Чайна Мьевиль

Последние дни Нового Парижа

China Miéville

THE LAST DAYS OF NEW PARIS

Copyright © 2016 by China Miéville This translation is published by arrangement with Del Rey, an imprint of Random House, a division of Penguin Random House LLC.

© Н. Осояну, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

***

Бестселлер NewYork Times

Финалист премии «Locus»

«Громогласный манифест Мьевиля, провозглашающий превосходство искусства над всей суетой мира».

Kanobu.ru

«Роман, выбивающийся из колеи и в то же время чрезвычайно убедительный. Своего рода партизанская война, развязанная самим искусством, сочетающая в себе как кропотливые исторические исследования, так и беспрецедентную изобретательность Мьевиля».

Chicago Tribune

«Воображаемая битва сюрреалистов с нацистами… Трогательно и одновременно тревожно».

Newsday

«Вдумчивый, мощный роман… Уверенный стиль Мьевиля создает сильное чувство человечности, в то время как странные сюрреалистические монстры придают «Последним дням» веселый и дополнительный компонент безумной науки».

USA Today

«Исключительно оригинальная работа, которая выдвигает на первый план яркую изобретательность и новизну Мьевиля».

The Millions

«Удивительно поэтичный, странно красивый и необычайно впечатляющий».

San Francisco Book Review

«Блистательно… Настоящий подвиг».

The Guardian

***

Посвящается Рупе

Можно нечаянно услышать много реакций на сюрреалистическое искусство, но самую жалкую демонстрируют те, кто спрашивает: «И что же я должен увидеть и почувствовать?» Другими словами, «что папочка разрешает мне думать и чувствовать по этому поводу?».

Грейс Пэйлторп, «О важности фантастической жизни»

***

«Изысканный труп»,

Андре Бретон, Жаклин Ламба, Ив Танги (1938)

Глава первая

1950

Улица в свете фонаря. Искромсанный город вздымался стеной, и откуда-то с другой ее стороны доносилась стрельба нацистов.

За баррикадой из портновских манекенов, которые будто замерли в грубом подобии канкана, Тибо увидел озаренную дульными вспышками россыпь униформ: хаки солдат Вермахта, серые парадные формы, черные эсэсовские, синие мундиры Кригсмарине. Что-то мчалось по рю де Паради, с воем шин виляя между трупами и руинами, направляясь прямиком на немцев.

Две женщины на велосипеде-тандеме с большими колесами? Они приближались очень быстро.

Солдаты стреляли, перезаряжали и убегали: стремительный транспорт не собирался сворачивать и не падал под натиском атаки. Стрекотала велосипедная цепь.

Тибо разглядел, что лишь одна женщина крутила педали. Другая оказалась торсом, который торчал из самого велосипеда, его подвижной носовой фигурой на месте руля. Она как будто вышла из-под штамповочного пресса. Ее руки были мучительно изогнуты назад, предплечья выглядели отростками коралла. Она тянула шею и таращила глаза.

Тибо сглотнул, попытался заговорить – раз, другой, – а потом крикнул:

– Это Вело![1]

Тотчас же прибежали товарищи. Прижались к большому окну, всматриваясь в городские сумерки.

Любительница велосипедов. Та, что курсирует по Парижу на своих колесах с толстыми спицами, пошатываясь, и распевает песню без слов. «Боже мой…» – подумал Тибо, какая-то незнакомка ехала верхом на Вело, а такого совершенно точно не могло случиться. Но он видел собственными глазами, как она сжимает запястье Вело одной рукой, а другой тянет за ремень, туго затянутый вокруг шеи велокентавра.

Вело двигалась быстрее любой машины или лошади, любого демона, какого случалось видеть Тибо, – она неслась между фасадами, качаясь и уклоняясь от пуль. Она прорвалась через последний строй нацистов и баррикаду из манекенов. Подняла переднее колесо и заехала на нее, одолевая метры гипса, камня, костей, дерева и цемента, перегораживающие улицу.

Она поднялась. Она взмыла в воздух над солдатами, как будто замерла в высшей точке дуги, а потом наконец-то пересекла невидимую границу между девятым и десятым арондисманами[2]. Посадка на сюрреалистической стороне улицы вышла жесткой.

Вело подпрыгнула и развернулась, ее понесло в сторону. Потом она остановилась и посмотрела вверх – в окно убежища «La Main à plume», «Руки с пером»[3], прямо в глаза Тибо.

Он первым покинул комнату и побежал по разбитым деревянным ступенькам, почти выпал из дверного проема на улицу, где густела тьма. Сердце колотилось так, что он содрогался всем телом.

Пассажирка распростерлась на брусчатке там, где ее скакун взбрыкнул. Маниф, Вело, поднялась над нею, встав на заднее колесо, похожая на боевого коня. Она поколебалась.

Потом Вело посмотрела на Тибо глазами без зрачков, того же цвета, что и кожа. Подергала толстыми руками, сорвала шнур с шеи и бросила на мостовую. Покачалась на ветру.

Винтовка Тибо болталась в его руках. Краем глаза он увидел, как Элиза швырнула гранату через баррикаду, на случай если немцы собирались перегруппироваться. От взрыва земля и барьер сотряслись, но Тибо не шелохнулся.

Вело наклонилась вперед, снова встала на оба колеса. Поехала к нему, ускоряясь, но он вынудил себя стоять неподвижно. Она надвигалась, и ее колеса превратились в жернова. От неизбежности удара его захлестнул адреналин, но в последнюю минуту – слишком быстро, чтобы это можно было заметить, – Вело слегка изменила курс и прошла так близко, что порывом ветра одежду Тибо потянуло следом.

Велокентавр под аккомпанемент пения шин, виляя между взорванными зданиями Сите де Тревиз, скрылся среди руин и теней, исчез с глаз долой.

Тибо наконец-то выдохнул. Перестав дрожать, он повернулся к пассажирке. Пошел туда, где она лежала.

Женщина умирала. Ее изрешетил залп немцев, который Вело проигнорировала. Какой-то мимолетный всплеск силы на том могущественном перекрестке сделал так, что все отверстия в ее теле высохли и собрались складками, но кровь текла изо рта, словно настаивая на единственном выходном отверстии. Она закашлялась и попыталась заговорить.

– Ты видел? – кричала Элиза. Тибо присел и положил руку на лоб павшей женщины. Вокруг собирались партизаны. – Она ехала верхом на Вело! – продолжила Элиза. – Да что это значит?! Как ей, черт возьми, удалось взять верх над манифом?

– Не очень-то у нее получилось, – заметила Виржини.

Темное платье пассажирки было в грязи и дырах. Шарф расстилался на дороге, обрамляя лицо. Она хмурила брови, словно в задумчивости. Словно размышляя над какой-то задачкой. Тибо подумал, что она ненамного старше его. Во взгляде незнакомки читалось нетерпение.

– It’s… it’s… – проговорила она.

– Кажется, это английский, – тихо сказал он.

Подошел Седрик, забормотал молитву, и Виржини резко его оттолкнула.

Умирающая взяла Тибо за руку.

– Вот, – прошептала она. – Он пришел. Вольф… ганг. – Она выталкивала из себя слова на выдохе. Тибо прижался ухом к ее рту. – Герхард, – сказала она. – Доктор. Священник.

Тибо понял, что незнакомка больше на него не смотрит – она глядит мимо него, на что-то позади него. От внимания Парижа кожа начала зудеть. Он обернулся.

За окнами ближайшего здания, вздымающегося над ними, открылась неспешная переменчивая вселенная, полная зародышевых пузырей и царапин. Трясина темных цветов, ярко выделяющихся на фоне более черной тьмы. Существа за стеклами трепетали. Они стучали по стеклу. Манифовая буря внутри дома захотела взглянуть на смерть этой женщины.

Пока все вокруг не сводили глаз с «черной добродетели» за окнами, Тибо почувствовал, как пальцы женщины сжимают его ладонь. Он сжал ее руку в ответ. Но она хотела не заботы в последний миг. Она разжала его пальцы. Что-то вложила в ладонь. Тибо ощутил форму и тотчас же понял: это игральная карта.

Когда он снова повернулся к незнакомке, она была мертва.

Тибо хранил верность «Руке с пером». Он и сам не понимал, почему сунул карту в карман так, чтобы товарищи не увидели.

Другой рукой женщина написала на брусчатке буквы, воспользовавшись собственным указательным пальцем вместо пера. Ее ноготь был влажным от невесть откуда взявшихся чернил – город их предоставил в последний момент нужды. Она написала два последних слова.

FALL ROT.

И вот спустя несколько месяцев Тибо прячется в каком-то парижском дверном проеме, его рука в кармане опять сжимает ту карту. Поверх одежды на нем женская пижама, синяя с золотом.

Небо полнится грохотом. Два «мессершмитта» летят ниже облаков, за ними гонятся «харрикейны». Шиферные крыши взрываются под британским огнем, и самолеты выходят из пикирования. Один из немецких летчиков внезапно изворачивается в виртуозном маневре, дула орудий вспыхивают, и в порыве огненного ветра самолет Королевских ВВС развертывается, раскрывается – как сомкнутые ладони, как губы для воздушного поцелуя, – и сошедшее с небес пламя превращает какой-то невидимый дом в пыль.

Другой «мессершмитт» поворачивает к Сене. Крыши опять трясутся, но на этот раз из-за того, что происходит внизу.

Нечто прорывается из-под Парижа.

Белесый усик толщиной с дерево, густо поросший яркой листвой. Он поднимается. Скопища бутонов или фруктов размером с человеческую голову подрагивают. Он распускается буйным цветом над линией горизонта.

Немецкий пилот залетает прямиком в скопище ярких цветов, словно помешанный, опьяненный этим растением. Ныряет в растительность. Она испускает дрожащие листья. Лоза, огромная, как дом, хлещет по небу в последний раз и оплетает самолет. А потом рывком утаскивает за грань крыш, на улицы, вне поля зрения.

Взрыва нет. Добыча просто исчезает в глубинах города.

Другие самолеты спешат рассеяться. Тибо ждет, пока они улетят. Его сердце постепенно успокаивается. Когда он со спокойным лицом наконец-то выходит из дверного проема, небо уже чистое.

Тибо двадцать четыре, он крепкий, худой и сильный. Его взгляд постоянно бегает, потому что он смотрит во все стороны сразу: у него раздражительно-агрессивный вид и стиснутые зубы нового парижанина. Волосы и ногти он стрижет коротко. Щурится не только от подозрительности: ему негде раздобыть очки, которые, по-видимому, нужны. Под яркой женской ночной пижамой на нем грязная и штопаная белая рубаха, темные брюки с подтяжками и поношенные черные башмаки. Тибо уже много дней не брился. Он покрыт струпьями и воняет.

Пилоты проявили безрассудную храбрость. Воздух над Парижем полон причин, чтобы в нем не летать.

Есть вещи похуже садовых ловушек для самолетов вроде той, которая расправилась с «мессершмиттом». Дымоходы Парижа постоянно атакуют экстатические грозовые тучи из птиц. Кости, раздутые до размеров дирижаблей. Стайки коммивояжеров с крыльями летучих мышей и дам в старомодных пальто неустанно орут монологи о специальных предложениях и забивают винты самолетов собственным мясом сомнительной природы. Тибо повидал формы, похожие на моно-, би- и трипланы, крылатые сферы и огромные, наводящие ужас веретена, длинное окно с черными шторами, – и все они летели, как ожившие мертвецы, над крышами домов, преследуя заплутавший бомбардировщик «хейнкель-грайф», чтобы прикосновением вычеркнуть его из действительности.

Тибо, как правило, может назвать увиденные проявления-манифестации по именам, если таковые у них имеются.

Он еще до войны присоединился к движению, которое их породило и которое клеветники высмеивали как старомодное и беспомощное. «Плевал я на моду! – вот что он сказал растерянной матери, размахивая книжками, тайком купленными у сочувствующего книготорговца на рю Руэлль, который откладывал для него все на эту тему. – Речь о свободе!» Торговец, как Тибо понял по прошествии долгого времени, иногда принимал скромную плату от своего восторженного и невежественного молодого клиента в обмен на редкости. Последняя отправленная им посылка пришла в дом Тибо за два дня до того, как юноша покинул его навсегда.

Позже, когда он смотрел, как немцы входят в город, вид их колонн у Триумфальной арки показался Тибо мрачным коллажем, тревожной пропагандой.

Теперь он идет по широким и пустынным улицам шестнадцатого арондисмана, далеко от родных пенатов, с винтовкой наготове, и полы его пижамы, украшенные золотой каймой, колышутся на ветру. Солнце выбеливает руины. Кот, которого чудом не съели, выскакивает из-под выгоревшего немецкого танка и прячется в какую-то другую дыру.

Сквозь старые машины и пол газетных киосков прорастают сорняки. Они ласково трогают скелеты павших. Огромные подсолнухи пустили корни повсюду, а трава под ногами пестрит растениями, которых не существовало до взрыва: они производят шум, они шевелятся. Цветы любовников, их лепестки – эллиптические глаза и пульсирующие мультяшные сердца – выглядывают из пастей стоящих торчком змей, которые заменяют им стебли, и эти странные растения, покачиваясь, таращатся на Тибо, пока он опасливо проходит мимо.

Когда он достигает реки, руины и зелень сходят на нет и открываются небеса. Тибо следит, не появятся ли чудовища. На отмелях и в грязи Лебединого острова ползают человеческие руки, торчащие из спиральных раковин. Стая обитающих в Сене акул взбивает грязную пену под мостом Гренель. Они вертятся, то опускаются, то поднимаются к поверхности, следят за его приближением и одновременно жрут покачивающийся на воде труп лошади. Перед спинным плавником у каждой акулы выемка в спине – с сиденьем, как в каноэ.

Тибо идет к мосту над ними. На полпути останавливается. Он у всех на виду. Его солдатские инстинкты неистово требуют найти укрытие, но он вынуждает себя стоять и смотреть. Он обозревает изменившийся город.

Зубцы руин, разоренный силуэт. К северо-востоку на фоне плоского ярко-синего неба высится Эйфелева башня. Пирамидальный шпиль, отломанный наполовину, болтается на прежнем месте – там, где Йенский мост встречается с набережной Бранли, над аккуратными садами, но на полпути к земле металл заканчивается. Башню ничто не связывает с основой. Она висит в воздухе, неполная. Стайки храбрых птиц, что еще остались в Париже, носятся под обрубками опор на высоте сорока этажей. От полубашни падает длинная тень.

Где же теперь ячейки «Руки с пером»? Сколько из них погибло?

Несколько месяцев назад, после инцидента с Вело, Тибо в некотором роде призвали действовать – в той мере, в какой кого-то теперь можно было к чему-то призвать. Приглашение достигло его по городским каналам. Старые товарищи прислали весточку.

– Мне сказали, что ты теперь здесь всем заправляешь, – заявила молодая разведчица. Тибо это не понравилось. – Пойдешь с нами?

Тибо вспоминает, какой тяжелой показалась карта в кармане. Неужели кто-то узнал, что она у него есть? Его из-за этого и позвали?

На карте стилизованное изображение бледной женщины. Она переходит сама в себя во вращательной симметрии. Желтые волосы превращаются в двух больших котов, которые ее обвивают. Под каждым лицом – синий профиль с закрытыми глазами, может быть, тоже принадлежащий ей. В правом верхнем и левом нижнем углах изображена черная замочная скважина.

– Да ладно, – сказал Тибо посланнице. – Зачем им нужен я? Я защищаю девятый.

Через некоторое время после его отказа до них дошли слухи о драматичной вылазке, которая завершилась ужасным провалом. Молва донесла список погибших: это были его наставники, все до единого.

«Прощайте», – думает он наконец-то, много недель спустя. Его пижама полощется на ветру.

Когда случился С-взрыв, Тибо было пятнадцать.

Звук, похожий на далекий вой сирены, донесся откуда-то со стороны реки; волна тьмы и тишины разбежалась во все стороны, и от нее молодой Тибо испытал удушье и заморгал, на миг ослепнув, а весь город напрягся и приготовился, потому как что-то пришло, что-то вторглось в его бессознательное, что-то вырвалось оттуда. Наваждение, захваченное изнутри. Город, некогда бывший самым прекрасным в мире, наполнился уродливыми плодами его собственного воображения и мерзостью со дна глубочайшей из ям.

Тибо не был прирожденным партизаном, но захватчиков ненавидел и отчаянно пытался не умереть, так что ему пришлось научиться сражаться. Его, парижанина, затянуло в апокалипсис; и, как он быстро узнал, испытав при этом растерянность и шок, он сам был неким образом связан с тем, что произошло.

Те первые дни представляли собой сплошное безумие, атаки невероятных существ и почти не задержавшиеся в памяти кости. Сражающиеся на улицах нацисты и бойцы Сопротивления убивали друг друга в панике, пытаясь сдержать фантомов, чья суть была им непонятна. На вторую ночь после взрыва перепуганный Вермахт, пытаясь отвоевать пространство, загнал Тибо, его семью и всех соседей в окруженный колючей проволокой пятачок посреди улицы. Там они топтались, прижимая к груди скудные пожитки, какие успели схватить, а солдаты вопили оскорбления и скандалили друг с другом.

Потом раздался жуткий вой, который делался все ближе. Уже тогда Тибо по звукам узнавал, что появился маниф.

Все закричали. Офицер в панике замахал оружием, а затем решительно прицелился в толпу гражданских. И выстрелил.

Одни солдаты безуспешно пытались не дать ему это повторить, другие присоединились. Сквозь отголоски бойни по-прежнему слышался вой манифа. Тибо помнит, как рухнул его отец, потом мать, пытавшаяся прикрыть его собой, а за ними и он сам, не понимая, отнялись ли у него ноги или он притворяется мертвым, чтобы выжить. Он услышал новые крики, и маниф приближался, а с ним и звуки нового насилия.

А потом, когда крики утихли и стрельба прекратилась, Тибо медленно поднял голову среди мертвецов, как тюлень, выглядывающий из моря.

Он увидел металлическую сетку. Забрало рыцарского шлема с плюмажем. Шлем был громаднейший. И находился в сантиметрах от его лица.

Существо в шлеме глядело на него. Он моргнул, и металл задрожал. Тибо и существо – вот и все, что двигалось вокруг. Немцы умерли или сбежали. Маниф дернулся, но Тибо не пошевелился. Он ждал смерти, но существо отвело взгляд и оставило его в покое. Оно было первым из множества манифов, которые поступили так же.

Существо поднялось над трупами и мусором, местом массового убийства. Оно возвышалось метров на семь-восемь и представляло собой невероятный гибрид башни, человека и огромного щита, несуразных по масштабу и составляющих одно громадное тело, чьи руки без кистей свисали по обеим сторонам почти изящно, а над левым боком роились слепни. Из-под забрала вырвался скорбный вопль, словно маниф о чем-то хотел сообщить. Когда эхо утихло, огромное существо наконец-то удалилось прочь на трех конечностях: одна нога у него была огромная, мужская, в сапоге со шпорами; еще две – женские, в туфельках на высоких каблуках.

И наступила тишина. Тибо, дитя войны, наконец-то выбрался, дрожа, из гекатомбы на улице, усыпанной мусором, разыскал тела своих родителей и заплакал.

Тибо часто воображал себе, как выследит офицера, который начал стрелять первым, но лицо этого человека стерлось из его памяти. Он мог бы отомстить тому или тем, чьим оружием убили его родителей, но он не знает, что это были за люди. В любом случае они наверняка были теми, кто погиб от пуль своих же товарищей в хаосе или угодил под лавину кирпичей, когда маниф разрушил фасад.

На рю Жиру останки каменных стен громоздятся некрасивыми сугробами. Кирпичи катятся по неровному склону, и появляется молодая женщина – лицо ее в крови и саже, волосы слиплись от грязи. Она не видит Тибо. Он наблюдает, как она кусает ногти и спешит прочь.

Одна из тысяч, оказавшихся в ловушке. Нацисты никогда не позволят заразе расползтись из Парижа по всей Франции. Въезды и выезды перекрыты.

Когда стало ясно, что манифы, эти новые существа с их новыми силами, не собираются исчезать, Рейх, прежде чем прибегнуть к сдерживанию, сперва попытался их уничтожить, а потом – использовать. Или породить собственных, не таких своенравных, как его инфернальные союзники. Нацистам даже удалось призвать нескольких существ при помощи собственной манифологии: ни на что не годные статуэтки; weltgeist Селина, грибковую апатию, полуразумную грязь и неврастению, заражающую дом за домом. Но их успехи были немногочисленны, неустойчивы и неуправляемы.

Теперь, спустя годы, Тибо кажется, что количество манифов уменьшается. Что это вторая эпоха, наступившая в городе после взрыва.

Разумеется, в Париже еще кипит жизнь. «Стоит просто прогуляться, если есть сомнения, – думает он. – И сам увидишь, что тебе повстречается». Энигмарель, фатоватый робот, сошедший со страниц выставочного буклета, раскинул руки для смертельных объятий. Спящий кот размером с ребенка, нелепо стоящий на задних лапах, наблюдает с разумностью во взгляде. «Этих существ еще можно увидеть, – думает Тибо. – Пока еще можно».

А если продолжить вот так идти, избегая неприятностей и оставаясь незаметным, через некоторое время окажешься в одиночестве и узришь впереди улицу, чьи окна и кирпичные стены не тронуты войной, и на миг притворишься, что вернулся в старый Париж.

«Я не тоскую», – настойчиво повторяет Тибо сам себе в очередной раз. Ни по довоенным дням, ни по недавней относительной безопасности девятого арондисмана. Нацисты, застрявшие в десятом, никогда бы не сумели захватить те улицы, пересекающие измененный ландшафт, полынные луга, гладкие альпийские пейзажи, похожие на провисающие складки ткани, дома, чьи застывшие комнаты полны часов, места, где география отражается сама в себе. Девятый почти целиком состоял из непокорного искусства, и потому его никто не мог одолеть. Он не стал бы приютом ни для кого, кроме партизан того же искусства – выживших сюрреалистов, солдат бессознательного. Main à plume.

«Я ни по чему не скучаю». Тибо судорожно сжимает винтовку.

Здесь, на берегу реки, у каждого дерева свое время года. Листья мертвые и живые. Тибо нужны железнодорожные пути. Дороги наружу. Под одним из фонарей – ночь. Тибо прислоняется к нему, потом садится и несколько долгих минут смотрит на звезды.

«Неужели я еще заслуживаю все эти места?» Его товарищи оказались не в том месте не в то время. Борьба за освобождение потерпела неудачу. Но если Тибо не может отыскать вокруг ни единой искры радости, то, возможно, он не лучше любого из людей Сталина. Или дармоедов де Голля, врага истинной свободы.

«Я не такой, – думает он. – Нет».

Он встает и снова выходит на свет из крошечной манифовой ночки, и в этот самый миг над улицей прокатывается вой.

Тибо мгновенно падает ничком, укрывается за обломком колонны с оружием на изготовку. Война приучила его сохранять полную неподвижность. Этот звук издал не человек – и, в чем он не сомневается, не маниф.

Он ждет. Контролирует дыхание, прислушиваясь к тяжелой поступи, которая все ближе. Что-то медленно появляется в поле зрения. Тибо нацеливает винтовку и крепче ее сжимает.

Покачивающаяся туша, наподобие бычьей. Бока окровавлены и радужно переливаются, как бензин на воде. На лбу у существа множество длинных серых рогов разной формы, некоторые сломаны. Оно опять издает рев, демонстрируя клыки хищника.

Движется оно без призрачного своеобразия манифов, но грохочущим неритмичным шагом, который Тибо ощущает через дрожь земли. Эта тварь не вызывает даже намека на узнавание – пусть перед ним и возникло бы что-то немыслимое, невиданное, – которое обычно сопровождает появление манифа. От одного взгляда на ее сочащееся кровью тело молодой партизан ощущает, как подступает тошнота. Кровь дымится и потрескивает, а там, где она падает на мостовую, вспыхивает пламя. Тварь трясет башкой, и с рогов слетают куски чего-то, приземляются с влажным звуком. Внутренности Тибо сводит судорогой, и это чувство подсказывает: он видит останки манифа.

Если у демонов и живого искусства не получается друг друга избегать, они сражаются самым жутким образом. Искусная плоть, что падает с морды демона, еще свежа.

В те дни, что последовали за С-взрывом, к немецким войскам и только что возникшим манифам присоединился омерзительный захватчик, забредший не туда: батальоны из нижнего мира.

Острая необходимость как-то выживать заставила некоторых товарищей Тибо попытаться извлечь хоть какую-то пользу из этих падших, а теперь вознесшихся противников. Они набирались опыта, читая плохие книги, за которыми приходилось охотиться. Они вытаскивали информацию из угодивших в плен немецких заклинателей и знатоков-священников из новоявленной епархии Роберта Алеша. Бесстрашные подслушивали обрывки разговоров – речь демонов походила на лай – и собирали сведения по крупицам, скрупулезно анализировали слухи о злонамеренных договоренностях между Адом и Рейхом. Элиза могла бы рассказать Тибо, какого духа он видит перед собой, пока молится – пусть и не Господу, – чтобы тот на него не посмотрел. Тибо знает лишь одно: это демон, и к тому же крупный.

Как и большинство сородичей, существо явно испытывает боль. Но при таких размерах его ранения или болезни, пусть даже серьезные, не помогут Тибо. Парочка амулетов в сумке тоже не спасет от инфернального существа: демон убьет его, если обнаружит.

Но чудовище неровной, болезненной походкой уходит прочь, и кажется, что количество его ног постоянно меняется. В сторону Тибо оно даже не смотрит. Позади демона остается след из горящей крови и взломанной мостовой.

Тибо ждет, пока тварь не исчезнет из виду за поворотом, потом прислушивается к удаляющимся тяжелым шагам и ждет еще, пока все звуки не растворяются вдали. Лишь потом Тибо наконец-то расслабляется, ощупывает свою пижаму. Даже это бы не помогло, думает юноша, пропуская окантовку между пальцами. «Надо убираться с улиц, – говорит он самому себе, а потом добавляет с горькой иронией: – Может, стоит спуститься в метро?»

Тибо размышляет о тех, кто умер рядом с ним в лесу. Размышляет о погубленном плане, об атаке, в которой он не участвовал.

Он вытаскивает из сумки карандаш и старую школьную тетрадь, сложенную в несколько раз. Открывает свои военные мемуары.

«Я никакой не дезертир. Миссия бессмысленна. А я не дезертир».

Тибо было почти семнадцать, когда, следуя рассказам выживших, шуму выстрелов, обгорелым и странно измененным останкам немецких патрулей, а также интуиции, которая время от времени его навещала, он разыскал среди руин «Руку с пером».

Он шел к ним, размахивая древними журналами, и от волнения дрожал так сильно, что вербовщики, которые его встретили и привели в штаб-квартиру, добродушно посмеивались.

– Это же вы, правда? – все повторял Тибо, указывая на страницы, имена.

Они продолжили смеяться даже после того, как он сказал, что хочет к ним присоединиться.

Его испытали. Когда он сказал, что не умеет стрелять – на тот момент ему еще не доводилось брать в руки оружия, – они пошутили, что ему надо бы попробовать автоматическую стрельбу. Дескать, это как автоматическое письмо. «Ты знаешь, кто сказал, что самый простой акт сюрреализма – это выстрелить в толпу, не целясь?» Он знал, и им это понравилось[4].

Новые проверки. Они указывали на некоторые предметы из того хлама, который заполнял их подвал, и спрашивали, сюрреализм это или просто мусор. Тибо посмотрел на конфигурации и принялся бормотать ответы, не давая себе времени на раздумья: ножка стула в виде лапы с шаром была ерундой, пустая коробка для сигар и расческа – сюрреализмом, и так далее. Он лишь один раз возразил самому себе, но потом забыл, по поводу чего. Когда он закончил говорить, на него смотрели внимательней, чем раньше.

Когда один из допрашивающих разулся, чтобы почесать палец ноги, Тибо с дерзостью, которая на тот момент еще не стала чертой его характера, взял у изумленного партизана старый кожаный ботинок и поместил внутрь подсвечник, который ранее отложил как обычный предмет.

– Теперь это сюрреалистично, – сказал он и заметил, как переглянулись между собой вербовщики – художники, клерки и музейные смотрители, ставшие партизанами.

– Ты хочешь драться, это я понимаю, – сказал мужчина в одном ботинке, глядя на него искоса. – Прямо сейчас, однако… когда все так обернулось… зачем тебе это? Зачем тебе мы? Когда город стал таким, разве не появились более важные нужды, чем поэзия?

Тибо тотчас же почти выкрикнул свой ответ.

– «Мы отказываемся бежать от поэзии ради реальности, – сказал он. – Но мы отказываемся бежать от реальности ради поэзии». – Мужчины и женщины глядели на него в изумлении. – «Никто не должен говорить, что наши действия избыточны, – продолжил цитировать Тибо. – А если скажут, то мы ответим: избыток – вещь необходимая».

Он узнал вопрос, последнюю проверку. Тот, как и ответ, представлял собой слова Жана-Франсуа Шабрюна, выступающего от имени франтиреров, солдат нерегулярной армии сюрреалистов, которые остались в Париже, когда пришли нацисты. Пророчество и обещание, написанное после одного катаклизма и в преддверии другого. Они продолжили свое дело после этого второго катаклизма, С-взрыва, и Тибо присягнул им на верность.

Метким стрелком ему никогда не стать. В рукопашной он в лучшем случае сносный боец. Тибо приняли в «Руку с пером» из-за того, как он воспринимает мир, какие связи прослеживает, какую синхронность подмечает и вызывает. Его научили пользоваться тем, что они называли disponibilité, становиться чем-то вроде радиоприемника[5]. Настраиваться на волну объективной случайности.

В комнатах на верхних этажах покосившихся домов, в городе, который стал зоной, свободной от перестрелок, и превратился в охотничьи угодья невероятных существ, Тибо учился выживанию и поэзии у Регины Рофаст, Эдуара Жагера, Риуса, Дотремона, самого Шабрюна – приемам, которые ему предстояло забрать с собой позже, когда обучение закончилось и он, полный благодарности и солидарности, отправился распространять идеи сопротивления, искать единомышленников и вербовать их. Вместе с ним Жак Эроль поджег черную цепь.

В миазмах, порожденных взрывом, все парижане обзавелись невидимыми органами чувств, реагирующими на чудесное. У Тибо они сильны.

Сюрреалисты, оказавшиеся в ловушке, сразу поняли, что собой представляют существа, появившиеся после катаклизма. Не демоны, эти лубочные пугала – на них по возможности не обращали внимания. А вот про других они знали. Они первыми их признали, попытались выработать стратегию выживания и городской войны, которая обеспечила бы им уважение. «Рука с пером» испытывала по отношению к этим существам если не покорность, то что-то вроде верности вассала: это вряд ли можно было назвать восстанием, на которое сюрреалисты надеялись, но манифы и впрямь представляли собой проблески сюрреализма. В них ощущалась некая конвульсивная красота[6], и они теперь жили в одном мире с людьми. Поэты, художники и философы, активисты сопротивления, тайные разведчики и нарушители спокойствия стали, как и полагалось, солдатами.

А теперь Тибо остался один и пьет за свободу Парижа из водоразборной колонки на площади, где повсюду валяются кирпичи, в которых есть что-то от обреченных цветов.

Несколько месяцев назад его разведчики в девятом арондисмане доложили о демонах в склепе вблизи Клиши. Тибо и товарищи по ячейке посмотрели друг на друга в ужасе.

– С ними нет нацистских дрессировщиков, – сказала Виржини. Она была новобранцем сюрреалистического сопротивления, свирепой, но молодой и невежественной. – Они одичалые. Насколько это срочно? Нам что, придется…

– Ты раньше не имела с ними дела, – отрезал Тибо. – Иначе не задавала бы такие вопросы.

Дело в том, объяснил он ей, что демоны, нашедшие где-нибудь приют, подобны загноившейся занозе или аллергической реакции. Сила арондисмана пока что удерживала их от проникновения, не считая случайных одиночек, которые своими неуклюжими тушами крушили все вокруг. Но теперь, когда они закрепились, их надо изгнать или уничтожить, иначе весь девятый округ превратится в зону кровопролития и инфернальных мук. Сюрреалисты должны приготовить экзорцизм.

Процесс и соответствующие ему принадлежности, реликты волшебства, которое так раздражало эпоху Просвещения, доставляли определенное удовольствие. Но вот кое-что другое разило клерикализмом, и партизанам претила сама мысль о том, что и такие методы приносят пользу. Тибо и Элиза понесли мешок распятий, бутылочек со святой водой и колокольчиков к отцу Седрику. Элиза сказала, что дочь раввина с мешком таких штуковин – форменный анекдот. Старый священник пробормотал череду бессвязных благословений, и они заплатили ему сигаретами и едой.

– Подставьте другую щеку, отче, – проговорила Элиза, заметив выражение его лица. – Найдите кого-нибудь из «Свободной Франции», если желаете стать пастырем покорного стада. До той поры у нас с вами брак по расчету. Хотите уйти? Дверь вон там.

Они предоставляли ему кое-какую защиту, а он отвечал тем же. Неудобный симбиоз. Сюрреалисты презирали его призвание, он же презирал их за воинствующий атеизм, но все знали: если уж приходится бороться с демонами, лучше, чтобы кое-какие нелепости вершил священник, в рамках своего ремесла.

– Почему? – спросил он у Элизы, когда они снова ушли. – Почему, по-твоему, это работает? Ведь непохоже, чтобы в этой куче ерунды было хоть что-то настоящее.

– Может быть, демоны любят ритуалы так же, как люди, – ответила она.

Хоть отряд Тибо издевался и запугивал отца Седрика, на самом деле к нему испытывали что-то вроде недружелюбного уважения: этот человек, невзирая на все прочее, был частью Сопротивления. На этих улицах традиции, которые он соблюдал, стали непривлекательным инакомыслием. В отличие от множества священнослужителей он отказался заключать какой бы то ни было мир с новой Церковью Парижа или с ее руководителем, Робертом Алешем.

За несколько месяцев до преобразований аббат Алеш был известным проповедником, выступающим против нацистов. Очень немногие близкие знали также, что он работал в подпольной организации Жанин Пикабиа, известной как «Сеть Глория». Он был курьером и доверенным лицом, способным благодаря своему сану проходить из зоны в зону, перевозя сообщения и контрабанду. Товарищи по «Глории» называли его «епископом», и он выслушивал их исповеди.

Но на самом деле он был двойным агентом. После С-Взрыва он продал товарищей нацистам, которые платили ему жалованье, и почти все погибли. Алеш, Ви-мен[7], доносчик, стоил не тридцати сребреников, но двенадцати тысяч франков в месяц.

Два ревностных активиста, Сьюзанна Дешево-Дюмениль и ее любовник, ирландец Беккет, бежали от резни, в которой погибла «Глория». Они рассказали о вероломстве Алеша, но он не испугался. Напротив, он стал основоположником теологии предательства. Это был коллаборационистский католицизм, построенный на сотрудничестве с немецкими захватчиками и теми, кто пришел из нижнего мира. Рим осудил его, а он в ответ осудил Рим. Он сделал самого себя епископом собственной церкви, которую финансировал фюрер.

В том, что касается ненависти к Алешу, Седрик и сюрреалисты могли найти общий язык.

В сумерках бойцы поднялись на крышу, их пушки были заряжены язвительно благословенными боеприпасами. В Париже нужно было быть готовым к борьбе с искусством и адскими порождениями – не говоря уже о нацистах, – и потому они запаслись оружием на все случаи жизни.

Тибо был готов к манифам. Он набрался опыта, он мог выполнять катексис[8] или использовать против них оружие той же манифовой природы.

Людей, конечно, можно было убить почти чем угодно.

Партизаны пробирались, словно собиратели хвороста, через перелески дымоходов. Среди старых кирпичей, мертвых ворон, шифера и водосточных желобов Тибо видел маятники и веревочные фигурки. Обломки сюрреалистичного, мимолетного забытья. По краям крыш имелись двери. Расплывчатые существа бродили совсем близко, и он на них не смотрел.

Потом раздался далекий крик. Они осторожно приблизились к источнику звука. Члены «Руки с пером» встали под огромным небом, глядя в треснувший световой люк в крыше склада, как будто в гадательный бассейн.

Далеко внизу человек в просторном одеянии конвульсивно дергался, подвешенный в воздухе над пыльным полом. Его окружали чудовища.

Тварь с носом в виде трубы и рыбьими глазами размахивала дубиной и жестоко лупила жертву. Безногое существо с крыльями летучей мыши колотило бедолагу шипастым хвостом с присосками. Животные, похожие на тряпичных кукол, жевали пальцы незнакомца и кололи его рогами.

– Боже мой, – прошептала Виржини. – Идемте же.

Бойцы Сопротивления от отвращения стиснули зубы и быстро приготовили оружие. Кукла, похожая на ящерицу, оскалилась; мохнатая тварь с мордой свиньи бросила на них злобный взгляд, не переставая атаковать.

– Подождите, – выдавил Тибо. Он вскинул руку. – Посмотрите. Посмотрите на его одежду.

– Не мешай, Тиб, – сказал Пьер, прицеливаясь сквозь стекло.

– Да подождите же! Он уже совершил в точности такое же движение несколько секунд назад, – не уступил Тибо. Незнакомец опять закричал. – Послушайте. – Шли секунды, и отчетливый жалобный возглас повторился. – Посмотрите на демонов, – продолжил Тибо. – Посмотрите на него!

Глаза парящего над полом человека были расфокусированными и невыразительными, как бетон. В его одеждах песочного цвета, его бороде ощущалась какая-то странная аккуратность. Он вопил и корчился, его крики не становились ни громче, ни тише, а кровь бесконечно барабанила по полу, собираясь в лужу, которая не росла.

– Эти демоны, – наконец сказал Тибо, – выглядят слишком здоровыми. Происходящее повторяется, как поцарапанная пластинка. Они не демоны. А тот, кого они мучают, не человек.

И вот теперь на меняющихся улицах Парижа звучало эхо адских копыт. После взрыва демоны вырывались из канализации, выламывались из деревьев, как из сломанных дверей, влетали в мир на полной скорости, как манифы, хотя были другими, совсем другими, и взрыв явно имел совершенно иную природу, с ними не связанную. Казалось, взрыв стал для них не моментом рождения, но поводом. Они выплывали на свет через тротуары, превратившиеся в лаву, с рычанием покидали пространство боли, которое можно было увидеть лишь мельком. Гиганты со сгустками паутины вместо лиц, генералы с головами крабов, из которых торчали зубы, и так далее. Они носили доспехи и золото. Они швырялись смертоносными заклинаниями и вопили во всю свою адскую глотку.

И все-таки, насмешливо скаля зубы, демоны морщились. Осторожно трогали свои шкуры, когда думали, что никто за ними не наблюдает. Когда они убивали и мучили, в этом ощущался намек на некую принужденность. Они выглядели встревоженными. Они воняли не только серой, но и инфекцией. Иногда они плакали от боли.

Парижские гости из Преисподней не умолкали. Они объявили, едва придя в мир, – на сотне языков, с шипением и завыванием описывая свои абиссальные города, ударяя когтями в знаки, которые носили, символы благородных домов из глубин, они назойливо орали, обращаясь к своим жертвам, – что пришли не откуда-нибудь, а из самого Ада, и по этой причине все должны трепетать от ужаса.

На парижские улицы они вышли бок о бок с нацистами и их союзниками-вишистами, патрулируя вместе с особыми офицерами-колдунами, совершая совместные нападения: одни атаковали пулями и бомбами, другие – плевками и кипящей адской кровью. Все поняли, что, в то время как у манифов не было надзирателей, Рейх по собственному желанию призвал этих, других существ, чтобы выиграть войну. Их сотрудничество не всегда было успешным. Иной раз во время нападений на врагов их стычки перерастали в жестокие расправы, и тогда твари и нацисты принимались рвать друг друга на части, в то время как их потенциальные жертвы, которых внезапно переставали убивать, в растерянности слушали, как обе стороны вопят, осыпая друг друга обвинениями.

Теперь, когда демоны были здесь, внимательный наблюдатель мог обнаружить, что адские существа столь же напуганы, как и их армейские надзиратели, и в невозможном Париже они оказались такими же заложниками ситуации, как и все прочие. Они пришли, но никто не видел, чтобы они уходили обратно в свой мир. Спрятавшись вблизи какого-нибудь логова – иной раз самые храбрые или склонные к самоубийству шпионы-люди так делали, – можно было услышать, как они рыдают по Геенне, которая, похоже, оказалась навсегда для них закрыта благодаря стараниям некомпетентных демонологов.

И еще можно было в конце концов понять, что живое искусство на улицах города их пугает. Манифы вынуждали демонов убегать, если превосходили их числом, а в противном случае адские твари шли в атаку не без нервного трепета.

– Это не демоны, – сказал Тибо своим товарищам той ночью на крыше, пока они рассматривали «адских» существ внизу. – Это манифы.

Живые образы. Изображения демонов и их жертв. И даже не разумные, как большая часть ожившего искусства Нового Парижа, но повторяющие одно и то же, как машины.

– Нет! – воскликнул Пьер, убирая нацеленную в окно винтовку. – Ну что за бред сивой кобылы… – сказал он и прицелился опять. Но не выстрелил, и его товарищи смотрели, как сцена повторяется снова, пока Элиза осторожным движением не вынудила его опустить оружие.

Тибо шепчет, обращаясь к тем, кого больше нет.

Сейчас ночь, но он продолжает идти. Он хочет увидеть, как Париж превратится в набросок, нарисованный холодным воздухом и резкими чернильными штрихами темноты на фоне белого камня. И потому он идет по полуразрушенным улицам, пока не восходит луна, а потом закрывает глаза и продолжает идти, позволяя подсознанию направить себя в какой-нибудь заброшенный дом, где безопасно. «Я посплю часок, – думает он. – Два, три часа, только и всего».

Когда пальцы касаются дерева, он открывает глаза. Выбивает дверь. Под ногами хлюпает гнилой ковер. Тибо идет вперед с винтовкой наготове.

С каминной доски в большой гостиной за ним наблюдает видение глазами мармозетки. Строит гримасы. С серповидных когтей капает кровь. На полу лицом в одной из луж лежит утопленница. Тибо видит ее лопатки, покрытые веснушками, и внезапный всплеск интуиции подсказывает, что животное ждет, пока труп сгниет.

По ночам он должен вести себя тихо – в особенности этой, последней ночью, – но его охватывает ярость солдата, потерпевшего поражение. Он наводит винтовку на плотоядную обезьянку.

Существо колеблется, как обычно случается с манифами, которые сталкиваются с Тибо. Он отключает волю и стреляет, как сюрреалист.

Его пули не летят по прямой. Посредине полета они меняют траекторию и настигают существо в прыжке, отбрасывают на стену с глухим ударом, и там оно, подергав конечностями, тает и превращается в смолу.

Тибо ждет. Дуло винтовки дымится. Ничего не происходит. Он делает шаг к мертвой женщине, чтобы ее перевернуть, но останавливается и прячет лицо в ладонях, сам не зная, заплачет ли. Теперь он не сможет заснуть.

Через два дня после неудачного нападения «Руки с пером» на не-демонов, когда Тибо завтракал куском черствого хлеба, Виржини положила на стол перед ним книгу.

– Что это такое? – сказал он.

Она пролистала гравюры и отыскала существо с трубой вместо рта, шипастый хвост, орду демонят. Он узнал их. Они осаждали того же святого Антония, которого видели в нескольких кварталах отсюда.

– Это Шонгауэр.

– Где ты это взяла?

– В библиотеке.

Тибо покачал головой, не зная, глупость это или храбрость с ее стороны. Ограбить библиотеку! Книги таили в себе опасность.

– Дело вот в чем… – продолжила она. – Этот маниф, с гравюры. Я не думаю, что он возник сам по себе. Это очень далеко. Ну, от сердца С-взрыва.

Изобильные ударные волны взрыва оживили не только видения сюрреалистов. Одновременно с ними родились на свет образы символизма и декаданса, грезы предков сюрреалистов и тех, кого они любили, призраки из их прото-канона. Теперь злобный десятиногий паук Редона охотился в конце улицы Жана Лантье, клацая зубищами. Фигура с лицом, составленным из фруктов, как на картине Арчимбольдо, бродила вблизи от рынка Сен-Уан.

– Я еще понимаю, если бы это оказался Дюрер, – продолжила она. – Или Пиранези. Но Шонгауэр? Он важен и все-таки, по-моему, не настолько близок к самой сути, чтобы воплотиться в жизнь спонтанно. Мне кажется, кто-то намеренно призвал эту гравюру.

– Кто? – спросил Тибо. – И зачем?

– Нацисты. Может быть, им нужны демоны, которые лучше повинуются приказам. Мне кажется, им нужны собственные манифы. – Виржини немного помолчала. – Мне кажется, они еще не забросили попытки.

Они посмотрели друг на друга. Представили себе, как враги вытаскивают образы со страниц, используя непостижимым образом сооруженные механизмы призыва.

– Сам фюрер, как ни крути, художник, – угрюмо прибавила Виржини.

Репродукции его отнюдь не шедевральных акварелей с неуверенными линиями, безликими людьми, милыми, но бессодержательными и пустыми городскими фасадами распространялись в оккультном Париже как раритеты. Виржини и Тибо обменялись понимающими презрительными взглядами.

Каков бы ни был их источник, демонические манифы оказались слабыми, им даже не хватило силы воплотиться в жизнь полностью. «Вероятно, они все еще там», – думает Тибо. Бесконечно поедают тупую добычу с лицом святого, а та все никак не заканчивается.

Он подходит к перекрестку Гарибальди и бульвара Пастера. За ставнями видны угасающие свечи. Эти дома – крошечные коммуны. Семья в каждой комнате, в печах жгут обломки стульев, между стенами пробурены дороги. Дома-деревни. Тибо засыпает и во сне плетется по Османовским бульварам.

Ему снится, как Элиза падает с залитым кровью лицом. Он видит Виржини, Поля, Жана и остальных – он понимает, что опоздал, и ничего не остается, кроме как баюкать головы умирающих во тьме леса.

Тибо не плачет, но и не просыпается, хотя продолжает идти. Черты его лица вновь складываются в насмешливую гримасу горожанина.

На перекрестке, залитом белым светом луны, что-то шевелится, и Тибо замедляет шаг. Два скелета. Они шевелят конечностями, лишенными плоти. Неспешно идут по кругу.

Тибо замирает. Мертвые ступни звонко ударяют по мостовой.

Ален, лучший офицер, которого когда-либо выбирала голосованием его ячейка, отнесся бы к таким аккуратным остовам Дельво, залежам окаменелостей или распростершимся скелетам Мальо, вновь и вновь распадающимся на части, с большим уважением. Это не помешало троим манифам заколоть его насмерть жарким июньским днем обломками собственных костей.

Тибо отступает. Он не хочет воевать с манифами.

Его орган чувств, его новая мышца судорожно вздрагивает от внезапного всплеска манифской энергии. Та нахлынула откуда-то еще. Он пошатывается. Новый всплеск оказывается таким сильным, что он складывается пополам.

Слышен быстрый треск выстрелов. Скелеты не останавливаются. Звуки доносятся с севера. Они не на пути Тибо, но близко, и что-то в нем вышло из-под контроля, что-то им овладело, и потому он бросается бежать – к собственному удивлению, туда, где раздается стрельба.

Через границу, в седьмой арондисман. У него закладывает уши. Новый выстрел. Тибо чувствует запах сока.

Авеню Бретей заросла осинами. Их ветви тянутся к домам. Комплекс Дома Инвалидов, обширной и некогда процветающей старой военной зоны, не виден, его заслонила тысячелетняя растительность. Фонарные столбы торчат из переплетения корней и с крыш, над лесом. Собор Святого Людовика покрылся корой. Музей Армии пустеет под медленным натиском растительного хаоса, любопытный подлесок неделю за неделей вытаскивает оружие из стеклянных витрин и уносит прочь.

Еще один выстрел: стая ночных тварей рассеивается. Слышится смех. Женщина выбегает из леса. Она в очках с толстыми стеклами, твидовых брюках и жакете, вся перемазана лесной грязью. Она с трудом тащит тяжелые сумки и снаряжение, размахивает пистолетом.

Рычание, шумное дыхание. Из леса за нею выбегают существа, несутся странной нетвердой рысью.

Это столики: жесткие тела из досок, негнущиеся деревянные ножки, неистово бьющиеся хвосты и свирепые собачьи морды. Они оглушительно лают и щелкают зубами в воздухе. Клыкастая мебель рывками пересекает неровную землю.

Тибо шипит и преграждает путь преследователям, становится между охотниками и их выбившейся из сил добычей. Молодой партизан думает, что они повернут прочь от него, как делает большинство манифов.

Но они не останавливаются. Они нападают.

От потрясения он едва не забывает вскинуть винтовку. Он стреляет, когда первое «животное» прыгает, и рявкающий столик превращается в облако щепок.

Другие кидаются на него, и хлопковая пижама внезапно делается прочной, как металл. Он взмахивает руками. Пижама плотно обхватывает Тибо, превращает его в орудие, бросает вперед, быстро и с силой. Древесно-таксидермический хищник достигает его, кусает – и рука Тибо, защищенная манифовой тканью, опускается и ломает твари хребет.

Он стоит между женщиной и волко-столиками, рычит столь же яростно, как и вся стая. Столики потихоньку продвигаются вперед. Вспышка творческой случайности позволяет Тибо выстрелить ближайшему справа прямо в пасть – брызги крови и опилки летят во все стороны, а существо падает.

Из леса доносятся крики. Он видит две, потом три фигуры среди деревьев. Униформы эсэсовцев. Мужчина в темном пальто кричит по-немецки:

– Быстро! Осторожнее! Собаки…

Здоровенный офицер стреляет прямо в Тибо из теней. Партизан кричит. Но пули рикошетят от его груди. Солдат хмурится, а Тибо вскидывает собственную старую и дряхлую винтовку, стреляет, промахивается, перезаряжает, а офицер все таращится, тупой и медлительный, так что Тибо стреляет снова, на этот раз с disponibilité, и убивает его.

Волко-столики кусаются. Какой-то нацист щелкает кнутом, приказывая им собраться вместе, сплотиться, и Тибо хватается за пролетающую мимо полосу кожи. Она бьет по руке, обворачивается вокруг ладони, и та немеет, но он держит крепко. Женщина рядом падает, засовывает пальцы в верхний слой почвы: мебель, которая ей угрожает, вздрагивает и пятится. Тибо дергает кнут, нацист летит в его сторону, и юноша снова его отталкивает, так что солдат исчезает во тьме.

Немцы колеблются. Стая воет. Тибо бьет по древесному стволу с достаточной силой, чтобы тот содрогнулся, демонстрируя, какую силу придала ему пижама. Нападавшие отступают в лес, с глаз долой, уходят куда-то к коридорам Дома Инвалидов. Люди кричат, убегая, и столики повинуются крикам, лишь скаля зубы, прежде чем кануть в темноту.

– Спасибо, – говорит женщина. – Спасибо тебе. – Она собирает свои рассыпавшиеся вещи. – Уходим. – Она говорит по-французски с американским акцентом; у нее высокий голос образованного человека.

– Что это была за чертовщина? – спрашивает Тибо. Человек, которого он только что ударил, мертв. Тибо проверяет его карманы. – Я никогда раньше не видел ничего похожего на этих существ.

– Их называют волко-столики, – говорит женщина. – Воплотились из выдумки одного человека по имени Браунер. Мы должны идти.

Тибо недоверчиво смотрит на нее, потом говорит:

– У столиков Браунера лисьи части. Эти крупнее, чем все, какие мне доводилось видеть, и шерсть более серая. Они не похожи на лис. Выглядят какими-то полукровками. Солдаты называли их собаками. И они подчинялись командам! И… – Он отворачивается от незнакомки. – Как я и сказал, мне не доводилось раньше видеть таких манифов, включая волко-столики.

«И они атаковали меня. Без колебаний».

Спустя несколько секунд женщина говорит:

– Пожалуйста, прости меня. Ну да, конечно. Я неправильно поняла.

– Волко-столики – падальщики, – продолжает Тибо. – Они должны были разбежаться от единственного выстрела. – Они объедаются, пытаясь заполнить желудки, которых у них нет, забивают горло, а потом их тошнит кровью, мясом и слюной, после чего они опять жрут, не в силах удержаться. – Волко-столики не отличаются храбростью.

– Ты, конечно, разбираешься в манифах, – говорит женщина. – Прошу меня извинить. Я не хотела показаться грубой. Но, умоляю… мы должны идти.

– Кто ты такая?

Она на несколько лет старше его. Лицо круглое, щеки румяные, волосы темные и коротко подстриженные. Она смотрит на него с того места, где прячется за выступающими корнями, пригибаясь.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает Тибо и мгновенно понимает, что знает ответ.

– Я Сэм, – говорит она и вскрикивает, когда Тибо забирает у нее сумку: – Эй!

Он переворачивает сумку, вываливая содержимое.

– Да что ты творишь?! – кричит Сэм.

Перед Тибо рассыпаются камера, контейнеры с пленкой, несколько потрепанных книг. Камера совсем не старая. Он не чувствует заряда манифской энергии. Это не сюрреалистические предметы. Он удивленно смотрит на них. Он ожидал добычи мародера. Он ожидал увидеть старые перчатки; чучело змеи; что-нибудь пыльное; винный бокал, наполовину превратившийся в потеки лавы, наполовину вмурованный в камень; детали пишущей машинки; книгу, которая много времени пролежала под водой и обросла ракушками; пинцет, который меняет то, к чему прикасается.

Тибо считал эту женщину боевой наркоманкой, сорокой войны. Охотники за артефактами пробираются мимо баррикад, чтобы искать, добывать и продавать вещи, рожденные или измененные взрывом. Батареи, заряженные странной энергией. Предметы, добытые из нацистского карантина, продавали за колоссальные суммы на черных рынках внешнего мира. Все это были манифы, украденные в то самое время, пока партизаны сражались за освобождение, пока Тибо и его товарищи боролись с демонами, фашистами и непокорным искусством и умирали.

Он в каком-то смысле больше уважает своих врагов, чем торговцев такими товарами. В сумке Тибо ожидал найти ложечку, покрытую мехом; свечу; камешек в коробке. Он моргает. Он складывает и разворачивает нацистский кнут.

Сэм проверяет камеру на наличие повреждений.

– Ну и зачем ты так? – говорит она.

Тибо тыкает книги пальцем ноги, как будто они могут превратиться в более ожидаемые трофеи. Она шлепает его по ноге. Карты Парижа. Журналы: «Минотавр»; «Документы»; «Le Surréalisme au service de la révolution»; «La Révolution surréaliste»[9]; «Вид».

– Зачем тебе это? – тихо спрашивает он.

Женщина стряхивает с обложек грязь.

– Ты подумал, что я охотница за сокровищами. Господи Иисусе. – Она смотрит на него через видоискатель камеры, и он вскидывает ладонь перед лицом. Она нажимает на кнопку, раздается щелчок, и у Тибо бурлит кровь. Он продолжает глядеть на ее журналы, думая о тех, которые когда-то носил сам. Он их бросил несколько лет назад, когда взял перерыв в обучении. Странная дань уважения учителям – все эти запасные экземпляры, страницы, полные их собственных трудов.

Женщина вздыхает с облегчением.

– Если бы ты это сломал, разбудил бы во мне зверя.

Она надевает на шею ремешок от камеры и счищает грязь с большой кожаной тетради. Протягивает руку.

– Я здесь не для того, чтобы воровать. Я здесь, чтобы все это запечатлеть.

После того как погибли родители, но прежде чем он отыскал тех, кому предстояло стать его товарищами, Тибо – ему еще не исполнилось шестнадцать – довольно долго прятался и бродяжничал. Добравшись до края старого города, он подыскал убежище, из которого было видно, как толпы перепуганных граждан, оказавшихся в ловушке, бегут и кидаются на баррикады, возведенные по периметру зоны взрыва, а из-за них нацистские солдаты ведут беспощадную стрельбу, убивая гражданских, пока те не поняли, что выхода нет. В первые дни некоторые немецкие солдаты также бежали к позициям соотечественников, размахивая руками и крича, чтобы их выпустили из западни. Но их тоже расстреливали, если они подходили слишком близко. Офицерам и бойцам, которые это увидели и отступили, через громкоговорители приказали оставаться в радиусе поражения и ждать указаний.

Он отступил в небезопасный Париж. Там Тибо спал, где мог, охотился за едой, вытирал слезы и прятался от ужасных существ. Он все-таки несколько раз подкрадывался к границе, пытался найти выход, но многочисленные попытки не увенчались успехом. Город был надежно запечатан.

Наконец однажды ночью, под проливным дождем, укрывшись в развалинах табачного киоска и вяло перебирая свои пожитки, он нашел в своем ранце последнюю стопку брошюр и книг, которые получил в день взрыва. Тибо перерезал шнур, которым они все еще были связаны.

«Géographie nocturne»[10], брошюра стихов. Периодический журнал «La Main à plume»[11]. Сюрреализм застрявших в оккупированном городе. Все это было написано в пику захватчикам, во время оккупации. Он уже знал эти имена: Шабрюн, Патен, Дотремон. Дождь рисовал на окне ночную географию.

«Спящие, – прочитал Тибо, – труженики и соратники в том, что происходит во Вселенной».

Он открыл вторую брошюру на «État de présence» Шабрюна. Выступление в защиту поэзии, антифашистская ярость… Заявление о намерении хранить верность своим идеалам, которое много позже Тибо прочитает вербовщикам «Руки с пером», чтобы пройти вступительное испытание. Сюрреалистическое состояние присутствия[12]. Он перелистнул несколько страниц, и оказалось, что первые прочитанные им слова почти что последние во всем документе.

«Нам надо уйти? Остаться? Если можешь остаться – оставайся…»

Тибо опять затрясся, но не от холода.

«Мы остаемся».

Глава вторая

1941

На площади Феликса Баре появился мужчина в шляпе-хомбурге. Он все еще не привык к качеству шума: нормирование бензина вынуждало все новых владельцев автомобилей воздерживаться от выездов, и потому в этом современном городе раздавался только шум тележных колес и цокот копыт.

Город-порт, средоточие кипучей преступной деятельности, обитель изгнанников, сгусток беженцев, выдоенный досуха и избитый. 1941 год, «Франция для французов».

Вариан Фрай, мужчина тридцати четырех лет, худой, с плотно сжатыми от внимания и сосредоточенности губами, выглядел тем, кем был на самом деле: человеком, который кое-что знал. Он прищурился на очередь у дверей конторы. Он уже привык к ужасной надежде, которая овладела этими толпами.

Переулки шумели, бары были достаточно полны. Люди орали на множестве языков. Горы по-прежнему наблюдали за происходящим, а поздняя весна радовала теплом. На расстоянии нескольких кварталов колыхалось море. «Мне бы посидеть на набережной, – подумал Фрай. – Разуться, закатать брючины». Можно еще побросать камешки в маленькие волны, чтобы распугать рыбу. «Я непременно должен спихнуть туфли в воду».

Он видел повсюду людей, которые торговали визами, информацией, ложью. Марсель наполнился до краев.

На дверях булочной висел широко распространенный знак «Entreprise Française», с портретом мрачного маршала. Фрай снял очки, словно не позволяя себе видеть такое варварство.

– Мисью! Мисью!

Через площадь к нему бежал молодой человек в дешевом костюме. Лицо у него было детское, но усатое, а брови выглядели такими изогнутыми, словно он их выщипывал, хотя волосы не демонстрировали следов особого ухода.

– Мисью! – снова крикнул он.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – спросил Фрай по-английски.

Незнакомец остановился неподалеку и внезапно напустил на себя загадочный вид. Он пробормотал что-то, но Фрай толком не расслышал. «Ото, адони»[13], что-то в этом духе.

– Я такой же француз, как и вы, – сказал Фрай. – Это вообще по-французски? Пожалуйста, перестаньте мучить бедный язык.

Его собеседник моргнул.

– Простите… Я думал… Я ошибся. Вы американец?

– Вы же видели меня в консульстве, – заметил Фрай.

– Точно.

От возбуждения мужчина почти что перепрыгивал с одной ноги на другую. Он бросил взгляд на солнце, которое выглядело нарисованным на бумаге, и сказал:

– Происходит что-то неправильное.

Фрай вздрогнул: он думал о том же.

– Мистер?..

– Джек Парсонс.

– На минуточку угомоним свои сомнения, мистер Парсонс, я рискну предположить, что вы просто наивны. – Или перед ним какой-то жутко некомпетентный шпион? Ловкач из тех, кого британцы называют «деловарами»? – Приставать к кому-то на улицах Марселя в такое время…

– О Боже, мне очень жаль. – Парсонс выглядел искренним. На вид ему было не больше двадцати трех лет. – Вот в чем дело, – быстро продолжил он. – Я только что был там и вдруг увидел, как вы продефилировали мимо всей этой проклятой очереди. Понимаете, я ведь путешествую! Но здесь мне рассмеялись в лицо. Велели убираться обратно в Штаты.

– Да как вы вообще сюда попали?

Взгляд Парсонса перебежал к булочной.

– «Французское предприятие»? – спросил он. – Так это переводится? А каким еще оно может быть?

– Знак информирует, что предприятие не еврейское, – сообщил Фрай. Ну неужели Парсонс и впрямь так простодушен? В тенях у подножия ближайшей стены, с подветренной стороны, лежала кипа газет на немецком. – На Бингхэма работаете?

Из всех американских дипломатов в городе Бингхэм был единственным союзником Фрая. Остальные стремились сохранить теплые отношения с вишистским режимом. Они знали, что Фрай хотел бы вывезти из Франции всех беженцев до единого, всех антифашистов, всех евреев, всех профсоюзных деятелей, радикалов, писателей и мыслителей, вынужденных скрываться. Но ему приходилось выбирать. Его Чрезвычайный комитет спасения уделял особое внимание – к вящему стыду Фрая – деятелям искусства и интеллектуалам.

«Можно подумать, – не раз упрекал себя Фрай, – какой-нибудь пекарь, водопроводчик или воспитательница не заслуживали помощи».

– Я не знаю, кто такой Бингхэм, – сказал Парсонс. – Выслушайте меня. Ну так вот. Мне стало интересно, что за везунчик шествует мимо нас, а потом я увидел, что вы несете. Эти документы…

Фрай вытащил из портфеля краешек самиздатовского журнала, который прихватил с собой, чтобы почитать, если случится задержка. Это был маленький буклет, сшитый вручную.

– Вот эти? – Он вытащил журнал немного дальше. На обложке была изображена фигура странного вида, раскрашенная вручную. Имена: Эрнст, Массон, Ламба, Таннинг и другие.

– Верно! Я глазам своим не поверил! Мне надо с вами поговорить.

– А, так вы страстный любитель искусства? – сказал Фрай. – В этом все дело?

Марсель съедал простосердечных с потрохами. Отели «Бомпар», «Левант», «Атлантик» были лагерями интернирования, где из беженцев выжимали последние гроши. Легион ветеранов наводил ужас на евреев и коммунистов. Переулки принадлежали бандитам. «Этот Джек Парсонс, – подумал Фрай, – принесет неприятности, хочет он того или нет».

Фраю уже пришлось изгнать Мэри Джейн Голд из штаб-квартиры ЧКС на вилле Эйр-Бел, большом полуразрушенном доме недалеко от города. Он преодолел свой скептицизм по отношению к женщине, которую сначала считал скучающей богатой туристкой, но даже новообретенное уважение не помешало попросить ее уйти. Ее любовник сделался помехой. Раймон Куро по прозвищу Убийца – Мэри Джейн неубедительно настаивала, что все дело в затяжном убийстве английского языка, – был жестоким парнем, переполненным яростью дезертиром, который ненавидел почти всех друзей Мэри Джейн, был связан с преступным миром и уже один раз вломился в виллу, позже назвав это «розыгрышем», да и у самой Голд воровал. Она относилась к нему с терпением, приводящим в замешательство.

– Прояви сочувствие, Вариан, – сказал Фраю его друг Серж. – Знал бы ты меня в мои двадцать.

– Если Мэри Джейн обуяла nostalgie de la boue[14], это ее проблемы, – ответил Фрай. – Но мы не можем рисковать, позволяя ему ошиваться поблизости.

Фрай понимал, что надо поскорей уйти от Парсонса, но юноша что-то пробормотал, и каким-то образом Фрай не двинулся с места. Парсонс жадно глядел на буклет, который он держал в руке. Настоящий знаток может пересечь океан, чтобы купить предмет искусства. И даже война его не остановит.

– Вам Пегги про нас рассказала?

– Кто такая Пегги? – спросил Парсонс. – Я хочу поговорить с вами про… нее.

И он указал пальцем на одно из имен на обложке.

Фрай проследил за его жестом.

– Итель Кохун?

– Да уж, такое имя забыть трудно.

– Вообще-то я ее не знаю, – сказал Фрай. – Я про нее не слышал. И у меня уж точно нет ее работ на продажу…

– А вот я про нее слышал, – возразил Парсонс. – И в жизни не ожидал увидеть здесь ее имя – да и любые другие знакомые имена. Вот почему я хочу с вами поговорить.

«Не обсуждайте ничего с теми, кого вы не знаете. Гестаповцы наблюдают, в городе люди из комиссии Кундта[15]». Но что-то было в голосе Парсонса…

Кафе «Пеликан» было набито битком. Беженцы, интеллигенция, толика марсельских отбросов.

– Что вы знаете о сюрреализме?

Джек Парсонс почесал подбородок.

– Искусство, верно? Немногое. Она этим занимается? Я знаю про Кохун, э-э, в другом контексте. Послушайте, мистер Фрай. – Он подался вперед. – Меня не должно здесь быть. Я направляюсь в Прагу.

– Вы не сможете добраться до Праги, – возразил Фрай. – Я до сих пор не понимаю, как вы вообще добрались сюда.

– Я просто… шел своим путем. И мне нужно его продолжить. Я должен кое-что сделать. Эта чертова война. Как вы и сказали: в правильном контексте можно заставить слова делать все, что угодно.

«Я такое говорил?»

– Я всего лишь клерк…

– Полноте. Я знаю, что вы руководите этим комитетом. Чрезвычайным комитетом спасения. – Фрай быстро огляделся по сторонам, но Парсонса это не встревожило. – Там, в очереди, все об этом говорили. Я знаю, у вас есть место в пригороде и вы присматриваете за людьми, художниками, пытаетесь их вытащить…

– Тише, пожалуйста.

– Говорю начистоту, – забормотал Парсонс. – Мне надо в Прагу, потому что если я туда доберусь, то, по-моему, смогу заставить кое-какие слова сделать то, чего они обычно не делают. Но теперь все твердят, что я не сумею туда попасть. Вот стою я такой растерянный – и тут вижу вас, вижу этот журнал в вашем портфеле. Вот почему я за вами побежал. Потому что я не верю в совпадения.

Фрай улыбнулся.

– Один мой друг согласился бы с вами. Он называет такое «объективной случайностью».

– Хм, да? Видите ли, эта женщина на обложке вашего журнала связана именно с тем, что я пытаюсь сделать. Итель Кохун. – В его устах имя казалось колокольным звоном. – Какая между вами связь?

– Один из моих друзей знает ее. Вообще-то тот самый, кто разделяет вашу точку зрения относительно совпадений. Кажется, она навещала его в прошлом году, в Париже. Это он сделал брошюру. Кохун вроде бы художница и писательница. Я еще даже не прочитал это.

– Как зовут вашего друга? – спросил Парсонс. – Кто сделал это?

Фраю стоило больших усилий не ответить.

– Как вы познакомились с работами Кохун? – спросил он вместо этого.

– Мой, скажем так, наставник ее знал. И очень высоко о ней отзывался. Вот почему я так взбудоражен. Вот что мне интересно. Как я уже сказал, есть кое-что, чем я хотел бы заняться в Праге. Теперь я застрял тут. Но что, если это нормально? Человек, которого я очень уважаю, испытывает весьма большое уважение к Кохун. Так что, если она одна из этих сюр-реа-лис-тов, возможно, у них те же идеи, что и у него. И у меня. Так что, возможно, мне следует поговорить с ними. С вашими приятелями.

– Моего знакомого, который знает ее, зовут Андре, – сказал Фрай после долгого молчания.

– А моего – Алистер.

– Андре Бретон.

– Алистер Кроули.

Глава третья

1950

– Тибо, – позвала молодая разведчица. – Мне сообщили, где тебя искать. Мне сказали, что ты теперь здесь всем заправляешь. – Девушка выглядела обессиленной и перемазанной в грязи, но не раненой, и она улыбалась от осознания того, что ей удалось преодолеть опасные районы, чтобы разыскать его.

Тибо не услышал и не увидел, как она появилась возле двери погреба, в котором он работал, пока разведчица не позвала его по имени – достаточно мягко, чтобы не потревожить товарищей этажом выше. Завидев ее, он схватился за оружие, но девушка поцокала языком и покачала головой со свойским и высокомерным видом.

– Я из «Руки с пером», – продолжила она, и Тибо поверил. Поверил, потому что это в каком-то смысле было канонично, как новое прочтение старого стиха: она сумела попасть к его двери, будучи никем не замеченной. Он опустил винтовку.

Разведчица опять заговорила, не повышая голоса:

– Я проделала долгий путь по рю де Мартир, от восемнадцатого арондисмана, с Монмартра. Между восьмым и вами слишком много всякого дерьма. Я рада, что нашла тебя.

– Я ничем тут не заправляю.

– Хм. Сдается мне, это не так. В любом случае они хотели, чтобы я поговорила с тобой.

– Они?

– Они знали, где тебя искать. Они – мы – в общем, нужно, чтобы ты присоединился к нам. К нашему плану.

Она выражалась расплывчато, с трудом скрывая волнение. Где-то у самой границы центральной части Парижа, контролируемой нацистами, собирались товарищи.

Тибо провел пальцем по карте в кармане.

– Да ладно, – сказал он, – я-то зачем им понадобился?

Когда в конце концов он сказал разведчице, что собирается защищать девятый арондисман, на ее лице отразилось потрясение.

Тибо сворачивает и разворачивает кнут, который отнял у нациста. Скручивает, плотно завертывая вокруг самого себя, чтобы получилась дубинка. Ею он хлопает по ладони.

– Такое не должно было случиться, – они не могут управлять манифами. Их вообще не должно здесь быть. Никто не заходит в глубь леса! – Он резко опускает взгляд на пижаму, которую носит поверх одежды и о которой Сэм ничего не говорит. Ему нужно собраться с мыслями. – В этих беспорядочных дебрях, – продолжает он, – обитают легендарные существа, прячутся в самой чаще.

– Деснос, – говорит Сэм. – И это не предупреждение. Это причина, по которой я туда отправилась.

– И оно того стоило? Удалось поглядеть на легендарных существ? – Своим вопросом, в котором слышны язвительные нотки, Тибо хочет поддеть новую знакомую, но она улыбается и показывает ему камеру.

В пустых классах полуразрушенного лицея Бюффон нет ничего, кроме пыли и птичьих трупов. Тибо направляет винтовку на Сэм. Она не пугается. Она опускает свои сумки на землю, как багаж на железнодорожной платформе.

– Послушай, американка. – Тибо пытается говорить грубо. – Я парижанин. Я из «Руки с пером». – «Лжец, – думает он. – Меня вообще не должно здесь быть». – Я сражался с демонами, манифами, нацистами, коллаборационистами и убивал их всех. – В его кармане – марсельская карта, секретная фишка бунтовщиков. – Почему они гнались за тобой? Я уже сказал, что думаю. Мне не случалось видеть ни таких волко-столиков, ни манифов, которые подчиняются нацистам.

– Нет? А как насчет «аэроживописи»?

Он моргает.

– Это почти не считается. – Настоящих фашистских манифов, вроде тех стремительных футуристических «самолетов», по-прежнему очень мало. – И они не подчиняются ни фашистам, ни кому-то еще, они просто… носятся туда-сюда.

– Фовисты? – спрашивает Сэм. – Ничтожная старая звезда?

На протяжении недолгого времени пастыри искусства из числа вишистов-кураторов «Молодой Франции» пытались приручить пестрых задавак, сошедших с полотен Дерена, а также рассеянный и меланхоличный сгусток серого света, соткавшийся из строк, написанных ярой поклонницей режима Виши[16]. Однако существа не поддавались контролю и не позволяли обвести себя вокруг пальца. Тибо уже давно ничего не слышал о грубо выписанных и ярких фовистских фигурах, но звезда, как предполагалось, все еще бродила по улицам ночами, излучая недоумение.

– Волко-столики – это сюрреализм! – взрывается Тибо. – Их нельзя сравнивать со стишком, который написала какая-то дура-американка, или с фовистскими каракулями, или с Дереновским дерьмом…

– Видала я вещи похуже, чем эти столики, подчиняющиеся приказам, – парирует Сэм. – Одну огромную вещь, выдранную из самой сердцевины искусства. Не обманывай себя, твердя, будто Рейху не суждено однажды постичь, как сотворенные образы проявляются в реальном мире.

Тибо прищуривается.

– Ошибаешься.

Сэм пожимает плечами.

– Если проявим все мои пленки, я тебе покажу.

– Откуда ты столько знаешь?

– Следователь из тебя так себе. Прыгаешь к новым вопросам, не давая мне ответить на старые. Ты хотел узнать, почему они за мной гнались, – или забыл?

– Ну так почему же?

– Хм, нет, давай и впрямь это пропустим. Я знаю все то, что знаю, потому что это моя работа. Я сюда попала несколько недель назад. Я из Нью-Йорка. Я фотограф и музейный смотритель.

– Ты проникла сквозь баррикады?! – потрясенно переспрашивает Тибо. – Из внешнего мира?

– Да ладно. Есть способы. Сам знаешь. Ты не мог бы нацелить винтовку на что-то другое? Я-то думала, что у меня неплохо получается не попадаться никому на глаза. Но в восьмом арондисмане стало ясно, что те офицеры следили за мной. Вместе со своими… псами. Я отправилась на юг через Гран-Пале. Должно быть, они пошли по пятам.

Она хоть понимает, что говорит? Бульвар Осман, Елисейские поля и авеню Фридланд, Монтень и Георга V: все эти улицы, а также прилегающие к ним в шестнадцатом и семнадцатом арондисманах, расположенные вокруг Триумфальной арки, очерчивают нацистский редут.

Конечно, по всему городу есть и другие опорные пункты – например, изолированные силы в десятом, которые у него на глазах раскидала Вело, – отрезанные друг от друга или связанные охраняемыми маршрутами. Но штаб-квартира СС находится на авеню Ош, в отеле «Мажестик», – там высшее военное командование до сих пор пользуется жалкими остатками былой власти. На рю Лористон расположен центр Активной группы Гессе, «Карлинга» – вспомогательной силы, работающей на гестапо. Эти улицы патрулируют офицеры и самые надежные из их демонических союзников.

Вся зона находится в режиме строгой военной и демонической изоляции. Немногие парижские гражданские лица, оставшиеся внутри, служат ее микроэкономике. Если туда проникают манифы, их выгоняют или безжалостно убивают.

Изредка той или иной сопротивленческой группе удается пробраться внутрь, устроить рейд с целью грабежа, освобождения товарищей или зрелищной демонстрации силы. В последний раз такое случилось несколько лет назад, и повстанцы атаковали сам Париж.

Де Голль был предсказуемо ошеломлен изменившимся обликом Арки. Когда эхо взрыва улеглось, громадная конструкция преспокойно лежала на боку. Внутренняя часть ее каменного изгиба была влажной, по ней струилась невесть откуда берущаяся моча. Такой вот писсуар для великана.

Тибо и все члены «Руки с пером» пришли от него в восторг, а «Свободная Франция» сочла его гротескным. Они послали секретных агентов-подрывников, которые явились из тех же недр, где расположены камеры пыток, казармы и министерства, в которых захваченные чиновники составляют для фашистов странные планы. Когда наступил рассвет, солдаты «Свободной Франции» привели приказ в исполнение, и перевернутая Арка с грохотом, пламенем и дымом взорвалась, осыпав улицы дождем из щебня и мочи.

Камни так и лежат, где упали, но уже сухие. Де Голль заявил, что спасал честь Парижа.

Тибо знал, что это уловка, цель которой – отвлечь внимание от их предыдущей неудачи, нападения на Дранси, лагерь за пределами осажденной зоны и арондисманов старого города. Загадочное местечко, формой напоминающее подкову, дало отпор «Свободной Франции», к их вящему стыду.

А теперь какая-то туристка заявляет, будто вошла и вышла из контролируемой зоны.

– Я фотографировала.

– Что?

– Все. Последнее, что мне удалось увидеть, – это Пропагандастаффель. – Ведомство цензоров, где фашистские ставленники наблюдали за тем, что осталось от пропаганды и искусства в городе, где искусство вышло на охоту. Это серьезное достижение. Сэм открывает сумку и достает контейнер с плотно смотанной пленкой. – Я веду учет.

Она вручает ему пленку и кивает, подбадривая. Тибо чуть разматывает ее, глядит на свет – за окном горит уличный фонарь. Щурится, вглядываясь в крошечные изображения. Негативы перекрытых улиц. Танки у пирамиды в парке Монсо строем палят по огромной рыбе с серповидной головой, манифу Лама, который неистово трепыхается в воздухе. Колонна, напоминающая человека. Тибо присматривается. Это женщина из гальки великанских размеров лежит на траве, лениво погрузив ноги в воду.

Сэм открывает тетрадь и показывает страницы, исписанные аккуратным почерком по-английски.

– Книга, – говорит она. – «Последние дни Нового Парижа».

Он цепенеет и через некоторое время с усилием спрашивает:

– Что?

– Я здесь, чтобы все запечатлеть. – Она глядит на него с насмешкой. – Ты же не думаешь, что это будет длиться вечно, не так ли? Не будет. Не должно. Но когда все закончится, это все равно станет трагедией. Тебе не кажется, что этот город заслуживает того, чтобы его запомнили?

Тибо разворачивает еще несколько кадров и нервничает от того, что видит места, в которых в родном городе ни разу не бывал. Но он покидает этот город. Такой огромный. Целый мир. Неужели этому миру когда-то и впрямь придет конец?

Он внимательно рассматривает то, что она показывает, – материалы для панегирика. Это его родные места.

– Проявлять пленку здесь трудновато, – говорит Сэм. – У меня закончились химикаты. Остальное подождет, пока я отсюда не выберусь.

На негативах солдаты и демоны, пулеметные точки, ряды машин, нацистская зона. Все это – эмбрионы книги. Первый и последний рассказ о путешествии по Парижу после С-взрыва.

– Это нам понадобится, – говорит Сэм, – когда все будет кончено.

Он рассматривает крошечные кабинеты со свастиками на стенах, где столы ломятся от бумаг. Крупные планы документов. Как она попала внутрь?

А вот дворец Гарнье, чьи лестницы – кости динозавров. Он прищуривается. Ле-Шабане, чьи стены растворились, и мерцающий свет льется сквозь смолу, затвердевшую вокруг подвешенных в воздухе женщин и мужчин, роскоши развевающихся тканей и позолоченных финтифлюшек внутри. Марионетка из растительных волокон и цветов, чье лицо отдаленно напоминает человеческое, прорастает сквозь бульвар Эдгара Кинэ. Тибо хмурится при виде руки и лежащего поверх останков белой статуи разбитого человеческого лица футов шести-семи высотой, на котором еще можно разглядеть суровое выражение. Столбы каменной пыли.

Потом в кадре мелькает чей-то серый бок. Изгиб поверхности размером с дом. Тибо моргает и говорит:

– Это же Целебес.

Сэм отнимает у него пленку.

– Хватит.

– Но это он. Ты видела Целебеса!

Самый знаменитый маниф Парижа, слон Целебес. Похожий на серую кастрюлю размером со склад, несущий на спине паланкин из геометрических фигур, покачивающий украшенным бычьими рогами хоботом, похожим на небольшой поезд.

– Не знаю, – отвечает она. – Я видела… что-то. Оно было очень проворным. Я сфотографировала его и удрала. Это длилось всего мгновение.

– Так ты здесь, чтобы… фотографировать? – наконец-то произносит Тибо, и кажется, что он насмехается. Как будто сам только что не глазел на негативы. Он бросает тоскливый взгляд на пленку в ее руках. – И эти фотографии потом попадут в книгу?

Солнце над Парижем – не кольцо с пустой серединой, черное, излучающее мрачный свет. Не окруженный лучами расплывчатый оттиск огромной монеты на небе из смятой бумаги. Сегодня оно выглядит обычным.

Тибо и Сэм торят путь через пятнадцатый арондисман. Сэм говорит, что никогда не бывала на этих улицах, но идет уверенно, сверяясь с книгами. При звуках стрельбы, отсветах демонического пламени или причудливом стуке манифовых копыт они прячутся. Они проходят через сходящиеся железнодорожные пути. Тибо, сам не понимая причины, позволяет ей вести.

Где-то внизу раздаются звуки. В тени под мостом висит черный дым и обесцвечивает землю. Сэм пристально смотрит. Тибо наблюдает за тем, как дым движется. Облако смещается против ветра. Принимает разные формы.

Из облака то и дело выглядывают дымные твари, фюмажи[17]. Они беззвучно препираются над трупом мужчины: срывают с него одежду, пачкают сажей и поднимают над землей, вырывая друг у друга.

Потом замирают. Бросают мертвеца. Медленно поднимают дымные головы, глядят на Тибо и Сэм. Он видит на безглазых лицах манифов неуверенность. Видит, как они ее преодолевают, как что-то меняется, и больше тварей ничто не удерживает.

– Бежим, – говорит он.

Сэм возится с камерой на бегу. Тибо пытается протестовать, пытается заставить ее бежать быстрее, тянется к камере, но фотограф бьет его по руке с поразительной силой. Когда они вваливаются в четырнадцатый арондисман, в воздухе что-то меняется. Сэм теперь позади, и когда Тибо оборачивается, он видит, что она упала на колени от внезапного ветра. Одной рукой она держит камеру, другой – держится за землю.

Фюмажи поднялись. Они на мосту. Тибо смотрит на них, и его пульс ускоряется. Они движутся, то сливаясь, то распадаясь, словно клубящийся сгусток грязных пятен. Они тянутся к Сэм, они ее достанут.

Прежде чем Тибо успевает сделать шаг в их сторону, чтобы попытаться их опять отпугнуть, ветер усиливается. Шквал несется прямо на фюмажей, и они, невзирая на все усилия, начинают распадаться. Сгуститься не получается. Они пытаются задержаться, но ветер дует, не ослабевая, и существа растворяются в воздухе, разделяясь на клочья, и их дымные лица, разинувшие рот в беззвучном крике, уносит прочь.

Тибо закрывает ладонью глаза, пока ветер не стихает. В конце концов он поворачивается к Сэм и видит ее ничего не выражающее лицо.

– Удалось заснять?

Она смотрит непонимающе, и он указывает на камеру. Сэм все еще держит ее перед собой.

– А-а. Наверное.

На улице Верцингеторига пахнет смолой. Сэм ведет Тибо к черной двери.

Тибо использует силу, которую дает ему пижама, чтобы разломать останки машины. Она настолько проржавела, что металл почти не издает звуков. Тибо складывает куски сзади. Сэм устанавливает штатив и камеру, наводит ее на дверь дома 54 по рю дю Шато. Грязные серые занавески закрывают окна.

– Итак, – говорит Тибо. – Что здесь?

– У меня уже есть достаточно много манифов, – говорит Сэм. – Лошадиная голова. Каменная женщина, которую ты видел. Я была в Трокадеро. – Снесенный мюзик-холл восстановился на следующий день после С-взрыва. Там есть львы. Сэм описывает дальнейшее с растущим возбуждением. – Но мне нужно столько, сколько я сумею заснять. Все нужны! Если я права, сегодня ночью здесь появится на свет кое-что весьма необычное.

– Откуда ты это знаешь?

Она указывает на свои книги.

– Я читаю между строк.

В детстве, рассказывает Сэм, она хотела быть ведьмой. Все, о чем она говорит, вынуждает Тибо чувствовать себя неоперившимся юнцом. Он уверен, что она задается вопросом, отчего они еще не расстались.

Она хочет рассказать ему, как увлеклась искусством, которое сделало Париж тем, чем он является.

– Сперва были картинки с монстрами. Демоны и страшилища. Ведьмы, алхимия, магия. А потом произошел скачок – вот к этому. Я вряд ли первая, кто прошел таким путем. Взять хотя бы Зелигмана. Или Кохун. А Эрнст и де Гиври? Фламель и Бретон? Ты читал «Второй манифест». «Я требую от сюрреализма истинного и глубокого затмения оккультизма»[18].

– Он не это имел в виду, – запротестовал Тибо.

– Он сказал, что хочет найти философский камень!

– А еще – что хочет снова его потерять.

Они смотрят друг на друга. Сэм даже улыбается.

– От демонов до Босха и Дали, – говорит она. – От него ко всему этому. К манифестам. Именно поэтому я здесь.

Она колеблется, затем быстро продолжает:

– Когда после взрыва начала просачиваться информация – информация о самом взрыве! – мне пришлось сюда явиться. Ты просто не понимаешь, какие чувства я испытала, увидев те кадры.

– Нет. Мне как-то и в голову не пришло думать о чьих-то чувствах, пока я снимался в том кино.

– Я не пытаюсь намекнуть, что тебе пришлось легче, чем мне. – Она отворачивается и глядит на труп вороны. – Я была в галерее. – Голос звучит так, словно она пытается вспомнить сон. – Все орали при виде этих безумных, дерганых сцен из Парижа, при виде манифов. «Что это? Что это такое?» А я в точности знала что. Я знала стихи, картины – я знала, что вижу перед собой.

После взрыва музейные смотрители превратились в Вергилиев. Их монографии и каталоги стали путеводителями.

– С-взрыв, – медленно говорит Сэм, – случился по инструкции.

Она что-то находит в своем экземпляре «Сюрреализма на службе революции» и показывает Тибо открытую книгу.

– «К вопросу о некоторых возможностях иррационального усовершенствования города», – читает он.

– У них были предположения, – говорит она.

Тибо это уже читал, давным-давно. Он читает снова: провокационные, некогда причудливые, а теперь правдивые описания Парижа, сделанные за годы до взрыва.

– Повезло, что ты услышал мои выстрелы, – говорит Сэм, когда он отодвигается. – Спасибо еще раз.

– Ты нашла в лесу призраков? – спрашивает Тибо. Ее спокойствие и энергичность выше его понимания. – Химически-синие, искривленные машины из ююбы и гнилой плоти?

– Да. И сфотографировала. Они будут в книге. Хочу руины. Солдат. Сопротивление. – Она фотографирует его, сидящего в пижаме.

– Не темновато?

– Не для этой камеры.

Тибо вздыхает, задумывается. Тяжелый, твердый переплет. Фотографии, панегирик, ночи и дни Парижа после взрыва… А кто напишет текст?

– Итак, нацисты увидели, как ты фотографируешь, и погнались за тобой со своими волко-столиками. Они приняли тебя за шпионку. Что такого ты сфотографировала?

Сэм рассматривает свою камеру.

– В основном мне нужны манифы, – говорит она. Тибо кажется, что в голосе звучит не только рвение, но и неприязнь. – Я не уйду, пока не запечатлею всех.

Они прислушиваются к крикам хищников и звукам, которые издает добыча, изумленная тем, что еще жива. Из-за остова машины выкатывается пернатый шар размером с кулак, взметнув облако пыли. Открывается. В центре у него единственный голубой глаз, который смотрит пристально.

Сэм смотрит в ответ.

– Оно ест, – говорит Тибо. – Они питаются тем, что видят. – Приятно сообщать ей то, чего она не знает. – Мы их ловим и раскармливаем, показывая яркие цвета, потом жарим. – Он вспоминает: мясо от обилия впечатлений делалось жирным. За первым существом выкатывается целая стайка. Сэм фотографирует, как они на нее смотрят.

Тибо решает остаться с ней ненадолго.

Налетают комары.

– Я слышала об одной вашей ячейке. Большой – может, даже главной. У них был план. Говорят, они попали в засаду.

Тибо молчит и не поднимает глаз. Он продолжает делить пищу. У него есть хлеб и копченое мясо. У Сэм есть шоколад, который, по ее словам, она выменяла у американского секретного агента, посланного сюда с заданием кого-то убить.

– Они все здесь, – говорит она, когда видит, на что он смотрит. – Это место ими кишит. Тут они предоставлены сами себе.

– Этот секретный агент не очень-то беспокоился о секретности.

Сэм смеется.

– Поначалу беспокоился. В конечном итоге они всегда обо всем рассказывают.

Когда немцы запечатали город, правительство США, как и все, выразило свое возмущение. И, как и другие правительства, почувствовало облегчение. Теперь можно было не беспокоиться, что манифы – или демоны, или те и другие разом – вырвутся за пределы Парижа.

– Но это невозможно удержать в одном городе, – объясняет Сэм. – В лучшем случае можно замедлить процесс. Начали происходить всякие вещи.

Она рассказывает ему о кампаниях в Северной Африке, о затянувшихся мучениях в Тихом океане, о Европе после дождя. Но Тибо больше всего интересует, что она может рассказать о Париже. Потому что, возможно, он смотрит на происходящее со слишком близкого расстояния и чего-то не видит. «Миссия бессмысленна».

Ближайший уличный фонарь разгорается ярче, потом гаснет. На подоконник приземляется животное: крылатая обезьяна с глазами совы. Она наблюдает за ними.

Откуда-то доносится громкий треск, и обезьяна мгновенно улетает. Здание стонет, как корпус корабля.

Что-то скрипит внутри, что-то постукивает и приближается. Что-то спускается за дверью.

– Сложи бумагу, – шепчет Сэм. – Сложи ее – и что может из этого получиться?

Тук-тук-тук. Звуки по ту сторону приближаются к ним. Царапанье и медленный-медленный щелчок замка. Дверь распахивается. Внутри темнее, чем на улице.

Тибо не дышит. Из тени что-то выходит, сделав осторожный, быстрый шаг.

Очень высокое, покачивающееся существо. Трехметрового роста. Выше. Оно моргает с нечеловеческой серьезностью.

Оно стоит, как человек под гнетом тяжелого груза, раскачиваясь на двух аккуратных ногах. На уровне талии оно сделано из линий, промышленных обрезков. Наклоненный верстак, похожий на наковальню, куски каких-то машин – все это находится выше головы Тибо. Он смотрит на столб из предметов-фетишей. Рабочий стол поверх кусков двигателя, поверх спокойных человеческих ног. И с самого верха чересчур большое лицо бородатого старика глядит на мужчину и женщину с подобием любопытства. В бороде запутался паровоз размером с дубину, из трубы прямиком в щетину уходят клубы дыма. На голове у старика личинка. Какая-то длинная, яркая гусеница, сжимающая большой лист. Она извивается, и шляпа-лист трепещет – такой вот шик а-ля живая изгородь.

Случайная совокупность, скопище компонентов, соединенных вслепую. Оно стоит. Тибо смотрит на существо. Оно глядит в ответ, как глядел сквозь щели забрала много лет назад самый первый встреченный им маниф, родственник этого создания.

Щелкает камера Сэм.

– Изысканный… – шепчет она. Тибо впервые слышит в голосе девушки страх. – Изысканный труп.

Мерзкая череда резких звуков вырывает их из благоговения. Слышны крики и выстрелы. Из тьмы выбегают немецкие солдаты.

Тибо бросается за остов машины и стреляет.

За атакующими нацистами на них несется внедорожник[19], подпрыгивая на грудах щебня. Как долго эти солдаты ждали?

Тибо стреляет в них и пытается сосредоточиться, продумать, просчитать ситуацию. Врагов слишком много. Его сердце колотится. Чересчур много! Он задерживает дыхание и тянется в карман, за картой. «На этот раз, – думает он, – вовремя».

Но изысканный труп шагает в сторону дороги. Солдаты, разинув рты, стреляют. Маниф поднимает конечности, и все немецкие пули – даже те, что летели мимо цели, – разворачиваются в воздухе и мчатся прямиком к нему, врезаются в его тело с гулкими уда-рами.

Некоторые должны были угодить в Тибо.

У солдат есть сети и странные приспособления. Партизан их чувствует. Взлетает петля лассо, ловит манифа. В внедорожнике Тибо видит двоих: коренастого водителя в военной форме и священника в черном одеянии. Тибо смотрит на Сэм и видит, что она как будто молится. Он бьет своей «дубинкой», свернутым хлыстом погонщика волко-столиков, по земле.

Изысканный труп прыгает. В момент его прыжка все на этой парижской улице чувствуют себя так, словно очутились на лестничной площадке полуэтажа, где ступеньки пестрят, как змеиная шкура.

Мир резко поворачивается…

…и Тибо, Сэм и изысканный труп оказываются гораздо дальше от нацистов, чем были до этого. Наступает растерянная тишина.

Веревка все еще удерживает манифа, она тянется к механизму в безбортовом кузове внедорожника, который теперь далеко. Шкив начинает вращаться со скрипом, и трос натягивается, пытаясь подтащить изысканный труп к машине.

Маниф сопротивляется, как шаловливый жеребец. Устремляет на офицеров Рейха внимательный взгляд древних глаз. Надувает щеки и подает сигналы конечностями, хрипит себе в бороду и впивается в мостовую выступами своего машинного тела.

Прорыв, полный белизны. Грани реальности ломаются. Нацисты, оказавшиеся на неправильной стороне, теряют равновесие, и куски разломанного автомобиля падают в эту бумажную бездну.

Изысканный труп кивает, и нацисты валятся, катятся, ускользают в пропасть, словно их кто-то толкает.

Сэм бежит прочь от разрыва в ткани мира и от солдат. Тибо колеблется, внутри у него все сжимается, и все же он подходит к изысканному трупу. Осторожно касается его кончиком дубинки из кнута.

От прикосновения раздается гулкий звук, как будто он стукнул не по телу, а по полой печи. Маниф медленно поворачивается и смотрит на партизана сверху вниз глазами старика. Тибо отходит. Существо, ступая пугливо, движется следом за ним.

– Скорее! – кричит Сэм. Из-за затягивающейся дыры открывают огонь нацисты, и Тибо расправляет пижаму, превращая ее в щит, в подобие бронированного паруса, а потом бежит, и изысканный труп не отстает от него.

– Ты почувствовала, чем пахнет выхлоп этого внедорожника?

– Кровавый дым, – говорит Сэм. – Этот автомобиль больше не работает на бензине. Видимо, они его переоборудовали с помощью демонов.

– Они пытались поймать это существо, – говорит Тибо. – Как волко-столики. Они пытаются контролировать манифов! И у них почти получилось.

– Нет, с этим ничего не вышло, – возражает Сэм и с тревогой бросает взгляд назад. – Да и шансов не было.

Изысканный труп шествует позади.

Тибо размотал кнут погонщика волко-столиков и привязал к одному из металлических выступов – все-таки это не стоило называть «конечностью» – на теле манифа. Это не поводок – он не натянут, и Тибо даже не думает за него дергать, – но один конец в руке у партизана, и маниф не возражает, так что Тибо ведет за собой оживший сюрреалистический образ, как будто держа его за руку.

Наступает утро, и они оказываются посреди части города, превратившейся в пепельную равнину. На щебне тут и там стоит множество птичьих клеток. Одни пусты, в других сидят молчаливые бдительные птицы. Сломанная ширма; повсюду валяются кукольные головы, покрытые трещинами, словно раковины; похожее на маленькую девочку существо в белом платье стоит недвижно, обратив в их сторону дыру на месте лица. Они держатся от нее подальше, стараются даже не смотреть. Далеко впереди младенческое лицо размером с комнату высовывается из-под земли, словно спина кита, и глядит в небо. Оно тихонько хнычет. Сэм фотографирует.

Позади ящиков с законсервированными бабочками они видят занавески, свисающие с деревьев. Слышат призрачные орудия. Это место – стрельбище, полное нематериальных пуль.

– Это пейзаж Тойен, – говорит Сэм.

– Я знаю, что это такое, – огрызается Тибо. – Я же из «Руки с пером».

Изысканный труп пробирается сквозь пыль. Сэм смотрит на него с тем же выражением, что и прошлой ночью, когда она наконец остановилась под не до конца расплывшимся балконом, повернулась и уставилась на манифа.

Зрелище вынудило ее попятиться, и изысканный труп тоже попятился, топнул ногой. Встревоженный Тибо сосредоточился на том, чтобы его успокоить. К удивлению партизана, существо подчинилось ему.

– Я им не нравлюсь, – сказала Сэм.

– Манифам? Не думаю, что у них есть о тебе какое-то мнение.

Но когда Тибо в конце концов убедил ее взять веревку, изысканный труп оскалил зубы, и Сэм ее отпустила.

– Он как будто видит союзника именно в тебе, – сказала она.

Теперь Тибо снова напрягает интуицию. Из трубы паровоза в бороде манифа выходят облака дыма. Существо следует за ним, как будто что-то знает.

Стая птиц в небе превращается в одну огромную птицу, потом – в танцующую фигуру и, наконец, рассеивается. Сэм и это фотографирует.

– Я собирался уйти отсюда, – внезапно сообщает ей Тибо.

– И тут я тебя нашла, – говорит Сэм и замирает в ожидании.

– Некоторое время назад я встретил женщину, которая ехала верхом на манифе, – снова начинает Тибо.

– Вело, – говорит Сэм. – Я кое-что об этом слышала…

– Слышала? – Тибо ощущает карту в кармане. – Ну а я был там, когда пассажирка умерла. И когда я проверил ее вещи… Мне кажется, она была шпионкой. Как твой друг с шоколадом.

– Естественно.

– Британской. Из УСО[20]. – Тибо приподнимает свой конец поводка. – Она тоже управляла манифом при помощи кожаных ремней. Или пыталась. Мы не удержали существо, а надо было. При ней нашлась карта. С нарисованными звездочками и пометками.

– И о чем говорилось в тех пометках?

Созвездие поверх Парижа. Они вытащили грязный листок из ее внутреннего кармана.

– Большинство из них оказались зачеркнуты, – говорит Тибо. – Это были названия утерянных предметов. Знаменитых манифов. – Тибо смотрит на Сэм и видит: до нее дошло. – Я принял ее за сороку. Ну, она точно охотилась за артефактами. Но, возможно, не для себя.

– И ей удалось что-то найти?

Ему кажется, что игральная карта в кармане шевелится.

– Кто знает… При ней ничего не было. Может быть, она зачеркнула их на карте, когда проверила и узнала, что они пропали.

– Или забрала и отдала кому-то.

Тибо облизывает пересохшие губы.

– Так или иначе, – говорит он, – в конце концов мы ею воспользовались. Ну, картой. Разумеется. Мы с товарищами. Отправились на поиски. Пошли в Булонский лес.

– Почему?

– Потому что там оставалась еще одна звезда, не зачеркнутая.

– Я имею в виду, почему «в конце концов»? Отчего вы не вышли на охоту сразу же?

– А-а. – Он не сводит глаз с горизонта. – Я убедил их подождать. – Товарищи не знали, чего именно, однако согласились. – Я кое-что слышал про другой план, который ты упомянула. Подробностей не знал. Только то, что речь о каком-то нападении. Я думал, стоит подождать – вдруг мы что-нибудь услышим. На случай, если все обернется удачным образом.

Сэм молчит, и Тибо приходится продолжать.

– Но ничего не вышло, – шепчет он. – Все обернулось крахом. Шабрюн, Лео Мале, и Тита, и еще многие другие. Они погибли.

– Я слышала. Ты знаешь, что случилось?

– Думаю, враги пронюхали об этом. Они ударили первыми. И у них, похоже, было какое-то… оружие. – Он болезненно скалится. – Я не знаю, какое именно, но наши люди… Погибли лучшие. Самые лучшие. Наверное, нацисты держали что-то наготове, чтобы применить на тех улицах. – Он вполне мог бы оказаться там вместе с теми, кого уже не было. И тогда погиб бы сам.

Если бы его присутствие не изменило расклад сил.

Тибо однажды сражался с Карлингом вместе с Лоранс Ише. То был день, полный тусклого света, они вдвоем патрулировали окрестности, она показывала новичку, что к чему. Рутинный осмотр спокойной местности. Ничего не ожидая, они очутились на месте недавнего сражения и угодили в засаду.

Он с воплем бросился в укрытие, на ходу пытаясь стрелять, пытаясь вспомнить под огнем, чему его учили. Когда он повернулся и привстал, то оказалось, что Ише стоит на прежнем месте в своем грязном платье в цветочек и курит, не обращая внимания на пролетающие мимо пули.

Потом она подняла правую руку, что-то прокричала, и появившийся невесть откуда чересчур огромный орел ринулся прямиком на врагов, собравшихся у входа в тупик. Пока Тибо выглядывал из укрытия, наблюдая за тем, как крылья бьют по противнику, который растерянно вопит и пытается бежать, Ише сказала что-то еще и сотворила гусеницу длиннее и толще лошади, с головой хищной птицы, и та заструилась следом за орлом по битому кирпичу. Тибо услышал крики и влажные звуки. Ише создала ванну, полную мерцающих осколков зеркала, и заставила свое творение поскакать на когтистых лапах прямо на командира гестапо, который растерянно таращился на происходящее. Ванна врезалась в него, осыпала острыми обломками. Он заорал и превратился в облако кровавых брызг и отражений.

– Однажды я видел, как Ише заставила собственные стихи воплотиться в жизнь, – говорит он. – Не многие так умеют.

– Может, у твоих товарищей тоже было секретное оружие. Я слышала всякое.

– Ты это уже не в первый раз повторяешь. Не знаю. Не знаю, удалось ли им найти то, что они искали. Если оно вообще существовало.

– Ну, слухи-то ходили. О сражении. О каком-то манифе с их – с вашей – стороны и о чем-то со стороны нацистов…

– Я тоже слышал эту болтовню, – перебивает Тибо, и она растерянно моргает. – Если у них и было секретное оружие, оно не сработало, верно?

– Так ты поэтому уходишь? – спрашивает Сэм через некоторое время. Он не отвечает. – Что там случилось, в лесу? Вы нашли, что искали?

– Мне надо было на хрен уйти прямо тогда, – говорит Тибо. – Как только я узнал про фиаско. Про то, что они погибли. Но я остался. Мы все остались. Решили следовать карте.

Его ячейка. Вокруг костра. Они пьют за погибших. За людей, чьи настоящие имена знали не всегда. Но о чем они точно знали – по слухам, по зашифрованным сообщениям, которые к границам арондисмана наконец-то принесли гонцы, по переменам в атмосфере, которые могли ощущать люди вроде Тибо, – так это о том, что неудачное нападение что-то изменило. Что их сторона упустила свой шанс.

Никто из них не спал той ночью, когда пришло известие, в истинности которого они не могли быть уверены, но почему-то не сомневались. Они собрались вместе и, тихонько переговариваясь, попытались восстановить ход событий и понять, который из громких взрывов, раскатившихся над городом за последнюю неделю, ознаменовал гибель товарищей под натиском неизвестных сил.

Те, кто был близко знаком с погибшими, рассказывали истории из прошлого. Но Тибо встревожил товарищей: он ничего не стал говорить о своих наставниках. Не проронил ни слова. Нащупав в кармане марсельскую карту, он вспоминал разведчицу, которая пришла за ним, – и то, как он отправил ее восвояси.

Получив отказ, эта женщина, преодолевшая столь опасный путь, чтобы разыскать Тибо, больше ничего не сказала. Кто-то другой на ее месте принялся бы умолять, настаивать. Наступила долгая пауза, и она вынудила его встретиться взглядом – а потом, когда поняла, что он не передумает, молча повернулась и, поднявшись по ступенькам, вышла из погреба.

После секундного колебания он пошел за ней. На первом этаже он застал Элизу в замешательстве у приоткрытой задней двери, за которой виднелся двор со сломанной стеной, ночь, улицы, а женщина, которую никто из его товарищей не видел, ушла тем же путем, каким явилась, назад к тому, что замышляли ее друзья, – без него.

Потом стали называть имена. Эроль. Рофаст. Риус. Ише. До чего ужасная перекличка.

– Но нет, – говорит он, обращаясь к Сэм. – Мне пришлось уйти позже. После леса. – Он смотрит на грязную пижаму, которую носит поверх одежды. – Да, мы нашли там то, что искали. Когда мы заподозрили, что оно нужно британцам, мы сразу же возжелали его намного сильней – ну, ты понимаешь?

Последний шанс. Однажды утром они проснулись и обнаружили, что Седрик ушел.

– Да ну его… – сказал Пьер, но все знали, что без священника в случае атаки демонов им придется нелегко. Тибо развернул шпионскую карту и предложил план.

В Новом Париже базилика Сакре-Кер покрыта комковатым слоем черной краски, а из всех ее великолепных, некогда застекленных сводчатых окон и дверных проемов без дверей торчат метры трамвайных рельсов. Тибо и его команда добрались до тени бывшей церкви – туда, где рельсы тряслись, словно хвосты ящериц, хлестали тротуары и крыши, издавая скрежет и металлический свист, двигались, появляясь в ткани пространства, вгрызаясь в землю, как части древних фундаментов, резко исчезая из виду, дергаясь, изменяя расположение и снова пропадая.

Каждые несколько часов изнутри появлялся трамвай без вагоновожатого и с воем уносился из похожей на пещеру внутренней части базилики прямиком в город по какому-нибудь из эфемерных путей.

Члены «Руки с пером» нашли место, чтобы подождать, поднялись по лестнице из жилистых, мускулистых рук, которая извивалась под их тяжестью, и устроили лагерь на углу улицы, наблюдая за манифами, которые наблюдали за ними в ответ, высматривая, не появятся ли нацисты или демоны. Будущее поблекло теперь, когда они начали подозревать, что кое-какие части плана уже провалились. Брусчатка перед ними сдвинулась, уступая место рельсам. Они ждали, почти не разговаривая друг с другом, – большей частью просто следили за тем, как меняется земля, как проезжают мимо неправильные трамваи.

А потом, спустя сутки, усталый Тибо увидел, как один трамвай выбрался из базилики, словно червяк, и поехал в их сторону. На его лобовом стекле красовалась табличка: «Булонский лес».

– Сейчас же! – крикнул Тибо. – Немедленно!

Партизаны выскочили из укрытия и побежали, раскручивая веревки с «кошками», которыми и подцепили трамвай, словно молодого вола, когда он проезжал мимо.

– Жан упал. – Тибо вспоминает крик и то, как трамвай скользил прочь. – Он был слишком медлительным. Но остальные смогли забраться внутрь.

Они высовывались из дребезжащих окон, ликуя, пока трамвай несся через могилы Северного кладбища, расшвыривая по сторонам землю и сбивая надгробия. Рельсы появлялись перед ним и утопали в земле позади. Он изучал Париж, а Тибо с товарищами цеплялись за перила внутри.

В семнадцатый арондисман, по рю Ганнерон, продираясь прямиком сквозь близко стоящие дома на рю Дотанкур, Лежандр, Лакруа. Фары трамвая озаряли останки внутренних стен. Потом они снова выехали наружу и пронеслись над железнодорожными путями, на которых гнил брошенный поезд.

– Мы ехали слишком быстро, чтобы нас поймали, – говорит Тибо. – Даже когда мы проезжали мимо нацистов.

К их ужасу, трамвай резко свернул вниз по лестнице в подземелье станции метро «Вилье», прыгнул на старые рельсы, которые его там дожидались, и поехал в туннель. Сквозь проблески фосфоресценции и призраков. Завывая во тьме. Партизаны были слишком напуганы, чтобы шуметь, пока трамвай снова не выехал на поверхность.

У Порт-Майо рельсы, которые трамвай прокладывал сам для себя, вошли в лес. По окнам застучали ветви и листва. Движение замедлилось. Их окружала зелень. В конце концов машина остановилась на лужайке, аккуратно коснувшись буферов, которые выросли из земли при их приближении.

Два дня городские бойцы бродили пешком в этом лесу сновидений, оставив трамвай в чаще. Они то ходили кругами, увеличивая радиус, то сокращали маршруты – проверяли карту мертвой женщины.

Они поймали два волко-столика – диких, пугливых, с лисьими частями – и воспользовались их деревянными телами, чтобы зажарить шеи из плоти и крови. Считалось, что тот, кто ест мясо манифа, меняется.

– Что случилось с твоими товарищами? – спрашивает Сэм.

О каком монстре она думает? Об огромной безликой женщине, полной выдвижных ящиков, из которых выходит всякое? О куклах Беллмера, которые ползают, как крабы, на манекеновских ногах с шарнирными суставами? Может, она представляет себе эскадрилью демонов и призвавших их нацистов, пыточных мастеров-эсэсовцев, управляющих многометровыми тварями с бородами из серных сталактитов…

Нет.

Они в конце концов нашли сокровище – пижаму, помеченную звездой.

Пижама висела на вешалке на дереве, колыхаясь на ветру, и наблюдали за ней только совы. Тибо и остальные партизаны замерли, увидев свою находку в тусклом лунном свете, ощутив ее. Они принялись осторожно приближаться к ткани с золотой вышивкой.

– Я думал, если мы где-то ее и найдем, то только в О-де-Сене, – бормочет Тибо. – «Моя пижама, бальзамный молот, лазурью вызолочена». – Он цитирует стихотворение Симоны Йойотт «Пижамная скорость», со страниц сборника «Légitime Défense»[21]. Ткань была прошита самообороной. – Я не виноват в том, что с ними случилось.

Пьер стоял впереди и тянулся к одежде на вешалке, когда его убили выстрелом из зарослей.

– Мы все бросились в укрытие, – рассказывает Тибо. – Нас обнаружили. За нами следили. Не знаю, с какого момента. Мы оставили следы, разумеется. Я был прямо за Пьером и схватил пижаму. – Он потрогал краешек. – И надел. Так что мне никто не смог навредить.

Что напало на них из леса? Что за сила шла по пятам за неумелыми следопытами и воспользовалась ими, чтобы отыскать этот приз?

Даже не нацисты в униформе. Не животные, порожденные искусством, не завывающие гости из Ада. Сборище кровожадных банальностей. Французы, мужчины и женщины, живущие за счет грабежа, убивающие из засады. Они выпрыгнули из укрытий, издавая звуки, которые, наверное, считали свирепыми.

Первый удар Тибо, усиленный стихотворением, разбил бандиту физиономию. Пули стучали по нему. Но невзирая на новообретенную мощь, он в отчаянии увидел, что товарищи погибают, потому что сам он все еще был в этой одежде неуклюжим.

Он подпрыгнул выше, чем полагалось бы человеку, и пронесся в нескольких метрах над схваткой, приземлился позади. До чего ужасная комедия. Какой-то мужчина ударил ножом Бернара, а другой – выстрелил в спину Бриджит, пока Тибо шатался и пытался прийти им на помощь.

Двое нападающих пали жертвами пуль «Руки с пером», но убийцы нахватались сюрреалистических приемов, и на глазах у Тибо Элиза вскрикнула и превратилась в облако. Он побежал к девушке, но она растаяла как дым. Патриса сожрала стая деревянных птиц, от которых он не смог отбиться, как ни старался. Тибо пытался обрести контроль над своей чрезмерной силой, а его товарищи погибали один за другим.

В конце концов уцелевшие бандиты сбежали. Тибо рухнул на колени в своих доспехах, в драгоценном облачении, за которым они и пришли. Он оцепенел посреди мертвых друзей.

– Это были не демоны, – говорит он Сэм. – Не манифы и не нацисты. Просто парижане.

«Я ухожу, – сказал он самому себе в конце концов, когда скорбь немного утихла, но мертвые друзья на поляне никуда не подевались. Вот что его добило, а не невидимая катастрофа, которая погубила предводителей организации. Вот это малозначимое смертоубийство в глуши. – Хватит с меня. Миссия бессмысленна».

И он пустился в путь.

«Хватит с меня этого наваждения».

Сэм говорит:

– Я могу помочь тебе выбраться.

Тибо спрашивает себя, почему он просто не использует оставшийся заряд этой повстанческой пижамы, чтобы прорваться через осаду и бежать, променять руины Парижа на руины Франции. Неужели и впрямь настали последние дни этого города?

– Это будет прекрасная книга, – говорит он наконец.

– Ты можешь помочь. Я могу показать тебе, как выбраться. Но сначала мне нужно больше фотографий.

Он хочет получить эту книгу. Он постепенно это осознает и сам удивляется. Он хочет помочь Сэм. Тибо научился подчиняться интуиции в таких вопросах.

А еще он хочет узнать, какова настоящая миссия Сэм.

Он хватает поводок изысканного трупа. Он не понимает, почему и каким образом маниф покоряется, идет следом, но его пульс ускоряется.

«Если бы только ты был с нами в том лесу…»

– Эта женщина из УСО, – говорит Сэм. – Ты сказал, у нее получалось управлять Вело.

– Ну, она пыталась.

– За пределами Парижа ходят слухи про всевозможные эксперименты. Не только в смысле искусства, еще и оккультные. – Она смотрит в небо. – Союзники работают с манифами. Нацисты работают с манифами. Союзники пытаются взять под контроль демонов. Я слышала, нацисты принесли в жертву какую-то манифовую версию Бодлера.

Тибо молчит. Он подозревает, что она говорит о Бодлере из Марсельской колоды, гении желаний. Собрате той карты, которую он носит в кармане.

– Когда я сюда входила, – продолжает Сэм, – все время слышала, что Teufel Unterhändleren[22] уже в пути.

Это военные спецы, которые правдами и неправдами, подачками и заклинаниями убеждают измученных болью демонов-беженцев действовать согласно оговоренным соглашениям. Они работают в тесном сотрудничестве с фашистской церковью Парижа, изучая реликвии и книги изгнания, под гипсовыми распятиями, украшенными свастикой, с демонами, нарисованными у ног Христа, глядящими на своего поработителя с возмущением. «Во славу Божию, – провозгласил Алеш, – мы согнули Его крест, и во имя Его повелеваем не только воскресшими ангелами, но и ангелами падшими».

Его орден торгуется с демонами. Священники Алеша – не экзорцисты, а их противоположность.

– Люди только об этом говорили, – продолжает Сэм. – И были еще новости. В том числе про какой-то «Fall Rot».

Глава четвертая

1941

– Я не могу в это поверить. – Голос Мэри Джейн Голд дрожал. – После всех неприятностей, которые устроил мне? Взял и притащил сюда человека, с которым мы даже не встречались? Он совсем с ума сошел?

– Я не знаю, – сказала Мириам Дэвенпорт. – Ты его видела – он ведет себя как-то странно.

Мэри Джейн приложила палец к губам: Фрай вернулся. Он сердито взглянул на двух женщин. Дэвенпорт была низенькой и темной, Голд – высокой и сияющей. Стоя по обе стороны от стола из темного дерева, заваленного пучками трав и заставленного полупустыми бутылками вина, они являли собой до нелепости идеальное сопоставление.

– Прошу прощения, но это не то же самое, – проговорил он наконец. – Я вас услышал. Мэри Джейн, прости, но Раймон – преступник. Он вломился в этот дом. – Мэри Джейн выпрямилась и уперла руки в бока. – А этот Джек, Джек Парсонс… он просто заблудший юноша…

– Да ты понятия не имеешь, кто он такой, – возразила Мириам.

– Он был так взволнован из-за этой Кохун.

– И с ней ты тоже не знаком, – не уступила Мириам.

– Нет. Но Андре мне про нее рассказал. И Парсонс проявляет интерес к движению… Я всего лишь предложил ему с нами поужинать. – Теперь он перешел к мольбам. – Мне кажется, он развеселит Андре и Жаклин.

– Разве не ты говорил мне, что мы не можем приглашать сюда каждую заблудшую душу? – язвительно поинтересовалась Дэвенпорт.

– Что-то подходит к концу, – сказал Фрай. – Разве тебе так не кажется? – Он изумился собственным словам.

Фрай был тем человеком, который предпочел не жить на вилле, рискуя ее скомпрометировать, поскольку находился в центре внимания. Человеком, который ценой немалых мук запретил своему хорошему другу Виктору Сержу поселиться здесь, считая диссидента-коммуниста слишком опасным. А теперь именно Фрай привел в дом найденыша.

– Парсонс назвался конструктором ракет, – с недоверием проговорила Мириам.

– Значит, он фантазер, – беспомощно ответил Фрай. – Он безобиден. – Он уже с трудом понимал, что несет. – Мне кажется, все будет хорошо. Это же всего лишь ужин.

Комната в старом доме была красивой и блеклой. Джек Парсонс выглянул из окна на обширную прилегающую территорию и увидел, как возле пруда болтают мужчина и женщина. Еще один мужчина залез на дерево и снимал с его ветвей картины, которые кто-то развесил там, как будто устроив причудливую выставку.

Чтобы попасть во Францию, Парсонсу пришлось менять поезда на самолеты, самолеты на корабли, просить об услугах и давать взятки. И время от времени, когда все обращалось против него, когда момент выдавался совершенно неподходящий, а бюрократические препятствия становились неумолимы, когда его настойчивые блуждания во тьме казались обреченными на провал, он отстаивал свою волю.

Как уже приходилось делать много раз в США, он пускал в ход мышцы разума. Делал то, чему его научил Алистер Кроули. Как в те моменты, когда шептал заклинания во время запуска своих ракет. Он привык тщательно, вдумчиво изучать после каждого такого действия, ответил ли мир, и если да – каким загадочным образом.

Здесь, в Европе, не было нужды в усердном разборе последствий. Здесь результаты его поступков были поразительны.

Он будет отдавать приказы вселенной. Он скажет охраннику в поезде: «Вы уже видели мой билет», чуть напряжется, и станет почти невидимкой для полицейских, и замедлит время в достаточной степени, чтобы успеть наладить необходимые связи. Он насладится неопределенностью момента, стуком колес по рельсам. Чиновники проводят его к лучшему месту в вагоне. Полиция его отпустит и повернется спиной – беги же! А поезд рывком вернется прямо туда, где находился три-четыре секунды назад.

«Твори свою волю»[23]. Магия здесь била ключом. От этого он был в приподнятом настроении, хоть и испытывал легкую тошноту. Она усиливалась, стоило ему воспользоваться силой. «Может, здесь я даже смогу читать чужие мысли», – подумал он.

Когда Джек пересек границу в нескольких милях от берега, войдя во французские воды вместе со своим кое-как смастеренным кустарным оборудованием, он почувствовал, как присутствие усиливается. Что-то во Франции шло совершенно неправильно – или наоборот.

Он, конечно, чуть подтолкнул Вариана Фрая к принятию решения о том, чтобы позволить «этому Парсонсу» посетить виллу.

– Давайте попробуем еще раз, – проговорил Джек, пока рядом никого не было, обращаясь к фон Карману, своему боссу и другу, как если бы тот был рядом.

Теодор фон Карман взял Джека на работу в Авиационную лабораторию. Фон Карман баловал и любил его, прощал то, что считал чудачествами и над чем иной раз беззлобно подтрунивал. Поначалу они говорили в основном о ракетах и математике. Потом настал черед политики. Будучи адептом О.Т.О., Ордена Восточных Тамплиеров, Джек не привык восхищаться массой человеческой, но фон Кармана подвести не мог.

Фон Карман от новостей из Европы сильно расстроился.

– Это проблема, – сказал он.

Именно фон Карман рассказал Джеку, сам не понимая, что делает, о таящихся в Праге словах, способных внести перемены в шторм, охвативший Европу. О силе, которую он мог бы призвать. Фон Карман считал, что это всего лишь фольклор. Джек, однако, знал правду благодаря своему другому учителю. Фон Карман пестовал в нем математику, строгость ракет; Кроули пестовал его дух, обучал другим законам. Один рассказал Джеку о сокрытой мощи в Праге; другой наделил интуицией, позволяющей понять, что эта мощь и впрямь существует.

А теперь Джек не мог добраться до Праги. Но в то же самое время он совершенно не случайно угодил в этот приют сюрреалистов. Они тоже хранили верность бунтарству и объективной случайности. Возможно, в их присутствии он сможет отыскать и произнести слова, чья сила трансмутации окажется близка к силе тех слов, которые он изначально стремился и планировал озвучить.

– Они хотят освободить бессознательное, – сказал ему Фрай. – Желания и все такое прочее. – Он пожал плечами и прибавил: – Лучше сами спросите.

Но Парсонс сомневался, что поступит именно так. Пояснение Фрая помогло ему понять, отчего Кохун состоит и в этой группе, и в ордене Кроули. «У них одна и та же цель».

«Я глава Ложи Агапе. – Молодой ученый, помазанный самим великим волшебником, был избран Кроули. – Я апостол свободы. Как и эти люди. Я здесь, чтобы помочь другу».

Джек Парсонс был неравнодушен к нечестивому. Он чувствовал во французской почве магию из Ада, которую кто-то призывал. Он не сомневался, что это может ему пригодиться.

И потому, проверив свои инструменты, он переоделся к ужину. Когда он вошел в столовую, все обернулись в его сторону, и он поколебался.

А потом сказал себе: «Да ладно. Ты явился сюда не просто так».

Художники, поэты, анархисты, коммунисты. Невозмутимая блондинка протянула Парсонсу руку и представилась как Жаклин Ламба. Джек кивнул со всей возможной вежливостью и последовал за ней навстречу ее мужу.

Андре Бретон. Мужчина с одутловатым лицом и волной густых кудрей. Он взглянул на молодого американца, прикрыв веки, с какой-то почти томной напряженностью. Парсонс не отвел взгляда.

– Я хотел вас спросить кое о чем, – начал он. – Про Итель Кохун.

– Je ne parle pas anglais[24]. – Бретон пожал плечами и ушел.

Джек нахмурился и взял бокал вина. Худощавый темнокожий мужчина представился:

– Вифредо. Вифредо Лам.

Ремедиос Варо, художница, брюнетка с напряженным взглядом, кивнула Джеку без особого интереса. Хладнокровная высокая Кей Сейдж едва склонила голову. Джек поздоровался со всеми и продолжил следить за Бретоном, который с ним не разговаривал. Мужчина с блестящими глазами – его фамилия была Танги – слишком громко смеялся. Сюрреалисты были одеты в потрепанные вечерние наряды.

– Джек Парсонс, – сказал Фрай, представляя его маленькому улыбающемуся джентльмену, Бенжамену Пере, который поприветствовал американца кривой ухмылкой, в то время как Мэри Джейн и Мириам наблюдали за ними. – Он застрял среди нацистов.

– Нацисты? Вы слышали про Троцкого? – спросил Пере.

– Наверное.

– Он говорит, что фашисты – человеческая пыль[25]. – Пере энергично закивал. – Он совершенно прав.

– А что бы они подумали про вас, Парсонс? – спросил кто-то.

Они сели за стол, к которому подали тяжелое овощное рагу, приправленное одной лишь солью. Парсонс глубоко вздохнул, черпая силу из окружающих земель, испятнанных колдовством.

«А они хоть понимают, что что-то случилось?»

Он сидел на вилле Эйр-Бел с художниками и радикалами, писателями, так называемыми философами, которых американцы, чье сердце обливалось кровью, хотели вывезти из Франции. «Что я здесь вообще делаю?» Он в отчаянии посмотрел на свою еду.

– Иностранцам нужно постоянно носить при себе семь листов бумаги, – тем временем говорила Мэри Джейн Голд.

Почему она так на него смотрит? Он что, дал ей повод это сказать? Джек потерял счет времени.

– Да что вы говорите, – проговорил он. – Какое безумие.

– Вариан говорит, вы ученый.

– Да. Я работаю с… – Он взмахнул рукой, что-то рисуя в воздухе. – С ракетами.

«Я делаю бомбы, которые летают на греческом, мать его, огне. И вы меня за это поблагодарите».

– А вы знаете, что наши гости создали колоду карт? – спросила Мириам.

– Об этом я не знал.

– Да, – сказала Ламба и рассмеялась. – Мы с вами поиграем.

Оказавшись в ловушке в своей марсельской глубинке, этом преддверии ссылки, сюрреалисты устроили картографический бунт – нарисовали колоду с совершенно новыми мастями. Черные звезды символизировали сновидения; черные замки и замочные скважины – знание; красное пламя – желание и колеса – революцию. На лицевой стороне каждой карты они запечатлели тех, кого любили: де Сада, Алису, Бодлера, Гегеля, Лотреамона.

– Идут разговоры о том, чтобы в конце концов их напечатать, – с усилием произнес Фрай.

– Игра – это сопротивление, – сказала Ламба с сильным акцентом.

«Так вот как вы бунтуете? – Парсонс понял, что отвращение читается по его лицу. В городе, полном гестапо, доносчиков, фашистов, бойцов… – И это все?»

Бретон наконец-то взглянул на него, с вызовом.

– Я видела в городе двух мальчиков, – говорила кому-то Мириам. – Каждый нес на спине по две скрещенные удочки. Понимаете? Deux Gaulles[26] – это каламбур, де Голль. Они заявляют о своем несогласии.

«Заберите меня отсюда», – подумал Парсонс.

– Что именно привело вас к нам, мистер Парсонс? – сварливо спросила Мэри Джейн. – Вы выбрали очень странное время для путешествий.

Парсонс не мог уследить за всеми гостями вечеринки, хотя их имена, опыт и философские позиции объявляли ему в манере, которая казалась издевательской.

Когда чуть позже появился худощавый молодой человек с жестким лицом, Мэри Джейн вскрикнула от радости и поспешила к нему. Мириам собралась было встать, устремив в спину подруге сердитый взгляд, но Вариан Фрай, хоть он и нахмурился при виде вновь прибывшего, положил ладонь поверх ее руки, удерживая женщину на месте.

Раймон Куро, рука об руку с Мэри Джейн, окинул комнату медленным взглядом. Бретон поджал губы и отвернулся.

– Я сказал Андре, что вы спрашивали про Итель Кохун, – раздался голос Фрая. Имя привлекло его внимание. Бретон, на миг сосредоточившись на американце, кивал ему. Он заговорил, и Фрай перевел: – Она приходила навестить его некоторое время назад. Вот почему он поместил ее работу в этот маленький том.

«Вот и все. Эти люди – ничто, – подумал Парсонс. – Ничто».

– Это плохо для нас, – сказал ему фон Карман, имея в виду свою семью и всех европейских евреев. – Мой прапра-сколько-то-там-раз-прадедушка был рабби Лев. Знаешь, кто такой рабби Лев, Джек? Из Праги. Он создал гигантского глиняного человека и придумал, как оживить его, чтобы обезопасить евреев. Знаешь, кем он после этого стал? Первым математиком.

Фон Карману нравилась эта шутка. Он часто ее повторял. Джеку она тоже нравилась, но по другой причине. Фон Карман был прав: сотворить жизнь – значит произнести «алеф»[27] в тишине, прибавить единицу к нулю. Джек прочитал все, что смог найти о Леве, об усилиях и победах этого набожного человека.

Пока ракеты рисовали в небесах радуги, падая во власти гравитации[28], пока воображение рисовало ослепительные вспышки пламени, которые он пошлет нацистам, Парсонс с изнурительным усердием и тщательностью разрабатывал арифметику вызова, алгебру ритуала. Ведьмовской план.

«Я поеду в Прагу, – решил он наконец. Он проверил свои доказательства. – Я инженер: я сделаю двигатель. Я произведу расчеты на территории гетто. Я верну этого голема».

У него получится. Он жаждал увидеть фигуру, которая будет широко шагать и своими глиняными руками рубить штурмовиков, очищая город. Это бы изменило ход войны. «К черту все, – подумал он. – Я сделаю это ради Тео».

И теперь он оказался во Франции, в ловушке войны и демонической науки. В комнате, где Фрай поселил его, прежде чем уйти, Джек Парсонс распаковал свой кустарный двигатель, задуманный с целью воплотить расчеты в реальность, раздвинуть грани мира. Батареи; датчики; счеты; провода и цепи; транзисторы.

Кохун – та, о ком так пылко рассказывал Кроули, та, кто работала с Бретоном, – она должна быть ключом ко всему этому, верно?

Впрочем, если оглядеться по сторонам, если взглянуть на эту нелепую комнату в жестоком городе на перепутье, то станет ясно: Джека окружают всего лишь хлыщи и художники. И он впустую потратил на них свое время.

Глава пятая

1950

Тибо всегда произносил «Fall Rot» на английском языке: предписание; два глагола, или существительное и глагол; сезонный распад.

– План «Рот», то есть «красный план», – говорит Сэм. – Это по-немецки. Мне кажется, за ним стоит что-то серьезное. – Она пристально наблюдает за партизаном. – И ты о нем слышал.

Основанная на слухах экономика Парижа устроена так, что партизаны всегда прислушиваются к историям о своих врагах. Их интересуют любые упоминания о Руди де Мероде, Бруннере, Геббельсе и Гиммлере, Уильяме Джойсе, Ребате или самом Гитлере. Мифы, шпионские сведения, всякая ахинея.

– Что ты знаешь про человека по фамилии Герхард? – спрашивает Тибо. Он слышал эту фамилию один-единственный раз – умирающая прошептала ее ему на ухо.

– Вольфганг Герхард, – медленно произносит Сэм. – Ничего. Но я о нем слышала. Дезертир из Вермахта продал мне это имя на границе. Он сказал, оно всплывает тут и там в разговорах. Вместе с Планом «Рот». Про него я на тот момент уже слышала от человека из Севастополя. Теперь там плохое место. Полное демонов.

Сэм странно улыбается, потом продолжает:

– Он побывал в самом Париже и разбогател на том, что вынес из города. Ему было плевать на Эрнста, Матту, Таннинг, Фини, он просто хотел побольше разных… штук. У него был телефон, сам знаешь, чей, в виде… – Она руками в воздухе рисует, в виде чего. – Омара. С проводами. Если поднести его к уху, он впивается, его лапы путаются в твоих волосах, но он может поведать тебе какой-нибудь секрет. Мне так ничего и не сказал. Но этот человек признался, что однажды омар прошептал ему на ухо: «План “Рот” приближается».

– Вот почему ты здесь, – говорит Тибо. – Разузнать про этот План «Рот». А не фотографировать. – Он чувствует себя обманутым.

– Вовсе нет, мне нужны фотографии! Для «Последних дней Нового Парижа». Забыл? – В ее тоне слышны игривые нотки, которых он не понимает. – И еще я должна кое-что разыскать. Кое-какую информацию. Это верно. Ты не обязан оставаться со мной.

Тибо подзывает изысканный труп сквозь пыль руин. Сэм вздрагивает при его приближении.

– Они преследуют тебя, – говорит Тибо. – Ты сфотографировала что-то, и нацисты всполошились достаточно, чтобы броситься в погоню. Отчего они так забеспокоились?

– Не знаю. У меня много снимков. Мне надо выбраться отсюда, чтобы их проявить и во всем разобраться, но сперва надо еще многое сфотографировать. Я не могу уйти. Я еще не поняла, что тут происходит. А разве тебе не хочется узнать про План «Рот»?

Чего Тибо хотелось, так это вырваться. Опередить тех, кто следует за ними по пятам – возможно, чтобы отыскать на пленках Сэм какое-то изображение, отражающее слабость нацистов, которую можно использовать против них. Но к удивлению молодого партизана, что-то в нем даже сейчас хранит верность Парижу. Ему придает силы мысль о книге Сэм, об этой лебединой песне, о прощальной речи, посвященной городу, который еще не умер. Он хочет увидеть эту книгу, и в самом деле, можно сделать еще множество снимков. Стоит подумать об уходе, как в голове у Тибо все путается. Это безумие, но… «Не сейчас, – думает он, – не раньше, чем мы с этим покончим».

Книга важна. Он это знает.

Он представляет себе увесистый том, переплетенный в кожу, с нарисованными от руки форзацами. Или другое издание, попроще, выпущенное каким-нибудь захолустным издательством. Тибо хочется подержать книгу в руках. Увидеть фотографии этих стен, чьи трещины шепчут, а образы, выцарапанные ключами, шевелятся; всех невозможных вещей, с которыми он сражался и которые теперь идут с ним рядом.

Значит, они охотятся не только на изображения, но и на сведения о Плане «Рот»? Что бы там ни было, решает Тибо, – да, все так.

Он следует за Сэм на север через квартал, где дома еще целы. Вдоль улиц по-прежнему стоят переделанные автомобили; слишком большие подсолнухи пробиваются сквозь здания; тихая партизанка склонилась над винтовкой в окне верхнего этажа, наблюдая за ними. Она поднимает руку, осторожно приветствуя Тибо, и он отвечает тем же.

Сэм фотографирует. Они спят по очереди. На рассвете на горизонте появляется огромная акулья пасть, которая улыбается, словно глупый ангел, и тихо жует небо.

Женщины и мужчины, не присоединившиеся ни к какой стороне и стремящиеся лишь выжить, сняли брусчатку и вспахали землю под ней. Они занялись фермерством посреди изменчивых руин, сражающихся друг с другом порождений Ада и одичалых сюрреалистических наваждений. Они устроили однокомнатные школы для своих детей в городках на одну-две улицы, они сторожат баррикады.

Одна из них находится близко к месту, где когда-то стоял дом. У них на пути, там, где был подвал, зияет яма, наполненная влажным гравием. Тибо замедляет шаг – он что-то чувствует. Он останавливает Сэм. Тыкает пальцем. В яме мокрые кости.

Путники не шевелятся, и в густой грязи что-то вздрагивает. Трубчатые отростки-ловушки переплетаются друг с другом, потом распутываются и отползают. Вода стекает с большой и злобной вытянутой головы, которая поднимается – зачем ей прятаться теперь, когда засада провалилась?

Это пескохальник, уродливая тварь с одной английской картины. Существо смотрит на них подпрыгивающими глазами на стебельках. Судя по останкам вокруг, оно питается случайными путниками и тощими лошадьми, как и большинство собратьев.

Сэм делает снимок хищника, который поднимается из грязи и шипит. Когда она заканчивает, Тибо упирает приклад винтовки в остатки стены. Сосредоточивается на собственной сути.

Тибо не очень меткий стрелок, но сосредоточенность помогает это исправить, технику стрельбы он освоил, да и близость изысканного трупа – немалое подспорье. Когда он стреляет, его пули попадают в яму и ее обитателя, барахтающееся в грязи существо издает блеющий звук, и тотчас же вспыхнувшее яркое пламя, похожее на огонек огромной свечи, поглощает все и сразу же гаснет.

Остается только запах горелого. Маниф мертв.

Когда Тибо и Сэм продолжают путь, кто-то кричит:

– Эй!

Над ближайшей баррикадой осторожно выглядывают чьи-то головы. Женщина с суровым лицом, с волосами, спрятанными под шарфом, бросает Тибо мешок с хлебом и овощами.

– Мы видели, что ты сделал, – говорит она.

– Спасибо, – прибавляет молодой человек в кепке, глядя на них через прицел дробовика. – А теперь, без обид, шли бы вы своей дорогой. – Он наблюдает за изысканным трупом.

– Этот? – спрашивает Тибо. – Он вам не доставит никаких проблем.

– Проваливай и уводи за собой друзей-нацистов.

– Что? Как ты меня назвал?! – сердито вопит Тибо. – Я же из «Руки с пером»!

– Ты приведешь их сюда! – огрызается мужчина. – Все знают, что за тобой охотятся.

Сэм и Тибо смотрят друг на друга.

– Ты слышал про Вольфганга Герхарда? – кричит Сэм.

Молодой боец качает головой и взмахом руки приказывает им убираться прочь.

В руинах домов шумит любопытный ветер. Они слышат перестрелки на отдаленных улицах. Тибо и Сэм преодолевают череду глубоких вмятин на тротуаре, и в конце концов молодой партизан понимает, что это следы какого-то гиганта.

Рядом с бульваром Монпарнас Сэм проверяет свои карты и дневники в ярком солнечном свете. Старуха наблюдает за Тибо с порога. Она подзывает его к себе и, когда он подходит, протягивает стакан молока. Он слышит, как в подвале мычит корова.

– Осторожно, – говорит женщина. – Демоны повсюду.

– Из-за катакомб? – гадает он. Вход в них недалеко, за заставой, которую называют Вратами Ада[29].

Она пожимает плечами.

– Сомневаюсь, что сами немцы знают, что они делают. Тут недалеко обсерватория, и в ней полным-полно астрономов из Ада. Мы все здесь видим то, что они вспоминают, когда смотрят в телескопы.

Молоко холодное, и Тибо пьет его медленно.

– Я могу для вас что-нибудь сделать? – спрашивает он.

– Просто будь осторожен.

На площади Данфер-Рошро Бельфорский лев исчез со своего постамента. Пустую платформу, на которой когда-то стояла в напряженной позе черная статуя, окружает толпа каменных мужчин и женщин, и у всех львиные головы.

Тибо среди этих оцепеневших фланеров чувствует себя счастливым. Изысканный труп что-то бормочет рядом с ним.

Сэм взволнована. Она не хочет – или не может – подойти ближе, она останавливается на краю площади. Она снимает неподвижную толпу с этой точки и с любопытством наблюдает за Тибо.

«Элиза, – думает Тибо. – Жан. Как жаль, что вас здесь нет». Впервые после Булонского леса партизану кажется, что он видит перед собой то, за что сражался.

Надо было разыграть припрятанную карту.

«Я убил своих друзей», – думает он.

Какое предательство против коллективизма, военного социализма «Руки с пером» – придержать карту для себя. Он даже не знает, что бы она сделала. Но игра – это бунт на обломках объективной случайности. По крайней мере, такой ее задумали сюрреалисты, запертые на южной вилле.

«Историки, изучающие игральные карты, – сказал Бретон, – пришли к согласию относительно того, что на протяжении веков перемены в игре всегда происходили в периоды грандиозных военных поражений». Превратить поражение в неистовую игру – вот в чем суть. В конечном итоге эта история достигла Парижа с его манифами. Бретон, Шар, Домингес, Браунер, Эрнст, Эроль, Лам, Массон, Ламба, Деланглад и Пере, творцы новой колоды. Гений, сирена и маг изгнали жалкую аристократическую ностальгию, которую воплощали в себе король, дама и валет. А джокером стал Папаша Убю с месмерической спиралью на животе.

Карты создавали и теряли, иной раз находили снова. Если военные байки несли в себе хотя бы зерно правды, птицеликий Панчо Вилья, маг революции, разыгранный каким-то ополченцем из Жеводана, спас его соратников от солдат, помыкавших демонами. В 1946 году головоногий и двухтелый Парацельс, маг замочных скважин, всплыл из Сены и затопил два корабля Кригсмарине. Фрейд, Алиса Кэрролла, туз пламени, де Сад, Гегель, Ламьель[30] с лицом жука – все они, по слухам, где-то блуждают.

У Тибо сирена замочных скважин. Работа Виктора Браунера. Женщина с двумя лицами, в накидке с оскаленной мордой ягуара. Нарисовали ее на бумаге, но потом какая-то сила перенесла незаконченный набросок со всеми лишними штрихами на карту.

Однако Тибо – слишком осторожный игрок. Он все еще не выбрался из болота угрызений совести. Он идет вместе с изысканным трупом, воплощением безумной любви[31], переживая неделю доброты[32].

– Сегодня вечером, – говорит Сэм. Они разбили лагерь в сохранившемся кафе. – Я должна сделать еще одно фото.

Тибо смотрит в окно и подыскивает слова.

– Может, это сфотографируешь? – спрашивает он наконец.

Звезды летят по небу гораздо быстрей, чем следовало бы. Само небо темно-серое, звезды – желтые, и это не земные звезды. Это скопища чужеродных огней. Внезапно к Тибо из ниоткуда приходят названия всех созвездий: Аллигатор, Ящик-без-замков, Ловушка-для-лис. Они смещаются во всех направлениях.

Сэм улыбается.

– Должно быть, демоны смотрят в телескоп, – говорит она. – Как и рассказывала та женщина. – Он и не знал, что Сэм все слышала. – Это небо над Адом. Они, вероятно, испытывают ностальгию, – продолжает девушка. – Здесь нет никаких ворот, ведущих назад. Лишь какие-то сгустки энергии могут прорваться туда или оттуда. Я хочу сказать, в Ад, из Ада. Бесы могут только смотреть.

– У тебя есть фотографии демонов? – спрашивает Тибо. Сэм снова улыбается.

В Люксембургском саду – заблудшие нацисты. Они рыдают над каким-то актом разрушения, загипнотизированные стоящей там Статуей свободы. Вместо головы у нее всего лишь скопище балок, вскинутая правая рука скрючена. Из железной груди торчит массивный глаз, окруженный мясистыми веками. Моргает. Один солдат произносит молитву на немецком, затем на французском. Товарищи просят его умолкнуть.

Тибо и Сэм крадутся мимо них под прикрытием живой изгороди. Изысканный труп время от времени исчезает, но всегда возвращается. Он гоняется по заросшим садам, сквозь молодую поросль и кусты роз, его гусеница приподнимает переднюю часть тела так высоко, что высокие отростки на другом ее конце растопыриваются, как зубцы испорченной вилки.

Ночью происходит перестрелка. Бежево-черные ставни на рю Гинемер забрызганы кровью. Сэм сворачивает с рю Бонапарт на улицы поменьше, чтобы уйти от огней и звуков работающих двигателей на месте чьих-то раскопок. Бюро сюрреалистических исследований недалеко – оно давно закрыто, но там все еще витают тени былых изысканий, и шкафы ломятся от оборудования, относящегося к сопредельным областям. Изысканный труп здесь заряжается энергией.

Это спорная зона. На рю дю Фур они прячутся, услышав крики на немецком.

– Тут недалеко базы, – шепчет Сэм. Отель «Лютеция», где разместились нацистские офицеры, тюрьма Шерш-Миди, где политические заключенные становятся подопытными и пищей для ужасных существ.

– Куда ты нас ведешь? – спрашивает Тибо. И тут же, увидев шпиль церкви в конце рю де Ренн, узнает ответ. – Ты не сможешь туда забраться, – говорит он. Ему хочется быть неправым.

– Ты тоже, – парирует Сэм.

Два из пяти углов перекрестка, к которому они подошли, превратились в строительный мусор. Там, где рю де Ренн встречается с рю Бонапарт, над землей завис огромный камень, как будто отделившийся от горы. Церковь Сен-Жермен-де-Пре – все еще церковь и выглядит нетронутой. А на пятом углу – «Les Deux Magots», «Два маго»[33].

Зеленые маркизы кафе всколыхнулись от сильного ветра изнутри. Вокруг него столы и стулья – они то приподнимаются, словно собираясь улететь, то рывком возвращаются на прежние места на мостовой. И опять вверх, на высоту человеческого роста, затем вниз. Так они прыгают уже несколько лет.

Окна снова и снова взрываются, превращаются в тучу осколков, которые опять складываются и занимают место в оконных рамах; момент возгорания бесконечно повторяется. Внутри кафе раздается грохот.

Сэм идет к нему по пустой дороге, ступая тяжело. Кажется, сам воздух лишает ее сил, она как будто идет наперекор шторму. Она останавливается, задыхаясь, в нескольких метрах от входа. В ушах у Тибо свистит ветер.

Именно здесь произошел С-взрыв.

И за все эти годы знаменитое место оставалось неприступным. Никто не сумел пробиться через ветреное безветрие, через силу, которую оно излучает, вспоминая о том, как взорвалось.

– Я знаю, ты хочешь сделать снимок, – кричит Тибо. – Но как же ты туда попадешь?..

Она тыкает пальцем.

Изысканный труп идет вперед. Продолжает идти там, где им это не по силам. Стариковский нос втягивает воздух, пар из трубы паровоза струится назад. Маниф узнает это место – здесь пахнет чем-то знакомым.

У Тибо все кипит внутри. Сэм толкает его следом за манифом. Тот без видимых усилий преодолевает наружное кольцо из осколков стекла.

– Это существо не позволит мне приблизиться, – говорит она. – А вот ты…

– Я не могу фотографировать за тебя!

– Да не нужна мне фотография, дурак. Там есть кое-что. Вынеси… ее.

«Что? О чем она меня просит? И я на это соглашусь? Быть того не может».

Но он не только хватается за поводок, который волочится по земле за манифом, и обматывает вокруг запястья, чтобы связать себя с изысканным трупом, – он бежит, нагоняет существо, касается металлических частей его тела.

Тибо захмелел от силы, струящейся из кафе. С ним самый лучший из манифов, ходячая случайность, совсем как тот громадный изысканный труп, что явился к месту смерти его родителей, – первый оживший образ, который он, испуганный мальчишка, увидел и который не причинил ему вреда.

Стекло бьется и бьется, но Тибо в безопасности, и, держась в ореоле манифовой силы, он может идти вперед. Они вместе пробираются между столами и стульями, расталкивают их, и Тибо, задыхаясь в горячем воздухе, входит в «Двух маго».

Они в помещении, полном тьмы и света, сияния и черноты, тепла и сажи, и Тибо слышит ток собственной крови вместе с рокотом от вибрации деревянных панелей. От жары по его лицу струится пот. Щиплет глаза. Столы пляшут на негнущихся ногах, неустанно кувыркаются, застряв в моменте взрыва.

Вокруг тела. Скелеты и мертвая плоть тоже пляшут во власти ударной волны, мясо отрывается от костей, чтобы потом на них вернуться. Изысканный труп, будто осторожное дитя, обходит горящих официантов, и Тибо следует за ним, еле дыша. У него снова есть миссия.

Кухня во власти бури из осколков тарелок. В самом центре – кто-то, умерший давно. Кто-то уничтоженный.

Крепкий, жилистый молодой человек, чье лицо можно увидеть лишь мельком, и оно скалится, сгорает, осколки костей разлетаются во все стороны раз за разом, его гримаса – сварливая, болезненная – превращается в оскал смерти, и это повторяется слишком быстро, чтобы можно было рассмотреть детали. Он похож на взорванную тряпичную куклу, которую пламя, черная магия и шрапнель превращают в облако частиц. Его рука лежит на металлической коробке, которая раскрывается, выпуская провода, бумагу, свет. Она тоже взрывается в бесконечном цикле повторений.

Из нее происходит, произошел, произойдет взрыв.

Изысканный труп дрожит, оказавшись так близко к точке, где все началось. Наваждение стремится к тому, что наделило его плотью, тянется металлическими конечностями к бомбе.

Когда маниф забирает взорванную коробку из рук мертвого подрывника, Тибо слышит, как Сэм кричит, зовет его по имени.

Выходят они гораздо быстрее. Маниф и Тибо не то бегут, не то летят.

Сэм ждет так близко, как только ей удалось подойти. Она радостно вскрикивает, когда они выходят. Стоит им приблизиться, она опять издает нетерпеливый, громкий возглас при виде того, что несет изысканный труп.

Но бомба разваливается, из нее высыпаются детали, и ничего не меняется.

Коробка разрушается, а со взрывом все по-прежнему. Позади них кафе продолжает бесконечно исчезать в яростной вспышке.

Тибо и маниф выбегают навстречу последним лучам солнца. Сэм стоит посреди улицы, нацелив камеру, и Тибо понимает, что вокруг его подруги стена дымящихся шипов, невесть откуда взявшаяся защита – но шипы уже увядают, и на краю перекрестка собираются нацистские солдаты.

Что-то надвигается. Мостовая дрожит. Раздается жуткий грохот, как будто нечто выпало из мира.

– Отдай ее мне! – кричит Сэм, пока они бегут.

Но из коробки все еще сыплются составные части и провода, и вот сам корпус разваливается. Сэм тянется к манифу, которого не любит трогать, выхватывает из рук изысканного трупа его ношу.

Бомба превращается в ничто. Сэм испускает долгий яростный вопль.

Снаряды минометов проносятся над головой и взрывают здания, преграждая им путь. Сэм и Тибо резко сворачивают в другую сторону. Изысканный труп что-то делает с физикой, и стоит им моргнуть, как впереди оказывается река, а посреди нее – остров Ситэ, и они продолжают бежать на восток по берегу, по набережной Гран-Огюстен, напротив того места, где раньше был Дворец правосудия и где теперь бассейн с чистой водой, в котором отражается нечто небывалое, и где опилки сыплются из окон и дверей Сент-Шапель. Край острова утопает в сугробах и застругах.

Изысканный труп их опережает. Он бросается налево, на мост Двойного денье, ведет их на ту сторону. Как будто сам Париж их провожает на остров, где высится Нотр-Дам.

С момента С-взрыва приземистые квадратные башни по обе стороны от его блистающего, как солнце, центрального окна превратились в промышленные силосные башни из грубо обработанного металла, высокие и пузатые. Из одной через неплотные швы просачивается кроваво-красный уксус: там, куда они попали, земля от него влажная, бродит, и в воздухе витает кислая вонь. Через окна из укрепленного стекла в другой видно, как клубится что-то густое, бледное. Говорят, это сперма. Тибо часто умолял небеса, чтобы эту башню разбомбили.

Теперь он ее едва замечает. Маниф ведет их направо, через заросшие, одичалые сады позади церкви, но там, на самой дальней оконечности островка, оказывается, что мост Архиепархии, уходящий обратно на южную сторону, и маленький мост, ведущий к соседнему острову Сен-Луи, оба исчезли. Остался только щебень в реке. Это ловушка, бежать некуда.

Они поворачиваются. Грязь под ногами дрожит.

– Нас обнаружили, – говорит Тибо.

Из темноты у контрфорсов Нотр-Дам выходит ужасное существо.

– Господи… – Сэм поднимает камеру. В охватившем ее страхе есть что-то благоговейное. Тибо кричит без слов при виде того, что к ним приближается.

Ходячий осколок, огромный белый кусок чего-то сломанного.

Арийские крепкие ноги, мускулистые, как это заведено в Рейхе, топчут пыль. На высоте третьего этажа – талия, над которой останки сломанного торса, массивная обезглавленная развалина. Правая сторона – осыпающийся каменный склон, левая – кусок туловища вплоть до подмышки, где еще болтается обрубок бицепса.

У ног существа суетятся солдаты Вермахта и эсэсовцы. В облаке дыма цвета коросты появляется знакомый внедорожник.

– Это что за чертовщина? – кричит Тибо. «План “Рот”»? – думает он. Этот осколок громадной статуи – и есть проект нацистов?

– Не чертовщина, – отвечает Сэм. – Это маниф. Брекеровский.

– Брекер?! – кричит Тибо. – Как они заставили эту штуку ожить?

Громадные, китчевые, старомодные мраморные изваяния Арно Брекера таращатся пустыми глазами, воплощая собой лишь жалкое подобие мастерства. Эти слащавые сверхчеловеки даже в Париже упорно не желали оживать – по крайней мере, так думал Тибо. Но теперь мраморные ноги топают все ближе.

Когда-то это был человек из белого мрамора, выше церкви, хлопающий в каменные ладоши; теперь он треснул и раскололся, одна половина пропала, другая все еще передвигается. Может ли умереть живое произведение искусства? А способно ли оно жить, прежде чем умрет?

– Они его снова подняли, – шепчет Сэм.

– Снова?

Щелчок затвора. Останки брекеровского манифа пошатываются, как будто от этого звука их ударило мощным порывом ветра. Существо взмахивает обрубком руки, восстанавливает равновесие и продолжает приближаться, выворачивая деревья с корнями. Оно переходит на бег.

Солдаты бегут следом с винтовками наготове. Пыхтит внедорожник. В нем водитель, которого они уже видели, и мужчина в полном церковном облачении, а еще – двое в штатском. На этот раз Тибо видит лицо священника – обрюзгшее, в морщинах, порочное – и узнает его по сводкам новостей, по плакатам.

– Алеш! – кричит он. Это Алеш собственной персоной. Священник-вероотступник, глава городской демонической церкви.

Пехотинцы бегут на Тибо, Сэм и изысканный труп. Сломанный нацистский маниф топает следом.

Тибо стреляет без толку. Каменная нога поднимается, демонстрируя каменную ступню. Тупо уставившись на нее, партизан понимает, что этот маниф выглядит наиболее живым именно в таком ракурсе, потому что на подошве множество складок, бородавок, мозолей. Ступня опускается. Тибо прыгает, заимствуя отвагу у пижамы. Рубашка надувается, как парашют, грязная ткань хлопает на ветру. Пули попадают в него, но хло́пок затвердевает и превращается в броню.

Он стреляет на лету, но не в разбитого манифа, а мимо, поверх голов пехотинцев – по внедорожнику, который держится позади. Водитель дергается, из его рта хлещет кровь, машину заносит, и в тот же миг изысканный труп каким-то образом хватает Тибо и утаскивает прочь от опасности так быстро, что дух вон. Маниф пыхтит, и два ближайших солдата с воплем складываются, превращаясь в ничто, а вместо них на прежнем месте остаются только их карандашные наброски. Тибо видит, как внедорожник несется, разбрасывая землю, и с ужасным скрежетом металла врезается в стену собора.

Брекеровские ноги бегут и с размаха бьют изысканный труп в самую сердцевину его скомпонованного из частей тела. Сюрреалистический маниф сильно шатается, качается, и от него отваливаются куски. В черном небе что-то вертится.

Сэм прячется за выступом стены, перестрелка и всплески гестаповской магии не дают ей покинуть убежище. Она опять нацеливает камеру, и Тибо видит, как из объектива в солдат ударяет струя дурной энергии. Сэм делает снимок и отшвыривает противников прочь. Она фотографирует и брекеровские ноги, но они успевают подготовиться к удару – и бросаются к ней.

С внезапной холодной отстраненностью наблюдая за тем, как сломанный брекеровский маниф выдерживает натиск, как оставшиеся солдаты бросаются в атаку, Тибо понимает, что, несмотря на неведомую силу, которую Сэм направляет с помощью линз своего фотоаппарата, несмотря на безмолвную поддержку изысканного трупа, они проиграют эту битву.

Он достает из кармана марсельскую карту. И разыгрывает ее.

Сирена замочных скважин обретает плоть. Между Тибо и солдатами и огромным нацистским манифом появляется ясноглазая женщина в опрятном, но старомодном наряде. Она не похожа на человека. Линии ее фигуры не имеют ничего общего с материей.

Она что-то бормочет. Тибо видит перед собой образ Элен Смит, экстрасенса, умершей двадцать лет назад и воплощенной в карте, глоссолального[34] медиума странного, воображаемого Марса. Память Смит почтили, наделив ее обликом новую карту в новой колоде, сотворив ее аватару. Замочные скважины – масть, символизирующая знание. Сирена что-то пишет в воздухе пальцем. Светящиеся буквы не принадлежат ни к одному из земных алфавитов.

Немецкие пули отскакивают от нее, словно капли дождя. Буквы, которые пишет Смит, потрескивают, и в небе начинается движение. Ночные тучи клубятся. Спускается, надвигается пламенеющий круг – греза воплощенной грезы, маниф, сотворенный манифом, призванный чарами Смит дисковидный марсианский корабль.

За внезапно замершими мраморными ногами Тибо видит священника и другого человека, которые выбираются, спотыкаясь, из дымящейся машины. Они отступают, поддерживая друг друга, все дальше и дальше, и он не может прицелиться, они уходят от него, за пределы его поля зрения. Тибо все равно стреляет, однако он не может сосредоточиться, потому что Смит-из-колоды призывает все новые марсианские корабли и самих ультрамарсиан, похожих на троллей. В этот миг все внеземные сущности, с которыми контактировала Смит, существуют на самом деле – они спускаются с небес, врываются в реальный мир, стреляют. Сирена замочных скважин ликует.

Молнии вспыхивают, сплетаются, плавят металл. Низвергается пламя, оставляя дыры в земле. Шквал огня с небес поглощает нацистов и их сломанного гиганта-манифа. Наступает катаклизм света и звука.

В конце концов им на смену приходят тишина и темнота.

В небе пусто. Смит ушла. Карты больше нет. Мокрые башни Нотр-Дама трясутся. Из поврежденных швов струйками брызжет уксус.

Там, где атаковали воображаемые марсиане, земля превратилась в стекло. Умирающие бьются в конвульсиях между ногами брекеровского манифа. Большая часть этих ног превратилась в пыль, мраморные ступни обуглились. Они не шевелятся. Они медленно утопают в пропитавшейся уксусом грязи.

Сэм бежит мимо изысканного трупа. Тот дрожит – он ранен, но держится на ногах. Она делает снимки, что-то трогает, тыкает дымящиеся останки. Ее камера – снова обычный фотоаппарат. Подбежав к покореженной машине, девушка без видимых усилий вырывает водительскую дверь и, не обращая внимания на труп водителя, роется внутри.

– Смотри, – подзывает она Тибо.

– Эй, поосторожнее, – предостерегает партизан.

Она выдирает дымящийся портфель из рук мужчины на пассажирском сиденье и приподнимает, чтобы Тибо увидел на нем букву «К». Она показывает что-то еще – что-то скрученное, с тремя сломанными ногами, похожее на раненого марсианина.

– Это проектор, – говорит Сэм, когда Тибо приближается.

Пассажир зажат в разбитой машине, раздавлен, его сотрясают спазмы, абсурдная пародия на усы фюрера испачкана в крови из носа. Он пытается говорить с водителем.

– Моррис, – произносит он на выдохе. – Моррис. Виолетта!

На водителе гестаповская мужская униформа, но на самом деле это женщина, широкоплечая и мускулистая, мертвая и окровавленная. Пассажир поворачивает голову, дрожа, и наблюдает за приближающимся изысканным трупом.

– Священник сбежал, – говорит Тибо, обращаясь к Сэм. Тот и впрямь удрал вместе с сообщником в штатском, воспользовавшись какой-то зловещей силой. – Сэм, это был сам Алеш! Епископ. Предатель.

Из внедорожника льется кровавый дым. Сэм вытаскивает из салона документы, какие-то грязные предметы, останки приборов.

– Ну, он убежал слишком быстро, – говорит она. – Многое бросил. – Сэм достает дымящийся контейнер с пленкой.

– Что вы устроили? – спрашивает Тибо. Он приседает на корточки рядом с пассажиром, который определенно умирает, но все равно глядит широко распахнутыми глазами на портфель, который забрала Сэм, на букву «К». – Вы теперь можете управлять манифами? Это и есть ваш план?

Мужчина хрипит и вяло отбивается, пока Тибо проверяет его карманы и находит документы.

– Это и есть ваш план, Эрнст? – продолжает Тибо. – Герр Кундт? – Сэм, услышав это имя, устремляет на умирающего пристальный взгляд. – Что такое План «Рот»?

Пассажир кашляет кровью.

– Sie kann es nicht stoppen… – говорит он. «Вы не сможете это остановить». Он даже улыбается. – Sie eine Prachtexemplar gestellt. – «Они сделали… что?»

– Образец, – переводит Сэм. – Хороший образец.

– Образец? – повторяет Тибо. – Чего именно?

Но мужчина в машине умирает.

Глава шестая

1941

Джек Парсонс был пьян. Сюрреалисты играли в игру. Он наблюдал за ними с кислым видом. Варо нарисовала змею, скрутившуюся внутри колесницы. Она нацарапала картинку за несколько секунд. Только Джек мог увидеть, что она рисует, с того места, где сидел.

– Allons-y[35], – сказала художница. Она подняла рисунок и повернула на секунду, чтобы показать Ламба, которая быстро нарисовала собственную версию. Ее она показала Ламу, а тот свой вариант – Иву Танги, и так далее. С каждым проблеском изначальный образ слабел, словно эхо, и свернувшаяся змея на колеснице превратилась в спираль посреди квадрата.

Такое легкомыслие вызывало у него отвращение. Вместе с тем, хоть Парсонс сам не понимал почему, он испытывал приятное волнение, наблюдая за происходящим.

Хозяева виллы играли в игры, шепча друг другу на ухо слова, которые можно было и не расслышать. Они играли в игры на внимание и игры, подвластные случайности. Они играли в игры, основанные на абсурде и непонимании. Фрай наблюдал с ласковым интересом; Мириам – с восхищением. Мэри Джейн курила в дверях, обнимая Раймона. Он излучал презрение.

Результатом игр становились странные фигуры и предложения, в которых не было смысла, но от этого пульс Парсонса еще немного ускорился. «Твори свою волю».

Сюрреалисты рисовали и прятали то, что рисовали, особым образом складывая бумагу. Они передавали работы друг другу, и каждый добавлял к невидимой фигуре что-то свое. Наблюдая, Парсонс выдохнул, и в этот же миг порыв ветра всколыхнул забытую картину в кроне дерева снаружи.

«Ух ты, – пришла поспешная мысль, когда они опять принялись передавать друг другу листы бумаги. Каждый нарисовал голову, спрятал ее и передал; каждый нарисовал тело и снова передал дальше; каждый нарисовал ноги или основание. – Ух ты, я понял. Я все понял».

Парсонс покачался в своем кресле. Он понял, в чем заключается связь между его Кохун, оккультисткой, герметисткой, знающей обходные пути этого мира, и Кохун, вхожей в круг, где главенствует суровый, но любезный Бретон. Связь между «Золотой зарей», животными и плеромой[36], с одной стороны, и женщиной, стремящейся к освобождению грез, – с другой.

Из пересечения в центре диаграммы Венна на него глядела подлинная Кохун.

Может быть, подумал он, в этот самый момент в пригороде угнетенного города, этого края из краев, в комнате, полной лишенных гражданства, в стране, откуда они хотели сбежать, – может быть, здесь, пока они играют в дурацкие игры, показывая кукиш виновным в массовых убийствах, может быть, машина, которую он построил, чтобы произвести расчеты, нужные для того, чтобы глиняный человек смог ходить, чтобы слова и цифры воплотились и вмешались в происходящее, обретет совсем другой источник силы. Силы, способной причинить нацистам немало хлопот.

– Я знаю одну игру, – сказал Парсонс.

Никто на него не посмотрел.

Он побежал наверх и вернулся со своими механизмами. Сюрреалисты уже затеяли новый раунд. Парсонс следил, как они рисуют, пока подключал провода к батареям и бормотал могущественные слова.

– Что это вы делаете? – спросил Фрай, наконец-то заметив его странно выглядящую машину. – Это искусство? – И он торжествующе взглянул на Мириам.

Сюрреалисты тем временем передавали друг другу рисунки.

– Точно, – сказал Джек. – Это самое настоящее произведение искусства. – Он повернул переключатели, проверил датчики. Разместил в нужных местах комнаты кристаллы, вакуумные трубки, кусочки бумаги. – Подождите секундочку. Всего одно мгновение. Не разворачивайте их!

Сюрреалисты слегка удивились, но сделали, как он просил. Джек затаил дыхание, кивнул и, подключив коробочку из дерева и металла в центре, повернул последний переключатель.

По комнате пронеслась волна помех. Бретон нахмурился, Ламба засмеялась, Варо показала зубы. Все посмотрели на Джека Парсонса.

А он ахнул, стоило им раскрыть свои бумаги, потому что уже понял, что собой представляет эта игра, как она работает, что за тайны скрывает. Художники разгладили листы, на которых нарисовали – без плана сотрудничества – невероятные вещи.

Эти фигуры не эволюционировали и не были задуманы такими, какими получились. Они родились на пересечении мимолетных, пускай и отчетливых, идей и случайности. Батарея Парсонса щелкнула. Комната начала заполняться кое-чем невидимым.

Они нарисовали не демонов, не козлоподобных чудищ из Ада. Эти существа представляли собой объективную случайность во плоти, они были химерами новой эпохи.

Джек увидел фигуру с головой певчей птицы, ее телом были часы с болтающимся маятником, а ногами – масса рыбьих хвостов, искусно вырисованных пером и чернилами. Набросок медвежьей морды на гробе, идущем на клоунских ногах. Усатого мужчину, исполненного детской рукой, с телом пузатого леопарда и корнями, как у растения. Изысканные трупы дегустировали новое вино.

Художники засмеялись. Когда батарея Парсонса заполнилась, стрелки на датчиках качнулись. Ученый и оккультист чувствовал, как из этих голов, рисунков и комнаты вырываются потоки энергии и поступают в его провода.

Теперь люди захмелели не только от выпивки. Не только благодаря изысканным трупам, нарисованным ими, или какой-то другой игре. Их охватило такое чувство, будто что-то заканчивается, щелкает затвор. И да, сжимается на шее петля. Звучит последняя песня.

Они опять принялись за игру, стали творить зверей коллективного бессознательного. С каждым раундом становилось все темней. Деревья снаружи размахивали пальцами-веточками, словно жаждали вцепиться в искусство. От них исходили древесные воспоминания. Парсонс чувствовал, как образы, которые висели на этих ветвях, проникают в его машину.

Он моргал, замечая, как мимо проносятся фигуры, проблески, сущности, словно сошедшие со страниц сюрреалистических газет и порожденные играми сюрреалистов. Никто на него не смотрел.

Комната наполнялась историей сюрреализма в период упадка, Марксом, Фрейдом и совпадениями, революцией в городах, освобождением и случайностями. Знания изливались из каждого, но не убывали – зато люди пьянели и расслаблялись.

Ханс Беллмер, прятавшийся в холмах, вздрогнул. Его куклы и рисунки пером и чернилами зарядили батарею. Марку Шагалу снились сны, и стрелки приборов задергались, как припадочные. Клод Каон на своем острове посмотрела на Сюзанну Малерб с чрезвычайной настойчивостью, и они разделили гнев и любовь, разделили решимость. Нить протянулась от каждого из них к вилле Эйр-Бел.

И со всего мира во Францию полетели отголоски мечтаний и образов, трудов множества женщин и мужчин – ярость Симоны Йойотт и бунтующих студентов с Мартиники, гнев и восторг Сюзанны и Эме Сезера, навязчивые идеи Жоржа Энейна, красный хаос Арто, грезы Браунера, конструкты Дюшана, Каррингтон, Рене Готье, Лоранс Ише, Маар и Магритта, Этьена Леро, Миллер и Оппенгейм, Рауля Юбака и Элис Рахон, Рихарда Эльце и Леоны Делакур, Поля Нуже, Паалена, Тцары, Риуса, сотен других, о ком никогда не слышали и не услышат, но эти невоспетые адепты неистового искусства все равно представляли собой самую суть его сущности и служили вдохновением для других. И все это ворвалось в комнату. Сквозь стекло. Прямиком в батарею Джека Парсонса.

Старые работы ренегатов, стихи Арагона до его капитуляции перед человеком из стали[37]. Герои прошлого вдохнули мертвое дыхание в машину: певец «Мальдорора», Риго, призраки Рембо, размышления Ваше – все это никогда не уходило, никогда не умирало и не умрет, оно было всегда и во веки веков останется частью Франции. Все вспыхнуло, как трассирующие пули, и ринулось мощным потоком внутрь, в коллекцию.

В машину.

Коробка гудела, как оса; в остальном в комнате было тихо. Люди медленно возвращались из тех мест, куда унеслись мыслями.

Все моргнули, кроме Раймона. Он уставился на коробку.

Мэри Джейн вздохнула.

– Вам понравилось? – спросила она.

Парсонс рассмеялся.

– О, да, – сказал он дрожащим голосом. – Это было потрясающе. Спасибо, что пригласили меня.

Бретон закрыл глаза.

– Это была прекрасная ночь, – произнес он по-французски.

– Мы рады, что вы пришли, – сказал Вариан Фрай Джеку.

– Я тоже. Больше, чем мог бы выразить словами.

Джек слушал французских ночных птиц. Вот он сидит в лунном свете, с батареей, полной дистиллята этой хлещущей через край силы, этого сюрреализма. У него в руках свобода.

Парсонс знал, как взять вещество, привести в нужное состояние, сжечь и использовать.

«Что я могу сделать с этим? – подумал он. С такой батареей можно построить машину свободы. – Домой. Я расскажу фон Карману. Мы придумаем новую ракету. Вооруженную этим. Мы взорвем этот гребаный Рейх».

Ранним утром Мириам и Мэри Джейн сидели в саду, попивая суррогатный кофе и испытывая застенчивость, которую не могли объяснить. Обе женщины ковыряли траву пальцами ног.

Они-то и услышали первый крик Джека Парсонса и подняли глаза. Он снова заорал, громче, и ударил кулаком по оконному стеклу.

Мириам и Мэри Джейн побежали вверх по лестнице и, войдя в комнату гостя, увидели его взъерошенным и раздетым. Он вопил. Ошеломленный, выбрасывал одежду из чемодана, искал батарею.

Которой там не было.

Глава седьмая

1950

На углу рю дю Фобур и бульвара Пуассоньер звучит неистовая музыка. Аккордеон, фортепиано и скрипка играют что-то еврейское. Кинотеатр «Рекс» вздымается навстречу темным тучам, его вывеска изрешечена пулями, но по-прежнему светится.

– Кем он был? – спрашивает Тибо.

– Человек в «Двух маго»? – уточняет Сэм. – Жуликом. Вором. Просто убийцей. Это уже не имеет значения. Я думала – мы думали, – если удастся… Коробка могла оказаться способом открыть город. Открыть ворота и отправить послания. Наружу и… – Она опускает взгляд. – Но нет. С-взрыв явился из той коробки, и теперь он здесь.

– Там был Алеш, – говорит Тибо. Сэм молчит. – И кто-то еще.

Она ничего не говорит.

– Что происходит? – спрашивает Тибо.

– Я не знаю. Честное слово. – Она показывает на обгорелые документы и контейнер с пленкой. – План «Рот»… Он здесь упоминается, но лишь косвенно. Сплошь кодовые слова и намеки, но мне кажется, подразумеваются демоны. И я не знаю почему. А то был Кундт… Подотчетная ему комиссия занималась охотой на художников, и, мне кажется, после взрыва они начали охотиться на искусство. Стали специалистами по манифам. – Она смотрит на Тибо. – Я тебе уже говорила, что у нацистов теперь лучше получается работать с манифами. И вот мы узнали, что Комиссия «К» сотрудничает с демонологами. С церковью Алеша.

Она открывает обугленную папку. Ее губы шевелятся, когда она читает обрывки предложений – все, что осталось.

– Тут говорится, что демоны представляют собой аспекты чего-то. И есть какая-то вещь, которую они хотят проявить, но не могут, потому что требуется больше… – Она колеблется. – Они пытаются что-то сделать, Тибо. Они чего-то хотят.

Поезд в бороде изысканного трупа свистит. Этот кинотеатр – оплот «Свободной Франции» и их союзников, друзей «Руки с пером» тут нет, и Тибо, сосредоточившись, безмолвно просит манифа помалкивать. Каждый раз, общаясь с изысканным трупом – а это не что иное, как общение, – он слышит в ответ только звон в ушах.

– Останься тут, – говорит Тибо. Он дергает за поводок. Изысканный труп опускается на тротуар в углу и становится недвижен, как изваяние.

Охранники «Рекса» обыскивают их, неумело допрашивают и впускают туда, где господствуют шум, тепло и ароматы выпивки, грязи и пота. Наклонный пол просторного зала усеивают пеньки, оставшиеся от сидений. Люди танцуют. Женщины и мужчины смотрят на огромный экран, заняв места на балконе размером с половину этажа. На экране мелькают черно-белые обрывки сцен. Кто-то в будке киномеханика составляет последовательность из кусочков пленки, хватая и засовывая в проектор сантиметровые обрывки то одной, то другой киноленты. Мелодрамы, старые немые фильмы, концерты, новости, документальная съемка.

«Сюрреализм настигает каждого из нас», – думает Тибо.

Он снимает кепку и отряхивает испорченную пижаму. Никто не обращает внимания на его одежду: здесь опасно упоминать о том, с какой организацией он связан, но даже самые ревностные сторонники «Свободной Франции» не запретили бы использование такого могущественного артефакта, будь он сюрреалистическим или нет. По углам сидят незнакомцы в эффектных довоенных нарядах. Чернокожая женщина с нетерпеливым видом играет в шахматы сама с собой. Шаги танцоров поднимают пыль.

Потрепанные униформы «Свободной Франции», грязная рабочая одежда других партизан – хватает подсказок, чтобы Тибо понимал, видит ли перед собой человека из «Свободных стрелков и французских партизан» или «Группы Манушяна», «Братства Норт-Дам», «Еврейской армии», «Участников освобождения». Этот худощавый интеллектуал – наверное, из «Группы “Музея человека”»; или разведчик из Жеводанского общества, легендарного центра сопротивления, расположенного в лозерском санатории[38]. Здесь могли найтись даже безрассудные правые, верные вишистам антинацисты. «Не поддающиеся вишизму», – мысленно поименовал их Тибо. Эпитет из будущего. Но из «Руки с пером» тут никого нет.

Эти улицы будут бомбить. Может быть, по ним пройдется еще одна сердитая скульптура или их затянут в Ад злые демоны. До той поры, до самого конца света, здесь будут выпивка и танцы, самогон и грубые коктейли из остатков достойного алкоголя. За барной стойкой пришпилены десятки долговых расписок: поди разбери, какую ценность теперь имеют деньги. На стенах плакаты, воспоминания о победах сопротивленцев. Остатки свастики сохранили, чтобы над ними можно было снова и снова надругаться.

– Смотри на экран, – говорит Сэм.

– Нас не должно здесь быть, – упорствует Тибо.

– Значит, будем действовать быстро. Нам надо узнать, что там. Или у тебя есть еще проектор, который можно использовать?

Она бежит к лестнице. Тибо смотрит на экран поверх голов танцующих. Через минуту изображение дергается и светлеет. Он представляет себе, как Сэм отпихнула человека на посту в будке киномеханика. Приставила ему пистолет к голове. Теперь в проектор больше не пихают куски старых кинолент.

Экран темнеет, потом светлеет.

Теперь он показывает разбросанные в небе аэропланы, и с танцами они как-то не стыкуются. Какой-то тусклый силуэт посреди большого помещения. Солнечный свет льется через большое окно. Скачок – и Тибо видит коридор. Изображение с трудом удается рассмотреть, потому что пленка сильно пострадала от огня. Пустая комната. И тут же, без перехода, в комнате кто-то появляется. Мужчина в пальто, вместо головы у него безглазая шахматная доска.

В «Рексе» по-прежнему звучит неистовый джаз.

Фигура на экране – может, это человек, который держит перед лицом шахматную доску? Вон, даже рука в нижней части доски видна, и все-таки его неподвижность кажется противоестественной. «Это маниф», – понимает молодой партизан.

Звука нет. Человек-с-шахматной-доской покрывается дырами от пуль. Тибо вскрикивает.

Маниф продолжает стоять, но его пальто и пиджак теперь в крови. Кровь капает с доски, заменяющей ему лицо.

Музыка стихает. Люди глядят на экран. Теперь они видят другую комнату, рассеченную солнечными лучами, в которых плавает пыль, и солдата в униформе Вермахта, который медленно отворачивается от камеры.

Фигура в белом халате входит в кадр и толкает солдата. Движутся механизмы. На стене висит распятие. Солдат продолжает поворачиваться, а когда его черты должны стать видимыми, происходит плавный переход – и он опять оказывается спиной к зрителям, и продолжает вращаться, и его лицо по-прежнему скрыто.

– Это же Безымянный солдат! – слышится в тихом зале женский голос. – Я видела его однажды…

Безликий немецкий офицер в грязной униформе ходит по городу, разбрасывая монеты, на которых написаны лозунги, способные вскружить головы немецким бойцам. Монеты с мятежной чеканкой. Маниф разжигает ренегатство. А теперь они смотрят на экран и видят его стоящим на платформе. Он по-прежнему смотрит в сторону. Никто никогда не увидит его лица. На его шее петля.

Люк открывается, солдат падает, раздается ужасный хруст. Толпа вскрикивает.

Труп покачивается. Даже после смерти маниф никогда не поворачивается лицом к камере.

Зрители встают. На экране теперь какой-то священник, не Алеш. Мелькает темное помещение, на миг в кадре появляется нечто огромное.

– Это Дранси, – говорит кто-то.

Массивное, сложное существо привязано за многие части. На одном конце секционного стола – швейная машинка, на другом – зонтик. Между ними мерцающий черно-белый изысканный труп. Третий из увиденных Тибо. Его голова – огромный паук, который дергает лапками над телом хорошо одетого джентльмена. Его ноги – амфоры. Маниф опутан проводами.

Появляются двое в передниках и хирургических масках. Они тащат шлифовальный станок и бензопилу.

– Нет, – говорит Тибо, но он не может через экран отправить приказ назад во времени.

Мужчины беззвучно запускают инструменты. Изысканный труп смотрит собранными в кучку глазами. Его лицо-паук пытается убежать. Что бы его ни держало, держит оно хорошо. Орудия убийства идут в ход.

Зрители в зале «Рекса» кричат. Пилы касаются мест, где компоненты существа стыкуются друг с другом. Взлетают брызги чего-то слишком бледного и густого для крови. Они распиливают манифа на части.

Вивисекторы трудятся над невероятным телом. Изысканный труп заращивает раны, испуская облака опилок или клочки ваты, но его мучители лишь начинают резать быстрее, чтобы одолеть непокорную сюрреалистическую материю. Пилы вгрызаются в плоть.

И вот изысканный труп превращается в ничто. В три банальности. В останки. Жизни в них нет.

Тьма. Свет. Еще священники, ученые, кто-то несет куски другого манифа. Мужчина кивает оператору – в кадре он безусый, но Тибо узнает темноволосого, который удрал вместе с Алешем.

Пленка раздувается пузырем, и мужчина исчезает. Миг спустя остается только свет. Затем на секунду в кадре появляется новая фигура – огромная покачивающаяся тень с жутким лицом, которая надвигается на камеру.

«Рекс» охвачен смятением. Изображение на экране застыло. Они видят только глаза, похожие на чаши с темнотой, и рот – утыканную клыками дыру. Размеры существа огромны.

– Это не маниф, – раздается посреди хаоса тихий голос Сэм, и Тибо вздрагивает. Он не услышал, как она вернулась из будки киномеханика. – Это демон. Но с ним что-то не так.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. – Она протягивает ему несколько кусков пленки, и он, взглянув на свет, видит миниатюрные изысканные трупы, разорванные на составные части машинами, истекающие «кровью» из пальцев-щупалец, ног коленками назад, ног, массивных, как горы, или похожих на переплетенные шарфы, торсов в виде концентрических колец с ножами для масла вместо рук. Их безвольно болтающиеся головы – серп и молот, рыцарский шлем, пара окровавленных целующихся влюбленных. Изысканные казни.

– Мы знаем, что нацисты учатся контролировать манифов, – говорит Тибо. Они с Сэм смотрят друг на друга, пока посетители «Рекса» вопят. – Кнут для волко-столиков. Женщина верхом на Вело. Она не была на их стороне, но, видимо, изучила их методы. И теперь они… приносят манифов в жертву.

– И есть еще демоны, – говорит Сэм. – Они что-то замышляют. Ты видел того мужчину? Почти в самом конце? Того, который сбежал из внедорожника?

– Может, это Вольфганг Герхард, – предполагает Тибо. – Из проекта «План “Рот”».

– Возможно, он так себя называет. Но это не настоящее имя. Я-то в курсе, я его узнала. Его зовут Йозеф Менгеле.

– Откуда ты столько знаешь? – наконец спрашивает Тибо. Он злится на себя из-за этого вопроса. – Что все это значит?

Шум в кинотеатре усиливается, «свободные французы» и остальные кричат о том, что увидели, и Сэм приходится говорить быстро:

– Это значит, что нацисты привели в действие какой-то план. Менгеле – знаток своего дела. Он экспериментирует. Раньше он занимался экспериментами на людях. А теперь он здесь. Он в Париже и работает с Алешем. Менгеле плевать на религию! Ему наверняка понадобился спец по демонам. Они сотрудничают. И с Комиссией «К» тоже. Манифы, демоны и преобразование живой материи.

Тибо говорит:

– А что же План «Рот»?

– Нам надо отсюда выбраться, – продолжает Сэм, не обращая внимания. – Эти ребята в любую секунду запрут двери и начнут планировать идиотскую, обреченную на провал атаку, в которую вложат все силы.

– Ну… – с усилием говорит Тибо, – надо позвать кого-то на помощь.

Сэм отвечает ему спокойным взглядом. Он видит, как она обдумывает ответ. Посреди грандиозного шума их никто не слышит.

– Ну хватит уже, – прибавляет партизан. – Перестань притворяться. Просто позови на помощь.

– Я не могу.

– Думаешь, я не вижу тебя насквозь? Твоя камера – вовсе не камера. Откуда ты столько знаешь о происходящем? О демонах. Хочешь сказать, все дело в том, что в детстве тебе нравились истории про ведьм? Да ладно. Ты из УСС[39].

Сэм с виду кажется очень спокойной. Если эта девушка и впрямь агент американского государства, то она союзница «Свободной Франции» и его враг. Как странно все обернулось. Тибо знает, что по-прежнему нужен ей для чего-то – и, возможно, она нужна ему.

– Я из спецслужбы, да, – говорит она спустя долгое время. – И это все-таки камера. Но ее можно использовать по-разному.

– Ты мне лгала.

– Конечно.

Он моргает.

– Женщина, оседлавшая Вело, была британкой, из УСО. Она тоже пыталась разузнать про План «Рот»?

– Нас тут много, – говорит Сэм. – Она хорошо поработала. Мы должны узнать, что собой представляет этот план. Нельзя допустить, чтобы он воплотился в жизнь.

Тибо отворачивается от нее с отвращением, и она шипит, в буквальном смысле шипит, как зверь:

– Вот только не надо выпендриваться. Ты же сам захотел пойти со мной!

– А что насчет книги? – говорит Тибо и не верит собственным ушам – он что, и впрямь задал такой вопрос? Сейчас она начнет хохотать.

Но Сэм говорит:

– А что с книгой? Фотографии настоящие. Книга будет настоящей. Мы собираем нечто под названием Конгресс за культурную свободу. – Помедлив, она прибавляет с холодной вежливостью: – Может, присоединишься?

– Ты же мой враг, мать твою…

– Верно.

Она шпионка. Она его поняла. Она в точности знает, в чем именно они противостоят друг другу.

Вокруг них собираются все фракции.

– Ты меня слышал, – поспешно говорит Сэм. – Через минуту они придумают какой-нибудь дурацкий план и, скорее всего, атакуют мелкого местного группенфюрера – из этого выйдет как минимум неплохой отвлекающий маневр, – но еще они разберутся с нами и узнают, что ты из «Руки с пером». Это добром не кончится. Поверь мне, ты стоишь для меня гораздо больше, чем любой из них. Можешь ненавидеть меня, сколько влезет, и ты, и Троцкий, и твой гребаный потерянный Папа Бретон, и кто там еще – вы все можете воплотить в жизнь свои самые худшие фантазии, разрушить капиталистический империализм или чего вы там еще замышляете, но только после того, как это все закончится. Потому что если План «Рот» реализуют, нам обоим крышка.

– Так позови на помощь, шпионка! – Он мог бы убить ее прямо сейчас. Впрочем, она наверняка убьет его быстрее. Тибо снова бросает взгляд на морду демона на экране.

– Над городом глушилки, не меньше двадцати штук. Не могу я никого позвать на помощь. Большую часть времени никто не может. Что-то происходит, и мне нужно сейчас же узнать что. Господи боже, у тебя ведь есть интуиция. Хочешь сказать, что ничего не чувствуешь? И даже если бы я могла позвать на помощь, думаешь, от этого был бы толк? Если кто-то несет бомбу, нельзя обезвредить ее, взорвав носителя. Знаешь, почему здания Дранси расположены в форме подковы? Они фокусируют энергию. Там было много, много жертвоприношений. Алеш и Менгеле что-то призывают, и нам нужен скальпель, а не дробовик.

– Я не скальпель, – говорит он.

Хаос и ярость в зале нарастают. Тибо думает о страшных планах, которые воплощаются в жизнь у самой границы арондисманов, в оккупированной зоне.

– И это верно, – отвечает Сэм. – Но та штука мне пригодится. – Она указывает головой в сторону двери, где снаружи их ждет изысканный труп. – Однако я ему не нравлюсь. А ты на самом деле хочешь пойти со мной. Ты хочешь выбраться отсюда, не предавая свой город. Что ж, это твой шанс послужить Парижу, покинув его, Тибо. Ну так что, будем и дальше время тратить?

Она бьет себя кулаком в грудь и гордо выпрямляется.

– Не могу я вызвать подкрепление. Кавалерия не придет.

Тибо при виде ее лица делает шаг назад.

– Вот кто я на самом деле, – говорит Сэм. – Я и есть та, кого позвали на помощь.

Глава восьмая

1941

От Раймона Куро несло потом. Убийца нахмурился – ну что за жара! – и вытер худое лицо о рубашку. Он быстро шел по местности, где несведущий человек увидел бы лишь весенние поля и дороги, поселки, церкви и бормочущих приветствия местных жителей. На самом деле все было не так. Это были отряды вишистского народного ополчения. Приближалась граница оккупированной зоны, где патрулированием занимались уже немецкие солдаты.

Раймон не знал, что именно взял из комнаты Парсонса. Понятное дело, контрабанда, но раньше он такой не видел. От вибрирующей коробочки покалывало кожу и пересыхали глаза. Ему почти не потребовалось усилий, чтобы открыть дверь и поглядеть на глупую физиономию храпящего американца. Раймон покинул виллу задолго до рассвета. Послал воздушный поцелуй напоследок. «Прости, Мэри Джейн». Раймон всегда чуял, что вещь стоит денег. Вот и сейчас он распознал товар.

Он проходил мимо церквей, чьи флюгеры вращались слишком быстро. В трещину на коре дерева кто-то засунул мертвую птицу. Раймон по виду без труда опознал жертвоприношение. Однажды ночью он слышал звуки, похожие на те, что издают коровы. Но в мычании было многовато иронии: нечто имитировало скот. Во Франции творились вещи, которые он не желал понимать.

Его работа заключалась в том, чтобы перевезти эту штуковину, чем бы она ни была, в Париж и продать ее кому-нибудь, кто ненавидит нацистов. Он поедет в Британию. Он пересечет канал при деньгах и присоединится к «Свободной Франции». Он убьет столько немцев, сколько сможет, и сделает это, будучи богатым человеком.

Париж: свастика и немцы. Раймон шел мимо нацистских офицеров, болтающих о чем-то в кафе на тротуаре, изображая совершенную безобидность. Он миновал велосипеды под Триумфальной аркой, поглядел, как женщина флиртует с молодым немецким офицером, и представил себе, как убивает обоих. Он бы сперва выстрелил в мужчину – один раз в голову и несколько раз в труп, чтобы заставить ублюдка плясать после смерти, а сучка-предательница пусть бы вопила.

Было не так много мест, более опасных для Раймона, чем Париж, но он не боялся. Он заплатил за дешевую комнату рядом с Тюильри. В безумно жаркий день он вошел в аптеку на авеню де Терн и стал ждать вдали от прилавка, как будто поглощенный разглядыванием пакетиков и порошков, пока последний клиент не ушел. Затем он повернулся и улыбнулся хозяину аптеки.

– Боже мой, – выдохнул тот. – Убийца.

– Расслабься, Клод, – сказал Раймон. – Мне просто нужны кое-какие контакты.

– Нет у меня ничего! Это сейчас слишком рискованно…

– Да ладно. Я тебе не верю. Но даже если это так, ты все равно подергаешь ради меня за ниточки и пустишь слухи. У меня есть кое-что на продажу. Я буду в «Двух маго». Если кто-то придет через тебя, получишь обычную долю.

Тут на лице его старого связного отразилась жадность.

– Что за вещь?

– Не знаю.

– Убийца… – взмолился Клод.

– Я же сказал, не знаю. Честно слово. Ты слышал, о чем люди говорят. – Он посмотрел аптекарю в глаза. – Я же был на юге, приятель. Знаешь, каково там сейчас? Итак, я наслышан, что в Париже действует рынок диковинок. Давай не будем ходить вокруг да около. После того как пришли эти ублюдки, все… – Он пожал плечами и не стал договаривать.

После нацистов. После их экспериментов с черным солнцем[40], после того как они пробудили те силы, которые пробудили. Тогда-то и появился рынок книг и предметов, которые вели себя странным образом. Раймон в это не верил, пока не увидел батарею Парсонса.

– Пусти слух, – велел он аптекарю.

За первые два дня никто не пришел. Раймон был терпелив. Он сидел в кафе со своим товаром в сумке. Наблюдал за преступниками, официантами, художниками. За Сопротивлением. Интересно, обитатели виллы его проклинают? Ну да, несомненно. Он чувствовал в адрес Мэри Джейн смесь презрения и привязанности.

На третий день крупный мужчина в блузе художника сел напротив и спросил о цене. Раймон назвал, и незнакомец без единого слова встал и ушел.

Он вернулся следующим вечером, как Раймон и предполагал. Раймон прошел через бисерную занавеску в задней части помещения. Сунул банкноту официанту в верхний карман, чтобы тот ушел. Стал ждать в задней части кухни. Утварь покачивалась на крючках. Крупный мужчина пришел к нему.

Раймон открыл сумку. Коробка Парсонса лежала там, завернутая в помятую газету. Глаза художника широко распахнулись.

– Можно потрогать? – спросил он.

Раймон покачал головой. Повара притворились, что ничего не видят.

– Сами видите, штуковина очень необычная, – сказал Раймон. – Я не знаю, в чем ее суть, и мне все равно. Она вам нужна?

– Нужна, – подтвердил мужчина. – Торг уместен?

Конечно, торг был уместен, разумеется, так все обычно и происходило. Но в нерешительности художника, в его медленных ответах, в интонациях взволнованного голоса было нечто, заставившее Раймона сказать:

– Нет.

Из кафе послышался шум. Раймон закинул сумку на плечо, а художник бросил взгляд на дверь – и тут Убийца понял, что совершил ошибку. Он успел лишь спросить себя, не Клод ли его выдал, как сквозь бисерную занавеску вошел офицер, одетый в темную кожу.

Раймон пришел в движение.

Кто-то закричал, официанты и повара бросились врассыпную. Раймон схватил «покупателя» за волосы и вместе с ним кинулся за массивный шкаф для специй.

Он услышал крики на немецком и французском. Человек в его руках извивался, и Раймон ударил его по лицу, а потом прижал пистолет к виску. Коробка потрескивала. Раймон «Убийца» Куро выглянул из-за шкафа на эсэсовцев. Среди них был один в штатском. Он поднял руки, и они светились.

– Тебе не выбраться, – крикнул кто-то.

Раймон вытолкнул пленника в поле зрения и приставил пистолет к его затылку.

– Стреляйте и попадете в своего парня!

– Мы не хотим ни в кого попасть. Нам просто нужно то, что ты продаешь.

Человек в длинном пальто испускал свет. Раймон прикрыл глаза ладонью. Нацист был покрыт светом, словно паутиной, его вены сияли под кожей. Его руки мерцали. Кастрюли и сковородки начали греметь. Он напевал, и на пальцах у него образовались сосульки. Ублюдок черпал силу.

Убийца выстрелил и уложил офицера. Нацисты тотчас же открыли ответный огонь, пули изрешетили стену, и его заложник погиб, хотя сам Убийца успел спрятаться за шкаф. Внезапно стало очень холодно, и все вышло из-под контроля, все происходило слишком быстро, и Убийца выстрелил, не целясь, – он надеялся, что попал в светящегося нациста, который пытался прочитать свое ублюдочное заклинание.

Коробка гудела так громко, что казалось, будто его сумка поет. Она тряслась. Что-то взмыло в воздух, пролетело через кухню и с глухим ударом упало прямиком в сумку, словно крупное яблоко.

– Nein! – крикнул кто-то. – Nicht…

Это была граната. Раймон поспешно схватил ее.

Тут из рук нацистского колдуна хлынули струи силы, мощи, слов, оккультного света, и все это смешалось с жужжанием коробки, а также с гранатой, которая рванула, и взрыв – порох – герметическая вспышка, все это вместе взятое вынудили украденную батарею, накачанную сюрреалистическими наваждениями под завязку, преобразиться.

Коробка Джека Парсонса стала боеголовкой.

Ничто не могло ее удержать.

Взрыв, ускорение, дистиллят, дух, история, вооруженная душа конвульсивной красоты[41] достигли критического уровня.

Началась цепная реакция.

Всхлип, вопль, шум крыльев насекомых, звон колокола, прокатившаяся по городу волна, взрыв, взмах и поток, сверхновая, мегатонна воображения, случайности и наваждений. Отделяющий зерна от плевел ветер Арно, Лефевра, Брассаи, Агар, Малкина, Алин Ганьер и Десноса, Валентины Гюго, Массона, Алан-Дастро, Иткина, Кики, Риуса, Буместер, Бретона и всех остальных, со всего мира, несущий все, что они любили и о чем когда-то мечтали. Гребаная буря, перенастройка, ударная волна безумной любви, полыхающий взрыв бессознательного.

Париж рухнул – или восстал – или рухнул – или восстал – или рухнул.

Глава девятая

1950

Граница того, что осталось от старого города, по-прежнему заблокирована колючей проволокой и оружием.

– Мы не сможем выйти отсюда, передвигаясь по поверхности, – говорит Сэм.

Но «Мэри-де-Лила», последняя станция метро на линии, находится в нескольких улицах к востоку от края барьера. Снаружи, за запечатанным двадцатым арондисманом.

Там, где сходятся девятнадцатый и двадцатый, Сэм спускается по ступенькам в скверную тьму, и Тибо идет следом. Они идут по туннелям, куда не стоило входить. Они минуют поезда, остановившиеся много лет назад. Они в подземном городе.

Тибо дышит неглубоко, осторожно, у него дрожат руки. Из тьмы проступает преграда. Руины блокпоста, заброшенного еще в самом начале, когда немцы решили, что хищники, обитающие ниже тротуара, в достаточной степени оберегают их от диверсантов.

Сэм поднимает камеру и обводит ею пространство впереди себя. Изысканный труп идет следом за Тибо.

Тибо наблюдает, не появятся ли монстры. Высматривает поезда, которые приняли сидячее положение и взялись рассказывать истории.

За пределами света их фонарей что-то пробегает. Сэм выкрикивает приказ жутким гулким голосом, и Тибо не узнает, что это за язык, – а существо вопит и мчится прочь, поэтому партизан стреляет ему вслед.

Это маленький демон, нечто вроде сморщенного человека с усохшей лошадиной головой. Голос Сэм и пули Тибо порвали в клочья его слабую защиту, и теперь он умирает.

«Я залег на дно, – жужжащим голосом бормочет существо, – чтобы вернуться домой. Чтобы попытаться вернуться домой, тс-с, я пришел сюда…»

Это единственный демон, которого им приходится убить. Тибо с трудом в это верится. В конце концов они подымаются, пошатываясь, и оказываются за пределами старого Парижа, где юноша зажмуривается от слепящего яркого света.

Прошло очень много времени с той поры, как он дышал воздухом за пределами арондисманов. Пахнет упорядоченностью. Тибо открывает глаза на крыше Дранси и ждет, что скажет Сэм.

Эта зона уже давно эвакуирована, ведь бомбы здесь сыпались дождем. Она гораздо менее затронута сюрреалистическими образами, чем знакомые ему улицы, но выглядит более разрушенной и пустынной – словом, обычные руины.

Они продвигались быстро, осторожно и тихо. Тибо лучился нетерпением, поэтому изысканный труп понемногу складывал для них пространство, так что мили до Дранси они одолели куда быстрей, чем следовало бы. Теперь солнце ползет вверх по небосводу. Тибо и Сэм смотрят через треснувшее окно в крыше на пустой коридор внизу.

– Ты сказала, что уже видела брекеровского манифа, – говорит Тибо. – Когда?

Сэм бросает на него взгляд и снова смотрит в окно.

– Почему я? – продолжает партизан. – Почему ты взяла меня с собой?

– Это ты за мной пошел, – возражает девушка. – И хорошо, потому что за тобой увязался он. – Она указывает на изысканный труп, который высится на краю крыши, словно дымоход. – Я всегда не нравилась манифам. Он бы не подпустил меня к себе.

Тибо смотрит в небо.

– Ты меня использовала, чтобы подобраться к манифу? Ради неведомо чего, спрятанного тут? Ты специально подыскивала такого, как я?

– Как ты себе это представляешь? И, напоминаю еще раз, ты сам наткнулся на меня в лесу.

– И все же… Не понимаю, как именно, однако ты меня выследила.

– Ты слишком высокого мнения о себе, – говорит она и упирается ладонями в шифер. Глубоко внутри здания тихо шумят сквозняки. – Хочешь знать правду? Правда в том, что если бы я смогла выследить такого, как ты, так бы и поступила. Потому что, да, мне нужен был человек, который дружит с манифами. Потому что мне нужен был маниф. Но я убегала от погони, и ты мне помог – вот и все. Ты сюрреалист. Ты черпаешь силы в объективной случайности. Ты хотел узнать, что такое План «Рот». Ты хотел узнать, что происходит. Ну что ж, Тибо, Париж услышал тебя. Это ты меня нашел, и никак иначе.

Она гримасничает от напряжения, и шум ветра внизу усиливается.

– Что ты делаешь? – спрашивает Тибо.

– По-твоему, УСС смогло бы вытащить нас из «Рекса»? – спрашивает она, стиснув зубы. – Господи, как тут все сложно! По-твоему, американцы смогли бы провести нас через метро? – Ее руки дрожат.

Тибо вспоминает ветер, разогнавший дымных призраков на мосту. Камера болтается на ремне, но прямо сейчас вибрирует не она, а сама Сэм, сухожилия на ее шее натягиваются, склеры темнеют. Что бы ни происходило в здании, сила туда льется не из камеры, а из девушки.

– Итак, ты хотела, чтобы я был с тобой рядом, потому что это существо слушается меня, – говорит Тибо. – Потому что оно могло попасть в кафе.

– Я ему не нравлюсь, – говорит она, выталкивая каждое слово. – Оно чует на мне запах. – Она улыбается. – Я из секретной службы, но не американской, не из УСС. Это была твоя версия. Ничего подобного. Не американцы, не британцы. Не французы, не канадцы, вообще никто. – Ее руки так вжимаются в крышу, что кажется – они вот-вот погрузятся в шифер. Раздается хлопок. Во внутреннем дворе по всему Дранси из дверей высыпают солдаты.

– Я так и не отказалась от той оккультной ерунды, про которую тебе рассказывала, – продолжает Сэм, еле дыша. – Ты уже понимаешь, о чем речь, Тибо, – ты за мной наблюдал. И тебе некуда идти, нечего предпринять. Да, ты мой враг, но нацисты – в большей степени, а еще они и твои враги тоже.

Демоны и нацисты не сработались. Им приходится сотрудничать, они связаны друг с другом, они заключили договоры, пусть это кому-то и не нравится. В этом суть магии. И С-взрыв – или что-то иное – заперло врата. Я бы хотела вызвать подкрепление, как ты сам выразился, но все пути перекрыты, потому мои наниматели и послали меня сюда. Я же родом из этого мира, я здесь не в ловушке. И я его знаю лучше любого из них.

Она открывает перед ним ладонь, и та покрыта инеем, а потом – тьмой.

– Я секретный агент, да, и я очень глубоко внедрилась. В двух смыслах. Я числюсь в рядах УСС, но это прикрытие. Я работаю на ведомство, известное как «Дурная суть». И ни ты, ни я никогда не сможем произнести его подлинное название, наши рты для такого не годятся. Это секретная служба подземного мира. Я работаю на Ад, Тибо.

Тибо и Сэм следуют за изысканным трупом по коридорам, заполненным дымом. Появляются молодые немецкие солдаты, поднимают оружие.

Сэм убивает двоих колдовскими вспышками, Тибо – третьего, не целясь. Его сердце бьется так сильно, что все тело сотрясается. Маниф обрывает еще одну атаку сюрреалистическим убийством: человек, на которого он смотрит, внезапно садится, расстегивает пуговицы, смотрит на собственное тело, ставшее клеткой, заполненной сердитыми воронами, и затихает.

«Я работаю на Ад». У Тибо кружится голова, но он не испытывает стыда. Кого он презирает больше, Ад или империалистов? Мало кто из демонов хочет остаться в Париже. Они повинуются нацистам нехотя, если вообще повинуются.

– Ты же не такая, как они, – говорит он Сэм, следуя за ней по коридорам. Он не спрашивает эту девушку, почему она согласилась работать на силы из Преисподней.

– Ад не хочет рисковать открытой войной с Германией, – говорит она. Заглядывает за угол и манит его за собой. – Человеческий агент – расходный материал. Здесь что-то происходит, но мы не знаем что – заклятия не дают нам заглянуть за пределы арондисманов.

– Почему ты оказалась в городе? Почему тебя не было здесь все это время?

– Из-за «Двух маго». Мы должны были достать то, что там находилось. Видишь ли, все это устроил один шут, который считал себя одним из нас. В сорок первом году. Идиот из Штатов, по фамилии Парсонс. Потом был жулик, некий Куро. Мы думали, машина все еще представляет собой ключ, но… – Она качает головой.

– Когда ты успела увидеть брекеровского манифа? – Тибо хватает Сэм за руку, вынуждает ее остановиться посреди коридора и повернуться к нему. – Та голова. В твоем фильме. И фотография огромной руки. И еще там был слон Целебес…

– Господи, – бормочет она по-английски. – Не трогай меня. – Переводит дух, продолжает медленнее: – Я видела, как брекеровский маниф перебил твоих наставников из «Руки с пером». То фото – последствия их схватки.

– Ты там была? Ты видела засаду?!

Теперь Тибо понимает, как завершился жизненный путь Ише и остальных, в какую форму нацисты облекли свою атаку. Мраморный великан на тот момент был еще целым. Кровь разгоняется в жилах молодого партизана. – Что же случилось?

– Со статуей? – Сэм глядит хладнокровно. – С ней случился Целебес. Кто-то из твоих друзей, умерших последними, призвал его или каким-то образом привлек внимание. Он явился на место сражения, круша все вокруг. Только вот… поздно. И все же он разбил брекеровского манифа – ну, ты видел, что от него осталось. Это тебя утешает?

На миг Тибо дает волю воображению. Он представляет себе, как слон-маниф, окруженный клубящейся тьмой, крушит стены, топчет руины четырьмя крепкими ногами. Прыгает, размахивая хоботом, и нацистский камень не может сопротивляться его гневу.

– Почему ты там оказалась?

– Ничего бы не вышло, – говорит Сэм почти бережно. – Нацисты обо всем позаботились. Брекеровский маниф поджидал твоих друзей. Среди вас были предатели. Это действительно была спланированная засада.

– Откуда тебе знать?! Как ты узнала, что надо пойти туда?!

Она некоторое время молчит.

– Когда я была в восьмом арондисмане, в кабинетах нацистов… Ты спросил, что такого я там сняла, из-за чего они за мной погнались? Ну вот. – Она пожимает плечами. – Наверное, они считают, что я знаю больше, чем на самом деле, но я действительно видела кое-какие планы.

Дыхание Тибо сильно ускоряется.

– И план этой контратаки? Ты кому-то что-то сказала? Ничего, не так ли? Ты должна была им сказать. – Он повышает голос и в конце концов кричит ей в лицо: – Ты хоть попыталась сообщить «Руке с пером», что с ними случится?!

– Я не знала, что именно случится, я просто понимала, что нацисты планируют… нечто. – Ей почти удается сохранять спокойствие. – В этом вся суть. Ну и к тому же у меня не было времени ни с кем разговаривать.

Сколько раз она ему повторяла, что хочет запечатлеть на пленке все?..

– Ты не знала, что произойдет, но у тебя были кое-какие ожидания, – говорит он. – Ты им не сказала, потому что думала, что нацисты задействуют План «Рот». И ты узнаешь, что он собой представляет.

– Да, – говорит Сэм. – Все верно. Я ничего не могла сделать, чтобы помешать твоим друзьям погибнуть во время той идиотской атаки. Люди из «Свободной Франции» за ней наблюдали, ты об этом знал? Да, они там были. Но не вмешались. Я не смогла бы спасти твоих соратников, даже если бы захотела, но я подумала: а вдруг удастся узнать, что это за «тайный призыв» такой, из документов. Судя по прочитанному, у них с этим возникли проблемы. Представь себе мое удивление, когда оказалось, что это просто маниф.

Просто пошлое творение Арно Брекера.

– Ты позволила им умереть!!!

– Мне нужно было узнать, чем владеют нацисты. Чтобы их остановить. А твои товарищи… – это слово она произносит с насмешкой, – все равно бы погибли. Я работаю на Ад, Тибо.

Сэм сжимает кулак и открывает рот, издавая внезапный бессловесный крик, и Тибо слышит звон бьющихся окон на других этажах. Он хочет сказать что-то еще, но в коридоре опять появляются люди, охранники палят по изысканному трупу из пулеметов. Маниф шатается, но атакует. Он одолевает пространство, разделяющее их с противниками, и бьет нацистских солдат по головам. Потом распахивает дверь и ждет соратников возле нее, словно вежливый викарий.

– Когда все закончится, – говорит Сэм, – можем разобраться с нашими отношениями. Но теперь… Пойдем? – Она взмахом руки указывает путь. Тибо смотрит на нее, на мерцающий свет за порогом.

Когда после долгой паузы партизан продолжает молчать, она идет вперед, и он следует за ней.

Огромный зал. Центр Дранси опустошили, превратили в единое помещение, обрамленное остатками труб и дверных проемов, стен, где когда-то – до того как неугодных режиму Виши переместили куда-то еще – были нары и койки, кабинеты, лаборатории, камеры пыток. В комнате полно ужасных машин.

Паникующие ученые и офицеры СС тыкают в датчики и циферблаты под распятием Алеша. Они не сбежали, пока Сэм заклятиями сжигала здание. На одной из стен над ними – большой знак, при взгляде на который у Тибо начинает болеть голова.

В центре просторного помещения священники стоят кругом возле какой-то колышущейся туши под брезентом. Они скованы цепями и связаны проводами, образуя этакий человеческий забор. Они неистово молятся, щелкая четками.

Под брезентом бушует что-то огромное. Оно воет, оно дергается.

Прямо под распятием Тибо видит Алеша собственной персоной, и тот его тоже видит. Священник вскидывает руку в судорожном жесте, подразумевающем убийство.

Мужчина в униформе делает шаг вперед, подняв пистолет. У него почти мальчишеское лицо под темными зализанными от пота волосами, его рот кривится в щербатой ухмылке. Йозеф Менгеле. Он прицеливается в непрошеных гостей, как и все его подручные-гестаповцы.

Сэм щелкает колдовской камерой, и поток силы разрывает одного противника напополам. Тибо вскидывает собственную винтовку, напрягает сюрреалистическое чутье, как только может, и когда он стреляет, стая кувшинов с совиными головами возникает из пустоты и набрасывается на гестаповцев.

Изысканный труп бежит на немцев. Солдаты стреляют. От их пуль никакого толку. Кто-то выкрикивает ругательство. Маниф достигает их. Он бьет молотками, ломая нацистам руки, кости и оружие, пока они кричат и стреляют в него снова.

– Уничтожь Алеша! – кричит Сэм. – И Менгеле! – Она кидается в укрытие. Изысканный труп теперь бросается на священников. – Отзови его, быстро! Натрави на этого гребаного доктора!

Тибо кричит на манифа, но тот разъярился всерьез. Партизан напряженно щурится, посылая существу безмолвный приказ, но если изысканный труп его и слышит, то игнорирует. Он достигает круга молящихся.

Прыгает с разбега и, напрягая ноги, приземляется на одного из священников, давит его всем весом.

Тот падает, умирает. Цепи, сковывающие его с собратьями, рвутся.

Один за другим они начинают кричать. Они таращатся на мертвого товарища. Раздается звук рвущейся ткани.

– Погоди, – кричит Сэм. – Он разорвал круг! Эти машины…

– Что вы натворили?! – вопит кто-то по-французски.

Из-под брезента с рычанием вырывается снаряд. Линия огня пробивает дыру в стене.

Наступает тишина. В прорехе появляются пальцы. Стискивают ткань. Что-то издает жуткий рев.

Священники стягивают опутывающие их провода, спешат убраться прочь. Алеш кричит, распластавшись на стене, а Менгеле убегает. Существо под брезентом начинает рвать ткань. С воплем, от которого стены покрываются трещинами, чудовище являет себя взглядам, рождается на свет.

План «Рот».

Гусеничные ленты скрежещут по полу. Разорванная промасленная ткань падает, открывая танк. Panzer III, покрытый следами былых сражений, катится вперед по бетону. Из передней части шасси, прямо перед орудийной башней, торчит человеческое, великанское туловище.

План «Рот».

Он огромен. На голове у него большой немецкий шлем. Кожа белая и на вид холодная, как будто изъеденная червями изнутри. Из его глаз струится тьма, рот полон острых зубов. На громадных руках бугрятся мышцы.

Это демон, кентавр из танка и гигантского человекоподобного существа. Он изукрашен немецкими флагами.

– Они сотворили собственного демона! – кричит Сэм и – до чего нелепо! – вскинув камеру, бежит прямиком на План «Рот». Ее лицо выражает чистейшую ненависть. – Они его построили…

Сделали по приказу немецкого командования, воспользовавшись биологическими исследованиями Менгеле и токсичной верой Алеша, из сломленных тел уроженцев Ада, энергии казненных манифов и собственных смертоносных технологий. Чтобы он стал верным демоном, воплощением нацистского триумфа. Живым символом поражения Франции.

Но их защита оказалась ненадежной. Круга из молитвы больше нет, и План «Рот» неистовствует.

Он хватает двух уползающих священников, по голове в каждый кулак. Бьет друг об друга, небрежно убивает и обмякшими телами, словно дубинками, замахивается на их же товарищей.

Он воет на языке, которого не должно существовать, извергает грязь и выхлопные газы. Сэм бежит на него, стреляя магией.

Менгеле волочит Алеша за рясу и кричит, чтобы тот взял себя в руки. Комната заполняется дымом, щебнем, ползающими священниками и ранеными солдатами. Нацистский доктор встает на пути у демонического конструкта. Бьет Алеша по лицу и тыкает пальцем.

План «Рот» катится к ним.

– Du wirst mir gehorchen![42] – кричит Менгеле. Алеш творит какой-то святой знак. План «Рот» морщится и отмахивается, словно от мухи.

Танковое орудие позади человекоподобной части «кентавра» разворачивается, ствол врезается великану в бледный торс. И продолжает давить.

– Боже мой… – шепчет Тибо.

Демон воет, когда металл жестоко вонзается в его тело. Рвет кожу, ломает ребра, распихивает внутренности, проливая фонтаны крови, и пробивается дальше. Демон кричит.

Ствол орудия пробивает План «Рот» насквозь, и грудная клетка демона несовершенным образом восстанавливается вокруг него, кости кое-как соединяются, кровь высыхает, кожа стягивается корявыми складками. Дуло с громким хлюпающим звуком выскакивает из груди Плана «Рот».

– Du… – говорит Менгеле и умолкает. Поднимает пистолет и несколько раз стреляет в ту часть демона, что состоит из плоти и крови. Не промахивается. План «Рот» надвигается на него. Орудие поворачивается, капает демоническая кровь. Алеш выкрикивает молитву и толкает Менгеле вперед.

Демон хохочет и стреляет. Доктор исчезает в облаке крови, пламени и цементной крошки.

Изысканный труп атакует.

Маниф бросается на План «Рот», щелкая в исступлении, и ненависть ко всему демоническому заставляет его сосредоточить на противнике свой талант к складыванию пространства. План «Рот» с визгом шестерней бросается вперед. Бьет изысканный труп левой, и тот крутится на месте от удара.

Потом сотворенный демон и ожившее произведение искусства принимаются скользить по кругу, не сводя глаз друг с друга. Маниф ступает решительно, его стариковское лицо обращено к врагу. Демоническая машина движется рывками, чтобы не упустить изысканный труп из вида. Орудие снова вгрызается в тело великана, превращая его в подпорку, и ствол останавливается на полпути через плоть, целясь через грудину.

Маниф, дергая конечностями, тянется к потокам энергии, и сам воздух от этого вибрирует. Но ожившему произведению искусства еще не приходилось иметь дело с таким врагом. План «Рот» катится вперед, его дуло нацелено прямиком на изысканный труп.

Тибо выкрикивает безмолвное предупреждение, но План «Рот» не стреляет. Он глядит с недоумением. Он протягивает огромные руки и хватает манифа за места, где соединяются части сюрреалистического тела. Напрягает пальцы с длинными ногтями, похожие на когти. Изысканный труп содрогается.

Демоническое существо, сотворенное наукой и демонологией, чтобы повиноваться, и не выполнившее этого предназначения, адское воплощение вторжения, поднимает лицо и издает низкий глухой рев.

А потом одним жутким движением разрывает изысканный труп на части.

Взрыв энергии, колоссальный выброс. Все вокруг содрогается. Компоненты манифа разлетаются по сторонам. Двигатели визжат.

Когда в голове у Тибо проясняется, он смотрит на демона и видит, как тот обсасывает разодранную шею манифа. Лижет сломанные детали там, где разорвал изысканный труп. Тибо настигает приступ рвоты. Демон лакает кровь.

Они создали манифофага. «Это все энергия, – понимает Тибо. – Они приносили манифов в жертву и подпитывали этот секретный канал, держа его открытым, пользовались адской плотью, чтобы сотворить это. Тварь, которая питается искусством».

План «Рот» швыряет голову изысканного трупа в одну сторону, его человеческие ноги – в другую.

Сэм зовет Тибо. Она сражается с Алешем. Партизан бредет к ней, шатаясь. Поднимает винтовку, но не может выстрелить в епископа – боится попасть в девушку. Они дерутся в пыли, вблизи от датчиков и циферблатов. Тибо чувствует дрожь от танковых гусениц. План «Рот» приближается.

Он видит, как Сэм протыкает Алеша заостренной ногой треножника. Епископ кричит и бьется в конвульсиях. Она швыряет его на пол, падает рядом на колени и снова пускает в ход свое оружие. Он стонет. Она что-то кричит в камеру, торчащую из его тела.

«Это еще и радио, настроенное на канал загробной жизни?»

Она тянется к нацистской машине и жмет какие-то кнопки.

План «Рот» огромными руками помогает себе продвигаться, на его великанском лице – улыбка. Ствол орудия торчит из груди.

Пока демон приближается, Сэм продолжает давить на кнопки, повторяя быструю последовательность раз за разом – и внезапно раздается треск помех.

– Здесь! – кричит Сэм по-английски. – Открыто! Это здесь!

План «Рот» будет бесчинствовать в Париже. Он сожрет парижских манифов и станет сильнее.

Демон вскидывает руки, и Сэм опять кричит в камеру. Комната грохочет.

План «Рот» смотрит вниз.

Басовитый рев нарастает. Он становится громче и выше, подымается вместе с доплеровским сдвигом. Из-под пола раздается такой звук, как будто где-то там, внизу, в лабиринте огромных пещер и туннелей, летит на полной скорости самолет; звук делается все громче и громче, становится невыносимым, Тибо и Сэм зажимают уши ладонями и видят, что План «Рот» делает то же самое с выражением муки на лице, а потом Тибо чувствует, как у него все дрожит внутри, а потом что-то устремляется вверх, к свету.

Пол взрывается.

Все содрогается. Тибо отбрасывает назад в облаке каменной крошки.

Бомбардировка. Атака из-под земли. Тибо успевает заметить взрыв и пламя, бьющее сквозь землю, столб огня, который охватывает танкового кентавра, поглощает его, и пламя ревет, и План «Рот» тоже ревет, не понимая, что вызывает такие муки, а потом замирает. Разгорающийся пожар тоже останавливается. Наступает мгновение полной неподвижности.

И на глазах у Тибо все очень быстро повторяется в обратном порядке, как будто кто-то перематывает пленку, и огонь засасывает под землю. Он со свистом возвращается в новую расщелину. Забирая с собой танкоподобного демона, забирая его в бездонную пропасть, не оставив ни следа. План «Рот» проваливается в самую глубокую из ям.

Долгое время Тибо лежит и кашляет. На дне огромного кратера плещется тьма. Не видно ни танка, ни остатков танка, ни великанского торса. Тибо встает.

Снова раздается дробный перестук, тихий, трескучий взрыв в каком-то помещении неподалеку, и он пригибается. Но ничего не происходит, и Тибо опять выпрямляется во весь рост.

– Я достучалась до них, – шепчет Сэм. У Тибо звенит в ушах, но он ее слышит. – Тут была приоткрытая дверца. Я ее распахнула. – Благодаря энергии жертвоприношения. Благодаря тому, что она сделала с Алешем. – Они обязаны были сюда явиться. Ради этой… твари.

Она прислоняется к стене. Из машины вырываются искры. Несколько ученых еще живы и шевелятся, ползают в пыли.

– Это, – орет на них Сэм, – уж точно ни в какие гребаные договоры не вписывается!

– Ты сказала, они… твое начальство… не могут вмешиваться, – говорит Тибо. – Или не станут.

– Тут был барьер. Ты видел, что делали священники, пока маниф их не… остановил. А мое начальство хотело избежать конфронтации. Но я прорвалась. И они не могли закрыть глаза на такое. Это серьезный дипломатический инцидент.

В ответ на это Тибо долго смеется, и его рана болит. Даже Сэм улыбается.

Они бредут через разгромленное помещение, спотыкаясь, пока еще живые немцы отползают от них прочь. Когда перед Тибо оказывается голова изысканного трупа, он, поколебавшись, поднимает ее.

Она вполовину больше его собственной, но мягкая и легкая, как папье-маше. Ее глаза движутся в орбитах, с печалью глядят на него. Наверное, последний проблеск жизни. Поезд в бороде тихонько пыхтит. Гусеница не шевелится.

Они выходят в коридор и в самом его конце обнаруживают клетку, заполненную ужасными предметами. Куски сельскохозяйственных орудий, гниющая голова слона, листья, теннисные ракетки, пучеглазая рыба, конечности, пистолет, крошечная фигурка, гора кастрюль, глобус.

– Это все части изысканных трупов, – говорит Тибо. Груда мертвых компонентов, могила разорванных на куски манифов. Напротив мрачной находки – еще одна огромная машина, какой-то двигатель и койка, как в одиночной камере. От вони разлагающихся сюрреалистических творений желудок Тибо подкатывает к горлу.

– Они собирали то, что заменяет манифам кровь, – говорит Сэм.

Три стены комнаты покрыты хаосом трещин. Четвертая выглядит совершенно ровной, безупречной, неестественно аккуратной. Она оклеена обоями, и стекло в ее окне целое.

– Я слышал доносящийся отсюда шум, – говорит Тибо. Он перебирает груду останков стволом винтовки. Потом касается рукой, и мягкая, гниющая материя воплощенных наваждений пачкает его пальцы.

Сэм улыбается, но Тибо не улыбается в ответ. Он думает о погибших товарищах из «Руки с пером». Он глядит на безупречную стену.

– Наверное, ушло много энергии, когда твои боссы взорвали это существо, – говорит Тибо.

– Эту мерзость, – исправляет Сэм.

«Я спас Париж, – внушает Тибо самому себе. Он ведь уничтожил кошмарного демона. – Я спас мир». Внутри у него пустота. Они выходят из здания, и кажется, что солнечные лучи здесь падают как-то иначе, чем в старом городе.

Неужели все? Это и впрямь конец?

– Куда подевались солдаты? – спрашивает Тибо.

Они бредут прочь, шатаясь, и никто не пытается их атаковать. Они напрягают слух: кто-то ведь должен был броситься в погоню? Но никого нет. Тибо и Сэм чувствуют облегчение и, немного сбитые с толку, пытаются сохранять бдительность. Они идут, тяжело ступая, мимо грязных поврежденных зданий с обвалившимися углами. Они не выпускают оружия из рук, пока медленно продвигаются через эти призрачные кварталы, разоренные войной – продвигаются, как внезапно понимает Тибо, обратно к старым арондисманам.

А потом внезапно они оказываются на раздражающе безупречном участке Парижа. Перед ними разворачивается прекраснейший городской пейзаж. Идеальные фасады, яркие цвета, ни единой трещины. Даже небо кажется светлее.

Сэм и Тибо в недоумении останавливаются. Куда все подевались? И почему в этом квартале так чисто?

Улицы пусты, солнце высоко, тени короткие. Все вокруг как будто выдраили.

«Почему мы не прячемся?» – думает Тибо. Вообще-то им полагается пробираться тайком через руины. А где солдаты? Он окидывает взглядом красивые дома, не затронутые войной.

– Кое-что не сходится, – бормочет Тибо.

– Правда? Всего лишь «кое-что»?

Они снова идут, и безупречные, неповрежденные улицы все тянутся и тянутся. Вокруг ни единой живой души.

Они проходят мимо большого отеля. Он живописный, незапятнанный, всеми покинутый.

– Вот что не сходится: это существо, План «Рот», уже пробудилось, – медленно говорит Тибо. – Может быть, у них возникли трудности с воплощением в жизнь какого-то другого образа. Потому они и приносили жертвы. Они же что-то в таком духе писали, верно? Что у них проблемы, они пытаются что-то сотворить, но не могут. А ведь План «Рот» уже воплотился. Может быть, они поняли, что он не принесет пользы. Может, они даже пробовали от него избавиться, но не сумели убить. Но что, если они потерпели неудачу с призывом… чего-то другого? И вот теперь План «Рот» убит. – Сэм замирает. – Твоими боссами. Ты слышала тот шум. Когда План «Рот» умер, энергии высвободилось очень, очень много – в этом нет сомнений. Может быть, ее наконец-то хватило для того, что они замышляли.

Помедлив, Тибо прибавляет:

– Когда вы его убили, возможно, это стало очередным жертвоприношением.

Он смотрит в глаза манифовой головы, которую все еще несет в руках, и шепчет:

– Если смерть изысканного трупа питает План «Рот», то кого питает его собственная смерть?

Тибо и Сэм смотрят друг на друга. Оба молчат.

А потом бросаются бежать. Через улицы, которые не просто слишком вычищены, слишком идеальны, слишком пусты по нынешним временам – они еще и никогда не выглядели на самом деле так, как сейчас. Они нереальны. Тибо чувствует себя пятном, комком грязи.

– Мы думали, они кормят демонов манифами, – говорит Сэм. – А что, если все наоборот? Что, если они пытались призвать манифа?

И насколько он мощный, этот маниф?

Нацисты экспериментировали, пробуя взять ожившее искусство под контроль. Волко-столики подчинялись кнуту. Брекеровский гигант следовал приказам, даже рассыпаясь на части.

– Они пытались что-то призвать, – продолжает Сэм. Где-то слышна пальба. – Втайне. И у них не вышло.

– Зато, – говорит Тибо, – вышло у нас.

На рю де Пари, идущей на запад, к краю двадцатого арондисмана, они наконец-то видят городскую баррикаду, завершающую этот странный чинц[43]. Там, у немецких позиций, внедорожников, пулеметов, минометов, бдительных солдат, город внезапно опять делается хаотичным, грязным и несовершенным, разбитым и рассыпающимся в пыль.

Между ними и нацистскими охранниками на посту – там, где внешний вид стен меняется, – Тибо и Сэм видят какого-то худощавого юношу в коричневом костюме.

Он идет к старому городу – медленно, словно во сне или замедленном фильме. Его шаги длятся неестественно долго. Одежда на нем старомодная, штаны пузырятся над высоко натянутыми носками. Его черные волосы пересекает странно размытая бледная полоса.

Сэм бледнеет. Бормочет: «Нет!»

Юноша приближается к немецкому посту, солдаты открывают огонь.

И Тибо от изумления едва не валится с ног, потому что видит, как незнакомец, ничуточки не обеспокоенный пулями, которыми его изрешетили, обращает пристальный взгляд на ближайшего стрелка. Там, куда он смотрит, появляется дом.

Строение возникает мгновенно, из пустоты, чистенькое, свежевыкрашенное, тщательно ухоженное, бледное, почти прозрачное. И солдат… нет, все солдаты, которые стояли там, где теперь высится дом, просто исчезают. Как будто их заменили. Хватило лишь взгляда, чтобы они покинули сцену.

Пока юноша в коричневом костюме смотрит на полуразрушенные дома, парижские фасады возникают вновь, но теперь выглядят куда более миленькими и безупречными, чем раньше, и еще совершенно пустыми.

– План «Рот» с самого начала был ни при чем, – шепчет Сэм. – Но стоило его убить, и мы призвали манифа. Боже мой. Он творит город заново.

Юноша делает это с каждым взглядом: восстанавливает Париж в пастельных тонах – нет, не просто восстанавливает, но создает по-новому, превращая город в жеманную обманку, какой тот никогда не был. В приторную выдумку.

– Они нашли автопортрет, – говорит Сэм.

Последние нацистские солдаты разбегаются, стремясь укрыться от уничтожающего взгляда манифа. Юноша медленно поворачивается к Сэм и Тибо.

– Он так и не научился изображать людей, – шепчет Сэм. – Всегда их пропускал. Рисовал пейзажи пустыми. Даже когда написал себя, не смог нарисовать черты лица…

Фигура поворачивается, и Тибо видит, что вместо лица у нее пятно. Слабые штрихи карандаша там, где должны быть глаза. В остальном – чистый овал, как яйцо. Бедное, трусливое исполнение, предел возможностей молодого, плохого художника.

– Это автопортрет… – повторяет Сэм. Они с Тибо в страхе тянутся друг к другу, хватаются друг за друга.

Тибо договаривает:

– …Адольфа Гитлера.

Они пытаются бежать, но когда Тибо кричит Сэм, хватает ее сумку – акварельный маниф в это же самое время поворачивает в ее сторону безглазое лицо, – девушка действует с силой, превосходящей человеческую. Она уволакивает Тибо прочь со скоростью и мощью, заимствованными у боссов из Преисподней. Ее глаза мерцают, вокруг двух беглецов вспыхивает ореол, и она прыгает, напрягая все силы, стремится в укрытие за стеной…

…а потом замедляется, отпускает Тибо, и Гитлер-маниф поворачивается, смотрит, видит ее и все вокруг нее, и руины зданий превращаются в конусе этого взгляда в безупречный открыточный пейзаж. Сэм застывает. Она висит в воздухе, автопортрет смотрит на нее, а потом она просто исчезает.

Исчезает. Сэм развоплотилась. Взгляд манифа вычеркнул ее из мира.

Тибо отползает назад, прикусывает язык – ее имя рвется с губ. Улица выглядит такой миленькой, но Сэм на ней больше нет.

Партизан запоздало осознает: маниф теперь смотрит в его сторону.

Тибо бросается в окно подвала. Разбитое стекло восстанавливается у него за спиной – теперь оно тонкое, словно сделанное из сахара. Гитлер-маниф переделывает историю, навязывая ей свое ви́дение.

Держа в руке сумку Сэм, которой больше нет, юноша обозревает подвал: за новеньким фасадом, порожденным силой манифа, все та же военная разруха.

Он поднимается по лестнице, быстро ориентируется и выбирается через другое окно в переулок, который еще не попал в поле зрения акварельного чудовища.

Сэм действительно больше нет. В отдалении Тибо видит последних немецких солдат – они ранены и еле движутся. Акварельный маниф, видимо, бросает взгляд на их блокпост, потому что тот исчезает, слишком несовершенный по меркам желаемого пейзажа. На его месте появляется безликая улица. Стоит взгляду манифа упасть на солдат, они в ту же секунду испаряются.

Маленькое безликое ничтожество приносит мир и красоту, прячет руины. Был разлад – стал покой. Даже не смерть, а пустота. Париж будет пустующим городом очаровательных домиков.

Вот чего добивается автопортрет фюрера.

Тибо прижимается к безупречной стене. Он прячется от взгляда манифа, когда тот проходит мимо. Потом осторожно выглядывает и прицеливается ему в спину. Стреляет. Промахивается. Маниф идет дальше. Тибо снова стреляет, но существо его игнорирует. Юноша вопит от бессилия, когда оно пересекает границу старого Парижа. Гитлер-маниф обращает свой жуткий, опустошающий взгляд на сюрреалистически усовершенствованный дом Тибо.

Акварельное существо воздвигнет своеобразный город. И все исчезнет. Битвы манифов, злой дым, бормочущие стены, борцы за убеждения, сторонники свободы и деградации. Человечья грязь, готовая жить и умирать.

Тибо слышит причмокивание губ. Голова изысканного трупа в его руке шевелится. Он видит, как тело гусеницы начинает пульсировать. Из трубы паровоза в бороде вырывается немного дыма.

Лицо старика улыбается. Кажется, Тибо узнали. Они с манифом встречаются взглядами.

Тибо бросается бежать. Он несется по миленькой улице, ускользая от акварельного чудовища, взглядом творящего пустые здания. От манифа фюрера. Голова изысканного трупа, которую он крепко сжимает, бормочет что-то воодушевляющее.

Гитлер-маниф стоит на границе старого города. Он слышит Тибо и начинает поворачиваться.

А у молодого партизана нет плана. Нет идей. Прямо перед тем как мертвящий, опустошающий взгляд должен ударить Тибо, он просто швыряет в противника то, что держит в руках.

Взгляды двух манифов встречаются, и голова изысканного трупа не исчезает. Она летит через улицу навстречу лицу, похожему на гладкое яйцо. И попадает прямо в цель.

Тибо моргает. Окидывает себя взглядом. Все еще жив. И на него снова никто не смотрит.

Гитлер-маниф сражается с головой – со слишком большой головой, которая упала поверх его собственной. Как деталь карнавального костюма. Акварельное чудовище дергается, голова изысканного трупа покачивается. Маска ослепляет манифа. Она блокирует взгляд, сдирающий сюрреалистические усовершенствования, исправляющий руины, превращая их в ничто.

Автопортрет пытается ее содрать, и Тибо чувствует, как волнами накатывает назойливое внимание акварельного монстра. Лицо изысканного трупа морщится. Делается прозрачным. Взгляд, устремленный изнутри, почти стирает сюрреалистическую «маску» из мира. Но изысканный труп, взревев, отказывается исчезать.

Что-то развертывается. Что-то меняется местами.

Внезапно на одной ноге у акварельного монстра оказывается невесть откуда взявшийся манифовый ботинок. Художник не выбирал для своего изображения такую голову. Безликий маниф Адольфа Гитлера перебирает варианты наугад. Он мерцает, образы чередуются с неимоверной быстротой. На глазах у Тибо череда разномастных предметов с щелканьем сменяют друг друга в качестве манифовой головы. Вот уже его ноги – не ноги, а случайная последовательность других вещей. С телом происходит то же самое. Акварельный монстр превращается в нечто тройное.

И хотя Тибо все еще замечает изначальный коричневый костюм и уродливую безликую физиономию в последовательности частей, из случайной совокупности которых теперь состоит маниф, они влияют на его суть не больше, чем фрукт, кирпичи, ящерицы, окна, лаванда, рельсы и бесконечное множество других вещей, сменяющих друг друга в качестве его компонентов.

Он становится изысканным трупом. Его переделывают без участия художника.

И напоследок, по мере того как тусклая аккуратность акварельного манифа уступает место вероятностной лихорадке, наваждению, которое мечтает о самом себе, сотворенные им изящно-безупречные здания опять делаются не такими совершенными. Они колышутся. Теряют краски. Их контуры проступают слишком интенсивно, и линии снова неверны. Они вспоминают о своих трещинах. И наконец, выдохнув облака каменной пыли, они снова превращаются в руины или исчезают, покрываются следами времени или шрамами истории. Париж становится Парижем.

Кто-то кричит. Сглатывает. Свет меняется. Солнце стремится к горизонту, как будто спеша завершить этот день. Тибо опускается на колени. Он стоит на коленях у входа в Париж. Склоняет голову. В городе все по-прежнему.

Перед Тибо вместо Гитлера стоит изысканный труп. Снова высокий. Лицо старика, лист в волосах. Наковальня и прочие куски образуют тело. Он наклоняется к Тибо… нет, понимает юноша, нет! Он кланяется. Он прощается.

Тибо встает, чтобы поклониться в ответ.

Изысканный труп поворачивается и вежливо отходит от него, шагает через границу, в девятнадцатый арондисман. Где довольно скоро мирные жители и партизаны узнают: что-то случилось.

Оккупантам не понадобится много времени, чтобы вернуть себе власть над этими границами. План по переделке города провалился, так что они вновь прибегнут к старым методам контроля и сочинят новый. Тибо находится снаружи, и акварельный фюрер своим взглядом очистил пространство вокруг него. В течение нескольких часов границы будут открыты.

Изысканный труп сворачивает на бульвар Серюрье. Части его тела мелькают, как цифры на расписании вокзала, сменяя друг друга. Он перестраивает себя: на этот раз в нем четыре части: ступни под водой, женские ноги, тело, словно сотворенное кубистом в минуту размышлений, сплющенная голова, надутые губы – такой вот образ. Он идет дальше, в город, где будет продолжать меняться.

Тибо смотрит на восток, на улицы за пределами старого города, которые уже не выглядят болезненно идеальными, но пока что пустуют.

Он может пойти почти куда угодно. Он надолго отводит взгляд от сердца города.

А потом в конце концов поворачивается к арондисманам, знакомым с детства. Тем местам, где все еще идет борьба.

Он с тоской вдыхает воздух за пределами Парижа, зная, что еще долгое время не удастся ощутить этот вкус. Его путь предельно ясен.

В Париже есть другие фотоаппараты, которые нужно найти.

«Последние дни Нового Парижа» нужно написать. Несмотря на то что это не последние дни – так он для себя решает.

Тибо вспоминает Сэм. Что-то ей желает. «У меня есть миссия, – думает он. – Миссия. Начать с нуля, перекроить историю, сделать своей. Это будет новая книга».

Он складывает ее блокнот и пленки в сумку, засовывает поглубже в отверстие в кирпичной баррикаде. Это предел зоны. Он делает ее записи, свидетельства предательства и махинаций, тайные планы, заклятия и черное колдовство частью материи предела. Пусть кто-то их найдет.

Солнце высвечивает края поля боя, кучи щебня там, где рухнули дома. Он ждет, пока в небе не покажутся летучие мыши. А потом, покрытый синяками и усталый, ликующий и неуверенный, Тибо переводит дух и переступает границу, возвращаясь в новый Париж, все тот же старый город.

Послесловие

О том, что побудило меня написать «Последние дни Нового Парижа»

Осенью 2012 года издатели переслали мне письмо, написанное от руки. Автором была женщина, о которой я не вспоминал много лет. Я знал ее немного, когда мы оба были студентами одного и того же учебного заведения, хотя и учились на разных факультетах. Прошло почти два десятилетия с тех пор, как мы разговаривали в последний раз. Сперва я даже не вспомнил ее имя.

Но потом онлайновые поиски освежили мою память и заполнили пробелы. Когда я с ней познакомился, она изучала историю искусств и, как выяснилось, занялась преподаванием этого предмета в университетах Европы, специализируясь на модернизме. В конце 90-х, насколько я смог убедиться, она получила некоторую известность благодаря короткой серии совместных выступлений с учеными и философами – это было что-то среднее между перформансами и авангардными провокациями с названиями в духе «Не река, но эстуарий: Как вести “Аврелия” вверх по течени(ю/ям)» и «Что было, чего не было – все теперь застыло». Я не смог найти никаких подробностей или описаний любого из этих событий.

Примерно в 2002 году ее онлайн-след иссяк. Казалось, она исчезла. И вот теперь ко мне попало ее письмо.

Сообщение было кратким. Она прочитала одну из моих статей, касающуюся сюрреализма, и вспомнила, что я интересовался этим движением. Исходя из этого, по ее словам, она связывалась со мной от имени кого-то, кто очень хотел встретиться со мной и с кем, в свою очередь, мне будет интересно поговорить – она была в этом уверена. По ее словам, шанс был абсолютно уникальный, потому что «некоторые двери открываются лишь изредка и ненадолго».

Она дала название отеля в Фаррингдоне, номер комнаты, дату и время (менее чем через две недели), велела принести блокнот – и все.

Сам не знаю, почему я не выкинул сообщение из головы. Наверное, главная причина – любопытство… За годы я получил немало эксцентричных приглашений, но ни одного, в котором сквозила бы такая смутно-агрессивная срочность. Так или иначе, посомневавшись какое-то время, я – удивленный собственным поступком – решил, что уйду, как только мне хоть что-нибудь не понравится, и прибыл в старый, но не захудалый отель. Я постучал в нужную дверь в назначенное время.

К моему изумлению, открыла ее не моя знакомая, а пожилой мужчина. Он шагнул в сторону, впуская меня.

Незнакомцу было за восемьдесят, но он держался очень прямо, не облысел и не поседел до конца, а еще был худощавым и сильным на вид. Его одежда, чистая, выцветшая и потрепанная, выглядела необычайно старомодной. На протяжении часов, которые мы провели вместе, он глядел на меня с неизменным подозрением.

Я спросил о своей знакомой, и мужчина, нетерпеливо покачав головой, ответил раскатисто, по-французски: «Ç’est seulement nous deux». Мы были вдвоем.

Мой французский плох, но понимаю я гораздо лучше, чем говорю, и, как выяснилось, этого было вполне достаточно.

Я представился, старик кивнул и, неприкрыто игнорируя вежливость, не ответил тем же.

Он указал мне на единственное кресло в номере, убрав из него свою сумку. Памятуя о его возрасте, я не решался сесть, и он опять нетерпеливо взмахнул рукой в сторону кресла, так что я подчинился – а он на протяжении последующих часов почти все время стоял, иногда ходил из угла в угол, иногда переминался с ноги на ногу, ни на миг не утрачивая беспокойной энергичности. Когда он все-таки присаживался на угол заправленной кровати, это длилось недолго.

По его словам, он понимал, что я писатель, который интересуется сюрреализмом и радикальной политикой, и в связи с этим ему хотелось рассказать мне некую историю. Я признал, что сказанное – правда, но предупредил, что меня ни в коем случае не назовешь знатоком истории сюрреализма. Я сказал ему, что есть много людей опытнее меня, и, возможно, он и моя знакомая должны поискать кого-то из них.

Старик одарил меня хладнокровной улыбкой – я тогда еще не знал, как редко он улыбается.

«Elle a déjà essayé», – сказал он. Она уже попыталась. Я был, по его словам, четвертым человеком, с которым она связалась, а время поджимало, хоть я и не понял, какому странному графику они оба следовали. Он немного помолчал. Итак, я был лучшим из вариантов, какие она сумела предложить, и теперь моя работа заключалась в том, чтобы слушать, делать заметки и в конечном счете поступить с его рассказом так, как я сочту наилучшим.

Старик подождал, пока я подготовлюсь, достану ручку и бумагу. Я принес телефон, чтобы записать разговор, но он покачал головой, и я его спрятал. Приводя в порядок свои мысли, старик взмахнул руками, как будто рассекая что-то в воздухе перед собой, и начал:

– Ваш Париж – это старый Париж. В Новом Париже все было по-другому. В новом Париже жил-был один юноша. Однажды он глядел вниз. Была ночь. За стеной города, превратившегося в руины, стреляли нацисты.

Так начались тридцать девять экстраординарных – и это не преувеличение – часов, переменивших всю мою жизнь. На протяжении этого времени, без перерывов на сон, делаясь все более уставшим и бессвязным, подкрепляясь чипсами, шоколадом, водой и скверным вином из мини-бара, старик рассказал мне о последних днях Нового Парижа, и эту историю вы только что прочитали.

В своем рассказе он использовал passé simple и imparfait[44]: он выражался чрезвычайно двусмысленно относительно того, выдуманная это история или нет, хотя его описания сути города, его истории, а также рассказы об улицах и пейзажах Нового Парижа были необычайно яркими. Время от времени он, поколебавшись, забирал у меня блокнот и рисовал иллюстрацию того, что описывал. Эти наброски по-прежнему у меня. Он не был художником, но время от времени рисунки помогали мне представить, о чем шла речь. И очень часто они пробуждали во мне воспоминания о каких-то других рисунках, стихотворениях или отрывках, и я забирал блокнот, рисовал сам и спрашивал: «Все верно? Это выглядело так?» Иногда, много позже, я возвращался к своим книгам в поисках источника, который, как мне казалось, я мог бы вспомнить. Здесь я воспроизвел те из моих эскизов, которые, по его словам, оказались наиболее точными.

За время, которое мы провели вместе, он трижды приносил собственные дневники. Потрепанные, древние, испачканные в крови, грязи и чернилах. Он не позволял мне читать их полностью, но показывал некоторые разделы, некоторые датированные записи, сделанные корявым почерком по-французски, и позволял копировать фразы или даже другие эскизы (которые явно рисовал кто-то другой).

Старик был крайне убедительным рассказчиком, но ему не хватало собранности. Я был очарован и захвачен повествованием. Он говорил сосредоточенно, без колебаний, но – явно ощущая чрезвычайно сильное давление времени – продвигался слишком быстро, и я не успевал делать заметки, которые приходилось на ходу переводить на английский. Он рассказывал о событиях не по порядку. Он возвращался к тому, о чем уже говорил, чтобы добавить забытые подробности. Иногда он противоречил сам себе или метался между историческими предположениями и кажущейся уверенностью. Он мог отвлечься и углубиться в размышления или объяснения какой-то частности Нового Парижа, которая неизменно оказывалась чрезвычайно увлекательной, но была лишь косвенно связана с главной историей.

Говоря о самом Новом Париже, он описывал его с мучительной своеобычностью, как будто вспоминая сновидение. Повествование о событиях, предшествующих С-взрыву, о Марселе и вилле Эйр-Бел, звучало иначе. В этой части истории он пересказывал то, что узнал от других людей, восстановил по крупицам – это был результат расследования, незаконченного и полного дыр, которые мне предстояло усердно, проведя немало изысканий, восстанавливать в меру своих возможностей.

Сперва старик безапелляционно запретил прерывать его рассказ. Позже, особенно ночью, когда я вздрагивал и приходил в себя, заслышав гудок автомобиля или шаги одинокого пешехода на улице (мы не задернули шторы), стоило мне поднять руку, чтобы попросить разъяснение, предложить источник какого-нибудь описанного им манифа, уточнить историческую деталь, он относился к этому более терпеливо. Я задавал вопросы, на которые мой собеседник мог ответить, и наш разговор превращался в череду экскурсов, иной раз на час или больше, прежде чем мы возвращались к главному – путешествию Тибо и Сэм по руинам Нового Парижа.

Этот человек так и не назвал мне своего имени, и я не стал его спрашивать.

Он всегда говорил о Тибо в третьем лице, даже показывая мне дневники. Ну, разумеется, я постепенно пришел к выводу, что Тибо – это он. В своих заметках я исходил из этого предположения.

Осознав это впервые, я испытал потрясение. Я спросил себя: если этот человек – и впрямь Тибо, говорит ли он правду?

История, конечно, была абсурдная. Однако пока я сидел в дешевом кресле, усталый, и слушал собеседника, который повествовал о битвах не на жизнь, а на смерть, и снаружи доносился шум лондонского ночного движения, все это не казалось абсурдным. Оно казалось сперва возможным, потом вероятным и, в конце концов, правдоподобным. Человек, спасшийся из Нового Парижа, описывал мне былые битвы.

Но как он оттуда сбежал? И как попал сюда? Мне не хватило духу спросить. Я был слишком труслив или слишком почтителен – в общем, не знаю, но свой шанс я упустил.

Сейчас мне трудно восстановить все детали, но я, кажется, думал, что это всего лишь первая глава. Что история Тибо и Сэм, а также неполная и невнятная предыстория, связанная с виллой Эйр-Бел и тем, как возник Новый Париж, – всего лишь первая часть более длинного повествования; я думал, он расскажет мне больше о последующих годах и, возможно, подробно опишет другие места в том мире, оскверненном искусством и демонами.

Но на второй день он стал более взволнованным, более беспокойным и говорил все быстрее и быстрее. Он спешил дойти до конца своего повествования о том времени, которое, как выяснилось, не было последними днями Нового Парижа.

Когда он наконец покончил с этим – с явным облегчением, – я позволил себе встать, пойти помочиться впервые за долгое время. Не уверен, но, кажется, припоминаю, что слышал из уборной, как скрипнула дверь, открываясь и снова закрываясь.

Так или иначе, когда я вернулся в спальню, старик и его сумка, его дневники исчезли, оставив мне бесчисленные страницы моих собственных каракулей, тоску, волнение, глубокую растерянность и гостиничный счет.

Я больше никогда его не видел. И даже с помощью дорогостоящего частного детектива мне так и не удалось отыскать знакомую, которая нас свела. В моем распоряжении были только мои заметки и цель, которую мне – явно, хоть и без слов – поставили. Пришлось изрядно потрудиться, но в конце концов я попытался представить результат в этом издании.

То, что я написал – а люди, которые обратились ко мне, совершенно точно знали, что я это напишу, – представляет собой тщательным образом подготовленную выжимку из обширных заметок, которые я сделал, выслушивая торопливое повествование старика в гостиничном номере. Кое-где я заполнил пробелы, иной раз пришлось даже исправлять его ошибки по итогам собственных изысканий. Опять же я уверен, что в этом и заключалась отведенная мне роль.

Возможно, некоторые читатели сочтут неприличным то, что я не ограничился скупым и беспристрастным, даже дословным репортажем о том, что мне рассказали. Им могу сказать одно: я в первую очередь писатель, и женщина, которая со мной связалась, а также старик, который мне все это поведал, были в курсе относительно моей профессии. Возможно, они и впрямь воспользовались тем вариантом, какой удалось найти; возможно, они предпочли бы настоящего репортера, но нельзя исключать, что они хотели для этой истории художественной обработки, которая наделила бы ее напором, свойственным литературным произведениям и родственным тому, который явственно ощущался во вступлении старика. Я назвал эту историю «новеллой» ради приличия, чтобы оправдать ту форму, в которую ее облек. Не знаю, одобрили бы они такой шаг или нет.

Я также добавил раздел со ссылками. Приводя в порядок свои заметки и пытаясь хоть отчасти понять силу, которая наделила мощью С-взрыв, я потратил очень много времени на отслеживание первоисточников манифов, описанных стариком. Многие из них, конечно, имели весьма очевидное происхождение. О том, откуда взялись другие, он рассказал мне сам, часто ссылаясь на познания «Тибо». В некоторых случаях мне удалось включить его объяснения в текст; все прочее вошло в примечания. Происхождение нескольких манифов он не раскрыл – возможно, по незнанию.

В ходе нашей беседы он упоминал множество других явлений и оживших манифов, и кое-что мне удалось опознать или идентифицировать позже – все соответствующие сведения были записаны и вошли в черновик городской истории, демонологии, манифологии, то есть в мой проект энциклопедии Нового Парижа. Здесь о них речь не идет, потому что в этой истории они упоминаются лишь мельком. Все его небрежные описания я слушал, затаив дыхание, явственно осознавая, насколько этот разрушенный войной и наваждениями город кишел жизнью. Исследователь Нового Парижа мог бы повстречать спускающихся по лестницам обнаженных женщин или раздетых невест[45], композиции Эмми Бриджуотер из темных линий, ночных котов Элис Рахон. Его рот и глаза атаковали бы бабочки, словно отголосок «Крылатого домино» Роланда Пенроуза. Его часы могли бы растаять. За ним явилась бы мумия с лошадиной головой, сотворенная Вильгельмом Фредди; или платье Рейчел Баэс с подолом, подернутым рябью; или суетливый стул с женскими ногами, творение Зелигмана; лебединая шея с ногами танцора; маниф Тейге. Он мог бы увидеть, как многослойные люди Пикабиа проползают друг через друга или как затаскивают нечто изнуренное, живое и красное в жатвенную машину Айлин Агар. Может, по его тропе проползет священник, маниф из фильма Жермен Дюлак. Может, он столкнется с девочкой в лохмотьях, созданной Лиз Дехарм. Поохотится на животных-скелетов Вольса. Соберет урожай с мясных деревьев, что растут посреди тротуаров. Спрячется от излучающих темную энергию солнцеподобных существ Ли Миллер и Мана Рэя.

Я надеюсь, что суть ясна. Улицы Нового Парижа переполнены.

Из тех манифов, что упоминаются в этом повествовании, есть, я уверен, многие, которых мне не удалось идентифицировать. Если я правильно понимаю, то природа С-взрыва такова, что основная часть его результатов случайна, при этом воплощаться в жизнь могут работы неизвестных художников – то есть, принимая во внимание отношение сюрреалистов к искусству, кого угодно. Этих манифов я бы ни за что не смог опознать. Других манифов я мог не заметить в процессе рассказа. Были также существа, которые, я уверен, происходят из работ, которые я видел, но не смог вспомнить или отследить. Кто-то более осведомленный в искусстве, чем я, может заполнить пробелы.

Литература по сюрреализму, конечно, обширна – существует слишком много отличных книг, чтобы перечислить больше, чем их малую долю. Помимо огромной стопки томов с репродукциями, нескольких словарей и энциклопедий сюрреализма, коллекций его манифестов и текстов, несколько книг, которые я нашел особенно полезными в придании Новому Парижу его облика в соответствии с описаниями и в идентификации манифов, включают: «Утреннюю звезду» Майкла Леви (Michael Löwy’s Morning Star); сборник «Черный, коричневый и бежевый: Сюрреалистические тексты, порожденные Африкой и Диаспорой» под редакцией Франклина Роузмонта и Робина Келли (Franklin Rosemont and Robin Kelley’s edited Black, Brown & Beige: Surrealist Writings from Africa and the Diaspora); сборник «Сюрреалистки: Международная антология» под редакцией Пенелопы Роузмонт (Penelope Rosemont’s edited Surrealist Women: An International Anthology); сборник «Сюрреализм против течения» под редакцией Майкла Ричардсона и Кшиштофа Фиалковски (Michael Richardson and Krzysztof Fijałkowski’s edited Surrealism Against the Current) и сборник «Рука с пером: Антология сюрреализма в период оккупации» под редакцией Анн Верне и Ричарда Уолтера (Anne Vernay and Richard Walter’s edited La Main à plume: Anthologie du surréalisme sous l’Occupation).

Понятия не имею, отчего старик и женщина хотели, чтобы я рассказал историю Нового Парижа. Мне каким-то образом кажется уместным, что значительное число манифов родом из произведений искусства, которые в нашем мире появились после даты, когда в их мире случился С-взрыв. Что это может говорить об отношениях между нашими реальностями? Что некоторые образы настойчиво желают родиться независимо от непредвиденных обстоятельств и временной шкалы, что существуют силы, способные наделить эти образы плотью и кровью, пересекающие то, что могло бы показаться непреодолимыми барьерами онтологии, оставляя следы или стирая их? Я не знаю.

Через три недели после встречи в отеле я сидел в кафе в Степни, обдумывая случившееся. Я случайно взглянул вверх, прямо через витрину, на человека, который стоял снаружи и сквозь стекло смотрел на меня. То есть я решил, что он смотрит на меня. Я не могу быть в этом уверен. На полках витрины была выставлена еда, и с того места, где я сидел, яблоко загораживало лицо незнакомца. Я видел только все прочее – пальто, шляпу. Он не шевелился. Яблоко скрывало его глаза, нос, рот. И все-таки я думаю, что он пристально глядел на меня.

Я наконец-то перевел дух, и тут он ушел – слишком быстро, чтобы я успел разглядеть его лицо.

Возможно, некое понимание природы манифов Нового Парижа, источника, порождающего искусство со всей его мощью, а также того, как именно его образы могут воплощаться в жизнь, поможет нам в будущем.

В любом случае раз уж мне поведали историю Нового Парижа, я просто не мог не рассказать ее вам.

Примечания

Некоторые манифы, уточнения и их источники

«Это Вело!». Женщина-велосипед происходит из рисунка чернилами «Я любительница велосипедов», выполненного Леонорой Каррингтон в 1941 г. Хотя Тибо был скандализирован, увидев ездока, на рисунке Каррингтон, изображающем велосипед с женским торсом впереди, таковой тоже имеется.

Пока все вокруг не сводили глаз с «черной добродетели» за окнами. Выражение «черная добродетель» («La Vertu noire») употребил тот, от кого я услышал этот рассказ. Основываясь на его описании одушевленной тьмы за стеклом и хаоса цветов в доме, можно предположить, что это маниф, рожденный картиной маслом с тем же названием, написанной Роберто Матта.

Есть вещи похуже садовых ловушек для самолетов. Около 1935 года Макс Эрнст нарисовал больше одной «Садовой ловушки для самолетов»: это были пейзажи, на которых яркие, оперенные, похожие на грибки и анемоны цветы пожирали обломки самолетов.

Стайки коммивояжеров с крыльями летучих мышей и дам. Крылатые фигуры вряд ли можно назвать недостаточно представленными в культуре, но описанная летающая буржуазия кажется мне возникшей из коллажа Эрнста 1934 года «Une semaine de bonté» («Неделя доброты») со страницы, отвечающей за вторник: ее фигуры вырезаны из каталогов и превращены в химер при помощи добавления драконовских крыльев.

Формы, похожие на моно-, би- и трипланы. Ужасающие бесцветные воздушные формы, хищные, как антиматерия, происходят из картины Рене Магритта 1937 года «Le Drapeau noir» («Черное знамя»). Принято считать, что работа вдохновлена бомбардировкой Герники: в небе Нового Парижа ее манифы выглядят безжалостными машинными воплощениями Танатоса.

Огромные подсолнухи пустили корни повсюду. Хотя он не сказал об этом напрямую, было что-то в масштабах подсолнухов, описанных Тибо, и в тревоге, с которой он их описывал, заставляющее меня подозревать, что прародитель этих крупногабаритных цветов, которые Доротея Таннинг называла «самыми агрессивными», появился на ее картине 1943 года «Eine Kleine Nachtmusik» («Маленькая ночная серенада»), на которой колоссальный, мрачно светящийся подсолнух грозит двум девочкам.

Стоящих торчком змей, которые заменяют им стебли. Эти удерживаемые змеями растения с лепестками из глаз и сердечек, «Цветы любовников», были нарисованы для Андре Бретона («довольно неуклюже», как он без особой любезности отмечает) «Надей», женщиной, которую звали, как мы теперь знаем, Леона Делакур и которую он вывел в своем квази-романе, озаглавленном в ее честь, в 1928 году.

Ползают человеческие руки, торчащие из спиральных раковин. Странный фотоколлаж Доры Маар «Sans Titre» («Без названия», 1934) представляет собой источник манифа в виде рук в раковинах. В военных дневниках, которые показал мне Тибо, была описана палаточная рыбацкая деревня ниже набережной д’Отей. «Люди закидывают проволочные сети и вылавливают ракообразных со спиральными панцирями, которые медленно ползают по мокрому песку, перебирая человеческими пальцами. Ногти на пальцах накрашенные. Местные их варят. Они выковыривают дымящееся мясо из раковин и едят, не испытывая стыда за каннибализм».

У каждой акулы выемка в спине – с сиденьем, как в каноэ. В 1929 году бельгийский журнал «Variétés» опубликовал результаты нескольких сюрреалистических игр. В «Если, когда» один игрок пишет условие, а другой, не глядя, – основную часть, которые затем объединяются в новое предложение. «Если бы, – предположила Элси Хьюстон, – тигры смогли доказать, как они нам благодарны…» «…тогда, – заключила фотограф Сюзанна Мюзар, – акулы позволили бы использовать себя в качестве каноэ». Похоже, в Новом Париже акулы иногда так делают.

Под обрубками опор на высоте сорока этажей. Подобно тому, как Эйфелева башня является самым знаковым символом Парижа в нашем мире, так и ее поразительно усеченная, плавающая вершина выступает в качестве такового в мире Тибо. В своем труде «Париж и сюрреалисты» Джордж Мелли мимоходом замечает, что во время одной из дискуссий об «усовершенствовании» Парижа «было предложено оставить только верхнюю половину». Я не смог найти никаких других упоминаний об этом таинственном предложении, которое явно вписалось в динамику С-взрыва.

Невероятный гибрид башни, человека… еще две – женские, в туфельках на высоких каблуках. Фигура в шлеме, проявившая интерес к юному Тибо, похоже, воплотилась из изысканного трупа, созданного в 1927 году Андре Бретоном, Маном Рэем, Максом Морисом и Ивом Танги.

Неврастению, заражающую дом за домом. Я не нашел в трудах Селина какого-то конкретного источника для упомянутого манифа неврастении. Однако ощущение в целом, конечно, пронизывает его творческое наследие.

Энигмарель, фатоватый робот, сошедший со страниц выставочного буклета. Энигмарель был причудливой машиной с кудряшками и бессодержательной восковой улыбкой. Этот «Человек из стали», предположительно созданный американским изобретателем Фредериком Айрлендом в 1904 году и популярный в водевилях, очаровал сюрреалистов. Они обещали, что он будет присутствовать на их выставке 1938 года (этого не случилось). То, что, без сомнения, было подделкой в нашем мире, в Новом Париже стало реальностью.

Спящий кот. Двуногий кот воплотился из «Спящего кота», рисунка Нади. Неясно, опасно ли животное, скованное гирей на правой лапе и хвостом, привязанным веревкой к металлическому кольцу, которое, по словам Тибо, постоянно плывет над его головой, чуть позади, как немыслимый воздушный шарик.

Полынные луга, гладкие альпийские пейзажи, похожие на провисающие складки ткани. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять из его описания и странных названий районов, что «полынные луга» – это места, где география была преобразована в соответствии с некоторыми картинами Кей Сейдж, изображающими застывшие, искривленные, подернутые меланхоличными волнами скалистые образования.

Под одним из фонарей – ночь. Этот изолированный аванпост манифовой ночи с его уличным фонарем, безусловно, рожден из серии картин Магритта «Империя света» (1953–1954).

Жак Эроль поджег черную цепь. В нашем мире это случилось в мае 1944 года – журнал «Informations surréalistes» вышел с обложкой Жака Эроля, на которой было простое, но броское изображение полыхающей цепи.

За ним наблюдает видение глазами мармозетки. Тибо не упомянул об источнике образа когтистого зверя, и я даже не пытался отследить его. Но во время совсем других исследований я наткнулся на рисунок Валентины Гюго «Сон 21 декабря 1929 года», и стало ясно, что именно оттуда появилось животное. Изображение также включает утопленницу: возможно, что и добыча, и хищник, которого потревожил Тибо, были манифами.

Злобный десятиногий паук Редона. «Улыбающийся паук» с кривляющейся мордой, похожей на шимпанзе, относится к 1880-м годам, в своем первоначальном угольном и более позднем литографическом виде. Одилон Редон был одним из недавних почитаемых предшественников сюрреалистов, и немало его «нуаров», его «черных существ», были замечены в Новом Париже: Тибо рассказывал мне, как наблюдал за большим воздушным шаром Редона в виде глаза, смотрящего в небо, который спокойно поднимался над дымящимися руинами битвы между нацистскими солдатами и силами Группы Манушяна.

К таким аккуратным остовам Дельво… или распростершимся скелетам Мальо. Манифы из работ бельгийского художника Поля Дельво, по-видимому, относительно распространены в новом Париже, в частности скелеты вроде описанных здесь, к которым он неоднократно возвращался, пусть и не так одержимо, как к своим большеглазым обнаженным женщинам. Если процитировать название его работы 1941 года, то весь Новый Париж можно считать «la ville inquiète» – встревоженным, полным страха, беспокойным, взволнованным городом. Городом в смятении. И в нем также обитали другие, похожие дрожащие остовы: они лежали на земле и тряслись, снова и снова рассыпаясь на отдельные кости и восстанавливаясь. Эти скелеты воплотились в жизнь из картины Марухи Мальо 1930 г. «Antro de fósiles» – «Логово ископаемых».

Музей Армии пустеет… любопытный подлесок. Это явное воплощение идеи Поля Элюара из шестого номера журнала «Сюрреализм на службе революции» за 1933 год. «Иррациональное усовершенствование», предложенное им для Дома Инвалидов, заключалась в том, чтобы «заменить все постройки на осиновый лес».

«Их называют волко-столики… воплотились из выдумки одного человека по имени Браунер». Самой знаменитой итерацией «loup-table», «волко-столик», был сам предмет как таковой, созданный румынским художником Виктором Браунером – в нашей реальности это случилось в 1947 году. Не знаю, сам ли Браунер сотворил этот столик в физическом смысле в мире Тибо, но художник изображал эту зверо-мебель как минимум дважды до С-взрыва: на картинах «Психологическое пространство» и «Очарованность» 1939 года, и Тибо, судя по всему, об этом знал. Как он упомянул, в обеих ранних вариациях, как в последовавшей скульптуре, оскаленная голова хищника – как выразился Бретон, «рычащего на смерть через плечо», – а также хвост и выставленная напоказ мошонка принадлежат скорее волку, чем псу. Бретон считал волко-столики Браунера примером изумительной чуткости, вызывающим страх предсказанием грядущей войны.

Книгу, которая много времени пролежала под водой и обросла ракушками. Изначально я предполагал, что книга, долго пролежавшая под водой, – гримуар Просперо, но позднее в разговоре Тибо меня поправил: это маниф, образцом которого выступает предмет, сделанный Леонор Фини в 1936 году.

Ложечку, покрытую мехом. Ложечка, которую Тибо ожидал найти, часто сопровождает такую же меховую чашку, по его словам, и оба предмета, разумеется, воплотились в жизнь из знаменитого коллажа Мерет Оппенгейм, который иногда называют «Завтрак в мехах». Некоторое количество – достаточно небольшое – парижских ложечек, таким образом, теперь покрыты мехом.

«Спящие… труженики и соратники в том, что происходит во Вселенной». Открывающая сборник «Ночная география» («Géographie nocturne») цитата из Гераклита. Сборник был напечатан в 1941 г. – тогда же, когда начал выходить журнал «La Main à plume».

«Итель Кохун?» В нашей реальности Кохун была необычной, но малоизвестной художницей, которую изгнали из Лондонской сюрреалистической группы в 1940 г. Она всю жизнь увлекалась оккультизмом, особенно Каббалой, и на протяжении многих лет была членом различных магических орденов и групп. Позднее она стала автором странного герметического романа «Гусь Гермогена» («Goose of Hermogenes»).

«В этих беспорядочных дебрях… обитают легендарные существа, прячутся в самой чаще». Описание леса принадлежит Роберу Десносу, датируется 1926-м годом и взято из произведения «Пространства сна».

Вроде тех стремительных футуристических «самолетов». Начавшееся с манифеста в 1929 году движение «aeropittura» – «аэроживопись» – было попавшей под сильное фашистское влияние итерацией футуризма второго поколения в Италии. Движение ассоциировалось с Бенедеттой Каппой, Энрико Прамполини, Тато (Гульельмо Сансони), Фортунато Деперо, Филлией и Туллио Крали. Оно посвятило свою квазиабстракцию беззаветному служению воображаемой скорости и напыщенной пропаганде, а также квазирелигиозной фашистской иконографии, примером которой служит «Иль Дуче» – портрет Муссолини 1933 года авторства Джераржо Доттори. Именно неистовые, угловатые подобия самолетов, проявившиеся из сотворенного приверженцами аэроживописи, время от времени и воплощались в Новом Париже.

«Фовисты? …Ничтожная старая звезда?» Фовизм Андре Дерена, упоминаемый здесь, при режиме Виши терпели и даже в некотором роде хвалили. Новый Париж стал домом для нескольких чрезмерно ярких фигур, смутно похожих на образы, изображенные на его картинах. Короткое и эллиптическое шестистрочное стихотворение Гертруды Стайн дало название – а в Новом Париже и неприятную суть – манифу, известному как ничтожная старая звезда.

Писсуар для великана. Именно Поль Элюар в 1933 году в коллективном обсуждении «иррационального усовершенствования» Парижа предложил превратить Триумфальную арку в писсуар.

Огромной рыбе с серповидной головой… женщина из гальки великанских размеров. Рыба с огромной оранжевой головой-полумесяцем была одним из многих манифов, ведущих свое происхождение от ярких монстров Вифредо Лама. В рассказе Тибо не раз всплывала фигура женщины из камней. Он набросал ее для меня, и именно по рисунку я в конечном итоге смог идентифицировать манифа: он появился из картины Мерет Оппенгейм 1938 года «Каменная женщина». И есть действительно что-то особенно захватывающее в простом изображении, даже на общем странном фоне. Я не могу точно выразить, что именно. Но я думаю, это может быть связано с тем, что, поскольку мы много раз слышали в сказках о людях, превращенных в камень, и видели статуи, у нас сложилось представление о том, как должно выглядеть нечто, называемое «каменной женщиной». Но лежащая, отдыхающая женщина Оппенгейм состоит вместо этого из горсти гальки, едва соприкасающейся друг с другом. Мы чувствуем камешки на ощупь, знаем, что они поместятся в руке. Однако волны у лодыжек показывают, что женщина достаточно высокого роста и что эти тщательно отображенные гладкие камни совершенно не того размера, к которому мы привыкли. Проблематичный масштаб и тот факт, что женщина каменная, – вот что так потрясает зрителя.

Дворец Гарнье, чьи лестницы – кости динозавров. Бретон предлагал «иррационально усовершествовать» Дворец Гарнье, оперный театр, превратив его в парфюмерный фонтан, и реконструировать лестницу «из костей доисторических животных».

Ле-Шабане. Необычайная и жуткая судьба Ле-Шабане – воплощение «усовершенствования», предложенного Тристаном Тцарой в 1933 году. Говоря о знаменитом борделе, он требует: «Заполните его прозрачной лавой и после затвердевания снесите внешние стены». Как ни ужасна такая судьба, именно она и постигла Ле-Шабане – и всех, кто был внутри его, – в Новом Париже. Посетители борделя застыли, подвешенные в воздухе, обреченные вечно таращиться в изумлении, словно мухи в янтаре, и гниение над ними не властно.

Марионетка из растительных волокон и цветов. Растительные марионетки – манифы с одноименной картины 1938 года за авторством испано-мексиканской анархистки и художницы Ремедиос Варо. Скрученные, страдающие, волокнистые и скользящие фигуры на темном фоне время от времени демонстрируют зыбкое подобие человеческих лиц.

Целебес. Картина Макса Эрнста «Слон Целебес» (1921 г.) представляет собой одну из самых известных и мгновенно узнаваемых работ в сюрреалистическом каноне. Ее огромное воплощение – странный, пугающий квази-робот в виде слона, чья форма происходит от суданского ларя для кукурузных початков, который как-то раз увидел Эрнст на картинке, – стало одним из самых известных в Новом Париже. Тибо сказал мне, что в своих скитаниях по городу слон оставляет следы. Там, где он останавливается, чтобы передохнуть, разливаются лужи липкой желтой смазки.

Солнце над Парижем – не кольцо с пустой серединой. «Sol niger», черное солнце, иногда с дырой в середине – образ, заимствованный из алхимии и популярный у сюрреалистов. Макс Эрнст неоднократно его рисовал в рамках своих «лесных» работ на протяжении 1920-х годов.

То и дело выглядывают дымные твари. Вольфганг Паален, австрийско-мексиканский художник, создал полуавтоматический способ, который привел к воплощению фюмажей в жизнь, в конце 1930-х годов: он удерживал бумагу или холст над зажженной свечой или керосиновой лампой, отчего на них осаждались сажа и дым, и иногда перемещал, чтобы получились отметины со смутно узнаваемыми очертаниями. На эти фигуры из эфемерной грязи он накладывал чернила и/или краску, внося поправки, добавляя детали и текстуру.

Лошадиная голова. Позже Тибо увидел фотографию того, что Сэм назвала «лошадиной головой». Это была высокая и зловещая фигура в мантии, которая смотрела в камеру и теребила распятие в громоздкой трехпалой руке. Голова, по его словам, в той же степени напоминала лошадиную, в какой и собачью, да к тому же у нее были свирепые клыки. Я думаю, что это маниф из рисунка Леоноры Каррингтон 1941 года «Вы знакомы с моей тетей Элизой?».

Взять хотя бы Зелигмана. Или Кохун. А Эрнст и де Гиври? Сюрреалисты давно интересовались гаданием, оккультизмом, герметизмом, алхимией и традициями колдовства. Помимо Итель Кохун, к группе сюрреалистов, служащих примером этой традиции, относятся Грильо де Гиври (чью изданную в 1929 году книгу «Le Musée des sorciers, mages et alchimistes»[46] сюрреалисты приветствовали с восторгом) и Курт Зелигман, а их вдохновителями были Николя Фламель, Гермес Трисмегист, Агриппа и Жозефен «Сар» Пеладан.

«К вопросу о некоторых возможностях иррационального усовершенствования города». Источник многого из того, что воплотилось на улицах Парижа, необыкновенная статья «Sur certaines possibilités d’embellissement irrationnel d’une ville», оформленная в виде анкеты и посвященная «иррациональным усовершенствованиям» Парижа, датируется, как уже было отмечено, 1933 годом – она была опубликована в шестом номере журнала «Сюрреализм на службе революции». В статье семи сюрреалистам был задан один и тот же вопрос: надо ли сохранить, переместить, изменить, преобразовать или устранить тридцать одно место в Париже, выбранное случайным и причудливым образом (впрочем, никто не высказался по поводу всех пунктов). В число опрошенных вошли Андре Бретон, Поль Элюар, Артюр Арфо, Морис Анри, грозный троцкист Бенжамен Пере, Тристан Тцара и Жорж Вайнштайн. Эту статью в нашей временной шкале в англоязычной литературе цитируют не очень часто, однако из повествования очевидно, что в мире Тибо она стала основой для манифовых перемен в природе Нового Парижа.

«Химически-синие, искривленные машины из ююбы и гнилой плоти?» Описание манифов – обитателей леса, которое цитирует Тибо, происходит из творчества мартиникского поэта и теоретика негритюда[47] Эме Сезера, из его «Cahier d’un retour au pays natal» («Дневника возвращения в родные края»), опубликованного первоначально в 1939 году и в расширенном варианте (в нашей реальности), с пылким панегириком от Бретона, в 1947 году. Сезер в своем первоисточнике не просто описывает, но и призывает призраков, которые воплощаются в Новом Париже: «Восстаньте, фантомы химически-синие, из леса преследуемых зверей – искореженных машин из ююбы, из гнилой плоти, из корзины устриц, из глаз, из переплетения ресниц, что вырезаны из милого сизаля кожи человечьей».

Пернатый шар размером с кулак. Пернатые глазастики, которые питаются, глядя на Тибо и Сэм, – это манифы с картины «Предмет-призрак» (1937 г.) изумительной чешской художницы, известной под псевдонимом Тойен и отказавшейся от имени Мария Черминова (и от женского рода в чешской грамматике). Похоже, работы Тойен оказали сильное влияние на топографию и обитателей Нового Парижа после С-взрыва.

Крылатая обезьяна с глазами совы. Обезьяна на подоконнике мгновенно узнаваема как маниф зверя, скорчившегося у ног полуобнаженной женщины в дверном проеме на картине Доротеи Таннинг «День Рождения» (1942 г.).

Он стоит, как человек под гнетом тяжелого груза… такой вот шик а-ля живая изгородь. Сюрреалисты не изобретали игру в «Последствия», но, несомненно, в доме номер 54 по рю дю Шато в конце 1910-х – начале 1920-х годов они дополнили ее и дали новое имя, под которым она известна сейчас, – «Изысканный труп». Они возвысили ее, поместив, возможно, на центральное место во всех своих методологиях. Симона Кан описывает технику и ее важность: «В один из тех праздных, утомительных вечеров, которые были довольно обычным делом в первые дни сюрреализма… был изобретен “Изысканный труп”… Технику передачи нашли без труда: лист складывали после того, как первый игрок нарисовал свою часть, при этом три-четыре линии наброска пересекали сгиб. Следующий игрок начинал, продлевая эти линии и придавая им форму, не видя первую часть. И с этого момента начинался бред». «В нашем распоряжении был безошибочный способ удержать критический интеллект в состоянии покоя и полностью освободить метафорическую деятельность ума», – сказал Бретон.

В архивах сохранилось бесчисленное множество прекрасных примеров. Одни выглядят как простые наброски черными чернилами на бумаге; другие очень осторожно раскрашены; встречаются и куда более сложные, требующие много времени коллажи. Гротескные, игривые, зловещие, сочетающие в себе лица политиков, компоненты бестиария, промышленное оборудование и грамматику наваждений. В сотворении таких коллективных работ участвовали Оскар Домингес, Ив Танги, Пьер Навилль, Жаннет Танги, Херардо Лизарага, Грета Кнутсон, Валентина Гюго, Бретон, Макс Морис, Андре Массон, Нюш Элюар, Пикассо, Ман Рэй, Марсель Дюшан и многие другие.

Изысканный труп, с которым Тибо и Сэм составили такую невероятную компанию – его можно увидеть на фронтисписе этой книги, – это маниф составного коллажа 1938 года из склеенных вырезок из гравюр, созданный Андре Бретоном, Ивом Танги и Жаклин Ламба. Эта шатающаяся куча предметов стоит и глядит из-под своей шляпы с гусеницей с пророческой меланхолией.

Все… чувствуют себя так, словно очутились на лестничной площадке полуэтажа, где ступеньки пестрят, как змеиная шкура. Тибо очень подробно описал беспокойство, которое испытывал в соответствующий момент, и это напомнило мне картину Пьера Роя 1927 или 1928 года «Опасность на лестнице», где изображена большая змея, которая спускается по ступенькам и ползет к зрителю.

На щебне тут и там стоит множество птичьих клеток… младенческое лицо размером с комнату. Стрельбище населяют манифы с различных рисунков Тойен, носящих такое название и датируемых периодом 1939–1940 гг.; по сути, это вариации плоских, тревожных и беспокойных пейзажей. Все компоненты и обитатели этих участков, описанные Тибо, взяты из работ этой художницы: голова гигантского младенца, например, изображена на рисунке, озаглавленном «Тир IV / Галерея стрельбищ».

Стая птиц. Птицы – постоянно встречающийся у сюрреалистов образ, а эта совокупная птица, танцующая фигура, которую Тибо увидел в небе, может быть Лоплопом, «Старшим-над-птицами» Макса Эрнста.

Шабрюн, Лео Мале и Тита. Роль этих и других стойких приверженцев «Руки с пером», подпольной сюрреалистической группы, конечно, более драматична в Новом Париже (не то чтобы она была неинтересной или обошлась без приключений в нашем мире).

Тибо однажды сражался с Карлингом вместе с Лоранс Ише. Я несколько раз пытался убедить Тибо побольше рассказать о своих товарищах по «Руке с пером», но он был непреклонен – его тяготили, как мне показалось, уважение и скорбь, которые и не давали заговорить на эту тему по причинам, которые он не мог сформулировать; их смерть явно давила на него очень тяжким грузом. Особенно это касалось Ише. В нашем мире Ише пережила войну и умерла в 2007 году. По причинам, которые я не могу объяснить, в том числе и себе, я не сказал ему об этом.

Манифы, которые сражались бок о бок с партизанами под руководством Ише, родились из ее стихотворения «Я предпочитаю твое беспокойство, как темный фонарь», опубликованного – в нашей временной шкале – в сборнике «Au fil du vent» (1942). Там она пишет о «гусенице с орлиной головой», «ветроволосом орле» и о «ванне, полной битых зеркал».

Ише позировала в разное время для разных художников, включая своего отца, скульптора Рене Ише, активиста Сопротивления из Группы «Музея человека». В 1940 году она стала моделью для его работы под названием «La Déchirée» — «Разорванная» – бронзовой статуэтки полуобнаженной слепой женщины, тянущейся к небу. Эту лицедейскую аллегорию Франции в период нацистской оккупации контрабандой вывезли в Лондон, где отдали де Голлю. Он держал ее на столе, и она стала чем-то вроде символа Сопротивления. В нашей реальности статуя позже исчезла (Тибо никогда о ней не слышал, поэтому о ее судьбе в его мире я не знаю). Это не стало большой потерей для искусства.

Сакре-Кер. Бретон предложил, в качестве одного из своих «иррациональных усовершенствований», чтобы Сакре-Кер стала трамвайным депо, выкрашенным в черный цвет. Он также утверждал, что ее следует перевезти в северный регион Франции – Бос. Этого, очевидно, не произошло.

По лестнице из жилистых, мускулистых рук. Лестницы из толстых рук, сжимающих друг друга, выходящих из земли и поддерживающих друг друга у каждого локтя, прислоняясь к стенам, – манифы из чернильного рисунка Титы «Les Bâtisseurs de ruines» («Строители руин»), напечатанного в сборнике «Transfusion du verbe» («Трансфузия слова») в 1941 году. Другие аспекты пейзажа нового Парижа, какими Тибо описал их мне, также кажутся производными от иллюстраций из этого журнала – к примеру, камни, похожие на когти богомола, рука в окнах, растущая из земли, на самом деле манифы с иллюстрации Алин Ганьер из того же номера.

Об огромной безликой женщине, полной выдвижных ящиков… О куклах которые ползают, как крабы. Безголовая женщина с выдвижными ящиками, которую, как думал Тибо, могла представить себе Сэм, – с картины Дали «Жираф в огне» (1937 г.). Сам знаменитый жираф, по словам Тибо, неоднократно скакал по Новому Парижу, оставляя за собой дымный шлейф, но огромные подпертые женщины, у которых из груди и ног высовываются ящики, а с древесных ветвей на месте голов сыплются листья, собираясь в сугробы, – куда более опасные и грозные манифы. Их ящики открываются и закрываются с голодным видом.

Что касается кукол, то это манифы, порожденные печально известными гротескными скульптурами Ханса Беллмера – составленными из частей тел молодых женщин аморальными и пугающими комбинациями.

Моя пижама, бальзамный молот, лазурью вызолочена. Симона Йойотт, из чьего стихотворения родилась манифовая пижама Тибо, была родом с Мартиники. До своей смерти в 1933 году, в возрасте двадцати трех лет, она сотрудничала с Парижской сюрреалистической группой. Что еще более важно, она вместе со своим братом Пьером была активисткой в группе «Légitime Défense» («Самооборона»). Это стихотворение было опубликовано в их одноименном журнале в 1932 году. Группа была сформирована на рю Турнон в 1932 году мартиникскими поэтами и философами Этьеном Леро, Жюлем Моннератом, Рене Менилем и пятью другими, включая обоих Йойоттов. Никто из них не был старше двадцати пяти. Необычайный, взрывной журнал, с его бескомпромиссными антиколониальными, марксистскими и сюрреалистическими высказываниями, позднее был описан Леоном-Гонтраном Дамасом, одним из так называемых «отцов» негритюда, как «самый повстанческий документ, когда-либо подписанный цветными людьми».

Оказавшись в ловушке в своей марсельской глубинке… сюрреалисты устроили картографический бунт – нарисовали колоду с совершенно новыми мастями. История происхождения «Марсельской игры», колоды карт, которую пленные сюрреалисты создали и описали Парсонсу, в нашей временной шкале и в шкале Тибо звучит одинаково. Полная информация о картах и художниках, которые их нарисовали, такова:

ЧЕРНЫЕ ЗВЕЗДЫ (СНОВИДЕНИЯ):

Туз; Оскар Домингес

Гений – Лотреамон, автор обожаемых сюрреалистами «Песен Мальдорора»; Вифредо Лам

Сирена – Алиса Льюиса Кэрролла; Вифредо Лам

Маг – Фрейд; Оскар Домингес

КРАСНОЕ ПЛАМЯ (ЛЮБОВЬ И ЖЕЛАНИЕ):

Туз; Макс Эрнст

Гений – Бодлер; Жаклин Ламба

Сирена – португальская монахиня, предполагаемый автор набора страстных любовных писем, написанных в XVII веке (в наше время их считают поддельными); Андре Массон

Маг – поэт и философ Новалис; Андре Массон

ЧЕРНЫЕ ЗАМКИ (ЗНАНИЕ):

Туз; Андре Бретон

Гений – Гегель; Виктор Браунер

Сирена – Элен Смит, французский экстрасенс XIX века; Виктор Браунер

Маг – Парацельс; Андре Бретон

КРАСНЫЕ КОЛЕСА (РЕВОЛЮЦИЯ):

Туз; Жаклин Ламба

Гений – маркиз де Сад; Жак Эроль

Сирена – Ламьель (героиня одноименного романа Стендаля); Жак Эроль

Маг – Панчо Вилья; Макс Эрнст

Джокерами были изображения Папаши Убю, омерзительного, сквернословящего клоуна-тирана из пьес любимого предшественника сюрреалистов Альфреда Жарри. Для этой карты позаимствовали рисунок, автором которого был сам Жарри.

В нашей временной шкале карты были опубликованы в сюрреалистском журнале «VVV» в 1943 году, в Нью-Йорке, и некоторые при этом были немного переработаны. В основном изображения были просто немного приведены в порядок, но случились и более существенные перемены. К примеру, туз революций превратился в колесо, балансирующее в луже крови, в то время как изначальный рисунок Ламба изображал водяное колесо, перемешивающее кровь. Таким образом, радикально меланхоличное и пророческое восприятие крови как движителя перемен было самым нехарактерным для движения образом выхолощено.

В реальности Нового Парижа карты не были опубликованы, но явно попали в город в виде чрезвычайно мощных манифовых предметов, с помощью которых можно было призвать гениев, сирен и магов. Тибо заверил меня, что в Париже наличествовали не только фигурные карты, но и те, которые с номерами. Однако что и как они воплощали, он не знал.

«Омара. С проводами». Было бы удивительно, не появись абсурдный, но культовый «Телефон-омар», созданный Сальвадором Дали в 1936 году, в измененном мире Тибо.

Образы, выцарапанные ключами. В 1930-х годах Брассаи создал знаменитую серию фотографий, запечатлевших рисунки, нацарапанные и почти выдолбленные в стенах Парижа. В Новом Париже лица (а это в основном были лица), которые он с такой одержимостью увековечивал на черно-белой пленке, живые и полны движения. По словам Тибо, стоило прижаться ухом к стене поближе, нацарапанные рты начинали шевелиться и шептать что-то на цементном языке, не понятном ни одному человеку.

Огромная акулья пасть, которая улыбается, словно глупый ангел. Этот маниф – из текста Элис Рахон 1942 г., где она описывает, как над городским горизонтом «появилась огромная акулья пасть, которая улыбалась, словно глупый ангел».

Это пескохальник. Пескохальник – странный зверь-маниф, явившийся на свет из картины «7 марта 1937–4 (Пескохальник)» работы необыкновенной Грейс Пэйлторп. Пэйлторп, ныне малоизвестная фигура, была описана Бретоном в 1936 году как «лучшая и самая подлинная сюрреалистка» из всех британских сюрреалистов (впрочем, эти слова представляли собой мимолетный комплимент с ноткой порицания). Во время Первой мировой войны она была военным врачом во Франции и впоследствии стала пионером британского психоанализа. Пэйлторп родилась в 1883 году и к живописи обратилась поздно, в возрасте пятидесяти двух лет, когда познакомилась с художником Рувимом Медниковым, который впоследствии стал ее сожителем (еще одно пересечение между мирами оккультизма и сюрреализма: они познакомились на вечеринке, организованной Виктором Нойбергом, сатанистом и одним из любовников Кроули). Пэйлторп и Медников были изгнаны из Лондонской сюрреалистической группы в 1940 году в ходе ядовитых распрей (Конрой Мэддокс назвал Пэйлторп «людоедкой»), но по духу ее работы явно оставались достаточно родственными сюрреализму, чтобы воплотиться в жизнь в Новом Париже после С-взрыва.

Бельфорский лев. Бельфорский лев – одна из иррационально усовершенствованных в 1933 году парижских достопримечательностей, но ни одно предложение из статьи не согласуется с описанием Тибо в точности. Каменные фигуры, сквозь которые он прошел, скорее всего, были беженцами из раздела «Бельфорский лев» романа-коллажа Макса Эрнста «Неделя доброты» («Une semaine de bonté»).

Статуей свободы. Полуживая замена подлинной Статуи свободы в Люксембургском саду явилась с гротескного коллажа, созданного в 1934 году чешским сюрреалистом Йинджихом Штирски.

где раньше был Дворец правосудия… опилки сыплются из окон и дверей Сент-Шапель. Форма, которую Дворец правосудия принял в Новом Париже, представляет собой комбинацию «иррациональных усовершенствований», предложенных Бенжаменом Пере, который хотел заменить его на бассейн, и Андре Бретоном, который хотел заменить его на огромное граффити, видимое с самолета, пролетающего над бывшим дворцом. Наполнить Сент-Шапель опилками предложил Тристан Тцара.

Приземистые квадратные башни по обе стороны от его блистающего, как солнце, центрального окна. Две башни Нотр-Дама в Новом Париже были иррационально усовершенствованы в соответствии с предложением Бретона: он хотел заменить их стеклянными контейнерами, полными крови и спермы. Почему кровь оказалась смесью уксуса с кровью и почему башни стали силосными, а не гигантскими бутылками, как предлагал Бретон, Тибо, по его словам, понятия не имел.

Громадные, китчевые, старомодные мраморные изваяния Арно Брекера. Йозеф Торак и Арно Брекер, австро-немецкий и немецкий скульпторы, чье творчество считалось «официально» нацистским, специализировались в создании грандиозных и зловещих статуй в арийском стиле, которые должны были являть собой противоположность «дегенеративному», в особенности «еврейскому» искусству.

Элен Смит… глоссолального медиума странного, воображаемого Марса. Сюрреалисты описывали медиума Элен Смит (псевдоним Катерины-Элизы Мюллер), манифа их мечты, которого призвала карта Тибо, как «музу» автоматического письма. В состоянии транса, отказавшись от обдумывания смыслов, она писала тексты на языке, который называла марсианским. Так она описывала жизнь инопланетян – марсиан и «ультра-марсиан», необыкновенных манифов, которых Тибо также успел увидеть на острове Сите.

Жеводанского общества… расположенного в лозерском санатории. Мне очень хотелось узнать от Тибо побольше про Жеводанское общество, о котором он упомянул, но старик мало что знал и, кажется, эта тема его не очень-то интересовала. Из источников нашего мира мне стало известно, что этот выдающийся коллектив располагался в Сент-Альбанском психиатрическом госпитале в регионе Лозер, на юго-востоке Франции. Под руководством экспериментаторов Люсьена Боннафе и Франсуа Тоскелля, не считаясь с ужасной евгенической идеологией Вишистской Франции, в госпитале была создана группа сопротивления, включающая самых разных медиков, в том числе находящихся в авангарде психиатрии (позже они станут вдохновителями того, что теперь известно как «антипсихиатрическое» движение), а также философов (некоторые из них – к примеру, Поль Элюар – были близки к сюрреализму) и самих пациентов. Похоже, они основали подпольное издательство, сотрудничали с другими группами сопротивления, устраивали тайники с оружием и одновременно продвигали «институциональную психотерапию» и «геопсихиатрию», совместные терапевтические усилия по интеграции пациентов в местную жизнь. В нашей временной шкале все это представляется достаточно любопытным. Но из всех нерассказанных историй о мире Нового Парижа мне больше всего хотелось бы услышать про деятельность Жеводанского общества.

Мужчина в пальто, вместо головы у него безглазая шахматная доска. Мужчина с шахматной доской вместо лица, по всей видимости, маниф фотографии Магритта, которую сделал Поль Нуже в 1937 году. До своей заснятой на пленку гибели, по слухам, это существо в громоздком пальто бродило по улицам Нового Парижа, провоцируя цугцванги и гамбиты, превращая реальные ситуации в подобие шахматных задач.

«Это же Безымянный солдат!» Безымянный солдат – der Soldat ohne Namen – был выдуманным немецким офицером, приверженцем антифашистских настроений, под личиной которого несравненная Клод Каон и ее партнерша Сюзанна Малерб вмешались в ход войны на острове Джерси. Две художницы затеяли выдающуюся пропагандистскую кампанию среди размещенных там немцев: они подкладывали листовки и монеты, разрисованные антигитлеровскими лозунгами, в карманы солдатам и в окна их автомобилей. Солдат, проявившийся в Новом Париже, бросал такие монеты каждому, кто его видел, принося – или, возможно, подкрепляя – дух мятежа и антивоенного сопротивления, в особенности в рядах немецких войск. Неудивительно, что именно он оказался в числе мишеней нацистских исследователей.

Миниатюрные изысканные трупы, разорванные на составные части машинами. Судя по описанию изысканных трупов, над которыми ставили эксперименты в Дранси, нацисты захватили манифов, проявившихся из совместных работ Мана Рэя, Миро, Ива Танги, Макса Мориса, Пикассо, Сесиль и Поля Элюаров и других сюрреалистов.

«Это автопортрет…» «…Адольфа Гитлера». Разумеется, мы не в силах взглянуть на работу даже двадцатиоднолетнего Адольфа Гитлера так, чтобы ее не омрачала его тень. Мы не можем этого сделать и не должны пытаться. Того, кто рассматривает любительскую акварель будущего фюрера, охватывает неизбежное ощущение ужаса. «А. Гитлер», – читаем мы в правом нижнем углу эскиза. «1910». Добавить нечего.

В нашей реальности рисунок, ставший основой для этого манифа, обнаружил ротный старшина Уилли Маккена во время путешествия вместе с товарищами по Эссену в 1945 году. Если верить Тибо, в мире Нового Парижа о нем не знали. Сэм и Тибо поняли, какого именно манифа видят перед собой, узнали его вовсе не потому, что акварельная основа приобрела какую-то особую славу.

Я пришел к выводу, что им это удалось, потому что автопортрет на самом деле очень точный.

Каменный мост над ручьем. Вода приглушенно красного цвета. Возможно, художник хотел изобразить отражение рассвета или заката, но теперь практически невозможно не представить себе, что в ручье течет кровь. На дальнем от нас конце моста в неуклюжей детской позе, болтая ногами в пустоте, сидит юноша в коричневой одежде.

Художник нарисовал над ним крест и – тревожно, трогательно – приписал: «А.Г.». Вот и все. Вот знакомый пробор, разделяющий волосы, а под ним ничто. Не считая робко намеченных бровей, лицо безликое. На нем не изображено ни единой черты.

Акварель молодого Гитлера, выполненная рукой молодого Гитлера, не имеет характерных свойств. Она пустая. Некомпетентность превращает ее в наваждение влечения к смерти[48] о самом себе, без прикрас.

Благодарности

За помощь в работе над этой книгой приношу глубочайшую благодарность Мику Читэму, Джули Крисп, Рупе Дасгупте, Марии Даване Хедли, Саймону Кавано, Джейку Пиликиану, Сью Пауэл, Жюльену Тхуану и Рози Уоррен. Большое спасибо всем в «Рэндом Хаус», в частности, Дане Бланшетт, Киту Клейтону, Пенелопе Хейнс, Тому Холеру, Дэвиду Менчу, Трише Нарвани, Скотту Шеннону, Дэвиду Г. Стивенсону, Аннет Шляхта-Макгинн, Марку Тавани и Бетси Уилсон; а также всем в «Макмиллан» и «Пикадор», особенно Нику Блейку, Роберту Кларку, Ансе Хан Хаттак, Нилу Лангу, Рави Мирчандани и Лорен Уэлш. За бесчисленные развивающие игры – я тогда не знал, что это развлечение называется «изысканным трупом», – выражаю свою любовь и благодарность сестре, Джемайме Мьевиль, и с нежность вспоминаю о нашей матери, Клаудии Лайтфут.

Приложение

Именной указатель

Агар, Айлин (1899–1991). Британская художница и фотограф, сюрреалист. Входила в круг Бретона и Элюара.

Айрленд, Фредерик (1873–1939). «Создатель» «человекоподобного автоматона Энигмареля», в котором на самом деле скрывался человек. Энигмарель должен был участвовать в открытии Международной сюрреалистической выставки 1938 года в Париже.

Алан-Дастро, Жаклин (?). Поэтесса, сюрреалист, член «La Main à Plume».

Алеш, Робер (1906–1949). Священник, коллаборационист, платный секретный агент немецкой военной разведки, предавший более 80 членов Сопротивления.

Арагон, Луи (1897–1982). Французский поэт и прозаик. Муж переводчицы Эльзы Триоле (переводившей Селина на русский язык в 1934 г.). Бывший дадаист. Вместе с Бретоном организовал движение сюрреалистов. Член Французской коммунистической партии и Сопротивления. Одно время был сторонником политики Сталина.

Арно, Ноэль (1919–2003). Французский поэт, литературовед, коллекционер авангардного искусства. Сюрреалист. Член «La Main à Plume» в годы оккупации.

Арто, Антонен (1886–1948). Французский писатель, драматург, художник, теоретик театра, авангардист и сюрреалист.

Арчимбольдо, Джузеппе (1527–1593). Итальянский живописец, предвосхитивший сюрреализм.

Беллмер, Ханс (1902–1975). Немецкий график, скульптор. Сюрреалист. Иллюстрировал де Сада, Арагона, Лотреамона, Батая, Унику Цюрн. Причислен нацистской пропагандой к «дегенеративному искусству».

Бингхэм, Хайрем (1903–1988). Американский дипломат. Служил в Американском консульстве в Марселе. Помог эмигрировать из оккупированной нацистами Франции более 2500 евреям.

Бодлер, Шарль (1821–1867). Французский поэт, декадент. Классик мировой литературы.

Босх, Иероним (1450–1516). Нидерландский художник, крупнейший мастер Северного Возрождения. Один из самых загадочных художников западного искусства. Сюрреалисты называли себя «наследниками Босха». Бретон определял Босха как «совершенного визионера».

Брассаи (настоящее имя Дьюла Халас, 1899–1984). Венгерский фотограф, художник и скульптор. Участвовал в выставках сюрреалистов.

Браунер, Виктор (1903–1966). Французский художник и мистик. Дадаист. В группу Бретона вступает в начале 1930-х годов.

Брекер, Арно (1900–1991). Немецкий скульптор, творчество которого неразрывно ассоциируется с Третьим рейхом. Член НСДАП. Занимался оформлением рейхсканцелярии. Был включен Гитлером в специальный «список наделенных божественным даром».

Бретон, Андре (1896–1966). Французский поэт, писатель, основоположник сюрреализма. Активно участвовал в политической жизни – одно время был членом компартии, встречался с Троцким.

Бриджуотер, Эмми (1906–1999). Британская художница, сюрреалист. Яркий представитель Бирмингемской группы.

Бруннер, Алоиз (1912–2010). Гауптштурмфюрер СС, сотрудник Гестапо. Руководил зондеркомандой и был задействован в работе концентрационного лагеря в Дранси.

Буместер, Кристина (1904–1971). Французская художница нидерландского происхождения. Сюрреалист и абстракционист из круга Бретона. Член Сопротивления и «La Main à Plume».

Варо, Ремедиос (1908–1963). Испанская художница, сюрреалист. Интересовалась мистикой и научной фантастикой. Была замужем за французским поэтом-сюрреалистом Бенжаменом Пере.

Ваше, Жак (1896–1919). Французкий дадаист, оказавший сильное влияние на Бретона наравне с Жарри, Лотреамоном, Аполлинером, Рембо. Покончил жизнь самоубийством.

Вилья, Панчо (1878–1923). Легендарный генерал и один из лидеров Мексиканской революции 1910–1917 годов.

Вольс (1913–1951, настоящее имя Альфред Отто Шульц). Немецкий художник и фотограф. Входил в круги сюрреалистов. Эмигрировал из Германии, жил во Франции, Испании. В 1940 году поселился в районе Марселя и пытался выехать в США.

Ганьер, Алин (1911–1997). Французская художница, сюрреалист. Член Сопротивления и «La Main à Plume».

Герхард, Вольфганг. Псевдоним Йозефа Менгеле, используемый им в эмиграции после войны.

Голд, Мэри Джейн (1907–1997). Американка. С 1929 года жила в Париже. В 1940-м переехала в Марсель. Лично финансировала спасение беженцев из оккупированной Франции. Помогла эмигрировать Шагалу, Бретону, Беллмеру, Арендт, Фейхтвангеру и тысячам других.

Готье, Рене (?). Одна из первых женщин-сюрреалистов. Подруга Бенжамена Пере. Публиковалась в «Survéaliste La Révolution».

Гюго, Валентина (1887–1968). Французская художница и иллюстратор. В 1920-х работала с Сати и Кокто. В 1930-х сотрудничала с сюрреалистами. Иллюстрировала Лотреамона, Рембо, Элюара.

Дали, Сальвадор (1904–1989). Испанский живописец, график, скульптор, писатель. Один из самых известных сюрреалистов. В 1929 году примыкает к группе сюрреалистов Бретона, но в 1936 году происходит разрыв из-за поддержки Дали фашистского режима Франко.

Грильо де Гиври, Эмиль-Жюль (1874–1929). Французский писатель и оккультист. Масон. Друг Гюисманса, Папюса, Генона. Перевел труды Парацельса, Фламеля и Джона Ди.

де Мерод, Руди (1905–?). Французский коллаборационист, агент немецкой военной разведки. В годы оккупации занимался экспроприацией ценностей.

Делакур, Леона (1902–1941). Француженка, подруга Бретона. Главная героиня его романа «Надя». Скончалась в психиатрической лечебнице от истощения, как считается, в рамках политики уничтожения больных, проводимой фашистским правительством Виши.

Деланглад, Фредерик (1907–1970). Французский художник-сюрреалист, иллюстратор. Друг Антонена Арто. Пытался бежать из оккупированной Франции в США при помощи Фрая. Один из соавторов «Изысканных трупов» и «Марсельской колоды».

Дельво, Поль (1887–1994). Бельгийский художник и один из самых успешных сюрреалистов. Участник Международной сюрреалистической выставки в Париже 1938 года.

Дерен, Андре (1880–1954). Французский живописец, театральный декоратор. Друг Матисса. Известен пейзажами в стиле фовизма. Сторонник строгого классического рисунка.

Деснос, Робер (1900–1945). Французский поэт, писатель и журналист. Мастер «автоматического письма». Печатался в «Survéaliste La Révolution». Член Сопротивления. Арестован Гестапо. Умер после освобождения из концлагеря Терезин.

Дехарм, Лиз (1898–1980). Французская писательница. Организовывала сюрреалистические салоны. «Печально известная муза Бретона».

Дешево-Дюмениль, Сюзанна (1900–1989). Французская пианистка. Жена Сэмюэля Беккета. Участница Сопротивления.

Джойс, Уильям (1906–1946). Англичанин, принявший немецкое гражданство. Вел англоязычную пропагандистскую радиопередачу «Говорит Германия». Имел в народе прозвище «Лорд Хау-Хау». Казнен британцами в 1946 году.

Домингес, Оскар (1906–1957). Испанский художник и скульптор, яркий представитель сюрреализма. Член группы Бретона. Покончил жизнь самоубийством.

Дотремон, Кристиан (1922–1979). Бельгийский художник и поэт. Основатель Revolutionary Surrealist Group.

Дэвенпорт, Мириам (1915–1999). Американская художница и скульптор. Вместе с Фраем и Голд помогала сбежать из оккупированной Франции многим сюрреалистам.

Дюлак, Жермен (1882–1942). Француженка, кинорежиссер, сценарист и теоретик кино. Представитель киноавангарда, снимала фильм по сценарию Арто.

Дюрер, Альбрехт (1471–1528). Немецкий художник, ярчайший представитель Западноевропейского Возрождения.

Дюшан, Марсель (1887–1968). Французский художник, стоявший у истоков дадаизма и сюрреализма. Оказал огромное влияние на поп-арт, минимализм, концептуализм.

Жагер, Эдуар (1924–2006). Французский поэт-сюрреалист, собрат Дотремона по авангардистскому движению КОБРА.

Зелигман, Курт (1900–1962). Швейцарский поэт, художник-сюрреалист. Был третьим по значимости художником на Парижской Международной сюрреалистической выставке 1938 года.

Йойотт, Симона (1910–1933). Поэтесса с Мартиники, сюрреалист. Член группы «Самооборона», организованной в 1932 году в Париже.

Иткин, Сильван (1908–1944). Французский актер и режиссер. Друг Элюара и Бретона. Член Сопротивления в Марселе. Казнен Гестапо.

Ише, Лоранс (1921–2007). Французскаяя писательница. Соучредитель «La Main à plume». Жена Роберта Риуса, убитого Гестапо.

Каон, Клод (1884–1954, настоящее имя Люси Рене Матильда Швоб). Французская писательница и фотохудожница-сюрреалист. Любовница Сюзанны Малерб. Участник Сопротивления. Год провела в застенках Гестапо. Была приговорена нацистами к смертной казни.

Каррингтон, Леонора (1917–2011). Английская художница, скульптор, писательница. Подруга Макса Эрнста. Роман «Слуховая трубка» издан на русском языке.

Кики (1901–1953, настоящее имя Алиса Эрнестина Прен). Французская певица, актриса, художница и знаменитая натурщица и модель сюрреалистов. Ее мемуары с предисловием Хемингуэя были запрещены американской цензурой до 1970-х годов.

Кохун, Итель (1906–1988). Британская оккультистка, писательница, художница-сюрреалистка. Член О. Т. О. Кеннета Гранта. Погибла при пожаре.

Кроули, Алистер (1875–1947). Британский оккультист, поэт, писатель и таролог. Один из крупнейших мистиков XX века. Масон, член «Золотой зари», А.А., О.Т.О. и основатель учения Телема.

Кундт, Эрнст (1897–1947). Нацистский партийный функционер, военный преступник.

Куро, Раймон (1920–1977). Французский гангстер, бывший солдат Французского Иностранного легиона. Любовник Мэри Джейн Голд. В 1941 году бежит в Англию и работает с британскими спецслужбами.

Лам, Вифредо (1902–1982). Кубинский живописец. Смешивал сюрреализм с афро-кубинскими изобразительными и мистическими традициями. Друг Пикассо, Элюара, Фриды Кало и Диего Риверы. Принимал участие в Гражданской войне в Испании на стороне республиканцев. Один из соавторов «Марсельской колоды».

Ламба, Жаклин (1910–1993). Французская художница-сюрреалистка. Жена Бретона. Разыскивалась нацистскими оккупационными властями. Побег из Франции был организован Фраем.

Леро, Этьен (1910–1939). Поэт с Мартиники. Первый чернокожий сюрреалист. Один из основателей «Самообороны». Был тяжело ранен в первые дни войны и умер в военном госпитале.

Лефевр, Анри (1901–1991). Французский философ и теоретик неомарксизма. Член Сопротивления. Повлиял на ситуационистов и группу КОБРА.

Лотреамон (1846–1870, настоящее имя Изидор-Люсьен Дюкасс). Французский прозаик и поэт. Автор «Песен Мальдорора». Оказал огромное влияние на символистов и сюрреалистов.

Маар, Дора (1907–1997, настоящее имя – Генриетта Теодора Маркович). Французская художница и фотограф. Фотомонтаж «Папаша Убю» стал своего рода визитной карточкой сюрреалистического искусства. Подруга и модель Пикассо.

Магритт, Рене (1898–1967). Бельгийский художник-сюрреалист. Член кружка сюрреалистов Бретона. Знаковая фигура в современном искусстве.

Мале, Лео (1909–1996). Французский писатель-сюрреалист и автор детективов. Троцкист. Входил в группу сюрреалистов Бретона. 8 месяцев провел в немецком лагере в Зандбостеле, был выпущен по фальшивой справке, выданной врачом, который симпатизировал сюрреалистам.

Малерб, Сюзанна (1892–1972, псевдоним – Марсель Моор). Французская художница, фотограф. Любовница Люси Швоб. Член Сопротивления. Была в 1944 году арестована Гестапо и приговорена к смерти, но избежала казни. Покончила жизнь самоубийством.

Мальо, Маруха (1902–1995). Испанская художница. Член группы испанских художников и скульпторов-сюрреалистов. В 1930-е годы входит в круги Парижских сюрреалистов. После начала войны уезжает в Латинскую Америку, где знакомится с Борхесом.

Манушян, Мисак (1906–1944). Французский антифашист, член Сопротивления. Арестован немцами в 1943 году и казнен в 1944-м. Национальный герой Франции.

Малкин, Жорж (1898–1970). Французский художник и киноактер. Член группы сюрреалистов Бретона. Печатался в «La Révolution surréaliste».

Массон, Андре (1896–1987). Французский художник и график. Друг Хемингуэя. Входил в группу сюрреалистов Бретона. Иллюстрировал книги Батая. В 1940 году уехал в США.

Матта, Роберто Себастьян (1911–2002). Чилийский художник, архитектор, лидер латиноамериканского авангарда. Работал с Ле Корбюзье, Бретоном, Дали, Танги. В 1937 году проектирует павильон Испании на Международной выставке в Париже. Потом уезжает в СССР, где проектирует жилые дома. В 1939 году эмигрирует из Франции в США.

Менгеле, Йозеф (1911–1979). Немецкий врач, гауптштурмфюрер СС. Проводил медицинские опыты над людьми в концлагере Освенцим. После войны бежал в Латинскую Америку.

Миллер, Ли (1907–1977). Американская фотомодель, фотограф, военный корреспондент. Жена английского сюрреалиста Пенроуза. В качестве фотокорреспондента участвовала в высадке союзников в Нормандии, освобождении Парижа и концлагерей Бухенвальд и Дахау.

Моррис, Виолетта (1983–1944). Французская атлетка, дочь барона, участница Первой мировой войны. С 1936 года агент SD. За сотрудничество с нацистами в период Второй мировой войны получила прозвище «Гестаповская гиена». Была убита бойцами Сопротивления в 1944 г.

Нуже, Поль (1895–1967). Бельгийский биолог, поэт и теоретик литературы. Пропагандист сюрреализма в Бельгии. Покровитель Магритта. Придерживался прокоммунистических взглядов.

Оппенгейм, Мерет (1913–1985). Немецко-швейцарская художница-сюрреалистка. Входила в состав группы Бретона.

Паален, Вольфганг (1905–1959). Австрийский художник-сюрреалист. Член сюрреалистической группы Бретона. Один из организаторов Международной сюрреалистической выставки в Париже 1938 года.

Парсонс, Джон «Джек» Уайтсайд (1914–1952). Американский инженер-ракетостроитель, химик и видный оккультист. Один из ключевых основателей Лаборатории реактивного движения и корпорации «Aerojet». Руководил Ложей «Агапе» (американским отделением О. Т. О. Алистера Кроули). Погиб при взрыве в домашней лаборатории.

Пенроуз, Роланд (1900–1984). Британский художник-сюрреалист, писатель, историк искусства, куратор. Муж Ли Миллер.

Пере, Бенжамен (1899–1959). Французский поэт и писатель-сюрреалист. Троцкист. Муж художницы Ремедиос Варо.

Пикабиа, Жанин (1913–?). Французская антифашистка. Дочь художника Франсиса Пикабиа. Организатор подпольной «Сети Глория». Первая женщина, награжденная медалью Сопротивления.

Пикабиа, Франсис (1879–1953). Французский художник-авангардист, график и писатель. Оказал большое влияние на дадаистов и сюрреалистов. Для него характерны резкие смены стиля – от фовизма к кубизму, от «прозрачных картин» к неоклассицизму и т. д.

Пиранези, Джованни (1720–1778). Итальянский археолог, архитектор и график. Своей серией гравюр «Темницы» оказал сильное влияние на художников-романтиков и сюрреалистов.

Пэйлторп, Грейс (1883–1971). Британская художница-сюрреалист, хирург и психолог-исследователь.

рабби Лев (1512–1609, настоящее имя Йехуда Лев бен Бецалель). Видный раввин, мыслитель и ученый XVI века. По легенде, знаток «практической каббалы», алхимии и создатель Голема, который должен был защитить пражских евреев от преследований.

Рахон, Элис (1904–1987). Франко-мексиканская поэтесса и художница-сюрреалистка. Жена Вольфганга Паалена.

Ребате, Люсьен (1903–1972). Французский писатель и журналист крайне правых взглядов. Антисемит, фашист, коллаборационист. В 1946 году приговорен к смерти за измену, казнь заменили пожизненной каторгой, а в 1952 году освободили.

Редон, Одилон (1840–1916). Французский живописец, график, декоратор. Один из основоположников символизма и предтеча сюрреализма.

Рембо, Артюр (1854–1891). Французский поэт, оказавший огромное влияние на культуру XX века.

Риве, Поль (1876–1958). Французский этнолог, профессор, директор «Музея человека», возглавлял ячейку Сопротивления, созданную сотрудниками музея.

Риго, Жак (1898–1929). Французский писатель, поэт, сюрреалист. Дружил с Бретоном, Арагоном, Дали, Кандинским, Маринетти. Застрелился после лечения от героиновой зависимости.

Риус, Роберт (1914–1944). Французский поэт, сюрреалист. Входил в группу Браунера, Танги, Пикассо. Троцкист. Печатался в «La Main à plume». Муж Лоранс Ише. Как член Сопротивления арестован Гестапо и казнен после пыток.

Рофаст, Регина (?). Французская поэтесса, сюрреалист. Печаталась в «La Main à plume».

Сезер, Эме (1913–2008). Французский мартиникский писатель, поэт и общественный деятель. Антиколониалист, сторонник независимости Мартиники, один из создателей концепции негритюда.

Сейдж, Кей (1898–1963). Американская художница-сюрреалист и поэтесса. Жена Ива Танги.

Селин, Луи Фердинанд (1894–1961, настоящая фамилия Детуш). Французский писатель, врач по образованию. Был обвинен в коллаборационизме и антисемитизме. Литературное наследие оказало огромное влияние на культуру XX века.

Смит, Элен (1861–1929, настоящее имя Катерина-Элиза Мюллер). Швейцарская художница, представительница Ар Брют, спиритистка и медиум.

Стайн, Гертруда (1874–1946). Американская писательница, теоретик литературы. Увлекалась авангардным искусством, поддерживала художников и писателей. В 1938 году выступила с предложением присуждения Адольфу Гитлеру Нобелевской премии мира.

Танги, Ив (1900–1955). Американский художник-сюрреалист французского происхождения. Друг Жака Превера. Муж Кей Сейдж. В 1940 году бежал в США.

Таннинг, Доротея (1910–2012). Американская художница-сюрреалист. Жена Макса Эрнста.

Тейге, Карел (1900–1951). Чешский писатель, художник-график, книжный оформитель, теоретик искусства, занимался архитектурой, фотографией, кино. Крупнейшая фигура восточноевропейского авангарда. Троцкист.

Тойен, Мария (1902–1980, настоящее имя Мария Черминова). Чешская художница и график, сюрреалист. Член кружка Бретона. В годы оккупации была вынуждена скрываться, так как ее работы были отнесены нацистами к произведениям дегенеративного искусства.

Тцара, Тристан (1896–1963, настоящее имя Самуэль Розеншток). Румынский поэт и основатель дадаизма. Встречался с Лениным в легендарном цюрихском кафе «Кабаре Вольтер», где играл с ним в шахматы. Член компартии Франции и участник Сопротивления.

Фини, Леонор (1908–1996). Французская художница. Вошла в круг сюрреалистов. Была художником по костюмам в фильме Феллини «Восемь с половиной».

Фламель, Николя (1330–1418). Французский алхимик и мистик. По легенде, получил философский камень и обрел бессмертие. Образ Фламеля повлиял на фантастическую литературу и кинематограф.

фон Карман, Теодор (1881–1963). Американский инженер и физик венгерского происхождения. Один из основателей корпорации «Aerojet».

Фрай, Вариан (1907–1967). Американский журналист. Руководил спасением беженцев из оккупированной нацистами Франции.

Фредди, Вильгельм (1909–1995). Датский художник и скульптор. От абстракционизма пришел к сюрреализму. Многие работы были провокационного характера и конфисковались полицией. Антифашист.

Шабрюн, Жан-Франсуа (1920–1997). Французский поэт, журналист. Сюрреалист, последователь Бретона. Возглавил вместе с Арно «La Main à plume» в годы оккупации. Был оттуда изгнан троцкистами в 1944 году за «сталинизм». Активист Сопротивления.

Шагал, Марк (1887–1985). Российский и французский художник. Один из самых известных представителей авангарда XX века. В 1941 году получил визу в США и эмигрировал из оккупированной Франции.

Шар, Рене (1907–1988). Французский поэт. Входил в круг Бретона. Печатался вместе с Элюаром, Арагоном. Его иллюстрировал Кандинский. В годы оккупации сражался в партизанском отряде Сопротивления.

Шонгауэр, Мартин (1440–1491). Немецкий живописец и гравер периода Раннего Возрождения. Оказал большое влияние на европейское искусство.

Штирски, Йинджих (1899–1942). Чешский художник и фотограф-сюрреалист, писатель, художественный критик, теоретик искусства, представитель восточноевропейского и международного авангарда. Организовал вместе с Тейге и Туайен Чешскую сюрреалистическую группу. Покончил жизнь самоубийством.

Эльце, Рихард (1900–1980). Немецкий художник-сюрреалист. Входил в круг Бретона. Был мобилизован в немецкую армию, сражался на фронте, попал в плен. Освобожден в 1945 году. Считается одним из крупнейших сюрреалистов Германии.

Элюар, Поль (1895–1952). Французский поэт. Дадаист, один из основателей сюрреализма. Увлекался левой политикой. Член Сопротивления.

Энейн, Жорж (1914–1973). Египетский журналист, публицист, сюрреалист. Входил в круг Бретона. Антифашист.

Эрнст, Макс (1891–1976). Немецкий и французский художник, значимая фигура в мировом авангарде XX века. Дадаист и сюрреалист. Эмигрировал из оккупированной Франции вместе с Бретоном при содействии Фрая.

Эроль, Жак (1910–1987, настоящее имя Эроль Блумер). Французский живописец, скульптор, иллюстратор, представитель сюрреалистического движения. Друг Браунера, Танги и Бретона. Укрывался от нацистов в Марселе вместе с Бретоном, Ламом и Эрнстом.

Юбак, Рауль (1910–1985). Французский живописец, график, фотохудожник. Был близок к кругам Парижских сюрреалистов. Во время оккупации печатался в литературных журналах Сопротивления.

Примечания

1

В разделе Примечаний автором отмечены источники манифов. Комментарии переводчика и редактора даны в сносках. Именной указатель вынесен в Приложение.

2

Арондисман (фр. arrondicement) – муниципальный округ, единица административно-территориального деления Парижа.

3

«La Main à plume» – подпольная организация сюрреалистов, которая вела свою деятельность во время оккупации и выпускала одноименный журнал. Название организации представляет собой цитату из произведения Артюра Рембо «Une saison en enfer» («Одно лето в аду», пер. М. П. Кудинова).

4

«Самый простой сюрреалистический акт состоит в том, чтобы, взяв в руки револьвер, выйти на улицу и наудачу, насколько возможно, стрелять по толпе. У того, у кого ни разу не возникало желания покончить таким образом со всей этой ныне действующей мелкой системой унижения и оглупления, тот сам имеет четко обозначенное место в этой толпе, и живот его подставлен под дуло револьвера». Андре Бретон, «Манифест сюрреализма».

5

Disponibilité – одно из ключевых понятий сюрреализма, означающее открытость для случайности, подсознательную готовность к ней.

6

«Красота будет конвульсивной или не будет вовсе». А. Бретон, «Надя».

7

Ви-мен (V-man) – главный герой комикса патриотической направленности, первый выпуск которого появился в 1942 году (не путать с главным героем комикса «V значит вендетта»).

8

Катексис – термин, которым пользовался З. Фрейд для обозначения энергии бессознательного, затрачиваемой на формирование определенных образов, идей или символов.

9

«Сюрреализм на службе революции», «Сюрреалистическая революция» (фр.).

10

«Ночная география» (фр.).

11

«Рука с пером» (фр.).

12

В буквальном переводе с французского название текста Шабрюна, который читает Тибо, означает «состояние присутствия», однако следует учитывать, что этот самый текст стал политическим манифестом «Руки с пером», и потому смысл термина был расширен до восприятия сюрреализма как «состояния присутствия», реагирующего на исторические события.

13

OTO – аббревиатура Ordo Templi Orientis, Adonai – одно из имен бога в эзотерических традициях.

14

Nostalgie de la boue – букв. «ностальгия по грязи» (фр.). Идиома, обозначающая стремление к деградации и моральному разложению.

15

Комиссия Кундта – подразделение гестапо, возглавляемое Эрнстом Кундтом, которое вело в оккупированной Франции поиски немецких «врагов государства» и политических беженцев, попавших в лагеря для интернированных, и занималось их отправкой обратно в Германию.

16

Речь о Гертруде Стайн.

17

Фюмаж – сюрреалистическая техника рисования при помощи копоти свечи или керосиновой лампы.

18

Перевод С. Исаева. Цит. по: Антология французского сюрреализма. 20-е годы. / Сост., пер. с фр., коммент. С. А. Исаева и Е. Д. Гальцовой. – М.: «ГИТИС», 1994. – С. 335.

19

В оригинале «джип», немцы же использовали внедорожники «Фольксваген» и «Хорьх».

20

УСО – Управление специальных операций, британская разведывательная служба времен Второй мировой войны.

21

Légitime défense – необходимая оборона, самооборона (фр.). Уверенность Тибо связана с тем, что в этом стихотворении Симоны Йойотт, написанном в технике автоматического письма, упоминается Буа-Коломб, пригород Парижа, расположенный в департаменте О-де-Сен.

22

Teufel Unterhändleren – посредники дьявола (нем.).

23

Do what thou wilt [shall be the whole of the Law] – Твори свою волю [таков да будет весь закон] (англ.). Один из базовых тезисов учения Телема, основоположником которого был Алистер Кроули.

24

Я не говорю по-английски (фр.).

25

«Главная масса национал-социалистов, как и эсеров, – человеческая пыль». Л. Троцкий, «Ключ к международному положению в Германии».

26

Произношение французского словосочетания «два удилища» (deux gaules) идентично произношению фамилии де Голль (de Gaulle), но в силу особенностей написания в буквальном переводе каламбур Мириам означает «два Голля».

27

Нумерологическое значение буквы «алеф» в Каббале – единица.

28

Отсылка к роману Т. Пинчона «Радуга тяготения».

29

Врата Ада (Barrière d’Enfer) – два здания в Париже, некогда служившие в качестве постов для сбора пошлин при пересечении ныне не существующей Стены генеральных откупщиков. Свое название получили от улицы Адской (Rue d’Enfer).

30

Героиня одноименного романа Стендаля.

31

«Безумная любовь» – роман А. Бретона, одно из самых важных его произведений.

32

Отсылка к графическому роману Макса Эрнста «Une Semaine de Bonte».

33

«Les Deux Magots» – знаменитое кафе в парижском квартале Сен-Жермен-де-Пре. Название переводится как «Два маго», где «маго» – талисманы кафе, две статуэтки в китайском стиле, изображающие, по разным версиям, мандаринов, магов или алхимиков.

34

Глоссолалия – речь, состоящая из бессмысленных слов, но по некоторым признакам (темп, ритм, структура слога, частота встречаемости звуков) схожая с осмысленной. Наблюдается у людей в состоянии транса, во сне и при некоторых психических заболеваниях.

35

Начнем! (фр.)

36

«Золотая заря» – магический орден, оказавший серьезное влияние на западный оккультизм XX века; плерома – термин из области гностицизма и герметизма, обозначающий «божественную полноту».

37

Намек на увлечение Луи Арагона личностью Иосифа Сталина.

38

Перечислены в основном важнейшие подразделения французского Сопротивления: Francs-Tireurs et Partisans (FTP-MOI), Groupe Manouchian, Confrérie Notre-Dame, Armée Juive, Ceux de la Libération (CDLL). Группу сопротивления из нескольких сотрудников антропологического «Музея человека» возглавлял его директор, профессор Поль Риве.

39

УСС – Управление стратегических служб (Office of Strategic Services, OSS), первая объединенная разведывательная служба США, созданная во время Второй мировой войны и ставшая впоследствии основой для ЦРУ.

40

Оккультный символ, происхождение восходит к средневековым алхимикам и герметистам. Широко использовался в нацистском мистицизме.

41

«Красота будет конвульсивной или не будет вовсе».

А. Бретон, «Надя».

42

Ты будешь мне подчиняться! (нем.)

43

Чинц – индийская лощеная хлопчатобумажная ткань с однотипным узором, чаще всего цветочным; с XIX века этим термином стали называть узор как таковой, применяя его для украшения керамики и обоев. Чинц и кич иногда употребляются как родственные термины.

44

Прошедшее завершенное и прошедшее незавершенное времена, употребляющиеся во французском языке.

45

Отсылки к работам Марселя Дюшана «Обнаженная, спускающаяся по лестнице», 1912; «Невеста, раздетая своими холостяками, одна в двух лицах», 1915–1923.

46

«Музей колдунов, магов и алхимиков» (фр.).

47

Негритюд (фр. Négritude) – доктрина, основанная на концепции самобытности, самоценности и самодостаточности негроидной расы.

48

Влечение к смерти (танатос) – понятие из области психоанализа.

Content

Чайна Мьевиль
Последние дни Нового Парижа

Глава первая 1950

Глава вторая 1941

Глава третья 1950

Глава четвертая 1941

Глава пятая 1950

Глава шестая 1941

Глава седьмая 1950

Глава восьмая 1941

Глава девятая 1950

Послесловие О том, что побудило меня написать «Последние дни Нового Парижа»

Примечания Некоторые манифы, уточнения и их источники

Благодарности

Приложение Именной указатель

Примечания