъяснимых событий. Здесь всё предельно ясно, всё как на ладони! Какие уж тут события…

— И все-таки… — Влад уставился неподвижным взглядом в одну точку. — Я так и не понял: она жива или нет? Я этого так и не понял… Я ведь нашел ее могилу! Тогда почему же я видел ее живую, почему я по-настоящему дрался с ней? Значит, она все-таки… жива?

Он взглянул на Галю с отчаянием в глазах.

— Она напала на меня! Выходит, она жива?..

— Кто?.. — спросила Галя с искренним недоумением.

— Женщина с фотографии! Августа… Ты должна ее знать!

— Ты уже второй раз это повторяешь! Какая еще Августа? И почему я должна ее знать?

Влад растерянно посмотрел на Галю, которая, в свою очередь, смотрела на него с неподдельным испугом.

— Я тебе покажу сейчас ее фото… — сказал он, решительно приподнимаясь на постели. И тут же осёкся. — Хотя постой… я ведь его сжёг!

Он снова посмотрел на Галю — беспомощным и виноватым взглядом, в котором было нечто щенячье. Галя ждала, глядя на него с прищуром и чуть склонив голову набок.

— Галя… а скажи, пожалуйста: ты видела, чтобы я что-то сжигал?

Девушка терпеливо выжидала, пока он выскажет что-либо еще. От этой ее паузы заданный Владом вопрос представлялся еще более нелепым.

Наконец Галя поднялась и молча вышла из комнаты.

Вскоре она вернулась и принесла в руках большую стальную коробку с откидной крышкой, похожую на чемоданчик для инструмента. Влад сразу узнал в ней ту самую коробку, в которую изначально были запакованы записки фотомастера и его фотографии.

- Вот этот железный ящик я нашла рядом с твоим бесчувственным телом, — пояснила она. — Он валялся в куче засохших веток и был раскрыт, а в нем находились остатки каких-то сгоревших бумаг. Я их выбросила, а ящик прихватила с собой — решила, что он твой, и ты можешь потом жалеть о его потере. Ящик-то хороший, добротный, целый век прослужит, а то и два! Это ведь твой?

— Мой, Галочка, мой! — обрадованно закричал Влад. — Спасибо тебе огромное…

А бумаги, которые были в нём, точно сгорели?

— Я думаю, да… — Галя с лёгким недоумением пожала плечами. — Во всяком случае то, что я выбросила из ящика, бумагами назвать уже было нельзя. Это были черные лоскутья, рассыпающиеся в прах, и еще пепел. Вот видишь — следы остались…

И она показала ему сильно закопченное огнем дно коробки. Влад со вздохом облегчения откинулся на спину.

— Ну, слава Богу! — воскликнул он, как человек, выполнивший наконец некую невероятно трудоёмкую работу. — Я все-таки сделал это… Сделал! Никогда не думал, что вся эта процедура может оказаться настолько трудновыполнимой!

Галя молча закрыла коробку и поставила ее возле стенки. Затем вновь повернулась к лежавшему в полном изнеможении Владу. В ее глазах стоял немой вопрос. Влад чувствовал себя почти счастливым и ободряюще улыбнулся ей. Галя сурово взглянула на него и поджала губы.

— Может быть, ты все-таки объяснишь, что ты там делал на этом чертовом кладбище? — жестко спросила она. — Или ты предпочитаешь говорить со мной загадками и при этом улыбаться совершенно по-идиотски?

Она всерьёз начинала сердиться, и Влад почувствовал себя неловко.

— Галочка, милая… я тебе всё расскажу, — сказал он торопливо, — непременно расскажу, только немного позже… хорошо?

— Скажите пожалуйста! Немного позже — это когда?

— Ну… когда я окончательно удостоверюсь, что с тобою всё в порядке.

Галя смотрела на него исподлобья своими чудесными серыми глазами. Когда она сердилась, ее глаза всегда становились свинцово-серыми, без всяких признаков синевы. Владу захотелось ее успокоить, как-то умиротворить, но он совершенно не представлял, как бы он мог это сделать.

— Со мною как раз всё в порядке, — холодно сказала Галя, — чего явно нельзя сказать о тебе. Ты просто пугаешь меня все больше и больше. Твои поступки совершенно бессмысленны и нелогичны, речь бессвязна и несуразна…

Ты производишь впечатление человека, лишенного рассудка, милый Владик.

— Галя, говорю тебе точно: мне уже куда лучше! — радостно сообщил Влад. — Когда я вижу тебя, мне становится так хорошо! Ты оказываешь на меня исцеляющее воздействие.

Однако эта незатейливая лесть не произвела на Галю никакого впечатления. Она решительно поднялась со стула.

- Исцелять тебя действительно надо, — сказала она. — Ну-ка, подожди минутку…

Она вышла из комнаты, оставив Влада одного. Он попытался осмыслить всё происходящее, но при этом ему казалось порой, что он видит какой-то нелогичный сон, и вот-вот проснётся в своем гостиничном номере. Однако сон не кончался, но ему и не хотелось этого вовсе…

Галя вернулась с литровой банкой и расписной кружкой в руках. Снова присев на стул перед кроватью, она аккуратно налила из банки содержимое в кружку. Поставив банку на ночной столик, протянула Владу наполненную кружку.

— Выпей!

Ее голос прозвучал столь повелительно, что Влад без всяких разговоров взял из ее руки кружку и припал к ней губами.

Пока он пил, Галя слегка поддерживала свои ми длинными пальцами его голову.

Напиток оказался невероятно вкусным, он напоминал прохладный малиновый квас. При этом от него исходил волшебный аромат настоев из лесных трав.

— А что это такое? — полюбопытствовал Влад, опорожнив кружку до дна.

— Настойка из лесных ягод с приправами, — ответила Галя просто. — Бабушка меня в детстве готовить его учила…

— Изумительно вкусно… Галочка, пожалуйста, налей еще!

— Довольно с тебя, Владик… Это не забава, а лекарство, и его необходимо принимать дозированно. Я тебе и так полную кружку дала.

— Лекарство? — слегка насторожился Влад. — По-твоему, меня надо лечить?

— А по-твоему, нет? — усмехнулась Галя. — Да ты не бойся: ничего, кроме пользы, не будет. Голова прояснится, память вернётся, да и всякий вздор перестанешь языком молоть. Ну, и телом тоже окрепнешь малость… Я ведь приглашала тебя в свой деревенский домик совсем не для того, чтобы ты сутками валялся в постели, а я была при тебе сиделкой!

— А для чего ты меня приглашала? — с хитринкой улыбнулся Влад.

— Всему своё время, Владик… — улыбнулась в ответ Галя, заботливо укрывая его одеялом. — Сейчас тебе захочется спать. Не противься сну — проснёшься совсем другим человеком, бодрым и свежим! Сейчас я тебе окно занавеской задерну…

Галя поднялась и, подойдя к окну, задернула занавески.

Комната сразу погрузилась в уютный полумрак.

— Спи, Владик… — сказала она, направляясь к выходу из комнаты.

— Галя… — произнес Влад, чувствуя, как его действительно охватывает предсонное состояние.

Галя остановилась, обратив к нему лицо.

- Галочка… а может, ты немного посидишь со мной? — слабым голосом попросил он.

— Ну вот, — снисходительно улыбнулась Галя, — может быть, мы хотим еще и колыбельную послушать?

— Ну, Галя… пожалуйста! Совсем немного! Я хоть на тебя посмотрю…

Галя вернулась к его кровати и вновь присела на стул.

— Ну хорошо, — согласилась она, — посижу немного… так уж и быть!

Она чуть подалась вперед и оперлась подбородком на ладонь своей руки, согнутый локоть которой опирался на ее колено. Заняв такую позу, Галя с улыбкой смотрела на Влада глазами, которые вновь стали серо-голубыми. В этих глазах Владу виделось множество искрящихся огоньков.

— Спасибо… — тихо прошептал Влад. — Галя…

Надвигающийся сон как будто накрывал его ласковым и тягучим покрывалом; ему сделалось хорошо и покойно… Галя была с ним — чего же еще мог он желать?

Его веки постепенно тяжелели, закрывались под собственной тяжестью, а полумрак вокруг него сгущался, превращаясь в мрак. Контуры Галиного лица колебались, становились расплывчатыми, и только глаза ее не только не исчезали, но напротив, становились всё более отчетливыми. Взгляд их тоже менялся — из умилительно нежного он словно бы делался более сдержанным, а потом даже холодным и жёстким, и в нем ощущалось словно бы ожидание чего-то…

А впрочем, все это могло просто показаться Владу в полусне, ибо всего через несколько минут он уже крепко спал.

* * * *

Он пробудился через какое-то время и недоумённо уставился на занавешанное окно. Галя вошла в дверь, остановилась возле его кровати и с заботливой улыбкой посмотрела на него.

— С пробуждением! — воскликнула Галя, распахивая оконную занавеску.

Солнечный свет бурно ворвался в комнату золотистым веселым потоком.

Влад невольно прищурился: лучи резко ударили по глазам. Он, однако, успел заметить, что Галя стала у окна таким образом, чтобы падающий через стекло свет не задевал ее: занавеска закрывала Галю от солнечных лучей.

— Привет… — улыбнулся Влад в ответ Гале. — Сколько времени? Кажется, я заснул, когда был день, и сейчас тоже день…

— Твой богатырский сон длился почти сутки. Видно, мое зелье пошло-таки тебе на пользу! Как ты себя чувствуешь?

— Ты знаешь… очень даже неплохо! Сил как-то прибавилось, да и в руках-ногах этакий зуд появился — хочется куда-то бежать, что-то делать… Что это за эликсир ты мне дала? Уж не бессмертия ли?

Галя отреагировала на веселую шутку на удивление прохладно.

- Неважно, что я тебе дала, — сказала она весьма сухо. — Главное, в голове-то у тебя прояснилось?

Она посмотрела на него сочувственно и в то же время строго. Влад невольно залюбовался ее серо-стальными глазами и гордо-величественным поворотом головы.

- Галочка, — произнес он с затаенным восторгом, — какая же ты все же красивая! Знаешь, я так рад, что мы снова вместе!

- Во как! — усмехнулась Галя. — Что-то не припомню, чтобы мы с тобой были как-то особенно вместе. Так, разве что, иногда… Но вижу — в голове у тебя и вправду прояснилось. Может, для начала попробуешь встать с постели? Или ты намерен и дальше у меня на кровати валяться?

- Но ты же сама велела мне лежать! — с лёгким недоумением возразил Влад.

- Велела сутки тому назад, — заметила Галя. — А теперь не мешало бы и ножки поразмять! Тем более — сам говорил что-то про зуд в ногах.

— Да я с радостью, Галя! — бодро воскликнул вполне окрепший парень и вдруг испуганно вскрикнул.

— Что такое? — насторожилась Галя. В ее вопросе, однако, Владу почудилась плохо скрытая ирония.

— Какое сегодня число? — спросил Влад.

— Седьмое августа с утра было…

— О черт! Галк, да ведь у меня кончился срок пребывания в гостинице! Еще позавчера! Пока я тут валяюсь, мои вещи могут запросто выкинуть на улицу!

— Ну, это вряд ли, — рассудительно отозвалась Галя. — Прежде, чем так поступить, они наверняка дождутся, пока ты сам объявишься, либо придут из милиции и официально уведомят их о твоем исчезновении.

- Но мне придётся заплатить за прошедшие два дня! — воскликнул Влад. — И потом, срок пребывания надо продлевать, а денег в обрез осталось…

— Зачем тебе продлевать гостиницу? — Галя недоуменно пожала плечами. — Кажется, я приглашала тебя к себе… сюда вот, в деревенский домик! Забыл, что ли? Или опять тупишь?

Влад виновато взглянул на нее. Галя ответила ему долгим выжидающим взглядом. Парню сделалось стыдно.

— Ну… в общем, надо ехать, расплатиться за прожитьё, забрать вещи и сдать номер, — сказал он, опуская глаза.

— Вот и съезди, — согласилась Галя. — А еще лучше будет, если я сама тебя отвезу.

— Ну мне неудобно как-то тебя напрягать!

— Неудобно? А вещи-то на своем горбу потащишь?

— Да вещей-то у меня — сумка одна всего! Сущая ерунда!

— Ну и что? Разве на машине не лучше?

Ее серые глаза пристально смотрели в его лицо, будто желая проникнуть в самую душу. У Влада возникло ощущение, что она не хочет отпускать его от себя… Это оказалось неожиданно приятно — сознавать, что такая роскошная девушка не желает расставаться с ним даже не надолго! Влад испытал прилив гордости за себя. Об этом можно было только мечтать!

— Ну хорошо, Галя. На машине, конечно, лучше… впрочем, если тебе не трудно…

— Мне не трудно. Живо поднимайся, умывайся, перекуси вон на кухне, и поехали! Разносолов не обещаю, пища простая, но сытная… по-деревенски!

Влад не заставил себя просить дважды — он решительно поднялся с постели и пошел умываться. Умывальник здесь тоже был вполне деревенский — прежде, чем умыться, было необходимо налить воды из ведра в бачок, расположенный наверху.

После умывания Влад почувствовал себя бодрее, а после добротного завтрака — совсем хорошо, хотя слабость еще ощущалась во всем теле и особенно в ногах. Не прошло и часу, как он был готов и одет, о чём и сообщил хозяйке дома.

— Ну что же, тогда поехали, — удовлетворенно заметила Галя. — Выходи во двор, а я сейчас машину подгоню.

Влад направился к выходу на улицу.

Миновав прохладные сени, он распахнул дверь и вышел на крыльцо, ступеньки которого выводили на уютный дворик, обнесённый забором. Во дворике росли большие деревья, посаженные на одинаковом расстоянии друг от друга — их явно сажал еще Галкин дедушка, да и то в годы своей молодости. Посреди двора имелся небольшой водоём, а между ним и забором — поленница дров. Едва только Влад попытался спуститься с крыльца на одну ступеньку, как вдруг услышал за спиной утробное рычание. Парень испуганно обернулся и в ужасе застыл на месте: на него в упор смотрело огромное, лохматое и абсолютно чёрное чудовище с огромной пастью и жуткими желтыми глазами. Оно стояло чуть позади крыльца, широко расставив мощные когтистые лапы и мерно помахивая хвостом, напоминавшим черное распушенное помело ведьмы. Голова монстра была опущена к земле, а жуткие глаза смотрели на Влада почти разумным взором… В них была неутолимая ярость, причём сдерживаемая с явной неохотой! Мощные челюсти, снабжённые острыми белыми зубами, наверняка легко могли бы перекусить ногу взрослому человеку…

Влад невольно попятился к двери. Чёрный монстр решительно шагнул вперед и остановился: Владу показалось, что он дает понять — будет лучше, если Влад вернется обратно в дом! Желтые свирепые глаза смотрели на Влада предупреждающе — тяжёлым, как у волка, взглядом исподлобья…

— Господи… Галя! Галя! — закричал Влад, чувствуя, что у него словно бы отнялись ноги.

Открылась дворовая калитка, и на пороге появилась Галя — высокая, статная, одетая в дорогу: на ней были черные брюки, голубая рубашка с короткими рукавами. Ворот рубашки был расстегнут с элегантной небрежностью; широкий пояс подчеркивал гибкую упругую талию и крутые бедра… при виде ее Влад на мгновение даже забыл о своем испуге.

— Черныш! — крикнула она по-хозяйски. — Это свой! Быстро на место!

Черное чудовище недобро покосилось на парня, глухо рыкнуло и послушно побрело к будке, которую Влад поначалу и не заметил, ибо она скрывалась под сенью густых кустов и в тени больших деревьев. Да и будкой назвать это сооружение было сложно — скорее, настоящий дом в миниатюре…Только сейчас Влад заметил на монстре ошейник и длинную цепь, волочащуюся за ним по земле. Зверюга забралась в свою конуру и затаилась, но Влад чувствовал, что взгляд жёлтых злобных глаз неотрывно наблюдает за каждым его движением.

— Черт побери! — Влад с трудом перевел дух. — Что это было?

— Не что, а кто! — заметила Галя назидательно. — Это мой пёс.

— Твой пёс? Да это скорее гиенодон какой-то доисторический! Баскервильская собака! У меня чуть сердце не остановилось…

— Уж больно ты пуглив, как я погляжу, — усмехнулась Галя. — А обзываться не нужно: Черныш у меня умный, и всё понимает! Вообще-то ты меня извини: я забыла тебя предупредить… С первого раза при виде его действительно можно испугаться.

— С первого раза? — воскликнул Влад. — Знаешь ли, видеть его во второй раз мне уже как-то не хочется. Черныш его зовут? Да это же настоящий Цербер какой-то! Ты бы его еще Шариком или Тузиком назвала…

— Ну, ты и сказал: Цербер! — засмеялась в ответ Галя. — Да какой же он Цербер? У меня здесь дом и двор, а не царство мертвых… Кроме того, у Цербера-то было три головы, а у Черныша только одна!

— И слава Богу… — пробурчал Влад недовольно.

Он неожиданно представил себе, как бы смотрелось это черное чудовище, будь у него три головы: три оскаленные огромные пасти, шесть злобных жёлтых глаз… Жуть какая!

— Ну, трусишка, машина подана к подъезду! — весело сообщила Галя. — Ты еще долго собираешься на крыльце топтаться?

— А спуститься-то можно? Он на меня не кинется?

— Кинется только в том случае, если я ему прикажу, — отвечала Галя уже без улыбки, и Влад ощутил неприятный холодок у себя внутри. — Но уверяю тебя, я такого приказа отдавать ему не буду! Ты мне еще понадобишься…

— Благодарю, — криво улыбнулся Влад. — На диво прелестная шутка!

Он торопливо сошел по ступенькам и направился прямиком к калитке, пересекая двор. Из будки тотчас раздалось угрожающее рычание, и Влад невольно вздрогнул всем телом. Однако рычание тут же прекратилось, и Влад добрался до калитки без приключений. Галя выпустила его со двора и закрыла за ним калитку.

Перед воротами стояла машина — старенький бело-голубой «Москвич».

— Садись, — просто сказала Галя, кивая на переднее сиденье. — Поехали!

Влад открыл дверцу и сел на место рядом с водительским. Через секунду Галя уселась за руль. Влад тяжело и прерывисто дышал.

— Ну чего ты? — спросила она с ласковой укоризной. — Сильно испугался?

— Да ладно, проехали! — махнул рукой Влад. — А впрочем, я не понимаю, как можно приручить и держать в доме такого монстра.

- Послушай, ну а чего же ты ждал? — спросила она, заводя двигатель. — Черныш у меня дом сторожит! Дом-то большую часть года стоит бесхозный… деревенька маленькая, восемь дворов всего. Мало ли кто забредёт? Воровать там у меня особо нечего, но ведь люди разные бывают — погром могут устроить, а то, неровен час, и пожар! Мне просто необходимо хорошую собаку держать — и уж точно, это должна быть не болонка и не той-терьер… надеюсь, ты согласен?

- Пожалуй, — Влад пожал плечами. — Логично… Только вот кто эту псину кормит, когда ты отсюда уезжаешь? Ты же весьма редко бываешь здесь.

— Да, редко, — задумчиво сказала Галя, — мне хотелось бы побольше времени тут проводить… Здесь такой лес, такие луга, река очень красивая, синяя-синяя! А какие чУдные здесь ночи! Если б ты только знал! Так хорошо здесь…

— Так кто твоего Черныша кормит? — выдержав паузу, Влад повторил вопрос. — Соседи, что ли?

— Да какие соседи! — усмехнулась Галя. — В деревне три-четыре бабули осталось, вот и все соседи. Да и тех я почти не вижу… Мой пёс сам кормится.

— Постой, постой, — забеспокоился Влад, — ты хочешь сказать, что спускаешь этого монстра с цепи?!

— Ну конечно! — изумленно отозвалась Галя. — А как же иначе? Какой же он будет сторож, если его посадить на цепь? Разве что ворон пугать?

— А если он кого-нибудь загрызёт…

— Не загрызёт, — хмуро отрезала Галя. — И хватит болтать о нем, собака — она и есть собака. Между прочим хорошая, сильная и умная! А ты трусишка…

Влад понял, что возражать не стоит. Галя тронула машину с места.

Галя оказалась права: машина хоть и была старенькая, однако ездила вполне исправно. Да и сама девушка, судя по ее уверенной манере вождения, была опытным водителем.

— Тебя дедушка учил водить? — спросил Влад.

— Да, — отозвалась Галя, сосредоточенно глядя на дорогу. — Кажется, я говорила. А что? Тебе что-то не нравится?

— Да нет, извини… Просто спросил.

Некоторое время ехали молча. Потом Влад задал еще вопрос:

— Галь… А твои дедушка и бабушка… они уехали из этой деревни, что ли?

— Да, уехали! — усмехнулась Галя. — На тот свет как уезжают, знаешь?

— Ой, прости… Я, кажется, сморозил глупость.

— Ты меня тоже прости, но я, кажется, начинаю уже привыкать к твоим глупостям. Похоже на то, что мой родной городок повлиял на тебя не лучшим образом. В Москве ты был куда как адекватнее…

— А ты права, Галь! У вас тут происходят странные вещи…

— Чепуха, — отрубила Галя. — Ничего тут странного я не видела.

— А вот я видел! — запальчиво возразил Влад. — У вас очень странный и какой-то даже зловещий город!

— И что же такого странного ты здесь видел? — немного помолчав, спросила девушка.

Проселочная дорога, идущая сначала полем, а потом лесом, закончилась, и Галя вырулила на шоссе. На повороте Влад заметил указатель со стрелкой и надписью «Краснооктябрьск, 15 км».

— Ну, например, привидение я здесь видел, — сказал Влад.

— Неужели? А как насчёт чертей, леших, русалок?

— Этого не было…

— И то слава Богу…

— Но зато… — Влад помолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать. Но потом всё же сказал: — Зато ведь приключилась со мной какая-то бесовщина на кладбище! На меня напала покойница!

Галя взглянула на него с неподдельной тревогой.

- Опять началось? — воскликнула она. — Господи, как же тебя лечить… Вот же напасть какая еще на мою голову…

- Да не надо меня лечить! Я совершенно здоров.

- Послушать твой бред — так не скажешь…

- Галя! Понимаешь, в вашем городе жила женщина-людоедка по имени Августа. Это имя тебе разве ничего не говорит?

- Абсолютно ничего.

- Ну ладно, допустим. Но дело в том, что Августа умерла… аж в пятьдесят девятом году! Ее похоронили на вашем кладбище… Я приехал ночью на ее могилу, чтобы сжечь ее фотографии и записки о ней, а когда я это делал, она вдруг напала на меня, понимаешь? И я дрался с ней…

- Ну и как? — усмехнулась Галя. — Победил?

- Боюсь, что нет… Я ведь потерял сознание.

- Какая жалость… А ты хоть видел, как эта самая… ну, Августа вылезала из могилы? Чтобы на тебя напасть, она должна была восстать из мертвых, ведь так?

- По логике так. Вот я и пытаюсь как-то логически связать…

- Сказать тебе, что именно ты пытаешься логически связать? — перебила его Галя. — Ты пытаешься связать реальность с каким-то параноидальным бредом, не то кошмарными сновидениями, не то с какими-то выкрутасами твоего больного воображения. Из этой попытки ничего путного не может получиться, милый Владик. Так что расслабься и выброси всё это из головы! Я очень надеюсь, что вот ты погостишь у меня, и свежий лесной воздух, простая деревенская еда, купание в реке пойдут тебе на пользу! Ужасно не хотелось бы вести тебя к психиатру…

Влад несколько секунд смотрел на Галю несколько ошеломленным взглядом, и вдруг ему неожиданно подумалось:

«А ведь я чистой ерундой занимаюсь! Вот что я делаю? Если она и знала эту Августу, то теперь она ее напрочь забыла! Как забыла и всё, что было связано с этой мистической чертовщиной… И никаких зловещих странностей в ней не осталось! Ведь всё сработало! Я сделал так, как велела Самсониха: сжёг эти чертовы записки и дьявольские фотографии на могиле Августы…И молитву как надо прочитал! И вот результат: Галя сделалась нормальной девушкой! Это совершенно очевидно, стоит только послушать ее суждения, ее высказывания… она совершенно нормальный человек! А вот я всё еще остаюсь во власти тех переживаний, мне чудится черт знает что! Надо поскорее приходить в себя… Галя стала такой, как была до того момента, когда спозналась с Августой, а вот я пытаюсь вновь оживить эти ее воспоминания! Что ж я делаю, вот придурок! Надо, чтобы она навсегда забыла этот кошмар, а я вновь пытаюсь растревожить ее память…»

Влад даже слегка вспотел от этих мыслей. Неужели всё закончилось? И всё стало на свои места? Неужели Самсониха оказалась снова права? Да, он все-таки посвоевольничал, но в конечном итоге выполнил все ее указания…

И — действительно, помогло же! Вот Галя сидит рядом с ним — такая красивая, уверенная в себе, по-житейски мудрая… Стало быть, его цель достигнута? И… это самое… как Самсониха это назвала? Одержание! Это проклятое одержание закончилось?..

Вот бы в этом как-то убедиться! Однако, скорее всего, для этого нужно время.

Влад чувствовал, что ему следует радоваться, следует праздновать победу, но при этом на языке у него все же вертелся один вопрос. Он просто никак не мог его не за дать.

— Галя, я тебя кое о чем спрошу, но ты только не сердись, ладно?

Галя бросила на него подозрительный взгляд.

— Ну… попробую, — усмехнулась она в ответ.

— Скажи, пожалуйста… как и когда ты пересеклась с Августой? Ведь когда она умерла, ты была еще малой девочкой…

Галя тяжело вздохнула, сосредоточенно крутя баранку.

— Влад, — сказала она с явным нетерпением, — Знаешь, ты меня просто извёл уже своей Августой! И своими странными вопросами. Это я должна задавать тебе вопросы, понимаешь? Это у меня к тебе есть вопросы… Целая куча! А ты заладил, как попугай: Августа, Августа… Я не знаю никакой Августы, ясно тебе? И никогда не знала. А если еще хоть раз произнесёшь при мне это имя… я тебя убью!

Последняя ее фраза была произнесена с таким пафосом, что Владу сделалось слегка страшно. Однако это явно были всего лишь эмоции… Но и испытывать Галино терпение, пожалуй, более не стоило.

— Всё, Галочка, я молчу. Больше никаких вопросов. Но если у тебя есть ко мне вопросы, задавай, пожалуйста! Я отвечу…

- Вопросы? Сколько угодно! — Галя бросила на него беглый сердито-насмешливый взгляд. — Первый вопрос. Почему ты сорвался с места и помчался в мой родной Краснооктябрьск, хотя мы договорились ехать из Москвы вместе?

Второй вопрос. Зачем ты посещал мою мать и мою соседку без моего ведома и разрешения? Что тебе от них было нужно?

Третий вопрос. Зачем ты обращался к ведунье Самсонихе, и что она тебе наговорила?

Четвертый вопрос. Какого черта ты поперся на кладбище и что ты там делал среди ночи? Есть и пятый, и шестой вопросы… Мне продолжать?

- Галя, знаешь ли, теперь всё это не имеет значения, — осторожно заметил Влад. — Мне трудно тебе объяснить всё это, но все мои действия остались в прошлом. Скажу тебе только одно: я делал это ради тебя… И, кажется, у меня получилось.

— Я не знаю, что там у тебя получилось, но всё это я хотела бы знать. Но в отличие от некоторых, я тактично не докучаю тебе, ожидая, когда ты сам соизволишь мне объяснить. А вот ты спрашиваешь меня без конца, и вопросы твои один нелепее другого! Улавливаешь разницу между своим поведением и моим?

Ответить на эти вопросы Влад, разумеется, не мог. Даже, отвечая на первый вопрос, он неминуемо подставил бы Свету. Права она была, или не совсем права, но действовала, несомненно, из лучших побуждений. А сам Влад никогда не говорил Гале о зловещих странностях в ее поведении.

Но ведь сейчас всё было нормально! И реакция Гали на его беспокойное поведен ие также была вполне естественной…

«Ура! Она всё-всё забыла напрочь! Потому ее так и шокирует мое поведение и мои вопросы… Но это же прекрасно! Так и должно быть! Ведь именно этого я добивался!» — подумал Влад.

Он посмотрел на Галю, внимательно следящую за дорогой, и на него нахлынула волна безграничной нежности. Ему неудержимо захотелось поцеловать ее…

Но сейчас такое действие могло только рассердить девушку.

— Галочка, прости, — произнес он смиренно. — Я вёл себя как полный идиот… Умоляю тебя, это всё осталось в прошлом, и не стоит это ворошить, пожалуйста, поверь мне на слово… Я не делал ничего плохого…

Галя не ответила, сумрачно посапывая, сидя за рулем. Сейчас она безумно умилила Влада, и он невольно улыбнулся. Улыбка вышла не очень уместной.

— Глупый ты еще, Владик, — заметила Галя. — Совсем глупый… Тебя разве не учили слушаться старших?

— Старших? Это кого же? — усмехнулся Влад.

— Ну меня, конечно. Я ведь старше тебя… почти на пять лет.

— Знаешь, Галь, я как-то не придавал этому значения, — сухо ответил Влад.

— Выходит, зря не придавал, — сказала Галя серьезно. — Я старше тебя, а потому должна быть снисходительной. Вот поэтому я прощаю тебя и закрываю глаза на все твои глупости. Иначе — прогнала бы в шею, и ты никогда бы ко мне больше не приблизился даже на пушечный выстрел! Тебе ясно?

— Галочка, ясно! — восторженно воскликнул Влад. — Спасибо тебе огромное… Ты такая прелесть!

Он хотел ее обнять в порыве радости, но Галя сухо заметила:

— Спокойнее… Вот, наконец приехали. Видишь, вон твой «Вымпел».

Я сейчас припаркуюсь и тебя подожду, пока ты уладишь свои дела со здешней администрацией. Денег у тебя хватит?

— Должно, — не слишком уверенно ответил Влад.

— Ну, ступай. И постарайся побыстрее… хорошо?

И она подарила ему такую чУдную улыбку, что Владу стало мгновенно ясно: он прощён! А впереди его ждёт невообразимое блаженство…

— Хорошо, Галя! — прошептал он, задыхаясь от восторга. — Я мигом!

Он выпрыгнул из остановившейся машины и чуть ли не вприпрыжку помчался ко входу в гостиницу.

Несмотря на уже привычный в этом году удушающий зной, в холле гостиницы царила приятная прохлада. Влад подошел к стойке администратора и сказал, что ему необходимо съехать. В ответ ему было предложено собрать вещи и сдать ключи, а также рассчитаться за оставшиеся двое суток, когда номер числился за ним, а он в гостинице отсутствовал. Как на крыльях, Влад взлетел на свой этаж, быстренько собрал вещи, вынес их в коридор; затем позвал дежурную, сообщившую по телефону вниз, что номер в порядке. Спустившись на первый этаж с собранной сумкой, молодой человек подошел к стойке и протянул администратору заранее приготовленные деньги.

Женщина за стойкой меланхолично просмотрела записи в журнале регистрации, приняла деньги и убрала их в ящик стола. А затем вдруг сказала Владу:

— А вы еще должны за разбитое зеркало!

Влад в недоумении вытаращил глаза.

— Как должен? — воскликнул он. — Во-первых, я его не разбивал, оно лопнуло само, без видимых причин. А во-вторых, я полагал, мы уже решили этот вопрос с вашим завхозом. Я специально приглашал ее в номер, чтобы освидетельствовать случившееся… ее зовут… э-э…

Но администратор не стала дожидаться, пока Влад вспомнит, как зовут завхоза.

- Молодой человек, — строго заметила она. — Во-первых, без видимых причин даже прыщ не выскочит, а уж тем более само не лопнет настенное зеркало! Мы не следим за постояльцами, и не знаем, чем вы там занимались, а разбилось оно, когда вы были в номере. А во-вторых, завхоз не уполномочена решать такие вопросы. Надо было обращаться к директору или хотя бы к заму…

— Но я же этого не знал! — вскричал Влад. — Она мне не сказала, что не уполномочена…

— Ну что ж, теперь знайте! И будьте добры, расплатитесь за испорченное имущество. С вас двадцать рублей.

— Да послушайте… У меня и денег таких уже нет! Только на билет и осталось…

— Нас это не касается, — холодно отвечала администратор. — Не хотите платить — как вам будет угодно! Все данные о вас у нас имеются, мы обратимся в милицию, вас все равно разыщут и вычтут из зарплаты. Вдобавок получите неприятности по работе. Вам это надо?

- Но я не работаю! Я студент… у вас же там написано…

- А что, студентам разрешается бить зеркала в гостиницах? — парировала администратор. — Значит, вычтут из стипендии, вот и все… а в институте быстро разберутся, что за хулиган у них учится. Так что настоятельно вам рекомендую: расплатитесь сразу, и дело с концом.

Весь красный от гнева, Влад вышел на улицу.

Он пересек стоянку автомобилей и подошел к Галиной машине.

— Какие-то проблемы? — спросила Галя, сразу заметив его понурый вид.

— Да, проблемы… — отозвался Влад и в двух-трех словах изложил странную историю с лопнувшим зеркалом. Выслушав суть, Галя пропустила мимо ушей его бурное возмущение по поводу бардака в гостиничной иерархии, а просто вынула из бумажника сиреневую купюру с ленинским профилем и протянула ее Владу.

- Вот возьми, — сказала она. — Отдай им, и заканчивай быстрее всю эту тягомотину.

Влад взял двадцатипятирублевку так, будто она жгла ему руки.

- Галь… Мне так неудобно…

- Влад, избавь меня от этих стенаний! Иди, расплатись с ними, и поехали. Ты и так долго возился, я уже устала ждать.

- Хорошо, бегу! — воскликнул он. — А деньги… Я отдам! Непременно отдам.

И он бросился обратно в гостиницу.

- Квитанцию пусть дадут! — крикнула вслед ему Галя.

На сей раз Влад быстро завершил все дела, и уже через четверть часа Галин старенький «Москвич» резво катился по дороге, ведущей из города.

Первое время ехали молча.

Уже, когда ехали за городом по шоссе, Галя спросила:

- Ну как, ты успокоился?

- Как будто да… — ответил Влад.

- Вопросов неудобоваримых задавать больше не будешь?

Влад с милой улыбкой посмотрел на девушку.

- Надеюсь, в этом не будет нужды…

- Ну, вот и хорошо.

На том месте, где на шоссе выходила проселочная дорога, Галя притормозила и остановила машину. Влад вопросительно взглянул на свою спутницу.

— Галя… Мы что-то забыли?

— Нет, Влад. Мы ничего не забыли… — Галя говорила с какой-то строгой торжественностью. — Просто посмотри… Видишь, перед тобой две дороги. Одна — шоссе, которое ведет в Зеленогорск, прямиком на железнодорожный вокзал. Вторая дорога — та, что просёлочная и уводит направо с основной трассы, приведёт тебя в мою миленькую заброшенную деревеньку, в мой уютный домик…

Я предоставляю тебе выбор: решай, куда дальше лежит твой путь. Хочешь, я отвезу тебя в Зеленогорск, на вокзал? Там ты сможешь сесть на поезд и вернуться в Москву. Я сама отвезу тебя… Могу даже дать денег на билет. Или ты остаёшься со мной, как мы договорились, и мы сворачиваем на просёлочную дорогу. Тогда мы останемся с тобою вдвоем, в заброшенной деревеньке, вдали от городов, от шума, от людей… Выбирай, Влад! У тебя несколько минут, чтобы принять решение. Имей только в виду: если ты сейчас уедешь, то мы, конечно, будем с тобой видеться потом в Москве, в институте, в общежитии, но… ты ко мне больше не подойдешь, и никогда со мною не заговоришь.

- Почему же так строго, Галя? — Влад попытался беззаботно улыбнуться.

- Потому что сейчас решаешь ты, — холодно ответила она. — Но если ты останешься со мной, то дальше решать буду только я…

- Всё это так серьёзно? — спросил он.

- Серьёзно? — Галя повернула к нему лицо и пристально посмотрела в его глаза. — Ты полагаешь, я приглашаю в свой тайный домик кого попало?

- Ну нет, конечно… Однако…

- Хватит мямлить! — неожиданно резко заявила Галя. — Говори, куда едем: прямо или направо?

Влад призадумался. Галя была настроена явно куда более серьёзно, нежели он. Только вот что именно стояло за этой серьёзностью? Буду решать только я… Что решать? Мой тайный домик… Почему тайный? Или это какая-то игра, или же… в общем, Влад слегка растерялся. И вдруг совершенно неожиданно ему вспомнилась Светлана. Да так вспомнилась, будто он увидел ее прямо у себя перед глазами. Словно увидел ее глаза, полные обиды и слёз. И вдруг в его голове отчетливо прозвучали ее слова:

«И тебя не спасла, и себя погубила…»

Слова, произнесенные с неподдельным отчаянием. Всё это было очень странно… Она говорила о Гале, своей лучшей подруге совершенно несуразные, дикие вещи, но говорила с такой убеждённостью, что Владу всякий раз становилось крайне тревожно при одном воспоминании о тогдашнем их разговоре.

— Галя, — тихо произнес он. — Скажи, а где сейчас Светлана?

Галя помолчала некоторое время, но при этом казалось, что вопрос ее не слишком удивил.

— С чего это ты вдруг о ней вспомнил? — спросила она, окинув его слегка удивленным взглядом. — Или тебе ее не хватает?

— Да так вот… вспомнил. Ну пожалуйста, скажи! Вы ехали из Москвы, наверное, вместе?

— Ну да, вместе, конечно… Потом она осталась в Краснооктябрьске, у своих родных. К мамаше своей я, конечно, тоже заехала, но оставаться мне там совсем не хотелось. Тётя Маруся рассказала про тебя, я стала тебя искать… да ведь я говорила об этом уже! И со Светкой я больше не виделась.

— Ну ладно, — вздохнул Влад. — Ты извини, пожалуйста, что я спросил. Так, что-то подумалось вдруг…

— Так куда едем, Владик? — спросила Галя, и в ее тоне Владу послышались жёсткие, даже зловещие нотки. — Я ведь жду…

Влад словно бы стряхнул с себя оцепенение. Он никогда не питал тёплых чувств к Галиной подруге, напротив — скорее недолюбливал ее. Но вот с чего-то вдруг припомнилась она ему именно сейчас! Да так ярко…

Что ж, бывает такое: кто-то нам вспоминается, казалось бы, в самый неподходящий момент… Он почувствовал себя неловко по отношению к Гале.

— Галя, едем к тебе! — весело сказал он. — Если ты предоставляешь выбор мне, то я выбираю дорогу в твою деревеньку…

— Значит, едем направо, — загадочно улыбнулась в ответ Галя, и ее глаза как-то странно блеснули… — Ну что же, Влад: это твой выбор! Я очень рада. Поехали…

Она тронула машину с места и, проехав вперед еще с десятка два метров, свернула на просёлочную грунтовую дорогу…

Глава 12. Тайный домик

Краснооктябрьский район, деревня в лесу, август 1972 год.

Влад с наслаждением вдохнул освежающий речной воздух. На лес и реку медленно спускался тёплый августовский вечер. Подходил к концу второй день его пребывания в Галиной заброшенной, но такой милой деревеньке. И хотя сегодня, судя по сводке погоды, температура днём достигла 37 градусов по Цельсию, здесь, в этом чарующем месте, не чувствовалось изнуряющей жары. Совершенно! Здесь просто было чудесно…

Солнышко медленно клонилось к закату, небо оставалось полностью ясным, и на нём, как уже давно стало привычным нынешним летом, не наблюдалось ни облачка. Влад стоял на берегу и смотрел на синюю, гладкую, как стекло, поверхность воды. Полное безмолвие царило вокруг, высокая трава по берегам стояла неподвижно, и не чувствовалось ни малейшего движения. Тишина… Ею хотелось наслаждаться, ее хотелось впитывать в себя, растворяться в ней, и казалось просто невероятным, что в этом бурлящем, суетном и сумасшедшем мире можно еще найти такие заповедные уголки, где царит вот такая нетронутая, пронзительная тишина!

— О чём загрустил, Владик? — донёсся до него ласковый голос Гали.

— Да вот… наслаждаюсь тишиной, — слегка смущённо улыбнулся он.

Ему всё никак не верилось, что он проводит свой летний отпуск вдвоём с Галей — девушкой, которая вот уже без малого год являлась для него источником самых бурных и восторженных страстей и самых безумных и сокровенных желаний, от которых порой кружилась голова…

— Пойдём купаться! — весело позвала Галя.

Он не видел ее, так как Галя скрывалась от него в кустах и за стволами нескольких берёз. Они не играли в прятки, просто они гуляли по берегу реки, и он отстал от своей спутницы, засмотревшись на закат.

— Знаешь, Галь… — сказал он смущённо, — а я ведь плавки забыл…

— Зачем тебе плавки? — насмешливо спросила она из-за густых зелёных кустов. — Здесь всё равно никого нет…

- Как никого? — еще больше смутился Влад. — Здесь есть ты… Не могу же я фистулять перед тобою абсолютно голым…

В ответ послышалось шуршание листьев, слабое потрескивание веток; затем зелёные заросли расступились, и на берег вышла Галя — совершенно голая!

— А вот я перед тобой — могу! — сказала она и лукаво улыбнулась.

Влад был потрясён до глубины души. Как это было не похоже на ту строгую, даже немного чопорную Галю, которую он знал в институте! Там она и одевалась соответственно — всегда по-деловому, порой даже несколько пуритански. И вдруг такое… Однако замешательство Влада очень быстро прошло, едва только он посмотрел на ее упругое, роскошное и гибкое тело, которое она без малейшего смущения представляла его восторженному взору. Это было настоящее совершенство — развёрнутые плечи, не слишком большие, но тяжёлые груди, тонкая, но крепкая талия, крепкие, налитые силой бёдра, стройные мощные ноги безупречной формы и волнующих очертаний… Она гордо прошлась перед ним, опустив взгляд; но это было отнюдь не смущение, нет! Она просто оглядывала себя всю с высоты своего большого роста и откровенно любовалась своим телом…

— Галя… — только и смог прошептать молодой парень в полном смятении.

Она не ответила. Галя подошла к речному берегу и остановилась — такая рослая, стройная, недоступная… Лучи заходящего солнца озарили ее обнажённую фигуру, и на ее гладкой коже причудливо заиграли огненные блики, придавая ей сходство со статуей из светлой бронзы… От Гали невозможно было отвести глаз!

Галя упёрла согнутые в локтях руки в свои крутые бёдра и непринуждённо обернулась к совершенно ошеломленному Владу.

— Так ты идёшь или нет? — спросила она насмешливо. — Мне что же, придётся лезть в воду одной?

— Галочка, нет, конечно! — поспешно отозвался Влад. — Я сейчас иду…

Он принялся торопливо раздеваться. Ему казалось, что, обнажившись перед Галей, он непременно окажется в явном проигрыше в сравнении с ней. И ему сразу делалось стыдно, хотя Влад был вполне симпатичным и весьма крепким парнем. Раздевшись догола, он виновато поднял взгляд на девушку, но Галя, оказывается, вовсе не глядела на него — она уже стояла по щиколотку в воде и смотрела на заходящее солнце.

— А вода какая тёплая! — задорно крикнула она. — Прямо парное молоко…

Влад скомкал одежду и бросил ее под куст, а сам бегом кинулся в реку.

Он пробежал мимо Гали и со всей силы нырнул. Проплыв, как стрела, под водой, Влад вынырнул уже довольно далеко от берега. Он обернулся и увидел Галю, которая плыла по направлению к нему.

— Ну как тебе вода? — крикнула она.

— Просто чудо! — весело откликнулся Влад.

— А ты не хотел купаться! — с укоризной заметила Галя.

— Ну почему не хотел? Просто стеснялся раздеваться догола перед тобой…

— Не хотел, не хотел! Я тебя в воду прямо за уши тащила!

Влад невольно рассмеялся. Он чувствовал себя совершенно счастливым. Галя плыла неспеша и степенно, а он нарезАл вокруг нее круги, поднимая вокруг себя волну и разбрасывая брызги в радиусе до трёх метров.

Галя сделала один короткий заплыв и повернула к берегу. Достав ногами дно, она остановилась на одном месте, и теперь над водой находились только ее голова и плечи.

— Ты плаваешь, как тюлень! — со смехом крикнула она.

— Я всегда считал, что плаваю хорошо! — с обидой отозвался Влад.

— Я не сказала, что ты плаваешь плохо! Я сказала — как тюлень!

— А, вот оно что! Это такой комплимент?

— Да ну тебя… Иди лучше сюда. Иди ко мне…

Влад резко повернул и подплыл к ней. Галя была несколько повыше его, поэтому там, где вода доходила ей до плеч, Владу было под самое горло. Девушка заметила этот нюанс и понимающе улыбнулась. Она переместилась немного ближе к берегу и остановилась, поджидая его.

— Ты не хочешь меня поцеловать? — спросила она тихо.

- Хочу! — пылко ответил он.

- Ну тогда чего ждешь? Я разрешаю тебе…

Влад приблизился к ней и обнял ее, бережно и несмело припав к ее грудям, находящимся под водой. Ощутив своим телом их упругую крепость, Влад невольно затрепетал от охватывающего его возбуждения.

Он нежно поцеловал Галю — сначала в тугую мокрую щечку, а потом в трепетные влажные губы. Она выждала несколько секунд, а затем ответила ему долгим и страстным поцелуем в губы, при этом взяв его голову в обе свои ладони.

От ее долгого, властного и всепоглощающего поцелуя у Влада даже заболели губы и слегка закружилась голова… Она оттолкнула его голову от себя и окинула его лицо несколько странным, внимательным взглядом. Владу понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя.

Он вдруг вспомнил минуты своей близости с Галей — там, в студгородке: до сих пор всё тогда произошедшее представлялось ему сном — блаженным и сладостным, но при этом мрачным и зловещим. А еще неправдоподобным! Ну разве могла такая девушка, как Галя, вот так среди ночи взять и заявиться в его комнату, да еще когда в ней находился еще один парень — Женька! Конечно же, нет! Просто он так страстно мечтал о Гале, так желал ее объятий и ласк, что эти мечты вылились в столь причудливую фантазию, которую он принимал за реальность! А точнее — хотел принимать… На самом деле, ничего этого не было. Это был такой волшебный сон, похожий на морок. Скорее всего…

— Послушай, Влад, — прервала Галя его непрошенные воспоминания, — мне всё время кажется, что тебя что-то смущает… ты заторможенный какой-то. Может быть, ты полагаешь, что я веду себя неприлично?

— Ну почему, Галя? Что же здесь неприличного?

— Ну как же… Я пригласила тебя в свой уединённый дом, в непроходимую лесную глушь, где мы с тобой вдвоём… Так ведь не принято, правда? И ты наверняка задумываешься — а что у нее на уме?

— Галя… мне действительно трудно поверить, что всё это в реальности происходит. Ты всегда мне безумно нравилась, с первой же минуты, как я тебя увидел. Однако я не вправе учить тебя — что прилично, а что неприлично. Но если ты беспокоишься, как бы я не стал там, в институте, болтать о том, что провёл последний месяц лета наедине с тобой, у тебя в гостях, то это напрасно — я так не сделаю…

— О, вот уж об этом я как раз ничуть не беспокоюсь, — отвечала Галя, и голос ее прозвучал неожиданно холодно, а глаза сделались свинцово-серыми.

Впрочем, возможно, это только показалось Владу из-за того, что солнце опустилось совсем низко над дальней кромкой леса, и стремительно наступали сумерки. — Я и так знаю, что ты никогда этого не сделаешь. Ты будешь молчать… мой милый Влад!

Влад невольно отвёл глаза: Галя смотрела на него, не отрываясь, и ее глаза вновь обрели присущую им нежную голубизну, но произнесённая ею фраза прозвучала весьма двусмысленно. Это несколько смутило его.

— Обними меня… — тихо сказала она.

Влад вновь припал к ее прекрасной, волнующей груди, начал целовать ее в шею, в плечи, в округлый подбородок. Войдя во вкус, он обнял ее крепче, прижавшись под водой всем своим телом к ее телу, и вдруг невольно насторожился. Их тела припали друг к другу так тесно, что в какой-то миг Влад совершенно отчётливо услышал приглушённое «тук!» Звук доносился из Галиного тела. Конечно же, это бьётся ее сердце! Ничего иного и быть не может. Влад инстинктивно ожидал, когда этот ласкающий слух звук повторится… однако его не было! Шли секунды, а Галино сердце молчало. Он уже встревожился, когда услышал вновь: «Тук!» И снова пришлось несколько долгих секунд дожидаться, пока этот волнующий звук повторится в очередной раз.

Влад отпрянул от Гали и подозрительно взглянул в ее глаза.

— В чём дело? — спросила она. — Ты больше не хочешь целовать меня?

— Галя… я только что слышал, как бьётся твое сердце, — сказал Влад.

— И что же? Ты полагал, что моё сердце не бьётся? Или что у меня вообще нет его?

— Да нет, конечно, но… — Влад попробовал беззаботно усмехнуться, — но мне показалось, что оно бьется в каком-то замедленном темпе, словно бы через силу. Это очень странно, непривычно как-то… с тобой всё в порядке?

— Со мной? — Галя снисходительно усмехнулась. — Абсолютно. Я в полном порядке. А ты, оказывается, разбираешься в кардиологии? Знаешь, как должно биться сердце…

— Нет, я не разбираюсь…просто мне показалось, что оно у тебя бьётся не так, как обычно у людей. Я никогда такого не слышал…

— Эх, Влад… — Галя сокрушённо вздохнула. — Тебе стоило бы учиться на врача или натуралиста, а ты зачем-то пошёл в инженеры… люди все разные, милый Владик, и сердца у всех бьются в различном темпе… чтоб ты знал! Ну ладно, пошли на берег.

Девушка отвернулась от него и направилась к песчаному пляжу. Влад ошеломлённо смотрел ей вслед: получилось как-то неудобно.

— Галя! — крикнул он. — Извини меня, я не хотел…

Не оборачиваясь, Галя примирительно махнула рукой. Влад только скрипнул зубами от досады. «Мог бы и оставить при себе свои наблюдения! — подумал он. — Черт же дёрнул за язык…»

— Галя!.. — он выскочил из воды и догнал ее, когда она уже взяла в руки одежду. — Ну не обижайся…

— Да всё нормально! — ответила Галя, стараясь не глядеть на него. — На что мне обижаться?

И он счёл за лучшее попросту отстать.

«А всё-таки странно! — подумал он при этом. — Никогда не слышал, чтобы у человека сердце билось в таком замедленном темпе…»

Когда они возвращались в деревню, Галя вдруг сказала ему:

- Хотела тебе показать одно место. Но для этого надо зайти в лес и пройти немного по тропинке… Если не страшно, пойдём!

- С тобой мне ничего не страшно! — весело сказал Влад, всё еще ощущая неловкость от своей невольной бестактности.

Галя никак не отозвалась на его замечание и молча пошла вперёд, а Влад, словно привязанный, следовал за ней. Войдя в лесные заросли, Галя уверенно нашла полузаросшую тропинку и быстро зашагала вперёд.

Владу вдруг вспомнилась их уединённая прогулка в лесу, примыкающем к студенческому городку. И ему подумалось, что тогда они должны были непременно расстаться — там, на этаже, где Галя следовала в одну сторону по коридору, а он — в другую. А вот сейчас — совсем иное дело! Сейчас они пойдут вместе, в ее такой загадочный и гостеприимный лесной дом… Владу сделалось удивительно тепло на душе от одной только мысли об этом.

— Вот посмотри, — тихо сказала Галя. — Не правда ли, удивительно?

Они стояли перед густой чащей каких-то лесных растений, и прямо перед ними находилось странное переплетение корней и ветвей старых деревьев; голые ветви переплелись между собой, словно клубок огромных змей, застывших в немой смертельной схватке. Этот гигантский клубок в высоту превосходил человеческий рост, и невозможно было разглядеть, где начинается одна ветка и где заканчивается другая. Казалось, в любой момент этот причудливый клубок змееподобных растений оживёт, и тогда всякий неосторожный путник, оказавшийся ненароком на этом жутковатом месте, попадёт в их объятия, которые уже никогда не ослабнут и не выпустят свою долгожданную добычу…

— Похоже на тропические лианы, — заметил Влад. — Никогда не думал, что в наших среднеевропейских лесах можно встретить что-либо подобное.

— Они будто живые, правда? — сказала Галя, и глаза ее как-то восторженно заблестели. — Сейчас они просто спят… Но стоит тебе попытаться залезть в их переплетения, и они мгновенно оживут! Когда я смотрю на них, мне так ярко представляется…

Галя замолчала, задумчиво взирая на фантастическую и зловещую картину, представшую перед их глазами.

— И что же тебе представляется? — спросил Влад с некоторой иронией.

— Я представляю тебя, — произнесла Галя очень серьёзно, — и очень живо… Ты голый, беспомощный… эти ветви обвивают твоё тело, сжимают его в своих безжалостных объятиях, растягивают тебя с неодолимой силой; ты отчаянно сопротивляешься, пытаешься вырваться, но от твоих беспомощных попыток освободиться их смертоносные объятия становятся только крепче и беспощаднее… и вот наступает момент, когда твой крик обрывается на самой высокой, самой отчаянной ноте, и всё! Неминуемо наступает конец… воцарившаяся тишина нарушается только хрустом перемалываемых костей, а по этим гладким, скользким и змеящимся ветвям стремительно бегут и стекают на землю ручейки тёмной крови…

— Галя! — укоризненно воскликнул Влад. — У тебя разыгралось воображение, и фантазии эти мне что-то совсем не по нутру — скажу честно.

— Никакой силой не разорвать их смертельные тиски, — продолжала говорить Галя с некой зловещей увлеченностью, — и мне потом только останется извлечь твоё перемолотое тело из этих ветвей — и то по частям: то руку, то ногу, потом голову…

— Галка, перестань! Ты говоришь какие-то ужасные вещи!

— Я говорю прекрасные вещи, Влад… Если мне не понравится твоё дальнейшее поведение, я приведу тебя сюда и засуну в этот клубок ветвей… договорились?

— Договорились… — сказал Влад в полной растерянности. — Пошли лучше домой, уже поздно…

И действительно, становилось заметно темнее — особенно в лесу.

— Хорошо, — просто отозвалась Галя, — пошли… Только запомни, Владик: эти ветки действительно живые! Они просто спят и ждут подходящего момента…

Влад взглянул на девушку сурово и неодобрительно.

«Черт знает что выдумывает!» — подумал он недовольно.

- Ты этого просто не видишь, а я прекрасно вижу… — сказала Галя, будто бы отзываясь на его мысли. — Ну довольно… пошли домой. И вправду, уже поздно.

В августе вечера становятся заметно короче, и когда они пришли к дому, уже почти стемнело. Жуткое чудовище с ласковым прозвищем Черныш при виде хозяйки, вернувшейся в сопровождении спутника, уже знакомого ему, тихонько и радостно заскулил, как и положено верному псу, и звякнув цепью, залез в свою конуру.

При этом у Влада сразу отлегло от сердца.

Ужин прошёл спокойно и умиротворённо: Галя вела со своим гостем «светские» беседы, охотно вспоминала институтские дела и всякие забавные случаи из студенческой жизни. Она была весела и добродушна настолько, что казалось, будто это вовсе и не она всего несколько часов назад в густом лесу предавалась мрачным фантазиям перед причудливым сплетением древесных ветвей! И Влад еще раз смог убедиться — насколько же переменчиво бывает настроение у молодых женщин, особенно у красивых.

Влад ожидал от нее сегодня чего-то необычного и завораживающего — поцелуи и объятия на реке казались ему всего лишь прелюдией к чему-то более серьёзному и значимому. Однако Галя, сидя за кухонным столом, в какой-то момент непринуждённо прервала их разговор и довольно сухо заметила:

— Ну что же, Влад: уже поздно… ложимся спать?

— Как скажешь, Галя, — отвечал он покладисто. — Ты же сама сказала — всё у нас решать будешь ты…

— Я рада, что ты это запомнил, — улыбнулась Галя. — Хороший мальчик… Я вижу, ты устал изрядно, и это понятно — целый день на природе с непривычки довольно утомительно. Так что идём — я провожу тебя до твоей спальни.

Она отвела его в уже знакомую ему комнату, где стояла кровать, на которой он оказался, когда пришёл в себя после жуткого кладбищенского приключения. Там она подождала, пока он разденется и уляжется в удобную постель. Затем подошла к его кровати и встала над ним — такая на диво высокая, статная…

— Спокойной ночи, Влад, — с нежной улыбкой сказала она.

— Спокойной ночи, Галя… — ответил он, немного помолчав.

Она повернулась и пошла к двери, шурша складками своего длинного шелковистого домашнего халата. Влад проводил ее тоскливым взором, до последней минуты надеясь, что она раздумает и вернётся. Но Галя вышла из комнаты, и дверь закрылась за ней. Влад остался один.

Он действительно чувствовал себя утомлённым — то ли с непривычки, то ли еще с чего. Конечно, запахи леса, речной простор, долгое купание в мягкой прозрачной воде — всё это отнимало немало калорий, и теперь его тело нуждалось в отдыхе. Однако главная причина его утомления была в ином.

Почему-то он не мог расслабиться, и всё время пребывал в состоянии некоего внутреннего напряжения.

Вот и сейчас — он надеялся, что эту ночь они с Галей проведут в одной постели. Казалось, всё прямиком шло именно к этому. И что же? Произошёл самый банальный облом, причём без всякого повода с его стороны.

Может быть, Галя на что-то обиделась? Но на что? Этот дурацкий пассаж с ее сердечным ритмом, показавшимся ему необычным? Разумеется, он поступил бы более тактично, если бы не «заметил» этого… Ну, не сдержался, выразил свое удивление, однако — причём тут какие-то обиды? Им попросту нет места в такой ситуации. Получилось не очень красиво — но и только.

Влад хотел было заснуть, но это ему не удалось. Сон упрямо не шел к нему.

И вдруг его осенило: как же он раньше-то не додумался?

Да-а… похоже, он совершенно не знает женщин! Проявляет мужскую незрелость. А пора бы ему знать, что женское поведение весьма отлично от житейской логики, зачастую прямо противоречит оной. Галя же вообще женщина крайне необычная, совершенно непредсказуемая, весьма своеобразная. И уж к ней-то эта расхожая истина не просто имеет прямое отношение — она вырастает до гипертрофиованных размеров! А что это означает? А то, что ее действия по отношению к Владу следует расценивать с точки зрения их противоположностей.

Ведь говорила она ему сама — пригласила она его к себе в уединённый лесной домик, а это в обществе не принято! И всё же она его пригласила, и этим всё сказано! А дальше он сам соображать должен. Как последний дебил, он ждёт, когда Галя прыгнет к нему в постель? Но она никогда этого сама не сделает. Она уходит, оставляя его среди ночи одного, и не просто уходит, а делает это демонстративно. Разве он не видел, каким долгим и многозначительным взглядом окинула она его, покидая комнату? Какой улыбкой одарила его — манящей, призывной…И даже тон, каким она пожелала ему спокойной ночи, говорил сам за себя! В ее голосе явственно слышалось ожидание… Она явно ждёт, что он сам явится к ней этой ночью! Он должен идти к ней, а не она к нему! Конечно, он может спать, может остаться в комнате, валяясь в постели, как бревно… ничего ему за это не будет! Но тогда не стоит удивляться, если в дальнейшем она перестанет обращать на него внимание вообще! Кстати, она ведь так и сказала — потом, там, в институте, ты ко мне и на пушечный выстрел не подойдёшь! Какие же могут быть сомнения? Она ждёт от него его собственной инициативы, и это ясно как день! И если он действительно хочет, чтобы между ними что-то было, то надо решаться.

В конце концов, он столько пережил в этом маленьком, но таком вредоносном и даже — зловещем городе! Разве он не заслужил награды?.. Только награда сама в руки никогда и никому не падает. Надо пойти и взять ее.

После некоторых колебаний Влад сел на кровати, а еще через минуту поднялся на ноги. Он прислушался к тишине, окружающей его. Интересно, а сколько прошло времени с того момента, когда они расстались, пожелав друг другу спокойной ночи? Может, час. А может, и два… Ночью время всегда летит необычайно быстро, даже и когда не спишь. Вероятно, Галя уже успела заснуть.

А может быть, она и не спит вовсе? Лежит себе в кровати с открытыми глазами и смотрит в темноту. Смотрит и ждёт, когда же он наконец решится? Когда отбросит все свои полудетские страхи, забудет дурацкие условности и придёт к ней? А он не идёт…Ну никак!

Он направился к выходу из комнаты, двигаясь так, словно делал это помимо собственной воли. Приоткрыл дверь, высунулся в коридор. Тишина… Мрак… Домик был небольшой, и коридорчик, соединявший прихожую, две комнаты и кухню, а также кладовую, также был небольшой. В конце коридора в стене имелось маленькое оконце. Луна светила точно в это окошко, как будто подглядывала за Владом.

Луна как будто безмолвно подбадривала его: «Ну, что же ты остановился? Решился идти, так иди до конца! А ну-ка, смелее…»

Влад осторожно приблизился к двери Галиной комнаты. Ему вдруг сделалось не по себе от мысли, что дверь может оказаться запертой. Осторожно тронув дверную ручку, Влад убедился, что его опасение было напрасным! Дверное полотно чуть качнулось…Путь был свободен! Его предвидение оказалось точным. Она его ждала…

Он вступил в темную комнату, стараясь передвигаться совершенно бесшумно. Окно Галиной комнаты было занавешено плотной шторой, казавшейся в полумраке комнаты непроницаемо чёрной. Спальня освещалась призрачным, слегка вздрагивающим сиянием, и Влад сначала не понял, откуда этот исходит свет. Галя лежала на спине, накрытая одеялом; ее голова была запрокинута на подушке, и лицо тонуло в ночном мраке. Он не видел ее глаз, видел только округлый подбородок, гладкую шею и полукольца тяжелых густых волос на подушке…И только сейчас он заметил, что свет струится от пары толстых свечей, установленных в тяжёлый подсвечник, что стоял на столике возле изголовья кровати. Пламя едва заметно колебалось в воздухе, иногда издавая чуть слышное потрескивание. И вместе с этим Влад услышал ровное и глубокое дыхание спящей девушки. Галя мирно и безмятежно спала.

«Очень неосмотрительно — спать при зажжённых свечах, — с нежной тревогой подумал Влад. — Так ненароком можно опрокинуть их и устроить пожар…Открытый огонь всё-таки!»

Однако в ту же секунду до него дошло: это ведь из-за него горит здесь ночное пламя! Этот романтичный спутник всех влюблённых, известный во все времена!

Просто Галя ожидала его прихода и поэтому зажгла свечи; но так как он слишком долго собирался со своим визитом, да раздумывал и колебался, то она элементарно заснула! Это он создал такую ситуацию своей же собственной нерешительностью…

Ему страстно захотелось разбудить обожаемую девушку и вымолить у нее прощение. Влад подошёл ближе и остановился у самого края ее ложа. Всё происходящее казалось ему сейчас фантастическим сном — и то, что они только вдвоём в этом домике; и то, что не надо бояться, как бы кто не вошёл; и нет никаких соседних кроватей, на которых спал бы кто-то из друзей или подруг; никого на много миль вокруг нет! Только она и он… Разве может быть что-либо чудеснее?

Отсюда, со столь близкого расстояния, при свете свечей он хорошо видел ее прекрасное и безмятежное лицо. Оно поразило его правильностью черт и необычайной одухотворённостью. Она была чудо как хороша! Ее носик так очаровательно посапывал, а губы были так трогательно приоткрыты… Галя была похожа на дивного ангела!

Как-то по-детски даже. Умилительно спящий ангел…

Сердце Влада радостно и восторженно затрепетало. Он так любит ее! На глаза ему даже навернулись слёзы.

Он бесшумно опустился возле ложа и стал коленями на дощатый пол. Приблизил своё лицо к Галиному лицу — настолько, чтобы не потревожить ее, но в то же время так, чтобы ощутить на своих губах ее дыхание — нежное, как летний предрассветный ветерок. Он задышал чаще, страстно желая втянуть в себя выдыхаемый ее носиком воздух, дышать им, растворить его в себе…

Вдруг она открыла глаза.

Это оказалось так неожиданно, что он испугался. В ее глазах отразилось пламя свечей, и сна как будто не бывало вообще! Он застыл на месте — ее сверкнувшие пламенем очи словно притянули его к ней, парализовав его собственное «Я» и лишив возможности двигаться. В следующий миг одеяло отлетело прочь, открыв его взору ее литое плечо и покатый бок, и волна рассекаемого воздуха обдала его разгорячённый лоб… В ту же секунду ее длинные ногти рассекли ему лицо от виска до подбородка, и он даже увидел свою собственную кровь, расчертившую черными прерывистыми набрызгами белоснежное поле ее постели… В первые мгновения Влад даже не ощутил боли. Она пришла чуть позже — обжигающая, лютая и всепроникающая. Он чуть не задохнулся от обрушившейся на него волны этой боли… Галя бросилась на него — как тигрица, как пантера! Ее тело распрямилось, будто стальная гигантская пружина, и ударило Влада в грудь с чудовищной силой. Он беспомощно опрокинулся на спину, а она прыгнула на него сверху, во мгновение ока оседлав его и намертво придавив его к полу. Ее реакция, ее сокрушительный натиск совершенно ошеломили его, они не могли быть присущи человеку — он был не готов к такому, не представлял себе подобного… Ее гибкие руки, наливаясь всё большей мощью, сдавили его голову как стальными тисками, а ее пальцы впились в податливую плоть его лица.

Он почувствовал, что ей ничего не стоит разорвать его голову, как кусок губки, он с ошеломляющей ясностью осознал, что не имел ни малейшего шанса хоть как-то противостоять ее стихийному напору дикой хищницы, которой двигало нечто сверхъестественное, нечеловеческое! Она сдавила ему шею, вонзив в нее свои ногти, как стальные ножи, и Влад закричал от режущей боли, разрывающей ему горло…

— Я убью тебя! — закричала она пронзительно, нависая над ним всей массой своего гибкого упругого тела, похожего сейчас на тело гигантской могучей кошки.

Он хотел отозваться, но не смог, так как горло его было сдавлено смертельной хваткой ее рук. К счастью, в какой-то момент его глаза встретились с ее глазами; взгляды их пересеклись, и он безмолвно попросил пощады одним взглядом…

Галя чуть разжала свои пальцы, и Влад смог сдавленно прохрипеть:

— Галя… остановись… я просто… я люблю тебя…

Сначала он не понял вообще, дошёл ли до нее смысл его слов — Галя продолжала молча и пристально смотреть ему в лицо, нависнув над ним. Прямо над собой он видел ее тяжкие, чуть подрагивающие груди, а выше — ее бесстрастное лицо и глаза, взирающие на него из-под полуопущенных век. Потом она улыбнулась — и улыбка была странно зловещей, высокомерной, что ли… будто бы она услышала слова, которые давно ожидала услышать и которые ничуть не волновали ее…

Она вновь сдавила одной рукой его голову, а другой — его горло, и Влад мгновенно потерял сознание.

* * *

Он пробудился поутру и некоторое время лежал с открытыми глазами, устремлёнными в потолок. Черт побери… что это было? Он увидел кошмарный сон? Было похоже на то, иначе — как он оказался снова в своей постели? Так ходил он ночью в Галину комнату или не ходил? Влад вдруг испытал странное двоякое чувство: с одной стороны — досаду, что он так и не решился на сей неординарный поступок, и Галя напрасно прождала его у себя; а с другой — если он все-таки ходил… то что же, ради всего святого, там произошло? Кажется, его чуть было не убили… Но разве такое возможно? Да нет, конечно… Значит, все-таки сон? Одна ко яркость и реалистичность такого сна поразительна. А Галя… Она предстала перед ним в какой-то совершенно ужасной ипостаси, но при этом — как же она была великолепна! Такой он ее никогда не видел — прекрасной и смертоносной одновременно…

Ему было страшно и мучительно вспоминать о том, что произошло ночью(или приснилось ему?), но в то же время он испытывал странное желание — вновь и вновь переживать эти мгновения первобытного ужаса, оставлявшего где-то в глубинах его души некое чувство сладостного томления.

До слуха Влада донёсся звук хлопнувшей входной двери — похоже, Галя вышла на улицу. Залаял ее пес — ну как же, раз хозяйка появилась во дворе, значит, его ждет кормёжка! То еще чудовище… Влад всякий раз цепенел от ужаса, когда вспоминал Галину собаку. Черныш! Надо же было придумать такое ласковое имя этому лохматому монстру!

Он решил, что пора встать и умыться, а затем попытаться объясниться с Галей по поводу странного ночного кошмара. Однако, едва он спустил ноги на пол, как вдруг ощутил, что у него совершенно нет сил, чтобы поднять задницу от постели! Это было нелепо, совершенно непонятно… Влад упёрся кулаками в кровать и привстал, и это простейшее движение далось ему с немалым трудом. Только с третьей попытки он сумел подняться на ноги. И сразу же у него закружилась голова. Он стоял и смотрел прямо перед собой, и в течение нескольких долгих минут всё вокруг плыло перед его глазами. Дощатый пол уходил куда-то вниз, увлекая Влада в бездну, а потолок надвигался сверху, грозя раздавить…дверь плавно искажалась, будто кто-то невидимый растягивал ее, а она была сделана из мягкой резины. Влад непроизвольно поднес руку ко лбу, и пальцы его сразу сделались влажными: лоб густо покрывала испарина.

«Что, черт возьми, со мной происходит»? — смятенно подумал он.

Влад попробовал сделать пару шагов, но едва удержался на ногах. Ему пришлось ухватиться за спинку кровати, чтобы сохранить равновесие. Колени мелко дрожали.

А дыхание было прерывистым, словно он только что пробежал стометровку. Возникло неудержимое желание снова лечь в постель, укрыться одеялом и — не вставать вообще! Хотелось лежать, лежать, лежать…

Он вдруг вспомнил, что подобное состояние уже испытывал — там, в институте, точнее — в студенческом городке. Это когда он с трудом мог добраться до умывальника и когда соседи по комнате — Евгений с Валерием — никак не могли добудиться его утром. Правда, та слабость никоим образом не могла сравниться с нынешней! Сейчас он был куда слабее — почти, как мёртвый…

Но в обоих случаях он имел контакт с Галей! С обожаемой им девушкой…

Как это объяснить? Это… совпадение?

Влада начало мутить, и он в изнеможении опустился обратно на кровать.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Галя, одетая по-рабочему: темно-синяя футболка и старые, видавшие виды вельветовые брюки. На ногах ее красовались стоптанные полукеды без шнурков.

— Доброе утро, — улыбнулась она. — Как самочувствие?

— Знаешь ли, бывало и лучше… — кисло улыбнулся Влад.

— Я уж вижу, ты не выходишь, — сказала Галя озабоченно. — Вообще-то я зашла не просто проведать тебя, но и извиниться.

— Да? Это за что же?

Вместо ответа Галя протянула ему зеркало в простой деревянной раме, которое она принесла с собой. Влад взял его в руки, взглянул на своё отражение и остолбенел: его лицо наискось пересекали три неровные, набухшие борозды, похожие на следы от стальных лезвий! Самая длинная начиналась от виска, тянулась через всю щёку и, зацепив нижнюю губу, заканчивалась на подбородке. Две других шли параллельно первой, нижняя из них оканчивалась на горле, немногим выше кадыка. Верхняя борозда рассекала лоб и, прервавшись на переносице, затем появлялась снова на другой щеке, расчертив ее до мочки уха.

Влад вернул Гале зеркало со словами:

— Красавец, нечего сказать! Наверное, я должен тебя поблагодарить, что ты не оставила меня без глаз?

— Мне, правда, очень неловко, Владик, — сказала Галя с виноватой улыбкой. Она поставила зеркало на подоконник. — Честное слово, я не хотела…

— Так значит, это было на самом деле? — спросил вдруг Влад.

— Что именно? — Галя удивлённо приподняла брови.

— Ну как что? Ты на самом деле напала на меня? Я, признаться, решил было, что мне привиделся ночной кошмар…

— Ну конечно, на самом деле, Влад! — Галя сказала это без малейшего сожаления.

— Ты чуть не убила меня! — воскликнул молодой человек. — Ты с ума сошла?

Очаровательное лицо девушки снова приобрело смущённо-виноватое выражение.

— Позволь тебе напомнить, что это ты явился в мою комнату среди ночи, вошел бесшумно, когда я крепко спала, — заметила она. — Спросонья я не понимала, что делала.

На это Влад ничего не ответил, однако он был убеждён, что Галя действовала вполне осознанно. Но проявленные ею нечеловеческая сила и тигриная свирепость подействовали на него так пугающе, что он посчитал за благо не заострять внимания на этом вопросе.

— Зачем ты явился ночью в мою комнату? — с вызовом спросила Галя. — Разве я звала тебя? Или ты лунатик, и всегда блуждаешь по ночам? Мог бы хоть предупредить — я бы тогда заперла дверь.

Вместо ответа Влад беспомощно заёрзал руками по одеялу и отвёл взгляд. Ситуация складывалась явно не в его пользу, и он выглядел в ней наиглупейшим образом.

— Да, я виноват, — сказал он нехотя. — Мне не стоило этого делать…

Галя аккуратно присела на край его постели.

— Не стоило делать чего? — мягко спросила она.

— Шататься посреди ночи, — ответил Влад, отводя глаза.

— То есть, надо понимать — ты забрёл в мою комнату случайно? — улыбнулась Галя.

— Нет… не случайно. Я понимаю, всё вышло довольно глупо, некрасиво даже… Но…видишь ли…я думал…

Он беспомощно замолчал, и Галя невозмутимо закончила за него фразу:

— Ты думал, что я тебя жду, не так ли? И дверь оставила незапертой специально для того, чтобы ты ночью пришёл ко мне… да?

- Представь себе, да! — отвечал Влад. Его почему-то разозлило, что она совершенно непринуждённо угадывала все его мысли. Она как будто читала его наподобие раскрытой книги.

— Милый Влад… — сказала Галя. — Я не нуждаюсь в подобного рода приёмах. И если бы я хотела видеть тебя ночью в своей спальне, то просто сказала бы тебе об этом.

Он обиженно засопел, и Галя успокаивающе положила ладонь ему на голову.

— И всё же, может быть, стоило подрезать свои ногти? — спросил он недовольно. — Я мог остаться без глаз!

— Подрезать? — спросила Галя недоумённо. — Может, стоит заодно подрезать и волосы… вообще постричься наголо? И что еще я должна сделать над собой, что бы в моем обществе ты чувствовал себя в безопасности?

Ее тон не понравился Владу — голос ее, такой чарующий поначалу, теперь звучал холодно и насмешливо. Разве он вправе диктовать ей — как следует выглядеть и что подобает делать?

— Ладно, Галя… — сказал он примирительно. — Это я виноват: позволил себе то, чего позволять не стоило. Пожалуйста, извини меня… Однако, если помнишь, нечто похожее было там, в студгородке, весной… И ты обещала мне, что будешь аккуратнее со своими ногтями. Они у тебя острые, как стальные кинжалы!

— Да, я обещала, — Галя понизила голос почти до шепота и наклонилась к нему. — И я держу своё обещание: ты жив и здоров, ну поцарапала я тебя немного, вот и всё! Не укусила же!

— И на том спасибо! Однако из меня как будто выкачали все силы, и я даже не могу встать с постели, если ты могла это заметить!

— Ну что ты раскапризничался, Влад? Ведёшь себя, как малое дитя… тебе не стыдно? Или ты хочешь, чтобы я играла при тебе роль заботливой мамочки? Я слыхала, что подобное желание иногда возникает у некоторых мужчин, если они имеют дело с женщиной старше себя. Да, случилась неприятность, и я тоже признаю, что виновата…но ситуацию эту создал ты, и отрицать сей факт просто глупо. Ты, вероятно, слишком перевозбудился ночью, вот и лежишь теперь без сил! А я здесь ни при чем; если я в чём-то и виновата по-настоящему, так это в том лишь, что я тебе нравлюсь…

Влад невольно призадумался. Всё, что произошло сегодня ночью, как-то уж очень подозрительно напоминало некоторые события, имевшие место быть там, в студенческом городке. И что бы этот факт мог означать?

Галя резко приподнялась со стула. Владу показалось, что она каким-то образом догадалась, о чём он думает, и пожелала его отвлечь от не понравившихся ей мыслей. Впрочем, это, конечно, не более, чем его досужие впечатления…

- Я полагаю, инцидент исчерпан? — весело спросила Галя. — И у нас вновь заключён мир, правда?

— Правда… — улыбнулся Влад, испытывая огромное облегчение.

— Ну и отлично, — Галя протянула ему руку, и Влад с замиранием сердца пожал ее длинные, удивительно прямые, словно точёные, пальцы.

— Итак, ты всё-таки будешь валяться? — спросила Галя с чуть заметной усмешкой.

Влад почувствовал себя самым прескверным образом. Ему было мучительно стыдно.

- Галочка, пожалуйста, прости, но я действительно чувствую себя ужасно разбитым, — сказал он виновато. — Я просто не могу сегодня никуда идти! Мне придётся полежать…

— Да? — Галя разочарованно вздохнула. — А там такая классная погода! Жарковато, конечно… но ведь на то и лето! Я думала, мы с тобой на речку пойдём, поплаваем, поиграем в воде… Лето ведь скоро кончится, Владик: зарядят дожди, похолодает, и нам останется только вспоминать эти тёплые, солнечные, ясные деньки!

— Галя, честное слово, — печально ответил Влад, — мне очень жаль…

— Ну ладно, — отозвалась девушка. — Видно, ничего не поделаешь. Сделаем тогда так, Владик: я сейчас приготовлю тебе поесть, а потом поеду в город на рынок.

Надо кое-что купить. Так что на несколько часов ты останешься один. Возражения есть?

— Думаю, что нет, — отвечал Влад, — вот только знаешь что?

Галя уже направилась было к двери, но остановилась перед порогом комнаты и обернулась.

— Что? — заинтересованно спросила она.

— Знаешь… я всё чаще думаю об Антонине Васильевне, — задумчиво произнёс Влад. — Я хотел тебя просить, чтобы мы выбрали время и съездили к ней. Это ведь несложно, тем более, что у тебя есть машина…

Галя некоторое время молчала.

Казалось, она была весьма озадачена таким предложением своего друга.

— Вообще-то я не собиралась ездить к своей мамаше, — заметила она холодно. — Не понимаю, что за блажь пришла тебе в голову. Я хотела побыть с тобой вдвоём, а не совершать турне по своим родным и знакомым.

— Галя! Но ведь она — твоя мать!

— И что? Когда мы со Светкой приехали из Москвы, я заглянула к ней. Полагаю, этого вполне достаточно.

— Ты считаешь, твоя мама большего внимания не заслужила? — спросил Влад с горечью.

— Не лезь не в своё дело, Владик, — жёстко заметила Галя, — я всё еще сержусь на тебя за твои самовольные визиты к моей матери и ее соседке. Это возмутительно, хотя я тебя и простила по твоей горячей просьбе.

— Галя… я согласен, это не моё дело, но в последнюю нашу встречу с твоей мамой она повела себя весьма неадекватно, и меня это сильно беспокоит. Я хотел бы убедиться, что с нею действительно всё в порядке. Не понимаю, что ты усматриваешь плохого в этом моём желании? Она любит тебя… Как она хотела поговорить со мной о тебе! Как хвалила тебя… Всё пыталась показать мне твои рисунки! Но мне надо было ехать. Однако я понял, как она любит тебя и как беспокоится о тебе…

Галя встала в дверном проёме и упёрлась одной рукой в дверной косяк, подбоченившись другой рукой. Влад невольно залюбовался ею… как же он обожает эту прекрасную, роскошную девушку! Разве может кто-либо сравниться с нею? Но как холодны сейчас ее дивные глаза! Ни проблеска в них света, ни следа небесной синевы — только серо-свинцовая непроницаемая пелена…

— Беспокоится обо мне, говоришь? — едко усмехнулась Галя. — Ей следовало беспокоиться обо мне несколько ранее, когда я жила в ее доме, и не видела от нее ни ласки, ни заботы. Коли ты уже и сам влез в мою прошлую жизнь без спросу, можно вполне тебе сказать: мне нечего вспомнить хорошего о своей матери. Я мечтала лишь об одном: скорее вырасти и уехать. Ничего, кроме грубости и скандалов по всякому поводу, я от нее не слышала. И, как я еще в детстве убедилась, не я одна. Со всеми она скандалила — со знакомыми и незнакомыми! А одна какая-то женщина даже ее прокляла! И меня тоже заодно с ней…

— Прокляла? — удивился Влад. — Ничего себе… Это как же?

- Да очень просто! — отвечала Галя, слегка поведя великолепными плечами. — Когда мне было лет шесть, мы с матерью шли как-то с рынка. А навстречу попалась не знакомая мне старуха. Я на нее и внимания сначала не обратила, а она вдруг остановилась перед нами и говорит матери: «Тоньк!..Это ты, что ли?» Я увидела, что мать растерялась, и встрече этой совсем не рада.

«Ну, я…» — отвечает мать.

А старуха ей: «Вижу, что ты… Я смотрю, ты себе дочку завела?»

«Заводят кошечек и собачек, а это моя дочка Галочка».

«И от кого же?»

«А вам-то какое дело?» Мать ответила грубо, и я удивилась, так как слышала от нее, что старшим грубить нельзя. И вот старуха говорит: «Мой Лёнечка уже восемь годков как в сырой земле лежит, всю войну прошёл, домой калекой вернулся и для чего? Чтоб его возле дома-то родного поездом на куски разорвало? И всё через тебя, проб…дь проклятая, чтобы ты могла ублюдков на свет плодить?»

Мать побледнела вся и отвечает ей: «Я замужем. Дочка моя в законном браке рождена…» «В законном? — заорала тётка, как сумасшедшая. — Лёня тебе законным мужем был, мой Лёнечка! Говорила я ему, сердешному, чтоб не связывался с тобой, сукой, да ведь взрослые сыновья матерей разве слышат? И Лёня меня не услышал… Вот и принял смерть страшную, кончину лютую через тебя, змеюка подколодная!»

Мать вообще белая стала вся, а я-то малышкой ведь была, заплакала даже. Но старуха на меня и внимания не обратила, будто меня и не было вовсе.

«Не пугайте мне ребёнка, — говорит мать, — ребёнок здесь вообще ни при чём! И перестаньте орать — это не я вашего Лёнечку под поезд пихнула… Идите себе куда шли!» «Я-то пойду, — говорит старуха, — и ты тоже пойдёшь, и чтоб тебе сдохнуть смертью такой же страшной, как у моего Лёнечки была, и пусть дочка твоя счастья бабьего никогда не увидит!» Тут уже мать моя как закричит на нее: «Поди прочь, кликуша чёртова, сама лучше сдохни скорее, чтобы свет белый не поганить! Лёнечка во сне ко мне приходил, говорил, что прощает меня…»

«Лёня мой добрый был и любил тебя, гадину ползучую, — говорит старуха, — потому и простил! А я тебя не прощаю, поняла? И не видать тебе счастья с новым мужем, покинет он тебя, как ты Лёнечку покинула! А дочка твоя большая вырастет, но ты от нее одно только горе лютое увидишь!» Мать моя как закричит: «Иди на х… ведьма проклятая, пусть тебя саму смерть лютая постигнет!» Подхватила она меня и — бегом по дорожке, вместе со мной! А тётка злющая так и осталась на тропе, и я всё слышала, как она орала нам вслед: «Будь проклята, гадина, вот тебе моё последнее слово! Будьте вы обе прокляты!»

Галя замолчала, словно бы ожившие воспоминания далёкого детства внезапно стали для нее сегодняшней реальностью. Потом повернулась к лежавшему на постели Владу и произнесла с обидой:

— Вообще я всю свою жизнь старалась забыть этот случай, но ты мне помог вспомнить его снова и во всех подробностях! Ну что ж — спасибо тебе, родной!

— Галочка, милая… — тихо ответил Влад, — прости за причинённую боль, но ты это го никогда и не забывала! Всё это хранилось в глубинах твоей памяти…

— Какой ты умный! — саркастически заметила Галя. — Всё знаешь, всё помнишь…

— Так Антонина Васильевна тебе не рассказывала, откуда взялось это проклятие? — спросил Влад. — Или ты ее не спрашивала?

— Не спрашивала? — усмехнулась Галя. — Еще как спрашивала! По-детски, естественно… Но мамаша ответила мне совсем по-взрослому.

— То есть?

— Не лезь, не твоё дело… Нет и не было никакого Лёнечки. Так или что-то в этом роде. Только уже учась в школе, я узнала от других людей, что Лёня был ее первым мужем. Она мне про него и не говорила ничего и никогда. Может, ты мне расскажешь? Что там у них произошло? За что его мать прокляла нас? Я смотрю — ты тут сумел обо мне узнать больше, чем я сама о себе знаю…

Влад побледнел, беспокойно заёрзал под одеялом.

— Нет, Галя… — пролепетал он растерянно. — Ну откуда мне знать? Твоя мама сама тебе всё расскажет. Я уверен…

— Завидная у тебя уверенность, — мрачно сказала Галя. — Может, она и расскажет, только не уверена я, что оно мне нужно! Раньше надо было ей думать… Ну ладно, вздохнула Галя, — заболтались мы с тобой. Что ж, отдыхай сегодня, коли душа и тело просят, а я пойду поесть тебе приготовлю, и ехать мне пора! На рынок с утра надо ездить, пораньше, а то времени-то восемь уже…

Она ушла на кухню, а Влад крепко задумался. А может, стоило рассказать Гале о том, что он знал? А с другой стороны, ведь не его это тайна, а Антонины. Да и негоже ему совать нос в эти дела — это тайна семейная, и если рассказывать о ней Гале действительно нужно, то делать это должна ее мать, а не он.

Он с трудом поднялся с постели, доплёлся до своей сумки и вытащил оттуда ручку, листок бумаги и конверт. Лёг обратно в постель и стал писать Антонине Васильевне письмо.

Ему было мучительно жаль Галкину мать. Он и сам не знал, откуда эта жалость, но ему казалось, что его обожаемая девушка несправедлива к своей матери — даже порой жестока. И ему хотелось это поломать. И не просто хотелось — у него зрело убеждение, что если у Гали с матерью наладятся отношения, это прямо повлияет на Галино состояние вообще, и повлияет весьма благотворно.

Когда Галя вернулась и сообщила, что еда ему готова, Влад протянул ей письмо в незапечатанном конверте.

— Что это? — подозрительно спросила его Галя.

— Галочка… я тут чиркнул твоей маме несколько слов, — с виноватой улыбкой произнёс Влад, — ничего особенного, просто уведомил ее, чтобы она не беспокоилась. Я написал, что ты здорова, что у тебя всё в порядке, и что перед отъездом в Москву мы непременно к ней заглянем. Вот и всё… Ты будешь в городе, вот и опусти письмо в почтовый ящик, ладно?

— Ну и зачем это нужно? — сурово спросила Галя, нерешительно принимая конверт. — Я вообще не помню, когда мамаша в последний раз интересовалась моим здоровьем. Ты написал, что мы заедем с тобой к ней, однако я тебе этого вовсе не обещала!

— Ну так пообещай! — горячо попросил Влад. — Галя, пожалуйста!

Галя в ответ только покачала головой.

— А ты, оказывается, зануда, Владик! — сказала она. — Если я отправлю письмо, то уж точно придётся к ней ехать! Однако ты прямо вытягиваешь из меня согласие на это: мамаша, что ли, тебя об этом просила? Вы еще заговор с нею против меня составьте!

— Галочка, ну какой заговор! Посмотри: письмо не запечатано! Ты можешь его прочитать в любой момент, а если хочешь — пожалуйста, добавь что-нибудь от себя! Это же твоя мама, а не моя…

Галя снисходительно улыбнулась и сунула конверт в сумку для продуктов.

— Ладно, малыш! — ласково улыбнулась она. — Раз ты так настаиваешь, я возражать не буду. Давай заедем к ней перед отъездом в Москву… И письмо твоё в ящик брошу, пусть мамаша порадуется.

— Галочка, спасибо! — обрадованно воскликнул Влад. — Какая же ты прелесть!

— Ладно, ладно, подлиза! — добродушно улыбнулась Галя. — Считай, что уговорил. Всё, я уехала… Кушать захочешь, еду найдёшь на столе в кухне. Там же и напиток этот из лесных ягод, что так тебе понравился. Пей, не стесняйся — только не очень много! Не забывай, что это лекарственное средство.

— Спасибо, Галя! — благодарно отозвался Влад. — Ты так добра ко мне…

Галя пошла к двери и задержалась на пороге.

— Веди себя хорошо, Владик! — с игривой строгостью строгостью сказала она, полуобернувшись. — А я постараюсь отсутствовать не слишком долго, хорошо?

— Хорошо! — бодро ответил Влад. — Я очень тебя жду… Галя! И пожалуйста, будь осторожна…

Галя чарующе улыбнулась ему и вышла.

Она пробыла в городе несколько часов, обошла весь колхозный рынок, довольно богатый изобилием и разнообразием продуктов; накупила молочных товаров, янтарного мёду, садовых фруктов и много всяких прочих вкусностей, которые обычно покупают больным для восстановления сил и правильного кровообращения. Погрузив всё это богатство в машину, Галя наконец-то отправилась обратно в свою деревню.

Уже на выезде из города, когда за окном автомобиля замелькали последние дома нового микрорайона, она вдруг притормозила, словно внезапно вспомнив что-то.

— Вот чёрт, — пробормотала Галя себе под нос. — Чуть не забыла.

Галя заприметила на стене одного из близстоящих зданий висящий тёмно-синий ящик с надписью «почта». Машина съехала с дороги на обочину и остановилась.

Галя посидела немного за рулём, потом вынула из сумки незапечатанное письмо, прочла адрес своей матери. Обратного адреса на конверте не было. Ну и хорошо.

Влад сказал, что она при желании может прочитать его письмо.

Галя только улыбнулась: до чего наивный парень! Ей совершенно незачем это делать. И только она одна знает — почему. Это для них, для Влада, для ее придурочной мамаши и прочих беззащитных людишек есть какие-то тайны, секреты, интриги… Они есть, потому что все эти жалкие создания, мнящие себя венцом творения, неспособны видеть дальше собственного носа. А вот для Гали никаких тайн не существует.

С некоторых пор…

Она высунула свой гибкий язык, лизнула краешек конвертного кармана и старательно запечатала письмо. Затем вышла из машины и, подойдя к почтовому ящику, бросила конверт в открытую щель. Она очень чётко услышала, как ее конверт тихо прошуршал по куче других конвертов, попавших в ящик ранее. Прошуршал и остановился. Ящик был почти полон.

Галя отошла к машине и задержалась возле двери.

Интересно, а что сейчас поделывает ее сердечный друг? Может быть, спит, отдыхает? Или ест? Она быстро сосредоточилась на мыслях о Владе… Оп-па! Не ест и не спит, хоть и лежит в постели… Читает какие-то бумаги… Вот паршивец: опять влез в Галину комнату! Там и бумаги нашёл… Так и норовит сунуть нос куда не надо! И так уже доставил ей немало хлопот. Её это начинает несколько утомлять… раздражать даже!

Ну что поделаешь — вот такой беспокойный попался! Все мальчишки любят играть в шпионов, разведчиков, раскрывать вражеские тайны… И этот такой же, только совершенно не представляет — с кем и с чем имеет дело! Что ж, тем хуже для него.

Внимание Гали привлекла служебная машина, подъехавшая и остановившаяся напротив висящего на стене ящика. Из машины вышел мужик в форменной фуражке и с мешком в руках, подошёл к ящику, подставил снизу мешок. Щёлкнул ключом, открывая днище. Лавина писем из ящика ссыпалась в мягкую ёмкость. Мужик запер ящик, застегнул мешок и деловито заспешил обратно к ожидающей его машине…

Письмо отправилось по назначению! Влад может быть доволен.

«Ну что же, милый Влад, — подумала Галя, — я могу даже подыграть тебе! Это так забавно бывает порой — с тобой играть! Правда, рано или поздно всякой игре приходит конец, а ты, глупыш, делаешь всё, чтобы конец этот приблизить… Боюсь, всё может кончиться значительно раньше, чем я рассчитывала. И виноват в этом будешь только ты, мой милый…»

И Галя улыбнулась собственным мыслям. К счастью для Влада, он не мог видеть этой ее улыбки…

Город Краснооктябрьск, сентябрь, 1959 год.

Погожим сентябрьским вечером Прохор Михайлович вернулся из продовольственного магазина. Сегодня в фотоателье был выходной, и он обычно по таким дням затаривался продуктами на неделю вперёд.

Маленькой, скорее — символической пенсии в 160 рублей на прожитьё, конечно же, не хватало, и Вакулин был вынужден работать, не покладая рук. Однако он не представлял себе, как бы он жил без своего любимого дела. Да, сил оставалось немного, и весьма часто Прохор Михайлович еле-еле таскал ноги, а вот подменить его при случае было некому. Учеников не завёл, наследников не было… А работать к нему в фотомастерскую, как он в своё время пришел к Ивану Яковлевичу, никто не просился. Профессия фотографа нынче была не в моде. Молодые люди всё больше хотели стать лётчиками, геологами, инженерами, врачами… Вот где романтика, всеобщий почёт и уважение! А тут — подумаешь, фотограф! Скукотища смертная…

Прохор Михайлович, конечно, как никто знал, что профессия фотографа далеко не скучная. Она очень увлекательна сама по себе. Опять же — общение с людьми, подчас весьма интересными. И ни что не может, наверное, сравниться с той радостью, которую испытывал Прохор Михайлович, когда видел, как загораются восторгом глаза клиентов, получающих от него готовые фотоснимки! Как искренне многие из них его благодарят за отменную, с душой выполненную работу! В такие минуты Прохор Михайлович забывал про застарелые недуги, постоянно донимающие его, и как будто бы даже молодел… И старый фотомастер твёрдо знал, что пока его носят больные ноги, пока хоть как-то видят его глаза, пока бьется в груди его изношенное, измученное жизненными невзгодами сердце, он не бросит своё любимое дело, благодаря которому ощущал себя нужным и полезным. Ни за что не бросит!

Но — выходной есть выходной. Поесть и попить ему ведь никто не принесёт!

А с едой ему следовало быть особенно аккуратным, и он хорошо помнил об этом.

И единственный выходной у него был «парко-хозяйственным» днем. Только выходной у Прохора Михайловича был не по воскресеньям, а по понедельникам. Оно и понятно: у большинства людей выходной день — воскресенье, а когда же, как не в выходной, удобнее всего сфотографироваться?

Войдя в прихожую, Прохор Михайлович тщательно запер входную дверь и отнёс к кухонному столу принесённые с собой свертки. Вывалив содержимое из авоськи, он принялся было раскладывать пакеты по полочкам на этажерке — хлеб, куль макарон сероватого оттенка (яичные макароны он считал непозволительной роскошью), пакетик конфет «Коровка»(Прохор Михайлович их обожал, а еще с ними чай можно пить без сахара — экономия!), кусок докторской колбасы(сегодня же съест; за колбасой ходить приходилось через день, ибо ледника в доме не было), пакет с мятными пряниками, пачка чая… Вот и весь улов в магазине, что он мог себе позволить! Он взял в руки авоську, задумчиво посмотрел на нее: черт побери, ведь что-то забыл! Что же именно? Ах, да… сыр! По выходным Прохор Михайлович всегда покупал сыр, непременно голландский. Если в продаже оного не было, то годился и костромской, но голландский — настоящий шик! На него фотограф всегда находил денежку… Да, и не забыть купить картошки — после обеда должны в ближайшую овощную палатку завезти. Хотя бы килограмма три-четыре взять! больше ему не дотащить, сил-то с каждым годом становится всё меньше и меньше…

Хозяйственные размышления Прохора Михайловича прервал резкий звонок в дверь, от которого он непроизвольно вздрогнул. Года три назад ему установили хороший, голосистый звонок, и теперь прислушиваться к стукам было не нужно — звонок мгновенно сообщал хозяину, что пришёл посетитель. Это было, конечно, весьма удобно, однако сейчас фотомастер лишь неприязненно поёжился.

«Ну вот что за народ, — подумал он с досадой. — Ясно ведь написано: понедельник — выходной! Нет, всё равно лезут!..»

Прохор Михайлович не стал открывать дверь, а подошел к окну в спальне, откуда было видно крыльцо. Перегнувшись через кровать, он приблизил лицо к стеклу и увидел стоявшую на крыльце высокую женщину в темном пальто и в зелёном платке, укутывавшем голову. Лица посетительницы он не увидел, ибо женщина стояла к нему спиной.

Фотограф постучал по стеклу, чтобы привлечь ее внимание. Неурочная гостья неохотно повернулась и взглянула на окно, откуда доносился стук.

— Закрыто! — крикнул ей через стекло Прохор Михайлович. — Табличку на двери читайте!..

Женщина, однако, упрямо отвернулась от его окна и вновь с силой нажала кнопку звонка. Резкая трель мгновенно наполнила обиталище фотомастера оглушающим трезвоном.

— Ладно, ладно, иду! — неприязненно пробурчал Прохор Михайлович себе под нос. — Чёрт ее принёс, наглая какая… Неграмотная, что ли?

Он пошел открывать, часто, совсем по-стариковски перебирая ногами. Очевидно, предстоял крайне неприятный разговор, и фотомастер страстно желал сделать его как можно короче.

Отодвинув засов, он отбросил цепочку и приоткрыл дверь. На пороге замаячила высокая женская фигура, полностью закрывшая образовавшийся проём, однако Прохор Михайлович вовсе не собирался пускать непрошенную гостью в дом.

— Войти можно? — спросила женщина глухим голосом, звучавшим еще глуше оттого, что она низко опустила голову и говорила в поднятый воротник.

— Что?.. — опешил хозяин. — С какой это стати? Вы табличку на двери видите — сегодня у нас выходной! Так что, гражданочка, будьте любезны приходить в урочное время! Всего хорошего…

Он хотел захлопнуть дверь перед носом незнакомки, но она просунула в приоткрытый проём ногу, обутую в мужской кирзовый сапог, и сама всем корпусом подалась вперед. При этом не произнесла ни слова.

Прохор Михайлович прямо-таки остолбенел от такой вопиющей наглости.

- Да что ж это такое… — он поднял на женщину возмущённый взгляд. Его глаза встретились в упор с ее глазами — глубокими и тёмными, глазами, которые словно втягивали, вбирали его в себя, раскрывая перед ним настоящую бездну…

— Господи… — еле слышно прошептал он. — Августа?..

— Узнал все-таки? — отозвалась нежданная гостья. — И то хорошо. В дом-то пустишь, или как?

Прохор Михайлович невольно отшатнулся назад. Августа вошла в приоткрывшуюся дверь и остановилась посреди прихожей. Фотограф обошел ее и плотно закрыл дверь, которую тотчас задвинул на засов.

— Боже мой… Августа… — в полной растерянности покачал он головой. — Как ты…Августа…

— Ну что, голубчик, не чаял меня вновь увидеть? — женщина усмехнулась, скривив бледные губы. — Вижу, не чаял… Вот проведать тебя решила, как ты тут… без меня.

Прохор Михайлович смотрел на нее снизу вверх (она всегда превосходила его ростом!), как на сошедшую с небес богиню или святую. Наконец фотомастер обрел вновь дар речи.

— Да что же это я стою, как истукан каменный! — всплеснул он руками.

Шок у него уже прошел, и теперь в груди словно вспыхнул огонь, и он не мог бы сказать, какие эмоции преобладают в этом огне — безбрежная радость, безудержный восторг или всепроникающий… страх! Да, его радость от встречи с нею поистине не знала границ, но при этом ему стало страшно, и страх этот сковывал его члены, сжимал ему сердце, спутывал мысли…

— Позволь, я пальтишко-то с тебя сниму! — воскликнул Прохор, протягивая руки к застегнутым на груди ее пуговицам видавшего виды пальто. Августа не противилась: она молча ждала, пока Прохор Михайлович трясущимися руками расстёгивал ей пальто, молча наблюдала, как он неуклюже вешал ее одежду на вешалку; с тонкой улыбкой смотрела, как он, павши перед нею на колени, начал суетливо стаскивать с ее ног тяжелые, стоптанные сапоги…

Прохор чуть ли не с ненавистью отбросил сапоги один за другим в сторону: как может его богиня таскать на ногах такую обувь? Затем начал быстро разматывать на ее ногах портянки. Подниматься с колен не спешил… Он боялся встретиться глазами с ее жгучим всепроникающим взглядом.

— А что это руки-то у тебя трясутся, Прохор? — донёсся до него сверху ее по-прежнему мелодичный голос. — Никак боишься меня? Да неужто я такой страшной стала?

Прохор Михайлович замер, держа в пальцах теплую портянку, разматываемую с ее ноги. Не вставая с колен, он невольно втянул голову в плечи.

— А я всегда тебя боялся… Августа, — тихо сказал он и продолжил разматывать тряпку. — Всегда, с первой же нашей встречи… и теперь боюсь.

— Но раньше так просто боялся, от ущербности своей, — сказала Августа с усмешкой, взирая с высоты своего роста на согбенного у ее ног Прохора. — А вот теперь-то есть, отчего бояться, правда? Вину свою чуешь, Прохор… Сколько лет мы с тобою не виделись? Почитай, шестнадцать лет! Аж семнадцатый год пошёл… И все эти годы ты виной своею маялся. Так ведь, Прохор?

— Так… — тихо ответил Прохор Михайлович упавшим голосом.

— Может, прощения попросить хочешь?

В прихожей повисла напряженная тишина. Прохор Михайлович ощутил испарину на своем лбу, а ладони сразу сделались потными.

«Она убьет меня…» — подумал он с полной обречённостью.

— А что проку просить тебя? — сказал он чуть слышно. — Если ты вернулась затем, чтобы убить меня — так убей… Как решишь, Августа, так и будет. Скажу тебе только одно: все эти шестнадцать лет я ждал тебя. Дня не проходило, чтобы я не думал о тебе, не вспоминал тебя! Но сделал я это тогда, в сорок третьем, потому что больше не мог так жить, Августа… И я тебя честно предупреж дал об этом. Но ты не хотела слушать. А теперь: если можешь простить — прости, если нет, так убивай! Я и к этому давно приготовился…

Августа продолжала смотреть на него сверху вниз с задумчивой полуулыбкой, как будто размышляла: убить или не убить? Прохор ждал, стоя на коленях и склонив голову… весь вид его свидетельствовал о том, что он полностью поручал свою жизнь воле своей богини…

— Ну вот разул ты меня, Прохор! — сказала вдруг Августа с веселой укоризной. — А дальше что? Тапочки у тебя хоть есть? Или мне босиком у тебя тут ходить?

Прохор Михайлович мгновенно вскинулся, распрямив согбенную спину.

— Нет! — вскричал он взволнованно. — Нет, конечно: как же можно — босиком! Сентябрь на дворе, полы в доме холодные… Но тапочек у меня больше нет, так я тебе носки дам, Августа! Вязаные, шерстяные… Это лучше, чем тапочки!

— Ну ладно, Прохор. Давай свои носки… — снисходительно улыбнулась гостья.

Фотограф вскочил, едва устоявши на ногах и метнулся в спальню. Вернулся оттуда, волоча за собой стул и пару носков, извлечённых из ящика комода. Он поставил стул за спиной Августы и усадил ее на сиденье с такой осторожностью, словно гостья его была сделана из китайского фарфора и легко могла ненароком разбиться.

— Вот… чудесные, тёплые носки! Сейчас наденем на твои ножки, Августа! Сейчас, сейчас…

Прохор снова опустился на колени и начал натягивать на ступню Августы первый носок. Августа не мешала ему: она сидела, гордо выпрямившись, и терпеливо ждала, когда ее некогда взбунтовавшийся раб закончит свою возню где-то внизу у ее ног.

— Ну вот… теперь ножкам будет тепло… — Прохор бережно провел ладонью по гладкой мощной голени своей повелительницы. Его руки всё еще продолжали слегка вздрагивать.

Августа молча поднялась со стула, не обращая на вновь коленопреклоненного Прохора никакого внимания. Закинув руки, размотала платок и повесила его на вешалку. Ее длинные волосы упали с головы на плечи и спину; давно не мытые, местами свалявшиеся, они тем не менее по-прежнему оставались темно-каштановыми и густыми… В ее кудрях Прохор не заметил ни единой седой нити.

— Чего-нибудь пожрать есть у тебя, Прохор? — небрежно спросила она.

— А как же? — обрадованно воскликнул фотограф. — Ведь не война нынче…разумеется, есть! Сейчас я тебя покормлю, Августа… Руки мыть, конечно, будешь?

— А то… Я хоть и преступница, однако не свинья! Где тут умывальник у тебя, в спальне вроде как? Я-то уж и забыла за давностью лет…

— А у нас теперь другой умывальник, Августа! — воодушевленно сообщил Прохор Михайлович. — Нам водопровод провели в дом, и не надо теперь по воду ходить! Так-то… А умывальник — вот он, на моей маленькой кухоньке… вот, сразу за столиком!

Оглядевшись, Августа и впрямь увидела в углу крохотной комнатушки без двери самый настоящий умывальник — эмалированная белая раковина со сливом в центре, а прямо над ней из стены торчал кран. Сбоку висело полотенце, а на полочке красовалась мыльница с большим куском мыла.

— Вот здесь я и умываюсь теперь, Августа! — сказал фотограф. — И тебя прошу сюда — раковина, мыло, полотенце — всё в твоём распоряжении…

Августа улыбнулась уважительно, будто ей показали невиданное техническое достижение. Ее темные, бездонные глаза на мгновение блеснули так, как это бывало раньше, 17–18 лет назад, и Прохор Михайлович почувствовал, как сладостно-тоскливо дрогнуло его сердце. Августа открыла кран, взяла длинными пальцами мыло и принялась мыть руки под струёй холодной воды (горячего водопровода в доме не было), а Прохор стоял рядом и молча наблюдал за ней.

От его взора не скрылось, насколько сильно изменилась боготворимая им женщина. Августа была повёрнута к нему спиной и боком, и Прохор сразу заметил, что ее плечи, ранее налитые мощью и покатые, теперь стали угловатыми и словно высохшими; предплечья сделались тонкими, а на зауженной сутуловатой спине из-под ношенной-переношенной сорочки отчётливо выпирали мосластые лопатки…

У Прохора жёстко перехватило горло… На глаза навернулись слёзы.

Куда же подевалась твоя божественная, ошеломляющая красота, несравненная Августа?

Ответ был вполне очевиден. Прошедшие шестнадцать лет, несомненно, были для Августы едва ли не самым тяжким периодом ее жизни… Прохор даже не был уверен, а хочет ли он знать, как она провела эти мучительные годы…

Августа взяла полотенце и принялась осушать руки, тщательно вытирая свои длиннейшие пальцы. Пальцы ее тоже изменились: раньше были гладкими и точёными, а теперь приобрели грубоватую узловатость, а белая атласная кожа сделалась шероховатой…

— Что смотришь, Прохор? — спросила она слегка вызывающе. — Сильно я изменилась, правда? не нравлюсь больше я тебе?

Прохор вздрогнул, будто очнулся от сна.

— Ну что ты, Августа! — он даже всплеснул руками, будто услышал нечто богохульное. — Ты, конечно, сильно изменилась, но… ты всё равно красивая! А для меня ты не сравнима ни с кем…

— Ох, и льстец ты, Прохор, ну и льстец! — усмехнулась Августа, вешая полотенце на крючок. — Ладно… хоть и враньё, а слышать всё равно приятно. Ну что — в комнату проходить, что ли?

— Проходи, милая… проходи и садись там за стол, а хочешь — на кровать, чтобы помягче! — живо отвечал Прохор Михайлович. — Ты отдыхай с дороги, Августа… а я сейчас на стол накрою.

Августа прошла мимо него в комнату, даже не взглянув на хозяина. Она села за стол, а Прохор принялся хлопотать. Всё время, пока фотограф сновал от обеденного стола к кухонному и обратно, его гостья сидела неподвижно, подперев рукой голову и следя за Прохором мрачно горящими, как у волчицы, глазами.

Между тем на столе появились колбаса, хлеб, вчерашняя картошка, которую хозяин разогрел в сковороде на растопленном сале. Выставил Прохор на стол и две банки: одну с маринованными огурцами, другую с помидорами. Нашлось у него для нежданной гостьи и немного сливочного масла — и даже несолёного!..

Августа смотрела на нехитрое угощение равнодушно и отрешённо, словно совсем не испытывала голода.

— А у тебя там случайно мясца нет? — спросила она вдруг. — Человечьего, разумеется…

Прохор Михайлович резко выпрямился, как от внезапного удара. Затем медленно повернул голову и смерил женщину укоризненным взглядом.

— Ну зачем ты об этом… Августа? К сожалению, мяса у меня нет. Я ведь не ждал тебя сегодня и не приготовился… уж пожалуйста, прости…

— Ладно, прощаю, — она презрительно хмыкнула. — Ну тогда, может, хоть водка у тебя есть?

— Я вообще-то не пью, но водка у меня есть… для компрессов вот берегу. Хорошая добрая водка…

— Для компрессов… — хмуро отозвалась Августа. — Что ж, дело нужное! Ну, может быть, плеснёшь чуток, коли не жалко? Я сто лет уже хорошей водки не нюхала…

— Если не жалко? — обиженно заметил Прохор Михайлович. — Мне для тебя жизни не жалко, а ты про водку… Конечно, плесну, коли душе твоей угодно…

Фотограф тяжело поднялся, прошел к старому шкапчику, помнившему еще незабвенного Ивана Яковлевича, и, скрипнув дверцей, вынул из его недр непочатую бутылку «Столичной». Взял два гранёных стаканчика, вернулся к столу. Молча налил полный стакан для Августы, плеснул несколько капель себе. Присел напротив своей дорогой гостьи.

Августа взяла наполненный стакан и подняла его над столом. Стаканчик казался совсем крошечным в ее узловатых, но таких длинных, цепких и сильных пальцах с обломанными твёрдыми ногтями.

— Ну, давай за встречу, Прохор? — сказала она с улыбкой.

— За встречу, — сдержанно отозвался фотограф. — И пусть всё будет хорошо…

Они выпили. Прохор ощутил приятное тепло в теле и особенно в одеревеневших суставах. А бледное, с запавшими щеками лицо Августы сразу озарил слабый румянец…

- Ты ведь думал, поди, что меня и на свете больше нет, правда, Прохор? — спросила Августа, с хрустом закусывая маринованным огурцом.

— Нет, Августа… — тихо ответил Прохор. — Я был уверен, что ты жива. Сам не знаю, почему, но был в этом совершенно уверен… если бы было иначе, я сам уже давно бы умер. Хотя, конечно, трудно представить, как можно было уцелеть на пароме, который разбомбили фашистские самолеты… Я там хоть и не был, но мне многие говорили, какой кромешный там был ад! из тех, кто уплыл на пароме, не уцелел никто…

— Правильно, не уцелел никто… — задумчиво повторила Августа. — Только вот ведь какая штука, Прохор: не была я на этом пароме-то! Потому сама цела и невредима осталась…

— Как не была? — опешил Прохор. — А мне милиционеры рассказывали, ты билет купила, они и сами пытались на паром попасть, чтоб тебя там задержать, да не успели…

— Дурни они, твои милиционеры, — усмехнулась Августа. — Билет я и вправду купила, но лишь для отвода глаз! Сама на паром ни ногой! Я ж смекнула: коли гнаться за мною будут, непременно попытаются узнать, не покупала ли я билет. Вот я и купила! А старик, что в кассе сидел, меня, конечно, запомнил! Я ведь тогда какая видная была — не то, что ныне… Купила я билет, а сама-то и в лес подалась. И оттуда всё видела, как немцы пристань пулемётами утюжили, а потом и паром вместе с пассажирами взорвали… Ух, там такое творилось, Прохор! Сам чёрт не уберёгся бы…

— Ты ешь, ешь, Августа! — заботливо воскликнул Прохор Михайлович. — Тебе как следует подкрепиться надо. У меня, конечно, тут не густо… но чем богат, тем и рад! Главное, ты здесь, а дальше мы тебя подкормим, уж не сомневайся! Главное ведь в том, что голодухи-то нет больше…

Августа внимательно посмотрела на Прохора, будто бы пыталась оценить его слова. Не ответила ничего и принялась за еду. Правда, ела она немного и явно без особой охоты — словно не хотела обременять хозяина лишней заботой о себе. На нее это было не слишком похоже, но… люди ведь со временем меняются.

Прохор Михайлович терпеливо выждал, когда Августа немного поест, а когда она отодвинула тарелку, спросил осторожно:

— А дальше что было?

- Ну что дальше! Пошла через лес — куда тропа выведет. Из села в село, из города в город. А вскоре поняла, что кроме человечины ничего есть не могу! Стала людей убивать пропитания ради. Человек пять убила: одного ребенка, двух женщин и двух мужиков… На последнем убийстве повязали меня. Факт людоедства доказать не смогли — мужичка-то я съела до крошки, а кости все сожгла в пепел!

За убийство судили меня и на каторгу! Дали 25 лет, и то поблажка вышла за то, что я смогла доказать, будто съеденный мною мужик на меня-то сам и напал. Так вот…

Прохор заметил, с какой жадностью во взгляде Августа смотрит на бутылку. Он налил ей еще полстакана.

— Довольно? — спросил предупредительно. — Смотри, а то боюсь, как бы плохо тебе не стало с не привычки-то…

— Спасибо тебе, Прохор, заботливый ты мой! — с неожиданно теплой улыбкой отвечала Августа. — полстакана мне сейчас в самый раз… Себе налей хоть капельку, я не алкашка какая-нибудь, чтоб в одиночку водку-то хлестать.

Прохор Михайлович и себе налил полстакана. У него голова шла кругом от рассказа боготворимой им женщины, которая говорила о вызывающих оторопь своих деяниях так невозмутимо, будто речь шла о чем-то обыденном и повседневном. На совсем трезвую голову такое испытание было фотографу явно не по плечу…

— Попала я, Прохор, далеко-далеко, в бухту Находку, — продолжала рассказывать Августа. — Вместе с другими каторжниками рыбу я ловила. Без человечьего мяса страдала страшно — болела даже! Однажды завхоз послал меня в деревню — рыбу на водку выменять. Когда возвращалась, в глухом месте увидела мальчишку — он грибы собирал. А кругом — никого! Вот повезло-то, думаю! Убила я его, оттащила в овраг, на куски порубила, на костерке поджарила… Тем и спаслась, а не то ноги бы в лагере точно протянула.

Потом меня в другой лагерь перевели — Дубровское… Когда шли по этапу, я сошлась с некой Марией Кривошеевой. Она была воровкой… Я ее от приставаний завхоза уберегла, и она стала мне преданной, как собака. В Дубровском пробыли почти год, и Мария под амнистию попала. Ее освободить были должны к майским праздникам. Она-то мне и помогла бежать, когда нас вновь по этапу погнали в таежный посёлок какой-то…Так и пошли мы через тайгу — освобождённая и беглянка. Мария-то к себе на родину хотела дойти, на Кубань… Не дошла, сердешная. Там, в тайге, косточки ее истлели уже, поди, а справка об освобождении мне по случаю досталась…

В тайге набрела я на одну деревеньку — такую глухую, что в ней ни про революцию, ни про войну и не слыхивали! Приютила меня бабка старая, которая всех там в страхе держала потому как слыла она ведьмой! И стала я у нее жить. А знаешь, Прохор, она и вправду ведьмой была! Такому я у нее научилась… Ну, в общем, тебе о таких вещах знать не положено! Прожила я у нее девять лет! И за это время в деревеньке-то чудеса всякие творились — то у кого сестра пропала, то еще у кого — племянник, то папка в тайгу пошёл и не вернулся… Я, конечно, всё ЭТО с умом делала, следов не оставляла…и так мне хорошо было, Прохор! Как убью кого из деревенских, человечинки поем всласть, и сразу на сердце становится так тепло, так радостно…

Но всё кончается, Прохор… Померла ведьма, и поняла я, что оставаться мне там нельзя. Похоронила я ее и пошла себе. Вот тогда-то и решила в Краснооктябрьск, к тебе, родимому, вернуться… Целых два года добиралась!

Выпили еще. В глазах Августы замерцали хоть и мрачные, но живые огоньки.

— Вот так я и вернулась в этот городишко, Прохор! — воскликнула она с хмельным воодушевлением. — Больше мне ведь идти-то некуда и не к кому! только к тебе…Понимаешь ли, кого ты у себя приютил, да водкой потчуешь? Знаешь, думала я, ты и на порог меня не пустишь… А ты — вроде бы даже и рад! Так странно… Прохор…

— Что же тут странного? — угрюмо спросил Прохор Михайлович. — У меня ведь, кроме тебя, и нет никого… Знаю, страшный ты человек, Августа! Но полюбил я тебя с первой же нашей встречи! И с тех пор жизнь моя без тебя — не жизнь.

— Да будет врать-то, Прохор! — Августа махнула на него рукой, всплеснув своими длинными пальцами. — Так не бывает…

— Выходит, бывает, — сумрачно заметил Прохор.

— Я не верю…

— А я верю. Ты не веришь, потому что, наверное, никогда не любила.

— Ну как ты можешь любить меня, Прохор? — Августа пытливо заглянула в его глаза. — Как? я ведь преступница… убийца… людоедка! Я уже не могу жить без человечьего мяса, без человечьей крови… а ты что мелешь мне тут? «Жизнь моя без тебя — не жизнь»! Ты, видать, совсем рехнулся, бедный мой Прохор…

Прохор Михайлович молчал. Августа вдруг резко поднялась с места, прошлась вокруг стола — такая высокая, статная, уверенная… как раньше! Она стала над ним и властно, по-хозяйски, запустила свои длиннейшие пальцы в его совсем седые редеющие волосы. Наклонилась над ним, заглядывая в его глаза сверху. Крепко обхватив его голову одной только своей пятернёй, сказала с жутковатой игривостью:

— Ты вот мне тут зубы заговариваешь, Прохор…Водочкой угостил, про любовь какую-то треплешься! А сам-то, поди, думаешь: вот уговорю я глупую бабу, усыплю ее, как курицу, а только она заснёт — я в милицию! Приходите, мол, забирайте: у меня людоедка дома сидит, шестнадцать лет по стране шастала и вот… вернулась! Так ведь, Прохор? Есть такие мысли, а?..

Прохор Михайлович угрюмо молчал. Августа продолжала говорить чуть хмельным голосом:

- Вот я и думаю: Прохор: а не убить ли мне тебя? Может, так оно правильней будет, а?

— Я уже говорил тебе, Августа, — сказал Прохор Михайлович, ощущая, как сильные пальцы Августы медленно скользят по его вискам, скулам, шее — словно бы ищут самое незащищённое место! — Если хочешь убить, так убей… А вот глупости всякие говорить не надо! тебе это не к лицу.

— Глупости? — спросила Августа. — Что ж такого глупого я сказала-то?

— А вот про то, будто я в милицию пойду тебя сдавать, это что — разве не глупость? — отозвался Прохор Михайлович.

— Ну почему же… Всё очень даже складно…

— Ничего не складно! Во-первых, ну сдам я тебя, и что? Мне-то какая от этого выгода? Ни выгоды, ни корысти… Одна головная боль: опять по следственным отделам затаскают, и чем всё кончится — неизвестно. Оно мне надо? А во-вторых… ну ладно, в любовь мою ты не веришь, это твоё дело. Но ведь в войну ты мне сколько раз жизнь спасала? Где б я был сейчас, если бы не ты? И я теперь пойду доносить на тебя? Это ж каким иудой надо быть, чтобы так тебя предать, Августа?

— А ты меня однажды уже предал, Прохор, — сказала она таким тоном, что ему сделалось страшно. Ему подумалось, что она может в любую секунду взять и свернуть ему шею. Силы в ее руках для этого и сейчас достаточно. — Почему бы тебе не предать меня и еще раз?

— Я тебя не предавал, Августа, — чуть слышно отозвался Прохор. — Я не предавал! Я только хотел бедного парнишку спасти… Видит Бог, не предавал!

— О, да ты о Боге вспомнил, Прохор? — Августа засмеялась и сильнее сдавила пальцами его голову. — А ведь мы с тобой от Бога так далеки, как ни одна живая душа не далека! Так что забудь о Боге, он давно отвернулся от нас. Нет для нас Бога, есть только ты и я… И вот что мне теперь с тобой делать — не знаю…

«Если бы хотела убить, уже пять раз убила бы! — подумал Прохор Михайлович. — Я-то ей даже сопротивляться толком не смогу: сил совсем мало, так что укокошила бы меня в два счёта…»

А вслух заметил:

- Ну, положим, убила ты меня… А дальше что делать будешь? Здесь ты не останешься с моим-то трупом, ведь так? Опять бежать куда-то придётся…

- А коль в живых тебя оставлю, мне разве бежать не придётся? — спросила Августа.

Она наклонилась к самому его уху так, что он ощутил щекой своей ее тёплое дыхание. Осторожно взял ее руку в свои заскорузлые ладони, благоговейно припал к ней губами… Поцеловал нежно и трепетно. Она не мешала ему и рукИ своей не отнимала…

— Давай об этом поговорим завтра, Августа! — сказал Прохор с придыханием, и тусклые глаза его засветились искренней нежностью. — А сейчас поздно уже… Видишь, темень-то какая за окном.

Августа повернула голову к окну. Там действительно царила тьма… фонарь во дворе не горел, и за оконным стеклом разливалась абсолютно беспросветная, будто угольная чернота.

— Ложись отдыхать, милая Августа, — с трогательной заботой сказал Прохор. — Как говорят в народе у нас, утро вечера мудренее…Ты наверняка устала с дороги. Ложись-ка спать. Я тебе свою кровать уступлю… вот здесь, у окна. Помнишь, мы с тобой на ней… как-то раз…

Он сконфуженно замолчал: видимо, не стоило ей об этом напоминать.

Он опустил глаза, встретив взглядом снисходительную улыбку Августы.

— Помню, Прохор, — сказала она. — Я ведь ничего не забываю… А ты, может, повторить хочешь, а? как тогда… Только я-то уж совсем другая, от всей былой красы моей одна только тень и осталась.

— Не говори так! — горячо возразил Прохор. — Ты и сейчас изумительно красивая… Честное слово! А что я хочу — сейчас совсем не важно. Важно то, что тебе спать сейчас необходимо. Раздевайся и ложись! А я сейчас еще плед теплый принесу, накрыть тебя поверх одеяла надо, а то по ночам нынче холод такой — до костей пронизывает!

Августа, казалось, еще поколебалась секунду-другую, а потом резко начала раздеваться. Прохор Михайлович засуетился и, что-то бормоча себе под нос, вышел в соседнюю комнатушку. Вскоре он вернулся, неся в охапке старенький, но тёплый шерстяной плед.

Он уложил дорогую гостью на свою кровать и заботливо укрыл ее сначала обычным одеялом, а сверху — пледом.

— Спи, дорогая… Спи, несравненная моя… Ничто не потревожит твой сон, Августа! А я сейчас тут потихоньку со стола приберу…

— Ты мне еще колыбельную спой, Прохор, — улыбнулась Августа. — А и сам бы лучше ложился — а со стола я уж сама поутру прибрала бы…

— Да нельзя вот оставлять, непременно мышки понабегут! — отвечал Прохор Михайлович. — Им только корку оставь, враз объявятся! Я уж и мышеловку ставил, так только одна попалась, а другие в нее и не лезут, хитрые такие стали, чертенята хвостатые…

Августа невольно засмеялась, сладко потянувшись под одеялом.

— Ну мышки-то хоть тебя не съедят, Прохор! — заметила она. — Это ведь не крысы…

— Что верно, то верно, — согласился Прохор, собирая со стола тарелки и стаканы. — Не крысы.

— А спасибо тебе, Прохор, за прием да ласку… — вдруг сказала тихо Августа. — Я уж и не упомню, когда последний раз на доброй кровати-то спала…

Прохор остановился и внимательно посмотрел на нее.

- Это тебе спасибо, Августа… — так же тихо ответил он. — Огромное спасибо…

- Да за что мне-то, глупый ты мой?

- За то, что ко мне вернулась… За то, что вновь вижу я тебя… Я ведь о тебе все эти 16 лет каждый день вспоминал, с именем твоим спать ложился и вставал по утрам тоже с твоим именем…

В ответ Прохор Михайлович услышал мирное и ритмичное сопение. Он замолк и пригляделся к своей гостье. Августа мирно спала глубоким сном, каким, наверное, спят праведники…

* * *

Утром Прохор Михайлович пробудился чуть свет.

Эту ночь он провел в соседней комнатушке, где хранился его основной фотоинвентарь. Еще раньше фотомастер отволок сюда кровать Ивана Яковлевича, которая пустовала с 36-го года и давно рассохлась так, что спать на ней было уже небезопасно. Однако выкинуть кровать Семёнова у Прохора Михайловича руки не поднимались — всё время в душе теплилась надежда: а вдруг он вернётся? Жизнь порой устраивает небывалые сюрпризы… да и при взгляде на эту кровать Прохор неизменно вспоминал старого доброго друга. Но Иван Яковлевич так и не вернулся, однако кровать его всё же пригодилась — уступив свою постель Августе, Прохор при этом имел место для собственного ночлега.

Проснувшись, он некоторое время лежал неподвижно. Первая мысль была, естественно, о его гостье: на месте ли она? Не ушла ли куда? Он поднялся и, тихонько приоткрыв дверь, заглянул в спальню. Августа по-прежнему лежала на его кровати и, судя по всему, крепко спала.

Фотограф прикрыл дверь и начал собираться в магазин. Он посчитал необходимым принести на завтрак свежих продуктов, да и картошки вчера по известной причине так и не купил…

Когда же Прохор вернулся, принеся с собой покупки — ему удалось раздобыть даже свежей ветчины, — Августа уже сидела возле стола — одетая, причёсанная, умытая. Постель была аккуратно застелена, а плед женщина свернула и положила в изголовье кровати под подушку.

— Доброе утро, — приветствовал ее Прохор. — Как спалось?

— Доброе утро, Прохор, — чуть улыбнулась она в ответ. — Спалось мне хорошо. Давно так сладко не спала…

— Вот и отлично! — бодро отвечал Прохор. — Сейчас я поставлю чайник, и будем завтракать.

Августа ничего не ответила. Она только молча наблюдала, как хозяин снуёт по своей крошечной кухоньке, как достаёт и расставляет чашки, как пытается как можно аккуратнее нарезать ветчины и голландского сыру… По всему было видно, что фотограф всячески желает устроить своей дорогой гостье настоящий праздник.

— Прохор… — сказала она наконец. — Ты чего так распрыгался-то? Снеди всякой натащил — праздник какой у тебя сегодня, что ли?

— Да, у меня сегодня большой праздник, Августа! — воодушевлённо ответил Прохор. — Ты ко мне приехала!

- Для тебя это не праздник вовсе, а лишняя головная боль! — усмехнулась Августа. — У меня-то ни кола, ни двора… тебе думать теперь надо, что со мной-то делать?

— А чего тут думать? — отозвался Прохор. — И думать нечего… Я тоже был без кола и двора, как голь перекатная, по свету катался. А потом приютил меня Иван Яковлевич, вот и обрёл я дом. И ты теперь у меня жить будешь… А там посмотрим.

Августу даже передёрнуло от такой недальновидности.

— Господи, Прохор… ну какой же ты дурачок! — воскликнула она в изумлении. — Ты хоть когда-нибудь поумнеешь? Да уж поздно теперь, куда там. Так и помрёшь бестолочью…

- А что такого? — возмутился Прохор Михайлович. — Ты ко мне приехала… я что, тебя на улицу выгнать должен? нет таких законов. И никто мне не помешает приютить тебя у себя в доме…

— И как ты жизнь-то прожил с такими мозгами? — покачала головой Августа. — Просто чудо, что ты до сих пор живой, а не нашел себе пристанище где-нибудь в общей яме для расстрелянных врагов народа… Чудны дела твои, Господи…

— Августа, — упрямо заявил Прохор. — Мой дом — твой дом! И пошли они все к чертовой матери!

— Ой, какие мы смелые! Ну, а придут к тебе с обыском и спросят — кто это тут живёт у тебя, ты что ответишь?

— Скажу, родственница приехала… Дом сожгли, родные в войну погибли, документы утеряны. Вы правят тебе паспорт, и будешь жить, как все.

— Родственница, значит, — криво улыбнулась Августа. — Ладно, пусть родственница. Кто такая, откуда приехала?

- Ну… придумать нам с тобой надо, — ответил Прохор не слишком уверенно. — Легенду для тебя придумать…

— Все эти легенды проверяются в два счёта! — сурово сказала Августа. — Выяснится моментально, что мы с тобой врём! И засадят нас обоих в следственный подвал… ну, а дальше сам знаешь! я-то ладно, заслужила себе такое, а ты-то с какого боку окажешься там? По доброте и глупости своей, что ли? Ты ведь уже там побывал, не так ли?

— Да не ходят сейчас по домам, Августа! — продолжал артачиться Прохор. — Прошли те времена, понимаешь? ты в тайге жила, не слыхала просто! Был ХХ съезд партии…культ личности осудили. Лагеря закрыли, заключённых на свободу выпустили! И врагов народа не ищут больше! Всё это теперь в прошлом…

- Ой, дурачок, ну и дурачок! — Августа всплеснула руками. — Лагеря закрыли? Зэков выпустили? для тебя найдут местечко, Прохор, не сомневайся! диву даюсь на тебя: жизнь прожил — ничему так и не научился! Совсем без мозгов…

— Да я точно тебе говорю! — Прохор Михайлович начал горячиться. — В последние лет пять уже никого не забирали! По крайней мере, я такого не слышал…

- Ну ладно, Прохор: не забирали, будь по-твоему, — со вздохом согласилась Августа. — Но сам-то мозгами своими куриными пораскинь: живу я у тебя, да? Ладно… К тебе народ каждый день ходит? Ходит. Меня видеть люди будут? Ты ж меня в норку-то не спрячешь — небось, не мышка! Значит, будут видеть. Рано или поздно кто-нибудь из твоих клиентов меня узнает — это ты понимаешь? Сама я женщиной очень видной была, и фотография моя в милиции имеется. Узнают и донесут! Придут и заберут меня, и тебя вместе со мной. Пойдешь как соучастник, за недоносительство и укрывательство особо опасной преступницы! Меня ты не спасёшь, а себя запросто так погубишь! Чего ж тут непонятного? Что ты как дитё малое, неразумное?

Прохор Михайлович угрюмо молчал. Действительно, что тут возразишь? Августа была совершенно права. Выждав паузу, женщина добавила, понизив голос:

— И не это даже главное, Прохор… Не могу я без человечинки-то, понимаешь? Никак не могу… Ничто мне ее не заменит. Мне без нее одни только болезни и скорая смерть…Или ты меня свеженьким человеческим мясом обеспечишь, а? Да так, чтоб не проведал никто!

Августа устремила на Прохора долгий пристальный взгляд, и в глазах ее будто полыхнуло черное пламя. Прохор невольно содрогнулся…

— Вот то-то! — усмехнулась Августа. — А ты тут говоришь, мол: я тебя люблю, ты живи у меня… Выбрось ты из головы всю эту белиберду, Прохор… Выбрось и забудь ее напрочь!

На старенькой электроплитке закипел чайник, и хозяин пошел его снимать. Вернулся к столу, разлил по чашкам кипяток, долил свежей заварки, положил на блюдце конфеты, несколько печенюшек… Августа взглянула на него с доброй улыбкой, но Прохор Михайлович едва ли это заметил.

— Ты очень хороший человек, Прохор, — сказала она с неожиданной теплотой. — Замечательный человек… Ты тут сказал, что я тебе жизнь спасала, и не раз. Твоя правда, было такое… Тело я твое спасала, а вот душу твою загубила безвозвратно! А это куда страшнее…

— Перестань, Августа! — с досадой отозвался Прохор. — Какая там еще душа! нет никакой души, и ничего ты не загубила! Болтология это всё…

— Значит, по-твоему, человек ничем существенно не отличается — ну, скажем, от крысы? — усмехнулась Августа. — Или от свиньи? Ну, разве что на двух ногах ходит?

— Не знаю я, Августа… Скорее всего, так оно и есть.

Он придвинул ближе к своей гостье чашку с чаем, но Августа не обратила на это внимания.

— Нет. Прохор, не так… Ты, может, и удивишься, но душа даже у крысы есть! Своя, конечно, крысиная, но самая настоящая душа! А у человека — душа есть тем более.

— Не знаю… Не вижу… Одни инстинкты только и есть, — мрачно заметил фотограф.

— Инстинкты? И это говорит человек искусства! ты же не просто фотоснимки делаешь, Прохор! Ты не только лица, ты души людские фотографируешь! никогда не замечал?

Прохор Михайлович присел к столу напротив Августы. Попытался было отпить чаю, но тут же отставил чашку: слишком горячий.

— Погодь, Прохор, — заботливо улыбнулась гостья. — Неровен час, ошпаришься!

— К чему вдруг эти разговоры, Августа? — спросил он настороженно. — Время ли сейчас философствовать?

— Разговоры-то? — Августа поставила локти на стол и оперлась подбородком на сплетенные пальцы. — Да к тому, что тело я твое спасала, а душу твою губила не просто так, а намеренно! И сознательно! А самое страшное, что ничего теперь не исправишь… Душу твою уже не спасёшь! Она навечно теперь…

Августа вдруг умолкла и безнадёжно махнула рукой.

— А впрочем, ладно… Лучше тебе не знать и не верить… Время придёт, сам всё и узнаешь, а слова люди обычно воспринимать не хотят. Только тяжко тебе будет, Прохор! Ой, как тяжко! А причиной тому — я… Так что любить меня ты не должен. Погубила я тебя, Прохор… навечно погубила!

— Должен или не должен, сердцу не прикажешь, — мрачно заметил Прохор Михайлович. — Однако довольно разговоров о душе и всяких там высоких материях. Раньше надо было об этом думать, а сейчас давай спустимся на землю, Августа… Остаться со мной ты не можешь. А ехать тебе разве есть куда?

— Ехать мне некуда, Прохор, — отвечала женщина, — почитай, сам знаешь! Дома у меня нигде нет, родных тоже… Разве что на восток куда-нибудь податься. Только как я без документов поеду? А кроме вот справки об освобождении ничего нет, да и та подложная… На убиённую и съеденную мною рабу божию Марию выписанная…

— Что ж теперь? — спросил Прохор с горечью. — Выходит, у нас тупик с тобой, Августа?

— Да нет, Прохор… Нет у нас никакого тупика. Я ведь к тебе не просто так взяла и заявилась…

— Как это понимать, Августа? Что значит «не просто так»? поясни…

— А нечего тут пояснять. Ехать некуда, оставаться нельзя… умирать я к тебе приехала, Прохор.

Августа произнесла эти слова так просто, буднично, словно говорила о чем-то банальном, обыденном, о том, что имеет место быть каждодневно.

В комнате воцарилась замогильная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настенных часов.

— То есть как… умирать? — с трудом выдавил из себя Прохор Михайлович. — Ты о чём это?

— Не понимаешь, что ли? — спросила Августа. — Не видел никогда, как умирают?

Прохор Михайлович не мог вымолвить ни слова. Да, Августа всегда умела вогнать его в состояние шока! Вот и сейчас он только судорожно и беззвучно открывал рот, словно рыба, выброшенная волной на берег. Августа смотрела на него сурово и осуждающе, словно испытывала гнев от его непробиваемой бестолковости.

— Нет… ты погоди, погоди, Августа! — пробормотал Прохор Михайлович, обретя наконец дар речи. — Что ты такое говоришь… Да ты с ума сошла, что ли?

— Хватит, Прохор. Утомил ты меня своей дуростью, — сказала Августа устало. — Я ведь, кажется, предельно ясно выражаюсь и на русском языке… А ты как будто спишь всё время, ничего не соображаешь!

— Но как же так? Почему — умирать… Ты тяжело больна, что ли? Ну так мы тебя врачам покажем.

— Хватит вздор молоть! — Августа хлопнула ладонью по столу, и фотограф невольно вздрогнул. Как она сейчас была похожа на прежнюю Августу, молодую, прекрасную, полную сил и энергии, на ту самую Августу, которая всегда обращалась с ним, как со своим личным рабом! — Только что говорили, что мне носа высунуть нельзя из твоей конуры, какие, к черту, врачи?! Да и если можно было бы — не сделали бы они ничего… Не врачебное это дело — ясно?

Прохору Михайловичу ничего не было ясно, но он предпочёл лучше промолчать. Следовало подождать, о чём ему будет говорить сама Августа.

— Мне тебе надо сказать нечто очень важное, Прохор! — сурово произнесла она. — Очень важное! И для меня, и для тебя… так что давай включай мозги и слушай внимательно. Очень внимательно, Прохор! И запоминай…

— Ну… слушаю, — отозвался Прохор Михайлович упавшим голосом.

— В общем так, Прохор… — начала Августа, устремив пристальный взгляд куда-то сквозь него. — Я умру у тебя здесь… И довольно скоро. Думаю, через месяц примерно, если не раньше…

У Прохора Михайловича глаза на лоб так и полезли. Он нервно дёрнулся и попытался возразить:

— Что? Но, Августа…

— Молчи и слушай, — сказала она, глядя на него исподлобья. Взгляд ее был таким страшным, что Прохор Михайлович и впрямь тотчас умолк, будто лишился языка в одно мгновение.

— Ты слушай… — сказала Августа значительно мягче. — Ибо если что не так сделаешь, кара твоя будет страшной, Прохор… Прощения больше не будет. Так вот: я скоро умру… здесь, в твоей фотомастерской, в этих вот комнатах. Тебе надо будет меня похоронить… Отпевать меня не надо, в церковь мне и при жизни ходу не было, а по смерти и подавно. Понял?

Прохор Михайлович только кивнул.

— Позовёшь только бабок там знающих, чтобы прибрали меня, — продолжала Августа. — Сам ведь не разумеешь, что и как… А тебе надо будет меня сфотографировать. Сделаешь фотоснимок, как я лежу в гробу… это ясно?

— Да… — еле выдавил из себя Прохор Михайлович.

— Снимешь меня крупным планом, чтобы лицо хорошо было видно! — продолжала Августа тихим и зловещим голосом. — Чтобы легко узнать меня можно было! Сделаешь снимок… ну, как ты умеешь, это тебе объяснять не надо. А потом свезешь меня на кладбище и похоронишь. Вот под этим именем, как там ее полностью… — Августа извлекла из своей одежды справку об освобождении, — забыла уже тетку-то эту, мною загубленную… а, вот — Кривошеевой Марии Фёдоровны… под этим именем и похоронишь!

А фотоснимок меня-покойницы уберёшь подальше и пуще глаза беречь станешь! Понял?

Прохор снова кивнул. Ему становилось всё хуже и хуже, как будто на него медленно и неотвратимо съезжала бетонная плита, а ему некуда было из-под нее деваться. Августа замолчала, буквально прожигая его своим жутким пронизывающим взглядом.

— И что дальше?.. — мрачно спросил Прохор Михайлович, пытаясь подавить приступ подступающей дурноты.

— А дальше совсем просто, — заметила Августа чуть ли не ласково. — Живёшь себе спокойно, как и раньше жил до моего приезда… Занимаешься своим делом. Ты ведь любишь своё дело, правда, Прохор? Знаю, любишь… Клиентов у тебя будет много, это я тебе обещаю…

При этих словах ее Прохор Михайлович поднял на Августу тяжелый и подозрительный взгляд. Однако ни о чём не спросил и снова опустил глаза.

— Вот среди своих-то клиентов и приглядишь одну… — продолжала наставлять его Августа. — Девушку приглядишь молоденькую… чтоб не старше семнадцати лет была! Девушка должна быть крепкой и красивой… ну, чтобы тебе самому понравилась! И самое главное — чтобы проклятие на ней было! Ясно?

— Вот этого не понял, — хмуро заметил Прохор Михайлович. — Откуда мне знать, что на ней проклятие? Я фотограф, а не священник… Ко мне люди ходят фотографироваться, а не исповедываться. Да и откуда может быть проклятие на 17-летней девушке? В такие годы человек еще не успевает совершить ничего такого, чтобы заслужить проклятие…

— Опять лезешь в то, чего не разумеешь! — с презрением заметила Августа. — Конечно, юная девушка вряд ли заработает на свою голову проклятие. Но проклятие передается по наследству, Прохор…И если кто-то проклял ее бабку, прабабку, а лучше всего — мать, то этого вполне достаточно.

Прохор Михайлович недовольно сопел носом, выслушивая ее наставления. Все эти непонятные и зловещие наказы нравились ему всё меньше и меньше.

- Ну… и откуда я узнаю, что на ее матери или там бабке лежит проклятие? Я не ясновидящий… А о таких вещах люди не говорят с посторонними.

- Да, не говорят, — согласилась Августа. — Они сами могут об этом проклятии просто не знать! Ну какое дело молоденькой девчонке до каких-то там проклятиях, которым предали когда-то ее прабабушку! Она о них и не подозревает! но это неважно, Прохор… Ты сам это почувствуешь, когда такую девушку увидишь… Сердцем почувствуешь. Я тебе сама подскажу…

Прохор Михайлович испуганно захлопал глазами.

— То есть… как? Подскажешь…

— А вот так! — агрессивно отозвалась Августа. — Тебе этого знать не нужно… И вот что тебе надо будет сделать: эту вот фотографию, на которой буду заснята я, в гробу лежащая, ты прямо в руки ей дать должен! Запомнил? Не просто показать, а прямо в руки дать, чтобы она ее не только рассмотрела, но и подержала! Хотя бы несколько минут… Вот и всё, Прохор…

Прохор Михайлович подавленно молчал. Его и без того бледное лицо теперь сделалось совсем угрюмым и серым, как кусок старого картона.

— И как же я заставлю молодую девушку взять в руки такой фотоснимок? — спросил он с ноткой отчаяния в голосе. — Зачем он ей нужен? Не силой же ее заставлять!

— Придумаешь что-нибудь, — мрачно ответила Августа. — Ты маленький, что ли? Чего это я тебя всему учить должна?

Прохор Михайлович снова беспомощно замолчал. У него был такой мрачный вид, что жалко было смотреть. Августа, глядя на него, лишь презрительно усмехнулась.

— Ну, и что ты раскис, Прохор? — спросила она чуть ли не со смехом, — неужто я тебя о чем-то невыполнимом попросила? Сущие пустяки — разве не так? Сам же говорил, что любишь — ну так докажи на деле любовь свою, а то языком-то молоть все горазды! Считай, что это моя предсмертная просьба к тебе… Только знай: на сей раз коли ослушаешься — пощады не жди! Это не угроза моя тебе, это так оно и есть, и ты это осознать должен. Не выполнишь — пеняй на себя! Конец тогда тебя ждёт поистине страшный! Жуткий конец…

Прохор Михайлович продолжал угрюмо молчать. Да, действительно — ничего невыполнимого в завещании Августы (а это и было именно завещание, коли она помирать собралась!) не содержалось, но Прохору непреложно стало ясно одно: с ее смертью некий кошмар, сути которого он не понимал, будет продолжаться. Ничего не кончится с уходом Августы, и это было самое страшное.

Господи! Ну зачем она только вернулась? А он было так обрадовался, увидев ее…

— Ну же, Прохор! — бодро воскликнула Августа. — Выше нос! Ты справишься, я уверена… Оставь только сразу всякие глупые мысли, это я тебе точно говорю. И, кажется, ты меня собирался чайком побаловать, не так ли? Ну так побалуй! А то мне уже совсем немного осталось…

Краснооктябрьский район, деревня в лесу, 1972 год, август.

Потрясённый Влад отложил бумаги и некоторое время ошеломлённо смотрел в одну точку. Он отчётливо вспомнил, как безуспешно разыскивал утраченное продолжение записок фотомастера там, в гостиничном номере. Как, не найдя их, сам же убедил себя в том, что этих записей попросту не было изначально! Настолько убедил себя в их отсутствии, что искренне поверил в это. И вдруг они обнаруживаются здесь, в Галином лесном доме, который она сама именует тайным домиком. И неизбежно возникает вопрос — как они сюда попали? Выходит, Галя каким-то образом выкрала у него эти бумаги? Значит, она вернулась в Краснооктябрьск раньше, чем об этом ему говорила, и вероятно, даже следила за ним? В его отсутствие проникла в номер и похитила ту часть записей, в которых говорилось о завещании Августы Прохору. Было непонятно, как она ухитрилась это сделать, оставаясь незамеченной, но еще больше ему было непонятно — зачем она это сделала. И ясно было в этом только одно — Галя ему беззастенчиво лгала.

Самым страшным открытием для Влада был тот факт, что полностью бумаги фотографа он так и не сжёг. Часть их так и осталась у Гали, а часть была ею сознательно похищена. Так или иначе — наказ Самсонихи полностью выполнен не был, а это могло означать только то…

До слуха Влада донёсся рокот приближающегося мотора. Потом двигатель умолк — очевидно, машина остановилась перед воротами. Влад сорвался с постели и опрометью метнулся в Галину комнату. Там он судорожно запихал вакулинские записки на полочку книжного шкафа — туда, где он их и обнаружил, когда заглянул в хозяйскую комнату с невинным намерением — посмотреть стоявшие на полках книги, дабы скоротать время.

Он едва успел выйти из Галиной спальни в коридор, как на крыльце раздались шаги, и входная дверь распахнулась, пропустив в прихожую вернувшуюся Галю.

— О, мы делаем успехи! — воскликнула она весело. — Уже ходим! Это хорошо…

Галя прошла в свою маленькую, но уютную кухню, занеся туда целую сумку купленных на городском рынке продуктов. Влад остался в коридоре, прислушиваясь к звукам, доносившимся из кухни. Галя вернулась в хорошем настроении, даже напевала негромко какую-то любимую Владом мелодию, названия которой он, однако, не помнил. При этом Влад лихорадочно пытался сообразить, что ему следует сказать Гале, и как ему вообще себя вести.

— Как самочувствие? — весело, но участливо осведомилась Галя.

— Немного лучше, — отвечал Влад не слишком уверенно.

— Я смотрю, ты неплохо пообедал! — воскликнула она. — Всё съел, что я оставила.

Молодец! Ну, если аппетит у тебя пробудился, значит, скоро поправишься…

Она, продолжая весело напевать, ушла на кухню, а он остался один в коридоре. Влад чувствовал мощнейший упадок сил и испытывал от этого мучительную неловкость. И — он не знал, как завести с Галей нелёгкий разговор на тему — каким образом некоторые бумаги исчезли в его гостиничном номере, и самым неожиданным образом вдруг объявились в ее лесном «тайном» домике.

Он надеялся, что Галя как-нибудь сама выведет его на этот разговор, но она вела себя совершенно непринуждённо, была весела, угощала его лесными дарами, и несколько раз помечтала о том, чтобы он скорее поправился.

— Приехал ко мне в гости и вдруг начал болеть, — сказала она с кроткой, но явной обидой. — Сначала с кладбища тебя увозила, где ты непонятно чем занимался, несколько суток потом в себя приходил, теперь вот дома у меня неведомо чем страдаешь… Мне кажется, твоя акклиматизация в моей лесной деревеньке несколько подзатянулась, милый Владик. Ты как, не находишь?

Влад находил, но ничего не мог поделать с этим. Вот только куда больше его беспокоил факт похищения Галей записок и фотографий из гостиницы, причин которого он до конца понять не мог. Ему было обидно и тревожно, что Галя сама не считает нужным ему что-либо объяснять; а сам он так и не решился спросить ее ни о чём до позднего вечера… Ближе к полуночи Галя ушла к себе, пожелав ему спокойной ночи и подарив ему столь красноречивую улыбку, что парню оставалось только злиться и досадовать на самого себя. И ему не оставалось ничего иного, как тоже отправиться спать.

…Он долго ворочался, пытаясь заснуть, и не мог. Ощущение неопределённости в его отношениях с Галей, раздражающая недоговорённость между ними, выявленный им факт проникновения Гали в его номер, который она, судя по всему, и не думала признавать — всё это ужасно угнетало его. Зачем она это сделала? Этот вопрос он задавал себе помногу раз, но ответа на него так и не находил. Ответ могла дать только сама Галя. А она не хотела…

Было также совершенно неясно — а что дальше делать ему?

Ведь бумаги оказались уничтоженными не полностью! И еще: Галя рассказала ему о неком проклятии, которому она подверглась вслед за своей матерью. Августа завещала Прохору найти юную девушку, на которую наложено проклятие… Так исполнил ли фотомастер волю своей страшной повелительницы? Нашёл ли такую девушку? Чтобы это узнать наверняка, надо было дочитать до конца записи Вакулина. И эти записи были здесь, в Галином доме. Если Прохор не выполнил завещание, еще оставалась надежда спасти Галю… надо было ее убедить поехать к Самсонихе. Возможно, она сможет снять проклятие, и Галя станет нормальной девушкой — такой, как все. А если Прохор не осмелился ослушаться Августы и выполнил ее предсмертную волю? Если Галя и есть та самая девушка? Она, между прочим, может об этом и не подозревать! И скорее всего, так оно и есть… И что тогда? Что он сможет сделать, чтобы избавить любимую от этой страшной, неведомой, явно демонической напасти?

При всех этих раздумьях Владу становилось невероятно страшно. Он сам напоминал себе слепого, очутившегося на узком гребне хребта, с обеих сторон окружённом пропастями. Один неверный шаг и… Но как же можно ожидать верного шага от слепого путника? Помочь такому слепцу могло бы только чудо…Что же остаётся? Только на чудо и уповать? А к этому прибавлялся еще и страх за самого себя: Влад всё более обретал уверенность, что Галя медленно, но верно губит его.

Он существовал словно в каком-то полузабытьи, и когда он утрачивал контроль над окружающим, он не мог знать наверное — что происходит с ним в такие часы и минуты. Что в такие бесконечные мгновения творит с ним Галя? Он всё меньше доверял ей, и всё больше она внушала ему леденящий душу страх. И в такие минуты в голову его закрадывались мучительные сомнения: да полно, это действительно Галя перед ним? Или же некое неведомое и страшное создание Тьмы, которое он только принимает за Галю?

В этих тревожных раздумьях Влад наконец-то заснул. Спал беспокойно, часто просыпаясь и беспокойно ворочаясь. А утром проснулся невыспавшимся и разбитым.

За завтраком Галя заметила ему озабоченно:

— Ты не очень хорошо выглядишь, мой милый… Тебе снова нехорошо?

— Да, Галочка… — виновато отвечал Влад. — Вялость, слабость… Что-то я никак не оклемаюсь. А на тебя как посмотрю, так сердце радостно замирает: такая красивая, сильная, цветущая даже! Мне, честно говоря, неловко перед тобой.

— Ничего, Владик! Мы тебя вылечим. Мне вот всегда здесь, в этой лесной деревеньке было хорошо, я всегда чувствую себя здесь куда лучше, чем в этой сумасшедшей столичной круговерти! Думаю, что и ты постепенно к этому же придёшь.

— Ой, не знаю… — вздохнул Влад. — Казалось бы так здорово всё — чудный воздух, невероятно красивая река, изумительная вода в ней, лес такой дремучий, будто первозданный! А мне всё хуже и хуже, как будто силы все куда-то уходят.

Не понимаю, в чём дело…

- А у меня такое ощущение, будто тебя что-то угнетает, — заметила Галя. — Словно бы ты хочешь меня о чём-то спросить или попросить, и всё никак не решишься. Ты бы не стеснялся, милый! Я вообще хотела бы, чтобы у нас не было тайн друг от друга. Расскажи, что тебя мучает? Что бы это ни было, обещаю: я не обижусь.

Она говорила так доверительно, и в ее эротично-ласковом голосе звучали такое искреннее участие и нежная любовь, что Влад всё-таки решился. Потупив взор, он сообщил Гале, что его не покидают нехорошие мысли по поводу пропавшей части записок краснооктябрьского фотографа. Он рассказал, что это были очень важные бумаги, которые, однако, следовало уничтожить, и ему совершенно непонятно, зачем Галя украла часть их из его номера!

- Если эти записки так важны, почему их надо уничтожать? А если надо уничтожить, то почему ты не сделал этого сразу? — искренне удивилась Галя. — Вот снова ты чудишь, мой милый Владик! И конечно — ну где тебе было догадаться, зачем я их выкрала из номера? Любой женщине будет обидно, если мужчина предпочтёт общению с ней какие-то записки городского обывателя, да еще то ли тридцати летней, то ли сорокалетней давности! Вот я и выкрала их у тебя из-под носа, думала, ты сообразишь, что твои бумажки неспроста пропали, и хоть тогда вспомнишь обо мне!

Но тебе и в голову не пришло, что это могла сделать я!

— Но как ты ухитрилась незаметно проникнуть в номер? — воскликнул Влад.

Галя в ответ только вздохнула и налила себе горячего янтарного чаю из заварного чайника.

— А ты, похоже, напрочь забыл, как я тебя провела мимо бдительного Харона в студгородке, когда ты забыл пропуск в своей комнате, да? — спросила она с горькой иронией.

- Ах, да… ну как же, помню! — пролепетал в ответ Влад. — Я еще спросил, не гипноз ли это был, а ты не захотела отвечать…

— Да ну тебя! — в сердцах воскликнула Галя. — Что с вас, мужиков, возьмёшь. И ты такой же, как все прочие…

— Это какой? — спросил Влад настороженно.

— Чурбан бесчувственный! — отвечала Галя с упором на второе слово. Сейчас она была очень похожа на обиженную старшеклассницу, и Владу сделалось мучительно стыдно.

— Галочка, милая… — пробормотал он извиняющимся тоном, — я тебе потом всё-всё объясню, честное слово. Но сейчас положение у нас очень серьёзное. Эти бумаги, что хранятся в твоей комнате, должны были сгореть там, на кладбище, со всеми остальными. А они уцелели и они здесь! И это очень плохо…

— Не понимаю, какое отношение эти несчастные записки могут иметь ко мне, — сухо заметила Галя, отхлёбывая из чашки чай и беря из вазочки миндальное печенье своими длинными белыми пальцами.

— Да вот, видишь ли, самое прямое, — отвечал Влад. — В этих записках женщина по имени Августа говорит автору записей, что он должен встретить в своем фотоателье молодую девушку, на которой лежит проклятье…

— Снова эта Августа! — с досадой воскликнула Галя. — Кажется, я обещала тебя убить, если ты еще хоть раз произнесёшь при мне это имя! Или ты вновь вздумал испытывать мое терпение?

В ее голосе явственно ощущался нарастающий гнев. Влад ответил чуть ли не с отчаянием:

— Галя! Но подумай сама: ведь ты рассказывала мне на днях, как мать первого мужа Антонины Васильевны предала проклятию ее и тебя вместе с ней! Ты полагаешь, что такое вот соответствие записок фотографа зловещему факту из твоей реальной жизни может быть простым совпадением?

Галя перестала пить чай и в упор взглянула на своего гостя. Казалось, ее поразила некая страшная догадка.

— Ты думаешь, что… — начала было она, но Влад перебил ее.

— Я пока ничего не думаю, — заметил он. — Чтобы решить, как действовать дальше, нужно знать, сумел ли фотограф выполнить то, что приказала ему Августа…А для этого необходимо дочитать рукопись до конца.

Галя еще несколько минут внимательно разглядывала Влада, затем резко поднялась, громыхнув стулом, и вышла из кухни. Вскоре она вернулась, принеся с собою пачку исписанных листов.

— Вот! — сказала она, протягивая ему рукопись Вакулина. — Здесь окончание. Записки за 59-ый год. Читай.

— Галя… пойми, это необходимо, чтобы помочь тебе! — горячо сказал Влад. — Это нужно, чтобы ты избавилась… — он замялся.

— Избавилась? — Галя слегка удивлённо приподняла брови. — От чего же?

— Если бы я знал…

— С ума сойти! — произнесла Галя с сарказмом. — Ты решил, что меня нужно от чего-то избавить, но вот от чего именно, так и не решил?

— Я понимаю, всё это выглядит ужасно глупо, но я бы сказал так: тебя надо избавить от демонического влияния. Самсониха называла это одним словом, но вот я не могу его вспомнить… совершенно вылетело из головы.

— И это говорит современный студент столичного вуза, комсомолец, — едко усмехнулась Галя, пристально разглядывая его хмурое и сосредоточенное лицо — Ужас! И с каких это пор ты начал верить в демонов?

— Галь… я уже и сам не знаю — во что верить, а во что не верить…

- Ладно, — вздохнула Галя, — вот тебе бумажки твоего фотографа. Читай. Я даже мешать тебе не стану.

- Что ты такое говоришь! — воскликнул Влад. — Ты не можешь мне мешать…в принципе!

- И всё-таки. Я уеду в город, у меня там дела. А ты читай. Кто знает, может быть, и вычитаешь что-нибудь разумное и полезное…

Она резко швырнула свернутые бумаги перед ним на стол и быстро пошла к выходу. Ошеломлённый Влад несколько минут сидел за столом, тупо уставившись на записи, а затем сорвался с места и бросился в прихожую.

— Галя! Галя… — закричал он в распахнутую дверь.

Ответом ему был шум мотора, и он увидел машину Гали, отъезжающую от ворот. Влад застыл на пороге, беспомощно опустив руки. И ему ничего не оставалось иного, как вернуться в дом…

Город Краснооктябрьск, 1959 год, октябрь.

Все последующие дни Прохор Михайлович жил как на иголках. Августа обитала в его комнатушке, и вскоре он заметил, что она действительно начала угасать прямо на глазах. Она никуда не выходила, почти ничего не ела, всё больше проводила время, неподвижно и молча сидя на кровати и глядя в одну точку. Где витала в такие минуты и часы ее грешная душа, Прохор Михайлович мог только догадываться. Однако каждый день наблюдать, как медленно, но неотвратимо жизненные силы покидают некогда прекрасное и упругое тело его обожаемой женщины, у него не хватало ни сил, ни воли.

— Августа, милая… — горячо говорил Прохор Михайлович, присаживаясь возле ее ног и поглаживая ее по бедру вздрагивающей рукой. — Не могу я видеть, как ты страдаешь… Господи, ну что с тобой происходит? Как мне тебе помочь, как облегчить твои мучения? Может, тебе фруктов каких, витаминов надо? ты только скажи, я хоть из-под земли всё достану…

— Экий ты дурачок, Прохор… — отвечала Августа слабеющим голосом. — Я ведь говорила тебе, ЧТО мне надо… но ведь ты за меня не пойдешь на улицу, убивать за меня не станешь? Для этого нужны хватка особая, злость нужна, ну и сила, конечно…

А у тебя ничего этого нет. Да и не нужно мне это теперь — человечину-то жрать! Просто муки свои продлю… Уж лучше бы поскорее. А ты хороший, ты добрый, Прохор…знаешь, вот я никогда ни в чём не каялась, смеялась над теми, кто раскаивался в делах своих, а теперь вот гляжу на тебя и — каюсь! Каюсь в том, что тебя погубила… Это пройдёт, Прохор, это слабость моя бабья так проявляется… Но тяжко вот глядеть на тебя! Никогда такого со мной не было… Сама на себя дивлюсь — ишь, сопли-то распустила…

И тем не менее, Прохор старался в меру своих сил сделать ей приятное — купить что-нибудь вкусненькое, свежего мясца раздобыть… Покупал пирожки с мясом в ближайшей домовой кухне, но Августа всё равно ела очень мало. Когда приходили клиенты, Прохор Михайлович закрывал дверь в ее комнату, и Августа сидела там так тихо, что и подумать было нельзя, будто бы в комнате кто-то есть. А когда уходил последний посетитель, Прохор приходил к ней, садился рядом и старался говорить с нею о чем-нибудь хорошем.

С каждым днем Августа говорила всё меньше и меньше, а если поднималась с постели по надобности, то делала это с большим трудом. Прохор поставил под кровать ей ночной горшок, помогал ей ходить по нужде и сам выносил за нею отходы угасающей жизнедеятельности. Сам же он смотрел на свою бесценную Августу с горьким изумлением: он и представить себе не мог, как быстро крепкий еще и сильный человек превращался в некое подобие манекена, в котором чуть теплилась искра жизни.

Конец наступил ненастной, промозглой и непроглядной октябрьской ночью.

Еще с вечера Августа легла на спину и больше не шевелилась. Ближе к полуночи у нее пропал голос, и она общалась с Прохором только глазами. Каким-то внутренним чувством Прохор Михайлович вдруг осознал, что до утра она не доживёт. Он сидел возле ее кровати и смотрел на умирающую безумными от горя глазами, мысленно проклиная себя за свою беспомощность.

Вдруг Августа сделала ему знак глазами, чтобы он приблизился. Прохор наклонился к ней.

— Всё помнишь, что я тебе говорила?.. — горячим шепотом спросила она.

— Всё помню, — кивнул Прохор.

— Смотри у меня… всё сделай как надо! — неожиданно твёрдо и даже с угрозой сказала Августа.

— Сделаю… — прошептал он машинально.

— А не сделаешь… так я приду и заставлю тебя… понял?

— Понял, Августа… понял! всё сделаю…

Августа приумолкла, будто собираясь с силами. Прохор с ужасом смотрел, как судорожно вздымается ее усохшая грудь, с болью в душе слушал ее тяжкое, хриплое, прерывистое дыхание.

— Ступай, Прохор… иди поспи, — чуть слышно произнесла она. — Одна я должна быть…

Прохор Михайлович повернулся и, тяжело ступая, вышел из комнаты.

Он и вправду прилёг в соседней комнате — сил уже не было совершенно, больные ноги почти не держали. Долго ворочался, часто и горестно вздыхая. Потом внезапно заснул — как в чёрную яму провалился! Сколько спал — не помнил, но потом так же внезапно пробудился… Лежал, прислушиваясь к тишине, будто бы ждал чего-то. А потом из комнаты Августы донёсся звук. Очень странный звук — словно кто-то одним резким движением откупорил сосуд! А потом наступила такая непроницаемая тишина, что Прохор Михайлович мгновенно понял: он остался в одиночестве.

Ему сделалось так жутко, что хотелось кричать от ужаса…

Некоторое время он еще лежал, собираясь с мыслями. Затем тяжело поднялся, всунул дрожащие ноги в стоптанные тапки и направился в свою спальню, отданную Августе. Приоткрыл дверь, несмело заглянул туда. Помедлив немного, прошел в комнату, приблизился к постели…

Августа лежала на спине, глаза ее были закрыты, на лице замерло выражение покоя и умиротворённости. Прохор стоял и смотрел на ее заострившийся нос, запавшие глаза, бесцветные, плотно сжатые губы… Словно это была именно Августа, и в то же время — будто и не она. Прохор Михайлович никак не мог заставить себя осознать происшедшее.

«Августа… — сокрушённо повторял он мысленно имя своей любимой. — Ну как же так…Августа!»

Он стоял и смотрел на умершую, смотрел с недоумением и страхом. За много лет разлуки с нею он уверовал в то, что Августа не может умереть, как все люди, что она жива и будет жить всегда, и уж точно — он покинет этот бренный мир задолго до нее. И когда она вернулась, казалось, вера его в ее неподверженность смерти, не просто укрепилась, но сделалась совершенно незыблемой! Но на деле оказалось, что она вернулась только затем, чтобы здесь умереть. И вот — она умерла.

Августа умерла!

Прохор Михайлович всегда чувствовал себя одиноким, но он при этом знал, что на свете есть женщина, которую он любит преданно, беззаветно и безнадёжно…и пусть для нее он был пустым местом, но он — любил! Сам факт этой безответной и мучительной любви наделял его беспросветную жизнь особенным смыслом, а что теперь? Чем он будет жить дальше? Зачем ему это жалкое и никчемное существование, если Августы больше нет?

Прохор Михайлович упал на колени возле кровати Августы и разрыдался. Он плакал горько, навзрыд, никого и ничего не стесняясь; плакал над горькой участью Августы и своей собственной загубленной судьбой, плакал так, как никогда еще не плакал в своей жизни. И только под утро старый, покинутый всеми фотомастер наконец-то забылся полуобморочным сном, растянувшись прямо на полу возле ножек кровати, ставшей местом успокоения обожаемой им женщины…

Проснулся он, когда уже было светло. Хмурый октябрьский день неприветливо заглядывал в дав но не мытое окно. Прохор Михайлович с трудом поднялся с полу и отправился умываться. Как ни странно, однако после ночного оплакивания умершей он почувствовал себя лучше: на сердце заметно полегчало, и в голове прояснилось. А это было весьма кстати, ведь ему надо было заниматься теперь похоронами!

И помогать в этом хлопотном деле ему было некому.

Как же ему похоронить любимую женщину — без прописки, без документов, да еще почти без денег? Надо ведь куда-то бежать, с кем-то договариваться, заказывать машину, гроб… Как ему это всё свернуть — ему, немощному и больному? А если его спросят — а ну, постой-ка, дядя: кого это ты хоронишь? Откуда это у тебя в доме объявилась покойница? Ты ведь один жил, как сыч? кто такая, откуда взялась, отчего умерла? И что он ответит? Как станет выкручиваться?…

При одной мысли об этом ему становилось страшно… Но — глаза боятся, а руки-то делают!

Прежде всего Прохор Михайлович решил убедиться, что Августа действительно умерла. Сам-то в душе он в этом не сомневался, однако сердце его терзал червь сомнения — а вдруг? Бывают же такие случаи: все думают, что человек умер, а он жив… Кроме того, Вакулин привык доверять исключительно врачам, и особенно в столь важных вопросах.

Такой врач жил в соседнем доме, и звали его Борис Павлович. Этого доктора Прохор Михайлович знал задолго до войны — он был личным другом Семенова. Тёплые отношения между доктором и фотографом сохранялись и после ареста Ивана Яковлевича. Вот к нему-то Вакулин и отправился.

Он объяснил доктору, что месяц назад к нему приехала дальняя родственница, у которой не было никаких документов, кроме справки об освобождении. И он, Прохор, собирался помочь ей выправить паспорт и всё такое, однако женщина вдруг померла среди ночи… Вакулин просил врача осмотреть умершую и дать своё заключение.

— Вы понимаете, официального заключения я дать не смогу, — предупредил Борис Павлович. — Женщина не прописана, нигде не значится, даже паспорта при ней нет! Формально ее вообще не существует! Так что, поймите правильно, любезный Прохор Михайлович: я никаких справок давать не буду, мне не нужны неприятности.

— Я всё понимаю, голубчик, — заверил доктора фотомастер, — не можете справки дать о смерти, ну что ж поделаешь! Я этого от вас и не жду. Мне надо, чтобы вы как врач глянули и сказали — можно хоронить! А то ведь знаете — мало ли что…Вдруг там летаргия или что-то в этом роде!

— Ну что ж, пойдемте, — согласился Борис Павлович. — Посмотреть я не откажусь: как же иначе, человек ведь умер! Дело, как говорится, святое.

Прохор Михайлович привел доктора в фотоателье и показал ему тело умершей, накрытое покрывалом вместе с лицом. Борис Павлович бросил на тело беглый взгляд, после чего попросил фотомастера оставить его с покойницей наедине.

Прохор Михайлович вышел, прикрыв за собой дверь. Через некоторое время доктор вышел из комнаты, как-то странно поглядел на фотомастера сквозь толстые стёкла очков и молча направился к умывальнику.

— И что скажете, Борис Палыч? — спросил несмело фотограф.

Доктор открыл кран и принялся сосредоточенно мыть руки.

— Ну что скажу, — сказал он, немного помолчав. — Ваша родственница совершенно мертва.

— Значит, можно устраивать похороны? — поинтересовался Прохор Михайлович.

— Нужно, мой дорогой, нужно… — отозвался Борис Павлович, закрывая кран и беря полотенце, любезно поданное хозяином. — Весьма странный, однако, случай… — задумчиво произнёс он, вытирая руки. — Весьма странный…

— И что же тут странного? — насторожился Вакулин.

Борис Павлович повесил полотенце на место.

— Понимаете, Прохор Михайлович, — сказал он доверительно, — эта женщина действительно умерла, но смерть ее весьма нетипична — так скажем. Я такого не упомню. По предварительным данным можно сказать, что смерть наступила от остановки сердца. А вот каковы причины, вызвавшие эту самую остановку, мне совершенно непонятно! Впечатление такое, будто бы ее сердце остановилось по команде…не сразу остановилось, а достаточно постепенно. Я полагаю, вскрытие сию тайну прояснило бы, но, как я вам уже говорил, по определённым причинам эту процедуру провести нельзя…

— Нет-нет, — воскликнул фотограф, — я тоже возражал бы против вскрытия! Ав…то есть, Маше это дело совершенно не понравилось бы…

— Ну… тогда это всё, чем я могу вам помочь. Позвольте откланяться.

— Благодарю вас, Борис Павлович! Простите, что не предлагаю вам чаю, но сами понимаете…

— Да что вы, голубчик, какой там еще чай! Вам теперь чаи-то гонять не с руки — хлопот не оберёшься! Так что пойду я себе… Да! Примите моё соболезнование…

— Спасибо, Борис Павлович! За всё спасибо…

Доктор ушёл. Вакулин закрыл за ним дверь и остановился посреди прихожей, пытаясь собраться с мыслями. Ну что ж… ключевой вопрос выяснен! Теперь его путь лежит на кладбище.

…До кладбища Прохор Михайлович добрался уже в обед, причём долгий и мучительный путь туда вымотал его совершенно. Когда он вышел из автобуса на конечной остановке под нудно моросящий и холодный дождь, он почувствовал себя совершенно разбитым. Надвинув на уши клеенчатую шляпу и подняв воротник старого прорезиненного плаща, фотомастер тяжело потащился к кладбищенским воротам, таща за собой старую, довоенную еще тяжёлую сумку.

Сразу за воротами находился домик смотрителя, и Прохор Михайлович вошёл туда.

В тесной, но чистой каморке за столом сидела женщина средних лет. Перед ней лежала раскрытая амбарная книга.

— Добрый день, — хмуро приветствовал ее Вакулин. — А могу я видеть директора?

— Здравствуйте, — ответила смотритель. — А директора нет, он у нас в отпуске с понедельника.

— Чёрт, — вполголоса выругался Прохор Михайлович. — Вот еще незадача!

— А что вы хотели-то?

— Человека хотел похоронить… что же еще? Но у меня проблема с документами…

— А, вон оно как! — воскликнула женщина. — Ну, в отсутствие директора такие вопросы решает у нас старший могильщик…

— Ну и где этот… старший? — спросил фотомастер, сразу же предвидя кучу новых проблем.

Смотритель указала ему через приоткрытую дверь на соседний домик, похожий на сторожку.

— Там он сейчас, наверное, — сказала она. — Поговорите с ним, он всем этим занимается. Фёдором его зовут…

Прохор Михайлович поплёлся по раскисающей от дождя дорожке в соседний домик. Поднялся на крыльцо, постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл в дверь.

В довольно просторной комнате за дощатым, накрытом газетой столом сидели двое мужиков лет по сорок с гаком. Перед ними стояли стаканы и раскрытые банки консервов, а также половина буханки черного хлеба. Тут же, возле стаканов, Вакулин заметил недоеденные сырки «Дружба».

Стены комнатушки были увешаны дождевиками, старыми телогрейками и демисезонными куртками. В одном углу плотной грудой стояли штыковые лопаты, грабли, ломы и прочий шанцевый инструмент.

Трапеза уже завершилась, стаканы стояли пусты, а мужики увлечённо резались в карты.

— А мы вот так… шестёрка! Валет! — задорно выкрикивал один из них, сидевший спиной к двери.

Свои выкрики он подкреплял резким хлопаньем засаленными картами по голой поверхности стола. Сидевший напротив него второй мужик тупо смотрел на разбросанные перед ним карты, и судя по выражению его лица, давно утратил всякий контроль за игрой.

— Здравствуйте! — крикнул с порога Прохор Михайлович. — К вам можно?

— Обед у нас! — отозвался удачливый картёжник, не оборачиваясь. — Война войной, а обед, как говорится, по расписанию… Чёрт вас тут носит во внеурочное время! как за стол сядешь, так и начинают валом валить, спасу никакого нет… И всё в обед, как назло, прутся!

— Ну… обед так обед, — миролюбиво заметил Вакулин. — Я подожду…

Он присел на стоящий у входа сундук, накрытый старым половиком. Очень хорошо понимая свою зависимость от этих бугаев, Прохор Михайлович заблаговременно решил, что лезть в бутылку ни при каких обстоятельствах ему не следует.

— Подожди, милок… подожди… — проговорил сидящий к нему спиной мужик. — Подожди…А мы во так! — Шлепок по столу картой. — Вот так… Король! Гы-гы… — снова шлепок. — Выходит, дурак ты, Петруха… как есть дурак!..Ты чё? короля семеркой бьёшь? ну ты даёшь… Гы-гы-гы…

Прохор Михайлович смотрел на мужиков тяжелым и недобрым взглядом. И с каждой минутой им всё больше и больше овладевало беспросветное уныние…

Какая же всё-таки жизнь тяжёлая… просто проклятущая! А жить-то осталось всего ничего… И ведь никакого просвета впереди.

Этот вот успешный картёжник радуется, как ребёнок, обыгрывая своего собрата, на лице которого читается полное отсутствие всякого интеллекта. А вот он, Прохор Вакулин, а вернее — Петр Вакулевский, бывший русский офицер, самоотверженно защищавший когда-то родину — нет, не эту, другую родину! — этим гнусным промозглым днём сидит в этой мерзкой конуре, как проситель, и ждёт, когда же эти два полупьяных недоумка закончат маяться дурью и обратят-таки на него внимание! Господи, вот для этого приносились миллионные жертвы? Это и есть так называемое «народное» государство? Эти двое — народ? А он тогда кто? Он вдруг как-то особо обнажённо и остро осознал, что почти всю свою жизнь чувствовал себя в своей родной стране никому не нужным изгоем. Власти вспоминали о нём лишь тогда, когда с него можно было что-нибудь взять.

— Туз! — выкрикнул мужик, хлопнув картой по столу. — Всё, Петруха… играть с тобой бессмысленно… Дурак он и есть дурак! Ну ладненько… Хорош в карты дуться уже, время…

Прохор заметил, что ни на одну реплику удальца-картёжника его напарник не отвечал.

«Немой, что ли? — подумал он. — А, впрочем, мне-то какая разница!»

Выигравший мужик повернулся наконец лицом к посетителю. Прохор Михайлович увидел его плутоватую физиономию с бегающими и настороженными глазами и сильно скошенным небритым подбородком. Уши были как-то необычно заострены и сильно торчали по обе стороны головы. Вакулину сразу бросилось в глаза явное сходство этого персонажа с определенным животным — вроде как с крысой, а может быть, с шакалом…

— Ну, что хорошего скажешь, земляк? — задорно обратился к нему старший могильщик. — Чего надо?

— А вы и есть Фёдор? — спросил Вакулин.

— Ну да… я Фёдор. Не нравлюсь, что ли?

— Нравитесь-не нравитесь, я не на смотрины пришёл, — угрюмо ответил Прохор Михайлович. — Выходит, к вам у меня дело…

— Дело, говоришь… Ну, излагай своё дело.

— Видите ли… родственница ко мне приехала, — начал рассказывать Вакулин, — одна как перст на свете. Дальняя родственница…Приютил я ее, пожила она с месяц, а вчера вот взяла и преставилась. Похоронить надо бы женщину, да вот загвоздка — у нее ни прописки, ни документов, ничего. Все документы в войну пропали…

— Так уж и пропали? — недоверчиво спросил Фёдор. — Война-то уж вон когда кончилась! Как же она столько лет после войны без документов жила?

— Так вот и жила! — молвил Прохор Михайлович. — В лагерях была, потом по тайге моталась…В тайге, сами понимаете, паспорт не больно нужен. А потом взяла и ко мне приехала… помирать приехала, выходит. Вот и мне теперь забота: похоронить бы надо женщину по-людски! с тем и пришёл к вам, Фёдор. Помогите уж… Бога ради!

Воцарилось выжидательное молчание. В наступившей тишине Прохор Михайлович вынул из принесённой с собою потёртой кожаной сумки две бутылки водки и молча поставил на сундук, на котором сидел. Тихо звякнуло стекло. Однако мужики и бровью не повели. Петруха — тот вообще будто бы и не видел ничего. Так и сидел, набычившись, над разбросанными по столу картами.

Фёдор склонил ушастую голову, рассеянно почесал темя. Скосил свои шустрые глазки на выставленное угощение, затем поднял их снова на Прохора.

— Ну, а в чём заковыка-то, земляк? Давай ее захороним как невостребованный труп!

От таких слов Вакулина даже передёрнуло. Это так говорили про Августу! женщину, которую он боготворил, на которую молился…

— То есть как… невостребованный? — выдавил он с трудом.

— Ну как… Найден труп, чей — неизвестно. Никто о покойнике не заявляет. А хоронить-то надо, человек всё-таки, негоже ему без погребения валяться! Такой покойник идёт как невостребованный труп!

— И как же его… хоронят? — пролепетал Прохор Михайлович.

— Ну как… оркестра и венков, естессно, не будет. Труп в мешок — и в вырытую яму. Сверху ставится деревянный столбик такой — чтоб люди, значит, по могиле не ходили. И всё! Просто, конечно, зато дёшево — ты платишь только за копание могилы, ну и за мешок еще… да ведь это копейки. Вот так… коли и вправду ни прописки, ни документов нет…

— Выходит… если у человека нет вот такой картонной книжечки, то его можно закопать как сдохшую собаку? — ошеломлённо прошептал фотомастер.

— Чудной ты, однако, старина! — криво усмехнулся Фёдор, ощерившись щербатым ртом. — Если у тебя денег много, то — плати! Забабахаем твоей родственнице похороны по первому классу! Чего непонятного? Небось, не первый год на свете-то живёшь, а?

Прохор Михайлович скорбно опустил голову. Августа, конечно, преступница — перед Богом и людьми, однако, таких вот «похорон» она не заслужила! Может, кто-то скажет иначе, особенно, если учесть, КАК она сама «погребала» мёртвые тела ее собственных жертв. Но это — пусть Господь судит ее! А Прохор для Августы не кто-то! Он для нее самый близкий человек, и совершенно неважно, что сама она при жизни так не думала.

— Ну, а если не по первому классу? — мрачно спросил Прохор. — Просто нормальные похороны? Что тогда от меня потребуется?

— Что тогда? — живо откликнулся Фёдор. — Ну что… За рытьё могилы кладёшь нам двести рублей. За возню с твоей покойницей, опускание гроба, закапывание, ну там — утрамбовывание, устройство холмика, укрепление его, чтобы, значит, от дождя не расползся, — еще сто пятьдесят. За крест платишь отдельно — самый дешёвый стоит стольник… Ну, а потом — ставишь нам два пузыря, что сейчас вот принёс, и к ним — две банки рыбных консервов! Хлеба не надо — хлеб мы с Петрухой сами купим… правда, Петруха? Если еще колбаски с полкило принесёшь — мы тебе табличку выделим, чтобы, значит, на крест ее повесить. Писать у нас некому, художников нет! Сам пиши, либо зови специалиста… Ну, гроб в похоронной конторе, машина для доставки — всё за твой счёт! Мы тебя встречаем только здесь. С кладбища мы ни ногой… вот такие дела, земляк!

Прохор Михайлович подавленно молчал. Фёдор обернулся к напарнику.

— Верно я говорю, Петруха? — весело спросил он. — Кажись, ничего не забыл?

Петруха в ответ лишь что-то протяжно промычал. Похоже, он и вправду был немой.

— Вот и Петруха подтверждает, мол, всё верно! — нагло ухмыльнулся Фёдор.

- Я всё, конечно, понимаю, — угрюмо заметил Вакулин, — но, товарищи дорогие, это же настоящий грабёж. Форменный разбой средь бела дня…

Фёдор рассмеялся, сощурив маленькие глазки и показывая кривые жёлтые зубы.

— А ты чего ждал-то, земляк? — спросил он с весёлым вызовом. — Ты сам-то мозгами пораскинь и поймёшь, что всё у нас чин-чинарём! Ну сам посуди: ты пришёл нелегально. Говоришь, родственница, мол, померла! Ни документов, ни прописки, ни свидетельства… ничего! И что я думать должен? А вдруг ты сам взял, да и чпокнул эту самую родственницу, документы ее в печку бросил, а потом ко мне пришёл — похорони, мол, Федя, помоги, будь христьянином! Я тебе помогу, всё, как должно, справлю, а ко мне опосля как нагрянут костоломы из органов: а ну, признавайся — хоронил такую-то? Я скажу — хоронил, мол. А они мне — дело мокрое, уголовное, кто тебе эту покойницу привёз, говори, ну? Стану я, значит, про тебя рассказывать, а там окажется, что тебя-то давным-давно в городе и нету, то ли съехал куда, то ли вообще пропал бесследно. И что тогда? Останемся мы с Петрухой крайними. И как положено крайним, станем отвечать по всей строгости! Может такое случиться? Может! И за что нам весь этот геморрой? За какие-то два пузыря твоей говённой палёнки? оно нам надо? Сам понимаешь — не надо… Стало быть, рискуем мы с Петрухой, сильно рискуем! С него-то какой спрос, он на войне вон контуженный, только мычать по-бычьи и умеет, а вот меня так за жопу взять могут, что и света белого не взвидишь! Риск налицо? Налицо. А всякий риск, коли он есть, хорошо оплачиваться должен! Закон жизни, вишь ли! Так-то, земляк…

— Ладно, — со вздохом сказал Прохор Михайлович, — ничего не поделаешь. Не мне же покойницу погребать — сам вон ноги еле таскаю. Согласен… Поеду теперь гроб да машину заказывать.

— Давай, земляк, ступай себе… Водку-то оставить можешь, будет лежать под замком. Не таскать же ее туда-сюда.

— А вы потом не скажете мне, что никакой водки и не было? Мол, ничего ты нам не приносил? — подозрительно спросил Вакулин. Тащить полные бутылки обратно домой ужас как не хотелось, но от этого пройдохи-могильщика можно было ожидать чего угодно.

— Не-е-ет, да ты что, земляк? — отшатнулся от него Фёдор. — У нас по-честному всё! Нам чужого не надо, мы с Петрухой не обиралы какие-нибудь.

— Оно и видно, — буркнул под нос Прохор Михайлович, выходя.

— Ждём тебя завтра с покойницей после обеда! — крикнул ему Фёдор вдогонку. — Всё готово будет.

С тяжёлым сердцем Прохор Михайлович отправился обратно в город. Он уже и так был чуть живой, а предстояло еще столько дел! И все неотложные…

По приезде в город Вакулин отправился в похоронное бюро — оплатил гроб с доставкой, а на завтра — машину до кладбища. Гроб выбрал простой, сосновый, но — самый большой, ведь Августа при жизни очень высокая была. Заехал и в церковь, договорился со специальными бабушками, что бы поутру пришли прибрать покойницу… К ночи вымотался так, что еле-еле добрался до постели.

День похорон тоже выдался хлопотным. Утром пришли церковные старушки, которые сделали всё действительно на совесть. При этом они выставили Вакулина за двери и позвали его, когда всё уже было сделано. Прохор Михайлович даже поразился, когда вошёл в комнату: в гробу Августа выглядела как живая — словно спала. Между ее необычайно длинных пальцев, сложенных на груди, поставили свечку. Голову накрыли черным платом, и его тень чёткой полосой падала на бело мраморный лоб умершей. Прохор Михайлович завороженно смотрел на неподвижный, отмеченный печатью вечного покоя лик Августы, и никак не мог отвести от него глаз. Вдруг он вздрогнул, будто бы вспомнил что-то. Затем поспешно схватил фотоаппарат и принялся делать фотоснимки…

Бабушки наблюдали за безутешным фотомастером в молчании, но с явным неодобрением.

— Негоже покойницу-то на плёнку снимать, — сказала одна из них укоризненно. — Как бы не вышло чего.

— А что такого может из этого выйти? — покосился на нее Прохор Михайлович.

— Не знаю, родимый… Но не надо бы снимать, нехорошо это.

— Мы в поповские предрассудки не верим, — хмуро заметил Вакулин, в последний раз щёлкнув фотоаппаратом. — А вам спасибо большое, всё так аккуратно сделали…

— А как же! Старались мы, кормилец… дело-то святое!

Вакулин расплатился со старушками и они ушли, очень довольные.

Когда приехала машина, Прохору Михайловичу пришлось нанимать мужиков с улицы, чтобы поставить гроб в кузов. Он не хотел привлекать к этому соседей — пусть они не знают ничего. Мужикам с улицы, естественно, тоже пришлось заплатить.

Наконец приехали на кладбище. Федор с Петрухой, оказывается, действительно ждали приезда Вакулина, как и обещал Фёдор. Старший могильщик приветственно махнул ему рукой, но Прохор Михайлович оставил этот жест без внимания. Для него Фёдор был не более, чем хапугой, бессовестно и нагло наживающимся на людском горе.

— Могила готова? — спросил Вакулин не слишком вежливо.

— А как же, земляк! Всё, как уговаривались…

— Так поехали!

— Э нет, погоди… Сначала расчёт, потом оформление, а засим уже и сам товар.

— Это какой еще товар? — насторожился Вакулин.

— Ну как какой… — хитро прищурился Федор. — Мы тебе, земляк, ведь что предоставляем? мы тебе предоставляем похоронные услуги. А что такое услуги? такой же товар, как и всё остальное, как хлеб, скажем, мебель или одежда! Так во всём мире дела делаются! так-то… земляк!

«Ишь ты… — подумал Прохор Михайлович с долей презрения. — Капиталисты хреновы! Огэпэушников на вас больше нет…»

Он вылез из машины и отправился за Фёдором в тот самый домик, в котором был накануне. В домике они остались вдвоем: Петруха сел в машину, чтобы показать дорогу водителю.

Прохор Михайлович выложил деньги на стол.

— Вот это за могилу… это вот за всё остальное… итого триста пятьдесят, — бубнил под нос Прохор, выкладывая на стол денежные купюры.

Фёдор деловито пересчитал деньги и спрятал в карман телогрейки. Тем временем Вакулин достал из потёртой клеёнчатой сумки две банки кильки в томате.

— Вот… — сказал он, кладя их на стол. — Водку я вам вчера приносил, надеюсь, не забыли?

— Не забыл, земляк, не забыл. А на крест деньги не сдаёшь, что ли?

— Ну так крест стоит сто рублей, как вы сказали, а у меня больше денег нет.

— Ну, а вообще крест ставить будешь? Деньги — они такие, сегодня их нет, а завтра есть, или наоборот. Если крест ставить будешь, я тебе подберу недорогой, но прочный; приедешь — оплатишь. Как, подбирать будем?

— Будем, — отозвался Прохор Михайлович. — Только позже…не сегодня. Сегодня мне Авгу… то есть… Марию похоронить надо.

— Ну, коли так, давай хоронить твою Марию… Паспорт не забыл?

— Я же сказал, нет у нее паспорта! — вытаращил глаза Вакулин. — Вообще документов нет, кроме справки об освобождении…

— Да твой паспорт нужен, твой, земляк! Покойница без документов — кто ее хоронит? Я, что ли? Ты и хоронишь, а я так просто — помогаю тебе! паспорт давай, я тебя сюда вот впишу. И если потом вопросы какие возникнут, по твоим паспортным данным тебя и найдут, как миленького! Вот и всё…

— А, вон вы о чём, — ответил Прохор, доставая паспорт. — Вот, пишите…

Федор аккуратно вписал в амбарную книгу все паспортные данные Вакулина. Потом потребовал данные умершей, и Прохор Михайлович дал ему справку об освобождении. Закончив оформление нового обитателя погоста, Федор поднялся и повел Вакулина к свежевырытой могиле.

Машина была уже там, а Петруха дожидался возле могилы. Изнывающий от безделья водитель заметно оживился, когда увидел наконец-то появившегося Вакулина.

— Эй, хозяин, когда отпускать будешь? — крикнул он, не выходя из кабины. — Мне за стояние денег не платят, мне ехать надо.

— Сейчас поедешь, — хмуро ответил Прохор.

Он подошел к краю могилы, заглянул в нее. Стенки были отвесны, дно тщательно спланировано. Глубина тоже была хорошей. Прохор невольно отметил про себя, что мужики, наверное, копали большую часть ночи. Яма получилась на славу: даже при желании придраться было не к чему.

— Ну как, земляк? — с искренней гордостью спросил Федор.

— Добрая работа, — отозвался Вакулин с неподдельным уважением.

— А то!..Всё как заказывал! Ну… тогда приступаем?

— Приступайте, — выдавил из себя Прохор, чувствуя, как мощный спазм сдавливает горло.

Федор с Петрухой залезли в машину, выдвинули из крытого кузова длинный гроб и, поставив его с краю, аккуратно сняли, после чего положили на кучу свежевырытой земли. Следом вытащили гробовую крышку. Водитель сразу же включил двигатель и уехал.

— Прощаться будешь, земляк? — негромко спросил Федор. — Мы с Петрухой, хошь, отвернёмся.

Они и впрямь отвернулись, давая возможность Вакулину проститься с покойницей. Прохор Михайлович опустился на колени и приложился губами к холодно-мраморному лбу Августы.

Затем он поднялся на ноги и сделал пару шагов назад.

— Ну… делайте, что надо, — буркнул он.

Фёдор однако вдруг заколебался. Прохор Михайлович посмотрел на него сурово-выжидающе.

— В чём дело? — спросил он мрачно. — Закрывайте гроб и в могилу…

— Слышь, мужик… — неуверенно проговорил Фёдор. — А ты уверен, что она… ну, того…мёртвая?

От такого вопроса Прохор даже остолбенел.

— Конечно, уверен! Я опытного доктора приглашал. Он освидетельствовал тело…

— Ну коли так… Нет вопросов! Петруха… давай гвозди!

Тот промычал что-то в ответ и взял из ящика молоток с гвоздями. Вдвоём с Фёдором они аккуратно закрыли гроб крышкой и Петруха принялся старательно приколачивать ее. Фёдор помогал ему, следя за тем, чтобы крышка везде по периметру прилегала как надо. Закончив дело, оба могильщика вооружились длинными прочными ремнями, надели их на гроб и, расположившись один у изголовья, а другой в ногах, начали сноровисто и бережно опускать гроб в могилу.

Прохор Михайлович неподвижно стоял в стороне и неподвижным взором наблюдал за происходящим. Он был как во сне. Порой ему ему казалось, что это вовсе не Августу опускают в свежевырытую могилу, а его самого. По мере того, как гроб постепенно опускался в недра могилы, всё вокруг делалось для него безразличным, неинтересным, ненужным…

— Эй, очнись, земляк! — весело окликнул его Фёдор. Похоже было на то, что этот мужик вообще никогда не грустил, бывал неизменно весел и в хорошем настроении. Вакулину вдруг подумалось, что это была подсознательная защитная реакция человека, имеющего дело с покойниками и могилами, чтобы не сойти с ума ненароком. Впрочем, это было неважно — главное, своё дело Фёдор делал исправно, и даже придраться было абсолютно не к чему. Прохор Михайлович внезапно испытал к нему чувство тёплого признания и благодарности.

— Сейчас закапывать станем, — сообщил Фёдор. — Горсть земли на крышку-то бросать будешь?

Слова его доходили до Прохора как сквозь плотную преграду, закрывающую уши.

— А? Горсть земли?.. да, да, конечно…

Вакулин наклонился, неловко подхватил горсть рассыпчатой, слегка тронутой влагой земли и бросил на гроб. Земля гулко ударилась о крышку, разлетевшись прахом во все стороны.

— Добро! — одобрительно заметил Фёдор. — Ну, Петруха, давай!

Оба принялись сноровисто засыпать могилу землей, а Прохор Михайлович отчаянным взором наблюдал, как под неровным слоем сыпавшейся в яму земли исчезает гроб. Ему хотелось броситься в могилу и дать засыпать себя вместе с Августой. Порой ему казалось, что эти два мужика заваливают землёй не гроб Августы, а его собственную душу.

Его охватил ужас при мысли о том, что живой Августы он никогда в жизни больше не увидит. Единственное, что он мог еще — это рассматривать ее прижизненные фотографии, сделанные его стараниями.

Так и похоронил Прохор Михайлович Августу на городском кладбище, под чужим именем… Точнее, под именем одной из ее жертв! А в течение последующих месяцев поставил на могиле добротный крест, и табличку с настоящим именем сделал, да так спрятал, чтобы никто не нашёл.

Шло время, и чувствовал Прохор, что недалёк день, когда и сам он отправится вслед за Августой. А вот завещание ее выполнить никак не мог.

Фотоснимок с Августой в гробу всегда у него в ящике стола наготове лежал, только никому из девушек, приходящих в фотоателье, он его вручить так и не сумел. Духу не хватало. А потом решил: нет, Августа! Не буду я твою волю исполнять! Ты людей погубила без счёта, и негоже мне и дальше помогать тебе в твоих черных делах. Ты этот свет покинула, вот и покойся себе с миром! И пусть мне всё равно в аду гореть предстоит, если есть он, ад этот, но губить для тебя дальше тела и души людские я не буду! Ты угрожала мне перед смертью, сулила участь некую страшную, коли воли твоей не исполню. Эх, Августа! умная ты женщина была, а так и не смогла уразуметь, что нет для меня кары страшней, чем пережить тебя на этом свете! Ну, и чего мне еще бояться? Вот так, Августа… Так что решение моё твёрдое, уж ты не обессудь…

Краснооктябрьский район, деревня в лесу, август, 1972 год.

Добравшись до последних страниц записей Прохора Михайловича Вакулина, Влад стал с нетерпением дожидаться возвращения Гали. Ее не было целый день…

И когда наконец он услышал, как хлопнула входная дверь, он не утерпел и выскочил из своей комнаты навстречу хозяйке.

- Галя! Наконец-то… — радостно вскричал он.

- Добрый вечер, — сдержанно отвечала Галя, скидывая в прихожей туфли. — Я смотрю, тебе лучше? Неужели соскучился?

— Галя… ты можешь смеяться сколько угодно, — смущённо ответил Влад, — но я ни на мгновение не переставал любить тебя… Конечно, соскучился.

Галя только вздохнула и сокрушённо покачала головой.

— Ну раз пошёл разговор о любви, значит, проголодался! — коротко рассмеялась она. — Я пошутила, не обижайся. Однако и вправду, сейчас буду кормить. Надо же тебя на ноги-то ставить, мне совсем не нравится, что ты раскис совсем и никак не выздоровеешь…

— Галя, послушай! — Влад говорил торопливо и возбуждённо. — Я дочитал до конца эти записки…

— Поздравляю, — сухо отвечала Галя, — может быть, теперь ты всё-таки станешь уделять мне больше внимания!

— Галочка, милая… Из этих записей со всей очевидностью следует, что Прохор Михайлович так и не выполнил распоряжения Августы: ни одной из девушек, приходивших к нему в фотоателье, он так и не всучил ее проклятый фотоснимок!

— Неужели? — изумилась Галя. — Как интересно. И что это значит?

— А это значит, что воля демоницы-людоедки осталась не выполнена! Видимо, Прохор сначала просто не мог найти удобного случая, чтобы это сделать… потом не появлялось девушек, которые отвечали бы требованию о наложенном проклятии, и так продолжалось больше года! И наконец, Прохор сам принял решение — завещания людоедки не выполнять! Он не захотел способствовать тому, чтобы Августа и после своей смерти продолжала губить людей, а девушку, которой он вручил бы в руки фотоснимок демоницы, ждала бы ужасная судьба! Так он и не сделал этого, а вскоре и сам умер, в 62-ом году! Я своими глазами видел его могилу…

— Ну и что? — в голосе Гали зазвучали нотки нетерпения. — Что именно из этого следует?

— А следует то, что проклятье не сработало, желание проклятой ведьмы осталось без последствий, и мне теперь необходимо просто сжечь все эти оставшиеся бумаги на могиле Августы точно так же, как я сжёг всё остальное! И весь кошмар прекратится…

— Я не очень понимаю, что именно ты называешь кошмаром, — заметила Галя.

— Потом поймёшь! — вскричал Влад, дрожа от нетерпения. — Ведунья сказала, что они должны быть уничтожены все… полностью! И я довершу то, что не закончил с первого раза. Давай я заберу всё остальное…

Он опрометью бросился в Галину комнату и выскочил обратно, неся последний ворох исписанных листов. Потом начал лихорадочно надевать брюки и уличную рубашку.

- Надо взять еще куртку, — деловито заметил он. — Ночью на кладбище прохладно.

Влад кинулся в свою комнату и начал рыться в сумке. Выдернул оттуда куртку-ветровку и устремился обратно в прихожую. Галя следила за его действиями в крайнем изумлении. Но Влад, казалось, не замечал даже ее — мыслями он был уже там, на кладбище…

- Ах, да… — воскликнул он, хлопая себя по всем карманам. — Чуть не забыл! Спички! Галя… у тебя есть спички?..

— Конечно, есть, — спокойно отвечала Галя. — Только остановись наконец, а то в глазах от тебя рябит. Остынь немного и внятно скажи мне — что ты собираешься делать?

— Как это что? — оторопел Влад. — Я же сказал: еду на кладбище, возвращаюсь на могилу Августы и сжигаю там все эти бумаги к чёртовой матери! Правда, текст молитвы я потерял… ну ничего, кое-что я запомнил, вот это и прочитаю!

— Ты сказал: поедешь? — спросила Галя. — А на чём? Автобусов и электричек здесь нет…

— Ничего! Какую-нибудь попутку поймаю…

— Влад, — укоризненно сказала Галя. — Ты с ума сошёл? Посмотри в окно — уже ночь на дворе. Днём-то никакие машины здесь не ездят, а по ночам — тем более! Ты заблудишься и пропадёшь в здешнем лесу! Тут как в тайге… понимаешь?

Влад немного призадумался.

— Галя, но это необходимо сделать! — он умоляюще взглянул на нее. — Я должен, я обязан это сделать!

— Боже мой, вот ведь еще незадача! — со вздохом воскликнула Галя. — Ну что мне делать с тобой… Ладно, всё равно тебя не остановишь. Давай уж я тебя отвезу.

— Ну что ты… Галя! — сконфуженно произнёс Влад. — Я вовсе не хотел напрягать тебя, ты и так ездила целый день, наверняка устала…

— Милый, мне выбирать не приходится, коли ты закусил удила и рвёшься среди ночи мчаться своим ходом через дремучий лес на кладбище распугивать демонов!

И потом, ведь ты вроде как ради меня стараешься… ведь так?

— Галочка, ты прелесть… Спасибо тебе, солнышко! Давай действительно сгоняем туда и обратно. На машине это будет недолго…

Галя посмотрела на него с явным сожалением, как смотрят на человека, у которого не все дома.

— Ну что стоишь? — спросила она. — Бери свои бумажки и неси в машину, благо, я ее в гараж еще не загнала! А я сейчас выйду вслед за тобой…

— Понял! — бодро воскликнул Влад. — Уже бегу…

С ворохом бумаг под мышкой Влад выскочил на крыльцо и бросился было к воротам, как вдруг замер на месте, словно вкопанный. Огромное и лохматое чудовище медленно кралось ему навстречу. Его косматая чёрная шерсть сливалась с окружающей тьмой, однако злобные жёлтые глаза смотрели прямо в глаза Влада и при этом пылали, как огненные плошки! Из оскалённой пасти донеслось приглушённое рычание… монстр вполне доходчиво предупреждал, что не даст человеку спуститься с крыльца и отойти от него хотя бы на один шаг.

Влад невольно попятился обратно к входной двери.

— Галя! — крикнул он срывающимся голосом. — Пожалуйста… убери своего пса!

Словно в ответ на его просьбу чудовище разразилось оглушительным и невероятно злобным лаем. Влад почувствовал, как душа его уходит в пятки. Он боялся сделать хоть одно неловкое движение, чтобы окончательно не разъярить монстра и не спровоцировать его на внезапное нападение.

— Тихо, Черныш… — сказал он как можно спокойнее. — Тихо, милый пёсик… Это же я, Влад, друг твоей хозяйки…

Но псина не унималась. Через несколько минут она всё же прекратила лаять, но продолжала сверкать глазищами и глухо рычать; вид свирепой зверюги был настолько красноречив, что Влад совершенно ясно понял — пёс требует, чтобы он вернулся в дом!

Влад оценил по достоинству мощные челюсти и огромные клыки жуткой и свирепой четвероногой твари и решил поступить благоразумно. Улучив момент, он приоткрыл входную дверь и мигом очутился снова в прихожей.

Из комнаты навстречу ему вышла Галя. Ее статная крепкая фигура была облачена во всё чёрное — черные облегающие штаны, чёрную тонкую кофту, перехваченную в талии чёрным ремнём. Длинные пепельного отлива волосы спадали на ее покатые плечи, рассыпаясь по воротнику длинными змеящимися прядями.

— Ты не пошёл к машине? — спросила она. — И что же случилось?

— Там этот… твой пёс, в общем… — проговорил Влад в замешательстве. — Он не даёт мне спуститься с крыльца! Его надо водворить в конуру! Достал уже…

— Но ты, кажется, собирался бороться с демонами, — холодно заметила Галя, — а Черныш всего лишь собака. Да, довольно крупная, да, в меру злая, но — вполне обычная… И если ты не в состоянии отогнать со своего пути собаку, неужели ты полагаешь, что сумеешь всерьёз противостоять демону?

Влад ничего не ответил ей. Он только крепче прижал к груди записки старого фотографа и смотрел на Галю в полной растерянности.

Галя тоже смотрела на него пристальным и жёстким, каким-то безжалостным взглядом. Ее серо-свинцовые глаза становились всё темнее, как будто в глубине их надвигалась беспросветная ночь. В наступившей тишине прозвучал ее ласково-зловещий голос:

— Неужели ты до сих пор так ничего и не понял?

— Чего я не понял? — глухо спросил Влад.

— Ты не понял, что ты — мой пленник? — холодно спросила Галя. — Пожизненный пленник…

Глава 13. Наедине с вампиршей

Краснооктябрьский район, деревня в лесу, август, 1972 год.

Влад оторопело смотрел Гале в глаза, и смысл ее слов никак не доходил до его рас строенного сознания. Ее глаза притягивали, завораживали, поглощали… Сейчас они были совершенно серыми без малейшего намёка на синеву — серые глаза с угольно-черными зрачками, из которых расходились тонкие чёрные лучи, и Влад был не в состоянии отвести взгляда от них. Все его мысли, все его намерения разом улетучились, разлетелись в прах, как сухие опавшие листья, разгоняемые порывом ураганного ветра. Он смотрел ей в глаза и не мог помыслить ни о чём другом…

— То есть как… пожизненный? — прошептал он в полном недоумении.

Галя и не подумала отвечать. Вместо ответа она резко и повелительно схватила его за руку и повлекла за собой прямиком в свою комнату. Влад покорно следовал за ней, плохо соображая, что вообще происходит: голова его была опущена, плечи безвольно поникли, он с трудом волочил ноги, и вообще видом своим напоминал человека, которого подняли с глубокого сна, но при этом не разбудили.

Она втащила его в комнату, поставила перед собой, спиной к застеленной кровати. Обхватила его голову ладонями, припала алчущими губами к его губам…

За одну секунду Влад словно бы очнулся: он ответил на ее поцелуй, одновременно обхватив обеими руками ее гибкую, сильную талию; так они стояли, слившись вдвоем в упоительном лобзании несколько долгих мгновений, и когда Галины губы наконец отпустили его рот, Влад словно погрузился в некое сомнабулическое состояние…

«Кажется, я куда-то собирался… — растерянно подумал он. — Я хотел куда-то бежать, я должен был что-то сделать… срочно сделать…»

«Ты хотел быть со мной… — возник в его сознании голос Гали. — Неужели не помнишь? Ты приходил ко мне, ты желал меня. И вот сегодня я наконец полностью открыта тебе. Ты ведь так ждал моих объятий… и вот я готова открыть их тебе, Влад! Только тебе…»

Он снова видел перед собой ее бездонные серые с черными лучиками глаза, чувствовал их магнетическое притяжение. В одно мгновение все прочие желания и намерения улетучились из его сознания напрочь, их как будто смыло одной нахлынувшей волной! Галя резко отстранилась от него и, резко выбросив руку вперёд, толкнула его с неожиданно мощной силой. Влад опрокинулся спиной на кровать, а Галя взобралась на него сверху… Склонив голову, она некоторое время смотрела на него, оказавшегося зажатым ее мощными бёдрами с обеих сторон, и одним только взмахом своих длинных гибких рук сбросила с себя чёрную обтягивающую сорочку, оставшись по пояс обнажённой. Подавшись вперёд, схватила обеими руками его запястья и придавила их к поверхности кровати, широко разведя его руки в обе стороны. Прямо перед его глазами затрепетали полушария ее тяжелых грудей с налившимися сосцами, а золотисто-оранжевые блики от пламени горящих в комнате свечей заскользил по ее гладким плечам, по предплечьям, налитыми волнующей мощью…

Ее гибкий упругий торс был похож на ожившее изваяние, вырезанное из слоновой кости резцом гениального мастера…

Влад не мог отвести от нее восторженных и сияющих глаз.

— Ну и как тебе мой плен? — улыбнулась ему сверху Галя.

— О… Галочка… — только и смог прошептать он ей в ответ в порыве блаженства.

Галя повернула голову и, набрав в лёгкие воздуха, сильно дунула на горящие свечи. Язычки их пламени колыхнулись, как верхушки деревьев под налетевшим шквалом и, испуганно мигнув, в одно мгновение погасли. Комната погрузилась в непроглядный мрак, и только сейчас Влад заметил, как странно и неестественно замерцали в темноте Галины глаза…

Это было совершенно необычно и в то же время так завораживающе!

Галя склонилась над ним и снова накрыла его рот своими тёплыми, мягкими губами. От накатившей волны эйфории Влад едва не лишился чувств, но в следующее мгновение ему внезапно сделалось как-то не по себе. Он ощутил себя действительно как бы в плену: силы его куда-то исчезали, будто бы таяли; он показался себе совершенно беспомощным в ее обволакивающих объятиях, всё больше напоминающих непреодолимые тиски; он попробовал пошевелиться и не смог… В тот же миг возникло странное состояние упоения собственной неспособностью хоть к какому-то сопротивлению: он почувствовал, что целиком принадлежит ей, что будет делать всё, что она только пожелает, и что его тело — всё, до последней пяди, больше не его тело, а ее личная собственность, и она теперь будет обращаться с ним, как ей только вздумается. От этих неожиданных ощущений его охватил вдруг такой буйный восторг, что ему захотелось зарыдать от счастья.

Между тем Галя резко и непринуждённо легла на него, плотно придавив его к постели всем своим сильным, мощно-упругим телом; и в этом ее движении Владу почувствовалось нечто такое, что он инстинктивно попытался вырваться из-под нее. Этот его порыв к освобождению от ее власти Галя подавила мгновенно и с пугающей решительностью: ее мускулы как-то одномоментно напряглись, и всё ее тело налилось непомерной тяжестью, намертво придавившей его к постели.

Он ощутил, как с присвистом вышел воздух из его лёгких, а в следующую секунду уже был не в состоянии хоть сколько-нибудь пошевелиться. Она оперлась согнутыми локтями на постель и плотно взяла в обе ладони его голову, заглянула в его глаза, словно хотела сквозь них проникнуть своим взглядом ему в душу… Ее длинные пальцы зарылись в его густые волосы, а затем она согнула их все в одну секунду, и ее острые ногти разом, со всех сторон впились в его голову. Влад взвыл от невыносимой режущей боли, но он был не в состоянии даже мотнуть головой, которую Галя мёртвой хваткой держала в ладонях, как в стальных тисках. Он задёргался под ней всем телом, каждая клетка которого пыталась обрести свободу, словно все эти микроскопические клеточки почувствовали смертельную опасность, но — тщетно! Галя лишь чуть-чуть дрогнула, растянувшись поверх его беспомощного тела, как могучая и гибкая пантера; она только улыбнулась ему победной улыбкой и снова заглянула в самую глубину его глаз…

— Ну, чего испугался? — спросила она. — Боишься, что раздавлю?

— Очень больно… Галя… — прошептал он, едва ворочая языком.

— Зато мне хорошо, — непринуждённо ответила она. — А боль сейчас пройдёт…

Сделав это странное замечание, Галя подалась назад, не приподнимаясь при этом; Он продолжал лежать на спине, вытянувшись всем телом, и хотя теперь он был в состоянии пошевелиться, однако боялся это сделать. Боялся панически… Поведение возлюбленной было для него непонятным, пугающим, совершенно непредсказуемым! Что она делает? При этом сам он пребывал в каком-то оцепенении.

Галя, продолжая скользить своей грудью по его телу, наконец остановилась.

Теперь ее ладони лежали на его щеках, а пальцы закрывали глаза, и он вдруг испугался, как бы она не вздумала вонзить свои длинные ногти в его глазные яблоки, и едва он об этом подумал, как словно в ответ на его мысли раздался ее очаровательный смешок.

— Не бойся, Владик… я ничего такого тебе не сделаю…

Однако молодого человека никак не покидало стойкое ощущение, что он находится во власти жестокой и невероятно сильной хищницы, которая сейчас просто играется с ним, но в любой момент ее настроение может перемениться. Он судорожно сглотнул, и его горло тотчас затрепетало; и Влад почувствовал, как Галин пристальный взгляд остановился и замер на его вздымающемся и опадающем адамовом яблоке. Что именно привлекло ее внимание? Он не знал и не понимал, на какой-то миг вырвавшись из туманного полузабытья, он поймал себя на том, что крайне желает немедленной свободы от ее объятий — таких нежно-страстных, и таких неодолимых, несущих в себе ежесекундную опасность. Но Галя снова накрыла его трепетные губы алчным поцелуем, и все мысли о свободе мгновенно показались ему дико неуместными, а на смену им пришло сладостное небытие.

Между тем Галя отпустила своим ртом его пылающие губы и стала теперь целовать его подбородок, шею, верхнюю часть груди… В каждом ее движении было нечто кошачье, нечто зловещее — то, что заставляло Влада ощущать себя маленьким мышонком, очутившимся в когтях играющей с ним кошки…

Руки Гали скользнули по его лицу, и ее длинные пальцы остановились на его шее — по обе стороны от горла. Влад снова судорожно сглотнул, будто ожидая чего-то опасного, даже страшного… Он хотел, чтобы она убрала руки с его горла, но она их не убирала, а попросить ее об этом у него не было воли. Он лежал и пассивно ожидал ее дальнейших действий, предоставив всего себя в полное ее распоряжение… У него не было сил даже на то, чтобы самостоятельно пошевелить хотя бы пальцем.

Галя наклонила голову — волосы с ее челки приятно защекотали кожу Влада на щеках и скулах, и он блаженно улыбнулся. Стало удивительно хорошо… Просто чудесно!

Он как-то незаметно для себя самого начал растворяться в этом невообразимом блаженстве, как вдруг резкая режущая боль, пришедшая внезапно и неведомо откуда, подобно огненной стреле пронзила всё его тело, будто бы выжигая его изнутри.

Боль остановилась у самого горла и тысячами мельчайших и острейших игл впилась в его мозг сразу со всех сторон! Это длилось, наверное, около секунды, после чего вернулась боль куда более грубая и резкая, но теперь ощущение было похоже на то, как бы его голову насадили сразу на несколько стальных ножей. Он сморщился от этой невыносимой боли и застонал: в его стоне излилось невыносимое страдание, однако Галя словно бы и не слышала этого. Она продолжала удерживать свои сильные вытянутые пальцы на его шее, и ее длинные, острые ногти, вспарывая кожу вокруг его горла, всё глубже и глубже погружались в его трепетную плоть. Когда жестокая боль постепенно как бы растворилась в охватившем всё его тело жаре, он ощутил слабое щекотание, медленно ползущее по его шее — вниз и вокруг нее, и он понял, что это течёт его тёплая кровь… Странно, что это не произвело на него сколько-нибудь сильного впечатления: наоборот, по всему его телу медленно распространялось блаженное тепло, он весь как будто погрузился в тёплую ванну и совершенно перестал понимать, что происходит с ним. А затем глаза его начали смеживаться, как будто он погружался в сладостный сон…

Влад совершенно расслабился и пребывал в блаженно-сонном состоянии, как вдруг странное видение предстало перед его угасающим взором: он внезапно увидел перед собой лицо Светланы! Влад очень удивился — что это значило, откуда явился этот призрак? Светлана смотрела ему в глаза с глубокой печалью и немым укором… Из ее глаз катились крупные слёзы.

Видение длилось, наверное, несколько секунд, и не более. Затем лицо Галиной подруги стало меркнуть, мелко дрожать, расплываться и постепенно исчезло, будто растаяло.

Перед ним снова возникло лицо Гали… В отличие от Светиного лица оно как будто сияло — Владу почудилось даже, что он ощущает слабое и приятное тепло, исходящее от ее губ. Серо-голубые глаза ее сверкали и лучились искристым светом, щеки напоминали своей свежестью спелые персики, созревшие под тропическим солнцем, а на губах трепетала улыбка — блаженная и как бы… алчная? В следующую секунду Влад заметил и две красные, будто зёрнышки граната, бусинки, что мерцали на Галиной щеке возле уголка ее губ… У него еще хватило рассудка, чтобы сообразить, что это кровь, и не чья-нибудь, а его собственная кровь, каким-то непостижимым образом брызнувшая Гале на щеку, а уже в следующую секунду Влад стремительно провалился в блаженное небытие.

— Спи, любовь моя… — услышал он над собой нежно-эротичный и шепот Гали.

«Любовь моя?..» Это она ему сказала?

— Ты очень устал, Влад… Тебе надо отдохнуть…

Он ничего не ответил, только восторженно улыбнулся ей в ответ сладостной улыбкой…

И уже не ощутил никакой тяжести, когда она снова легла на него всем своим прекрасным и гибким телом. Ему не было тяжко — было только безумно хорошо.

Одновременно с погружением в блаженно-беспамятное состояние Влад услышал ритмичные и звучные толчки, усладившие его слух… они следовали друг за другом с равными интервалами и одинаковым звучанием, как будто рядом с его грудью работал полностью совершенный, идеально отлаженный механизм. И Влад понял, что это стучит, разгоняя кровь, горячее и трепетное Галино сердце.

* * *

…Он пробудился посреди глубокой ночи и прислушался к окружающей его тишине. Ничто не нарушало тёплого и словно бы звенящего безмолвия… В окно заглядывала яркая луна, и ее луч резкой светящейся полосой пересекал полкомнаты. Он некоторое время пытался определиться — где он и что с ним было. Влад осознал, что находится в своей спальной комнате, хотя… хотя вчерашним поздним вечером он был с Галей!

У нее в спальне! И кажется, лишился чувств…Но перед этим ему было так удивительно хорошо, так блаженно! Однако, если он потерял сознание, то как же он очутился вновь в своей спальне? Неужели Галя притащила его на себе? Или он всё-таки добрался до комнаты и кровати самостоятельно? Влад не помнил… А впрочем, об этом можно спросить у самой Гали! Ну, когда наступит утро, естественно…

Он отбросил одеяло и встал с постели.

Влад удивился, каким лёгким и послушным было его тело — раньше после близкого общения с Галей он чувствовал себя измотанным, истощённым, слабым… но сейчас он показался сам себе будто бы невесомым! Новая неожиданность! Однако Владу было недосуг раздумывать над причинами столь необычного самочувствия. В душе его сейчас жила тревога. Кажется, он куда-то собирался. Надо было срочно куда-то бежать, куда-то ехать… Вот только куда? И что именно он должен был сделать? Влад испытал отвратительное ощущение — это когда человек помнит, что упустил нечто крайне важное, но вот что именно — вспомнить никак не может! Придётся эти мысли отложить — до того момента, когда воспоминания об этом важном намерении оживут сами.

Но почему вчера ему вдруг явилась Светлана? Почему она плакала? Что означало это видение, и почему Галина подруга уже не впервые вот так, в самый неожиданный и неподходящий момент является либо вспоминается ему?

Хочет о чем-то его предупредить? Предостеречь? Или это всё не более, чем его разыгравшееся воображение?

Особо тревожное состояние вызывало у Влада странное ощущение: ему казалось, что Светлана находится здесь же, у Гали в доме. Только где же она? Почему он ее не видит? Дом-то вовсе не такой большой, и где же тогда прячется Светлана? Почему не выходит к ним? А если Галя считает, что ее подруга здесь «третья лишняя», тогда зачем же она привезла ее сюда и держит здесь?

А может быть, Владу стоит попытаться ее поискать? Вот только — где именно? Дом одноэтажный, на этаже Светланы нет. Тогда где же она? Не на чердаке же под крышей она живёт? И не в подполе сидит… Впрочем, в подполе иногда устраивают дополнительные жилые помещения. Возможно, стоит всё-таки заглянуть в подпол?

Сказано — сделано! Он подался к выходу из комнаты и как-то незаметно для себя очутился в коридоре. Влад даже не запомнил — открывал ли он дверь, или же он каким-то непостижимым образом проник сквозь дверное полотно в проход за пределы своей комнаты. Так или иначе, но он оказался в коридоре… Странным было также то, что он знал, куда ему идти. Пройдя к торцевой стенке, где под потолком находилось квадратное оконце, в которое ясными ночами имела обыкновение заглядывать белая луна, Влад приблизился к люку, что виднелся в дощатом полу коридора, наклонился и поднял крышку. Узкая лестница, собранная из прочного бруса, вела вниз, в черно-бархатистую темноту.

Влад осторожно ступил на верхнюю ступень и начал спускаться. Подвал оказался весьма глубоким, и в нем царила кромешная тьма. Продвигаясь вниз наощупь, Влад наконец ступил на холодные каменные плиты пола. Прямо перед лестницей на стене висел большой фонарь; Влад снял его со стены и нажал кнопку. Фонарь сразу дал луч яркого света, и молодой человек тотчас почувствовал себя куда уверенней.

Он повёл фонарём вокруг себя и увидел то, что обычно можно увидеть в подполе любого деревенского дома: длинные дощатые полки вдоль отделанных камнем стен, установленные на них банки, закрытые герметичными крышками, а ниже, на самом полу, большие стеклянные ёмкости, покрытые тонким слоем стародавней пыли. Соленья, маринады, всевозможные наливки, настойки… Видимо, бабушка научила Галю многим тайнам домашнего консервирования. Полки были довольно длинными, и Владу пришлось некоторое время идти между ними, как по узкому тесному коридору. Но вот впереди стал виден большой и широкий цветастый полог, закрывающий собой торцевую стену от пола до потолка. Подобные швейные изделия были в моде лет этак двадцать — двадцать пять назад, и скорее всего, полог тоже относился к наследству Галиной бабушки.

Он остановился перед ним, водя по расшитой цветами и листьями поверхности лучом фонаря. Полог слегка колыхался, по нему время от времени пробегали слабые, едва заметные волны…То ли в подвале присутствовал постоянный сквозняк, то ли за пологом находилось нечто или некто, совершающее непроизвольные движения. Владу сделалось страшно; он снова подумал о Светлане… а вдруг она и вправду находится здесь? Такое предположение уже не казалось ему абсурдным и нелепым, и он вдруг подумал, что вот за этим пологом вполне может оказаться Светлана, привязанная к столбу или прикованная к стене… Светлана, еще подающая слабые признаки жизни! Влад сам не понимал, откуда в голову ему приходят подобные мысли, но они были на удивление чёткими и ясными. Протянув вперед слегка подрагивающую руку, Влад взялся за полог и одним мощным рывком отбросил его в сторону…

Взору его предстала стена, выложенная из кирпича и покрытая белесой изморосью. Здесь оказалась довольно обширная комната, в которой было очень холодно. Тяжелый шерстяной полог своей массой не выпускал отсюда холод, и его цепенящая волна теперь всей своей мощью обрушилась на неосторожного Влада. Он хотел было уже задернуть полог обратно, как вдруг обратил внимание, что источником этого холода служит пол в комнате, состоявший целиком… изо льда!

Точнее, пол комнаты представлял собой мощный ледяной массив, слегка подёрнутый снежной россыпью. И в этом холодно-голубоватом массиве Влад заметил какие-то довольно крупные округлые предметы, как бы вмороженные в лед и залегающие на несколько сантиметров вглубь от ледяной поверхности.

«А это еще что такое? — тревожно подумал Влад, окидывая пространство пола любопытствующим взором. — Какие-то продукты так хранятся, что ли?»

Он некоторое время присматривался к этим предметам и никак не мог сообразить, что же это такое. Потом приблизился к одному из них, присел на корточки и долго вглядывался в загадочный предмет, заделанный в ледовый слой. И только спустя несколько долгих секунд Влад наконец-то понял, что именно он так пристально рассматривает. А когда понял, буквально застыл от ужаса: из-под ледяного покрова, припорошенного легким снежком, на него смотрело… человеческое лицо!

Оправившись от шока, Влад всё же смог разглядеть застывшие черты вмороженного в лед лица — это был молодой человек, возможно, его, Влада, возраста. Глаза были закрыты, рот искажён в предсмертной агонии. Тело отсутствовало — во льду пребывала только голова, отделённая от тела. И еще Влад осознал, что раньше никогда не встречал этого парня…

Поражённый ужасом, Влад привстал и перешёл к следующему предмету, располагавшемуся по соседству. Это тоже был замёрзшая голова еще одного молодого человека, совершенно незнакомого Владу. На лице этой жертвы выделялись несколько длинных искривлённых царапин — довольно глубоких борозд не то от лезвия ножа, не то от очень острых и твёрдых ногтей… Оглядев и эту жертву, Влад машинально перешёл к третьей отрубленной голове. На сей раз перед ним предстало женское лицо. Прикрытые веки, спутанные длинные волосы, искривлённый в гримасе страдания рот…Влад, будто завороженный, вглядывался в черты лица девушки, показавшиеся ему давно знакомыми, вглядывался пристально и внимательно, пока не осознал, что смотрит на мёртвое лицо Светланы, лучшей и, наверное, единственной Галиной подруги!

«Я уже жалею, что рассказала тебе всё это!» — отчётливо прозвучал в его голове полный отчаяния голос Светланы. — И тебя не спасла, и себя погубила!..»

Владу внезапно показалось, будто бы эти слова произносит из-под ледового покрова голова Светы, они вырывались из ее чуть приоткрытых синих губ и впивались глубоко в его сознание. Влад мучительно и тяжко застонал…

- Не-е-т!! — отчаянно вскричал он, попытавшись вскочить на ноги, но поскользнулся и упал навзничь на лёд, больно ударившись о его холодную и твёрдую, как камень, поверхность…

…Он вскинул голову и снова воскликнул, но уже значительно тише:

— Нет…

Влад огляделся. Он лежал на дощатом полу возле своей кровати, в той самой комнате, которую Галя отвела ему под спальню. Локоть левой руки сильно болел, напоминая о том, что именно локтем он ударился, когда падал с кровати во время своего жуткого и неимоверно яркого сна…

Господи… Сон! Это был всего лишь кошмарный сон!

При этой спасительной мысли Влад испытал огромное облегчение. Сидя на полу, он взъерошил дрожащей рукой свои вздыбившиеся волосы и вдруг засмеялся каким-то странным, неестественным, дребезжащим смехом.

— Боже, какой же я дурак! — воскликнул он. — Ну какой же…

— Что я слышу? — вдруг раздался за его спиной бесконечно обожаемый и чуть весё лый голос. — Кажется, у нас приступ самокритики?

Влад резко обернулся, подскочив на полу, словно сидел на горячей сковороде.

В дверях стояла улыбающаяся Галя, одетая в клетчатую рубашку с засученными рукавами и старые, рабочие брюки, которые она надевала, когда собиралась заняться по хозяйству. Странно, но почему-то в этом неприглядном вроде бы прикиде, она показалась Владу невероятно эротичной и бесконечно желанной! Как она стала в дверном проёме, как оперлась рукой на своё крутое мощное бедро, как наклонила голову, как взглянула на него сверху вниз таким затаённо нежным и чуть-чуть вызывающим взглядом…Влад даже растерялся от этого ошеломляющего зрелища, и, забыв обо всём на свете, продолжал сидеть на полу, тараща на нее свои сумасшедшие глаза…

— Доброе утро, Владик, — буднично, но тепло приветствовала его Галя. — Что это ты ищешь под кроватью?

— Под кроватью? — растерянно отозвался Влад. — Я… кажется, упал с кровати?

— Кажется, да! — улыбнулась Галя.

— Галя… понимаешь, я видел кошмарный сон…

Галя в ответ только вздохнула.

— Это было ночью, Влад, — сказала она сухо, — а сейчас уже раннее утро. Если ты хочешь завтракать, то я жду тебя на кухне.

Она вышла, и Влад остался один. Стало быть, просто кошмарный сон… А что же предшествовало этому сну?

Он попытался вспомнить… Перед сном у них с Галей были любовные ласки — весьма оригинальные, во всяком случае необычные. А был ли секс? Вот этого Влад не помнил. Всё потом «поглотил» последовавший за эротической игрой ночной кошмар. Ну не помнил он! Не у Гали же ему спрашивать, в самом деле…

Завтрак прошел довольно буднично, хотя и вполне по-домашнему. Галя с аппетитом поглощала свою порцию кефира и творога с мягким белым хлебом, при этом Влада не оставляло ощущение, что аппетит его подруги — наигранный. Как будто бы она старалась ненавязчиво убедить Влада, что действительно голодна. Сам же Влад голода не ощущал; он испытывал состояние разбитости и заторможенности, которое с некоторых пор стало для него вполне привычным.

— Ты неважно выглядишь, мой милый, — заметила ему Галя. — Снова чувствуешь себя ненормально?

— Да… к сожалению, не очень.

Галя в ответ сокрушённо вздохнула.

— Что же мне для тебя сделать, чтобы ты наконец поправился? Просто не понимаю, что с тобой творится… Болеешь и болеешь.

Влад опустил голову. Ему сделалось стыдно, и вообще на душе было очень гадко, муторно, что ли…

Галя сидела напротив и смотрела на него с сочувствием и состраданием.

- Галочка… — тихо сказал Влад, — я не знаю, право, что бы ты могла для меня сделать. Разве что… — он замялся. — Я спрошу, только ты, пожалуйста, не сердись, ладно?

Галя в ответ пожала своими великолепными белыми плечами.

— Постараюсь не сердиться, — сказала она. — Спрашивай…

— А где сейчас Светлана? — спросил он, несмело отводя взгляд.

Галя поставила локти на стол и положила подбородок на длинные сплетённые пальцы. Влад поднял на нее глаза: ее лицо, обрамлённое спадающими на плечи густыми и мягкими волосами, казалось таким очаровательным, а глаза источали небесный свет и тепло; однако на сплетённых пальцах Гали имелись очень длинные и острые ногти, которые торчали в обе стороны от подбородка, покоящегося на пальцах, и это зрелище производило одновременно и чарующее, и зловещее впечатление… Влад снова опустил глаза в стол.

— Ты мне уже задавал вопрос про Светлану, — голос Гали прозвучал холодно и отчуждённо. — И я тебе ответила: она в Краснооктябрьске! Или с памятью у тебя тоже не всё в порядке?

— Галя… Ты обещала не сердиться.

— А ты обещал не задавать неуместных вопросов! Или об этом ты тоже не помнишь?

— Понимаешь, Галочка… я бы не спрашивал, вот только она мне уже который раз снится. Является мне в ночных кошмарах… Я никогда в дурные сны не верил, но вот теперь… — он снова замялся. — Даже не знаю, что и думать…

Галя резко приподнялась со стула и, опершись ладонями широко расставленных рук о поверхность стола, приблизила свое лицо к лицу Влада почти вплотную.

— Я посоветовала бы тебе вообще об этом не думать, Владик, — сказала она громким шёпотом, в котором Влад явно ощутил затаённую угрозу. — Тогда, возможно, и сны дурные видеть перестанешь! И не надо искать в моём доме Светлану — её здесь нет…

Ни в самом доме, ни тем более в подполе.

Влад в полном недоумении устремил на Галю ошеломлённый взгляд. Как она узнала? Она что же — каким-то образом наблюдала его сновидение? Или это был… вовсе не сон?

Галя резко оттолкнулась руками от стола и выпрямилась во весь рост, глядя на Влада сверху вниз.

— Я собираюсь по делам в город, — сказала Галя холодно, — и если тебе так нужно, могу привести Свету сюда! Ну, при условии, если она согласится, конечно…

Влад почувствовал себя настоящей скотиной. И вместе с тем возникло весьма странное ощущение… Ему вдруг показалось, что он едва ли не всю жизнь провёл вот в этом домике Гали, затерянном в обширных лесах центральной России, и ему страшно захотелось действительно увидеть Светлану. Это было тем более удивительно потому, что в институте и в студенческом городке Света всегда вызывала у него раздражение. Но сейчас ему мучительно захотелось хотя бы услышать ее голос.

— Галя… это было бы прекрасно! — воскликнул он. — Если только тебе это не слишком неприятно…

— С какой стати? — Галя передёрнула плечами. — По большому счёту мне всё равно.

Она повернулась и вышла из кухни. Влад хотел было последовать за ней, чтобы вымолить прощение, но… от внезапной слабости не смог подняться с места. Так он и сидел за столом, тупо уставившись в одну точку, пока не услышал стук входной двери и звук отъезжающей машины.

Оставшись один, Влад встал из-за стола. Это ему удалось с трудом.

Затем он дотащился до своей комнаты и совершенно без сил рухнул на застеленную кровать. Постепенно он впал в странное дремотное состояние, полное странных и расплывчатых видений…

Город Краснооктябрьск, октябрь, 1962 год.

Прохор Михайлович с трудом приподнялся на постели: это небольшое движение стоило ему огромных усилий. Ему почудилось, что в фотомастерской еще кто-то есть…Он некоторое время пристально вглядывался в сумрак, царивший в комнате, будто бы ожидая, что сейчас кто-то выйдет к нему из погружённой во тьму прихожей; но там он не уловил ни малейшего движения. Ничто не нарушало замогильной и зловещей тишины. Прохор Михайлович бессильно откинулся на смятую подушку и замер без движения. Он ощутил, как по его лицу медленно стекают струйки холодного пота. Беря начало из-под корней седых поредевших волос, они ползли по его вискам, далее стекали на впалые щёки, ползли по небритым скулам, забирались на шею… Это было крайне неприятно, однако здесь не было никого, кто мог бы хоть промокнуть холодный пот на его челе полотенцем или платком, а у самого Прохора Михайловича на это уже не было сил…

На прошлой неделе он почувствовал себя совсем плохо. Силы стремительно его покидали, есть он не мог, да и не хотел, к тому же каким-то внутренним чутьем вдруг осознал, что ему пора! Последний час его близок… Однажды хмурым октябрьским утром Прохор Михайлович не нашёл в себе сил, чтобы встать с постели. Он даже не испугался. Напротив, это показалось ему добрым знаком, ему хотелось думать, что приближается час избавления, час его ухода в небытие… И что же в этом плохого? Скорее, этому полагалось радоваться. И почему люди так боятся смерти? Ведь она, скорее всего похожа на сон, и это должно быть правильно: человек приходит в этот мир из небытия и уходит в то же небытие… Рождение — это пробуждение от сна, а смерть — погружение в сон. Скорее всего, так оно и есть. Если, конечно, смерть не вызвана насильственным воздействиием, то есть убийством. Вот тогда это действительно — жестоко и мучительно…

«Господи… спаси меня от мучений, сделай так, чтобы я просто заснул и не проснулся больше! Ты же всё на свете можешь, ты же — Бог! Творец и Вседержитель…

Ну что тебе стоит, Господи!» — так в предсмертном полузабытьи обратился к Богу умирающий Прохор Михайлович, так он воззвал к Тому, в существование Кого он никогда по-настоящему не верил.

Он не знал, сколько времени он уже вот так, бессильный и беспомощный, не встаёт с кровати. Наверное, несколько суток… может быть, трое, а может, и больше. Он еще помнил, как кто-то настойчиво звонил в дверь, и звук звонка оставил его совершенно равнодушным. Наверное, кто-то приходил фотографироваться. Прохор Михайлович тогда с какой-то доброй укоризной подумал:

«Господи, ну зачем же так настойчиво звонить! неприлично даже… ну позвонили раз, второй, ну ладно, пусть и третий раз позвонили… но сколько же можно? Раз не открывают дверей, стало быть — не могут! Чего трезвонить-то? Или вы думаете, что фотомастер Вакулин будет снимать вас на плёнку целую вечность? Нет, дорогие, всему приходит конец. Вакулин больше не работает. Так что идите откуда пришли, или поищите другого фотомастера. Ступайте себе с Богом…"

Словно в ответ на его мысли звонки прекратились. Посетители потоптались на крыльце и ушли. И больше никто уже не нарушал его одиночества. Прохор Михайлович всегда боялся одиночества. И особенно боялся, что останется одинок и в день своего ухода. Будет лежать — беспомощный, умирающий, и не будет рядом никого. Никто даже стакан воды не подаст… Этой ситуации старый фотомастер боялся больше всего, и вот она-то как раз и наступила! Человек часто своими навязчивыми мыслями притягивает к себе именно такое стечение обстоятельств, которое либо страстно желает, либо панически боится.

Однако Прохор Михайлович не испытывал ни страха, ни паники… Чувство было лишь одно: мучительно хотелось покоя. Уж скорее бы…

Он с трудом повернул голову в сторону окна. Там, на улице, стояла беспросветная темень. Тихо и заунывно стучали по стеклу редкие капли холодного дождя. Какое сейчас время суток? Ночь? Поздний вечер? Предрассветный час? Прохор Михайлович не знал… А впрочем, какая разница…

Комнаты фотомастерской стояли безмолвные и заброшенные, покрытые многодневной пылью и погружённые в кромешный мрак. Только раскачиваемый порывистым ветром уличный фонарь время от времени бросал снопы тусклого света в черные окна, отчего по стенам комнат пробегали колеблющиеся желтоватые блики, оставляя стойкое впечатление присутствия чего-то жуткого и неведомого.

Дышать Прохору Михайловичу становилось всё труднее: было ощущение, словно на грудь ему водрузили чугунную гирю. Невидимая тяжесть давила на сердце, сжимала горло, заставляя дышать чаще, жадно заглатывая воздух и отнимая последние слабые силы. Это было тяжко и мучительно, и страстно хотелось позвать на помощь… чтобы кто-нибудь пришел и сбросил эту давящую тяжесть с его исстрадавшейся груди.

Он хотел позвать на помощь и не мог… Призывы о помощи вылетали из его уст, но оставались здесь же, в тёмной комнате, их никто не слышал.

И вдруг Прохор Михайлович осознал, что он и сам не слышит своего голоса. И тогда он по-настоящему испугался.

«Это что… конец?» — в смятении подумал он, ощущая в себе поднимающуюся волну леденящего ужаса. И стало внезапно очень холодно, и холод этот пробирал до костей. Правда, дышать почему-то стало немного легче. Внезапно он ощутил лёгкое колебание воздуха перед своим лицом, будто бы где-то приоткрылось окно, и по комнате бесшумно пронёсся чуть заметный сквозняк.

— Кто здесь? — испуганно и хрипло спросил умирающий.

Никто ему не ответил. Но Прохор Михайлович чувствовал чье-то незримое присутствие…в комнате, помимо него самого, кто-то был! Он с невероятным усилием приподнял голову над подушкой и повернул затёкшую шею так, чтобы в поле его угасающего взора попадал стол и стоящие вокруг него стулья. Прохор Михайлович посмотрел и слабо вскрикнул от изумления!

Когда-то, задолго до войны, за этим столом они пивали чай с незабвенным Иваном Яковлевичем, добрым другом и учителем. Потом, уже в войну, за этим же столом они, бывало, чаевничали с Августой, и Прохор, несмотря на голод и холод, чувствовал себя счастливейшим из людей… Далее, уже всего лишь три года назад, он за этим столом угощал Августу, вернувшуюся после 16-летнего отсутствия. А потом он редко уже садился за этот стол, разве что — предаваясь воспоминаниям, и никто не составлял ему компанию. Но сейчас перед ним на стуле, придвинутом к накрытой скатертью столешнице, спокойно сидела девочка лет семи-восьми и сочувственно смотрела на него, чуть склонив голову к плечу!

Прохор Михайлович испытал настоящий шок при виде этого очаровательного создания. Откуда она появилась здесь, в его тёмной, запылённой конуре… кто ее привёл, как она попала в его комнату при запертой и задвинутой на засов входной двери?! И одета она была совсем не по сезону: голубое платьице с отложным белым воротничком, короткие рукава, на ногах — летние сандалики и белые носочки…

Светлые волосики заплетены в две короткие косички, в которых красовались два больших белых банта, похожие на огромных бабочек. И вообще, девочка выглядела так, как будто в летний детский лагерь собралась.

Прохор Михайлович непонимающе смотрел на девочку пристальным замутнённым взглядом. Ему даже не показалось странным — почему в этой комнатушке, где царила ночная темень, он прекрасно видит эту девочку, которая словно вся светилась как бы сама по себе… И несмотря на сильно сдавшее в последнее время зрение, он отлично видел ее всю, каждую черточку ее лица, каждый волосок на ее головке! И это само по себе было крайне удивительно.

— Девочка!.. — слабым голосом прошептал Прохор Михайлович. — А ты… кто?

— А ты разве не узнал меня, дедушка? — отозвалась девочка, ласково и доверчиво глядя на него.

— Тебя? Нет…

Он продолжал смотреть на нее во все глаза, и вдруг в чертах лица странной маленькой гостьи ему действительно показалось нечто неуловимо знакомое.

— Я Поля… — сказала девочка, продолжая улыбаться ему. От ее непосредственной открытой улыбки Прохору Михайловичу на сердце неожиданно стало невероятно легко и свободно.

— Поля? — удивлённо повторил он непривычное его слуху имя. — Но я никогда не знал девочки по имени… Поля…

— Знал, знал, — с лукавинкой в голосе ответила девочка. Она даже погрозила ему пальчиком так, будто хотела показать, что знает, куда он спрятал от нее пакетик сладостей или ее любимую игрушку.

— Прости… миленькая… но я… не помню, — тяжко дыша, сказал Прохор Михайлович. Каждое слово давалось ему с огромным усилием, но ему при этом страстно, до дрожи в сердце хотелось бесконечно смотреть на эту очаровательную, красивую малышку, хотелось слышать ее голосок, звеневший, словно серебряный колокольчик…

В ее присутствии ему даже становилось как будто легче дышать, и он внезапно жутко испугался — а вдруг она уйдёт? Исчезнет так же неожиданно, как и появилась?

И Прохор Михайлович ощутил непреодолимое желание продолжить начавшийся было их разговор…

— Хочешь, я тебе подскажу, дедушка? — спросила девочка.

Это ласковое, такое близкое обращение «дедушка» наполнило опустошённую и будто выжженную душу Прохора Михайловича уютным, трепетным, поистине семейным теплом.

Он даже попытался ей улыбнуться, хотя бледные холодеющие губы уже плохо слушались его, и улыбка не получилась.

— Хочу… миленькая… подскажи мне, — почти прошептал Прохор Михайлович.

— Меня привела в этот дом тетя Августа, — сказала девочка. — Это было зимой…

Она украла меня у мамы, когда мама стояла в хлебной очереди. Потом тетя Августа привела меня к себе в подвал. Там она взяла большой такой нож и убила меня…

Я даже не поняла — зачем, я ведь ей ничего не сделала. Она сама ко мне подошла, позвала к себе, обещала длинный такой леденец дать… Я и пошла! А оказалось, что тетя Августа съесть меня хотела! Мне мама говорила, что с незнакомыми ходить нельзя и говорить тоже нельзя, но я не послушалась — тетя Августа была такая добрая и красивая очень. Я и не думала, что она собирается меня убить. А потом тетя Августа и еще другая тетя из моего мяса котлет понаделали. Сами кушали, и тебя тетя Августа угостила! Ну, вспомнил теперь, дедушка? — девочка посмотрела на умирающего невинными голубыми глазами, будто напоминала ему о весёлой загородной поездке. — Тетя Августа тогда вот за этим самым столом сидела перед тобой и рассказывала, из чего сделаны котлеты, которые ты кушал. Ты не поверил, и тогда она тебе мою отрезанную голову показала, ведь она ее с собой принесла! Ты так испугался тогда — просто ужас… Ну как, помнишь?

— Господи… — словно в полузабытье прошептал Прохор Михайлович.

Конечно, ЭТО он помнил. Неужто такое забудешь… И сейчас он отчётливо вспомнил, как Августа, сидя за столом, демонстрировала ему вынутую из мешка отрубленную голову девочки, которую он поначалу принял за крупную свёклу, и как Августа, усмехаясь, сказала ему тогда: «Ее звали Поля…»

И вот перед ним сейчас сидела как раз та самая убиенная кровожадной людоедкой девочка…

— Да… — тихо и сдавленно признёс Прохор Михайлович. — Теперь я помню…

— Ну вот видишь! — девочка радостно улыбнулась ему, будто они играли в забавную и захватывающую игру. — А говорил, что не знаешь меня… А вот и знаешь, дедушка! это тетя Августа нас с тобой познакомила.

— Познакомила?! — Прохор Михайлович невольно содрогнулся от такого слова, произнесённого ребёнком применительно к тогдашнему кошмарному событию. — Познакомила…мНо ведь тетя Августа так жестоко убила тебя! А потом глумилась над твоим тельцем… готовила из тебя… пищу. А ты говоришь о ней… так безобидно … сочувственно даже! тётей ее называешь… разве ты не должна ее ненавидеть?

— А ненависти и злобы у нас нет, — просто сказала девочка.

— А где это — «у нас»? — спросил Прохор Михайлович.

— Ну… там, откуда я пришла…

Прохор Михайлович только судорожно сглотнул. Говорить ему становилось всё труднее.

— Ну как же… Полечка! ведь она тебя убила и… съела!

Девочка грустно наклонила белокурую головку.

— Так изначально было мне назначено — умереть очень рано и не своей смертью, — тихо сказала она. — Я этот путь сама себе выбирала… Что ж мне теперь тётю Августу ненавидеть, если она исполнила то, что было мне предопределено? вот только очень больно было… знаешь, дедушка, так больно! Особенно, когда тетя Августа голову мне ножом отрезала… я всё чувствовала, потому что не совсем еще мёртвая была… Так больно! Но она причиняла мне такую боль не нарочно, просто торопилась очень.

— Полечка, миленькая! Что ж такое ты говоришь? Ты вроде как…оправдываешь ее?

— Ну… не совсем, конечно… — ответила Поля. — Я ей не судья. А ненавидеть я не умею… скорее, сопереживаю ей. Ей так трудно… она вечность целую страдать будет. Вот только маму мою жалко…

— А что случилось с твоей мамой? — спросил Прохор Михайлович.

— Ну… — девочка помрачнела, и Прохор пожалел, что задал ей такой вопрос, но уже было поздно. Слово не воробей, вылетит — не поймаешь… — после того, как тётя Августа похитила меня и убила, мама долго меня разыскивала… с ног сбилась, не нашла. Потом она сутками сидела дома, ничего не ела, не пила, на работу перестала ходить. К ней соседки приходили, утешали и так, и этак, а она будто и не слышала ничего. Один раз к ней с фабрики приходили с милицией!

«Ты чего, — говорят, — на фабрику не ходишь? Работу задвинула напрочь, охренела совсем: про военное положение слыхала, поди? Под суд хочешь, что ли? За саботаж знаешь, что положено?»

А мама как будто их и не слышит. Тётя Катя, соседка пожилая, им и говорит: "Бога побойтесь, у нее дочку украли! Не в себе совсем наша Мария! Не говорит, не спит, не ест…"

А они ей: закон для всех один. А дочку украли — в милицию пусть заявит… Эка невидаль — детишки-то нынче мрут через одного, как мухи! А я здесь же была, всё видела, всё слышала! Я к маме подходила, в глаза ей заглядывала, говорила, кричала даже: «Мама, я здесь, рядом с тобой! Посмотри же на меня!» А она глядела как будто сквозь меня, и я никак не понимала, почему она меня не видит. Я тогда еще не знала, что могу в вашем мире появляться, но люди меня не видят, не слышат, не чувствуют… Это я потом уже про то узнала…

— А вскоре мама слегла, — с нежной грустью продолжала рассказывать Поля. — И все про нее позабыли, только тетя Катя одна приходила к ней… Ну, и я еще, только они меня не видели! Я появлялась в комнате, становилась возле маминой постели и ждала — сама не знаю, чего… Мне так хотелось ей сказать:

«Мамочка, миленькая, не переживай за меня так! Мне сейчас хорошо, честное слово, мамочка! Ты меня прости, что я тебя не слушалась, но сейчас мне так хорошо! Я летать могу, сквозь стены проникать могу, и голода ни капельки не чувствую! Совсем-совсем! А какие сказочные миры я видела — красивые да бескрайние! Хочешь, расскажу?..»

Но ни мама, ни тётя Катя меня не слышали, не видели…И мне хотелось плакать из-за этого.

А однажды мама вдруг сказала тете Кате: «Знаешь, Катенька…а мне сегодня кажется, что моя ненаглядная Полечка здесь…» Тетя Катя удивилась сильно и говорит: «Где?» «Да вот же она, рядом с моей лежанкой стоит!» Тетя Катя изумлённо так по сторонам посмотрела, встала, в коридор даже выглянула, к маминой постели вернулась и говорит: «Да господь с тобой, Маша — нету здесь никого! Окромя тебя и меня только…»

«Да? — спрашивает мама, а голос у нее такой грустный-грустный! — А мне было показалось, здесь моя Полечка… моя кровинушка родненькая… здесь, со мной…»

Тётя Катя ей говорит: «Смирись ты, Маша! Нет твоей Полечки… Смирись, милая! Полно душу-то рвать, видно, на то воля Божья, что померла наша Полечка…» Мама ничего не ответила, а я-то так обрадовалась, что мама меня наконец-то увидела!

А вечером мама моя умерла…

— Значит, перед смертью своей мама тебя всё-таки повидала, да? — тихо спросил Прохор Михайлович. — В последние минуты свои хоть порадовалась…

Поля взглянула на него настороженно и слегка удивлённо, будто он сказал нечто несуразное.

— А чудной ты какой, дедушка! — улыбнулась она. — Мама меня смогла увидеть, когда душа ее тело покидать стала! Умирала моя мама, просто тётя Катя этого не поняла. Живым такие вещи понять бывает трудно. А вот ты… Ты разве не понял еще, почему ты меня видеть можешь? Почему разговариваешь со мной… Неужто не понял?

— Я?.. — прошептал Прохор Михайлович. — Нет… наверное, не понял…

— Потому что ты умираешь, дедушка! — просто и с истинно детской весёлостью сказала Поля. — Ты уже мёртвый почти… а живые-то меня не видят, или могут еще видеть изредка, когда сознание теряют, и восприятие совсем другого мира в них пробуждается! Но это очень недолго — несколько секунд! А мы с тобой вон сколько уже беседуем… Ты в свое тело уже и не вернёшься, дедушка!

Прохору Михайловичу сделалось жутковато. Маленькая девочка рассказывала ему о потустороннем так непринуждённо, будто делилась впечатлениями от поездки на интересную школьную экскурсию.

— Не вернусь? — прошептал с тревогой умирающий. — А что же… дальше со мною будет?

— А ты не бойся, дедушка! — ободряюще сказала девочка. — Это так хорошо, так приятно… вот увидишь! Ты сможешь летать! Знаешь — как взмоешь и летишь себе! Над морем, над горами… А вокруг тебя — солнце, тепло, и свет такой золотистый, он отовсюду льется, со всех сторон! как будто обволакивает тебя… И так красиво, так легко! Это поначалу только страшно, когда тело свое сбрасываешь. Страшно из тела выходить! Но это быстро проходит… А потом бывает так чудесно… Словами не передашь, это самому испытать надо.

— Полечка… так ты к маме своей перед самой ее смертью пришла? — спросил фотомастер.

— Ну конечно! Я к ней и раньше приходила, когда она живая была и видеть меня не могла, а тут она меня должна была увидеть непременно, как же мне не прийти! Чтобы мамочке не страшно было… Когда человек этот мир покидает, ему бывает очень страшно. Вот меня страх не мучил, потому что тётя Августа, когда меня убивала, очень-очень больно мне делала — так больно, что я о страхе забыла! И не заметила от боли лютой, как тело свое покинула… А когда человек лежит и долго умирает — ну очень бывает страшно. И там у нас так заведено: если на земле кто-то к уходу готовится, кто-нибудь из близких его встречать приходит. Вот так я маму свою и встретила… Она узнала меня сразу, так обрадовалась! Тетя Катя очень удивилась, когда увидела улыбку на ее лице, которая так и осталась после смерти. И маме в момент ее ухода страшно не было… ни капельки!

— Но ведь это мама твоя была, — с трудом выговаривая слова, произнёс Прохор Михайлович. — А почему же ты… ко мне-то пришла… Поленька? Ведь я тебе… никто…

— К тебе? А мне жалко тебя стало… Иногда случается — человек умирает, а к нему никто не приходит: то ли родные у него слишком уж давно ушли, то ли еще какие причины… Вот и вижу я — один ты лежишь, никто о тебе не помнит, никто тебя к нам сопровождать не собирается. И так мне обидно стало, что я заплакала! вот я и решила тебя посетить, утешить и помочь мир этот оставить, чтобы ты не слишком пугался того, что с тобой происходить будет… Я, конечно, маленькая, много чего не умею, но всё ведь лучше, чем когда вообще никого нет… правда?

— Правда, — прошептал Прохор, будто слабый сквозняк прошелестел павшими сухими листьями.

- А почему ты плачешь, дедушка? — с трогательной заботой спросила Поля. — Не надо…

По впалым и худым щекам Прохора Михайловича и вправду катились обильные горючие слезы.

— Поленька… милая! Ты — мой ангелочек небесный… Прости меня… умоляю тебя, прости! Если, конечно, сможешь…

— Мне тебя не за что прощать, дедушка! — ответила Поля.

— Ты же сама знаешь, за что… — чуть слышно прошептал умирающий.

— Ах, это! Ну что ты, дедушка! ты тогда от голода умирал, да и знать не знал, что это за котлетки тётя Августа принесла! Это она потом уже тебе сказала, из чего котлетки те сделаны… Так ведь?

Прохор хотел ей ответить, но не смог — горло его будто стянуло стальной петлёй. Внезапно в тёмной комнате мелькнул отблеск пламени, и фотомастер подумал было, что в мастерской возник пожар. Он чуть приподнял голову, пытаясь заглянуть в прихожую. Там плясали языки огня, но странное дело — не ощущалось не только жара, но и даже хоть какого-нибудь тепла! Наоборот, из прихожей, где стены словно бы источали струящееся по ним пламя, вдруг пахнуло порывом лютого, пронизывающего холода.

Прохору Михайловичу вспомнилось, что давно, в юности еще, он вычитал в какой-то книге, будто бы в аду много огня, однако огонь этот жара не дает, и там всегда грешники мучительно страдают от холода. Вспомнил Прохор и то, как смеялся тогда над этой нелепицей: что же за огонь такой, если он тепла не дает? И вот, оказывается … это что же, правда? Но откуда в его фотоателье взялся адский огонь? И что вообще тут происходит?..

— А вот и она сама… — испуганно прошептала Поля. — Она… здесь!

— Кто?.. — изумлённо отозвался Прохор Михайлович.

Девочка не ответила ему. Однако на ее милом, светящемся личике отразился невероятный испуг. Ее синие глаза расширились и округлились от ужаса, черты лица исказились — такого выражения запредельного страха на лицах живых людей Прохору видеть никогда не доводилось — даже на войне! Поля уставилась застывшим взглядом в дверной проём, ведущий в прихожую, и Прохора Михайловича вдруг охватило страстное желание — как-то защитить это маленькое, милое и безгрешное создание, защитить любой ценой! Однако он не смог даже пошевелиться, и его сил хватило лишь на то, чтобы чуть-чуть приподнять голову над подушкой и направить свой угасающий взор в проём двери, из которой бил уже целый кроваво-огненный сноп пламени, распространяющего леденящий душу холод…

Прохор Михайлович понял, что совершенно ничего не может сделать, чтобы защитить своего маленького и такого доверчивого ангелочка. Он только смог слабым-слабым голосом (а может быть, только мысленно?) прошептать:

— Полечка… спасайся… милая! Тебе… нельзя здесь быть… беги!

Он направил взгляд на место у стола, где только что находилась Поля.

И с облегчением убедился, что маленькой девочки, единственной из всех в наземном и загробном мирах пришедшей помочь ему в его последний час, в комнате нет…

Однако Прохор Михайлович ясно ощутил, что в тёмной комнате он не один. Сквозь отблески ужасающе холодного огня, яркими и зловещими сполохами рассекающего окружающий его мрак, Прохор вдруг узрел необычайно высокую, одетую в чёрное фигуру, неподвижно стоявшую прямо над его изголовьем.

И тогда ему подумалось, что маленький ангелочек всё-таки заблуждался в одном — когда сказал Прохору, будто бы о нём никто не помнит.

О Прохоре помнили…

И не просто помнили: похоже было на то, что за ним пришли!

Краснооктябрьский район, деревня в лесу, август, 1972 год.

Влад не представлял, сколько времени он пребывал в забытье, но когда очнулся от странной обволакивающей полудрёмы, за окном уже вечерело. Он приподнялся на постели и встряхнул головой, чтобы прийти в себя.

Память постепенно возвращалась к нему, и он вспомнил, что Галя уехала в город, оставив его одного на неопределённое время. Она не сказала, когда вернётся, и Влад оказался предоставлен самому себе. И снова его охватило ощущение тревожной неопределённости: что он должен был сделать перед тем, как Галя увлекла его в свою комнату? Его ждало нечто очень и очень важное, какое-то совершенно неотложное дело… но вот что именно, Влад ни как вспомнить не мог. И вот эта неопределённость, равно, как и этот провал в памяти буквально изнуряли его, изводили мозг, выматывали душу.

И вдруг ему подумалось: Галя уехала, и у него есть прекрасная возможность проверить свой сон! Ему было непонятно, каким образом Галя могла узнать о том, что он во сне спускался в подвал ее дома. Впрочем, в последние месяцы в его жизни происходило столько непонятного, что хватило бы на много лет вперёд.

Однако сейчас он оставался совершенно свободен, и просто грех было не воспользоваться открывшейся возможностью раскрыть очередную зловещую загадку.

Влад попытался как можно подробнее вспомнить свой сон. Это оказалось несложно: он без труда восстановил в памяти свое движение из комнаты по коридору, легко представил себе люк в полу, что находился в самом конце коридора; оставалось только встать с кровати и пойти проверить, насколько привидившийся ему ночной кошмар соответствует действительности. Это было жутко, но подобную проверку Влад находил совершенно необходимой. Она могла раз и навсегда показать ему, что на самом деле творится в этом так называемом «тайном домике», и кем всё-таки является избранная им девушка, перед которой Влад всё больше и больше испытывал неуклонно растущий ужас…

Он решительно поднялся и направился в коридор. Пройдя его до торца дома, Влад остановился и распахнул окошко, расположенное в торцевой стенке под самым потолком. Он не мог не отметить, что окно это было точно таким же, как в его сне: квадратное, одностворчатое, размером примерно полметра на полметра… Когда створка распахнулась, поток света ворвался в затемнённый коридор, и Влад сразу же увидел массивную крышку люка, расположенную в полу прямо перед его ногами. Эта крышка выглядела точно так же, как и в его сновидении. Несколько секунд молодой человек разглядывал эту крышку, словно не ожидая увидеть ее здесь…А когда он одним резким движением поднял эту крышку и отбросил ее, и она, заскрипев на старых петлях, открыла его взору черный провал и массивную брусчатую лестницу, уводящую вниз, и эта лестница была точно такой же, как и в его ночном кошмаре, Влад почувствовал настоящий приступ страха, от которого на мгновение оцепенел.

У него возникло неудержимое желание бросить эту затею. Закрыть люк и вернуться в комнату — ну что может быть проще? Ему мало ночных ужасов? А если и дальше всё то, что он увидит там, внизу, окажется соответствующим его сновидению? Об этом Влад старался не думать… Он надеялся, что там ничего того, что было во сне, он не встретит. Это было бы уж слишком…

Кроме того, Влад не относил себя к людям, которые останавливаются на полпути. Решил — значит, решил! А потому он без колебаний поставил ногу на лестницу и начал спуск.

Достигнув каменного пола в полной темноте, Влад остановился. Он ощупал руками стены вокруг лестницы и скоро наткнулся на висящий на крючке фонарь — точно так, как происходило в его сне! Сняв фонарь со стены, Влад включил его и осветил пространство вокруг себя. В свете яркого луча он увидел тянущиеся вдоль стен полки, уставленные запылёнными стеклянными ёмкостями. Теперь оставалось продвигаться по узкому проходу между полками, пока не доберешься до цветастого полога, перегораживающего этот проход…

И Влад, осторожно продвигаясь вперёд, вскоре действительно дошёл до цветастого шерстяного полога, занавешивающего проход от пола до потолка.

Осветив его фонарём, Влад сразу же убедился, что и этот полог представляет собой абсолютно точную копию того куска ткани, что он видел в ночном видении. Сходство было настолько разительным, что вызывало ужас. И цвет полога, и вышитый на нем рисунок в старорусском стиле — всё было точно таким же, как и в его сне.

Оставалось отдёрнуть полог и посмотреть — что же находится за ним. Когда Влад взялся за край свисающего занавеса, он заметил, что рука его заметно дрожит.

Собравшись с духом, Влад резко отбросил полог в сторону.

Нет, он не увидел того, что предстало его взору во сне. За пологом не оказалось ни ледового настила, ни вмороженных в ледяной массив отрубленных голов. Но то, что Влад увидел, вызвало у него шок, не многим меньший, нежели тот, что он испытал в своём ночном кошмаре.

— О-о… Чёрт! — только и смог выдохнуть он.

Перед ним предстал довольно тесный закуток, в котором разместилось нечто вроде этажерки, сооружённой из прочного бруса, покрытого лаком, тускло поблескивавшим в свете фонаря. Этажерка имела три или четыре полки, которые были сплошь завалены фотографиями. Фотографии закрывали не только полочки, они висели также и на стенах между ними… Все фотоснимки были чёрно-белыми, хотя и разного формата, однако количество их показалось Владу огромным! Но самое жуткое и шокирующее состояло в том, что на всех снимках была запечатлена… Августа!

Чуть дрожащими руками Влад принялся судорожно перебирать фотоснимки. Откуда такое пугающее изобилие? И везде — Августа, Августа, Августа… Несомненно, это были фотографии, сделанные Прохором Михайловичем. Они были Владу хорошо знакомы.

Вот Августа стоит, гордо выпрямившись во весь свой высокий рост, и, чуть наклонив голову, с улыбкой смотрит в объектив. В улыбке и тёмных бездонных глазах — светится торжество, ясное осознание мощи своей красоты… глаз не отвести от ее светящегося лица! Прямо-таки богиня… А вот Августа запечатлена сидя — такая милая, мирная — словно бы домашняя… А вот… Влад даже содрогнулся. Снова это фото — Августа с ножом, остриё которого воткнуто в изрезанное лицо отрубленной головы несчастного лейтенанта Гущина… Сколько времени Влад рассматривал раньше эту самую фотографию, ужасался и при этом… не мог насмотреться! И вот она здесь… Очень скоро Влад убедился, что никаких новых снимков здесь нет — все эти фотографии находились в тайнике Вакулина, то бишь в его стальном ящике. Просто их сейчас стало намного больше — в разы больше! И означало это лишь одно: Галя завладела этими снимками (то ли украла из гостиничного номера, то ли на кладбище, когда он пытался их сжечь) и попросту размножила их, заказав множество копий! Зачем она это сделала — было известно только ей. Ну, и фотография, где Августа позировала фотографу с головой своей жертвы, присутствовала в единственном оригинальном экземпляре, что было вполне естественно…

Особое внимание Влада привлекло одно фото — где мёртвая Августа была запечатлена лежащей в гробу. Кажется, раньше он этой фотографии никогда не видел, только читал о ней в вакулинских записках. Вероятно, она находилась у Гали? Стало быть, Прохор Михайлович всё-таки выполнил предсмертное завещание своей повелительницы? Только вот — когда? Когда он сумел-таки всучить это страшное фото, несущее в себе столь губительный потусторонний заряд, в руки Гале? Об этом в записках фотографа не говорилось ни слова…

Влад смотрел на посмертное фото людоедки — ведьмы, дьяволицы, или кем там она еще была, — и чувствовал, как холодеют его пальцы, словно их постепенно сковывал могильный холод. Лицо Августы на фото было покойным и умиротворённым, как у почившей праведницы, руки смиренно сложены на груди, и между невероятно длинными пальцами была зажата тонкая свечка… Это лицо, конечно, весьма отличалось от того лица, что Влад видел на прижизненных фотоснимках, но тем не менее, не оставалось сомнений, что в гробу сфотографирована та самая женщина, что на другом фотоснимке жестоко глумилась над убитой ею жертвой…

Итак, получалось, что фотограф каким-то образом «вышел» на Галю! И фото умершей Августы попало к ней… И что теперь с этим делать?

Самое дурное, по мнению Влада, состояло в том, что Галя всё это время обманывала его. Она упорно твердила, что не знает никакой Августы, угрожала даже ему, обещая убить Влада, если он при ней произнесёт это имя… он принимал такое обещание за мрачную шутку — но было ли оно шуткой? И вот перед ним открылось ярчайшее свидетельство Галиной лжи: целое собрание фотоснимков Августы, из которых она соорудила нечто вроде алтаря.

Августа была не просто ей знакома, между ними существовала особая, глубокая некротическая связь, природа которой Владу была совершенно неизвестна и непонятна.

Ему сделалось очень страшно. Не оставалось сомнений в том, что Галя, пригласившая его в этот лесной дом, фактически является человеком лишь внешне: по сути своей она — некий крайне опасный хищник, играющий с ним, как кошка с мышью, и даже не считающий нужным обходиться с Владом с элементарной честностью. Что она задумала, как намерена с ним поступить и какую роль уготовила ему в своей дьявольской игре, вдохновлённой давно умершей Августой, Влад решительно не представлял. У него возникло отвратительное ощущение, будто бы он окончательно запутался. И чем активнее пытался он освободиться от этих пут, тем всё глубже увязал в их вновь образующихся узлах…

Решение пришло неожиданно, как бы само собой, словно внушённое со стороны. Если он не смог выполнить до конца наказ Самсонихи сразу — что ж, он сделает это сейчас. Ему было необходимо уничтожить все эти бумаги и фотоснимки; и если на кладбище под молитву он сделал это частично, то завершит он это дело прямо здесь и сию минуту, не откладывая.

И Влад принялся судорожно срывать со стен фотоснимки и складывать их в стопку. Потом собрал фотографии с полок и поклал их сверху. Получилась приличная пачка, которую он захотел обвязать веревкой; однако веревки под рукой не оказалось, и Влад попросту спрессовал сорванные фотографии, после чего сгрёб их все в охапку и направился к выходу из подвала.

Поднявшись по лестнице, Влад направился на кухню. Там он сложил собранные фотоснимки на столе, а сам принялся разжигать печь. Несколько раз он наблюдал, как это делала Галя, и теперь он пытался повторить все ее действия.

Наконец, с третьей попытки это ему удалось, и в печи весело запылал огонь.

Когда пламя разгорелось, Влад принялся остервенело рвать в клочки собранные им фотоснимки и швырять в печь скомканные обрывки плотной фотобумаги.

Пламя сердито потрескивало, словно выражая недовольство предлагаемой ему пищей; но Влад рвал и рвал бумагу, продолжая швырять ее в огонь. Он попытался вспомнить слова молитвы, которые произносил тогда на кладбище, но заветные слова, как назло, практически полностью выветрились из его памяти.

«Да воскреснет Бог… — судорожно повторял он, — да низверзнутся врази Его…» — и больше ничего не мог вспомнить! Как заведённый, Влад судорожно повторял одну и ту же фразу…

На крыльце раздался звук шагов, затем распахнулась входная дверь в сенях.

Влад трясущимися руками схватил со стола очередную пачку снимков, разрывая их на куски…

— Ты что это там затеял, придурок?! — раздался из сеней свирепый и злобный голос хозяйки.

Влад не ответил.

Галя мгновенно очутилась на кухне.

Увидев воочию, что происходит, она испустила такой страшный крик, как будто это ее саму жгло полыхающим огнём; в этом крике, что она испустила, не было ничего человеческого, он походил больше на злобный вопль зверя, поражённого охотничьим копьём… От звуковой волны, ударившей его в уши, у Влада чуть не лопнули барабанные перепонки.

— Галя! — закричал он в ответ. — Я сожгу эти чёртовы фотоснимки, слышишь?

Это надо, это необходимо сделать, Галя! Я непременно сожгу их, чтобы тебя спасти…

Но Галя и не слышала его. Она махнула рукой так, как тигрица машет когтистой лапой; в последнюю секунду Влад отшатнулся, избежав прямого удара в голову,

и пальцы Гали лишь слегка задели его… Но и этого вполне хватило, чтобы пустить ему кровь: ее длинные острые ногти рассекли Владу щеку, оставив на ней три неровные царапины, прошлись по шее, едва не располосовав горло, и скользнули по ключице, вспоров на ней кожу… Обжигающая боль обдала Влада как огнём, а через секунду- другую из нанесённых ран одновременно стремительно побежали кровавые ручейки!

Второй удар Галя нанесла более удачно: это была оплеуха сокрушительной силы, и Влад опрокинулся навзничь. В голове его пошел сплошной звон, и он кубарем покатился по полу, сметённый ее мощным ударом, как переломанное дерево под резким порывом урагана! Галя склонилась над ним и с размаху поставила ногу ему на горло; молодой человек натужно захрипел, его обе руки судорожно вцепились в ее ногу, под ступнёй которой уже хрустели гортанные хрящи, но озверевшая хозяйка и не подумала ослабить тиски — ее голень сдавливала его горло, как стальная колонна.

Влад дёргался и судорожно извивался на полу, его ноги бессильно скользили пятками по скомканной ковровой дорожке, глаза вылезли из орбит, и счёт его оставшейся жизни уже пошел на секунды, когда Галя наконец убрала ногу с бесчувственного тела.

— Мое терпение лопнуло, мой милый Владик, — зловеще прошептала она, хищно нагнувшись над его распростёртым телом. — Ты и так уже вдоволь натешился моей снисходительностью, и с меня довольно. Оставлять тебя в живых дальше становится попросту неразумно. Ты явно зашел слишком далеко…

* * *

Влад очнулся сидящим в глубоком деревянном кресле с резной спинкой и с широкими плоскими подлокотниками. На этих подлокотниках были заботливо уложены его руки… Он изумился, когда попробовал пошевелить то одной рукой, то другой, и это ему не удалось: оказалось, что обе его руки крепко-накрепко прикручены к подлокотникам тонкими тугими ремнями. Он дёрнулся всем телом — каждая его мышца, каждый нерв протестовали против столь грубого проявления несвободы, — он попытался высвободить руки, но тщетно: ремни были слишком крепки, и он едва только мог пошевелить деревенеющими пальцами. Когда же Влад попробовал расшатать кресло, напрягая всё свое тело и резко откидываясь назад, на резную спинку, массивное седалище даже не шелохнулось: оно оказалось за все четыре ножки привинчено к полу.

Он дёрнулся еще пару раз и затих. Его грудь судорожно и неровно то вздымалась, то опадала, ему явно не хватало воздуха. В комнате было жарко, хотя он был раздет догола. После нескольких неудачных попыток хоть как-то ослабить стягивающие его путы, Влад всё-таки успокоился. Ему подумалось, что есть смысл поберечь силы, тем более, что ноги его также оказались прикручены ремнями к ножкам кресла, и он был не в состоянии хоть сколько-нибудь опереться на них.

Он огляделся: в комнате было очень красиво. Повсюду стояли горящие свечи.

Их было так много, что нельзя и сосчитать. Свечи стояли на полу, на полках, что висели на стенах; в боковых нишах, находящихся слева и справа от него; их золотистое сияние мягко рассеивало мрак, отбрасывало колеблющиеся блики на его обнажённое тело, на массивное кресло, к которому он был так беспощадно и намертво прикручен. Похоже было на то, что Влад находился в том же подвале, только это было другое подвальное помещение, о котором он не подозревал.

«Чёрт побери, — подумал он с тревогой, — это еще что такое? Что она еще выдумала?»

А может быть, он опять видит какой-то странный и зловещий сон?

В последнее время Владу становилось всё труднее различать сон и реальность…

— А ты, оказывается, очень красив, Влад, — вдруг раздался позади него мелодичный и звучный голос. — Нет, в самом деле — у тебя великолепное, красивое и сильное тело.

Галя вышла из-за спинки кресла, стала напротив него и с неподдельным восхищением оглядела его с головы до ног.

— Особенно прекрасно твое тело выглядит в сиянии свечей, — деловито сообщила она. — Виден каждый мускул, каждый пучок нервов… Я даже вижу, как по твоим артериям стремительно перемещаются кровяные тельца, как они спешат, сталкиваются, обгоняют друг друга, как пульсируют… и всё это движение происходит внутри твоего тела, которое напоминает мне древнегреческие скульптуры! Нет, правда — мне очень нравится на тебя такого смотреть!

— И поэтому ты прикрутила меня к этому чертовому креслу? — резко спросил Влад.

Она пропустила мимо ушей его вопрос.

— Прекрасная выпуклая грудь… великолепные плечи… — задумчиво произнесла она, проведя пальцами по его обнажённому, чуть подрагивающему телу. — Крепкий, рельефный торс… Знаешь, милый, при свете дня там, на реке, ты казался мне куда менее привлекательным. Здесь ты смотришься намного эффектнее…

Сама Галя, между тем, смотрелась также весьма эффектно: ее волосы были распущены и спадали свободно на плечи, только одна чёлка аккуратно закрывала лоб прямыми тонкими прядями. Серые глаза и светлые волосы в полумраке, озаряемом только колеблющимся пламенем свечей, казались совершенно черными. И от этого ее лицо и сильная прямая шея смотрелись будто выточенными из белого мрамора.

На Гале было надето длинное свободное чёрное платье, закрывавшее ее до самых пят и в талии перехваченное широким поясом. Свободные широкие рукава имели узкие манжеты в запястьях, и ее узкие белые кисти при каждом движении сверкали белизной на фоне черной ткани, будто изваянные из слоновой кости. Всё ее платье будто бы струилось длинными, колеблющимися черными струями, и в этих волнующихся складках при каждом шаге или повороте фигуры загадочно мерцали множество мельчайших серебристых искр…

Она медленно обошла вокруг него, с тонкой улыбкой взирая на него сверху вниз, явно любуясь его телом. Узкой тенью мелькнув перед его медленно проясняющимся взглядом, остановилась сбоку. Влад не без труда поднял голову, как будто налитую свинцом; его глаза устремились на противоположную стену, и он невольно содрогнулся, увидев висевший перед ним большой фотоснимок: это была та самая фотография Августы, запечатлённой с ножом и отрубленной головой лейтенанта Гущина…

— Господи… — прошептал он одними губами. — Зачем здесь… это?

— Ты, кажется, пытался бросить в печь эти фотоснимки, — невозмутимо ответила Галя, — мне показалось уместным повесить перед тобой самую главную из них, чтобы ты понял, что уничтожить мою фотоподборку тебе так и не удалось. Кроме того, ведь именно это фото приводило тебя в тайный восторг даже помимо твоей воли, и ты коротал долгие вечера, рассматривая его… Ужасался, но при этом не мог оторваться! Видишь, я позаботилась о том, чтобы твои последние часы сопровождались самыми волнующими тебя видениями…

Влад отвернул лицо от фотоснимка Августы. Смотреть на ЭТО сейчас у него не было никаких сил. Галя сразу же наклонилась к нему.

— Что такое? — спросила она изумлённо. — Нам что-то не нравится?

— Убери это… я прошу… — сквозь зубы процедил Влад.

— Странно, что тебя смущает вполне обычное старое фото, — усмехнулась Галя, — причём настолько, что ты просишь убрать его вместо того, чтобы просить развязать тебя…

— Вполне обычное? — воскликнул Влад в ужасе. — Ты называешь обычными… такие фотоснимки?!

— Разреши мне пока оставить это фото здесь, — смиренно попросила Галя. — Это совершенно логично, если учесть, что я намерена сделать с тобою то же самое.

— Галя! Ты в своем уме? — вскричал молодой человек. — Что ты несёшь?

— Да ничего… Просто честно признаюсь тебе в своих намерениях.

— Ты спятила? Или просто издеваешься надо мной?

— Нет, не издеваюсь… Пришло твоё время; ты стал причинять мне слишком много хлопот. Если бы ты вёл себя разумнее, то мог бы прожить, пользуясь моей благосклонностью, значительно дольше.

— Галя! С самого начала я преследовал лишь одну цель — тебя спасти! Слышишь?

С тобой произошло нечто ненормальное, нечто ужасное…Я был, возможно, единственным, кто это почувствовал и понял, потому что я люблю тебя! Это ты хоть чуточку понимаешь? Опомнись же, наконец, отвяжи меня от этого проклятого кресла и давай обсудим всё как нормальные люди!

Галя в ответ на его отчаянное предложение только едко усмехнулась.

— Ты любишь меня? — прошептала она, став прямо над ним и глядя на него сверху вниз с какой-то мечтательной грустью. — Как это трогательно… Я растрогана, Влад. Ну, пожалуйста, люби, кажется, я никогда тебе этого не запрещала. Но что же мы с тобой станем обсуждать? Неужто план моего спасения?

В ее последней реплике прозвучал такой сарказм, что Влад беспомощно замолчал.

Он почувствовал, как им постепенно овладевает беспросветный ужас.

— И вообще: я уже не первый раз слышу от тебя, что ты жаждешь меня от чего-то спасти. Однако я так и не поняла, от чего именно. Кажется, я никогда не просила, чтобы меня спасали…ине просила ни тебя, ни кого-либо другого. Но ты всё лез и лез спасать меня с упорством, достойным лучшего применения, и даже не потрудился узнать у меня, хочу ли я спасаться. Ты нёс мне спасение такое, каковым оно представлялось твоему пониманию. Ты хотел, чтобы я была с тобой, и чтобы я была как все. А между тем, я давно уже не такая, как все. И никогда такой не буду.

— И что же такое сверхценное ты обрела, что отличает тебя от нормальных людей и чем ты так дорожишь? — спросил Влад. — Может, мне будет позволено это узнать?

— Почему бы и нет? — улыбнулась в ответ ему Галя. — Тебе осталось совсем немного, Влад, и я вполне могу с тобой пооткровенничать напоследок. Что я приобрела? Очень многое… Я вижу и слышу столько, сколько не в состоянии воспринимать человеческий организм. Я слышу, как растёт трава. Я вижу, как происходит борьба за выживание не только у зверей, но и у насекомых! Я могу заглядывать в другие миры и даже посещать их, оставляя свое тело и вновь возвращаясь в него. Я обрела такие возможности, о которых не могла и мечтать, и о которых раньше читала только в сказках. Я слышу человеческие мысли, за огромное расстояние ощущаю грозящую мне опасность… Я обладаю физической силой, равной силе десятка здоровых мужчин; я могу без малейшей усталости бежать сутки напролёт по пересечённой местности, мне ведомы многие тайны мироздания, которые…

— Всё это очень интересно, — перебил ее Влад, — особенно, если бы было правдой. Я так полагаю, весь этот вздор — не более, чем плод твоего больного воображения… Пожалуйста, развяжи меня и давай покончим с этой комедией…

Галя мгновенно переместилась вдоль кресла и встала над Владом спереди, словно желая, чтобы он ее лучше рассмотрел.

— Комедия? — грозно воскликнула она. Ее глаза зловеще полыхнули. — Вздор? Что вы, жалкие создания, понимаете в этих вещах? Вашего убогого ума хватает лишь на то, чтобы огульно отрицать всё то, что недоступно вашему пониманию. Ты прав только в одном: да, однажды со мной что-то случилось. Это произошло незаметно для меня, и результаты стали сказываться позднее. Когда ко мне стала приходить Августа…

Но стоило мне заикнуться о вновь обретённых мною свойствах, как меня мгновенно засунули в психушку! Я была там как в тюрьме… Чего только не наслушалась: истерия…шизофрения… всего и не упомнить! И уже тогда я поняла: если не хочу провести всю жизнь под замком в сумасшедшем доме, я должна стать воином, чтобы защитить себя! Я должна стать хищницей, ибо в вашем уродливом мире выживают только хищники! Когда я стала видеть жизнь насекомых — не по книгам и документальным съемкам, а — воочию! Я сперва даже ужаснулась — это бесконечная смертельная борьба за выживание, где сильные пожирают слабых, самка пожирает самца после спаривания, и в этой борьбе не бывает ни перемирий, ни капитуляций. Борьба идёт только на уничтожение. Но еще больше я ужаснулась, когда осознала — в вашем мире происходит тоже самое! Только если насекомые делают это откровенно, то вы маскируете сплошное пожирание выдуманными добродетелями, то есть вы не только убийцы, но еще и лицемеры. Вы хуже даже насекомых!

Тот пафос, с которым она произнесла свой монолог, подействовал на Влада даже несколько завораживающе. На мгновение он забыл о своем плачевном состоянии. И он спросил:

— Галя, послушай… Ты всё время говоришь: вы, ваш мир… это ты о ком?

— О ком? О вас, о тех двуногих, что именуют себя людьми…

— Вот как? Выходит, себя ты к сообществу людей больше не относишь?

— Нет, — она ответила так хладнокровно, словно сообщала, что больше не состоит в студенческом драмкружке.

— Прости, пожалуйста… а кто же ты тогда?

— Я вампир… Разве тебе Светланка об этом не сообщила? — Галя участливо склонила к нему голову.

— Откуда ты… знаешь? — Влад был по-настоящему растерян.

— А я всё знаю, Влад… — ласково заметила Галя, — от меня ничего не скроешь! Не пойму только одного — зачем она так поступила? Она была единственная, кто знал, что я стала вампиром, и знала это наверняка… И еще она прекрасно понимала, что я очень скоро узнаю о ее предательстве.

— Ты, кажется, поехала в город, чтобы привезти ее сюда, — напомнил Влад. — Ну… и где же она?

- У нее крупные неприятности, — холодно и безразлично ответила Галя. — Ей попросту не до тебя и твоих проблем…

Ее голос прозвучал настолько отчуждённо и зловеще, что Владом снова начал овладевать безграничный ужас. Он ощутил, как крупные капли пота выступают на его челе, на шее, на груди. Собираясь в ручейки, они резво побежали по его затёкшей спине, по плечам и животу…

Галя тоже заметила это. Она молча взяла полотенце. Оно было пушистым, но сильно смоченным водой, и с него капало. Галя поднесла полотенце к его лицу, промокнула ему лоб, виски, скулы; затем вытерла шею, грудь, плечи… Она делала это так тщательно, словно возлюбленная, вздумавшая поухаживать за своим мужчиной после необычайно бурной ночи. Владу даже стало приятно, по вспотевшей коже пробежал бодрящий холодок. Он решил, что настал подходящий момент подыграть ей. Возможно, это приведёт к спасению…

— Так ты считаешь себя вампиром? — спросил он. — Но ведь вампир — это мертвец, встающий из могилы. Фольклорный персонаж…Когда Света сказала мне про тебя, что ты вампир, я ей, естественно, не поверил…

— И напрасно! — с усмешкой отвечала Галя. — Впрочем, вампиры делают всё, чтобы вы, безмозглые, в них не верили. Добиться этого оказалось совсем нетрудно.

— И ты тоже… мёртвая?

Галя несколько секунд ошеломлённо смотрела на него, потом прыснула со смеху.

— Влад, ты спятил? — воскликнула она. — Неужели я похожа на ходячий труп?

В конце концов, это звучит оскорбительно, я могу рассердиться, и тогда ты будешь умирать очень-очень долго и невероятно мучительно.

Влад судорожно проглотил горячий комок, скопившийся во рту.

— Никаких ходячих мертвецов не бывает, — со смехом сказала Галя, — это должно быть ясно даже детям. Только такие примитивные твари, как вы, люди, могли выдумать столь жалкое суеверие. Вампиры живее всех живых! И эту жизнь им дает теплая кровь. Ваша кровь! Вы если и годны на что-нибудь, так лишь на то, чтобы служить нам пищей.

— Но это же… чудовищно! — воскликнул Влад.

— Что же тут чудовищного? Вы убиваете и поедаете животных, рыб, птиц… вы даже выращиваете их на убой и съедение! А мы убиваем и поедаем вас — всё вполне логично и очень естественно. Закон Природы — не больше и не меньше.

— Но тогда должен быть некто, кто станет убивать и поедать вас! — воскликнул Влад. — Если, конечно, следовать твоей логике…

- Да, пожалуй… — задумчиво согласилась Галя. — Но только вот нет пока этого самого «некто»! А мы вас намного сильнее, умнее, быстрее… Ведь мы — хищники, а вы наши жертвы. Хищник всегда имеет превосходство над своей жертвой.

— Но ведь бывает и так, что жертва убивает напавшего на нее хищника!

— В жизни бывает всякое, Влад… Однако у нас не тот случай.

Она встала у него за спиной, и он вдруг ощутил, как на плечо ему медленно льётся что-то густое и прохладное… Тягучие струйки потекли по его чисто вымытой от пота коже, они побежали вниз по его плечам, попали на грудь и живот. Ноздри его защекотал приятный аромат можжевельника…

— Что это? — невольно спросил он.

— Масло, — просто ответила Галя. — Мне очень нравится… а тебе?

Он не ответил ей, но она и не ждала ответа. Склонившись над ним, она принялась мягко, но усердно растирать его тело своими ладонями. Влад, как завороженный, следил за движениями ее красивых сильных рук, так вольготно, властно и ласково гладящих его кожу, нежно трогающих каждый его мускул… это было безумно приятно! Причём приятны были не только его ощущения — восхитительно было и зрелище этих рук, скользящих по его телу, этих белых, гибких пальцев, и длинных, остро отточенных ногтей, в пламени свечей отливающих цветом расплавленной меди… Всё это было так прекрасно, что Влад едва не разрыдался: он никогда не испытывал подобных переживаний, но почему, почему он должен умереть? Нет, это неправда… наверняка это какая-то дикая, жестокая игра, и как всякая игра, она закончится, и Галя, конечно же, развяжет его, возьмёт за руку и поведёт из этого подвала в свою уютную комнату, наверх… Пусть делает с ним, что хочет, лишь бы это была игра!

— Об этом даже и не мечтай, — прошептала Галя ему в самое ухо, и он понял, что она действительно может читать его мысли. — К сожалению, такое развитие событий не входит в мои планы. Тебя ждёт мучительная смерть… и всё! Дальше — забвение…

— Но почему, Галя! Чем я провинился? Почему ты убьёшь меня? — закричал он.

— Я просто хочу твоей крови. Вот и всё! Как говорится, ничего личного.

— Но ведь я хотел тебя спасти!!! Я хотел тебе добра…

— Я полагала, мы уже обсудили этот вопрос. Давай не будем повторяться.

— Я не верю! — исступлённо закричал он. — Слышишь, я не верю, что ты вампир! Ты просто выдумала это всё… такого не бывает!

— Ну почему же? — спокойно возразила Галя. — Я уже давно пью твою кровь! Еще там, в студенческом городке… и здесь тоже. Просто ты так был увлечён навязчивой идеей моего спасения, что не замечал этого. Сегодня всё закончится…

— Нет, Галя! Нет…

Галя отставила в сторону флакон с маслом и вновь повернулась к нему.

Чуть склонив голову набок, она оперлась ладонями на свои бёдра и смотрела на Влада с ласковой укоризной, как смотрит любящая мать на раскапризничавшееся дитя.

— Влад… ну перестань! Не надо истерик — это ни к чему не приведёт! Всё уже решено, и ничего изменить ты не сможешь.

Влад выгнулся в кресле всем телом, забился, будто в агонии, его мышцы напряглись, вены вздулись, однако все усилия были напрасны — путы держали крепко.

— Кем решено?! Как решено? — хрипло вскричал он.

— Ну как это кем? — искренне изумилась Галя. — Мною, конечно.

— Это несправедливо! Это нечестно!

— Нет, Влад… Это справедливо и это честно.

— Это незаконно, чёрт побери! По какому праву, наконец, ты…

Галя резко шагнула за спинку его кресла и грубо схватила его сзади за волосы. Влад взвыл от боли. При этом два длинных ногтя вампирши случайно чиркнули его по гладкому лбу, вспоров на нём кожу и пронзив всю его голову обжигающей болью; Влад почувствовал, как на его лбу вздулась полоса, как она набухла и прорвалась, а вслед за этим на лоб его полилась тёплая кровь… Одновременно прямо перед ним внезапно отъехал в сторону занавес, которого он сперва просто не заметил, и под ним открылось большое зеркало, в котором Влад увидел себя, сидящего в кресле, и Галю, стоявшую во весь рост позади него — такую высокую и прекрасную настолько, что смотреть на нее было страшно! Глаза ее горели, а длинное чёрное платье переливалось чёрными волнами с серебристыми проблесками, как грозовая туча.

— Мы с тобою только что говорили о законах и правах, — спокойно произнесла Галя, продолжая удерживать его голову за волосы, — и я очень доходчиво объяснила тебе: Я — охотница, а ты — моя добыча, моя жертва. Я объяснила тебе: ты — мой раб, а я твой Закон. Что же тут несправедливого? Перестань артачиться — лучше подумай над тем, как ты умрёшь.

— Я не хочу умирать… слышишь: не хочу!

— Есть и еще одно глупейшее суеверие: будто бы вампиры не отражаются в зеркале, — заметила Галя, ничуть не обратив внимания на его выкрик. — Это объясняется тем, что они будто бы не имеют души, потому как мертвы. Полнейшая чушь! Вот посмотри: я прекрасно отражаюсь в зеркале и выгляжу совершенно живой, не так ли, Влад? А ты? Ты тоже сама жизнь — бьющая через край, неистовая, яростно борющаяся… Похоже, ты готов бороться за каждую минуту своей жизни! Мне это нравится… я ощущаю, как в меня перетекает твоя энергия отчаяния и борьбы — это так приятно!

Она отпустила его волосы и этой же рукой закрыла ему лицо.

Ее крупная белая ладонь накрыла ему рот, нос, подбородок, оставив только лоб со спутанными волосами и глаза, широко раскрытые и полные ужаса. Влад увидел в зеркале, что он сделался словно безликим; он мог видеть лишь свои глаза и лоб, по которому из глубоких борозд, оставленными ногтями вампирши, обильно лилась кровь, затекавшая в глазные впадины, струящаяся по лицу и капавшая с подбородка на судорожно вздымающуюся грудь…

— Какие чу´дные глаза… — мечтательно сказала Галя, явно любуясь в зеркале этим зрелищем. — Влад… ты видишь свои собственные глаза? В них отражено всё: страх смерти, безмолвная мольба, безысходное отчаяние… и даже вызов! Ты бросаешь мне вызов, Влад? Ну что же… я принимаю его!

Она чуть подалась назад и рукой запрокинула его голову лицом вверх, сама же наклонилась над ним, заглянув ему прямо в глаза.

— Открой рот, — сказала она почти ласково.

Влад машинально приоткрыл рот, выполняя команду.

— Шире, — приказала Галя.

Едва он исполнил и это указание, как она глубоко вбила ему в рот тряпичный кляп, который и завязала туго-натуго на его затылке.

— Наши с тобой разговоры закончились, Влад, — заметила Галя торжественно. — Теперь дадим слово моему любимому маленькому другу…

Влад смог только вопросительно промычать. Галя в ответ ему чарующе улыбнулась и заговорщически произнесла:

— Вот он…

В ее руке появился небольшой кинжал старинной работы с довольно длинным тонким лезвием и и резной рукоятью, выточенной из рога. Вампирша подняла его, удерживая в своих длинных изящных пальцах и восхищённо разглядывая.

— Красивая вещь, — сказала она. — Он смотрится как живой, не так ли, Влад? Просто чудо, настоящее чудо…

Словно позабыв о связанном и скрученном Владе, Галя медленно присела прямо на пол возле передней ножки кресла. Она смотрела только на кинжал в своей руке, ничуть не обращая внимания на молодого человека, чьи широко раскрытые глаза источали первобытный ужас. Вдоволь налюбовавшись старинным оружием, Галя наконец подняла глаза на своего пленника и некоторое время, сидя на полу, выжидающе смотрела на него снизу вверх.

Потом она приподнялась на ноги и медленно поползла вверх вдоль прикрученного к креслу телу Влада, обвивая и обволакивая его, как большая черная змея…

Выпрямившись во весь рост, нависла сверху над ним, заглядывая в полные ужаса глаза и упираясь левой рукой на его плечо, а правой рукой поднеся остриё кинжала к его трепещущей груди. Тело Влада выпрямилось в кресле, всё напряглось до последней жилки, тонко-тонко вибрируя, как натянутая струна… В следующую секунду тонкое лезвие уже плавно погрузилось в легко поддавшуюся его нажиму упругую и лоснящуюся кожу.

Из-под стального клинка мгновенно выступила кровь…Сначала ее было совсем немного; она медленно, будто нехотя, скапливалась под лезвием, образуя черные в сиянии свечей пятна… потом пятна начали вытягиваться на гладкой коже, преображаясь в струйки… и вот струйки, набирая постепенно вес, всё быстрее и быстрее побежали вниз, затекая в углубления на беззащитном теле, наполняя их и продолжая струиться дальше, всё убыстряя свой бег… Движения кинжала оставались нарочито медленными, словно тягучими; длинное лезвие то вращалось вокруг своей оси, то неспешно и плавно следовало за кровавым ручейком, а порой делало резкие, скачкообразные рывки, наблюдая которые со стороны, можно было бы упасть в обморок.

При этом вампирша как завороженная взирала на то, как тело ее жертвы покрывается кровавыми полосами; она как будто ничего не видела, кроме льющейся крови, глаза ее вспыхнули, искривились и мелко задрожали губы… Безумные глаза Влада впивались в нее откуда-то снизу и как бы издалека, его окровавленное тело отчаянно билось под нею и уже ходило ходуном, словно готовое вот-вот сорваться с места вместе с тяжёлым креслом, но все усилия его были тщетны, и столь резкие движения лишь сильнее раскрывали раны, из которых еще интенсивнее извергалась горячая кровь…

Вампирша запрокинула голову и вдруг всё ее длинное тело содрогнулось и затрепетало, как от удара током; она резко взмахнула свободной рукой и ударила его по груди, как пантера лапой… четыре короткие и глубокие царапины от ее ногтей появились на груди жертвы и тут же заструились новой кровью. Влад из последних сил стиснул зубы и, кажется, сам же услышал отчётливо, как они скрипят. А затем из его изрезанной трясущейся груди сквозь заткнувший горло кляп вырвался протяжный, сдавленный, звериный стон…

Услышав его, Галя словно бы очнулась от транса. Она рассмеялась — как будто испытала огромное облегчение и настоящее наслаждение.

— Ты мой… мой! — сладостно прошептала она, вновь заглядывая в его распахнутые глаза, полные невыразимой муки. — Как же это прекрасно — слышать такие сладкие стоны… Ты мой… А как только я захочу — я убью тебя…

Она уселась верхом на его вздрагивающие бедра, выпрямилась, выгибая спину, плавно и властно упёрлась вытянутыми руками в его слегка вздрагивающие плечи. Некоторое время смотрела в его угасающие глаза, словно к чему-то прислушиваясь. Припала к нему, своей грудью к его груди, приблизила свое лицо к его лицу, неторопливо обнюхала его, словно хищное животное… И вдруг, резко упёршись ладонью ему в подбородок, откинула назад его голову и махнула тонким стальным клинком по обнажённому горлу.

Последовал хриплый замирающий стон.

Окровавленный кинжал с глухим звоном упал на каменный пол и отскочил в сторону, где и вытянулся неподвижно, тускло поблескивая в сиянии свечей незамаранной частью лезвия…

Припав губами к разверзшейся ране на горле, вампирша с неистовой жадностью поглощала льющуюся кровь. Она пила мощными, огромными глотками, как будто хотела обескровить свою жертву раз и навсегда. Размокшее, насквозь пропитанное лютой болью тело Влада еще продолжало подавать слабые признаки жизни, однако движения его становились всё слабее и тише, плавно переходя в конвульсивные подёргивания. Боль постепенно уходила из немеющих членов, сменяясь некой странной эйфорией, а затем сладостным погружением в небытие; его охватило внезапное умиротворение и безразличие ко всему, тело его еще раз слабо дёрнулось и бессильно обвисло на державших его путах, а она всё пила и пила, и жажда ее была поистине неутоляемой…

Город Краснооктябрьск, октябрь, 1962 год.

Прохор Михайлович лежал, скованный ужасом. Что происходит… кто это?

Он попытался вытянуть шею, одновременно поворачивая голову, и не смог. Ему оставалось только догадываться, чьего именно посещения он удостоился в самые последние минуты своей жизни. И кажется, догадаться было не слишком сложно…

— Ну вот мы с тобой снова и встретились, Прохор! — раздался прямо над ним хорошо знакомый ему голос.

Прохор Михайлович ощутил, как само собой замирает его сердце… И ему вдруг вспомнились слова доктора Бориса Павловича о смерти Августы, когда тот сказал, что сердце ее остановилось будто бы по команде. И теперь Прохор Михайлович в полном смятении подумал: если Августа так запросто смогла остановить свое сердце, когда решила уйти из этой жизни, что ей стоит так же легко остановить и слабое, измученное сердце Прохора? И это будет убийство — жестокое, бесчеловечное, убийство беспомощного и умирающего человека… но разве Августу когда-либо смущали подобные соображения?

Она склонилась над ним так, что он увидел прямо над собой ее бледное лицо, источающее волны леденящего холода. И даже в такой момент Прохор не смог не поразиться открывшемуся его угасающему взору зрелищу: перед ним сейчас была та самая Августа, которую он когда-то, много лет назад так страстно полюбил — полюбил совершенно безумно, безответно и безоглядно… такая высокая, статная, ошеломляюще красивая, с огромными тёмно-бездонными глазами, белыми руками, узкие кисти которых с необычно длинными пальцами словно изваял божественный мастер… Прохор едва не задохнулся от нахлынувшего на него ошеломляющего восторга при виде ее; и в то же время божественная красота Августы внушила ему запредельный ужас… она была совершенно неземной, а скорее — потусторонней, и уже при минутном созерцании совершенства этой ее красоты ему стало так страшно, что хотелось кричать, однако на крик уже не оставалось сил…

— Августа… зачем ты здесь… — неслышно прошептал умирающий.

— Зачем? — она усмехнулась. — Да вот пришла посмотреть, как ты умираешь, Прохор.

Она говорила спокойно, без эмоций, просто констатируя факт. Голос ее был как и раньше — уверенный, властный, и вместе с тем завораживающе мелодичный; таким голосом она раньше разговаривала со своими жертвами перед тем, как убить их, расчленить и съесть, а теперь вот разговаривала с ним…

— Как я… умираю? — отозвался он. — Тебе нравится наблюдать… мои мучения?

— Твои мучения? — Августа усмехнулась, презрительно скривив губы. — Нет, мой милый Прохор, это далеко еще не мучения. Твои настоящие мучения пока еще не начинались, они все впереди. И мучиться тебе придется очень жестоко. И — долго, скорее всего, вечно!

Ее голос звучал в его сознании холодно и неумолимо, в нем ощущалась совершенно несокрушимая мощь, противостоять которой было не в человеческих силах.

Сейчас рядом с ней Прохор Михайлович ощущал себя жалкой букашкой, бессильной и беспомощной козявкой, которую Августа легко могла раздавить одним своим пальцем за одну секунду…

— Господи… вечно? — смятенно подумал он. — Да за что же? Что я такого сделал…чтобы мучиться вечно?

— Ну как же за что… — Августа выпрямилась и теперь смотрела на него высокомерно-покровительственно, из-под полуопущенных век и с лёгкой улыбкой на устах. Она и при жизни была больше и выше его ростом, но сейчас, когда он бессильно лежал на кровати, стоявшая над его изголовьем Августа виделась ему настоящей гигантшей, возвышавшейся над ним, подобно горной вершине. — Как это за что, Прохор? Ты сам-то подумай… Идут последние мгновения твоего земного существования, мой милый Прохор. Ты уже размышлял над тем, как ты прожил свою жизнь? Или просто ждёшь того мига, когда наступит конец?..

— Н…не… знаю, — только и смог ответить Прохор Михайлович.

— Вот именно! — Августа подняла над его лицом свой необычайно длинный палец. — Ты даже не знаешь… А почему не знаешь? Потому что тебе нечего вспомнить, Прохор. После себя ты не оставляешь ничего — ни хорошего, ни плохого. Всё отпущенное тебе время ты плыл по течению, ты был рабом обстоятельств, их жалкой безвольной игрушкой. И вот…мпришёл твой конец, Прохор. Закономерно и неотвратимо… Жизнь прошла, ты пытаешься оглянуться, чтобы увидеть оставленный тобою след… Глядишь, а и нет его, твоего следа! Так странно, правда? как будто и не жил. А за это надо платить, Прохор. Твои будущие мучения и есть расплата за никчёмно прожитую жизнь. Обижаться не на кого… только на самого себя.

Прохор Михайлович тяжко и часто задышал, ему показалось: сию секунду то, что называют жизнью, вот-вот покинет его обессиленное тело. Он попытался пошевелить рукой, лежавшей поверх тонкого одеяла, однако это ему не удалось: посланный угасающим мозгом импульс только чуть-чуть заставил вздрогнуть его деревенеющие пальцы. Августа понимающе улыбнулась: от ее внимания не ускользнуло даже его столь неуловимое глазом движение.

— Ты врёшь… ты всё врёшь, Августа! — гневно прошептал Прохор. — Свою жизнь я прожил достойно… никому зла не делал… не убивал… не клеветал… не воровал… я чтил все заповеди Божьи… и мне не за что терпеть какие-то там… мучения…

— Неужели? — Августа всплеснула над его телом своими белоснежными руками. — Ты никому зла не делал? А как же те подростки, которых ты усаживал перед своим фотоаппаратом как бы для фотографирования, а на самом деле отвлекал их внимание от смерти, что стояла за их спинами? Или у тебя это называется добром?

— Но я не… убивал!

— Да, не убивал… для этого ты был слишком слаб и никчёмен, ты не мог бы зарезать даже курицу, правда, Прохор? Зато ты отлично помогал мне их убивать, и делал это исправно.

— Это… ты меня… заставила… — с огромным напряжением ответил Прохор.

— Конечно, конечно, это я тебя заставила! — воскликнула Августа со смехом. — Ответ, достойный истинного мужчины! Прекрасно, Прохор! Да, я тебя заставила… Но ты только что упомянул Бога и его заповеди. Это вполне по-людски: люди вспоминают Бога лишь, когда приходит беда, либо перед лицом смерти… И ты такой же. Однако ты забыл, что первейшей Божьей заповедью является то, что ты изначально наделён свободной волей, как и все люди, ты сам принимаешь решения, как тебе поступать, и стало быть, сам несёшь ответственность за свои дела! Ты подводил несчастных детей под мой нож, и ответственен за это только ты! А с какими чувствами ты это делал, никому не интересно… разве только одному тебе! это ведь такое наслаждение — разыгрывать роль страдальца, сопереживающего жертвам, упиваться этой ролью, особенно — в своих собственных глазах!

— Неправда! Это ложь… Если бы я этого не делал, ты убила бы меня… я спасал свою жизнь… я не хотел… Не хотел!

Лицо Августы было бледно и словно излучало леденящий холод. Она посмотрела на Прохора так, что он мгновенно осознал — насколько жалки его оправдания. И сейчас ему подумалось: было бы куда лучше и достойнее, если бы он отказался, и Августа его убила! И ему хотелось кричать от навалившегося на него мучительного раскаяния…О Господи, если бы можно было всё повернуть вспять!

И Прохор Михайлович вдруг увидел их всех, поочерёдно, одного за другим, словно на бегущих кадрах киноплёнки. Всех до единого! Они были такие милые — постарше и помладше; любопытные и настороженные; улыбчивые и насупленные… он увидел их такими, какими они смотрели в объектив его фотоаппарата в те несколько мгновений, что проходили между его выкриком: «Внимание — снимаю!» и тем моментом, когда людоедка хватала их за голову, жестоко убивая их… Он даже имена их отчётливо вспомнил, вспомнил имя каждого, хотя был уверен, что в его памяти не сохранилось ни одного имени! Но теперь оказывалось, что они сохранились… Все до единого!

Они были все такие разные… но у них было нечто общее. Все они были детьми.

А он? Он не только ничего не сделал для спасения этих детей, он сам помогал предавать их лютой смерти. Он участвовал в этом дьявольском конвейере, исправно служил неотъемлемой частью его механизма. Прохор Михайлович и раньше об этом задумывался. И не просто задумывался — мучился, переживал, страдал… Иногда даже думал руки на себя наложить! А каких мучений стоило ему решиться наконец-то подставить Августу! Сдать органам обожаемую женщину, лишь бы прекратить этот кошмар, прервать бесконечную череду кровавых жертв! Ради спасения тех детей и подростков, которые еще не попали в ее смертоносные когти! Ему казалось, что он совершает подвиг самопожертвования! И что же? Этого всего оказывается ничтожно мало даже для его собственного спасения? Разве это справедливо?.. Разве правильно?

— Я не хотел! — яростно крикнул Прохор. Или ему казалось, что он крикнул… — Не хотел! И я все-таки спас многих детишек от твоего ножа! Слышишь, многих!

— Да, наверное, действительно многих, — с готовностью согласилась Августа, — но вот как быть с теми, кого ты не спас, а предал в мои руки? Их что, просто в расход списать? Не получится, милый Прохор. Нет на то оснований, видишь ли…

— Ложь! — выкрикнул Прохор в отчаянии. — Гнусное враньё! Да, я не был героем… я был просто человеком… самым обычным… порой малодушным… но честным! Перед самим собой…

Августа улыбнулась ему милой, очаровательной и чуть лукавой улыбкой.

— Не хочу тебя огорчать, Прохор, — заметила она, — но всё это лишь твой тот самый жалкий лепет, которым ты успокаивал себя в течение своей земной жизни. Там, на земле, этот трюк срабатывал. Ты убеждал себя, что виновата Августа, а ты всего лишь не имел сил и возможности ей противостоять. Отсюда все эти бессильные стенания. Убеждая себя лишь в моей ответственности за происходящее, ты себя полагал обычным человеком… честным перед собой…Вздор! Ты был обыкновенным людоедом и пособником убийств. И прекрасно отдавал себе отчёт в своих действиях.

— Нет… нет! — из последних сил заметался на постели умирающий. — Ты всё врёшь!..Врёшь, Августа! Ты пришла издеваться надо мной, сделать мои последние минуты невыносимыми? тебе удалось…А теперь уходи! Не тебе судить меня… Есть Судия Высший, я знаю — Он есть, и вот Он рассудит…

— Высший судия? — Августа снова наклонилась над ним, будто бы желая лучше его расслышать. — Какие высокие слова! Да, действительно, высший Судия есть… Есть!

Ты удивишься, если я назову тебе его. Знаешь, кто это?

— Легко догадаться, — прохрипел Прохор.

— Неужели? Ты, вероятно, подумал о Боге? Нет… Твой высший Судия — это ты сам!

— Нет… нет… — в полузабытьи прошептал Прохор Михайлович. — Ты лжёшь… снова ложь! Ложь…

— Да нет, Прохор! — Августа развела ладонями над его лицом с видом искреннего сожаления. — Это правда. При жизни ты глушил голос своей совести, искал себе всякие увёртки, валил всю вину на меня, всячески выгораживая себя. И это у тебя получалось, хоть в какой-то мере. А сейчас это не получится. Ибо ты вступаешь в такое состояние бытия, где нет подобных лазеек, нет иллюзии наличия объективных причин твоего малодушия, а есть лишь твои поступки и твоя совесть. Она — твой Высший Судия. Она — это ты сам! Видишь? Всё довольно просто. Ничего заумного.

Прохора Михайловича охватила бессильная злость.

— И это ты говоришь мне о совести? — воскликнул он. — Ты, убийца детей, лютая каннибалка, не знающая ни пощады, ни сострадания, принесшая людям одно только горе! Ты смеешь учить меня — как я должен был прожить свою жизнь? Кто ты такая, чтобы…

— Тебе не дано знать, кто я такая, — сурово отозвалась Августа. — Не лезь в то, чего не разумеешь — сколько раз я тебе это говорила! Но ты не слушал, и тем хуже для тебя.

— Почему же не разумею? — Прохор даже попробовал усмехнуться. — Очень даже…разумею. Раньше я не верил ни в Ад, ни в Дьявола! А теперь верю… Ты и есть самый настоящий Дьявол! И твоё место, не здесь, у моего смертного одра, а в Аду! В самом его пекле…

— А меня отпустили, Прохор, — улыбнулась Августа какой-то жуткой улыбкой, — меня отпустили, чтобы я пришла и помогла тебе… Здесь заботятся о каждом, даже о таком ничтожестве, как ты. И пока ты еще не оставил свою жалкую оболочку, я открою тебе один секрет…

Она снова склонилась над ним, словно желая сообщить нечто такое, что было предназначено только ему.

— Знаешь, Прохор… На земле каждый человек сам проживает свою жизнь, и никто, ни одно существо, не в состоянии прожить эту жизнь за него. Потому и отвечать за свой земной путь ты будешь только перед самим собой. И не на кого сваливать вину, не на кого перекладывать ответственность. Это бывает порой невероятно мучительно, Прохор: представь себе человека, привыкшего за долгие годы во всех своих проступках и преступлениях винить кого угодно, только не себя — друзей или врагов, злосчастную судьбу или тотальное невезение, жизненные обстоятельства или плохую наследственность, — только не себя! И вдруг оказывается, что этой привычной и удобной опоры больше нет, и он предстаёт совершенно незащищённым перед самим собой! Вот где истинный ужас-то, Прохор!

Многие не готовы к такому суду. А потому посмертная участь у всех — разная! Настолько же разная, какими разными были их земные жизни. То, что тебе предстоит испытать за Порогом — будет ужасно. Это я тебе по-свойски говорю. Всё-таки мы с тобой были друг другу не чужими, не так ли, Прохор?

Она выпрямилась, продолжая смотреть на него сверху вниз. Прохор молчал, и только судорожно моргал, ловя ее леденящий душу взгляд. Августа неожиданно улыбнулась ему.

— Я не верю тебе… — прошептал умирающий.

— Почему? — Августа выглядела искренне удивлённой.

— Потому что в сравнении с тобой я — настоящий агнец… И место в аду уготовано тебе, а не мне. Если только есть вообще хоть какая-то справедливость…

— Ты сам создал себе ад, Прохор, — холодно отвечала Августа, — ты создавал его для себя всю свою жизнь, создавал старательно, скрупулёзно и неутомимо. Вот его ты теперь и получишь. Агнец!

В последнее сказанное ею слово Августа вложила столько презрения, что Прохор невольно содрогнулся. И ему вдруг подумалось, что хоть он теперь, находясь при смерти, исступлённо пытается обвинить Августу во лжи, на самом деле за всё время их знакомства она ему никогда не лгала! И от этого ему сделалось еще страшнее…

— Что… будет со мной? — отрывисто спросил он.

— Наконец-то спросил, — усмехнулась Августа. — Я ждала этого вопроса, но ты только пыжился и раздувался, как мыльный пузырь. Ты останешься со мной, Прохор! Ты ведь так этого хотел, правда? Только радоваться тебе не придётся, милый… ты будешь только прахом под моими ногами, как миллионы других, подобных тебе. Я могла бы открыть их твоему взору прямо сейчас, но тебе не выдержать этого зрелища, а убивать тебя мне уже неинтересно, да и нет смысла. Тебе и так осталось несколько минут, а потом время перестанет существовать для тебя. Я заберу твою душу себе, Прохор. Это жалкое приобретение, но в общей массе имеет некоторую ценность. Для меня, естествено. Ты прекращаешь свое существование окончательно, ибо за череду земных жизней не достиг ничего, не оставил ни подвигов, ни злодейств, плыл по течению, оказался ни хорош, ни плох…Так что довольно, милый. Будешь теперь всего лишь крошечной частицей моей черной силы. Тебя ждёт такое рабство, всей тяжести которого ты даже не можешь себе вообразить…

— Августа… что ты говоришь? — воскликнул Прохор Михайлович. — Ты не можешь ТАК поступить со мной… не можешь! ты же сама сказала — мы с тобой друг другу не чужие…

В ответ Августа только рассмеялась, и смех ее гулким эхом раскатился по комнатам — унижающий, издевательский, поистине — дьявольский смех…

— Я много лет выполнял твою волю… безропотно, покорно! — в отчаянии умолял Прохор Михайлович. — Я всегда любил тебя… Я похоронил тебя так, как ты велела…

Я сберёг все фотоснимки, на которых ты есть, и, когда почувствовал, что жить осталось мало, спрятал их вместе с воспоминаниями о тебе в надёжном месте, чтобы никто их не нашёл… Это было самое дорогое, что у меня оставалось! я каждый день думал о тебе, молился на тебя, ты была моим счастьем, моей вечной любовью, моим богом… ты не можешь так со мной поступить!

— А чего ты испугался, Прохор? — насмешливо спросила Августа. — Я же сказала, что ты будешь со мной… вернее, во мне! Ты никогда не воплотишься ни в каком мире, а твоя душа будет пребывать только во мне, будет занята преумножением моего могущества… Таких, как ты, ничтожных душ, мне нужно много… чем больше, тем лучше! Кто знает, Прохор… может, тебе понравится! И ты сможешь думать обо мне целую вечность, будешь обязан обо мне думать, а если перестанешь думать хоть на миг, я сразу уничтожу тебя… Окончательно!

— Нет… нет! — Прохор Михайлович не понимал, о чём она говорит, но ему почему-то было очевидно: уготованная лично ему посмертная участь столь ужасна, что все адские муки, о которых он когда-либо слышал или читал, не более, чем детские игры на лужайке в сравнении с ЭТИМ! — Пощади меня, Августа… Сжалься, не лишай меня того единственного, что не подвластно Смерти! Пожалуйста… Умоляю…

Умолять у него уже не было сил, и голос его дрожал и пресекался.

Августа взирала на него с высоты своего роста молча и неприступно, и в ее глазах Прохор вдруг заметил нечто, похожее на сочувствие… Неужели она смягчилась?

— А ведь ты снова врешь, Прохор! — сказала она с издёвкой. — Снова говоришь — любил, боготворил, и прочий вздор… А сам подло обманул меня…

— Как обманул? В чём обманул?..

— Ты хорошо сделал, что мои фотоснимки и свои записи обо мне спрятал в бетонном полу, — сказала Августа. — Удивительно, как ты догадался об этом, я тебе даже не подсказывала… Я не покидаю земной план, у меня здесь есть еще дела. Твой тайник — неплохой якорь, который я могу использовать для моего сюда возвращения; однако этого слишком мало! А самого главного ты не сделал, хоть и обещал… Обещал мне, когда я умирала на вот этой самой кровати… Ты не выполнил мою предсмертную волю! Как же я могу теперь пощадить тебя?

— Прости… но я не смог этого сделать… не смог! — в отчаянии прошептал Прохор.

— Не смог? Что же тут сложного — дать подержать фотографию молодой, наивной девушке? Неужто это тяжелее, чем усаживать на стул для фотосъемки детей, зная при этом, что через минуту их уже не будет в живых? Ты не сделал этого не потому, что не смог, а потому, что решил не выполнять моей воли сознательно! О чем ты при этом думал — мне решительно наплевать! Ты снова попытался меня обмануть, хотя должен был знать, что обмануть меня не в твоих силах. Я пробыла в плотном мире слишком мало, и мне нужна наследница… преемница мне нужна, которая проживёт здесь больше, чем я. А из-за твоего клятвопреступления передо мной такой преемницы у меня как не было, так и нет.

— Прости… Августа… — продолжал в забытьи повторять Прохор. — Я не смог…

— А ведь я тебя предупреждала. Прохор… — зловеще произнесла Августа. — Я тебе что сказала? не сделаешь, так я приду и заставлю тебя сделать… Помнишь?

— Помню… Августа…

— Вот и хорошо… Не смог исполнить волю мою при жизни, исполнишь ее после смерти. Видать, так тебе больше нравится? Ну, как тебе угодно… я не против… Мне лишь бы дело было сделано.

— Как… после смерти? — с трудом выдохнул Прохор.

Однако Августа не стала ему отвечать. Она начала медленно, но неуклонно отдаляться от его кровати. Прохора охватило жуткое предчувствие чего-то ужасного, чему суждено произойти в ближайшие секунды…

— Постой! — воскликнул он беззвучно. — Не уходи, Августа… Не оставляй меня…

— Ты мне надоел, Прохор, — отозвалась она из темноты. — Скучно мне с тобой…

И если не хочешь болтаться целую вечность между миром живых и миром мёртвых, делай, что я тебе велела…

— Августа, подожди! Ты уходишь? А как же… — отчаянно позвал он.

— Прощай, Прохор… — донёсся до него удаляющийся шепот. — Прощай… Надеюсь, у тебя нет больше охоты обманывать меня… И запомни: ты говорил, что я твоя последняя любовь, потом думал, что я твой бог, потом — мямлил еще какой-то вздор…Теперь вот сказал, что я твой дьявол… Ты заблуждался, мой бедный Прохор. На самом деле я была твоим последним испытанием! И ты это испытание не выдержал…

— Августа! — закричал Прохор из последних слабых сил. — Погоди, Августа… Не покидай меня здесь, я не могу дальше быть один, ради Бога забери меня отсюда…

Он рванулся с места, будто бы его подбросило мощной стальной пружиной. Он в два прыжка очутился у выхода в прихожую, бросился туда… И — остановился прямо перед запертой наружной дверью. В прихожей не было ни Августы, ни отблесков пламени на стенах. Здесь царила мягкая, непроницаемая темнота. Ни один луч света не проникал сюда. И тем не менее, каким-то непостижимым образом он видел вокруг себя всю прихожую, видел свое пальто на вешалке, видел задвинутый за сов на двери…

Это было так странно! И непривычно… Но куда же так мгновенно исчезла Августа?

Ведь она секунду назад была здесь, он ее видел и слышал, ощущал ее прикосновение. Неужели она ему всего лишь приснилась в предсмертном состоянии, явившись порождением его угасающеего сознания? Не может быть! Она была так реальна, так узнаваема… Это была она и только она, ибо он просто был не в состоянии настолько ярко вообразить ее себе! Августа предстала перед ним именно такой, какой он знал ее при жизни…

Вдруг Прохор Михайлович застыл на месте, поражённый внезапно пришедшей к нему мыслью.

А как получилось, что он так легко, практически незаметно для себя, поднялся с кровати? Каким образом он в одно мгновение очутился в прихожей, ведь совсем недавно выйти из комнаты к входной двери было для него тяжкой, почти непосильной задачей? И куда девались тупые, вечно ноющие боли в спине, дрожь в ногах, болезненные прострелы в коленях? Где это всё? Или он внезапно помолодел лет этак на сорок, да еще каким-то чудом научился летать?

Прохор Михайлович ничего не понимал. Он никогда в жизни не испытывал подобного ощущения невиданной лёгкости и свободы.

Он растерянно огляделся по сторонам: вроде всё, как обычно. В комнате стоит круглый стол, вокруг них стоят стулья, вот на этом стуле совсем недавно сидела Поля… Вот шкафчик в углу комнаты, а вон и вход в фотолабораторию; ничего не изменилось, кроме… него самого! Прохор Михайлович бросил недоумённый взгляд на свою кровать, ожидая увидеть ее пустующей, с оголённой простыней и отброшенным прочь одеялом. Однако вместо оставленной пустой постели он увидел нечто совершенно иное… На кровати неподвижно лежал человек. Его высохшие руки, отдалённо напоминающие птичьи лапы, были вытянуты поверх одеяла, которое закрывало лежащего до груди. На смятой подушке покоилась запрокинутая лицом кверху голова с разинутым ртом и распахнутыми остекленевшими глазами.

Прохору Михайловичу сделалось дурно. Откуда здесь взялся этот похожий на мумию тип? Это же мертвец — сей факт вполне очевиден! Как он сюда попал?

Прохор Михайлович приблизился к постели, вгляделся в черты застывшего лица и вдруг совершенно точно узнал в нем… самого себя!

Некоторое время он стоял и смотрел на лежащего и никак не мог сообразить — а что же, собственно произошло? Каким это непостижимым образом он видит самого себя со стороны? И если на постели лежит именно Прохор Вакулин, то кто же тогда… он?

Прохор Михайлович склонился над самим собой и попытался прикрыть вытаращенные остекленевшие глаза. Но это ему не удалось — его рука прошла поверх лица мертвого, не задев его, и Прохор Михайлович не почувствовал даже легкого прикосновения.

Он повторил попытку — результат был тот же: застывшие веки остались в том же положении. Прохору Михайловичу стало ясно, что закрыть глаза себе самому он не сможет: для этого надо иметь тело, обладающее жизнью, а этого тела у него больше нет. Вот оно, лежит перед ним, недвижимое и бесполезное, как сброшенная ветхая одежда. И она, эта телесная одежда, больше ему никогда не понадобится.

Прохор Михайлович внезапно осознал этот факт с пронзительной ясностью. Странно, но он не почувствовал ни скорби, ни сожаления… Единственное, что по-настоящему поразило, а скорее, просто ужаснуло его, так это облик усопшего…

«Неужели я выглядел так отвратительно? — подумал он с тоской. — Мне всегда казалось, что я вполне симпатичен. И вот эта безобразная кукла, что валяется на моей кровати… неужели это и есть я?..Кошмар какой… Ужас, просто ужас…»

Ему было невыносимо созерцать себя мертвого. Прохор Михайлович отвернулся и как-то сразу забыл о своем сброшенном теле. Наверное, это было вполне объяснимо: большую часть жизни его тело приносило ему одни страдания. Его надо было кормить, всячески поддерживать, то согревать, то охлаждать… его было нужно ублажать! Надо было обслуживать это тело, всячески удовлетворять его потребности, а оно платило ему за все его заботы главным образом болезнями, своей вечной немощью, бесконечными то острыми, то тупо ноющими болями… Этот вот многолетний кошмар, изводивший его постоянно, выматывающий все его силы… это вот и есть жизнь?! Боже милосердный… а ведь он действительно именно так и думал! Был искренне убеждён в этом, иной жизни себе не представлял! И не верил в другую жизнь… А она — вот она, оказывается, есть, она существует, и похоже, что вот это и есть — подлинная жизнь! Та, что наступает после телесной смерти… Настоящая жизнь, которая вот теперь только и начинается.

Его охватило ощущение безграничного счастья… Господи, до чего же ему хорошо! Возникло состояние, как будто он может всё — может и такое, о чем раньше не смел и мечтать! Он может летать, может далеко прыгать, он способен в одно мгновение оказаться в любой точке земного шара; заглянуть в небеса и недра… и ничего не болит, ничто не мешает, нет ни чувства голода и жажды, ни жары, ни холода…настоящее чудо! надо только освоить это новое эйфорическое состояние, которое позволит ему теперь парить над землей высоко-высоко… и не только над землей!

Он теперь будет путешествовать в иные миры — прекрасные, светлые, яркие и многоцветные… те самые, о которых ему говорила Поля… А кстати, где она? Куда делась? Прохору Михайловичу страстно захотелось увидеть ее снова. Полечка…Вернись! ведь ты хотела быть ему провожатой в этом новом духовном состоянии, ведь он даже не знает, куда ему идти…мвернее, лететь! Полечка… где же ты, ангелочек светлый, посланный ему Богом, звёздочка его путеводная…

Прохор Михайлович больше не смотрел на собственное безжизненное тело, он отвернулся от него и решительно двинулся к выходу из комнаты. Наверное, он мог теперь легко проникать сквозь стены, однако это было настолько непривычно, что во избежание всяких неожиданностей он решил пока пользоваться дверными проёмами, а там видно будет. Очутившись снова в прихожей, он остановился в нерешительности перед запертой входной дверью. Выйти на улицу? Но ведь он не сможет отодвинуть засов! Не сможет повернуть и ключ в замке… Он привычно протянул руку к торчащему ключу, однако головка ключа свободно прошла сквозь его пальцы. Ну вот видишь… Ах да, ведь он легко может пройти сквозь дверь! вот так…Прохор Михайлович ткнул рукой массивную дверь, и рука, не встретив никакого сопротивления, вошла в толстое деревянное полотно, и он понял, что легко сможет «просочиться» наружу… Чудно-то как! И как здорово… просто потрясающе, феноменально! Вот бы рассказать об этом Борису Павловичу! этот доктор-сухарь вечно бубнил, что после смерти тела, мол, ничего нет. Только небытие… вот бы он удивился! Есть нечто после смерти, Борис Павлович! И такое есть, что вам и не снилось…

Прохор Михайлович запрокинул голову и посмотрел наверх. От изумления он едва не вскрикнул!

Он увидел, что помещения его фотомастерской имеют только стены и полы с привычной ему обстановкой, а вот потолка… не было! Вместо обычного побелённого потолка над ним простиралась невообразимая в своей бесконечности панорама ночного неба! Оно было бездонно чёрным, но эта чернота не была ни зловещей, ни пугающей…она вызывала благоговейный трепет и желание раствориться в этих бескрайних просторах Вселенской ночи! А особенно потрясло Прохора Михайловича обилие звёзд в этом фантастическом небе. Столько звёзд он не видел за всю свою довольно долгую жизнь! Их были миллионы… нет, наверное — миллиарды, и все они были разной величины, разных цветов и оттенков, а еще — они не висели неподвижно в невообразимой вышине… они двигались, перемещались, сплетаясь в замысловатые фигуры, прямо на глазах меняющие свои очертания; и во всех этих перемещениях не было даже намёка на хаотичность, в их небесном танце угадывалась истинная гармония, некая сверхъестественная божественная мелодия; и Прохору Михайловичу тотчас показалось, будто он слышит изливающуюся на него бесконечно далёкую, но невероятно прекрасную музыку, авторами и исполнителями которой не могли быть люди, настолько музыка разительно эта отличалась от самых восхитительных мелодий, когда-либо услышанных им на земле…

Он едва не разрыдался от наполнившего его душу восторга и головокружительного восхищения, и никогда-никогда раньше ему не было так хорошо… И неведомо откуда ему вдруг пришло понимание происходящего: это вовсе не те звёзды, которые земные астрономы наблюдают ясными ночами в свои телескопы. Нет, это не бесконечно далекие солнца, дающие жизнь вращающимся вокруг них планетам. Эти бесчисленные звёздочки — души людей, когда-то живших на земле, а возможно, живших и на других планетах, души тех, кто прожили отпущенные им жизни достойно, и теперь пребывали в высших сферах, возвышенное великолепие которых Прохор Михайлович не мог себе даже отдалённо вообразить…И ему неудержимо захотелось туда — в эти бескрайние, но такие уютные небеса, захотелось стать такой же маленькой звёздочкой, и так же, как мириады других, участвовать в божественной мелодии небесных сфер! Он совершенно точно знал, что там, в этих бесконечных просторах, он непременно встретит всех, кого он когда-то любил в этой жизни, всех, кто хоть раз сделал ему добро. Они знают, что он сейчас смотрит на них, знают, что он пока еще здесь, на земле, что он стремится к ним. И они все с нетерпением ждут его там, в этих дивных небесных сферах…

И вдруг произошло нечто совершенно поразительное. В черном небе возникло светлое пятно: сначала оно было почти незаметным, но прямо на глазах стало светлеть и расширяться, образуя нечто похожее на брешь в этой бездонной черноте звёздного неба. Мириады звёздочек дружно разлетелись во все стороны концентрическими кругами, словно торопясь оставить место для образующегося отверстия. Оно становилось всё шире, всё ярче, и вот наконец из него возник луч яркого и в то же время мягкого света, с бесконечной высоты ночных небес устремившийся на землю.

Прохор Михайлович в крайнем изумлении, не отрываясь, взирал на разворачивающееся перед ним величественное и завораживающее зрелище. Луч достиг земли и двинулся прямиком к нему! Перед Прохором Михайловичем образовалось нечто вроде светящейся трубы, стенки которой как бы искрились среди вселенской тьмы яркими, тёплыми, переливающимися огоньками, и не было им числа…

«Господи всемилостивый… — подумалось ему. — Это… для меня? Меня приглашают?..»

Он с некоторым смятением спросил себя — а как же он станет подниматься туда, не имея под ногами опоры, ведомый только небесным светом.

И словно в ответ на его мысленный вопрос, в сиянии небесного луча его восхищённому взору предстала… лестница! Она была бесконечна, ее вершина терялась где-то далеко-далеко в поднебесной мгле, зато Прохор Михайлович отчётливо видел нижние ступени, находящиеся прямо на земле: они были широкие, тщательно выточенные и светились нежным бело-розовым сиянием, и невозможно было даже примерно сказать, а сколько же так их ступеней содержит в себе эта чудесная лестница — их число стремилось к бесконечности! У Прохора Михайловича рассеялись последние сомнения: лестница предназначалась именно ему!

Затрепетав от радостного предчувствия, Прохор Михайлович устремился вперед. Нижние ступени чудо-лестницы были прямо перед ним, всего-то в нескольких шагах.

А ведь он теперь мог летать, и с таким приобретённым умением он мог добраться до лестницы в доли секунды… Почему же он не сразу взлетел на нее? более того, как только он подпрыгнул и взлетел, ступени как будто отдалились, оказавшись куда дальше, чем он полагал. Прохор Михайлович снова оттолкнулся от пола, надеясь приземлиться теперь уже на ступеньках, и… снова мимо! Его охватил азарт: ведь прыжки совершались на удивление легко, только ступени оставались почему-то недосягаемыми. Он снова и снова повторял свои попытки, но при каждой из них волшебные ступени ускользали от него. Он побежал… и вдруг заметил странную вещь: его фотоателье словно превратилось в бесконечную анфиладу темных комнат, которую он безуспешно пытался пробежать, чтобы достичь наконец ступеней, маячивших в самом ее конце! И чем быстрее бежал сквозь анфиладу Прохор Михайлович, тем больше становилось сквозных комнат в анфиладе, и тем дальше от него оказывались вожделённые ступени.

Он не знал, сколько продолжался этот бег- если вообще здесь могла идти речь о времени, — однако он вдруг почувствовал, что заметно утомился. И это несказанно удивило его. У него не было больше тела… что же тогда могло вообще уставать? Тем не менее, он испытывал знакомые ощущения, которые сейчас показались ему особенно отвратительными: он задыхался, ноги будто наливались свинцом, как будто к ним привязали пудовые гири, хотя он мог видеть лишь слабые контуры своих ног, сквозь которые виднелись доски пола… Неужели его тело вновь возвращается к нему? Нет, только не это! Никогда в жизни собственное тело не было ему так ненавистно, как сейчас! Пусть его не будет, пусть оно пропадёт, сгорит, сгинет без следа любым способом — он больше не хочет его! Никогда!..

И вдруг Прохор Михайлович ощутил в душе невероятную тоску и такую пустоту, что ему захотелось кричать от нахлынувшего отчаяния. Он внезапно осознал с беспощадной ясностью: никто не скрывает от него дорогу туда, где обретаются просветлённые души, но ему нет места на духовном пути, ведущем в небесные сферы. Ибо в жизни своей он заботился лишь о потребностях телесных, и решал эти проблемы любой ценой, в том числе ценой людских страданий и жизней; а потому после ухода с земного плана ему невозможно пребывать среди душ, избравших в земных невзгодах иные пути к обители Творца…

И волшебная лестница, уводящая в такие желанные ангельские пределы, остаётся для него недосягаемой, как бы он ни старался добраться до нее…

Поражённый до самых глубин своей души пришедшим откровением, Прохор Михайлович остановился и замер посреди знакомых и сразу же ставших неподвижными стен.

Он еще раз посмотрел на недоступное ему подножие лестницы, как смотрит тонущий в море пловец на проходящий мимо корабль, команда и пассажиры которого не слышат его отчаянных призывов о помощи. Божественный луч стал меркнуть, его свет постепенно поглощался ночным мраком, как бы растворяясь в нём; в последний раз слабыми контурами проявились ступени волшебной лестницы, и постепенно исчезли.

Перед Прохором Михайловичем предстала глухая стена комнаты, покрытая старыми, давно выцветшими обоями.

Небесный тускнеющий свет устремился в безмерную высь, и там, промелькнув огромным колесом, состоящим из мириадов искрящихся огней, пропал, не оставив ни малейшего следа. Прохор Михайлович остался в полном одиночестве посреди кромешной, холодной и враждебной тьмы.

* * *

Хмурым и дождливым утром к двери фотоателье начал подтягиваться народ.

Люди настойчиво звонили, недоумённо переглядывались, топтались на старом скрипучем крыльце, переспрашивая друг друга о возможных изменениях в работе мастерской… Однако табличка с расписанием работы ателье, висевшая на запертой двери, оставалась прежней, ничего в расписании работы данного заведения не изменилось, и тем не менее, хозяин фотоателье на звонки и проявляемое беспокойство клиентов не реагировал никак, и на пороге упорно не появлялся. Наконец некий разбитной молодой человек догадался поставить под окно валявшийся неподалёку жбан и, встав на него ногами, заглянул в помещение через оконное стекло. Он-то и сообщил собравшимся, что хозяин неподвижно лежит на кровати, накрытый одеялом, однако узреть какие-то подробности через стекло не представляется возможным.

Посовещавшись между собой и заподозрив недоброе, люди вызвали милицию.

В присутствии понятых милиционеры позвали из соседнего магазина плотника, который аккуратно вскрыл входную дверь. Вошедшие в помещение фотоателье люди с порога ощутили зловещее присутствие смерти. Прохор Михайлович лежал на спине, укрытый тонким шерстяным одеялом, и достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что старый фотомастер мёртв по крайней мере уже несколько часов.

Пригласили доктора, который в присутствии милиционеров и представителей общественности констатировал смерть, наступившую вследствие остановки сердца. Покойный жил одиноко, этот факт не являлся тайной ни для соседей, ни для многих клиентов, так что даже сообщить о кончине фотомастера было некому. Стало быть, организация похорон и расходы на них целиком ложились на общественность и соседей усопшего.

Умершего фотомастера если не шибко любили, то уважали многие, а потому устройство похорон не вызвало особых проблем. Наскоро организованный сбор добровольных пожертвований на погребение принес свои результаты уже на следующий день: и соседи, которых оставалось всё меньше(люди переезжали из комнатушек-клетушек в новые коммунальные квартиры), и благодарные клиенты живо откликнулись на трагическое событие и весьма быстро собрали необходимые средства, на которые группа активных граждан организовала и машину, и гроб и даже небольшой венок от общественности. Прохор Михайлович был погребён на краснооктябрьском кладбище без излишнего шума и ненужной суеты; похоронный оркестр не пригласили за нехваткой средств, однако на похоронах устроили маленький митинг, на котором выступили два оратора — от имени соседей и от имени давних клиентов, знавшие покойного много лет и, разумеется, с самой лучшей стороны. Были сказаны даже скорбные слова об уходе Вакулина как о большой потере для города, ибо столь многоопытного и профессионального фотографа, каким был покойный Прохор Михайлович, в Краснооктябрьске вряд ли можно найти.

Прохора Михайловича Вакулина похоронили как скромного, но достойного горожанина. Кто-то из клиентов на этом не остановился и даже оплатил установку на могиле креста с соответствующей табличкой. Умершего фотомастера похоронили и быстро забыли о нём — как это, впрочем, бывает всегда, когда хоронят одинокого человека.

Дверь фотомастерской опечатали, и помещение фотоателье осталось забытым — так же, как и его бывший хозяин. А по прошествии нескольких недель начались странности…

Люди постепенно покидали дом, имевший зловещую славу по всей округе; сначала освободился от жильцов подвал(это было еще при жизни Прохора Михайловича), потом одна за другой стали пустеть комнаты на этажах — планировка в доме всегда была «коридорного» типа. И к концу 1962 года жилые комнаты в части, где располагалось фотоателье, уже стояли пустыми, а немногочисленные жильцы еще продолжали жить в соседних крыльях дома, в которых на первых этажах размещались продмаг и хозяйственный магазин соответственно.

Опустевшую часть старого дома народ долгое время обходил стороной.

То ли потому, что свежа была еще память о живших в доме людоедках, то ли… по округе ползли нехорошие слухи, будто бы в помещении бывшего фотоателье что-то нечисто. Конечно, слухи — это всего лишь слухи, и всё же имели место быть отдельные странные и зловещие случаи, заставлявшие людей весьма настороженно относиться к бывшему помещению фотоателье.

Первый такой случай произошёл в самом конце 1962 года, и участниками его выступили члены комиссии из горисполкома, которые вместе с представителями профсоюза пришли с целью освидетельствовать оставшееся в помещении фотооборудование на предмет возможности использования его во вновь открываемом фотоателье на другом конце улицы Свободы. Вместе со специалистами новой фотомастерской они делали опись оборудования, как вдруг произошло нечто совершенно необъяснимое.

В разгар обсуждения какого-то очередного вопроса на председателя комиссии упала массивная полка, висевшая на стене в прихожей. Она наделась чиновнику прямо на голову, почти оторвав ему ухо и нанеся удар такой силы, что человек потерял сознание и был срочно доставлен коллегами в больницу, где у него констатировали сотрясение мозга.

Конечно, случается всякое, но нелепость состояла в том, что горисполкомовский чиновник находился отнюдь не в зоне ее возможного падения, а в нескольких метрах в стороне. Никто не наблюдал траекторию ее движения, однако упала она так, как не должна была упасть ни по каким физическим законам. Досадный случай так и остался необъясненным, но после него фотоателье заперли, и про старое оборудование забыли напрочь. Оно так и осталось нетронутым пылиться дальше в закрытых комнатушках.

Второй странный случай произошёл с Марусей Прониной, молодой работницей продуктового магазина, расположенного в крыле дома, примыкающем к бывшему помещению фотоателье. Служебный выход из магазина был устроен во внутренний двор, и его маленькое крылечко выходило во дворик немного сбоку от крыльца фотоателье. Майским теплым вечером 1963 года Маруся производила уборку бытового помещения и вышла на служебное крыльцо вытряхнуть половичок. Повесив его на оградку лесенки, она взялась за хлопалку и тут увидела, что на крыльце фотоателье стоит странная человеческая фигура. Бросив на нее мимолётный взгляд, она сразу узнала старого фотомастера, который, видимо, вышел на крыльцо то ли подождать кого-то, то ли просто подышать свежим воздухом…

— Добрый вечер, Прохор Михайлович! — привычно и приветливо поздоровалась Маруся.

Ответа она не ждала, да его и не последовало. И только начав хлопать по коврику, выбивая из него пыль, Маруся внезапно сообразила, что старенький, добрый фотомастер, который всегда был с нею приветлив и подчёркнуто любезен при встречах, скончался прямо в своем фотоателье аж в октябре прошлого года.

Поражённая, Маруся резко обернулась и увидела, что на крыльце фотоателье никого нет.

Чуть позже, распивая с коллегами вечерний чай в подсобке, Маруся рассказала им о странном видении. Продавщицы подняли ее на смех: ну что ты, Мария — привидений не бывает! Ты комсомолка — негоже тебе в призраки и всякую поповщину верить. Переутомилась немного — вот и мерещится невесть что! Ты лучше помалкивай об этом, не то выговор по комсомольской линии схватишь, а то и еще чего похуже!

Маруся подумала: лучше и впрямь молчать, от греха-то подальше! Но одна из ее коллег, пожилая тетя Дуся, работавшая очень давно и знавшая фотографа еще с тридцатых годов, промолчала при всех, но потом, когда уходили по домам, остановила ее и сказала шепотом:

— А знаешь, Марусь, ведь не померещился тебе фотограф-то! Здесь он… видать, фотомастерскую свою стережёт! Я ведь тоже его видела! Зимой это было… Тоже на крыльце стоял, да во дворик смотрел — будто ждал кого-то! Сперва-то я и не поняла, кто это… а как сообразила, что мертвец мне явился, так перепугалась до смерти!

Не успела и охнуть, а он — рраз! и пропал, как и не было…

А в сентябре того же, 1963 года, спустя почти год после кончины Прохора Михайловича, подобное происшествие приключилось с магазинным грузчиком Филимоновым. Отработав две смены кряду (за себя и заболевшего напарника), Филимонов получил от продавщиц честно заработанную поллитровку и решил, не откладывая дела в долгий ящик, прикончить ее тут же, по месту получения.

Взял в подсобке стакан, пару селедок, полбуханки хлеба и направился во внутренний двор, что бы никто не помешал доброму делу — благо, вечер стоял не по-осеннему погожий. Расположился на травке аккурат напротив входа в фотоателье, газетку расстелил… Время было довольно позднее, уже стемнело, и вдруг, сразу же после первого стакана, Филимонов с изумлением обратил внимание на то, что окна в комнатах фотоателье ярко освещены. Между тем, грузчик прекрасно знал, что помещение бывшей фотомастерской давно обесточено, и никакого света в нем не могло быть по определению. Разинув рот, он тупо взирал на непонятное явление, как вдруг заметил человеческую фигуру за окном, обращенную лицом во двор…

Приглядевшись внимательнее, Филимонов узнал в человеке, пристально смотревшем на него сквозь оконное стекло, старого фотомастера Прохора Вакулина, умершего почти год тому назад…

Остолбенев от ужаса, Филимонов судорожно подхватил свою вожделенную бутылку и со всех ног бросился вон из дворика, позабыв на траве и селедку, и хлеб, и даже свой незаменимый стакан. На другой день рассказал о своем приключении всем сотрудникам магазина. И хоть рассказывал складно и страстно, ему не поверили: Филимонов имел славу ярого приверженца зелёного змия, да и знали все, что накануне он получил награду за ударный труд, а потому отнеслись к его россказням соответственно — мало ли что могло померещиться грузчику спьяну!

Ходили вроде как и другие зловещие слухи вокруг покинутого фотоателье и его усопшего хозяина, но в целом старый дом оставался всё таким же старым домом, который постепенно покидали жильцы — кто перебирался на новое место жительства, а кто и на кладбище. И когда горожане проходили по своим делам мимо этого дома, что стоял на пересечении улиц Свободы и Коммуны, то на большинство из них никакого особо зловещего впечатления он не производил.

Дом как дом. Не более примечателен, чем и все другие. Да, многие из тех, что жили в войну в самом доме, либо неподалеку от него, помнили, конечно, что здесь обитали две людоедки; однако это было давно, а нынче ничего особенного тут нет. Что же до слухов о неупокоенном фотографе… небось, выдумки всё это! В любом городе всегда имеются свои городские легенды, связанные с каким-нибудь домом или даже улицей, где якобы являются духи умерших, или постоянно случаются дорожные аварии, или происходит еще что-нибудь необъяснимое… и Краснооктябрьск по части наличия подобных легенд тоже не составляет исключения.

Глава 14. Охота Отшельницы

Краснооктябрьский район, деревня в лесу, август, 1972 год.

Влад неожиданно увидел самого себя в коридоре за дверью. Он с удивлением огляделся по сторонам: каким образом он вдруг покинул пределы комнаты? Как он проник сквозь дверь? И почему он оказался свободен — ведь несокрушимые путы крепко-накрепко притягивали его к спинке и к сиденью массивного кресла? Куда всё это подевалось? И почему так темно?..

Вопросы, на которые не было ответов, теснились в его голове, создавая полный хаос в мыслях, и сейчас он находился главным образом во власти собственных эмоций. И первейшей среди них было безграничное изумление. Он оглядывал стены коридора, поверхность дверного полотна, дощатый пол, и несмотря на отсутствие света, видел все эти вещи на удивление отчётливо; вместе с этим своего собственного тела он не мог разглядеть, хотя прекрасно чувствовал его…Это были очень странные, совершенно необычные ощущения, подобных которым он не испытывал никогда раньше.

До его слуха донеслись и вполне определённые звуки, шедшие из-за закрытой двери, и он совершенно отчётливо осознал, что Галя находится там, в комнате. Стало быть, и он должен там находиться! Быть привязанным к креслу и терпеть причиняемые ему мучения… как же он очутился здесь?

Неожиданно Влад ощутил чье-то незримое присутствие: кто-то еще был здесь, кто-то находился вместе с ним в этом тесном затемненном пространстве, вот только — кто? ему стало страшно…а еще его донимало любопытство. Нестерпимо захотелось увидеть — кто еще скрывается вместе с ним в этой непроглядной и мягкой тьме? Его не покидало ощущение, что этот невидимый некто в отличие от него самого вовсе не мечется в узком пространстве между стенами, а спокойно и заинтересованно наблюдает за ним…

Сначала ему сделалось жутко, но это состояние быстро прошло, и взамен появилось любопытство. Кто-то действительно пребывал здесь рядом с ним, однако опасности от этого неизвестного не исходило — Влад ее не чувствовал. И когда он разглядел в зыбком чёрном тумане маленькую девочку, Влад несказанно удивился, но не более того.

— Девочка… — изумлённо прошептал он, — как ты здесь оказалась? откуда ты?

Малышка смотрела на него печальными, широко открытыми глазами. Взгляд этих глаз был не по-детски серьёзен и проницателен. Еще Влада удивило, что девочка была одета странно старомодно: ему приходилось видеть такой детский прикид на старых довоенных фотографиях.

— Меня Поля зовут, — сказала она просто. — Ты меня помнишь: ты читал обо мне в записках фотомастера. Меня в войну зимой тетя Августа украла с улицы, когда мама стояла в хлебной очереди…

От изумления Влад совершенно опешил. Конечно, он помнил эту историю — Прохор Михайлович очень сочувственно и подробно рассказал в своих воспоминаниях об этом похищении и дальнейшем злодеянии людоедки… Но ведь Поля была убита! Мало того — съедена! И Августа сама показывала Прохору ее отрубленную детскую голову! как же теперь…

— Ты удивлён, что видишь меня невредимой? — предупредила девочка-призрак его недоумённый вопрос. — Не удивляйся! Я действительно мёртвая. Тётя Августа убила меня…

— Но ведь ты… разговариваешь со мной, как живая! — в смятении воскликнул Влад. — Как такое может быть, если ты умерла?! Как вообще… мы с тобой общаемся?

Девочка молча покачала головой и взглянула на Влада с укоризной. Так дети обычно смотрят на взрослых, когда те не понимают самых простых вещей.

— Подумай самую чуточку, — сказала она почти умоляюще, — и ты сам прекрасно поймёшь то, о чем меня спросил.

Ее спокойствие и уверенность привели Влада в ужас.

— Ты хочешь сказать… — пролепетал он с невероятным напряжением, — хочешь сказать, что я умер?!

— Пока еще нет, — с грустью сказала она, — но ты очень близок к тому. Настолько близок, что уже покинул свою телесную одежду. Но ты еще можешь в нее вернуться. Твое сознание освободилось, но оно не хочет покидать тело, оно еще борется. Сейчас самое главное не сдаваться, если сдашься, ты действительно умрёшь. И тогда не только твое тело, но и твоя душа достанутся ей.

— Кому достанется? — пролепетал Влад, совершенно ничего не соображая.

— Ну, кому… твоей Хозяйке! той, которую ты зовёшь Галей…

— А разве это… не Галя?

Девочка посмотрела на него с крайним сожалением. Потом сокрушённо покачала головой.

— Внешне это Галя, — отвечала Поля словно бы нехотя, — но по сути своей уже давно нет.

— А кто же она? — с трепетом спросил Влад.

— Она вампир, — просто ответила Поля, — и очень опасный. Она из тех, кого называют Отшельниками.

— Это какими еще отшельниками? — искренне удивился Влад. Ему показались совершенно несовместимыми эти два понятия — вампир и отшельник. Вампир — ночное чудовище, в существование которых Влад никогда не верил, кровосос и убийца, а отшельник… мирный чудак, уединённо живущий в какой-нибудь пещере или хижине и никому не причиняющий никакого вреда… Что это еще за вампир-отшельник?

— Самый коварный и жестокий из всех, — серьезно сказала девочка. — Он никогда не проявляет себя явно. Он любит уединение, любит жить в лесу или в каком-то малодоступном месте, где и находит себе жертву. Он предстает в виде человека, нуждающегося в помощи… давит на жалость или сочувствие. Может явиться в виде безнадежно влюбленной девушки или одинокой женщины, нуждающейся в защите. Заманив жертву к себе, он остается наедине с нею, долго мучает ее, изводя страшными или сладострастными видениями, при этом сам питается ее кровью, подвергая ее жестоким пыткам. А когда жертва до ходит до полного истощения, Отшельник убивает ее — мучительно и изощренно. Страдания жертвы ему так же необходимы, как и ее кровь. Кто попадает во власть Отшельника, обычно уже никогда не спасается…

Влад затрепетал от ужаса: эта маленькая девочка очень просто рассказала ему о том, что он испытывал весь последний месяц. И все же Влад никак не мог смириться с тем, что сейчас открывалось ему. Не бывает никаких вампиров! Не может быть…А Галя…она несомненно человек, пусть даже и со странностями, пусть наделенный некими необычными способностями, может быть, страдающий какими-то редкими психическими заболеваниями, но она — человек, а не какой-то там мифический вампир!

— Галя была человеком раньше, — грустно заметила девочка, как бы отвечая на его мысли, — но на нее напала очень сильная развоплощенная сущность… Галя боролась долго, но не смогла справиться: она была молода и неопытна; подобно тебе, слепо верила только в материальное и вещественное, а еще на ней лежало проклятие, заработанное ее матерью; оно сыграло главную, изначальную роль. Галя сама стала тем, против кого пыталась бороться. Когда ты с нею познакомился, она уже была вампиром и жестоко убила многих людей, причем убила так изобретательно, что все убийства выглядели как несчастные случаи, либо как загадочные исчезновения.

— Развоплощенная сущность… — задумчиво повторил Влад. — Это ты… об Августе? Твоей убийце?

— Да, о ней, — просто ответила Поля. — Это Августа сделала Галю тем, кем она стала…

— Но я же честно пытался ее спасти! — горестно воскликнул Влад. — Я сделал всё, что велела сделать ведунья!

— Ты всё сделал неправильно, — сурово сказала девочка совсем, как взрослая. — Или ты такой глупый, что до сих пор этого не понял?

— Как неправильно? Почему неправильно…

— Не время об этом говорить! — жестко сказала Поля. — У тебя еще есть малюсенький шанс на спасение. И я пришла за тем, чтобы помочь тебе его использовать.

— И что я должен сделать? — спросил растерянный Влад.

— Попробуй бежать, — сказала девочка. — Если ты не убежишь, долго тебе не выдержать. Твоя Хозяйка настроена очень серьезно… а впрочем, ты, наверное, и сам это почувствовал.

— Почему ты называешь Галю моей Хозяйкой? — спросил Влад, ощущая, как в нем шевельнулась обида.

— Потому что она и есть твоя хозяйка! И живешь ты ровно столько, сколько это ей одной вздумается! Ты разве сам не видишь? Еще Светлана тебя об этом предупреждала… забыл, что ли?

— Ты знаешь… Светлану? — ошеломлённо спросил Влад.

— Ты и вправду совсем глупый, — печально заметила Поля. — Когда станешь пребывать там же, где пребываю я, тоже будешь многое знать.

— А Светлана… она жива? — спросил Влад с замиранием сердца.

Девочка помолчала немного, словно ей не хотелось говорить об этом. Затем сказала всё-таки:

— Светлана давно мертва. Твоя Хозяйка убила ее…

— Пожалуйста… не называй Галю моей хозяйкой…

— Это имеет какое-то значение?

— Для меня да… Она остаётся для меня просто Галей, моей любимой девушкой, несбывшейся мечтой. И я не хочу видеть в ней какую-то Хозяйку…

— А свою убийцу в ней ты видеть не хочешь? — невинно спросила Поля. — Там, за стенкой, твоя телесная оболочка, которая по сути уже мёртвая…Ты еще можешь в нее вернуться. Если только захочешь. Но еще чуть-чуть, и связь твоя с телом оборвется окончательно! тебе надо решить — будешь ты возвращаться, или прямо здесь и сейчас закончишь свой земной путь.

— Но я люблю ее! — воскликнул Влад. — Я ее люблю, и ради этого хочу жить!

— Ты будешь возвращаться? — сурово спросила Поля, как будто пропустив его возглас мимо ушей.

— А я тогда точно спасусь?

— Не обещаю… я сказала лишь, что у тебя есть шанс. И он уменьшается с каждым мгновением.

— Да! Да! — закричал Влад отчаянно. — Я буду…

— Тогда я помогу тебе… Слушай внимательно. Я отвлеку ее на себя. Она очень чувствительна и сразу ощутит мое присутствие. Когда Отшельница выйдет из комнаты в коридор, ты проникнешь прямо сквозь стену туда и войдешь в свое тело… Она увидит, что ты не умер и раздумает тебя убивать, ведь тобою можно питаться и дальше! Тебе же надо будет вести себя очень осторожно, чтобы вновь не вызвать ее гнева, иначе она в одно мгновение убьет тебя. А когда она уедет по своим делам, ты сможешь бежать…

— А не проще ли мне сразу, как ты говоришь, проникнуть сквозь стену? — спросил Влад. — И сразу войти в…

— Не проще, — сухо ответила девочка. — Лучше тебе не смотреть, что она там вытворяет с твоим бесчувственным телом… Иначе все твои мысли о любви к Гале мгновенно улетучатся! Видишь: стенка словно состоит из белого дыма, который выглядит как густой туман? Это я так сделала, чтобы ты не мог видеть, что там происходит.

Владу сделалось жутко… Между тем, Поля подняла ручку и вдруг — пропала, растворилась в белом дыму. Вместо нее появилась Галя, которая стремительно вышла из комнаты. Задержавшись на мгновение на пороге, Галя резко шагнула вперед по коридору. Влад заметил, что она явно встревожена, как бывает встревожен человек, ощущающий постороннее присутствие, но при этом не видящий никого… Затем Галя устремилась прямо к тому месту, где за секунду до того находилась Поля.

Владу стало так страшно за девочку, что он совершенно забыл о самом себе. Галя решительно шла прямо на него, словно бы и не видя Влада… на мгновение Влад забыл, что у него нет тела. Он ощутил себя неким подобием воздушного шарика, взмывавшего плавно вверх… Галино плечо придвинулось к Владу, словно мощный покатый массив, и Влад в крайнем изумлении ощутил, как его разнесло в мельчайшие частицы при столкновении с этим плечом! А затем, под самым потолком уже, он каким-то непостижимым образом снова воссоединился в единое целое и теперь видел Галю откуда-то сверху…

Влад испытал мучительное чувство растерянности, незащищенности и страха; он просто не представлял, что он должен делать. Но, повинуясь чьему-то мысленному посылу (вероятно, этот посыл принадлежал Поле), он быстро пролетел сквозь перегородку, отделяющую коридор от комнаты, и увидел собственное обнажённое тело, ничком лежавшее на подстилке, небрежно брошенной на пол. Влад ужаснулся: неужели это… он? Это его тело? На нем, казалось, не осталось ни одного живого места: монстр в облике красивой молодой женщины обильно расписал его рваными ранами и кровавыми порезами, кровь покрывала и подстилку, и плитку на полу, а само тело своим видом и беззащитностью походило на сломанный мужской манекен, который за ненадобностью выбросили на свалку. И еще Влад совершенно отчётливо осознал — его тело почти что мертво!

Он приблизился к самому себе вплотную, затем снова отдалился от себя. Ему ужасно не хотелось возвращаться в это неживое, изрезанное тело — оно напоминало ему грязную использованную одежду, годную разве что на выброс.

Но тут он подумал о том, что бежать из этого логова он сможет только в теле, а поскольку другой телесной оболочки здесь нет, то придётся довольствоваться этой, тем более, что она ему привычна и вполне удобна… Даже в таком состоянии! Вампирша грубо и помногу выпивала из него кровь, но она при этом не ломала его кости, не выкручивала суставов, так что в целом тело оставалось вполне пригодным для передвижения, несмотря на кровавые раны.

Едва эти мысли пришли к Владу, как он неожиданно и практически незаметно для себя проник в собственное тело. И сразу же ощутил мучительную и тягостную боль во всех членах…

Он лежал на полу, лежал на спине и был в состоянии едва пошевелиться. Вдруг позади раздались шаги…Галя приблизилась к нему, и он увидел сквозь кровавый туман, застилающий его взор, как она встала над ним, взирая на него сверху вниз. Вампирша была одета в кожаные штаны и кожаную безрукавку, руки ее были обнажены, и в правой ее руке Влад увидел большой нож с зазубринами на лезвии, направленный остриём вниз, и острие это было нацелено прямо ему в лоб. Влад оцепенел от ужаса: в руке у Гали был явно разделочный нож, и легко было догадаться, для чего он понадобился Отшельнице!

Она заявилась сюда, чтобы попросту разделать его! как баранью тушу…

А он пребывал в совершенно беспомощном состоянии! Он не мог оказать ей даже символического сопротивления. Влад смог только слабо-слабо захрипеть и совсем немного приоткрыть глаза. Душа едва-едва теплилась в его истерзанном теле! Однако этого Отшельнице было вполне достаточно, чтобы почувствовать, что ее жертва подаёт признаки жизни.

— О! — воскликнула Галя оживлённо, как будто увидела нечто забавное. — Оказывается, ты еще жив? Вот уж не думала, что ты окажешься таким крепким, Влад…

Ну что ж, так даже интереснее. Меня это даже слегка заводит! Будем считать, что ты заслужил право еще на несколько дней жизни, а может — даже недель! Ради этого я готова и задержаться с возвращением в Москву.

Она наклонилась и внимательно вгляделась в его лицо. В свою очередь Влад столь же пристально разглядывал лицо вампирши: холодно-красивое и бледное, оно не выражало ни малейших признаков сочувствия или сострадания. Ее удивление было вполне искренним, но это было удивление вивисектора, вызванное неожиданной живучестью подопытного животного, жизнь которого не имела никакого значения.

Заглянув в глубокие и ясные Галины глаза, Влад с потрясающей ясностью осознал всю бесполезность обращения к ней. Напрасно, всё напрасно! И пожалуй, впервые он вдруг понял — та, кого он до последнего дня принимал за Галю, которую любил и обожал, и от которой был готов терпеть любые мучения, если ей это было надо, — вовсе не человек. Это некое инфернальное создание, совершенно чуждое всему человеческому, наделённое невероятной силой, направленной лишь на то, чтобы настигать и убивать добычу. Он и представить себе не мог, что всё это так серьёзно. Он столкнулся с неведомым, во что никогда не верил и о чём не имел ни малейшего представления.

Он понял, что окончательно потерпел поражение в своей борьбе за любимую, и ему сделалось по-настоящему страшно.

Галя продолжала молча вглядываться в его покрытое кровавыми набрызгами лицо, и до тех мыслей, что терзали его измученную душу, ей явно не было никакого дела. Она просто оценивала его состояние — годен ли он еще на что-либо, кроме как окончательно пойти под ее нож… Затем Отшельница грубо схватила его за волосы и поволокла за собой по полу, как будто он был не более, чем забитым на охоте животным…

Город Краснооктябрьск, 1972 год, август.

Антонина Васильевна возвращалась с работы домой, на Пролетарскую улицу. С собой несла старенькую потёртую холщовую сумку, где лежали купленные по дороге нехитрые продукты, из которых женщина собиралась приготовить незатейливый ужин: немного гречневой крупы, баночка говяжьей тушёнки, пара-тройка помидоров и огурцов для салатика, а на сладкое — коробка овсяного печенья. Это к чаю… Сладкое в последнее время Антонина покупала крайне редко — довольно накладно ведь, да и настроения не было никакого; но вот сегодня повод для улучшения настроения был. Хоть и небольшой повод, но всё-таки. Антонина Васильевна получила письмо…

С тех пор, как Галя оставила родительскую квартиру, жизнь Антонины превратилась в сплошную серую и беспросветную полосу. Раньше дочка вызывала у Антонины только раздражение: ей постоянно требовалось внимание, за ней надо было приглядывать (девка-то видная, да и глупая еще — не дай Бог, обрюхатит кто, кому ж как не матери, бдительно следить, чтобы не случилось такой беды!); опять же — то ей книжки, то карандаши, то альбомы там всякие, ленты, переднички и прочая мишура… а к концу школы так вообще — ей платья-юбки модные нужны стали, туфли на высоком каблуке, заколки, шпильки — да и вообще, чёрт знает что! Кобельков молодых, вишь, к юбке своей приманивать! Ей-то что: разок-другой пройдутся с таким, а потом, глядишь, и — прыг в койку! Ужас один… А ей, матери, каково! Одной двоих кормить да одевать легко ли? обо всём одна мать думать должна. А дочурке-то и дела до мамки нет — ей лишь бы фистулять! А у матери — работа на фабрике тяжёлая, зарплата грошовая… Только дочке до того как до Луны, она своё знает, ей — вынь да положь!

В общем, намаялась Антонина с Галкой, хотя следовало признать — дочерью Галка была неплохой. И по дому поможет, и ужин сготовит, и в квартире приберётся… хорошая девочка была — добрая, ласковая. Не то, что некоторые соседские девки! такого порой натворят — хоть стой, хоть падай! У-у, оторвы чёртовы… Нет, Галка, слава Богу, была не такая.

Так что тогда терпеть еще можно было. А хуже всего стало, когда в Галкином поведении появились зловещие странности. Когда она стала смотреть на мать такими глазами, что у Антонины замирало сердце от страха за свою жизнь. Когда она взялась возить дочку по клиникам и врачам, и ни один врач ничего толком не мог сказать — так, мямлили что-то сквозь зубы. Когда заматеревшая Галка однажды набросилась на нее и чуть не убила ударом об пол. И когда ведунья, к которой Антонина обратилась с отчаяния(так бы не пошла ни за что!), погнала ее прочь со двора — да на глазах у всех! И не единожды, а дважды!

Вот эти годы Антонина вспоминала как самый жуткий кошмар в своей жизни. И Галки она с тех пор всегда опасалась. А когда всё вроде как поулеглось, и дочка в Москву уехала, в институт поступила, то Антонина вздохнула с огромным облегчением. Думала — вот теперь поживу спокойно, для себя. И первое время так оно вроде и было! Но только первое время… А потом навалилась жуткая, невыносимая тоска.

Антонина прекрасно видела, что дочка из Москвы домой не шибко торопится. Даже на каникулы. Видать, не нужен ей дом вообще стал — какой-то занюханный Краснооктябрьск после столицы-то! Но это она себя так убеждала, а сердцем Антонина чувствовала, что Галка не в Краснооктябрьск не хочет, это она к ней не хочет! Потому как из детства своего безрадостного Галке и вспомнить было нечего. И за это Антонина вдруг стала чувствовать свою горькую вину перед дочерью, а раньше подобные мысли вообще ей в голову не приходили. И Антонина стала ощущать надвигающуюся на нее одинокую старость. Она приближалась к ней, словно холодная зима с темнотой, слякотью, морозами… и всё чаще и чаще женщина стала задумываться о том, что остаток жизни ей предстоит коротать в одиночестве. Галка к ней больше не вернется. Закончит институт, найдет себе хорошего парня и останется в столице! А то и вовсе — может уехать куда-нибудь по распределению, хоть на край света…

И получалось, что спокойная жизнь без дочерних проблем и закидонов неминуемо оборачивалась для Антонины Васильевны беспросветной одинокой старостью. Время работало против нее. Работало жёстко и неумолимо…

И вот теперь, когда такие невесёлые мысли всё чаще и чаще навещали ее, Антонина вдруг в самом конце этого изнуряюще знойного лета вдруг получает письмо.

Она вытащила тоненький конвертик из своего почтового ящика рано утром, когда спустилась по лестнице, идя на работу. Сперва обрадовалась до дрожи в коленках — Галка из Москвы писала крайне редко, а на слёзно-жалостливые письма матери, в которых Антонина плакалась, как ей скучно и одиноко, дочь не отвечала месяцами, а когда отвечала, то послания ее были сухими и предельно лаконичными. Но когда Антонина увидала свой адрес на конверте, то встревожилась: адрес был написан вовсе не Галкиным почерком! И обратного адреса почему-то не было… Откуда пришло письмо? Из Москвы? Однако московский штемпель на конверте отсутствовал. Был только штемпель Краснооктябрьского почтамта — как будто письмо опустили в ящик в городе. Странно! Кто бы это мог сделать? Светлана, может быть? Но Светлана скорее зашла бы к ней сама, чем стала бы посылать письмо. Да и если Света в городе оказалась, то и Галка, скорее всего, с нею бы приехала, сама домой бы пришла… Антонина ощутила жутковатый холодок внутри: Господи помилуй! Да неужто что-то случилось? Правда, если беда какая, то обычно телеграмму шлют, а не письмо. Дрожащими пальцами Антонина вскрыла конверт, и прямо тут, возле выхода из подъезда, жадно и торопливо прочитала нежданно полученное послание.

«Дорогая Антонина Васильевна! пишет Вам Влад, друг Вашей дочери Гали…»

У Антонины сразу же отлегло на сердце. К Владу с некоторых пор она стала относиться как к родному, она цеплялась за него, как утопающий за соломинку, и только в нем видела свою последнюю надежду на возвращение дочери! Его страстная вера в успех своего дела, его неподдельное горячее чувство к Галочке поначалу вызывало у Антонины скептицизм (в любовь она вообще толком никогда не верила, она была убеждена, что все люди живут на свете исключительно каждый для себя, и это казалось ей совершенно естественным) и недоверие, но позже она прониклась его искренностью и поверила… поверила не только в его любовь к Галке, но и в то, что он действительно в состоянии ее спасти и сделать так, что Антонина больше не будет бояться своей дочери…

К сожалению, письмо оказалось очень кратким. Влад сообщал, что он выполнил всё, что потребовала сделать Самсониха, что Галя чувствует себя хорошо, и в ее поведении больше не замечается каких-то несуразностей, а тем более чего-либо угрожающего ни для нее самой, ни для окружающих. Было видно, что Влад писал письмо отдельно от Гали, возможно, даже без ее ведома. И это Антонине почему-то показалось хорошо. Стало быть, действительно, Влад преуспел в своих стараниях? И Антонина получит свою дочку такой, какой она была раньше — добрую, кроткую, совершенно не опасную? ее милую, родную Галочку…

Антонина почувствовала такой прилив радости, что едва не засмеялась от счастья…Господи, парень-то какой хороший! Она была уверена, что и нет нынче таких… А поди ж ты, оказывается — есть!

Влад не писал, где они с Галей находятся, и откуда будет посылаться письмо. Антонине было ясно только — не из Москвы. И Влад, и Галя где-то рядом… Они совсем близко! Антонина совершенно в этом уверилась, когда прочитала о том, что оба они собираются ее навестить. Влад так и написал:

«Перед возвращением в Москву мы к Вам непременно заедем. Так что ждите нас скоро — в самом конце августа, либо в первых числах сентября…»

Антонина невольно прикинула: нынче идут последние дни августа, скоро начнется сентябрь! Значит, ребята могут появиться со дня на день! В любое время! Не сегодня — так завтра…

Господи, а она-то совсем не готова! холодильник пустой, угощать ребят нечем… Надо в ближайшее время на рынок бежать, да и наверное, стоило бы пирогов испечь! Вот только день надо точно знать (пироги-то должны прямо из печи быть, а не из холодильника!), а он написал неопределенно…вот негодник! Неужели Галка упрямится, не хочет перед Москвой мать повидать? А что, с нее станется! Сызмальства упрямицей была… Вот Владик и не смог точную дату назвать! Он, поди, Галку-то уговорить еще должен… Ну ладно, Антонина подождёт. Что ей, привыкать, что ли?

Рассеянно улыбаясь, Антонина бережно сложила письмецо и убрала в сумку. А затем, всё с такой же улыбкой на лице, бодро отправилась на работу.

Весь день летала, как на крыльях. В конце дня пошла домой прямо-таки в праздничном настроении. На душе было так хорошо, легко и спокойно! Она потихоньку будет готовиться… Может, Владик-то телеграмму еще пришлёт — мол, едем! Вот тогда она и приготовится по-настоящему. А пока необходимо просто ждать. И каждое утро заглядывать в почтовый ящик!

Наверное, впервые за много недель и месяцев у Антонины Васильевны выдалось праздничное настроение. Да и вечер был как на заказ: тёплый, тихий, без облаков… Заканчивалось лето, равного которому по удушающему зною и лютой жаре Антонина не помнила. Дождей тоже практически не было — последний прошёл аж в июне месяце. Однако теперь, в конце августа, когда ушла ставшая обычной жара, такой тёплый и мягкий вечер был как нельзя кстати. На улице — приятно и комфортно…

Она вошла во двор своего дома. Как и в те годы, когда с нею жила Галочка, по старой доброй традиции во дворе возле стола под фонарным столбом кучковался народ; вот-вот должны были начаться танцы. Раньше Антонина крайне неодобрительно относилась к факту посещения дочкой этих дворовых «мероприятий»: ну как же, где, как не на танцах, к юной девушке легко может привязаться очередной «кобель»? Но вот сейчас она испытала на удивление добрые чувства при виде собирающихся на излюбленном месте парней и девчат, устраивающих себе культурный отдых. Магнитофон уже был включен, и Антонина невольно задержалась на дорожке, услышав трогательную мелодию, исполняемую известной певицей, ибо песенка эта как-то удивительно была созвучна ее нынешнему настроению…

Есть на далёкой планете

Город влюблённых людей…

Звёзды для них по-особому светят,

Небо у них голубей…

Белые стены над морем,

Белый покой и уют…

Люди не ссорятся, люди не спорят,

Люди друг другу поют…

Антонина вдруг подумала о том, что уже наверное сто лет не слушала песен. И ей пришла мысль о том, как много она потеряла! Казалось бы, подумаешь — песня, а ведь как за душу-то берёт! Какая красота… И какой голос! Кто эта очаровательная певица? Антонина не помнила: она смогла только вспомнить, что зовут ее Анна, и что она нерусская, хотя и поёт исключительно по-русски. А так она родом то ли из Польши, то ли из Болгарии… В общем, Антонина не знала. Ей это было неинтересно. Но разве это имело значение? Главное — как задушевно и проникновенно поёт! Заслушаешься…

Посидим, помолчим, всё само пройдёт!

И растает гнев, и печаль уйдёт…

Посидим, помолчим, не нужны слова,

Виноваты мы, а любовь права…

Вот оно как! Мы сами виноваты во всех своих бедах, неприятностях, несчастьях — только мы! Больше никто. А любовь есть любовь! Она всегда права…

Антонина внезапно подумала, что ничего подобного ей в голову никогда и не приходило. Надо же — всю жизнь прожила, а о таких вещах никогда не задумывалась! То ли недосуг ей было, то ли попросту не нужно… И вот теперь впереди только одиночество и старость, неумолимо наползающая на нее чёрной зимней тучей.

Ей вдруг намертво перехватило горло, на глаза резко навернулись слёзы.

Она почувствовала, что не может больше здесь находиться, не может смотреть на этих счастливых молодых людей, что уже кружатся в медленном танце под звуки мелодии, плавно льющейся из старенького магнитофона. Ей надо уйти — не хватало еще разреветься при всём честном народе! Наклонив голову, Антонина стремглав бросилась дальше по дорожке, ведущей к дому. Чуть ли не бегом влетела в подъезд. Остановилась, переводя дыхание. Унявши сердцебиение, пошла наконец по старой скрипучей лестнице наверх.

Вошла в пустую, тёмную квартиру, сняла в прихожей платок, лёгонькую вязаную кофточку, повесила на вешалку. Остановилась и стояла некоторое время посреди коридора, ведущего на кухню.

Наконец зажгла свет на кухне, оглядела помещение каким-то рассеянным, отчуждённым взглядом.

Как же здесь пусто, одиноко, неуютно! И как давно не звенит здесь дивный голосок ее Галочки… Как ни придёт Антонина домой, всегда ее встречает одна лишь тишина замогильная, особенно пронзительная по вечерам.

Надо было бы ужин готовить, да чего-то не хотелось. За окном стремительно темнело, а на душе становилось всё тревожнее и неуютнее.

Вдруг ей послышался из комнат какой-то слабый звук. Как будто кто-то там затаился и вроде как шевельнулся невзначай. И всё сразу же затихло. Антонина замерла в неподвижности. Вдруг ей пришла сумасшедшая мысль: а вдруг это ребята приехали, когда она на работе была, да и спрятались в тёмной комнате, чтобы ее разыграть! Галка с Владиком… От этой мысли сердце Антонины сладостно сжалось, однако предположение это пришлось сразу же отбросить: у Гали не было ключей от квартиры, а у Влада — тем более.

И всё-таки Антонина сделала робкий шаг в сторону большой комнаты.

— Галя?.. — дрогнувшим голосом спросила она, чувствуя себя полной дурой.

Ответа, естественно, не последовало. Подойдя к дверному проёму комнаты, из которого в коридор будто истекала бархатистая чернота, Антонина протянула мелко дрожащую руку к выключателю на стене и нажала кнопку. Люстра под потолком вспыхнула яркими огнями, заставив Антонину зажмуриться на секунду. Она мгновенно вытаращила глаза и, конечно же, увидела, что в комнате никого нет.

Ей впору было бы успокоиться, однако необъяснимая тревога никак не желала оставлять женщину. Антонина словно бы ощущала чьё-то незримое присутствие, и от этого ощущения ей становилось по-настоящему жутко. Она хотела было пройти в малую комнатушку, раньше служившую дочкиной спальней, но… не смогла заставить себя это сделать. Холодный ужас сковывал ноги.

Наконец она опомнилась. Сунула полученное утром письмо в карман платья, сдёрнула с гвоздя у входной двери ключи и сноровисто выскочила на лестничную площадку, двигаясь так проворно, будто бы в квартире кто-то мог ее схватить. Дверь за собой Антонина захлопнула.

Сама же опрометью кинулась к соседской двери.

— Маруся! — закричала она, судорожно колотя в дверь Марии Андреевны. — Открой! Маруся…

За дверью послышались шаги, и дверь распахнулась. На пороге появилась хозяйка в клеенчатом фартуке и стоптанных тапочках. Весь ее облик так и лучился покоем и домашним уютом.

— Маруся! — выдохнула Антонина, чувствуя, как сразу же отлегло от сердца. — О-ох!..

— Привет, Тоня! — отозвалась соседка. — Ты чего это?..Лица на тебе нет!

— Ой, Марусенька, — воскликнула Антонина, — прости ты меня, дуру ненормальную! Ты сильно занята?

— Так ведь без дела не сижу, сама, поди, знаешь, — несколько озадаченно отвечала соседка. — Вот ужин стряпаю… Мой ведь со смены скоро должен прийти! Кормить надо, голодный явится…

— Ясно… Ой, ты уж прости меня, Бога ради…

— Да что стряслось-то, Господи? — тревожно спросила Маруся, — али напугал кто? Или беда какая?

— Да нет… — отвечала Антонина, — нет беды вроде никакой, а вот, понимаешь…чего-то страшно мне! Домой вот пришла, в квартиру вошла, и так сделалось страшно — хоть беги! Послушай… а можно, я у тебя посижу хоть немножко? А то сердце так расколотилось, того и гляди — выпрыгнет!

— О Господи! — Мария Андреевна, вытерла выпачканные мукой руки о полотенце, что торчало из фартучного кармана. — Да заходи, конечно, о чём разговор-то? Вон на кухню прямо проходи и присаживайся…

Антонина несмело приняла приглашение и проследовала к кухонному столу, присела с краешку.

Мария Андреевна прикрыла входную дверь и пошла на кухню вслед за гостьей.

— Пироги печешь, что ль? — спросила Антонина.

— Щ-щас! Всё бы вам пироги… — отозвалась Маруся. — Рыбу вон жарю! Мой-то рыбку жареную с удовольствием ест. Ну, рассказывай, подруга: с чего ты вдруг перепугалась-то? Кто тебя так застращал?

— Ой, не знаю, Марусь! видит Бог, не знаю… — отвечала Антонина. — С работы пришла, а в квартире будто притаился кто! Невидимый… чужой… страшный! Глупо это всё, наверное, но… веришь ли, нет — со страху чуть не померла!

Мария Андреевна перевернула лопаточкой рыбные тушки на сковороде, положила лопаточку на подставку, сама повернулась к соседке, опершись рукой на стол.

— А знаешь, Тоня, что делать надо, чтоб страх тебя в родных стенах-то не душил?

— Не знаю… А что?

— Мужика тебе найти надобно хорошего, вот что!

— Ой, скажешь тоже! — Антонина даже руками замахала. — Мужика! На кой ляд он нужен?

— Тебе, Тоня, объяснять надо, для чего одиноким бабам мужики-то нужны?

— Нет… этого мне объяснять не нужно. Но и я тоже не хочу дармоеда на шею себе сажать, да еще трусы проссанные за ним стирать на старости лет!

— Да побойся Бога, подруга! какая там старость? Тебе годков-то сколько, а? Сорок восемь? Всего-то? И ты себя в старухи записала? Ну ты даёшь! точно говорю — замуж тебе нужно!

— Издеваешься, да? Молодой на меня и глядеть не станет, а пердуна старого мне и самой не надо.

— Ишь, какие мы разборчивые! — усмехнулась Маруся. — Ну, коли не надо, вот так и будешь домой приходить и собственной тени пугаться, да и постельку тебе согреть некому будет! Тоже мне, Василиса Прекрасная! Ей, видите ли, не надо…

Она повернулась к плите, начала снова переворачивать подрумянившиеся тушки. Антонина робко и затравленно следила за ее ловкими движениями.

— Ты что ж, думаешь, Галка из Москвы к тебе обратно вертается? — продолжала Мария Андреевна, не оборачиваясь. — Как бы не так! Она Москву теперь увидела, да пожила там, ее обратно, в дыру-то нашу, никаким калачом уже не заманишь! Хорошая дочь, или не очень хорошая, но кто жизни столичной отведал, сюда домой уже не возвращается! Так что, подруга — хошь, обижайся на дочку свою, хошь — нет, а Галочку мы с тобой если в скорости и увидим, то не надолго. Сама ведь в институт ее столичный отсылала. Так что мужика искать тебе всё равно придётся, не то одна останешься, как перст…

— Да ладно тебе, Маруся, страху-то нагонять! — сказала Антонина, немного успокоившись. — Вот письмо сегодня получила от Галочки да Владика!

— Письмо, говоришь, получила? — сразу же оживилась Мария Андреевна, тотчас же поворачиваясь к соседке лицом. — От обоих сразу? И что пишут?

— Да вот пишут, что приедут скоро меня навестить, — отвечала Антонина, — только писал письмо-то один Владик, Галка-то, стерва этакая, не добавила от себя ни строчки.

— Ну что же, — заметила Маруся, — она и раньше тебя письмами не баловала, а теперь у нее, вишь, кавалер есть. Он и напишет. Так, значит, приедут? Стало быть, всё хорошо? Так радоваться надо, Тонь, да готовиться гостей принимать, а ты чего-то из квартиры бежишь! Чудная ты какая всё-таки…

— Радоваться-то надо, наверное, — сказала Антонина, — только вот письмо это какое-то странное, понимаешь?

Мария Андреевна положила лопаточку на подставку, а сама повернулась к соседке.

— Нет, Тоня, не понимаю… Поясни.

— Да чего там пояснять, вот письмо — возьми да прочти!

Антонина вынула из кармана платья письмо и протянула Марусе.

Та взяла его, вынула из конверта и пробежала глазами.

— Да, письмецо, конечно, очень краткое, — сказала она, — однако вот чётко написано: ждите, мол, Антонина Васильевна, приедем! Ну и что же тебя смущает?

— А откуда письмо? — спросила Антонина. — Обратного адреса-то нет!

— Ну и что? — пожала плечами Маруся. — Многие часто не пишут обратный адрес.

— Ну сама же посуди: Галка в Москве, А Влад здесь. И вдруг — письмо: жди, мол, приедем! Значит, они вместе?

— Ну да… Похоже на то, — неуверенно согласилась Мария Андреевна. — И где-то недалеко, иначе штемпель московский был бы! Да и не собирался Влад в Москву-то ехать, помнишь?

— Вот и я о том! Выходит, Влад где-то здесь, и Галка здесь, с ним? Ну и где они? В гостинице, что ли?

— Ох, да кто их сейчас разберёт, нынешних молодых! — вздохнула Маруся. — У них свои причуды, да заморочки. Может, и в гостинице! Но ведь написано — жди! Вот и жди! Лучше подумай, как молодых встретить, похоже, серьёзно всё у них, а ты себе чёрт знает чем голову забиваешь.

— Слышь, Марусь… так они там, в гостинице-то, ну…этим самым…могут заниматься! — пролепетала Антонина.

— Могут, Тоня, могут! — отозвалась соседка. — Будь уверена, нашего с тобой разрешения не спросят! Большие уже!

— Вот ужас-то! Этого только мне и не хватало…

— Да не причитай ты, Тоня! — воскликнула Мария Андреевна, явно теряя терпение. — Причитаниями ты ничего не изменишь! Да и чего менять-то: плохой парень, что ли, Владик? А если он и впрямь Галку от напасти спас, так ты ему по гроб жизни должна! Неужели неясно — любит он ее, понимаешь: лю-бит! И нечего бояться, что они в постели кувыркаются, их дело молодое…

— Будь это твоя дочь, ты бы пела по-другому! — сурово заметила Антонина.

Мария Андреевна раздражённо бросила лопаточку на стол.

— Антонина! — в сердцах воскликнула она. — От меня-то ты чего хочешь?

- Ладно, Марусь, прости ты меня, дуру… совсем я извелась! Знаешь, вроде радоваться надо, а вот невмоготу мне: душа ноет и ноет… будто беду чует. Пойду я к себе… негоже мне тебе своими страхами докучать.

- Да погоди ты… — смягчилась Маруся, — сама небось знаешь — Галка мне сызмальства как родная. И у меня душа за нее не мене твово болит! Но пойми ты одно: сидя на кухне, ничего мы с тобой не высидим. Ждать надо, да радоваться, что Влад о них обоих добрую весточку прислал! Парень-то золотой просто, такого еще поискать! Так что готовься встречать, да не изводи себя понапрасну. Вот приедут они, так всё и узнаешь.

— Спасибо, Маруся, — сказала Антонина, вставая. — Ты всегда меня поддерживала и помогала. Пойду я…

— Да брось ты, Тоня! Скажешь тоже… Может, тебя проводить надо? Чтоб страшно не было?

Антонина только усмехнулась в ответ:

— Что ж я, маленькая, что ли? Ничего, переживу как-нибудь.

— На вот рыбки кусочек возьми! — воскликнула Маруся. — Поснедаешь на ночь…

— Да Бог с тобой, Маша! Тебе вон мужа кормить надо!

— Возьми, возьми! — засуетилась Мария Андреевна, — С пылу, с жару! Самой-то нынче готовить недосуг уже! И голодной ложиться не след… так что — вот тебе.

Она выложила на тарелку толстенькую рыбью тушку, радующую глаз аппетитной румяной корочкой.

— Спасибо, Марусенька, — смущенно сказала Антонина, принимая угощение. — Дай тебе Бог здоровья…

Она отперла дверь и вошла в тёмную и пустую квартиру.

Поставила соседскую тарелку с угощением на стол, сама села рядом и уставилась на нее невидящими глазами. Сердце ей подсказывало, что никакой радости от предстоящей встречи с дочерью ей ожидать не следует…

Она еще долго сидела в полной тишине, нарушаемой только громким тиканьем настенных часов, казавшемся ей раздражающим и зловещим. И, наверное, никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой и старой…

Краснооктябрьский район, деревня в лесу, сентябрь, 1972 год.

Влад лежал на одеяле в отведенной ему комнате поверх застеленной кровати и тупо смотрел в окно. Глаза его были широко открыты, но они ничего не видели. Им овладело весьма необычное состояние — всё окружающее было совершенно безразлично, ничто не вызывало интереса, на всё было решительно наплевать.

Единственное желание, которое пока еще теплилось в его полусонном сознании, было довольно простое: поскорее вновь увидеть Галю. Во что бы то ни стало увидеть ее, отдаться полностью в ее беспощадные, сильные и ласковые руки, а остальное было неважно. Что последует дальше за этой встречей, не слишком занимало его.

Самочувствие его было заметно лучше, нежели несколькими днями ранее, когда он валялся в подвале практически мёртвым. Тогда произошло вообще нечто непонятное, необъяснимое: он как будто вышел из собственного тела и даже наблюдал его как бы со стороны… А скорее всего, это ему привиделось в беспамятстве, или приснилось, а может быть — галлюцинация. Ведь на самом деле такого просто не бывает! А то еще вроде как девочка маленькая ему пригрезилась. О чем-то говорила, предостерегала даже. Несомненно, всё это обыкновенный морок — а что же может быть еще! Никаких девочек…

Вдруг Влад с изумлением увидел прямо перед собой ее — ту самую маленькую девочку. Правда, теперь он видел ее значительно хуже, чем в первый раз: она смотрелась несколько расплывчато и смутно, как если бы их разделяло стекло, по которому струится дождь.

— Ты… здесь? — растерянно прошептал Влад при виде Поли. — Господи… Я думал…

— Ты уже готов? — спросила девочка серьезно, глядя на него своими голубыми недетскими глазами. Похоже, ее совершенно не интересовало — что именно он думал.

— К чему я должен быть готов? — недоуменно спросил Влад.

— Разве ты не собирался спасаться бегством? — спросила Поля. — Или ты передумал и решил остаться во власти хозяйки? ты решил смириться?

— Я… я не знаю… Я не уверен.

— Тогда зачем было после прошлой нашей встречи возвращаться в свое брошенное тело? — с легким осуждением заметила девочка. — Уже давно с тобой было бы всё кончено.

— Но ведь я… кажется, я сейчас чувствую себя неплохо… — нерешительно ответил Влад. — И еще… Знаешь, милая девочка… я очень-очень хочу увидеть Галю. А если я убегу, то я ее больше никогда не увижу, ведь так?

Поля приблизилась к нему, и при этом он увидел, что она не переставляла ног, а как будто летела по воздуху. И она по-прежнему выглядела нечётко: контуры ее личика и фигурки попеременно то будто бы таяли, то проявлялись вновь.

— Послушай меня, — серьёзно сказала Поля. — Ты можешь ее увидеть еще раз, но этот раз будет для тебя последний. Больше ты не увидишь вообще ничего. Если ты закончил свой путь в человеческом теле, то можешь оставаться и покорно ожидать возвращения Отшельницы, чтобы стать ее жертвой. Но если у тебя на земле дела не закончены, то ты еще можешь использовать шанс на спасение. Так как бороться с Отшельницей ты не сможешь (это просто не в твоих силах), то у тебя остаётся только бегство. Решать тебе, Влад! Никто за тебя не примет решения… Я понятно говорю?

Влад настороженно смотрел на девочку, так серьёзно втолковывающую ему эти совершенно не детские вещи.

Постепенно ясность мышления возвращалась к нему. Обволакивающий мозг дурман очень медленно рассеивался, но всё же постепенно Влад обретал возможность здраво рассуждать…

— Девочка… — обратился он к Поле, — прежде, чем я тебе отвечу, скажи мне одну вещь. В прошлую нашу встречу я мог видеть тебя, потому что сам был в полумёртвом состоянии. Однако сейчас дело другое… Я в полном сознании и чувствую себя вполне крепким. Почему же я снова вижу тебя? Ведь сейчас я далеко не мёртв, и даже не близок к смерти?

— Ты не близок к смерти, но твое сознание всё же изменено, — ответила Поля. — Отшельница поила тебя своими отварами, очаровывала тебя с целью изменить твое восприятие в свою пользу. А еще она решила исцелить твои раны, чтобы ты окреп, и она снова могла терзать тебя в своё удовольствие. Ей куда приятнее наслаждаться своей безраздельной властью над сильным, красивым и крепким телом, нежели резать и кромсать почти что неживую жертву…

В этом Поля была совершенно права. И справедливость этого замечания девочки Влад уже сполна изведал на собственном жутком опыте, едва не стоившем ему жизни. Между тем, Поля продолжала:

— Кроме того она поставила тебя под воздействие своей месмы… Даже сейчас ты находишься в ее власти, хотя сама она не здесь! Твоя душа частично покинула тело, ты как бы пребываешь сразу в двух мирах, оттого и видишь меня очень расплывчато. Это пройдет, когда ты освободишься от влияния своей Хозяйки. А для этого тебе надо заняться делом, которое завладеет всем твоим вниманиием.

— И что это за дело? — спросил Влад не слишком уверенно.

— Побег, — твёрдо отвечала Поля.

— Там, во дворе, бродит огромный и свирепый пёс Отшельницы, — заметил Влад мрачно. — Он бдительно следит за тем, чтобы я носа не высунул за дверь! А уж о том, чтобы выйти со двора, не может быть и речи. Я мог покинуть дом только в сопровождении Гали…

— Пса ты не бойся, — отозвалась Поля. — С этим я тебе помогу…

— Как же ты сможешь… — изумился молодой человек. — Ты такая маленькая…и ведь ты…призрак! Как ты сумеешь спасти меня от этого пса-монстра?

— Спасать себя ты будешь сам, — довольно холодно отвечала девочка. — Никто не может человека спасти, кроме него самого. Я могу тебе только помочь в меру своих сил… Действуй, Влад! времени у тебя остаётся совсем немного.

— И сколько же? — спросил он.

— Сейчас уже поздний вечер, — сказала Поля. — Отшельница вернётся к утру… У тебя впереди только ночь.

— И куда же мне бежать?..

— Куда хочешь… Сам придумай — куда, только подальше отсюда!

Девочка начала как бы таять в окружающем сумраке, контуры ее принялись расплываться. Влад по чему-то сильно испугался, что она сию секунду исчезнет.

— Постой! — крикнул он. — Пожалуйста… не уходи!

Но Поля больше не произнесла ни слова. Ее контуры продолжало таять и рассеиваться, и вскоре она исчезла окончательно, растаяв без следа. Последними исчезли ее голубые глаза, на прощание одарившие Влада очень грустным и печально-сочувственным взглядом.

Влад снова остался один. Кругом царила непроницаемая тишина. Надо было принимать решение. И если есть хоть малейший шанс на спасение, надо его использовать. Вот только Поля… Что это было? Действительно ему являлся дух этой девочки? Или она сама и разговор с ней — всего лишь продукт его расстроенного воображения, результат вконец расстроенной работы его нервной системы, наваждение, горячечный бред, болезненная галлюцинация?

Никаких зримых подтверждений явлению Поли и истинности ее слов у Влада не было. Однако и позволить себе предаваться всяким сомнениям он тоже никак не мог. К утру Отшельница должна вернуться, и тогда никакого выбора уже не будет. Впереди у него останется только смерть…

Решение принимать было необходимо, и это надо было делать именно сейчас.

Он огляделся по сторонам. С собой у него были только личные документы, которые он хранил в своей спальне, и сумка с вещами. Ну, и осталось еще немного денег на дорогу… К черту вещи! Уходить придется налегке. А бельё… пусть останется вампирше! На память…

Влад поднялся и начал рыться в своей сумке. Выбрал подходящую одежду, надел ее на себя, положил в потайной карман документы, взял деньги…

Когда подошел к входной двери, им вновь овладели неуверенность и страх. Он вдруг со всей ясностью осознал, что мысль о бегстве никогда не пришла бы ему в голову, если бы не явление ему маленькой девочки, жестоко убитой людоедкой много лет назад… Видимо, Отшельница также не рассчитывала на вмешательство призрака: уверенная в силе воздействия на Влада своей месмы, она сочла вполне возможным оставить его одного на долгое время и без присмотра. Даже не привязала его и на цепь не посадила, как своего страшного пса… Вампиршу ожидает сюрприз, когда под утро она вернется к себе домой, а Влада здесь не будет! Это ей послужит хорошим уроком за излишнюю самонадеянность, а то она уж слишком уверена в своем превосходстве и над Владом в частности, и над всеми людьми вообще…

Подбодрив себя такой мыслью, Влад аккуратно приоткрыл дверь и выглянул наружу. Стояла непроницаемо черная и очень тихая сентябрьская ночь — тёплая совсем не по-осеннему. Ни малейшего дуновения ветерка, а в небе — желтая луна…Казалось бы, что плохого может произойти в такую прекрасную ночь? Он вышел на крыльцо, оставив однако дверь за собой приоткрытой. На всякий случай!

Остановился, прислушался, огляделся. Как тихо и как хорошо! На небе — россыпи далёких мерцающих звёзд. Пожалуй, ему повезло с погодой: для бегства через лес и поля лучшей погоды и желать нельзя… Однако что он медлит? Боится? Вон она, калитка — совсем близко; в три-четыре прыжка, на которые у него уйдёт несколько секунд, он наверняка доберётся до нее! Это же совсем просто! Да… а вон и конура этого так называемого Черныша. Настоящее логово… Владу вдруг вспомнилось, как он назвал Галину собаку Цербером, а Галя рассмеялась и сказала, что у Цербера-то было три головы, а у Черныша всего одна… Так-то оно так, только вот Влад вдруг осознал, насколько точным оказалось его сравнение: мифический Цербер, как известно, всех желающих охотно пропускал через Врата, ведущие в Царство мёртвых, и даже принимал в качестве подношения медовые лепешки, как и подобает доброму псу. Но вот если кто пытался выйти из этих Врат обратно на свет Божий… вот тогда Цербер и становился истинным Стражем! Ни мёртвому, ни живому, дерзнувшему проникнуть в подземный мир до наступления своего смертного часа, обратно пути уже не было…

А разве этот самый Черныш действовал не аналогичным образом? Ведь когда Влад впервые переступил порог Галиного дома, он даже носа не показал! А вот когда Влад попытался спуститься с крыльца и выйти со двора, зверюга чуть было не накинулась на него, и только грозный окрик хозяйки вернул пса на место.

От этих мыслей Владу сделалось нехорошо. Ну довольно, нечего тратить время на пустые (или не пустые?) страхи! Принял решение бежать — надо бежать.

И все колебания — в сторону.

Он спустился с крыльца и, остановившись, вновь прислушался. Где эта проклятая тварь? А может, она просто дрыхнет в своей берлоге? С замирающим сердцем Влад быстро и бесшумно направился к воротам… Только не шуметь! Только не потревожить! Быстро, быстро… и тихо!..Вот уже и калитка…Вот еще три-четыре шага! Совсем близко…

И когда он уже возликовал и решительно шагнул вперёд, в глубине души надеясь, что ему удалось-таки избежать встречи с собакой, вдруг откуда-то сбоку раздалось глухое злобное рычание, и огромный чёрный ком внезапно выкатился из темноты, встав прямо перед ним и заслонив проход к воротам. Жуткие жёлтые глаза смотрели прямо ему в лицо, длинный язык метался в приоткрытой оскалённой пасти, огромные белые клыки наводили ужас… Влад остановился как вкопанный: пути вперёд не было, а обратно… да ни за какие блага мира он не повернулся бы к этому чудовищу спиной!

Так они и стояли друг против друга некоторое время; и Влад никак не мог принять решения — что ему делать? Вернуться в дом, пятясь задом, как рак? Или попытаться прорваться к калитке… но тогда это верная смерть: тварь мгновенно вцепится ему в горло своими страшными зубами, и тогда — конец! Рукопашному бою с такими псами он не обучен. У него даже ни палки, ни ножа нет… а впрочем, какая разница! Против такой зверюги годится разве что ружьё или, на крайний случай, пистолет…

Он с тоской подумал о девочке-призраке: вот ведь попал! Попал в очередной раз, как самый наивный простак! Это надо же так повестись: дать ввести себя в заблуждение собственной галлюцинации! Нет никакой призрачной девочки… просто психика его находится в полнейшем расстройстве. И вот — закономерный результат.

Ну и как ему теперь избежать этих жутких зубов и чёрных когтистых лап? Пёс явно дожидался, когда он вернётся обратно в дом. Похоже, он был приучен посягать на добычу своей хозяйки лишь в самом крайнем случае, и бедный Влад всей своей кожей почувствовал это… Стоит ему сделать только шаг вперёд, и тогда — всё…

«Чёртов пёс… будь ты проклят!» — в сердцах подумал он.

Внезапно Влад совершенно явственно ощутил еще чьё-то присутствие. Некто или нечто находилось справа от него, и одновременно — немного позади. Влад даже повернул голову, однако абсолютно никого не увидел. Между тем чёрная зверюга повела себя неожиданно и крайне странно: пёс припал мордой к земле, шерсть на его затылке вздыбилась, мышцы на лопатках напряглись, и Влад отчётливо разглядел их тугие бугры под его толстой шкурой. В первую секунду он решил, что собака готовится к прыжку, но пёс внезапно жалобно заскулил и вдруг — попятился! В его жёлтых глазах исчезло злобно-голодное пламя, и вместо него появился…испуг! Чудовище явно кого-то увидело, и этот кто-то был, конечно же, не Влад! Пёс пятился и пятился к своей конуре, перемещаясь к забору и тем самым открывая Владу дорогу прямиком к калитке. Как будто кто-то незримый властно отодвигал жалко протестующее чудовище прочь с его пути, словно натягивая невидимую, но невероятно прочную стальную цепь…

«Господи… Боже мой! — смятенно подумал Влад. — Да неужели это… Поля?»

Однако гадать и размышлять было некогда. Следовало немедленно пользоваться открывшейся ему возможностью. Забыв о скулящем, до полусмерти перепуганном псе, Влад бросился к воротам и распахнул калитку. Взору его открылась тропинка, ведущая к просёлочной дороге и освещаемая яркой луной.

С неистово бьющимся сердцем Влад тщательно закрыл калитку и, повернувшись, бросился бежать по тропе. Довольно скоро он, миновав пару-тройку давно заброшенных домов, добрался до просёлочной дороги и только здесь остановился, чтобы немного перевести дух…

Остановившись, Влад оглянулся. За его спиной была сплошная тьма, и ни единого огонька не было видно в непроглядной кромешной тьме.

Как будто Влад вылез на поверхность откуда-то из-под земли…

Спасибо тебе, Полечка! Я знаю — это ты помогла мне…И если где-то там, в другом, загробном мире действительно существует некая иная жизнь, пусть она у тебя будет счастливой и радостной — взамен той ужасной участи, что тебе довелось изведать здесь, на этой грешной земле!

А ты прощай, Галя! Или кто ты там есть на самом деле… Дай Бог, чтобы мы с тобой никогда больше не свиделись! Ни в этом мире, ни в каком другом…

И Влад устремился дальше по озаряемой светом луны просёлочной дороге.

Краснооктябрьский район, село Подгорное, 1972 год, сентябрь.

Он уже почти выбился из сил, когда добрался наконец до шоссейной дороги. Однако сразу воспрянул духом при виде гладкой, будто железнённой поверхности дорожного полотна, отливающего в сиянии луны металлическим блеском. Пошатываясь от усталости, Влад направился по самому краю проезжей части; каждый шаг отдавался ломящей болью в ступнях, которая всё усиливалась, и он вскоре понял, что далеко так не уйдёт.

Внезапно он заметил приближающие сзади снопы света, отбросившие на дорогу сразу две его непомерно вытянутые, кривляющиеся тени. Влад повернулся лицом к настигающим его источникам световых лучей; он понял, что ему несказанно повезло — по дороге ехала машина с включёнными фарами дальнего света. Он остановился, подняв обе руки над головой. Машина продолжала движение, не снижая скорости. Влад слегка удивился — может, водитель не видит его? Он испытал настоящий ужас, когда подумал, что ночной автомобиль промчится мимо, ведь может оказаться и так, что на дороге не окажется больше ни одной машины до самого утра. Поэтому, когда машина поравнялась с ним, Влад опрометью бросился ей наперерез.

— Остановитесь! — закричал он, размахивая руками. — Стойте… пожалуйста!

В ответ на его отчаянный зов раздался пронзительный визг тормозов, и автомобиль резко остановился прямо перед Владом. Громко хлопнула передняя дверь, и возле машины появилась сливающаяся с темнотой ночи приземистая фигура.

— Ты ох…л, что ли, совсем — под колёса кидаешься, придурочный?! — пронзительно закричал шокированный водитель.

— Простите! Ради Бога, извините меня! — воскликнул Влад с отчаянием в голосе. — Пожалуйста… подвезите меня!

Мужчина средних лет придирчиво оглядел молодого человека при довольно ярком свете луны, висящей в безоблачном ночном небе.

— Парень, да ты чего? — спросил он подозрительно. — Ты как из фашистского плена бежал! Что это с тобой случилось? Тебя избили, ограбили?..

— Нет… нет! — судорожно отозвался Влад. — Простите, но долго рассказывать…

Умоляю вас, возьмите меня в машину! И поедем… скорее поедем!

— Ну дела… — озадаченно протянул водитель. — Чёрт знает что творится… Ну ладно, садись в машину.

— Спасибо… огромное вам спасибо!

Влад трясущейся рукой открыл дверцу и не сел, скорее — упал на переднее сиденье. Водитель с мрачным лицом сел за руль и повернул ключ зажигания, заводя заглохший двигатель.

— Ну, и куда тебя довезти? — спросил он, когда машина, тронулась с места, вновь озаряя себе дорогу сияющими фарами.

— А мне всё равно… — отвечал Влад. — Я и сам не знаю. Подальше отсюда!

— Не знаешь, куда тебе ехать? — без эмоций спросил мужчина. — Ты и вправду сумасшедший?

— Нет! — горячо возразил Влад. — Нет… я в порядке. Мне бы на станцию надо… ну, откуда в Москву уехать можно.

— В Москву? — отозвался мужчина, будто разговаривал со слабоумным. — В Москву, значит… Ну, вот я еду в Зеленогорск, могу добросить тебя до привокзальной площади, а там пройдёшь метров двести до вокзала. Годится?

— Годится! — воскликнул Влад, но тут же спросил: — А вы мимо Подгорного едете?

— Мимо Подгорного? — переспросил водитель. — Ну конечно, ведь дорога-то наша прямиком через Подгорное идёт.

— Вот тогда в Подгорном меня и высадите… ладно?

— Ладно, — охотно отозвался водитель, — как скажешь…

Влад откинул голову на спинку кресла и застыл в полном изнеможении.

Он и сам не знал, откуда ему в голову пришла такая мысль; но почему-то была твёрдая уверенность, что не стоит ему сейчас ехать на вокзал и торчать там до утра в ожидании московского поезда, а будет гораздо лучше, если он завернёт именно в Подгорное.

Машина негромко урчала мотором, при движении по дороге ее корпус мерно покачивался, и Влад сам не заметил, как задремал. А проснулся он от толчка, которым водитель привёл его в чувство. Влад испуганно вскинул голову и ошалело огляделся по сторонам. Кругом была тьма-тьмущая, однако справа и слева от дороги можно было увидеть только редкие огни.

— А?..Где это мы? — очумело спросил Влад.

— Ну как где… — тихо отозвался водитель. — Ты ведь Подгорное заказывал? Вот тебе Подгорное. Тебе какая улица-то нужна?

— А?..Да я не знаю… не помню…

— Ну, а выходить-то будешь?

— Буду… буду!

Водитель предупредительно открыл дверь и выжидающе уставился на Влада. Тот понял по-своему его взгляд и полез в карман за деньгами.

— Нет, приятель, мне твоих денег не нужно, — сказал мужчина. — Я не слепой, вижу, что с тобой беда приключилась…если чем-то смог помочь, и то хорошо. Ты уверен, что тебе сюда надо?

— Да, да… уверен! — поспешно закивал Влад взлохмаченной головой. — Именно сюда мне и надо. Спасибо вам огромное…

— Да не за что. Ну, коли и вправду тебе надо сюда, тогда бывай.

— А времени сколько, не скажете?

— Да к полуночи уже… вот на часах без четверти двенадцать!

— Спасибо…

Водитель хлопнул дверью и уехал, и Влад остался один на дороге.

Он совершенно не знал, куда ему идти. Как впотьмах разыскать дом Самсонихи? Да и если найдёт он этот дом, захочет ли она его принять? Ведь она, наверное, в этот час давно уже спит… Ведуньям тоже ведь отдых нужен.

Однако Влад чувствовал, что идти ему, кроме как к Самсонихе, больше вроде как и некуда. Кто еще мог подсказать ему, что ему следует делать дальше, как ему спасаться от неминуемой смерти? То обстоятельство, что он сумел каким-то невероятным образом сбежать из дома вампирши, охраняемого ее адовым псом, отнюдь его не успокаивало: он словно бы чуял незримое присутствие той, кого девочка-призрак называла его Хозяйкой. И если бы вампирша с таким милым именем — Галя, вдруг вышла бы сейчас из-за угла ему навстречу, Влад, наверное, не слишком бы удивился. Острое ощущение смертельной опасности ничуть не ослабевало, а порой становилось даже сильней…Сознавая, что он находится сейчас весьма далеко от Галиного дома, молодой человек при этом вовсе не считал себя спасшимся.

Влад пошёл по обочине дороги, двигаясь наугад: он совершенно не помнил ни улицы, ни дома, где жила ведунья, и понимал, что может так проблуждать по сельским, слабо освещённым улицам до самого утра. Но тем не менее, он упрямо шел вперед и надеялся — сам не зная, на что.

Вдруг впереди замаячило маленькое световое пятно; послышался приглушённый звук шагов. Кто-то шёл навстречу, освещая себе путь карманным фонариком.

Влад ускорил шаг, а человек неожиданно свернул в какой-то узкий проход между заборами. Влад побежал, чтобы не дать ему исчезнуть.

— Постойте! Подождите! — закричал он. — Можно вас спросить?..

Поздний прохожий резко остановился и, прижавшись спиной к забору, направил луч фонаря Владу прямо в лицо. Тот невольно отшатнулся.

— Чего надо? — угрюмо спросил мужик.

— Вы, наверное, местный? — спросил Влад, закрываясь выставленными вперёди себя ладонями от резкого света.

— Ну? — отозвался прохожий.

— Подскажите, где дом Самсонихи? — попросил Влад.

— Парень… ты в своём уме? Матушка по ночам не принимает…

— Вы мне дорогу укажите, — сказал Влад. — А я там разберусь… пожалуйста! Очень нужно.

Мужик осветил лицо и руки парня фонарём и как-то странно подался назад, будто ему явилось кошмарное видение.

— У тебя беда, парень? — спросил он с явным сочувствием.

— Думаю, что именно так… — криво улыбнулся Влад.

— Вот… иди сейчас прямо, вдоль дороги, а у поворота увидишь телеграфный столб. Там свернёшь направо и пойдёшь по дорожке до колодца. А от колодца свернёшь налево, и по этой улочке пойдёшь до шестого дома по правой стороне. Это и есть дом Самсонихи…

— Спасибо…

Влад отправился по указанному направлению и без особого труда по данным ему ориентирам добрался до нужной улицы. Подходя к шестому дому, он сразу узнал его при слабом свете уличного фонаря, и решительно ускорил шаг. Сердце его сжалось, когда он увидел чёрную неприветливую тень дома, но он тут же воспрял духом, когда заметил на фоне этой массивной тени тускло светящийся квадрат маленького окошка. На его счастье, в доме не спали.

Он с замирающим сердцем вошёл через калитку во двор; это было нетрудно, ибо калитка была закрыта лишь на щеколду — не от людей, а только от ветра. Поднявшись на крыльцо, Влад забарабанил обеими кулаками в дверь.

— Откройте! Ради Бога, откройте! — отчаянно закричал он.

В доме осветилось сенное окно, однако дверь открывать не спешили.

— Впустите меня… пожалуйста! — вновь закричал Влад.

Через некоторое время дверь начала отпираться и немного приоткрылась. На пороге появилась высокая девушка в ночной рубахе и накинутом поверх нее зипуне. Влад сразу узнал ее: это она регулировала очередь посетителей к ведунье, когда он приезжал сюда летом.

- Что вы кричите? — строго сказала девушка. — Ночь же на дворе. Матушка отдыхает. Приходите днём!

— Я не могу днём… впустите меня, умоляю…

Он хотел было проскочить в сени, но девушка заступила дорогу. Глаза ее решительно блеснули: похоже, она умела говорить «нет»…

- Вы что, не слышите? Я же сказала — матушка спит! Она устала, ей отдых необходим, и тревожить ее я не стану. Приходите завтра, как все добрые люди…

— Послушайте, — горячо возразил Влад, — я не могу днём, я не могу завтра! Я…

— Аннушка, пусти ты его, Бога ради! — донёсся из глубины дома властный женский голос. — Я знаю, кто это… Впусти.

Девушка сразу отстранилась от входа, шире распахнув дверь.

— Ну… коли матушка сама велит, проходите, — сказала она.

Влад переступил порог и направился через сени прямо в горницу. Самсониха сидела за столом, убранном белоснежной скатертью, словно бы ждала его. На ней был чистый домашний халат, а на плечах — широкий цветастый платок. И Влад снова невольно поразился, как огромна и могуча была эта женщина! Можно было устрашиться ее грозного облика, однако весь ее суровый вид словно бы излучал некое доброе невидимое тепло, и Влад мгновенно почувствовал, как на душе у него стало сразу спокойнее. Она смотрела на него сурово и сдержанно, и снова ее пронзительный взор как будто проник в самые тайные уголки его души…

— Здравствуйте, — чуть слышно сказал Влад.

— Здравствуй, — просто отвечала ведунья, как будто они расстались только вчера. — Поговорить пришёл?

— За помощью пришёл, — тихо ответил Влад и добавил: — матушка…

Самсониха чуть заметно усмехнулась и качнула головой.

— Аннушка! — позвала она.

— Да, матушка, — девушка тотчас появилась в дверях.

— Милая, отведи нашего гостя умыться и покорми его, — распорядилась ведунья. — Видишь, лица на нем нет. А потом постели ему в дальней комнатке, и сама спать ступай. А я с ним еще здесь потолкую, нам есть, что друг другу сказать.

— Хорошо, матушка! — отвечала девушка и обратилась к Владу: — со мной идёмте.

Она отвела Влада во дворовую баньку, где еще не остыла горячая вода. Там Влад смыл с себя пот и грязь, а затем Анна отвела его в кухню, где гостя уже ожидал вполне сытный ужин — свежий творог, тарелочка с рукотворными пельменями, крынка молока.

— Вот, — просто сказала девушка, показав на место у стола, — садитесь здесь и покушайте.

Влад поблагодарил и прошел было к столу; на стене висело небольшое зеркало.

Проходя мимо, Влад непроизвольно бросил на него взгляд и едва не отпрянул! Из зеркала на него смотрело лицо почти незнакомого мужчины с морщинками вокруг глаз и чётко обозначившимися носогубными складками. А еще — на голове его отчётливо виднелись серебристые нитки, ставшие особенно заметными после мытья волос.

— Господи! — невольно воскликнул Влад. — Это… я?

— Пожалуйста, садитесь и поешьте, — назидательно отозвалась Анна, проигнорировав его чисто риторический вопрос. — Матушке давно отдыхать пора, а ведь она вас теперь ждёт…

Влад не заставил себя упрашивать, присел к столу и воздал должное предложенному угощению. Утолив голод, Влад по-настоящему почувствовал, насколько же он устал! Он был просто не в состоянии передвигаться и больше всего на свете хотел бы сейчас спать…

Пока он утолял голод, Анна куда-то выходила и вернулась она лишь тогда, когда он отодвинул от себя опорожнённую посуду. При виде ее Влад привстал.

— Спасибо вам большое, — сказал он.

— Вон там, — девушка показала на дверь, видневшуюся в проходе за ее спиной, — комната, где вам постелено. После разговора с матушкой туда и пойдете спать. Вам понятно?

— Вполне, — ответил Влад.

— Вот и хорошо, — сказала Анна. — А теперь в горницу ступайте, матушка вас ждёт.

— А посуда? Я хотел помыть за собой…

— Я сама приберу. А вы — идите!

Влад послушно прошёл в горницу. Самсониха всё также сидела за столом, ожидая его.

— Садись, — кивнула она на стул, стоявший с другой стороны стола.

Влад несмело присел, чувствуя, что не в силах смотреть в глаза ведунье. Самсониха сидела перед ним молча и грозно, словно олицетворение неотвратимой судьбы.

— Ну? — спросила она, глядя на него исподлобья. — Чего молчишь? Али в молчанку играть ко мне пришёл?

— Не знаю… не знаю даже, с чего начать, — смущённо ответил Влад.

— А не надо ничего начинать, — отозвалась Самсониха. — Сама всё про тебя знаю. Ты скажи лучше, от меня-то чего теперь хочешь?

— Может… поможете чем-нибудь. Подскажете, как мне дальше быть…

— Чем да как, — мрачно усмехнулась ведунья. — Говорила я тебе, парень — делай всё, как я тебе сказала! Говорила? Говорила… Но ты всё сделал по-своему. Всё с ног на голову перевернул. И погубил всех… Про это я тебе тоже говорила! Девушке твоей можно было помочь! Но ты всё сделал мне наперекор. Теперь она останется навсегда чудовищем, и через нее много еще людей погибнет! А ты и Антонина, мамаша ее непутёвая, аккурат теперь следующие на очереди.

— Да что же я сделал-то не так! — воскликнул Влад. — Всё, как вы говорили! Коробку эту проклятую нашёл… Молитву разыскал… Могилу людоедки тоже нашёл, хотя это оказалось совсем нелегко! — при этом он взглянул на Самсониху, но на лице ее не отражалось ни тени сочувствия или одобрения. — Пришёл ночью, сжёг эти проклятые бумаги… под молитву сжёг! Всё как вы сказали!

— Всё как я сказала? — ведунья едко усмехнулась. — Я сказала… Сжёг, говоришь, под молитву? Ну-ну… А что там с тобой на кладбище приключилось, часом, не упомнил?

— Как же не упомнил! Забудешь такое… Будто бы покойница на меня напала. Я тогда бороться с нею стал. Сознание потерял… как будто током электрическим меня ударило! А очнулся уже у Гали… А может, — вдруг сказал Влад как бы самому себе, — это Галя на меня и напала там, на кладбище? А мне внушила, будто это… сама Августа?

— Нет, — мягко возразила Самсониха. — Нет, милок… на тебя там напала Августа!

— На своей собственной могиле?!

— Да.

— Но как же такое быть-то может! — вскричал Влад. — Она же умерла! Тринадцать лет тому назад! Как подобное возможно?

Самсониха опустила голову и принялась внимательно разглядывать скатерть, будто бы рисунок на ней нёс какую-то только ей ведомую информацию. Затем медленно произнесла:

— Ты еще очень глупый, милок… Когда ты брался за это дело, всё во мне кричало — что на верную смерть ты идёшь! Однако еще яснее мне было, что отговаривать тебя бесполезно и бессмысленно. И решила-таки я тебе помочь. Но слово взяла — чтоб ты делал всё по моему велению как по писаному! Но ты всё делал не так…

— Боже мой, — простонал Влад, — ну что же я делал не так?

— Начать с того, что я строго-настрого запретила тебе заглядывать в бумаги, которые ты разыскал в подвале проклятого дома, — спокойно отвечала ведунья. — Было такое? Было! Я запретила тебе это лишь потому, что ты был неподготовлен, ты был духовно слаб, а читать такие вещи мог только человек, готовый духом к встрече с потусторонними силами. Тот, кто мог не позволить им загубить себя! А ты таковым не был.

— Ну… прочёл я эти записки! И что? Как это могло повлиять на…

— А вот так! — Самсониха оглушительно хлопнула мощной дланью по столу так, что Влад испуганно умолк. — Ты и сейчас так ничего и не понял! Если сам всё знаешь — зачем ко мне пришёл?! Почему загубил себя и других? Ты хоть понимаешь, что после твоего неумелого и тупого вмешательства будут и дальше погибать люди, ни о чём не подозревающие и ни в чём перед тобой не виновные? И никто их уже не спасёт! Они не ведают об опасности! И не видят ее! Но она их настигнет! И помог этому — ТЫ!

Наступила звенящая тишина. Самсониха смотрела на него грозно и осуждающе. Под ее давящим взглядом Влад невольно съёжился и словно бы уменьшился в теле, стал меньше ростом, уже в плечах… Самсониха заговорила дальше, уже гораздо спокойнее:

— Ты когда-нибудь слышал о манах?

— О чём?.. — отозвался Влад подавленно.

— Понятно, — сказала ведунья. — Объясняю в двух словах. После смерти человека от него остаётся бесплотный дух, при жизни умершего управлявший событиями его бытия и после смерти поглощающий его жизненную силу. В древнем Риме этих духов называли манами, в древнем Египте они именовались двойниками или «Ка»… Древние люди знали об их существовании и поклонялись им. Это и был культ мёртвых! У разных людей духи эти различны. У людей духовно сильных и маны много сильнее, нежели у других. Особенно они сильны у колдунов и чёрных магов.

Женщина по имени Августа, о которой ты читал в записках фотографа, при жизни была не просто людоедкой и вампиршей. Она была сильнейшим магом и многое умела. Она принадлежала к старинному европейскому роду, прибывшему в Россию во времена Елизаветы Петровны. До этого ее предки жили в Европе, и как вампиры стали известны в 14-ом веке, во время великой чумы. Тогда и произошло их заражение…

На самом деле, вампир — это никакой не мертвец, это человек, заражённый вирусом! Только вирусом редким, хотя и очень примитивным, однако способным передаваться из поколения в поколение. Вот такие вампиры и прибыли в Россию; они ничем не проявляли своей сущности, но позже их пристрастие к крови стало сказываться на некоторых представителях их рода. Одним из них и была Августа. Ко времени ее рождения род совсем обрусел, однако вампирский вирус никуда не делся, он так и остался в их крови, и вот его Августа и передала твоей Гале!

Августа была настолько сильна, что являлась больше демоницей, нежели человеком. Наверное, ты это почувствовал, когда читал записки. После ее смерти дух Августы не покидал ни ее умершей плоти, ни ее могилы; он всячески искал способ зацепиться на земном плане. Поэтому ему была нужна Галка, на которой вдобавок лежало родовое проклятие, значительно облегчавшее ему эту задачу… Так-то, милок! Случай сам по себе был тяжелейший, но демонице Августе пришлось нелегко, ибо Галка отчаянно боролась против нее, всячески сопротивлялась одержанию этим духом, а энергетика ее была очень сильна — для Августы просто клад! Ценнейшая находка… И Галка могла бы победить проклятого духа, если бы тому не помогала ее мамаша, волокущая за собой родовое проклятие, а потом еще и ты подсобил!

— Я?! — вскричал Влад. — Как это я мог помочь проклятому духу? Я же хотел спасти ее, я пытался…

— Что именно ты хотел, теперь уже неважно, — сухо отвечала Самсониха. — Важно лишь то, что ты сделал. Ты прочитал записи, сидел подолгу над фотографиями…

— Господи Боже! Ну и что?..

— А ты не слышал такое суждение: бессмертие человека в том следе, что оставил он на земле? И что человек жив, пока о нём помнят? Слышал такое?

— Ну конечно, слышал… — слегка растерянно признался Влад. — И в школе слышал, и в институте… в прессе читал.

— Вот именно, — заметила Самсониха, — даже в прессе. А между тем, ваши школьные учителя и вузовские преподаватели, говоря вам такие вещи, и не подозревают сами, насколько близки к истине! Только смысл здесь совсем иной, нежели тот, что они вкладывают. Ты читал записки об Августе, ужасался и восхищался, переживал сильнейшие эмоции — интерес, ужас, душевную боль, потаённые желания, гнев, сопереживание, жалость, страх… Особенно страх! Этими эмоциями ты подпитывал ее неупокоенного духа, давал ему новую жизнь, усиливал его, сам об этом не подозревая; воспоминания были написаны талантливым и страстным человеком, мучительно и безнадёжно влюблённым в демоницу, и это обстоятельство многократно усиливало пагубное воздействие на твою незрелую и неподготовленную душу. Дух демоницы креп, становился сильнее, ему уже мало было твоих эмоций… Августа хотела крови. И она ее получила… помнишь разбитое зеркало в гостинице? Осколки, которыми так неуклюже порезался плотник? Это ведь было странно… будто случилось по чьей-то злой воле! Но ты и тогда ничего не понял, и тогда ты не остановился. Я иногда следила за тобой, посылала тебе знаки, сигналы… ты их не видел! Если бы тогда ты приехал ко мне, всё это еще можно было бы остановить, хотя бы ценой невероятных усилий. Но ты был слеп и глух, и ничего не желал замечать.

Когда ты наконец собрался выполнить то, что я тебе велела, демоница была уже настолько сильной, что могла проявляться на земном плане, создавая двойника самой себя! И когда ты явился на кладбище бурной штормовой ночью, она уже была готова к встрече с тобой — живым человеком! Ты сделал всё, чтобы она обрела невиданную силу, и она вступила с тобой в схватку, чтобы забрать твою жизнь.

— Господи… я никогда бы не подумал, что подобное возможно, — прошептал Влад.

— С обычными людьми такое невозможно, — заметила Самсониха, — маны простых мертвецов слишком слабы для того, чтобы даже пытаться удержаться здесь, на земле; но Августа не была обычным человеком. Такие, как она, появляются на земном плане очень нечасто. Она была сильнейшим вампиром. Ее дух питался в первую очередь твоим страхом — подспутным, потаённым и от этого еще более мощным! Твой же дух распадался, взаимодействуя с ее духом, и это даже порой позволяло ему войти в твоё тело незаметно для тебя. Двойник Августы, возродившийся с твоей помощью, на тебя же и напал, чтобы забрать твою измученную душу и напиться твоей крови. Но тут вмешалась Галя, которая уже следовала за тобой по пятам. И она не дала этому совершиться…

— Вы хотите сказать… что Галя меня спасла? — изумлённо спросил Влад.

— Спасла? — Самсониха рассмеялась каким-то жёстким смехом. — Тебе приятно так думать, милый мальчик? Что ж, как тебе будет угодно. Да… если бы Галя не вмешалась тогда, твой обескровленный труп нашли бы поутру валявшимся там, возле могилы Августы. Такое редко, но случается: ты не слыхал таких рассказов — мол, ходил некий человек на чью-то могилу, ходил, ходил… а потом глядь — а его там, на могиле — то, и мёртвым нашли? Слыхал ведь, наверное, про такие случаи, да?

— Да, действительно… — нерешительно ответил Влад, — приходилось.

— И народ потом еще долго головы ломает — с чего это наш мужичок-то помер? — продолжала Самсониха, — и не болел вроде, и образ жизни приличный вёл… И начинают поговаривать — с тоски, небось, преставился! Бывает, наверное, и впрямь с тоски по усопшим помирают. И народ на этом успокаивается. А на самом-то деле всё не так! Вот как в твоём случае… Спасла тебя Галя, как есть, спасла. Да только не для того, чтобы ты жил себе припеваючи, а для того лишь, чтобы самой тебя убить. Живая вампирша отняла добычу у мёртвой вампирши — только и всего!

— А знаете… — пробормотал Влад, — иногда я действительно подозревал такое…

— Выходит, правильно подозревал, — сказала Самсониха. — Ну, а дальше забрала она тебя к себе… Вроде как в любовники! А на самом-то деле…

— Она всё время мне лгала! — со злобой воскликнул Влад, — и даже не особенно маскировала свою ложь. И я это заметил…

— А толку-то, что ты заметил! Ну заметил, и дальше что?

— А вот вы сказали, будто вампир — это результат заражения вирусом, — с надеждой сказал Влад. — Выходит, Галю всё-таки можно вылечить? Должно же быть какое-то лекарство… от этого вируса?

— Ну, есть такое лекарство, — сухо ответила Самсониха. — Кровь оно называется…

Например, твоя. Только не лечит оно! Так лишь, утоляет жажду… на время.

— Но лекарство, матушка… должно быть настоящее лекарство, ну там вакцина какая — нибудь! — воскликнул молодой человек.

— Наверное, и впрямь должно! — охотно согласилась Самсониха. — Только никто ведь такого лекарства не ищет, никакой вакцины никто не создаёт, потому как вампиров и вируса вампиризма не существует… Так считает ваша официальная наука и ваша умная медицина.

Влад с досадой ударил кулаком по столу.

— Ну почему так? — вскричал он. — Почему они не признают очевидного? Почему не желают разбираться? Почему?

— Причин много, — просто сказала Самсониха, — а одна из главных причин в том, что всякая нежить обладает непревзойдённым умением внушить людям, как недалёким, так и вполне опытным, стойкое представление, будто бы она, нежить, не существует.

И с этим ничего поделать нельзя. Твоя возлюбленная Галя будет отныне тебя же и преследовать до тех пор, пока не найдёт и не убьёт. Однако попробуй обратиться за помощью… всё равно куда: в милицию, к друзьям, в какой-нибудь научный центр. Тебя поднимут на смех везде, в лучшем случае выгонят вон, а в худшем — быстро упрячут в психлечебницу. Впрочем, это тебе и без меня хорошо известно.

— Вы так просто об этом говорите… — тревожно заметил Влад. — речь идёт о моей жизни и смерти, а вы пускаетесь в холодные рассуждения…

— А ты разве не знал, с чем связываешься, когда в первый раз ко мне пришёл? — сурово сказала Самсониха. — Или я тебя не предупреждала? Есть такие ошибки, милок, исправить которые в этой жизни уже нельзя. Мне горько говорить тебе это, но ты и совершил как раз такую ошибку…

Влад некоторое время сидел напротив ведуньи — угрюмый и раздавленный. Глаза его лихорадочно пылали, руки мелко подрагивали… Он чувствовал, как у него пересыхает в горле.

— Послушайте, матушка… — сказал он почти безнадёжно. — Но должен ведь быть выход! Я не верю, что нет выхода… Что же, получается, что эту самую… ну… Галю… и остановить нельзя? В конце концов она не всемогуща!

— Видишь ли, милый Влад… — скорбно вздохнула Самсониха. — Да, она не всемогуща, остановить ее можно… но беда в том, что в нее как в демоницу никто не верит! Для всех она человек, красивая, высокая, но вполне обычная девушка. Никто даже не подозревает об ее способностях, которые в здешнем мире именуются непременно сверхъестественными и считаются невозможными в принципе. Никто и не представляет, что эта симпатичная спортивная девушка на самом деле — хищник, жаждущий только человеческой крови… хищник настолько свирепый и безжалостный, что все там тигры и барсы в сравнении с нею покажутся милыми котятами! А потому твоей Гале будет нетрудно тебя найти и уничтожить, ибо фактически ты остался с нею один на один! И она сумеет обставить всё так, что никому и в голову не придёт увидеть в ней твою убийцу. К тому же она владеет таким оружием, против которого нет ничего ни у ваших следователей, ни у сыщиков… вообще ни у кого!

— Это вы… про месму? — тихо спросил Влад.

— Про нее, милый… про нее! Твоя так называемая Галя способна заставлять людей думать так, как она им внушает, принимая ее внушение за собственные мысли. Я уже не говорю о других ее возможностях — физических, духовных, которые неизвестны никому, кроме тебя, да и то тебе они знакомы лишь отчасти! Так что плохи твои дела, милок…

Влад продолжал сидеть неподвижно, устремив незрячий взгляд прямо перед собой.

В наступившей тишине слышно было только, как громко тикают часы.

— Пожалуйста, помогите мне, — сказал молодой человек заметно дрожащим голосом. — Пожалуйста, я прошу вас! Вы пользуетесь таким признанием, в ваше могущество верят как в святыню! Умоляю, помогите!

— Прекрати! — сурово воскликнула Самсониха, снова хлопнув по столу своей мощной дланью, правда, на этот раз значительно тише. — Моё могущество… Что ты несёшь, ненормальный? Вот так всегда: сначала ни во что не верят, ничего и никого не признают, а как наломают дров, так бегут сдаваться, и вот начинаются — слёзы, слюни, сопли, мол, помогите, спасите — Вы, дескать, всё можете! Что я могу? Я тебе Господь Бог, что ли? Я всего лишь ведунья, да и то, иные ведьмой зовут! От слова — ведать! Просто я вижу дальше и знаю больше, чем многие, — вот и всё моё истинное могущество! Своим знанием я с тобою поделилась, но ты не сумел применить его с пользой! Ну, и чем я теперь могу тебе помочь? Я не могу делать за каждого то, что он сам должен делать!

- Но ведь я делал! — закричал Влад в отчаянии. — Я делал! Искренне… Честно… Разве я виноват, что не смог?

- Ты должен был смочь, если взялся! — решительно возразила Самсониха. — Понимаешь, должен! Я предупреждала, с чем ты связываешься. Здесь проигравших нет. Есть только жертвы. Вот ты и сделал себя жертвой. Потусторонний мир пощады не знает.

— Господи, ну почему? Почему-у? — Влад взвыл почти по-волчьи. — Почему я не смог?

Самсониха взглянула на него сочувственно и внимательно.

— Не знаешь? А я могу сказать, что именно тебе помешало, только вряд ли это тебе поможет.

— Скажите… пожалуйста… если можете.

— Невежество. Косность. Упёртая уверенность в том, что твой убогий взгляд на мир единственно верный, и всё, что тебе незнакомо и непонятно — не более, чем тупое суеверие. Как же, наши прадеды были темны и суеверны, а вот мы — другое дело! Мы знаем всё… Так нынче рассуждает ваше поколение! Неверие! Самоуверенность… Гордыня… Еще перечислять? Или достаточно?

— Гордыня? — изумился Влад. — Причём здесь гордыня? В чём могла проявиться моя гордыня?

— Во всём, милок… Даже в отношении твоём к моим предостережениям. Они казались тебе порой несерьёзными, ведь так? Нечто вроде игры… А сам думал: полоумная тётка может говорить, что ей угодно, а я и сам знаю, как поступать! Тоже мне — ведунья! Никто ничего не смог сделать, ни мамаша Галкина, ни врачи… а вот я — смогу! Ведь были такие мысли, признайся самому себе, только честно!

Влад подавленно молчал. Самсониха сделала паузу и продолжила:

— И вот результат. Галку не спас, себя погубил. И еще людей целую кучу, которые ни к тебе, ни к любимой твоей никакого отношения не имеют! Да что там — к любимой! Любил бы по-настоящему, справился бы! Себя одного ты любишь, милок. В этом и есть корень твоей неудачи. А я этого не разглядела, дура старая. Ошиблась я в тебе.

— Пожалуйста, матушка! Может, я и виноват, но я всегда верил в ваши способности. После своего первого посещения я понял, что вы — настоящая ведунья! Честное слово!

— Какая теперь разница, мой милый! — печально вздохнула Самсониха. — Всё равно я помочь тебе ничем не смогу! Не под юбкой же своей мне тебя прятать!

— Может быть, совет какой хоть дадите! — воскликнул Влад. — Хотя бы совет! Что же мне теперь делать…

Он, казалось, готов был расплакаться от собственной беспомощности.

Самсониха смотрела на него с печалью и сочувствием.

— Ты вот что, милок… — сказала она наконец. — Спасение твое только в бегстве. Противостоять ей ты не можешь, но вот попробовать бежать стоит… Вдруг тебе удастся от нее скрыться, а там есть вероятность, что она забудет про тебя. Только прямо скажу — надежда слабая. Очень слабая! Не знаю я такого, чтобы от Отшельницы кто-нибудь спасался…

То же самое Владу сообщала девочка-призрак.

— Но куда же мне бежать-то! — спросил Влад с болью. — Я даже понятия не имею…

— Может, и далеко бежать не стоит, — сказала Самсониха. — Возможно, лучше всего будет для тебя пожить где-то в лесу, найти место поглуше. Лес и есть лес. Землянку выроешь… глядишь, и отсидишься! А в городе, среди людей, она тебя рано или поздно непременно найдет. Скорее всего, она тебя кинется искать в Краснооктябрьске, и в Зеленогорске, а потом — помчится в Москву! Вот там-то тебе никак появляться и нельзя! В твоём институте особенно… я думаю, тебе лучше попробовать отсидеться здесь, от людей подальше. Вампирша на кровь человеческую всегда идёт, вряд ли она в лесах искать тебя будет…

Влад был готов уже решительно на всё. Жить хоть в лесной землянке, хоть в пещере — только бы спастись! Видно, что ведунья и вправду ничем ему больше помочь не могла — разве что советом…

— А сейчас спать ступай, милок! — сказала Самсониха тихо. — Глубокая ночь уже, а тебе сил набраться нужно! И с утра, не мешкая, уходить тебе надо подале: сюда Отшельница уж точно в первую очередь пожалует. Если только… она уже не здесь!

* * *

Постель, предложенная Владу в доме Самсонихи, оказалась удобной и уютной, однако спал он неважно: тревоги, беспокойство, приступы страха гнали от него сон. Он периодически впадал в смутное полузабытье, то и дело внезапно просыпался, нервно вздрагивал от каждого звука… Он решительно не представлял, что будет делать на следующий день. Где искать убежище? Действительно спрятаться в лесу? Но как он будет там жить — без крыши над головой, без запасов, без тёплой одежды… Нет, так не пойдёт! Что бы там ни говорила Самсониха, но в лесу он пропадёт — у него нет ни навыков выживания, ни необходимых знаний. Да и непонятно было — разве среди людей, да в большом городе вампирше не труднее будет его искать? Разумеется, не в маленьком Краснооктябрьске; ехать надо, конечно же, в Москву!

Добраться до столицы, а там уж видно будет. Даже если Галя его увидит в столице — в институте или в студгородке, — у него будет время скрыться; ведь не накинется она на него при людях! Ехать следует всё-таки в Москву! А здесь у него ни близких, ни родных, ни знакомых — никого, кто мог бы реально ему помочь!

С этими мыслями он наконец крепко заснул, и ему приснилось, будто бы он ехал в поезде на Москву, а соседкой его по купе вдруг оказалась… Галя! Сон был настолько ярким и логичным, что поутру Влад никак не мог сообразить, действительно ли это был сон? Такое видение скорее напоминало предостережение… Оно словно бы показывало ему, чем обернётся его замысел удрать из этих мест: Отшельница попросту настигнет его раньше, чем он доберётся до Москвы! А о том, что последует после того, как она войдёт в его купе, Влад вообще старался не думать!

Получалось, что виденный им сон однозначно показывал: до Москвы ему не доехать! Лучше и не пытаться… Но если прятаться здесь — то где? Неужели и впрямь придётся где-то в лесной чаще строить шалаш и там отсиживаться?

Утром Самсониха накормила его завтраком и проводила за дворовую калитку.

С собой дала немного еды, благословила, перекрестила.

— Не делай больше глупостей, милок, — сказала она ему тихо. — И будь крайне внимателен. К людям получше присматривайся… Чует моё сердце — ищет она тебя!

— Сердце… — задумчиво произнёс Влад. — Вы говорите — сердце? А знаете, однажды я заметил, что сердце у Гали билось как-то очень редко, гораздо реже, чем это всегда бывает у обычных людей! Что это может означать?

— Вампир-отшельник способен замедлять ритм работы своего сердца, когда ему не хватает чужой крови, — объяснила Самсониха. — Это верный признак того, что приближается острый приступ вампирского голода; если ты это заметил, то в тот самый момент ты был на волосок от смерти. Почему-то она тебя тогда в живых оставила… Второй раз такой случай вряд ли представится.

— Спасибо вам за всё, — сказал Влад. — И простите, что я оказался неспособным учеником…

- Да не был ты мне учеником! — скупо улыбнулась ведунья. — Ты был разве что этим, как там у вас… слушателем, что ли? Ускоренный курс, цена которому — ломаный грош! Ну да ладно, ни к чему теперь все эти разговоры. Но ты ведь опять меня не слушаешь?

— Разве? Я слушаю… А вы это о чём?

— Я сказала, чтобы ты к людям получше присматривался. Ты пропустил это мимо ушей.

— Да нет… я слышал и понял…

— Ничего ты не понял. Отшельница может приблизиться к тебе вплотную, но при этом внушить, что ты видишь перед собой не ее, а кого-то из своих родных или знакомых…может, даже кого-то из тех, коих и в живых уже нет! Вот что особенно опасно. Ты доверишься этому человеку, и тогда… ничто уже тебя не спасёт!

— А как же мне распознать…

— Очень трудно такое распознать. Слушайся своего сердца. Человек бывает способен отличить свои чувства от внушаемых извне образов. Вот видишь ты перед собой своего знакомого, говоришь с ним, и вроде всё как надо… а сердце свое послушаешь, и поймёшь очень отчётливо, что душа-то не на месте. Не тот это человек! Так что сердце свое больше слушай. Понял?

— Думаю, да… Я постараюсь, — грустно улыбнулся Влад.

— И еще… — тихо добавила Самсониха. — Постарайся поменьше думать о своей бывшей девушке. Я знаю, это будет очень трудно, но нужно постараться. Твои мысли о ней — это как маяк, сигналы которого она может уловить. Думай о чём угодно: о родных, о природе, о детстве, о каких-то своих увлечениях… но о ней — вспоминать не моги! Полностью это вряд ли возможно, однако надо пытаться, если хочешь осложнить ей поиски…

— Спасибо, — тепло отозвался Влад. — Ну что же… пойду я!

— Ступай, милок… и храни тебя Господь!

Влад вышел со двора и решительно направился по сельской дороге, на которой попадались редкие прохожие. Поравнявшись с колодцем в конце улицы, он заколебался было, не зная, куда повернуть, как вдруг из-за его спины раздался весёлый голос:

— Привет, Влад! Ты какими это судьбами здесь?

Молодой человек стремительно обернулся. Перед ним стоял крепкий молодой мужик в голубой рубашке-тенниске и чёрных спортивных брюках. Бросались в глаза его очень светлые волосы, спадающие на лоб вьющимися кудряшками, и небесно-голубые глаза. Мужик смотрел на Влада как на старого доброго знакомого, улыбаясь ему широкой открытой улыбкой.

Влад молчал, настороженно глядя на него.

— Послушай… ты меня не узнаёшь, что ли? — спросил сельчанин.

— Нет… — нерешительно ответил Влад.

— Ну как же! Мы же с тобой тогда, в июле месяце, здесь, во дворе у матушки в очереди сидели! Она тебя тогда еще в хвост очереди послала, ты возмущаться начал, а я тебя успокаивал… Ну, вспоминаешь?

— Ах, да… Вспоминаю, конечно. Ты Николай?

— Ну да, он самый! — явно обрадовался мужчина. — Узнал всё-таки. Так ты что, опять в наши края, я смотрю! Совет небось от матушки нужен?

— Совет? — повторил Влад упавшим голосом. — Да как сказать… Может, и совет, конечно, однако… впрочем, какая разница!

Николай между тем понял, что его знакомцу не до праздных разговоров.

Улыбка исчезла с его лица, взгляд голубых глаз стал куда более серьёзным.

— Послушай, приятель, с тобой, видать, беда приключилась? — спросил он.

— С чего ты взял? — отозвался Влад, которому вовсе не хотелось посвящать в свои дела случайного знакомого.

— Да по тебе видно, знаешь ли… ты весь как-то странно изменился, и совсем не в лучшую сторону.

— Как изменился? — спросил Влад.

— Ну… прости за прямоту, дружок, но ты будто бы постарел лет так на пятнадцать! И даже вон, смотрю, волосы седые появились…Что с тобой стряслось? Мы виделись месяца два назад всего, и за это время люди так сильно не меняются! Неужто хворь какая пристала?

— Да нет… А вообще — чёрт его знает! Дела мои неважны, Коля…

Николай смотрел на него с явным сочувствием и тревогой, но Влад всё же полагал, что не стоит ничего ему рассказывать. В самом деле — ну зачем? Николай будто бы угадал его мысли.

— Говорить не хочешь, да? — спросил он. — Ну, как знаешь. А то смотри — вдруг я чем помочь смог бы?

— Спасибо тебе, Николай… добрый ты человек. Только ничем ты мне не поможешь.

— Ну-ну… Может, тебе остановиться негде? Так поедем, я сегодня на машине, отвезу тебя в совхоз, к себе домой, в баньке тебя попарим… Банька-то, она знаешь, всякую хворобу как рукой снимает!

Николай был явно в приподнятом настроении, был искренне рад встрече и действительно испытывал желание помочь. Хорошая, добрая энергия так и шла от него, и даже Влад невольно улыбнулся.

— Еще раз спасибо тебе, Коля, — сказал он. — Да только не до баньки мне, знаешь ли. Ехать скорее надо… или…

Влад вдруг умолк, ибо в голову ему неожиданно пришла мысль, которая вполне могла оказаться спасительной для него.

Зачем он так поспешно и бездумно отказывается от предлагаемой помощи? Николай — местный житель, разные здешние дороги и прочие места знает…

- Послушай, Коля! — сказал Влад, немного оживившись. — А знаешь, мне ведь и вправду помощь не помешает!

— Ну, я так и понял! Говори.

— Ты не мог бы… спрятать меня где-нибудь… ну, на недельку, может быть, чуточку побольше?..

— Спрятать? — Николай был явно удивлён. — От кого тебе прятаться-то надо, Влад? За тобой что — гонятся? Кто? Милиция? Бандиты?

— Нет, нет… никакой милиции, никаких бандитов. Но мне нужно позарез спрятаться в каком-нибудь глухом месте, понимаешь? Очень нужно…

— Ну так я ж говорю — поехали ко мне, поживёшь у меня, кто ж тебя там искать-то будет?

— Нет, Николай, нет, только не у тебя! Это очень опасно…

— Опасно? — переспросил Николай. — Ну дела… Что-то я ничего не понимаю, дружище! Если не милиция, не бандиты…какая еще может быть опасность? От кого ты скрываться-то должен — может, объяснишь всё-таки?

— Николай… Конечно же, я всё тебе объясню, только немного позже! — горячо сказал Влад. — Не сейчас. Во-первых, на это просто нет времени. А во-вторых, если я тебе и расскажу правду — ты мне не поверишь! Подумаешь, что я рехнулся… Но я в своём уме, уверяю тебя! И никаких проблем с милицией у меня тоже нет. Никаких грязных поступков я не совершал, не воровал, не грабил, девочек не совращал… Просто мне надо на время скрыться, исчезнуть! Но сейчас я тебе ничего больше сказать не могу — уж ты прости!

Николай смотрел на него теперь озадаченно.

— Если б я знал, что ты женат, я бы решил, что ты от жены бегаешь! — сказал он. — Но ты холостой вроде… Ну хорошо! Не можешь сейчас говорить — ладно, не говори. После разберёмся. Значит, спрятать тебя нужно, говоришь… Думаю, это можно устроить.

— Правда? — воскликнул Влад, чувствуя, как радостно встрепенулось его сердце. — Николай, ты — просто чудо! Ты моё спасение… Наверное, сам Господь послал мне тебя!

— Ладно, ладно… ишь, как заговорил! Что-то в июле ты говорил совсем по-иному! Господь ему меня послал… Видать, крепко тебя скрутило! Ну ладно, не до того сейчас. Так вот, Владик: есть у меня тут в окрестных лесах сторожка… Домик в лесу то есть. Он в глухой чаще стоит, но на берегу реки, и я туда иногда наезжаю — ну там, порыбачить там в одиночку, за грибами походить, просто отдохнуть — ну, когда благоверная своими придирками совсем уж запилит, я в машину — и туда! Сторожку эту еще до войны мой дед поставил, он-то мне ее и показал! Деда давно уж на свете нет, и сейчас про сторожку ни одна живая душа не знает! Думаю, такой вариант тебе подойдёт?

— А там как — место действительно глухое? — спросил Влад.

— Да куда уж глуше! Ближайшая деревня — километров за пятьдесят, а вокруг нет никаких дорог, один только лес, да звериные тропы! Разве что по реке какая ни то посудина раз в месяц проплывёт, но с реки домика-то не видно, он глубоко в чаще запрятан! Сам леший тебя там не отыщет… Ну так что — годится?

— Слышь, Николай… — Влад быстро огляделся по сторонам, будто опасался, что их могут подслушать. — Ты говоришь, что дорог там нет… а как же туда ездить?

Николай засмеялся.

— А вот так — доедем с тобой до знака на дороге, который мне только одному известен, а оттуда — пешком! Через лес, по полузаросшей стёжке. Так что путь будет трудным! Ну как — готов?

— Готов! — радостно воскликнул Влад. — Ты, Коля, наверное, мой Ангел-хранитель!

— Да ладно тебе! Скажешь тоже… Ангел…

Николай повёл Влада в сторону дороги, где на обочине дожидался хозяина малинового цвета «Жигулёнок». Николай открыл заднюю дверь, усадил своего гостя на сиденье; сам сел за руль, и машина тронулась. По дороге Николай говорил с Владом о чём угодно, но ни разу больше не затронул самой больной для Влада темы — от кого он собирается прятаться. И за это столичный гость был ему искренне благодарен.

Ехали примерно два часа с небольшим перерывом на автозаправочной станции, где пришлось потратить время на небольшую очередь. Всё это время Влад смотрел в окно на поля, еще по-летнему зелёные леса, на незнакомые глазу сёла и деревеньки. Да…велика матушка Россия, необозримо велика, и казалось совершенно невероятным, что на этих вот гигантских просторах можно отыскать какого-то отдельно взятого человека. А если еще поселиться в лесу, на диком лесном берегу, где вообще неведомо когда последний раз ступала нога человека, то вопрос о том, что кто-либо мог бы раскрыть его убежище, представлялся совершенно нелепым. Поразмыслив обо всём этом, Влад почти успокоился.

На одном повороте Николай внезапно резко свернул с шоссе и направил машину по грунтовой дороге через поле. По этой дороге ехали еще с полчаса, пока не добрались до густого леса. Дорога еще некоторое время вела через лесные массивы, и вот наконец совершенно затерялась в густой траве.

Николай вырулил на неширокую прогалину и остановил машину на усыпанной сухими иголками земле под двумя огромными вековыми соснами.

— Всё, — сказал он, оборачиваясь к пассажиру, — приехали.

Эти простые слова почему-то показались Владу содержащими некий зловещий смысл.

Он внезапно вспомнил о предостережении Самсонихи получше присматриваться к людям… Вспомнилась ему и ее реплика ведуньи о том, что Отшельница может быть «уже здесь». Жуткая мысль пришла Владу в голову, будто молнией озарившая его измученный дремлющий мозг: а вдруг этот человек, завезший его неведомо куда, человек, которому он так безоглядно доверился, вовсе и не Николай? Каким-то странно знакомым взглядом посмотрел он на Влада, когда оглядывался на него через плечо…

И куда это они приехали, когда вокруг ничего, кроме глухого леса?

Между тем Николай открыл дверцу машины, вышел наружу, наклонился, разглядывая что-то под передними колёсами. Потом обогнул автомобиль, деловито открыл багажник и полез туда, скрывшись из глаз своего пассажира. До переживаний Влада и его мыслей Николаю, казалось, не было никакого дела. Влад внимательно и придирчиво следил за ним.

— Ну что глазами-то хлопаешь? — добродушно спросил Николай. — Я же сказал: приехали! Вылезай уже!

Он достал из багажника увесистый пакет и закрыл капот.

— А где же эта самая… ну, сторожка? — спросил Влад.

— Ты не слишком внимателен, приятель. Я, помнится, говорил, что до сторожки надо еще топать изрядно по лесу. Так что давай вылазь: нас ждёт с тобой марш-бросок!

В армии-то служил?

— Нет, — со смущением отозвался молодой человек.

— Оно и видно! Но ничего — у тебя всё еще впереди! Давай-давай, вылазь: мне ведь еще обратно ехать…

Влад наконец сообразил, что столь дальняя поездка не входила в планы Николая, и он предпринял ее лишь ради того, чтобы помочь ему, Владу, — человеку, с которым он был едва-едва знаком! Заставлять его ждать и терять драгоценное время было бы просто свинством. Влад мгновенно отбросил всякие подозрения и поспешно вылез из машины.

Теперь они отправились через лесную чащу по чуть заметной в густой траве тропке. Шли долго, и Влад начал уже уставать, когда наконец-то появилась маленькая полянка, и под раскидистыми кронами громадных сосен Влад не сразу разглядел маленький бревенчатый домик с двускатной крышей.

— Вот же прелесть какая! — воскликнул в изумлении молодой человек. — Это надо же!

— Что означают твои слова? — поинтересовался Николай. — Что-то не так?

— Не так? Да ты что, дружище! Такого я и ожидать не мог: ведь пройдёшь мимо такой избушки, и не заметишь! Потрясающе!

— Вот и ладненько! — довольно заметил хозяин. — Давай-ка зайдём…

Внутри оказалось не менее прекрасно, чем снаружи: комнатка была одна, но совсем не тесная и уютная. Добротная кровать, застеленная тёплым покрывалом, простой стол, пара стульев, мастерски сработанных из дерева и покрытых чуть заметно поблескивающим лаком. Толстенькая тумбочка напротив кровати, шкафчик возле стены, цветастая занавеска, отделяющая часть комнаты.

— А что там? — полюбопытствовал гость, заглядывая за полог.

— Кухонный уголок, — отвечал хозяин, показывая на полки и малюсенький столик.

У стенки стоял шкафчик, предназначенный для посуды. Была даже электроплитка.

— Здесь есть электричество? — спросил Влад с удивлением.

— А как же? — гордо откликнулся Николай. — Конечно есть: небось, в двадцатом веке живём! Не с лучиной же сидеть. Там, на улице — генератор!

— Обалдеть… — протянул Влад с невольным уважением.

— Мы его вместе с отцом еще поставили, — сказал Николай с гордостью. — Этот домик у нас как наследство: поставил его мой дед, отец и я соорудили генератор, ну, а я уж еще позже всё здесь обустроил. Вот теперь по выходным рыбачить сюда приезжаю! Там вон, речка за деревьями… видишь, вода блестит? Клёв отличный, между прочим.

Влад не переставал изумляться. Всё происходящее казалось сказкой.

— Да здесь меня сам чёрт не найдёт! — воскликнул он.

Николай слегка помрачнел.

— Не надо нечистого поминать, — сказал он мягко. — Я всё, конечно, понимаю, однако я, знаешь ли, человек верующий…

— Извини, Коля! Я не хотел тебя задеть, так по привычке вырвалось…

— Да ладно… В общем, оставайся! Не думаю, чтобы тебе тут кто-нибудь встретится. Ты, часом, не рыбак?

— Нет, — признался Влад.

— Значит, удочки тебе не нужны. Ну и ладно! Вот тебе на первое время немного продуктов, — и Николай протянул ему пакет с продуктами, купленными по дороге в магазине возле автозаправки.

— Ничего себе немного! — изумился Влад.

— Ничего, ничего, съешь! А закончатся — тут кладовка есть, там мясо сушёное, консервы, галеты, даже водки запас имеется! Ты как, — Николай щёлкнул себя по горлу, — по этому делу не слишком?

— Да что ты, Коля! Я практически не пью…

— Ну знаешь… Люди, которые не пьют вообще, внушают подозрения: а что это с ними? Не то они больны, не то камень у них за пазухой… Человеку в меру-то выпить в самый раз будет.

— Да нет, Николай, — отвечал Влад. — В одиночку я пить не буду, не переживай.

— Вот хороший ответ! Через недельку, то бишь в субботу, приеду тебя проведать.

— Да уж недели, полагаю, мне хватит отсидеться! — сказал Влад. — Так что в следующие выходные заберёшь меня отсюда.

— Ну, это тебе решать, дружок! А так сам смотри — я тебе не ограничиваю, живи, сколько хочешь, коли не страшно одному в лесу-то. А так здесь хорошо — есть всё не обходимое.

— Коля… не знаю, как тебя и благодарить!

— Потом благодарить будешь, — отвечал Николай. — С генератором осторожней. Лучше его вообще не трогать. Свет тебе нужен не цельный день, так что выключай его днём, да и ночью желательно тоже: если только спать в полной темноте не боишься!

В общем, пусть он у тебя работает часа четыре-пять в сутки: по опыту знаю, что обычно больше и не надо.

— Хорошо, Николай, — сказал Влад. — Я напрасно жечь электроэнергию не буду: знаю ведь, топливо нынче недешево. Так, по необходимости!

— Ну добро! — ответил Николай. — Тогда ты располагайся тут, обживайся, а мне пора. Сегодня еще на работу в ночную смену.

— Николай, друг! Мне так неловко… ты уж прости! Я тебе потом всё расскажу — я обещаю!

— Сочтёшь нужным — расскажешь! — рассудительно заметил Николай. — Загадывать наперёд не стоит. А пока — бывай!

Они тепло расстались, и Николай уехал.

Краснооктябрьский район, сторожка в лесу, 1972 год, сентябрь.

И вот Влад остался один в дремучем лесу. Домик Николая оказался оборудован на славу: здесь и вправду было всё необходимое. Первую ночь он проспал как убитый, не видя никаких снов, будто проваливался в бездну, в непроглядную черноту. Утром встал отдохнувший и посвежевший… Вышел на улицу. Несмотря на наступивший сентябрь, снаружи было по-летнему тепло. Вполне можно было купаться! В самом деле — почему бы и нет? Он спустился с низенького крыльца, прислушался к безмятежному пению птиц. Лес стоял спокойный, умиротворённый и такой дремучий, что невольно казалось, будто бы на всей земле нет ни городов, ни дорог, ни машин… один только лес! Даже дыхание осени не коснулось его совершенно — на ветвях деревьев Влад не увидел ни единого жёлтого листочка. Он направился вперёд, по чуть заметной в густой траве тропинке и вскоре вышел на небольшую полянку и здесь остановился, оглядываясь и прислушиваясь. Впереди сквозь ветви и стволы вековых деревьев он разглядел гладь реки…

Ему страстно захотелось туда, на речной простор! Не долго думая, Влад двинулся вперёд. Однако заросли были настолько густы и непроходимы, что он вскоре остановился в растерянности. Пришлось выбрать путь подлиннее — это там, где в лесной стене имелись просветы и была видна река. Здесь Влад вскоре выбрался на речной берег. Он взглянул на открывшийся ему пейзаж, и у него даже дух захватило, настолько чарующая предстала его взору картина!

Зеркальная гладь реки лишь местами была подёрнута чуть заметной рябью, что указывало на присутствие почти неощутимого утреннего ветерка.

И солнышко пригревало совсем по-летнему… Влад поспешно спустился к воде, скинул с себя одежду.

Берега были на диво дикими, сплошь заросшими густым лесом, подступавшим к самой кромке речного потока, медленно и величественно катившему прозрачные воды. Владу вдруг подумалось, что даже на заре Истории, когда во всём мире насчитывалось лишь несколько немногочисленных племён, разбросанных по разным частям света, здесь было так же, как сейчас, дико и по-первобытному безлюдно. И казалось совершенно невозможным, чтобы здесь, в такой отдалённой глуши, можно было бы найти одного-единственного человека. Здесь можно было жить годами, если не десятилетиями, и так и не увидеть ни разу человеческого лица. Более надёжного убежища и представить себе было нельзя!

Влад с наслаждением выкупался, и в душе его поселился долгожданный покой.

Он вновь обрёл возможность думать, соображать, размышлять…По крайней мере так ему казалось.

Вернувшись в домик, он состряпал себе нехитрый завтрак из оставленных припасов, при помощи генератора включил электроплитку, вскипятил себе воды, вдоволь напился горячего чаю. И ему стало совсем хорошо…

Никакой вампир его здесь никогда не найдёт! Он поживёт здесь неделю, может, две, а потом попросит Николая отвезти его на станцию. Возможно, придётся еще подзанять у него денег, чтобы купить билет. А потом уже из Москвы он вышлет своему гостеприимному хозяину денежный перевод…

Вот только… что он скажет, когда там, в институте и в студгородке, вновь увидит Галю? Как ему подобает вести себя? Заявить на нее в милицию? Смешно, они уже обсуждали это с Самсонихой. А что, если она и вправду не оставит его? Ведь для нее он не просто удравшая от нее жертва, он — свидетель, подлежащий безусловному уничтожению… И если Галя, вернувшись в Москву, застанет его там, если увидит хотя бы раз, он обречён! Это надо же — угораздило его связаться с самой настоящей демоницей, едва не стать для нее пищей… а теперь вот надо думать, как спасаться от нее дальше! Если бы всё это случилось не с ним, никогда бы Влад не поверил бы, что такое возможно! Да и никто бы не поверил… Недаром же Самсониха сказала ему, что одно из главных достижений Сил Тьмы состоит в том, что им удаётся убеждать людей в том, что их не существует. А они… они-то как раз прекрасно существуют, и не где-нибудь, а рядом, бок о бок с людьми! И, пользуясь их неверием и невежеством, делают из них своих жертв…

Он снова, в который уже раз, вспомнил о Светлане и об их разговоре там, на студенческой практике. Несчастная девушка действительно была давно мертва, и это он стал пусть и невольной, однако прямой причиной ее гибели.

Правда, он мог утешаться лишь тем, что сам не давал ей никаких поводов рисковать жизнью; раскрывая ему глаза на подлинную суть своей единственной подруги, Светлана прекрасно понимала, на что она шла! Но это было слабым утешением для него. Он был виноват по-настоящему в одном: в том, что не поверил ей тогда, что принял ее предупреждение за бред сумасшедшей, взбалмошной и ревнивой девицы, вздумавшей отвадить его от своей подружки. Он ей не поверил! А разве бы любой другой человек, окажись он на его месте, поверил бы?! Как же можно было в такое поверить?

Вот и выходило, что он вроде и не виноват, но на душе его от этого легче нисколько не становилось. И чувство собственной вины никуда не исчезало.

Владу вспомнилось также, какой вопиющей нелепостью показалось ему тогдашнее предложение Светланы о том, чтобы он немедленно написал заявление об отчислении из института и уехал как можно дальше… Очень настойчивое предложение, своей абсурдностью вызвавшее у него приступ раздражения. А вот теперь он осознал, насколько Светлана была тогда права! Если бы он поступил так, как она предлагала (если не требовала!), не сидел бы сейчас в лесу в забытой Богом сторожке, не рисковал бы жизнью и не попал бы на растерзание к самой настоящей вампирше, словно бы явившейся со страниц старинных полулегендарных хроник! И теперь предложение Светланы было, пожалуй, единственным выходом для него. По возвращении в столицу он так и поступит. Отчислится из института и уедет домой… Вот только бы там не встретиться ему с вампиршей! Иначе всё — конец…

Влад с ужасом подумал о том, не придётся ли ему вообще уехать куда-нибудь на край света, спасая свою жизнь? На Дальний Восток, например…или в Восточную Сибирь…Куда-нибудь подальше в тайгу…

Ну ладно, это всё будет потом. А сейчас ему надо просто отсидеться здесь. Просто сидеть и ждать. Отшельница никогда его здесь не найдёт… А там, может, и забудет про него. Вообще! Что, в конце концов, на нём свет клином сошёлся?

Так в раздумьях и одиночестве прошёл день, за ним второй. Постепенно Влад всё больше и больше успокаивался. И стал возвращаться своими мыслями к Гале…

Он не знал и не хотел знать никакой Отшельницы, никакой вампирши, никакой Хозяйки! Он снова знал и хотел знать одну только Галю…

Влад не мог не помнить об их первой встрече, о своих чувствах к ней, о своей восторженной любви. Он знал только ту, прежнюю Галю. А ведь она уже тогда была поражена этим проклятым вирусом, но он не знал этого, не понимал и не хотел понимать. А проще говоря — не верил в подобное. Теперь он убедился, что всё это, весь этот кошмар, что происходил с его любимой девушкой уже много лет, — страшная и жестокая правда! И он пытался ей помочь, старался ее спасти, но из этого ничего не получилось. Он оказался не способен, оказался попросту не готов…И самое ужасное состояло в том, что они с Галей были по разные стороны. Она не желала спасаться, она смотрела на него не более как на будущую жертву, и откровенно смеялась над его попытками. И тем более, не собиралась ему помогать. Так в подобных условиях могла ли вообще идти речь о каком-либо спасении? Можно ли спасти того, кто спасаться не желает? В принципе?

Он посетовал было на Самсониху — уж ведунья должна была предостеречь его и объяснить ему, что вся его затея совершенно бесполезна. Но тут же сам отвёрг свои претензии как совершенно необоснованные. Ну скажи ему такое Самсониха — разве это его остановило бы? Да ни за что! Теперь он понимал, что Самсониха поступила правильно и мудро — она не стала его ни запугивать, ни отговаривать; она вызвалась ему помочь, но для этого ему было необходимо кое-что сделать. Но он этого сделать не сумел, он полез туда, куда лезть ему, неподготовленному и несведущему, никак не полагалось… и вот результат: цель не достигнута, а сам он оказался перед лицом неминуемой гибели. И надежда на спасение — да есть ли она?

И всё же Влад не мог не думать о Гале. Даже о Гале-вампирше, Гале-Отшельнице. Даже если разумом понимал, что это уже не Галя…

Отшельница… Это понятие, к которому раньше Влад относился вполне равнодушно, теперь приобрело для него крайне зловещий, просто убийственный смысл; он подумал, как любимая им девушка живёт в одиноком пустом доме, в некой заброшенной, необитаемой деревеньке, где даже электричества нет! Как ей должно быть одиноко… но это всё ладно бы, она живёт там непостоянно, но — это и есть с некоторых пор ее истинное существование! Всё остальное — только обличья, которые она вынуждена принимать, чтобы адаптироваться среди людей, к сообществу которых она сама раньше принадлежала. А что теперь? Эта деревня для нее действительно как гробница для готического вампира, которую он покидает, лишь отправляясь на охоту. Галя не может полностью изжить свои воспоминания о прошлом человеческом бытии, не может, какими бы суперспособностями она теперь ни обладала. Эти воспоминания всегда с ней, они — внутри нее. Но при этом ею движет один только голод! И еще — жажда крови, которую Влад уже испытал на себе. И никто не может ей помочь, ибо она сама никого не подпускает к себе. А он попытался это сделать, будучи совершенно не готовым к подобной миссии… Глупец! Он даже не отдавал себе отчёта, во что ввязывается!

А Галя? Подле нее никого нет, кроме этого ужасного чёрного пса и враждебного ей окружающего мира, в котором либо ее будущие жертвы, либо потенциальные враги…

А внутри только неутолимый голод… Может ли быть участь более ужасная для живого существа?

Подумать только, ведь когда-то Галя знала любовь, дружбу, имела какие-то привязанности… И вот теперь всё это для нее потеряно. Более того, всё то человеческое, что раньше было ей дорого и близко, нынче уже не представляет для нее никакой ценности! Как такое могло случиться? Ведь теперь ничто из этого утерянного не в состоянии наполнить ее существование хоть каким-то смыслом! Единственный закон, которому она следует — это жажда крови… Это для нее единственный путь к сохранению подобия вечной жизни! И она должна бесконечно долго питаться кровью своих жертв и никогда при этом не знать насыщения…

Галя… Галя! Чем же всё-таки я могу тебе помочь? Я, совершенно заурядный человек, по неведению прикоснувшийся к извечным тайнам, над которыми безуспешно бились лучшие из человеческих умов, и которые нынче официально объявлены попросту несуществующими?

Влад думал, сомневался, размышлял, но так и не мог найти ответов…

* * *

Наступил уже четвёртый день его пребывания в лесной сторожке.

Всё было спокойно и умиротворённо. За минувшие три дня Влад неплохо отдохнул и почти совершенно успокоился. Зловещие слова Самсонихи о неминуемости встречи с Отшельницей здесь, в лесу, потеряли свой фатальный смысл, утратили свое зловещее звучание… Последние ночи в уютной лесной сторожке Влад прекрасно спал, по утрам ходил на речку и не встречал ни единой живой души; по утрам его будили птички, восторженно приветствующие встающее солнце. Дни стояли тёплые, тихие и удивительно погожие — здесь совершенно не ощущалось наступление осени… И вода в реке хотя и несколько поостыла в сравнении с той, что была в знойном и сухом июле, однако купаться в такой речной воде можно было и сейчас, в сентябре, с преогромным удовольствием.

Владу уже казалось, что никакой опасности нет; ну в самом деле — как возможно найти его в этих глухих, совершенно безлюдных местах? Подумать только — о его местонахождении знает только один человек во всём мире — Николай, тот, кто привёз его сюда! И больше никто…И какими бы сверхъестественными особенностями ни обладала Отшельница, ей ни за что и никогда не удастся ни обнаружить, ни настичь его здесь. Это решительно невозможно… в этом можно не сомневаться.

А интересно, хоть один человек когда-нибудь появлялся здесь? Просто случайно, непроизвольно, непреднамеренно? Да наверное… какой-нибудь грибник, или рыбак, заплывший по реке в эти заповедные места, наконец — просто заблудившийся путник. Наверное, появлялся… не зря же в николаевской сторожке имелся запас продуктов, питьевой воды, спички, фонарик и даже спиртное — на тот случай, если сюда придёт человек, нуждающийся в помощи. Однако вероятность того, что таким человеком может оказаться Галя, была практически равна нулю.

Влад вновь поймал себя на мысли, что думает о Гале исключительно как о человеке. Иначе думать о ней он просто не мог… И здесь, в этой глубочайшей лесной глуши, он размышлял о ней как бы со стороны, как будто это не он, а именно она нуждалась в помощи и спасении. И он непременно эту помощь ей оказал бы, если б только мог. Но он не мог…

Влад вспоминал, как встречался с Галей в институте, как трепетно он ожидал новых встреч с нею в студенческом городке, и ему казалось, что всё это было не просто очень давно, но словно имело место быть в какой-то другой жизни.

То, что последовало за всем этим, сейчас представлялось ему совершенно нереальным, фантастичным…Ну не может быть такого! Не бывает… Однако это было. Но теперь со всей очевидностью можно сказать — весь этот кошмар наконец-то закончился.

По крайней мере — закончился для него. Но — не для Гали.

Что осталось в ее памяти о ее прошлой, человеческой жизни? Влад был убеждён, что человеческая составляющая в Гале непременно осталась, и она не просто в ней присутствует, она — борется! Она должна бороться с тем другим, потусторонним началом, которое превращает Галю в чудовище. И это противостояние должно когда-нибудь завершиться тем или иным образом, ибо человек и чудовище в одном организме не совместимы. Он хотел помочь своей любимой, но — не сумел. Но что он мог сделать, ведь он не супермен, не провидец и не волшебник, а самый обычный человек. Человек, продолжающий любить.

Эта мысль постоянно мучила Влада, и он то и дело возвращался к ней.

Она не давала ему покоя, заставляя вновь и вновь размышлять — почему он, взрослый человек, наделал столько ошибок, приведших в итоге к поражению? Где и в чём была его главная ошибка? Чего ему не хватило, чтобы успешно выполнить миссию, которую он сам возложил на себя? Храбрости? Мудрости? Веры? А может быть, любви?

На эти вопросы он тоже искал и не мог найти ответов.

Вечером он собрался поужинать. Теперь Влад с нетерпением дожидался возвращения Николая: пора было завершать это отшельничество и возвращаться в Москву. Тем более, очень возможно, что Галя давно не ищет его, а попросту уехала… А он сидит здесь, в лесной глуши, как сыч, и ждёт неизвестно чего. Да и одиночество, которое в первые дни пребывания здесь воспринималось им как благо, уже начинало заметно тяготить его.

Он разложил на кухонном столике незатейливый ужин и собрался уже поесть.

Покосился на бутылки со спиртным. В голове промелькнула быстрая и короткая мысль — а не выпить ли? Чуть-чуть, самую малость — может, станет немного повеселее? А то почему-то в душе опять поселилась смутная тревога. Однако по здравому размышлению Влад отверг этот мимолётный соблазн: нехорошо пить в одиночку в отсутствие хозяина. Прямого запрета Николай ему, конечно, не делал, но… в общем, нехорошо! Вот приедет хозяин, тогда они вдвоём и решат, как с этим запасом поступить.

Взгляд его упал на радиоприёмник, и ему вспомнилось, что Николай обмолвился о том, что можно слушать музыку или там — новости…Вот это другое дело! Никем и ничем не возбраняется. Если, конечно, этот ящичек, покрытый слоем стародавней пыли, хоть в какой-то мере работает.

Влад повернул ручку, раздался щелчок, из старенького приёмника полилась негромкая мелодия. И вправду работает! На сердце сразу стало заметно веселей…

Он покрутил ручку, подбирая подходящую волну. Где-то далеко играл американский джаз, с трудом пробивающийся сквозь трескучие помехи. На другой волне передавались международные новости, и тревожный голос диктора свидетельствовал о том, что обстановка в мире оставляет желать много лучшего — спокойной ее назвать нельзя. А вот, кажется, и местная радиостанция — качество передачи было заметно лучше! Слаженный хор звонких подростковых голосов старательно исполнял пионерскую песню:

Пионеры, Пионерия! Недаром мы Ленина внуки,

Эстафету поколения мы примем в надёжные руки!

От первой весёлой игры готовимся стать мастерами,

За нами иные миры, далёкие звёзды за нами!

Пионеры, Пионерия! Недаром мы Ленина внуки…

Влад оставил местную станцию — пусть поют пионеры! Он сам прекрасно помнил своё пионерское детство, свободное от насущных забот, эти торжественные линейки, пионерские зорьки, верную и бескорыстную дружбу… Хорошее было время! Так что пусть себе поют, настроение ему поднимают…

Он неторопливо жевал сырокопченую колбасу, заедая ее вкусными галетами, на электроплитке грелся чайник, подпевая приемнику тоненьким писком. Владу стало спокойно и уютно — как будто эта сторожка и густой непроходимый лес отделяли его от всего мира. А старенький приемник продолжал вещать:

— Дорогие ребята! — заговорил задорный девичий голос. — Главная редакция зеленогорского радиовещания поздравляет вас с началом нового учебного года! Мы желаем вам всем успехов в учёбе, крепкого здоровья, интересной пионерской жизни в течение предстоящего года! Дружите и помогайте друг другу… Мы надеемся, что за минувшее лето вы хорошо отдохнули, набрались новых сил, окрепли, ведь вы все занимались физкультурой и весёлыми играми, ходили в походы, разводили пионерские костры… Давайте же вспомним, как всё это было!

Девушка еще что-то весело говорила, голос ее порой прерывался редкими помехами, но в целом слышимость была хорошей. Зазвучала новая пионерская песня:

Ребята, собирайте рюкзаки! Нас зовёт пионерское лето!

И песни, и привалы у реки, и звонкие рассветы!

И песни-и…э-эх! И привалы у реки, и звонкие рассветы…

Влад закончил ужин, сполоснул руки под рукомойником и, вытерев их чистым мягким полотенцем, присел возле окна. На улице быстро темнело — сентябрьские вечера ведь коротки… По вечереющему небу проносились облака, поднимался постепенно ветер.

Похоже было на то, что прекрасная, летняя еще погода начинала серьёзно портиться.

А из приёмника теперь доносились голоса ребят, декламирующих стихи. Это были также пионерские стихи — веселые, задорные, звонкие! Они согревали душу, вызывали в памяти дорогие и тёплые воспоминания…

Напоследок мы побродим славно:

С лесом попрощаемся, с рекой…

Вот полянка, где совсем недавно

Полыхал костёр — и ведь какой!

Вот ручей — холодный, звонкий, чистый!

Булькает доверчиво, поёт…

А по этой тропочке тенистой

Мы однажды двинулись в поход…

Ночь и тьма, и волчий вой…

Нет! Не совладать со мной!

Ты осмелился бежать?

Ладно! Буду догонять…

Где-то близко тараторят жнейки,

Сыплет осень золото в овраг…

На последней лагерной линейке

Полетит по мачте алый флаг…

Здравствуй, школа…

Влад вздрогнул и невольно насторожился: что-то в этом лиричном стихотворении, проникнутом ностальгией по минувшим летним дням, было явно не так! Влад готов был поклясться, что в эту декламацию каким-то непостижимым образом вклинились другие, совершенно чуждые по смыслу слова! И эти чуждые строки, произнесённые тем же звонким пионерским голосом, Влад слышал своими ушами! Он снова напряг слух, пытаясь уловить смысл читаемого по радио стихотворения:

Здравствуй, школа! Здравствуй, дом чудесный!

Под высокой кровлею твоей

Заживём опять семьею тесной,

Самою счастливой из семей…

Влад недоумённо огляделся по сторонам, как будто в небольшой комнатушке лесного домика могло найтись какое-то объяснение тому, что он услышал. Здравый смысл подсказывал, что всё вокруг в полном порядке! Но откуда же тогда прозвучали эти непонятные слова… про волчий вой… про тьму… про какую-то погоню… Что это было? Или ему просто померещилось, послышалось? Нервы совсем расшатались, вот и слышится чёрт знает что?

Он продолжал вслушиваться в звуки, доносящиеся из радиоприёмника — не услышал больше ничего необычного. Передача продолжалась, и всё также звучали стихи, исполнялись пионерские песни… Наверное, всё-таки ему померещилось…

Влад резко вздрогнул от внезапно раздавшегося оглушительного грохота.

Ослепительно яркая вспышка озарила всю комнату на долю секунды, и он услышал сухой треск прямо у себя над головой. Влад вскинул голову: лампочка под потолком усиленно замигала, угрожая вот-вот погаснуть. Стекло в окне тонко запело под сокрушительным порывом ветра. Влад бросился к окну и распахнул оконные створки. Тугой ветер ворвался в комнату, опрокинув со стола пару стаканов и смахнув на пол остатки ужина. Ухватившись обеими руками за ставни, Влад с трудом закрыл их, зафиксировал шпингалетами и только потом уже смог вернуть на место оконные створки.

«Чёрт! — подумал он в смятении. — Это же настоящий шквал …»

Он огляделся по сторонам, и тут же принялся ликвидировать последствия прогулки по комнате вихря. Времени на это ушло немного, и Влад выключил приёмник, чтобы прислушаться. Откуда-то издалека катился и надвигался ровный густой шум. Влад не сразу догадался, что по лесу стремительно приближается сокрушительный ливень.

Шум его нарастал и ширился, как будто по лесным просторам со скоростью курьерского поезда нёсся гигантский морской вал. Владу сделалось жутко — хотелось закричать от ужаса. И снова раздался чудовищный удар грома — настолько сильный, что Влад невольно стиснул ладонями голову, зажимая уши. Так он просидел несколько секунд, после чего отнял руки от головы и вновь прислушался. За стеной уныло выл ветер, угрожающе шумел ночной лес, а в дверь и в оконные ставни барабанил дождь. При этом ставни мелко содрогались с жутковатым перестуком, как будто кто-то снаружи упорно пытался распахнуть их.

Владу почудилось, что настаёт конец света, а он остался один-одинёшенек в этом дремучем бескрайнем лесу. Он поймал себя на мысли, что дорого заплатил бы, чтобы оказаться сейчас где-нибудь в тёплом доме, под прочной крышей, и непременно среди людей! Господи, как тоскливо и страшно! Его охватил ужас при мысли, что молния может ударить в его сторожку, и она сгорит дотла в несколько минут. Интересно, Николай потрудился снабдить свой лесной домик громоотводом? Влад не знал. Оставалось надеяться лишь на то, что гигантские лапы вековых деревьев послужат надёжным укрытием от столь грозного гнева небес.

«Может быть, всё-таки выключить генератор? — подумал он с опаской. — Лучше ведь посидеть в темноте, чем напрочь лишиться электричества…»

Для выключения генератора было необходимо покинуть помещение сторожки.

Влад приподнялся от стола и шагнул к входной двери. Повозившись с засовом, он приоткрыл было дверь, как в ту же секунду порыв ураганного ветра так рванул дверное полотно, что оно, будто живое, вырвалось из рук и, широко распахнувшись, с грохотом ударилось о стену дома. В открывшийся проём мгновенно ворвался неистовый вихрь, швырнув в прихожую каскад дождевой воды. В ужасе Влад бросился вперёд, судорожно хватаясь руками за дверную ручку; поймав ее, он, превозмогая напор ветра, потащил ее за собой, пытаясь закрыть. Под вой ветра, неумолчный шум ливня и оглушительные раскаты грома, сопровождавшиеся ослепительным сверканием молний, он с невероятными усилиями закрыл-таки дверь и задвинул засов. Сразу наступила относительная тишина…

О том, чтобы выйти из домика в такой шторм, следовало напрочь позабыть.

Влад оглядел себя: нескольких секунд, проведённых им на крыльце, хватило, чтобы он промок — хоть и не до нитки, однако весьма ощутимо. Пришлось скинуть мокрую рубашку и повесить на спинке стула. Из шкафчика он вытащил рабочую рубаху Николая и надел ее на себя; она оказалась не первой свежести и немного великовата, однако это было всё лучше, нежели сидеть в сырой одежде…

Он посидел в полумраке, прислушиваясь к рёву ветра за стеной и неумолчному шуму неиссякаемого ливня. Влад подумал даже с некоторым облегчением, что вот завтра настанет суббота, если он не ошибается, а это значит, что должен приехать Николай…Прямо с утра! Если, конечно, разыгравшаяся стихия не внесёт свои коррективы в его первоначальные планы.

Словно в ответ на его тревожные мысли внезапно ни с того, ни с сего заговорил ра диоприёмник.

— …находится в зоне внезапно налетевшего урагана, — сурово вещал голос диктора. — В настоящее время районы Ленинский, Краснооктябрьский, Старорусский и Поляновский испытывают на себе сокрушительный удар стихии. Нами уже получены сообщения об обрыве линий электропередач в Старорусском и Ленинском районах. В результате несколько сёл и деревень остались к настоящему времени без света. Известно также, что в селе Великосвятское порывами ураганного ветра снесена крыша с колхозного коровника и сорван крест с купола колокольни постройки прошлого века. Личный состав ближайшей воинской части поднят по тревоге и направлен на помощь колхозникам в их борьбе с разыгравшейся стихией.

Влад с замиранием сердца вслушивался в сообщение местной сводки новостей.

- Дорогие товарищи! — после короткой паузы продолжал говорить диктор. — Мы сейчас обращаемся к вам с убедительной просьбой: без крайней необходимости не покидать свои дома и квартиры. Соблюдайте также особенную осторожность, если ураган застал вас на улице… не используйте в качестве защиты от грозы одиноко стоящие деревья, не ищите убежища от дождя под ветхими постройками. Остерегайтесь также возможного падения деревьев…

Влад невольно поёжился.

«Сорван крест с колокольни? — подумал он с неприятным холодком в груди. — Ничего себе! Колокольня стоит, наверное, век-полтора, и ничего такого с нею никогда не случалось… и вот на тебе! Или подобного урагана в этих краях отродясь не бывало?»

Нет, всё это просто невыносимо. Только бы дождаться утра, только бы дожить до рассвета! А утром приедет Николай… и тогда Влад попросит скорее увезти его отсюда! Хватит здесь сидеть — это становится просто невыносимо…

Николай — вот единственное звено, соединяющее его с внешним миром!

Прекрасный, добрый, отзывчивый парень с широкой душой и благородным сердцем. Вот какие замечательные люди встречаются порой в российской глубинке! Ведь он фактически незнаком с Владом, они виделись-то лишь один раз, и тем не менее он без малейших колебаний пришёл Владу на помощь, едва лишь тот заикнулся об этом. Милый, добрый, славный Николай… побольше бы таких людей на свете! Как же хочется скорее вновь увидеть тебя…

Сорван крест с колокольни… Это сообщение, так буднично и бесстрастно переданное диктором, почему-то взбаламутило Владу всю душу! Казалось бы, ну что тут такого особенного? На то и ураган… бывает всякое. Но для Влада это мрачное событие как будто имело своё, символичное значение, и оно оказало на молодого человека самое угнетающее воздействие.

А правда… Ведь вампирша его не найдёт? Она просто не сможет, как бы ни пыталась: это решительно невозможно! Ведь Влад скрылся, не оставив следов. Даже если бы какие-то следы и остались, после такого ливня… в общем, не о чем беспокоиться.

Всё и так совершенно ясно… Влад подошёл ко входу, отодвинул засов, слегка приоткрыл дверь. Осторожно посмотрел в образовавшуюся щель. Ночной ливень не утихал, он лил и лил, как из ведра, и прямо перед лицом Влада под порывами ветра с шумом раскачивались мокрые ветки деревьев, рассыпая вокруг мириады мелких и холодных брызг. Часть из них попала Владу в лицо. Под козырьком, что был прикреплён к стене прямо над крылечком, висела лампочка, тускло освещавшая дверь и ступеньки к ней. В ее жёлтом колеблющемся свете раскачивающиеся ветки отбрасывали причудливые жуткие тени, как будто какие-то неведомые ночные чудовища размахивали в темноте своими чёрными крыльями.

Оставленный Владом на столике радиоприёмник что-то приглушённо бубнил — кажется, какие-то районные новости, не имевшие отношения к урагану. Доносились обрывки привычных фраз: «славные труженики»… «наши доблестные мелиораторы»… «отчитались о перевыполнении плана»… «последствия нынешнего небывало сухого и жаркого лета негативно сказались…» и так далее, и тому подобное. Влад не вольно усмехнулся: вон они, последствия сухого лета! Похоже на то, что в небесной канцелярии спохватились, что не додали за лето осадков, и вот решили наверстать упущенное за одну сегодняшнюю ночь! Им ведь незнакомо плановое ведение хозяйства! Вот и прошляпили с дождями, а теперь расплачиваться за небесное разгильдяйство должны люди! Впрочем, так наверное, всегда и было…

Новые раскаты грома заставили Влада поспешно прикрыть дверь. Просто кошмарная ночь! Даже на ночном кладбище было не так жутко…

А интересно всё-таки, где сейчас Галя, и чем она занимается? Неужели и впрямь разыскивает его, как пугала его Самсониха? А вероятнее всего, что она уже несколько дней как уехала в Москву, а вот он сидит в этой сторожке, как крот в норе, и всего боится — ну точно заяц из сказки Мамина-Сибиряка! Спаситель тот еще…

Влад подумал о том, что вот Галя приедет в Москву, вернётся в свою комнату и снова станет вполне обычной студенткой, и никому в голову не придёт, кто она есть на самом деле! Она по-прежнему будет ходить на лекции, сдавать зачёты, потом станет писать диплом… А Света? Ее лучшая и единственная подруга? Она не приедет. Так Владу сообщила девочка Поля, погибшая жуткой смертью в этом самом городке Краснооктябрьске тридцать лет назад, во время войны… Или — дух этой несчастной девочки. Света не приедет больше никуда, ведь Галя давно убила ее. И Влад к этому убийству причастен — пусть даже и невольно.

А что будет, если и Влад тоже вернётся в Москву и захочет разоблачить Галю, объявить всем, что это и не Галя вовсе, а жуткая убийца, настоящий вампир! Чрезвычайно опасный! Что тогда будет? Да не с Галей, а с ним, Владом!

Предвидеть нетрудно: его не просто попрут из института, его упрячут в психушку.

И хоть разбейся он в лепёшку, никто и никогда не поверит ни единому его слову! Никто не поверит, что эта красивая, высокая и статная девушка привязывала его к креслу, резала его ножом по живому телу и жадно, взахлёб пила его кровь! Никто не поверит — ведь такого не бывает! Это всё болезненные галлюцинации, самовнушение, редкий вид помешательства… А если Влад сам в это верит, значит, он сумасшедший, и его необходимо серьёзно лечить. Так что Самсониха вновь и вновь оказывалась права…

А он остаётся наедине со своим страшным открытием и лицом к лицу с кровожадной вампиршей. И уж она позаботится, чтобы он закрыл рот и не смущал легковерных людей! И сделает всё так, что комар носа не подточит, и на нее не падёт даже тень подозрения! И он исчезнет так же, как Светлана… как никогда не знакомый ему Виталик, и как, вероятно, многие другие…

Да, встречаться с Галей больше нельзя! Ни здесь, в Краснооктябрьске, ни там, в Москве. От нее надо было только спасаться… Любым способом!

А чтобы спастись, он должен раз и навсегда избавиться от сочувствия, от сопереживания ей. Как это ни тяжко, но ему необходимо принять как истину тот факт, что Галя — это чудовище, с которым бороться он не в силах! Он уже имел случай в этом убедиться. Разве ему не достаточно? А он всё никак не избавится от мыслей о ней, как предмете своей безответной любви… Или это тоже проявление Месмы? Кажется, Поля что-то говорила ему об этом… Надо решительно с этим покончить. Надо признать наконец, что Галя — это ночной охотник, алчно ищущий чужой крови. И главные кандидаты в ее жертвы — это те, кто слепо доверяет ей, кто не видит или не признаёт опасности, кто становится для нее самой уязвимой добычей из-за своей инфантильности, наивности, неверия; такие жертвы ей наиболее желанны и доступны, ибо доставляют ей особое наслаждение, лишний раз давая ей возможность убедиться в ее несомненном превосходстве и ее неограниченной власти над ними…

А в сочувствии своих жертв она, конечно же, не нуждается! Абсолютно… Это он никак к этому не привыкнет, всё смотрит на нее восторженными глазами влюблённого. Но ведь у нее совсем другие мысли, другие ценности, и никакой любви она не ведает в принципе! Да, ее жизнь крайне неоднозначна, она полна опасностей и того, что обычный человек назвал бы безысходностью; однако она, похоже, совершенно этим не тяготится. Ей всё это нравится. По всему видно, что она весьма ценит те качества, которыми ее наделили… А значит, Галя сделала свой выбор и сделала его совершенно сознательно. И этот факт он тоже должен признать… Ведь он видел, как она упивается преимуществами своего состояния, да ведь и он не способен ни понять, ни постичь того, ЧТО ей открылось? Для нее он не друг, не любовник, не партнёр даже… она воспринимает его как свою жертву, и не более того. И ей нет никакого дела до его переживаний, а ему следует помнить об этом, если он хочет спасти свою жизнь…

Надо ложиться спать. Единственная возможность как-то пережить эту жуткую грозовую ночь — это лечь спать и попытаться забыться сном, если это получится, конечно. А так и впрямь недолго с ума сойти.

Он наскоро разобрал постель, сбросил с себя рубашку. Выключил свет. Потом погасил и лампу, что горела снаружи над входом, однако всё вокруг сразу же погрузилось в такой непроглядный мрак, что Влад не увидел своих собственных рук, вытянутых перед собой! Немного подумав, зажёг наружную лампу снова. Затем прилёг, накрылся одеялом и затаился.

Приёмник Влад решил тоже не выключать — хоть немного создаёт иллюзию, что он в мире не один, что где-то кипит и бурлит вполне обыденная, но такая прекрасная и непритязательная жизнь! И он скоро снова в эту жизнь возвратится. От этой простой мысли на душе стало удивительно тепло! Он никогда не думал, что когда-нибудь затоскует по самой, казалось бы, неприглядной повседневности. А вот поди ж ты, довелось…

По радио красивый женский голос (весьма эротичный даже, как показалось Владу! И немного похожий на Галин голос…) проникновенно декламировал стихи. Влад не знал, что это была за радиостанция, однако она продолжала вещать, хотя полночь уже давно миновала, и по центральному радиовещанию уже давно отыграли гимн Советского Союза, и все передачи прекратились до шести утра. На общем фоне ровного шума проливного дождя голос неизвестной чтицы звучал отчётливо и звучно, создавая впечатление ее непосредственного присутствия.

Влад рассеянно слушал стихи и, смежив глаза, попытался заснуть под чарующие звуки красивого, хорошо поставленного голоса. Сон непременно придёт к нему, надо только слушать, ни о чём не думать, и глубоко дышать. Еще в детстве, когда ему не спалось, он хорошо засыпал, слушая включённое на ночь радио…

На лице твоём бледном — застывшая мука,

Вот твоя голова — у меня под ногами!..

Влад содрогнулся всем телом и растаращил глаза. Что это? Это по радиоприёмнику сказали?

Женский голос продолжал читать, и это было какое-то уже другое стихотворение. И ничего похожего на столь зловещие строки в нём не содержалось. Чёрт побери!

Похоже, он-таки задремал, и его воспалённый, истерзанный страхом мозг в рифму слышимых четверостиший выдал ему подобную галиматью… А может, выключить? Наверняка можно заснуть и под ровный шум дождя… Он поднялся с лежанки, подошёл к столу и, протянув слегка дрожащую руку, выключил приёмник. Женщина, читавшая стихи, умолкла на полуслове, а наступившая тишина показалась Владу звенящей.

Он постоял посреди комнаты, погружённой во тьму. Ставни всё же оказались закрытыми не слишком плотно, между ними виднелась щель, которая то озарялась светом раскачиваемой ветром наружной лампы, то вновь сливалась с окружающим мраком. Снова сверкнула молния, на секунду бросив в комнату ослепительный луч электрического света, и снова раздался оглушительный раскат грома, от которого, казалось, содрогнулись стены и крыша. Ужас просто… Похоже, гроза продлится всю ночь.

Влад вернулся к лежанке, улёгся на нее и, смежив веки, попытался заснуть. Дождь шумел, его тяжёлые капли гулко барабанили по закрытым ставням, до слуха Влада доносились странные и устрашающие лесные звуки — завывания, всплески льющейся воды, нечто похожее на тяжкие стоны. Ему всё время казалось, что вокруг сторожки, в поливаемом ливнем лесу, собрались какие-то жуткие чудовища, и они окружают лесной домик, чтобы всем скопом наброситься на него, разнести по брёвнышкам и добраться до Влада…

Господи, да придёт ли когда-нибудь конец этой жуткой, нескончаемой ночи? Когда-то должен ведь прийти этот конец…

Усталость, нервные переживания и тяжкие мысли взяли своё, и Влад начал было понемногу задрёмывать, как вдруг раздался столь чудовищный удар грома, что Владу показалось, будто бы со сторожки снесло крышу. Он подскочил на лежанке, как ошпаренный. Пока грохот небесный катился где-то в вышине, постепенно удаляясь со зловещим рокотом, Влад тупо и недоумённо озирался по сторонам, словно желая убедиться, что его всё еще окружают стены и запертая дверь, которые не рухнули. И действительно, домик продолжал стоять надёжно, только внезапно до слуха Влада донёсся приглушённый женский голос… Это был радиоприёмник! Каким-то непостижимым образом после громового удара радиоприёмник снова включился!

Влад замер под одеялом, скованный недоумением и страхом. Как такое могло случиться? От громового раската сам по себе заработал приёмник? Но ведь это бред…

Может быть, он сам попросту не выключил его — ну, ручку не довернул до конца! Влад, разумеется, не помнил — слышал ли он характерный щелчок… между тем женский голос из приёмника продолжал невозмутимо декламировать стихи.

И вдруг Влад услышал:

Я настигну тебя — ведь лечу я стрелою!

Кто посмеет прервать мою жаркую сладкую негу?

Мы сойдёмся с тобою под ливня ночного стеною!

Лес дремучий внимает Отшельницы грозному бегу…

Он вскочил, словно подброшенный мощной пружиной. Голос звучал словно бы в его голове! А вообще — едва ли он мог сказать это определённо; зато появилось стойкое ощущение, будто бы он неуклонно сходит с ума…

Стихи, между тем продолжали декламироваться — и снова это были совсем иные стихи, не имевшие ничего общего с теми, что только что услышал Влад. Однако ему и этого было вполне достаточно. Он бросился к приёмнику, схватил его обеими руками, будто бы тот был живым существом, которое надо немедленно задушить, и попытался выключить его. Однако ручка до щелчка так и не повернулась, хоть и дошла до упора. Звук, однако, пропал…

Влад водрузил приёмник на стол и вернулся к лежанке. Укладываясь под одеяло, он подумал, что заснуть этой жуткой ночью, ему, скорее всего, не удастся.

Он принялся слушать дождь, который всё так же шумел за стеной, не ослабевая ни на секунду. Ну когда же, когда придёт наконец рассвет? Только бы увидеть Николая, Влад непременно попросит, или — нет, даже потребует увезти его отсюда! Еще одной ночи здесь Влад просто не выдержит. Ни за какие блага мира…

И вдруг — снова этот голос! Как будто чья-то невидимая рука поворачивала ручку радиоприёмника, заставляя Влада слушать рифмованные строчки, от которых у него кровь стыла в жилах.

Я — волна штормовая, что берег накрыла!

Я — пантера, точащая мощные когти…

Налетев, словно буря, тебя я убила!

Твою мёртвую голову рвут мои ногти…

Этого Влад уже не мог вынести… Он сорвался с места, как сумасшедший, бросился к двери, одним рывком откинул засов. Дверь распахнулась, подхваченная порывом бешеного ветра. Не обращая внимания на дождь, струи которого мгновенно забрызгали ему лицо, грудь и руки, Влад схватил со стола приёмник и с размаху зашвырнул его прямиком в заросли мокрых, волнующихся от ветра кустов. Постояв немного на пороге и убедившись, что из темноты и зарослей больше не доносится ни звука, Влад закрыл дверь и вновь задвинул засов, после чего в который раз направился к своей лежанке и накрылся одеялом с головой.

Больше ничто уже не нарушало его покой, а к раскатам грома Влад, как это ни странно, успел уже привыкнуть, а потому в довольно скором времени он всё же задремал.

Ему хотелось заснуть намертво и пробудиться только, когда появится Николай…

Наконец Влад вроде бы по-настоящему заснул. Так как ставни были закрыты, он не заметил, как резко исчезла щель света между их створками, потому что погасла лампа, висевшая над входом. За секунду до этого чья-то рука, протянувшись из темноты, взялась за рукоятку генератора и резко опустила ее. Сторожка теперь освещалась только внезапными и ослепляюще резкими вспышками молний. Не слышал измученный Влад и того, как кто-то невидимый в кромешной темноте приблизился к домику, поднялся по ступенькам маленького крылечка и остановился прямо перед запертой дверью…

Глава 15. Мост над бурными водами

Краснооктябрьский район, сторожка в лесу, 1972 год, сентябрь.

Влад пребывал в сонном забытьи, однако ему было на удивление хорошо, и он даже улыбался в своём зыбком и расплывчатом видении. Тело было лёгким и наполненным удивительной энергией; хотелось бежать, мчаться стрелой, через лесные заросли, непроходимые болота, через речные берега… Ему казалось, что он способен не просто преодолевать все эти препятствия — он мог лететь! Такая в нём бушевала неукротимая сила! Откуда она?..А впрочем, какая разница! Ведь его прыжок был сродни стремительному полёту: он мог легко, оттолкнувшись ногами на этом берегу реки, мгновенно очутиться на берегу противоположном… Это было чудесно, просто фантастично! Ощущения самые незабываемые, наверное, как в сказке. Он бежал, прыгал, летел, в секунды оставляя за собой многие километры дремучего леса…

Вот только куда и зачем Влад мчался с такой невероятной быстротой, он не знал, да и, кажется, себя не спрашивал… Он наслаждался исключительно самим процессом.

Внезапно он почувствовал, что скорость его движения постепенно замедлилась: словно некая неведомая сила тянула его назад, и ему всё труднее становилось совершать свой волшебный полёт. Он посмотрел под собой, пытаясь понять, что происходит. Под ним проносились тени деревьев, сверкающие пятна лесных озёр, но при этом он пролетал над ними всё медленнее. Может быть, надо получше оттолкнуться от земли? Как будто невидимые, невероятно прочные нити тянули его вниз. Он начал было сопротивляться этому нежеланному замедлению, однако не мог с ним справиться…его притягивало к земле всё с большей силой. И вот наступил момент, когда он совсем остановился и словно бы запутался в лесных древесных лапах, тянувшихся к нему снизу и жаждавших завладеть его телом.

Вдруг Влад почувствовал, что всё его тело обвивают древесные корни, похожие на бурых фантастических змей. Они были на удивление гибки, проворны и двигались, словно живые! Они скользили по его обнажённому телу, больно царапая его кожу своей грубой корой; они стягивали ему руки и ноги, как петлёй, словно стремясь лишить его малейшей способности к движению. Влад попытался вырваться из их цепких удушающих тисков, но у него ничего не получалось: его ладони скользили по поверхности этих жутких корней и срывались, его ступни были подняты над землёй, и он был лишен всякой опоры; он беспомощно бился и трепыхался в древесных тисках, всячески пытаясь не допустить, чтобы эти змеевидные корни утянули его вниз, туда, где шевелился их целый клубок, и откуда ему уж точно ни за что не удалось бы вырваться. Он отчаянно боролся, сопротивлялся, но при этом чувствовал, что силы были явно неравны, и ему не совладать с этим чудовищным растением-хищником.

— Помогите! — закричал Влад, с ужасом ощутив, как иссякают его последние силы. – Эй!..Кто-нибудь…

Но никто не спешил на помощь, ведь он был совершенно один, и его призыв могли услышать разве что те самые древесные змеи, что так беспощадно душили и затягивали его. И они продолжали с ужасающей методичностью своё страшное людоедское дело…

— Спаси-и-те… — снова отчаянно позвал Влад, но из его горла вырвался только слабый, едва слышный хрип.

И тут он вспомнил, где он встречал эти страшные, так похожие на гигантских змей корни. Целый клубок таких жутких корней ему показывала Галя в лесной глуши, окружающей ее затерянную в бескрайних лесных просторах деревеньку. Только там эти корни были неподвижны и мертвы. И если что и могло их оживить и заставить двигаться и хватать добычу, подобно хищным змеям, так это мрачные фантазии самой Гали, которыми она тогда непринуждённо поделилась с Владом, и которые произвели на него самое отталкивающее и тягостное впечатление.

Едва Влад вспомнил о Гале, как перед ним сразу же возникло ее лицо.

Оно было не вероятно живым и настолько огромным, что занимало собой всё поле его зрения. Ее волосы были разбросаны вокруг лица и шевелились, порой сливаясь с древесными корнями-змеями… Ее огромные бездонные глаза заглядывали в него, и взгляд их проникал во все потайные уголки его души, заставлял сладостно-страшно замирать его сердце, парализовывал и блокировал его мысли… И она была так идеально красива, что невольно становилось страшно…

— Галя! — умоляюще прошептал Влад. — Как хорошо, что ты пришла… Помоги мне!

Она только снисходительно улыбнулась в ответ. Взгляд ее тёмно-серых глаз был устремлён на него из-под опущенных век сверху вниз.

— Здравствуй, Влад… — тихо и вместе с тем звучно произнесла Галя, склоняясь над ним. — Как же ты всё это время обходился без меня? А мне тебя так не хватало…

Некоторое время Влад непонимающе смотрел на Галино лицо, на ее свисающие волосы, скрывающие обнажённые плечи…Она скрестила руки на груди так, что ее ладони с вытянутыми пальцами лежали на ее плечах — правая ладонь на левом плече, а левая — на правом. На ней была чёрная майка-безрукавка, намокшая от дождя и плотно облегающая ее гибкое, сильное тело. Владу понадобилось еще несколько томительных секунд, чтобы осознать, что то, что он видит, — уже не сон и не видение, а самая настоящая реальность. Это была Галя собственной персоной, и она сидела на лежащем Владе верхом, сдавив его тело своими твёрдыми, как гранит, коленями.

— Господи! — закричал молодой человек в неподдельном ужасе. — Ты?! Как ты смогла войти сюда?

— Как смогла? — Галя, казалось, была искренне удивлена его вопросом. — Ну как входят во все дома: через дверь…

Влад с трудом приподнял голову, преодолевая сопротивление в затекшей шее, и к своему ужасу, увидел, что дверь сторожки распахнута настежь, а в проём летит дождевая вода и врывается ветер. Ливень на улице хлестал с прежней силой и, похоже, не думал даже ослабевать.

— Как ты меня нашла? — в отчаянии закричал Влад.

— Это оказалось не так просто, надо отдать тебе должное, — спокойно отвечала вампирша. — Ты заставил-таки меня побегать за тобой…Спрятался надёжно и основательно: думал меня перехитрить? Напрасно, мой милый — это невозможно! Даже если бы я не разыскала тебя сейчас, я сделала бы это потом — через месяц, через год… — Галя наклонилась над ним еще ниже так, что ее мокрые свисающие волосы коснулись его пылающего лица, и добавила ледяным тоном: — через двадцать лет! Рано или поздно это всё равно бы случилось, и ты стал бы моей жертвой… Лучше уж раньше, правда? Это так ужасно — жить в постоянном ожидании неминуемой смерти, пугаться каждой тени, содрогаться при малейшем звуке, и так — долгие годы! И постоянно изнурять себя вопросом: ну когда же, когда? А вот я поступлю с тобой вполне милосердно, избавив тебя от этих мучительных ожиданий…

— Ты убьёшь меня? — спросил Влад дрогнувшим голосом.

— Ну конечно, — сказала Галя, будто речь шла о банальном пустяке, — я убью тебя! Мы уже говорили с тобой об этом, зачем вновь это обсуждать?

Она восседала на нем — непоколебимо и монументально, скрестив на груди руки, и вся ее поза выражала уверенность и неодолимую силу; спокойный бесстрастный тон и снисходительно опущенный взгляд не оставлял несчастному парню никакой надежды. И всё же он попытался как-то разжалобить свою мучительницу, в инфернальной природе которой у него практически не оставалось сомнений, хотя, скорее всего, уже было слишком поздно.

— Галя, пожалуйста… я не хочу! Не хочу!

— Прости, но мне как-то нет дела до твоих желаний, — просто ответила вампирша. — Мне достаточно, что так хочу я.

— Нет! — закричал Влад, беспомощно дёргаясь под ее тяжестью, — нет!..

— Успокойся, милый! Я всё сделаю быстро…

Владу вспомнилось, что такую же фразу он слышал от нее в студенческом городке, когда она явилась в комнату к нему среди ночи, чтобы овладеть им и напиться его крови, несмотря на присутствие его спящего соседа. Как же давно это было!

— Тебе не будет слишком больно, — продолжала Галя, — если будешь правильно себя вести. Просто будто заснёшь в моих объятиях, я даже могу навести на тебя сладостный сон! С элементами эротики. Мне это совсем нетрудно… Или, может быть, ты хочешь от меня настоящей боли? Это я тоже легко могу, только имей в виду: причиняя жертве боль, я сама сильно завожусь от ее страданий, и тогда просто не смогу остановиться, буду убивать тебя очень долго и очень жестоко…так жестоко, что крики твои станут разноситься по всей округе! Только их никто не услышит — ведь здесь на много километров никого нет…

— Я не хочу умирать! — вскричал Влад, — не хочу…

Она протянула руки к его лицу и горлу, и в этот самый миг ослепительно сверкнула молния. Вспышка была настолько яркой, что электрический свет, ворвавшись в распахнутую дверь, на мгновение озарил всё помещение, как при свете дня. Влад увидел, как ярко блеснули длинные и острые ногти вампирши, нависшие над его глазами и лицом; они сверкнули металлическим блеском, как стальные ножи! Эти ногти уже были готовы намертво впиться ему в лицо, но в следующую секунду раздался оглушительный раскат грома… На Отшельницу это не произвело никакого впечатления, но когда под резким порывом ветра распахнутая дверь с размаху захлопнулась, и от этого удара содрогнулся весь маленький домик, Галя невольно вздрогнула и оглянулась… Это длилось какие-то доли секунды. Но Влад, которому отчаяние и жажда жизни придали сил, успел воспользоваться мгновенным колебанием вампирши и неистово рванулся, ухватив именно тот момент, когда стальные тиски ее колен ослабли. Каким-то чудом он вырвался из-под нее и скатился с лежанки на пол. Затем вскочил на ноги. Света не было, и Влад заметался по тёмной комнате, сослепу налетая на углы и опрокидывая немногочисленную мебель.

— Ты напрасно сопротивляешься, Влад, — донёсся из темноты спокойный голос Гали, — ты ничего не сможешь сделать, а ведь я вижу в темноте лучше любой кошки!

— Прочь от меня, нечисть проклятая! — яростно крикнул Влад в кромешный мрак.

Вдруг прямо перед ним сверкнули глаза… Это были глаза Отшельницы, блеснувшие во тьме, будто глаза волчицы. Прижавшись спиной к стене, Влад что было сил ударил ногой в темноту. Он почувствовал, что удар достиг цели: его ступня настигла то ли бок, то ли бедро вампирши. Но впечатление было таково, будто он попытался свалить железную колонну! Тем не менее из мрака раздался яростный вскрик — видимо, вампирша ударилась обо что-то твёрдое, когда получила мощного пинка от своей несостоявшейся жертвы. Не так уж она и неуязвима! Путь наружу оказался свободен, и Влад бросился к входной двери.

— Влад! — яростно и властно закричала демоница, словно раненая пантера. — Стой…

Ему нестерпимо захотелось обернуться — желание было таким страстным и неодолимым; будь что будет, но только бы взглянуть на нее! Однако некий внутренний голос словно приказал: «Нет!..Нет! Беги…Беги!»

Что это было? Инстинкт самосохранения? Ангел-хранитель? Влад этого не знал, но он понял, что если оглянется и встретится с нею глазами, то больше уже не сможет ей противиться! Влад выскочил на крыльцо и сломя голову кинулся в темноту.

Снова сверкнула молния, озаряя всё вокруг слепящей вспышкой, а затем ударил гром. Казалось, небеса содрогнулись от этого громового раската! Проливной дождь хлестал не переставая, и вроде бы даже усилился; Влад метнулся в мокрые заросли и затаился под широкими хвойными лапами. Оттуда он стал смотреть на черный силуэт домика, в котором царила густая угольная чернота; всё вокруг также было погружено во мрак, только временами тускло поблескивали перед его лицом серебристые струи нескончаемого ливня. Он притаился под кронами деревьев, совершенно слившись с окружающей его темнотой… безумная надежда теплилась в его груди, что здесь его никогда не найдут.

«Влад… — прозвучал в его сознании волнующий и далёкий зов. — Вла-а-ад…»

Нестерпимая боль и тяжкая тоска исходили от этого зовущего голоса!

Влад смутился: что с нею случилось? Может быть, он ранил ее? Может, он вообще напрасно испугался, и она пришла за ним, чтобы принять его к себе, и ему нечего бояться, ведь он по-прежнему любит ее… Подсознательно он ждал и страстно желал этой встречи! Не потому ли она вновь сумела так быстро разыскать его?

Он продолжал сидеть неподвижно и тупо смотреть на распахнутую дверь сторожки. Казалось, там не было ни души; оттуда не доносилось ни звука, только изредка поскрипывала на петлях дверь, колеблемая порывами ветра, и ровно шумел в ночном лесу нескончаемый дождь. Владу уже начало казаться, что всё это ему приснилось, пригрезилось — и появление Гали в комнате, и ее слова, и короткая схватка с нею; разве всё это не есть продолжение кошмарного сновидения о его безнадёжной схватке с живыми древесными ветвями? Ну конечно, так оно и есть: ведь совершенно невозможно представить себе, что вампирша как-то смогла разыскать его в этом глухом месте! Надо только успокоиться и вернуться в дом — там никого нет и не может быть!

Он уже почти принял за истину эту казалось бы спасительную мысль, как вдруг снова сверкнула молния, озарив всё вокруг, и в этом электрическом свете он отчётливо увидел Галю, которая стояла всего в нескольких шагах от него, совсем рядом, и внимательно вглядывалась в мокрые заросли и кусты. Он совершенно остолбенел от неожиданности, увидев ее прямо перед собой.

Еще секунда-другая, и она его обнаружит! Влад вскочил на ноги и бросился бежать в сторону реки. Он мчался огромными прыжками, нёсся во весь дух, не обращая внимания ни на дождь, ни на шквальный ветер, настигший его, когда он выбежал на обширную поляну; он бежал со всех ног, сам не зная куда, ни на что не надеясь — бежал лишь для того, чтобы бежать…

Отшельница преследовала свою добычу с неспешной методичностью; она была быстра, стремительна, неутомима — как будто за плечами ее и не было многодневных поисков и многокилометровых переходов! Ее волосы развевались встречным ветром, от дождя они сплелись во множество мокрых прядей, в которых запутались шелуха древесной коры и мокрые листья… Ее черная одежда, промокшая насквозь и прилипшая к ее телу, плотно облегала ее и сливалась с окружающей тьмой; только бледное лицо с пылающими глазами выделялось из темноты и обнажённые руки, сверкавшие во мраке, словно белые молнии.

От нее невозможно было убежать, но преследуемый ею Влад не отдавал в том себе отчёта, он мчался всё дальше и дальше в ночной дождливый мрак, гонимый мучительным страхом за свою жизнь.

Она настигла его прямо на поляне, озаряемой вспышками молний и обильно заливаемой сплошной стеной ливня; один только прыжок вампирши, которому позавидовала бы и тигрица, мгновенно сбил его с ног, и Влад кубарем покатился по мокрой, скользкой траве…Он опрокинулся на спину, и Галя прыгнула на него сверху всей своей тяжестью. Ее мощное и упругое тело своей пластичностью и нечеловеческой гибкостью напоминало огромную чёрную змею. Она обхватила пойманного Влада руками и ногами сразу со всех сторон, как будто лаская его… Эти ласки намертво сдавливали его трепыхающееся, отчаянно сопротивляющееся тело, делая его совершенно беспомощным, сковывали и связывали его малейшие движения. Когда она уселась на его груди, Влад начал задыхаться, из его груди со свистом стал вырываться воздух. Дождь заливал его лицо, проникая в горло, капли разбивались о белки раскрытых в ужасе глаз; он отчаянно боролся, но последние его силы таяли с ужасающей стремительностью. Вытянувшись и изогнувшись всем телом, вампирша запрокинула голову и, обратив лицо к извергающему ливень чёрному небу, издала жуткий победный крик, в котором не было ничего человеческого, и от звука которого Влад едва не лишился чувств. Он судорожно цеплялся за ускользающее сознание, отчаянно не желая ни умирать, ни впадать в беспамятство, но она мгновенно прекратила эти его жалкие попытки, нанеся пару сокрушительных ударов ему в голову — увесистых, ошеломляющих, обжигающих, полностью подавивших его последние мысли о каком-либо сопротивлении.

Влад мгновенно впал в полное оцепенение, и его последней мыслью, как ни странно, был вопрос: «Боже… неужели я и вправду надеялся убежать?» Затем для него наступило безмолвие.

Вампирша склонилась над распростёртым под нею неподвижным и беспомощным телом. Ее мучила неутолимая жажда…

* * *

Субботнее утро выдалось погожим и не по-осеннему теплым. Николай доехал по мокрому от ночного дождя шоссе до известного ему дорожного знака и свернул на грунтовую дорогу. Еще издали он увидел последствия бушевавшего ночью урагана: у кромки леса вокруг дороги он заметил сразу несколько поваленных за ночь деревьев — некоторые из них были выворочены с корнями, на которых висели комья сырой земли. Пока машина ехала по открытому месту, ее ход не вызывал особого беспокойства, но когда Николай въехал в лес, ему стали попадаться широкие площади, залитые дождевой водой и напоминающие речные заводи. Николай с тревогой понял, что едва ли ему удастся доехать до того места, где он обычно ставил машину на стоянку и откуда добирался до заветной сторожки пешком. Машина ехала тяжко, ее движок надсадно ревел, и вскоре стало очевидно, что есть все шансы застрять где-нибудь на полпути, чего в планах Николая, естественно, не было.

В конце концов Николай решил не испытывать судьбу и всё-таки остановиться.

Лучше пройти пару-тройку лишних километров по залитому ливнем лесу, чем застрять намертво на раскисшей от дождевой воды лесной дороге…

Он выбрал для стоянки более менее возвышенное место, поставил там машину и заглушил двигатель. Достал из багажника резиновые сапоги, натянул их на ноги и отправился в путь.

Вся земля в лесу, покрывавшая ее трава были насквозь пропитаны водой. Размокшая почва громко хлюпала и чавкала под его шагами. Интересно, пожелает Влад вернуться на «большую землю» или захочет еще на какое-то время остаться жить в лесной глуши? И расскажет ли он все-таки — кого он так панически боится? От кого прячется?

Идти до сторожки теперь пришлось почти вдвое дольше, чем обычно.

Когда же Николай добрался-таки до своего лесного домика, на поляне его встретила напряжённая и непроницаемая тишина.

К сторожке Николай подошёл со стороны глухой стенки — оттуда, где под деревом располагался генератор. Рукоять генератора была опущена, машина не работала.

Ничто не нарушало тишины, только время от времени тяжелые капли воды сползали по веткам и с тихим шуршанием падали на усыпанную иголками и листьями промокшую землю.

Николай остановился и громко позвал:

— Влад!

В ответ — ни звука, ни движения. Как будто в сторожке и поблизости от нее не было ни души.

Он обошёл домик и приблизился к маленькому крыльцу. Здесь Николай невольно остановился как вкопанный. И не мудрено!

Входная дверь оказалась распахнутой настежь, а дверной проём показался Николаю много шире оттого, что дверной косяк оказался выломан, и тяжёлый вертикальный брус, чьё назначение было удерживать засов, теперь валялся на земле под крыльцом.

Николай застыл в полном недоумении: кто это ухитрился выломать дверной косяк с такой нечеловеческой силой? Неужто медведь?

— Вла-а-д! — снова позвал он, и теперь в его зове звучала неподдельная тревога. И снова не последовало никакого ответа…

Вдруг Николай прислушался: откуда-то доносился чей-то монотонный и бесстрастный голос. Он не сразу сообразил — что это; только спустя несколько секунд Николай понял, что это радиопрёмник. Но почему он вещает откуда-то из зарослей мокрого кустарника? Что всё это означает?

Николай отошёл от крыльца и направился в заросли, ориентируясь на голос.

Суровый голос диктора продолжал бубнить из кустов, рассказывая о разрушениях, причинённых минувшей ночью ураганом и проливным дождём. Он замолк лишь тогда, когда Николай набрел на приёмник, застрявший в ветках, поднял его и щёлкнув ручкой, выключил.

Николай взглянул на зияющий проём двери, зрительно оценивая расстояние.

Всё указывало на то, что приемник зашвырнули сюда что было сил именно с крыльца.

Да что ж это такое? В кого это Влад швырялся приёмником? Да и где он сам, в конце концов?

Решив это выяснить, Николай взял приемник в охапку и направился к дому.

Поднявшись по ступеням, он вошёл в сторожку и остолбенел: в помещении царил самый настоящий разгром! Похоже было на то, что здесь дрались не на жизнь, а на смерть.

Ошеломлённый Николай поставил приемник на столик, а сам беспомощно огляделся вокруг. Внимание его привлёк холщовый пакет с длинными ручками, стоявший возле лежанки на полу. Николай узнал его — это был его собственный пакет, в который он положил купленные по дороге сюда продукты и оставил его Владу… Теперь в пакете лежало что-то увесистое и округлое; и стоял он как-то по-особенному аккуратно, выделяясь посреди всеобщего хаоса. Впечатление было таково, будто бы туда положили некий ценный предмет, а потом пакет поставили здесь на пол, чтобы вскоре его отсюда забрать.

Некоторое время Николай пристально смотрел на этот мешок, словно пытаясь понять — что в нём такое особенное, привлёкшее его внимание. Затем сделал пару шагов вперёд, чтобы заглянуть в него, но в этот самый миг краем глаза в окне он увидел, как снаружи на одну лишь секунду мелькнула высокая гибкая фигура…

Николай мгновенно позабыл о пакете и бросился к выходу из домика.

— Влад! — закричал он с порога, обратившись лицом в сторону реки.

Никто не ответил. Однако Николай мог бы поклясться, что мелькнувшая за окном фигура ему не померещилась. Он спрыгнул с крыльца на влажную траву и поспешил по тропе, по которой обычно ходил на рыбалку. Отойдя от дома на несколько десятков шагов, Николай очутился посреди полосы белесого густого тумана, что медленно наползал на лес с речного простора: все окружающие деревья наполовину утонули в этом тумане, из мутной молочной пелены виднелись только верхушки елей и чёрные раскидистые кроны сосен.

— Вла-ад! — снова закричал Николай во всё горло.

Однако его крик словно бы угасал в плотной окружающей пелене — впечатление было таким, как будто небесное облако вдруг опустилось на лес и расползалось по земле во все стороны. И вдруг Николай увидел, что сквозь туман со стороны реки к нему неспешно приближается человек, чья высокая статная фигура лишь угадывалась в туманном облаке смутным пятном неопределённых очертаний.

— Влад? — обратился к призрачной фигуре Николай. — Слава Богу… Чего это ради ты вздумал от меня прятаться?

Между тем фигура постепенно приближалась, выходя из туманной пелены, ее контуры становились отчётливее, и Николай с удивлением понял, что перед ним вовсе не Влад, а…полностью обнажённая женщина! Это была высокая стройная красавица с гибкой талией и точёным телом; она неторопливо шла ему навстречу, чуть склонив к плечу голову, с которой густой волной спадали на плечо и грудь длинные светло-пепельные волосы. В руке женщина держала тёплое мохнатое полотенце, которым она вытирала эти волосы, намокшие как будто после принятия ванны. На ее гладкой, словно атласной коже Николай заметил сверкающие бусинки воды. Это была редкая красавица: гибкая шея, тяжёлые идеальной формы груди, крутые мощные бёдра, стройные сияющие голени… у Николая при виде столь откровенной, броской, ошеломляюще бесспорной красоты невольно закружилась голова.

— Просто изумительная вода сегодня! — сказала голая незнакомка, обращаясь к Николаю так, словно они с ним были добрыми друзьями. — Это твой домик? Ты меня извини, пожалуйста, но я позволила себе порыться в шкафу и взяла полотенце: надо было искупаться, а после ванны ходить мокрой неприятно — сентябрь уже, как-никак.

Николай смотрел на нее ошалелыми глазами и не мог вымолвить ни слова.

Красавица стала перед ним, стянув с головы полотенце и держа его в опущенной руке. Она ничуть не смущалась своей наготы.

— Что смотришь? — улыбнулась она ему, лукаво блеснув серыми с поволокой глазами. — Нравлюсь, да? Нечего стесняться, если нравлюсь — так и скажи…

— А вы… — пролепетал Николай, наконец обретя дар речи. — Вы… кто?!

— А тебе не всё ли равно? — усмехнулась она. — Ну… Галей меня зовут. Вполне обычное имя… А ты кто?

— Я?.. — ошеломлённо переспросил он. — Николай… Коля, значит.

— Ну, вот мы и познакомились, Николай, — сказала незнакомка. У нее был чудесный, мелодичный, мягкий голос. Он звучал как дивная, убаюкивающая и вместе с тем возбуждающая музыка! От одних только звуков такого голоса можно было лишиться рассудка.

— Послушайте, Галя… — сказал Николай, понемногу приходя в себя, — а как же вы вот так… извините, совершенно без всего ходите?

— Ну… я сюда не голой пришла! — серьёзно ответила Галя. — Одежда у меня промокла от ливня, вот я ее сушиться и повесила. Не в мокром же ходить! А кого мне здесь стесняться? Вокруг на много-много миль никого ведь нет! Разве что вот ты… откуда ни возьмись взял и появился.

— Вообще-то, домик-то мой… Галя! — напомнил Николай.

— Ах, прости… я и не знала! Надо было пройти мимо, наверное.

Николай почувствовал себя нехорошо: разговор явно принимал не тот оборот.

— Нет, ну что вы… я вовсе не хотел вас обидеть, — поспешно сказал он. — Вы всё правильно сделали. Я совсем не против гостей… а тем более, такой гостьи, как вы. Просто вы… странная какая-то, что ли! Обычно девушки при виде чужого мужчины смущаются, прикрываются, порой визжат даже! А вам хоть бы что…

— Ты хочешь, чтобы я завизжала? — улыбнулась Галя. — Я могу, конечно, только вряд ли тебе это понравится.

— Да нет… визжать уж точно не стоит, — заметил Николай. Он никак не мог побороть смущение и не представлял, как следует себя вести в такой ситуации. — Послушайте, а как вы вообще сюда попали? Красивая молодая женщина в лесу одна, за много километров от ближайшего жилья… Это невероятно. Если бы я верил в русалок, я точно подумал бы, что встретил русалку…

— А ты не веришь в русалок, Николай? — заинтересованно спросила Галя.

— Нет… я их никогда не видел.

— Это ни о чём не говорит, — заметила Галя. — Всё когда-то бывает впервые, не так ли?

— Да, наверное…

Она как бы невзначай провела скомканным полотенцем по своей обнажённой груди, словно бы вытирая капельки воды, однако это был явно двусмысленный жест, и Николай отчётливо ощутил это. Он смущенно отвёл взгляд от роскошного женского тела, одновременно чувствуя, как его начинает пробирать нервная дрожь. Он никак не мог придумать, как бы спросить ее о Владе, и о том, известно ли ей, кто выломал дверь в сторожку, и кто вообще устроил жуткий погром в домике, но нужные слова никак не шли ему на ум. Он боялся неуместным вопросом ненароком спугнуть или рассердить ее.

— Вот ведь незадача! — воскликнул он наконец. — Ну никак не ожидал такого. Прямо ума не приложу — что мне с вами делать? Может, вас отвезти куда нужно, у меня тут машина спрятана, только до нее по лесу идти надо…

— Я очень голодна, Николай… — призналась эта странная женщина.

— Вы голодны? — он оживился, подумав, что найдена естественная и актуальная тема для дальнейшего знакомства. — Так это дело поправимое! Пойдёмте в сторожку, я дам вам сухую одежду, ну и запасы кое-какие найдутся, если только… — он немного смутился и замолчал. Потом продолжил: — Понимаете, тут у меня парень один жил! Я его сюда неделю назад привёз… Собственно, за ним я и приехал сегодня! Если только он тут всё не съел, то найдётся, чем вас покормить! Простите, а вы его случайно тут не видели? Куда он подевался…

— Нет, не видела, — просто ответила Галя. — Придёт, наверное, куда ж тут в лесу денешься? Только ты меня не так понял, Николай…Я голодна, но не так, как ты подумал.

— А как?

— Мне твои запасы вовсе не нужны…

— Простите, Галя… но мы с вами в лесу, и у меня тут разносолов нет.

— И разносолы мне твои не нужны…

Николай смотрел на нее в изумлении, и его постепенно начал одолевать страх.

Галя смотрела на него каким-то странным взглядом, от которого у него холодело всё внутри. Да кто она, в конце концов? Может быть, какая-то сумасшедшая? Может, она сбежала из районного дурдома, ее разыскивают повсюду, а он тут с нею лясы точит?

Вдруг Галя отбросила полотенце прочь и протянула ему руку.

— Ну же… иди ко мне!

Николай остолбенел.

— Что… прямо вот здесь, сейчас? — пролепетал он совсем по-дурацки.

— Прямо здесь и сейчас.

— Нет… нет! — он невольно попятился. — Не надо, Галя! Уйди от греха… Я не хочу… Не могу!

— Ну чего ты боишься? — улыбнулась она почти ласково. — Я всё сделаю сама… Тебе понравится!

— Нет… пожалуйста… нет…

Он хотел повернуться и побежать в дом или куда-нибудь в лес подальше, спрятаться от нее. В этой обнажённой красавице смутно угадывалось нечто жуткое, неведомое и страшное. Инстинктивно он ощущал исходящую от нее смертельную опасность, некую неодолимую чуждую силу, перед которой ему явно было не устоять. Как будто перед ним был и не человек вовсе.

— Иди ко мне… — ласково и в то же время настойчиво прошептала Галя.

Николай хотел отстраниться, но не смог. Ноги не слушались его. Он взглянул в ее глаза — глубокие, серо-стальные, как северные озёра в ненастную погоду… неким внутренним чутьём он понимал, что нельзя смотреть в эти бездонные глаза, но… при этом смотрел! Смотрел, и не было у него сил отвести взгляд.

— Нет… нет… я не хочу… — беспомощно прошептал он, качая головой.

— Не обманывай себя, — сказала она доверительно. — Ты хочешь… ты ждёшь. И я тоже жду тебя! Так утоли же мой голод, Николай! И — мою жажду…

Его ноги словно вросли в землю. Он внезапно заплакал от мучительного бессилия. Неожиданно для самого себя медленно опустился на колени. Галя коротко рассмеялась, увидев перед собой здорового плачущего мужика, совершенно сломленного ее мощной внутренней силой.

— Ты, вероятно, был раньше монахом, Николай? — спросила она насмешливо. — Был этаким анахоретом-отшельником. А знаешь… я ведь тоже Отшельница! Представляешь? Мы с тобою должны были встретиться. Просто обязаны…

Она легко и непринуждённо сняла с него рубашку, небрежно отбросила ее прочь. Положив ладони ему на плечи, так же легко опрокинула его на спину, сама забралась на него, усевшись ему на обнаженную грудь верхом.

Подавшись вперёд, руками прижала его плечи к земле.

Он смотрел на нее снизу вверх, с земли в небо. Ее лицо, ее серо-стальные глаза, ее волнующиеся под дуновением речного ветерка волосы — всё это закрывало от него туманное небо, наполняло собой, завораживало…

— Разве тебе не хорошо? — просто и легко спросила она, улыбнувшись.

Он улыбнулся в ответ, хотел что-нибудь ответить, и не смог. Но она, кажется, и не ждала от него ответа. Ее обнажённые руки по-прежнему прижимали его плечи к тёплой земле, и в них ощущалась такая неодолимая мощь, что ему сделалось не по себе. Но ему действительно было хорошо и покойно, так хорошо, как никогда!

И невольно подумалось — чего ради он упирался, возражал, пятился… Ему даже стало стыдно за свое дурацкое поведение. Он подумал даже, а не извиниться ли ему, но по озорным огонькам, мелькнувшим в глубине ее глаз понял, что это будет выглядеть попросту глупо. И решил, что лучше вообще не говорить ничего.

Она склонилась над ним ниже, и ее глаза оказались прямо над его глазами, а ее нависшие над ним тяжёлые груди, как бы невзначай коснулись его вздымающейся грудной клетки. Николай непроизвольно вздрогнул.

— Не надо бояться, — тихо прошептала она. — Здесь никого нет, кроме нас с тобой. Никого на много миль вокруг! Только я… и ты… Это так здорово, правда?

Она коснулась своими мягкими, как атлас, губами его губ, и он снова вздрогнул. Он чувствовал себя так, словно был с женщиной впервые. Она умела дарить такое ошеломляющее блаженство, о каком он раньше даже не имел представления.

«Какой же я глупец… — подумал он лениво. — И чего растерялся? Когда еще такой случай представится?»

— Правильно, — заметила Галя, глядя на него сверху и улыбаясь. — Никогда.

Николай мгновенно опешил: она прочла его мысли? Как такое возможно? Или он забылся и сказал это вслух?

Она снова склонилась над ним, нежно поцеловала… Внутри его тела возгорелся не видимый огонь, начавший быстро разливаться бесчисленными потоками по всему его телу.

Он совершенно не соображал, что происходит с ним. Галя что-то делала с его телом, действуя неторопливо и методично, а он не понимал, что это было. А вообще, какая разница? Главное, что ему было невероятно хорошо…

У него возникло такое чувство, как будто он медленно поднялся на воздух и тихо поплыл куда-то сквозь молочно-белесый туман. Он казался самому себе абсолютно невесомым, как пёрышко! И его медленно куда-то несло по воздуху, плавно, мерно и убаюкивающе покачивая на невидимых волнах.

— Тебе ведь нравится, Николай? — донёсся до его сознания дивный женский голос.

— Очень нравится… — прошептал он в ответ.

— Правда нравится?

— Правда…

— Мне продолжать?

— Да, да… пожалуйста! — горячо попросил он. — Только не останавливайся… Прошу!

Он уже почти терял сознание от сумасшедшего блаженства. Господи, что же такое она с ним творит? Как у нее получается? Это же фантастика… Какая мастерица! Ах, разбойница… Ну надо же! И где только учат таким любовным премудростям! Только бы это никогда не кончалось! Боже, до чего хорошо! Еще… еще! Умоляю…

Взор его помутился, сердце вроде как и не билось совсем. Он весь растворялся, как бы рассеивался в окружающем его тумане. Неожиданно откуда-то из глубин его подсознания пришло ощущение боли. Оно было очень-очень слабым, словно пробивалось к нему сквозь плотную, непроницаемую стену, но в душе у него сразу же возникла смутная тревога. Почему боль? Откуда это?..

— Галя… погоди… мне почему-то больно…

— Потерпи немного, Николай, — нежно отозвалась она. — Сейчас это пройдет… Вот увидишь…

И вправду, очень скоро ощущение боли ушло, пропало, словно бы затерялось в новой волне охватившего его блаженства. Он даже слегка пожалел об исчезновении болевых ощущений — оказалось, что они придавали некие совершенно особые оттенки чувственной палитре его переживаний. Он хотел, чтобы ощущения эти вернулись.

Он жаждал от нее еще боли! Это было так странно…

Перед ним возникли Галины глаза — непроницаемо серые, огромные, бездонные.

Он смотрел прямо в их глубины и не мог оторваться.

«Сделай мне больно…ну немного… пожалуйста! Я никогда… не испытывал такого…»

Она только улыбнулась ему в ответ — снисходительно и понимающе.

— Хорошо, Николай…

Он смежил веки в полном изнеможении. Пусть она делает с ним всё, что ей угодно, она сама знает, что именно ему приятно. Она знает его куда больше, нежели он сам.

Вдруг он открыл глаза… или ему показалось, что открыл. Вокруг была ночь, тёмная и сырая, с клубящимися облаками мельчайших брызг; шумными потоками низвергался с чёрных небес ливень. А когда сверкнула мощная электрическая вспышка, Николай вдруг увидел ее — Галю! Ее озарило снопом света лишь на мгновение, но он ее очень отчётливо увидел. Она стояла под струями ливня во весь рост… Ее гибкое упругое тело плотно облегала насквозь промокшая одежда — черная безрукавка, черные брюки…Мокрые волосы, собравшиеся в тугие косицы, хлестали ее по плечам и спине, раскидываемые резкими порывами ураганного ветра.

Она подняла над собой какой-то большой округлый предмет, который легко держала в одной руке, а сама запрокинула голову. Из предмета, с лёгкостью переворачиваемого ею в воздухе, лилась чёрная тягучая жидкость, и Галя жадно подставляла под эту струю свой широко раскрытый рот, не желая обронить ни единой капли…

Что это было? Николаю показалось, что он разглядел на этом округлом сосуде нечто похожее на черты лица, и это лицо было ему вполне знакомо… Господи! Боже мой…

— Ты убила его? — испуганно закричал он, глядя Гале прямо в ее серые глаза.

— Кого? — отозвалась Галя с искренним удивлением, откидывая с лица волосы.

— Влада? — хрипло воскликнул Николай.

— Ах, Влада… — она, казалось, попыталась что-то вспомнить. — Влада? Я убила? Да с чего ты взял?

— Я видел… только что! Ты оторвала ему голову!!!

— Николай, что за вздор ты несёшь! — с легким раздражением заметила Галя. — Ну причем тут Влад? Что ты видел? Я, кажется, сказала: кроме нас двоих тут никого нет…

Николай судорожно задёргался всем телом.

— Пусти меня! — крикнул он отрывисто. — Пусти…

— Тише, милый, тише… успокойся, и всё будет хорошо. А не то я и вправду сделаю тебе больно. Очень больно…

— Пусти меня, чёртова ведьма! Нежить проклятая… Пусти!

Он попытался сбросить ее с себя, извиваясь всем телом, попробовал выбраться из-под нее. Однако чем больше он прилагал усилий к своему освобождению, тем тщетнее становились эти его усилия. Галя продолжала восседать на нем каким-то затейливым образом, позволявшим ей намертво сковывать все его движения; Николай с ужасом понял, что его силы стремительно тают с каждой секундой, как будто бы она мощно и властно вытягивала их из его слабеющего тела.

Галя с любопытством взирала сверху вниз на него и его жалкие попытки.

Она небрежно скрестила на груди руки, на ее губах играла лёгкая непринуждённая улыбка. И это при том, что он весь обливался потом, грудь его сдавило так, что хрустели рёбра, а всё тело будто пребывало в стальных тисках. Он уже не ощущал ни своих рук, ни своих ног… А ей, казалось, было просто интересно посмотреть, сколько же времени он выдержит в ее смертельных и мучительных объятиях.

Наконец Николай бессильно вытянулся на траве и затих; Галя обворожительно и снисходительно улыбнулась.

— Ну вот, — сказала она. — Наконец-то успокоился… а то дёргается, борется, шипит по-змеиному — никак не уймёшь! Вот и умница… Наверное, пора нам и закругляться, ты как думаешь… а, Николай?

Он лежал на спине и не мог ответить, его помертвевшие синие губы лишь слабо шевельнулись, без звука. Галя положила ладонь ему на лицо, потом медленно провела по его лицу гибкими пальцами; эти пальцы немного согнулись, и длинные ногти слегка зацепили кожу, потянули ее, образуя складки, будто бы пробуя ее не то на прочность, не то на эластичность… Снова появилась боль — острая, словно режущая, но пока еще вполне терпимая. Пальцы Гали поползли дальше, прошлись по его губам, затем по подбородку, скользнули под скулы… и в следующую секунду ее острые, как лезвия, ногти глубоко впились ему в горло. Изо рта Николая взметнулся фонтан, и мельчайшие тёмно-красные брызги оросили поникшие ветки ближайших кустов.

В полной тишине кровавые бусины медленно поползли по влажным зеленым листьям, собираясь в маленькие ручейки и спадая на землю тяжёлыми маслянистыми каплями.

* * *

Галя неторопливо шагала через лес, небрежно помахивая холщовой сумкой, в которой было уложено нечто увесистое и округлое… Ее одежда успела полностью высохнуть, и Галя снова была облачена в свою черную безрукавку и черные облегающие брюки. Отшельница ступала размеренно и упруго, как человек, привычный к долгой и непрерывной ходьбе. Если бы ее встретил в лесу какой-нибудь грибник, ему бы и в голову не пришло, что перед ним — кровожадная вампирша. Симпатичная, спортивная, статная и сильная девушка, одетая во всё чёрное — такой бы она представилась забредшему в лесные чащи незнакомцу, и не более того. Только волосы ее оставались в полном беспорядке: спутанные пряди-косицы полностью так и не просохли, и были небрежно и неаккуратно разбросаны по плечам. Однако в глухом лесу такое небрежение ни у кого не вызвало бы подозрений — лес он и есть лес! Да и никто из людей ей попросту не попался на ее пути, и это было истинным счастьем для них.

Поднявшись на лесистый холм, Галя остановилась и обернулась.

Широчайшая лесная панорама открывалась ее взору. Вампирша смотрела на этот бескрайний простор и улыбалась: ей было удивительно хорошо! Она сыта… пусть и не очень надолго, но всё же! Она прислушивалась к звукам леса: обычный человек сказал бы, что кругом царит непроницаемая тишина, но только не она! Галя слышала каждый малейший звук, видела каждую травинку… Эта тишина обманчива, она только для двуногих, которые глухи и слепы. Зато она видит, слышит и обоняет всё… Особенно то, что так или иначе связано с кровью.

Туман, гигантским фронтом наползающий на лесные дали с широкой реки, так и не начинал рассеиваться. Из волнующегося белесого облачного моря выступали только вершины высоких елей и сосен. Галя увидела, как над той частью леса, где стояла сторожка, поднимался столб дыма, который сразу над вершинами деревьев медленно расползался и таял, поглощаемый туманом. Этот дым можно было заприметить разве что с самолёта, но самолёты в такой густой туман не летают…

Отшельница удовлетворённо вспомнила, как она заволокла оба тела в домик, облила помещение топливом из генератора, разбила вдребезги все бутылки с запасами спиртного, щедро полив ими мебель, пол и самих убиённых… Домик полыхал, как факел, несмотря на сырую погоду и лесную влажность; всю поляну заволокло удушливым дымом. Дождавшись, когда рухнет прогоревшая крыша, вампирша отправилась восвояси. Она набегалась по лесам за последние дни, и пора было возвращаться домой.

Цель ведь была достигнута — ее добыча никуда не делась, не спряталась. Вот она, здесь, лежит у нее в пакете… Галя, склонив голову, с покровительственной улыбкой взглянула на сумку, так приятно тяготившую ей руку. Впрочем, никак иначе и быть не могло. Разве это не было ясно с самого начала? Жертве — может быть и не ясно что-то, но никак не ей, Отшельнице. А жертву, как известно, не спрашивают…

Краснооктябрьский район, деревня в лесу, 1972 год, сентябрь.

Галя вошла в свой небольшой уютный дом, держа в руке холщовую сумку — из тех, в которых обычно носят либо продукты, либо какие-нибудь хозяйственные мелочи. Цветочные горшки, например… В сумке, мерно покачивающейся на весу, лежало нечто, напоминающее большой увесистый плод.

Она спустилась в подвал, где было прохладно и сухо.

В небольшой комнате, о существовании которой любому постороннему было бы нелегко догадаться, у нее стоял массивный деревянный стол, обтянутый плотной клеенчатой тканью. Галя небрежно бросила сумку со своей ношей возле ножки стола, а сама подошла к внушительному ящику, что висел на стене и раскрыла створки. Это был ее особый запасник, в котором она хранила свои ножи.

У Отшельницы было много ножей. Вытащив сразу несколько штук, Галя разложила их на столе — один за другим вереницей — и долго рассматривала. Ножи были самых различных размеров и типов: большие и малые, с лезвиями длинными и короткими, с рукоятями деревянными и роговыми, прямые и изогнутые, с широколезвийными клинками и узколезвийными. Она просто обожала свои ножи: периодически тщательно оттачивала их, содержала всегда в идеальном порядке, любила аккуратно поглаживать пальцами их сияющие отточенные лезвия… Но сейчас она хотела выбрать один только нож, необходимый ей для весьма необычного и крайне жестокого дела, поэтому она выбирала долго и тщательно, без малейшего намёка на спешку. Так скульптор выбирает резец для особо ответственной и кропотливой работы.

Но вот выбор был сделан — небольшой острейший нож с прямым тонким лезвием и резной рукоятью, выточенной из рога.

Галя неспешно и бережно убрала со стола остальные ножи, а затем, наклонившись, засунула руку в сумку и вытащила из нее за влажные волосы мёртвую, бледную голову Влада. Положила ее на стол перед собой — лицом вверх… Левой рукой прижала голову к поверхности стола, а в правую руку взяла нож, и вдруг сама оказалась словно завороженной внезапно открывшимся ей зрелищем: ее ладонь плотно лежала на его лице, закрывая его почти целиком от подбородка и до лба. И в этой картине Галя усмотрела нечто совершенно удивительное, невероятное…

Вампирша всем своим существом ощутила поразительную беззащитность Влада перед ней, его вопиющую уязвимость, и всю безграничность ее безраздельной власти над своей жертвой. Ничто на свете не могло помешать ей делать с его мёртвой головой всё, что ей только вздумается… Ничто и никто! И она вдруг осознала этот факт с потрясающей ясностью. Отшельнице захотелось кричать от охватившего ее восторга, невообразимая эйфория заполнила, казалось, весь окружающий мир. Галя напоминала огромную хищную пантеру, только что растерзавшую свою добычу. Она даже слегка растерялась от нахлынувших на нее умопомрачительных эмоций — она чувствовала, что никак не может успокоиться. Преодолевая внутреннюю сладостную дрожь и крепко придавив своими длинными сильными пальцами мёртвую голову к столу, вампирша подняла над бледно-застывшим лицом Влада свой беспощадный стальной нож…

…Она трудилась долго и методично, то склоняясь над его беззащитным, мертвенно- бледным лицом, то выпрямляясь, чтобы оценить результат того или иного своего действия. Она не спешила, откровенно наслаждаясь каждым мгновением этого ужасающего обряда, так похожего на какую-то невероятно древнюю кроваво-эротическую мистерию… Лезвие ее ножа постепенно обагрялось тёмно-красной мёртвой кровью, медленно стекавшей на стол, образуя вокруг головы подобие зловещего ореола из тёмно-багровых лужиц, а под ее длинные ногти постепенно набивались частицы кожи, плоти, кровавые сгустки с изрезанного лезвием лица жертвы.

Ее движения были уверенны, тверды и точны — как будто ее нож являлся естественным продолжением ее руки, ее пальцев, ее ногтей. Она хорошо понимала и прекрасно осознавала — что, как и зачем она делает. Ею владело стойкое ощущение, будто бы мёртвый Влад чувствует страсть ее руки, вонзающей в его гладкий лоб этот острейший нож, чувствует — несмотря на то, что она давно уже его убила. Длинное серо-стальное лезвие ее ножа как будто бы исполняло медленный, зловещий и замысловатый танец на его бледно-неподвижном челе. Глаза вампирши пылали мрачным огнём, в груди бушевало, ликуя, адское пламя… ей хотелось смеяться и петь.

Письмена лютой Смерти

На пергаменте страсти

Я рисую острейшим

Пером своей власти!

Вечным гостем останешься в доме моём,

Этот танец с тобой мы танцуем вдвоём…

На мёртвом лбу своей очередной жертвы Отшельница начертала своё древнее имя, а на лице тайные знаки, известные только ей…

Город Краснооктябрьск, 1972 год, сентябрь.

Антонина, как обычно, возвращалась с работы… Вот так каждый день — с утра на работу, там осточертевшая фабрика, давно опостылевшие люди… а вечером — с работы домой, в пустую квартиру. Изо дня в день, из недели в неделю, из месяца в месяц.

И вот это называется жизнь? В этом и состоит то, что именуют жизнью? То, чего люди так боятся лишиться? Антонина иногда спрашивала себя — боится ли она потерять такую жизнь. Ответ, который у нее напрашивался сам собой, поневоле приводил ее в ужас.

В конце августа у нее появилась некая отдушина — ей пришло письмо.

Влад, сердечный друг ее дочери Гали прислал небольшое послание, в котором сообщал, что у них с Галей всё хорошо, и скоро они к ней непременно приедут. Антонина тогда словно бы обрела новую жизнь, у нее как будто открылось второе дыхание — ну как же: дочь приедет! Вместе со своим другом или как там у них нынче — возлюбленным! Пусть как угодно это теперь называется, Антонина была готова всё стерпеть, но главное заключалось в том, что к ней — дети приедут! Что может быть важнее, лучше, значительнее? Она ощутила тогда, что ее помнят, к ней стремятся, о ней думают. Стало быть, ее понурая, безрадостная и серая жизнь всё-таки не была напрасной, не была прожита зря! У Антонины на сердце бушевал настоящий праздник.

И она вечерами часто раздумывала о том, как будет их встречать, что приготовит и выставит в качестве угощения на стол, что им скажет, о чём спросит… Пыталась представить себе, как дети станут вести себя в доме, как будут смотреть друг на друга, о чём открыто говорить с нею, о чём — шептаться между собой. Антонине всё это было страшно интересно, и когда она размышляла об этом, ей становилось удивительно легко, и она понимала, что ради этого действительно стОит жить — жить ради того, чтобы с трепетом в душе ожидать, когда к ней в гости приедут взрослые дети…

Однако ощущение счастья длилось так недолго! Антонина ждала еще одного письма или даже просто телеграммы, где вместо неопределённого обещания «мы приедем» сообщалась бы точная дата этого вожделённого приезда. Но проходили дни, Антонина каждое утро заглядывала в почтовый ящик, а там — ничего. Прошла неделя, за ней другая… Она пыталась успокаивать себя: мол, всё в порядке, ничего страшного — нет вестей сегодня, значит — будут завтра. Или — послезавтра… Однако когда пошла третья неделя, а потом незаметно подкатила и пошла отсчитывать дни последняя декада сентября, ей вдруг стало совершенно ясно, что Галка с Владом не приедут.

Да и как они могут приехать — сентябрь на исходе, у них, кажется, давно занятия в институте начались! Стало быть — они в Москве давно уж… Загуляли, закружились, а там — глядь, и в Москву уже давно пора! Пообещали одинокой матери глоток праздника, малюсенький кусочек счастья… и не выполнили обещания.

Может, даже вообще забыли о том, что отправили ей обнадёживающее письмо. Подумаешь — невидаль! Не больно нынче молодые-то о родителях своих помышляют!

И всё же Антонина продолжала всё так же регулярно заглядывать в ящик, а он всё так же оказывался удручающе пуст. Может, снять его совсем? Зачем висит, место зря занимает, душу надрывает…

Нет… нельзя без ящика! А вдруг письмо-то возьмёт да и придёт? Вдруг Галка сама уже прямиком из Москвы матери напишет? А куда ж почтальон письмо положит, коли ящика не будет? Антонина же не завсегда дома-то сидит…

Она как могла успокаивала и утешала себя, придумывала молчанию детей всяческие оправдания. Но легче от этих придумок ей не становилось. И наваливалась такая безысходная тоска, что хотелось руки на себя наложить! Хоть волком вой… Особенно по вечерам, в пустой квартире.

Вот и сейчас Антонина почти уже пришла, однако домой идти не спешила. Чего дома-то делать? Разве что телевизор посмотреть — всё какое-то окошко в мир. А так — делать там нечего. Тошно, одиноко, жутко…

А на улице сегодня уж больно хорошо. Вечер не слишком тёплый, но — тихий такой, безветренный. На небе — ни облачка! Просто чудесный вечер, какие раньше бывали.

И, наверное, парни с девчатами опять соберутся на свои танцульки во дворе под музыку старенького патефона. Подходя уже к дому, Антонина поняла, что не ошиблась: со двора доносился приглушённый шум, как будто там собиралось немало людей.

А потом раздались мелодичные звуки из патефона, и у Антонины сразу сжалось сердце: исполнялась та самая песня, которая так легла ей на душу месяц назад, когда она ходила под впечатлением от полученного письма… И сразу сделалось как-то покойно, умиротворённо. Ей неожиданно для самой себя захотелось туда, к людям, которые чувствовали себя счастливыми. Антонина остановилась, с зачарованной улыбкой на лице вслушиваясь в слова песни:

Если тот город увидишь — сразу обиды простишь,

Словом напрасным меня не обидишь,

Ссорою не оскорбишь…

Путь нам с тобою осветит

Белого города свет…

Пусть говорят, что на нашей планете

Этого города нет…

Посидим, помолчим, всё само пройдёт,

И растает гнев, и печаль уйдёт.

Посидим, помолчим, ни к чему слова,

Виноваты мы, а Любовь права…

Антонина уже и вправду хотела направиться прямиком туда, где на традиционном пятачке начались танцы; а вдруг и действительно она встретит там кого-нибудь, кому она будет нужна! Конечно, это будет вовсе не молодой парень, понятное дело; таковым может оказаться немолодой уже мужик, скорее всего, старше ее, ну и что? Между прочим, там, у стола с патефоном собирается не только молодёжь, там можно встретить и людей весьма зрелого возраста. Слова соседки Маруси о том, что ей следует найти себе мужика, давно не выходили у нее из головы. А может, так оно и есть? А вдруг там, на этих танцах, к которым она всегда относилась с отвращением, ей и встретится такой нужный ей мужик, с которым она разделит свое одиночество, который примет ее такой, какова она есть, и с которым ей не будет ни тоскливо, ни страшно…

Она уже сделала несколько шагов в сторону дворика, но тут ее остановила неведомо откуда взявшаяся мысль: словно кто-то шепнул ей, что сейчас ей непременно надо идти домой.

Почему — Антонина не знала, однако понимала очень чётко: это необходимо! Надо немедленно идти домой, это очень важно.

Ей подумалось, а не связан ли этот настойчивый позыв с предстоящим визитом детей? Или всё-таки от них пришло письмо? Утром ящик был, как обычно, пустой, но вот сейчас… Кто знает, ведь никак — целый день прошел!

И она, резко повернувшись, торопливо зашагала ко входу в подъезд.

А вслед ей грустным напевом плыл прощальный аккорд завершающейся песенки:

Есть на Земле этот город влюблённых людей…

Антонина вошла в подъезд и сразу же шагнула к ящику.

Открыла его слегка трясущейся рукой. Ящик, как обычно, был пуст.

Ее охватила досада: ну, и чего она неслась сюда сломя голову? Зачем, если всё остаётся по-прежнему? Никто не пишет, никто не едет… Однако возвращаться назад и идти во двор уже не хотелось. Пришла так пришла. Надо идти в дом.

К тому же смутное беспокойство не оставляло ее. Предвкушение какого-то важного события, которое никак нельзя променять на топтание на танцевальной площадке, становилось всё отчётливее и яснее. Антонина не понимала, чем вызвано это смутное ощущение, но противиться этому странному зову она не могла…

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Антонина внезапно остановилась: ей вдруг сделалось страшно. Почему — она не знала. Возможно, потому, что местное хулиганьё в очередной раз побило все лампочки в подъезде, и на лестнице царила темнота.

В конце сентября темнеет рано, однако время не было поздним, а потому ступеньки можно было вполне различить, как и тот факт, что на лестнице, кроме самой Антонины, никого другого нет.

Превозмогая неопределённый и смутный страх, женщина поднялась на площадку, торопливо вынула из сумки ключ и отперла дверь. Только вступив в свою прихожую и закрыв дверь за собой на замок, Антонина почувствовала себя спокойнее.

Она зажгла в прихожей свет и постаралась унять тревожное сердцебиение.

Отдышавшись, Антонина стянула с себя клеенчатое осеннее пальто, вышедшее из моды уже лет двадцать назад, и повесила его на крючок. Сбросив уличные туфли, всунула ноги в тапки и отправилась на кухню.

Сполоснув руки под краном, Антонина решила поставить чайник. В магазин она не заходила, да и есть ей особенно и не хотелось. Решила ограничиться неспешным вечерним чаепитием.

Налила воды из крана в чайник и поставила его на плиту. Затем взяла с полки блюдце и хотела было поставить его на стол; резко обернулась и мгновенно застыла от ужаса: прямо перед ней, в кухонном дверном проёме, неподвижно стояла высокая статная фигура…

Руки Антонины затряслись, блюдце выпало из одеревеневших пальцев и, ударившись о доски пола, разбилось вдребезги с оглушительным звоном. Белые осколки брызгами разлетелись во все стороны…

— Господи помилуй! — закричала в смятении Антонина.

— Мама! Да ты чего? — раздался укоризненно-удивлённый женский голос. — Это же я, Галя!..Что с тобой?

Антонина вытаращенными глазами смотрела на неведомо как оказавшуюся перед нею дочь. Это действительно была Галя собственной персоной — в брючном тёмно-синем костюме и лёгком шарфике, с элегантной небрежностью завязанном на ее высокой стройной шее. Серые глаза наблюдали за Антониной с мягкой тревогой, аккуратно уложенные пепельного отлива волосы спадали на плечи, а над бровями волосы свисали ровно подстриженной густой чёлкой. Красавица, каких поискать… Ни дать ни взять, молодая столичная дама!

- Ох! — Антонина отшатнулась к кухонному столу, рукой хватаясь за сердце, готовое выскочить из груди. — Боже мой… Галка! Ты… ты как здесь оказалась?

Женщина с трудом переводила дыхание.

— Ну как… взяла вот, и приехала! — сказала она, пожав великолепными плечами. — Да ты не рада мне, что ли? С чего так испугалась?

— О-ох! — снова едва выдохнула Антонина. — Ужас, как испугалась! Ну… разве так можно? У меня прямо сердце чуть не разорвалось! Так ведь угробишь мать-то свою ненароком…

— Ну… не знаю, право, — произнесла Галя с долей обиды. — Вообще-то я думала, что домой могу приехать в любое время и без приглашения. Так что ты уж прости, коли я не ко времени…

— Да ладно тебе, еще дуться вздумай! — воскликнула Антонина уже спокойнее. — Ну конечно, я рада! Однако нельзя же так вот подкрадываться, бесшумно совсем, прямо как кошка, да еще со спины! Оборачиваюсь, а тут — кто-то стоит! Кошмар! Ужас, как испугалась…

— Ну не знала я, что ты такая пугливая стала! — улыбнулась Галя примирительно. — Думала, сюрприз тебе сделать, перед тем, как в Москву возвращаться. Уже больше часа здесь сижу, да тебя поджидаю…

— Так в темноте и сидела? — удивилась Антонина. — И свет не зажигала?

— Нет. Подумала, ты и впрямь испугаешься, если к дому подходить станешь, а у тебя в окнах свет горит.

— Постой-постой… — Антонина подозрительно и внимательно оглядела дочь, будто желая твёрдо убедиться, что перед нею именно Галка. — А как же ты в квартиру-то вошла? Ключей ведь у тебя нет?

— Ой, мама! — воскликнула Галя уже с явным нетерпением. — Ну хватит тупить-то, в самом деле! У меня ключей нет, но ключи от нашей двери всегда были у тети Маруси! Еще с тех пор, когда я маленькой была! Я пошла к ней, она мне и открыла!

Это была правда. Второй экземпляр ключей издавна Антонина держала у соседки Марии Андреевны — так, на всякий случай. Мало ли что может случиться, не дверь же потом ломать…

— Ну ладно… — буркнула Антонина, вконец успокоившись. — Ну надо же… прости ты меня, дочь: я в последнее время сама не своя стала. Порой думаю, с ума сойду с тоски, да одиночества. Того и гляди, умом тронешься!

— Да ладно, чего уж там, — примирительно заметила Галя. — Считай — проехали. Успокоилась, и слава Богу!

— А чего ж письма-то не прислала? Или телеграмму хоть… я бы подготовилась, тебе угощение бы справила, испекла б чего-нибудь…

— Мам… я же говорю, сюрприз тебе хотела сделать! — отвечала Галя. — Вижу теперь, что не вышло.

— Не вышло?.. Владик-то написал, что приедем, мол, в конце августа. Я ждала-ждала, и хоть бы что: ни сами не едут, ни письма не шлют… Ничегошеньки! Вот и весь сюрприз… И вот на тебе — как снег на голову! Послушай-ка… — Антонина покосилась на дочь снова с подозрением, — а Владик-то где? Он не с тобой разве? Или в комнате спрятался, чтоб выскочить оттуда, как чёртик из табакерки? Сюрпризы-то ваши как у малых детей…

— Ну вот и хорошо… — Галя радостно улыбнулась. — Шутки пошли, стало быть, вот и пришла в себя наконец. Нет, мама, Владик в комнате не прячется. Я одна приехала.

— А что же это он? — Антонине вдруг сделалось как-то странно тоскливо от того, что Влада она не увидит. — Я думала, вы вместе приедете… Да и сам он про то писал.

— Мам, а тебе что, меня одной недостаточно? — в голосе Гали прозвучала тонкая обида. — Помнится, ты моих кавалеров никогда не жаловала! А тут на тебе — Владик ей понадобился. Нет Владика, уехал он! Сентябрь кончается, у него давно уже на курсе занятия начались.

— А ты тогда почему с ним не уехала? Тебе ведь еще год учиться?

Галя вздохнула, как вздыхает человек, вынужденный общаться со слабоумным.

— А у меня лекции начинаются на месяц позже, — терпеливо объяснила она. — У меня последний, пятый курс остался, если ты не забыла. А впрочем неудивительно: ты и в прошлые годы толком не знала, когда у меня в школе четверть заканчивается, когда каникулы начинаются… Тебе и школьные-то мои дела всегда до лампочки были, куда уж теперь до моих дел институтских.

Этот непринуждённый дочерний упрёк Антонина проглотила молча, хотя по сердцу как ножом резанула обида. Нашла, чем мать попрекнуть: такие вещи она помнит, а вот то, что мать ее вырастила — так об этом напрочь забыла! Неблагодарная…

— Ну ладно, чего уж там, — махнула рукой Антонина, — давай вот к столу. Только вот поесть у меня толком и нечего, не готовилась я.

— А мне и не надо, — беспечно отвечала Галя, — я не голодная. Да и времени у меня немного: уезжаю в ночь. Поезд уходит из Зеленогорска в час ночи…

— Да ты что? — Антонина всплеснула руками. — Ну как же так-то… не по-людски…

— Да пустяки всё это, — улыбнулась Галя. — Я ведь только повидать тебя хотела; вот повидала, да и ладно! Побуду у тебя часика три, да и поеду. До Зеленогорска еще доехать надо.

— Ну садись, дочка… чайку горячего хоть попьёшь!

— Чаю попью, — согласилась Галя, присаживаясь к столу.

Антонина вытащила из холодильника все свои нехитрые запасы: как же — дочь в кои веки приехала, угостить надо! Незаметно весь стол оказался заставленным всякой всячиной: тут и сыр, и колбаса, и кусок сала, немного рыбки копчёной, огурчики маринованные. К чаю мать поставила блюдо с печеньем, несколько баранок и кулёк шоколадных конфет: давно купила, сама не трогала — всё детей в гости ждала…

- Мама, ну куда столько? — беспомощно улыбнулась Галя. — Я же сказала: не голодна я! Чаю вот только и попью…

— Ты ешь, дочка, ешь! Поснедай вот, что хочешь… немножко! Ну как же так, не предупредила ты меня, я пирогов бы справила!

— Да какие там пироги, мне за фигурой следить надо! С пирогов твоих я, как бочка, сделаюсь! Твой дорогой Владик на меня тогда и не взглянет.

- Да перестань ты! Брехня всё это… — Антонина вертелась вокруг сидевшей за столом Галки и никак не могла успокоиться. — Еще как взглянет. А то — я ему не взгляну! Ишь! Пусть только попробует не взглянуть…

- Ой, да хватит мельтешить, в глазах рябит от тебя! Уймись, сядь уже!

- Сажусь, сажусь… — Антонина села напротив Галки. Внимательно посмотрела на нее. Какая же красавица выросла у нее дочь! Как в старину говорили: ни в сказке сказать, ни пером описать… Да какая статная, да высокая… Чудо, а не девица!

— Слышь, Галь… а может, беленькой тебе налить, а? — спросила Антонина. — За нашу встречу… Стопарик-то прихлопнешь, поди?..

— Мама… ты чокнулась, что ли? Какой еще стопарик, если у меня поезд через четыре часа? — Галя смотрела на мать с нежной укоризной.

— А, не хочешь? Ну и ладно… Ладно! — торопливо согласилась Антонина. — А я тогда сама выпью чуток. Дочка ведь ко мне приехала — радость-то какая! Ты не против?

— Ты у себя дома, мам, — сухо ответила Галя. — Как я могу быть против? Мне от этого никакой радости нет, но… пей, коли душа просит.

Антонина порывисто сорвалась с места, раскрыла висящий над столом шкапчик и вытащила из него початую бутылку «Столичной». Поставила себе маленький граненый стаканчик, вновь села за стол, наполнила стаканчик до краёв…

— Ну, за тебя, моя родная! — сказала она, поднимая стакан. — Красавица ты моя…Как же я скучала-то по тебе! Господи, наконец-то приехала! Ну, за твоё счастье! Чтоб было оно у тебя не как у меня…

Галя смущённо опустила взгляд своих чУдных серых глаз, робкая улыбка тронула ее губы. Антонина выпила стакан единым духом, смачно закусила хрустящим огурцом.

— Галочка… ты ешь, пожалуйста, ешь! Негоже в дорогу-то с пустым желудком отправляться… — сказала мать слегка поплывшим голосом. — А давай я тебе чаю налью? Чайник-то вон вскипел уже…

— О Господи… — вздохнула Галя. — Ну что с тобою делать, налей…

Антонина вскочила снова, заварила дорогой гостье свежего крепкого чаю. Подвинула ей печенье, конфеты…

— Кушай, миленькая, кушай… — скороговоркой проговорила она. — Мне для тебя ничего не жалко. Послушай, а может, останешься, а? Хоть на ночь осталась бы! В кои веки у матери праздник такой, и вот сразу же уезжать. Неправильно это…

— Правильно, неправильно, надо ехать, мама, — сказала Галя. — Нельзя мне к началу семестра опаздывать. Дела у меня… неотложные.

— Вот так всю жизнь, — горько вздохнула Антонина, наливая себе еще полный стакан водки. — Мать у тебя завсегда на последнем месте и была. Дома жила — так одни тряпки, шмотки, кобели там молодые у тебя на уме, а на мать наплевать! Она ведь как лошадь ломовая, всё выдюжит! Тебе было лишь свое бы взять, а там хоть трава не расти…

— Да что же такого я у тебя взяла? — горько заметила Галя, наблюдая, как мать выливает себе в горло второй стакан. — Уехала в Москву от тебя в чём была! Разве что учебники, да тетрадки с собой прихватила. Тебе ведь они были без надобности?

— Какие там учебники и тетрадки! Душу ты мне всю вымотала, сколько я ночей из-за тебя не спала, сколько слёз в подушку выплакала! А тебе всё нипочём. Ну вот и сейчас: ждала тебя, ждала постылую… приехала наконец! И тут же уезжать! Мать должна тебя умолять. Дела у нее, видите ли: Владик и тот лучше — письмо хоть написал, а от тебя годами не дождёшься хотя бы записочки! Бессовестная…

— Мама! — строго воскликнула Галя. — Прекрати уже: я ведь не ругаться к тебе приехала! Или ты хочешь, чтоб и я тут пред тобой свои обиды вспоминать начала?

— А ты меня не стращай! — закричала Антонина пьяным голосом. — Нету у тебя никаких на меня обид, ясно? Ни-ка-ких… Я тебя родила, я тебя вырастила, я тебя воспитала… Какие к чёрту могут быть у тебя обиды?! Да как же у тебя язык-то поворачивается… супротив матери родной…

Антонину прорвало. Спиртное развязало язык, всколыхнуло память, разбередило душу, извлекло из потайных и тёмных уголков этой памяти, казалось бы, давно уже забытые обиды и недоразумения. Она начала подробно и обстоятельно излагать свои многолетней давности претензии. Антонина упивалась своими воспоминаниями, прямо-таки купалась в безбрежной жалости к себе, и по ее словам выходило, что Галка-то была для нее настоящим проклятием, этаким тираном, который и загубил Антонине всю ее молодость и всю ее жизнь… Все эти горькие излияния Галке приходилось и раньше выслушивать множество раз по всякому поводу, а порой и без повода. И теперь на лице ее отражалась невообразимая скука. Она, вероятно, давно пожалела уже, что приехала сюда. Лучше бы вообще не появлялась…

Антонина наконец замолчала — просто потому, что выбилась из сил. Она дышала так, будто ей не хватало воздуха — шумно, с хрипом.

— Так это у меня нет на тебя обид? — мрачно спросила Галя. — И это не ты хотела аборт сделать, когда мною забеременела?

— Чего?.. — Антонина вылупила на дочь помутневшие глаза.

— Да ничего… Ты ведь хотела аборт сделать, разве не так? Твой муж Владимир, то бишь мой отец, отговаривал тебя и так, и этак. Но ты не слушала. Тебе надо было от меня избавиться. И спасло меня лишь одно: время было послевоенное, аборты были запрещены. Ни один врач этого бы не сделал. И чтобы от меня избавиться, тебе надо было к подпольному коновалу идти. А ты боялась! Жуть, как боялась. Не за меня, естественно, а за себя, драгоценную. А ну как ненароком прирежут… помнишь?

— Ч-чёрт… ты откуда это знаешь? — тупо переспросила Антонина.

— Откуда? А что — это имеет какое-то значение?

— И ты теперь родную мать попрекать этим станешь? Дело прошлое, дело давнее… Да, хотела! Но потом-то… потом я ведь всю жизнь на тебя положила!

— Положила! — Галя зловеще усмехнулась. — Так положила, что меня прокляли вместе с тобой. Тебя-то, понятное дело, за какие-то давние твои тяжкие грехи, а меня-то, малышку-несмышлёныша за что? Может, хоть сейчас пояснишь?

— Ничего я тебе, соплячке, пояснять не буду! — упрямо выкрикнула дочери в лицо Антонина. — Право такое имею, ясно?

Антонина потянулась к бутылке. Однако Галя крепко ухватилась рукой за горлышко ёмкости, словно собиралась ее задушить.

— Хватит! — резко воскликнула она. — Нечего тут напиваться вдрызг передо мной. Коли захочешь, так напьёшься, когда я уеду! Немного уже осталось, потерпи.

— Тебе мать ни капельки не жалко… — пробормотала Антонина плаксиво. — Жестокая ты… Как лютый зверь, жестокая.

— Зато ты меня так уж жалела! — едко отозвалась Галка. — Всю мою жизнь жалела, жалела… И теперь, наверное, всё еще жалеешь.

Антонина тупо смотрела на гибкие пальцы дочери, крепко обхватившие горлышко бутылки. Ей стало ясно, что до водки ей уже никак не добраться.

— Ишь, ногтищи-то какие отрастила! — озлобленно процедила она. — Зачем такие? По деревьям лазить, что ли?

— Нет, не по деревьям, — сухо отвечала Галя. — Модно сейчас так.

— Модно? Мода у вас нынче какая-то дурацкая… Ногти сами как ножи, да еще красным покрыты чем-то… как кровью всё равно! Смотреть страшно даже.

— Ничего не страшно, — отозвалась Галя. — Никто не боится смотреть, кроме тебя.

— Как не бояться? — воскликнула Антонина. — Как махнёшь такими вот ногтями, так горло-то мне и развалишь сходу! Столько мать и жила… Жуть какая.

— Мама! Веди себя прилично, и не стану я тебе горло разваливать! Так ты сама от бутылки оторвёшься, или мне ее убрать с глаз долой?

— Не знаю… как хочешь! — злобно отвечала Антонина. — Галка… а ведь ты меня всё время убить хотела… а? Помнишь?

Дочь угрюмо посмотрела на мать. В глазах ее мелькнул какой-то мрачный, тёмный огонь, словно на миг проявилось пламя Ада. Или это только пригрезилось крепко поддавшей Антонине?..

— Мама… Ну зачем ты об этом? Мне уезжать сейчас, а ты…

— Галочка… миленькая… ведь ты уедешь, и больше я тебя не увижу… никогда не увижу! Сердцем ведь чувствую… Так лучше убей меня — прямо здесь, сейчас… я тебе только спасибо скажу, слышишь? Ведь я всё равно с тоски здесь подохну, неужто не видишь? Останься со мною… Галочка… или убей! Ну… прошу я тебя… умоляю! Мать родная тебя просит.

Галя укоризненно взглянула на мать, сокрушённо покачала головой.

- Мама! Ну вот зачем ты пила? Как я теперь в Москву поеду, как оставлю тебя одну в таком состоянии? Душа ведь теперь всё время не на месте будет!

— А ты не уезжай, доченька… останься со мной! Ну пожалуйста! Хоть на одну ночку!

— Ночка тоже закончится, мама! А ехать мне всё равно надо! У меня ведь билет до Москвы куплен, как ты не понимаешь?

Антонина беспомощно замолчала. Казалось, Галке стало ее действительно жаль. Это ж до какого душевного надлома надо дойти, чтобы просить родную дочь убить ее? Совсем с ума сошла… Ну вот что с ней теперь делать?

Галя порывисто и крепко обняла мать, поцеловала ее в голову, в глаза, в лоб.

— Ну мамочка… ну, пожалуйста! — горячо зашептала она. — Ну успокойся! Мне надо ехать, а в каникулы я обязательно приеду! Обещаю тебе! После Нового года и сессии приеду! И писать тебе буду… вот как в Москву приеду, так сразу и напишу! Хочешь?

Антонина молчала, угрюмо сопела, но дыхание ее действительно стало ровнее и спокойнее. Наконец она сказала сумрачно:

— Врёшь ты всё, Галка… Ничего ты не напишешь, и никогда не приедешь. Что я тебя, не знаю разве? Так, только зубы матери заговариваешь.

— Ну послушай… Ты ведь у меня в Бога верить стала, да? Так хочешь я тебе крест положу, что непременно приеду и письма писать буду? Хочешь? Ну вот тебе крест…

И Галя размашисто и умело перекрестилась. Антонина невольно улыбнулась ей в ответ. Похоже, ее Галка была сейчас вполне искренна.

— Да ладно тебе… крест она положит. В церковь-то я давно уж ходить стала, да вот только проку от этого никакого не видно.

— Так к Богу ходить по зову сердца надо, мамочка, а ты ходишь потому, что так положено! — возразила Галя. — Вроде как сделку Богу предлагаешь: я мол, в храм твой ходить стану, а ты мне помоги! Ну кто ж с Богом такие договоры заключает? Вот и не слышит Он тебя, мою бедненькую, да глупенькую…

— Господи… — пробормотала Антонина растерянно. — Правда, что ли?

- Правда, правда, — заверила Галка. — Знаешь, что? Пойдём-ка в комнату: я положу тебя на диванчик, ты отдохнёшь, а я рядышком с тобой посижу…

Антонина начала было приподниматься, но при этих словах дочери сразу же резко остановилась.

- Нет, Галка… Я ложиться не хочу; я тогда засну сразу, а ты возьмёшь, да и уедешь.

Когда я проснусь, увижу, что тебя нет, и мне тогда хоть в петлю! Нет, не надо мне дивана…

— Да? Ну тогда другое предложение: пойдём прогуляемся? Погода хорошая… и голова у тебя проветрится, чтобы мыслей дурных в ней не оставалось. Пойдём?

— А ты от меня не сбежишь, не бросишь дуру старую? — спросила Антонина.

— Мама, брось ты всякий вздор молоть в конце концов! Если, конечно, окончательно меня рассердить не хочешь! Скажу честно: мы с тобой погуляем, а прямо с прогулки я на вокзал и поеду. Договорились?

— Не останешься с матерью, значит…

— Мама! Я, кажется, уже всё объяснила. Зачем повторяться? Я терпеть этого не могу!

В голосе Гали зазвучали жёсткие нотки, и Антонина смирилась.

— Ладно, дочка, не серчай… Пойдём, прогуляемся…

Они оделись и вышли на улицу. Сначала пошли по Пролетарской улице, где были хорошо слышны танцевальные мелодии, доносящиеся с внутреннего двора; Антонина с гордостью оглядела свою дочь: Галя выглядела потрясающе в чёрном осеннем плаще, чёрных перчатках и в туфлях на высоком каблуке… Антонина рядом с нею казалась маленькой серой мышкой, этаким размытым пятном.

— А не хочешь пойти туда, где танцы? — спросила Антонина. — Там народ собрался, пусть посмотрят, какая у меня дочь-красавица выросла!

— А тебе-то зачем это нужно? — спросила Галя.

— Как зачем? Али я не мать? Я своей дочкой гордиться должна…

— Не надо, — сказала Галя твёрдо. — Там все знакомые, налетят с расспросами, а я этого не люблю. И потом, времени у нас мало, и я хочу его с тобой провести… мама!

— Правда, что ли? — спросила Антонина, чувствуя, как от этих слов со сладостной болью сжимается ее сердце.

— Правда, мамочка…

Навстречу им шла женщина в сером пальто и с цветастым платком на голове.

— Привет, Тоня! — весело поздоровалась она.

— Здорово, Нюра, — отвечала Антонина.

— А ты с кем это разговариваешь? Богу, что ли, на ходу молишься?

— Ой, ну что ж за язык у тебя, Нюрка? — отозвалась Антонина укоризненно. — Без костей! С кем я разговариваю? Неужто сама не видишь? Дочка ведь ко мне приехала! Аж из самой Москвы…

— Дочка? А-а-а… — женщина так и застыла на дороге с открытым ртом.

Антонина с Галкой пошли дальше. Обе старались не оглядываться.

— Ну вот видишь, — заметила Галя. — Все здесь свои, так и будут приставать, и поговорить-то меж собой толком нам не дадут.

— Да уж… — со вздохом согласилась Антонина.

— Ой, смотри, автобус вон подходит! — вдруг воскликнула Галка. — Седьмой номер! Он ведь к набережной идёт! И почти пустой… Поехали к реке, а? Там нас никто не узнает, и погуляем спокойно!

— Ну, поехали, коли тебе охота, — слегка удивлённо согласилась Антонина.

Они сели в автобус, и тот повёз их на набережную. До пристани автобус ехал минут двадцать. За это время Галя с Антониной вели тёплую беседу, предаваясь различным воспоминаниям Галкиного детства. Вспоминали всякие истории из прошедших лет — и забавные и совсем смешные…Вскоре Антонина и сама не заметила, как начала смеяться.

— Смотри, мама, — говорила Галка в очередной раз, показывая на какой-нибудь дом, — вот здесь жила Верка Толоконкина, помнишь? Однажды я пошла уроки к ней делать, а ты начала меня искать…

И Галка рассказывала о том, что произошло дальше, причём рассказывала так весело, что Антонина не могла не рассмеяться, хотя тогда, в те годы, ей было не до смеха. И при этом она невольно думала, что не смеялась уже целую вечность. И на сердце становилось так легко, так спокойно, что казалось, будто душа ее, измученная, вымотанная, издёрганная — наконец-то отдыхает.

Наконец приехали к пристани. Вышли на остановке и очутились на набережной.

Прямо перед ними простирался огромный мост, соединяющий площадь перед пристанью с другим берегом. Уже было совсем темно, и на опорах моста и висячих ограждениях его искрилось множество разноцветных огней. Иногда по мосту проносились редкие машины, спешащие на другой берег. Огни отражались в чёрной речной воде, дружно исполняя на гребешках бегущих волн некий замысловатый танец.

— Господи, какая красота! — восхищённо воскликнула Галка.

— А ты разве этого моста у нас не видела? — спросила Антонина.

— Конечно, нет, мама! — отозвалась Галя. — Когда я школу заканчивала, этот мост только-только строить начинали! По реке ходили баржи, везли сюда песок, балки стальные… много тут возни было! Но вот готового моста я никогда не видела!

— Ну так посмотри, коли не видела! — сказала мать. — Не сравнить, конечно, как раньше-то было, когда паром людей с берега на берег возил…

— Красота… просто красота! — воскликнула Галка. — Хорошо, что мы сюда пришли, ведь правда? Ты не жалеешь, мам?

— А чего жалеть? — отозвалась Антонина. — Нет, конечно! Тебе тут по душе, вот и мне ладно!

— Мам, я хочу на мост! — сказала вдруг Галка совсем по-детски. — Пойдём, а?

— Ой, Галочка, да ты что? Мост большой ведь, туда идти да идти! Да и ветер там сильный, а ну как продует! простынем мы с тобой…

— Не простынем, мама! Тепло-то как! Ну, а замерзнешь если, сразу назад пойдём! Пошли! Ну пожалуйста… мама! Я тебя прошу…

— О Господи! Галка, ты как была дитём малым, такой и сейчас осталась! Я-то всё думала, ты взрослая уже… Ну что с тобой поделаешь. Ладно, пошли!

— Мамочка, ты прелесть! — воскликнула Галя радостно. Она обняла мать и поцеловала в обе щёчки. После этого Антонину уже можно было вести куда угодно. — Ну пойдём!

И они, взявшись за руки, как две закадычные подружки, отправились на мост.

Мост через реку был не слишком широк: по нему проходила автодорога с двумя полосами движения. По обе стороны дороги имелись тротуары для пешеходов. С моста открывалась восхитительная панорама по обе стороны; правда, сейчас было темно, а потому можно было наблюдать разве что огни на набережной, и их отражения в речной поверхности. Несколько редких огней можно было увидеть и на противоположном берегу: там располагался лесной массив, и источниками огней являлись несколько находящихся там же служебных зданий.

На мосту дул довольно резкий и влажный ветер.

— Галка, ты слишком быстро идёшь! — с трудом переводя дыхание, сказала Антонина. — Ты молодая, здоровая, у тебя ноги вон какие длинные! Мне за тобой не поспеть.

Галя остановилась, поджидая мать.

— А знаешь, мама, я всегда обожала мосты, — произнесла она мечтательно. — В них есть нечто завораживающее, волшебное… А еще на мосту я всегда вспоминаю одну потрясающую композицию Поля Мориа — «Мост над бурными водами». Она меня просто очаровывает… ты когда-нибудь слышала?

— Я-то? Нет, конечно… Знаешь, некогда мне слушать всяких там Мариев…

— А тебе всю жизнь было некогда, мама, — тихо и мрачно сказала Галя. — Остаётся удивляться, чем же ты была всё время так занята?

— Чем занята? — озлобленно ответила мать. — Пахала как лошадь! Тебя растила! О своём счастье и не думала! Всё только для тебя и для тебя…

Галка ничего не ответила. Она молча смотрела в сторону противоположного берега и, казалось, упорно думала о чём-то своём. Со стороны другого берега медленно наползал какой-то странный туман. Впечатление создавалось такое, будто с ночного неба спустилось облако, медленно обволакивающее мост, как бы «съедая» его.

Незаметно противоположный берег словно растаял в этом тумане, и его почти не стало видно. Даже береговые огни светились каким-то тусклым, словно бы расплывающимся светом.

— Галь, пойдём-ка отсюда, — попросила Антонина, чувствуя, что ей становится явно не по себе. — Как-то здесь нехорошо… да и поздно уже.

— А вот мне хорошо, — вздохнула Галя. — Знаешь, мама: я где-то читала, что у многих народов образ моста через вОды обозначал собой путь в загробный мир. На тот свет, если сказать проще. И вот каждый человек после смерти должен пройти по такому мосту. Если пройдёт беспрепятственно, значит, он прожил правильную жизнь, и ему будет даровано достойное посмертное существование. Если жизнь его прожита не так, как дОлжно, то мост он перейти не сможет. Он срывается с него, падает в воды реки, отделяющей мир мёртвых от мира живых, и навсегда исчезает из всех планов Бытия. Даже следа не остаётся! Интересное представление, правда?

— Не знаю, дочь… — хмуро ответила Антонина. — Никогда о таком не думала. Мост — он и есть мост…

— Не думала? А зря… — заметила Галя. — Возможно, стоило об этом подумать.

— Галь… пойдём отсюда! Я прошу… Нехорошо как-то мне.

Антонине становилось по-настоящему страшно. Странный туман продолжал наползать с другого берега, напоминая собой некий фантастический полупрозрачный занавес.

На мосту царило полное безмолвие: не проезжало ни одной машины, не видно было ни единого прохожего. Как будто всё это куда-то исчезло, растворилось, растаяло, подобно зыбкому сну. Антонина ощутила жуткий холодок в груди.

— Подожди, мама: сейчас пойдём, — строго заметила Галя. — Ты мне скажи лучше: вот ты смогла бы пройти по такому мосту? Перейти по нему в загробный мир?

— Галка, что ты мелешь? Какой мост, какой еще мир? Ты с ума сошла, что ли? А ну пойдём отсюда, я сказала…

— Подожди, — отвечала дочь. — Мы пойдём, но только тогда, когда я так захочу! Тебе ЭТО ясно?

В голосе Гали явно прозвучала угроза. При этом глаза ее вдруг блеснули каким-то зловещим светом, заставившим испуганную Антонину невольно податься назад.

— Галя… — пролепетала она беспомощно. — Ты чего?..

— Я задала вопрос, — сказала Галя. — Повторять не буду…

— Не знаю! — закричала Антонина. — Откуда мне знать?!

— Так давай проверим? — Галя зловеще усмехнулась. — Сейчас самое время! Ты ведь, кажется, собиралась умирать? Не далее, как сегодня. Впрочем, ты и ранее умирала уже множество раз; всю мою жизнь ты постоянно пугала меня своей приближающейся смертью…Вот я скоро умру… что ты будешь делать, когда я умру… Постоянно об этом твердила! Так чего же ты испугалась сейчас? Иди! Может быть, это вовсе не страшно, особенно, если там есть, кому тебя встретить.

Антонина не верила своим ушам. Она всё ждала, что Галка вот рассмеётся, скажет ей, что это была всего лишь шутка; потом обнимет ее за плечи, и они пойдут домой. Однако Галя оставалась непреклонной, ее взгляд был ожесточённым, холодным и чужим.

— Иди! — воскликнула она. — Иначе я сброшу тебя с моста в реку. Ты этого хочешь?

И Антонина, двигаясь, как во сне, сделала несколько робких шагов в сторону ползущего по мосту тумана. Потом остановилась в ужасе. Там, в густом тумане, нечто непонятное двигалось ей навстречу. Антонина замерла в испуге.

— Ну? Чего стала? — грубо закричала дочь.

— Кто… это? — пролепетала женщина, не отводя глаз от приближающегося неведомого. — Я не понимаю…

— А ты посмотри внимательнее, — прозвучал прямо над ухом у нее жёсткий и словно шипящий голос Гали. — А вдруг узнАешь?

Антонина, как заворожённая, смотрела вперёд… Вот из полумрака проявились некие непонятные контуры. Сначала ей показалось, будто это плотный человек непривычно маленького роста. Карлик-уродец? Но потом она разглядела крутящиеся скрипучие колёса, различила очертания не то коляски, не то корзины… До слуха ее донеслось слабое постукивание по тротуару, какое обычно производит катящаяся тележка. Антонина в страхе попятилась…

— Лёня? Лёнечка… Господи! Леня… ты как… здесь?

Она отчётливо увидела прямо перед собой глаза преданного ею мужа, они были печальны и полны тоски.

— Тоня! Милая… Зачем ты здесь? Тебе нельзя сюда! Тоня, возвращайся, слышишь? — он закричал в полный голос так пронзительно, будто его убивали еще раз. — Тоня! Тебе рано еще, То…

Его крик оборвался на полуслове. И сам Леонид мгновенно исчез.

Антонина обернулась к дочери. Галя ехидно усмехалась, наблюдая ее растерянность.

— Где он? Куда ты его дела?! — закричала Антонина в ярости.

— Я? — Галя недоумённо пожала плечами. — Я никуда его не девала. И вообще, при чём тут я? Я всего лишь наблюдатель; мост переходишь ты, и встречают тебя, а не меня.

— Но Лёнечка меня простил! Он мог бы меня встретить…

— Да вот не мог он тебя встретить, мама. Тебя прокляла его мать, а материнское проклятие… ну, ты сама понимаешь. Она и меня прокляла вместе с тобой, если ты помнишь, причём — совершенно безвинно. Ну, да ладно, сейчас речь идёт не обо мне.

Подумай… может, найдётся у тебя еще кто-нибудь, кто поможет перейти этот мост.

Антонина очумело смотрела на дочь, будто совершенно не узнавая ее. А потом она взмолилась.

— Но у меня больше никого нет… Кроме тебя одной… Галка!

— Для такого дела я не подхожу. Здесь нужны мёртвые, а я живая, и собираюсь жить долго.

— Ты знаешь, сколько будешь жить? — растерянно прошептала Антонина.

— За меня не переживай. У меня есть Хранительница.

— Галя! Галка! Отпусти меня! Прошу, умоляю! Отпусти меня домой… пожалуйста!

— Бедная мама, — в голосе Гали зазвучала, казалось, неподдельная грусть. — Я уже давно перестала быть твоей дочерью, а ты даже не заметила этого. Но при этом ты твердишь даже сейчас, что положила всю свою жизнь ради меня. Что ты положила, я не знаю, но в этом не было ни крупицы любви! Ни единой… И у меня, естественно, давно появилась совсем другая мать. Я боролась, я страдала, я звала на помощь, но ты… ты не слышала. И она овладела мною, забрала меня к себе, сделала своей преемницей, своим продолжением. Ты могла бы меня спасти, но ты даже не подозревала о том, что со мною происходит. Ты думала только о себе, переживала только за себя, и жила ты только ради себя! Ты смогла прожить свою жизнь, не любя никого, кроме самой себя…

И вот — закономерный итог: твой час пришёл, но ТАМ тебя даже встретить некому. Оказывается, это так ужасно… правда?

— Галя… Доченька! — взмолилась Антонина. — Пожалуйста… я твоя мать! Отпусти меня: я жить хочу… понимаешь? Я не хочу туда… не хочу на тот берег!!! Отпусти…

— Жить хочешь? — усмехнулась Галя снисходительно. — Ты странная, мам… То умоляла убить тебя, то ныла, что помрёшь с тоски, как только я уеду, а теперь вот вдруг вымаливаешь пощаду. Ты определилась бы, что ли, ведь не ребёнок! Ну ладно, это всё пустое. Мне недосуг с тобой тут стоять и нытьё твоё слушать, я его слышала всю свою жизнь; и знаешь, за все прошедшие годы ты не сказала ничего нового! Ничего полезного, одно только нытьё… Зависть ко всем, обиды на всех, вечное уныние… Избавь меня от этого хотя бы сейчас! Я сыта твоей словесной отравой по горло.

Антонина рухнула на колени, поползла к Галке, пытаясь дотронуться дрожащими пальцами до носков ее туфель.

— Не убивай… пощади!

Галя сделала шаг назад, словно брезговала этим прикосновением.

— Нет, мама. Другого пути нет. Поднимайся и иди!

— Господи! — вскричала Антонина. — Кто ты? Ты не моя дочь, ты какой-то жуткий демон… ты — чудовище из самого ада! Моя Галка не может быть такой жестокой!

— Смерть штука жестокая, особенно для тех, кто жил только для себя, — сказала Галя рассудительно. — Однако даже для таких, как ты, остаётся надежда… Я не могу помочь тебе, даже если бы хотела, ибо я не дарую жизни, я их отнимаю. Но ведь был еще один человек, который любил тебя… неужели ты о нём забыла?

Антонина с трудом поднялась на ноги и теперь стояла перед Галей поникшая, как надломленное ветром дерево.

— Владимир? — чуть слышно спросила она.

— Да… Владимир, мой отец. Он тоже любил тебя. А ты всячески использовала его, ты эксплуатировала его чувство к тебе; Он был тяжело контужен на войне, был больным человеком, но даже после моего рождения ты не изменила своего потребительского отношения к нему. Ты жила с ним ради каких-то льгот, и при этом отнюдь не забывала попрекать его, всячески подчёркивая и выпячивая его неполноценность… Ты это хоть помнишь?

Антонина угрюмо молчала.

— А он пытался быть как все люди, и только я одна видела его страдания, хоть и была маленькой, — продолжала Галя. — Мы очень дружили с моим отцом. Он возил меня в гости к бабушке и дедушке, своим родителям в глухую деревеньку, затерянную в лесах; они меня очень любили, а ты… — Галя досадно мотнула головой, — ты даже не подозревала об их существовании! Тебе было наплевать. Владимир понимал, что ты его не любишь и живёшь с ним только ради выгоды. А еще он невольно помогал тебе забыть Леонида и твоё предательство. Но долго так длиться не могло… И вот однажды после очередного скандала, который ты ему устроила по какому-то ничтожному поводу, у него начался очередной приступ, во время которого он пошёл к реке и утопился.

Антонина ничего не отвечала. Она смотрела прямо перед собой невидящими глазами, а из этих глаз катились крупные блестящие слёзы.

— Теперь-то плакать поздно, — грустно заметила Галя. — Нет в этих слезах никакого проку. Ни малейшего… и всё же мой папа не забыл тебя!

— Правда? — встрепенулась Антонина. Она словно услышала какую-то радостную весть.

— Правда… — Галя непринуждённо пожала плечами.

— И он… может встретить меня?

— Ну да… если только захочет.

— А ты… ты поможешь мне увидеть его? Он ведь не исчезнет, как Леонид?

Галя ничего не ответила. Она молча подошла к мостовому ограждению и оперлась на него согнутым локтем.

— Подойди сюда, мама, — серьёзно сказала она.

Антонина подошла.

— Посмотри вниз… Видишь что-нибудь?

Антонина послушно свесилась через перила и заглянула в черную бездну. Там бурлила и мчалась вода, доносился порой громкий всплеск, создаваемый столкновением водных потоков с опорами моста. Течение здесь было стремительным.

— Ну что? — спросила Галя.

— Вижу только чёрную воду… белые гребешки иногда мелькают… — отвечала Антонина.

— Внимательнее смотри! Лучше смотри… Мама…

Антонина вгляделась в несущийся далеко внизу поток. Постепенно из бездонной глубины стали проступать неясные контуры человеческого лица; они становились всё чётче и различимее… еще немного, и контуры стали не просто отчётливее, они даже сделались узнаваемы! Это был Владимир! У Антонины сложилось стойкое впечатление, будто бы он поднялся откуда-то снизу под мост и теперь смотрит на нее оттуда сквозь толщу водной поверхности — тяжёлой, как свинец.

— Володя! — во всю силу лёгких закричала Антонина.

Он улыбнулся ей в ответ и помахал рукой. Владимир несомненно ее узнал!

— Володенька! — закричала Антонина. — Ты меня видишь? Я хочу к тебе! Милый…

Владимир снова помахал ей, и на этот раз его жест был не приветственным, а явно приглашающим. Антонина свесилась с ограды еще ниже. Больше всего она боялась, что образ Володи исчезнет, растает в воде так же, как образ Леонида растаял в тумане. Но Владимир не исчезал… он всё также улыбался и молча звал ее.

— Володя-а! — радостно закричала Антонина. — Я иду-у-у…

Тело Антонины неуклюже перевалилось через ограждение и, пролетев под высоким пролётом в нелепо развевающемся клеёнчатом пальто, тяжко ударилось о бурные волны. Одна секунда, и женщина исчезла в чёрно-белых журчащих бурунах…

И ничего не изменилось.

Мост всё также висел в тёмном пространстве над водами стремительно мчащейся под ним реки; всё также танцевали разноцветные огни на водной поверхности, и также с мягким шелестом проносились по асфальту редкие автомобили. Туман, наползавший с другого берега, исчез без следа, как будто его и не было вовсе. Только по мосту в сторону города неспешно шла по тротуару высокая фигура в длинном чёрном плаще.

И — ничего не изменилось.

Город Краснооктябрьск, 1972 год, октябрь.

Кто-то настойчиво звонил в дверь. Мария Андреевна с досадой бросила кухонные хлопоты и поспешила в прихожую. Было непонятно, кому это понадобилось к ней в гости средь бела дня среди недели, да и не ждала она никого. Когда же дверь была ею открыта, Мария Андреевна с удивлением увидела на пороге вполне ей знакомого участкового милиционера лейтенанта Петра Калинкина.

— О! — изумилась женщина. — А ты ко мне, что ли, родимый?

Мария Андреевна знала милиционера еще с детства, одно время работала вместе с его матерью.

— Извините, Мария Андреевна, — с некоторым смущением произнёс Калинкин, — я не стал бы вас беспокоить, да вот… помощь ваша нужна!

— Помощь? Ну так чем я могу помочь? Может, зайдёшь?

— Нет, заходить не стану, — улыбнулся лейтенант, — чувствую, заняты вы, готовка в разгаре у вас, пахнет чем-то вкусным.

— Да вот мужика свово с работы жду, ужин готовлю. Так чем помочь-то надо?

— А скажите, Мария Андреевна, — уже без улыбки спросил милиционер, — вы вот соседку вашу… — он заглянул в блокнот, который держал в руке раскрытым, — некую гражданку Санкину Антонину Васильевну… давно ли в последний раз видели?

— Антонину-то? — Мария Андреевна явно не ждала такого вопроса. — Давно уже, милый… С неделю, наверное будет, как в последний раз видела! А что с нею такое?

— Так в том-то и дело, что неизвестно, — отвечал лейтенант, — да вот только коллеги ее по работе обратились в милицию, попросили разобраться. Видите ли, на работе она не появляется, а женщины как-то с работы приходили… так дверь им не открыл никто. Выходит, пропала куда-то соседка ваша, Мария Андреевна… Может, вы что-то об этом знаете?

— Ой, милок, — сокрушённо покачала головой соседка, — мы с Антониной довольно дружны были, друг к другу частенько хаживали… да вот не знаю я про то ничего! Не видела ее в последние дни, а сама вот закрутилась, завертелась — то по дому, то вот внучка у меня две недели как родилась, а молодые-то отдельно живут, вот и к ним каждый божий день ношусь: то одно, то другое… ну, сам понимаешь! Как-то и не заметила, что Тоньки вроде как давно не видать! Она работает, а я вот на пенсии сижу уже.

— Ну понятно. А не говорила она вам — может, собиралась уехать куда, к родным, например, или еще по какой надобности, случайно не вспомните?

— Нет, Петя… — отвечала женщина. — Некуда ей ехать-то, нет у нее родных, акромя дочки Галочки, но она в Москве нынче, институт заканчивает, а в Москву Антонина не поедет, а если б и собралась, то уж мне бы точно сказала про то! А так — ничего не говорила. Да и не похоже то на Антонину — если б она куда ехать собралась, уж на работе бы о том точно знали бы!

Участковый безнадёжно оглядел запертую дверь пятой квартиры.

— Ну что ж, — заметил он, — коли так, плохи дела! Придётся нам каким-то образом в квартиру ее проникать. Я тогда за разрешением схожу, а вы будьте так добры, посмотрите, кто из соседей тут дома есть, чтобы понятыми были.

— Ой, да зачем разрешение? — всплеснула руками Мария Андреевна. — Мне Антонина завсегда ключ от квартиры своей оставляет — на всякий случай! Можем и так с тобой заглянуть, вот и увидим там, что к чему…

— Нет, Мария Андреевна, — возразил молодой лейтенант. — Мы с вами не знаем, что с хозяйкой случилось, и что там в квартире у нее может оказаться, так что без понятых нельзя…

— Ну, как скажешь, милок, ты у нас представитель закона, оно тебе виднее.

Примерно через час Калинкин вернулся с необходимым документом, а Мария Андреевна нашла еще двух соседок, согласившихся заглянуть в квартиру Антонины Васильевны.

Мария Андреевна взяла ключи, что оставляла ей соседка, и отперла дверь.

Соседи с милиционером вошли в полутёмную прихожую. Дверь прикрыли, потоптались немного в коридоре. Участковый прошёл в комнаты, внимательно осмотрел их — сначала одну, потом другую. Вернулся обратно в коридор.

- Там всё чисто, постель застелена, вещи в порядке, — сказал Калинкин. — Пойдёмте теперь на кухню…

На кухне их ждал сюрприз: на столе расставлены тарелки с угощением — огурцы, печенье, хлеб, колбаса, сыр… Печенье успело засохнуть, нарезанные кусочки сыра потемнели и скукожились, а залежавшаяся колбаса откровенно издавала характерный неприятный запашок. Нарезанный хлеб тоже успел засохнуть.

— Вот те и на! — сказал участковый. — Похоже, соседка-то ваша принимала кого-то у себя! И даже со стола убрать не потрудилась, всё тут засохло и давно испортилось.

Мария Андреевна недоумённо смотрела на открывшуюся ей картину.

— Ничего не понимаю, — пробормотала она. — Антонина, конечно, с причудами была, но хозяйкой оставалась всегда аккуратной…

— Оно и видно, — усмехнулся участковый, показав на порожнюю бутылку из-под водки и гранёный стаканчик подле нее. — Аккуратной! Злоупотребляла аккуратно, и при том в одно лицо!

— А вы посмотрите, — вмешалась Дарья Тимофеевна, соседка снизу, — вот чашка-то с чаем полным-полна стоит!

И действительно, напротив пустой бутылки возвышалась чашка, до самых краёв наполненная хорошо заваренным чаем. Маленький заварной чайник стоял тут же. Чай в чашке, естественно, давно был холодным и даже покрылся тоненькой поблескивающей плёнкой.

— С неделю, наверное, чашка стоит, — сказал милиционер. — И никто к ней так и не прикоснулся. Очень странно! Может, хозяйка-то наша… поминала кого? Впечатление такое, что была она здесь одна. Но при этом чай кому-то наливала, угощать кого-то собиралась. Однако никаких признаков присутствия в квартире еще кого-то лично я абсолютно не вижу.

— Да и мы никого не видели, — сказала Дарья Тимофеевна, — у нас тут дом-то маленький, все друг друга знаем, восемь квартир всего! И если кто приезжает — оно всегда видно! Но вот с месяц, наверное, уж точно никто не приезжал!

— А вы знаете, — сказала вдруг третья соседка, — я тут вещь одну вспомнила…

— И что вы вспомнили? — заинтересованно обратился к ней Калинкин.

— Говорила мне Нюра Самохвалова, что из восемнадцатого дома, — сказала женщина. — Говорила, будто шла она по улице-то нашей, а навстречу ей Антонина. Идёт себе и вроде как с кем-то разговаривает! А рядом-то с нею никого и нету! Нюрка-то ее и спрашивает: «Тоня, привет! С кем это ты разговариваешь?» А та ей в ответ: «Али не видишь? Как это с кем? Дочка ко мне из Москвы приехала!..» Нюра вот так и застыла на месте столбом. А Тоня-то дальше себе пошла. Потом на улице Восстания села в автобус и покатила куда-то… Вот точно Нюрка мне говорила такое, а я-то подивилась и забыла… И только сейчас вот вспомнила.

— А когда это было? — спросил Калинкин.

— Да вот аккурат с неделю назад и было…

— Так похоже, эта Нюра Самохвалова была последней, кто видел вашу соседку. Вы мне ее адресок скажите, я к ней загляну… Ну что, дорогие товарищи: дела наши неважны! Похоже, беда приключилась с гражданкой Антониной Васильевной. Ведь когда женщина в одиночку поллитровку убалтывает, а потом отправляется приключений на свою задницу искать, да при этом сама с собою разговоры ведёт… ничего хорошего ждать не приходится. Так ведь, Мария Андреевна?

— Да уж точно, милок, — сокрушённо покачала головой та. — Я-то, дура старая, ведь не углядела! Знаешь, Петя: у Тоньки-то нашей давно уже с головой что-то не в порядке было! Порой послушаешь ее разговор — ну точно не в себе тётка! Но ведь у нас как — у всех дела, у всех заботы, нам не до соседских тягот! Вот и прозевала я… А Тонька-то… уж больно дочку в гости к себе ждала! Так прямо и жила одним этим ожиданием, по пять раз на дню в почтовый ящик заглядывала.

— А у вас адрес дочкин в Москве есть? — спросил лейтенант.

— Да есть, лежит вон в серванте…

— Будьте добры, сообщите ей. Пускай приезжает, мамаша-то ее пропала, искать ее надо. И видать по всему, что готовиться следует к самому худшему…

* * *

Спустя еще четыре дня труп Антонины Васильевны Санкиной выловили из реки в нескольких километрах ниже по течению.

Погибшую доставили в городской морг. Документов при ней не оказалось, кроме раскисшей в воде пропускной карточки на городскую фабрику. Так как Антонина числилась в списке без вести пропавших по милицейским сводкам, то и возникло соответствующее предположение относительно личности погибшей. Дочь Санкиной из Москвы приехать еще не успела, поэтому пригласили в морг соседку и подругу Антонины — Марию Андреевну. Она-то и опознала труп.

Прибытия дочери решили больше не дожидаться — Москва ведь неблизко, да и вообще — приедет дочь, не приедет — кто знает? Негоже покойницу и дальше в морге держать. Соседи по дому сбросились на похороны, часть средств добавил фабричный коллектив, и женщину скромно погребли на местном городском кладбище.

Смерть Антонины Васильевны для всех так и осталась мрачной тайной. Ясно было одно — несомненное самоубийство, очевидно, на почве посталкогольной депрессии.

После похорон прошло еще три дня. Было воскресенье. Сергей Петрович, муж Марии Андреевны, сидел на кухне и просматривал местную газету. Мария Андреевна готовила обед.

— Ого! — воскликнул Сергей Петрович, разворачивая страницу с разделом «Происшествия». — Что творится… Вот послушай, мать, что пишут:

«Наша газета уже сообщала о загадочном исчезновении механизатора совхоза «Ленинское знамя» 33-летнего Николая Кузовлёва, однажды уехавшего из совхоза в неизвестном направлении на своей машине и больше не вернувшегося. Тогдашние поиски пропавшего мужчины ни к чему не привели. И вот теперь, спустя почти месяц после его исчезновения, появились данные, способные пролить какой-то свет на эту историю.

Полученные сведения, к сожалению, неутешительны. В районе деревни Захарово местными жителями в лесу была случайно обнаружена брошенная машина, по номерам которой удалось установить принадлежность автомобиля Кузовлёву. Дальнейшие поиски в районе найденной машины привели к обнаружению в радиусе примерно четырех километров остатков сгоревшего лесного домика. Принадлежал ли этот лесной домик Кузовлёву или нет, точно установить не представляется возможным. Обнаружение автомобиля в пределах досягаемости от сторожки делает такое предположение вполне вероятным. Скорее всего, пропавший механизатор использовал домик для проживания в лесу во время сезонной рыбалки.

Сотрудники милиции могли только констатировать факт разыгравшейся трагедии: рыбацкий приют выгорел дотла. На пепелище удалось обнаружить фрагменты скелетов, принадлежавших как минимум двоим мужчинам. Экспертиза показала, что один из скелетов с большой долей вероятности принадлежит Николаю Кузовлёву.

Останки второго погибшего идентифицировать не удалось.

Причина разыгравшейся трагедии, к сожалению, весьма банальна. На остатках домика найдены пустые бутылки из-под спиртного, как целые, так и битые, притом в немалом количестве. Не подлежит сомнению, что Кузовлёв вместе со своим неустановленным собутыльником, очевидно, приехали порыбачить на выходные. Улов решили достойно отметить, после чего набрались до такой степени, что полностью утратили контроль над ситуацией. Судя по битой стеклотаре, между горе-рыболовами могла возникнуть и жестокая драка. Так или иначе, перепившиеся собутыльники заснули мертвецким сном и не заметили, как возник пожар. В результате в пламени и дыму погибли оба; похоже на то, что они даже не проснулись.

Мы вынуждены отметить, что подобные трагедии в нашем районе сделались недоброй традицией. Всего только за минувшее лето…» Ну, — прервал сам себя Сергей Петрович, обращаясь к жене, — тут дальше говорится про другие подобные случаи. Лето ведь неслыханно жарким было — сплошные пожары, да смерти. А вот какие делаются выводы:

«Произошедшая трагедия отнюдь не является случайной. Николай Кузовлёв был хорошим механизатором, однако никогда не состоял ни в комсомоле, ни в совхозной партийной организации. На все предложения членов коллектива относительно своего вступления в кандидаты отвечал решительным отказом. Родные признают, что Николай посещал церковные службы, а вместо врачей обращался к знахарям. И это — молодой современный мужчина, один из лучших в своём деле! Возникает вопрос: а куда же смотрела партийная организация? Почему в стороне остались его товарищи по работе? Почему мы не видим воспитательной роли трудового коллектива? Редакция считает, что с этими грубейшими упущениями в работе парторганизации «Ленинского знамени» предстоит разбираться еще долго и скрупулёзно…»

— Ну вот! — Сергей Петрович снял с носа очки и отбросил на стол газету. — Как тебе такое понравится, а? Молодые здоровые ребята погибли, случилась действительно трагедия, а они что пишут? Вишь, сами же признают, что история тёмная, что там случилось — неясно, однако вот вам: уже готова версия — напились, перепились, заснули… Как так можно? Ну не хотел он ни в комсомол, ни в партию, и что? Работал ведь хорошо, дело своё знал? Так в чём же дело? Ходил в церковь, ну и что? Или у нас свободу совести отменили? Да и вообще — причём тут всё это, коли ребята в лесу вот так страшно погибли? Лишь бы агитки свои строчить: где коллектив, где воспитательная роль… хлебом не корми, дай только кого-нибудь воспитывать; а еще лучше перевоспитывать! Людей за воспитанием своим не видят, по ним так выходит, состоял бы он в партии, такого вообще не случилось бы! Вот же черти полосатые, ну ничего святого нет…

Сергей Петрович не успел закончить свой сердитый монолог, как раздался звонок в дверь. Хозяин вопросительно посмотрел на жену:

— Кого-то ждём?

— Я нет, — отвечала хозяйка, — может, из соседей кто? Пойду открою…

Мария Андреевна пошла к выходу, и вскоре оттуда донёсся ее радостный возглас:

— Серёжа! Ты посмотри, кто пришёл!

— Ну кто там пришёл? — проворчал старик. — Никак ангел с небес спустился?

— Ну, ангел, может и не ангел, и наверное, не с небес, но… сам посмотри!

В кухню Мария Андреевна вошла в сопровождении высокой молодой женщины, одетой в чёрный поблескивающий длинный плащ.

— Здравствуйте, дядя Серёжа, — тихо сказала она, сдержанно улыбнувшись.

Сергей Петрович от неожиданности застыл на месте. Маленькая кухонька сразу же показалась ему на удивление убогой, когда в ней появилась такая роскошная молодая дама.

— Здрав…ствуйте, — растерянно пролепетал старик.

— Ну ты чего, не узнаёшь, что ли? — весело воскликнула хозяйка. — Смотришь, как баран на новые ворота…

— Погоди, погоди… так это ж Галя! Галка, ты?

— Я это, дядя Серёжа, — сдержанно улыбнулась очаровательная гостья.

— Помилуй Бог! — воскликнул хозяин. — Да ведь тебя не узнать! Сто лет тебя не видел, помню совсем малышкой, пигалицей этакой, а тут — такая красавица стала! Ну дела…

— Да ладно, не видел он… — пробурчала Мария Андреевна. — Галочка школу когда заканчивала, в институт в Москву собиралась — ты ее что, не видел? Тогда она давно уже пигалицей не была…

— А вот не видел! — взъерошился Сергей Петрович. — Как увидишь, когда я всё время был на работе и на работе.

— А теперь вы на пенсии, наверное, дядя Серёжа? — спросила Галя, видно, чтобы слегка подыграть старику.

— Ну да… а как ты догадалась?

— Так вид у вас этакий… пенсионерский, — улыбнулась гостья.

— А-а, ну вот видишь! — разочарованно протянул он. — Отпахал я своё… но всё равно — продолжаю работать! Если дома сидеть стану — месяц-два протяну, не более…Сердцем вот чую.

- Работает он, — с ласковым укором заметила Мария Андреевна, — всё никак не уймётся.

— Какой вы молодец, — ласково улыбнулась Галя.

— Да что я! Ты-то вот уж больно хороша! Отродясь таких красавиц не видывал. Эх, сбросить годков бы этак сорок, вот бы я… Только ты, Галочка, уж совсем чтой-то вся в чёрном! Ты ведь молодая такая, а на тебе ни единого светлого пятнышка нет…

— Петрович, ты думал бы, что говоришь-то! — предостерегающе крикнула хозяйка. — У Галочки мама померла, она ведь на могилку приехала, в чём же ей быть-то, как не в чёрном! А ты мелешь своим языком, как помелом!

— Ой, и правда! — испугался Сергей Петрович. — Господи… Галочка, прости ты меня, старого дурака, и впрямь ведь брякнул не подумавши…

— Ничего… — Галя попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной и печальной. — Мне приятно, что вы рады меня видеть.

— А то как же! — встрепенулась хозяйка. — Галочка, да ты раздевайся… Посиди с нами, ужинать сейчас будем. Плащ вон в коридор повесим, сама вот к столу садись.

— Спасибо, тётя Маруся. Я и впрямь присяду, а то ведь прямо с вокзала…

Галя сняла с плеч чёрный плащ, сбросила его на руки Марии Андреевне, стянула с рук чёрные облегающие перчатки. На белых крупных пальцах ее блеснули длинные тёмно-красные ногти.

— Я ведь телеграмму вашу неделю назад как получила, — грустно заметила она, присаживаясь к столу. — Ну… пока билет достала, пока собралась, то да сё… Вот только сейчас и приехала. Даже на опознание вот… видите, не успела.

— Ну и ладно! — махнула рукой соседка. — И не надо тебе, родимая. Негоже тебе мать такой видеть, в морге ее опознавать. Я ее там опознавала…Ужасно это, Галочка…А для тебя Тонечка пускай останется пригожей, да ладной. И хорошо, что ты к ней не успела. Мы вот тут ее похоронили по-христиански, всё как положено, справили, в церкву сходили, молебен за упокой души рабы Божьей Антонины заказали… А ты вот, миленькая, на могилку теперь сходишь, цветочков ей принесёшь, да помолишься за душеньку ее грешную… вот и ладно будет!

— Спасибо вам, тётя Маруся… огромное спасибо! Что бы я без вас делала…

— Да будет тебе! Мы-то с матушкой твоей душа в душу жили, сама знаешь. Вот только…

— Что вы, тётя Маруся? — участливо спросила Галя.

— Не уследила я за нею. Не усмотрела! — плачущим голосом проговорила соседка. — Раньше, бывало, каждый день мы с нею виделись: то она ко мне, то я к ней… А тут, как назло — неделю ее не видала! Как она, чем жила, о чём думала? Как на грех, дела всякие разом навалились, днями крутилась, как белка в колесе! Вот и не уследила за матушкой твоей! А она тосковала очень… Всё вас с Владиком ждала… Где, говорит, мои детки милые, не едут и не едут, а ведь обещались. И мне про то всё говорила, да жалилась… а я-то дура крепколобая, всё отмахивалась — мол, обещали, так жди себе, приедут…А она-то, бедненькая, умолкала и уходила к себе грусть-тоску свою мыкать… Кто ж знал-то, что вот так всё обернётся! Ох, вот горе-то какое приключилось, горе-горюшко лютое!..

И Мария Андреевна заплакала. Смущённый Сергей Петрович только пробормотал себе под нос:

— Да полно тебе, мать… ты-то что могла сделать? Чужая душа — потёмки. И нечего теперь себя винить: знали б, где упасть, соломки бы постелили. Чего уж теперь…

И он беспомощно взглянул на Галю.

Галя успокаивающе положила свою округлую крупную ладонь на склонённую голову плачущей соседки.

— Ну что вы, тётя Маруся! — растроганно сказала она. — Полно вам себя винить. Тут только я могу быть виновата — мне не следовало уезжать из города. Надо было оставаться в Краснооктябрьске.

— Да полно тебе, милая! — враз подняла голову Мария Андреевна. — Что ж, тебе и учиться не надо было, что ли? Неужто здесь, в дыре-то нашей век вековать! Всё правильно ты делала — жизнь есть жизнь, и у каждого она своя. А не уехала бы ты, так и Владика свово никогда бы не встретила! Парень-то какой, ведь золото, а не парень! Как там у вас с ним, всё нормально, не ссоритесь, не ругаетесь?

— Нет, тётя Маруся, — многозначительно улыбнулась Галя, — не ссоримся. У нас с ним любовь и полное взаимопонимание.

— Ну и слава Богу!..А теперь давай ужинать! Всё у меня готово…

— Да что вы, тётя Маруся! Я ведь так, на минутку зашла…

— Перестань, Галка! Ты небось не куда-нибудь, а домой приехала! Вот нет с нами больше Тонечки, так я теперь тебя привечать буду! Чай, ты нам с Петровичем-то с детства как родная…

Галя поняла, что возражать бесполезно, да и не хотелось возражать. Тем более, что тётя Маруся всегда готовила отменно.

После ужина Мария Андреевна сказала:

— Галочка… ты на кладбище-то завтра поедешь?

— Ну да… — робко ответила Галя. — Хотела вот сегодня, да видите, к вам зашла и засиделась.

— Ну и ничего! Ну и правильно! Ночь поспишь дома-то, а поутру с тобой и съездим!

Мой-то неугомонный на работу отправится, а мы с тобою Тонечкину могилку навестим. А сейчас тебе, наверное, и отдыхать пора. Ключей-то от квартиры у тебя нету? Я тебе сейчас те дам, что Тонечка мне завсегда оставляла… Сейчас…

Она шустро вскочила и побежала в комнаты. Галя проводила ее тёплым взглядом.

— Тётя Маруся и сейчас такая же шустренькая и беспокойная, как раньше, — сказала она ласково.

— Ну, а как же, Галочка! — отозвался Сергей Петрович. — На том и стоим! А коли крутиться не будешь, так и вовсе мхом зарастёшь…

Мария Андреевна вернулась с ключами.

— Пойдём, милая! Я тебе сейчас всё расскажу-покажу, да во всём полный отчёт дам!

Женщины вышли в коридор.

Мария Андреевна отперла входную дверь и отстранилась, пропуская Галку вперёд.

— Ну вот, — сказала она, — теперь ты здесь полновластная хозяйка, Галочка. Мы когда пришли сюда с участковым, да понятыми… квартира пустой была, а на кухне на столе угощение выставлено. Будто бы мама твоя ждала кого… Я потом всё прибрала здесь, какой-никакой порядок навела. Теперь, голубушка, ты сама уж хозяйствуй. И ключи, что Тоня мне оставляла, я тебе как владелице возвращаю. Так что сама тут располагайся, отдыхай, а я уж к себе пойду. Доброй ночи тебе…

И соседка собралась уйти.

— Тётя Маруся, постойте! — остановила ее Галя.

— Ну что, милая? — повернулась к ней соседка.

— Подождите… Я всё спросить хотела, а как у Феди дела?

Федя был сыном Марии Андреевны, который был помладше Галки на пару лет, и с ним Галя в детстве водила дворовую дружбу.

— Федя-то? — Марии Андреевне было явно приятно, что Галя о нём вспомнила. — Да всё так же, Галочка: работает, в техникуме учится, женился в прошлом году… вот внучка у меня родилась недавно…

— Ой, правда? — обрадовалась Галя. — Поздравляю вас, тётя Маруся! От всего сердца!

— Спасибо, милая! Большое спасибо…

— Ну, а живут ваши молодые где? — спросила Галя.

— Ну где… — с грустью отвечала Мария Андреевна. — Как жили, так и живут… в том же заводском общежитии! Вот я к ним и ношусь чуть не каждый день, как угорелая…

— Ну, а на заводе-то с жильём что, не хотят помочь?

— Да уж! — тётя Маруся рукой только махнула. — На очереди стоят вторые, а толку-то! Скорее ноги протянешь, нежели дождёшься. Вот и мыкаются мои бедные — то были вдвоём, а теперь и с малышкой, как неприкаянные… Коридор, да одна кухня общая на пятнадцать хозяек. Ужас просто!

Мария Андреевна сразу помрачнела. Галя поняла, что задела самую больную тему.

— Тётя Маруся! — сказала она. — Я вот что подумала: мы с вами завтра утром не на кладбище поедем, а в горисполком.

— Это зачем еще? — удивилась соседка.

— Я напишу отказ от маминой квартиры в пользу городского жилфонда, но с условием передачи ее вашей молодой семье. Пусть ваши молодые живут в нормальных условиях, в отдельной квартире и с вами рядышком… на одной площадке!

Глаза тёти Маруси широко раскрылись, словно собирались вылезти из орбит.

- Галка! — воскликнула она. — Да ты с ума спятила, что ли? Ты соображаешь, что творишь-то? Это же твоя квартира! Да и кто я такая, чтобы такие подарки от тебя принимать?!

— Тётя Маруся, — сказала Галя, предостерегающе выставив свои крупные белые ладони с расставленными пальцами. — Кто вы такая? Во-первых, вы мне с детства как вторая мать, были. Во-вторых, мне эта квартира без надобности, ведь жить я здесь не буду, даже если бы и хотела. А я и не хочу. Если только и приеду когда, в гостинице остановлюсь, ну, а в гости коли зайду, небось пУстите! В-третьих, квартира не вам, а вашим молодым с новорожденной дочкой. А так будет стоять пустая, а я квартплату за нее должна вносить каждый месяц? Оно мне надо? Так что всё нормально — поедемте завтра в жилотдел и всё с вами там оформим! — она улыбнулась и добавила негромко и многозначительно: — пока я еще здесь…

Мария Андреевна не могла вымолвить ни слова.

— Да что же это… — пролепетала она наконец. — Галка… да как же так, Галочка… Да неужто… Да в кои-то веки…

Женщина внезапно рухнула на колени и, схватив Галину ладонь обеими руками, начала осыпать ее неистовыми поцелуями. Галя от неожиданности даже отпрянула.

— Тётя Маруся! Да что ж вы делаете? Встаньте… немедленно поднимитесь!

— Благодетельница ты моя! Спасительница наша… Кормилица! Да я ж на тебя Богу молиться стану, в церкву ходить буду свечки ставить за здравие твое вечное и благополучие! Господи, Галочка! Дай же Господь тебе здоровья, я ведь и Федьке, и снохе, и внучке своей накажу, чтобы всю жизнь за тебя молились, чтоб ставили свечи в церкви за твое долголетие! Живи долго, счастливо, милая моя… пусть ни одна беда не коснётся тебя!..Галочка! Милая…

Галя помогла женщине подняться с колен и нежно обняла ее.

— Спасибо на добром слове, тётя Маруся! — сказала она. — Пусть молятся за меня ваши молодые, я только благодарна им буду. Мне, знаете ли, долголетие совсем не лишним окажется…

Город Ясногорск, 2009 год, август.

— Дорогие друзья, прошу всех сюда, поближе ко мне! Внимание, дамы и господа, прошу вашего внимания! У меня для вас сообщение…

Симпатичная дама-гид средних лет вышла на середину зеленого бульварчика и призывно подняла руку. Вокруг нее собралось человек двадцать людей самых разных возрастов, различного вида, различных категорий. Они с интересом взирали на женщину, собравшую их в кольцо, центром которого была она. В руках женщина-гид держала авторучку и большой чёрный органайзер.

— Прошу вашего внимания, — повторила женщина-гид немного тише. — Итак, наша экскурсия подошла к своему концу. Мы с вами совершили познавательное плавание по великой русской реке, посетили расположенные по ее течению исторические места, открыли для себя старинные русские монастыри… Интересная была экскурсия?

— Да-а! — отвечал ей целый хор нестройных, но искренне восторженных голосов.

— Спасибо вам огромное, Ольга! — сказал пожилой солидный мужчина. — Нам вот с супругой было очень-очень интересно!

— Вы так замечательно всё рассказывали! — заметила еще одна женщина. — Я открыла для себя столько нового! Спасибо вам!

Ольга в ответ благодарно улыбнулась.

— Спасибо и вам, дорогие друзья, за ваше внимание, за вашу дисциплинированность, не так часто встречаются столь внимательные и заинтересованные слушатели. Мне тоже было сегодня очень интересно с вами. Но — всему приходит конец, пришел конец и нашей с вами поездке. Послушайте теперь информацию о нашем дальнейшем пути…

Александр Михайлович, солидный мужчина тридцати восьми лет, также принимавший участие в этой экскурсии, со скучающим видом отошел немного назад от столпившихся вокруг гида экскурсантов. Он не разделял восторгов своих сотоварищей по речному путешествию, и если бы его вдруг спросили, а о чём, собственно, рассказывала гид по имени Ольга во время круиза, то он затруднился бы с ответом. И не по тому, что был невнимателен или ему было совсем неинтересно; просто в экскурсию эту Александр Михайлович отправился не за знаниями и не за новыми впечатлениями, а лишь для того, чтобы развеять грусть-тоску после недавно состоявшегося скандального развода. И вот теперь, когда поездка наконец завершилась, Александр Михайлович вдруг вполне определённо ощутил, что его ожидания не сбылись. Тоска отнюдь не уменьшилась, отвратительный осадок на душе после судебного процесса тоже никуда не делся — вот и получалось, что время а, соответственно, и деньги потрачены откровенно впустую! Ну, если, конечно, не считать того, что он подышал свежим речным воздухом и вдоволь налюбовался на красоты русской природы с борта современного теплохода.

Информация, которую собиралась теперь озвучить гид, интересовала Александра Михайловича еще меньше, чем сама экскурсия. Ничего особо примечательного эта милая добросовестная дама с хорошо поставленным голосом и лужёным горлом всё равно уже не скажет.

Вдруг Александр Михайлович насторожился. Что-то здесь явно было не так… возникло довольно странное чувство, обозначить которое каким-либо термином он не мог; это был не дискомфорт даже, а скорее — этакое напряжение, что ли… Наконец, Александр Михайлович понял, что источник этого напряжённого состояния находится где-то вовне. Мужчина принялся аккуратно озираться по сторонам, делая это вроде как невзначай. И через минуту заметил, что на него пристально смотрит какая-то незнакомая женщина.

Знакомых в этом небольшом городе у него не было. Поэтому расчитывать на встречу с кем-то из женщин, с которыми когда-либо пересекались его пути, не приходилось, да он и не искал каких-либо встреч; единственное, чего ему хотелось, так это душевного покоя. Однако незнакомка смотрела на него таким непринуждённым и даже несколько властным взглядом, что Александру Михайловичу невольно подумалось: его, кажется, выбрали! Выбрали среди множества прочих мужчин…

Он пришёл в некоторое замешательство от столь откровенного рассматривания его персоны. Но при этом ему явно польстило вполне откровенное внимание такой незаурядной дамы. На вид ей было около тридцати; у нее были чудесные серые глаза с голубоватым отливом, и взгляд этих удивительных глаз очаровывал, прямо-таки завораживал, словно втягивая в некие потайные глубины. Правильное, прекрасно очерченное лицо с полными в меру губами и прямым носом, длинные волосы — золотистые с мягким пепельным отливом, высокая прямая шея, упругая прекрасной формы грудь, развёрнутые, покатые плечи. Можно было сказать, что незнакомка была просто красавицей! Слегка удивляла ее одежда: серого цвета брючный костюм, что-то вроде водолазки, закрывающей грудь до самого горла… этакий подчёркнуто пуританский стиль, будто бы символизирующий абсолютную недоступность его носительницы. Александр Михайлович сказал бы, что подобный прикид отвечал скорее моде 70-ых годов прошлого века, нежели нынешним куда более свободным стилям. А впрочем — тут провинция, где можно встретить, наверное, поклонников любой моды, ведь и среди молодых тоже встречаются носители пуританских фасонов.

Женщина сидела, непринуждённо откинувшись на спинку уличного дивана, одного из тех, что были установлены в рядок вдоль дорожки городского бульвара, и безотрывно смотрела на Александра Михайловича.

Он неспешно отвернулся, стараясь сохранять внешнюю невозмутимость, хотя внутри его всё бурлило, и в душе росло смятение. Наконец он решил, что наверное ошибся: женщина могла вовсе и не смотреть на него, а просто устремить взгляд в никуда, задумавшись о чём-то своём. А он оказался на линии ее взгляда совершенно случайно…

С этими мыслями Александр Михайлович как бы ненароком переместился на другую сторону группы собравшихся вокруг гида экскурсантов, выждал некоторое время, а потом украдкой взглянул на странную незнакомку. Она продолжала всё также смотреть на него… и только на него! Как будто других мужчин вокруг не было и в помине. Это выглядело откровенно странным. Что бы могло означать подобное поведение?

Чтобы отвлечься от таинственной дамы, не сводящей с него загадочного взгляда, Александр Михайлович переключил внимание на гида и стал с заинтересованным видом внимать тому, о чём она говорила.

— Итак, дорогие друзья, — увлечённо вещала Ольга, обращаясь к собравшимся вокруг нее слушателям, — сейчас мы с вами находимся в городе Ясногорске, последнем пункте нашей замечательной экскурсии. Это старинный русский город, раньше пользовавшийся немалой известностью на Руси, а с веками незаслуженно забытый… В первые годы после Октябрьского переворота Ясногорск был переименован в Краснооктябрьск и носил это название вплоть до 2002 года, когда этому славному городу было возвращено его историческое название… Посмотрите направо и налево: вы видите широкий проспект с бульваром в качестве разделительной полосы между проезжими частями — это улица Свободы, главная улица этого города. Раньше она была конечно, значительно Уже, и никакого бульвара не было и в помине. А если вы обратите ваши взоры прямо, по направлению к реке, то увидите довольно старую, но зелёную и вполне уютную улицу. При советской власти она носила название улица Коммуны, а теперь ее переименовали в Зелёную, каковой она, как видите, и является! Зелёная улица выведет вас прямо на набережную, к пристани. Там вы сможете полюбоваться великолепным мостом через реку, построенным в самом конце 60-ых годов прошлого века; а раньше, когда моста не существовало, связь между берегами осуществлялась посредством парома, курсировавшего туда и обратно. Сейчас, конечно, такой примитивный способ сообщения стал уже историей…

Ольга рассказывала что-то еще, но Александр Михайлович уже не слушал ее, ибо украдкой следил за таинственной незнакомкой. Он обнаружил ее отсутствие на прежнем месте, и почувствовал, как горестно сжалось его сердце… Ушла? Александр Михайлович сам удивился тому, что это открытие вызвало у него чувство, весьма похожее на отчаяние. Вот еще… С чего бы это? Собственно, ему нет никакого дела ни до этой женщины, ни до какой-либо другой. Сыт по горло! Только-только избавился от одной такой… Он убалтывал себя, а его беспокойный взгляд между тем лихорадочно метался по людским фигурам, мельтешащим по бульвару. Стоп! Нашёл! Незнакомка просто поменяла место своего расположения… она пересела на другую скамейку и — продолжала смотреть на него!

Александр Михайлович ощутил, что ворот рубашки стал ему тесен, и расстегнул пуговицу. Кажется, дышать стало немного легче.

Он устремил свой взор прямо ей в глаза, но женщина не выказала ни малейшего смущения. Она продолжала смотреть на него так, как будто ждала от него каких-то действий. Александр Михайлович всем своим сердцем почувствовал, что если он оставит это просто так, без какой-либо реакции, то никогда себе не простит такого малодушия. Он должен, нет — он просто обязан подойти и заговорить с ней! Если он, конечно, еще считает себя мужчиной…

«А не буду ли я выглядеть идиотом? — подумалось ему. — Может, всё это — не более, чем мое разыгравшееся воображение?»

Но в ту же секунду в голову ему пришла другая мысль, совершенно подавившая первую. Да какая разница, как он будет выглядеть? Никакого значения это не имеет; его самомнение и самолюбование уже сыграло с ним злую шутку! Он просто должен подойти и заговорить, если хоть немножко уважает себя! Такая женщина одарила его несомненным вниманием, а он, видите ли, растерялся, словно незрелый первокурсник…Просто позорище, Александр Михайлович!

Наконец он решился. Александр Михайлович отделился от группы экскурсантов и направился к скамейке, на которой, как на троне, восседала эта очаровательная незнакомка.

— Простите, пожалуйста… — сказал он, превозмогая неведомо откуда навалившуюся робость, — но… вы, кажется, хотите мне что-то сказать?

Дама подняла на него чуть лукавый взгляд своих прекрасных серо-голубых глаз.

— Я — вам?.. — спросила она с искренним удивлением. — С чего вы взяли?

— Извините, если я ошибся, но вы весьма пристально смотрели на меня в течение довольно долгого времени. Я подумал… может, мы где-то встречались, или у вас имеется, что мне сообщить…

— Я смотрела на вас? — дама неопределённо пожала плечами. — Ну что ж, это вполне возможно; правила приличия считают предосудительным мужчине долго и пристально смотреть на женщину, а вот женщине смотреть на мужчину… не припоминаю, чтобы тут имелись какие-либо ограничения. Впрочем, если вас это смутило, я готова извиниться перед вами и более не смотреть на вас вообще!

— Нет-нет, помилуйте, меня это совершенно не смущает, — поспешно отозвался Александр Михайлович, — я, видимо, неточно выразился… напротив, мне даже льстит внимание такой очаровательной дамы, как вы. Возможно, я смогу быть вам чем-либо полезен?

— Ну что ж… возможно! — и она с улыбкой сделала приглашающий жест, позволяющий ему присесть подле нее.

Александр Михайлович присел на скамью — сердце его билось так сильно и трепетно, будто бы он был молодым человеком, явившимся на первое свидание к девушке, о которой мечтал всю свою предыдущую жизнь.

— Видите ли, здесь скука смертная, и я невольно загляделась на мужчину, который показался мне в какой-то мере выделяющимся из толпы, — сообщила дама вполне доверительно. — Примите мои извинения, если я проявила излишнее любопытство.

— Да ну что вы! — заметил Александр Михайлович. — Не стоит извиняться… Однако… мне было бы весьма интересно узнать, а чем, собственно, я, по-вашему, выделяюсь из толпы?

— Чем выделяетесь? — переспросила молодая женщина. — Ну скажем, тем хотя бы, что вам абсолютно не интересна экскурсия, которую вы почти завершили. Это для начала. По вашему лицу легко заметить, что отсутствие у вас интереса к этому мероприятию вызвано отнюдь не бесталанностью гида, а исключительно вашим душевным состоянием. Я бы сказала… — она чуть помедлила, видимо, подыскивая наиболее подходящие слова. — Я бы сказала, что кто-то нанёс вам глубокую душевную травму, и ваша поездка предпринята как способ позабыть об этих переживаниях. Из этого, однако, ничего толком не получилось. Легче вам не стало… Остаётся предположить, что подобная травма могла быть нанесена только любимым человеком, от которого вы ничего такого не ожидали. Вероятно, это жена… Вы развелись с женой и неожиданно для себя восприняли этот развод крайне болезненно.

Александр Михайлович судорожно мотнул головой. Он ощутил, как кровь словно бросилась ему в лицо.

— Ну знаете… — пробормотал он. — Никогда не думал, что всё это так отчётливо просматривается на моей физиономии. Или, может быть, вы умеете читать мысли?

— Ах, оставьте! — незнакомка махнула рукой. — Это не более, чем детская игра. Немного наблюдательности плюс определённый жизненный опыт… Кстати, вам совсем не интересна та информация, что так любезно предоставила сейчас ваш гид экскурсантам?

— Простите… я отвлёкся на разговор с вами и совершенно не слышал, о чём она там говорит.

— А зря не слышали! — с улыбкой заметила незнакомка. — Если желаете, могу вам подсказать, ибо в отличие от вас я всё прекрасно слышала.

— Неужели? — удивился Александр Михайлович. — Но мы с вами довольно далеко находимся от места ее выступления, да и стена из людских спин весьма плотна и заглушает ее голос. Я и сейчас мало что слышу… так, долетают отдельные слова.

— Вот как? Ну, а вот я никогда не жаловалась на свой слух. В общем, ваш гид сообщила своим слушателям, что они вольны сами выбрать окончание маршрута. Кто желает, может отправиться на пристань и сесть на ожидающий экскурсионный теплоход — он развезёт таких туристов по их гостиницам, ибо они все расположены на берегу. Но для тех, кого не устраивает такой расклад, имеется другой вариант: самостоятельно ознакомиться с этим замечательным городком, а затем самим добраться до своей гостиницы — либо на рейсовом теплоходе, либо на автобусе, отходящем от площади перед пристанью каждые полчаса. Только таким туристам необходимо отметиться у Ольги в ее кондуите, чтобы она знала, что эти люди завершили поездку здесь, и развозить их по гостиницам не надо…

— Вы еще и предельно внимательны… — с уважением сказал Александр Михайлович и тут же осекся, внезапно подумав: «Она делает мне намёк?..»

Между тем группа вокруг Ольги постепенно расползалась: кто-то отмечался у нее в блокноте; другие, кто устал и желал скорейшего возвращения, несколькими малыми компаниями направились по Зелёной улице, чтобы сесть на теплоход. Стало хорошо слышно, о чём говорила гид с оставшимися экскурсантами.

— А вы подскажите, какие в Ясногорске есть достопримечательности, — попросила Ольгу девушка, стоявшая перед ней в обнимку со своим молодым человеком.

— Ага, — добавил ее спутник, — на что тут стоит посмотреть?

— Это смотря, что именно вас интересует, молодые люди, — улыбнулась в ответ гид. — В этом городке есть несколько старинных церквей, одна из которых построена в 14-ом веке. Есть прекрасный городской парк, украшенный интересными скульптурами, — там можно сфотографироваться на память… Наконец, есть замечательный краеведческий музей с очень интересной экспозицией…

— А приличный бар тут есть? — спросил молодой человек.

— Есть, — сухо отвечала гид. — Пройдитесь по улице Свободы и найдёте себе бар по вкусу… непременно!

Вопрос о местных достопримечательностях заинтересовал и других экскурсантов, отметившихся у Ольги в ее органайзере, но не спешивших расходиться.

— А здесь вот, неподалёку, есть что-нибудь примечательное… ну, типа этакого дома с привидениями или еще что-нибудь в этом роде? — спросил мужчина в цветастой рубашке и с видеокамерой на ремне.

— Дом с привидениями? — с коротким смешком переспросила Ольга. — Вот по поводу привидений трудно сказать… хотя вот! — и она указала на старый двухэтажный дом, стоявший прямо на углу, где улица Свободы пересекалась с Зелёной улицей. — Этот дом пользуется в городе зловещей известностью; многие горожане и сегодня обходят его стороной.

— Неужели? — заинтересованно спросил мужчина. — С виду дом как дом, такие в любом городе встретишь. И что же… в нём замечали привидения?

— И привидения тоже, — отвечала гид, — хотя за точность подобных свидетельств поручиться вряд ли возможно; дурная слава этого дома основана на ужасающих фактах, а не на сомнительных рассказах о привидениях.

— Да? Очень интересно… И что же это за факты?

— Весьма печальные факты, к сожалению. Во время войны в подвале этого зловещего дома жили две людоедки — Августа Аватурова и Пелагея Крюкова. Среди всеобщего голода они заманивали в свое жилище детей, после чего убивали их и готовили из их мяса котлеты и начинку для пирожков. Даже на рынке пирожками с человечиной приторговывали! И когда люди на улице падали в голодные обмороки, у этих двух женщин всегда дома была еда… да и выглядели они отнюдь не голодающими! Впрочем, страшно даже называть женщинами таких вот монстров…

— Ужас какой! — воскликнула одна из слушательниц. — Надеюсь, их потом поймали?

— Да, — отвечала Ольга. — Смертоносный конвейер действовал чётко и слаженно, но как-то раз случился сбой: один подросток оказал слишком активное сопротивление, когда Аватурова попыталась его убить; на шум сбежался народ, подоспела милиция… однако Аватурова успела перерезать мальчику горло. Сама она при появлении людей бежала через фотоателье, расположенное на первом этаже; напугав до полусмерти старого фотомастера, она выпрыгнула через окно и бросилась бежать к пристани по улице Коммуны. Крюковой убежать не удалось, ее схватили прямо в подвале. А вот Аватурова смогла добраться до пристани и купить билет на паром; милиционеры попытались связаться с ближайшей пристанью, где паром должен был сделать первую остановку, однако тут произошёл налет двух немецких бомбардировщиков, устроивших страшную бомбёжку. В результате паром затонул вместе с людьми, и людоедка, скорее всего, оказалась в числе жертв этой бомбардировки…Тогда погибло очень много людей.

— А что дальше было со второй людоедкой… ну, этой… Крюковой? — спросил мужчина с видеокамерой.

— Ну, как что… расстреляли ее, естественно, — просто ответила гид.

— Да, ужасная история… — задумчиво заметила одна из слушательниц, внимательно разглядывая непримечательный с виду дом.

— Еще ужаснее другое, — отозвалась Ольга. — В 90-ых годах эта история получила как бы новое и весьма зловещее развитие. Это здание несколько раз подвергалось всякого рода реконструкциям и перепланировкам; и вот во время одной из последних таких реконструкций в подвале, где в войну обитали людоедки, обнаружили мастерски сделанный тайник, а в нем пистолет образца конца 30-ых годов. Такими был вооружен офицерский состав Красной Армии. Находку отнесли в музей на исследование.

По инвентарному номеру определили личность его владельца — им оказался некий лейтенант, который отбыл на фронт из очередного отпуска, к месту службы так и не прибыл и считался пропавшим без вести. И теперь получалось, что и лейтенант тоже оказался каким-то образом жертвой этих монстров в юбках! А когда этот факт стал известен пожилой женщине, заместителю директора музея, то с ней случился инфаркт, и она умерла в больнице в тот же день. Поначалу думали, что это совпадение, но потом выяснилось, что пропавший лейтенант во время войны был женихом этой несчастной женщины, тогда еще молодой девушки, и она ждала о нем вестей всю войну и много лет позже. И вот получила наконец столь страшное свидетельство…

— Это действительно ужасно! — воскликнула женщина-экскурсантка. — Просто кошмар!

— Вот такие тайны встречаются в истории этого тихого зелёного городка, — грустно заметила гид. — И это вовсе не городские легенды, а страшная правда жизни.

Как видите, друзья, история двух кровожадных убийц-людоедок и спустя десятки лет продолжает собирать свою смертельную жатву…

Слышавший рассказ Ольги Александр Михайлович как-то незаметно втянулся в ее повествование и внимательно дослушал до конца. Его собеседница это заметила:

— Я вижу, вас захватила эта история? — спросила она с улыбкой.

— Что?..Ах, да… простите, я действительно увлёкся…

— Не стоит извиняться. В этой ужасной повести действительно есть нечто странно завораживающее, не так ли? Но лично мне показалась весьма примечательной последняя фраза этой женщины о том, что история двух людоедок спустя десятки лет продолжает собирать свою смертельную жатву… Ваш гид и сама не подозревает, насколько она близка к истине.

Александр Михайлович внимательно посмотрел на свою очаровательную собеседницу.

— А вам известно обо всём этом еще больше и подробнее?

— Как знать… — женщина неопределённо пожала плечами.

— Послушайте, — сказал Александр Михайлович, — мы вот с вами беседуем, общаемся, а элементарно познакомиться так и не удосужились. Давайте это исправим. Меня зовут Александр… я из Ульяновска. А как ваше имя?

— А меня зовут Галина Владимировна… — представилась женщина.

— Вот даже как? — улыбнулся Александр Михайлович. — Упоминание отчества строго обязательно? Мне думается, вы не в том возрасте, когда…

— Мой возраст совсем не таков, каким вам представляется, — сухо ответила женщина. — Но если вам так удобнее, пусть я буду просто Галина. Специально для вас!

— Благодарю за честь, — сказал Александр Михайлович, — но вы меня заинтриговали!

Вы говорите, что вам больше лет, чем я думаю. Я полагаю, что вам около тридцати. Неужели я заблуждаюсь?

— А что, это так важно?

— Понимаете… вы за время нашего общения говорили о таких вещах, которые выдают ваш действительно немалый жизненный опыт. Этакие суждения человека весьма зрелых лет. А ваша внешность… она способна ошеломить любого мужчину. Согласитесь, это очень интригует.

— А хотите, я заинтригую вас еще больше? — улыбнулась Галина.

— Сделайте одолжение…

— Как я уже говорила, вам нанесли глубокую душевную травму. Ваша речная поездка развеяться вам не помогла, на сердце всё так же тяжело. Вас предала ваша любимая женщина, или вы, по крайней мере, так считаете. Она сумела вас ободрать как липку, забрала себе детей, которых у вас двое, дала вам понять, что вы ей отвратительны. Вам даже не разрешили видеться с детьми, этот вопрос так и не решен. В результате вы оказались совершенно одиноки, вам не к кому пойти, не у кого искать поддержки и утешения… Мир вокруг враждебен и жесток, никто вас не желает понимать. И вам хочется чего-то необычайного, чего-то такого, что поможет забыть ваши обиды и невзгоды. Ваше восприятие чуда, мучительно-сладкое ожидание его, крайне обострено…Вот и наша случайная встреча уже представляется вам чудом. Я нигде не ошиблась?

— Нет, — подавленно ответил Александр Михайлович, ощущая, как его бросает в жар. — Но послушайте… откуда вам всё это известно?

- Да ниоткуда! — улыбнулась Галина. — Я не сказала ничего конкретного. Всё мною сказанное — тот самый немалый жизненный опыт, о котором вы сами же и говорили.

— Но двое детей… у меня их действительно двое.

— Просто угадала. Случайно.

— Нет… тут явно что-то не то, — Александр Михайлович взглянул на нее с немалым подозрением. — Вы волшебница? Фея? Или этот… экстрасенс?

Галина от души рассмеялась, даже голову запрокинула.

— Скажите еще, что я вампир! — воскликнула она весело. — Мне четыреста лет, и я обитаю в могильном склепе, выхожу на охоту и заманиваю в свой склеп незадачливых мужчин… вроде вас! А потом выпиваю из них кровь до последней капли.

Александр Михайлович невольно рассмеялся — настолько нелепой и даже забавной показалась ему представленная картинка.

— И всё-таки… может, скажете, сколько вам лет? — спросил он.

— Не скажу. Вы всё равно не поверите. В конце концов, ваш навязчивый интерес к этой теме становится раздражающим.

— Пожалуйста, простите… я не смею настаивать, — смиренно ответил Александр Михайлович.

— Мне кажется, для вас куда более актуален следующий вопрос: будет ли как-то развиваться дальше наше случайное знакомство? Я права?

— По-моему, вы правы всегда, — пробормотал Александр Михайлович.

— Благодарю, — улыбнулась Галина. — А вы ведь хотите, чтобы наша встреча имела продолжение, правда?

— Если честно, то да…

— Я открою вам маленький секрет, Александр, — сказала Галина, понизив голос. — Со мной невозможно быть нечестным.

— Кажется, я это уже почувствовал…

— Очень хорошо. Итак, я приглашаю вас. Поедемте со мной: у меня тут не слишком далеко есть нечто вроде дачи… лесной домик, скорее. Он старенький, конечно, но там вполне уютно. И уж точно — никто не помешает! Мы будем с вами только вдвоем; будем танцевать при свечах… обожаю танец при свечах! Там и познакомимся поближе. Надеюсь, я помогу вам забыть все ваши неприятности; но вот нашу встречу вы уж точно никогда не забудете… Ведь я открою вам секрет своей весьма продолжительной молодости! Итак?..

Она вопросительно взглянула на него. Александр Михайлович даже покраснел: ну как же он допустил, чтобы эта столь очаровательная, желанная до умопомрачения женщина сама озвучила то, что и так уже носилось в воздухе! Ну, Александр Михайлович…Нельзя же так раскисать, в самом деле! Как мальчик, ей-богу…

— Галина… ну, конечно! Разве я могу не принять столь лестное предложение…

— Тогда почему вы еще здесь, Александр? — спросила она строго.

— Простите? — он несмело поднял на нее глаза.

— Ну вот видите: Ольга всё еще ждет желающих завершить экскурсию самостоятельно. Идите и запишитесь в ее органайзере, чтобы вас не искали, ведь вы поступаете в мое полное распоряжение. Поспешите, а то она уйдёт…

— Ах, да! Ну конечно… я сейчас.

Александр Михайлович быстро поднялся и, не чуя под собой ног, чуть не бегом устремился к женщине-гиду. Он записался в ее ведомости, сказав, что желает посмотреть город, а в гостиницу доберется на автобусе. Ольга охотно отметила его в своем органайзере, и он поспешил обратно к таинственной даме.

— Ну вот… я готов.

— Присядьте, — строго сказала Галина, и Александр Михайлович послушно опустился на скамью. — Я не хочу, чтобы нас видели уходящими вместе. Я сейчас встану и пойду, а вы останетесь здесь. Через пять… нет, десять минут поднимитесь и пойдете на Зеленую улицу. Завернете за угол вон того дома. Там у левой обочины увидите припаркованную тёмно-вишнёвую машину. Я буду в ней.

— Как прикажете, Галина…

Она многообещающе улыбнулась и поднялась на ноги, не глядя на него. Она ушла, а Александр Михайлович остался сидеть с равнодушным видом. Ровно через десять минут последние экскурсанты разошлись, а Ольга направилась к пристани.

Он встал и направился в указанном ему направлении. За углом дома действительно стояла темно-вишнёвая Ауди; Галина, сидевшая за рулём, махнула ему рукой.

Он открыл заднюю дверь и сел. Машина тронулась с места.

— Мы с вами как заправские конспираторы, — буркнул он.

— Я полагаю, мы с вами люди достаточно приметные, — отвечала Галина, кладя обе руки на руль, — а вокруг всегда полно любопытных глаз, и далеко не всегда их взгляды доброжелательны. Зачем же светиться?

Машина ровно и мягко тронулась с места. Галина не была расположена беседовать, и Александр Михайлович осмелился продолжить разговор сам.

— Да… действительно светиться незачем. А вы что, здешняя?

— Почему вы так решили?

— Вы ведете машину так уверенно, будто знаете здесь каждый угол и каждый поворот.

— Я выросла здесь, — немного помолчав, ответила Галина. — Здесь ходила в школу… Родители здесь похоронены. А теперь так, приезжаю иногда. На лето…

— Как сейчас?

— Да… как сейчас.

Машина подъехала к пристани.

У Александра Михайловича дух захватило от открывшегося ему речного простора. Галина вырулила на мост, и машина стремительно помчалась на другой берег.

— А река широкая! — уважительно сказал он. — И волнение на реке приличное… волны вон с гребешками так и бегут. Наверное, сильный ветер…

— Наверное…

Она протянула руку к панели и нажала пальцем с длинным малинового цвета ногтем на кнопку. В салоне зазвучала тревожная, стремительная и прекрасная мелодия.

— О! — уважительно воскликнул Александр Михайлович. — Это французский оркестр, только вот забыл, как называется… он был очень популярен где-то в 70-ых годах.

— Да, — подтвердила Галина, — вы правы… Это оркестр Поля Мориа…

— Точно! — воскликнул Александр Михайлович. — Это он.

— Я обожаю Поля Мориа, — сказала Галина. — А композиция называется «Мост над бурными водами»…

— Я этого не знал…

— Это неудивительно. Вы еще так молоды…

— Послушайте… мне почти сорок лет! И я никак не пойму, зачем вы накидываете себе годы. Обычно женщины делают как раз наоборот. Вы так дразните меня, что ли?

— Не сердитесь, — сказала Галина примирительно. — Я ведь сама хотела, чтобы мы перестали говорить о возрасте, и сама же снова завела эту тему. Извините меня, Александр…

- Да ну что вы… — сразу же остыл он, — какие там извинения. Хотя не мне делать вам замечания, но всё же…

— Прекрасная музыка, правда? И смотрите — нам с вами играют «Мост над бурными водами, и мы едем по мосту над этим стремительным потоком… Чудесно, правда?

— Чудесно то, что я еду в вашей машине вместо того, чтобы направляться в свою гостиницу на теплоходе. Так всё удивительно получилось…

— А вон ваш теплоход, видите? Как раз покидает пристань…

Александр Михайлович обернулся и увидел свой экскурсионный теплоход, медленно и величественно выплывающий на речную стремнину.

— Красавец, — восхищённо сказала Галина, бросив взгляд в зеркало заднего вида.

— Да, действительно…

При съезде с моста дорога сделала крутой поворот, и затем машина стремительно понеслась вдаль по прямой. По обе стороны дороги возвышался сплошной лес, который со сгущающимися сумерками становился всё чернее.

Александр Михайлович вольготно расположился на заднем сиденье. Всё происходящее казалось ему волшебным сном, какой-то сказкой. Так хотелось надеяться, что у этой сказки будет счастливый конец. А еще лучше — чтобы вообще не было конца.

Он мечтательно улыбнулся собственным мыслям.

— Александр, — вдруг сказала Галина. — Отдайте мне ваш крестик…

— Какой крестик? — опешил от неожиданности мужчина.

— Тот, что висит у вас на шее под рубашкой. Снимите и отдайте мне.

Александр Михайлович невольно опустил взгляд: крестик был спрятан под рубашкой, и снаружи оставался совершенно незаметным. Как она смогла его увидеть? Может быть, случайно увидела цепочку?..

— Зачем он вам? Это мой нательный крестик…

— Отдайте его мне, — повторила Галина. — Я вам ясно сказала…

— Но зачем он вам? Это очень личное… Я не хочу его отдавать!

— Это тебе лишь кажется. На самом деле хочешь. Хочешь и отдашь.

Александр Михайлович замер в каком-то ступоре. Голос Галины звучал совсем по-иному, в нем больше не было ни нежности, ни лукавства, ни эротики; ему отдали жёсткий приказ, который не выполнить было нельзя. И когда Галина полуобернулась и взглянула на него — пристально и холодно, — он дрожащими пальцами снял со своей шеи цепочку и безропотно отдал крестик ей.

Галина небрежно бросила его в бардачок и закрыла крышку.

Александр Михайлович внезапно осознал, что больше никогда этот крестик не увидит. Ему вдруг сделалось жутко… А еще через несколько секунд он ощутил, что не может шевельнуть ни рукой, ни ногой, хотя при этом всё воспринимает. Хотел вскрикнуть, однако его язык тоже отказывался повиноваться ему. У языка, как и у всех прочих членов его тела, теперь была совсем другая Хозяйка…

Машина продолжала мчаться в лесную даль по гладкому шоссе, увозя в своём салоне онемевшего и оцепеневшего Александра Михайловича в неведомый таинственный лесной домик, откуда никому не было возврата.

В свою гостиницу Александр Михайлович так и не вернулся.

И никто никогда его больше не увидел…

МЕСМА. Конец.

P. S. «Любопытствующие, коим неведомо истинное строение нашей вселенной, не понимают опасности установления отношений с этими пагубными силами, далёкими от того, какими их воображают. Они не находятся в отдельном мире, и от них невозможно избавиться по своему усмотрению; мы пребываем в такой близости к сфере их влияния, что если входим однажды в добровольный контакт — иными словами — впускаем их в себя — то не сможем освободиться по собственному желанию.

Жуткий опыт — узреть столкновение с могучими силами на полном ходу, во всех смыслах без понимания произошедшего.»

Александр де Дананн, «Память Крови».

Content

Вадим Смиян
Месма

Глава 1. Час мертвых

Глава 2. Отведай моей кровушки

Глава 3. Превращение

Глава 4. Отзвуки прошлого

Глава 5. Кровный раб

Глава 6. Ведунья

Глава 7. Дверь во Тьму

Глава 8. Страсть людоедки

Глава 9. Притяжение Бездны

Глава 10. Безмолвие Смерти

Глава 11. Кладбищенский кошмар

Глава 12. Тайный домик

Глава 13. Наедине с вампиршей

Глава 14. Охота Отшельницы

Глава 15. Мост над бурными водами